Я выражаю признательность: Питеру Айртону, Алану Берду, Чарльзу Беккету из Лондонского Совета по искусству, Исанне Гарвен, Уолтеру Донахью, Хелен Фрэнсис, Джейн Харрис, Никки Хэйнс, Эндрю Палмеру и Майклу Портелли.

Особая благодарность Али Смит за ее щедрость и поддержку; Ребекке Грей, моему редактору, за преданность и энтузиазм; Клер Бьюмонт, Анне-Марии Фицджеральд, Ние Мюррей, Рут Петри и всему коллективу «Серпенте Тэйл» за их нелегкий труд.

Я благодарю также Терезу Николс за ее непоколебимую веру в Селию и удивительно проницательный взгляд. Моего агента Люси Лак — за постоянство, настойчивость и поддержку.

Спасибо Питеру Дуагу за то, что разрешил мне пользоваться его чудным «Гранд Ривьер».

Моя глубочайшая благодарность Уэйну Брауну.

Огромное спасибо моим замечательным маме и бабушке за то, что делились со мной своими историями.

И наконец, спасибо Ли за его любовь и поддержку, без которых мой путь был бы неизмеримо труднее.

Я знала о своих родителях только то, что мне рассказывали. Я никогда не видела их фотографий — потому что не было никаких фотографий. Но тетя Тасси говорила, что моя мама была красивой, а когда я спрашивала, насколько красивой, она показывала на торчащий из куста розовый цветок гибискуса и говорила: «Вот такой». А какая у нее была прическа? Она затягивала волосы в узел и оборачивала голову платком, рассказала мне тетя Тасси одним прохладным полднем, когда мы шли в деревню Черная Скала за маниокой. А какого она была роста? И какого именно цвета у нее были глаза? Тетя Тасси сказала, черные, но были ли они цвета черного дерева или черные, как те африканские пчелы-убийцы, которые однажды вылетели из сгнившего ствола сейбы? Или черные, как смола, которую добывают на Тринидаде? И потом, были они круглые или удлиненные, большие или маленькие? А как вели себя люди, когда ее видели? Оборачивались ей вслед или проходили мимо?

Обычно, когда я начинала задавать такие вопросы, тетя как ни в чем не бывало продолжала заниматься своими делами, будто я ничего и не говорила. Но это не мешало мне без конца расспрашивать о моей матери, думать о ней и представлять, какой она была. Я знала, что она работала в парикмахерской «Мона» в Баколете[1] и в ней же встретилась с моим отцом. Отец был на островах проездом, возвращаясь домой, в Англию, с золотых приисков в Британской Гайане. Я была уверена, что не часто ей приходилось стричь такие волосы, как у него. Да и как иначе, говорила я тете Тасси, ведь он был белым.

Каждый раз, когда я замечала, что это очень романтичный способ знакомства, тетя говорила, что я не должна забивать себе голову романтикой. Обычно это случалось, когда нас мог слышать Роман Бартоломью, ее муж.

Тетя Тасси рассказывала, что моя мама умерла после долгих и тяжелых родов. Успела ли она меня увидеть, спрашивала я, когда мне было лет пять, — мысль, что мать никогда меня не видела, была непереносима. Да, отвечала тетя Тасси, перед самой смертью она увидела твое крошечное личико и заплакала и засмеялась одновременно, потому что впервые в жизни была счастлива. Потом тетя начинала качать головой, как будто воспоминания о моей матери ее расстраивали, и мне становилось стыдно. Я лежала на мамином животе, покрытая ее липкими соками, в тот момент, когда она испустила дух. Мы находились в комнате без окон, было ужасно жарко, поэтому маму перенесли в другую комнату, с окном, и настежь открыли его, чтобы ее душа могла выпорхнуть наружу и улететь на небо. Стояла ночь, и кто-то во дворе зажег факел, чтобы помочь маминой душе найти правильный путь.

Тетя Тасси написала моему отцу в Англию, в Саутгемптон, но он не ответил, и маму похоронили на кладбище Сент-Джордж и поставили маленький деревянный крест, потому что на каменный денег не было. Когда я спросила тетю, неужели это я убила мою маму, она ответила, что, конечно же, нет, и как только я могла такое подумать. Когда одна душа прилетает, другая улетает. Просто мне не повезло.

Так случилось, что у тети Тасси была открытка с видом Саутгемптона, которую ей прислал отец Кармайкл. Это была фотография порта, где множество людей махали, по-видимому, пассажирам корабля — их нельзя было рассмотреть, виден был только нос большого судна. «Саутгемптон» было написано на борту крупными белыми буквами. Иногда я снимала открытку с комода тети Тасси, где она стояла рядом с заколкой для волос, и вглядывалась в лица машущих англичан, гадая, может ли мой отец быть одним из них или хотя бы таким же, как они.

Все говорили, как же мне повезло, что у меня есть тетя Тасси. Мои двоюродные сестры, Вера и Вайолет, были на три года младше меня. Они одинаково выглядели, одинаково разговаривали и одинаково смеялись. Тетя Тасси часто повторяла, какие они красавицы, но я так не считала. Кожа, да: кожа у них была темная, сияющая и гладкая, как спелый баклажан. Но их одинаковые лица были совершенно заурядными, и фигуры, прямые и тонкие, напоминали неумело нарисованных палочками человечков.

Как и у меня, отца у них не было. Не успели Вера и Вайолет родиться, как их отец сбежал с какой-то девкой с Барбадоса, и больше ничего о нем не слышали. Я тогда была еще совсем маленькой, поэтому почти ничего не помню. Помню только, что тетя Тасси часто была такой грустной, что даже не выходила из дому.

Потом однажды днем она отправилась в сторону залива Бакуу и по дороге встретила Романа Бартоломью, невысокого, костлявого мужичонку, которого в деревне прозвали «Аллах», потому что он мнил себя не меньше, чем богом. Он сказал: «Здравствуй, Тасси Д’Обади», и снял шляпу. Тетя вежливо кивнула в ответ. Она слыхала про Романа Бартоломью, но никогда раньше с ним не говорила. «Как ты смотришь на то, чтобы сходить сегодня вечером на танцы в Карнби?» Да, сказала она, почему бы и нет. Мне сегодня как раз нечем заняться. И все, дело сделано, вот они уже и пара, и Роман получил место в скобяной лавке Кэмпбелла, прямо здесь, в Черной Скале.

По пути в отель «Робинзон Крузо», где она работала горничной, тетя Тасси каждый день проходила мимо синего деревянного здания и вглядывалась в темные окна, высматривая Романа. Иногда он махал ей, а иногда выходил наружу, на яркий слепящий свет (когда солнце высоко стоит над островом, оно светит ослепительно ярко). И он мог сказать: «Тасси, у тебя что-нибудь есть?» А она отвечала, да, я принесла тебе сок. Или манго, или сладкий кекс, или что-нибудь другое, что было у нее с собой. А иногда она могла сказать, нет, ничего, чего бы у тебя уже не было, повернуться и пойти своей дорогой. Порой Роман просил у нее денег. «Тасси, не найдется ли у тебя немного мелочи?» И она рылась в кармане своего синего в белую клетку фартука, выуживала монету и отдавала ему. Мне ужасно не нравилось, как Роман смотрит на меня — исподтишка, краешком своих узких, похожих на щелочки, глаз — и я обычно пряталась за старой водоразборной колонкой. «Селия такая пугливая! Ну прямо как маленькая птичка», — говорил он, протягивал ко мне руку и посвистывал, как будто я и вправду была птичкой.

Люди говорили, что тетя попала из огня да в полымя. Но она была так счастлива, что нашелся мужчина, не возражающий против детей от другого мужчины и дочери умершей сестры (то есть меня), что ухватилась за него, как утопающий за соломинку. У него не было ни гроша за душой, но ее это не волновало. Как сказала однажды тетя Сула, каждый видит то, что хочет увидеть, и слышит то, что хочет услышать. Не прошло и года, как Роман, сообразив, что у него есть шанс хорошо устроиться, сделал тетю Тасси «честной женщиной».

Миссис Мэйнгот любила повторять, что Роман Бартоломью проползет и под брюхом у змеи. Уже тогда я знала, что это правда. С самого начала было ясно, что ему нельзя доверять. Как в тот раз, когда мы ходили в церковь, а наш дом едва не сгорел дотла, потому что Роман завалился спать с горящей сигаретой. Когда мы вернулись, оранжевая огненная полоса как раз начинала растекаться по полу. Тетя Тасси всплеснула руками и громко выкрикнула: Ромааан! Наверно, вся деревня услышала. Я принесла ведро воды, а Вера и Вайолет начали визжать, да так, что я велела им заткнуться и лучше принести еще воды. Но они будто приросли к месту как вкопанные. После того как пожар потушили и на полу и на стенах остались только черные пятна, Роман притворился, что плачет. Тетя Тасси тут же обняла его и начала уговаривать не волноваться. А потом еще и дала ему доллар, чтобы он мог сходить в бар Джимми, что в конце улицы, успокоиться и прийти в себя, потому что «такие вещи случаются». Иногда некого винить, кроме дьявола.

Но Роман-то как раз и был дьяволом. С тех пор, как мне стукнуло восемь, он начал кружить около меня, как голодный пес. Когда я делала уроки, он заходил в мою комнату, перебирал ленты у меня в волосах или наклонялся и дул мне на макушку. Один раз он пробежал пальцами по моей шее. Я сидела неподвижно, как каменная. Но чаще всего он стоял в дверях и пялился на меня, а я делала вид, будто его здесь нет. Было проще позволять ему вытворять все это, чем не позволять и «навлекать на себя неприятности», как он говорил, «потому что все равно никто тебя не послушает». Ты никто и ничто, сказал он мне однажды, когда я пригрозила, что расскажу тете. У тебя никого нет, кроме Тасси, а Тасси нуждается во мне, как растение в воде, так что кому, ты думаешь, она поверит? Я уже рассказывал ей, какая ты лгунья.

Слезы потекли по моему лицу. Я крикнула: «Я поеду в Англию и отыщу своего отца! А вы все катитесь к черту!»

А потом выскочила из дома, пересекла двор по тенистой стороне и, продравшись сквозь кусты, выбежала к реке. Там лежали крупные камни, серые и теплые, особенно на другом берегу. Огромное бревно — когда-то ствол красного дерева — было перекинуто через реку, и я решила по нему перебраться. Река не была глубокой, но в одном месте был водоворот. Я вдруг поскользнулась и упала. Руки взметнулись вверх, я сделалась прямой и твердой, как карандаш. Вода опрокинула меня, завертела и понесла, и я была уверена, что вот-вот умру. Все вокруг было мутным и расплывчатым, частицы песка и ила со дна набивались в нос и в глаза. Двое мальчишек, удивших рыбу неподалеку, видели, как я упала, подбежали и, держась за камни, вытащили меня за волосы, по их словам, густые и жесткие, как водоросли. Когда тетя Тасси узнала о том, что произошло, она сказала, что никогда бы не отпустила меня одну на реку и вообще, ради всего святого, чего меня туда понесло?

Наш деревянный домик стоял на сваях. В нем было две спальни, маленькая кухня, гостиная и крошечная спальня для гостей, в которую едва влезала кровать. Я жила в одной спальне со своими кузинами. Мою кровать окружала невидимая черта, пересекать которую им было запрещено, иначе с ними обязательно случится что-нибудь очень плохое. Такая же невидимая черта окружала мои книги, одежду, шампунь и даже лавандовую воду.

Если Вера или Вайолет брали что-то из моих вещей без разрешения, я пугала их историями о Джамби, Дьяволице и ужасном Сокойанте[2], которые придут ночью и похитят их кожу. Я рассказала девочкам о дуэнах — духах без лица, но с маленькими, вывернутыми задом наперед ногами, которые узнают их имена и заманят в лес. После этого стоило только упомянуть о дуэнах, и мои кузины начинали дрожать от страха.

Из нашего окна был виден двор и жасминовое дерево франжипани, белое, как кость — как мертвая кость. Жирные гусеницы, черные в желтую полоску, ползали по ветвям, поедая листья, и исчезали, когда появлялись цветы. Еще у нас было лаймовое дерево и гнилое сливовое дерево, и, когда я с силой ударяла по его стволу, из него вылетали маленькие пчелы. Я любила сидеть на заднем дворе. Вокруг бегали куры, поклевывая что-то на земле, и пара коз, Антуан и Антуанетта, лежали в тени лаймового дерева или пощипывали густую травку. Иногда, натягивая веревки, они добирались до хлебного дерева, росшего в дальнем конце двора. Его блестящие зеленые листочки были плотными и жесткими, как пластик, а плоды — желтыми и сладкими. Тетя Тасси сто раз просила Романа обрезать вьюн, оплетавший ствол, словно густые волосы, но тот так и не собрался. Он предпочитал прогуляться вверх по дороге и заодно повидаться со своей приятельницей Рут — хорошенькой, как куколка, женой Эрла Маккензи. Рут не ходила, а носила себя по Черной Скале с таким видом, будто она особенная, и ее дочь, Клара Маккензи, вела себя точь-в-точь как мать. Если тетя Тасси и догадывалась о визитах Романа к Рут, то виду не показывала. А вот миссис Мэйнгот об этом точно знала, потому что жила прямо напротив Маккензи.

На ступеньках ее дома стояли цветы в старых раскрашенных консервных банках. У одного из них были такие громадные и острые шипы, что миссис Мэйнгот насадила на них яичные скорлупки, чтобы никто не поранился. Проходя мимо, можно было услышать, как она распевает старинные гимны и псалмы высоким приятным голосом. Как и я, ее дочь Джоан училась в седьмом классе. Я часто видела, как Джоан идет в школу с мальчишкой Джонсонов, подпрыгивая на цыпочках в свойственной только ей манере и размахивая шикарной желтой сумкой с испанской надписью, которую отец купил для нее в Пуэрто-Рико. На одной стороне сумки было написано Vida Feliz, а на другой — Happy Life[3].

Но Джоан была не так уж и счастлива. Когда ей было десять, ее отец погиб — его рыбацкая лодка перевернулась на пути в Тринидад. Поговаривали, что всех четверых членов экипажа сожрали акулы — уж не знаю, правда это или нет. Когда миссис Мэйнгот услышала страшную новость, она заперлась в доме и два дня выла не переставая, как какое-то странное животное, помесь коровы и собаки. Ни до, ни после этого я никогда больше не слышала таких звуков.

Все говорили, как жаль, что Уилфрид Мэйнгот умер, но не было тела, чтобы похоронить, не было места, куда можно было бы приносить цветы. В воскресенье мы все собрались в церкви Сент-Джон и отец Кармайкл (которого я вообще-то не любила, потому что у него были желтые зубы, похожие на клыки) отслужил поминальную службу по Уилфриду. Я смотрела на Джоан, одетую в белое платье, с косичками, свисавшими по обе стороны лица, как две черные веревки, и думала, что ей, пожалуй, еще хуже, чем мне. Я-то, по крайней мере, могла надеяться, что мой отец где-нибудь живет и здравствует.

Ближайшим к нашему дому пляжем был Курланд-Бей. По нему обычно слонялись рыбаки, особенно по вечерам, когда им нечем было заняться, кроме как пить да валяться под деревьями. Время от времени они разжигали костры и жарили опоссумов или козлятину, и, если нам случалось проходить мимо, мы видели дым, клубами поднимавшийся в небо. Роман обычно говорил, что все они — ни на что не годные дармоеды и бездельники. Что ж, рыбак рыбака видит издалека.

