Я могу услышать его случайно, когда иду по улице. Итальянский язык — его ни с чем не спутаешь. Предложения, диалоги, льющиеся, как музыка, как стихи, и столь знакомые, что я, вздрогнув, просыпаюсь от забытья и погружаюсь с головой в чувственность звуков.

Но я в Австралии, в другом полушарии, где теперь редко всерьез задумываюсь об Италии — стране, что изменила мою жизнь и привела меня туда, где я сейчас. Я живу в Байрон-Бей и веду еженедельную кулинарную колонку, а также работаю новостным репортером в местной газете и время от времени даю уроки итальянской кухни.

Кому-то из знаменитостей — кажется, Вирджинии Вульф — принадлежат слова: «Всегда иди самым сложным путем». Моя жизнь в Италии складывалась именно так, но привела меня к счастью и блаженству настоящей любви, хоть и окольными путями.

Как-то вечером в пятницу во Флоренции мужчина с полотенцем через плечо снял часы и положил их на край стола, за которым сидели я и еще двадцать студентов из разных стран. Так все и началось — с ресторана в подвале. Мы все учились в институте Микеланджело, на курсе итальянского языка и культуры, и каждую пятницу вечером ужинали в традиционной тосканской траттории.

Вспоминая мелочи, изменившие мою жизнь, я всегда думаю о тех часах. С годами они стали казаться мне большим, чем были на самом деле, излучающими сияние — такую важную роль они сыграли. Их присутствие на столе ресторана Джанфранко означало, что он легко исчезал и появлялся, а то, что они лежали именно рядом с нами, моей сестрой и мной, — особое его отношение к нам двоим. К концу вечера он сел рядом, и мы заговорили на неуклюжей смеси языков за бокалом вина.

Джанфранко родом из умбрийской деревни, и его итальянский небрежен, ленив, полон разговорных оборотов, французский — скуден, но элегантен, голландский — великолепен (он десять месяцев был женат на голландке), английский — обрывочен. Но понимали мы друг друга прекрасно.

Он курит «Мальборо», носит дорогие золотые украшения и тесные джинсы, и есть в нем щегольское безразличие, которое притягивает меня настолько, что к концу вечера, когда мы каким-то образом оказываемся в баре на пьяццале Микеланджело, я уже немного влюблена. Он танцует с сестрой на зеркальном полу, а я танцую с Роберто, помощником шеф-повара, который просит меня перевести на итальянский слова песни «Чикаго», и я кое-как это делаю. Джанфранко приносит куантро со льдом, и мы сидим рядом. Наши колени соприкасаются. Я больше не замечаю ни Роберто, ни сестру.

Я в Италии несколько недель и уже успела влюбиться в страну, людей, Флоренцию, директора института. По образованию я филолог, это и привело меня сюда, но не сразу. Сначала я работала в рекламном агентстве, потом медсестрой, еще был одинокий год в Лондоне, когда я работала и жила в баре, разрыв слишком уютных и ленивых отношений с милым парнем по имени Тони, которого я разлюбила.

Тони приехал в Лондон первым и встретил меня в аэропорту, как мы и договаривались. За шесть месяцев разлуки (он катался по Европе на автобусе, я откладывала деньги) я уже изменилась, поэтому, обняв его (он был в новом дешевом кожаном пальто), я почувствовала, что обнимаю брата, а не любовника. Тони решил вернуться в Австралию, и я была этому рада; моя новая жизнь, полная приключений, лишь начиналась. Я нашла работу в пабе напротив Британского музея и переехала в маленькую комнатку наверху, где в свободные вечера одолевала «Войну и мир» и в одиночестве сидела в соседних барах за бокалом южноафриканского вина с жареными орешками.

Потом из Австралии прилетела младшая сестра, и мы вместе уехали в Италию. Институт предоставлял комнаты в общежитии рядом с собором Санта-Мария-дель-Фьоре, и мы поселились там вместе с девчонками из Скандинавии, которые тоже были на нашем курсе. Лондон забылся быстро. Я поймала себя на том, что небрежно накидываю пуловер на плечи, как итальянки, завязываю шарфы свободным узлом на своей белой англосаксонской шее… а потом появился Джанфранко.

Проходит восемь лет. Однажды мне звонит Джанфранко. Они с Игнацио купили ресторан в Кьянти, в получасе езды от Флоренции. Он открывается в марте. Они хотят, чтобы я приехала и работала на кухне вместе с Джанфранко, как в старые добрые времена. Смогу ли я?

Как я могу противиться, когда жизнь расставляет фигуры на доске так симметрично? Мне почти сорок лет, я не замужем, и у меня нет детей. Я рекламный агент уже в другом, более крупном издании; я довольна своей работой и сделала неплохую карьеру. Я веду занятия по итальянской кулинарии в колледжах по всему Сиднею, живу одна в модном и дорогом районе, у меня много друзей, а почти весь свой доход я трачу на шикарные вечеринки. Редкие романы быстро заканчиваются. Записи в дневниках стали однообразными, повторяющимися, окутаны туманом беспокойства по поводу бесцельности и непоследовательности моей жизни. И вот я решаю уехать в Италию на полгода — на все европейское лето. Увольняюсь с работы, раскладываю свою жизнь по картонным коробкам и прочным мешкам для мусора и оставляю лишь огромный чемодан, который сопровождает меня в международный аэропорт. Мне предстоит жить в комнате над рестораном в большом старинном здании на вершине холма; там будем жить мы все. Джанфранко с новой молодой женой Чинцией (с Мари-Клер он развелся, оставив ее с двумя детьми), Игнацио, Вера — помощница по кухне, женщина средних лет, и я. По телефону Джанфранко показался мне полным энтузиазма, положительных эмоций, но не особенно вдавался в детали, и я понимаю, что совершаю прыжок в неизвестность, однако знаю, что рядом с ним буду в безопасности.

На вокзале меня встречает Пиньо, мясник, и везет на перекресток на выезде из Флоренции, где ждет Джанфранко, прислонившись к своему новому джипу и скрестив руки на груди. Мы неуклюже обнимаемся; от восторга голова кругом. Всю дорогу по пригородам, знакомым и незнакомым, мы разговариваем и наконец подъезжаем к «Ла Кантинетте». Я слишком взбудоражена и знаю, что не смогу уснуть даже после полутора дней в пути; вместо этого осматриваюсь на ресторанной кухне и готовлю чизкейк. Игнацио плохо выбрит, глаза его покраснели, но он по-прежнему тот же прекрасный Игнацио, за годы превратившийся в невысокого мужчину с намечающимся брюшком.

У Чинции, второй жены Джанфранко, яркая, экзотическая внешность, приятные, изящные манеры; Джанфранко растолстел и стал более домашним, смирным. За ужином я разглядываю свою новую семью и особенно присматриваюсь к Вере, стеснительной женщине средних лет, с которой мне на первых порах предстоит делить комнату. Я удивлена, но Джанфранко уверяет, что это временно и через неделю он снесет стену и соорудит новые шкафы и ширмы, чтобы у каждой из нас была своя комната. А пока мы ютимся, как поросята в хлеву, в холодных больших комнатах, где вся скудная мебель или сломана, или невообразимо страшна. Пол выложен плиткой, с деревянных балок под потолком свисают голые лампочки и кружевная паутина, двери как следует не закрываются, и невозможно остаться наедине с собой. Ресторан открыт уже несколько недель, но клиентов немного. Слухи о том, что Джанфранко теперь работает за пределами Флоренции, еще не распространились, да и время неудачное — конец затянувшейся зимы.

