обственно говоря, виноват был Ян! Я имею в виду, виноват в том, что я отправилась в Америку. Мне надоело, что он вечно зудит, как там, в Штатах, все замечательно! И я решила поехать туда сама и увидеть все собственными глазами.

Ян был в Америке. Был целую неделю... ну ладно, справедливости ради скажем — четырнадцать дней. А вернулся домой величайшим знатоком Америки. О, он мог бы написать докторскую диссертацию об американской общественной жизни, об американской архитектуре, о методах американской коммерции, об американской кухне и об американских женщинах. В особенности об американских женщинах. Невозможно даже представить себе, сколько всевозможных впечатлений удалось ему впитать, пока он там странствовал. Впрочем, может, это был целый месяц! Если ты человек по натуре восприимчивый, тут уж ничего не поделаешь!

Не стану утверждать, что я суперромантична. Но если во время прогулки при лунном свете вдоль мыса Блокхусудден мне читают лекцию об американской архитектуре, меня обуревает лишь одно желание: стать одиноким зверьком в лесу!

Ян — архитектор. Так думает он. Я так не думаю. Маленькие мерзкие квадратные домишки, которые он рисует, и я могла бы нацарапать после обеда.

Иногда я внушаю себе, будто влюблена в Яна. Сам он искренне в этом убежден, чтобы не сказать — совершенно нестерпимо уверен: это так и есть.

Когда Ян, просто выбиваясь из сил, рассказывает, как было в Америке, у меня чаще всего, по излюбленному выражению моей Тетушки, в одно ухо влетает, в другое вылетает. Но иногда я не могу удержаться, чтобы не подразнить его.

— Милый мой, это ведь, пожалуй, всем известно, — как-то сказала я. — Все побывали в Америке. Не отправиться ли тебе лучше в Эммабуду?[2] Насколько мне известно, там не бывал еще никто! Сплошное белое пятно на карте. Говорю тебе — поезжай туда! А по возвращении домой сними большой зал муниципальной школы и поведай изумленному миру, как обстоят дела с общественной жизнью в Эммабуде.

В ответ на это Ян заметил, что женщины обязаны быть милыми и прелестными, а я просто завидую, потому что сама никогда не бывала в этой большой западной стране.

Возможно, он был прав. И я рискую в один прекрасный день увидеть себя в витрине Государственного музея, а рядом — табличку с надписью: «Единственный известный науке шведский экземпляр человека, чья нога никогда не ступала на американскую землю». Ведь все уже побывали там. И вскоре, видно, будет считаться позором, если тебе довелось видеть статую Свободы только на открытке. Так что чем дольше Ян читал мне лекции и чем больше мне надоедало их слушать, тем сильнее снедала меня жажда увидеть Америку воочию и на близком расстоянии. И я радовалась как дитя при мысли о том, что, вернувшись домой, я смогу рассказать Яну! Я загоню его в угол и буду рассказывать об Америке до тех пор, пока ему все это не осточертеет. Втайне меня чуточку задевало, что Ян все время подчеркивал: американские девушки, мол, этакое чудо красоты и очарования! Их фигуры, их манера одеваться, их make up...[3] ой, просто нет слов! Думаю, он мог бы заметить, что и я совершенно очаровательна! Но он этого не сделал.

— Ты не красавица, но в тебе есть изюминка! — сказал он.

И вот с таким человеком приходится почти каждый вечер прогуливаться в парке Юргорден![4]

— Нет, Кати, надо быстрее двигать в Америку! — сказала я себе.

Оставалось только аннулировать свой «довольно значительный» текущий счет в банке и отправиться в путь.

Разве? И это все? Нет, далеко не так. Прежде всего надо было поговорить с Тетушкой. Ведь с тех пор как я в самом раннем детстве осиротела, я живу у Тетушки. И если бы это от нее зависело, я бы и по сей день сидела в парке Хумлегорден с ведерком и лопаткой, роясь в песочке. Тетушка всегда будет видеть во мне милое и беспомощное дитя, даже если я стану дородной матроной с почтенным комплектом поросших волосками бородавок и голосом, от которого у всех стынет кровь.

Итак, я предчувствовала, что мне придется выдержать жестокую борьбу с Тетушкой. Она не испытывала ни малейшей симпатии к этой огромной стране на Западе, как и к любой другой зарубежной стране. Вероятно, она знала, что там делается! Она-то знала! Стоит только юной девице ступить на чужую землю, как, откуда ни возьмись, из-за ближайшего угла тут же вырастает маленький коварный торговец белыми рабынями. Дьявольски злобный, он одолевает свою жертву, готовя ей участь, что хуже смерти. А Тетушка... она ведь обещала моей маме, лежавшей на смертном одре, заботиться обо мне!

Но в общем и целом мне ведь наконец-то удалось достичь совершеннолетия, хотя Тетушка этого еще не осознала. И у меня есть несколько жалких бумажек по тысяче крон, унаследованных от родителей. То, что эти деньги сохранились до дня моего совершеннолетия, — заслуга исключительно Тетушки. Сама я в течение этих лет не раз выдвигала отличнейшие предложения, куда вложить эти капиталы. Самой страстной моей мечтой в четырнадцатилетнем возрасте был мотоцикл с коляской, и я никогда не понимала, как может человек быть до такой степени зацикленным и слепым. Тетушка упорно отказывалась понять, что именно мотоцикл является столь выгодным вложением денег, что банкиры только и мечтают об этом ночи напролет. Не помогло даже мое торжественное предложение оплатить обучение Тетушки на курсах мотоциклистов в ожидании того времени, когда мне исполнится восемнадцать и я смогу сама получить водительские права. Она продолжала упорствовать, когда я захотела потратить немного денег на шестирядную гармонику, чтобы подсластить ее самые одинокие часы. Вместо того чтобы проявить благодарность, Тетушка заявила:

— Нет, нет, деньги должны оставаться в банке.

Они могут мне пригодиться, когда меня постигнут: несчастливое замужество, бедность и рождение тройни, хроническое заболевание почек из-за слишком тонкого нижнего белья, война или чума и еще парочка-другая угрожавших мне бедствий.

Но теперь мне хотелось поехать в Америку. Когда Тетушка поняла, что намерения мои серьезны, она принялась выплакивать ливневые дожди и весь вечер говорила о том, как повезло моим бедным отцу и матери вовремя упокоиться. Когда же я все-таки не позволила поколебать свое решение, она, глубоко оскорбленная, направилась спать. На следующее утро Тетушка появилась с лицом измученным после бессонной ночи и объявила, что если мне так уж необходимо немедленно обречь себя на погибель, то ее долг ринуться в пропасть вместе со мной. Кроме того, в Чикаго у нее есть брат, с которым она всегда мечтала свидеться. Словом, Тетушка задумала сопровождать меня в Америку!

У меня просто перехватило дыхание. Блеск и аромат моего американского путешествия сразу сошли на нет. Ходишь тут, обращая взоры к небу и восклицая: «Хочу в Америку, хочу в Америку!..» Легко ли после этого отказаться от своей мечты и воззвать: «Мы с Тетушкой хотим в Америку!»

Подумать только! А как же веселые дорожные авантюры, которые я рассчитывала пережить?! Ведь я собиралась, вернувшись домой, живописать их девушкам из нашей конторы и всем, кто не сможет уклониться от моих россказней!

Я так и представляла себе, что небрежно заявляю: «Видели бы вы меня, когда я голосовала, чтобы прокатиться автостопом от Нью-Йорка до Чикаго на попутной машине, — это было чертовски весело!» Да, да, потому что я, естественно, собиралась голосовать на шоссе. Пожалуй, никто из побывавших в Америке не обошелся без путешествия автостопом через великую солончаковую пустыню или что-нибудь в этом роде. Но голосовать вместе с Тетушкой!.. У меня есть родственные чувства, да, конечно есть, но все-таки трудно отрицать, что Тетушка в башмаках на пуговках представляет собой серьезное drawback[5], когда стоишь на обочине и игривым взглядом и поднятым большим пальцем руки пытаешься заставить огромные шикарные автомобили слегка замедлить ход. А ведь у Тетушки башмаки на пуговках! Шевровые башмаки! Башмаки начала века или около того! Этим о Тетушке сказано почти все. За ее суровой внешностью и резкой манерой говорить скрывается милейший человек, и я боготворю ее. Но мне, пожалуй, гораздо больше понравилось бы, если бы она по-прежнему сидела дома в нашей маленькой квартирке из двух комнат на улице Каптенсгатан, а я боготворила бы ее на должном расстоянии и нас разделял Атлантический океан! Но теперь Тетушка решила иначе, — и кто я такая, чтобы осмелиться восстать против сил природы? Вздохнув, я взяла Тетушку под руку, и мы отправились в паспортную контору.

Здесь башмаки на пуговках пришлось снять, чтобы измерить точный рост Тетушки. Вначале она предложила чуточку согнуть колени — ровно настолько, чтобы это соответствовало высоте каблуков, но ничего не вышло. Тетушка, нелестно отозвавшись о шведской бюрократии, в ярости скинула башмаки.

В назначенное время мы получили паспорта. Наши фотографии в паспортах были ничуть не хуже тех, что всегда красуются на документах. Я выглядела словно палач из Бельзена[6], а Тетушка — как налетчица, замышляющая очередное преступление. Я подумала, что нам здорово повезет, если удастся с такими фотографиями получить визу. Прежде всего, чтобы получить визу в США, нужно подтвердить, что ты не вынашиваешь плана убийства американского президента. «Ха, — подумала я, — пожалуй, им в американском посольстве стоит только взглянуть на фотографии — и они поймут, что мы с Тетушкой готовы ринуться прямо в Белый дом и задушить президента голыми руками».

Но, как ни странно, визу нам дали. А в конторе по обмену валюты нам милостиво позволили превратить небольшую сумму денег в звонкую твердую валюту. Думаю, если мы не будем слишком роскошествовать, не зациклимся на упрямом желании есть каждый божий день, то наших долларов наверняка хватит на целую неделю. Тетушка, лизнув большой палец, пересчитала тощую пачку долларовых банкнот. Пристально поглядев в глаза Джорджу Вашингтону[7], она сказала:

— Хорошо, когда есть брат в Чикаго!

Яну о своих планах я ни слова не сказала. Пока этот невинный агнец бредил американской архитектурой, я принимала свои меры. Я собиралась преподнести ему небольшой сюрприз. Потому что интуитивно чувствовала: эта удивительная Америка казалась ему особенно прекрасной, поскольку там не было меня.

Не описать, какой воинственный клич раздался в конторе, когда я возвестила свою новость. Девушки, столпившиеся вокруг пишущей машинки, за которой я восседала, попытались сделать вид, будто я намереваюсь проехаться всего лишь в городок Алингсос в шведской провинции Вестманланд.

— О Кати, — воскликнула Барбру, — ты всерьез собираешься в Америку, где произрастают миллионеры? Сорви одного для меня, будь добра!

— Да я хочу привезти домой целую горсть миллионеров, и вы сможете бросить жребий, кому какой достанется!

Оставалось лишь подвигнуть шефа дать мне отпуск. Это оказалось так просто, так просто! Я спросила его совершенно между прочим, в самом ли деле наша контора сможет отказаться от такой хорошей стенографистки, как я. Или он хочет, чтобы я через несколько месяцев вернулась?

— Вернулась? Не понимаю! — растерянно произнес он.

— Из Америки, — пояснила я. — Я как раз собираюсь туда поехать.

И, немного поразмыслив, он обрадовался, заявив, что благодарен мне за то, что по возвращении я собираюсь продолжить свою благословенную деятельность в его скромной конторе.

Тихим апрельским вечером мы с Яном гуляли вдоль северного берега озера Меларен и смотрели, как огоньки отражаются в воде. Мы дошли до самой ратуши, вздымавшей свою изумительно прекрасную башню в синее вечернее небо с плывущими вдаль апрельскими облаками.

— О! — воскликнула я. — О, как красива ратуша!

Ян согласился со мной. Согласился от всего сердца.

Потом на некоторое время воцарилась тишина. А затем он произнес:

— Вообще-то ужасно жаль, что ты не видела Empire State Building[8].

И тогда я сказала:

— Дорогой Ян, будь абсолютно спокоен! Я увижу Empire State Building. Примерно в четверг. Как раз в этот день лечу в Нью-Йорк.

астор, который утверждал, что плавать грешно, потому что если бы Бог хотел, чтобы мы плавали, он подарил бы нам перепонки между пальцами ног, — этот пастор, я полагаю, был духовным единомышленником Тетушки. У нее точно такое же отношение к полету. Тетушка считает, что подняться ввысь в такой вот коробке из листового железа — значит поносить Бога. Но ведь она с самого начала смирилась и сочла безнадежной любую попытку доставить меня в живых домой, на землю предков. А в таком случае совершенно безразлично, рухнем ли мы в Атлантический океан, или же во время пребывания в полной опасностей Америке смерть станет нашей избавительницей.

Мария-Антуанетта[9], которую везли по Парижу на гильотину, в телеге палача чувствовала, должно быть, примерно то же, что и Тетушка, ехавшая по городу в элегантном автобусе авиакомпании к аэропорту Бромма. Широко раскрыв глаза, она пристально смотрела в окошко, обводя взглядом дорогие ее сердцу улицы и дома, совершенно уверенная, что никогда их больше не увидит.

А когда мы прибыли в аэропорт, Тетушка слегка жалобно застонала. Я, утешая, похлопала ее по плечу, хотя, откровенно говоря, сама была по-настоящему испугана. Но, слава Богу, там нас ожидал Ян. Он стоял с букетиком фиалок в руках. Кажется, он никогда еще так не нравился мне. Ян, произнесший столько суровых слов о психованных, жаждущих приключений девчонках! А знаете, ведь он в самом деле был прав! Я крепко прижалась к нему, страстно желая, чтобы у меня хватило разума остаться дома. Но было уже слишком поздно. К счастью, я быстро приободрилась! И когда мы благополучно сели в самолет и он со страшным гулом пронесся по взлетной полосе, взмыл ввысь... и стал подниматься все выше и выше, прямо сквозь освещенные солнцем облака... А Ян, и моя контора, и Стокгольм, и все заботы остались там, внизу. О, в тот момент я почувствовала себя словно школьница в первый день летних каникул.

Не думаю, что и Тетушка ощутила себя школьницей. Она скептически простукала стену, чтобы выяснить, насколько прочен самолет, а затем изрекла:

— Я рада, что написала завещание!

Я сказала, что ей, мол, надо попытаться стать немного более air-minded[10]. Если бы ее ответ услышал наш искусный пилот, он был бы совершенно обескуражен. Тетушка заявила, что когда ей — очень скоро — придется плескаться в Атлантическом океане, то ей будет абсолютно безразлично, насколько она air-minded. И она хочет посоветовать пилоту отнестись к этому совершенно спокойно, иначе она потом явится ему в виде призрака.

Я попыталась представить себе Тетушку маленьким рассерженным привидением в башмаках на пуговках, парящим темными осенними ночами над Атлантическим океаном, словно второй «Летучий голландец»'. Но мои размышления были прерваны очаровательной стюардессой, появившейся с обедом на подносе.

— Во всяком случае признайся, — уговаривала я Тетушку, — что куда приятней сидеть здесь и есть холодного цыпленка на высоте двух тысяч метров, чем впихивать в себя сало и брюквенное пюре дома на улице Каптенсгатан, что ты как раз делала бы сейчас.

Мне удалось выжать из нее половинчатое согласие, и этим пришлось удовлетвориться.

О, как чудесно было лететь! Мои жизненные силы укрепились настолько, что были по крайней мере на тысячу метров выше самолета.

— Жаль, что ты не отправишься на пароходе, — твердили мне все в один голос. — Это такое волшебное путешествие!

А я регулярно отвечала:

— Да, это необыкновенно волшебно. Но только для тех, кому и вправду нравится, когда его тошнит и рвет.

Когда норвежский берег остался позади, я посмотрела вниз на Атлантический океан. Маленькие игрушечные кораблики терпеливо бороздили волны. Я подумала о Христофоре Колумбе[11], и у меня потеплело на сердце. Как он осмелился на такое! Надо же, как он на такое решился?! Столько времени преодолевать милю за милей в бескрайних водах во всей их бесконечности, да еще не ведая, что там, за горизонтом!

— Согласись, что мужчины несут в себе заряд какой-то дикой неуемности и авантюризма, — сказала я Тетушке.

— Что, кто-то собирается разводиться? — спросила она.

Я попыталась объяснить ей: я, мол, думала о Колумбе, и какое счастье для человечества, что Колумбом была не я, так как повернула бы обратно после первого же дня плавания. Страдая от морской болезни и угрызений совести, я предстала бы пред Изабеллой Испанской’ и заявила ей, что никакой Америки, по всей вероятности, не существует. И во всяком случае, лучше подождать с ее открытием до девятнадцатого века, когда упорядочится регулярное сообщение, а еще лучше — до двадцатого, когда можно будет полететь туда на самолете.

— О да, мужчины — дико неуемное, авантюрное и прекрасное племя! Почему мы, женщины, никогда не открываем новых частей света?!

— Вообще говоря, плохо быть всего-навсего женщиной, — пожаловалась я Тетушке.

Она попыталась утешить меня.

— Вспомни, — сказала она, — это мы, женщины, вдохновляли мужчин на их великие подвиги!

Она сидела рядом в своих невообразимых башмаках на пуговках, маленькая и сухонькая, с волосами, закрученными на затылке в крошечный смешной узелок, и да простит меня Бог, но я подумала, что те великие подвиги, на которые она вдохновила мужчин, могли бы свободно разместиться на котике ногтя большого пальца.

Но я любила ее именно такой, какой она была, с ее башмаками на пуговках и всем остальным, — впрочем, я любила всех людей на свете. Подумать только, как много потрясающе милых и любезных личностей удалось мне заполучить в попутчики! Особенно понравился мне один американец. Некоторое время мы болтали с ним, хотя у Тетушки все время был такой вид, словно она думала: «Ага — торговец белыми рабынями!.. Уже... Так скоро!»

Старая история с Вавилонской башней и смешением языков' была уже сама по себе великим бедствием для человечества. Ну а представьте себе, каково сидеть в самолете, сгорая от желания изложить всем переполняющие тебя остроумные идеи! А вместо этого — единственное, что удается выжать из себя, — повторяющиеся с равными промежутками «I see!» или «Is that so?»[12]. А мне хотелось бы незамедлительно поведать мистеру Хейли все, что я думаю о Вселенной, но я внезапно почувствовала, что не стоит даже пытаться открыть рот. Все мои познания в английском словно ветром сдуло! Я помнила только один-единственный вопрос из английской книги для чтения: «Сап you tell те nearest way to the Scandinavian bank?»[13] И как бы ни было забавно выпалить этот вопрос прямо в лицо мистеру Хейли, я все-таки решила отказаться от этой затеи и, наоборот, внимательно слушать его, сверкая глазами, и пусть себе мистер Хейли болтает. Мужчины ведь зачастую упиваются звучанием собственного голоса. Вообще-то мистер Хейли утешил меня, заверив, что в Америке я отлично обойдусь своим запасом слов. Мистер Хейли сказал, что считается, что в Америке не надо знать более четырех фраз: «Good morning — ham and egg — I love you — good night»[14].

— Is that so? — воскликнула я, мучительно страдая от собственного косноязычия.

— Ну, пожалуй, это ужасное преувеличение, — заметил мистер Хейли. — Одними лишь «good morning — ham and egg — I love you — good night», разумеется, не обойдешься. Надо уметь произносить еще «baseball», «popcorn», а также «coca-cola»[15].

— I see! — воскликнула я.

Постепенно настала ночь. Черная и ужасающая, она обволокла наш самолет. Мы мчались в темном бесконечном пространстве, и меня охватило чувство, будто мы с Тетушкой совершенно одиноки во Вселенной, как и мистер Хейли и все остальные, замкнутые в нашей общей крошечной хрупкой скорлупе.

Я уверена, что в эволюции моих предков в доисторические времена не обошлось, должно быть, без креветки. Наверняка достойной всяческого уважения, великолепной маленькой креветки, во всяком случае... я могу отлично, не хуже креветки, свернуться в кресле, а это колоссальное преимущество, когда приходится спать в самолете. Отметив, что другие пассажиры, откинувшись в креслах, тщетно пытаются, засыпая, куда-нибудь убрать ноги, я уютно свернулась под пледом, возблагодарив свою пращуриху-креветку, научившую меня лежать, сложившись вдвое и прижавшись коленями к подбородку.

Внезапно мы очутились уже в Кеблавике[16]. Мои представления об Исландии всегда были несколько туманны. Естественно, в глубине души я отдавала себе отчет, что они совершенно неверны, но, пожалуй, питала слабую надежду, что кто-то вроде Гуннара с гряды Речной Склон’ или Эйгиля Скаллагримссона[17] будет стоять там в аэропорту, шумно ударяя по щиту. Но ничего подобного! Те исландцы, которых я там увидела, производили такое же впечатление, как герои журнальной рубрики «Юбиляры этой недели». И единственной, кто поднял шум, была Тетушка, потому что ей наконец-то удалось заснуть, а теперь ее разбудили, чтобы она, выпрямившись, просидела полчаса в аэропорту Кеблавик. Все аэропорты, которые мне доводилось видеть, примерно так же шумны и веселы, как шведский поселок при железнодорожной станции в дождливое ноябрьское воскресенье. И Кеблавик не являл собой исключения.

Гуннар с гряды Речной Склон, вероятно, не жил в Кеблавике, потому что, держу пари, он бы наверняка быстро нашел дорогу от дверей своего дома. Нет, Исландия оказалась совершенно не такой, какой я ее себе представляла. И, только прочитав на дверях дамского туалета надпись: «Konir»[18], я почувствовала во рту терпкий привкус «Havamal»[19].

О Нью-Йорк! О метрополис![20]

— Во всем мире есть лишь один большой город, — сказал мистер Хейли, когда мы парили над La Guardia[21], разглядывая миллионы миллионов огней этого города. — И он раскинулся внизу под нами!

Сначала я собиралась изречь: «Is that so?» — но потом передумала и спросила:

— Ну а Чикаго?..

— Чикаго — большой небольшой провинциальный город, — ответил мистер Хейли.

Я наблюдала за Тетушкой, которая в Америке впервые надевала башмаки на пуговках. Она бросала вокруг бдительные взгляды, вероятно, чтобы ее не застал врасплох какой-нибудь гангстер или ковбой с Дикого Запада.

Маленький любезный седовласый старичок посмотрел наши паспорта. И тогда меня впервые осенило, что американец — не то же, что швед.

— Вы должны покинуть Соединенные Штаты в день моего рождения, — сказал он, выяснив, на какой срок нам выданы визы. Трудно представить себе, чтобы в Швеции полицейский паспортного контроля ни с того ни с сего приплел свой день рождения. А возвращая паспорт, маленький старичок, открыто глядя мне в глаза, сказал:

— Молитесь за меня!

Еще ни один шведский чиновник не предлагал мне помолиться за него. И однако же, я уверена, что это, пожалуй, не было бы лишним.

Через несколько часов я стояла у окна в номере отеля и смотрела сверху на неправдоподобный Нью-Йорк. Тетушка между тем деловито распаковывала вещи. Я дрожала от возбуждения. И не только потому, что была в Нью-Йорке, нет, вовсе не поэтому... Но где-то за всеми этими каменными громадами лежала огромная Америка. Та страна, которую индейцы — герои моего детства — оросили своей кровью. Там некогда пал в своей последней горькой битве Ситтинг Булл[22]. Там простирались бескрайний прерии, где в стародавние времена блуждали стада буйволов и где повозки переселенцев, пересекая прерию, упрямо пробивались на Запад, на золотые прииски. Там находились Скалистые горы и река Миссисипи! О да, Миссисипи! Подумать только! А что если Гек Финн[23] по-прежнему в звездные ночи скользит там на своем плоту?

Я глубоко вздохнула.