Море здесь чаще всего было спокойным. Большая черная скала торчала из воды, как маленький остров. На песке — мелком, как пыль, — я находила выброшенные из моря раковины, кусочки дерева, а иногда одного или двух морских ежей, округлых, как полумесяцы, и мягких, как медузы. Если их проткнуть, выливалась пурпурная краска и впитывалась в песок. Вдоль берега их было много. Я не знала, почему они там лежат. Наверно, им все-таки следовало быть в воде, потому что на солнце они высыхали, сморщивались и съеживались. Когда у меня было настроение, я брала палку и сталкивала ежей в море. Я представляла, как они меня благодарят: спасибо, Селия. Из воды торчали темные стволы мангровых деревьев, казавшиеся живыми из-за кишевших на них голубых крабов. А еще дальше рос морской виноград. Обойдя островок, я выходила к заводи, где вода была грязной и пенистой. Обычно там было много пеликанов, они вонзались в воду, будто падали с неба. В море здесь болталось все, что угодно: бумага, какие-то тряпки, бутылки. В одной из бутылок оставалось немного рома, и когда я выпила его, голова у меня стала легкой, как облачко. Я нашла и порванный коричневый башмак, и разбитую гармонь на песке, и карту какого-то места, которое не смогла узнать. Еще мне попались пустая сумка, коробка из-под печенья с рождественской картинкой, осколки разбитой посуды. Все свои находки я приносила домой, заворачивала в старую занавеску и прятала под домом, где тетя Тасси хранила упаковки кока-колы. Это были мои драгоценные сокровища, и не дай бог, если Вера и Вайолет приближались к этому месту ближе чем на метр.

С шести лет я начала ходить в школу Сент-Мэри. Это было деревянное здание, два окна на его фасаде напоминали глаза, дверь — рот, а крыша — остроконечную шляпу. В классе к стене кнопками была пришпилена карта мира. Англия была небольшим розовым пятном, очень далеким от Тринидада и Тобаго. Тринидад и Тобаго тоже были розовыми, потому что являлись частью Британского Содружества. Очень часто я прикладывала большой палец к тому месту на карте, где была Черная Скала, и раскрытой ладонью измеряла путь через Атлантический океан. Требовалось три полных ладони, чтобы попасть в место под названием Плимут, а Саутгемптон находился еще чуть-чуть дальше.

Мисс Маккартни, учительница, рассказывала, что именно из Саутгемптона 10 апреля 1912 года вышел знаменитый корабль «Титаник». Больше тысячи человек погибло, когда корабль наткнулся на айсберг. «Они направлялись в Америку на самом большом, самом грандиозном судне в мире, — сказала мисс Маккартни, — и вдруг оно утонуло». Мне нравилась мисс Маккартни. Она была не красивой, но и не уродливой. Свои рыжие волосы она укладывала волной и закалывала на затылке, и я часто гадала, как она выглядит, когда их распускает. Она носила длинные юбки и хлопчатобумажные блузки, застегнутые на все пуговки до самого горла, словно все время мерзла и жила вовсе не в тропиках. Ее ботиночки на шнуровке были куплены в Лондоне, в магазине Ланна на Пикадилли. Она ходила очень быстро, мелкими шажками, слегка наклоняясь вперед, как будто всегда куда-то спешила. Говорила мисс Маккартни тоже как-то необычно. Роман сказал, что она говорит так, будто кто-то сдавил ей руками горло. Но я не могла представить себе, что кому-то захочется сдавить горло мисс Маккартни.

Однажды, когда занятия кончились и я собирала учебники, я решилась задать вопрос, который уж достаточно долго меня мучил.

— Мисс, как получилось, что вы так много знаете? Мисс Маккартни улыбнулась, и я увидела ее маленькие неровные зубки.

— Наверно, я очень многому научилась в университете. Это самое лучшее место для того, чтобы узнавать новое и встречаться с интересными людьми. Если ты выбираешь себе предмет по душе, то учеба приносит огромное удовольствие. Может быть, в один прекрасный день и ты поступишь в университет.

— А разве для этого не надо быть очень-очень умным?

— До некоторой степени, — ответила мисс Маккартни. — Ты способная девочка, Селия. И то, что ты такая хорошенькая, еще не означает, что можно забыть об учебе.

Она посмотрела мне в глаза, и я поняла, что сейчас она скажет что-то очень важное.

— Ты можешь стать тем, кем сама захочешь. И никому не позволяй говорить, что это не так.

Дома я пересказала этот разговор тете Тасси. Она подметала, бормоча что-то себе под нос, а Роман дремал в кресле.

— По крайней мере, хоть у кого-то в этой семье есть мозги. Может быть, ты станешь врачом или адвокатом и заработаешь кучу денег. Сможешь позаботиться о своей старой тетушке.

Она вышла на крыльцо и стала подметать ступеньки.

Не открывая глаз, Роман сказал:

— Никогда тебе ничего такого не добиться. Ты такая же, как твоя мать. У собаки не родятся котята.

Когда Роман уходил или уезжал, в нашем домике становилось светлее и спокойнее. Оставаясь наедине с тетей Тасси, я чувствовала себя почти счастливой. Но такое случалось нечасто. Вскоре после того, как у меня начались месячные, мы должны были поехать в Шарлотвилль навестить умирающую мать Романа. Мы планировали отправиться в путь на рассвете. В Скарборо Роман собирался по дешевке взять напрокат четырех мулов у одного знакомого работника плантации. Близнецы должны были ехать на одном, тетя Тасси — на другом, я — на третьем, а Роман на самом крупном, четвертом, собирался возглавлять процессию. Мы должны были доехать до северо-восточной части острова, потом свернуть и проехать через холмистую местность в сторону Спейсайда, и только к ночи добраться до маленькой деревушки на берегу. Это должно было быть долгое путешествие. Тетя Тасси не хотела ехать, потому что терпеть не могла старую миссис Бартоломью. Мне тоже не хотелось ехать, поэтому, проснувшись утром, я заявила, что у меня температура. Бьюсь об заклад, тетя Тасси прекрасно знала, что я здорова, но она использовала мою болезнь как предлог, чтобы заставить Романа поехать без нас, и я была ужасно рада. Зато Роман был страшно недоволен, и я знала, что он очень на меня злится, когда, стоя в дверях, он ощупывал меня своими маленькими, похожими на двух черных жуков, глазками. Жуки проползли вверх по ночной рубашке и остановились на лице.

— Тасси говорит, ты больна. Но что-то ты не кажешься больной.

Я смотрела на его шевелящиеся губы — бесформенные, будто Господь схватил кусок мела и намалевал их как попало.

— По мне, так ты выглядишь совершенно здоровой.

Я хотела уйти в другую комнату, но не могла двинуться, будто приросла к месту.

— Я уже слышал, что ты стала настоящей женщиной. Тасси говорит, твоя «подружка» пришла. — Он начал гладить себя между ног поверх брюк, и в первый раз мне стало страшно. Раньше он никогда ничего такого не делал. — Твоя киска превращается во взрослую красивую кошечку.

Тетя Сула посещала Тобаго, когда мне было четыре года и двенадцать лет. У меня в памяти почти ничего не осталось от ее первого визита, хотя тетя Тасси рассказывала, что это был настоящий праздник, потому что тетя Сула сняла для всех небольшой славный домик на другом конце острова, недалеко от аэропорта. Каждый месяц от нее приходили посылки с Тринидада: отрезы на платья, всякие вязаные штучки для дома и еще всегда немного денег на школьные учебники и другие непредвиденные расходы.

В ее письмах обычно содержались новости о поместье Тамана, где она жила, и о семействе Карр-Браун, которое им владело. Еще она всегда интересовалась мной и писала, что посылает мне свою любовь.

Зато второй приезд тети Сулы я помню очень хорошо. За три недели тетя Тасси начала приводить дом в порядок. Она заставила Романа покрасить стены и внутри, и снаружи, а потом еще и выкрасить ступеньки. Мы освободили детскую и перенесли три маленькие кровати в заднюю комнату. Тетя Тасси заказала у портнихи новые платья для меня, Веры и Вайолет. В Скарборо она купила небольшую, но дорогую лампу, инкрустированную раковинами и изготовленную аж в Китае. По вечерам эта лампа заливала гостиную приятным мягким светом. Мы выложили все белое — скатерти, простыни, подстилки — на яркое солнце для отбеливания. Глядя из окна на двор, весь покрытый белыми тканями, я представляла, будто это снег. Во всяком случае, примерно так выглядел снег на картинке, которую я видела в книге в школьной библиотеке.

Роман подстриг живую изгородь и траву, срубил все высохшие ветки с хлебного и апельсинового деревьев и сложил их в кучу, чтобы потом сжечь. Камнями он сбил из-под крыши осиные гнезда, и мы все быстренько спрятались дома и закрыли ставни. Примерно за неделю до прибытия тети Сулы тетя Тасси почти перестала есть. Она заявила, что хочет чувствовать себя стройной. Она даже поменяла прическу, подобрав волосы снизу и взбив их в кокон надо лбом. С такой прической она была похожа на петуха.

Вечером накануне приезда тети Сулы Роман разворчался: зачем такие дорогостоящие приготовления, уж он-то мог бы найти куда лучшее применение всем этим деньгам. Нам всем было ясно, что он пьян.

Тетя Тасси продолжала накрывать стол к обеду, как будто его здесь не было или как будто она оглохла, а Роман все больше выходил из себя. Он заявил, что за последние дни никто ради него даже пальцем не пошевелил. Сула — всего лишь негритянская девка, любящая сладкое белое мясо.

— Все только с ней и носятся, носятся, носятся! — повторял он высоким раздраженным голосом.

Роман навис над столом, раздувая широкие ноздри. На нем были старые штаны, которые он подвязывал веревкой, и выпущенные поверх них рубашка и майка.

— Ради кого мы устраиваем все это шоу? — кричал он. — Можно подумать, приезжает английская королева! Если она — королева, то я — сам Господь Бог!

Тетя Тасси встала из-за стола, прошла в кухню и в первый раз за все годы, что мы прожили вместе, дала Роману отпор:

— Не зря люди говорят, что ты так о себе думаешь. Иначе с чего бы тебя прозвали Аллахом?

Роман так быстро швырнул свою тарелку в тетю Тасси, что я не успела ничего понять. Он попал ей в голову. Все замерли в молчании. Медленно, как во сне, тетя Тасси поднесла руку ко лбу и дотронулась до ярко-красной раны. Потом она уставилась на свои пальцы с таким видом, будто никогда не видела крови.

— Что ты сделал, Роман? — Ее голос был тихим и холодным.

— Ты сама на это напросилась! Сама! — взвизгнул Роман и выскочил из дома в темноту.

Вайолет начала кричать и рвать на себе волосы. Вера тоже заплакала и закричала. Вскочив, я обняла их обеих, стараясь удержать на месте.

Приведя себя в порядок, тетя Тасси пришла в нашу комнату и легла между моими кузинами. Она лежала неподвижно, как мертвая, уставясь в потолок широко раскрытыми глазами, как будто боялась, что он может на нее свалиться.

На следующее утро никто не упоминал о случившемся. Я гадала, что же такое Роман мог сказать, чтобы загладить свою вину перед тетей, потому что во второй половине дня они уже разговаривали, будто ничего не произошло. В какой-то момент он обхватил руками талию тети Тасси, когда она колдовала над плитой, и я услышала, как она говорит: «Роман, да оставь же меня в покое», но таким тоном, что и дураку было ясно, что она это не всерьез. Заметив, что я стою в дверях, она отвела его руки. Роман засмеялся и сказал:

— Селия у нас вместо полицейского, — и отдал мне честь.

Дождь лил так, что, казалось, по крыше молотят камнями; во дворе пахло мокрой землей. Скоро все опять должно было высохнуть, но не надолго. В это время года что ни день, то дождь. Вера и Вайолет вместе с тетей Тасси отправились за кокосовым тортом и сдобными булочками в соседнюю деревню. Тетя спросила, не хочу ли я пойти с ними, но я сказала, что мне нужно делать уроки. Она хмыкнула:

— Вечно ты зарываешься носом в свои книги. В один прекрасный день ты утонешь в одной из них, и мы не будем знать, где тебя искать.

Вера и Вайолет захихикали, как будто это было смешно. Они были одеты в одинаковые бело-зеленые платья.

— Об этом можно только мечтать, — ответила я. Едва они ушли, я, даже не подумав переодеться, спустилась вниз, прихватив ломоть хлеба, стакан молока и свои учебники. Под домом было жарко и душно, как бывает, когда трудно дышать. Еще там было много комаров.

Я любила сидеть под домом. Куры бегали вокруг меня, поклевывая землю, козы, Антуан и Антуанетта, лежали в тени или щипали густую травку. Однажды мне показалось, что из кустов выпрыгнул олень и улегся рядом с ними. Было уже темно и плохо видно. Но через пять месяцев на свет появились детки, которые не были похожи на коз — они были ужасно хорошенькие, с крапинками на спинках. Вскоре они все умерли. Роман сказал, что я все выдумала, потому что на Тобаго не водятся олени.

Было четыре часа, и я знала, что они вернутся не раньше чем через час. Романа тоже не было, и я решила, что он, наверно, у своей приятельницы Рут Маккензи.

Приподняв ящики с кока-колой, я извлекла из тайника запылившийся узелок со своими сокровищами. Развернув его, я стала доставать вещицы и раскладывать вокруг себя, воображая, что это музей и люди приходят сюда и платят деньги, чтобы поглазеть на них. В тот день я собиралась присоединить к коллекции новые находки: обточенный морем осколок стекла, старый рыболовный крючок и кусок тесьмы. Я сделала из тесьмы петлю и вставила в нее стекло, чтобы получилось похоже на ожерелье.

Уже по тому, как Роман карабкался по ступенькам, я поняла, что он пьян. Высоким голосом он сказал «добрый день» и, свесившись вниз, заглянул в мое убежище.

— А где Тасси?

Я ответила:

— Они пошли в пекарню в Бакуу.

— Зачем?

— За кокосовым тортом и булочками.

— Ах да, для нашей именинницы!

Я гадала, пойдет ли он в дом и ляжет спать или сначала поест, а потом ляжет. Обычно это зависело от того, насколько он пьян. Я знала, что на плите стоит большая кастрюля еще теплого пилава — это было одно из его любимых блюд. Я прислушивалась, ожидая услышать его шаги у себя над головой. Но слышала только громкое чириканье кискаду, повторявшего: «Чё он грит? Чё он грит?» Поэтому я очень удивилась, подняв голову и обнаружив, что Роман растянулся на лестнице и наблюдает за мной.

— Что это у тебя там? — поинтересовался он. — Нет ли там чего-нибудь для дядюшки Романа?

— Всякий старый хлам с пляжа, — я встала и начала быстро собирать свои вещицы.

— Селия всегда така-а-ая таинственная, — пропел он, запрокинув голову и обращаясь к небу.

А потом — не знаю, спрыгнул он или съехал вниз по ступенькам, — но в следующий момент он уже был возле того места, где я стояла, стараясь отряхнуть школьную форму. Роман ухватился за столб, но все равно его раскачивало, как в лодке. Когда я попыталась обойти его, он ухватил меня за руку.

— Открой мне свой секрет, Селия. Расскажи мне что-нибудь. — От него несло ромом, глаза разъезжались в разные стороны. Подумав, что он выглядит больным, я двинулась к лестнице, но он продолжал меня удерживать.

