Плутон, всеобщий любимец, в 2005 году был лишен статуса планеты. Мир взорвался в разочаровании и негодовании. Но что самое удивительное, киллером Плутона как девятой планеты стал человек, открывший десятую планету – Эриду. Она больше Плутона и вращается по своей орбите на самых задворках Солнечной системы. Майк Браун – единственный из ныне живущих людей, нашедший новую планету! Казалось, можно почивать на лаврах. Но Майк Браун, как настоящий ученый, пытается докопаться до истины и доказывает, что, как это ни печально, ни Эрида, ни Плутон не являются планетами.
Читается как роман, личная жизнь ученого переплетается с научным дерзанием: интриги астрономических масштабов, человеческие слабости, которые заставляют подтасовывать факты, научная истина, которая продвигает нас еще на один шаг в познании.
И очарование космоса: загадочное движение и устройство планет, одна теория сменяет другую, луны сменяют друг друга, а мы все несемся и несемся в этом бескрайнем пространстве, которое не постигается разумом и заставляет верить в связь человека и поднебесья.
v1.1 voldav: разрывы абзацев, дефис-тире, Ксена -> Ксена
Дайен и Лайле
Как астроном, я испытывал профессиональное чувство отвращения к пробуждению на рассвете. Восход солнца для меня был не началом утренних хлопот, а сигналом к окончанию долгой трудовой ночи и запоздалому сну. Однажды, в предрассветный час 25 августа 2006 года, я проснулся довольно рано и украдкой прошмыгнул за дверь, стараясь не разбудить мою жену Дайен и нашу годовалую дочурку Лайлу. Но как раз в тот самый миг, когда я прикрывал за собой дверь, Дайен шепнула мне вслед: «Удачи, дорогой!»
Торопясь, я спустился вниз по темным пустым улицам Пасадены и направился в студенческий городок Калифорнийского технологического института. В полпятого утра, уже приняв душ, наполовину проснувшись и, что совсем мне не свойственно, безупречно одетый, я открывал дверь административного здания института. Меня уже поджидали команды телевизионщиков, жаждущих попасть внутрь.
Во дворе толпились представители большинства государственных новостных организаций, не говоря уже о местных. Группа японских журналистов направила телевизионную камеру прямо в небо, и лучи прожекторов прямо в космос посылали свет, который исчезал в вышине.
Сегодня последний день конференции Международного астрономического союза в Праге. Последней темой повестки дня (после двух недель серьезных переговоров) стал вопрос о том, какой же приговор вынести Плутону. Всеми любимому ледяному шару грозила опасность неминуемого изгнания из пантеона планет. Астрономы собрались, чтобы голосованием решить судьбу Плутона, и каким бы ни был исход, новость о нем разлетится по всему земному шару.
Да, мне нравятся планеты, но Плутон волновал меня не настолько, чтобы поднять в 4:30 утра. Тем не менее голосование по Плутону было очень важным, чтобы вытащить меня из постели тем ранним утром. Для меня это было голосование не по девятой планете, а по десятой. И меня очень-очень волновала планета номер десять, и этому есть достойное объяснение. Дело в том, что полтора года назад я обнаружил ее. Это был шар, состоящий изо льда и твердых пород, совершающий круг вокруг Солнца за 580 лет. И он был побольше Плутона. Ночь за ночью более десяти лет я тщательно изучал звездное небо в поисках чего-то подобного. И вот одним ранним утром я наконец-таки нашел то, что искал.
Когда астрономы решали, что же делать с Плутоном, моя находка называлась UB313, это был ее официальный регистрационный номер, присвоенный в 2003 году, однако многие знали ее по шутливому названию Ксена, еще больше она была известна просто как десятая планета. Но сегодня все могло измениться. Разумеется, появление Ксены сильно повлияло на исход споров относительно Плутона, и все это – за последний год. Только было и так ясно, что Ксена разделит участь Плутона. Если Плутон – планета, то тогда и Ксена планета, если же Плутону суждено лишиться этого статуса, то и Ксене тоже. Так что стоило вскочить с постели ни свет ни заря, чтобы узнать ответ.
Предыдущие две недели конференции в Праге были, возможно, самыми жаркими за всю историю современной астрономии. Обычно Международный астрономический союз – это не более чем шанс, предоставляющийся астрономам раз в три года, чтобы прорекламировать свои последние открытия или новые идеи. Вдобавок ко всему ученые прекрасно проводят время в отдалении от родного дома, обедают вместе со старыми знакомыми и разводят сплетни астрономических масштабов. В самый последний день конференции на сессии практически никого нет, все решения по таким довольно важным темам, как, например, точное, до миллисекунды, определение Барицентрического динамического времени (на самом деле я не имею ни малейшего представления о том, что бы это могло значить), давно уже приняты и почти всегда единогласно.
В этом году в Праге все было иначе. Обычно спокойные астрономы спорили и пререкались днем и ночью, обсуждая Плутон и другие планеты. За некоторые, как правило, не имеющие особого значения решения предстояло еще проголосовать в этот последний день конференции, еще двум суждено было решить судьбу Плутона.
В этот раз обычно пустующая аудитория была наполнена угрюмыми и хмурыми учеными, которым не терпелось вступить в бой.
Пока астрономы подтягивались для вынесения решения в Праге, я и журналист собрались ранним утром в студенческом городке Калифорнийского технологического института в Пасадене и могли наблюдать за все нарастающим волнением ученых через Интернет. В мои обязанности входило добавлять кое-какие замечания и кое-что разъяснять для прессы, а также морально и научно поддерживать астрономов, которые – совершенно справедливо, по моему глубокому убеждению – пытаются предпринять довольно смелый шаг и избавить Солнечную систему от такой обузы, как Плутон. Найдя в Интернете прямую трансляцию с места событий, я направил проектор на огромный экран, и мы все приготовились смотреть.
Три самых тяжелых и изнурительных часа спустя все закончилось. Во время окончательного голосования аудитория наполнилась желтыми карточками, которыми астрономы в Праге голосовали за то, чтобы Плутон перестал называться планетой. Желтых карточек было так много, что можно было их и не считать. После долгих часов подробных объяснений, анализа и обсуждений всех возможных исходов точно я мог сказать только одно: Плутон мертв.
Камеры вокруг жужжали, журналисты что-то говорили в свои микрофоны, а на экране, находившемся на другой стороне комнаты, я увидел самого себя на одном из местных каналов, повторяющего, как эхо: «Плутон мертв».
Прежде чем кто-то успел задать вопрос, я быстро позвонил Дайен. Она как раз должна была быть на работе. Тут я вспомнил, как полтора года назад я позвонил ей сразу же после того, как обнаружил Ксену. Как только она подняла трубку, я сказал: «Я нашел планету!»
Тогда она с удивлением спросила: «В самом деле?»
Да! Да! В самом деле!
Но сегодня, как только она подняла трубку, я сказал: «Плутон больше не планета!»
Ее голос упал: «В самом деле?»
Да! Да! В самом деле! Я был так взволнован исходом голосования, что даже не обратил внимания на то, как изменилось ее настроение.
Долгое время она просто молчала, но наконец тихо произнесла: «А что со Ксеной?»
Но Дайен знала ответ. Ксена разделила участь Плутона, и Дайен уже оплакивала эту маленькую планету, которую мы успели так хорошо узнать.
После я встречал многих людей, которых огорчило низведение Плутона. И я прекрасно понимал – Плутон был частью их мысленного мира, чем-то, что однажды помогло привести в порядок их разрозненные мысли о Солнечной системе, о своем месте в ней. Плутон был для всех границей бытия. Вырванный из этого мира, Плутон оставил после себя необъяснимую пустоту.
В то утро Дайен испытала то же самое, но только по отношению к Ксене, а не к Плутону. Для нее Ксена была больше чем просто десятая планета. Она полтора года слушала мои бесконечные разговоры и знала о Ксене все, что только можно было знать о десятой планете. Дайен знала об ее крохотном спутнике, об ее неправдоподобно сверкающей поверхности и даже о ее атмосфере, превратившейся в тонкий слой льда. Мы с Дайен говорили и говорили о волнующей находке, о том, как назвать десятую планету, о том, сколько таких, как она, блуждает в космосе. Ксена стала такой же частью нашего с Дайен мысленного мира, каким был Плутон для кого-нибудь другого. И она навсегда будет связана в наших душах с нашей дочерью Лайлой, которой было всего три недели, когда мир узнал о Ксене. Постоянное недосыпание, смятение, бесконечные вопросы о том, как изменится наша с Дайен жизнь после рождения дочери, — все эти воспоминания о первых месяцах жизни с малышкой Лайлой были неразрывно связаны с воспоминанием о том, что стало страстью к десятой планете, нашей одержимостью: стремление узнать больше, поиск других планет, бесконечные вопросы о том, как изменится наша с Дайен жизнь после этой вселенской находки…
И вот сейчас, практически сразу после дня рождения Лайлы, Ксена пропала.
Я говорил Дайен, что астрономы поступили правильно.
Разумеется, Ксена не пропала. Сейчас она считается самой большой карликовой планетой, которой она по праву и должна быть.
Вероятно, Ксена не войдет в школьную программу Лайлы, но однажды мы расскажем ей, что, когда ей было всего три недели от роду, мир впервые услышал о десятой планете. Мы даже достанем маленькую коробку с газетными вырезками о Ксене и расскажем нашей дочери о том роковом времени, когда она и десятая планета вошли в нашу с Дайен плоть как-то, без чего мы не можем представить себе нашу Вселенную.
Однажды декабрьской ночью 1999 года мы с другом сидели на восточной вершине горы в Сан-Диего внутри тринадцатиэтажного здания. Всего несколько ламп освещали просторное помещение. Однако, посмотрев вверх, в полумраке можно было различить нижнюю половину огромного телескопа Хейла Паломарской обсерватории. Почти пятьдесят лет телескоп Хейла считался самым большим телескопом в мире. Но, сидя там, где сидели мы, с тусклым желтым освещением, которое поглощала темнота наверху, невозможно было догадаться, где вы на самом деле находитесь. На секунду могло показаться, что вы глубоко-глубоко внутри древней плотины Гувера, а вокруг непонятные кабели, электрические провода и трубы, направляющие воду. Стальные конструкции казались опорами, уходящими глубоко под землю, они напоминали элементы системы управления безупречно чистого метро, которому уже сотня лет. Но вдруг все здание начинает громыхать, и над головой появляется крохотная, узкая полоска звездного неба, телескоп медленно поворачивается – бесшумно, но в то же время очень быстро, — и вот на его счету еще один далекий и кажущийся недостижимым объект Вселенной. Только туг вы начинаете различать нечеткие очертания креплений, тянущихся вплоть до вершины купола. И вы осознаете, что являетесь не более чем точкой у подножия огромной махины, цель которой – собрать весь свет астрономического объекта в космосе и сфокусировать его прямо над вашей головой.
Обычно, когда я работаю с телескопом, то сижу в теплой, хорошо освещенной аппаратной комнате, вглядываясь в компьютер, на экране которого мерцают показания приборов. Часами я разглядываю только что сделанные снимки звездного неба, изучаю показания датчиков и прогнозы погоды для Южной Калифорнии. Иногда мне нравится стоять под куполом, у самого подножия телескопа в холодной темноте, вглядываться в ночное небо сквозь эту крохотную щелку и видеть своими собственными глазами то, что «видит» эта огромная машина. Однако в ту декабрьскую ночь, когда я сидел в темноте купола с моим другом, неба совсем не было видно. Купол был закрыт, а телескоп выключен – и все из-за холодного, мокрого тумана, окутавшего гору.
В такие моменты, когда драгоценное ночное время проносится мимо, я становился угрюмым. По правде говоря, астроному удается воспользоваться таким огромным телескопом всего несколько ночей за год. Если ночь выдалась облачной, дождливой или валит снег – пиши пропало, ты упустил свою ночь и теперь придется ждать следующего года. Когда секундная стрелка медленно отбивает в ночи секунды, а купол мертвенно тих, тяжело не думать о потерянном времени и не поддаться печали, навеянной несвершившимися открытиями. Моя подруга Сабина пыталась поднять мне настроение, расспрашивая о жизни и работе, но это не помогало. Я вдруг начал рассказывать ей о том, как умер мой отец прошлой весной, и о том, насколько мне тяжело сконцентрироваться на работе. Она спросила, а было ли хоть что-нибудь, что вдохновляло меня и приводило в трепет?
Я замолчал. Я мгновенно забыл о холодном тумане, о закрытом куполе и даже о тикающих часах: «Я думаю, там есть еще одна планета, за Плутоном».
Еще одна планета? Такое заявление могло вызвать только усмешку у большинства астрономов последних дней уходящего двадцатого века. Да, большую часть прошлого века астрономы старательно искали мифическую «планету X» за Плутоном, но к 1990 году они окончательно убедились, что исследования были напрасны, поскольку планеты X просто не существует. Астрономы были уверены, что провели полную инвентаризацию Солнечной системы со всеми ее планетами, спутниками, астероидами и кометами, вращающимися вокруг Солнца. Ну, может, какой-нибудь еще маленький астероид вдруг обнаружится или прорвавшаяся сквозь глубины космоса комета, но ничего более серьезного. Серьезные рассуждения серьезных астрономов о планете за Плутоном были подобны серьезным рассуждениям серьезных геологов о месте исчезнувшей Атлантиды. Ну что это за астроном, который, сидя у основания самого большого телескопа в мире, заявляет: «Я думаю, там есть еще одна планета, за Плутоном»?
Почти десять лет назад, поздним летом 1992 года, в уже довольно зрелом возрасте я проходил обучение в аспирантуре в Беркли (то самое место, где меня учили думать, что планеты X не существует и что мы знаем все о том, что находится в пределах Солнечной системы). В то время я мало думал о планете X: я вот-вот должен был защитить докторскую диссертацию о Юпитере и его спутнике Ио, обладающем высокой вулканической активностью. А когда ты стоишь на пол-пути к получению докторской степени, твой разум работает лишь в одном направлении, поэтому я старался особо не забивать себе голову чем-то, кроме Ио и вулканов на его поверхности, извергающих проводящее вещество, которое под воздействием мощнейшего магнитного поля Юпитера излучает радиоволны. Я был так занят этой работой, что изо дня в день ел один и тот же завтрак в одном и том же буфете неподалеку от студенческого городка Калифорнийского университета в Беркли, обедал в одной и той же закусочной «Буррито», находящейся всего в квартале оттуда, а когда темнело, гнал свой велосипед вниз по улице, по направлению к заливу Сан-Франциско. В то время моим домом была пристань и крохотная парусная лодка. На следующий день все повторялось снова. Я знал, что чем меньше я тратил времени на мысли о еде и ночлеге, тем больше у меня было времени на Ио, его горы, Юпитер и на то, как они все вместе сосуществуют.
