Во всей политической экономии нет большей путаницы, чем путаница между либертарианством и либертинизмом[2]. Их часто принимают друг за друга, и это в высшей степени незаслуженно. По ряду причин либертарианство и либертинизм сложно сравнить и противопоставить. Во-первых и самое главное, по некоторым вопросам эти две точки зрения очень близки друг к другу, по крайней мере на первый взгляд. Во-вторых, — может быть, по чистой случайности или по этимологическим соображениям — эти два слова не только похожи на слух, но и почти одинаково пишутся. Поэтому тем более важно различать столь разные понятия, соответствующие этим словам.

Либертарианство — это политическая философия. Она занимается только правильным применением силы. Главной ее предпосылкой является положение о том, что угроза применения или попытка применения насилия против личности или собственности без разрешения должна быть незаконной; применение силы оправдывается только в случае защиты или возмездия. Вот и все, в двух словах. Остальное — это просто объяснения, уточнения и оговорки, а также ответы на неверно понятые возражения[3].

Либертарианство — это теория о том, что должно быть незаконным, а не о том, что сейчас запрещено законом.

На пример, в некоторых юрисдикциях запрещено взимать арендную плату сверх установленного уровня. Эти положения не опровергают либертарианский кодекс, потому что относятся к текущему состоянию закона, а не к тому, каким он должен быть. Эта философия свободы формально ничего не запрещает; строго говоря, она не запрещает даже агрессию против индивида или собственности. Она только утверждает, что будет справедливым применять силу к тем, кто нарушил ее ограничения, проявив агрессию. Предположим, что всемогущие, но злые марсиане угрожают распылить всю Землю и уничтожить все ее население, если кто-нибудь не убьет ни в чем не повинного Джо Блоггса. Можно считать правильными действия сделавшего это человека в том смысле, что он спасет весь мир от гибели. Но согласно либертарианской доктрине он виновен в преступлении и подлежит справедливому наказанию. Посмотрим на это с точки зрения нанятого Блоггсом телохранителя. Конечно, его действия по предотвращению убийства клиента были бы оправданными[4].

Заметим, что правовой кодекс либертарианства формулируется в терминах инициирования насилия. Нанесение вреда или ущерба не упоминается вовсе, поскольку существует масса законных способов причинить вред другим. Например, если открыть магазин одежды через дорогу от уже работающего магазина и переманить к себе его клиентов, то это, несомненно, навредит последнему, но не нарушит его права. Аналогично, если Джон хочет жениться на Джейн, а она вместо этого выходит за Джорджа, то Джону, конечно, причиняется ущерб; однако никакой правовой защиты от Джорджа в этом случае быть не должно. Иными словами, вне закона должны быть только нарушения прав. Поскольку согласно этому взгляду люди имеют только право на свободу от посягательств на свою личность или собственность, закон должен лишь обеспечивать исполнение контрактов, а также защиту индивидуальных и частных прав собственности.

И еще есть формулировка «по отношению к человеку или его собственности». Она также требует пояснения, поскольку если либертарианство строится на предпосылке о том, что вторжение или пересечение границы без приглашения должно быть наказано, то необходимо знать, где заканчивается ваш кулак и начинается мое лицо.

Предположим, что мы видим, как А засовывает руку в карман В, вытаскивает оттуда бумажник и убегает. Виновен ли карманник в преступлении? Только в том случае, если предыдущий владелец бумажника был его законным владельцем. В противном случае, если А был полноправным владельцем бумажника и просто вернул свою собственность, то преступления не было. На самом деле оно произошло за день до этого, когда В украл у А бумажник, который последний таким образом себе возвращает.

В случае человеческого тела анализ обычно прост. В криминальном поведении виновен поработитель, похититель, насильник, грабитель или убийца, поскольку жертва является полноправным владельцем тела, подвергающегося насилию[5]. Физические объекты, конечно, представляют собой более серьезную проблему; в природе не встречаются предметы с пометками «мое» и «твое». Здесь для определения границ сторонник свободного капитализма опирается на теорию гомстеда Локка. Тот, кто «сочетает свой труд» с природными ресурсами, ранее никому не принадлежавшими, становится их законным владельцем. Справедливость владения собственностью может прослеживаться вплоть до такого рода прав, с учетом ненасильственных методов передачи титулов собственности (купля-продажа, дарение и т.п.).

В этой философии также имеют большое значение фразы «без приглашения» или «без разрешения». Для внешнего наблюдателя помощь в добровольной эвтаназии может быть неотличима от убийства; добровольная сексуальная связь физически может напоминать изнасилование; матч по боксу кинезиологически совпадает с уличной дракой. Тем не менее между этими действиями есть важнейшее различие: первое действие в каждой из пар совершается (или может совершаться) по взаимному согласию и потому легитимно, второе — нет.

Заложив основы, свяжем либертарианство с проблемами сутенерства, проституции и наркоторговли. Либертарианство как политическая философия не говорит ничего о культуре, нравах, морали или этике. Повторим еще раз: в нем задается только один вопрос, на который дается только один ответ. Вопрос таков: «Связано ли действие с инициированием насильственного вторжения?» Если да, то применение (легальной) силы для того, чтобы остановить вторжение или наказать за него, будет оправданным; если же нет, то оно недопустимо. Поскольку ни одно из упомянутых выше действий не связано с «нарушением границы», их нельзя запретить законом. Как я утверждаю в книге «Defending the Undefendable», с точки зрения практики эти запреты имеют всевозможные пагубные последствия.

Какова точка зрения либертарианства на эти действия, которые я буду называть «порочными»? Если не говорить об их легализации, либертарианец в ипостаси либертарианца не имеет никакой точки зрения на это. В той степени, в которой он занимает определенную позицию по этому поводу, он делает это уже в другой своей ипостаси, не как либертарианец.

Для того чтобы выразить эту мысль абсолютно ясно, рассмотрим аналогию. Согласно микробной теории болезни вызывают не «демоны», «духи» или гнев богов, а микробы. Тогда каковы взгляды этой теории на то, что зараженного индивида надо изолировать? На теорию электронов в химии или в астрономии? Что она скажет о проблеме абортов? Какова позиция сторонников микробной теории по поводу войны на Балканах? По поводу сексуальных отклонений? Конечно, у этой теории нет никаких взглядов. Это не означает, что те, кто полагает, что болезни вызываются микробами, не склоняются к одной или другой стороне в этих дискуссиях. Они необязательно будут индифферентными. Напротив, «микробисты» в ипостаси «микробистов» не занимают вообще никакой позиции по поводу этих важных современных проблем. Суть в том, что микробная теория не имеет совершенно никакого отношения ко всем этим проблемам, независимо от их важности.

Аналогично, либертарианская точка зрения не подразумевает никаких моральных или ценностных суждений относительно действий, о которых идет речь. Единственное, что имеет значение для нее: не составляют ли эти действия первый шаг непрошеной агрессии. Если да, то либертарианская позиция состоит в том, чтобы применить силу в ответ; не по тому, что эти действия порочны, а потому, что они нарушают единственную либертарианскую аксиому: никакой агрессии против не-агрессоров. Если эти действия не связаны с силой принуждения, то либертарианская философия отрицает допустимость применения насилия против них, независимо от того, насколько странными, экзотическими или недостойными они будут.

Посмотрим теперь на пороки с совершенно иной точки зрения: моральной, культурной, эстетической, этической или прагматической. Здесь, конечно, не стоит вопрос о законодательном запрете на них, поскольку они оцениваются совсем по иному стандарту.

Тем не менее очень интересно, как же мы их рассматриваем. Один тот факт, что либертарианец не будет выступать за тюремное заключение для тех, кто предается порокам, не означает его морального нейтралитета по отношению к такому поведению. Итак, мы за или против? Поддерживаем или противостоим? По этому параметру я культурный консерватор. Мне противны гомосексуализм, распутство и садомазохизм, а также сутенерство, проституция, наркотики и т.п. В первой части моего интервью в «Laissez Faire Books» (ноябрь 1991 г.) я говорил: «Основная тема... либертарианства (в том), что любое неагрессивное поведение должно быть легальным; люди и принадлежащая им на законных основаниях частная собственность должны быть священны. Это не означает, что такие неагрессивные действия, как торговля наркотиками, проституция и т.п., хороши, правильны или моральны. По моему мнению, это не так. Речь идет только о том, что силы правопорядка не должны заключать людей за это в тюрьму».

И еще раз, как говорилось в третьей части этого интервью (февраль 1992 г.): «Я не считаю либертарианство атакой на обычаи и мораль. Я считаю, что палеолибертарианцы отметили очень важный момент: то, что мы не сажаем порнографа в тюрьму, не значит, что нам должно нравиться его занятие. Наоборот, абсолютно логичным будет защищать его право заниматься своей профессией и в то же время испытывать отвращение и к нему, и к его действиям».

Для того чтобы лучше подчеркнуть эту идею, изучим соотношение между либертарианцами и либертинами. Первый термин мы уже определили. Для наших целей второй можно определить так: это человек, который любит и приветствует всевозможные пороки, участвует них и/или отстаивает их моральность, но в то же время остерегается любых проявлений необоснованного насилия. Таким образом, ли- бертин будет приветствовать проституцию, наркотическую зависимость, садомазохизм и т.п., и может быть, даже будет заниматься этими вещами, но принуждать к этому никого не станет.

Являются либертарианцы либертинами? Некоторые, конечно, да. Если бы либертарианец был членом Североамериканской ассоциации любви к мужчинам и мальчикам, то он бы подходил под определение[6]. Являются ли все либертарианцы либертинами? Конечно, нет. Большинство либертарианцев в ужасе отшатнутся от таких дел. Какова же тогда связь между либертарианцем как либертарианцем и либертином? Она такова. Либертарианец — это некто, полагающий, что либерти- на не надо сажать в тюрьму. Он может активно противостоять либертинизму, выступать против него, организовывать бойкоты, чтобы сократить число таких случаев. Есть только одно, чего он не может сделать, оставаясь либертарианцем: он не может выступать за применение силы по отношению к этим людям. Почему? Потому что кто бы что ни думал об их действиях, они не инициируют физическое насилие. Поскольку это не является неизбежным ни в одном из упомянутых случаев[7], либертарианец должен, в некоторых случаях с неохотой, воздержаться от призывов применить силу против тех, кто предается порокам по взаимному согласию и по достижению совершеннолетия[8].

Либертарианец может ненавидеть и презирать либертина, а может и нет. К тому или к другому либертарианство его обязывает ничуть не больше, чем сторонника микробной теории — к определенной позиции по поводу либертиниз- ма. Единственное, что от него требуется как от либертарианца, — не требовать тюремного срока для либертина. Тем самым он не должен требовать тюрьмы для либертина, не проявляющего агрессию и не совращающего детей, который ограничивает свои порочные занятия возрастом добровольного согласия. Но как личность, как гражданин, как моралист, как комментатор происходящих событий, как культурный консерватор либертарианец совершенно свободен считать либертинизм пороком и делать все, что в его силах, чтобы положить этому конец — кроме применения силы. К этой категории я отношу и себя.

Почему тогда, будучи культурным консерватором, я выступаю против либертинизма? Прежде всего потому, что это аморально. В высшей степени ясно, что эти пороки вредят интересам и развитию человечества. Это мой критерий моральности, откуда следует, что я считаю такие действия аморальными. К тому же либертины бравируют «достоинствами» своих занятий и похваляются этим. Если «нижняя ступень ада» зарезервирована для тех, кто слишком слаб, чтобы устоять перед аморальными занятиями, то еще более низкую следует приготовить для тех, кто не только предается им, но и хвастается этим и активно поощряет других последовать своему примеру.

Можно привести и другие причины. Возьмем традиции. В свое время я бы поднял на смех мысль о том, чтобы делать что-либо только потому, что это соответствует традиции, и не делать, если не соответствует. Все мои инстинкты толкали бы меня на то, чтобы действовать в направлении, противоположном диктату традиции.

Но это было до того, как я до конца осознал мысль Ф. Хайека. Прочитав множество его работ (например, Hayek, 1973), я понял, что разрушительные и вредные традиции пропадают либо в результате добровольных изменений, либо более трагически, в результате исчезновения действовавшего согласно им общества. Тогда получается, что если традиция выжила, то она обладает некой положительной ценностью, даже если мы ее не видим. Оспаривать все, для чего нельзя немедленно привести достаточных оснований, — это, по Хайеку, «пагубная самонадеянность». Как иначе можно оправдать «слепую покорность», с которой люди носят воротнички и галстуки, например?

Но традиция — это просто допущение, а не почитаемое божество. Имеет смысл изменять и отменять традиции, которые не работают. Но это лучше всего делать, проявляя не враждебность, а уважение к тому, что работало столько лет.

Еще одну причину противостоять либертинизму дают религиозные убеждения. Мало какие иные сектора общества столь же сильно порицали пороки. Однако для меня в начале 1970-х годов религия была воплощением войны, убийств и несправедливости. Она представляла собой «нечестивый союз» крестовых походов, инквизиции, религиозных войн, приносимых в жертву девственниц, сжигания на кострах «ведьм», астрономов, неверующих, свободомыслящих и других неудобных людей. Сейчас я смотрю на это совсем по-иному. Да, такие вещи происходили, и самозваные последователи религий безусловно, за это отвечают. Но существует и своего рода исторический закон об ограничениях, по крайней мере если учесть то, что нынешние последователи той или иной религии ни к коей мере не могут считаться ответственными за действия своих предшественников. Сейчас религия представляется мне одной из последних лучших надежд для общества, и это один из основных институтов, отважно соревнующихся с чрезмерным и раздутым государством[9].

Если коротко проанализировать нашу нынешнюю участь, то мы страдаем от избыточного вмешательства государства. Одним из способов борьбы с этим является применение к государству моральных координат. Другой способ — в большей степени опираться на «посреднические» институты, такие, как фирма, рынок, семья, общественный клуб, в особенности организованная религия. Эти организации, в основе которых лежат моральные идеалы и духовные ценности, гораздо лучше обеспечивают нужды человечества, чем политические режимы.

Другая причина того, почему я против либертинизма, более личная. Я пришел к убеждению, что каждый из нас обладает душой, или внутренней природой, или живительным духом, или личностью, или непорочностью, или самоуважением, или достоинством —называйте как хотите. По моему мнению, некоторые действия—те самые, которые здесь обсуждаются,—разрушают это внутреннее нечто. Это способ умственного и духовного распада. Практическим результатом этих действий будут опустошенность и моральное разложение — для тех, кто способен это почувствовать. Конечным итогом может даже стать физическое самоубийство. И такое разрушение индивидуального характера имеет печальные последствия доя общества в целом.

Рассмотрим проституцию в качестве примера разрушения индивида. Греховность этого действия для покупателя и для продавца в том, что это атака на душу. В этом она напоминает другие формы поведения: секс без любви или хотя бы уважения, внебрачные сексуальные отношения, прелюбодеяние, промискуитет. Проституция выделяется не потому, что она в этом отношении уникальна, а потому, что это экстремальная форма такого поведения. Действительно, запреты загоняют эту «профессию» в подполье, с еще более удручающими результатами. Действительно, если проститутка самостоятельно занята (т.е. если она не находится в рабстве), то она имеет право распоряжаться своим телом по своему усмотрению любым неагрессивным способом[10]. Это может быть хорошим и достаточным основанием для легализации. Однако одно лишь то, что я выступаю против запрета на проституцию, не означает, что я присваиваю какую-то ценность этому явлению. Было бы гораздо, гораздо лучше, если бы никто не занимался проституцией не потому, что это влечет за собой наказание, а потому, что люди не хотят так себя обесценивать.

На противоположном конце моральной шкалы стоит брак, который, несомненно, находится сейчас в осаде. Традиционная нуклеарная семья сейчас рассматривается мультикуль- туралистской элитой как патриархальное, эксплуататорское зло. В то же время не случайно, что дети, воспитанные по этой модели, не устраивают яростных шествий. Конечно, я не говорю, что сексуальные отношения вне матримониальных границ должны быть поставлены вне закона. Как либертарианец я и не могу сделать этого, поскольку это «преступление» без жертв. Но как культурный консерватор я, безусловно, могу заметить, что на институт брака нападают как никогда прежде, и то, что в результате этого он слабеет, нанесло вред обществу. Я могу громогласно утверждать, что при всем несовершенстве реальных браков они, как правило, значительно превосходят другие возможные альтернативы для заботы о детях, такие как милосердие государства, родителей-одиночек, приюты и т.п.[11]

В качестве другого примера возьмем употребление наркотиков. По моему мнению, аддиктивные (вызывающие зависимость) наркотики вызывают не меньшее моральное отвращение, чем проституция. Они уничтожают душу. Это медленная, а иногда и не очень медленная форма самоубийства. Даже будучи живым, наркозависимый человек на самом деле не живет, — ради минутного «экстаза» он продает свое сознание и способности. Такие наркотики — это атака на тело, разум и дух. Человек, употребляющий их, становится рабом наркотика и больше не владеет собственной жизнью. В некотором смысле это даже хуже, чем настоящее рабство. Во времена расцвета этого «любопытного института» в XIX в. и до этого его жертвы могли сохранять планы вырваться на свободу. Они, конечно, могли вообразить себя свободными. Если человек находится в зависимости от наркотиков, то слишком часто происходит так, что у него атрофируется сама мысль о свободе.

Я не обсуждаю положение наркозависимых людей в условиях нынешних запретов. Оно и без того печально, но в большой степени это вызвано криминализацией наркотиков. Потребитель не может позволить себе получить медицинскую консультацию по этому поводу; сами наркотики не отличаются чистотой и очень дороги, что способствует преступности и тем самым замыкает порочный круг, и т.д. Я говорю о положении потребителя в идеальных (легализованных) условиях, где наркотические вещества дешевы, чисты и доступны, где нет нужды совместно пользоваться шприцами и где легко можно получить медицинский совет по поводу «правильного» употребления и «безопасной» дозировки.

Из этой довольно неприятной характеристики есть, конечно, определенные исключения. Марихуана может приводить к некоторым улучшениям самочувствия у пациентов, страдающих глаукомой. Морфин применяется по медицинским показаниям для обезболивания при операциях. Психиатрические лекарства могут применяться для борьбы с депрессией. Но в остальных случаях моральный, ментальный и физический вред героина, кокаина, ЛСД и им подобных колоссален и разрушителен.

Почему прием наркотиков или (для этого случая) засорение мозга в результате злоупотребления алкоголем является моральной изменой? Потому, что это мягкая форма самоубийства, а жизнь столь неизмеримо ценна, что любое отступление от нее представляет собой этическое и моральное преступление. Жизнь необходимо ощущать, чтобы она имела ценность. Наркомания, алкоголизм и т.п. — это способы выпасть из жизни. А что если употребление этих веществ рассматривается как способ получить «кайф», испытать состояние эйфории? Я отвечаю: жизнь сама должна быть кайфом, по крайней мере в идеале, и единственный способ сделать ее такой — хотя бы попытаться. Но мало кто способен сделать что-нибудь достойное, находясь «под кайфом».

Я еще раз повторяю, что я не призываю устранить наркотики законодательными путем. Запреты — это не только кошмар с точки зрения практики (они повышают преступность, провоцируют неуважение к закону и т.д.), но и этически недопустимая вещь. Совершеннолетний человек должен иметь легальное (не моральное) право засорять свое тело как ему угодно (Block, 1993; Thornton, 1991). На возражение, что это лишь медленная форма самоубийства, я отвечу, что самоубийство тоже должно быть законным. (Сказав это как либертарианец, как культурный консерватор я утверждаю, что самоубийство — это прискорбное событие, недостойное морального человека[12].)

Таким образом, мы остаемся с довольно удивительным выводом, что даже хотя аддиктивные наркотики представляют собой моральную проблему, запрещать их не следует. Тоже самое относится к аморальному сексуальному поведению. Хотя при первом прочтении это может показаться неожиданным, это не должно вызывать удивление. В конце концов, есть масса форм поведения, которые являются законными, оставаясь при этом аморальными или неприличными. К тем, что мы уже обсуждали, можно добавить сплетни, издевательство над душевнобольными людьми в их присутствии и высмеивание их ответов, жульничество в играх «для забавы», отсутствие этикета, неоправданная злоба. Не уступать место в транспорте беременной женщине также неприлично. Эти действия весьма различны по серьезности своих последствий, но все они вполне заслуживают презрения, каждое по-своему. И все равно законодательно запрещать их не следует. Почему? В данном разделе лучше всего подойдет либертарианское объяснение: потому что ни одно из них не означает агрессивного насилия.

Раньше, когда я приводил аргументы за легализацию авангардного поведения в области секса и наркотиков (в первом издании книги «Defending the Undefendable»), я писал о них в гораздо более позитивном ключе, чем пишу сейчас.

В свою защиту я закончил предисловие к первому изданию такими словами: «Защита таких людей, как проститутка, порнограф и т.д., очень ограниченна. Она состоит в одном лишь утверждении о том, что они не инициируют физическое насилие против не-агрессоров. Поэтому в соответствии с либертарианскими принципами наказывать их не нужно, т.е. не нужно применять тюремное заключение или другие формы насилия. Это, безусловно, не означает, что эти действия моральны, правильны и верны».

Однако, когда дело дошло до реальных глав, я испытывал слишком большой энтузиазм по поводу достоинств этих призывов. Я изливал свое красноречие по поводу «стоимости услуг». Я полностью игнорировал моральные представления третьих сторон. Я не признавал философию культурного консерватизма. Сегодня, перечитывая эти места, я сожалею о них. Мне кажется, что единственным подходящим наказанием будет не удалять эти главы, а оставить, чтобы их видел весь мир.

Женитьба, дети, два десятилетия и немалые размышления резко изменили мои взгляды на трудные проблемы, рассматривавшиеся в этой книге. Мои нынешние взгляды на «социальные и сексуальные пороки» состоят в том, что хотя ни один из них не следует преследовать по закону, я настоятельно советую ими не заниматься.

Одна из причин того, что я защищал некоторые из них двадцать лет назад, состоит в том, что меня настолько беспокоило зло, связанное с инициированием насилия, что мне не удалось полностью осознать последствия защиты порочных действий. Я был одурачен тем, что хотя многие из них связаны с насилием, ни одному оно не присуще от природы, в том смысле, что все эти пороки можно представить происходящими между взрослыми людьми по обоюдному согласию. Пытаясь как можно активнее отстоять мысль о том, что инициирование насилия — это зло (а это действительно зло), я, к сожалению, упустил из виду тот факт, что это не единственное зло. Даже при том, что я, конечно, знал разницу между легальным и моральным, я полагал, что единственная аморальность — это акт агрессии. Но теперь я уже много лет убежден, что помимо него есть и другие виды аморальности.

Как мне ясно сейчас, ошибка, совершенная мной в ранних работах, состоит в том, что я не только либертарианец, но и культурный консерватор. Меня беспокоит не только то, каким должен быть закон, я еще и живу в моральной, культур ной и этической сфере. Тогда меня настолько поразил блеск либертарианского взгляда (это и теперь так), что я упустил то, что я больше чем только либертарианец. Будучи и либертарианцем, и культурным консерватором, я не вижу несовместимости между убеждениями, относящимися к двум столь различным вселенным дискурса.

Подвергаясь непрестанному преследованию со стороны пуританских законов, церковных групп и т.д., проститутки тем не менее продолжают торговать с обществом. Ценность их услуг доказывает тот факт, что люди продолжают обращаться к ним, несмотря на противодействие со стороны граждан и законодательства.

Проститутку можно определить как женщину, которая занимается добровольной торговлей сексуальными услугами за плату. При этом главной частью определения является «добровольная торговля». Обложка журнала, сделанная в свое время Норманом Рокуэллом, иллюстрировала суть проституции. На ней были изо бражены пирожник и молочник, которые стоят у своих фургонов, поедая пироги и запивая их молоком. Оба, очевидно, были удовлетворены такой «добровольной торговлей».

Те, у кого недостаточно воображения, не увидят связи между проституткой, развлекающей клиента, и описанным эпизодом. Однако в обоих случаях два человека встретились на добровольной основе, чтобы получить взаимное удовлетворение. Ни в одном из этих случаев не применялось насилие и не происходило обмана. Конечно, клиент проститутки может впоследствии решить, что полученные услуги не стоили уплаченных денег. Проститутка может подумать, что уплаченные деньги не полностью компенсировали предоставленные ею услуги. Аналогичная неудовлетворенность может иметь место в случае торговли молоком и пирогами. Молоко может быть прокисшим, а пирог — непропеченным. Но все подобные сожаления возникают после сделки и не отменяют добровольный характер торговли. Если бы все участники не изъявили желания, сделки бы не состоялись.

Есть люди, в том числе сторонники освобождения женщин, которые причитают о горькой доле бедной опустившейся проститутки, считая ее жизнь унизительной, а ее саму — подвергающейся эксплуатации. Однако проститутка не смотрит на продажу секса как на унижение. Соизмерив достоинства (короткий рабочий день, высокое вознаграждение) и недостатки (преследование полицией, необходимость делиться с сутенером, неблагоприятные условия работы), проститутка, очевидно, предпочитает свою работу, — иначе она бы ею не занималась.

Безусловно, проститутки сталкиваются со множеством негативных аспектов, которые опровергают образ «счастливой шлюхи». Есть проститутки-наркоманки, есть проститутки, которых избивают сутенеры, есть проститутки, которых держат в борделях против их воли. Но эти отвратительные случаи слабо связаны с сутью занятия проституцией. Бывают сиделки и врачи, которых похищают и заставляют ухаживать за беглыми преступниками; бывают плотники-наркоманы; бывают библиотекари, которых избивают бродяги. Едва ли из этого можно сделать вывод, что эти профессии или виды деятельности подозрительны или связаны с эксплуатацией. Жизнь проститутки настолько хороша или плоха, насколько хочет сама проститутка. Она занимается этим добровольно и может прекратить в любой момент.

Почему же тогда на проституцию направлены всевозможные запреты и преследования? Это идет не от клиента, — он как раз охотно покупает услуги проститутки. Если он решит, что это его не устраивает, может не пользоваться ими. Стремление запретить проституцию исходит и не от проституток. Они занимаются проституцией добровольно и почти всегда могут перестать, если изменят свое мнение об относительных выгодах этого занятия.

Толчок к запрету проституции инициирует некая «третья сторона», не участвующая в таких сделках напрямую. Ее аргументы варьируются от группы к группе, от местности к местности, и от года к году. Общее у них только то, что все это внешние стороны. Они никоим образом не участвуют и не имеют никакого веса в этом Деле, поэтому их следует игнорировать. Позволять им принимать решения по вопросу проституции столь же абсурдно, как разрешать третьему участнику принимать решения по поводу торговли между молочником и пирожником.

Почему же тогда к двум этим ситуациям относятся по-разному? Представьте себе лигу под названием «достойные едоки», созданную для выдвижения доктрины: есть пирог и запивать его молоком — это зло. Даже если доказать, что лига против пирога с молоком и лига против проституции обладают одинаковыми интеллектуальными достоинствами (т.е. никакими), то реакция на них все равно будет различаться. Попытка запретить пироги и молоко лишь вызовет смех, а отношение к попытке запретить проституцию будет гораздо более терпимым. Существует какой-то фактор, действие которого твердо противостоит интеллектуальному проникновению в проблему проституции. Почему она не легализована? Аргументы против легализации не обладают никакими достоинствами, однако интеллектуальное сообщество так и не показало их ложность.

Разница между сексуальной торговлей, которая имеет место при проституции, и прочей торговлей, как в случае молока и пирогов, очевидно, связана со стыдом, который мы испытываем (или нас заставляют испытывать) при необходимости «покупать секс». Человек будет «не настоящим мужчиной», хотя его и никоим образом нельзя спутать с красивой женщиной, если он платит за секс.

Эту мысль иллюстрирует следующая хорошо известная шутка. Симпатичный мужчина спрашивает привлекательную и «честную» женщину, пойдет ли она с ним в постель за 100 тысяч долларов. Предложение приводит ее в смятение. Поразмыслив, она решает, что хоть проституция и зло, она может потратить деньги на благотворительность и добрые дела. Мужчина кажется очаровательным, совсем не опасным. Она застенчиво отвечает: «Да». Тогда мужчина спрашивает: «А за 20 долларов?» Она в ярости отвечает: «Да как вы смеете, кто я такая, по-вашему!» — и дает ему пощечину. «Ну, кто вы такая, мы уже выяснили, теперь вопрос в цене», — отвечает он. То, насколько характерный удар наносит женщине его ответ, лишь в малой степени измеряет степень презрения, выливаемого на людей, занимающихся этим.

Есть два подхода, выступающих против позиции о том, что платить за секс унизительно. Первый — лобовая атака, отрицание того, что платить за секс неправильно. Однако это звучит неубедительно для тех, кто считает проституцию злом. При втором подходе предлагается показать, что мы всегда платим за секс — каждый из нас, каждый раз, — и поэтому не стоит придираться к взаимоотношениям между профессиональной проституткой и клиентом.

В каком смысле можно утверждать, что все мы участвуем в торговле и платим каждый раз, проявляя сексуальную активность? Мы должны предложить нашим потенциальным партнерам что-то, прежде чем они согласятся вступить с нами в сексуальные отношения. При открытой проституции предложение формулируется в терминах денег. В других случаях торговля не столь очевидна. Многие схемы ухаживаний четко соответствуют модели проституции. Предполагается, что мужчина платит за кино, ужины, цветы и т.п., а женщина отвечает сексуальными услугами. Брак, в котором муж обеспечивает финансовую составляющую, а жена выполняет сексуальные функции и занимается хозяйством, также довольно хорошо соответствует этой модели.

По большому счету, все добровольные человеческие взаимоотношения, от любовных до интеллектуальных, являются торговлей. В случае романтической любви и брака торговля ведется в терминах нежности, заботы, доброты и т.п. Торговля может быть приятной, и партнеры могут находить радость в том, чтобы отдавать. Но это все равно торговля. Ясно, что если не дать нежности, доброты, чего-нибудь, то нельзя получить взамен то же самое. Точно так же, если два «бескорыстных» поэта «ничего не получают» друг от друга, то их отношения скоро прекратятся.

Если есть торговля, то должна быть и плата. Если плата предоставляется за отношения, включающие секс (как в браке и при определенных видах ухаживаний), то в них присутствует проституция в соответствии с определением этого термина. Некоторые наблюдатели корректно уподобили брак проституции. Но и все иные отношения, где имеет место торговля, будь они с участием секса или нет, являются формой проституции. Вместо того чтобы порицать такие взаимоотношения по причине их сходства с проституцией, надо рассматривать ее просто как один из способов взаимодействия между людьми. Не следует возражать против подобных взаимоотношений — ни против брака, ни против дружбы, ни против проституции.

С незапамятных времен к сутенерам относились как к паразитам, кормящимся от проституток. Однако справедливости ради необходимо исследовать истинную функцию сутенера.

Точкой отсчета, требующей разъяснений, является утверждение, что сутенеры применяют принуждение, угрозу насилия для привлечения и удержания проституток в качестве своих работниц. Некоторые сутенеры так и действуют, но разве это оправдывает осуждение всей профессии? Разве есть хоть одна профессия, ни один представитель которой не был бы замешан в преступлении? Есть каменщики, водопроводчики, музыканты, священники, врачи и юристы, которые нарушают права других. Но эти профессии не порицают всецело как профессии.

Так же должно быть и с профессией сутенера. Действия любого сутенера или даже всех вместе не могут служить правомерным основанием для осуждения их деятельности как профессии, если только осуждаемое действие не является необходимой частью профессии. Похищение маленьких детей ради выкупа — зло в принципе. Даже если какие-то похитители делают добрые дела, например, отдают часть выкупа на благотворительность, или даже если так поступают все они, то их занятие не становится менее омерзительным — поскольку омерзительно само действие, определяющее это занятие. Если бы действие, определяющее занятие сутенера, было злом, то сутенерство также следовало бы осудить. Чтобы правильно оценить сутенерство, необходимо игнорировать любые преступные действия, которые могут совершать некоторые сутенеры, поскольку они не имеют ничего общего с профессией как таковой.

Функция сутенера — это функция брокера. Точно так же, как брокеры в торговле недвижимостью, в сфере страхования, на фондовом рынке, в инвестициях, товарных фьючерсах, сутенер выполняет задачу — привести две стороны к сделке с меньшими издержками, чем если бы они находили друг друга без его посредничества. Обе стороны сделки, обслуживаемые брокером, выигрывают от его посредничества, в противном случае они бы не обратились к нему. То же самое верно и для сутенера. Клиент не тратит время впустую на поиски и ожидание. Легче позвонить сутенеру и договориться о встрече с проституткой, чем тратить время и силы на то, чтобы ее найти. Клиенту также спокойнее оттого, что проститутка рекомендована.

Проститутке тоже выгодно. Она выигрывает время, которое в противном случае провела бы в поисках клиента. Кроме того, ее защищает сутенер — от нежеланных клиентов, от полицейских, часть профессии которых состоит в том, чтобы не дать проституткам участвовать в добровольной торговле со взрослыми людьми с их согласия. Встречи, организованные сутенером, дают проститутке дополнительную физическую защищенность по сравнению с улицей или баром.

Сутенер эксплуатирует проститутку не больше, чем продавцы эксплуатируют производителей, когда зазывают к ним людей, или чем агент эксплуатирует актрису, получая процент от ее доходов за поиск для нее новых ролей. В этих примерах работодатель, пользуясь услугами работника, зарабатывает больше, чем тратит на найм работника. Если бы это было не так, то не было бы взаимоотношений между работником и работодателем. Взаимоотношения проститутки и сутенера (работника и работодателя) содержат те же самые взаимные преимущества.

Профессиональный сутенер исполняет необходимую брокерскую функцию. При этом его деятельность едва ли не более честна, чем у многих других брокеров — в банках, страховании, на фондовом рынке. Они опираются на жесткие федеральные законы и законы штатов для того, чтобы бороться с конкурентами, в то время как сутенер не может использовать закон для отстаивания своей позиции.

Движение за освобождение женщин представлено различными программами и состоит из разнородных групп с разными целями. Аналитический ум может принять некоторые из целей, задач, мотиваций и программ освобождения женщин, отвергнув остальные. Было бы неосмотрительно считать эквивалентными множество различных целей и позиций лишь потому, что их сложили в одну. Особенности движения за освобождение женщин можно разделить на четыре основные категории, каждая из которых требует своего подхода.

Кроме убийства самым жестоким принудительным действием против женщин является изнасилование. Однако в обществе, где доминируют мужчины, изнасилование не всегда незаконно. Оно не является незаконным, когда его совершает муж по отношению к жене.

Вне пределов, «освященных» браком, изнасилование незаконно. И все же то, как его рассматривает закон, оставляет желать лучшего. Например, если насильник и его жертва были знакомы ранее, то суд предполагает, что изнасилования не было. С другой стороны, для доказательства изнасилования во многих штатах до недавнего времени требовалось наличие свидетеля преступления. Более того, если друзья насильника поклянутся, что вступали с жертвой в сексуальную связь, то пострадавшую можно охарактеризовать как «аморальную», что делает осуждение насильника практически невозможным. Если жертва — проститутка, то добиться осуждения точно так же невозможно. Аргумент в пользу невозможности изнасилования проститутки с точки зрения закона состоит в смехотворном утверждении о том, что невозможно принудить человека делать то, что он в другое время охотно делает сам.

Одним из самых привлекательных аспектов движения за освобождение женщин является его поддержка в пользу увеличения наказаний за изнасилование, а также возмещения жертве.

Раньше люди, занимавшие в политическом спектре положение, аналогичное положению большинства современных феминисток (т.е. либералов[**] и леваков), выступали за то, чтобы облегчить наказания для насильников и вообще цацкаться с преступниками. На их взгляд, вся преступность, включая изнасилования, обусловлена преимущественно бедностью, распадом семьи, отсутствием инфраструктуры для отдыха и т.д. И на основе этого «озарения» предлагались спасительные меры: повышение благосостояния, увеличение количества парков и игровых площадок для неимущих, консультации, терапия и т.д.

В противоположность этому позиция феминисток, отстаивающих ужесточение приговоров за изнасилование (и более тяжкие преступления), — как глоток свежего воздуха.

Изнасилование — это наиболее яркий пример того, как государство уступает принудительным действиям против женщин. Однако есть и другие примеры.

Рассмотрим, что означают законы против проституции. Они запрещают торговлю между взрослыми людьми по взаимному добровольному согласию. Они вредны для женщин, не давая им заработать на достойную жизнь. Если антиженский уклон этих законов до сих пор не очевиден, вспомним о том, что сделка одинаково незаконна как для продавца, так и для покупателя, но мужчину (покупателя) не арестовывают почти никогда, а женщину (продавца) — почти всегда.

Другой пример — это аборты. Аборты ограничены запретительными правилами, хотя в последнее время и на них наконец начинают оказывать давление. И прямой запрет на аборты, и действующие ограничения на них отрицают великий моральный принцип самопринадлежности (self-ownership). Тем самым они представляют собой откат к рабству, которое можно определить как барьер между человеком и его правом распоряжаться самим собой. Если женщина владеет своим телом, то она владеет и своими детородными органами, и только она имеет полное и исключительное право определять, заводить ей ребенка или нет.

Многообразны методы, с помощью которых государство поддерживает принуждение по отношению к женщинам и само активно участвует в нем. До самого недавнего времени, например, женщины не имели равных с мужчинами прав на владение собственностью или заключение контрактов. Формально до сих пор существуют законы, которые запрещают замужним женщинам (но не женатым мужчинам!) продавать собственность или заниматься бизнесом без разрешения своих супругов. В некоторых государственных университетах к поступающим женщинам требования жестче, чем к мужчинам. Ужасная система распределения по категориям в наших государственных школах отправляет мальчиков на «мужские» занятия (спорт и плотницкое дело), а девочек на «женские» (кулинария и шитье).

Важно понимать, что у всех этих проблем есть два общих фактора: это примеры агрессивной силы, примененной к женщинам, и неразрывная связь с государственным аппаратом. Хотя это и не всеми признается, но это не в меньшей степени относится к изнасилованиям и проституции, чем к прочим из описанных действий и занятий. Что могут означать слова о том, что у женщин нет права на аборт, владение собственностью или создание бизнеса? Лишь то, что женщину, занявшуюся этим, остановит государственное принуждение, штрафы или тюремное заключение.

Очевидно, что дискриминировать женщин может не только государство, но и частные лица. Однако права женщин нарушает только государственная, а не частная дискриминация. Когда частное лицо дискриминирует женщину, оно делает это за счет собственных ресурсов и от своего имени. Но когда дискриминирует государство, оно делает это за счет ресурсов, взятых у его граждан и от имени всех. В этом ключевое различие.

Если дискриминацию осуществляет частное предприятие вроде кинотеатра, оно рискует потерять деньги и, может быть, обанкротится. Люди, выступающие против дискриминации, могут не платить деньги или не посещать заведение. Однако если дискриминацию осуществляет государство, у таких людей нет выбора, а риск банкротства отсутствует. Даже если люди выступают против дискриминации в государственном заведении, которому они могут перестать платить (например, студенты в государственном университете), у государства есть альтернатива. За счет налоговых доходов оно может компенсировать сокращение средств, а налоги необходимо платить под угрозой принуждения.

Даже то, что женщин иногда щиплют, неразрывно связано с государственным аппаратом. Сравните, что происходит, когда сексуальное домогательство имеет место в пределах границ частной собственности (например, в супермаркете) и когда оно происходит вне их (на улице, в одном квартале от магазина). Если к женщине пристают в границах частной собственности, то вся сила системы свободного предпринимательства, основанного на прибыли и убытках, приходит на помощь. Предотвращать и не допускать оскорбительных действий — в интересах предпринимателя, в противном случае он потеряет клиентов.

По существу возникает конкуренция между владельцами магазинов за создание безопасных и комфортных условий для потребителей. Те, кому в наибольшей степени удастся справиться со щипанием, получат наибольшую прибыль. Те, кому этого сделать не удастся — потому что они игнорируют проблему или неудачно реализуют свои программы, — понесут наибольшие убытки. Конечно, это не гарантирует, что щипки и прочие оскорбительные выходки прекратятся. Они будут происходить всегда, пока люди не достигли морального совершенства. И все же эта система с помощью прибылей и убытков поощряет тех, кто в наибольшей степени способен контролировать ситуацию.

Однако если сравнить ее с тем, что происходит в сфере общественных учреждений, то частная система начинает выглядеть как само совершенство. В общественном секторе нет почти никаких стимулов решать эту проблему. Нет никого, кто автоматически теряет что-то всякий раз, когда женщину щиплют или как-то иначе подвергают домогательствам. Предполагается, что пресекать это должна городская полиция, но она функционирует в отсутствие автоматической системы стимулирования с помощью прибылей и убытков. Ее зарплата выплачивается за счет налогов и не связана с результатами ее деятельности, так что она не несет финансовых потерь, когда к женщинам кто-то пристает. Теперь ясно, почему большинство случаев подобных домогательств происходит на улицах, а не в магазинах.

Многие действия по отношению к женщинам, строго говоря, не являются принуждением. Например, присвистывание, плотоядные взгляды, насмешки, намеки, нежеланные ухаживания и т.п. (Конечно, иногда трудно заранее сказать, будет ли кокетливое замечание принято благосклонно или нет.) Вспомним сексуальные призывы, которые постоянно имеют место между мужчинами и женщинами. Хотя для многих людей, и в особенности представителей женского движения, нет реальной разницы между таким поведением и принудительными актами, это различие очень важно. И то и другое может быть неприемлемым для многих женщин, но одно — это акт физической агрессии, а другое — нет.

Есть много других видов действий, которые попадают в ту же самую категорию. Среди примеров — употребление сексуальных вульгаризмов («потаскуха», «ну и задница»), отстаивание двойных стандартов, определенные правила этикета, поощрение умственных способностей мальчиков, а не девочек, позор в глазах общества по отношению к женщинам, занимающимся «мужскими» видами спорта, сексистская реклама и пьедесталы, на которые помещают женщин.

По поводу такого поведения, которое может быть оскорбительным, но не являться принуждением, есть два важных соображения. Первое — что такие непринудительные действия невозможно законным путем поставить вне закона. Любая попытка сделать это повлечет за собой массовые нарушения прав других людей. Свобода слова означает, что люди имеют право говорить то, что им нравится, даже делать предосудительные и грубые заявления.

Второе соображение более сложное и ни в коем случае не очевидное. В значительной степени этим предосудительным, но непринудительным действиям способствуют принудительные действия государства, которые происходят «за сценой». Например, то, что государство повсеместно владеет и распоряжается землей, парками, тротуарами, дорогами, предприятиями и т.д. Эти принудительные действия, основанные на нелегитимном обязательном налогообложении, могут быть подвергнуты обоснованной критике. Если их устранить, то предосудительное поведение, которому они потакают, сократится с помощью свободного рынка.

Рассмотрим в качестве примера случай, когда босс (мужчина) осуществляет домогательство по отношению к секретарю (женщине) в предосудительной манере, но без принуждения. Сравним ситуации, когда это происходит в границах общественной и частной собственности.

Для анализа нам необходимо понимать, что специалисты по экономике труда понимают под «компенсирующими надбавками». Компенсирующая надбавка — это сумма денег, необходимая работнику для компенсации психических потерь, сопровождающих работу. Предположим, что имеются две вакансии. Одна — в кондиционированном офисе с хорошим видом, приятными окружающими условиями и приятными коллегами. Другая — в сыром подвале и с враждебно настроенными коллегами. Тем не менее обычно существует некоторое различие в заработной плате, достаточно большое, чтобы привлечь индивида на менее приятную работу. Точная величина этого различия неодинакова для разных людей, но она существует.

Аналогично тому как компенсирующая надбавка выплачивается работникам, согласным работать в сыром подвале, она должна выплачиваться и сотрудникам- женщинам в офисах, где они подвергаются сексуальным домогательствам. Такая прибавка к заработной плате выплачивается из кармана босса, если он частный бизнесмен. Таким образом у него есть сильный денежный стимул контролировать свое поведение и поведение тех, кто на него работает.