— Неужели у тебя нет секретов? — Роман глупо ухмыльнулся.

— У тебя воняет изо рта, — прошипела я. — Вот и весь мой секрет. — И я снова попыталась вырваться.

— Ах ты, мерзкий мешок дерьма, — сказал он, еще сильнее вцепившись мне в руку. Я почувствовала, как его вторая рука лезет мне под платье.

— Отпусти меня, — потребовала я.

Но его пальцы только поползли еще выше.

— Хочешь побаловаться? Хочешь получить удовольствие, мисс Задавака?

Прежде чем я успела что-нибудь понять, он швырнул меня на землю. Лежа в пыли, я прошептала «дядя Роман» и попыталась встать. Господи Иисусе, помоги мне, взмолилась я, но не ощутила Его присутствия. Маленькие глазки Романа стали совершенно дикими. Он опрокинул меня на спину. Я воскликнула: «Что ты делаешь, что ты делаешь?» Потом я сказала: «Пожалуйста, дядя Роман», — и еще раз попробовала встать. Он больно ударил меня в бок, и я скорчилась на земле. Он снова ударил меня. Я подумала, что он сошел с ума. Потом, подняв взгляд, я увидела, что он стоит надо мной и возится с застежкой своих замусоленных штанов. Я прошептала: «О нет, Господи, о нет!», и посмотрела в сторону, и увидела солнечные лучи, прорвавшиеся сюда, под дом. Если бы я могла встать, думала я, если бы я могла встать и убежать через двор и дальше по дороге в деревню. Но я не могла встать. Когда я снова подняла глаза, брюки Романа уже болтались вокруг колен.

— Снимай трусы.

Что-то в его глазах сказало мне, что если я не послушаюсь его, то умру. Я стянула трусы. И начала плакать — не так, как я обычно плакала, а скулить, как побитый котенок. Он уже стоял надо мной на коленях и из волосатого гнезда у него между ног торчала прямая змеиная головка. Я сказала: «Пожалуйста, дядя Роман, пожалуйста». Он попытался засунуть ее мне в рот, но я отвернулась. Несколько мгновений он выглядел озадаченным, но потом взял ее в руку и начал теребить. Я подумала, может быть, это все, может быть, больше он ничего не сделает, но почти сразу поняла, что это еще не все, потому что уж слишком давно и слишком сильно ему этого хотелось, и он прижал меня одной рукой к земле, а другой задрал мне платье и ногами пригвоздил мои колени. «Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…» Он засунул в меня руку. Ох, какой громадной была его рука, будто ветка дерева.

Роману пришлось приложить всю свою силу, чтобы проникнуть в меня, потому что, когда он вытащил руку, я постаралась зажаться. Он поплевал на пальцы и натер слюной головку. Потом он начал пристраиваться у меня между ног, только я не пускала его, я зажималась изо всех сил, и он таранил меня снова и снова, пока не прорвался внутрь, и опять таранил и крушил, пока уже полностью не залез в меня и на меня. Мне казалось, сейчас он разорвет меня изнутри, мое тело распадется на две половинки, как туша, что как-то висела в мясной лавке. Не знаю, как долго это продолжалось, я только видела, что он чего-то добивается с перекошенным от напряжения лицом — настолько искаженным, что если бы в этот момент мне сказали: «Это Роман Бартоломью», я ответила бы: нет, что вы, я не знаю этого человека. Слезы текли у меня из глаз. Я зажмурилась, потому что поняла: если я смогу думать о чем-нибудь другом, представлять что-нибудь другое, я могу спастись. И я увидела почтовую открытку с видом Саутгемптона, увидела людей на пристани, и серое небо, и чаек, парящих над миром… Как вдруг сильная оплеуха вернула меня назад, и я снова оказалась там же, в пыли под домом. Роман выглядел совершенно обезумевшим; как видно, он испугался, что я вот-вот отключусь. Потом он продолжил. И я уже понимала, что должна держать глаза открытыми.

Я не знала, чего он дожидается, пока это не случилось. Меня как будто залило густым молоком. Рот наполнила рвота, я сплюнула и откашлялась. Роман откатился в сторону. Он вытерся майкой, встал и натянул брюки.

— Если ты хоть что-то скажешь Тасси, то горько об этом пожалеешь. Тасси на тебя наплевать. Чем скорее ты это уразумеешь, тем лучше.

Шаркая ногами, он начал подниматься по ступенькам. Дойдя до верхней, он остановился, вытер мокрое от пота лицо, оглянулся и пристально посмотрел на меня, как будто это я заставила его сделать то, что он сделал.

Немного выждав, я схватила кусок грубой мешковины, ведро с водой и принялась отскребать себя, как будто была вся в дерьме. Вода стала розовой и мутной от моей крови и той гадкой слизи, что продолжала из меня вытекать. Я глубоко засунула в себя пальцы, чтобы во мне ничего от него не осталось. Не осталось и следа от него. Потом я затаилась во дворе и ждала, пока в сумерках на дороге не появились их силуэты. Они приближались, как видение: моя тетя и державшиеся за руки Вера и Вайолет. Они шли медленно, как будто впереди у них была вечность. Бедра колышутся из стороны в сторону, плечи отведены назад, пакеты с булочками и пирожными качаются в такт ходьбе. Ага, подумала я, вот почему вы не пришли вовремя, потому что бредете как во сне. Они не видели, как я прокралась в дом. Когда они вошли, я уже лежала в кровати, с головой укутавшись в простыню.

Я слышала, как в кухне тетя Тасси напевает знакомую песню. От этой песни мне всегда становилось грустно, как будто в ней говорилось обо мне.

Я не выходила из комнаты, и когда Вайолет позвала меня пробовать кокосовый торт, я сказала ей, отстань, я заболела. До меня доносились их голоса. Вера смеялась, потому что Роман спал на крыльце с открытым ртом и туда чуть не залетела муха.

— Папка ловит мух, — заливалась она. — И чего они не могут спокойно пролететь мимо его рта?

Со двора доносилось пение сверчков, что-то шуршало в траве, возможно, одна из коз. Видели ли они, что произошло?

Немного позже тетя Тасси принесла мне поднос с тарелкой каллаллу[4] и булочкой. Я сказала, что ничего не хочу. Она поставила поднос на маленький столик и присела на край кровати.

— Селия, тебе нужно что-нибудь съесть.

Я плотнее натянула простыню.

— Иногда ты бываешь ужасно упрямой. Давай съешь хоть что-нибудь.

— Может, меня тошнит от твоей стряпни.

Я знала, что это ее обидит. Тетя Тасси тут же встала и вернулась в кухню. Я слышала, как она говорит, что в жизни не видала такого грубого и капризного ребенка, как Селия, и что, должно быть, она унаследовала это от отца, потому что у них в семье никогда таких не было. Потом я услышала Романа:

— Она слишком много о себе воображает. Точь-в-точь как Сула.

Городская пристань была запружена народом, и трудно было понять, где начинается, а где заканчивается очередь за билетами. Большинство людей, толпившихся возле ограждения, ожидали начала посадки. Судно должно было отчалить в одиннадцать тридцать.

Купив билет, я попробовала пробиться сквозь толпу или обойти ее, но и то, и другое оказалось невозможным.

— Станьте все в очередь, — распорядился контролер.

— А где она начинается? — поинтересовался кто-то.

— Здесь! Она начинается здесь! — выкрикнул контролер, указывая направление.

Толпа хлынула вперед, меня сдавили со всех сторон, и мне ничего не оставалось, как двигаться вместе с людским потоком. Что, если один из нас упадет, только один?

— Стойте, — заорал контролер. — Стойте здесь и ждите.

Женщина с необъятным задом, стоявшая передо мной, подпрыгнула и замахала руками, пытаясь привлечь чье-то внимание. Кто-то сзади крикнул:

— Еще чего! Что нам, неделю добираться до Порт-оф-Спейн[6]?

Последовали новые крики и толчки. Мне еще не приходилось видеть на пристани столько народа. Да, иногда здесь бывало людно, но никогда еще не было такой давки. Левым боком я оказалась прижатой к какому-то парню, а правым — к ограде, сквозь которую было видно море.

Прижатые друг другу, как скот в фургоне, мы стояли на солнцепеке и ждали. Ни малейшего дуновения ветра. Я смотрела на пробивавшуюся из-под забора траву — ни одна травинка даже не шелохнулась. В какой-то момент над нами пронеслась стайка шумных попугаев. Мисс Маккартни говорила, что попугаи вылетают из гнезд на заре, но возвращаются, когда солнце начинает припекать; к вечеру они уже прячутся в ветвях мангровых или пальмовых деревьев. Они общительны и живут стаями, рассказывала она. Как люди. Возможно, в эту минуту мисс Маккартни ведет урок геометрии. Вентилятор жужжит над моей пустой партой, стул задвинут. Ничего не изменилось, разве что Анжела Эрнандес заметила «Селин сегодня нет» — и все.

Прошло не меньше часа, прежде чем нас наконец начали пропускать через ворота к трапу. Я посмотрела на башенные часы на здании порта — невозможно было поверить, что судно отчалит вовремя.

— Вы в порядке, мисс?

Обратившийся ко мне юноша смутно кого-то напоминал, но я не могла сообразить кого.

— Да, — ответила я.

Я попыталась взглянуть на себя его глазами. Волосы заколоты в узел на макушке, но отдельные пряди выбились и прилипли к шее. Платье пристало к телу. Мне было жарко, но совсем не так, как обычно, когда дуновение ветерка приносит облегчение. Я горела изнутри, как будто меня поджаривали в духовке. Помимо боли в боку, куда меня ударил Роман, у меня резало все внутри. Некоторое время назад, зайдя в туалет, я перепугалась, увидев, что из меня по-прежнему сочится кровь. У меня оказалась запасная тряпочка, но я не знала, что делать с испачканной, и просто выбросила ее, понадеявшись, что оставшейся хватит до тех пор, пока я доберусь туда, куда я еду. Теперь я старалась стоять враскорячку, слегка расставив ноги и балансируя на внешних сторонах стоп, но для этого не хватало места.

Через несколько минут мы снова двинулись и вскоре оказались почти что во главе очереди. Но футах в десяти от ворот нас снова остановили и велели — опять! — ждать. Я взглянула на юношу. Он в ответ закатил глаза.

Ветра по-прежнему не было, казалось, вот уже целый час мы вдыхаем и выдыхаем один и тот же плотный, густой, раскаленный воздух. При мысли о том, что придется простоять здесь весь полдень, мне стало дурно. Я знала, что вредно находиться на такой жаре, особенно если человеку нездоровится. Тетя Тасси сказала бы: зайди в дом, надень шляпу, освежись, полежи. Голова у меня внезапно сделалась легкой, как воздушный шарик. Вокруг по-прежнему было много людей. Меня все время толкали, то сзади, то сбоку. Кто-то то и дело наступал мне на задник туфли. Мне это надоело, я обернулась, чтобы что-то сказать, как вдруг у меня закружилась голова, синее небо стало уплывать ввысь и я поняла, что вот-вот упаду…

Моя мама очень хорошо разбирается в травах и всяких лекарствах, — сказал Вильям, закидывая на плечо мою сумку. — Завтра кто-нибудь подбросит вас на автобусную станцию Из Аримы можно автобусом доехать до Таманы.

Мы медленно шли в сторону высоких железных ворот. Уже почти совсем стемнело, нас обгоняли немногие оставшиеся пассажиры. Я хотела сказать «Спасибо за все, что вы для меня сделали», и убежать, но вместо этого спросила:

— А ваш дом далеко?

— Совсем недалеко, в Лавентиле[11]. — Он показал куда-то вверх и вправо.

Лавентиль. Мне приходилось слышать о Лавентиле.

Вильям дал мне одеяло, и я набросила его на плечи, стараясь держаться прямо. Спина горела от боли, особенно ниже талии, где, как я полагала, было полно синяков. В то же время меня била дрожь — верный признак жара.

В трамвае нам чудом удалось сесть; вокруг теснились люди, тщетно старавшиеся примостить свои картонки и сумки. До этого мне никогда не доводилось ездить на трамвае, я только видела его на картинках в газете. Прижав щеку к стеклу, я наблюдала за дорогой, заполненной машинами — столько машин я не видела, наверно, за всю свою жизнь! Мелькая яркими огнями, они уносились неведомо куда.

Вскоре трамвай свернул на широкую улицу. Мимо проплывали залитые светом магазины — по моим представлениям, не хуже, чем в Нью-Йорке: «Стивенс и Тодд», «Гленденнинг», «Бата»! В огромных витринах стояли манекены, задрапированные в яркие цветастые ткани. В одной из витрин была только обувь, в другой — только шляпы. Два моряка, покуривая, стояли на углу и смотрели на проезжающий мимо трамвай; по виду они были похожи на американцев. Я слышала, что на Тринидаде их много и они охотно встречаются с местными девушками, только потом уезжают — и все, пиши-пропало, девушкам остаются одни воспоминания.

В конце улицы трамвай остановился, чтобы люди могли сойти. Я прочитала вывеску — «Отель Квин-Парк». Небольшая группа красиво одетых людей выходила через вращающиеся двери; они разговаривали, смеялись и выглядели очень довольными. Это был какой-то другой мир. Мир, похожий на сон.

Мне не хватало воздуха. Открыв глаза, я увидела круглолицую женщину с лицом, похожим на черную луну, и серебряной косой вокруг головы, которая протягивала мне оловянную кружку с водой. Я понятия не имела, где нахожусь. Моя кожа горела, как в огне. Женщина сказала:

— Мисс, выпейте водички. Давайте, пейте же.

Я выпила столько, сколько смогла, но меня тут же вырвало на пол возле кровати.

— О, Боже! — вздохнула женщина, вытирая мне рот. Потом она собрала мои волосы и завязала в хвост.

Каким облегчением было опять растянуться на брошенном на пол матрасе и позволить этой женщине, миссис Эдне Шамиэль, матери Вильяма и Соломона, стащить с меня влажную и грязную одежду. Очень осторожно она обтерла меня мокрой губкой.

Я вскрикивала, когда она касалась синяков — на спине, на руках, на покрасневших и опухших бедрах. Она спросила:

— Что это? Что это у нас такое? — А потом натянула на меня огромную ночную рубашку, накрыла одеялом, и я провалилась в глубокий и тяжелый сон.

Окончательно поправившись, я начала думать, что же делать дальше. Пока я болела, было еще более или менее позволительно сидеть на шее у обитателей Лавентиля, но теперь это стало невозможным. Соломон ясно дал мне это понять, начав именовать дом не иначе, как «Отель Шамиэль».

Покидая Черную Скалу, я намеревалась отправиться прямиком в поместье, где жила тетя Сула. Я знала, что оно называется Тамана и что человека, у которого тетя работает, зовут Джозеф Карр-Браун. Вильям сказал, что добираться до поместья автобусом придется целый день. Но когда ехать? Я была бы очень рада увидеться с тетей Сулой, но в то же время мне не хотелось ничего ей объяснять. Как раз сейчас, по словам Вильяма, было очень трудно добраться до Таманы: на прошлой неделе дорогу Эль-Квамадо разрушил сильный оползень. Мне придется подождать, пока дорогу расчистят.

В ночных кошмарах мне являлся Роман. Действие всегда происходило под домом, здесь же под лестницей лежали козы. Роман раздевался и демонстрировал мне себя. Потом он приказывал раздеться и мне, и я подчинялась. Мое тело было покрыто короткими цыплячьими перьями, белыми и коричневыми. Он клоками вырывал эти перья и разбрасывал по двору, а я бегала за ним и собирала, стараясь прикрепить их обратно. Я просыпалась в холодном поту.