На третий день начинается снегопад, к которому я совершенно не готова. Сидя на узкой кровати напротив Веры, выглядываю в окно, за которым пролетают снежинки, и слышу завывания ветра, глухого, как мое одиночество. Вскоре у меня появятся привычка спать в перерыве между дневной и вечерней сменой — засыпаю я мгновенно — и роскошь в виде отдельной комнаты, но пока я провожу беспокойные дни, лежа в кровати и притворяясь спящей, чтобы избежать разговоров с невыносимой болтушкой Верой.

Вера сидит на кровати — ближе к окну — и весь день смотрит на улицу напротив и кипарисы. Ее муж лежит в больнице с раком легких, а у двух замужних дочерей свои семьи. Она приехала сюда работать и жить с незнакомыми людьми, но не подозревает о том, что ее главной задачей является мытье посуды, а не готовка, как она думала; кухней будет заведовать блондинка-иностранка, столь красноречиво повернувшаяся к ней спиной.

Джанфранко смастерил деревянные доски разных размеров, на которых мы будем подавать фирменное блюдо — тальяту. Результат превосходит все ожидания. Кусок говядины, размер которого зависит от количества клиентов, быстро обжаривается на гриле и переносится на доску, где его украшают диагональными надрезами и посыпают салатом рокет и пармезановой стружкой, овальными ломтиками цукини на гриле с чесночным маслом, черными трюфелями из Норчии или — в сезон — целыми жареными белыми грибами. Капля заправки, и блюдо подают к столу! Мясо — нежнейшая говядина из Кьянины насыщенно-алого цвета, которая тает во рту.

Я в восторге от меню «Ла Кантинетты», сочетающего традиционные и модные блюда. Тем летом на пике популярности грильята миста ди вердура — жаренный на гриле сладкий перец, красный лук, цукини, баклажан, салат радиккьо и томаты, приправленные мелко нарубленной петрушкой с чесноком. Сочетание цветов под блестящим золотистым маслом просто неподражаемо. Еще мы подаем жаренного в кляре цыпленка с овощами в свертке из плотной бумаги: золотистые кусочки влажной куриной мякоти с фенхелем, цветной капустой, брокколи и двумя видами артишоков на тарелке с жареным картофелем.

Я снова минестрайя (повар, заведующий блюдами с пастой), и меня учат новым и сложным соусам: утиный к свежим тальятелле, с кусочками дикого кабана к картофельным ньокки (клецкам), с ягнятиной — к ригатони, из бычьих хвостов — к феттуччине. Джанфранко учит меня опаливать утку над газом и ловко разделывать ее резаком. А кабанину мы даже в сезон заказываем в вакуумной упаковке из Венгрии, потому что местная сплошь заражена паразитами.

Джанфранко считает приготовление десертов и тортов ниже своего достоинства и потому до моего приезда потчевал гостей шоколадным муссом из готового порошка и экспериментировал с клубничным тирамису. Приехав, я быстро беру ситуацию в свои руки, как он и надеялся, и начинаю печь всерьез. Однако через несколько дней после прибытия мне предстоит выучить один из главных кулинарных уроков: приготовление картофельных ньокки.

У каждого повара есть свой вариант ньокки. Мы с Верой стоим у двух мраморных разделочных досок. Картошку только что слили, дымящаяся кастрюля стоит ровно посередине стола. Зрительный зал — соседи, друзья, поставщики и официанты; все разговаривают разом. Чистить ли картошку до варки или после, добавлять ли яйца, или только желтки, или три яйца на каждые два килограмма картофеля, обязательно ли выдавливать рисунок вилкой — все горячо обсуждают разные способы приготовления.

Однако хозяин здесь Джанфранко, значит, будет так, как он скажет. Он встает между нами и быстро чистит обжигающий вареный картофель маленьким ножом, объясняя, что, проверяя его на готовность, необходимо как можно осторожнее протыкать клубни ножом, чтобы внутрь не попало слишком много воды. Все должно происходить очень быстро. Картофель очищен; теперь, перед второй стадией — приготовлением пюре, — рабочая поверхность должна быть приведена в безупречный порядок. Картофель закладывается в кухонный прибор, похожий на гигантский пресс для чеснока, и прогоняется через маленькие дырочки, превращаясь в гору снежно-белого пюре. Сверху насыпается мука, и Джанфранко вмешивает ее руками, потихоньку, добавляя еще по мере надобности. Никаких яиц — ни в коем случае! — сообщает он зрителям. Яйца придают жесткость и делают пюре резиновым. Джанфранко делает гладкую подушечку из теста и приказывает всем потрогать ее: она упругая и шелковистая. Из теста раскатывают колбаски; молниеносными движениями ножа он нарезает их на идеальные маленькие клецки в полдюйма длиной, бросает в кастрюлю с кипящей подсоленной водой и варит до тех пор, пока они не всплывут. Вся процедура выглядит сложной, но осуществимой, и в тот момент трудно представить, сколько месяцев ежедневного изготовления ньокки понадобится, чтобы сделать их правильно, чтобы кончики пальцев перестали обжигаться о картофель.

К счастью, в первые шесть недель в ресторане немного клиентов. До начала лета, пока нас еще не «обнаружили», нам всем нужно время, чтобы обжиться в новой роли и превратить помещение старого амбара в ресторан, в который не лень ехать даже издалека. Хотя, в общем-то, мы находимся не на отшибе: у подножия холма раскинулась небольшая деревушка, там есть бар, куда я повадилась заглядывать на кофе в конце своих прогулок. Всего в десяти минутах езды на машине — шумный город Грев, и куда ни посмотри — повсюду виноградники, оливковые рощи, ежевичные заросли, леса, замки, монастыри и старинные каменные стены. В первые два мрачных месяца, потраченных на привыкание, красоту окружающих пейзажей удается увидеть лишь урывками, кусками: тени, отбрасываемые тополями на сельской тропинке, пересекающей дорогу, плотные шеренги длинных стройных сосен на поле для гольфа в Уголино, которые я вижу из окна автобуса. Но пока меня занимает лишь привыкание к новым ритуалам и сосуществование с другими людьми. Через неделю Джанфранко устроил для Веры отдельную спальню рядом с аркой, ведущей из моей комнаты в большое помещение для хранения вещей. Скудность ее пожитков печалит меня — горстка косметики, роман в бумажной обложке и футляр для очков на шатающемся стуле у кровати. Но теперь у нас хотя бы есть по отдельной комнате, и мы начинаем обедать и ужинать вместе в тишине.

У Игнацио есть подруга, первокурсница с лошадиными зубами и огромным бюстом. Она вечно стоит, прислонившись к стене на кухне, и боится заговорить. Между мной и Игнацио не всегда все гладко. Между нами, кажется, целая бездна, которую мы осторожно пытаемся обходить, хотя мне часто удается перемахнуть через нее шуткой или замечанием, на которое, я знаю, он отреагирует — и тогда наши взгляды ненадолго встречаются, и в них теплится доброта.

