Ковчег Завета, величайшая реликвия нескольких религий… Тысячи людей пытались найти ее на протяжении сотен лет — и все безрезультатно. А ведь о нем ходят самые разные слухи — в частности, о том, что это самое разрушительное оружие в истории человечества, кара Господа… Но ни о чем таком не думала молодая американка, фотограф Эди Миллер, когда ее пригласил куратор Музея ближневосточного искусства Паджхэм для создания цифрового архива древних артефактов. И вдруг… На ее глазах убивают куратора и похищают из музея его главное сокровище — наперсник «Камни огня». Девушке лишь чудом удается спастись. Эди и ее друг, писатель Кэдмон Эйсвит, понимают: это не простое ограбление. Ибо наперсник нужен для того, чтобы получить доступ к Ковчегу. Значит, убийцы Паджхэма знают, где сокрыта реликвия. И их надо остановить, пока не поздно.
Посвящается Риа Пэйлов, хранящей веру.
И Стиву Касдину, готовому рискнуть.
Четким неторопливым движением куратор провел кончиками пальцев по маленькому бронзовому футляру, скользнув по высеченным древнееврейским буквам ласковым прикосновением влюбленного, и, затаив дыхание, открыл футляр.
— Claves regni caelorum,[1] — прошептал он, завороженно уставившись на древнюю реликвию внутри.
Подобно Еве, смотревшей на запретный плод, не в силах оторвать взгляд, он разглядывал двенадцать отполированных драгоценных камней, вставленных в старинную золотую оправу.
Ключи к Царству небесному.
Доктор Джонатан Паджхэм, старший куратор Музея ближневосточного искусства Гопкинса, осторожно извлек из футляра то, что когда-то было наперсником, украшенным драгоценными камнями.
Хотя на оправе еще сохранились кое-где позолоченные остатки наплечника, узнать в реликвии наперсник можно было с большим трудом. Цепочки, когда-то державшие усыпанный камнями щит на теле, давно исчезли. Только камни, расположенные в четыре ряда по три штуки, позволяли получить представление о первоначальной прямоугольной форме пластины, имевшей в размерах пять дюймов на четыре.
— О, какая клевая вещичка, не правда ли?
Недовольный тем, что ему помешали, Паджхэм поднял взгляд на кудрявую женщину, устанавливавшую на штатив цифровой фотоаппарат. Не в первый раз у него мелькнула мысль: что заставляет ее носить высокие черные кожаные ботинки на шнуровке в паре с длинной клетчатой юбкой?
Нахально ухмыляясь, Эди Миллер подошла к письменному столу и склонилась над реликвией. Перебравшись в «страну свободы», Паджхэм быстро выяснил, что американские женщины гораздо раскованнее своих британских кузин. Не обращая на нее никакого внимания, он уложил наперсник на квадратный кусок черного бархата, чтобы сфотографировать.
— Ого, это же бриллиант, аметист и сапфир. — Называя камни, Миллер указывала на них пальцем.
Испугавшись, что она прикоснется к древней реликвии, Паджхэм едва не схватил ее за руку. Вольнонаемный фотограф, приглашенная музеем Гопкинса для создания цифрового архива коллекции, Миллер понятия не имела, как обращаться с редкими артефактами.
— А вот изумруд! Кстати, а по гороскопу изумруд — мой камень, — продолжала она. — Как вы думаете, сколько в нем, карат пять?
— Понятия не имею, — рассеянно бросил Паджхэм, плохо разбиравшийся в драгоценных камнях. Впрочем, как и Миллер, злорадно подумал он.
— Сколько же лет этой реликвии?
Мельком взглянув на сороку в клетчатой юбке, Паджхэм снова ответил:
— Понятия не имею.
— Смею предположить, она очень старая.
На самом деле в графе возраста наперсника значился жирный вопросительный знак. Как и в графе происхождения. Хотя у Паджхэма имелись кое-какие мысли на этот счет.
И снова куратор провел кончиком ухоженного пальца по выгравированным символам, украшавшим бронзовый футляр, в котором хранился наперсник. Он узнал только одно слово:
Древнееврейская тетраграмма. Имя Бога из четырех букв, которое нельзя произносить вслух. Оно было высечено на футляре как талисман, призванный отгонять любопытных, завистливых, плотоядных, пожиравших древние реликвии, словно шоколадные конфеты.
Во имя всего святого! Как древнееврейская реликвия оказалась ни где-нибудь, а в Ираке?
Хотя директор музея Элиот Гопкинс вел себя в высшей степени скрытно, у него все же вырвалось, что реликвия обнаружена в Ираке. Старик поручил Паджхэму, специалисту по вавилонскому искусству, провести первичное изучение украшенного драгоценными камнями наперсника, предупредив, что он должен молчать как мумия. Паджхэм был не дурак. Далеко не дурак. Он понимал, что реликвия приобретена на черном рынке.
Рискованный бизнес — покупка краденых произведений искусства. Несколько лет назад куратор знаменитого музея Гетти предстал перед итальянским правосудием за то, что сознательно покупал краденые артефакты. Объемы подпольной торговли антиквариатом оценивались в миллиарды долларов, особенно с учетом произведений искусства Вавилона, наводнивших рынок с началом войны в Ираке. Многие музеи закрывали на это глаза, убеждая себя в том, что своими действиями сохраняют древнюю культуру. Паджхэм был с этим согласен. В конце концов, если бы не европейские расхитители произведений искусства, мир так и не увидел бы такие сокровища как Розеттский камень и мраморы Элгина.[2]
— Слишком много отраженного света. Вы ничего не имеете против, если я опущу шторы? — не унималась Миллер.
Паджхэм оторвал взгляд от реликвии.
— Гм… нет, нет, конечно же. Тут вам решать.
Он налепил на лицо улыбку. Ему была нужна помощь этой женщины. Паджхэм получил указание не показывать реликвию никому из работников музея, поэтому предварительную оценку проводил в понедельник, когда музей закрыт для посетителей и в нем нет никого, кроме охраны. Разумеется, фотограф в счет не шла, эта женщина снимала то, что просили, и вряд ли могла отличить наперсник от барельефа. Кому она сможет рассказать? Насколько было известно Паджхэму, во всем музее, если не считать двух охранников в вестибюле, кроме них двоих, нет ни души.
Полумрак кабинета на мгновение озарила вспышка света.
— Кажется, получилось неплохо, — заметила фотограф, изучая изображение на дисплее фотоаппарата. Она ловко извлекла из камеры синюю пластмассовую карту. — Я сейчас сделаю еще одну копию. Зачем иметь четыре гигабайта внутренней памяти, если ею не пользоваться? — Как только вспышка мелькнула во второй раз, Миллер указала на бронзовый футляр: — Хотите, я сниму и эту коробку?
— Да зачем нам нужно фотографировать это старье? — вырвалось у Паджхэма, но, спохватившись, он добавил уже более вежливым тоном: — Если вас это не затруднит, — отошел в сторону, чтобы не мешать фотографу переустановить штатив.
Разглядывая прекрасную реликвию, куратор в тревоге кусал нижнюю губу. Поскольку наперсник нашли в Ираке, его доверили ему как специалисту по вавилонскому искусству. Директор музея предположил, что Паджхэм сможет нарастить на кости мясо, ответив на четыре главных вопроса: кто, где, когда и зачем. Однако пока что ответов у Паджхэма не было. Несомненно, наперсник имел древнееврейские корни, а его познания в истории древнего Израиля были весьма скудные. Этим и объяснялось приглашение фотографа.
Как угодно было судьбе, в настоящий момент в Вашингтоне находился давнишний приятель Паджхэма по Оксфордскому университету Кэдмон Эйсквит. Он прибыл в Соединенные Штаты на презентацию своего нового романа «Откровение Изиды», одной из ставших в последнее время модными псевдоисторических книг, якобы раскрывавших запутанные тайны далекого прошлого. В данном случае речь шла о теории эзотерического заговора. Паджхэм никогда не был в числе тех, кто смотрел дареному коню в зубы. Прочитав в газете о предстоящей презентации, он тотчас же позвонил Эйсквиту, желая возобновить старое знакомство. Точнее, возродить. Насколько он слышал, старина Эйсквит перебрался на континент, вступил в наследство и открыл антикварный букинистический магазин в Париже, на левом берегу Сены. Повадился пить божоле и трахать французских шлюх. Определенно, этому человеку настоятельно следовало провериться у психиатра.
Хотя они не виделись почти двадцать лет, Эйсквит согласился встретиться с Паджхэмом в тот же вечер. В надежде раздразнить интерес Эйсквита и при этом узнать какую-либо важную информацию относительно таинственной иудейской реликвии — Паджхэм собирался отправить своему бывшему другу по электронной почте фотографии. Настоящий человек эпохи Возрождения, обладающий энциклопедическими познаниями в древней истории, Кэдмон Эйсквит, хотелось надеяться, сможет пролить какой-нибудь свет, что сейчас крайне необходимо.
Паджхэм был уверен, что, как и в случае с вольнонаемным фотографом, не нарушает требование директора музея молчать о находке, рассказывая о ней своему оксфордскому приятелю.
— Все готово, — объявила Эди и, открыв фотоаппарат, извлекла карту памяти и протянула ее Паджхэму.
Тот задумчиво посмотрел на крошечный носитель цифровой информации.
— И что мне с этим делать? Я же попросил вас сделать фотографию.
— Именно это я и сделала. Вот ваша фотография. На карте памяти.
Она сунула фотоаппарат в карман — ее немыслимый наряд завершала куртка цвета хаки.
«Наглая телка», — в отчаянии подумал Паджхэм. Хотя ему было всего сорок два года, ему нередко казалось, что современный мир со всеми его техническими наворотами проносится мимо с головокружительной скоростью.
Фотограф принялась разбирать штатив. Паджхэм повторил свой вопрос:
— И что мне с этим делать?
— Ну, попробуйте загрузить фотографию в компьютер. Потом ее можно будет распечатать, отправить по электронной почте, подправить — в общем, сделать все, что угодно.
Поскольку в настоящий момент больше помощи ждать было неоткуда, Паджхэм был вынужден произнести скрепя сердце:
— Я буду вам очень признателен…
Как он и рассчитывал, Миллер выхватила карту памяти у него из руки и вставила ее в компьютер под письменным столом.
Криво улыбнувшись, Паджхэм указал на листок из блокнота с эмблемой музея:
— Я хотел бы отправить фотографию по электронной почте вот на этот адрес…
— Да, ваше величество. Вся моя жизнь принадлежит вам.
Паджхэм пропустил мимо ушей это язвительное замечание.
— Вы очень любезны, мисс Миллер.
— Вы так говорите, потому что меня не знаете. — Она уселась за письменный стол из красного дерева с резными ножками. — Ну, хорошо, давайте разложим все по полочкам: вы хотите, чтобы я отправила фотографии некоему К. Эйсквиту, на сервер «lycos.com»? — Дождавшись от него утвердительного кивка, она продолжила: — Наверное, лучше всего будет посылать снимки в формате «jpeg».
— Да… ну… тут вам решать.
Миллер быстро и умело застучала по клавишам. Затем, встав из кожаного кресла с высокой спинкой, сказала:
— Так, а теперь вы должны войти в свою электронную почту.
— Буду счастлив удовлетворить вашу просьбу. — Паджхэм сел за стол. — Это еще что за чертовщина?
— В чем дело?
— Женщина, вы что, ослепли? Экран погас! — Он ткнул пальцем в отключившийся монитор.
— Успокойтесь, незачем волноваться раньше времени. Скорее всего, просто отошел кабель.
— Гм… — Паджхэм посмотрел на стоящий на полу компьютер, затем перевел взгляд на свои сшитые на заказ брюки. Проблема имела только одно решение, и он процедил: — Поскольку вы так легко установили причину, будьте любезны…
— Вам же прекрасно известно, что это не входит в мои обязанности, — проворчала Эди Миллер, опускаясь на четвереньки.
Поскольку выдвинуть системный блок компьютера вперед не представлялось возможным, она, чтобы проверить кабели, была вынуждена втиснуться под стол. Взглянув на вазочку с карамелью на соседнем столе, Паджхэм решил предложить девушке завернутый в целлофан леденец. Вознаграждение за хорошо выполненную работу.
Пока Миллер возилась под столом с кабелями, Паджхэм взял старинный наперсник и положил его обратно в бронзовый футляр.
— О, да будет свет! — пробормотал он через мгновение, с удовлетворением отметив, что монитор снова оживает знакомой заставкой операционной системы.
Вдруг Паджхэм краем глаза увидел, как в кабинет вошел кто-то третий.
Удивленный видом мужчины в сером комбинезоне с черной маской на лице, он повелительным тоном спросил:
— А вы кто такой, черт побери?
Ничего не ответив, мужчина молча поднял пистолет, навел его в голову Паджхэму и нажал на спусковой крючок.
Смерть была практически мгновенной. Паджхэм ощутил резкую пронзительную боль в правой глазнице. Затем увидел яркую вспышку, подобную мелькнувшему изображению на экране компьютера, после чего окружающий мир погрузился в глубокий непроницаемый мрак.
«А вы кто такой, черт побери?»
Негромкий хлопок.
Удар!
Глухой стук.
Эти звуки запечатлелись в сознании Эди Миллер в такой быстрой последовательности, что, только увидев безжизненное тело доктора Паджхэма, распластавшееся на персидском ковре в трех шагах от нее, скрючившейся под столом, она поняла, что произошло, и едва сдержала крик ужаса. Подобно товарному поезду, сошедшему с рельсов, ее сердце колотилось в грудной клетке как бешеное. Услышав лязг, она застыла: это убийца взял со стола сложенный штатив.
Охваченный шоком мозг выдал несколько категорических приказаний: «Не двигайся! Ничего не говори! Не шевели даже пальцем!»
Эди беспрекословно повиновалась внутреннему голосу.
И тут страх мгновенно перешел в радость.
Прошло уже несколько секунд с того момента, как тело доктора Паджхэма упало на пол, а она все еще жива. Это был ее счастливый день. Убийца не знал, что она сидит на карачках под столом. Заслоненную с трех сторон антикварным красным деревом Эди видно не было. Для того чтобы ее обнаружить, убийца должен был нагнуться и заглянуть под стол.
Со своей наблюдательной позиции Эди внезапно увидела две ноги в серых штанах и высоких ботинках армейского образца. Рядом с ногами показалась большая мужская рука, сжимавшая пистолет с закрепленным на дуле глушителем. Словно глядя через объектив фотоаппарата, она сосредоточилась на этой руке, отмечая черные волоски на пальцах и странное серебряное кольцо, составленное из переплетающихся крестов. При мысли о том, что она сама и убийца поклоняются одному и тому же богу, Эди с силой прикусила губу, сдерживая истерический смешок.
И тут убийца сделал что-то совершенно неожиданное.
Перешагнув через тело доктора Паджхэма, он положил пистолет на стол и, нагнувшись, застучал по клавиатуре компьютера. Через несколько секунд Эди услышала, как убийца, выругавшись себе под нос, выдвинул ящик стола и стал лихорадочно что-то искать.
Она едва успела ухватиться за эту мысль, как убийца сунул руку под стол и извлек из компьютера карту памяти.
Эди затаила дыхание, моля Бога, Иисуса, всех, кто готов был ее выслушать, чтобы он ее не увидел. Бесполезно взывать человеку, который подкрадывается к своим жертвам и расправляется с ними в безжалостном молчании.
Имея возможность наблюдать за убийцей только от пояса и ниже, Эди увидела, как он достал из кармашка на ремне сотовый телефон. Прислушавшись, насчитала семь пискнувших звуков, значит, номер местный. Убийца звонил кому-то в Вашингтоне.
— Я хочу поговорить с полковником. — Небольшая пауза, после чего он заговорил снова: — Сэр, наперсник у меня. И еще у меня одна проблема.
«Наперсник», — запоздало поняла Эди. Доктора Паджхэма убили из-за наперсника, украшенного драгоценными камнями.
— Не могу точно сказать, но мне кажется, что этот маленький англичанин отправил фотографии реликвий кому-то по электронной почте. Я обнаружил на столе штатив, в компьютере была вставлена карта памяти с фотографией реликвии, работала программа электронной почты. — Эди услышала, как из блокнота вырвали лист бумаги. — Некий К. Эйсквит, сервер «lycos.com». — Короткая пауза. Убийца медленно продиктовал адрес электронной почты по буквам. — Нет, фотоаппарат я не нашел… Да, сэр, об охранниках позаботился… не беспокойтесь, сэр, я замету за собой следы.
Раздался металлический шелест застежки-молнии — убийца убрал бронзовый футляр с древней реликвией в сумку. После чего покинул кабинет так же незаметно, как и появился.
Медленно досчитав до двадцати, Эди выползла из-под стола. Вынужденная перебираться через труп доктора Паджхэма, она бросила взгляд на его окровавленную, изуродованную глазницу… и ее тотчас же вырвало. Прямо на персидский ковер. Хотя теперь это уже не имело значения; ковер и так был безнадежно испачкан кровью и мозговым веществом.
По-прежнему стоя на четвереньках, Эди вытерла рот о рукав куртки. Джонатан Паджхэм ей никогда особенно не нравился, но, похоже, кому-то он не нравился еще больше, причем настолько, что этот человек хладнокровно его убил. Маленькая поправка: кровь была теплая. Теплая, влажная, пахнущая медью.
Поднявшись на ноги, Эди схватила телефон, в трубке была полная тишина, видимо, убийца вывел из строя телефонную линию. Она с тоской вспомнила, что ее сотовый телефон по-прежнему лежит на кухонном столе у нее дома, подключенный к зарядному устройству. Прощай, надежда позвонить в полицию и позвать на помощь. Поскольку убийца «позаботился» о двух охранниках музея внизу, Эди поняла, что ей остается рассчитывать только на себя.
Поставив перед собой цель как можно быстрее покинуть музей, она вышла из кабинета и направилась по главному коридору. Музей Гопкинса размещался в четырехэтажном особняке девятнадцатого века, расположенном в самом центре квартала Дюпон-Серкл, бурлящего жизнью делового и жилого района. Как только она выберется из музея, помощь тут же придет — стоит только крикнуть.
Остановившись в конце коридора, ведущего в главный вестибюль, Эди осторожно выглянула за угол.
Оглушенная видом убийцы, она едва сдержала готовый вырваться крик. Здоровенный верзила в сером комбинезоне и черной лыжной маске на лице стоял перед настенным монитором, подключенным к консоли системы безопасности. Для того чтобы получить доступ в административный сектор, каждый сотрудник, независимо от должности, должен был ввести в систему безопасности личный идентификационный номер и повторить процедуру, покидая сектор. Этот код приводил в действие замок стальной двери устрашающего вида, расположенной по соседству, через которую можно было попасть в кабинеты четвертого этажа. Компьютерная система позволяла службе безопасности музея отслеживать местонахождение всех сотрудников.
Эди вдруг поняла: убийца, для того чтобы попасть в административный сектор, должен был иметь действующий код безопасности, отпирающий стальную дверь.
Это не имело значения. Имело значение только то, что она застряла на четвертом этаже вместе с убийцей. Чтобы добраться до лифта, нужно пройти за стальную дверь. Это означало, что только после того, как он покинет сектор, она сможет выбраться из здания.
Гадая, чем занимается убийца, Эди наблюдала за тем, как огромная рука с поразительной ловкостью движется по клавиатуре. По собственному опыту она знала, что на ввод пятизначного кода, отпирающего дверь, требуется не больше двух секунд, однако, по ее прикидкам, убийца торчал перед монитором и клавиатурой уже добрых полминуты.
— Твою мать! — вдруг пробормотал мужчина, доставая из нагрудного кармана блокнот и карандаш.
Глядя на то, как он что-то черкает в блокноте, Эди почувствовала, что у нее отвисает нижняя челюсть. Хотя монитор находился слишком далеко, чтобы проверить страшную догадку, она поняла, что убийца открыл журнал безопасности, хранящийся на компьютере. Если это так, на мониторе сейчас должно появиться имя «Э. Миллер». Под именем будет дата, «01.12.08», и точное время, «13:38:01», когда она прошла на четвертый этаж. Что гораздо хуже, в колонке «ВЫХОД» даты и времени указано не будет.
Насмотревшись по телевизору достаточно детективов, Эди поняла, что ей настал конец.
Она должна найти укромное место, чтобы спрятаться. Немедленно! Сию же секунду!
В ужасе решив, что неандерталец в сером комбинезоне каким-то образом почувствует ее присутствие рядом, Эди медленно попятилась назад. Затем побежала по коридору, мимо кабинета с распростертым на полу трупом, признательная кошмарному коричневому ковру, заглушающему ее шаги.
Повернув направо, она оказалась в другом коридоре, который упирался в кладовку. Заставленное стеллажами, заполненными всевозможными коробками и ящиками, это помещение позволит ей надежно спрятаться. Точнее, позволило бы надежно спрятаться, если бы дверь не была заперта на замок.
Эди в оцепенении уставилась на запертую дверь.
Если бы ей удалось спуститься вниз, в выставочные залы, можно было бы сорвать со стены экспонат, тем самым тотчас вызвав срабатывание сигнализации. Вашингтонская полиция прибыла бы в считанные минуты, может быть, даже секунды, если поблизости случайно окажется патрульная машина. Однако для этого сначала нужно было незаметно проскользнуть мимо убийцы доктора Паджхэма.
Слишком напуганная, чтобы обдумывать этот план, Эди развернулась на каблуках. И тут увидела ярко-красный знак с большими белыми буквами.
Пожарный выход.
При виде слова «ВЫХОД» у нее снова появилась надежда. Она бросилась по коридору к гостеприимному красному знаку. Добежав до двери, ухватилась за ручку и потянула на себя, внутренне приготовившись услышать громкий сигнал тревоги.
— На мой взгляд, Изида является идеальным воплощением мудрой женщины. Вот почему мой магический кружок в каждое полнолуние совершает ритуальное поклонение, вызывая силу Изиды.
Кэдмон Эйсквит взглянул на покрытую татуировками и увешанную кольцами девушку, прижимающую к груди экземпляр «Откровения Изиды» с автографом автора.
— Вы случайно не упоминаете в своей книге ритуалы Изиды?
Кэдмон уже был готов выдать язвительный ответ, но в последний момент сдержался. Его американские читатели делились на две группы: эрудиты и идиоты. Впрочем, это не имело значения, поскольку агент по рекламе, наблюдавшая за ним с придирчивой строгостью английской гувернантки, приказала относиться ко всем вопросам, неважно, какими бы пустыми и глупыми они ни были, с подобающим вниманием. Особенно если тот, кто задает вопрос, уже приобрел экземпляр книги.
Кэдмон натянул на лицо выражение сосредоточенного внимания.
— Э… нет, боюсь, в книге нет описаний магических ритуалов. Однако вы совершенно правы, Изида, как и ее греческий эквивалент София, представляет мудрость во всех ее бесчисленных формах.
Подсластив пилюлю, Кэдмон поблагодарил молодую женщину за ее интерес к древним тайнам и учтиво отделался от нее. Человек нелюдимый, он чувствовал себя неуютно в роли популярного автора и находил встречу с читателями очень утомительным упражнением в тонком искусстве кивания головой и поддакивания, чем ему так и не удалось овладеть в совершенстве.
Желудок у него горел от дешевого шампанского, мышцы лица ныли от дурацкой улыбки, которую он вынужден был носить на лице с того самого момента, как вошел в книжный магазин, поэтому он испытал искреннее облегчение, когда у него в кармане беззвучно завибрировал сотовый телефон: входящий вызов явился великолепным оправданием повернуться спиной к говорливой толпе, запрудившей тесное пространство книжного магазина «Дюпон». Чтобы хоть как-то развеять недовольство агента по рекламе, Кэдмон разыграл целый спектакль, поднося телефон к левому уху и показывая жестами, что ему нужно ответить на звонок. Вашингтон был последним из двенадцати американских городов, по которым они совершали презентационное турне. Оба были по горло сыты друг другом, и Кэдмону не терпелось поскорее вернуться к тихой монотонности пера и чернил.
— Да, алло, — сказал он, всегда чувствуя себя довольно глупо, говоря, по сути дела, в пустоту.
— Кедмон Эсквит?
Вежливо поправив варварски искаженное произношение своего имени, Кэдмон спросил:
— Будьте добры, кто это говорит?
Ответом ему стал долгий треск атмосферного электричества, за которым последовал характерный щелчок разрыва соединения.
— Проклятие, — пробормотал Кэдмон, отрывая сотовый телефон от уха.
Волосы на затылке у него внезапно встали дыбом. Номер своего телефона он не давал никому. Оглушенный выводящим из себя чувством, что за ним следит человек, которого не интересует ни обсуждение древних преданий, ни поглощение бесплатного шампанского, Кэдмон обернулся. Медленно. Спокойно. Как человек, которому нечего опасаться.
Но только он знал, что эта поза — чистейшая ложь.
С мастерством, отточенным одиннадцатью годами, проведенными на Секретной службе Ее величества, Кэдмон неторопливо обвел взглядом магазин, выискивая лицо, чужое в этой толпе, красноречивый румянец, поспешный отвод глаз, выдающий вину. Не увидев ничего подозрительного, выглянул в окно, выходящее на Коннектикут-авеню, на тротуар, кишащий воскресной толпой.
Не заметив ничего необычного, он медленно выпустил задержанный вдох.
Подобно большинству тех, за чью голову назначили цену, Кэдмон не знал, чем все закончится, не знал, станет ли прожитый день последним. Зато прекрасно понимал, что, когда боевики Настоящей ирландской республиканской армии в конце концов до него доберутся, они позаботятся о том, чтобы смерть его стала поистине варварской. Глаз за глаз и все такое.
Пять лет назад Кэдмон отомстил за смерть своей возлюбленной, выследив одного из главарей ИРА и убив ублюдка на улицах Белфаста. Подобные деяния не остаются безнаказанными. Вынужденный залечь на дно, последние несколько лет Кэдмон прожил в Париже, где, мудро распорядившись свободным временем, написал свою первую книгу, трактат об эзотерических традициях Древнего мира. Убаюканный ложным ощущением безопасности, он не стал пользоваться псевдонимом, ошибочно решив, что боевики ИРА потеряли к нему всякий интерес.
И лишь сейчас до него дошло, что подобная самоуверенность, возможно, будет ему дорого стоить.
Кэдмон проверил список входящих звонков и увидел на экране надпись «Номер засекречен».
«Почему меня это нисколько не удивило?» — пробормотал он про себя, снова изучая собравшихся в книжном магазине и уверенный в том, что за ним следят.
Его взгляд упал на томик Байрона, стоявший на соседней полке.
«Ибо ангел смерти распростер свои крылья навстречу ветру», — всплыла в памяти давно забытая строчка, и он едва удержался от язвительного смешка, понимая, что когда-то сам был этим «черным ангелом». Когда-то давно, очень давно.
По-прежнему сжимая в руке телефон, Кэдмон решительно направился к агенту по рекламе.
— Мне только что позвонили из гостиницы, — не моргнув глазом, солгал он, вспоминая уроки, постигнутые в МИ-5. — Кое-какие неприятности с оплатой счета. Почему-то моя кредитная карточка была признана недействительной. — Кэдмон многозначительно обвел взглядом книжный магазин, столики, заставленные пустыми фужерами из-под шампанского. — Поскольку накал праздника уже спадает, вы ничего не имеете против, если я потихоньку смоюсь, чтобы разобраться, в чем дело?
Агент по рекламе, раздражительная женщина по фамилии Хаффмен, уставилась на него сквозь стекла очков в рубиново-красной оправе.
— Не хотите, чтобы я от вашего имени связалась с администрацией гостиницы?
— Не стоит беспокоиться, — покачал головой Кэдмон. — Я уже взрослый мальчик. Хотя, наверное, перед схваткой с драконом мне лучше немного подкрепиться. — Он взял с подноса полный фужер шампанского, не обращая внимания на то, что оно уже давно выдохлось. — Ваше здоровье!
Расставшись с Хаффмен, Кэдмон, продолжая сжимать в правой руке бокал из-под шампанского, направился в глубь магазина и свернул в коридор, обозначенный табличкой «Посторонним вход воспрещен». Нагло проигнорировав предупреждение, направился дальше и в конце концов оказался в помещении, забитом картонными коробками. Единственным обитателем здесь был долговязый парень, распаковывающий контейнер с отрешенным видом мелкого «винтика», которому все равно, как вращаются шестеренки.
Кэдмон кивнул, делая вид, словно имеет полное право здесь находиться, и спросил:
— Будьте добры, где выход?
Парень молча указал на дверь напротив.
Выйдя из служебного входа, Эйсквит оказался на усыпанном окурками тротуаре позади книжного магазина, бетонные стены которого были покрыты откровенными надписями.
Как только за ним закрылась дверь, он тут же разбил высокий фужер о стену и стал ждать, сжимая в руке «оружие».
«Ну же, подходи, подходи, кем бы ты ни был!» — мысленно взывал Кэдмон, готовясь к поединку с невидимой Немезидой.
В напряженной тишине прошла целая минута.
Осознав, что поддался страху, он презрительно фыркнул и, бросив зазубренный осколок на тротуар, пробормотал:
— Призраки ирландского прошлого.
Мгновение помутнения прошло. Кэдмон поднял воротник шерстяного пальто, спасаясь от холода. Он вспомнил, что видел неподалеку кафе, и, страстно нуждаясь в дозе кофеина, направился в ту сторону.
Хотя Кэдмон понимал, что страдает манией преследования, он не мог избавиться от неприятного ощущения, что какой-то ирландский боевик, отказавшийся признать наступление перемирия, выследил его до противоположной стороны Атлантики.
Где собрался свести счеты по одному очень старому, но все еще важному делу.
К удивлению Эди, сигнал пожарной тревоги так и не прозвучал. Раздался только стук ручки распахнутой двери. Убийца отключил пожарную сигнализацию.
Столкнувшись с порывом холодного зимнего ветра, Эди обнаружила, что стоит на верхней площадке наружной пожарной лестницы, спускающейся зигзагом по задней стене музея. Полностью закрытая сеткой из черной проволоки, лестница была устроена так, что доступ на нее имелся только со стороны музея, а бродяги и воры попасть на нее не могли.
Не имея времени беспокоиться о том, что пошел легкий снежок, что у нее нет куртки и что она боится высоты, Эди переступила порог и оказалась на лестнице. Дверь пожарного выхода захлопнулась у нее за спиной. Она не отрывала взгляд от мостовой внизу, понимая, что, если посмотрит куда-нибудь еще, у нее закружится голова или, что еще хуже, она свалится в обморок.
Стискивая перила с такой силой, что костяшки пальцев становились белыми, Эди начала спускаться вниз. Стук ее сапог по металлической решетке ступенек отражался гулким эхом в тесном переулке. Добравшись до самого низа, резко открыла дверь и вышла на улицу. Как и дверь пожарного выхода наверху, эта также автоматически закрылась и заперлась на замок у нее за спиной.
Она поспешно огляделась по сторонам, совершенно сбитая с толку, не зная, куда идти. Переулок был забит мусорными контейнерами, огромными испарителями промышленных кондиционеров и припаркованными машинами, что придавало ему сходство с трущобами. У стены соседнего здания громоздилась куча выброшенной офисной мебели: судя по всему, расположенные в нем конторы были переоборудованы, и старое барахло дожидалось, когда его вывезут на свалку. Поскольку на дворе стоял декабрь, все окна, выходившие в переулок, были закрыты и плотно зашторены.
Вдруг Эди услышала, как где-то наверху распахнулась дверь.
Убийца вышел на пожарную лестницу.
Не теряя ни секунды, она нырнула за испаритель кондиционера, моля Бога о том, чтобы ее не заметили. Если действовать быстро, можно успеть покинуть переулок до того, как убийца спустится вниз. Но тут действительно стояло очень большое «если». Особенно учитывая, что убийца со своей выгодной позиции вполне способен держать под прицелом весь переулок.
Оставался только один выход: спрятаться до того, как убийца окажется внизу.
Держась в тени, Эди пробежала пятнадцать шагов до груды старых стульев, ощетинившихся деревянными спинками и ножками, похожими на сломанные кости. Как укрытие груда — хуже не придумаешь. Пулю беспорядочно наваленные стулья не остановят, не помешают и огромной мясистой руке схватить Эди за горло. Но это было лучшее, что она смогла найти за такое короткое время.
Заметив внизу небольшое свободное пространство, Эди опустилась на четвереньки и поползла в завал. Пространство имело в высоту не больше двадцати дюймов, поэтому ей приходилось двигаться очень осторожно. Одно неверное движение — и гора старой мебели обрушится, погребая ее под собой.
Когда ползти дальше стало уже нельзя, Эди остановилась и, подобрав под себя ноги, постаралась сделаться как можно меньше. Конечно, сделаться невидимкой было бы еще лучше, потому что Эди со щемящим чувством в груди понимала: если человек с пожарной лестницы ее найдет, то убьет без колебаний.
Услышав грохот металлической двери, она осторожно выглянула сквозь наваленную мебель и увидела, как убийца выходит из пожарной двери. Он уже снял лыжную маску, и Эди разглядела у него на голове армейский «ежик». Лицо его было покрыто красными пятнами гнева, казалось, он на грани приступа бешеной ярости, обусловленной стероидами.
Как истинный охотник, убийца покрутил головой из стороны в сторону, оглядывая переулок. Эди заметила у него на поясе что-то выпуклое. Пистолет. Тот самый пистолет, из которого был убит доктор Паджхэм.
Мужчина методично переводил взгляд с одной цели на другую: синий мусорный контейнер, зеленый испаритель кондиционера, белый микроавтобус, пока его взгляд не застыл на груде мебели.
Эди мысленно представила свое окровавленное тело, распростертое под кучей старой сломанной мебели. Можно не сомневаться, кто ее обнаружит: ребята из коммунальной службы в оранжевых куртках.
Затаив дыхание, она начала про себя медленный обратный отсчет, начиная от десяти: «Десять, девять, восемь, семь…»
Внезапно убийца резко повернулся в противоположную сторону, туда, где стояли баки для сбора вторичного сырья, переполненные алюминиевыми консервными банками.
Значит, не заметил ее.
С легкостью, поразительной для такой грузной фигуры, он прошел до самого конца переулка, выходящего на Двадцать первую улицу, затем развернулся и медленно направился обратно к пожарной лестнице. В этот самый момент с противоположной стороны в переулок въехала полицейская машина.
Испытав безмерное облегчение, Эди выпустила задержанный вдох. Судя по всему, открытие двери пожарного выхода привело к срабатыванию сигнализации, и полицейские приехали выяснить, в чем дело.
Вот только убийцу внезапное появление патрульной машины нисколько не смутило, он даже поднял руку, привлекая внимание полицейских.
«Зачем он это сделал? — гадала Эди. — С таким же успехом он мог бы признаться, что это он открывал пожарную дверь».
Ответ она получила через несколько мгновений. Полицейский в форме вышел из машины и приблизился к убийце. Тот снял с плеча холщовый рюкзачок и протянул его полицейскому.
Наперсник, украшенный драгоценными камнями.
Полицейский — сообщник убийцы.
Подоспевшая «кавалерия» быстро расправится с Эди.
— Похоже, все прошло удачно, — услышала она слова полицейского, завладевшего древней реликвией. — В девятнадцать ноль-ноль мы вылетаем в Лондон.
— Остались кое-какие свободные концы, — покачал головой убийца. — Помимо Паджхэма и двух охранников, в музее находился еще кто-то. Ублюдку удалось бежать через пожарный выход.
В тесном переулке гулким эхом раскатился грохот: это полицейский ударил кулаком по капоту патрульной машины.
— Твою мать! Мы в заднице! Кроме английского профессора, в здании больше никого не должно было быть!
— Это еще не все, — продолжал убийца. Сунув руку в нагрудный карман, он достал тот самый блокнот, который уже видела Эди. — Паджхэм отправил фотографии наперсника по электронной почте. Я предупредил наших ребят в «Розмонте». Сейчас они разыскивают получателя сообщения, отправленного Паджхэмом.
Наблюдая за этим разговором, Эди дышала медленно и глубоко, стараясь усилием воли сдержать дрожь в затекших коленях. Стулья и столы давили на нее со всех сторон подобно смирительной рубашке, все ее тело протестовало против этой неестественной позы.
— Предполагалось, что нам предстоит лишь забрать предмет и уйти, — пробормотал полицейский.
— Бывает, что простенькая с виду операция вязнет в топком болоте. Нам сейчас нужно во что бы то ни стало разыскать этого долбаного козла — как там его зовут? — Э. Миллера и обрубить все концы.
«Слава тебе, Господи!» Эди поняла, что получила небольшую паузу. Убийца решил, что она — мужчина. Вот кого они будут искать: не женщину, а мужчину. И им также неизвестно, что Паджхэм так и не успел отослать сообщение по электронной почте. Но это уже была не ее проблема. Ее проблема заключалась в том, чтобы выбраться из переулка живой и невредимой.
— Пока что по 911 никто не звонил, — продолжал тем временем полицейский.
— Как только этот Миллер позвонит, немедленно дайте мне знать.
— Не беспокойся, я об этом позабочусь, — сказал полицейский, усаживаясь в машину.
Услышав эти слова, Эди почувствовала, как у нее внутри все сжалось в тугой комок. Как только она заявит в полицию, убийца будет знать, где ее искать. А поскольку по крайней мере один из его сообщников, а то и несколько носят полицейскую форму, она не сможет отличить «хороших» от «плохих».
Объятая бесконечным ужасом, она проводила взглядом отъезжающую полицейскую машину. Передав реликвию, убийца подошел к служебному входу в музей и, быстро набрав кодовую комбинацию, открыл дверь.
Эди торопливо выбралась из укрытия. Выпрямившись, она жадно глотнула воздух. В переулке пахло затхлой мочой и гниющим мусором, вонь стояла такая сильная, что у нее заслезились глаза.
Услышав громкий механический грохот, она молниеносно развернулась.
В противоположном конце переулка медленно открылись ворота гаража. Это означало, что она сможет покинуть переулок, не проходя мимо музея.
Как только из подземного гаража появился черный «БМВ», Эди бросилась бежать. Точнее, попыталась, так как затекшие мышцы протестующе взвыли. Она, как могла, зашагала вперед.
Обернувшись, водитель посмотрел на нее и, увидев неуклюже ковыляющую молодую женщину с растрепанными волосами и безумным взглядом, тотчас же отвернулся.
«По-видимому, еще один из великого множества равнодушных», — пробормотала себе под нос Эди, ныряя в гараж.
Увидев лифт, она поспешила к нему. И только оказавшись в относительной безопасности кабины, за закрытыми дверями, позволила себе облегченно вздохнуть. Хотя на самом деле надо было бы сказать, облегченно обмякнуть: все ее тело по-старушечьи съежилось, ноги подогнулись, не в силах держать его вес.
Через несколько мгновений кабина лифта открылась в вестибюле элитного жилого дома, и прямо впереди Эди увидела манящие стеклянные двери с позолотой. Почувствовав внезапное головокружение, она захромала к этим прекрасным дверям с большими красивыми бронзовыми ручками. Распахнув настежь правую створку, с трудом удержалась от того, чтобы не броситься к почтальону, раскладывающему корреспонденцию по рядам одинаковых ящиков, и заключить его в объятия. Вместо этого она лишь одарила его улыбкой. Широкой, демонстрирующей все зубы, говорящей о том, как она рада тому, что осталась жива.
Как раз в этот момент перед подъездом остановилось такси.
Наконец-то, спасена! Слава всемогущему Господу, она наконец-то была спасена.
Подобно человеку, которого только что окрестили в прохладных водах реки Иордан, полковник морской пехоты в отставке Стэнфорд Дж. Макфарлейн смотрел на украшенный драгоценными камнями наперсник.
«Камни огня».
Возможно, одна из самых заветных библейских реликвий, уступающая только Ковчегу Завета и Чаше Грааля.
Из школьного курса Библии Стэн Макфарлейн знал, что первоначально двенадцать камней, которыми инкрустирован наперсник, были доверены Люциферу, когда тот еще был любимцем Господа. После изгнания Люцифера из ада Бог отобрал у него камни, а впоследствии передал их Моисею, и тот сделал этот наперсник, в соответствии с указаниями самого Господа. Наперсник, который надевал исключительно иудейский первосвященник, получил название «Камни огня». Он хранился в сокровищнице Иерусалимского храма и был похищен вавилонянами, когда в шестом веке до нашей эры войско Навуходоносора разорило священный город. На протяжении последующих двадцати двух столетий святая реликвия оставалась затерянной в пустынях Вавилона, то есть на территории современного Ирака.
Когда американские войска вторглись в Ирак, полковник Макфарлейн приказал отряду специального назначения разыскать древнюю реликвию. К огромному сожалению, кто-то успел опередить его людей. Вскоре после этого Макфарлейн узнал от платных осведомителей, что Элиот Гопкинс, директор Музея ближневосточного искусства, обнаружил в Ираке «Камни огня». Не собираясь упустить реликвию во второй раз, полковник направил за наперсником своего самого преданного помощника.
Вот только его преданный помощник совершил одну совершенно непростительную ошибку.
— «И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь ее рекою»,[3] — прошипел Макфарлейн человеку, который стоял перед ним, вытянувшись в струнку. С трудом сдерживая ярость, он смерил взглядом своего покрасневшего от стыда подчиненного. — Так объясни же мне, сержант-комендор, как этой Миллер удалось от тебя уйти? Ты полагаешь, ее подвез на своей повозке сам Сатана?
Сержант-комендор в отставке Бойд Бракстон виновато покачал головой.
— Я же вам объяснял, сэр, ума не приложу, как это могло произойти. Я даже не знал, что это женщина, до тех пор пока не нашел в музее ее сумочку.
— Слабый пол, тем не менее ей все равно удалось ускользнуть от тебя. — Подойдя вплотную к сержанту-комендору, Макфарлейн ткнул его пальцем в грудь. — Парень, ты меня часом не дурачишь? Мне бы не хотелось думать, что ты запал на эту девку.
— Никак нет, сэр. Можете об этом не беспокоиться, сэр.
— Ты уж об этом позаботься, сержант-комендор. Помни об этом каждый день и каждый час.
Вздрючив должным образом своего подчиненного, Стэн Макфарлейн отступил назад. Для поддержания должного порядка требовалась железная дисциплина — этот урок полковник усвоил за свою тридцатиоднолетнюю службу в морской пехоте.
Получивший «птички» в погоны,[4] Макфарлейн по-прежнему продолжал бы носить военную форму, если бы его карьеру в армии не пустила два года назад под откос группа «Свобода сейчас!», бдительным цербером следящая за всеми действиями Пентагона. Эта шайка безбожных активистов и адвокатов левого толка избрала его своей жертвой вскоре после того, как он был назначен помощником по вопросам разведки заместителя министра обороны. Все до одного лицемеры, эти люди вопили о том, что их целью является защита свободы вероисповедания в вооруженных силах Соединенных Штатов. И Макфарлейна, вследствие его стойкой приверженности слову Господа, «Свобода сейчас!» заклеймила религиозным фанатиком, задумавшим обратить всю американскую армию в евангелическую веру.
Когда «Свобода сейчас!» проведала о еженедельных общих молитвах, которые Макфарлейн устраивал в офицерской столовой Пентагона, ублюдки, не теряя времени, зазвонили в набат. Каким-то образом им удалось заполучить в свои белоснежные ручки фотографию Макфарлейна в кругу молящихся офицеров в форме. Эта фотография попала на первую страницу «Вашингтон пост». В сопровождающей статье приводились слова нескольких младших офицеров, утверждавших, что Макфарлейн лично их запугивал, говорил, что, если они не будут принимать участие в общих молитвах, им веки вечные гореть в аду.
Левацкие крючкотворы поработали на славу, и вашингтонские политиканы, ненавидящие военных, не позволили скандалу затихнуть. Вскоре после этого Макфарлейн был уволен.
Однако неисповедимы пути Господни.
Как только шумиха улеглась, Макфарлейн основал Службу безопасности «Розмонт». В последние годы частные охранные фирмы, работающие под крылом американской военной машины, превратились в могучую наемную силу; в одном только Ираке работали десятки тысяч солдат частных армий. Благодаря своим связям с высшим руководством Пентагона, Макфарлейн вскоре загребал деньги лопатой. Его компания «Розмонт», укомплектованная исключительно бывшими солдатами войск специального назначения, насчитывала двадцать тысяч человек. И Макфарлейн, пастырь этого вооруженного до зубов стада, тщательно следил за тем, чтобы среди его людей не было ни одного атеиста, ни одного агностика, ни одного терпимого к другой вере.
— Сэр, как мне быть с этой женщиной?
Макфарлейн смерил взглядом своего подчиненного — бывший сержант-комендор входил в его отборную «преторианскую гвардию». Эта элитная команда, выполнявшая роль глаз и ушей Макфарлейна в столице, имела своих людей во всех правоохранительных ведомствах города. Размышляя над тем, как лучше всего разобраться с этой проблемой, полковник раскрыл рюкзак, доставленный из музея, и вынул из него кожаный бумажник. Несколько секунд он разглядывал фотографию тридцатисемилетней женщины с вьющимися волосами на водительских правах.
— Ты слышала нашего ганни…[5] — задумчиво пробормотал Макфарлейн. — Как нам с тобой быть, Элоиза Дарлен Миллер?
Быстрая проверка в архивах позволила установить, что в 1991 году эта Миллер уже задерживалась полицией за участие в митинге протеста против первой войны в Персидском заливе. По меркам Макфарлейна, это делало ее оголтелой коммунякой, стоящей в одном ряду с ублюдками, разрушившими его карьеру в армии.
— Есть какие-либо данные о местонахождении этого… — Макфарлейн взглянул на фамилию, написанную на клочке бумаги, — этого Кэдмона Эйсквита?
Такая же проверка выявила крайний недостаток информации об этом человеке, и Макфарлейну пришлось приказать своим людям копать глубже.
— Эйсквиту удалось незаметно ускользнуть из книжного магазина, — доложил сержант-комендор. — Мы наблюдаем за гостиницей, где он остановился, но он пока что туда не возвращался.
— Гм. — Макфарлейн задумчиво покрутил на пальце правой руки серебряное кольцо, украшенное узором из переплетенных крестов, полустертым за долгие годы. — Этот Эйсквит — еще одна проблема, и мы не можем оставлять ее нерешенной.
— Вас понял, господин полковник.
— Тогда слушай вот что. — Стэн Макфарлейн посмотрел своему подчиненному прямо в глаза, чтобы не осталось никакого недопонимания: — Вы будете искать. Вы его найдете. И уничтожите.
Судя по всему, приказ пришелся сержанту-комендору по душе. Он усмехнулся.
— До того, сэр, как закончится этот день.
Чувствуя себя так, словно ей только что пришлось продержаться пятнадцать раундов против чемпиона в тяжелом весе, Эди Миллер выбралась из такси. Достав из кармана юбки скомканную десятидолларовую бумажку, она протянула ее водителю. Если темнокожий мужчина в тюрбане и нашел странным, что пассажирка заставила его свернуть в переулок за домом, вместо того чтобы высадить ее у подъезда, то никак этого не показал.
Эди испытала бесконечное облегчение, вернувшись на знакомую территорию. Она устало помахала водителю рукой, показывая, что сдачи не нужно. Небольшая компенсация за то, что он отвез ее в безопасное место, этот водитель такси цвета спелой сливы показался ей посланником Господа. «Мини-Купер» Эди, сумочка и все ключи остались в музее, но она сохранила свою жизнь и цифровой фотоаппарат, который убрала в карман куртки до того, как был убит Джонатан Паджхэм. А только это и имело значение.
«Какой кошмар!» — подумала Эди все еще в тумане. Сюрреалистический, невероятный кошмар. Полицейские являются сообщниками убийцы. Более того, Эди понятия не имела, сколько еще человек связано с бандой, похитившей древний наперсник. Она только знала, что для достижения своих целей они без колебаний пойдут на убийство. А сейчас их цель заключалась в том, чтобы «навести за собой порядок».
Поежившись, Эди нагнулась и достала из глиняного горшка давно засохшую хризантему. Держа цветок за стебель, вытряхнула из комка бурого торфа, покрытого мхом, серебристый ключик и, быстро оглянувшись назад, поднялась по лестнице. Отперев дверь черного входа, она оказалась на кухне.
Спирулина. Овсяные отруби. Шелуха подорожника. Бросив взгляд на кухонную полку с аккуратно расставленными баночками с мерзкими на вкус питательными добавками, призванными обеспечить долгую здоровую жизнь, Эди рассмеялась вслух. Все эти потуги окажутся тщетными, если в гости пожалует Джек-Потрошитель в сером комбинезоне.
Хотя ей страстно хотелось упасть лицом в вазочку с ванильным мороженым, она не могла позволить себе роскошь нервного срыва. Нужно было быстро собрать вещи и скрыться. До того как ее найдут. До того как с ней сделают то, что сделали с Джонатаном Паджхэмом.
Эди схватила с деревянного крючка на двери холщовую хозяйственную сумку, затем распахнула морозильник, достала коробку из-под шпината и бросила ее в сумку. Усвоив еще в нежном возрасте важность того, чтобы постоянно иметь под рукой наличные, она всегда держала в тайнике в морозильнике три тысячи долларов.
Забрав деньги, Эди сняла с вешалки древнюю кожаную куртку и торопливо натянула ее на себя, после чего прошла в маленький домашний кабинет. Выдвинув ящик, порылась среди обтрепанных папок и выбрала из них ту, на которой было написано «Документы». Там лежали паспорт, свидетельство о рождении, документы на дом, результаты ее последнего цитологического мазка и нотариально заверенная копия диплома об окончании колледжа. Она бесцеремонно вывалила содержимое папки в холщовую сумку.
Собираясь подняться наверх за туалетными принадлежностями, Эди вдруг застыла как вкопанная. Увидев в окно, как перед домом остановился темно-синий «Краун-Виктория». За рулем сидел убийца с армейским «ежиком» на голове, рядом с ним — продажный полицейский.
Она поспешно отпрянула от окна. Судя по всему, ублюдки нашли ее сумочку, забытую в музее.
Понимая, что у нее есть лишь считанные секунды, чтобы покинуть дом через черный вход, Эди захлопнула ящик. Закинув сумку на плечо, отступила на кухню и отсоединила от зарядного устройства сотовый телефон. Затем достала связку ключей из пестрой керамической вазы для фруктов, сувенира на память о веселом отпуске в Марокко.
Сжимая в руке ключи, она вышла через дверь черного хода, задержавшись на мгновение, чтобы запереть засов. Спустившись на цыпочках по винтовой лестнице, ведущей в переулок, остановилась и прислушалась. Из здания напротив доносилась латиноамериканская музыка. Но никаких голосов. Пока что все хорошо.
Не имея понятия, долго ли продлится ее везение, Эди обошла соседский джип и поднялась по лестнице в соседний дом. В настоящий момент Гаррет уехал по делам в Чикаго. Он частенько уезжал в Чикаго по делам, и в его отсутствие Эди поливала у него дома цветы и кормила кошку. Хорошие друзья, они обменялись друг с другом ключами от своих домов.
Радуясь тому, что смазанный замок отперся бесшумно, Эди открыла дверь, нырнула в дом, не обращая внимания на огромную кошку, спящую на кухонном столе, и, бегом кинувшись в гостиную, заняла позицию у большого окна, выходящего на улицу.
Спрятавшись в складках бархатных штор до пола, отодвинула на полдюйма плотную бордовую ткань, открывая узкую щелочку.
Убийцы уже вышли из машины, полицейский поднялся на крыльцо ее дома.
Затаив дыхание, Эди слушала, как он заколотил в дверь:
— Открывайте! Полиция!
Не получив ответа, полицейский снова начал колотить в дверь. После чего сделал именно то, что от него и ожидала Эди, — отпер входную дверь ключом, обнаруженным в музее.
Поскольку соседние дома примыкали друг к другу, она услышала приглушенный стук шагов полицейского, взбежавшего по деревянной лестнице. Затем последовал шум распахиваемых дверей. Через какое-то время полицейский спустился вниз. Точно Эди сказать не могла, но ей показалось, что она услышала, как открылась дверь черного входа. Все это время убийца в сером комбинезоне караулил рядом с машиной.
Наконец полицейский вышел из дома, спустился с крыльца и объявил напарнику:
— Ее здесь не было.
Они встали рядом, и Эди увидела, что они приблизительно одного роста, оба гиганты.
— Ты уверен?
— В ванной ничего не тронуто, — кивнул полицейский. — Не могу себе представить, чтобы краля тронулась в путь, не захватив электрическую бритву и сумочку с косметикой.
— Твою мать! Где же она, черт побери?
— Понятия не имею. Если верить досье, близких родственников у нее нет, и постоянный хахаль также не фигурирует.
Эди стиснула пальцами плотный бархат, не в силах поверить собственным ушам.
Проверили всю ее подноготную. Теперь о ней все известно. О ее друзьях, о родственниках, точнее, об отсутствии таковых. Известно все. Все карты на руках у убийц, а она… она едва не помочилась в трусики от страха.
Даже если спрятаться дома у Гаррета, а мысль эта была жутко соблазнительной, убийцы рано или поздно постучат к нему в дверь. Поскольку ключа у них нет, не получив ответа, они, скорее всего, просто вышибут ее.
— Твою мать, где же она? — снова прорычал убийца.
— Не беспокойся. Мы ее найдем. Без кошелька она далеко не уйдет.
— Не спеши радоваться раньше времени. Из музея она ведь выбралась, разве не так?
— Эй, меня в этом не вини. Насколько я помню, это произошло в твое дежурство, а не в мое, — ухмыльнулся полицейский.
Убийца сверкнул глазами. Определенно, из них двоих именно он был более грозным противником.
— Ты остаешься наблюдать за домом. Как только эта сучка здесь появится, немедленно дай мне знать, — прорычал он, спускаясь вниз.
Полицейский, низведенный до роли сторожа, остался стоять на крыльце.
Увидев, как из выхлопной трубы «Краун-Виктории» вырвалось облачко белого дыма, Эди отпустила штору и отошла от окна.
Время внезапно приобрело огромную цену. Бросившись на кухню, она распахнула шкафчик и схватила с полки сковороду. Наполнив сухим кормом для кошек, она поставила ее на пол. Затем достала из того же шкафчика большую салатницу, налила в нее воды из-под крана и поставила рядом с кормом. По ее прикидкам, этого должно было хватить до конца недели, когда вернется Гаррет.
Запирая за собой дверь черного хода, Эди мысленно помолилась о том, чтобы Гаррет перед отъездом в Чикаго заполнил бак своего джипа. Помимо ключей от его дома, у нее были и ключи от его «колес». И сейчас эти «колеса» были для Эди единственным способом покинуть город.
Отперев водительскую дверь черного джипа Гаррета, Эди скользнула на водительское место, бросила холщовую хозяйственную сумку на соседнее сиденье и, не в силах унять дрожь в руках, вытаращилась на рулевое колесо. Она попробовала вставить ключ в замок зажигания, но не смогла: полоска металла упорно не желала попадать в узкую прорезь. Эди и в далеком детстве не знала, как справиться со страхом. Не знала она этого и сейчас.
«Дыши, Эди, дыши размеренно. Вдох — выдох. Долгие, медленные, глубокие вдохи и выдохи. Страх это не победит, но, по крайней мере, поможет его спрятать. В достаточной степени, чтобы вставить ключ в замок зажигания и завести двигатель».
Она подчинилась звучащему в голове голосу и убедила себя в том, что у нее все получится. Она скроется от ублюдков. В течение двух лет ей четырежды удалось бежать от четырех разных приемных родителей.
Наконец джип завелся, и Эди взглянула на указатель уровня топлива.
«Спасибо, Гаррет. Я перед тобой в неоплатном долгу».
Доехав до конца переулка, она повернула налево. Не слишком быстро. Не слишком медленно. Ей не хотелось, чтобы потом кто-нибудь вспомнил, что видел черный джип. Легкий снежок покрыл мелкими оспинками ветровое стекло, и Эди включила стеклоочиститель, продолжая дышать медленно и размеренно.
На углу Восемнадцатой улицы и Колумбия-авеню она нажала на тормоз, увидев, как впереди зажегся красный свет, возбужденно оглянулась по сторонам. Найдя некоторое утешение в том, что вокруг не было ни одной «Краун-Виктории», включила первую передачу и медленно поехала по Восемнадцатой улице. Протянув руку, Эди достала из хозяйственной сумки сотовый телефон. Ей нужно было связаться с К. Эйсквитом: его жизни угрожала смертельная опасность. Она не знала, местный он или приезжий, вообще ничего не знала о нем, даже не знала, кто он — мужчина или женщина. Ей был известен лишь адрес электронной почты этой таинственной личности.
Господи, как же хотелось надеяться, что в настоящий момент К. Эйсквит сидит за компьютером и что указанный компьютер находится где-нибудь поблизости. В противном случае то, что она сейчас собиралась сделать, станет лишь пустой тратой времени. А лишнего времени-то сейчас как раз и не было.
Подобно большинству жителей больших городов, вынужденных использовать свое транспортное средство как офис на колесах, Эди могла одновременно управлять машиной, набирать текст и жевать резинку. Положив руки на руль, она бойко застучала большими пальцами по клавиатуре телефона. Набрав сообщение, нажала клавишу «отправить» и пробормотала про себя: «Этот Эйсквит примет меня за сумасшедшую».
Услышав звонок, Эди вздрогнула от неожиданности и с опаской посмотрела на телефон, лежащий на коленях. От сообщения «Номер засекречен» у нее по спине пробежали холодные мурашки. Стряхнув с себя то, что, как ей хотелось надеяться, окажется необоснованным страхом, она включила беспроводную гарнитуру.
— А-алло…
— Мисс Миллер, я так рад, что наконец дозвонился до вас, — вкрадчиво проворковал ей в ухо мужской голос.
— Кто это говорит?
— Мисс Миллер, я желаю вам только добра. Я просто очень заинтересован в вашей безопасности и благополучии.
Эди выдернула наушник из уха.
Ее нашли.
Кэдмон Эйсквит открыл дверь в кафе, и его встретил гостеприимный аромат свежепомолотого кофе и булочек с корицей.
Удобства цивилизованной жизни.
Эти запахи заставили его забыть, по крайней мере на какое-то время, что он живет в самом нецивилизованном мире. В мире, где жестокие акты насилия происходят с леденящей душу регулярностью.
Когда подошла его очередь, Кэдмон заказал кофе и булочку с орешками, гадая, какого черта кому-то пришло в голову назвать эту более чем скромную порцию «большой».
Взяв стаканчик кофе, он обвел взглядом зал, заставленный высокими столиками. Каждый посетитель был замкнувшимся в себе островом. Отыскав достаточно приятный на вид «островок», Кэдмон прошел туда и устроился у окна, своего личного иллюминатора в окружающий мир. Этот стратегический ход должен был позволить ему присматривать за пешеходами на улице, в то же время следя за всеми входящими в зал. Хотя он постарался стряхнуть с себя чувство тревоги, его по-прежнему беспокоил анонимный телефонный звонок в книжном магазине.
Сознавая, что ирландцы — народ очень настойчивый, Кэдмон достал сотовый телефон и положил его перед собой на столик. Если ублюдки попытаются снова связаться с ним, он будет к этому готов.
Господи! Подумать только, что по прошествии стольких лет он все еще продолжает вести старые войны.
Подчеркнуто равнодушно Кэдмон обмакнул булочку в кофе. В Америке правила хорошего тона соблюдались не так строго, и он откусил кусок, затем, изображая человека, полностью поглощенного кофе и булочкой, украдкой выглянул в окно. С этого выгодного места ему открывался вид на все четыре полосы Коннектикут-авеню. Он даже смог разглядеть за деревьями на противоположной стороне церковь сайентологов и начал рассеянно гадать, сколько продлится недавний брак Тома Круза с Кэти…
— Проклятие! — пробормотал Кэдмон, поймав себя на том, что забивает голову подобными глупостями.
Хотя забивать голову глупостями было гораздо лучше, чем забивать их старыми воспоминаниями.
Конкретно воспоминанием о некой Джулиане Хау, корреспондентке Би-би-си, снискавшей заслуженную репутацию своими острыми репортажами.
Судьбе угодно было распорядиться так, чтобы их отношения выросли из обычной тайной операции. Когда в МИ-5 проведали о том, что Джулиана Хау установила контакт с одной североафриканской террористической ячейкой, Кэдмону поручили оценить ситуацию и установить «неназванный» источник. Разыгрывая роль рассеянного торговца книгами с Чаринг-Кросс, Кэдмон работал над этим делом на протяжении шести месяцев. Подобно шеф-повару, накладывающему слой за слоем начинки на торт, он постепенно втирался в доверие к Джулиане за кружкой пива в пабе «Лиса и гончая», за ужином в ресторане «Каприс», вечерами в театре Ковент-Гарден.
Так родился образ Питера Уиллогби-Джонса: по проведенному МИ-5 анализу, Кэдмон стал именно тем человеком, который должен был воззвать к сердцу благовоспитанной и образованной Джулианы Хау.
Однако при этом он совершил непростительный для сотрудника контрразведки грех, влюбившись в объект своей работы.
Вот только предмет его любви знала Кэдмона как Питера Уиллогби-Джонса и всегда должна была считать его таковым. Аналитики МИ-5 определили, что Джулиана Хау по роду своей деятельности представляет высокий риск для безопасности — то есть Кэдмону никогда не суждено было раскрыть ей свое настоящее имя.
И после того, как североафриканские террористы были отправлены за решетку, Кэдмон продолжал поддерживать отношения с Джулианой, не в силах от нее отказаться. Он убедил свое начальство в том, что еще не выведал у нее всю информацию, что ежедневное общение с журналистом Би-би-си может оказаться полезным. Когда Настоящая ирландская республиканская армия взорвала бомбу перед редакцией Би-би-си, начальник отдела, в котором работал Кэдмон, внезапно дал свое согласие. Но кровожадные ублюдки из ИРА не желали довольствоваться достигнутыми результатами. Одержимые стремлением затерроризировать Лондон, они в то лето взорвали еще несколько бомб. Эти бомбы в конце концов отняли у Кэдмона женщину, которую он любил больше всего на свете. А поскольку человек, потерявший сердце, частенько становится хладнокровным и бессердечным, Кэдмон посчитал своим долгом исправить это чудовищное зло.
Выследив Тимоти О'Халлорана, одного из главарей ИРА, ответственного за взрыв бомбы, Кэдмон провел несколько недель в проспиртованном состоянии, словно пьянчужка с гравюры Хогарта.[6] Боль была невыносимой. Он обнаружил, что, убив О'Халлорана, не изгнал демонов того рокового взрыва; а лишь удовлетворил жажду отмщения. Но месть не принесла утешения, не стала освобождением. Она только открыла ему, что он способен убивать.
Подобное откровение дается человеку нелегко.
Когда Кэдмон наконец пришел в себя, то обнаружил, что МИ-5 не сжигает своих, какими бы ни были их прегрешения, но все же не избежал наказания. Переведенный заведовать конспиративной квартирой в Париже, он через пять лет был уволен со службы Ее величества. И наконец стал свободным.
Кэдмон взглянул на лежащий перед ним сотовый телефон, вспоминая недавний анонимный звонок. Быть может, он поторопился, обрезая старые связи?
«Уже поздновато, старина, сожалеть об этом», — пробормотал он, вызвав этим заинтересованный взгляд женщины с лошадиной физиономией, сидящей за соседним столиком, и виновато улыбнулся:
— Не обращайте на меня внимание, задумавшись, я частенько разговариваю вслух.
— Рада слышать, что не я одна говорю сама с собой. — Женщина посмотрела ему в глаза и задержала взгляд. Увертюра.
— Да, такое бывает.
Негромко запищал сотовый телефон, сообщая о пришедшем по электронной почте сообщении. С радостью ухватившись за возможность вежливо улизнуть, Кэдмон взял со стола аппарат и вежливо обратился к соседке:
— Прошу прощения, дела.
— Да, конечно. — Покраснев до корней волос, она начала сосредоточенно поправлять пластиковую крышку на стаканчике кофе.
Кэдмон вошел в программу работы с электронной почтой. Уставившись на список входящих сообщений, нервно забарабанил пальцами по столу: он не помнил, что давал адрес своей почты кому-то по имени Эди Миллер. Впрочем, агент по рекламе могла назвать его личный почтовый ящик на презентации книги. Решив, что так оно и произошло, Кэдмон не стал стирать письмо не читая, а открыл его.
Послание оказалось совсем не тем, что он ожидал увидеть.
— Это уж точно, — пробормотал Кэдмон, прочитав постскриптум.
Эди Миллер вставила в ухо наушник беспроводной гарнитуры.
Она не будет бежать. Не будет прятаться. Просто изобразит из себя полную дуру.
— Моя безопасность и благополучие? Гм, я понятия не имею, о чем вы г-говорите. У меня все в порядке. — У нее дрожал голос, напускная бравада давалась с трудом.
— Ну же, мисс Миллер, не надо притворяться. Давайте не будем играть друг с другом в игры, — ответил неизвестный, сразу же раскусив ее замысел. — Нам прекрасно известно, что вы сегодня были в музее Гопкинса.
У Эди задрожали руки, и джип бросило из стороны в сторону.
«Дороти, сдавайся, пока Крылатые Обезьяны тебя не настигли».[7]
Ехавший в соседнем ряду почтовый грузовик недовольно засигналил, вынуждая Эди вернуться в свой ряд. Включив указатель поворота, она направила джип по внутренней стороне Дюпон-Серкл.
— Разумеется, я была в музее, — ответила Эди, понимая, что лучшая ложь — это та, которая основана на правде. — Я каждый понедельник бываю там. Это единственный день в неделю, когда можно фотографировать собрание. Но вам это и так известно. — Она драматично вздохнула, надеясь произвести впечатление мелкого воришки, пойманного с поличным. — Линда из бухгалтерии уже давно грозилась натравить на меня проверку за то, что я не отмечаюсь, покидая музей. Знаю, знаю, я все знаю. Это очень дурная привычка. Я так понимаю, ребята, вы наконец меня поймали, да?
— И у вас также есть привычка покидать музей через пожарный выход?
— О господи…
— А что насчет вашей сумочки? Вы оставили ее на столе. Еще одна дурная привычка?
Эди резко затормозила, чтобы не въехать в непомерно длинный лимузин, занявший два ряда.
— Да, ну, что тут сказать? Мое среднее имя — «Рассеянная».
— Судя по водительским правам, ваше среднее имя — Дарлена. И, должен добавить, на фотографии вы очень привлекательная. Впрочем, у меня слабость к девушкам с кудрявыми волосами.
Эди отчаянно пыталась придумать подходящий ответ. Запас лжи быстро иссякал.
Полная решимости не повторить судьбу Джонатана Паджхэма, она обильно приправила свой голос деланым недоверием.
— Моя сумочка у
— Можете не беспокоиться… Я уже взял на себя смелость блокировать ваши кредитные карточки. Я также очистил все ваши банковские счета. Ого, какая вы у нас скупердяйка. Отложили на черный день почти тридцать тысяч долларов.
Продажный полицейский! Он мог получить доступ бог весть к каким архивам. Узнать номер ее сотового телефона. Номер карточки социального страхования. Заглянуть во все долбанные базы данных на свете.
— Я с радостью выплачу вам вознаграждение за то, что вы вернете мою сумочку, — сказала Эди, пытаясь нащупать опору под ногами — выступ, скользкий корень,
— «Не произноси ложного свидетельства!»[8] — рявкнул ей в ухо неизвестный. Через полсекунды, обуздав ярость, он добавил: — Какими бы увлекательными ни были ваша выдумки, мисс Миллер, они начинают мне надоедать.
— Выдумки? Какие выдумки? Послушайте, вы меня с кем-то путаете. Это была шутка.
— Почтальон, раскладывавший почту в вестибюле жилого дома напротив музея, опознал вас по фотографии на водительских правах, уверенный в том, что помогает правосудию. Понимаете? Нам известно о вас все, мисс Миллер. Нам также известно, что вы находились в музее, на четвертом этаже, когда с доктором Паджхэмом случилось несчастье.
— Кто вы такой?
— Кто я такой — неважно. — Голос звонившего понизился на октаву, приобретая зловещие нотки. — Пожалуй, на данном этапе нелишним будет напомнить, что вы можете бежать, но не сможете спрятаться.
Эди посмотрела в зеркало заднего вида. Внедорожники, седаны последних моделей, такси и небольшие грузовики всех мастей. Но ни темно-синей «Краун-Виктории», ни полицейских машин.
— Приятель, скажу одно только слово, — решила она сблефовать, — когда пытаешься запугать женщину, расхожие штампы особого страха не вызывают. Что касается угроз, отвечу тем же… еще один звонок, и я
— Мне почему-то кажется, что ФБР в настоящий момент поглощено борьбой с исламским терроризмом и не сможет уделить вам время.
— Да, но, как вы сами сказали, я — единственная оставшаяся в живых свидетельница жестокого убийства, совершенного организованной группой, которая специализируется на произведениях искусства, — добавила Эди, выкладывая все карты на стол. — Полагаю, ребята из ФБР с превеликой радостью уделят мне несколько минут своего драгоценного времени.
— Почему вы уверены, что в ФБР также нет наших людей?
Такой уверенности у Эди быть не могло, и говоривший знал это.
— Что вам от меня нужно?
— Просто прояснить ситуацию и развеять ваши необоснованные страхи. У меня пухлый бумажник, мисс Миллер, и я буду только рад утроить суммы на двух ваших банковских счетах.
Прибавив газу, она перестроилась в соседний ряд, затем еще раз и съехала с круга на Массачусетс-авеню.
— Вы хотите поговорить? Замечательно. Я вам могу сказать только одно… — Хотя это далось ей нелегко, она растянула паузу на несколько секунд. Затем, повысив голос, крикнула: — Убирайтесь к черту! — И, выдернув наушник из уха, швырнула его на хозяйственную сумку.
Дрожа — не как один лист, а как целая куча, — она вперила взгляд на дорогу, мимо промелькнули знакомые конные статуи. Покружила по Скотт-Серкл, затем под Томас-Серкл, после чего свернула направо на Одиннадцатую улицу, проехала еще несколько кварталов и повернула налево на Пенсильвания-авеню. Впереди показалась громада Капитолия.
Снег усилился. Действуя на автопилоте, Эди включила обогрев ветрового стекла.
На Четвертой улице она повернула направо: слева оказалось Восточное здание Национальной галереи искусств, справа — Западное. Не потрудившись включить указатель поворота, Эди резко свернула на круговую дорожку перед музеем и втиснула джип на первое попавшееся свободное место на стоянке, рядом с припорошенным снегом «Лексусом». Место оказалось лучше не придумаешь, всего в нескольких шагах от входа в музей. Правда, для него требовалось специальное разрешение НГИ.
«Ну, и ладно, выписывайте мне штраф», — пробормотала она про себя.
Снег валил все сильнее, и времени искать разрешенное место стоянки у нее не было: несмотря на отвратительную погоду, в центре было полно народа.
Выдернув ключ из замка зажигания, Эди швырнула его в хозяйственную сумку и вышла из джипа. Национальная галерея искусств была самым людным местом, какое только пришло ей на ум, она буквально излучала ощущение силы и безопасности, не говоря уже про охрану, которой было просто великое множество. Торопливо входя в огромные двери Западного здания, Эди старалась не думать про двух убитых охранников в музее Гопкинса.
Открывая стеклянную дверь, она взглянула на часы. Половина третьего. Музей будет открыт еще два с половиной часа. Достаточно времени, для того чтобы обдумать следующий шаг. Хотелось надеяться, что К. Эйсквит получил письмо по электронной почте и сейчас направляется в музей.
На входе Эди открыла сумку для проверки. Охранник лишь бегло проверил содержимое, если он и обратил внимание на коробку шпината, то никак это не показал. Так что усиление мер безопасности после событий 11 сентября не произвело на нее никакого впечатления.
Перебравшись в Вашингтон почти двадцать лет назад, Эди не раз бывала в музее, часами бродила по залам, и их расположение было ей хорошо знакомо. Она спустилась на эскалаторе на один этаж вниз, в подземный переход, соединяющий два крыла музея, западное и восточное, и, пройдя мимо скульптуры работы Генри Мора, направилась в сувенирный магазин. В переходе звучало непрерывное приглушенное эхо. Люди болтали друг с другом, разговаривали по сотовому телефону, рассуждали о красивых рождественских открытках. И смесь всех этих голосов была утешающим звуком, убеждающим в том, что Эди наконец в безопасности.
Войдя в кафе «Каскад», она устроилась у бурлящего искусственного водопада. Вода за большой стеклянной витриной, поднимаемая насосом, нескончаемым потоком стекала по гранитной стене. На подземном уровне это стекло было единственным источником естественного освещения. Эди увидела над головой серое зимнее небо.
На протяжении следующих пятнадцати минут она придирчиво изучала всех посетителей, спускающихся в подземный переход. Подростки в джинсовых куртках. Чопорные дамы в одежде от Гуччи. Музейные работники в унылой серой униформе. И наконец увидела его: высокого рыжеволосого мужчину лет сорока, испускающего буквально различимое на ощупь ощущение уверенности в себе. По одежде — дорогому темно-синему шерстяному пальто, вязаному свитеру и черным кожаным ботинкам в паре с синими джинсами — Эди сразу же определила в нем европейца.
Рыжеволосый мужчина остановился посреди людного перехода. Обернувшись, посмотрел на Эди, задержал на ней взгляд, затем снова отвернулся.
Покинув свой пост, она решительно направилась к нему.
Рыжеволосый мужчина снова перевел взгляд на нее, и у него на лице появилось вопросительное выражение.
— К. Эйсквит с сервера «lycos.com»?
Кивнув, он прищурил голубые глаза:
— А вы, должно быть, Эди один-ноль-три с сервера «earthlink.net». Вообще-то, мне нужно было бы сказать: «Рад с вами познакомиться», но, учитывая пугающее содержание вашего послания, думаю, это может быть преждевременным. — Как и у Джонатана Паджхэма, у него было произношение образованного англичанина. — Мне любопытно, как вы меня узнали? Здесь же сотни людей.
— У вас тот же самый напыщенный британский вид, какой был у доктора Паджхэма, — пожав плечами, ответила Эди.
Один уголок рта рыжеволосого мужчины дернулся вверх.
— Был? Не могу поверить, что старина Падж так сильно изменился.
Эди сглотнула комок в горле, момент истины наступил слишком внезапно.
— Я не зря сказала «был»… он умер. Джонатан Паджхэм был убит чуть больше часа назад. И мне так повезло, что я — единственный свидетель убийства.
— …и если нас найдут, нам останется только пожалеть о том, что мы заблаговременно не обзавелись участком земли на кладбище и могильной плитой.
Какое-то мгновение Кэдмон Эйсквит молча таращился на стоящую перед ним красотку, явно страдающую манией преследования. Словно спятивший дирижер, она размахивала руками, подчеркивая безумные слова, которые срывались с ее растрескавшихся окровавленных губ.
— Почему вы связались со мной? Почему не обратились к правоохранительным органам? — Кэдмон говорил спокойно, не желая давить, переводя стрелки со «спятившей» на «пришибленную».
— Потому что «правоохранительные органы» причастны к убийству, вот почему. Продажные полицейские, свои люди в ФБР. Они ошибочно решили, что доктор Паджхэм успел прямо перед смертью отправить вам сообщение по электронной почте, — ответила женщина, судя по всему, неспособная говорить связными предложениями. — Вот почему вас хотят убить. И, поверьте, для этих людей расправиться с вами будет детской забавой. Все равно что Джеку-Потрошителю вытащить из шляпы кролика «Энерджайзера».
— Мм. — У Кэдмона мелькнула мысль, не приняла ли женщина какое-нибудь галлюциногенное средство.
— Это все, что вы можете мне сказать? — поджала губы Эди.
— Еще я мог бы сказать, что у вас склонность к смешанным метафорам.
— Послушайте, я убийственно серьезна. Упор на слове «убийственно», это на тот случай, если вы слишком тупы, чтобы меня понять. Вы мне по-прежнему не верите? Замечательно. У меня с собой есть доказательство.
— Вот как?
Женщина начала рыться в хозяйственной сумке, висящей на обтянутой кожзаменителем спинке стула. Заглянув внутрь, Кэдмон увидел канцелярскую папку и раскисшую картонную коробку с замороженными овощами.
Все ясно как день: у этой женщины определенно не все дома.
С решительным видом она вытащила из сумки куртку камуфляжной расцветки и буквально ткнула ею Кэдмону в лицо.
— Вот это было на мне, когда доктора Паджхэма убили, и мне пришлось перебираться через его тело. — Ее грудь заметно поднималась и опускалась от волнения. — Это его кровью перепачкана моя куртка.
— Можно взглянуть? — Потрогав кровавое пятно, Кэдмон с удивлением обнаружил, что оно влажное.
Если бы не свежая кровь и слабый запах рвоты, следовало бы отмахнуться от этой сумасшедшей, однако теперь он достал из нагрудного кармана сотовый телефон.
— Что вы делаете? — Эди Миллер в отчаянии схватила его за руку, не позволяя поднести трубку к уху. — Если вы позвоните в полицию, нас можно считать трупами.
— Будьте любезны, отдайте мне телефон, и я позвоню Паджхэму.
— Звоните ради бога, — пробормотала она, освобождая хватку цербера.
Когда через пять гудков включился автоответчик, Кэдмон разорвал соединение.
— Похоже, старина Падж выключил телефон.
— Нет! — вскрикнула Эди Миллер, привлекая удивленные взгляды проходящих мимо. — Старина Падж лежит под столом в луже собственной крови.
Встревоженный тем, что она и дальше будет привлекать к себе нежелательное внимание, Кэдмон указал на свободный столик:
— Я готов вас выслушать, при условии, что вы будете сохранять спокойствие. Понятно?
Она кивнула, изображая раскаяние.
— Ну, хорошо. В таком случае садитесь, а я принесу кофе. Если, конечно, вы не предпочитаете чай.
— Нет, лучше кофе. — Она взглянула на стойку. — А еще лучше капучино.
— Замечание принято. Я ненадолго.
Словно послушная ученица, Эди Миллер прошла к маленькому столику у стойки. Опустившись на стул, она сняла с плеча холщовую сумку и прижала ее к груди. Кэдмон в первую очередь обратил внимание на глубоко посаженные карие глаза, наполовину скрытые завитками темно-каштановых волос и подчеркнутые прямыми бровями, придававшими ей строгий, чуть ли не грустный вид, никак не вязавшийся с остальным лицом. Как не вязавшийся и с эксцентричным нарядом: черная кожаная куртка, тупоносые черные ботинки и длинная юбка в красную и пурпурную клетку.
«Помоги мне, Господи, за то, что я пришел на помощь этой безумной дамочке», — пробормотал под нос Кэдмон.
Ошибочно предположив, что ее сообщение имеет какое-то отношение к его подозрениям относительно возмездия со стороны ИРА, он решил «надеть доспехи и вступить в бой», но такого никак не мог предвидеть.
Заказав капучино и черный кофе, Кэдмон достал из бумажника несколько купюр и протянул их кассиру. Выйдя из очереди, захватил пакетики с сахаром, баночки со сливками, пластмассовые ложечки и бумажные салфетки, сунул все это в карман пальто и, держа в руке по стаканчику кофе, вернулся к столику.
— Не зная, как вы предпочитаете кофе, я решил переусердствовать, — сказал он, высыпая добычу.
Его заметно подавленная спутница взяла два пакетика сахара и, помахивая ими из стороны в сторону, заметила:
— Я всегда кладу в кофе пару пакетиков. А знаете, до меня только сейчас дошло, что я даже не знаю, как вас зовут.
— Кэдмон, — ответил он, наблюдая за тем, как она наморщила лоб, услышав это староанглийское имя, необычное имя, которое ему дал отец, в надежде сделать из него мужчину, чтобы ему с детских лет приходилось с поднятой головой терпеть нападки мальчишек.
— Я полагала, англичане предпочитают чай.
— Ну, меня все считают иконоборцем. — Вскрыв баночку, Кэдмон вылил сливки в стаканчик, после чего приступил к расспросам: — Как получилось, что вы стали свидетелем этого
— А вас нелегко в чем-либо убедить, да? Хотя, наверное, на вашем месте я вела бы себя так же. Отвечаю на ваш вопрос. Я — вольнонаемный фотограф, работала в музее Гопкинса. Вот как я стала свидетелем убийства. — Эди Миллер уже собралась поднести стаканчик ко рту, но вдруг опустила его на столик. — Прежде чем я расскажу вам о случившемся, мне хотелось бы знать, откуда вы знакомы с доктором Паджхэмом? — резко спросила она, обезоруживая своей прямотой.
— Мы вместе играли в крикет, когда учились в Оксфорде. И, как это часто бывает с юношеской дружбой, впоследствии потеряли друг друга. Когда Падж узнал, что я на последнем этапе турне в поддержку своей книги буду в Вашингтоне, он мне позвонил. Предложил встретиться, чего-нибудь выпить, поболтать о былых временах, и все такое. Вы удовлетворены? Тогда ваша очередь, мисс Миллер.
— Месяц назад Элиот Гопкинс пригласил меня составить цифровой фотоархив всего собрания музея. Я работала по понедельникам, потому что по понедельникам музей закрыт для посетителей.
— Что позволяло вам без помех фотографировать экспонаты, — подсказал Кэдмон.
— Совершенно верно. Однако сегодня все произошло не так, как обычно.
— Вот как?
— Доктор Паджхэм был у себя в кабинете, хотя по понедельникам он
— Больше в музее никого не было?
— Как обычно, внизу дежурили двое охранников. — Она пытливо посмотрела на него: — Вы следите за мной, да?
— Да, да, — заверил ее Кэдмон. — Пожалуйста, продолжайте.
— Где-то около половины второго доктор Паджхэм позвонил мне и пригласил подняться в административное крыло.
— Зачем?
— Он хотел, чтобы я кое-что сфотографировала. Мне показалось, доктор Паджхэм работает над какой-то особенной темой, вот почему и пришел в музей в свой выходной. Послушная исполнительница, я поднялась на четвертый этаж и сфотографировала реликвию. — Кэдмон уловил у нее в голосе нотки сарказма. — Я уже собиралась уходить, когда от компьютера отвалился кабель. Доктор Паджхэм уговорил меня забраться под стол и восстановить соединение.
— А вот
— Которого вы
— Да, он покинул этот мир, но не нужно заострять на этом внимание.
— Не нужно напрасно раздражаться, — возразила Эди Миллер, показывая, что она далеко не увядшая фиалка. — Одним словом, я все еще сидела, скрючившись, под столом, когда в кабинет вошел неизвестный и в упор выстрелил доктору Паджхэму в голову. — У нее затряслись руки, и она стиснула стаканчик с кофе. — Смерть была мгновенной. Убийца понятия не имел, что я сижу под столом… что я все видела.
Кэдмон пристально посмотрел на курчавую красотку напротив, удержавшись от желания привлечь ее к себе, унять дрожь, разлившуюся с рук по всему телу.
— Как вам удалось выбраться?
— Я спустилась по пожарной лестнице, спряталась в переулке и увидела, как убийца подошел к полицейскому. Вот тогда дело приняло по-настоящему дурной оборот. — Она посмотрела Кэдмону в глаза. — Убийца и полицейский были заодно.
— Они вас видели?
— Нет. Но это не имело особого значения, поскольку убийца уже проверил регистрационный журнал системы безопасности музея и обнаружил, что я в момент убийства находилась в здании. Поэтому эти люди теперь меня ищут.
— Вы смогли бы опознать нападавшего?
— Убийцу, — поправила Эди Миллер. — Нет, лица его я не видела, он был в маске. А когда снял маску, то находился слишком далеко, чтобы я смогла его хорошенько рассмотреть. Единственное, я обратила внимание на армейский «ежик». И еще он очень большой. По-настоящему большой, огромный. Накачанный стероидами, — добавила она, показывая рост и ширину плеч убийцы. Если ее оценкам можно было верить, убийца имел в плечах немыслимые четыре с половиной фута. — Только это и осталось у меня в памяти.
— Понятно.
— Подождите! — воскликнула она, возбужденно стукнув кулаком по столу. Капучино пролился через край. — У него на пальце правой руки было необычное кольцо. — Раскрыв сумку, она достала листок бумаги. — У вас есть чем писать?
Кэдмон молча сунул руку в нагрудный карман и достал шариковую ручку. Схватив ее, Эди нарисовала сложный узор, склонив голову набок, изучила свое творение, после чего пододвинула листок Кэдмону:
— Извините, я фотограф, а не художник.
Взглянув на рисунок, Кэдмон тотчас же узнал узор.
— Очень любопытно… это иерусалимский крест, известный также как «крест крестоносцев». Четыре креста в виде буквы «Т» олицетворяют Ветхий Завет. — Он указал на большие кресты. — А четыре греческих креста олицетворяют Новый Завет. Вы уверены, что именно этот символ был изображен на… э… кольце убийцы?
— Это настолько важно? — округлила глаза Эди.
— Это было очень важно для средневековых рыцарей, сражавшихся за Святую землю, — сообщил Кэдмон. Он прекрасно разбирался в этой теме, поскольку во время обучения в Оксфорде интересовался историей рыцарей-тамплиеров. Как выяснилось, этот одержимый интерес в конечном счете стоил ему академической карьеры. — В двенадцатом веке именно этот крест был гербом просуществовавшего совсем недолго королевства Иерусалимского. Хотя европейские рыцари… — Он смущенно кашлянул: — Прошу прощения, я увлекся. Больше вы ничего не помните?
Эди прикусила нижнюю губу, открывая свои немного кривоватые резцы. Но губы у нее были полные, красивые.
— Нет, извините. Но ведь вы мне верите, правда? Насчет того, что доктор Паджхэм убит?
Кэдмон покачал головой, не зная, как отнестись к этой фантастической истории.
— Во имя всего святого, зачем этому неизвестному в маске понадобилось убивать Джонатана Паджхэма? Падж был безобидный, как муха. Порой занудный, должен признать, но абсолютно безобидный.
Она смотрела на него долго и пристально, как будто он только что задал глупый вопрос.
— Он был убит из-за похищенной реликвии.
— «Похищенной реликвии»? Вы впервые упомянули какую-то реликвию.
У нее в глазах появилось недоумение. Затем, тряхнув головой, она сказала:
— О господи, извините. Произошло столько всего, у меня все смешалось, в голове словно замкнуло.
— Хлебните кофе.