Родригесам принадлежал просторный дом, построенный в колониальном стиле и выкрашенный в бледно-зеленый цвет. Перила, ставни и лепнина были ярко-белыми. Широкая подъездная аллея, обсаженная казуаринами[14], заворачивала к веранде с двумя симметричными лестницами, ведущими к парадному входу. По обе стороны от двери стояли большие горшки с белыми цветами, с карниза свешивались круглые крепкие побеги папоротников. Перед домом был разбит садик — небольшой, но очень красивый и ухоженный; мне никогда не приходилось такого видеть. Здесь были красные и оранжевые цветы, яркие, как языки пламени; стена бугенвиллей с розовыми и пурпурными цветами.

Все вокруг радовало глаз. Газоны и бордюры из кустарников были аккуратно подстрижены.

Мы с Вильямом собирались обойти дом и войти через заднюю дверь, которой, по его словам, пользовались слуги, когда сверху раздался голос:

— Если хотите, можете войти отсюда. — Доктор Эммануэль Родригес смотрел на нас с веранды. — Не нужно обходить кругом.

Маленький мальчик крутился возле ног доктора.

— Хорошо, сэр, — ответил Вильям.

Доктор Родригес произнес что-то вроде «Добро пожаловать в наш дом». Вильям выглядел очень довольным, я улыбнулась доктору. Потом я улыбнулась мальчику, но он забежал внутрь.

— Это Джо, — пояснил доктор Эммануэль Родригес и, предложив «Заходите», через веранду прошел в столовую, посреди которой, как полагается, стоял огромный обеденный стол красного дерева с ногами в виде львиных лап с медными когтями, окруженный шестью стульями. Мои каблуки громко простучали по паркету. На стене висели картины: на одной были изображены цветы в стеклянной вазе, на другой — белая леди в длинном платье; интересно, кто это, подумала я. С позолоченной люстры, формой напоминавшей перевернутый зонтик, свисали сверкающие, как алмазы, хрустальные капли; на противоположной от картин стене висели два больших медных блюда, между ними стоял высокий шкафчик для напитков. В комнате было темно и прохладно, но доктор все равно включил висевший под потолком вентилятор. Я оглянулась — Вильям уже исчез.

Доктор Родригес провел меня дальше, в гостиную, где стоял современного вида диван, а на полу лежал большой круглый ковер. На полках были расставлены безделушки и фотографии в рамках.

— Садись, Селия, — сказал доктор, и я села.

Сквозь щели в жалюзи была видна часть залитого солнцем большого сада. Доктор спросил, умею ли я читать, и я ответила: «Конечно, сэр». Из нагрудного кармана накрахмаленной рубашки он достал листок бумаги, развернул и протянул мне. От его волос исходил свежий приятный запах одеколона «Бэйрам». На листке был перечень обязанностей — там не было ничего такого, чего я не умела бы делать, и я еще раз сказала: «Да».

— Любишь детей?

— Да, сэр, я всегда возилась с двойняшками, своими кузинами.

— Отлично. Вильям о тебе очень хорошо отзывается. Обычно мы требуем рекомендацию, но, может быть, можно будет что-то предпринять уже после того, как ты устроишься. Полагаю, ты сможешь раздобыть рекомендацию?

Я кивнула.

— Твоя комната внизу. Если хочешь, пойдем, я покажу. — Он вдруг рассмеялся. — Надеюсь, ты согласна? Моя жена уже потеряла терпение. С тех пор как от нас полгода назад ушла Бриджит, мы никак не можем найти ей замену. Ты скоро познакомишься с миссис Родригес, сейчас она купает Консуэлу, нашу младшую.

Очень скоро я втянулась в работу. Вставала на рассвете и если не успевала накрыть на стол с вечера, то делала это первым делом с утра. Ставила на стол сок, хлопья, хлеб, джем и сыр. Когда завтрак заканчивался, я очищала тарелки и отдавала Марве. Натирала медные ручки и сметала пыль. Застилала постели и подметала. До ланча надо было успеть протереть пол и второй раз накрыть на стол. Потом я подавала ланч и убирала со стола после его окончания. Нужно было очистить много тарелок и блюд. После ланча в доме воцарялись тишина и спокойствие. Перед возвращением на работу доктор Эммануэль Родригес ложился отдохнуть вместе с женой или шел к себе в кабинет и читал. Иногда я видела, как он что-то читает или пишет, сидя за письменным столом. Если малышка засыпала (она не любила спать днем) и Вильям не приходил посидеть со мной в саду, я шла к себе и ложилась на свою узкую кровать. Во дворе было тихо и очень жарко. Как приятно было закрыть глаза и унестись куда-то вдаль; как будто весь мир плавился от жары и я расплавлялась вместе с ним.

Во второй половине дня, когда Консуэла просыпалась, я одевалась, кормила ее, усаживала в коляску, и мы шли на бульвар Сиприани встречать Джо из школы. Гуляя, мы доходили до Уайтхолла[16] или до Столлмейер-Касла. Уайтхолл и Столлмейер-Касл. Мне нравилось, как звучали эти названия. Мне нравилась Саванна с ее высокими деревьями, пронизанными золотистым вечерним светом, и сидящими под ними на скамейках людьми. На обратном пути мы заходили в кондитерскую, и я покупала Джо фруктовое мороженое на палочке, или стаканчик колотого льда с сиропом, или шоколадный батончик на те шесть центов, которые мне давала его мать. Ужинали в семь. После ужина я поднималась наверх и укладывала детей. Обычно бывало уже довольно поздно, когда я уходила к себе и слушала музыку по старенькому приемнику.

По воскресеньям семья Родригесов ходила к утренней мессе в собор Богоматери в Маравале[17].

Пока их не было, я стирала и развешивала свою одежду. Вытирала пыль и мыла пол в своей комнате. Потом я занималась своими волосами, чистила ногти, отмачивала ноги в воде с лимонным соком и затем соскребывала ороговевшую кожу. Натирала маслом какао локти, руки и колени. После полудня я надевала синее платье и через Саванну шла в Ботанический сад. Каких только деревьев там не было! Огромные и мощные, с толстыми стволами — африканская сосна, и сейба, и баньян — ямайская смоковница с ее густой грустной кроной. Если у меня было настроение, я садилась под одним из них. Но были там и более необычные деревья, например звездное яблоко, и плачущий фикус, и еще одно, названия которого я так никогда и не узнала, с цветами, похожими на пуховки для пудры. Неподалеку, на площадке перед дворцом губернатора духовой оркестр играл мелодии, от которых на душе становилось одновременно и весело, и грустно: «Назад в Джорджию», «Под луной» и «Не покидай меня, любовь моя».

Под вечер я отправлялась в англиканскую церковь на западной стороне Саванны. В церкви всегда было людно; все были нарядно одеты; таких, как я, здесь было много. В углу стояла статуя Иисуса Христа, которая мне очень нравилась. Его одеяние было распахнуто и под ним было видно ярко-алое сердце, от которого исходило сияние. После окончания службы старенький священник становился у выхода и прощался со всеми так, будто каждый из нас что-то для него значил.

Те первые полгода, что я проработала у Родригесов, были самым счастливым временем в моей жизни. Доктор Эммануэль Родригес говорил, что я выполняю свои обязанности «ответственно и эффективно». Я ничего не имела против того, чтобы меня загружали работой — это помогало не думать. Каждый день к вечеру я чувствовала себя настолько уставшей и вымотанной, что сразу ложилась и засыпала. Если ко мне обращались с просьбой, я отвечала: «Да, сэр» или «Да, мадам», и с готовностью бежала выполнять поручение. По выходным я тоже работала. Во-первых, мне никуда не хотелось идти, а главное, я радовалась любой возможности подзаработать и отложить еще несколько центов в жестянку из-под молока, которую я хранила под кроватью.

Джо в конце концов решил примириться с моим существованием — может быть, благодаря тому, что Джо меня теперь побаивался, а может быть, потому что он понял, что в этой игре не будет победителя. И даже если я уволюсь, на мое место придет кто-нибудь еще, не Бриджит, конечно, потому что мама пообещала ему, что Бриджит никогда не вернется, но другая девушка, к которой ему все равно придется заново привыкать и приспосабливаться.

Я знала, что Элен Родригес мною довольна, потому что она сама мне об этом сказала. Она даже не представляла, что я стану ей настолько полезной. Как в тот день, когда мы на машине возвращались с покупками и она уже готова была свернуть на Роберт-стрит, но тут я заметила мальчугана, который ускользнул от своей матери, занятой разговором, и выбежал на дорогу. Я закричала: «Стойте, мадам!» Она резко нажала на тормоз, и мы остановились прямо перед малышом, который глядел на нас расширенными испуганными глазами. К нам уже бежала его мать, Элен Родригес закрыла лицо руками: «Слава Богу, Селия, что ты его заметила!» А в другой раз, когда она покупала в Гленденнинг ткань на новое платье и уронила десятидолларовую бумажку, я подняла ее и подала ей со словами: «Взгляните, мадам».

— Ты не просто дополнительная пара рук, ты еще и дополнительная пара глаз.

Мне нравилось куда-нибудь вместе с ней ходить. Еще больше мне нравилось выезжать на машине. Сидя за рулем, она часто рассказывала об Англии. Она выросла в деревне в красивой местности под названием Уорикшир. Потом она поступила в колледж, чтобы стать учительницей. Если бы она не встретила Эммануэля Родригеса, который учился в соседнем университете, то, наверно, сейчас преподавала бы в школе где-нибудь в Англии. Но с другой стороны, сказала она как-то раз, что есть истинная любовь, если не самопожертвование?

— Точно так же и Господь принес в жертву своего Сына, чтобы доказать свою любовь к нам, Его детям. Когда кого-то любишь, то можно от многого отказаться. — Хотя, конечно, у нее никогда и в мыслях не было сравнивать ее любовь к мужу с любовью к Богу!

Элен Родригес очень хотелось вернуться в Англию. Она скучала по своей сестре, которая все еще жила в той же деревушке, где они обе выросли. Они с сестрой очень близки, сказала миссис Родригес, но в то же время совершенно разные. Изабель сильная и предприимчивая, сама ведет хозяйство на ферме, где живет с мужем и четырьмя детьми.

— Я практически не знаю своих племянников и племянниц. А они не знают Консуэлу. Никогда ее не видели.

Потом она заговорила о временах года. Листья становятся желтыми, красными, оранжевыми и опадают с деревьев. А зимой снег укрывает землю пушистым белым одеялом и вода так сильно замерзает, что можно ходить по прудам и озерам, а иногда даже и по рекам.

— Конечно, зимой очень холодно, но снег такой красивый, и детям он очень нравится. — Затем она попыталась описать свои любимые весенние цветы: — Они желтые, но в середине у них торчит оранжевое рыльце. И еще у них такой сладкий запах. Ты замечала, что цветы здесь почти не пахнут?

— А как насчет франжипани, мадам? — напомнила я.

— Ну хорошо, пожалуй, что так. Но что в них хорошего, если их нельзя поставить в вазу?

Неподалеку от дома Элен был лес, в котором росли колокольчики. Она спросила: «Ты когда-нибудь видела колокольчики?» Я чуть не сказала: «Где бы я могла их видеть?»

Летом, продолжала миссис Родригес, всегда тепло, но никогда не бывает жарко, как здесь, где невозможно дышать. Очень часто она ловит себя на том, что ей безумно хочется земляники. Однажды она сказала:

— Я ненавижу это место. — Но тут же извинилась, потому что, сказала она, Тринидад — это же твой дом.

— У меня тоже есть родня в Англии.

— Да? — удивилась она. — Где же?

— В Саутгемптоне. — Я выговорила это очень тихо, как будто признавалась в чем-то глубоко личном. Иногда миссис Родригес говорила со мной, как с подругой. Но уже тогда я знала, что никогда не смогу быть ее другом.

Я сумела поладить с Марвой. Ей очень льстило, что я подробно расспрашиваю о ее жизни. Я говорила: «Марва, как поживает твоя дочь?» Она отвечала: «О, моя дочь, моя бедная дочь!» (Ее дочь была слепой от рождения.) Тогда я говорила: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» или «Господь милостив, он ее не оставит», и если поблизости оказывалась Элен Родригес и слышала мои слова, это только шло мне на пользу: она каждый раз смотрела на меня с одобрением.

Марва вышла замуж очень молодой. Ее первый муж работал в похоронном бюро. Застав его забавляющимся с женским трупом, который он должен был одеть и загримировать, Марва быстренько собрала вещи и сбежала.

— И тогда я решила никогда больше не доверять мужчинам, — сказала она мне как-то утром. — Как это можно — спать с мертвецом? Только мужчина способен спать с трупом.

Ее второй муж был вором. Когда родилась их дочь, он прихватил все семейные сбережения и улепетнул на Гренаду.

— Он и сейчас там, — сказала Марва, — с новой женщиной, такой молодой, что вполне может называть его «папаша».

Марва утверждала, что нет ничего проще, чем заставить мужчину в тебя влюбиться: женщине достаточно посидеть на корточках над горшком горячего риса, дождаться, чтобы немного ее жидкости капнуло в горшок, а затем накормить этим рисом своего избранника.

— Неужели? — спросила я.

— Да, — подтвердила она и назидательно покачала пальцем: — Мужчины могут быть испорченными, но женщины бывают еще хуже.

Марва была настолько поглощена своей жизнью, что совершенно не интересовалась моей; она никогда не расспрашивала о моей семье, или где я жила раньше, или откуда я знаю Вильяма и Соломона Шамиэлей. Обо всем на свете у нее было свое мнение: она твердо знала, кого она любит и не любит, что ей нравится, а что — нет. Ей нравился Вильям и не нравился его брат. Она недолюбливала Джо, потому что он был избалованным. Консуэла была прелестной малышкой, но Марва не сомневалась, что ее тоже испортят.

— Стоит только открыть шкаф и посмотреть, сколько у нее игрушек. Игрушек, в которые она даже не умеет играть. Некоторые из них остались от Александра. Им бы следовало их выкинуть. Это очень плохая примета — хранить вещи, оставшиеся от умершего ребенка.

Мы стояли на кухне, и я держала в руках поднос, собираясь накрывать на стол к ланчу.

— Какого еще умершего ребенка? — Я опустила поднос на стол. Марва бросила взгляд на дверь.

— Странно, что Вильям до сих пор тебе не рассказал. Это была целая история. — Она понизила голос. — Александр родился еще до Консуэлы. Бедный ребенок страдал эпилепсией. У него бывали жуткие припадки. Примерно в то же время Джо стала являться в ночных кошмарах Старая Китаянка и угрожать, что заберет к себе его маленького братика. Китаянка вставала в углу спальни, и Джо в ужасе просыпался. Его матери приходилось идти туда и ложиться с ним. Как-то раз в субботу днем вся семья собралась в гостиной, и вдруг без всяких видимых причин Александр начал громко кричать. Мать взяла его на руки, и на некоторое время он умолк. Она начала ходить с ним по комнате, и всякий раз, когда они приближались к одному из углов, ребенок заходился в крике. Она не могла понять, в чем дело. В углу ничего не было. Вдруг Джо закричал: «Смотрите, смотрите, Старая Китаянка, там Старая Китаянка!» Бриджит в это время собирала в саду апельсины, а я чистила плиту. Мы вбежали в гостиную и увидели доктора Эммануэля Родригеса и его жену, склонившихся над ребенком. И в следующую минуту Александр закрыл глаза и умер. Именно так — взял и умер. Как будто свечка погасла. — Марва собрала губы в трубочку и дунула. — Они похоронили его в Англии. А здесь в саду посадили в память о нем особое дерево.