И где-то там, далеко, располагалась земля, что некогда приняла голубоглазого, светловолосого, пропахшего нюхательным табаком шведского эмигранта[24], когда он, преисполненный надежд, явился туда со своим полосатым чемоданом в руке, желая тотчас же приняться за работу и загребать деньги лопатой. О Мать Америка, ты была строга к нему поначалу, но все-таки...

Я еще глубже вздохнула.

— Что с тобой? — спросила Тетушка. — Тебе нехорошо?

Я сердито посмотрела на нее. Если я что на свете и ненавижу, так это когда меня прерывают. Особенно теперь, когда, стоя у окна, я заключала в свое сердце Америку.

олден, или Жизнь в лесу»[25] — одна из моих любимых книг. Потому что я — существо слабое и Генри Дэвид Торо необходим мне для моральной поддержки. Предположим, я хотела бы иметь шубу или что-нибудь в этом роде, но не настолько, чтобы тупо думать: «Счастлив тот, у кого есть шуба!» Нет, это было бы пламенное, изнуряющее, всепоглощающее страстное желание, заполняющее каждую минуту бодрствования и заставляющее всхлипывать во сне. И тогда есть лишь одно спасительное средство: припасть к стопам Генри Дэвида и стать философом, «who wants but little»[26]. Разумеется, если только у тебя нет денег на покупку шубы. Но их у тебя нет! У тебя есть лишь позорно мизерное ежемесячное жалованье и Тетушка, у которой при одном лишь намеке на то, что хорошо бы коснуться отцовского наследства — единственного, что у тебя есть, — появляются складки вокруг рта. И тогда тебе уже не до шуб. В таких случаях старине Генри Дэвиду цены нет. Он помогал мне множество раз, когда я стояла перед витринами магазина «Н.К.»[27] и чувствовала, как из самых укромных тайников души просачивается желание — иметь. И, поборовшись некоторое время сама с собой, я, поплотнее закутавшись в плащ философа, а затем отпихнув мистера Торо в сторону, говорила:

— Ты прав, ни одному истинному философу не требуется шкура за девятьсот крои, чтобы прикрыть свою наготу!

И после этого, укрепив свои убеждения и закалившись, я шествовала дальше.

Но одно — точно. На Fifth Avenue это не помогло. Не помогло и то, что я бубнила длинные отрывки из книги «Уолден, или Жизнь в лесу». Только не перед такими витринами! Там было все, что влечет тебя к гибели. Драгоценности, меха, очаровательные платьица, духи... ну, словом, все-все!.. Нет, философом-стоиком там стать нельзя, это совершенно исключено! Но с другой стороны, стоило лишь бросить взгляд в бумажник, где так тихо и одиноко шелестели долларовые купюры, — это действовало абсолютно отрезвляюще. Но все- таки я не могла удержаться, чтобы не войти в один из всемирно знаменитых ювелирных магазинов и не поинтересоваться кольцом с большим изумрудом. К изумрудам я неравнодушна и всегда их любила (на расстоянии). Я указала страждущим пальцем на кольцо.

— Сколько? — спросила я.

— Тридцать девять тысяч долларов, — ответил элегантный господин за прилавком.

— I see! — сказала я.

Уверив продавца, что должна подумать (я все еще думаю), я ушла. А потом снова бегала от одной витрины к другой. Тетушка бегала вместе со мной, но в конце концов, устав, потащилась в отель, швырнула башмаки на пуговках в угол и заявила, что каждый палец на ее ногах посинел. И вообще, наша поездка в Америку была большой ошибкой.

В Нью-Йорке началась весна. И это на самом деле становилось заметно, хотя, чтобы найти зеленую травинку, пришлось бы отправиться в самый дальний закоулок Центрального парка[28]. Однако улицы были залиты солнцем, и если откинуть голову, чтобы капли неожиданного ливня до краев наполнили ноздри, то высоко-высоко над небоскребами Манхэттена увидишь клочок исключительно голубого неба.

Думаю, мистер Хейли был прав. В мире есть только один большой город, и это Нью-Йорк. Каким-то странным образом при виде его захватывает дух! Но это совершенно не зависит от небоскребов, по крайней мере не так уж сильно. Нет, это почти целиком зависит от людей, от всех этих семи-восьми-девяти миллионов человек, толпящихся вокруг тебя. Население Стокгольма кажется просто сельским по сравнению с вызывающей изумление галереей лиц, которые может предъявить Нью-Йорк. Вызывающей изумление — да! Однако в Нью-Йорке ничто ни у кого не вызывало изумления, только у меня и у Тетушки. Особенно у Тетушки! Не знаю, как надо выглядеть, и как быть одетым, и как вести себя, чтобы заставить коренных нью-йоркцев подпрыгнуть или вытаращить глаза от удивления!

Меня безмерно радовало, что можно слоняться по улицам, смотреть людям прямо в лицо и гадать, что это за человек, какая среда взрастила его и почему той женщине дозволено расхаживать в такой шляпе. Как можно говорить о дерзких, смелых шляпках! Скорее можно говорить о дерзких, смелых женщинах. Держу пари с кем угодно, кем бы он ни был, что нигде, ни в каком другом городе земного шара не найдешь такого скопища уродливых богатых старух в таких совершенно призрачных шляпках, как у привидений. Они стайками сидят в ресторанах, едят ленч и болтают друг с другом. Лица их увяли, но богатые и роскошные шляпки цветут!

— О, твоя шляпка — просто мечта! — как-то услышала я, как одна из таких динозаврих сказала другой.

«Наверняка, наверняка модистка создавала эту шляпку во сне, но перед сном она, вероятно, съела что-то неудобоваримое», — подумала я.

Да, люди в Нью-Йорке очаровательны. И все — такие разные! Для того, кто раньше не видел, в общем, больше одного негра зараз, посещение Гарлема[29] было целым приключением. Мне говорили, что белой женщине не следует ходить туда одной. Но белая женщина с прилипшей к ней Тетушкой могла совершенно спокойно ходить повсюду.

Прежде я всегда думала, что новорожденные поросята — самые милые из всех живых творений, но я ошибалась. Маленькие негритята куда милее! На одном крыльце, например, сидело рядом пятеро черных, как угольки, малышей. И все молча, наслаждаясь, сосали свои большие пальчики. Детки были неотразимы. Тетушке пришлось почти силой увести меня оттуда.

Мы — Тетушка и я — посетили также Чайнатаун[30], хотя Тетушка считала, что китайцы — опаснее всех на свете, и откровенно оплакивала меня за то, что я попаду в когти китайского торговца белыми девушками и остаток жизни проведу в притоне курильщиков опиума. Из двух зол обычно выбирают меньшее, и кажется, при таком выборе Тетушка считала обычного белого работорговца каким-то совершеннейшим суперменом, достойнейшим человеком чести, которого следует произвести в церковные служки и без всякого голосования избрать в муниципальный совет. Таковы расовые предрассудки! Тетушка подозрительно смотрела на всех доброжелательных, с ласковыми взглядами китайцев, которых мы встречали во время странствования по слабо освещенным улицам Чайнатауна. А узрев бедного маленького китайчонка, мирно спавшего на каменных ступеньках дома, она вздрогнула так, словно перед ее исполненным негодования взором внезапно разверзлась обитель порока. Собственно говоря, я думаю, она была бы согласна с неким моряком, которого спросили, не опасно ли бродить в злачных кварталах Порт-Саида[31].

— Да нет, совершенно неопасно, — ответил он. — Ну ни капельки! Если только принять небольшие и простые меры предосторожности — идти посреди улицы с железным прутом в руке и дубасить им всех встречных!

Но по мере того как пальцы на ногах Тетушки синели все больше и больше (по крайней мере так утверждала она сама), я во время своих исследовательских экспедиций все чаще бывала предоставлена своему собственному обществу. Тетушка сидела в номере отеля и сочиняла длинные послания своим троюродным братьям и сестрам домой в Васастан[32]. Иногда она зачитывала мне оттуда избранные фрагменты.

А там содержалось немало такого, что, право, должно было заставить американцев призадуматься. Менкен[33] и Льюис Синклер[34] могли спокойно отложить свой карающий меч в сторону, после того как общественной критикой занялась Тетушка. Ее серьезнейший упрек Америке заключался, насколько я поняла, главным образом в том, что эта страна была совершенно не похожа на Швецию.

Оставив Тетушку, размахивающую бичом, в мире и покое, я посвятила себя изучению народной жизни. Каждое утро, выходя на залитую весенним солнцем улицу, я чувствовала легкую дрожь ожидания. Прежде всего я шла к ближайшей аптеке на углу, выпивала там чашку кофе и болтала с Майком, который, стоя за прилавком, жарил яичницу с ветчиной и оладьи, да так, что только пар шел.

Я столько раз твердила Тетушке, когда она слишком яро размахивала бичом над Америкой: что там ни говори об американцах, необходимо во всяком случае воздать им должное за то, что они придумали такое прекрасное заведение. Будь я американкой и вернись в Европу, там мне больше всего не хватало бы drugstore[35]! Моя drugstore на углу была необычайно уютна, и Майк стал мне вскоре кем-то вроде друга детства. Я любила сидеть на высоком стуле перед его стойкой и наблюдать за по-утреннему бодрыми ньюйоркцами, которые входили в заведение, выпивали чашечку кофе, съедали яичницу с ветчиной, а потом снова выходили на улицу. И все это с молниеносной быстротой! Я обожала чудесное мороженое Майка. Я обожала бродить по магазинам, покупая всякие необходимые мелочи. И мне нравилось, что, когда я уходила, Майк говорил: «Боюсь за вас». Дома в Стокгольме никто никогда так не скажет.

А потом я со свежими силами внедрялась в толпу на авеню Манхэттена. Манхэттен — это узкий маленький остров, где небоскребы едва не сталкивают друг друга в воды реки Гудзон. А ты невероятно пугаешься, пытаясь быстро подсчитать, сколько может стоить здесь квадратный метр земли. Более дорогой, пожалуй, нет нигде во всем мире! И можно выплакать глаза при воспоминании о Петере Минуите[36]! И почему меня тогда там не было! Я без колебаний предложила бы двадцать шесть долларов.

Широко раскрыв глаза, рассматривала я американских девушек. В самом ли деле они так безукоризненно красивы, и очаровательны, и высокого роста, как вдалбливал мне Ян? Да, многие были такие, но, разумеется, не все. Мне казалось, что все они должны быть похожи на Эстер Вильямс[37], и с известным удовлетворением я констатировала, что это вовсе не так. У многих и здесь короткие ноги, скверная кожа и слишком много килограммов. Я, преисполненная высокомерия, послала Яну открытку: «Ха-ха, здесь тоже есть „серые кобылки"!»

«Серые кобылки» — это невзрачные, обойденные вниманием девушки, которых никогда не целуют, те, за кого так болит мое сердце. Быть американской «серой кобылкой», вероятно, еще труднее, чем шведской: ведь в Америке внешность играет такую большую роль! И считается, что сравнение с огромной ордой невероятно красивых соперниц должно способствовать появлению особо тяжкого комплекса собственной неполно ценности. С другой стороны, американская «серая кобылка» имеет большие возможности изменить свою внешность к лучшему. Множество институтов красоты, и косметологов, и парикмахерских готовы совершенно переделать ее. Если верить рекламным проспектам, это делается в одно мгновение. «Серую кобылку» запихивают в такой институт красоты, и оттуда выходит существо, способное, пока варится кофе, разрушить многолетний прочный брак.

Меня вдруг осенило: почему бы и мне, раз уж я все равно в Америке, не приобрести немного американского glamour[38]? Я всегда думала, что в моей внешности было во много раз больше необходимого для девушки с торпа[39] в дремучем лесу, хей-дудели-дудели-дей... А теперь у меня появился единственный в жизни шанс изменить внешность. Подумать только, как обрадуется Ян, услышав, что мне удалось приукрасить себя! Я считала, что это будет не так легко: с таким носом я, должно быть, представляю собой настоящее испытание для эксперта-косметолога. Но тут уж ничего не поделаешь! Раз я решилась стать более рафинированной личностью, то будьте добры, пусть все косметологи поплюют на руки и возьмутся за дело, даже если исходные данные не совсем таковы, чтобы пасть на колени от восторга.

Я не сказала Тетушке ни единого слова. Не думаю, чтобы она прониклась пониманием, что долг женщины быть красивой, даже если на это уйдет часть твердой валюты. Я робко прокралась в мой первый косметический кабинет, пугливо дрожа, как взломщик перед своим первым маленьким сейфом. И лучше мне не стало, когда я плюхнулась в удобное кресло и предоставила свою физиономию в распоряжение рыжеволосой красавицы визажистки с холодным взглядом. Уж она-то ни в коем случае не была девушкой с торпа в дремучем лесу! Предположительно выросла она прямо на асфальте, и если когда-нибудь видела лес, то, должно быть, только в кино.

— Какие средства вы употребляете для очистки лица? — спросила она.

И в голосе ее слышалось, что она ожидает в ответ: «Грубую щетку для мытья пола!»

Я пробормотала нечто невразумительное о жидком мыле и воде, но, прежде чем я успела выступить с дальнейшими позорными разоблачениями, она похлопывающими движениями нанесла на мое лицо нечто безусловно наводившее на мысль о мускусе, амбре и о безумной, преступной любви в парижских будуарах. Я почувствовала необычайное воодушевление: из этого наверняка что-нибудь получится! Я сидела, предвкушая, как чертовски красива я стану и что скажет Тетушка о новеньком с иголочки облике племянницы. И тут мне без всякого предварительного предупреждения наложили прямо на физиономию ошпаривающе горячую салфетку. Рыжая визажистка зажала мне нос, желая, видимо, удостовериться, что моя дыхательная деятельность абсолютно прекратилась. Я испуганно подумала, что, видимо, она весьма раздражительна и сейчас вбила себе в голову намерение умертвить меня самым мучительным способом! Тут она исчезла. Я осталась одна, решив, что, возможно, меня собираются тут бальзамировать. История с горячей льняной салфеткой, казалось, указывала на это. Я уже почувствовала себя наполовину мумией, когда рыжеволосая вынырнула опять, вооруженная маленьким противным осколком льда, который она запустила на sight-seeing[40] по холмам и долинам моего лица. Тут я сочла, что настало время перейти к сдерживающим мерам, но рыжеволосая начала массировать, и постукивать, и похлопывать меня, так единственный шанс был упущен. Затем она быстро перешла к новым кремам и лосьонам и к шпаклевке моего лица. После многих часов усердной работы рыжая сказала, что теперь все готово. О боже, как я была красива! Хотя, разумеется, не могла пошевелить ни одной мышцой лица! Когда мне хотелось смеяться, кожа вокруг рта натягивалась. Но всегда ведь найдется возможность подумать о чем-то печальном, чтобы остаться серьезной. Да, конечно, я была красива: ресницы намазаны тушью «Маскара», на лице — тесто, на голове — потрясающие локоны, губы — как красный сигнал светофора. Обезумев от собственного триумфа, я поспешила послать открытку Яну. «Дорогой Ян, — писала я, — ты не поверил бы собственным глазам, если бы увидел меня после проведенного недавно сеанса красоты. Я американизирована до самых бровей, я — real oomphgirl[41]!»

С обратной авиапочтой я получила ответ. «Сохрани свой свежий шведский тип», — писал этот дурак. Таковы мужчины!

Но к этому времени весь мой американский glamour уже остался в умывальнике. Тетушка, увидев меня, не произнесла слова oomph[42]. Она сказала:

— Умойся!

То есть она выкрикнула это так громко, что слышно было по всему Нижнему Манхэттену. Затем она прочитала длинную проповедь на тему: «Истинная красота — красота внутренняя». Пожалуй, я и сама понимала: чтобы пробиться сквозь плотную оболочку моего лица, моя внутренняя красота нуждалась, самое меньшее, в консервном ноже... Я, спотыкаясь, двинулась в ванную.

Через пять минут я уже стояла перед зеркалом и мрачно разглядывала свежий шведский тип моего лица, где местами выступала внутренняя красота.

— Ха! — заскрежетала зубами Тетушка, когда мы немного погодя сидели в машине мистера Бейтса. — Ха, я покажу им, что значит готовить! В этой стране нет ни единого человека, имеющего представление о кулинарном искусстве.

— Да, но подумай, какой у них яблочный пирог![52] — возразила я, готовая променять свое право первородства на такой пирог!

— С-с-с, — Тетушка зашипела, как кобра, — это ничего не значит! А как они обращаются с мясом!

Счастье, что мистер Бейтс, этот бедный милый человек, не понимал, о чем мы говорим. Он, такой довольный, сидел за рулем и, подобно лоцману, вел машину сквозь толпы людей, кишевшие на улицах послеполуденного Нью-Йорка, и был так счастлив, что решилась проблема его званого обеда. Теперь гости познакомятся со Swedish cooking[53]. А маленькая Золушка накроет на стол. Все будет так хорошо и мистер Бейтс останется так доволен! Мистер Бейтс проговорился, что чуточку нервничает, и добавил: нас, мол, это не должно огорчать.

О нет, мы вовсе и не думали огорчаться. Мы были так оживлены обе — Тетушка и я. Казалось, Тетушка перелетела через Атлантику только ради удовольствия приготовить котлетки, а все остальное, предпринятое нами в Америке, ничего не стоило. Вообще-то приготовить котлетки дома на улице Каптенсгатан было бы значительно дешевле, но мне не хотелось говорить об этом, чтобы не омрачать Тетушкиного счастья.

Сама же я радовалась тем социальным исследованиям, которые мне предстояло сделать в хижине Бейтса. После часа езды в автомобиле мы оказались у вышеупомянутой хижины, хотя назвать то, что предстало нашим глазам, хижиной было трудно. Это была роскошная вилла с огромным садом.

— Обрати внимание, — шепнула я Тетушке, когда мы въезжали в ворота. — Кажется, мы наткнулись на первый редкостный экземпляр пресловутого американского миллионера. Только настоящий big moneymaker[54] имеет средства так жить.

— Фу, чепуха! Мало ли банков, где можно взять кредит, — прошептала мне в ответ Тетушка, только чтобы продемонстрировать: на нее, мол, это никакого впечатления не произвело. — Этих банков — пруд пруди!

Мистер Бейтс вкатил свой «кайзер» в гараж, где стояло еще два автомобиля, и торжественно провел нас по лестнице к белой роскошной вилле. Мы остановились на верхней ступеньке. Из дома доносились дикие истошные крики.

— Внимание, — сказала я себе, — теперь ты будешь изучать американскую семейную жизнь. Это, кажется, замечательно приятно.

— Моя жена чуточку нервна, — сказал мистер Бейтс.

Он был, несомненно, прав. По крайней мере если кричащее существо, лежащее на кушетке в гостиной, куда мы вошли, была миссис Бейтс. Рядом на полу валялась брошенная книга, название которой было написано большими черными буквами: «Проснись и живи!». Миссис Бэйтс явно этим и занималась. Но мне кажется, она несколько превратно поняла призыв книги. Не думаю, что писательница имела в виду такую сумасшедшую жизнь.

Неужели это и есть та Великая Американская Мать, о которой мы столько слышали?

Увидев нас, миссис Бейтс внезапно смолкла, поднялась с кушетки и, любезно улыбаясь, подошла к нам.

— Beg your pardon[55]! — сказала она Тетушке. — У вас никогда не было желания громко покричать?

— Да, было, в двухлетнем возрасте, — пробормотала Тетушка. — И тогда меня шлепали.

Но произнесла она эти слова по-шведски, и миссис Бейтс сочла их выражением сочувствия.

— Не правда ли, — сказала она, — это приносит колоссальное облегчение? По крайней мере мне: иногда, если я не могу пойти и убить кого-нибудь, я должна дико кричать. Было бы гораздо хуже, если бы я совершила убийство! — с лучезарной улыбкой добавила она.

С ней нельзя было не согласиться. Мистер Бейтс ввернул между тем несколько слов, объяснив ей, почему мы явились сюда.

— Swedish cooking — разве это не marvelous[56]?

О да, миссис Бейтс была такого же мнения. В величайшем восторге всплеснула она своими пухлыми детскими ручками. А она-то как раз собиралась позвонить в клуб и заказать там обед для гостей!

Нас с Тетушкой заставили осмотреть дом. Это был первый американский дом, виденный мною в жизни, и я была в страшном напряжении: в самом ли деле он окажется таким украшенным оборками cosy corner[57], в котором имела обыкновение сиживать, ведя философские беседы, Мирна Лой[58]?

Действительно, оборок, и мебельных ситцев, и рюшей, и всяких завитушек там было предостаточно, но дом показался мне уютным. Если жить там постоянно, то, возможно, впадешь в тоску и возжелаешь более строгой обстановки, — не знаю. Пожалуй, здесь местами всего было в избытке. Особенно в спальне, в светло-голубых и розовых тонах и со множеством оборок во всех углах она походила на бонбоньерку. Наверное, это подходящий фон для милых молодых женщин в кружевах, но для громадных, сильных, молчаливых лысых мужчин типа мистера Бейтса определенно не мешало кое-где поубавить метр-другой рюшей и оборок.

Но кровати, эти американские кровати, они и в самом деле достойны восхищения. Широкие, прекрасные... Разумеется, в колониальном стиле, так же как и большая часть мебели, которую я там видела. Америка так и не смогла забыть романтическую эпоху колонизации.

Да, да, кое-что я об этом уже слышала, прогуливаясь с Яном вокруг мыса Блокхусудден.

И еще была кухня, которая кого угодно свела бы с ума от зависти. Вовсе не потому, что я хотя бы па секунду поверила, будто все американские кухни являют собой такое чудо техники, какое видишь в кино. Но эта, во всяком случае, представляла собой одно из чудес: с посудомоечной машиной, гигантским холодильником и всеми прочими электроприборами, которые только смог продумать маленький изобретательный мужской мозг, чтобы удержать женщину на кухне. Миссис Бейтс, конечно, не принадлежала к тем женщинам, которых можно представить себе на кухне, да еще кормящими детей. Тем не менее она очень гордилась своей кухней и, воодушевленная нашим восхищением, демонстрировала все тонкости. Даже Тетушка была покорена. Что не помешало ей, когда миссис Бейтс удалилась (чтобы привести себя в порядок перед обедом, а может, чтобы еще немного покричать, кто знает), тихо бормотать, роясь во всех ящиках и шкафах в поисках разной утвари:

— Никакого порядка!

Потому что теперь пришло время заняться нашей Swedish cooking. Но гут все обстояло не так уж плохо, ведь меню было составлено заранее: устричный суп, ростбиф и мороженое. Но шведские котлетки, нанизанные на палочки, гости все равно получат как закуску к напиткам, которые мистер Бейтс вовсю смешивал в баре.

— О Тетушка, как все получится, по-твоему? — жалобно спрашивала я. — Я ведь никогда прежде не накрывала стол к обеду! Как ты думаешь, ничего не случится, если я уроню кому-нибудь за накрахмаленный воротничок пару котлеток?!

— Ничего страшного, — отвечала Тетушка. — Мои котлетки всегда хороши, куда бы они ни попали!

Потом вниз по лестнице проплыла миссис Бейтс в декольтированном платье из серебряной парчи. Глубокий вырез подчеркивал крепкие плечи и руки. В дверь позвонили, и потом мне приходилось то и дело открывать двери и принимать гостей. Они потоком хлынули в гостиную, где мистер Бейтс набрасывался на них, угощая напитками и похлопывая при этом по спине с такой силой, что мог бы вытрясти все внутренности у несчастных гостей мужского пола, если бы они принадлежали к менее закаленной нации, чем американцы, издавна привычные к тяжелой жизни золотоискателей.

После первых тостов все выглядело так, словно «Калле Анка»[59] вошел в гостиную, крякая и всерьез перебраниваясь с дюжиной сородичей. Здесь не было и речи о том, чтобы стоять вдоль стен, таращась друг на друга, как предписывает приятный обычай у нас дома. В основном то была вина или заслуга коктейлей — в данном случае, вероятно, и то и другое! Когда гости выпивают на голодный желудок три-четыре коктейля, настроение должно подпрыгнуть до потолка, откуда затем медленно и планомерно понижается по мере того, как пиршество продвигается к финалу и на стол уже ничего, кроме воды со льдом, не подают! Потом я рисовала на столе кривые, чтобы объяснить Тетушке разницу в настроениях гостей на американском и шведском обедах.