Однако порой даже таким сумасшедшим аспирантам, как я, нужен перерыв.
Однажды в послеобеденное время, как обычно, проведя несколько бесконечных часов у компьютера, изучая какие-то данные, выискивая нужную мне информацию в толстенных журналах, записывая мысли и идеи в свой огромный, связанный из нескольких блоков блокнот, я открыл дверь своего небольшого аспирантского кабинета под крышей астрономического здания, вышел на небольшую огороженную площадку и забрался по металлической лестнице на открытый балкон. Я стоял и всматривался в залив Сан-Франциско, раскинувшийся перед моим взором, тщетно пытаясь вернуть свои мысли назад, поближе к земле; и даже подгоняемые ветром лодки, скользящие по водной глади, не могли помочь мне в этом. В то самое мгновение коллега и одновременно исследователь астрономического отделения Калифорнийского университета Джейн Лу, кабинет которой находился как раз напротив моей комнаты, с шумом поднялась по металлической лестнице и стала высматривать что-то как раз в том же направлении, куда был направлен мой взгляд. И тут тихим, заговорщическим голосом она сказала: «Еще никто не знает, что мы нашли пояс Койпера».
Я мог поклясться, то, что она знала, было чем-то очень важным, я ощущал ее волнение; и мне также льстило, что я оказался тем самым счастливчиком, которому она рассказала никому еще не известную и такую ценную информацию.
«Ух ты! — воскликнул я. — А что такое пояс Койпера?»
Забавно, но тогда я и понятия не имел, о чем она говорила. Если сегодня случится так, что в самолете вам достанется место рядом со мной и вы спросите о поясе Койпера, я буду часами рассказывать вам об области Солнечной системы за орбитой Нептуна, населенной огромным количеством небольших каменно-ледяных тел. Только представьте, как они вращаются вокруг Солнца в холодном пространстве и вдруг одно из них по воле случая несется прямо в центр Солнечной системы, чтобы кометой осветить небеса. Я мог бы без перерыва говорить о самых дальних точках Солнечной системы, где россыпь миллионов крошечных космических объектов блуждает по ее краю, а не собирается вместе в одну большую планету. Вы могли бы также услышать короткую историю о том, что в начале 1990-х годов никто, кроме маленькой группы ученых, и не знал о существовании такого астрономического явления, как пояс Койпера. Вы также узнаете, что те же ученые прогнозировали его появление на звездном небе и назвали эту область космоса в честь нидерландского и американского астронома Джерарда Петера Койпера, еще несколько десятилетий назад предположившего, что разрозненные ледяные тела существуют. Наконец, если вы все еще не устанете меня слушать, а самолет еще не приземлится, я бы вспомнил, как пояс Койпера был обнаружен поздним летом 1992 года и как я впервые узнал, что это такое, на крыше астрономического здания Университета в Беркли за день до того, как весть об этом событии появилась на первых страницах газеты «Нью-Йорк Таймс».
Когда Джейн сказала мне, что только что обнаружила пояс Койпера, я ничего о нем не знал. Джейн рассказала мне. На самом деле, она не обнаружила целое скопление каменно-ледяных тел за орбитой Нептуна, она нашла всего лишь один крохотный ледяной объект, вращающийся вокруг Солнца где-то далеко за орбитой Плутона. Этот объект был слишком мал, во много раз меньше, чем Плутон, и похоже, он мог перемещаться по орбите вокруг Солнца в полном одиночестве где-то на окраине Солнечной системы. Согласитесь, все это будоражит.
Мило, мило, думал я. Но это же просто одно крошечное космическое тело, в какой-то тьмутаракани за Плутоном. Что с того?
В общем, я кивал и внимательно слушал Джейн, как любой прилежный аспирант, находящийся на полпути к защите докторской диссертации, ну а потом спустился вниз по лестнице, зашел в кабинет и заново погрузился в мир Юпитера, Ио и его вулканов, где я фактически обитал все последнее время.
Конечно же, я ошибался. Даже если обнаруженный объект и был одиноким, небольшим ледяным шаром, вращающимся где-то за пределами орбиты Плутона, он доказал, что астрономы были неправы, точнее, не все знали: на краю нашей Солнечной системы еще есть место для новых открытий. Некоторые астрономы отказались рассматривать эту возможность, как нечто слишком фантастическое и сложное для исследования, и отказались от исследования, назвав открытие счастливой случайностью, которая ни к чему не приведет. Но вскоре, по мере того как ученые все больше и больше воодушевлялись возможностью новых открытий и возобновили исследования областей за пределами орбиты Плутона, все больше и больше маленьких ледяных объектов было обнаружено.
К концу 1999 года, одной туманной декабрьской ночью, когда мы с Сабиной сидели под куполом телескопа Хейла в Паломарской обсерватории и я заявил, что в нашей галактике есть еще планеты, которые предстоит открыть, астрономы со всего света уже успели обнаружить почти пятьсот ледяных тел, движущихся по орбите за пределами орбиты Нептуна, которые и впрямь были очень похожи на то, что называли поясом Койпера. К этому времени он стал самой популярной областью для исследований в пределах Солнечной системы.
Среди 500 тел, которые уже были зафиксированы в поясе Койпера к 1999 году, большинство были сравнительно небольшими объектами: несколько сотен километров в поперечном сечении, однако некоторые достигали довольно внушительных размеров. Самое большое известное тело составляло треть размера Плутона1. Треть Плутона! Плутон воспринимался всеми как нечто таинственное, ведь он блуждал одиноким далеким шаром в космическом пространстве, где-то на окраине Солнечной системы, но сейчас оказалось, что у Плутона есть такая «компания», о которой ученые даже и не предполагали.
Спустя несколько лет с того времени, как я счел пояс Койпера недостаточно интересной для меня областью исследования, не способной оторвать мои мысли от Юпитера, я все еще думал о Плутоне и о тех недавно обнаруженных пяти сотнях маленьких ледяных объектов. Сейчас открытие десятой планеты неминуемо, осознает это кто-то или нет. Для меня ее существование очевидно. Я знал, что где-то там, далеко в космосе, она медленно движется вокруг Солнца и ждет того момента, когда кто-нибудь наведет телескоп в нужное место и заметит то, что никто не видел прежде, и вдруг объявит ни о чем не подозревающему земному миру, что Солнечную систему составляют не девять планет.
Все той же туманной ночью, сидя у огромного телескопа Хейла, Сабина, вечно подходившая ко всему с особой ответственностью, спросила меня, есть ли какие-нибудь доказательства, подтверждающие мою теорию.
Тогда я рассказал ей все об открытиях в области астрономии за последнее время. Но когда потребовались реальные доказательства, мне пришлось признать: я ничем не мог подкрепить свои догадки. Да, это были всего лишь догадки. Обычно ученые не имеют дела с предположениями. Мы работаем над гипотезами, наблюдениями и достаточным количеством доказательств. Если в твоем арсенале только лишь догадки, можно не рассчитывать на финансирование твоих исследований или на жилье в университете, и тем более на доступ к самым большим в мире телескопам. Тем не менее предположение – это все, что у меня было. С тех пор как в 1930 году был обнаружен Плутон, никто не прочесывал небо в поисках новой планеты. Даже если ученые и знали о существовании почти пяти сотен космических тел в поясе Койпера, их поиски были вызваны необходимостью, а не страстным желанием исследовать нашу Вселенную, как в тот раз, когда был открыт Плутон. С того времени прошло уже семьдесят лет, телескопы стали намного больше и мощнее, с помощью компьютеров проводить исследования стало намного проще, а у ученых появилось ясное представление о том, что они хотят найти.
Будет странно, если кто-нибудь вновь взглянет на небо в поисках новой планеты и не обнаружит то, что находилось за пределами возможностей телескопов в 1930 году. Десятая планета просто должна существовать. Сама мысль о том, что Плутон – единственный напоминающий планету шар, странствующий на краю Солнечной системы, казалась мне абсурдной.
«У меня нет доказательств, — ответил я Сабине. — Я ничем не могу подтвердить свои догадки. Десятая планета существует. Я чувствую, и я готов поспорить на это».
Ученые никогда не заключают пари. Они всегда имеют дело только лишь с достоверными фактами и утверждениями, которые могут быть подкреплены экспериментами и наблюдениями. Пари – это всего лишь претензия на то, что ты уверен в том, что ты прав, ты веришь в то, что говоришь, и готов рискнуть ради этого чем-то стоящим, если вдруг ошибешься. В пари нет ничего, что могло бы быть связано с наукой, даже наоборот. Если бы в прежние далекие годы ученые ставили бы на кон свой домик против «большого взрыва», эволюции или квантовой механики, они бы оставались без крыши над головой.
Все же в пари есть особое обаяние. Как я уже говорил, у меня нет никаких доказательств за десятую планету, тем не менее обрывки различных фактов и наблюдений каким-то образом столкнулись и зародили во мне это чувство. Я не мог доказать это научно, но был более чем уверен в своей правоте. Да, я не мог доказать этого, но готов был держать пари.
Мы с Сабиной поспорили на то, что к 31 декабря 2004 года кто-нибудь обнаружит новую планету. Выигравший пари получит пять бутылок шампанского, чтобы отпраздновать преодоление границ в изучении космоса или же чтобы залить свою скорбь о том, что человеку нечего больше искать в Солнечной системе.
Так мы просидели некоторое время, вглядываясь в телескоп и думая о планетах.
«Есть небольшая проблема, — сказал я. — Мы никогда не узнаем, кто выиграет пари».
«Что? — переспросила Сабина. — Почему мы не сможем узнать, кто выиграл? Разумеется, весь мир сразу же об этом услышит. Это же очевидно».
«Хорошо… — ответил я. — Тогда скажи мне, что такое планета?»
Мне было необходимо знать ответ, потому что я хотел найти планету сам.
Как и большинство других людей, о том, что такое планета, я знал уже, когда мне было года четыре или пять. Где-то в 1970-м. Что такое Луна, я узнал еще раньше. Вырос я в городе Хантсвилл, штат Алабама, — городе ракетостроителей. Отцы всех моих друзей, включая моего отца, имели отношение к строительству космического корабля «Аполлон», который должен был доставить американцев на Луну. Будучи ребенком, я некоторое время считал, что, когда маленькие мальчики вырастают, они обязательно становятся ракетостроителями, а девочки обязательно выходят замуж за ракетостроителей, но, как оказалось, жизнь могла сложиться иначе. Когда я увидел, как ступил Нил Армстронг на Луну, я уже знал, кем стану, когда вырасту. Я рисовал взрывающиеся на орбите Луны ракеты, командные отсеки, вращающиеся вокруг Луны, космические модули, опускающиеся в гигантские кратеры на ее поверхности и вмиг раскрывающиеся парашюты за секунду до приводнения космического корабля.
Ко второму классу я уже достаточно узнал о Луне, чтобы понять, что те самые гигантские кратеры, которые я раньше рисовал, возникли в результате ее столкновения с метеоритами. Я также выяснил, что похожие кратеры я запросто мог сделать и другим способом: к примеру, пойти на задний двор и, включив воду из шланга, превратить землю в темно-бурое месиво, а потом бросать булыжники, но вот если бросать камни немного сбоку, кратеры получались овальные, точь-в-точь как на картинках.
Хотя Луна была моей любимицей, я интересовался и другими планетами. Однако они казались мне менее реальными: ведь в небе их не видно, да и к тому же никто еще не побывал ни на одной из этих планет и даже не сделал ни одной фотографии. С первого класса и по сей день на стене в моей комнате висит плакат – копия работы какого-то художника, изобразившего на нем Солнечную систему. Я с трудом осознавал тогда, что космические корабли уже побывали на Марсе, Венере и Меркурии и планеты были изображены довольно детально. (Тогда я и понятия не имел о существовании таких космических кораблей, поскольку, как я вам уже говорил, все в Хантсвилле были заняты созданием «Аполлона» и Луной. К тому же исследованием планет с помощью роботов занимались в Пасадене, находившейся на другой стороне континента, да я, признаться, и названия такого никогда не слышал.) На моем плакате Меркурий был больше похож на Луну – его поверхность сплошь испещрена кратерами от падения метеоритов, Венера представляла собой лишь скопление облаков, пейзаж Марса составляли гигантские вулканы и глубокие каньоны. Внешняя же часть Солнечной системы была прорисована нечетко, поскольку никто еще не знал, что там находится, однако на плакате было видно, что Юпитер окружают непонятные облака, а на его поверхности виднелось какое-то огромное красное пятно, вокруг Сатурна были кольца, а за Ураном и Нептуном следуют свои собственные свиты лун. Плутон, однако, интересовал меня больше остальных, очень уж он отличался от других планет.
Нужно сказать, что, даже когда я был первоклассником, моих знаний было достаточно для того, чтобы заметить, что траектория движения Плутона вокруг Солнца совсем не такая, как у других планет. На плакате было изображено, как Плутон пересек орбиту Нептуна, но это был лишь небольшой участок его траектории. Внешний круг орбиты был настолько сильно удален, что, для того чтобы совершить полный круг, Плутону пришлось бы вылететь далеко за границы моего плаката: на стену, затем – в окно, на полпути пересечь дворик и добраться до улицы и лишь потом развернуться и вернуться назад, к Солнцу. Мне казалось странным, что орбита Плутона представляла собой совсем не идеальную окружность, как у остальных планет, а наоборот: она отклонялась почти на двадцать градусов. Изображения планет на плакате были точно скопированы со снимков, сделанных из космоса, однако Плутон – только Плутон – был изображен так, как если бы вы стояли на его поверхности и оглядывались на крохотное тусклое Солнце. Поверхность Плутона художник изобразил сплошь покрытой ледяными шпилями. Разумеется, сейчас я понимаю, что в то время, когда была нарисована эта картина, художники и понятия не имели, как выглядит Плутон, и, возможно, хотели показать зрителю нечто необычное, изобразив на нем возвышающиеся ледяные пики. Когда я учился в первом классе, я был твердо убежден в том, что Плутон иначе и выглядеть не мог, а Нил Армстронг мог бы легко расколоть эту ледяную, хрупкую конструкцию на миллионы маленьких осколков одним лишь своим прикосновением. В том, что Плутон сильно отличался от других планет, сомнений не было: он хранил в себе множество тайн и, вероятно, поэтому казался таким хрупким. К отведенному мне сроку я бы добавил еще лет тридцать пять, чтобы выяснить, насколько хрупким он был.