— Где именно? Какое дерево?

Марва выглянула в окно и показала на что-то, чего мне не было видно.

— Небольшой фикус. Слева от сарая для инструментов. Если присмотришься, внизу возле ствола есть маленькая табличка с его именем и датами рождения и смерти. Иногда мадам молится прямо там на земле.

Табличка действительно оказалась на месте.

Вскоре после того, как Марва мне все это рассказала, однажды вечером на закате я увидела, как Элен Родригес вышла в сад. Остановившись возле того самого дерева, она опустилась на колени, сложила обвитые четками руки и начала молиться. Не знаю, как долго она там пробыла, но когда она проходила мимо моей комнаты, было уже совсем темно.

Это был мой первый выходной за несколько месяцев. Соломон приехал в семь утра. Услышав автомобильный гудок, я положила в сумку бумажный пакет с приготовленным на нас двоих ланчем. Я взяла с собой запасную одежду, потому что не знала, в каком виде доберусь до Таманы, — мне сказали, что дорога займет не меньше трех часов. Вот почему Соломон запросил целых пять долларов, чтобы оправдать бензин и износ покрышек на проселочных дорогах: «Ты же знаешь, какие ужасные эти деревенские дороги. Сплошные ухабы». Если бы это был кто-нибудь другой, он потребовал бы еще больше, но поскольку это я, а он знает, как ко мне относится Вильям, он готов уступить. К тому же ему тоже надо в те края — навестить его приятеля Натаниэля.

Вильям сказал, что цена не так уж высока — учитывая, что Соломон продаст родную мать, если это будет сулить ему хорошую прибыль. Я сказала:

— Кончится тем, что твой брат окажется в тюрьме, как и его отец.

Вильям покачал головой:

— Уж кто-кто, а Соломон из любого дерьма вылезет свеженьким и благоухающим.

Школьные каникулы семейство Родригес обычно проводило в «Авалоне», на островах[21]. Мы выезжали в субботу рано утром. Доктор Эммануэль Родригес вел синий «хиллман» вдоль берега, через Сент-Джеймс, Бейшор и дальше в сторону Каренажа. Я сидела сзади и держала на руках Консуэлу, рядом со мной сидел Джо. Если, по мнению Элен Родригес, ее муж слишком разгонялся, она сразу начинала жаловаться. Говорила, что кончится тем, что мы все окажемся в городской больнице Порт-оф-Спейн, а нет ничего страшнее, чем эта больница, — люди приходят туда только для того, чтобы умереть. Мне же всегда хотелось, чтобы он ехал еще быстрее не потому, что я хотела оказаться в больнице или умереть, а потому, что наслаждалась горячим ветром, который бил в лицо, если мы ехали на большой скорости. Потом мы подъезжали к пропускному пункту[22] и останавливались. Американский охранник в безупречно аккуратной форме всегда был очень вежлив. Он говорил «Доброе утро», потом заглядывал в окна, проверял багажник и записывал номер машины. Джо очень нравилась эта часть путешествия. Осложнений обычно не возникало: охранник поднимал шлагбаум, мы проезжали, Джо оборачивался и салютовал. Если охранник был в хорошем настроении, то он салютовал в ответ. Доктор Эммануэль Родригес не очень-то жаловал американцев: он говорил, что им нельзя доверять и что вся та земля, которой они сейчас пользуются в Шаггерармасе, когда-нибудь будет навсегда потеряна для Тринидада. Единственное, что американцы сделали хорошего для Тринидада, так это завезли сюда кока-колу и гамбургеры, говорил доктор.

Только однажды дежурный охранник с вытянутым загорелым лицом попросил всех выйти из машины. Испуганная Элен Родригес поспешила выполнить его указание и взяла у меня из рук Консуэлу. Она сложила ладонь «домиком» и держала над головой ребенка, пытаясь создать подобие тени. Слепящее солнце било в глаза. Джо взял отца за руку, и мы все выстроились возле машины. Охранник оглядел всех по очереди, особенно заинтересовавшись мной. Он спросил, откуда я и чем зарабатываю на жизнь? Ты что, служанка? Он с таким выражением произнес «служанка», что мне стало стыдно.

Не зная точно, как отвечать, я сказала:

— Не совсем, сэр.

Доктор Эммануэль Родригес сказал:

— Она у нас работает и живет вместе с нами.

— И где же это, сэр?

— В квартале Сент-Клер.

— На какой улице? Недалеко от площади? Рядом с колледжем? — Он говорил, как будто стрелял очередями.

— Мэри-стрит.

— A-а, я знаю Мэри-стрит. Приятная улица.

Затем, словно опомнившись и поняв, что дежурный просто хочет узнать мой адрес и что весь этот допрос не имеет никакого отношения к службе безопасности, доктор Эммануэль Родригес поинтересовался:

— Полагаю, этого достаточно? — Резкий тон доктора, должно быть, удивил охранника.

— Да, сэр, благодарю вас, сэр.

В следующую минуту мы уже снова сидели в машине, шлагбаум поднялся, и мы поехали.

Однажды утром за завтраком, по обыкновению просматривая почту, доктор Родригес вдруг протянул мне один из конвертов. Я сразу поняла, что это письмо от тети Тасси. Адрес был выведен старательным и аккуратным почерком Веры. На конверте стоял штамп почтового отделения Скарборо. Доктор сказал:

— Надеюсь, хорошие новости.

— Да, сэр. Конечно, — ответила я, пряча письмо в карман фартука.

Прошла неделя, прежде чем я его вскрыла.

Ночью, взяв письмо, я вышла во двор и села на скамейку возле своей комнаты. Я еще раз перечитала письмо. Потом я посмотрела наверх и сквозь ветви деревьев увидела небо — черное и совершенно пустое. На нем не было ни звезд, ни планет, ни даже краешка луны. Ничего не двигалось, как будто я смотрела на картину. И в первый раз с тех пор, как я уехала из Черной Скалы, я заплакала.

Я оплакивала все то дурное, что со мной приключилось. То, что сделал Роман. И желтую лихорадку. Плакала, потому что вынуждена жить с совершенно чужими людьми. Плакала из-за тети Тасси с ее зашоренностью. Я плакала по своей умершей матери и отцу-англичанину, где бы он ни был. Я плакала, потому что мне было жалко Веру и Вайолет, которые, как и я, не знали своего настоящего отца, но которым было еще хуже, чем мне, потому что вместо отца у них был Роман Бартоломью. Я выкрикнула: «Они даже называют его папой». Я оплакивала умершего Александра Родригеса. Плакала, потому что боялась будущего. Я вспоминала то, о чем предупреждала миссис Джеремайя: я сама буду виновата в том, что у меня будет трудная жизнь. В конце концов река печали, которая текла из моего сердца, вышла из берегов.

Я так рыдала, что не слышала, как во двор вышел доктор Эммануэль Родригес. Он неожиданно появился передо мной, и я, оторопев, вскочила со скамейки. Свет из моего окна падал на его лицо, оно показалось мне не таким, как всегда.

— Селия, что случилось? Я услышал тебя из дома.

— Ничего. Совершенно ничего. — Вытерев глаза, я уставилась вниз, на землю.

Он сказал:

— Селия, пожалуйста, сядь.

Он произнес это совсем другим тоном, чем в тот день, когда я впервые появилась в доме, мы сидели в гостиной, и он показывал мне список обязанностей. Не так, как взрослый мужчина обращается к девочке, и не так, как хозяин обращается к служанке, и не так, как начальник обращается к подчиненному. Он говорил так, как мужчина говорит с женщиной. Тоном, который я еще не могла распознать. Не понимая, что делать, я села на скамейку, выгнув спину и старательно глядя в сторону.

— Ты плакала из-за того, что написано в письме? Или тебя кто-нибудь обидел? Тебе здесь плохо? Ты несчастлива? — Я чувствовала на себе его испытующий взгляд, пронзительный, как луч полицейского прожектора.

Он отвел от моей щеки прядь волос и заложил ее за ухо. Я оцепенела. А он вдруг взял в ладони мое лицо и повернул к себе. Наверно, я смотрела на него, как на сумасшедшего, но это уже не могло помешать тому, что произошло в следующую минуту.

— Ты такая красивая, когда плачешь, — сказал он и прижался лицом к моей шее. Его густые волосы касались моей кожи, я чувствовала аромат «Бэйрам». Это был его запах: древесный пряный запах, который так ему подходил. Этот запах я слышала каждое утро, когда он выходил к завтраку. Этим запахом был пропитан его кабинет. Иногда, принимая у него из рук Консуэлу, я чувствовала этот запах на ее коже.

Не глядя на меня, он сказал:

— Уже много месяцев я хочу сказать тебе, какая ты красивая. Надеюсь, я тебя не напугал. — Если бы он смотрел на меня, то увидел бы, как сильно я испугалась. Настолько, что не могла говорить. Не могла двигаться. Я спрашивала себя: «Что это? Что происходит?»

Внезапно по двору промелькнул луч света, и я встала. В полутьме, стоя в дверях моей комнаты, доктор Эммануэль Родригес смотрел на меня так, будто мы с ним очень хорошо знали друг друга. Мне хотелось закричать: нет, я не знаю тебя. Я думала, что знаю, но оказалось, что это совершенно не так!

Элен Родригес, по-видимому, не замечала никаких перемен в своем муже, что мне казалось странным. Например, по воскресеньям она никогда не задавала вопросов, когда он говорил, что уходит на работу или в Португальский клуб. Очень часто он уходил под предлогом, что его ждут в больнице. Иногда это было правдой. Если было много срочных операций, ему звонили и просили о помощи. Один-единственный раз я слышала, как она с подозрением в голосе спросила, в котором часу он будет дома, на что он со вздохом ответил:

— О, Господи. Только прошу тебя, Элен, не начинай все сначала. Чего ты от меня хочешь? — И на этом все кончилось.

Казалось, ей не приходило в голову, что и ее муж, и я часто отсутствуем в одно и то же время, а если и приходило, то она не показывала виду.

Иногда мне казалось, что она следит мной или просто смотрит на меня, когда думает, что я того не вижу. Она уговаривала меня еще раз съездить в Таману:

— Ты так хорошо провела время со своей тетей, Селия. Ты вернулась оттуда такой посвежевшей. Пожалуйста, не думай, что ты привязана к дому на все выходные.

Доктор Эммануэль Родригес говорил, что я напрасно себя накручиваю. Мне же казалось, что в Элен Родригес живут два человека: одна часть ее души остается здесь, на Тринидаде, в то время как вторая обитает в каком-то странном, неведомом и непонятном для меня мире. И этой второй половине я не доверяла. Я никогда не спрашивала доктора Родригеса, как он относится к жене. Я не считала, что у меня есть на это право.

Ей почти ничего не надо было делать по дому, и мне казалось, что она просто не знает, чем заняться. Она любила шить и порой проводила все утро за рукоделием: шила подушечки, покрывала для кушеток, платья для Консуэлы, рубашки и шорты для Джо. Искусные цветочные орнаменты, которые она мастерски вышивала на платьицах Консуэлы, заставляли предположить, будто они куплены в дорогом магазине. Она всегда вышивала инициалы мужа на его носовых платках и рубашках. Если я заходила в ее комнату, чтобы о чем-то спросить или пригласить на ланч, я видела все эти вещицы, разложенные на ее рабочем столе. Однажды я даже сказала:

— Хотела бы я уметь шить так, как вы, миссис Родригес.

На что она ответила:

— Разумеется, ты могла бы научиться, если бы захотела. Это не так уж сложно. Любой дурак сможет.

Послеобеденные часы в пятницу были единственным временем, когда Элен Родригес наверняка не было дома, потому что она отправлялась в салон красоты отеля Квин-Парк, где Глэдис Ричардс, парикмахерша, мыла ей голову и делала прическу. На обратном пути она могла остановиться у миссис Робинсон из Барбадоса, которая жила в квартале Сент-Энн, чтобы выпить с ней чаю, но это случалось не каждую неделю, потому что миссис Робинсон часто была занята. Время от времени миссис Родригес ездила в город, чтобы купить ткани, образцы вышивок или зайти в банк. В первые месяцы я часто ездила с ней. Но потом, когда доктор Родригес по пятницам стал раньше заканчивать работу, я под разными предлогами начала оставаться дома. Это было несложно: в доме всегда было много работы.

Как только Вильям и Марва уходили, доктор Родригес приходил ко мне в комнату. Мы запирали дверь и опускали жалюзи, так что становилось темно, как ночью. Вентилятор мы не включали из опасения, что кто-нибудь может прийти, а мы не услышим, поэтому в комнате всегда было очень жарко. Когда простыни становились влажными от нашего пота, я ложилась на прохладный твердый пол. Но вскоре плитки становились скользкими, поэтому мы срывали простыню и бросали на пол, и я опять ложилась — ноги подняты вверх и призывно разведены в стороны. После всего этого комната выглядела так, будто по ней пронесся ураган. К тому времени как возвращалась Элен Родригес — хорошенькая, свежая и благоухающая, с волосами, уложенными, как у красавиц в американских глянцевых журналах, которые она иногда приносила, — ее муж, успевший принять ванну (чтобы полностью смыть мой запах) и одеться, спокойно работал у себя в кабинете, а я наверху одевала Консуэлу для прогулки.

Первое время мне было трудно смотреть миссис Родригес в глаза, но потом я привыкла.

Во время сезона дождей Тамана выглядела совсем иначе: все буйно зеленело и жизнь била ключом. Даже Соломон это заметил.

— Хорошо здесь в это время года, — сказал он, когда мы въехали в поместье, глядя на густую высокую траву и ярко-зеленые деревья.

Он высадил меня на том же месте, что и в первый раз.

— Пожелай мне удачи, — сказал он. Они с Натаниэлем собирались на охоту.

— На кого вы будете охотиться?

— На агути, диких свинок, на опоссумов.

Мне стало не по себе.

— С настоящими ружьями?

— Нет, Селия, с игрушечными.

— Ладно, — сказала я. — Надеюсь, ты хорошо стреляешь.

— Никогда не промахиваюсь.

Тетя Сула, встречавшая меня у крыльца, заключила меня в объятия. Она приготовила вкусный горячий обед, и пока мы ели, засыпала меня вопросами: о детях Родригесов, и об Элен Родригес, и о докторе. Она хотела знать, что сейчас в моде в Порт-оф-Спейн. Удается ли мне когда-нибудь выходить в ресторан или на танцы? Прошло много времени, как она в последний раз была в городе. Я видела, что она старается казаться веселой.

После того как мы поели, она прошла в спальню и легла, а я начала перелистывать старые номера Ридерс Дайджест. Я не осознавала, насколько сильно устала, пока не заснула. Тетя Сула сказала, что после обеда всегда нужно отдыхать.

— Нужно беречь силы, детка. У тебя-то их еще много. Когда-нибудь, когда станешь старухой, как я, будешь удивляться, как быстро прошла жизнь.

Сидя в продуваемом прохладным ветерком доме тети Сулы, я думала о докторе Родригесе. Он просил меня не задерживаться надолго. Что он будет без меня делать, особенно в эту дождливую погоду. Я его солнышко, сказал он, его свет во тьме.

