Славящие Христа пели «Полночью ясной».[1]

Однако до полуночи, тем более ясной, было еще далеко. На землю с мягким шелестом ложились хлопья снега, подсвеченные огоньками гирлянд на глинобитных домиках по ту сторону перекрестка. Даже светофоры перемигивались по-праздничному.

— Идеальное Рождество! — воскликнул восхищенный женский голос в толпе гуляющих по Аламеда-стрит.

Испанское alameda обозначало тополиную аллею, пролегавшую здесь в давние времена. Старые тополя давно сменились новыми, раскидистыми, а улица, так и не расширившаяся, теперь едва вмещала многолюдный поток возвращающихся со службы в соборе Святого Франциска. В него вливался другой поток, с Плазы — главной площади Санта-Фе, построенной четыре столетия назад.

— Думаешь, самая красота здесь, на Плазе? — возразила спутница восхищавшейся. — То ли еще будет на Каньон-роуд! Там просто море огней! Ты не пожалеешь, что приехала. На Рождество в Санта-Фе люди с другого конца света готовы добираться. Кстати, знаешь, что означает название Санта-Фе?

— В гостинице говорили, «непохожий город».

— Это всего лишь прозвище. А город основали испанцы, и по-испански Санта-Фе значит «Святая вера». В канун Рождества — как нельзя кстати.

«На земле мир, в человеках благоволение…»

Плывущий вместе с толпой человек в черной лыжной куртке плевать хотел и на мир, и на благоволение. Выглядел он куда старше сорока пяти — суровая жизнь наложила свой отпечаток. Мощные плечи, морщины… Он смотрел сосредоточенным, «тоннельным» зрением охотника, не отвлекаясь на мелькающие в боковом поле смутные тени. Звуки тоже доходили до его слуха не все. Песнопения, колокольный звон, восхищенные возгласы при виде рождественских витрин — все оставалось далеко на заднем плане, а для преследователя существовала только цель. От которой его отделяло всего пятнадцать человек.

Преследуемый шел в темно-синей парке, однако, несмотря на летящий снег, капюшон не накидывал, и голову ему уже успело запорошить холодным белым пухом. Логично. Когда спасаешься от погони, капюшон только помеха, а боковое зрение перекрывать ни к чему. Беглец, отчаянно озирающийся в поисках спасения, смотрит, в отличие от преследователя, не «тоннельным» зрением, а, наоборот, раскрыв глаза и уши. Преследователь не вынимал рук из карманов лыжной куртки. Через прорези можно было в любой момент выхватить пистолеты из кобуры на поясе. К обоим прилагался глушитель. Первый пистолет, десятимиллиметровый «глок», был выбран за мощность и за то, что следы на его пулях получаются нечеткими благодаря особой системе нарезки. В результате экспертиза практически неспособна привязать стреляную пулю к конкретному стволу.

Однако, если не возникнет накладок, мощный «глок» не понадобится. Вместо него пойдет в ход второй ствол — «беретта» двадцать второго калибра, тихая и незаметная. Даже без глушителя маленький револьвер стреляет почти бесшумно. А уж с глушителем, да еще с дозвуковыми патронами — специально для Санта-Фе, расположенного на двухкилометровой высоте над уровнем моря, — оружия тише не сыщешь. Мало того, меньшая сила выстрела позволит пуле поразить цель, не задев при этом ценный объект, укрытый под паркой, и не провалить задание.

«…слышать ангелов хор».

Светофор на перекрестке загорелся красным. Толпа замерла, образовав плотную стену, не дающую преследователю подобраться ближе к цели.

Внезапно в наушнике, скрытом у охотника под плотно натянутой черной лыжной шапкой, гаркнул сердитый голос:

— Мельхиор! Докладывайте!

Охотника звали Андрей. Псевдоним Мельхиор (на случай, если противник подслушает их радиопереговоры) ему присвоил наниматель, бывший следователь КГБ. Андрей сперва не понял, к чему такое странное прозвище, пока не выяснилось, что, по легенде, Мельхиор был одним из мудрецов, которых путеводная звезда привела в Вифлеем, где они и обнаружили младенца Христа.

Микрофон прятался в билетах на лыжный подъемник, пристегнутых к молнии на куртке, — такие билеты на лыжном курорте обычное явление, сплошь и рядом. Чтобы не привлекать излишнего внимания, Андрей вытащил из кармана штанов сотовый и притворился, что разговаривает. Изо рта шел пар. Несмотря на русское происхождение, американский акцент Андрея подозрений не вызывал.

Он сжал микрофон.

— Привет, дядя Гарри. Только что прогулялся по Аламеде. Сейчас на углу Пасео-де-Перальта. — С испанского название переводилось как «бульвар Перальты», основателя Санта-Фе, губернатора Нью-Мексико начала семнадцатого века. — Каньон-стрит от меня через дорогу. Заберу груз и через двадцать минут буду у тебя.

— Ты знаешь, где груз? — Обладатель грубого голоса не пытался скрыть русский акцент и свое нетерпение.

— Прямо по курсу, — делая вид, что говорит по сотовому, пояснил Андрей. — Красотища тут необыкновенная.

— Клиенты будут с минуты на минуту. Верни груз!

— Как только друзей дождусь.

— Валтасар! Гаспар! Докладывайте! — рявкнул голос.

Мудреные имена достались напарникам от оставшихся двоих мудрецов из рождественского предания.

— Почти на месте! — ответил, прерывисто дыша, другой голос с акцентом. — Хватай груз, а мы отсечем всех лишних.

— Хорошо. А завтра посмотрим футбол, — произнес в микрофон Андрей. — До скорого, дядя Гарри.

Тонкие кожаные стрелковые перчатки почти не спасали от холода. Когда светофор загорелся зеленым, Андрей положил телефон обратно в карман штанов, а руки сунул греться в карманы, надеясь на тепло флисовой подкладки.

Толпа двинулась по переходу, по-прежнему заслоняя идущую впереди цель — человека шести футов роста, не накачанного, однако неожиданно сильного, в чем Андрей сам успел убедиться по совместным заданиям.

И по тому, что случилось пятнадцатью минутами раньше.

Темные, средней длины волосы. Суровые, но приятные черты лица, которые свидетели затруднились бы описать иначе. Лет тридцать с небольшим.

Только сейчас Андрей понял, что больше ничего о преследуемом не знает, и разозлился еще сильнее. До сегодняшнего вечера ему казалось, что они с беглецом в одной команде — более того, друзья.

«А ведь я тебе доверял, Петр, тебе единственному. В чем еще ты мне соврал? Я за тебя поручился. Сказал Пахану, что на тебя можно положиться. Если я не верну то, что ты стащил, мне крышка».

Он перешел улицу и повернул направо, оставляя позади витрину картинной галереи, подсвеченную нанизанными в гирлянду электрическими звездами. Андрей подобрался чуть ближе — тринадцать человек между ним и беглецом, — плавно, не делая резких движений, чтобы не тревожить толпу и не вызвать подозрений у преследуемого. Хотя тот шагал уверенно, Андрей знал, что у него прострелена левая рука. Она висела плетью вдоль тела. Капли крови на снегу скрадывались тенями и затаптывались сотнями ног.

«Скоро ты ослабнешь», — не сомневался Андрей, удивляясь, как беглец еще держится.

Впереди заплясали сине-красные отсветы, и Андрей напрягся. Даже в этой праздничной, переливающейся разноцветными огнями кутерьме их ни с чем не спутаешь. Летящий снег делался красно-синим в свете мигалок на крышах двух полицейских машин, перегородивших въезд на Каньон-роуд. Красным по белому на дверях значилось «Полиция Санта-Фе».

Андрей втянул голову в плечи. «Нас ищут? Обнаружили трупы?»

У машин, притопывая от холода, переминались двое грузных полицейских в толстых бесформенных куртках. Неуклюже вскинув закоченевшие левые руки в свете приближающихся фар, они показывали подъезжающим машинам и грузовикам, чтобы проезжали мимо, не сворачивая на Каньон-роуд.

Впереди в толпе какая-то женщина встревоженно поинтересовалась:

— Почему здесь полиция? Что-то произошло? Может, не ходить туда?

— Все в порядке, — успокоила ее спутница. — Улицу перекрывают каждый год. В сочельник Каньон-роуд становится пешеходной, транспорту проезд запрещен.

Андрей, стараясь не встречаться взглядом с блюстителями порядка, проследил, как Петр, обогнув полицейскую машину, вливается в праздничную толпу на Каньон-роуд. Полицейские, застывшие со скучающим видом, не обратили на него никакого внимания.

«Ну да, просто регулировщики, — убедился Андрей. — Это ненадолго, но к тому времени я уже перехвачу груз и смоюсь».

Почему, интересно, Петр не побежал к полицейским за помощью? Поразмыслив, Андрей догадался. «Сукин сын знает: мы готовы на все, чтобы вернуть похищенное. А эти два увальня даже пистолет из кобуры вытащить не успеют, если мы нападем».

Приглядевшись, он заметил, что Каньон-роуд впереди сужается и толпа делается еще плотнее. Санта-Фе — небольшой город, население всего семьдесят тысяч. Прежде чем приступить к заданию, Андрей успел провести рекогносцировку тесно застроенного городского центра и убедиться, что ответвлений от Каньон-роуд практически нет. Самая настоящая воронка.

«Теперь все закрутится быстрее, — подумал он. — Сейчас, приятель, я тебя перехвачу. А там разберемся, кто ты такой есть».

Андрей сузил глаза еще больше, сосредоточившись на темном затылке Петра, примериваясь, как всадит туда пулю. Делая вид, что любуется праздничным убранством, он миновал красно-синие сполохи и вступил в зону поражения.

В отличие от своего преследователя человек, называвший себя Петром, смотрел во все глаза, обострив чувства до предела и подмечая каждую мелочь.

Вдоль Каньон-роуд выстроились одноэтажные строения в стиле пуэбло: плоские крыши, скругленные углы, терракотовая штукатурка — туристам на загляденье. Большинство этих зданий (некоторые восемнадцатого века) были переделаны в художественные галереи, число которых перевалило за сотню, и улица стала одним из самых посещаемых мест в Соединенных Штатах.

Этим вечером очертания домов подчеркивались светом бесчисленных мерцающих свечей — местные называли их «фаролитос», — расставленных в заполненных песком кульках вдоль тротуаров. Некоторые переворачивались, задетые неосторожной ногой, бумага загоралась, но остальные стояли не шелохнувшись и мерцали, еще не заметенные снегом.

С обеих сторон горели костры, и от треска поленьев преследуемый каждый раз вздрагивал, будто от выстрела. Хвойные поленья от местных «пиньонес» источали ароматный дым, напомнивший ему ладан.

«Отвлекаешься… — предостерег он сам себя, стараясь забыть о боли в простреленной руке. — Какой, к черту, дым? Сосредоточься. Ищи выход».

По-настоящему его звали Пол Каган, однако за годы кочевой жизни он успел сменить много разных имен. А сегодня решил вновь стать собой.

Левый карман парки болтался лоскутом — оторвали, пытаясь задержать. Пол вспомнил, какой испытал ужас, когда полез за сотовым и рука нащупала пустоту. Вывалился… Сердце тоже сразу куда-то провалилось. Без связи с куратором помощи ждать неоткуда.

Телесного цвета наушник у Кагана тоже имелся, крохотный, незаметный в сгустившихся сумерках. В складках парки скрывался миниатюрный микрофон, однако гарнитура уже пятнадцать минут безмолвствовала. Разумеется, преследователи сменили частоту, чтобы он не подслушал, как его собираются ловить.

Изо всех сил стараясь слиться с толпой, Пол напрягал слух и зрение, оценивая обстановку и замечая все и вся: христославов, мерцающие огни в витринах и в кронах деревьев, галеристов, предлагающих прохожим кружки с обжигающе горячим какао. Он искал способ уйти от погони, понимая при этом, что, если выведет преследователей в безлюдный переулок, шансов на спасение не останется.

Не только у него самого, но и у другого, укрытого сейчас полой его куртки.

Пол почувствовал, как тот шевельнулся. Испугавшись, что задушит объект, он потянул застежку молнии, впуская под куртку свежий воздух. Если оттуда и доносились какие-то звуки, Пол ничего не слышал — все перекрывали уличный шум и песнопения. Зато и в толпе никто не различит и не заметит, что спрятано у него под паркой.

«Мы — восточных три царя…»[2]

«Да, все правильно, очень даже с востока», — подумал Каган. Ладанный запах смолистых поленьев вызвал в затуманивающемся сознании мысли о дарах, принесенных тремя волхвами младенцу Христу: ладан — как священнику, золото — как царю и смирну, бальзамирующую благоуханную смолу, — как обреченному на смерть…

«Нет, это не про того, кто скрывается у меня под курткой, — перебил сам себя Каган. — Клянусь Богом, я сделаю все, чтобы уберечь его от гибели».

— Пол, у нас для тебя новое задание. Как твой русский?

— На уровне, сэр. Родители боялись на нем говорить, даже тайком. Однако после распада СССР он вдруг стал в нашем доме единственным. Все эти годы, проведенные под прикрытием, им отчаянно не хватало родного языка. Пришлось учить русский, чтобы понять собственных родителей.

— В твоем досье говорится, что они переметнулись в США в тысяча девятьсот семьдесят шестом году.

— Да. Приехали на летнюю Олимпиаду в Монреале в составе советской гимнастической команды. Умудрились ускользнуть от сопровождающих, добрались до американского консульства и попросили политубежища.

— Странно, что они выбрали США, а не Канаду.

— Наверное, испугались канадских зим — вдруг окажутся такими же суровыми, как дома, в Ленинграде.

— А я надеялся, ты скажешь, что они пришли в восторг от американского образа жизни.

— Так и есть, сэр. Особенно их восхитила Флорида — там они осели, чтобы больше никогда не мерзнуть.

— Флорида? Было у меня там одно задание под Рождество… Солнце, песок — расслабляет, никакого настроя. Не мерзли, говоришь? А как же холодная война?

— Да, сэр. Советские не собирались мириться с перебежчиками, продолжали поиски — особенно тех, кто попал в заголовки международных новостей. Поэтому, несмотря на новые документы, выданные Госдепартаментом, родители вечно боялись, что их раскроют.

— Их звали Ирина и Владимир Козловы?

— Так точно.

— Фамилию сменили на Каган?

— Да, сэр. Гимнастика была их жизнью, однако скоро они поняли, что соревноваться больше нельзя. Слишком велик риск обнаружения. Они даже в обычный спортзал не могли пойти: знали, что не смогут работать вполсилы, кто-нибудь обязательно оценит мастерство, и пойдут слухи, достигнут не тех ушей… Вот родители и не осмеливались. Хотя, конечно, сильно пали духом, когда пришлось навсегда похоронить свой талант. Однако такова была цена свободы.

— Они могли бы завоевать золото?

— Почти наверняка. Они переметнулись из-за меня. Связи между гимнастами и гимнастками строго пресекались, однако им удалось как-то урвать чуть-чуть времени, чтобы побыть вдвоем. Может, если бы не запретный плод, они бы не стали… В общем, когда мамина беременность уже не оставляла сомнений, стало ясно, что маму пошлют на аборт — чтобы не снимать с соревнований. А она этого допустить не могла.

— Подростки, по сути, — но они быстро повзрослели.

— Живя в постоянном страхе, что кагэбэшники вломятся к нам посреди ночи и всех заберут, меня они с детства учили никому не доверять, внимательно оценивать обстановку, куда бы я ни шел, и присматриваться к непонятным личностям. Я и не думал, что бывает по-другому, мне казалось естественным жить с постоянной оглядкой.

— Тогда ничего удивительного, что ты стал тайным агентом.

— Коула тошнит, — произнес в трубку мужчина, стараясь выговаривать слова почетче. — Отравился, видимо. Боюсь, мы не сможем прийти… Да, мне тоже очень жаль. Под самый сочельник, бедняга. Передам, обязательно… Спасибо.

Нажав кнопку отбоя, он схватил молоток и расколошматил телефон на мелкие куски. Такая же участь какое-то время назад постигла телефоны в кабинете и в спальне.

По кухне разлетелись веером пластмассовые осколки.

— Ну вот, — заплетающимся языком проговорил мужчина. Уронив молоток, он полез в женскую сумочку на столе, вытащил оттуда сотовый и сунул в карман пальто. — Теперь все.

Затем он прошел через кухню и рывком распахнул боковую дверь, впустив вихрь снежных хлопьев. Покружившись, снежинки осели на платье скорчившейся на полу женщины, а мужчина вывалился за порог и с грохотом захлопнул дверь.

У мальчика, прижавшегося к кухонному шкафу, от ужаса язык прилип к нёбу. Наконец он обрел дар речи.

— Мама? — Глаза щипало от слез. — Ты как?

Он кинулся к ней. Каблук на правом ботинке, хотя и должен был компенсировать разницу в длине ног, не очень помогал, и мальчик прихрамывал.

Опустившись на колени, он дотронулся до маминой руки, чувствуя влагу на месте растаявших снежинок.

— Я… — Женщина глотнула воздух и, с усилием приподнявшись, села. — Все… будет в порядке. — Она потрогала щеку и сморщилась от боли. — Принеси… лед, солнышко. В кухонное полотенце заверни.

Мальчик поспешно, несмотря на хромоту, двинулся к холодильнику, по дороге захватив с кухонного стола полотенце. Потянул на себя дверцу морозилки и запустил руку внутрь. Ледяные кубики обжигали пальцы. Пока мама со стоном пыталась встать, он пересыпал лед в полотенце и поспешил обратно.

— Помощник мой… — пробормотала женщина. — Что бы я без тебя делала?

Она приложила лед к щеке. Кровь из разбитой губы отпечаталась на полотенце.

В глубине дома играла музыка, веселый голос распевал: «Вот едет Санта-Клаус…» Потрескивали дрова в камине. Сверкала огнями нарядная елка с горой подарков в разноцветной обертке. От этого мальчику стало еще горше.

— Позвонить в больницу? — предложил он.

— Телефоны разбиты.

— Могу выйти поискать автомат или от соседей позвонить.

— Не надо. Не хочу тебя отпускать.

— А как же твоя щека?..

— Уже легче, лед помогает.

Мальчик, нахмурившись, покосился на пустую бутылку из-под виски, оставленную на столе.

— Он обещал…

— Да, — подтвердила женщина. — Обещал. — С глубоким вздохом она выпрямилась, набираясь решимости. — Не дадим ему испортить нам Рождество. Я… — Она пыталась что-нибудь придумать, но по лицу ее мальчик понял, что мысли путаются. — Сварю какао.

— Мам, ты лучше присядь.

— Все нормально. Сейчас только пару аспиринок выпью.

— Давай я сам сварю какао?

Она пристально посмотрела на сына, прижимая лед к щеке.

— Правда не знаю, что бы я без тебя делала. — Она хотела улыбнуться, но снова сморщилась от боли в щеке. Взгляд ее скользнул вниз. — Платье… — На зеленой ткани темнели пятна крови. — Пойду переоденусь. Нельзя встречать Рождество в таком виде.

Она прошла на ослабевших ногах в гостиную, потом по коридору налево, в спальню, и мальчик проводил ее взглядом.

Заиграла новая мелодия, «Снеговик Фрости».

Коул, хромая, добрался до гостиной и посмотрел на сияющую елку. А потом, повернувшись направо, уставился на падающий за большим окном снег.

В глазах, скрытых за стеклами очков, все расплывалось от слез. И все-таки он разглядел дорожку следов, оставленных отцом на снегу, — через двор до калитки. За забором лежала безлюдная улица. В оконном стекле отражались грустные елочные огни.

«Он ведь обещал, — крутилось у мальчика в голове. — Обещал!»

Андрей подобрался еще ближе. Теперь между ними оставалось всего десять человек. Снег валил, заметая свечи, горящие в бумажных пакетах вдоль тротуаров, сгущая тени, укрывая всех своей пеленой. «Почти идеально», — подумал он.

Из художественного салона доносилась музыка, славящие пели: «О городок уютный Вифлеем».[3]

В наушнике под плотно натянутой шапкой снова прорезался голос с русским акцентом. Полный ярости, он проникал прямо в барабанную перепонку.

— Надо понимать, Петр оказался «кротом».

«Петр», — с досадой подумал Андрей. Конечно, теперь понятно, что имя вымышленное.

Судя по тому, что Пахан перестал следить за речью, ситуация его здорово напрягала.

— Этот, bliatz, сукин сын наверняка из полиции или из органов. Непонятно только, зачем было проходить все проверки, которые мы ему устраивали, чтобы свалить именно с этого задания. Почему сейчас-то?

«Может, не только сейчас», — мелькнуло у Андрея. Он вспомнил другие проваленные задания. А что, если и там Петр руку приложил?

— Хорошо хоть его сотовый ты подобрал, — гремел голос в наушнике. — Раз к нему еще никто не подоспел на помощь, наверное, других способов выйти на связь у него нет.

«Да, приятель, помощи ждать неоткуда, — подумал Андрей. — Еще десять шагов — и ты мой».

— Ты во всем виноват! — разорялся Пахан. — Ты и исправляй!

Андрей мысленно вернулся на десять месяцев назад, когда Петр только прибыл на Брайтон-Бич. Незнакомец говорил исключительно по-русски, держался замкнуто, чем зарабатывал — непонятно. Андрей, всегда подозрительно относившийся к посторонним, проследил за ним однажды и своими глазами увидел, как Петр грабит винный магазинчик в Бронксе, заодно избивая подвернувшегося под руку покупателя.

На следующую ночь Андрей наблюдал, как Петр потрошит карманы двух валяющихся в отключке пьянчуг у бара в Квинсе. Еще через день Петр вломился в круглосуточный продовольственный в Бруклине и отдубасил продавца рукояткой пистолета так, что кровь забрызгала витрину. Доложив об увиденном Пахану, Андрей получил приказ предупредить новичка, что дела без разрешения делать нельзя и что Пахан хочет свой процент.

Петр рассвирепел и потребовал, чтобы его отвели к этому всемогущему Пахану, который тут раскомандовался.

— Я не в его районе работал. Какое ему дело?

— Будет дело, если притащишь копов на хвосте.

— Я не прокалываюсь.

— Безупречный? Приятно познакомиться.

— Слушай, я всю жизнь пробивался один. И никому не подчиняюсь.

— На этот случай у меня приказ Пахана тебя прикончить, — равнодушно предупредил Андрей.

— Попробуй.

— Очень смешно.

— Серьезно. Попробуй. Я не собираюсь плясать под дудку этого yebanat.

— Я тоже так говорил, когда только приехал на Брайтон. И документов у меня не было — прям как у тебя. Хочешь остаться в Штатах, придется принять помощь Пахана, а это значит — делай, что он скажет.

— Я могу перекантоваться в любой другой русской общине.

— Там будут свои Паханы с теми же условиями. Потрепыхаться решил? Такое у нас нечасто. Поэтому вот тебе ценный совет: легче подчиниться Пахану, чем лезть ко мне под пулю. Избавь меня от хлопот. На его заданиях ты заработаешь куда больше, чем обнося винные магазины.

— Даже с учетом доли?

— Ну заберет он долю, покажет, кто тут босс, а так он своих не обидит, щедрый. Почему, думаешь, я на него работаю? От большой любви, что ли?

Проверив Петра на мелких заданиях, Пахан впечатлился его зверствами и стал ставить напарником к Андрею на дела поважнее. За последние полгода они насиделись в долгих засадах по машинам и подворотням, делили комнаты в мотелях и съели больше совместных завтраков, чем Андрей успел съесть с собственной женой.

Было в Петре что-то такое, что вызывало у Андрея уважение, — наверное, упертость и несгибаемость младшего напарника напоминали ему себя же в молодости.

«В Колумбии, если бы не ты, Петр, этот наркобарон меня бы прикончил. Что же за хрень произошла сегодня? Нас не кидают. Виктор из-за тебя погиб. Задание из-за тебя под угрозой. Ублюдок, я же тебя домой приглашал. С семьей познакомил. Доверял тебе, как никому и никогда».

«Осторожнее! — предостерег самого себя Андрей. — Ничего личного. Иначе и до ошибок недолго. Он у меня получит. Сполна. Но сейчас он просто цель. Не забывай, а то получит не он один. Плевать на Петра. Главное — то, что он несет под курткой».

Подросток пристроил бумажный кулек в сетку под большим воздушным шаром. Взмыв в воздух, несмотря на снегопад, шар потащил в небо мерцающую в кульке свечу.

«О, чудесная звезда…» — пели христославы.

Какой-то толстяк в колпаке Санта-Клауса вдруг задел левую руку Кагана. Тот едва не застонал от резкой боли в ране. На миг ему почудилось, что это преследователи перешли в атаку, однако неуклюжий толстяк как ни в чем не бывало потопал дальше. И все же напасть могут в любую секунду. Каган чувствовал, что кольцо сжимается.

Стараясь не подавать вида, что паникует, он порыскал взглядом по бредущей впереди толпе, затем по празднично освещенным витринам с обеих сторон, напрягая глаза и уши. От снежной шапки на непокрытой голове его пробрала дрожь. Если бы можно было натянуть капюшон… но Каган не смел ограничивать обзор.

«Иначе рискую проглядеть путь к спасению. Надо найти убежище».

Слева показался проулок, ведущий к скоплению галерей в глубине и зыбким огонькам гирлянд в пелене снега. Каган шагал вперед. Направо ответвлялась еще одна улица, не шире Каньон-роуд, такая же многолюдная, в обрамлении костров. Чувствуя, как грудь под полурасстегнутой курткой пробирает холод, он чуть было не свернул туда, к огню.

Объект под паркой шевельнулся.

«Нет, — решил Каган. — Туда мне не надо. Там не спастись. Надо искать другой путь».

«Нам».

Он вдруг осознал всю тяжесть этого слова.

«Дивным светом укажи нам путь».

Сморщившись от боли в руке, он поплотнее укрыл младенца полой куртки и понес дальше сквозь снегопад.

— Пол, в досье говорится, что твои родители занялись восточными единоборствами.

— Да, взамен гимнастики. Завоевали черные пояса по карате в итоге. Полезное искусство, учитывая их вечный страх перед советскими агентами. Разумеется, в соревнованиях они не участвовали. Лишняя огласка, опасно.

— Тем временем Госдепартамент приобрел для них небольшой домик в Майами, где они мечтали поселиться.

— Да, сэр. Переехали, пройдя интенсивный курс обучения английскому. Даже спустя годы они так и не избавились до конца от русского акцента. Поэтому с посторонними почти не общались. Если кто любопытствовал, откуда они, прикрывались придуманной в Госдепартаменте легендой — мол, дети русских эмигрантов. Я и сам до конца не представляю, насколько все вокруг им должно было казаться чужим, пугающим, непонятным… Только потому, что мама не желала избавляться от меня в угоду советским властям. Им ведь было всего по восемнадцать. Конечно, иметь собственный дом в таком возрасте — невиданная роскошь, поэтому они делали вид, что только снимают его. На вопросы, почему так рано поженились, отвечали полуправдой — мол, мама случайно забеременела, вот и пришлось. На самом деле они, конечно, женились не по залету, но после такого признания любопытствующие смущались и переставали лезть с некорректными вопросами. Другой специальности, кроме гимнастики, у родителей не было, поэтому Госдепартамент, сделав все, что мог, устроил папу на работу в ландшафтную компанию. Когда я был маленьким, днем со мной сидела мама. А по ночам папа — мама в это время убиралась в офисах.

— Американская мечта. Пол, в досье сказано, что родители брали тебя с собой на тренировки по единоборствам. К пятнадцати годам ты тоже завоевал черный пояс.

— Так точно. Правда, в соревнованиях я, как и родители, не участвовал. Избегал ненужного внимания.

— Похвальное стремление для шпиона. Как тебя завербовали?

— Госдепартамент старался не терять родителей из виду — чтобы прийти на помощь в случае чего. Судя по всему, мной заинтересовались в разведслужбе, видя, как четко я придерживаюсь легенды и вжился в заданную роль.

— А почему же родители не могли скормить тебе ту же легенду, что и остальным? Настоящее их происхождение осталось бы для тебя тайной, не пришлось бы играть никаких ролей.

— Предполагалось, что им нужна была лишняя пара глаз и ушей, чтобы не проглядеть возможную опасность. Хотя на самом деле, мне кажется, причина в другом. Им хотелось хоть кому-то открыться. Уж очень одинокая у них получилась жизнь. Когда я учился в выпускном классе, к нам домой пришел агент спецслужб и предложил оплатить все расходы на учебу в Промышленной академии Скалистых гор недалеко от Форт-Коллинза, Колорадо. Предложение было заманчивым. За свой счет послать меня учиться родители бы не смогли. И трудоустройство после выпуска мне тоже гарантировали.

— Вербовщик не скрывал, что это шпионская школа и что тебе предлагается стать тайным агентом?

— Высказался прямее некуда. Упирал на то, что мне предоставляется возможность поучаствовать в прекращении репрессий, из-за которых родители живут в постоянном страхе, даже здесь, после переезда в Штаты.

— Отличный прием. Снимаю шляпу.

— Мне попался первоклассный вербовщик. Сразу просек, что я чувствую себя в долгу перед родителями. В конце концов, ради меня они рисковали всем, и в нашем доме прочно поселился страх. Я вырос с ненавистью к Советам и любому другому режиму, заставлявшему человека всю жизнь трястись. Так что вербовщик подобрал ко мне самый правильный ключ. Спросил, не хочу ли я поквитаться за родителей. Поработать на изменение мира к лучшему.

— Значит, ты отправился в Промышленную академию Скалистых гор. Я там преподавал двадцать лет назад. Есть что вспомнить.

— Он обещал, что скучать не придется.

Застыв у окна гостиной, мальчик глядел на снегопад. Мелодия сменилась снова, заиграли «Джингл беллз», но от задорной песенки на сердце стало только тяжелее. Он снял очки, начал тереть глаза, и тут за спиной послышались шаги — мама шла к нему из спальни. Правой рукой она по-прежнему прижимала к щеке полотенце со льдом.

Вместо зеленого платья на ней теперь было красное. Блестящее и гладкое. С длинной юбкой-колоколом. Красный подчеркивал светлые мамины волосы, и в этом платье она напомнила мальчику ангела, украшающего рождественскую елку.

— Очень красиво, — похвалил он.

— Ты у меня настоящий джентльмен.

Хромая, он пошел за ней на кухню. Там они вскипятили молоко для какао — рисовое, потому что коровье он не пил из-за непереносимости. Как раз хватило на две чашки. Мама опустила в дымящееся питье по кусочку зефира.

— Ну вот, и мы празднуем!

— Я больше не дам ему тебя обижать, — поклялся Коул.

— Он и так не станет, не бойся. — Мама сжала его руку. — Больше я ему такой возможности не предоставлю. Сегодня же соберем вещи и уедем. — Она посмотрела на Коула вопросительно. — Сбежим от папы. Как тебе?

— Видеть его больше не хочу.

— Невеселое у нас Рождество получается…

— Да кому оно нужно!

— Прости. — Мама помолчала, уткнувшись взглядом в поверхность стола. — Он забрал ключи от машины. Придется пешком.

— Я дойду.

— Можно было бы прямо сейчас, но Каньон-роуд перекрыта, на улицах столпотворение, такси не достанешь. — Она покосилась на раздолбанный телефон. — И вызвать не получится. Машины по Каньон-роуд пустят не раньше десяти. Тогда и выйдем. Автомат где-нибудь поблизости мы отыщем, но если снегопад не прекратится, все будут ловить такси. Можем долго прождать. И потом, сейчас сочельник, гостиницы забиты. Где ночевать, непонятно… — Мама нарочно не смотрела на его короткую левую ногу. — Коул, ты уверен, что сможешь столько пройти пешком?

— Смогу, честное слово. Я постараюсь не тормозить.

— Я знаю. Ты у меня самый сильный и выносливый.

«Все сходится», — думал Андрей, пробираясь через толпу. До цели восемь человек. Погоревшие на таможне замаскированные контейнеры с советскими гранатометами, которые контрабандой пытались протащить через ньюаркские доки. Гости с Ближнего Востока, перехваченные береговой охраной до того, как их успели переправить на берег безлунной лонг-айлендской ночью.

Но в основном провалов почти не случалось. А если были, то никакой закономерности. Петр работал на совесть, делал, что прикажут, зверствовал вовсю — какие могут быть подозрения?

«У меня точно не было», — подумал Андрей.

Ноги подмерзали, даже в утепленных ботинках на рифленой подошве. Фигня по сравнению с тем, как дубели и отмораживались ступни в дерьмовых берцах во время зимних марш-бросков в русской армии. «А ведь в спецназе служили! — со смешанным чувством досады и гордости вспомнил он. — Элита. Могли бы и получше обращаться».

Снег пошел гуще.

«В яслях полутемных…» — пели христославы.

«Не отвлекайся, — велел себе Андрей. — Абстрагируйся. Это не Петр. Не тот, кто предал нашу дружбу, кому я хочу отомстить. Просто объект, подлежащий уничтожению».

Подбираясь ближе, он приготовился вытащить через прорезь в кармане «беретту» и зажать в опущенной вдоль тела руке — прохожие не заметят. А потом подойти вплотную и приставить дуло с глушителем к ложбинке за правым ухом Петра. Выстрел от мелкокалиберного пистолетика выйдет негромкий, его примут за треск поленьев в уличном костре, даже вблизи никто ничего не заподозрит. А пуля типа дум-дум разорвется в черепе на мелкие осколки.

Петр упадет, Андрей притворится, что кидается на помощь, а на самом деле вытащит у него из-под куртки младенца. Напарники перехватят любого, кто попытается вмешаться. В суматохе вызвать машину, отойти по какой-нибудь прилегающей улочке туда, где движение не перекрыто. Направление шоферу он укажет, и микроавтобус умчит их с грузом прочь отсюда.

Сжавшись, как пружина, Андрей вслед за целью перешел перекресток. До следующего ответвления еще далеко. Воронка начинает сужаться.

Даже Андрей со своим сосредоточенным «тоннельным» взглядом не мог не заметить, что слева показалась самая впечатляющая экспозиция Каньон-роуд. Десятки тянущихся к небу деревьев, увешанные фонариками, искрящимися под мокрым снегом. В глубине, за открытой калиткой, мерцали на фоне вечнозеленых кустов выложенные гирляндами контуры гигантских леденцовых тростей, свечей и Щелкунчиков.

— Как с открытки! — восхитилась женщина в толпе.

— Дом принадлежал Гленне Гудэйкр, — пояснила ее спутница. — Это которая автор вашингтонского мемориала женщинам, воевавшим во Вьетнаме, и долларовой монеты с изображением индианки — проводницы Льюиса и Кларка.

— А ее дочь — модель в «Викториас сикрет», да? — вспомнила первая. — Вышла за Гарри Коника-младшего…

Всего пять человек отделяло Андрея от преследуемого.

«Пора! — решил он. — Пока никто не смотрит».

Перед ним вдруг откуда-то вылез бородатый дядька с двумя овчарками. Идущий рядом мальчик потянулся погладить, и пес клацнул зубами. Мама парнишки завизжала, крикнул отец.

Прохожие впереди остановились, пытаясь понять, что происходит. Сзади тоже напирали любопытные. Перед Андреем выросла людская стена.

Матерясь, он протолкался сквозь строй зевак, но по ту сторону все заволокло дымом от костра, за которым плавали неясные силуэты.

«Петр! Куда ты, черт дери, подевался?!»

Каган такого не планировал.

Младенец под курткой вдруг лягнулся. В крови закипел адреналин. И тут же за спиной возник какой-то шум — зарычала собака, завизжала женщина, крикнул мужчина.

Младенец дернул пяткой еще раз. Сильнее. Чувствуя, как смерть дышит в затылок, Каган поддался порыву и побежал вперед сквозь толпу.

— Эй, смотри, куда несешься! — крикнул задетый прохожий.

Расталкивая народ, Каган пролетел через пелену густого дыма, тянущегося от костра, и метнулся к прогалу справа, пытаясь укрыться в переходе между галереями.

Впереди из открывшейся двери шагнула на мостовую смеющаяся женщина с бокалом в руке. Испуганно расширив глаза при виде несущегося на нее во весь опор Кагана, она от неожиданности выплеснула коктейль и, попятившись, скрылась в глубине арт-салона.

Каган помчался через внутренний двор, напугав парочку, которая, держась за руки, любовалась упряжкой Санта-Клауса в обрамлении мерцающих огоньков.

Он выскочил на них так внезапно, что женщина, отшатнувшись, чуть не свалилась в запряженные оленями сани.

— Эй! — закричал ее кавалер. — Поосторожнее! Глаз, что ли, нет?

Каган углядел проулок, ответвляющийся от задворок галереи, и ринулся туда. Снег сыпал мелкий и колючий. Только удалившись от Каньон-роуд, Каган осознал, какая там царила шумная кутерьма — оживленные разговоры, пение, смех, треск поленьев в кострах. А здесь его окутала тишина. Слабо светились за спиной огни галерей и праздничные гирлянды.

Он крепко прижимал к себе младенца под курткой. В тусклом свете гаражной лампы видно было, что кто-то здесь все-таки ходит — снег утоптан. «Хорошо, — обрадовался Каган. — Одинокая цепочка следов бросалась бы в глаза, да еще таких размашистых, от бегущего человека».

Показался сарай. У Кагана мелькнуло желание укрыться за ним, а потом напасть на преследователей из засады. Нет, нельзя. Слишком велика опасность не рассчитать и промахнуться. В пылу перестрелки и днем-то рискуешь промазать, а уж под слепящим снегом… И потом, какой из него сейчас стрелок? Придерживать младенца раненой левой рукой, а пистолет держать одной, правой? Рука начнет дрожать от холода, прицел собьется. Да и преследователей будет несколько, разве получится застать их всех врасплох?

«В общем, как ни крути, надо двигать дальше», — решил он.

Влево между двумя низкими зданиями уходила дорожка. Младенец в очередной раз лягнулся, когда Каган свернул туда. Свернул — и почти сразу же уперся в деревянный забор.

Лихорадочно ощупав доски, он нашел дыру, достаточно широкую, чтобы протиснуться. Проползая, Каган наткнулся коленом на твердый край засыпанной снегом доски и, уже благополучно перебравшись на ту сторону, вытащил ее и прикрыл дыру.