Вот так выглядела американская кривая:

А вот так шведская:

Американская кривая поднималась с каждой новой порцией спиртного, а затем до самого конца обеда медленно опускалась. Это значит, что равнодушные лица быстро становились довольными и медленно — снова скучными. Шведская же кривая начиналась с хмурых лиц, которые постепенно прояснялись, а к концу обеда просто сияли.

Тетушка сказала, что туда, куда вино входит, оттуда разум выходит, часто опрокидывая огромные возы. Она сказала, что, мол, надеется: я никогда не стану употреблять крепкие напитки и настроение на моих обедах, если я буду их давать, когда выйду замуж за этого молодого болвана архитектора, будет таким, как на этой кривой. Она нарисовала равномерную курсивную линию, а я намалевала скучающие физиономии в ее начале и конце.

— Тогда у меня будут совершенно первобытно веселые празднества, — скромно заметила я.

Но во всяком случае, подумать только!.. Я смогла накрыть на стол без особых промахов.

Правда, я допустила одну оплошность, когда вошла с мороженым на подносе и увидела совершенно перепуганное лицо миссис Бейтс.

— Кофе! — прошептала она.

Кофе, оказывается, надо подавать перед десертом! Побежав на кухню, я уведомила об этом Тетушку. Она не ответила ни слова, но по выражению ее лица было видно, что она сочла Америку окончательно брошенной на произвол судьбы.

Социальные исследования... да, клянусь, я их проводила. Прямо над головами гостей! Могу заверить, что лучший наблюдательный пункт — у того, кто склоняется над объектом своего исследования с блюдом ростбифа. Это просто как на «Paramount»[60]. Видишь все и слышишь все. Видишь, как едят люди. Например, не пользуются одновременно ножом и вилкой. Нет, сначала разрезают мясо, затем кладут нож на тарелку, берут в правую руку вилку и запихивают в себя еду, как дети. Какая удача — узнать все это, прежде чем тебя саму пригласили куда-нибудь на обед! Ты стала бы абсолютно social failure[61], если бы ела так, как, считая себя хорошо воспитанной, приучилась есть с детства[62]. И слышишь тоже все. Слышишь, о чем болтают гости. И это не просто шуточная выдумка: американцы, мол, болтают лишь о money-making[63]. Фактически только это они и делают. По крайней мере мужчины. Дамы-то болтают и здесь о себе подобных, как у нас дома в Грён-чёпинге.

Где-то я прочитала, что несчастье Америки связано с неутомимостью ее женщин. Не знаю, так ли это! Но те женщины, что сидели за столом в доме мистера Бейтса, — богатые и праздные, — производили такое впечатление, будто нервы у них не совсем в порядке. Во всяком случае, если бы они вдруг начали дико кричать, я бы не выронила ростбиф от удивления.

Потом, когда гости разошлись, мы с Тетушкой пили кофе в кухне. Мистер и миссис Бейтс поблагодарили нас за великолепный труд и заплатили каждой по восемь долларов. И если даже у тебя есть брат в Чикаго, все равно восемь долларов — всегда восемь долларов.

— Не будете ли вы так любезны остаться еще на несколько дней? — спросила миссис Бейтс.

Пока ей не удастся найти новую повариху и горничную. Никакой грязной работы нам делать не придется. Этим занимается девушка-негритянка.

— Пожалуйста! — ответила Тетушка.

Миссис Бейтс так обрадовалась и так благодарила нас! И мистер Бейтс тоже. Потом они ушли к себе. Но по-видимому, миссис Бейтс вспомнила некоторые детали печального опыта с прежними поварихой и горничной, потому что, обернувшись в дверях, она шаловливо погрозила пальчиком и сказала:

— Please remember[64] .Я не люблю, когда в доме ночуют посторонние мужчины.

— Еще этого не хватало! — пробормотала Тетушка. — О чем она думает?! В ее-то годы! Этакая старуха!

Если у меня когда-нибудь будет дочь и это несчастное дитя не унаследует прекрасной внешности своей матери, стало быть, если моя дочь станет «серой кобылкой», я, нежно погладив ее по головке, скажу:

— Милое дитя, поблагодари Создателя за то, что не живешь в Америке!

Ведь к этому убеждению я пришла уже на начальной стадии своего пребывания в этой стране и абсолютно укрепилась в этом мнении, после того как познакомилась с ужасающим американским явлением, которое называется dating[65]. То есть, хочу сказать, ужасающим для «серых кобылок»!

Разве легко быть молодой девушкой? Всегда и в любом месте земного шара, где бы ты ни жила? Воистину это трудно! Да и может ли быть иначе, если повсюду именно молодые люди, эти венцы творения, решают, станет ли жизнь юной девушки геенной огненной, или песнью торжествующей любви, или, быть может, лишь чуточку грустной. То, что тебе удалось пережить школьные танцы и балы ранней юности без больших шрамов в душе, принадлежит к вечным загадкам бытия. Подумать только, сидеть в бальном зале в напряженном ожидании, когда тот или иной прыщеватый юнец сжалится над тобой и, тяжело наступая на твои мозоли, некоторое время покружит тебя под звуки «One meat ball»[66]. (До тех самых пор, пока не почувствуешь, что у тебя вообще ног не осталось, а только one meat ball, откуда должны расти ноги.) Понимал ли когда-нибудь этот прыщеватый юнец, каково быть целиком отданной на его произвол? Понимал ли он, что ты сидишь и старишься прямо пропорционально той быстроте, с которой он держит курс на супернахальную девицу за соседним столиком? Нет, конечно не понимал! Да и когда мужчины что-либо понимали! Дикая надежда, безумное отчаяние, тайный триумф и робкие мысли о самоубийстве... ах, какие только мысли и чувства не бурлили в чистой душе юной девушки в тот единственный танцевальный вечер. А то, что прыщеватые юнцы обладают такой властью над девушкой, во все времена почиталось безумством. Но это ничего не меняет.

И все же это еще идиллия по сравнению с тем, что приходится переживать американским девушкам! У американской девушки есть надежный барометр, по которому она может непосредственно определить степень своей популярности или ее недостаток у противоположного пола. Ей нужно лишь подсчитать число dates[67], то есть как часто и сколько молодых людей назначают ей свидания, приглашая на танцы и прочие увеселения. Возможно, кто-то и возразит: «Но в Швеции, вероятно, то же самое». Нет, не совсем так! Если тебя никто не пригласит в субботу вечером, то тебе во всяком случае не грозит дурная слава.

Я как-то видела в американской юмористической газете такую картинку. Отец семейства стоит с телефонной трубкой в руке, рядом с ним — плачущая юная дочь, а мама упрекает мужа: «Как ты мог сказать, что вечером в субботу она сидит дома!»

Дела твои плохи, если этот вечер ничем не занят заранее. Совершенно ясно: единственное, что может сделать в подобной ситуации молодая девушка, — это быстренько решиться стать сестрой милосердия в приюте или благотворительном обществе при церковном приходе. Ты не очень популярна, если у тебя нет множества кавалеров на выбор и ты никого из них не отвергаешь.

Кроме того, во время этого date существует еще множество поводов для унижения. И существуют они и по сей день благодаря еще одному чисто американскому изобретению. Предположим, что тебе в поте лица удалось заставить какого-то парня пригласить тебя на какую-нибудь вечеринку или в дансинг. Ты порхаешь с ним в танце, ты счастлива и весела! Вы так думаете? Нет, девушке никогда не удается по-настоящему повеселиться! Потому что теперь ты ждешь, чтобы кто-то другой, внезапно похлопав твоего партнера по плечу, попросил уступить ему на некоторое время его очаровательную даму. А вдруг никто этого не сделает?! А вдруг твоему собственному кавалеру придется танцевать с тобой до бесконечности, пока ты не увидишь, что из глаз его начинает струиться ненависть?! Больший позор едва ли можно пережить! Стоять, как дама, которую на балу никто не приглашает на танец, и тщетно поджидать партнера — просто детская игра по сравнению с тем, что знаешь: ты висишь, словно жернов, на шее у парня, которому никак от тебя не избавиться. А вдобавок видишь, как другие очаровательные девицы все время порхают, словно бабочки, от одного кавалера к другому.

Во всяком случае, и у меня было date, и я порхала, словно бабочка!

Но быть может, лучше рассказать все с самого начала, с того самого момента, как мы с Тетушкой открыли наши небесно-голубые глаза в комнате кухарки и соответственно в комнате горничной семейства Бейтс. Это было на другой день после описанного выше обеда. Тетушка тут же бодрым галопом помчалась на кухню и принялась за дневные труды. Миссис Бейтс нужно было подать апельсиновый сок и кофе с тостами в постель, а мистеру Бейтсу — ветчину, яйца, овсяные хлопья и вафли в столовую. А после того как я накрыла на стол, мне следовало пропылесосить комнаты.

Я старалась изо всех сил, как вдруг услышала отчаянные гудки автомобиля. Я выглянула во французское окно'. Маленький кремового цвета спортивный автомобильчик промчался по въездной дорожке и остановился у большого парадного крыльца. Кто-то выскочил оттуда. Выскочила оттуда Мисс Америка[68], не иначе. Смеющаяся, с широко расставленными ногами в красном габардиновом одеянии, она отлично выглядела на фоне кремового автомобильчика! Секунду спустя это очаровательное создание с шумом и грохотом пронеслось по всему дому, громко призывая Daddy и Мот[69]. Будучи сообразительной, я вычислила, что это, должно быть, ворвалась в дом юная мисс Марион Бейтс, которая, как уже просветила меня ее мамаша, пребывала в школе- интернате, но каждую субботу приезжала домой, чтобы провести weekend у родителей. Да, приехала не кто иная, как маленькая папочкина любимица, — это стало совершенно ясно, поскольку при виде ее он начал радостно горланить. Нас с Тетушкой позвали и представили мисс Бейтс: это, мол, туристы из Швеции, которые в ангельской своей доброте снизошли до того, чтобы задержаться под их крышей и выполнить некоторые мелкие работы.

Услышав рассказ о моей потерянной туфельке, мисс Бейтс громко и безудержно расхохоталась. Но в полдень, после разговора по телефону, она больше уже не смеялась. Нет, тут она превратилась в Электру[70], чьи горестные крики огласили весь дом. Можно ли представить себе такое подлое невезение: Глория внезапно заболела! Я понятия не имела, кто такая Глория, но тоже подумала: «Как досадно, что она нездорова».

— Надо же ей было заболеть именно в субботу! — раздраженно сказала Марион.

Как раз когда Марион организовала такое очаровательное double date![71] Билл и Боб должны были заехать на своих машинах за Марион и Глорией, а затем вчетвером направиться в country club[72] и там поужинать вместе с целой компанией молодежи из числа общих знакомых. А теперь все лопнет, и лопнет из-за чертовых миндалин Глории, которой надо было удалить гланды еще в детстве! И где в такой спешке подыщешь Бобу подходящую пару? Усердные телефонные переговоры во всех направлениях принесли удручающие результаты.

— А не позвонишь ли ты Филлис? — беспокойно предложила миссис Бейтс. — Она наверняка свободна.

Марион окинула мать негодующим взглядом.

— Позволь спросить, что дурного сделал тебе Боб? — сказала она. — И за что он должен быть наказан такой спутницей, как Филлис?

Миссис Бейтс вздохнула. За чаем вновь завязалась оживленная беседа, и я, накрывая на стол, не могла не услышать большую ее часть.

Внезапно Марион окинула меня взглядом.

— Какие танцы танцуют в Швеции? — спросила она.

По ее лицу можно было угадать, что она думает: «Наверное, водят хоровод, изображая народные обряды, а в виде исключения, когда начинается буйное веселье, — польку». Я попыталась объяснить ей, что не вижу особой разницы в танцевальных упражнениях по обе стороны Атлантики. В этот момент, именно в этот, сверх- громко заиграло радио. В Америке оно всегда играет сверхгромко, — это была танцевальная музыка. Марион подпрыгнула и обхватила меня за талию. Мы принялись танцевать, а миссис Бейтс безмолвно взирала на нас.

— Она танцует, как ангел, — заявила Марион и отпустила меня. — Милая Кати, поедем со мной вечером в клуб!

Так мы и сделали. Вот как меня пригласили на первое американское date. Правда, наряда для танцев у меня не было, и пришлось одолжить зеленое тюлевое платье Марион. А Тетушка, руководствуясь докладом Кинзи', явно сочла наше мероприятие роковым.

Но я радовалась. Мы радовались вместе с Марион. Наконец появились Билл и Боб. Моим кавалером должен был стать Боб. И я с замиранием сердца наблюдала за ним, пытаясь выяснить, не явилось ли мое общество для него таким же жестоким испытанием, как общество бедняжки Филлис. Но такого впечатления у меня не создалось. С сияющей улыбкой он протянул мне мой corsage[73]. Букетик из мелких бутончиков роз, приколотый к корсажу, на фоне зеленого тюля выглядел потрясающе очаровательно.

Ой, как веселилась в тот вечер забывшая свой служебный долг «горничная»! Уже в тот момент, когда мы въехали на автомобилях на площадку для парковки и я увидела, как ярко светятся окна клуба, и услышала звуки музыки, вырывавшиеся наружу, когда открывалась дверь, — уже тогда я почувствовала, что этот вечер станет одним из тех, которые невозможно забыть даже на крайней стадии склероза и старческого маразма.

Надо уметь отличать один клуб от другого. Но этот был один из элегантнейших. Нам достался столик совсем рядом с барьером, окружавшим танцевальную площадку. В ту самую минуту, когда я уселась за столик, я решила повеселиться от души. Что и делала.

Если хочешь стать по-настоящему желанным dating-partner[74] и чтобы свидание удалось, не надо молчать. Существующий порядок, когда дамы во время танца беспрерывно меняют кавалеров, предъявляет высокие требования к способности девушек быстро находить новые темы для разговора. Разумеется, можно было бы воспользоваться рецептом Фальстафа-Факира[75] — постоянно менять темы бальных бесед: кружась в вальсе, надо начать с разговора о погоде в нынешнем году, затем, после первого круга, перейти к разговору о погоде в прошлом году, потом — о погоде в позапрошлом, наконец — о погоде в позапозапрошлом, и так до бесконечности. Но настоящей веселой line[76] в американском смысле этого слова определенно бы не получилось. Line — это веселая мирная болтовня, которую ведешь во время танца.

И вот что мне хочется сказать. Я вовсе не висела, как жернов, на шее Боба! О нет, я порхала, как бабочка. Потому что все до единого кавалеры хотели знать, что я думаю об Америке. И представьте себе, сколько шуток можно было извлечь, рассказывая о маленькой стране, откуда я родом! О дорогая моя родина, никогда не была ты мне так близка, так удивительно близка, как тогда!

Когда я, кружась по всему залу в объятиях этих длинноногих, смеющихся, отменно танцующих американцев с их первобытным юмором, защищала тебя от них, саркастично и пламенно пресекая все попытки подчеркнуть преимущества огромной Америки перед маленькой Швецией...

— А бибоп?[77] — спросил Боб. — Слышала ли ты когда-нибудь в Швеции о бибопе?

— Если тебе надо узнать о бибопе, — ответила я, — приезжай в Швецию. И спроси об этом первую встречную старуху семидесяти — восьмидесяти лет, любую... Вся эта компашка — фанатки бибопа! Ты спросил, знаем ли мы что-нибудь о бибопе? В Швеции? Должна тебе сказать, там — настоящий культурный центр бибопа.

Боб нежно прижал меня к себе, и мы молча продолжали танцевать.

— У тебя, вероятно, есть в Швеции boy-friend?[78] — немного погодя спросил он.

— Да, — ответила я. — Да, есть!

— Sorry![79] — сказал Боб.

— О, ему можно дать отставку, — беззаботно заявила я.

Ведь в этот миг Ян был так далеко от меня!

Он был так далеко! А Боб, можно сказать, в высшей степени рядом. Билл и Марион, естественно, тоже! Мы, все четверо, пришли к согласию, что наше double date получилось очень удачным, мы хорошо провели время. Я охотно подтвердила это, хотя сравнивать мне было не с чем.

Стояла весна. Когда Боб повез меня домой, на небе виднелось несколько мелких звездочек. Он медленно вел машину, повторяя все время, пока мы не остановились у ворот сада, как замечательно, что мы встретились. У Боба был такой красивый голос. Свежая зелень листвы благоухала. Повсюду царило волшебное и сладостное настроение.

Но у меня есть одна маленькая привычка. Если я сижу в машине с молодым человеком и он пытается сказать мне, что я — самая милая из всех, кого он до сих пор встречал, то я обычно, сладко улыбаясь, голосом, трепещущим от сознания его правоты, произношу:

— Is that so?

Но — и тут тоже действует моя маленькая привычка — я не в силах произнести это, если вижу в этот миг Тетушку со свисающими косами, выглядывающую из окна комнаты прислуги: точь-в-точь старый индейский вождь, наблюдающий за прерией в надежде снять с кого-нибудь скальп. Назовите меня трусихой или как вам будет угодно — не могу, и все тут!

— Что это ещё за старая сова? — недовольно спросил Боб.

— Моя Тётушка, — ответила я. — Моя Тётушка из Швеции.

— Ага, — сказал Боб, — одна из тех самых фанаток бибопа?

— You said it, ту boy![80] Одна из тех самых фанаток бибопа.

Я выскочила из машины и протянула ему руку на прощание.

— Спасибо за вечер! — сказала я. — See you later, Bob![81]

Под заградительным огнём Тётушкиных глаз я медленно поднималась по лестнице.

Это было моё первое американское date.

— Тётушка,  — елейным голоском сказала я, — ты помнишь, какой очаровашкой я была в детстве?

Тётушка в ответ что-то буркнула.

— О Тётушка, каким было бы моё детство без тебя? Кто стал бы целовать и ласкать меня, укладывать по вечерам в постель, если бы не ты? Ты взяла к себе несчастную сиротку, ты дарила ей и любовь, и касторку (сколько нужно), и это исключительно твоя заслуга, что сегодня мы видим ответственную, зрелую, стройную и уверенную в себе молодую даму — истинное украшение своего пола.

Тётушка в ответ что-то буркнула.

— О Тётушка, моя благодарность...

— Хватит, — отрезала Тётушка. — Выкладывай, что тебе надо!

Она занималась тем, что укладывала наши пожитки в большую дорожную сумку. Сидя на краю её кровати, я наблюдала за происходящим. Настал час покинуть дом Бейтсов. На следующий день ожидали новую повариху и горничную.

Целую неделю семейство Бейтсов наслаждалось Тётушкой, Swedish cooking и моим феноменальным искусством накрывать на стол. Всё это время миссис Бейтс не орала, как безумная, а по вечерам мистер Бейтс, вернувшись домой из конторы, водил нас по всему саду, позволяя восхищаться цветочными клумбами. Марион Бейтс, обняв меня на прощание и выразив надежду, что мы ещё встретимся, вернулась в свой колледж.

А Боб! Да, Боб! С ним я встречалась довольно часто. И у меня было огромное желание встречаться с ним ещё чаще. Ведь это был единственный шанс провести кое-какие социальные исследования и как нельзя более интенсивно смешиваться с народом. Я сказала о своём желании Тётушке. При этом у Тётушки появились морщинки вокруг губ, и она сказала, что не может понять, почему мои социальные исследования всегда концентрируются вокруг юных болванов с привлекательной внешностью. Уж Тётушка-то и мистер Кинзи знали том, что скрывается за этой приятной внешностью.

— Никакого сомнения, это волки в овечьей шкуре, — говорила Тётушка.

Мне нужно было сделать ей весьма деликатное предложение, и поэтому, присев на край кровати, я пыталась смягчить Тётушку трогательными воспоминаниями о моём детстве.

Боб был коммерсантом. Как раз на днях он собирался отправиться в деловую поездку на автомобиле. И хотел, чтобы мы с Тётушкой сопровождали его. Он абсолютно не настаивал на поездке Тётушки с нами, нет, такого условия он не ставил вовсе. Напротив, это сделала я.

Боб считал, что мне надо немного осмотреться и за пределами Нью-Йорка. Исключительно по этой причине он и хотел, чтобы я ехала с ним. По крайней мере он так говорил.

По большому счёту меня даже можно пожалеть. Я слишком легко влюбляюсь. Я влюбляюсь вновь и вновь, хотя от всей души желаю, чтобы меня осенила Великая, чистая, опустошающая страсть, в огне которой сгорели бы все мои мелкие мечтания. Я годами ждала этой великой страсти. Но она все не приходила. Сегодня я думаю, что Ян — самый замечательный на свете, а назавтра рассуждаю сама с собой: не больше ли мужского обаяния у постового полицейского, стоящего на углу? Я и сама не знаю, кто из них лучше. А теперь история снова повторяется с Бобом. Я фактически уже немного влюбилась в него. Говоря словами Тётушки, «в этом вопросе, естественно, существует одно сплошное сомнение».

Я вспоминала Яна и спрашивала себя, очень ли он огорчится, если я поеду с Бобом. В самый разгар сомнений я получила от Яна письмо.

Там не было ни слова о том, что ему меня не хватает. Напротив, он как бы мимоходом упомянул, что видел по-настоящему хороший фильм «вместе с малышкой Лундгрен, если ты её помнишь». Ещё бы не помнить! Эту физиономию мопса не так-то легко забыть!

«Ну а чем развлекаешься ты, мой дружок?» — спрашивал он в конце письма.

«Социальными исследованиями, — написала я в ответ. — Исключительно социальными исследованиями». И вот после того, как я отнесла на почту это письмо, я и уселась на край Тётушкиной кровати, чтобы с помощью змеиной хитрости попытаться завлечь её в машину Боба.

— Никогда в жизни! — заявила Тётушка. — Никогда в жизни! Это моё последнее слово!

Солнце светило так чудесно, когда на следующий день мы начали наше путешествие. Тётушка водрузилась на заднее сиденье, я уселась впереди, рядом с Бобом. Мы проехали печальные пригороды, и вскоре гигантский город оказался позади. А впереди была Америка. «Внимание, теперь мы, вероятно, увидим, как вздымаются Скалистые горы», — удовлетворенно подумала я.

Но ничего подобного. Если что и вздымалось, так это множество бензоколонок, стоянок и мотелей (практичные американцы складывают вместе два слова в одно, когда это необходимо, — motor и hotel становятся motel). Симсалябим![82] Пожалуй, слово «отель» было слишком шикарно для некоторых маленьких провинциальных гостиниц и примыкающих к ним туристических бунгало вдоль обочины. Но нам встречались мотели всех видов и размеров. В самом деле, быть автомобилистом в США и весело, и удобно. Где угодно и когда угодно можно получить сандвич с курятиной, или бутерброд с ветчиной, или яблочный пирог, так необходимый тебе. Я никак не могла избежать сравнений, вспоминая наши с Яном воскресные прогулки в окрестностях Стокгольма той памятной весной, когда Яну удалось взять у брата его древнюю «тачку». И вот приезжаешь, бывало, голодный, как лев, в какой-нибудь городок. Хочешь перекусить, и желательно что-нибудь посвежее, времен правления нынешнего короля. Что тогда делаешь? Правильно, отгадали... идешь в городской отель. Иначе можно умереть с голоду. Терпеливо сидишь в скучном зале. Официантка после долгой и мучительной внутренней борьбы приносит тебе меню, из которого можно вычитать, что речь идёт о простеньком обеде по умеренной цене пять крон семьдесят пять эре. Если меню не приглянулось, можно поесть a la carte[83]. Это стоит всего лишь около семи крон. Такой порядок вещей нельзя поколебать, с таким же успехом можно попытаться изменить книгу Завета Моисеева[84].