До мая все наши клиенты помещаются в нескольких небольших залах внутри ресторана. Крепкая мебель, накрахмаленные салфетки с цветочным рисунком поверх белых скатертей, коллекция винтажных кьянти, выстроившаяся вдоль стен: мы с Джанфранко и Игнацио продумали все до мелочей. В одном из залов сидим мы с Верой и едим чесночные колбаски на гриле с салатом и мягким пористым хлебом, который мне так ни разу и не удалось найти в Австралии; мы осторожно приоткрываем друг другу некоторые подробности наших жизней. Как большинство итальянок, Вера почти не пьет, хотя нередко и, видимо, под моим тлетворным влиянием, а может, проникшись нашей крепнущей дружбой, забывает разбавлять вино водой и выпивает содержимое бокала со смешливой беспечностью, запрокинув голову. Она очень скромна и говорит о муже, которого навещает в больнице в свой единственный выходной, с уважением, но отстраненно; в разговорах все чаще проскальзывают упоминания о хозяине ее квартиры, которого она называет просто «синьор», в неопределенных выражениях описывая его многочисленные добрые поступки.

За рестораном мы достраиваем еще две обеденные зоны: одна наверху, под крышей на опорах, украшенных терракотовыми вазами с цветами; сидя за столиками, можно любоваться мягкими контурами раскинувшихся холмов, виноградниками и деревушками, которые издалека кажутся просто россыпью цветных пятнышек. Тропинка ведет мимо старинного каменного пресса для оливок во дворик под крышей, уставленный столами и стульями; здесь висят абажуры, а с одного конца строится бар; Игнацио реализует свой строительный талант под гремящие бразильские ритмы. За трехуровневым фонтаном со скульптурой безголовой девушки из зеленого камня раскинулся огород Джанфранко в окружении инжирных деревьев. Стоит весна, медленная оттепель, и мало что указывает на грядущее фруктовое изобилие.

Мой день рождения совпадает с велогонкой, которая заканчивается в Кьоккьо — деревушке у подножия холма. Мы ждем наплыва клиентов и готовим заранее и много, но все равно оказываемся не готовы к бесконечным компаниям, сменяющим одна другую до позднего вечера. Так я забываю, что мне только что исполнилось сорок — круглая дата. В одиннадцать вечера мы наконец переводим дыхание; Джанфранко открывает бутылку спуманте, и мы с облегчением падаем на стулья. Мне приготовили подарки: длинную, тонкую деревянную скалку с выгравированными подписями Джанфранко, Чинции и Игнацио и разделочный нож.

Тот день знаменует перемены, которых мы все ждали. На улице май, я часто гуляю, по утрам все светлее и теплее; у нас появляются завсегдатаи. Синьоре Ардженто, промышленник, несколько раз в неделю звонит по телефону и предупреждает, что через полчаса приедет с тремя клиентами. Он похож на птицу, у него огромные усы и дорогие костюмы, и его неизменно сопровождают роскошные азиатки. Они пьют минеральную воду литрами и едят легкую пищу, как правило салаты или пик моды того сезона — карпаччо. По телефону Ардженто часто заказывает уно спагеттино в простом томатном соусе с перцем чили, и я сразу же ставлю на плиту кастрюлю с водой, чтобы к его приезду все было готово. Карпаччо из говядины — это сырое мясо, нарезанное тонкими, как бумага, ломтиками, однако Ардженто просит Джанфранко слегка обжарить говядину на гриле перед подачей на стол с половинкой лимона. Азиатки едят карпаччо из цукини, помидора, грибов — любых овощей, которые сегодня взбрело в голову приготовить Джанфранко под замысловатой заправкой. Но особенно им нравится ассорти из овощей на гриле, которое они, в отличие от итальянцев, едят без хлеба. Ловлю себя на том, что разглядываю их через окно и поражаюсь их изяществу, воздержанию от вина и аскетичному вегетарианству — должно быть, вот в чем секрет их успеха.

Иногда из Австралии звонят друзья. Один как-то спрашивает: ты счастлива? Эти ребята о тебе заботятся? Что я могу ответить? Конечно, да; как ни странно, я счастлива, и Джанфранко с Игнацио заботятся обо мне. Счастье возникает короткими проблесками, обычно ранним утром, во время прогулки, когда великолепие того, что меня окружает, кажется даром свыше, и я прошу Бога простить мои слабости и излишества. Каждое утро я гуляю час, тихо выскальзываю из дома и перехожу дорогу, а затем спускаюсь с холма. Виа Кьянтиджана — так называется главное шоссе, соединяющее два крупных города — Флоренцию и Сиену, но это «шоссе» — всего лишь узкая извилистая тропка, вьющаяся среди виноградников и полей; мне часто приходится спрыгивать в заросли, когда две машины проезжают навстречу друг другу. (Иногда я гуляю и по другому маршруту — это тихий, уединенный лес, утыканный знаками с предупреждением: «Осторожно, гадюки!») Все лето машины беспрестанно снуют по виа Кьянтиджана, но весной дорога пустует и нередко окутана туманом. Я пробегаю мимо голых виноградных лоз и оливковых деревьев, мимо красивой церквушки Святого Томазо, чьи стены почти полностью скрыты за вьющимися растениями; во дворе церкви стоят скульптуры и терракотовые урны, гуляют павлины. Я здороваюсь с фермерами, работающими на полях, и женщинами в платках, которые развешивают одежду на веревках, и наконец разворачиваюсь и возвращаюсь по маленькому мостику, а в конце прогулки захожу в бар в Кьоккьо выпить капучино. Когда я прихожу домой, все еще спят, я же начинаю готовить. В тихой кухне включаю свет, газ и духовку и наливаю воды в большую кастрюлю для пасты. Вскоре появляется Игнацио, нервный, с налитыми кровью глазами с похмелья. Джанфранко редко выходит раньше десяти утра, но тогда врывается на кухню как вихрь, делает себе чашку эспрессо и скрывается в уличном туалете с розовой «Газетта делла Спорт». Вера в блузке с цветочками и растянутых брюках молча разгружает посудомоечную машину; дым от первой за день сигареты въедается в ее химические кудри.

К концу весны уличные обеденные зоны достроены, и ресторан становится популярным. Однажды вечером в четверг к нам заезжает группа специалистов из Флоренции, это друзья знакомых родителей Чинции — четыре пары, элегантные и сверкающие, как машины, на которых они приехали. По вечерам еще слишком прохладно, чтобы сидеть на улице, и мы приглашаем их в один из маленьких залов внутри.

Когда нужно произвести хорошее впечатление, Джанфранко становится вспыльчивым и педантичным, громыхает посудой и рявкает на всех. Он уже приказал мне сделать сотню крошечных печений — завитков из слоеного теста с анчоусами, которые мы подаем к аперитивам, — и обвалянных в какао шоколадных трюфелей к кофе. Сам он склонился над блюдами с антипасти, лоб сосредоточенно нахмурен, пальцы мягко снуют туда-сюда, раскладывая закуски. Флорентийки крашены в блондинок, у них холодные прекрасные лица; они бесконечно курят и почти ничего не едят. Время от времени из частного зала раздается гортанный смех. Этих людей и их многочисленных глянцево-золотистых друзей нам еще не раз предстоит увидеть этим летом. Каждый раз, когда они приезжают, на кухне начинается та же лихорадка; все работают молча и воспринимают это как должное. Летом загорелые руки, ноги и груди этих шикарных женщин оттеняют льняные наряды белого и кремового цвета — они ездят в отпуск на Сардинию, остров Гильо или на экзотические Мальдивы или Бали.