С той стороны он очутился во внутреннем дворике, озаренном призрачным светом городских огней. Каган обшарил глазами смыкающиеся в колодец низкие глинобитные стены. Кое-где в снежной пелене проглядывали освещенные окна. Проступали зыбкие очертания увитых праздничными гирляндами кустов. Дворик голубел под летящим снегом, в сиянии которого виднелись редкие следы, тянущиеся от одного из домов.

Каган, не останавливаясь, дошел до следующего проулка, где снова пришлось выбирать — налево или направо. Настоящий лабиринт.

Младенцу, видимо, передалось нервное напряжение Кагана, потому что он дернул ногой, как раз когда тот смотрел направо. Каган свернул туда.

По обеим сторонам неярко поблескивали гирлянды за заборами, сделанными из поставленных вертикально толстых веток, привязанных проволокой к поперечным перекладинам. Из местной газеты Каган уже знал, что здесь такие изгороди зовутся койотовыми. В старые времена они действительно ставились для защиты от койотов — впрочем, и сейчас койотов по окраинам города бродит немало.

«Хищники, — подумал Каган. — Охотники».

От тех, кто охотится за ним самим, деревянным забором не отгородишься.

— Пол, что тебе известно о Брайтон-Бич?

— Это в Бруклине, рядом с Кони-Айлендом, сэр. Гнездо русской мафии.

— Верно. В тысяча девятьсот семнадцатом там селились русские эмигранты, бежавшие от революции. В тысяча девятьсот девяностых, после распада Советов, наплыв русских оказался таким мощным, что район прозвали Маленькой Одессой. Среди вновь прибывших обнаружилось немало бандитов, ранее служивших в КГБ или советских вооруженных силах и представлявших особую опасность вследствие полученных там навыков. Итальянскую мафию несложно окружить романтическим флером — вообразить их этакими Марлонами Брандо и Аль Пачино из «Крестного отца». Но русская мафия — это совсем другое. «Криминальные элементы» — это мягко сказано. У них нет ни стыда, ни совести, ни кодекса чести. За деньги они готовы на все. Не остановятся ни перед чем, отмороженные на всю голову. В итальянском мафиози может проснуться патриот, и он откажется сотрудничать, например, с ближневосточными террористами, заказывающими провезти в Штаты партию гранатометов или «грязную» бомбу. Русские же возьмут деньги, сделают дело, а потом просто вовремя унесут ноги из страны, чтобы не задело взрывами.

— Коул, последи за окном, — попросила мама. — Если увидишь, что отец возвращается, скажи.

Мальчик послушно принялся вглядываться в полумрак. В отраженном от снежного ковра свете праздничной гирлянды над входом просматривалась пустынная улица. Он слышал, как мама вытаскивает чемоданы из-под кровати в спальне. Потом захлопали ящики и дверцы одежного шкафа.

Коул пристроил поплотнее очки на переносице и постарался не ослаблять пристального наблюдения. От усердия и напряжения его слегка подташнивало. Ну разглядит он возвращающегося отца, хорошо, — а делать-то что? Можно крикнуть, предупредить маму. И что? Дверь на замке, но ведь у папы ключи есть. То есть внутрь отец все равно войдет, они с мамой помешать не смогут. Увидит полусобранные чемоданы — и…

«Нет, больше я маму в обиду не дам!» — подумал Коул.

Хромая, он пересек гостиную и двинулся направо по коридору. В торце сперва заглянул в спальню, где мама стояла, склонившись над кроватью. Она его не заметила, поглощенная сборами. Тогда Коул зашел в противоположную дверь, к себе, и вытащил из угла бейсбольную биту — сентябрьский подарок отца на день рождения. Ну и подумаешь… Все равно в последнее время папе было недосуг с ним поиграть.

Неслышно ступая, он вернулся в гостиную и полез в шкаф у входа за своей курткой. Замок молнии глухо брякнул о деревянную стенку.

— Коул?

Мальчик судорожно стиснул куртку.

— Что, мама?

— Вещи упакованы. Только я что-то устала слишком. Раньше чем через час нам все равно не выйти, движение по Каньон-роуд еще не пустят. Так что я пока прилягу.

— Тебе плохо?

— Просто надо полежать. Подними меня в десять, ладно? Или если увидишь, что он возвращается.

Коул покрепче сжал бейсбольную биту.

— Не бойся, мам. Я с тобой.

Вне себя от ярости, Андрей рванул сквозь пелену дыма от запорошенного снегом костра. Прохожие, остановившись, глазели на суматоху за его спиной. Теперь рычала вторая овчарка, мальчик плакал, родители громко ругались с хозяином собак.

Зевак, преградивших путь, Андрей прошиб, как тараном. Спектакль с сотовым он больше разыгрывать не стал. Подумают, что он разговаривает сам с собой, — и фиг с ними. Обратят внимание так обратят. Не до жиру.

— Объект пропал! — крикнул он в микрофон, упрятанный под замком молнии.

— Пропал?! — взревел, разрывая барабанную перепонку, голос в наушнике.

— Толпа перекрыла! Он куда-то слинял! — Андрей лихорадочно оглядывался, но нигде не видел, чтобы впереди кто-то расталкивал людей или устраивал забег.

«Куда ж ты девался, Петр?» — сверлила мозг неотвязная мысль.

— Груз! — разорялся голос в наушнике. — Его нужно вернуть любой ценой! Ты во всем виноват! Ты за него ручался. Уговорил меня доверить ему задание. Вот ты, hooyesos, и возвращай похищенное!

Андрей вскинулся. Это оскорбление. А он с самых ранних лет, проведенных на улицах Грозного, усвоил, что оскорбления сносить нельзя. Будь это кто помельче, не Пахан, он бы ему…

Учащенно дыша, он окинул взглядом здания по левой стороне Каньон-роуд. Сплошная стена. А вот справа между галереями кое-где зияют проходы. Вот он, путь к побегу!

К Андрею подскочили сзади двое напарников.

— Туда! — крикнул он, не заморачиваясь в спешке насчет псевдонимов. — Михаил, в первый проход! Яков, тебе второй! Я в третий.

Они рванули с места, не обращая внимания на встревоженные взгляды прохожих.

Под непрекращающимся снегом Андрей летел по третьему проулку. В витрине галереи мигали огоньки гирлянд. Из приоткрытой двери доносился возмущенный женский голос:

— …чуть с ног меня не сбил! Совсем стыд потеряли… Уж в эту-то ночь, раз в году, можно и не носиться сломя голову. Сочельник ведь! Ничего святого…

Андрей забежал в закрытый дворик позади галереи, где перед сияющей экспозицией в виде упряжки Санты стояла парочка. Его встретили сердитыми взглядами, будто он уже не первый, кто нарушает их уединение сегодняшним вечером.

— Я из полиции! Здесь не пробегал мужчина?

— Туда! — Женщина указала на проулок. — Напугал нас до полусмерти.

Андрей поспешил в том направлении. За спиной заметались эхом между галереями приглушенные снежным ковром шаги — это догоняли напарника Михаил и Яков.

— У нас глухо, тупик, — доложил Михаил.

Втроем они оглядели проулок. Тихо, безлюдно — все предпочитают праздничное убранство Каньон-роуд.

Спецназовское прошлое подсказывало рассредоточиться. Заняв позицию посередине, Андрей поменял «беретту» на мощный десятимиллиметровый «глок». Он двигался медленно, осторожно, всматриваясь напряженно в застилающую глаза пелену снегопада.

— Слишком много следов, — вполголоса поделился Яков. — Не понять, какие его.

— Пока нет… — пробормотал Андрей, выискивая среди отпечатков капли крови.

— Он может напасть из засады, — сообразил Михаил.

— Тогда сам и погорит, — не испугался Андрей. — Мы рассредоточены, так что всех троих не снимет, успеем отстреляться. А вообще, никакой засады не будет. Он не посмеет подвергнуть ребенка опасности, пока у него еще есть силы спасаться.

Андрею вспомнились наставления одного из многочисленных материных хахалей, солдатика, взявшего его пацаном на охоту. Надеялся произвести впечатление на мать. Его роту в 1979 году отправили в Афган в числе первых, и больше Андрей этого солдата не видел, но они с матерью жили недалеко от военной базы, поэтому за ним последовала целая череда таких же. Других отцов Андрей не знал.

Эта охота навсегда врезалась ему в память, потому что пояснения солдата обернулись ценным жизненным уроком. «Раненый зверь бежит, пока хватает сил, и только потом пытается залечь. Обороняться будет только загнанный».

Лабиринт улочек запутывался все больше, но Каган упорно брел вперед сквозь валящий с неба снег. От этого приглушенного шелеста как будто уши закладывало, и Кагану чудилось, будто его заперли в снежном шаре. Накинуть капюшон и закрыть боковой обзор он по-прежнему не решался, поэтому на голове наметало сугроб. Время от времени Каган его смахивал, но макушка все равно мерзла.

Следы постепенно редели, разветвляясь по уютным теплым домикам, укрытым за изгородями и заборами. Вскоре его цепочка следов останется единственной. Одна надежда, что снег заметет их до того, как погоня снова сядет ему на хвост.

Почувствовав, как шевельнулся под курткой младенец, Каган, ежась от холода, подумал: «Я рисковал ради тебя жизнью. Мог ведь выйти из игры и раствориться. Видит Бог, я готовился. Я прошел через такое, что у нормального человека в голове не укладывается. Я раскрывал такие террористические угрозы, которые никому и в страшном сне не приснятся.

Но чтобы не спалиться, приходилось идти на запредельное».

Он вспомнил продавца, избитого рукояткой пистолета во время ограбления круглосуточного магазина в Бруклине. Ему надо было тогда продемонстрировать свою жестокость Андрею, который (Каган знал) следил с противоположного тротуара.

Продавец провалялся в больнице две недели.

Еще Каган вспомнил владельца ресторана, у которого он вырвал плоскогубцами передние зубы, — Пахан послал наказать беднягу за то, что не смог вовремя вернуть долг. Почему-то даже сквозь жуткие крики он услышал стук падающих на пол зубов.

Он вспоминал, как ломал людям ноги, поджигал дома, выводил из строя автомобильные тормоза, открывал глухой ночью водопроводные краны, затапливая фирмочки, чьи владельцы отказались заплатить за «крышу». Снова и снова ему приходилось доказывать Пахану свою «профпригодность», зверствуя с каждым разом все сильнее, чтобы проникнуть в ближний круг и нащупать связи между ближневосточными террористами и русской мафией.

Он вспомнил, как руководители операции наотрез отказывались его выводить. Всегда находилась новая цель, еще важнее, еще опаснее. Такое чувство, будто они вознамерились внедрить его в мафию навечно и плевать, что человека все глубже затягивает в пучину ада.

«Но теперь все, — мысленно пообещал Каган младенцу. — Больше зверств не будет. На тебе все заканчивается. Интересно, я раскрылся, потому что хотел выйти из игры или потому что ты того стоишь?»

Ослабевшее сознание мутилось настолько, что, когда младенец в очередной раз шевельнулся, Каган почти поверил, будто тот подтверждает правильность поступка.

«Боже, помоги мне, я так на Тебя надеюсь», — взмолился он.

Уставившись под ноги, он разглядел сквозь голубоватую пелену летящего снега всего одну цепочку следов.

Хуже того, они шли навстречу.

И их уже наполовину замело.

«Мои будут бросаться в глаза», — понял он, внутренне холодея.

Он пошатнулся, теряя равновесие от слабости. Младенец лягнул его под курткой, и Каган прижал его покрепче здоровой рукой, судорожно взмахнув раненой, чтобы удержаться на ногах. Застонал от боли, но не свалился.

Изо рта вырывались частые клубы пара. От холодного горного воздуха пересохло в горле. Каган двинулся вперед, шагая параллельно следам в надежде создать впечатление, будто кто-то вышел полюбоваться огнями на Каньон-роуд, а потом вернулся — совсем недавно, и обе цепочки следов принадлежат одному и тому же человеку.

Перед глазами уже плыли круги, когда слева показалась калитка. С внутренней стороны от одноэтажного глинобитного дома к ней вела едва различимая цепочка следов. Из-под плоской крыши торчали деревянные балки — характерная особенность построек в стиле пуэбло, коренных жителей этих мест. Вдоль всего фасада протянулась крытая веранда. «Только здесь это не веранды, — пояснял служащий в гостинице. — Здесь их называют…»

«Уплываешь!» — со страхом одернул себя Каган. Ощущение, будто он заперт в снежном шаре, усилилось настолько, что остальной мир пропал бесследно, казалось, только этот дом и существует. Он словно сошел с рождественской открытки. Сосновый венок на входной двери. Над дверью сверкают цветные лампочки в гирлянде. Справа окно, за которым скрывается темная гостиная, освещенная пламенем в камине и огоньками на елке. Каган вдохнул перечный аромат соснового дыма, поднимавшегося из трубы.

«Единственный оставшийся в мире дом? Даже и не мечтай», — сказал он себе.

Под курткой шевельнулся ребенок. Интересно, он тоже чувствует, что силы покидают Кагана, что он с минуты на минуту рухнет и что этот дом — их единственный шанс? Каган шагнул ближе к вертикально торчащим кедровым сучьям койотовой изгороди, пытаясь разглядеть какое-нибудь движение за главным окном.

Слева от него светилось еще одно окошко, поменьше. Увидев очертания навесных шкафов, Каган сделал вывод, что там кухня, однако и в ней активности не наблюдалось. Как будто вымерло все.

«Может, в доме живет кто-то один, — размышлял Каган. — Он — или она — вышел прогуляться, а свет в кухне оставил, чтобы думали, будто хозяева внутри».

Нет, не стыкуется. Каган нахмурился. Кто, уходя, оставит гореть огонь в камине? «Я бы ни за что. Получается, дом не пустой».

Он перевел рассеивающийся взгляд еще левее, где за снежной круговертью угадывались сарай и гараж. «Можно попробовать укрыться там, — подумал Каган. — Будет впечатление, что, вернувшись, хозяин зашел через боковую дверь». Он обернулся, опасаясь увидеть погоню — призрачные силуэты, которые неслись на него сквозь снег, выставив пистолеты.

Здоровой рукой придерживая младенца под курткой, он потянулся раненой левой к щеколде и, прикусив губу в бесплодной попытке не обращать внимания на боль, сдвинул металлический засов и толкнул калитку.

— Пол, ты просидишь месяц в русской тюрьме, в Омске. Это Сибирь. В бумагах будет значиться, что ты провел там тринадцать лет. Русские тюрьмы чудовищно переполнены, общаться заключенным не дают. Так что, если наведут справки и выяснится, что никто из сидевших не помнит, сколько ты там уже пробыл, — ничего подозрительного. Тебе сделают русские тюремные наколки на груди. Колючая проволока с тринадцатью шипами — по одному за каждый год отсидки. Кошка и паук с паутиной — знак воровской профессии. Подсвечник — предупреждает, что на тебя лучше не наезжать, ты кого угодно загасишь. Перед нанесением татуировок тебе вколют средство для разжижения крови, кровотечение усилится, и наколки получатся выцветшими, как будто старыми. У нас имеется доверенное лицо, которое тебя познакомит с особенностями Омска — на тот момент, когда тебя якобы упекли за решетку. По легенде, ты коренной омич, сирота, беспризорник, долго бродяжил, бегал от закона, пока тебя не замели. Пусть кто попробует доказать обратное… Месяца в омской тюрьме тебе будет достаточно, чтобы в случае чего продемонстрировать бывшему «товарищу по несчастью», что ты знаком с ней не понаслышке. После этого тебя вытащат и нелегально переправят из России. Проследуешь обычным путем криминального паломничества — на Брайтон-Бич, а там придется пройти неизбежный ряд испытаний, чтобы попасть в банду. Пол, тебе ведь уже приходилось внедряться. Процедура знакомая. С одним основным отличием — работать под прикрытием придется дольше.

— И противник, которому я буду вешать лапшу на уши, куда более опасен. А если точнее, сколько продлится задание?

— Не знаем. До нас доходят сведения, что на ближайший год «Аль-Каеда» готовит какую-то крупную операцию при посредничестве русской мафии. Может, ядерная бомба в чемоданчике, похищенная мафией с ядерной базы, которые после развала Советского Союза остались без присмотра. Не исключено, что тебе удастся предотвратить теракт пострашнее одиннадцатого сентября.

У Андрея закоченела правая рука, которую холодила сквозь тонкую кожаную перчатку ледяная сталь пистолета. Он переложил пушку в левую, отогревшуюся в кармане, а правую сунул греться, шевеля задубевшими пальцами.

В тусклом свете, едва пробивающемся сквозь снегопад, они с напарниками шли по следам. Пока не дошли до забора.

Андрей повел дулом направо, где возвышались этот самый забор и глухая стена дома. В том направлении никаких следов. Тогда он качнулся влево, где проход разделял два ряда жилых построек. Ко входам разветвлялось полдесятка отпечатавшихся в снегу цепочек следов. Андрей кинулся вдоль проулка — следы становились все реже, пока не сократились до единственной цепочки.

«Почти поймали!» — подумал Андрей.

И вдруг следы снова уперлись в забор.

Назад они при этом, как ни странно, не поворачивали. Просто обрывались. Андрей в замешательстве уставился под ноги. Подошел ближе к забору. Вертикальные доски, футов десять в высоту.

«Нет, Петр, перелезть ты не мог, тем более с раненой рукой и придерживая ребенка под курткой. Так куда же ты, черт дери, подевался?»

Теряясь в догадках, он подошел к забору вплотную и потрогал доски. Одна отвалилась, открывая низкую щель, достаточно широкую, чтобы мог проползти взрослый человек.

«Недурно. Поджидаешь нас по ту сторону, чтобы пристрелить поодиночке?»

Наушник под шапкой рявкнул голосом Пахана:

— Нашли груз? Клиенты на подходе! Даже если я верну мзду, они потребуют кого-нибудь наказать за то, что их накололи. Не меня, учтите! Они вас разыщут. И я им помогу!

Андрей присел на корточки перед забором, пристально вглядываясь в дыру.

— Груз почти у нас в руках, — соврал он полушепотом в микрофон на замке молнии.

— Видишь Петра?

— Не могу говорить. Он услышит.

— Так хватай груз, ты, govnosos!

Андрей дернулся, как от пощечины.

— Не смей меня так звать!

— Как хочу, так и зову, ты, kachok безмозглый.

Усилием воли Андрей подавил мешающую сосредоточиться ярость. Возмущенно дыша, он перевел взгляд на дыру в заборе. Сдвинулся вправо, влево, заглядывая под разными углами. Вроде бы следы с той стороны ведут прямо вперед. Правда, это еще ничего не значит. Они могут потом вдалеке загибаться петлей и возвращаться обратно к забору, где и сидит Петр, дожидаясь, когда они полезут в дыру, чтобы пристрелить их по одному.

«Мы теряем время. Нет уж, приятель, у меня и так положение хреновое, незачем ухудшать!»

Он отцепил с ремня под курткой радиопередатчик. Черная пластиковая коробочка размером с колоду карт. Переключившись на старую частоту, использовавшуюся до того, как Петр сбежал, он прислушался к доносящимся оттуда звукам. Учащенное, сбивчивое дыхание бегущего человека.

«Значит, по ту сторону ты не ждешь, — прикинул Андрей. — Просто решил создать видимость ловушки — чтобы задержать нас и оторваться от погони!»

Кипя от злости, он протиснулся в щель.

Вслед за ним пролезли Михаил и Яков, тут же снова рассредоточиваясь, и Андрей огляделся, держа пистолет наготове. Они очутились в замкнутом дворике, окруженном со всех сторон глинобитными домами в цветных огоньках гирлянд. Нагнувшись, чтобы поближе рассмотреть следы, Андрей заметил, что шаг у беглеца уже не такой широкий. Рядом расплывались пятна крови.

«Все, Петр. Считай, влип».

Вслух он произнес в микрофон:

— Не будем впадать в крайности. Верни груз. Мы тебя отпустим.

В наушнике повисла тишина.

И вдруг, к удивлению Андрея, Петр отозвался:

— Давай, пообещай еще раз. Только теперь поубедительнее.

— Ага, — ответил Андрей, продолжая идти по следу, — значит, ты не так уж сильно ранен, если можешь говорить. Приятно тебя слышать.

— Еще бы, — тяжело дыша, съязвил Петр.

— Тогда я серьезно. Верни похищенное. И мы забудем о случившемся. Даже медпомощь окажем.

— А как же Виктор? Я его убил. Его тоже забудете?

— Он был новичком. Мы с ним почти не общались.

— «Своих не предаем», называется.

— Ты еще мне будешь вякать о предательстве?

— Я тебя подставил перед Паханом. Мне жаль.

— Так докажи, что жаль. Верни груз.

Петр промолчал. В наушнике слышалось только затрудненное дыхание.

— Ты же знаешь, мы тебя схватим, — предупредил Андрей.

— Попробуйте.

— Подумай головой. Ты теряешь силы. Исход все равно один. Так не мучайся понапрасну. Отдай ребенка.

— И все станет по-прежнему?

— Я тебя отпущу. Даю слово.

— Конечно. — Судя по прерывистому дыханию, Петр не сбавлял шага.

— Черт, ну на кой тебе сдался этот ребенок? — не выдержал Андрей. — Если ты спецагент, зачем было раскрываться? Ради него?

— Сейчас сочельник. Наверное, проникся рождественским духом.

— Готов расстаться с жизнью ради сантиментов?

— А ты готов? Раз гонишься за мной?

— Мне твой настрой всегда нравился, но, судя по тому, как ты там хрипишь, борьба будет неравной.

Неожиданно следы вывели Андрея к переулку, простирающемуся вправо и влево, — там одинокая цепочка сливалась с другими.

— Идет кто-то, — предупредил Яков.

Справа из снежной круговерти выплыли две парочки, заставив Андрея с напарниками поспешно спрятать оружие.

— Да нет, все не так. Самый смешной рождественский фильм — с Чеви Чейзом, — горячо убеждал своих спутников один из движущихся навстречу, — «Европейские каникулы».

— Это там, где он приносит елку, а в ней оказывается белка?

— Ага. А еще собака вылакала из-под елки всю воду. И сухая, как порох, елка вспыхивает.

— И белка сгорает? — возмутилась женщина. — Это, по-твоему, смешно?

— Нет, она прыгает Чеви на спину, — успокоил ее второй спутник. — Дурацкое чучело белки, которое реквизитор просто пришил к его свитеру, но вся семья разбегается с визгами. А потом Чеви уносится с воплем, не чувствуя, что ему в спину вцепилась белка. А…

Голоса удалялись, парочки уходили по проулку. Вскоре их силуэты снова скрыл густой снегопад.

Андрей с напарниками вытащили пистолеты.

— Петр? — позвал он в микрофон.

В ответ раздалось только затрудненное дыхание.

— Все можно решить полюбовно, — уговаривал Андрей. — Ты мозги включи, сам поймешь.

Петр молчал.

— Прекрасно. Скоро увидимся, дружище, — пообещал Андрей.

Он переключил передатчик обратно на «новую» частоту и, сунув его под куртку, снова пристегнул к ремню.

Михаил обеспокоенно указал под ноги.

— Поскорее надо. Следы скоро совсем заметет.

Андрей глянул налево, где проулок сворачивал обратно в сторону Каньон-роуд.

— Он мог вернуться назад, в толпу, — высказался Яков.

— Мог. Но у него кровища хлещет. Значит, он должен опасаться, что заметят, что поднимется шумиха и этим он себя выдаст. Будет он так рисковать? Или попытается отсидеться где-нибудь?

Рассуждая, Андрей вглядывался в правую сторону переулка, уводящую от Каньон-роуд. Туда следов вело меньше.

— Вы давайте налево, проверьте в толпе, — велел он Михаилу с Яковом. — А я туда.

Шагнув в открытую калитку, Каган оглядел палисадник перед домом. Сквозь густеющую пелену снега угадывались очертания скамьи и вечнозеленого кустарника справа. Слева тянулись к небу два голых дерева, из-за белизны стволов почти не различимые в снегопаде. Каган снова попытался разглядеть, что делается за большим окном, однако движения в доме по-прежнему не наблюдалось — только отблески огня в камине.

Перед глазами вдруг тоже все заплясало, под стать угадывающимся за стеклом отблескам.

«Это снег застит глаза», — подумал Каган.

Ноги заледенели, грудь под полурасстегнутой курткой тоже.

«Скорее», — велел он себе, оборачиваясь, чтобы закрыть калитку и задвинуть обратно щеколду, превозмогая острую боль в раненой руке. Когда он снова перевел взгляд на дом, в глазах опять начало двоиться.

Младенец под курткой шевельнулся. Понимая, что нужно укрыться как можно скорее, Каган сделал шаг. Потом другой. Снег повалил быстрее, вселяя надежду, что следы скоро заметет.

«Может, и удастся мой фокус». Однако Каган слишком хорошо представлял, что чувствует сейчас человек, с которым он секунду назад говорил по рации. Которого заставил поверить, будто они с ним друзья. Который — даже если сегодня не получится — будет преследовать его, пока не настигнет.

Каган подошел ближе к дому, но тут слева от входной двери возникло нечто, заставившее его всерьез испугаться за адекватность своего восприятия.

Там стоял комнатный цветок. Густая корона темно-зеленых листьев, выделяющаяся на белом снегу, — поэтому Каган зацепился взглядом. Но это ведь невозможно? Какое комнатное растение выживет под такими снегопадами? Мало того, он еще и цвел — полдюжины крупных розеток, белоснежных, сливающихся с летящим снегом, как стволы растущих во дворе осин.

И все-таки цветок стоял.

«Цветы зимой? У меня глюки, — решил Каган. — Снежный мираж какой-то. Или это от потери крови».

Спотыкаясь, он побрел по полузаметенным следам, уводящим вбок от входа. «Шагай, — заставлял он себя. — Уже почти пришел. Заберешься в сарай или в гараж, там можно будет отдышаться. Передохнуть. Перевязать рану».

Он переставлял ноги. Шаг. Другой.

«Может, там найдется брезент или старое одеяло, заползу под него, — надеялся он. — Согреюсь. Оба согреемся», — пообещал он мысленно младенцу. Каган чувствовал за него ответственность, какую ему никогда и ни за кого в жизни испытывать не доводилось. «Может, смогу завернуть тебя во что-нибудь и спрятать в укромном уголке. Тогда появится шанс защитить нас обоих».

«Только, пожалуйста, — взмолился он про себя, — не вздумай плакать. Ты наверняка голодный. Я попробую найти, чем тебя накормить. Не знаю еще что, но я постараюсь обязательно. Только не заплачь. Ты держишься молодцом. Умница! Одна только маленькая просьба, ради бога, не заплачь».

Каган встряхнулся, смахивая заодно снег с макушки. Сбоку тянулась стена дома. Сюда не доходил свет от гирлянды над входом и от кухонного окна, поэтому Каган постоял, давая теряющим остроту глазам привыкнуть к полумраку. В шелесте летящего снега все казалось ближе, как будто мир вокруг Кагана сжимался плотнее.

И вдруг иллюзию развеяло неожиданное стремительное движение. На Кагана кто-то замахивался — тут он окончательно понял, что шоковое состояние от кровопотери дает о себе знать и зрение его подводит. На него шел мальчик лет двенадцати с бейсбольной битой наперевес — уже занес, чтобы ударить, и Кагана поразила недетская решимость на лице ребенка. Однако удивлялся он буквально мгновение.

В глазах раздвоилось. Колени задрожали.

Каган рухнул в снег, и ударить мальчик не успел. Теряя сознание, чувствуя, как закатываются глаза, он постарался хотя бы упасть на бок, чтобы не придавить младенца.

«Не заплачь, — взмолился он мысленно. — Что хочешь, только не заплачь».

И все-таки младенец заревел. Громко, надрывно, испугавшись во время падения. Несмолкаемый рев, стихавший лишь на секунду, когда малыш судорожно глотал воздух, а потом снова набиравший силу — беспомощный рев, в котором слились страх, боль, голод и отчаяние, воплощение всех страданий и скорби человеческой.

— Пол, зачем ты звонишь? Это слишком рискованно. Мы ведь держим связь через тайник. Что-то срочное?

— Выведите меня. Вы не предупреждали, что будет настолько долго. Сегодня…

— Тебя почти не слышно.

— Сегодня, чтобы проверить мою надежность, они меня заставили…

— Не слышу! Отключайся. Ты ставишь под угрозу всю операцию.

— Если вы меня не вытащите, я сам уйду.

— Нет. Они заподозрят. Мы тогда вообще больше никого не сможем внедрить. Дай нам время, мы придумаем тебе благовидный предлог для исчезновения.

— Только быстрее.

— Насколько возможно. Разузнай как можно больше. Есть сведения, что через джерсийские доки собираются переправлять контрабандой груз пластита. Это территория Маленькой Одессы. Если ввозят «семтекс», без русских не обойдется.

— Главное — заберите меня. Ради бога, заберите!

«Тихая ночь, святая ночь…» — едва слышно пел хор. Каган в полузабытьи не сразу осознал, что это играет приемник или CD-плеер, но в другом помещении, а сам он лежит на полу.

Над ним склонились женщина и тот самый мальчишка, который чуть не двинул ему бейсбольной битой. Яркий свет лампы резал глаза. Оглядываясь в панике, Каган уловил тусклый блеск хромированной стали. Плита. Холодильник.

«Я в кухне», — догадался он. Попробовал подняться, но сил не хватило, и Каган опустился обратно на кирпичный пол.

— Вы ранены, — подала голос женщина. — Не шевелитесь.

— Младенец? — в тревоге пробормотал Каган.

Даже в полузабытьи его насторожило собственное произношение. Почти год он говорил в основном по-русски, и теперь в английском появился акцент. Как бы окончательно не напугать этим хозяйку дома.

— Тут. У меня на руках, — ответила она.

Младенец был по-прежнему завернут в синее одеяльце. Пелена перед глазами у Кагана слегка рассеялась, и он увидел, что хозяйка прижимает малыша к груди, будто оберегая.

В свете лампы под потолком длинные светлые волосы женщины, склонившейся над распростертым на полу Каганом, сияли, как нимб. На вид ей было лет тридцать пять. «Худая, пожалуй, даже болезненно худая», — отметил он, снова обретая в критической ситуации ясность мысли. Его жизнь зависела от того, что он в следующие несколько минут узнает об этой женщине. Красное шелковое платье с пышной юбкой — праздничное, но какое-то перекошенное, как будто его набросили в спешке. И с лицом тоже что-то странное, почему-то она постоянно норовит повернуться только одной щекой.

Хозяйка тем временем вглядывалась в алое пятно на левом рукаве его куртки.

— Откуда у вас кровь? — Лоб ее прорезали тревожные морщины. — Почему вы несли под курткой малыша? Вы попали в аварию?

— Погасите свет.

— Что?

Каган постарался убрать акцент.

— Свет. Пожалуйста…

— Глазам больно?

— Позвоните в полицию, — выдавил Каган.

— Да. Вам нужно «скорую».

Придерживая малыша, женщина по-прежнему поворачивалась к Кагану только одной щекой — и вид у хозяйки почему-то был смущенный.

«Что у нее с лицом?» — гадал Каган.

— Только позвонить не получится. Простите. Телефоны сломаны.

Пытаясь привести мысли в порядок, Каган осознал, что с волос каплет растаявший снег, молния на куртке расстегнута почти до конца, одежда насквозь промокла от пота.

От плиток пола тянуло теплом — Каган уже готов был списать эту невероятную возможность на посттравматический бред, но вспомнил, как посыльный в гостинице объяснял про «теплые полы» — систему подогрева теплой водой, циркулирующей по резиновым трубам. В гостинице тоже такая использовалась.

— Сломаны? — Каган перевел дух. — Снегопад вывел линию из строя?

— Нет. Это не линия. Телефоны… — Хозяйка запнулась, упорно поворачиваясь в профиль.

— Разбиты вдребезги, — договорил за нее мальчик глухим от горечи голосом.

Подросток тоже был щуплый, почти прозрачный, но это не помешало ему броситься на Кагана с бейсбольной битой. Лет двенадцати на вид, очки, взъерошенные светлые, как у матери, волосы. Щеки его вспыхнули, когда пришлось сказать про разбитые телефоны.

«Бейсбольная бита! — вдруг спохватился Каган. — До сих пор у него?» И тут же с облегчением увидел биту, мирно стоящую у кухонного шкафа. Почему мальчишка на него кинулся, Каган так и не понял, но выяснять было некогда.

Он попытался сесть и вовремя вспомнил про микрофон. Женщина или мальчик могут что-нибудь такое сказать, что выдаст Андрею его местонахождение. Делая вид, что потирает затекшую мышцу, он полез под куртку и выключил передатчик. Впервые с того момента, как Каган взял младенца, у него оказались свободны обе руки.

Слева над мойкой чернело маленькое окошко.

— Пожалуйста! — Он постарался убрать акцент, и сейчас получилось уже чище. — Задерните штору. И свет погасите.

Младенец затрепыхался у женщины на руках, лягаясь и снова оглашая кухню плачем.

— Так надо, — просил Каган. — Выключите свет.

Женщина с мальчиком отступили, видимо опасаясь, что Каган бредит.

— Вы видите, я даже подняться не могу, так что угрозы для вас не представляю.

— Угрозы? — Хозяйка испуганно расширила глаза.

— За мной гонятся.

— Почему?

— Хотят забрать малыша. Вы должны погасить свет, чтобы нас не заметили снаружи.

— Малыша хотят похитить?

На лице хозяйки отразился ужас. Она прижала младенца покрепче, будто пытаясь защитить. Синее одеяльце скрылось под широкими рукавами красного платья.

«Притормози, — мысленно одернул себя Каган. — Не надо вываливать все сразу. Дай ей переварить».

Он медленно втянул воздух, задержал дыхание, потом выдохнул, каждый раз считая до трех, как привык перед перестрелкой, пытаясь собраться и успокоиться.

— Как вас зовут? — поинтересовался он, стараясь говорить помягче.

Женщина удивилась неожиданной смене тона. По-прежнему отворачиваясь, она помолчала, раздумывая, но тут захныкал младенец, всем своим сморщенным личиком будто побуждая ее ответить.

— Мередит, — наконец отозвалась она.

«Слава богу, — подумал Каган. — Контактирует». Взгляд его упал на ночной фонарик рядом с плитой.

— Если боитесь оставаться со мной в темноте, включите вон тот фонарь. С улицы его не заметят. А яркие надо погасить. И тогда я вам обещаю объяснить, почему меня ранили и откуда малыш.

Мередит не отвечала.

— Послушайте! — Каган напрягал все силы, чтобы не отключиться. — Я не собирался подвергать вас опасности. Хотел спрятаться в сарае или в гараже. Не вышло. Простите, что втянул вас, но теперь уже ничего не поделаешь. Мои преследователи хотят отобрать малыша любой ценой. Вам придется помочь мне сделать так, чтобы его здесь не обнаружили. Только так вы с сыном сможете выпутаться.

Каган готов был спорить, что, не держи Мередит малыша на руках, она бы тотчас схватила сына в охапку и понеслась прочь из дому. Но из-за младенца ее как будто пригвоздило к месту.

— Вы же видите, я едва шевелюсь, — настаивал Каган. — Что страшного, если задернуть занавески над мойкой и включить фонарик? Вам плохо не будет, а малышу может спасти жизнь.

Мередит все еще колебалась, и по ее напряженному лицу видно было, что она в полном замешательстве.

— Вас с сыном это тоже касается, — втолковывал Каган. — Здесь у вас ситуация ясна. Беспомощный младенец. Раненый мужчина. Но что вам грозит извне, вы даже не представляете.

Малыш снова захныкал, и Мередит в тяжком раздумье уставилась на сморщенное плаксивое личико. Потом пригладила его темные курчавые волосы и, нахмурившись, посмотрела на окно.

— Коул, сделай, как он просит, — неохотно велела она сыну.

— Но…

— Сделай, — повторила Мередит твердо, но тут же смягчила приказ: — Пожалуйста.

Мальчик посмотрел на нее вопросительно, однако послушно двинулся к окну.

— Спасибо.

Коул кивнул, и Каган не стал скрывать вздох облегчения.

К удивлению спецагента, мальчик слегка подволакивал ногу. Перегнувшись настороженно через раковину, он задернул занавески, потом включил фонарик. Перфорированный жестяной кожух в форме елки приглушал яркость.

Глядя, как Коул, прихрамывая, направляется к арке между кухней и гостиной, Каган перестал хмуриться, наконец поняв причину его медлительности. Одна нога короче другой. Каблук на правом ботинке дюйма на два толще, чем на левом.

И все равно Каган мысленно подгонял мальчика.

Щелкнув выключателем, Коул погасил лампу под потолком. Теперь дом освещался только мягким огнем ночника, пламенем камина и гирляндами на елке в гостиной.

Каган позволил себе проблеск надежды.

— Хорошо. Вы сказали, что телефоны не работают. А сотового у вас разве нет?

— Нет, — через силу ответила Мередит. — А у вас? Нет разве?

Каган вспомнил про оторванный на бегу карман.

— Потерялся.

— Он унес мамин телефон с собой, — подал голос Коул.

— Он? — Каган, превозмогая боль, подполз к деревянному стулу у кухонного стола.

Ответа не последовало. В глубине дома приглушенный мужской голос запел: «В яслях полутемных, где нет колыбели…» Каган, к удивлению своему, не сразу догадался, что это Бинг Кросби.

«Черт, да сосредоточься же!» — подстегнул он себя мысленно.

— Какой-то человек унес ваш сотовый?

Каган поздравил себя с крошечной победой, когда правая рука коснулась стула.

— Вы обещали объяснить, зачем им малыш, — сурово потребовала Мередит. — Я совершила ошибку. Что меня дернуло притащить вас в дом?

— Вы притащили меня в дом, потому что услышали плач младенца. — Каган собирался с силами. — Вы не могли оставить малыша замерзать в снегу. — Он набрал воздуха в грудь. — Потому что вы порядочный человек, а сегодня та самая ночь, когда тем более нельзя бросить раненого в беде.

С усилием подтянувшись, Каган взгромоздился на стул. Взгляд спецагента скользнул к настенному телефону рядом с ночником. К тому, что осталось от телефона, если точнее. Кто-то разнес его молотком вдребезги. Молоток валялся тут же, на кухонном рабочем столе.