Она залпом допила капучино. Увидев у нее на верхней губе маленькое коричневое пятнышко, Кэдмон непроизвольно схватил салфетку и вытер его. Затем, виновато поймав себя на непростительной интимности, скомкал салфетку и бросил ее на стол.
— Доктор Паджхэм как раз собирался отправить вам фотографию одной реликвии, но был убит.
— Фотографию одной реликвии? Зачем?
Раскрыв сумку, Эди Миллер достала фотоаппарат.
— Он не сказал. Но я… я на всякий случай сохранила копию фотографии во внутренней памяти камеры. Вот… — Она протянула Кэдмону аппарат. — Вот та реликвия, которая была похищена.
Держа фотоаппарат в нескольких дюймах от лица, Кэдмон изучил снимок, не в силах поверить своим глазам. У него перехватило дыхание. Невообразимый рассказ Эди Миллер внезапно приобрел смысл.
— Гром и молния! Не могу в это поверить. Я просто никак не могу в это поверить, — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от фотографии.
— Если судить по потрясенному выражению вашего лица, эта реликвия достаточно ценная, чтобы ее похитить.
— Вне всякого сомнения.
— А как насчет убийства? Настолько ли она ценна, чтобы ради нее убить человека?
Кэдмон опустил фотоаппарат, остро осознав, что Эди Миллер угрожает смертельная опасность.
— О, полагаю, многие, не задумываясь, пойдут на убийство, чтобы получить легендарные «Камни огня».
С благоговейным почтением Бойд Бракстон закрыл книгу с позолоченным обрезом и убрал ее в бардачок. Библия воина, в кожаном переплете, украшенном эмблемой Службы безопасности «Розмонт», ему лично вручил ее полковник Стэнфорд Макфарлейн. И хотя Бойд сейчас очень спешил, он помнил, что полковник всегда повторял, как важно воздавать должное Всевышнему.
Сунув руку под Библию, он достал официальное полицейское разрешение и закрепил его на приборной панели «Краун-Виктории». Это разрешение давало право парковать машину в любом месте города. И неважно, что Бойд не служил в полиции Вашингтона. Внешне он был похож на полицейского и ездил на полицейской машине, так что ни у кого не возникнет никаких подозрений.
Прямо перед ним стоял черный джип, припорошенный тонким слоем снега. Как и предполагал Бойд, не успел он покинуть дом этой сучки, как она выбралась из своего укрытия.
— Глупая стерва, — пробормотал он, вылезая из машины.
Подойдя к джипу, закрепил на магните под стальным брюхом устройство слежения. Теперь можно будет наблюдать за всеми перемещениями машины по сотовому телефону.
— Из-за тебя, сучка, я едва не потерял работу, — продолжал бормотать Бойд, направляясь в музей.
А он очень серьезно относился к тому, что работал в Службе безопасности «Розмонт» и был правой рукой полковника Стэна Макфарлейна. Так же серьезно, как до того относился к службе в морской пехоте. Бывший морской пехотинец, Бойд, прослужив пятнадцать лет в «зеленой машине», по-прежнему носил на голове короткий «ежик». А сейчас он служил Стэну Макфарлейну. Если бы не полковник, он бы хлебал бурду и занимался со штангой в тюрьме штата. Без надежды на условно-досрочное освобождение. Присяжные очень неодобрительно относятся к сержантам-комендорам, убившим жену и ребенка.
Сегодняшний день был во многом похож на тот «черный» день четыре года назад. Сегодня Бойд по-крупному облажался в музее Гопкинса.
Но скоро он все исправит, докажет полковнику, что у него еще есть порох в пороховницах, что он по-прежнему достоин оказанного ему доверия и остается святым воином.
Распахнув стеклянную дверь входа с Четвертой улицы, Бойд вошел в Национальную галерею искусств.
Изображая полицейского на службе, он направился к посту безопасности, названному так, наверное, в шутку, потому что в действительности пост безопасности представлял собой накрытый скатертью столик, за которым сидели двое тщедушных охранников. Отогнув лацкан кожаной куртки, Бойд достал очень убедительный на вид жетон вашингтонской полиции.
— Какие-то проблемы, детектив Вильсон? — спросил седовласый охранник, распрямляя плечи.
— Я ищу одну женщину. Вы ее случайно не видели?
Бойд протянул фотографию Элоизы Дарлен Миллер.
Охранник потянулся за очками для чтения, которые болтались на шнурке на шее, внимательно изучил фотографию и сказал:
— Да, и не так давно. Если не ошибаюсь, она направилась в подземный переход.
Бойд, ни разу не бывавший в Национальной галерее искусств, обвел взглядом просторный мраморный вестибюль.
— Это где?
— По эскалатору вниз, — ответил охранник, указывая в противоположную сторону вестибюля. — Не хотите предупредить службу безопасности музея?
— В этом нет необходимости. Эта женщина не представляет опасности, — заверил его Бойд. — Нам просто нужно задать ей несколько вопросов.
Забрав у охранника фотографию, он направился к эскалатору.
Спустившись вниз, бросил равнодушный взгляд на белую скульптуру.
— Если это искусство, то я Пабло, мать его за ногу, Пикассо.
Скульптура чем-то напоминала коренной зуб, который он выбил одному пьяному морячку. Много лет он хранил этот зуб как талисман, как память о своей первой настоящей драке.
Войдя в тускло освещенный сувенирный магазин, Бойд увидел, что внутри полно людей, толкающих кресла-каталки, тянущих за руку детей и болтающих по сотовым телефонам. Куда он ни смотрел, повсюду бесцельно слонялись люди, похожие на заблудших овец.
Проходя мимо колоды карт с рисунками на сюжеты Рождества, Бойд мысленно отметил, что надо прийти сюда за рождественскими подарками. И дело не в том, что эти безбожники не знают истинный смысл Рождества или каких-либо других событий, описанных в Библии. В наши дни люди обращаются со Словом Господа вольно, забывая, что библейский текст не предмет для новых интерпретаций.
Только полному дураку придет в голову перефразировать Слово Господне.
Этому научил Бойда полковник. Он научил его многому за эти четыре года, начиная с того дня, когда приказал ему преклонить колени перед Всемогущим. Бойд, никогда прежде не молившийся, отнесся к этому с опаской, но, преодолев первоначальное смущение, вдруг обнаружил, как легко вымолить у Бога прощение. И вот так, в одно судьбоносное мгновение, изменившее всю его жизнь, он получил отпущение всех своих грехов, прошлых и будущих. Бары, бордели, пьяные драки — было забыто все. Как и убийство жены и ребенка.
Хотя эту борьбу ему приходилось вести ежедневно, Бойд старался изо всех сил быть достойным святым воином. Не пил. Не курил. Содержал свое тело в «храме Господнем». Ему бы еще очень хотелось перестать сквернословить, но, поскольку он пришел служить в морскую пехоту в возрасте семнадцати лет, перебороть эту привычку оказалось очень трудно.
«Всегда есть поле для совершенствования», — подумал Бойд, покидая сувенирный магазин и направляясь в кафе.
Остановившись в дверях, он обвел взглядом просторный многолюдный зал.
Эта Миллер была где-то здесь, в толпе, страх заставляет человека выделяться из окружения, обладая собственной энергией. Собственным запахом, если так можно сказать. Подобно «яблочку» мишени, страх Миллер выведет его, Бойда, прямо на нее.
Но сначала надо позаботиться о том, чтобы прикрыть себе задницу.
Заметив высокого толстого уборщика, рассеянно толкающего перед собой желтое ведро на колесах, Бойд понял, что это как раз тот, кто ему нужен. В течение десяти лет его собственный отец толкал такое же ведро. Вот почему Бойд знал, что уборщики всех мастей остаются невидимыми для остального мира. Никто не удостаивает их приветственного слова, не говоря про брошенный искоса взгляд. Довольный тем, что операция обещает пройти гладко, Бойд прошел следом за уборщиком в дверь, обозначенную «Только для обслуживающего персонала».
Оглушив высокого толстого уборщика, уложив его на пол одним точным ударом, он подумал о своем отце, грубом, вечно пьяном ублюдке.
Не веря в случайные совпадения, Бойд сразу же узнал в благоприятном появлении уборщика то, чем это было на самом деле: дар Божий.
— С тех самых пор, как «Камни огня» были созданы около трех с половиной тысяч лет назад, они погубили бесчисленное количество людей.
— И в том числе Джонатана Паджхэма, — заметила Эди, не настроенная снова выслушивать отвлеченные рассуждения Кэдмона Эйсквита.
— Как это ни печально, я должен с вами согласиться.
— Что ж, пора уже. Большинство людей, когда им говорят, что их жизнь в опасности, склонны прислушиваться к предостережениям.
— А с чего это моя жизнь в опасности? — сдвинул рыжие брови Кэдмон. — Я могу понять, почему убийца в маске ищет вас, поскольку это вы, в конце концов, были свидетелем убийства Паджхэма. Но я не имею никакого отношения к этому трагическому событию.
— Подумайте хорошенько, К. Эйсквит с сервера «lycos.com». Убийца ошибочно полагает, что доктор Паджхэм успел отослать вам по электронной почте фотографии реликвии. — Эди указала подбородком на фотоаппарат, который тот все еще держал в руках.
— Это может означать только одно… воры не хотят, чтобы кто бы то ни было знал о существовании реликвии. Поскольку обнаружение «Камней огня» попало бы на первые полосы всех газет и взбудоражило бы всех исследователей Библии, следует предположить, что реликвия попала в музей Гопкинса через черный вход, — задумчиво глядя на фотоаппарат, покачал головой Кэдмон. — Драгоценное сокровище потеряно.
— Насколько я поняла, вы хотите сказать, что реликвия была тайно вывезена из той страны, где ее обнаружили, после чего продана на «черном рынке»? Что ж, это объясняет, почему наперсник не числился в текущем каталоге музея. Поскольку я составляю архив собрания, у меня есть перечень всех древностей, принадлежащих Гопкинсу. Определенно, наперсника в этом списке не было. А почему вы называете его «Камнями огня»? — вдруг спросила Эди, начиная подозревать, что ему известно больше, чем он сказал.
— Впервые это название предложил ветхозаветный пророк Ездра. На самом деле реликвия была известна под самыми разными названиями. Древние евреи называли ее «урим и туммим». Также она упоминается в Библии как «Нагрудник судии» и «Золотые камни», — оторвавшись от фотографии на экране, объяснил Кэдмон.
— «Камни огня». Урим и туммим. Мне эти названия ничего не говорят. Я чувствую себя так, словно передо мной открылись двери лифта, и я оказалась на первом этаже Вавилонской башни, — хмыкнула Эди.
— Возможно, мне следует вернуться немного назад. — Отодвинув пустой стаканчик в сторону, Эйсквит положил на стол фотоаппарат так, чтобы ей был виден снимок наперсника, украшенного драгоценными камнями. — Сразу предупреждаю: все то, что я сейчас расскажу, не более чем предположения. Итак, я считаю, что эта реликвия, — он указал на изображение на экране фотоаппарата, — или «аскема», как она была известна древним евреям, возможно, является тем самым наперсником, который надевал первосвященник-левит, выполняя богослужение. Бесценным этот наперсник делает то, что его изготовил лично Моисей по указаниям Бога. Так что, хотя Господь и не приложил руку к созданию наперсника, это творение изготовлено по его замыслу.
Молчавшая до сих пор Эди упрямо тряхнула головой:
— Но я видела его собственными глазами. Это всего лишь… всего лишь старинный наперсник. Неужели вы действительно верите, что
— Кто я такой, чтобы оспаривать слова ветхозаветных пророков? Библия наводнена рассказами о неверующих, которые были поражены гневом Господним.
Такое странное замечание породило у Эди сомнение в том, что Кэдмон Эйсквит сам верит в свои слова.
— Поскольку от наперсника остались только двенадцать камней и разрозненные куски и обломки золота, почему вы так уверены, что это та самая реликвия?
— Установить подлинность наперсника достаточно просто, учитывая то, что в Исходе есть его подробное описание. Имеющий квадратную форму, он состоял из переплетенных кусков золотой шерсти и был инкрустирован двенадцатью камнями, расположенными в четыре ряда по три камня. — Схватив лист бумаги, на котором Эди нарисовала иерусалимский крест, Кэдмон поспешно набросал изображение. — Исходя из описания в Исходе, я считаю, что наперсник должен был выглядеть приблизительно так. — Он пододвинул рисунок Эди.
— Как видите, мои художественные способности в лучшем случае зачаточные. Пусть будет так. Каждый из двенадцати камней обладал чудодейственной силой. В первом ряду — рубин, топаз и изумруд… — Говоря, Кэдмон записывал названия драгоценных камней. — Во втором ряду — карбункул, сапфир и алмаз… в третьем — яхонт, агат и аметист… и, наконец, в четвертом ряду хризолит, оникс и яспис. Довольно пестрое сочетание, вы не находите?
Он улыбнулся, и Эди только теперь заметила, что Кэдмон достаточно привлекателен. Как правило, рыжие ей не нравились, но в мужчине, который сейчас сидел напротив, определенно было что-то неповторимое. Разумеется, свою роль играл и британский акцент.
Переведя взгляд со снимка на экране на рисунок, она внезапно поняла, какой красивой должна была быть реликвия тысячи лет назад.
— Есть какой-то смысл в том, что камней двенадцать?
— Есть, и огромный, — подтвердил Кэдмон. — Число «двенадцать» символизирует завершение священного цикла. В Торе, первых пяти книгах Ветхого Завета, написано, что двенадцать камней представляют двенадцать племен Израиля. И точно так же, как у каждого племени своя роль — например, левиты являлись кастой жрецов, каждый из двенадцати камней символизировал скрытую истину или добродетель.
— Поскольку по гороскопу мой камень изумруд, я знаю, что он символизирует бессмертие.
— Это как-то не вяжется с тем, что на протяжении многих столетий реликвия считалась потерянной навсегда и вдруг чудодейственно появилась из ниоткуда. — Лицо Кэдмона выражало благоговейное восхищение, которое впервые появилось, когда он увидел фотографию наперсника. — Если подлинность реликвии удастся установить, воистину это станет поразительным открытием, поскольку «Камни огня» исчезли со страниц Библии несколько тысяч лет назад.
Эди молчала. Где-то неподалеку находился ресторан китайской кухни: она ощутила аромат жареных овощей и соевого соуса и сглотнула подступивший к горлу комок.
— Согласно исследователям Библии, наперсник исчез во время вавилонского… С вами все в порядке?
— Нет, просто я… — Эди собиралась солгать, но в конце концов ответила правду: — Мне страшно, я устала и хочу есть. Выбирайте, что вам больше нравится.
— Не хотите перекусить? — Кэдмон указал на десерты и выпечку на стойке кафе.
— Десерта как-то не хочется. Но вы не принесете еще один капучино?..
— С превеликим удовольствием.
Извинившись, Кэдмон встал из-за стола, и, пока он шел к стойке, Эди взглядом следила за ним. Несмотря на то что Кэдмон Эйсквит говорил с британским акцентом и носил британское имя, хотя и старинное, его рыжие волосы, голубые глаза и высокий рост буквально кричали, что где-то в его родословной затесались шотландцы. И, как истинный шотландец, Кэдмон Эйсквит был башковитым малым. Определенно, ум возбуждает, и светлая голова — самый сексуальный орган для мужчины. Если бы Эди познакомилась с ним при иных обстоятельствах, она запросто могла бы пригласить его поужинать вдвоем.
Вернувшись, Кэдмон поставил перед ней стаканчик с дымящимся капучино. Эди улыбнулась, выражая свою благодарность.
— Скажите, когда вы смотрели на «Камни огня», вы не видели ничего необычного, странного или даже мистического? — спросил он.
— Нет. А я должна была заметить что-то из ряда вон выходящее? — немного подумав, ответила она.
— Трудно сказать. Исследователи Библии полагают, что священник, облачившись в наперсник, получал возможность видеть будущее, словно рука Господа на мгновение раздвигала занавесь времени.
— Значит, наперсник использовался как инструмент пророчества?
— Ну, это не было его главным назначением. В первую очередь, наперсник служил для связи первосвященника с Богом. — Кэдмон замолчал, давая Эди возможность осмыслить его слова. А может быть, размышлял, много ли можно ей раскрыть. Наконец, приняв какое-то решение, продолжил: — А именно, первосвященник посредством наперсника сдерживал и укрощал огонь, содержащийся в ковчеге.
Эди, собиравшаяся отпить глоток капучино, поставила стаканчик на стол и удивленно протянула:
— Ковчег? Вы имеете в виду Ковчег Завета?
— Он самый.
— Слава, слава, — прошептал Бойд Бракстон, мысленно повторив свой любимый отрывок из Библии. Застегнув пуговицы темно-синей рубашки, он расстегнул молнию дешевых полиэстровых брюк и заправил ее внутрь. Затем, не желая терять боевой настрой, потрогал свои гениталии.
— Ты мужчина, Б. Б. Ты — мужчина.
Всего через несколько недель после учебного лагеря в полку его прозвали «Б. Б.», «Большим бандитом». И действительно, во всей части ему не было равных в выпивке, в драке, в девках. Из-за своих огромных кулаков Бойд постоянно попадал на гауптвахту, каждый раз проклиная драчливый характер родителя. Полковник сказал, что его характер — это крест, который он должен нести, подобно Иисусу, тащившему сто десять фунтов дерева на Голгофу. Эту борьбу приходилось вести ежедневно. Иногда Бойд одерживал верх, иногда проигрывал.
Быстрый взгляд на полоску с именем, пришитую на груди темно-синей куртки, сообщил, что здоровенного негра, распростертого на полу, зовут Уолтер Джефферсон. Под головой натекла лужица крови: падая, уборщик разбил нос.
— Извини, — насмешливо произнес Бойд.
По его прикидкам, Уолтер Джефферсон должен был прийти в себя не раньше чем через пару часов. Поскольку полковник особенно подчеркнул, что все должно пройти гладко — больше никаких накладок, — Бойд в качестве дополнительной меры предосторожности запихнул уборщику в рот грязную тряпку. Затем, усадив бесчувственное тело на полу, надежно скрутил руки и ноги ремнем. В музее Гопкинса он наломал дров, но теперь ни одной глупой ошибки больше не будет.
Достав пистолет, Бойд вытащил обойму. Пятнадцать патронов. Для того чтобы убить эту сучку Миллер, потребуется только один, но всегда полезно иметь при себе дополнительные боеприпасы. На всякий случай.
Быстрым и умелым движением он навернул на дуло глушитель, дослал патрон в патронник и поставил пистолет на предохранитель. Затем сунул пистолет за пояс за спину, скрывая характерную выпуклость под свободной курткой. Рядом разместились кожаные ножны: армейский нож — прекрасное вспомогательное оружие. Бесшумный, но смертельно опасный, он вспорет человеку внутренности и пронзит сердце быстрее, чем тот успеет сказать: «Здрасте!» Неважно, кто это будет, мужчина или женщина, — Бойду на своем веку уже не раз приходилось отправлять на тот свет стерв.
Застегнув пиджак, он схватил швабру и покатил низкое ведро к закрытой двери кладовки. Открыв ее, выкатил ведро и швабру за порог. Затем, заметая следы, снял с пояса связку ключей. Ему потребовалось несколько попыток, но наконец он отыскал нужный ключ и надежно запер Уолтера Джефферсона в кладовке. Покончив с этим, Бойд спрятал сверток с одеждой, среди которой была его кожаная куртка, под соседней скамейкой.
Приближаясь к запруженному народом подземному переходу, он всматривался в шумную ораву туристов. И вдруг снова подумал, что все обстоит как нельзя лучше. Его замысел заключался в том, чтобы убить сучку Миллер, выбросить в ведро с водой пистолет, который все равно нельзя будет проследить, и поскорее уносить свою волосатую задницу из музея, пока никто не сообразит, что произошло.
Толкая перед собой желтое ведро, Бойд видел, что никто не обращает на него никакого внимания. Как и предполагал, он был просто большим синим призраком.
Ибо, да поможет ему Бог, он знал, каково это, когда пол уходит из-под ног и ты вдруг начинаешь тонуть в жидком дерьме, а никакой опоры рядом не видно.
Так было в 2004 году, когда он вернулся после первой командировки в Ирак.
Каждую ночь Бойд просыпался в холодном поту. Однажды он даже надул в кровать. Если его жена Тэмми лишь прикасалась к нему своей обнаженной ногой, он вскакивал с постели, чтобы схватить свою М-16. Вот только винтовки под рукой не было. Не было даже пистолета, Тэмми категорически запретила ему держать в доме заряженное оружие из-за малыша Эшли. Шестимесячный Эшли плакал ночи напролет, прямо как те дети «тюрбанов» в Эль-Фаллудже. Однажды, когда Эшли надрывался, требуя материнскую грудь, Бойд не выдержал: «Неужели этот выродок не может просто заткнуться?!» С каждым раздирающим слух криком у него в черепе нарастал гул. Все сильнее и сильнее.
А затем вдруг наступила неестественная тишина; крики Эшли заглушила подушка.
Все, как с тем малышом в Эль-Фаллудже.
В этот самый момент жена вбежала на кухню, запрыгнула ему на спину и вонзила зубы в шею, добираясь до сонной артерии. У него не было другого выхода, кроме как стряхнуть обезумевшую женщину со спины. Тэмми ударилась головой о подлокотник кресла, и смерть была мгновенной. Не зная, что делать, Бойд позвонил полковнику Макфарлейну, и тот позаботился обо всем: обеспечил Бойда железным алиби, представил случившееся как неудачную попытку ограбления. Местная полиция купилась на это объяснение. Даже ослы из «Дейли ньюс» купились на него, местная газета рассуждала о том, что эта кровавая драма стала еще одной в цепочке преступлений, совершенных местной шпаной в поисках наличных денег. «Страшная трагедия произошла с героем войны».
То же самое сказал полковник Макфарлейн. Но только пошел еще дальше. Он сказал, что Бог понимает, что такое быть воином, вернуться домой с тяжелой битвы и столкнуться с необходимостью отгонять дьявола.
Полковник Стэнфорд Макфарлейн — великий и добрый человек, и Бойд перед ним в долгу. В неоплатном долгу. И дело не только в том, что полковник прикрыл ему задницу. Он показал ему Путь, привел в лоно Господа. И когда сволочи в Пентагоне выставили этого великого и доброго человека из армии, Бойд отправился вслед за ним.
Толкая желтое ведро, он всматривался в толпу, морща нос от слабого аромата китайской стряпни.
Эта сучка Миллер здесь. Где-то в бурлящей толпе. Скоро она отыщется. А дальше это будет как расстрел «тюрбанов» в сточной канаве.
— …история Ковчега Завета — это драма, разыгравшаяся на сцене библейской Святой земли, — продолжал Кэдмон, отвечая на вопрос Эди Миллер.
— Драма? — язвительно заметила его спутница. — Вам не кажется, что это уже чересчур?
— Ни в коей мере. Как вам, несомненно, известно, Ковчег Завета, или «арон хабрит» на древнееврейском, представлял собой сундук приблизительно четыре фута в длину, два с половиной фута в ширину и два с половиной фута в высоту. — Говоря, Кэдмон раздвигал руки в стороны, показывая примерные размеры. — Покрытый искусной резьбой, он был отделан кованым золотом. Но, возможно, вы не знаете, что Ковчег Завета в
— Это вроде тех золотых ящиков, которые я в прошлом году видела на выставке сокровищ из гробницы Тутанхамона, правильно?
— Вплоть до золотого ободка наверху и крылатых фигур, украшающих крышку. Далее, и у египетских ларцов, и у Ковчега Завета было одно и то же предназначение: содержать находящееся внутри божество.
— Я полагала, что в Ковчеге Завета хранились Десять заповедей, — наморщила лоб Эди. — А вы хотите сказать, что он был чем-то вроде магической шкатулки с Богом, как это показано в фильме «В поисках потерянного ковчега».
Кэдмон усмехнулся. Вопрос его развеселил.
— Точно так же, как в священном египетском ларце содержался могущественный и великий Атон, в Ковчеге Завета содержались могущество и слава Иеговы. Поэтому для первосвященника единственный способ повелевать всей этой вселенской мощью заключался в том, чтобы защититься «Камнями огня».
Эди поднесла стаканчик с дымящимся капучино ко рту, переваривая слова Кэдмона, а он тем временем обвел взглядом толпу посетителей. Ничего необычного. Взгляд Кэдмона на мгновение задержался на мужчине, который вез в кресле-каталке восьмидесятилетнего старика, на уборщике, толкающем желтое ведро на колесиках, на возбужденной мамаше, везущей коляску. Он обратил внимание на двух подростков, одного с волосами цвета фуксии, другого — в желто-черную полоску, как у тигра, которые страстно обнимались перед массивной стеклянной стеной, отгораживающей искусственный водопад.
— Ну, хорошо, нам известно, что произошло с наперсником: его забрал Навуходоносор и спрятал в Вавилоне, и лишь недавно он был обнаружен в Ираке и тайком вывезен из страны, — сказала Эди, привлекая внимание Кэдмона к столу. — Но что произошло с Ковчегом Завета?
Ага, эта женщина ему явно по сердцу; она интересуется темой, которая уже давно его захватила.
— В какой-то момент после возведения знаменитого храма Соломона Ковчег Завета исчезает со страниц Библии. Был ли он похищен, уничтожен или спрятан, неизвестно.
— Да ну, кажется, вы то же самое говорили про «Камни огня», однако наперсник таинственным образом всплыл из забытья, из-за чего нам с вами сейчас угрожает смертельная опасность.
Краем глаза Кэдмон заметил, что уборщик, толкавший желтое ведро, внезапно резко свернул и направился прямиком к ним.
Странно, что у него на ногах высокие ботинки на шнуровке армейского образца. Еще более странно, что своим телосложением он напоминает профессионального регбиста.
Вспомнив описание убийцы Паджхэма, данное Эди, Кэдмон ощутил на затылке мурашки.
— Я начинаю соглашаться с вашим выводом, — пробормотал он, не отрывая взгляда от гиганта уборщика, следя за тем, как тот отпустил рукоятку швабры и потянулся рукой за спину.
В это мгновение Кэдмон увидел блеск серебряного кольца.
В следующее мгновение заметил, как мелькнуло что-то черное и прищурился, фокусируя взгляд на предмете в руке уборщика.
Матерь божья! Этот человек держал пистолет!
Времени на размышления не было. Оттолкнув столик в сторону, Кэдмон бросился на Эди Миллер, одним движением повалив ее на пол.
Ударив в опрокинутый столик, пуля отразилась рикошетом от мраморной крышки. Увлекая за собой свою спутницу, Кэдмон укрылся за ближайшей колонной. Вторая пуля со звоном ударила в стальное кашпо меньше чем в метре от того места, где прижимались друг к другу двое беглецов.
В толпе истерично закричала женщина.
— У него пистолет! — хрипло крикнул какой-то мужчина.
— Это долбаный террорист! — заорал другой.
К ним присоединились еще несколько голосов, образуя какофонию страха.
Не дожидаясь третьей пули, Кэдмон перешел в наступление. Протянув правую руку, он ухватился за столик на колесах, стоявший рядом с колонной, и могучим движением толкнул его вперед. Грязные тарелки, составленные в пластмассовом тазу на столике, полетели на пол, с грохотом разбиваясь вдребезги. Отличный отвлекающий маневр.
Услышав грохот, нападавший развернулся и инстинктивно сделал третий выстрел. Пуля попала в прозрачное стекло, закрывавшее искусственный водопад, толстое закаленное стекло пошло трещинами и рассыпалось, и в подземный переход тотчас хлынула вода.
Хаос распространялся стремительно, люди бросились врассыпную во все стороны.
«Бронебойные пули», — с ужасом подумал Кэдмон. Этот тип использовал бронебойные пули, черт побери!
Эди, придавленная весом его тела, пронзительно вскрикнула прямо ему в ухо. Приподняв голову, он окинул взглядом объятую паникой толпу, ища вооруженного верзилу.
Нападавшего нигде не было видно. От него осталось только желтое ведро, из мутных глубин которого торчала деревянная ручка швабры. Убийца скрылся. Или переместился на новую позицию, готовый стрелять снова. В любом случае у них были считаные секунды на то, чтобы покинуть подземный переход.
Рывком поднявшись на четвереньки, Кэдмон оторвал Эди от пола.
— Что произошло? — сдавленным голосом спросила та.
— Убийца Паджхэма только что прислал нам привет.
— О господи! Нам не выбраться отсюда живыми!
Осознав, что ему вот-вот придется иметь дело с впавшей в истерику женщиной, Кэдмон встряхнул Эди за плечи.
— Мы выберемся отсюда, но только если ты будешь сохранять спокойствие и делать все
Эди кивнула. Удовлетворенный немым ответом — ожидать от нее большего сейчас было бесполезно, — Кэдмон осмотрелся вокруг. Поток охваченных ужасом бегущих людей — толпа превратилась в объятую коллективной истерией массу. Ожившая картина Босха.
Он посмотрел в одну сторону, в другую, определяя, как лучше выбраться из толчеи. Вправо уходил похожий на тоннель коридор, слева находился сувенирный магазин. Тускло освещенный, заставленный стеллажами, он предлагал лучшее укрытие. Схватив Эди за руку, Кэдмон устремился в ту сторону.
— Куда мы бежим? — задыхаясь, спросила она.
Кэдмон едва увернулся от сотрудника музея, тщетно пытающегося направить обезумевшую ораву в нужную сторону, подобно тому как полицейский направляет машины в объезд места аварии, и крикнул, перекрывая рев толпы:
— Нам нужно уйти как можно дальше!
Заметив на стойке черное пальто, которое кто-то, спасаясь бегством, бросил в спешке, Кэдмон на бегу захватил его и тотчас же нырнул за огромную колонну.
— Быстро! Надевай! — бесцеремонно ткнул он пальто в руки своей спутнице.
— Зачем мне…
— У тебя вызывающий внешний вид, это делает тебя заметной мишенью.
Сняв с плеча хозяйственную сумку, которую ей каким-то образом удалось сохранить во всем этом столпотворении, Эди сунула руки в рукава пальто и невольно хмыкнула:
— Ты со своими рыжими волосами тоже выделяешься.
— Справедливо.
Кэдмон сорвал вязаную шапочку с подростка азиатской наружности в очках, пробегавшего мимо, натянул ее на голову, после чего подобрал полы не по размеру большого пальто Эди и поспешно затянул пояс.
Замаскировавшись, он повел свою спутницу через сувенирный магазин, петляя из стороны в сторону, чтобы затруднить наблюдение со стороны. Держась за руки, они метнулись от кассы к колонне, затем к другой кассе, и через несколько мгновений вышли в залитый ярким светом вестибюль, где стояла скульптура Генри Мора. Кэдмон быстро просчитал три варианта: эскалатор, лифт, лестница.
Этот урок Кэдмон хорошо усвоил от своих наставников из МИ-5. Схватив Эди за плечо, он развернул ее лицом к лестнице.
— Но на эскалаторе быстрее…
— Возможно, и быстрее, но гораздо опаснее.
Держась за руки, они подбежали к лестнице. Здесь не было ни души, в отличие от битком забитого эскалатора в противоположном конце вестибюля: люди толпились, словно объятые паникой овцы, которых ведут на бойню.
Поднявшись наверх, они оказались в просторном зале, где по бокам двумя часовыми стояли бронзовые пумы. В дальнем конце открылись двери лифта, и из кабины выплеснулось с полдюжины охваченных ужасом посетителей. В нескольких шагах находился общественный туалет, обозначенный характерными символами. Прямо за пумами был выход на Четвертую улицу, там царила беспорядочная толчея, обезумевшие посетители метались из стороны в сторону, а затравленные охранники музея безуспешно пытались направить их в двери.
Оценив ситуацию, Кэдмон схватил Эди за руку и потащил в туалет. Толкнув плечом вращающуюся дверь, он увлек свою спутницу на женскую половину.
— Что ты делаешь? — взвизгнула Эди.
— Надеюсь, спасаю тебе жизнь.
— Но ты же мужчина! Тебе сюда нельзя!
Не обращая на нее внимания, Кэдмон огляделся по сторонам.
Шесть кабинок. Пять умывальников. И ни одного человека.
— Кэдмон, ты меня слышишь? Я же сказала, тебе сюда нельзя…
— Успокойся, хорошо? — Запихнув Эди в кабинку, он зашел следом. — И еще, говори, пожалуйста, потише. Если впадешь в истерику, будет только хуже.
Эди с недовольным видом продолжала возражать:
— Но ведь это женский туалет…
— Именно поэтому я и предпочел его уборной для мальчиков. Конечно, это только предположение, но я очень сомневаюсь, что нашему накачанному тестостероном убийце придет в голову заглянуть сюда: буква «Ж» подействует на него естественным репеллентом. Так что на какое-то время мы в безопасности.
— Если забыть о том, что мы стиснуты словно горох в фарфоровой вазе, — пробормотала Эди, неуклюже выкручивая тело и усаживаясь на унитаз: в тесной кабинке с трудом помещался один человек, не говоря уж о двоих.
Заперев дверь, Кэдмон достал из кармана путеводитель, который он захватил, войдя в музей.
— И что теперь? — подняла голову Эди.
— А теперь мы прикинем, как нам лучше перехитрить нашу Немезиду. — Кэдмон развернул схему. — Если верить схеме, всего из музея пять выходов.
— До ближайшего не больше пятидесяти шагов. Это тот самый, мимо которого мы прошли. — Протянув руку через плечо, Эди ткнула пальцем в ближайший выход. — Вот он. На Четвертую улицу. Мой джип стоит прямо у лестницы. Мы выберемся отсюда за считаные секунды. А дальше — «господа, заводите двигатели».
Но Кэдмон отмахнулся от ее предложения, резко тряхнув головой.
— У меня есть основания подозревать, что тебя проследили до музея. А это означает, что за выходом на Четвертую улицу наблюдают или сам убийца, или его сообщник. Нам нужно покинуть музей через тот выход, до которого отсюда дальше всего.
— Ты спятил? Это же выход на Семнадцатую улицу! — возбужденно прошептала Эди. — Для того чтобы туда попасть, потребуется пройти через всю Национальную галерею искусств. Это в трех кварталах от того места, где мы сейчас находимся. Если считаешь свой план хорошим, ты просто сошел с ума!
— Ага, вижу, моя репутация опережает меня.
Приняв решение, Кэдмон сложил карту и убрал ее в нагрудный карман. Не потрудившись спросить разрешения, порылся в карманах позаимствованного пальто Эди и, обнаружив в одном из них черный капюшон от дождя, протянул его своей спутнице.
— На, надень.
— Ни за что! — решительно тряхнула головой Эди, рассыпав по плечам темно-каштановые кудри. — Тебе, может быть, и нет никакого дела до вшей, но я…
— Надень капюшон! — строго приказал Кэдмон, снова находя ее упрямство излишним. — От вшей можно вылечиться специальным шампунем. Провернуть воскрешение гораздо труднее. Как я уже говорил, убийца ищет в музее две цели: рыжеволосого типа и кудрявую женщину. Поверь мне, положение наше незавидное.
— Да уж, хуже некуда, — пробормотала Эди, послушно скрывая свои локоны под капюшоном.
— Вот так гораздо лучше, — одобрительно кивнул Кэдмон. — Пошли. Мы и так потеряли много времени. — Открыв запор, он распахнул дверь.
Эди молча таращилась на него, отказываясь пошевелиться. Теперь упрямство сменилось бесконечным ужасом.
— Как ты думаешь, у нас есть шансы выбраться отсюда живыми? — прошептала она.
Вместо того чтобы давать пустое обещание, которое он не сможет выполнить, Кэдмон ответил:
— Это мы скоро выясним.
Не понимая, как все могло испортиться так быстро, Бойд Бракстон сунул руки в рукава своего черного свитера. Уолтер Джефферсон по-прежнему лежал без сознания на полу кладовки. Забрав свои вещи из-под скамейки, где он их оставил, Бойд вернулся в кладовку. Ему требовалось заново оценить ситуацию. Он торопливо натянул свои черные брюки прямо поверх синих — ему глубоко наплевать на то, как он выглядит, главное, он должен был выглядеть
Бойд засунул нож и М-23 за пояс, проверил сотовый телефон. Сообщение на запрограммированный номер должно было автоматически предупредить его об активации устройства слежения.
Он облегченно вздохнул: джип по-прежнему стоял перед входом в музей. Значит, эта сучка пока здесь, и еще можно исправить ошибку. Где бы она ни находилась, он ее найдет.
Распахнув дверь кладовки, Бойд направился к подземному переходу, осматриваясь по сторонам.
Из разбитого окна доносилось завывание не менее чем полудюжины полицейских сирен. С минуты на минуту здесь все будет кишеть полицией.
Искать Миллер не было смысла, Бойд уже понял, что она покинула подземный переход, скрывшись вместе с рыжеволосым ублюдком в сувенирном магазине.
Несомненно, этот тип был «игроком», иначе и быть не могло.
Не спеша пройдя к тому месту, где сидела Миллер, Бойд подобрал с пола листок бумаги, и у него вырвалось:
— Проклятие!
На листке было два рисунка, сделанных от руки: изображение древней реликвии, которую Бойд похитил из музея Гопкинса, и иерусалимский крест, кольцо с которым носили на безымянном пальце правой руки и сам Бойд, и все остальные сотрудники Службы безопасности «Розмонт».
Вдруг он заметил мусульманскую пару: женщина в хиджабе торопливо катила коляску, а ребенок орал во все горло. Пара остановилась в нескольких шагах от Бойда. Женщина заглянула в коляску, и ребенок завопил еще громче.
Голова Бойда внезапно взорвалась нимбом боли, листок бумаги у него в руке задрожал.
Плачущие дети. Плачущие женщины. Плачут все и вся. Господи, можно подумать, он кого-то убил. Как будто это зона военных действий. На самом деле это всего лишь мелкое недоразумение — подумаешь, уборщик решил немного пострелять. Но только на этот раз все остались живы.
Вот в чем заключалась главная проблема. Кое-кто должен был умереть.
«Убивайте! Убивайте! Бог узнает своих» — не так ли всегда повторял полковник?
Не отрывая взгляд от мусульманской пары, Бойд сунул руку за спину, стиснул рукоятку пистолета и медленно вытащил М-23 из-за пояса.
И тут у него на груди завибрировал сотовый телефон.
Он запихнул пистолет обратно за пояс. Повернувшись спиной к мусульманской паре и их орущему выродку, достал телефон. На экране высветились буквы «СБР» — Служба безопасности «Розмонт».
— Твою мать…
Это звонил полковник, желающий узнать, как обстоят дела.
Чувствуя себя полным дерьмом, Бойд ткнул зеленую кнопку. Поскольку полковник терпеть не мог то, что называл «уклончивостью», а Бойд и все остальные, имеющие двенадцать классов образования, называли «ходить вокруг да около», Бойд не стал тратить время на любезности. Он сразу перешел к делу:
— У нас проблема, сэр. Цели удалось уйти, все место превратилось в цирк, только что прибыла полиция.
Его доклад был встречен молчанием, Бойд внутренне приготовился к тому, что ему надерут задницу по первому разряду.
— Эта Миллер по-прежнему там? — наконец спросил полковник.
Его спокойный тон застиг Бойда врасплох, обычно подобные провалы удостаивались ярости, уступающей только гневу Всемогущего.
— Думаю, да, сэр. Ее джип по-прежнему стоит у входа. Я нашел листок с двумя рисунками: на одном реликвия, на другом иерусалимский крест. И еще одно, сэр… Эта Миллер была не одна, а с каким-то высоким рыжеволосым типом. Полной уверенности у меня еще нет, но, по-моему, он «игрок». Что я должен делать, сэр?
Последовала еще одна пауза. Бойд слышал в трубке приглушенные голоса — полковник вывел разговор на громкоговоритель. Затем послышался звук открывающейся папки.
— Сержант-комендор!
— Да, сэр.
— Жди дальнейших распоряжений.
Полковник Стэнфорд Макфарлейн задержался, изучая досье, которое ему только что передали. Повернувшись спиной к своему начальнику штаба, он украдкой достал из нагрудного кармана очки. Макфарлейн презирал любые физические слабости, особенно в себе самом. Хотя и находился на пике формы, случались дни, когда он чувствовал всю тяжесть прожитых пятидесяти трех лет.
Поправив на носу очки, полковник пробежал взглядом содержимое папки. Благодаря связям в отделе разведки заместителя министра обороны ему удалось получить подробное досье на Кэдмона Сент-Джона Эйсквита.
Он всмотрелся в фотографию, закрепленную скрепкой в верхнем правом углу. «Рыжие волосы. Голубые глаза. Кожа светлая». Затем перевел взгляд на физические данные. «Рост: шесть футов три с половиной дюйма. Вес: сто девяносто фунтов». Разумно было предположить, что Эйсквит и был тем высоким рыжеволосым типом, которого видели вместе с Миллер в Национальной галерее искусств.
Затем полковник просмотрел личные данные. «Дата рождения: 02.02.67. Образование: Итон, Королевский колледж Оксфордского университета. Специальность: история Средних веков. Завербован в МИ-5 в 1995 году. Уволен по собственному желанию в 2006 году».
У Макфарлейна поникли плечи, словно придавленные тяжелым грузом.
Ну почему именно сейчас? Почему возникла эта проблема, когда приз был уже так близок?
Сжимая папку, он прошел к раздвижным дверям за письменным столом и вышел на балкон. Легкий снежок падал на Виргиния-авеню, заполненную машинами. Покрывшись чистейшими снежными хлопьями, оживленная магистраль приобрела прямо-таки райский вид. Слева виднелись величественные серые шпили Национального собора, возвышающиеся над городом, справа торчал белый шпиль монумента Вашингтону.
Вот слова, определяющие жизнь. Вот вера, за которую можно умереть.
И снова полковник взглянул на папку. МИ-5 являлась ведущей секретной службой Великобритании. Ведомство занималось обеспечением национальной безопасности страны. «Regnum Defende». Защита королевства.
Как эта Миллер познакомилась с бывшим сотрудником британской разведки?
Убитый куратор музея был англичанин, возможно, именно он устроил встречу.
Но почему? И каким образом Эйсквиту и женщине удалось узнать о «Камнях огня» и иерусалимском кресте?
Макфарлейн терпеть не мог, когда вопросов больше, чем ответов.
Армагеддон уже совсем близко, ну, почему Бог…
«Это же испытание», — внезапно дошло до Макфарлейна, и у него с плеч свалилась тяжесть. Испытание, призванное показать, насколько он достоин Всемогущего. Показать, что Бог действительно может доверить ему свой великий замысел. Седрах, Мисах и Авденаго.[11] Подобно этим древним святым, Господь подвергает его испытанию.
Макфарлейн бросил взгляд на прекрасные серые шпили вдалеке, быстро вознося чистосердечную благодарственную молитву, радуясь возможности показать Богу то, на что он способен. Закрыв папку, он вернулся в кабинет и нажал большую синюю кнопку на телефоне, включая громкоговорящую связь.
— Слушай меня внимательно, ганни, — сразу же перешел к делу полковник. — Я направляю команду из пяти человек, у каждого выхода из музея встанет по одному человеку. Предположительно, они будут на месте через две минуты. Ты оставайся рядом с джипом. Только холодное оружие. Через час Миллер и Эйсквит должны быть в пластиковых мешках на молнии для перевозки трупов. Ты меня слышишь, мой мальчик?
— Так точно, сэр, — ответил Бойд Бракстон. — Но что, если… — Макфарлейн буквально услышал, как уверенность вытекает из голоса его подчиненного. — Что, если им удастся проскользнуть мимо нас?
Несмотря на бесконечную преданность делу, бывший сержант-комендор не обладал умением принимать решения. Из таких людей получаются замечательные исполнители, «пушечное мясо», но вот вожаками им никогда не стать.
— Чтобы они точно никуда не делись, заминируй машину Миллер.
— Вас понял, сэр! — воскликнул Бракстон, заново обретая уверенность в себе.
— Держи меня в курсе.
Эди и Кэдмон вышли из женского туалета. В этот самый момент прозвучал громкий сигнал тревоги, от которого застучали зубы, оглушительный звук, сопровождаемый повторяющимся сообщением. Неестественно спокойный голос констатировал очевидное: «Сработала система сигнализации музея. Немедленно направляйтесь к ближайшему выходу. Спасибо».
— Ты все слышал? Нам нужно к «ближайшему выходу». То есть вот сюда.
Толкнув своего спутника под ребро, Эди указала на выход на Четвертую улицу в конце вестибюля, забитого беспорядочной толпой, пробирающейся к большим стеклянным дверям.
— А я думаю, нет, — невозмутимо проговорил Кэдмон и, схватив Эди за плечо, потащил ее к лестнице справа.
— Что ты делаешь?
— Мы поднимемся по лестнице на главный этаж музея.
Высвободив руку, Эди сверкнула глазами.
Главный этаж музея? Этот человек что, спятил? Им придется плутать по бесчисленным залам и галереям с картинами и скульптурами.
— Быстрее будет пройти по первому этажу, — возразила она. — Главный этаж музея запружен народом.
— Да, думаю, тут ты права. Однако массовка придется нам очень кстати, если зверь снова явит свой мерзкий лик.
Не собираясь уступать, Эди скрестила руки на груди.
— Сколько раз ты бывал в Национальной галерее искусств?
— Нисколько, это мое первое посещение. — Кэдмон снова взял ее за руку, теперь уже стиснув ощутимо крепче. — Хотя ты и хорошо знакома с расположением залов музея, у тебя сейчас, несомненно, запоздалый шок. Не лучшее состояние для того, чтобы принимать решение.
— Послушай, может быть, я и теряю рассудок, но пока что он у меня еще есть.
Не обращая внимания на ее возражения, Кэдмон потащил Эди к лестнице. Поднимаясь, она дважды споткнулась, и дважды Кэдмон успел ее подхватить, не дав свалиться носом на ступеньки.
Когда они поднялись наверх, Эди повернулась к Кэдмону.
— И что теперь?
Вместо ответа Кэдмон решительно направился к брошенному креслу-каталке с надписью «Собственность НГИ» на черной кожаной спинке. Прищурившись, Эди наблюдала, как он взял кресло за ручки и подкатил к ней.
— Садись в кресло, — приказал Кэдмон.
— Два раза споткнулась — это еще не инвалид, — воспротивилась она.
— Убийца будет искать женщину вот такого роста. — Кэдмон поднял ладонь на уровень ее головы. — Он не будет искать женщину в кресле-каталке.
— Откуда мне знать, что…
— Садись! А не то я тебе ноги переломаю, черт побери!
Эди послушно опустилась в кресло, запоздало осознав, что сейчас делает все, чтобы испортить отношения с человеком, который спас ее от пули убийцы. Причем с риском для собственной жизни.
— Слушай, ты меня извини за то, что я с тобой спорю по любому поводу. Просто я… очень-очень испугалась.
К тому же она привыкла полагаться только на себя, особенно в вопросах личной безопасности. В жизни ее слишком часто подводили.
— Ты имеешь полное основание бояться, — ответил Кэдмон, вновь превращаясь в вежливого британца.
Сняв кресло-каталку с тормоза, он покатил его вперед.
Эди сняла хозяйственную сумку с плеча и прижала ее к груди. В холщовых глубинах лежали деньги, ключи от машины и паспорт. Все, что нужно, для того чтобы бежать от этого безумия.
Пока Кэдмон пробирался сквозь толпу, она размышляла над тем, что идея с креслом-каталкой была просто гениальной: народ расступался перед ними, словно Красное море перед евреями. Правда, Эди по-прежнему критически относилась к плану Кэдмона покинуть музей самым длинным путем. Однако, быть может, этот план, как и кресло-каталка, приведет в конечном счете к успеху.
Они прошли мимо галереи американской живописи и вошли в Восточный сад. Внутри их встретил душный, влажный воздух. Посреди сада находилась огромная морская раковина, на которую уселись крылатые купидоны, по их пухлым ножкам весело стекали струйки воды. Кэдмон повернул вправо, обходя фонтан. Когда кресло-каталка оказалось за рядом колонн, Эди заметила бездомного, который спал крепким сном на скамейке с чугунными спинками, не обращая внимания на завывание сигнала тревоги и предупреждения, непрерывно звучащие из громкоговорителей.
Покинув сад, Кэдмон ускорил шаг, пересекая длинный зал скульптур под сводчатым потолком. Мимо мелькали знакомыми пестрыми пятнами соседние галереи — Тулуз-Лотрек, Ренуар, Энгр, история французской живописи девятнадцатого века, превращенная в быстрый калейдоскоп красок.
Прямо впереди возвышались массивные черные мраморные колонны главной ротонды, подобные могучим исполинским деревьям девственного леса.
— Можно выйти через ротонду, — сказала Эди, разворачиваясь в кресле и с мольбой сжимая руки.
Ее предложение было встречено лишь шелестом колес по полу — кресло на полной скорости катилось вперед.
«Это все равно что спускаться в круги ада Данте», — подумала она, попав в ротонду под куполом.
Вокруг, куда ни кинь взгляд, толпились люди, выстраиваясь длинными извивающимися очередями к главному входу. Перед дверями охранники быстро ощупывали каждого выходящего посетителя. Эди предположила, они ищут вооруженного убийцу.
— Похоже, все дороги ведут в Рим, — заметил Кэдмон, катя кресло-каталку прочь от беспорядочной толпы.
Как и в Восточном саду, оставшемся позади, в ротонде царила влажность тропических джунглей — из-за многочисленных растений в горшках. Опасаясь, что убийца Паджхэма может скрываться где-то поблизости, Эди прижала подбородок к груди, стараясь не привлекать к себе внимание.
Как только они покинули ротонду, Кэдмон пустился бегом.
Мимо стремительно мелькали знаменитые произведения искусства. Эди стало страшно: как бы не расстаться с содержимым желудка.
— Нельзя ли помедленнее, а? Меня укачивает.
Если Кэдмон ее и услышал, никак этого не показал: этот мужчина словно торопился как можно быстрее продемонстрировать, какой же он крепкий орешек.
Преодолев три четверти общей длины музея меньше чем за две минуты, Кэдмон подкатил Эди к Западному саду, зеркальному отражению сада в противоположном конце. Резко повернув влево, он каким-то образом удержал кресло на двух резиновых колесах.
— Быстро! Тормози! — завизжала Эди, увидев прямо перед собой статую Иоанна Крестителя в полный рост.
Она судорожно вцепилась в обтянутые кожей подлокотники, но Кэдмон резко остановил кресло-каталку в каких-то дюймах от сурового святого.
— Гром и молния! — Он покрутил головой из стороны в сторону. — В конце коридора должен быть лифт… ах да, вот он, по правому борту, — и быстро подкатил кресло к лифту, спрятавшемуся за святым.
Протянув руку, Эди нажала кнопку вызова. Металлические двери тотчас же открылись. Поскольку развернуть кресло в тесной кабине не удалось, ей пришлось ехать лицом к задней стенке. Через мгновение они покинут музей через выход на Седьмую улицу, расположенный на нижнем этаже.
Приготовившись к последней кавалерийской атаке, Эди раскрыла хозяйственную сумку и, быстро порывшись в ней, нащупала раскисший картон коробки с растаявшим шпинатом.
— Что ты делаешь? — спросил удивленный Кэдмон.
— Ищу ключи от машины.
— Настоятельно не рекомендую пользоваться своей машиной.
Положив руку на спинку кресла, Эди развернулась так, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Ты шутишь, правда? Машина — наша единственная надежда бежать.
— Как ты думаешь, каким образом убийца тебя нашел? Готов поспорить, это была не случайная догадка.
— Ну, может быть, догадка, но только основанная на фактах. Не будем забывать про старину случай, — возразила Эди. И тотчас же, осознав, какую глупость сказала, добавила: — Ну, хорошо, он проследил за мной до музея. Но я обещаю, что, когда мы уедем отсюда, он уже не будет за нами следить. Я знаю город как свои пять пальцев. Поверь мне, Кэдмон, я смогу ускользнуть. Отсюда в квартале есть один переулок. Если за нами будет погоня, это идеальное место, чтобы избавиться от хвоста.
Двери лифта с мелодичным звоном открылись. Кэдмон выкатил задом кресло из кабины и развернул его в направлении вестибюля выхода на Седьмую улицу, где царила картина, идентичная той, которую они наблюдали в ротонде.
Увидев суматоху и толчею, массовое смятение, абсолютный хаос, охвативший пространство в мраморных стенах, Эди облегченно вздохнула.
Конец уже виден.
Держа в руках план музея, Бойд Бракстон во второй раз проверял все выходы.
Он поставил Санчеса у дверей в торговый центр, Харлисс занял место на Конститьюшен-авеню, Напьер устроился в Восточном крыле, расположенном на противоположной стороне улицы, Эйджи наблюдал за Четвертой улицей, а Риггинс дежурил у выхода на Седьмую. Все до одного опытные бойцы, у каждого были армейский нож и по две фотографии с документов: темноволосая кудрявая сучка и высокий рыжеволосый ублюдок. И все в полицейской форме. Если учесть, что Национальная галерея искусств кишела сотрудниками правоохранительных служб города, на появление дополнительных «коллег» никто не обратит внимание.
Бойд вставил в правое ухо устройство связи, позволяющее общаться со всеми пятерыми подчиненными.
— Приказ ясен: ликвидировать обе цели. Только холодное оружие. Дело нужно сделать быстро, бесшумно и наверняка.
— Мы все поняли, босс, — ответил за всех Риггинс.
Мастер ближнего боя, Риггинс прекрасно обращался с ножом. Что еще лучше, он
— Отлично, мальчики и девочки, давайте немного повеселимся, — ухмыльнулся Бойд, уверенный в том, что на этот раз промашки не будет. — И не забывайте… с нами Бог.
— Аминь, братья. — Это сказал Санчес, бывший боец спецназа, прошедший Афганистан и поднаторевший в безжалостной расправе над безбожниками.
Направляясь к выходу на Четвертую улицу, Бойд бросил взгляд на кольцо на правой руке: скопление крестов служило постоянным напоминанием о том, что он и его люди были солдатами в армии Господа, святыми воинами, в чем-то похожими на древних крестоносцев. Полковник часто упоминал тех, кто тысячу лет назад отправился покорять Святую землю, — Юг де Пайен, Годфрид Бульонский, Ив де Файон. Бойд ощущал неразрывную связь с этими древними рыцарями, которые сражались, держа в одной руке меч, а в другой — Библию. Прослужив пятнадцать лет в морской пехоте, он имел большой опыт обращения с мечом. Но Библия была для него чем-то новым. Его собственный отец не слишком-то высоко ценил Священное Писание; больше того, Джо Дон Бакстон высоко ценил одно только виски, которому воздавал должное почти каждый вечер. По слухам, в тот день, когда Джо Дон въехал на своем пикапе прямо в рощу тополей, у него между коленями была зажата недопитая бутылка бурбона.
Приблизившись к вестибюлю музея, Бойд дернул подбородком в сторону человека из «Розмонта», дежурившего у гардероба, — Эйджи можно было доверить самое ответственное дело. Ответом на молчаливое приветствие стал незаметный кивок.
Не собираясь стоять в очереди, Бойд сунул руку в карман куртки и извлек кожаный бумажник. Раскрыв его, ткнул полицейский значок тому же охраннику, с которым разговаривал, заходя в музей.
— Детектив Вильсон, на нас с вами свалилась та еще заварушка, да? — заметил охранник.
— Что поделать, еще один день в Городе греха. Кто-нибудь успел рассмотреть того ублюдка, который устроил стрельбу?
— К счастью, один из посетителей музея успел заснять происходящее на свой сотовый телефон.
Услышав это, Бойд застыл. Через считаные часы его лицо появится во всех выпусках новостей и в Интернете.
— Рад это слышать, — ответил он, растягивая лицо в фальшивую улыбку. — Продолжайте дежурство… — Он взглянул на бирку с фамилией: —…детектив Миллиган.
Бойд понятия не имел, обращаются ли к охранникам словом «детектив», но сейчас ему было все равно. Сменив фальшивую улыбку на гримасу, он направился к стеклянным дверям, оттолкнув с дороги пару замешкавшихся посетителей.
Выйдя на улицу, Бойд остановился на брусчатой дорожке, ведущей ко входу. Не обращая внимания на плотный поток человеческих тел, движущихся в двух направлениях, — полицейские значки спешили в музей, посетители покидали его, — Бойд поднял взор к серому небу. И помолился.
«Господи, помоги мне сделать все как надо».
Бойд не хотел подводить полковника. Всем, что у него было, он был обязан Стэнфорду Макфарлейну. Порой, при соответствующем настроении, Бойд представлял полковника своим отцом, которого у него никогда не было, но о котором он всегда мечтал. Строгим, но справедливым. Праведным. Который не ударит без причины.
Подобно целебному бальзаму, мягкий снежок остудил ему лицо, падая большими пушистыми хлопьями на брови, губы, на кончик носа. Бойд вспомнил, как впервые увидел падающий с неба снег во время командировки в Японию. До тех пор он, родившийся в Миссисипи, видел снег только в кино. Бойд прекрасно помнил, как он стоял, закаленный верзила двухсот тридцати фунтов веса, с трудом борясь с желанием броситься на землю и раскинуть руки и ноги, оставив на снегу отпечаток своего тела. Кстати, снег шел и в тот день, когда он впервые убил человека. Какой-то дотошный япошка обвинил его в том, что он смошенничал, расплачиваясь в баре за сакэ, вышел следом за ним на улицу и набросился на него сзади, когда он мочился. Бойд убил косоглазого придурка ударом локтя назад, буквально всадив ему собственный нос в череп. Рубиново-красное пятно на девственно-чистом снегу.
Почерпнув силы в этих воспоминаниях, почувствовав, как кровь быстрее потекла по жилам, Бойд расправил плечи и прошел мимо черного джипа. Полковник сказал, что Бог любит испытывать верующих. Быть может, эта чертова заварушка и есть испытание, ниспосланное ему свыше.
И если это действительно так,
Бойд с радостью принимал брошенный вызов.
Вставив ключ в багажник своего «крауна», он поднял крышку и достал рюкзак. Внутри лежали два запасных сотовых телефона, моток проволоки и небольшой брикет взрывчатки Си-4. Все необходимое для того, чтобы сделать дело как надо.
Взглянув на стеклянные двери, выходящие на Седьмую улицу, Эди представила себе заголовок главного сюжета выпуска местных новостей: «Сумасшедший открыл стрельбу в Национальной галерее искусств». Можно было в этом не сомневаться: к музею как раз подкатили микроавтобусы съемочных групп 9-го и 4-го каналов, и рой техников принялся разгружать оборудование.
Наблюдая за тем, что происходит на улице, она обратила внимание на то, что великое множество людей разгружает машины специальных служб. Санитары доставали носилки из карет «Скорой помощи». Пожарные вынимали топоры, брандспойты и багры. Полицейские расставляли оранжевые конусы аварийных знаков. Музей превратился в место оживленной деятельности: в одну дверь выходили посетители, в другую спешили те, кто по долгу службы откликнулся на происходящее.
Кэдмон подкатил кресло-каталку к большой китайской вазе в нише.
— Миледи, пора выйти из экипажа.
Поспешно выбравшись из кресла, Эди обнаружила, что ноги у нее затекли, и ей пришлось бесцеремонно схватиться за вазу династии Цин, чтобы удержать равновесие.
Кэдмон обнял ее за плечо, мягко отнимая ее руку от бесценного произведения искусства, и шепнул на ухо:
— Дыши глубоко и размеренно, и сердце успокоится. По крайней мере, у меня так всегда получается.
Эди благодарно кивнула, удивленная этим признанием. Хотя она была едва знакома с Кэдмоном Эйсквитом, он производил на нее впечатление человека с железными нервами, которому никогда не требуется дышать глубоко и размеренно.
— Учитывая то, насколько слаженно было организовано нападение, приходится предположить, что противник постарается следить за нашими передвижениями, изучая все электронные следы, оставленные нами. — Он достал из заднего кармана брюк потрепанный кожаный бумажник. — Боюсь, с наличностью у меня негусто. Семьдесят пять американских долларов и триста евро. А у тебя сколько?
Этот вопрос застал Эди врасплох. Подозрительно прищурившись, она ответила:
— У меня три тысячи долларов. А тебе что?
— Ого! Судя по всему, ты закрыла свой счет в банке.
— В каком-то роде, — пробормотала Эди, не желая распространяться подробнее.
— Что ж, замечательно. Предлагаю поселиться в гостинице под вымышленными именами, как мистер и миссис Смит-Джонс или что-нибудь в таком роде.
— Вместе? Поселиться в гостиницу?
До сих пор Эди не задумывалась о том, что будет после того, как они выберутся из музея, полагая, что их пути сразу разойдутся. Она пришла в Национальную галерею искусств, чтобы предупредить Кэдмона об опасности, а не поймать его на крючок.
Хотя она понимала, что есть своя правда в старой пословице о том, что вместе безопаснее.
— Да, поселиться в гостиницу, — повторил Кэдмон. — Не знаю, как ты, но мне просто необходимо выпить что-нибудь крепкое и лечь в мягкую постель.
— Кровать и выпивка. Хорошо, я согласна.
Кэдмон указал на очередь, выстроившуюся к выходу из музея.
— Ну, что, присоединимся к этому великому множеству?
Они встали в конец вереницы тех, кого обыскивали охранники музея. Эди обвела взглядом посетителей, оживленно болтавших о том, кто что видел, кто что слышал и кто что знает, потянула Кэдмона за руку:
— Ты слышал, что сказал этот мужчина… — и тут же осеклась, краем глаза увидев знакомое лицо.
Это был тот продажный полицейский, которого она видела в переулке за музеем Гопкинса.
— Внимание, слева! — шепнула она. — Это тот фараон, приятель убийцы!
Не поворачивая голову, Кэдмон перевел взгляд влево.
— Тот тип с соломенными волосами? — Эди кивнула. — Он видел тебя в музее Гопкинса?
— Нет. Но у этих людей есть мои водительские права, и им известно, как я выгляжу.
Кэдмон принялся рассеянно хлопать себя по карманам, изображая человека, который ищет ручку или очки. Эди не сразу сообразила, что на самом деле он осматривается по сторонам, переводя взгляд справа налево и обратно.
— Через несколько секунд у дверей начнется столпотворение, — тихо промолвил он, решительно схватив Эди за руку. — Будь готова бежать со всех ног. От этого зависит твоя жизнь.
Она кивнула, понимая, что это сказано не для красного словца.
— О господи! — вдруг громким, надрывным тоном воскликнул Кэдмон. — Там убийца! Он стоит у дверей лифта!
При звуках его властного голоса, чем-то напоминающего голос талантливого актера, зычно произносящего знаменитую реплику о коне и полцарстве из пьесы Шекспира, все присутствующие разом обернулись к лифту.
Последовало безмолвное мгновение всеобщего шока.
Затем внешняя видимость порядка разлетелась в мощном взрыве высвобожденной энергии, и наступил полный хаос.
Подобно крысам, покидающим тонущий корабль, те, кто находился ближе к дверям, бросились на улицу. Четверо охранников музея и полицейские устремились в противоположном направлении, к лифтам.
Не теряя времени, Эди и Кэдмон побежали к двери, проталкиваясь в голову толпы.
Через несколько секунд они выбрались из здания.
— Быстрее! — приказал Кэдмон, хватая Эди за руку и сбегая вниз по ступеням. — Подозреваю, мы обманули всех, кроме того человека, который нас ищет. Что там напротив? — Он указал на рощу лишенных листвы деревьев на противоположной стороне Седьмой улицы, намертво запруженной машинами телевидения и специальных служб.
— Там сад скульптур на открытом воздухе.
— А в том направлении? — Кэдмон указал в сторону Конститьюшен-авеню.
— Федеральный квартал.
— Правильно ли мое предположение, что неподалеку есть станция метро?
— Она в двух кварталах отсюда, за зданием Государственного архива.
— Отлично. — И Кэдмон повлек Эди мимо полицейских, тщетно пытавшихся удержать зевак за желтой лентой.
— На тот случай, если ты забыл, мой джип стоит…
— Не сейчас!
Понимая, что им в первую очередь нужно скрыться от полицейского с соломенными волосами, Эди прикусила язык. Подробности плана бегства можно будет обсудить, когда они окажутся далеко от музея.
Перейдя на бег, они пересекли Седьмую улицу. Кэдмон нырнул в сад скульптур. Сквозь ветви голых деревьев Эди успела разглядеть справа скульптуру из нержавеющей стали, а слева — из бронзы. Впереди показался открытый каток. По гладкому льду изящно скользили трое катающихся, пребывая в блаженном неведении относительно «вавилонского столпотворения» на той стороне улицы.
Буквально таща Эди за собой, Кэдмон повернул вправо, обходя каток, затем снова вправо, после чего резко влево. Для человека, незнакомого с городом, он замечательно ориентировался в лабиринтах сада.
Только когда они оказались на Конститьюшен-авеню, в двух кварталах от выхода из музея на Седьмую улицу, Кэдмон замедлил шаг.
Легкие Эди горели от морозного декабрьского воздуха. Она остановилась, не в силах отдышаться, и, когда Кэдмон положил руку ей на плечо, непроизвольно бросилась ему на грудь.
— Тот полицейский… он убил бы… если бы ты не… и нас… — Эди уткнулась ему в плечо, лишившись от страха способности говорить связно.
— Тсс. Все в порядке. Опасность миновала, — обвив ее рукой, прошептал он, согревая своим дыханием ее щеку.
Прошло добрых полминуты, прежде чем дыхание Эди относительно восстановилось. Устыдившись того, как бросилась на Кэдмона, она отстранила его от себя.
— Тебе лучше? — участливо спросил он.
Если не считать того, что его глаза зажглись ярким кобальтом, он не выказывал никаких внешних признаков напряжения.
Довольно прилично изобразив китайского болванчика, Эди с опаской кивнула. С опаской, потому что невдалеке послышались полицейские сирены. Вокруг Национальной галереи искусств раскидывался полицейский невод. И как только сеть будет расставлена, они окажутся в ловушке.
Эди взглянула на часы. Невероятно, но с того момента, как в подземном переходе музея раздались три выстрела, прошло не больше пятнадцати минут. Этот промежуток времени казался длиннее, но притом и короче, словно время разом ускорилось и замедлилось.
— Не знаю, как ты, но мне кажется, будто меня только что засосало в смертельный ураган, закруживший дома, коров и заборы.
— У меня приблизительно такое же ощущение. — Один край губ Кэдмона дернулся вверх. — Определенно, этот день я намеревался провести не так.
— Это точно.
Все еще стесняясь своего недавнего проявления слабости, Эди вытерла с ресниц влажные снежинки. Снегопад уменьшился до отдельных редких хлопьев, кружащихся в холодном западном ветре.
С того места, где они стояли у угла здания Государственного архива, им открывался вид на Конститьюшен-авеню в обе стороны. Вдоль этой знаменитой магистрали выстроились знакомые оплоты здравого смысла: продавцы хот-догов, сувенирные лавки, газетные киоски — крошечные знаки препинания, в случайном порядке расставленные между внушительными зданиями.
Решив взять все на себя, Эди повернула направо, намереваясь вернуться к своей машине. Но не успела она сделать и одного шага, как Кэдмон, схватив за локоть, остановил ее:
— Куда ты собралась?
— Мы это уже обсуждали. Я иду за своим джипом. Ты со мной?
— Хотя есть свои преимущества в том, чтобы иметь под рукой собственный транспорт, необходимо также рассмотреть и определенные недостатки этого.
Отчаянно желая вернуться к джипу, самому быстрому способу покинуть это безумие, Эди распрямила плечи. Не слишком простое занятие, если учесть, что на ней были кожаная куртка и не по размеру большое пальто.
— На счет «три» — «камень, ножницы, бумага».
— Прошу прощения? — Медно-рыжие брови Кэдмона сомкнулись над переносицей.
— Ты меня слышал. Поскольку нас всего двое, решить этот вопрос голосованием не получится, так что мы воспользуемся «камнем, ножницами и бумагой». У вас в Англии ведь с этим знакомы, разве не так?
— Да, я знаком с этой игрой. На самом деле она была изобретена в середине восемнадцатого столетия графом де Рошамбо как средство разрешения…
Эди подняла руку, останавливая его на середине предложения.
— Лично мне лишняя информация не нужна. — Устав беспрекословно следовать за лидером, она подняла голову и посмотрела Кэдмону прямо в глаза: — На счет «три».
Они одновременно выбросили в воздух сжатые кулаки.
«Строчка прямиком из романа Викторианской эпохи», — угрюмо подумал Кэдмон, приоткрывая занавеску. Вот только никакого вереска не было, за окном гостиничного номера простиралась заасфальтированная стоянка, огороженная кирпичными стенами восемь футов высотой и двенадцатиэтажным административным зданием прямо напротив.
— Да, какая же у нас интересная жизнь, — пробормотал он, отпуская занавеску и отходя от окна.
После того как «бумага» одержала верх над «камнем», они с Эди покинули Вашингтон на метро и поселились в гостинице «Холидей-Инн» на противоположном берегу реки, в Арлингтоне, штат Виргиния. С тех пор прошло уже два часа, но Кэдмон по-прежнему пытался разобраться в кошмарной цепочке событий, которая привела их в этот одноцветный гостиничный номер с непривлекательным видом из окна.
Он посмотрел на свою спутницу. Эди Миллер лежала на двуспальной кровати, свернувшись клубком и уставившись в пустоту. Его взгляд задержался на ней дольше, чем допускали правила приличия, Кэдмон решил, что она похожа на георгин, увядший на морозе.
Отчаянно нуждаясь в освежающем пунше, он прошел на кухню — номер был оснащен кофеваркой, микроволновой печью и крошечным холодильником, — и откупорил бутылку: джин и тоник они купили в винном магазине в конце улицы.
— Что ты делаешь? — с сонным выражением лица оторвала голову от подушки Эди.
— Я решил приготовить себе джин с тоником.
«Георгин» тотчас же оживился.
— Приготовь два.
Держа стакан в руке, Кэдмон подошел к кровати. Словно издеваясь над бедственным положением, кубики льда весело зазвенели о стеклянные стенки.
— Извини, но лайм только что закончился, — сказал он, протягивая наполовину полный стакан.
Сбросив босые ноги на пол, Эди уселась на кровати, зажимая стакан обеими руками.
— Сейчас нам меньше всего нужно переживать о сбежавшем лайме.
— Точно.
Несмотря на ощущение относительной безопасности, Кэдмон подозревал, что за ними охотится противник, настроенный очень решительно. И хотя главный приз, «Камни огня», похищенные из музея Гопкинса, находился в руках врагов, они стремились во что бы то ни стало стереть все следы кражи.
Этот вопрос не выходил у Кэдмона из головы на протяжении последних двух часов. Ни он сам, ни Эди Миллер не смогут опознать убийцу Джонатана Паджхэма. И им неизвестно нынешнее местонахождение наперсника, украшенного драгоценными камнями.
Упорство врага говорило о том, что он ни за что не собирался предавать огласке тот факт, что по прошествии нескольких тысяч лет вновь обнаружены числившиеся пропавшими знаменитые «Камни огня». И если это так, мотив становился очевиден. Несомненно, врагами движет какая-то высшая цель, а не просто жажда наживы.
Погруженный в раздумья, Кэдмон слишком поздно сообразил, что опустошил стакан.
Не в силах оставаться на месте, Кэдмон поставил стакан на тумбочку. Алкоголь манил его именно тогда, когда он меньше всего этого ожидал.
Болтая босыми ногами, Эди недоуменно посмотрела на него. Не в силах подобрать нужные слова, Кэдмон вернул ее взгляд, наслаждаясь видом длинных темно-каштановых кудрей, обрамляющих лицо и плечи буйным нимбом. Восхищение женскими прелестями является одним из тех простых удовольствий, которые позволяют человеку на время забыть про невзгоды. Он опустил глаза. Эди сняла мешковатую куртку, и теперь ее соски заметно проступали сквозь тонкую ткань шелковой блузки подобно спелым вишенкам.
— В чем дело?
Пойманный с поличным, Кэдмон быстро отвернулся к телевизору, стоявшему в противоположном углу номера. Чувствуя, как по щекам разливается тепло, схватил пустой стакан и картинно покрутил кубики льда, скопившиеся на дне.
Будь проклята эта женщина, такая наблюдательная и так откровенно выражающая свои наблюдения.
Внезапный стук в дверь высек искру обоюдной тревоги.
— Ты не думаешь, что это?..
— Нет, не думаю, — ответил Кэдмон, решительно направляясь к запертой двери.
Быстрый взгляд в глазок подтвердил то, что он уже знал: пришел коридорный. Это вмешательство оказалось как нельзя кстати — комната была буквально захлестнута сексуальным напряжением.
Отперев дверь, он встретил коридорного любезным кивком. Молодой парень протянул ему бумажный пакет, украшенный ярким логотипом «Холидей-Инн». Прежде чем принять у него пакет, Кэдмон сунул руку в карман брюк и извлек несколько смятых банкнотов. Совершив обмен, закрыл дверь и запер ее на ключ.
Неловко улыбаясь, все еще стесняясь своей недавней оплошности, он поднял пакет в воздух.
— Я несу подарки, любезно преподнесенные радушными хозяевами.
Эди похлопала ладонью по кровати, указывая место рядом с собой.
— Подсаживайся сюда, и давай посмотрим, чем нас порадовали.
Не зная, как отнестись к этому приглашению, Кэдмон послушно повиновался. Он понимал, что после пережитого шока каждый человек ведет себя по-своему. Одни ищут забвения в алкоголе, другие прибегают к наркотикам, а многие обращаются к сексу. Сам Кэдмон предпочитал первое, поскольку второе его никогда не интересовало, а относительно последнего — он не был уверен в своих чувствах. Хотя и находил Эди Миллер привлекательной, у него не было ни малейшего желания воспользоваться ситуацией.
Он вывалил содержимое пакета на кровать.
— Один тюбик зубной пасты, две зубных щетки, лосьон для рук, крем для бритья, бритва и, увы, только одна расческа. Боюсь, расческой нам придется делиться.
— Да мне, в общем, не привыкать делиться.
Кэдмон заключил, что это брошенное мимоходом замечание обусловлено тем, что за номер было заплачено промокшей стодолларовой бумажкой, извлеченной из «шпинатного фонда». Озабоченный тем, что все перемещения средств по электронным системам будут отслеживаться, Кэдмон наложил мораторий на кредитные карточки. Убежденный в том, что его номер в «Черчилле» также под наблюдением, он позвонил в гостиницу и попросил сложить его вещи и убрать их на хранение до тех пор, пока он их не заберет. Также позвонил агенту по рекламе и предупредил ее, что вылетает ночным рейсом в Париж. Если ее спросят, она направит погоню по ложному следу.
— Будь так любезен… — Эди потрясла пустым стаканом, показывая, что хочет повторить.
— С превеликим удовольствием.
Встав с кровати, Кэдмон прошел к импровизированному бару в противоположном углу комнаты, по пути прихватив и свой стакан.
Молчание действовало на нервы, и он постарался сосредоточиться на приготовлении коктейлей. Справедливо беспокоясь о том, как бы не переступить невидимую черту, и в то же время озабоченный тем, что его спутница отнесется к этому благосклонно, джина он налил поменьше. Не находя, о чем еще говорить, отдал стакан Эди и сказал, чокаясь:
— Будем здоровы!
— На самом деле в нашем случае больше подходит «будем живы», ты не находишь? — Эди угрюмо поднесла стакан к губам.
— Лично я во всем этом предпочитаю подход «стакан наполовину полон».
— Тебя нисколько не волнует то, что твой друг был убит?
— Конечно, волнует, — возразил Кэдмон, не желая вести этот разговор с едва знакомой женщиной. — Однако опыт научил меня, что боль станет только хуже, если я позволю себе потонуть в ней.
— А я, значит, именно это и делаю, тону в боли?
— Нет, не тонешь. Тонуть — это когда забываешь добавить тоник. — Кэдмон знал это, как никто другой. Надеясь поднять настроение, он добавил: — Его прозвище было «Меркуриофил Англикус».
— Я так понимаю, ты говоришь о докторе Паджхэме.
— Падж никогда не помнил, как кого зовут.
— Вероятно, потому, что был чересчур поглощен собственной значимостью. — Не успели эти слова слететь у нее с языка, как Эди зажала рукой рот. — Господи, это просто ужасно! Извини. — И тут же рассмеялась: — Я не говорила, что, когда выпью, становлюсь очень противной? Так что же означает «Меркурио Как-там-его»?
— В переводе с латинского, «английский любитель ртути».
Продолжая улыбаться, Эди подняла брови.
— Гм, очень странно. Интересно, действительно ли мне хочется узнать происхождение такого странного прозвища?
Наслаждаясь этой глупой игрой, Кэдмон изобразил негодование.
— Смею заверить, что история эта далеко не такая колоритная, как ты вообразила. Просто в алхимии ртуть занимает особое место. В древности она считалась потаенной сутью всего во всех вещах.
У Эди вытянулось лицо.
— О, ну и пожалуйста. Наверное, в Оксфорде специально учат, как ставить на место нас, маленьких простых людей.
— Ты всегда бываешь такой откровенной?
— Не всегда. — В ее карих глазах сверкнула хитрая искорка. — Я действительно хочу спать.
Закинув голову назад, Кэдмон рассмеялся. Оригинальный юмор Эди нравился ему все больше и больше.
— Знаешь, это же какое-то безумие, — сказала она, внезапно снова становясь серьезной. — Кровь, убийства, и все из-за какого-то древнего наперсника.
Подойдя к полосатому креслу с высокой спинкой напротив кровати, Кэдмон уселся в него.
— «Камни огня» — это гораздо больше, чем «какой-то древний наперсник».
— Ты что-то говорил о том, что наперсник был якобы изготовлен Моисеем по указаниям самого Бога.
— Так утверждают многие богословы.
— Неужели ты правда веришь, что наперсник был сделан по божественному вдохновению?
— На самом деле я считаю, что у этого наперсника гораздо более… — он остановился, не желая оскорблять религиозные чувства Эди, —
— Вот как? И что именно ты имел в виду под словом «запутанное»? — Она подобрала ноги под себя. — Я полагала, тут все просто: Моисею предстояло надеть наперсник, чтобы повелевать — как ты выразился? — «космической мощью», заключенной в Ковчеге Завета.
— И тут встает вопрос… где Моисей овладел такими навыками? Я давно подозревал, что Моисей был не простым египтянином, а придворным чародеем фараона.
— Моисей, тот самый человек, который увел евреев из плена и оставался на протяжении сорока лет предводителем иудейских племен, скитавшихся по пустыне? И вот
Кэдмон молча кивнул.
— Знаешь, что я думаю, Кэдмон Эйсквит? Я думаю, что ты
— На самом деле богов было гораздо меньше, — спокойно поправил ее Кэдмон, прекрасно сознавая, что теория, которую он собирался сейчас изложить, вызовет негодование многих верующих. — Полагаю, ты удивишься, узнав, что древние египтяне первыми пришли к монотеизму. Известный как культ Атона, он в течение нескольких десятилетий был государственной религией. Фараон Эхнатон официально объявил, что Атон является единственным Богом на небесах. — Подавшись вперед, он оперся руками на колени: сейчас ему предстояло изложить ключевой аргумент своей позиции. — Атон был не верховным Богом, а
Эди смотрела на него широко раскрытыми глазами, похожими на блюдца.
— Ты хочешь сказать, что Иегова и египетский бог Атон — это одно и то же?
Не желая погружаться в эти мутные глубины, Кэдмон сознательно дал уклончивый ответ:
— Я только говорю, что две религии во многом пересекаются между собой.
— Например?..
— Например, взять хотя бы Десять заповедей, подозрительно похожих на требования к поведению, выдвинутые в египетской «Книге мертвых», труду, созданному значительно раньше библейской книги Исхода. И не будем забывать обрезание, мягко сказать, очень необычную практику. Известно ли тебе, что в Египте обрезание было обязательным ритуалом среди членов царской семьи и ближайших придворных? В числе других совпадений — запрет на высеченные изображения, наследственное жречество, жертвоприношение животных и использование золотых ковчегов для хранения могущества и величия очень ревнивого бога. — Изложив свои доводы, Кэдмон скрестил руки на груди. — Согласись, все эти совпадения заставляют призадуматься.
— Да, ну а сейчас мне нужно перевести дух и призадуматься, поскольку я до сих пор никак не могу привыкнуть к тому, что Моисей был египетским чародеем. — Эди шумно отхлебнула джин с тоником, поперхнувшись кубиком льда. — Извини, Кэдмон, но мне трудно свыкнуться с тем, что иудаизм происходит от какой-то давно забытой египетской религии.
— Я имел в виду не иудаизм в его современном виде, оформившийся в основном в шестом веке до нашей эры в период вавилонского пленения. Я говорил о той иудейской религии, которая существовала в промежуток между Исходом и вавилонским пленением, на протяжении приблизительно семисот лет.
— Итак, что было раньше — поклонение Атону или поклонение Иегове?
— Ха, извечный вопрос о курице и яйце! Я считаю, что точно так же, как религиозные воззрения римлян повлияли на раннее христианство, порабощенные иудеи оказали воздействие на египтян, возможно даже, вдохновив поклонение Атона. В Священном Писании упоминается, что Моисей «научен был всей мудростью Египетской».[12]
— А что именно это означает — «всей мудростью Египетской»?
Вопрос был очень объемным, и Кэдмон задумался, прежде чем ответить.
— В Египте для образованного человека обязательным было изучение кристаллов и металлов, некромантии, а также искусства предвидения. Чем и воспользовался Моисей, создавая знаменитые «Камни огня».
— Но я видела наперсник своими собственными глазами. Это же просто… — Эди пожала плечами, — просто двенадцать камней и кусочки золота.
— Да, но именно эти камни и придают «Камням огня» их могучую силу.
— Ну, хорошо, сдаюсь. Что такого особенного в этих двенадцати камнях?
— Вместо предисловия к ответу позволь напомнить, что драгоценные камни не являются инертными, неодушевленными предметами, каковыми их считает большинство людей. На самом деле они, как и кристаллы, служат проводниками энергии. В восточной культуре эта энергия известна как «ци».
— У меня есть одна подруга, которая помешана на кристаллах. Она клянется, что, если достаточно долго подержать кристалл в руке, начинаешь чувствовать пульсирующую вибрацию. Лично я считаю, что это уже чересчур.
— Ты изменишь свою точку зрения, если вспомнишь, что кристаллы используются для усиления радиоволн — это явление называется пьезоэлектричеством. Точно так же ученые применяют драгоценные камни и кристаллы для выработки и преобразования энергии. Моисей, верховный жрец, посвященный в тайны Древнего Египта, использовал свои обширные познания в драгоценных камнях и кристаллах, создавая «Камни огня». Я даже пойду дальше и скажу, что наперсник — это не что иное, как верх древних технологий, каждый камень был специально отобран из-за его уникальных вибрационных свойств.
Услышав это, Эди презрительно фыркнула.
— Ты шутишь, правда? Едва ли можно назвать старый наперсник технологическим чудом.
— Ха, но все обстояло именно так, и, быть может, обстоит так и по сей день. Только потому, что на нем не написано слово «Сони», он не становится менее сложным инструментом, чем сотовый телефон у меня в нагрудном кармане, — возразил Кэдмон, похлопав себя по вышеназванному карману. — «Камни огня» даже по меркам двадцать первого века являются настоящим шедевром.
Задумавшись над этим на какую-то долю секунды, Эди ограничилась ничего не выражающим «гм».
Протянув руку к тумбочке, разделяющей две двуспальных кровати, Эди схватила бело-розовый пакет с печеньем. Разорвав упаковку обеими руками, она выдвинула коробку с коричневым печеньем фабричного производства и угостила Кэдмона.
— Нет, благодарю, — вежливо отказался тот.
Ее губы изогнулись в насмешливой улыбке.
— О, ну же, Кэдмон, попробуй, тебе понравится.
Осознав, как же легко был соблазнен Адам, Кэдмон взял печенье с кремом и, откусив кусок, заметил:
— Довольно вкусно.
Ловким движением рук Эди разломила свое печенье надвое, после чего, к бесконечному изумлению Кэдмона, наблюдавшего за происходящим в мертвенном оцепенении, слизнула белый крем языком.
— Так, предположим на минуту, что Моисей был египетским жрецом. С какой стати ему было выводить ватагу еврейских рабов из Египта?
— Твой вопрос предполагает, что Египет покинули евреи, и только евреи.
— Ну а кто еще мог уйти вместе с ними?
— Все те, кому угрожала смертельная опасность. — Подождав, чтобы она осмыслила его слова, Кэдмон продолжил: — В частности, весь двор Эхнатона.
— Ну-ка, еще раз? — Эди от удивления даже опустила недоеденное печенье.
— Ты должна понять, что когда Эхнатон ввел в Египте монотеистическую веру, это явилось самой настоящей религиозной революцией. В чем-то сродни тому смятению, которое наступило, когда Мартин Лютер прибил гвоздем свои тезисы.[13] Внезапно в одночасье весь пантеон привычных богов — Изида, Сет, Осирис — оказался низвергнут.
— Насколько я понимаю, то, что одни считали новой религией, другим казалось оголтелой ересью, — догадалась Эди.
— Совершенно верно. После смерти Эхнатона последователи старой религии буквально смели царский двор. Жаждая отмщения. Можно добавить, что все упоминания об Эхнатоне и Атоне были стерты из анналов египетской истории.
— И что сталось с теми египтянами, кто сохранил верность Атону?
— Они бежали из Египта, собравшись буквально за одну ночь. Массовый исход вельмож и рабов.
— Что ж, это объясняет то место из Исхода, где говорится про иудейских рабов, во время бегства из Египта якобы забравших «вещи серебряные и вещи золотые». Черт побери, откуда у рабов могли быть такие сокровища?
Кэдмон кивнул, удивленный тем, насколько хорошо Эди знакома со Священным Писанием.
— На самом деле эти сокровища принадлежали не иудейским рабам, а египетским вельможам, которые сопровождали их во время бегства.
— Моисей повел их в страну Ханаан?
— Я так полагаю.
— Хотя, конечно, история получается замечательная, все равно нужны более веские доказательства, чтобы забыть все то, что столько лет вдалбливали мне в воскресной школе. — Эди взглянула на электронный будильник на тумбочке и объявила, соскакивая с кровати: — Пора смотреть шестичасовой выпуск новостей.