В третьем классе мы окончательно изучили все планеты. Большинство людей используют так называемые мнемонические фразы для запоминания порядка следования планет: My very excellent mother just served us nine pizzas2(букв.: «Моя замечательная мама только что приготовила нам девять пицц»), что соответствует порядку планет: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун, Плутон. Тогда же мы выучили еще одну поговорку, которую я раньше никогда и не слышал: Martha visits every Monday and just stays until noon. Period (букв.: «Марта приходит к нам каждый понедельник и как раз остается до полудня. Точка»), Союз «и» (and), стоящий в предложении между Марсом и Юпитером символизирует пояс астероидов, находящийся как раз между ними, хотя я всегда подозревал, что это было всего лишь совпадение. Слово «точка» (Period) в конце предложения показалось мне каким-то странным еще в третьем классе. Разумеется, эти мелочи не дают повода считать Плутон особенным, в отличие от других его свойств, которые выделяют Плутон среди остальных планет.
Как бы странно это ни звучало, будучи ребенком, интересующимся планетами, я никогда не заглядывался на само звездное небо. Бесспорно, я мог бы назвать самые известные созвездия и небесные тела, как то: Большая Медведица, созвездие Ориона, Полярная звезда. Я также мог показать на небе Млечный Путь, который каждый мог легко увидеть в ночном небе над Алабамой, и я даже мог убедить других детей в том, что то, что они привыкли считать облаками, на самом деле был Млечный Путь. Однажды я даже увидел настоящую комету в бинокль. Это случилось холодной зимой 1973 года. Тогда ночью мой отец буквально вытащил меня из постели и отвез на вершину горы понаблюдать за полетом кометы Когоутека. Я ожидал увидеть нечто захватывающее, волнующее, но вместо этого увидел лишь подрагивающее пятно света, и как же я хотел тогда вернуться обратно в постель! Нужно сказать, что никогда в жизни я не относил себя к числу тех детей, кто однажды соберет свой собственный телескоп, по кусочку подбирая для него зеркала, или тех, кто наизусть помнит координаты спрятавшихся среди созвездий туманностей, или тех, кто может с точностью вам сказать, что мерцающая точка перед самым закатом вовсе не самолет, а Венера. Для меня было удовольствием рассказывать о кольцах Сатурна, лунах Юпитера, скалах Марса и, разумеется, ледяных пиках Плутона. Тем не менее тот факт, что этот мир был так далеко от меня, не определял мое к нему отношение. Например, когда я думаю об Антарктиде, в моей голове возникают пейзажи, я сразу представляю себе ее поверхность, но никогда мне не приходила мысль о том, что если бы я запрыгнул в лодку и держал курс на юг, я бы скорее всего там и оказался.
Когда я учился в третьем классе, мне на Рождество подарили телескоп, и, по-видимому, это был лучший подарок для мальчишки вроде меня, но у меня никак не получалось заставить его работать. Мой брат отлично собирал различные конструкции из «Лего», тщательно подбирал цвета и делал все это так аккуратно, что модели получались идеально ровными, как уменьшенные копии. Он легко собирал бальзовый самолет, который мог даже летать. Верхом же моего мастерства были фигурки, которые хотя бы не разваливались и были собраны из более или менее одинаковых цветов. Мои попытки создания бальзовых самолетов заканчивались обычно тем, что я убеждал себя в том, что на самом деле хотел собрать самолет, потерпевший крушение, и было бы здорово поджечь все это безобразие. Время шло, и я начал потихоньку разбираться в том, как заставить работать мой телескоп. Нужно было точно установить зеркала, зафиксировать штатив и настроить окуляры, но у меня снова ничего не вышло. Правда, я думаю, что однажды я даже увидел звезду хотя, учитывая, как должна выглядеть звезда, когда ты смотришь на нее через такой маленький телескоп, а в моем случае еще и шатающийся из стороны в сторону, вполне возможно, что я увидел всего лишь свет от фонаря.
Однажды поздней осенней ночью, мне было 15 лет, я поймал себя на том, что искал в небе созвездие Ориона, тогда это было для меня единственное по-настоящему родное, если можно так сказать, место в том зимнем ночном небе, и вдруг я кое-что заметил. Созвездие Ориона само по себе очень яркое, и даже дилетант смог бы легко разглядеть в небе три звезды, составляющие пояс Ориона, небольшой крест из звезд чуть ниже и остальные звезды, очерчивающие основную часть созвездия. Звезды, составляющие созвездие Ориона, настолько яркие, что не заметить их просто невозможно. Однако немного выше и чуть левее его я заметил две звезды, яркостью не уступающие звездам созвездия, и могу поклясться, что никогда их раньше не видел. Не могу сказать, что я обладал фотографической памятью, и поэтому решил, что, возможно, просто не замечал их раньше. Точно так же я мог бы не заметить свои ботинки, лежащие посреди комнаты. Тем не менее шли месяцы, а с теми двумя звездочками происходило нечто необычное. Они двигались! Вы бы никогда не смогли заметить этого, наблюдая за ними одну ночь или даже неделю, однако спустя несколько месяцев можно было легко понять, что они медленно приближались друг к другу. Зима сменилась весной, а две звезды удалились и теперь двигались друг вокруг друга в тщательно продуманном небесном танце, в то время как остальные звезды созвездия оставались недвижимыми. Во мне появилось непреодолимое желание каждую ночь наблюдать за звездами. Зимой мне приходилось долго не ложиться, пока звезды не появятся в небе, но весной они появлялись сразу после захода солнца.
Я ни с кем не заговаривал о движущихся звездах, а лишь молча отслеживал их путь. Той весной я каким-то образом наткнулся на одну короткую статью в газете, в которой говорилось о том, что каждые двадцать лет орбиты двух самых больших планет – Юпитера и Сатурна – соединяются, и кажется, будто две огромные звезды блуждают возле созвездия Ориона. Это были планеты! Странно, что тогда я был так шокирован. Как же я мог не знать! Что же это еще могло быть? Как, будучи в возрасте 15 лет, столкнувшись с чем-то мне неизвестным, я даже не попытаться узнать, что это было такое?
Сдается мне, никто вообще не говорил о том, что в небе можно увидеть планеты. Тем не менее, как только я узнал, что те перемещающиеся звезды были на самом деле планетами, все сразу стало ясно: планеты были не только воображением художника на том моем плакате, и даже не только снимками, сделанными с космического корабля, а яркими пятнами, которые двигались среди других звезд. Представьте, будто всю свою жизнь вы посвятили изучению геологического строения Большого каньона, который видели лишь на картинках, но затем вы оказались в экспедиции, и это был ваш первый рафтинг. А однажды, когда вы думали, что этот день ничем не будет отличаться от других, вы вдруг завернули за угол и неожиданно увидели обрыв каньона, пропасть и чуть не провалились в нее. Ну разве не охватило бы вас пылкое желание исследовать каждый уголок каньона, каждую долину, узнать все, что только можно об этом чуде на вашем – глубоко личном – внутреннем дворике.
С тех пор я уже не мог думать ни о чем, кроме настоящих планет, я практически влюбился в них. Каждый год я стал отслеживать траектории движения Юпитера и Сатурна, и каждый год они удалялись все дальше на восток, каждая по своей траектории вокруг Солнца. Сатурн находится очень далеко и двигается настолько медленно, что для завершения полного круга своей орбиты ему требуется тридцать лет. Сейчас, почти тридцать лет спустя с тех пор, когда я впервые заметил в небе Сатурн, он почти завершил свой круг, это и есть целый год, такой, каким бы он был на Сатурне. Когда сейчас я смотрю в небо, то вижу, что Сатурн почти вернулся на то самое место, где я впервые его увидел. Тогда я был еще подростком и думал, что же это за танцующие звезды там наверху… Если повезет, я еще раз увижу, как Сатурн проделает свой путь по небу и остановится в этой же точке, но, вероятно, всего один раз.
Юпитер находится ближе к Солнцу и поэтому двигается сравнительно быстрее. Чтобы пройти полный круг по небу, ему требуется всего 12 лет. Когда Юпитер вернется в то место, откуда начал свой путь, Сатурн еще не завершит свой круг, таким образом потребуется еще восемь лет, то есть всего 20 лет для того, чтобы Юпитер мог наконец-таки догнать Сатурн и приблизиться к нему так близко, как тогда, когда мне было 15 лет. На самом деле, я часто думал о времени, которое потребуется для того, чтобы эти две планеты опять встретились. Если бы я родился несколькими годами ранее, то к моим 15 годам Юпитер еще не догнал бы Сатурн и я увидел бы лишь одну ярко сверкающую планету, двигающуюся рядом с созвездием Ориона, вместо двух. Заметил бы я тогда их прекрасный танец и стал бы тем, кем есть, тем, кто, прогуливаясь ночью по улице, всегда инстинктивно смотрит вверх, наблюдает, проверяет звезды, ищет планеты, определяет местонахождение Луны? Невозможно знать наверняка, но мне тяжело бороться с ощущением, что, возможно, первые астрологи были правы: может, моя судьба была предопределена положением планет на звездном небе в момент моего рождения?
Управляют планеты моей судьбой или нет, но одно было для меня очевидно: я знал, что такое планета. Будучи ребенком, я знал о планетах благодаря моему плакату, когда я был подростком, я знал о них, наблюдая за ними в свой телескоп, позже я знал о них, когда писал свою докторскую диссертацию. Никто никогда не смог бы изменить мое представление о планете. Несомненно! Тогда почему, когда мы вместе с моей подругой Сабиной одной облачной и дождливой ночью сидели под куполом Паломарской обсерватории у телескопа Хейла и заключали пари о том, обнаружит ли кто-нибудь когда-то новую планету, случилось так, что вдруг астрономы по всему миру начали спорить о том, что же в действительности означает слово «планета»? Почему? даже я начал сомневаться в том, что знал?
Как ни удивительно, но слово «планета» сбивало с толку ученых не только в конце двадцатого века. Это слово существует уже не одну тысячу лет. И все это время его значение постоянно изменялось в соответствии с представлениями человека о космосе. За это время в истории познания Вселенной произошло несколько очень значимых событий, которые кардинально изменили такую науку, как астрономия.
Первоначально у древних греков слово «планета» означало «странник», или объект, который свободно блуждал в космосе. Когда я был подростком и впервые увидел в небе Юпитер и Сатурн, движущиеся в прекрасном танце среди звезд, я увидел небо таким, каким его видели люди тысячу лет назад; я замечал небесные тела, которые выделялись на фоне остальных и двигались как-то по-другому, они были особенными. Тысячелетие назад древние астрономы верили, что небо движется медленно и непрерывно в течение всего года; звезды остаются в неизменном положении, в то время как планеты двигаются каждая сама по себе и заметны тогда, когда проходят через зодиакальные созвездия. Древним грекам и римлянам были известны семь небесных тел: пять видимых планет – Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн, которые легко можно было увидеть в небе, если, конечно, ты знаешь, когда и куда нужно смотреть – плюс Солнце и Луна, которые также двигаются по небу и по определению являются планетами.
Должно быть, в те времена, когда люди еще не знали о существовании электрического света и не имели понятия об урбанизации общества, они находились в более тесной связи со звездным небом и планетами. Меркурий и Венера расположены ближе всего к Солнцу и поэтому бывают видны в небе либо рано вечером, либо рано утром, и в наши дни частенько сбивают с толку самолеты. Даже я порой путаю их. Но, если забыть об искусственном свете в небе, каждое наступление заката или появление в небе утренней звезды всегда будет важным и по-настоящему прекрасным событием, которое мы не в силах пропустить. Даже для невооруженного глаза ярко-красный диск Марса отчетливо заметен в вышине неба. Нет ничего удивительного в том, что самые ранние сведения, сохранившиеся в записях ученых-астрономов, были как раз связаны с местоположением планет. В те времена каждый мог ответить на вопрос «Что такое планета?». Планеты играли не последнюю роль в жизни людей. И нет ничего удивительного, что фундаментальные основы понятия единиц времени связаны со звездным небом: Солнце совершает полный круг по небу за период времени, равный нашему земному году, в то время как месяц3равен пути, который Луна успевает пройти вокруг Земли. Можно заметить, что все дни недели названы в честь небесных тел. Sunday (воскресенье, созвучно слову Sun – Солнце), Mo[o]nday (понедельник, созвучно слову Moon – Луна), Satur[n]day (суббота, созвучно слову Saturn – Сатурн) — более чем понятны, тогда как Tuesday (вторник) и Friday (пятница) не так очевидны. Слово Tiw означает древнего германского бога войны, подобного Марсу у римлян, таким образом, слово Tuesday фактически является днем Марса. Wednesday (среда) — день бога Одина (Woden). В германской мифологии смерть приходила в обличье Одина, который считался проводником душ в мир мертвых, подобно Меркурию. В скандинавской мифологии Тор считается королем богов, подобно Юпитеру. Пятница [Friday] получила свое название в честь скандинавской богини любви Frigga, которая подобна Венере.
Хотя символика планет глубоко врезалась в нашу повседневную жизнь, но, как это ни прискорбно, в истории человечества нет записей о том, как отреагировали люди, когда впервые узнали, что такое планета. В XVI веке начала широко распространяться мысль о том, что именно Солнце, а отнюдь не Земля находится в центре универсума, а наша планета и все остальные вращаются вокруг Солнца. Вдруг все смешалось в представлении о «странниках» в небе. Солнце, Луна и другие планеты не вращаются вокруг Земли; пять планет (собственно планеты) движутся вокруг одной планеты (Солнца), а седьмая (Луна) — вокруг Земли. Сама планета Земля, одна из пяти, вращается вокруг Солнца. В свое время Коперник написал, возможно, самое прорывное предположение всех времен: на самом деле, движется не Солнце (хотя именно это мы видим), а Земля, шар, который является нашим домом. Представьте только, наша Земля вращается вокруг Солнца, так же как и остальные планеты! Солнце не движется, а вот Земля – движется. Планета Земля, на поверхности которой мы стоим, ничем не отличается от других планет поднебесья. Она тоже является планетой! То, что сейчас кажется нам вполне очевидным и глубоко укоренившимся в нашем сознании, когда-то буквально выбило почву из-под ног. Я попытался поставить себя на место человека того времени и почувствовать потрясение, которое он испытал. Однако, боюсь, мне так и не удалось даже близко почувствовать то, что чувствовал он. Мысль о том, что Земля может быть центром Вселенной, для меня также абсурдна, как и для людей далекого прошлого попытка представить что-то, что современному человеку кажется вполне реальным, может, даже немного банальным. Люди были уверены в том, что являет собой планета, и вдруг оказалось, что планета у них под ногами.