Со вздохом решаешься заказать обед за пять крон семьдесят пять эре. А потом остается только ждать. Ждать, ждать, ждать, пока утекает твоя драгоценная юность и исчезает в волнах времени. И чувствуешь, как меланхолия, таящаяся в душе каждого существа, прорывается наружу. И ты смертельно пугаешь Яна, начиная внезапно говорить с ним «о жизни».

Я встречала множество иностранцев, восхвалявших Швецию и шведов в таких восторженных выражениях, что в качестве представительницы моей родины от восхищения начинала кудахтать, как курица. Но тут внезапно на их лицах появлялось чуть кислое выражение, и моё восхищенное кудахтанье застревало в горле. Потому что я знала, о чем они думают. А думают они о том времени, которое провели в тщетном ожидании в маленьких неуютных шведских ресторанчиках. Вспоминаю американца, который сказал, что как ни очаровательна Швеция, он никогда больше туда не поедет. Слишком драгоценно для него время. У него всего месяц отпуска, и он может потратить на ожидание еды не больше трёх недель. Потому что ему очень хочется осмотреть ещё и замок, и городскую ратушу. Конечно, парень этот был брюзга и нытик... да, он был очень недоволен тем, что никто не хотел показать ему дорогу в ближайший ночной клуб, когда он проезжал мимо Грённы[85]. Но если он даже и был брюзга и нытик, то вовсе не удивительно, что его начинала одолевать тоска по дому при одной мысли о том, с какой быстротой можно получить там гамбургер, дымящийся на прилавке в любом маленьком буфете в Штатах. Там даже не надо вылезать из «тачки», чтобы поесть; во многих местах тебя обслужат прямо в автомобиле. Но такой степени развития, надеюсь, нам в Швеции никогда не достигнуть.

— А ты не боишься врасти в автомобиль? — спросила я Боба, когда мы как-то решили посмотреть кино, не вылезая из машины. Кое-где в США встречаются кинотеатры под открытым небом и без скамеек. Публика въезжает прямо в машинах на площадку перед белым экраном.

Для нации, которая так органически срослась с автомобилями, практически не может быть и речи о том, чтобы прогуливаться, наслаждаясь природой. Насколько я понимаю, американский народ считает, что природа годится только для того, чтобы, сидя в машине, бешено мчаться мимо неё.

— Могла бы ты представить себе, что живешь в Америке? — тихо спросил меня Боб, чтобы Тетушка, садящая сзади, не услышана его. Однако голос его был все же не настолько тих, чтобы не заметить, как он гордится своей страной и как твердо уверен, что каждый человек на земном шаре должен мечтать жить в ней.

Я спросила себя: «Хочу ли я остаться в Америке?» Остаться среди этих приветливых, не связанных условностями людей, жить их жизнью, которая так easy-going[86] и может стать весьма приятной благодаря их неслыханным природным ресурсам. Нет, я ни в коем случае не хочу остаться здесь навсегда! Внезапно я почувствовала болезненную тоску и желание бродить по шведскому летнему лугу, тихо странствовать в шведском лесу, погрузиться в глубину шведской природы, а не проноситься сквозь нее в погоне за sight-seeing[87]. Осмотр достопримечательностей — к этому и приноравливается американская природа. На расстоянии всё выглядит так красиво! Линии ландшафта мягки и ласкают глаз. Повсюду виднеются nice views[88]. Но крайне редко непосредственно окружающая тебя природа манит совершить экскурсию.

«Американская природа — разве можно рассказать о ней всего лишь через несколько дней езды в машине? — восставало мое лучшее „я“. — Понравилось бы тебе, если бы кто-нибудь так самонадеянно высказался о европейской природе, после того как проехался, например, по Смоландскому плоскогорью?»

Я смиренно призналась себе, что в Калифорнии, видимо, всё иначе, и принялась болтать с Бобом.

Ещё прежде чем мы пустились в путь, Боб занял довольно скептическую позицию в вопросе о преимуществах путешествия вместе с Тётушкой, расположившейся на заднем сиденье. Но я утешила его, сказав, что Тётушка по причине своего преклонного возраста в машине всегда хочет спать.

— Она практически всё время спит, — заверила я его, после чего лицо Боба значительно просветлело.

— Ведь ты сама понимаешь, — сказал он, — мне захочется поболтать с тобой о том о сём, и нежелательно, чтобы кто-то слышал каждое слово.

Мы ехали уже целых два дня, и на челе Боба снова сгустились тучи.

— Если хочешь знать моё мнение — она крайне энергичная и жизнедеятельная дама! — сказал Боб. — Или же это необычайно тяжелый случай бессонницы. Она нуждается в медицинском обследовании. Ведь можно принимать пилюли.

— Что вы там говорите о пилюлях? — услышали мы с заднего сиденья голос Тётушки, бодрой, как только что проснувшаяся птичка. За два дня она даже не вздремнула, и Бобу так и не удалось поболтать со мной ни «о том», ни «о сём».

Мы ещё более молча поехали дальше. На заднем сиденье тоже стояла тишина. Тётушка сидела с закрытыми глазами, и Боб, собравшись с духом, сказал:

— Мне кажется, в шведских девушках есть что- то особенное. Разумеется, я знаю не очень многих, но, во всяком случае, Гарбо, Бергман...[89] а ещё ты, Кати!

— Ну а я? — сердито спросила Тётушка и открыла глаза.

Мы ехали дальше в еще более глубоком молчании. Слышалось только, как тарахтит мотор. Мне самой захотелось спать. Боб обернулся и посмотрел на Тётушку.

— Да, в самом деле, — прошептал он. — Думаю, природа взяла своё. Кати, — через некоторое время продолжил он, — ты веришь в любовь с первого взгляда?

Не успела я ответить, как за нашими спинами послышался тонкий, чуть суховатый голос:

— Конечно верит. Она всегда влюбляется с первого взгляда.

Угнетённость — самое верное слово, какое я могу придумать, чтобы описать настроение, воцарившееся в автомобиле в ближайший час. Потом мы приехали в небольшой городок, где Боб должен был проинспектировать филиал своей конторы. Поблизости находился чудесный заповедник, и Боб оставил мне машину, чтобы, пока он не вернётся, мы вместе с Тётушкой объездили этот парк.

— Послушай-ка, Тётушка! — рассерженно сказала я, когда мы, оставшись одни, рулили под сенью заповедных дубов. — Неужто, в самом деле, тебе так необходимо было высказываться о любви с первого взгляда?

Ответа я не получила. Единственный звук, который я услышала, был равномерный храп Тётушки, смешивавшийся с мягким шелестом деревьев.

Почти с самого первого дня нашего знакомства с Бобом он бредил кленовым сиропом и гречишным печеньем, а также усадьбой, где в детстве обычно проводил лето. Если я правильно поняла его восторженное мурлыканье, должно быть, с этим домом, а также с кленовым сиропом и гречишным печеньем было связано нечто особенное. А теперь случайно сложилось так, что мы находились где-то поблизости от рая его детства, и все цифры продаж, и сметы, и рекламные кампании, которыми была забита голова Боба, как ветром сдуло. Тем самым мягким весенним ветром, что взъерошивал его каштановые волосы. И Боб внезапно почувствовал, что тоскует по тем камням и по той земле, где играл ребенком.

— О’кей, — сказала я, — держи курс туда!

С глубоким сожалением мы с Тетушкой покидали нашу маленькую хижину, так прекрасно обустроенную — с горячей и холодной водой, по-настоящему удобными кроватями, радио и всем необходимым. Мой часовщик из Цинциннати все еще дремал в номере четыре, когда мы тронулись в путь.

Словно нескончаемая асфальтовая лента, петляла перед нами дорога.

— В самом деле все дороги в Америке такие ровные, гладкие и асфальтированные? — спросила я Боба.

— Подожди немного, — ответил он, — скоро ты увидишь кое-что другое.

Повсюду у обочин, по крайней мере у всех выездов из городов и поселков, стояли люди. Они голосовали, желая проехаться автостопом — бесплатно, на попутной машине. Они делали традиционный знак большим пальцем руки, но мы безжалостно проезжали мимо.

— У тебя что, нет сердца, Боб? — спросила я, таявшая при виде каждого несчастного большого пальца, мимо которого мы проезжали.

— Есть! Это как раз у меня есть! — сказал Боб, бросая многозначительный взгляд на Тетушку. — Есть подлинное сочувствие, и ничего иного.

Но тут я почувствовала себя оскорбленной за Тетушку. Если даже голосовавший на дороге и не мечтал расположиться на заднем сиденье рядом с маленькой сердитой Тетушкой, в высшей степени не одобрявшей его появления, следует к чести Тетушки сказать, что она еще никого ни разу не укусила.

Все эти голосовавшие словно подтолкнули меня... и я подумала: как, собственно говоря, я себя веду? Разве не в обычае порядочного туриста в Америке посвятить себя немного этому виду спорта? Могу ли я в самом деле позволить себе вернуться на свою дорогую старую родину и признаться, что ни разу, ни капельки не проголосовала на дороге, ни разу не проехала автостопом? Не подобает ли мне вместо этого явиться с высоко поднятой головой, с гордым сознанием того, что я исполнила свой долг? Sweden expects every tourist to do his duty[95], — я решила выполнить свой!

— Высади меня здесь, — попросила я Боба, — и проезжай несколько миль вперед, а я попробую проголосовать, не подвезет ли меня кто-нибудь, а потом я проголосую вам!

— Никогда в жизни, — заявила Тетушка. — Никогда в жизни! Это мое последнее слово!

Как только Боб с Тетушкой и автомобилем исчезли за ближайшим поворотом, я бросила соколиный взгляд на противоположную сторону дороги, чтобы высмотреть подходящую жертву. И вот появился огромный черный автомобиль с огромным черным парнем за рулем, но мне показалось, что вид у него коварный и ненадежный, и я не стала махать большим пальцем. Тем не менее он затормозил и любезно спросил:

— Have a lift?[96]

— Нет, спасибо, — ответила я.

Ведь необходимо прежде оглядеться, чтобы «не связаться со всяким сбродом», как имеет обыкновение говорить Тетушка.

Потом появился маленький, старый и расхлябанный автомобильчик, и в нем сидел маленький человечек с мягким и благонравным выражением лица. Я игриво помахала большим пальцем. Это помогло.

Да, мистер Милтон действительно был благонравным человеком, а также принадлежал к Обществу трубачей, возвещающих Судный день[97]. Разве это не вселяет уверенность? Я поискала глазами: где же труба, но ее не было видно. Найдись она, вот был бы номер, да такой эффектный, который заставил бы Боба с Тетушкой вылупить глаза, явись мы с грохотом под громкие трубные звуки — я и Трубач, возвещающий Судный день! Но должно быть, Судный день еще по-настоящему не наступил.

Вместо трубы автомобиль мистера Милтона был битком набит трактатами, которые ему нужно было раздать людям, чтобы пробудить их сознание. Кроме того, он вез с собой Библию, и вез ее именно с определенной целью.

Как известно, затея с автостопом на дороге совсем небезопасна. Она может оказаться опасной для голосующего, если он попадет в машину пьяного лихача, помешанного на скорости, или алкоголика какого-нибудь другого рода. Но затея эта может оказаться опасной и для того, кто сажает к себе в машину незнакомого странника. Случалось, что водителя в благодарность за такую любезность вознаграждали пулей в голову, а славный пассажир исчезал вместе с автомобилем, бумажником и всем прочим.

Чего-либо в этом роде мистер Милтон пережить не хотел и придумал такую уловку. За то, чтобы проехать автостопом в его машине, нужно было согласиться на определенное условие. Надо было все время читать ему вслух из Библии. Мистер Милтон рассуждал, что, если сидишь и возвещаешь слово Божие, неуместно прерывать чтение, дабы вогнать пулю в своего ближнего. Во всяком случае, если попытаться заняться и тем и другим — читать Библию и стрелять одновременно, — возникнет определенная сумятица.

Я послушно начала читать. Мистер Милтон дружелюбно, но решительно поправлял мое произношение, когда это было необходимо. Автомобиль трясся, и было не очень легко следить за строками, но мистера Милтона не беспокоило, если я то тут, то там перескакивала строку или, случайно ошибаясь, прочитывала одну и ту же строку дважды. Не имею ни малейшего представления, как выглядел ландшафт, мимо которого мы проносились. Я успевала лишь время от времени, переворачивая страницу, посмотреть, нет ли поблизости машины Боба!

Ничего против метода мистера Милтона я не имею, Но мне кажется — при поездках на большие расстояния он не годится. Я испытала глубокое облегчение при виде хорошо знакомого зеленого автомобильчика, тихо стоявшего у обочины, и хорошо знакомой Тетушки, беспокойно таращившей глаза и пытавшейся разглядеть дорогу через заднее стекло. Я сердечно поблагодарила мистера Милтона и вышла из машины в самый разгар чтения второй Книги Моисея.

Это было в первый, последний и единственный раз, когда я ехала автостопом. Но теперь пусть конторские девушки, и Ян, и все кому не лень спрашивают меня:

— Удалось тебе проехаться автостопом по дорогам Америки?

О, как я тогда, сверкая глазами, отвечу:

— Удалось ли мне!.. Sure![98] Строго говоря, автостоп — мой любимый вид спорта!

Потом постепенно асфальтовые автострады остались позади, и мы въехали на какие-то бесконечно холмистые, ухабистые и каменистые извилистые дороги, которые наверняка никто не приводил в порядок со времен Гражданской войны[99].

— Похоже, камни, на которых ты играл ребенком, все в основном лежат на проезжей части, посреди дороги, — кисло сказала я Бобу, чувствуя, как от тряски отрываются мои почки.

Боб попытался было утешить меня тем, что долго продолжаться это не может, через три-четыре часа мы будем на месте. Да, так он думал...

Боб взял с собой корзинку для пикника, потому что в этой забытой Богом местности не было никаких кафе и буфетов, где можно было бы перекусить.

Я слепо верю: мир злобен. Когда мы удалились достаточно далеко от всего, что зовется бензоколонками и ремонтными мастерскими, мотор начал стучать и чихать. До чего хитро придумано! До этого он работал как часы! Никакого намека на забастовку, пока мы ехали по дорогам, где ремонтные мастерские попадались на каждом шагу, вытесняя друг друга. Но теперь мотор почувствовал, что у него появился шанс... С улыбкой удовлетворения он заглох прямо посреди дороги, ведущей в гору, и приготовился повеселиться часок-другой.

Дикие проклятия Боба, когда он нырнул головой под капот двигателя, выжгли траву у обочины. Тетушка и я, выйдя из машины, уселись каждая на свой камень и стали ждать. Ждали мы долго. Выражение лица Тетушки красноречивее слов говорило: «И зачем нам понадобилось ехать в Америку?»

Но, лояльная как всегда, она пыталась более чем когда-либо прежде изо всех сил помочь Бобу. Она советовала ему, как и что он должен делать. Я хочу сказать: она делала ему небольшие, но дельные предложения. Разумеется, Тетушка ничего не смыслит в моторах, но иногда видишь яснее, если не обременен сбивающими с толку познаниями. О, сколько дельных предложений она сделала! Боб стонал, — надеюсь, от переполнявшего его чувства благодарности.

Прошел час. Прошло два часа. Я сидела на своем камне, обхватив голову руками, и подбадривала Боба, громко напевая грустную песню:

— Darling, I am growing older... [100]

Тут Боб, отшвырнув гаечный ключ, помчался, как спринтер, к ближайшей усадьбе, чтобы вызвать по телефону аварийную машину.

Вернувшись, он чуточку стер с себя смазочные масла. А потом, в ожидании, когда нас спасут, мы захотели позавтракать.

В корзинке для пикника были масло, хлеб, пиво и холодный цыпленок. А самое лучшее — большая банка гусиного паштета. И подумать только, Боб не забыл взять с собой консервный нож! После стольких часов бездействия я горела жаждой деятельности и, увлекаемая надеждой, вступила в борьбу с банкой гусиного паштета, но мне следовало бы быть поумнее!

Люди столько всего изобретают! Атомные бомбы, и пароварки с плотно прилегающей крышкой, где вода под высочайшим давлением быстро закипает, и поцелуеустойчивые губные помады. Но консервный нож, которым могла бы пользоваться я, они не изобретают. Не вздумайте говорить, что я просто не умею и что это моя вина!

— Какой на редкость идиотский этот консервный нож! — воскликнула я и с отвращением швырнула его в сторону.

С веселой улыбкой превосходства Боб, подхватив нож на лету, сказал:

— Ребенок сумеет воспользоваться этой штучкой, настолько она проста. Ребенок сумеет открыть консервную банку меньше чем за две минуты! Надо сделать лишь так...

Когда пролетели десять минут, безвозвратно канувшие в море времени, наша банка с гусиным паштетом все еще не была открыта. И общество «Долой ругань!» устроило бы себе харакири', услышь они комментарии Боба. Я решила написать письмо торговцу, у которого Боб купил этот нож, и предупредить его: если жизнь ему дорога, пусть уйдет на некоторое время в подполье. Потому что Бобу удалось придумать четыре абсолютно разных изощренных способа отнять жизнь у этого хозяина скобяной лавки, встретившись с ним снова. Однако какого-либо способа проникнуть в консервную банку Боб так и не придумал.

— Давай сюда ребенка! — сказала я. — Это единственный выход!

— What the hell are you talking about! [101] — заорал Боб. — Какого еще ребенка?!

— Ребенка, который с легкостью откроет эту банку меньше чем за две минуты!

В горле у Боба что-то захрипело, и секунду спустя банка с гусиным паштетом уже описывала широкую дугу над верхушками деревьев.

Молча ели мы цыпленка, запивая его пивом. Боб сидел грязный, с взъерошенными волосами и смотрел на Тетушку и на меня с такой любовью, словно мы были парой королевских кобр. Я даже начала сомневаться в том, что он и вправду обожает пикники на вольном воздухе.

Через час появилась аварийная машина, чтобы спасти нас. Там сидел юнец лет семнадцати, в синем комбинезоне. Прежде чем начать буксировать нашу машину, он приподнял капот двигателя. Присвистнув, он сунул туда руку.

— Пять долларов! — сказал он Бобу.

Затем влез в свою аварийную машину и уехал.

Выяснилось, что в этот момент Боб абсолютно и бесповоротно махнул рукой на камни, где играл ребенком. Он хотел как можно быстрее вернуться в цивилизованный мир. Кроме того, мы потеряли много времени, а хотели до вечера добраться в дом родителей Боба близ Вашингтона, где мы с Тетушкой должны были провести несколько дней.

Мы начали отступление. Мотор урчал ровно и приятно. Он сыграл уже свою весеннюю шутку и не собирался больше бастовать, пока не окажется снова на достаточном расстоянии от больших дорог.

Но если кому-нибудь удастся случайно обнаружить банку гусиного паштета в Соединенных Штатах Америки, будьте добры, пришлите ее мне. Я обожаю гусиную печенку! И я знаю одного маленького ребенка, которого попрошу открыть эту банку.

Белые деревянные виллы в колониальном стиле вдоль всей улицы. Веранда со стороны фасада. Узенькая полоска сада между домами. Где-то на заднем плане — гараж. Сколько же миллионов американцев так живут?!

Так жили и родители Боба в маленьком пригороде Вашингтона, куда мы поздно вечером наконец прибыли после долгого дневного путешествия. И необыкновенно приятная, по-домашнему уютная картина открылась перед нами, когда мы увидели, как багровое вечернее солнце освещает все эти белые виллы, утопающие в сирени и вишневом цвету. Кое-где на верандах сидели веселые молодые люди, а добрые дядюшки бродили в садах, подстригая траву на лужайках и болтая друг с другом прямо через забор. И все закричали:

— Привет, Боб!

А многие подошли к нам поздороваться, усердно заверяя, что рады нас видеть. Да, тут легко было прийти к выводу: вся их прошлая жизнь была одним сплошным ожиданием того, что мы с Тётушкой наконец-то удосужимся посетить Америку. Я почувствовала, какая это хорошая страна, от нее издалека веяло демократией.

На веранде Боба не было веселых молодых людей, зато там сидел кто-то другой. Там сидел маленький, серьезный, черный как смоль джентльмен лет шести.

— Привет, Джимми! — поздоровался с ним Боб.

И маленькое черное личико расплылось в широкой белозубой улыбке.

Мне так хотелось поболтать немного с Джимми, но я не успела, так как именно в эту минуту разразился ураган. Это был папа Боба; громадный, веселый и шумный, он ввалился на веранду, а за ним по пятам следовали сестра и брат Боба — пятнадцатилетняя Памела и четырнадцатилетний Фред. А в арьергарде — тихая дама с мягким взглядом, мама Боба. Я сразу же почувствовала, что она, в отличие от миссис Бейтс, — подлинный образец воспетой столь многими поэтами Американской Матери в лучшем смысле этого слова: она своими нежными руками нянчит детей, без устали печет яблочные пироги; она — боготворимая всеми — сердце своего дома, она — опора американской нации... Короче говоря, она та, которая заставляет редактора журнала «Readers Digest»[102] кувыркаться от восторга, а потом спешить к пишущей машинке, чтобы отбарабанить новую статью в серию «Этого человека я никогда не забуду!».

До сих пор мне не приходилось близко общаться с такими людьми. Женщины, которых я видела в Нью- Йорке и в семье Бейтсов, почти все были неугомонные, светские, элегантные, с обильным макияжем. Они производили впечатление совершенно легкомысленных и поверхностных. Да, может, они и не были абсолютно глупы, но, во всяком случае, глядя на них, я чувствовала, что возникавшие в их головах случайные мысли легко разбегаются и что этим дамам весьма полезно пребывать в компании себе подобных. Поэтому радостно было видеть, что в Америке есть и такие, как мама Боба.

После того как мы поболтали на веранде, нас пригласили войти в дом, что мы и сделали. Сначала, как обычно, попадаешь в общую комнату. Потому что эти в целом практичные люди не додумались устроить отдельную гардеробную для верхней одежды. Первое, что делаешь, войдя в американский дом, это привычно, без церемоний направляешься в спальню и швыряешь пальто или плащ на кровать. Чрезвычайно удобно, в особенности если снаружи бушует снежная буря века и большую ее часть приносишь с собой на норковой шубе.

Но сейчас, слава Богу, стояла чудеснейшая весна. Нам подали поздний обед в кухне, служащей также столовой, а потом все мы расположились в общей комнате для a nice long talk[103].

Тетушка с легким подозрением посмотрела на отца Боба и начала беседу с вопроса:

— Что это за негритенок сидел на веранде?

Если она думала, что Джимми был собственным маленьким черным ягненком среди белых семейных овечек, то она ошибалась. Джимми был сыном colored woman[104], помогавшей в доме с уборкой. («Colored» говорят здесь о цветных американцах. Назвать негра негром — значит нанести ему настоящее оскорбление!)

Памела и Фред непринужденно участвовали в беседе — по сравнению с их ровесниками в Швеции это весьма редкое исключение. Я, по крайней мере, никогда не слышала, чтобы четырнадцатилетний мальчик так подробно беседовал о политике с Тетушкой, как Фред. Должно быть, есть в американских школах нечто такое, что позволяет молодежи непринужденно выступать и осмеливаться излагать свои взгляды. Я сказала мистеру Уитни — то есть папе Боба, — что его дети (не только Боб) чрезвычайно милы, и тогда он тут же начал говорить об education[105]. Education, о, в Америке это магическое слово! Мистер Уитни весь побагровел при мысли о том, какое колоссальное education получат его дети в Америке. Сам он никогда не учился в колледже, но, разумеется, вопреки этому хорошо справлялся с жизнью и успешно создал предприятие по продаже подержанных автомобилей. Но какой позор для него оказаться иногда в обществе людей, все до единого получивших образование в колледже! Коллеги вы или нет — между вами все равно огромная дистанция. Поэтому мистер Уитни так радовался, что Боб приобрел солидные познания в области коммерции в престижном колледже и что Памела и Фред, которые пока еще посещают среднюю школу[106], тоже поступят в колледж, даже если ему придется каждому американцу продать подержанный автомобиль, чтобы получить средства на образование детей.