Но на государственном или пользующемся государственной поддержкой предприятии прибавку к заработной плате платит не босс! Она выплачивается за счет денег налогоплательщика, собираемых по принуждению, а не выплачиваемых по результатам предоставления удовлетворительных услуг. Поэтому у босса меньше оснований контролировать поведение.

Ясно, что подобные сексуальные домогательства, оскорбительные сами по себе, но не связанные с принуждением, становятся возможными вследствие принуждения со стороны государства в его роли сборщика налогов. Если бы налоги платились добровольно, то босс даже в государственном учреждении находился бы под осмысленным контролем и терял бы деньги, если бы оскорблял работников своим поведением. Но поскольку ему платят деньги, полученные от принудительного налогообложения, то работники находятся в его власти.

Аналогичным образом сравним ситуацию, когда группа мужчин присвистывает, насмехается и отпускает уничижительные и обидные замечания о проходящих мимо женщинах. Одна группа делает это на общественном тротуаре или улице, а другая — в частном заведении, таком как ресторан или торговый центр.

При каких условиях более вероятно прекращение этих законных, но предосудительных действий? В общественном секторе нет никакого предпринимателя, в чьих интересах было бы положить этому конец. Поскольку, по предположению, подобное поведение законно, официальная полиция ничего не может сделать, чтобы его остановить.

Однако на частном предприятии у любого предпринимателя, который собирается нанимать на работу женщин и продавать им товары (или мужчинам, которые выступают против плохого обращения с женщинами), есть сильный финансовый стимул прекратить такие проявления. Поэтому не случайно, что подобное почти всегда происходит на тротуаре или на улице и практически никогда — в магазине, ресторане, торговом центре или другом заведении, которое стремится к получению прибыли и заботится о состоянии своих финансов.

Следует рассмотреть несколько подробнее две прискорбные ошибки, совершаемые сторонниками освобождения женщин. Мужскую шовинистическую свинью можно считать героем именно за здравый смысл в противостоянии этим программам.

Законы, требующие «равной оплаты за равную работу». Вопрос, конечно же, состоит в том, как определить «равную работу». Если понимать ее буквально, то она охватывает все аспекты производительности работника как в краткосрочном, так и в долгосрочном периоде, включая психологические различия, дискриминацию со стороны клиентов и других работников, способность работника мириться с симпатиями, антипатиями и другими индивидуальными особенностями предпринимателя. Короче говоря, все эти компоненты необходимо взвесить, если равная работа означает в точности то же самое, что и равная прибыльность для предпринимателя. Только тогда на свободном рынке работники с равными способностями будут получать одинаковую заработную плату.

Если бы, например, женщинам платили меньше, чем мужчинам, при том что они были бы столь же хорошими работниками в этом смысле, то будут действовать силы, которые в конце концов обеспечат равную оплату. Как? Работодатель сможет заработать больше денег, заменив работников-мужчин работниками-женщинами. Спрос на работников-мужчин сократится, что приведет к снижению их заработной платы, а спрос на работников-женщин увеличится, что повысит их заработную плату. Каждый работодатель, заменивший мужчину на женщину, получит конкурентное преимущество над тем, кто отказался это делать. Работодатели, максимизирующие прибыль, будут постоянно получать большую прибыль, чем те, кто осуществляет дискриминацию. Первые будут продавать по более выгодной цене, чем вторые, и при прочих равных в конечном счете доведут их до банкротства.

На самом же деле сторонники равенства заработной платы за равную работу не имеют в виду настолько строгое равенство. Их определение «равенства» — это равное количество лет обучения, одинаковые навыки, одинаковые дипломы и, возможно, одинаковые баллы на квалификационных тестах. Однако индивиды, являющиеся практически идентичными по этим критериям, могут иметь крайне различные способности приносить прибыль своим работодателям.

Рассмотрим, например, двух работников — мужчину и женщину, идентичных по таким параметрам, как тестовые баллы и дипломы. Неоспоримый факт, что в случае беременности женщины гораздо более вероятно, что она останется дома и будет растить ребенка. Не имеет смысла рассуждать о том, справедливо это или нет. Имеет значение лишь то, происходит ли это в действительности. Если женщина остается дома, прерывая работу или карьеру, для работодателя ее ценность сократится. В этом случае, хотя и мужчина, и женщина, претендующие на работу, могут иметь одинаковую квалификацию, в долгосрочном периоде мужчина окажется более производительным, чем женщина, и потому будет представлять большую ценность для работодателя.

Парадоксально, но множество свидетельств, указывающих на неодинаковую производительность мужчин и женщин, исходит из самого движения за освобождение женщин. Существует несколько исследований, в которых мужчин и женщин тестируют в группах, изолированно друг от друга, а затем всех вместе, в конкуренции друг с другом. В некоторых случаях при изолированном тестировании женщины четко демонстрировали более высокие природные способности, чем мужчины. Но при непосредственной конкуренции между двумя группами мужчины показывали однозначно лучшие баллы, чем женщины.

Следует снова подчеркнуть, что речь здесь не о справедливости этого, а о последствиях. Суть в том, что в мире работы часто оказывается, что женщины конкурируют с мужчинами. Если они постоянно уступают мужчинам и не могут наилучшим образом проявить себя в конкуренции с ними, они в меньшей степени способны обеспечить доходы для предпринимателя. Если женщины равны с мужчинами по тестовым баллам и уступают, когда дело доходит до максимизации прибыли, то закон о равной плате за равную работу окажется для них катастрофическим.

Он будет убийственным, потому что стимулы к максимизации прибыли будут перевернуты. Рынок не будет оказывать твердое давление в сторону увольнения мужчин и найма женщин. Вместо этого у работодателей будет стимул увольнять женщин и нанимать мужчин на их места. Если он вынужден платить мужчинами и женщинам одинаково, даже если их производительность различается, прибыль вырастет до той степени, до какой мужчины-работники заменят женщин. Работодатели, склонные к феминистским взглядам и настаивающие на сохранении работников-женщин, испытают снижение прибыли и потеряют свою долю рынка. Процветать будут те работодатели, которые не нанимают женщин.

Следует подчеркнуть, что тенденция к равенству зарплаты с мужчинами для женщин, которые по-настоящему равны им по производительности, существует только на свободном рынке с его прибылями и убытками. Только при свободном предпринимательстве есть финансовые стимулы нанимать высокопроизводительных недоопла- чиваемых женщин, «пользоваться» их положением и тем самым повышать их заработную плату.

В государственном и некоммерческом секторах эти стимулы отсутствуют по определению. Поэтому едва ли случайно, что практически все реальные нарушения прав женщин происходит в государственной и некоммерческой сфере — школах, университетах, библиотеках, фондах, на социальной работе и в бюджетных услугах. Обвинений в том, что женщинам недоплачивают в области компьютеров, рекламы или медиа, звучит совсем немного.

«МcSorley’s» — это бар в Нью-Йорке, который обслуживал исключительно мужчин до тех пор, пока не был «освобожден». Под знаменами нового антидискриминационного закона в штате Нью-Йорк женщин обслужили впервые в истории заведения. Либеральные и прогрессивные группировки, сторонники освобождения женщин провозгласили это великим прогрессивным шагом. Философия, лежащая в основе закона и сопутствующего освобождения «McSorley's», по- видимому, состоит в нелегитимности дискриминации потенциальных потребителей по половому признаку.

Если изъяны такой философии неочевидны, можно их показать, доведя этот подход до абсурда. Если бы этой философии четко придерживались, то не были бы сочтены дискриминацией отдельные туалетные комнаты для мужчин? А отдельные общежития для мужчин? А как насчет мужчин-гомосексуалистов? И разве женщины, выходящие замуж за мужчин, не дискриминируют других женщин?

Конечно, это нелепые примеры. Но они соответствуют философии антидискриминации. Если они нелепы, то потому, что нелепа и эта философия.Важно понимать, что все человеческие действия связаны с дискриминацией в единственно разумном определении этого слова, смысл которого так часто искажают: выбор того из имеющихся вариантов, который лучше всего служит его или ее интересам. Те, кто не может соответствовать этой максиме, не предпринимают никаких действий.

Мы дискриминируем, выбирая зубную пасту, средство транспорта, будущего супруга. Дискриминация, которую осуществляет гурме или дегустатор вина, является и может являться только той же самой дискриминацией, которой занимаются все. Поэтому любая атака на дискриминацию представляет собой попытку ограничить набор вариантов, открытых всем индивидам.

А как быть женщинам с вариантом выпить в «McSorley's»? Нарушалось ли их право на выбор? Нет. Они испытывали то же чувство, что и мужчина, когда женщина отвергает его сексуальные притязания. Женщина, которая отказывается встречаться с мужчиной, не виновата в нарушении его прав, поскольку его права не подразумевают взаимоотношений с ней. Они существуют как возможность, но не право (если только она не его рабыня) . Точно так же мужчина, который намерен выпить в компании других мужчин, не виноват в нарушении прав женщин. Потому что права женщин не включают право выпивать с людьми, которые с ними пить не хотят.

Это выглядит иначе только в рабовладельческом обществе. Только в рабовладельческом обществе хозяин может заставить раба действовать по своему приказу. Если антидискриминационные силы успешно навязывают свою философию всему обществу, то они навязывают ему дьявола рабства. В той степени, в какой мужская шовинистическая свинья сопротивляется этим тенденциям, его следует рассматривать как героя.

Наркобизнес, который является злом, несет ответственность за мучительные смерти, преступления, ограбления, проституцию по принуждению, а зачастую и убийства. Наркоман обычно носит эту метку всю жизнь, даже бросив свою привычку. В период наркозависимости наркоман — беспомощный раб наркотика, готовый пойти на любые унижения ради еще одной дозы.

Как можно оспаривать то, что природа занятия наркоторговца — это зло? Как можно даже предлагать рассматривать его с благосклонностью?

В действительности все зло, в котором обвиняют героиновую зависимость, вызвано запретом наркотиков, а не зависимостью от них. Учитывая запретный характер наркотиков, тот человек, который нелегально ими торгует, делает больше кого бы то ни было, чтобы смягчить пагубные последствия первоначального запрета.

Запрет героина создал разрушительный эффект, доведя цены до уровня, который можно охарактеризовать только как астрономический. Когда товар запрещен, то к обычным издержкам выращивания, сбора, ухода, транспортировки, продажи добавляются издержки, связанные с уклонением от закона и оплатой наказаний, если уклонение оказывается безуспешным.

В случае с самопальным виски (в период сухого закона 1920-х годов) эти дополнительные издержки не были чрезмерными, поскольку правоприменение было слабым, а законодательство не имело широкой поддержки в народе. В случае с героином эти издержки колоссальны. Антигероиновое законодательство пользуется широкой поддержкой населения, которое требует еще более строгих законов и наказаний. «Группы бдительности» и молодежные банды в гетто центральных районов сами наказывают наркоторговцев и наркоманов. Эти группы получают квазиподдержку фракции «закона и порядка», делая сложным и дорогим подкуп полиции, опасающейся суровых санкций со стороны общества в случае поимки.

Помимо необходимости нести большие расходы на подкуп полиции наркоторговцы должны также платить высокую зарплату своим работникам за ту опасность, с которой они сталкиваются при контрабанде наркотиков и функционировании фабрик, готовящих наркотики для продажи на улице. Кроме того, им также приходится осуществлять определенное покровительство работникам, пойманным при попытке подкупа политиков, адвокатов и судей, чтобы минимизировать налагаемое на них наказание. Это факторы, объясняющие высокие цены на героин. Если бы не многочисленные дополнительные издержки, обусловленные его запретом, цена не отличалась бы сколько-нибудь существенно от цены других сельскохозяйственных продуктов (пшеницы, табака, соевых бобов и т.д.). Если бы героин был легализован, то наркоман мог бы получить необходимую ему ежедневную дозу за цену половины буханки хлеба, по самым наилучшим оценкам.

В условиях запрета сформировавшаяся героиновая зависимость может обходиться до 100 долл. в день. В зависимости от рыночной информации и наличия альтернативных источников предложен™ наркоман тратит около 35 тыс. долл. в год на удовлетворение своей зависимости. Очевидно, что именно эти издержки виноваты в невысказанных человеческих страданиях, в которых обычно обвиняют героиновую зависимость. Типичный наркоман обычно молод, не образован и не способен честным путем заработать достаточно денег, чтобы обеспечить свою привычку. Если он не ищет медицинской и психиатрической помощи, то единственным способом обеспечить свою «дозу» для наркомана будет встать на путь преступления, где в конечном счете его затравит полиция или уличные банды.

Более того, наркозависимый преступник находится в гораздо худшем положении, чем не наркозависимый. Последний может выбирать наиболее удобное время и место для ограбления. Наркоман должен совершать преступление тогда, когда ему нужна «доза», и это обычно происходит, когда его чувства притуплены вследствие отсутствия наркотика.

При размышлении об экономике торговли краденым становится очевидно, что наркоман должен совершать колоссальное количество преступлений, чтобы поддерживать свою привычку. Чтобы добыть 35 тыс. долл. на покупку наркотиков, наркоман должен украсть вещей на сумму, впятеро большую (почти 200 тыс. долл. в год), поскольку скупщики краденого обычно платят не более 20 процентов розничной цены покупаемых ими вещей. Если 200 тыс. долл. умножить на количество наркоманов в Нью-Йорке, которое оценивается в 10 тыс. человек, то совокупная стоимость, потерянная в результате преступлений наркоманов в «Большом яблоке», составит 20 млрд долл.

Невозможно переусердствовать, доказывая, что эти преступления обусловлены запретом героина, а не являются результатом героиновой зависимости. Именно запрет толкает цену вверх, а наркомана ведет на путь преступности и насилия, который может закончиться либо его смертью, либо гибелью его жертвы.

Чтобы доказать это, посмотрим на небольшое, но значимое количество врачей, которые, имея доступ к героину, сами стали наркоманами. Его цена для них не является запретительной, потому что их доступ к наркотику легален. Они живут «нормально», полезной, наполненной жизнью — с лишь одной разницей. В экономическом смысле их жизнь не слишком отличалась бы, будь они диабетиками, зависимыми от инсулина.

Как при той, так и при другой зависимости они могут выполнять свои профессиональные обязанности. Однако, если внезапно лишить их источника героина (или если бы инсулин был вдруг объявлен вне закона), они были бы отданы на милость уличного наркоторговца, лишившись возможности убедиться в качестве приобретаемого наркотика и будучи вынужденными платить за него заоблачные цены. В таких изменившихся обстоятельствах положение наркозависимого врача будет более сложным, но не катастрофическим, потому что большинство таких профессионалов легко могут себе позволить потратить 35 тыс. долл. в год на свою привычку. Но что будет с необразованным наркоманом, живущим в бедности, у которого таких перспектив нет?

Функция торговца героином, в противовес его мотивации участвовать в этом бизнесе, — удерживать цену наркотика на низком уровне. Каждый раз, когда новые продавцы героина выходят на рынок, цена снижается. И наоборот, каждый раз, когда их число сокращается (в результате законодательных санкций или пропаганды), цена возрастает.

Поскольку положение наркомана или совершаемые им преступления обусловлены не продажей или использованием героина, а высокой ценой, связанной с его запретом, любые действия, приводящие к падению цены наркотика, смягчают остроту проблемы. Если проблема вызвана высокой стоимостью наркотика, то решением следует считать сокращение издержек.

Однако снижение цены наркотика обеспечивает именно торговец героином, а силы «закона и порядка», которые вмешиваются в его деятельность, ответственны за повышение цен. Таким образом, героической фигурой должен считаться не агент по борьбе с наркотиками, пользующийся всеобщей любовью, а порицаемый всеми наркоторговец.

Идею легализации героина отвергают на том основании, что это остановит прогресс и цивилизацию. Приводятся ссылки на британский и китайский опыт с наркотиками, рисуются картины того, как одурманенные люди лежат на улицах.

Однако есть и другие вещи, которые могут мешать прогрессу и которые большинство людей не захотят запрещать, например отдых. Если работники будут брать отпуска на 90 процентов рабочего года, то «прогресс», безусловно, остановится. Следует ли запрещать длинные отпуска? Едва ли.

Кроме того, существующий запрет наркотика не исключает доступа к нему. Раньше он был доступен только в городских гетто, теперь же его можно купить на перекрестках в богатых пригородах и школьных дворах.

Что касается примера с китайским опытом, то китайских купцов силой «пушечной дипломатии» заставили принять опиум. Легализация наркотиков, вызывающих зависимость, никоим образом не заставит индивидов приобрести эту привычку. На самом деле главным аргументом в пользу отмены запрета на героин является насилие или, точнее, прекращение насилия.

В случае с Великобританией (где дешевые наркотики легально распространяются врачами или лицензированными клиниками) выдвигается аргумент, что количество наркоманов с момента начала программы резко увеличилось. Но этот подъем — статистическое искажение. Многие не хотели сообщать о своей наркозависимости, когда было незаконно являться наркоманом. Когда наркозависимость была легализована и дешевые наркотики стали доступными, статистика, естественно, выросла. Государственная служба здравоохранения Великобритании предоставляет наркотики только зарегистрированным наркоманам.

Другим источником увеличения количества статистически учтенных наркоманов выступает миграция вВеликобританию из стран Содружества. Такая внезапная миграция может вызвать временные адаптационные проблемы, но едва ли позволит осуждать британский план. Наоборот, она приносит многочисленные свидетельства дальновидности и прогрессивности программы. Винить программу в повышении наркозависимости — то же самое, что обвинять доктора Кристиана Барнарда (первого хирурга, осуществившего трансплантацию сердца) в увеличении количества юж- ноафриканцев, нуждающихся в такой операции.

В заключение необходимо сказать следующее. Возможно, героиновая зависимость есть абсолютное зло без каких-либо смягчающих обстоятельств. Если так, то усилия по освещению ужасов этой зависимости можно только приветствовать. Однако существующий запрет на героин и другие тяжелые наркотики не служит никаким полезным целям. Он приводит к бесчисленным страданиям и огромным социальным потрясениям. Пытаясь исполнить этот дурной закон, агенты по борьбе с наркотиками толкают цены вверх, лишь усугубляя трагедию. Именно торговец героином, работая на понижение цен, даже с серьезным риском для себя, спасает жизни и несколько смягчает ситуацию.

Теперь, после активной дискуссии обо всех ужасах героиновой зависимости, уместно вспомнить старое изречение: «Выслушай обе стороны». Если все выступают против чего-то (в особенности героиновой зависимости), можно предположить: есть что-то, что можно сказать в защиту этого. За всю долгую историю человечества, проведенную в спорах, мнение большинства зачастую оказывалось неверным.

С другой стороны, даже те, кто согласен с мнением большинства, тоже должны приветствовать атаку на него. Как говорил утилитарист Джон Стюарт Милль, лучший способ изучить правду жизни — это выслушать оппозицию. Пусть позиция будет оспорена, и пусть эта попытка будет неудачной. Милль считал этот метод настолько важным, что рекомендовал придумывать спорное альтернативное утверждение, даже если в реальности такой альтернативы не было, и излагать его как можно более убедительно. Поэтому те, кто верит в героиновую зависимость как абсолютное зло, должны охотно выслушать аргументы в ее пользу.

Феномен зависимости необходимо рассматривать изнутри. Предположение будет заключаться в том, что социальная или межличностная проблема — потребность наркомана в совершении преступлений для обеспечения своей зависимости — решена. Она обусловлена законодательством, запрещающим продажу наркотических препаратов, и поэтому является внешней по отношению к самому наркотику. Внутренние проблемы наркозависимости — это все остальные проблемы, с которыми, как предполагается, сталкивается наркоман.

Первым в любом списке несоциальных проблем, связанных с наркозависимостью, стоит утверждение о том, что наркомания сокращает жизнь. В зависимости от возраста и состояния здоровья наркомана, а также пессимизма или оптимизма утверждающего величина сокращения жизни варьируется в диапазоне между десятью и сорока годами. Это, безусловно, печально, но едва ли представляет собой содержательную критику наркозависимости и уж конечно не оправдывает запрета на употребление героина.

Подобное заявление не представляет собой содержательной критики или оправдания для запрета, потому что это право индивида: решать, какую жизнь вести — короткую, включающую то, что он считает приятными занятиями, или длинную, без подобных удовольствий. Поскольку для такого выбора нет объективных критериев, ни один выбор в этом спектре не является нерациональным или подозрительным.

Можно сделать выбор в пользу максимизации продолжительности жизни, даже если это означает отказ от алкоголя, табака, азартных игр, секса, путешествий,-перехода через улицу, оживленных споров и физических нагрузок. Или же можно заниматься всем из вышеперечисленного, даже если это приведет к сокращению жизненного горизонта.

Другой аргумент, выдвигаемый против наркозависимости, состоит в том, что она не дает людям выполнять их обязанности. Обычно приводят пример отца семейства, который, находясь под постоянным воздействием героина, становится неспособным выполнять свои финансовые и другие обязательства перед семьей. Предположим, что героиновая зависимость действительно лишает отца этой способности. Отсюда все равно не следует, что необходимо запрещать употребление и продажу героина. Было бы неразумно запрещать какую- либо деятельность только потому, что она мешает некоторым людям действовать определенным образом.

Почему люди, которых это не затрагивает или у которых нет аналогичной ответственности, должны испытывать ограничения? Будь это веским основанием для запрета героина, то с тем же самым основанием надо было бы запретить азартные игры, употребление алкоголя, курение, вождение автомобиля, авиапутешествия и другие опасные или потенциально опасные занятия. А это уже откровенный абсурд.

Когда человек женится, он не соглашается отказаться от всех потенциально опасных занятий. Брачный контракт, в конце концов, это не рабство. Брак не препятствует тому, что один их супругов занимается чем- то, что не нравится второму Люди с обязанностями получают инфаркты, играя в теннис. Но никто же не станет предлагать запретить спорт для людей с обязанностями.

Еще один аргумент против наркозависимости: наркоманы становятся абсолютно непроизводительными и тем самым понижают ВНП (валовой национальный продукт), показатель экономического благополучия страны в целом. Таким образом, делается вывод, что зависимость от наркотиков наносит ущерб стране.

Это ложный аргумент, потому что как осмысленное понятие в нем рассматривается благополучие страны, а не благополучие наркомана. Но он неубедителен и сам по себе. Он опирается на эквивалентность ВНП и экономического благополучия, а они вовсе не эквивалентны. Например, ВНП учитывает все государственные расходы как вклад в благополучие страны независимо от того, так это на самом деле или нет. Он не учитывает работу домохозяек по дому. Далее, в нем совершенно неверно толкуется экономический статус отдыха.

Любая оценка экономического благополучия должна придавать отдыху определенную ценность, а ВНП этого не делает. Например, ВНП должен удвоиться, если в полном масштабе будет внедрено изобретение, позволяющее людям удвоить производство реальных товаров и услуг. Но если люди решат использовать изобретение лишь для того, чтобы обеспечить себе тот же уровень жизни, но наполовину сократить рабочий день, то ВНП не изменится ни на йоту.

Верно, что если героиновая зависимость ведет к увеличению продолжительности отдыха, то в результате ВНП понизится. Однако тот же эффект будет иметь увеличение продолжительности отдыха по любой причине. Таким образом, если выступать против наркозависимости на этом основании, мы должны выступить против приятных отпусков, поэтических размышлений и прогулок в лесу. Список запретов может быть бесконечным. Нет ничего плохого в том, чтобы в ответ на увеличение благосостояния увеличивать продолжительность отдыха. И если это снижает ВНП, то тем хуже для ВНП.

Наконец, совершенно не очевидно, что наркозависимость обязательно ведет к снижению экономической активности. По большей части источником наших знаний о поведении наркоманов является исследование тех из них, кто вследствие законодательного запрета на героин и заоблачных цен на него вынужден тратить большую часть времени в мучительных поисках огромных сумм денег. На нормальной работе они работать не могут, потому что тратят большую часть времени на воровство, убийства и проституцию.

Поскольку мы концентрируемся не на социальной, а на личной проблеме наркозависимости, то факты из жизни таких людей к нашей дискуссии не относятся. Чтобы изучить поведение наркоманов, которым закон не запрещает быть производительными, мы должны обратиться к тем немногим, кому достаточно повезло быть обеспеченными стабильным запасом недорогого героина. Эта группа состоит в основном из врачей, которые могут использовать свои полномочия по выписыванию рецептов, чтобы стабильно обеспечить себя героином. Немногочисленные факты, которые дает нам эта маленькая выборка, указывают, что наркоманы, освободившись от принуждения, связанного с запретом героина, могут вести вполне нормальную и продуктивную жизнь. Такие врачи предоставляют услуги так же адекватно, как и другие врачи. По всем признакам они в курсе последних достижений в своей области, в состоянии поддерживать отношения с пациентами, и во всех существенных аспектах их деятельность не отличается от функционирования других врачей.

Безусловно, будь героин легальным, наркоманы все равно продолжали бы испытывать связанные с ним проблемы личного характера. Оставались бы страх возвращения запрета и относительно ограниченная дееспособность после периодов употребления наркотика. Сохранялся бы риск передозировки, хотя в условиях легализации эта опасность сократилась бы, поскольку распределение наркотиков осуществлялось бы под наблюдением врачей. Сохранялись бы отголоски отмененных запретов, которые проявлялись бы в форме предубеждений против наркоманов.

Впрочем, важно не то, что даже в условиях легализации у наркозависимых людей будут возникать проблемы, связанные с наркотиками. Особым интересам почти всегда сопутствуют особые проблемы; скрипачи всегда боятся повредить пальцы, а балерины должны беречь ноги. Героиновая зависимость не является злом сама по себе. Если героин легализовать, то он не принесет вреда никому, кроме тех, кто его употребляет. Есть люди, которые могут выступать против него, воспитывать людей и отговаривать их, но запрещать героин открытое нарушение прав тех, кто хочет его употреблять.

На первый взгляд, нетрудно ответить на вопрос: «Действительно ли шантаж нехорош?» Единственная проблема, которая при этом возникает, — зачем вообще задавать такой вопрос. Разве шантажисты не... шантажируют людей? И что может быть хуже? Шантажисты охотятся на темные тайны людей, угрожая вытащить их на свет и предать огласке. Они истощают свои жертвы и часто доводят их до самоубийства.

Однако мы придем к выводу, что обвинения против шантажиста не выдерживают серьезного анализа, что они основаны на неизученных предрассудках и глубоких философских ошибках.

Что такое шантаж? Предложение о сделке. Это предложение обменять нечто (обычно молчание) на другое благо (обычно деньги). Если предложение о сделке принимается, то шантажист хранит молчание, а шантажируемый платит оговоренную цену. Если предложение шантажиста отклоняется, то он может воспользоваться своим правом на свободу слова и разгласить секрет. В этом ничего плохого нет. Имеет место только предложение хранить молчание. Если оно отклоняется, то шантажист всего лишь реализует свое право на свободу слова.

Единственное различие между сплетником и шантажистом в том, что шантажист воздержится от разговоров за определенную цену. В некотором смысле сплетник гораздо хуже шантажиста, поскольку последний дает шантажируемому шанс обеспечить его молчание. Сплетник же раскрывает секрет без предупреждения. Разве не будет положение человека, владеющего секретом, лучше в руках шантажиста, чем в руках сплетника? В случае сплетника все потеряно, а в случае шантажиста можно даже выиграть или хотя бы не ухудшить свое положение. Если запрашиваемая шантажистом цена ниже стоимости секрета, то его владелец заплатит шантажисту — и это будет наименьшим из двух зол. Тем самым он выиграет разницу между стоимостью секрета для него и ценой шантажиста. Если запрашиваемая шантажистом цена выше стоимости секрета, то он не получит требуемого, и информация будет обнародована. Однако в этом случае положение индивида в ситуации с шантажистом не хуже, чем оно было бы в ситуации с закоренелым сплетником. Поэтому действительно трудно объяснить поношения, которым подвергается шантажист, — по крайней мере в сравнении со сплетником, которого обычно порицают с легким презрением и самодовольством.

Шантаж необязательно влечет за собой предложение о молчании в обмен на деньги. Это лишь наиболее известная его форма. В широком смысле шантаж — это угроза сделать что-либо, само по себе не являющееся неправомерным, в случае невыполнения определенных требований.

Многие действия на общественной арене квалифицируются как акты шантажа, но вместо порицания нередко получают респектабельный статус! Например, недавний бойкот салата-латука — это форма шантажа. Путем бойкота салата (или любого другого бойкота) оптовым и розничным продавцам фруктов и овощей предъявляется угроза. Если они торгуют без санкции профсоюза, то участники бойкота обещают обратиться к покупателям с предложением не посещать магазины таких торговцев. Это полностью соответствует определению: угроза чего- то, не являющегося неправомерным самого по себе, произойдет при невыполнении определенных требований.

Что за угрозы связаны с шантажом? Вероятно, именно этот аспект шантажа люди понимают в наименьшей степени, и именно его они больше всего боятся. На первый взгляд, мы склонны согласиться с тем, что угрозы аморальны. Запрет агрессии в обычной формулировке связан не только с агрессией как таковой, но и с ее угрозой. Если грабитель с большой дороги обращается к путешественнику, то обычно он добивается подчинения одной лишь угрозой агрессии.

Рассмотрим природу угроз. Если угрожают агрессивным насилием, то такая угроза заслуживает осуждения. Никто не имеет права инициировать агрессивное насилие. Но при шантаже угрожают тем, что не является само по себе неправомерным; по этой причине угрозу нельзя считать неправомерной.

Шантаж может быть неправомерным только в том случае, если между шантажистом и шантажируемым существует особая, заранее оговоренная связь. Обладатель секрета может довериться адвокату или частному детективу при условии сохранения конфиденциальности. Если адвокат или частный детектив попытается шантажировать клиента, это будет нарушением контракта и потому неправомерным действием. Однако если незнакомец обладает секретом, не имея контрактных обязательств, то с его стороны предложение «продать» свое молчание будет вполне правомерным.

Итак, шантаж — это правомерная деятельность. Кроме того, он обладает некоторыми положительными эффектами. За кем обычно охотятся шантажисты, если не считать отдельных невинных жертв, попавшихся в сети? Существует две основные группы.

Первая группа — это настоящие преступники: убийцы, воры, жулики, растратчики, мошенники, насильники и т.д. Вторая — люди, занимающиеся тем, что не является неправомерным, но противоречит общественной морали: гомосексуалисты, садомазохисты, сексуальные извращенцы, прелюбодеи и т.д. На каждую из этих групп шантаж оказывает хотя и различное, но благотворное воздействие.

Так, в случае с преступниками шантаж и его угроза служат сдерживающими факторами. Они усугубляют риски, связанные с преступной деятельностью. Сколько из анонимных «подсказок», получаемых полицией, можно прямо или косвенно связать с шантажом? Сколько преступников, боясь возможного шантажа, вынуждены совершать преступления в одиночку, уклоняясь от помощи «коллег» в делах, требующих сотрудничества? Наконец, есть индивиды, стоящие на грани совершения преступления, или «на границе криминальности», где малейшее воздействие может подтолкнуть их как в ту, так и в другую сторону. Иногда страха перед шантажом может быть достаточно, чтобы отвратить их от преступления.

Если легализовать собственно шантаж, то, без сомнения, он будет еще более эффективным сдерживающим фактором. Легализация обязательно приведет к росту шантажа и сопутствующим разрушительным эффектам для преступного мира.

Известно утверждение, что преступность снижается не от строгости наказания, а от его неотвратимости. Институт шантажа решает обе задачи. Он ужесточает наказание за преступление, потому что вынуждает преступников делиться частью награбленного с шантажистом. Он также повышает вероятность поимки и наказания, поскольку шантажисты добавляются к силам полиции, частных граждан и «групп бдительности», а также другим борцам с преступностью.

Шантажисты, зачастую занимающие видные места в преступном мире, находятся в выгодном положении, чтобы мешать преступлениям. Их «внутренний» статус лучше положения шпиона или агента, вынужденного прибегать к конспирации. Легализация шантажа позволит борцам с преступностью воспользоваться двумя базовыми лозунгами: «разделяй и властвуй» и «у воров чести нет». Совершенно ясно, что одним из существенных последствий легализации шантажа будет снижение преступности.

Легализация шантажа также окажет благоприятное воздействие на деятельность, не связанную с агрессией, но осуждаемую общественными нравами. По отношению к ней легализация шантажа будет иметь эффект либерализации. Отчасти мы наблюдаем его и при нелегальном шантаже. Например, гомосексуализм в некоторых случаях фактически является противозаконным, но на самом деле это не преступление, поскольку оно не связано с агрессией. Отдельным гомосексуалистам шантаж очень часто наносит значительный вред. Но для группы в целом, т.е. для каждого индивида как члена группы, шантаж помог сделать общество более привычным к гомосексуализму.

Принуждение отдельных членов группы, притесняемой обществом, к публичности, к «вылезанию из шкафа», конечно, нельзя считать услугой. Применение силы — это нарушение прав индивида. Однако оно приводит к тому, что члены группы узнают о существовании друг друга. Принуждая к легализации, шантаж может законным образом в некотором смысле освободить людей, чье единственное преступление — некриминальное отклонение от нормы.

По ассоциации со старым афоризмом «истина сделает вас свободными» (Ин 8:32), единственным оружием в распоряжении шантажиста является правда. Используя ее для подкрепления своих угроз, шантажист освобождает правду, зачастую непреднамеренно, с тем чтобы она действовала во зло или во благо, на которое она способна.

Легко защищать свободу слова, когда она применяется к правам тех, с кем мы согласны. И все же главная проверка связана с неоднозначными высказываниями — заявлениями, которые мы можем счесть дурными и отталкивающими.

Едва ли существует что-то более отвратительное и мерзкое, чем клевета. Поэтому нам необходимо с особой аккуратностью защищать права клеветников на свободу слова: ведь если можно защитить эти права, то права всех остальных, не наносящих таких оскорблений, точно будут защищены лучше. А если нет, то и права остальных будут в меньшей безопасности.

Причина того, почему защитники гражданских прав не боролись за права клеветников, очевидна, — клевета разрушительна для репутации. Существует множество горьких историй о потерянной работе, друзьях и т.п. Совершенно не заботясь о правах клеветников и очернителей на свободу слова, защитники гражданских прав защищали тех, чья репутация была уничтожена, как будто это было непростительным само по себе.

Однако очевидно, что защита репутации человека не является абсолютной ценностью. Если бы она была таковой, т.е. если бы репутация была действительно священной, то пришлось бы запретить большинство категорий диффамации, даже правдивой. Негативные отзывы литературных критиков, сатира в фильмах, пьесах или книжных рецензиях стала бы недопустимой. Пришлось бы запретить все, что принижает репутацию любого индивида или института.

Однако что такое «репутация» человека? Очевидно, это не имущество, которое может принадлежать человеку наподобие того, как принадлежит ему его одежда. На самом деле репутация вообще не «принадлежит» человеку. Репутация — это то, что другие люди думают о нем; она состоит из мыслей других людей.

Человеку не принадлежит собственная репутация, точно так же как ему не принадлежат мысли окружающих, — потому что его репутация из них и состоит. Репутацию человека нельзя у него украсть, потому что у него нельзя украсть мысли других. Если у человека правдой или неправдой «отняли» его репутацию, он, начнем с этого, ею и не владел и не может требовать возмещения по закону.

Что же происходит, когда мы запрещаем клевету? Мы запрещаем кому-либо влиять или пытаться повлиять на мысли других людей. Но что же тогда означает право на свободу слова, как не то, что мы все вправе пытаться воздействовать на мысли окружающих? Поэтому мы должны заключить, что клевета и очернение не противоречат правам на свободу слова.

Наконец, как ни парадоксально, репутация будет лучше защищена при отсутствии законов, запрещающих клеветнические высказывания! При нынешних законах, запрещающих лживую клевету, существует естественная тенденция верить в любую опубликованную грязь о ком-либо. Легковерная публика рассуждает: «Это бы не напечатали, если бы это была неправда». Если бы клевета и очернительство были дозволены, то публику было бы не так легко обмануть. Атаки шли бы так плотно и быстро, что их приходилось бы обосновывать, чтобы они имели хоть какой-то эффект. Могли бы быть созданы агентства, подобные Союзу потребителей или Бюро по улучшению деловой практики, которые удовлетворяли бы спрос на достоверную непристойную информацию.

Публика быстро научилась бы переваривать и оценивать заявления клеветников и очернителей — если бы им ослабили вожжи. У клеветников больше не было бы власти автоматически разрушать репутацию человека.

Над проблемой академической свободы было пролито, пожалуй, больше крокодиловых слез, чем над любой другой. По поводу этой свободы ученые, пожалуй, более красноречивы, чем по поводу любого другого вопроса, привлекающего их внимание. Некоторые приравнивают ее к самой основе западной цивилизации! Дня не проходит без яростных заявлений Американского союза гражданских свобод о реальных или воображаемых посягательствах на академическую свободу. И все это бледнеет в сравнении с гневом профсоюзов профессиональных ученых и преподавателей.

Судя по названию, академическая свобода кажется достаточно безобидной. Безусловно, «академики», как и все прочие, должны иметь обычные свободы, которыми пользуются все (свободу слова, передвижения и т.д.). Однако «академическая свобода» означает не это. Она имеет вполне конкретный смысл — свободу преподавать предмет в любой форме, в которой угодно преподавателю, несмотря на иные пожелания, которые могли бы быть у его работодателя. Таким образом, «академическая свобода» запрещает работодателю увольнять преподавателя, пока он преподает предмет, неважно, насколько плохо он это делает.

Это весьма специфическая и примечательная доктрина. Посмотрим, что произойдет, если применить ее к иному занятию — например, работе водопроводчика или сантехника. «Свобода водопроводчика» заключалась бы тогда в праве устанавливать трубы и водопроводное оборудование так, как он считает наилучшим. А что если клиент хочет установить оборудование не так, как того требует профессиональное суждение водопроводчика? Без доктрины «свободы водопроводчика» тот, конечно, мог бы отказаться от работы. Но в ее рамках ему необязательно отказываться: у него было бы право приняться за работу и сделать ее по-своему. У него было бы право заявить, что его взгляды важнее, а клиент не имел бы права отказаться от его услуг.

«Свобода таксиста» гарантировала бы водителям право ехать туда, куда они хотят, независимо от того, куда хочет платежеспособный клиент. «Свобода официанта» дала бы официанту право решать, что вы будете есть. Почему не дать водопроводчикам, официантам и таксистам «профессиональную свободу»? Зачем сохранять ее только для ученых?

Если принимается элитаристский аргумент, согласно которому «интеллектуальным» профессиям должна даваться свобода, недопустимая для других, то что можно сказать о профессиях, подпадающих под понятие «интеллектуальных»? Что можно сказать о «медицинской свободе» для врачей, «юридической свободе» для юристов, «художественной свободе» для художников и т.д.? «Медицинская свобода» дает врачам право делать операции независимо от согласия пациента. Помешает ли это пациентам отказываться от услуг врачей, методы которых они не одобряют? Даст ли «художественная свобода» художникам право взимать плату за произведения искусства, которые никому не нужны и не востребованы? Учитывая то, как функционирует «академическая свобода», на все эти вопросы следует дать утвердительный ответ. Можно лишь содрогнуться от перспективы предоставления такой свободы химикам, юристам или политикам.

На самом деле суть вопроса об «академической свободе» состоит в праве индивидов на свободу контрактов друг с другом. Доктрина академической свободы отрицает священность контракта. Преимущества не на стороне работодателя, и ситуация замораживается в пользу ученого и преподавателя. Больше всего это напоминает средневековую систему гильдий с ее ограничениями, протекционизмом и поощрением кастовости.

До сих пор неявно предполагалось, что школы и университеты находятся в частной собственности. Предмет спора заключался в нарушении прав их владельцев вследствие академической свободы.

Однако практически все учебные заведения в США контролируются государством, т.е. это украденная собственность. Поэтому академическую свободу можно отстаивать на том основании, что это, вероятно, единственный механизм, дающий возможность побороться хотя бы с частью контроля над образовательной системой со стороны правящего класса или властной элиты[14]. Предположим, что это утверждение верно, т.е. что академическая свобода пользуется мощной защитой.

Ввиду этого претензиями на академическую свободу будут дурачить не ни в чем не повинного студента- потребителя, которого принуждают сохранять рабочее место для преподавателя, чьи услуги ему не нужны. Такому принуждению подвергается правящий класс, отнюдь не невинный. Если теория правящего класса справедлива, то ученые со взглядами, благосклонными по отношению к правящему классу, ничего не выигрывают от академической свободы. Они сохранят свою работу в любом случае. Выигрывает тот и только тот ученый, чьи взгляды не благосклонны по отношению к правящему классу. Он выигрывает потому, что академическая свобода не дает работодателю, представляющему правящий класс, уволить его по идеологическим или другим неформальным причинам.

Академическую свободу как таковую можно рассматривать как мошенничество и воровство, потому что она отказывает индивидам в праве на свободу добровольных контрактов. Но использование «плохого» средства для хороших целей не должно вызывать удивления.

Реклама давно порицаема, аргументы против нее конкретны и на первый взгляд неопровержимы. Утверждается, что реклама завлекает людей, заставляя их покупать товары, которые они в ее отсутствие не купили бы. Реклама использует страхи и психологическую слабость людей. Она обманчива, ставя рядом красивых женщин и коммерческие товары и создавая тем самым впечатление, что это часть сделки. Она глупа — со своими конкурсами, марширующими оркестрами и рекламными мелодиями. Это оскорбление для нашего интеллекта.

Спор обычно заканчивается обращением к нашей эгоистической природе, — реклама очень дорога. Минута телеэфира в прайм-тайм или реклама на всю полосу в популярном журнале или газете может стоить тысячи долларов. Рекламная индустрия имеет многомиллиардные обороты. Предполагается, что если запретить рекламу, то все эти деньги можно сохранить и использовать для улучшения продукта, снижения его цены или и того и другого одновременно.

Рекламную индустрию можно было бы заменить государственным советом, который давал бы объективные описания и рейтинги. Вместо сексуальных и обманчивых рекламных заставок мы получили бы описания продуктов, сгруппированные по уровню оценки — «уровень А», «уровень В» и т.д. В любом случае непроизводительные и паразитирующие на экономике рекламщики покинули бы бизнес.

Такой взгляд на рекламу во многом неверен, но он имеет исторические прецеденты. На самом деле это лишь самые свежие доводы в длинной цепи аргументов, призванных показать, что та или иная индустрия имеет паразитический и непроизводительный характер.

Например, физиократы, представители французской школы экономической мысли середины XVIII в., считали бесполезными все отрасли, кроме сельского хозяйства, рыболовства и охоты. Они полагали бесплодным, зависимым и паразитирующим на отраслях, связанных с землей, все, что с ней не связано.

Другие экономисты разграничивали товары, считавшиеся производительными, и услуги, не считавшиеся таковыми. Третьи утверждали, что производительными являются все блага, за исключением некоторых услуг. Например, отрицалась ценность денежных услуг — финансового посредничества, брокерских услуг, банковского дела.

Сегодня легко увидеть ограниченность этих теорий. Товар не должен происходить непосредственно от земли, чтобы быть производительным, а услуга не обязана быть «материальной» (возьмем хотя бы медицину), чтобы быть полезной. Нам известно, что брокеры снижают издержки людей, совершающих сделки. Нам известно, что нематериальный продукт страховой индустрии обеспечивает агрегирование и последующее снижение рисков. Но даже в столь «продвинутую» эпоху рекламная индустрия имеет репутацию паразита.

Насколько сильны эти аргументы? Во-первых, ясно, что реклама не принуждает людей покупать то, что они не купили бы в ее отсутствие. Реклама пытается убедить людей — возможно, способами, предосудительными, с точки зрения некоторых членов общества. Однако она не осуществляет и не может осуществлять принуждение. Попутно заметим, что мошенническая реклама логически эквивалентна краже, и ее не следует путать с рекламой как таковой.

Подсознательная реклама, если она существует, считалась бы принуждающей. Но невозможно говорить о принуждающем характере обычной рекламы, не игнорируя различия между принуждением и убеждением.

Кроме того, реклама содержит информационную составляющую. Это признают даже ее самые яростные противники, хотя они полагают, что государство справилось бы с этим лучше.