А что же насчет Луны? По крайней мере хоть в чем-то Земля отличалась от других планет. У нее было то, что двигалось вокруг нее. Однако, когда в 1609 году Галилей впервые направил свой телескоп в небо, он обнаружил, что и вокруг Юпитера вращаются небесные тела. Сейчас они называются Галилеевыми спутниками, или лунами. Любой бинокль поможет вам сделать то же самое открытие. Попробуйте отыскать в небе Юпитер и посмотреть на него в обыкновенный бинокль (только не забудьте прислониться к стене, чтобы унять дрожь в руках). Вы увидите диск планеты и, возможно даже, непонятные темные пятна на его поверхности, похожие на дымку. Это облака. Вероятно, рядом с Юпитером вы также сможете заметить четыре крохотные точки, которые вытянулись в линейку с одной стороны планеты. Следующей ночью взгляните на них снова, и вы увидите, как одна из этих маленьких точек исчезнет – на самом деле она «спряталась» за Юпитером, переместившись на другую сторону. На следующую ночь точки опять поменяются местами. Галилеевы спутники вращаются по своим орбитам вокруг Юпитера. На поверхности одного из них даже были обнаружены вулканы. Ух… Об этом я мог бы много вам рассказать.
Даже используя примитивный телескоп, Галилей смог определить, что в небе есть звезды и свет от них настолько слаб, что увидеть их невооруженным глазом невозможно. Любопытно, приходило ли ему в голову или кому-нибудь еще в те времена, что в космосе есть и планеты, которые нельзя увидеть невооруженным глазом? История об этом умалчивает. Может даже, никто и не думал об этом… Просто теперь было известно, что планеты вращаются вокруг Солнца, а Землю перестали считать центром Вселенной, теперь она стала такой же планетой, как и остальные. Пожалуй, мысль о возможном существовании других планет, вращающихся вокруг Солнца и не видимых нами, так как свет, который они отражают, слишком слаб, находилась далеко за пределами нашего понимания. Так почему же именно такие объекты, которые невозможно было увидеть в небе без специальных телескопов, больше всего волновали и не давали покоя древним астрономам?
Понадобилось более двух сотен лет, чтобы найти ответ. В 1781 году выдающийся английский астроном Уильям Гершель исследовал тусклые звезды, которые можно было увидеть только в его новый, усовершенствованный телескоп. Однажды его внимание привлекла одна звезда, которая казалась больше, чем другие, окружавшие ее. Она отличалась от них, поскольку остальные звезды были лишь световыми точками, и ни одна из них не выглядела больше другой. Когда следующей ночью Уильям вновь взглянул в небо, то заметил, что звезда сдвинулась с места. Это означало, что он открыл нового небесного «бродягу»… Но в то время это не могло быть планетой (разумеется, ведь к тому времени были сочтены все планеты, как же иначе?..), тогда что это? Гершель предположил, что это комета, движущаяся неподалеку от Земли. Тем не менее через несколько месяцев он понял, что открытое им небесное тело двигалось по круговой орбите где-то за пределами Сатурна, там, где до него еще никто ничего не находил. И это была вовсе не комета, это была планета. Гершель измерил диск зеленоватого цвета и обнаружил, что эта новая планета должна быть достаточно больших размеров, не такая большая, как Юпитер или Сатурн, но гораздо крупнее любой другой планеты Солнечной системы. Так что значение слова «планета» изменилось. Обнаруженное Гершелем небесное тело, вращающееся вокруг Солнца, стало называться планетой, а значит, в Солнечной системе появилась седьмая планета. Юпитер, самая крупная из известных планет, был назван в честь верховного бога. Сатурн, самая далекая на тот момент планета, был назван в честь отца Юпитера. Новая планета, которая находилась дальше, чем Сатурн, и доселе неизвестная, после почти шестидесяти лег споров, была названа Ураном, как и самый древний из всех богов. Что примечательно, химический элемент, который открыли спустя семь лет, был назван в честь новой планеты.
Все были уверены в том, что в Солнечной системе есть только шесть планет, пока не была обнаружена седьмая. И как только люди перестали с предубеждением относиться к мысли о возможности существования других планет, идея поиска новых стала просто заразительной, тем более что открытия в области науки и техники позволяли создавать новые, более усовершенствованные телескопы. Люди принялись заново исследовать небеса в поисках новых планет. Успех не заставил себя долго ждать. Первый день 1801 года был ознаменован тем, что итальянский астроном Джузеппе Пьяцци, который, как и Гершель, всю жизнь изучал звезды, а не планеты, обнаружил новую планету Цереру, восьмую планету, движущуюся по орбите между Марсом и Юпитером.
Восьмая планета? Церера? Большинство современных людей никогда и не слышали о планете с таким названием, и в то время многие задавались вопросом: а планета ли это вообще?.. Однако буквально через несколько лет каждый мог бы найти Цереру, стоящую наряду с Ураном и другими планетами в любом пособии по астрономии. Следуя традиции, элемент церий (Се), обнаруженный спустя два года после открытия новой планеты, был назван в ее честь. Точно так же большая часть современных людей никогда и не слышала о таком элементе, хотя он входит в состав материала, из которого изготавливают большинство самоочищающихся духовых шкафов.
Буквально спустя год после открытия Цереры изучавший ее астроном из Германии Генрих Ольберс случайно увидел в свой телескоп неизвестное небесное тело, блуждающее среди звезд, а именно девятую планету под названием Паллада! Однако и в этот раз не обошлось без сомнений по поводу наделения Паллады статусом планеты, но, следуя традиции, в 1803 году новый элемент палладий (Pd) был назван в честь открытой планеты.
Даже несмотря на то что Церера и Паллада считались полноценными планетами, было в них что-то, что приводило ученых в замешательство. Дело в том, что орбиты всех планет, кроме Цереры и Паллады, находились на достаточно удаленном расстоянии друг от друга, в то время как Церера и Паллада двигались практически по одной орбите между Марсом и Юпитером. Между Церерой, Палладой и остальными планетами можно было найти и другие отличия. Недавно обнаруженный Уран было невозможно увидеть в небе без телескопа просто потому, что он находится далеко за орбитой Сатурна. Только с помощью телескопа зеленоватые очертания диска Урана становились различимыми в звездном небе. Церера и Паллада намного ближе к Земле, чем Юпитер, ближе, чем Сатурн. Однако их невозможно увидеть без помощи телескопа не потому, что они находятся слишком далеко, а потому, что они намного меньше, чем остальные планеты. Они настолько малы, что даже с помощью современных телескопов в небе они кажутся лишь крохотными точками света. Гершель, открывший Уран, желая сохранить уникальность собственного открытия, как мне кажется, изобрел новый термин «астероид» (от др. — греч. aster – «звезда» (отсюда «астрономия») и idos – «вид», «наружность», «качество»), им он и обозначил новые объекты. Потому что, по мнению Гершеля, Церера и Паллада в телескоп выглядели как светящиеся точки, похожие на звезды, в отличие от планет, которые в небе видны в форме диска.
Вскоре астрономы обнаружили еще два небесных тела в той же области, между Марсом и Юпитером, которые напоминали планеты. Они стали десятой планетой Юноной и одиннадцатой планетой Вестой, открытыми в 1804 и 1807 году соответственно. Следующие почти сорок лет не были ознаменованы никакими открытиями. У многих ученых было слишком много хлопот из-за этих планет, в основном у химиков: не открывались никакие новые элементы, которые можно было назвать в честь Юноны и Весты. Но все же сорок лет были достаточно долгим сроком для того, чтобы Солнечная система, состоящая из одиннадцати планет, могла занять прочную позицию в учении о планетах. В учебнике средней школы 1837 года глава, находящаяся между главами «Четвертая планета Марс» и «Девятая планета Юпитер», называется просто «Пятая, шестая, седьмая и восьмая планеты». Те ребята, которые, вызубрили 11 планет, возможно, были разочарованы тем, что должно было совсем скоро случиться.
Что до меня, то я никогда не видел эти пятую, шестую, седьмую и даже восьмую планеты, даже при условии, что они легко различимы в бинокль, как и спутники Юпитера, на которые я постоянно смотрю в свой бинокль. Собственно говоря, я люблю рассматривать Солнечную систему в хороший бинокль. Тогда я могу увидеть внезапно пропадающие кольца Сатурна, так же как и красное свечение вокруг Марса, иногда тонкий месяц Венеры, который подтвердил предположения Галилея о том, что Венера вращается вокруг Солнца. Я могу разглядывать кратеры, горы и тени на поверхности Луны часами. Я внимательно высчитывал точное месторасположение Урана и наблюдал за ним несколько ночей кряду только для того, чтобы на себе ощутить то волнение, которое мог почувствовать Уильям Гершель, когда впервые обнаружил Уран. Тем не менее я никогда и не думал искать эти мелкие объекты, хотя они и были самыми волнующими астрономическими открытиями начала XIX века.
Полагаю, я никогда не занимался поисками этих четырех планет только потому, что они стали частью нашего представления о Вселенной среди потока новых объектов, которые пошли лавиной. К 1851 году было открыто уже более пятнадцати планетоподобных небесных тел, и в дополнение ко всему была обнаружена гигантская планета Нептун. Эта планета была достаточно внушительных размеров для того, чтобы в ее честь можно было назвать элемент нептуний (Np), однако, увы, никто не мог вспомнить названия остальных пятнадцати. Да, это было довольно тяжелое время. Какую учитывать? Какую не учитывать? На стене в моем кабинете в Калифорнийском технологическом институте висела коллекция карт Солнечной системы, датируемых годами с 1850-го по 1900-й. Солнечная система на каждой карте была изображена по-разному. На странице из атласа 1857 года Церера, Паллада, Юнона и Веста были помечены как «малые планеты», в то время как десятки других астероидов, также находящихся между Марсом и Юпитером, были изображены практически схематично, а под ними значилась надпись «область астероидов». На одну немецкую карту, вышедшую в 1856 году, были нанесены все известные на тот момент астероиды вместе с датой их открытия при отсутствии каких-либо упоминаний о том, являются ли они планетами. Даже к 1896 году в атласе производства компании «Рэнд Макнэлли энд Ко» абсолютно четко говорилось о том, что Солнечная система состоит из Солнца, планет (причем они подразделялись на собственно планеты, то есть те, которые вращаются вокруг Солнца, и спутники планет) и комет. Что интересно, об астероидах там не было ни слова. По краям моего атласа «Рэнда Макнэлли» располагались картинки, изображающие то, как выглядело бы Солнце, если бы вы смотрели на него с других планет: на верхнем поле вы видите Солнце с Меркурия – оно огромное; внизу – с Нептуна, оттуда Солнце кажется крохотной точкой; по бокам – изображения Солнца с Цереры, Паллады, Юноны и Весты, все еще претендующих на звание планет. Со всех четырех планет Солнце выглядит одинаково, и это неудивительно, ведь все они одинаково удалены от него.
Так или иначе на рубеже веков споры по поводу того, что же является планетой, а что нет, были разрешены. Боюсь, я не смогу привести примеры записей или каких-либо набросков, которые бы разводили по разные стороны астероиды и планеты. Каков был их проступок? Почему же они были изгнаны из пантеона планет? В конце концов самым большим огрехом стало то, что их было слишком много в одном месте. Дело в том, что большие планеты вращаются вокруг Солнца, а их орбиты находятся далеко друг от друга, однако сотни известных нам астероидов двигаются беспорядочно, их орбиты то и дело пересекаются или совпадают. Сколько же это – слишком много? Когда астероидов было всего четыре и Солнечная система оставалась неизменной в течение сорока лет со всеми своими одиннадцатью планетами, никто (кроме химиков, которые не могли угнаться за открытиями в области астрономии, так как им не везло с открытием новых химических элементов) не высказывал своего недовольства. Однако перспектива нескончаемого парада небольших по размеру и движущихся по одной орбите вокруг Солнца планет была не очень приятной. К 1990 году, по всеобщему соглашению, в Солнечной системе осталось всего восемь планет, хотя по этому поводу не было сделано никаких официальных сообщений. Церера, которая на протяжении века упорно отстаивала честь по праву называться планетой, сосуществуя в тандеме со своими меньшими собратьями, просто перестала считаться таковой и не была удостоена даже протеста со стороны жителей планеты Земля.
После того как ученые пришли к решению, что Церера и остальные небесные тела, открытые в той же области звездного неба, существенно отличаются от других планет и соответственно должны быть классифицированы иным образом, они, возможно, и непреднамеренно, но с уверенностью в правильности своих действий изменили значение слова «планета». Это слово больше не обозначало блуждающие по небу и вращающиеся вокруг Солнца объекты. Да, астероиды перемещались по небу, но они не были одиночками, их можно было сравнить со стайкой гольянов, мелкой рыбешкой, которая всегда вертится рядом с брюхом кита. Так вот, планеты и были китами Солнечной системы.
Когда я был ребенком, я прекрасно представлял себе, что такое астероиды. Я всегда могу мысленно возвращаться к тому плакату у меня на стене. На нем астероиды были похожи на гальку, разбросанную по небу между Марсом и Юпитером. На самом деле, это и есть метеориты – осколки комет, или астероиды, которые иногда падают на поверхность Луны и образуют на ней многочисленные кратеры. Я видел падающие звезды и знал, что это были осколки астероидов, которые сгорали в атмосфере Земли. Да, возможно, я не знал их названия или чего-то, что делало их особенными, а может, в них и не было ничего особенного. Что я хорошо усвоил из моего детства, в 1970-е, так это разницу между планетой и астероидом. Для меня она была очевидной, как разница между глыбой и горстью песка.