Направив пульт дистанционного управления на телевизор, она нажала кнопку включения. На экране появилась женщина в костюме с пучком светлых волос на голове:
— …повторился хаос, охвативший Вашингтон после событий 11 сентября. Посетители, пришедшие сегодня в Национальную галерею искусств, оказались под пулями террориста. Неизвестный преступник открыл огонь из пистолета в подземном переходе…
Пока ведущая продолжала зачитывать текст, на экране возникли нечеткие кадры «хаоса», очевидно снятые любителем, у которого к тому же дрожали руки, что определенно добавляло сюжету драматизма. К облегчению Кэдмона, ни его самого, ни Эди на съемке видно не было.
— Но все ведь было не так… это не террористическая атака… — с опешившим видом обернулась Эди. Схватив пульт дистанционного управления, она поспешно переключила на другой канал.
— …стрельба в подземном переходе музея стала частью скоординированной террористической атаки, в ходе которой также была взорвана заминированная машина, стоявшая в нескольких шагах от выхода на Четвертую улицу. Сообщений о погибших нет, но несколько сотрудников чрезвычайных служб получили сильные ожоги.
— О господи! — пробормотала Эди, увидев кадры с места взрыва. Она повернулась к Кэдмону, и ее глаза наполнились слезами. — Это же джип! Тот самый джип, на котором я хотела…
— Не продолжай, — строго приказал Кэдмон, не меньше ее потрясенный зрелищем обугленного дымящегося остова на экране. — По счастливой случайности нам удалось ускользнуть от демона.
— Это же чушь, и ты сам это прекрасно понимаешь! Эти люди не остановятся до тех пор, пока нас не найдут… — Эди запихнула в рот стиснутый кулак, не отрывая взгляда от экрана телевизора.
Они молча досмотрели выпуск новостей до конца. Когда начался спортивный раздел, Эди отключила звук.
— Тебе не кажется странным, что не было упомянуто об убийстве доктора Паджхэма? В музее Гопкинса три трупа, однако об этом не было сказано ни слова.
— Полагаю, трупы еще не обнаружены.
Эди решительно покачала головой, отметая это предположение.
— По понедельникам бригада уборщиков приходит в музей в четыре часа дня. Почему они… — Она ахнула: — О боже! Быть может, уборщиков тоже убили! — и, развернувшись, бросилась к телефону. — Я сейчас позвоню в полицию и, не называя себя, сообщу об убийстве доктора Паджхэма и двух охранников…
Пройдя между кроватями, Кэдмон вырвал телефон у нее из рук.
— Что ты делаешь? — возмутилась Эди.
— В наш век сохранить полную анонимность нельзя, — невозмутимым тоном проговорил он. — Нам уже известно, что в рядах местной полиции есть один «грязный» сотрудник. Связавшись с правоохранительными органами, ты тем самым выведешь врагов…
— Прямо на нас. — Эди с угрюмым лицом плюхнулась на кровать.
— У меня есть предложение получше.
— Если только речь не идет о волшебной палочке, я просто не представляю, что еще можно сделать в нашем положении.
Понимая, чем вызван этот сарказм, Кэдмон не обратил на него внимания.
— Я предлагаю заняться кибершпионажем. Пришло время перейти к решительным действиям.
— Но у нас ведь нет компьютера!
— Верно, но парень за стойкой администратора показался мне довольно любезным.
— Парень, да ты не можешь отличить собственный член от палки! — бушевал на своего подчиненного Стэнфорд Макфарлейн.
Макфарлейн задвинул эту мысль на задворки сознания.
Фотография в рамке исчезла, само имя Кастиса Ли Макфарлейна было стерто из семейной хроники. Незачем ворошить прошлое. Смертный может влиять только на то, что здесь и сейчас. И то лишь в том случае, если так угодно Богу.
— Ганни, какая моча ударила тебе в голову, что ты взорвал машину, не дождавшись, когда в нее сядет Миллер? Операция должна была пройти быстро и тихо, а вы устроили настоящий цирк.
— Сэр, бомба была настроена на то, чтобы взорваться, когда заработает двигатель. Мне даже в голову не приходило, что Си-4 сдетонирует, когда эвакуатор подцепил…
— Так вот, ты должен был знать! И как произошло, что Эйсквит и Миллер ускользнули от шести — повторяю, от шести человек, обученных действовать в городских условиях?
— Сэр, я ума не приложу, как им удалось уйти от нас.
Услышав это, Макфарлейн с большим трудом удержался от соблазна вонзить своему подчиненному колено в пах. Вместо этого он прошел к столу, где на самом виду лежала книга в твердом переплете, «Откровения Изиды», и, схватив книгу, помахал ею перед лицом сержанта-комендора.
— Ты хочешь сказать, что человек, написавший эту брехню, перехитрил шестерых лучших людей «Розмонта»?
Полковник приказал одному из помощников купить книгу Эйсквита: охотник должен знать природу зверя, на которого ставит ловушку.
— Он знает свое дело, сэр. Это все, что я могу сказать. Риггинс убежден, что они ускользнули через выход на Седьмую улицу.
Макфарлейн не купился на браваду англичанина. Вне всякого сомнения, Эйсквит и Миллер забились в какую-то дыру и пытаются решить, как быть дальше. Они напуганы, не знают, кому можно доверять. Полковник старательно подпитал подозрения Миллер, разговаривая с ней по телефону. В музее Гопкинса был наведен полный порядок, а провал в Национальной галерее искусства списали на безумного террориста. Но все это могло измениться, если мисс Миллер обратится в полицию.
Небрежно швырнув книгу на стол, он задержал взгляд на обложке, на которой красовалась фотография рыжеволосого мужчины в твидовой спортивной куртке.
Скоро, очень скоро бывший оперативник, ставший лжеисториком, узнает, что такое настоящий ужас: Эйсквит играл с огнем, загасить который было нельзя.
Безмолвно текли секунды. Бойд Бракстон молча таращился на полковника, и на его широком лице было выражение «Помогите, тону!». Макфарлейн мысленно вернулся к той ночи, когда сержант-комендор убил жену и ребенка — роковая ошибка, совершенная в минуту безотчетной ярости. Он воспользовался этим трагическим событием, чтобы привести всхлипывающего, растерянного ганни к Богу. Проделал в ту ночь хорошую работу, дав слово не отворачиваться от человека, который сейчас стоял перед ним.
Закончив разнос, Стэнфорд Макфарлейн указал на паркетный пол:
— На колени, мой мальчик. Пришло время просить прощения у Всевышнего.
По лицу сержанта-комендора разлилось облегчение. Послушно преклонив колени, он опустил голову, бормоча слова молитвы. Взглянув на него, Макфарлейн увидел шрамы, покрывающие голову подчиненного. Напоминания о жизни грешника, эти шрамы, вне всякого сомнения, были оставлены пивными бутылками, разбившимися вдребезги о голову Бракстона.
Отступив назад, чтобы дать Бойду пространство, необходимое для обретения мира с Богом, полковник прошел к контейнеру в дальнем углу комнаты, в который были упакованы «Камни огня», готовые к транспортировке. Получение наперсника явилось предварительным этапом сложной операции, первым шагом к достижению цели. А целью было полное очищение мира от порока, от распущенности.
Подобно Древнему Египту, Америка двигалась по пути разрушения, мир ничем не отличался от того, каким он был во времена фараонов. Одна за другой насылались на безбожных язычников казни, и только Моисей и его израильтяне были неуязвимы перед ними. Вот и нынешняя эпоха увидит во всей силе могущество Господа, его «быстрый сверкающий меч», разящий лжепророков, проповедующих с экрана телевизора стремление к богатству. И те, кто не внемлет предостережениям ветхозаветных пророков, обнаружат на себе, как Бог карает за грехи.
Времени осталось совсем мало. Америка должна пережить возрождение раскаяния — страна забыла слово Господа, переданное пророками. Необходимо скорректировать курс. Нужны святые воины.
Макфарлейн остановился перед картой в рамке, висящей на стене за письменным столом. И, отыскав Вашингтон, перевел взгляд строго на восток — на Иерусалим.
— О, священный город Сион, сверкающий драгоценный камень Господа, — пробормотал он. — Бог сказал, что храм будет восстановлен… и так оно и будет. — Воспрянув духом, полковник отвернулся от карты: — Поднимайся с колен, мой мальчик, и начинай действовать, как и подобает избранному Богом.
Бракстон выпрямился во весь рост, и тут по внутреннему коммутатору прозвучал бестелесный голос:
— Сэр, Элиота Гопкинса только что доставили в комнату ожидания.
Обрадованный Макфарлейн повернулся к своему подчиненному.
— Проводи директора музея в кабинет. И не забудь устроить ему гостеприимный прием в духе «Розмонта».
— Откуда тебе столько известно о Моисее и его египетских корнях? — поинтересовалась Эди, пока они с Кэдмоном ждали, когда загрузится компьютер.
Ночной дежурный, добродушный студент расположенной неподалеку юридической школы Джорджа Мейсона, предоставил им доступ к компьютеру в кабинете. Напоминающий скорее кладовку, кабинет был заставлен пластиковыми банками и коробками. Устроившись рядом друг с другом перед компьютером — Кэдмон уселся в единственное крутящееся кресло, Эди примостилась на коробке, — они приготовились к кибершпионажу. Хотя для Эди было тайной, что намеревался обнаружить Кэдмон.
— Еще учась в Оксфорде, я какое-то время увлекался египтологией, — ответил на ее вопрос Кэдмон. — Это было еще до того, как мне вскружили голову рыцари-тамплиеры, и я «пересел в другой вагон», как любите говорить вы, янки.
— Рыцари-тамплиеры? Да, понятно. — Решив поделиться информацией личного характера, Эди добавила: — У меня диплом по проблемам женщины в современном обществе.
Улыбнувшись, Кэдмон многозначительно подмигнул ей:
— Почти такой же туманный предмет, как и история Средних веков. Ну, а фотографирование экспонатов в музее Гопкинса?
— Надо же девушке как-то зарабатывать на жизнь.
Наслаждаясь безобидным флиртом, Эди гадала, что из всего этого получится. После чудесного спасения в Национальной галерее искусств они решили поселиться в одном номере.
Этот мужчина, умеющий постоять за себя, с красивыми сильными руками, вызывал у нее неподдельный интерес, и Эди решила «приподнять крышку» чуть выше.
— Сегодня ты что-то говорил про турне в поддержку книги.
— Я недавно выпустил книгу о мистических культах Древнего Египта, что позволяет мне добавлять теперь в свой послужной список слово «писатель».
— Значит, ты у нас кто, историк?
Кэдмон ввел с клавиатуры пароль доступа, полученный от ночного дежурного.
— На самом деле я считаю себя реисториком.
— Когда я последний раз заглядывала в словарь Уэбстера, этого слова там не было.
— В Оксфордском словаре английского языка его тоже нет. Но, не найдя подходящего слова, чтобы описать то, чем я занимаюсь, я был вынужден изобрести его сам.
— И чем же именно реисторик отличается от обычной садовой разновидности историков?
— Историк собирает, изучает и интерпретирует материальные свидетельства, дошедшие до нас из близкого и далекого прошлого, — ответил Кэдмон, запуская программу поисковой системы. — Напротив, реисторик обнажает то, что оставалось скрытым от простых людей, ученых и пересудов.
— Ну, определенно, ты сделал весомую заявку на звание иконоборца, — улыбнулась Эди.
— Да, это так. Но хватит обо мне. — Подавшись вперед, он взял блокнот с эмблемой «Холидей-Инн» на каждой странице и достал из нагрудного кармана ручку. — Мне нужно, чтобы ты рассказала мне в мельчайших подробностях все свои похождения сегодня утром.
— Ты имеешь в виду, в музее Гопкинса? — Дождавшись утвердительного кивка, Эди положила подбородок на кулак, погружаясь в воспоминания. — Ну, о кольце с иерусалимским крестом я уже говорила. Но не упомянула о том, что, расправившись с доктором Паджхэмом, убийца сразу же разговаривал с кем-то по сотовому телефону. Я насчитала семь цифр, так что звонок был местный.
Кэдмон черкнул в блокноте: «Телефонный звонок в Вашингтон».
— И я запомнила, как убийца сказал что-то про «Лондон, девятнадцать ноль-ноль». — Последние четыре слова Эди заключила в кавычки, изображенные рукой в воздухе. — Впрочем, быть может, про Лондон говорил полицейский. Точно не помню, извини. Так! Подожди! — Она возбужденно хлопнула ладонью по столу. — Убийца упомянул какое-то место под названием Розмонт.
— Так, проверим, правильно ли я все понял: телефонный звонок в Вашингтон, Лондон, девятнадцать-ноль-ноль, Розмонт. — Кэдмон вырвал листок из блокнота.
— И что теперь? — Эди пододвинула зеленый ящик ближе к столу, чтобы лучше видеть монитор компьютера.
— А дальше мы нырнем в бездонную пропасть.
— Спасибо за ненужную драматизацию, будто я и без этого недостаточно напугана, — толкнула его локтем в руку Эди.
Кэдмон взглянул сначала на свою руку, затем Эди в лицо. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга — два человека, объединенных тройкой внешне никак не связанных между собой улик.
Продолжая глядеть в голубые глаза Кэдмона, Эди определила в них огонь. Страсть. Однако она понятия не имела, на что была направлена эта страсть. На религию? На историю? На оккультные знания? Трудно сказать.
Кэдмон первым отвел взгляд. И набрал в поле поиска: «Розмонт + Вашингтон».
— Поскольку ссылка на Лондон слишком туманная, начнем вот с этого.
— Знаешь, я еще помню доброе старое время, когда у каждого человека было нечто под странным названием «частная жизнь».
— Да, Оруэлл вряд ли мог себе представить, что «Большой брат»[14] явится в виде персонального компьютера.
— Так, похоже, есть попадание! — воскликнула через полсекунды Эди, указывая на экран компьютера. — Это статья из электронной энциклопедии, посвященная Службе безопасности «Розмонт». — Она быстро пробежала взглядом краткую ссылку, затем озадаченно повернулась к Кэдмону: — «Розмонт» — это охранная фирма со штаб-квартирой в Вашингтоне.
Кэдмон раскрыл страницу электронной энциклопедии. К разочарованию Эди, появился всего один абзац. Он ткнул клавишу печати, и принтер с ворчанием ожил.
Эди прочитала распечатанный текст вслух:
— «Основанная в 2006 году полковником морской пехоты в отставке Стэнфордом Макфарлейном, компания „Розмонт“ стала одной из нескольких фирм, специализирующихся в вопросах обеспечения безопасности, которые возникли после начала конфликтов в Афганистане и Ираке. „Розмонт“ специализируется на консультациях по проблемам безопасности, операциям по обеспечению стабильности и тактической поддержке. Работы по контрактам ведутся в двадцати двух странах». — По мере того как информация впитывалась в сознание, плечи Эди опускались, и она тихо произнесла: — Компания, специализирующаяся в вопросах обеспечения безопасности… это вежливая форма сказать, что «Розмонт» поставляет наемников.
— Похоже на то. — Кэдмон ввел в поле поиска новый запрос. — Гром и молния! У Службы безопасности «Розмонт» нет своей странички в Интернете. Хотя в этом нет ничего удивительного, если учесть, что компании подобного рода предпочитают держаться подальше от людских глаз.
— Ты понимаешь, что это означает, ведь так? Это означает, что мы имеем дело не с одним-двумя «плохими» парнями с оружием. Мы имеем дело с целой армией…
— Этого мы не знаем, — возразил Кэдмон, по-прежнему оставаясь на позициях трезвого рассудка. — Убийца Паджхэма может просто работать в «Розмонте». Из этого никоим образом не следует, что сама фирма имеет какое-то отношение к убийству и последующему похищению «Камней огня».
Внезапно вспомнив еще один момент, о котором она до сих пор не упоминала, Эди вскинула руку в воздух, словно ученица, старающаяся привлечь внимание учителя.
— Еще один скоропалительный вывод, последний, хорошо? Я помню, как убийца сказал по телефону, что хочет поговорить с «полковником». — Выхватив у Кэдмона из рук распечатку, она подчеркнула указательным пальцем первую строчку из статьи в электронной энциклопедии. — Здесь говорится, что основал Службу безопасности «Розмонт» отставной полковник морской пехоты по имени Стэнфорд Макфарлейн. Тебе не кажется, что это ниточка? Что именно с этим полковником Макфарлейном хотел поговорить по телефону убийца?
— Возможно, — ответил Кэдмон, привыкший действовать наверняка.
Он быстро ввел в поисковую систему запрос «Стэнфорд + Макфарлейн». Тотчас же появилось с десяток ссылок, в основном относящихся к материалам 2006 года.
— Открывай вот это, — сказала Эди. — Статья в «Вашингтон пост» от двадцатого марта.
Кэдмон щелкнул клавишей, и они молча уставились на фотографию, сопровождающую материал на первой полосе: группа офицеров — одни в парадной форме, другие в полевом камуфляже — стоят, взявшись за руки, почтительно склонив головы.
Эди прочитала вслух заголовок:
— «Помощник одного из высших руководителей Пентагона устраивает еженедельные молитвы». Судя по подписи под фотографией, вот этот тип в середине с редеющим седым «ежиком» и есть полковник Стэнфорд Макфарлейн. Полагаю, будет лучше…
— Верно, — согласился Кэдмон, нажимая клавишу печати.
Как только отпечатанная страница вылезла из принтера, оба молча прочитали статью. Взгляд Эди застыл на последнем абзаце:
— «Признанный виновным в нарушении порядка совершения религиозных обрядов в армии, полковник Макфарлейн был официально отстранен от должности советника по вопросам разведки помощника министра обороны. На пресс-конференции, состоявшейся вчера вечером, полковник Макфарлейн объявил о своем намерении создать частную охранную фирму, специализирующуюся на военных контрактах, при этом он собирается продолжать свою деятельность в религиозной организации „Воины Господа“». Да, пусть Макфарлейн впал в немилость, но при этом он приземлился очень удачно, начал новую карьеру главы весьма прибыльной охранной компании, работающей по контракту на армию. — Эди презрительно фыркнула: в Вашингтоне такое не редкость. — Вот он, самый настоящий «золотой парашют». Насколько я слышала, в Ираке десятки тысяч сотрудников таких военизированных структур, в основном из числа бойцов сил специального назначения.
— Что гораздо страшнее, полковник Макфарлейн, вероятно, сохранил в Пентагоне связи на самом высшем уровне. Как-никак этот человек работал у заместителя министра обороны, — заметил Кэдмон.
— Я понятия не имею, кто присылает ему открытки на Рождество. Знаю только, что у Макфарлейна есть, по крайней мере, один свой человек в вашингтонской полиции. И если мы обратимся к правоохранительным органам, Макфарлейн нас найдет. — Эди уныло смотрела на газетную статью. — Религиозные фанатики… ничего хорошего в этом нет. Попробуй найти что-нибудь на этих «Воинов Господа», хорошо?
Через несколько секунд Кэдмон вышел на интернет-страничку Макфарлейна, которая, естественно, называлась «warriorsofgod.com».[15] Начиналась страница с яростного осуждения гомосексуализма.
— Разве Господь не сотворил Джонатана Паджхэма, как он сотворил нас с тобой? — тихо прошептал Кэдмон.
— Ты думаешь, Паджхэма убили именно поэтому — потому что он был гомосексуалистом?
Глаза Кэдмона наполнились печалью. Он медленно покачал головой.
— Нет, не думаю, что Паджа убили поэтому. Хотя в другом месте и в другое время этого, наверное, оказалось бы достаточно, чтобы отнять у него жизнь. Однако сегодня причина была другая.
Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Эди открыла было рот, собираясь заговорить, но обнаружила, что сказать ей нечего. События этого дня разворачивались настолько стремительно, что она до сих пор не могла разобраться в их хитросплетении.
— Хотя кто-то, возможно, отмахнется от всего этого, — ткнула подбородком в сторону компьютерного экрана Эди, — как от пустой злобной болтовни, лично мне просто жутко страшно.
Вспомнив свое собственное религиозное воспитание, она отвернулась от компьютера. Ее дед был ревностным христианином-евангелистом, убежденным в том, что Библия дословно воспроизводит то, что Бог говорил на ухо пророкам. И подобно этим внушительным фигурам Ветхого Завета, он ежедневно кормил своих близких ультраконсервативной смесью адского пламени и вечного проклятия. Не в силах вынести этого, мать Эди бежала из дома в возрасте шестнадцати лет. Сама Эди продержалась чуть дольше, совершила поспешное бегство в день своего восемнадцатилетия, поступив в Университет Джорджа Вашингтона. Тот день, когда она села в автобус, уезжающий на север, стал последним, когда она разговаривала со своим дедом по материнской линии Конвеем Миллером.
На протяжении первых двух месяцев Эди скрепя сердце старалась поддерживать отношения с дедом, однако когда ее письма стали возвращаться назад нераспечатанными, она поняла намек. Она покинула не просто свою семью, она покинула паству. Ее официально заклеймили изгоем. Прошло еще целых пятнадцать лет, прежде чем Эди снова вошла в церковь. Духовенство церкви Святого Мэтти представляло собой эклектическую смесь женщин-священнослужителей, дьяконов-гомосексуалистов и супружеских пар из представителей различных рас. Люди всех мастей и племен объединились в общем веселье. Благословенное сборище. Эди сама не могла сказать, не было ли это своеобразным протестом против религии ее детства, но ей нравилось по воскресеньям ходить на службу в церковь Святого Мэтти. Можно не сомневаться, дед каждую неделю ворочался в могиле.
— Судя по всему, этот Стэнфорд Макфарлейн — главная рыба в очень мутном пруду, — нарушил молчание Кэдмон, снова привлекая внимание Эди к экрану компьютера. — По моему опыту, люди, пожираемые пламенной ненавистью, прикрывающиеся любовью Господа, являются самыми опасными из всех, кто есть под небом.
— Просто почитай газеты. Религиозный фанатизм является глобальным феноменом.
— Отсюда встает вопрос… зачем группе фанатиков-христиан похищать одну из наиболее почитаемых религиозных реликвий?
Повернувшись к Кэдмону, Эди пожала плечами:
— Понятия не имею.
— И я тоже. Но я решительно настроен найти ответ.
За окном гостиничного номера начался новый день, сырой и холодный. Ни один лучик солнца не дарил ни проблеска ложной надежды. Эди смотрела сквозь голые кроны деревьев на извивающуюся процессию фар: с раннего утра люди погружались в вызывающий зависть мир рождественских покупок и праздничных вечеринок на работе.
Она вздохнула, оставляя своим дыханием туманное пятнышко на оконном стекле.
— Еще не все потеряно, — произнес у нее за спиной Кэдмон.
Вздрогнув от неожиданности, Эди обернулась к нему, только теперь понимая, насколько же заметным было уныние, заполнившее ее мир.
— Тогда почему мне так трудно найти ответ, в котором есть хоть какой-то смысл? Не знаю, как ты, но я всю ночь крутилась и ворочалась, пытаясь понять, зачем какому-то бывшему полковнику морской пехоты, владеющему фирмой наемных солдат, убивать доктора Паджхэма? — Она подняла руку, останавливая возражения. — Знаю, в мире библейских реликвий «Камни огня» занимают особое место. Но неужели обязательно нужно было…
Услышав глухой стук, Эди бросилась к входной двери и подобрала с коврика только что принесенный бесплатный свежий номер «Вашингтон пост». Пропустив материал на первой полосе о террористической атаке в Национальной галерее искусств, быстро пролистала газету, ища заголовок, фотографию или хотя бы маленькую заметку, затерявшуюся в хронике происшествий, — все, что угодно, о трех убийствах в музее Гопкинса.
— В газете ничего нет… как такое может быть? Определенно, к этому времени тела доктора Паджхэма и двух охранников уже должны были обнаружить. — Она в сердцах бросила газету на незаправленную постель.
— С момента совершения убийств прошло меньше двадцати четырех часов, — спокойно напомнил Кэдмон.
Он только что принял душ и побрился, чем объяснялось, почему он наполовину раздет, а мокрые рыжие волосы облепили голову. Только сейчас Эди наконец впервые по-настоящему рассмотрела, какие у него широкие плечи и накачанные мышцы.
— Да, но ночная смена должна была обнаружить трупы. Охранникам полагается обходить музей каждые полчаса. И я точно знаю, что Линда Альварес из бухгалтерии приходит на работу ровно в семь утра. Она должна пройти как раз мимо кабинета доктора Паджхэма… — Эди осеклась, сраженная внезапной догадкой, и пробормотала: — Как только полиция изучит журналы системы безопасности музея, станет ясно, что я находилась там, когда был убит доктор Паджхэм. То есть я сразу же превращусь в подозреваемую.
— Едва ли в подозреваемую, — заметил Кэдмон.
— Ну, хорошо, согласна, в человека, представляющего интерес для следствия. Кажется, в полицейских сериалах это называется так?
Эди оглядела в настенном зеркале свою помятую физиономию. Почувствовав жжение слез, поспешно повернулась к Кэдмону спиной, опасаясь, что плотина вот-вот рухнет. Она боролась с неудержимым желанием расплакаться со вчерашнего вечера и, сказать по правде, уже устала от борьбы. Устала быть сильной. Ей просто хотелось свернуться клубком в незаправленной кровати, накрыться толстым одеялом и дать волю слезам. Но она не могла. Она почти не знала Кэдмона Эйсквита, и если сейчас отпугнет его от себя, ей придется защищать себя самой, как уже не раз случалось в прошлом. В детстве мать по нескольку дней оставляла ее без присмотра.
— Извини за то, что выплеснула на тебя столько эмоций. Просто я… — Эди вонзила зубы в нижнюю губу, стараясь сдержать слезы.
Стоя к Кэдмону спиной, она услышала, как он босиком приблизился к ней. Затем почувствовала на плече его теплую руку.
— Не надо стесняться своих переживаний.
— Легко тебе так говорить… ты у нас рыжеволосый столп силы.
— Неправда.
Кэдмон мягко развернул ее к себе, заключая в объятия. Поскольку его рост был где-то в районе шести футов трех дюймов, голова Эди оказалась как раз в уютной нише его веснушчатого плеча.
Она закрыла глаза, упиваясь теплом его упругого, сильного тела. Ей было так хорошо в объятиях Кэдмона. Хорошо настолько, что она вспомнила о прошедшей бессонной ночи.
Опасаясь, что уступит этим своенравным позывам, прибегая к сексу как к самому действенному бальзаму, Эди поспешно высвободилась из объятий Кэдмона.
— Я должна позвонить в музей Гопкинса и выяснить, что, черт побери, там происходит, — сказала она, решительно направляясь к письменному столу, втиснутому между комодом и столиком с телевизором.
— Если учесть, что мы пребываем в полном неведении, я считаю эту мысль дельной. Но только не говори ни слова о том, чему вчера была свидетелем.
Кивнув, Эди набрала номер музея Гопкинса. Попав на автоответчик, ввела добавочные четыре цифры бухгалтерии. Услышав произнесенное с вызовом: «Линда Альварес. Чем могу вам помочь?», она знаком приказала Кэдмону молчать.
— Привет, Линда, это Эди Миллер. Извини за то, что пристаю к тебе в такую рань, но я вчера напутала с пропуском и не проставила время ухода… о… вот как? Гм. — Зажав трубку ладонью, она прошептала: — Если верить Линде, вчера я вообще не отметила свой приход. Но я точно помню, что сделала это. — Потом снова заговорила в трубку: — Глупо, правда? Можно подумать, что после стольких недель я должна была бы научиться делать все как надо. Я… э… пришла и ушла так быстро, что, наверное, забыла… — Увидев, как Кэдмон беззвучно произнес губами: «Спроси о Паджхэме», она сказала: — Кстати, а доктор Паджхэм не у себя? Он просил меня сделать фотографии для его какой-то новой работы, и я просто… о господи, это ужасно. Ладно, поскольку его… э… нет в музее, будь добра, пройди к нему в кабинет, лады? Я пролила кофе на персидский ковер, и мне просто хотелось убедиться в том, что уборщица… Да, да, доктор Паджхэм тот еще зануда, не так ли? Спасибо, Линда. — Эди вновь зажала трубку ладонью, обращаясь к Кэдмону: — Ты не поверишь. Она утверждает, что вчера в аварии погиб давнишний друг доктора Паджхэма и тому пришлось срочно вылететь в Лондон, чтобы заняться организацией похорон.
Кэдмон прищурил голубые глаза.
— Эти люди пытаются представить все так, будто Падж по-прежнему среди живых. Ого, в какую запутанную сеть мы попали.
Эди приложила палец к губам, призывая его к тишине.
— Замечательно. Что ж, мне… э… пора бежать. Большущее тебе спасибо, Линда. Я позвоню, — и положила трубку.
— Ну, что она сказала про окровавленный ковер? — нетерпеливо спросил Кэдмон.
— На взгляд орлиных глаз Линды Альварес, на ковре доктора Паджхэма нет ни единого пятнышка. Нет окровавленных мозгов. Нет зловонной блевотины. Просто вычищенный пылесосом персидский ковер. — Пододвинув стул к столу, Эди плюхнулась на него и взглянула на отражение Кэдмона в настенном зеркале: — Они заметают за собой следы. На высшем уровне, начисто.
— Поскольку похитителям меньше всего нужно вовлечение полиции, несомненно, они устроят для Паджа аварию в Лондоне. По эту сторону Атлантики никто не поставит под сомнение внезапную смерть Паджхэма — скажут только, как же ему не повезло, что он не увидел на перекрестке грузовик.
— Полагаю, эти люди убили друга доктора Паджхэма.
— Это более чем вероятно, — согласился Кэдмон. Его резкий акцент заметно смягчился.
— Во имя всего святого, каким образом громилам из «Розмонта» удалось так мастерски все подчистить?
Кэдмон присел на край кровати.
— Не сомневаюсь, тут не обошлось без помощи изнутри. Кто командует кораблем?
— Ты имеешь в виду музей? Наверное, директор, Элиот Гопкинс.
— Позвони ему. Договорись о встрече сегодня.
Эди бросила на него долгий задумчивый взгляд.
— Объясни, зачем мне договариваться о встрече с директором музея?
— В надежде на то, что мистер Гопкинс скажет нам что-нибудь ценное.
— Мечтать не вредно, но лично я не вижу ни одной причины, по которой Элиот Гопкинс согласился бы встретиться с нами, не говоря уж про прямую помощь.
— Попробуй подойти к проблеме с другой стороны. Зачем почтенный мистер Гопкинс согласился участвовать в похищении реликвии, которая и так ему уже принадлежала?
— Ну, это проще простого. Махинации со страховкой. Он намеревается получить выплату.
— Вот только я подозреваю, что «Камни огня» были приобретены на черном рынке.
— То есть реликвия не была застрахована, — догадалась Эди, к чему он клонит.
— Значит, Элиот Гопкинс не имел никакого отношения к убийству бедняги Паджа. Но я полагаю, что он каким-то образом связан с последующим заметанием следов.
— Но зачем скрывать убийство? В этом нет никакого смысла.
Сидя на краю кровати, Кэдмон закинул одну облаченную в джинсы ногу на другую.
— Как поступили бы власти, узнав, что директор музея Гопкинса сознательно приобрел краденую реликвию, тайком вывезенную из страны, где она была обнаружена?
— Помимо крупного штрафа, Гопкинсу грозил бы срок за решеткой.
— И его деловая репутация и доброе имя были бы разорваны в клочья. Все это делает Гопкинса слабым звеном.
— И ты хочешь, чтобы мы установили, кто дергает за цепочку, — сказала Эди, наконец понимая, зачем нужна встреча с директором музея. — Смею предположить, это ребята из «Розмонта». Скорее всего, этот… как его там… полковник Макфарлейн. Кто еще?
Вместо ответа Кэдмон вытянулся на кровати и взял с тумбочки туристическую схему Вашингтона. Развернув схему на коленях, он спросил:
— Центральный зоопарк, кафедральный собор или мемориал Линкольна. Что из этого ты знаешь лучше всего?
— Зоопарк, — ответила Эди, — он всего в нескольких кварталах от моего дома. В хорошую погоду я там гуляю.
— Значит, это будет Центральный зоопарк. — Кэдмон сложил схему. — Скажи мистеру Гопкинсу, что ты будешь там в десять часов утра. Ровно. Не забудь это добавить. Имея дело с ворами и убийцами, всегда нужно разговаривать с ними властно, это единственный способ подчинить себе школьного приятеля.
— Или это, или дать ему ногой по яйцам, — пробормотала Эди, снимая трубку.
Элиот Гопкинс медленно положил трубку на аппарат.
Как и предсказывали чудовища из Службы безопасности «Розмонт», Эди Миллер вышла с ним на связь. Первый элемент сложной запутанной мозаики встал на место.
Он вздохнул, и этот долгий, глубокий вздох был в равной степени пропитан сожалением и болью. Сожалением, поскольку ему пришлась по душе живая и независимая мисс Миллер. Боль же была вызвана сломанным ребром — «любезностью», которую ему оказал накачанный верзила с извращенным чувством вежливости. Нанеся неожиданный удар, изверг ухмыльнулся и сказал: «Как поживаете?» Ублюдкам из «Розмонта» было нужно содействие директора музея, и они заручились им самым примитивным способом. Зачем вести переговоры, когда той же цели можно добиться кулаками и угрозами?
Элиот бросил взгляд на внушительный портрет кисти Джона Сингера Сарджента, висящий над камином, и ему показалось, что он уловил легкую усмешку на суровом лице своего прадеда, угольного магната, не раз подавлявшего забастовки дубинками и пулями. В отличие от Эндрю Карнеги, страдавшего комплексом вины, Альберт Горацио Гопкинс ни разу не лишился сна, переживая из-за бедственного положения тех, кто принес ему огромное состояние. Истинный гунн, Альберт Гопкинс насиловал горы Западной Виргинии, отнимая у них полезные ископаемые, и насиловал ее людей, отнимая у них чувство собственного достоинства. Да здравствует царь Уголь!
Хотя Элиот приходился правнуком Альберту Гопкинсу, он также, и для него это было гораздо важнее, был внуком Оливера Гопкинса. В свою эпоху, в веселые, беззаботные годы перед крахом, Олли Гопкинс пользовался заслуженной репутацией авантюриста-неудачника. Отвернувшись от семейного бизнеса, он пировал вместе с африканскими вождями, скакал на необъезженных лошадях вместе с монгольскими пастухами и исследовал распущенный мир гарема вместе с арабскими правителями.
Попутно Олли Гопкинс потратил целое состояние на поиски реликвий Исхода.
В детстве Элиот часами просиживал на коленях деда, зачарованный увлекательными рассказами, ничем не уступающими книгам приключений его юности. Больше всего ему нравилось слушать про то, как дед, переодетый турком, спустился подземным ходом в самое чрево Храмовой горы, где его обнаружил шейх Халил, наследный хранитель Каменных сводов. За ним гналась по улицам Иерусалима разъяренная толпа, и ему удалось уйти, угнав моторную лодку из порта Яффа.
Отец считал Оливера полной никчемностью и в конце концов лишил его наследства. Сам Оливер умер, не имея ни гроша за душой, оставив своему любимому внуку плоды всех своих трудов — огромную коллекцию древних артефактов и реликвий, собранную на протяжении пятидесяти с лишним лет. Эта коллекция стала краеугольным камнем музея Ближневосточного искусства Гопкинса, основанного в память о человеке, от которого только Элиот и видел в своей жизни родственные чувства.
И еще дед завещал ему свою одержимую страсть… к «Камням огня».
Потребовались десятилетия посулов и огромных взяток, но Элиот их все же нашел. И тотчас же потерял, не успев даже как следует рассмотреть.
Если бы Элиот был человеком верующим, он, наверное, решил бы, что это Божья кара за немыслимое святотатство. Определенно, он поступил бесконечно глупо, доверив священную реликвию Джонатану Паджхэму. Но этот человек считался специалистом по древнему искусству Ближнего Востока, а Элиоту требовалось убедиться в том, что реликвия, обнаруженная в песках Ирака, действительно является легендарными «Камнями огня».
Ослепленный своей страстью, он даже не задумывался над тем, что есть и другие, еще больше его самого нацеленные на поиски библейских сокровищ, и эти люди не признают никаких законов.
Элиот устало поднялся на ноги. Времени размышлять об этической стороне дела не было. Он подошел к обитой двери в дальнем углу библиотеки, отделанной розовым деревом, нажал потайной рычажок, и дверь распахнулась. Включил свет в маленьком помещении без окон и поочередно осмотрел стеклянные ящики с коллекцией старинного оружия, его страстью. Из уважения к своей тринадцатилетней дочери Оливии, которая испытывала необъяснимый страх к пистолетам, коллекцию он хранил вдали от посторонних глаз.
Задержавшись перед обитым бархатом ящиком, Элиот подумал было о том, чтобы захватить с собой револьвер «кольт», когда-то принадлежавший знаменитому стрелку Буффало Биллу. Но в конце концов остановился на «вальтере» времен Второй мировой войны, излюбленном оружии войск СС.
На протяжении многих лет ему не раз приходилось иметь дело с алчными посредниками, беспощадными дельцами и напыщенными кураторами музеев. А вчера вечером он впервые столкнулся лицом к лицу с религиозными фанатиками, и это его потрясло. Общаясь с такими людьми, бесполезно взывать к разуму, ибо они служат только одному господину.
Остается только подчиняться.
— Как ты думаешь, за нами следят? — спросила Эди, глядя в зеркало заднего вида стоящей на стоянке машины.
Кэдмон подождал, когда светофор на пересечении с Коннектикут-авеню загорится желтым, и, поймав Эди под локоть, повел ее через улицу к главному входу Центрального зоопарка. Через несколько мгновений они прошли мимо двух бронзовых львов, охранявших ворота.
— Если за нами кто-то следит, эти люди в буквальном смысле остаются невидимыми.
Эди зябко поежилась. Вчерашний снег сменился промозглым дождем. Она плотнее прижалась к Кэдмону, укрываясь под большим черным зонтом, купленным по дороге. Не было ничего удивительного в том, что территория зоопарка оставалась пустынной: в декабре мало у кого возникает желание смотреть на зверей. Впрочем, они с Кэдмоном пришли сюда не ради этого. Им предстояло встретиться с человеком, который незаконно приобрел «Камни огня», тем самым приведя в действие вчерашнюю цепочку кровавых событий.
— Твои родители жили здесь? — небрежным тоном поинтересовался Кэдмон.
Всю дорогу на метро из Арлингтона он постоянно поддерживал беседу ни о чем. Уже успевшая его узнать, Эди полагала, что делается это в первую очередь ради нее — таким образом Кэдмон пытался развеять ее слишком очевидный страх. Откуда ему было знать, что вопросы личного характера вызывают такую же реакцию.
— Ну, мои родители погибли, катаясь на лодке у побережья Флориды, — начала Эди. — Это произошло в День труда. Их лодку протаранил пьяный на скутере. Мне тогда было всего одиннадцать лет.
За двадцать пять лет ложь отточилась до совершенства. Обычно Эди приукрашивала свой рассказ, подробно распространяясь о том, как несуществующий хозяин скутера отделался всего двумя годами тюрьмы. Но сегодня, в очередной раз солгав, по какой-то необъяснимой причине она почувствовала себя виноватой. Хотя почему это произошло, было для нее загадкой. Стыд — да. Но чувство вины? В конце концов, разве она виновата, что в свидетельстве о рождении у нее в графе «отец» значится «неизвестен», а мать была законченной наркоманкой и так и не смогла избавиться от своей пагубной страсти? После того как мать умерла от передозировки, Эди пришлось провести два с половиной года у приемных родителей во Флориде. Один работник социальной службы, заинтересовавшись ее делом, проявил сострадание и разыскал родителей матери в Чероу, штат Южная Каролина. Эди никогда не рассказывала о тридцати кошмарных месяцах, проведенных в приюте. Никому. Есть вещи, которыми нельзя делиться ни с одним человеческим существом.
Увидев приближающееся облачко пара, Кэдмон подождал, пока любитель здорового образа жизни в зимнем спортивном костюме пробежит мимо, затем участливо взял Эди за локоть, уводя с обледеневшей дорожки.
— И кто тебя воспитывал?
— О, я… мм… жила у родителей мамы в Южной Каролине. Дедушка и бабушка были замечательными людьми. Я их очень любила, — с широкой фальшивой улыбкой проговорила она.
Стесняясь своей лжи, Эди изобразила внезапный интерес к лишенному листвы кустарнику, растущему вдоль невысокой ограды. Зима глубоко вонзила свои когти во все вокруг: деревья и кусты были покрыты хрустальной пеленой. Многие животные укрылись у себя в логовах. Эди и Кэдмон как раз проходили мимо клетки с игрунками, ни одной обезьяны не было видно.
— Южная Каролина… очень любопытно. Можно было ожидать, что у тебя будет более выраженный акцент. Давно ты живешь в Вашингтоне?
Думая только о том, чтобы Кэдмон поскорее от нее отстал, Эди ответила:
— Скоро будет двадцать пять лет. Какая это годовщина? Хрустальная? Я точно не знаю.
— По-моему, эта годовщина называется фарфоровой, — подсказал Кэдмон, внимательно наблюдая за ней краем глаза.
Эди смущенно кашлянула, гадая, не перестаралась ли она, рассказывая о деде и бабке. Как бывало всегда, когда у нее появлялись новые знакомые, она опасалась, что Кэдмон видит ее насквозь.
Услышав неожиданный хруст ветки, Кэдмон мгновенно застыл на месте. Тишина была заполнена различными неопределенными звуками. Убедившись, что звуки эти издаются не человеком, он продолжил разговор:
— Мне любопытно… почему ты выбрала своей специальностью проблемы женщины в современном мире?
— Почему тебя это так интересует? Ты часом не оголтелый шовинист?
— Ни в коей мере.
Удовлетворенная его ответом, Эди пожала плечами.
— Поскольку счет за образование оплачивала не я, я выбрала то, что меня действительно интересовало. В то время меня интересовала роль женщин в американском обществе. — Она умолчала о том, что, принимая во внимание свое прошлое, ей в первую очередь хотелось выяснить, почему женщины принимают те, а не иные решения. — Затем я устроилась в одну некоммерческую организацию, но после сокращения там бюджета едва концы с концами сводила. К счастью, мне удалось устроиться на работу в хорошую фотостудию.
В тот момент Эди ни черта не смыслила в фотографии, и ее взяли только за обаяние. Но выучилась она быстро, восхищенная тем, как фотография может воздействовать на реальный мир, стирая его уродства.
— И давно ты работаешь фотографом?
— Ты что, инквизитор? — возмутилась Эди, решительно настроенная положить конец допросу личного характера. — Знаешь, обычно мне нравится гулять по зоопарку, но сегодня настроение какое-то не то.
Кэдмон замедлил шаг. Как-то незаметно для себя они оказались в непроходимом ущелье, вокруг возвышались каменные глыбы высотой с одноэтажный дом. У Эди мелькнула мысль, подумал ли Кэдмон о том, о чем подумала она сама: это идеальное место для засады.
Вскоре они вышли на открытое место и приблизились к обнесенному оградой вольеру с мексиканскими львами, рядом с которым должна была состояться встреча с Элиотом Гопкинсом. Справа от вольера на скамейке сидел одинокий мужчина, укутанный в шерстяное пальто и держащий в затянутой в перчатку руке пластиковый стаканчик с кофе.
— Вот он, — сдавленно прошептала Эди, опасаясь, что ее услышат. — Не знаю, как ты, но лично я намереваюсь устроить сукиному сыну хороший разнос.
Выслушав ее, Кэдмон дернул головой.
— Что? Почему ты на меня так смотришь? Это называется игрой в доброго полицейского и злого полицейского.
Схватив за руку, Кэдмон привлек ее к себе.
— Сейчас не время идти не в ногу, — шепнул он Эди на ухо. — Нам нужно просто пощекотать этого человека.
— Да, прежде чем нанести смертельный удар.
— Это я образно сказала, — тотчас же поправилась Эди. — Надеюсь.
Обеспокоенный тем, что его спутница насмотрелась по телевизору полицейских сериалов, Кэдмон крепче стиснул ей руку, подобно замученному родителю, доведенному до отчаяния непослушным ребенком, и украдкой огляделся по сторонам. Местность вокруг была каменистой, заросшей деревьями, неровной, здесь запросто мог укрыться охотник, караулящий добычу. Эди в своей красно-пурпурной клетчатой юбке станет легкой добычей. Хотя тревожные колокола еще не звонили набат, они уже начинали позвякивать: определенно, атмосфера была зловещая.
Они приблизились к мужчине с непокрытой головой, сидящему на скамейке. Поскольку зимний дождь перешел в легкую морось, Кэдмон закрыл зонт-трость и повесил его на согнутую в локте руку.
— Очень любопытное место для встречи — между двумя очаровательными хищными созданиями, — заметил Элиот Гопкинс, медленно поднимаясь на ноги. Он указал сначала на одинокого волка, настороженно разгуливающего вдоль ограды, затем ткнул затянутой в перчатку рукой в белоголового орлана, сидящего на вершине соседнего холма. — Известно ли вам, что орел является символом войны еще со времен Вавилона?
Кэдмон решил, что Элиот Гопкинс, с копной густых седых волос и правильными, благородными чертами лица, напоминает патриарха семейства. Если одеть его в твидовый костюм, он запросто сошел бы за английского сквайра. Безобидного болвана, способного часами распространяться об изменении характера погоды и разведении лестерской породы овец.
— Предлагаю засунуть бесполезный треп в задницу, — резко оборвала его Эди, начисто забыв наставления Кэдмона. — Из-за вас и вашей неуемной алчности убит Джонатан Паджхэм! И не пытайтесь вешать мне лапшу на уши, будто он отправился в Лондон устраивать похороны друга. Я прекрасно знаю, что вчера произошло в музее.
— Смерть Джонатана является очень печальным событием, вина за которое, с сожалением вынужден признать, целиком лежит на мне, — с готовностью признался директор музея, и в его слезящихся серых глазах мелькнула грусть. — Я понятия не имел, что Джонатану грозит смертельная опасность. Хотя после того, как это страшное событие произошло, у меня не оставалось иного выхода, кроме как содействовать заметанию следов.
— Мне хочется узнать, как вы связались с шайкой кровожадных преступников, — заметил Кэдмон. — Вы не производите впечатление человека такого круга.
Печально усмехнувшись, Гопкинс кивнул.
— Вскоре после того, как я получил «Камни огня», ко мне обратился один частный консорциум, предложивший продать наперсник за астрономическую сумму. Когда я отказался продать реликвию, консорциум перешел к шантажу, угрожая поставить в известность СРДВ.
— А что это такое — СРДВ? — дернула его за руку Эди.
— «Спасение реликвий для всех» — это некоммерческая организация, которая отслеживает международную торговлю крадеными и незаконно вывезенными артефактами.
— Это вызвало бы громкий скандал, — догадалась Эди. — Так почему же вы не отдали «Камни огня» консорциуму? Почему пошли на риск огласки?
— Я посчитал эту угрозу блефом, прекрасно сознавая, что как только в дело окажется замешана СРДВ, консорциум лишится всех надежд получить реликвию в свои руки. Как выяснилось, это был трагический просчет с моей стороны.
— Очередное доказательство того, что дьявола все равно не обхитрить, — пробормотал Кэдмон, взбешенный тем, что эта смертельная игра стоила невинному человеку жизни.
— Смею заверить, что если бы я несколько недель назад знал то, что мне известно сейчас, я бы ни за что…
— О, ну, конечно! — вмешалась Эди. — Вы говорите как кандидат на выборах. — Она скрестила руки на груди — строгая учительница, затянутая в черную кожу. — Я просто никак не могу понять, почему этот так называемый консорциум ради «Камней огня» пошел на хладнокровное убийство? Это же всего лишь кусок золота с двенадцатью камнями.
Последовала долгая пауза. Судя по всему, директор музея пытался решить, нужно ли ему отвечать.
— В какой-то степени вы правы, — наконец сказал он. — Но в сочетании с другой священной реликвией «Камни огня» открывают путь к Богу, что делает их неотъемлемым условием получения главного приза.
Кэдмон непроизвольно раскрыл рот. Осознание истины стальным кулаком ударило его в солнечное сплетение.
— Не могу поверить… они действительно охотятся за Ковчегом…
— За ковчегом? — Взгляд Эди рикошетом метался между Кэдмоном и Элиотом Гопкинсом. — Ты имеешь в виду Ковчег Завета?
— Он самый, — подтвердил Гопкинс.
Все еще пребывая в шоке, Кэдмон надавил сильнее:
— Откуда вам известно, что консорциум занимается поисками Ковчега?
— Я это знаю, потому что сам искал потерянный Ковчег. За два дня до кражи в музее в мой дом в Джорджтауне проник грабитель. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил, что пропали только записки о моих исследованиях. На протяжении тридцати лет я охотился за любыми указаниями, посылал археологические экспедиции в отдаленные районы Ближнего Востока, продолжая работу, которую начал, но не смог завершить мой дед.
— Боже милосердный! Вы хотите сказать, что вы внук Оливера Гопкинса, которого серьезные ученые считали сумасшедшим? В начале двадцатого века он потратил целое состояние на поиски Ковчега Завета — безрезультатно. Богатому искателю приключений в итоге с трудом удалось унести ноги из Святой земли.
— Я подошел к обретению этого неуловимого бриллианта в библейской короне значительно ближе, чем мой дед. При этом я понимал: чтобы избежать проклятия Вефсамиса, мне нужно сначала найти «Камни огня».
— Проклятия Вефсамиса? — презрительно фыркнула Эди. — Вы что, герой фильма про Индиану Джонса?
— Едва ли, — ответил за директора Кэдмон, чувствуя, как разговор становится все более мрачным. — Наказанием за случайное прикосновение к Ковчегу Завета была мгновенная и очень мучительная смерть — у Иеговы отвратительный характер. Так вот, в Первой книге Царств приводится назидательная история города Вефсамиса, в котором Иегова без разбора поразил пятьдесят тысяч жителей в наказание за то, что горстка людей из любопытства осмелилась заглянуть в Ковчег.
— Господи, — тихо пробормотала Эди, — Бог так поступил?
— В Библии говорится о том, как Ковчег срывает горы, поворачивает вспять реки, уничтожает вражеские полчища и разрушает укрепленные города. Тех, кто сомневался в могуществе Ковчега, нередко поражали язвы или болезненные ожоги, — сообщил Кэдмон, понимая, что многие предпочитают видеть своего бога чистеньким, сметая все ужасы Ветхого Завета под небесный ковер.
— Похоже, это не религиозный артефакт, а скорее оружие.
— Ковчег Завета представлял собой, говоря современным языком, оружие массового поражения, которое позволило оборванным израильтянам завоевать Святую землю. Защищенный «Камнями огня», верховный жрец управлял всей этой разрушительной энергией, направляя ее в нужную сторону.
— Вот почему «Камни огня» являются «неотъемлемым условием» обретения Ковчега Завета.
Элиот Гопкинс, молчавший до сих пор, присоединился к разговору.
— Теперь вы видите, почему я убежден в том, что этот таинственный консорциум нацелен на охоту на более крупного зверя? Только подумайте, сколько мощи заключено в этом драгоценном золотом сундуке. Ковчег излучал божественную силу и мощь. И если нацелиться на общение с небесными сферами, он мог призывать ангелов и даже являть самого Всевышнего.
На сморщенном старческом лице Элиота Гопкинса появилось выражение одержимой страсти. Кэдмону оно было прекрасно знакомо, поскольку он сам в свое время был одержим — его увлечение рыцарями-тамплиерами граничило с фанатизмом, из-за чего его много лет назад выставили из Оксфорда.
— Многие скажут, что предполагаемая мощь Ковчега — не более чем миф, которым развлекали друг друга иудеи, сидя вечерами возле костра, — возразила Эди.
— Есть и те, кто утверждает, что Бог умер. Я, однако, не принадлежу к их числу.
— Итак, что произошло с Ковчегом? Он был похищен? Пропал? Или его уничтожили? — быстро выпалила Эди.
— На страницах Ветхого Завета на это нет ни намека, — выразительно пожал плечами Элиот Гопкинс. — Нам только известно, что Моисей изготовил Ковчег в пятнадцатом веке до нашей эры, пять столетий спустя царь Соломон возвел величественный храм, в котором установил его, а в какой-то момент, до возведения второго храма в 516 году до нашей эры, Ковчег исчез, затерявшись в пыли истории.
— Несомненно, должны быть теории, объясняющие его исчезновение, — настаивала Эди.
— Большинство историков, изучающих Библию, сходятся в том, что есть пять вероятных сценариев, объясняющих исчезновение Ковчега, — ответил Кэдмон, опережая старика уже на старте. — В первом случае речь идет о Менелике, сыне царя Соломона от царицы Савской. Сторонники этой теории утверждают, что Менелик около 950 года до нашей эры похитил Ковчег из храма и забрал его в Эфиопию, где тот находится и по сей день.
— И не будем забывать версию, изложенную в фильме «В поисках утерянного Ковчега», — напомнила Эди. — Ковчег находится в Египте.
— Это на самом деле весьма правдоподобная теория. Ее сторонники убеждены, что через несколько лет после смерти Соломона Ковчег был похищен египетским фараоном Сусакимом, который забрал его в свою новую столицу Танис. Есть еще три теории, согласно которым Ковчег был похищен вавилонянами, греками или римлянами — выбирайте сами, что вам больше по душе.
— Что я и сделал, старательно изучая по очереди все эти теории, — сообщил Элиот Гопкинс. — Как, быть может, вам известно, на страницах Ветхого Завета есть около двухсот упоминаний о Ковчеге Завета. В основном они относятся к периоду между исходом евреев из Египта и сооружением храма царя Соломона. Все это позволило мне предположить, что Ковчег исчез вскоре после того, как Соломон возвел свой знаменитый храм.
В очередной раз показывая себя прилежной ученицей, Эди сказала:
— В таком случае Ковчег похитили или Менелик, или Сусаким.
— Мне достоверно известно, что в Эфиопии Ковчега нет, — тихо промолвил старик.
Услышав это, Кэдмон заключил, что у Элиота Гопкинса бездонные карманы. Политическая обстановка в Эфиопии, мягко говоря, была нестабильной: для того чтобы получить разрешение на доскональные поиски, нужны были огромные деньги.
— Значит, из этого следует, что Сусаким похитил Ковчег, который был впоследствии погребен в гробнице фараона.
— Необязательно, — возразил старик. — Несколько лет назад, когда я был на Ближнем Востоке, торговцы-бедуины поведали мне захватывающую легенду об английском крестоносце, который, направляясь из Палестины в Египет, обнаружил на Ездрионской равнине среди развалин египетского храма золотой сундук.
— Я слышал эту историю, — пробормотал Кэдмон, получив чувствительный удар от призрака времен обучения в Оксфорде.
— Поосторожнее, мистер Эйсквит. В этой игре самые незначительные знания могут быть смертельно опасны. — Элиот Гопкинс улыбнулся — любезный человек, предлагающий мудрый совет. — Если вы знакомы с этой легендой, вы, несомненно, должны были догадаться, где находится Ковчег Завета.
Отказавшись заглотить наживку, Кэдмон перешел в наступление:
— Почему вы так откровенны с нами? Столько лет из кожи вон лезли, сохраняя в тайне поиски Ковчега, и сейчас я никак не могу понять этот внезапный приступ разговорчивости.
Скорчив гримасу, директор музея сунул затянутую в перчатку руку за пазуху пальто.
— Потому что не имеет значения, известна ли вам моя тайна.
— Это еще почему?
Элиот Гопкинс достал руку из-за пазухи. У него в кулаке был зажат пистолет «вальтер» германского производства.
— Потому что мне приказано вас убить.
Свидетелями двойного убийства должны были стать только волк и орел, но Кэдмон изобразил спокойствие, которого не чувствовал.
— Знаете что, старина, должен сказать, с вашей стороны это нечестно.
— Вы глупец, если полагаете, что наше убийство сойдет вам с рук, — прошипела Эди, направляя свое судно совсем в другую сторону.
Один уголок губ Элиота Гопкинса чуть приподнялся в печальной полуулыбке.
— Если я убью вас и вашего очаровательного спутника, это станет одним из самых легких моих преступлений.
— Вы действительно собираетесь хладнокровно расправиться с нами из-за какого-то религиозного артефакта? Кусок золота! Вот что это такое.
— Ни один из библейских артефактов, упомянутых в Священном Писании, не может сравниться с Ковчегом Завета, — прошептал Гопкинс, и пистолет задрожал у него в руке. — Ковчег содержит величие и славу Иеговы. Ради него одного можно уничтожить целые народы.
— Или одного человека, — пробормотал Кэдмон.
Ковчег вот-вот готов был потребовать очередные две жертвы.
Подняв пистолет на несколько дюймов выше, Гопкинс направил дуло прямо в грудь Эди.
— Я искренне надеюсь, что вы меня простите, но, если я не выполню их приказ, они убьют мою дочь.
— Под «они» подразумевается ваш таинственный консорциум, он же общество «Воины Господа».
Несмотря на храбрый внешний вид Эди, Кэдмон почувствовал, как у нее задрожало плечо. Хотя ему очень захотелось ее обнять, он сдержался и сказал:
— Я могу позаботиться о том, чтобы с вашей дочерью ничего не случилось.
— В настоящий момент Оливия находится в пансионе в Швейцарии. — На глаза Гопкинса навернулись слезы. — У меня связаны руки. Ребенок у меня только один. Оливия — моя единственная надежда на будущее. Мое наследие.
— Я могу связаться с Интерполом, — настаивал Кэдмон, разыгрывая единственно возможный гамбит. — Через полчаса ваша дочь будет взята под надежную защиту.
— Доверить свою дочь, до которой больше четырех тысяч миль, незнакомым людям? — Директор музея устало покачал головой. — Вы просите невозможного.
Отказываясь признать свое поражение, Кэдмон надавил чуть сильнее:
— Вчера днем у вас в музее был безжалостно убит Джонатан Паджхэм. Давайте прекратим это безумие, пока больше никто не погиб.
— Прекратить это безумие не в моих силах, — едва слышно прохрипел старик. — Честное слово, мне очень жаль. У меня нет выбора…
Совершенно неожиданно вдалеке взревел лев, и этот громовой рык разнесся среди голых деревьев, отразившись отголосками от обледенелых валунов и на мгновение отвлекая внимание престарелого «вестника смерти». Элиот Гопкинс испуганно оглянулся.
Кэдмон не мог сказать, то ли это вмешательство свыше, то ли интуитивная прозорливость. Он только знал, что настал момент действовать, пока окно не захлопнулось.
«Carpe diem»[16] — молча напутствовал себя Эйсквит, напрягая бедра, ягодицы и плечи. Сорвав висящий на руке зонтик, он ткнул им словно шпагой, после чего отпихнул Эди с линии огня, толкая ее за массивную бетонную урну. Кэдмон убедился в том, что зонтик нашел свою цель: стальной наконечник попал Элиоту Гопкинсу прямо в грудь.
Оглушенный силой неожиданного удара, директор музея выронил пистолет на асфальт, и тот откатился далеко в сторону по тонкой корке льда.
Кэдмон наклонился, собираясь подобрать выпавшее оружие, и застыл, услышав, как мимо просвистела пуля, попавшая Элиоту Гопкинсу прямо в сердце и сразившая его наповал.
На холме прячется снайпер!
Это подстроенная ловушка. Никто не должен был выйти из зоопарка живым.
Понимая, что в бою промедление смерти подобно, Кэдмон нырнул за бетонную урну, прикрывая своим телом дрожащую спину Эди.
— Я прихожу к выводу, что «страна свободы» на самом деле означает свободу убивать, — пробормотал он.
— Снайпер на холме, за белоголовым орланом, да?
Кэдмон кивнул, понимая, что им приходится иметь дело с профессиональным убийцей, человеком, который скрытно проследил за ними до зоопарка, после чего слился с окружающей местностью. Как только они покажутся из-за урны, он мастерски произведет два смертельных выстрела. Люди, обученные убивать на расстоянии, делают это без сожаления и раскаяния, как вдох и выдох.
— Пожалуйста, скажи, что у тебя есть план! — повернула к нему свое объятое ужасом лицо Эди.
— Плана у меня нет, — честно признался Кэдмон.
Хотя нужно было срочно что-то придумывать. Еще несколько секунд — и снайпер сменит прицел.
Он подумал было о том, чтобы броситься к «вальтеру» Гопкинса, и тотчас же отбросил эту мысль, убежденный в том, что за свои труды лишь первым получит пулю в голову.
— Можно заглянуть в твою сумку? — спросил он, дергая за холщовую сумку, которую Эди судорожно прижимала к груди.
Она молча повиновалась, раскрыв сумку. Не имея времени на любезности, Кэдмон перерыл содержимое и достал куртку защитного цвета.
— Замечательно. — Опустив руку, он набрал пригоршню снега.
— Что ты делаешь?
— Утяжеляю куртку, чтобы подбросить ее вверх. Если нам повезет, снайпер, увидев движущийся предмет, прицелится и выстрелит. Этот отвлекающий маневр даст нам всего несколько драгоценных секунд, но за это время нам нужно будет добежать вон до тех камней. — Он подбородком указал на груду валунов метрах в двадцати от их нынешнего местоположения.
Если у Эди и были какие-то возражения, а они обязательно должны были быть, она оставила их при себе.
Надеясь, что этот поступок не станет роковым, Кэдмон быстро завязал концы куртки узлом, затянув внутри комок мокрого снега. Молча изобразив губами «на счет три», он досчитал до двух, после чего бросил куртку высоко в воздух. Замечательная волейбольная подача.
Времени наблюдать за тем, как импровизированный мяч поднимается по дуге и опускается вниз, не было. Кэдмон схватил Эди за руку и, согнувшись пополам, чтобы представлять собой как можно более незаметную мишень, устремился к россыпи камней. Позади послышался звон пули, ударившей о стальные прутья ограды вольера с мексиканскими волками.
Отвлекающий маневр сработал.
Увлекая за собой Эди, он нырнул за валун высотой по пояс. Присев на корточки, они прижались к огромному камню.
Кэдмон быстро огляделся по сторонам. Ему показалось, что на холме над орланами мелькнула фигура в черной куртке.
— Возвращаться к главному входу для нас равносильно самоубийству, — прошептал он, опасаясь, что, если им в самом ближайшем времени не удастся найти способ бегства, их ждет та же участь, что постигла убитого директора музея.
Приподняв голову на несколько дюймов, Эди быстро осмотрелась вокруг. Поморщившись, вытерла ладонью струйку крови из царапины на щеке, затем указала рукой на холм:
— Если мы доберемся до лектория на вершине холма, оттуда ведет дорожка к Каменистому ручью. В это время года ручей должен обмелеть, и мы сможем перейти его вброд.
— И какие преимущества даст этот путь?
— Это самый быстрый способ выбраться отсюда. — Эди снова вытерла царапину на щеке.
Кэдмон быстро обдумал преимущества ее плана. Хотя путь вверх по склону станет нагрузкой на легкие и ноги, дорожка была огорожена связанными пучками бамбука, которые будут отличным укрытием. Если двигаться быстро и осторожно, они останутся невидимыми. При условии, что у снайпера нет сообщников.
Он кивнул, принимая план Эди, схватил ее за руку и побежал вверх по дорожке, находя хорошим знаком то, что не слышно свиста пуль. Однако крик белоголового орлана предупредил, что снайпер бросился в погоню.
Где-то посередине холма Эди начала задыхаться и отставать. Не имея времени «подбадривать войска», Кэдмон обвил ее левой рукой за плечо, привлекая к себе и заставляя держать скорость.
— Сможешь перевести дух, когда мы отделаемся от убийцы.
Подпитанная, несомненно, приливом адреналина, вызванного чувством страха, Эди ускорила шаг. Через несколько мгновений дорога стала ровной.
— Лекторий — это то каменное здание прямо впереди, — сообщила Эди, указывая на причудливое сооружение, словно сошедшее со страниц романа Томаса Харди.[17]
Затолкнув ее за стену, покрытую тающими сосульками, Кэдмон огляделся по сторонам. Он испытал разочарование, увидев, что им предстоит преодолеть длинную полосу открытого асфальта, где не будет ни деревьев, ни камней, ни бамбука, чтобы скрыть их движения.
— До лектория тридцать метров открытого пространства. Ты сможешь добежать?
Эди кивнула и, вцепившись пальцами ему в плечо, прошептала:
— Кэдмон, мне страшно. Очень-очень страшно.
— В этом нет ничего зазорного. Мне самому как-то не по себе.
— Ты ведь шутишь, правда? — Ее брови взметнулись вверх. — Ты же похож на тех парней, кто служил в Легкой бригаде.
— Да, но мы знаем, что с ними случилось, ведь так?
— Нет, а что?
— Во время этой злосчастной атаки погибло больше половины бригады.[18]
Не оставляя Эди времени осмыслить зловещее значение этой печальной страницы британской истории, Кэдмон схватил ее за руку и бросился бежать. Поскольку шаг у него был намного шире, ей пришлось вдвое чаще перебирать ногами, чтобы не отставать. Одинокий служитель зоопарка в коричневом комбинезоне и резиновых сапогах проехал мимо в крытом каре, везя на грузовой платформе ведра с кормом для животных.
— Меня так и подмывает поймать попутку, — учащенно дыша, пробормотала она и, с трудом подняв руку, указала на арку в стене здания: — Тропа там… с той стороны.
— Понял.
Кэдмон свернул в указанном направлении. Дорожка привела к деревянным ступеням, петляющим вниз по крутому склону. Внизу находилась пустая стоянка.
— Каменистый ручей за стоянкой, — между двумя шумными вдохами сообщила Эди. — Перебравшись через ручей, мы поднимемся к Бич-драйв и там, будем надеяться, поймаем такси.
Кэдмон перевел взгляд за стоянку. Сквозь густые заросли голых деревьев он разглядел извивающийся ручей, заваленный камнями. И хотя оживленной дороги видно не было, издалека доносился шум проезжающих машин. Однако относительно такси у Кэдмона были сомнения.
Оставив свои мысли при себе, он первым начал спускаться по деревянным ступеням. Широкие доски были расположены так, чтобы облегчить передвижение по крутому склону.
Когда они были уже внизу, Эди пробормотала извинение, выбивая массивными каблуками сапог ровный ритм по потемневшему от непогоды дереву.
— Будет лучше, если ты… — Кэдмон осекся на полуслове, внезапно уловив отголоски невидимых шагов.
Оглянувшись, он заметил наверху мелькнувшее пятно. Видимость ограничивали густые заросли по обеим сторонам лестницы, поэтому не было возможности определить, кто там, служитель зоопарка, случайный прохожий или хладнокровный убийца.
— У нас гости, — шепнул Кэдмон на ухо Эди, призывая ее соблюдать тишину.
Та лихорадочно оглянулась назад. Точно Кэдмон сказать не мог, но ему показалось, что она беззвучно произнесла: «О господи».
Через несколько мгновений они спустились с лестницы и пересекли мощеную дорожку. Слева раскинулась пустынная стоянка, справа стояла заброшенная теплица с колышущимися на ветру кусками разорванного полиэтилена. Посредине простиралась заросшая пустошь, уже много лет не видевшая косы.
— Сюда, — шепнула Эди, подбирая юбку, чтобы было легче пробираться через заросли.
Кэдмон последовал за ней, рукой раздвигая низко нависшие ветки. Хотя ветви хлестали по рукам, лицу и одежде, заросли оказались великолепным укрытием. Он по-прежнему не знал, кто спускался следом за ними по лестнице, неизвестный до сих пор еще никак не проявил себя.
Добежав до берега ручья, они застыли на месте.
— Гром и молния, — пробормотал Кэдмон, увидев, что ручей представляет собой гораздо больше, чем струйку воды, как он ошибочно предполагал. Мимо несся стремительный поток глубиной по колено, пенясь белыми шапками на обледенелых валунах. — Если попробовать перейти этот так называемый ручей вброд, мы запросто переломаем себе…
Как раз в этот момент в воду упала ветка, сбитая пулей.
Словно подталкиваемые рукой Господа, Кэдмон и Эди шагнули в ледяную воду, отбросив все мысли о том, насколько разумно переправляться через такой коварный поток.
Сделав всего пару шагов, Эди оступилась и взмахнула руками, стараясь сохранить равновесие. Кэдмон ухватился за клетчатую юбку, не давая ей упасть вперед. Поставив ее прямо, он разжал руку, отпуская материю, чтобы тотчас же обхватить Эди за талию — это был самый действенный способ не дать ей свалиться в воду, от которой быстро начинали неметь ноги. Поддерживая друг друга, они зашлепали через ручей, не зря прозванный Каменистым.
— О господи! — пронзительно вскрикнула Эди, когда камень у нее под ногой внезапно разлетелся вдребезги от попадания пули, обдав их обоих брызгами.
О том, чтобы отступить назад, не было и речи. Они выбрались из ручья, юбка и брюки насквозь пропитались ледяной водой. Их целью было шоссе неподалеку. Цепляясь руками за скользкую землю, они на четвереньках выползли на берег.
Эди еще раз споткнулась и изобразила руками мельницу, отчаянно пытаясь удержаться на ногах. Наконец они поднялись на насыпь. Перед ними проходило четырехполосное шоссе, по которому в обе стороны на скорости сорок миль в час проносились машины.
— Вон такси! — воскликнула Эди, указывая на ярко-желтую машину вдалеке. — Маши руками, чтобы водитель нас заметил.
В нескольких шагах от того места, где они стояли, пуля глубоко впилась в асфальт.
Словно получив гальванический разряд, Эди пришла в движение. Неистово размахивая руками, она выбежала к разделительной полосе. Тотчас же раздались сердитые гудки, а один водитель, проезжая мимо, показал неприличный жест. У Кэдмона не оставалось выхода, кроме как поспешить следом. Промокшие до колен, облепленные опавшими листьями и грязью, они были похожи на двух сбежавших пациентов психушки.
Эди в отчаянии шагнула на полосу, останавливая быстро приближающуюся машину. Водитель резко затормозил, машина пошла юзом и с визгом покрышек остановилась всего в нескольких шагах от нее. Она бросилась к такси и распахнула заднюю дверь.
Словно чертик из табакерки, из двери высунул безукоризненно ухоженную голову пассажир и поднял руку, не давая Эди сесть в салон.
— Если вы это еще не заметили, сообщаю, что такси уже занято.
Нисколько не смутившись, Эди сунула руку в хозяйственную сумку и через мгновение шлепнула пассажиру в ладонь стодолларовую бумажку.
— А теперь заткнитесь и подвиньтесь!
Пассажир послушно забился в дальний угол сиденья.
— Высадите нас на следующем перекрестке, — приказала водителю Эди, протягивая десятку.
Все еще злясь на то, что ей пришлось заплатить сто долларов в качестве взятки вашингтонскому бандиту, который незадолго до этого вышел из такси перед крупной юридической конторой на К-стрит, она неохотно показала водителю, что тот может оставить сдачу себе.
Водитель, до сих пор не произнесший ни слова, остановился перед Макферсон-сквер. Парк был заполнен бездомными, которые облепили железные решетки входа в метро, положив перед собой полиэтиленовые пакеты со своими скудными пожитками.
Не успел Кэдмон захлопнуть дверцу такси, как Эди повернулась к нему. Сбитая с толку, рассерженная, но в первую очередь бесконечно напуганная, она сказала:
— Не могу поверить, что эти люди убили Элиота Гопкинса.
— Как и ты, я никак не ожидал, что сегодняшние события примут такой трагический оборот.
Обняв Эди за плечо, Кэдмон повел ее к одной из свободных скамеек, стоявших по периметру парка. Хотя оба они промокли до колен, никто не обратил внимания на их вид, многие из тех, кто грел теплом своего тела скамейки, находился в еще более плачевном состоянии. Эди неслучайно выбрала Макферсон-сквер: этот парк в центре был идеальным местом, для того чтобы затеряться в городе.
— Точно так же, как полковник Макфарлейн подчистил вчерашнюю сцену убийства в музее Гопкинса, он, несомненно, заранее приготовил какое-нибудь объяснение и для сегодняшнего кровопролития.
— Я уже вижу газетные заголовки… «Любовный треугольник приводит к кровавой трагедии», — презрительно фыркнула Эди.
— Да, что-нибудь в таком духе, — сдвинул свои рыжие брови Кэдмон. — Полагаю, нам обоим сейчас нужно взбодриться стаканчиком горячего кофе, — сказал он, указывая на вездесущее кафе «Старбакс» на ближайшем углу.
— Не возражаешь, если я посижу и подожду тебя здесь? Если честно, я не знаю, смогу ли передвигать промокшими насквозь ногами.
Кэдмон обвел взглядом территорию парка. Бездомные не только заполнили практически все скамейки, они лежали на земле в спальных мешках, защищаясь от холода лишь тонким слоем гофрированного картона.
— Иди, мне тут ничего не угрожает, — заверила его Эди. — Пусть эти люди выглядят такими опасными, на самом деле они абсолютно безобидные.
— Какая горькая ирония видеть этих бездомных рядом с такой роскошью. — Кэдмон посмотрел на расположенную поблизости гостиницу «Хилтон».
— Да, но если мы с тобой не найдем безопасное место, где залечь на дно, нам сегодня будет уготовлена та же участь.
— Эту тему мы обсудим, когда я вернусь.
Эди кивнула, склонная предоставить принятие решений Кэдмону. Без его способности быстро соображать в критических ситуациях она сейчас лежала бы в луже собственной крови — вторая участница воображаемого любовного треугольника. Нравилось ей признаваться себе в этом или нет — а ей это не нравилось, — она нуждалась в его защите.
Помахав рукой, Кэдмон отправился за кофе.
— Не забудь булочки, — крикнула ему вдогонку Эди, и он еще раз помахал рукой.
Чувствуя, что ноги ее уже не держат, Эди опустилась на скамейку. Тотчас же повалил мокрый снег; кусочки льда обрушились сверху, ударяя в лицо, нос, лоб. Она подалась вперед, утыкаясь подбородком в грудь.
Промокшая, замерзшая, Эди слушала неровный стук льдинок по стертым деревянным рейкам скамейки. Бежать некуда, спрятаться негде, ей казалось, она навеки запуталась в зимней пелене блеклых серых и белых красок. Конечности ее окоченели, мысли свелись к ленивому бессмысленному калейдоскопу.
Увидев вместо нейтральных зимних цветов красное, Эди сунула руку в холщовую хозяйственную сумку и достала сотовый телефон. Слава богу, на счету оставалось еще достаточно денег, чтобы сделать один местный звонок.
Она набрала номер справочной.
То время, когда приходилось разговаривать с живыми людьми, безвозвратно осталось в прошлом. На произнесенный механическим голосом вопрос Эди раздельно проговорила: «Служба безопасности „Розмонт“». Через несколько секунд тот же синтезированный компьютером голос зачитал семизначный номер телефона. Эди нажала кнопку вызова, и ей ответили после первого же гудка:
— Служба безопасности «Розмонт».
Она опешила, поскольку голос был не женским, а мужским.
— Я хочу поговорить со Стэнфордом Макфарлейном, — властно потребовала Эди в надежде, что «шестерка» на противоположном конце купится на ее повелительный тон.
Однако этого не произошло.
— Сожалею, но в настоящий момент полковник не может отвечать на звонки. Если вы оставите сообщение…
— Передайте ему, на связи Эди Миллер. Поверьте, мне он ответит.
Секретарь перевел линию в режим ожидания, и в трубке зазвучала надоедливая музыка. На середине песни «Мой путь» Синатры связь снова ожила.
— А, мисс Миллер! Какая приятная неожиданность. — От зловеще-любезного тона Стэнфорда Макфарлейна у Эди по спине пробежали мурашки. — Надеюсь, вы чувствуете себя…
— Макфарлейн, засунь в задницу этот треп. Как, по-твоему, я должна себя чувствовать после того, как прямо у меня на глазах один из твоих громил застрелил испуганного старика?
— Подозреваю, не слишком хорошо. Знаете, а вы показали себя очень неуютным противником.
Точно Эди сказать не могла, но ей показалось, что она уловила в голосе полковника уважение.
Мысль о том, что они с Кэдмоном стали участниками какой-то извращенной игры, вызвала у нее негодование.
— Я знаю, что ты задумал, сумасшедший ублюдок! Элиот Гопкинс все рассказал про твой план найти Ковчег…
Появившаяся из ниоткуда невидимая рука оторвала сотовый телефон у нее от уха. Выкрутив шею, Эди с удивлением увидела позади скамейки Кэдмона. В правой руке он сжимал ее сотовый телефон, в левой держал картонный поднос с кофе.
Не говоря ни слова, Кэдмон бесцеремонно запихнул телефон в нагрудный карман пиджака. Затем как ни в чем не бывало протянул Эди стаканчик кофе.
— Если я правильно помню, сахара ты кладешь два.
Потрясение Эди сменилось яростью:
— Знаешь, почему англичане никогда не восставали против монархии? Да потому что вы боитесь действовать! Вы боитесь сказать: «Я сыт по горло и больше не хочу терпеть все это!»
— В отличие от тебя, я считаю, что выдержка является неотъемлемой частью мужества.
— О, засунь ее в свой носок, хорошо? Мне начинает казаться, что ты обожаешь слушать звуки собственного голоса.
Кэдмон расправил плечи, распрямляясь во все свои внушительные шесть футов три дюйма роста.
— Из-за твоего необдуманного поступка мы лишились нашего единственного преимущества. Ты не только выдала тот факт, что нам известна личность нашего врага, ты также совершенно по-глупому раскрыла информацию, сообщенную нам ныне покойным мистером Гопкинсом.
— Послушай, не знаю, как ты, но мне уже до смерти надоело, когда за мной охотятся, словно за беззащитным животным. И если тебе на это, может быть, глубоко начхать, я хочу узнать, почему полковник Макфарлейн приказал Элиоту Гопкинсу нас убить.
— Ответ на этот вопрос вопиюще очевиден. Макфарлейн намеревался снова расставить декорации, чтобы скрыть свои действия от полиции. — Говоря, Кэдмон сел на скамейку. — Первым пунктом плана было заставить Гопкинса убить нас. После чего, подозреваю, директора музея вынудили бы приставить дуло себе к виску и нажать на спусковой крючок.
Эди потерла висок, радуясь тому, что у нее по-прежнему есть висок, который можно потереть.
— Это же безумие. Сплошное безумие! Элиот Гопкинс направил на нас пистолет. Но после того, как он не выполнил то, что было ему приказано, его убили. Таким образом, за два дня у меня на глазах были убиты два человека. И если бы мы не переправились вброд через ручей, убили бы и нас с тобой. — Подняв руки, она указала на заснеженный парк. — И что дальше? Я спрашиваю, потому что такое положение дел меня совсем не устраивает.
— Согласен, что нам в данной ситуации нужен более активный подход.
— Активный? То есть мы должны перейти в наступление?
— Если тебе так больше нравится.
Наступило молчание. Кэдмон не собирался объяснять, что имел в виду.
— И как мы это провернем? — наконец не выдержала Эди.
— Нам известно, что полковник Макфарлейн разыскивает Ковчег Завета. И, предполагая, что Элиот Гопкинс сказал нам правду, я знаю, где Макфарлейн и его головорезы будут его искать.
И снова Кэдмон не стал разъяснять детали, вынудив Эди подтолкнуть его:
— Так где же они собираются воткнуть лопаты в землю?
— Как где? В Англии, разумеется, — хитро улыбнулся Кэдмон.
— Остров большой. Где именно в Англии спрятан Ковчег?
— Вопрос «где именно?» является довольно тонким, — ответил Кэдмон. — Если помнишь, Элиот Гопкинс говорил про английского крестоносца, который якобы обнаружил золотой сундук на Ездрилонской равнине. Он имел в виду некоего Галена Годмерсхэмского, младшего сына в семье, который, подобно многим младшим сыновьям, отправился в Святую землю искать богатства, поскольку вследствие обстоятельств своего рождения он был всего этого лишен.
— И он нашел богатство?
— Да, действительно, Гален возвратился в 1286 году в Англию необычайно богатым человеком. На протяжении столетий ходили слухи и пересуды. В одних утверждалось, что он обнаружил копье Лонгина, в других говорилось, что нашел платок Вероники.[19] — Придвинувшись ближе, так что их плечи соприкоснулись, Кэдмон произнес, понизив голос: — И еще есть те, кто считает, что Гален Годмерсхэмский не только разыскал Ковчег Завета, но и привез его к себе домой, в Кент, где тотчас же зарыл священную реликвию в землю. Нужно признать, свидетельства, подтверждающие или опровергающие эти слухи, крайне скудны, хотя это не помешало полчищам кладоискателей перерыть все окрестности Годмерсхэма.
— Ну же, Кэдмон, даже ты должен признать, что мысль о том, будто какой-то английский рыцарь случайно наткнулся на Ковчег Завета, проглотить очень трудно.
— Ты своими собственными глазами видела священные «Камни огня». Если существует наперсник, почему бы не существовать и Ковчегу?
— Быть может, я не хочу, чтобы он существовал, — со свойственной ей откровенностью призналась Эди. — Если в твоих словах есть хотя бы частица правды, последствия этого могут быть просто невообразимые. По сути дела, переменится ход истории.
— Ты полагаешь, мне это в голову не приходило?
— А тебе не приходило в голову вот что: прямо сейчас у тебя нет ничего более твердого, чем слухи о каком-то древнем рыцаре. Какой из всего этого урок? Один безумный слух еще не порождает факт.
— Признаю, все это еще вилами на воде писано, однако многие невероятные открытия были совершены теми, кого заклеймили сумасшедшими. Все считали Шлимана безумцем, когда он отправился искать Трою, имея в качестве указания лишь потрепанный томик Гомера.
Эди фыркнула, выпуская в морозный воздух облачко пара.
— Ну, ты сам знаешь эту пословицу о собаках и англичанах.[20]
— В защиту своих соотечественников укажу на то, что Генрих Шлиман по национальности был немец, — возразил Кэдмон, чувствуя, что серьезный разговор превращается в пустую перебранку. — Поскольку в Священном Писании не говорится прямо о том, что Ковчег был уничтожен, следует предположить, что он по-прежнему существует. Хотя исследователи Библии давно отмели все слухи о Галене Годмерсхэмском, в Оксфордском университете есть один ученый, сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун, посвятивший всю свою жизнь изучению английских крестоносцев тринадцатого века. Если в легенде о том, что английский рыцарь обнаружил на Ездрилонской равнине золотой сундук, есть хоть крупица правды, сэр Кеннет обязательно должен об этом знать. И, учитывая то, что произошло в последние двадцать четыре часа, мы должны принять предположение Элиота Гопкинса в качестве вероятной гипотезы.
Скрестив руки на груди, Эди упрямо покачала головой.
— Что нам нужно, так это связаться с СРДВ, с ФБР, с кем-нибудь, все равно с кем, и сообщить о том, что происходит.
— И что именно ты расскажешь правоохранительным органам? — возразил Кэдмон. — То, что в музее Гопкинса произошло убийство, после которого не осталось трупа? Или, быть может, нам следует угостить местных констеблей легендой о знаменитых «Камнях огня»? Если вспомнить, что они исчезли несколько тысячелетий назад, мне почему-то кажется, что полиция не поверит в то, что реликвия была похищена у уже упоминавшегося несуществующего трупа. Больше того, если бы не убитый человек в зоопарке, в чьей смерти, вне всякого сомнения, постараются обвинить тебя, полиция посчитала бы тебя лунатиком.
— Я могла бы пройти тест на детекторе лжи.
— И если сердце у тебя забьется чуть чаще, твоя судьба будет решена.
Эди расплела руки, чувствуя, что ее паруса не наполнены ветром.
— Можно было бы обратиться в…
— Если я выступлю со своими подозрениями относительно «Камней огня» и Ковчега Завета, мои мотивы тотчас же вызовут подозрение, в ФБР, несомненно, решат, что это лишь рекламный ход, направленный на увеличение продаж моей книги.
— То есть ты хочешь сказать, что у нас связаны руки?
— Ни в коем случае. Нам известно, что полковник Макфарлейн и его люди ищут Ковчег Завета. Далее, у нас есть основания полагать, что поиски будут вестись в Англии.
— О, ты шутишь! — воскликнула Эди, постепенно постигая смысл услышанного. — Неужели ты действительно предлагаешь отправиться в Англию и выследить Стэнфорда Макфарлейна и его бандитов?
— Успокойся, я не ожидаю и не жажду твоего общества.
— Оох! Как больно! — в сердцах бросила Эди. — Отправиться в Англию в поисках Ковчега Завета — это замечательно. Великолепно! Ты уделил этой мысли — сколько, тридцать секунд? — прежде чем принял решение.
— Если ты обвиняешь меня в поспешности, ничто не может быть дальше от истины.
— В таком случае, как тебе нравится вот это: ты подумал о том, как будешь расплачиваться за эту пирушку? Как только махнешь кредитной карточкой, Макфарлейн набросится на тебя, словно изголодавшийся аллигатор на антилопу.
— Согласен, что электронный перевод средств проследить очень легко. — Кэдмон смущенно кашлянул, затем, понимая, что есть только один способ преодолеть это препятствие, ринулся вперед: — Вот почему я хочу попросить тебя дать мне взаймы. — Поймав вопросительный взгляд Эди, он добавил: — Я надежный, я отдам, как говорите вы, янки.
— Ну, мы, янки говорим еще так: «Или со мной, или долой». Что означает: или ты берешь меня с собой, или не увидишь ни гроша из моих денег.
Как только был поставлен этот ультиматум, между ними словно возникла невидимая линия Мажино.[21] Оба замкнулись в бессловесном мире шагов и ответных шагов. Не обращая на Кэдмона внимания, Эди раскрыла промокший бумажный пакет и достала булочку с орешками. Делая вид, будто его не существует, она жадно набросилась на еду.
— Откуда этот внезапный интерес исследовать мою «безумную» теорию? — наконец спросил Кэдмон просто для того, чтобы прервать действующее на нервы молчание.
— У меня есть свои причины. Послушай, я хорошо разбираюсь в мелочах. И давай не будем забывать старую пословицу о том, что две головы лучше одной.
— Честное слово, Эди, я не думаю, что…
— Я стану твоим помощником, — перебила его Эди, непоколебимая в своем упорстве.
— Мне не нужен помощник. Как только я прибуду в Англию, у меня будут все нужные связи…
— Да, кстати, о «связях». Ты сказал Элиоту Гопкинсу, что можешь связаться с Интерполом… вот я и гадаю, какими тайными связями ты можешь похвастаться.
Не видя смысла скрывать это, Кэдмон сказал:
— В прошлом я служил в Секретной службе Ее величества.
— Ты хочешь сказать, как Джеймс Бонд? — округлила глаза Эди.
— Едва ли. Работая в МИ-5, я в основном сидел за компьютером и лишь изредка гонялся за неблаговидными типами, среди которых определенно не было никого со странными прозвищами.