Шесть недель — время, за которое внутри группы из шести человек появляется особая динамика, особый ритм. Шесть недель — это еще и срок, в течение которого одни и те же действия повторяются так часто, что входят в привычку и становятся основой для близкого знакомства. Так и с нашей маленькой группой, центром которой является конечно же Джанфранко. С Верой мы раскладываем вареные яйца и каперсы на кусочках хлеба к одиннадцатичасовому завтраку. С Чинцией ведем долгие дискуссии о литературе, особенно английской, — Чинция очень образованна. Игнацио то нервничает в моем присутствии, то флиртует со мной. А с Джанфранко мы больше не чувствуем себя неловко в присутствии друг друга; молча работаем на кухне перед открытием или стоим рядом у плиты. Иногда — а чем больше становится клиентов, тем чаще это случается — мы движемся синхронно, грациозно и плавно, как танцоры балета, огибая друг друга и ни разу не сталкиваясь. И все же с возрастом он не избавился от своих капризов, скачков настроения; правда, теперь они направлены не на меня, а на многострадальную бедняжку Чинцию. «Mi prende un nervosa, — рявкает он на нее. — E poi m’incazz» («Ты раздражаешь меня, и потому я злюсь»).

Я украдкой наблюдаю, как он учит ее держать винный бокал тонкими пальцами, разгружать посудомоечную машину, носить горячие тарелки на предплечье. Я вижу себя много лет назад — это жалкое стремление угодить ему, сделать в точности, как он хочет, что в принципе невозможно. Он орет и срывается на нее, подвергает своим знаменитым бойкотам, оставаясь добродушным и приветливым с остальными. Позднее, проникшись доверием друг к другу, мы с Чинцией сплачиваемся на почве пережитых страданий.

В нашем отвратительном общем туалете — отвратительном, потому что его почти никогда не моют, — гора комиксов рядом с унитазом, пепельница на подставке и ванна, которую нужно принимать очень осторожно, иначе обедающие на крыше смогут любоваться тобой в окно. Стиральная машина принадлежит Джанфранко и Чинции, поэтому раз в неделю, когда мы закрываемся после обеда, я сажусь на голубой автобус до Грева с мешком грязного белья. В первые месяцы я сижу в кафе на центральной площади, греясь в лучах солнца, разглядывая статую Америго Веспуччи и колоннаду, и пишу открытки за бокалом пива. Затем забираю из прачечной-автомата чистое белье, каждый раз радуясь тому, как пакет со скомканными грязными простынями, полотенцами и одеждой превращается в аккуратный сверток, похожий на стильно упакованный подарок.

Спустившись по ничем непримечательной лестнице на главной площади и нырнув в дверцу в стене, оказываешься в самой потрясающей булочной. Здесь всегда очереди за хлебом, булочками и пирогами, но я иногда захожу сюда, просто чтобы насладиться ароматами и картинами. Иногда я привожу из Грева кусочек свежего пекорино, завернутый в вощеную бумагу так же красиво, как и мое белье, и мы съедаем его за ужином. На входе в «Фалорни», мясную лавку, которую считают лучшей в Тоскане, зверски осклабился фаршированный кабан. Немецкие туристы толпятся вокруг стоек с открытками. Прижимая к груди свой сверток с бельем, я с безразличием местной жительницы прохожу мимо, к автобусной остановке.

До тех пор пока Джанфранко не решает устраивать обеды для персонала до, а не после работы, мы едим вместе. Стол накрывают в обеденном зале, который редко используется, а когда теплеет — снаружи. Мы приходим по очереди, в зависимости от того, остались ли еще клиенты. Джанфранко сидит во главе стола; на его месте всегда стоит огромный пивной бокал, из которого он пьет вино пополам с минералкой. Мы едим разные блюда, хотя Чинция всегда пробует то, что сегодня приготовил Джанфранко. Я же возвращаюсь к старой привычке ужинать каждый вечер одним и тем же — обычно это большая порция салата с моим любимым хлебом. Так не надо думать.

Иногда, когда на Джанфранко находит благодушное настроение, он вызывается приготовить что-нибудь на всех, и я ем его деликатесы. Они всегда безупречны: это его собственная версия карпаччо из говядины, тесто для пиццы, растянутое на противне и присыпанное розмарином, чесноком и крупной солью, а затем быстро испеченное, или паста с соусом из баклажанов. Иногда он готовит стейк тартар, ради которого усердно склоняется над разделочной доской с большим ножом и рубит кусок постного мяса в мелкий фарш. Настроение за столом всегда зависит от него. Когда он в духе, все мы подпадаем под его обаяние и слушаем его рассказы, шутки, истории о клиентах. Но его раздражительность всех заражает напряжением, разговаривать не хочется. Хочется лишь есть быстрее и без удовольствия. Главная причина, почему он решает перенести время наших обедов — мне эта идея с самого начала не нравится, ведь полноценный обед и два бокала вина затормаживают меня и притупляют восприятие, а я люблю работать с легкостью, вниманием, даже слабым чувством голода, — состоит в том, что наши вечерние посиделки часто затягиваются до утра и, как правило, мы напиваемся. На столе среди салфеток и хлебных крошек каким-то образом возникает граппа, и все начинают курить одну сигарету за другой.

Однажды вечером после работы я встречаю на лестничной площадке Веру; она перебросила жакет через руку, а в другой держит сумочку. Вера спокойно сообщает, что позвонили из больницы: ее муж умер. За ней приедет дочь. Позднее Джанфранко рассказывает, как она плакала, услышав новости по телефону, а сейчас ничем не показывает свои чувства, милая и практичная, как обычно. Мы понимаем, что через несколько дней она вернется.

Однако через десять дней к посудомоечной машине ставят недовольную Чинцию, а дочь Веры звонит и сообщает, что та на работу больше не выйдет. Через шесть недель Вера с дочерью приезжают за вещами, и больше мы ее не видим.

На улице июнь, прекрасное лето в разгаре, и клиентов становится больше некуда. У нас уже было два огромных воскресных банкета — свадьба и причастие — и еще несколько запланировано; в эти дни мы работаем до поздней ночи, и каждому удается присесть не больше чем на полчаса вечерком, после чего снова с головой в работу.

Джанфранко нанимает нескольких угрюмых рабочих из Марокко, но все они оказываются никудышными посудомойщиками; он огрызается на Чинцию, ссорится с Игнацио и с сарказмом отвечает мне. Однажды я смотрю на Чинцию внимательно — и замечаю, как она похудела; на лице застыло выражение постоянного беспокойства. Она загружает и разгружает посудомоечную машину мечтательными, грациозными движениями, а нужно делать это быстро. Мы уже устали от тяжелых знойных дней, а ведь лето только началось. Зато я довольна своими яблочными пирогами с решеткой из теста и фруктовыми тортами. Украшаю их завитками заварного крема и щедро посыпаю глазированными ягодами.

Джанфранко возвращается с флорентийского рынка Сант-Амброджо с деревянными ящиками, полными корзин с ягодами, о существовании которых я даже не подозревала. В разгар лета я пеку пироги с ежевикой, собранной с кустов вдоль виа Кьянтиджана.

В июне начинается чемпионат мира по футболу; Джанфранко переносит наш телевизор на улицу и прилаживает над баром. В течение месяца по пятницам и субботам проходят матчи между командами разных стран, и Джанфранко ясно дает понять, что с десяти вечера — момента начала матча — на кухне его не будет. Если кто-то из клиентов захочет заказать горячее, пусть ждет перерыва. В запачканном фартуке и деревянных башмаках, он сидит рядом с Игнацио; они курят и увлеченно смотрят на экран, а время от времени сгустившийся от напряжения воздух разрывают крики восторга или негодования. Посетители-мужчины окружают их кольцом.