Однако деятельность государства в сфере рекламы не становится в меньшей степени рекламой только потому, что она государственная. Если на то пошло, есть проблемы, которые с помощью «изданной государством» рекламы решить сложнее. Когда государство, не стесненное обычной для предпринимателя необходимостью получать прибыль, угождая потребителям, выйдет из-под контроля, сделать с этим практически ничего будет нельзя. Государственная реклама военных облигаций или воинского призыва — лишь два примера, которые приходят на ум.

Нельзя недооценивать значение рекламы для помощи новым компаниям и соответственно стимулирования конкуренции. Если запретить рекламу, то крупные устоявшиеся компании будут иметь на рынке серьезное преимущество. Даже в нынешней ситуации старые компании имеют больше шансов монополизировать отрасль, чем новые. Реклама, давая новичкам сравнительное преимущество, уменьшает степень концентрации в экономике.

Наконец, большую часть рекламы (если не всю), нарушающей общественные стандарты разумности и приличий, можно связать с государственными ограничениями в других областях. Например, государство[15] не позволяет авиакомпаниям конкурировать по основным критериям бизнеса.

Их рекламные кампании бомбардируют нас «новостями» о специальных предложениях для «жаворонков», новом оформлении, количестве кресел в проходе, самолетах, названных в честь стюардесс, и т.д. («Я Мэрибет. Слетайте со мной в Майами!») Если бы авиакомпании могли конкурировать по цене, то пассажиры были бы избавлены от постоянного повторения восторгов по поводу второстепенных вещей.

То же самое относится и к банкам. Процент, который они могут платить вкладчикам, ограничен (нулевой процент по текущим счетам, 5,5—7,5 процента по срочным вкладам по состоянию на данный момент). Поэтому банки конкурируют в том, кто из них предложит лучшие кухонные принадлежности, радио и т.д. в качестве приманки для новых вкладчиков.

При этом за кредиты они могут брать рыночную ставку процента и поэтому расходуют гораздо меньше средств на рекламу, чтобы убеждать людей занять у них денег. Истинная вина за такую рекламу лежит не на рекламной индустрии, а на государстве.

Приведенные аргументы дают действенную защиту от критиков рекламы. Однако они не затрагивают суть вопроса, игнорируя основную ошибку критиков — идею, что можно отличить мотивационную рекламу от информационной; что мотивационная реклама плоха, а информационная хороша.

Правда же заключается в том, что предоставление людям информации и мотивация столь неразрывно связаны друг с другом, что пытаться их разграничить практически бессмысленно.

Чтобы лучше представить себе эту проблему, рассмотрим несколько примеров, где не они пытаются передать нам информацию и мотивацию, а мы пытаемся передать информацию и мотивацию им. Например, большинство из нас проходили собеседование при приеме на новую работу. Как мы готовимся к нему? Мы начинаем с написания рекламной брошюры о самих себе. (Этот документ иногда называют резюме — те, кто стремится затемнить и скрыть, что каждый из нас почти в каждый момент времени рекламирует себя.) В этой рекламной брошюре мы описываем факты из нашей трудовой биографии в части, относящейся к потенциальной работе. В соответствии с прекрасной рекламной традицией мы стремимся, чтобы эти факты выглядели как можно более лестными для нас. Мы нанимаем профессиональную машинистку, чтобы помочь завлечь работодателя, и печатаем брошюру на хорошей бумаге, чтобы произвести впечатление, — как и должен поступать хороший рекламщик.

Строго говоря, в брошюре мы только представляем информацию. Номинально это всего лишь информационная реклама, но попытка представить информацию в благоприятном свете вовлекает нас в мотивационную рекламу.

В ходе собеседования мы продолжаем свою рекламу. Мы «упаковываем» себя наилучшим образом.

Даже не занимаясь поиском работы, мы рекламируем себя, постоянно пытаясь предстать в хорошем свете. С самой колыбели родители занимаются тем, что рекламируют нас или закладывают основы для будущей рекламы. Как иначе можно объяснить все эти уроки балета, игры на скрипке и пианино?

Еврейская мама с ее постоянными увещеваниями о хорошей осанке и питании — это великая не воспетая героиня рекламного бизнеса. А как еврейские мамы хвастаются своими детьми? Это тоже реклама.

Вырастая, мы продолжаем замечательную рекламную традицию. Мы носим одежду, которая подчеркивает нашу фигуру. Мы сидим на диетах или хотя бы пытаемся. По меньшей мере часть наших расходов на образование, психотерапию, парикмахеров и одежду можно отнести на счет расходов на рекламу. Мы покупаем автомобили, дома, отдыхаем — ив большой части все это реклама нас самих.

Кстати, большая часть расходов дискриминируемых групп (женщин, чернокожих) на предметы роскоши, например автомобили и одежду, может объясняться желанием рекламировать себя[16]. Они ощущают, что для противодействия дискриминации им необходимо тратить больше на такую рекламу. Остальным не надо тратиться так серьезно, потому что они свои.

Любой, кто когда-либо выступал в ситуации, в которой существовала очевидная возможность усыпить аудиторию, поймет сложность разграничения между донесением информации и «упаковкой» речи. Конечно, невозможно представить себе более скучный доклад, чем лекция по микроэкономике. Лектор или преподаватель будет использовать различные приемы — смотреть в глаза, рассказывать анекдоты или задавать риторические вопросы.

Эти приемы иногда называют техникой публичных выступлений. Более уместен термин «техника рекламы» — стремление хорошо представить продукт, заставить его казаться интересным, расставить акценты, выделить определенные моменты, захватить внимание аудитории.

Эти рекламные приемы имеют столько же общего с предметом выступления, сколько велосипеды с кока-колой или грудные, сексуальные женские голоса — с кремом для бритья.

Однако суть не в этом. Суть в том, что если некто надеется донести информацию до людей (даже хорошо мотивированных — таких как студенты-экономисты, которые должны не спать на лекции, чтобы получить хорошую оценку), необходимо применять рекламные приемы.

Если это важно при общении с мотивированными людьми, то представьте, насколько важнее подавать, рекламировать информацию, если аудитория не мотивирована.

К телевизионной рекламе следует относиться если не более, то по крайней мере не менее благосклонно, чем к рекламным приемам, используемым лекторами. И то и другое — попытки донести информацию, сделав ее интересной и привлекательной.

Однако телевизионная реклама сталкивается с дополнительной сложностью — необходимостью отвлечь зрителя от холодильника. Если запретить всю рекламу, не являющуюся строго информационной, нам придется отказать преподавателям и лекторам даже в попытках быть интересными. Им нельзя будет рассказывать анекдоты, смотреть в глаза слушателям или обсуждать вопросы с аудиторией. Эти приемы выходят за рамки донесения информации в строгом понимании. Как и трюки в телевизионной рекламе, это попытки «застать аудиторию врасплох».

Возможно ли запретить мотивационную рекламу и при этом разрешить информационную? Нет. Информацию можно представить хорошо или плохо (т.е. так, чтобы добиться утомления и отчуждения аудитории, очаровать и позабавить ее), но ее необходимо каким-то образом «упаковать».

Представим, например, что изобретен ковер- самолет и решено распространить некоторые сведения о нем (скорость и дальность полета, стоимость содержания, возможность свернуть и хранить его, пока он не нужен, и т.д.). Однако при этом презентация должна быть чисто информационной. Запрету подлежит все, что хоть как-то намекает на продвижение ковра.

Учитывая это условие, обычный телевизионный диктор, хорошо выглядящий, с его напором и уверенностью в себе, не сможет представить только информацию. Сама его личность будет рекламировать ковер.

Если нам нельзя использовать профессионального диктора, то, может быть, надо использовать непрофессионального или просто обычного человека с улицы? Тоже нельзя. Некоторые рекламные компании со своей низменной хитростью уже применяют свидетельства «людей с улицы» с большим успехом, доказывая, что эта процедура содержит элемент мотивации.Если информацию нельзя прочитать, то можно ли ее напечатать? Но какой тип шрифта использовать? Конечно, не тот, который побудит кого-либо (о ужас!) купить ковер-самолет. Это должен быть практически нечитаемый шрифт, чтобы люди едва могли разобрать его. Иначе при достаточно низкой цене эта тропинка приведет многих к покупке. Все сообщение придется представить намеренно отталкивающим образом, чтобы оно не привлекало никакого внимания само по себе.

Очевидно, нет способа отделить «упаковку» от содержимого. Нет способа представить «чистую» информацию. Считать возможным представление информации без мотивации — глупость в высшей степени.

Аргумент, утверждающий, что реклама увеличивает стоимость продукта, не был четко продуман. Станут ли критики возражать против того, что обертка продукта повышает его стоимость? Или транспортировка? Не станут. Понятно, что эти дополнительные издержки неизбежны, чтобы сделать товар доступным покупателю. Но ведь то же самое относится и к рекламе!

Предположим, что производство упомянутого выше волшебного ковра стоит 950 долл., упаковка 10 долл., транспортировка 40 долл. Если клиенты хотят воспользоваться услугами по упаковке и доставке, то они должны заплатить все 1000 долл. Но у них есть выбор — купить упакованный ковер за 960 долл., неупакованный за 950 или не упакованный, но доставленный на дом, за 990.

Точно так же происходит с расходами на рекламу. Если реклама ковра стоит 100 долл., то у потребителей есть выбор между разрекламированным брендом за 1100 долл. и не разрекламированным (предполагается, что такой можно найти) за 1000 долл. Если значительное число покупателей захотят найти не разрекламированный бренд или магазин, то производителю глупо давать рекламу.

Однако не все потребители настолько предприимчивы или энергичны при покупке неизвестных брендов по низким ценам. Это создает у производителей стимул рекламировать свою продукцию, и издержки рекламы добавляются к издержкам производства.

Но тогда справедливо утверждение: реклама необходима, чтобы донести продукт до людей. Если некто отказался приобретать не упакованный и не доставленный ковер, но купил бы упакованный с доставкой, то можно ли сказать, что расходы на упаковку и доставку были добавлены к суммарной цене без нужды? Определенно нет. Точно так же реклама не приводит к необоснованному повышению издержек производства продукта.

А что с государственным советом по рекламе? Рассмотрим безрадостный послужной список государства, прежде чем поручать ему еще одну задачу, связанную со мнимым «несовершенством» рынка. Взятки и коррупция, выявленные Ральфом Нейдером и его соратниками, приостановят эти размышления. Агентство за агентством, от ICC до CAB, FTC, FPC и других, продемонстрировали, что они регулируют отрасли не в интересах потребителя, а на благо отрасли и против потребителя. Это не случайно и имеет свою причину.

Каждый из нас покупает буквально тысячи вещей, но производит только одну. Поэтому способность влиять на законодательство о регулировании гораздо сильнее сконцентрирована для нас как производителей, а не как потребителей. Государственные органы осуществляют регулирование в пользу отраслей, а не массы потребителей. В действительности эти регулирующие органы создаются теми самыми отраслями, которые они должны регулировать.

В главе «Лицензирование занятости» книги «Капитализм и свобода»[17] Милтон Фридман блестяще демонстрирует провал государственных рейтинговых агентств в области медицины. Нет причин считать, что рейтинговое агентство в области рекламы будет чем-то отличаться.

Напротив, не будет ничего удивительного, если призывы к регулируемой государством «объективной», «информационной» рекламе инициируют крупные, устоявшиеся рекламные компании, чтобы замедлить рост конкуренции со стороны более мелких и новых фирм.

И все же самый сильный аргумент против государственного регулирования рекламы — не эмпирический, показывающий его прошлые провалы (хотя и он может быть достаточно весомым).

Самый сильный аргумент — логический. В рассуждениях тех, кто призывает к государственному регулированию, присутствует внутреннее противоречие.

С одной стороны, они утверждают, что американский народ неизменно внушаем. Его необходимо защитить, иначе он станет жертвой рекламы. Например, людей можно убедить, что если они пользуются конкретной маркой лосьона после бритья, то в конце концов они окажутся с девицей из рекламы.

С другой стороны, логика рассуждений предполагает, что эти болваны соображают достаточно хорошо, чтобы выбирать политических лидеров, способных регулировать сладкоголосых сирен рекламы. Это невозможно. В любом случае если публика слишком очарована «объективной» информацией о потребительских продуктах, она может воспользоваться услугами таких фирм и организаций, как Consumer Reports, Good Housekeeping, Бюро по улучшению деловой практики, лабораторий по коммерческому тестированию, и других частных агентств по сертификации. Свободный рынок гибок. Он может предоставить и такой сервис. (Однако неспособность разделить мотивационную и информационную рекламу сохраняется. Когда Consumer Reports утверждает, что хлопья X — самые лучшие, то это неизбежно мотивирует людей покупать X вместо любых других хлопьев. Он не может изложить информацию, не дав при этом никакой мотивации делать что-либо.)

Рекламу можно защищать, только если она встречается на открытом рынке. В случае рекламы полностью или частично государственного большого бизнеса не действует ни один из аргументов, применимых на свободном рынке. Здесь люди вынуждены платить за рекламу независимо от того, собираются они покупать продукт или нет. Когда рекламу дает государство, оно делает это на деньги, собранные на принудительной основе.

Реклама, которой занимается государство, является в высшей степени мотивационной («Ты нужен Америке»), а нередко и недобросовестной. Странно, что государственную рекламу игнорируют даже самые громогласные критики. Представьте, что произойдет, если частный предприниматель даст мошенническую рекламу, составляющую всего 1 процент масштабов рекламы Франклина Рузвельта, Линдона Джонсона или Ричарда Никсона, которые строили свои избирательные кампании на ожиданиях мира, но вовлекали страну в войны за границей! Как можно доверить наказание за недобросовестную рекламу самому недобросовестному рекламисту всех времен — государству?

Наконец, рекламу должны защищать те, кто верит в свободу слова, — ведь это именно ее проявление. Очень легко защищать право говорить для тех, чьи слова нам и так нравятся. Однако если право на свободу слова вообще имеет какое-нибудь значение, то защищать необходимо тех, кто не пользуется благосклонностью общества. Либертарианцы с нетерпением ожидают, когда Американский союз гражданских свобод вступится за права рекламщиков на свободу высказываний. Эта организация показательно молчала, когда на телевидении запрещали рекламу сигарет.

Среди аргументов против свободы слова человек, кричащий «пожар!», — это вещественное доказательство номер один. Даже те, кто отстаивает гражданские свободы и право на свободу слова, оговаривают, что эти права не включают право кричать «пожар!» в переполненном театре. Этот тот случай, когда все согласны, что право на свободу слова не столь важно, как другие права.

Однако отмена права на свободу слова по любым причинам — это опасный прецедент, и в нем нет необходимости. И определенно её нет в случае с человеком, который кричит «пожар!».

Права посетителей театра можно защитить без законодательного запрета свободы слова. Например, владельцы театра могут заключить контракт с посетителями, чтобы те не кричали «пожар!» (если только он и правда не начался в театре). Контракт может принимать форму соглашения, напечатанного мелким шрифтом на обороте театрального билета или большого сообщения на настенных плакатах, развешенных в театре, запрещающего любые помехи зрелищу или выделяющего конкретный крик «пожар!».

В какой бы форме ни выражался запрет, подобный контракт положит конец предполагаемому конфликту между правом на свободу слова и другими правами. Человек, кричащий «пожар!», будет просто нарушать контракт, и с ним можно обойтись соответственно.

Это будет ситуация, абсолютно аналогичная той, когда некто заключил контракт на исполнение концерта, но отказывается петь, а вместо этого читает лекции по экономике. В обоих случаях речь идет не о праве на свободу слова, а об обязательстве соблюдать контракт. Зачем смотреть на запреты с такой точки зрения? Для этого есть несколько веских причин.

Во-первых, рынок будет гораздо более эффективно справляться с устранением конкретных угроз общественному здоровью и безопасности (таких, как крик «пожар!»), чем со всеохватным государственным запретом. Система рыночных контрактов будет работать более эффективно, потому что театральные предприниматели будут конкурировать друг с другом по эффективности предотвращения подобных инцидентов. У них будет мощный стимул к сокращению их количества и интенсивности.

С другой стороны, государство подобных стимулов не создает. Никто не будет автоматически терять деньги, если государство не сумеет обеспечить порядок в театре.

Вторая причина, по которой мы можем рассчитывать на больший успех рынка по сравнению с государством, состоит в том, что рынок более гибок по самой своей природе. Государство может ввести одно общее правило, в лучшем случае с одним или двумя исключениями. У рынка таких ограничений нет. Гибкость и сложность рынка ограничены только изобретательностью его участников.

В-третьих, государственная система защиты от криков «пожар!» (т.е. прямой запрет) нарушает права одного из меньшинств, возможно, наиболее подавляемых: садистов и мазохистов. Что будет с правами садистов, которые с восторгом кричат «Пожар!» в полном людей театре, а затем смотрят, как толпа разрывается на части, стремясь к выходам? Что с мазохистами, которые смакуют мысль о том, что им крикнут «Пожар!» в полном людей театре и в столь же безумном, но «веселящем» стремлении к дверям?

При государственной системе прямых запретов этих людей лишают их, может быть, самого жгучего желания — использовать шанс покрыть себя блеском славы.

При гибкой рыночной системе все иначе: если есть спрос на услугу, то скоро появится и предложение. Если есть неудовлетворенный спрос на садомазохистов, кричащих «пожар!», а затем глядящих на яростные метания, то предприниматели воспользуются этим и предложат необходимую услугу.

Такие надежды, несомненно, покажутся людям, придерживающимся в этом отношении традиционных взглядов, просто пустыми разговорами. И это, конечно, вполне предсказуемо. Ни один правящий класс никогда не рассматривал положение униженных слоев иначе, чем с презрением и насмешкой.Не прибегающие к инициированию насилия взрослые садомазохисты имеют такое же право на свои занятия по добровольному взаимному согласию, какое имеют все остальные. Отвергать права садомазохистов как не стоящие рассмотрения — значит подтверждать склонность большинства «нормальных» людей к фашистским мыслям. Садомазохисты должны иметь право заниматься тем, что им нравится, при отсутствии агрессивного принуждения.

В конце концов, публике необязательно посещать каждый театр, в котором открыто разрешено возникновение «незапланированных инцидентов». С другой стороны, садомазохисты должны будут сдерживать свой энтузиазм, посещая обычные театры.

Наконец, если запрет кричать «пожар!» в полном людей театре не будет предусмотрен частным контрактом, то право на свободу слова будет вступать в конфликт с тем, что ценится очень высоко, — с правом людей смотреть шоу без перерывов и толчеи у выходов.

Свобода слова весьма уязвима. Всегда существует опасность ее подавления. Иногда мы очень слабо отстаиваем ее. Едва ли существует тактика, лучше подходящая для уничтожения свободы слова, чем создание ложного конфликта между правом свободно говорить и другими правами, которые ценятся гораздо выше. Именно этого достигает обычная интерпретация крика «пожар!».

Если допускать исключения на право свободы слова, то это значит, что мы держимся за него все слабее и слабее. Не существует правомерных ограничений на свободу слова. Не существует случаев, когда право на свободу слова противоречит любому другому дорогому для нас праву.

Поэтому человека, который кричит «пожар!» в полном людей театре, можно считать героем. Он вынуждает задуматься о том, с чем связана защита драгоценного права, оказавшегося под угрозой, и что нужно сделать для этого.

Бизнес такси в США обычно работает во вред бедным и меньшинствам, причем по отношению сразу к двум сторонам — и потребителям услуг, и их производителям. Известны и этнические шутки о таксистах, и унижения, которым подвергаются чернокожие, пытаясь взять такси. Зачастую они просто не могут сделать этого.

Причины понять нетрудно. Тарифы такси устанавливаются законом и не изменяются в зависимости от маршрута поездки. Однако некоторые пункты назначения опаснее других, и таксисты не хотят обслуживать районы, в которых обычно живут бедняки и меньшинства. Поэтому таксисты будут выбирать клиентов на основе их экономического статуса или цвета кожи.

Такая ситуация порождается исключительно государственным контролем над тарифами такси. В отсутствие такого контроля тарифы для небезопасных мест могли бы быть установлены на таком уровне, чтобы компенсировать водителям более высокий риск (с учетом того, что в разных районах разный уровень преступности).

Если сделать это, то чернокожим пришлось бы платить за такси больше, чем белым. Возможно, они бы проигрывали — если не в форме более высокого тарифа по счетчику, то в форме предоставления им более старого и низкокачественного автомобиля. Зато они могли бы воспользоваться услугами такси по своему желанию. При нынешней системе у них даже нет выбора.

Невозможность взять такси — не такое уж малое неудобство для бедного чернокожего потребителя, хотя многие белые представители среднего класса могут думать иначе.

Расписания и маршруты общественного транспорта (автобусов, троллейбусов, поездов) создавались и разрабатывались 50—75 лет назад. В те годы транспортные линии обычно принадлежали частным концернам, прибыль и успех которых зависели от потребителей. Они создавались специально для того, чтобы удовлетворять потребности клиентов. Во многих случаях эти транспортные линии не годятся для нужд современного общества.

Сегодня транспортные линии принадлежат государству, и поэтому нет стимула подгонять их под нужды клиентов. Если клиенты отказываются пользоваться транспортным коридором и он становится неприбыльным, то государство просто компенсирует разницу за счет налоговых доходов.

Следовательно, жители города вынуждены выбирать между быстрым возвращением домой на такси и длинной, с остановками, кружной дорогой общественным транспортом. Это особенно характерно для бедных и меньшинств, у которых нет политического веса, чтобы повлиять на транспортные власти или на принятие решений, связанных с созданием новых линий. Ограниченный доступ к такси на территориях, недостаточно обеспеченных общественным транспортом, зачастую более чем неудобен. Например, когда возникают проблемы со здоровьем, такси — прекрасный и недорогой заменитель скорой помощи. Но в бедных районах, где общественного транспорта мало и где жители не могут себе позволить частные автомобили, найти такси обычно непросто.

При существующей системе бедные страдают и как производители услуг такси. Например, в Нью-Йорке все такси должны быть лицензированы. Количество лицензий (медальонов) строго ограничено, поэтому их цена доходит до 30 тыс. долл. Цена меняется в зависимости от того, является такси индивидуальным или частью парка. Это фактически закрывает бедным возможность стать владельцами такси. Что случилось бы с героем Горацио Элджера (Horatio Alger, американский автор романов о восхождении бедных мальчиков из низов к вершинам успеха), если бы ему потребовались 30 тыс. долл. до того, как он мог заняться чисткой ботинок или доставкой газет?

Несколько лет назад в ответ на ограничения, налагаемые на них и как на потребителей, и как на производителей, бедняки и представители меньшинств начали действовать по отношению к такси в соответствии с давней американской традицией, восходящей к Войне за независимость 1776 года — путем неподчинения закону. Они просто оснастили свои подержанные машины счетчиками, особыми опознавательными знаками и объявили их такси.

На этих нелицензированных машинах (gypsy cabs) они ездили по улицам гетто, которых избегали лицензированные таксисты, и зарабатывали на жизнь честным, хотя и незаконным образом. Поначалу они успешно уходили от наказания по существующим законам по двум причинам. Во-первых, полиция боялась возникновения беспорядков в гетто. Во-вторых, нелегалы работали только в пределах таких районов и не отнимали бизнес у лицензированных такси.

Однако эти идиллические времена продолжались недолго. Нелицензированные таксисты, вдохновленные своим успехом в гетто, отправились за их пределы. Если лицензированные коллеги и раньше смотрели на них с подозрением, то теперь они демонстрировали откровенную враждебность.

И у них были на то основания. В тот момент таксистское лобби Нью-Йорка сумело продавить в городском совете закон, позволяющий повысить тарифы такси. Объем потребления услуг такси быстро сократился, и непосредственным следствием этого стало резкое снижение доходов лицензированных таксистов. Стало очевидно, что многие их бывшие клиенты пересели на нелицензированные такси.

Тогда лицензированные таксисты стали нападать на нелицензированных и поджигать их машины, сталкиваясь с такими же действиями в ответ. После нескольких недель насилия был достигнут компромисс. Желтый, традиционный, цвет такси был зарезервирован за лицензированными таксистами. Нелицензированные должны были использовать другой цвет. Также обсуждался предварительный план лицензирования самодеятельных такси.

Каково будущее индустрии такси в Нью-Йорке? Если будет доминировать господствующая политика либерального консенсуса, как это обычно происходит в подобных ситуациях, с нелицензированными таксистами будет достигнут определенный компромисс и их удастся поставить под контроль комиссии по такси.

Возможно, им предоставят ограниченные лицензии, из уважения к желтым такси. В таком случае система останется такой же, как сегодня, — напоминающей банду грабителей, которая допускает лишь немногочисленных новичков. Однако грабеж не будет остановлен, а жертвам не удастся ощутимо помочь.

Допустим, что выдается 5 тыс. новых лицензий, как предполагает один из планов. Они минимально помогут: появятся новые такси, потенциально доступные для чернокожих. Таким образом, хотя чернокожие все равно останутся гражданами второго класса, найти такси им будет немного легче.

Однако парадоксально, что такая уступка будет подавлять потребность в улучшениях в будущем. Акт «щедрости» по лицензированию самодеятельных перевозчиков позволит комиссии по такси выступить как либеральному источнику медальонов (даже при том что с 1939 г. она не выдала ни одного дополнительного медальона).

Положение бедных как производителей и предпринимателей также может немного улучшиться, поскольку появление 5 тыс. новых лицензий приведет к снижению цены медальона. Однако есть вероятность, что после их выдачи цена снова возрастет, поскольку значительная неопределенность, сдерживающая цену медальонов, перестанет действовать. Тогда цена останется высокой, а положение бедных совершенно не улучшится.

Нет! Правильным решением для кризиса такси будет не кооптировать движение самодеятельных таксистов, предлагая включить их в систему, а уничтожить ограничительную систему лицензий на такси.

С точки зрения повседневного функционирования Рынка это будет означать, что любой квалифицированный водитель с действительным водительским удостоверением сможет использовать любое транспортное средство, прошедшее сертификационное обследование, Для перевозки пассажиров на любую улицу по взаимному выбору, по любой взаимно оговоренной цене.

Таким образом, рынок такси в Нью-Йорке будет действовать наподобие рынка рикш в Гонконге. Или, если взять менее экзотический пример, наподобие рынка нянь и сиделок, т.е. полностью зависеть от взаимных договоренностей и согласия между договаривающимися сторонами.

Проблемы с такси, которые испытывают бедные и представители меньшинств, будут быстро разрешены. Жители районов с высоким уровнем преступности смогут предложить более высокую плату водителям такси. Несмотря на прискорбную необходимость платить больше, с точки зрения поиска такси они больше не будут гражданами второго класса. Единственным реальным и долгосрочным решением этой проблемы будет снижение уровня преступности в гетто, которым и обусловлена более высокая плата. Пока же нельзя запрещать людям, живущим в таких районах, предпринимать необходимые шаги, чтобы получить адекватные услуги такси.

Бедные люди выиграют и в качестве производителей, создавая собственный бизнес. Им, конечно, придется приобретать автомобиль, но искусственный и непреодолимый барьер в виде 30 тыс. долл. будет снят.

Конечно, возникают и возражения против свободного рынка такси:

1. Свободный рынок при отмене лицензий приведет к хаосу и анархии. Такси заполонят город и не дадут отдельно взятому водителю заработать на жизнь. Поэтому водители в массовом порядке будут покидать рынок, и количество такси станет гораздо меньше необходимого. Без медальонов, регулирующих количество такси, общество окажется в тупике между двух неудовлетворительных вариантов.

Ответ заключается в том, что даже если в отрасль поначалу устремятся новые участники и рынок будет переполнен, то покинут его лишь некоторые водители. Поэтому количество такси не будет колебаться от чудовищного избытка предложения до его полного отсутствия и обратно.

К тому же водители, которые покинут отрасль, это либо неэффективные таксисты, заработки которых оказались маленькими, либо те, кто мог бы заработать больше в других областях. Покинув рынок, они будут способствовать повышению доходов оставшихся участников и тем самым стабилизировать его.

В конце концов, мы никак не можем застраховаться от избытка или недостатка юристов, врачей или чистильщиков обуви, произвольным образом ограничив сверху их количество. Мы зависим от действия спроса и предложения. Если работников слишком много, то относительный уровень заработной платы снижается, и у некоторых из них появляется стимул поменять профессию; если же их слишком мало, увеличивается заработная плата и возникает приток новых работников.

2. Аргумент о том, что лицензирование защищает пассажиров, — один из самых лицемерных доводов в пользу медальонов на такси. Ту же логику используют психиатры, стремящиеся «защитить» нас от психотерапевтических групп, посягающих на их доходы, белые профсоюзные деятели, «защищающие» общество от квалифицированных чернокожих работников, и врачи, которые «защищают» нас, отказываясь выдавать лицензии на медицинскую практику квалифицированным врачам-иностранцам.

Сегодня такие аргументы мало кого способны обмануть. Несомненно, что качество водителей и автомобилей можно обеспечить путем специального экзамена на получение водительского удостоверения и обследования автомобилей.

3. Медальон ничего не будет стоить, если количество такси будет неограниченным. Это несправедливо по отношению к тем, кто вложил тысячи долларов в приобретение своих медальонов.

На этот аргумент можно пролить свет с помощью небольшой сказки.

Вождь разрешил группе разбойников грабить всех путешественников. За это право он взимал с них плату 2500 долл. Затем люди свергли эту систему.

Кто должен нести издержки того, что оказалось убыточными инвестициями со стороны разбойников? Если бы выбор ограничивался вождем и грабителями, мы бы сказали: «Чума на оба ваши дома». Если бы нам пришлось выбирать между ними, мы могли бы выступить на стороне разбойников на том основании, что они представляют собой меньшую угрозу, нежели вождь, и, может быть, первоначальный платеж был внесен ими за счет честно заработанных денег. Но мы ни в коем случае не поддержим план, при котором путешественники, страдающие от нападений, должны оплачивать разбойникам потерю права грабить их!

Точно так же неприемлем аргумент о том, что претерпевшие страдания пассажиры такси должны компенсировать владельцам жетонов их обесценившиеся приобретения. Если когда-нибудь дело дойдет до поединка между владельцами медальонов и теми, кто их выдает (политиками), общество может выступить на стороне владельцев, потому что они менее опасны и, вероятно, заплатили за медальон честно заработанными деньгами. Для компенсаций владельцам медальонов должны использоваться личные средства политиков или средства их сторонников. Вождь это вождь. Компенсация за счет общественных средств означает лишь то, что общество пострадает еще больше.

Если деньги поступают не за счет личных средств политиков, то потери должны нести владельцы медальонов. Когда приобретается разрешение грабить общество, то покупатель должен соглашаться с рисками, присущими такому вложению.

Словарь Вебстера определяет «обдиралу» (scalper) как человека, который «покупает и продает ради быстрого дохода», а «обдирание» как «мошенничество, обман, грабеж». Последнее определение используется публикой,, выражающей свою враждебность по отношению к «билетным спекулянтам».

Причину этого понять легко. Представьте себе, что театрал или спортивный болельщик перед большой премьерой или матчем обнаруживает, к своему ужасу, что должен заплатить 50 долл. за место ценой 10 долл. Он считает, что эти возмутительные цены устанавливают «спекулянты», которые покупают билеты по нормальным ценам, а затем намеренно придерживают их до тех пор, пока люди в отчаянии не будут готовы заплатить любую цену. Однако экономический анализ показывает, что порицать билетных спекулянтов несправедливо.

Почему существует спекуляция? Необходимым условием, sine qua поп (то, без чего нет, лат.), этого является фиксированное неизменное предложение билетов. Если бы предложение могло увеличиваться по мере возрастания спроса, то для обдиралы не нашлось бы места. Зачем же обращаться к нему, если можно купить билеты в театре по напечатанной на них номинальной цене?

Вторым необходимым условием является присутствие на билете номинальной цены. Если бы установленная цена не была напечатана на билете, то ободрать нельзя было бы по определению. Посмотрим на акции, покупаемые и продаваемые на нью-йоркской фондовой бирже, на которых нет обозначения цены. Неважно, сколько их покупают, как долго держат на руках и по какой цене перепродают, — здесь нет возможности «ободрать».

Почему театры и стадионы печатают цену на билетах? Почему не разрешить продавать их по любой цене, которую установит рынок, точно так же, как пшеницу на фьючерсной бирже в Чикаго или акции на фондовой бирже? Тогда «обдирание» прекратилось бы.

Возможно, публика считает, что наличие цены на билете очень удобно; может быть, это помогает людям вести свои финансы, планировать отпуск и т.д. Независимо от причины, публика, очевидно, предпочитает объявление цен. В противном случае менеджеры и продюсеры пришли бы к тому, что печатать цену на билетах не в их интересах. Таким образом, второе необходимое условие для спекуляции существует благодаря запросу со стороны публики.

Третье условие, которое должно выполняться, состоит в том, что выбранная менеджментом цена должна быть ниже «равновесной рыночной цены» (в этом случае количество билетов, которые люди хотят купить, в точности равно количеству имеющихся мест).

Цены, зафиксированные на уровне ниже равновесных, это открытое приглашение спекулировать билетами. При более низкой цене желающих купить билеты больше, чем билетов. Этот дисбаланс приводит в движение силы, которые его корректируют. Потенциальные покупатели начинают активнее стараться заполучить билеты. Некоторые из них оказываются готовыми заплатить больше цены, указанной на билете. Цены повышаются, и первоначальный дисбаланс корректируется, потому что высокие цены приводят к снижению спроса.

Почему менеджеры театров или стадионов устанавливают цены на билетах ниже равновесного рыночного Уровня? Во-первых, низкие цены привлекают большую аудиторию. Длинные очереди людей перед входом в театр или на стадион — это бесплатная реклама. Другими словами, менеджмент отказывается от высоких цен, чтобы сэкономить на рекламе.

К тому же менеджеры неохотно повышают цены на билеты (даже если их легко будет продать в случае крупного мероприятия или особого фильма), боясь резкой ответной реакции. Многие считают, что на билет в кино существует «справедливая» цена, и менеджеры реагируют на это. Так что хотя они могли бы брать больше обычного за такие фильмы, как «Крестный отец», они предпочитают этого не делать. Они знают, что многие люди откажутся посещать кинотеатр в дальнейшем из-за ощущения, что менеджмент «воспользовался» публикой при демонстрации этого очень популярного фильма.

Есть ряд других мотиваций, менее бесспорных, держать цены на уровне ниже равновесного. Вместе взятые, они обеспечивают, что такая ценовая политика (третье необходимое условие спекуляции) будет сохраняться.

Внимательно рассматривая положительную функцию, выполняемую билетным спекулянтом, мы показали, что при цене билетов ниже равновесной желающих становится больше, чем билетов. Тогда задача сводится к распределению ограниченного числа билетов среди многочисленных претендентов. Билетный спекулянт как раз и помогает решить эту проблему.

Предположим, что на протяжении бейсбольного сезона цена билета в среднем составляет 5 долл., и стадион вместимостью 20 тыс. зрителей целиком заполнен на каждой игре. Однако на большую игру в конце сезона хотят попасть 30 тыс. зрителей. Как распределить 20 тыс. билетов среди 30 тыс. людей, желающих их купить? Каким 10 тыс. неудачников из 30 тыс. оптимистов придется отказаться от посещения матча?

Два основных способа рационирования товаров, предложение которых недостаточно, экономисты определяют как «ценовое рационирование» и «неценовое рационирование». В первом случае ценам позволено расти. Это, по нашему мнению, единственный справедливый способ распределить товар в ситуации, когда спрос превышает предложение.

В приведенном примере средняя цена билета может возрасти с 5 до 9 долл., если это цена, при которой лишь 20 тыс. людей будут готовы купить 20 тыс. билетов.

Конкретная процедура, с помощью которой происходит увеличение средней цены на 4 долл., может быть различной. Билетным спекулянтам необходимо разрешить выкупить все билеты и перепродавать их по цене 9 долл. Или же можно разрешить им выкупить 2 тыс. билетов, а остальные 18 тыс. будут проданы по номинальной цене 5 долл. Каждый из 2 тыс. билетов тогда стоил бы 45 долл., и средняя цена все равно составила бы 9 долл. за билет. Хотя спекулянтов обвинили бы в «невероятном задирании» цен, но цены на самом деле стали бы результатом простого арифметического расчета. Если для того, чтобы снизить спрос на билеты до 20 тыс., имеющихся в наличии, необходима средняя цена 9 долл., и если 18 тыс. продаются по цене 5 долл., то оставшиеся 2 тыс. должны быть проданы по 45 долл.

При неценовом рационировании не допускается рост цен, сокращающий спрос до уровня имеющегося предложения. Для достижения этой цели используются другие приемы. Менеджмент может распределять билеты по принципу «живой очереди». Для сужения рынка могут использоваться и другие типы фаворитизма — непотизм (продажа билетов только родственникам и друзьям), расизм (продажа только конкретным расовым группам), сексизм (продажа только мужчинам) . Могут быть выделены определенные возрастные группы, а продажа всем остальным запрещена, или же, скажем, особые привилегии могут быть предоставлены ветеранам или членам определенных политических партий. Все эти приемы неценового рационирования являются дискриминационными и произвольным образом предоставляют одним группам преимущество перед другими.

Рассмотрим типичный метод «живой очереди», поскольку он используется наиболее широко и обычно считается справедливым. Хотя билеты не будут продаваться ранее 10 утра в день мероприятия, потенциальные покупатели выстраиваются в очереди перед кассами задолго до этого. Некоторые встают в очередь с первыми лучами солнца; другие занимают места с ночи. Таким образом «живая очередь» дискриминирует тех, для кого стояние в ней особенно тяжко, тех, кто не может взять на работе отгул ради этого, или тех, кто не в состоянии для этой цели нанять слуг или шоферов.

Ставит ли ценовое рационирование, а значит, спекуляция билетами, богатых людей в привилегированное положение? Придется дать неоднозначный ответ.

С одной точки зрения, спекуляция на билетах помогает низшему и среднему классу, а вредит богатым. Среди людей с наименьшими доходами больше тех, кто является безработным или почти безработным, у них есть время и возможность постоять в очереди. Даже имея работу, они теряют не так много, как остальные, если отпрашиваются с работы на какое-то время.

Для тех людей, у кого мало выбора, спекуляция билетами — это занятость и возможность для бизнеса. Трудно найти другой вид деятельности, в котором бедняк может начать свое дело с таким небольшим капиталом. В описанном случае требуется лишь 50 долл., чтобы купить 10 билетов по 5 долл. Если их перепродать по 45 долл., то можно получить прибыль 400 долл.

Представители среднего класса также выигрывают от спекуляции, потому что у них меньше времени стоять в очереди за билетами. Для них дороже (в терминах потерянного дохода) отпрашиваться с работы, чем для представителя низшего класса. Для представителя среднего класса разумнее купить билет у спекулянта за 45 долл., чем ждать в очереди и потерять гораздо большую сумму, которую можно было бы заработать за это время. Короче говоря, спекуляция билетами позволяет людям с наименьшими доходами выступать в качестве оплачиваемых агентов среднего класса, которые слишком заняты, чтобы стоять в очереди за дешевыми билетами.

Богатым людям спекулянты не нужны, потому что они могут иметь слуг, которые будут стоять в очередях. Однако в одном случае билетный спекулянт может помочь даже богачу — когда спекулянт, будучи специалистом, может выполнить задачу за меньшую сумму, чем богатый человек потратил бы на плату слуге.

Не должно вызывать удивления, что спекуляция билетами может быть выгодной для всех. Рынок — это не джунгли, где люди получают выгоду только за счет других. Добровольная торговля — это типичный случай взаимовыгодных действий.

Если наценка спекулянта ниже, чем расходы богатого человека на плату слуге, то богач может купить билет напрямую у спекулянта, исключив помощь слуги, и сэкономить на разнице.

С другой точки зрения, ценовое рационирование и спекуляция билетами выгодны богатым — потому что им легче будет покупать билеты по высокой рыночной Цене, в то время как для всех остальных это затруднительно или невозможно. Однако в этом суть экономики, основанной на деньгах, и это необходимо принять, если мы хотим пользоваться плодами, которые способна произвести только такая система.В главе об импортерах будут приводиться аргументы в пользу экономики, основанной на использовании денег, потому что она позволяет нам получать выгоды от специализации и разделения труда. Представьте себе качество жизни и шансы на выживание, если каждый из нас будет ограничен тем, что может произвести самостоятельно. Спектр возможностей ужасает. Наша жизнь зависит от торговли друг с другом, и большинство (если не все) живущих людей погибнут при разрушении денежной системы.

Та степень, в которой мы не позволяем деньгам рационировать товары, в которой мы не позволяем богатым получать большую долю благ в обществе пропорционально своим денежным расходам, — это степень распада денежной системы.

Конечно, несправедливо позволять богатым получать большую долю товаров и услуг в той пропорции, в какой их состояния сформированы за счет государственной поддержки, а не рынка. Однако уничтожать денежную систему для того, чтобы избавиться от незаконным образом нажитых состояний, означает выплеснуть ребенка вместе с водой. Ответ заключается в прямой конфискации незаконно нажитого богатства.

Если богатство заработано честно, то нет ничего неправильного в том, чтобы иметь возможность получить большую долю товаров и услуг, и это существенно для сохранения денежной системы. Спекулянт, способствуя ценовому рационированию билетов, играет важную роль, помогая богатым получить вознаграждение за их усилия.

Герой известной книги и кинофильма «Серпико» — ренегат, бородатый полицейский-хиппи, который отказывается подчиняться неофициальному кодексу его коллег: «Не работай против полицейских». Как заявляет Серпико: «Я давал только одну клятву — служить закону, и в ней ничего не говорилось о том, что для других копов надо делать исключение».

Сюжет прослеживает развитие Серпико, начиная с его мальчишеского стремления стать хорошим офицером полиции. Он выявляет его первоначальную наивность относительно коррупции среди полицейских, его одинокие и безуспешные попытки привлечь к ситуации внимание полицейских шишек, презрение и ненависть, которые он ощутил со стороны своих коллег, и его разочарование в финале.

На протяжении всего фильма очевидно противопоставление хороших и плохих парней. Хорошие парни — это Фрэнк Серпико и один-два полицейских, оказавших ему небольшую помощь в его стремлении к справедливости и наказанию взяточников. Плохие парни — те самые взяточники и те, кто защищает их от преследования. Именно эту позицию и необходимо поставить под вопрос.

Важная часть истории о Серпико связана с конвертом, в котором лежит 300 долл. Конверт был доставлен посыльным от некого еврея Макса, влиятельного дельца игорного бизнеса. После многочисленных попыток Серпико так и не сумел заинтересовать никого из старших офицеров попыткой взятки.

Почему еврей Макс пытался вручить подарки и деньги Серпико, который их не желал? Да потому что еврей Макс, предоставляющий услуги по организации азартных игр взрослым людям с их добровольного согласия, был одной из предполагаемых жертв Серпико и других «честных» полицейских в отделе по борьбе с игорным бизнесом. Они собирались преследовать, захватывать и похищать (т.е. сажать в тюрьму) всех, кто с этим связан. Публике сообщается, что агрессивное насилие со стороны офицеров необходимо, потому что азартные игры находятся вне закона, а защищать закон — их долг. Однако самый закоренелый нацист- убийца в концлагере мог бы выдвинуть в свою защиту тот же самый аргумент.

В другом инциденте живущая в гетто женщина пожаловалась Серпико, что ее сына вовлекли в незаконные азартные игры. Его просят положить этому конец. Едва ли кто-то будет возражать против попытки защитить ребенка от опасного для него занятия.

И все же прекращение деятельности, правомерной для взрослого, на том основании, что в ней принимает участие ребенок, очевидно, недопустимо. Решение в подобном случае заключается в том, чтобы не позволить ребенку участвовать в ней, а не в том, чтобы уничтожить подобную деятельность как таковую. Секс, употребление алкоголя или вождение автомобиля вряд ли станут запрещать лишь на том основании, что они вредны или опасны для детей.

В конце концов Серпико получает ранение, пытаясь вломиться в квартиру наркоторговца, хотя клялся защищать права граждан. Объяснение, конечно, таково: торговля наркотиками запрещена законом, и хотя он поклялся защищать права индивидов, он поклялся защищать и закон. В этом случае, как и во многих других, при возникающем противоречии он выбирает второй вариант. Само его участие в работе отдела по борьбе с наркотиками показывает, что верность Серпико закону перевешивает все остальное.