— Это… — Каган указал на пластмассовые осколки, — сделал тот, кто унес ваш сотовый?

С нового места он смог получше разглядеть лицо Мередит. Даже в приглушенном свете ночника стало ясно, что на скуле у нее ссадина и глаз постепенно заплывает. В уголке рта запеклась кровь.

— И тот же, кто вас избил? — добавил он к вопросу.

На душе стало тяжело и горько. Сколько раз ему приходилось избивать людей, чтобы доказать русской мафии свою состоятельность. Пахан часто приказывал лупить женщин по лицу, бить коленом в пах, валить на пол, пинать ногами по почкам, заставляя их мужей, отцов, сыновей и братьев подчиниться требованиям мафиози.

Руководители операции только радовались, видя, насколько успешно такая тактика прокладывает Кагану дорогу в ближние круги русской мафии.

Но каждую ночь Кагану снились кошмары, и каждое утро он просыпался, терзаясь муками совести.

И теперь в нем закипел гнев при виде того, что сделали с Мередит. Всплеск адреналина придал Кагану сил.

— Если не скажете, почему эти люди охотятся за малышом, мы с Коулом идем в полицию, — предупредила Мередит.

— Нет! — выпалил Каган. — Наружу выходить нельзя. Это опасно!

Малыш заерзал на руках у Мередит. Крошечное личико сморщилось, и Каган испугался, что сейчас снова раздастся рев. Но младенец только захныкал, отпихиваясь от Мередит.

— Коул, — настойчиво позвал Каган, — сможешь помочь маме и мне? У вас есть комната с окнами на переднюю часть дома? С телевизором?

Мальчик посмотрел озадаченно.

— Есть, моя.

— Иди туда и включи телевизор. Шторы задерни, оставь только узкую щель, чтобы снаружи было видно мерцание телевизионного экрана. Пусть думают, что здесь все тихо-мирно.

Коул наморщил лоб.

— Потом иди в гостиную и гляди в окно. Сделай вид, что любуешься снегопадом, — продолжал Каган. — Если кого-нибудь увидишь, не реагируй. Просто смотри в окно, как будто ждешь Санта-Клауса.

— Я уже вырос из сказок про Санту.

— Да, конечно. Надо ж так лопухнуться. Конечно, ты уже взрослый для Санты. Но главное — обмануть тех, кто будет наблюдать за домом. Любуйся снегом. Это будет такое шпионское задание. Не желаешь поучиться шпионскому делу?

— Хотите сказать, что вы тайный агент? — вмешалась Мередит. В ее голосе послышался ужас.

— Да. — Каган обмяк на стуле под грузом навалившегося изнеможения. — Да, я тайный агент, помоги мне Боже.

Андрей шел по перепутанным следам вдоль переулка, подмечая, когда какая-нибудь цепочка ответвлялась к домам за невысокими, по грудь, заборами — кто-то из жильцов вернулся.

«Хочешь, чтобы именно к такому выводу я пришел, да, Петр? — рассуждал про себя Андрей. — Хотя на самом деле одна из этих цепочек может быть твоей».

Одинокие следы вели за калитку по правой стороне. Сквозь пелену снега Андрей попытался разглядеть, что происходит за окном гостиной. Праздничная гирлянда над камином, мужчина держит в вытянутой руке лакомство, а перед ним смирно дожидается угощения задравший голову далматин.

Андрей снова сменил руку, в которой сжимал пистолет, — теперь греться в карман отправилась левая. Пошевелив замерзшими пальцами в тонкой стрелковой перчатке, он двинулся дальше по следам, внимательно присматриваясь к отпечаткам подошв. Его взгляд перестал быть «тоннельным» зрением охотника, сосредоточенного на добыче. Он смотрел под широким углом, захватывая деревья и темные закоулки по обе стороны, ожидая нападения из засады в любой момент. До этого, когда с флангов прикрывали Михаил и Яков, он не сомневался, что Петр предпочтет спасаться бегством.

«Но теперь, один на один? Как, Петр? Рискнешь выступить против меня одного?»

Что-то вспыхнуло. Потянуло едким дымом.

Андрей развернулся и уже почти нажал на спусковой крючок, когда полыхающий предмет спланировал вниз вместе с летящим снегом.

Полиэтиленовый мусорный пакет, надутый, как воздушный шар. Внутри на деревянной крестовине размещался ряд горящих свечек, наполнявших «шар» теплым воздухом, чтобы поднять в небо. От них же он и загорелся.

Шар приземлился в снег, брызнули искры, и от небольшого костерка осталась только струйка дыма.

Андрей решил, что хватит отвлекаться на сюрреалистические явления. Он медленно обернулся вокруг своей оси, целясь в укрытый белым саваном пейзаж. В голове теснились неотложные вопросы.

Логично ли было Петру пойти этим путем? Раненому? С младенцем на руках? Ведь здесь, вдали от толпы, помощи ждать неоткуда. Ослабеет вконец от кровопотери, отключится, и они с младенцем замерзнут насмерть.

«Может, я ошибся, — сомневался Андрей. — Может, он решил, что в толпе на Каньон-роуд у него больше шансов.

А может, он как раз хочет, чтобы я так и подумал».

Нашарив под курткой радиопередатчик, Андрей переключился обратно, на частоту, использовавшуюся с самого начала операции, ту самую, на которой он недавно общался с Петром. По дыханию Петра он рассчитывал угадать, движется тот или устроился где-нибудь в засаде.

Однако на этот раз в наушнике повисло глухое молчание. Мертвая тишина.

«Выключил передатчик, чтобы не выдавать себя звуками? Тебя это не спасет. От меня не уйдешь, приятель».

Андрей щелкнул переключателем, настраиваясь на частоту напарников, не переставая все это время сканировать взглядом укромные местечки вдоль проулка.

Держа пистолет наготове, он двинулся дальше по редеющим следам.

— Спасибо, что пригласил, Андрей. Для меня большая честь обедать с твоей женой и дочками.

— Это для меня честь сидеть с тобой за столом. Ты ведь мне жизнь спас.

— Но и ты тоже. Для этого и нужны друзья — прикрыть спину в случае опасности.

— Именно. Прикрыть спину. Другие предпочли сделать ноги. Ты единственный, кто остался вытаскивать меня из ловушки. А Пахан, ублюдок, еще на тебя наехал за то, что рисковал головой. То есть, по нему, лучше было бросить меня помирать, чтобы только все прочие целы остались.

— Хорошенькую жизнь мы выбрали.

— Выбрали? Петр, ты правда считаешь, что у нас был выбор?

— Мы ведь не уходим.

— А куда ты еще пойдешь, где тебя не заметут? Бухгалтером или риелтором где-нибудь в Омахе устроишься со своими фальшивыми документами? И как скоро, по-твоему, у тебя на пороге объявится служба эмиграции? И насколько их опередят люди Пахана, посланные перерезать тебе глотку — чтобы не болтал лишнего.

— Да нет, Андрей, пойми меня правильно, я ведь не жалуюсь.

— Конечно нет. Холодина-то какая… На пляже лед. По телевизору обещали еще дюймов шесть снега. И все равно не понимаю, чего все ноют. По сравнению с зимой в русской армии Брайтон-Бич — Африка.

— А уж по сравнению с тюрягой в Сибири… Пойдем, что ли, внутрь, нас десерт дожидается. Вдруг твоя жена, чего доброго, решит, что нам ее оладьи не понравились.

— Сейчас. Есть одно дело. Поэтому я тебя и вытащил сюда, на крыльцо.

— Что ты хмуришься, Андрей? Что-то не так? Честное слово, у меня в мыслях не было жаловаться.

— Ха, подловил! Просто хотел тебя накрутить сперва, чтобы потом сильнее обрадовался. У меня отличные новости, дружище. Тебя ждет повышение!

— Повышение?

— Пахану понравилось, как я о тебе отзывался и то, что он сам видел. Нравится, с каким рвением ты относишься к работе. И результаты ему тоже по нраву. Так что на Рождество ничего не планируй. Мы с тобой — и еще несколько людей, включая Пахана, — едем в Санта-Фе.

— Это где?

— Нью-Мексико.

— В пустыне? Хорошо. Рождество в тепле, будем потягивать ром с колой у бассейна — заманчиво…

— Ты неправильно себе представляешь пустыню, Петр. Это в горах. Сосны. Холод, возможно, снег. Там недалеко лыжные базы в горах Сангре-де-Кристо.

— Сангре-де-Кристо?

— Ну да, испанское название. Я погуглил, переводится как «кровь Христова». Наверное, первооткрыватели решили, что закат на снегу напоминает именно ее.

— Андрей, я не понимаю, какая Пахану радость отмечать праздники в такой холодине?

— Мы не отдыхать едем. Мы едем за младенцем.

— Тайный агент? — повысив голос, переспросила Мередит. — Зачем я только притащила вас в дом? Уходите. Немедленно!

— Младенец. Вы же хотели помочь ему.

— Я жестоко ошиблась. Идите. Если мой муж вернется и найдет вас тут…

— Муж? Это ведь он вас избил?

Вопрос застал Мередит врасплох, и Каган обратился к Коулу:

— И с бейсбольной битой ты, я так понимаю, на отца бросался?

В свете ночника было видно, как Коул поправляет очки на переносице.

— Я не хотел пускать его в дом, чтобы он больше не обижал маму. А очки залепило снегом. Я вас не разглядел. Больше никто не мог прийти.

— Но ты остановился, когда понял, что перепутал.

— Если бы там был он, а не вы, я бы ударил битой. Честное слово, ударил бы!

— Верю. — Каган успокаивающе положил руку на тонкое мальчишеское плечо.

Тут заплакал младенец, чмокая губами и тычась в грудь Мередит.

— Пожалуйста, — попросил ее Каган, — сделайте что-нибудь. Если его услышат снаружи…

— Откуда мне знать, что опасны они, а не вы? — не сдавалась Мередит.

Не сводя глаз с Кагана, она машинально укачивала малыша, который взволнованно сучил ручками при звуках ее звенящего голоса.

— Разве похоже, что я собираюсь причинить вам зло? — Каган почувствовал, как с руки на пол капает кровь. Надо перевязать, пока окончательно не отключился от слабости. — А даже если бы и собирался, разве похоже, что у меня хватит сил?

— Столько всего сразу. Мой муж…

— Больше на вас руку не поднимет, — перебил Каган. — Обещаю.

Слова возымели нужный эффект. Мередит застыла. Впившись в него взглядом, она уже не думала отворачиваться. Даже в приглушенном свете ночника было заметно, что скула лиловеет с каждой секундой, а глаз почти совсем заплыл. И губа рассечена сильнее, чем показалось на первый взгляд. Однако, несмотря на все это, у Кагана возникло впечатление, что Мередит раньше была настоящей красавицей.

«А худоба и в самом деле болезненная — от нервов», — сообразил он.

— Больше не поднимет на меня руку? — Голос Мередит дрогнул. — Хотела бы я верить…

— Ну как же, сейчас Рождество. Все желания сбываются.

— Если вы припугнете Теда, ничто не помешает ему отыграться на мне позже.

— Вот, значит, как его зовут. Тед? Не волнуйтесь. Ничего такого, что заставит его вымещать злобу на вас, я не сделаю.

— Тогда как вы сможете на него воздействовать?

— Нет уж, подарок должен быть сюрпризом. Помогите младенцу, и я вам обещаю: Тед больше вас пальцем не тронет.

Кагана еще никогда в жизни не буравили таким пристальным взглядом.

— Почему-то я вам верю, — наконец призналась Мередит.

Малыш заплакал, барахтаясь у нее на руках.

Она пощупала под одеяльцем.

— Подгузник мокрый. Но у меня ничего… Хотя нет, знаю! — придумала она и, придерживая малыша одной рукой, вытащила из ящика два кухонных полотенца. — Посмотрим, совсем я разучилась или нет.

Расстелив одно полотенце на кухонном столе, она свернула второе в жгут и, пристроив малыша на первое, уложила его головой на эту импровизированную подушку.

Пока она расстегивала синие ползунки малыша, Каган, оглянувшись, увидел, что Коул его указаний так и не исполнил. Пришлось повторить все сначала:

— Иди к себе в спальню. Включи телевизор. Потом встань у окна в гостиной, посмотри, не следят ли за домом. Если да, притворись, что любуешься снегом, как я тебя учил.

— А что будет, если за домом все-таки следят? — Глаза Коула за толстыми линзами казались больше.

— Прямо сразу они внутрь не полезут. Во-первых, им ведь неизвестно наверняка, тут я или нет…

— То есть к нам может кто-то вломиться? — у Коула задрожал голос.

Краем глаза уловив движение, Каган обернулся к Мередит. Она стянула с малыша ползунки, и он, поджав ножки к животу и сделавшись еще беззащитнее, задрыгал руками и захныкал.

— Никто не вломится — если только не услышат плач.

— Я делаю что могу, — отрезала Мередит. — Да еще и не видно ничего с ночником.

— Нет-нет, я не в этом смысле, — поспешно извинился Каган. — Простите, пожалуйста.

— То есть? — Мередит посмотрела удивленно.

— Получилось, как будто я это в упрек. Я не хотел. Недовольства, судя по всему, на вас и без меня вылили достаточно. А для малыша вы и так делаете что можете.

Она окинула его удивленным взглядом, будто видела в первый раз. Однако ее вниманием тут же завладел извивающийся на полотенце малыш, и Мередит потянула за липучки подгузника.

Коул по-прежнему стоял на кухне, даже с места не двинулся.

«Надо его занять», — подумал Каган.

Отцепив крошечный микрофон, спрятанный под привешенными к замку молнии билетами на подъемник, он сунул его на самое дно кармана штанов, где шелестящая подкладка заглушит любые голоса. Потом вытащил из-под куртки передатчик и вручил Коулу.

— Это что?

Любопытство в голосе мешалось с настороженностью.

Каган вынул наушник и, вытерев об штаны, тоже передал мальчику.

— Система двусторонней радиосвязи. Вот это передатчик, а это наушник. На крышке передатчика — переключатель «вкл-выкл». С одного бока регулятор громкости, с другого — настройка частоты. В видеоигры играешь?

— Конечно…

Коул даже растерялся от неожиданного перехода. Разве есть люди, которые не играют?

— Тогда у тебя должно хорошо получаться делать несколько дел сразу. Когда будешь следить за улицей из окна, приложи приемник к уху и слушай, переключая частоты на передатчике. Может, наткнешься на тот канал, по которому общаются мои преследователи. И тогда мы перехватим их переговоры.

Коул рассматривал загадочные штуковины.

— Сделай вид, что слушаешь айпод, — подсказал Каган.

— Да. Айпод. — Мальчик повертел приборы в руках и кивнул. — Справлюсь.

Решение придало ему храбрости, и он, припадая на одну ногу, двинулся в гостиную.

На протяжении всего инструктажа Каган спиной чувствовал на себе взгляд Мередит.

Потом малыш заерзал, и она сняла подгузник.

— Мальчик… Всего четыре-пять недель от роду, кажется.

— В точку. Пять недель, — похвалил Каган. — Чуть-чуть бы ему подзадержаться, и стал бы родителям отличным рождественским подарком.

Мередит бросила мокрый подгузник в мусорное ведро под раковиной.

— Совсем забыла, какие они в этом возрасте крохи. Смотрите, у него родимое пятно на левой пятке. На розу похоже.

— Дитя мира.

— Что?

Каган осекся, сообразив, что сболтнул лишнего.

— Разве не так зовут малышей, появившихся на свет под Рождество? Как в хорале поется: «На земле мир, в человеках благоволение». Выспренне, однако настроение и по сей день то же.

И снова Мередит посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. А потом переключилась на малыша.

— И к тому же он не англо.

— Англо? — переспросил Каган.

— Местное прозвище белых. Правда, на латино или на индейца тоже не похож. Кожа коричного оттенка. Скорее…

— Ближневосточный тип.

Каган встал, пошатнувшись. Затем, усилием удержавшись на ногах, он дошел до мойки и осторожно выглянул в окно, чуть отодвинув занавеску.

— У меня нет таких больших булавок, чтобы заколоть подгузник, — спохватилась Мередит.

Морщась от боли, Каган скинул парку с оттягивающим правый карман пистолетом. Когда Мередит забирала малыша, полы куртки она, видимо, не задела, иначе почувствовала бы, что там лежит. Он положил парку на кухонный стол, стараясь не стукнуть пистолетом о поверхность, чтобы не вызвать лишних вопросов.

— Есть широкая изолента?

— Изолента? Да, точно — ее можно вместо булавок. Но как вы додумались?

— У изоленты уйма разных применений. Где она у вас?

— Нижний ящик, слева от мойки. Недавно труба подтекала, купили.

Каган вытащил рулончик изоленты, оторвал два куска и скрепил на бедрах малыша края полотенца, которые придерживала Мередит. Потом, оторвав еще несколько полосок, подлиннее, повесил их на край рабочего стола.

— Нет, столько мне не понадобится, — покачала головой Мередит.

— Это для другого.

Повернувшись спиной, он расстегнул и осторожно снял рубашку. Незачем пугать Мередит русскими тюремными наколками.

Несмотря на испарину, Кагана пробирал озноб. В тусклом свете ночника он худо-бедно убедился, что пуля прошла через левое плечо навылет. Рана распухла, однако, судя по всему, ни артерия, ни кость не задеты.

«Что ж, ложка меда в бочке дегтя, тоже хорошо, — подумал он, собираясь с духом. — Все получится, ты сможешь», — уговаривал Каган себя, превозмогая боль.

Мередит, стоявшая за спиной, видимо, разглядела наконец рану.

— Что с вами стряслось?

Каган не ответил.

— Это?.. Боже, это ведь от пули? В вас стреляли?

— Когда я спасал малыша.

Борясь с головокружением, Каган наклонился над раковиной и стал промывать рану.

— У вас найдется аптечка? — От теплой воды драло немилосердно, однако Каган старался не морщиться.

Мередит застыла в прострации.

— Аптечка? — Она в ошеломлении, видимо, даже самые обычные слова позабыла. — Аптечка… В том ящике, повыше.

В аптечке, к радости Кагана, обнаружился крем-антибиотик, и агент начал осторожно намазывать рану, одновременно поглядывая в окно сквозь щель в занавесках. По-прежнему шел снег. Каган скользнул взглядом по деревьям в палисаднике и дальше, на улицу за койотовой изгородью. Ни души.

«Может, обойдется…» — понадеялся он.

Обязательно.

Рядом с раковиной висела сухая тряпка. Закусив губу, Каган прижал сложенную ткань к ране и полосками изоленты закрепил на плече. На лбу выступил пот, но спецагент продолжал туго обматывать компресс изолентой в несколько слоев, чтобы получилась давящая повязка. Закончив, подождал, не просочится ли кровь.

Тут захныкал младенец. Обернувшись через плечо, Каган увидел, что он пытается сосать кулак.

— Чем мы его кормить будем? — озаботилась Мередит.

— У вас найдется молоко?

— Обычное молоко грудным все равно нельзя.

— Есть специальный рецепт, разработанный ВОЗ для чрезвычайных ситуаций: молоко разбавляется водой с сахаром.

— Но молока все равно нет. У Коула непереносимость. Было рисовое, только мы его как раз допили…

— Тогда разведите пол чайной ложки соли в кварте воды.

— Соли?

— Потом добавьте пол чайной ложки соды и три столовые ложки сахара.

— Выдумываете?

— Разработка клиники Мейо.[4]

Каган просунул палец в дыру от пули на рубашке и, потянув, разорвал рукав, чтобы влезла толстая повязка.

— Воду потом подогреваете, чтобы растворить соль, соду и сахар, — договорил он, надевая рубашку.

— ВОЗ? Клиника Мейо? И давно тайных агентов учат, чем кормить грудных детей?

— Было дело, сопровождал бригаду медиков в Сомали.

«Не так уж далеко от истины», — мысленно оправдался Каган.

Только вместо Сомали Афганистан, и никого он там не сопровождал, а под видом врача пытался добыть у афганских крестьян сведения о размещении террористических тренировочных лагерей. Умение спасти жизнь ребенку развязывало языки лучше некуда.

— Там голодающие дети сплошь и рядом, — пояснил Каган. — Врачи объяснили, как готовить раствор. Приятно было, что можешь хоть как-то помочь.

Подтверждая высказанную Каганом мысль, Мередит прижала малыша к груди.

— Пищу этот раствор не заменяет, просто восполняет электролиты, предотвращая обезвоживание, — продолжал Каган. — Двенадцати унций ему хватит на ближайшие двенадцать часов. Но после этого понадобится смесь.

«Двенадцать часов, — подумал он про себя. — Если за это время мы не отобьемся, будет уже все равно, кормить малыша или не кормить».

— Кто-то идет, — раздался из гостиной голос Коула.

Андрей шел по следам, вглядываясь в темные закоулки по обе стороны.

Снегу уже навалило по щиколотку. От следов впереди оставались едва заметные ямки.

Вот одна цепочка свернула к дому по правую руку. Еще чуть подальше две пары следов загибались к левому дому. Цепочки вились параллельно — ровные, никаких признаков шарканья. Если бы Петр, угрожая пистолетом, вошел в дом вслед за кем-то из жильцов, наверное, ему пришлось бы приставить дуло к затылку, и одна цепочка чуть отставала бы от другой. К тому же отпечатки в первой распределялись бы неравномерно, свидетельствуя о том, что человека подталкивали.

Андрей двинулся дальше. В слабом свете отраженных снегом огней виднелась теперь только одна пара свежих следов. Эти шли параллельно более старым, уже почти заметенным, ведущим навстречу Андрею — судя по всему, из дальнего дома, ближе к концу проулка.

«Твои следы, Петр? Вот эти, свежие? Неужели я тебя догнал?

Или ты хочешь завести меня в ловушку?»

Андрей замедлил шаг, вглядываясь в снежную мглу. Щеки онемели от холода, и в голову снова полезли воспоминания о прошлом. В русской армии ему пришлось однажды маршировать целые сутки в буране. Без еды и питья, потому что вода и пайки промерзли насквозь. «Зато закалитесь», — приговаривал старшина.

«Да уж, закалили нас на славу, — с горечью подумал Андрей. — Жестче и суровее некуда. Скоро, Петр, сам поймешь, на собственной шкуре».

Оставшаяся цепочка следов сворачивала налево, к вертикальным сучьям койотовой изгороди, и упиралась в калитку. От внимательного взгляда Андрея не ускользнуло, что более старая цепочка тянется как раз оттуда.

«Просто кто-то ходил полюбоваться рождественским убранством, а потом вернулся, — заключил Андрей. Охотничий азарт померк. — Я шел по следам кого-то из местных. Только драгоценное время потерял. Надо было остаться с Михаилом и Яковом прочесывать окрестности Каньон-роуд.

Хотя нет, стоп. Не надо поспешных выводов», — одернул он себя.

Двигаясь вдоль изгороди, он внимательно разглядывал обе пары следов. Старые начинались по левую сторону от дома. Новые вели туда же, исчезая в темном закутке, где, как понял Андрей, скрывалась боковая дверь. Напрягая зрение, он высмотрел слева сарай и гараж. Потом пригляделся к дому. Типичная для Санта-Фе постройка — плоская крыша, скругленные углы, терракотовая штукатурка.

На входной двери венок, и над ним электрическая гирлянда. Слева от входа пробивается сквозь щель в занавесках на небольшом окошке слабый свет — скорее всего, кухня. Справа от двери — большое окно, за ним гостиная, в полумраке, если не считать догорающего огня в камине и лампочек на елке. Еще правее, в следующей комнате, мерцает за шторами голубой экран.

Стараясь ничего не упустить, Андрей перевел взгляд на крышу. В тусклых отблесках гирлянды над дверью видно было, как снег укутывает спутниковую тарелку.

Все эти наблюдения он проводил незаметно. Шагал себе неторопливо, делая вид, что любуется сказочным зимним пейзажем, а тренированный глаз выхватывал нужные подробности. Звук шагов почти заглушался шелестом снега. Через двадцать секунд дом, оставаясь позади, почти совсем скрылся из виду — а значит, и Андрея изнутри увидеть тоже не могли.

Следы кончились, идти по проулку дальше было бессмысленно. Андрея снова охватила досада. Остановившись, он попытался оценить обстановку. Видимо, первоначальная догадка оказалась верной: следы принадлежали одному и тому же человеку.

Но если в дом недавно вернулся кто-то из жильцов, наверное, света бы горело побольше? Или он решил улечься в сочельник пораньше — для американцев ведь это особая ночь, они с ума сходят в ожидании подарков, которые предстоит разворачивать поутру.

Сколько времени, кстати?

Задрав манжет лыжной куртки, Андрей взглянул на циферблат электронных часов. По усвоенной еще в армии привычке он прикрыл дисплей рукой, и только потом нажал на кнопку подсветки. И моментально отпустил, погасив вспыхнувшие красным цифры.

Девять сорок одна, значилось на дисплее.

Если хозяин дома человек пожилой, то он вполне естественно мог уже и на боковую отправиться. Судя по мерцанию телевизора, так, наверное, и есть — небось смотрит какой-нибудь сопливый рождественский фильм типа «Эта замечательная жизнь». Андрея от этого названия всегда передергивало.

Замечательная? Единственный правдоподобный момент в фильме, это когда старик теряет деньги, которые нужно положить в банк, а богатый злодей хочет прибрать банк к рукам, чтобы ввести грабительские проценты и отобрать у людей жилье. Если бы фильм имел хоть что-то общее с реальностью, главный герой — как его? Джеймс Стюарт, короче, — сиганул бы себе с моста и благополучно упокоился на дне полузамерзшей реки.

«И потом, почему он такой тощий? — недоуменно размышлял Андрей. — Морил себя голодом? Только в Америке, где такая прорва еды, можно голодать специально, чтобы похудеть. Ехали бы в Чечню, сражались с боевиками, сидя на половинном пайке. Очень скоро всякую дурь насчет похудения из башки вышибло бы».

Из наушника под плотно натянутой шапкой вдруг загремел голос Пахана.

— Ну что, нашел?

— Нет еще, — как можно тише и незаметнее проговорил Андрей в микрофон.

— Когда клиенты узнают, что оплаченного груза нет…

— Мы ищем изо всех сил.

— Если мне придется вернуть деньги, честное слово, я им помогу тебя отыскать.

— Ты уже говорил. Я помню.

«Я ведь тебя никогда не кидал. Всегда делал, что велено, и даже больше».

— Мне нужно еще немного времени, — произнес он вслух, стараясь не выдать горечи.

— Koshkayob, ты что, не понимаешь, что времени в обрез?

У Андрея свело живот. Оскорбления, да еще с угрозами, приводили его в бешенство — но самое убойное, что Пахан чужаков ставит превыше своего.

— Больше говорить не могу, — Андрей дал отбой скорее от злости, чем по необходимости, и повернул кругом.

Перед ним тянулся заснеженный проулок. Андрей зашагал обратно, понимая, что надо торопиться, найти Михаила с Яковом, с удвоенной силой прочесать кварталы, восполняя потраченное впустую время.

Но какое-то шестое чувство советовало ему поспешать медленнее.

Снова показался тот дом, теперь уже справа. Снова Андрей разглядывал его на ходу, держась в этот раз ближе к забору, чтобы рассмотреть получше в темноте. Мерцающие отсветы от телевизора. Огни на елке. Догорающее пламя в камине. Следы туда и обратно. Калитка.

Калитка.

Что-то с ней не то, чем-то она его цепляет… чем, не поймешь. Он прошел дальше, выходя за пределы поля зрения жильцов. Потом замедлил шаг, развернулся и, пригнувшись, чтобы голова не высовывалась из-за забора, подкрался обратно к калитке.

Снег сыпал за ворот куртки, холодя оголенный затылок. Но Андрей почти не чувствовал холода, все его мысли сосредоточились на калитке. Он подобрался ближе, и прямо перед ним потянулись к небу кедровые сучья. Что-то в них не то. Что-то неправильное. Он не мог уйти, не проверив.

Подкравшись к самой калитке, Андрей опустился коленями в снег. Ноги тут же заледенели, однако он, не обращая внимания, почти прилип взглядом к калитке и коре на сучьях. Потом поднял глаза и осмотрел снежные шапки на ровно отпиленных верхушках штакетин.

Местами снег осыпался, когда открывали и закрывали калитку. Это понятно. Тот, кто ее открывал, наверное, даже рукой должен был задеть — вот снег и стряхнулся…

«Задеть рукой», — повторил про себя Андрей.

Он напряг зрение, пытаясь рассмотреть поближе в бледном свете, отраженном снегом. Калитка открывалась внутрь, на левую сторону. Значит, входящий вполне мог обтереться об нее левым боком.

Присмотревшись, Андрей обнаружил темное пятно рядом с запирающей щеколдой.

Его охватило возбуждение. Пятно как раз на уровне руки взрослого мужчины. Проходя мимо, он этот отпечаток едва заметил и не придал значения, списав на неравномерную окраску дерева.

По нервам как будто электрический ток пропустили. Андрей коснулся пятна пальцем в перчатке и почувствовал, что оно мажется. Темная, густая полузамерзшая субстанция.

Цвет Андрею в полумраке разобрать не удалось, однако сомнений быть не могло: это кровь.

— Исламские террористы, Пол, благодарили Аллаха, когда вышли на русскую мафию. В странах Ближнего Востока боевики «Аль-Каеды» внешне ничем не отличаются от остального населения, которое всего-то и хочет, чтобы им дали жить в мире и спокойствии. Однако за пределами региона, когда они совершают операции в западных странах, им трудно слиться с толпой.

До одиннадцатого сентября они перемещались свободно. Мы привечали гостей. Мы были чисты и наивны. Теперь же ближневосточные террористы знают: любое мало-мальски подозрительное движение, и заводится досье. Поэтому им нужен кто-то, кто может делать грязную работу, при этом не выделяясь внешне.

Найти сообщников среди западных криминальных элементов не представлялось возможным. В конце концов, даже самый бездушный преступник инстинктивно старается в собственном гнезде не гадить. Я не о патриотизме говорю, Пол. Для такого контингента это слишком благородное понятие. И все же практически никто, насколько низко бы он ни опустился, не станет подвергать опасности свой родной угол — район, улицу, дом, квартиру. Элементарный инстинкт самосохранения.

Никто, Пол. Кроме одесской мафии. Связи со своей новой родиной они не чувствуют, поэтому на здешние свои дома им плевать. Если отвалят круглую сумму за подкладывание ядерной бомбы на Манхэттене — то есть заражение радиацией дойдет и до их Брайтона, — они просто снимутся с места и уедут, прежде чем взрывать. За деньги они готовы на все.

Да, работают они не только на «Аль-Каеду». «Хамасом» тоже не брезгуют.

— Там, за забором, какой-то мужчина, — подал голос Коул.

Каган застыл, не застегнув до конца рубашку. Вряд ли его видно снаружи, учитывая тусклый свет ночника и задернутые занавески. Однако на всякий случай он отошел в глубь комнаты.

Обычно его пульс составлял около шестидесяти пяти ударов в минуту. Теперь же дошел до ста десяти и еще ускорялся. В груди теснило. Каган взял со стола парку, ощущая надежную тяжесть пистолета в правом кармане, и встал в арке между кухней и комнатой.

— Что ты видишь?

— Там какой-то мужчина, — едва слышно пролепетал Коул.

«Только один? — удивился Каган. — Ведь должно быть несколько». И тут же его осенило: наверное, преследователи разделились, чтобы прочесать бо́льшую площадь.

«А может, ложная тревога».

— Коул, не забывай, ты не должен подавать виду, что заметил. Любуйся снегопадом.

— Я не у самого окна. Он не знает, что я за ним наблюдаю.

— Как это?

— Сижу в кресле, от камина и елки далеко. Здесь темно, он меня не увидит.

— Точно?

— Ну я же просто пацан. Кто обратит внимание на пацана, прикорнувшего в кресле? Хотя видеть он меня точно не может.

— Что он делает?

— Просто прогуливался мимо. Как будто смотрит на гирлянды и снег. Теперь ушел.

— Может, и правда всего лишь вышел полюбоваться пейзажем. Кто-то из соседей.

— Мы переехали в начале лета. Я, конечно, всех соседей не помню, но этого точно здесь не видел.

— Может, он у кого-то в гостях. Опиши-ка его.

— Я не очень хорошо разглядел. Высокий — это-то видно. Широкие плечи. Шапка натянута по самые уши. Такая, по форме головы.

— Лыжная. — Каган почувствовал, как тень смерти прошла за спиной. — А куртка какого цвета?

— Она вся в снегу была… Кажется, темная.

— А шапка? Тоже темная?

— Тоже вся запорошена снегом. Непонятно.

«Нельзя, чтобы пареньку передался твой страх», — предостерег он самого себя.

— Правильно мыслишь, Коул. Если точнее ответить не можешь, лучше признаться сразу. Был один агент, который так стремился выслужиться, что вместо настоящего положения дел докладывал начальству то, что оно хотело слышать. Обернулось крупными неприятностями для всего мира… Откуда этот человек шел?

— Справа.

«С Каньон-роуд, значит», — сообразил Каган.

— Темная — как вы сказали? — лыжная шапка? У кого-то из тех, кто за вами гонится, такая же, да? Подождите, вот он снова идет. Теперь слева. Возвращается.

Кагану отчаянно хотелось войти в гостиную и, пригнувшись, самому глянуть в окно. Но он не смел так рисковать.

— Ускоряет шаг, — поделился наблюдениями Коул.

Каган понял. Преследователя — судя по описанию Коула, это Андрей — следы привели к этому дому, а тут он повелся на уловку Кагана и решил, что из дома ушел и потом вернулся один и тот же человек.

«Теперь злится, что зря потратил время».

— Снова пропал, — доложил обстановку Коул.

— Хорошо. Продолжай наблюдение.

В глубине комнаты пела Джуди Гарланд: «Устрой себе веселое Рождество!» Кроме ее голоса тишину нарушали только потрескивание поленьев в камине и хныканье малыша.

«Надо сделать так, чтобы он перестал плакать».

Стараясь скрыть напряжение, Каган развернулся лицом в кухню, где Мередит держала малыша на руках.

— Как там раствор?

Мередит стояла на безопасном расстоянии от плиты с кастрюлей, чтобы не подносить малыша слишком близко к пламени.

— Грею. Но как же его кормить? Бутылочки-то нет с соской…

— А стопка найдется?

— Не сомневайтесь. — В голосе послышалась горечь.

От Кагана не ускользнуло, с каким выражением она посмотрела на бутылку виски, оставленную на кухонном столе. Почти пустая. И рядом граненая стопка.

— Понятно.

— Вы, надеюсь, не собираетесь заправляться алкоголем?

— Не волнуйтесь. — Каган взял стакан и, пристроившись сбоку от раковины, чтобы не маячить напротив окна, ополоснул стопку горячей водой. — Из такого маленького стаканчика малыш вполне может пить.

— Да вы что! Когда Коул родился, педиатр не разрешал давать ему чашку до четырех месяцев.

— А на самом деле грудной ребенок может пить из маленького сосуда почти с рождения.

— Одна небылица за другой, — не поверила Мередит. — Об этом вам что, тоже во Всемирной организации здравоохранения рассказывали?

— Но ведь получается. Главное — давать правильно, — Каган подошел ближе и согнул руку, показывая, как поддерживать малыша. — Наклоните его слегка назад. Поддерживайте под голову, чтобы не запрокидывалась. Стопку подносите к верхней губе. Вливать не надо, а то захлебнется. Пусть сам тянет через край, и все будет замечательно.

Скользнув тревожным взглядом по окну, Каган переместился к плите и помешал смесь, давая сахару и соли окончательно раствориться. Ложка чиркнула по дну.

— Коул, как там, никто не идет?

Несмотря на внешнее спокойствие, пульс Кагана колотился уже под сто двадцать. Артерии вздулись от напора.

— Нет, — ответил мальчик.

— Молодец, продолжай наблюдение.

Тут, собираясь заплакать, дернулся малыш.

Каган поспешно зачерпнул ложкой несколько капель раствора и попробовал на запястье.

— Чуть теплый. Готово.

Он выключил плиту и перелил раствор в стопку.

— Я отмерил одну унцию. Посмотрим, сколько он выпьет.

Мередит перехватила малыша, как показывал Каган, не давая голове запрокидываться.

— Ну что, мальчик, давай попьем… — Она взяла у Кагана стопку. — А имя у него есть?

Каган промолчал.

— Простите. Лишний вопрос, да?

— На самом деле мне тоже не сообщили.

Обычно Каган машинально старался держать язык за зубами, но сейчас было уже в каком-то смысле все равно. Если Мередит попадет в руки преследователей, ей придется плохо независимо от того, знает она, как зовут малыша, или нет.

Он поспешил сменить тему.

— Вы так нарядно одеты. Собирались в гости?

— Нас пригласили к однокласснику Коула.

Мередит явно тяготили мысли о том, что вечер мог бы сейчас проходить совсем по-другому.

— А вас там не хватятся? — встрепенулся Каган. — Не станут беспокоиться, куда вы подевались? По телефону они не дозвонятся, может, решат сходить и проверить…

— Тед, перед тем как расколотить аппараты, позвонил и сказал, что Коулу нездоровится.

— Ясно… — Каган сник. — Хитро придумал.

— Да. Хитро. — Мередит с тяжким вздохом посмотрела на малыша. — Я и забыла, каково это, когда у тебя на руках такое беспомощное существо. Вот так, мальчик. Пей потихоньку. Натерпелся, наверное. Не волнуйся. У нас еще есть, и все для тебя.

Потеряв много крови, Каган и сам теперь мучился от жажды. Из аптечки он извлек упаковку тайленола и сунул в пересохший рот сразу четыре таблетки. Потом прокрался к плите, сгибаясь на фоне окна, и, осторожно потрогав ручку кастрюли, чтобы не обжечься, налил раствора в стакан, найденный рядом с раковиной.

Двух больших глотков хватило, чтобы запить таблетки. Во рту появился солено-сладкий привкус, а желудок сжался, усиливая тошноту от кровопотери. Подождав, Каган сделал еще глоток.

— Что-нибудь видно, Коул?

— Кажется, он совсем ушел, — откликнулся мальчик.

— Все равно продолжай наблюдение. Лишняя предосторожность не помешает. Шпиону нельзя полагаться на авось.

— Я переключаю каналы на вашем радио, но ничего не слышно. Может, я неправильно делаю?