Несмотря на гармонию между нами и то, что теперь я все чаще вижу Джанфранко смирным, а не разъяренным, как в самом начале, и невзирая на мое решение спустя столько лет не реагировать на его истерики, он остается для меня постоянным источником напряжения — и загадкой. То он ведет себя так отвратительно, что я не испытываю к нему ничего, кроме презрения, то вдруг приносит в медвежьих ладонях на кухню воробушка, нежно вытирая кровь, бьющую из ранки на голове. Он зовет меня посмотреть и пытается влить немного воды с ладони в дрожащий клювик. Слезы катятся у меня из глаз, и причина их — не столько сочувствие к несчастной птице, сколько жалость к этому человеку и его безумным перепадам настроения. Они случаются часто, но он всегда умудряется снова заслужить нашу любовь и прощение.

Во вторник у нас выходной. В этот день я всегда сажусь на утренний автобус во Флоренцию и провожу целый день там. Джанфранко с Чинцией часто ездят в родную деревню Джанфранко, а Игнацио любит проспать до полудня, а потом пойти встречаться с друзьями. Иногда он уезжает в маленькие городки в горах, например Монтальчино или Пьенцу, и возвращается с кругляшами пекорино — свежего и зрелого.

Однажды утром в среду Джанфранко врывается на кухню, прижимая к груди бумажный пакет, который торжественно вручает мне и требует открыть. Уже издалека я узнаю этот запах, но, несмотря на это, не готова к открывшемуся мне зрелищу: умбрийские трюфели, невероятно много, они похожи на маленькие угольки. Джанфранко улыбается так широко, что кажется, щеки лопнут.

Мы оформляем специальную тележку и ставим ее наверху среди столиков. На ней разложены сыр пекорино, трюфели, жирная свежая паста каппеллаччи, похожая на маленькие подушечки и нафаршированная сыром рикотта с белыми грибами, батоны салями, финоккьоны[11] и панчетты. Еще там две запеченные рикотты, купленные Джанфранко в Греве: одна с кусочками салата рокет, вторая с клубникой; целый окорок прошутто, бутылка бальзамического уксуса и несколько бутылей кьянти в соломенных корзинах. Трюфели Джанфранко раскладывает на блюде, выложенном темно-зелеными виноградными листьями, а на нижней полке, рядом со стопкой чистых белых тарелок, ставит один из моих фруктовых тортов, стеклянную форму со слоеным сливочным тирамису и великолепный торта делла нонна.

В помещении никто уже не ест, и по вечерам развеселый шум вечеринок долетает и до кухни. Гости задерживаются все дольше. Теперь мы редко ужинаем вместе; обычно я заканчиваю работать гораздо раньше остальных и сажусь с большой миской салата, корзинкой с хлебом и вином за свободный столик, наслаждаясь возможностью наконец-то присесть. Я наблюдаю за гостями, ем и пью теплым, приятным вечером.

Бывают дни, когда мне не хочется ехать во Флоренцию, и тогда я сажусь на автобус куда-нибудь еще, неважно куда: выбираю наугад какую-нибудь деревушку в Кьянти.

Один из первых уроков, усвоенных мной после знакомства с Джанфранко, был связан с винными регионами Галло Неро и Кьянти Классико. Это было в самом начале, в ресторане, где мы познакомились, где я печатала винные карты, очарованная сладкозвучием названий. В том первом ресторане подавалось огромное количество сортов кьянти, а его погреба — три просторные комнаты с низкими потолками в глубине обеденного зала — были забиты бесконечными рядами бутылок, разложенных горизонтально на деревянных решетках с указанием вида, года и региона производства. Мечта коллекционера. Тогда я узнала, что регион Кьянти Классико занимает около семи тысяч гектаров земель между Флоренцией и Сиеной. Черный петух (галло неро), украшающий многочисленные этикетки вин из региона Кьянти Классико, — это эмблема консорциума производителей, цель которого — продвигать свои вина, улучшать их качество и бороться с подделками. Содержание винограда санджовезе в этих винах должно быть не менее восьмидесяти процентов.

И вот теперь, рассекая по ухабистым дорогам, вьющимся по долинам и холмам, прильнув к окну автобуса и разглядывая знакомые названия, я ощутила себя героиней книги, которую читала сотни раз. Так же я себя чувствовала, путешествуя по городишкам, деревням и виноградникам, названным, как кьянти из моего списка, и живописным, как на открытках: Импрунета, Радда, Кастеллина, Керчабелла, Бадиа а Пассиньяно. Я ехала до тех пор, пока не возникало желание сойти. В Панцано всего одна главная улица, и она проходит через средневековый город, который когда-то был всего лишь замком среди виноградников. Меня всегда поражало, что, несмотря на то что Тоскана считается модным местом, здесь множество деревушек, где вы окажетесь единственным туристом, разглядывающим витрины, заказывающим эспрессо в местном баре, снимающим фасады церквей.

Однажды Игнацио преподносит мне сюрприз и приглашает составить компанию в путешествии в Монтальчино, городок, знаменитый своим вином сорта брунелло. Машина петляет между виноградниками, и наконец мы оказываемся на вершине холма. Долины, раскинувшиеся перед нами, купаются в золотистом свете. Мы садимся за маленький столик и пьем вино цвета прозрачных вишен, разговариваем на безобидные общие темы, а потом взбираемся наверх по крутым улицам-лестницам, где нас ждут еще более потрясающие виды, другой бар и очередная дегустация брунелло из огромных бокалов.

В другой день я еду в Иль-Ферроне на терракотовую фабрику, о которой много слышала; в мой следующий выходной приезжает Пьеро, мой бывший начальник из «Всякой всячины», и ведет меня в ресторан. Я обхватываю его руками за талию, и мы едем на мотоцикле в Монтефьоралле, город-крепость за средневековыми стенами такой необыкновенной красоты, что я на минутку даже представляю, что когда-нибудь поселюсь здесь. Мощеные улицы, низкие дверные проемы и крошечные окна явно из другого века, лишь рекламные постеры на стенах напоминают о настоящем. Пробежав глазами скромное меню, заказываем хрустящую феттунту (кусочки хлеба, натертые чесноком, сбрызнутые оливковым маслом и поджаренные на гриле), спагетти с острым соусом из дикого кабана и сочную курицу на гриле с цукини. Но даже в застрявших во времени крошечных деревушках всегда найдется по меньшей мере один роскошный бутик, торгующий шикарными нарядами, аккуратно разложенными на полках: стильными льняными брюками, тончайшими шерстяными свитерами и невесомыми шелковыми блузками, которые мне страшно трогать неуклюжими толстыми пальцами.

В том, что Игнацио на своей новенькой, блестящей, серебристой машине врезался в стену, все винят Донателлу. Позднее мне предстоит услышать эту историю — Альваро не дурак посплетничать. На огромной скорости, легкомысленно забыв о ремнях безопасности и принятом чуть раньше алкоголе, Игнацио разбил в пыль не только машину, но и почти все кости в правой руке, от плеча до запястья.

Через восемнадцать месяцев после нашего последнего разговора Джанфранко уверяет меня, что автомобиль починке не подлежит. Grazie a Dio[14], того же нельзя сказать об Игнацио. Однако теперь у него осталась лишь одна рабочая рука; ему требуется долгий курс физиотерапии, и в «Ла Кантинетте» от него мало толку. Именно поэтому меня просят прийти ему на замену. Именно поэтому я снова сажусь на поезд Рим — Флоренция, хотя в голове шумит от сбоя биологических часов после бесконечного перелета.