Однако запрет на торговлю наркотиками неизбежно повышает цены на них, в результате чего наркозависимые люди сталкиваются с трудностями, добывая наркотики. Соответственно они вынуждены совершать все больше преступлений в поисках денег. Таким образом, запрет на продажу наркотиков ставит под угрозу этих граждан. Реализация этого запрета, которой занимается Серпико, означает, что защита закона стоит выше защиты граждан.

Большая часть требуемых от полицейского действий опасна для общества. Из этого следует, что чем менее активен полицейский, тем меньше будет угроза для общества в целом. Большинство полицейских, вероятно, ощущая это, действуют так, чтобы не допустить вреда обществу, т.е. уклоняются от своих обязанностей.

Вместо того чтобы быть на ногах и нарушать права людей, многие полицейские находят достойный выход — подремать в патрульной машине в укромном месте во время службы. Подобная ситуация привела Серпико в ярость. В лучших традициях навязчивого непоседы, которому до всего есть дело, Серпико настаивал на том, чтобы постоянно быть на улицах, останавливая проститутку здесь, подкарауливая игрока там, охотясь на наркоторговца везде.

Невозможно отрицать, что Серпико был и силой, действующей во благо. В конце концов, он выслеживал насильников, уличных грабителей, воров, убийц и нарушителей спокойствия. Более того, он выполнял свои обязанности крайне изобретательно. Нарядившись хасидом, хиппи, рабочим с бойни, бизнесменом или наркоманом, он крался по улицам города и раскрывал его тайны лучше, чем кто-либо из коллег-полицейских, одетых в костюмы, галстуки, пальто, черные туфли и белые носки. И все же Серпико добивался успеха ровно настолько, насколько он был готов выйти за рамки закона и порядка.

Возьмем случай с молодым насильником. Серпико остановил акт изнасилования, несмотря на сопротивление своего напарника, который возражал против того, чтобы выяснить происхождение подозрительных звуков — на том основании, что они доносились с территории, не относящейся к их зоне патрулирования. Серпико настоял на своем и остался глух к столь благовидному предлогу. Он сумел задержать лишь одного из трех насильников. Доставив его в участок, Серпико был в ужасе от жестокого (и неэффективного) обращения, которому подвергли задержанного. Перед тем как его должны были перевести в другое место, Серпико угостил его кофе и несколько минут по-доброму с ним разговаривал. С помощью мягкого убеждения ему удалось узнать имена двух сообщников насильника.

Затем Серпико в полной мере ощутил масштаб бюрократической волокиты в департаменте полиции. Он выяснил, где находятся сообщники, и доложил об этом руководителю участка, но в ответ ему сообщили, что детектив, назначенный на это дело, в отпуске. Командир настоял на том, чтобы Серпико не арестовывал сообщников, хотя он наблюдал за ними из телефонной будки. Серпико вновь не подчинился законному приказу командира и арестовал двух этих мужчин. Когда он привел их в участок, разъяренный командир сообщил ему, что этот арест ему не зачтут! Достойное завершение истории.

Именно такие ситуации превратили Серпико в героя всех времен, и именно они объясняют массовую популярность книги и фильма. Вместе с тем этот же пример выявляет основное противоречие в характере

Серпико. Его атаки на проституток, дельцов игорного бизнеса, торговцев наркотиками, которые участвуют в сделках между взрослыми людьми по добровольному согласию, показывают его абсолютную преданность закону. Вспомним, ведь в его мальчишеской мечте стать полицейским речь шла о защите закона. Однако в случае с насильником Серпико совершает доброе дело только потому, что он готов нарушить закон. И в каждом случае, когда его поведение можно считать героическим, в его действиях присутствует тот же самый принцип.

Если рассматривать битву Серпико против других, «нормальных» копов (которых он считает коррумпированными), то становится очевидно, чт.е. два типа полицейских: первые отказываются преследовать людей, вступающих в добровольные, но незаконные сделки и берут у них деньги; вторые — требуют деньги у этих людей.

В первом случае, если предположить, что деятельность правомерна, хотя и запрещена законом, то брать деньги за то, чтобы ее разрешать, вполне допустимо. Принять деньги и принять подарок — два логически неразличимых действия, а просто принять подарок — это не является незаконным.

Однако есть те, кто занимает противоположную позицию, утверждая, что нельзя делать исключений даже в случае дурно понятных законов; что «просто» индивиды не должны иметь свободы выбора, а должны подчиняться закону. Нарушение закона — это зло само по себе; кроме того, если нарушение допустить как прецедент, наступит хаос.

С идеей, что нарушение закона — это обязательно зло, согласиться трудно. Действительно, если Нюрнбергский трибунал нас чему-нибудь и научил, так это прямо противоположному. Урок трибунала состоит в том, что некоторые законы есть зло сами по себе и подчиняться им нельзя.

Столь же трудно понять идею, что избирательное нарушение закона создает прецедент, ведущий к хаосу. Единственный прецедент, создаваемый такими действиями, заключается в том, что можно не соблюдать противоправные законы. Это не означает наступления хаоса и убийств направо и налево. Это подразумевает наличие морали. Будь такой прецедент твердо установлен, когда нацисты пришли к власти, то охрана концлагерей могла бы отказаться подчиняться законным приказам убивать несчастных жертв.

Наконец, идея, что «просто» индивиду нельзя выбирать закон, который он будет соблюдать, абсурдна. «Просто» индивиды — это все, что у нас есть.

Итак, поскольку время от времени нарушение закона может быть легитимным, полицейские, время от времени допускающие это, действуют совершенно верно. Поэтому нападки Серпико на таких офицеров абсолютно необоснованны.

Теперь рассмотрим второй тип офицеров полиции, порицаемых Серпико, — тех, кто не просто допускает незаконную деятельность или берет деньги, если их предлагают, но требует у людей плату. По словарю, это вымогательство, что означает «получать силой или принуждением; вырывать, вытягивать с помощью физической силы, насилия, угроз, злоупотребления властью, любыми незаконными способами; взыскивать деньги у кого-либо, аналогично тому, как завоеватели требуют контрибуции у побежденных».

Вымогательство обычно презирают, и эта оценка приемлема. Однако означает ли это одобрение нападокСерпико на полицейских, занимающихся вымогательством? Нет, потому что роль Серпико даже хуже вымогательства! Рассмотрим четыре варианта возможной реакции полицейского на поведение, которое абсолютно морально, но незаконно. Он может: 1) игнорировать его; 2) взять деньги за то, чтобы игнорировать его; 3) требовать деньги за то, чтобы игнорировать его (вымогательство); 4) прекратить его.

Из четырех возможных вариантов наименее желателен четвертый, потому что он единственный полностью запрещает моральную деятельность — просто потому, что она оказалась незаконной.

Если бы Серпико был охранником в нацистском концлагере, он бы считал своим долгом выполнять приказы пытать заключенных — как и все остальные, кто считает основной ценностью закон и порядок.

Если бы он непреклонно отстаивал свою позицию, то он бы чувствовал себя вынужденным искоренять «коррупцию» в концлагере, выдав тех своих товарищей, кто действовал бы по одному из вариантов: 1) отказывался бы выполнять приказы; 2) отказывался выполнять приказы и брал плату у заключенных; 3) отказывался выполнять приказы и требовал плату (вымогательство). Действительно, вымогать деньги у заключенных за то, чтобы не пытать их, аморально; но, конечно, хуже этих денег не брать, а пытать их, выполняя приказ.

Словарь определяет слово «поддельный» как «фальшивый, ложный, произведенный без права; сделанный как имитация чего-либо другого с целью обмануть кого-либо, выдавая поддельную копию за подлинную или оригинальную вещь». То есть подделка — это особый случай мошенничества. В общем значении мошенничества «ложность» состоит в том, чтобы отдать некий товар или предмет в обмен на другой товар или деньги. В случае с подделкой денег то, что отдается под видом подлинного, — это не предмет или товар, а сами деньги. Этот особый случай мошенничества представляет собой кражу, точно так же, как и мошенничество в целом.Однако с подделкой денег возникают некоторые осложнения.

Последствия подделки денег полностью зависят от того, выявляется ли факт подделки. Если да, то имеет место прямое воровство. Если подделка денег выявлена до того, как фальшивомонетчик передаст их первому получателю, его поймают с поличным, и факта подделки не произойдет (точка 1 на приведенной диаграмме).

Если подделка денег выявляется после того, как деньги переданы первому получателю, но до того, как он успел передать их далее (точка 2 на диаграмме), то подделка сводится к краже у первого получателя. Г-н Б отдает подлинный товар или услугу в обмен на кусок бумаги, который оказывается подделанным и ничего не стоит. Кусок бумаги уничтожается, и у первого получателя не остается ничего.

Если фальшивка выявляется после того, как первый получатель передал ее дальше (не зная об этом) второму получателю, но до того, как второй получатель смог передать ее третьему, то убыток несет второй получатель (точка 3).

Выявление подделки в разные моменты времени:

Второй получатель несет убыток, потому что он дал первому получателю что-то ценное и не получил ничего взамен. Если он сумеет найти первого получателя, то проблема того, кто несет убыток, осложняется еще и тем, что первый получатель ни в чем не виноват.

Возможно, убыток необходимо поделить между двумя получателями. Конечно, если удастся найти того, кто самым первым расплатился фальшивыми деньгами, и заставить его компенсировать потери, то никакого убытка не будет, потому что по сути факт подделки не будет иметь места. Но если после того, как оплата состоялась, найти никого из предыдущих участников цепочки нельзя, то получатель, обнаруживший у себя поддельные деньги, несет все издержки независимо от того, сколько раз они переходили из рук в руки.

Если факт подделки так и не выявляется, то ситуация становится радикально иной. Потери, связанные с подделкой, несет не один отдельный индивид, а общество в целом, причем довольно сложным образом. Потери не проявляются немедленно, потому что нет одного получателя, который теряет стоимость товара, отданного в обмен на фальшивые деньги.

И все же очевидно, что потери есть, — фальшивомонетчик приобрел нечто, обладающее стоимостью, никак не возместив это остальному обществу. Поскольку в любой момент времени в обществе так много товаров, а фальшивомонетчик получил часть из них путем мошенничества, должны быть другие члены общества, которые понесли потери.

Распространение потерь в обществе определяется повышением цен, вызванным дополнительными (фальшивыми) деньгами, находящимися в обращении. То, что цены повысятся в ответ на деятельность фальшивомонетчиков, давно известно, — ведь подделка увеличивает количество денег в обращении, а количество товаров и услуг останется прежним.

Цены не поднимутся все в один момент, но они и не будут расти равномерно, постоянно. Скорее всего, цены будут подниматься волнами, как вода в бассейне в ответ на падение камня, нарушившего равновесие. Сначала они пойдут вверх в той отрасли или сфере, к которой относится первый получатель фальшивых денег. Цены повысятся, потому что фальшивые деньги, потраченные в отрасли, являются «дополнительными», т.е. в отсутствие подделки они не были бы потрачены.

При этом первый получатель выигрывает. Он получил деньги, которые не появились бы, не будучи подделанными, и он может потратить эти дополнительные деньги там, где цены еще не поднялись. Первый получатель выигрывает эту разницу (она может быть значительной, хотя никоим образом не сопоставимой с выгодой фальшивомонетчика).

Второй получатель также выигрывает, как и все остальные получатели в начале распространяющейся волны. Все эти люди получают новые деньги до того, как фальшивки, попадая в оборот, толкают цены вверх.

Однако со временем появится получатель поддельных денег, который выйдет в ноль. Он получит деньги, когда еще сохранится возможность потратить часть из них там, где пока не произошло вызванного фальшивками повышения цен. Если он тратит свои деньги в сфере, не испытавшей скачка цен, он немного выиграет от инфляции, если нет — проиграет. В среднем люди на этой стадии денежной экспансии не получат особых выгод и не понесут особых потерь от подделки денег.

Люди, получающие фальшивые деньги после этой стадии, несут издержки расширения денежной массы. Прежде чем они получат дополнительные деньги, цены уже поднимутся. Когда под делки наконец дойдут до них, они уже понесут чистые потери. Есть некоторые группы людей (например, вдовы и пенсионеры), которые всегда теряют от подделки денег, потому что в процессе распространения инфляции, вызванной фальшивками, доходы этих людей остаются фиксированными.

Если все это так, то как же можно считать фальшивомонетчика героем? Основной результат выявляющейся в конце концов подделки — это обман человека, которого «оставили с носом». Основной результат не выявленной подделки — это инфляция, которая в конечном счете вредит многим из нас. Учитывая это, довольно странно называть фальшивомонетчика героем.

Основание называть героем обычного частного фальшивомонетчика заключается в том, чт.е. действующий первоначальный фальшивомонетчик и что деньги, подделываемые частным фальшивомонетчиком, не являются легитимными деньгами; на самом деле они сами — подделка. Одно дело говорить, что воровством является подделка подлинных денег; и совсем другое — что им является подделка поддельных денег!

Эту мысль можно пояснить аналогией. Брать чужую законную собственность — это воровство, и потому не имеет под собой оснований. Но такой запрет не действует применительно к собственности, на которую у вора нет законных прав (т.е. к украденной). Действительно, такие действия даже необязательно называть воровством. Другими словами, действие, которое на первый взгляд идентично воровству, не является неправомерным, если у жертвы нет законных прав на изъятые вещи. Если В украдет что-то у А, а С украдет это у В, то нельзя считать С виновным в краже. (Для простоты предположим, что С не может найти первоначального владельца А.) Принудительная передача товаров противоправна, только если первоначальный владелец является полноправным; в противном случае в этом нет ничего предосудительного.

Аналогично, из факта неправомерности подделки подлинных денег не следует незаконность подделки подделъных денег. Если обосновать утверждение о том, что подделка поддельных денег не является неправомерной и что «первоначальные» деньги — это подделка, то мы тем самым покажем, что частный фальшивомонетчик не виновен ни в каких преступлениях и, возможно, его следует считать героем.

Утверждение, что подделка фальшивых денег сама по себе не является неправомерной, основано на представлении о том, что это по форме идентично краже у вора. В исходном словарном определении подделки говорилось о «производстве без прав» и о том, чтобы «выдавать фальшивую копию за подлинную или оригинальную». Но если копируется подделка, то фальшивая копия не выдается за подлинную. Изготовитель подделки всего лишь передает еще одну фальшивую копию. И если производство без прав означает выдавать что-то за подлинное, то наш фальшивомонетчик не занимается этим, потому что не выдает ничего за подлинник, — он всего лишь пытается распространить свою работу как копию подделки. Государство занимается подделкой реальных денег - золота и серебра.

Деньги, которые подделывает фальшивомонетчик, сами по себе являются поддельными. Они изготовлены не частным фальшивомонетчиком, а государством.

Это серьезное обвинение, которыми обычно не разбрасываются. Как бы непривлекательно это ни выглядело, но факт остается фактом: государство повсеместно занимается подделкой реальных денег — золота и серебра. После этого практически все государства запрещают использовать реальные деньги, разрешая только оборот фабрикуемых ими подделок. Это эквивалентно тому, что частный фальшивомонетчик не просто копирует деньги в обороте, но препятствует обороту «легальных» денег.

Рассмотрим денежную систему до того, как в нее глубоко проникло государство. Золото и серебро (и представляющие их бумажные сертификаты) были средством обращения. Государство не могло просто вторгнуться в эту систему и навязать свои «декретные» деньги — не обеспеченные золотом или серебром (fiat currency). Это деньги, основанные на принуждении со стороны императоров, королей и президентов, а не на добровольных решениях людей.

Люди не стали бы принимать их в качестве денег и ради них добровольно отказываться от заработанного тяжким трудом. Поэтому государство действовало постепенно в своем стремлении захватить контроль над денежной системой.

При золотом стандарте частные монетные дворы превращали золотые слитки в монеты. Вес этих монет удостоверялся частными монетными дворами, чья репутация относительно точности и неподкупности была их основным активом. Первым шагом государства стал захват монопольного контроля над монетными дворами, провозглашение того, что чеканка монеты — это право суверена и что частным монетным дворам нельзя доверять столь важную задачу. Таким образом государство национализировало монетные дворы.

Следующим шагом стала порча монеты (debasement). После того как на монету наносился портрет монарха, чтобы гарантировать вес и качество, монеты подвергались «выпотеванию» (т.е. чеканились с номинальным весом выше реального). Именно так и началось государственное фальшивомонетничество.

Третьим шагом стало принятие законов об узаконенном средстве платежа. Эти законы требовали, чтобы деньги обменивались и подсчитывались по своей номинальной стоимости и ни по какой другой (например, по весу). Монета номиналом 10 золотых унций могла быть законно использована для оплаты долга в 10 золотых унций, хотя реально весила лишь 8 золотых унций. Протесты кредиторов судебная система суверена игнорировала, основываясь на законах о легальном платежном средстве. Задача этих законов состояла в том, чтобы гарантировать прием денег, подделанных государством.

Государство вскоре обнаружило, что это все мелочи. На «выпотевание» монет существовали ограничения. Даже постепенная замена полновесных монет (содержание золота в которых равнялось номинальной стоимости) номинальными (которые как металл практически не имели стоимости) все равно не приносила достаточного дохода. Даже если бы государство отбирало 100 процентов стоимости монеты, то стоимость всех монет, вместе взятых, была ограниченна. И государство избрало курс действий, обладавший гораздо большим потенциалом для подделывания.

Был сделан четвертый шаг[18]. Государство прекратило просто менять золотые монеты на номинальные и начало создавать денежные знаки, номинал которых превышал весь объем принадлежащего государству золота. Ни стоимость золота в монетах, ни стоимость золота в слитках, ни даже стоимость золота в земле больше не ограничивали масштаб государственных подделок.

Эта инновация привела государственные подделки на пятую стадию, или первую «цивилизованную» стадию. «Гринбеки», долларовые банкноты, теперь можно было создавать без видимых ограничений. Печатные прессы были разогнаны до высоких скоростей. Инфляция, вызванная подделкой денег на государственном уровне, начала распространяться по современному миру.

Шестой шаг еще больше подстегнул государственные расходы. Подделка бумажных денег, начавшаяся на пятой стадии, стала «шагом вперед» по сравнению с подделкой монет, но перспектива захвата банков и денег на чековых книжках требовала большего. В зависимости от резервных требований к банкам банковская система могла расширять денежную массу во много раз с помощью хорошо известного «эффекта мультипликатора». Во всех растущих экономиках бумажные деньги по сумме обгоняют монеты, а объем средств на депозитах обгоняет количество бумажных денег. Так захват банков (а также монополии на выпуск монет и бумажных денег) открыл новые горизонты для государств- фальшивомонетчиков.

Снова прикрываясь тем, что свободному рынку якобы нельзя доверять, государство приняло закон о создании Центрального банка, а затем Федеральной резервной системы. Центральному банку была предоставлена монополия на выпуск банкнот, а также кредитно- денежные инструменты (операции на открытом рынке, установление учетной ставки, кредиты банкам), чтобы поддерживать всю банковскую систему в гармоничном состоянии фальшивомонетничества.

Главный аргумент государства состоял в том, что так называемые свободные, или спекулятивные, банки, находившиеся в основном в труднодоступных районах Среднего Запада, небрежно относились к обеспечению своих банкнот. В основном это обвинение было справедливо. Однако причины этого, истоки которых связаны с войной 1812 года, весьма характерны. Во время этой войны банки Новой Англии были самыми устойчивыми в стране. Новая Англия также относилась к тем Районам страны, которые в наибольшей степени выступали против войны. Поэтому центральное правительство было вынуждено заимствовать у банков Среднего Запада, выпускавших банкноты в количестве куда большем, нежели их запасы золота.

(Государство без всяких оснований претендовало на обязанность поддерживать финансовую стабильность банков, но изменило своему слову.) Государство расходовало большую часть этих денег (в форме банкнот) в Новой Англии. Когда эти банки предъявили средне- западные банкноты к погашению, то государство, еще дальше уклоняясь от провозглашенных им же самим обязанностей, объявило «банковские каникулы» и разрешило «свободным» банкам не выполнять свои обязательства в течение нескольких лет.

Дальнейшая бурная политика, проводившаяся этими банками впоследствии, принесла им дурную репутацию и дала государству основание вмешаться. Таким образом, само государство поощряло частные банки к производству фальшивых денег.

На этой стадии развития, как говорится, в мази была только одна муха — которая и привела государство к седьмому шагу. Одни страны участвовали в производстве фальшивок и создании инфляции более активно, чем другие. Но когда в одной стране инфляция, вызванная поддельными деньгами, выше, чем в других, эта страна оказывается впутанной в трудности с платежным балансом. Если правительство государства А подделывает деньги более быстрыми темпами, чем правительство государства В, в государстве А цены будут расти быстрее, чем в В. Государству А будет легче покупать у В и труднее — продавать ему, так что импорт государства А (то, что оно покупает) превысит его экспорт (то, что оно продает). Непосредственным результатом дисбаланса между импортом и экспортом станет переток золота от А к В для оплаты этого превышения. Но поскольку количество золота ограничено, это не может продолжаться без конца.

Есть несколько вариантов действий. Правительство А может ввести налог на импорт (тариф), или же правительство В может ввести налог на экспорт. Обе страны могут установить квоты, запрещающие торговлю сверх некоторого предела. Государство А может девальвировать свою валюту, что облегчит ей экспорт и затруднит импорт. Или же государство В может ревальвировать свою валюту с противоположными эффектами.

С каждым из этих вариантов связаны свои проблемы. Тарифы и квоты мешают торговле, специализации и международному разделению труда. Девальвации и ревальвации нарушают работу системы международной торговли, на создание которой мир потратил так много времени. Кроме того, они не решают проблему дисбаланса, и валютные кризисы неизбежно возникают вновь и вновь, когда происходят изменения в относительной стоимости различных мировых валют.

Мир сейчас находится на стадии этого седьмого шага, поэтому трудно проследить его завершение. Впрочем, отмечаются две тенденции. Первая — проведение всемирной конференции по кредитно-денежным вопросам, примером которой является Бреттон-Вудс. На конференциях такого рода ведущие фальшивомонетчики-инфляционисты собираются, чтобы обсудить возможные средства от последствий их деятельности (хотя, конечно, они не формулируют свою роль таким образом).

Обычно они обсуждают возможность принятия некого варианта системы центрального банка, действующей в США, для использования во всемирном масштабе. Были предложения создать международный эквивалент Нашей Федеральной резервной системы. Сильный мировой банк подобного типа имел бы примерно такую же власть над всем миром, что и национальный банк—над своей страной. Он мог бы заставить все банки инфлировать в унисон и направлять инфляцию так, чтобы никто кроме него не мог заниматься созданием фальшивых денег. Однако каждый национальный центр фальшивомонетчиков до сих пор ревностно защищал свою власть, и поэтому такой всемирный центральный банк до сих пор не создан.

Альтернативой, которую популяризирует Милтон Фридман из Чикагского университета, является система «гибких обменных курсов». Она функционирует таким образом: как только цены или стоимость валют двух стран перестают соответствовать друг другу, происходит автоматическая корректировка, т.е. курсы валют разных стран друг к другу могут меняться. Это существенно отличает систему от соглашений, достигнутых на предшествующих мировых конференциях по кредитно-денежным проблемам, согласно которым цены валют фиксированы по отношению друг к другу.

Если при системе гибких курсов инфляция в стране А растет быстрее, чем в стране В, то появится относительное избыточное предложение валюты страны А, что приведет к снижению ее цены, отказу от импорта, повышению привлекательности экспорта.

Колоссальным преимуществом системы гибких обменных курсов по сравнению с системой фиксированных курсов является то, что она автоматическая. Поэтому удается избежать кризисов, которые в системе фиксированных курсов будут случаться каждый раз при изменении цен валют по отношению друг к другу.

И все же обе эти системы представляют собой искусственные попытки подавления негативных последствий государственных схем, основанных на фальшивых деньгах и инфляции. Поэтому ни одной из них отдать предпочтение нельзя.

Парадоксально, но негативные последствия — это хорошо. Боль в теле может служить предупреждением о более серьезных заболеваниях и потому полезна. Так же и проблемы с платежным балансом могут быть сигналом угрозы международной инфляции. Попытки сгладить эти трудности с помощью гибких обменных курсов оставляют мировую экономику открытой для разрушительного действия инфляции. Для мировой экономики в целом и для каждой отдельной страны в отдельности было бы гораздо лучше, если бы правительства не изобретали способы продолжать изготовление фальшивых денег и вытекающую из этого инфляцию, а полностью отказались от такой политики.

В этой связи нельзя не помечтать об агентах казначейства, людях «Т» из современных телесериалов. Посвятившие себя борьбе с фальшивомонетчиками, одетые в лучшем стиле «ФБР сегодня», они представляют собой ядро «неподкупных» (ха-ха!), жестких правоохранителей. На телевидении их приключения обычно начинаются с кадров, показывающих, как они спускаются по ступеням здания казначейства. Если бы они развернулись, поднялись по лестнице, вернулись в офисы своего начальства и арестовали его, то они накрыли бы крупнейшую банду фальшивомонетчиков, которую мир когда-либо знал.

Если же утверждать, что частный фальшивомонетчик — герой, то к понятию героизма необходимо применить три критерия. Героический акт должен: не нарушать прав невинных людей; приносить большую пользу для большого количества людей; быть связанным со значительным личным риском.

Относительно третьего критерия сомнений быть не может. Частные фальшивомонетчики действуют с большим личным риском. Государство объявило их деятельность вне закона. Министерство финансов тратит значительные суммы на их поимку. Государство стоит наготове, чтобы преследовать любого обвиненного в подделке и посадить в тюрьму тех, кого признают виновными. Невозможно усомниться в том, что критерий риска обеспечен с большим запасом.

Более того, очевидно, что деятельность частных фальшивомонетчиков приносит пользу обществу. Если бы эту деятельность разрешили, то негосударственная подделка денег положила бы конец государственной системе подделки. Повышение активности частных фальшивомонетчиков означает симметричное снижение активности государственной системы. И это веский аргумент в пользу частных фальшивомонетчиков. (Конечно, частная подделка денег неправомерна, и потому защищать ее нельзя. Тем не менее интересно рассмотреть следствия экономической теории.)

Можно возразить, что если частные фальшивомонетчики получат власть и заменят правительство, то положение людей не улучшится. Конечно, это так. Однако важно то, что частные фальшивомонетчики второразрядны по масштабам и такими останутся, вне сомнений. Это не более чем мелкая проблема. Именно это обстоятельство противостоит аргументации в пользу частных фальшивомонетчиков. Они не представляют угрозы людям, потому что недостаточно сильны для этого и не имеют возможности усилиться.

Эффект от их деятельности — противодействие огромному злу, фальшивомонетчику-государству. Это выгодно большому количеству людей. Хотя отдельные индивиды могут понести потери от этой деятельности, в итоге деятельность частного фальшивомонетчика влечет за собой больше пользы, чем вреда. Их деятельность — не мошенничество (являющееся аморальным), потому что они не стремятся выдать поддельные деньги за настоящие.

Скряга так и не оправился от атаки Чарльза Диккенса в его «Рождественской песне». Хотя скряга подвергался суровой критике и до Диккенса, изображение Эбенезера Скруджа стало исчерпывающим и вошло в фольклор нашего времени. Действительно, это отношение присутствует даже в учебниках по экономике для новичков. В них скрягу порицают и обвиняют в безработице, изменениях бизнес-цикла, экономических депрессиях и спадах. На печально известном «парадоксе сбережений» молодых студентов-экономистов учат, что хотя сбережения могут быть разумными для индивида или семьи, они могут оказаться неоправданными экономики в целом. Доминирующая кейнсианская доктрина утверждает, что чем больше в экономике делается сбережений, тем меньше расходуется на потребление, а чем меньше расходуется на потребление, тем меньше создается рабочих мест.

Настало время положить конец всем этим недоразумениям. Сбережения приносят многочисленные и разнообразные выгоды. С того момента, когда первый пещерный человек сохранил семена кукурузы для будущих посевов, человечество в огромном долгу перед мешочниками, скрягами и просто бережливыми людьми. Именно этим людям, которые отказались сразу израсходовать все свое богатство и предпочли сберечь его для голодных времен, мы обязаны капитальным оборудованием, позволяющим нам претендовать на цивилизованный уровень жизни.

Конечно, такие люди становились богаче своих собратьев, и этим, возможно, завоевали враждебность с их стороны. Может быть, весь процесс сбережения и накопления получил дурную славу вместе с теми, кто сберегал. Однако враждебность эта незаслуженна, поскольку заработная плата масс тесно связана с темпом аккумулирования сбережений.Например, есть множество причин того, почему американский рабочий зарабатывает больше, чем, скажем, его боливийский коллега. Важную роль в этом играют образование, состояние здоровья и мотивация, но главный вклад в различие заработной платы вносит большее количество капитала, накопленное американскими работодателями по сравнению с боливийцами. И это не исключение. На протяжении всей истории сбережения играли ключевую роль в достижении более высокого уровня жизни, чем у дикарей.

Можно возразить: между сбережением (считающимся продуктивным в процессе накопления капитала) и скряжничеством (отказом от части потребительских расходов) есть разница. Тот, кто сберегает, направляет свои средства в производство, где они приносят пользу. Деньги, просто исключенные из потребления, никакой пользы не приносят.

Принято считать, что скряга сокращает количество денег, получаемых торговцами, вынуждая их увольнять работников и сокращать заказы у оптовиков. Оптовики, в свою очередь, вынуждены сокращать штат и заказы у крупных оптовиков. Под влиянием скряг весь процесс будет повторяться по всей производственной цепочке. Увольнение работников означает, что они будут вынуждены меньше тратить на свое потребление, и это еще больше осложнит ситуацию. Таким образом, скряжничество представляют как абсолютно бесплодное и разрушительное явление.

Аргументация вполне убедительна, за исключением одного момента. Рассуждение, проведенное в кейн- сианском духе, не учитывает возможности изменения Цен. Прежде чем розничный торговец начнет увольнять работников и сокращать заказы из-за непроданных товаров, он попытается снизить цены. Он проведет распродажу или применит какой-либо прием, эквивалентный снижению цены. Если его проблемы не связаны с непродаваемостью товаров, этого будет достаточно, чтобы положить конец порочному кругу безработицы и Депрессии. Как это выглядит?

Не пуская деньги на потребительский рынок и не Делая их доступными для приобретения капитального оборудования, скряга сокращает количество денег в обращении. Объем имеющихся товаров и услуг остается прежним. Поскольку в любой экономике одним из главных факторов, определяющих цену, является количество денег и количество товаров и услуг, скряге удается понизить уровень цен.

Рассмотрим упрощенную модель, в которой со всей массой долларов соотнесены все имеющиеся товары и услуги. Чем меньше количество долларов, тем выше покупательная способность каждого отдельного доллара. Поскольку скряжничество снижает количество денег в обращении, а при прочих равных условиях сокращение денежной массы ведет к снижению цен, очевидно, что скряжничество снижает цены.

В понижении уровня цен нет ничего плохого. Наоборот: все остальные люди, не скряги, выигрывают от удешевления товаров и услуг.

Понижение цен не является и причиной депрессий. Действительно, в одной из наших наиболее успешных машиностроительных отраслей динамика цен демонстрировала сильную тенденцию к понижению. Когда начиналось производство автомобилей, телевизоров и компьютеров, их цены выходили далеко за границы возможного для среднего потребителя. Однако техническая эффективность успешно привела к понижению цен до того уровня, когда эти товары стали доступны массе потребителей.

Излишне говорить, что такое снижение цен не привело ни к депрессии, ни к рецессии. Действительно, от такого тренда страдают только те бизнесмены, которые следуют кейнсианской теории и не снижают цены при падении спроса. Однако они не порождают распространяющуюся депрессию, вопреки утверждению самих кейнсианцев, а лишь успешно движутся к банкротству. Для остальных бизнес продолжается не хуже, чем прежде — но при более низком уровне цен. Так что причина депрессии в чем-то ином[19].

Аналогично нет смысла возражать против скряжничества на основании того, что оно разрушительно и постоянно вынуждает экономику адаптироваться. Даже если это так, то это не вина скряжничества, поскольку свободный рынок — это и есть институт корректировки и согласования разнородных, постоянно изменяющихся вкусов. Для критики скряжничества на этом основании пришлось бы критиковать и перемены стиля в одежде, поскольку они требуют от рынка постоянного приспособления. Скряжничество — это даже не особенно разрушительный процесс, потому что на каждого скрягу, складывающего деньги в матрас, есть множество наследников, вынимающих их оттуда. Так было всегда, вряд ли это резко изменится.

Запас денег у скряги бесплоден, потому что не приносит процентов, в отличие от денег, помещенных в банк. Это утверждение также не заслуживает внимания. Можно ли считать деньги, которые лежат у индивида в бумажнике, стерильными, потому что они не приносят процентов? Люди добровольно воздерживаются от получения процентов, предпочитая хранить деньги в виде наличности. С нашей точки зрения, эти деньги могут быть бесполезными, но с их точки зрения, они уж точно не бесполезны.

Скряге его деньги могут быть нужны не для того, чтобы тратить их потом, и не для того, чтобы покрывать разрыв между расходами и доходами, а скорее для того, чтобы просто испытывать радость от обладания наличными. Как экономист, образованный в соответствии с традицией максимизации полезности, может характеризовать радость как нечто бесплодное? Любителей искусства, которые копят редкие картины и скульптуры, нельзя назвать участвующими в бесплодном предприятии. Владельцев собак и кошек, которые держат их исключительно для удовольствия, а не для инвестиций, нельзя назвать занимающимися бесполезным делом. У людей разные вкусы: что бесплодно для одного, совсем не бесплодно для другого.

Накопление скрягой больших сумм наличных можно считать только героизмом. Это приводит к снижению уровня цен, от этого мы выигрываем. Деньги, которые у нас есть и которые мы хотим потратить, становятся более ценными, позволяя купить больше за ту же самую сумму. Скряга не только не вредит обществу, а наоборот, приносит ему пользу, увеличивая нашу покупательную способность каждый раз, когда запасает какие-то деньги.

Наследников и наследниц обычно изображают как безответственных, праздных, ленивых людей, которые наслаждаются жизнью в роскоши, не заработанной ими. Возможно, это точная характеристика многих из них, но она нисколько не уменьшает героической роли наследника.

Наследство — это просто форма подарка, который дарят после смерти. Подобно подаркам, которые дарят на рождение, в день рождения, на свадьбы, годовщины и праздники, его можно определить как добровольную передачу средств от одной стороны к другой. Поэтому невозможно выступать против наследства и в то же самое время соглашаться с наличием других типов подарков.

Однако многие поступают именно так. Их «противонаследственные» настроения усиливаются благодаря изображению воров, передающих своим детям неправедно нажитые состояния. Они видят, как члены правящего класса накапливают состояния не путем честной торговли, а с помощью государственных субсидий, тарифов и лицензионных ограничений, и передают накопленное следующим поколениям. Безусловно, это должно быть. Однако невозможно уничтожить наследование, если не будут уничтожены все остальные типы подарков. Этого нельзя добиться с помощью 100-процентного налога на наследование, который часто предлагают как средство борьбы с наследованием. Если разрешить другие типы подарков, то налог можно легко обойти. Деньги и собственность можно легко передать как подарки на день рождения, Рождество и т.п. Родители даже могут передать подарки своим детям в доверительное управление с тем, чтобы дети получили их в свой первый же день рождения после смерти родителя.

Решение проблемы незаконно нажитого богатства у «белых воротничков» или кого-то другого заключается не в том, чтобы помешать следующему поколению получить нечестно нажитые деньги, а в том, чтобы прежде всего исключить возможность сохранить их. Внимание необходимо сконцентрировать на поиске незаконной собственности и ее возвращении жертве.

Будем ли мы доказывать, что 100-процентный налог на наследование — это политика «второго наилучшего»? Получается, раз у нас нет власти лишить преступников их незаконно нажитых доходов, то необходимо постараться лишить их возможности передать состояние своим детям? Здесь возникает противоречие. Если власти не хватает для того, чтобы отдать преступников под суд (поскольку бандиты в белых воротничках контролируют судебную систему), то ее уж точно не хватит на введение 100-процентного налога на наследование.

Действительно, если даже ввести такой налог и обеспечить его сбор, то тоска по эгалитаризму (уравниловке), которая очень оживляет все подобные предложения, останется неудовлетворенной. Истинный эгалитаризм означает не только равное распределение денег, но и равное распределение неденежных активов. Как эгалитаристы исправят неравенство между зрячими и слепыми, талантливыми в музыке и бесталанными, красивыми и некрасивыми, одаренными и бездарными? Как быть с неравенством между теми, у кого веселый характер, и теми, кто склонен к меланхолии? Как эгалитаристы их уравняют? Можно ли брать деньги у тех, у кого «слишком много счастья», и отдавать их в качестве компенсации тем, у кого его «слишком мало»? Сколько стоит веселый характер? Будет ли 10 долл. в год соответствовать пяти единицам счастья?

Смехотворность такой позиции может привести эгалитаристов к принятию политики «второго наилучшего», подобной той, которую использовал диктатор в рассказе «Гаррисон Бержерон» из книги Курта Воннегута «Добро пожаловать в обезьянник»[20]. Там сильных людей заставляли носить тяжести, чтобы свести их на уровень остальных; людей с музыкальными склонностями заставляли носить наушники, издававшие очень громкие звуки пропорционально музыкальному таланту. Вот к чему приводит стремление к эгалитаризму. Уничтожение наследования — лишь первый шаг.

Именно наследник и институт наследства стоит между цивилизацией в известном нам виде и миром, в котором никакому таланту или счастью не позволено нарушать равенство. Если индивидуальность и цивилизация имеют какую-то ценность, то наследника следует поместить на пьедестал, которого он полностью заслуживает.

С библейских времен, когда ростовщики были изгнаны из храма, их презирали, критиковали, поносили, преследовали и рисовали в карикатурах. Шекспир в «Венецианском купце» изобразил ростовщика евреем, который суетится вокруг, пытаясь добыть свой «фунт плоти». В фильме «Ростовщик» он является предметом отвращения.

Однако ростовщика (он же мироед и кровопийца) осудили незаслуженно. Ростовщики остаются крайне непопулярными, хотя они оказывают необходимые и важные услуги.

Деньги дают и берут в долг потому, что у людей различается структура временных предпочтений (т.е. соотношение, в котором они готовы обменивать имеющиеся деньги на те, которые будут получены в будущем).

Г-н А может стремиться получить деньги прямо сейчас и не заботиться о том, сколько он получит в будущем. Он готов отказаться от 200 долл. в следующем году для того, чтобы иметь 100 долл. сейчас. У него высокий уровень временных предпочтений.

На другом краю спектра находятся люди с очень низким уровнем временных предпочтений. Для них «деньги в будущем» почти так же важны, как и «деньги в настоящем». В отличие от г-на А, которого гораздо больше волнуют деньги сегодня, чем деньги в будущем, г-н В не откажется от крупной суммы денег в будущем ради наличных сегодня.

Следует отметить, что отрицательных временных предпочтений, т.е. предпочтений в пользу денег в будущем над сегодняшними, не существует. Это было бы равносильно утверждению, что существуют предпочтения, при которых отдают 100 долл. сегодня ради 95 долл. в будущем. Это нерационально, если только не действуют какие-то другие условия, помимо временных предпочтений.

Например, человек может хотеть приобрести защиту для денег, которые не находятся в безопасности сейчас, но будут в безопасности через год. Или же он может захотеть посмаковать десерт и отложить потребление до после ужина. «Десерт перед обедом» будет считаться другим благом, нежели «десерт после обеда», независимо от того, насколько похожи два блага с физической точки зрения. Поэтому нет предпочтений в пользу товара в будущем по сравнению с тем же товаром в настоящем.

Хотя это и необязательно происходит именно так, люди с высоким уровнем временных предпочтений (г-н А) обычно становятся чистыми заемщиками, а люди с низким уровнем — кредиторами.

Например, для г-на А естественно занимать деньги у г-на В. Г-н А готов отказаться от 2000 долл. через год ради 100 долл. сейчас, а г-н В будет готов одолжить 100 долл. сейчас, если через год он получит хотя бы 102 долл. Если они договорятся о том, что через год будет уплачено 150 долл. при сегодняшнем займе 100 долл., выигрывают оба.

Г-н А получит разницу между 200 долл., которые он был готов заплатить за 100 долл. сейчас, и 150 долл., которые ему реально придется заплатить. Таким образом, он выиграет 50 долл.

Г-н В выгадает разницу между 150 долл., которые он реально получит, и 102 долл., на которые он был готов согласиться через год, отдав 100 долл. сегодня. Таким образом, он выиграет 48 долл.

Поскольку ростовщичество это торговля, как и в любой другой торговле, обе стороны должны выигрывать, иначе они откажутся сотрудничать.

Ростовщика можно определить как человека, который дает в долг свои собственные или чужие деньги. В последнем случае он выступает в качестве посредника между кредитором и заемщиком. В обоих случаях он честен настолько же, насколько и любой другой бизнесмен. Он никого не принуждает вести бизнес с ним и не подвергается принуждению сам.

Конечно, бывают нечестные ростовщики — так же, как бывают нечестные люди в любых профессиях. Однако нет ничего нечестного или заслуживающего порицания в том, чтобы давать деньги в долг.

Некоторые варианты критики этой точки зрения заслуживают дальнейшего изучения. Рассмотрим их.

1. «Ростовщичество имеет дурную репутацию потому, что оно часто сопровождается насилием. Заемщиков (или жертв), которые не могут платить по долгам, часто находят убитыми — и обычно это делают ростовщики».

В этой связи заметим, что люди, занимающие деньги у ростовщиков, обычно подписывают контракты, полностью с ними соглашаясь. Человек едва ли является жертвой ростовщика, если соглашается погасить заем, а затем отказывается выполнять свои обязательства по контракту. Наоборот, это ростовщик — жертва заемщика.

Если заем выдан, но не погашен, то ситуация эквивалентна краже. Нет разницы между вором, который вламывается в офис ростовщика и похищает деньги, и человеком, который занимает их по контракту, а затем отказывается возвращать. В обоих случаях результат одинаков: кто-то завладевает не принадлежащими ему деньгами.

Убийство должника — это несправедливая и чрезмерная реакция, как и убийство вора. Главной причиной того, почему ростовщики берут закон в свои руки и не колеблясь используют насильственные методы, вплоть до убийства, является контроль преступного мира над ростовщичеством.

Однако этот контроль возник почти по требованию общественности! Когда суды отказываются принуждать должников выплачивать законные долги и запрещают давать деньги в долг под большой процент, на сцену выходит преступный мир.

Каждый раз, когда государство запрещает товар, на который существуют потребители, будь то виски, наркотики, азартные игры, проституция или займы под высокий процент, преступный мир входит в отрасль, которую боятся обслуживать законопослушные предприниматели. В виски, наркотиках, азартных играх, проституции или ростовщичестве нет ничего, что по сути своей преступно. То, что эти сферы начинают ассоциироваться с бандитскими методами, связано исключительно с законодательным запретом.

2. «Деньги бесплодны и сами по себе ничего не производят. Поэтому взимание любых процентов за пользование ими — это эксплуатация. Ростовщики, взимающие аномально высокие проценты, входят в число главных эксплуататоров в экономике. Они полностью заслуживают то презрение, которым пользуются».

Помимо способности денег покупать товары и услуги получение денег раньше, а не позже позволяет избежать ожидания исполнения обязательства. Это способствует продуктивным инвестициям, которые в конце срока займа, даже после уплаты процентов, приносят больше товаров и услуг, чем имелось в начале.

А что касается «заоблачно высоких» процентных ставок, следует понимать, что на свободном рынке ставка процента определяется временными предпочтениями всех экономических агентов. Если ставка процента необычно высока, появятся силы, толкающие ее вниз.

Например, если ставка процента выше, чем временные предпочтения людей, заинтересованных в заемных средствах, то спрос на займы будет ниже предложения и процентная ставка должна будет пойти вниз. Если процентная ставка не показывает тенденции к снижению, это означает не то, что она слишком высока, а то, что только высокая ставка процента может уравновесить спрос на займы и соответствовать уровню временных предпочтений экономических агентов.