— Что ж, это объясняет твои молниеносные рефлексы, — заметила она, спокойно принимая это признание. — Вчера я была воистину поражена тем, как какой-то книжный червь с легкостью сохранил выдержку под пулями. Больше того, в Национальной галерее была пара моментов, когда ты, казалось, был на седьмом небе от счастья.
— Поверь мне, тут ты ошибаешься, — возразил Кэдмон, стремясь убедить Эди в обратном.
— Неважно, получаешь ли ты наслаждение от такого рода деятельности или нет, я все равно хочу отправиться с тобой.
Что-то в карих глазах Эди Миллер захватило Кэдмона, не желая выпускать. Он прекрасно понимал, что даже если они расплатятся за билеты на самолет наличными, это не помешает Макфарлейну узнать, куда они направляются. А когда ему удастся получить списки пассажиров, он быстро выяснит, что они вылетели в Хитроу, и они снова окажутся в опасности.
— «Дождь проливается перьями», — обратив взор к небу, заметил Кэдмон, отзываясь о ледяном дожде, перешедшем в мягкий снегопад. — Должен признать, мысль эта неоригинальна. Это сравнение первым выдал греческий историк Геродот около двух тысяч четырехсот лет назад.
— На это отвечу тебе вот чем: «Дождь проливается людьми». Группа «Прогноз погоды» в зените эпохи диско.
Кэдмон вздохнул, в очередной раз подумав, какая же они действительно странная пара.
— Похоже, наши судьбы сплелись друг с другом, — наконец сказал он, капитулируя перед просьбой Эди сопровождать его.
Какое-то время он молча смотрел на нее. Ему показалось, что он разглядел мелькнувшую у нее в глазах тревогу, которая никак не вязалась с ее обычной задиристостью, и догадался, что суровая внешность Эди Миллер подобна золотой фольге. Прочной на вид, но тонкой, словно паутина.
— Знаешь, Кэдмон, я не совсем понимаю повестку дня. Ты собираешься помешать Макфарлейну найти Ковчег или намереваешься опередить его в этой гонке?
Рассудив, что лучше не давать искренний ответ, Кэдмон сказал:
— Пока что нам нужно сосредоточить усилия на том, чтобы не дать Макфарлейну найти Ковчег.
— Согласна. Если Ковчег, как ты утверждаешь, действительно является оружием массового поражения, не очень хорошо, что его так настойчиво разыскивает бывший военный.
— Также тревожно то, что Макфарлейн, похоже, не стеснен в средствах. Щедрыми выплатами он создал разветвленную сеть связи и снабжения.
— То есть, другими словами, нам предстоит поединок Давида с Голиафом.
Кэдмон молчал, не желая напоминать о том, что у Давида по крайней мере была праща.
Будучи человеком военным, Стэнфорд Макфарлейн понимал, что на горизонте маячит новое сражение. Еще один шанс разгромить врага.
Урок, усвоенный в окопах Панамы, Боснии, Кувейта. И, разумеется, Бейрута.
Говорили, что именно там он нашел религию. Сам Макфарлейн предпочитал думать, что там начались его отношения с Всевышним.
Ему до сих пор являлся в страшных кошмарах тот кровавый октябрьский день, когда террорист-смертник разом лишил жизни двести сорок одного морского пехотинца, взорвав грузовик-водовоз с цистерной, набитой динамитом.
Поразительно, Макфарлейн уцелел при взрыве, однако его соседу по койке не повезло.
Оглядываясь назад, полковник с отчетливостью оставшегося в живых понимал, что та террористическая атака явилась первым знаком приближающегося Конца света.
Лживая жена Хелен ушла от него меньше чем через год после того, как он нашел путь к Богу, обвинив в жестоком обращении. На самом деле он за девять лет супружеской жизни ее и пальцем не тронул — хотя во время бракоразводного процесса ему очень хотелось голыми руками свернуть ей шею.
Судья, мягкотелый либерал левацкого толка, отдал Хелен опеку над сыном Кастисом, Стэнфорду было разрешено видеться с ним только по выходным. Опасаясь, что Кастис вырастет маменькиным сынком, он позаботился о том, чтобы тот поступил в корпус подготовки офицеров запаса, еще учась в школе. Подергав за нужные ниточки, Макфарлейн добился для Кастиса места в военно-морской академии в Аннаполисе. Хелен обвиняла его в том, что он насильно заставил сына пойти служить в морскую пехоту, но сам Стэнфорд не сомневался в том, что поступил правильно: в морской пехоте из Кастиса сделали настоящего мужчину.
Кто или что затем превратило его в жалкого труса, оставалось и по сей день черной тайной.
Официальный отчет гласил, что после одной командировки в Афганистан и двух в Ирак Кастис страдал посттравматическим психическим расстройством. Но Стэнфорд знал, что не ПТПР заставило его сына засунуть себе в рот дуло заряженной винтовки М-16. Это вавилонские варвары-неверные вынудили его единственного сына уступить манящему зову сатаны. Люди Господа обязаны сражаться с безбожниками вокруг себя. Кастис не выполнил свой долг.
За что будет вечно гореть в преисподней.
Вскоре после смерти сына Макфарлейн основал организацию «Воины Господа», убежденный в том, что его священный долг — возглавить армию правых, подобно тому, как царь Давид повел израильское войско сражаться с иевусеями и филистимлянами. Или как Годфрид Бульонский стал во главе крестоносцев, разгромивших мусульманских безбожников на улицах Иерусалима. И, разумеется, был у Макфарлейна и свой личный герой, Томас Джексон, по прозвищу Каменная стена,[23] глубоко верующий военачальник, который отказывался воевать в воскресенье и перед каждым боем призывал своих подчиненных к молитве.
Но сегодня, несмотря на самые истовые молитвы, до победы было еще очень далеко.
Предусмотрев запасной вариант, Макфарлейн отправил в зоопарк снайпера на тот случай, если у старика сдадут нервы. Можно было не опасаться, что убийство среди бела дня потомка одного из великих семейств американских промышленников вызовет много шума. Полиция придет к ошибочному заключению, что это дело рук неизвестного убийцы, решившего повторить истерию, разыгравшуюся в окрестностях столицы осенью 2002 года.[24]
Можно не сомневаться: в некрологах будет воздано должное щедрости и великому филантропическому духу Элиота Гопкинса и не будет ни словом упомянуто о том, сколько в собрании его музея краденых произведений искусства.
И в некрологах также не будет упомянута последняя тайная страсть Элиота Гопкинса — Ковчег Завета.
Благодаря тщательной работе Стэнфорда Макфарлейна, исследователи Библии и археологи спят, не ведая о вторгшемся нарушителе.
Только когда все элементы встанут на свое место, мир узнает о его миссии, вдохновленной свыше. Но пока что мир должен был ждать. Было еще слишком рано. Слишком рано раскрывать великий замысел Бога. Хотя, если бы у неверующих были глаза, они бы тоже, несомненно, увидели в текущих мировых событиях настойчивый призыв Всемогущего к оружию.
Озабоченный предстоящими делами, Макфарлейн нажал кнопку внутреннего коммутатора:
— Есть какие-нибудь новости относительно полетного плана?
— Я только что получил официальное одобрение, сэр. Вы должны подняться в воздух в тринадцать ноль-ноль.
— Замечательно, — ответил своему начальнику штаба Макфарлейн, перед тем как разорвать связь.
Несмотря на то, что английская еда ничем не лучше бурды из солдатской столовой, Макфарлейн с нетерпением ждал возможности встретить следующий день уже в Лондоне. Из-за этой стервы Миллер план пришлось передвинуть назад на целых двадцать четыре часа, и хотя Стэнфорд был вне себя от вынужденной заминки, его переполняло восторженное возбуждение при мысли о предстоящей задаче. К тому же, по большому счету, Эди Миллер и ее спутник были несущественными пешками. Второстепенными действующими лицами драмы, начертанной Всемогущим двадцать шесть столетий назад.
Полковник взглянул на часы. У него оставалось еще достаточно времени для того, чтобы отправить ежедневную запись в свой интернет-дневник.
Усевшись за компьютер, он двумя пальцами набрал свои любимые строки из 10-го псалма.
«Дождем прольет Он на нечестивых горящие угли, огонь и серу…»
— В этом месте, наверное, следует упомянуть о том, что по своему характеру я ни в коей мере не искательница приключений. Наоборот, я люблю стабильность, предсказуемость, возможность по понедельникам смотреть вечером телевизор. Единственное, что с удручающей регулярностью меняется у меня в жизни, так это постоянно перегорающие лампочки.
Услышав голос Эди, Кэдмон оторвал взгляд от оксфордширского пейзажа, белым пятном известняка проплывающего за огромным окном автобуса. Приземлившись два часа назад в аэропорту Хитроу, они направлялись в Оксфорд.
— Как любопытно. Ты произвела на меня впечатление совершенно бесстрашной женщины.
— Внешность бывает обманчивой.
— И правда, — подчеркнуто посмотрел на ее наряд Кэдмон.
Поскольку после вчерашнего «забега с препятствиями» их одежда пришла в жалкий вид, оба в аэропорту обзавелись новыми нарядами. Кэдмон выбрал себе твидовый костюм и бежевую куртку. Стремясь к более пестрому оперению, Эди купила желтую вязаную шапочку, красную куртку военного покроя с погончиками и высокие ботфорты, в которые она заправила джинсы. В то время как Кэдмон напоминал половину зажиточной английской пары, выехавшей в город, Эди была похожа на ожившее полотно Мондриана.[25] Кэдмон предпочел бы, чтобы она выбрала менее яркие тона — бурый, желтый, оливковый, сливающиеся с зимним пейзажем. Если его случайно заметит боевик ИРА, ему придется иметь дело не с одним врагом, а с двумя.
— Как ты думаешь, Макфарлейну и его ублюдкам удастся разыскать Ковчег Завета?
— В лучшем случае это очень спорный вопрос, — ответил Кэдмон. — На протяжении столетий многие искали Ковчег — и тщетно. Но если он все-таки будет обнаружен, это станет самым потрясающим открытием в человеческой истории.
Эди закрыла Библию, купленную в аэропорту имени Даллеса.
— Давненько я не читала Ветхий Завет. Можно сказать, я воспитана на Новом Завете. — Она засунула Библию в сумку с эмблемой авиалиний «Верджин», в которой теперь лежали все их скудные пожитки. — Каким-то образом я начисто забыла смерть и кровь, связанные с Ковчегом. Как раз сейчас читала о битве при Авен-Езере.
— Если я правильно помню, под Авен-Езером филистимляне не только победили израильтян, но и завладели Ковчегом Завета.
— Но это явилось роковой ошибкой. Через считаные часы после того, как он был установлен в храме Дагона, филистимляне обнаружили, что статуя их божества разбилась вдребезги. Но, разумеется, это не идет ни в какое сравнение с эпидемией чиреев, внезапно поразившей город Азот. В последовавшей за этим панике филистимлянский царь мудро решил вернуть злополучную награбленную добычу израильтянам.
— После чего филистимляне погрузили Ковчег Завета на колесницу и прикатили ее в иудейский город Вефсамис.
— Где, как ты уже говорил вчера, пятьдесят тысяч жителей были сражены без разбора из-за горстки любопытных, осмелившихся заглянуть в Ковчег. — Эди нахмурила лоб. — Знаешь, как я ни стараюсь, мне не удается понять, почему любящий и всепрощающий Бог поступил так жестоко.
— Лично я не верю, что Бог имел какое-то отношение к опустошительному действию Ковчега. — Откинувшись на спинку кресла, Кэдмон скрестил ноги. — Скорее я склонен считать, что могущество Ковчега всецело является творением человеческих рук. Для того чтобы понять его якобы сверхъестественную силу, сперва нужно уяснить, как он устроен.
— Ты говорил, что прообразом Ковчега, созданного Моисеем, были египетские ларцы.
Кэдмон подтвердил ее заявление отрывистым кивком.
— Я в этом убежден. Во-первых, возьмем используемые материалы. И ларец, и ковчег изготовлены из золота. Если быть точным, из огромного количества золота.
— Ну, золото является одним из самых ценных металлов, известных человеку.
— Что гораздо важнее, золото является в высшей степени плотным металлом, к тому же химически инертным. Хотя доказать это невозможно, некоторые исследователи Библии полагают, что золото, использованное для изготовления Ковчега Завета, имело в толщину девять дюймов.
— Ты шутишь? Для этого понадобилась просто
— Совершенно верно.
Порывшись в сумке, Кэдмон достал ручку и бумагу. Восстановив в памяти подробное описание, приведенное в Ветхом Завете, он нарисовал достаточно точное изображение Ковчега Завета.
— Как видишь, золотой ящик накрыт крышкой, известной под названием «милосердное сиденье».
— Часом не «горячее сиденье»?[26] — прыснула Эди.
Кэдмон улыбнулся, услышав остроумное замечание своей спутницы.
— «Милосердное сиденье» было украшено парой одинаковых золотых херувимов, закрепленных на крышке. Только помни, это были не те очаровательные пухлые мальчики, которые красуются на полотнах Питера Пауля Рубенса. Херувимы, стоявшие на страже на крышке Ковчега, были свирепыми созданиями, чем-то напоминающими крылатые фигуры Изиды и Нефтиды, украшающие многие египетские ларцы.
— Но на самом деле Ковчег был сделан из дерева и покрыт толстым слоем золота, ведь так?
— Из древесины акации, или сиггима, широко распространенной на Синайском полуострове. В древности считалось, что это дерево не поддается гниению. Кроме того, оно выступало в качестве изолятора.
Эди широко раскрыла глаза, озаренная внезапной догадкой.
— А золото является прекрасным проводником. Поскольку древесина акации выложена золотом с двух сторон, изнутри и снаружи, — она изобразила ладонями сандвич, оставив между ними несколько дюймов воздуха, — Ковчег на самом деле представлял собой невероятно мощный конденсатор. А если учесть, какой сухой воздух в Синайской пустыне, готова поспорить, чертова штуковина могла накопить очень большой электрический заряд.
Несмотря на свои причуды, Эди Миллер обладала острым, цепким умом, Кэдмон каждый раз убеждался в том, что эта женщина представляет собой загадку.
— Прикосновение к Ковчегу голой рукой должно было приводить к мгновенной смерти, — сказал он, подтверждая ее предположение. — Больше того, в Ветхом Завете полно рассказов о том, как у тех, кто только приближался к нему, случались экземы. Очень любопытно. Недавние исследования подтвердили, что рак кожи является профессиональным заболеванием тех, кому приходится работать вблизи линий высокого напряжения.
— Так каким же образом защищались израильтяне?
— Первосвященник, обращаясь с Ковчегом, облачался в специальные ритуальные одежды, и частью защитного снаряжения были «Камни огня». Поскольку из-за тряски при транспортировке в Ковчеге накапливался мощный электрический заряд, его приходилось тщательно укутывать в кожу и тряпки.
— Служившие предохранительным барьером, чтобы те ребята, которым поручали носить Ковчег, не получили по заднице, — образно, хотя и не слишком почтительно заметила Эди.
— И все-таки подобные несчастья случались сплошь и рядом. Есть рассказы о том, что, несмотря на все меры предосторожности, носильщиков Ковчега буквально подбрасывало в воздух, и кое-кто при этом погибал на месте. — Кэдмон показал на свой схематичный рисунок: — А теперь представь себе, что крылья херувимов были закреплены на кожаных петлях, приклеенных битумом, что позволяло им хлопать вверх и вниз. Накопленный электрический заряд не только производил видимые на глаз искры, он вырабатывал мощные электромагнитные импульсы, подобные радиоволнам, обнаруженным Герцем. Заряженный, Ковчег в любой точке земного шара притягивал бы молнии; кроме того, это сопровождалось бы заметным на слух треском статического электричества.
— Похожим на то, что издает радио при плохой настройке на станцию.
— Совершенно верно. А на слух древних израильтян, этот «треск» казался голосом Бога. Внимательное прочтение Ветхого Завета доказывает, что Ковчег Завета не был непонятной вещью в себе. Наоборот, он был спроектирован и изготовлен Моисеем.
Эди уставилась на набросок, словно увидев Ковчег Завета в новом, тревожном свете.
— Но есть целый легион истинных верующих, тех, кто не согласится с тобой.
Понимая, что она говорит правду, Кэдмон устало кивнул. Он был слишком хорошо знаком с теми, кто не прислушивается ни к каким доводам.
В нескольких футах впереди щетки стеклоочистителя гипнотически ходили из стороны в сторону, словно метроном. Кэдмон отчаянно заморгал, борясь с соблазнительным желанием закрыть глаза. Во время трансатлантического перелета ему удалось лишь немного вздремнуть.
Вдалеке виднелись деревушки золотисто-медового цвета и бескрайние пастбища Оксфордшира. Здесь также добывался известняк, который доставлялся в Оксфорд, где из него возводились некоторые из самых потрясающих архитектурных сооружений средневековой Англии.
Мимо мокрым расплывчатым пятном проплывал пейзаж, и такими же были воспоминания Кэдмона. Нескладным восемнадцатилетним пареньком он отправился на автобусе в Оксфорд, один, поскольку отец был занят и не смог его проводить. По мере того как автобус приближался к городу, юного Кэдмона захлестывали чувства, от тревоги и возбуждения до стыда, вызванного отцовским безразличием. И вдруг совершенно внезапно эти переворачивающие душу чувства сменились взрывом восторженного ликования, вызванного осознанием того, что он приехал в самый знаменитый университетский городок во всем мире.
— Ты говорил, что учился в Оксфорде, — заметила Эди, и Кэдмон подумал, не умеет ли она читать чужие мысли. — Для тебя это будет вроде возвращения домой после долгой разлуки, да?
— Едва ли, — пробормотал он, не желая раскрывать свое запятнанное университетское прошлое. Отчасти потому, что Эди все равно скоро сама все узнает.
Подобно большинству выпускников, Кэдмон потратил два года на предварительные исследования, после чего засел в своей комнате в общежитии и начал писать диссертацию. «Манифест», как в шутку называл он ее, представлял собой доскональное изучение влияния египетского мистицизма на рыцарей-тамплиеров. Однако, к ужасу Кэдмона, декан исторического факультета Королевского колледжа прилюдно отверг тему диссертации, обозвав ее «глупым вздором», который мог родиться только под воздействием опиума, подобно поэзии Уильяма Блейка.[27]
Подобная язвительная критика была равносильна поцелую смерти.
Кэдмон бежал из Оксфорда поджав хвост.
И вот, по иронии судьбы, он снова направлялся в этот знаменитый город, где прошла его юность. Наверное, боги хохотали, злорадно потирая руки.
Кэдмон рассеянно подумал, что сказала бы Эди, если бы он сообщил ей, что Моисей и рыцари-тамплиеры были посвящены в один и тот же таинственный древнеегипетский культ? Он прикусил губу, сдерживая усмешку, убежденный в том, что его предположения будут встречены поднятыми бровями и остроумным замечанием. Если честно, ему доставляли наслаждение их словесные перепалки. Хотя Эди могла ударить больно, ее ум был открыт для нового.
Кэдмону хотелось надеяться, что сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун также окажется свободным от предрассудков, в противном случае поездка в Оксфорд окажется напрасной.
Пока Эди смотрела в окно автобуса, Кэдмон разглядывал ее. Прямые брови определенно придавали его спутнице серьезное выражение, которое никак не вязалось с ее буйным, живым характером. Как и мягкие губы, и бледная гладкая кожа красавиц Викторианской эпохи. При самой первой встрече с Эди Миллер Кэдмон нашел в ее внешности странное сочетание дорафаэлевской красоты и своенравного модернизма.
Он непроизвольно поднял руку, обхватив пальцами подбородок Эди, и медленно повернул ее лицо к себе. Она удивленно раскрыла глаза и рот.
«Черт побери, насколько же это прекрасно!» — подумал Кэдмон, наклоняясь к ней, полный решимости проверить, действительно ли эти приоткрытые губы такие мягкие, какими кажутся.
Поразительно, они оказались именно такими.
Не спросив разрешения, он лишь скользнул губами по рту Эди, опасаясь, что она возмутится этим вторжением. Какое-то мгновение удавалось разыгрывать из себя джентльмена, но постепенно поцелуй делался все более страстным. Так продолжалось до тех пор, пока Эди не пробормотала что-то ему в губы. Что именно — он понятия не имел, ему лишь показалось, что эта невнятная фраза прозвучала невероятно соблазнительно.
Мужской биологический отклик подобен спусковому механизму. Кэдмон, не задумываясь, проник языком в рот Эди. Затем обхватил ее затылок, лишая возможности пошевелиться, и поцеловал, страстно и глубоко, делая все возможное, чтобы слить воедино их губы.
Казалось, целую вечность он вел себя как обезумевший, скользя рукой по спине Эди, от шеи до поясницы, прижимая ее к себе с такой силой, что ее груди расплющились о его тело.
Он остановился только тогда, когда в соседнем ряду кто-то в ужасе ахнул.
Резко и довольно неуклюже Кэдмон прервал поцелуй.
— Это было незапланировано, и прошу меня простить, если я действовал неподобающим образом. — У него вспыхнули щеки от такого сбивчивого извинения.
Влажные губы Эди изогнулись в пленительной улыбке.
— Единственным, что ты сделал неправильно, было то, что ты
Надеясь, что благоговейный восторг у нее на лице не слишком заметен, Эди украдкой разглядывала здания, тянувшиеся вдоль Хай-стрит.
Повсюду были видны следы средневековых корней Оксфорда, то едва уловимые, то бросающиеся в глаза. Крепостные стены. Башни с воротами. Стрельчатые окна. И камень. Много-много камня. Оттенков от бледно-серебристого до сочно-золотого. В целом все это создавало восхитительное переполнение чувств.
— А где университет? — спросила Эди, поспешно отступая в сторону, чтобы не столкнуться со стайкой девиц, выскочивших из магазина одежды.
Они с Кэдмоном направлялись в какую-то пивную под названием «Комната Изиды», где, как надеялся Кэдмон, они застанут сэра Кеннета Кэмпбелл-Брауна.
Замедлив шаг, он указал на обе стороны оживленной улицы:
— Оксфордский университет везде и нигде. Выйдя с автовокзала, мы уже прошли мимо колледжей Иисуса, Эксетера и Линкольна.
— Вот как?
Эди выкрутила шею, недоумевая, как она могла не заметить три студенческих городка. Она знала, что Оксфордский университет состоит из нескольких десятков колледжей, разбросанных по всему городу. Поскольку сама Эди училась в колледже, расположенном в центре города, она полагала, что все здания должны быть обозначены соответствующими табличками и указателями. Похоже, ее предположение было ошибочным.
— Взгляни вон на те ворота, — сказал Кэдмон, указывая на внушительные чугунные створки в каменной стене. — Как правило, такие ворота ведут во внутренний дворик, большинство здешних колледжей построены в соответствии с обычным средневековым планом: часовня и учебное здание, а по бокам многоэтажные жилые корпуса.
Эди посмотрела сквозь чугунные прутья. По обеим сторонам квадратного внутреннего дворика были видны арки.
— Вход с виду неприступный. Наверное, ворота должны были сдерживать простолюдинов, не пускать их внутрь?
— Поскольку я сам довольно много времени провел по ту сторону этих «неприступных» ворот, мне всегда казалось, что главным их назначением было не дать студентам уйти. Такое своеобразное средство воспитания рабского преклонения перед альма-матер.
Эди не могла точно сказать, но ей показалось, что в голосе Кэдмона прозвучал легкий сарказм.
— Что-то вроде академической земли грез, — хмыкнула она.
— В общем, так оно и есть.
— Итак, где же наши потерянные мальчики?
— Ты имеешь в виду студентов? Осенний семестр закончился на прошлой неделе, и почти все разъехались домой на каникулы.
— Что ж, определенно, это объясняет все эти брошенные велосипеды, — заметила Эди, указывая на сплошную цепочку велосипедов на стоянках вдоль улиц.
Над ровными рядами велосипедов на ветру трепетали старые транспаранты, возвещая о всевозможных видах внеклассных занятий. Драматические кружки. Хоровые кружки. Кружки ораторского искусства.
У Кэдмона на мгновение смягчился взгляд.
—
Удивленная этой внезапной сменой настроения, Эди украдкой осмотрела своего спутника, скользнув взглядом от густой копны рыжих волос до мысков черных кожаных полуботинок. Она начинала постепенно понимать, каким сложным человеком является Кэдмон Эйсквит. А может быть, она просто плохо разбиралась в мужчинах. Определенно, Кэдмон застал ее врасплох своим убийственным поцелуем. Почему-то она решила, что, раз у него такая умная голова, он ведет монашеский образ жизни.
Подумав хорошенько, Эди решила, что ответить на этот вопрос невозможно. Образованная речь Кэдмона играет роль своеобразной дымовой завесы. Хотя неожиданный поцелуй, вне всякого сомнения, намекнул на более глубокие чувства.
Не подозревая о том, что он является объектом пристального внимания, Кэдмон обернулся на банкомат, мимо которого они как раз проходили.
— Хотя меня так и подмывает воспользоваться своей кредитной карточкой, это непременно выведет Стэнфорда Макфарлейна прямо на нас.
— Не беспокойся. Как хранительница казны, могу тебя заверить, что средств у нас еще достаточно, чтобы держаться на плаву.
Билеты на самолет и новая одежда проделали в бюджете брешь, но все же по последним подсчетам в «казне» оставалось еще около тысячи восьмисот долларов.
— Мне не слишком хорошо от сознания того, что я нахожусь на чужом содержании. Раненое самолюбие и все такое.
— Ты шутишь, правда? — изобразила недоумение Эди. — Мы провели вместе три дня, и только сейчас я выясняю, что тебе не нравится положение моего сексуального раба? — Решив использовать момент на всю катушку, она театрально вздохнула: — А я-то думала, что ты никогда в жизни еще не был так счастлив!
К ее удивлению, Кэдмон вспыхнул, его щеки стали пунцовыми, словно рябина. Подняв ко рту сжатую в кулак руку, он кашлянул.
— Э-эй, я пошутила, — заверила Эди, развеселенная его смущением. — Ты не находишься у меня на содержании.
— В таком случае как насчет того, чтобы одолжить мне пару фунтов на пинту светлого?
Схватив Эди под локоть, Кэдмон подвел ее к деревянной двери. Над дверью висела яркая вывеска.
— С удовольствием, любимый, — ответила Эди, изображая произношение кокни.
Она не ожидала, что внутри окажется так темно. Потребовалось какое-то время, чтобы ее глаза, привыкнув к полумраку, рассмотрели помещение, купающееся в мягком янтарном свете. По большому счету, заведение оказалось в точности таким, каким она представляла себе английский паб: обитые деревом стены, потолок с выступающими деревянными балками, массивные деревянные столы и стулья. На стенах висели литографии в рамках с видами морских сражений, выигранных англичанами, а за рамку Трафальгарского сражения был засунут увядший букетик омелы.
Эди остановила взгляд на грифельной доске с написанным мелом сегодняшним меню: «домашний суп из чечевицы», «пирог с заварным кремом и двумя сортами сыра», «морской салат», и провела рукой по животу, понимая, что ее желудок уже давно переварил похожий на резину кордон-блю из цыпленка, которым кормили на борту самолета.
— Ты хоть представляешь себе, как выглядит этот сэр Кеннет? — спросила она, перекрывая очень неэстетичное урчание в животе.
— Краснолицый, орлиный нос, курчавые волосы цвета тусклого олова. Похож на овцу девонской длинношерстной породы перед весенней стрижкой. Такого ни с кем не спутаешь.
— Как насчет того, чтобы разделиться и идти к победе? Ты берешь на себя ту сторону зала, а я — эту, — предложила Эди, обводя взглядом заполненный зал.
— Договорились.
Через какое-то мгновение, увидев у стойки мужчину среднего роста с курчавыми седыми волосами, она направилась к нему. Подняла руку, чтобы привлечь внимание Кэдмона, показала на своего «подозреваемого». Несколько секунд Кэдмон пристально смотрел в спину незнакомца, буквально сверля дыру ему в затылке. Точно Эди сказать не могла, но ей показалось, что Кэдмон расправил плечи, перед тем как направиться к стойке.
Достигнув цели чуть раньше его, она тронула седовласого мужчину за плечо.
— Прошу прощения, вы случайно не сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун?
Седовласый мужчина не спеша повернулся к ней. Он был в коричневой кожаной куртке, с красным кашемировым шарфом, небрежно повязанным на шее, и внешне действительно напоминал косматого барана: описание Кэдмона попало в самую точку.
— Ну, я точно не принц Уэльский, черт побери.
— Ага! Вы все тот же учтивый оксфордский профессор, которого любят и студенты, и коллеги, — заметил подошедший Кэдмон.
Глаза сэра Кеннета, выпученные от природы, выпучились еще больше, когда он обернулся на голос Кэдмона.
— Боже милосердный! А я полагал, вы забились в дыру и там сдохли! Какого черта вы делаете в Оксфорде? Никак не думал, что вам по душе здешнее пиво.
— Вы совершенно правы. За тринадцать лет, прошедших со времени окончания университета, я ни разу не был на рождественском ужине бывших выпускников.
— Подозреваю, все дело в том, что вы предпочитаете свинью, фаршированную яблоками, — фыркнул пожилой мужчина. — Итак, юный Эйсквит, скажите, если целью вашей была не свинья, что привело вас на этот «высокий берег мира»?
— Как было угодно судьбе, именно вы причина моего приезда в Оксфорд. — Внешне спокойно, быть может,
Сэр Кеннет в ответ чуть склонил свою косматую голову.
— Я также возглавляю исторический факультет, являюсь секретарем образовательного совета, защитником отечества и покровителем женщин и маленьких детей, — сообщил он, выражаясь точными каплевидными словами. — Я также тот, по чьей милости вашего кавалера выставили из Оксфорда.
— Конечно, это было давным-давно, — добавил сэр Кеннет, по-прежнему обращаясь к Эди. Затем повернулся к Кэдмону: — Сколько с тех пор утекло воды под мостом Магдалены?
Не желая ввязываться в этот разговор — курчавый профессор мог утопить своего собеседника даже в мелкой луже, — Кэдмон указал на дальний угол зала.
— Не переместиться ли нам в свободную кабинку?
— Замечательное предложение. — Улыбаясь, сэр Кеннет взял Эди за локоть: — А вы что будете, дорогая?
— О, мне только стакан воды, — томно проворковала та. — Еще слишком рано для веселой попойки.
— Все понял. «Адамов эль» для леди и «Зимородок» для джентльменов. Я вас догоню. — Обернувшись к стойке, сэр Кеннет сделал заказ.
Увлекая Эди в кабинку, Кэдмон гадал, как после стольких лет его наставник, с которым он разругался, помнит его любимый сорт пива.
Когда они проходили мимо группы, оживленно обсуждающей достоинства нового премьер-министра, Эди толкнула его локтем в бок:
— Ты мне не говорил, что знаком с сэром Кеннетом.
— Прошу простить за эту маленькую недоговорку, — ответил Кэдмон, не добавляя, что это было сделано сознательно.
— Ты также не говорил, что тебя «выставили» из Оксфорда. Господи, что еще ты от меня скрываешь? Тебя часом не разыскивает полиция, а?
— Полиция? Нет.
— Итак, что произошло? Тебя «отчислили», как сказали бы заносчивые снобы из «Театра шедевров»?[28]
— Нет. Я ушел сам после того, как сэр Кеннет дал мне понять, что моя докторская диссертация будет провалена.
Эди оглянулась на курчавого профессора.
— Значит, у вас кровная вражда, да?
— В каком-то смысле. Хотя у нас в Англии все междоусобные распри ведутся с ледяной вежливостью, — ответил Кэдмон, радуясь тому, что Эди не стала настаивать.
В университетские дни он был крайне вспыльчив, абсолютно убежденный в своем интеллектуальном превосходстве. За что ему здорово досталось, и он предпочитал об этом не говорить.
Положив Эди руку на плечо, Кэдмон помог ей снять верхнюю одежду и повесил красную куртку на бронзовый крючок на стене кабинки. Затем тоже разделся и повесил свою куртку на соседний крючок. После чего предложил Эди сесть за круглый стол.
— Будь добр, возьми с соседнего столика корзинку с крекерами, — попросила Эди, усаживаясь не на скамью, а в кресло с высокой спинкой напротив.
Кэдмон выполнил ее просьбу. Поставив корзинку с закуской на стол, он сел в свободное кресло, и тут к столику подошел сэр Кеннет с маленьким подносом в руках.
— Ничто не сравнится с солодом, хмелем и дрожжами в деле установления духа братского согласия, а?
Настроение сэра Кеннета менялось, как форма шарика ртути. Забыв свою недавнюю высокомерную снисходительность, он перешел к бурному веселью. Распределив напитки, профессор сел на скамью. Окруженный с трех сторон потемневшим деревом, он был похож на саксонского короля в тронном зале.
— Полагаю, я также включена в вашу братскую любовь, — подняла стакан с водой Эди.
— Вне всякого сомнения, дорогая.
Она лукаво склонила голову, и сэр Кеннет хитро подмигнул Кэдмону, после чего тому неудержимо захотелось разбить ему нос.
Хотя сэр Кеннет и принадлежал к высшим слоям британского общества, он был не против потусоваться с простолюдином. Или простолюдинкой — сэр Кеннет особо благоволил прекрасному полу. В наше время, когда безрассудство могло стоить головы, этот мужчина отличался ненасытным сексуальным аппетитом, который, похоже, не ослабевал с годами. По слухам, ректор как-то заметил, что Оксфорду неплохо было бы вернуться к временам безбрачия преподавателей, хотя бы для того, чтобы держать в узде таких ретивых кобелей, как сэр Кеннет.
— Итак, скажите мне, юный Эйсквит, чему я обязан радостью столь неожиданного визита?
Озадаченный тем, почему бывший наставник уже дважды назвал его старым прозвищем, Кэдмон решительно тряхнул плечами, прогоняя ощущение неловкости.
— Нам бы хотелось поговорить об одном рыцаре тринадцатого века по имени Гален Годмерсхэмский.
— Очень любопытно. Не далее как вчера я встречался с одним американским типом из Гарварда. Этот преподаватель средневековой литературы интересуется поэтическими опусами Галена Годмерсхэмского.
У Кэдмона сразу же мелькнуло подозрение, что этот «американский тип» работает на полковника Стэнфорда Макфарлейна. Или по чистой случайности профессор Гарвардского университета спрашивал о никому не известном английском рыцаре тринадцатого столетия? Сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун является признанным авторитетом в области английского рыцарства времен Крестовых походов, так что, возможно, это действительно было случайное совпадение. Хотя Кэдмон в этом очень сомневался.
— А при чем тут поэзия? — вставила Эди. — Мы действительно говорим об одном и том же рыцаре?
Стиль преподавания сэра Кеннета всегда заключался в том, чтобы отвечать вопросом на вопрос, и сейчас он именно так и поступил.
— Насколько хорошо вы знакомы с Галеном Годмерсхэмским?
Взяв из корзинки крекер, Эди ответила:
— Мне известно только его имя. О, а также то, что он, путешествуя по Святой земле, обнаружил какой-то золотой сундук.
— А… этот легендарный золотой сундук. — Прищурившись, сэр Кеннет посмотрел на Кэдмона: — Мне следовало догадаться, что вы причастны к этим глупостям.
— Насколько я понимаю, тот американский профессор также проявил интерес к сокровищу Галена, — заметил Кэдмон, не обращая внимания на насмешку.
— Если вы так уж хотите знать, он ни словом не упомянул золотой сундук Галена. Этот тип занимается английской поэзией тринадцатого и четырнадцатого веков. В промежутках между вдохами и выдохами он декламировал отрывки из архаичных стихов. Нагнал на меня сон, черт побери.
«Еще более любопытно», — подумал Кэдмон, все еще гадая, какое значение имела эта встреча.
— Перерыв! — воскликнула Эди, поднимая руки. — Я совершенно сбита с толку. Мы говорим о золотом сундуке, а вы говорите о поэзии. Это я такая тупая или мы действительно потеряли связь?
Сэр Кеннет улыбнулся. Этот вопрос пригладил старому петуху взъерошенные перья.
— Поскольку вы такая очаровательная девушка, с божественными черными как смоль волосами и такой белой кожей, я расскажу вам все, что мне известно о Галене Годмерсхэмском. После чего вы расскажете мне, зачем гоняетесь за давно умершими рыцарями.
— Хорошо, это справедливо, — ответила Эди, возвращая улыбку.
Не желая полностью раскрывать сэру Кеннету причину своего интереса к Галену Годмерсхэмскому, Кэдмон собрался вмешаться, когда придет время возвращать долг. Подобные знания, если обращаться с ними неправильно, могут стоить жизни.
— Не знаю, поведал ли вам ваш достойный кавалер, но в Средние века вся Святая земля, или Ближний Восток, как мы его сейчас называем, находилась под властью мусульман. Поскольку это была земля библейских патриархов, родина Пророка, европейцы были решительно настроены сделать Святую землю христианской вотчиной. Последовали столетия кровопролития, известные как Крестовые походы. Как только рыцари-крестоносцы захватили Иерусалим, туда пришла церковь, организовав воинственные религиозные ордены для присмотра за своими новыми владениями.
— Самыми известными рыцарскими орденами были Орден тамплиеров и Орден госпитальеров, или иоаннитов, соперничество между ними было просто легендарным, — добавил Кэдмон, сохраняя свой голос нейтральным. В свое время рыцари-тамплиеры стали яблоком раздора между ним и его наставником.
— Следует также отметить, что те, кто становился в ряды тамплиеров и госпитальеров, были далеко не святыми монахами, — тотчас же подхватил сэр Кеннет. — Это были обученные воины, сражавшиеся, и беспощадно, во имя своего Господа. Можно даже пойти дальше и сравнить эти два рыцарских ордена с наемными войсками быстрого реагирования.
В этом вопросе мнения Кэдмона и сэра Кеннета расходились. Но Кэдмон не собирался отстаивать свою точку зрения. Он был здесь для того, чтобы разузнать про Галена Годмерсхэмского, а не разжигать давнишний спор.
— Как вскоре выяснили крестоносцы, Святая земля была богата сокровищами, и религиозные артефакты стали вывозиться в Европу целыми кораблями, — продолжал сэр Кеннет, скрещивая руки на груди, —
— В Средние века святые реликвии были в большой моде, не так ли?
— Скорее они были одержимой страстью, паломники текли рекой, чтобы взглянуть на кости или истлевшие вещи святых. Сморщенные яйца Святого Василия. Тазовая кость Святого Криспина. И подобных странностей было великое множество.
Кэдмон почувствовал, как плечи сидящей рядом Эди затряслись в беззвучном смехе. Похоже, ее забавлял грубый юмор сэра Кеннета.
— В Средние века христиане были убеждены в том, что святые реликвии обладают божественной силой, способной исцелять больных и умирающих, и в то же время оберегать живых от злобных козней мира демонов.
— Очень похоже на сверхъестественную чепуху. — Высказав свое суждение, Эди сунула в рот крекер.
Прилежно проследив за путем крекера, сэр Кеннет продолжал:
— Хотя без предрассудков не обошлось, средневековое увлечение святыми реликвиями было не просто бездумным поклонением. Поскольку мы с вами живем сейчас в обществе, которое совершенно не думает о прошлом и почти не думает о будущем, нам трудно понять умонастроения средневекового человека.
— Полагаю, нас можно назвать поколением «здесь и сейчас», — заметила Эди, словно не замечая, какое действие производит на оксфордского профессора.
— Совершенно верно. Но поколение, которое отправилось в Святую землю, в кольчуге и с мечом в руке, искренне верило в то, что страна библейских предков принадлежит им по праву. Для этих недалеких рыцарей библейские реликвии были осязаемой связью прошлого, настоящего и непредсказуемого будущего. Отсюда одержимое стремление искать библейские сокровища.
— Самой желанной наградой среди которых был Ковчег Завета, — указал Кэдмон, решив подойти к цели кружным путем. — Великий мыслитель Фома Аквинский провозгласил, что «Ковчег символизирует самого Бога». Другие отцы церкви связывали Ковчег Завета с Богородицей, матерью Христа.
— Ах, да… Faederis Arca.
— Переведи, пожалуйста, — дернула Кэдмона за рукав Эди.
Втайне обрадованный тем, что она обратилась к нему, Кэдмон ответил:
— Это женская форма Ковчега Завета. Понятие «Faederis Arca» использовалось для выражения религиозного представления о том, что в точности так же, как в Ковчеге хранились Десять заповедей, Дева Мария хранила в своем чреве Спасителя человечества.
— Так каким же боком сюда попал Гален Годмерсхэмский? — спросила Эди, показывая себя вдумчивой ученицей.
— Подобно многим младшим сыновьям в своих семьях, не смеющим даже мечтать о наследстве, Гален Годмерсхэмский решил заработать состояние старым способом. А именно, грабя неверных в далекой Святой земле.
— Кровь и насилие… неотъемлемая составляющая английской истории, — угрюмо заметил Кэдмон.
Усмехнувшись, сэр Кеннет хлопнул ладонью по столу, вызвав позвякивание полупустых стаканов.
— Ха, это были те еще деньки, не так ли? И тамплиеры, и госпитальеры активно искали Ковчег Завета. Как рыцарь Ордена госпитальеров, Гален Годмерсхэмский должен был участвовать в охоте. В конечном счете, эти поиски оказались самым бесцельным занятием в истории человечества. Но именно здесь наш рассказ приобретает неожиданный оборот. — Подавшись вперед, словно мужчина, доверительно разговаривающий с женщиной, сэр Кеннет тихо промолвил: — Хотя Гален Годмерсхэмский и не нашел самого гуся, парню посчастливилось наткнуться на большое позолоченное яйцо.
Подражая ему, Эди также подалась вперед.
— Вы имеете в виду золотой сундук, ведь так?
— В 1286 году, — кивнул сэр Кеннет, — патрулируя во главе небольшого отряда рыцарей-госпитальеров местность между Палестиной и Египтом, Гален Годмерсхэмский свернул в Ездрилонскую равнину. И там, в деревушке под названием Мегиддо, он…
— Обнаружил золотой сундук, — вмешалась Эди. — Но я вот что не понимаю. Поскольку никто не видел этот золотой сундук почти семьсот лет, почему вы так уверены, что он вообще существовал?
— Дорогая моя, острота вашего ума сравнима с вашей красотой. Я знаю это, потому что так говорят архивы Кента в период с 1292 по 1344 год.
— Ну, конечно… «Реестр податей», — пробормотал Кэдмон. Увидев, что Эди вопросительно повернулась к нему, он пояснил: — Это средневековый перечень всех земель и владений в Англии.
— И в «Реестре податей» ясно указано, что у Галена Годмерсхэмского имелся в собственности золотой сундук размером полтора на два локтя. Там также указано, что он хранился в личной часовне Галена на территории его поместья. Помимо золотого сундука, Галену принадлежало также великое множество других золотых предметов. «Objets sacre»[29] как они обозначены в официальных документах.
— Значит, обнаружив золотой сундук, Гален Годмерсхэмский выбрался из грязи в князья, да?
— Подобно многим крестоносцам, Гален Годмерсхэмский разбогател за время пребывания в Святой земле. Хотя, похоже, у него была щедрая душа. В 1340 году он завещал церкви Святого мученика Лоуренса несколько «vestiges d'ancien Testament».
— Реликвий Ветхого Завета, — быстро перевел для Эди Кэдмон. Затем повернулся к своему бывшему наставнику: — Связанный обетом безбрачия, Гален не оставил потомства. Кто унаследовал после смерти рыцаря золотой сундук и остальные «священные предметы»?
— Хотя у Галена Годмерсхэмского действительно не было ни сыновей, ни дочерей, нельзя сказать, что он ничего не предпринимал в этом направлении. Возвратившись в Англию, Гален покинул ряды госпитальеров и после долгого воздержания с жаром набросился на светские утехи.
— Так кто же получил в наследство золотой сундук? — спросила Эди, бесподобно разыгрывая простодушную слушательницу, очарованную мудрым рассказчиком.
— А вот это, дорогая моя, является тайной. Тайной, над которой безуспешно бились и историки, и искатели сокровищ. Не забывайте, что в четырнадцатом столетии Англию поразила чума, и последствия этого были опустошительными: умерло больше трети населения страны. Начался полный хаос, и ведение хроник было заброшено. Можно предположить, что Гален, которому к тому времени, как бубонная чума достигла английских берегов, шел уже восемьдесят пятый год, предусмотрительно забрал ценный золотой сундук из семейной часовни, чтобы уберечь его от мародеров, пришедших следом за чумой. Поколения кладоискателей ломали голову над последней вспышкой творческого вдохновения, случившейся у Галена Годмерсхэмского уже на смертном одре. В 1348 году, перед самой своей смертью, хитрый старый рыцарь написал несколько стихотворных катренов.
— О, поняла! — воскликнула Эди, возбужденно вскакивая с кресла. — И в этих катренах содержатся указания на то, где золотой сундук.
— Возможно, — осторожно произнес сэр Кеннет. — Хотя стихи Галена загадочны, в них действительно упоминается «arca».
— «Arca» по-латыни означает «сундук», — объяснил Кэдмон, стараясь осмыслить сказанное сэром Кеннетом.
Если указания на местонахождение золотого сундука на самом деле заключены в катренах, это объясняет, почему ученый из Гарварда интересовался именно этими стихами.
А если этот ученый нанят Стэнфордом Макфарлейном, значит, у ублюдка, стремящегося разгадать многовековую тайну, фора в двадцать четыре часа.
— Существует какая-либо вероятность того, что золотой сундук, обнаруженный Галеном Годмерсхэмским, был Ковчегом Завета? — неожиданно спросила Эди.
Как только прозвучал этот вопрос, сэр Кеннет повернул свою курчавую голову к Кэдмону:
— Вот с какой целью вы поджаривали меня на огне — чтобы пуститься в погоню за легендой?
Кэдмон открыл было рот, собираясь заговорить, но Эди его опередила:
— Мы считаем, что есть
— Дорогая моя, это совершенно дурацкая затея. Святая земля кишела золотыми безделушками, и многие бедные рыцари вернулись в Англию богачами.
Нисколько не смутившись, Эди продолжала:
— Если Гален не нашел Ковчег Завета, значит…
— Я не говорил, что он не находил Ковчег.
— Но вы ведь только что сказали…
— Я сказал, что Гален Годмерсхэмский нашел золотой сундук. Нужно еще доказать, является ли этот сундук Ковчегом Завета, вокруг которого поднято столько шумихи. Я ученый, а не специалист по теории заговоров; следовательно, имею дело с фактами, а не с двусмысленными намеками, — отрезал пожилой профессор. При этом он посмотрел в глаза Кэдмону. Скользящий удар. Но тут же выражение его лица смягчилось, и он снова повернулся к Эди: — Известно ли вам, что в одной старинной ирландской легенде говорится, что отряд неустрашимых иудеев не просто укрылся на Изумрудном острове, но и принес с собой Ковчег Завета? Этот проклятый сундук якобы был зарыт у подножия холма в Ольстере. Это предположение почти такое же невероятное, как и то, что Гален Годмерсхэмский обнаружил Ковчег на Ездрилонской равнине.
Как раз в этот момент дверь открылась, и порог переступила компания смеющихся женщин с большим тортом в руках.
— Похоже, полем боя завладела бригада в кружевных фартуках, — сухо заметил сэр Кеннет. — Продолжим в Розовой часовне?
Не дожидаясь ответа — это было не приглашение, а скорее приказ, — он встал из-за стола.
Наклонившись к Кэдмону, Эди шепнула ему на ухо:
— Он хочет, чтобы мы отправились в церковь?
— Не в том смысле, в каком ты это поняла. Сэр Кеннет живет в Розовой часовне.
— Как средневековый монах, да?
Кэдмон посмотрел, с каким восхищением профессор разглядывает упругие ягодицы женщины с тортом, и бросил:
— Едва ли.
Показывая дорогу в лабиринте узких кривых улочек, сэр Кеннет остановился перед аркой в виде раскрытого веера:
— Только после вас, мисс Миллер.
Эди толкнула чугунные ворота. Услышав душераздирающий скрип, она заметила:
— Немного трансмиссионного масла в петли не помешало бы.
— Дорогая моя, я понятия не имею, что вы сейчас сказали, но звучит это просто восхитительно.
Эди скривила губы в натянутой улыбке.
Обнаружив, что они вошли на старинное кладбище, заполненное покосившимися надгробиями, источенными непогодой, Эди непроизвольно прильнула к Кэдмону и пробормотала:
— Мурашки по коже бегут.
— С другой стороны выложенного мрамором дворика картина меняется к лучшему, — заверил Кэдмон, сжимая ей руку.
Вскоре она облегченно вздохнула, оказавшись в средневековом саду с правильными клумбами. Сэр Кеннет решительно шагал впереди в развевающемся на ветру красном шарфе, показывая дорогу среди стриженых кустов самшита. Представив себе пожилого профессора, пробирающегося по этой петляющей дорожке после вечера, проведенного в «Комнате Изиды», Эди едва сдержала улыбку.
Сад с клумбами остался позади, и они вошли в небольшую рощицу кедров и медных буков.
Эди всмотрелась сквозь голые ветви деревьев, и у нее перехватило дыхание.
Прекрасная даже в унылом зимнем окружении, Розовая часовня была сложена из бутового камня и украшена высокими стрельчатыми окнами. Рядом с часовней возвышалась трехэтажная башня в норманнском стиле, казавшаяся здесь совсем не к месту со своим простым фасадом и узкими бойницами. Башня и часовня казались мужским и женским началами, инь и ян.
Шагнув в дверь, выкрашенную в непочтительный канареечно-желтый цвет, сэр Кеннет провел своих гостей в прихожую. Сняв театральным жестом красный шарф, он обмотал его вокруг мраморного бюста лысого мужчины с крючковатым носом.
«Это кто?» — беззвучно спросила Эди.
«Папа Климент V», — также беззвучно ответил Кэдмон.
В прихожую суетливо ворвалась пожилая женщина в темно-синем платье — Эди прикинула, что ей должно быть лет пятьдесят. Любые мысли о том, что эта женщина может быть миссис Кэмпбелл-Браун, тотчас же улетучились, когда она почтительно склонила голову и сказала:
— Добрый день, сэр Кеннет.
Ответив на приветствие отрывистым кивком, профессор снял кожаную куртку и вручил ее служанке. Рассеянно махнув рукой, он указал Эди и Кэдмону, что им следует поступить так же.
— Вскоре после вашего ухода, сэр, доставили норвежскую ель, — вежливо сообщила хозяину замка домработница, чьи руки теперь были загружены тремя комплектами верхней одежды.
Сэр Кеннет окинул взглядом красивую, но еще не наряженную рождественскую елку, стоящую в дальнем углу прихожей, и заметил:
— Миссис Янус страдает надоедливой привычкой указывать на очевидное. — Он показал на коробки, составленные на столике: — Будьте добры, посмотрите на рождественские безделушки. Миссис Янус также страдает надоедливой привычкой украшать Розовую часовню ветками остролиста и атласными лентами.
Эди стало не по себе от заносчивого тона сэра Кеннета. Подойдя к столику, она осторожно достала из коробки завернутого в бумагу стеклянного ангела. Позолоченные крылышки блеснули в лучах зимнего солнца.
— Какие очаровательные украшения, — улыбнувшись, обратилась Эди к миссис Янус.
— Вот этот ангел — из Польши.
Эди без слов поняла, что в рождественские праздники миссис Янус приходилось особенно нелегко. Подобно многим эмигрантам, она, естественно, тосковала по обычаям своей родины. Эди заботливо уложила хрупкого ангела обратно в коробку.
— Не сомневаюсь, елка у вас получится прекрасная.
— Рождественская пора — время радоваться и вспоминать, — ответила домработница, быстро оглянувшись на своего господина.
— И пить подогретое вино с пряностями, — громко пролаял сэр Кеннет. — И принесите пирожки с повидлом, которые я видел на кухне.
Сделав все необходимые распоряжения, он провел Эди и Кэдмона по коридору. Разыгрывая из себя радушного аристократа, распахнул дверь и прошел в просторную комнату с высоким потолком. Собираясь последовать за ним, Эди застыла на пороге, пораженная видом каменных чудовищ, стоявших по бокам двери.
— Мне лишь так показалось, или одна из этих отвратительных тварей действительно только что пошевелила губами?
— Это игра света и тени, — успокоил ее Кэдмон. — Таким образом сэр Кеннет вселяет страх в сердца всех тех, кто входит в его святая святых.
Этот язвительный ответ нисколько не удивил Эди, поскольку она видела, что профессор и его бывший ученик ведут добродушную перепалку.
С первого же взгляда она поняла, что святая святых раньше была главным помещением часовни: массивный сводчатый потолок, каменный пол и витраж-триптих сразу выдавали, что к чему. В целом зрелище было впечатляющим, если только не обращать внимания на полудюжину кошек, сладко спавших в разных местах по всей комнате. Представительница семейства кошачьих с рваным ухом, дремавшая на книжном шкафу, сонно приподняла голову, остальное племя даже не заметило появления людей.
Стараясь не разинуть рот от изумления, Эди огляделась по сторонам. Некоторые вещи, например средневековые светильники, казались на своем месте, другие же, вроде современной деревянной тумбочки, забитой старыми грампластинками, облаченными в прозрачный пластик, в этом старинном окружении выглядели подозрительно посторонними.
— Смею заметить, вы видите перед собой лучшее в Великобритании собрание американского рок-н-ролла середины прошлого века, — заметил сэр Кеннет, перехватив взгляд Эди. — Музыка моей молодости, как вы, несомненно, и сами догадались.
Эди также догадалась, что музыка не является единственной страстью оксфордского профессора. На ближайшей к ней стене красовался черно-белый плакат кинодивы тридцатых Мей Уэст, облаченной в атласный халат. Рядом с плакатом на ярко-голубом шнурке с кисточкой висел большой охотничий рог. Она легко представила себе, как сэр Кеннет, облаченный в кожаную куртку и красный кашемировый шарф, пьет из этого рога джин с тоником, словно воду из-под крана.
— Дорогая моя, прежде чем уйти, вы должны взглянуть на мое собрание инкунабул, — сказал профессор, указывая на книжный шкаф, набитый томами в кожаных переплетах.
Смутившись, Эди рассеянно скользнула взглядом по книжному шкафу, вспоминая преподавателя философии, который как-то пригласил ее к себе домой посмотреть собрание гравюр Шагала, и шагнула ближе к Кэдмону.
Сэр Кеннет махнул рукой на два обтянутых гобеленом кресла перед заваленным бумагами письменным столом: одна кипа была придавлена ржавой астролябией, на другой возвышался белоснежный шпиль небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. На стене висела в очаровательной позолоченной рамке репродукция полотна Трамбулла, изображающего подписание Декларации независимости.
— У сэра Кеннета любовь ко всему американскому, — шепнул Эди на ухо Кэдмон, сгоняя с кресла спящую кошку, — так что будь начеку.
— Вот для чего ты здесь, Рыжий великан, — шепнула в ответ Эди.
Приблизившись к ним, сэр Кеннет весело похлопал Кэдмона по спине:
— Средний возраст вам идет, юный Эйсквит. — Затем, повернувшись к Эди, заметил: — Когда он впервые появился в Оксфорде, это был неуклюжий долговязый паренек с непокорной копной рыжих волос.
Улыбнувшись, Эди окинула Кэдмона взглядом с ног до головы.
— Гм. Наверное, это было здорово.
— Ха! У этой леди действительно тяга к рыжеволосым бродягам.
Профессор уселся за стол, и Эди услышала, как он пробурчал себе под нос: «Счастливый ублюдок».
Оказавшись в кабинете сэра Кеннета, наполненном родственными запахами влажной шерсти и отсыревшей кожи, Кэдмон неожиданно ощутил прилив болезненной ностальгии.
Стремясь сохранить внешнее спокойствие, он взглянул на триптих, бросающий в комнату разноцветные тени. Замечательный образчик средневекового творчества, изображающий самое известное из назидательных преданий, — «Искушение в Эдемском саду».
Змий откровенно фаллических пропорций. Ярко-красное сочное яблоко. Руки, стыдливо протянутые к гениталиям, прикрытым смоковными листьями.
По какой-то необъяснимой причине витраж напомнил Кэдмону его студенческие годы в Оксфорде. Быть может, потому, что он сам также осмелился вкусить плод древа знаний.
И если он был несчастным Адамом, сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун был не кем иным, как коварным Люцифером.
Хотя в годы впечатлительной молодости он отводил своему учителю гораздо более возвышенную роль. Блестящий ученый, строгий наставник, и в ту пору человек капризный и жестокий, сэр Кеннет требовал от своих учеников непоколебимой преданности. Взамен он предоставлял своим подопечным незабываемое путешествие по миру науки. Памятуя о тех днях, когда Оксфордский университет начинался с того, что группы молодых учащихся собирались вокруг самых прославленных учителей той поры, он продолжал традицию, раз в неделю принимая своих учеников в каменных недрах Розовой часовни.
На протяжении почти восьми лет у них с Кэдмоном были близкие отношения, в чем-то напоминающие отношения отца и сына.
Вначале сэр Кеннет одобрил тему диссертации Кэдмона, увлеченный предположением о том, что рыцари-тамплиеры могли во время своего пребывания в Святой земле исследовать гробницы и храмы Древнего Египта. Но когда Кэдмон осмелился предположить, что со временем тамплиеры отвернулись от католицизма и стали последователями таинственного культа Изиды, профессор не только наотрез отказался рассматривать это предположение, он шагнул дальше, публично высмеяв своего ученика за то, что тот «ухватился за слухи, выдавая их за правду». Кэдмон словно получил удар в лицо темной дождливой ночью.
Тринадцать лет спустя он обратил неудачу в преимущество, использовав свою высмеянную диссертацию в качестве основы для книги «Откровения Изиды».
Стряхнув старые воспоминания, Кэдмон кашлянул, готовый пуститься в путь по ухабистой дороге.
— Давайте предположим, чисто теоретически, что Гален Годмерсхэмский, оказавшись на Ездрилонской равнине, действительно обнаружил Ковчег Завета, — осторожно начал он, памятуя о том, что сэр Кеннет привык иметь дело с «фактами, а не двусмысленными намеками». — Есть какие-нибудь доказательства в подтверждение такого предположения?
Откинувшись на спинку мягкого кожаного кресла, сплетя на груди пальцы, пронизанные голубыми прожилками, сэр Кеннет прищурился: несомненно, старик решал, отвечать ли ему на этот вопрос. Наконец с заметным отсутствием воодушевления он сказал:
— Да, в поддержку вашего предположения имеются кое-какие обрывочные исторические данные.
— Например, какие? — тотчас же спросила Эди. Умение находить тонкий подход не было ее сильной стороной.
— Как вам, конечно, известно, существует множество теорий относительно того, как и почему исчез Ковчег. Однако, если тщательно покопаться в столетиях библейского молчания, что исчезновение, вероятно, можно положить к обутой в сандалию ноге египетского фараона Сусакима, который вторгся в священный город Иерусалим в 926 году до нашей эры.
Как только профессор начал говорить, Кэдмон вспомнил, что сэр Кеннет никогда не готовил заранее свои лекции, всегда предпочитая экспромт. Блестящий экспромт. Многие из тех, кто парил в воздухе, не зная, где приземлиться, с грохотом падали на полпути. Но только не сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун, его лекции были легендарными.
Кэдмон повернулся к Эди:
— Вторжение Сусакима произошло вскоре после того, как корону Израиля унаследовал сын Соломона Ровоам. Поскольку незадолго до этого в ходе междоусобной войны северные племена отделились, Израильское царство осталось беззащитным.
— Другими словами, нехорошие египтяне набросились на него, словно стервятники на падаль.
— Отлично сказано, моя дорогая, — рассмеялся вслух сэр Кеннет. — Воистину отлично сказано!
В дальнем конце кабинета вдруг распахнулась дверь, и всеобщее веселое настроение было нарушено тяжелым стуком ботинок на резиновой подошве. Не говоря ни слова, домработница прошла к чайному столику с подносом, заставленным веджвудским фарфором и серебром. По-прежнему молча, со строгим выражением лица, она вручила каждому по кружке подогретого вина с пряностями и затейливому блюдечку с двумя маленькими пирожками.
Наблюдая за ней, Кэдмон размышлял о том, как прислуга может по многу лет терпеть заскоки сэра Кеннета. Определенно, эта женщина обладала терпением библейского Иова.
— Проклятый обогреватель начиная с первого декабря работает на всю катушку. Если не следить за этим, еще до Двенадцатой ночи я останусь без денег.
Решив не связываться с красивой вилочкой для десерта, Эди взяла с подноса пирожок пальцами.
— Вы собирались поведать нам о том, как Сусаким завоевал Израиль.
— Да, собирался. — Отдав предпочтение вину, сэр Кеннет обхватил кружку обеими руками. — Согласно Третьей книге Царств, «на пятом году царствования Ровоамова, Сусаким, царь Египетский, вышел против Иерусалима. И взял сокровища дома Господня и сокровища дома царского — все взял».
— Это означает, что фараон похитил Ковчег Завета! — Увидев, что ее восклицание было встречено молчанием, Эди наморщила лоб: — Ну, а что еще это может означать?
— В Ветхом Завете нет ни слова о том, что Сусаким забрал Ковчег. Там лишь говорится, что фараону удалось уйти с пятистами золотыми щитами.
— Знаменитыми щитами Соломона, — пробормотал Кэдмон.
— Некоторые исследователи Библии выдвинули предположение, что царь Ровоам по доброй воле отдал пятьсот золотых щитов в качестве расплаты за долг чести. За много лет до этого фараон предоставил убежище беглому иудейскому царевичу, когда отец приказал его убить. Да, все это соперничество между членами одной семьи делает Библию чертовски занятным чтивом, — добавил профессор, весело подмигнув Эди.
— Есть еще какие-нибудь исторические документы помимо Ветхого Завета, в которых говорится о вторжении Сусакима в Израиль? — спросил Кэдмон, следя за тем, чтобы сэр Кеннет не отвлекался от темы.
— Единственным другим упоминанием является надпись в храме Амона Ра в Луксоре. Если верить ей, после захвата Иерусалима Сусаким якобы остановился на Ездрилонской равнине, где воздвиг памятную стелу. Обычай того времени требовал, чтобы Сусаким проявил свою признательность богам, оставив щедрое подношение. Это как с налоговым инспектором — своего бога нужно ублажать. И отвечаю на ваш вопрос: нет никаких данных о том, как поступил Сусаким со своей злополучной добычей, вернувшись в свою столицу Танис.
— Я полагала, Ковчег был помещен в гробницу Сусакима, — как бы мимоходом заметила Эди. — По крайней мере, такая версия отражена в фильме «В поисках потерянного ковчега».
К удивлению Кэдмона, сэр Кеннет, вместо того чтобы отчитать Эди за упоминание художественного фильма в серьезном споре, широко улыбнулся:
— Вы просто очаровательны, моя дорогая. Но в отношении Сусакима и Ковчега Завета вы пришли к ошибочному заключению. Как я уже говорил, нет никаких свидетельств того, что Сусаким забрал Ковчег.
— Разумно предположить, что, если войско фараона захватило Иерусалим, Сусаким разграбил храм Соломона, — возразил Кэдмон. — В конце концов, единственная цель вторжения в Израиль заключалась в том, чтобы награбить как можно больше.
— А какие у вас есть доказательства того, что Сусаким прикоснулся своими алчными руками к этому заветному сокровищу?
— Как вы уже говорили, прямых свидетельств в Библии нет, однако разумно предположить…
— Вздор! Ничего разумного в этом нет! — громко воскликнул сэр Кеннет, ударяя кулаком по столу. — Больше того, ваши предположения безосновательны. Я бы посоветовал вам, юный Эйсквит, поумерить вашу фантазию.
Он вскочил на ноги, подошел к окну и, несмотря на декабрьскую погоду за стеклом, распахнул створку, впуская морозный зимний воздух. Старинное стекло поймало лучи полуденного солнца, подарив старику серебристый нимб.
— Reginae erunt nutrices tuae! — проревел сэр Кеннет, обращаясь к голым деревьям, обрамлявшим двор часовни.
Нижняя челюсть Эди едва не вышла из сустава — таким было ее изумление.
Кэдмон, видевший это представление уже много раз, встал, подойдя к подносу с чаем, взял две булочки с орехами и одну протянул Эди.
— «Да будут царицы кормилицами твоими», — перевел он. — Это строки из Книги пророка Исайи являются девизом Королевского колледжа.
Откусив кусок булочки, Кэдмон уставился поверх курчавой профессорской головы в окно, глядя на маленькую каменную террасу, выходящую на сад с клумбами. В цветущее изобилие весеннего семестра сэр Кеннет собирал на клумбе свои любимые цветы. Почему-то воспоминание об этих весенних днях оказалось особенно острым. И особенно болезненным.
— Понимаю, сэр Кеннет растопчет меня, если я предложу это, — понизив голос, промолвила Эди, — но что, если Сусаким бросил Ковчег Завета на Ездрилонской равнине точно так же, как филистимляне бросили его в Вифсамисе? Сусаким мог так поступить, если египетские воины начали жаловаться на язвы и болезни. Или еще лучше, если фараон стал свидетелем того, как одного-двух его воинов подбросил в воздух электрический заряд, выработанный Ковчегом? Думаю, это явилось бы достаточной причиной для того, чтобы спрятать Ковчег, прочитать молитву и убираться поскорее из Ездрилонской равнины.
Найдя такой сценарий вполне правдоподобным, Кэдмон вернулся на место. От грусти не осталось и следа.
— Ты женщина моего сердца, — улыбнувшись, сказал он.
А про себя подумал, что впоследствии на дар Сусакима богам мог случайно наткнуться рыцарь-крестоносец, размеры золотого сундука Галена, приведенные в «Реестре податей», в точности совпадали с размерами Ковчега Завета, упомянутыми в Ветхом Завете. А Ездрилонская равнина, где Гален Годмерсхэмский обнаружил свой золотой сундук, была тем самым местом, где Сусаким воздвиг памятную стелу.
— Сэр Кеннет сказал что-то о том, что Галену принадлежали некие «священные предметы». Как ты думаешь, а что, если Гален также наткнулся на часть щитов Соломона?
— Вполне вероятно, что Сусаким оставил какое-то количество золотых щитов в качестве подношения богам, — тихо произнес Кэдмон. — Хотя я бы не высказывал это предположение нашему хозяину.
— Понятно.
Закрыв окно, сэр Кеннет прошел к письменному столу.
— Ничто так не прочищает рассудок, как хороший крик, а? Дорогая моя, вам надо непременно как-нибудь попробовать. Подозреваю, у вас отличные легкие. — Профессор повернулся к Кэдмону: — Хотя наша беседа получилась очень интересной, молодой Эйсквит, ваше предположение сравнимо с плевком в аэродинамической трубе. В лучшем случае оно эфемерное.
— Вот так и «рождается ужасная красота», — усмехнулся Кэдмон.
— У вас всегда была слабость к цветастым литературным сравнениям. Если бы вы занялись не средневековой историей, а средневековой литературой, вы бы далеко пошли.
— Поздно сожалеть об этом.
— Гм, раз уж речь зашла о литературном творчестве, мне хочется узнать побольше о тех стихах, которые Гален Годмерсхэмский написал перед своей смертью, — вмешалась Эди, принимая на себя неблагодарную роль судьи.
— Я так и знал, что вас заинтересует поэзия Галена. Оригиналы четверостиший хранятся в библиотеке герцога Хамфри и никому не выдаются. Но, к вашему счастью, моя дорогая, у меня есть копия.
Стоя перед столом, сэр Кеннет порылся в бумагах. Не найдя то, что искал, он нетерпеливо набросился на соседнюю кипу, затем на следующую, недовольно бормоча себе под нос.
— Это просто бессовестно! — наконец сердито воскликнул профессор, хлопнув ладонью по последней кипе. — У меня сперли эти проклятые катрены!
Как делала каждый год, Марта Янус осторожно достала завернутые в бумагу елочные игрушки из коробки. Сначала развернула шесть стеклянных ангелов ручной работы из своей родной Польши. За ними последовали Санта-Клаусы в клетчатых костюмах. Эти фарфоровые фигурки в сине-зеленой шотландке казались ей нелепыми, но сэр Кеннет упрямо гордился своими шотландскими предками, и Марта каждый год вешала эти аляповатые игрушки на елку. По одному клетчатому Санте на каждого хрустального ангела.
Сэр Кеннет всегда возражал против того, чтобы наряжать елку, утверждая, что для женщины, считающей себя истинной католичкой, этот ритуал является весьма странным. Марта просто его не слушала. После двадцати семи лет работы у профессора его снисходительное высокомерие ее больше не задевало. Она окружила свое сердце каменной стеной. Кирпич за кирпичом, цемент такой прочный, что стена получилась непробиваемая.
Когда Марта только приехала в Оксфорд, сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун показался ей человеком добрым и великодушным. Хотя многие представители интеллигенции вслух поддерживали диссидентов, мало кто готов был принять беженку из Польши, знавшую по-английски всего несколько слов. Сэр Кеннет был свободен от таких предрассудков. Он указывал, Марта мыла. Первый год они вообще не разговаривали между собой. Затем однажды Марта обнаружила почти на всех предметах обстановки приклеенные скотчем бумажки с написанными от руки названиями. Первый льготный период миновал, и теперь хозяин Розовой часовни ожидал, что домработница овладеет английским языком. Сначала это была лишь глупая игра в искаженные фразы и корявые предложения. Потом игра перешла в нечто более глубокое, более сложное, она решила показать человеку, вытащившему ее из пепла страха и неопределенности, на что способна.
Марта была одной из тех немногих счастливчиков, кому удалось бежать из коммунистической Польши. Она заплатила баснословные деньги «проводнику», который тайно вывез ее из Гданьска в трюме рыболовного судна. Ее мужу Витольду не повезло, он отправился за решетку по обвинению в государственном преступлении. Витольд был простым каменщиком, его единственное преступление заключалось в том, что он мечтал о Польше, свободной от коммунистов. Получив десять лет тюрьмы строгого режима, Витольд продержался только три. Марта получила известие о смерти мужа только спустя шестнадцать месяцев после его похорон.
Об этом она не сказала никому, даже сэру Кеннету, соблюдая неписаный закон Розовой часовни: никогда не говорить о сердечных делах.
Женщина считала, что этот закон был обусловлен тем, что у сэра Кеннета сердца не было. А если и было, то проявлялось это крайне редко. За двадцать семь лет сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун лишь дважды выказал какие-то нежные чувства. В первый раз, когда, прочитав в местной газете о бедственном положении Марты, позвонил в католическую благотворительную организацию, приютившую беженку, и сказал, что обеспечит ее работой в течение такого времени, какое потребуется. Второго раза пришлось ждать почти десять лет.
Хотя все эти годы были бесчисленные мелочи, говорившие об упадочной и безнравственной жизни. Сэр Кеннет то и дело не возвращался ночевать в Розовую часовню. Многие вечера проходили в пьяных пирушках. Однажды Марта застала на кухне двух голых хихикающих девиц, мажущих друг другу обнаженные груди сливочным маслом. В другой раз, отправившись раскладывать постель, застала сэра Кеннета и мускулистого черного мужчину, занятых немыслимым делом. Порой хозяин казался ей воплощением дьявола, в другие же дни — прекрасным Вакхом.
Определенно, в тот давно минувший декабрьский вечер сэр Кеннет был прекрасен, облаченный в новенький черный смокинг, сшитый на заказ, с седыми кудрями, сияющими, словно начищенное серебро. Он вернулся с вечеринки рано, сославшись на то, что там было «жутко скучно». Марта предложила ему кружку подогретого вина со специями и спросила, не хочет ли он помочь ей нарядить елку. Сэр Кеннет рассмеялся, но, ослабив узел галстука, принялся помогать. Он даже держал стул, чтобы Марта смогла надеть на макушку елки сверкающую звезду. Но стул все равно качнулся, и Марта свалилась в его объятия. Не успела она сообразить, в чем дело, как они уже катались по только что пропылесосенному ковру, срывая друг с друга одежду, словно два обезумевших зверя. Марта не спала с мужчиной уже десять лет, с тех самых пор, как покинула родную Польшу. В это страстное мгновение сэр Кеннет перестал быть хозяином Розовой часовни. Он превратился просто в мужчину. Сильного. Властного. Марта вскрикнула вслух от сладостной боли; ей казалось, у нее внутри все разрывается.
На следующее утро в Розовую часовню вернулось молчание, чем-то напоминающее первый год пребывания Марты. Сэр Кеннет только молча указывал и что-то бормотал себе под нос. Марта только мыла и подметала. О вчерашней пылкой страсти не было сказано ни слова. Если бы не валяющийся под елкой разбитый хрустальный ангел и галстук сэра Кеннета, запутавшийся в ветвях, она готова была даже поверить, что ничего не произошло. Разбитый ангел отправился в мусорное ведро; шелковый галстук — в шкатулку с личными реликвиями.
Неделю спустя, на День подарков, когда хозяева традиционно дарят подарки своей прислуге, на туалетном столике в спальне Марты таинственным образом появилась маленькая коробочка, завернутая в простую коричневую бумагу. Внутри лежал хрустальный ангел ручной работы. И больше ничего — ни записки, ни открытки.
Каждый год таинственного ангела развертывали первым. И каждый год, несмотря на возражения и жалобы сэра Кеннета, Марта наряжала елку, заставляя хозяина Розовой часовни вспомнить ночь страсти.
Она уже давно рассталась с надеждой спасти душу сэра Кеннета. Ибо для того, чтобы иметь душу, нужно иметь сердце. А сэр Кеннет был бессердечный человек, и она опасалась, что настанет день, когда ей на смену придет женщина помоложе. Женщина, чьи волосы еще не тронула седина, чье тело не стало дряблым. Марта со страхом думала, что станется с ней, когда ей придется столкнуться лицом к лицу с волками, без пенсии, без гроша за душой.
Но был способ избежать встречи с волками.
Американский ангел спустился с небес, чтобы избавить Марту от того, чего она боялась больше всего на свете. Теперь она покинет Розовую часовню на своих условиях, держа седую голову высоко поднятой.
Для этого достаточно было сделать всего один звонок.
Сунув руку в карман фартука, Марта достала клочок бумаги, на котором записала номер сотового телефона и который уже два дня постоянно носила с собой.
Взглянув на последовательность цифр, она заколебалась. Не зная, что делать. Терзаясь нахлынувшими воспоминаниями о том давно минувшем декабрьском вечере.
Словно заблудившись в слепящей белой вьюге, Марта перевела взгляд на аккуратно разложенные рождественские украшения, ждущие своей очереди отправиться на елку. На кухне громко зажужжал таймер — пора вынимать булочки из духовки.
Она отвернулась от стола с елочными игрушками, задев при этом бедром за край. Один из жутких сине-зеленых Санта-Клаусов сорвался со стола и упал на каменный пол.
Марта уставилась на осколки фарфора, твердо зная, как ей поступить.
— Мы с тобой думаем одинаково? — понизив голос, спросила Эди. — Это тип из Гарварда украл катрены у сэра Кеннета?
— Да, мысли у нас с тобой действительно одинаковые, — ответил Кэдмон.
Пропавшие катрены однозначно свидетельствовали: Стэнфорд Макфарлейн не сомневался в том, что Гален Годмерсхэмский обнаружил Ковчег Завета. Это также говорило о том, что Макфарлейн надеялся найти указание на местонахождение Ковчега в строчках этих древних стихов. Если так можно выразиться, это была своеобразная поэтическая карта сокровищ. Им с Эди нужно было действовать быстро.
— Сэр, кажется, вы говорили, что оригиналы стихов Галена хранятся в Бодлере?
Продолжая рыться в бумагах на столе, сэр Кеннет поднял взгляд.
— Что вы сказали? Ах да. Оригиналы четверостиший хранятся в библиотеке герцога Хамфри.
Библиотека герцога Хамфри входила в систему Бодлера, объединяющую четырнадцать библиотек. Если все осталось по-прежнему, только студенты университета и исследователи, получившие письменное разрешение, могут получить доступ в библиотеку герцога Хамфри, для посторонних она закрыта. Чтобы обойти это препятствие, человек Макфарлейна украл у сэра Кеннета копии катренов.
— Есть надежда на то, что мне удастся взглянуть на оригиналы стихов?
Сэр Кеннет долго таращился на заваленный бумагами стол, и Кэдмон чувствовал себя ребенком, настороженно ожидающим решения родителей сходить на футбольный матч.
— Я мог бы позвонить старшему библиотекарю и попросить его дать вам двоим особое разрешение взглянуть на собрание книг. Но, предупреждаю, катрены Галена — это лингвистическая загадка, завязанная зашифрованным узлом, — наконец сказал профессор.
Не ожидая ничего иного, Кэдмон почтительно склонил голову.
— Я перед вами в долгу, сэр Кеннет.
— Известно ли вам, моя дорогая, что юный Эйсквит окончил университет с отличием? — спросил сэр Кеннет, резко меняя тему разговора.
Эди, поднесшая было кружку к губам, застыла.
— Э… нет. Я так понимаю, это говорит о том, что Кэдмон у нас настоящий умница, да?
— Вы совершенно правы. Затем «настоящий умница» написал блестящую дипломную работу о Святом Бернаре Клервоском, основавшем Орден тамплиеров. Потом, когда юный Эйсквит отправился в Иерусалим, я ожидал, что последует столь же блестящая диссертация.
У Кэдмона в груди затянулся болезненный узел.
— Как ты, вне всякого сомнения, уже догадалась, я не выдержал испытание. Не поднялся до высоких стандартов сэра Кеннета, — открыто признался он, лишая своего бывшего наставника возможности нанести завершающий удар. Лучше перерезать себе вену самому, чем покорно ожидать, когда тебя поведут на эшафот.
— Все могло получиться по-другому, если бы вы обратились ко мне и обсудили свои планы, вместо того чтобы очертя голову бросаться вперед неподготовленным, я смог бы…
— Значит, вот что вас разозлило — то, что я покинул гнездышко, черт побери, не спросив у вас разрешения, не узнав вашего в высшей степени уважаемого мнения?
Почувствовав, что искры вот-вот вспыхнут пламенем, Эди вскочила на ноги.
— Мы в каком-то смысле отклонились от цели, вам не кажется? — Словно не произошло ничего нежелательного, она спокойно подошла к подносу и взяла с фарфоровой тарелки булочку с орехами. — А теперь, сэр Кеннет, проверим, правильно ли я все поняла. Вы сказали, что у Галена Годмерсхэмского не было детей.
— Совершенно верно.
— Но поскольку после возвращения в Англию он покинул Орден госпитальеров, полагаю, он женился. — Говоря, она размахивала булочкой, зажатой между большим и указательным пальцами.
— Гален стоял перед алтарем, и не один раз, а трижды. Как только его супруга отправлялась в царство небесное, Гален находил себе молодую замену. Его последняя жена Филиппа Уайтком была дочерью мирового судьи Кентербери. После смерти мужа Филиппа сразу же ушла в монастырь. Можно предположить, супружеская жизнь ее не прельстила.
Эди уже поднесла булочку ко рту, но рука повисла в воздухе.
— Так кому же достался в наследство золотой сундук?
— А! Замечательный вопрос, моя дорогая. — Подойдя к подносу, сэр Кеннет взял одну из последних оставшихся крошечных булочек. — Поскольку начиная с 1348 года золотой сундук не упоминается больше ни в одном «Реестре податей», можно сделать вывод, что он так и не был вырыт. В чем нет ничего удивительного, если учесть, что никому из жителей проклятого Богом Годмерсхэма не удалось пережить чуму.
— То есть не осталось никого, кто хотя бы видел восхитительные сокровища Галена, — пробормотал Кэдмон.
По сути дела, после того, как по Англии прокатилась чума, золотой сундук Галена словно перестал существовать. Поскольку в «Реестре податей» за последующие столетия о нем больше не содержалось никаких записей, раскрыть древнюю тайну было очень трудно.
— Хорошо, но что насчет катренов? Как были обнаружены они? — спросила Эди, не меньше Кэдмона полная решимости выведать хоть какую-нибудь информацию.
— До восшествия на престол королевы-девственницы Елизаветы поместье Галена пребывало в упадке. Новый владелец, состоятельный виноторговец по фамилии Тинсдейл, снес старую часовню, освобождая место для возведения нового уродства. Как раз тогда под алтарным камнем и были обнаружены четверостишия. Сэр Уолтер Роли, близкий знакомый виноторговца, первым высказал предположение, что «arca», упомянутый в стихах Галена, может означать Ковчег Завета. Вместе с Тинсдейлом они прочесали каждый квадратный дюйм поместья. Должен добавить, тщетно. Впоследствии не проходило столетия, чтобы какой-нибудь пустоголовый искатель сокровищ не предпринимал попытку найти… — Заметив, что домработница просунула голову в дверь кабинета, сэр Кеннет умолк на полуслове, затем спросил недовольным тоном: — Да, в чем дело?
— Вам звонят, сэр. Из кабинета ректора.
— Эта чертова реликвия не работает, — вместо объяснения бросил профессор, указывая на допотопный черный телефонный аппарат на столе. — Телефон в прихожей. Я на минутку.
— Нам пора уходить, — поднялся с кресла Кэдмон. Ему показалось, что в глазах старика мелькнуло разочарование, и, внезапно смутившись, он посмотрел на часы: — Библиотека герцога Хамфри открыта до семи. Если вы заранее позвоните и обо всем договоритесь, мы будем вам очень признательны.
— Да, конечно. С превеликим удовольствием. — Говоря, сэр Кеннет проводил гостей в прихожую.
Краем глаза Кэдмон заметил яркий блеск. Обернувшись, он увидел, что норвежская ель, еще недавно голая, теперь сверкала пестрыми стеклянными игрушками, рассыпавшимися по темной хвое драгоценными камнями.
— Известно ли вам, что впервые на наши берега привез рождественскую елку супруг королевы Виктории, герцог Альберт с пышными бакенбардами? Но только в те времена елки украшались фруктами и маленькими восковыми феями. — Сэр Кеннет печально пощупал мягкую хвою. — Я попросил Марту достать шотландскую сосну, а не ель. Черт бы побрал эту женщину!
— На мой взгляд, елка просто бесподобная, — заметила Эди.
— Да, у Марты всегда так получается. — Повернувшись к елке спиной, сэр Кеннет кашлянул: — В половине восьмого хоровое общество исполняет «Мессию» Генделя. Быть может, вы с мисс Миллер присоединитесь ко мне? Ничто не сравнится с хрустальными голосами, поднимающимися к небу. Очень трогательно, даже если не верить в рождественскую сказку, которой нас вскармливали с раннего детства алчные до власти отцы церкви, а?
Получив от своего бывшего наставника все, что нужно, Кэдмон покачал головой. Для одного дня с него было достаточно натянутых бесед.
— Благодарю вас, сэр Кеннет. К сожалению, мы…
— Да, да, понимаю. — Подняв вверх указательный палец правой руки, словно человек, осененный внезапной догадкой, профессор вдруг сказал: — Я получил только что. Ящик доставили лишь сегодня утром. — Развернувшись, он стал изучать коробки, громоздящиеся на столе. — Куда же он подевался, черт побери… А! Вот он. — И, сунув руку в деревянный ящик, достал бутылку: — Счастливого Рождества, юный Эйсквит!
Кэдмон поколебался мгновение, сразу же узнав этикетку на бутылке портвейна Королевского колледжа. «Collegii Reginae». Он прекрасно помнил, как много лет назад бутылка переходила от профессора к маленькому кружку его любимцев. И эти теплые воспоминания не испортил случившийся позже разрыв. Так что с благодарностью принял бутылку и кивнул:
— Вам также счастливого Рождества, сэр Кеннет.
Профессор похлопал себя по животу:
— Не знаю, как насчет «счастливого», но обильным оно точно будет, поскольку миссис Янус будет кормить меня всякими сладостями и выпечкой.
Кэдмону стало неуютно от всех этих любезностей. Он понимал, что на самом деле они прикрывают горечь, которая совсем недавно прорвалась на поверхность.
— Пошли. Нам нужно поторопиться, — взял он Эди за локоть.
К его удивлению, Эди высвободила руку и, шагнув к сэру Кеннету, поцеловала его в сморщенную щеку.
— Надеюсь, вас ждет впереди очень счастливое Рождество.
Довольно ухмыляясь, сэр Кеннет проводил гостей до двери.
— В свою очередь, я надеюсь, что вам с юным Эйсквитом удастся найти проклятый сундук Галена. Если золотой сундук суждено найти, то вы как раз тот, кто сможет это сделать. — Последнее замечание относилось к Кэдмону.
Удивленный этой поддержкой со стороны своего бывшего наставника, Кэдмон сказал первое, что пришло ему на ум:
— Благодарю вас, сэр. Для меня ваши слова имеют очень большое значение.
Стэнфорд Макфарлейн в бешенстве захлопнул сотовый телефон.
Эйсквит и эта женщина в Оксфорде!
Хотя полковник не понимал, как такое могло произойти, ответ на вопрос зачем был очевиден. Каким-то образом ублюдкам удалось узнать, что средневековый рыцарь Гален Годмерсхэмский во время Крестового похода в Святую землю обнаружил Ковчег Завета. Судя по всему, эту информацию сообщил Эйсквиту перед смертью Элиот Гопкинс, директор музея.
— Сэр, хотите, я об этом позабочусь?
Макфарлейн оглянулся. Он понимал, что бывший сержант-комендор Бойд Бракстон горит нетерпением исправить свой провал в Вашингтоне.
— Иногда бывает в лучших интересах проявить милосердие.
Прошло какое-то время, прежде чем недоуменное выражение на лице Бракстона сменилось довольной усмешкой.
— О, я все понял, господин полковник. Подобно Тони Сопрано,[30] вы держите своих друзей близко, а врагов еще ближе.
Этот ответ был ничуть не хуже любого другого. Макфарлейн натянуто кивнул:
— Передай Санчесу, пусть установит наблюдение за Эйсквитом. Я хочу знать каждый шаг англичанина.
Развернувшись, полковник прошел по коридору. Шаги его тяжелых армейских ботинок заглушались вытертым персидским ковром. На стенах висели пейзажи в золотых рамках.
Когда Макфарлейн арендовал через Интернет это здание, ему было наплевать на внутреннее убранство. Его интересовало только то, что особняк был расположен на полпути между Лондоном и Оксфордом в конце обсаженной дубами дорожки длиной полмили. Ему нужен был базовый лагерь для проведения операции. И Окдейл-Мэнор подошел для этой цели как нельзя лучше.