После того как спустя несколько десятков лет неразбериха с планетами наконец-то улеглась и в учебниках стало говориться о том, что Солнечная система состоит из восьми планет, внезапно была обнаружена девятая. Клайд Томбо, американский астроном, обнаружил Плутон, когда систематически делал фотографии одной и той же части неба и сравнивал их в надежде увидеть какие-либо изменения. 18 февраля 1930 года Клайд Томбо заметил, что на фотографиях один маленький объект переместился на звездном небе с одного места на другое. Это была новая планета! В отличие от несметного количества астероидов (а к тому моменту было известно уже несколько сотен) траектория движения Плутона находилась не между Марсом и Юпитером, а далеко за пределами орбиты Нептуна, где и должна была находиться настоящая девятая планета. Но все же это казалось немного странным. Дело в том, что Плутон обращается вокруг Солнца по эллиптической орбите в отличие от остальных планет Солнечной системы. Угол наклона его орбиты относительно плоскости эклиптики равен почти двадцати градусам, чего не наблюдается у других планет. Кроме этой особенности, Плутон и выглядел совершенно иначе. Плутон так мал, что едва ли достоин того, чтобы называться планетой. В сущности, он похож на звезду. Многие астрономы отказывались называть Плутон планетой. Можно ли было причислить его к астероидам?.. И все-таки к тому времени слово «астероид» потеряло свое буквальное значение, обозначавшее «звездообразный». Теперь астероидами называли те небесные тела, которые были обнаружены между Марсом и Юпитером. Можно ли было назвать Плутон кометой? Кометы могут иметь эллиптическую отклоняющуюся орбиту, как у Плутона, однако ни одна комета не находилась так далеко, ведь само слово «комета» (от лат. coma – волосы) обозначало появление небесного тела, имеющего туманный, смазанный вид, недалеко от Земли. Плутон не выглядел смазанным, он был похож на звезду, хотя и перемещался по небу. Несмотря на то что Плутон не имел ничего общего ни с одной планетой Солнечной системы, ученые не смогли классифицировать его как-то иначе, поэтому ничего не оставалось, кроме как объявить Плутон девятой планетой Солнечной системы (и назвать новый химический элемент плутонием). Крохотный странный шар – Плутон продолжали называть планетой почти семьдесят лет – блуждал на самом краю Солнечной системы. Это планета с ледяными горами на поверхности и орбитой, столь необычной, что она даже не смогла поместиться на моем плакате, она – ни на что не похожая точка на самом краю Солнечной системы.
Когда в 1992 году Джейн Лу присоединилась ко мне на крыше астрономического здания Университета в Беркли и мы рассматривали небо над заливом Сан-Франциско, я не обратил внимания на одну очень важную вещь: именно открытие пояса Койпера заставило меня вновь задуматься о Плутоне. Многим астрономам, и мне в том числе, потребовалось несколько лет, чтобы осознать, что Плутон совсем не одинок в своем существовании, а наоборот: его окружает множество других небесных тел, которые получили название «пояс Койпера». Подобно тому как сто пятьдесят лет назад огромная волна открытий астероидов практически заставила ученых по-иному взглянуть на Цереру, Палладу, Юнону и Весту и перевести их из разряда полноценных планет в разряд самых крупных астероидов, точно так же открытие пояса Койпера станет причиной для астрономов вновь задуматься над статусом Плутона как планеты. Становился все более очевидным тот факт, что если астероиды были бы мелкой рыбешкой рядом с брюхом кита, то Плутон и объекты, населяющие пояс Койпера, просто-напросто являлись бы ранее незаметной стайкой сардин, плавающих в бескрайнем море. Если Церера, которая вовсе и не планета, но все равно стоила того, чтобы о ней говорили и думали, как о самой огромной в толпе астероидов, то почему Плутон должен избежать этой же участи?.. Что же тогда по праву может называться планетой?..
Когда я впервые начал искать планеты, я жил в крохотной лачуге в горах, чуть выше Пасадены. Все это время меня не покидало ощущение того, что я был единственным преподавателем Калифорнийского технологического института, в доме которого удобства находились на улице. Я много работал, и когда возвращался назад, домой, в горы, было уже совсем темно, далеко за полночь. Чтобы добраться до своего жилища, я должен был подняться высоко в гору, борясь с сильным ветром и темнотой леса, миновать автостоянку национального лесопарка, спуститься по грунтовой дороге и, наконец, идти по еле заметной тропинке вдоль небольшой реки, разливающейся каждой весной. Поначалу я пытался брать с собой электрический фонарик, чтобы хоть как-то освещать путь, но почти всегда его забывал. В такие ночи мне приходилось использовать любой источник света, чтобы не сбиться с тропинки, а иногда обходиться совсем без него.
Время, за которое я успевал пройти по тропинке до моего жилища, полностью зависело от фазы Луны. Когда Луна была полной, я чувствовал себя как при дневном свете и буквально летел по тропе. Когда была видна лишь четверть Луны, практически ничего не было видно, однако я мог вполне четко восстановить в памяти дорогу благодаря лишь слабому сиянию Луны и тем очертаниям, которые я мог разглядеть в ее свете. Я настолько хорошо выучил мой путь к дому, что мог идти по тропе с закрытыми глазами. Я помнил каждый торчащий из земли камень, каждое дерево, каждую свисающую к земле ветку. Также я знал, где нужно уйти вправо, чтобы не наткнуться на ядовитый дуб, и где лучше держаться немного левее, чтобы не свалиться с шестиметровой насыпи, которая называлась «холодильник», получив это имя после того незабываемого случая, когда прежние жильцы лачуги, в которой я обитал, тащили домой холодильник и, преодолев большую часть пути, уронили его прямо в реку с этой самой насыпи.
Я практически наизусть помнил тропинку к дому, но все равно каждые двадцать девять дней я осознавал, что между «запомнил» и «почти запомнил» существует огромная разница.
Каждые двадцать девять дней рождалась Новая Луна, еле различимая на небе, и нащупать дорогу к дому становилось почти невозможно. Если случалось так, что небо затягивало облаками, я считал, что мне крупно повезло, поскольку я мог увидеть тропу благодаря свету отражающихся от облаков огней Лос-Анджелеса, который находился всего в нескольких километрах от того места, где я жил. Однако в те ночи, когда в небе не было ни Луны, ни облаков и я мог рассчитывать только на свет звезд и планет, я вилял по тропе, смутно осознавая, что где-то здесь меня поджидает торчащий из земли камень, а тут – свисающая с дерева ветка. Обычно я все-таки натыкался то на камни, то на деревья. И какое счастье, что моя кожа не столь чувствительна к прикосновениям ядовитого дуба.
Сейчас я живу в месте, которое больше подходит для нормального человека, — в пригороде. Теперь я добираюсь до дома только на машине, и вся сантехника теперь у меня в доме. И теперь Луна не влияет на мою повседневную жизнь, хотя я сознательно изо дня в день отслеживаю ее путь по звездному небу и каждый месяц стараюсь показывать дочери то, как Луна совершает полный круг, и все это потому, что мне нравится Луна и я нахожу ее движения по небу и все ее фазы очаровательными. Если я слишком погружен в работу, я могу неделями не обращать внимания на ее фазы. Да, тогда, когда я жил в горах, Луна имела для меня куда большее значение, я не мог не заметить ее регулярное отсутствие и беспросветное небо, петляя среди камней и деревьев.
Как ни абсурдно это звучит, по и тогда Луна не была моим другом. Дочь одного моего лучшего друга, которой тогда было всего два с половиной года и которая несколькими годами позже будет держать букет на моей собственной свадьбе, на вопрос: «Что это?» ответит: «Это Луна. Заклятый враг Майка». И в самом деле, Луна была моим самым страшным врагом, потому что я «охотился» за планетами. Сейчас ученые сооружают телескопы в самых отдаленных уголках нашей планеты: в горах Чили, на вулканах на Гавайях, на равнинных просторах Антарктиды, даже в открытом космическом пространстве – отчасти для того, чтобы избежать городских огней, которые все больше и больше стали пронзать небо. Несмотря на все усилия, нам не удастся спрятаться от самого яркого света, который каждую ночь освещает небо и затмевает звезды, — от полной Луны.
Как новоиспеченный аспирант института Беркли в области астрономии, я никогда раньше не предполагал, что Луна может быть для меня препятствием. Мир не изменился. Люди продолжали жить той же жизнью, что и в моем раннем детстве, когда я воспроизводил наяву картинки из книг – играл в грязи на заднем дворе, представляя себе, как на поверхности Луны появляются кратеры, — все это не представляло собой никакой опасности, от которой нужно было бежать. Но вскоре я стал понимать профессиональный жаргон. Дело в том, что ночи, когда Луна была полной или почти полной, назывались «светлое время». Именно поэтому многие астрономы не любили ночи полной Луны, так как занимались поисками объектов, слабо излучающих или отражающих свет. Время, когда четверть Луны не видна в полночь, называется «серое время». Однако все ждали тех ночей, когда на небе появлялась Новая Луна и ничто не тревожило темноту ночного неба. Только в такие, как они их называют, темные ночи, астрономы прочесывают небо в надежде увидеть хотя бы одну крохотную светящуюся точку. К тому времени я уже как раз занялся поисками планет, и те планеты, которые находятся от нас слишком далеко, похожи на маленькие светящиеся точки, абсолютно незаметные при свете полной Луны. Вот так Луна и стала моим заклятым врагом.
Заниматься поисками планет я начал совершенно случайно. В 1997 году я стал работать в качестве ассистента в Калифорнийском технологическом институте и как раз тогда пришел к выводу, что совершенно не понимаю, чем занимаюсь. Калифорнийский технологический институт – идеальное место для того, чтобы стать астрономом. Во владении института находится бесчисленное количество самых больших и современных телескопов в мире, поэтому астрономы Калифорнийского института должны быть – а чаще всего и являются – лидерами в этой области науки. Когда я попал в этот институт, мне было тридцать два года, и я сразу же получил доступ к главным телескопам с напутственным словом: «Дерзай! Используй эти телескопы, и пусть твои исследования приведут тебя к новым открытиям!»
Большую часть тех шести лет я потратил на свою докторскую диссертацию, занимаясь исследованиями Юпитера и его спутника. Однако пришло время заняться чем-то новым, и тут я не упустил свой шанс. «Дерзай!» — подумал я… Ну, ладно. Но с чего начать? Разумеется, я знал, как нужно пользоваться телескопами, различными специальными приборами и аппаратами, я прекрасно знал, как направить телескоп в нужную мне область, а также как собирать и обрабатывать данные. Но, видите ли, все дело в том, что намного сложнее решить, куда именно направить телескоп и зачем. Я был совершенно подавлен. Хочу сказать, что не продержался бы долго в качестве ассистента, если бы вскоре не обнаружил кое-что действительно стоящее. Я достал список телескопов с подробным описанием их возможностей и приступил к работе.
Это случилось как раз через пять лет после того дня, когда Джейн Лу впервые рассказала мне о поясе Койпера и о том, что далеко за пределами орбиты Нептуна были найдены сотни крохотных небесных тел. Сразу стало ясно, что изучение этих только что обнаруженных объектов повлечет за собой появление новой области в астрономии. Крупные телескопы особенно хороши для исследования очень далеких, не очень ярких объектов, а тут в моем распоряжении оказался именно такой телескоп. «Дерзай!» — подумал я…
Однако я не бросился в омут с головой, а сделал лишь маленький шаг. Я решил дать себе немного времени и проверить одну гипотезу, которая уже долгое время витала в обществе астрономов: поверхность космических тел, населяющих пояс Койпера, была испещрена кратерами, образовавшимися, по-видимому, в результате серьезных столкновений, эти воронки были точь-в-точь похожи на те, что я видел на поверхности Луны. Вряд ли подтверждение или опровержение этой гипотезы будут расценены кем-либо как серьезное достижение, но этого было вполне достаточно для моего старта; и я действительно в нем нуждался. В конце концов, чтобы это проверить, я собирался провести три ночи подряд у пятиметрового телескопа, названного в честь Джорджа Хейла, и внимательно изучить несколько объектов из пояса Койпера, дабы убедиться в том, что их поверхность и впрямь покрыта огромными кратерами. Те три ночи, которые достались мне по графику, выпали как раз на выходные Дня Благодарения. Обычно такая «удача» – удел самых молодых астрономов студенческого блока. Но зато в эти три ночи небо было темное и чистое, и никакая Луна не могла помешать моей работе.
Накануне Дня Благодарения я три часа потратил на дорогу – я ехал на юг от Пасадены. Мой путь пролегал через фермерские земли (сейчас эти места уже застроены частными домами) пригорода Чино-Хиллз, через утонувшую в пыли территорию индейской резервации Пала (сейчас на этом месте находится многоэтажное здание казино), далее по лесу (ныне от него остались лишь сгоревшие пни) и прямиком к горе Паломар. Всю дорогу я посматривал в небо, в мыслях о случайно набегавших облаках и плохой погоде. В тот день не было ни того, ни другого. Все было значительно хуже: небо было сплошь затянуто облаками, а ужасная погода, казалось, не закончится никогда. Прогнозы были удручающими. Только не подумайте, что астрономы занимаются изучением погоды, глядя в свои телескопы, но когда ты молод и жаждешь открытий или, пускай, всего лишь хочешь сделать свои первые шаги в науке, ночи, в которые погода играет против тебя, больше всего врезаются в память.
Как только я добрался до вершины и подъехал к украшенному лепниной, мрачноватому и будто бы спящему монастырю (наглядная картинка того, что во времена, когда астрономия как наука только начинала развиваться, женщинам туда проход был запрещен), туман уже окутал гору. Я прошел к телескопу и принялся за работу Я провел под куполом телескопа, где не было окон, несколько часов, по десять раз перепроверяя и настраивая аппаратуру. Когда я, наконец, вышел на улицу и решил поужинать, пошел слабый снег. После ужина снег прекратился, и густой туман целиком похитил ночь. Я не спал, в надежде, что туман уйдет и я смогу снова приступить к работе. Казалось, он не исчезнет никогда. Наконец, я оставил телескоп и отправился обратно к монастырю, в это время уже начинало светать, и туман из густого и черного превратился в густой и грязно-серый. Я задернул шторы в моей маленькой комнате в монастыре и проспал до двух часов дня.
Проснувшись и выглянув в окно, я увидел, что туман стал еще гуще, а с неба валит влажный снег. Мне также сказали, что нет никакой надежды на то, что к вечеру погода изменится и я смогу поработать ночью: купол обсерватории замерз, и для того, чтобы снова начать работу нужно было ждать, пока лед не растает. Вот так, вместо того чтобы наскоро перекусить перед тем, как стемнеет и отправиться к телескопу, мы с коллегами застряли в монастыре и полностью предались празднику в честь Дня Благодарения. В монастыре не было ни телевидения, ни Интернет а, поэтому нам ничего не оставалось, как разжечь костер и окунуться в чтение научной литературы. Я все еще продолжал искать хоть какую-нибудь зацепку, которая могла мне подсказать, с чего я должен начать свой путь в астрономии. Каждый раз, когда в голову приходила идея, я мучил сидящих вокруг костра вопросами о тех телескопах, что находились в обсерватории, и о том, как я могу использовать их в том или ином случае.