Критик высоких процентных ставок имеет в виду «справедливый» процент. Но «справедливой» процентной ставки или «справедливой» цены не существует. Это атавизм, пережиток Средневековья — эпохи, когда монахи обсуждали вопрос, сколько ангелов поместится на конце иглы.

Если доктрина «справедливой» ставки процента и имеет какой-то смысл, то он может заключаться только в том, что справедливая ставка — это та, которая взаимоприемлема для двух взрослых людей по их добровольному согласию. Это и есть рыночная ставка процента.

3. «Ростовщики мучают бедняков, взимая с них более высокий процент, чем с других заемщиков».

Распространен миф о том, что богатые составляют почти весь класс ростовщиков, а бедные — весь класс заемщиков. Однако это неверно. Становится человек чистым заемщиком или чистым кредитором, зависит от его нормы временных предпочтений, а не от его дохода.

Богатые корпорации, продающие облигации, являются заемщиками, потому что проданные облигации — это заемные деньги. Большинство богачей, владеющих недвижимостью или другой перезаложенной собственностью, почти наверняка чистые заемщики, а не чистые кредиторы. С другой стороны, каждая бедная вдова или пенсионер с небольшим банковским счетом являются ростовщиками.

Верно, что ростовщики берут с бедных более высокий процент, чем с остальных, но в такой формулировке это может ввести в заблуждение. Дело в том, что ростовщики взимают больший процент с индивидов, с которыми связан больший риск, т.е. с тех, которые с меньшей вероятностью выплатят долг — независимо от богатства.

Одним из способов сократить риск дефолта, а значит, и процентную ставку, является предоставление залога или реальной собственности, которую можно изъять, если долг не возвращен. У богатых людей больше возможностей предоставить залог под кредиты, чем у бедных людей, поэтому им займы дают под более низкий процент.В такой ситуации нет ничего предосудительного или уникального. Бедные люди платят больше за страховку от пожара, потому что их дома менее огнестойки, чем у богатых. С них взимают больше за медицинское обслуживание, потому что состояние здоровья у них хуже. Расходы на питание у бедных выше, потому что в их районах выше преступность, а она повышает издержки ведения бизнеса. Без всякого сомнения, это печально, но не связано со злым умыслом против бедных. Ростовщик, как и страховая компания и бакалейщик, стремится защитить свои инвестиции.

Представьте себе последствия закона, запрещающего ростовщичество, которое можно определить как взимание ставки процента сверх утвержденного законодателем уровня. Поскольку повышенный процент платят бедные, а не богатые, закон в первую очередь повлияет на них. В результате закон навредит бедным и принесет пользу богатым, если вообще их затронет.

Очевидно, такой закон может быть задуман, чтобы защитить бедных от высоких процентных ставок, но в реальности взять деньги в долг для них станет невозможно! Если ростовщику приходится выбирать между тем, одалживать деньги бедным по ставкам, которые он считает слишком низкими, или не одалживать им вообще, несложно понять, какой он сделает выбор.

Что ростовщик сделает с деньгами, которые он одолжил бы бедным, если бы не запрещающий это закон? Он будет финансировать исключительно богатых людей, для которых риск невозврата невысок. Это приведет к снижению процентных ставок для богатых: чем выше предложение блага на любом отдельном рынке, тем ниже его цена.

Мы обсуждаем вопрос не о том, справедливо или нет запрещать заоблачные процентные ставки, а о последствиях такого закона. И эти последствия печальны для бедных.

Нас донимают идеей о том, что жертвовать на благотворительность — святое дело. Это представляется добродетельным, приличным, хорошим, справедливым, почетным, альтруистичным и внушающим любовь. Точно так же отказ жертвовать встречают презрением, насмешками, недоверием и ужасом. Человек, отказывающийся жертвовать на благотворительность, считается парией.

Этот социологический императив поддерживают легионы нищих, сборщиков пожертвований, церковников и других «нуждающихся» групп. Нас уговаривают с церковных кафедр и из СМИ, кришнаиты и попрошайки, хиппи и дети из «Марша десятицентовиков», калеки, беспомощные, лишенные средств, падшие.

Жертвовать на благотворительность — это не зло само по себе. Когда это добровольное решение ответственных взрослых людей, оно не нарушает прав индивида. Однако в благотворительности есть угроза, и существуют убедительные причины отказаться от участия в ней. Кроме того, в моральной философии, на которой основана благотворительность, есть серьезные изъяны.

Один из главнейших изъянов благотворительности и одна из наиболее неоспоримых причин не участвовать в ней: благотворительность препятствует выживанию человеческого вида. В соответствии с дарвиновским принципом «выживает сильнейший» те организмы, которые наиболее способны к жизни в данных условиях, пройдут естественный отбор, продемонстрировав возможность доживать до возраста размножения и большую вероятность оставить потомство.

В долгосрочном периоде один из результатов этого — появление вида, представители которого обладают большей способностью выживать. Это не означает, что сильные уничтожают слабых одного за другим, как иногда утверждается. Это просто значит, что сильные будут успешнее слабых в размножении. Таким образом, наиболее способные размножаются, и вид процветает.

Некоторые утверждают, что закон естественного отбора неприменим к современной цивилизации. Критики указывают на искусственные почки, хирургические операции на открытом сердце, другие научные и медицинские достижения. На основании этого они утверждают, что закон выживания Дарвина заменен современной наукой. Люди с болезнями и генетическими отклонениями, которые в прошлом были обречены на раннюю смерть, сегодня выживают и производят потомство.

Однако это не подтверждает неприменимости закона Дарвина. Современные прорывы в науке не отменили этот закон, а лишь изменили конкретные случаи, к которым он применяется.

В прошлом больное сердце или плохие почки были несовместимы с выживанием человека. Однако с распространением современных достижений медицины проблемы со здоровьем все менее значимы как основания для естественного отбора.

Все более важной становится способность жить на перенаселенной планете. При этом выживанию будут противостоять аллергия на дым, чрезмерная склонность к спорам или воинственность. Подобные характеристики снижают способность человека дожить до взрослого состояния. Они сокращают шансы индивида на создание ситуаций (брак, наличие работы), в которых воспроизводство возможно. Если дарвиновским законам будет позволено действовать, эти негативные особенности будут пропадать. А вот распространение благотворительности означает, что эти вредные черты перейдут и на следующее поколение.

Благотворительность такого типа неоспоримо вредна. Однако когда она носит частный характер, ее масштаб ограничен своего рода дарвиновским законом, который применяется к дающим: они возлагают на себя часть причиняемого ими вреда.

Получается, будто невидимая рука Адама Смита приводит к сокращению пожертвований. Например, если родительская благотворительность приобретает форму «жалею розги и порчу ребенка», то часть вредных последствий такой благотворительности сказывается на родителях. Опасность оказаться на стороне избалованных детей — сдерживающий фактор для дающего.

Многие из родителей, которые поддерживали своих взрослых детей-хиппи в 1960-е годы, прекратили эту поддержку, когда сами пострадали от ее вредных последствий. Частная благотворительность также имеет встроенное ограничение, потому что любое частное состояние ограничено.

Государственная благотворительность угрожающе отличается. В ней все естественные барьеры практически отсутствуют. Очень редко бывает так, что государственная благотворительность сокращается из-за ее негативных последствий. Средства в распоряжении государства ограничены лишь его жаждой налогов и способностью взимать их с общества, которое не особенно стремится их отдать.

Подходящий пример — американская программа внешней помощи в 1950—1960-е годы. Правительство США платило фермерам за их продукцию по ценам выше рыночных. Это создавало гигантские излишки, на которые необходимо было выделять еще больше денег. Огромные количества этой продукции отправлялись в такие страны, как Индия, где национальное сельское хозяйство в результате субсидированного импорта было практически разрушено.

Ряд ученых отмечали и другие губительные результаты государственной благотворительности. Дж. Уильям Домхофф в книге «Высшие круги»[21] показывает, что такие меры благотворительности, как компенсация рабочим, коллективные договоры с работниками, пособия по безработице и программы социальной помощи, были начаты не защитниками бедных, как все считают, а богатыми.

Эти программы способствуют их собственным классовым интересам. Цель этой государственно- корпоративной системы благотворительности — не в перераспределении богатства от богатых к бедным, а в том, чтобы купить потенциальных лидеров бедных и привязать их к гегемонии правящего класса. При этом интеллектуалы должны были продолжать убеждать доверчивую публику, что государственная благотворительность идет им на пользу.

Аналогичным образом Пивен и Клоуард в книге «Регулирование бедных»[22] указывают, что благотворительность не помогает бедным, а подавляет их. При этом modus operandi (образ действия) — повышать социальные выплаты не в случае большой нужды, а во время социальных потрясений, и понижать их не в изобильные времена, а во времена общественного спокойствия. Таким образом, система социальной поддержки становится своего рода методом «хлеба и зрелищ» для контроля над массами.

Несмотря на эти проблемы, есть люди, которые рассматривают благотворительность благословенным занятием и считают взносы на нее моральным обязательством. Будь их воля, они сделали бы благотворительность обязательной.

Однако это уже была бы не благотворительность, поскольку само понятие определяется как добровольное пожертвование. Если индивида принуждают жертвовать, то он не благотворитель, а жертва грабежа.

Те, кто хочет сделать благотворительность обязательной невзирая на законы логики и лингвистики, видят проблему в наличии долга, обязательства, морального императива помогать менее удачливым. Все это опирается на предпосылку о том, что каждый из нас — «сторож брату своему».

Однако эта философия противоречит базовой предпосылке морали: у человека должна быть возможность поступать моральным образом. Если в разных географических точках есть два человека, которые отчаянно нуждаются в помощи Джона одновременно, он не сможет помочь обоим. Но ведь помочь обоим — часть морали «сторожа брату своему». Поэтому очевидно, что при самых наилучших намерениях Джон не может поступать морально. Если в соответствии с любой теорией этики благонамеренный человек не может быть моральным, то теория неверна.

Вторым базовым недостатком морали «сторожа брату своему» является то, что из нее логически вытекает призыв к абсолютному равенству доходов, осознают это ее приверженцы или нет. Как мы помним, эта мораль проповедует, что делиться с неимущими — моральное обязательство имущих. Адам, у которого есть 100 долл., делится с Ричардом, у которого только 5 долл., отдавая Ричарду 10 долл. Теперь у Адама остается 90 долл., а у Ричарда 15 долл. Можно подумать, что Адам последовал велению философии, требующей делиться. Но у Адама по-прежнему больше денег, чем у Ричарда. Если Адам хочет действовать морально, он должен будет снова поделиться с Ричардом. Этот процесс закончится только тогда, когда у Ричарда будет не меньше денег, чем у Адама.

Доктрина абсолютного равенства доходов, неизбежное следствие философии «сторожа брату своему», не допускает ни для кого благосостояния сверх жалких грошей, которые способен скопить самый беспомощный индивид. Поэтому такая философия находится в прямом и непримиримом противоречии с естественным стремлением улучшить свою судьбу. Те, кто верит в эту философию, разрываются между противоречивыми взглядами. Вполне естественно, что результатом является лицемерие.

Иначе как можно описать людей, которые претендуют на то, чтобы применять философию на практике и при этом иметь полные кладовые, телевизор, стерео- установку, автомобиль, драгоценности и недвижимость, в то время как во многих частях мира люди голодают? Они догматически подтверждают свою приверженность к равенству, но отрицают, что их изобильное благоденствие хоть как-то противоречит ему. Им необходим определенный уровень богатства и благосостояния, чтобы сохранять работу, позволяющую зарабатывать деньги и делиться с неимущими. Ясно, что «сторожу брата своего» необходимо поддерживать способность «сторожить» братьев. Философия «сторожа брату своему» не требует голодной смерти.

Получается, что благополучный «сторож» объясняет свое положение аналогично рабу, принадлежащему «рациональному» рабовладельцу: раб должен быть хотя бы минимально здоров и устроен, чтобы работать на хозяина.

Фактически благополучный «сторож брату своему» порабощает сам себя ради угнетенного, которому он помогает. Он накопил необходимую сумму, чтобы наилучшим образом служить своему собрату. Всем, что ему принадлежит, он пользуется только в пределах и единственно ради одной цели — повышения или поддержания своей экономической способности помогать менее благополучным.

Вполне возможно, что «сторож», живущий на чердаке, говорит правду, объясняя назначение своей собственности таким образом. Но как быть со средним человеком, который претендует на то, что исповедует мораль «сторожа брату своему», — государственным служащим с зарплатой 17 тыс. долл. в год, живущим в кооперативной квартире в Нью-Йорке? Вряд ли можно всерьез утверждать, что нажитая им собственность необходима, чтобы обеспечивать его продуктивность, особенно когда эту собственность можно продать за деньги, способные существенно помочь угнетенным.

Итак, жертвование на благотворительность не только не является благословенным деянием, но и может иметь вредные последствия. Кроме того, моральная теория, на которой основана благотворительность, запуталась в противоречиях и делает лицемерами тех людей, на которых это давит.

Представьте, если получится, проблемы девелопера, который пытается вытеснить разваливающийся городской квартал современным жилым комплексом с садами, бассейнами, балконами и прочими атрибутами комфортной жизни. Трудностей возникает множество, и часть из них связана с государством (законы о территориальном зонировании, лицензионные требования, взятки за утверждение архитектурных планов). Сегодня они широко распространены и являются большой помехой.

Однако иногда еще большую проблему представляет старый брюзга, который владеет самым ветхим домом в квартале и живет в нем. Он очень любит это строение и не соглашается его продавать ни за какую цену. Застройщик предлагает несообразные суммы денег, но тот твердо отказывается.

Несогласный, который может быть маленькой пожилой леди или неприятным ворчливым стариком, давно и активно защищает свое владение от посягательств строителей дорог, железнодорожных магнатов, добывающих компаний, проектов по возведению дамб и контролю за ирригацией. Действительно, на подобном сопротивлении построены сюжеты множества западных фильмов. Брюзга и его духовные соратники вдохновили принятие законодательства, делающего возможным отчуждение частной собственности. Их изображали как стойкий барьер на пути прогресса, с ногами, твердо вросшими в перекресток, и девизом — резким и вызывающим «нет».

Подобных случаев множество. Обычно говорят, что они представляют собой препятствие прогрессу и процветанию большинства. Однако этот популярный подход ошибочен. Брюзга, которого изображают как препятствие на пути прогресса, в действительности представляет собой одну из величайших надежд, когда- либо возникавших в ходе этого прогресса, — институт прав собственности. Нападки на него представляют собой скрытую атаку на саму концепцию частной собственности.

Если частная собственность имеет хоть какое-то значение, то владелец вправе принимать решения относительно использования своей собственности до тех пор, пока это не создает помех другим владельцам собственности и их правам на ее использование. В случае отчуждения, когда государство принуждает владельца отказаться от прав на собственность на условиях, которые он не может установить по своему усмотрению, права на частную собственность ограничиваются.

Есть два основных аргумента в пользу частной собственности — моральный и практический. Согласно моральному аргументу каждый человек является прежде всего полноправным владельцем самого себя и плодов своего труда. Это основано на принципе гомстединга (первоначального присвоения) или естественной власти. Каждый человек является естественным владельцем самого себя, потому что по природе вещей его воля контролирует его действия. Согласно этому принципу, каждый человек владеет сам собой и поэтому владеет тем, что производит, — теми элементами природы, которые ранее никому не принадлежали и которые в сочетании с его трудом преобразованы в полезные предметы.

Моральными путями для изменения прав собственности на эти единицы могут быть только добровольная торговля и добровольное дарение. Они соответствуют естественным правам первоначального владельца, поскольку это методы, с помощью которых право собственности переходит от одного человека к другому добровольно, в соответствии с волей собственника.

Предположим, что собственность, принадлежащая несогласному старому брюзге, была получена естественным путем в результате первоначального присвоения. В таком случае должен быть первоначальный владелец и должна иметь место добровольная продажа или дарение земли. Затем земля перешла во владение этого брюзги в результате неразрывной цепи добровольных событий, каждое из которых соответствует принципу гомстединга. Другими словами, его титул на землю легитимен.

Любая попытка отобрать у него эту землю без его согласия нарушает принцип гомстединга и поэтому аморальна. Это акт агрессии против ни в чем не повинной стороны.

Можно задать вопрос, не является ли эта земля краденой. В действительности большая часть земной поверхности соответствует этому критерию. Если есть доказательства, что земля украдена и что может быть найден другой индивид, являющийся полноправным владельцем или наследником, то необходимо соблюдать права собственности этого человека. Во всех прочих случаях полноправным владельцем необходимо считать реального владельца. Собственности де-факто достаточно, если владельцем является первоначальный пользователь или невозможно найти другого законного претендента.

Многие признают это, когда брюзга сопротивляется посягательствам частного бизнеса на его собственность. Очевидно, что один частный интерес не имеет права посягать на другой частный интерес. Когда же речь заходит о государстве, которое представлено законами об отчуждении частной собственности, ситуация, очевидно, иная: государство, по предположению, представляет всех граждан, и несогласный брюзга якобы препятствует прогрессу.

Однако во многих случаях, если не всегда, законы об отчуждении собственности используются в частных интересах. Множество городских программ переселения реализуются по пожеланиям частных университетов и больниц. Конфискация частной собственности с позиций законов об отчуждении ведется в интересах различных лобби и других групп давления.

В качестве примера можно привести конфискацию земли, на которой построен Центр актерского мастерства Линкольна в Нью-Йорке. Этот участок земли был изъят, чтобы уступить путь «высокой культуре». Людей принуждали продавать землю по ценам, которые государство было готово заплатить. Чью культуру обслуживает этот центр, станет очевидно каждому, кто прочитает список подписчиков Центра Линкольна. Это «Кто есть кто» в правящем классе.

Рассматривая второй набор аргументов в пользу прав частной собственности (т.е. практические аргументы), обратим внимание на один, который основан на концепции распорядителя. Утверждается, что частный распорядитель наилучшим образом позаботится о собственности, а кто контролирует объект собственности — уже неважно. Важно, чтобы вся собственность была частной, чтобы разные объекты собственности были четко разграничены и чтобы не допускалась принудительная или недобровольная передача собственности.

Если эти условия выполняются и поддерживаются условия свободного рынка (laissez faire), то те, кто плохо управляет собственностью, теряют прибыль, которую могли бы заработать, а те, кто делает это хорошо, имеют возможность накапливать средства. В итоге те, кто лучше справляется с этим, в конечном счете отвечают за возрастающий объем собственности, потому что на свои доходы они могут приобретать ее дополнительно, а плохие распорядители — за сокращающийся.

Таким образом, общий уровень качества управления будет возрастать, и о собственности в целом будут заботиться все лучше. Вознаграждая хороших распорядителей и наказывая остальных, такая система приводит к повышению среднего уровня управления, причем это происходит автоматически, без голосования, политических кампаний, без шума или фанфар.

Что же происходит, когда государство вмешивается и с помощью кредитов и субсидий поддерживает слабеющие предприятия, управляемые некомпетентными менеджерами? Эффективность системы распорядителей падает, если не уничтожается на корню. Подобное государственное вмешательство принимает различные формы — предоставление франшиз, лицензий, других видов монопольных преимуществ одному избранному индивиду или группе; установление тарифов и квот для защиты неэффективных «смотрителей» от конкуренции с более эффективными иностранными распорядителями; распределение государственных контрактов, извращающих потребительские пожелания общества. Все эти методы выполняют одну и ту же функцию. Они позволяют государству встать между плохим распорядителем и обществом, которое решило не пользоваться его услугами.

А что если государство вмешается противоположным образом? Если оно попытается ускорить процесс приобретения собственности хорошими распорядителями? Поскольку признаком хорошего управления на свободном рынке является успех, то почему государство не может просто проанализировать сложившееся распределение собственности и богатства, выявить наиболее и наименее успешных распорядителей, а затем передать собственность от бедных к богатым?

Ответ заключается в том, что рыночная система работает автоматически, ежедневно внося коррективы и немедленно реагируя на компетентность, проявляемую различными управляющими. Попытки государства ускорить процесс путем передачи денег и собственности от бедных к богатым могут осуществляться только на основе поведения распорядителей в прошлом. Однако нет никаких гарантий того, что будущее будет напоминать прошлое, что те, кто ранее был успешным предпринимателем, останутся успешными и в будущем!

Так же нет и никакого способа узнать, кто из нынешних бедных обладает скрытыми умениями, которые позволят ему в дальнейшем преуспеть на свободном рынке. Государственные программы, которые неизбежно будут основаны на прошлых достижениях, окажутся произвольными и надуманными по своей природе.

Получается, что несогласный — прототип «отсталого», бедного индивида, который по всем стандартам является плохим менеджером. Он становится первым кандидатом на применение государственной схемы, цель которой — ускорить рыночный процесс, в ходе которого хорошие распорядители получают больше собственности, а плохие свою теряют. Но это, как мы видим, схема, обреченная на неудачу.

Вторым практическим аргументом в защиту частной собственности можно назвать праксеологический аргумент. Этот подход концентрируется на вопросе о том, кто оценивает транзакции. В соответствии с ним единственной научной оценкой добровольной сделки является такая, при которой все стороны в ней ex ante (лат. — заранее.) выигрывают. То есть в момент сделки обе стороны соглашаются с тем, что они получат больше, чем отдадут. Стороны не заключат сделку добровольно, если на момент заключения каждая сторона не будет оценивать то, что она получит в ходе сделки, дороже, чем то, что должна будет отдать. Таким образом, ошибка при заключении сделки не будет сделана в смысле ех ante. Однако ее можно совершить expost — после того, как сделка произведена, оценки могут измениться. Тем не менее в большинстве случаев сделки отражают желания обеих сторон.Как это связано с положением несогласного брюзги, которого обвиняют в препятствовании прогрессу и создании помех естественному переходу собственности от менее способных к более способным? С точки зрения праксеолога, ответом на вопрос: «Не следует ли заставить его продать свою собственность тем, кто сможет управлять ею более продуктивно?» — будет однозначное «нет». С точки зрения науки можно применить единственную оценку — оценку добровольной сделки. Добровольная сделка с точки зрения ex ante — хороша.

Если брюзга отказывается ее заключать, отрицательная оценка невозможна. Можно сказать лишь то, что он оценивает свою собственность дороже, чем застройщик способен или хочет платить. Поскольку сопоставления полезности или благосостояния у разных людей не имеют под собой научной основы (отсутствуют единицы измерения, не говоря уже о сопоставлении этих показателей у разных людей), отсутствует и законное основание утверждать, что отказ брюзги продавать свою собственность вреден или создает проблемы.

Действительно, выбор брюзги мешает достижению целей застройщика. Но и намерения застройщика в той же степени мешают достижению целей брюзги. Очевидно, что у брюзги нет никаких обязательств отказываться от своих желаний для того, чтобы удовлетворять желания других.

В то же время брюзга обычно служит объектом неоправданного осуждения и критики, продолжая действовать смело и последовательно в условиях колоссального социального давления. Это должно прекратиться.

Для многих владелец трущобы (он же лендлорд из гетто и выколачиватель арендной платы) является доказательством того, что человек может приобрести сатанинский образ при жизни. Адресат злобных проклятии, подушечка для булавок у тех, кто склонен к религии вуду, человек, считающийся эксплуататором угнетенных, сегодня владелец домов и квартир, сдающихся в аренду, в трущобах — одна из самых ненавидимых фигур.

Его обвиняют во всех грехах: он взимает необоснованно высокую арендную плату; держит свои дома без Ремонта; стены квартир в этих домах покрашены дешевой краской, содержащей свинец, который отравляет младенцев; он позволяет наркоманам, насильникам и пьяницам изводить жильцов. Отваливающаяся штукатурка, переполненные мусорные баки, вездесущие тараканы, протекающие трубы, провалы в крыше и пожары — все это неотъемлемые части владений лендлорда из трущоб, в которых процветают только крысы.

Обвинения эти многочисленны, но ложны. Владелец домов в гетто мало отличается от других поставщиков дешевых товаров. В действительности он ничем не отличается от любого поставщика любого товара. Все они взимают максимально возможную цену.

Прежде всего рассмотрим поставщиков дешевых, низкокачественных и подержанных товаров как класс. Из всего, что можно сказать об их продукции, выделяется одно, — они произведены по дешевке, низкого качества или были в употреблении.

Однако рациональный человек не станет ожидать высокого качества, тонкой работы или новых превосходных товаров по распродажной цене. Он не будет злиться и чувствовать себя обманутым, если товар по такой цене имеет соответственное качество. От маргарина мы ожидаем другого, нежели от масла. От подержанной машины нам нужно меньше, чем от новой. Тем не менее, когда дело доходит до жилья, особенно в городских условиях, люди ожидают и даже требуют качественного жилья по бросовым ценам.

Как же быть с утверждением, что лендлорд из трущоб берет слишком много за ветхие дома? Оно ошибочно. Любой пытается получить самую высокую цену за то, что он производит, и платить самую низкую — за то, что он покупает. Так поступают арендодатели, рабочие, члены групп меньшинств, социалисты, няни и фермеры. Даже вдовы и пенсионеры, которые сберегают деньги на крайний случай, пытаются получить самый высокий процент для своих сбережений.

Следуя аргументации, по которой арендодатели в трущобах достойны презрения, всех этих людей также необходимо осудить, поскольку они «эксплуатируют» тех, кому продают или сдают в пользование свои услуги и капитал, точно так же пытаясь получить максимально возможную отдачу.

Однако они, конечно, не заслуживают презрения. А если и заслуживают, то, во всяком случае, не по причине своего желания получить максимально возможный доход от своих товаров и услуг. Не заслуживают презрения и лендлорды из трущоб. Арендодателя в трущобах, сдающего свои разваливающиеся дома, выделяют по причине, составляющей практически основную часть человеческой натуры, — из-за желания осуществлять торговлю или обмен, добиваясь самой выгодной сделки.

Критики трущобных лендлордов не могут отличить всеобщее желание взимать высокие цены от возможности делать это, которая есть не у всех. Трущобные лендлорды отличаются не потому, что они хотят взимать высокие цены, а потому, что они могут это делать. Значит, главным в этой проблеме является вопрос, почему они могут. Это вопрос, на который критики не обращают никакого внимания.

Неумеренно высокие цены людям не позволяет взимать конкуренция. Она возникает, как только цена и норма прибыли на продукт или услугу начинает возрастать. Если, скажем, цена летающей тарелки-фрисби начинает расти, то устоявшиеся производители станут расширять производство. Новые предприниматели войдут в отрасль, подержанные фрисби, вероятно, будут продаваться на рынках секонд-хенд и т.д. Вся эта деятельность противостоит первоначальному повышению цены.

Если цена съемного жилья внезапно начала возрастать из-за внезапного сокращения его предложения, вступят в действие аналогичные силы. Новое жилье будут строить и владельцы недвижимости, и новые производители, привлеченные в отрасль повышением цены. Старое жилье начнут чинить, будут осваивать чердаки и подвалы. Вся эта деятельность будет толкать цену жилья вниз и в итоге преодолевать его нехватку.

Если арендодатели повысят плату в отсутствие дефицита жилья, то им будет непросто найти квартирантов. И старых и новых жильцов будет манить более низкая арендная плата в других местах. Даже если лендлорды сговорятся и поднимут плату все вместе, они не смогут ее сохранять на высоком уровне, если не будет дефицита. Такой попытке будут противодействовать новые предприниматели, не участвующие в картельном соглашении, которые начнут удовлетворять спрос на более дешевое жилье. Они будут покупать существующие дома и строить новые. Жильцы, конечно, начнут переезжать в дома, не принадлежащие картелю. Те, кто останутся в дорогих зданиях, будут использовать меньшие площади, съезжаясь по двое или перемещаясь в более маленькие квартиры.

Участникам картеля будет трудно поддержать запол- няемость своих домов. Картель неизбежно распадется, поскольку владельцы домов будут искать и удерживать жильцов единственным возможным способом — снижением арендной платы. Поэтому неверно утверждать, что лендлорды устанавливают цену по своему усмотрению. Как и все остальные, они взимают столько, сколько позволяет рынок.

Понятие «завышенной цены», по сути, не имеет смысла с точки зрения закона. «Завышение цены» может означать только одно — взимать больше, чем покупатель хотел бы заплатить. Но ведь всем нам очень бы хотелось не платить ничего за свое проживание (или платить минус бесконечность, — это означало бы, что арендодатель платит жильцу бесконечное количество денег за то, что тот живет в его здании). Поэтому можно утверждать, что завышенную цену взимает любой арендодатель, требующий хоть какой-нибудь платы. О любом, кто продает что-то за цену выше нуля, можно сказать, что он назначает завышенную цену, потому что нам всем хочется платить ноль (или минус бесконечность) за то, что мы покупаем.

Итак, отбрасываем как ложное утверждение о том, что трущобный лендлорд завышает цену. Но как быть с мусором, крысами, отваливающейся штукатуркой и т.д.? Отвечает ли арендодатель за эти условия? Крайне модно было бы ответить «да», но так не пойдет. Проблема трущобного жилья — это вообще не проблема трущоб и не проблема жилья. Это проблема бедности:, ответственным за которую лендлорда считать нельзя. А если это не результат бедности, это вообще не социальная проблема.

Дома в трущобах со всеми их ужасами — это не проблема, когда живут в них люди, которые могут себе позволить жилье более высокого качества, но предпочитают жизнь в трущобах из-за денег, которые могут на этом сэкономить. Такие предпочтения могут не пользоваться особой популярностью, но свободный выбор людей, который касается только их самих, нельзя классифицировать как социальную проблему. Если бы это было возможно, мы все могли бы опасаться, что наши самые взвешенные решения, самые лелеемые вкусы и Желания будут охарактеризованы как «социальные проблемы» людьми, вкусы которых отличаются от наших.

Жилье в трущобах становится проблемой, когда люди живут там по необходимости, — не желая там оставаться, но не имея возможности позволить себе что-то лучшее. Эта ситуация, безусловно, печальна, но здесь нет вины лендлорда. Наоборот, он предоставляет необходимую услугу исходя из бедности жильцов.

В подтверждение этого рассмотрим закон, запрещающий существование трущоб, а значит и трущобных лендлордов, но никаким иным образом не учитывающий интересы жителей трущоб (предоставление достойного жилья бедным или адекватных доходов на его покупку либо аренду). Аргумент состоит в том, что если трущобный лендлорд действительно вредит жителям трущоб, то его исчезновение, при неизменных прочих условиях, должно повысить чистое благосостояние таких жильцов.

Однако закон не позволит этого добиться. Он нанесет огромный вред не только трущобным лендлордам, но и жильцам, и им даже в большей степени. Если лендлорды потеряют доходы из этого источника (возможно, далеко не единственного), то квартиранты потеряют жилье. Их принудят к тому, чтобы арендовать более дорогое жилье за счет сокращения суммы денег, предназначенных на продукты питания, лекарства и прочие товары первой необходимости.

Так что проблема не в трущобном лендлорде, а в бедности. Лендлорда можно было бы обвинить во всех ужасах трущоб, если бы он был причиной бедности.

Почему же тогда его одного подвергают поношениям, когда он не больше других торговцев повинен в обмане? В конце концов, никто не оскорбляет тех, кто продает подержанную одежду бродягам с Бауэри-стрит, хотя у них плохой товар, высокие цены, а покупатели бедны и беспомощны. Не будем обвинять во всем торговцев. Виноваты бедность и нужда бродяг с Бауэри.

Точно так же люди не обвиняют владельцев «автомобильных кладбищ» в плохом качестве товара или страшной нужде их клиентов. Владельцев булочных со вчерашним хлебом никто не винит в том, что хлеб у них черствый. Все понимают, что если бы не автомобильные свалки и подобные булочные, то бедняки жили бы еще хуже.

Очевидно, есть взаимосвязь между объемом государственного вмешательства в некую экономическую сферу и количеством оскорблений и ругательств, сыплющихся на предпринимателей, обслуживающих эту сферу. Законов, которые вмешивались бы в деятельность булочных вчерашнего хлеба или автосвалок, было немного, но в жилищной сфере — наоборот. Таким образом, необходимо указать на связь между государственным вмешательством в жилищный рынок и ужасной репутацией трущобного лендлорда в глазах общества.

Невозможно отрицать наличие сильного и разнообразного вмешательства государства в рынок жилья. Точечная застройка, государственное жилье и городские проекты реконструкции, правила зонирования и строительные кодексы — вот лишь отдельные примеры. В каждом из них создано больше проблем, чем решено. Выло уничтожено больше жилья, чем построено, расовая напряженность усугубилась, а жизнедеятельность местных сообществ была нарушена.

Похоже, что в каждом случае за последствия бюрократической волокиты и путаницы отвечает лендлорд. Он несет вину за перенаселенность, вызванную городской программой реконструкции. Его обвиняют в том, что состояние его домов не соответствует стандартам, установленным в нереалистичных строительных кодексах. Если бы они соблюдались, то это радикально ухудшило бы положение жителя трущоб. (Навязывание «домов-кадиллаков» может лишь навредить жителям «домов-фольксвагенов». Оно ставит жилье за пределы финансовых возможностей бедняков.)

Вероятно, наиболее критичной связкой между государством и дурной репутацией трущобного лендлорда является закон о контроле над арендной платой. Этот закон меняет обычные стимулы, ориентированные на прибыль и заставляющие предпринимателя обслуживать своих клиентов, на стимулы, которые делают его прямым врагом квартиросъемщиков.

В обычной ситуации лендлорд (или любой другой бизнесмен) получает доход, обслуживая потребности жильцов. Если он не может этого сделать, то жильцы будут постепенно съезжать. Пустующие квартиры, конечно, означают потерянный доход. Реклама, квартирные маклеры, ремонт, покраска и другие вещи, связанные с пересдачей квартиры, означают дополнительные расходы. Кроме того, лендлорд, который не в состоянии удовлетворить нужды жильцов, может быть вынужден снизить арендную плату. Как и в другом бизнесе, клиент всегда прав, и торговец игнорирует это утверждение только на свой страх и риск.При установлении контроля над арендной платой система стимулов переворачивается. В ней лендлорд получает наибольшую отдачу, обслуживая своих жильцов не хорошо, а плохо, симулируя, отказываясь делать ремонт и оскорбляя их. Если арендные ставки законодательно удерживаются на уровне ниже рыночного, то наибольший доход лендлорд получит, не обслуживая жильцов, а избавляясь от них, поскольку тогда он может заменить их жильцами, которые платят больше и не подпадают под действие закона.

Если в условиях контроля над арендной платой система стимулов переворачивается, то вход в отрасль лендлордов определяется процессом самоотбора. Если существует финансовый стимул обслуживать клиентов, то будет привлекаться один тип лендлордов. Если существует финансовый стимул притеснять клиентов, то будет привлекаться совсем другой тип лендлордов. Другими словами, репутация лендлорда как хитрого и алчного вполне может быть оправданна, но к тому, чтобы такие люди становились лендлордами, их в первую очередь подталкивает программа контроля над арендной платой.

Ухудшение качества жилья вызвано запретом на высокую арендную плату, контролем над ней и аналогичными законами. Запрет низкокачественного жилья, строительные кодексы и тому подобное заставляют лендлордов покидать рынок. В результате у жильцов сокращается возможность выбора, а качество остающихся вариантов ухудшается. Если лендлорды, сдавая жилье бедным, не могут обеспечить себе такой же уровень прибыли, как и в других сферах, то они уйдут с рынка. Попытки понизить арендную плату и поддержать высокое качество приведут к снижению прибыли и уходу игроков с рынка, а небогатые жильцы окажутся в гораздо худшем положении.

Следует помнить, что основная причина появления трущоб — это не арендодатель. Самые худшие его «перегибы» вызваны государственными программами, в особенности программами ограничения арендной платы. Трущобный лендлорд вносит положительный вклад в общество; без него экономике было бы хуже. Он продолжает выполнять свою неблагодарную задачу, несмотря на все оскорбления и поношения, и это, по сути, лишь подтверждает его героическую природу.

«Как он смеет требовать такие немыслимо высокие цены за такие дрянные товары? Магазин грязный, сервис ужасен, а гарантия ничего не стоит. Если купить что-то в рассрочку, то будешь им должен до конца жизни. Покупатели у этих пиявок — одни из самых бедных, самых финансово наивных людей. Единственное средство борьбы — это запрет на высокие цены, низкокачественные продукты, нечестную рассрочку и эксплуатацию бедняков вообще».

Такова точка зрения большинства из тех, кто высказывался по проблеме торговцев в гетто. И действительно, в этой позиции есть что-то разумное. В конце концов, торговцы в гетто, как правило, богаты, а их покупатели — в основном представители бедных групп меньшинств. В гетто продаются товары дороже, чем в других местах, а по качеству хуже. Однако предлагаемое решение принудить торговцев в гетто следовать практике соседних районов работать не будет. Скорее такое принуждение нанесет вред именно тем, кому оно должно помочь, — бедным.

Легко утверждать, что если запретить что-то плохое, это приведет к чему-то хорошему. Это просто, но не всегда верно. И уж точно это неверно в случае торговца в гетто и его деловой практики. Этот поверхностный аргумент небрежно игнорирует причины того, почему цены в гетто действительно выше.

На первый взгляд может показаться, что в роскошных кварталах цены выше, чем в гетто. Но ведь продаются там не одни и те же товары. В гетто предлагают товары худшего качества. Это верно даже для товаров, которые на первый взгляд одинаковы.

Например, бутылка кетчупа Heinz в роскошном квартале может стоить дороже, но продаваемый продукт включает сам кетчуп, оформление магазина, доставку и другие услуги, а также удобство, связанное с расположением магазина рядом с домом или его круглосуточной работой.

В гетто все это отсутствует или имеется в меньшей степени. Если все это учесть, становится очевидно, что покупатель в гетто получает за свои деньги меньше, чем в роскошном квартале.

По всей видимости, это так, потому что цена, которую устанавливает торговец в гетто, отражает скрытые операционные расходы, с которыми не сталкивается торговец за пределами гетто. В трущобах выше уровень краж и преступности всех типов. Здесь больше убытки от пожаров и выше вероятность ущерба от массовых беспорядков. Все это повышает страховые премии, которые должен платить торговец. А из-за этого возрастают необходимые расходы на сигнализацию от взлома, замки и ворота, сторожевых собак, частную охрану и т.д.

Учитывая, что в гетто выше издержки ведения бизнеса, должны быть выше и цены. В противном случае торговцы в гетто получали бы меньшую прибыль, чем вне его, и занялись бы чем-то более выгодным. Цены в гетто высоки не из-за жадности торговцев. Они все жадные, и в трущобах, и за их пределами. Цены в гетто высоки из-за больших издержек ведения бизнеса в таких районах.

В действительности существует постоянная тенденция к выравниванию прибыли в разных сферах предпринимательства (с учетом уровня ожидаемого риска, других неденежных выгод и издержек). Положение торговцев в гетто служит примером этой тенденции. Когда прибыли в области А выше, чем в области В, торговцы перетягиваются из второй в первую. Когда в результате этого в области В остается совсем мало торговцев, конкуренция снижается, а прибыль возрастает. В то же время в область А прибывает все больше и больше торговцев, конкуренция в ней возрастает и прибыли падают.

Так что даже если в какой-то момент торговцы в гетто получают более высокую прибыль, чем остальные, это не может продолжаться долго. Если бы в гетто сохранялась возможность для получения дополнительной прибыли, это притягивало бы торговцев, в результате конкуренция толкала бы прибыль к равновесию. А в ответ на снижение конкуренции за пределами гетто прибыль там будет возрастать до равновесного уровня.

Мы пока не рассматривали вопрос неденежных выгод и издержек, но они существуют. И все неденежные выгоды — на стороне торговца, который находится за пределами гетто. Торговец в гетто помимо риска для жизни и собственности должен терпеть презрение разозленных жителей, возмущенных тем, что он продает дрянные товары по высоким ценам.

Из-за всех оскорблений, которым подвергается торговец, равновесная ставка прибыли в гетто будет выше, чем за его пределами. Другими словами, прибыль стабилизируется на том уровне, который позволяет торговцам в гетто зарабатывать больше, чем вне его, но не настолько больше, чтобы привлечь других торговцев. Торговцев за пределами гетто не привлечет этот дополнительный доход, потому что его будет недостаточно, чтобы компенсировать оскорбления и риск, с которыми связана работа в гетто. Те же торговцы, которые остаются в трущобах, наименее чувствительны к этим обстоятельствам. Для них дополнительный доход является достаточной компенсацией.

Другими словами, будет действовать (и всегда действует) процедура самоотбора, при которой наиболее толерантные к рискам и оскорблениям будут склонны оставаться в гетто ради дополнительной прибыли. Для тех же, кто наименее толерантен к этому, компенсация в виде дополнительной прибыли будет недостаточной, и они отправятся на более сочные пастбища.

Если толерантность торговцев в гетто снижается, то равновесная ставка прибыли должна будет возрасти. Если же она не будет расти, то гетто покинут торговцы с наименьшей способностью сносить оскорбления. Конкуренция снизится, оставшиеся торговцы смогут поднять цены и увеличить прибыль. Этого будет вполне достаточно для компенсации остающимся торговцам их повышенной чувствительности. Следовательно, причина того, что цены в гетто не повышаются еще больше, заключается в большей способности оставшихся торговцев терпеть риск, презрение и оскорбления.

Выходит, торговца в гетто, взимающего немыслимо высокие цены, можно считать благодетелем, поскольку именно его способность выдерживать давление обстановки удерживает цены на том уровне, на котором они находятся. Они были бы еще выше, если бы не эта его способность.

Необходимо обсудить и другой пугающий аспект. Главный злодей не торговец в гетто, чья терпимость к негативному отношению позволяет не повышать цены. Злодеи — это те, кто нападает на него и оскорбляет его за то, что он дорого берет за плохие товары. Именно эти «ворчливые набобы негативизма» толкают цены в гетто вверх. Именно эти ворчуны, обычно местные политики и «лидеры» общественности, нуждающиеся во власти и в политической базе, увеличивают разницу в норме прибыли, необходимую, чтобы удержать торговцев в гетто.

Если бы они прекратили свою необдуманную критику, то неденежные отрицательные факторы торговли в гетто сократились бы вместе с этой разницей, а значит, и ценами в нищих кварталах. Может показаться парадоксальным, но те, кто громче всех жалуется на высокие цены, несут ответственность за то, что они выше, чем могли бы быть.

Этот анализ не ограничен случаями, когда гетто является латиноамериканским или афроамериканским, а торговцы белые. Риски краж, пожаров, ущерба от вандализма и разгула заставят афроамериканца или пуэрториканца также поднять цены. И повысить их еще больше по итогам возникающей волны недовольства. В любом случае торговец, относящийся к тому же меньшинству, что и его клиенты, столкнется с еще более болезненной критикой — с обвинением в предательстве собственной этнической группы. Таким образом, проделанный анализ станет еще более актуальным, если афроамериканцы и пуэрториканцы начнут замещать белых в качестве торговцев в гетто.

Теперь можно оценить последствия закона, запрещающего торговцу в гетто взимать более высокие цены, чем в других местах. Это просто приведет к уходу торговцев из гетто! Повышение издержек ведения бизнеса в отсутствие возможности окупить их за счет более высоких цен означает снижение прибыли. В такой ситуации добровольно не будет оставаться ни один торговец. Действительно, торговцы не станут работать в гетто, если только они не смогут получить большую прибыль, чем в других местах, для компенсации неденежных издержек.

Если соблюдение запрета строго контролируется, то практически все торговцы покинут гетто и будут искать богатства на стороне, останется же минимальная часть. Покупатели будут вынуждены стоять в очередях у оставшихся магазинов, снижая издержки и повышая выручку торговцев до того уровня, при котором они смогут компенсировать более высокие издержки от деятельности в гетто.

Это означает, что жителям гетто придется подолгу стоять в очередях, чтобы сделать покупку. И более чем вероятно, что покупатели направят на торговцев еще большее раздражение в связи с ухудшившимся обслуживанием. Такие толпы могут даже оказаться неконтролируемыми. В подобной ситуации немногие оставшиеся торговцы будут вынуждены закрыть свои магазины. После этого жители гетто, общественные «лидеры», «мудрецы» и комментаторы обвинят торговцев в том, что они покинули квартал.