Насколько я поняла, дать education своим детям — это то, к чему в большей или меньшей степени стремятся все американские родители. Взять хотя бы нашу маленькую прелестную горничную Фрэнсис в нью-йоркском отеле! Разве не она рассказывала нам, как ей приходится надрываться, убирая номера, только чтобы дать своим детям то удивительно волшебное и замечательное, что называется education. Ее собственные родители были бедные итальянские эмигранты, не умевшие ни читать, ни писать. Но молодежь, вырастающая в нью-йоркских джунглях, погибнет, если не получит education. Так утверждала Фрэнсис, прежде чем вскочить и начать застилать очередную кровать — ради своих детей, их образования.

У Тетушки слипались глаза, ужасно сонная, она все же вежливо слушала объяснения Фреда, почему он по своим убеждениям республиканец.

— Но какой ужас! — сказала мне Тетушка, когда Фред закончил. — Ведь в Библии уже все сказано о республиканцах и грешниках, так лучше уж быть демократом!

Затем она, пожелав всем спокойной ночи, удалилась в отведенную нам прелестную комнату для гостей. Я хотела было последовать ее примеру, но Боб предложил, чтобы мы еще ненадолго вернулись на веранду. Светила луна, а Боб должен был вскоре отправиться обратно в Нью-Йорк, и наши дороги разойдутся!

Подумать только, у американцев такое чувство юмора! Но как только речь заходит о любви, юмор у них совершенно отключается. Тогда слышится лишь дрожащий слезливый голос и пылкие уверения! И я не верю, что они придают своим словам слишком уж большое значение! Это как бы полагается, потому что такие слова и клятвы раздаются в фильмах, газетах и шлягерах. Европейских девушек, приезжающих в США, следовало бы предупреждать, что не следует принимать за чистую монету все, что, вздыхая, серьезно нашептывает им на ухо господин американец. Здесь в самом деле требуется не щепотка, но целая пригоршня соли!

«Друг порядка», или «Тот, кто знает жизнь» может возразить мне, что, мол, такие молодые люди есть во всех странах. Да, да, хорошо известно: кто уверяет, что он, мол, будет носить свою любимую на руках всю жизнь, тотчас начинает ворчать, когда она вместо этого просит его вынести помойное ведро, что все-таки значительно легче. Но любовь по-американски чуточку иная. У американской молодежи еще молоко на губах не обсохло, а они уже вынуждены притворяться, что любят своих dating-partners, — таково здесь правило хорошего тона.

А на веранде сидел мой милый Боб, обладающий чувством юмора, и мычал печальнейшие любовные песни:

«Sailing[108] — никогда в жизни, — подумала я. — Ведь стоит мне только выйти в море, как поднимается шторм не меньше двадцати семи баллов».

А Боб неутомимо продолжал:

Что можно сказать в ответ на такую песню? Этому никогда не научишься в школе!

Да, о боже! Какой удар ожидает Яна — это единственное, что можно сказать наверняка!

Нежная песня сменилась мягким приглушенным ревом. И тут из сада послышалось легкое восхищенное

хихиканье, и от ближайшего куста сирени отделилась черная тень. Это Джимми стоял там, ожидая мать. Какое счастье, что хотя бы маленькие дети обладают здоровым и разумным взглядом на многие вещи.

Я быстро пожелала Бобу спокойной ночи и поднялась наверх — к Тетушке.

— Ложись спать, — сказала она.

Я ответила, что это мое самое большое желание. Потом стала раздеваться, тихо и сердечно напевая ей песню:

а потом спросила: — Разве это не справедливо, милая Тетушка?

Она посмотрела на меня с величайшим отвращением.

— Я все время чувствовала, что это чистейшее безумие — пускать тебя в Америку, — сказала она. — Но то, что это так ударит тебе в голову... ох-ох-ох!..

Если хочешь увидеть народ Америки в разрезе, надо просто отправиться на такую большую автобусную станцию, как Грейхаунд[111], и усесться там в зале ожидания. От многочисленных билетных касс струится нескончаемый поток пассажиров разного цвета кожи, разных возрастов и по-разному одетых. Тут и потные рабочие в синих робах с засученными рукавами, и нарядные домохозяйки с пакетами в руках, и шикарные молодые матери с дико орущими младенцами, белые и негры вперемежку, пассажиры дальнего следования и такие, которым надо проехать только одну остановку. Если нет денег, чтобы пойти в кино, надо лишь расположиться на удобной скамейке в зале ожидания и совершенно бесплатно наблюдать самые интересные драмы из повседневной жизни. Перед залом ожидания кишмя кишат автобусы. Одни уезжают, другие приезжают, струясь никогда не иссякающим потоком.

Я сказала Бобу, что хотела бы один раз проехаться на грейхаундском автобусе. Потому что я ведь читала Стейнбека[112] и питала самые большие надежды, что автобус, в котором поеду я, также собьется с дороги и пойдет по ложному пути. Ложные пути — лучшее из всего, что я знаю. И один из последних драгоценных дней, остававшихся у Боба, он решил пожертвовать мне и моему странному и, увы, страстному увлечению поездками в автобусе. Мы решили совершить однодневную экскурсию в маленький очаровательный городок Уильямсберг[113], расположенный довольно далеко от Вашингтона.

В зале ожидания царила сутолока, и я бросала вокруг по-детски кроткие взгляды, чтобы увидеть как можно больше, пока Боб не всунул меня в нужную очередь к автобусу. В последнюю минуту Бобу пришло в голову, что надо купить сигареты, и он приказал мне заранее войти в автобус и занять два удобных места. Входная дверь была впереди, рядом с сиденьем шофера. Я бросила взгляд и обнаружила два подходящих места в конце автобуса, где и уселась в ожидании Боба.

Но пассажиры как-то странно поглядывали на меня. Конечно, нижняя юбка немного выглядывала из-под платья, но это так и должно было быть, так что дело было в чем-то другом. Неужели я выглядела как иностранка или же мой нос был испачкан сажей? В автобус вошел шофер, широкоплечий властный господин в брюках цвета хаки, опоясанный кожаным ремнем. Увидев меня, он сказал так громко, что его слышно было на весь автобус:

— You, young lady[114]. Пройдите вперед и сядьте здесь!

Но тут во мне взыграла кровь потомка викингов[115]. Я не позволю командовать мной, как ребенком.

— Зачем? — как можно нахальней спросила я.

— Этот автобус идет в штат Виргиния[116], — сказал шофер. Сказал так, словно эта фраза могла что-либо объяснить!

— Рада это слышать, — ответила я. — Для меня было бы ужасным сюрпризом, если бы ваш автобус намылился в Канаду или Мексику.

Но тут появился Боб. Мне показалось, что, увидев меня, он немного смутился. Помахав мне рукой, он показал на два свободных места далеко впереди. Я неохотно направилась туда и поинтересовалась:

— Что плохого в тех местах, которые выбрала я?

— Объясняю, — сказал Боб. — Ты, вероятно, знаешь, что Вашингтон пересекает река Потомак?

Я утвердительно кивнула головой:

— Да, разумеется, как мне этого не знать. Об этом я читала в учебнике по географии, так что про реку Потомак я помню так же превосходно, как о городах Чили и о том, сколько жителей в Никарагуа. Но мой разум дает осечку и отказывается понимать одну лишь мелкую деталь. Какое отношение имеет Потомак к нашим местам в этом автобусе?

— Прямое, — ответил Боб.

Как раз в этот момент в автобус влез невысокий седоволосый старик негр. Он нес множество разных пакетов, и вид у него был усталый. С облегчением вздохнув, он опустился на сиденье прямо перед нами. Властный шофер все еще стоял впереди, проверяя билеты, и, обернувшись к негру, сделал лишь одно легкое движение рукой. Без единого слова, с неописуемо пристыженным видом старик поднялся и заковылял к тому месту, которое только что оставила я. И тогда я все поняла... Я поняла, и у меня заколотилось сердце. На задних местах сидели только негры, а в передней части автобуса только белые. Во время моего пребывания в Америке я видела, как негры и белые совершенно естественно перемешиваются между собой. Да, конечно, не стану утверждать, что они общались между собой по-братски, но, во всяком случае, в вагонах трамвая и в автобусах никакой разницы между ними не делалось. Но, как объяснил мне Боб, это происходило потому, что я еще ни разу не пересекала реку Потомак. Через несколько мгновений это произойдет. И тогда я окажусь в штате Виргиния — в самом северном из южных штатов. И тем самым пересеку границу, за которой негры перестают быть людьми.

Это было в первый (но не в последний) раз, когда я увидела расовые предрассудки на практике. И когда автобус тронулся, я испытала неприятное чувство, от которого по спине забегали мурашки. И я не могла уже радоваться экскурсии, о которой так мечтала. Я сидела, не переставая размышлять о случившемся, и, вероятно, Бобу показалось это скучным. Он сказал, что если я даже и вбила себе в голову, что смогу решить проблему негров в Америке, то, вероятно, вовсе не так уж необходимо, чтобы это произошло именно здесь, в автобусе. Я согласилась с ним и сказала, что собираюсь как-нибудь на ближайшей неделе выкроить и посвятить этому послеобеденное время.

Затем я попыталась переключить свое внимание на Боба и прекрасный зеленый ландшафт Виргинии за окнами. Но это было не так-то легко. На каждой новой остановке входили в автобус новые пассажиры. В конце концов все места в отделении для белых оказались заняты, между тем как у негров несколько мест по-прежнему были свободны. И что же произошло? В автобус влез какой-то отвратительный жирный и потный пузан с гремуче-багровым лицом и парой противных маленьких свиных глазок. Вид у него был злой и мерзкий, так что, узрев его, я в высшей степени засомневалась в превосходстве белой расы. Но ни единого места, на котором мог бы сидеть этот белый джентльмен, уже не было. Во всяком случае в отделении для белых. Некоторое время он стоял, раздираемый сомнениями и с явным отвращением глядя на негров. И с таким выражением лица, словно вынужден отправиться прямо в очаг чумы, он в конце концов пошел туда и сел на свободное место рядом с очень опрятным и хорошо одетым негром. Белый человек имеет право сесть среди негров, если ему заблагорассудится и если больше нет других мест. Однако негр ни при каких обстоятельствах не имеет права сесть среди белых, даже если падает от усталости.

— Боже, — говорю я, — боже, будь я негритянкой, как бы я наступила на ногу белому грубияну, если бы он сел рядом со мной! Должен же быть хоть какой-нибудь порядок даже при таких жутких несправедливостях!

Нет, думаю, будь я негритянкой из южных штатов, я не стала бы пинать его! Я сидела бы, пожалуй, рядом с этим жирным пузаном, точь-в-точь как этот молодой негр, с непроницаемым выражением лица, боясь выдать, что творится у меня в душе. Потому что иначе... помилуй меня Бог!

Мало-помалу в автобус набилось столько народу, что весь проход заполнился стоящими пассажирами. И тогда произошло кое-что необычайно веселое. Всякий раз, когда кому-то из негров надо было покинуть автобус на остановке, всем белым, стоявшим в проходе, приходилось сначала вылезти из автобуса, чтобы вышеупомянутый негр мог пройти к выходу. Ха-ха! Думаю, для негров это были мгновения настоящего триумфа. Потому что, пожалуй, один-единственный Раз им довелось увидеть, как белый уступает дорогу.

Через два часа автобус ненадолго остановился в небольшом городке, чтобы пассажиры немного размялись и съели сандвич у стойки в зале ожидания.

Здесь моему несчастному седовласому старику негру снова пришлось плохо. Над входами в туалеты висели таблички: «White women» — «White теп» — «Colored women» — «Colored men»[117]. Неудивительно, что южные штаты есть и останутся бедными, если на всех туалетах им приходится вешать двойные таблички. Маленький, сбитый с толку старичок негр, видимо, все же с трудом уяснил себе, что он colored, но потом, очевидно, дальше его умение читать не распространилось, и он, запутавшись, вошел в туалет для colored women. И таких громких криков, хохота и воплей, которые донеслись из туалета, должно быть, не слышали в Штатах по крайней мере со дня заключения мира. Черная раса хохочет там, где белая реагирует на оскорбление жутким негодованием.

Наконец-то мы прибыли в Уильямсберг, гордость Виргинии. Рука об руку бродили мы с Бобом вдоль широко известной улицы герцога Глостерского, где на рокфеллеровские деньги[118] были возведены дома, в мельчайших деталях воспроизводившие архитектуру колониального периода, когда Уильямсберг являлся важным общественно-политическим и культурным центром колонии[119]. Теперь город имеет идиллический вид и представляет собой место паломничества тысяч туристов, желающих ощутить прелесть и волшебство минувших времен, познать чувство, довольно необычное и сенсационное для Америки.

Ах, как ощущала я прелесть и волшебство минувшего, заглядывая в низенькие белые строения и очаровательные маленькие саджи. Но ой-ой-ой, как наслаждалась я прелестью происходящего, сидя чуть позднее в таверне, когда на столе передо мной стояло блюдо отменно поджаренной виргинской ветчины, а рядом со мной сидел Боб. Ничего дурного о герцоге Глостерском сказать не могу, вероятно, он был достаточно хорош для маленьких фрёкен[120] колониального периода XVIII века. Но для Кати XX века он был Никто по сравнению с Бобом.

Однако мой автобус ничуть не отклонился от маршрута, как это было у Стейнбека! Хотя на обратном пути произошел пожар, да, так и было! Потому что кто-то бросил окурок сигареты на мягкую обивку кресла. Возникла ужасная паника! Весь автобус был сплошь пылающее море огня. Сначала спасать женщин и детей! Боб показал себя настоящим героем, совершая необычайные подвиги! Я открыла перевязочную на обочине дороги. Какая-то женщина испустила в моих объятиях последний вздох. Нет, теперь стоп, это вовсе не Стейн-бек! Как уже сказано выше, кто-то бросил сигарету на мягкую обивку. Был ужасный угар, так что нам пришлось выйти и проветрить автобус; мы с Бобом сидели на стволе дерева и говорили друг другу нежные и сонные слова. Ах, только в книгах автобусы сбиваются с дороги!

Затем мы поехали дальше в темном автобусе через темную Виргинию, и нам все больше хотелось спать, и вдруг где-то сзади чей-то глуховатый голос запел колыбельную песню. И мы время от времени вздрагивали, проезжая по освещенным улицам какого-то маленького городка и бросая не слишком заинтересованные взгляды на методистскую церковь, на аптеку Джонса, на бензоколонку Милтона и на маленькие виллы с зажженными в садах фонарями — знак ночным путникам, что там сдается комната. Мы видели, хотя наши глаза почти слипались, молодых людей, толпившихся перед кинотеатром, где имя Бинга Кросби[121] сверкало в свете рампы и где жаровни у входа выбрасывали веселейшие каскады попкорна. Flo автобус ехал так быстро, что вскоре все снова превратилось в тьму, тьму и тишину, даже стук мотора и колыбельная песня в конце автобуса. А моя голова все ниже и ниже соскальзывала на рукав куртки Боба, так приятно пахнущей виргинскими сигаретами.

Но сбиться с пути... пет, мой автобус не сбился с пути, нет!

О штат Виргиния!

Почему я все-таки не была маленькой фрёкен из твоей колонии во времена твоего величия! Почему не родилась в одном из этих белых господских поместий где-нибудь в 1782 году![122] Клянусь, никто не танцевал бы с таким воодушевлением жигу и менуэт[123] на балах, никто не скакал бы верхом с такими пылающими пламенем щеками на лисьей охоте, никто не кокетничал бы более чарующе с широкоплечими кавалерами южных штатов, чем я! А едва мне минуло бы шестнадцать, как я ответила бы «да!» самому широкоплечему из толпы поклонников, и он привез бы меня как свою жену на собственную плантацию. И я бы быстренько родила ему одного за другим одиннадцать детей! А во время коклюша и кори они находились бы под неусыпным наблюдением изумительной чернокожей мамки[124]. Сама я бродила бы по своему чудесному саду среди магнолий и столепестковых роз, а еще рука об руку с мужем спешила бы по бархатисто-зеленым лужайкам вниз к нашему причалу на Потомаке, чтобы принять дорогих гостей, приплывших на лодке из Вашингтона или с близлежащих плантаций. И мы повели бы их в наш белый дом и великолепно пообедали вместе с ними. На моем столе работы Чиппендейла[125], на хрупком восточноиндийском фарфоре я велела бы сервировать изысканнейшие блюда, приготовленные в ближайшей поварне: цыпленка и виргинскую ветчину, раков и клубничное мороженое. Потом мы музицировали бы и в библиотеке читали вслух Шекспира — один из томов его сочинений в кожаном переплете. И во всех покоях трещали бы, пылая в каминах, дрова, а свет их отражался в хрустальных канделябрах на стенах. Все одиннадцать детей явились бы поздороваться с гостями, и мы все вышли бы в сад, пока спускались сумерки, а издалека, из хижин рабов, доносились бы приглушенные негритянские голоса, певшие о Боге, о Его Небесах и о том, как чудесно жить... и как трудно!

Поскольку я была бы южанкой, я никогда бы не задумывалась, что наше благосостояние зиждется на рабстве других людей. Но, во всяком случае, мои рабы были бы счастливыми рабами! О, я была бы для них матерью, а вся наша плантация составляла бы целую маленькую колонию. Мы выращивали бы табак, и кукурузу, и пшеницу... А годы бы шли... Я становилась бы все мудрее и мудрее и как раз перед Гражданской войной сошла бы в могилу, удовлетворенная сознанием того, что способствовала созданию прекраснейшей культуры, которая когда-либо процветала в Америке.

Да, я была бы мертва, мои сто лепестковые розы и магнолии увяли бы, но люди вспоминали бы меня и мой образ жизни, как тонкий и редкий аромат, как изысканно красивую мелодию!

— Почему я не родилась в давние времена в Виргинии? — грустно спросила я Боба. — Меня это по-настоящему огорчает!

Но он ответил: это quite a coincidence[126], что меня угораздило родиться в одно столетие с ним.

Это вид Mount Vernon, очаровательной резиденции Джорджа Вашингтона, пробудил во мне такую горькую тоску о прошлом. Точно так же следовало бы жить и мне, в таком красивом белом доме на склоне, спускавшемся к Потомаку, такие же прелестные лужайки должны были бы быть у меня и такой же дивный сад меж защищающих его самшитовых шпалер. Здесь все сохранилось точь-в-точь в таком виде, как во времена первого президента. У меня было чувство, будто я иду по Святой земле, и я с величайшим благоговением стащила с роскошной цветочной клумбы маленькую фиалку. Милый Джордж Вашингтон, там, наверху на небесах!.. Прости меня за это, я хотела только засушить ее и оставить себе на память, понимаешь?

Потом мы с Бобом снова покатили домой вдоль по- весеннему зеленых дорог, а в лесу цвел кизил. Джордж Вашингтон, когда ему нужно было попасть в город, предпочитал большей частью плыть по реке, потому что, стоило ему поехать по проселочной дороге, неприятностей с нападениями индейцев, бывало, не оберешься.

Однако странным образом мы с Бобом добрались до Вашингтона, не заметив ни единого перышка из головного убора индейца. Везет же иногда! Солнце освещало круглый мраморный купол Капитолия[127], где, очевидно, заседали конгрессмены, принимая мудрые решения. И как только им было не лень заниматься этим в такую дивную погоду, когда парки и скверы города утопали в безбрежном море цветущей вишни!

Собственно говоря, мне и вправду следовало бы печалиться. Ведь для меня и Боба это был безвозвратно последний день, который мы проводили вместе! И в автомобиле, по дороге в наш маленький пригород, я почувствовала, что это именно так. С каждым метром пути я грустнела все больше и больше. Но это еще не все! Не только безумная боль разлуки, но и кое-что совсем другое бушевало во мне все сильнее. Ведь эти раки в мягкой скорлупе, которые я подавала дорогим гостям во время своей воображаемой экскурсии в XVIII век, были определенно не такими уж свежими, как следовало бы!

— Кати, как по-твоему, тебе будет хоть сколько-ни- будь меня не хватать? — спросил Боб.

Я почувствовала, что у меня на лбу выступает холодный пот.

— Мне будет не хватать тебя каждую минуту, — жалобно ответила я.

Но умом я понимала, что, если Боб и все человечество вместе с ним в это мгновение вымрут, меня это вообще ни капельки не тронет. Я лишь со вздохом облегчения брошусь в кровать и буду лежать там в полном одиночестве и чувствовать себя отвратительно.

— Знаешь, — продолжал Боб, — когда я думаю о том, как приятно нам было вместе, я радуюсь от всего сердца.

Но вдруг он прервал свою речь. Я посмотрела на него. Вид у него был вовсе не такой, будто он радуется от всего сердца, а скорее зеленый. Да, лицо у него было точь-в-точь такое же зеленое, какое, как я чувствовала, было и у меня. Но Боб ведь не ел раков из XVIII века в мягкой скорлупе! Должно быть, дело в мороженом, которое мы купили по дороге при выезде из Маунт-Вернона. Зачем американцам нужно окружать свои великие национальные памятники и реликвии венком из киосков с мороженым?

С желчно-зелеными лицами, что нам чрезвычайно шло, провели мы все послеобеденное время, с которым связано было столько ожиданий, припаркованные каждый в своей комнате и в своей кровати. Вообще-то никого, кроме маленького негритенка Джимми и его мамы, в доме не было. У Тетушки жила в Вашингтоне замужняя старая хорошая подруга. К ней она и переехала пару дней тому назад. И это тоже было хорошо, потому что я никогда по-настоящему не верила в пользу раскаленной крышки от кастрюли, которую она обычно накладывала мне на живот. Тетушкино фирменное средство при отравлении! Родители Боба, его сестра и брат уехали в Балтимор и не собирались вернуться раньше вечера.

Однако шестилетний Джимми был замечательный санитар. На своих маленьких быстрых черненьких ножках он бегал с записками между комнатами Боба и моей.

«Как ты себя чувствуешь?» — спрашивал Боб.

«Зеленее, чем обычно», — отвечала я.

Милая Бетси, желая выказать свое расположение, прислала мне наверх с Джимми большую порцию ананасного мороженого.

Я смотрела на мороженое с отвращением, между тем как глазки Джимми сияли.

— Признайся, тебе ведь ужасно хотелось съесть это мороженое, пока ты поднимался вверх по лестнице? — спросила я.

— Да нет, ясное дело, нет! — возмущенно уверил °н меня. — Я только лизнул его.

Когда остаток мороженого исчез в его розовом горлышке, он из благодарности станцевал мне какой- то танец. Казалось, будто маленький гибкий зверек джунглей ворвался в комнату. Все тело мальчика ритмично сокращалось и так немыслимо извивалось, что я застонала на своем ложе. Его маленький задик производил впечатление совершенно отдельного, особого существа, которым мальчик мог манипулировать по своему желанию. Мои глаза вращались, когда я пыталась следить за движениями Джимми. Пожалуй, мне было бы лучше вздремнуть, но что-то неописуемо, чарующе притягательное было в этом подвижном ребенке, и невозможно было отвести от него взгляд. В конце концов у меня так закружилась голова, что Джимми, заметив мое жалкое состояние, пожалел меня и сказал:

— Самое лучшее, что вы можете сделать, мисс Кати, это выпить большую ложку касторки.

С жутким криком нырнула я в ванную комнату.

— А что, по-твоему, самое лучшее во вторую очередь, милый маленький Джимми? — спросила я, вернувшись из ванной. — Может, укокошить тебя?

Но самое лучшее во вторую очередь я уже сделала. И почувствовала себя гораздо бодрее. В общем, Джимми был моим благодетелем.

Я послала своего спасителя с новой запиской к Бобу: «Вставай, лентяй, хватит симулировать!»

Я сказала Джимми, что, если записка не поможет, пусть он заведет разговор о касторке, а лучше всего что-нибудь станцует и ему.

Вечером, когда семья Боба вернулась домой, мы устроили farewell-party[128] в честь Боба. И никогда еще люди не ели так мало из столь многих блюд. Мама Боба приготовила великолепный ужин и накрыла на стол в столовой. Однако мы с Бобом были исключительно эфирны, бледны, бестелесны и строго придерживались тем духовных.