«Насколько хорошо работает инфракрасная камера, что стоит на телескопе Хейла?» — «Очень хорошо», — последовал ответ. Больше никаких подробностей, и каждый снова вернулся к чтению.
«А как насчет эшелле-спектрографа с предщелевыми устройствами и резателями изображения?» — спросил я. «Нет», — услышал я в ответ, и мы сразу стали размышлять о том, что небольшая корректировка сделает это возможным.
Мой следующий вопрос: «Кто-нибудь что-нибудь знает о новом тепловизионном приборе ночного видения, который должны выпустить в следующем году?» «Да, разумеется».
В течение того вечера я перепробовал и перепроверил все возможные комбинации работы телескопов, камер, спектрографов и всей аппаратуры – в общем, всего того, что находилось в нашем полном распоряжении в Паломарской обсерватории.
Вдруг один из тех астрономов, что сидели рядом со мной, спросил меня, не думал ли я воспользоваться 48-дюймовым (1,219 метра) телескопом Шмидта.
Я ответил, что нет. Честно сказать, я даже смутно представлял себе, где он находится. В конце одной из тех дорог, что ведут вниз и по которым я ни разу не спускался? Может быть, это как раз тот самый купол, который возвышается над водяной башней?
Тем не менее я прекрасно осознавал, что, когда более пятидесяти лег назад ученые создавали телескоп Хейла, они понимали, что даже самый огромный в мире телескоп не сможет помочь, если ты не знаешь, в какую область звездного неба его нужно направить (необходимость выбора существовала всегда, мне это было очень хорошо знакомо). Ученые решили, что необходимо создать подробную карту всего звездного неба – своеобразную маршрутную карту для большого телескопа. Вот поэтому ученые построили телескоп меньших размеров, известный как 48-дюймовый телескоп Шмидта (названный так из-за размера зеркала и из-за самого вида телескопа). Этот телескоп находился недалеко, вниз по дороге от монастыря. Ночь за ночью телескоп Шмидта делал снимки, пока однажды, и это был первый раз в истории астрономии, он не снял последний квадрат звездного неба. Как результат его работы – карты звездного неба Маунт-Паломарской астрономической обсерватории, известные во всем астрономическом сообществе. Одно время во всех астрономических библиотеках были открыты специальные комнаты, где находились стенды, на которых карта звездного неба Маунт-Паломарской обсерватории, от Полярной звезды (Северной звезды) и до созвездия Южный Крест, была сложена из квадратов, каждый со стороной около тридцати шести сантиметров, — снимков неба. Каждый элемент карты находился в отдельном стеклянном шкафчике. На каждом снимке был изображен участок неба размером с вашу вытянутую руку. Все изображение состояло из 1200 снимков.
Будучи аспирантом, я был посвящен в «таинство» правильного использования обзора неба Паломарской обсерватории, который был прозван настоящими ценителями ПОСС (POSS). Для того чтобы им воспользоваться, нужно было сначала пойти в астрономическую библиотеку, открыть стеклянные шкафчики; потом, учитывая координаты участка звездного неба, который вы хотели бы исследовать, и если вам удастся найти лестницу, забраться на самый верх (это в том случае, если вы желаете взглянуть на северное полушарие неба) или, если вам выпало счастье исследовать что-то, что находится прямо над головой, стоять и спокойно смотреть прямо перед собой. К счастью, сразу же можно было понять, что снимки находились в той же последовательности, в которой они и должны были быть: начиная с фотографий восточной части неба и заканчивая фотографиями западной части. Может случиться так, что вам не повезет и снимка нужного участка неба не окажется на месте, тогда вы гарантированно потратите на его поиски целый час. Но вот вы все-таки нашли нужный снимок. Тогда нужно достать его из специального конверта, положить на огромный стол в библиотеке и очень низко нагнуться над изображением, чтобы увидеть миллионы миллионов звезд и галактик, и тут не обойтись без ювелирной лупы, поскольку без нее будет невозможно точно найти желаемый участок неба. Наконец, вы достаете «Полароид», сделанный по особому заказу, и делаете снимок крошечного участка карты, за которым так долго охотились. Теперь эта фотография – ваша собственная карта.
На протяжении нескольких десятков лет астрономы по всему миру от телескопа к телескопу носили с собой такие вот полароидные фотографии. Когда вы вводите в телескоп координаты того участка неба, который хотите увидеть, на экране компьютера появляется ничем не примечательная область звезд. Только с помощью снимков, которые делает «Полароид», на том ничем не выделяющемся участке неба вы вдруг сможете обнаружить новую галактику, туманность или даже нейтронную звезду, которую как раз и искали. В комнате, где находится пульт управления любым телескопом, в любую ночь в году вы сможете увидеть ученого или группу ученых, держащих в руках полароидный снимок и не отрывающих взгляда от экрана компьютера. Очень часто случалось так, что картинка, сделанная телескопом, была в зеркальном отражении, либо изображение получалось вверх ногами, и тогда никто не мог сообразить, какая именно последовательность работы элементов оборудования телескопа зеркально отражала изображение. И вот тогда-то ночью, когда три или четыре астронома пристально всматриваются в монитор, на котором светится участок неба, полный звезд, а в руках одного – небольшой снимок с «Полароида», обязательно всегда наступает момент, когда этот кто-то перестает вертеть снимок в руках и восклицает: «Ага!!! Вот эта звезда должна быть здесь, а этот небольшой треугольник звезд здесь, это именно то, что надо!» Сейчас техническое оборудование стало намного проще в использовании, тем более что карту звездного неба или снимки некоторых его участков, сделанные в Паломарской обсерватории, можно найти в свободном доступе в Интернете, а те снимки, что хранятся в библиотеках, просто-напросто пылятся в стеклянных шкафчиках. Но именно потому, что вы не можете взять экран компьютера и повернуть его зеркально или вверх ногами, эта маленькая группка из трех-четырех астрономов и сейчас стоит и крутит головами во всех возможных комбинациях или направлениях, пока какой-нибудь счастливчик не воскликнет: «Ага!» – и тогда головы всех немедленно склоняются в одном направлении.
Несмотря на то что 48-дюймовый телескоп Шмидта в Паломарской обсерватории был известен среди астрономов всего мира, мне он не казался заслуживающим внимания по одной простой причине: на телескопе до сих пор использовалось примитивное фотографическое оборудование. Давным-давно, в то время, когда я даже еще не появился на свет, астрономы уже знали о фотографической астрономии: о том, как заряжать пленку в темноте, как правильно вставлять кассету, расположенную в верхней части телескопа, как правильно направлять телескоп в небо, как получить хороший снимок. Мое поколение астрономов впервые стало использовать цифровые технологии. В настоящее время на всех телескопах установлено цифровое оборудование и используются такие же (только немного в иной форме) технологии, что и в обычном цифровом фотоаппарате, которые распространены уже по всему миру. Перемены в мире астрономии оказались столь же драматичны, что и в мире фотографии. Простота и скорость, с которой сегодня можно делать снимки, изучать и проводить с ними всевозможные манипуляции, совершенным образом изменили методы исследования в астрономии. Поэтому я думал о 48-дюймовом телескопе Шмидта, скорее как о реликвии, сохранившей память об астрономии тех времен, когда она только начинала свое развитие.
Однако в ту снежную туманную ночь в Паломарской обсерватории на праздник Дня Благодарения я решил, что работа с реликвией, сохранившейся со времен древней астрономии, довольно неплохой, а даже более того, интересный способ провести несколько ночных часов. Разобравшись, куда двигаться, я стал спускаться вниз по темной, занесенной снегом дороге, которая пролегала через сосновый лес, миновал самый большой телескоп и вышел на незнакомую дорогу, которая вела прямиком к телескопу Шмидта. Внутри кто-то был. Этот кто-то наводил порядок в аппаратной, которая располагалась как раз под самим телескопом. Это была Джин Миллер. Я представился. Она убиралась, вместо того чтобы делать свою обычную ночную работу, которая заключалась в том, чтобы снова составить карту неба с помощью телескопа Шмидта и сравнить вновь полученные результаты с теми, что были сделаны ранее.
Работать с телескопом Шмидта? Но это ведь устаревшая модель. Почему до сих пор кому-то приходит в голову использовать все эти непонятные и громоздкие фотопластины? Ответ относительно прост. Даже несмотря на то что наука значительно продвинулась в своем развитии со времен, когда использовались фотопластинки, а цифровые камеры сделали работу астрономов несравненно проще и приятнее, не все изменилось только в лучшую сторону. Телескоп Шмидта был специально разработан для того, чтобы одновременно можно было наблюдать за большой областью неба. Каждый раз фотопластинка со стороной 36 сантиметров – которая на самом деле не что иное, как обыкновенная стекляшка, на одну сторону которой нанесена фотоэмульсия, — установленная с одной стороны телескопа и направленная в небо, делала снимок огромного участка неба. Цифровые камеры, напротив, хороши для съемок слабо видимых объектов, однако с их помощью невозможно сделать четкие снимки больших участков неба. Средний телескоп, оснащенный цифровой камерой, за один раз может сфотографировать область неба, в тысячу раз меньшую. Создание большей по размерам цифровой камеры могло бы быть вполне очевидным решением проблемы, однако для того, чтобы четко запечатлеть такой же участок неба, как при использовании телескопа с фотопластинкой, понадобилась бы 500-мегапиксельная цифровая камера. Даже при современных технологиях это гигантское число. В те времена, когда даже профессиональные фотографы имели цифровые камеры с одним мегапикселем, чтобы сделать точно такую же карту звездного неба, какая была составлена в 1950 году с помощью телескопа Шмидта, стоило смириться с трудностями использования фотопластины ради непревзойденной особенности снимать быстро и четко ночное небо.
В ту ночь Джин рассказала мне о последних исследованиях и объяснила, как были созданы и усовершенствованы фотопластинки. Она также рассказала мне о том, как после нескольких лег работы в другой обсерватории она оказалась в обсерватории на горе Паломар. Тогда же, глубоко задумавшись, она сказала мне, что дни легендарного телескопа Шмидта почти сочтены. Вторая карта – результат исследования звездного неба Паломарской обсерватории – была почти завершена, и Джин предчувствовала, что вряд ли еще кто-либо будет работать на этом телескопе и использовать фотографические пластинки. Все осеннее небо было уже сфотографировано, и похоже, уже никто не собирался использовать этот телескоп в течение всего будущего сезона.
Расписание всех самых крупных телескопов мира составляются с учетом того, что на них будут работать каждую ночь все дни в году, за исключением Рождества, хотя я в первый день Рождества провел много времени за работой. Сама мысль о том, что телескоп хоть на какое-то время останется без работы, была для меня глубоко болезненной. Несомненно, нет ничего хорошего в том, что ты не можешь взяться за работу из-за неисправности телескопа или просто-напросто потому, что погода делает для этого все возможное, но нет ничего хуже, если телескоп стоит без дела только потому, что к нему утрачен интерес. Да, фотографические технологии, в которых использовалась фотоэмульсия, уже устарели и не так просты в использовании, но стоит признать, что 48-дюймовый телескоп Шмидта был и остается самым лучшим телескопом в мире хотя бы потому, что с его помощью можно делать четкие снимки больших участков неба.
Большой участок неба! Это было именно то, что нужно! Изучение пояса Койпера, которое еще находилось в начальной стадии, было затруднено тем, что ученые использовали для поиска новых объектов в поясе Койпера цифровые камеры, которые, как мы уже знаем, способны за раз сделать снимок небольшого участка неба. Им, конечно же, удавалось находить новые объекты, но все они выглядели маленькими и отражали очень мало света. Представьте, что вы хотите исследовать океан и населяющие его живые существа, но все, что у вас есть, — это маленький сачок Если вы несколько раз подряд опустите сачок в воду, вы, разумеется, обнаружите множество различных микроорганизмов и криль, но вы никогда не узнаете о существовании дельфинов, акул и тем более таких редких животных, как киты. В отличие от цифровых камер, которые сейчас используют астрономы, фотопластинки, установленные на 48-дюймовом телескопе Шмидта, не такие чувствительные. Их можно сравнить с сетью настолько крупной, что крохотные микроорганизмы и криль просто не попали бы в нее, а прошли насквозь, однако на самом деле эта сеть так велика, что может захватить весь океан со всеми его жителями – большой рыбе негде будет спрятаться.
Когда мне в голову пришла эта мысль, я задумался о самой «большой рыбе».
К этому времени я уже размышлял о том, что Плутон мог быть далеко не единственной планетой пояса Койпера, и есть шанс открытия новых планет. Было совершенно очевидно, что телескоп Шмидта может мне в этом помочь. Однако существовала большая проблема. Последний раз, когда я держал в руках настоящую фотопленку, я учился в третьем классе. Тогда мы с отцом оборудовали специальную темную комнату, чтобы проявлять снимки, которые сами делали с помощью камеры с диафрагмой. Да. Похоже было, что я не смогу удачно закончить этот проект. Все время я осторожно пытался выведать у Джин, что она собиралась делать следующей осенью, когда телескоп будет стоять без дела. Она не знала. Вероятно, всю следующую осень ей и ее коллегам по работе придется заниматься другими мелкими делами в обсерватории. Тогда я поинтересовался, а что, если кому-то понадобится телескоп. Ее лицо вдруг просветлело, и она воскликнула: «Я уверена, что все в обсерватории будут взволнованны – мы с радостью поддержим новый проект и того, кто захочет работать на этом телескопе».
Потом она спросила: «Думаете, мы можем обнаружить новую планету?»
Именно так я начал заниматься поиском новых планет. Год спустя я уже успел хорошо узнать Джин и ее товарища по работе Кевина Рикоски, поскольку каждую ночь, за исключением так называемых светлых ночей, когда в небе появлялся мой заклятый враг, я обсуждал с ними, какую область неба лучше исследовать. Каждую ночь мы вдоль и поперек обсуждали местоположение и фазу Луны, возможность выпадения снега или появления тумана, а также удачу или провал сделанных накануне фотографий. Везде, куда бы я ни шел, со мной была огромная записная книжка в твердом переплете, в которой было записано все, что мы успели исследовать, а также находились различные карты и календари. Каждую ночь, независимо от того, в каком часовом поясе или на каком континенте я находился, ровно за тридцать минут до наступления заката (время, в которое я всегда делал записи в блокноте) я связывался с телескопом Шмидта. Я помню, как однажды звонил в обсерваторию из телефона-автомата поздно вечером на одной очень оживленной улице в Беркли, утром рано из гостиницы в северной Италии, далеко за полночь из дома моей матери в Алабаме, но чаще всего из моей хибары в лесу.