Инцидент с ножами в аэропорту Фьюмичино косвенно привел к тому, что мне пришлось лишиться куртки на меху, в которой я приехала и которую с облегчением скинула на жаре (в Европе конец лета). Мой любимый поварской нож и разделочный нож по закону необходимо было отправить отдельно от всего багажа, запечатать в целлофановый пакет и сопроводить несколькими серьезными документами, которые я прилежно заполнила в аэропорту Сиднея. В аэропорту Фьюмичино есть особая зона, где можно забрать сомнительные предметы вроде ножей, и туда я наведывалась несколько раз и разговаривала с различными чиновниками, однако ножи так и не материализовались. Но я вернулась в свою любимую Италию, и потеря ножей меня хоть и огорчила, но не удивила. (Через несколько месяцев прошу Джанфранко помочь мне составить письмо, в котором подробно описываю произошедшее; письмо так и остается без ответа, и это меня тоже не удивляет.) Но мне очень жалко куртку, которую я в расстроенном состоянии, видимо, оставила в поезде. Утешаю себя тем, что теперь смогу купить новую, хоть и с наступлением холодов.

Поезд везет меня по зелено-золотистым августовским полям; за окном проносятся плавные изгибы холмов, которые внезапно пересекает река, автомобильные заводы и серебристый бак для бензина, плывущий в море зелени. Мы ненадолго въезжаем в прохладные тоннели; некоторые из них такие длинные, что забываешь, что на улице день, а когда вырываешься на солнечный свет, он оглушает так, что барабанные перепонки едва не лопаются. Полуразрушенные каменные дома, обросшие плющом руины на вершинах холмов, белые дороги, петляющие и исчезающие на горизонте, телята на раскаленных полях рядом с коровами, мирно жующими траву… Мимо проносятся города — Галлезе, Сеттебаньи, Орте, Бассано, Аттильяно.

Я пробуду в Тоскане всего несколько месяцев и помогу завершить оживленный летний сезон; зная об этом, я почти не вспоминаю о неприятных впечатлениях двухлетней давности, к тому же мне давно известно, что меня ждет. На вокзале во Флоренции меня встречает Джанфранко, взъерошенный, с опухшими глазами; увидев меня, он улыбается до ушей, и я чувствую, что вернулась домой.

Но за два года многое изменилось. Появился Тониньо — крепыш, унаследовавший красоту смуглянки Чинции и, что уже очевидно, характер Джанфранко. А еще Вито — посудомойщик. Ему за шестьдесят, и его веселое лицо мне приятно и смутно напоминает кого-то из прошлого. Когда мы приезжаем, он сидит у телевизора, который так и стоит на краю рабочего стола, и сосредоточенно смотрит Палио — ежегодные скачки в Сиене. Кухня выглядит иначе: плиты расставлены островком в центре помещения, так что оно теперь разделено на две рабочие зоны.

Бросаюсь в объятия Альваро, обрадовавшись, что наш старый ассистент еще работает. По пути Джанфранко рассказал, что два года назад, когда я уехала, он стал готовить Альваро на мое место. Теперь я вернулась, и Альваро займет место Джанфранко и станет главным шеф-поваром, а я буду исполнять обычную роль ассистента. Игнацио похудел и осунулся, одна рука у него подвешена на хитроумной перевязи. После аварии он переехал к родителям в Скандиччи, и теперь я могу занять его большую комнату. Вид из нее открывается почти такой же, как из моей старой; окна с зелеными ставнями выходят на виа Кьянтиджана, белую дорогу, исчезающую за узорчатыми коваными воротами напротив. Первое, что я делаю, — распахиваю окна, открываю ставни и любуюсь этим видом, звуками, запахами: позволяю пейзажу тихонько впустить меня.

Настали выходные, а меня уже уговорили во вторник поехать с Джанфранко, Чинцией и Тониньо на остров Гильо. Едва успев распаковать вещи, снова собираю маленькую сумку, взяв только купальник, — нас не будет всего два дня. Мы выезжаем в понедельник вечером, после работы, и я с трепетом вспоминаю все те разы, когда много лет назад мы с Джанфранко ездили в его деревню. Даже сама дорога похожа: поздний вечер, мы напились, и фары автомобиля отбрасывают полосы в черноте; мерцает кончик сигареты Джанфранко, и единственная разница в том, что я теперь сижу на заднем сиденье, а на переднем Чинция держит на руках спящего ребенка. Приезжаем в четыре утра; у нас есть несколько часов неспокойного сна перед отправлением парома. Я сплю плохо, урывками; на рассвете тихонько выхожу из машины и бреду по незнакомым пустынным улицам в поисках туалета. Я еще не совсем оправилась после перелета, да и к тому же устала и мучаюсь от похмелья.

Когда приходит паром, солнце уже беспощадно лупит по крышам и обжигает мою бледную кожу, привыкшую к австралийской зиме. Джанфранко приносит кофе с пирожными, чтобы мы проснулись, и заезжает на паром. У меня такое чувство, что я проспала бы неделю, но стоически напоминаю себе, что небольшое приключение на маленьком острове — идеальный отдых перед трехмесячным стоянием у горячей плиты и долгими, утомительными рабочими сменами. Сильвио и Карла, родители Чинции, в доме которых мы будем жить, встречают нас у причала. Они на острове с начала лета, руки и ноги у них уже шоколадного цвета.

Первый день — сплошное удовольствие. Сильвио и Карла берут нас кататься на яхте, и несколько часов мы плаваем по бирюзовой воде, время от времени ныряя за борт, чтобы спастись от слепящего солнца. Карла меня завораживает: украдкой наблюдаю, как она медленными, гипнотизирующими движениями втирает масло для загара в свое идеальное, ухоженное тело, едва прикрытое крошечным бикини, и листает журнал пальцами с длинными алыми ногтями. Она часто подкрашивает губы, глядя в маленькое зеркальце. Чинция рассказала, что ее родители познакомились на занятиях бальными танцами больше двадцати лет назад, и Карла до сих пор берет уроки дважды в неделю. Я поражена ее ухоженностью, но ее чрезмерная погруженность в себя вызывает неловкость. Ее лебединая шея высовывается из воды, когда она по-собачьи описывает аккуратные круги вокруг яхты, оберегая модную стрижку; остальные же с брызгами ныряют и плавают, как вздумается. Гораздо позже, под пологом из бугенвиллеи, мы сидим за столом, на котором бесконечно меняются блюда, в компании братьев Чинции и множества знакомых, которые принесли с собой вино и пирожные, сыры и фрукты. Едим и пьем до самой ночи.

В тот вечер за роскошным ужином я съедаю что-то не то, и оставшаяся половина дня на острове оказывается испорченной. Единственное, что помогает облегчить резкую боль в животе, — сидение на мелководье и регулярные рейды в общественный туалет. Вокруг меня отдыхающие. Выслушиваю историю жизни одной из женщин, которая вчера с нами ужинала, а потом наступает время уезжать, садиться на паром и возвращаться в «Ла Кантинетту». Я побаиваюсь путешествия на пароме, но к середине плавания вдруг понимаю, что страшно проголодалась, и, ступив на землю, выздоравливаю окончательно.