В то утро Элен Родригес была в прекрасном настроении. Она собиралась отвезти Джо и Консуэлу на день рождения к знакомым, жившим в Каскаде. Я слышала, как она говорила Джо, что потом они вернутся домой, переоденутся и поедут на Макерипе-Бич, пляж на другом конце города, возле американской военной базы.

— Мы можем устроить там пикник, — сказала она, вместе с детьми зайдя в кухню.

Джо был очень доволен.

— А папа с нами поедет?

— Ну, конечно.

— А Селия?

— Мне кажется, у Селии и без того много работы по дому, — сказала Элен Родригес и оглянулась: — Селия, скажешь моему мужу, чтобы он был готов к трем часам?

Было только одиннадцать утра.

Я проводила их до машины. Высунувшись в окно, миссис Родригес попросила, чтобы я приготовила чай.

— Только несколько бутербродов с ветчиной и свежий сок. Думаю, этого должно хватить. — Она улыбнулась с самым доброжелательным видом.

Закрывая ворота, я услышала, как доктор Эммануэль Родригес кричит: «Сееелиаа! Сееелиаа!» Я полетела на второй этаж, уверенная, что что-то случилось.

— Я здесь! — сказал он. — В спальне.

Он стоял в дверях ванной комнаты, совершенно голый и мокрый после душа. Мне еще никогда не приходилось видеть его полностью обнаженным. Я видела его в купальных трусах, видела отдельные части тела, но ни разу так, как сейчас — с головы до пят. Волосы на его теле были очень темными, и не было, казалось, ни одного участка на его коже, где бы они не росли. Пенис — длинный, мягкий, свободно повисший. Заметив мой взгляд, доктор Родригес улыбнулся:

— Фу, как неприлично разглядывать голого мужчину! — Он взял полотенце, обернул вокруг талии и велел мне тоже раздеться. — Нам повезло — все утро дом в нашем полном распоряжении! Она вернется не раньше чем часа через три.

Я оглянулась. На стуле висела юбка, какие-то вещи были разбросаны по столу; тальк просыпался на пол, и я увидела, что успела наступить в него и наследить. Я быстренько сбегала за тряпкой. Когда я вернулась, доктор Родригес уже лежал, растянувшись, под москитной сеткой.

— В это время года столько комаров. Смотри, не напусти их внутрь. — И добавил: — А ты знаешь, что кусаются только самки? Разве это не типично?

Было очень странно раздеваться в комнате, которую доктор Эммануэль Родригес делил со своей женой. Наверно, я выглядела неуверенно, но он продолжал болтать как ни в чем ни бывало, как будто это я была его женой.

— Когда я был ребенком, мать оставила меня в коляске под москитной сеткой и ушла играть в теннис. Она не знала, что несколько тварей уже прятались под балдахином. Когда она вернулась, я был весь искусан и орал как резаный. Комары славно мной полакомились.

Я смотрела на него, не понимая, что мне делать дальше.

— Иди сюда. — Он похлопал по постели рядом с собой. Забравшись под сетку, я растянулась на прохладной простыне. Он оперся на локоть и посмотрел на меня.

— Я как-то странно себя чувствую.

— Не думай об этом. Представь, что мы в гостинице.

— Я никогда не бывала в гостинице, там бы я тоже чувствовала себя чужой.

— Тогда я как-нибудь повезу тебя в гостиницу, и больше ты не будешь чувствовать себя чужой.

Он слегка укусил меня за шею. Совсем не больно. Доктор Эммануэль Родригес никогда не бывал груб. Потом он прижался губами к моей груди. Он очень любил это делать. Затем он спустился ниже, к животу, и на минуту замер, вдыхая запах моей кожи. Взяв подушку в вышитой наволочке, он подсунул ее мне под бедра, чтобы приподнять их повыше. Раньше он никогда так не делал. Потом он спустился еще ниже, так что его голова оказалась у меня между ног и мне были видны только его густые темные волосы. Очень нежно он приподнял и широко развел мои ноги. У меня появилось ощущение, будто меня выставили напоказ перед целым светом. Я хотела, чтобы он остановился. Но он оставался там. Он оставался там, держа меня за ноги и вылизывая жадно, как изголодавшаяся собака. И вскоре мне уже не хотелось, чтобы он останавливался. Никогда еще мне не было так хорошо. Потом он перевернул меня, приподнял за талию, и я оперлась на руки. Сквозь белую москитную сетку я смотрела на фотографию Элен Родригес. Он снизу вверх вошел в меня и начал двигаться короткими толчками. Мне казалось, что я вот-вот взорвусь.

— Иди сюда. — Он сорвал у меня с головы ленту и запустил руки в рассыпавшиеся длинные волосы. — Как будто львиная грива.

Потом он опрокинулся на спину и привлек меня к себе. Он любил, когда я была сверху, потому что, как он говорил, «ты выглядишь такой серьезной». Я же при этом всегда чувствовала себя скованно: у меня было ощущение, будто меня разглядывают, как под микроскопом. Ему нравилась эта поза; когда я немного наклонялась вперед, он мог держать мои груди. Он говорил: «Если бы ты только могла видеть то, что вижу я». Я получала больше удовольствия, если не стояла на коленях, а сидела над ним на корточках. Почему-то у меня при этом совсем не уставали ноги. «Что значит молодость», — говорил он.

Когда все закончилось, я легла рядом с ним. Положив голову ему на грудь, я думала о том, какие мягкие у него волосы и как бы я хотела вот так лежать рядом с ним как можно дольше. Переполненная теплом и любовью, я размышляла о том, как сильно люблю доктора Родригеса, когда с улицы донесся характерный звук подъезжающего «хиллмана». Хлопнула дверца машины, знакомо заскрипели ворота.

— Неужели это Элен? Не может быть, они же совсем недавно уехали.

Выскочив из спальни, я перебежала в детскую ванную и заперлась там. Впопыхах натягивая платье, я слышала, как машина въезжает в гараж. Встав на край ванны, я выглянула в окно. Джо закрывал ворота. Еще раз хлопнула дверца машины.

Миссис Родригес, белая как полотно, стояла посреди холла. Доктор Эммануэль Родригес заботливо обнимал ее за узкие плечи. Он помог ей сесть в кресло. Консуэла еще в машине, сказал он, вместе с Джо. Я побежала в гараж; Консуэла как раз начала плакать.

— У мамы мигрень, — ровным голосом произнес Джо. — Но мы все равно поедем на пляж? — Затем он посмотрел на меня и состроил гримасу: — Что это ты сделала со своими волосами?

Теперь Элен Родригес сидела уже за столом и пила воду.

— Селия, не могла бы ты закрыть жалюзи в нашей комнате, — попросил доктор Эммануэль Родригес, многозначительно посмотрев на меня.

Держа на руках Консуэлу, я побежала наверх. Она никак не могла успокоиться, по маленькому покрасневшему личику текли слезы. Я опустила ее в кроватку.

— Тихо, — сказала я, — я сейчас вернусь.

В спальне я закрыла жалюзи и включила вентилятор. Наспех расправив простыни, я поискала на полу свою ленту для волос, но не нашла. Я подумала о том, не поменять ли постельное белье, но решила, что тогда она наверняка догадается.

Из коридора я услышала, как доктор Эммануэль Родригес говорит:

— В доме должно быть тихо. Голоса, музыка, любой шум — все это очень болезненно действует на маму. Ты понял меня, Джо?

Джо выглядел так, будто готов был расплакаться.

— Все готово, Селия?

— Да, сэр.

Доктор Эммануэль Родригес вместе с женой удалились в спальню, закрыв за собой дверь. Почти сразу они начали о чем-то спорить, она заговорила высоким напряженным голосом. И прежде чем мне удалось увести Джо — я тянула его за руку, я уговаривала его, пожалуйста, пойдем посмотрим, как твоя сестра, она там плачет одна — мы услышали отчаянные, горькие всхлипывания его матери.

Через некоторое время она вызвала меня звонком. В комнате было темно как в могиле, Элен Родригес, свернувшись калачиком, прятала голову под подушкой. Я подумала: интересно, как она дышит? И сохранился ли на простынях мой запах? Почувствовала она его или нет? Она не сразу заметила мое присутствие; мне пришлось дотронуться до ее руки, похожей на тонкую белую палочку. Миссис Родригес отодвинула подушку и открыла глаза — сузившиеся и полные боли. Она заговорила тихо, едва слышно: поеду ли я на пляж вместе с доктором Родригесом и детьми? Она так давно обещала свозить их искупаться.

— Джо так ждал этой поездки. Я знаю, ты тоже любишь море. — И еще настойчивее: — Ты же любишь море?

Я ответила:

— Да, конечно. Может быть, вам что-нибудь принести?

— Нет, — сказала она. — Лучше поезжайте поскорее. Я хочу, чтобы вы все уехали.

Мы с Вильямом вышли на Мэри-стрит. Как подобает джентльмену, он держался внешней стороны. Мы шли не очень медленно, потому что надо было прийти пораньше, чтобы занять хорошие места. В то же время, сказал Вильям, торопиться тоже нет смысла. Вечер был прохладным, по бледно-голубому небу плавали желтые хлопья облаков. В вечернем свете газоны казались темно-зелеными; все бордюры и живые изгороди были аккуратно подстрижены, как было принято в ухоженных виллах квартала Сент-Клер, где ничто и никогда не могло расти как попало. В парке молодая парочка сидела на качелях, держась за руки. Интересно, подумала я, какими они видят нас. Меня, в ситцевом платье с узором, которое мне подарила Элен Родригес («мне оно уже велико, а тебе нужно что-нибудь симпатичное»), и в кожаных босоножках без каблуков, и Вильяма в лимонно-зеленой рубашке, которую я раньше не видела, темных брюках и сандалиях. От него пахло одеколоном с ароматом лайма.

Вильям был очень тихим, вероятно, стеснялся. В конце концов, это было наше первое свидание. Марва сказала, что он уже две недели был сам не свой от ожидания.

— Он только что не прыгал от восторга, как щенок, — сказала она мне утром, — никогда не видела его таким веселым. Вильям же всегда такой спокойный, обстоятельный.

Она была права, он действительно был оживленнее, чем обычно. Хотя, если бы Марва не упомянула об этом, я бы и не заметила. Все эти дни моя голова была занята другим.

Я спросила:

— Как поживает твоя мама?

— Она говорит, тебе давно пора прийти в гости. Я сказал, что ты очень занята.

— Просто я ждала приглашения.

— Ты что, пришла бы к нам в Лавентиль?

— Конечно. Только сейчас трудно вырваться. Миссис Родригес не хочет оставаться одна с детьми. Она с ними не справляется. Ты ведь знаешь, какая она.

— Соломон говорит, что ты из тех девушек, которые получают то, чего им хочется, и исчезают. Но мать говорит, что это потому, что он сам такой. Всегда ищет, где бы чем поживиться.

— Пусть Соломон говорит, что хочет. Мне нравится твоя мама. Она была ко мне добра. Как и ты. — Я улыбнулась, и у Вильяма засветилось лицо.

Мы выбрали места на балконе, хотя обычно Вильям сидел внизу. Сиденья были удобными, мы оказались в середине ряда, прямо напротив широкого экрана, по обе стороны которого висели занавеси. Какие-то люди, сидевшие позади нас у самого кинопроектора, вели себя очень шумно. Вильям сказал, что они ходят сюда не для того, чтобы смотреть фильмы.

В первые минуты, когда лампы начали плавно гаснуть, я ощутила смутное беспокойство и даже подумала: боже мой, зачем я сижу здесь, в кинотеатре «Делюкс», я хочу, чтобы это поскорей закончилось, и я могла пойти домой, к доктору Эммануэлю Родригесу. Но потом на экране появилось огромное яркое изображение — величественный белый дом, изумрудно-зеленые поля, ухоженные галопирующие лошади, девушки в роскошных кружевных платьях, заиграл оркестр — и я забыла обо всем на свете. Что-то во мне перевернулось, и я оказалась там — в самом сердце Юга Соединенных Штатов.

Фильм был таким длинным, что когда в перерыве включили свет, я решила, что это уже конец, и встала. Вильям встревоженно посмотрел на меня:

— Тебе не нравится фильм?

Потом мы оба поняли, в чем дело, и рассмеялись — сначала я, а потом и он.

— Ему давным-давно следовало ее бросить, — сказала я, когда мы шли домой по улицам Саванны. Под деревьями горели цветные фонарики, по аллеям гуляли люди. На углу стояла компания моряков. Они уставились на меня, и я поняла, что нравлюсь им. Впервые за очень долгое время я чувствовала себя свободно и непринужденно.

— Кому — ему?

— Этому ее мужу, Баттлеру. И как это могло быть, что эта девушка — Мелани — всегда была так добра к Скарлетт, когда та только и делала, что гонялась за ее мужем.

— Есть такие женщины.

— А ведь он даже не был красивым.

— Тебе понравился фильм, Селия?

— Да. Но если бы я была на ее месте, я бы не позволила ему уйти просто так.

И так всю дорогу до самого дома.

Мы сидели на веранде, пили английский чай, наслаждались прохладой уходящего дня, и тетя Сула учила меня вязать. Я быстро ухватила главное, чем очень порадовала тетю: накинуть нитку на палец, поддеть снизу крючком, протащить через петлю.

— Ты совсем как я. Я тоже очень быстро научилась и потом вязала все эти годы. Когда ты выйдешь замуж, захочешь, чтобы у тебя в доме были вязаные вещицы. Лучше начать уже сейчас. Можно вязать и детские вещи — это просто и быстро.

Мне было очень трудно представить, что когда-нибудь я выйду замуж.

— А ты, тетя Сула? Почему ты не вышла замуж?

— Нужно встретить человека, который тебе подходит.

— А ты когда-нибудь была влюблена?

Она слегка улыбнулась.

— В кого?

— Все вопросы да вопросы! Это было очень, очень давно.

— Как ты поняла, что любишь его?

— Ну, мне хотелось все время быть с ним. Когда я видела его, сердце начинало стучать, как барабан. — Она похлопала себя по груди.

— А он? Он любил тебя?

— Говорил, что да.

— Почему же тогда он на тебе не женился?

— Можно любить кого-то, кто тебе не пара.

Да, подумала я, именно так, как я.

Не знаю, в ком первом я заметила перемены: в докторе Эммануэле Родригесе или в его жене. К тому времени у Элен Родригес появилась привычка проводить долгие часы у себя в спальне. Она жаловалась на дожди, на жару и на мух. Из газет она вычитывала истории о грабежах, убийствах и вымогательстве. Один случай — жестокое убийство двух молодых женщин — произвел на нее особенно сильное впечатление. У несчастных жертв были зашиты веки, половые органы изуродованы.

— Это место — вовсе не рай, а его полная противоположность, — заметила она однажды, ни к кому не обращаясь, — настоящий ад на земле.

Еще ей не давал покоя убийца по прозвищу Бойси Сингх[29], известный тем, что вырезал у своих жертв сердца и затем якобы натирал ими копыта лошадей, чтобы обеспечить им победу на скачках.

— Эти карибские острова порождают настоящих чудовищ. Никто не может чувствовать себя в безопасности.

Случались дни, когда она становилась очень тихой и уходила в себя. Иногда, наоборот, она бывала веселой и подвижной, как бабочка. Но это никогда долго не продолжалось. Думаю, что в эти хорошие дни она изо всех сил старалась как-то наладить отношения с мужем.