— Раз ты играешь в видеоигры, думаю, с передатчиком справишься. — Микрофон, засунутый на дно кармана в штанах, на таком удалении от рта его слова все равно бы не уловил, даже если Андрей сейчас прослушивает на первоначальной частоте. — Общаться между собой по рации эти люди без лишней необходимости не станут. Поэтому нам должно крупно повезти, чтобы ты включил нужный канал как раз в момент переговоров. Но пробовать нужно. Так что ты молодец!

Каган выключил ночник, отметив про себя, что у Мередит это не вызвало никаких возражений — значит, доверие установлено. Прячась в темноте, он на пару дюймов раздвинул занавески.

На фоне падающего снега чернели вертикальные сучья койотовой изгороди. Каган попытался разглядеть, что происходит по ту сторону.

— Мередит, опишите расположение комнат в доме.

Андрей поспешно прополз на коленях вдоль забора. Вновь вернулся охотничий азарт, от которого участилось дыхание и обдало жаром замерзшие щеки. На достаточном расстоянии от дома, когда уже можно было не ползти, он встал и присмотрелся к электрическому столбу.

От него к дому тянулись два провода. Напрягая глаза, Андрей разглядел в слабом сиянии снега, что один из них крепится к изолятору — значит, электрический. Тогда второй либо телефонный, либо от кабельного. Тут ему вспомнилась виденная на крыше спутниковая тарелка, и он решил, что все-таки провод телефонный.

В нормальных условиях Андрей мог похвастаться исключительной меткостью стрельбы. Теперь же потребовалось четыре пули, чтобы пробить толстую проволоку у самого столба. С глушителем, да еще под шелест снегопада, выстрелы прозвучали едва слышно, не привлекая внимания.

Тут же вытащив полупустой магазин, Андрей сунул его в карман штанов, а в рукоятку затолкал полный пятнадцатизарядный. И только потом произнес напряженным шепотом в микрофон:

— Я его нашел.

В наушнике резко выдохнули.

— Ну слава богу, — отозвался взвинченный голос Пахана.

Андрею всегда казалось забавным, что его главарь, выросший в атеистическом Советском Союзе, поминает Бога.

— Клиенты уже здесь, — поведал тем временем Пахан. — От бешенства чуть не лопаются. Ты груз скоро доставишь?

— Не знаю, — признался Андрей.

— Что?!

— Петр укрылся в чьем-то доме. Надо сперва как-то туда пробраться.

— Попробуй только его снова упустить! — предостерег Пахан.

— Больше не уйдет. Он наш.

— Srat я на него хотел! Разберись, и побыстрее! Груз! Ты, главное, груз доставь.

Андрея насторожило, что Пахан так переживает и трясется. Обычно он не слишком стремился угодить заказчикам, работал не сказать чтоб на совесть. А недовольные быстро затыкались, когда в их доме стараниями людей Пахана (Андрея, например) случался пожар. К русской мафии обращались в самой критической ситуации, когда дальше некуда. Поэтому Пахан считал, что заказчики должны быть благодарны за любую помощь.

Однако на этот раз клиенты попались совсем другого сорта.

Три миллиона долларов за неделю работы, да еще, считай, на курорте — соблазн для Пахана был слишком велик. И потом, тогда ему казалось, что дело плевое.

«Всю почву они уже подготовили. Нужных людей подмазали. Расписание объекта выяснено, точно известно, когда и где можно провернуть дело. Они бы и сами могли, в два счета. Но принимать непосредственное участие в операции им нельзя. Мы же, в отличие от них, легко сольемся с местной толпой. В общем, я запросил с этих долбаных арабов по максимуму».

Пахан, привыкший внушать страх, а не трястись самому, только теперь осознал, чем чревато работать с людьми еще более безжалостными, чем ты сам.

Андрей шагнул с проулка под раскидистую ель — идеальное укрытие, откуда можно без проблем наблюдать за домом.

— Остальные слышали? — вполголоса спросил он в микрофон.

— Да, — отозвался в наушнике голос Якова. — Ты где?

— Идете по «моему» проулку.

Через несколько минут, увидев двух качков, торопливо пробирающихся сквозь снег, Андрей произнес в микрофон:

— Я справа от вас. Под елкой.

Парни остановились, поглядев в его сторону.

— Вот ты где, — пробормотал Михаил. — Хорошо. Жаль было бы пальнуть в тебя по ошибке.

Ухмыляясь собственной шутке, он укрылся за стволом ели, и они с Яковом осмотрели дом.

— Сколько человек внутри? — прозвучал едва слышный вопрос Якова.

— Неизвестно, — так же вполголоса отозвался Андрей. — Кто-то выходил, оставил следы, но более свежая цепочка — это Петр, и его следы ведут внутрь, за калитку.

— Откуда ты знаешь?

— На калитке кровь.

— А.

— В крайней правой комнате мелькает свет — видимо, телевизор. Может, внутри все-таки кто-то есть, только не догадывается, что посторонний забрался. А может, дом пустой, и телик включил Петр, создавая видимость, будто хозяева на месте.

— Столько «может», — вмешался Михаил. — Сотовый он потерял, но теперь-то что ему мешает вызвать полицию по городскому?

— Провод я прострелил, — возразил Андрей.

— Он мог успеть раньше. Или в доме найдется сотовый.

— Тогда где полиция? Почему не слышно сирен?

Яков пожал плечами.

— На Каньон-роуд сочельник в самом разгаре. Полицейским машинам не пробиться сквозь толпу.

— И что, нам теперь уйти? Или ворваться в дом только потому, что вот-вот может нагрянуть полиция? — не соглашался Андрей. — Если провалим дело, останется только ноги в руки и бежать — не останавливаясь, потому что наши клиенты и Пахан тоже не остановятся, пока нас не отыщут.

«И мою семью заодно, — добавил он про себя. — Если Пахан не сможет добраться до меня, возьмет жену и дочек».

— Тогда какие варианты? — растерянно спросил Михаил.

— Подойдем к дому с трех сторон. Круговую оборону Петру организовать не под силу. Значит, как минимум двое прорвутся.

— Нормальный расклад — если, конечно, третьим, который не прорвется, окажусь не я, — заметил Яков.

— Петр ранен и ослабел от потери крови, — возразил Андрей. — Нормально прицелиться не сможет. Так что у нас неплохие шансы выйти из перестрелки живыми втроем.

— «Неплохие шансы» меня мало устраивают. Тот, кто пойдет с главного входа, рискует больше. Как будем решать, кто…

— Торгуетесь, как старухи на базаре. Ну я пойду с главного, — разозлился Андрей.

На него уставились в недоумении.

— Петр знает, что меня ему больше всего надо опасаться. Я появлюсь с главного входа. Он отвлечется. Тогда вы двое сможете проникнуть с двух разных сторон. Если синхронизировать нападение до секунды…

— К нам гости! — предостерег Яков.

Андрей круто развернулся на месте, испугавшись, что едет полиция. Но нет, по проулку брел кто-то один. Мужчина в светло-сером пальто на пуговицах и шапке с наушниками. Понурив голову, он еле тащился.

«Депрессия под праздник? — гадал Андрей. — Или просто прячет лицо от снега?»

И тут мелькнула тревожная мысль.

«А вдруг это полицейский, спектакль разыгрывает? Если так, то должны быть еще и другие. Послали этого вперед, чтобы устроил нам ловушку».

Андрей подумал о Пахане, о клиентах, о Петре.

О жене и дочерях.

Человек в сером пальто подгреб ближе, сворачивая на противоположную сторону проулка, к той самой калитке.

«Возьму риск на себя», — решился Андрей.

— Мы едем в Санта-Фе за младенцем?

— Да, Петр. Это дитя мира.

— Не понял…

— Ты что, газет не читаешь? Телевизор не смотришь?

— Новости? Ха! Там же сплошная пропаганда, не лучше, чем в России.

— Значит, про Ахмеда Хасана не слышал?

— Так зовут ребенка?

— Отца. Он акушер.

— Андрей, я по-английски еще не настолько…

— Роды принимает. Хирург, когда-то оперировал палестинцев, пострадавших в перестрелках с израильтянами. Две тысячи пулевых ранений через его руки прошло. «А воз и ныне там» — так он говорит. Тогда он переквалифицировался, стал акушером. Детей принял несколько тысяч, то есть больше, чем прооперированных им же огнестрелов. Своим последователям объясняет, что сделал выбор: жизнь, а не смерть, надежда, а не ненависть.

— Последователям? Он что, этот Хасан, типа религиозного лидера?

— В каком-то смысле. Религиозными полномочиями он не обладает, но впечатление его речи на людей производят огромное. Вещает как пророк — и учеников у него с каждым днем прибавляется. Они верят в его дар предвидения. А он проповедует, что палестино-израильский конфликт уничтожит весь регион — и целый мир за собой потащит. Многие уставшие от десятилетиями не прекращающихся убийств и разрухи с ним согласны. «Дети, — повторяет Хасан. — Подумайте о детях. Если мы действительно их любим, если дорожим ими, если это все не пустые слова, то давайте подарим им мирное будущее».

— Мирное… Ты сказал, что в Санта-Фе наша цель — дитя мира…

— Да, Петр. Дитя мира. Ребенок Хасана. Его враги отвалят нам за похищение три миллиона долларов.

— Расположение комнат? — Мередит встревожилась. — А зачем вам?

Каган, несмотря на царивший в кухне полумрак, заметил, как она опасливо подобралась, продолжая прижимать крохотный стаканчик к губам малыша.

— Да особо незачем. Так, обычная предосторожность. Надо же чем-то время занять.

— Предосторожность?

— Лучше просчитать все заранее.

— Просчитать что? Вы же слышали Коула. Этот человек ушел.

— Возможно. Однако следует обеспечить запасной план.

Хотя в скудном свете Каган не видел глаз Мередит, он не сомневался, что они смотрят пристально и с тревогой. Тень ее головы кивнула в сторону темного арочного проема рядом с утопленным в нише холодильником в глубине кухни.

— За этой аркой — котельная и постирочная. И маленький санузел — унитаз и раковина.

— Окна там есть?

— Нет.

Каган мысленно поблагодарил свою удачу.

— А остальные комнаты? Коул сказал, что его спальня по фасаду.

— Да. Там в один ряд гостиная, ванная и комната Коула.

— А на заднюю часть что выходит?

— Напротив гостиной кабинет Теда. Рядом наша спальня.

— То есть напротив комнаты Коула?

— Правильно. В самом конце коридора, который делит дом на две части.

— Сколько дверей наружу?

Каган заметил, как задрожал голос Мередит, когда уже стало предельно ясно, к чему эти расспросы.

— Три. Передняя, боковая отсюда, из кухни, и еще одна в кабинете Теда. Выходит на задний дворик.

— А в подвал снаружи можно попасть?

— Подвала нет. В Санта-Фе большинство домов построены на плите.

«Еще одной головной болью меньше», — с облегчением подумал Каган.

— А чердак?

— Крыша плоская, никакого чердака.

— Какая у Теда в кабинете дверь, деревянная или раздвижная стеклянная?

— Дерево.

«Хорошо, не сразу вышибут», — отметил Каган.

— Заперта?

— Да, я проверила, когда думала, что мы уходим в гости. А потом еще раз, после того как Тед… ушел.

— А остальные двери?

Каган подошел и сам подергал ручку на кухонной, убеждаясь, что она заперта.

— Можете не сомневаться, когда Тед сорвался… В общем, все двери на замках.

Каган в очередной раз скользнул тревожным взглядом по кухонному окну.

— Он не всегда таким был… — проговорила Мередит.

— То есть? — задал наводящий вопрос Каган, надеясь отвлечь Мередит от опасности.

— Он осознает свою слабость к алкоголю. Когда мы переехали из Лос-Анджелеса, Тед хотел начать жизнь с чистого листа. То есть ради этого мы и переезжали. Прошлой весной он съездил сюда, в Санта-Фе, на деловую конференцию и, вернувшись, взахлеб рассказывал про горы, свет, прозрачный воздух, в котором видно далеко-далеко… Все время повторял, что не зря этот штат зовется «Очарованной землей». Я понимала. Немного волшебства нам бы пришлось в самый раз.

— И вы переехали? — снова подтолкнул ее к воспоминаниям Каган.

— Два месяца спустя, в июне, этот дом уже стал нашим. Помню Четвертое июля, когда на Плазе устроили ярмарку оладий, тысячи людей собрались на гулянья. Мы сидели под деревом, слушали «живой» блюграсс[5] — оркестр играл на площадке. Все танцевали, развлекались. Помню, как Тед тогда широко мне улыбнулся: «Обещаю, на День независимости». Дважды в неделю он ходил на собрания «Анонимных алкоголиков». Мы много времени проводили вместе, всей семьей. Ходили в походы по лыжной долине. Ездили на экскурсию в Лос-Аламос, посмотреть, где изобрели атомную бомбу. Лазили по развалинам в заповеднике Бандельер. Испанская ярмарка, Индейская ярмарка, Фиеста… Лучшее лето в моей жизни. В сентябре Тед закопался с делами, на нас времени оставалось меньше. Я не жаловалась. По счетам ведь надо как-то платить. Нашла себе тоже работу — в одном из музеев. На День благодарения Тед принес бутылку вина. Сразу начал оправдываться, увидев, как я насупилась: «Да ты что, это же белое вино, даже не красное. Водичка. Я работаю как каторжный. Без вина какая может быть индейка?»

— И вот теперь, месяц спустя…

Каган предоставил ей самой заканчивать фразу.

— Новое место. Старые беды. Наверное, невозможно начать с чистого листа.

Повисло тягостное молчание, потом Мередит сменила тему.

— Малыш заснул.

Она поставила стопку на стол и через арку рядом с холодильником унесла младенца в соседнее помещение.

Каган услышал, как она шарит там в темноте, но не понимал, что она ищет. Что-то прошуршало по полу, и в проеме возник силуэт Мередит. Она пятилась обратно в кухню, таща большую плетеную корзину.

— Стояла в постирочной. Я туда полотенца постелила. Вполне сойдет в качестве колыбельки.

Уложив малыша в корзину, она прикрыла его полотенцем.

— В постирочной найдется укромный уголок за стиральной машиной и сушкой? — уточнил Каган. — Такой, чтобы вы смогли присесть там на корточки и спрятаться?

— Да… — недоуменно подтвердила Мередит.

— Если что, берите малыша и бегите туда. Стиралка с сушкой металлические, обеспечат прикрытие.

— Прикрытие от…

Каган обернулся к арке, ведущей в гостиную.

— Коул, ты слушаешь?

— Да.

— …от пуль? — догадалась Мередит.

— Если мы все собьемся в кучу, будет неправильно, — продолжал Каган. — Так нас схватят всех вместе. Коул, подумай, где ты сможешь спрятаться в случае чего?

Мальчик помолчал, размышляя.

— Тут есть большая тумба под телевизор. Наверное, протиснусь в щель за ней, — наконец послышался его дрожащий голос.

— Если придется, ложись на пол. Только сперва представь хорошенько, что тебе надо будет сделать. Прорепетируй мысленно, снова и снова, разбери, что и как, чтобы в решающий момент не замешкаться. Если что…

— Я не боюсь.

— Хорошо.

— Было страшно, когда папа начал бить маму, а теперь…

— Да? Как теперь?

— Ничего не чувствую.

Из своего укрытия под елью Андрей наблюдал, как сквозь снегопад бредет человек. Сгорбленный и нахохлившийся.

Через несколько минут он подошел достаточно близко, и догадка Андрея подтвердилась: вид у прохожего усталый, будто вся тяжесть мира давит ему на плечи. Взгляд он поднял лишь раз — боясь пропустить свою калитку.

— Сэр…

Андрей вышел из укрытия и заступил прохожему дорогу, пока их двоих не увидели со стороны дома.

— Я из полиции.

— Полиция?

Прохожий вздрогнул. Он был худым, ростом футов под шесть. Руки стиснуты в карманах пальто. В слабом сиянии снега Андрей затруднялся точно определить его возраст — где-то около тридцати пяти. Усы, осунувшееся узкое лицо. Слабый запах алкогольного перегара. Виски. Пил часа два назад, не позже.

Прохожий сбросил угрюмое оцепенение и встревоженно выпрямился.

— Зачем здесь полиция?

— Вы живете в этом доме? — Андрей махнул рукой.

— Да, но…

— Как вас зовут, сэр?

— Броди. Тед Броди. В чем дело? Что происходит?

— Небольшое происшествие.

— Происшествие?

— Вы знаете, сколько человек сейчас внутри вашего дома, мистер Броди?

— Моя жена с сыном. Почему вы… Боже! С ними что-то случилось?

— Мистер Броди, пожалуйста, отвечайте на вопросы. Сколько лет сыну?

— Двенадцать, но…

— Опишите мне внутреннюю планировку дома. Можете начертить на снегу.

— Начертить? Я не понимаю…

— Комнаты. Окна. Наружные двери. Это очень важно. Покажите, где расположены наружные двери.

— Господи боже! Вы хотите сказать, кто-то взломал дверь и проник в дом?

Броди рванулся к калитке, но Андрей ухватил его крепкой рукой за плечо и оттащил обратно.

— Отпустите! Мне надо… — Броди вырывался. — Больно же! Уберите руки!

— Потише, не надо кричать, — предостерег его Андрей. — Иначе он вас услышит.

— Он?

Андрей оттащил Броди еще дальше в глубь проулка.

— Мы преследуем беглого преступника. Он проник в ваш дом, и мы не успели его перехватить.

— Тогда мне надо туда. Я должен…

Андрей встал перед ним и ухватил за плечи.

Пристально глядя в глаза, он тихо, однако настойчиво проговорил:

— Не суетитесь, мистер Броди. Если вы войдете внутрь, у преступника просто добавится заложников. Не стоит подвергать семью дополнительной опасности.

— Но…

— Самое лучшее, что вы можете сделать, — помочь нам, — оборвал его Андрей. — У вас есть сотовый? Если нет, я вам одолжу свой.

— Сотовый? Зачем?

— Возможно, преступник не знает, что мы идем по следу. Позвоните жене, узнайте, что там происходит, в какой комнате они с сыном, — любые подробности, которые пригодятся, когда прибудет спецподразделение.

Андрей прекрасно помнил про поврежденную линию, однако ему надо было выяснить, есть ли в доме сотовый.

— Спецподразделение?.. — простонал Броди. — Как я мог такое допустить? Что я наделал? Как я мог оставить семью?

— Успокойтесь, мистер Броди. Давайте лучше прорепетируем телефонный звонок. Исходим из того, что преступник услышит ответы вашей жены. Я вам подскажу, как спрашивать, чтобы не вызвать у него подозрений. Нам надо выяснить, где именно он…

— Секундочку! — Взгляд Броди скользнул Андрею за плечо.

— Что такое?

— А это кто? Кто эти люди?

— Мои напарники. Детективы Харди и Грант.

Михаил с Яковом синхронно вскинули ладони в знак приветствия, всем своим видом показывая: да, они полицейские на задании.

— Вернемся к звонку. Главное для вас — говорить естественным тоном, не выдавать, насколько вы взволнованы, — объяснял Андрей. — Лучше всего…

— Не надо. Ничего не выйдет.

— Простите?

— Звонить нет смысла.

— Нет смысла? Почему?

— Телефоны не работают.

Андрей почувствовал, как напряглись мышцы. «Он что, заметил перебитый провод?» Придется дожимать.

— Как это? В каком смысле не работают?

— Сломаны.

— Линия повреждена? Из-за снегопада?

— Нет, сами аппараты!

Броди раздражала непонятливость собеседника.

— Что, все до единого? Как так вышло?

Броди смахнул снег с усов, но промолчал, делая вид, что не слышал вопроса.

— Сэр, медлить нельзя. От вас зависит безопасность жены и сына. Как вышло, что все аппараты неисправны?

— Я сломал.

— То есть?

— Я разбил аппараты молотком, — признался припертый к стенке Броди.

Андрей не смог сдержать изумления. Думаешь, все уже на свете повидал, и тут появляется некто и сообщает такое, что тебе и во сне бы не приснилось.

— Зачем же вы разбили собственные телефоны?

— Чтобы жена вам не позвонила.

— Мне?! — Андрей в полном замешательстве потряс головой.

— Вам. В полицию. — Броди, потупив голову, уставился на носки собственных ботинок. — Я сорвался. — В голосе зазвенело отчаяние. — Мы с женой повздорили. Не помню из-за чего, наверное, из-за того, что я выпил. И я…

— Но почему вы боялись, что она позвонит в полицию?

— Потому что я ее ударил…

Броди не поднимал взгляд и от стыда перешел на шепот.

— Ага, — понял Андрей.

Что ж, ничего сверхъестественного, как выясняется.

— Такое со мной впервые. Потом я понял, что натворил, и последние пару часов просто дожидался, пока протрезвею, чтобы вернуться и умолять ее меня простить. — Броди внезапно вскинул подбородок. — Я во всем виноват. Если бы я не ушел из дома, был бы там, когда ворвался преступник, и смог бы…

— Как же вы не понимаете? Теперь у вас есть правдоподобный предлог, чтобы позвонить.

— В смысле?

— Звоните просить прощения и выясняете, что происходит. Настолько естественный поступок, что преступник ничего не заподозрит. Вы точно все телефоны расколошматили? А сотового у вашей жены нет?

— Я забрал. Вот он, в кармане.

— И у сына нет?

— Нет.

Андрей изо всех сил старался не выдать ликования. Теперь можно не беспокоиться, что Петр успел вызывать полицию до того, как пуля оборвала телефонный провод. Петр надежно отрезан и не может связаться ни с кем.

— Начертите план дома.

— Петр, противники Хасана неоднократно пытались его убить. Мир им не нужен совершенно. Слишком большие деньги делаются на взрывах автомобилей, припаркованных у рынков, и отстреливании израильских патрулей.

Каждую неделю деньги поступают мешками — пожертвования со всего мира, миллионы, собранные сочувствующими, теми, кто считает, будто конфликт разжигается лишь на территориально-религиозной почве. А на самом деле тут замешаны люди весьма специфических занятий, состоящих в том, чтобы сеять насилие и смерть. Уже много десятилетий они не знают другого дела. Если наступит мир, откуда возьмутся мешки денег? При всем том влиянии, которое речи Хасана оказывают на последователей, маловероятно, что ему удастся добиться мира. Однако оно растет, и противники опасаются, а значит, хотят его гарантированно подорвать.

Узнав о беременности жены, Хасан, испугавшись за ее безопасность, переправил супругу в Штаты. С июля она инкогнито проживала в Санта-Фе — тут есть небольшая мусульманская диаспора, объединяющая людей, преданных идеям Хасана. В ноябре он сам тайно приезжал сюда, чтобы наблюдать жену в последние недели беременности и принять младенца. Однако он уже считал, что поступает неправильно, пряча супругу в укромном месте. Разве имеет он право требовать каких-то жертв от своих последователей, если сам не готов на них пойти?

Как только малыш достаточно подрастет, чтобы перенести путешествие, Хасан планирует вернуться в сектор Газа. Он встанет перед последователями и покажет им своего сына — как символ надежды. Хасан назовет его «дитя мира» и объявит, что у каждого родителя есть свое дитя мира. Однако его противники настолько не горят желанием лишиться денежного потока, что пойдут на все, лишь бы у Хасана не прибавилось сочувствующих.

В темноте Каган открыл шкафчик под плитой и нашарил там кастрюлю. Наполнив ее водой, он поставил кастрюлю на конфорку и включил газ.

— Зачем вы кипятите воду? — не поняла Мередит. — Раствора для малыша пока достаточно.

— Иногда кипяток может здорово пригодиться.

— Для чего? Хотите еще раз промыть рану?

— Фольга у вас найдется? — вместо ответа спросил Каган.

— А это-то вам… — Мередит, окончательно смешавшись, перестала допытываться и указала на шкафчик слева от плиты. — В среднем ящике.

Каган отыскал рулон фольги и, оторвав два куска, слегка скомкал.

— Теперь нужен быстро застывающий клей. Имеется?

По-прежнему в недоумении, Мередит даже спрашивать на этот раз ничего не стала.

— В другом ящике, пониже.

— Спасибо.

К радости Кагана, тюбик там нашелся огромный и едва начатый.

Вытащив его, он шагнул к микроволновке, стоявшей на кухонном столе справа от плиты. Рядом располагалась наружная дверь из кухни. Каган открыл дверцу микроволновки, положил внутрь два смятых куска фольги, между ними пристроил тюбик клея и установил таймер на две минуты.

— Подождите! — вскинулась Мередит. — Разве можно запускать СВЧ с такой начинкой?

— Оставим как есть. Я только таймер включил. — Каган развернул печь дверцей к уличному входу в кухню.

Куртка его по-прежнему лежала на столе. Каган вытащил пистолет из правого кармана — с предварительно разрезанной подкладкой, чтобы уместился глушитель.

Даже в полумраке было видно, как впилась в него взглядом Мередит. Каган представил пистолет ее глазами — толстый цилиндр, приделанный к стволу, придает ему странный вид.

— Он у вас все это время с собой был?

— Не нашлось подходящего момента, чтобы вам сказать.

— То есть, если бы захотели, вы могли нас убить в любую секунду…

— В этом и отличие между мной и теми, кто следит за домом.

— Если там еще кто-то до сих пор есть, — возразила Мередит.

Каган не стал спорить, пусть утешается этой мыслью.

— Я не поклонница оружия.

— Я тоже не фанат, но временами без него не обойдешься. Нам бы, если честно, еще один ствол не помешал. Ваш муж не держит охотничьей винтовки или дробовика?

— Тед не охотится.

— Некоторые держат оружие в доме на всякий пожарный.

— Только не мы. Никакого оружия. Тем более у нас Коул. И тем более когда…

Мередит осеклась, не договорив.

«…когда у мужа проблемы с алкоголем», — мысленно закончил Каган.

Он машинально сунул руку в левый карман, однако нащупал только рваную подкладку. Там лежали два запасных магазина, выпавшие вместе с сотовым, когда карман дернули на бегу.

«Итого, запасных патронов не предвидится. Пятнадцать в магазине и один в патроннике. Негусто».

— Где у вас аэрозольные баллоны? Для мытья стекол, полироль для мебели и прочая бытовая химия.

Мередит окончательно зареклась задавать вопросы.

— Шкафчик над холодильником.

Вытащив оттуда четыре баллона под давлением, Каган оставил два у кухонной двери.

Тут захныкал малыш.

С двумя оставшимися баллонами в руках Каган осторожно подошел к плетеной корзине и заглянул внутрь, отчаянно надеясь, что мальчик не заревет.

— Ему просто что-то приснилось, — пояснила Мередит.

— Разве грудничкам снятся сны?

— Неужто вас во Всемирной организации здравоохранения не просветили?

Каган поднял взгляд.

— Простите… — Мередит смущенно отвела глаза.

— Юмор — это хорошо. Помогает поддержать боевой дух. — Каган снова пригляделся к спящему младенцу. — Воображение тоже иногда забавные шутки шутит.

— Шутки?

— На Каньон-роуд, когда я бежал от преследователей, малыш меня лягал время от времени. У меня голова уже мало что соображала, почудилось в какой-то момент, будто он меня направляет, подсказывает, куда свернуть, словно вел меня сюда намеренно.

— Ну вы же сами говорите, голова не соображала.

В глубине комнаты запела Розмари Клуни: «Я буду дома в Рождество».

Каган сделал глубокий вдох.

— Ладно, продолжаем работать.

Засунув пистолет под ремень, он, пригнув голову, прокрался в гостиную.

Слева горел камин, типичной для стиля пуэбло кладки — в вестибюле гостиницы Каган видел точно такой же. Очаг на высоте фута от пола. Арочное отверстие, выпуклые стенки. Огонь почти угас, остались одни багряные угли — тем меньше вероятность, что Кагана заметят снаружи. Чувствуя, как в правое бедро впивается пистолет, Каган посмотрел направо. В центре полутемной комнаты возвышалось большое кожаное кресло, развернутое к окну.

— Как у тебя дела, Коул?

— Глаза устают так долго вглядываться в одно и то же, — раздался голос из-за кожаной спинки. — И по радио пока ничего.

— Ты молодец! Я тебя скоро сменю.

У дальней стены мигала гирляндами наряженная елка. Каган, пригибаясь, шмыгнул туда и вытащил вилку из розетки.

«Уже довольно поздно. Ничего странного, что елку выключают на ночь».

Входная дверь располагалась справа от окна. Каган подкрался туда и еще раз проверил замок. А потом установил рядом два оставшихся баллона.

Внимание его снова обратилось на дальнюю стену гостиной. Песня Розмари Клуни слышалась из открытой двери справа от камина. Там Каган обнаружил кабинет, посреди которого на столе выстроились три монитора с клавиатурами. Под столом, соответственно, системные блоки. Даже в темноте он почувствовал обилие полок, уставленных разной электроникой.

— Мередит, почему тут такая куча приборов?

— Тед проектирует веб-сайты для корпораций. Иногда ему приходится одновременно просматривать три макета.

У Кагана загорелась искра надежды.

— Тогда можно выйти в Интернет. Вызвать помощь по электронной почте…

— Не получится. Доступ в Сеть заблокирован. А пароля я не знаю.

Искра погасла.

— Предусмотрительный…

Чуть привыкшие к темноте глаза различили айпод, подключенный к док-станции, и пару колонок. Вот откуда играет. Теперь Розмари Клуни пела, что может только мечтать оказаться дома на Рождество. Каган выключил колонки, и дом погрузился в тишину, которую нарушали потрескивание угольков в камине и приглушенное бормотание телевизора в комнате Коула.

Пробравшись через кабинет, Каган удостоверился, что наружная дверь заперта. Задернутые гардины не давали разглядеть с улицы, как он двигает стол к окну, — наполовину перегородив заодно и дверь, этот стол послужит хорошим препятствием. Превозмогая боль в раненой руке, Каган ухватил стоявший рядом стул и водрузил в один ряд с мониторами. Если непрошеные гости разобьют окно и проберутся внутрь, преграды они, конечно, преодолеют — но вряд ли быстро, бесшумно и безболезненно.

Каган устанавливал ловушки, а сам терзался беспокойством: если Мередит по-прежнему видит в нем врага, она может воспользоваться моментом и сбежать из дома вместе с Коулом. Вдруг как раз сейчас они открывают потихоньку боковую дверь? Вытянув шею, он посмотрел направо — нет, тень Мередит все еще маячит в полумраке. Она разглядывала малыша в корзине.

Кагана это не успокоило. «Не сейчас, так позже. Если я надолго пропаду из виду, она может набраться решимости, схватить сына и сбежать. И младенца. Малыша, наверное, тоже прихватит».

Оставалось только молить небо, чтобы Мередит не поддалась страху и не вздумала навлечь гибель на всех них сразу.

«Можно попробовать сейчас», — размышляла Мередит.

В темной кухне источником света служили газовое пламя под кастрюлей и электронное табло таймера на микроволновке. Мередит вспомнила, как их опасный гость развернул СВЧ к входной двери, засунув внутрь скомканную фольгу с тюбиком клея. Перед глазами встал, как живой, образ пистолета с непропорционально длинным утолщенным дулом, который гость засунул под ремень.

От этой картинки ее затрясло.

Из кабинета донесся скрежет ножек стола по полу. Этот тип зачем-то двигает мебель. «Перегораживает окно? Тогда можно сейчас, пока он отвлекся. Позвать Коула. Взять малыша. Убежать. Кто его знает, что он за человек на самом деле? Может, он похитил ребенка у родителей. Может, его преследуют не враги, а полиция? Может, ранил его тоже полицейский?»

«Можно сейчас, — никак не могла решиться Мередит. — Вот сейчас».

Глядя на малыша, она представляла, как войдет в гостиную, прижмет палец к губам, показывая Коулу, чтобы молчал. Жестом поманит сына за собой. Потом подхватит малыша, откроет дверь, и они с Коулом скроются в ночи.

Верхнюю одежду забирать некогда. Малыша она прижмет к груди, укроет одеяльцем от падающего снега. Останавливаться и просить помощи у соседей нельзя — велик риск, что незнакомец догонит. Им с Коулом придется бежать до самой Каньон-роуд, чтобы затеряться в толпе.

«Там уже будет безопасно. Сможет ли Коул столько пробежать? Наверное, быстро передвигаться все-таки не выйдет».

Станет ли незнакомец стрелять? Мередит дернулась, представив, как пуля пробивает спину. А может, она ничего не почувствует. Может, ее застрелят насмерть.

Нет. Мередит стопроцентно была уверена в одном: малыш незнакомцу дорог. По всему видно — по словам, по тому, как он смотрит на ребенка. Он не станет подвергать жизнь малыша опасности.

Какой же тогда из него киднеппер?

Из кабинета донеслись новые звуки — незнакомец что-то резал. Что? «Вот теперь самое время», — решила Мередит, убедившись, что звуки не прекращаются.

Она уже сделала шаг в сторону гостиной, собираясь пробраться к креслу, где притаился Коул, но тут вспомнила, как незнакомец пообещал, глядя ей в глаза: «Клянусь, что Тед вас больше пальцем не тронет». Твердый взгляд, уверенный тон, решительное выражение лица… Мередит почему-то поверила.

«Подарок должен быть сюрпризом, — сказал он. — Помогите малышу, и я обещаю, Тед больше не посмеет поднять на вас руку».

Он не просил помочь ему. Он сказал: «Помогите малышу». Нет, такой человек точно не причинит ребенку зла. «Значит, можно бежать, не опасаясь, что он выстрелит».

Незнакомец в кабинете, судя по звукам, уже не резал, а пилил что-то.

«Все, вот он, наш шанс! — решилась Мередит. — А если он говорит правду? Если там снаружи и в самом деле поджидают те, кто хочет похитить малыша? Тогда мы с Коулом попадем прямо к ним в лапы. Слишком опасно. Я не могу рисковать жизнью сына».

«Обещаю, Тед больше не поднимет на вас руку».

К необъяснимой уверенности насчет того, что незнакомец выполнит обещание, добавлялось еще кое-что. Из-за укороченной правой ноги взрослые обычно либо обращались с Коулом как с умственно отсталым, либо предпочитали вообще не замечать. А незнакомец смотрел ему в глаза и разговаривал как со взрослым. Доверил наблюдать за окном. Доверил прослушивать эфир в поисках переговоров. Это уважительное отношение убедило Мередит, что незнакомец изо всех сил постарается защитить ее сына.

Пистолетом вооружение Кагана не ограничивалось.

На край правого кармана штанов крепился едва заметный на черной ткани черный металлический зажим — от складного эмерсоновского ножа, который благодаря зажиму выхватывался в считаные секунды и раскрывался одним движением с помощью специального крючка на тыльной стороне лезвия, цеплявшегося за край кармана изнутри. Каган уже успел усвоить, насколько часто жизнь зависит от возможности вовремя выхватить и одной рукой открыть нож.

Выключив из розетки лампу на компьютерном столе, Каган принялся резать шнур. Резиновая оболочка поддалась легко, а вот медные провода сопротивлялись — пришлось налечь посильнее, уже не резать, а, скорее, пилить. На боль в раненой руке, которой он прижимал провод к столу, Каган старался не обращать внимания.

Отрезанный наконец провод он привязал к ножке стула и, протянув на уровне щиколоток через весь кабинет, прижал с противоположной стороны тяжелым коробом на нижней полке. К счастью, шнур попался темный. Если враг пролезет через окно, разглядит ловушки на столе и сумеет протиснуться, внимание его будет приковано к открытой двери в гостиную, поэтому в темноте он может и не заметить растяжку на полу.

— Мередит, вы говорили, тут есть задний двор?

Он с облегчением услышал из кухни ее голос — значит, не сбежала.

— Есть, небольшой. На такой высоте в сухом воздухе почти ничего не растет без обильного полива.

— Туда легко попасть? Есть отдельная калитка?

— Нет. Если только обойти по участку вокруг дома.

— Или перелезть через забор от соседей… — Каган уцепился за неожиданную мысль. — Может, соседи заметят непрошеных наблюдателей и вызовут полицию?

— Только не сегодня, — огорошила его Мередит. — На Рождество соседи слева уехали навестить больного родственника в Альбукерке. А справа у нас живут любители блэк-джека. Отправились праздновать в какое-нибудь индейское казино.

Каган вспомнил дорогу на Санта-Фе от большого аэропорта в Альбукерке. Индейские казино попадались, кажется, через каждые двадцать миль.

— Вряд ли, даже нарядив крупье Санта-Клаусами, владельцы игорных домов сегодня решили для разнообразия, что давать приятнее, чем получать, — пошутил Каган, надеясь таким нехитрым способом слегка успокоить Мередит. И тут неожиданно при мыслях о заднем дворе, о посадках ему вспомнилась галлюцинация, увиденная на подходе к дому.

— Мередит, мне показалось, что я видел у вас рядом с входом растущий в снегу цветок.

— Нет, вам не показалось.

— Зимой? Цветок? — Каган изображал вежливое удивление, чтобы Мередит отвлеклась от тревожных мыслей. — Как это? Почему же он не замерзает?

— Это ведь рождественская роза.

— Никогда не слышал.

Чувствуя, как ломит в висках, Каган пригнулся и, выбравшись из кабинета, повернул по коридору налево. Прокрался мимо ванной по правую сторону, затем нырнул в дверь спальни напротив комнаты Коула.

Даже в темноте ему удалось разглядеть два окна — одно прямо над кроватью, другое справа. Гардины задернуты.

С одной стороны кровати виднелись очертания наваленных грудой чемоданов.

— Собрались уезжать?

— Подальше от мужа, как только по Каньон-роуд пустят автомобили.

— Наверное, жалеете, что не успели.

— Тогда пропустила бы все рождественское веселье.

— Да уж, вечеринка у нас знатная…

Каган водрузил стул на кровать, затем поставил рядом с чемоданами тумбочку и две лампы, устраивая очередную ловушку для тех, кто решит проникнуть в комнату через окно над кроватью. Ко второму окну он подвинул высокий комод, который, частично перекрывая проем, создавал дополнительное препятствие для вторжения. Оставшуюся лампу он отключил от розетки и, перепилив шнур, привязал его одним концом к ножке тумбочки, а другим — к туалетному столику, сделав еще одну растяжку.

В ванной комнате, примыкающей к спальне, включив ночную подсветку, он обнаружил несколько аэрозолей — лак для волос и пену для бритья. Эти Каган поставил в конце коридора.