— Кажется, они влюблены, — сказал Фред. — Они так влюблены, что из-за этого даже побледнели.

Но у других членов семьи, право же, был такой же плохой аппетит; они, должно быть, останавливались у каждого киоска с хот-догами и гамбургерами между Балтимором и Вашингтоном.

Фред сидел в углу с только что приобретенным комиксом, одним из тех серийных журналов, которые, похоже, любимейшее чтение американской молодежи. Более «приятного» чтения надо поискать! Насколько я понимаю, все сводится главным образом к тому, что прекрасных полуобнаженных женщин с пышной грудью подвергает всем возможным, мыслимым и немыслимым пыткам «приятный» джентльмен. Причем вид у него такой, будто он — помесь Бориса Карлоффа[129] и Призрака Оперы[130].

— You and your comics![131] — с видом превосходства сказала Памела Фреду.

— You and your soap operas![132]

И тогда папа Боба разразился громкими упреками: вот, мол, вкалываешь тут всю жизнь, чтобы дать детям education, а единственное, чем они интересуются, — это мерзкие комиксы и дурацкие soap operas, иными словами — дурацкие радиопередачи. Взволнованно маршируя взад-вперед по комнате, он клялся, что через два-три поколения американцы вообще разучатся читать. Они будут сидеть словно приклеенные перед радиоприемниками или телевизорами и перелистывать самые тупые страницы комиксов, чей скудоумный текст они с грехом пополам смогут прочитать по складам, с горечью сказал отец Боба, после чего включил радио, чтобы послушать репортаж о бейсбольном матче.

Я подумала о прекрасных книгах в кожаных переплетах из библиотеки Маунт-Вернона. Да, было время, когда в Америке читали Шекспира. Однако много воды утекло с тех пор в Потомаке...

На другой день Боб укатил обратно в Нью-Йорк. А я после его отъезда проплакала целых четверть часа.

Никогда в жизни! — заявила Тетушка. — Никогда в жизни — это мое последнее слово! — произнесла она, когда я в первый раз предложила ей поехать в Новый Орлеан. С одной стороны, она ведь так и не избавилась от своей старой милой привычки — говорить «нет!» в ответ на все мои разумные предложения. С другой стороны, ее как раз угораздило прочитать газетную статью о ночной жизни Нью-Орлеана. Видимо, эта ночная жизнь была такова, что у Тетушки, стоило ей лишь подумать об этом, обозначалась морщинка у рта.

— Никогда в жизни! — повторила она. — Это мое последнее слово.

Когда поезд отошел от вашингтонского вокзала и Фред с Памелой и папа с мамой Боба исчезли вдали, я почувствовала острую боль в сердце. Увижу ли я когда-нибудь снова их самих и их белую виллу среди Цветущей сирени? Все они были так добры ко мне! Никогда не забуду аромат цветущей сирени в тот последний вечер, когда Боб был дома! Не забуду и маленького хорошенького mocking-bird[133] который каждое утро пел за окном в саду, да и наши уютные завтраки в уголке кухни! Нет, наши завтраки я буду вспоминать всегда! Пока все остальные в доме спали, Фред, Пам и я беспрепятственно хозяйничали в кухне. Фред замешивал тесто и пек вафли в электрической вафельнице (покажите мне четырнадцатилетнего парня в Швеции, который, прежде чем пойти в школу, печет вафли!), а Пам варила кофе и выжимала апельсиновый сок. Все происходило в быстром американском темпе. Они так привыкли обслуживать сами себя, что никогда и речи не было, чтобы мама вставала в такой ранний час.

— Невелика цена человеку, который не может приготовить завтрак самому себе! — хвастливо говорил Фред ломающимся голосом, кладя новую круглую вафлю на стол, который Пам так аппетитно накрыла к завтраку. Солнце струилось потоком в кухонное окно. Так приятно было пить кофе и видеть, как мистер Джонс из соседней виллы дает задний ход, выкатывая машину из гаража, меж тем как его собака прыгает и лает вокруг него, а жена возле цветочной клумбы срезает и подает ему фиалку, чтобы воткнуть в петлицу, и муж пускается в путь к своей конторе в downtown[134]. Никогда не забуду и то, с какой трогательной готовностью мама Боба возила меня по всему Вашингтону, показывая его достопримечательности — Капитолий, библиотеку Конгресса, Белый дом и многое другое. Она ничего не пропускала, и если бы могла преподнести мне на блюдечке мистера Трумэна[135], она бы это непременно сделала! Иногда я не могла не удивляться, когда она, собственно говоря, занимается домашним хозяйством? Уборщица приходила раз в неделю. А вообще все тяготы по хозяйству покоились на ее плечах.

Но, ax, никогда я не видела, чтобы эта ноша была менее обременительной, и все-таки в хозяйстве все шло как по маслу. Целые дни мы разъезжали на машине, а незадолго до обеда заворачивали в один из больших магазинов самообслуживания, которые мне так нравились. Приятно было видеть огромное количество первоклассных продуктов, собранных в одном месте. Я с таким удовольствием бродила среди гор овощей и фруктов, между прилавками, заваленными сочным мясом, и витринами, заполненными консервами, хлебом и деликатесами. Это зрелище радовало глаз, и было приятно взять в одном месте пучок спаржи, в другом — пару груш и несколько прекрасных котлет в целлофановой упаковке в третьем и продолжать в том же духе, пока наша маленькая тележка не наполнится доверху. А потом мы выкладывали все это перед молодой красивой дамой, стоявшей возле устройства, напоминавшего больше всего вертушку у входа в Скансен[136], и быстро все оплачивали.

Уж не знаю, как маме Боба все это удавалось, но не более чем через полчаса все семейство уже сидело вокруг аккуратно накрытого обеденного стола и ело отменно вкусный и прекрасно приготовленный обед. Затем все помогали убрать со стола и сложить грязную посуду в посудомоечную машину, а после этого мама Боба садилась за пианино и пела американские народные песни так, словно у нее никогда и в мыслях не было такого банального занятия, как работа по хозяйству.

Но теперь все это было в прошлом. Я сидела вместе с Тетушкой в поезде по дороге на the deep South[137], и Тетушка, которая так упрямилась, когда я впервые вынырнула со своим предложением, была теперь, похоже, в лучезарнейшем настроении. Она барабанила башмаками на пуговках об пол и жужжала нечто напоминавшее, как она наверняка думала сама, песню «Заснеженный Север — наша отчизна...». Очевидно, для того, чтобы the deep South был любезен запомнить это!

Я изучающе наблюдала за ней.

— Право же, не каждый день ты встаешь с песней на устах! — сказала я. — Ты уверена в том, что абсолютно здорова?

— Здоровее, чем всегда, — заявила Тетушка. — Я уже давным-давно не была в таком хорошем настроении.

— Как же так? — спросила я. — Ради бога, почему?

Потому что, откровенно говоря, страшновато было

видеть ее такой возбужденной. Это так ошеломляет, словно маленькая злобная гремучая змейка приползла и попросила тебя почесать ей спинку!

Я быстро вычислила, откуда взялась ее резвость. Она радовалась, что мы уехали из Вашингтона и от семьи Боба, а прежде всего — от самого Боба. Она смертельно боялась, что я всерьез прилипну к Бобу. Так вот, оказывается, где собака зарыта! Теперь Тетушка наверняка полагала, что настало время протрубить: «Отбой тревоги! Опасность миновала!» Поэтому она и барабанила каблуками по полу так высокомерно-торжествующе.

— Вот что, Кати! — сказала она. — Никогда не выходи замуж в Америке, это принесет тебе только несчастье. Этот Боб!..

Она закончила свое высказывание фырканьем.

Нет, нет, если бы Тетушке дозволено было распоряжаться, я никогда не вышла бы замуж ни в Америке, ни в какой другой части света. И ныне и присно я должна оставаться лишь Тетушкиной маленькой любимицей.

Между тем в настоящий момент я была слишком переполнена новыми переживаниями — путешествием поездом по Америке — и не в силах была даже вот так сразу решить, как будет со свадебными колоколами: как, где и когда зазвенят они для меня.

Пульман, пульмановский вагон[138] — это звучало для меня как волшебное слово, примерно с тех самых пор, как я пошла во второй подготовительный класс. А сейчас мы с Тетушкой сидели в таком вот комфортабельном пульмановском вагоне, которому более чем на сутки предстояло стать нашим домом. Темнокожий, типа дядюшки Тома, porter[139] ходил повсюду неслышными шагами, как добрый и дружественный томте[140], и бодрствовал, заботясь об удобствах пассажиров. Стоило лишь нажать на кнопку, и он тут же поспешно являлся, готовый сделать все, что угодно: помочь с багажом, сбегать за газетами, принести бутылку пива, убить чью-либо тетушку или выполнить любое твое желание. (В благодарность в конце поездки ему давали доллар, — по крайней мере, когда речь шла о довольно длительной поездке.)

— Whoopee![141] — восхищенно закричала я, обращаясь к Тетушке, потому что мной уже начало овладевать очарование этой поездки.

Мы с Тетушкой обе пребывали в таком веселом, шутливом настроении, что, сидя на наших широких диванах, слегка подпрыгивали, между тем как мчались вперед со скоростью... да, только не спрашивайте меня, с какой скоростью, вернее, сколько километров в час! Время от времени мы издавали такое неприветливое гудение, которое хорошо известно по американским кинофильмам (разумеется, мычали не мы лично, а поезд).

О, мычание звучало так меланхолично, совершенно непохоже на веселый свист, которым возвещает о своем прибытии шведский поезд.

«Эдгар Аллан По»[142] — так назывался наш пульмановский вагон. Потому что в Америке название получают не только поезда, но и вагоны. Приятная привычка, думается мне, крестить поезда. Признайтесь, это звучит куда более авантюрно — ехать поездом под названием «Чаттануга Чу-Чу»[143] или «Утро Гайаваты»[144], нежели поездом № 17 или № 56.

«Эдгар Аллан По», как уже говорилось, был наш вагон, и хорошо, что мы это знали, когда потихоньку отправились на прогулку в вагон-ресторан съесть поздний обед.

Не успели мы сесть за стол, как негр кельнер, подбежав к нам, подал мне лист бумаги и ручку.

Я только было собралась сказать: «Мой автограф? — Пожалуйста!» — как вдруг меня осенило: вряд ли он охотился за автографом. Я украдкой взглянула на наших соседей по столу и увидела, что они что-то вписывают в листок, да, в такой же точно. Да, дело было не в автографах. Надо было всего лишь написать, что мы желаем к обеду.

Напротив нас сидели по-настоящему очаровательная пожилая дама и по-настоящему... м-да, не особенно очаровательный, но чрезвычайно милый молодой человек с мягким взглядом карих глаз. Явно это были мать и сын. Как всегда в Америке, мы быстро разговорились. И Тетушка замерла, как косуля, почуявшая приближающуюся опасность, когда молодой человек, приветливо улыбаясь, произнес на своем тягучем южном диалекте:

— Ah don’t think Ah have seen a Swedish girl in my whole life![145]

Похоже, Тетушка подумала, что он может и в дальнейшем прекрасно обходиться без шведских девушек. Но эти милые люди — оба — жили в Нью-Орлеане, и я решила, что никогда не помешает завести там небольшое знакомство. Так что я пустила в ход все то, что Тетушка называла моим «преступным обаянием». Тетушка, наоборот, стиснув зубы, становилась все более мрачной и, как только появилась такая возможность, утащила меня обратно к «Эдгару Аллану По».

Однако «Эдгар Аллан По» претерпел головокружительное изменение, так что мы никогда не узнали бы его, если бы не надпись на дверях. Наш приветливый проводник, пока пассажиры обедали, успел постелить постели. И наконец-то мне довелось увидеть наяву такой поразительный спальный вагон с длинным узким проходом между рядами спальных мест за зелеными занавесками, вагон, который так часто видела в кинофильмах. Там, где сидели мы с Тетушкой, были теперь два достаточно просторных спальных места — одно над другим. Тетушка попыталась было сунуть голову совсем в другое купе, где сидел толстенный мужчина, пытавшийся снять подтяжки. Но он так энергично запротестовал, что Тетушка отступила и быстро ретировалась в собственное купе. А я влезла на верхнюю полку, опустила за собой занавески и, пытаясь снять свою новую американскую блузку, застегивавшуюся на спине, едва не сломала ключицу. Спальные места были достаточно просторны, но, сидя в постели, было довольно трудно раздеваться.

У Тетушки внизу царило ужасное беспокойство, и я подумала: «Ага, корсет! Ей никогда его не снять!» Немного отодвинув занавеску, я посмотрела вниз. Она вовсе не сражалась с каким-то там корсетом. Она всего-навсего занималась своей обычной вечерней гимнастикой. Тетушка не пропустит ее даже в день Страшного суда! Она надрывалась изо всех сил, пытаясь сунуть одну ногу за спину. В конце концов ей это удалось. Практическая польза такой позы показалась мне довольно сомнительной, но зрелище было живописное, тут уж ничего не скажешь.

— Спокойной ночи, милая Тетушка! — сказала я. — Не удивляйся, если этой ночью тебе приснится какой-нибудь необычайный кошмар. Подумай, в чьих объятиях ты покоишься — в объятиях «Эдгара Аллана По»!

Да, это был Юг. То была раскаленная докрасна земля Юга, которую я увидела, выглянув из окна поезда. И эти неказистые, серые, ветхие, полуразрушенные сараи — жилища, в которых ютились негры и мимо которых мы проезжали, — тоже был, Богу известно, Юг. Ни на минуту не возникало сомнения в том, где живут негры, а где белые, — это было видно на расстоянии сотни метров.

О чем ты думаешь, старая усталая негритянка, когда сидишь, раскачиваясь в кресле-качалке у себя на веранде? Я вижу тебя лишь одно краткое мгновение, когда поезд пролетает мимо, я никогда не узнаю, как ты справляешься, живя в такой беспредельной нищете. Но твой образ навсегда запечатлеется в сетчатке моих глаз. Такая, какая ты сидишь, печально глядя на опускающиеся сумерки, именно в этой позе, — ты стала для меня олицетворением всей твоей несчастной измученной расы. Я видела так много вас, точно так же сидящих на жалких верандах. Несколько беглых секунд видела я ваши темные лица при свете огня, горевшего в развалюхе, которая называется домом. Но дети на улице танцевали так весело, словно жили в самом лучшем из миров.

Поезд идет так быстро, и я никогда не узнаю, в самом ли деле ты так печальна, мой друг, какой кажешься, сидя там в кресле-качалке.

Стоял темный вечер, когда мы прибыли в Новый Орлеан. Темный теплый вечер! Какое потрясающее ощущение — очутиться внезапно в теплыни юга!

— Здесь попотеешь! — произнесла Тетушка.

Джон Хаммонд, ну тот, с мягким взглядом карих глаз, раздобыл нам такси. Мы проболтали с ним целый день, проезжая штаты Джорджия, Алабама и Миссисипи, пока Тетушка и миссис Хаммонд обменивались рецептами печенья. А сейчас, в минуты расставания, он чрезвычайно деликатно спросил, нельзя ли ему завтра позвонить нам в отель и показать нам город.

— О да, пожалуйста, — поспешно, пока Тетушка переводила дух, ответила я.

Ругала она меня уже в машине, когда мы ехали вдоль сверкающей огнями Canal Street

— Сначала Боб, а теперь этот! — возмущалась она. — Что это, собственно, значит?

Я не могла удержаться, чтобы немножко ее не подразнить:

— Non-stop Heartbreaking[146] от Нью-Йорка на севере до Нового Орлеана на юге — вот что это значит! Уж если ты пожирательница мужских сердец, то так ею и останешься!

Когда вскоре мы ложились спать в отеле, Тетушка все еще ворчала:

— Несчастье и ничего, кроме несчастья, из всего этого не выйдет!

Миссисипи — вот то, что я желала увидеть прежде всего. И назавтра, ранним утром, подхватив Тетушку под руку, я взяла курс прямо вниз, к реке.

В реках есть нечто чарующее. Стоит лишь произнести название реки, и сразу же возникает множество ассоциаций и мысленных образов. Например, Волга. Это слово звучит так печально! Святая Русь XIX века, Россия Достоевского и Горького! Горестная песня бурлаков в холодные осенние вечера! Для меня Волга — река страданий. А Дунай! Весна в Вене перед Первой мировой войной. Император Иосиф I[147]. Мундиры, любовь, тюлевые платья, «Венский вальс»[148]. Нил, древнейшая из рек! Фараон на троне, с посохом и бичом в руках, стовратные Фивы[149], задыхающиеся в жаркой пустыне. Белые ибисы на фоне заката. И Миссисипи! Миссисипи ночью. Гекльберри Финн на своем плоту! Маленькие поселки американских колонистов. Причаливает лодка, театр на воде. Арбузы. Магнолии. Грустные голоса негров.

Нет, реки не похожи ни на что другое. А здесь Миссисипи — прямо перед моими глазами, могучая, с мутной серо-желтой, вяло текущей водой. Но только не видно Гека, одетого в лохмотья, в обтрепанных брюках и с трубкой во рту.

— Что это за мелкая речушка? — спросила моя не слишком обремененная знаниями Тетушка.

И надо же было тащить такую Тетушку через Атлантику. Достаточно было показать ей речку Эмон в Швеции.

— Разрешите представить! — сказала я. — Old Man River Mississippi![150] Это моя Тетушка из Швеции! Такая, какая уж она есть!

Было тепло. Постояв немного, без особого восторга глядя на Миссисипи и отметив, что вода там как вода, Тетушка поспешно потребовала, чтобы ее отвели обратно в отель, в наш номер, где на потолке имеется вентилятор. Строго говоря, единственное, что Тетушка видела в Новом Орлеане, — это, пожалуй, вентилятор.

Но я-то повидала гораздо больше. Вместе с моим гидом Джоном Хаммондом я кинулась очертя голову в Vieux Carre, широко известный квартал города, где французское прошлое Нового Орлеана еще по-прежнему жило в разных уголках.

— У вас всегда такая жара? — спросила я своего провожатого, когда мы пробирались по теневой стороне Ройял-стрит.

Он улыбнулся, словно наивное дитя:

— Вы называете это жарой?

— Да, — сказала я. — Вспомните, что я приехала из страны, где ходят с глубоко промерзшими коленями до самого дня летнего солнцестояния.

Тогда он коротко поведал мне о том, что такое жара. Пылающая вездесущая жара, неподвижно нависающая над городом с конца мая и покидающая его жителей в состоянии выжатых лимонов где-то в октябре.

— Сегодня на редкость прохладный день, — сказал Джон.

— All right[151], тогда все в порядке! — согласилась я. И подумала, что лучше не протестовать, если он почувствовал, что ему необходимо с размаху бить руками, чтобы согреться.

Мне говорили, что в Новом Орлеане должно быть «lots of atmosphere»[152]. Но и части жары, царившей между рядами пошатнувшихся домишек в Vieux Carre, было бы достаточно... Много метров книг, стоявших рядами на полках, было написано об этом квартале, совершенно не похожем на обычную, оснащенную кондиционерами Америку. Здесь теснится огромная толпа писателей и прочих людей свободных профессий, стремящихся почерпнуть вдохновение в столь красочной среде. Здесь расположены маленькие живописные ресторанчики, которые по-прежнему придерживаются французской кухни и вообще французских обычаев. И здесь кучи баров, и ночных клубов, и игорных домов, где ночи напролет цветет пышным цветом знаменитая ночная жизнь Нового Орлеана.

Ой, я тоже почувствовала такое вдохновение! То тут, то там взору открывается темная арка ворот, ведущая во двор, а там внутри находишь удивительный patio[153], полный цветов — олеандров и акаций. В одном из таких патио я обнаружила Колодец желаний. Здесь за скромную плату можно было, подумать только, загадать любое желание! Я щедро бросила вниз в прозрачную воду колодца три шведские одноэровые монетки[154]. Но затем, покраснев от стыда, я поняла, что шведская валюта в настоящее время настолько обесценена, что не годится даже для Колодца желаний и почти равноценна брючным пуговицам. Так что после некоторой внутренней борьбы я пожертвовала пять центов звонкой и твердой американской валюты, пожелав, чтобы я... нет, об этом рассказывать не стану!

Я обследовала все проулки, карабкалась по всем маленьким винтовым лесенкам, останавливалась у всех витрин до тех пор, пока Джон, несмотря на то что был «на редкость прохладный день», не начал заметно уставать. Не будь он таким светским и благовоспитанным, у него наверняка, как у одного лейтенанта, который шел со своей юной невестой в церкви к алтарю, появилось бы желание воскликнуть: «Черт побери, Амалия, шагай в ногу!»

— Пообедаем у Антуана, — сказал в конце концов Джон.

— Прекрасная идея! — согласилась я, уже наслышанная об этом широко известном старом ресторане.

Та же прекрасная идея, очевидно, пришла в голову половине населения Нового Орлеана, так что нам досталось лишь чудесное место в очереди за пределами тротуара. «Antoine. Since 1840»[155] — было написано на вывеске над входом в рай. Пожалуй, не у многих ресторанов в Штатах такие древние предки. В очереди было очень приятно, и все весело болтали друг с другом, чтобы скоротать время. Но я была голодна, и ноги у меня устали. В конце концов я решительно заявила, что в ногах у меня такое ощущение, словно я простояла здесь «since 1840», и тут мы получили наконец столик и поглотили дюжину «устриц Рокфеллера», коронного блюда этого заведения.

В Америке не так, как у нас дома, где выходишь в ресторан пообедать, а потом упрямо и прочно приклеиваешься к этому заведению, пока официанты не начинают ставить стулья на столы. В Америке все рестораны, что дают обеды, закрываются примерно около девяти часов вечера. Если ты еще недостаточно насладился ресторанами, то отправляешься в бары или ночные клубы.

Мы с Джоном этого не сделали. Мы поплыли по Миссисипи на громадном туристическом пароходе, где танцевали на огромной палубе, пока пароход медленно скользил по реке. Вдоль набережных длиной с милю мелькали темные контуры грузовых пароходов со всех уголков земли. Ночь была такая теплая! На небе было столько звезд, сверкающих звезд южного неба! Но еще ярче сияли огни города, еще ярче светило, блестело и сверкало за нашими спинами то, что называлось — Новый Орлеан.

We don’t want to mix with them people![156]

Ничего другого, кроме этого упрямого объяснения, я не смогла выжать из шофера такси, которого интервьюировала по поводу его отношения к неграм. Да, он сказал также, что хорош тот негр, который лежит на глубине пяти футов[157] под землей. Но тут я вылезла из такси и расплатилась с шофером.

— Бедный «этот народ», — говорю я.

Ужасно было видеть белых и цветных, живущих бок о бок в одном и том же государстве и все же так строго отграниченных друг от друга, словно между ними воздвигнута незримая стена.

— У меня такое чувство, словно во мне формируется новая Гарриет Бичер-Стоу[158], — предостерегающе сказала я Джону Хаммонду, когда мы ели ленч в одном из маленьких уютных ресторанчиков в Vieux Carre, где столы были расставлены в патио под открытым небом.

Джон помешивал ложечкой креветочный коктейль и ничего не ответил.

— У меня безумное желание поднять знамя мятежа! — продолжала я. — Отвратительно видеть, как вы обращаетесь с цветными здесь, в южных штатах.

Но тут Джон начал читать мне длинный доклад. Он сказал, что ни один человек, рожденный не в южных штатах, не может справедливо решать проблему негров. Вне всякого сомнения, существует немного благородных и образованных негров. Но большей части ни в коем случае нельзя еще дать вольную, белой расе необходимо сохранить свое господство.

— С помощью линчеваний и прочего насилия, — ввернула я.

Джон притворился, что не слышит.

— Представь себе штат, как, например, Миссисипи, — сказал он, — где негров столько же, сколько и белых, а в ближайшем будущем, возможно, негров станет еще больше. А теперь представь себе плантацию, где, возможно, пять-шесть белых живут в окружении нескольких сотен негров. Как ты думаешь, что произойдет, если негры не будут абсолютно убеждены в неприкосновенности белых?