Уход торговцев из гетто приведет к страданиям поистине монументального масштаба. Жители трущоб будут вынуждены совершать дальние поездки, чтобы сделать покупки, которые ранее делали недалеко от дома. Они будут платить чуть дешевле за чуть более качественные продукты, но это не сможет перевесить увеличение расходов на транспорт и время, потерянное на передвижение. Мы знаем об этом, поскольку эти возможности всегда открыты для жителей гетто. Если местные жители сейчас пользуются ближайшими магазинами, значит, для них лучше, когда магазин ближе к дому.

Обитатели бедных районов даже не смогли бы договориться друг с другом, чтобы покупки для остальных делал кто-то один. Неявным образом некоторые из них превратятся в торговцев, и перед ними встанет тот же выбор, что и перед прежними. Нет причин надеяться, что они позабудут финансовые стимулы, которые привели к исчезновению торговцев из трущоб.

Единственным способом для жителей гетто справиться с этой ситуацией станет форма «закупочного коллектива», члены которого помогают друг другу в решении этой непростой задачи. Однако это означает возвращение к образу жизни, при котором поиск пищи отнимал очень много времени. Вместо того чтобы развивать свои навыки как производителей и вытягивать себя из бедности, жители гетто будут действовать по коллективистским схемам, обусловленным исчезновением торговцев из гетто. Доказательство неэффективности этой альтернативы — то, что она не применяется сейчас, в присутствии конкуренции со стороны торговца из гетто.

Если бы все это произошло, «прогрессивные силы» городского управления, несомненно, выступили бы с альтернативным решением — национализацией бизнеса торговцев из гетто. Логика здесь не поддается анализу. Если ясно, что государственное регулирование создаст хаос (путем запрета на более высокие цены в гетто), то как можно требовать еще большего государственного вмешательства?

Первая проблема с предлагаемым решением—в том, что оно аморально. Оно подразумевает, что все должны оплачивать национализированную пищевую отрасль, хотят они того или нет. Оно также ограничивает свободу граждан, запрещая им вход на этот рынок.

Вторая проблема—прагматическая. Исходя из имеющихся данных можно утверждать, что решение будет неработоспособным. Вплоть до настоящего времени любое государственное вмешательство в экономику характеризовалось неэффективностью, продажностью и коррупцией, и факты показывают, что это не просто случайность.

Неэффективность можно легко объяснить и довольно широко трактовать. Очевидно, государственное «предприятие» будет неэффективным, поскольку ограждено от рыночного процесса отбора. В условиях рынка предприниматели, которые лучше могут удовлетворить потребности покупателя, получают наибольшую прибыль. И наоборот, наименее эффективные предприниматели, которые приносят наименьшее удовлетворение потребителю, несут потери. Они постепенно выбывают из рынка. Это позволяет тем, кто работает лучше, расти и расширяться. Непрерывный процесс отбора наиболее способных обеспечивает эффективность предпринимателей. Поскольку государство он не затрагивает, то экономическая деятельность государства им не регулируется.Продажность и коррупцию в государстве увидеть еще легче. Однако сложно осознать, что коррупция является необходимым способом ведения бизнеса государством. Мы с готовностью признаем: люди идут в бизнес, чтобы заработать деньги, престиж и власть. Это базовые движущие силы человека. Но когда дело доходит до госслужбы, мы теряем связь с этой базовой идеей. Предполагается, что те, кто идет на государственную службу, находятся «над схваткой». Они якобы нейтральны и объективны. Можно признать, что некоторые государственные чиновники продажны, коррумпированы и стремятся к деньгам, но они считаются исключением из правила. Мы настаиваем, что базовым мотивом государственных служащих является беззаветное служение другим.

Настало время оспорить эту ошибочную концепцию. Индивиды, поступающие на госслужбу, ничем не отличаются от любой другой группы. Они наследуют все людские соблазны. Известно, что мы можем предположить корыстолюбие у бизнесмена, профсоюзного деятеля и т.д. Точно так же можно предположить, что оно присуще и государственным чиновникам. К тому же не некоторым из них, а всем.

Едва ли требуется указывать на масштаб государственных провалов в сфере продовольствия: сельскохозяйственные субсидии, тарифы, минимальные цены, максимальные цены и политика типа «не выращивайте ничего на этой земле». Очевидно, что эти программы — не только неудачные попытки обеспечить общее благо, хотя и это тоже. Раздача государственных денег крупным фермерам и плата за «невыращивание» продукции — плохо скрытые попытки государственных бюрократов обмануть общество.

Если бы государство стало торговцем в гетто, ситуация была бы гораздо хуже, чем при частных торговцах. Обе группы стремятся к прибыли. Единственная разница между ними в том, что одна из них обладает властью, способной принудить нас к подчинению; вторая нет. Государство может заставить нас пользоваться его услугами; частные торговцы могут лишь конкурировать за это.

«Смерть спекулянтам!» Этот клич раздается каждый раз, когда где-то случается голод. Этот лозунг провозглашают демагоги, полагающие, что голодная смерть происходит из-за повышения спекулянтами цен на продовольствие. Лозунг поддерживается массой экономических невежд.

«Такой образ мыслей (или, скорее, отсутствия мыслей) позволил диктаторам даже вводить смертную казнь для торговцев, устанавливающих высокие цены на продукты во время голода. И это без малейших протестов со стороны тех, кто обычно заботится о гражданских правах и свободах.

Однако правда состоит в том, что спекулянт не только не является причиной голода, но и способствует его предотвращению. А диктатор не только не защищает жизнь людей, но несет основную ответственность за причинение голода.

Так что распространенная ненависть по отношению к спекулянтам — самое большое искажение справедливости, которое только можно представить. Спекулянт — это человек, который покупает и продает товары в надежде получить прибыль. Он тот, кто действует согласно проверенному временем правилу «покупать дешево, продавать дорого».

Как же такая деятельность и получение большой прибыли связаны со спасением людей от голода? Адам Смит наилучшим образом объяснял это с помощью доктрины «невидимой руки». Согласно ей «каждый отдельный человек старается по возможности употреблять свой капитал… чтобы продукт… обладал наибольшей стоимостью… Разумеется, обычно он не имеет в виду содействовать общественной пользе и не сознает, насколько он содействует ей… он имеет в виду лишь свой собственный интерес… он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения… Преследуя свои собственные интересы, он часто более действенным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится делать это»[23].

Таким образом, успешный спекулянт, действуя в собственных корыстных интересах, способствует общественному благу, не зная и не заботясь об этом.

Кроме того, спекулянт уменьшает последствия голода, запасая продовольствие в изобильные времена, исходя из мотива личной выгоды. Он покупает и запасает продукты на тот день, когда их будет не хватать, что позволяет ему продавать их по более высокой цене. Его деятельность имеет серьезные последствия. Она служит сигналом другим членам общества действовать аналогично.

У потребителей возникает стимул меньше потреблять и больше сберегать, у импортеров — больше импортировать, у фермеров — повышать урожай, у строителей — строить больше хранилищ, а у торговцев — запасать больше продовольствия. Претворяя в жизнь доктрину «невидимой руки», спекулянт, стремящийся к получению прибыли, способствует увеличению запасов продовольствия в изобильные годы, смягчая последствия предстоящих худых лет.

Напрашивается возражение: эти благоприятные последствия деятельности спекулянта возникают только в том случае, если он верно оценивает будущие условия. А что если он ошибется? Если он предскажет изобильные годы и, покупая, подтолкнет других к аналогичным действиям — а наступят худые годы? Разве в этом случае он не будет он нести ответственность за усугубление суровости голода?

Действительно, если спекулянт ошибся, он отвечает за значительную часть вреда. Однако есть мощные силы, которые уничтожают некомпетентных спекулянтов. Так что представляемая ими опасность и вред от них носят скорее теоретический, чем реальный характер.

Спекулянт, который ошибется в своих догадках, понесет серьезные финансовые потери. Покупка по высокой цене и продажа по низкой могут создать ошибочные ориентиры для экономики, но кошелек спекулянта гарантированно опустеет.

Невозможно ожидать, что спекулянт всегда будет делать точные прогнозы, но если он ошибается чаще, чем угадывает, то он потеряет свой капитал. И тогда он не останется в том положении, которое позволит ему усугублять последствия голода своими ошибками. Деятельность, наносящая вред обществу, автоматически вредит и спекулянту, не позволяя ему продолжать ее слишком долго. Так что спекулянты с высокой вероятностью очень эффективны и поэтому приносят выгоду экономике.

Сравним это с деятельностью государственных агентств, которые берут на себя задачи спекулянтов по стабилизации рынка продовольствия. Они тоже пытаются найти баланс между слишком большими и слишком маленькими запасами. Но если они допустят ошибку, то процесса отсева не будет. Заработная плата государственного чиновника не повышается и не падает в зависимости от успеха его спекулятивных действий. Поскольку он выигрывает или теряет не свои деньги, то отношение бюрократа к собственным спекуляциям оставляет желать лучшего. В отличие от частных спекулянтов, для бюрократов не существует автоматического механизма, постоянно, ежедневно повышающего точность их прогнозов.

Часто приводится возражение о том, что из-за спекулянтов повышаются цены. Однако, если внимательноизучить их деятельность, можно увидеть, что ее общим результатом является стабилизация цен.

В изобильные времена, когда цены на продовольствие необычайно низки, спекулянт покупает. Он забирает часть продовольствия с рынка, что приводит к повышению цен. В худые годы, которые последуют за этим, сохраненное продовольствие попадает на рынок, в результате чего цены падают. Конечно, во время голода еда будет строить дорого, и спекулянт продаст ее гораздо дороже той цены, по которой он ее покупал. Но она не будет настолько дорогой, какой могла бы быть без его деятельности! При этом необходимо помнить, что спекулянт не создает нехватку продовольствия, она обычно является следствием неурожаев или других естественных или искусственных катастроф.

Влияние спекулянта на цены заключается в том, что он их выравнивает. В изобильные времена, когда цены низкие, спекулянт повышает их, покупая и запасая продовольствие. В голодные времена, когда цены высокие, спекулянт продает запасы, что приводит к понижению Цен. Сам спекулянт получает от этого прибыль. Это отнюдь не злодейство; наоборот, спекулянт выполняет Ценную службу.

И вместо того чтобы относиться к нему с почетом, Демагоги и их последователи оскорбляют его. Однако запрет на спекуляцию продовольствием имеет тот же самый эффект для общества, что и запрет белкам запасать орехи на зиму, — он ведет к голоду.

Международный профсоюз дамских портных (International Ladies’ Garment Workers’ Union, ILGWU) недавно запустил необычную, массированную и дорогую рекламную кампанию. Она не имеет равных по расистскому, шовинистическому посылу. Суть кампании в том, что иностранцы (нечестные и недостойные) отнимают рабочие места у американцев (честных, прямых и открытых). Самая известная реклама из этой серии изображает американский флаг с подписью «Сделано в Японии». На другой изображена бейсбольная перчатка с подписью «Великая неамериканская игра». Сопроводительный текст поясняет, что бейсбольные перчатки и американские флаги — импортные.

Говорят, что raison d’être (причина существования, франц.) столь жестоких нападок на импорт состоит в том, что он ведет к безработице в Америке. На первый взгляд этот аргумент кажется разумным. В конце концов, каждый американский флаг или бейсбольная перчатка, которые могли бы быть произведены внутри страны, но вместо этого были импортированы, представляют собой работу, которую могли бы сделать американцы. Конечно, это означает более низкий по сравнению с возможным уровень занятости для американских рабочих. Если бы аргументация ограничивалась только этим, то стремление ILGWU ограничить или даже запретить импорт было бы неплохо обосновано.

Однако этот аргумент ложен. Последствия, к которым он логически приводит, очевидно неверны. Предпосылка, оправдывающая протекционизм на национальном уровне, оправдывает его и на уровне штата. Мы будем игнорировать политическую невозможность (неконституционность) установления одним из штатов тарифов на торговлю между ним и другими штатами.

Теоретически любой отдельно взятый штат мог бы оправдать свою политику точно так же, как и нация в Целом. Например, штат Монтана мог бы запретить импорт из других штатов на том основании, что он представляет собой работу, которая могла бы быть отдана монтанцам. Тогда оказалась бы уместной и программа «Покупай монтанское». Это было бы не менее нелогично и неправильно, чем программа ILGWU «Покупай американское».

Рассуждение, впрочем, не заканчивается на уровне штата. На тех же основаниях оно могло бы применяться и к городам. Рассмотрим импорт бейсбольной перчатки в город Биллингс, Монтана. Ее производство могло бы создать рабочее место для жителя Биллингса, но этого не произошло. Вместо этого рабочие места были созданы, скажем, для жителей города Раундап, Монтана, где перчатка и была произведена. Отцы города Биллингса могли бы занять ту же позицию, что и ILGWU, и патриотически объявить мораторий на торговлю между своими жителями и иностранными экономическими агрессорами из Раундапа. Мог бы быть введен импортный тариф, так же как и в более крупных политических образованиях, для сохранения рабочих мест жителей города.

Однако нет никаких логических причин останавливать процесс на уровне городов. Тезис ILGWU можно было бы логически распространить на кварталы в Биллингсе или на улицы в границах кварталов. «Покупайте на улице Вязов» или «Остановить экспорт рабочей силы на Кленовую улицу» — вот что могло бы стать лозунгами протекционистов.

Аналогично жители любого из кварталов на улице Вязов могли бы выступить против соседнего дома на той же улице. И даже здесь аргумент не заканчивается. Можно заключить, что он применим даже к индивидам. Очевидно, что каждый раз, когда индивид совершает покупку, он отказывается от возможности произвести этот товар самому. Каждый раз, покупая ботинки, брюки, бейсбольную перчатку или флаг, он создает возможность заработать для кого-то другого, лишаясь ее сам. Таким образом, внутренняя логика протекционистских рассуждений ILGWU приводит к требованию абсолютной самодостаточности, к полной экономической заинтересованности в отказе от торговли с другими людьми и самостоятельному производству всех предметов, необходимых для благополучной жизни.

Очевидно, такая точка зрения абсурдна. Сама ткань цивилизации основывается на взаимной поддержке, кооперации и торговле между людьми. Отстаивать прекращение всей торговли абсурдно, и в то же время это неизбежно следует из протекционистской позиции.

Если принять аргументацию в поддержку запрета торговли на национальном уровне, то в ней нет логической остановки ни на уровне штата, ни на уровне города, квартала или улицы. Единственной точкой остановки будет индивид — это наименьшая единица из возможных. Предпосылки, которые неизбежно ведут к абсурдному выводу, абсурдны сами по себе. Поэтому какой бы убедительной ни была протекционистская аргументация, что-то в ней совершенно неправильно.

Суть ошибки состоит в непонимании природы и функций свободной торговли. Мы полагаем, что торговля предшествует огню, колесу и отставленному большому пальцу в объяснении превосходства человека над животными. Она и только она делает возможной специализацию и разделение труда.

В обычной жизни люди потребляют практически сотни тысяч различных товаров каждый год. Если бы не специализация, каждый человек был бы вынужден производить эти товары самостоятельно. И это было бы невозможно. Вообще говоря, люди не могут произвести достаточно продовольствия для себя самих, не говоря Уже о производстве всех прочих товаров, в которых они могут нуждаться.

Эффективное производство продовольствия подразумевает производство многих других вещей, включая капитальное оборудование. Их производство потребует, чтобы каждый участвовал в производстве всех товаров, которые сегодня распределяются среди всего населения.

Совершенно ясно, что без огня, колеса и отставленного большого пальца человечество окажется в довольно жалком состоянии. Но без специализации все люди столкнулись бы с перспективой умереть голодной смертью, поскольку практически никто не был бы в состоянии прокормить даже сам себя.

При специализации каждый человек может ограничить свои производственные усилия теми сферами, с которыми он справляется наилучшим образом. Но торговля — это опора, на которой держится вся система. В отсутствие возможности торговать у людей скопилось бы колоссальное количество непригодных английских булавок, скрепок и тому подобного. Без торговли исчезнет стимул для специализации и разделения труда. Каждый будет вынужден предпринимать самоубийственные попытки быть самодостаточным.

Второй существенной причиной отвергнуть протекционистскую аргументацию является то, что она не принимает во внимание экспорт. Действительно, каждый американский флаг или бейсбольная перчатка, импортированные в страну, означают потерю какого-то количества рабочих мест в ней. Однако при этом протекционисты с удобством для себя забывают, что на каждое рабочее место, потерянное в национальной индустрии из-за конкуренции с импортом, может быть создано рабочее место в индустрии, ориентированной на экспорт.

Предположим, что штаты Вермонт и Флорида становятся самодостаточными. Оба помимо прочего производят кленовый сироп и апельсины. Из-за различий климатических условий во Флориде кленового сиропа производят мало, и стоит он дорого. То же самое можно сказать об апельсинах в Вермонте. Вермонтские апельсины приходится выращивать в оранжереях, а клены для флоридского сиропа — в огромных холодильниках.

Что будет, если между двумя штатами внезапно начнется торговля? Вермонт, конечно, начнет импортировать апельсины, а Флорида — кленовый сироп. Если бы ILGWU или любая другая протекционистская группа давления была на сцене, она сразу же указала бы на то, что импорт кленового сиропа во Флориду разрушит небольшую отрасль по его производству в этом штате, а импорт апельсинов в Вермонт разрушит там производство апельсинов.

Протекционисты игнорируют тот факт, что новые рабочие места появятся в апельсиновой отрасли во Флориде и в производстве кленового сиропа в Вермонте. Они концентрируют наше внимание на рабочих местах, потерянных в связи с импортом и полностью игнорируют рабочие места, создаваемые в связи с экспортом. Конечно, справедливо, что в производстве апельсинов в Вермонте рабочие места сократятся, как и в производстве кленового сиропа во Флориде. Но не менее справедливо и то, что в отраслях по производству кленового сиропа в Вермонте и производству апельсинов во Флориде количество рабочих мест увеличится.

Вероятно, в обеих отраслях в этих штатах останется меньше рабочих мест, поскольку выращивать апельсины во Флориде можно, используя меньше труда, чем в Вермонте, а кленовый сироп эффективнее делать в Вермонте, чем во Флориде. Но это не только не отрицательный эффект, это выигрыш от торговли! Работники, освободившиеся из этих отраслей, становятся доступными для проектов, которые не могли быть реализованы ранее.

Например, если бы не существовало современной транспортной системы и промышленность должна была бы опираться на индивидов, переносящих по 100 фунтов груза на своей спине, то пришлось бы привлекать сотни и тысячи людей, чтобы удовлетворить транспортные потребности.

Итак, дополнительные работники могут перемещаться в другие сферы, в результате чего общество получит все сопутствующие этому выгоды.

Сократится в конечном счете или нет количество рабочих мест в отраслях по выращиванию апельсинов и изготовлению кленового сиропа в Вермонте и Флориде, зависит от того, каким образом люди собираются использовать свои вновь обретенные доходы.

Совокупная занятость в этих двух отраслях не изменится только в том случае, если эти люди решат потратить все свои новые доходы на дополнительные апельсины и кленовый сироп. Тогда то же самое количество работников будет производить большее количество кленового сиропа и апельсинов.

Впрочем, все же более вероятно, что люди потратят часть своих новых доходов на эти два товара, а оставшиеся деньги — на все прочие товары. В этом случае занятость в двух рассматриваемых отраслях несколько снизится (хотя и в сокращенном составе эта рабочая сила может увеличивать производство), но возрастет в тех отраслях, чья продукция больше востребована потребителями.

Если рассматривать всю ситуацию в целом, то открытие торговли между двумя регионами выгодно для них обоих. В отраслях, вытесняемых импортом, занятость может упасть, но она увеличится в экспортных отраслях и в новых, развитие которых ускорится благодаря наличию работников.

И все же протекционисты в чем-то правы. Торговля действительно создает проблемы в вытесняемых отраслях, и некоторые работники в краткосрочном периоде пострадают. Например, больше не будет оживленного спроса на вермонтцев, специализирующихся на производстве апельсинов, или на флоридцев, изготавливающих кленовый сироп. Для этих людей найдется работа в других отраслях, но поскольку они будут в них новичками, то, вероятно, потеряют в заработной плате. Кроме того, им может потребоваться серьезное переобучение.

Поэтому возникает вопрос: кто должен платить за переобучение и кто должен нести издержки, связанные с более низкой зарплатой в новой отрасли? Протекционисты, конечно, будут утверждать, что этим должны заниматься государство или капиталисты, однако эта точка зрения неоправданна.

Во-первых, снижение зарплаты в связи с переходом в новую отрасль распространяется только на квалифицированных работников. Остальные перейдут в новую отрасль во многом в том же статусе, который они имели в прежней. Вместо того чтобы мести полы на фабрике кленового сиропа, они будут мести полы на текстильной фабрике. В отличие от таких работников, квалифицированный рабочий обладает специфическими навыками, которые более применимы в одной отрасли, чем в другой. Он не будет столь же полезен в новой для себя отрасли и не сможет претендовать на ту же заработную плату.

Во-вторых, квалифицированный рабочий — это инвестор, такой же, как капиталист. Капиталист инвестирует в материальные объекты, а рабочий — в свои навыки. Для всех инвесторов характерна одна общая особенность: отдача от инвестиций — величина неопределенная. Чем больше риск, тем большую прибыль может получить инвестор. В приведенном примере высокая заработная плата квалифицированных специалистов по выращиванию апельсинов в Вермонте и квалифицированных специалистов по изготовлению кленового сиропа во Флориде до начала торговли между штатами отчасти связана с риском, что в какой-то момент такая торговля начнется.

Следует ли субсидировать переобучение квалифицированных специалистов по апельсинам, вынужденных покинуть свою отрасль, а также компенсировать сокращение зарплаты, на которое они должны соглашаться? Вполне очевидно, что любая субсидия будет попыткой поддерживать тот уровень жизни квалифицированного рабочего, к которому он привык, не предлагая ему взять на себя хоть какую-то часть риска, благодаря которому столь высокий уровень жизни стал возможным.

Кроме того, такая субсидия, финансируемая за счет налогов, которые в основном платят бедные, будет представлять собой принудительный трансферт от бедных неквалифицированных работников богатым квалифицированным.

Теперь рассмотрим ситуацию, которая на первый взгляд представляется материализацией протекционистского кошмара. Допустим, что существует одна страна, которая превосходит другие по производительности во всех отраслях. Предположим, что Япония (жупел ILGWU) может производить все, причем более эффективно, чем Америка, — не только флаги, бейсбольные перчатки, радио, телевизоры, автомобили и записывающие устройства, а все. Будет ли в таком случае действительным утверждение ILGWU о том, что нам необходимо насильственно ограничить торговлю?

Ответ заключается в следующем. Обосновать ограничение торговли между двумя взрослыми индивидами, действующими по добровольному согласию, либо нациями, состоящими из таких индивидов, нельзя ничем. Если одна из сторон в торговле сочтет ее вредной для себя, она не станет в ней участвовать, и запрет будет не нужен. А если обе стороны согласны на торговлю, то какое право будет у третьей стороны запрещать ее? Запрет будет эквивалентен отрицанию того, что одна или обе стороны являются взрослыми, и обращению с ними как с несовершеннолетними, не имеющими ни разумения, ни права вступать в контрактные обязательства.

Несмотря на все подобные моральные аргументы, протекционисты все равно стремятся запретить торговлю — на том основании, что если этого не сделать, произойдет катастрофа. Попробуем проследить ситуацию, которая сложится между США и Японией при кошмарных условиях, описанных выше.

Предположим, что Япония будет экспортировать товары и услуги, ничего не импортируя из США. Это принесет процветание японской промышленности и депрессию — нашей. В итоге Япония будет удовлетворять все наши потребности и, поскольку не будет никакого экспорта, чтобы уравновесить это, американская промышленность со скрипом остановится. Безработица приобретет масштабы эпидемии, и наступит полная зависимость от Японии.

Подобный сценарий выглядит несколько абсурдно, и все же история протекционизма в США и успех кампании ILGWU показывают, что такие кошмары имеют большее влияние, чем можно было себе представить. Вероятно, этот кошмарный сон весьма распространен потому, что легче сжаться от ужаса, чем встретить его лицом к лицу.

При размышлении об этом возникает вопрос: чем же американцы будут платить за японские товары. Золото использовать они не могут (как и другой драгоценный металл), потому что золото само по себе является товаром. Если бы американцы оплачивали импорт золотом, то это фактически означало бы экспорт золота. Это сдерживало бы сокращение количества рабочих мест, вызванное импортом, и мы вернулись бы к исходной ситуации. Американцы могли бы потерять рабочие места на радио и телевидении, но найти их в золотодобыче. Экономика США в таком случае напоминала бы экономику Южной Африки, которая оплачивает свой импорт в основном за счет экспорта золота.

Единственным альтернативным средством платежа были бы американские доллары. Но зачем они японцам? Есть три варианта: они могли бы возвращать их нам в оплату нашего экспорта в Японию, сохранять их или тратить на продукцию третьих стран. Если бы Япония выбрала последний вариант, то ее торговые партнеры столкнулись бы с тем же самым выбором: потратить доллары в США, сохранить или потратить в других странах — и так далее для тех стран, с которыми они торгуют. Разделив весь мир на две части — США и все остальные, мы увидим, что три варианта сводятся к двум: выпускаемые нами бумажные деньги либо возвращаются к нам в оплату наших товаров, либо нет.

Предположим, что происходит «наихудшее», — деньги не возвращаются в страну для стимулирования нашего экспорта. Но это не только не будет катастрофой, вопреки заявлениям протекционистов, но и станет ничем не ограниченной благодатью! Бумажные доллары, отправляемые нами за границу, будут просто ничего не стоящей бумагой. И нам даже не придется тратить много бумаги — можно просто печатать доллары с большим количеством нулей. Таким образом, в кошмаре для ILGWU Япония будет направлять нам продукцию своей индустрии, а мы будем отправлять им зеленые бумажки с большим количеством нулей. Это будет пример подарка в чистом виде. Если иностранцы откажутся пользоваться своими долларами, то это будет означать огромный подарок Соединенным Штатам. Мы получим продукцию, а они получат ничего не стоящую бумагу!

В отличие от фантазий ILGWU и других протекционистских групп, получатели крупных подарков обычно не страдают от невысказанных мучений. Израиль в течение многих лет получал репарации от Германии, а также подарки от США без каких-либо вредных последствий. Страна-получатель не обязана прекращать собственное производство. Потребности любого народа бесконечны. Если японцы выдадут по «Тойоте» каждому жителю США, те скоро захотят две, три и много «Тойот».

Очевидно, Японии (или любой другой стране) нет никакого смысла проявлять такое самопожертвование, чтобы хотя бы пытаться насытить все потребности американского народа без соответствующей компенсации. Крах национальной промышленности произойдет, только если Япония успешно справится с этой невыполнимой задачей, потому что тогда у всех будет все что угодно.

В этом воображаемом случае крах национальной промышленности следует приветствовать, а не порицать. Люди в США прекратят производство, только если почувствуют, что у них достаточно материальных благ и что их будет достаточно в будущем. Такая ситуация нисколько не ужасна, более того, американцы будут приветствовать ее как максимальное приближение к Утопии.

Конечно, в реальности Япония и остальные страны не удовлетворятся возможностью накапливать доллары, отдаваемые нами в оплату их продукции. Как только долларовые остатки окажутся выше избранного ими уровня, они начнут возвращать доллары, стимулируя экспортное производство в США. Они могут покупать американские товары и тем самым напрямую стимулировать американский экспорт. Или же они потребуют золота за свои доллары (атакуют доллар), чем вызовут необходимость Девальвации, которая сделает американский экспорт более конкурентоспособным на мировых рынках. В любом случае доллары вернутся в США, а наша национальная экспортная промышленность получит стимулирование. Потеря рабочих мест из-за импорта будет сбалансирована увеличением их количества в других отраслях — точно так же, как в случае с Вермонтом и Флоридой.

Зачем японцам торговать со страной, производство которой менее эффективно, чем их собственное? Из-за разницы между абсолютными и сравнительными преимуществами. Торговля между двумя сторонами (странами, штатами, городами, кварталами, улицами или индивидами) происходит не в соответствии с их абсолютной способностью к производству, а в соответствии с относительной способностью.

Классический пример — лучший адвокат в городе, который одновременно лучше всех печатает на машинке. Этот человек обладает абсолютным преимуществом над своей секретаршей в предоставлении и юридических, и машинописных услуг. Тем не менее юрист примет решение специализироваться в профессии, где он обладает сравнительным преимуществом, — в праве.

Предположим, что он в сто раз лучший юрист, чем секретарша, но лишь вдвое лучший — как машинистка. Для него выгоднее заниматься юриспруденцией и нанять машинистку (т.е. торговать с ней). У секретарши есть сравнительное преимущество в машинописи: ее эффективность в праве составляет лишь 1 процент уровня ее нанимателя, но в машинописи она достигает половины его уровня. Она сможет заработать себе на жизнь путем торговли, даже если она хуже владеет обоими навыками.

Таким образом, неважно, какую ситуацию мы себе вообразим, пусть даже самую экстремальную, — все равно протекционистская аргументация оказывается неадекватной.

Однако вследствие эмоциональной силы этого призыва импортеры долгое время подвергались поношениям. За их упорство в выполнении задачи, полезной по своей сути, импортеров следует рассматривать как великих благодетелей, каковыми они и являются.

Говорят, что посредники — это эксплуататоры, причем даже худшие, чем другие искатели прибыли, предоставляющие хоть какие-то услуги. Посредник считается абсолютно непроизводительным звеном. Он покупает продукт, произведенный кем-то другим, и перепродает по более высокой цене, не добавив к нему вообще ничего, кроме издержек для потребителя. Если бы посредников не было, товары и услуги стоили бы дешевле без снижения объема и качества.

Хотя эта концепция популярна и весьма распространена, она неверна. Она указывает на потрясающее непонимание экономической функции посредников, которые в действительности предоставляют услугу. Если их убрать, вся организация производства впадет в хаос. Товаров и услуг будет не хватать, а может, и не станет вообще. Количество денег, которое надо будет потратить для их приобретения, резко возрастет.

Процесс производства типичного товара включает в себя сырье, которое необходимо собрать и обработать. Надо также приобрести оборудование и другое оснащение, используемые в производстве, установить и наладить их, ремонтировать в процессе эксплуатации и т.д. Когда появляется готовый продукт, его необходимо застраховать, транспортировать и проследить за его перемещением. Готовую продукцию надо рекламировать и продавать. Требуются учет и юридическая поддержка, управление финансами.

Производство и потребление нашего типичного товара можно изобразить так:

Номер 10 представляет первую стадию производства, а номер 1 — последнюю стадию, когда товар находится в руках потребителя. Стадии 2—9 — это промежуточные этапы производства. Всеми ими занимаются посредники. Например, номер 4 может быть рекламщиком, розничным или оптовым торговцем, агентом, посредником, финансистом, сборщиком или доставщиком. Независимо от конкретной функции или названия, этот посредник покупает у номера 5 и перепродает номеру 3. Даже не зная точно, что он делает, можно утверждать, что он оказывает необходимую услугу эффективно.

Если бы эта услуга была ненужной, то номер 3 не покупал бы продукт у номера 4 по более высокой цене, чем он мог бы купить у номера 5. Если бы номер 4 не оказывал определенную услугу, имеющую ценность, то номер 3 отсек бы посредника и покупал бы продукт напрямую у номера 5.

Поэтому очевидно, что номер 4 выполняет свою роль эффективно — по крайней мере более эффективно, чем это делал бы сам номер 3. В противном случае номер 3 опять исключил бы посредника из цепочки и выполнял работу самостоятельно.

Так же верно, что номер 4, хотя и выполняет необходимую функцию эффективным образом, не берет за свои услуги слишком большую плату. Иначе номеру 3 было бы выгодно обойти его и либо взяться за дело самому, либо нанять другого посредника. Кроме того, если бы номеру 4 удалось заработать больше по сравнению с уровнем прибыли, сложившимся на других стадиях, то предприниматели с этих стадий начали бы перемещаться на стадию 4, толкая норму прибыли вниз до уровня, соответствующего остальным этапам (с учетом риска и неопределенности).

Если посредника номер 4 исключить из цепочки законодательным актом, то его работу должны были бы взять на себя номер 3, 5 или кто-то еще. В противном случае эта работа не стала бы выполняться вообще. Если за нее примутся номер 3 или номер 5, издержки производства возрастут.

Номера 3 и 5 работали с номером 4, пока это было юридически возможно. Без него они не могут делать работу настолько же эффективно, т.е. по той же цене. Если стадия номер 4 исключается полностью и никто эти функции на себя не берет, то процесс производства в этой точке серьезно нарушается.

Несмотря на этот анализ, многие люди будут по- прежнему думать, что в обмене без участия посредника есть что-то более чистое или прямое. Возможно, они откажутся от этого мнения из-за проблем, связанных с тем, что экономисты называют «двойным совпадением желаний».

Рассмотрим судьбу человека, имеющего бочку соленых огурцов, которую он хотел бы обменять на курицу. Ему нужно найти кого-то, у кого есть курица и кто хочет обменять ее на бочку огурцов. Представьте, насколько редким должно быть такое совпадение, чтобы желания этих людей взаимно удовлетворялись.

Действительно, «двойное совпадение желаний» настолько редко, что оба индивида естественным образом будут тяготеть к посреднику, если таковой найдется. Например, нуждающийся в курице владелец огурцов мог бы обменять свой товар у посредника на более ликвидный актив (золото), а затем купить на это золото курицу. В таком случае ему больше не потребуется искать владельца курицы, нуждающегося в огурцах. Очевидно, что обмен резко упрощается в присутствии посредника. Он делает ненужным двойное совпадение желаний. Посредник не только не паразитирует на потребителях, а во многом делает возможным тот обмен, который им необходим.

Некоторые атаки на посредника основаны на аргументации, проиллюстрированной диаграммами, приведенными ниже.

В прежние времена, представленные на диаграмме 1, цена товара была низкой, а доля, уходившая посреднику, также была невысока. Затем (диаграмма 2) доля стоимости, уходившая посреднику, стала расти, возрастала и стоимость товара. Подобные примеры использовались для доказательства того, что высокие цены на мясо весной 1973 г. были обусловлены посредниками. Однако доказывают они совсем другое. Доля посредника, возможно, и возросла, но только потому, что увеличился его вклад! Простое увеличение доли без увеличения вклада просто увеличило бы прибыль и привлекло новых предпринимателей в эту сферу — а их приход рассеял бы прибыль. Так что если доля посредников возрастает, это происходит благодаря их производительности.

В истории бизнеса есть множество примеров этого феномена. Кто будет отрицать, что универсальные магазины и супермаркеты играют большую роль (и занимают большую долю рынка), чем посредники в былые времена? В то же время они обеспечивают большую эффективность и более низкие цены. Новые режимы торговли требуют больших расходов на посреднические фазы производства, но повышение эффективности ведет к снижению цен.

Очевидно, что прибыль и все с ней связанное долгое время подвергались нападкам. Причина этих нападок не столь очевидна.

Можно выделить несколько закономерностей. Чаще всего выдвигается возражение о том, что прибыль, в отличие от других источников дохода, таких как заработная плата, рента или даже процент (плата за риск ожидания), является не заработанной. Получение прибыли якобы не связано с оправдывающим ее честным трудом или усилиями. Большинство людей не понимают процесс формирования прибыли и предполагают, что при этом происходит что-то неправильное… «Несправедливо получать прибыль без необходимости работать для этого».

Другое часто звучащее возражение против прибыли, и в особенности против сверхприбыли, состоит в том, что она ведет к бедности остального человечества. Идея в том, что общий объем благосостояния конечен, и если предприниматели в случае сверхприбыли получают большую долю, всем остальным остается меньше. Таким образом, прибыль не только оказывается не заслуженной, потому что она якобы не заработана, но еще и вредит людям, уводя деньги от остального общества.

Многим кажется, что прибыль получают, пользуясь беспомощностью других. Этот взгляд представляет собой третий тип возражений. Он отражен в полной презрения популярной фразе о том, что сверхприбыли зарабатываются «на нищете остальных».

Когда «беспомощность» потребителя заключается в его неинформированности, критики особенно громогласны в своем осуждении сверхприбылей. Например, особенно досадной считается ситуация, когда прибыль зарабатывается исключительно на том, что клиент не знает, что тот же самый товар продается рядом по более низкой цене. Если же покупатель беден, перекупщика осуждают еще сильнее.

Обычные аргументы в защиту идеи и практики получения прибыли оставляют желать лучшего. Раньше они указывали лишь на то, что получать прибыль — это патриотично, а критиковать ее — значит демонстрировать антиамериканский или даже коммунистический настрой. Второй аргумент защитников прибыли заключался в том, что она все равно не особенно велика, к тому же во многих случаях расходуется на благотворительность.

Что и говорить, аргументы не очень впечатляющие. Необходимо рассмотреть роль прибыли в современной экономике и приложить усилия, чтобы более вдохновенно отстаивать древнее и почетное стремление к сверхприбыли.

Во-первых, прибыль получают предприниматели, которые видят и ловят возможности, недоступные другим. Конкретные возможности, которыми пользуется предприниматель, варьируются от случая к случаю. Однако всякий раз людям предлагают сделки, которые для них выгодны и которые в отсутствие предпринимателя им бы никто не предложил.

В самом обычном примере предприниматель отслеживает различия в ценах — скажем, на клубнику, по 25 центов за упаковку в Нью-Джерси и по 45 центов в Нью-Йорке. Пока издержки транспортировки (перевозка, страховка, хранение, порча и т.д.) меньше, чем 20-центовая разница в цене, активный предприниматель сможет предложить два набора сделок. Он может покупать клубнику в Нью-Джерси по цене чуть выше 25 центов, а затем предложить этот товар в Нью-Йорке по цене ниже 45 центов за упаковку.

В обоих случаях, если он найдет клиентов, он принесет им выгоду: либо предлагая за их товары более высокую цену, чем они привыкли получать, либо продавая им товар по более низкой цене, чем они привыкли платить.

Помимо примера с одномоментным различием в ценах есть и вариант с разрывом во времени. Скажем, существует различие между ценами на товары сегодня и в будущем. Возьмем для примера фрисби. Рассмотрим все факторы производства (землю, труд и капитал), которые воплощены в готовом продукте. После того как учтено время, необходимое для превращения этих ресурсов в готовый продукт, возникают три возможности. Первая: расхождение между ценами ресурсов и ценой будущего продукта отсутствует. Вторая: расхождение существует, и цены ресурсов высоки по отношению к цене готового продукта. Третья: расхождение существует, и цена готового продукта высока по отношению к ценам ресурсов.

Если расхождения в цене нет, то успешный предприниматель не будет ничего делать. Но если цены ресурсов сравнительно высоки, то предприниматель прекратит производство. Будет расточительством расходовать сравнительно дорогие ресурсы на готовый продукт, который сравнительно дешев.

Предприниматель мог бы продать принадлежащие ему акции компаний, занимающихся таким производством. Если у него нет акций, он может заключить контракт на их продажу в будущем по сегодняшней высокой цене (пока еще не отражающей производственную ошибку, при которой фрисби изготавливают из ресурсов, стоящих дороже, чем готовый продукт).

Он может уравновесить эту продажу покупкой того же количества акций в будущем, когда, по его предположению, их цена будет ниже вследствие производственной ошибки. Многих людей озадачивает этот процесс, который часто называют «короткими продажами». Их интересует, как можно продать что-то, что тебе не принадлежит, в будущем, но по сегодняшним ценам. Строго говоря, нельзя продать что-то тебе не принадлежащее. Однако, вне всякого сомнения, можно пообещать продать в будущем что-то, что тебе еще не принадлежит, исходя из понимания того, что можно купить это в будущем, а затем обеспечить поставку, выполняя контракт на продажу. Чтобы проверить понимание этой концепции, зададим вопрос: кто согласится купить акции в будущем по сегодняшней цене? Это будут те люди, которые ожидают повышения цены по сравнению с сегодняшним уровнем, но не хотят инвестировать деньги сейчас.

С другой стороны, если предприниматель полагает, что цена готового продукта будет выше, чем суммарная стоимость факторов производства, то он будет действовать противоположным образом. Он будет производить фрисби или инвестировать в компании, занимающиеся таким производством.

Третий неочевидный вариант действий не связан с наличием разницы в ценах ни в рамках одного отрезка времени, ни в разных периодах. Он связан с продуктами, которые еще не были произведены и поэтому пока не имеют цены.

Рассмотрим в этом контексте фрисби до того, как они были произведены или изобретены. В этот момент нет никаких гарантий, что они будут приняты публикой. В таких случаях предприниматель предчувствует, думает или угадывает: есть нечто, что будет высоко оценено потребителями, стоит только рассказать им о его существовании и убедить в его замечательных свойствах. Таким образом, предприниматель играет роль няньки для идеи, проводя ее через процесс изобретения, финансирования, продвижения и предпринимая прочие всевозможные шаги, чтобы добиться принятия ее публикой.

Рассмотрев некоторые виды деятельности, которыми занимаются предприниматели для получения прибыли, оценим результаты этой деятельности.

Один из них виден сразу — это сбор и распространение информации. Информация о не производимых ранее продуктах — очевидный и яркий пример. Однако, как мы видели, знание, порожденное поведением, ориентированным на прибыль, ни в коем случае не ограничено такими экзотическими ситуациями. Предприниматель в поисках прибыли ежедневно и постоянно выбрасывает на рынок информацию о различиях цен — в рамках одного отрезка времени и между разными периодами.

Это знание очень выгодно для всех участников. Без него люди в Нью-Джерси съедали бы клубнику, которую могли бы продать, если бы нашли кого-то, кто был бы готов купить ее дороже, чем по 25 центов за упаковку. То есть жители Нью-Джерси съедают свои ягоды только потому, что не знают о наличии людей, ценящих клубнику дороже, чем они сами. Кроме того, без этого знания люди в Нью-Йорке не ели бы клубнику, предполагая, что единственный способ ее достать — заплатить по 45 центов за упаковку, в то время как, оказывается, можно заполучить ее дешевле.

Конечно, предприниматель не выдает эти знания как учитель. Он не разъезжает по сельской местности, открыто расставаясь с информацией. Вообще говоря, когда он сделает свою работу, люди в Нью-Джерси и Нью-Йорке могут даже и не узнать о соотношении цен на клубнику на своих рынках. Предприниматель обеспечивает, чтобы в разных районах ощущались эффекты от знания цен. Предприниматель не распространяет знания напрямую; он распространяет клубнику, которая, в отсутствие знания цен, не была бы распределена таким образом.

Итак, совершенно верно, что предприниматель пользуется невежеством других людей. Если бы они обладали необходимыми знаниями, то предприниматель вряд ли смог бы заработать, поставляя клубнику из Нью-Джерси в Нью-Йорк. Это правда, но вряд ли заслуживает упрека. Любой, чья функция — продавать товар, должен продавать его тем, у кого его нет. Отсутствие товара не становится менее реальным только потому, что оно является следствием незнания. Предприниматель «использует» отсутствие знаний у своих клиентов точно так же, как фермер «использует» голод своих покупателей, — обеспечивая их тем, чего у них нет.

Таким образом, прибыль предпринимателя возникает не за счет кого-то еще. Неправда, что где-то в экономике должны быть потери, равные его выгоде, поскольку неверно утверждение, что он ничего не создает. Предприниматель создает. Он создает возможность кооперации между совсем разными, а во многих случаях еще и весьма отдаленными группами. Он брокер или посредник в создании возможностей. Его задача — следить, чтобы взаимовыгодные возможности не упускались. Почему эти усилия называют «нечестным делом» — за пределами разумного.

Помимо того что предприниматель концентрирует и распространяет знания, он несет выгоду людям, предлагая им выбор, которого у них бы не было без его участия.