Настала очередь комнаты Коула. На экране маленького телевизора Бинг Кросби ласково мурлыкал «Белое Рождество» солдатам в гостинице, а за их спинами вместо стены открывался зимний пейзаж — мост через ручей под плавно летящим снегом. Лошадь везет сани. Все счастливы.

Каган выключил телевизор.

У Коула в комнате было только одно окно, выходящее на палисадник. Каган придвинул туда комод, однако этот оказался не таким высоким, как в спальне родителей; пришлось поставить сверху еще и телевизор.

Потом он закрепил третью растяжку и, вытащив ящики из комода, разложил их по полу. В спальне проделал то же самое. Ящики из туалетного столика распределил в беспорядке по полу в коридоре.

Пистолет снова врезался в бедро. Закончив с ящиками, Каган вернулся на кухню, где газовая горелка под нагревающейся кастрюлей давала немного света.

— Значит, говорите, рождественская роза?

Исчерпав почти все силы, Каган тяжело опустился на стул, прерывисто дыша.

— Вам плохо? — встревожилась Мередит.

— Лучше некуда, — соврал он. — Расскажите мне про эту розу.

— Вам правда интересно?

— Поверьте, было бы неинтересно, не стал бы спрашивать.

— Ну, она из породы вечнозеленых, — начала Мередит.

Каган кивнул, показывая, что слушает.

— В Европе в некоторых районах она очень хорошо растет зимой. Переносит морозы и даже зацветает под Рождество. Такие крупные белые розетки.

— Выходит, поторопился я насчет галлюцинаций.

— Про этот цветок даже легенда есть.

— Какая? Расскажите.

— Маленькая девочка увидела, как волхвы дарят младенцу Христу дары — золото, ладан и смирну.

— И? — Каган пытался занять ее мысли рассказом.

— Девочка заплакала, потому что у нее самой ничего не нашлось, чтобы поднести в дар. Тогда перед ней возник ангел, смахнул снег и коснулся обнаженной земли рукой. И девочка увидела, что ее слезы, упавшие на землю, распустились белыми цветами. Теперь ей было что подарить младенцу — рождественскую розу.

Каган, набравшись сил, поднялся со стула. Стараясь держаться подальше от окна, он посмотрел на мелькающие в пелене снегопада тени.

— Белые цветы. Их я и видел.

— В Лос-Анджелесе я много чего выращивала, — продолжала Мередит. — И рождественские розы пробовала, но там они не росли. А когда мы переехали сюда, решила попытаться снова — тоже вроде «с чистого листа». В местном питомнике меня, правда, отговаривали, мол, незачем и время тратить, не приживаются они на здешней тощей каменистой почве… А мне казалось, если удастся вырастить хоть одну — это будет знак, что наши с Тедом невзгоды остались позади. Не совсем чудо, но вроде того. И вот роза взяла и в самом деле расцвела. А потом…

Мередит осеклась.

— Простите, — сказал Каган.

— В общем, обычный капризный цветок. Завтра мы с Коулом уедем. — Видно было, как на нее давит тяжесть принятого решения. — Завтра.

«Не лишай ее надежды», — предостерег самого себя Каган.

— Утром. Я вам помогу.

Наклонившись, Броди пальцем в перчатке начал чертить план дома.

— Комната Коула справа по фасаду. Рядом ванная. — Он обозначил дверь в коридор. — Потом идет гостиная.

Андрей, Михаил и Яков вглядывались в сизые линии на снегу.

— А по задней стене? — намекнул Андрей.

— Справа наша спальня. При ней своя ванная, в которую из коридора не попадешь. Дальше мой кабинет, позади гостиной.

— Кухня, я так понимаю, слева, если стоять лицом к дому? А за ней что? — допытывался Андрей.

— Постирочная и еще один санузел.

«Сколько же у них ванных и туалетов!» За десять лет в Штатах Андрей так и не привык к тому, что в доме бывает много санузлов. В детстве им с матерью приходилось отстаивать очередь в уборную наравне еще с шестью семьями.

— Нарисуйте расположение окон.

Броди нарисовал.

— Есть ли позади дома что-нибудь такое, на что можно встать и заглянуть в окно? Сориентироваться, что происходит внутри.

Броди ткнул в пятачок посередине задней части дома.

— Мощеное патио под навесом. Там у нас стоит гриль-барбекю и кованый стол со стульями. Стул можно спокойно подтащить к окну и с него заглянуть.

— Хорошо. Теперь обозначьте наружные двери.

Броди подчинился.

— Ваши бойцы ведь не станут брать дом штурмом? Если начнется стрельба, Мередит с Коулом…

— Не волнуйтесь. Они профессионалы. В белый свет палить не будут, сперва убедятся, что перед ними именно преступник. И потом, даже в этом случае без крайней необходимости стрельбу не начнут.

— Если с женой и сыном что-то случится… Что он натворил, этот человек?

— Ограбил винный магазин.

— И у него есть оружие?!

— Тише, мистер Броди, пожалуйста. Да, мы подозреваем, что он вооружен.

Броди застонал.

— Если бы я не сорвался… как я мог уйти, оставив их одних… — Внезапно он выпрямился, осененный неожиданной мыслью. — Что, если попробовать поговорить с ним, пока все не пошло прахом?

— Без телефона это сложновато. Зато есть другая возможность…

Броди подался к Андрею.

— Какая?

— Рискованная.

— Говорите!

— Может быть, я ошибся, — начал Андрей.

— Ошиблись? В чем?

— Когда не пускал вас внутрь.

Броди в недоумении помотал головой.

— Вы же сами сказали, что внутри от меня пользы никакой, только лишнего заложника беглецу добавлю.

— Сказал. До того, как мы узнали про вырубленные телефоны. Надо вступить с преступником в переговоры, а с вашей помощью это сделать лучше всего. Вы можете подойти к дому, не вызывая подозрений. Ваша жена объяснит, кто вы такой, и грабитель ни за что не догадается, что вас подослали мы. Детектив Харди выдаст вам мини-микрофон и наушник.

— Наушник?

— Ну да, втыкается в ухо и работает как приемник. Благодаря микрофону мы услышим, что вы будете говорить, а если повезет, то и слова преступника. А в наушник я буду давать вам указания.

— Насчет чего?

— На что обратить внимание. Он наверняка успел понаделать там ловушек и баррикад. А для вас вполне логично будет выразить удивление вслух, когда заметите что-то необычное. Или задать вопрос — ничего странного. Тогда бойцам будет ясно, чего ожидать, когда они проникнут внутрь.

— Внутрь? — Броди снова заволновался. — То есть они вышибут двери и…

— Возможно, до такого не дойдет. — Андрей развел руки в успокаивающем жесте. — Вы же умный человек. Вдруг вам удастся уговорить его отпустить вас и ваших родных.

Броди какое-то время переваривал сказанное.

— Да, — произнес он с надеждой. — Я попробую заставить его прислушаться к голосу разума.

— Именно.

— А если он не внемлет?

— Всегда есть запасной план. Если он все-таки вас троих не отпустит, я сам смогу с ним пообщаться через микрофон с наушником.

Броди разрывался на части.

— Вы правда считаете, что получится?

— Подозреваемого много раз арестовывали за кражи, однако он ни разу никого не застрелил. Вряд ли он настолько повредился головой, что вдруг решил пойти на мокрое дело. Поэтому у нас все шансы справиться успешно. Вопрос ставится так: готовы ли вы сделать все от вас зависящее, чтобы спасти жену и сына?

— Все зависящее? Да ведь это из-за меня они там в заложниках! Если бы я не напился и не слетел с катушек, мы сейчас радовались бы жизни в гостях.

Андрей сочувственно положил руку Броди на плечо.

— Тогда, наверное, самое время все исправить.

— Так вот, Петр, сразу после Рождества Хасан с женой и новорожденным сыном вылетают частным самолетом обратно на Ближний Восток.

Однако в качестве подарка супруге — прощальная роскошь, так сказать, перед нелегкими испытаниями — Хасан забронировал для всей семьи четыре дня в роскошном номере гостиницы на Плазе в Санта-Фе. За малышом присматривают три телохранителя и няня. С ними супруге, наверное, будет не так страшно оставить сына и отправиться разглядывать традиционное праздничное убранство, которым славится город.

Санта-Фе — столица штата Нью-Мексико. В сочельник, в восемь вечера, Хасана с женой повезут на прием в особняке губернатора — пятнадцать кварталов от Плазы. Там перед многочисленными телекамерами он произнесет вдохновенную речь о своих стремлениях на Ближнем Востоке.

Хасан, хоть и мусульманин, избрал именно сочельник для того, чтобы призвать к взаимопониманию и терпимости. Его небывалое красноречие воплотится в рассказе о ребенке мира — да, это его сын, но он символизирует всех детей Палестины. Хасан поведает человечеству, что увозит своего первенца обратно на Ближний Восток — в знак надежды на будущее всех детей региона. Он будет доказывать, что, если народ двух стран действительно любит своих детей, люди добьются прочного перемирия.

Но видишь ли, Петр, Хасан совершенно не учитывает, что в отличие от преданных телохранителей няня подкуплена противниками — теми самыми, которые ни на йоту в перемирии не заинтересованы. Их цель — остаться в кровавом бизнесе подольше, поскольку деньги там крутятся баснословные, ни тебе, ни мне воображения не хватит представить.

Завтра вечером в восемь ноль пять няня отомкнет замки на двух дверях апартаментов. К косяку каждой двери она приклеит полоску липкой ленты, чтобы язычки замков не смогли войти в пазы. Пока Хасан с женой будут на приеме у губернатора, мы войдем в номер, застрелим охрану и схватим ребенка.

Каган подтянулся и встал, ухватившись за край кухонного стола.

— Коул, давай я тебя сменю.

Он отпил еще смеси, приготовленной Мередит, ощущая во рту солено-сладкий привкус. Уже почти остывшая жидкость заструилась по пищеводу. На этот раз желудок принял питье безропотно, не сжимаясь в приступе тошноты.

«Только дай мне сил продержаться», — просил он, сам не понимая, к кому обращает просьбу.

Через темную гостиную Каган подобрался к стоящему напротив окна кожаному креслу. Оттуда выскользнула тоненькая фигурка Коула; Каган, скрипнув кожаными подушками, опустился на его место. Пистолет он уложил на колени и, чувствуя его надежную тяжесть, уставился в темноту за окном.

Немного света давала гирлянда над венком на входной двери. За двумя голыми деревьями едва виднелась койотовая изгородь, ее вертикальные кедровые сучья чернели на фоне снега, однако улица позади почти не просматривалась. Пейзаж как будто сошел с экрана телевизора в комнате Коула, где Бинг Кросби пел «Белое Рождество» — пушистый снег, романтика… если бы не таящаяся в ночной тьме опасность.

Каган вдруг осознал, что мальчик никуда не ушел, так и стоит рядом с креслом. «Испугался пистолета и не может пошевелиться от страха?»

— Мне надо… — стыдливо пролепетал Коул. — Можно, я схожу…

У Кагана отлегло от сердца — значит, это не паника при виде пистолета.

— Лучше в тот туалет, который рядом с постирочной. В коридоре везде ловушки, до других ванных будет сложнее добраться. — Каган сам не помнил, когда в последний раз облегчал мочевой пузырь. Но в туалет не хотелось, и это его беспокоило: получается, обезвоживание от потери крови сильнее, чем он думал. — Потом возвращайся сюда, ладно?

— Смеетесь? Неужели я там один останусь? Ни за что!

— И бейсбольную биту свою прихвати. Держи при себе. — В левом углу Каган приметил тумбу под широкоэкранным телевизором. Вот, значит, где Коул собрался прятаться. — А еще не забывай мысленно репетировать, как заползаешь за эту тумбу и сидишь там тише мыши, если что.

— Может, не придется, — протянул Коул.

— Я тоже надеюсь. Пока все вроде складывается в нашу пользу. Однако, как я уже говорил, шпион не должен полагаться на авось.

— Наверное…

— Наверное что?

— Я, кажется, не хочу быть шпионом, — решился Коул.

— Мне вот сейчас тоже не слишком хочется им быть. — Каган прислушался к удаляющимся по кирпичному полу в сторону кухни неровным шагам мальчика. — Мередит?

— Да? — раздался из-за арки ее негромкий голос.

— Принесите, пожалуйста, малыша сюда и сядьте на пол рядом с ним. Готовьтесь, если услышите, как кто-то ломится в дом, хватать корзину и укрываться в постирочной.

— Если… Может, ничего и не будет.

— Может. Не исключено, что нас ждет обычный тихий сочельник.

Каган все это время не отрывал взгляда от окна, сосредоточенно всматриваясь в изгородь и улицу за ней.

А еще он думал о преследователе, о человеке, с которым поддерживал до этого дня видимость дружбы.

«Ну как, Андрей, удалось мне тебя провести? Прочесываешь окрестности Каньон-роуд? Что будешь делать, когда не найдешь? Вернешься сюда и посмотришь повнимательнее?

Я был частым гостем в твоем доме. Сидел за столом с твоей женой и дочками. Ты меня приглашал праздновать день рождения жены. Как-то даже назвал братом — под градусом, правда, ну да ладно. Даже пушки у нас одинаковые: десятимиллиметровые „глоки“ из той партии, которую мы по наводке Пахана забирали у торговца в Мэриленде. Опробовали там же, на стенде у этого торговца, — по количеству пробитых голов на мишенях счет все время выходил равный.

Ясно, что ты мне никогда не простишь измены и предательства. Будешь искать, пока не отыщешь. Не сегодня, так завтра или позже, но найдешь. Никаких сомнений».

Каган вспоминал задания, выполненные на пару с Андреем. В новом приступе самобичевания вызывал в памяти зверства, которые творил над несчастными людьми, чтобы завоевать расположение Андрея. Однако спас он гораздо больше — благодаря выведанным тайным планам и раскрытым замыслам по контрабанде террористического оружия — гранатометов, пластита, возбудителей инфекций…

И все равно в ушах звучал эхом стук падающих на пол зубов, вырванных у владельца ресторана, а перед глазами стояли сожженные дома и избитые для демонстрации серьезности своих намерений Пахану и Андрею женщины.

«Мередит с Коулом такие же невинные жертвы, как те, которых я спасал, срывая планы мафии. Они в беде из-за меня. Если с ними что-то случится…»

Раздумья Кагана прервал звук спускаемой в туалете воды. В глухой тишине поток обрушился слишком уж громко. Затем раздалось шарканье Коула, возвращающегося в гостиную, — мальчик устроился на полу рядом с выключенной елкой. Царапнула по кирпичам бейсбольная бита.

— Любишь играть в бейсбол?

— Не могу, у меня же нога.

— Тогда зачем тебе бита?

— Папа на день рождения подарил. Надеялся, я вырасту и приспособлюсь как-то, даже с ногой. А я потом и пробовать перестал. Хотя люблю представлять, как отбиваю мяч.

Раздался новый скрип — это Мередит тащила плетеную корзину, чтобы усесться рядом на полу. Каган услышал, как хозяйка приваливается спиной к стене. Малыш коротко захныкал, но тут же умолк.

«Молодец, — похвалил его мысленно Каган. — Не плачь, пожалуйста!»

— Коул, я там под елкой видел подарки…

— Да, вроде есть такие.

— А что бы ты больше всего хотел?

— Чтобы папа перестал пить.

— Я с ним поговорю, когда все это закончится.

Каган намеренно сказал «когда» — этакая ниточка, протянутая в будущее, попытка придать оптимизма.

— Он не послушает, — возразил мальчик.

— Послушает, сам удивишься. Я хорошо умею убеждать. Но вообще-то, говоря о подарках, я имел в виду те, которые под елкой, — может, хочешь какой-нибудь открыть. Праздник у нас или не праздник? Мередит, вы разрешаете?

Она помолчала.

— Да, Коул, действительно открой. Не обязательно ждать до утра.

Но Коул не спешил шуршать бумагой.

— Коул, что же ты? — подзадорил его Каган.

— Как-то сейчас не хочется…

— Понятно. Ну, если передумаешь…

Несмотря на бурлящее в крови предчувствие, веки у Кагана слипались. Упадок сил от кровопотери и боли брал свое.

— Мередит, не могли бы вы сделать кофе? С кофеином, если есть. И с сахаром. Сахар мне бы очень помог.

Он услышал, как хозяйка крадется в кухню.

— Коул, это у вас вертеп? Там, на столе под елкой?

— Вертеп?

— Рождественская сцена. Фигурки Иисуса, Марии, Иосифа. Ослы, ягнята, прочая скотина, которая водится в хлеву. Пастухи.

— Да, тогда это он и есть, — понял Коул. — Только вы забыли про трех царей. Они рядом с пастухами.

— Три царя. Да. Про них забывать негоже. В Евангелии их нет, однако их роль куда более важна, чем большинство привыкло думать.

Кагана одолевала усталость. При этом в ушах стучал пульс, сердце бешено колотилось, выкачивая энергию. Надо было как-то унять легкие, раздувающиеся в бесплотных попытках хватать воздух чаще и глубже, отнимая последние силы.

Тогда он начал дышать в стрелковом ритме: задержать дыхание на три счета, потом медленный вдох на три счета, еще на три счета задержать — и медленный выдох на те же три счета.

А ведь все равно потом придется пить кофе, который пошла готовить Мередит, и снова вгонять сердце в бешеный ритм — потому что иначе, без допинга, адреналин иссякнет и Каган свалится.

«Нельзя, чтобы Мередит с Коулом догадались, какая дрянь со мной творится. Надо их еще как-то отвлечь».

Три царя.

Память вернула его на четырнадцать лет назад, в Промышленную академию Скалистых гор, прикрытие для центра подготовки спецагентов, в котором он обучался. Недалеко от Форт-Коллинза, штат Колорадо. Вспомнилась история, рассказанная одним из наставников, Робертом Макадамом, легендарным руководителем разведсети и, по слухам, бывшим иезуитским священником.

Макадам, в то время уже семидесятипятилетний, обожал находить в самых неожиданных ситуациях и сюжетах шпионский подтекст. Под Рождество он любил встать у камина и, раскуривая трубку, изложить, как он говорил, «подлинную подоплеку рождественских событий».

— Коул, хочешь, я тебе кое-что расскажу? Одну историю. Проникнемся духом праздника.

— Какую историю?

Судя по голосу, Коулу не верилось, что праздничный дух еще можно как-то вернуть.

— Про трех царей, — Каган закусил губу, чувствуя, как припекает немеющую руку под повязкой. — Однако прежде всего надо уяснить, что на самом деле они вовсе не были царями.

— Кем же они были?

— Ты не поверишь.

— В Новом Завете три царя упоминаются один-единственный раз, почти в самом начале Евангелия от Матфея, — начал Каган.

Он не переставал смотреть в окно, пытаясь увидеть, не появится ли там кто, за снежной круговертью.

— Коул, ты когда-нибудь читал в Библии историю появления на свет младенца Христа?

Мальчик промолчал.

— Или, может, слышал в церкви, когда зачитывали эти главы из Евангелия?

— Боюсь, в церкви мы уже давненько не были, — послышался тихий голос Мередит, готовящей кофе на кухне.

— Вряд ли дольше, чем я, — возразил Каган.

Он слукавил, просто чтобы они еще чуть-чуть к нему прониклись. Днем он целый час простоял в соборе Санта-Фе перед рождественской сценой, пытаясь собрать в кучу бешено скачущие мысли и определиться, как же ему быть.

— Про так называемых трех царей там сказано очень мало. Пара десятков предложений. И это поразительно, учитывая, сколько всего про них с тех пор понаписано. Чтобы понять, кто они такие на самом деле, надо помнить, что Евангелие от Матфея создавалось либо на древнееврейском, либо на греческом. За прошедшие столетия его успели перевести на множество других языков. Появлялись разночтения. В английском переводе много веков спустя возникло слово «цари», однако лингвисты, исследующие смысл оригинала, полагают, что вернее было бы называть эту троицу астрологами или волхвами.

Облизнув пересохшие от стресса и обезвоживания губы, Каган прислушался к плеску воды, которую Мередит наливала в кофеварку.

— «Астрологи» — вполне подходящее для них название, ведь они следовали за звездой. Но я предпочел бы называть их волхвами. Ты знаешь такое слово, Коул?

— Нет, что-то не очень.

— Того же корня, что «волшебство» или «волшебник».

Под заинтересованный вздох мальчика Каган подался вперед, присматриваясь к смутной тени, мелькнувшей в пелене за изгородью, однако тут же решил, что это всего лишь обман зрения.

— В Евангелии говорится, что они пришли с востока. Если свериться с картой и представить, что творилось в мире в те времена, станет ясно, что скорее всего «с востока» — это из Персии. В наше время там находится Иран. Про Иран ты слышал, Коул?

— Слышал. Мама с папой смотрят новости по телевизору.

— Эта страна оказала огромное влияние на мировую историю. Сейчас там все непросто — насилие, напряженность. Две тысячи лет назад, впрочем, положение ненамного отличалось. Если вкратце, Персия хотела завладеть окрестными землями, в том числе Израилем, той самой страной, где вскоре суждено было появиться на свет Иисусу. От вторжения в Израиль персов удерживало могущество Римской империи, заявившей свои права на эти земли. Напасть на Израиль означало бы фактически бросить вызов Риму, а это хорошо бы не кончилось. Время от времени персы устраивали набеги на приграничные селения, пытаясь заманить римских воинов в засаду. В общем, у персов не хватало мощи на массовую атаку, поэтому они избрали другую тактику, старую и надежную, гораздо более действенную, чем открытое сражение. Они заслали шпионов.

— Шпионов? — переспросил Коул.

И снова Каган сдвинул брови и прищурился, пытаясь разглядеть мелькнувшую по ту сторону изгороди смутную тень. Однако стоило ему напрячь глаза, как тень тут же растворилась в снегопаде, будто мираж.

— Волхвы были священниками, обладающими огромным политическим весом. В современном Иране их можно было бы приравнять к духовным лидерам, аятоллам. Сегодня мы часто слышим это слово в новостях, а тогда, в древности, волхвы обладали тайными, не каждому доступными знаниями — можно сказать, магическими.

В Евангелии от Матфея не названо точное число волхвов, проникших в Израиль. Традиционно считается, что три — по количеству даров, поднесенных младенцу Иисусу. Да и по обстоятельствам было бы глупо отправляться в путь большим отрядом. Чем меньше народу, тем лучше: излишнее внимание им было ни к чему.

Из кухни потянуло запахом кофе, и рот у Кагана наполнился слюной.

— Коул, какая еще картина приходит тебе на ум, когда ты слышишь о волхвах? Кроме рождественской сцены?

— Ну, по телевизору или на рисунках, что я видел, они едут на верблюдах вслед за большой яркой звездой.

— Правильно. Некоторые теории утверждают, что это могла быть комета или скопление планет — такое тоже бывает, и тогда они светятся ярче обычного. Или это все же была звезда — вспыхнувшая, взрывающаяся. В любом случае загвоздка одинакова для всех гипотез: как думаешь, в чем трудность, когда следуешь за звездой?

Коул погрузился в раздумья.

— Звезды не стоят на месте.

— А ты наблюдательный! Молодец.

— Я раньше не замечал, когда мы жили в Лос-Анджелесе. Там всегда столько огней, что неба почти не видно. А здесь небо ясное, все-все можно разглядеть. У меня даже любимое созвездие есть — Орион. Это которое похоже на меч. Но он куда-то путешествует все время, я его в разных местах нахожу.

— Именно. Небесные тела перемещаются по небосводу — если не считать нескольких так называемых неподвижных звезд, как Полярная например. Скорее всего, на Полярную звезду волхвы и держали курс, пересекая пустыню. Ни комета, ни скопление планет, ни вспыхнувшая звезда не могли указывать им путь, поскольку их яркий огонь гулял бы по небу всю ночь. Иногда оказываясь прямо над головой или даже позади, то есть в противоположном направлении. Так и блуждали бы они в пустыне до самой смерти. Только чудо могло бы удержать обычную звезду на одном месте в течение всей ночи, чтобы она стала путеводной. Нет, чудо не исключено — однако рассказ не об этом. И тогда, Коул, возникает следующий вопрос: если звезда ни при чем, зачем же волхвы шли по ночам?

— Чтобы не страдать днем от жары.

— Хорошо.

— Только мы недавно в школе проходили климатические зоны, ледниковый период и все такое — выясняли, происходят в климате изменения или это все слова. И нам учитель сказал, что в те времена в некоторых пустынях было еще не так жарко, как сейчас.

— Я об этом тоже читал, — Каган не отрывал глаз от снегопада за окном. — А значит, будем исходить из того, что пересекать пустыню днем было тогда менее опасно, чем в наши дни. Тогда давай поищем еще причину, по которой волхвы предпочли именно ночные переходы. На верблюдах. По меньшей мере месяц. При том, что в темноте верблюд может споткнуться и переломать ноги. Опасность очень велика. Так в чем же преимущество ночных путешествий?

Коул не догадывался.

— Учитывая, что дело происходит в военные времена… — подсказал Каган.

— Хотели скрыться от римских воинов?

— Коул, ты точно не хочешь быть шпионом? В яблочко! Волхвы шли ночью, потому что у них было тайное задание и они не хотели попасться на глаза римлянам.

— У микрофона сзади булавка, — инструктировал Андрей. — Я ее цепляю к воротнику вашего пальто. Настроен на постоянную передачу. Я услышу все, что скажете вы, и многое из того, что будут говорить окружающие. Иногда я вам буду давать указания в наушник.

Андрей закрепил приемник за левым ухом Броди.

— Неужели преступник не заметит?

Губы у Броди тряслись — вряд ли только от холода.

— Как можно дольше не снимайте шапку и не поднимайте «уши». Рано или поздно вам, конечно, придется ее снять, но наушник очень мал и окрашен в телесный цвет, его и днем-то не сразу разглядишь. А в доме весь свет погашен, и я вам гарантирую: включать он ничего не будет.

— Теперь даже елку и телевизор вырубили, — подтвердил Михаил, наблюдающий из укрытия.

— В микрофон и в наушник вставлены крохотные батарейки, — продолжал Андрей. — Подпитываются от вот этого приемника-передатчика, который обычно крепится на поясе. Но если преступник вас обыщет — а скорее всего, так он и сделает, — устройство будет обнаружено даже в темноте, поэтому надо прятать где-то еще. Лучше всего — в перчатку. Снимете их на подходе к дому и куда-нибудь положите, когда окажетесь внутри. Вашу аппаратуру я настроил на отдельную частоту, чтобы вы не отвлекались на наши переговоры с участком. Давайте проверим, как работает. Детектив Грант, отойдите подальше и скажите что-нибудь в микрофон.

Яков удалился, и тут в наушнике у самого Андрея рявкнул голос, Якову не принадлежащий.

Пахан был вне себя.

— Клиенты думают, я вообще не собирался доставлять груз, только деньги взял! Думают, я их наколоть решил и продаю ребенка на сторону!

На заднем фоне что-то грохнуло. Раздался крик с арабским акцентом:

— Хочешь, чтобы я тебе пальцы отрубил? Уши?

— Яйца! — пригрозил другой араб. — Мы тебе их в глотку затолкаем. Так поступают у нас с кидалами.

Андрей посмотрел на Броди, стараясь не выдать выражением лица, что у него творится в наушнике.

— Меня как раз вызывают… Простите.

Поскольку про микрофоны Броди уже знал, разыгрывать спектакль с сотовым, как Андрей делал в толпе на Каньон-роуд, не было нужды. Однако телефон ему все равно понадобился — по другой причине.

Достав сотовый из кармана и откинув крышку, он повертел его в руках и как бы случайно уронил в снег.

— Ах ты!

Андрей зашарил в снегу, продолжая цирк. Тонкие кожаные перчатки моментально заледенели. Наконец он поднял запорошенный снегом аппарат, стряхнул белые хлопья, демонстративно потыкал кнопки и, сдвинув брови, уставился на экран.

— Плохо дело.

— Не работает? — клюнул Броди.

— Снег, наверное, попал. Не одолжите мне ваш?

Взяв у Броди сотовый, Андрей набрал номер и отошел чуть в сторону, притворяясь, что говорит по телефону, хотя на самом деле общался с Паханом через микрофон на куртке.

— Это ты звонила?

— Что еще за фокусы? — взревел голос Пахана в наушнике.

Бесится.

— Так надо. Потом объясню.

— Ты слышал, что я говорю? Клиент меня обвиняет в кидалове! Но я твои косяки на себя брать не буду, с какой стати я должен быть крайним? Имей в виду, я тебя сдам с потрохами.

Андрей едва сдерживался.

— Скажи, что до полуночи груз будет у них.

— Гарантируешь?

— Когда доставим, требуй бонус.

— Отвечай! Гарантируешь или нет?

Щеки Андрея полыхали жаром, несмотря на мороз. Однако он умудрялся не повышать голос и не сорваться. Чудом.

— Да, черт дери. А теперь дай мне поработать.

И притворился, что нажимает на телефоне отбой.

— Что такое? — встревожился Броди.

— Семейные проблемы. Не только у вас в семье нелады.

Тут раздалось бормотание Якова: «Проверка! Раз, два, три, четыре».

Броди прижал пальцем капсулу в левом ухе.

— Слышу!

Яков вернулся, и Андрей спросил:

— Детектив Грант, как микрофон мистера Броди? Работает? В вашем наушнике слышно было?

— Да, четко.

— Отлично.

Под шумок Андрей сунул сотовый Броди к себе в карман.

Броди не заметил.

— Так, хорошо. Теперь давайте прорепетируем, что нужно сделать.

В запорошенных снегом куртках они спустились по лестнице, прошли мимо лифта по коридору гостиницы к бронированной двери.

Шли впятером — Андрей, Каган, Яков, Михаил и Виктор, долговязый парень, совсем недавно из России. Каган с ним почти не пересекался, так, пару-тройку раз. Андрей вставил в прорезь электронный ключ, похожий на пластиковую карту. Замок едва слышно щелкнул и открылся.

В кожаных стрелковых перчатках, чтобы не оставлять «пальцы», Андрей повернул дверную ручку. Стараясь не привлекать внимания, они с напарниками вошли в гостиницу через разные двери, согласовывая действия по переговорным устройствам. Мимо камер наблюдения проходили с опущенной головой. И теперь тоже спрятали лица, шагая мимо последней вызывающей опасения камеры.

За дверью продолжался коридор. По левую сторону тянулись двери с номерами. Приветливая и стильно одетая красавица администратор улыбнулась им из-за стойки, обозначавшей переход в особую, эксклюзивную часть гостиницы.

— Снег все не кончится никак? — прокомментировала девушка, кивнув на тающие звездочки, украшающие куртки вошедших.

— Идеальный вечер для прогулок. Романтика, — подтвердил Андрей.

— На Каньон-роуд ходили? — восхищенно тряхнула рыжими кудрями красавица.

— Да. Впечатляет!

— В сочельник все туда стекаются. Самое популярное зрелище. Да и в остальное время тоже. Рада, что вам удалось побывать. Могу я чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо.

— Вы, наверное, заселялись не в мою смену. Кажется, я вас раньше не видела.

— Я вас тоже не припомню. Зашли вот в номер за подарками, которые будем вручать в гостях.

— Что же, приятно вам провести время!

— Постараемся.

Как всегда в сочельник, из номеров не доносилось ни звука — все разошлись гулять по городу, ужинать, любоваться видами, а кто-то слушать мессу в находящемся неподалеку соборе. Но даже не рискуя обзавестись ненужными свидетелями, мешкать все равно было нельзя.

Пока внимание красавицы администратора была занято Андреем, Михаил зашел сзади и, воткнув девушке в шею шприц для подкожных инъекций, нажал плунжер.

— Ой! Что вы…

Яд действовал мгновенно. По телу девушки прошла дрожь, и через пять секунд она кулем повалилась на стойку.

Остальные сняли уличные перчатки, под которыми скрывались тонкие латексные. Следуя тщательно отработанному плану, Михаил взял со стойки служебный ключ и, вернувшись в начало коридора, открыл им дверь в подсобку. Каган с Яковом подхватили мертвую девушку и отнесли туда, а дверь, выходя, захлопнули за собой. Замок защелкнулся автоматически.

Андрей с Виктором тем временем поднялись по изогнутой лестнице, ведущей к трем дверям в апартаменты объекта.

Остальные поднялись следом.

Андрей кивнул, посмотрев на часы. Все идет по плану. Шесть минут назад, ровно в двадцать ноль-ноль, они стояли под снегопадом в толпе туристов на Плазе, наблюдая, как Хасан с женой и четырьмя сопровождающими усаживаются в лимузин, который должен доставить их на прием в особняке губернатора Нью-Мексико. В двадцать один ноль-ноль Хасан появится перед телекамерами и произнесет первую из череды пламенных речей, посвященных новорожденному младенцу мира и своим чаяниям насчет Ближнего Востока.

Однако непосредственно перед началом речи супруга Хасана обнаружит, что ей звонят на сотовый. И она ответит, потому что на дисплее высветится знакомый номер — няни малыша. Но голос в трубке будет незнакомый, мужской. И он в подробностях распишет, что случилось с младенцем, прозрачно намекая, что если Хасан любит своего сына, то отменит речь.

И все последующие тоже.

Каган смотрел в окно, пытаясь отличить от игры воображения мелькающие в зыби снегопада тени.

«Кто-нибудь один попробует отвлечь меня с главного входа, — прикидывал он. — Наверное, Андрей. Я с ним много раз в засадах сидел, он всегда так делает. А Михаил с Яковом тем временем пролезут по бокам.

Только странно, что они до сих пор медлят. Может, все-таки удалось их одурачить? Времени-то уже много прошло. Неужели удалось? Тогда они до сих пор прочесывают окрестности Каньон-роуд».

Малыш захныкал.

— Мередит! — позвал Каган.

— Ничего страшного, наверное, опять приснилось что-то.

— Чем-то он недоволен, судя по голосу.

— Я ему приложила мизинец к губам. Сосет. Притих пока.

— Нельзя, чтобы он плакал.

— Он хороший мальчик. Плакать не будет.

На Мередит Каган не смотрел. Придерживая пистолет на коленях, он прилип взглядом к заоконному пейзажу.

И продолжил рассказ, успокаивая и отвлекая Мередит с Коулом, а заодно чтобы самому не отключиться от потери сил.

— В те времена столицей Израиля был Иерусалим. Правил там римский наместник Ирод, называвший себя царем иудейским. И был он самым настоящим параноиком. Сорока годами ранее его уже свергали с престола, и он был вынужден бежать, покинуть Израиль. Римляне нанесли заговорщикам ответный удар, послав тысячи закаленных в суровом бою воинов, чтобы вернуть Ироду трон. После этого царь подавлял в зародыше любой бунт — вплоть до того, что казнил одну из собственных жен, ее мать и нескольких своих сыновей. И тут на рассвете дозорные с восточной стены Иерусалима докладывают, что к городу приближаются трое неизвестных на верблюдах. Судя по тому, с каким достоинством держатся, — люди важные. У ворот они назвались священниками, совершающими богоугодное паломничество, и попросились засвидетельствовать свое почтение Ироду. Как думаешь, Коул, что на это сказал Ирод?

— Ему, наверное, не понравилось, что они нагрянули без предупреждения?

— Еще бы. Тем более из страны, которая была тогда ближайшим и самым сильным противником Израиля. Рассвирепевший Ирод потребовал объяснений у стражи. Каким образом волхвам удалось пройти незамеченными до самых стен Иерусалима? Почему римские воины их не перехватили? О какой охране может идти речь, если чужестранцы свободно разгуливают невидимками по пустыне? Я уже говорил, что волхвы считались обладателями тайного знания и волшебной силы. Оказавшись перед Иродом, они рассказали ему про удивительную звезду, которая привела их в Иерусалим. Ирод пришел в изумление: «Звезда? Какая еще звезда?» — «Звезда, предвещающая рождение нового царя иудейского», — ответствовали волхвы.

Каган услышал шаги — это Мередит несла кофе. Он хотел напомнить ей, чтобы пригнулась, но обошлось без напоминаний. Согнувшись, чтобы не видно было снаружи, хозяйка подобралась к самому креслу.

— Спасибо.

Придерживая пистолет правой рукой, Каган поднес чашку к губам негнущейся левой, стараясь не обращать внимания на боль. Подул на дымящуюся жидкость, потом отпил, вдыхая аромат и ощущая вкус сахара.

— Там вода в кастрюле кипит, — заодно доложила Мередит.

— Хорошо. Пусть кипит. Если мало останется, налейте еще.

Каган не отрывал взгляда от окна. Мередит, судя по звукам, отползла и села рядом с малышом.

— На чем я остановился, Коул?

Каган помнил и сам, но ему надо было поддерживать интерес мальчика.

— Ирод и звезда.

— Да, точно. — Каган пересказывал историю теми же словами, что когда-то слышал от старого руководителя разведсети. — В то время весь иудейский и римский мир верил, что вот-вот сбудутся древние пророчества, на свет появится некто необыкновенный и перевернет весь ход истории. В Книге пророка Даниила из Ветхого Завета, за сотни лет до описываемых событий, Даниилу является видение небесного знака, возвещающего приход таинственного властителя, который получит новое вечное господство. Немало было и других схожих предсказаний. Даже у римских историков того времени — у Светония и Тацита — упоминаются пророчества об израильтянине, который будет править миром. Согласно Вергилию, одному из великих римских поэтов, дитя спустится с неба, вероятно, из созвездия Девы, — и на земле наступит золотой век.

— Получается, он имел в виду Деву Марию? — озадаченно проговорил Коул.