Я поражена тем, как Альваро преобразил мою старую комнату. Теперь его двуспальная кровать занимает три четверти всего помещения, а остальное загромождено столом, стульями, стереосистемой с огромными колонками, телевизором, грудами журналов, неустойчивой книжной полкой со странным набором чтива, огромными уродливыми пепельницами, полными окурков, ободранным плюшевым медведем в майке с эмблемой футбольного клуба и винными бутылками. Одежда, грязная вперемешку с чистой, валяется на всех свободных местах. В комнате царит атмосфера уюта и праздности, и она совсем не похожа на суровую спальню, какой была при мне, с дрожащей паутиной, свисающей с высоких потолков. Когда по вечерам Джанфранко с Чинцией уезжают, мы с Альваро чувствуем себя детьми, которых родители оставили без присмотра, и радуемся, что при желании могли бы устроить настоящий переворот.

В меню Джанфранко кое-что добавилось, а кое-что он выкинул, хотя некоторые блюда — те, что стали его фирменными, — до сих пор остались. Я приехала во второй половине лета, но многие прекрасные летние продукты еще на пике сезона; кроме того, маленький огородик Джанфранко за домом теперь превратился в роскошный источник трав, фруктов, овощей. У нас слишком много инжира, ягоды лопаются и валяются на земле под деревьями. Я разминаю их вилкой и ем на поджаренном хлебе — объедение.

Осторожно нести из сада крошечные цукини или спелые помидоры и превращать их в какое-нибудь блюдо — процесс необыкновенно приятный. Больше всего мне нравятся листья лавра: нравится срывать их с дерева, вдыхать почти лечебный аромат и добавлять в соус сальса ди гуанчиале, который я делаю несколько раз в неделю. Это превосходный соус для пасты из спелых помидоров и гуанчиале (мясо со щеки свиньи, наподобие бекона, но совсем нежирное). Гуанчиале нарезают кусочками толщиной в полсантиметра и обжаривают в тяжелой сковороде с большим количеством тонко нашинкованного красного лука. Ароматы смешиваются, и мясо с луком становится прозрачным. Затем добавляют сухие стручки чили, вливают белое вино, закладывают помидоры, нарезанные тонкими ломтиками. И наконец, лавровый лист! Соус доводят до кипения, затем уменьшают огонь, и через сорок минут он становится похожим на маслянистое варенье, после чего его перемешивают со спагетти.

Наверху, между тесной комнатушкой посудомойщика Вито и просторной спальней Игнацио, Джанфранко устроил что-то вроде кладовки, где громоздятся ящики с вином и минералкой, лежат продукты и просто хлам. Порывшись среди раздавленных картонных коробок, с восторгом нахожу свои формы для выпечки и фруктовых пирогов с дырочкой внутри. Есть там и другие сокровища: коробки с «торта-гелем» (глазурью для чизкейков и фруктовых фланов), пакетики пекарского порошка с ароматом ванили. Там же бесконечный запас чернослива, купленного Джанфранко задолго до моего приезда для приготовления быстрых десертов, к которым он быстро потерял вкус. Два года назад я постепенно использовала чернослив для нежных шоколадных тортов, которые окрестила «австралийскими тортами». Джанфранко рассказал, что даже через несколько месяцев после моего отъезда клиенты специально приезжали в «Ла Кантинетту» из Флоренции, чтобы отведать кусочек моего чизкейка — а их ждало разочарование. От этих слов моя самооценка раздувается, я принимаюсь за выпечку и, как обычно, встречаю со стороны Джанфранко неоднозначную реакцию: его отношение к моим пирогам целиком зависит от настроения.

Вдоль стены коридора холостяцкой квартиры Джанфранко в Сан-Кашьяно выстроился аккуратный ряд модных ботинок — по большей части с острыми носами. Это первое, что я вижу, переступив порог, хотя знакомая смесь ароматов: только что сваренный кофе, бытовая химия и легкий запах сырости — уже пробудила меня от заторможенности после долгого перелета. О, эти итальянские квартиры: деревянные ставни, прохладная мраморная лестница, симпатичные маленькие натюрморты из горшечных цветов и подставок для зонтов у каждой двери, за которой открываются невообразимые просторы. Я снова вдыхаю знакомую обстановку, поставив на пол чемодан и сумку, а Джанфранко уже улетел в спартанскую кухню и ставит кофе, протягивает мне ледяной чай с персиковым ароматом и решает, кто где будет спать. За моей спиной Уильям — он вернулся в Италию тридцать лет спустя, а я — всего лишь спустя девять лет, которые кажутся неделями по сравнению с тридцатью, да в общем-то так и есть.

Несколько часов назад в римском аэропорту нас встретила Чинция. Она настояла на том, чтобы приехать из самого Спедалуццо, пусть даже ради этого пришлось бы мимоходом пересечься с Джанфранко, чтобы передать нас ему. Ее новый джип несет нас из Рима по автостраде со скоростью 140 километров в час, и почти все это время она говорит по мобильнику; радио ревет. Вот мы уже в Лацио и едем по Умбрии, затем начинаются знакомые тосканские пейзажи; Чинция посвящает нас в подробности своей с Джанфранко саги. Она вышвырнула его два года назад, измученная его изменами и невозможным характером. Теперь она живет только ради сына, Тониньо, которому девять лет. Джанфранко его почти не видит. «У него нет отца», — мрачно заявляет Чинция. Она рассказывает, что Джанфранко совсем не присылает им денег и никак не помогает, а она ведет занятую и веселую жизнь, в одиночку заправляя «Ла Кантинеттой», где теперь работают только женщины. («Ни одного мужчины!» — торжествует она.) Дела идут хорошо, и она счастлива. Бросила курить и располнела; белые брюки туго обтягивают ее бедра, она в туфлях на высоких каблуках, но в целом девять лет ее ничуть не изменили.

Ее постоянные телефонные разговоры меня заинтриговали, но стараюсь не вмешиваться. Расспрашиваю о наших общих знакомых, и оказывается, она почти с ними не общается. «Я — суперженщина», — заявляет она несколько раз; ей удается и воспитывать ребенка в одиночку, и быть хозяйкой ресторана. Я уже устала ее хвалить, выражать восхищение и сочувствие и объясняю свою усталость долгим перелетом. За эти годы я успела полюбить Чинцию и не могу позволить ее обиде на Джанфранко — моего хозяина, учителя, дорогого друга и бывшего возлюбленного — настроить себя против нее. На обочине у развязки она останавливается. В некотором отдалении вижу Джанфранко; тот курит сигарету, выпуская дым из открытой дверцы машины. Даже не глядя в его сторону, Чинция выпускает нас, протягивает нам наши сумки, крепко обнимает и, взвизгнув тормозами, уносится прочь. Джанфранко душит нас в объятиях и везет к себе.

Он ничуть не изменился. Немного располнел, немного поседел, но в остальном такой же, как девять лет назад. Он пытается вести разговор с Уильямом на смеси ломаного английского и итальянского, а я с облегчением встаю под душ, который нужно держать в руке, чтобы помыться, и устраиваю потоп в ванной, с недосыпа неуклюже пытаясь смыть с себя следы двадцатичетырехчасового перелета. Аромат жидкого мыла, образующего густую пену, — забытый, до боли знакомый запах моих прошлых итальянских жизней. Этот запах пробуждает во мне то, что годами было упрятано под замок.