— Чепуха! — отрезала я. — Так, стало быть, именно в этом причина того, что ты даже не подашь руки негру? Уж не думаешь ли ты, что непосредственно в результате этого рукопожатия и произойдет восстание на плантации в штате Миссисипи?

Джон боязливо огляделся. Разумеется, он боялся, что кто-нибудь за соседними столами услышит мои еретические высказывания. Затем он начал говорить о Reconstruction[159] (это делают все жители Юга раньше или позже) — периоде, последовавшем за Гражданской войной. Саму войну можно забыть. Но пока Вселенная существует, жители южных штатов будут вспоминать, что было потом. Reconstruction, стало быть, период, когда армия северных штатов осадила южные, дала неграм свободу и возможность занимать важные посты в общественной жизни. А следствием были ужасающие насилия со стороны негров.

Я заметила, что у Джона, должно быть, сказочно хорошая память, если он помнит то, что случилось во второй половине XIX века, и тогда выяснилось, что его прадедушка со стороны матери говорил, что дни Реконструкции никогда не следует забывать! А последующие поколения потом только подмяукивали.

— Нет, — утверждал Джон, — совершенно необходимо, чтобы негры по меньшей мере еще одно столетие оставались на своих местах, по крайней мере до тех пор, пока не станут более образованными.

Я возразила, что, возможно, в таком случае не мешало бы вложить чуточку больше денег в образование негров. И добавила: мол, я не верю, что так уж опасно для жизни американцев выказать неграм хоть капельку обычной человечности и дружелюбия.

Джон был уже близок к панике, боясь, что кто-нибудь из сидящих вокруг услышит, какая я nigger lover[160]. Это худшее прозвище, которое вообще может прозвучать на Юге. Но я продолжала неутомимо интервьюировать Джона: что он может сделать и не делает, если он белый и живет в южных штатах. Пожал ли он когда-нибудь руку негру? Никогда! Может ли он представить себе, что обедает вместе с негром? Никогда в жизни!

Да и вообще, нет ни одного ресторана для белых, в котором обслужили бы негра. Может ли Джон представить себе, что ходит в гости к негру?

Джон даже не пытался ответить на эти вопросы, он только стонал. Я решила освободить его от общества такой опасной анархистки, как я, и сказала, что мне надо в мире и покое подумать. И села на скамейку среди деревьев возле Джексон-сквер[161] и стала думать. Я пыталась представить себе, как это было бы, будь я не Кати из Стокгольма, а негритянской девушкой здесь, в штате Луизиана. Да, как это, собственно говоря, могло бы быть? Прежде всего мне нельзя было бы сидеть на этой скамейке, где разрешается сидеть только белым.

Быть может, у меня возникло бы желание посетить соседний музей, совсем рядом. Там висят плети и железные цепи, которыми пользовались белые, чтобы истязать и мучить моих предков. Там находится и большой стол, который в минувшие времена употреблялся на аукционах рабов. На этот стол выставлялись мои предки на обозрение желающим их купить. Я и сейчас еще могла бы увидеть следы, оставленные их ногами на деревянном столе. Я могла бы увидеть все это... если бы мне было дозволено войти в музей. Но этого мне нельзя.

Если бы я захотела сесть в трамвай, чтобы уехать отсюда, я могла бы, разумеется, это сделать. Но я не могу сесть там, где захочется. «For colored patrons» [162] — этой табличкой я должна руководствоваться. Если бы я захотела пить и нашла фонтанчик на улице, то не могла бы удовлетворить там жажду, — это могут сделать только белые, потому что их жажда благороднее моей. Если бы мне понадобилось что-нибудь купить, я могла бы зайти в магазин и сделать это, да, пожалуйста, потому что белые сделали открытие, что мои деньги ничем не отличаются от их денег. Но, понятно, меня не будут обслуживать так, как если бы я была белой. Меня не станут называть «мисс». И есть множество магазинов, которые специально оповещают, что обслуживают «дискриминированных» покупателей. Я, очевидно, могла бы посещать high school и college[163], потому что их на удивление много для меня и таких, как я, но, во всяком случае, я не могла бы никогда получить работу, где реализовала бы свои знания. Мне пришлось бы довольствоваться какой-нибудь скромной должностью уборщицы в отеле, должностью экономки или чем-то таким. Да и за свою работу я получала бы гораздо меньше денег, чем если бы была белой. А когда я мыла бы посуду, мне не разрешалось бы смешивать мой обеденный прибор с господскими. Не могла бы я здесь, в Новом Орлеане, пойти посмотреть один из знаменитых футбольных матчей. Не могла бы поплыть на пароходе на такую экскурсию, которую совершила, будучи Кати из Стокгольма. Не могла бы посидеть в одном из уютных ресторанчиков в Vieux Carre. Я не могла бы сделать этого и ничего другого, даже если бы у меня было много денег. Ничто не поможет, даже если моя кровь на три четверти состоит из той самой необыкновенной крови белого человека. Если у меня в жилах течет самая малость негритянской крови, то я есть и останусь негритянкой. Я — Джим Кроу[164] и подчиняюсь запретам для Джимов Кроу, которые придумала белая раса, чтобы моя знала свое место, — потому что «покажи негру палец, он всю руку отхватит», и вспомни Reconstruction, и «ни один человек, рожденный не на Юге, не может понять...». Понять что именно?.. А то, что «niggers», «darkies»[165], «sambos»[166], «pickaninnies»[167], собственно говоря, не что иное, как скопище диких зверей, которые недавно вышли из джунглей.

Такова горькая действительность для меня, бедной негритянской девушки из Луизианы. И единственное утешение, которое я могу придумать, — то, что есть штаты гораздо хуже. Есть штат, который называется «Миссисипи», — самый худший, и я должна радоваться, что родилась не там. Ричард Райт[168] родился там, да, тот, что написал повесть «Черный юноша».

Со вздохом облегчения, что я все же Кати из Стокгольма, я поднялась со скамейки и рысью помчалась в отель — посмотреть, жива ли еще Тетушка. С человеческой точки зрения, она была жива. Она оставила небольшую записку, в которой сообщала, что уехала с миссис Хаммонд и что пусть я только посмею снова явиться так же поздно и сегодня вечером!

В эту минуту как раз явилась наша милая Рози — горничная-негритянка с миндалевидными глазами. Много дней я пыталась вступить в контакт с кем-нибудь, кто рассказал бы мне, как сами негры смотрят на свое положение. Но только попытайтесь это сделать, и вы увидите, как нелегко белой женщине вступить в беседу с негром в стране, где белые практически никогда с ними не разговаривают. Не могу представить себе, что бы произошло, если бы я без всякого, просто так подошла к кому-нибудь на улице и попросила бы побеседовать со мной. Но тут я попыталась заговорить с Рози. Она очень удивилась. Сначала она была необычайно немногословна, но в конце концов у нее развязался язык. Она сказала: она не думает, будто добрый Бог считал, что так и должно быть.

— Белые смотрят на нас как на животных. I just wonder why[169], — сказала она, печально глядя перед собой своими прекрасными глазами. — I just wonder why, — повторяла она раз за разом, как будто я совершенно не понимала, что ей и в самом деле необходимо объяснение. — А в вашей стране много цветных? — робко спросила она под конец. Слова ее звучали неописуемо смиренно, примерно так, словно она задавала вопрос, есть ли и у нас те, кого можно топтать ногами.

Потом она рассказала о своих детях. О детях просто очаровательных. Младшая, Оливия, она quite a lady[170], уверяла Рози. Тут я нахально спросила: нельзя ли мне прийти к ней домой — посмотреть на необыкновенную Оливию? Предложи я ей драгоценности, принадлежащие шведскому государству, она бы не так удивилась! Она удивилась и пришла в восторг. Ужасно, что мои слова вызвали такой восторг: белая женщина снизойдет до того, чтобы посетить ее дом!

Я не совсем отчетливо понимала, какое это потрясающее событие, прежде чем несколько часов спустя не прибыла в квартал, где живет Рози. Весь квартал был взбудоражен! Курчавые ребятишки, толпой окружившие такси, на котором я приехала, показали мне дом, где жила Рози. Слухи о моем предстоящем визите явно распространились по всему кварталу. У шофера был такой вид, словно он проглотил что-то несъедобное, и он несколько раз спросил, не хочу ли я, чтобы он подождал меня на улице. Этого я не хотела.

У Рози были маленькая комната и кухня. Там жила она с четырьмя детьми, а еще — двоюродная сестра Рози с дочерью-подростком. В комнату дневной свет проникал, лишь если открыть дверь на улицу. Нищенский суррогат человеческого жилья — вот что это было! Четверо детей смотрели на меня так, словно я была архангел Гавриил[171], сошедший на землю со своего небесного трона. На полу была лужица. Той, что была quite a lady, немного не повезло. Но такое может случиться и с ladies в самых лучших семействах. В комнате был один стул, на который я и села. Остальные сидели на кроватях, Рози болтала.

— В штате Миссисипи куда хуже, чем здесь, в Луизиане, — рассказывала она. — В Миссисипи... о, там случаются ужасные вещи. Там по ночам исчезают негры. И их никогда больше не увидят. Ясное дело, если не найдут их повешенными на деревьях. Неужели вы об этом не слышали?

И она спела для меня и для детей, которые стояли прямо, как палки, глазея на меня:

В отель я шла пешком — сколько могла. Я шла через самые нищенские негритянские кварталы, до тех пор пока не натерла ногу. Было больно, но еще больнее было у меня на душе. И я испытывала некоторым образом чувство справедливости оттого, что хотя бы натерла ногу. Я все шла и шла, бормоча мелкие, но пылкие проклятия. Мелкие пылкие проклятия своей собственной расе.

В конце концов, я остановила такси. Шофер сказал, что хорош тот негр, который лежит на глубине пяти футов под землей. Тогда я вышла из такси и, хромая, заковыляла в отель.

Там я сняла туфли и подула на потертые места. Это было единственно приятное за весь день.

Никогда не выходи замуж в Америке, — сказала Тетушка уж не знаю в который раз. — Тебя ждет только беда... Этот Джон... — И она энергично захлопнула крышку чемодана.

Тетушка думает, что стоит мне увидеть существо мужского пола, как мозг мой начинает совершенно автоматически разрабатывать план: как потащить его к алтарю так, чтобы он этого не заметил. Поэтому я промолчала. Мне не хотелось объяснять ей, что Джон очень подходящий и надежный спутник, на которого можно спокойно опереться во время ночных блужданий по злачным кварталам Нового Орлеана. И что с ним чрезвычайно приятно пить кофе и есть пышки часа в три утра у стойки French Market[173]. Но Джон не тот, с кем я пошла бы к алтарю, и, если бы я поделилась с ним какими-нибудь такими планами, он, вероятно, бежал бы от меня до тех пор, пока не упал замертво.

— Вообще-то я уже устала от этого города креолов[174], — продолжала Тетушка. — Все креолы и креолы, одни только креолы... Давай уедем отсюда.

Я задумчиво посмотрела на нее. Говорят, если слишком надолго останешься в Новом Орлеане, то раньше или позже сам «окреолишься». Думаю, к Тетушке это не относится. Если бы даже остаток своей жизни она просидела тихо, как мышка, в самом сердце Vieux Carre, то она в момент своей кончины была бы так же окреолена, как далекарлийская лошадка[175].

Все, что есть изысканного в Новом Орлеане, — креольское. Благородно, если в жилах у тебя течет креольская кровь. (И это вовсе не значит, что ты принадлежишь к смешанной расе с примесью негритянской. Это означает лишь, что ты родом из старинных французских или испанских семейств, первыми колонизировавших Новый Орлеан.) Креольская кухня ценится также высоко. Все французские рестораны в Vieux Carre усердно рекламируют Creole chicken и Creole vegetables[176] и старинный креольский рецепт приготовления рыбы. Потому что есть креольскую пищу благородно. Благородно — да, но она чересчур приправлена пряностями!

И теперь Тетушка считала, что весь город слишком уж приправлен пряностями, и тосковала по более северным краям.

— Давай поедем в Миннесоту[177], — сказала я, — ведь это, по существу, шведская колония[178]. Язык чести и героев встречает тебя в каждой пивной. И в правительстве у всех в жилах течет шведская кровь!

— А у меня неподалеку от Миннеаполиса[179] есть тетка, — сказала Тетушка.

— Whoopee! — закричала я. — Это решает дело! Бросок в Миннеаполис!

Я, конечно, считала, что рынок тетушек будет в ближайшем будущем перенасыщен, если теперь столь неожиданно возникнет еще одна! Но с другой стороны, будет более чем справедливо, если Тетушка на самой себе испытает разницу между тем, что значит иметь тетушку, и тем, чтобы быть ею.

Джон отвез нас в аэропорт.

— Ah don’t think ah’ll ever forget you! [180] — сказал он и чистосердечно посмотрел на меня своими карими глазами.

«Ну-ну, — подумала я, — возможно, до тех пор, пока наш самолет не покинет пределы Луизианы!»

После того как мы пересекли в самолете Атлантику, Тетушка была уже такой air-minded, что практически только вопросом времени было: когда же она сама возьмется за штурвал какого-нибудь самолета DC-6 и начнет демонстрировать пикирующий полет.

Мы летели над огромной долиной Миссисипи, совершая то тут, то там недолгие промежуточные посадки. Задерганные коммерсанты с портфелями под мышкой садились в самолет в одном городе и через час выходили в следующем. Я внушала себе, что они летят кто на работу, а кто с работы. Какой-то школьник учил уроки в самолете. Только бы он успел выучить про вторую Пуническую войну[181], прежде чем самолет приземлится!

Но там были и другие, искушенные опытом дальних следований путешественники, — Тетушка, миссис Мортон и я. Миссис Мортон как раз возвращалась с Кубы и летела в Канаду, хотя вообще-то жила в Калифорнии и собиралась в ближайшее время провести небольшой отпуск на Гавайских островах. Она была очень разговорчива и болтала не переставая все время пути от Талсы до Омахи[182]. Она показала мне даже письмо от своего маленького щенка. Да, от своего маленького щенка! «Милая хозяюшка, я поживаю хорошо и каждый день играю с другими мальчишками-щенками на ранчо. У меня такой хорошенький ковбойский костюмчик! Надеюсь, твое путешествие приятно. Kisses from Scotty»[183]. Я вызвала миссис Мортон на объяснение. Миссис Мортон удивилась: неужели я никогда не слышала о dude ranch?[184] Да, я знала, что dude ranch — пижонский приют, где игривые американцы, одетые в ковбойские костюмы, собираются, смотрят на лошадей и воображают себя ковбоями и ковбойшами. Прекрасно, все очень просто: Скотти находился на dude ranch для собак! Замечательное место, где собаки веселятся, пока их хозяйки и хозяева путешествуют. У Скотти собственная маленькая будка в собственном маленьком отгороженном загончике, с собственным маленьким деревцем, где он может поднимать лапку... И на нем, как уже известно, ковбойский костюмчик, и он веселится и развлекается с другими «мальчишками-щенками». А время от времени пишет письма хозяйке.

О Зевс[185], подари этому поколению американцев мальчишеский нрав, душу, полную надежд, и фантазию! Но разве американцы чуточку не перебарщивают, когда речь идет об игривости?

Если бы я внушила себе, что стоит только выйти из самолета в Миннеаполисе, как тотчас наткнусь на шведа, то ошиблась бы. Мы с Тетушкой целый день бродили по городу, держа ушки на макушке в надежде уловить на каком-нибудь перекрестке ядреную шведскую речь. Но напрасно. Было воскресенье, и мы поехали в прекрасный парк Миннегага[186], который так красиво воспевает Лонгфелло. Но должна сказать, что the falls of Minnehaha основательно пришли в упадок с того времени, как юный Гайавата переносил на сильных индейских руках свою подругу Миннегагу через бурлящие потоки[187].

Водопады эти превратились в маленький скромный водопад, который больше совершенно не смеется, а скорее, словно горькая слеза, ниспадает вниз в долину. А вокруг в парке, на вольном воздухе, сплошные пикники — так празднует воскресенье Миннеаполис.

Но по-прежнему никаких звуков шведской речи. Вдруг я увидела крупного румяного дяденьку нордической внешности, который поскользнулся на банановой кожуре, растянулся во весь рост, хлопнувшись всей своей стокилограммовой тушей о землю. Я подумала: «Теперь или никогда! Сейчас я, вероятно, услышу несколько теплых шведских слов, идущих от самого сердца и столь дорогих патриоту своей страны!»

Но нет! Он только поднялся на ноги, тихо и молча. Я абсолютно убеждена, что в этом человеке нет ни капли шведской крови!

Но одну старую знакомую в Миннеаполисе мы все же встретили. О, старушка река Миссисипи, которая здесь, так близко от истоков, была еще более необузданной и еще более безумной, чем в Новом Орлеане!

Тетка моей Тетушки жила в доме для престарелых, в нескольких километрах от Миннеаполиса. На следующий день мы поехали туда на автобусе. В самую последнюю минуту перед отходом автобуса туда вошел молодой человек в рабочем комбинезоне. Никогда в жизни я не видела никого столь белокурого, голубоглазого и пьяного.

— Черт побери, — сказал он, — дома в Швеции... там мы цельную неделю веселились!

(Он определенно думал, что такие же славные обычаи надо ввести и в Америке.)

Он говорил по-шведски с очень сильным акцентом, наверняка только под влиянием алкоголя он развлекался, разговаривая на языке своих родителей. После того как он целый час развлекал пассажиров, он, шатаясь, подошел к шоферу и огорченно спросил:

— Ты не помнишь, что я сказал — где мне выходить?

Шофер явно помнил, так как осторожно высадил его на одной из остановок, и все пассажиры с напряженным интересом следили за отпрыском матушки Свей[188], когда он, блаженно улыбаясь, двинулся в путь к незнакомой цели, готовый веселиться «цельную неделю». То был первый швед, увиденный мной в Миннесоте.

Но не последний. Нет, не последний. Я встретила там много шведов, много живых — и кое-кого мертвых.

Элин была среди мертвых. Умерла она в восьмидесятых годах XIX века, и ей тогда не исполнилось еще девятнадцати лет. О, Элин, как я оплакивала тебя! Я сидела возле твоей могилы, а вокруг цвела удивительнейшая весна, и мне было так больно, что тебе не дано было пережить девятнадцать весен.

Вообще-то я оплакивала не только тебя, я оплакивала всех шведов, что спали последним сном на этом кладбище в далекой Миннесоте. Это было старое-престарое кладбище, и почти все, кто покоился там, родились в Швеции. Гробницы с одними лишь шведскими именами, северный весенний ландшафт вокруг меня... Неужели кто-нибудь удивится, что я поняла: мне надо немного поплакать. И посетила могилу Элин, которой не исполнилось еще девятнадцати лет.

О, я просто видела все это! Торпарские[189] хижины дома в Смоланде, Элин с упакованным полосатым чемоданом — она уезжает в Америку, — на лужайке мать и отец провожают ее... Маленькие братья и сестры плачут у калитки, мать утирает глаза передником.

— До свидания, Элин, напиши домой, как только сможешь, — ты ведь взяла с собой бутерброды? — до свидания!

И вот Элин идет дальше одна по лужайке, слезы застилают ее глаза, и она едва различает дорогу, но не оборачивается. А потом — на поезде вместе со всеми другими из ее прихода, ведь так приятно ехать в Америку! Ужасное плавание на пароходе через океан... Два заплесневелых бутерброда еще остаются у нее в котомке с припасами по прибытии в Нью-Йорк. Однако Миннесота!.. Знаешь, там ведь точь-в-точь как дома в Смоланде! Нет, возможно, не совсем так!.. Нет, нет, совсем не так, как дома! О ужасная тоска по дому! И болезнь... и еще сильнее тоска по дому... Мама... я хочу обратно домой, к маме! Но мама так далеко, Швеция так далеко! Помогите, мне всего лишь девятнадцать лет, я не хочу умирать...

А дома на торн приходит письмо с наклеенной на конверт американской маркой. «Ваша дочь Элин умерла на прошлой неделе, это была грудная болезнь. Думаю, она страдала!»

Зайдя так далеко, я взяла себя за шиворот. Никогда не слышала ничего подобного. И чего только не выдумаешь, лишь бы поплакать! Признайся, Кати: ты сама тоскуешь по дому! «Ты ведь взяла с собой бутерброды», — никогда ничего глупее не слышала. И если не можешь себе представить, с чем были эти бутерброды XIX века, то у тебя чуточку больше причин поплакать. Телячий студень, например, — это, вероятно, в высшей степени трогательно!

После того как я довольно долго попрезирала себя, глаза мои высохли уже настолько, что я смогла сопровождать Тетушку в дом престарелых, навестить ее милую тетку. И подумать только, здесь все началось снова!.. В доме было полным-полно старушек и старичков, эмигрировавших в Америку тридцать, сорок, пятьдесят лет тому назад. Каждый из них говорил по-шведски, так что... короче говоря, все началось снова! Я плакала и всхлипывала, так что тетка Тетушки была просто вне себя. Она была так стара и так рада видеть нас! Она говорила о своей старой родине и о своей новой родине, так что... короче говоря, я достала свежий носовой платок. Тетка Тетушки стояла в окне и смотрела нам вслед, когда мы уходили... В самом деле, должна сказать, с двумя носовыми платками далеко не уедешь!

Но когда мы вернулись в Миннеаполис, я взбодрилась и собралась с духом, и мы с Тетушкой пошли на весенний концерт Шведского института. Жил-был некогда бедный шведский мальчишка-эмигрант, которого звали Турнблад. Он разбогател и построил себе дом в Миннеаполисе, ужасную огромную коробку, настолько ужасную, что невозможно было понять, как кто-то может там жить. И Турнблад тоже не смог. Он быстро съехал оттуда и подарил дом обществу, которое живет и действует, распространяя шведскую культуру в Америке. Этот весенний концерт состоялся именно в этом доме.

Мне не следовало идти туда. Подумать только, сидеть так далеко от Швеции и слушать, как поет мужской хор. Мужской хор, хористы, нога которых, вероятно, никогда не ступала на землю Швеции, но которые все-таки не забыли свое шведское происхождение. Разве можно слушать, как этот мужской хор поет: «Страна благословенная, прими мою песнь!» Я имею в виду — слушать без слез! Я не смогла!

Потом мы приехали в Чикаго, и вот там-то это и случилось! Я до сих пор еще по-настоящему не оправилась от шока. Кто бы мог подумать, что... Нет, пока я еще ничего не скажу! Скажу только, что, входя в вагон поезда апельсинового цвета, который вез нас из Миннеаполиса в Чикаго, Тетушка и я вряд ли предполагали, что приготовила нам судьба.

«Утренний Гайавата» — так назывался поезд. Разве слова эти не звучат как возглас триумфа? Мы сели в «наблюдательный вагон» в самом хвосте поезда. И при виде зеленого, мягко очерченного лесистого ландшафта, среди которого мы ехали, почувствовали, что настроены по-доброму и благожелательно. Неудивительно, что столько шведских пионеров-переселенцев обосновалось в здешних местах. Наверняка хорошо было жить на этих землях!

Разбросанные среди зелени, раскинулись белые усадьбы с огромными сараями и высокими белыми зернохранилищами. Было бы интересно знать, сколько усадеб занимают здесь Андерссоны, или Петтерссоны, или какие-нибудь другие шведские ... соны[190]. Возможно, большинство владельцев ферм в Миннесоте — выходцы из Скандинавии.

Когда мы выскочили из вагона в Чикаго, кто стоял там, на перроне, с наивным взглядом голубых глаз, полных слез? Кто, как не дядюшка Элуф?! Мамин брат Элуф, эмигрировавший, когда ему было двадцать два года, и которого я никогда прежде не видела! Он жил в Америке уже сорок два года, но, несмотря на это, выглядел таким по-крестьянски славным, домашним. Встреча с ним была очень торжественной и удивительной. Но я еще не чувствовала, что крылья судьбы шумно реют в воздухе.