— Можно найти и другое объяснение. Предположим, Вергилий хотел подольститься к какой-то влиятельной персоне, политику, например, чья жена как раз должна была родить ребенка, — и вот Вергилий восхвалял ее доблесть. Дитя станет божественным провозвестником мира на земле, который предсказывал в своем стихотворении Вергилий. Возможно, он даже подразумевал самого императора римского. Пророчества можно объяснять по-всякому, речь не об этом. Главное, что две тысячи лет назад люди в них верили — искренне. Ирод уж точно верил. Услышав о необыкновенной звезде, он пришел в бешенство, созвал своих священников, требуя ответить, что они думают о сказанном волхвами. «Во многих пророчествах действительно упоминается звезда», — подтвердили священники. «А там не говорится, где именно будет рожден новый царь?» — заорал в ярости Ирод. «Да, говорится», — ответили священники и процитировали древнее писание, гласившее: «А ты, Вифлеем, не так уж мал и незначителен, ведь станешь ты родиной нового правителя израильского». «Вифлеем…» — протянул Ирод. Не забывай, Коул, это был властолюбивый злодей, у которого не дрогнула рука убить собственных сыновей, когда он заподозрил их в заговоре. Как думаешь, что он должен был сделать, узнав о новом сопернике? Ему шел восьмой десяток, он отчаянно боялся упустить власть. Пусть даже он будет покоиться в могиле, когда ребенок подрастет настолько, чтобы действительно считаться соперником, дело не в младенце, а в его поклонниках. Если намечается переворот, Ирод должен любой ценой пресечь его, и как можно раньше. Коул, а как ты думаешь, что происходило на самом деле?

— Не понимаю.

— Волхвы были шпионами. С каким заданием они шли? Подумай. Возникли у стен города как по волшебству, стали рассказывать байки о чудесной звезде и новорожденном сопернике… Зачем было выкладывать все Ироду?

— Ну… Он явно разозлился.

— И? Какой отсюда вывод?

— Наверное, этого они и добивались — разозлить Ирода?

— У тебя определенно есть шпионская жилка. Опираясь на пророчества и свою репутацию кудесников, обладающих тайными знаниями и умением заглядывать в будущее, волхвы запустили механизм, который должен был выбить у Ирода и его приспешников почву из-под ног.

— Выбить почву?

— Разрушить. С шпионской точки зрения тактика блестящая. Ирод бросит все силы на искоренение признаков воображаемого бунта и охоту на таинственного младенца, вести о котором начнут поступать со всех концов царства. У Ирода ни на что другое просто внимания не хватит. И тогда Персия ударит на границе, а распылившаяся на пустую беготню защита Израиля ослабнет и развалится изнутри. Римляне даже наказать никого не смогут, потому что падение Израиля произойдет по вине самого Ирода.

— Да, точно! — восхищенно проговорил Коул. — Они сделали то, чего не могла бы добиться армия в открытом бою.

— Это если бы план сработал. Но Ирод наглядно продемонстрировал свое хитроумие, благодаря которому и продержался на троне столько лет. Он догадывался о возможной западне. Нет, подозрение пало не на волхвов. Раз уж его собственные священники подтвердили их пророческие способности…

Тревогу Ирода вызывал Вифлеем, город, лежащий всего в восьми милях к югу от Иерусалима, на богатых плодородных землях, где у народа водилось достаточно денег, чтобы организовать восстание. Мало того, город угнездился среди холмов, где легко обороняться, но трудно идти на приступ. Настораживала и близость к Иерусалиму — повстанцам ничего не стоит организовать набеги на столицу.

В гневе Ирод уже хотел послать своих воинов, чтобы прочесывали Вифлеем, пока не найдут и не казнят проклятого младенца. Однако вовремя спохватился, что может, наоборот, спровоцировать бунт, вместо того чтобы подавить в зародыше. И тогда он решил сменить тактику, выдвинув настолько неожиданную мысль, что даже волхвы оказались застигнутыми врасплох.

Он попробовал сделать так, чтобы они, сами того не ведая, шпионили на него. «Это удивительное дитя, с необыкновенной судьбой, — сказал он. — Продолжайте свой путь. Ступайте в Вифлеем. Пусть звезда приведет вас к спасителю, как гласит пророчество. Поклонитесь ему. А потом возвращайтесь сюда и укажите мне, где он, чтобы я тоже мог пойти к нему на поклон».

Классика жанра. Волхвы настолько убедительно сыграли свою роль, что Ирод даже не заподозрил в них врагов. Они стали, как принято говорить у разведчиков, «двойными агентами» — это шпионы, которые якобы состоят на службе у одних, а на самом деле работают на противника.

Наверное, на юг, к Вифлеему, они шли страшно довольные собой. Ирод им доверился, теперь можно наплести ему все, что угодно. Получится даже лучше, чем планировалось изначально: Ирод будет гонять войска туда-сюда по всему царству, тратя драгоценные силы на охоту за призраком… Но тут в Вифлееме произошло нечто такое, что нарушило все планы и расчеты.

— Что же? — не удержался Коул.

— Волхвам пришлось убедиться, что сказка, которую они скормили Ироду, на самом деле — чистая правда.

— Вы поняли, что надо делать? — уточнил Андрей у Броди. — Разузнать как можно больше. Старайтесь говорить естественно, чтобы преступник не догадался, что мы слушаем. Особенно нас интересует, где он устроил ловушки.

— Да, — начал Броди, — но…

— Решили пойти на попятный? Бросаете жену и сына одних? Уже не жалеете о том, что натворили, и не хотите загладить вину?

— Что вы! Видит Бог, я в жизни так не раскаивался.

— Значит, докажите своей семье. Вдруг вам удастся убедить преступника, что нас тут нет, ему ничего не грозит и ваших родных можно спокойно отпускать.

— Но…

— Если не хотите вызволить семью, я пойму, — сменил тактику Андрей. — Кому охота подставлять шею? Своя рубашка ближе к телу, как говорится. Ладно, я что-нибудь придумаю, когда снайперы спецотряда пойдут на штурм.

— Снайперы? Нет, боже, только не это!

— Мистер Броди, нам особо выбирать не приходится.

— Хорошо, хорошо. Я пойду.

— Точно? Не передумаете?

— Я же сказал: пойду!

— Тише, не кричите, а то преступник услышит.

— Простите. Слишком все…

Андрей успокаивающим жестом положил руку на плечо Броди.

— Семья будет вами гордиться. Вот что главное. Теперь пара мелочей напоследок: дайте мне ключи.

— Ключи? Зачем?

— В гараже есть машины?

— Есть, «рейнджровер».

— Преступник может попытаться его угнать. Каньон-роуд ведь уже разблокировали. Такую возможность он упускать не станет.

Броди передал Андрею ключи.

— Если Каньон-роуд уже открылась, почему до сих пор нет спецотряда? Столько времени прошло!

— Хороший вопрос. Сейчас позвоню в штаб, узнаю.

Андрей вытащил сотовый Броди, откинул крышку, начал нажимать кнопки — и снова сделал вид, что не удержал. Телефон скользнул в снег.

— Вот зараза! — ругнулся Андрей. — Надо было перчатки потеплее надеть. Руки совсем задубели, пальцы не гнутся.

Он принялся шарить в снегу. Выудив наконец телефон из сугроба, он смахнул снег и еще раз якобы попробовал набрать номер.

— Вот ведь блин! Теперь и этот не работает… — Андрей не хотел, чтобы вместе с Броди в дом попал телефон. Петр его обязательно обнаружит и воспользуется. — Мне очень жаль. Боюсь, придется одолжить сотовый вашей жены.

— Одолжить… — Броди напрягся. — Что тут делается?

— Не волнуйтесь. Вам компенсируют, выпишут новый в полицейском участке, — пообещал Андрей.

— Как вы сказали, вас зовут?

— Я не представился. Детектив Паркер.

— Ваши микрофоны с наушниками, по идее, как раз и нужны для того, чтобы договариваться со штабом? Зачем тогда вам телефон жены? Мне… Мне все это не нравится. Покажите значок.

— Значок?

— И вы все тоже. Покажите удостоверения.

— Я же просил вас: потише, — нахмурился Андрей. — Удостоверение под курткой. — Он демонстративно отряхнул снег с переда. — Прикажете мне промерзнуть до костей, только чтобы вы…

Броди сделал шаг назад.

— Куда вы, мистер Броди?

Тот развернулся, собираясь кинуться прочь по узкому проулку, но Андрей сильно толкнул его в спину и опрокинул в снег. А потом припечатал коленом к земле, не давая поднять голову. Броди ткнулся лицом в сугроб, и сильная рука Андрея макнула его туда носом еще глубже.

Броди забарахтался, задыхаясь, но Андрей, не обращая внимания, продолжал нажимать ему на затылок.

— Слушай меня, — зашептал он Броди в самое ухо. — Или ты делаешь, как я говорю, или я тебя утоплю в этом сугробе. Чувствуешь, как снег залепляет ноздри? Он уже тает. Ты вдыхаешь воду. Скоро начнешь давиться.

Броди сотрясал кашель, едва слышный сквозь слой снега. Спина выгнулась — насколько можно было. Грудная клетка ходила ходуном.

— Слушаешь? — негромко поинтересовался Андрей, нажимая чуть сильнее. — Хочешь умереть в сугробе в самый сочельник? Или предпочтешь провести праздники с женой и сыном?

Броди, кашляя, пытался что-то сказать.

Сунув руку ему под шапку, Андрей дернул Броди за волосы, рывком приподняв голову. На щеках налип снег. Броди пытался откашляться, но Андрей зажал ему рот, чтобы не слышно было.

— Как зовут твою жену и сына? — вполголоса спросил Андрей.

Руку ото рта жертвы он уже убрал, вместо этого приставив к виску дуло «глока».

Все усы Броди были в соплях.

— Мередит. Жену зовут Мередит. А сына… Коул.

— Хорошие имена. И люди они, наверное, хорошие. А?

— Да.

— Ты их любишь, Тед?

Край глушителя врезался Броди в висок, оставляя след. Андрей представил, какой твердой и холодной должна ощущаться сталь.

— Люблю? — выдавил Броди. — Конечно.

— Докажи им, Тед. Докажи, что любишь Мередит и Коула. Докажи, как раскаиваешься, что поднял руку на жену. Это твой шанс стать героем. Спаси их. Спаси свою семью, Тед.

— Да, — Броди дрожал. — Я все сделаю ради них.

— Тогда уговор остается в силе. Ты идешь внутрь. Смотришь, где какие ловушки. Расспрашиваешь. Мы слушаем разговоры. И узнаём, чего ждать.

— Мередит и Коул…

— Мы не трогаем тех, кто нам помогает, Тед. Да, мне тут кое-что на ум пришло… — У Андрея мелькнула пугающая догадка. — В доме есть компьютер? Мог преступник послать письмо с просьбой о помощи?

— Там пароль стоит.

Андрей выдохнул с некоторым облегчением.

— Хорошо. Я предупрежу тебя, прежде чем мы войдем. У тебя будет время подготовиться. Главное для вас с семьей — лечь на пол. А мы только проучим нашего приятеля, вернем себе то, что он забрал, и уйдем. Все, вы с женой и сыном можете жить долго и счастливо.

— Если бы…

— Он похитил кое-что очень ценное. И ты должен позаботиться о том, чтобы мы получили похищенное назад живым.

— Живым?

— Это ребенок.

— Ре… Какой еще ребенок?

— Это тебя не касается, Тед. Когда увидишь младенца, заговори о нем. Скажи мне, где он. И когда мы проникнем внутрь, позаботься, чтобы его не задело.

— А как же мои родные?

— Я ведь сказал: главное — сразу лечь на пол. И все будет в порядке — и с тобой, и с женой, и с сыном. Мы уйдем. Семья будет обязана тебе жизнью. Ты станешь для них героем. Твоей жене ничего не останется, кроме как простить обиду. Понимаешь, Тед? Тебе все ясно?

Каган с Андреем, Михаилом, Яковом и новичком Виктором стояли в коридоре перед тремя закрытыми дверьми. Из-за средней двери доносился приглушенный шум телевизора, больше никаких звуков не слышалось. Все остальные постояльцы, вероятно, разбрелись гулять и наслаждаться праздничной атмосферой.

Чувствуя прилив адреналина, Каган сумел разобрать в телевизионном бормотании только девичий голос, спрашивающий кого-то, настоящий ли он Санта-Клаус. В ответ глухой баритон подтвердил, что да, настоящий.

Как раз за средней дверью должны были находиться трое охранников.

Стараясь дышать ровно и размеренно, Каган смотрел, как Андрей вытаскивает из кармана сотовый, поставленный на виброрежим. Андрей дожидался звонка из апартаментов, от няни. Отвечать на звонок он не будет, достаточно, чтобы телефон просто завибрировал.

Ну и еще, чтобы звонок поступил именно от няни. Это будет означать, что она подготовила левую дверь, наклеив полоску пластыря на щель напротив язычка в замке, чтобы тот не смог защелкнуться. С правой дверью проделано то же самое.

К этому времени она уже должна была унести малыша и улечься с ним в ванну.

Стенки ванны не настолько толстые, чтобы их не пробила пуля, но, впрочем, пули в ту сторону полететь не должны. Однако на всякий случай за полученную от противников Хасана мзду няня уляжется в ванне спиной к запертой двери, прикрывая собой младенца как живым щитом.

Едва слышно зажужжал телефон у Андрея, и тот глянул на дисплей, удостовериться, что звонит тот, кто должен. Кивнув остальным, он убрал сотовый и вытащил из кармана «глок».

Каган с напарниками тоже вытащили пистолеты. Стволы заканчивались глушителем.

Каждый отодвинул затвор, убеждаясь в наличии патрона в патроннике. Перед началом миссии они уже проделывали это неоднократно, однако по навязчивой стрелковой привычке продолжали перепроверять снова и снова.

У Кагана вспотели ладони в латексных перчатках.

Повинуясь последнему кивку Андрея, команда разделилась: Каган с Михаилом встали у правой двери, за которой, как им объяснили, обычно отдыхала няня, когда младенцем занималась жена Хасана. Яков с Виктором отправились к дальней левой, а Андрей — любитель вызывать огонь на себя — замер перед средней.

Выждав секунду, он громко постучал, без сомнения заставив охранников по ту сторону встрепенуться. Каган уперся ладонью в правую дверь, и Яков синхронно повторил его жест, коснувшись левой.

Дверь подалась не сразу, и за краткий и тревожный миг Каган успел подумать, что, может, наклеенная няней полоска пластыря не сработала, но тут Андрей повторно постучал в средний номер, погромче, Каган надавил сильнее, и дверь отворилась. Михаил немедленно направил туда ствол пистолета, на случай если в комнате кто-то есть.

Андрей в третий раз грохнул кулаком в среднюю дверь, объявив громким голосом: «Уборка помещений!», а Каган с Михаилом тем временем ворвались в правую комнату. Няня свое обещание выполнила, межкомнатная дверь была оставлена открытой. Каган, притворившись, что ему мешает кровать, пропустил Михаила вперед, и тот, согнув колени, выстрелил вверх и вперед, целя в голову и грудь тех, кто находился в средней комнате.

Из-за глушителя выстрелы прозвучали едва слышными щелчками, по комнате начал распространяться едкий пороховой запах. Каган поспешно подскочил к Михаилу и, пальнув повыше, поразил выстрелами охранников, которые на самом деле были уже мертвы. Показавшиеся в противоположном дверном проеме Яков с Виктором тоже, пригнувшись, стрельнули вверх, целясь под таким углом, чтобы не попасть под перекрестный огонь.

Трое телохранителей истекали кровью, со стонами скорчившись на полу. Последний повалился на двоих напарников, упавших раньше.

Шагнувший в комнату Михаил контрольно добил каждого охранника выстрелом в голову.

Тогда Каган пробежал обратно к распахнутой им двери в коридор и махнул Андрею, показывая, что можно заходить. Когда тот пронесся мимо, Каган сорвал с дверного косяка полоску пластыря. Теперь замок снова сможет защелкнуться. Закрыв дверь, он повернул задвижку, запирая ее наглухо, и вслед за Андреем вернулся в среднюю комнату, где уже бил в ноздри густой медный запах крови.

Перешагивая через тела убитых охранников, они соединились с остальной командой в третьей комнате, наружный вход в которую Яков тоже закрыл и запер на замок.

Андрей постучал в дверь ванной: три стука, затем два, затем один, сигнализируя, что можно выходить.

Короткая заминка, и дверь открылась. Перед Каганом предстала палестинка. Под чадрой трудно было разобрать, сколько ей лет и как она выглядит, но темные выразительные глаза смотрели встревоженно. Волосы няни прятались под черным покрывалом, мешковатое черное платье довершало облик.

На руках няня держала арабского малыша в синих ползунках, завернутого в одеяльце.

Испуганный взгляд женщины скользнул мимо Андрея с напарниками в глубь средней комнаты.

— Уже все, — пояснил Андрей.

Няня поняла, на это ее английского хватило.

Андрей протянул ей пухлый конверт.

— Оставшаяся часть денег. А теперь давайте ребенка.

Женщина при виде конверта нахмурилась, будто жалея, что согласилась во всем этом участвовать.

— Забирайте деньги, — настаивал Андрей. — Вы их заработали. И уезжайте куда-нибудь подальше.

Женщина мешкала.

— Виктор, — велел Андрей, — забери у нее ребенка.

Виктор перехватил младенца, и тот заерзал в непривычно неласковых руках.

Няня проводила его тревожным взглядом.

— Не волнуйтесь. С ним все будет в порядке, — успокоил Андрей.

Дождавшись, пока женщина возьмет конверт, Яков пустил ей две пули в грудь и одну в голову. Она опрокинулась навзничь и повалилась на белый кафель ванной. Яков, перешагнув через ручеек крови, выдернул конверт из безвольной руки.

— Следующей части рассказа в Евангелии от Матфея нет, — продолжал Каган. — О том, что римский император приказал провести перепись населения, говорится в Евангелии от Луки.

Он отпил кофе. Бодрящая горячая жидкость заструилась по пересохшему языку в горло. Правую руку Каган не отнимал от лежащего на коленях пистолета.

— Перепись была важна по многим причинам. Во-первых, на ее основе вычислялись налоги, которыми Римская империя облагала Израиль. А во-вторых, она вынуждала иудеев пускаться в путь, иногда очень далекий, тем самым напоминая, что они в полном подчинении императора.

— А зачем им было куда-то отправляться? — не понял Коул.

— Каждая семья должна была отметиться согласно своему племени — у иудеев это называлось «колено», — тому, к которому принадлежал супруг. А для этого надлежало прибыть в город, изначально связанный с данным племенем. Тут наш рассказ и переходит к Марии и Иосифу. Жили они к северу от Назарета, однако Иосиф принадлежал к колену Давидову, а родиной Давида был Вифлеем, расположенный в семидесяти пяти милях к югу. Марии с Иосифом предстоял тяжкий путь через горы и долы. А Мария к тому же была на большом сроке беременности, и это означало, что путь затянется, потому что передвигаться нужно будет осторожнее. В результате, когда они наконец прибыли в Вифлеем, там уже скопилось много народу, и остановиться на ночлег Марии с Иосифом оказалось негде. «Не было им места в гостинице», — говорится в Евангелии от Луки.

В темноте Каган допил кофе и наклонился поставить чашку на пол, стараясь не обращать внимания на боль в раненой руке. При этом он ни на секунду не отрывал взгляда от окна, где за густеющей пеленой снега едва виднелся размытый силуэт изгороди.

— Марии с Иосифом пришлось устраиваться на ночлег в хлеву. Там Мария родила, и младенца некуда было уложить, кроме как в ясли. Это такая длинная кормушка для скота. Если когда-нибудь попадешь в Вифлеем, Коул, увидишь, что в качестве места рождения Иисуса туристам показывают пещеру. Может, так оно и было. В Вифлееме много известковых холмов, так что в древности хлева и конюшни вырубали прямо в склоне. Мне версия с пещерой нравится, как-то пещера в плане обороны понадежнее, чем просто хлев.

У вас в рождественской сцене волхвы приветствуют Марию, Иосифа и новорожденного Христа прямо в хлеву. Однако это не совсем так. У Матфея сказано, что волхвы обнаружили младенца Христа с матерью в доме. Эти и другие подробности указывают на то, что прибыли они уже спустя некоторое время после появления Иисуса на свет.

По прибытии в Вифлеем они принялись выполнять поручение Ирода, расспрашивая о новорожденных детях и выясняя насчет необычных обстоятельств, сопутствующих появлению кого-либо из них на свет. Если хотите знать мое мнение, меньше всего они ожидали получить подтверждение собственноручно сфабрикованной байки. Они-то собирались слить Ироду дезинформацию, подкрепленную подходящими подробностями. Поэтому весть о младенце, рожденном в хлеву, волхвы сочли более чем подходящим штрихом к своей легенде: великий царь, явившийся миру в нищете и убожестве. Алчный Ирод от такого противоречия будет вне себя.

Однако, продолжив расспросы (чтобы обвести Ирода вокруг пальца, легенду надо было выстроить тщательно), волхвы узнали о еще одном необычном обстоятельстве, которое заставило их самих полностью изменить мнение.

— И что это было? — не удержался Коул.

— Обстоятельство касается другой группки в рождественской сцене. Ты ее уже называл.

— Пастухи?

— Именно. По Вифлеему прошел слух, будто пастухам довелось испытать нечто необыкновенное. В ночь, когда родился младенец, они стояли в поле, сторожа свое овечье стадо, и вдруг перед ними возникла в ярком сиянии таинственная фигура. Незнакомец объявил, что пастухи должны возрадоваться и идти в Вифлеем взглянуть на новорожденного младенца в хлеву, ибо младенец этот не кто иной, как спаситель. Тут же рядом с первым возникли другие сияющие фигуры, возвестившие: «Слава в вышних Богу, и на земле мир». Потом все разом исчезли, оставив пастухов одних в темноте.

У меня лично, Коул, честно признаться, от такого зрелища точно инфаркт бы приключился. Но у пастухов закалка оказалась покрепче. Оправившись от изумления, они преисполнились любопытства и решили в самом деле отправиться в Вифлеем и посмотреть, правду ли сказал им загадочный незнакомец. Прибыли и обнаружили в хлеву младенца — в полном соответствии с предсказанием.

Слухи об этом событии и дошли до волхвов. Те немедленно справились, где теперь найти пастухов, и были отправлены на поле, где пастухам явилась сияющая фигура. Там-то волхвы и услышали историю из первых уст. Разумеется, оставить такое без внимания они не могли. Не забывай, волхвы верили в волшебство. Заинтригованные, они начали спрашивать, где этот хлев и как найти младенца, но, как сказано у Матфея, к тому времени Мария с Иисусом уже перебрались в дом.

Кстати, что интересно, Иосиф в этом месте в Евангелии вообще не упоминается. У меня на этот счет есть своя теория, но о ней позже. А сейчас нам важнее знать, что волхвы великолепно умели пользоваться отзеркаливанием для вытягивания нужной информации.

— Это как? — снова не понял Коул.

— Способ расположить к себе незнакомого человека, чтобы он поделился сведениями, которые в противном случае предпочел бы утаить. Состоит в том, чтобы незаметно подстраиваться под темп речи, тембр, мимику, даже дыхание собеседника. Тогда у человека создается впечатление, что он знает тебя уже очень давно. Волхвы были в этом деле большими мастерами, и Мария поведала им много такого, чего не рассказывала посторонним. Среди прочего описала свои давние видения, очень похожие на то, что приключилось с пастухами в поле. По ее словам, когда они с Иосифом обручились… Мередит, насколько подробно можно затрагивать тему беременности?

Вместо нее ответил Коул:

— Если вы имеете в виду секс, девственность и все такое, то я, в общем, знаю достаточно, так что не стесняйтесь.

— Стесняюсь? — удивился Каган. — Кто? Я?

— Все нормально, — подтвердила Мередит. — Я чувствую, Коул поймет, о чем вы.

Судя по голосу, она сдерживала улыбку.

«Хорошо, — похвалил себя Каган. — Отвлекаются».

Он сосредоточился на пейзаже за окном и усилием воли заставил себя подыскать слова, чтобы продолжить.

— Иосиф с Марией были обручены, однако Мария сообщила жениху о своей беременности еще до того, как они стали мужем и женой. Зная, что ребенок не может быть от него, Иосиф, разумеется, заподозрил Марию в неверности, однако та клялась, что не изменяла будущему мужу. К ней якобы явился ангел и возвестил, что она, девственница, зачала дитя от Святого Духа.

Что оставалось Иосифу? Он мог обвинить Марию в супружеской измене и отвергнуть, а мог поверить в истории об ангеле и загадочном непорочном зачатии.

Выбор оказался трудным, мучительным. Иосиф чувствовал, что его предали. Однако он любил Марию всем сердцем и в смятении взвешивал одну альтернативу и другую, не в силах решиться. Любовь боролась в его душе с обидой.

Вконец истерзанный, он отправился спать. И вдруг во сне ему явилась сияющая фигура — ангел слово в слово повторил Иосифу то, в чем убеждала мужа Мария: ее ребенок зачат от Святого Духа.

Сон этот имеет большое значение, поскольку представители колена Давидова, к которым и принадлежал Иосиф, издавна верили снам и умели их толковать. Однако Иосиф наверняка должен был задуматься, на самом ли деле ему явился ангел или это игра его измученного душевными терзаниями воображения. Все сводилось к одному: готов ли он отвергнуть любимую женщину, которая носит под сердцем чужого ребенка? И в конце концов Иосиф сделал выбор — поверить в сон. Проглотив обиду, он доказал свою любовь к невесте, женившись на ней.

Малыш захныкал.

— Мередит?

— Подгузник пока сухой. Наверное, он снова пить захотел. Принесу еще раствора.

Сквозь усиливающийся плач малыша Каган разобрал звук удаляющихся шагов Мередит. Потом звякнула кастрюля на плите, и раздался тихий плеск переливаемой в стопку жидкости. Мередит вернулась почти бегом и, опустившись на пол, взяла малыша на руки.

Через секунду плач стих.

— Он пьет, но все равно его что-то беспокоит, — озабоченно произнесла Мередит.

«Хочешь мне что-то сообщить? — насторожился Каган. — Как тогда, когда ты лягал меня под курткой и я думал, что ты подсказываешь дорогу?»

И тут же недоверчиво потряс головой. «Ерунда. Сдвиг по фазе от кровопотери».

— Итак, Иосиф женился на Марии, — продолжил Каган. В висках бешено стучало. — Однако проблема на этом не решилась. Вскоре станет видно, что Мария беременна и срок не совпадает с датой женитьбы. Как и всюду, в Назарете найдутся желающие полюбопытствовать, и эти добрые граждане вряд ли поверят объяснениям про ангелов. Мария будет опозорена.

Тогда Мария узнала, что одна ее родственница, Елисавета, тоже ждет ребенка. Жила Елисавета неподалеку, в городе Иудином, и Мария — как сказано у Луки, «поспешно» — решила идти туда. Там она пробыла три месяца, помогая по хозяйству Елисавете, пока та не родила, но потом пришло время Марии возвращаться в Назарет, где трудно было бы спастись от кривотолков. Так что, когда Мария с Иосифом услышали про перепись населения, они сразу поняли: это идеальный предлог, чтобы исчезнуть на время из города. Сборы в дорогу, надо думать, были недолгими.

Все это спустя какое-то время волхвы услышали от проникшейся к ним доверием Марии — и рассказ ее удивительным образом перекликался со словами пастухов, которым тоже явился ангел. Невероятная параллель, которую волхвы, верившие в сны и волшебство, разумеется, не могли оставить без внимания. Напротив, они должны были углубиться в расследование, расспросить народ в Вифлееме, выискивая несоответствия и противоречия, которые могли бы бросить тень сомнения на рассказанное. Однако расспросы и расследования только убедили волхвов в подлинности историй и в том, что дезинформация, которую они слили Ироду в попытке подорвать его трон, загадочным и непостижимым образом обернулась самой что ни на есть истиной…

— Первый раз я с этой интерпретацией рождественских событий столкнулся, когда работал в разведгруппе, — произнес Каган.

На секунду его охватила ностальгия. Сколько ему было тогда? Восемнадцать. Четырнадцать лет прошло.

«А теперь я, считай, старик».

— И один из наших спецагентов стал доказывать, что волхвы сами пали жертвой дезинформации.

— Это почему? — удивился Коул.

— Вести об их внезапном появлении в Иерусалиме должны были широко распространиться. Равно как и о бурной реакции Ирода на сообщение о путеводной звезде и новорожденном царе иудейском. Ирода в народе не любили, так что его страхи насчет бунта не были беспочвенными. В свиту Ирода наверняка проник шпион повстанцев, который мог узнать, что царь посылает волхвов в Вифлеем на поиски младенца. А повстанцы могли подговорить пастухов и Марию выдать волхвам некую версию событий, которая перекликалась бы с тем, что они пытались внушить Ироду. Так что, возможно, волхвов провели, так же как они провели Ирода.

— Провели? — подала голос Мередит.

— Повстанцы ведь не знали, что волхвы — это иноземные шпионы. Им было невдомек, что те пришли с целью свергнуть Ирода. Поэтому они состряпали легенду, которую волхвы должны были донести до царя и тем самым еще больше вывести его из равновесия. Возможно, пастухи и Мария тоже принадлежали к повстанцам. Так что, вполне вероятно, они с волхвами стремились к одной цели, однако ни те ни другие об этом даже не подозревали.

— Голова кругом идет, — призналась Мередит.

— Такова шпионская жизнь. Один американский руководитель разведки — который на самом деле вполне мог работать на Советы — как-то назвал шпионаж лабиринтом отражений.

— А мне вот не верится, что Мария и пастухи притворялись и кривили душой.

— Мне тоже, — ответил Каган. — И по-моему, дальнейшие события это только подтверждают.

Малыш закряхтел.

Каган напрягся.

— Нервничает, — раздался голос Мередит.

Беспокойство Кагана возросло.

— Пожалуй, пора заканчивать.

— А точно один и тот же ключ отпирает все двери в доме? — переспросил Андрей.

— Точно, — подтвердил Броди.

— Хорошо. Тогда особых трудностей не предвидится. Ты войдешь в дом. Сыграешь изумление при виде незваного гостя. Задашь само собой разумеющиеся вопросы насчет устроенных им ловушек. Выяснишь, где младенец.

— Но он ведь заметит, как я нервничаю, — усомнился Броди. — И может заподозрить, что это вы меня подослали.

— Конечно, он заметит, что ты нервничаешь. В этом-то и прелесть. Ты поднял руку на жену. И теперь до ужаса боишься, что она от тебя уйдет. Ты пришел молить ее о прощении. И вдруг натыкаешься в собственном доме на незнакомого мужчину. Покажи мне, кто не занервничает при таком раскладе? Он в жизни не догадается, как все обстоит на самом деле. Так что делай, как договорились. Завтра утром вы с семьей будете распаковывать рождественские подарки, а сегодняшний вечер забудете как страшный сон.

— Вашими бы устами…

Андрей ободряюще сжал плечо Броди.

— Ты справишься. Я в тебя верю.

Под его пристальным взглядом Броди тяжело зашагал сквозь густой снегопад к калитке.

Дождавшись, пока хозяин дома удалился на достаточное расстояние, Андрей повернулся к напарникам.

— Яков, как только Броди зайдет внутрь, ты огибаешь дом слева. Михаил — ты справа. Возьмешь кованый стул, о котором говорил Броди, и подставишь к окну хозяйской спальни. Поскольку твой микрофон с наушником у Броди, мы с тобой общаемся по сотовому, а Яков остается на радиосвязи. Как только выясним, где младенец и как расположены ловушки, я скажу Броди: «Счастливого Рождества». Это будет моим сигналом вам обоим. Через секунду я высажу выстрелом переднее окно и проникну в дом через него. Ты, Михаил, в это время с кованого стула пролезаешь в окно задней спальни. Петр отвлечется на шум и не услышит, как Яков отпирает замок боковой двери и врывается внутрь. Стрелять будем с трех разных сторон, и в суматохе Петр не разберется, куда палить. Плюс еще хозяева, путающиеся под ногами с воплями и криками, — где уж тут ему прицелиться. Когда я подбирал сотовый, выпавший у Петра из кармана, рядом с ним валялись два магазина. Наверное, были в том же кармане. Получается, патронов у него на нас на всех не хватит, а значит, какие у него шансы? Никаких.

— Хозяева должны остаться целыми и невредимыми? — уточнил Михаил.

— Наоборот. Иначе они дойдут до полиции. Все должны умереть. Кроме младенца. Поэтому, пока не узнаем, где его держат, в дом врываться нельзя.

В ноздри Кагану шибанул медный запах нянькиной крови. Яков перелистал большим пальцем пачку купюр в толстом конверте, изъятом у мертвой женщины.

Андрей протянул руку.

— Что? — не понял Яков.

— Наши клиенты могут потребовать назад деньги, потраченные на подкуп. Так что давай сюда.

— А если они не вспомнят?

— Тогда Пахан запросит свою долю.

К удивлению Кагана, в ответ раздался голос Виктора, а не Якова.

— Пахан, Пахан, вечно один Пахан, — проворчал новичок, державший на руках младенца.

Андрей пропустил ворчание мимо ушей.

— Яков, я требую конверт.

Яков со вздохом повиновался.

— Когда Пахан свое заберет, я разделю остальное поровну, — пообещал Андрей.

— Уж за этим мы проследим. — Виктор покрепче ухватил трепыхающегося малыша.

Андрей обернулся к нему.

— Ты у нас недавно, Виктор. Многого еще не знаешь, поэтому на первый раз прощается. Но больше не выводи меня из себя.

В глазах Виктора вспыхнули злые огоньки.

— Яков тоже тебя выводил. Что ж ты на него не наезжаешь, только на меня?

— Яков выводил? Не думаю.

Виктор вспыхнул.

— Как скажешь.

— Вот теперь ты усек. Именно. Как скажу.

Малыш на руках у Виктора захныкал. От этого плача — такого беспомощного — у Кагана что-то шевельнулось в душе.

— Отдай груз Михаилу, — велел Андрей.

— Я и сам могу, — возразил Виктор.

— Ты ему не нравишься. Делай, как договаривались, отдай Михаилу, пока ребенок не развопился.

Сделав шаг к малышу, Андрей вгляделся в его сморщенное недовольное личико. По лицу самого Андрея пробежала странная тень — как будто его посетило некое непривычное и оттого смущающее чувство. Глядя, как Виктор передает извивающегося младенца Михаилу, он тряхнул головой, явно отгоняя непрошеное ощущение. Конверт он сунул во внутренний карман куртки, а потом нажал кнопку микрофона, спрятавшегося под билетами на подъемник, подвешенными к замку молнии.

— Это Мельхиор. Груз у нас. Мы уходим со склада. Две минуты.

Виктор с Яковом открыли дверь спальни и вышли, предварительно удостоверившись, что коридор пуст. Пистолеты они засунули в карманы курток и махнули Михаилу, показывая, что он с малышом может следовать за ними. Каган с Андреем замыкали шествие — тоже спрятав оружие и заперев за собой дверь.

Как и репетировалось, Каган повесил на дверь табличку «Не беспокоить». В апартаментах по-прежнему бормотал телевизор, и пожилой баритон уверял, что да, он настоящий Санта-Клаус.

Они спустились по закручивающейся лестнице, и ковровая дорожка вывела их к столу администратора, где раньше сидела убитая Михаилом приветливая красавица.

Виктор открыл бронированную дверь, отделявшую особые апартаменты от остальной части отеля. Все вместе, прикрывая спереди и сзади Михаила, несущего на руках младенца, они проследовали мимо лифта к пожарному выходу и по залитой резким светом бетонной лестнице начали выбираться из здания. По дороге тонкие латексные перчатки сменили на уличные.

Малыш похныкивал, и этот звук, отражаясь от бетонных стен, мешался с шарканьем шагов по ступенькам.

— Это Мельхиор. До прибытия минута, — отрапортовал Андрей в микрофон.

Спустившись на три этажа, они вышли в коридор, ведущий на улицу. Его пространство просматривалось с помощью камеры слежения, поэтому шли, не поднимая головы и тесно сомкнув строй, частично заслоняя от обзора Михаила с младенцем, шагающего в центре.

За стеклянной дверью (боковой выход из отеля) мерцали скрытые снежной пеленой уличные фонари, повсюду гуляли укутанные прохожие. Позади ряда припаркованных у тротуара автомобилей притормозил темный микроавтобус.

«Я не смогу», — подумал Каган.

Днем он долго-долго стоял на коленях перед рождественской сценой в ближайшем соборе, уговаривая себя, что кураторы правы на все сто: важно только одно — невинные жизни, которые ему удалось спасти. «Выведите меня, верните домой», — умолял он снова и снова на протяжении трех месяцев в секретных посланиях. Иногда ему удавалось, ускользнув от Андрея, отважиться на телефонный звонок. Но каждый раз находились причины, по которым кураторы не спешили выводить его из операции. Как же, он ведь так удачно внедрился. Кто еще сможет проникнуть в самое сердце русской мафии? Его уход вызовет подозрение, и потом внедрить кого-то другого будет стократ сложнее и опаснее.

«Тогда инсценируйте мою гибель, — предлагал Каган. — Умер и умер, у русских и в мыслях не возникнет, что я был „кротом“».

Но кураторы в очередной раз переводили разговор на пластит, гранатометы, биологическое оружие, которые, по непроверенным данным, должны будут в скором времени переправлять в Штаты с помощью одесской мафии. И Кагану приходилось вспомнить о невинных жизнях, которые он обязан спасать.

А тем временем он, подчиняясь приказам Пахана, жег дома, ломал чужие руки и ноги, рвал зубы и избивал женщин. Разрывая в клочья собственную душу.

Виктор с Яковом вышли из отеля и посмотрели по сторонам, вглядываясь в скрытые зыбкой пеленой снегопада силуэты прохожих. Они кивнули Михаилу, показывая, что можно идти.

Щеки Кагана тут же заледенели на ветру. Но еще более холодный ледяной комок свернулся в животе.

«Все, — подумал он. — С меня хватит».

Группа пробралась между укрытых снежными шапками автомобилей у тротуара. Впереди горели фары в снежном ореоле. Дойдя до микроавтобуса, Виктор откатил боковую дверь. Яков залез внутрь. Следом шел Михаил с младенцем. Андрей с Каганом замыкали шествие.

Малыш в руках у Михаила шевельнулся.

«Я хотел сделать этот мир лучше», — подумал Каган.

Малыш заплакал. Михаил перехватил его одной рукой, высвободив вторую, чтобы, ухватившись за подлокотник кресла, забраться в микроавтобус.

— Не урони! — заволновался Андрей.

«Я хотел противостоять людям, которые столько лет держали в страхе моих родителей», — думал Каган.

Малыш извивался в руках Михаила, усаживающегося рядом с Яковом напротив боковой двери.

«А теперь я стал таким же, как они, как те, с кем я собирался бороться».