Полковник отрывисто кивнул, проходя мимо вооруженного часового, стоящего навытяжку за креслом с высокой спинкой. Пистолет-пулемет «хеклер и кох МП-5» на груди у часового был получен благодаря любезности одного старшего сержанта Королевской морской пехоты, регулярно пополнявшего свой пенсионный счет выручками от незаконной торговли оружием.
Пройдя через потемневшие от времени двери, ведущие в величественный обеденный зал, Макфарлейн быстро осмотрелся по сторонам, убеждаясь в том, что приглашенный за большие деньги специалист занят расшифровкой архаичных стихов Галена Годмерсхэмского. Этот двадцатидевятилетний парень с жидкими волосами, аспирант Гарвардского университета, изучающий средневековую литературу, с радостью ухватился за возможность выплатить долг почти в семьдесят тысяч долларов, взятый в студенческой кассе и висящий над ним острым топором. Мягкоголосый и женственный, он одним своим видом приводил Макфарлейна в бешенство. Если бы не его обширные познания, необходимые для расшифровки четверостиший четырнадцатого столетия, Макфарлейн прикончил бы сутулого книжного червя еще вчера, после встречи с оксфордским светилом. Но пока что аспирант был ему нужен.
Удовлетворившись тем, что очкарик пристально таращится на экран переносного компьютера, развернув перед собой на столе старинную карту Англии, полковник направился дальше на кухню.
По какой-то причине кухня с выложенным каменными плитами полом напомнила ему кухню в доме его матери в Буне, штат Северная Каролина. Быть может, все дело в глиняной посуде, которой были заполнены открытые полки, или в потертом деревянном столе, господствующем посреди помещения. Как бы там ни было, Макфарлейн отчетливо представил себе свою бабушку, стоящую в фартуке перед огромной газовой плитой, жарящую яичницу из только что снесенных яиц, с большими ломтями соленой ветчины.
Вынужденный питаться английской бурдой, он отрезал толстый ломоть хлеба от буханки, оставленной на столе. Намазав хлеб сливовым вареньем, подошел к стрельчатому окну, выходящему в сад, и за корявыми ветками мертвой глицинии полковник разглядел вдалеке на поле великолепную белую лошадь.
Вероятно, немного. Вот почему он приехал в Оксфорд пообщаться с ведущим специалистом по английским крестоносцам. По иронии судьбы, эти двое были знакомы друг с другом. В досье на Эйсквита об этом не говорилось ни слова. Как хорошо, что у Макфарлейна хватило ума подкупить домработницу.
И все же новость о том, что Эйсквиту известно о катренах, была очень тревожной. Хотя если учесть, что единственная копия четверостиший находится у него, Макфарлейна, а библиотека герцога Хамфри открыта только для преподавателей и студентов Оксфорда, англичанин может забыть о надежде изучить стихи Галена. А без катренов Эйсквит лишь мочится в ветреную погоду.
Макфарлейн взглянул на часы — 13.31.
Он надеялся, что катрены будут совсем скоро расшифрованы, и его возбуждение нарастало час от часу. Несомненно, именно так чувствовал себя Моисей, создавая Ковчег Завета, помещая внутрь два камня с начертанными на них Десятью заповедями. Созданием Ковчега Моисей установил новый мировой порядок. История сделала крутой поворот. И сейчас ей предстояло сделать новый крутой поворот.
Хотя Макфарлейн понимал, что впереди его ждет тяжелая битва, он находил утешение в сознании того, что скоро у него в руках появится лучшее оружие, о каком только может мечтать военный.
В течение двадцати пяти лет он готовился к этому.
В дверь просунул голову Харлисс, здоровенный морской пехотинец в отставке, а ныне «консультант» Службы безопасности «Розмонт».
— Сэр, у него для вас кое-что есть.
Поняв, что под «ним» подразумевался аспирант Гарварда, Макфарлейн направился в обеденный зал.
— Что там у вас? — без предисловий рявкнул он, входя в зал.
Все стулья были сдвинуты к стенам, освобождая проход вдоль большого овального стола. На полу стояли фотографии в рамках, прислоненные к стене.
Погасив верхний свет, аспирант направил на освобожденную от фотографий стену луч проектора. Макфарлейн увидел текст четырех катренов, которые Гален Годмерсхэмский написал незадолго перед смертью.
— Как вы и полагали, ключом к расшифровке катренов является слово «arca». — Парень ткнул указкой в третий катрен: — Разумеется, по-латыни оно означает «сундук».
Поскольку пока что очкастый Нимрод[31] не сказал ему ничего такого, что он уже не знал, Макфарлейн промолчал. Хотя он и обеспечил аспиранта высокоскоростным Интернетом, позволяющим получить доступ к лучшим библиотекам мира, слова подбирал тщательно, не раскрывая подробности задания.
Макфарлейн был не из тех, кто смеет ослушаться приказов Бога. Он собирался сделать все возможное, чтобы не позволить неверным даже одним глазом увидеть Ковчег. Аспиранту было лишь сказано, что его заказчик выступает от имени консорциума любителей искусства, которые хотят разыскать средневековый сундук, закопанный в середине четырнадцатого столетия где-то в Англии. Если парня из Гарварда и удивила троица вооруженных охранников, он благоразумно промолчал. Неуемная алчность заставляет человека на многое закрывать глаза.
Поняв, что его замечание о «сундуке» останется без комментариев, бледный аспирант нервно потер руки:
— Медленно, но верно все становится на свои места. Я более или менее разобрался с первыми тремя катренами, но расколоть катрен номер четыре мне пока что никак не удается. Но вы не беспокойтесь. Надеюсь, я расколю этого малыша в ближайшие пару часов.
— Вы расшифровываете эти стихи со вчерашнего вечера. Я ожидал получить к настоящему времени более осязаемые результаты. — Макфарлейн даже не пытался скрыть своего раздражения; аспирант не догадывался, что ему приходится работать в соответствии с четко расписанным графиком.
— Эй, послушайте, в таких делах торопиться нельзя. Хотя я уже могу сказать вам, что четыре катрена образуют прямолинейную аллегорию.
— Это еще что за чертовщина? — пробормотал Бойд Бракстон, глядя на аспиранта, как на коровье дерьмо на своем ботинке.
Усмехнувшись, «дерьмо» ответило:
— Для тех из нас, кто никогда не учил геометрию, объясняю, что я имел в виду четырехугольную геометрическую фигуру, известную как квадрат.
Кэдмон перечитал стихотворные катрены Галена Годмерсхэмского, теперь уже медленнее, и заметил:
— Надо признать, мы цепляемся за очень тонкую соломинку.
Точнее, за тонкий листок бумаги.
Кэдмону уже не раз приходилось сидеть в обитом деревом читальном зале библиотеки герцога Хамфри, мучительно медленно разбираясь с древними текстами. В студенческие годы он бесконечными часами просиживал в этом самом помещении за этим самым столом, загроможденном средневековыми текстами.
Убежденный в том, что порядок на рабочем месте вызывает такой же порядок в мыслях, Кэдмон аккуратно разложил на столе все предметы. Библиотекарь, вне всякого сомнения предупрежденный звонком сэра Кеннета Кэмпбелла-Брауна, заботливо приготовил все запрошенные материалы. Помимо тома в кожаном переплете, содержащего избранную поэзию четырнадцатого века, в том числе четверостишия Галена, на столе лежали тонкая книга с записями «Реестра податей» по Годмерсхэму за период с 1300 по 1350 годы, карандаши, а также тонкие хлопчатобумажные перчатки.
Обреченно поморщившись, Эди ткнула затянутым в перчатку пальцем в раскрытый том:
— Только взгляни сюда, это же написано на староанглийском. То есть, по сути дела, на мертвом языке.
Заметив недовольные взгляды других читателей, Кэдмон поднес палец к губам, напоминая Эди, что в стенах библиотеки герцога Хамфри необходимо соблюдать строжайшую тишину. Если нужно что-то сказать, предпочтительным способом общения является приглушенный шепот.
— На самом деле катрены написаны на среднеанглийском языке, а не на более отдаленном староанглийском — то есть я смогу сделать довольно точный построчный перевод.
— Ты хочешь сказать, перевод строки за строкой? — Эди заметно понизила голос. — Когда я училась в колледже, я написала доклад о жене из Бата. Помнишь, из «Кентерберийских рассказов» Чосера?[33] У нас был семинар о положении женщины в Средние века, и я до сих пор не могу забыть, как я тогда мучилась.
Желая подбодрить, Кэдмон потрепал ее по руке.
— Не беспокойся, уверен, это испытание ты переживешь.
Затем, не желая задерживаться на том, что испытание по самой своей природе является чем-то нелегким и утомительным, он взял карандаш и лист бумаги.
Хотя Кэдмону уже много лет не приходилось иметь дело с текстами на среднеанглийском языке, он достаточно быстро разобрался с архаичными написанием и фразеологией, допустив всего несколько мелких ошибок.
— Будем надеяться, так текст будет более понятен, — наконец сказал он, протягивая бумагу своей спутнице.
Взяв листок, Эди поднесла его к лицу на расстоянии вытянутой руки и, беззвучно шевеля губами, прочитала перевод.
Когда она молча положила лист бумаги на стол, по ее хмурому лицу Кэдмон понял, что перевод показался ей такой же китайской грамотой, как и оригинальный текст.
— Предлагаю рассмотреть по очереди аллегорические и символические ссылки. Такие фразы, как «безжалостный западный ветер», «обманутый пастырь» и «пелена между двумя мирами», следует считать частями кода, сознательно вставленного в четверостишия. Ключ к разгадке зависит от того, как мы расшифруем символы, содержащиеся в каждой строфе.
— А что, если Гален загрузил свою головоломку самыми разными намеками?
— О, не сомневаюсь, что Гален умышленно вставил в свои четверостишия семиотические куски, призванные сбить с толку. Средневековый рассудок был очень изощренным, когда речь заходила о том, чтобы спрятать тайное послание в безобидный с виду текст.
Эди снова уставилась на исписанный лист бумаги.
— Что-то подсказывает мне, что нам тут не обойтись без криптографов ЦРУ.
— Возьмем, к примеру, вот это место, — сказал Кэдмон, указывая на первую строчку текста. — «Безжалостный западный ветер дул со стороны города Соломонова, злорадно распевая». Я вижу здесь лингвистический фокус в деле. Определенно, тут имеется в виду фараон Сусаким, покидающий Иерусалим после того, как он разграбил храм Соломона. По стопам египтян последовала смерть, и первый катрен завершается тем, что Сусаким бросает награбленные сокровища и вместе со своим войском поспешно уходит в Египет.
— Если не ошибаюсь, по-моему, ты получаешь от всего этого огромное наслаждение, — подозрительно прищурилась Эди.
— Кто не любит разгадывать хорошо составленную головоломку?
— Ну, например, я, — проворчала она. — Мне больше по душе судоку. Это такая задача с цифрами — впрочем, неважно. — Она махнула рукой. — Знаешь, мы сейчас сидим здесь, в библиотеке герцога Хамфри, только потому, что предположили, будто Гален Годмерсхэмский, сочиняя свои четверостишия, действительно оставил в них указание на то, где он спрятал золотой сундук.
— Это наше исходное предположение, — кивнув, подтвердил Кэдмон.
— В таком случае, наверное, тебе уже приходило в голову, что кто-то уже много лет назад расшифровал стихи и отыскал сокровище.
— Поскольку впрягать повозку впереди лошади неразумно, давай будем решать проблемы по мере их поступления.
Улыбнувшись, Эди насмешливо сверкнула глазами:
— Полагаю, именно в этом месте мне нужно грубо сравнить тебя и лошадиный зад.
Не в силах сдержаться, Кэдмон посмотрел в эти живые карие глаза. После поцелуя в автобусе сам воздух между ним и Эди наполнился сексуальным зарядом, и он гадал, пройдет ли гроза стороной или их застигнет ливень.
— Может быть, продолжим? — постучал он карандашом по листу бумаги, привлекая внимание Эди.
Но та неожиданно выхватила карандаш у него из руки.
— Конечно, это только догадка, но мне кажется, что загадка Галена построена в виде квадрата.
— В искусстве начала четырнадцатого столетия любые ящики, сундуки и шкатулки неизменно изображались в виде плоского квадрата, имеющего только одно измерение. — Даже не стараясь скрыть снисходительность, аспирант в очках бросил взгляд на Бойда Бракстона. — Весьма примитивный подход. Конечно, все изменилось, когда в пятнадцатом веке в распоряжении художника появилась перспектива. Пятнадцатый век — это начало эпохи Возрождения.
«Самоуверенный ублюдок», — мысленно бушевал Макфарлейн, глядя на архаичные стихи, выведенные на стену обеденного зала.
Если бы этот волосатый хорек служил под его началом, он бы вколотил ему тощую задницу между узкими плечами, однако сейчас полковнику требовались знания очкастого умника. И сотрудничество. Хотя он подозревал, что ему придется приложить усилие, чтобы держать себя в руках.
— Для Галена Годмерсхэмского плоский квадрат ничем не отличался от объемного средневекового сундука, который хочет разыскать ваш консорциум. Ребята, вы следите за мной?
Макфарлейн мысленно представил себе, как в четырнадцатом веке изображался в церквях и соборах Ковчег Завета. Хорек прав: скорее всего, бывший крестоносец изобразил бы его в виде простого квадрата.
— Продолжайте, — сказал он, не собираясь отвечать на вопрос аспиранта.
Его люди молчали, все как один. Полковник предупредил их, что лично изобьет всех и каждого стальным прутом арматуры, если у кого-то с языка сорвутся слова «Ковчег Завета».
— Так вот, вернемся к расшифровке этой загадки. На мой взгляд, фраза в первом четверостишии о «граде Соломона» относится к самому Галену, побывавшему во время Крестового похода в Иерусалиме. И на тот случай, если вы, ребята, еще не дошли до этого сами, объясняю, что первый катрен является первой стороной нашего метафорического квадрата.
И снова Макфарлейн промолчал. На самом деле ему было наплевать на первый катрен, поскольку он был уверен, что речь в нем шла о фараоне Сусакиме, а не о Галене Годмерсхэмском. С этой частью истории полковник был хорошо знаком, поскольку она описана в Ветхом Завете, в 3-й книге Царств, 14:25: «Сусаким, царь Египетский, вышел против Иерусалима» и «взял сокровища дома Господня».
Макфарлейна интересовали загадочные послания, содержащиеся в следующих трех четверостишиях. Где-то в этих архаичных стихах Гален Годмерсхэмский намеками открывал, где спрятал Ковчег, священный сундук, позволяющий Богу обитать среди людей. Из которого в последние дни Он поведет свое святое войско против неверных.
Чувствуя нарастающее возбуждение, полковник взглянул на часы, стянувшие левое запястье.
Осталось четыре дня, девять часов и двадцать шесть минут до начала Эйд аль-Адхи, мусульманского религиозного праздника.
То есть у него было четыре дня, девять часов и двадцать шесть минут на то, чтобы разыскать Ковчег Завета.
— Да-да. Квадрат. Очень верное замечание, — усмехнулся Кэдмон. — В конце концов, катрен — это стихотворение из четырех строк.
— А Гален сочинил четыре катрена, — добавила Эди, делая упор на слово «четыре».
— Не говоря о том, что в средневековом искусстве Ковчег Завета, как правило, изображался в виде квадрата. — Продолжая улыбаться, Кэдмон подмигнул: — Вижу, ты преуспела в судоку. А теперь, что нам дает этот метафорический квадрат?
Обрадованная тем, что Кэдмон хочет услышать ее мнение, Эди постаралась не ударить лицом в грязь:
— Я думаю, Гален постарался передать путь Ковчега. И начал он в первом четверостишии с фараона Сусакима, который забрал Ковчег из храма Соломона. Из слов сэра Кеннета нам известно, что Сусаким оставил подношение, призванное усмирить богов, то есть Ковчег, на Ездрилонской равнине.
— Где через двадцать два столетия на него наткнулся отряд рыцарей-госпитальеров во главе с Галеном Годмерсхэмским. — Кэдмон указал на второй катрен. — Похоже, рыцари передрались между собой из-за сокровища, перебили друг друга, и в живых остался один лишь Гален.
Поджав губы, Эди взглянула на последнюю строчку указанного четверостишия и спросила:
— А что это означает: «И, проявив доблесть, забрал святой ковчег»?
— Вероятно, это означает, что Гален Годмерсхэмский сам назначил себя хранителем Ковчега.
— То есть мы определенно на верном пути, так?
— Надеюсь на то.
Если честно, Эди не знала, как относиться ко всему этому. Хотя она с восторгом разбирала тяжеловесные средневековые стихи, в то же время ей было как-то не по себе. Тонкий голосок в голове настойчиво повторял: «Брось все». Повторял снова и снова.
— И из третьего четверостишия очевидно, что Гален отвез Ковчег в Англию, конкретно, на свою родину, в Годмерсхэм, — продолжал Кэдмон, не замечая состояния своей спутницы, — что полностью подтверждается сведениями, занесенными должным образом в «Реестр податей». А вот это кажется мне очень интересным, — продолжал он, указывая на третий катрен: — «Открыв глаза, он увидел страшную чуму, которую накликал».
— Вероятно, Гален решил, что именно Ковчег повинен в эпидемии чумы, поразившей Англию в 1348 году.
— У него были все основания так думать: язвы, покрывающие лицо и тело больного чумой, поразительно похожи на нарывы и язвы, поразившие филистимлян. Божья кара за похищение Ковчега.
Последнее замечание Кэдмона заставило Эди задуматься, какой будет божья кара тому, кто найдет Ковчег. Вообще-то она не верила в проклятия и ведьм, но…
— …свидетельства просто ужасны. В прямом смысле. И текст Ветхого Завета, и катрены Галена буквально пронизаны словом ОПАСНОСТЬ. Выведенным крупным, жирным, угрожающим шрифтом и дополненным черепом с костями.
— Возможно, Гален спрятал этот проклятый сундук в надежде положить тем самым конец чуме. Плохо, что у него не было «Камней огня», чтобы себя защитить.
«Плохо, что у нас нет „Камней огня“», — подумала Эди. К беспокойству теперь примешивался страх. Тот самый страх, который заставляет человека перепроверять, заперты ли все двери, и спать с зажженным ночником.
— Последняя строчка третьего катрена, вероятно, была написана, когда Гален уже был при смерти, — в блаженном неведении продолжал Кэдмон, лишь подливая масло в огонь.
Понимая, что перебороть страх можно только решительными действиями, Эди схватила чистый лист бумаги.
— Итак, давай разберемся с нашим квадратом, — взяв карандаш, она аккуратно нарисовала квадрат, — и составим путь Ковчега, как он расписан в катренах Галена.[34]
— Замечательно! — Привыкший работать в библиотеке, Кэдмон проявил свой восторг приглушенным шепотом.
— Знаешь, ты был абсолютно прав. Гален
Эди уставилась на загадочный четвертый катрен. «Верный гусь». «Человек с преданным сердцем». «Пелена между двумя мирами».
— Да, было бы гораздо проще, если бы Гален просто нарисовал карту, отметив крестиком место, где спрятаны сокровища, — пробормотала она, гадая, не зашли ли они в тупик.
— В этом случае Ковчег был бы вырыт давным-давно.
— Пока мы заняты поисками Ковчега, наверное, неплохо вспомнить, что «Камни огня» находятся в руках полковника Макфарлейна. Ты сам сказал: наперсник был не просто щитом, он использовался в качестве божественного инструмента, позволяющего тому, на ком он надет, общаться с Богом. Что-то вроде дуплексной радиостанции. Если Макфарлейн найдет Ковчег Завета, у него будут не только лучшее устройство получения информации, известное человечеству, а именно: «Камни огня», но и очень мощное оружие массового поражения. Ты должен согласиться, парочка получится смертельно опасная.
Кэдмон долго смотрел ей в глаза, затем прошептал:
— В таком случае мы должны сделать все возможное, чтобы этого не произошло.
И хотя слова эти были произнесены тихим голосом, в них прозвучала свирепая решимость. На одно краткое, расплывчатое мгновение Эди представила Кэдмона облаченным в кольчугу, ведущим смертельный поединок на Ездрилонской равнине.
Вернувшись к таинственному «сундуку», он постучал пальцем по огромному вопросительному знаку у четвертой стороны квадрата.
— Вот где мы вступаем в мутные воды.
— На самом деле здесь нам нужно прерваться, — ровным голосом объявила Эди, не в силах больше ни секунды бороться с разницей часовых поясов.
Почувствовав, что у нее иссякли запасы энергии, Кэдмон добродушно похлопал ее по спине.
— Ну же, пришло время предпринять мозговую атаку. Групповая динамика и все такое.
Но Эди лишь удрученно покачала головой. Она могла думать только об отдыхе.
— Мне нужно заправиться горючим. Как насчет того, чтобы посетить какое-нибудь заведение, где можно подкрепиться? Если я правильно помню, в «Комнате Изиды» подают салат из морепродуктов и суп из чечевицы.
— Ну… хорошо. Великолепное предложение.
Его слова ни на секунду не обманули Эди, она прекрасно видела в голубых глазах Кэдмона разочарование. Наверное, он смог бы просидеть за работой ночь напролет, но она не могла бороться с четвертым катреном, не получив необходимой еды, а затем и необходимого сна.
Пока Кэдмон возвращал книги в кожаных переплетах и перчатки строгому библиотекарю, Эди убирала отточенные карандаши и бумагу в сумку.
Через несколько минут они шли по запруженному тротуару, Кэдмон покровительственно обнимал Эди за плечо. Мимо торопливо сновали местные жители, опустив голову, чтобы защититься от пронизывающего сырого ветра. Краем глаза взглянув в пустынный переулок, Эди внезапно ощутила неясное беспокойство, испугавшись, что в тенях прячется что-то злобное, смертельно опасное.
— …когда Гален Годмерсхэмский скончался от «черной смерти», великой эпидемии чумы 1348 года.
Сжимая в руке указку, Маршалл Мендольсон подчеркнул последнюю строчку третьего катрена. Не имея выбора, он вынужден был приступить к расшифрованию стихов. С этими ребятами, держащими оружие наготове, шутки плохи, а самым зловещим был их главарь, тип в годах с «ежиком» на голове, которому нужны конкретные результаты, тут никаких сомнений.
Маршалл считал, что главарь не знает, как его зовут. Незадолго до этого он случайно услышал, как один из накачанных стероидами громил называет его «гарвардским членом».
— Ну, а четвертый катрен, он что означает? — настаивал «благодетель», даже не стараясь скрыть свое нетерпение.
Приняв задумчивую позу, Маршалл неплохо изобразил одного из своих любимых гарвардских профессоров. — Гм… хороший вопрос.
На который он не собирался отвечать искренне.
Достаточно было лишь беглого, поверхностного ознакомления с поэтическим творчеством Галена, чтобы Маршалл догадался, что «arca» в третьем четверостишии было косвенным указанием на Ковчег Завета, а не на тот средневековый сундук, который его наняли найти. Эти ребята хотели, чтобы он, Маршалл, разыскал для них Ковчег Завета. Они выручат за него гору денег, а ему придется довольствоваться жалкими семьюдесятью тысячами долларов. После того как он вернет студенческий кредит, у него не останется даже на то, чтобы сходить в «Макдоналдс».
Если верить Библии, Ковчег был способен стирать с лица земли крепости, заставлять расступиться море, в общем, наводить очень серьезный шухер.
И если поверить в
Однако не нужно было быть фанатиком Библии, чтобы понимать: Ковчег Завета является сокровищем, имеющим неизмеримую ценность. За него можно выручить столько денег, что они не поддадутся пересчету.
Если учесть, что мать Маршалла однажды судилась с правлением школы округа Фэрфакс за фразу «наша страна под Богом» в клятве верности — тогда болото религиозного рвения едва не поглотило Аделу Мендельсон с головой — то, что он найдет Ковчег Завета, иначе как насмешкой судьбы не назовешь.
— Упоминание «гуся» в четвертом катрене совершенно очевидно, — ответил Маршалл после затянувшейся паузы, рассудив, что пора сказать что-нибудь по делу, хорошую ложь всегда нужно заворачивать в правду.
— Вы имеете в виду гуся, несущего золотые яйца, так? — Это подал голос громила по имени Бойд, оседлавший верхом дорогой стул работы Шератона, словно стриптизерша, усевшаяся на колени щедрому клиенту.
— Отлично, сэр Рэмбо, вы лучший ученик в классе. — Выдержав размеренную паузу, Маршалл насмешливо воскликнул: —
В этот момент ему больше всего на свете хотелось треснуть накачанного бегемота по морде половой доской. Как, несомненно, до этого его не раз колотили его дружки.
Понимая, что с издевками нужно быть осторожным, он «переключил передачу», снова превратившись в эрудированного выпускника Гарварда.
— В Средние века гусь был символом бдительности. И если вспомнить, что Гален написал это четверостишие незадолго до смерти, в данном случае речь идет о
Довольный своими словами, Маршалл улыбнулся. Он только что придумал, как провести своего благодетеля.
— Вторая строчка последнего катрена — это просто «горе мне!», плач по чуме, — продолжал Маршалл, с трудом сдерживая торжествующую усмешку. — Это подводит нас к третьей строчке, в которой мимоходом упоминается Святой…
— Я хочу знать, где Гален спрятал сундук, — прошипел пожилой главарь, прищурившись, глядя на него.
— Ну, а это вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов, не так ли? —
Маршалл едва удержался, чтобы не запеть песню, как бородатый Теви в «Скрипаче на крыше». Но только он действительно станет богатым. И тут никаких «если».
Шагнув к переносному компьютеру, он нажал несколько клавиш, выводя на экран следующую картинку — страницу из документа, чей возраст насчитывал почти семьсот лет.
— Из «Реестра податей» я выяснил, что Гален пожертвовал множество золотых предметов церкви Святого мученика Лаврентия в Годмерсхэме. Вот он, «святой блаженный мученик» из четвертого катрена. Подобно всем тем, кто жил в Средние века, Гален, несомненно, верил в то, что можно купить путь на небеса. —
Пожилой кретин задумался. Затем, желая уточнить все наверняка, спросил:
— Вы хотите сказать, что золотой сундук погребен в могиле Галена Годмерсхэмского в церкви Святого мученика Лаврентия?
— Ага. По-моему, это очень неплохая гипотеза. — Увидев мелькнувшее на лице «благодетеля» раздражение, Маршалл поспешно добавил: — В те времена было принято оборачивать труп в саван — вот она, «пелена между двумя мирами».
Он мысленно вздохнул с облегчением. Сочиненная на лету ложь выглядела весьма правдоподобно. На самом деле, когда Ковчег хранился в храме Соломона, в святая святых, перед ним висел занавес, скрывая его от посторонних глаз. Так что «покрывало» в последнем четверостишии Галена относится к Ковчегу, а не к средневековому погребальному савану.
Хотя указания в катренах были скудными, Маршалл рассудил, что на самом деле Ковчег спрятан в церкви под статуей Святого Лаврентия, умершего мученической смертью, или под настенным барельефом, под плитой. Вот почему он намеревался увести старого придурка и трех его больших «злых медведей» подальше от церкви, обратив их внимание на прилегающее кладбище. И потом, когда «благодетель» наконец откажется от поисков, Маршалл тайком вернется в церковь Святого мученика Лаврентия и заберет главный приз.
— Могила Галена Годмерсхэмского… вы в этом твердо убеждены?
— Ну, в достаточной степени, — ответил Маршалл, которому совсем не нравилось то, как его таскают по раскаленным углям.
Привыкший отдавать приказания пожилой придурок порывисто указал на заваленный бумагами стол:
— Собирайтесь. Трогаемся в путь через десять минут.
— Не знаю, как ты, но я не большая любительница темноты и плохой погоды, — проворчала Эди.
На протяжении последних нескольких минут она стояла у окна гостиничного номера, пристально наблюдая за двором и радуясь тому, что они поселились не на первом этаже.
Шестое чувство подсказывало ей, что за ними следят.
Хотя Эди и тешила себя тем, что обладает особым психическим даром, нельзя было сбрасывать со счетов и то, что ее «интуиция», возможно, была лишь проявлением иррационального страха.
Кэдмон, раскладывавший карандаши и бумаги на маленьком круглом столике в противоположном углу комнаты, оглянулся на нее:
Неудивительно, что мы, англичане, в большинстве своем такие угрюмые.
— И Малер[35] как раз кстати.
Отвернувшись от окна, она подчеркнуто посмотрела на радиоприемник на ночном столике. Непрестанному стуку дождя по булыжнику вторила печальная мелодия «Шестой симфонии ля-минор».
— Да, но хуже от этого никому не становится.
Кэдмон уже сообщил, что размеренная классическая музыка помогает ему думать. Что-то насчет нот и высшей математики.
Эди, предпочитавшая ритм-энд-блюз, вынуждена была смириться. Есть недостатки и похуже, чем сомнительный музыкальный вкус.
Быстрым рывком она задернула окно дамастовыми шторами, затем окинула взглядом маленький гостиничный номер. Как это постоянно происходило с тех самых пор, как они с Кэдмоном здесь поселились, ее взгляд остановился на двуспальной кровати, застеленной покрывалом в красную полоску. Похоже, номер с двумя кроватями для Англии был чем-то неслыханным, дежурный администратор, услышав просьбу Эди, уставился на нее как на сумасшедшую.
Эди оторвала взгляд от кровати.
Если не смотреть на нее — что было чертовски нелегко, — номер излучал теплое радушие. Стены цвета слоновой кости были рассечены балками из потемневшего дерева. Из уважения к приближающемуся празднику над входом была повешена гирлянда с ленточками.
И снова Эди посмотрела на кровать.
— Да, знаю, — сказал Кэдмон, перехватив ее взгляд. — Довольно внушительная, ты не находишь?
— Просто все дело в том, что мы с тобой не… ну, сам понимаешь.
Она подавила непреодолимое желание отвести взгляд, невысказанная тема секса снова подняла свою соблазнительную голову.
Кэдмон еще мгновение смотрел ей в глаза. Хотя ее искусство ходить на свидания порядком заржавело, Эди явственно чувствовала, что он задает немой вопрос. Не дождавшись ответа, Кэдмон подошел к кровати и, стиснув зубы, положил ладони на матрац…
…и разделил кровать на две односпальных.
— Я не знал, как нам быть с постельным бельем. — Он указал на сбившееся кучей покрывало.
Действуя по наитию, Эди подошла к комоду, выдвинула ящик и достала два комплекта односпального белья.
— Нам повезло. Как раз на такой крайний случай здесь есть запас. — Она швырнула сложенные простыни на кровать. — Не беспокойся, я потом обо всем позабочусь.
Если Кэдмон и испытал разочарование, то хорошо это скрыл.
— Боюсь, туалетом нам придется пользоваться по очереди. Мои геркулесовы способности не идут дальше возможности раздвинуть кровать. — Отвернувшись от свалившегося покрывала, он взял бутылку портвейна. — По непонятной причине я окрылен нашими сегодняшними успехами. Словно средневековый монах, который завершил свои ежедневные труды и теперь может посидеть за кувшином вина, сознавая, что заслужил это простое удовольствие. — Говоря, вкрутил в пробку штопор, которым его снабдил дежурный администратор.
С громким хлопком пробка вышла из горлышка.
Держа в каждой руке по стакану, Кэдмон подошел к Эди.
— Приношу свои извинения за то, что портвейн не сцежен. Поскольку мы трясли бутылку, придется довольствоваться тем, что есть. — Затем с улыбкой добавил: — Осторожнее, эта штука здорово бьет в голову.
Эди взяла стакан и, ответив на улыбку, пригубила рубиново-красный напиток.
— Точно. Определенно, эту штуку пить можно.
Кэдмон рассмеялся глубоким, сочным, призывным смехом, который подействовал на Эди как портвейн и заставил снова улыбнуться.
— А теперь вернемся к насущным задачам. — Он указал на круглый столик в углу: — Будем надеяться, нам удастся связать последние четыре строчки.
Не зная, какая от нее может быть помощь, поскольку из-за разницы в часовых поясах рассудок работал все медленнее, Эди уселась в кресло с высокой спинкой, придвинутое к стене. У нее возникло странное чувство, что пользы от портвейна будет мало. Она посмотрела на последние четыре строчки переведенного текста.
Используя вместо указки указательный палец, Эди подчеркнула первую строчку и хихикнула:
— Несомненно, плохо скрытая ссылка на Матушку Гусыню.
Кэдмон деловито обвел слово «гусь» карандашом.
— В средневековой лексике слова «гусь» и «лебедь» нередко путались, гусь был символом бдительности. В свете всего того, что нам известно, смысл первой строчки становится совершенно очевиден.
— Вот как? Извини, но я за тобой не поспеваю.
— Вспомни, что Гален взял на себя роль хранителя Ковчега, а для часового самым главным качеством является бдительность.
— И не будем также забывать, что эти катрены были лебединой песней Галена.
Кэдмон взглянул на стакан в руке Эди, словно молча вопрошая: «И много ты уже выпила?», и она быстро отодвинула стакан в сторону.
— Сэр Кеннет упоминал о том, что все жители Годмерсхэма, кроме жены Галена, стали жертвами чумы. Так что, как мне кажется, в этом и есть смысл первых двух строчек.
— Правильное предположение. Что касается третьей строчки… — Подняв стакан, Кэдмон отпил небольшой глоток. — Это типичное предостережение, какое можно встретить в любом средневековом труде.
— Лишь рыцарь, чистый сердцем, может искать священную Чашу Грааля, верно?
— Мм… ну, что-то в таком духе.
Кэдмон принялся медленно барабанить пальцами по деревянной столешнице, погруженный в размышления. Через несколько мгновений его пальцы уже выбивали быструю дробь.
— Я так понимаю, это хороший знак.
— Настолько хороший, что у меня яйца зачесались, — грубо пошутил он, хлопнув ладонью по крышке стола. — Если я не ошибаюсь, «блаженный мученик» — это не кто иной, как Святой Лаврентий, мученик.
Эди порылась в банке памяти. Имя показалось ей смутно знакомым. Потребовалось всего одно мгновение, чтобы она нашла нужный файл данных, тот, в котором говорилось о том, что Гален пожертвовал обилие священных реликвий местной церкви.
— О господи! Гален спрятал Ковчег в…
— В церкви Святого мученика Лаврентия! — воскликнули они хором, торжествующе улыбаясь.
— Согласно указаниям в Ветхом Завете, — возбужденно продолжал Кэдмон, подчеркивая пальцем последнюю строчку четвертого катрена, — когда Ковчег Завета был установлен в храме Соломона, в святая святых, у входа был повешен занавес, чтобы закрыть доступ к святой реликвии. Именно тогда появилось выражение «за занавесом», потому что никто, даже жрецы храма, не мог входить в это священное пространство.
— Из чего следует, что в последней строчке содержится прямая ссылка на Ковчег. — Дождавшись кивка Кэдмона, Эди сразу же сменила тему: — Итак, когда мы трогаемся в путь?
— У нас под рукой нет расписания автобусов. Однако, полагаю, мы сможем добраться до Годмерсхэма где-то к полудню. Если же возьмем машину напрокат, то раньше.
— Ого, я удивлена, что ты не хочешь ехать прямо сейчас, — с издевкой произнесла Эди. — Подумаешь, на улице проливной дождь.
— Хотя мне не хочется думать о том, что приз достанется Макфарлейну, нам необходимо отдохнуть.
В этом вопросе у них было полное согласие.
— Ты думаешь, церковь сохранилась?
— Мм. Трудно сказать. В ходе многочисленных религиозных войн, бушевавших на протяжении столетий в нашем маленьком островном королевстве, было уничтожено множество церквей и монастырей. Однако не позже чем завтра мы выясним, уцелела ли церковь Святого мученика Лаврентия.
— Кстати, мы понятия не имеем, где именно на территории церкви был спрятан Ковчег.
— А я и не говорил, что нас ждет легкая прогулка.
Отодвинув кресло, Кэдмон встал. Когда он подошел к раздвинутой кровати, комната наполнилась меланхолическими звуками сюиты для виолончели Баха. Эта музыка показалась Эди похоронным маршем.
Не обращая на нее внимания, она украдкой наблюдала за тем, как Кэдмон схватил с ночного столика банку с печеньем.
Кэдмон Эйсквит был необычайным человеком. Его живой, острый ум производил на Эди впечатление.
Когда он подошел к столику в углу, сжимая в руке банку с печеньем, Эди почувствовала что-то неладное: выражение его лица было уже совсем не таким торжествующим, как всего мгновение назад.
— Ого! Что случилось? Ты больше не на седьмом небе от счастья?
Кэдмон протянул ей банку печенья с шоколадом:
— На, возьми.
— А ты сам не будешь?
Отмахнувшись, он сел за стол и задумчиво произнес:
— Уж слишком чистым и аккуратным получается решение. Слишком очевидным.
— Возможно, Гален хотел, чтобы решение было очевидным.
— Если бы это действительно входило в его намерения, он не стал бы заморачиваться с катренами.
Также потеряв вкус к сладкому, Эди отодвинула печенье в сторону.
— Так, вижу, к чему ты клонишь. — Спустившись на землю, она снова уставилась на написанное от руки четверостишие. — Быть может, не слишком чистое решение придет к тебе утром.
— Или тебе. Твой квадрат последовательного пути Ковчега отчетливо показал твои способности к аналитическому мышлению.
Чуточку воспрянув духом, Эди улыбнулась:
— Тебе понравилось, да?
— Это одно из того многого, что мне в тебе нравится.
Ответ Кэдмона вызвал сожаление по поводу того, что двуспальная кровать была раздвинута.
— Ну, знаешь, и ты мне тоже нравишься.
На самом деле очень. Быть может, больше, чем следовало, если учесть, как мало Эди знала об этом человеке. Помимо того, что он учился в Оксфорде, работал в МИ-5, а недавно написал книгу, она не знала о Кэдмоне Эйсквите ничего. Одно дело — человек-загадка, и совершенно другое — человек с прошлым.
Но, с другой стороны, она сама также не торопилась на откровенность.
— Кэдмон, я уже давно хотела сказать тебе одну вещь, — неожиданно выпалила Эди. Когда голубые глаза Кэдмона впились ей в лицо, она, внутренне приготовившись к ответному удару, вздохнула: — Я тебе солгала.
— Здесь нет ничего, кроме груды истлевших костей.
Услышав это, Стэнфорд Макфарлейн посветил фонариком в разрытую могилу, в которой стоял по грудь его помощник. Под обутыми в высокие армейские ботинки ногами Бракстона валялись бренные останки Галена Годмерсхэмского. И много грязи. Могила быстро заполнялась водой, ночное небо разверзлось, и дождь хлестал косым занавесом.
Затем Макфарлейн посветил в лицо гарвардскому аспиранту, дрожавшему у противоположного края могилы. Луч окрасил золотистым блеском дождевые капли.
— Вы сказали, что сундук должен быть здесь.
— Основываясь на катрене, я посчитал весьма вероятным, что золотой сундук находится в могиле Галена. — Специалист по Средневековью, ставший похожим на мокрую крысу, пожал плечами. — Что я могу сказать? Мы сделали ставку и проиграли.
— Может быть, вы неправильно поняли катрен?
— Гм… такое возможно… — почесал затылок аспирант. — Но мне действительно казалось, что я расшифровал стихи правильно. В этом вся беда среднеанглийского языка, каждое слово имеет несколько значений. Эй, ребята, вы ничего не имеете против, если я посижу в машине? Иначе, побыв под дождем еще немного, я точно заболею и умру.
Отключившись от жалобного скулежа очкарика, Макфарлейн тщательно обдумал свой следующий шаг, понимая, что этого момента ему пришлось ждать двадцать пять лет. Ибо двадцать пять лет назад, вскоре после взрыва в Бейруте, к нему обратились археологи Майкл и Габриэль. Посланные Богом, чтобы вытащить его из грязи.
Террористическая атака на казармы морской пехоты явилась первым знаком того, что Конец света совсем близко.
Спасенный телом и, что гораздо важнее, душой, Макфарлейн посвятил свою жизнь служению Господу. Не раз он уклонялся от своих служебных обязанностей, полностью отдаваясь задаче создания священного воинства Господа здесь, на земле. И то, что во время первой войны в Персидском заливе началось с небольшой группы молившихся вместе, к тому времени, как одиннадцать лет спустя американские танки вошли в Багдад, превратилось в двадцатитысячную армию связанных верой.
Минуло двадцать пять лет, однако задача до сих пор оставалась незавершенной. Бог назначил ему нечто великое и славное. Но
Ковчег был тем ключом, который отопрет врата Тысячелетнего царства. Ковчег станет оружием, которое уничтожит неверных-мусульман. Точно так же, как он уничтожил хананеев, хеттеев и иевусеев.
— Знаете, я огорчен не меньше вас, — занудно бубнил аспирант.
Макфарлейн встрепенулся, очнувшись от размышлений. Что-то привлекло его внимание. Вдруг до него дошло, что жалобы очкарика звучат неискренне, он говорил слишком гладко, словно произнося заранее заготовленные фразы.
Полковник направил луч фонаря в лицо тощему аспиранту:
— Почему я тебе больше не верю?
— Вы шутите, да? — неуклюже попытался разыграть изумление аспирант. — С какой стати мне лгать? Мне нужны деньги, чтобы расплатиться с кредитом…
— Я могу придумать множество причин, почему ты вздумал мне лгать. — Макфарлейн продолжал светить ему в лицо, словно стремясь проделать дыру во лбу.
— Послушайте, я был абсолютно уверен в том, что Ковчег… я хочу сказать, золотой сундук был погребен вместе с Галеном.
— Что ты сказал? — Луч фонарика проник еще глубже.
— Я сказал «arca».[36] Сундук. «Он принес сундук и сверкающее злато в град, где родился». Помните третье четверостишие?
Правда раскрылась. Макфарлейн пристально смотрел на аспиранта, выплескивая на него волны бесконечного презрения.
Почувствовав, что ветер внезапно переменился, выпускник Гарварда нервно оглянулся на «Рейндж-Ровер», пытаясь вспомнить, остался ли ключ в замке зажигания.
— От пули не убежишь, — насмешливо промолвил Бойд Бракстон, выбираясь из могилы.
Судья и присяжные в одном лице, Макфарлейн обвинительно поднял палец:
— «И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего».[37]
Поразительно, но аспирант отреагировал весьма воинственно:
— Да вы психопат, мать вашу, вот кто вы такой!
— Очень нелюбезные слова по отношению к человеку, который держит в своих руках твою судьбу.
Аспирант взглянул на автоматический пистолет «дезерт игл» израильского производства, зажатый в правой руке сержанта-комендора, и воинственность сменилась страхом. Жалким, сопливым страхом.
— Вы совершенно правы, босс. Это я сгоряча. Приношу свои извинения. И чтобы доказать, что я по-прежнему в команде, кажется, я знаю, где спрятан Ковчег. — Он кивнул на маленькую церковь, пристроившуюся в противоположном конце кладбища. — Когда вы, ребята, осматривали церковь, я заметил очень большую мраморную плиту с изображением мученической смерти Святого Лаврентия. Полагаю, если оторвать ее от стены, мы найдем за ней спрятанный Ковчег.
— Моли Бога, чтобы это оказалось так.
— Еще в Вашингтоне, — уточнила Эди, опасаясь, что Кэдмон решит, будто она солгала ему недавно.
— Определенно, это объясняет стеснительный румянец, не сходящий с твоего лица.
— На самом деле ты понял все не так. Я нисколько не стесняюсь того, что солгала, мне жутко стыдно.
— Ты солгала мне об убийстве Паджа?
— Что?! — Эди яростно тряхнула головой, отчетливо представив образ распростертого безжизненного тела доктора Паджхэма. — Нет, конечно же, нет. Я солгала о своем… э… прошлом.
Закинув ногу на ногу, Кэдмон молчал, дожидаясь, когда она заполнит пробелы. Если он и был огорчен или разочарован тем, что ему солгали, то никак это не показывал.
— Помнишь, я рассказала, что мои родители утонули, катаясь в лодке у побережья Флориды? Так вот, это была… чистая ложь, от начала до конца. Про отца ничего не могу сказать, но моя мать никогда даже ногой не ступала на то, что плавает по воде.
Схватив мандарин из вазочки на столе, Эди трясущимися руками принялась его очищать, хотя бы для того, чтобы дать своим внезапно покрывшимся потом пальцам какое-то занятие. Господи, как же мерзко она себя чувствовала!
Невероятно, она только что рассказала Кэдмону Эйсквиту о своем детстве больше, чем когда-либо говорила другому человеку.
— Ты сказала неправду, чтобы вызвать у меня сочувствие?
— Нет! Что ты!
Понимая, почему она солгала, но не до конца уверенная в том, почему ей вдруг захотелось сказать правду, Эди отложила мандарин и встала из-за стола.
Быть может, ей просто до смерти надоело ложиться в постель с мужчинами, погрязнув в обмане.
Медленно, стараясь собраться с мыслями, она прошлась туда и обратно перед раздвинутыми матрацами, краем глаза наблюдая, как Кэдмон допивает портвейн до последней капли. Затем остановилась и обернулась к нему:
— Если бы мои родные до сих пор были живы, среди них нет никого, с кем я бы с радостью тебя познакомила. Просто я… просто я хотела нормальную, любящую, добрую семью. Что в этом такого плохого?
— Все мы хотим того же, — покачал головой Кэдмон.
— Да, правда, разве не так? Но в тех картах, что мне сдали, этого не было.
Поймав себя на том, как неестественно прозвучала эта фраза, Эди решила держаться голых фактов. Никаких эмоций. Никакой театральности.
— Итак, слушай. Неотредактированная история моей жизни звучит так: моя мать Мелисса имела страсть к героину, плохим мужчинам и государственной лотерее. И чтобы ты не подумал, что она была ужасным человеком, во всем этом виновата не она одна. Мать выросла в доме, где царствовал подавляющий религиозный фундаментализм. К несчастью, она влюбилась в мальчишку-еврея, своего одноклассника. Дед не одобрил этот выбор и выставил ее из дома. Ей тогда было шестнадцать лет.
— Я так понимаю, этот злополучный возлюбленный и есть твой отец?
— Ха! — презрительно фыркнула Эди. — Как я бы этого хотела!
— По словам матери, произошла авария. Сильный порыв ветра бросил машину на дерево. Джейкоб погиб на месте, мать осталась в живых.
— Это тогда она пристрастилась к наркотикам?
— Горе ее едва не убило, — кивнула Эди. — По крайней мере, такое оправдание приводила она, объясняя, почему сломалась. О, время от времени мать приводила себя в порядок. И получалось у нее неплохо. Вот только вскоре от нее снова начинало нести перегаром и блевотиной.
— Полагаю, в этом месте следует упомянуть о том, что мать понятия не имела, кто мой отец. Она считала, что это, наверное, был «тот парень с „Харли-Дэвидсоном“». Но, повторяю, это были лишь предположения.
Признавшись в том, что она незаконнорожденная, Эди уставилась на вытертый ковер под ногами. Она могла только гадать, что думает о ее прошлом Кэдмон. Вероятно, сам он вырос в пристойной английской семье. Прямиком из «Саги о Форсайтах».
— Похоже, у твоей матери была трагическая жизнь, — тихо проговорил он.
— Точнее, трагически сломанная. В любом случае, жизнь эта была недолгой. В свой двадцать восьмой день рождения мать умерла от передозировки. Я обнаружила ее распростертой на полу нашего жилого прицепа под звуки «Прекрасной Мелиссы» из старенького магнитофона. Говорят, только хорошие люди умирают молодыми, но… — Эди махнула рукой, словно прогоняя эту мысль. — Неважно. Я сама не могу сказать, к чему начала этот разговор. — Она опустилась на край кровати, внезапно почувствовав себя очень усталой.
— Сколько тебе было, когда умерла мать?
— Мм? — Эди запоздало осознала, что Кэдмон задал ей вопрос. — О, одиннадцать.
— Если не возражаешь, расскажи, что с тобой сталось после смерти матери?
Кусая нижнюю губу, Эди задумалась, рассказать ли Кэдмону правду. Но, подобно несущемуся составу, у которого отказали тормоза, она уже не могла остановиться и ответила на его вопрос:
— Меня отдали приемным родителям. Там нас было пятеро. Постарше, помоложе. Те, кто постарше, знали, что к чему, остальные ни о чем не догадывались.
— О чем это ты? Ничего не понимаю, — нахмурился Кэдмон.
— У Лонни Уилкерсона, моего приемного отца, человека, подписавшего контракт со штатом Флорида обеспечить меня надежным, чистым, здоровым домом, была тяга к маленьким девочкам.
— Проклятый подонок! Только не говори…
— Я должна рассказать тебе всю правду, — перебила его Эди.
— Как-то ночью Лонни пришел в комнату, где я спала с двумя девочками постарше… зажал мне ладонью рот, стащил с меня трусики и… изнасиловал. — Говоря, Эди держала голову опущенной. Она не ждала от Кэдмона сочувствия. Не ждала гнева. Ей просто был нужен слушатель. — До сих пор я не могу вспомнить подробности… это было что-то ужасное. Я только помню, что все произошло очень быстро, мне было больно, и еще я боялась задохнуться. — Вздохнув, Эди подняла взгляд на Кэдмона. Как она и предполагала, у него на лице были написаны в равной степени ярость и скорбь. — Это все, что я помню. Это, а также то, что на протяжении следующих двух месяцев такое происходило раз в неделю. Когда Лонни принялся за новенькую, та сразу же рассказала обо всем работнику социальной службы, и нас разбросали по другим домам. — Она помолчала, сражаясь с давнишним чувством вины. — Это я должна была разоблачить чудовище, но… Я боялась, что меня бросят и мне придется начинать сначала.
— Ты была еще ребенком, — возразил Кэдмон.
Эди покачала головой, не желая спорить, и продолжала:
— Так или иначе, чтобы сделать долгий рассказ не таким долгим, через несколько лет один работник социальной службы сжалился надо мной и, не поленившись, разыскал родителей моей матери. Я прожила с ними до тех пор, пока мне не исполнилось восемнадцать.
Встав из-за стола, Кэдмон подошел к Эди, сидящей на краю кровати, и молча присел рядом, коснувшись бедром.
— Не пойми меня превратно. Я не запуганный эмоционально человек, неспособный воспринимать действительность, — ровным голосом проговорила Эди. — Я отлично со всем справляюсь.
— Да, знаю. Но старые воспоминания имеют склонность наползать на нас, когда этого меньше всего ждешь. — По его голосу Эди почувствовала, что он знает это по собственному опыту. Быть может, его детство вовсе не было прекрасным «Театром шедевров». — В нежном детском возрасте ты шла по дороге, ведущей в ад. Но затем тебе удалось выбраться из глубин боли, и ты проложила себе новый путь. — Кэдмон взял ее за руку: — Ты необыкновенная женщина, Эди Миллер.
— Достаточно необыкновенная, чтобы у тебя возникло желание лечь со мной в постель? — Повернув голову, Эди посмотрела ему в глаза. — Видишь ли, вот почему я осталась чистой. Все мои отношения с мужчинами были окутаны ложью. Но сейчас я захотела начать все с чистого листа.
— Ты точно этого хочешь — чтобы мы с тобой легли спать вместе? — отпустив ее руку, тихо спросил Кэдмон.
Эди увидела у него на лице борьбу противоречивых чувств. Временами, и сейчас как раз был такой случай, он был чересчур джентльменом.
— Я была очень близка к тому, чтобы прошлой ночью забраться к тебе в постель. И просто чтобы ты знал — загадка, которую ты можешь разгадать, тут ни при чем. Это чистый секс, договорились?
Заметив, как неуверенность у него в глазах сменяется вожделением, она поднялась на ноги и шагнула к ночному столику.
Кэдмон остановил ее, снова схватив за руку:
— Ты куда? — В его обыкновенно хорошо поставленном голосе прозвучала сдавленная хрипота.
— Я хотела выключить лампу.
Рывком Кэдмон усадил ее к себе на колени и шепнул на ухо:
— Давай оставим свет.
Убедившись в том, что зияющая дыра в стене церкви пуста, Макфарлейн устало опустился на ближайшую скамью. Мощный фонарик наполнял маленькую церковь неестественным сиянием. Со стен бросали осуждающие взгляды святые, выложенные мозаичным стеклом. Двое подручных, один с кувалдой, другой с киркой, стояли наготове, ожидая дальнейших приказаний.
Впервые за двадцать пять лет Макфарлейн испугался, что, возможно, не сможет выполнить свои обязательства перед Богом. Получив в свои руки Ковчег, он смог бы изменить судьбу мира в соответствии со священными замыслами Господа. Но сначала нужно найти Ковчег.
Эти четыре слова гулкими отголосками звучали в сознании Макфарлейна, словно экстренный сигнал о помощи, прокручиваемый бесконечной петлей.
Он оторвался от скамьи. Воин Господа не может и не должен сдаваться.
Шагнув к своим людям, Макфарлейн отшвырнул ногой мраморные осколки старинного барельефа, изображающего жизнь Святого Лаврентия. Толстая каменная стена долго сопротивлялась: потребовался почти целый час напряженной работы, чтобы открыть эту зияющую пустотой потайную нишу.
Полковник расправил плечи, готовый начать следующее сражение. Отдых придет только тогда, когда миссия будет выполнена.
— Похоже, мы снова зашли в тупик, да? — Понурый, дрожащий очкарик стоял рядом с грудой битого камня.
— Да, именно это я и подумал.
Внезапно почуяв нутром, что не все в порядке в этом мире, аспирант лихорадочно перевел взгляд с полковника на его людей. Если раньше он об этом не думал, сейчас до него дошла страшная правда — противник превосходил его числом втрое.
— Эй, братцы! Что вы так расстроились? Указания здесь, спрятаны в катренах. Нам нужно просто вернуться за стол. — Не получив ответа, очкарик поочередно ткнул рукой во всех троих и в себя самого: — Один за всех и все за одного, верно? — Снова не дождавшись ответа, он решил испробовать другой подход: — Предлагаю обсудить нашу ситуацию. Кто за мирные переговоры, прошу поднять руку.
Макфарлейн молча смотрел на него. Жалкий нытик пытался вовлечь их в бесполезный разговор в надежде на то, что все пожмут друг другу руки, забудут разногласия и начнут сначала.
— Говорить больше нечего.
Почувствовав, что ему только что был вынесен смертный приговор, аспирант развернулся и, словно церковная мышь, снующая в темноте, бросился к выходу. К огромной двери.
— Ах ты, маленькая тварь! — Отшвырнув кирку, Бойд Бракстон потянулся к «дезерт игл» в кобуре под мышкой. Макфарлейн ударил ганни по вскинутой руке, помешав ему выстрелить вдогонку убегающему «умнику».
— Только не в доме Господа, — суровым тоном приказал он.
— Слушаюсь, сэр!
Оба подручных с оружием наготове бросились в погоню за аспирантом, предавшим их.
Макфарлейн, понимая, что добыча все равно скоро будет у него в руках, не спеша направился к двустворчатым дверям. Завтра утром жители маленькой деревушки Годмерсхэм в недоумении уставятся на груду битого кирпича и мрамора. В случившемся обвинят подростков-вандалов. Несомненно, придется устраивать бесконечные благотворительные продажи выпечки, чтобы собрать деньги на ремонт.
Сунув фонарик под мышку, он достал из кармана брюк золотую прищепку для банкнот. Отстегнув три бумажки с портретом Франклина, запихнул их в щель деревянного ящика для пожертвований.
Искупив таким образом свою вину, Макфарлейн вышел из церкви, с удовлетворением отмечая, что дождь наконец утих до терпимой мороси. На кладбище появилась пляшущая красная точка — лазерный луч на пистолете ганни. Макфарлейн направился в ту сторону.
Перехваченный на пути к машине, аспирант стоял перед разрытой могилой Галена Годмерсхэмского, высоко подняв руки.
— «Он разрушает замыслы коварных»,[38] — пробормотал полковник.
Бойд Бракстон приставил дуло пистолета к виску очкарика:
— Думаю, нам нужно переименовать его в мистера Побегайчика.
— Ребята, вы хоть понимаете, что вас ждет за убийство? — проскулил аспирант, тщетно пытаясь унять дрожь в руках. Поднятые в воздух, они трепетали, словно белье на ветру.
— Я отвечаю только по закону Господа, — ответил Макфарлейн. Затем, предоставляя гарвардскому «умнику» возможность искупить свое никчемное существование, проговорил: — «Но если не покаетесь, все так же погибнете».[39]
— Эй, я не сделал ничего плохого! Это вы рыщете в темноте, врываетесь в церкви, размахиваете оружием. А я лишь бедный аспирант, замученный долгами, стараюсь честно заработать…
— Будь мужчиной! Ибо тебе скоро предстоит встреча с Творцом.
— Господи! Не надо! Умоляю вас… — Монолог перешел во всхлипывающие завывания.
— Ого! Кому-то нужен подгузник, — пробормотал Бойд Бракстон, увидев, что аспирант потерял контроль над мочевым пузырем.
Макфарлейн в отвращении кивнул бывшему сержанту-комендору:
— Убей его. Он оскверняет Господа!
Ночную тишину разорвал одинокий выстрел. Похожий на удар церковного колокола.
— О, как удачно, — заметил ганни, махнув дулом пистолета на обезглавленное выстрелом в упор тело, свернувшееся клубком на дне разрытой могилы. Засунув мощный пистолет за пояс, он взял лопату: — Столько трудов за один день, да?
— Бог не получает удовольствия от смерти грешника. И ты не должен.
Окрепнув в вере, Макфарлейн подумал о том, что до Эйд аль-Адхи еще четыре дня. Достаточно времени, чтобы найти Ковчег.
Как и полагается настоящему морскому пехотинцу, он уже подготовил запасной план.
— Санчес уже дал о себе знать?
Санчес был тем, кому поручили наблюдение.
— Около трех часов назад, сэр. Эйсквит и женщина торчат у себя в номере в гостинице в Оксфорде. Санчес устроился в соседнем номере. Поскольку смежной двери нет, он наблюдает за парочкой с помощью видеокамеры, засунутой в замочную скважину.
— Мне нужно, чтобы он докладывал каждый час. Если англичанин хотя бы высморкается в свой сопливый платок, я должен об этом знать.
«Давай оставим свет».
Об этом попросил он, а не она.
Убежденная в том, что в сексе нужно уступать друг другу, Эди без слов подчинилась.
В золотистом сиянии настольной лампы, освещающем каждое их движение, они раздели друг друга дрожащими руками. Обоих охватила стеснительность, усугубляемая по мере того, как обнажались все новые участки плоти.
— Ты прекрасна!
Обрадованная этой похвалой, Эди шагнула вперед, протягивая руку к Кэдмону. Жаждая прикоснуться к нему, она провела кончиками пальцев ему по груди, с удивлением обнаружив, что у него поджарое, упругое тело юноши.
Шагнув еще ближе, Эди прижалась губами к пульсирующей жилке у него на шее, буквально чувствуя, как с каждым частым ударом сердца по его телу разливается кровь.
По какой-то необъяснимой причине это ее возбудило.
Склонив голову, она провела языком по соску Кэдмона. Покачнувшись, он простонал ее имя — от поставленного произношения не осталось и следа.
Взяв на себя ведущую роль, Эди медленно подтолкнула Кэдмона спиной к растрепанной кровати. Когда он наткнулся лодыжками на матрац, она усадила его мягким толчком, после чего сама уселась верхом к нему на колени.
Руки Кэдмона скользнули вверх по ее бедрам и дальше по грудной клетке, остановившись наконец на грудях. Один сосок оказался зажат между большим и указательным пальцами. Зрелище было непристойное, но завороживающе прекрасное. Эди обрадовалась тому, что они не стали гасить свет.
Почувствовав ее желание, Кэдмон провел руками ей по талии. Его глаза наполнились прозрачной голубизной.
— Ты готова?
— На старт, внимание, марш, — ответила она.
Через мгновение, упираясь Кэдмону в грудь, Эди начала двигаться. Вцепившись ей в бедра, Кэдмон застонал, и этот утробный звук слился с быстрыми фортепианными аккордами радио.
Эди напрягла мышцы. Затем расслабилась. Это действие вызвало новый стон. Кэдмон стиснул ее крепче. «Быстрее!»
Эди повиновалась. Ее движения стали частыми, мощными. Кэдмон смотрел ей в глаза, без слов умоляя не останавливаться. Эди опустила руку, трогая его, глядя на то, как он задрожал, закатывая глаза.
Когда пик наслаждения остался позади, она повалилась вперед, придавливая своим весом Кэдмона и со слезами на глазах стараясь перевести дыхание. Прижимаясь влажной щекой к такой же влажной щеке Кэдмона, счастливо рассмеялась:
— Не знаю, как ты, но я сейчас впервые по-настоящему оценила классическую музыку.
Кэдмон прикрыл рот рукой, сдерживая зевок.
— Извини, никак не могу прийти в себя. Эта ночь… Впрочем, можно не говорить. Ты сама там была.
— Была, — шагая рядом с ним по Хай-стрит, ткнула его в бок Эди.
Сложив свои скудные пожитки в сумку авиакомпании «Верджин», они выписались из гостиницы сразу же после завтрака. План заключался в том, чтобы вернуться на автобусе в аэропорт «Хитроу», а там взять машину напрокат и отправиться в Годмерсхэм. Администратор сообщил им, что автобусы до аэропорта отправляются от Глостер-Грин каждые двадцать минут. Как раз сейчас Кэдмон и Эди подходили к Глостер-Грин. Они сошлись во мнении, что церковь Святого мученика Лаврентия может оказаться тупиком.
Кэдмон посмотрел на часы. Половина восьмого. Вот почему Хай-стрит была еще пустынна. Улыбнувшись, Эди прижалась к нему крепче. Кэдмон молча признал, что в том, кого желают, также пробуждается желание. Подобно большинству мужчин, терзаемых первыми муками страсти, он гадал, не слишком ли сильно увлекся Эди, поскольку его мысли постоянно возвращались к ней.
События прошлого вечера развивались так стремительно, что Кэдмон мог вызывать в памяти только отдельные краткие мгновения: тихий стук дождя по подоконнику, совсем не тихие утробные стоны и томные вздохи. Первый раунд завершился обессиленными объятиями. Второй оказался более утонченным, более соблазнительным. Они ели мандарины, лежа в кровати. Эди брызнула соком ему на живот, после чего слизнула языком янтарные капельки, повисшие в жестких вьющихся волосках, собравшихся между бедрами. Не в силах сдержаться, Кэдмон схватил ее за голову, опуская губы ниже. Последовавшее за этим наслаждение было невыносимым.
— Ты улыбаешься. И широко, должна добавить. О чем, черт побери, ты думаешь? — насмешливо взглянула на него Эди.
— Что? Я мысленно представлял себе блюдо с самыми эротическими на свете фруктами, — ответил он.
— Я слышала, вам, мужчинам, подобные мысли приходят каждые десять секунд, — засмеялась Эди. — Просто поразительно, что вы иногда можете еще что-то делать.
— Очень помогает подробно составленный список.
Эди рассмеялась еще громче.
Как уже выяснил Кэдмон, одно дело понять Эди Миллер, и совершенно другое — разобраться в ней. Детские годы ее были полны насилия и предательства. И бесконечной боли. Однако каким-то образом ей удалось выстоять.
Одним словом, он поражался ее силе.
— А что, если мы действительно обнаружим в церкви Святого мученика Лаврентия Ковчег Завета? — вдруг ни с того ни с сего спросила Эди. — Ты уже думал о том, как нам с ним поступить?
По правде сказать, он пока что не задумывался над этим, полностью сосредоточившись на том, чтобы разгадать катрены.
— Я имею в виду, мы отдадим его в музей? Или в церковь, в синагогу?
— Наверное, сначала нужно найти Ковчег и лишь затем думать, что с ним делать, — уклончиво ответил Кэдмон.
— А может быть, ты собираешься оставить Ковчег себе? — настаивала Эди, не собираясь уходить в сторону. — Прекрасный материал для твоей следующей книги.
— Черт побери! Похоже, я говорил во сне.
— Я серьезно, Кэдмон. Пока что ты так и не дал мне удовлетворительный ответ на вопрос, зачем мы ввязались в это безумное приключение.
— Пожалуй, ты сейчас вонзила гвоздь по самую шляпку. Это ведь приключение, так? Подобно древним рыцарям, я ищу знания и озарение.
— О, конечно! — Голос Эди буквально сочился насмешкой. — Отныне, сэр Говейн, я буду очень признательна, если ты будешь давать мне искренние ответы, а не консервированную чушь.
Кэдмон внутренне вздрогнул, услышав это сравнение. В ранних легендах, связанных с чашей Грааля, сэр Говейн, высокомерный и самоуверенный рыцарь, не смог осознать священную суть стоявшей перед ним миссии. У него мелькнула мысль, что Эди сознательно упомянула это имя из цикла легенд о рыцарях Круглого стола.
— Я только хочу сказать, что нам нужно хорошенько задуматься, прежде чем, как два дурака, бросаться навстречу неизвестности. А что насчет Макфарлейна и его святых воинов? — Эди тревожно взглянула на него. — Что, если мы, бродя по Годмерсхэму, наткнемся на них?
Хотя большинство религиозных сообществ много говорили и мало делали, Кэдмон понимал, что группа Макфарлейна является исключением из правил.
— Вместо того чтобы рассматривать всякие страшные сценарии, давай сосредоточимся на поисках Ковчега.
Последовало напряженное молчание. Чувствуя себя неуютно, Кэдмон притворился, что разглядывает витрины магазинов.
— Всегда можно будет обратиться в полицию, — предложила Эди, первой нарушая неловкую паузу.
— И нас тотчас же обвинят в двух убийствах, которых мы не совершали. — Кэдмон решительно покачал головой. — Нет, обращаться к органам правопорядка можно будет только в крайнем случае.
— И кто это сделает, ты или я?
— Мы ведь с тобой одна команда, разве не так? — Говоря, Кэдмон обхватил Эди за плечо, сливая воедино их бедра, руки, тела. — «Она согревает его своим теплом», — произнес он, вспоминая слова старинной английской песни.
Эди обняла его за талию и, подняв лицо, улыбнулась:
— Да. Я с тобой. Я предпочитаю любовь войне.
О, проклятие, как же ему хотелось ее трахнуть!
Настолько сильно, что его член был словно каменный вот уже два часа. С тех самых пор, как он благодаря видеокамере, засунутой в замочную скважину соседнего номера, оказался в первом ряду партера на представлении невероятной сексуальной оргии.
Сначала он был недоволен тем, что его отправили наблюдать за этой парочкой. Неудивительно, что Санчес ухмылялся, когда он его менял. Твою мать, кто бы мог подумать, что у этой кудрявой сучки движения опытной шлюхи? Он с огромным трудом сдерживался, чтобы не навалиться на дверь в соседний номер, словно ублюдок-пакистанец в переулке Исламабада.
Полковник любил повторять: «Похоть же, зачавши, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть».[40]
Строки из Библии помогали Бойду Бракстону сдерживать похоть. Как правило.
Сунув руку в штаны, Бойд поправил свое «хозяйство». Продавщица цветочного магазина, расставлявшая товар на витрине, бросила на него недовольный взгляд. Сверкнув глазами в ответ, он двинулся дальше, следом за Эйсквитом и женщиной, идущими в квартале впереди. Прохожих на улицах почти не было, так что следить за ними оказалось проще простого. К тому же рыжеволосый англичанин был слишком поглощен нежностями, которые нашептывал на ухо своей сучке, чтобы заметить за собой хвост.
Благодаря аппаратуре прослушивания, Бойд знал, что они направляются на автостанцию. Его задача заключалась в том, чтобы расправиться с ними до этого. Он был рад возможности исправиться после катастрофического провала в Вашингтоне четыре дня назад.
Бойд ускорил шаг.
Сердце возбужденно забилось в груди. Он с нетерпением ждал приближения этого момента. Осталось десять секунд, девять, восемь…
Внимательно изучая витрину, Эди увидела отразившееся в стекле резкое движение и оглянулась.
Сначала она испытала удивление, затем шок.
Это был убийца доктора Паджхэма. Меньше чем в двадцати шагах позади.
Не раздумывая, Эди резко развернулась, положила руки на плечи Кэдмону и что есть силы толкнула его с тротуара на проезжую часть Хай-стрит.
— Кэдмон, беги! — пронзительно вскрикнула она, слишком поздно замечая, что толкнула Кэдмона прямо под колеса приближающейся машины.
Недовольные гудки клаксонов. Визг тормозов.
Рассудив, что Кэдмону будет безопаснее на мостовой, чем под прицелом убийцы, Эди побежала, мельком оглянувшись назад.
Как она и надеялась, убийца, вынужденный выбирать между двумя целями, предпочел броситься за ней, а не за Кэдмоном.
Прямо впереди Эди увидела мужчину в фартуке, толкающего тележку с картонными коробками. Через мгновение мужчина скрылся в одном из зданий, выходящих на Хай-стрит. Не задумываясь, она последовала за ним и с удивлением обнаружила, что оказалась в крытом рынке. Во все стороны расходились узкие проходы. Рассыльного нигде не было видно, он словно исчез в большой черной дыре.
Чего нельзя было сказать про убийцу Паджхэма: верзила ворвался следом в крытый рынок.
Заставляя ноги шевелиться быстрее, Эди побежала по пустынному проходу. Все магазины были закрыты, в темных витринах висели рождественские украшения. «Корм для домашних животных». «Бытовая техника». «Ювелирные украшения». «Кожаные изделия». Вывески мелькали расплывчатыми пятнами.
Услышав за спиной тяжелые шаги, она в отчаянии ухватила стенд с открытками, стоящий у двери закрытого сувенирного магазина и рывком швырнула его на пол, рассыпая открытки. Воздвигнув баррикаду, устремилась дальше.
Через мгновение послышалось сдавленное ругательство, затем грохот. Судя по всему, убийца поскользнулся на открытке.
Хорошо. Хотелось надеяться, что ублюдок свернул себе шею.
Увидев впереди ощипанных и выпотрошенных птиц, подвешенных к потолку, Эди побежала в ту сторону, резко сворачивая к мясному магазину. Перемена курса привела ее в другой проход, ярко освещенный. Здесь магазины уже открылись — бакалея, овощной магазин, кафе. Однако покупателей было еще мало, и они не обращали никакого внимания на пробегающую мимо растрепанную женщину.
Эди смутно ощущала тошнотворное смешение запахов — сыр, молотый кофе, сырое мясо. Сотни ароматов слились в один неповторимый смрад. Раскрыв рот, она жадно глотнула воздух.
И наткнулась прямо на прыщавого юнца с татуировкой, несущего деревянный ящик с мороженой рыбой.
— Глупая корова! — взревел парень.
Сверкающие рыбины и куски льда взлетели в воздух, осыпав ему голову и плечи. Тотчас же последовало длинное выразительное ругательство.
С трудом удержавшись после столкновения на ногах, Эди пробормотала слова извинения и побежала дальше. Силы покидали ее, мышцы ног протестующе ныли при каждом шаге. И ей не нужно было оглядываться, чтобы знать, что убийца быстро настигает ее, ликвидируя то небольшое отставание, которое было вызвано столкновением с помощником торговца рыбой.
В десяти шагах впереди Эди увидела выход, засов на стальной двери навел ее на мысль, что он предназначен только для экстренных ситуаций. Не имея выбора, она устремилась вперед и, ударив ладонями по засову, что есть силы толкнула дверь.
Дверь распахнулась настежь.
Через мгновение Эди оказалась в узком переулке. Оглянувшись, она увидела, что вокруг ни души — только несколько грузовых машин.
— Даже не надейся, сучка!
Услышав это приказание, произнесенное скрежещущим голосом, Эди порывисто обернулась. Не успела она раскрыть рот, чтобы закричать, как убийца зажал ей рот ладонью, хватая за волосы, и одним мощным рывком привлек ее к себе.
С размаха уткнувшись ему в грудь, Эди попыталась высвободиться. Предвидя ее движение, убийца отпустил волосы и железной хваткой стиснул ее запястья. Злобно ухмыляясь, он поднял руки Эди над головой, заставляя ее привстать на цыпочки. Не имея в запасе других средств самообороны, она попыталась укусить руку, зажимавшую ей рот. Продолжая ухмыляться, убийца впихнул ее между двумя грузовиками, толкнув спиной на стену из известняка и полностью скрыв из вида.
Эди попробовала нанести удар коленом, но обнаружила, что не может пошевелить нижней половиной своего тела: убийца плотно прижался к ней бедрами.
— У меня есть для тебя маленький подарок, — прошептал верзила, грубо проводя своим телом вверх и вниз по ее паху. — Очень мило, ты не находишь?
Эди посмотрела ему в лицо, замечая густую тень щетины, растопыренные ноздри, толстые губы, замечая все и вся в отчаянной попытке удержать его от того, что он намеревался сделать.
Продолжая тереться бедрами о ее тело, убийца облизал ей лицо, проведя языком от подбородка до виска:
— Девочка, сейчас я разорву тебя пополам.
Словно соль на рану, у Эди перед глазами промелькнули воспоминания из далекого прошлого.
Ужас стремительно перешел в ярость.
Вырываясь, брыкаясь, Эди делала все возможное, чтобы освободиться. Но это было все равно что сражаться с чудовищным псом-дьяволом Цербером.
— Сука, не хочешь по-хорошему? — прорычал убийца. — Что ж, ты об этом пожалеешь.
Запоздало осознав, что своим сопротивлением она только возбуждает его, Эди затихла.
И тотчас же он перестал об нее тереться.
— Долбаная сучка! — У него на висках вздулись переплетенные вены, готовые вот-вот лопнуть.
Почувствовав, как у бандита обмяк член, Эди презрительно фыркнула ему в ладонь. Несостоявшийся насильник оторвал руку от ее рта и, стиснув кулак, собрался нанести удар.
Закрыв глаза, Эди приготовилась к неизбежному, уверенная в том, что этот удар сокрушит ей кости.
Но удара так и не последовало. Вместо этого убийца, громко вскрикнув, отпрянул назад. Открыв глаза, Эди с изумлением увидела, что у него по лицу течет кровь, хлынувшая из переплетенных вен. Еще больше она удивилась, увидев стоявшего в нескольких шагах Кэдмона с разбитой бутылкой, зажатой в правой руке. Эди метнулась к своему спасителю.
И тут, показывая, какой же он на самом деле трус, окровавленный верзила бросился в переулок. Эди успела заметить у него за поясом что-то похожее на пистолет. Они с Кэдмоном молча проводили взглядом убегающего убийцу. Добежав до конца переулка, тот скрылся из вида.
— Ты это видел? У него ведь есть пистолет! Почему он им не воспользовался?
— Может быть, еще воспользуется. — Кэдмон отшвырнул разбитую бутылку, и Эди увидела, в каком он в бешенстве.
— Как ты меня нашел?
— Я просто пошел по следу разрушений, оставленных тобой.
Говоря, Кэдмон осмотрел переулок. Его взгляд остановился на грузчике, который только что вышел из крытого рынка.
— Ну, ящик с мороженой рыбой я опрокинула случайно.
— Скажешь это хозяину магазина. Пошли! Мы теряем время!
Схватив за локоть, Кэдмон увлек ее к черному грузовику, на борту которого затейливым шрифтом Эдвардианской эпохи было выведено название «Мортон и сыновья». Из выхлопной трубы выходила струйка дыма.
Кэдмон ухватился за хромированную ручку двери кузова.
— Залезай внутрь, — быстро приказал он, — пока машина не тронулась!
Заглянув в кузов, Эди с изумлением увидела ряды ощипанных кур, подвешенных к стальным прутьям.
— Ты шутишь, да? Я ни за что не поеду вместе с дохлыми птицами!
— Не заставляй меня давать тебе пинок под зад.
Решив, что ей насилия со стороны мужчин для одного дня хватит, Эди молча забралась в кузов.
Устроившись в задней части кузова, Кэдмон подпер ногой одну створку двери, чтобы их не заперли в холодильной камере. Машина тронулась, и створка мягко ткнулась в мысок его ботинка.
— И долго мы проторчим в этом курятнике на колесах? — проворчала Эди. Ей пришлось скрючиться, чтобы спастись от раскачивающихся над головой птичьих тушек.
— Мы останемся в грузовике столько, сколько я посчитаю нужным. А эти птицы гуси, а не курицы.
Предназначенные для праздничных рождественских столов по всему графству.
Кэдмон удостоил Эди быстрого взгляда, все еще злясь на нее за глупый кросс по торговому центру.
Определенно, эта женщина совершала больше движений, чем балет Большого театра, и едва не поплатилась за это жизнью.
Если бы Кэдмон не подоспел вовремя, Эди получила бы серьезную травму. Кулак верзилы уже был готов соприкоснуться с ее скулой.
— Я решила, что убийца сначала разберется с тобой, — объяснила Эди, — вот почему толкнула тебя на проезжую часть. Это был отвлекающий маневр.
После чего убийца побежал не за ним, а за ней. Господи, как же Кэдмону хотелось ее придушить!
— Подобно раскаявшемуся вору, распятому рядом с нашим Спасителем, ты бегаешь быстро. Но это не означает, что ты приняла мудрое и взвешенное решение, — строго отчитал он Эди, будучи не в том настроении, чтобы прощать. И тут же, с ужасом ожидая ее ответа, спросил: — Он тебе не сделал больно?
— Ну, я не стану говорить, что убийца учинил насилие над моей личностью, но кое-какие вольности он себе позволил.
— Ублюдок!
— Но ничего страшного не произошло, поверь мне. Если не считать разбитой губы, со мной все в порядке.
Пристально посмотрев в карие глаза Эди Миллер, Кэдмон увидел испуганного, беззащитного ребенка, каким она когда-то была, и с трудом подавил желание привлечь ее к себе, опасаясь сказать что-нибудь бесконечно глупое.
Судя по всему не терзаясь подобными сомнениями, Эди перебралась к нему, едва удержавшись на ногах, когда грузовик резко повернул налево. Кэдмон успел ухватить дверь за низ, не давая ей распахнуться, а свободную руку протянул к Эди, беря ее за подбородок.
— Здесь холодно, — пожаловалась она, подсаживаясь к нему поближе.
Кэдмон нежно провел большим пальцем по распухшей губе.
— Слава богу, с тобой все в порядке.
— И что теперь?
— О том, чтобы воспользоваться каким-либо видом общественного транспорта, не может быть и речи, поскольку люди Макфарлейна, вне всякого сомнения, наблюдают за железнодорожным вокзалом и автобусной станцией. Следовательно, нам нужно оставаться в кузове грузовика до тех пор, пока мы благополучно не покинем Оксфорд. Будем надеяться, нам удастся найти какого-нибудь водителя, который сжалится над нами и отвезет в Лондон.
— Быть может, нам следует известить власти?
— Мы все равно не сможем привлечь злодея к ответу. А если учесть разгром, учиненный тобой в торговом центре, как только ты обратишься в полицию, тебе придется две недельки погостить за решеткой.
— Так что же нам остается?
— Трепыхаться подобно двум…
— Гусям, — перебила его Эди, глядя на ощипанные тушки, качающиеся под потолком.
— Я хотел сказать, подобно двум выброшенным на берег макрелям, но, полагаю, сравнение с парой перепуганных гусей тоже подойдет.
— Нет. Я имею в виду первую строчку четвертого четверостишия. — Схватив сумку, Эди расстегнула молнию и достала сложенный листок с переводом последнего катрена. — Вот она, — сказала она, читая вслух: «Верный гусь скорбно оплакал всех мертвых». Помнишь, я рассказывала тебе, что как-то написала реферат о жене из Бата из «Кентерберийских рассказов» Чосера?
Кэдмон кивнул, гадая, куда попадет этот снаряд.
— Так вот, качающиеся над головой гуси напомнили мне о строчке из пролога к этому рассказу. Напоминаю, с тех пор прошло больше десяти лет, так что я обойдусь с Чосером вольно, но он написал что-то вроде: «Ни один серый гусь, плавающий в этом озере, как видите, не останется без пары». На самом деле основной мыслью моего реферата было то, что женщины в Средние века были обязаны выходить замуж. Или уходить в монастырь. У них были только эти два пути.
— И к чему ты клонишь? — озадаченно поднял брови Кэдмон.
— Я просто вспомнила, что в средневековой литературе под словом «гусыня» всегда подразумевалась верная жена. Вчера ты сказал, что гусь был символом бдительности. И ты прав. Кто в Средние века мог сравниться бдительностью с верной женой? Подозреваю, никто даже не рассматривал вероятность того, что четверостишия были написаны миссис Гален Годмерсхэмской, Филиппой, тем самым «верным гусем». — Скрестив руки на груди, Эди картинно закатила глаза. — Мужской шовинизм в самом его ярком проявлении.
— Признаю, что твоя теория относительно Филиппы открывает широкие возможности. Однако…
— Подумай хорошенько, Кэдмон. Ну, как мог восьмидесятипятилетний старик спрятать тяжелый золотой сундук? Готова поспорить, что последним пожеланием умирающего Галена была настойчивая просьба к своей молодой жене спрятать драгоценный сундук от мародеров, наводнивших страну во время эпидемии. Сэр Кеннет сказал, что все жители Годмерсхэма умерли от чумы.
— Все, кроме Филиппы, — задумчиво пробормотал Кэдмон, чувствуя, как предположение Эди начинает становиться все более вероятным. — И после смерти мужа Филиппа спрятала золотой сундук где-то в церкви Святого мученика Лаврентия.
— На самом деле на этот счет у меня тоже есть одна теория, — возразила Эди, снова удивляя его.
— Красота и ум. Я просто околдован.
Эди игриво хлопнула его по руке.
— Эй, ты забыл упомянуть храбрость. — Затем снова стала серьезной. — Я начинаю думать, что мы истолковали слова о мученике совершенно неправильно.
— Я так понимаю, ты имеешь в виду третью строчку последнего четверостишия?
— Верно. Слова «но если человек с преданным сердцем ищет святого блаженного мученика» не имеют отношения к святому мученику Лаврентию. По крайней мере, я так не думаю. Полагаю, они опять-таки относятся к гусю.
— Не понимаю, куда ты клонишь? — Кэдмон не был обременен излишним самолюбием. Ему было все равно, кто дошел до истины: главное, ее нужно найти.
— Итак, теперь нам известно, что под гусем подразумевается Филиппа, верная жена, — ответила Эди, загибая мизинец, после чего перешла к безымянному пальцу: — По словам сэра Кеннета, Филиппа была дочерью мирового судьи Кентербери. — Следующий пункт своих рассуждений она обозначила средним пальцем. — А Кентербери, как тебе известно из Чосера, был тем самым городом, куда в Средние века съезжались паломники…
— …чтобы увидеть место, где в 1170 году архиепископ Томас Бекет был зверски убит подручными короля Генриха II, — закончил за нее Кэдмон, прекрасно знакомый с этим историческим событием. — Убитый архиепископ стал жертвой ожесточенного противостояния церкви и королевской власти. Через считаные недели после убийства по всей Англии поползли невероятные слухи о том, что тот, кто прикоснется к окровавленной одежде архиепископа, станет свидетелем самых разных поразительных чудес. Вскоре после этого католическая церковь причислила Томаса Бекета к святым мученикам.
— И родился культ Святого Томаса.
Кэдмон со всей отчетливостью понял, что Эди абсолютно права. Читая четвертый катрен, они ошибочно истолковали содержащееся в нем указание. На что, вне всякого сомнения, и рассчитывала Филиппа.
Довольно улыбаясь, Эди откинулась на металлическую стенку кузова.
— Это ведь совершенно разумно, разве не так? Филиппа, которой доверено спрятать Ковчег, относит его в единственное место помимо Годмерсхэма, с которым она знакома, а именно в свой родной Кентербери.
— Мм. — Кэдмон задумался, снова и снова мысленно перебирая все детали. — Мы ведь не знаем, что Филиппа действительно спрятала Ковчег в Кентербери, — наконец сказал он, прекрасно сознавая склонность Эди приходить к поспешным выводам.
— Да нет, мы
— «Он найдет скрытую истину». Истину, а не
— А я-то решила, что все будет просто, — разочарованно вздохнула Эди. — Ладно, есть какие-нибудь мысли насчет того, где именно в Кентербери мы должны искать?
Более готовый принимать новую преграду, появившуюся у них на пути, Кэдмон не стал тратить время на жалобные причитания, понимая с самого начала, что им предстоит идти по извилистой дороге.
— Томас Бекет был убит в соборе. Предлагаю взять именно собор за отправную точку наших поисков.
В этот момент грузовик плавно остановился. Выглянув в щель, Кэдмон увидел, что водитель свернул на стоянку у придорожного кафе. Оставалось надеяться, что им удастся уговорить водителя одной из десятка машин на стоянке подбросить их до Лондона.
— Кажется, это наша остановка.
— Возможно, тебе будет интересно узнать, что эти средневековые стены выстроены на более древнем римском фундаменте. Первоначально поселение называлось «Durovernum Cantiacorum».
Они прошли мимо древних каменных укреплений, окружавших город Кентербери. Эди с облегчением отметила, что они с Кэдмоном вернулись к прежним дружеским отношениям. Полной уверенности у нее не было, разгадать мужчину бывает очень трудно, но ей казалось, что Кэдмон разозлился на нее так сильно, потому что не смог уберечь ее от громилы Макфарлейна.
Что поднимало очень тревожный вопрос… Раз у громилы был пистолет, почему он им не воспользовался?
Мысленно представив себе широченные плечи, устрашающий «ежик» на голове и струйку крови из разбитого виска, Эди поежилась.
— Тебе холодно? — заботливо поинтересовался Кэдмон, обнимая ее за плечо.
Отбросив пугающий образ, Эди молча прижалась к нему. Хотя она не была уверена на все сто, у нее не было ощущения, что за ними следят. Добравшись на попутной машине до Лондона, они сели на поезд, отправляющийся с вокзала Виктория. Дорога до Кентербери заняла всего полтора часа. Железнодорожный вокзал был расположен на окраине города, и до собора им пришлось пройти пешком.
Защищаясь от сырого ветра, порывами терзающего спину, Эди подняла воротник. Небо было затянуто низкими тучами, отбрасывающими зловещие тени.
Быстро сверившись с картой города, захваченной на вокзале, Кэдмон повернул налево, мимо старой колокольни, которая, как рассудила Эди, когда-то была пристроена к такой же старой церкви.
— Это все, что сохранилось от церкви Святого Георга, — заметил он. — Колокольне каким-то образом удалось выдержать работу времени и непогоды.