Значительную часть времени в поезде Тетушка употребила на то, чтобы подготовить меня к встрече с Чикаго.

Если повернешь за угол и услышишь на улице звуки, похожие на «тра-та-та», мгновенно бросайся на землю животом, — сказала она. — Потому что это строчит пулемет и, возможно, стреляет сам господин Капоне[191].

Я возразила, что Аль Капоне давно умер, а музыка machine-gun[192] в настоящее время смолкла. Но Тетушка читала, что, по статистике, в каком-то году в Чикаго было триста шестьдесят семь убийств и ни одного-единственного убийцы не схватили. Конечно, с тех пор прошло много времени, но если триста шестьдесят семь убийц не были схвачены тогда, то логично было бы предположить, что теперь они залегли наготове, чтобы со свежими силами броситься на Тетушку и на меня. Тетушка не желала подвергаться риску. Она спрятала наши деньги в самые замысловатые тайники. Не думаю, что даже такому суперхитрому гангстеру, как Аль Капоне, взбрела бы в голову идея искать деньги в кармане Тетушкнной красной нижней юбки. Так что я чувствовала себя совершенно уверенной в нашей безопасности. Но Тетушка подозрительно смотрела на всех, кого мы встречали. И не думайте, что она не узнает гангстера или рэкетира, если увидит кого-нибудь из них.

— Я видела уже четверых! — прошептала она мне, даже прежде, чем мы успели сесть в машину дядюшки Элу фа.

Федеральному бюро расследований[193] просто необходимы бы такие люди, как Тетушка, это точно. Тогда бы какие-то там триста шестьдесят семь убийств не остались нераскрытыми, уж поверьте мне!

Дядюшка Элуф жил в собственном доме в пригороде Чикаго, и там, как мне показалось, собралась вечером примерно добрая половина шведского населения Чикаго, чтобы послушать о своей родине. Там, дома, нам ни за что не понять несчастную любовь шведо-американцев к своей прежней стране. Если бы мы поняли это, мы бы чуточку больше постарались сохранить с ними контакт, время от времени показывая им, как мы ценим достижения американских шведов. Но нет, мы лишь бродим среди наших сосен и елей и не чувствуем потоков тоски по родной стране, струящихся на восток через Атлантику.

И только когда потоки американского наследства и пакеты кофе струятся этим же путем, мы, широко раскрыв глаза, вспоминаем, что в Америке есть шведы. Огромное-преогромное множество шведов! И почти у всех, по крайней мере у тех, кого я встречала, озаряется лицо, когда они думают о своих родных краях! Понятно, что тех родных краев, о которых они мечтают, по-настоящему больше нет, и потому для американских шведов лучше никогда больше не видеть эти края, кроме как в прекрасных эфемерных снах. В снах все остается точь-в-точь как было тогда — тридцать, сорок лет тому назад, когда они отправились в путь. Разве это не то, что более всего желал бы пережить швед, поселившийся в Америке: вернуться домой — противоестественно хорошо одетым, с карманами, набитыми долларами, выйти из вагона на перрон, встретиться с теми же людьми, которые видели его бедным юношей тридцать лет тому назад, пройти хорошо знакомой дорогой к маленькой серой лачуге, поглядеть на те же старые яблони, на ту же чету ласточек, вьющих гнездо под коньком крыши, на тех же отца с матерью, сидящих в кухне?

Как раз когда они обо всем этом думают, и озаряются светом их лица. Им достаточно услышать название прихода, чтобы вызвать в памяти эти картины. Но их дети уже полностью американизированы. Их лица не озаряются светом, если в их присутствии даже семнадцать раз произнесут имя родного дома, например «Кроксмола».

— Не понимаю, почему не идет Эндрю? — сказал дядюшка Элуф, когда мы все — Тетушка и я, дядюшка Элуф и его жена, да еще половина всех шведов Америки — в радости и согласии пили кофе.

Тут появился Эндрю, Эндрю с серебристо-седыми волосами и веселым лицом того же самого цвета, что и зимнее яблоко. Я по-прежнему не подозревала, что он-то и есть могучее орудие судьбы, переступившее порог на довольно кривых ногах. Эндрю держал курс прямо на Тетушку.

— Вильхельмина! — воскликнул он. — Ты узнаешь меня?

Она явно узнала его. Яркий румянец залил ее лицо.

— А ты все такая же красивая, как когда-то, — продолжал Эндрю.

Тетушка покраснела еще больше.

— Ага! — с ударением произнесла я.

И тогда Эндрю принялся рассказывать всем, кто хотел его слушать, как они с Вильхельминой в юности, на заре нынешнего века, сидели по вечерам в беседке и забавлялись тем, что сжимали руки друг друга, чтобы узнать, кто сильнее, и еще многим...

— И еще многим, — выразительно повторил Эндрю.

У Тетушки был смущенный вид, и она явно желала

больше всего на свете, чтобы я находилась в Омахе или еще где-нибудь в окрестностях и не смогла услышать ядреные шутки Эндрю.

— Расскажите побольше, — приободрила я Эндрю, и он не заставил себя просить.

— В те времена мы были бедны money[194], — продолжал он. — Зато богаты romance[195].

Последние слова он произнес, бросив на Тетушку плутовской взгляд.

— Да, Вильхельмина, так было тогда! А ты и теперь такая же веселая?!

Я взглянула на Тетушку. Возле рта у нее уже обозначилась складка.

— Веселая ли она?! — ответила я вместо нее. — Да это самая бойкая и шутливая девица, с которой можно путешествовать по странам и континентам. Однако не так-то легко удержать ее в границах дозволенного!

Когда через несколько часов мы отправились спать, Тетушка все еще выглядела затравленной. Я спела ей, чтобы она успокоилась.

— Any time is the time to fall in love[196], — пела я.

Но не похоже, что песня помогла.

Утверждают, что Чикаго — самый американский из американских городов Америки. God save America[197], я верю, что это так! Жить в Чикаго, должно быть, примерно то же самое, что общаться с ужасно подвижным ребенком, который каждую секунду находит выход своей энергии. Вначале это очень стимулирует, нравится, и думаешь, что никогда в жизни не встречал такого живчика. Но вскоре сидишь с ним совершенно вымотанный и мечтаешь, что наконец настанет время, когда ребенку будет пора ложиться спать.

Оглушающий, лихорадочный, кипучий хаос большого города, заполняющий до краев «The Loop»[198] в Чикаго, думаю — единственный в мире, такого нигде не найти. Нью-Йорк по сравнению с Чикаго кажется совершенно спокойным и мирным городом. А представить себе, что сто лет назад Чикаго был маленьким городком, едва ли насчитывающим пятьдесят тысяч жителей!

Мы с Тетушкой бродили в «The Loop», пока не почувствовали, что наши нервы превратились в сплошной запутанный клубок, и помчались по улицам, словно кто-то гнался за нами. В конце концов мы шмыгнули в ленч-ресторан, чтобы отдышаться и немного перекусить.

Обращение с людьми в Чикаго определенно более свежее, непринужденное и сердечное, чем где-либо, даже в Америке.

— Did you girls enjoy your lunch?[199] — дружелюбно спросила наша официантка, когда мы поели.

У Тетушки был несколько смущенный вид, когда ее назвали «девушкой», но она перенесла это с удивительным самообладанием. И только я хихикнула. Потом мы пошли в колоссальный универмаг Маршалла Филда[200], чрезвычайно знаменитый на всю Америку, Тетушка осторожно остановилась у прилавка и потрогала блузку. К ней тут же подошла маленькая, дико размалеванная Девица лет восемнадцати и услужливо спросила:

— Сап you help, honey?[201]

Если бы дома в «Н. К.» Тетушку назвали «дорогая», она, вполне вероятно, обратилась бы в дирекцию с жалобой. Но, уже постепенно начав привыкать к диким американским обычаям, она лишь с чуть заметным упреком взглянула на продавщицу и удалилась.

Эндрю каждый вечер являлся к дядюшке Элуфу. Мне было предельно ясно, что делал он это не ради меня. Нет, Эндрю все больше и больше хотелось говорить о той беседке. Для меня, любившей разнообразные темы, оставалось загадкой, как можно извлечь столько всего из одной-единственной маленькой несчастной беседки. Однако справедливости ради следует признать, что Эндрю немного говорил и о своей ремонтной мастерской. Это было хорошее предприятие, где трудился десяток рабочих.

Совершенно очевидно, что в настоящее время Эндрю не был беден money. И думаю, в romance у него тоже недостатка не было. Он пригласил Тетушку и меня покататься в его автомобиле. Однажды вечером он пожелал немедленно взять нас с собой на baseball-match, но на меня обрушилась небесная кара в виде каких-то необъяснимых ревматических болей в правом плече, так что Тетушке пришлось ехать одной.

— Приходи не слишком поздно, — строго сказала я ей. — И не болтай потом целую вечность с Эндрю на веранде, а возвращайся сразу же к старушке Кати. А сейчас я пойду со своим ревматизмом, лягу и буду читать хорошую книгу.

Тетушка стояла предо мной — бессильная жертва самых противоречивых чувств. С одной стороны, она охотно поколотила бы меня, с другой — она боялась угрожающего моей жизни ревматизма, которым, как она считала, я заболеваю. И наконец, ей хотелось поехать с Эндрю. Но я успокоила ее.

— Беги, маленькая шалунья! — сказала я. — Эндрю уже ждет тебя в машине и сигналит. И пусть мои старческие недуги не помешают тебе повеселиться от всего сердца.

Сердито ворча, Тетушка ушла. Мне очень хотелось услышать немного о baseball, когда она вернется домой. Нельзя же уехать из Америки, так ничего и не узнав об этой игре, необходимой американцу больше воздуха, которым он дышит. Летняя мелодия Америки — шорох удара деревянной биты о кожаный мяч. Миллионы и миллионы американских мальчишек практически рождаются с битой в руке. Они мечтают когда-нибудь сыграть в больших матчах. Вообще в этом случае все американцы ведут себя как мальчишки.

— Постарайся стать baseball champion[202], — сказал Тетушке Эндрю. — И тогда твоя карьера в Америке сделана.

Тетушка фыркнула... Требуйте от нее все, что угодно, но новым Babe Ruth[203] она становиться не собирается, — это ясно подтвердило ее фырканье.

Но все же она смогла мне рассказать, как все было.

— О! — воскликнула Тетушка. — Они бегали туда-сюда и были недругами. А некоторые подбрасывали еще вверх мяч! Все — супердурацкое!.. Я все время читала «Чикаго Трибюн»[204].

Когда она легла спать, долгое время в комнате стояла тишина. Единственное, что было слышно, — это время от времени издаваемый ею глухой вздох.

— Почему ты так тяжко вздыхаешь, Тетушка? — вежливо спросила я.

В ответ она разразилась потоком слез.

— Эндрю, — всхлипывала она, — Эндрю хочет, чтобы я вышла за него замуж.

Я медленно обретала сознание после этого землетрясения.

Что такое сказала Тетушка? А, вот что: «Эндрю хочет, чтобы я вышла за него замуж!»

Как мало знаешь о своих тетушках! Я никогда не отрицала, что в Тетушке есть известная доля терпкого шарма. Но в отношении противоположного пола я считала ее довольно безопасной. Она и безопасна! Настоящая, в чистом виде соблазнительница мужчин, заставляющая их терять голову! Вот кого я таскала с собой по всем штатам! Femme fatale[205] топтавшая ногами сердца мужчин так, что под ее башмаками на пуговках только хруст стоял!

Никто не сможет сказать над моим прахом, что я нетактична. Ведь я же не говорю: «Никогда не выходи замуж в Америке! Это принесет тебе только несчастье! Ох уж этот Эндрю...»

Между прочим, я чуть не вернула Тетушке ее собственные слова. Но нет, я сказала лишь:

— Разве это причина для таких горьких слез?

Тогда Тетушка еще глубже зарылась в подушки и заплакала так, словно сватовство Эндрю было катастрофой, сравнимой разве что с гибелью «Титаника». Я долго уговаривала ее успокоиться. В конце концов я поняла, как все было. Ну да, Эндрю был ее юношеской любовью, и она так хотела выйти за него замуж, и Америка в самом деле страна, в которой хорошо живется; ей она с первого взгляда понравилась... (Нет, только послушайте!) Но ведь и речи не может быть о том, чтобы оставить меня, бедную маленькую сиротку. Она ведь поклялась моей матери, когда та лежала на смертном одре, и, если только дать ей немного времени, она переживет эту историю с Эндрю.

— Наоборот, — сказала я.

Затем легла на свою подушку и расхохоталась про себя. Мне скоро исполнится двадцать два года, а я практически ни шагу в жизни не сделала без помощи Тетушки. Я и представить себе не могла, что значит самостоятельно распоряжаться собой. Но теперь самое время поступать именно так. Я осознала это целиком и полностью.

И расхохоталась еще сильнее. Квартира из двух комнат на улице Каптенсгатан без Тетушки... как это будет? «Будет очень хорошо», — подумала я про себя, хотя сочла эту мысль кощунственной и неблагодарной. Ева может переехать ко мне, мы служим с ней в одной конторе и всегда хорошо уживались друг с другом.

— Самое лучшее — нам завтра же уехать из Чикаго, — жалобно сказала Тетушка.

— Ни в коем случае, — возразила я. — Завтра ты встретишься с Эндрю и попросишь его заказать высокий свадебный торт.

Прошло некоторое время, пока мои доводы подействовали на нее, и потребовались большие дипломатические ухищрения, чтобы объяснить Тетушке: моя жизнь без нее вовсе не станет сплошным несчастьем. Тетушкины благодарность и счастье были безграничны, когда она наконец-то поняла, что ее вовсе не станут считать чудовищем, если она выйдет замуж за Эндрю. Она поднялась встала у окна в своей неизменной фланелевой ночной рубашке. Она смотрела на звезды и долгое время была совершенно непохожа на себя. А потом сказала:

— Дай мне клятвенное обещание, что каждый год с первого ноября ты станешь надевать шерстяные брюки.

Затем она заснула как дитя, а я продолжала бодрствовать и размышлять.

О, все эти слезы, которые пролились в Чикаго в тот день, когда я уезжала! Про великий пожар в Чикаго[206] наслышаны все, но это было великое чикагское наводнение. Прежде чем все зашло так далеко, Тетушка пятнадцать раз произносила слово «да» в ответ на предложение Эндрю и пятнадцать же раз, плача, сообщала ему, что, к сожалению, ничего из этого не выйдет, она не может бросить на произвол судьбы бедную маленькую сиротку. Так что бедной маленькой сиротке пришлось улучить момент и пуститься в дорогу в тот день, когда Тетушка случайно пребывала в убеждении: молодежи полезно стоять на собственных ногах. Но в самый момент прощания Тетушка пришла в ужас от собственного сумасшедшего поступка и так плакала и всхлипывала, что возбудила всеобщее внимание и заставила Эндрю, стоявшего рядом, почувствовать себя злодеем. Я, утешая Тетушку, погладила ее по щеке и взяла Эндрю под руку.

— Хочу, чтобы вы оба были счастливы, — сказала я. — А я всегда буду для вас родной матерью. Если у вас будут какие-нибудь огорчения, помните, что дома, на улице Кантенсгатан, у вас есть старушка Кати.

«Коммодор Вандербнлт»[207] должен был уже отправляться в путь. Я прыгнула в вагон. (Спокойствие, спокойствие! «Коммодор Вандербилт» вовсе не человек, а поезд!) Тетушка издала вопль, похожий на вой пожарной сирены, так что люди стали озираться, чтобы посмотреть, где же пожар. А «Коммодор Вандербилт» все быстрее и быстрее увозил меня от нее. А она, моя маленькая седая Тетушка, стояла там, на перроне, с патетически простертыми мне вслед руками. Но я едва различала ее, потому что глаза мои были полны слез. Ведь все равно больно, когда перерезаешь пуповину, соединяющую тебя с Тетушкой.

Я пошла в пассажирский салон-вагон с баром и села. Я чувствовала себя лошадью, все время поворачивающей голову в сторону дома. Но это была очень печальная, брошенная на произвол судьбы лошадь. Однако такое состояние длилось все же недолго, до тех пор, пока лошадь, попивающую маленькими глотками фруктовый сок, не вовлекли в беседу окружающие ее пассажиры, которые все без исключения усердно советовали мне, как провести оставшиеся у меня два дня в Нью- Йорке. Они хотели также услышать, что я думаю об Америке. Какой-то пожилой джентльмен предупредил меня, что я не должна внушать себе, будто знаю что-то об этой стране, прежде чем не проживу в ней по крайней мере несколько лет. Все здесь противоположно тому, что я думаю, и пусть я буду так любезна не забывать об этом! Я смиренно согласилась с тем, что он, пожалуй, прав, и решила, когда вернусь домой, не высказываться об Америке вообще. А если меня спросят: «Ну, как там было в Америке?» — я буду отвечать только одно: «Спасибо, хорошо, как поживаешь?»

На следующее утро я прибыла в Нью-Йорк, и Боб уже ждал меня на перроне, когда я выскочила из поезда На вокзале Грэнд Сентрал[208]. Чувство было точь-в-точь такое, будто встретилась со старым другом детства.

Я рассказала ему о Тетушкином romance и предстоящей вскоре свадьбе. Он молча застыл на месте, меж тем как глаза его все больше и больше расширялись от удивления. Под конец он сказал, что всегда был богохульником и насмешником, не верившим в чудеса. Но теперь ему явили доказательство того, что для Бога нет ничего невозможного, и в будущем он, Боб, станет совсем другим человеком.

Я сказала ему, что хочу получить большую дозу Нью-Йорка! Пусть, когда настанет осень моей жизни, мне будет что вспоминать!

— А ты уверена, что, когда настанет осень твоей жизни, ты не будешь жить в Нью-Йорке? — спросил Боб, и я сказала, что абсолютно в этом уверена.

Вид у него после этих слов стал чуточку пришибленным, но солнце светило, и небо было таким голубым, и воды реки сверкали ниже улицы Риверсайд- драйв, по которой мы как раз ехали. Лужайки парков были такими зелеными! Люди кучами лежали повсюду, прежде всего вокруг табличек, на которых написано: «Keep off!»[209], потому что американцы — народ свободолюбивый!

Ах, мои несчастные два дня, как они быстро пролетели!

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб, когда мы направились к поразительнейшим маленьким ресторанчикам в Гринич-Виллидж.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал он, когда мы ехали через страшные трущобы восточной части города.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб и повел меня вдоль Bowery[210], «улицы забытых людей», где самые опустившиеся индивидуумы мира, стоя в воротах, пьют прямо из бутылок, греются у небольших костров на тротуарах и меняются друг с другом своей непритязательной одеждой.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб, проталкиваясь локтями к столику в баре Сэмми, где дюжина толстых, густо накрашенных старушек танцевала на эстраде, это называлось «the gay nineties»[211]. Когда старушки исполнили свои веселые песни и достаточно набрыкались своими толстыми ножищами, они уселись в углу, каждая на свой деревянный стул, с таким видом, словно мечтали умереть или по крайней мере отдалиться от всякого шума и грохота. Они были старые и усталые, и ни следа gay nineties в них не было. Нью-Йорк — жестокий город для тех, кто беден и стар.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб и потянул меня вверх по лестнице, возле Бродвея, к залу, где катались на роликовых коньках. Какое фантастическое смешение людей лишь на одной только дорожке для катания! В Нью-Йорке можно выглядеть как угодно! Вот едет девушка, которую нежно поддерживает рукой кавалер, действительно элегантный и очаровательный. Однако девушка определенно весит не меньше ста килограммов. Нужно жить в Нью-Йорке, чтобы настолько незакомплексованно кататься с такой фигурой на роликовых коньках на глазах у множества зрителей! И там же катается начальник канцелярии, да, он, должно быть, начальник канцелярии, иначе он не выглядел бы таким серьезным, и корректным, и аккуратным. Он катается на коньках, словно находится при исполнении служебных обязанностей, и это выглядит неописуемо смешно! А вот едет старая бабушка, вернее, она пытается кататься на роликовых коньках. Ей наверняка скоро исполнится восемьдесят лет, и она никогда прежде не стояла на роликовых коньках, но в Америке никогда не бываешь слишком стар, чтобы попробовать испытать какое-то новшество. Двое служащих держат ее под руки, и ее неустойчивые ноги скользят то в одну, то в другую сторону, но она решительно катится вдоль дорожки. Движение полезно, а движения здесь предостаточно. Для служащих! Вот катается молоденькая негритянка, нет, она не катается, она танцует на своих роликовых коньках, да так грациозно, что глаз от нее не оторвать.

— Это и есть Нью-Йорк! — сказал Боб, когда мы бросились вниз, в пропасть, с американской горки в Кони-Айленд[212], да так, что я подумала: «Настал мой последний час!»

— Разве не чудесно? — крикнул Боб. — Ты чувствуешь радость оттого, что живешь на свете?

— Радость? — закричала я в ответ. — Не подходит! Удивление я чувствую, вот что!

— Looks like New York![213] — сказал Боб, указав небрежно большим пальцем на фантастическую панораму, открывшуюся нам внизу с высоты сто второго этажа на Эмпайр-Стейт-Билдинг.

— Я думаю, что и это Нью-Йорк! — сказала я, закрыв глаза. Музей «Метрополитен»[214] — вот что это было. И от его вида кружилась голова.

— И это тоже Нью-Йорк! — сказал Боб, когда в последний наш горький вечер расставания мы ехали на извозчике в Центральном парке.

Потом он долго молчал. Издали слышался шум города, города, который никогда не спит! Издали светились рекламы над Бродвеем!

— Кати, ты абсолютно уверена в том, что не будешь жить в Нью-Йорке, когда настанет осень твоей жизни? — спросил Боб.

— Да, Боб, я абсолютно уверена в этом! — сказала я.

На следующее утро он отвез меня в аэропорт, и я

от всего сердца поблагодарила его за все то чудесное, что мы пережили вместе.

Он воткнул две орхидеи в петлицу моего плаща и сказал, что там, на севере Европы, среди белых медведей, мне не следует быть слишком уверенной... в один прекрасный день он наверняка свалится как снег на голову в Стокгольм... и тогда, Кати!..

— Бог да благословит тебя, Боб! — сказала я. — Сохрани как можно дольше свою детскую веру.

Там, на летном поле, ждал самолет. Я обняла Боба и побежала.

— Однажды, пожалуй, приедет он и заберет свою невесту... — вполголоса напевала я, поднимаясь по трапу.

Но я совершенно точно знала: он, пожалуй, этого не сделает, и очень хорошо, что он этого не сделает.

Для меня настало время вернуться домой. Пора было снова вернуться к блокноту со стенографическими записями, к болтовне с девочками, к ленчам в «Норме» и к маленькому жалованью, которого должно хватать на так много всего! Пора снова вернуться в город, где у людей такие серьезные лица, и где все так прямолинейно и правильно, и где никто не разводит костры на тротуарах, и никакие конторские шефы не катаются на роликовых коньках! Я хотела домой в Стокгольм, в мой город, где сизые сумерки простираются над Риддархольмским фьордом, а вода в бухте острова Юргорден так мягко плещется о берег! Мой любимый город, который так тихо спит в светлые весенние ночи, что не смеешь громко говорить, чтобы не разбудить его!

Да, пора было возвращаться домой. И может быть, пора было возвращаться к Яну. В последнее время он писал такие по-настоящему милые письма. Он писал, что встретит меня в аэропорту Бромма.

Я тихо читала это стихотворение самой себе, пока самолет шел на посадку в терминале стокгольмского аэропорта Бромма. Внизу раскинулся красивейший город! И где-то внизу ждал Ян!

Я увидела его сквозь прозрачную стеклянную стену, как только вошла в таможню.

— Ян! — закричала я, проклиная разделявшую нас прозрачную стену. Он серьезно кивнул мне. О, какой он был бледный. И какой высокий! Я и забыла, что он такой высокий!

Пер. с англ. М. Яснова.

(англ.).

Пер. с англ. М. Яснова.

Пер. с англ. М. Яснова.