Каган пропустил Андрея вперед. Среднее сиденье было занято, и Андрею пришлось протискиваться на заднее.

«Я избивал. Истязал. Убивал, — вертелось в голове у Кагана. — Но, Богом клянусь, есть предел, и на это я уже не пойду».

Он сунулся в микроавтобус, будто собираясь, подтянувшись за подлокотник, подняться в салон. А потом с бешено бьющимся сердцем в притворном испуге показал на малыша.

— Что с ним?! У него кровь!

— Кровь? — встрепенулся Михаил. — Где?

И он, разжав руки, хотел перевернуть младенца и осмотреть.

Каган схватил ребенка и кинулся прочь, отшатнувшись от стоявшего сзади Виктора. И тут же почувствовал, что его пытаются ухватить за куртку. Обеими руками прижимая к себе ребенка, Каган двинул правым локтем. С разворота. С такой силой, что почувствовал, как трещит и ломается носовая кость Виктора. Осколки ее, судя по тому, как они вонзились внутрь черепа, вошли куда-то в мозг.

Под доносившиеся из глубины микроавтобуса крики Каган рванул по улице, проскочив между машинами у тротуара, и кинулся в проулок, вопя на прохожих, чтобы расступились. Левая рука вдруг дернулась и повисла плетью.

Задело пулей. А прохожие даже не поняли, почему перед бегущим Каганом вдруг брызнула осколками витрина, — глушитель на пистолете стрелявшего свою работу выполнил.

«Больше они стрелять не будут, — отчаянно надеялся Каган. — Андрей не рискнет ранить малыша».

Петляя в толпе, он потянул вниз замок молнии на куртке онемевшей левой рукой. Руку тут же пронзило жгучей болью. Он представил, как Андрей, Яков и Михаил в эти секунды выскакивают из микроавтобуса, и, сунув малыша под куртку, чтобы тот не замерз, снова потянул застежку вверх.

Каган знал, Андрей немедленно пустится вдогонку. Яков (возможно, с помощью Михаила) затащит тело Виктора в микроавтобус, пока прохожие не поняли, что случилось, и не ударились в панику. А потом оба киллера присоединятся к погоне.

Наушник заорал голосом Андрея:

— Петр, что за хрень? Ты что творишь?

Каган ускорил бег, расталкивая прохожих в узком проулке.

— Петр, верни груз!

Вместо ответа Каган, глубоко дыша, понесся к собору, возвышающемуся в конце улочки. Малыш прижимался к его животу, теплый и на удивление спокойный.

«Я тебя не дам в обиду, — пообещал Каган. — Я все сделаю, чтобы тебя уберечь».

Он поискал взглядом полицейскую машину в надежде кинуться за помощью, однако тут же сообразил, что, пока будет объясняться, их как раз настигнут Андрей с напарниками. Кагану с полицейским пустят по пуле в голову, а малыша заберут.

«Позвони, позови на помощь», — подсказал он сам себе. Торопясь выйти на связь с кураторами, он сунул немеющую руку в карман, чтобы достать телефон. И тут его как обухом по голове ударили. Карман оказался разорван, телефона не было в помине, как и запасных патронов. Каган вспомнил, как его дернули за куртку, когда он схватил малыша и побежал. Видимо, тогда, при попытке удержать его, карман и оторвали.

«Держи в голове план действий, запасной план и еще один — на случай, если провалится запасной, — этот принцип Кагану вдолбили крепко-накрепко — Заранее представь, что будешь делать. Прорепетируй хотя бы мысленно, если не можешь потренироваться „вживую“. Никогда ничего не предпринимай, не прикинув заранее возможные исходы».

Однако решение забрать малыша пришло к нему внезапно. Несмотря на полдня душевных терзаний в соборе перед рождественской сценой, оно созрело окончательно только в тот самый миг, когда Каган сунулся в микроавтобус и заявил Михаилу, что у младенца идет кровь.

«Куда мне деваться?» — лихорадочно размышлял Каган.

Впереди, справа от собора, виднелась запруженная народом улица. Сотни людей куда-то целенаправленно шагали. Малыш под курткой лягнул его, будто подсказывая, что надо следовать туда, за ними.

— Петр! — взорвался наушник разъяренным голосом Андрея. — Твой сотовый у меня! Помощи ждать неоткуда! Ты один! Отдай груз!

Задыхаясь от бега и морщась от боли в распухающей левой руке, Каган несся вперед, изо всех сил стараясь не поскользнуться на обледеневшем тротуаре. Из толпы до него долетели восторженные реплики о рождественском убранстве Каньон-роуд.

Малыш снова двинул его пяткой в живот.

— Петр, ты пожалеешь, что на свет родился, когда я до тебя доберусь! — пообещал Андрей.

Малыш захныкал.

— Не плачь, — вполголоса попытался уговорить его Каган.

— Я его успокаиваю, но все никак, — сокрушенно призналась Мередит.

— Понимаю, — мягко заверил Каган.

Сжавшись от напряжения, он продолжал вглядываться в снегопад за окном. И не мог отделаться от чувства, что малыш его предупреждает об опасности, — хотя мысль, конечно, сумасшедшая.

«Я что, потерял больше крови, чем мне казалось? Бред какой-то в голову лезет».

Малыш затих. Однако Каган не мог расслабиться.

— Конец истории для сочельника мало подходит. — Каган вернулся к повествованию. И добавил, надеясь подстегнуть интерес мальчика: — Там есть подробности, которые Коулу могут показаться отвратительными.

— А вы все-таки расскажите, — попался тот.

Каган облизал пересохшие губы.

— Хорошо. Только не говори потом, что тебя не предупреждали.

Волхвов очень взволновало услышанное от пастухов и Марии. И тогда, пораженные неожиданным созвучием между этими рассказами и слитой Ироду легендой, они приняли небывалое решение. Нарушив первое правило любого шпиона, они раскрыли себя, изложив Марии свою миссию и признавшись, что на самом деле они иноземные посланцы, только делающие вид, что выполняют приказ Ирода.

«Мы хотели, чтобы он потерял рассудок, разыскивая воображаемого новорожденного царя иудейского, — объяснили они. — Однако теперь выясняется, что придуманная нами легенда подтвердилась, обернувшись истиной. И теперь вам нельзя тут больше оставаться. Вскоре Ирод устанет ждать от нас доклада, но слухи о вашем младенце до него все равно рано или поздно дойдут, и тогда здесь тут же окажутся его воины, чтобы убить вас всех».

Дальнейшие события доказывают, что Мария с пастухами не имели отношения к повстанцам. Иначе они бы сразу поняли: волхвы с ними заодно — и признались бы в своих бунтарских намерениях, чтобы, объединив усилия, пошатнуть трон Ирода.

Но никаких признаний не последовало. Вместо этого они разделились на два отряда и пустились в бегство. Волхвы, двинувшиеся восточным путем назад на родину, отвлекали на себя внимание, а Иосиф с Марией и Иисусом тем временем поспешили на юг, в Египет. Иосифу якобы приснился еще один сон, где ему было сказано вместе с семьей спасаться на чужбине. На шпионский взгляд этот сон — банальная легенда, чтобы прикрыть волхвов, на случай если Иосифа схватят и будут допрашивать. И вполне правдоподобная легенда, между прочим, поскольку, как я уже говорил, у представителей колена Давидова, к которым относился Иосиф, сны издавна почитались и воспринимались как руководство к действию. Волхвов, по их утверждению, тоже заставил вернуться домой вещий сон, так что в случае чего они могут сказать: мол, мы не изменяли приказу Ирода, а действовали согласно своей вере, как и прежде, когда отправились вслед за путеводной звездой.

Убедили бы эти легенды Ирода или нет, сложно сказать. Но хоть какая-то запасная версия, и то хорошо.

У Матфея говорится, что Иосиф с Марией и Иисусом бежали ночью — по настоянию волхвов, научивших их, как пробираться в темноте по пустыне. Сами волхвы в этот момент бесследно исчезают, не удостоившись дальнейших упоминаний — как и подобает настоящим шпионам. Однако, по мнению того, кто излагал мне эту версию рождественских событий, волхвы позже все-таки встретились с семьей Иосифа в Египте и научили их кое-каким полезным шпионским штучкам — например, обнаруживать слежку, вербовать сторонников — в Евангелиях их называют учениками, — раскрывать двойных агентов…

И я уверен, учитывая последнее, что Иисус предвидел предательство Иуды. Возможно, он даже сам велел Иуде это предательство совершить, дабы сбылось предсказание. Очень все запутано в шпионском мире… Впрочем, у нас ведь сейчас речь о Рождестве, а не о Пасхе, не будем перескакивать.

Тут Кагана перебил Коул:

— А помните, вы обещали объяснить, почему Иосифа не было, когда к Марии приходили волхвы?

— Да, точно. На Иосифа легла огромная ответственность — быть не просто мужем и отцом, но и защитником, телохранителем. Поэтому, пока волхвы общались с Марией, Иосиф наблюдал за происходящим на улице, следя, не приближаются ли воины Ирода. В дальнейшем он все меньше времени будет проводить с Марией и Иисусом, отдавая все силы обеспечению их безопасности. Как и волхвы, он вскоре перестает упоминаться в Евангелиях — и это тоже выдает в нем хорошего охранника. Его нигде не цитируют напрямую. Он всегда невидимой тенью маячит на заднем плане.

— И где же тут отвратительные места, про которые вы говорили? — недоумевая, вспомнил Коул.

— Их несколько. И все касаются Ирода. Вопреки ожиданиям волхвов, он не стал разбрасываться, откликаясь на все слухи, возникающие в разных концах страны. И волхвам не удалось таким образом рассеять его внимание и силы. Ирод сделал то, чего ни один человек не смог бы предугадать — даже с учетом предшествующих поступков жестокого царя. Поняв, что его провели, рассвирепевший Ирод разослал своих воинов по Вифлеему и окрестным селениям. Повинуясь приказу, солдаты перебили всех младенцев-мальчиков в возрасте до двух лет. Ирод ведь не знал точно, когда появился на свет новый царь, и решил взять возрастной диапазон пошире, чтоб уж наверняка.

— Всех мальчиков до двух лет? — изумленно и в то же время завороженно протянул Коул. — Я об этом слышал, но как-то не осознавал… И скольких же он убил в итоге?

— Около сотни, наверное. Принято называть более крупную цифру, но на самом деле население Вифлеема с окрестностями недотягивало до того, чтобы новорожденные и грудные младенцы исчислялись тысячами. И все равно, массовое убийство детей, пусть даже на порядок меньше по количеству, воспринималось так, словно истребили несколько тысяч. Для тех мест это была самая настоящая катастрофа.

Теперь, даже если восстание действительно планировалось, никто не отважился бы пойти против Ирода. Как бороться с психопатом, который в завещании повелел на своих похоронах перерезать горло нескольким сотням людей? Это чтобы гарантировать скорбный плач во время погребения. И неважно, кого будут оплакивать — его самого или безвинно погибших, лишь бы охваченные горем подданные лили слезы.

Так что, с одной стороны, план волхвов провалился. Они надеялись ослабить власть Ирода, а вместо этого спровоцировали массовую резню. Однако, с другой стороны, как ни парадоксально, убийство сослужило хорошую службу. Перебив всех младенцев мужского пола в Вифлееме и окрестностях, Ирод сделал так, что Иисус оказался единственным оставшимся в живых мальчиком, появившимся на свет именно там и тогда, где, согласно предсказанию, должен был родиться царь мира. Перепись снова сыграла ключевую роль. Помимо того, что она во исполнение пророчества привела в Вифлеем Марию и Иосифа, она еще послужила письменным доказательством того, что именно в этом городе Мария родила Иисуса.

Что касается Ирода… После «избиения младенцев» на него напала загадочная хворь. По свидетельствам очевидцев, его будто сжирал изнутри медленный огонь. Царь бился в судорогах. У него отекли и распухли ноги. В желудке открылись язвы. Гниющий пенис точили черви.

— Черви, прямо там… фу-у, гадость какая! — Коула передернуло.

— Я ведь предупреждал. Исторические источники указывают, что царь учащенно дышал, источая омерзительный смрад изо рта. Так он мучился очень долго — и я, честно признаться, считаю, что поделом ему. Когда он наконец умер, распорядители, отвечающие за похороны, отказались исполнять указ и горло никому перерезать не стали.

— А от чего он все-таки умер? — поинтересовался мальчик.

— По одной из версий, он страдал хронической почечной недостаточностью. А по другой — у него развился скоротечный рак кожи. Я лично склонен считать, что его погубила так называемая болезнь, пожирающая плоть. То есть, грубо говоря, организм Ирода пожирали его собственные бактерии. Более чем заслуженная гибель в его случае. Погублен собственным злом. Мне интересно другое: как так вышло? Банальное невезение? Воля Божья? Или тут приложил руку шпион, спецагент, позаботившийся о том, чтобы кожи Ирода коснулась отравленная ткань? Как было на самом деле, мы уже никогда не узнаем. Успешная операция всегда проходит незамеченной. Но мне нравится думать, что Ирод принял смерть, как бы мы сейчас сказали, от «биологического оружия».

Каган умолк.

— Вот такая вот шпионская вариация на тему Рождества.

И тут закричал малыш.

Секунда тишины — и дом взорвался от его отчаянного вопля, в котором будто выплеснулась вся мировая скорбь. На этот раз у Кагана не осталось сомнений.

— Начинается.

— Коул, прячься за телевизионной тумбой! Мередит, быстро с корзиной в постирочную!

Под несмолкающий плач малыша Каган сполз с кожаного кресла и сжал двумя руками рукоять пистолета, превозмогая боль в левой. Несмотря на всю бредовость предположения, он нутром чуял, что малыш пытается его предостеречь и громкое «а-а-а!» — это сигнал тревоги. Каган не продержался бы столько лет в спецслужбах, не научившись доверять своему чутью, которое сейчас било во все колокола.

«Андрей зайдет спереди, — рассуждал он, чувствуя, как учащается пульс. — Попытается отвлечь внимание на себя, пока двое остальных будут проникать в дом с боков. Привычная схема. Так же, как тогда, в гостинице. Он понимает, что я эту схему просчитаю, но ему без разницы. Для такого дома лучшей тактики все равно не придумаешь».

При этом, как ни вглядывался Каган в снежную круговерть за окном, где едва виднелась койотовая изгородь, никакого движения по направлению к переднему входу различить не мог.

«Может, мне все почудилось? — У него мелькнул проблеск надежды. — Может, они все-таки ушли…»

Но если не ушли и по-прежнему наблюдают за домом, теперь-то вопли малыша до них донесутся обязательно. У него самого уши закладывало от надрывного плача.

«Я ведь за этими криками не услышу, как в дом вламываются».

Плач оборвался так же внезапно, как и начался.

И Каган различил деревянный скрип. Это Мередит отчаянно пыталась затащить плетеную корзину в темную постирочную, где ей с малышом надлежало укрыться за стиральной машиной и сушкой.

В доме воцарилась неестественная тишина.

«Может, все-таки нервы разыгрались, — надеялся Каган, сам себе не веря. — А у малыша всего-навсего подгузник промок, вот он и поднял рев».

В этот момент дернулась, открываясь и снова закрываясь, едва различимая в снегопаде калитка. Из снежной кутерьмы проступили очертания бредущей к дому фигуры.

Каган прицелился, сделав поправку на вес глушителя. «Андрей что, воображает, будто надежно укрылся за снегопадом? Сейчас я его пристрелю, и тогда останется только…»

Но огни над входной дверью, отразившись от снежного ковра, высветили фигуру идущего, и Каган увидел вместо черной лыжной куртки Андрея незнакомое светло-серое пальто. Вместо обтягивающей трикотажной шапки — теплая кепка с козырьком и наушниками. Ростом незнакомец примерно с Андрея, но худее и уже в плечах. А еще усы — Каган разглядел, когда тот подошел еще ближе.

— Мередит!

— Что?

— Бегите скорее в гостиную. Кто-то идет. У вашего мужа есть усы? Это он?

В темноте раздались торопливые шаги. Каган снова отметил, что Мередит не забывает пригнуться, пробегая на фоне окна.

— Я… — Она внимательно посмотрела в окно, и у нее перехватило дыхание. — Да. Это Тед.

Входная дверь располагалась справа от окна. Каган сдвинулся влево. Держась в тени, прижимаясь как можно ближе к окну, он проследил взглядом вдоль фасада. Там вроде никто не прятался. Обзора, правда, хватало не до конца, но Каган разглядел достаточно, чтобы рискнуть.

Судя по всему, хозяин двигался по направлению к боковому входу, а Кагана это ни в коем случае не устраивало. Окна там нет, так что проверить, не притаился ли кто у двери, не получится. А значит, ворваться в дом вслед за Тедом противнику не составит труда.

— Мередит, откройте переднюю дверь. Позовите его, чтобы он вошел там, через главный вход.

Она молча посмотрела на Кагана. Даже в полумраке видно было, как выделяется на лице припухшая щека и рассеченный угол губ.

— Он вас больше и пальцем не тронет. Даю слово.

Мередит кивнула, показывая, что сомнениям конец. Повернув ручку замка, она отперла дверь и шагнула под свет гирлянды, впустив в комнату порыв морозного воздуха.

— Тед, я здесь. Заходи, — позвала она.

— Мередит? — послышался нетвердый, потому что нетрезвый, видимо, голос. — Что это здесь за следы? Их почти замело снегом, но они ведут прямо в дом. Что, кто-то приходил, пока меня не было?

— Ты внутрь зайди, — настаивала Мередит.

— Кажется, я слышал детский плач пару секунд назад?

— Тед, бога ради, холодно же! Заходи в дом.

Тед подошел к двери.

— Мередит, прости меня, умоляю. Худшего поступка, чем поднять на тебя руку, я в жизни не совершал. Я бы что угодно отдал, только бы все вернуть назад. Мне так стыдно, словами не выразить…

В комнату порхнула стайка снежинок.

Стянув перчатки, Тед шагнул через порог, отбрасывая резкую тень в свете наружной гирлянды.

— Откуда следы?

Мередит быстро закрыла за ним дверь и повернула защелку замка.

Молниеносным движением Каган сбил Теда с ног, повалил грудью на пол и, приставив к затылку дуло «глока», рявкнул:

— Руки за голову!

— В чем дело? Это что, пистолет?

— Руки за голову, пальцы сцепить!

— Какого…

Ухватив Теда за волосы, Каган разок приложил его лбом об кирпичный пол.

— Ай!

— Делай, что говорю. Мередит, а вы не спускайте глаз с окна.

Она послушно заняла наблюдательный пост в кресле.

Тед, задрожав всем телом, наконец сцепил руки на затылке. От него едва заметно несло виски, однако язык больше не заплетался, и Каган рассудил, что уже часа два Тед спиртного в рот не брал.

— Какого хрена тут творится?

— Не отвлекайся, — велел Каган. — Там снаружи кто-нибудь есть?

— В каком смысле? Кто там может…

Каган еще раз приложил Теда лбом об пол, на этот раз посильнее.

— Эй, больно же!

— На то и рассчитано, Тед. Кто там снаружи?

— Ради всего святого! Сейчас сочельник, там целые толпы гуляют.

— По вашему проулку?

— Нет, по Каньон-роуд.

— Я спрашивал про вашу улочку.

— Там никого. От Каньон-роуд далеко, смотреть здесь особо не на что. Кто сюда полезет? И вообще, кто ты такой?

— Не дергайся.

Прижимая дуло пистолета к затылку лежащего ничком Теда, Каган неуклюже обыскал его раненой рукой. Начал с правой лодыжки и двинулся вверх по голени, потом прощупал бедра и пах.

— Эй! — возмутился Тед.

Каган, не обращая внимания на протест, прошелся ладонью по второй ноге, затем по торсу. Оружия не нащупал, только бумажник, но Каган искал совсем другое.

— Где сотовые? — Если удастся заполучить хоть один, можно будет вызвать подмогу. — Ты ушел из дома с двумя телефонами — своим и Мередит.

— Ты откуда знаешь? И какое дело…

— Где они?

— Стащили.

— Что?

— На Каньон-роуд. Кто-то в меня врезался в толпе и пошел дальше. А через какое-то время я понял, что в кармане полегчало. Пошарил — а сотовых ищи-свищи.

— То есть телефоны вытащили, а бумажник оставили?

— Они лежали в наружном кармане, а кошелек во внутреннем. Мередит, что это еще за тип? Как он сюда попал?

— Помолчи, я еще не решил, верить тебе или нет, — заткнул его Каган.

— С какой стати? Я понятия не имею, кто ты такой, но в наши семейные дела лезть не советую!

Чутье подсказывало Кагану не останавливать Теда, пусть поговорит — авось сболтнет что-нибудь ценное.

Тед умоляюще поглядел на жену.

— Мередит, клянусь, мне в жизни не было так стыдно! Неважно, чего этот тип хочет, мы с тобой все уладим. Но только если ты меня простишь. Знаешь, я сам не свой был после того, что случилось. Ходил, ходил… Совесть грызла так, что, ей-богу, впору под грузовик бросаться — да где его возьмешь, когда Каньон-роуд перекрыли.

— Можешь подняться на четвереньки, — разрешил Каган.

— Кругом сплошное веселье, огни, песнопения, а мне белый свет не мил, — сдавленным голосом признавался Тед, бегая взглядом по полутемной гостиной. — Сам не знаю, как она мне попалась на глаза, но я вдруг заметил на старом глиняном доме табличку «Друзья». И меня как громом поразило…

— Вставай на колени, — велел Каган. — Руки в карманы пальто.

Тед послушно приподнялся, поерзав, чтобы не придавить коленями полы пальто, и неловко сунул руки в карманы. При этом он не умолкал ни на секунду.

— Только представь, Мередит. Сегодня мне как никогда нужна была бы дружеская поддержка, кто-то, кто наставил бы меня на путь истинный, — и я вижу этот знак.

Каган упорно старался держаться подальше от окна и не показываться в проеме.

— Можешь встать.

Тед неуклюже выпрямился, чуть не потеряв равновесие из-за того, что держал руки в карманах. И все говорил и говорил, не в силах замолчать от нервного напряжения.

— Я туда зашел, там была большая комната, и люди сидели на скамейках вдоль стен. Никто не говорил ни слова. Сидели, опустив головы. Я терялся в догадках, пока не увидел табличку на стене: «Религиозное общество друзей».

Тед, сделав передышку, обвел взглядом гостиную.

— Это оказались квакеры, Мередит. Я вспомнил, где-то в газетах писали, что у квакеров зал для собраний как раз где-то на Каньон-роуд. А с опущенной головой они все сидят, потому что молятся, дошло до меня. Тогда я присел рядом на скамейку и понял, что не молился уже незнамо сколько лет. Я и молитвы, наверное, все позабыл — а у меня ведь, видит Бог, столько всего, за что нужно вымаливать прощение. За тебя. За Коула. Вымаливать силы, чтобы бросить пить.

Тед не переставая шарил глазами по комнате. Что-то в его манерах Кагана настораживало.

— Потом они подняли головы и начали переговариваться. Такими тихими, мирными голосами. И лица у них буквально светились. На меня смотрели как на самого желанного гостя. Кто-то принес мне чашку кофе. Ко мне не лезли с расспросами, но я чувствовал, что они понимают, как у меня тяжело на душе. Вот где я провел все это время, Мередит, — дожидался, пока протрезвею, чтобы вернуться домой. Мне не давали покоя разные мысли — до чего я докатился, до чего довел тебя и Коула, и… Коул? Ты где, сынок? Ты цел?

— Здесь я. — Приглушенный голос мальчика раздался из дальнего угла.

— За телевизором? Зачем ты туда залез?

— Прячусь.

— От чего? Этот человек, он что, тебя обидел? Если он…

— Нет, — вмешалась Мередит. — Он нас не обижал.

— Тогда объясните мне наконец, что тут происходит.

— За мной гнались трое, — начал Каган.

— Гнались? Это еще почему?

— Закрой рот и слушай. Высокие. Накачанные. Сурового вида. Лет по сорок с небольшим. У одного лицо будто долотом из дерева вырубили. Густые брови. Шрам на левой щеке. Квадратная челюсть. Тебе точно никто похожий поблизости не попадался?

— Говорю же, на улице ни души. Как выбрался из толпы на Каньон-роуд, ни одного человека больше не встретил. Эй, давай ты пистолет уберешь? А то он меня нервирует.

— Так и задумано. Руки из карманов не вынимай.

— А почему темнота такая? Я твое лицо не разгляжу никак. Мередит, включи свет.

— Нет, — возразил Каган.

— За тобой, значит, гнались трое? А зачем? Что им надо было? — Тед умолк на секунду, будто припоминая. — Я, кажется, слышал детский плач. Тут где-то ребенок?

Шагнув в глубь гостиной, Тед оглянулся по сторонам. Его глаза постепенно привыкали к темноте.

— Почему тут ящики из комода валяются по всему коридору до самых спален?

Тед двинулся дальше, в сторону кухни, и Каган, дернувшись следом, успел перехватить его за руку, не дав дотянуться до выключателя.

— А зачем тут на плите кипит… — повысив голос, начал Тед.

— Ну-ка давай обратно! — Каган рывком вернул его в гостиную.

Кагану не давало покоя то, что он обнаружил — точнее, не обнаружил, обыскивая Теда. Оружия при себе нет — ну это понятно. Имеется бумажник, но отсутствуют оба телефона. Объяснение, впрочем, вполне похоже на правду. Сочельник — золотое время для карманников. Столпотворение на улицах, внимание рассеяно. Из наружного кармана вытащить вещи — раз плюнуть, другое дело — бумажник во внутреннем…

И все-таки один момент Кагана тревожил. Крутилась какая-то беспокойная мысль в уголке сознания.

Чего-то не хватает.

Того, что обязательно найдется у любого мужчины в кармане брюк.

— Тед, а где ключи от дома?

— Что?

— Я не нашел ключи, когда тебя обыскивал. Ты домой как собирался попасть?

— Ключи? Я не… — Тед снова запнулся, будто осмысливая. — Наверное, оставил их дома по пьяни.

— Нет, — вмешалась Мередит. — Они были у тебя в кармане. Ты хотел взять «рейнджровер», а я пыталась не пустить тебя за руль в пьяном виде. И тогда ты меня ударил. Я сказала, что Каньон-роуд перекрыта, и ты меня ударил еще раз. Но смысл сказанного до тебя, видимо, наконец дошел, потому что ты отправился пешком, а машину оставил.

— Мередит, я ведь уже попросил прощения. И буду просить еще и еще, столько, сколько понадобится. Я был не прав. Ты совершенно верно не пускала меня за руль. Я больше ни капли в рот не возьму и, Богом клянусь, никогда тебя пальцем не трону.

— Не уходи от темы! — перебил Каган. — Где ключи?

Тед снова замялся. В третий раз.

— Карманник. Наверное, он и их вытащил. А я по пьяни не заметил.

— Интересный вор. Спер два сотовых и ключи от машины, а на бумажник даже не позарился?

— Ключи тоже были в наружном кармане, вместе с телефонами. Теперь вспоминаю. Вот он их и прихватил заодно. — Тед в четвертый раз будто прислушался к своим мыслям и требовательно заявил: — Я совершенно точно слышал детский рев.

— С чего вдруг такая перемена тона?

Тед склонил голову набок.

— Плач доносился из… из кухни? Нет… из постирочной.

— И почему ты все время запинаешься?

— Ничего подобного. Просто пытаюсь выяснить, что происходит в моем доме.

— Подозрительно это все, Тед.

— Постирочная.

— Очень подозрительно. Ты мне наврал насчет того, что снаружи ни души не встретил?

— С чего бы мне…

— Они пообещали, что отпустят твою семью с миром и не тронут ни тебя, ни Мередит, ни Коула, если ты им поможешь?

— Я же сказал, нет там никого, — горячо запротестовал Тед, но в голосе его послышались неуверенные нотки, мгновенно усилившие подозрения Кагана.

— Они убийцы, Тед. Все, что они тебе наговорили, сплошная ложь. И у них нерушимое правило — не оставлять свидетелей.

Мередит, скорчившаяся в кресле у окна, обернулась к мужу.

— Тед, ради всего святого, ты что, нас обманываешь?

— Конечно нет.

— Они там, на улице? И ты им помогаешь?

— Никому я не помогаю, — чересчур поспешно открестился Тед.

— Давай-ка обратно на колени, — велел Каган.

— На колени?

— Запинаешься ты что-то частенько. Слушаешь чьи-то указания? Почему ты до сих пор в шапке?

Каган сделал Теду подсечку и, когда тот повалился на колени, сдернул с головы кепку и пощупал в правом ухе, однако наушника не обнаружил.

— Эй! — возмущенно завопил Тед, пытаясь вывернуться.

Каган, не обращая внимания, сунул палец Теду в левое ухо и, наткнувшись на твердую затычку, почувствовал, как внутри все обрывается. Холодея, он вытащил наушник.

— Где микрофон?

— Микрофон?

Каган ткнул Теда дулом в висок.

— Отдавай микрофон, ты, придурок недоделанный!

Тед со стоном потер лоб.

— Микрофон, живо! — Каган снова ткнул его дулом. — Где он?

— Под воротником пальто.

Каган поспешно отцепил прибор.

— А передатчик?

— В перчатке. Я их запихнул под кресло, когда ты меня сбил с ног.

Каган крикнул, одновременно шаря рукой по полу:

— Мередит, давайте в укрытие, быстрее. Коул, он им выдал, что ты за телевизором, так что перепрятывайся срочно.

— Они обещали, что нас не тронут! — тоже переходя на крик, возразил Тед. — Я бы никогда не подверг сына опасности!

— А что ты сделал, по-твоему?

— Нет! Я хотел только одного — защитить семью. Мередит, я только пытался вытащить вас с Коулом. Ты же понимаешь!

— Сосредоточься! — велел Каган. — Кому ты поверишь? Жене и сыну, которые доверяют мне, или этим, снаружи, которые пойдут на все, лишь бы заполучить малыша? Они нас тут всех перебьют не моргнув глазом, честное слово. Они свидетелей не оставляют.

— Я только хотел…

— Бога ради, заткнись и сделай наконец что-то для своей семьи!

Согнувшись в три погибели в гостиной, Каган прислушивался к торопливым шагам Мередит, побежавшей в постирочную, где они прятали корзину с малышом.

Куда перебрался Коул, он даже не догадывался, а спрашивать не смел, иначе об этом тут же станет известно Андрею — через микрофон, снятый с Броди. Каган уже хотел отключить передатчик или, дав волю ярости, шваркнуть микрофон об кирпичный пол и растоптать, но вовремя сообразил, что переговорное устройство ему еще пригодится.

Он сунул в ухо капсулу наушника и позвал в микрофон:

— Андрей!

— Пожалел, приятель? — В голосе звучала горечь. — А я предупреждал, что добром не кончится.

Говоря в микрофон, Каган инстинктивно обращался в сторону переднего окна.

— Тут есть компьютер. Я отправил просьбу о помощи по электронной почте. Полиция уже едет.

— Нет, Петр. Мой шпион-неудачник поведал, что все компы в доме под паролем.

— Под паролем… — повторил Каган, пристально глядя на Теда.

Тот застыл в замешательстве, затем, пробормотав: «Сейчас сделаем», — прополз через гостиную, протиснулся между разбросанными по коридорному полу ящиками и исчез в кабинете.

— Отдай груз, и мое предложение остается в силе, — уговаривал язвительный голос Андрея в наушнике. — Можешь идти на все четыре стороны.

— Что-то не верится. Почему, как думаешь? — произнес в микрофон Каган.

— Тогда вот о чем поразмысли. По твоей дурости в дело оказались втянуты случайные люди. И все, что с ними произойдет, будет на твоей совести. Они погибнут из-за тебя.

Каган невольно обернулся, и его взгляд скользнул сперва к темной постирочной, где пряталась Мередит с малышом, а потом он краем глаза уловил приглушенное мерцание (видимо, от компьютерного экрана) в кабинете Теда. Послышался торопливый перестук клавиш на клавиатуре.

«Куда, интересно, Коул спрятался?» — с тревогой подумал Каган.

— Если ты вернешь груз, — продолжал Андрей, — я оставлю семью в живых.

— При том, что они свидетели?

— Нас видел только муж. Но я и для него сделаю исключение и не стану убивать, пусть живет себе с женой и сыном. Пока полиция очухается, нас в Санта-Фе уже не будет. Так что, оставляя эту троицу в живых, я не особо рискую. Это мое тебе одолжение, Петр, в знак того, что я ценил твою дружбу — хотя тебе на мою было плевать. Отдай груз! Ну, ответишь за своеволие, но, по крайней мере, совесть у тебя будет чиста, что по твоей милости не погибли другие.

— Это малыш, Андрей, ребенок. А не груз. Если я тебя послушаю, что с ним будет?

— Наши клиенты подержат его у себя, чтобы надавить на Хасана. Тот откажется от своих далеко идущих планов и станет обычным врачом. Это лучше, чем убивать его, тем самым создавая ореол мученика. Хасан в своих речах обещает последователям, что не опустит рук, пока не добьется долгосрочного мира. На его клятвенные уверения: «Я вас никогда не оставлю» — народ стекается тысячами. Если он отступится, это обескуражит последователей настолько, что дело его заглохнет само собой.

— А через год? Через два? Что потом будет с малышом? — не сдавался Каган.

— Хасану с женой разрешат иногда втайне с ним видеться. У него на левой пятке родимое пятно.

— Да. В форме розы.

— Оно и послужит доказательством, что объект жив, что его не подменили. Хасан с женой не позволят, чтобы случилось самое страшное, поэтому не посмеют снова начать агитацию.

— Ты все время зовешь его то «объект», то «груз». Это не объект, Андрей. Это человек, личность.

— Петр, ты сам прекрасно знаешь, что существуют только объекты. Если бы ты об этом не забывал, не пришлось бы тебе сейчас выпутываться. Как тебя по-настоящему зовут?

Каган пропустил последний вопрос мимо ушей. У него на языке вертелся собственный, гораздо более важный.

— И что, малыш будет расти у врагов Хасана?

— Да. А когда ребенок подрастет, из него воспитают террориста-смертника.

Кагану как будто двинули под дых. Внутри все оледенело. И то, что Андрей сказал «ребенок», а не «объект», до него дошло только спустя пару секунд.

— Как тебя зовут по-настоящему? — снова спросил Андрей.

«Воспитают террориста-смертника»? У оторопевшего Кагана даже язык будто прилип к нёбу.

Тед ползком выбрался из кабинета и приблизился вплотную к Кагану, который начал постукивать микрофоном по ноге, чтобы Андрей не расслышал сбивчивый шепот хозяина дома.

— С моих компьютеров можно звонить, но в полиции было все время занято. Наверное, много аварий из-за снега. Тогда я разослал письма знакомым, попросил связаться с полицией, чтобы сюда выслали спецотряд.

Каган кивнул, напустив на себя как можно более бодрый вид. Однако мысли у него в голове крутились совсем невеселые:

«Сочельник. Единственный вечер в году, когда ни один нормальный человек в почту не полезет. А если и да, то они все примутся звонить 911 и перегрузят линию намертво. И потом, сколько часов пройдет, прежде чем сюда доберется полиция?»

В мерцании, льющемся из кабинета Теда, Каган чувствовал себя как на витрине.

— Выключи мониторы, не надо лишнего света, — шепнул он Теду.

И тут же, перестав стучать микрофоном по ноге, обратился к Андрею.

— Тебя интересует мое настоящее имя? Оно и есть настоящее. Меня правда зовут Петр. Я тебе не врал. И дружил с тобой по-настоящему.

— Конечно. А фамилия?

— Этого я тебе, сам понимаешь, называть не стану. У меня тоже семья есть.

— Семья? — с негодованием воскликнул Андрей. — Жена, да? И ты от меня скрывал?

— Да нет же! Как бы я, по-твоему, столько времени проработал под прикрытием, если бы был женат? Думаешь, мне не хотелось жену и детей — как у тебя? Думаешь, я тебе не завидовал? Отец с матерью, вот моя семья, — произнес Каган, подавляя нахлынувшую горечь.

Родителей на самом деле уже не было в живых — погибли два года назад при лобовом столкновении с пьяным водителем. Но ему нужно было пробудить у Андрея человеческое сочувствие, и живые отец с матерью, требовавшие заботы, казались вполне объяснимой причиной, чтобы не раскрывать подлинную фамилию.

— Ты работаешь на спецслужбы?

— Да.

— Признался. Наконец хоть какая-то правда.

— Андрей, помнишь, как мы ездили к торговцу оружием в Мэриленде, забрать партию стволов для Пахана? И еще прихватили наши «глоки» в качестве премиальных? Мы тогда провели полдня на стенде, соревнуясь в меткости.

— Вот из «глока» я тебя и прикончу.

— Я не об этом. Для меня те полдня останутся лучшими за последние годы. — Каган пристально всматривался в кухонную дверь, готовясь пристрелить любого, кто в нее ворвется. — Я твой друг, Андрей. Я имел честь побывать у тебя дома, познакомиться с твоей женой и дочерьми. Они для меня — та семья, которой мне обзавестись не довелось. Помнишь, как я спас тебе жизнь в Колумбии?

— Да, и что с того?

Каган скользнул взглядом в полутемный коридор, прислушиваясь, не лезет ли кто в дом.

— Тот наркобарон здорово разозлился, когда до него дошло, что советская подлодка, которую ты ему толкнул и на которой он рассчитывал перегонять в Штаты контрабандные грузы наркоты, затонет при первом же рейсе. А ведь это я тогда засек засаду в гараже. Ты шел впереди. Я мог бросить тебя и слинять, как остальные. Но я тебя вытащил, а другие даже не пытались.

— Я тебе обещаю легкую и быструю смерть — в качестве благодарности.

— Есть вещи, Андрей, в которых фальшь не прокатит. Наша дружба как раз из таких. Ты бы сразу почувствовал, если бы я кривил душой. Я никогда не рассказывал своим кураторам об операциях, которые ты проворачивал лично. И никогда не ставил тебя под удар.

— Ага, только ребенка умыкнул.

От Кагана не укрылось, что Андрей снова сказал «ребенок», а не «груз» или «объект». Перед ним замаячил проблеск надежды.

— Наши клиенты — люди на редкость бессердечные, — не отступал Андрей. — Если мы не доставим оплаченный груз, меня будут преследовать до конца жизни. С одной стороны они, с другой — Пахан.