Очевидным примером этого является ситуация, в которой предприниматель предлагает публике совершенно новый продукт. Так происходит и в более приземленном случае межвременных различий в ценах. Общество выигрывает от того, что ценные ресурсы не тратятся на производство продуктов, менее ценных, чем сами ресурсы. Они могут быть использованы в производстве более ценных конечных продуктов — тех, которые выше ценятся потребителями.

Необходимо иметь в виду, что все предпринимательские операции являются строго добровольными. Люди, с которыми предприниматель имеет дело, вольны принять или отвергнуть его предложения. Если они соглашаются на сделку, то лишь потому, что предполагают получить выгоду от нее. Они могут раскаяться в своем решении и думать, что им стоило бы сделать покупку по более низкой цене или продать свой товар по более высокой. Однако это не оспаривает утверждения, что предприниматель предлагает сделку, которую на момент предложения все участники считают выгодной для себя.

Это важное утверждение, и оно хорошо характеризует предпринимателя. Применительно к операциям государства этого сказать нельзя, потому что их нельзя считать полностью добровольными.

Другим результатом процесса получения прибыли является то, что после осуществления на любом отдельном рынке возможность для его продолжения сокращается. Успех сеет семена его заката. После того как предприниматель обнаружил возможность и воспользовался ею, его задача выполнена. Как одинокий рейнджер ушедших времен, «одинокий предприниматель» должен двигаться дальше возделывать другие поля. Однако если дисбаланс цен возникнет снова, предприниматель вернется.

Стимулом для его попыток связать разрозненные части экономики, конечно же, является прибыль, которую он надеется в результате получить. Это превосходный пример благотворных эффектов системы прибылей и убытков. Успешный предприниматель (тот, кто получает прибыль) объединяет экономику, снижая различия в ценах.

Однако предприниматель, покупающий, когда надо продавать, и наоборот (который вместо сокращения ценовых различий и объединения экономики увеличивает эти различия и способствует дискоординации экономики), теряет деньги. Чем больше ошибок он делает, тем меньше его способность продолжать свою деятельность. Мы не можем надеяться на полное избавление экономики от ошибок. И все же механизм, который автоматически улучшает эффективность предпринимателей в каждый момент времени, не стоит отбрасывать так легко.

Отстаивая благотворный эффект прибыли, мы не говорили о сверхприбыли. Это важно сделать, потому что многие скажут, в духе аристотелевской «золотой середины», что умеренные прибыли приемлемы и даже полезны, но экстремизм в погоне за прибылью однозначно вреден.

Слово «сверхприбыль» всегда использовалось в дискредитирующем контексте. «Прибыль» плюс «я ненавижу этого сукиного сына» равняется «сверхприбыль» точно так же, как «твердость» плюс «я думаю, что он не прав», равняется «упрямству». (Бертран Рассел, иллюстрируя эту мысль, говорил: «Я тверд, вы упрямы, а он — свиноголовый сукин сын».) У нас нет эквивалентного термина, чтобы негативно охарактеризовать работника, требующего «заоблачной» или «немыслимой» заработной платы. Вероятно, это связано с тем, что «общественное мнение» (т.е. средства массовой информации) благосклонно относится к высокой зарплате, но не к высоким прибылям.

Оставим семантику. Очевидно, если прибыль несет пользу нашему обществу, то сверхприбыль — еще большую. Возможность получить прибыль, как было показано, знак того, что в экономике есть нестыковки, из-за которых люди не заключают взаимовыгодные сделки. Актуализация прибылей показывает, что с этими упущенными возможностями что-то делается (предприниматели следят за тем, чтобы «клубника распространялась как надо»).

Однако если возможность получить прибыль означает наличие нестыковок, то возможность получить сверхприбыль означает наличие еще больших разрывов в экономической ткани. Если одна лишь прибыль указывает, что экономическое лечение идет своим чередом, то погоня за сверхприбылью — признак масштабных действий, направленных на исправление ситуации. Вместо того чтобы считать умеренную прибыль приемлемой, а сверхприбыль — «эксплуататорской», мы видим, что чем больше прибыль и сверхприбыль, тем лучше состояние экономики.

На ум приходит медицинская аналогия. Если лейкопластырь — это «хорошо», потому что им можно лечить тело, то хирургия («погоня за сверхприбылью») — лучше, потому что она показывает, что лечат гораздо более нуждающегося в этом пациента.

Самый важный аргумент в защиту погони за прибылью основан на политической свободе.

В сущности, есть только два способа управлять экономикой. Первый — добровольный, свободный, с децентрализацией, использованием цен, системы прибылей и убытков для выявления информации и стимулов. Второй — принудительный, с центральным планированием, экономическими приказами и директивами, опорой на инициативу экономических диктаторов и подчинение всех остальных. Это диаметрально противоположные системы. Все прочие — это перестановки и сочетания двух «чистых» типов.

На первый взгляд, принудительная, или командная, экономика — сама простота. Руководители экономики просто решают, что, кому и как производить, кто получит выгоду от этого производства.

Напротив, добровольная или свободная рыночная экономика довольно сложна. Индивиду необходимо принять решение о том, что производить и как производить. Стимул — его собственное удовлетворение от продукта и от того, что он может получить, торгуя им с другими людьми. Как мы видели, свободная рыночная экономика координируется не экономическими директивами, а механизмом прибылей и убытков.

Теперь посмотрим на парадокс. Те, кто яростнее всего критикует предпринимателей, гонящихся за сверхприбылью, и всю систему свободного рынка, зачастую громко выступают в защиту децентрализации и индивидуальных прав в личных вопросах. В то же время, атакуя прибыли и сверхприбыли, они нападают не только на право индивидов свободно действовать в экономической сфере, но и на сами основы свободы во всех остальных областях человеческой жизни.

В своих нападках на прибыли и сверхприбыли, на все «прибыльные» начинания, они оказываются в одной лиге с деспотами и диктаторами.

Если бы они добились своего и прибыли были бы жестко ограниченны или полностью запрещены, принудительный коллективизм укрепился бы до этой степени. Личные свободы были бы смыты потоком приказов сверху. Индивид не может быть свободен, если его экономическое существование основано на указе экономического диктатора, оспорить который никак нельзя. На свободном рынке, если вы бросаете работу, работник уходит от вас, клиент отказывается покупать у вас, а поставщик — продавать, т.е. другие реальные или потенциальные начальники, подчиненные, клиенты или поставщики. Но в контролируемой экономике альтернативы нет. Отклонения, оригинальность или необычные склонности не допускаются.

Глашатаи гражданских свобод прекрасно понимают и поистине гуманно формулируют принципы, усердно применяемые ими в сфере сексуальной морали — «Между взрослыми людьми по добровольному согласию допустимо все», и (неявно) «недопустимо все помимо того, что происходит между взрослыми по добровольному согласию».

Однако они твердо отказываются использовать это правило для любой другой сферы, кроме сексуальной морали! В частности, они отказываются применить его к экономике. И все же такой гуманный принцип должен применяться ко всем сторонам человеческой жизни, включая искателя сверхприбыли, так же как и любителя сексуальных извращений, предпринимателя, так же как и фетишиста; спекулянта, так же как и садомазохиста.

Доказательство того, что извращенцы и прочие несправедливо очерняются, составляет основную смысловую нагрузку этой книги. Поэтому нас нельзя обвинить в том, что мы быстро и мимоходом коснулись любителей сексуальных отклонений. Но ведь относиться к сообществу предпринимателей, преследующих сверхприбыли, как к париям настолько же несправедливо.

Последним критическим уколом в адрес сверхприбылей и свободного рынка является точка зрения, в соответствии с которой в далеком прошлом, в аграрной экономике, когда «жизнь была проще», система свободного предпринимательства, возможно, и была жизнеспособна. Сегодня то, что могло быть пригодным для фермеров и мелких торговцев, просто не подходит. В нашем сложном индустриальном обществе нельзя позволить оставлять дела на откуп анахронистским прихотям индивидов. Необходим жесткий централизованный контроль со стороны планирующего органа, а из сделок необходимо исключить прибыль и сверхприбыль.

Эта точка зрения распространена. В определенных кругах она считается «самоочевидной». Однако анализ прибылей, тесно связанный с отсутствием знаний, должен приводить к противоположному взгляду. Институт прибыли — бесценный помощник в сборе и распространении информации. Он важен и для того, чтобы знания имели эффект. Если что-то можно взять в качестве признака «сложной современной неаграрной экономики», то это то же самое отсутствие экономических знаний и их использования.Отсюда следует, что система прибыли становится более ценной по мере усложнения экономики. Для такой экономики существенна информация, предоставляемая действующей автоматически системой цен, прибылей и убытков. Экономическая диктатура, если она в принципе жизнеспособна (что не так), является таковой только в простой экономике, которой может управлять одна группа бюрократов.

В заключение необходимо провести существенное резкое и четкое различие между прибылью, которую можно заработать на рынке, и прибылью, которую можно «заработать» на государственных субсидиях и влиянии, т.е., иначе говоря, через систему государственно- корпоративного капитализма. На рынке любая передача средств должна быть добровольной. Поэтому прибыль должна опираться на добровольный выбор экономических агентов, показывать и порождать решения для экономических потребностей. Поэтому утверждение о том, что возможность появления прибыли показывает масштаб несовершаемых сделок, а ее реальное получение указывает на заполнение этих пробелов, применимо только к рыночной экономике.

В отсутствие свободного рынка такие утверждения делать нельзя. В «смешанной экономике» (включающей элементы свободного рынка и принуждения) прибыль может быть обусловлена одним лишь запретом конкуренции. Например, тариф на импорт повысит спрос на продукцию внутреннего производства, и прибыли в национальной промышленности вырастут. Однако из этого едва ли можно сделать вывод о выявлении какой- то новой информации или повышении удовлетворенности потребителей. Верно как раз противоположное. Связь между прибылью и благосостоянием разорвется, и выводить второе из первого больше будет нельзя.

Существует два основных способа добычи угля: карьерный и шахтный. При шахтном способе глубоко в земле создается сложная система тоннелей, стволов и переходов. Люди, которые долго работают в таких шахтах, обычно страдают «болезнью черных легких» — страшным шахтерским заболеванием, причиной которого является вдыхание частиц угля. Шахтный способ опасен также и в других отношениях. Например, обвалы, которые происходят с неумолимой регулярностью, блокируют сотни шахтеров глубоко под землей. Непосредственной причиной этого могут стать проседание грунта, утечка газа, взрыв или выход вод. Однако главный источник проблем — это сам шахтный метод.

При карьерном способе, как следует из названия, карьер выкапывается слой за слоем до тех пор, пока не будет достигнута угольная жила. Этот способ особенно хорошо подходит для залежей угля, которые находятся близко к поверхности, но вполне применим и для добычи на средней глубине. При карьерном способе отсутствует опасность проседания грунта и различных видов обвалов, а также «болезнь черных легких». Кроме того, данный способ гораздо дешевле шахтной добычи. Несмотря на это, практически все «просвещенные», «либеральные» и «прогрессивные» точки зрения открыто осуждают карьерный метод.

Предполагаемое объяснение такого ничем иным не объяснимого положения дел сосредоточено вокруг двух направлений критики: утверждается, что карьерный метод приводит к загрязнению окружающей среды и разрушает естественную красоту ландшафта. Но, как можно видеть даже из беглого рассмотрения, этой критики едва ли достаточно. Даже если бы она была справедливой, было бы сложно совместить гуманистические импульсы и предпочтение в пользу шахтного метода. При карьерном методе нет ни «болезни черных легких» у шахтеров, работающих на поверхности, ни опасности обвалов. Сама жизнь на стороне карьерной добычи.

При детальном рассмотрении становится ясно, что критика совершенно не верна. Рассмотрим для начала загрязнение окружающей среды. Хотя карьерный способ действительно является источником загрязнений, он необязательно сопутствует им. Вредные выбросы могут устраняться, и они были бы устранены, если бы действовали законы, запрещающие злоупотребления.

Сейчас в процессе открытой добычи каменного угля грунт, который необходимо извлечь, чтобы раскрыть угольную жилу, складывают в высокие насыпи. Эти насыпи обычно расположены рядом с реками. С их помощью уносится основная часть грунта, при этом загрязняются сами реки, а также питаемые ими озера и другие водные объекты. Оголенная земля становится источником оползней. Так в результате карьерной добычи наносится вред всей окружающей среде.

Однако все это необязательно часть процесса открытой добычи угля. Человек может делать все что угодно с землей, которой он владеет. Однако если его деятельность наносит ущерб земле, принадлежащей другим, он должен покрыть стоимость этого ущерба.

Например, если деятельность владельца карьера становится причиной схода оползней и разрушения имущества других, он несет за это ответственность. На него может быть возложена обязанность по восстановлению растительности и рекультивации земли для устранения возможности будущих оползней.

Если бы владельцев карьеров заставили нести все издержки их деятельности и если бы собственникам земли ниже по течению было дано право превентивно выносить запрет на эту деятельность в случае их несогласия на получение компенсаций за предстоящий ущерб, то загрязнение сократилось бы.

Самое главное — понять, что существующая связь между загрязнениями и карьерным способом добычи угля не является неотъемлемой. Она возникает из-за невозможности апеллировать к обычным законам о злоупотреблениях в отношении владельцев открытых разработок.

Представим любую другую индустрию, например производство обручей-хулахупов, которой было бы разрешено нарушать закон таким же образом. Сейчас нет неизбежной связи между этим производством и за- грязнеииями окружающей среды. Но если бы свалки пластика были разрешены в чрезмерных масштабах, то вскоре подобная зависимость возникла бы — по крайней мере в общественном сознании.

То же происходит с добычей угля вообще и в частности с его добычей карьерным способом. В открытом способе добычи угля нет ничего, что неизбежно приводило бы к загрязнениям. Связь между загрязнениями и карьерами существует только из-за того, что законы о защите от злоупотреблений не применялись к владельцам таких разработок достаточно строго. Пусть эти законы соблюдаются, и аргумент против карьеров исчезнет.

А что насчет другого аргумента против владельца карьера: о том, что карьер портит естественную красоту ландшафта? В лучшем случае это сомнительное возражение, потому что в вопросах о красоте и эстетике не существует объективных стандартов. То, что красиво для одного человека, может быть уродливым для другого, и наоборот.

Действительно, карьерный способ предполагает удаление растительности с участка. Это может превратить пышный и плодородный пейзаж в настоящую пустыню. Однако некоторые люди предпочитают опустошенность и вакуум пустыни. «Пестрая пустыня» в Аризоне, соляные равнины в Юте и Большой каньон в Колорадо — многие люди считают их великолепными. Если контраст — это одна из составляющих естественной красоты, то небольшие пустынные участки земли, созданные карьерными рабочими посреди пышной зелени Аппалачей, только добавляют красоту пейзажу. Разумеется, нельзя однозначно и объективно обвинять владельцев карьеров в том, что они нарушают красоту ландшафта.И все же споры по вопросу эстетики не решат спорный вопрос, поднятый критиками, — он не касается красоты, хотя формулировка проблемы указывает именно на это. Очевидно, в действительности возражение связано с тем, что карьерная добыча представляет собой вторжение агрессивного индустриального общества в природу. Суть заключается в идее, что земля должна быть сохранена в своем естественном состоянии.

Однако если любители и защитники природы как она есть будут иметь право предотвращать действия карьерных рабочих, это будет означать, что они также имеют право не позволять фермерам расчищать целинные земли и засевать их. Кроме того, они смогут запретить строителям возводить здания, мосты, фабрики, аэропорты и больницы. «Аргумент от природы» — это довод против цивилизации и использования человеческого разума.

Многие среди тех, кто осуждает карьерный способ добычи угля за «неестественность», стали бы энергично возражать, если бы другие явления (гомосексуализм или смешение рас) не одобрялись по тем же причинам. Эти люди отметили бы, что для человека очень немногие вещи «естественны», и даже те, которые относятся к таковым (например, убийственная ярость), не самое лучшее из возможного. Цивилизация в огромной степени зависит от нашей способности превзойти природу.

Назвать что-либо «естественным» или «неестественным» не подразумевает суждения о его ценности. Ценность вещи зависит от того, удовлетворяет она нашим потребностям или нет, способствует ли она нашему благополучию. Когда мы оцениваем карьерный способ добычи угля рационально, он полностью удовлетворяет этим разумным критериям.

Люди, которые мусорят, в наше время найдут себе мало защитников. Они со всех сторон окружены группами благодетелей человечества и вынуждены сносить их колкости. Телевидение и радиостанции ведут целенаправленное вещание против мусора, поскольку коммунальные службы, Церковь и гражданские организации находятся в согласии по данному вопросу. Кинематограф, который вынужден обходить многие проблемы

из-за их противоречивости, един в своей ненависти к мусору. Мусор — великий объединитель.

Однако существует одна деталь, на первый взгляд незначительная, которая разрушает доводы против мусора и тех, кто мусорит. Мусор может встречаться только в общественных местах и никогда — в частных владениях. Реклама, изображающая предполагаемый вред от мусора, расположена вдоль дорог, на пляжах, на улицах, в парках, в метро или в общественных банях — все это общественные места.

Дело не в том, что мусорят по большей части в общественных местах. Дело в определении. Если бы что-то, по всем прочим признакам похожее на мусор, наблюдалось на территории частного владения, то оно не рассматривалось бы как мусор. Когда толпы зрителей покидают стадионы, кинотеатры, театры, концертные залы или цирки, то, что остается после них в проходах и между сиденьями, не может быть мусором. Это отбросы, грязь или отходы, но не мусор. После обычного рабочего дня в деловых районах городов на частные банки, магазины, рестораны, офисные здания и другие объекты обрушиваются толпы уборщиков. То, чем они занимаются, называют уборкой, но то, что они убирают, никак не может быть мусором. Одновременно с этим санитарное управление чистит улицы и тротуары, собирая мусор.

В то же время нет никакой существенной разницы между отбросами в общественных местах и частных владениях. И нет причин говорить о том, что в первом или втором случае кто-то «мусорит», поскольку в обоих случаях делается одно и то же. В обоих случаях имеет место создание отходов в процессе производства или потребления.

В некоторых случаях оптимальным решением является оставлять отходы для последующей уборки. Например, для столяра уборка стружек в процессе работы слишком затратна по времени. Проще и дешевле собирать «мусор» (стружку) и выметать его в конце рабочего дня или через определенные промежутки времени. Управляющий фабрикой мог бы провести кампанию против мусора и принудить столяров содержать свои рабочие места в чистоте. Он мог бы даже принять меры по соблюдению запрета на стружку под угрозой штрафа в 50 долларов. Однако с такими правилами его рабочие могут уволиться. А даже если они останутся, то цена готового товара чрезмерно вырастет, и управляющий потеряет бизнес, проиграв на рынке конкурирующим фабрикам.

С другой стороны, в медицинской практике мусор недопустим. Операционные, приемные и процедурные кабинеты должны быть стерильными. Если политика против мусора здесь провалится, то клиника обанкротится, как только станет общеизвестно, что в учреждении не соблюдались нормы санитарии.

В случае с потреблением большинство ресторанов, например, не проводят кампаний против мусора. На стенах подобных заведений нет никаких знаков, запрещающих ронять вилки, салфетки или хлебные крошки. Ресторан мог бы запретить мусор, но тогда он бы потерял своих клиентов, которые ушли бы в другие заведения.

Общее в этих кажущихся несопоставимыми примерах то, что все они иллюстрируют, как рыночное решение о том, сколько мусора допустимо и допустимо ли вообще, основывается в конечном счете на желаниях и предпочтениях потребителей. Здесь нет упрощения и общего призыва «перестать мусорить». Скорее это аккуратное сопоставление издержек и выгод от накопления отходов.

До тех пор пока издержки сбора отбросов низки, а вред от их накопления велик, то их, как правило, регулярно убирают и серьезно штрафуют за разбрасывание мусора, как это происходит в примере с медицинскими учреждениями. Если же издержки по уборке мусора высоки, а вред от его накопления невелик, тогда, как правило, отходы собирают реже и не взимают штрафы.

Такие различия не являются следствием применения законодательных актов, а представляют собой результат действия рыночного механизма. Предприниматели, которые действуют не в точном соответствии с приведенной закономерностью, теряют потребителей либо напрямую (разозленные клиенты уходят), либо косвенно (более высокие операционные издержки предоставляют ценовые преимущества конкурентам).

Система, основанная на желаниях и потребностях включенных в нее людей, очень гибкая. В каждом примере политика в отношении мусора была приспособлена к особенностям конкретной ситуации. Более того, подобная система в состоянии быстро реагировать на изменения как в издержках сбора мусора, так и в размере вреда, причиняемого неубранными отходами.

Если бы, например, в больницах устанавливалась система, позволяющая убирать мусор с минимальными издержками, или отношение потребителей к мусору заметно изменилось, администрация больницы была бы вынуждена ослабить свою позицию против мусора. Клиники, которые не смогли приспособиться к новой ситуации, стали бы терять своих клиентов, уходящих в другие учреждения. (Это касается частных, коммерческих клиник. Государственные и муниципальные больницы, чьи денежные поступления формируются за счет налогов, не обладают подобными стимулами удовлетворять запросы клиентов.)

С другой стороны, если бы было установлено, что банки из-под газировки и пакеты из-под попкорна, оставленные под сиденьями на стадионах, переносят болезни или мешают просмотру матчей, тогда правила относительно мусора на стадионах были бы изменены автоматически самими владельцами, безо всяких мер со стороны государства.

Говоря о мусоре в общественных местах, следует сказать, что не существует системы, в точности подстроенной под потребности и желания людей. Общественные места находятся под опекой государства, и оно обращается с запросами потребителей довольно высокомерно, по сути, игнорируя их. Государственные предприятия — единственные, кто будет иметь дело с возросшим желанием людей мусорить, демонстрируя твердую решимость уничтожить мусор, и тем самым отказываясь воспринимать и желания потребителей, и меняющиеся технологии[24]. Закон есть закон. Государство может так работать, потому что оно находится вне рынка. Оно получает свой доход от налогов, что не имеет никакой связи с его способностью удовлетворять запросы клиентов.

Довод государства против мусора заключается в том, что мусорить — означает не уважать права других. Но этот аргумент лишен каких-либо достоинств. Подтверждает это все концепция частного мусора. Если бы мусор нарушал права и считался бы отказом принимать во внимание комфорт и удобство других людей, как тогда рассматривать «мусор» в ресторанах, на стадионах, на фабриках и тому подобном? Мусор на частном рынке возникает как средство удовлетворения потребности клиентов в комфорте. Мусоря, посетитель нарушает права владельца ресторана не больше, чем в процессе еды, поскольку клиент платит и за то, и за другое.

Как можно трактовать неспособность правительства проводить гибкую политику по вопросам отходов в общественном секторе? Дело не только в его незаинтересованности, хотя всегда гораздо проще решить вопрос путем огульных запретов, чем разобраться с ним разумным образом. Объяснение в том, что никакое правительство, даже самое благожелательное и заинтересованное, не может осуществлять гибкую политику в сфере отходов. Для такой политики необходима система рыночных цен (система прибылей и убытков), позволяющая измерять издержки и выгоды загрязнения и автоматически наказывать менеджеров, не сумевших учесть их должным образом.

Если бы правительство ввело подобную систему, она перестала бы быть государственной, потому что она не могла бы опираться на bête noire (франц. — темную сторону) государства — налогообложение, которое абсолютно не связано с удовлетворением потребностей клиентов.

Неспособность правительства быть гибким может иногда принимать необычные формы. В течение многих лет в Нью-Йорке не существовало действенных ограничений для владельцев собак, которые позволяли своим животным гадить на улицах и тротуарах. В настоящее время существует активно действующее движение, призывающее запретить выгул собак на любых улицах и тротуарах, созданное группами горожан под лозунгом «Сначала дети, потом собаки».

При этом гибкость рынка совершенно игнорируется обеими сторонами. Ни у одной из них нет понимания того, что «отходы» собак могут быть ограничены определенными местами. А проблема представляется как выбор между тем, чтобы разрешить выгул собак повсеместно или запретить его совсем. Представьте себе положительные результаты перехода улиц и тротуаров в частную собственность. Итогом такого процесса стала бы большая гибкость, поскольку предприниматели получали бы вознаграждение, придумывая способы, удовлетворяющие потребности обеих групп.

Кто-то может не согласиться с приватизацией тротуаров на тех основаниях, что владельцам собак придется платить за использование «собачьего туалета», который сейчас бесплатен (при условии, что не существует запрета на выгул собак). Но это неверно, потому что никто, включая владельцев собак, не пользуется тротуарами бесплатно. Они, как и все другие товары и услуги, предоставляемые государством, оплачиваются гражданами через налоги! Население оплачивает не только себестоимость тротуаров, но и стоимость их обслуживания, текущего ремонта, контроля за порядком и уборки. Трудно в точности представить, как свободный рынок стал бы функционировать в этой области, но можно выдвинуть некоторые предположения. Некоторые предприимчивые бизнесмены могли бы устроить огороженные песчаные площадки для собак. Заключались бы два отдельных договора: один — с владельцами собак, определяющий плату за пользование площадкой, другой — с владельцами мусоровозов, устанавливающий стоимость ее обслуживания. Точное расположение и количество таких площадок, как и в любой другой сфере, определялось бы потребностями заинтересованных в них людей.

В свете негибкости государства и очевидного отсутствия заинтересованности в том, чтобы служить общественным вкусам, как можно рассматривать человека, который мусорит? С общественной собственностью он обращался бы так же, как с частной, а именно, мусорил бы на ней. Как было показано, в этом, по сути, нет ничего дурного. Если бы не твердость властей по данному вопросу, подобное явление распространилось бы в общественном секторе так же широко, как и в частном. Такая деятельность должна регулироваться потребностями людей, а не нормативными актами.

Вот почему мы вынуждены заключить, что, далеко не будучи врагом человечества, человек, который мусорит, на самом деле настоящий герой. Велико бесстрашие, проявляемое им на фоне активно проводящейся против него кампании. Еще более важно то, что поведение такого человека, целенаправленно «берущего закон в свои руки», может служить протестом против несправедливой системы.

Люди уже давно подозревают, что основная деятельность предпринимателя заключается в целенаправленном производстве низкокачественных товаров. Считается, что предприниматели не хотят выпускать высококачественных товаров с длительным сроком службы. Вместо этого они производят низкопробные продукты с «встроенным» или «запланированным» устареванием. Когда такие вещи приходят в негодность, их нужно менять на новые, благодаря чему производители остаются в бизнесе и процветают. Эта идея, которая всегда с нами (пусть и не вполне осознаваемая), несколько лет назад получила широкую, но незаслуженную поддержку после выхода книги Вэнса Паккарда «Waste Makers».[25]

Теория о «встроенном» старении товаров не верна. А на фоне наступления экологического движения и сторонников неомальтузианского нулевого прироста населения еще более важным, чем когда-либо, становится опровержение ложных идей.

По мнению сторонников теории перенаселения, на земле уже сейчас проживает или в скором времени будет проживать слишком много людей по отношению к имеющимся ресурсам.

С точки зрения защитников окружающей среды, мы (т.е. система свободного рынка) в настоящее время тратим впустую те ресурсы, которыми располагаем. По мнению других, встроенное устаревание представляет собой печальную и абсолютно ненужную часть этих потерь.

Все эти вместе взятые группы представляют собой интеллектуальную, моральную и даже физическую угрозу для нормальной здоровой экономики.

Важно начать критику с упоминания одной прописной истины. Либо производство товара «надлежащим» образом (когда он не приходит в негодность «до истечения срока службы») обходится дороже, либо нет. Низкокачественный продукт плох из-за того, что производитель дает указание рабочим выпускать его таким, или же потому, что так его производство обходится дешевле.

Реальным примером встроенного устаревания является случай, при котором выпуск низкокачественной продукции не приносит сокращения издержек производства (как если бы часовая бомба была установлена на товаре хорошего во всех прочих отношениях качества) . Потребитель не знает об этом, но вещь рассчитана на «самоуничтожение». Ясно, что подобная практика расточительна. Выражаясь экономическим языком, общество отказывается от более качественных вещей, которые не имеют альтернативных вариантов применения.

Однако такое положение вещей не может иметь место на рынке частных предприятий, так как оно не ориентировано на выживание. Предприниматели, производящие подобные товары, столкнутся со снижением прибылей и ростом убытков и в конце концов разорятся. Некоторые потребители наверняка перестанут покупать низкосортную продукцию, которую данная фирма продает по среднерыночным ценам, и переключатся на другие компании, продающие по тем же ценам товары стандартного качества. Рассматриваемая фирма будет терять клиентов, не получая компенсации в виде снижения издержек. Другие предприятия выиграют от появления новых потребителей (в лице тех, кого потеряла компания, производящая утиль).

Однако многие потребители боятся не того, что один бизнесмен начнет производить товары с встроенным устареванием, а в том, что так будут делать все производители. Предполагается, что в этом случае потребители окажутся в ловушке.

Какими будут последствия, если все производители в отрасли путем картельного соглашения договорятся выпускать низкокачественную продукцию, чтобы увеличить продажи товаров, которые заменяли бы изношенные вещи? Очевидно, что каждый предприниматель, принимающий участие в этом соглашении, будет подвергнут сильному искушению повысить качество своего продукта, другими словами — нарушить договоренность. Поскольку все остальные выпускали бы товары одинаково низкого качества (как они договорились), а его продукция была бы немного лучше, такой производитель завоевал бы клиентов и увеличил свои прибыли. Учитывая мотив прибыли (который был основополагающим для картеля), члены сговора вряд ли придерживались бы своего соглашения.

Во-вторых, для компаний, не участвующих в картеле, существовал бы большой соблазн войти в отрасль. Выпуская продукцию хотя бы немного лучше той, что производят члены картеля, они получали бы клиентов и прибыли.

Парадоксально, но силы, способствующие распаду картеля, будут становиться более мощными по мере того, как будет расти его успешность. Чем сильнее картель, тем больше снижается качество продукции. Чем ниже качество, тем проще будет привлечь клиентов конкурента. Даже незначительное увеличение качества будет способствовать этому процессу.

Реклама также ускоряет процесс распада картелей, пытающихся ограничивать уровень качества. Фактически она в первую очередь направлена на предотвращение их возникновения. Рекламные компании создают бренды с хорошей репутацией. Бренд означает определенный стандарт качества. Если фирма допустит ухудшение качества своей продукции, она потеряет свою репутацию, на завоевание которой могли быть потрачены миллионы.

Независимые рейтинговые агентства, такие как Союз потребителей, также стремятся предотвратить формирование картелей и способствуют их распаду, если они уже возникли. Такие рейтинговые агентства с помощью внимательного наблюдения за качеством товаров держат общественность в курсе даже в случае небольшого его снижения.

Наконец, даже когда все члены картеля поддерживают соглашение и никто извне не входит в отрасль, ограничение качества приведет скорее к неудаче, чем к успеху. Невозможно добиться, чтобы у всех производителей качество было ограничено одним и тем же уровнем. Те, кто ограничивают качество в меньшей степени, неизбежно завоюют лучшую репутацию, привлекут больше клиентов и увеличат прибыли. Рынок продолжит быть полигоном для испытаний, отсеивая компании, которые производят товары плохого качества. Неудача на испытании означает банкротство, успех — выживание.

Ясно, что на свободном рынке картели, скорее всего, не сохранятся. Но они, а вместе с ними и встроенное устаревание могут сохраниться, если в игру вмешивается государство. Например, когда государство устанавливает ограничения на вход в отрасль, происходит стимулирование образования картелей, поскольку угнетается конкуренция. При этом защищаются интересы тех компаний, которые уже находятся в отрасли. Любые договоренности между ними будут стабильными. Если они выбрали политику, направленную на ограничение качества продукции, такая политика может иметь успех

Результаты участия государства могут быть заметны во многих областях. Возьмем медицину. По настоятельной просьбе Американской медицинской ассоциации (American Medical Association, АМА) государство наложило запрет на иглоукалывание. Специалисты в этой области угрожали позициям дипломированных врачей, и АМА, действующая как картель, оказала на них сильное давление.

Конечно, это было частью общей политики по поддержанию высокого уровня зарплат врачей, без оглядки на качество предоставляемых услуг. Точно так же с помощью государства психологи и психиатры досаждают конкурирующим специалистам. Они ищут способ запретить деятельность всех тех (ведущих психотерапевтических групп и т.п.), кому они сами же не дали лицензии на ведение медицинской практики.

Иногда государство предотвращает действие внутренних сил, направленных на разрушение картелей. Примером этого является железнодорожный картель. Его участники договорились снизить объем предоставляемых услуг, чтобы поднять цены. Однако, как и следовало ожидать, из-за более высоких цен количество пассажиров уменьшилось. Каждая железнодорожная компания начала пытаться привлечь чужих клиентов, снижая цены. Несомненно, это разрушило бы картель, но получилась так, что снижение цен приняло форму скидок. И вместо того чтобы дать ход этой ситуации и тем самым разрушить картель, оказывающий низкокачественные услуги, государство запретило скидки на железных дорогах. В результате эта индустрия так до сих пор окончательно и не восстановилась.

Третий способ, с помощью которого государство усугубляет проблему встроенного устаревания, заключается в поддержке компаний, не выдерживающих конкуренции на рынке из-за низкого качества их продукции. Многие государственные субсидии, предоставляемые бизнесменам, лишь помогают выжить тем предприятиям, которые разоряются, оказавшись неспособными обслуживать своих клиентов.

Давайте теперь рассмотрим второй вариант—когда повышение качества товара отражается в повышении его цены. Такой тип встроенного устаревания встречается на открытом рынке каждый день, но он никоим образом не является бессмысленным или расточительным! Это неотъемлемая часть предлагаемой потребителям возможности выбрать требуемый уровень качества.

Рассмотрим приведенную гипотетическую таблицу стоимости автомобильных покрышек и ожидаемого срока службы каждой шины.

Когда покупатель выбирает покрышку, у него есть выбор между лучшим качеством и высокой ценой и более низким качеством и более дешевым товаром. Конечно, шины за 10 долларов не будут служить так же долго, как покрышки за 150 долларов! Они изготовлены таким образом, что они износятся быстрее. Это можно определить, как «запрограммированный», «встроенный» износ. Но где здесь утиль? Его здесь нет. Производители дешевых шин не используют беспомощный потребительский рынок в своих целях. Они не захватывают людей в ловушку приобретения низкокачественных товаров. Они производят то, что нужно людям.

Если бы экологам удалось убедить каких-то производителей шин низкого качества в том, что их продукция — это «утиль», и прекратить их производство, то цены на низкокачественные шины, остающиеся в продаже, повысились бы, так как спрос на них сохранился бы на фоне снижения предложения. В свою очередь, ситуация непреодолимо толкала бы предпринимателей к возвращению (или входу) в сектор шин низкого качества, поскольку прибыли в нем начали бы расти. В этом случае рынок стремился бы к тому, чтобы удовлетворять потребителей.

Скромная бумажная тарелка может служить еще одной иллюстрацией того, что встроенное устаревание не пустая трата ресурсов, если товар низкого качества дешевле выпускать, чем добротный товар. Кому бы пришло в голову обвинять производителей бумажных тарелок в запрограммированном устаревании их продукции? Ведь в сегменте посуды существует такой же набор сочетаний цены и качества, как и в секторе покрышек. Можно купить (по возрастанию цены) бумажные или пластиковые тарелки различного качества, глиняные или керамические блюда и, наконец, самые лучшие тарелки из фарфора.

Действительно странно, что люди винят встроенное устаревание за поломки в машинах, а не за износ бумажных салфеток. Но ведь в обоих случаях существуют более дорогие и более качественные товары. Выбор остается за потребителем. В жалобах на частые поломки низкокачественных машин не больше смысла, чем в недовольстве по поводу недолговечности бумажных стаканчиков. Дешевые товары не предназначены служить так же долго, как дорогие! Именно поэтому они стоят меньше. Разумеется, встроенное устаревание, которое отражает выбор потребителя, не является неэкономичным.

И все же, разве низкое качество само по себе не расточительно по причине того, что оно требует расхода ресурсов? Даже если встроенное устаревание не будет проблемой в случае с бумажными тарелками, не являются ли они сами по себе неэкономичными, поскольку их изготовление истощает запасы древесины?

Проблема такой точки зрения состоит в предположении, что на производство некачественных товаров уходит больше ресурсов, чем на производство качественных. Чем ниже качество, тем более вероятно, что потребуется ремонт или покупка нового изделия. Но, с другой стороны, высококачественные товары на начальном этапе требуют вложения большего количества исходных материалов.

Проблема заключается в выборе между высокими начальными затратами и низкими последующими (на ремонт, замену и т.д.) в случае с качественными товарами и низкими начальными издержками и значительными вложениями в будущем, когда речь идет о низкосортных изделиях.

На свободном рынке выбор между этими вариантами делают потребители. Товары сделаны так, чтобы с позиции покупателя казаться наименее расточительными. Если потребители считают, что в условиях быстроменяющейся моды неэкономично покупать одежду, которая будет служить пять лет или больше, производители решат, что более выгодно шить менее носкую и более дешевую одежду. Производители начнут делать одежду из бумаги, если этого потребует рынок.

Точно так же заводы начали бы выпускать автомобили с более длительным сроком службы, если бы потребители этого захотели. И такие машины стоили бы дороже, если бы потребители пожелали иметь в них все опции, доступные на сегодняшний день. Если бы потребители захотели, то производители предложили бы такие же машины по цене низкокачественных, но без подобных дополнительных опций.

Более того, на свободном рынке «истощение» ресурсов не представляет серьезной угрозы. По мере того как нехватка ресурсов будет нарастать, в игру вступят мощные силы, позволяющие исправить такое положение вещей. Например, если бы предложение древесины резко сократилось, ее цена бы пошла вверх. Как результат потребители бы стали покупать меньше товаров, сделанных из дерева. Производители старались бы заменить древесину другими материалами везде, где это возможно. Мебель, лодки и многое другое было бы сделано из более дешевого сырья.

Получили бы развитие новые, возможно, синтетические материалы. Большее внимание уделялось бы переработке и повторному использованию дерева, внезапно ставшего более ценным. Старые газеты, к примеру, стали бы подвергать химической переработке и заново применять с большей отдачей. Более высокая цена дерева стала бы стимулом для производителей сажать больше саженцев и заботиться о лесах.

Короче говоря, в случае нехватки одного или нескольких ресурсов свободный рынок приспособится к таким условиям. Пока никто не вмешивается в механизм корректировки (систему цен), более редкие ресурсы будут лучше сохраняться и замещаться более дешевыми и распространенными.

Однако кто-то может спросить: что случится, если не один или несколько, а сразу все ресурсы окажутся истощенными? Что произойдет, если мы израсходуем одновременно все ресурсы? Такая ситуация — сюжет для научной фантастики, и мы сами будем вынуждены немного ею заняться. Не станем предполагать, что с лица земли по волшебству исчезнет все, что на нем есть. При таком раскладе предложить будет нечего.

Чтобы в наших рассуждениях остался смысл, не будем предполагать, что вдруг исчезнут все ресурсы или что земля вдруг сожмется и исчезнет. Мы представим, что сырье истощится и станет пылью, мусором и пеплом. Например, допустим, что запасы угля не исчезли полностью, а постепенно истощаются, превращаясь в пепел, загрязнение и химические производные процесса горения. Предположим, что со всеми другими ресурсами произошло то же самое: они стали бесполезны для нас. Чтобы справиться с этим ужасом, необходимо иметь в виду две вещи. Во-первых, такое положение является хорошим поводом для открытия новых источников энергии по мере того, как ныне существующие будут иссякать. Нет причин полагать, что этого не может быть. Человечество прошло на пути своего развития каменный, бронзовый и железный века. Когда запасы угля истощились, началось использование нефти. Когда закончится нефть, найдутся другие источники энергии, например атомная. Игнорировать этот технологический феномен означало бы безнадежно исказить проблему.

Во-вторых, мы должны понимать, что прямым и косвенным источником энергии является Солнце. Оно первоисточник всех видов используемой сегодня энергии, и оно будет им оставаться, какой бы другой источник ни был открыт в будущем. Но Солнце само по себе не вечно. Когда оно прекратит свое существование, человечество тоже исчезнет — если, конечно, мы не станем настолько технологически развитыми, чтобы подпитывать Солнце или переселиться на другую планету с более молодым солнцем.

Будем ли мы достаточно развиты, чтобы ответить на подобный вызов, зависит от решений, которые мы принимаем сейчас. Если мы будем использовать ресурсы, искать им замену и учиться на таком опыте, наша технология продолжит развиваться. Если нет и мы в страхе и неуверенности в нашей способности ответить на подобные вызовы будем сберегать те запасы, которые у нас сейчас есть, мы перестанем развиваться. Отказавшись от возможности развития технологий, которую нам дают увеличение населения и эксплуатация ресурсов, мы как страусы, спрятавшие голову в песок, будем ждать, пока Солнце и мир не прекратят свое существование.

«Если бы не закон о минимальном размере оплаты труда и другие прогрессивные законодательные акты, работодатели, точнее, жирные капиталистические свиньи-эксплуататоры, понижали бы заработную плату до любого уровня, который им нужен. Тогда в лучшем случае мы вернулись бы во времена потогонных производств, а в худшем — в эпоху до промышленной революции и даже раньше, когда человечество вело войну с голодом и зачастую проигрывало».

Таковы традиционные соображения по поводу достоинств законодательства о минимальной заработной плате. Однако в дальнейшем мы покажем, что они катастрофически ошибочны. Они предполагают наличие злодея там, где его нет. Каковы же функции этого закона и последствия его исполнения?

На поверку закон о минимальной заработной плате оказывается законом не о занятости, а о безработице. Он не принуждает работодателя нанимать людей по ставке заработной платы, равной минимальному размеру оплаты труда или любой другой величине. Такой закон заставляет работодателя просто не нанимать работников по конкретным ставкам, а именно по ставкам ниже предписанного законом уровня.

Как бы сильно работник ни хотел получить работу, оплачиваемую ниже установленного минимума, подобная ситуация принуждает не соглашаться на нее. Закон предписывает рабочему, столкнувшемуся с выбором между безработицей и низкооплачиваемой работой, выбрать безработицу.

Упомянутый закон не повышает каких-либо ставок заработной платы. Он лишь устраняет рабочие места, не подходящие по стандарту.

Но как бы определялся уровень заработной платы при отсутствии законодательства о минимальном размере оплаты труда? Если рынок труда состоит из большого числа поставщиков труда (работников) и потребителей труда (работодателей), то уровень заработной платы будет определяться в соответствии с тем, что экономисты называют «предельной производительностью».

Предельная производительность труда — это размер увеличения денежных поступлений, которое получит работодатель, если наймет данного работника. Другими словами, если после найма на работу конкретного работника выручка работодателя возрастет до 60 долл. в неделю, то предельная производительность труда будет равна 60 долл. в неделю.

Размер заработной платы работника стремится к его уровню предельной производительности. Но почему это так, если работодатель предпочел бы почти ничего не платить работнику, вне зависимости от его производительности? Ответ заключается в конкуренции между работодателями.

Например, представим, что предельная производительность работника равна 1 долл. в час. Если бы его наняли за 5 центов в час, наниматель бы получал за час прибыль в 95 центов. Другие работодатели стали бы делать работнику другие предложения. Даже если бы они платили ему 6, 7, 8 или 10 центов в час, им все равно было бы выгодно нанять его. Предложения бы заканчивались на уровне 1 долл. в час. Работодатели прекратят делать предложения работнику только тогда, когда уровень заработной платы сравняется с предельной производительностью работника.

Теперь представим ситуацию, при которой все работодатели договорились не нанимать работников дороже 5 центов за час. Так происходило в Средние века. Картели работодателей собирались вместе и при помощи государства проводили законы, запрещавшие устанавливать заработную плату выше оговоренного максимума. Подобные соглашения могут действовать только при государственной поддержке, и тому есть веские причины.

В отсутствие картеля работодатель нанимает определенное число работников, которое, по его убеждению, принесет наибольшую прибыль. Если он нанимает десять работников, это значит, что производительность десятого будет выше, чем зарплата, которую нужно будет ему платить, а производительность одиннадцатого будет ниже этого уровня.