— Вот уже целую вечность мы никуда не ходили обедать, — однажды утром сказала она ему за завтраком. — Хорошо бы сходить в этот новый ресторанчик рядом с отелем.

— Ради Бога, Элен, как тебе будет угодно, — отозвался доктор Эммануэль Родригес, не отрывая глаз от журнала. — Мы можем пойти в ресторан, мы можем остаться дома. Обычно ты предпочитаешь сидеть дома, поэтому я перестал тебя куда-либо приглашать.

На минуту мне стало ее жалко.

— Ну, хорошо, тогда почему бы нам не заказать там столик? Это внесет приятное разнообразие.

— Действительно, — сказал он. — Почему бы и нет.

До того, как она уехала, нам не удалось перекинуться ни словом. На прощание она поцеловала детей с таким видом, будто это были чужие дети, а не ее собственные. Джо попытался удержать ее руку, но она высвободилась, чтобы подойти к зеркалу и поправить шляпку и безупречную прическу. Рано утром доктор Эммануэль Родригес отвез жену в салон, чтобы ей привели в порядок волосы, и ждал ее там, на случай, если что-нибудь произойдет. Он сам выбрал ее дорожный костюм: элегантную юбку и жакет из бледно-розового габардина. Сначала она не хотела это надевать. Я слышала, как он мягко ее уговаривает:

— Дорогая, ты едешь первым классом и должна соответственно одеться.

Несмотря на то что ее глаза хранили утомленное и отсутствующее выражение, она выглядела хорошенькой. Вильям вынес ее чемодан и положил в багажник. Потом он открыл ворота. Стоя на площадке второго этажа, я смотрела, как они отъезжают. Миссис Родригес не оглянулась.

Увидев тетю Сулу, я едва не расплакалась.

— Девочка моя, что случилось? — спросила она, обнимая меня. — Что случилось?

Этот же вопрос она задавала еще не раз: и за столом, когда я ничего не могла проглотить, и потом на веранде, когда я сидела на ступеньках, молча уставясь в пустоту.

— Селия, что такое?

Мне хотелось сказать ей, что моя жизнь висит на волоске, что я люблю человека, который — насколько я могу судить — больше меня не любит, человека, рядом с которым я не могу быть, которого не имею права любить. Но я решила, что она не поймет.

— Это из-за твоей работы? Твоя английская хозяйка тебя обидела?

Я только мотала головой.

— Какие-то денежные проблемы? — И вдруг: — Ты не беременна?

Наконец, устав задавать вопросы, она уточнила:

— На сколько ты приехала?

— Не знаю. Недели на три-четыре. Можно?

— Конечно, — сказала она. — Оставайся, сколько нужно. Мой дом — твой дом, ты должна всегда об этом помнить.

— Если кто-нибудь захочет со мной связаться, до нас дойдет телеграмма?

— Да, ее доставят в большой дом, и кто-нибудь из ребят принесет ее сюда. Ты ждешь каких-то известий?

Я собиралась выехать в Порт-оф-Спейн сразу после ланча, но, вернувшись домой из конюшни, сразу поняла, что что-то неладно. Тетя Сула в ночной рубашке сидела у стола. Боль, сказала она, то схватывает, то отпускает.

— Где у тебя болит?

Она положила руку на низ живота.

— Вот здесь. — Она заметила кровянистые выделения, кроме того, ей больно мочиться. Тетя Сула помассировала поясницу. — Здесь тоже сильно болит.

Сейчас у нее нет температуры, но ночью была, и довольно высокая. Как и боль, жар то появляется, то исчезает.

— У тебя уже такое было?

Она кивнула.

— Да, и через пару дней я была на ногах. — Затем: — Ты возвращаешься в Порт-оф-Спейн? Обязательно скажи мистеру Карр-Брауну, чтобы он нашел кого-то помогать с лошадьми.

— Как же я могу сейчас уехать? Кто-то должен за тобой ухаживать.

— Не надо за мной ухаживать. Я сама могу о себе позаботиться.

Но мы обе знали, что это неправда. Я помогла ей подняться, мы вместе прошли в спальню, и она легла. Она не захотела разбирать постель.

— Я просто немного полежу. Утром заходил мистер Карр-Браун, кое-что принес. Он еще сегодня зайдет.

— Что он принес?

— Там все лежит на буфете. Девочка моя, пожалуйста, не беспокойся. Поешь что-нибудь и поезжай. Нет никакого смысла тебе здесь оставаться. Ты сможешь найти машину? Возьми деньги из коробочки.

В пакете, который принес мистер Карр-Браун, было множество полезных вещей: мыло, сок, два горшочка вареного риса, тушеный цыпленок, лук, хлеб, масло, сахар. Разложив все по местам, я нарезала овощи для бульона и поставила их вариться. Потом я заглянула к тете Суле: она лежала на спине, приоткрыв рот, и тяжело дышала.

Джозеф Карр-Браун приехал, когда я закончила поливать огород и отмывала руки. На ступеньках раздались его тяжелые шаги. Выглянув в окно, я увидела привязанного к дереву Сифера.

— Сула, — мягко произнес мистер Карр-Браун, раздвигая висящие на двери занавески. Потом он увидел меня. — Привет, как твоя пациентка?

Я сказала:

— Она лежит.

— Ей хоть чуть-чуть полегчало?

— Не знаю, сэр, она спит. У нее были сильные боли.

Через кухню он прошел в спальню тети Сулы.

Мне было видно, как он остановился, глядя на нее, потом раскрыл окна, поправил покрывало, подошел к изголовью и пощупал ее лоб. Затем он взял ее руку, но из-за его широкой спины мне не было видно, считает ли он пульс или просто держит ее ладонь в своей.

— У нее опять жар. Если до завтра не пройдет или станет хуже, мы отвезем ее в больницу. Похоже, ее болезнь то уходит, то возвращается.

— Может быть, ей уже сегодня нужно в больницу?

— Нет, не думаю. Не стоит паниковать. Сула терпеть не может больницы. Очень хорошо, что ты здесь, есть кому за ней присмотреть. — Он сказал это, как нечто само собой разумеющееся. Но, видимо, прочитав что-то на моем лице, тут же уточнил: — Ты же будешь здесь, правда?

— Сэр, я собиралась уехать в Порт-оф-Спейн. Мне необходимо туда вернуться. — Я уже открыла рот, чтобы объяснить, что теперь, раз тетя Сула заболела, мои планы изменились, но он меня перебил:

— Ты уж извини, Селия, но твоя тетя тяжело больна. Ей нужен уход. — Он обвел глазами комнату и заметил мой сложенный саквояж. — Несколько дней Родригес может и подождать. В конце концов, он сам услал тебя сюда на целый месяц.

Хоть я и чувствовала себя пристыженной, но вдруг вспылила:

— Он послал меня сюда отдыхать, а не работать. Сверкнув глазами, Джозеф Карр-Браун твердо и холодно произнес:

— Дай мне знать о своем решении. Если ты все-таки уедешь, я найду кого-нибудь, чтобы за ней ухаживали.

В течение ночи я несколько раз вставала взглянуть на тетю Сулу. Мне показалось, что в основном она довольно крепко спала. Один раз ей понадобилось сходить в туалет. Мы обе почти ничего не видели; если не считать нескольких звезд, безлунное небо было угольно-черным. Держа в одной руке свечу, а другой поддерживая тетю, я свела ее вниз по ступенькам. Мы медленно шли по влажной темной траве.

— А ты помнишь, как ты и моя мама играли в злых духов и называли себя Пилил и Лала?

— Кто это тебе рассказал?

— Тетя Тасси. И еще она рассказала, как однажды ночью вы спрятались за гуавой, подкараулили ее и вдруг выпрыгнули, как две дикие кошки. Она притворилась мертвой и перепугала вас обеих. Она сказала, вы трясли ее, как мешок с мукой!

— Да, детка, — сказала тетя Сула. — Я помню. Я не думала, что ты все это знаешь.

Не в силах заснуть, я наблюдала за светлячком, который то вспыхивал, то снова гас. Я начала думать о докторе Родригесе. О том, как мы встретились первый раз в Лавентиле. Как тяжело я тогда болела, едва не умерла; может быть, я бы и умерла, если бы не он. Потом я вдруг вспомнила, как Джозеф Карр-Браун говорил что-то насчет того, что до ближайшего доктора надо ехать не меньше трех часов, и у меня мелькнула идея: если тете Суле нужен врач, ей следует показаться доктору Эммануэлю Родригесу. Он вылечил меня от желтой лихорадки, значит, сможет вылечить и ее! Почему я раньше об этом не подумала?

Утром тетя Сула чувствовала себя немного лучше. Приготовив для нее чашку чаю и бутерброд, я направилась к большому дому. Долли сказала, что ей не составит труда присмотреть за тетей Сулой, пока меня не будет. Никакого беспокойства. Да, и на ночь она тоже может остаться. Даже на несколько ночей, если понадобится.

— Ты что, боишься потерять работу?

— Да, — сказала я. — Они просили меня приехать еще вчера. Когда мистер Карр-Браун обо мне спросит, скажи, что я завтра вернусь.

Я быстро дошла до границы поместья и свернула на тропинку, чтобы срезать путь до главной дороги. До сих пор я никого не встретила, если не считать двух работников, которые обрезали ветки какаовых деревьев и не обратили на меня внимания. Если я потороплюсь, думала я, то успею на автобус до Аримы, а там пересяду на другой, который отвезет меня в Порт-оф-Спейн. Это займет все утро, а может быть, даже целый день, если придется долго ждать второго автобуса. Я чувствовала радостное волнение; на сердце у меня было легко и весело. Но в Ариме на обочине дороги я увидела дохлую летучую мышь с истончившимися, как прозрачный шелк, крыльями и оскаленными желтыми зубами. Кажется, у нее была сломана шея. Я испугалась: дохлая летучая мышь никогда не предвещала ничего хорошего.

К тому времени, когда я добралась до дома Родригесов, было уже почти темно. Я не ожидала застать там Марву, но, войдя через заднюю дверь и увидев ее на кухне, тут же поняла, что она полностью взяла ведение дома в свои руки. Стоя спиной ко мне, она вынимала вещи из корзины для грязного белья. Я думала, что она одна, пока не услышала его голос.

— Специалисты говорят, единственное, в чем она действительно нуждается — это полноценный отдых.

— Кто бы мог подумать, сэр, — сказала Марва, как будто речь шла о каком-то чуде. — Изабель с удовольствием заботится о сестре. Впервые за много лет им удалось провести вместе столько времени.

Я собиралась впорхнуть с таким видом, будто уехала только вчера, но мои ноги вдруг приросли к полу. Я прислонилась к стене, чтобы они меня не заметили.

— Наконец-то мадам получила возможность как следует познакомиться со своими племянниками и племянницами, — сказала Марва, — и полакомиться английскими фруктами, о которых она столько рассказывала.

— Да, она уже слегка поправилась. Наверно, ест много шоколада!

Они дружно рассмеялись.

— Вот и прекрасно, сэр, — сказала Марва. — Она будет встречать вас в аэропорту?

— Да, и потом мы вместе поедем в деревню.

У меня упало сердце.

— Хорошо, что дети смогут пообщаться со своими кузенами и кузинами.

— Ну конечно, сэр.

Теперь Марва наполняла раковину. Я слышала стук тарелок и звон ножей и вилок. Потом она сказала:

— Настало время вашей семье собраться вместе.

— Привет, Марва, — сказала я, показавшись в дверях. — Здравствуйте, сэр.

Доктор Эммануэль Родригес смотрел на меня с испуганно-растерянным видом, как будто к нему в дом вторгся незнакомец.

— Извините, что потревожила, — сказала я. — Я не хотела вас пугать. — И, повернувшись, направилась в свою комнату, отчасти готовая к тому, что увижу свои вещи запакованными, а на их месте — вещи Марвы, совсем как когда я первый раз появилась в этом доме и одежда предыдущей горничной еще лежала в комоде. Но, к моему удивлению, в комнате все было так, как я оставила.

Только взглянув на лицо Джозефа Карр-Брауна, я сразу поняла, что он очень сердит. Он сидел с книгой в кресле-качалке. На мое «Добрый вечер» он ответил вежливого сухо.

— Сэр, — спросила я, — а где же Долли?

— Там, где она должна быть. У себя дома.

Его взгляд был тяжелым и острым, как стекло.

— Она обещала, что будет ухаживать за тетей Сулой.

— А ты обещала, что вернешься на следующий день. Удивляюсь: ты же знала, насколько серьезно больна Сула!

— С ней все в порядке?

— Мы едва не потеряли ее в среду ночью. У нее было что-то вроде припадка, но потом она более или менее пришла в себя. Все тебя ждали. Она все время о тебе спрашивала. Я пытался дозвониться Родригесам, но линия не работала. Завтра я везу Сулу в больницу.

Он встал и ушел.

Молчун высадил меня возле порта. Оттуда на трамвае я доехала до центра. Сойдя на углу, я медленно пошла по улицам Саванны. Скоро должен был начаться карнавал, везде висели флаги и вымпелы, тут и там стояли карнавальные повозки, рабочие носили доски, из которых должны были сколотить помост для выступлений. Все было покрыто рыжей пылью. Тем временем солнце начало клониться к закату, было до смерти жарко.

Нельзя сказать, что Эдна Шамиэль была счастлива вновь принять меня в своем доме. Да, она приветливо поздоровалась со мной, но я понимала, что она делает это ради Вильяма. Мне предстояло как следует постараться, чтобы она простила мое долгое отсутствие. И я не сомневалась, что до нее, как и до многих других, уже дошли слухи.

— Очень нехорошо с твоей стороны ни разу не прийти ко мне. — Она укоризненно помахала пальцем. — Все это время я только и слышала от Вильяма, как ты занята. Но я все равно ждала, и ждала, и говорила себе: Селия Д’Обади обязательно меня навестит. Эта девочка меня не подведет.

Почему-то, когда она сказала: «Эта девочка меня не подведет», я едва не расплакалась. Она заметила это и сразу смягчилась.

— Извини, я забыла, что буквально на днях умерла твоя тетя. Вильям говорил, что вы были очень близки. — И тут же: — Ну, пойдем, пойдем. — И она ввела меня в дом.

У подножия холма я села на трамвай. Я выбрала место поближе к двери, чтобы иметь возможность захватывать побольше свежего воздуха. В стекле отражалось мое похудевшее лицо. Все эти дни я заставляла себя есть, чтобы миссис Шамиэль ничего не заподозрила, хотя мысль о любой еде, за исключением сухариков, вызывала дурноту.

По мере того как мы приближались к центру, в трамвае становилось все теснее. Вошли какие-то дети, одетые королями и королевами, в ярких мантиях и со сверкающими коронами. Они громко и возбужденно болтали. Я совсем забыла, что был первый день карнавала. В Порт-оф-Спейн будет очень людно. Не доехав до своей остановки, я вышла и пошла по боковым улочкам Вудбрука. Но и здесь то и дело попадались люди в карнавальных костюмах. Некоторые были одеты матросами — в широких синих штанах, полосатых рубахах и белых беретах. Видимо, они разыскивали свои оркестры: тысячи людей будут сегодня танцевать на улицах.

— Привет, малышка! — окликнул один из них и, достав из кармана пригоршню пудры, обсыпал меня. — Ты идешь не в ту сторону!