— Есть же выход!

Каган сновал туда-сюда, проверяя попеременно то кухонную дверь, то коридор.

— Какой еще? Не представляю.

— Переходи на мою сторону.

— Твою?

— Ты можешь работать на нас.

— Предать своих?

В голосе Андрея послышалось праведное негодование.

— Представь, что сейчас холодная война.

— Вступить в американские спецслужбы? И ты меня вербуешь по радио, на частоте, которую слушают мои товарищи? Хорошая у вас там подготовка, я погляжу.

— Другого способа связи у меня все равно нет! Андрей, дослушай. Работать на моей стороне куда лучше, чем похищать младенцев. Должен же у тебя быть какой-то предел, планка, ниже которой ты не опустишься, иначе начнешь сам себя ненавидеть? Неужели тебя никогда не мучает совесть? Ты не чувствуешь, что сам себе противен?

Андрей замолчал.

— А мне с этим уже довольно долго приходится жить, — продолжал Каган. — С отвращением к самому себе.

— Я зарабатываю на жизнь, — наконец откликнулся в наушнике голос Андрея.

— Есть ведь и другие способы заработать. Твоя жена представления не имеет, сколько людей ты погубил, чтобы поселить ее в этом чудесном домике с видом на пляж. А дочерям невдомек, сколько крови пролилось, чтобы оплатить их учебу в замечательной частной школе. Как думаешь, что они скажут, если узнают правду? Ведь настанет день, когда в дверь твоего дома постучатся сотрудники спецслужб. Или, наоборот, ночью — в дом ворвутся пацаны из вражеской банды и…

— Заткнись!

— Андрей, ты как-то сказал, что мы себе жизнь не выбираем. Так вот я тебе даю возможность выбрать. Переходи на мою сторону. Представь, как здорово будет признаться жене и дочкам, сказать им чистую правду, сознавая, что этой правдой можно гордиться? Место жительства мы вам сменим, — увещевал Каган в микрофон. — Получите новые документы. Жена с девочками будут под прикрытием. Тебе не придется за них тревожиться.

Каган надеялся, что все будет именно так. И все же невольно вспомнил непреходящий страх, в котором жил он сам с родителями, несмотря на посулы Госдепартамента.

— Будешь зарабатывать честные деньги, сделаешь хоть что-то хорошее для разнообразия. Подумай, ведь было бы правильно дать ребенку мира исполнить свое предназначение.

— Предназначение… — передразнил Андрей. — Вещаешь, как с трибуны.

— Когда я убегал от вас, у меня возникло такое чувство, что малыш пытается мне что-то сообщить, показывает, куда сворачивать, и даже предупредил меня, что вы рядом с домом.

— У тебя галлюцинации от потери крови.

— Но у этого ребенка точно есть предназначение, Андрей, я не сомневаюсь. У него потрясающий отец — человек, который сумел стольких увлечь своей идеей, человек, проповедующий надежду, а не ненависть. Только представь себе, какой у него должен быть сын! Может, наше предназначение как раз и состоит в том, чтобы позволить этому ребенку выполнить свое? Мы ведь можем сделать так, чтобы малыш вернулся к родителям.

— Тогда клиенты вместе с Паханом нас на пару замочат. И умирать мы — и мои родные — будем долгой и мучительной смертью.

— Не будем, Андрей, если не они нас захватят, а мы их. И тогда они пожалеют, что им вообще пришла в голову мысль вырастить из мальчика террориста-смертника. Какой маньяк до такого додумался? Это насколько безбашенным надо быть? А мы покажем, что мы так низко не опустимся. Покажем, что мы люди, а не звери.

Каган, умолкнув, обернулся к уличному выходу из кухни. «Кажется, ключ в замке скрежетнул. Или послышалось?»

Он снова застучал микрофоном по ноге, чтобы Андрей не расслышал шепот, обращенный к Теду.

— На плите кипит кастрюля с водой. Поставь ее на микроволновку. Когда я крикну: «Давай!», нажми «пуск» на СВЧ. Таймер там уже установлен.

Каган стоял к Теду достаточно близко, чтобы даже в полумраке разглядеть, как тот наморщил лоб в недоумении.

— Некогда объяснять, Тед. Просто сделай, как я сказал, ради Мередит и Коула. От тебя сейчас зависит их жизнь.

После секундного раздумья Тед, к удивлению Кагана, согласно кивнул.

— Как скажешь. Я перед ними в неоплатном долгу.

И Тед, пригибаясь, выскользнул из гостиной в кухню.

Каган перестал стучать микрофоном и прикрепил его к рубашке.

— Андрей, ты еще слушаешь? Наверное, помехи из-за снегопада. Какой-то шум все перекрывает.

— Боюсь, Петр, мне уже поздновато притворяться человеком, — раздался голос Андрея в ответ. — Малыш у тебя в надежном укрытии?

Каган снова отметил, что Андрей назвал бывший «груз» малышом. Неужели получилось достучаться?

— Да. В укрытии.

— Подозреваю, что Тед угадал насчет постирочной. Счастливого Рождества.

Почему-то пожелание прозвучало с неожиданной решимостью.

И тут же в постирочной зашелся криком малыш.

Пули изрешетили переднее окно, в гостиную брызнули осколки.

Выстрелов слышно не было, поэтому звон стекла и удары пуль в заднюю стену комнаты показались оглушительно громкими, но даже в этом шуме Каган расслышал, как разбивается стекло в хозяйской спальне.

Штурм начался.

«Они ворвутся с трех сторон».

— Давай, Тед! Пора! — крикнул он. — Включай!

Сквозь захлебывающийся плач малыша до него донеслось гудение микроволновки. Когда Тед, пригнувшись, метнулся обратно в гостиную, в кухне начало раздаваться потрескивание. В межкомнатной арке будто молнии вспыхивали — это искрила скомканная фольга в СВЧ.

Дверь в кухню распахнулась. В проеме возник силуэт втянувшего голову в плечи мужчины, который палил во все без разбора, прошивая пулями стены и навесные шкафы, но самих выстрелов из-за глушителя в общем грохоте слышно не было.

Внезапно в углу что-то громко хлопнуло, и по глазам шарахнуло белым слепящим светом. В пластиковой тубе взорвался подогретый в микроволновке клей — легковоспламеняющиеся пары загорелись от искрящей фольги.

Печка превратилась в пылающий огненный шар, а дверца, которую вынесло взрывной волной, полетела прямо в киллера вместе с кастрюлей кипятка, опрокинувшейся в полете ему на голову.

Кухню заволокло дымом. Каган, услышав вопли, ворвался в арку и послал две пули в голову корчащегося на полу врага. Это оказался Яков. В укромном закутке кухни пистолет с глушителем стрелял едва ли громче пневматического молотка.

Метнувшись к наружной двери, Каган рывком дернул ее на себя и защелкнул замок.

Дым густел. Пламя уже лизало навесной шкафчик над бывшей микроволновкой.

— Ты как, живой? — прокричал Тед из гостиной.

У Кагана в ушах еще звенело после взрыва, поэтому крик донесся как сквозь вату.

— Кухня горит! — крикнул в ответ Каган.

Тед завопил, не дослушав:

— Кто-то пролез в спальню! Там что-то грохнуло!

Каган притаился у арки, ведущей в гостиную. Глаза разъедал дым, но Каган вытер их рукавом и навел дуло пистолета на коридор, уводящий в другую часть дома.

За его спиной все сильнее разгоралось пламя, и теперь, на фоне подсвеченного огнем дыма, Каган снова почувствовал, что становится удобной мишенью.

Над головой свистнуло.

Еще раз.

Еще.

Пули. Стреляют с того конца коридора, выстрелов практически не слышно. Мало того, дульное пламя глушитель тоже скрывает, поэтому по вспышке во время выстрела не прицелишься.

Он два раза пальнул наугад в сторону хозяйской спальни. Жаль тратить патроны на невидимую цель, но надо ведь как-то удержать противника в комнате.

— Тед, скоро будет еще взрыв. Когда рванет, бегом лети в кухню и попытайся потушить огонь.

Тед молчал.

— Тед! — заорал Каган.

— Он тебя слышал! Он же теперь дождется, пока я побегу! И пристрелит — там ведь светло от огня!

— Поверь мне! Делай, как я сказал!

Тед снова не ответил.

Слышно было только, как трещит огонь, пожирающий дверцу кухонного шкафа.

Каган изо всех сил старался не кашлять. Рядом снова свистнуло, и он послал еще одну пулю в противоположный конец коридора.

Остатки стекла в переднем окне вылетели от трех одновременных выстрелов. Кто-то — наверное, Андрей — пробивал себе дорогу по фасаду.

Малыш захлебнулся плачем.

— Тед! — закричал Каган. — Мередит с ребенком смогут выбраться только через кухню! Ты должен потушить огонь, иначе им конец!

— Я же обещал, что сделаю, как ты велишь! Скажи когда!

— Приготовься!

Каган еще и еще раз нажал на спусковой крючок. Целился он в пол в конце коридора, где стояли баллоны с лаком для волос и пеной для бритья. Тридцать ярдов, даже днем не с первого раза попадешь. За спиной полыхало пламя, и единственное, что оставалось Кагану, — стрелять до победного.

Он надеялся, что противник, получив предупреждение, отойдет подальше от двери и не будет высовываться. Тогда — если еще взорванные баллоны помогут — Тед сможет проскользнуть в кухню.

Еще один выстрел, и у Кагана заложило уши от громкого бабах. Баллоны разорвало, и в конце коридора пролился раскаленный дождь из осколков и аэрозоли.

— Тед, давай!

Но Тед уже и сам несся во весь опор в кухню. Споткнувшись о труп Якова, он ухватился за кухонный стол, и его занесло к раковине. От стремительного движения облако дыма колыхнулось, обнажив кухонный шкаф в объятиях пляшущего пламени.

«Патроны почти все расстрелял», — подсчитывал Каган.

В кухне зашумела вода, потом о стенки раковины стукнулась кастрюля, и вода полилась в нее. Тед с размаху выплеснул воду на горящий шкафчик, и за спиной Кагана с шипением повалил пар.

Света убавилось.

Снова звук льющейся воды. Снова плеск и шипение.

— Все, погасло! — крикнул Тед.

Сгустившаяся темнота подтвердила Кагану его слова.

«Пистолет Якова, — думал он тем временем. — Если до него добраться…»

Он рискнул отвести взгляд от коридора и посмотреть на труп посреди кухни. Однако из-за яркого пламени зрение уже перестроилось, и не приспособившиеся заново к темноте глаза не могли разглядеть пистолет.

Мимо просвистело еще несколько пуль. На этот раз стрелок целился явно не в самого Кагана, а ему за спину, в пол. Каган сообразил, что противнику, видимо, удалось разглядеть в свете пожара баллоны, стоящие у кухонной двери. Хочет воспользоваться его же оружием.

— Тед, отходи к мойке!

В следующую секунду бабахнул баллончик, и Кагану как будто дали с размаху по ушам.

Оглушенный, он пытался оправиться от шока и, целясь в коридор, увидел, как из хозяйской спальни метнулась темная тень.

«Знает, что у меня патроны на исходе!»

Стрелок — судя по накачанной фигуре, Михаил, — видимо, вставил новый магазин, потому что палил очередями, будто патронов у него без счета.

Получив от Теда предупреждение насчет разбросанных по полу ящиков, он прыгал из стороны в сторону, сбивая Кагану прицел, а сам продолжал стрелять.

Каган выпустил одну пулю, вторую, и сделавшийся враз бесполезным пистолет щелкнул пустым затвором. Уверенный, что доживает последние секунды, Каган бросился на пол и, подкатившись к телу Якова, принялся ощупывать его в поисках оружия. Движения сковывала раненая рука.

Пуля чиркнула о пол, осыпав Кагана фонтаном крошек и окончательно убедив, что жить ему осталось всего ничего.

И все же он продолжал лихорадочно шарить вокруг трупа Якова в поисках пистолета.

В этот самый момент Михаил вдруг ни с того ни с сего запнулся и ничком рухнул на ящик от комода. Упал он как-то странно, однако Кагану некогда было над этим раздумывать. Он потянул из кармана нож и вскочил на ноги.

Специальный крючок зацепился за ткань, и лезвие мгновенно раскрылось.

В броске Каган успел разглядеть, как распростертый на полу Михаил поднимает голову и прицеливается. Каган полоснул противника ножом по запястью, и пистолет стукнул об пол. Каган хотел резануть еще раз, но Михаил успел здоровой рукой ухватить его за лодыжку и дернуть на себя.

Каган рухнул со всего размаха.

Захрустев осколками на полу, он умудрился вскочить на ноги одновременно с поднявшимся и рванувшим вперед Михаилом. Не обращая внимания на боль в раненых руках, они сцепились, скользя на битом стекле. Каган пытался пырнуть противника ножом, а Михаил сопротивлялся, выворачивая ему запястье.

Выверенная точность движений, необходимая для единоборства, сейчас была невозможна — так бешено у Кагана колотилось сердце, — поэтому они с Михаилом просто теснили друг друга, как два диких зверя.

Массивный, накачанный Михаил, пользуясь превосходством в весе, выкрутил Кагану запястье и развернул противника спиной к себе. А потом начал душить, захватив шею окровавленной рукой, и Каган почувствовал, как сдавило глотку.

Раздался грохот.

«Андрей пролез через переднее окно!» — догадался Каган.

Однако вслед за грохотом послышался глухой удар, и Михаила швырнуло вперед.

«Тед его чем-то стукнул!»

Воспользовавшись секундным замешательством, Каган высвободился из смертельной хватки и снова попытался полоснуть противника ножом, но Михаил успел перехватить его запястье. Кагана силой инерции отбросило к задней стене коридора, и он разбил затылком стекло на висевшей там картине.

Еще не оправившись от удара, он сделал попытку двинуть Михаила коленом в пах, однако промазал и попал только в бедро. Русский, пригвоздив Кагана к стене, старался выхватить у него нож. Спецагент с размаху впечатал каблук ботинка в ногу соперника и услышал стон. Справа маячила открытая дверь в кабинет Теда. Напрягая все силы, Каган развернулся вместе с Михаилом и толкнул его в проем.

Натянутый шнур подсек противника под колени, а Каган довершил дело, толкнув его в грудь. Каган всем весом приземлился на поверженного Михаила, вышибая из него дух. Хватка русского мгновенно ослабла, и Каган выдернул руку с ножом.

С яростным криком он вонзил нож — по самую рукоятку — Михаилу в горло и почувствовал, как забился под ним накачанный противник. Он дергал нож в ране туда-сюда, расширяя дыру, скребя по кости, и горячая кровь хлестала по пальцам. Михаил судорожно разевал рот в отчаянной попытке вздохнуть.

Руками он все еще силился спихнуть Кагана с себя, но тут кровь в горле забурлила, и руки ослабли. Каган продолжал вертеть лезвие в ране. Наконец руки противника опустились на пол, по телу прошла судорога, и Михаил замер.

Только тогда Каган выпустил нож. «Андрей!» — мелькнула тревожная мысль.

Шатаясь после бешеной схватки, он побрел туда, где Михаил выронил пистолет. Каган поднял оружие и, добежав до гостиной, пригнулся, целясь в дыры от пуль на переднем окне. На полу валялись крупные куски стекла. Сквозь зияющие щели в комнату летел снег.

Где же Андрей?

В ушах у Кагана звенело. Из постирочной доносился отчаянный плач — для Кагана как сквозь вату.

И тут ему в глаза бросилась необычная деталь: почему-то стекло было расколото только в верхней части. Стрелявший по окну целился исключительно вверх, как будто стараясь причинить как можно меньше вреда.

«Что за?..»

— Берегись! — раздался за спиной крик Теда.

Обернувшись, Каган увидел надвигающуюся на него из кабинета темную фигуру. Из разверстой дыры в глотке Михаила с хрипом и бульканьем толчками лилась кровь. Однако ножа в ране не было. Михаил сжимал его в руке и уже занес над Каганом, когда из кухни на него кинулся Тед. От удара оба, Тед с Михаилом, рухнули на пол. Русский, рассвирепев, попытался пырнуть Теда ножом, тот в ответ задергался и начал вырываться.

Лезвие задело Теда по щеке, и он застонал от боли. Однако вырваться он успел и отполз достаточно далеко, чтобы Каган мог выстрелить, не опасаясь его задеть. Михаилу досталось две пули в правый висок, и когда русский растянулся на полу, Каган уже мог не сомневаться: больше он не встанет.

«Андрей. Где же Андрей?»

Каган снова развернулся к переднему окну.

Весь взмокший от пота, он дышал учащенно и сбивчиво. На самом деле схватка длилась едва ли пару минут, однако для него время растянулось, как в замедленной съемке.

Малыш надрывался по-прежнему. И вдруг замолчал.

Тут же до Кагана донесся голос Андрея — только уже не из наушника. Едва различимый, он шел снаружи, из палисадника. Андрей явно кричал, но после всех взрывов у Кагана так заложило уши, что приходилось изо всех сил напрягать слух.

— Петр! — раздалось снова. — Ничего не говори! Отключи передатчик!

Каган настороженно молчал.

— Ты меня слышишь? — снова крикнул Андрей. — Отключи передатчик!

«Что он задумал?»

Теряясь в догадках, Каган тем не менее осторожно перевел рычажок.

— Все, отключил!

Собственный голос показался спецагенту гулким, будто из тоннеля.

— Я догадался, что из схватки живым вышел только ты. Иначе Яков или Михаил уже открыли бы дверь.

— Приятно, что ты в меня веришь.

— Больше, чем ты думаешь, — подтвердил Андрей. — Кстати, свой передатчик я тоже отключил. Клиенты и Пахан нас не слышат.

— Что у тебя на уме? — Каган целился в разбитое окно. В комнату ворвался очередной вихрь снежинок. — Ты все время стрелял вверх. Если бы ты продолжал прокладывать себе пулями дорогу по фасаду, я бы уже валялся мертвым.

— Ты сам завел разговор о судьбе и предназначении. Вот я и предоставил Якову с Михаилом решить за меня. Если победят они — значит, ребенку суждено достаться нашим клиентам.

— Я думал, ты не веришь в судьбу.

Каган не сводил прицела с окна.

— Еще как верю. Я ведь русский.

— Объясни, почему ты остался в стороне.

— Сегодня кое-что случилось, Петр.

— Да уж, сочельник выдался насыщенный.

— Пахан мне тут пару-тройку эпитетов выдал.

— Эпитетов?

— Hooyesos. Govnosos. Kachok. Koshkayob.

— Да, уважением не пахнет.

— Он скорешился против меня с клиентами. Он мне угрожал. Мало того, угрожал расправиться с моими родными.

— А это уже край.

— Однозначно. Петр, предположим, я перейду к вам. Куда мне попросить переселить жену с дочками? Ты знаешь Анну. Где ей больше понравится?

— Думаю, где потеплее, учитывая сегодняшнюю погоду. — Это напомнило Кагану, как его собственные родители предпочли в итоге Майами. — Или, может, ей наскучило жить у воды, и она не прочь сменить обстановку. Ты уж с ней сам должен обсудить.

— Как только тут до конца доведем, — согласился из палисадника Андрей. — Нам с тобой надо будет кое-кого выследить. Не могу же я, перейдя на твою сторону, оставить врагов в живых, чтобы они однажды пришли за мной и родными.

За спиной у Кагана раздался взволнованный голос. Тед. И тут Каган понял, что Тед обращается не к нему и вообще не к тем, кто находится в доме.

— Андрей, — доложил Каган в разбитое окно, — Тед куда крепче, чем мы думали. Он рисковал жизнью, чтобы спасти жену и сына. А теперь обыскал трупы и добыл сотовый. И дозвонился до полиции. Как ему удалось, даже не представляю. Но он дозвонился. Это я на тот случай, если у тебя еще какие фокусы в запасе.

— Думаешь, я тебе тут спектакль разыгрываю?

— Я думаю, что если ты хочешь меня обдурить и забрать малыша, то у тебя на все про все минут пять, не больше.

— Что за дружба такая, когда друзья не доверяют один другому? — посетовал Андрей. — Вообще-то это у тебя пять минут на все про все. Надо делать ноги, иначе нам удачи не видать. Ключ от дома я отдал Якову, а от машины оставил себе и пять минут назад вывел «рейнджровер» из гаража.

— Я не слышу мотора.

— Само собой, после взрывов у тебя небось в ушах такой звон стоит… Кстати, а что ты там взрывал?

— Сильнее всего рванула микроволновка.

— Находчиво. Представляю, как Михаил с Яковом шуганулись.

— Яков — да, это точно.

— Поделом ему, нечего было линять в Колумбии, когда наркобарон хотел меня замочить. Петр, давай решайся. Если хочешь, чтобы я перешел к вам, надо уносить ноги, а потом ты мне поможешь закончить начатое.

Снег опять повалил так густо, что Каган едва различал происходящее за окном. «Он пытается выманить меня наружу?»

— Андрей, ты знаешь, что означает «Санта-Фе»?

— Кто-то сегодня что-то такое говорил в толпе. Святая вера.

— Кажется, пришло время мне во что-нибудь поверить.

«Все ради малыша, — решился Каган. — Надо отвлечь Андрея. Придержать его снаружи, подальше от дома».

— Хорошо, я выхожу.

Он повернулся к Теду, который, опустив руку с телефоном, как раз сообщал:

— Спецотряд и «скорая» выехали.

— Слава богу! — подала голос Мередит.

Она стояла на пороге постирочной, окутанная пеленой висящего в кухне дыма. В свете наружных огней Каган разглядел малыша у нее на руках.

— Вы как? — спросил он.

— Напугалась. И тошнит.

Она скосила глаза на труп Якова и тут же отвела взгляд.

— А малыш?

— Цел, все в порядке.

У Кагана отлегло от сердца — и сразу он почувствовал новый укол тревоги.

— Погодите. А где Коул?

— Коул? — сдавленным голосом позвал Тед. — Ты где, сынок?

— Коул?

Мередит принялась отчаянно озираться.

Каган уже готов был запаниковать, испугавшись, что мальчишку пристрелили, но тут раздался слабый голос.

— Я здесь…

Припадая на одну ногу, Коул вышел из темного коридора. Волоча за собой бейсбольную биту, он неуклюже пробирался между разбросанными по полу ящиками. Впереди даже в темноте просматривалось массивное тело Михаила.

При виде его Коул замер.

— Коул, ты меня видишь? — позвал Тед. — Смотри только на меня. Вниз не гляди, сынок. Я иду к тебе.

Под подошвами Теда захрустело битое стекло. Он подошел вплотную к сыну и, взяв его на руки, перенес через труп.

Каган, дождавшись, когда Тед поставит мальчика, положил руку ему на плечо. До сих пор его беспокоил один непонятный момент во время схватки с Михаилом; теперь он наконец догадался.

— Коул, куда ты перепрятался, когда я крикнул, что за телевизором больше сидеть нельзя? Ты сейчас пришел по коридору… В ванную, да?

— Да. — Судя по голосу, Коул еще не оправился от потрясения. — Я лежал в ванне.

— Второй убийца выскочил из главной спальни, — продолжал Каган. — Но у меня уже кончились патроны. И нож я успел выхватить в последнюю секунду, только потому, что противник споткнулся.

— Конечно, — кивнула Мередит. — Там же ящики по полу были раскиданы.

— Нет, про ящики он знал, — возразил Каган. — И двигался уверенно. Так что ящики ни при чем.

— Тогда что же произошло? — недоумевал Тед. — Почему он вдруг повалился?

— Об этом надо спросить Коула.

— Не понимаю. Почему Коула?

— Расскажи сам, — обратился к мальчику Каган. — Папа с мамой должны знать, какой ты храбрец.

— Храбрец? — До Теда все еще не доходило.

Коул помялся.

— Я понял, что надо помочь. Во всем этом грохоте он не расслышал, как я вылез из ванны. И когда он пробегал мимо, я выставил биту.

— Ты сделал ему подножку? — не поверила своим ушам Мередит.

Коул смущенно подвигал туда-сюда битой.

— Я не знал, что еще придумать…

— Маленький мой, какой же ты храбрый, — тихо произнесла Мередит.

— Не такой уж и маленький, — возразил Каган.

Коул поднял голову, прислушиваясь.

— Там сирены!

Времени оставалось мало. Каган шагнул к Мередит, державшей малыша, и прикоснулся пальцем к крошечному лобику.

— Дитя мира? Хотелось бы надеяться, господи, как бы хотелось!.. Расти сильным и здоровым, малыш. Дай мне веру в то, что возможен мир на земле и благоволение в человеках.

Снаружи раздался нетерпеливый крик Андрея. Он явно нервничал.

— Сирены, Петр!

Каган посмотрел на Теда.

— У тебя левая щека порезана.

— Что? — Вскинув руку, Тед нащупал кровоточащую рану.

— Наверное, осколком стекла задело или…

— Нет, это ножом.

— Глубокий. Боюсь, шрам останется.

— И хорошо.

— Чего же хорошего?

— Будет напоминать мне о том, как я чуть не лишился самого дорогого…

Тед обернулся к Мередит и Коулу.

Каган сделал то же самое.

— Мередит, вам говорили, какая вы красавица?

Она смущенно опустила глаза. И наверняка зарделась — в этом Каган не сомневался, — просто в темноте не разглядишь.

— Тед, ведь правда она красавица?

— Конечно.

— Вот и не забывай ей каждый день об этом напоминать.

Пройдя в кухню, Каган надел куртку, скрывая под ней рубашку, пропитанную кровью Михаила. Его пистолет вместе со своим «глоком» он сунул в правый карман. Затем подобрал и перезарядил пистолет Якова — на теле убитого обнаружился запасной магазин.

— Мередит, полиции расскажите все, как было, без утайки. Ничего такого, что могло бы мне повредить, вы все равно не знаете. Просто расскажите правду. Да, Коул, а ты не забывай историю про волхвов.

— Рождество по-шпионски, — как в бреду проговорил мальчик.

— Это что еще за история? — не понял Тед.

— Сын тебе перескажет.

— Петр! — раздался снаружи предостерегающий крик Андрея. — Полиция! Время поджимает!

— Тед, пойдем со мной. — Они отошли к входной двери.

— Когда я боролся со вторым убийцей, его кто-то двинул по черепу. Это ты постарался? — уточнил Каган.

— Да, я. Лампой.

Из раны на щеке Теда капала кровь.

— Тогда надежда есть. Из пистолета доводилось стрелять?

— Нет.

— Наводишь дуло на цель и нажимаешь спусковой крючок. Это если без лишних подробностей.

— Ты ведь мне это неспроста рассказываешь?

— Вот пистолет, держи. Если человек, который тебя послал — с помятым лицом и густыми бровями, — попытается ворваться в дом, не пускай его.

— Думаешь, он нарушит слово? Он заманивает тебя в ловушку?

— Такое случалось, — Каган оглянулся. — Коул, какое у шпиона самое главное правило?

— Ничего не принимать на веру, — заторможенно выдавил мальчик.

— А второе?

— Всегда иметь запасной план.

— Я тобой горжусь, — Каган перевел пристальный взгляд на отца семейства. — Тед, я могу на тебя положиться? Ты остановишь того человека, если он попытается проникнуть в дом?

— Я сделаю все, чтобы уберечь своих.

— Помни об этом, не забывай. Оберегать своих.

— Даю слово.

— Если когда-нибудь вдруг забудешь и снова обидишь жену или сына, я вернусь и напомню.

— В этом не будет нужды, обещаю.

Тед протянул руку.

Каган пожал ее на прощание, отметив, что, несмотря на все случившееся, пожатие у Теда вышло твердым и решительным.

— Я тебе верю.

Остановившись у выхода, он оглянулся на малыша, уютно устроившегося на руках у Мередит.

«Очередной знак? Даешь мне понять, что все будет в порядке?» — мелькнуло у Кагана.

— Желаю вам вырастить много прекрасных роз, Мередит.

— Спасибо, что спасли нам жизнь.

— Не стоит благодарности. Это ведь из-за меня вы оказались в опасности. И если бы все вы не проявили мужество, мы бы погибли, — Каган указал на Коула. — Ты по части прикрыть тыл многим профессионалам фору дашь.

— Все равно спасибо, — произнесла Мередит, — за то, что сдержали слово. — Она перевела взгляд на Теда, потом снова на Кагана. — Вы сделали мне самый настоящий рождественский подарок.

И когда Каган, набравшись решимости, потянулся к дверной ручке, Мередит вдруг спохватилась:

— Вы ведь даже имени своего не назвали. Этот человек снаружи кричал: «Петр!» Это значит Питер? Вас так зовут?

— Это он меня так зовет.

Мередит, осмыслив, кивнула.

— Понятно. В общем, счастливого Рождества вам, кто бы вы ни были.

Каган распахнул дверь и шагнул под освещенный козырек. Если Андрей собирается его пристрелить, момент — лучше некуда.

Но ничего не произошло.

«Каждый поступок — испытание веры». Поеживаясь, он вышел из-под козырька и сквозь густо валящий с неба снег зашагал к калитке. До него донеслось едва слышное урчание мотора, и он разглядел в проулке темную глыбу «рейндж ровера».

«Значит, меня пристрелят, когда я открою дверь машины», — догадался Каган, которого вовсю секло мокрым снегом.

Окно у пассажирского кресла поползло вниз.

— Петр, ты же обещал помочь! Как я могу перейти на сторону спецслужб, если за мной и родными будут охотиться клиенты на пару с Паханом? Сегодня единственная возможность накрыть их сразу, в одном месте. Нельзя ее упускать!

«Возможно, это ловушка, — подумал Каган. — Но хотя бы малыша я спас».

— Отныне вранье прекращается, — заявил он вслух, не торопясь подходить к машине. — Меня зовут не Петр.

— Надо же. Кто бы мог подумать.

— На самом деле я Пол.

Каган шагнул к двери, надеясь, что Андрей догадается по голосу: теперь он действительно не врет.

— Я к этому имени в жизни не привыкну.

— Тогда зови меня Петром, как раньше.

— Примериваешься, как бы пристрелить меня через окно? — полюбопытствовал Андрей.

— Вообще-то я думал, что пора бы уже нам сделать что-нибудь хорошее, — ответил Каган.

Слух постепенно возвращался, и Каган вдруг осознал, что полицейские сирены воют уже гораздо ближе, чем хотелось бы.

— Хорошее? — Андрей, поразмыслив, пожал плечами. — Почему бы нет? Все лучше, чем похищать младенцев.

Каган открыл пассажирскую дверь. Обе руки Андрея уверенно и твердо лежали на руле.

— Если хочешь пристрелить меня, момент — лучше некуда, — сообщил Андрей. — Я беспомощен, как дитя.

Каган забрался в теплый салон автомобиля.

— Представить себе такого не могу, чтобы ты когда-то оказался беспомощным, — захлопывая дверь, возразил Каган.

Андрей включил передачу, и «рейнджровер» поплыл вдоль проулка. Под шинами внедорожника поскрипывал глубокий снег. Чуть погодя автомобиль вывернул направо, на Каньон-роуд, где уже катило несколько машин.

— Слышал? — спросил вдруг Андрей.

Каган прислушался.

— Сирены?

— В соборе звонят. Полночь.

— Рождество.

Слово заставило Кагана вспомнить о погибших родителях и о тех рождественских вечерах, которые он уже никогда с ними не встретит.

— Оглянись, — велел Андрей.

Каган послушно обернулся. На обогреваемом заднем стекле «рейнджровера» снег таял мгновенно, и Каган без труда разглядел вдалеке красно-синие сполохи полицейской мигалки. Стражи порядка прокладывали себе путь по Каньон-роуд. Кагану это разноцветное мигание напомнило гирлянды на елке… Тут снег повалил гуще, и огни исчезли.

Андрей свернул налево, на соседнюю улицу, и следы «рейнджровера» слились с остальными. Потом он переехал небольшой мостик и у знака «Стоп», подождав, пока исчезнут впереди огни проезжающей мимо машины, двинулся налево, вслед за ней. Через несколько секунд сзади замаячили фары еще одного автомобиля.

Андрей глянул в зеркало заднего вида.

— Они нацелятся на синий «рейнджровер». До центра каких-нибудь пара кварталов. Найдем парковку, кинем машину там, а себе другую угоним. До утра все равно никто не хватится.

— Вполне приличный план.

Андрей кивнул на мерцающие огоньки в окрестных домах.

— На родине Рождество не праздновалось. Так что когда СССР рухнул, а я перебрался в Штаты, у меня голова кругом пошла при виде всех этих украшений.

— Только украшений? А как же дух Рождества?

— Ну, раз у тебя проснулась совесть, можешь и со мной поделиться.

— Совесть у тебя у самого есть.

— Тогда не заставляй меня о ней жалеть.

Андрей зачем-то сунул руку под куртку. На секунду Каган испугался, что тот все-таки обманул его и сейчас вытащит пистолет. Он уже хотел броситься на водителя, но вовремя сообразил, что Андрей включает радиопередатчик на поясе.

— Это Мельхиор, — произнес Андрей в микрофон. — Груз у меня. — Он помолчал, слушая наушник и потихоньку продвигая машину вперед в медленно ползущем потоке. — Цел и готов к отправке. А mudak больше не у дел.

Андрей снова умолк, слушая.

— Да, это была жалкая попытка меня переманить. Он потом понял, какого дурака свалял, я постарался. Я тебя не кину никогда. — Андрей послушал еще. — Самое главное, что я свой промах исправил. Скажи клиентам, мое слово в силе. Когда я доставлю груз, пусть принесут извинения — и про бонус не забудут. Мы будем через полчаса. Да, и водку нам в номер, пожалуйста.

Андрей нажал кнопку, отключая передатчик.

— Полчаса. У нас есть время подготовиться.

— Mudak. Это ты меня круто приложил, — поддел Каган.

— Меня Пахан приложил еще круче. Тебя правда зовут Пол?

— Правда. Как на духу.

— Пол… — Андрей попробовал имя на слух. — Не, не катит. Петр, когда поможешь мне со сменой лагеря, как насчет провести следующее Рождество с нами — со мной и с моими?

— Буду рад их снова повидать.

«Малыш в безопасности, — думал Каган. — Остальное неважно. Я спас малыша. И от меня не убудет сидеть тут, вымучивая шутки с Андреем по дороге на смертельную схватку. От меня не убудет помочь ему — как он там захочет. Лишь бы малыш был цел и невредим».

— Может, Анне с девочками понравится жить как раз здесь, в Санта-Фе? — размышлял Андрей.

— Мешать работу с семьей? Думаешь, надо?

— Я умею маскироваться.

— Это да, — признал Каган.

— Горы. Свет. Тишина. Им здесь точно понравится.

— Тишина — это хорошо, — согласился Каган.

«Слава богу, малыш в безопасности», — крутилась в голове неотступная мысль. Слух вернулся почти полностью, и Каган уже различал звон колоколов в соборе.

— У тебя патронов достаточно? — спохватился Андрей.

— В «глоке» пусто. В пистолете Михаила магазин полупустой.

— Вот, держи запасной для «глока».

Каган настороженно проследил за рукой Андрея, нырнувшей под куртку, однако в раскрытой ладони оказался только обещанный магазин, и ничего больше.

— Петр, может, ты мне кое-что объяснишь?

— Все, что хочешь. Я же сказал, отныне ложь отменяется.

— Ты смотрел «Эту замечательную жизнь»?

Каган опешил от удивления.

— Много раз. Родители каждый год смотрели.

— Я не понимаю, как его хотя бы один раз можно досмотреть. Просто вот хожу и удивляюсь. Чем он всем так нравится? У этого толстого ангела вид совершенно придурочный. А Джеймс Стюарт? Он же тощий как не знаю что. Надо было отъедаться на рождественских ужинах.

— И растолстеть, как тот ангел? — возразил Каган.

— Ну, обжираться не обязательно. Но персонаж у него такой доверчивый… удивительно, как у него вообще все не выцыганили.

— Кто-то должен следить, чтобы с людьми такого не происходило, — произнес Каган.

Колокола зазвонили громче.

— Счастливого Рождества, Андрей.

— Во всех смыслах. — Андрей призадумался. — И тебе, Петр, того же. Счастливого Рождества.

Отдельное спасибо жителям Каньон-роуд в Санта-Фе и окрестных улиц, включая Асекиа-Мадре, Гарсия, Камино-дель-Монте-Соль и остальных. Каждое Рождество они радуют глаз местных жителей и гостей со всего мира феерическим праздничным убранством. Их труду, радушию и гостеприимству нет цены.

Каньон-роуд по праву входит в десятку самых красивых улиц США согласно рейтингу Американской организации планирования.

Помимо этого, я просто обязан выразить благодарность следующим людям:

Мэри Кей Эндрюс, чей очаровательный рождественский роман «Blue Christmas» стал темой для беседы, в которой автор романа предложила мне написать рождественскую книгу о шпионе;

Си-Джею Лайонсу, великолепному писателю («Lifelines») и специалисту по экстренной педиатрической помощи, — это от него я узнал, чем заменить детское питание в чрезвычайной ситуации, и еще много подробностей обращения с грудными детьми, которые очень пригодились моему главному герою;

Роджеру Куперу, Питеру Костанзо, Джорджине Левит, Аманде Фербер и всему удивительно отзывчивому коллективу издательства «Vanguard Press» в составе «Perseus Books»;

моему редактору Стиву Саффелу;

моему издателю Сари Моррелл и моему интернет-гуру Нэнси Каланта, а также

Джейн Дистел, Мириам Годрик и всем остальным добрым людям в литературном агентстве «Dystel/Goderich Literary Management».

Вы все — свет стезе моей.

«It Came Upon a Midnight Clear» — рождественский гимн. Композитор Ричард Уиллис, слова Эдмунда Сирса. (Здесь и далее прим. перев.)

«We Three Kings» — рождественский гимн, сочиненный в XIX веке преподобным Джоном Генри Хопкинсом.

«O Little Town of Bethlehem» — рождественский гимн на слова Филиппа Брукса.

Клиника Мейо — один из крупнейших в мире медицинских центров, оснащенный по последнему слову техники, в Рочестере, шт. Миннесота. Создан в 1889 году как добровольная ассоциация врачей на основе больницы экстренной помощи Святой Марии, тесно связан с Миннесотским университетом.

Блюграсс — музыка, вобравшая черты ирландских, шотландских, английских и афроамериканских мелодий, а также джаза и блюза.