Выйдя из ванной, вижу по-домашнему уютную картину: двое мужчин средних лет курят и пытаются объясняться на плохом английском и плохом итальянском. Увидев меня, сияющую и чистую, оба вздыхают с облегчением. В пятьдесят два года Джанфранко по-прежнему носит потертые джинсы и незаправленные джинсовые рубашки и одевается с той непринужденной сексуальностью, которая и привлекла меня в первый раз. Он рассказывает о вилле, где уже два года заведует кухней ресторана, с тех пор как Чинция выгнала его из «Ла Кантинетты». Тогда он с тремя партнерами занялся менеджментом ресторана при вилле XIV века, которая простаивала годами. Они постепенно налаживают бизнес и восстанавливают репутацию виллы как места проведения свадеб и причастий, а также ресторана с высокой кухней. К новому проекту Джанфранко относится с тем же энтузиазмом, что и к прошлым, но я чувствую, что после того, как столько лет он был сам себе хозяином, этот бизнес воспринимается как шаг назад.

Джанфранко хочет угостить нас кофе и скорее выгоняет из квартиры — сегодня первый солнечный день за несколько недель. Видимо, мы привезли с собой хорошую погоду. Едем в центр Сан-Кашьяно. Я помню этот маленький городок: много лет назад я приезжала сюда к Паоло, стоматологу, лечить зубы. Теперь Паоло — один из партнеров Джанфранко. Другой инвестор — владелец бара «Чентрале», куда мы и идем пить кофе. Это уже третья чашка с тех пор, как я шагнула на итальянскую землю, и все же я чувствую, что сегодня мне необходимо как можно больше кофеина. Садимся на улице, за маленький столик на самом солнце, и владелец тут же выходит к нам и знакомится. Я уже забыла, что Джанфранко совершенно неспособен сидеть в кафе долго, разве что поздно вечером за вином с сигаретами, и верно: он уже дергается и снабжает нас сложнейшими инструкциями, как найти обратную дорогу в квартиру, а потом просит разбудить его в семь, чтобы мы могли пойти вместе поужинать, и уходит, оставляя нас в одиночестве.

Уильям пробудет со мной в Италии всего неделю, а потом уедет в Америку; я же приехала на три. Отчасти я счастлива, что со мной в Италию приехал хороший старый друг, тем более что мне предстоит справить здесь свое пятидесятилетие, но с другой стороны, я волнуюсь. Прежде я была в Италии лишь одна и воспринимаю эту страну и ее людей как что-то очень личное, неприкосновенное: это нельзя объяснить, но я не могу делиться Италией ни с кем. Точнее, если быть честной, не хочу. Это открытие заставляет меня поразиться собственному эгоизму и мелочности. Эту короткую поездку я планировала как полное погружение, потому что я все еще надеюсь разобраться в том, что произошло. Мне нужно подтверждение, что за все эти годы я ничего не приукрасила, не позолотила, не придумала, не забыла. Мне нужно знать, что все это было реальным.

В первый вечер Джанфранко ведет нас ужинать в ресторан «Нелло». С нами дантист Паоло и его жена. Я в восторге от этой компании, но немного волнуюсь, что от усталости и после стольких лет мой итальянский ухудшился или вовсе забылся. Я всегда любила Паоло и Сильвану, двух непохожих людей, странным образом оказавшихся вместе: коротышка Паоло с пронизывающим взглядом, хромающий на одну ногу, и высокая, черноволосая красотка Сильвана. Мы заходим в переполненный ресторан, где, как всегда с Джанфранко, нас приветствуют, словно знаменитостей. Уже через несколько минут на столе появляются вино и еда: подносы с брезаолой[21] и роскошными сочными ломтиками прошутто, салями и мортаделлой, кростини с различными начинками, корзины с хлебом. Кьянти льется рекой.

Уильям, который сидит в дальнем конце стола, ест слишком много и опрокидывает бокал за бокалом — и к середине вечера вспоминает свой забытый итальянский и даже умудряется участвовать в разговоре. Я раскраснелась, взволнована, язык от вина развязался и болтает без умолку, но временами вспоминаю, что нужно еще и есть. Приносят еду: жареные зеленые помидоры с чесночным маслом, запеченную говядину с кровью, такую нежную, что ее почти не надо резать, спеццатино или рагу из многочисленных овощей и целые белые грибы, запеченные с травами и чесноком. Джанфранко сидит во главе стола, он громогласен и весел. Уильям, который вообще склонен к преувеличениям, заявляет, что это лучший ужин в его жизни, и я с облегчением замечаю, что его радушная натура органично вписывается в нашу компанию. Когда все закуривают, невзирая на многочисленные таблички «Курить запрещено», расставленные по всему залу, я вижу, что он уже стал своим и я зря беспокоилась. Когда после ужина мы идем к Паоло и Сильване в гости, Уильям все еще пьет ликеры и продолжает вести уже едва понятные беседы с Джанфранко и Паоло, а я тем временем засыпаю на ходу. Да, насчет Уильяма волноваться не надо.

Вернувшись в квартиру Джанфранко, оставляю мужчин наедине — они по-прежнему увлечены оживленной беседой, — а сама умываюсь и чищу зубы. Уильям то и дело выкрикивает: «Как по-итальянски энергия? Как сказать духовный?», — но я слишком измучена, сыта и пьяна, чтобы отвечать на его вопросы. В комнате для гостей, где останавливаются уже взрослые дети Джанфранко, приезжая из Парижа, нас ждут две раздельные кровати. Чуть раньше Джанфранко отвел меня в сторону и спросил, устраивает ли меня такой расклад. Потому что если нет, я могла бы спать в его комнате. В этом предложении не было никакого сексуального намека, и все же я невольно задумалась, какие бы ожидания были у Джанфранко, если бы я согласилась. Последние два раза, когда я его видела, между нами отсутствовало всякое сексуальное притяжение; напротив, возникло ощущение, что наши отношения стали глубже, обогатились и перешли на новый уровень. Вернувшись, я увидела, что ничего не изменилось. Видимо, он просто проявляет заботу и внимание, как ему свойственно.

Итальянский певец, популярный в 1980-х. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

Букв. "святое вино", традиционное итальянское десертное вино из Тосканы, как правило, делается из винограда сорта треббьяно или мальвазия.

Национальный парк в Италии, на востоке Лигурии.

Пиццайоло — повар, специализирующийся на приготовлении пиццы.

Игристое вино.

Вареная колбаса из Болоньи.

Из даров моря.

Исторический квартал в Перудже.

Вкусная улица (ит.).

Не всегда все идет, как запланировано.

Тосканская колбаса салями с семенами фенхеля.

Итальянский рождественский кекс.

Великий итальянский архитектор и скульптор эпохи Возрождения.

Слава богу (ит.).

Чесночные гренки.

Апулия — регион на юго-востоке Италии.

Италия да, Италия нет. Пицца в компании. Развеселой компании! (ит.)

Название этого супа переводится как «подогретый»; по сути, это подогретый вчерашний суп минестроне, в который для густоты добавляют черствый хлеб или фасоль, а также дешевые овощи: лук, капусту.

Сорт белого винограда, выведенный в швейцарском кантоне Тургау. В настоящее время на его основе производят вино во всем мире, в том числе в Италии.

Красное тосканское сухое вино из сортов винограда каберне совиньон, каберне фран и санджовезе.

Вяленая говядина.

Разновидность просекко с виноградника Картицце, которая считается лучшей.

С днем рождения тебя (ит.).

Тосканское белое вино.

Тосканское красное вино.

По-итальянски это означает «охотник», а этим словом обозначаются блюда, приготовленные в «охотничьем» стиле, обычно рагу с помидорами, луком, грибами и вином, с добавлением куриного или кроличьего мяса.