Я до мелочей продумал алгоритм своих действий. Каждый месяц мы успевали исследовать пятнадцать отдельных квадратов неба, или один участок, который составлял один процент всего неба. Возможно, это кажется не такой уж и большой площадью, однако за один месяц мы должны были исследовать площадь неба, намного большую, чем та, которую ученые, «охотившиеся» за новыми объектами в поясе Койпера, успели изучить за предыдущие пять лет. Однажды ночью мы решили попытаться осмотреть три, а то и четыре квадрата неба. Для этого Кевин или Джин должны были покинуть тускло освещенную аппаратную комнату, до отказа набитую компьютерным оборудованием, и подняться по шатающимся лестницам на этаж, где находился сам телескоп. Зайдя внутрь, нужно погасить весь свет, прежде чем начать распаковывать светонепроницаемые коробки, в которых хранились фотографические пластинки. Я помнил, что во времена фотоаппаратов с диафрагмой фотопленку проявляли при красном свете ламп, поскольку пленка к нему нечувствительна. Однако фотопластинки, установленные на телескопе, были чувствительны именно к красному свету, так как объекты пояса Койпера можно было увидеть именно так. Поэтому всю работу с этими пластинками приходилось выполнять в полной темноте. Когда фотопластинка распакована, нужно было дойти до телескопа и установить ее. Только после этого затвор телескопа открывался, и лучи света, исходящие с неба, попадали на фотопластинку? Тридцать минут спустя другому человеку нужно было отправляться наверх в полной темноте, достать пластину и идти к другой стороне темного купола, затем поместить ее на небольшой подъемник с ручным управлением и с его помощью передать пластинку тому, кто ждет в темной комнате внизу. Пока тот, кто находится рядом с телескопом, ждет следующую пластинку и исследует новый участок неба, человек, находящийся внизу, должен подготовить фиксирующий раствор для пластинки. Когда будет сделан следующий снимок, новая пластинка появится на крохотном подъемнике. Утром, перед тем как отправиться спать в тот день, Джин и Кевин взглянули на стопку фотографий, сделанных ночью. Некоторые из снимков получились смазанными, на некоторых была повреждена фотоэмульсия – их придется выбросить. Удачные снимки были промаркированы, сложены в шкаф и внесены в мой список. Следующей ночью мы собирались еще раз обсудить то, что произошло предыдущей ночью, будущий прогноз погоды, еще раз выругаться на появившуюся в небе Луну и вновь приступить к работе.
Для меня эта работа оказалась изнурительной, и я, похоже, был единственным из нас троих, кто действительно спал ночью.
Мы поставили перед собой цель сделать по крайней мере по три хороших снимка каждого из пятнадцати квадратов в течение всего месяца. Если все сложится удачно, их можно сделать за три ночи подряд. Моя же работа заключалась в том, чтобы внимательно изучать каждый снимок и, точно так же как астрономы, занимавшиеся этим на протяжении сотен лет, искать объекты, которые двигались.
Я думаю, Кевин и Джин должны были быть очень рады тому, что Луна существует, поскольку «светлое время» были единственными днями, когда у них были выходные. Я же не причислял себя к ее фанатам. Я был очень взволнован: месяц прошел стадии «серого» и «темного времени» и уже приближалось «светлое время». По мере того как месяц неизбежно приближался к концу, мы понимали, что отстаем от графика из-за неприятностей с погодными условиями или фотографическими пластинками. Я заранее просчитывал количество ночей, оставшихся до того, как наступит «светлое время», и почти всегда приходил к выводу, что все шло превосходно или что мы можем не успеть сфотографировать один квадрат; и каждый раз, думая об этом, я понимал, что, если где-то далеко в космосе и могла находиться новая планета, теперь у нее было полно места, чтобы «спрятаться» от нас. У нашей «сети» появятся «дыры». Уже ближе к концу месяца Кевин и Джин всегда работали сверхурочно. Я же не мог ничего делать, кроме как сидеть в Пасадене, таращиться на Луну и не находить себе места.
Однако каким-то непонятным образом мы успели. За два года исследований неба с помощью 48-дюймового телескопа Шмидта мы действительно успели сделать снимки каждого участка неба из тех, что мы запланировали. За исключением одного. Мы буквально боролись с Луной. Окончательный счет: 48-дюймовый телескоп Шмидта – 239 квадратов, Луна – один. Эти 239 участков неба составляют пятнадцать процентов от всей площади неба, но это были «хорошие» пятнадцать процентов. Луна и планеты находятся на огромном расстоянии друг от друга, но тем не менее все они вращаются вокруг Солнца. Мы, крохотные создания, можем наблюдать за ними четыре месяца подряд, что для них является лишь одной третьей от полного пути вокруг Солнца. Итак в то время когда мы наблюдали за сравнительно небольшой областью неба, для нас она оставалась самой любопытной и огромной частью неба, даже по сравнению с тем регионом, который мы изучили ранее. Выражаясь фигурально, мы не смогли накрыть сетью весь океан, однако теперь мы узнали, «где больше всего любят плавать киты», и мы только подбирались к этому месту.
Исследование самого крупного региона неба, который кто-либо когда-либо исследовал ранее и пытался в нем найти новые объекты, принадлежащие поясу Койпера, было для нас таким волнующим событием, что я с трудом мог сдерживаться. Я знал, что нас ждут великие открытия, и ночь за ночью, делая новые снимки с перерывом только на время полной Луны, я находился в невероятном напряжении. Я говорил с друзьями о существовании других планет. Я размышлял о том, какие я мог бы дать им имена. Я также читал лекции на тему о возможности существования новых планет… Я делал все, что мог, кроме одного: я никак не мог найти то, что уже давно ищу, — планету.
Разумеется, я не только болтал по телефону и справлялся о том, сделаны ли фотографии. После того как партия снимков была сделана, мы складывали фотографические пластинки в огромные деревянные коробки и спускали их с вершины горы в мой офис, которой находился в Пасадене, как раз там, где я начал свою деятельность астронома. Я непременно должен был обнаружить на тех снимках планету.
Семьдесят лет назад Клайд Томбо обнаружил Плутон, занимаясь почти тем же самым, чем занимаюсь сейчас я, за исключением одного: он делал все в одиночку. Он не спал целыми ночами, занимаясь исследованием неба. Днем он внимательно изучал снимки в поисках новых движущихся объектов. Он брал две фотографии, на которых был изображен один и тот же участок неба, затем загружал их в специально сконструированный аппарат, который был размером с большой чемодан. Это устройство называлось «блинк-компаратор». Свет внутри него просвечивал одну из фотографических пластинок, как будто она была огромным слайдом. Томбо мог видеть оба фотоснимка в один окуляр. Особенностью блинк-компаратора было зеркальце, которое находилось внутри. С помощью зеркальца, которое было устроено таким образом, что могло перекидываться («блинковать») вперед и назад, Клайд Томбо мог поочередно видеть в микроскоп блинк-компаратора то одну, то другую из заложенных пластинок Он добивался такого расположения пластинок в приборе, что изображения звезд, галактик, туманностей сливались, и при перекидывании зеркальца все оставалось на месте. Однако если какой-нибудь объект на снимке сместился, то при перекидывании зеркальца он начинал «моргать».
Раньше в Паломарской обсерватории был такой же аппарат, какой использовал Клайд Томбо в свои молодые годы, но был разобран на запчасти пару десятков лет назад. Но даже если такая штуковина где-то и осталась, то вряд ли она мне поможет. Видите ли, из-за того что телескоп Шмидта намного мощнее того телескопа, что использовал Клайд Томбо, когда обнаружил Плутон, на каждом сделанном мною снимке было зафиксировано в сто раз больше звезд, тем самым мне потребовалось бы в сто раз больше времени, чтобы изучить их своими собственными глазами. На раннем этапе моей исследовательской работы я рассчитал, что, для того чтобы изучить каждую звезду на каждой фотографической пластинке, мне потребовалось бы провести за микроскопом блинк-компаратора сорок лет подряд, медленно сравнивая фотографии одних и тех же участков неба.
Не желая ждать сорок лег, тем более что я жил в 1998 году, а не в 1930-м, я переложил всю работу на компьютеры. Для начала нужно было просканировать фотопластинки, чтобы получить цифровое изображение, а дальше компьютер делал все остальное. Сканирование не заняло много времени, поскольку машины для сканирования астрономических фотопластинок были довольно больших размеров, а главное – они уже в то время существовали. Тем не менее обработка изображений на компьютере заняла намного больше времени. Программу, позволяющую искать планеты, еще не придумали. Я должен был написать ее сам. Я понятия не имел о том, что такое эмульсия, проявитель и закрепляющий раствор, но написать программу было в моих силах. В этом я разбирался достаточно неплохо. Когда я еще учился в старших классах, я писал несложные компьютерные программы, с помощью которых можно было изучать звезды, другие планеты, Луну, а также вычислять их местоположение и следить за ними в ночном небе. Это будет моя первая серьезная программа.
Сгорбившись перед монитором компьютера в своем кабинете, я провел большую часть того года, беспрестанно проводя различные тестирования, хмурясь, начинал снова, яростно набирая на клавиатуре разные символы и думая над тем, какова будет следующая команда. Для человека, который занимается поисками планет, я проводил слишком много времени, таращась в машинные коды и цифровые выходы результатов моей работы. Вместо того чтобы по ночам смотреть на небо, я смотрел на цифры и компьютерные программы, а также пытался заставить эти программы работать. Я должен был убедиться в том, что мои программы точны и при работе не будут допущены никакие ошибки. Я также должен был быть уверенным в том, что в программе нет никаких глупых ошибок, из-за которых я мог пропустить планету, не увидев ее буквально перед моим носом.
Работа компьютера начиналась с того, что программа распознавала три одинаковые просканированные фотопластинки. Далее она изучала каждую яркую точку на каждом из трех снимков, сделанных три ночи подряд. Все видимые звезды, галактики, туманности на этих трех пластинках имели одинаковые координаты, таким образом компьютер быстро идентифицировал их как «недвижущиеся объекты» и переходил к следующим. Тем не менее случалось так что порой некоторые объекты на одном изображении выглядели как пятна, в то время как на двух других в том же самом месте было чистое небо. Программа запоминала это. Этими пятнами могло быть что угодно. Иногда звезды выглядят ярче и появляются там, где раньше их не было видно. Бывало также, что от спутника, двигающегося по своей орбите вокруг Земли, вдруг исходил яркий свет, тогда он был похож на звезду. Иногда случалось так, что пыль с улицы попадала в открытую щель купола телескопа и оседала на очень чувствительной эмульсии фотографической пластинки, создавая тем самым иллюзию случайной звезды. Однако иногда на снимках проявляется что-то, чего раньше там никогда не было, поскольку это самое что-то медленно движется в небе, и достаточно всего одной секунды, чтобы запечатлеть этот новый объект на пластинке. В таком случае на снимке, сделанном следующей ночью, этот объект будет немного удален от того места, где он был обнаружен ранее. Я использовал третью пластинку для контрольной проверки. Когда на контрольном изображении программа обнаруживала объект, похожий на два предыдущих, она заносила его в список потенциально новых планет и переходила к следующей точке. Все эти операции занимали не более миллисекунды. Чтобы обработать все снимки, на которые мы потратили два года, программе понадобилось всего около двух часов.
Так, после того, как Кевин и Джин потратили все эти ночи на установку и проявку фотопластинок, я – год на создание программы, а компьютер – два часа на обработку всех собранных нами данных, я наконец-то держал в руках список всех объектов, которые могли оказаться планетами. Я ждал этого момента. Я собирался найти новую планету, и Солнечная система навсегда бы перестала быть такой, какой мы привыкли ее видеть. Когда я в первый раз открыл список на компьютере и стал прокручивать страницы, я с трудом мог восстановить дыхание: список состоял из 8761 так называемого кандидата в планеты.
Я знал, что компьютер будет чересчур старательно искать возможные планеты; по правде сказать, я создавал программу чтобы быть уверенным в том, что она будет сверхточной. Тогда я решил, что запрограммирую компьютер так, что он будет запоминать даже те объекты, которые были отдаленно похожи на планеты, а я, в свою очередь, впоследствии еще раз перепроверю то, что обнаружила программа. Однако самостоятельная проверка 8761 объекта займет слишком много времени.
Я начал медленно просматривать список Когда я нажимал нужную кнопку на клавиатуре, передо мной на экране высвечивались три изображения одного и того же небольшого участка неба, сделанные три ночи подряд, на них маленькими стрелочками указывалось, где может находиться новая планета. Я заметил огромное количество помех, которые могли ввести программу в заблуждение. Из-за небольших царапин на фотопластинках компьютеру могло показаться, что звезда, видимая на одном снимке, вдруг исчезала на другом. Любой человек, вглядывающийся в снимок, поймет, что это всего лишь царапина, однако для компьютера это место на фотопластинке выглядит как темное небо. Иногда свет, исходящий от очень яркой звезды отражался в телескопе немыслимое количество раз и оставлял на всем изображении неба блики. Посмотрев на снимок, вы бы увидели их схожесть со звездами, но признали бы, что это были всего лишь яркие звезды, оставившие блики, однако для компьютера блик выглядел как незаметная ранее звезда.
Изучение списка заняло несколько месяцев. На экране компьютера у меня были специальные кнопки: «нет», «может быть» и «да!», на которые я нажимал сразу же, как только заканчивал изучение каждого снимка. Если бы это были кнопки на клавиатуре, надпись на кнопке с командой «нет» давно бы уже стерлась. На кнопку с надписью «может быть» я нажимал не так уж и часто. Иногда, глядя на три одинаковых изображения, я не видел заметных причин, из-за которых компьютер мог бы ошибиться в своих расчетах, но я хотел быть полностью уверенным в том, что он занес в список то, что существовало на самом деле. Эмульсия на фотографической пластинке была не всегда ровно нанесена, и из-за этого обыкновенный, ничем не примечательный участок неба мог показаться компьютеру более ярким. Крохотное пятнышко могло оказаться «слабой» звездой, но я не был до конца в этом уверен. Во всех похожих случаях, когда я был не совсем уверен, я нажимал кнопку «может быть».
Кнопка «да!» была припасена для исключительных случаев. Каждый день, когда я начинал работу, я думал, что, может быть, сегодня как раз тот день, когда я нажму «да!»; и каждый день я проводил бесконечные часы перед монитором компьютера, нажимая «нет» и изредка «может быть». Кнопка «да!» так и оставалась нетронутой. Итак, когда весь список потенциально возможных объектов был проверен, я ни разу так и не нажал заветную кнопку. Конечный счет: «нет» – 8734, «может быть» – 27, «да!» – 0.