— Однако в целом вид у города довольно приличный. — Эди указала на ровные ряды домов, обступивших узкую улицу. — У меня такое ощущение, будто я иду по живому музею средневековой истории.
— Действительно, таверны, торговые лавки и трактиры мало изменились со времен Чосера. По-прежнему все они жаждут получить монету с путника.
Как и Оксфорд, городок пестрел рождественскими украшениями. В витринах весело подмигивали разноцветные огоньки. Однако при этом в Кентербери присутствовало что-то волшебное, чего недоставало степенному Оксфорду. Быть может, это объяснялось его сказочным видом.
Тротуары Мерсери-лейн были запружены туристами, этими современными паломниками, которых нисколько не пугала промозглая погода. С каждым шагом Эди ощущала, что идет по следам другой женщины, а именно Филиппы Кентерберийской. Как и у большинства средневековых женщин, жизнь Филиппы была записана при ее рождении. Жизнь мужчины в четырнадцатом веке писалась на пергаменте, что позволяло вносить в нее поправки и изменения, а жизнь женщины высекалась в камне. Раз и навсегда.
По мере приближения к центру города острые шпили собора все больше доминировали в небе. К своему удивлению, Эди начинала проникаться восторженным возбуждением. Судя по всему, Кэдмон испытывал то же самое. Когда они оказались перед величественными трехэтажными воротами, он взял ее за руку. Перед ними в окружении геральдических щитов и сонма каменных ангелов стоял Спаситель, приветствуя как святых, так и грешников.
Кэдмон провел свою спутницу под сводом.
— Ворота церкви Христа… физическая граница между мирским и святым.
Выйдя из ворот, Эди впервые увидела Кентерберийский собор и с восхищением пробормотала:
— Ого!
Огромный собор подавлял своими размерами. Угловатое сооружение в готическом стиле сознательно возводилось так, чтобы производить максимальное впечатление на зрителя. Куда ни обращала взгляд Эди, повсюду были башенки, шпили и статуи.
— Ого! — снова пробормотала она, все еще не в силах оправиться от потрясения.
— Мы подобны средневековым паломникам, оглушенным и пораженным величием собора, — заметил Кэдмон. — Разумеется, в этом нет ничего удивительного, поскольку Кентерберийский собор является главным храмом английской церкви.
— Скорее, флагманским кораблем, — прошептала Эди, до сих пор не пришедшая в себя от размеров собора. — Для того чтобы осмотреть эту махину, потребуется много дней. Особенно если учесть, что мы даже не знаем, что ищем.
— Но нам известно, где это находится — внутри собора. И я подозреваю, что указание должно иметь какое-то отношение к Ковчегу Завета.
— Однако это может быть все что угодно — скульптура, фреска, фрагмент барельефа.
— Я считаю, что Томас Бекет — не более чем второстепенный персонаж, лишь ссылка, отправившая нас в Кентербери. Ибо этот колосс из камня и стекла, — подняв руку, обвел собор Кэдмон, — играл ключевую роль в повседневной жизни Филиппы до тех самых пор, пока она не отправилась в Годмерсхэм. Больше того, она… — Внезапно он умолк на полуслове, застыв на месте, и молча смотрел на внешний фасад собора, словно зачарованный.
— В чем дело? — спросила Эди, хватая его за плечо.
— Указание воплощено не в скульптуре, не во фреске и не в барельефе. — Кэдмон повернулся к ней, и его лицо расплылось в блаженной улыбке. — Оно воплощено в стекле. В витраже, если быть точным. Вероятно, одно из величайших художественных достижений средневекового мира, витраж также был первым современным средством прямого общения, сложные мысли передавались в формате изображений. — Его улыбка стала еще шире. — Не говоря о том, что витраж также служит «пеленой между двумя мирами».
Эди устремила взгляд на панели из разноцветного стекла, украшающие южный фасад собора.
— Витражи были призваны служить барьером между светским миром городских улиц, — продолжал Кэдмон, — и священным миром, заключенным внутри собора. Залитый светом, первым творением Бога, витраж оживал прямо на глазах.
Словно подтверждение свыше, громко ударил колокол.
— Пойдем, мисс Миллер, — сказал Кэдмон, увлекая Эди к главному входу. — Судьба нас зовет.
Пристроившись к группе американских туристов, они вошли в резные двери в западной части собора. И тотчас же на них обрушились ароматы-близнецы ладана и цветов и звуки-близнецы щелкающих затворов фотоаппаратов и протяжного говора Среднего Запада.
— Прямо у вас над головой то, что известно как Западное окно, блистательный образчик средневекового витража, — затараторил экскурсовод, выдавая заранее приготовленный текст. — Шестьдесят три стеклянные панели изображают различных святых, пророков и королей, но это лишь капля в море всего того, что нам предстоит увидеть в ходе экскурсии. Всего в соборе несколько сотен витражей. Ребята, поверьте мне на слово, это действительно одно из величайших культурных сокровищ Европы.
Вслед за туристами-соотечественниками Эди обратила взор вверх и потрясенно простонала:
— О господи! Это же все равно что искать иголку в стоге сена.
Взяв за локоть, Кэдмон увел ее от группы туристов.
— Надо признать, задача перед нами стоит действительно непростая.
Повернув голову, Эди еще раз взглянула на шестьдесят три витража Западного окна.
— Ты так думаешь?
Кэдмон изучал верхний ряд витражей, отбрасывающих в торжественный полумрак готического собора психоделические пестрые узоры. От ярких красок кружилась голова.
Определенно, ни один человек не сможет впитать за один день столько восхитительных изображений из разноцветного стекла. Но поскольку существовала вероятность, что Макфарлейн правильно расшифровал четверостишия, терять время было нельзя.
После двух с лишним часов поисков Кэдмон и Эди стояли в Короне, полукруглой капелле, пристроенной к главному зданию для хранения реликвий Святого Томаса Бекета. Они уже тщательно изучили десятки витражей, созданных до четырнадцатого века, но пока что не нашли никаких изображений Ковчега Завета.
Поддавшись гипнотическому воздействию разноцветного стекла, Кэдмон качнулся на ногах. Ему на ум пришли строчки из Библии:
— «Я положу камни твои на рубине, и сделаю основание твое из сапфиров; И сделаю окна твои из рубинов и ворота твои…»[41]
Эди подняла руку, обрывая его на полуслове.
— Достаточно. Я уже сыта по горло Священным Писанием. Пытаться расшифровать эти витражи — все равно что учить иностранный язык. Вот только у нас нет самоучителя с аудиозаписями уроков. И то, что ты сыплешь цитатами из Библии, нисколько делу не помогает.
— Я все понял, — недовольно пробурчал Кэдмон.
Хотя он, изучив в свое время в университете средневековую иконопись, и обладал определенным преимуществом, символизм и назидательность витражей Кентерберийского собора для современного зрителя действительно представляли что-то вроде иностранного языка. Но языка, который был хорошо известен восемьсот лет назад. В Средние века неграмотность была нормой, поэтому витражи позволяли верующим учить библейские предания в простом, доступном формате, являясь чем-то вроде комиксов для широких масс.
Не обращая внимания на болезненное покалывание мышц шеи, Кэдмон продолжал разглядывать витражи, заставляя себя обращать внимание только на образы, связанные с Ветхим Заветом.
Проходя к следующим витражам, Кэдмон краем глаза заметил мелькнувшее пятно. Размеры и телосложение фигуры в коже напоминали нападавшего в Оксфорде. Он замедлил шаг, и тотчас же у него участилось сердцебиение, а по коже побежали мурашки. Это чувство было ему знакомо. Он неоднократно испытывал его на службе Ее величества. Определенно, в Датском королевстве что-то опять неладно.
Напрягая мышцы, Кэдмон медленно обернулся лицом к врагу.
Ему потребовалось всего одно мгновение, чтобы убедиться в том, что «враг» на самом деле был лишь одним из туристов. Хотя крепкое телосложение вызывало тревожные ассоциации, черты лица оказались совершенно другими.
— В чем дело? — спросила Эди. — Ты вдруг жутко стиснул зубы.
— Нет-нет, ничего страшного, — заверил Кэдмон, беря ее под руку и увлекая в боковой проход.
С одной стороны тянулись массивные колонны, поддерживающие каменные своды, с другой сияли прекрасные витражи.
— А! Знаменитые окна Типологий! — объявил он, умело переводя разговор в другое русло.
Зная, что окна Типологий были созданы до тринадцатого столетия, Кэдмон задрал голову, изучая верхние витражи, не обращая внимания на боль, разлившуюся от затылка до основания позвоночника.
— Объясни, пожалуйста, — ткнула его локтем в ребра Эди. — На тот случай, если ты забыл, я во всем этом профан.
— В Средние века типология была инструментом, который использовался для подтверждения событий Нового Завета преданиями, взятыми из Ветхого Завета, — объяснил Кэдмон. — Типичным примером будет рассказ об Ионе и ките. Согласно Ветхому Завету, Иона оставался в чреве кита в течение трех дней и трех ночей.
— Именно столько времени пробыл в гробнице Иисус, — сразу же сообразила Эди.
— Совершенно верно. Как правило, истории брались парами, тем самым с помощью манипулирования библейскими образами усиливалось общее богословское воздействие.
— Контроль мышления в чистом виде.
— А как еще держать в повиновении массы? — подмигнул Кэдмон.
— Эй, послушай, это Ноев ковчег! — вдруг воскликнула Эди, указывая на одно окно. Она прикрыла ладонью рот, сдерживая смешок. — Да, знаю, это не тот ковчег. Хотя в данный момент я рада видеть любой ковчег.
Не разделяя ее воодушевления, Кэдмон перешел к следующему витражу и снова, переводя взгляд сверху вниз и обратно, начал медленный процесс установления личностей библейских персонажей, всех и каждого. Огромное окно было разделено на семь горизонтальных регистров, каждый из которых содержал по три отдельных сцены. Дойдя до пятого регистра, Кэдмон шумно выдохнул.
— Черт побери… кажется, нашел.
Эди медленно прошлась взглядом по окну. Ее глаза широко раскрылись, наткнувшись на выразительный образ.
— О господи! Это же четырехугольный золотой ящик!
— На самом деле это тот самый четырехугольный золотой ящик. А именно: Ковчег Завета.
С трудом сдерживая возбуждение, Кэдмон ощутил непреодолимое желание рассмеяться вслух, вознести свой голос к небесам, завопить от радости. Вместо этого он лишь заключил Эди в объятия, привлекая к себе, и прошептал ей на ухо:
— Мы нашли! Мы нашли этот чертов ящик!
Высвободив правую руку, Эди возбужденно указала на нужный витраж:
— Ты обратил внимание на двух гусят в корзине?
Кэдмон кивнул, убежденный в том, что это именно тот самый витраж, на который указывала Филиппа. Сцена — Сретение — изображала известный рассказ из Нового Завета о том, как Мария и Иосиф представляют младенца Иисуса первосвященнику иерусалимского храма. Его внимание было приковано к двум безобидным с виду деталям мозаики: корзине в руках Иосифа с двумя гусятами и Ковчегу Завета, над которым держала младенца Иисуса Мария.
— Вчера вы с сэром Кеннетом болтали о том, что в Средние века Богородицу сравнивали с Ковчегом Завета. Вы имели в виду именно это?
Решив не заострять внимание на обвинении в «болтовне», Кэдмон кивнул:
— Эта религиозная концепция известна как «Faederis Arca». Известный богослов святой Бернар Клервоский открыто сравнил чрево девы Марии с Ковчегом Завета, ибо как в Ковчеге содержались Десять заповедей, так и Мария носила в своем чреве Новый Завет.
— Символизм Ветхого Завета подчеркивает Новый Завет.
— Совершенно верно.
Не скрывая возбуждения, Эди сорвала с плеча сумку, расстегнув молнию, порылась внутри и достала цифровой фотоаппарат.
Возбуждение быстро сменилось полной растерянностью.
— Полная труба, — пробормотала она, показывая Кэдмону темный дисплей. — Как тебе известно, еще не изобретен цифровой фотоаппарат, который работал бы от дохлых батареек. — И, оглянувшись на выход в противоположном конце нефа, добавила: — Я сбегаю и куплю новые батарейки в сувенирном ларьке.
— Не думаю, что успеешь, — взглянул на часы Кэдмон. — Собор закрывается через двадцать минут. С фотографией придется подождать до завтрашнего утра.
— Ты
— Согласен. Однако…
Эди остановила его, положив руку ему на грудь.
— Не двигайся. Я мигом.
Послушно оставшись на месте, Кэдмон проводил взглядом Эди, бросившуюся в северо-западный трансепт. Когда она скрылась, он снова посмотрел на витраж. Прохладный воздух наполнился характерным ароматом ладана. Зачарованно глядя на яркий образ, Кэдмон вдруг подумал, что здесь, внутри одного из величайших соборов на свете, где испеченный человеком хлеб ежедневно становится плотью Бога, возможно все.
Отвернувшись от витража, он увидел, как Эди быстро возвращается, таща за собой молодого длинноволосого парня в очках.
— Это Уильям. Он согласился сделать быстрый набросок витража.
Человек дела, Уильям тотчас же достал из сумки альбом. Не обращая внимания на Кэдмона и Эди, он небрежно прислонился к девятисотлетней колонне и начал рисовать.
— Я уже обратила внимание на то, как Уильям рисовал мемориал Святого Томаса, — объяснила Эди.
— А! Подающий надежды художник.
— Ну да, скорее подающий надежды вымогатель, — ответила Эди, понизив голос до шепота. — Он не согласился взять карандаш в руку меньше чем за пятьдесят долларов. Поскольку нам нужно изображение, для того чтобы расшифровать указание Филиппы, я согласилась на его грабительские условия.
Секунды текли в полном молчании. Кэдмон то и дело беспокойно сверялся с часами, надеясь, что молодой художник завершит свой шедевр до того, как служители погонят их к ближайшему выходу.
— А что произойдет, когда мы наконец найдем Ковчег? — спросила Эди, не отрывая взгляда от четырехугольного золотого ящика на витраже.
Но ответа не было. Лишь нарастающее возбуждение.
Воистину, что-то из мечты.
Молодой художник, так и не вымолвив ни слова, вырвал из альбома лист и подошел к Эди, молча протягивая рисунок. Та вручила ему несколько американских банкнот. Совершив сделку, она поблагодарила Уильяма за услугу.
— Посмотрим, что он там намалевал за пятьдесят долларов, — пробормотала она, когда художник молча удалился.
Изучив рисунок, Кэдмон остался доволен.
— Я бы сказал, что это просто превосходно.
Обрадованный тем, что все идет хорошо, он следил за игрой пестрых бликов, раскрасивших лицо Эди в золотистые и синие цвета, и, забывшись, сказал вслух первое, что пришло на ум:
— Не хочешь быстро перепихнуться?
— Что? Здесь? — широко раскрыла глаза Эди. — Прямо посреди Кентерберийского собора?
Она настолько быстро надавила на тормоз, отказываясь от его предложения, что Кэдмон буквально ощутил запах горелой резины. Хотя отсутствие энтузиазма со стороны Эди лишь еще больше распалило его пыл.
— Мы тут прошли мимо одной укромной ниши у алтаря…
— Ты что, спятил? Если ты еще не заметил, искуситель, мы в соборе!
— Ничего такого, что Всемогущий не видел бы уже несчетное число раз, — улыбнулся Кэдмон. — Ну же, Эди, неужели ты не сможешь уделить мне чуток времени?
— Только не в присутствии всех этих ангелов и святых, наблюдающих сверху. — Эди подчеркнуто взглянула на фигуру с нимбом на ближайшем витраже. — Но, чтобы ты не считал меня безнадежной занудой, быть может, я искуплю свою вину, перепихнувшись в гостинице.
Услышав эти слова, Кэдмон схватил Эди за руку, поспешно увлекая к выходу.
— Мы прошли мимо гостиницы на Мерсери-лейн. Если поторопиться, через полчаса мы уже будем под одеялом.
Натянув брюки, Кэдмон наклонился и подобрал с вытертого ковра кружевные трусики. Чувствуя себя неуютно, он протянул их Эди. Смущенный вопиющим отсутствием утонченности, оглянулся на несмятую кровать.
Он всегда тешил себя тем, что очень заботливо относится к своим возлюбленным. Но сейчас, по какой-то необъяснимой причине, действовал, повинуясь животным инстинктам, вел себя словно одержимый тестостероном самец.
— Мне просто нужно… э… понимаешь… немного освежиться. — Красная, как свекла, Эди указала на дверь ванной.
— Ну… хорошо.
Через минуту в ванной открылся кран, затем последовала невнятная жалоба на отсутствие горячей воды. Не найдя свободного номера в гостинице, Эди и Кэдмон были вынуждены остановиться в частном доме. Единственная комната находилась на мансардном этаже. В стремлении добавить хоть какое-то обаяние этому тесному помещению, внушающему клаустрофобию, обе стены и наклонный потолок были обтянуты голубой тонкой тканью, с резвящимися девицами в юбках с фижмами и печальным Пьеро прямиком с полотен Ватто.[42]
— Ну что, взглянем на витраж? — предложил Кэдмон, когда Эди вышла из ванной.
— План неплохой. Поскольку стола здесь нет, как насчет того, чтобы пододвинуть к кровати вон ту деревянную скамью?
Кэдмон послушно пододвинул к кровати указанную скамью, и они с Эди уселись рядом, касаясь друг друга плечами. Перед ними лежали разложенные на скамье рисунок витража, переписанная от руки копия четверостиший Филиппы, чистый лист бумаги и два карандаша.
— Когда имеешь дело с шифром, лучшим правилом является «заглядывать под каждый куст», — напутствовал Кэдмон. — Тюрьмы полны убийц и воров.
— Не поняла, к чему ты это?
— Ищи очевидное. Каждое звено в цепи может быть важным.
— Ну, хорошо, смысл двух гусят в корзине очевиден, ты не согласен?
— Верно. Но почему их двое? Нам известно, что один гусь изображает верную жену Филиппу. А второй?
— Понятия не имею, — пожала плечами Эди. — Но то, что Филиппа целенаправленно привела нас в Кентерберийский собор, позволяет предположить, что она передала Ковчег церкви. Не надо забывать также то, что витраж изображает Святое семейство в иерусалимском храме.
Какое-то время Кэдмон обдумывал это предположение. Хотя оно казалось весьма правдоподобным, что-то в нем было не так.
— «Я не знаю, как такие невзгоды могут служить миру», — прочитал он вслух строчку последнего четверостишия. — Очевидно, Филиппа связала чуму с неправедным сокровищем, которое привез из Святой земли ее муж. Прилежная католичка, она не стала бы обременять церковь этой самой «невзгодой».
Поднявшись с кровати, Эди подошла к единственному в комнате креслу, громоздкому сооружению, обтянутому гобеленом, повторяющим узор на обоях, взяла с него сумку и из бокового кармана на молнии достала пилку для ногтей:
— Я сломала ноготь.
Почувствовав, что у нее нет настроения разгадывать смысл рисунка, Кэдмон задумчиво уставился на скамью. На самом деле он нисколько не был удивлен отсутствием у Эди энтузиазма: события минувшего дня оказали на нее тяжелое воздействие.
— Ты будешь встречать Рождество со своей семьей?
Кэдмон вздрогнул, застигнутый врасплох неожиданным вопросом Эди. Хотя он понимал, что она, рано или поздно, задаст вопрос о его личной жизни, его не покидала глупая надежда на то, что произойдет это не скоро.
— Мой отец умер несколько лет назад. Но и когда он был жив, мы не слишком-то любили собираться по праздникам вместе, и Рождество отвалилось в сторону, еще когда я учился в школе. Наверное, отсутствие праздничного веселья объяснялось тем, что в доме не было женщины. Моя мать умерла при родах, — добавил Кэдмон, предвидя следующий вопрос.
— Ты впервые заговорил о своих родителях.
— Мои отношения с отцом были очень жесткими. Строгий наставник, он пресекал любые проявления легкомыслия.
— Да, похоже, он был тем еще упрямым ослом.
— На самом деле отец был юристом.
— Извини. У меня просто вырвалось, — рассмеялась вслух Эди. — Просто…
— Просто тебе это показалось абсурдным? — Старые раны причиняли уже не столько боли, как прежде, и Кэдмон слабо улыбнулся. — Да, оглядываясь назад, я вижу, что в наших отношениях присутствовала изрядная доля абсурдности.
— Если отбросить абсурдность, не сомневаюсь, отец тобой гордился. Ты поступил в Оксфорд и все такое.
Услышав это, Кэдмон презрительно фыркнул:
— Едва ли. Когда меня выставили из Оксфорда, отец не пережил позора.
— Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь, ну, хотя бы вот столечко? — Большим и указательным пальцами Эди показала это «столечко».
Отодвинув скамью, Кэдмон встал. Места расхаживать было совсем немного, и он прошел к камину. Исповедь — занятие не из приятных, и он повернулся к Эди спиной.
— Через считаные дни после того, как меня выгнали из университета, меня срочно вызвали в больницу Святого Ансельма, где отец проходил обследование в связи с жалобами на проблемы с пищеварением. — Мысленно представив стерильную белую палату, Кэдмон нахмурился, отдаваясь безрадостным воспоминаниям. — Отец был в голубой пижаме, я впервые увидел его в одежде, которая не была безукоризненно отутюжена. — Он оглянулся на Эди. — У моего отца было очень развитое чувство собственного достоинства.
Хотя Эди ничего не ответила, Кэдмон чувствовал, что аудитория у него очень восприимчивая: Эди сидела в кресле, подавшись вперед.
— Утреннее солнце пробивалось в окно над кроватью, заливая отца мягким светом, придавая ему вид добродушного старика. Пожилого гнома, некстати подумал я тогда.
— И что произошло?
— То, путь к чему занял долгие годы. — Повернувшись, он посмотрел «исповеднику» прямо в глаза: — Тут нужно упомянуть о том, что первые тринадцать лет своей жизни я боялся ублюдка, а следующие тринадцать ненавидел его из-за этого страха.
— Отец тебя бил?
Кэдмон порывисто тряхнул головой, отметая это предположение.
— Нет. Больше того, он ни разу не прикоснулся ко мне, ни в гневе, ни в любви. Отец издевался надо мной эмоционально, постоянно отворачиваясь от меня, так что не оставалось сомнений, что он скорбит о том дне, когда я появился на свет. В тех редких случаях, когда отец обращал на меня внимание, это происходило исключительно для того, чтобы сделать мне замечание.
— Полагаю, все это всплыло, когда ты навестил его в больнице.
— Не успел я войти в палату, как отец сообщил мне, во что обошлось мое обучение в Оксфорде. После чего открыто сказал, что ждет от меня должной компенсации. С процентами, нужно добавить.
— Ты шутишь, правда? — Изумление на лице Эди можно было даже назвать комичным.
— Я послал ублюдка к черту, после чего ушел, внутренне наслаждаясь тем, что наконец дал ему отпор. Через двенадцать часов мне позвонил врач и сказал, что отец неожиданно умер от закупорки сосуда.
— И что ты почувствовал?
Этот вопрос был настолько типично американским, что Кэдмон должен был его предвидеть. Должен был, но все равно оказался застигнут врасплох.
— Если хочешь знать, почувствовал ли я себя виновным в смерти отца, отвечу: нет, не почувствовал. Хотя, должен признать, я очень долго ломал голову, пытаясь понять мотивы отца. — Он пожал плечами, показывая, что это оказалось тщетным занятием. — Я только знаю, что мой отец был просто не способен любить.
Охваченный ужасом, Кэдмон кашлянул, избегая пристального взгляда Эди.
— Быть может, отец тебя любил, но просто не знал, как выразить свою любовь.
— Если бы ты знала его, ты бы так не говорила.
— Я считаю, твой отец поступил бесконечно глупо, вот так впустую растратив свою жизнь. Именно это Герман Мелвилл[43] называл «ужасом жизни, прожитой наполовину». Ну, а что было дальше? Ты был женат? У тебя есть дети?
Кэдмон молча смотрел на вытертый ковер. Разговор как-то незаметно переместился на неуютную почву, некрасивое прошлое собиралось поднять свою отвратительную голову. Вблизи замаячил призрак Джулианы Хау, убитой возлюбленной Кэдмона. Если рассказать Эди про Джули, придется рассказывать и о кровавой расправе на улицах Белфаста.
Скрестив руки на груди, он слушал, как часы на каминной полке с погребальной мрачностью отсчитывают секунды.
Эди положила ему ладонь на руку:
— Если ты боишься мне в чем-то признаться, я все пойму. Честное слово.
Рассерженный тем, что его загнали в угол, Кэдмон поспешно отшатнулся.
— Ты все поймешь? Поправь меня, если я буду не прав, но мы с тобой познакомились всего четыре дня назад. Этого времени едва ли достаточно для того, чтобы узнать, какой чай я люблю, не говоря уж о том, чтобы меня понять. — Он сорвал с крючка на стене куртку. — Тут неподалеку есть кафе. Я схожу туда и возьму что-нибудь на ужин.
Стащив через голову черную водолазку, Эди швырнула ее на деревянную крышку унитаза. Поставив локти на ванну, поболтала мыльную пену, проверяя, добилась ли нужного сочетания горячей и холодной воды. Похоже, до англичан еще не дошло, что иметь дело с одним смесителем проще, чем с двумя отдельными кранами. Но, как быстро убеждалась Эди, англичане были странным и забавным народом.
Расстегнув лифчик, она уронила его на покрытый линолеумом пол. Увидев красное пятнышко у соска, улыбнулась, вспоминая, как Кэдмон удивил ее своей страстью, превратившись в похотливого самца в то самое мгновение, когда с него спали брюки. Ее многое удивляло в Кэдмоне. То, как он окунал булочку в чашку кофе, после чего тотчас же извинялся, словно совершил смертный грех. Его настойчивое желание открывать дверь и первым подниматься по лестнице. Его доброта. Его нежность. Его упорное стремление найти Ковчег.
Господи, какой же он упрямый! У нее мелькнула мысль, что Кэдмон унаследовал от своего отца больше, чем готов был признаться себе самому.
Да, она его толкнула. Но он в ответ толкнул ее еще сильнее. За исключением хладнокровного убийства, Эди готова была понять любую глубокую, черную тайну, которую держал взаперти Кэдмон. Определенно, она сама не была святой.
И сейчас ей нужно было отойти назад. Решительно проводить политику «не спрашивать, не рассказывать». Когда Кэдмон будет готов, когда он почувствует себя более уютно, он сам откроется.
Раздевшись, Эди выключила воду. Затем осторожно сунула мысок ноги в ванну, после чего, удерживаясь руками за края, медленно опустилась в мыльную пену, радуясь тому, что нашла початый флакон с шампунем.
— Замечательно, — с наслаждением промолвила она, чувствуя, как наконец расслабляются напряженные мышцы, и уставилась в наклонный потолок, окрашенный проникающим из комнаты светом в приятный розовый оттенок. — «Так украсим же коридоры букетами роз, ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля…»
Запоздало осознав, что эта песня лучше звучит после пары стаканов горячего пунша, тут же «сменила пластинку» и начала напевать «Юного барабанщика».
Пока она намыливалась, ее мысли снова вернулись к Кэдмону. Для него Рождество — нелегкая пора, если учесть, что его отец…
— Вымыться целиком, чтобы заняться грязным делом, да?
Услышав этот низкий голос, Эди резко повернулась к двери в ванную.
Пораженная видом верзилы, напавшего на нее в Оксфорде, который сейчас стоял, небрежно прислонившись к косяку, Эди подумала, что у нее взорвется сердце, и она беспомощно вцепилась в края ванны.
— А если у тебя возникнут какие-нибудь мысли насчет того, чтобы закричать, заорать, позвать на помощь, я советую сначала хорошенько подумать, — протянул незваный гость, медленно доставая пистолет из-за пояса свободных брюк военного покроя. — Давай лучше сделаем все тихо и аккуратно.
Эди уставилась на кусок темной стали, зажатый в мясистой лапище. В огнестрельном оружии она разбиралась слабо, но глушитель все-таки сразу узнала. Убийца сможет хладнокровно ее прикончить, и никто во всем доме об этом не узнает. Точно так же он расправился в музее с доктором Паджхэмом. Точно так же он, несомненно, убил на своем веку бог знает сколько человек.
Сжимая в руке пистолет, убийца вошел в ванную и подобрал с пола лифчик Эди. Когда он наклонился, Эди увидела у него на голове пластырь. Несомненно, он закрывал рану, которую нанес бутылкой Кэдмон. У громилы и без того была зловещая внешность, а полоски белого пластыря придали ему сходство с заряженным энергией Франкенштейном.
Поднеся лифчик к лицу, верзила прочитал этикетку.
— Тридцать четыре «Ц».
От этих слов Эди едва не стошнило.
— К-как вы меня н-нашли? — запинаясь, выдавила она, надеясь, что если переменит тему, у убийцы изменятся желания.
Ухмыльнувшись, тот бросил лифчик на пол.
— Поразительно, как легко выследить человека в любой точке мира, имея лишь микро-маячок и портативный компьютер. И в чем самая прелесть — стоит все это не больше двухсот долларов. Вот что хорошо в китаезах, освоивших массовое производство абсолютно всего на нашей зеленой планете, творении Господа. Стоимость слежки удалось заметно снизить.
— Значит, вот зачем вы напали на меня в Оксфорде — чтобы поставить маячок?
— Ну, какая же ты толковая сучка! — Убийца медленно скользнул взглядом по покрытому мыльной пеной телу, остановившись на дрожащих грудях.
Эди глубже погрузилась в воду, так, что над поверхностью осталась только одна голова. Если бы было возможно, она протиснулась бы в сливное отверстие.
— Он сейчас вернется, с минуты на минуту. Так что лучше уходите подобру-поздорову, пока целы. — Она многозначительно посмотрела на заклеенную пластырем голову, подчеркивая свою мысль.
— Ой, я уже наделал в штаны от страха. К тому же у меня большие сомнения насчет того, что твой рыжий красавец вернется быстро. Когда я видел его в последний раз, он сидел в баре со стаканом пива. Так что, похоже, здесь будем только я и ты, сладкая сисечка. Но после всего того, что я наблюдал прошлой ночью, думаю, ты справишься. — Похотливо ухмыльнувшись, убийца подмигнул. — Вчерашнюю оргию я заснял на видео. Горячая порнуха. Очень горячая.
— Меня сейчас вырвет, — простонала Эди и, закашлявшись, перевесилась через край ванны.
— Хрена с два!
Бросившись вперед, насильник схватил ее за волосы. Выплескивая на пол воду, приправленную ароматом лимона, он рывком поднял Эди на ноги и вытащил из ванны. Взмахнув рукой, Эди не раздумывая обрушила сжатый кулак на заклеенную пластырем рану.
— Шлюха! — взревел убийца, сразу же выпуская ее.
Воспользовавшись шансом, Эди бросилась из ванной.
Взгляд метнулся от торшера к кровати и дальше к креслу.
Не обращая внимания на свою наготу, она устремилась к креслу в стиле Людовика XIV, на котором недавно сидела, обтачивая сломанный ноготь.
За спиной послышался топот тяжелых ботинок.
Эди провела рукой вдоль подушки спинки, но поиски прервала мускулистая рука, обвившая ее за талию. Она отчаянно вырывалась, но тело словно стиснули гигантские стальные клещи.
— Подумай хорошенько, стерва! — рявкнул убийца, отрывая Эди от пола.
Развернувшись, он швырнул ее на кровать, и железная спинка с грохотом ударилась о стену. Эди тотчас перекатилась на правый бок, однако убийца, предвидя это движение, схватил ее за щиколотку, вытаскивая на середину кровати.
— Не двигайся, — приказал он, приставив дуло пистолета ей к сердцу, — или от твоей левой сиськи ничего не останется.
Эди застыла, боясь шелохнуться, убежденная в том, что в грудь вот-вот вонзится пуля.
Когда этого не произошло, она выпустила задержанный вдох, молча наблюдая за тем, как насильник щелкает рычажком предохранителя. Затем он положил пистолет на каминную полку, так чтобы она не смогла бы его достать, и, хрустнув суставами пальцев, подошел к кровати.
— Если у тебя есть какие-то сомнения, я могу убить тебя голыми руками с такой же легкостью, как и пристрелить.
Эди ни на секунду не усомнилась в том, что он говорит правду.
Пристально уставившись на нее, убийца поставил колено на кровать. В следующее мгновение он уже зажал Эди под собой. Ей в лицо ударило его зловонное дыхание.
Не имея возможности пошевелиться, с трудом дыша, она молча смотрела на верзилу.
У нее было только две возможности: покориться или сражаться. Эди рассудила, что в любом случае, после того как все закончится, она умрет.
При этой мысли у нее зазвенело в ушах, а грубое небритое лицо насильника-убийцы расплылось перед глазами.
«Покорись, — приказал ей внутренний голос. — Покорись, и ты, может быть, останешься в живых. А если останешься в живых, возможно, тебе удастся схватить пистолет с каминной полки. А если схватишь пистолет, ты пристрелишь ублюдка».
Приняв решение, Эди стиснула зубы и уставилась в потолок.
Протиснув руку между прижатыми друг к другу телами, громила расстегнул свои брюки. И тут у него завибрировал сотовый телефон: Эди ощутила пульсацию своим обнаженным бедром.
— Твою мать! — высвободив руку, он достал с пояса вибрирующий аппарат и предупредил, приподнимаясь на локтях: — Ни звука!
Обрадованная тем, что хоть какая-то часть его веса перестала на нее давить, Эди послушно кивнула.
— Бракстон слушает. Так точно, сэр, я ее взял. — Верзила нахмурился, сдвигая брови к переносице. — Нет, сэр, с ней все в порядке… слушаюсь, сэр… Я буду с ней на месте через пятнадцать минут.
Окончив разговор, он захлопнул телефон и закрепил его обратно на ремень. Пробормотав себе под нос самые грязные ругательства, какие только слышала Эди, схватил ее за руку и рывком поднял с кровати.
Она понятия не имела, с кем он только что разговаривал, и ей было все равно. Главное, она получила небольшую отсрочку.
Не выпуская руку Эди, убийца потащил ее к каминной полке и забрал пистолет. Затем толкнул в открытую дверь ванной и приказал, указывая на кучу одежды на крышке унитаза:
— Одевайся!
Наклонившись, Эди подняла с пола лифчик.
— Можно мне хотя бы вытереться? Я до сих пор вся мокрая.
— Сучка, неужели ты думаешь, что мне есть какое-то дело до этого?
Вне всякого сомнения, он самый настоящий самодовольный осел.
Стыдясь своего недавнего поведения, Кэдмон надеялся только на то, что искреннее извинение поможет успокоить бурные воды. Если же этого не хватит, придется задабривать Эди жарким из ягнятины и пудингом с кардамоном.
Он взглянул на зажатый в руке бумажный пакет, надеясь, что предложение мира приведет к улучшению отношений. А улучшение отношений приведет к чему-то определенно более интимному. Более романтичному.
Поднимаясь по стоптанным ступеням, ведущим в мансарду, Кэдмон гадал, настанет когда-либо день, когда он сделает полное признание. Когда свободно и открыто расскажет Эди о боли потерянной любви, о жажде возмездия, об отмщении, за которым последовал насыщенный алкогольными парами туман. Ему хотелось верить, что Эди, которой самой пришлось столкнуться в жизни с множеством трудностей, его поймет. И, может быть, даже простит.
— И очень кстати будут теплые, страстные объятия, — со смехом произнес он вслух.
Все еще смеясь, поднялся наверх, и тут веселье застряло у него в горле.
Дверь в комнату была приоткрыта.
Опасаясь того, что увидит за порогом, Кэдмон настежь распахнул дверь и прошел в комнату. С первого взгляда он понял, что здесь происходила отчаянная борьба, — на смятом покрывале темнело большое пятно. Поставив пакет на комод, Кэдмон приблизился к кровати, с гулко колотящимся сердцем потрогал влажное пятно и облегченно вздохнул. Это была не кровь.
Эди Миллер еще жива.
Конечно, дела ее плохи, но она определенно жива.
Краем глаза он увидел на полу рядом с кроватью перевернутую сумку с эмблемой авиакомпании «Верджин», затем обвел взглядом всю комнату, ища записку похитителей.
Записки не было. Но Кэдмон и без клочка бумаги с нацарапанными наспех словами понял, что на самом деле похитителям был нужен он.
Оглушенный этим великолепно обставленным похищением, Кэдмон вошел в ванную, направился прямиком к раковине и, включив холодную воду, сполоснул лицо.
Ситуация знакомая: ждать дальнейших инструкций, рано или поздно с ним свяжутся. Если похитители с самого начала собирались убить Эди, они оставили бы ее труп здесь в качестве предостережения. Но окровавленного распростертого тела не было. Похищение — лишь средство достижения нужной цели.
Взяв аккуратно сложенное полотенце, Кэдмон вытер лицо.
Делая глубокие, размеренные вдохи и выдохи, он вернулся в спальню. И снова осмотрелся вокруг, ища все, что можно было бы использовать в качестве оружия. Когда придет время столкнуться лицом к лицу с врагом, ему не хотелось оказаться безоружным. Его взгляд остановился на кресле. Том самом кресле, где сидела Эди, обрабатывая пилкой сломанный ноготь.
Кэдмон не помнил, чтобы она возвращала пилку обратно в сумку. Он подошел к креслу. Пилки нигде не было. Сунул руку под подушку, но так ничего и не нашел. Тогда он снял подушку, и там, рядом с двумя заплесневелыми ломтиками картофельных чипсов и карамелью в обертке, тускло блеснула в свете лампы пилка для ногтей. Хотя ее едва ли можно было назвать остро наточенным мечом, это было хоть что-то.
Кэдмон положил подушку на место.
Проклятие, как же ему хотелось выпить! Выпить, чтобы…
И жгучее желание спасти женщину, о которой он уже начал думать как о своей.
Опустившись в мягкое кресло, Кэдмон вдохнул экзотический аромат кардамона и тмина, смешанный с запахом лимонного шампуня.
— Я не собираюсь делать вам ничего плохого, — сказал Стэнфорд Макфарлейн, проводя Эди в комнату.
Она презрительно фыркнула: у нее еще были слишком свежи воспоминания о том, как ее чуть не изнасиловали.
— Да, и есть английскую говядину безопасно.
Эди обвела взглядом свою тюрьму и сразу же поняла, что находится на старой мельнице: в противоположном конце помещения сохранились огромные зубчатые колеса и шестерни механизма. Из-под половых досок доносилось журчание воды, и она рассудила, что мельница стоит на речке.
Затем перевела взгляд на мужчину, стоявшего перед ней. По ее прикидке, Стэнфорду Макфарлейну было под шестьдесят — возраст безжалостно выдавал седой «ежик» с ярко выраженной залысиной. Когда-то он, наверное, был привлекательным, но долгие годы, проведенные под палящим солнцем, превратили обязательные для его возраста морщины в глубокие борозды, что придавало его лицу выражение сурового гнома. При своем среднем росте Макфарлейн сохранил прямую военную осанку, полную властности, граничащей с самодурством. Эди подумала, что, когда он только начал делать в детстве первые неуверенные шаги, люди при виде его в страхе крестились.
— Только скажите… что вы намереваетесь делать, когда действительно завладеете Ковчегом?
— Это останется между мной и Всемогущим, — ответил Макфарлейн.
— А что, если Ковчег Завета на поверку окажется всего лишь обычным сундуком, выложенным золотом?
Макфарлейн усмехнулся:
— И Бог сказал Моисею: «И устроят они Мне святилище, и буду обитать посреди их».[44]
Осознав, что он считает Ковчег инструментом Бога, Эди решила испробовать другой подход.
— У меня нет сомнений в том, что вы человек богобоязненный. А это означает, что у нас с вами много общего. Быть может, вам это неизвестно, но я каждое воскресенье хожу в церковь… ну, в общем, вам не нужно объяснять, что говорит Библия о милосердии и сострадании. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»,[45] — процитировала она, решив также обратиться к Священному Писанию, поскольку, на ее взгляд, только другим клином можно было вышибить клин.
Услышав ее слова, Макфарлейн прищурился:
— Подобно многим тебе подобным, ты украла Библию, чтобы защищать свои левацкие, примиренческие идеалы. Вор не станет угонять твою машину, если ты проявишь к нему сострадание. И убийца не нажмет на спусковой крючок, если он глубоко внутри человек хороший.
Отвернувшись, полковник прошел к маленькой кухоньке — отгороженной стеной комнате с двумя одинаковыми диванами с одной стороны, обеденным столом посредине и плитой напротив. Он взял с полки две чистых чашки, вскрыл два пакетика растворимого какао и налил горячей воды из графина.
Протягивая одну чашку Эди, сверкнул глазами, и от этого мрачного бесстрастного взгляда у нее по спине пробежали холодные мурашки. Она не посмела отказаться от какао.
— Я хорошо знаю вас и вам подобных, мисс Миллер. Вы полагаете, что, если по воскресеньям усаживаетесь на скамью перед алтарем, Бог будет смотреть на вас благосклонно, что прилежное посещение церкви равносильно пропуску на небеса.
— Вы меня с кем-то путаете. Лично я считаю, что ходить в церковь очень важно, для того чтобы… — Эди запнулась, подыскивая подходящее слово. — Совершенствовать душу для добрых дел. Христианская благотворительность является краеугольным камнем…
— Избавьте меня от своих нравоучений. Как будто, если вы будете добровольцем раздавать нищим бесплатный суп, вы попадете прямиком в рай. Место среди правых дает только вера, а не поступки.
— Вы имеете в виду тех, кто считает правыми себя? — возразила Эди.
— Вы и вам подобные являются проклятием Господа.
— В таком случае мы с вами, несомненно, поклоняемся разным богам.
— Наконец-то мы хоть в чем-то сошлись.
Но, как прекрасно сознавала Эди, это согласие было основано на полном расхождении.
По правде сказать, она была поражена тем, насколько сильно Стэнфорд Макфарлейн напомнил ей деда, который также придерживался крайне консервативного восприятия Библии. Такое восприятие казалось Эди ограниченным, но, когда его демонстрировал такой человек, как Макфарлейн, оно из ограниченного превращалось в откровенно пугающее. Надеть на него черную рясу — и из Стэнфорда Макфарлейна получился бы настоящий средневековый инквизитор.
— Кстати, о пропуске на небеса, если вы надеетесь, что обретение Ковчега станет для вас билетом первого класса, предлагаю хорошенько задуматься, — сказала Эди, не желая молча всходить на костер.
Макфарлейн поднес было чашку ко рту, но опустил ее. Несколько секунд, наполненных образами сжигаемых еретиков, он пристально смотрел на Эди, затем произнес:
— В отличие от вас я умру и воскресну вместе с ветхозаветными святыми. — И, словно мимоходом сделал замечание о погоде, спокойно отпил глоток какао.
Эди молчала.
Краем глаза Эди заметила под балками потолка паутину. Посмотрев на нее, она вдруг почувствовала себя мухой, запутавшейся в этой обманчиво красивой сети.
Однако, в отличие от мухи, у нее была надежда на спасение.
Эди верила, что он обязательно придет. Если не для того, чтобы ее спасти, то для того, чтобы найти Ковчег.
Услышав громкий стук, Кэдмон обернулся. В дверях стоял хозяин, краснолицый толстяк-валлиец, несомненно озадаченный тем, что дверь открыта нараспашку. На самом деле Кэдмон просто не увидел необходимости ее закрывать.
— Вам звонят, — недовольно проговорил он. — Телефон внизу. — И, не дожидаясь ответа, удалился.
Кэдмон поднялся. Проходя к двери, он увидел набросок витража Кентерберийского собора и рукописный перевод катрена. Оба листа лежали на скамье прямо на виду. Откровенное и болезненное напоминание о том, что похищение Эди связано с Ковчегом Завета.
Понимая, что ему нужно найти и то и другое, Кэдмон убрал листы во внутренний карман куртки. Поскольку больше ничего ценного в комнате не было, он вышел вслед за хозяином и закрыл за собой дверь.
Спустившись вниз и подойдя к грубому столу, выполнявшему роль стойки администратора, сказал в трубку, не желая связываться с лицемерием вежливых приветствий:
— Говорите, я слушаю.
— Я искренне надеюсь, что вы приятно провели вечер, — ответил ему учтивый мужской голос с американским акцентом, напротив, полный лицемерия.
— Прекратите! Она жива?
— Вам прекрасно известно, что жива.
— Ничего мне не известно. Я не стану продолжать этот разговор, не получив подтверждений тому, что она жива.
— Вы не в том положении, чтобы выдвигать требования.
— А я и не требую, — уже спокойнее ответил Кэдмон, обуздывая свои чувства. — Я прошу, и в качестве жеста доброй воли вы предоставите мне доказательства того, что мисс Миллер действительно находится у вас в плену.
Его просьба была встречена молчанием, затем Кэдмон услышал приглушенное распоряжение. И через несколько мгновений:
— Кэдмон, это я. Я… я… у меня все в порядке.
Услышав голос Эди, Кэдмон обратил взор к небесам.
— Тебе ничего не сделали?
— Нет, я…
— Удовлетворены? — прорычал в трубку похититель.
— Да, удовлетворен. Что я должен сделать, чтобы обеспечить ее благополучное возвращение?
Человек на противоположном конце фыркнул, развеселенный вопросом:
— Найти мне Ковчег Завета, разумеется.
Услышав, как конечная цель была названа так откровенно, ясными, четкими, недвусмысленными словами, Кэдмон остро почувствовал, что Макфарлейн, вероятно, просит невозможного. На протяжении почти трех тысяч лет Ковчег считался безвозвратно исчезнувшим. От него осталась одна легенда. Многие пытались его разыскать, но тщетно. Однако ему сейчас требовалось вопреки всему добиться успеха.
В груди у Кэдмона болезненно напряглись мышцы — он испугался, что задача окажется выше его сил.
Понимая, что при одном только намеке на подобные сомнения, не говоря уж о том, чтобы озвучить их вслух, переговоры завершатся ужасным концом, он постарался изобразить уверенность, которой на самом деле не чувствовал:
— Вы даете слово, что, когда я найду Ковчег, вы отпустите Эди Миллер?
— Мое слово нерушимо, — быстро ответил Макфарлейн. — Как только мы закончим разговор, вы выйдете из этой крысиной норы, где остановились, и пройдете три квартала на юг. На углу за телефонной будкой повернете налево. Там, в переулке, вас будут ждать мои люди. И без глупостей. Если что, женщина сразу умрет. И, поверьте, смерть ее будет мучительной.
Выдав инструкции, полковник без лишних церемоний разорвал связь.
Какое-то мгновение Кэдмон машинально смотрел на зажатую в руке телефонную трубку. События разворачивались гораздо стремительнее, чем ему хотелось бы.
Понимая, что нужно поторопиться, он хлопнул ладонью по серебряному колокольчику на столе. Когда появился валлиец, сунул руку в карман и достал бумажник:
— Я уезжаю.
— А где миссис? — подозрительно уставился на него хозяин.
— Она уже уехала.
Полностью заплатив за ночь, Кэдмон вышел на улицу и отправился на юг, как и было указано. Его продвижение замедлял непроницаемый туман, серая пелена, густая, словно овсянка.
Справа осталась пивная, проливающая на тротуар желтый свет. Именно здесь Кэдмон сидел всего какой-нибудь час назад, угрюмо уставившись на полную кружку светлого пива. Понимая, что алкоголь ничем не поможет разрешить неулаженную проблему с Эди, он, в конце концов, без слов вручил кружку местному пьянчужке и выскользнул на улицу.
Если бы он не уступил минутной слабости, возможно, похищение удалось бы предотвратить.
Кэдмон отбросил эту мысль прочь. Изменить прошлое нельзя. Воздействовать можно только на то, что здесь и сейчас.
В густом тумане звуки были настолько приглушенными, что Кэдмон не разобрал, откуда донесся автомобильный клаксон, слева или справа. Обстановка напоминала сцену из добротного фильма ужасов, и у него мелькнула мысль, не имеет ли Макфарлейн возможности чудодейственным образом вызывать плохую погоду? Это напомнило ему, что у него в распоряжении есть только пилка для ногтей, спрятанная под кожаной стелькой правого ботинка.
И снова Кэдмон мысленно прокрутил свой замысел.
Приблизившись к красной телефонной будке, Кэдмон повернул налево, как и было сказано. Дойдя до переулка, снова повернул налево и в конце пустынного тупика он увидел двоих мужчин, прислонившихся к «Рейндж-Роверу».
Хотя прямых свидетельств тому не было, Кэдмон предположил, что Макфарлейн набирал своих наемников в американской армии. Скорее всего, в войсках специального назначения.
— Добрый вечер, джентльмены, — сказал он, поднося руку к воображаемой шляпе.
Верзилы никак не ответили на его приветствие, но один из них оторвался от машины и шагнул вперед. Не дожидаясь просьбы, Кэдмон поднял руки и сплел их на затылке. Верзила равнодушно ощупал его, проверяя все места, где можно было бы спрятать оружие.
Когда обыск закончился, Кэдмон медленно опустил руки.
— Раздевайся!
— Прошу прощения?
— Ты меня слышал — раздевайся! — Подкрепляя свои слова, верзила отвернул полу пиджака, показывая пистолет в кобуре под мышкой.
Кэдмону не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться. Сняв куртку, он бросил ее на землю. Затем, всем своим видом показывая, что ему нечего прятать, стащил ботинок с правой ноги и умышленно толкнул его в сторону верзил.
Уловка сработала: отданный без боя ботинок удостоился лишь рассеянного взгляда.
Освобождаясь от одежды, Кэдмон мысленно отметил, что густой туман позволяет хоть как-то сохранить приличие.
Полностью раздевшись, он стоял перед верзилами, не в силах вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько беззащитным и, криво усмехнувшись, произнес:
— Знаю. Наверное, мне нужно больше внимания уделять работе над своим телом.
Верзилы ничего не ответили, но тот, что демонстрировал пистолет в кобуре, сунул руку в карман куртки. Достав полоску черной материи, он швырнул ее в обнаженную грудь Кэдмона:
— Завяжи себе глаза!
— Подобные меры кажутся мне драконовскими, вы не находите?
Судя по всему, верзила не разделял его мнение. Ответ последовал быстрый и безжалостный — достав пистолет из кобуры, верзила шагнул вперед и ударил рукояткой Кэдмона в висок.
У того перед глазами сверкнули мириады разноцветных звезд, словно с абстрактного полотна кисти Джексона Поллока.
И тотчас же краски погасли, превратившись в непроницаемый иссиня-черный мрак.
Все еще не приходя до конца в себя, Кэдмон, шатаясь, прошел вперед, прижимая к груди шерстяной свитер и нижнее белье. Словно со стороны он услышал свой голос, рассуждающий о Томасе Элиоте[46] и его «Мельнице на Флоссе» или о какой-то другой подобной ерунде. Попытался сосредоточиться, но не смог справиться с мельтешащими мыслями. Не смог избавиться от звона в ушах.
Проклятие, как же у него болела голова!
— Кэдмон! Как ты?
Он обернулся на голос, все еще не в силах сфокусировать взгляд, и солгал, не уверенный в том, к кому обращается:
— Со мной все в порядке.
Затем он моргнул несколько раз, усилием воли всматриваясь в расплывчатую картинку перед глазами. Изображение постепенно становилось резким.
— Эди… слава богу… с тобой все в порядке?
Кэдмон сразу же сообразил, что задал глупый вопрос. Не вызывало сомнений, что Эди здорово досталось.
— У меня все замечательно, — ответила она, и, услышав автоматически произнесенные слова, Кэдмон понял, что они слеплены из одного теста.
Наконец зрение его прояснилось, и он обвел взглядом то, что, несомненно, было нижним этажом старой водяной мельницы. Добротное сооружение восемнадцатого века: окна, закрытые ставнями, деревянный пол, толстые каменные стены. Это была тюрьма, бежать откуда невозможно, даже если бы ему удалось каким-то образом обезвредить врагов, каковых он насчитал четыре человека. У него мелькнула мысль, кто из них ответственен за синяк у Эди на щеке: все четверо производили впечатление людей, способных ударить беззащитную женщину.
— Кэдмон, что они с тобой сделали? — с тревогой спросила Эди, рванувшись к нему, но ее удержал пожилой мужчина, скованный с ней наручниками.
Словно пребывая в кошмарном сне, когда все вокруг одеты, а ты один голый, Кэдмон запоздало осознал, что, хотя он в брюках и рубашке, свитер, трусы и носки он держит в руках. Слава богу, ширинка была застегнута, но рубашка болталась свободно.
— Я прошел через тщательный личный досмотр. Можно не добавлять, что я остро чувствую совершенное надо мной насилие.
— Надеюсь, мои люди действовали не слишком грубо, — заметил пожилой мужчина. В его улыбке не было веселья. — Я приказал им обращаться с вами полегче.
Рассудив, что этот седовласый мужчина — не кто иной, как Стэнфорд Макфарлейн, Кэдмон натянул на лицо такую же лишенную веселья улыбку.
— Необходимости бить тревогу нет. Ваши ребята просто откупорили бутылку кларета. — Он вытер рукой сочащуюся из ноздри кровь, вооруженные верзилы едва не сломали ему нос. — До свадьбы заживет.
— Как вы догадываетесь, у меня есть несколько вопросов, на которые вы, надеюсь, сможете дать ответ.
— Мм. Кажется, здесь я должен сказать: «Мне нужно посоветоваться с моим адвокатом», — мрачно пошутил Кэдмон.
— Первый и главный вопрос: где Ковчег Завета?
Понимая, что на карту поставлена жизнь Эди, Кэдмон честно признался:
— Понятия не имею. Хотя я убежден в том, что, если мы объединим наши усилия, мы его обязательно найдем.
— То же самое сказал мне тот умник, который работал на меня до вас… как раз перед своей смертью.
Краем глаза Кэдмон увидел, как Эди в ужасе поднесла руку к губам. Сказать по правде, ему и самому стало как-то не по себе при известии о кончине его предшественника.
— Я не психоаналитик, черт побери! Я ученый. И поэтому должен настоять на том, чтобы вы дали логике шанс проявить себя. А теперь в кармане куртки вы найдете рисунок, который, надеюсь, покажется вам весьма интересным.
Должным образом соблазненный, Макфарлейн подошел к громиле, держащему куртку. Достав из кармана два сложенных листа бумаги, он сначала изучил перевод четверостишия, затем рисунок витража, изображающего Сретение.
— Прежде чем перейти к рисунку, должен рассказать о том, что нам удалось установить к настоящему моменту. Теперь нам известно, что катрены были написаны не Галеном Годмерсхэмским.
Макфарлейн дернул головой, как громом пораженный.
— По всей видимости, их написала третья жена Галена, Филиппа Кентерберийская, — продолжал Кэдмон.
— Вы в этом уверены?
— У меня нет никаких сомнений.
— А что насчет святого мученика Лаврентия?
— Еще один ложный путь, ведущий в тупик, — ответил Кэдмон, подозревая, что именно эта ошибка определила судьбу его предшественника. — Упоминаемый «блаженный мученик» — это Томас Бекет. Что и привело нас в Кентерберийский собор, где мы обнаружили вот этот витраж.
Макфарлейн уставился на рисунок, словно наркоман на полный шприц.
— Что касается деталей витража, необходимо помнить о том, что он был создан художником, обладавшим совершенно иными культурными представлениями. С точки зрения семиотики, расшифровка витража сродни наблюдению в мутное стекло. Запутанные богословские тенета, исторические факты и архаичные языковые структуры тесно переплетены между собой в этом безобидном на вид рисунке. Нужно признать, что для того, чтобы распутать отдельные нити, потребуется время. — Увидев на лице Макфарлейна недовольство, Кэдмон поспешно добавил: — Однако у нас есть основания полагать, что большое значение имеют два гуся в корзине.
— Почему вы так думаете?
— Потому что один из гусей представляет саму Филиппу — это распространенный средневековый образ верной жены. К сожалению, мы пока еще не установили значение второго гуся.
— И когда вы сможете это выяснить?
— Когда надлежащим образом отдохну. — Кэдмон решил твердо стоять на своем, понимая, что в противном случае цепляться будет не за что. Затем, указав на Эди, он добавил: — Нам обоим нужно поесть и выспаться.
Этот предложение было сделано в основном ради Эди. По ее лицу Кэдмон чувствовал, что она находится на грани истощения. Если представится возможность бежать, Эди должна быть полной сил, чтобы воспользоваться шансом.
Макфарлейн нетерпеливо постучал по циферблату часов:
— Если через шестнадцать часов Ковчег Завета не будет у меня в руках, я убью эту женщину.
До сих пор беседа велась учтиво, но тут Кэдмон вспомнил старую пословицу, которая советовала, обедая вместе с дьяволом, пользоваться длинной ложкой.
— Я сделаю все что в моих силах, чтобы найти Ковчег, — заверил он.
Макфарлейн пристально посмотрел ему в глаза, едва скрывая за сдержанной внешностью бесконечную злобу.
— Ведите себя как вежливый гость, и с вами будут обращаться как с гостем. Я ясно выразился?
— Яснее не бывает.
— Не знаю, как ты, но с меня для одного дня чипсов достаточно, — проворчал Кэдмон.
— А также верзил с пистолетами, которые норовят треснуть чем-нибудь по голове.
Эди прищурилась, поскольку единственным освещением была узкая полоска света, пробивающегося под запертой дверью. По извращенным понятиям Макфарлейна, «кровать и стол» представляли собой тесную кладовку и пару пакетов подмокших чипсов.
— Но чтобы закончить на мажорной ноте, нас убаюкает журчание ручья, протекающего под мельницей.
Эди ничего не ответила, от этого самого журчащего ручья сквозь половые доски тянуло промозглой сыростью, и у нее уже начинали ныть суставы.
— Кстати, твоя пилка для ногтей спрятана под стелькой у меня в ботинке.
— Мой вклад более весомый… у меня в сапоге тысяча долларов. После нападения в Оксфорде я боялась, что у нас украдут сумку. — Ее мысли метались в разные стороны, и она уже сменила тему: — Я должна тебе кое-что сказать… я хорошо знаю Стэнфорда Макфарлейна.
— Вот как?
— Не в библейском смысле слова, — быстро поправилась Эди, — но я знаю сердце Стэнфорда Макфарлейна.
— И откуда? — заинтересовался Кэдмон.
— Мой дед по материнской линии был религиозным фанатиком. И если он был слеплен не из того же самого теста, что Макфарлейн, то, несомненно, из очень похожего. — Она язвительно рассмеялась над неприятным воспоминанием. — Мой дед считал, что свобода вероисповедания распространяется только на христиан-фундаменталистов.
— Поскольку ты тогда была еще маленькой девочкой, я удивлен, что ты не…
— Прониклась убеждениями деда? Сначала меня воспитывала мать, постоянно твердившая о том, чтобы начать жизнь сначала, и постоянно нарушавшая свое слово. Так что скептицизм у меня в крови, убедить меня в чем-либо очень нелегко. — Эди передвинула затекшие ноги, двоим в тесной кладовке было очень неудобно. — Я прослушала столько воскресных проповедей и знаю, что такие люди, как мой дед и Стэнфорд Макфарлейн, не спят ночами, поглощенные видениями мировой теократии. Хотя у меня сложилось впечатление, что, в отличие от деда, Макфарлейн считает себя ветхозаветным пророком.
— Одним из тех омерзительных ублюдков, кто молится перед тем, как пролить кровь? Гм.
— Вероятно, как раз сейчас он тоже молится, — кивнула Эди.
Положив руку ей на плечо, Кэдмон привлек ее к себе.
— Пока остается надежда отыскать Ковчег, ты в безопасности. Макфарлейн понимает, что, если сделает тебе плохо, я откажусь выполнять его требования.
— Неужели ты действительно веришь, что он сдержит свое слово?
В кладовке было слишком темно, чтобы разглядеть лицо Кэдмона, поэтому Эди скорее почувствовала, чем увидела его сардоническую усмешку.
— Мой опыт показывает, что верить врагу — это очень тонкое искусство.
Точно так же, как Эди почувствовала усмешку Кэдмона, она почувствовала, как та исчезла.
— Это я виноват, что ты оказалась втянута в эту заварушку. Я ни за что не должен был соглашаться на…
Эди закрыла ему рот рукой, заставляя замолчать.
— С тех пор, как я впервые встретилась с тобой в Национальной галерее искусств, все, что я делаю, — я имею в виду все, от приезда в Англию до страстной ночи любви и поездки в кузове рефрижератора, делаю по своей воле. Тут мы с тобой заодно, Кэдмон. И ни на секунду не сомневайся в этом. Мы никак не могли догадаться, что эти ублюдки закрепят на мне маячок.
— Ты хочешь сказать, что нападение на крытом рынке было лишь уловкой? Гром и молния, я должен был это предвидеть! С самого начала Макфарлейн идет на шаг впереди меня.
Уловив в его голосе самобичевание, Эди решила поскорее сменить тему:
— Теперь у нас осталось меньше шестнадцати часов, чтобы разгадать смысл этих двух гусей в корзине. Пока что нам известно только то, что один гусь изображает Филиппу. — Она вздохнула, прекрасно сознавая, что времени у них в обрез. — Жаль, что мы почти ничего не знаем про нее. Помимо того что она была замужем за Галеном, а затем ушла в монастырь, у нас больше нет никаких сведений.
— Монастырь… вот оно. Ты просто чертовски хороша, Эди Миллер!
Кэдмон заколотил кулаком по запертой двери кладовки.
— Черт побери, что там у вас происходит? — послышался из-за нее недовольный голос.
— Передай Макфарлейну, что я знаю, где спрятан Ковчег.
«Вперед, воины Христовы», — подумал Кэдмон, обратив внимание на то, что у всех четверых вооруженных людей, собравшихся вокруг стола, на правой руке перстень с иерусалимским крестом.
— И вы абсолютно уверены в том, что эти два гуся, изображенные на витраже, приведут нас к Ковчегу Завета? — указал Макфарлейн на лежащий на столе рисунок.
Кэдмон, сидевший перед переносным компьютером, оторвался от клавиатуры и оглянулся на своего врага. Он понимал, что нужен Макфарлейну только для одной цели. Как только цель эта будет достигнута, он больше не сможет защищать Эди.
Украдкой Кэдмон взглянул на запертую дверь кладовки в дальнем углу.
Каким-то образом ему необходимо придумать подходящую уловку, которой можно будет воспользоваться, чтобы выторговать свободу для Эди. До тех пор он откроет лишь столько, чтобы самую малость утолить ненасытный аппетит Макфарлейна, но не столько, чтобы обесценить себя самого. Стенфорд Макфарлейн должен верить, что без него он никогда не сможет найти Ковчег.
— Как я уже говорил до этого, один из гусей символизирует Филиппу в роли верной жены своего мужа, Галена Годмерсхэмского. После смерти Галена Филиппа ушла в монастырь, где и провела остаток своих дней. С учетом этого, я считаю, что второй гусь также изображает Филиппу: монахинь нередко называли «Христовыми невестами» или «верными женами Христа».
Макфарлейн медленно переварил брошенную ему «крошку» и спросил, подозрительно прищурившись:
— И какое отношение к делу имеет то, что вдова Галена стала монахиней?
Один человек уже пытался увести его по ложному пути, поэтому он не собирался делать ни шага, не получив сначала подробную «дорожную карту».
— Возможно, Филиппа забрала Ковчег с собой в монастырь. — Кэдмон ткнул подбородком в поисковую службу Оксфордского университета, запрошенную в Интернете. — Будем надеяться, мне удастся выяснить, в какой именно. Хотя на это, вероятно, потребуется время, поскольку в четырнадцатом веке действовали десятки монашеских орденов, ныне не существующих.
— Время — это как раз то, чего у меня мало.
Дожидаясь результатов поисков, Кэдмон гадал, чем вызвано нетерпение Макфарлейна найти Ковчег, и пришел к выводу, что самопровозглашенные воины Господа торопятся успеть к какому-то определенному сроку.
Хотя Кэдмон был сам заворожен древней тайной, которой занимались такие светила, как Ньютон и Фрейд, он остро сознавал, что сейчас были безжалостно загублены человеческие жизни: одержимость Макфарлейна Ковчегом Завета не знала границ.
— Так! Есть попадание, — объявил он, указывая на экран компьютера. — Согласно документу четырнадцатого века под названием «Registrum Archiepiscopi»…
— К черту латынь! — оборвал его Макфарлейн.
— Хорошо. — Получив взбучку, Кэдмон постарался изложить все как можно проще. — Вы сейчас видите перед собой реестр монастырей, составленный в 1350 году архиепископом Кентерберийским. Поскольку после эпидемии чумы прошло всего два года, полагаю, архиепископ постарался пересчитать всех поголовно. А если учесть, что в Средние века человек редко отъезжал дальше чем на тридцать миль от того места, где родился, сначала я буду искать Филиппу в списках по графству Кент.
Листая реестр, он думал о том, что сейчас действует, отталкиваясь лишь от догадки, и если эта догадка окажется ложной, последствия будут самыми плачевными.
— Вот она, — пробормотал Кэдмон. — Филиппа, вдова Галена из Годмерсхэма, значится послушницей обители Блаженной Девы Марии. Согласно записи, поступила в монастырь с приданым, приблизительно…
— Только скажите, где находится этот монастырь, — перебил его Макфарлейн.
— Он находится в деревушке Суонли, к юго-востоку от Лондона.
— Введи в джи-пи-эс, — повернулся к громиле с рассеченной головой полковник.
Верзила тонкой указкой, выглядящей нелепо в его огромной лапище, начал тыкать в экран портативного навигатора.
— Есть. Это на пересечении шоссе М-20 и М-25, — объявил он, передавая устройство своему начальнику.
Макфарлейн изучил выведенную на экран карту и произнес:
— Вы правы, Суонли находится примерно в тридцати милях от Кентербери. То есть мы доберемся туда меньше чем за час.
Кэдмон тряхнул головой, накладывая «вето». Полагая, что Макфарлейн готов прыгнуть выше собственной головы, он указал на очевидное:
— Если мы нагрянем в средневековый монастырь среди ночи, местная полиция непременно захочет узнать, что нам нужно. Особенно если монастырь числится среди объектов культурного наследия. Поскольку нам предстоит очень деликатная задача, лучше действовать при свете дня, чем под покровом ночи.
Макфарлейн смерил его долгим пристальным взглядом.
— Трогаемся в путь с рассветом, — объявил он наконец. Затем, прищурившись, добавил: — Но если вы рассчитываете обмануть меня, как этот маленький гарвардский червь, предлагаю вам хорошенько подумать, мой мальчик.
Хотя Кэдмон внутренне возмутился, услышав обращение «мальчик», он сдержал свой гнев и только заметил.
— Помните, что Суонли может оказаться лишь местом, где мы найдем следующее указание.
— Что вы хотите сказать — нам предстоит охота за сокровищами?
— Если вы хотите спрятать дерево, лучше всего спрятать его в лесу. Мы не узнаем, является ли обитель Блаженной девы Марии тем самым лесом, до тех пор, пока тщательно не исследуем место.
— Что ж, молите Бога, чтобы это оказался тот самый лес.
Услышав эти слова, Кэдмон догадался, что произойдет, если они не найдут Ковчег. В этой догадке фигурировали перерезанные горла и трупы, спрятанные на дне.
Наступил рассвет, сырой и тусклый. Стекла «Рейндж-Ровера» все еще были покрыты тонкой пленкой льда. Холодный ветер, казалось, продувал Эди насквозь, заставляя громко клацать зубами, — хотя она подозревала, что это обусловлено не столько температурой на улице, сколько страхом.
Их с Кэдмоном бесцеремонно разбудили и усадили на заднее сиденье машины. Впереди уселись водитель Санчес, угрюмый верзила, постоянно бормочущий себе под нос по-испански, и его напарник Харлисс, уроженец южных штатов, чье произношение было таким непонятным, что он с таким же успехом мог бы тоже говорить по-испански. Оба были вооружены, и оба ясно дали понять, что без колебаний воспользуются оружием.
Впереди, во втором «Рейндж-Ровере», ехали Стэнфорд Макфарлейн и его правая рука Бойд Бракстон. К облегчению Эди, после неудавшейся попытки изнасилования ей больше почти не приходилось сталкиваться со здоровенным верзилой. Понимая, что у Кэдмона и своих забот достаточно, она ни словом не обмолвилась ему о случившемся.
— Кажется, ты что-то говорил о том, что в средневековом лексиконе лебеди и гуси часто взаимозаменялись?
— Гм? — Погруженный в размышления, Кэдмон оторвал взгляд от окна. — Э… да, говорил.
— Тем более вероятно, что именно в этом местечке Суонли[47] мы найдем Ковчег.
— На самом деле я понятия не имею, спрятан ли Ковчег в монастыре. Возможно, обитель Блаженной Девы Марии окажется просто тем местом, где мы найдем следующее указание.
Эди ревниво провожала взглядом, как подручные Макфарлейна передают друг другу термос с горячим кофе.
— Мои ноги превратились в ледышки, — понизив голос, пожаловалась она, указывая на зеленые резиновые сапоги, которые ей выдали.
Кэдмон, обутый в такие же сапоги, сочувственно кивнул.
— Англичане изобрели резиновые сапоги, чтобы держать ноги сухими, а не в тепле. Хотя эти сапоги окажутся очень кстати, если нам придется идти через раскисшее от дождей поле.
Эди не стала указывать на очевидное — что бежать на полной скорости по вышеупомянутому раскисшему полю в тяжелых резиновых сапогах, болтающихся на ноге, будет невозможно.
Машины проехали в предрассветных сумерках минут двадцать, когда Эди увидела первый дорожный указатель с названием Суонли. Когда приблизились к окраине городка, она с удивлением обнаружила, что Суонли внешне ничем не отличается от американского жилого пригорода, с разбросанными тут и там торговыми центрами и ресторанами быстрого обслуживания.
Как можно будет отыскать Ковчег в этой огромной деревне?
— Не беспокойся, обитель расположена рядом с городом, — заметил Кэдмон, правильно догадавшись, о чем она думает.
Словно по подсказке, Санчес свернул со скоростного шоссе на двухполосную проселочную дорогу. Выглянув в окно, Эди подумала о том, как такие простые предметы — деревья вдалеке, бурые пастбища, каменные ограды — могут излучать прямо-таки кинематографическую красоту, контраст ландшафта и соседнего города был таким же разительным, как между полуночью и полнолунием.
Ехавший впереди «Рейндж-Ровер» Макфарлейна остановился, свернув на обочину. Санчес пристроился в нескольких футах позади.
— Это то самое место? — спросила Эди, не находя в сельском ландшафте ничего, хотя бы отдаленно напоминающего средневековый монастырь.
— Похоже на то, — ответил Кэдмон. — Макфарлейн ввел маршрут в компьютерную навигационную систему. Хотя нам, вероятно, придется пройти пешком через поле, чтобы добраться до места.
— Выходите, — открыл дверь Харлисс.
Держа в руке пистолет, он повел Эди и Кэдмона ко второй машине, а Санчес тем временем достал из багажника несколько больших, объемистых брезентовых сумок.
Макфарлейн подозвал к себе своих людей, приказав Эди и Кэдмону оставаться в стороне. Харлисс держал в руке портативный приемник джи-пи-эс, и все четверо прильнули к экрану. Эди прислушалась, но ей удалось разобрать лишь обрывки фраз: «Пути подхода… характер местности… препятствия… разведка».
— Они относятся к этому как к военной операции, — шепотом заметила она Кэдмону.
— Похоже на то.
— То есть мы играем роль неприятеля, да?
Поглощенный изучением окружающей местности, Кэдмон ничего не ответил.
— Ведите их сюда, — отрывисто приказал Макфарлейн.
Зажатые между двумя парами вооруженных людей, Эди и Кэдмон двинулись в северо-восточном направлении. Впереди на расстоянии ярдов двухсот виднелась густая роща. Бредя через поле, Эди размышляла о том, догадывалась ли Филиппа Кентерберийская, какую зловещую цепочку событий развязала своими четверостишиями?
Скорее всего, догадывалась.
Зачем еще эта женщина благородного происхождения, постригшаяся в монахини, потратила столько усилий, чтобы спрятать золотой сундук своего покойного мужа? Филиппа пережила ужасы чумы и, несомненно, винила Ковчег в смертоносной волне, захлестнувшей Англию.
Вчера вечером Кэдмон установил, что Филиппа принадлежала к монашескому ордену гильбертинок, основанному в Англии. Всего за шесть лет она проделала путь от простой послушницы до ключницы, ответственной за распределение еды. Талантливая женщина, обладающая управленческими способностями, Филиппа запросто могла устроить доставку Ковчега Завета в Суонли. Быть может, открыла тайну и сестрам-монахиням. Поскольку вся их жизнь была посвящена богослужению и молитвам, можно было не опасаться того, что тайну узнает какой-нибудь любопытный посторонний.
Держа в правой руке навигатор, Харлисс вел остальных к роще деревьев, растопыривших свои лишенные листвы ветви, подобно множеству больных артритом рук.
Эди разглядела за голой порослью каменную стену.
— Вижу! — возбужденно воскликнула она. — Это прямо за рощей!
Через несколько мгновений маленькая группа оказалась на поляне.
Эди быстро осмотрелась по сторонам и прошептала:
— Господи… монастырь разрушен.
Потрясенные, все шестеро застыли как вкопанные.
— Твою мать, что здесь произошло? — пробормотал Бракстон, высказывая вслух то, о чем, несомненно, подумали все.
От обители Блаженной Девы Марии остались только три каменных стены, прорезанных стрельчатыми окнами, из зияющих ниш свисали спутанные плети увядшего плюща.
— Вид у монастыря такой, словно его обстреляли из минометов. — Это уже был Макфарлейн, его огрубелые щеки горели едва сдерживаемой яростью.
— Полагаю, обитель Блаженной Девы Марии была разрушена в правление Тюдоров, — тихо заметил Кэдмон. — В 1538 году парламент под нажимом короля Генриха VIII издал официальный эдикт, известный как «Закон о роспуске монастырей». Новый закон позволил Генриху конфисковать всю собственность, принадлежавшую монастырям. При поддержке сверхрьяного местного населения, которое надеялось прибрать к своим алчным рукам церковные богатства, слуги короля разрушили множество монастырей, с крыш снимался свинец, а камни использовались для возведения светских зданий.
Эди не могла оторвать взгляд от печальных развалин: пустая готическая скорлупа, открытая небесам, пожухлая трава, покрытая коркой льда, сверкающая драгоценными камнями. Быть может, все дело было в утреннем тумане, но она готова была поклясться, что в воздухе до сих пор висел призрачный отпечаток ладана, восковых свечей и молитвенных песнопений.
Обернувшись, Эди посмотрела на Кэдмона, молчаливо вопрошая: «А что, если следующее указание было заключено в витраже, разбитом вдребезги столетия назад?»
Едва уловимо покачав головой, Кэдмон предостерег ее от того, чтобы высказывать подобные мысли вслух, и перевел взгляд на Стэнфорда Макфарлейна.
Эди поняла, что он хотел сказать. Если Макфарлейн решит, что игра окончена, они с Кэдмоном будут убиты прямо здесь. Во что бы то ни стало им нужно было делать вид, что «игра продолжается».
Испуганная внезапным криком, Эди непроизвольно обернулась.
На голой ветке дерева, громко каркая, сидела ворона.
От природы не суеверная, Эди тем не менее сочла это очень дурным предзнаменованием.
— Причин для беспокойства нет, — с напускным весельем объявил Кэдмон. — То, что монастырь разрушен, никоим образом не повлияет на наши поиски. Более того, это значительно упрощает нашу задачу.
— Вы что, полагаете, что я совсем спятил? — возразил Макфарлейн, указывая на пустоту между тремя уцелевшими стенами. — Здесь же ничего нет.
— Ха! «Есть у них глаза, но не видят».[48]
— И какое отношение имеет к этому царь Давид?
Понимая, что ему нужно «достать из шляпы кролика», Кэдмон ответил:
— Замечание царя как нельзя к месту. Ибо, хотя несведущий взгляд не видит ничего, кроме трех стен и пустыря, заросшего травой, сведущему взгляду открывается монастырь, такой, каким он когда-то был.
Несколько мгновений прошли в напряженной тишине.
— Продолжайте, — наконец неохотно пробурчал Макфарлейн, — я вас слушаю.
Обрадованный тем, что первое «прослушивание» прошло успешно, Кэдмон быстро оглянулся на Эди, подбадривая ее.
Он указал на пустырь, примыкающий к каменным стенам:
— Если хотите, можете присоединиться ко мне. Я намереваюсь произвести то, что археологи называют «прогулкой в поле». Поскольку мы не имеем возможности воспользоваться результатами аэрофотосъемки, нам придется медленно обойти место, обращая внимание на малейшие неровности на поверхности земли. Эти неровности позволят определить внешние границы монастыря. Когда это будет сделано, мы сможем начать поиски.
Хотя Макфарлейн неохотно кивнул, но в этом жесте присутствовало не высказанное вслух дополнение: праздная прогулка по пустырю должна принести осязаемые результаты.
Чувствуя, что «фокус с кроликом» внезапно стал гораздо более сложным, Кэдмон начал обзорную экскурсию со слов:
— Сначала краткое введение в монастырский уклад. В Средние века большинство обителей строили по стандартному образцу из трех зданий, как правило, двухэтажных, поставленных в виде подковы. И эта подкова примыкала к церкви. — Он указал на три уцелевших стены: — Как видите, развалины церкви — это все, что сохранилось от обители Блаженной Девы Марии.
— Если я правильно поняла, составленные подковой здания и церковь ограничивали внутренний двор, — заметила Эди.
— Совершенно верно. Подворье, или монастырский двор, как его чаще называют, представлял собой большое открытое пространство, ограниченное примыкающими друг к другу зданиями. Обычно он использовался в качестве огорода, а также для захоронения умерших.
В глазах Макфарлейна сверкнула искорка неподдельного интереса — он сразу же сообразил, какие возможности предоставляет монастырский двор.
— Полагаю, никто не придал бы значения глубокой яме, вырытой во дворе.
— Мы с вами мыслим одинаково. Далее, доступ во внутренний двор был открыт только для монахинь и послушниц, то есть для Филиппы это было идеальное место, чтобы спрятать Ковчег Завета. — Раскинув руки, Кэдмон указал на пустырь, от которого еще совсем недавно Макфарлейн готов был отмахнуться: — Здесь Филиппа могла оградить Ковчег от внешнего мира, в то же время бдительно присматривая за ним. Ну, что, начнем обход двора? — И он первым направился через заросший травой пустырь.
Макфарлейн последовал за ним, Эди и верзилы не отставали от них.
— Вот здесь, полагаю, находилась трапезная, — продолжал Кэдмон, обводя руками участок земли, покрытый спутанной травой и мелкими кустами. — Как вам, несомненно, известно, трапезная представляла собой большой обеденный зал, где монахини ели все вместе.
— …что-то вроде матросской столовой, — прыснул один из громил.
Не обращая на него внимания, Кэдмон прошел вперед метров пятнадцать:
— А вот здесь находилась умывальня.
— Монахини там мылись? — догадалась Эди.
— Совершенно правильно, — кивнул он. Он прошел еще пятнадцать метров: — А здесь была кухня.
— Откуда вам все это известно? — подозрительно спросил Макфарлейн, переводя взгляд с одного указанного места на другое.
— Если присмотритесь внимательно, вы увидите чуть приподнятый холмик, — снисходительно усмехнулся Кэдмон. — Это выгребная яма, или, говоря по-простому, яма для отбросов. А если посмотреть на умывальню, будет видна небольшая впадина.
— Образованная водой, столетиями стекающей на землю, — снова догадалась Эди.
— Вы удовлетворены? — Вопрос этот Кэдмон обратил к человеку, который держал в руках их судьбы.
Макфарлейн перевел взгляд с «кухни» на «умывальню» и согласно кивнул.
— Что ж, идем дальше. — Кэдмон продолжил экскурсию. — Прямо перед нами, с противоположной стороны двора стоял жилой корпус. А напротив церкви располагалась молельня, а также покои настоятельницы. Итак, определив местонахождение всех четырех монастырских построек, мы теперь можем прикинуть границы внутреннего двора.
— И вы уверены, что Ковчег зарыт где-то во дворе? — обвел взглядом пустырь Макфарлейн.
Кэдмон заколебался. Вопрос был очень коварным.
— У меня есть все основания полагать, что Филиппа сочла монастырский двор надежным местом для того, чтобы спрятать Ковчег. Хотя где именно во дворе она его зарыла, я пока что не представляю.
К его удивлению, это признание вызвало лишь небрежное пожатие плечами. Повернувшись к своим подручным, Макфарлейн начал отдавать приказания:
— Санчес, неси металлоискатель. Сержант-комендор, ты работаешь с локатором, а Харлисс обеспечивает охрану.
Поскольку от Кэдмона больше ничего не требовалось, ему было приказано встать рядом с Эди под бдительным присмотром южанина с невнятной речью. Обнажив зубы в мрачной ухмылке, Харлисс снял пистолет-пулемет с предохранителя и снисходительно разъяснил:
— Чтобы быстрее вас перестрелять.
Осмотревшись вокруг, Кэдмон не нашел никаких намеков на путь к бегству. Поблизости не было ни одной фермы, куда могли бы бежать они с Эди, обитель Блаженной Девы Марии располагалась в уединенном месте. Вот если бы добраться до дороги, где остались «Рейндж-Роверы», тогда можно было бы попытаться остановить проезжающую машину. Но бежать под ливнем пуль было весьма сомнительным удовольствием. То есть оставалась только одна возможность: надо разоружить одного из подручных Макфарлейна. Задача не из легких, если учесть, что все трое отличались крепким телосложением и, вне всякого сомнения, умели постоять за себя.
— Что он делает? — спросила Эди, толкнув его локтем.
Санчес обходил монастырский двор, оставляя за собой воткнутые в землю флажки.
— Каждый раз, когда металлоискатель натыкается на спрятанный в земле металл, он пищит. После чего это место отмечается флажком, причем цвет флажка соответствует типу обнаруженного металла.
— О, поняла. Итак, полагаю, серый флажок обозначает серебро, оранжевый — бронзу, черный — свинец, а желтый — золото.
— Поскольку металлоискатель не может точно определить характер спрятанного под землей предмета, Бракстон с помощью локатора проверит все эти места на предмет наличия золота. Рабочая гипотеза предполагает, что Ковчег Завета действительно был сделан из чистого золота, — пояснил Кэдмон.
— Локатор? Ты хочешь сказать, такой, какой используют в аэропортах? — вопросительно подняла брови Эди.
— Не совсем. Этот, вместо того чтобы посылать радиоволны в воздух, направляет их в землю. Отраженные сигналы улавливаются приемником. — Он кивнул на небольшой переносной компьютер, который Бракстон закрепил на локаторе. — На основании силы и местоположения отраженных сигналов будет составлен план, который позволит определить размеры предметов и глубину их нахождения.
— В другой обстановке я бы сказала «клево», но сейчас у меня почему-то такое предчувствие, что от этого локатора зависит наша судьба.
Кэдмон, пришедший к такому же заключению, ничего не ответил. Беспокоясь о ближайшем будущем, он молча смотрел на Эди. На ее кудри, покрытые белоснежной вуалью утреннего тумана, на багровый синяк на правой щеке. У него мелькнула мысль, что сейчас она больше всего похожа на растрепанного беспризорника, сошедшего прямиком со страниц Диккенса. Храброго перед лицом опасности, но в то же время беззащитного.
— У меня что-то есть! — внезапно проревел Бракстон.
Услышав это, Кэдмон облегченно вздохнул.
— Кажется, мы попали в цель. — Затем, не в силах сдержать любопытство, окликнул Макфарлейна: — Можно взглянуть?
Тот кивнул, и Харлисс с почестями проводил их к компьютеру, держа под прицелом пистолета-пулемета, небрежно направленного им в спину.
— У меня тут целая куча маленьких неопознанных предметов, — сказал Бракстон, указывая на экран компьютера.
Кэдмон изучил изображение: сгенерированный компьютером план больше всего напоминал черно-белую фотографию лунной поверхности, причем ее обратной стороны.
Он постучал пальцем по маленьким точкам на экране.
— Полагаю, это камни, уцелевшие после того, как монастырь был разрушен. Но вот это кажется многообещающим, — добавил он, указывая на большой предмет, погребенный на глубине двух метров.
— Что бы это ни было, штуковина здоровенная. Сэр, прикажете ее выкопать?
Решительно сверкнув взглядом, Макфарлейн кивнул.
Через мгновение верзила уже вовсю размахивал заступом, словно разбойник в поисках золотых дублонов, нисколько не беспокоясь о том, чтобы вести раскопки правильно, осторожно снимая землю слой за слоем, сохраняя исторические артефакты, которые могут встретиться. Для этих людей значение имела только одна реликвия.
Бракстон орудовал заступом, Санчес помогал совковой лопатой, и работа продвигалась быстро. Надев наколенники, Макфарлейн опустился на землю у края ямы, пристально уставившись в растущее углубление. При виде его Кэдмон подумал о хищной птице, выжидающей возможность наброситься на добычу.
Тучи на небе встретились и столкнулись, сплавляясь воедино и проливаясь холодной моросью на непокрытые головы. Мелкие брызги дождя намочили седые волосы Макфарлейна, и острые пучки поникли, облепив голову подобно резиновой шапочке, из-за чего в профиль он принял вид ожившего свирепого кельтского воина. Хотя Кэдмон подозревал, что действительность гораздо хуже, чем все, сотворенное этим воинственным народом.
— Так, отлично! — торжествующе воскликнул Бракстон. — Нашли!
Выбравшись из ямы, Санчес поспешил к брезентовой сумке со снаряжением и достал моток веревки. Он бросил один конец своему напарнику, оставшемуся внизу.
— Не могу поверить… они действительно нашли Ковчег, — схватив Кэдмона за руку, прошептала Эди.
Санчес и Бракстон принялись вытаскивать находку на поверхность. Кэдмон затаил дыхание, готовый увидеть самую почитаемую реликвию в истории человечества.
«Она могла бы быть моей, — ревниво подумал он. — Если бы я разыграл карты по-другому».
Под кряхтение и приглушенные ругательства сундук извлекли на поверхность.
Его внешний вид был встречен потрясенным молчанием.
— По-моему, он не золотой, — пробормотала Эди, удостоившись уничтожающего взгляда со стороны Стэнфорда Макфарлейна.
— Нет, сундук сделан не из золота, — подтвердил Кэдмон, — а из более легкого металла. Вероятно, из бронзы. Трудно определить из-за грязи.