Откуда-то уже неслась музыка, где-то громко били в барабан. Завернув за угол, я увидела человека на ходулях, одетого грабителем, в широкополой шляпе и черной маске. Он наставил на меня пистолет:

— Эй, девчонка, деньги на бочку! — закричал он. Я попробовала проскользнуть мимо, прижавшись к стене, но он, как гигантский паук, растопырил руки и перегородил мне дорогу.

— Я утопил свою бабушку в ложке воды! Я ворую младенцев и украшаю свой дом их скальпами. За ужином я пожираю их мозги. Гони деньги, или я отстрелю тебе уши! — Он расхохотался, как будто услышал лучшую в мире шутку, и дал мне пройти.

Теперь я твердо знала: все дороги ведут в никуда. Миссис Джеремайя была права. Мне не суждено быть счастливой. Моя жизнь с самого начала была несчастной — и будет такой всегда. Я сбежала от одного чудовища, чтобы попасть в лапы другому. Это второе чудовище было иной породы, и оно было намного опаснее, потому что я его любила. А он не любил меня. Он никогда меня не любил. Он выпил меня, как стакан рома, и выплеснул остатки. Его собственный ребенок сказал мне, что такое уже случалось, и я всем своим нутром сразу поняла, что это правда. Я не была первой. Но я не буду и последней. Если я встречу его на улице, он перейдет на другую сторону, притворившись, что мы незнакомы. Притворившись, что не знает вкуса моей кожи, не знает, как я пахну, не знает, как ощущаются мои бедра на его талии, когда я обхватываю его ногами. Я вовсе не была его солнышком, его светом во тьме. Он разобьет тебе сердце, сказала миссис Джеремайя. Она не ошиблась.

Тамана… Место, где ничего не меняется и где тем не менее все изменилось. Когда оказалось, что мне некуда деваться, я думала, что смогу там жить. Что этот белый человек что-нибудь для меня подыщет. Что моя тетя обо мне позаботится. Ее дом был моим домом. Я могла объезжать поля, играть с детьми, чистить конюшни. Это могло стать моей жизнью. Но я его разочаровала. Та, которую я любила, моя обожаемая тетя, умерла. Меня больше не хотели там видеть.

У меня ничего нет. Мне некуда идти. Если я вернусь в Черную Скалу, все станут говорить: «Ну конечно, Селия сбежала, чтобы устроить себе жизнь, а когда ничего не вышло — вернулась не солоно хлебавши. Посмотрите, к чему она пришла! Ни отца, чтобы признал ребенка, ни денег, чтобы его кормить!»

В результате я живу в Лавентиле в одном доме с двумя мужчинами — один из которых очень некрасивый, но добрый, а другой — смазливый мерзавец — и с их матерью, и, в конце концов, видимо, выйду замуж за некрасивого, и что потом? Ждать, пока умрет их мать, чтобы можно было считать жалкий маленький домик своим? Люди будут спрашивать: а откуда взялся ребенок? Этот маленький полукровка?

Деньги дают свободу. У меня почти нет денег. И нет свободы. Я сказала себе, что не хочу жить. Все дороги ведут в никуда. Деньги. Деньги. Если бы только у меня было больше денег. Если бы я могла поехать в Англию и найти своего отца. Он может оказаться богачом, а может — нищим. Ну и пусть. Он все равно захочет меня увидеть. Я — его плоть и кровь. Если моя кожа покажется ему слишком темной, я могу скрести ее лаймом, чтобы она посветлела. В Англии я смогу начать с чистого листа. Я могу работать поварихой в ресторане, или швеей, или няней. Я могу поступить в университет. А потом стать учительницей. Если ты хорошенькая, это еще не значит, что ты не должна учиться и не можешь чего-нибудь добиться в своей жизни. Деньги. Если бы только у меня были деньги. С деньгами я бы начала все сначала. Ты умрешь не в этой стране. Так она сказала. Миссис Джеремайя сказала: «Селия делает то, что хочет Селия. Тебя не волнует, что произойдет, лишь бы заполучить то, что тебе хочется. Ты должна это получить, и точка».

«Ты умрешь где-то за границей». Но сначала я как-то должна оказаться за границей.

Вильям первым пришел домой. Его мать пошла в больницу навестить Руби и должна была вернуться только к вечеру. Я смутно помнила об этом, что-то такое она говорила сегодня утром. Но теперь я не обратила бы внимания, даже если бы королева Елизавета Вторая вдруг вздумала посетить Лавентиль.

Скорее всего, Вильям услышал меня, еще поднимаясь к дому. Сначала он решил, что это кричит собака или кошка, попавшая в какую-то ловушку, но потом каким-то образом догадался, что это Селия. Перепрыгивая через ступеньки, он влетел в дом. Когда открылась дверь, я испуганно повернула к нему мокрое и опухшее лицо. (Позднее он сказал: «Ты была сама на себя не похожа!») Он решил, что произошло что-то ужасное. «Что это, Селия? Что это?» Я лежала, скорчившись, на полу. Он попробовал приподнять меня, но я была тяжелая, как скала. Все во мне кричало: вниз, вниз, вниз. Вильям выкрикнул мое имя. Это ничего не изменило, я по-прежнему пребывала неизвестно где. До меня не доходили ни свет, ни звуки. Он обнял меня за спину и начал нежно покачивать, как ребенка. Пока, наконец, мое дыхание не начало выравниваться и рыдания перестали идти сплошными волнами. Потом они совсем стихли.

— Поговори со мной, Селия, — сказал Вильям, умоляюще глядя на меня. — Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать.

На следующий день, когда время близилось к полудню и я заканчивала подметать, вдруг появился Вильям. Насколько я поняла, он покинул дом Родригесов, ничего никому не сказав — просто бросил свои инструменты и ушел.

— Почему? — спросила я. — Кто-нибудь что-нибудь сказал?

— Да нет, вообще-то. Ничего особенного. — Он казался немного заторможенным и в то же время озабоченным.

— Ты не можешь сейчас бросить работу. Ты проработал там столько лет. Ничего не изменилось.

— Да все изменилось! — воскликнул он, глядя на меня, как на сумасшедшую.

— Неправда, — возразила я. — Разница только в том, что сегодня ты знаешь то, чего не знал вчера.

Он уселся на расшатанный плетеный стул.

— Я не могу больше работать у доктора Родригеса. Я не могу его видеть. Селия, я хочу тебе помочь.

— Ну, и чем же ты поможешь, если твоя мать станет спрашивать, почему ты вдруг уволился, а ты скажешь, что это из-за меня? И мы вдвоем окажемся у нее на шее.

Снаружи сиял яркий день. Банановые листья сверкали, как будто их чем-то натерли; две большие грозди уже созрели, и их пора было снимать. Вильям встал:

— Мы можем куда-нибудь уехать. Ты родишь ребенка. Если мы будем жить в каком-то другом месте, это не будет иметь значения. Там, где никто не будет нас знать. На Ямайке или на Барбадосе. Даже в Англии. Послушай, сейчас очень многие уезжают в Англию и начинают там новую жизнь. Ведь и твой отец живет в Англии?

— На что, Вильям? — Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Мы не можем питаться воздухом. У нас ничего нет. Совсем ничего. Нам не с чем начинать новую жизнь.

Я позвонила тете Тасси и сказала ей, что возвращаюсь. Она пришла в восторг:

— Я надеялась, что ты приедешь. У меня было предчувствие. Надо привести дом в порядок; видела бы ты, что у нас творится. С тех пор как не стало Романа, у меня опустились руки. Что тебе приготовить? Я заранее сделаю что-нибудь вкусненькое. Скажи мне точно, в котором часу приходит корабль. Вайолет и Вера будут счастливы, — тараторила она. — Погоди, увидишь, как они выросли.

Около шести утра нас разбудил стук в дверь. Петух еще только собирался закукарекать. Я услышала, как одна из сестер встала и подбежала к двери. Потом я услышала ее громкий голос:

— Кто вам нужен? Вы пришли не в тот дом!

Выпрыгнув из кровати, я натянула платье и выбежала из комнаты. На ступеньках стоял запыхавшийся, разгоряченный Вильям, в старенькой рубашке, брюках и сандалиях. Я воскликнула:

— Вильям, почему ты не предупредил, что приедешь?

Тетя Тасси уже стояла позади меня.

— Кто это, Селия? Ты его знаешь?

— Да, — ответила я. — Я его знаю.

После взаимных представлений, когда я объяснила, что Вильям — мой близкий друг и что он только что прибыл с Тринидада, все успокоились. Девочки пошли одеваться, тетя Тасси отправилась на кухню варить кофе, я отвела Вильяма на веранду.

Не зная, что сказать, я спросила:

— Как прошло путешествие?

— Нормально, — ответил он, но я видела, что он чем-то удручен. Он выглядел как человек, который давно не спал, в глазах появилось что-то диковатое.

— Что происходит? Я вижу — что-то случилось.

Он бросил взгляд в сторону кухни, затем спросил:

— Как ты?

— Много новостей, с тех пор как я сюда приехала, но ничего плохого. Я потом тебе расскажу.

Тетя Тасси принесла горячие пышки и поставила на небольшой круглый столик.

— Вы уже бывали на Тобаго, Вильям?

— Да, миссис Д’Обади. Я был в Скарборо несколько лег назад.

— Может быть, Селия покажет вам Черную Скалу.

— Это было бы хорошо, — ответил он, поглядев на меня.

Тетя Тасси ушла к себе, почувствовав, что мы хотим остаться вдвоем, мне сразу стало легче.

Вильям почти не ел. Вместо этого он разглядывал двор, он казался взволнованным и растерянным. Наконец он сказал, что хотел бы пойти куда-нибудь, где мы могли бы поговорить наедине. Теперь я тоже занервничала.

Я сказала тете Тасси, что мы пойдем прогуляемся по берегу. Она тихонько спросила, все ли в порядке, и я ответила: да.

Не было ответов. Ничего не было. Только жара и слепящий свет. Нет тени, нет места, где можно было бы укрыться, спрятаться от палящих лучей. Мы плывем по течению. Мы не управляем своей жизнью. Я готова была кричать от боли. Кричать громко, громко, громко. Услышит ли меня моя мать? Когда-то у меня не было ничего. Теперь у меня было еще меньше, чем ничего. Всю свою жизнь. Всю жизнь я мечтала о том, чтобы встретиться со своим отцом. Он был нужен мне больше, чем кто бы то ни было. Больше, чем доктор Эммануэль Родригес. Никогда мне не быть счастливой. Свет был на другом конце земли, в Саутгемптоне. Всю жизнь я стремилась туда, шаг за шагом. Я уже была на полпути и вдруг сорвалась в пропасть. Тот далекий спасительный свет помогал мне вырваться из темноты. Я помнила о нем, когда все было плохо.

А теперь его вдруг погасили. Раз — и все. Повернули выключатель. И у меня осталось меньше, чем ничего. Этого не может быть. Так не должно быть. Бог добрый. Все говорят, что Бог добрый. Тогда почему же?

Заголовок гласил: «Владелец поместья убит возле Четырех Дорог». Я внимательно изучила фотографию, пытаясь найти в лице Джозефа Карр-Брауна свои черты.

В тот же день я сказала тете Тасси, что жду ребенка. Я сказала, что отец ребенка — человек, у которого я работала. Что я любила его и люблю до сих пор. Хозяин дома. Я сказала, что не хотела вступать с ним в связь, но у меня не было выбора. Он не любит меня, сказала я. Но это не имеет значения. Я хочу быть хорошей матерью, и я никогда никому не отдам моего ребенка. Когда-нибудь я обязательно расскажу ему, кто его отец. И если родится девочка, я назову ее Сулой, в память о ее бабушке. А если мальчик — то Джозефом, в честь деда. Больше не будет секретов. Больше не будет лжи.

Тетя Тасси почему-то совсем не удивилась. Она только сказала, что очень мне сочувствует. Иногда жизнь бывает такой жестокой. Одна душа улетает, другая — прилетает. Тетя Тасси обняла меня. Мой ребенок — лучшая новость, на которую она могла надеяться. Она умоляла меня остаться в Черной Скале.

— Нас осталось так мало. Мы должны держаться вместе. Мы все будем помогать тебе с ребенком.

И вообще, она никогда не могла понять, почему я сбежала. Я знала, что когда-нибудь решусь рассказать ей про Романа, но еще не время.

Городок на о. Тобаго неподалеку от столицы острова Скарборо.

Джамби, Дьяволица, Сокойант, дут — духи, демоны и другие персонажи распространенных на островах Карибского моря религиозных культов вуду и обеах, основанных на верованиях африканских племен.

Счастливая жизнь.

Каллаллу — растение семейства амарантовых и блюдо на его основе. Блюдо представляет собой густой суп из листьев каллаллу, тушенных с морепродуктами, кокосовым молоком, пряностями, чесноком и т. д.

Обиходное название тропического растения кордилина верхушечная семейства агавовых.

Порт-оф-Спейн — столица Тринидада и Тобаго.

Куатро — пуэрториканская гитара.

Калипсо — афрокарибский музыкальный стиль, возникший на Тринидаде и Тобаго в начале XX века.

Бокас-дель-Драгон («Пасть дракона») — пролив возле о. Тринидад.

Эссекибо — крупнейшая река Гайаны.

Предместье Порт-оф-Спейн.

Калипсо «Ром и кока-кола», популярное в 50-е годы.

Улица в старом богатом квартале Порт-оф-Спейн.

Казуарины — вечнозеленые кустарники или деревья, встречаются главным образом в Австралии и Центральной Америке.

Местное название крупных тропических бобов.

Архитектурные достопримечательности Порт-оф-Спейн: белоснежное здание Уайтхолл в мавританском стиле (сейчас здесь расположены офисы президента и премьер-министра), а также всемирно известный Килларни, или Столлмейер-Касл — живописная имитация традиционного баварского замка.

Один из старых кварталов Порт-оф-Спейн.

ВОАС — British Overseas Airways Corporation, подразделение авиакомпании Бритиш Эйрвэйз.

Кристофен, или чайот, или мексиканский огурец — съедобное растение из семейства тыквенных.

Золотая древесница, или золотистый лесной певун, — вид птиц из отряда воробьинообразных, распространенный в Северной и Центральной Америке.

Имеются в виду маленькие островки у северо-западной оконечности Тринидада.

В 50-х годах в северо-западной части Тринидада в районе Шаггерармас (Чагуарамас) располагалась американская военная база.

Тигровые кошки — род хищных млекопитающих из семейства кошачьих, обитающих в Южной Америке. К ним относятся онциллы и оцелоты.

Варахуны — племя южноамериканских индейцев.

Огненное дерево, или Делоникс королевский (лат. Delonix regia) — тропическое дерево семейства Бобовые (Fabaceae). Высота растения достигает 10 метров.

Гранд-Ривьер — река и деревня на Тринидаде. На прилегающем к деревне пляже откладывают яйца кожистые черепахи.

Колоказия съедобная, или таро (Colocasia esculenta) — широко возделываемое в тропиках клубневое растение.

Сан-Фернандо — второй по величине город острова и главный коммерческий центр южных районов Тринидада.

Джон Бойси Сингх — реально существовавший знаменитый преступник, уроженец Тринидада. Был повешен в 1957 г. в Порт-оф-Спейн.

«Жижи» — музыкальный фильм (1958) по мотивам одноименного романа Сидони Колетт.

Фольклорная карнавальная песня на языке диких индейцев катуке.

Рыба из отряда окунеобразных.

Лимонно-желтый цветной трупиал, птица отряда воробьиных.