Если же картелю удастся снизить до 5 центов зарплату работников, чья предельная производительность равна 1 долл. в час, каждый работодатель захочет нанять еще больше работников. Данное явление известно как «закон отрицательного наклона кривой спроса» (чем ниже цена, тем больше покупатели хотят покупать). Работника, чья производительность в глазах работодателя была бы чуть ниже 1 долл. и наем которого за 1 долл. был бы невыгодным, активно стремились бы привлечь к работе за 5 центов в час.

Это станет первой трещиной в картеле: каждый участник картеля имеет большой финансовый стимул жульничать. Каждый попытается привлечь работников других участников. Единственный способ сделать это — предложить более высокую оплату. Насколько более высокую? До 1 долл., как было показано ранее, и по тем же причинам.

Второй трещиной будет то, что работодатели, не входящие в картель, тоже захотят нанять таких работников за 5 центов в час, даже не предполагая жульничества среди участников картеля. Это также будет способствовать повышению зарплаты от 5 центов до 1 долл. в час. Другие участники рынка, такие как потенциальные работодатели из других географических регионов, самозанятые ремесленники, которые раньше не могли себе позволить нанять работников, и работодатели, нанимавшие работников только на неполный день, — все они будут содействовать подъему уровня зарплаты.

Эти силы будут действовать, даже если сами работники ничего не знают о зарплате в других местах или проживают в глухих районах, где отсутствует возможность альтернативной занятости. Обеим сторонам сделки необязательно знать обо всех существующих условиях. Говорят, что если две стороны информированы неодинаково, появляется «несовершенная конкуренция» и экономические законы почему-то неприменимы. Но это не так. Работники обычно плохо знают общую ситуацию на рынке труда, а работодатели информированы гораздо лучше. Это все, что нужно. Работник может не знать об альтернативных возможностях занятости, но он знает достаточно, чтобы выбрать наиболее высокооплачиваемую работу. Все, что нужно работодателю, это дать знать о себе работнику, который зарабатывает меньше уровня своей предельной производительности, и предложить более высокую зарплату.

Именно так и происходит в действительности. Заинтересованность в собственной выгоде, «словно невидимая рука», направляет работодателей на поиск низкооплачиваемых работников, которым впоследствии предлагается повышенная зарплата. Весь этот процесс ведет к увеличению зарплаты до уровня предельной производительности. Это относится как к работникам в городе, так и к рабочим в глухих районах, которые не знают об альтернативных возможностях занятости (а если и знают, то у них нет денег добраться туда, где эти возможности есть). Правда, в этом случае разница между уровнем зарплаты и производительностью простого рабочего должна быть такой, чтобы покрыть издержки нанимателя, который за свой счет приехал к работнику, предоставил ему информацию о наличии вакантных мест и отправил его к месту работы. Так происходит почти всегда, и работодатели знают об этом уже давно.

Эмигранты из Мексики как раз такой случай. Мало кто обладает меньшей информацией о рынке труда в США и меньшими средствами для поездки к месту более выгодной работы, чем они. Поэтому работодатели из Калифорнии не только проезжают сотни миль, чтобы найти этих рабочих, но и предоставляют им грузовики или дают деньги для переезда на север. На практике даже работодатели из Висконсина едут в Мексику за «дешевым трудом» (рабочими, получающими зарплату меньше своей предельной производительности).

Для рабочих данная ситуация служит красноречивым свидетельством действия загадочного экономического закона, о котором они никогда не слышали.

Существуют возражения по поводу плохих условий труда для мигрантов. Однако подобные жалобы можно услышать в основном либо от исполненных благих намерений, но плохо осведомленных людей, либо от тех, кто не испытывает сострадания к несчастным рабочим, получающим полную оплату своего труда. Сами мексиканские рабочие рассматривают подобное сочетание зарплаты и условий труда как более предпочтительное по сравнению с альтернативами на родине. Это год за годом подтверждается их готовностью приезжать в США на сбор урожая.

Именно поэтому нельзя утверждать, что вернуться в каменный век западной цивилизации не дает закон о минимальной заработной плате. Рыночные силы и поведение предпринимателей, ориентированное на максимизацию прибыли, гарантируют, что зарплата не упадет ниже уровня производительности. В то же время сам уровень производительности определяется технологиями, образованием и количеством капитального оборудования в обществе, а не числом применяющихся «прогрессивных законодательных актов». Закон о минимальном размере оплаты труда не выполняет тех функций, которые приписывают ему в прессе. А какие

функции он выполняет? Каковы реальные последствия его исполнения?

Какой будет реакция обычного работника, если заработная плата законодательным путем будет повышена с 1 долл. до 2 долл.? Если он уже работает полный рабочий день, он может захотеть работать еще больше. Если рабочий занят частично или вообще не работает, он обязательно будет хотеть работать больше.

С другой стороны, реакция обычного работодателя может быть обратной. Он захочет уволить практически всех работников, которым он будет вынужден поднимать зарплату (в противном случае ему пришлось бы увеличить ее еще до вступления закона в силу). Однако ему придется поддерживать уровень производства, так что он не сможет сразу адаптироваться к подобному положению. Со временем он заменит ставшую неожиданно дорогой неквалифицированную рабочую силу на более сложное оборудование и меньшее количество более квалифицированных работников с тем, чтобы его совокупная производительность оставалась постоянной.

Студентам, изучающим вводный курс экономики, рассказывают, что когда уровень цен установлен выше равновесного, рынок перенасыщается. Если в нашем примере установить минимальную зарплату выше 1 долл. в час, можно будет наблюдать избыток предложения труда, называемый иначе безработицей. Как бы революционно ни звучало подобное заявление, закон о минимальном размере оплаты труда действительно приводит к безработице. Чем выше устанавливается планка минимальной зарплаты, тем больше появляется людей, желающих работать, и тем меньше становится рабочих мест.

Единственный вопрос, заслуживающий обсуждения, заключается в том, какой объем безработицы создает закон о минимальном размере оплаты труда. Это зависит от того, насколько быстро неквалифицированные рабочие замещаются равными по производительности более квалифицированными специалистами в сочетании с машинами.

В нашей недавней истории есть пример, когда минимальная зарплата возросла с 40 до 75 центов в час и начали увольнять лифтеров. Это заняло некоторое время, но сейчас большинство лифтов автоматические. Такая же участь постигла и неквалифицированных посудомоек. Их замещали и до сих пор замещают посудомоечными машинами, которые управляются квалифицированными или полуквалифицированными работниками. Этот процесс продолжается.

По мере того как закон о минимальной зарплате применяется к большему числу малоквалифицированного населения и по мере того как растет уровень минимального размера оплаты труда, все большее число людей будет оставаться без работы.

Наконец, важно отметить, что закон о минимальной зарплате напрямую оказывает влияние только на заработки, уровень которых ниже установленного. Закон, предписывающий выплачивать за работу по крайней мере 2 долл. в час, никак не влияет на людей, получающих 10 долл. в час.

Прежде чем делать вывод, что закон лишь приведет к повышению заработной платы низкооплачиваемых работников, рассмотрим, что бы произошло, если бы законодательно был определен уровень минимальной заработной платы в 100 долл. в час. Кто из нас обладает такой производительностью, чтобы работодатель захотел платить за наши услуги 100 долл. в час? Только те, кого считают способными окупить эту сумму своей работой. Остальные окажутся безработными. Это исключительный пример, разумеется, но принцип, который действовал бы в подобной ситуации, реально работает сейчас. Когда зарплата увеличивается законодательно, увольняются рабочие с низкой производительностью.

Кому вредит закон о минимальной заработной плате? Неквалифицированным работникам, чья производительность ниже уровня установленной минимальной зарплаты. Уровень безработицы среди чернокожих подростков обычно оценивается (скорее, даже недооценивается) в 50 процентов, что в три раза выше безработицы во время депрессии 1933 г. И этот показатель даже близко не учитывает огромное количество людей, отказавшихся от попыток найти работу, наблюдая такую безработицу.

Упущенный доход в данной ситуации — это лишь верхушка айсберга. Гораздо важнее то, какие навыки эти молодые люди могли бы получить на работе. Даже если бы они работали за 1 долл. в час (или даже меньше), вместо того чтобы быть безработными за 2 долл. в час, они бы осваивали навыки, которые бы подняли их производительность и зарплату в будущем до уровня более 2 долл. Вместо этого они бесполезно брошены на улицах, получая только те умения, которые в скором времени доведут их до скамьи подсудимых.

Одним из самых серьезных препятствий на пути чернокожих подростков, ищущих свою первую работу, является то, что каждый работодатель требует наличия опыта работы. Но как может молодой чернокожий получить этот опыт, если никто не хочет его нанимать? Так происходит не из-за какого-либо «заговора работодателей», желающих опорочить подростковое меньшинство, а вследствие закона о минимальной заработной плате. Если нанимателя вынуждают платить сумму, соответствующую зарплате опытного работника, разве удивительно, что именно такой работник ему и нужен?

Парадокс заключается в том, что многие чернокожие подростки достойны большего, чем размер минимальной зарплаты, но остаются безработными именно по этой причине. Чтобы получить работу за 2 долл. в час, что соответствует уровню минимальной зарплаты, необходимо не только заслуживать 2 долл., но и казаться работодателю заслуживающим 2 долл., — ведь он понесет убытки, если его представления окажутся ошибочными, или вовсе разорится, если будет ошибаться слишком часто.

При наличии закона о минимальной зарплате работодатель не может себе позволить отдаться на волю случая. К сожалению, чернокожие подростки часто считаются «рискованными» как класс. Сталкиваясь с сопротивляющимся работодателем, герой Горацио Элд- жера поступал мужественно и соглашался работать за символическую зарплату или вообще бесплатно в течение двух недель. За это время наш персонаж доказывал работодателю, что его производительность достойна более высокой оплаты. Еще более важно то, что он вместе с нанимателем частично брал на себя риск найма непроверенного работника. Работодатель соглашался на это предложение, потому что в таком случае он рисковал меньше.

Но герою Горацио Элджера не нужно было бороться с законом о минимальной заработной плате, который делал подобное соглашение незаконным. Таким образом, закон гарантирует, что у чернокожего подростка меньше шансов честным способом показать, чего он стоит.

Закон о минимальном размере оплаты труда вредит не только чернокожим подросткам, но и торговцам и промышленникам из городских гетто. Если бы не закон, они получили бы доступ к дешевому труду подростков, которого не имели бы их белые коллеги. Для них молодые работники из таких районов были бы более доступными, потому что живут там и им легче добраться до места работы. У чернокожего нанимателя, несомненно, было бы меньше недоверия к таким работникам, а отношения на рабочем месте были бы более спокойными. Поскольку это определяющий фактор производительности для работы такого типа, темнокожий работодатель мог бы платить своим сотрудникам больше, чем белый, и при этом по-прежнему получать прибыль.

Печально, что закон оказывает негативное воздействие на молодых чернокожих, но еще большая трагедия состоит в том, что закон о минимальной заработной плате затрагивает инвалидов (парализованных, слепых, глухих, с ампутированными конечностями, умственно отсталых). Закон фактически делает нелегальным наем таких людей для работодателя, заинтересованного в прибыли. Для них рушатся все мечты об опоре на собственные силы хотя бы в минимальной степени. Люди с ограниченными возможностями стоят перед выбором между безработицей и оплачиваемой государством работой, которая заключается в выполнении тривиальных действий и деморализует людей так же, как и безделье. Поддержка подобных схем со стороны государства, которое делает честное трудоустройство невозможным, — это ирония, которую инвалиды вряд ли оценят.

Недавно определенные группы инвалидов (люди с легкой степенью инвалидности) были выведены из-под действия закона о минимальной зарплате. Поскольку работодатели заинтересованы в найме «людей с незначительно ограниченными возможностями», сейчас у них есть работа. Итак, возникло понимание, что закон о минимальном размере оплаты труда наносит вред в трудоустройстве людям с легкими степенями инвалидности. Тогда непременно следует понять, что он вредит и остальным. Почему не вывести и других инвалидов из-под действия этого закона?

Если закон о минимальной заработной плате не защищает людей, для которых он был создан, чьим интересам он служит? Почему подобный закон был принят?

Одними из самых активных сторонников законодательства о минимальной зарплате являются профсоюзы, и здесь следует остановиться и подумать. Среднестатистический член профсоюза зарабатывает гораздо больше установленного уровня минимальной зарплаты, равного 2 долл. в час. Если работник получает 10 долл. в час, как мы видели, то его заработок соответствует законодательству и поэтому не испытывает воздействия со стороны обсуждаемого закона. Чем тогда объясняется страстная поддержка этого закона со стороны члена профсоюза?

Его вряд ли волнует судьба притесняемых собратьев по цеху — чернокожих, пуэрториканских, мексиканских и индийских. Члены профсоюза на 99,44% белые. Простой рабочий усиленно сопротивляется тому, чтобы члены этнических меньшинств входили в его профсоюз. Но что же стоит за интересами профсоюзов относительно законодательства о минимальном размере оплаты труда?

Когда этот закон поднял зарплату неквалифицированных рабочих, закон отрицательного наклона кривой спроса заставил работодателей замещать таких работников более квалифицированными кадрами. Если профсоюз, состоящий в основном из квалифицированных рабочих, добьется роста зарплаты, то закон отрицательного наклона кривой спроса вынудит работодателей заменять квалифицированных работников неквалифицированными!Другими словами, поскольку квалифицированные и неквалифицированные рабочие до некоторой степени взаимозаменяемы, они конкурируют друг с другом. Вполне может быть так, что десять или двадцать неподготовленных работников могут быть заменены двумя или тремя обученными людьми и машиной. В возможности замещения, особенно в долгосрочном периоде, не приходится сомневаться.

Есть ли лучший способ избавиться от конкурента, чем вынудить его назначить чрезмерно высокую цену и подорвать возможности сбыта товара? Как профсоюзам застраховаться от того, что их следующая забастовка заставит работодателя нанять неквалифицированных рабочих или штрейкбрехеров (особенно из групп меньшинств)? Стратегия заключается в том, чтобы провести закон, который делал бы зарплату неквалифицированных рабочих настолько высокой, что их не смогли бы нанять независимо от того, насколько высокую оплату потребует профсоюз.

Если бы меньшинства могли провести закон, предписывающий увеличение зарплаты всем профсоюзам в десять раз от нынешнего объема, они бы фактически разрушили профсоюзы. Количество членов профсоюзов резко сократилось бы. Работодатели уволили бы всех членов профсоюзов, а если бы не смогли этого сделать, то дело закончилось бы банкротством.

Защищают ли профсоюзы такой вредный закон целенаправленно и сознательно? Этот вопрос нас не касается. Нас интересуют только действия и последствия. Закон о минимальной заработной плате имеет катастрофические последствия. Он ухудшает положение бедняков, неквалифицированных работников, представителей меньшинств — тех самых людей, которым он якобы был призван помочь.

Одно из самых распространенных мнений о штрейкбрехере — что он никудышный человек. Он неразборчив в средствах и втайне заодно с боссом. Они вместе строят заговор, чтобы лишить членов профсоюзов их прав и законных рабочих мест. Штрейкбрехеров нанимают, чтобы вынудить членов профсоюза согласиться на более низкую заработную плату. Когда становится известно, что штрейкбрехеров используют также, чтобы драться с профсоюзниками и пикетчиками, картина оказывается практически законченной: штрейкбрехер — самый большой враг рабочего. Все эти факты преподаются во многих образовательных центрах, и оспорить их можно, лишь рискуя своей репутацией ученого. Тем не менее всю эту чушь необходимо опровергнуть.

Во-первых, работа — это не то, что может принадлежать работнику или кому-либо другому. Работа — это форма проявления торговли между работником и работодателем. Работник выставляет свой труд на продажу, а работодатель покупает его по цене, устраивающей обоих. Говоря о «моей работе», мы выражаемся фигурально.

Мы привыкли использовать фразы «моя работа», «мой клиент» или «мой портной», но ни одна из этих ситуаций не предполагает обладания. Для начала рассмотрим случай с «моим клиентом». Если воспринимать это выражение буквально, то оно означало бы, что торговец обладает правом собственности на привычки людей, регулярно делающих у него покупки. Он владел бы тем, что клиент регулярно посещает его магазин, и имел бы право возражать в случае, если «его» клиент стал бы пользоваться услугами другого торговца.

Это палка о двух концах. Возьмем ситуацию с «моим портным». Если бы значение этой фразы воспринималось буквально, пришлось бы сказать, что портной не может закрыть свой магазин, переместить его или объявить себя банкротом без разрешения клиентов. Ведь он «их» портной.

Конечно, в обоих случаях ясно, что притяжательное местоимение не указывает на обладание. Ясно также, что ни покупатель, ни продавец не имеют права настаивать на постоянстве деловых отношений — разумеется, за исключением ситуации, когда между ними был подписан долгосрочный контракт. Тогда и только тогда торговец и клиент будут иметь право возражать против прекращения отношений в одностороннем порядке без согласия другой стороны.

Рассмотрим теперь «мою работу». Что имеет в виду работник, говоря, что штрейкбрехер отнимает у него «его работу»? Работник рассуждает так, как будто работа принадлежит ему. Иными словами, он думает, что после определенного времени работа связывает работника и работодателя, как если бы они заключили договор. Однако фактически работодатель никогда не брал на себя контрактных обязательств.

Можно полюбопытствовать, как бы отреагировали работники, если бы работодатель перенял их антиштрейкбрехерские настроения. Как бы они отнеслись к тому, что работодатели берут на себя право запрещать увольняться тем, кто уже долго работает на них? Что если бы один работодатель обвинял в штрейкбрехерстве другого, осмелившегося нанять «его» работника! А ведь ситуация абсолютно симметрична.

Становится ясна позиция, утверждающая: люди, добровольно начавшие иметь друг с другом дело однажды, впоследствии вынуждены продолжать иметь дело друг с другом. Какой сдвиг в логике превратил добровольные отношения в строго недобровольные? Наем человека не подразумевает крепостного права над ним, точно так же как работа на нанимателя не дает права на работу. Должно быть очевидно, что работник никак не «обладает» работой. Работа не «его» собственность. Таким образом, штрейкбрехер ни в чем не виновен, когда он получает работу, которой ранее занимался другой человек.

Проблема насилия в отношениях между работниками и штрейкбрехерами — отдельный вопрос. Инициировать насилие запрещено, и когда штрейкбрехеры применяют силу, они заслуживают нашего порицания. Однако инициирование насилия не является их определяющей характеристикой. Когда они применяют насилие, они действуют как отдельные люди, а не как штрейкбрехеры. В конце концов, иногда и молочник может прийти в ярость и совершить агрессию против тех, кто не проявляет агрессию сам. Никто не будет считать это доказательством того, что доставка молока — это дурное по сути занятие. Точно так же незаконное насилие по стороны штрейкбрехеров не делает штрейкбрехерство незаконным.

В последнее время запутанность и несообразность представлений о штрейкбрехерах становятся все более очевидной. Самые ярые обвинители штрейкбрехеров, либералы, недавно оказались в замешательстве. Они пришли к пониманию того, что штрейкбрехеры почти во всех случаях находятся в худшем положении, чем рабочие, которых они замещают. А либералы почти всегда поддерживали бедных рабочих.

Также был поднят вопрос о расизме. Во многих случаях против белых рабочих (членов профсоюза) выставляются чернокожие штрейкбрехеры, мексиканцы — против американцев мексиканского происхождения, японцы — против более высокооплачиваемых американских рабочих.

Ярким примером такой ситуации является конфликт вокруг децентрализации в школьном округе Оушэн Хилл Браунсвилль в Бруклине, Нью-Йорк. РодиМаккой, чернокожий администратор школьного совета, уволил нескольких белых учителей по причине якобы имевших место фактов расистского поведения по отношению к ученикам. В ответ профсоюз «Объединенная федерация учителей», состоящий преимущественно из белых, устроил забастовку во всей образовательной системе Нью-Йорка, включая Оушэн Хилл Браунсвилль.

Чтобы школьный округ Оушэн Хилл Браунсвилль, расположенный в районе с преимущественно чернокожим населением, продолжал функционировать, администратор Маккой должен был найти замену бастующим преподавателям. Он нашел — естественно, это оказались штрейкбрехеры. В результате левые оказались в затруднительном положении: с одной стороны, они неизменно выступали против штрейкбрехеров, а с другой — против расизма «Объединенной федерации учителей». Так что с их стороны было больше разговоров, чем действий.

Очевидно, что репутация штрейкбрехеров была несправедливо опорочена. Занятость не предоставляет работнику каких-либо привилегий собственника по отношению к тому, кто конкурирует с ним за это же рабочее место. Штрейкбрехерство и свободная конкуренция — две стороны одной медали.

Картина, знакомая нам из сотен фильмов на тему труда: молодой энергичный работник впервые приходит на завод, намереваясь быть эффективным сотрудником. В своем энтузиазме он радостно производит больше, чем остальные — усталые, ссутулившиеся, нездоровые рабочие, проработавшие много лет на заводе. Он «передовик».

Неудивительно, что между нашим активным молодым рабочим и его старшими коллегами возникает антипатия. В конце концов последние оказываются в роли бездельников. По сравнению с его плодовитостью их уровень производства выглядит действительно скромно.

По мере того как молодой работник продолжает усиленно трудиться, он все больше отчуждается от других рабочих. Он становится высокомерным. Со своей стороны, старые работники пытаются относиться к нему с симпатией, но, когда он продолжает стоять на своем, бойкотируют его и подвергают издевательствам.

По ходу фильма наступает переломный момент, когда молодой человек приходит в себя. Это может происходить по-разному, и каждый раз драматично. Возможно, он видит сухую старушку, бывшую работницу фабрики, или рабочего, покалеченного на производстве. Если фильм авангардистский, то осознание может быть спровоцировано кошкой, роющейся в перевернутом мусорном баке. Каков бы ни был способ, молодой человек осознает свои ошибки.

Затем, в последней драматической сцене, в которой все рабочие, включая изменившегося «передовика», удаляются рука об руку, на авансцене появляется славный старый рабочий-философ. Он читает молодому работнику пятиминутную лекцию по истории труда от древних римлян до настоящего времени, демонстрируя постоянное вероломство боссов и доказывая, что, вне всякого сомнения, единственной надеждой рабочих является «солидарность».

Он объясняет, что между рабочими и капиталистами всегда шла классовая борьба, в ходе которой рабочие отстаивали достойную зарплату и условия труда. Боссы изображаются так, будто они всегда пытаются платить рабочим меньше, чем те заслуживают, и понуждают их работать до тех пор, пока они не свалятся от истощения. Любой работник, объединившийся с боссами в их неустанных и беспощадных попытках «подтолкнуть» трудящихся и принудить их повышать уровень производительности, является врагом рабочего класса. На этом обобщении философа труда фильм заканчивается.

Такой взгляд на экономику труда представляет собой клубок ложных умозаключений, переплетенных между собой. Однако в его центре лежит одна главная ложь.

Это предположение о том, что объем несделанной работы в мире ограничен. Иногда его называют заблуждением «количества труда». Эта точка зрения состоит в том, что человечеству необходимо лишь ограниченное количество труда. Когда это количество будет превышено, то работы не останется, а значит, и не будет рабочих мест.

Для тех, кто придерживается этой точки зрения, ограничение производительности активных молодых рабочих—вопрос первостепенной важности. Ведь если подобные работники будут трудиться слишком усердно, они уничтожат рабочие места всех остальных. «Поглощая» существующую работу, объем которой ограничен, они оставляют слишком мало для других — как будто количество работы, которую можно выполнить, похоже на пирог определенного размера. Если кто-то возьмет больше, чем ему положено, то все остальные будут страдать от уменьшения своей части.

Если бы такая точка зрения на мир была верна, то действительно нашлось бы какое-то оправдание теории, предложенной философом труда в фильме. Существовало бы оправдание настойчивым требованиям к более молодому и активному работнику не брать больше положенной ему доли «пирога». Однако приверженность к этой теории была признана неэффективной, не экономической и привела к трагическим последствиям.

Этот ложный взгляд основан на допущении, что желания людей — стремление к земным благам, свободному времени, интеллектуальным и эстетическим достижениям — имеют четкую верхнюю границу, которая может быть достигнута за конечное количество времени. Когда эта граница будет достигнута, производство следует прекратить. Вряд ли можно предположить что-нибудь более далекое от правды.

Предположить, что человеческие желания могут быть полностью и окончательно удовлетворены, значит допустить наличие точки, в которой человеческое совершенствование (материальное, интеллектуальное и эстетическое) достигнет своего предела. Рай? Может быть. Если бы мы достигли его, то, конечно, не существовало бы никакой проблемы безработицы. Да и кому нужна была бы работа?

Работы существует столько, сколько есть неосуществленных желаний. Поскольку желания человека безграничны, объем работы, требующей выполнения, тоже безграничен. Вот почему сколько бы работы ни выполнил энергичный молодой человек, он не сможет истощить или заметно сократить общее количество работы.

При условии что активный работник не отбирает работу у других (поскольку объем невыполненной работы не ограничен), какой результат он получает? Следствием более усердной и эффективной работы является увеличение производства. Благодаря своей энергии и продуктивности он увеличивает размер пирога, который будет затем разделен между всеми, кто принимает участие в его создании.

Следует также рассмотреть еще одно преимущество «передовика». Представим положение потерпевшей кораблекрушение семьи на необитаемом острове в тропиках.

Когда семья швейцарских Робинзонов нашла спасение на острове, все их имущество состояло только из тех вещей, которые были спасены при кораблекрушении. Скудный запас средств производства плюс их собственная способность к труду определят, выживут они или нет.

Если отбросить весь поверхностный слой романа, экономическая ситуация, в которой оказались Робинзоны, представляла собой столкновение с бесконечным списком потребностей, в то время как средства их достижения были предельно ограниченны.

Предположив, что все члены семьи были заняты какой-либо работой, мы обнаружим, что они могли удовлетворить только часть своих потребностей.

Каким был бы эффект от передовика в их случае? Представим, что один из детей вдруг станет передовиком и начнет производить в день вдвое больше, чем вся семья. Будет ли этот неопытный мальчик разрушителем семьи? Будет ли он «отнимать работу» у других членов семьи и разваливать образованное ими мини-общество?

Очевидно, что «передовик» не разрушит семью. Наоборот, он будет считаться героем, поскольку Робинзонам не грозит опасность нехватки работы в результате возросшей производительности. Мы видим, что в силу практических и даже философских причин желания и стремления семьи были неограниченными. Вряд ли швейцарские Робинзоны столкнулись бы с какими-то проблемами, даже если бы сразу несколько членов семьи стали «передовиками». Если бы Робинзон-передовик мог производить десять дополнительных единиц одежды, остальные члены семьи смогли бы перестать заниматься своей частью работы по шитью. Им бы дали новые занятия, для распределения которых потребовалось бы некоторое время. Однако ясно, что конечным результатом стало бы большее удовлетворение потребностей всей семьи.

В комплексной современной экономике результат будет таким же, хотя для этого потребуется более сложный процесс. В частности, больше времени займет организация распределения занятий. Однако остается главное — благодаря «передовикам» общество в целом будет двигаться ко все большему удовлетворению и процветанию.

Другой аспект передовиков как явления — это создание новых вещей. Томас Эдисон, Исаак Ньютон, Вольфганг Моцарт, И. С. Бах, Генри Форд, Джонас Салк, Альберт Эйнштейн и бесчисленное множество других были передовиками своего времени, но не по количеству, а по качеству. Каждый из них превосходил принятые в их обществе «нормы» уровня и типа производительности. И каждый из них внес неоценимый вклад в нашу цивилизацию.

Кроме понимания проблемы передовиков с количественной и качественной точек зрения, ее следует рассматривать с позиции создания возможности для роста населения Земли. Число людей, которых может прокормить наша планета, зависит от того, какого уровня производительности они достигают. Если на Земле будет мало передовиков, то число людей на планете будет жестко ограничено. Однако если в каждой отрасли количество передовиков значительно возрастет, Земля сможет выдержать постоянно растущее население.

В заключение можно сказать, что передовики не только удовлетворяют больше наших желаний, чем это возможно при более низком и менее эффективном уровне производства, но и спасают жизни тех, кому пришлось бы умереть, если бы такие труженики не утоляли растущие потребности человечества. Они предоставляют средства, которыми можно обеспечить увеличивающийся уровень рождаемости.

В первых строках списка врагов общества всегда можно обнаружить эксплуататора детского труда — злого, жестокого и хитрого человека с холодным сердцем. С общественной точки зрения, детский и рабский труд — это почти одно и то же, а человек, на которого работают дети, немногим лучше рабовладельца.

Важно исправить такой взгляд на вещи. Этого требует простая справедливость, потому что позиция общества по данному вопросу в корне неверна. Изначально работодатель, использующий детский труд, так же сердечен, благожелателен и преисполнен человеческой доброты, как и любой другой человек. Более того, институт детского труда — это благородное начинание, имеющее длинную и славную историю. А главными злодеями являются не работодатели, а те, кто препятствует действию свободного рыночного механизма на рынке детского труда.

Такие благодетели человечества ответственны за скрытое обнищание тех, кто в результате вынужден не работать. Хотя в прошлом, когда бедность повсеместно сделала детский труд необходимостью, наносимый вред был значительнее, некоторые люди до сих пор находятся в крайне стесненных обстоятельствах. Таким образом, ограничение детского труда является бессовестным вмешательством в их жизни.

Первый пункт в защиту детского труда состоит в том, что работодатель не принуждает детей приходить к нему на работу. Все трудовые соглашения добровольны. Если бы они не были взаимовыгодными, никто бы не согласился работать.

Но каким образом трудовой договор с ребенком может быть полностью добровольным? Разве полная добровольность не предполагает осведомленности, на которую дети не способны? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно дать точное определение понятия «ребенок».

Это давний вопрос, который так и не был полностью решен. Несмотря на это, нам необходимо рассмотреть несколько возрастных границ, которые отделяют ребенка от взрослого, проанализировать их и предложить альтернативу.

Наиболее ранние сроки отделения детства от взрослости предлагаются различными религиями. В качестве начала взрослой жизни определяется возраст принятия религии, который обычно наступает в начале первого десятилетия жизни или даже раньше. Но ведь, например, в тринадцать лет человек, за редким исключением, еще не вполне развит, относительно беспомощен и не обладает достаточными навыками, чтобы позаботиться о себе. Так что этот возраст можно отбросить.

Следующий кандидат на возраст совершеннолетия — 18 лет. Обычно выбирают его, потому что с этого момента молодого человека по закону могут призвать в армию. Однако определение этого возраста как границы взрослой жизни связано с некоторыми трудностями.

Можно поставить вопрос о том, является ли участие в войне «взрослым» делом. Часто поведение тех, кто отправляется на войну, является полной противоположностью действиям, которые мы обычно считаем признаками зрелости. К тому же одно лишь следование приказам (что является самым важным для солдат на службе) не может рассматриваться как парадигма действий взрослого человека. Кроме того, служба в армии обязательна, и поэтому в ее основе лежит подчинение приказам.

Если бы, по крайней мере изначально, человек принимал добровольное решение подчиняться приказам, как в ситуации, когда он по своей воле вступает в оркестр и затем исполняет все музыкальные требования дирижера, тогда в военной службе могли бы быть некоторые черты взрослого поведения. Однако поскольку она изначально основана на отсутствии добровольности, нельзя сказать, что восемнадцатилетний призывной возраст говорит о зрелости.

Есть и другая проблема установления такой границы взрослой жизни. Изначально причиной наших исследований было опасение того, что обычный ребенок будет не способен самостоятельно заключать добровольные соглашения. Как мы тогда можем опираться в рассуждениях на такой принудительный акт, как призыв в армию?

Возможно, последним претендентом на роль возраста совершеннолетия может служить возраст принятия участия в выборах — 21 год. Однако даже он вызывает критику. Первая сложность заключается в том, что некоторые уже в десятилетнем возрасте обладают гораздо большей способностью улавливать политические, социальные, исторические, психологические и экономические нюансы, которая позволяет проголосовать «мудро», чем многие люди старше 21 года.

Кто-то может решить, что если это правда, т.е. основание предоставить всем умным детям право голоса в любом возрасте. Но тогда будет нарушено правило, позволяющее голосовать только взрослым. Зайдя в тупик в рассуждениях, можно убедиться, что выбор 21 года как границы взрослой жизни — это просто произвольная точка отсечения.

Таким же образом можно понять, что все остальные произвольные критерии взрослого человека безосновательны. Требуется не возрастное ограничение, которое будет применяться ко всем людям вне зависимости от их способностей, характера и поведения, а критерий, принимающий в расчет все эти показатели. Более того, он должен соответствовать либертарианскому принципу свободы владения частной собственностью, а именно принципу гомстединга. Необходимо применить принцип гомстединга, который кладет в основу самостоятельность (self-ownership) и владение собственностью, но теперь — в контексте сложного вопроса о том, когда ребенок становится взрослым.

Подобную теорию предложил профессор Мюррей Ротбард. Согласно его концепции, ребенок становится взрослым не тогда, когда он достигает какого-либо произвольно установленного возрастного лимита, а когда он делает нечто, чтобы утвердить свою самостоятельность и контроль над самим собой. Например, когда он уходит из дому и становится способным обеспечивать себя. Такой и только такой критерий лишен всех недостатков произвольных возрастных ограничений.

Более того, он не только соответствует либертарианской теории гомстединга, но и является ее приложением на практике. Покидая дом и обеспечивая себя самостоятельно, бывший ребенок становится своего рода первопроходцем, и своим новым состоянием он обязан собственным действиям.

У этой теории есть несколько следствий. Если единственный способ для ребенка стать взрослым — это уйти из дому и сделать себя взрослым добровольно, то родители не имеют права вмешиваться в его выбор, т.е. не могут запретить ребенку покидать родительский дом. У родителей есть другие права и обязанности до тех пор, пока ребенок живет с родителями. (Это объясняет и правомерность приказа, который можно часто услышать от родителей: «Пока ты живешь в этом доме, ты будешь делать так, как я захочу».) Единственная вещь, которую родители не могут сделать, — запретить ребенку уйти. Сделав это, они помешают добровольному желанию ребенка вырасти и стать взрослым.

Следует отметить, что рассматриваемая теория перехода из детства во взрослую жизнь — единственная, которая согласуется с проблемой умственной отсталости. В соответствии с теориями взросления, устанавливающими произвольные возрастные лимиты, умственно неполноценный пятидесятилетний человек должен рассматриваться как взрослый, хотя очевидно, что он таковым не является.

Эти теории произвольным образом вводят подходящие по случаю «исключения». Однако для теории взросления, основанной на принципе гомстединга, умственная неполноценность не будет проблемой. Умственно отсталый человек в любом возрасте просто не будет считаться взрослым, если он не был в состоянии получить права собственности и стать взрослым самостоятельно.

Самый главный вывод из этой теории взросления, разумеется, относится к запрету на так называемый детский труд, где ребенок определяется как человек, не достигший некоторого произвольным образом установленного возраста. Подобный запрет так называемого «детского» труда, как и в случае с родительским вмешательством в решение ребенка уйти из дому, уничтожит возможность «добровольно» стать взрослым.

Если запретить работать в нежном возрасте, люди лишатся возможности уходить из дому и содержать себя сами. Таким образом, они лишатся возможности «занять свое место во взрослой жизни» и должны терпеливо ждать, пока не достигнут установленного возраста, определяющего границу, которая отделяет их от совершеннолетия.

Однако теория взросления, основанная на принципе гомстединга, не требует, чтобы работодатели нанимали на работу молодых людей, пытающихся стать взрослыми. Разумеется, если хотя бы некоторые работодатели не будут нанимать таких работников, ребенку будет так же сложно стать взрослым, как если бы государство или родители запретили ему уходить из дому.

Ключевое различие состоит в том, чтобы работодатели своими отказами в приеме на работу не влияли на добровольность перехода из детства во взрослую жизнь. Добрая воля должна исходить от обеих сторон соглашения: как от работодателя, так и от работника. Они должны достигнуть определенной договоренности.

У человека не может существовать объективных обязательств, кроме взятых им на себя добровольно, а работодатель не обещал заранее нанимать молодежь. Поэтому со стороны последнего нет никаких моральных обязательств. Конечно, работодатель нанимает молодого человека, если предполагает, что это принесет ему прибыль. Так он поступал всегда, когда это не было запрещено законом.

Покончить с запретом на детский труд важно не только ради того, чтобы дети мирно и добровольно могли вступать во взрослую жизнь. Это также очень важно для небольшого, но растущего движения «освобождения детей». Запрету на возможность работать будет положен конец, если дети получат реальную свободу от родителей, оставаясь с ними под одной крышей. Какая польза от права уйти из дому и искать жилище в другом месте, если молодым людям запрещено содержать себя? Право ребенка «уволить родителей», если они становятся слишком навязчивыми, полностью обесценивается законом против детского труда.

Может ли трудовой договор с обычным «ребенком» быть полностью добровольным, учитывая его нежный возраст, отсутствие опыта и так далее? Ответ — да. Человек, любой человек, который имеет возможность уйти из дома и попытаться заработать себе на жизнь, является достаточно зрелым, чтобы заключить договор, поскольку он больше не ребенок. Противоположный ответ, как мы видели, запретит молодым людям становиться взрослыми с помощью принципа гомсте- диига. Единственной альтернативой для них было бы дождаться наступления возраста совершеннолетия, который установило беспредельно мудрое общество.

Однако есть и другие возражения против легализации «детского» труда. Можно сказать, что брошенный ребенок, хотя согласно принципу гомстединга он уже считается взрослым, будет использован работодателем для получения несправедливой выгоды; что работодатель будет «делать деньги» на том положении, в котором оказался молодой человек.

И все-таки будет гораздо хуже, если законодательно запретят один из источников самообеспечения для молодого человека, хотя и не самый привлекательный. Несмотря на то что работодатель может быть жестоким, работа — непрестижной, а зарплата —' низкой, лишать ребенка возможности было бы ошибочно. Если существует более привлекательная альтернатива, молодой человек самостоятельно решит, воспользоваться ею или нет, даже если закон предоставляет ему выбор. Если других возможностей нет, закон, запрещающий детский труд, лишит его единственного выбора, хоть и не самого приятного.

В обществе, где действуют законы свободного рынка, работодатель не сможет использовать трудности молодого работника в своих интересах, если понимать под этим то, что он не сможет платить ему меньше его предельного продукта. Как мы могли видеть в главе «Работодатель — жирная капиталистическая свинья», на свободном рынке действуют могущественные силы, которые будут поднимать зарплату до уровня предельной производительности рассматриваемого рабочего.

Молодой человек, ищущий работу, может быть нищим и беспомощным, но в этом нет вины потенциального работодателя. Даже если бы степень нищеты и «отсутствие переговорной силы» рабочего были чрезвычайными и даже если бы наниматель мог «воспользоваться таким положением» (как мы видели, это не тот случай), все равно здесь бы не было вины работодателя. Если уж на то пошло, винить во всем пришлось бы происхождение и воспитание ребенка.

Возникает вопрос: до какого уровня родители должны поддерживать своего ребенка? В принципе родители не имеют каких-либо объективных обязательств в отношении ребенка. Аргумент в пользу обратного (что у родителя есть объективные обязательства содержать ребенка, основанные на добровольном решении или предположительно имеющие контрактную природу) легко оспорить. Рассмотрим следующее рассуждение.

1. Все дети равны в правах, которые им должны предоставлять родители, независимо от того, как они были зачаты.

2. В частности, на ребенка, появившегося на свет в результате изнасилования, распространяется такое же количество обязательств со стороны матери, как и на любого другого ребенка. (Мы исходим из того, что отец-насильник отсутствует.) Как бы мы ни относились к изнасилованиям, ребенок, появившийся в результате подобного преступления, ни в чем не виновен.

3. Добровольное зачатие и воспитание детей не относятся к случаю изнасилования.

4. По этой причине аргумент о наличии у родителя обязательств перед ребенком, вытекающих из добровольности зачатия или «неявного контракта», не может применяться в случае изнасилования. По крайней мере в этой ситуации мать не обладает никакими объективными обязательствами перед ребенком, потому что она изначально не была согласна на зачатие.

5. Все дети, будучи одинаково невинными, несмотря на различные теории «первородного греха», обладают одинаковыми правами, причитающимися им от их родителей. Поскольку (по предположению) все права вытекают из добровольности зачатия, а у детей, рожденных после изнасилования, этот аспект очевидно отсутствует, то у них нет прав, причитающихся им от матери. Ноу них есть такие же права, как и у всех остальных детей. Следовательно, родители не обладают объективными обязательствами по отношению к детям.

Наличие других оснований для возникновения родительских обязанностей перед детьми не является интуитивно очевидным. Кроме добровольного согласия со стороны родителей, ничто не может наложить на них обязательства по отношению к детям. Однако этот аргумент не действует. Отсюда следует, что объективных обязательств перед детьми, присущих родителям, не существует.

«Отсутствие объективных обязательств» означает, что обязательства кормить, одевать, предоставлять жилье (возникающие по рождению, вследствие соглашения и т.д.) распространяются на собственного ребенка не в большей степени, чем на чужих детей или взрослых, которые с ним никак не связаны. Однако это не означает, что родитель может убить своего ребенка. Точно так же, как он не имеет права убивать чужих детей, он не имеет права убивать «своих», или, точнее, рожденных им детей.

Когда родитель возлагает на себя родительские обязанности, он является в каком-то смысле опекуном ребенка. Если родитель желает отказаться от этой добровольно взятой роли или с самого начала не берет на себя подобное обязательство, он полностью волен так поступить. Мать может отдать ребенка на усыновление или по старому обычаю естественного права оставить на пороге церкви или благотворительной организации, занимающейся заботой о детях.

Однако родитель не может спрятать ребенка в дальнем углу дома без еды или отказаться отдавать его на усыновление, дожидаясь, пока он умрет. Такой поступок будет приравнен к убийству — преступлению, которое всегда должно строго наказываться. Родитель, который морит голодом своего ребенка, спрятанного в доме (как будто не совершая насильственного преступления), фактически отказывается от опекунских обязанностей или отвергает родительские связи, которые другие люди были бы готовы взять на себя.

Вероятно, роль родителей в качестве опекунов можно прояснить, включив ее в иерархию гомстединга: ребенок попадает в пространство между животным и взрослым человеком. Если один взрослый помогает другому, он не становится по этой причине владельцем другой личности. Если человек одомашнивает животное, он своими усилиями заставляет животное быть производительным (для человечества) и тем самым может стать его владельцем.

Ребенок — промежуточный случай; им можно «владеть» в рамках принципа гомстединга, но лишь на основе опеки, до тех пор, пока он не будет готов принять ответственность за себя, а именно стать взрослым и независимым от своих родителей. Они могут осуществлять контроль над ним и воспитывать его, продолжая «владеть» им в рамках принципа гомстединга. (В случае с животным или с землей, когда они превращены в собственность, владельцу больше не требуется прилагать усилия, чтобы ими владеть. Он может быть отсутствующим собственником или владельцем животного.) Если родитель прекращает воспитание ребенка и контроль над ним, то он должен передать его на усыновление (если тот слишком мал и беспомощен, чтобы защитить себя сам) или отпустить в самостоятельную жизнь (если ребенок к этому готов).Если родители воспитывали ребенка, предоставляя ему минимальный объем помощи и поддержки, чтобы этого хватало на «владение» в рамках принципа гомстединга, но не более того, и если ребенок находится в сравнительно бедственном положении, то нельзя в этом винить потенциального работодателя. Запрещая работодателю нанимать такого молодого человека, улучшить состояние последнего никак нельзя, можно лишь ухудшить.

Действительно, существуют родители, которые принимают глупые, с точки зрения стороннего наблюдателя, решения относительно своих детей. Однако отсюда не следует, что благосостояние детей будет достигнуто, если отдать их в руки государственного аппарата. Государство тоже принимает глупые и подчас даже нездоровые решения в отношении детей, и ребенку гораздо проще уйти от своих родителей, чем от государства, которое управляет всеми нами.

Мы должны заключить, что все трудовые договоры с участием молодых людей законны только тогда, когда они заключаются добровольно. И они могут быть добровольными. Либо молодой человек является взрослым (независимо от возраста), заработав это свое право, и потому может самостоятельно заключать контракты, либо он еще ребенок и может работать на добровольной основе при согласии родителей.