Больше того, сундук был заперт на массивный замок, от которого, естественно, не имелось ключа.
Бракстон провел тыльной стороной руки по перепачканному землей лбу, все еще не в силах отдышаться после напряженных усилий, и заметил:
— Быть может, Ковчег находится внутри.
— Открывайте, — распорядился Макфарлейн.
Одним могучим ударом заступа верзила сбил замок.
Стиснув зубы, Макфарлейн откинул крышку, и все уставились широко открытыми глазами на найденные сокровища.
Все, кроме Стэнфорда Макфарлейна.
— Что
Протянув руку, Кэдмон достал подсвечник замечательной работы. Затем изучил золотой кубок, украшенный драгоценными камнями.
— Это алтарные сосуды из разрушенной церкви, — сказал он, проводя рукой по украшенному затейливым узором дискосу. — Несомненно, монахинь заранее предупредили о приближении королевских слуг. Полагаю, они зарыли сокровища, чтобы их не конфисковали. — Он обвел рукой золотые предметы. — Должен признать, не бог весть какие сокровища, но все же что-то это стоит. Вы без труда найдете покупателя на…
— Земные богатства меня не интересуют, — перебил его Макфарлейн. — Награда ждет меня в следующей жизни. — Обернувшись, он выразительно посмотрел на Эди и, подобно древним патриархам Ветхого Завета, спокойно произнес: — Убейте ее.
Получив приказ совершить казнь, верзила поднял заступ.
Кэдмон бросился вперед.
Однако Харлисс и Санчес, предвидя это движение, схватили его за руки, не позволяя вмешаться.
— Нет! — закричал Кэдмон, отчаянно вырываясь.
— Вчера вы дали мне шестнадцать часов на то, чтобы найти Ковчег Завета! У меня еще осталось сорок минут! — крикнул Кэдмон, пытаясь освободиться от своих здоровенных противников.
Макфарлейн посмотрел на него, обдумывая этот отчаянный призыв, — оживший суровый Моисей работы Микеланджело.
— Полковник Макфарлейн, я знаю, что вы человек слова, — выдавила Эди, с навернувшимися слезами, дрожа всем телом от страха. — Пожалуйста, дайте Кэдмону шанс. Без него вам никогда не найти Ковчег!
Размышляя над этим потом, Кэдмон пришел к выводу, что именно последнее предостережение и решило исход дела. Эди умело сыграла на одержимости Макфарлейна, а именно на его страхе не получить то, что стало для него предметом неестественной страсти.
Смягчившись, Макфарлейн отрывисто кивнул:
— У вас есть ровно сорок минут. Если не хотите увидеть, как голова мисс Миллер лопнет подобно перезрелой дыне, вы
Получив приказ об отсрочке казни, Бракстон опустил заступ. Взглянув на Эди, Кэдмон поборол сильное желание согнуться пополам и исторгнуть содержимое желудка.
— Я найду ваш проклятый золотой сундук, — пробормотал он, глядя на часы. Отсчет времени начался.
Тиканье часов было подобно зловещим ударам гонга. Кэдмон старался не обращать внимания на выражение ужаса, застывшее у Эди на лице. Запас драгоценных минут неудержимо таял, и нужно было полностью сосредоточиться на стоящей перед ним задаче. С этой целью Кэдмон медленно обернулся на месте, изучая зимний ландшафт вокруг развалин монастыря. Голые деревья. Увядшая трава. Обвалившиеся стены часовни.
Здесь было что-то такое, что он не видел.
Вдалеке послышалось громкое курлыканье — лебедь призывал свою подругу.
— Лебеди и гуси, — пробормотал Кэдмон, гадая, неужели решение загадки Филиппы действительно настолько простое. Рассчитывая на благосклонность, он повернулся к Макфарлейну: — В средневековом лексиконе эти два слова взаимозаменялись, обозначая одно и то же. И если вы вспомните, на витраже Кентерберийского собора были изображены два гуся, символизирующие то, что лебеди и гуси выбирают себе пару на всю жизнь.
— Я вас не понимаю, — нахмурился полковник.
— Это местечко называется Суонли. На средневековом английском четырнадцатого века слово «ley» обозначало «луг».
— Кажется, я догадалась! — воскликнула Эди, понимая значение топонимического названия. — Слово «суонли» можно грубо перевести как «лебединый луг». Значит, нам нужно искать луг. Или лебедей. Или и то, и другое вместе.
— Что за вздор вы мелете? Лебеди плавают по воде, они не бегают по заросшему травой полю, — резко бросил Макфарлейн, указывая на окрестную равнину.
— Я первым готов признать, что это сочетание слов кажется бессмысленным. Тем не менее оно имеет в данном случае огромное значение. В своих четверостишиях Филиппа говорила о себе как о «преданном гусе». В Кентербери мы нашли витраж, на котором Ковчег Завета изображен вместе с двумя гусями в корзине. И вот теперь мы находимся здесь, в местечке под названием Суонли. Поверьте, это
Получив соответствующий приказ от своего командира, мускулистый прислужник сверился с портативным устройством:
— Точно, примерно в двухстах метрах к востоку отсюда есть какой-то водоем.
— В таком случае я предлагаю, не теряя времени, проследовать к указанному месту.
Не услышав возражений, Кэдмон предложил Харлиссу указывать путь. Санчес остался у развалин собирать оборудование. Бракстон, небрежно положив на плечо заступ, с мощным пистолетом «дезерт игл» в правой руке, замыкал шествие.
Маленький отряд направился в новое место. Сырой ветер шевелил голыми ветвями, и те тревожно перешептывались, словно предостерегая об опасности.
— Пожалуйста, скажи, что мне осталось жить больше чем тридцать с чем-то минут, — понизив голос, сказала Эди, украдкой оглянувшись на Макфарлейна.
— Крепись, — тоже шепотом ответил Кэдмон, не желая допустить, чтобы она думала только о том, какое ограниченное время им отведено. По своему опыту он знал, что лучше иметь дело с подвластными величинами, чем зацикливаться на недоступном.
— Да, да, знаю. Я должна расправить плечи. Поднять голову. Или еще какое-нибудь глупое клише.
Хотя внешне Эди казалась сдержанной, Кэдмон уловил в ее голосе панику. Опасаясь, что она окончательно поддастся ужасу, он сжал ей руку и тихо проговорил:
— Шанс обязательно представится. Так бывает всегда. И когда это произойдет, мы должны будем за него ухватиться. Времени на размышления не будет, понятно?
Его слова возымели свое действие. Эди кивнула, и у нее в глазах появился мстительный блеск. У Кэдмона мелькнула мысль, что она выразительно представила себе одну мрачную сцену с участием одного верзилы и очень острого заступа.
Вскоре они вышли к пруду, по оценке Кэдмона, имевшему площадь добрых десять акров. Посреди водоема тянулась узкая полоска земли.
— Это же здорово,
Кэдмон покачал головой, отметая ее предположение:
— Полагаю, крест стоял еще до того, как был построен монастырь. Однако Филиппа, несомненно, поняла его значение. Подобно Ковчегу Завета, крест является точкой прямой связи между землей и небесами.
Он украдкой взглянул на Макфарлейна. Тот пристально смотрел на одинокий крест, словно это был какой-то таинственный маяк.
Кэдмон понял, что добился своей цели.
— Вполне вероятно, еще до возведения монастыря это место использовалось в качестве святилища, — продолжал он. Затем, указав на поразительно чистую стеклянную водную гладь, добавил: — Пруд наверняка питается родниковой водой. Такие родники часто посвящали местным святым.
— То есть это место поклонения, да?
— Островок был для Филиппы Кентерберийской самым подходящим местом для того, чтобы спрятать самую почитаемую реликвию всего христианского мира. — Кэдмон указал на четверку лодок, причаленных к берегу. — Не думаю, что местные рыбаки будут возражать, если мы воспользуемся их плавсредствами. То есть нам предстоит плыть к острову. Полагаю, по двое в лодке.
Макфарлейн подошел к берегу, изучил покачивающиеся на воде лодки и сказал:
— Сержант-комендор, ты поплывешь с женщиной. Харлисс, дождись, когда подойдет Санчес со снаряжением. Мы с Эйсквитом отправимся первыми.
Отдав распоряжения, он отвязал одну из лодок и жестом приказал Кэдмону сесть в нее.
— Будем надеяться, старушка сохранила ходовые качества, — пробормотал Кэдмон, беря весла и начиная грести к островку.
Макфарлейн ничего не ответил, устремив немигающий взор на высокий крест из известняка, стоящий часовым посреди маленького острова.
В течение нескольких минут единственными звуками были скрипы и стоны деревянных весел, равномерно вспарывающих холодную воду, да редкие крики гнездящихся на пруду лебедей. Дождь прекратился, и над поверхностью висели извивающиеся щупальца белого тумана, облепившего пруд покрывалом.
Как только нос лодки уткнулся в островок, Макфарлейн выбрался из лодки и торопливо зашлепал по воде, доходящей до щиколоток и ласкающей заросший травой берег. Не скрывая своего нетерпения, он жестом приказал Кэдмону привязать лодку к прибрежным кустам. Через мгновение рядом причалила лодка с Эди и верзилой. Затем все четверо направились к кресту.
Прекрасно сознавая, что у него осталось всего восемнадцать минут, Кэдмон ощупал источенный временем камень. Если указание было высечено на кресте, боги дождя и зефиры ветра давно позаботились о том, чтобы его стереть.
Не теряя надежды, он обошел вокруг креста, при этом его правый сапог наткнулся на твердую неподатливую поверхность. Охваченный любопытством, Кэдмон присел на корточки и раздвинул пожухлую траву.
— Что вы делаете? — прошипел Макфарлейн, подходя к нему.
— Тут в земле что-то есть. Кажется, это… да, это какая-то плита. У вас есть носовой платок или какая-нибудь тряпка? Мне нужно вытереть поверхность.
Макфарлейн подал знак верзиле, без слов приказывая ему снять с головы черную вязаную шапочку.
Взяв шапочку, Кэдмон принялся усиленно оттирать бронзовую плиту размером десять на десять дюймов, за долгие годы собравшую на своей поверхности толстый слой грязи. Работая, он заметил, как на него упала чья-то тень, и, подняв глаза, увидел склонившуюся Эди. У нее на лице была написана тревога. Как и он сам, она понимала, что ее жизнь по-прежнему висит на волоске, что на этой бронзовой плите в этом странном месте написано, жить ей или умереть. Страх — мощный катализатор, Кэдмон с удвоенной силой принялся оттирать плиту.
Потребовалось несколько минут сосредоточенной работы, чтобы открыть одну-единственную строчку латинского текста.
Глядя на плиту, он ощутил, как под воздействием этой строки у него судорожно заколотилось сердце, и, становясь похожим на человека, который только что увидел мелькнувшее привидение, прошептал, словно волшебное заклинание:
— Hic amicitur archa cedris.
— Что это означает? — нетерпеливо спросил Макфарлейн, отталкивая его, чтобы самому осмотреть плиту.
Кэдмон медленно выдохнул, стараясь совладать с собой:
— На плите написано: «Здесь спрятан Ковчег Завета».
— Сейчас будет извлечено corpus delicti.[49] Но не мной, — пробормотал Кэдмон, подходя так близко к Эди, что та ощутила исходящее от его тела тепло. А также мучительную боль, вызванную тем, что не ему предстоит найти Ковчег Завета.
Она прижалась к нему, клацая зубами от пронизывающего ветра.
Стоя в нескольких шагах от того места, где слаженно работали заступом и совковой лопатой Бракстон и Санчес, они видели, как стремительно продвигаются раскопки. Каменный крест уже наклонился, поддаваясь тому деятельному безумию, которое последовало за переводом надписи на бронзовой плите. Уверенные в том, что плита с надписью является огромным крестом, нанесенным на карту сокровищ, подручные Макфарлейна не потрудились изучить место, единодушные в том, что Ковчег Завета погребен под крестом.
— Невозможно представить, что вот уже почти семьсот лет никто не видел Ковчег Завета, — заметила Эди только для того, чтобы унять ужас. Судя по ее часам, оставалось всего шесть минут, чтобы найти Ковчег. — Теперь я знаю, что почувствовал Гален Годмерсхэмский, обнаружив Ковчег на Ездрилонской равнине.
— Если помнишь, ему пришлось сразиться в смертельном поединке с двумя другими рыцарями, чтобы завладеть реликвией. — Как и она, Кэдмон не мог оторвать взгляд от углубляющейся ямы. — Однако, если это даст возможность уйти живыми и невредимыми, я с радостью откажусь от всех притязаний на награду.
— Почему-то мне кажется, что твой голос не будет иметь решающего значения. Так что по-прежнему останется вопрос, как сразиться с этой жуткой троицей. — Те несколько минут, пока они плыли к островку, Эди пришлось выслушивать угрозы Бракстона, горящего желанием найти жертву, и сейчас она остро сознавала тот факт, что враг превосходит их числом и оружием. — Стратег из меня никудышный, и все же я думаю, что этот уединенный островок, затерявшийся в глуши, едва ли можно считать нашим преимуществом. Даже если нам удастся ускользнуть и отвязать лодку, мы ни за что не сможем добраться до берега достаточно быстро.
— Как и ты, я опасаюсь, что, если мы попытаемся бежать, пруд Филиппы станет нашей водной могилой.
— Итак, что нам остается?
— Ничего хорошего, — тихо ответил Кэдмон, не имея привычки подслащивать горькую правду.
Краем глаза Эди заметила, что Макфарлейн осторожно достал какие-то предметы из брезентовой сумки, которую привез на остров Санчес. Расстегнув молнию водонепроницаемого чехла, он достал длинный свободный белый халат и что-то вроде полосатого передника. Не обращая никакого внимания на двух любопытных свидетелей, снял с себя дождевик, затем, подняв руки, натянул халат поверх мешковатых штанов и свитера армейского образца. Сверху повязал передник, как можно туже затянув его на поясе.
Облачившись в этот странный наряд, полковник открыл футляр и достал оттуда украшенный драгоценными камнями предмет, который Эди тотчас же узнала и толкнула Кэдмона в бок.
— Смотри, это «Камни огня».
С театральной торжественностью Стэнфорд Макфарлейн надел золотой наперсник.
— Во имя всего святого, что он делает? — пробормотала она, внезапно осененная мыслью, что у этого опасного человека, вероятно, не все дома.
— Если я не ошибаюсь, Макфарлейн готовится лицезреть Ковчег Завета. Вот почему он облачился в наряд иудейских первосвященников.
Прищурившись, Эди разглядывала наперсник. Он показался ей не совсем таким, каким она видела его в последний раз. Похоже, Макфарлейн вставил двенадцать камней в новую золотую оправу. Быть может, в таком виде наперсник действовать не будет, и Макфарлейна испепелит на месте адское пламя, как тех нацистов в фильме «В поисках утерянного ковчега»?
— Согласно Библии, необходимую защиту для контакта с Ковчегом предоставляли первосвященнику двенадцать камней, а не золотой наперсник, — заметил Кэдмон.
Снисходительно усмехаясь, к ним подошел Макфарлейн.
— Мою безопасность обеспечат непоколебимая вера и «Камни огня», — объявил он, судя по всему, услышав последнее замечание Кэдмона. — Ибо если Ковчег был сделан Моисеем в соответствии с прямыми указаниями Бога, то же самое можно сказать и про «Камни огня». Как вам наверняка известно, двенадцать камней для священного наперсника Бог подарил Моисею, первому хранителю Ковчега.
— Из этого следует, что вы сами назначили себя новым хранителем Ковчега, — ответил Кэдмон.
— Я посвящен в хранители.
— Мм… очень интересно. — Скрестив руки на груди, Кэдмон невесело улыбнулся. Эди почувствовала, что он собирается воспользоваться единственным оставшимся у него в распоряжении оружием — величайшим умом. — Известно ли вам то, что первоначально «Камни огня» принадлежали Люциферу?
Макфарлейн прищурился, его гнев был только что не комичным.
— Ага! Вижу, это предание вам знакомо, — безмятежно продолжал Кэдмон. — В таком случае вам, несомненно, известно, что на страницах Апокрифа, двенадцати книг, изъятых из протестантской Библии, содержится рассказ о том, как Бог подарил «Камни огня» своему любимчику, прекрасному и надменному Люциферу. Люцифер гордо носил наперсник как символ своего исключительного статуса среди небожителей. — Склонив голову набок, он осмотрел украшенную драгоценными камнями реликвию. — Странно думать, что этот самый наперсник, который вы сейчас надели, когда-то был украшением Князя тьмы.
Трое подручных Макфарлейна разом взглянули на «Камни огня». Эди почувствовала, что слова Кэдмона напугали их.
Хотя Бракстон был бесконечно предан своему командиру, Харлисса или Санчеса, похоже, можно было убедить переметнуться на другую сторону. Если, конечно, они с Кэдмоном нажмут на нужные рычаги.
В надежде на то, что бесславное происхождение реликвии вызовет смятение в рядах противника, Эди задала очевидный вопрос:
— Что произошло с «Камнями огня» после того, как Люцифер был изгнан из рая?
Говоря это, она обратила внимание, что все трое подручных Макфарлейна внимательно прислушиваются к ее словам.
— «Камни огня» перешли к архангелам Михаилу и Гавриилу. Они не только взяли наперсник под свою совместную опеку, именно их образы, предположительно, украшают крышку Ковчега. — «Подхватив мяч», Кэдмон выразительно посмотрел на Бракстона, Харлисса и Санчеса, после чего снова обратил свое внимание на Макфарлейна: — Вы полагаете, вашим ребятам безопасно находиться в непосредственной близости с Ковчегом? В отличие от вас у них нет защиты на случай непредвиденных обстоятельств.
— Да, я слышала, что вылечиться от рака кожи очень непросто, — снова заговорила Эди. — И, насколько мне известно, от чумы лекарства нет до сих пор. — Увидев, как у Санчеса отвисла челюсть, она решила разыграть фактор страха по полной: — О, и не будем забывать этих несчастных из Вефсамиса. Очень некрасивая история, должна вам сказать.
Вытянув шею, Кэдмон заглянул в яму, достигшую глубины пяти футов, и обратился к Бракстону и Санчесу:
— Ваш командир говорил вам о том, что Ковчег Завета на самом деле представляет собой оружие массового поражения, которое в свое время использовалось для уничтожения врагов Израиля? Лично я считаю, что Десять заповедей были начертаны на кусках радиоактивного…
— Ложь! От первого и до последнего слова! — взревел Макфарлейн. Его лицо приобрело нездоровый багровый оттенок.
Судорожно стиснув черенок лопаты, Санчес застыл.
— Но, сэр, что, если…
— Продолжайте копать!
— Слушаюсь, сэр, — ответил Санчес, с новым рвением принимаясь кидать лопатой землю.
Поняв, что маятник качнулся в противоположную сторону, Эди опустила плечи и прошептала:
— Увы надеждам обратить в новую веру одного из фанатиков.
— Не зря их называют истинными верующими, — ответил Кэдмон.
Хотя внешне это и не было заметно, Эди чувствовала, что он так же переживает об упущенной победе.
Услышав громкий металлический лязг, Макфарлейн поспешил к яме.
— Сэр, мы наткнулись на какой-то металлический ящик! — возбужденно доложил Бракстон.
Эди сглотнула комок страха размером с хорошую сливу.
— Полагаю, они действительно нашли проклятый Ковчег Завета. — Кэдмон, словно одержимый, не отрывал взгляд от вырытой ямы.
Повторяя действия в развалинах монастыря, Санчес достал моток веревки, и вдвоем с Бракстоном они закрепили закопанный предмет.
Снисходительно усмехнувшись, Макфарлейн повернулся к Кэдмону:
— Вы случайно не знаете значение слов «апокалипсис» и «кара»?
Если Кэдмон и нашел этот вопрос странным, он никак это не показал.
— Апокалипсис происходит от греческого слова «апокалупсис», означающего «откровение». Ну, а второе слово происходит от греческого «тлипсис», означающего «несчастье». Ну как, экзамен сдан?
Усмешка Макфарлейна стала еще шире.
— Нет, не сдан. Потому что, подобно большинству, вы не отдаете отчета о концепции могущества, заключенного в этих двух словах, пророческой правды, раскрываемой ими. Большинство людей считает Страшный суд сказкой, которая никогда не сбудется.
— Насколько я понимаю, вы придерживаетесь иного мнения?
— «И буду судиться с ним моровою язвою и кровопролитием, и пролью на него и на полки его и на многие народы, которые с ним, всепотопляющий дождь и каменный град, огонь и серу».[50]
Слушая этот словесный поединок, Эди чувствовала, как у нее в груди разливается очень неприятное ощущение.
Эти слова она уже слышала. Давным-давно, когда ее заставляли сидеть и молча слушать, как дед каждый вечер читает вслух затрепанную семейную Библию.
Пророчества Конца света.
Библия была полна ими, как Ветхий, так и Новый Завет. И в детстве эти рассказы о болезнях, голоде и всеобщей войне вселяли в Эди ужас.
— Я знаю этот библейский стих… — прошептала Эди. — Он из книги Иезекииля.
Вспомнив, что ее в детстве заставляли сидеть на «библейской диете», Кэдмон повернулся к ней и первого же взгляда понял, что цитата Макфарлейна повергла ее в ужас.
— Никак не думал, что вы знакомы с этими пророчествами, — равнодушно заметил Макфарлейн.
— Мой дед придерживался той же веры в Конец света, абсолютно убежденный в том, что война Иезекииля, как он ее называл, маячит на горизонте, — пожала плечами Эди.
— В таком случае вы, несомненно, должны знать, что древние пророчества были даром Господа, светом среди духовных болезней, которые так распространены в наши дни. Много столетий назад пророк Иезекииль ясно пересказал план Бога по спасению человечества от сил зла, маячащих на горизонте. — Макфарлейн говорил властным тоном, словно делясь великой чудесной тайной.
— Это лишь доказывает то, что я уже давно поняла сама… такие разжигатели войны, как вы, очень часто используют библейские пророчества для оправдания собственных проникнутых ненавистью целей. — Обычно бледные щеки Эди залились яркой краской, и Кэдмон догадался, что для нее в этом споре есть личная составляющая. — Многие христианские фундаменталисты считают стихи книги Иезекииля подробным планом вторжения в Израиль, составленным союзом соседних государств и известным как битва Гога и Магога, — продолжала Эди, обращаясь напрямую к Кэдмону. — Далее, они уверены в том, что эта битва произойдет в последние дни.
Кэдмон предположил, что под этими словами Эди подразумевает Апокалипсис, вокруг которого поднято столько шума. Конец света, каким мы его себе представляем. Что-то вроде «всем встать на колени и прощаться с жизнью».
А что, если одержимость Макфарлейна Ковчегом каким-то образом переплелась с представлениями об Апокалипсисе? Если это так, сохрани их Бог, история полна рассказов о тех, кто провозглашал близкий конец света. Практически неизменно эти «провидцы» оставляли за собой только боль и горе.
— Мне любопытно узнать об этой так называемой битве Гога и Магога, — сказал Кэдмон. Во время своей работы на правительство Ее величества он выяснил, что информация является силой — порой единственной силой, которой можно поразить врага. — Где именно должно произойти это столкновение?
— Великая битва состоится в горах Израиля.
— Понятно. — Кэдмон был заинтригован этим признанием. — И кто будет участвовать в этой схватке титанов?
— Пророк Иезекииль ясно пишет о союзе государств далекого севера, известном как «земля Магог». Правит этим союзом Гог, князь Роша, Мешеха и Фувала, — пояснил Макфарлейн.
Кэдмон молча осмыслил то, что для непосвященного слуха показалось бы полной белибердой.
— Я так понимаю, что под Рошем подразумеваются росы, древнее племя, жившее на территории современных Украины и России. Так что, предположительно, северный союз будет составлен из стран бывшего Восточного блока.
— Многие из которых, такие как Казахстан и Таджикистан, являются исламскими государствами, — напомнила Эди.
— Согласно Иезекиилю, войско Гога поддержат государства Персия, Куш и Пут, — продолжала она, демонстрируя свои обширные знания Библии.
— Иран, Судан и Ливия, если я правильно помню древнюю историю, — прибавил Кэдмон и замолчал, обдумывая все услышанное. Затем, обнаружив вопиющее несоответствие в пророчестве, сказал: — Предположим, пророчество Иезекииля действительно предсказывает вторжение в Израиль союза стран во главе с Россией. Какая у России может быть причина развязать такую войну?
Макфарлейн посмотрел на него так, словно глупее вопроса нельзя было придумать.
— Экономическая и политическая нестабильность являются достаточными причинами, вы не согласны? В конце концов, Израиль является «Кремниевой долиной» Ближнего Востока.
— И не забывайте о том, что в Мертвом море сосредоточены полезные ископаемые, а на территории Израиля находятся нетронутые запасы нефти, — добавила Эди, и у Кэдмона мелькнула мысль, не верит ли она сказкам об Апокалипсисе? — Если учесть, что в арсенале России и Израиля есть ядерное оружие, последствия такого столкновения будут катастрофическими.
— Должен признать, подобный сценарий нельзя сбрасывать со счетов, Ближний Восток является крайне нестабильным регионом, — произнес Кэдмон, отвечая на последнее замечание Эди. — Хотя если такой конфликт и разразится, устроен он будет человеком, а не Богом. Жажда нефти в мире неуемная, а Россию тревожат те беспрецедентные меры, какими Соединенные Штаты закрепляют свои позиции в арабском мире. Пусть «железный занавес» упал, но былое противостояние сохраняется и по сей день.
— Пророк Иезекииль описывает предстоящую битву простым и точным языком. — Глаза Макфарлейна зажглись маниакальным блеском. — Достаточно прочитать любую газету, чтобы понять, что предсказанная битва Гога и Магога может разразиться со дня на день.
Все еще не убежденный, Кэдмон скрестил руки на груди:
— Пророчества — это очень скользкая штука. Хотя мне любопытно узнать, кто, на ваш взгляд, выйдет победителем, если это ужасное столкновение все-таки произойдет?
— Ну, как же, Израиль, разумеется. И эта победа убедит как иудеев, так и христиан в том, что Господь по-прежнему среди них, как это было в те стародавние времена, когда он на протяжении сорока лет жил среди людей во время их скитаний по пустыне. И в память об этой победе в Иерусалиме воздвигнут новый храм. И как только он будет построен, Ковчег Завета вернется на свое законное место.
Кэдмон взглянул на троих верзил, которые вытаскивали из ямы сундук с сокровищами. Время действовало против них с Эди. Особенно если плодом раскопок явится что угодно, кроме заветного приза.
— Почему вы рассказываете мне все это? Разве подобные откровения не равносильны тому, что кота выпустят из библейского мешка?
Макфарлейн шагнул к нему, и Кэдмон с удивлением увидел у него на лице просьбу:
— Я не зря делюсь с вами этим пророчеством… Я хочу, чтобы вы присоединились к нам в нашей священной борьбе. Богу всегда нужны закаленные, крепкие люди.
— …подобно тому, как это случилось с апостолом Павлом, направлявшимся в Дамаск, вам предоставляется возможность искупить свою вину. Прочитайте пророчества сами, и вы поймете, что я говорю правду.
Пораженный этим неожиданным предложением, Кэдмон молчал. Молчал до тех пор, пока верх не взял свойственный ему цинизм.
— Ах да, «вернейшее пророческое слово»,[51] — насмешливо заметил он, цитируя другого основателя церкви, Святого Петра.
— Я знаю, что вы человек, который ищет смысл своей собственной жизни и окружающего мира.
— Возможно, это и правда, но я не аморфная душа, готовая уцепиться за первого пророка, предлагающего верное исцеление от всех житейских невзгод.
Кэдмон сознательно сопротивлялся, понимая, что, если согласится на предложение Макфарлейна слишком быстро, тем самым раскроет свои карты.
— В ваших словах сквозит глубоко укоренившийся страх. Я могу освободить вас от этого страха. — Макфарлейн указал на троих верзил, вытаскивающих ящик на поверхность. — Мои воины Господа не знают страха.
— Он вешает тебе лапшу на уши! — воскликнула Эди, хватая Кэдмона за руку, словно опасаясь, что он переступит невидимую черту, отделяющую их от их Немезиды. — Я читала пророчества Иезекииля, и знаешь, что я думаю? Я думаю, Иезекииль был сумасшедшим, пророком Конца света, который, если бы он жил в двадцать первом веке, не слезал бы с таблеток от психоза, и его держали бы на очень коротком поводке. В одном из его так называемых «видений» говорится о том, как он наткнулся в пустыне на кучу сухих костей и якобы вдохнул в них жизнь, создав могучее войско. Быть может, это я сошла с ума, но пророчество кажется мне бреднями, родившимися в голове бездомного бродяги.
Прищурившись, Макфарлейн презрительно сверкнул на нее глазами.
Стремясь усмирить разбушевавшееся море, Кэдмон кашлянул, привлекая к себе внимание:
— Не буду рассуждать о психическом состоянии Иезекииля, но я знаю, что многие авторы Ветхого Завета выражались образно, не думая о том, что последующие поколения будут воспринимать их стихи буквально.
— Мне известно только то, — едко возразил Макфарлейн, — что божественное откровение, дарованное Иезекиилю, не просто осуществится. Битва Гога и Магога
— Но почему вы предлагаете мне встать в ваши ряды? Я уже много лет не заглядывал в англиканскую церковь.
— Мы найдем применение человеку с вашими способностями.
Услышав этот небрежный комплимент, Кэдмон задумался. У него возникло сильное подозрение, что Макфарлейну известно про его работу в МИ-5. Определенно, подобные способности такому человеку, как Макфарлейн, придутся по душе. Хотя у него в распоряжении и была личная маленькая армия, между простым солдатом и подготовленным сотрудником разведки огромная разница.
— Я бы с радостью присоединился к вашему делу, однако с одним непременным условием… вы должны освободить мисс…
— Кэдмон, не надо! — крикнула Эди, перекрывая его слова.
— …Миллер. Надеюсь, вы понимаете, что это не обсуждается, — добавил он, намереваясь проверить Стэнфорда Макфарлейна. А также проверить Эди. С этой целью Кэдмон строго посмотрел на нее, молчаливо приказывая смириться и терпеть.
— Эта женщина слишком много знает, — раздраженно ответил Макфарлейн. — Ей нельзя доверять.
— Я ей полностью доверяю. Разве этого не достаточно?
— Она — сосуд порока, недостойный вашего внимания. Мое предложение к ней не относится. — Не скрывая своего презрения, Макфарлейн сверкнул глазами на Эди. Воплощение ненависти.
На протяжении всей истории такие мужчины, как Стэнфорд Макфарлейн, горячо осуждали слабый пол, обвиняя женщин во всех бедах. Кэдмону почему-то всегда казалось, что эта ненависть порождена глубоко укоренившимся страхом перед присущей женщинам мудростью.
С тяжелым сердцем он предложил Эди молчаливое извинение, сознавая, что чудовища по самой своей природе лишены сострадания. Затем повернулся к полковнику:
— Ваше предложение вызывает у меня в памяти средневекового инквизитора, который пытается обратить в истинную веру несчастного еретика. Независимо от того, раскаивался ли еретик, дело, как правило, кончалось плохо. Для еретика, разумеется.
— Вижу, у вас зашорены глаза. Вы не способны узреть величие Господа. — Презрение Макфарлейна переросло в свирепую ярость, и он крикнул своим людям: — Харлисс, приготовь молельню!
— Слушаюсь, сэр!
Словно марионетка, Харлисс расстегнул одну из больших сумок со снаряжением.
Не в силах смотреть Эди в глаза, прекрасно сознавая, что потерял единственную надежду спасти ей жизнь, Кэдмон с удивлением почувствовал, что она положила голову ему на плечо.
— Когда придет конец, мы, по крайней мере, будем вместе, — прошептала Эди.
— Да… это точно.
— Есть какие-нибудь мысли относительно того, что они задумали? — кивнула она на стопки сложенной материи, которые доставал из сумки Харлисс.
— Шкурка барсука, отрез синей ткани и вуаль плотного плетения обычно использовались для того, чтобы завернуть Ковчег при транспортировке. Подозреваю, эти три слоя создавали примитивный изолятор. Очевидно, Макфарлейн собирается разыграть все по книге.
— Ты имеешь в виду Священное Писание?
— А то как же! Хотя текст Библии искажается до неузнаваемости, когда его произносит такой человек, как Макфарлейн.
Любопытство пересилило страх. Кэдмон наблюдал за тем, как остальные двое подручных вытащили из ямы большой металлический ящик. Быстрые прикидки в уме подтвердили, что по размерам ящик вполне может вмещать в себя Ковчег. Как это уже было в развалинах монастыря, Бракстон сбил замок одним мощным ударом заступа.
Медленно и почтительно Стэнфорд Макфарлейн открыл крышку.
Вытянув шею, Кэдмон все равно не увидел ничего, кроме сияния золота. Но что это было за золото, он не смог сказать. Однако от него не укрылось выражение благоговейного почтения, озарившее лица четверых человек, собравшихся вокруг открытого ящика, будто они попали в пещеру сокровищ Аладдина.
— «И явился ковчег завета Его в храме Его; и произошли молнии и голоса, и громы и землетрясение и великий град»,[52] — громким голосом прочитал нараспев Макфарлейн.
— Не забывай про дождь, — едва слышно прошептала Эди. — И про туман, — добавила она через мгновение, когда Харлисс привел в действие дымовую шашку, полностью скрывая происходящее от посторонних глаз.
— Иудейские священники окутывали Ковчег толстым покрывалом дыма от благовоний, скрывая его от взоров любопытных. — Говоря эти слова, Кэдмон отчаянно всматривался, но дымовой барьер был непроницаемым.
Через несколько мгновений из дыма появился Харлисс. У него в руках болтались две пары гибких пластиковых наручников.
— Мне приказано надеть на вас вот это.
— Вы хотя бы скажите — там, в ящике, Ковчег Завета? — спросил Кэдмон, отчаянно жаждая получить определенный ответ.
— О да, — медленно промолвил Харлисс, и на его небритое, грубое лицо вернулось завороженное выражение. — Два золотых ангела на крышке сундука не оставляют никаких сомнений.
Эти слова как громом поразили Кэдмона. Он пошатнулся.
Понимая, что сопротивление бесполезно, Кэдмон покорно дал Харлиссу надеть себе на руки наручники. Мысли его были прикованы к невероятной находке.
Тихо напевая под нос веселую мелодию, Харлисс оторвал от рулона кусок скотча.
— Не хотелось бы беспокоить соседей, — зловеще усмехнулся он и залепил Кэдмону рот. После чего таким же образом сковал Эди и залепил ей рот.
— У нас приказ перевезти вас на берег и отвести в уединенное место. Полковник говорит, что не подобает убивать вас там, где был найден Ковчег.
Второй раз за день над Эди навис призрак смерти. Однако сейчас, в отличие от тех проникнутых ужасом мгновений, когда она тряслась под острием занесенного заступа в руках Бракстона, у нее было время приготовиться к смерти, Харлисс и Санчес усадили их с Кэдмоном в «Рейндж-Ровер» и повезли в уединенное место милях в десяти к востоку от Суонли. Куда-то в сторону моря: Эди ощущала в воздухе отчетливый привкус соли.
Вдалеке слышались недовольные крики чаек, громовой рев реактивного двигателя. Знакомые звуки, вероятно последние, которые ей суждено услышать.
По крайней мере, она прожила больше, чем ее мать.
Обернувшись, Эди посмотрела на Кэдмона. С залепленным скотчем ртом, со связанными впереди руками, тот стоически смотрел на мелькающий за окном пейзаж. Эди захотелось узнать, использовал ли и он эти последние минуты, чтобы оценить прожитую жизнь. Он мог бы спасти себя там, на острове, но не сделал этого. Попытавшись вместо этого выторговать свободу для нее, Эди, вступил в переговоры с самым настоящим сумасшедшим. И хотя Эди злилась на него за то, что он упустил свой единственный шанс, она думала, что могла бы полюбить этого храброго, благородного англичанина.
Харлисс, которому опять отвели место рядом с водителем, обернулся:
— Скоро вы будете спать с ангелами. Полковник любит повторять, что «суды Господни истина, все праведны. Они вожделеннее золота… слаще меда и капель сота».[53]
Он достал из кармана куртки пачку «Кэмел» без фильтра.
— Я бы предложил вам, но… — ухмыльнувшись, верзила вытряхнул из пачки сигарету и щелкнул серебряной зажигалкой. Сделав глубокую затяжку, выпустил колечко дыма Эди в лицо.
Вдохнув дым носом, Эди закашлялась. Сидящий рядом Кэдмон заерзал; его невнятный протест прозвучал так, словно он пытался говорить под водой.
Не обращая внимания на эту драму, Санчес свернул на пустынную проселочную дорогу. «Рейндж-Ровер» закачался на рессорах, медленно продвигаясь по ухабам и рытвинам. Они проехали с полмили, когда Санчес затормозил и заглушил двигатель.
Эди и Кэдмон одновременно повернулись и посмотрели друг на друга.
Покрутив головой по сторонам, Харлисс одобрительно кивнул:
— По-моему, отличное местечко. По этой дороге уже давно никто не ездил. — Он повернулся к своему напарнику: — А ты что думаешь?
— А я думаю, что мне нужно посрать, — отрезал Санчес, отстегивая ремень.
— Господи! По твоему кишечнику можно сверять часы.
— Заткнись и достань из бардачка бумагу.
Вскоре Санчес, зажав в руке пачку гигиенических салфеток, уже бежал к ближайшей рощице. Харлисс, со свисающей в уголке рта недокуренной сигаретой, открыл дверь и вышел из машины. Захлопнув дверь, он потянулся, затем обошел машину спереди. Облокотившись на капот, повернувшись к пленникам спиной, он продолжил травить себя никотином.
Как только они остались одни, Кэдмон настойчиво ткнул Эди локтем. Убедившись в том, что она обратила на него внимание, он выразительным взглядом указал на карман куртки.
Когда их утром заставили переобуться в резиновые сапоги, Кэдмон сумел достать пилку из снятых ботинок и перепрятать ее в карман куртки. Поскольку его уже тщательно обыскивали, рабочая гипотеза заключалась в том, что повторно его обыскивать не будут. Эди поняла, что со связанными руками Кэдмон достать пилку не сможет. Однако ее руки, хотя и тоже связанные, были гораздо миниатюрнее.
Быстро откинув клапан кармана, она засунула руки внутрь. Ей потребовалось лишь мгновение, чтобы достать из кармана пилку.
«И что теперь?» — беззвучно спросила она.
Кэдмон знаком попросил передать ему пилку. Затем, крепко зажав ее переплетенными пальцами, предложил Эди перерезать наручники.
Несколько секунд лихорадочных движений пилкой — и пластик лопнул.
Освободив руки, Эди тотчас же потянулась к скотчу, которым был залеплен ее рот. Кэдмон отчаянно затряс головой, останавливая ее. Не понимая, зачем она должна оставлять рот залепленным, Эди выхватила пилку у него из рук, времени у них было очень мало, и она не хотела терять ни секунды, ломая голову над тем, что он имел в виду.
Крепко стиснув пилку сжатыми кулаками, она быстро перепилила гибкие наручники на руках Кэдмона, освободив его как раз в тот момент, когда Харлисс выбросил окурок.
Кэдмон поспешно отобрал у нее пилку и, положив руки на колени, уставился прямо перед собой. Только теперь поняв, почему нельзя было сдирать со рта скотч, Эди приняла такую же позу.
С залепленными ртами они создавали иллюзию того, что по-прежнему скованы.
Харлисс, тихо напевая себе под нос, обошел вокруг машины. Одной рукой он достал из-за пояса пистолет, другой взялся за ручку двери со стороны Кэдмона.
Эди внутренне напряглась, понятия не имея, что замыслил Кэдмон. Ее сердце принялось выбивать болезненный ритм.
— Итак, девочки и мальчики, пришло время поздороваться с палачом…
Краем глаза она увидела, как Кэдмон что есть силы ударил плечом Харлисса по правой руке. Наткнувшись кистью на стальную дверь, южанин от неожиданной боли выронил пистолет.
— Твою мать! Да я тебя сейчас…
Зажав пилку для ногтей, Кэдмон выбросил правую руку вверх, направляя ее по плавной дуге.
Через долю секунды на стекло брызнула кровь, оставив густое красное пятно Роршаха.[54] И тотчас же последовал леденящий душу агонизирующий крик.
Харлисс упал на землю. Его ноги судорожно дернулись, один раз, другой. Перед тем как замереть окончательно, они застыли под неестественным углом.
Кэдмон сорвал со рта полоску скотча:
— Не смотри!
Предупреждение запоздало.
Потрясенная ужасающим зрелищем стальной пилки для ногтей, торчащей из глазницы распростертого верзилы, Эди оторвала со рта скотч и выплеснула на спинку переднего сиденья желтый желудочный сок.
— Быстро! Выходи из машины! — приказал Кэдмон. — Санчес будет здесь с минуты на минуту.
Действуя на автопилоте, Эди ухватилась за ручку и буквально вывалилась из машины. Обернувшись, она увидела, как Кэдмон, выскочив из «Рейндж-Ровера», опустился на корточки и шарит по земле в поисках пистолета Харлисса.
В это мгновение шквал пуль изрешетил машину.
Эди закричала, инстинктивно распластавшись на земле. Выглянув из-под джипа, она увидела, как Санчес спешит к ним, на бегу вставляя в пистолет-пулемет новый магазин. Она также увидела, что Кэдмон схватил Харлисса за плечи, используя безжизненное тело в качестве щита.
Прогремела новая очередь.
Эди засунула в рот кулак, надеясь, моля Бога о том, чтобы Кэдмон…
Укрывшись за «Рейндж-Ровером», Кэдмон тотчас же отшвырнул изрешеченный пулями труп, который, вне всякого сомнения, спас ему жизнь. Присев на корточки за капотом джипа, он открыл огонь из пистолета Харлисса и крикнул Эди:
— Поищи у него в карманах запасную обойму!
Она быстро подползла к убитому южанину и, стараясь не смотреть на пилку для ногтей, торчащую из окровавленной глазницы, сунула руку в карман куртки Харлисса.
— Тут только навигатор и зажигалка, — дрожащим голосом проговорила Эди, гадая, долго ли Кэдмону удастся сдерживать Санчеса.
Быстрый взгляд из-за машины сообщил ей, что второй верзила занял позицию за обвалившейся каменной изгородью.
— Гром и молния! — пробормотал Кэдмон, отбрасывая пистолет. — У меня кончились патроны!
Внезапно почувствовав знакомый запах, Эди посмотрела себе под ноги и с удивлением увидела собирающуюся на земле лужицу.
— О господи! Он прострелил бензобак! Нам нужно убираться отсюда!
Выхватив у нее из руки навигатор джи-пи-эс и зажигалку, Кэдмон сунул их в карман куртки и, хватая Эди за локоть, шепотом приказал:
— Пригнись! Санчес не должен знать, что мы уходим от машины. Если повезет, он останется на месте и даст нам уйти.
«Но куда?» — в отчаянии подумала она, не видя вокруг ничего, кроме заросших пустырей.
Они успели отползти от машины не больше чем на двадцать ярдов, когда Санчес снова открыл огонь. Положив руку Эди на плечо, Кэдмон прижал ее к земле:
— Ложись на живот! — и сам распластался рядом.
Они лежали на земле, скрытые высокой травой.
У Эди неудержимо тряслись все члены, словно объятые параличом. Она увидела, как Кэдмон достал из кармана кусок скотча и серебряную зажигалку Харлисса.
— Что ты собираешься…
— Тсс… — Но в этом предупреждении не было никакой необходимости, поскольку от страха Эди лишилась дара речи.
Кэдмон щелкнул зажигалкой, выпуская трепещущий огонек голубого пламени. Затем обмотал скотчем рычаг, чтобы огонь не погас. Эди успела разглядеть на зажигалке выгравированные буквы «Морская пехота США».
Прищурившись, она следила за тем, как Санчес выбрался из-за каменной ограды. Низко пригнувшись, держа наготове пистолет-пулемет, он медленно приближался к «Рейндж-Роверу».
Эди затаила дыхание, внезапно поняв замысел Кэдмона.
Сохраняя внешнее спокойствие, он дождался, когда Санчес оказался в нескольких шагах от джипа, не отрывая взгляда от машины, поднялся на колени, отвел руку назад и…
…бросил горящую зажигалку в сторону «Рейндж-Ровера».
Через мгновение сверкнула ослепительная вспышка, и машина превратилась в огненный шар.
Эди торжествующе обняла Кэдмона за колени:
— О господи! Ты думаешь, нам действительно удалось спастись?
Кэдмон криво усмехнулся, и она поняла, что его также переполняет радостное облегчение.
— Выражаясь словами того американского типа со странной фамилией, еще не все кончено, пока поет та толстая тетя.[55]
— Я так и не смогла дослушать до конца оперу Вагнера.
— И я тоже. Но на тот маловероятный случай, что Санчесу удалось остаться в живых, нам нужно найти безопасную гавань.
Заботясь не столько о скрытности, сколько о скорости, они побрели сквозь сухие стебли пожухлой травы.
Пройдя около мили, беглецы наткнулись на заброшенный каменный дом. Судя по запущенному виду, дом пустовал уже много лет. Во многих окнах отсутствовали стекла.
— И что теперь? — спросила Эди, оглядывая двор, заросший сорняками.
— Осмотри дом в поисках оружия. Ножи, ножницы, старое охотничье ружье — все что угодно, что попадется в руки. А я загляну в хозяйственные постройки, постараюсь найти средство передвижения, — сказал Кэдмон.
— А ты сумеешь завести машину без ключа?
— Теоретически. При условии, если найду что-нибудь подходящее.
Приподнявшись на цыпочки, Эди поцеловала его в щеку.
— Будем надеяться, практическая сторона дела пройдет без запинки.
Получив распоряжения, она поднялась на крыльцо. Дверь перекосило, пришлось настойчиво дергать за ручку и напирать плечом, чтобы заставить ее раскрыться. Не обращая внимания на висящую в воздухе пыль, паутину и спертый запах плесени, Эди изучила прихожую, и ее взгляд наконец озарился при виде одинокой клюшки для гольфа, торчащей из высокого бидона для молока. Решив, что это хоть какое-то оружие, она схватила металлическую рукоятку.
Затем на ощупь прошла по темному коридору, поскольку выключатель откликнулся лишь глухим щелчком, и вскоре оказалась в убогой кухоньке. Покрытое грязью окно над мойкой давало достаточно света, чтобы убедиться: здесь уже давно безраздельно хозяйничали грызуны. Дверцы кухонных шкафов были нараспашку, коробки из-под продуктов валялись опрокинутыми. В довершение разгрома, на столе лежали разорванные пачка сахара и пакет соли, и рядом с ними высилось по маленькой белой горке.
Эди принялась торопливо выдвигать ящики в надежде наткнуться на забытый нож. К ее разочарованию, поиски не дали ничего более серьезного, чем шумовка и ржавая консервная открывалка.
Увидев на стене допотопный телефонный аппарат, она бросилась к нему и сорвала тяжелую трубку.
Когда она клала трубку на рычажки, за дверью тихо скрипнула половица.
— Неужели ты думаешь, что в брошенном доме останется работающий телефон?
Услышав этот голос с легким акцентом, Эди стремительно развернулась. Клюшка для гольфа выскользнула у нее из пальцев и с грохотом упала на деревянный пол. Сердце подскочило к самому горлу.
Напротив, держа пистолет, нацеленный ей в грудь, стоял Санчес. Его лицо и одежда были черными от копоти, из рваной раны на щеке текла кровь.
Эди застыла на месте, словно лягушка в поставленной на огонь кастрюле.
— Надежда умирает последней, — сказала она угрюмому верзиле, стараясь изобразить спокойствие, которого совсем не чувствовала, и, чтобы скрыть дрожь в руках, ухватилась за край стола.
— А где твой рыжеволосый красавец?
— Мы разделились после взрыва, — солгала Эди, понимая, что Санчес жаждет мщения: старое высказывание «око за око» приобрело новый смысл.
Со двора донесся звук захлопнувшейся автомобильной дверцы.
Склонив голову набок, Санчес пожал плечами.
— С мертвым аккумулятором машину не заведешь. Какая досада, а?
Пока он говорил, Эди медленно сместилась вбок к кучке соли, на которую уже обратила внимание.
— Да, какая досада, — ответила она, швыряя пригоршню соли в зияющую рану на лице Санчеса.
Закинув голову назад, тот громко взревел. А Эди, оттолкнувшись от стола, бросилась по коридору к раскрытой входной двери.
Не успела она до нее добежать, как наткнулась прямо на Кэдмона. Тот держал в правой руке маленький топорик, а в левой у него была мотыга на длинной ручке.
— На кухне Санчес! — задыхаясь, воскликнула она. — И у него пистолет!
Эди увидела, как у Кэдмона сжались и расслабились мышцы подбородка, а в глазах появился хищный блеск. Это был тот самый человек, который убил врага, вонзив ему в глаз пилку для ногтей.
Не говоря ни слова, он убрал топорик в карман. Затем обхватил свободной рукой Эди за плечо и пустился бежать, Эди едва поспевала за его большими шагами.
Не успели они отбежать от дома и сотню ярдов, как прогремели выстрелы, полдюжины, один за другим. Кэдмон метнулся к большой каменной постройке и, выбив ногой заколоченную дверь, втолкнул Эди внутрь.
Прищурившись, она с удивлением увидела под потолком здоровенную цепь со зловещим крюком на конце и пробормотала:
— Это напоминает комнату пыток.
— Почти в точку, — шепнул в ответ Кэдмон, таща ее через тускло освещенное помещение. — Это старая бойня.
— Что такое бойня?
— Здесь забивали скот.
«Определенно, это помещение чем-то напоминает склеп», — подумал Кэдмон, быстро увлекая Эди в противоположный конец бойни.
Хотелось бы надеяться, это зловещее сравнение не станет предвестником грядущего.
Толкнув плечом шаткую дверь, он впихнул Эди внутрь. Они оказались в другом тускло освещенном помещении, с высоким потолком и стрельчатым окном под крышей. С балок свисали массивные цепи. Все четыре угла украшали затейливые паутины. Над головой пролетели два воробья, впорхнувших в разбитое окно. Заброшенная бойня превратилась в импровизированный птичник. Инквизитор в черной рясе чувствовал бы себя здесь как дома.
Понимая, что у него есть лишь несколько секунд, чтобы устроить западню, Кэдмон быстро подтолкнул Эди к ржавой железной тележке, единственному предмету «мебели», и строго приказал:
— Спрячься за ней. И, ради всего святого, не двигайся.
Удовлетворенный тем, что Эди спряталась, Кэдмон положил мотыгу на пол рядом с дверью лезвием вверх, надеясь, что она окажется прямо на пути Санчеса. Достав из кармана топорик, он затаился в темном углу, затянутом паутиной, и, сознавая, что с тупым топориком у него будет всего один шанс, стал ждать.
В напряженной тишине прошло несколько минут. Затем, как по сценарию, дверь в мрачное помещение со скрипом открылась.
В следующее мгновение Санчес, похожий на видавшую виды щетку трубочиста, медленно вошел в комнату, сжимая в правой руке пистолет. Мощное оружие, способное оторвать человеку голову с плеч. Сделав два шага, он застыл, высматривая малейшие признаки движения.
Кэдмон затаил дыхание, моля Бога о том, чтобы его противник не опустил взгляд вниз, на мотыгу, лежащую в шести футах перед его обутой в высокий ботинок правой ногой.
Крепче стиснув рукоятку топорика, он мысленно представил себе атаку. Тренировочный забег. В бытность свою в Оксфорде достаточно поиграв в крикет, Кэдмон собирался сначала просто выбросить топорик вперед на прямой руке, но, поняв, что нужной высоты ему не добиться, пересмотрел сценарий, мысленно нанеся удар, сгибая локоть.
Быстро взглянув краем глаза на тележку, он убедился в том, что Эди по-прежнему надежно скрывается в тени, и его взгляд снова вернулся к Санчесу, который осторожно сделал шаг вперед.
Кэдмон прикинул, что его противнику нужно сделать еще три шага до перевернутого вверх лезвия мотыги.
Два шага.
Один шаг.
Как и было запланировано, в то самое мгновение, когда обутая в ботинок нога Санчеса наступила на лезвие, рукоятка мотыги взлетела вверх, ударив верзилу прямо в лицо. Словно волчок, теряющий вращение, Санчес покачнулся. Воспользовавшись элементом внезапности, Кэдмон шагнул из тени и обрушил топорик на грудь врага.
Пробившийся сквозь висящую в воздухе пыль луч света сверкнул на движущемся лезвии.
Санчес непроизвольно отпрянул назад, загораживая рукой сердце, защищаясь от удара.
Тупое лезвие попало ему в правый бицепс, вонзаясь глубоко, но недостаточно глубоко. Взревев от боли, он схватил топорик за рукоятку и выдернул из раны. Остекленевшим, но все еще сфокусированным взглядом обвел комнату, сжимая в одной руке пистолет, а в другой — окровавленный топорик.
Увидев в углу Кэдмона, верзила прищурился. Медленно, без видимой спешки расправиться с противником, нацелил мощный пистолет Кэдмону в голову. Не имея возможности помешать пуле достичь цели, тот с вызовом застыл на месте.
Улыбаясь, Санчес нажал на спусковой крючок.
Улыбка разом исчезла с лица верзилы. Он снова нажал на спусковой крючок. И снова единственным звуком был щелчок бойка по пустому патроннику.
Сдавленно выругавшись, Санчес отбросил бесполезный пистолет. Затем молниеносно набросился на Кэдмона, взмахнув рукой, целясь лезвием топорика в мягкие ткани живота, решительно настроенный выпотрошить своего противника. Кэдмон проворно отскочил в сторону, и лезвие промелькнуло в каком-то дюйме от него.
Краем глаза он увидел, как Эди вскочила на ноги и закричала:
— Ах ты, ублюдок!
С обезумевшими от ярости глазами, она сорвала с ближайшего крюка на стене цепь и начала размахивать ею над головой, наподобие средневековой булавы.
Обладающий на зависть быстрой реакцией, Санчес развернулся к ней.
И тут Кэдмон оторвал левую ногу от земли и вонзил резиновый сапог ему в почки. Прицельный удар отбросил верзилу на несколько шагов, и тот налетел головой на всевозможные железные инструменты, висящие на стене. Топорик, выскользнув из разжавшихся пальцев, упал на пол.
Не собираясь давать врагу время прийти в себя, Кэдмон бросился вперед. Обхватив одной рукой затылок Санчеса, а другой — его спину, он что есть силы ударил верзилу головой о железную тележку.
Стены бойни содрогнулись.
Санчес, оглушенный, с совиным выражением на лице, свернулся в зародышевый комок. Через мгновение он приоткрыл рот. Кэдмон так и не понял — чтобы заговорить или чтобы закричать. Из зияющей пасти вырвала лишь ярко-красная струйка крови. Затем тело содрогнулось в могучих спазмах, ноги конвульсивно забились. Кэдмон подозревал, что мозг верзилы продолжает бороться, все еще посылает членам команды «сражаться или бежать», не в силах признать неминуемое, отказываясь лечь и тихо умереть.
Эди отвернулась, не в силах видеть предсмертные судороги Санчеса.
Через какое-то время Кэдмон ласково тронул ее за плечо:
— Он умер. Куда он отправился, не могу сказать. Хотя, подозреваю, в пропуске в небесное царство ему откажут.
Эди взглянула на распростертый труп. Лишившись того животного духа, который называется душой, здоровенные мышцы обмякли, в широко раскрытых глазах застыл ужас.
— Мне надо отсюда выйти. — Отстранив Кэдмона, она, шатаясь, направилась к двери.
Присев на корточки, Кэдмон быстро обыскал карманы Санчеса. Завершив обыск, он следом за Эди вышел из бойни.
Оба молча посмотрели на заброшенный дом. Сырой ветер донес треск и стон гниющего дерева. Облупленная ставня размеренно колотилась о такую же облупленную оконную раму.
— И что теперь? — тихо проговорила Эди.
— Если мы хотим провести наш корабль в этот густой туман, нам нужно сохранять спокойствие, — ответил Кэдмон.
— А ты не мог подобрать более обнадеживающее клише?
— Извини. У меня в голове все смешалось.
— Как ты думаешь, Макфарлейн бросится в погоню?
Подумав какое-то мгновение, Кэдмон решительно покачал головой:
— Ковчег у него в руках. А больше его ничего не интересует.
Открыв ящичек между передними сиденьями «Рейндж-Ровера», Стэнфорд Макфарлейн убрал туда свою потрепанную Библию; слова пророка Иезекииля, как всегда, вдохновили его.
Сидящий за рулем сержант-комендор пробурчал что-то себе под нос, снова жалуясь на то, что приходится ездить по левой стороне дороги. Макфарлейн не обращал на него никакого внимания. Скоро они будут в Маргейте. Маленькая рыбацкая шхуна у причала позволит обойти британскую таможню.
Он бросил горящий взор на грузовой контейнер, помещенный в багажник джипа.
Потребовалось больше двадцати лет, чтобы разыскать самую священную реликвию. Эти поиски были приказаны самим Господом, Макфарлейн изучал каждую зацепку, каждый слух, каждую теорию относительно судьбы Ковчега, какой бы безумной она ни была. Поиски приводили его в самые отдаленные уголки земного шара.
И снова Макфарлейн посмотрел на контейнер, испытывая восторженное возбуждение. Все его тело словно попало в статическое электрическое поле.
Господь совсем близко! Он это чувствовал!
Ибо именно через Ковчег Бог явился Моисею, чтобы произнести свои слова. Ковчег не только воплощал Всемогущего, он был символом обещания Бога своему избранному народу. Ничто не изменилось с тех пор. Сейчас все в точности так же, как было тогда. Облаченный в «Камни огня», он, Макфарлейн, сможет общаться со Всемогущим. Точно так же, как Моисей разговаривал с Богом в пустыне.
От этих головокружительных мыслей у Макфарлейна перед глазами возникли видения, он услышал ревущий глас труб и звон тарелок, крики и вопли, торжественные гимны. Как будто три с половиной тысячи лет минули в одно мгновение.
Он знал, что Господь составил свой замысел для человечества в Эдемском саду; концом будет новый рай для тех, кто действительно достоин благословения Бога, и они будут наслаждаться тысячью лет мира и процветания. Наконец настанет пора заслуженного отдыха, воины отложат окровавленное оружие и лягут рядом с нежными и робкими агнцами.
Пророк Иезекииль с потрясающей отчетливостью увидел багровое будущее, которому суждено предшествовать этому золотому рассвету.
Макфарлейн не сомневался в том, что пророчество Иезекииля сбудется в самом ближайшем будущем, обрушившись неудержимой бурей на ничего не ведающий мир. Будущее уже написано, пророчество явилось даром Господа, призванным усмирить страх человека перед лицом грядущих черных свирепых ночей.
И когда предсказанная Иезекиилем война наконец начнется, греховный человек больше не усомнится в существовании Бога.
То будут черные дни. Человечество окажется на грани терпения. Но те, кто откажется вступить в сговор с врагами, будут возрождены в новом мире. Для людей Господа настанет пора отдыха. Тогда пустыни станут плодородными, а Мертвое море перестанет быть мертвым. Иезекииль предсказал, как его воды наполнятся той самой рыбой, которая накормит жителей нового царства Божьего.
Тысяча лет мира. Старый боевой конь наконец сможет отдохнуть.
Сунув руку в карман, Макфарлейн достал сотовый телефон и быстро ввел большими пальцами цифровой код. Проверив и перепроверив каждый знак, он отослал текстовое сообщение, понимая, что оно одновременно достигнет всех филиалов Службы безопасности «Розмонт», расположенных в Европе и на Ближнем Востоке. Отдав боевой приказ, Макфарлейн убрал телефон в карман.
Когда машина подъехала к окраине Маргейта, он вспомнил об англичанине и его шлюхе. Их казнь была заслуженной, и он не испытывал к ним никакой жалости. Вместо этого его захлестнула волна ненависти. Ненависть — хорошее чувство. Очищающее. Ненависть помогает убивать неверных и расправляться с грешниками.
В будущем он найдет достойное применение своей ненависти.
— Понимаю, что это покажется безумием, но я искренне огорчена, — призналась Эди, принимая от Кэдмона стаканчик кофе. — В ярости, но огорчена. Я имею в виду, эти два типа были человеконенавистниками-мизантропами, отчаянно нуждающимися в обучении хотя бы азам чувствительности. Но когда они умерли у меня на глазах… — Умолкнув, она уставилась на узкую дорогу, проходившую перед скамьей.
Кэдмон подсел к ней, сжимая в руке стаканчик кофе. Он тоже угрюмо смотрел на главную магистраль, рассекающую надвое крохотный портовый городок Гилкрайст.
Понимая, что местную полицию привлекут клубы черного дыма, поднимающиеся над местом взрыва «Рейндж-Ровера», а это, в свою очередь, приведет к обнаружению по крайней мере одного трупа, Кэдмон воспользовался захваченным навигатором, чтобы проложить курс в противоположную сторону от обгорелого остова. Хотя и бесконечно уставшие, они с Эди долго брели по заброшенным полям и наконец добрались туда, где сейчас находились. Негостеприимный, подобно всем замкнутым анклавам, Гилкрайст источал сильный запах соли и дохлой рыбы, и единственным плюсом в нем была автобусная станция. Если только, конечно, одинокую железную скамью в шести шагах от дороги можно было назвать станцией.
Поднеся бумажный стаканчик к губам, он отхлебнул отвратительное на вкус пойло, купленное в продовольственном магазинчике напротив. Как сказал неприятный тип за прилавком, автобус до Лондона должен был появиться через сорок минут.
— Видеть своими глазами, как угасает жизнь, всегда непросто, — произнес Кэдмон, также угнетенный смертью Харлисса и Санчеса. — Как ни старайся стереть это воспоминание, оно накладывает отпечаток на душу.
— Это никак не относится к Макфарлейну и его людям. — Сняв пластмассовую крышку, Эди жадно отпила несколько глотков и тотчас же поморщилась, ощутив мерзкое послевкусие. — Они искренне верят, что, нажимая на спусковой крючок, служат Господу.
— Почему-то я сомневаюсь в том, что богу Макфарлейна есть какое-то дело до тех из нас, кто стремится не к войне, а к миру.
Вздохнув, Эди обняла свободной рукой Кэдмона за талию и положила голову ему на плечо.
— Не знаю, как ты, но я отчаянно нуждаюсь в групповом сексе.
Паутина жизни действительно очень тонкая, и Кэдмон надеялся, что кровавые события сегодняшнего дня быстро сотрутся из памяти Эди. Надеялся, что она сможет забыть увиденное и простить его за то, что он совершил у нее на глазах. Он намеревался, добравшись до Лондона, сразу же связаться со своим старым приятелем из МИ-5 и попросить его об одном одолжении: поместить Эди в какой-нибудь укромный охраняемый дом. Туда, где Стэнфорд Макфарлейн со своими убийцами ее никогда не найдет.
— Как ты думаешь, что собирается сделать Макфарлейн теперь, когда Ковчег Завета у него в руках? — оторвала голову от его плеча Эди.
— Первый вопрос в повестке дня для него — как вывезти реликвию из Англии. Поскольку он обнаружил Ковчег на английской земле, эта чертова штуковина будет немедленно конфискована и отправится прямиком в Британский музей, где будет собирать более многолюдную толпу, чем Розеттский камень, мраморы Элгина и сокровища Саттон-Ху,[57] вместе взятые. — Кэдмон достал из кармана навигатор джи-пи-эс. — Потребуется какое-то время на инициализацию, — сказал он, включая питание и поднимая навигатор вверх, чтобы дать возможность спутникам определить его координаты. Через несколько мгновений, взглянув на маленький экран, широко улыбнулся: — Мы находимся именно там, где и должны были быть.
— Поскольку мне до сих пор не удается правильно настроить пульт дистанционного управления телевизора, здесь я вынуждена полностью полагаться на тебя, — усмехнулась Эди. — Но тебе не кажется, что навигатор — это уже лишнее? Я хочу сказать, мы уже здесь и знаем, где находится это «здесь».
— Напротив. Если учесть, что это действительно портативный компьютер, имеющий связь со спутником, в нем может храниться самая разная информация. — Используя клавишу прокрутки, Кэдмон открыл базу данных сохраненных карт. — Так, а вот это очень любопытно. Недавно в навигатор были загружены несколько карт. Если верить списку, это карты Оксфорда, Оксфордшира, Годмерсхэма, Суонли и… — Он замолчал, пораженно уставившись на экран.
— Ну же, Кэдмон! Я уже затаила дыхание.
— И Мальты, — ответил Кэдмон, разворачивая навигатор экраном к Эди.
— Мальты? — Постучав пальцем по сжатым губам, Эди тоже посмотрела на маленький экран. — Хотя в географии я не слишком сильна, если не ошибаюсь, Мальта — это клочок суши где-то в Средиземном море. Ты думаешь, именно туда направляется Макфарлейн?
— Имея в виду, что список карт в точности соответствует перемещениям Макфарлейна на протяжении последних семидесяти двух часов, мы должны предположить, что Мальта действительно является его следующей целью.
Очень странно, если вспомнить, что крохотный островок когда-то был пристанищем рыцарей-иоаннитов, того самого ордена воинствующих монахов, к которому принадлежал Гален Годмерсхэмский.
— Мальта — это не тот остров, у которого потерпел кораблекрушение Святой Павел, направляясь в Рим?
— Гм? Э… он самый, — ответил Кэдмон, отрываясь от воспоминаний. — Расположенный на перекрестке путей из Африки в Европу, остров за свою долгую бурную историю принимал самых разных знаменитых и не очень знаменитых людей.
— Но зачем Макфарлейну везти Ковчег на Мальту?
— Разобраться в мечтах сумасшедшего очень непросто, — пожал плечами Кэдмон, показывая, что теряется в догадках.
— Полагаю, вывезти Ковчег из Англии — это задача еще более трудная, учитывая, насколько строже стали за последние несколько лет меры безопасности в аэропортах.
— Вот почему Стэнфорд Макфарлейн, вне всякого сомнения, попытается вывезти Ковчег морем. Самый подходящий вариант — какая-нибудь безобидная рыбацкая шхуна, покидающая порт в самый разгар ночи.
В этот момент у него в кармане пронзительно заверещал сотовый телефон.
— Это еще что такое?
Сунув руку в карман куртки, Кэдмон достал телефон, который забрал у покойного Санчеса, и посмотрел на экран.
— Если не ошибаюсь, Стэнфорд Макфарлейн только что сообщил нам свой следующий ход, — сказал он, показывая на текст.
104-13-94-38-35-17-89-62-122-57-19-97-33-26-42-109-86-70-40-9-53-2-119
— Вот, ты только посмотри, хорошо? Это текстовое сообщение было отправлено каким-то безымянным сотрудником Службы безопасности «Розмонт». Хотя полной уверенности нет, но я называю это текстовым сообщением, поскольку тут нет ничего, кроме последовательности цифр.
— Смею заметить, зашифрованной последовательности цифр.
Кэдмон подозревал, что Стэнфорд Макфарлейн держит связь со своими подручными посредством сообщений, посылаемых на сотовые телефоны. Замечательный способ связи в век спутников, позволяющий одновременно отдавать распоряжения своим подчиненным, находящимся во всех уголках земного шара.
— Эх, если бы у нас был ключ к этому шифру, — пробормотал он.
— Ты полагаешь, шифровка имеет какое-то отношение к карте Мальты в памяти навигатора?
— Мм… трудно сказать. — Кэдмон перевел взгляд с навигатора на сотовый телефон. — Возможно, и не имеет, поскольку Харлисс единственный из подручных Макфарлейна имел спутниковый навигатор. Подозреваю, полковник передвигает свои фигуры по доске очень осторожно, раскрывая общий замысел постепенно, по малым толикам.
— Где начинаем охоту?
— На Мальте. Однако отныне нет больше никаких «мы».
Услышав это, Эди яростно сверкнула карими глазами.
— То есть, другими словами, ты собираешься бросить меня и гоняться за Макфарлейном в одиночку.
— Я собираюсь не «гоняться за Макфарлейном», а вернуть Ковчег Завета.
Встав со скамьи, Кэдмон подошел к урне и бросил в нее пустой стаканчик из-под кофе.
У него не было заблуждений относительно того, какую сложную задачу он перед собой поставил. Выследить Макфарлейна и отобрать у него Ковчег — это предприятие сопряжено со смертельной опасностью. И все же попробовать нужно обязательно. Навигатор джи-пи-эс оказался «манной небесной». Теперь, по крайней мере, Кэдмону известно, где искать своего противника.
Схватив за руку, Эди усадила его обратно на скамью.
— Я знаю, что ты беспокоишься за меня. А теперь уясни вот что: охота за Ковчегом — занятие не для одиночки. Для победы над Макфарлейном и его воинами Господа тебе понадобится вся помощь, какую ты только сможешь…
— Я не могу взять тебя с собой.
— Почему?
— Потому что у меня нет времени приучать тебя к горшку.
— Ах ты, самоуверенный ублюдок! — вскочила на ноги Эди. — Я не девица Джеймса Бонда, от которой можно избавиться в любой момент! Я твой партнер. И если ты еще не уяснил, полный и равноправный партнер.
Кэдмон посмотрел на нее, не в силах оторвать взгляд от длинных кудрявых локонов, обрамляющих раскрасневшееся лицо. Не в силах прогнать воспоминания о том, как Эди стояла под занесенным заступом.
— «В мире будете иметь скорбь», — продолжала Эди. — Евангелие от Иоанна, глава шестнадцатая. Несомненно, этот библейский стих очень близок и дорог Стэнфорду Макфарлейну.
— Пугающая перспектива.
— Да, пугающая. Вот почему я отправляюсь с тобой на Мальту. В отличие от тебя, я прекрасно понимаю Макфарлейна и его радикальные убеждения. На протяжении пяти лет меня ежедневно кормили Иезекиилем и пророчествами о Конце света.
— После сегодняшнего введения в курс Апокалипсиса я сам как-нибудь справлюсь.
— То, что ты слышал, — это лишь верхушка айсберга. Считай меня своим единственным экспертом по христианскому фундаментализму. Кроме того, мы с тобой одна команда. Мы вместе с самого начала. Так что, если только не оглушишь меня, трахнув по голове, ты меня никак не остановишь.
— Ну, хорошо, — пробормотал Кэдмон.
Если Эди и удивилась той готовности, с какой он согласился, она это никак не показала.
— Отлично, теперь, когда этот вопрос улажен, каков план дальнейшей игры?
— Ну, если вкратце, схватить Макфарлейна за Ветхий Завет — и стиснуть что есть силы.
Кэдмон вдохнул полной грудью бодрящий морской воздух. Держась за деревянные поручни, он смотрел на синие волны Средиземного моря, танцующие в золотисто-лимонном свете раннего утра. Это же море переплывал Одиссей, направляясь на войну с троянцами.
Стоявшая рядом с ним Эди, с раскрасневшимся от ветра лицом, тоже сделала глубокий вдох.
— Если не считать воскресных прогулок по реке Потомак, я впервые на борту корабля. — У нее на губах заиграла хитрая улыбка, и она подмигнула Кэдмону: — Быть может, в прошлой жизни я была женщиной-пиратом, ты что по этому поводу думаешь?
— Думаю, что я предпочел бы лететь на самолете высоко над водой, — проворчал Кэдмон. — В последние годы слишком много этих проклятых паромов отправилось на дно. Не говоря уже о том, что путешествовать морем — это чертовски медленный способ добраться из точки А в точку Б.
Точкой А был Неаполь, а точкой Б — пункт назначения: Мальта.
— Да, но поскольку сейчас в самом разгаре зима, самолеты летают на Мальту редко и нерегулярно. На пароме мы доберемся до места на шесть часов раньше, чем если бы ждали ближайшего рейса, так что кончай бурчать.
— Ворчу я слишком много, правда?
— Это объяснимо. У тебя стресс.
На самом деле это было сказано слишком мягко. Былая мания преследования уже снова расцвела вовсю. Гложущий страх того, что в тени притаился невидимый враг. До опасности и измены всего один шаг. Если дать страху волю, он быстро становится худшим врагом. Более опасным, чем громила с пистолетом.
Пройдя подготовку в разведке, Кэдмон знал, что нужно делать: всегда расплачиваться только наличными, избегать пользоваться настоящим именем и никогда, ни в коем случае не спать две ночи подряд в одной постели. Достаточно простые правила усложнялись том, что рядом была Эди. Своей дорафаэлевской красотой она привлекала внимание повсюду, где бы ни появлялась.
«Если только не оглушишь меня, трахнув по голове, ты меня никак не остановишь».
Ультиматум, который Кэдмону совсем не хотелось обдумывать.
— У тебя на лбу две большие морщины. Не хочешь поделиться своими заботами?
— Я думал о Ковчеге Завета и беднягах из Вифсемеса, — солгал он, не желая сознаваться в своих истинных мыслях.
— И ты боишься, что, когда мы отберем Ковчег у Макфарлейна, он врежет нам по полной.
— Издевайся, сколько хочешь, но Ковчег в свое время
— Это было целую вечность назад. Сейчас никто не знает, как привести в действие древние электромагнитные технологии, которые когда-то питали Ковчег энергией. Для того чтобы управлять какой-либо машиной, нужна инструкция. А в данном случае инструкция, независимо от того, была ли она когда-либо записана или передавалась устно от отца к сыну, давным-давно утеряна. Другими словами, Ковчег потерял свою «ум-па-па». То есть можно не опасаться, что он взорвется у нас в руках и все такое.
— На самом деле меня тревожит не это. Как орудие пропаганды, Ковчег может быть использован, чтобы убедить миллионы верующих в том, что Конец света совсем близок.
Устремив взор на далекие волны, Эди жалобно вздохнула.
— Да, меня это также беспокоит, — согласилась она. — Хотя лживая набожность Макфарлейна, будем надеяться, и не введет Господа в заблуждение, множество хороших, благожелательных людей купится на его пророческие бредни. Но довольно об этом, хорошо?
Откинувшись на перила и скрестив руки на груди, Эди пристально посмотрела на Кэдмона. Без тени смущения. Хотя кроме них на пароме было множество пассажиров, что-то интимное ощущалось в ветре, в воде, в том тепле, которое излучали их тела, словно борясь с прохладным атласным ознобом зимнего дня.
Кэдмон придвинулся к ней.
После гибели Джулианы у него было несколько мимолетных связей, но он не был готов к серьезным отношениям. Вот почему сейчас, когда над ними проклятым Дамокловым мечом навис Ковчег Завета, ни в коем случае нельзя поддаваться тому, чего он так старательно избегал.
На самом деле Кэдмон сам не мог сказать, какие чувства испытывает к Эди Миллер. У него еще не было времени в этом разобраться. Он только знал, что это сродни тому, как если бы он вышел со станции метро и внезапно оказался в чужом, незнакомом месте.
— Черт возьми, мне нужна карта, — пробормотал Кэдмон.
— Прошу прощения?
— Ничего, — махнул он рукой. — Так, чепуха.
И это действительно была какая-то бессмыслица. Ему сорок лет. Возраст немаленький. Он давным-давно оставил в прошлом все подобные чувства, все восторженные надежды молодости. В зрелые годы это уже становится чем-то неестественным.
Эди обхватила его за затылок, привлекая к себе.
— Не хочешь вернуться в нашу каюту? — спросила она, приподнимаясь на цыпочки, не давая ему времени ответить.
Всего через одно мгновение неожиданный поцелуй наполнился страстью.
— Кажется, ты догадываешься, каким будет мой ответ, — пробормотал Кэдмон прямо в ее губы.
Взяв Эди за руку, он повел ее вниз. Они дошли до двери каюты, и Кэдмон, трясущейся рукой вставив ключ в замочную скважину, увлек Эди внутрь и захлопнул за собой дверь.
Это было мгновение интимного умиротворения. Ласковых фраз, произнесенных шепотом. Жизнь замедлила свой бег до самых простейших, самых прекрасных форм.
И вдруг среди этого спокойствия Эди ощутила искру. Она прильнула к Кэдмону, уткнувшись лицом в его обнаженное плечо. Не в первый раз она уже чувствовала эту искру, гадая, что может из нее разгореться.
На бумаге Эди отводила их отношениям с Кэдмоном срок жизни пакета пастеризованного молока, если не меньше. Они были просто двумя здоровыми в сексуальном плане людьми, оказавшимися захваченными возбуждением текущего момента. Хотя, взглянув на часы на стене, Эди отметила, что возбуждение продолжалось несколько часов.
— Ты ведь сам понимаешь, что это… это чувство на самом деле не более чем примитивное влечение, — сказала она, приподнимая голову.
— Быть может, оно должно быть первобытным, лишенным всякого приличия, чтобы мы смогли отбросить в сторону все условности относительно того, что хорошо и что плохо.
— И, быть может, Фрейд прав относительно того, что такой вещи, как чистая неподдельная любовь, не бывает, — возразила Эди, стараясь его поддеть. — Возможно, это сексуальная потребность, и больше ничего.
— Подозреваю, Фрейд был полным импотентом и не признал бы любовь, даже если бы она дала ему затрещину прямо по бородатой физиономии. Не будем в этом копаться. Давай примем все, чем бы это ни было, просто как начало. Возможно, осторожное и неуверенное, но все равно начало.
Эди улыбнулась: Кэдмон прошел испытание с развернутыми знаменами.
— Согласна. Но если ты думаешь, что я одна из тех женщин, которые ухватятся за мужчину только потому, что он опускает сиденье унитаза, ты ошибаешься.
— Замечание принято. Хотя, надеюсь, ты наградишь меня бонусными очками за подобную предусмотрительность.
— Перемена темы, — объявила Эди. — Мне хочется узнать, а что было бы, если бы ты остался в Оксфорде и защитил диссертацию?
— Хочешь сказать, как в этом случае сложилась бы моя жизнь? — Дождавшись от нее кивка, Кэдмон продолжал: — Несомненно, самым скучным образом. Я получил бы назначение в какой-нибудь колледж, скорее всего, в Королевский. После чего моя жизнь превратилась бы в ровный поток лекций, заседаний кафедры и прочих университетских функций.
— Знаешь, я отношусь к тем, кто считает, что в жизни ничего не бывает просто так. Лично я не думаю, что тебе была уготована подобная спокойная, ровная жизнь. Только посмотри на сэра Кеннета Кэмпбелла-Брауна. Да, он блестящий ученый, но при этом спившийся холостяк. Тебе была суждена лучшая участь.
Улыбнувшись, Кэдмон скользнул губами по ее губам.
— Раз уж речь зашла о пути, по которому я не пошел, должен признаться, что у меня радостно на сердце.
— И у меня тоже.
— Гром и молния! — внезапно воскликнул Кэдмон. — Как общаются между собой террористы?
Удивленная этим неожиданным вопросом, Эди пожала плечами:
— Понятия не имею. Хотя, полагаю, не с помощью почтовых голубей.
— В каком-то смысле этот ответ правильный: террористы держат связь через Интернет. — В голубых глазах Кэдмона появился возбужденный блеск. — Всемирная паутина позволяет им свободно передавать сообщения в любые уголки земного шара. Возможно, Макфарлейн и его «Воины Господа» действуют так же.
— Ну, хорошо, предположим, что это действительно так. И какое это имеет отношение к текстовому сообщению, пришедшему на сотовый телефон Санчеса? Я полагала, Макфарлейн общается со своими людьми именно так.
— Когда мы получили это сообщение, я предположил, что оно зашифровано цифровым кодом, и для расшифровки нужен ключ. Но что, если это сообщение в действительности и
— Извини, не понимаю. — Эди подперла голову рукой.
— Отправляя сообщения по всему миру, Макфарлейн из осторожности разработал, вероятно, двухуровневый способ передачи информации. И первый уровень — это последовательность цифр, пришедшая на сотовый телефон Санчеса.
— А второй?
— Напоминаю, это не более чем предположение, но вторым уровнем, вторым элементом загадки может быть интернет-страничка «Воинов Господа».
— Ты имеешь в виду тот сайт, который мы проверяли еще в Вашингтоне, да?
— Как я уже сказал, это лишь рабочая гипотеза. Одни кости, еще не обросшие мясом, — пожал плечами Кэдмон.
— Так, дай-ка я проверю, что поняла все правильно, — сказала Эди, до сих пор не до конца уверенная в том, как состыковать все разрозненные элементы. — Ты думаешь, что на интернет-страничке «Воинов Господа» есть какое-то зашифрованное сообщение, и это сообщение можно
— Есть только один способ это проверить. Если не ошибаюсь, паром оснащен системой «Инмарсат».
— Что это такое?
— Система спутниковой связи, позволяющая осуществить доступ в Интернет в море.
Отбросив одеяло, Эди скинула ноги на пол:
— Так, и чего мы ждем?
— Полный мрак и безысходность, да?
Сидя перед экраном компьютера, Эди и Кэдмон изучали интернет-страничку «Воинов Господа».
— «Когда воины Господа вступят в битву с темными силами, будете ли вы готовы к этой священной революции? Окажетесь ли вы патриотом, вставшим под золотое знамя Бога?» — прочитала вслух Эди, глядя на монитор. Смущенная апокалиптическим «пророчеством», высвеченным на экране, она поежилась. — Считаешь, что в этом так называемом заявлении спрятано какое-то тайное сообщение?
Откинувшись на спинку стула, Кэдмон медленно постучал указательным пальцем по подбородку. В задумчивой тишине прошли секунды, наконец он сказал:
— Полагаю, Макфарлейн использовал шифр простой цифровой замены. Поскольку его сообщение предназначалось для массовой рассылки, вряд ли он воспользовался чем-то более сложным.
— То есть доброе старое правило ДПД, да? — Увидев недоуменное выражение Кэдмона, Эди улыбнулась: — Делай просто для дураков.
— Очевидно, мы мыслим одинаково, — усмехнулся Кэдмон. — Следуя правилу ДПД, предлагаю последовательно пронумеровать все буквы и знаки препинания в проникнутом ненавистью диатрибе Макфарлейна.
Взяв карандаш, он аккуратно переписал «заявление» на листок бумаги. Затем пронумеровал все буквы и знаки препинания.
Пока Кэдмон возился с шифром, Эди то и дело нервно оглядывалась: компьютер находился в многолюдном салоне. За соседним столиком четверо мужчин средних лет играли в карты. По переполненной окурками пепельнице Эди заключила, что игра ведется уже довольно долго. Шагах в двадцати от них пожилой мужчина в элегантном костюме и его молодой спутник стояли перед автоматом с прохладительными напитками. В противоположном углу зала молодая мать не стесняясь кормила грудью младенца.
— Должен тебе сказать, что это тот самый шифр, благодаря которому вы, янки, добились независимости. Его безошибочно выдают слова «революция» и «патриот».
— Ты шутишь, да? — широко раскрыла глаза Эди.
— И не думаю. Созданный Бенджамином Франклином, этот буквенно-цифровой шифр использовался для кодирования посланий, которыми обменивались Континентальный конгресс[58] и симпатизирующие французские дипломаты. Не желаешь взять честь на себя? — предложил Кэдмон, протягивая карандаш.
Взяв лист бумаги, Эди сначала взглянула на таблицу букв и цифр, которую Кэдмон составил на основе интернет-странички Макфарлейна.
Затем изучила последовательность цифр, пришедшую на сотовый телефон Санчеса.
104-13-94-38-35-17-89-62-122-57-19-97-33-26-42-109-86-70-40-9-53-2-119
— Пожелай мне удачи, — вздохнула она.
Поскольку Кэдмон уже проделал всю предварительную работу, ей потребовалось лишь несколько минут, чтобы записать расшифрованное сообщение.
dome of the rock eid al-adha[59]
Они молчали. Эди не знала, что означает это послание и означает ли оно вообще что-либо.
— Купол скалы — это большая исламская святыня, украшенная позолотой, на вершине Храмовой горы, так?
— Бесспорно, самый знаменитый силуэт на фоне иерусалимского неба, — подтвердил Кэдмон.
Эди уловила в его голосе сдавленную хрипотцу.
— В послании Макфарлейна ты видишь какой-то смысл, не так ли?
Не отрывая взгляда от расшифрованного текста, Кэдмон медленно кивнул.
— Теперь я знаю, почему Стэнфорд Макфарлейн и все его последователи носят перстень с иерусалимским крестом. Как ты, несомненно, помнишь, иерусалимский крест был символом средневековых крестоносцев, которые в одиннадцатом столетии захватили Святой город. — Говоря, он разглядывал послание.
— И почему ты считаешь это таким важным? — спросила Эди, не уверенная в том, хочет ли услышать ответ.
— Потому что Иерусалим оставался под властью крестоносцев совсем недолго. В 1187 году мусульманский халиф Саладин отвоевал город, — обернулся к ней внезапно ставший похожим на печального крестоносца со средневековой литографии Кэдмон. — Очевидно, Макфарлейн убежден в том, что продолжает дело крестоносцев.
— Ничего не понимаю. Какое еще дело?
— Подобно древним крестоносцам, Макфарлейн со своими людьми собираются завоевать священный город Иерусалим, и их первой целью является Купол скалы.
Услышав это, Эди раскрыла рот от удивления:
— Когда? Каким образом?
— Что касается
— Но… — Эди быстро прикинула в уме, — но ведь до него осталось меньше двух дней.
— Что оставляет нам очень мало времени.
Говоря это, Кэдмон почти болезненно ощущал борьбу противоположностей.
— Итак, что ты имел в виду — восьмого декабря Макфарлейн собирается уничтожить Купол скалы?
— Это соответствует всем его апокалиптическим пророчествам. И есть свой смысл в выборе даты: праздник Эйд аль-Адха начинается днем жертвоприношения в память о том, как Абрахам собрался принести в жертву своего возлюбленного сына Исмаила, чтобы доказать свою любовь к Аллаху. Купол скалы обозначает то самое место, где должно было состояться жертвоприношение. Кроме того, именно там пророк Мохаммед вознесся на небо — что делает Купол скалы третьей по значению святыней ислама.
— После Мекки и Медины.
Кэдмон кивнул, оглушенный страшным замыслом Макфарлейна. Эйд аль-Адха. День жертвоприношения. День, когда толпы мусульман стекутся на Храмовую гору. Десятки тысяч верующих.
— Быть может, нам следует прокрутить немного назад, — заметила Эди, выступая в роли «адвоката дьявола». — Я хочу сказать, в послании ведь прямо не говорится о разрушении Купола скалы.
— Но Макфарлейн недвусмысленно заявил о том, что собирается установить Ковчег Завета в возведенном заново храме, — возразил Кэдмон. — И, полагаю, неслучайно Купол скалы стоит как раз там, где когда-то находился храм Соломона.
— Храм Соломона? — Эди молча уставилась на него, похоже, и до нее наконец дошел истинный зловещий смысл зашифрованного послания. — О господи… я не знала, — пробормотала она. — Это же меняет все.
— Самое страшное в правде то, что иногда ее находишь. Храмовая гора не только является священным местом трех основных мировых религий. На протяжении столетий за обладание этой территорией велись самые жестокие войны. Наполненная кровопролитием, резней, междоусобным соперничеством, история Храмовой горы слишком страшная, чтобы в нее поверить.
— Я знаю, что в 1967 году в ходе Шестидневной войны Израиль захватил Храмовую гору.
— Хотя в попытке ублажить своих соседей-мусульман израильтяне позволили исламскому совету продолжать выполнять официальные функции управления святыней.
— Так что, хотя территориально Храмовая гора принадлежит евреям, управляют ею мусульмане.
— И как тебе, несомненно, известно, это соглашение неизменно сохраняется в ходе последовательных мирных переговоров, — с тяжелым сердцем произнес Кэдмон. — Не впервые я задумываюсь над тем, не был бы наш мир чуточку лучше, если бы Соломон никогда не возводил свой храм, поскольку это место остается самой кровопролитной ареной на земле.
Обмякнув в кресле, Эди уставилась на безобидный листок линованной бумаги.
Кэдмон также посмотрел на расшифрованное послание, пораженный новой догадкой и снова заговорил:
— И вот на сцене появляется безумец, нацеленный на уничтожение Купола скалы, чтобы можно было возвести на его месте третий храм. Обладая в своем арсенале Ковчегом Завета, имея в своем распоряжении хорошо обученную армию, он сможет без труда воспроизвести цепочку событий, повторяющих предсказания Ветхого Завета. Тем самым сделав так, что сбудутся пророчества Иезекииля.
— Ни в коем случае нельзя этого допустить, — прошептала Эди, напрягаясь. — Не знаю, известно ли тебе, что в последнее время все больше крепнет связь между христианскими и иудейскими фундаменталистами.
— Птицы с одинаковым черным оперением, — безжалостно заметил Кэдмон.
— Обе религии принимают пророчества Ветхого Завета. А это означает, что у Макфарлейна, вероятно, есть союзники в Израиле, горящие желанием помочь ему уничтожить Купол скалы.
Кэдмон покачал головой. Сценарий становился еще более страшным.
— Фанатики-христиане, действуя заодно с фанатиками-иудеями, распаляют ненависть фанатиков-мусульман всего мира. Любой из этих факторов — и вот уже глобальная нестабильность. Но если взять три фактора вместе, это уже может стать началом новой мировой войны.
Думая о том, что многие войны вспыхивали от подобного массового безумия — Средние века были одной сплошной кровавой бойней слепой веры, — Кэдмон отвернулся и уставился на неспокойное море за окном зала.
Кэдмон оторвал взгляд от карты, расстеленной на стойке бара.
Вакансия освободилась в самый последний момент. Они с Эди сидели в баре гостиницы «Драгонара», дожидаясь, когда горничная закончит убирать у них в номере. К удивлению Кэдмона, Ла-Валетта, столица Мальты, оказалась излюбленным местом для проведения всевозможных съездов и конференций. Вот и сейчас в этой гостинице на побережье собрались английские специалисты в области пластической хирургии. Поскольку Мальта в свое время входила в Британскую империю, остров по-прежнему пользовался любовью соотечественников Кэдмона. Он сознательно выбрал «Драгонару», чтобы затеряться в толпе. Если администратора или коридорного спросят, остановился ли в гостинице англичанин, ответ будет следующим: «Да, сейчас в гостинице живут две сотни англичан».
Прежде чем вернуть свое внимание к карте, Кэдмон, вспомнив прежние привычки, украдкой взглянул в зеркальную стенку за баром, изучая всех и каждого посетителя, мысленно прокручивая в голове всевозможные сценарии, пытаясь определить, от кого можно ожидать враждебных действий. Он предпочел бы сидеть за столиком где-нибудь в дальнем углу, но поток специалистов в области пластической хирургии, выплеснувшихся пропустить стаканчик перед ужином, вынудил его занять два высоких стула у стойки.
— Знаешь, я давно хотела спросить, а в Куполе скалы действительно есть скала?
— На самом деле эта скала, известная иудеям как «шетийя», считается краеугольным камнем мира. До того как фараон Сусаким похитил Ковчег Завета, тот стоял как раз на этой скале, — ответил Кэдмон.
Бармен, загорелый дружелюбный парень, поставил перед ними тоник и колу. Затем отточенным торжественным движением преподнес Эди тарелочку с жареными кальмарами и блюдце с нарезанным дольками лимоном.
— Grazzi, — по-мальтийски поблагодарила его Эди, и ответом ей стала улыбка, демонстрирующая ровные белые зубы.
Краем глаза Кэдмон проследил, как Эди выжала лимон — не на моллюска, а в колу. Продолжая наблюдать, он увидел, как она сжала губами кончик зеленовато-желтой соломинки. Он прекрасно помнил, как сегодня эти губы прикасались к нему.
Заново сосредоточившись, Кэдмон включил навигатор джи-пи-эс, продолжая переносить с помощью масштабной линейки координаты, обнаруженные в базе данных устройства, на топографическую карту местности. Он хотел иметь копию на тот случай, если батарейки навигатора внезапно умрут.
— На мой взгляд, Мальта не такой уж большой остров.
— Приблизительно триста квадратных миль. Почти такой же, как остров Уайт. — Кэдмон ввел последовательность координат: — Так, кажется, есть.
Обрадованный тем, что все получилось так быстро, он указал на небольшой мыс на юго-западном побережье острова.
Прищурившись, Эди изучила карту.
— Мыс Калипсо, — прочитала она вслух. — Господи, да он размером меньше дворика у меня перед домом. А что означают эти черные извилистые линии? — Она указала на горизонтали, которыми топографическая карта отличалась от обычной схемы автомобильных дорог.
— Что нам придется карабкаться на крутой утес. Хотя туда ведет дорога, мы должны исходить из того, что Макфарлейн держит дорогу под пристальным наблюдением.
Кэдмон жестом подозвал бармена и развернул к нему карту:
— Вы случайно не знаете место под названием мыс Калипсо?
— Да, знаю, и хорошо, — ответил бармен, мельком взглянув на карту. — Когда-то давно там скрывались пираты-берберы, пока с ними не расправились рыцари. Однако… — Он выразительно пожал плечами. — Зачем вам туда нужно? Там никто не живет. Вы найдете только морских птиц и развалины башни Святого Павла.
— На самом деле я как раз хочу посмотреть морских птиц, — без запинки солгал Кэдмон, снова разворачивая карту к себе. — Я люблю наблюдать за ними. Вы случайно не знаете кого-нибудь, кто согласится доставить нас к мысу Калипсо морем?
— У моего шурина есть рыбацкая лодка. Не сомневаюсь, его можно будет уговорить подбросить вас до места. Конечно, за хорошую плату.
— Пусть сам назовет цену, но у меня будет единственное условие: выйти в море сегодня вечером.
Если парень и нашел странным то, что кому-то вздумалось наблюдать за птицами ночью, то он никак этого не показал, быстро записав номер телефона своего шурина на салфетке. После чего бармен отправился обслуживать дородного врача, бурно хвалившего «чертовски хорошие булочки».
Обрадованный тем, что вопрос с транспортом решен, Кэдмон аккуратно сложил карту и убрал ее вместе с линейкой в карман куртки. Оставалось еще одно дело. Он выглянул через стеклянные двери бара в холл так называемого бизнес-центра. В числе удобств, предоставляемых клиентам гостиницы, была возможность бесплатно пользоваться компьютером, факсом и цветным копировальным устройством. Последние двадцать минут компьютер был занят врачом из Суффолка.
— Он все еще там?
— Если ты спрашиваешь, вижу ли я его лысину, ответ положительный.
— Да, кстати, а зачем тебе компьютер? Все, что нужно, мы узнали из компьютера на пароме. По крайней мере, мне так казалось.
— Компьютер мне нужен, потому что я собираюсь подготовить отчет для британского консула. Если к завтрашнему утру мы не возвратимся в гостиницу, отчет отправится в консульство в Валетте, а оттуда будет переправлен в британскую разведку. Будем надеяться, ребята в «Доме на Темзе» преуспеют там, где мы потерпели неудачу.
— Ты имеешь в виду своих бывших коллег по МИ-5, правильно?
— Да. Не нужно быть Дельфийским оракулом, чтобы предсказать, что Стэнфорд Макфарлейн не расстанется с Ковчегом Завета без боя.
— И смертельного боя, раз об этом зашла речь, — пробормотала Эди.
Кэдмон видел, что она по-прежнему подавлена текстом расшифрованного сообщения. Какое-то время Эди смотрела в стакан с колой, глухо постукивая соломинкой о стекло.
Внезапно она отпустила соломинку и задумчиво проговорила:
— Я все думаю об этой пословице: «У всего есть свой конец». И у меня не выходит из головы… а что, если это начало конца?
Мысли Кэдмона вращались в том же направлении. Он бросил взгляд на стеклянные двери, выходящие на балкон с видом на море. Солнце уже начало клониться к волнам, создавая восхитительный взрыв пурпурных и апельсиново-рыжих красок. От этого прекрасного зрелища болели глаза. Справа возвышался городок Слиема, беспорядочное скопление каменных фасадов, словно поднявшихся из моря.
Вначале это было лишь чистое научное любопытство.
— Мне страшно, — нарушил тишину дрогнувший голос Эди. — А вдруг мы не сможем остановить Макфарлейна? Нам же не удалось помешать ему уйти с Ковчегом в руках.
Обернувшись, Кэдмон посмотрел в ее печальные карие глаза:
— Пусть Макфарлейн и одержал тогда над нами верх, но мы не такие беспомощные, как тебе кажется. Знания сами по себе являются огромной силой.
— Меня беспокоят пистолеты и пули.
— Человека можно убить, но знания будут жить и дальше.
Положив руку ему на колени, Эди склонилась к нему.
— Как и вот это, — прошептала она, скользнув губами по его губам.
Подобно нищему, считающему медяки, полумесяц бросил желтоватый свет на волнующееся море. Погасив огни, маленькая лодка упорно продвигалась к голой глыбе известняка впереди.
Кэдмон взглянул на Эди. В темноте виднелся только бледный овал ее лица, оба они были в одинаковых черных гидрокостюмах с надетыми на голову черными капюшонами.
— Знаешь, может быть, нам все-таки
Сидевший напротив Кэдмон подался вперед, поставив локти на колени.
— Пока Макфарлейн не войдет в Иерусалим, британская разведка и израильский «Моссад» мало чем могут ему помешать. Эти ребята не слишком-то верят пророчествам Страшного суда. И хотя разведывательные ведомства сделают все возможное для предотвращения террористического акта на Храмовой горе, они не начнут действовать до тех пор, пока у них не будет материального подтверждения того, что Макфарлейн намеревается совершить немыслимое. Меня, однако, подобные нормы больше не связывают.
— Да, но если только речь не идет о том, чтобы убить Мак… — Эди быстро зажала рот рукой, затем отняла ее и закончила: — Ты ведь именно это и замыслил, правда?
— Для того чтобы уничтожить змею, ей нужно отрезать голову.
— А если эта змея вывернется и укусит тебя?
Вместо ответа Кэдмон сказал совсем другое:
— Полагаю, тебе нужно вернуться в Ла-Валетту вместе со шкипером.
— Я уже говорила, что тебе придется меня оглушить, чтобы помешать отправиться вместе с тобой на мыс Калипсо… Что случилось? — встревоженно прошептала она.
— Причин для беспокойства нет. Шкипер просто заглушил двигатель.
— Значит, это наша остановка, так? — Эди уставилась на неприступную скалу, нависшую над маленьким суденышком.
Кэдмон всмотрелся в темноту. Стена известняка поднималась над морем примерно на двести метров.
— Да, знаю. Определенно, в этом есть что-то готическое.
Говоря, Кэдмон подошел к борту, мягко ступая по палубе неопреновыми ботинками. Эди последовала за ним, разбивая его надежду на то, что в самый последний момент она передумает.
— Отлично. Принимаемся за дело, — сказал он, перекидывая ногу через борт, и в следующее мгновение плюхнулся в холодное море, радуясь тому, что до берега совсем недалеко.
Рассекая воду, Кэдмон увидел, как Эди прыгнула с борта, показывая, что она хорошо плавает.
Через несколько минут, дрожа от холода и учащенно дыша, они выбрались на узкую полоску земли, усеянную каменными обломками, сорвавшимися со скалы.
Оглянувшись, Кэдмон увидел, что лодка уже развернулась и направляется домой. Шкипер даже не потрудился убедиться в том, что пассажиры благополучно добрались до земли.
Сняв капюшон, Эди указала на внушительную скалу:
— Не знаю, как мы без альпинистского снаряжения поднимемся на эту прелесть.
— Сведущий источник сообщил, что где-то недалеко начинается узкая тропа.
Этим «сведущим источником» был молодой бармен, заявивший, что в детстве не раз поднимался на утес. Для местной молодежи это был своеобразный ритуал.
Кэдмон снял с плеча прорезиненный рюкзак. Открыв его, достал еще одну водонепроницаемую сумку, откуда вытащил моток проволоки, нож в ножнах, зеленый лазерный фонарик, два фонаря, навигатор джи-пи-эс, топографическую карту и две пары спортивных кроссовок. Проверив и перепроверив снаряжение, он расстегнул молнию «сухого» гидрокостюма. Как и у Эди, под ним у него был надет черный спортивный костюм.
— Полагаю, пришло время еще раз напоследок все обдумать, да? — Хотя Эди и попыталась изобразить храбрую улыбку, ей было страшно.
— Да, боюсь, это время пришло. — Сжав правую руку в кулак, Кэдмон размахнулся и нанес Эди быстрый точный удар в висок.
Та тотчас же закатила глаза и, обмякнув, начала падать, оглушенная невидимым ударом, но Кэдмон успел ее подхватить.
Нежно уложив Эди на песок, он подсунул ей под голову пустой рюкзак, затем вложил в обмякшую руку фонарик. Если он не вернется до того, как Эди придет в себя, или если вообще не вернется, она сможет подать сигнал о помощи.
Стоя на коленях, он наклонился и поцеловал ее в губы.
Не в силах остановить то, что уже превратилось в непреодолимую привычку, Стэнфорд Макфарлейн в который раз посмотрел на безобидный с виду контейнер, стоящий в углу верхнего этажа башни.
Прежде чем упаковать Ковчег Завета для транспортировки, он несколько часов смотрел на него, охваченный благоговейным почтением. Для человека, привыкшего к суровой строгости баптистской церкви, Ковчег был языческой роскошью. Начиная с пары свирепых золотых херувимов, установленных на золотой крышке, до странных непонятных символов, высеченных на всех четырех стенках, он говорил о своем древнем священном происхождении. О времени, когда Моисей вел израильских детей в землю, обещанную им Богом.
Охваченный внезапным беспокойством, Макфарлейн отодвинул складной стул от походного столика и схватил очки ночного видения. Держа их в руке, подошел к квадратному отверстию в стене. Когда-то давно рыцари-иоанниты использовали башню для наблюдения за морем. Сегодня ночью она служила той же цели: полковник высматривал роскошную яхту, которая в начале недели вышла в море от берегов Израиля. Принадлежащая Моше Резнику, депутату Кнессета и основателю движения Третьего иерусалимского храма, яхта ненадолго бросит якорь в бухте, примет на борт ценный груз; после чего возьмет курс обратно на Хайфу. Оттуда Ковчег Завета будет доставлен в Иерусалим. Сопровождать его во время путешествия по морю будут сам Макфарлейн и сержант-комендор Бойд Бракстон. Остальные прилетят в аэропорт Бен-Гурион как туристы-христиане, совершающие паломничество в Иерусалим.
Яхта должна была появиться через час.
Многие считали, что Ковчег, если его когда-нибудь обнаружат, должен отправиться в музей. Однако на самом деле для него существовало только одно место, предписанное самим Господом.
Когда храм будет построен, он простоит тысячу лет. Как и было предсказано пророком Иезекиилем.
Макфарлейну помогали члены движения Третьего иерусалимского храма — евреи, истово верящие в пророчества Иезекииля, убежденные в том, что из пепла великого сражения Гога и Магога выйдет новый мессия.
Хотя некоторые христиане осуждали евреев, обвиняя их в том, что они убили Спасителя, Макфарлейн помнил, что сам Иисус был евреем. Как и его родители. Как и все его предки. Все до одного первые последователи нового учения были евреями. Евреи — избранный народ, хранители первого и второго храмов, хранители Ковчега Завета. И в грядущей великой битве они одержат победу, выполнив предназначение, предсказанное Иезекиилем.
Услышав пронзительный сигнал переносного компьютера, Макфарлейн снял очки ночного видения и вернулся к походному столику.
Усевшись перед компьютером, он быстро открыл письмо и, глядя на присланную копию архитектурного плана, прошептал:
— Замечательно! Просто замечательно!
Основанный на точном описании, данном пророком Иезекиилем, — локти были переведены в футы и дюймы, — храм будет возведен на том же самом клочке святой земли, где когда-то стояли первый и второй храмы. Когда строительство будет завершено, новый храм затмит своей красотой даже знаменитую жемчужину Соломона.
Осталось ждать всего два дня.
Два дня до праздника Эйд аль-Адха — мусульманского Дня жертвоприношений. Того самого дня, когда два миллиона мусульман соберутся в Мекке. И когда эти два миллиона неверных узнают, что в Иерусалиме был разрушен Купол скалы, начнется жестокая кровавая бойня. Мусульмане с оружием в руках пойдут на христиан и иудеев, став свирепыми кровожадными воинами Гога, как предсказал пророк Иезекииль.
Начнется битва Добра и Зла.
Однако на этот раз крестоносцы
Разрушив вычурный языческий Купол скалы, возлюбленные дети божьи наконец избавятся от исламской тирании. Святилище с золотым куполом было возведено на том самом месте, где когда-то стоял храм Соломона. Впервые за восемьсот лет Храмовая гора, сокровищница Господа, снова станет местом святого поклонения.
Избавление Иерусалима от Купола скалы было продумано в мельчайших подробностях: на самом деле мусульмане сами упростили предстоящую операцию. Вот уже на протяжении многих лет исламский совет, якобы осуществляющий наблюдение за Храмовой горой, закрывал глаза на выпуклость в южной стене длиной шестьсот с лишним футов. Судя по всему, древнее сооружение находится в плачевном состоянии. С помощью всего нескольких умело расставленных подрывных зарядов стена
Неверные так и не поймут, кто нанес смертельный удар.
После второго взрыва путь к строительству третьего храма будет расчищен в буквальном смысле.
И лишь тогда Ковчег Завета вернется на свое законное место в святая святых. Лишь тогда он станет проводником, объединяющим небеса и землю. И лишь тогда Господь передаст человеку новый завет, вымостив путь для святого царства, которому суждено процветать тысячу лет. То будет истинная теократия, где суд над неверующими окажется скорым и суровым. То будет единое христианское государство под Богом.
— Сэр, часовые только что завершили обход и доложили, что все в порядке.
Макфарлейн бросил взгляд на сержанта-комендора, застывшего в дверях. Доклад не рассеял его страхи. Долговязый англичанин оказался достойным противником, каким-то образом ему удалось расправиться с двумя лучшими людьми из «Воинов Господа». Хотя Макфарлейн был убежден, что Эйсквит понятия не имеет о том, что Ковчег переправлен на Мальту, он не мог сбросить со счетов, что этот человек совершил то, к чему до него стремились многие, неизменно терпя неудачу: он нашел Ковчег Завета.
— Держите меня в курсе.
Схватив очки ночного видения, Макфарлейн подошел к окну и, облокотившись на подоконник из известняка, снова устремил взор в море.
«Один, если с суши, два, если с моря».[60]
Он усмехнулся, развеселенный этой мыслью. Подобно отцам-основателям, полковник также собирался начать революцию. Но только библейских масштабов.
Кэдмон торопливо поднимался по коварной тропе, проделанной в стене известняка, радуясь слабому сиянию звезд над головой, поскольку он не мог рисковать, используя фонарик. По крайней мере, до тех пор, пока не поднимется наверх и не изучит местность. Несомненно, Макфарлейн расставил часовых, которые без колебаний откроют огонь по случайному лучику света.
В его сорок лет колени ныли от мучительно долгого восхождения. И Кэдмон прекрасно сознавал, что теперь у него за спиной больше нет силы и мощи правительства Ее величества. Он был предоставлен сам себе. Одинокий голодный волк.
Слегка запыхавшись, Кэдмон достиг вершины. Это оказалось скалистое плато, лишенное деревьев. Метрах в двухстах к северо-западу виднелся силуэт башни Святого Павла, единственный ориентир на голом открытом пространстве. Когда-то, много столетий назад, рыцари-иоанниты с этой башни подавали сигналы кораблям в море. Жалея о том, что у него нет очков ночного видения, Кэдмон присмотрелся и разглядел в темноте очертания большого армейского грузовика, стоящего рядом с башней.
Возможно, Макфарлейн спрятал Ковчег в башне Святого Павла, подальше от любопытных глаз. Или он в кузове грузовика, готовый к транспортировке.
Застыв в неподвижности, Кэдмон изучил каменистое плато, высматривая характерные признаки движения. Что-то подсказывало ему, что он здесь не один, что в темноте затаился кто-то еще.
Прошло добрых две минуты, прежде чем он наконец заметил слабый огонек, крошечную светящуюся точку.
Определив цель, Кэдмон двинулся вперед.
Пробираясь через заросший куманикой пустырь, он размышлял о рыцарях ордена Святого Иоанна, которые на протяжении почти трех столетий охраняли эти самые неприступные скалы, оберегая свои владения от турецких пиратов. Во время Великой осады 1565 года шестьдесят этих стойких рыцарей обороняли крепость Святого Эльма от турецкого войска численностью восемь тысяч человек. Быть может, сегодня ночью история повторится снова.
Быстро прогнав все эти пустые размышления, Кэдмон сосредоточил свое внимание на часовом, который стоял, небрежно прислонившись к большой глыбе известняка, с болтающейся в уголке рта сигаретой. На груди у него висел пистолет-пулемет «хеклер и кох МП-5».
Хотя рассмотреть в темноте было очень трудно, Кэдмон предположил, что часовой держит палец на спусковом крючке и оружие снято с предохранителя.
Застыв на месте, оставаясь в тени, отброшенной каменной глыбой, он достал из ножен нож с пятидюймовым лезвием и, крепко зажав рукоятку в руке, медленно двинулся вперед, надеясь на то, что часовой не обернется, и моля Бога, чтобы не наткнуться на камешек. К своему ужасу, Кэдмон увидел, что у часового на голове наушник, подсоединенный к рации.
Если часовой издаст хотя бы слабый стон, игра завершится, еще не начавшись.
Он замедлил дыхание — древний, как мир, способ успокоить нервы. Когда до часового оставалось всего два шага, бросился вперед, одним уверенным движением, высеченным в памяти долгим обучением, обхватил того рукой сзади, зажимая ладонью рот и запрокидывая голову назад, открывая тем самым сонную артерию, и полоснул сначала острым лезвием, затем дернул.
Из рассеченной артерии брызнула теплая кровь.
Беззвучная смерть.
Осторожно опустив часового на землю, Кэдмон выдернул МП-5 из рук умирающего, понимая, что случайный выстрел может все испортить.
Закинув пистолет-пулемет на плечо, он присел на корточки рядом с мертвым часовым и освободил его от рации, устройства одновременно благословенного и смертельно опасного. Хотя теперь у Кэдмона появилась возможность отслеживать перемещения других часовых внутри башни и вокруг нее, как только убитый часовой не ответит на вызов, Макфарлейн и его головорезы поймут, что среди них появился враг.
Эди уселась и жадно глотнула холодный морской воздух, обжегший ей легкие.
У нее болела голова. Болело все тело. И, в чем не было ничего неожиданного, болело сердце: Кэдмон не поверил, что она выдержит.
Встав сначала на четвереньки, Эди неуклюже поднялась на ноги и посмотрела на левую руку.
Ей захотелось узнать, сколько времени она провела без сознания, и хотелось надеяться, не очень много.
Застонав, Эди согнулась пополам и подобрала фонарик.
— Какая забота, — пробормотала она, жалея о том, что ее удалившийся в самовольную отлучку напарник не оставил вместо фонарика упаковку аспирина.
Понимая, что гнев не поможет ей выбраться с этой пустынной полоски песка, Эди закинула голову назад и посмотрела вверх. Утес казался неприступной крепостной стеной, однако она была полна решимости взобраться на эту стену. Не далее как несколько месяцев назад ей удалось залезть на тренировочную стенку в одном из крупнейших спортивных магазинов Вашингтона.
Эди внимательно осмотрела скалистую стену, вспоминая слова Кэдмона о том, что где-то недалеко должна начинаться тропа наверх. Включив фонарик, она прошла шагов сорок по следам, оставленным им в песке.
И увидела начало тропы.
Опасаясь, что свет фонарика привлечет нежелательное внимание, Эди выключила его, засунула в резиновое кольцо на поясе спортивных брюк и, освободив руки, начала осторожно подниматься по высеченным в камне ступеням, гадая, кто проделал эту мучительную работу по созданию лестницы в скале: берберские пираты или рыцари-иоанниты? Несомненно, Кэдмон смог бы «вытащить из шляпы» этот исторический факт, если бы сейчас был рядом.
Подгоняемая этой мыслью, Эди оглянулась назад и увидела, что не проделала и половины пути. Дыхание ее заметно участилось. Она упрямо лезла вверх, потрясенная тем, что начисто потеряла физическую форму.
Наконец, за счет уже одной только силы воли, Эди добралась до вершины. Мышцы ног давно превратились в резину. Не в силах ничего поделать с горящей ссадиной на ладони, она, как могла, вытерла кровь о штанину.
С первого же взгляда Эди поняла, что стоит на плоском плато. При свете дня это безжалостное зрелище напоминало бы, вероятно, голую поверхность астероида. Лишь слабый аромат розмарина указывал на то, что здесь может быть хоть какая-то растительность.
Вдалеке она разглядела высокую круглую башню и, поскольку это было единственное строение, двинулась в ту сторону.
Приблизившись к башне, Эди увидела рядом большой грузовик с кузовом, затянутым брезентом. Такие машины можно встретить у военных. Надеясь на то, что грузовик не набит вооруженными солдатами, она направилась к нему. Стараясь оставаться незаметной, пригнулась и побежала, но не успела сделать и несколько шагов, как из башни вышел здоровенный верзила и направился к грузовику.
Охваченная ужасом, Эди резко застыла на месте. Ей было нужно оружие, и быстро. Она подхватила с земли зазубренный камень.
Эди взглянула на безобидный с виду камень в руке.
Обдумывая свой следующий шаг, Кэдмон изучал сторожевую башню, возвышающуюся в сотне метров от него. Он рассеянно поглаживал гладкую сталь МП-5, гадая, не устроить ли небольшую шумиху. Это определенно привлечет внимание Макфарлейна.
И, несомненно, сам он при этом будет убит, так и не увидев Ковчег Завета.
В любом другом месте на земле Кэдмон устроил бы пожар. Однако здесь под рукой не было ничего горючего, если не считать высохших кустиков куманики. Правда, у него был портативный лазерный фонарь, купленный в последнюю минуту перед отъездом. Может, удастся его как-то использовать.
Подобно человеку, завороженному зрелищем хрустального шара, Кэдмон не отрывал взгляд от башни. Ковчег Завета совсем близко, однако дотянуться до него невозможно.
— Нарушение охранного периметра в северо-западном секторе. Кто-то только что пересек луч лазера.
Кэдмон услышал в наушнике этот бестелесный голос, и у него перехватило дыхание.
Он осмотрелся вокруг, ища взглядом знакомый кудрявый силуэт, понимая, что ему необходимо найти Эди раньше Макфарлейна.
Застыв неподвижно словно мраморное изваяние, Эди украдкой наблюдала за тем, как Бойд Бракстон откинул брезентовый полог и открыл задний борт кузова. Она предположила, что он собирается что-то выгрузить из машины. Или, наоборот, готовит машину к погрузке. В любом случае речь шла о Ковчеге, в этом Эди была уверена.
Дыша медленно и размеренно, она продолжала следить за Бракстоном. Вдруг тот прижал палец к уху, тут же выхватил пистолет из кобуры под мышкой, развернулся и бросился бежать.
Что-то его спугнуло. Но что именно?..
Эди покрутила головой из стороны в сторону, прищуриваясь, чтобы лучше видеть в темноте.
Это было все равно что искать на обратной стороне Луны.
Запоздало осознав, что этот каменистый пустырь напоминает обратную сторону Луны также и тем, что здесь негде спрятаться, Эди почувствовала, как ее охватывает дрожь.
Через несколько мгновений из башни вышли четверо, несущие большой контейнер. Следом за ними появились еще двое, держа наготове курносые пистолеты-пулеметы.
Эди сразу же догадалась, что в контейнере находится Ковчег Завета.
Чувствуя, как сердце колотится о грудную клетку, она смотрела на то, как контейнер загрузили в кузов, после чего вооруженные часовые застыли рядом с грузовиком, а четверо носильщиков вернулись в башню.
Потом медленно попятилась назад, покидая наблюдательный пункт.
Не успела она сделать и трех неуверенных шагов, как большая мускулистая ладонь зажала ей рот, и невидимый нападавший оторвал ее от земли.
— Спокойно! — прошептал ей на ухо голос, говоривший с безошибочным британским акцентом. — Нельзя выдавать наше местонахождение.
Отняв руку ото рта Эди, Кэдмон встал перед ней и с искаженным от отвращения лицом вырвал у нее из руки камень.
— Сначала Макфарлейн должен узнать, что мы здесь… — дрогнувшим голосом заговорила она, но Кэдмон резко прервал ее:
— Он уже знает это! — Бесцеремонно развернув Эди, он заставил ее присесть на корточки и прошипел: — Ты что, совсем спятила, черт побери?
Теплое дыхание Кэдмона ударило Эди в лицо, но она нашла в себе силы ответить:
— Не надо об этом. Я здесь, так что принимай это как данность.
— Я в любой момент могу снова тебя оглушить, так что будь любезна, не указывай, что мне делать, а что — нет.
— Кстати… а действительно нужно было ударять меня с такой силой?
— Радуйся, что ударил тебя я, а не один из верзил Макфарлейна. И, предвосхищая твои дальнейшие возмущения, повторяю: у меня не было выбора. Это ты поставила ультиматум. — Какое-то мгновение Кэдмон пристально смотрел ей в глаза. Затем поднял руку и ласково провел по щеке. — Эди, честное слово, я очень сожалею, что сделал тебе больно. — Выражение его лица и голос заметно смягчились.
— Больнее всего ты ранил мои чувства. В основном тем, что не поверил мне…
— Эди, я доверил тебе свою жизнь. И я сделаю все возможное, чтобы тебя защитить. — Он отнял руку от ее щеки и, взяв за локоть, помог подняться на ноги. — Ты должна следовать за мной. Никаких глупых геройств, иначе я
— Если ты это сделаешь, я не смогу рассказать, что Ковчег загрузили в кузов машины. О, и как насчет того, чтобы снабдить меня оружием?
Сунув руку в карман, Кэдмон достал что-то напоминающее чернильную ручку с колпачком.
— Вот, держи.
— И что я должна с этим делать?
— Свети прямо в глаза нападающему. У меня нет времени объяснять законы оптики, скажу только, что эта штука мгновенно вызывает временное ослепление. Так что, пожалуйста, включая ее, следи за тем, чтобы не направлять себе в глаза.
Эди неохотно взяла маленький лазерный фонарик.
— Я надеялась, что ты дашь мне нож, раз уж тебе удалось раздобыть пистолет-пулемет…
Вдруг она услышала приглушенные шаги, трение резины по камню и в отчаянии подняла взгляд на Кэдмона.
Проявляя поразительную выдержку, тот поднес указательный палец левой руки к губам, призывая ее хранить молчание. В то же время указательный палец правой руки лег на спусковой крючок пистолета-пулемета, висящего на груди.
Внезапно, удивив Эди своей стремительностью, Кэдмон развернулся на сто восемьдесят градусов и процедил тихо, но требовательно:
— Брось оружие и сними наушник! Живо!
Осознав, что его пистолет не идет ни в какое сравнение с более мощным оружием в руках Кэдмона, Бойд Бракстон послушно положил пистолет на землю и пнул его ногой в сторону своих противников. Затем сорвал с головы наушник и, криво ухмыльнувшись, тоже отбросил его на несколько шагов в сторону, заметив при этом:
— Тебе ведь он не нужен, так?
Опасаясь, что микрофон может работать на передачу, Эди подошла к связному устройству и раздавила его каблуком.
Улыбка на лице верзилы тотчас же погасла. Проходя мимо Бракстона, Эди отметила, как неестественно светятся в темноте куски белого пластыря у него на голове, рана была нанесена Кэдмоном прицельным ударом бутылкой. Не удержавшись, она ухмыльнулась в ответ.
Бракстон угрожающе шагнул к ней, сжимая правую руку в кулак.
— Только тронь ее, и я с радостью добавлю к твоему весу кило свинца, — угрожающе проговорил Кэдмон.
Эди почувствовала, что это не пустая угроза. Больше того, она начинала понимать, что Кэдмон Эйсквит никогда не отпускает пустые угрозы. Это был человек, готовый во всем идти до конца.
— Эта девка крутит тебя своим мизинцем, да? — усмехнулся Бракстон. — Полагаю, ты уже выяснил, что трахается она превосходно, а? Проклятье, мой член стоит как каменный с тех самых пор, как я увидел эту курчавую сучку.
Заметно расслабившись, Кэдмон смущенно улыбнулся… и нанес Бракстону удар ногой в солнечное сплетение.
Издав крик, чем-то похожий на крик осла, верзила повалился на колени, зажимая пах обеими руками.
— Надеюсь, это лекарство оказалось кстати. — Кэдмон повернулся к Эди: — Приношу свои извинения.
Эди собиралась уже было сказать: «За что?», но тут у нее от ужаса отвисла челюсть при виде четырех человек, которые внезапно появились совершенно бесшумно, словно из воздуха. Стоя плечом к плечу, они застыли шагах в десяти позади Кэдмона.
Не успела она крикнуть, как вспыхнул прожектор, озарив все вокруг.
— Советую вам от чистого сердца, мистер Эйсквит, бросьте оружие. Медленно, очень медленно, — последовал приказ.
Спокойно, даже не оглянувшись, Кэдмон расстегнул кожаный ремень, на котором висел пистолет-пулемет. Держа оружие в левой руке, правую он поднял вверх, так чтобы она была хорошо видна, затем медленно наклонился и положил пистолет-пулемет на землю.
Стэнфорд Макфарлейн шагнул вперед и, подобрав МП-5, передал оружие Бойду Бракстону.
— Возьми, мальчик. Полагаю, ты сможешь этим воспользоваться.
Все еще согнутый пополам, судорожно глотающий воздух, Бракстон постарался распрямиться и направил оружие Кэдмону в грудь.
Не задумываясь, Эди схватила Макфарлейна за руку, понимая, что он единственный сможет остановить Бракстона и не дать ему нажать на спусковой крючок.
— Как христианка христианину… не позволяйте ему выстрелить, — взмолилась она, готовая броситься к обутым в высокие армейские ботинки ногам Макфарлейна, если это потребуется для спасения жизни Кэдмона.
— Ты не христианка! — взревел Макфарлейн, и его лицо исказилось в отвратительной усмешке. — Ты блудница!
— А вы — омерзительное пятно на белоснежной простыне, — ответил Кэдмон. Слова были единственным оружием, оставшимся у него в распоряжении.
Не привыкший к тому, что кто-то оспаривает его слова и поступки, полковник опешил, словно ветхозаветный пророк на грани аневризма. Казалось, его вот-вот хватит апоплексический удар.
— Обыщите его перед тем, как убить! — рявкнул Макфарлейн одному из своих приспешников.
Ситуация по крутой спирали стремительно выходила из-под контроля. Кэдмон стоял неподвижно, пока верзила с гладко выбритым черепом грубо ощупывал его в поисках оружия. Фонарик он отбросил в сторону, навигатор джи-пи-эс и нож передал своему господину. Бегло взглянув на конфискованные вещи, Макфарлейн вручил их одному из своих людей.
Все еще не в силах отдышаться, Бракстон неуклюже поднялся на ноги, тотчас же превратившись из раненого медведя в человека-гору.
— Скажем так: когда я с вами расправлюсь, мне будет вас не хватать.
Кэдмон, сознававший с самого начала, что все может завершиться именно этим, с вызовом посмотрел палачу в лицо. Он мысленно представил себе знаменитое полотно Гойи «Третье мая»: кровопролитие и насилие были той ниточкой, которая неизбежно связывала одну историческую эпоху с другой.
— Отвернись, женщина, — приказал Макфарлейн, — если только не хочешь лицезреть, как прольется кровь.
— Если вы его убьете, вы убьете посланника!
Услышав эти слова, Кэдмон обернулся к ней.
Во имя всего святого, что задумала Эди? Определенно, речь шла о какой-то уловке, но, поскольку у них не было времени переговорить друг с другом, Кэдмон понятия не имел, в какую сторону направлена ее ложь. Ему приходилось довольствоваться ролью беспомощного пассажира.
Не желая признавать себя побежденной, Эди ошеломила всех присутствующих, в том числе и Кэдмона, своими следующими словами:
— И что-то подсказывает мне, что вас интересует мнение МИ-5 по этому поводу. Британской разведке известно о намеченной вами террористической атаке на Купол скалы. Ваше счастье, власти интересует Ковчег Завета, вот почему вам предлагается сделка. Однако если вы застрелите Кэдмона Эйсквита, ни о каких переговорах не может быть и речи. Людям на службе Ее величества не нравится, когда убивают одного из них. Более того, если с Кэдмоном что-либо случится, в МИ-5 расценят это как личное оскорбление.
Хотя Макфарлейн стоял в тени, Кэдмон увидел, что полковник нисколько не удивился, услышав про его связи с британской разведкой.
Отрывисто махнув рукой, Макфарлейн подал Бойду Бракстону знак остановиться. Прищурившись, верзила опустил пистолет-пулемет. Затем, взревев, словно бешеный зверь, выразительно положил указательный палец на спусковой крючок, красноречиво показывая, что одним движением может мгновенно отнять у Кэдмона жизнь.
Не имея возможности воздействовать на Бракстона, Кэдмон повернулся к его командиру. Прекрасно сознавая, что лучшая ложь — это та, которая вылеплена из правды, он поступил именно так. Сказал правду.
— С момента нашей предыдущей встречи я распорядился своим временем мудро — при активном содействии мисс Миллер составил подробное досье.
— С фотографиями, картами и тому подобным, — добавила Эди, приукрашивая правду еще одной немыслимой ложью.
— Выражайтесь более определенно. — У Макфарлейна на подбородке непроизвольно задергалась жилка.
— Как уже сказала Эди, в «Доме на Темзе» известно о вашем плане уничтожить Купол скалы через два дня, в праздник Эйд аль-Адха, — ответил Кэдмон, быстро стараясь слепить правдоподобный сценарий. — И, отвечая на ваш следующий вопрос, «Пятерка» уже связалась со своими израильскими коллегами. Как только вы окажетесь на территории Израиля, «Моссад» затянет у вас на шее тугую петлю. Израильтяне очень не любят террористов.
— И какую сделку вы предлагаете? — Если не считать стиснутых челюстей, по внешнему виду Макфарлейна никак нельзя было понять, верит ли он тому, что ему говорили.
— Сделка очень простая: сдайтесь британским властям, и вам будет гарантировано гуманное и цивилизованное обращение. Если же вы откажетесь от этого предложения, вам придется полагаться на милость «Моссада». Насколько я понимаю, методы ведения допросов у израильской разведки отличаются особой жестокостью.
— На тот случай, если вы забыли, напоминаю, что я являюсь подданным Соединенных Штатов Америки, — с вызовом заявил Макфарлейн, словно это давало ему карт-бланш.
— Вы полагаете, для израильтян это будет иметь какое-то значение? Для них вы просто террорист, который собрался уничтожить самую почитаемую святыню в Иерусалиме.
— А что насчет Ковчега? — Тик на подбородке Макфарлейна стал более заметным.
Начиная верить в то, что ему действительно удастся осуществить «бескровный переворот», Кэдмон сказал:
— Он должен быть передан в руки правительства Ее величества. Если бы не то обстоятельство, что Ковчег находится у вас в руках, вас бы без раздумий бросили волкам из «Моссада». — Он взглянул на часы: 22.20. — Если вы к двадцати трем ноль-ноль не явитесь с повинной в британское консульство, предложение сделки будет аннулировано.
Разумеется, он понятия не имел, дежурит ли кто-либо в консульстве в столь поздний час.
Наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим постукиванием пальцев Бракстона по прикладу пистолета-пулемета. Кэдмон старательно избегал смотреть на Эди, понимая, что любое общение, даже безмолвный обмен взглядами, будет подвергнуто придирчивому анализу. Макфарлейн находился в мучительном процессе отделения зерен от плевел.
— С самого начала я гадал, когда вы свяжетесь с британской разведкой, — наконец заговорил он, нарушая затянувшуюся паузу. — Но, принимая в расчет небывалую силу, которая заключена в Ковчеге, я почему-то так и полагал, что вы постараетесь оставить МИ-5 за бортом. Почему? Потому что вам, как и большинству людей, хочется заполучить Ковчег безраздельно в свои руки. Вот и Гален Годмерсхэмский ни словом не упомянул о своей поразительной находке своим братьям, рыцарям-иоаннитам, хотя это был его прямой долг. Вместо этого он тайком вывез Ковчег в Англию, где тотчас же спрятал его от любопытных глаз. — Макфарлейн решительно шагнул к Кэдмону, от тика не осталось и следа. — Вот я и спрашиваю себя… чем вы лучше того храброго рыцаря?
— Я столкнулся с проблемой, о которой Гален Годмерсхэмский понятия не имел, — пожал плечами Кэдмон.
— И что же это за проблема?
— Как лучше всего предотвратить разрушение Купола скалы. Какой я ни храбрый рыцарь, мне приходится действовать в одиночку, — быстро добавил он, не желая упустить забрезживший шанс, — поэтому у меня не осталось иного выхода, кроме как связаться с «Домом на Темзе». Пусть уж лучше Ковчег Завета окажется в Британском музее, чем попадет в руки человека, который вознамерился уничтожить весь мир.
Прежде чем эти слова слетели с его уст, Кэдмон понял, что они являются истинной правдой, и молча проклял себя за то, что не связался с «Пятеркой». За то, что, подобно Галену Годмерсхэмскому решил оставить Ковчег себе.
— Помяните мое слово, день Страшного суда близок. И когда он придет, мы поразим вероломного зверя божественным откровением.
Говоря, Стэнфорд Макфарлейн стиснул серебряный перстень с иерусалимским крестом на безымянном пальце правой руки. Кэдмон решил, что для него этот перстень является своеобразным якорем, постоянным напоминанием об общей картине, и почувствовал, что чаши весов качнулись. И не в ту сторону.
Эди, до сих пор хранившая молчание, указала на ходовые огни на корабле, входящем в бухту.
— День Страшного суда приближается, хорошо. Облаченный в черные мундиры коммандос и вооруженный до зубов. Ребята, вам остается всего несколько минут, чтобы мирно сложить оружие. — Похваляясь своей бравадой, словно новым нарядом, она язвительно усмехнулась.
Макфарлейн быстро шагнул к Эди и схватил ее за волосы, рывком привлекая к себе. Хотя она отчаянно сопротивлялась, полковник, намотав ее кудри на кулак, вывернул ей голову под неестественным углом, обнажая шею, затем поднял свободную руку ладонью вверх:
— Дайте мне нож!
Внезапно разгадав его намерения, Кэдмон бросился вперед. Но только для того, чтобы получить удар в висок рукояткой пистолета от одного из подручных Макфарлейна.
Понимая, что мертвый он ничем не поможет Эди, Кэдмон застыл на месте. Эди, очевидно, почувствовав, что ей не освободиться, перестала вырываться.
— Знаешь, мой мальчик, мне почему-то кажется, что ты со своей курчавой блудницей лжете. — Презрительно усмехнувшись, Макфарлейн посмотрел Кэдмону в глаза. — Итак, мне известно, что ты прошел подготовку профессионального разведчика. Следовательно, можно предположить, что у тебя хватит внутренних сил смотреть, как я приставлю дуло пистолета к хорошенькой головке твоей женщины. — Говоря, он осторожно провел лезвием ножа Эди по щеке. — Но хватит ли у тебя силы духа смотреть, как ее плоть длинными окровавленными полосами будет отделяться от костей?
Хотя шея Эди была натянута, как тугая тетива, она попыталась покачать головой, предупреждая Кэдмона не раскрывать тот факт, что никакие вооруженные до зубов коммандос в черном на помощь не придут.
— Как уже было сказано, я действительно составил досье, рассказав обо всем, что произошло после убийства Джонатана Паджхэма, — признался Кэдмон, понимая, что его ферзь бит и партия проиграна. — И в нем содержится подробное описание предполагаемой атаки на Купол скалы.
— Где это досье?
— В сейфе гостиницы «Драгонара». — Тщательно подготовившись как раз к такому моменту, Кэдмон предложил то, что, как он надеялся, должно стать билетом к спасению. — Если завтра к восьми часам утра мы с Эди не вернемся в гостиницу, досье будет тотчас же доставлено в британское консульство, а оттуда переправлено в разведывательную службу Ее величества. Вы умный человек и должны понимать, что в ваших интересах сохранить нам жизнь. А теперь, будьте добры, отпустите волосы мисс Миллер.
Макфарлейн чуть ослабил руку. Достаточно, чтобы Эди смогла пошевелить головой, но недостаточно, чтобы она смогла вырваться.
— Как я могу проверить, что вы говорите правду?
— Подобно вашей вере в пророчества Ветхого Завета, вы должны принимать мои слова на веру.
Макфарлейн разжал кулак, отпуская волосы Эди, и, пробормотав что-то насчет «лживых блудниц», оттолкнул ее в сторону. Раскрыв объятия, Кэдмон поймал Эди, прижимая ее к груди.
— Ты и твоя блудница получили отсрочку.
Даже не спрашивая, Кэдмон понял, что один из людей Макфарлейна отвезет их с Эди в гостиницу «Драгонара». Там им придется достать досье из сейфа и передать его сопровождающему. После чего они будут немедленно убиты.
Так что на самом деле они получат всего несколько часов. Это было все равно что наблюдать за акулой-убийцей из лодки со стеклянным дном, сознавая, что лодка скоро перевернется и затонет.
У Макфарлейна на поясе пронзительно зазвонил сотовый телефон. Ответив на вызов, полковник развернулся к собравшимся спиной. Через какое-то время он обратился к своему заместителю, громадине Бойду Бракстону:
— Созывай людей. Мы готовы поднимать паруса.
Эди отчаянно дернула Кэдмона за рукав и шепнула ему на ухо:
— Этот корабль, который только что вошел в бухту, готова поспорить, вот как они вывезут Ковчег с Мальты.
— Подозреваю, ты права.
— Блудница права, — подтвердил Макфарлейн, услышав эти слова. — Моя миссия не просто назначена мне Всевышним — Господь действует через меня. Как еще вы объясните то, что по прошествии трех тысяч лет Ковчег Завета был снова обнаружен?
Его глаза искрились внутренним огнем. Он улыбнулся, подтверждая подозрения Кэдмона относительно того, что Стэнфорд Макфарлейн сошел с ума и страдает полномасштабным комплексом мессии.
— Ну да, хорошо, пусть я не гожусь, чтобы встать под ваши знамена, — насмешливо проговорила Эди. — Но если вы думаете, что все порядочные, здравомыслящие, хорошие люди земли будут безучастно наблюдать за тем, как вы и ваши заблудшие последователи начинают новую мировую войну, вы глубоко ошибаетесь.
— Господь вещал устами пророка Иезекииля, сообщив свою волю человечеству. Я прослежу за тем, чтобы его приказания были исполнены.
— Нет под небесами святотатства более кощунственного, чем примерять на свои плечи божественную мантию, — тихо произнес Кэдмон. — Люди, подобные вам, не только убивают человеческую душу, они убивают саму суть Бога.
— Скоро ты и твоя шлюха узнаете, что происходит с теми, кто спит с дьяволом, — возразил Макфарлейн. — «Злые же люди и обманщики будут преуспевать во зле, вводя в заблуждение и заблуждаясь».[62] — Затем, обвиняющее ткнув в них пальцем, крикнул: — Галлахер, уведи их!
К ним шагнул бритый наголо верзила, небрежно сжимающий в правой руке пистолет.
— По крайней мере, мы выиграли немного времени, — прошептала Эди.
Кэдмон оглянулся на яхту, входящую в бухту, и заметил:
— Да, но что насчет остального мира? Для него часы Страшного суда продолжают тикать.
— «Если же ты остерегал беззаконника от пути его, чтобы он обратился от него, но от пути своего не обратился, то он умирает за грех свой…»[63]
Говоря, бритый наголо Галлахер жестом приказал Эди и Кэдмону сесть на глыбу известняка.
Кэдмон опустился на торчащий из земли плоский камень.
— Боже милосердный, мне этих апокалиптических бредней хватит на всю оставшуюся жизнь.
Эди молча подсела к нему, понимая, что жизнь эта оборвется в самом расцвете, если они не найдут способ бежать от своего конвоира.
Приблизительно в ста ярдах от них Макфарлейн и его люди быстро забирались в кузов армейского грузовика. Того самого грузовика, в который был уложен Ковчег Завета. Эди предположила, что грузовик спустится к пристани у подножия скалы, и Ковчег будет доставлен на борт яхты на маленькой моторной лодке.
А дальше откроется беспрепятственный путь до самого Израиля.
Эта мысль одновременно пугала ее и приводила в бешенство. Однако бешенство это было бессильным. И таким же бессильным был страх. Они с Кэдмоном ничем не могли помешать осуществлению древних пророчеств. Конец света навис над ними зловещей тенью, и голос разума стал неестественно тихим. Эди снова чувствовала себя запуганным ребенком, боящимся смерти и разрушения, порожденных божьим гневом.
— Кэдмон… мне страшно. Я не хочу, чтобы наступил конец… чтобы всего этого больше не было, — жалобно пробормотала она, не в силах передать свои чувства словами. По крайней мере словами, в которых был бы какой-то смысл.
Кэдмон обхватил ее за плечо, привлекая к себе:
— Как любят говорить ирландцы: «По крайней мере, мы прожили этот день».
Эди догадалась, что он имел в виду страстные объятия любви на борту парома.
Понимая, что времени у них осталось совсем немного, она постаралась впитать Кэдмона всем своим естеством. Его густые рыжие волосы. Худое, мускулистое тело. Красивые голубые глаза. Отношения закончились, не успев даже начаться.
— Я много думала и пришла к выводу, что это не просто физическое влечение, — сообщила Эди, переходя на шепот.
— Кажется, я слышу предсмертную исповедь?
— Знаешь, я никогда не понимала юмор висельников.
— В таком случае, быть может, нам нужно спуститься с эшафота и пролить необходимый свет.
— Да, но… — Эди осеклась, внезапно осознав, на что намекает Кэдмон.
Кэдмон говорил, что с его помощью можно на какое-то время ослепить человека.
Она украдкой пощупала карман куртки. Похожее на ручку устройство было на месте. В общей суматохе никому не пришло в голову ее обыскать. Впрочем, никто и не подумал бы, что тонкая трубочка, похожая на авторучку, может быть грозным оружием.
— Будь готов, — прошептала Эди, уверенная в том, что, когда наступит нужный момент, Кэдмон будет знать, что делать.
Через минуту Галлахер достал из нагрудного кармана смятую пачку сигарет «Мальборо». Затем похлопал по карманам брюк в поисках спичек. Или зажигалки. Неважно, поскольку это дало Эди повод сунуть руку в карман. Оставалось молить Бога о том, что конвоир не задержит взгляд на медленно движущейся руке.
Ее пальцы обвили лазерный фонарик, и она быстро отыскала овальную кнопку выключателя там, где на обычной чернильной ручке находится колпачок. Эди достала фонарик из кармана, и в этот момент бритая голова Галлахера внезапно дернулась в ее сторону.
— Эй, ты, сучка, что ты делаешь, черт побери?
— Готовлю тебя к встрече с Иисусом! — ответила она, направляя ему в лицо фонарик, как ей хотелось верить, нужной стороной.
Узкий луч зеленого света, вырвавшийся из фонарика, ударил Галлахеру сначала в один глаз, затем в другой. Тот непроизвольно вскинул руку, защищаясь от обжигающего света.
— Быстро! Выключай! — шепотом приказал Кэдмон, дергая Эди за руку, чтобы привлечь ее внимание.
От резкого движения тонкий зеленый луч взметнулся вверх, казалось, дотянувшись до мармеладной дольки луны, зависшей в сотнях тысяч миль над землей.
Эди щелкнула выключателем.
Подобно распрямившейся кобре, Кэдмон метнулся вперед, выбрасывая вверх правую руку, обвивая пальцами ствол пистолета Галлахера. Одно быстрое сильное движение — и пистолет уже оказался у него в руке.
Кэдмон что есть силы ударил рукояткой Галлахера по голове. Обмякнув, верзила повалился на землю. Схватив за шею, Кэдмон затащил его за глыбу известняка, так чтобы не было видно. Затем отстегнул от пояса Галлахера сотовый телефон.
Эди осмотрелась вокруг, опасаясь, что схватка, продолжавшаяся считаные секунды, привлекла чье-то внимание.
К счастью, никто не бил тревогу: люди Макфарлейна продолжали забираться в кузов грузовика.
— Он?.. — Эди кивнула на тело, распростертое на земле за камнем.
Кэдмон отрицательно покачал головой и добавил:
— Но будем надеяться, что ублюдок еще долго не придет в себя.
Взяв Эди за локоть, он быстро повел ее к грузовику. Они держались в тени, шли, низко пригнувшись, чтобы не привлекать к себе внимание.
Ярдах в пятидесяти от грузовика Кэдмон толкнул Эди за высохший куст.
— Наша цель, наша
— Ты полагаешь, у нас есть шанс?
— До тех пор, пока наше бегство от бедняги Галлахера остается незамеченным. Макфарлейну еще рано торжествовать победу.
— Но если Галлахера найдут, на нас набросятся стаей волков.
Держа Эди за подбородок, Кэдмон посмотрел ей в глаза и, вздохнув, сказал:
— Кровопролитие, если до него дойдет дело, будет обильным. И беспощадным.
— Не знаю, как вы, сэр, но я жду не дождусь, когда мы взорвем этот Купол скалы ко всем чертям. — Полностью оправившись от предыдущего столкновения с Кэдмоном, Бойд Бракстон уселся за руль трехосного армейского грузовика.
— «Мне отмщение, и Аз воздам, говорит Господь»,[64] — ответил Макфарлейн, помня о том, как в одиннадцатом столетии неверные-мусульмане предпринимали попытку уничтожить гробницу Иисуса. Часа отмщения пришлось ждать долго. — Ганни, а ты знаешь, что означает слово «ислам»?
— Никак нет, сэр. Понятия не имею.
— Оно означает «покорность». Покорность или смерть.
Как это бывало всегда, когда Макфарлейн задумывался над истинным смыслом чужой веры, его захлестнула волна пылающей ярости, разлившаяся по спине, в висках застучала ненависть.
— Беру Бога в свидетели, эти люди никогда не одержат надо мной верх. Никогда!
— Так точно, сэр! — Бракстон ударил стиснутым кулаком по рулевому колесу. — Мы преподадим этим «тюрбанам» хороший урок! Всем до одного!
Довольный рвением своего подчиненного — Господь всегда благосклонно смотрит на тех, кто выполняет свой долг от чистого сердца, — Макфарлейн захлопнул дверь кабины. Остальные девять человек сидели в кузове. Ковчег под надежной охраной. Эти люди все, как один, отдадут свою жизнь, защищая священную реликвию. Хотя вряд ли им сейчас придется вступить в дело. Англичанин с готовностью признал, что британская разведка до сих пор остается в полном неведении. А по словам капитана яхты, переход из Хайфы прошел без происшествий.
Скоро он, Стэнфорд Макфарлейн, выполнит волю Господа. И будет торжествовать победу на поле битвы, которая состоится на самой священной земле. Ключом к победе является Ковчег Завета, как это было в древние времена, когда с его помощью обрушились грозные стены Иерихона.
Теперь, когда удалено последнее препятствие, ничто уже не в силах его остановить. Ни борцы за мир. Ни левацкие атеисты, выступающие против религии. Ни бездеятельные тряпки из ООН. Ни даже этот упорный англичанин, показавший себя таким серьезным врагом.
Однако уважение к врагу имеет свои границы. Стэнфорд Макфарлейн не сомневался в том, что таким людям, как Кэдмон Эйсквит и его опустившаяся блудница, в аду отведено особое место. Вскоре они узнают, что Божье пламя загасить невозможно. Огонь преисподней горит вечно.
Краем глаза Макфарлейн увидел приближающуюся тень. Эта тень принадлежала Ростоффу, специалисту по связи. Он опустил стекло и тревожно спросил:
— В чем дело?
— У нас проблема, сэр. Галлахер не отвечает на звонки на сотовый.
У Макфарлейна до боли напряглись мышцы живота. Он сделал глубокий вдох, жаждая обрести спокойствие, которого не чувствовал, и, молча прося указания свыше, мысленно представил, как дерево жизни, которое никто не видел после изгнания из Эдема, снова распускается на вершине Храмовой горы.
Успокоенный этим благословенным видением, он повернулся к Ростоффу:
— Забирайся в кузов. — Затем обратился к своему преданному заместителю: — Мы их найдем и сотрем в порошок.
— Так точно, сэр!
Не обращая внимания на вибрирующий сотовый телефон на поясе, Кэдмон подтолкнул Эди вперед: до грузовика оставалось меньше тридцати метров.
— Может, лучше ответить на звонок, — прошептала Эди, напуганная этим вызовом. — В противном случае станет ясно, что с Галлахером что-то неладно.
Прекрасно сознавая, что результат будет один и тот же, независимо от того, ответит он на звонок или нет, Кэдмон молча продолжал пробираться вперед, быстро, но осторожно и бесшумно.
Через несколько мгновений они приблизились к каменной сторожевой башне. Деревянная дверь была распахнута настежь, люди Макфарлейна не потрудились закрыть ее за собой, покидая башню.
Поскольку времени было в обрез, он толкнул Эди в защитную тень, и они прильнули друг к другу. Кэдмон осторожно выглянул за угол, убеждаясь в том, что грузовик по-прежнему стоит с противоположной стороны башни.
— Мне нужно, чтобы ты прошла внутрь и, если это возможно, заперлась в каком-нибудь помещении. Затем ты должна будешь с сотового телефона Галлахера позвонить властям. Понятно? — Дождавшись от Эди кивка, он протянул ей умолкший сотовый телефон: — Скажешь, что ты американская туристка и тебя похитили из номера в гостинице. Про Ковчег Завета не упоминай ни слова.
— А ты?
— Я отправляюсь поражать дракона, — совершенно серьезно ответил Кэдмон.
Говоря, он проверил обойму «глока». Шестнадцать патронов.
Если поразить эти три цели, наступит полный хаос. А в хаосе всем тщательно продуманным замыслам Макфарлейна настанет конец. Мечты сумасшедшего не воплотятся в жизнь.
Кэдмон указал на дверь в башню:
— Заходи.
— Но…
— И никаких «но», — перебил он Эди, зажимая ей рот ладонью, а другой рукой мягко подтолкнул к открытой двери. Надеясь на то, что она выполнит его приказание, захлопнул за ней дверь.
Согнув правую руку в локте, сжимая «глок», Кэдмон осторожно двинулся вдоль стены башни. Его план заключался в том, чтобы приблизиться к грузовику спереди, а не сзади, это даст возможность расправиться с пассажиром, сидящим в кабине, с водителем и прострелить переднее колесо. Только в таком порядке. И быстро.
План дерзкий, даже безрассудный, но у Кэдмона не было выбора. Ни в коем случае нельзя дать Макфарлейну возможность покинуть остров живым. На карту поставлено слишком многое. На чаше весов жизни многих людей.
Подавив внутренний страх, который непременно возникает в любой ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, Кэдмон двинулся вперед. Грузовик был меньше чем в двадцати метрах от него, за стеной башни.
Внезапно послышался рев ожившего двигателя. Вспыхнул слепящий свет фар. Грузовик пришел в движение.
Он подавил непроизвольное желание воспользоваться оружием.
Ему необходимо сделать прицельный выстрел. В противном случае, если промахнется, все будет кончено.
Понимая, что у него есть всего несколько секунд, чтобы совершить атаку, Кэдмон выскочил из тени, приближаясь к грузовику под углом, чтобы не попасть в лучи света фар. Он гнал прочь мысль о том, что в состязании человека и машины машина практически неизменно одерживает верх.
Крепко зажав пистолет в обеих руках, Кэдмон нашел первую цель — Стэнфорда Макфарлейна, прицелился и нажал на спусковой крючок.
— Твою мать! — Осечка.
Он передернул затвор.
Внезапно вокруг затрещали частые очереди.
Окруженный венцом свистящих пуль, Кэдмон быстро дослал патрон в патронник, испытывая в равной мере досаду и ярость.
Через мгновение досада уступила место страху: он увидел дрожащий лучик зеленого света, направленный в ветровое стекло грузовика.
— Твою мать! Я ничего не вижу! — взревел Бойд Бракстон, вскидывая руки, чтобы защититься от зеленого луча. — Я не вижу ни хрена…
Грузовик дернулся вправо, затем влево, а еще через мгновение начал терять скорость.
— Поставь ногу на педаль газа! — крикнул Макфарлейн, перекрывая отборную ругань сержанта-комендора. — Мы
Отвернувшись от испепеляющего света, Макфарлейн навалился на ганни сзади, хватая рулевое колесо. Он понимал, что страх является оружием дьявола. Сам он не ведал страха с той самой кровавой ночи в Бейруте, случившейся давным-давно, когда его лучший друг, его товарищи, его командир были разорваны в клочья бомбой, взорванной исламским террористом. Когда сам он после взрыва стоял, охваченный неудержимой дрожью, из носа у него текли сопли, а под ногами набегала лужица мочи. Охваченный страхом, он не мог схватить оружие и начать действовать. У него хватило сил только на то, чтобы упасть на колени и молить Бога о милосердии.
И тогда к нему явились ангелы. Гавриил и Михаил. Те самые два архангела, изображения которых украшали крышку Ковчега Завета. Они освободили его от страха, попросив лишь продолжить борьбу во имя Господа.
И с того самого дня Стэнфорд Макфарлейн занимался именно этим.
И этот день станет таким же.
Ибо он не знает страха.
Обладая полной и непоколебимой верой в то, что его миссия освящена свыше.
Эта же самая вера поддерживала Авраама и Моисея в самый тяжелый час. Эта же самая вера повела Давида на смертельный поединок с могучим великаном Голиафом.
Вот слова, по которым нужно жить. Слова, по которым нужно умереть.
— Скоро мы вступим в битву за храм! Хвала Господу! — радостно воскликнул Макфарлейн, принимая на себя управление грузовиком и направляя его прямо на луч зеленого света.
Кэдмон со всех ног бежал к тонкому дрожащему зеленому сиянию.
— Выключи фонарик! — крикнул он, увидев, что Макфарлейн выровнял мечущийся из стороны в сторону грузовик.
Увидев, что он направил машину прямо на источник света.
Эди обернулась — с беспорядочно растрепанными кудрями, она напоминала фурию, преследующую жертву, — и решительно затрясла головой, не собираясь уходить с пути приближающегося грузовика.
Кэдмон заработал быстрее ногами и руками, опасаясь опоздать. Опасаясь, что Эди погибнет ужасной смертью.
У него было всего несколько секунд, весь мир сжался до его бешено колотящегося сердца, треска автоматных очередей и рева мощного двигателя.
До Эди оставалось всего несколько шагов.
В следующее мгновение Кэдмон оторвался от земли, напрягая руки и ноги, и бросился на Эди.
Чувствуя, как сердце подступило к горлу, он налетел на нее, сбивая с ног и убирая с пути грузовика. Лазерный фонарик, выпавший из руки, описал в ночном небе сумасшедшую дугу, после чего безобидно упал на землю. Переплетенные вместе, Кэдмон и Эди покатились по каменистому пустырю. Негостеприимная поверхность не предложила ни сухого листа, ни травинки, чтобы смягчить удар.
Не имея времени справляться о полученных травмах, Кэдмон поднялся на колени. Положив палец на спусковой крючок «глока», стиснув рукоятку пистолета обеими руками, он возблагодарил Господа за то, что им удалось выбраться из переделки.
Теперь грузовик уже ехал в противоположную сторону, и Кэдмон прицелился в заднюю шину. Позволив себе сделать размеренный вдох и выдох, чтобы успокоиться, он один за другим быстро произвел шесть выстрелов.
Его прицел оказался верным, он поразил новые цели, пробив оба левых задних колеса. Грузовик тотчас же занесло, начало бросать из стороны в сторону. Стэнфорд Макфарлейн потерял контроль над многотонным монстром. Грузовик неудержимо влекло к крутому обрыву, нависшему над морем.
Уронив руку с пистолетом, Кэдмон неподвижно застыл, беспомощно наблюдая за тем, как грузовик сорвался со скалы.
На долю секунды красные габаритные огни загадочно подмигнули в темноте, прежде чем скрыться из виду. За раскатистым грохотом тотчас же последовала яркая вспышка света: взорвавшееся горючее озарило небо. Сюрреалистическая лебединая песня безумца, жаждавшего получить Ковчег Завета.
«Все мечты были тщеславной погоней за ветром», — отрешенно подумал Кэдмон.
К нему подбежала Эди и бросилась в его объятия:
— О господи! Не могу поверить в то, что я сейчас видела!
— И я тоже не могу, — прошептал Кэдмон, прижимая ее к себе.
Словно находясь в плену сна, от которого ему никак не удавалось очнуться, Кэдмон смотрел на обломки. Поскольку взрыв был виден на расстоянии многих миль, спасатели, военные моряки, сотрудники правоохранительных органов и местные рыбаки возбужденной толпой нахлынули на каменистый берег.
На протяжении многих лет Кэдмону неоднократно приходилось видеть подобное, и здесь были все знакомые элементы: желтая полицейская лента, черный дым, обугленный остов искореженного металла. С первого взгляда он понял, что в живых после такого страшного взрыва не мог остаться никто. Однако это не остановило полицейских аквалангистов, которые, подобно лососям, плюхались в воду с борта стоящего у самого берега судна, помогая поискам мощными подводными фонарями, расцветившими черные волны неестественным сиянием.
— Он полагал, что сможет ходить по воде, — тихо проговорила Эди, приближаясь к нему. — Господи, как же он ошибался!
— Шум умолк. По крайней мере, на какое-то время. Быть может, сейчас наконец будут услышаны голоса терпимости и сострадания.
— Или, выражаясь иначе, неисповедимы пути Господни.
— Мм, — рассеянно пробормотал Кэдмон, не в силах разглядеть руку Господа в недавних кровавых событиях.
После того как грузовик сорвался в пропасть, они с Эди держались в стороне.
— Золото! Золото! — возбужденно воскликнул старик-рыбак, бросаясь в набегающую волну и указывая на струйку расплавленного золота, сверкающую на фоне покрытого копотью песка.
Уставившись на эту характерную блестящую полоску, Кэдмон ощутил себя усталым, измученным рыцарем, возвращающимся домой после проигранной битвы.
Ковчег Завета не выдержал огненного взрыва.
То, что осталось от священного Ковчега древних израильтян, медленно затягивало в море.
Кэдмон обратил взор к небу.
Однако этого оказалось недостаточно.
Со стыдом чувствуя жжение слез, внезапно превративших место катастрофы в смазанное пятно, Кэдмон быстро повернулся спиной к Эди. В эту ночь она и так уже увидела достаточно, и ей незачем видеть, как плачет взрослый мужчина.
— Мне нужно облегчить мочевой пузырь, — пробормотал Кэдмон, добавляя еще одну ложь к постоянно растущей куче.
Быстро помахав рукой, он направился в противоположный конец усеянного камнями берега, подальше от возбужденной суеты и искореженной обугленной стали.
Перед глазами у него все еще расплывалось. Он включил фонарик. «Чтобы не опозориться еще сильнее, свернув себе шею», — раздраженно подумал Кэдмон, пробираясь между грудами каменных обломков, в течение многих лет отрывавшихся от отвесной скалы.
Эмоционально и физически опустошенный, он уселся на плоский камень и, поставив локти на колени, обхватил голову руками, угрюмо уставившись на мягко набегающие волны.
— Как я мог быть настолько самоуверенным, что… — и вдруг осекся на середине самобичующей фразы.
Увидев краем глаза слабо блеснувшую точку, Кэдмон вскочил и, взобравшись на большие камни, распластался на животе, чтобы лучше видеть золотой предмет, застрявший между двумя огромными глыбами известняка.
Он посветил фонариком в глубокую щель, и у него перехватило дыхание.
Там, наклонившись под неестественным углом, лежала резная золотая крышка размером приблизительно два с половиной на четыре фута.
Крышка Ковчега Завета. То, что древние евреи называли «милосердным сиденьем».
На крышке были закреплены две крылатые фигуры со строгими ликами. Херувимы Гавриил и Михаил.
Вне всякого сомнения, самая прекрасная вещь, какую ему только доводилось когда-либо видеть.
— Да, воистину, неисповедимы пути Господни, — пробормотал Кэдмон, прекрасно сознавая, что херувимов традиционно ассоциировали с основным элементом пламени.
Оглушенный находкой, он протянул руку и прикоснулся к резной крышке.
И так же быстро отдернул ее, внезапно вспомнив незавидную судьбу бедных жителей Вифсемеса. Испугавшись, что остаточная искра внушительной энергии Ковчега по-прежнему сохранилась в золотой крышке, Кэдмон перекатился на спину и устремил взор в небеса, безмолвно прося, умоляя дать разрешение.
Но вместо небесного благословения он увидел грехи своей жизни, мелькающие перед мысленным взором подобно разбросанным игральным картам.
— О, твою мать! — непочтительно выругался Кэдмон, снова переворачиваясь на живот и направляя луч фонарика в расселину.
Стиснув зубы, он просунул руку в щель между камнями и совершил немыслимое — положил ладонь на крышку Ковчега. Убедившись в том, что ничего не случилось, медленно провел пальцами по краю крышки, нащупывая вырезанный орнамент. Направив луч фонарика, он разглядел маленькую фигурку человека с головой сокола.
— Не могу поверить…
— Что ты делаешь? — раздался у него за спиной голос Эди.
Услышав в голосе тревожные нотки, Кэдмон выпрямился:
— Иди сюда, взгляни.
Он протянул руку, помогая ей взобраться на камень. Затем посветил фонариком на золотую крышку.
— Это же крышка Ковчега Завета! — воскликнула Эди, едва не свалившись с каменной глыбы.
— Да, я сам тоже так думал, — ответил Кэдмон, сознавая, что сейчас лопнет надутый пузырь. — Видишь ряд символов по краю?
— Ага.
— Это египетские иероглифы. — Сунув руку в щель, Кэдмон указал на строчку вырезанных символов. — Конечно, перевод грубый, но, на мой взгляд, здесь написано что-то вроде «Ра-Харахти, высший бог небес».
Выхватив у него фонарик, Эди направила луч света в расселину, желая убедиться во всем сама.
— Но… не понимаю… почему на Ковчеге Завета египетские иероглифы?
— Потому что это не Ковчег Завета, а обычный египетский священный ларец.
— Египетский ларец, — тупо повторила Эди. — Но… ты абсолютно убежден? А как же два ангела наверху?
— Полагаю, это Изида и ее сестра Нефтида. Если ты помнишь, именно древние египтяне впервые изготовили священный сундук, известный как ларец. Далее, я считаю, что египетский ларец стал прототипом, на основе которого Моисей создал свой знаменитый Ковчег. — Кэдмон забрал фонарик из трясущейся руки Эди. — Похоже, Гален Годмерсхэмский обнаружил египетский ларец, а не Ковчег древних евреев.
По щекам Эди хлынули безмолвные слезы, за которыми последовал внезапный взрыв громового хохота.
— Гром и молния! — воскликнула она.
Услышав из ее уст свою любимую фразу, Кэдмон улыбнулся:
— Иди ко мне, любимая.
Выйдя на балкон гостиничного номера, Эди запахнула полы махрового халата и затянула пояс, в воздухе чувствовалась сырая, но бодрящая прохлада. Над головой еще виднелись кое-где звезды, мерцающие точки света, беспорядочно разбросанные по предрассветному небу. Обратив взор вверх, она вздохнула, как всегда, поражаясь этому чарующему мгновению, предвещающему наступление нового дня.
— Очаровательно, не так ли? — сказал Кэдмон, присоединяясь к ней и протягивая чашку. Только что из душа, он был облачен в такой же белый махровый халат.
Уловив аромат бергамота, Эди улыбнулась:
— Чай «Эрл грей» сейчас как нельзя кстати. И да, ты прав, здесь очаровательно, — согласилась она, усаживаясь за маленький столик в углу балкона.
Настолько очаровательно, что ей не хотелось никуда отсюда уезжать. По крайней мере, пока. После кровавой минувшей ночи Эди требовалось немного отдохнуть. Освободиться от стресса, сбросить обувь, валяться в кровати до полудня, не отвечать на телефонные звонки. Однако она не знала, присоединится ли к ней в этом Кэдмон. Помимо краткой дискуссии относительно того, когда открывается буфет, они ни словом не обмолвились о будущем.
Кэдмон подсел за столик. Внезапно занервничав, Эди уставилась на горизонт, тронутый нежно-розовым сиянием, похожим на внутренность ракушки. На пристани уже деловито сновали рыбаки, забрасывая снасти на свои причудливо разрисованные лодки.
— Когда я была маленькой, я думала, что звезды прячутся, когда солнце восходит. Конечно, став старше и мудрее… ну, вообще-то, я точно не знаю, что происходит со звездами днем. Одним словом, я забыла, к чему все это начала, — сказала Эди, отмахиваясь от глупой мысли, запоздало ловя себя на том, что говорит что-то бессвязное.
— Когда я был мальчишкой, я гадал, из какой алхимической смеси состоит радуга, — заметил Кэдмон, и его британский акцент прозвучал как никогда отчетливо.
У Эди мелькнула мысль, что он тоже волнуется.
— Тайны вселенной. Похоже, мы интересовались ими с раннего детства.
— Кстати, я отправил сообщение по электронной почте своему бывшему начальнику группы в МИ-5, — сменил тему Кэдмон. — Сказал, что до меня дошли слухи о заговоре с целью разрушить Купол скалы в ближайший мусульманский праздник. Трент — отличный парень. Он позаботится о том, чтобы «Моссад» и израильский министр общественной безопасности были в курсе.
— Неужели ты думаешь, что…
— Нет, нет, — поспешно заверил ее Кэдмон. — Я просто ставлю точки над i, как говорится. Вероятность того, что у Макфарлейна был запасной план, крайне мала. Он показался мне человеком, который видит перед собой только одну цель.
Эди рассеянно провела пальцем по изящной ручке чашки, не решаясь перейти к следующей теме.
— Ты ничего не сказал, но… я вижу, ты разочарован тем, что это оказался вовсе не Ковчег Завета.
Кэдмон долго молча смотрел на пробуждающуюся бухту. Эди не могла проникнуть в его мысли. И в его настроение: по наморщенному лбу она заключила, что он пытается найти выход из какой-то запутанной ситуации.
Наконец, глубоко вздохнув, словно говоря, что он принял решение, Кэдмон перевел взгляд на нее:
— Ты ошибочно полагаешь, что я больше не мечтаю о том, чтобы найти Ковчег.
— Но я просто подумала, что… — Эди молча уставилась на него, не в силах подобрать нужные слова.
— Он где-то здесь. Я в этом уверен. И по-прежнему ждет, когда его найдут. По прежнему хочет стать священным свидетелем вечной истины, выходящей за рамки понимания простого смертного.
— «Века переживешь ты неспроста, когда мы сгинем в будущем, как дым»,[68] — процитировала Эди.
Улыбнувшись, Кэдмон отпил глоток чая и сказал:
— Откуда тебе известно, что Китс — мой любимый поэт?
— Я этого не знала, — пожала плечами Эди. — Просто эти слова мне показались… — она снова она пожала плечами, — …к месту. Одним словом, господи… Ты, наверное, считаешь, что я двух слов не могу связать, правда?
Ей неудержимо захотелось осушить залпом маленькую бутылочку виски из мини-бара.
— Рыцари-тамплиеры считали, что последним пристанищем Ковчега Завета стала Эфиопия, куда священную реликвию перевез из Иерусалима Менелик.
— Менелик?
— Да, незаконнорожденный сын Соломона и царицы Савской. В «Парцифале» Вольфрама[69] этому посвящено несколько мест. Красивая легенда, ты не находишь?
— Насколько я понимаю, эфиопские плоскогорья очень живописны. — Эди подумала, следует ли ей пожелать Кэдмону удачи сейчас или лучше дождаться, когда он сядет в такси, которое отвезет его в аэропорт. — И, разумеется, это будет увлекательный сюжет. Ну, для твоей следующей книги.
— Ты прочитала мои мысли. Хотя… — У него задрожал уголок рта, определенно, его что-то развеселило. — Мне понадобится фотограф. Ты случайно не знаешь, кого может заинтересовать такое предложение?
— Ну, раз уж об этом зашла речь, у меня как раз есть один свободный фотограф. Эти отношения будут чисто профессиональными, или… — Эди выразительно забросила ногу на ногу, открывая обнаженное бедро.
Кэдмон бесстыдно уставился на нее, доказывая то, что Эди и так уже знала: под внешним британским лоском скрывается страстный человек.
— Ты прекрасно знаешь, что меня всегда привлекали отважные женщины.
— Отважная женщина и бесстрашный мужчина. Из нас получится та еще парочка, ты не согласен?
— Согласен. А если вспомнить твое отважное обращение с зеленым лазерным фонариком, тебя следует разложить на скамье и хорошенько выпороть. Ты едва не погибла!
— Забавно, но ты не производишь на меня впечатления садомазохиста.
— Найди такого мужчину, который не получал бы удовольствия, когда его шлепает красивая женщина.
Расхохотавшись, Эди вынуждена была прикрыть рот ладонью, чтобы не выплеснуть чай на столик.
— Эди, ты этого хочешь от жизни? — облокотившись на колени, подался вперед Кэдмон.
Этот вопрос, неожиданный, но в самую точку, удивил ее.
— Ну, подобно большинству людей, я хочу счастья, уверенности в завтрашнем дне, чувства того, что я кому-то нужна.
— Я смогу дать тебе все это.
— Ты уверен? Я хочу сказать, нас же просто случайно судьба швырнула друг к другу.
Кэдмон улыбнулся, и в его голубых глазах зажглись веселые искорки.
— Я в этом убежден.
Услышав это, Эди также решила «нырнуть с обрыва».
— Раз уж мы заговорили об этом, полагаю, настало время сознаться, что я просто без ума от тебя. Ты образованный, остроумный, заботливый, воспитанный. О таком мужчине женщина может только мечтать.
— Смею заметить, что ты не упомянула в этом перечне достоинств «красивый».
— Лучшее я приберегла напоследок. — Эди подняла чашку и чокнулась с Кэдмоном: — Выпьем за то, чтобы найти Ковчег.
— А если не Ковчег, то тайну рыцарей-тамплиеров.
— А если не тайну рыцарей-тамплиеров, то… — Она выразительно посмотрела на огромную кровать посреди номера люкс.
Кэдмон также взглянул на кровать, на призывно откинутое покрывало. Поднявшись из-за стола, он взял Эди за локоть, помогая ей встать.
— Так начнем же наше следующее приключение.
Ключи Царства небесного (лат.). (Евангелие от Матфея, 16:19).
Розеттский камень — мраморная плита с надписями на трех языках, найденная в 1799 году вблизи египетского городка Розетта, дала толчок к началу расшифровки египетских иероглифов. Мраморы Элгина — ценнейшее собрание древнегреческих произведений, искусства, вывезенное в начале XIX века в Англию лордом Элджином; в настоящее время хранится в Британском музее.
Откровение, 12:15.
То есть произведенный в звание полковника.
Ганни — прозвище сержанта-комендора (от англ. gunnery sergeant).
Хогарт, Уильям — английский живописец и гравер XVIII века, автор серии гравюр на моральные темы.
Фраза из фильма «Волшебник из страны Оз», ставшая популярной.
Исход, 20:16.
Евангелие от Матфея, 24:10–11.
Бытие, 14:20.
Седрах, Мисах и Авденаго — три иудейских мужа, которых царь Навуходоносор за отказ поклоняться золотому истукану приказал бросить в раскаленную печь, но они вышли из огня живыми и невредимыми (Даниил, 3:12–30).
Деяния, 7:22.
31 октября 1517 года Мартин Лютер прибил к дверям собора в Виттенберге свои 95 тезисов с критикой католической церкви, что считается началом Реформации.
«Большой брат» — авторитарная власть, которая следит за каждым действием «маленького человека» (по антиутопии Дж. Оруэлла «1984»).
Воины Господа (англ.).
Лови момент (лат.)
Харди, Томас — английский писатель и поэт, представитель натурализма.
Имеется в виду эпизод сражения при Балаклаве, состоявшегося 25 октября 1854 года в ходе Крымской войны. Легкая бригада английской кавалерии пошла в атаку, но попала под перекрестный огонь русских орудий и потеряла больше половины своего состава.
Копье Лонгина — одно из орудий страсти, пика, которую римский воин Лонгин вонзил в предреберье распятого на кресте Христа. Платок Вероники — католическая святыня, платок, которым Вероника из Иерусалима якобы вытерла лицо идущему на Голгофу Христу, после чего на нем появился его нерукотворный образ.
Имеется в виду индийская пословица: «Только бешеные собаки и сумасшедшие англичане выходят на улицу в полуденный солнцепек».
Линия Мажино — система французских мощных оборонительных сооружений, возведенных вдоль границы с Германией после Первой мировой войны. В ходе Второй мировой войны германские войска обошли линию Мажино, нанеся удар с территории Бельгии и Нидерландов.
Второзаконие, 32:41.
Джексон, Томас — генерал армии конфедератов во время Гражданской войны в США.
В октябре 2002 года двое преступников в течение нескольких недель терроризировали население округа Колумбия и соседних штатов, убивая из снайперской винтовки случайных прохожих.
Мондриан, Питер Корнелис — нидерландский живописец, один из основоположников абстракционизма.
Прозвище электрического стула.
Блейк, Уильям — английский поэт, живописец, график, из-за своих нетрадиционных взглядов считался современниками сумасшедшим.
«Театр шедевров» — популярная американская телевизионная программа, в которой рассказывается об истории и культуре Великобритании.
Священные предметы (фр.).
Тони Сопрано — герой американского телесериала «Клан Сопрано», глава преступного клана.
Библейский царь-герой, воитель-охотник.
Левит, 10:3.
Чосер, Джеффри — крупнейший средневековый английский поэт, один из основоположников английской литературы.
Подписи к рисунку:
FIRST QUATRAIN — Первый катрен.
SHISHAK STEALS ARK FROM SOLOMON’S TEMPLE (10th CENT. BC) — Сусаким похищает Ковчег из храма Соломона (X век до н. э.).
SECOND QUATRAIN — Второй катрен.
GALEN DISCOVERS THE ARC (LATE 13th CENT. AD) — Гален находит Ковчег (конец XIII века н. э.).
THIRD QUATRAIN — Третий катрен.
GALEN TAKES ARC TO GODMERSHAM — Гален привозит Ковчег в Годмерсхэм.
FOURTH QUATRAIN — Четвертый катрен.
GALEN HIDES ARC AT? (1348 AD) — Гален прячет Ковчег где? (1348 год).
Малер, Густав — австрийский композитор и дирижер.
Английское слово «ark» (ковчег) созвучно латинскому слову «arca» (сундук).
Второе послание к фессалоникийцам, 2:8.
Иов, 5:12.
Евангелие от Луки, 13:3.
Послание Иакова, 1:15.
Исайя, 54:11–12.
Ватто, Жан Антуан — французский живописец, основатель и крупнейший представитель стиля рококо.
Мелвилл, Герман — американский писатель, поэт, представитель «черного» романтизма.
Исход, 25:8.
Евангелие от Матфея, 5:8.
Элиот, Томас Стернз — американско-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма.
Название деревушки происходит от английского слова «swan» — «лебедь».
Псалом 134:16.
Понятие в западном праве, определяющее, что обвинить человека в преступлении можно, только если оно уже совершено. Дословное значение — «тело преступления».
Иезекииль, 38:22.
Второе послание Петра, 1:19.
Откровение, 11:19.
Псалом 18:10–11.
Тест Роршаха — психологический тест исследования личности, предложенный швейцарским психиатром и психологом Г. Роршахом. Испытуемому предлагается сказать, какой образ он видит в абстрактных узорах.
Имеется в виду распространенная поговорка «Еще не все кончено, пока поет та толстая тетя», смысл которой в том, что опера не закончена, пока главная героиня не спела свою арию.
Иезекииль, 38:19–20.
Саттон-Ху — курганный некрополь в английском графстве Суффолк, где в 1938–1839 годах была совершена самая значительная археологическая находка на территории Великобритании.
Континентальный конгресс — во время Войны за независимость и после нее законодательный орган будущих США, действовавший до принятия Конституции.
Купол скалы Эйд аль-Адха (англ.).
Возглас героя американской Войны за независимость Поля Ревира во время битвы при Лексингтоне и Конкорде, означавший, сколько фонарей будет гореть на Старой северной церкви, когда англичане пойдут в атаку.
Книга судей, 15:15.
1-е послание к Тимофею, 3:13.
Иезекииль, 33:9.
Послание к римлянам, 12:19.
Откровение, 20:3
1-я книга царств, 17:45.
Исход, 25:22.
Перевод В. Микушевича.
Вольфрам фон Эшенбах — один из крупнейших немецких эпических поэтов Средневековья, автор романа «Парцифаль», самого известного средневекового романа на немецком языке.