Сложно было не чувствовать себя подавленным. А что, если «там высоко» на самом деле не было больше никаких планет? Что, если три года, потраченные на поиски планеты, так ни к чему и не приведут? Что, если всплеск моей карьеры как молодого профессора Калифорнийского технологического института так и закончится, не успев начаться? Три года я безустанно твердил, что занимаюсь поисками новой планеты и что действительно собираюсь найти ее. Что, если никаких планет вовсе нет?
Я все же надеялся на те двадцать семь «может быть». Я провел в Паломарской обсерватории более половины осени 2001 года, пытаясь вычислить их. Каждый месяц я ездил на вершину горы и проводил там несколько ночей подряд. Я приезжал туда очень рано, чтобы заранее составить план действий на будущую ночь, подготовить телескоп, поужинать перед тем, как Солнце успеет зайти, и набить сумку по-настоящему отвратительными бутербродами, чтобы хоть как-то не давать себе уснуть, а потом пойти в аппаратную 60-дюймового (1,524 метра) телескопа.
На этом телескопе была установлена современная цифровая камера, следовательно, она была очень чувствительна, но могла делать снимки небольших участков неба. Время, когда я собирался наблюдать за небом, было четко мною спланировано, так что я мог спокойно провести большую его часть, глядя на небо и ожидая ответа от тех двадцати семи «возможных» вариантов. С тех пор прошел уже год, и если там что-то и было, то объекты успели сместиться, и поэтому я не мог точно определить, где они должны были находиться. Таким образом, у меня не оставалось другого выхода, нежели тратить драгоценные часы на повторное изучение больших участков неба, делать снимки, через час возвращаться на то же самое место и делать новый снимок. Даже создание программы не принесло мне столько хлопот. Я просто повторно рассматривал те же самые фотографии на экране моего компьютера. Каждую ночь я делал фотографии, отодвигал телескоп, немедленно принимался за следующую фотографию. Делая новый снимок, я разглядывал предыдущий; так продолжалось до рассвета. Закончив работу, медленно и устало я плелся больше полутора километров по ветреной тропинке к монастырю, по пути спугивая охотящихся лис и рысей. Около полудня я просыпался, завтракал и начинал все заново.
В течение первых нескольких месяцев я с нетерпением ждал захода солнца и предвкушал предстоящее исследование.
«Это должно случиться сегодня!» — каждый раз думал я.
Осень шла, а я становился все более подавленным.
Я провел в обсерватории так много времени той осенью, что, когда меня просили прочитать лекцию группе из Калифорнийского института, я не думал дважды. Почти каждую ночь я оставался в обсерватории, поэтому вполне мог остаться там еще на одну ночь и прочитать лекцию. В своем ежедневнике я делал надпись: «Лекция». Группа должна была прибыть в обсерваторию на автобусе где-то после полудня, пойти на экскурсию по огромному телескопу Хейла, поужинать и выслушать мою лекцию, стоя прямо под телескопом. Звучит забавно. Мне нравилось читать лекции группам молодых ученых.
В тот день когда должна была приехать группа студентов, я ждал их в темном помещении на нижнем этаже обсерватории, пока не услышал стук в дверь. Я открыл и был ослеплен дневным светом. Когда мои глаза смогли снова нормально видеть, я наконец увидел организатора всей этой затеи.
«Привет. Я Дайен Бинней», — представилась она.
Она была красиво одета и просто очаровательна. Она была настроена очень дружелюбно и просто излучала свет. Дайен обладала теми качествами, какие редко встретишь в ком-то из Калтеха. Она была не похожа на остальных (включая меня). Я сразу же представился, а в голове у меня пронеслась мысль: «Кто эта девушка?».
Дайен Бинней была всеми любимым директором комитета, члены которого ездили на различные экскурсии, лекции, а также путешествовали в экзотические места от имени института и для его исследовательской деятельности. Дайен организовала эту поездку в Паломарскую обсерваторию и пригласила меня выступить в качестве докладчика, причем, как я узнал много позже, каждый в Калтехе, за исключением меня, точно знал уже много лет, чем она занималась. Я, наверное, слишком долгое время смотрел в монитор своего компьютера, пока кто-то не заметил меня и не выдернул.
Должен признать, я не уделил прибывшим ко мне на лекцию должного внимания. Я заметил, что мои рассказы о телескопе, куполе и астрономии в целом были направлены больше на Дайен, чем на кого-либо еще. По крайней мере я должен был устроить для нее занимательнейшую экскурсию, так как в то время, пока я расхаживал по тонкому выступу снаружи обсерватории, который находился высоко над землей, она спросила меня, работал ли я когда-нибудь с телескопом, который находится на Гавайях.
Да, я работал.
«Не хотели бы вы поехать следующей весной посмотреть там вулканы? Мы как раз собираем желающих. После вулканов мы планируем подняться наверх к телескопу. Вы не могли бы рассказать там о телескопах и провести экскурсию?»
Даже не посмотрев в мой ежедневник, я сразу же ответил: «С удовольствием».
Вскоре мы отправились ужинать. Я говорил целый час и показывал фотографии ночного неба, фотографии телескопов, различные графики того, что еще предстоит найти где-то на окраине Солнечной системы. Однако больше всего я говорил о планетах. Я говорил группе о том, что где-то там должны быть планеты и что я собираюсь найти их. Даже произнеся это, я понимал, что единственное, о чем я мог думать, так это о том, что я уже был на половине моего списка, но ничего так еще и не нашел. Я мог бы написать песню или придумать танец, сделать вдохновенное лицо, но и в этом случае, возможно, все мои исследования ни к чему не приведут.
Когда лекция подошла к концу, вся группа села в автобус и уехала, а я отправился в небольшой домик, где жил Кевин Рикоски. Раньше я говорил с Кевином и Джин Миллер по телефону каждую ночь, решая, куда же направить телескоп, и вот только сейчас я просто пришел к Кевину в гости, чтобы посидеть на его диване и выпить пива. Он был на лекции и помог мне провести экскурсию.
Со временем наши ночные беседы с Кевином и Джин из более-менее профессиональных разговоров о небе и погоде постепенно перетекли в разговоры на общие темы. Джин рассказывала нам о том, как бы она хотела иметь домик у реки, а Кевин забавлял нас рассказами о своей дочери-подростке или говорил о том, что, перед тем как начнется «светлое время», он отправится прямиком к пляжу и проспит там весь день. Кевин и Джин также оказались в первых рядах тех людей, кому я мог рассказать о своих длительных отношениях, начиная с тех дней, когда учился в Университете в Беркли, о моем последующем уходе из домика в лесу, который я и моя подруга снимали тогда, и заканчивая рассказами о смерти моего отца, а также о моих новых отношениях… В общем, сидя впервые на диване в доме у Кевина, мы затронули по-настоящему личные вопросы.
Однако Кевин хотел говорить только о Дайен Бинней и о том, чем я ее так заинтересовал. Тогда я рассказал ему о поездке на Гавайи и том, что мы просто обсуждали предстоящую поездку. Кевин пошутил, сказав, что это больше смахивает на первое свидание. Я попытался убедить его в том, что это будет рабочая поездка, вот и все.
Но Кевин все не унимался: «Да, да, но она уделяла тебе слишком много внимания».
«Она организует поездки; это ее профессия – быть такой любезной и внимательной. Я уверен, что все парни из Калтеха, с которыми ей довелось работать, неправильно расценили ее отношение к ним и выглядели полными идиотами. Я не собираюсь делать из себя дурака».
Через полгода я и еще около двадцати или тридцати человек отправились с Дайен на Гавайи. Это была чудесная неделя. Мы побывали на вулканах, на побережье, поднялись к телескопам и выслушали мою лекцию по астрономии. В последний день нашей поездки, когда все мероприятия с группой закончились и она, наконец, могла позволить себе отдохнуть, мы вдруг осознали, что совсем одни на пляже, а время уже было далеко за полночь. Я показал ей Южный Крест, который был еле виден в это время года на Гавайях, траектории движения планет, а также рассказал ей, как отличить в небе Сатурн, глядя на то, как он «опускался» в океан. Я рассказывал Дайен о том, что на самом деле чувствую, когда смотрю в телескоп, а она говорила о своих племянницах, которые живут в Калифорнии. Сатурн полностью «утонул» в океане, и мы решили вернуться в гостиницу Я был горд собой, поскольку не успел наделать глупостей.
Когда мы вернулись обратно в наш институт, всю следующую неделю я ловил себя на том, что прохожу мимо кабинета Дайен несколько раз на дню, а когда случайно забегал внутрь, я терял дар речи. Каждый раз, когда я делал это, она была очень любезна со мной, и мне каждый раз приходилось напоминать себе, что па самом деле это была ее профессиональная обязанность – быть такой милой и доброжелательной. Когда она показывала всем своим видом, что рада видеть меня, я понимал, что нет ничего хуже выглядеть в такие моменты полным идиотом. В один из таких моментов, когда я снова забежал к ней одним приятным весенним рабочим днем, я спросил ее, не хочет ли она выпить чашечку кофе. Она ответила, что с удовольствием выпьет со мной кофе. Мы спустились вниз по улице, выпили по чашке и проговорили целых три часа. Разумеется, это тоже было частью ее работы – быть любезной и искать со мной дружбы, поскольку я могу быть ей полезен. Но, несмотря на все мои умозаключения, я так и не сумел найти достойной причины тому, что Дайен провела со мной целых три часа в середине рабочего дня, когда и у нее, и у меня было полно работы. В этот момент меня вдруг осенило, что все это время я вел себя как нельзя глупо.
Уже летом, когда я и Дайен вместе отправились в следующую поездку, я не вел никаких экскурсий, а она поехала одна, без группы. Вместо этого мы, только вдвоем, провели целую неделю в маленьком домике на небольшом острове к северу от Ванкувера. Это был последний глупый поступок, который я когда-либо совершал.
Временами я был глубоко уверен в том, что мои поиски новой планеты так ни к чему и не приведут, что все те двадцать семь претендентов на должность планеты на самом деле пустая трата времени. Три года напряженных исследований и попыток найти новую планету заставили меня сделать вывод, что «там» нет других планет. Я даже затрудняюсь сказать, когда я в последний раз закрыл мою большую записную книжку в черной обложке. Я не помню, когда я наконец-таки признался себе в том, что «там» ничего нет. Сказать по правде, я уже стал многое забывать: о планетах и о том, как их искать. В одно мгновение все то негодование и раздражение, которое я испытывал по поводу неудавшихся исследований и тщетности тех заветных двадцати семи случаев существования другой планеты, бессонных ночей, проведенных у телескопа в попытках напасть хоть на какой-нибудь след, — все это практически потеряло для меня смысл. Теперь мне было намного интереснее размышлять о новой поездке, о том, как я снова предложу Дайен поехать вместе, и о том, что ее ответ будет «Да!».
В июне 2002 года в мой кабинет вошел Чедвик Трухильо и заявил: «Мы только что обнаружили кое-что побольше, чем Плутон». Тем не менее эта удивительная новость стала для меня вторым по значимости событием, которое случилось со мной на этой неделе, хотя это мало походило на правду.
Дело в том, что Чед недавно переехал с Гавайев в Калифорнию, для того чтобы работать вместе со мной над новым проектом: мы собирались искать планеты с помощью 48-дюймового телескопа в Паломарской обсерватории. Не отрицаю, что название проекта вам может показаться очень знакомым и что три года подряд я использовал именно этот телескоп для достижения той же самой цели, что и сейчас. Да, я провалил свой прошлый проект. Да, многие, кто имел к моей жизни хоть какое-то отношение и кто мог оказать на меня хоть какое-нибудь воздействие, независимо от того, останусь ли я дальше работать в Калифорнийском институте или нет, советовали мне оставить мои попытки найти планету и заняться чем-то другим, что по-настоящему заслуживало внимания. Но подумайте сами, как я мог просто взять и все бросить? Без сомнения, мы исследовали огромную площадь неба, больше, чем кто-либо, начиная с того времени, когда Клайд Томбо открыл Плутон семьдесят лет назад. Однако в нашем случае было не все так просто, поскольку существовало одно «но»: мы пока еще не исследовали все небо. И как тогда понять, все ли мы сделали, что могли? Если в небе есть хотя бы одна, две или три планеты, которые ждут не дождутся, пока их найдут, существует огромная вероятность того, что вы могли пропустить именно нужное место. И как вы можете быть уверены в том, что «там» ничего больше нет, если вы не искали в самых потаенных местах галактики, именно там, где как раз и прячется то, что вы жаждете найти? Подумайте, может ли случиться так что киты и впрямь проскользнули сквозь сеть?
Два года подряд, после того как я, наконец, признал, что мое первое исследование потерпело неудачу, время от времени я получал звонки и электронные письма от одного моего знакомого, который прекрасно знал о том, что я был одержим идеей поиска новых планет. И каждый раз он говорил что-то вроде: «Привет. Я только что прочитал в газете, что кто-то обнаружил новую планету; ты ничего об этом не слышал?» Тогда у меня перехватывало дыхание, а сердце начинало бешено колотиться. Трясущимися пальцами я пытался добраться до клавиатуры своего компьютера, набрать в строке поиска несколько слов и прочитать последние новости. «О нет, я ничего об этом не слышал, не может быть, возможно, это неправда. Совсем неправда». По крайней мере я на это надеялся. После всех этих долгих лет, мысль о том, что однажды кто-то позвонит мне и скажет, что кто-то другой, а не я обнаружил новую планету, неустанно преследовала меня. Каждый раз, когда я получал похожее сообщение или телефонный звонок, я сразу же мчался к компьютеру и читал последние новости, и каждый раз, убедившись в обратном, я мог снова спокойно дышать, пульс переставал бешено стучать, и все потому, что, несмотря на то что кто-то на самом деле нашел планету, это была не десятая планета нашей Солнечной системы, это была планета, находящаяся далеко за ее пределами, вращающаяся вокруг какой-нибудь другой звезды. Тогда я мог быстро ответить человеку, сообщившему новость, о том, как интересен тот факт, что все недавно обнаруженные планеты не имели никакого отношения к нашей Солнечной системе, о том, как много мы уже знаем о космосе, и о том, что, увы, та планета совсем не похожа на ту, что ищу я. Никто еще не отважился заняться поисками планеты, которая бы находилась на самом краю нашей Солнечной системы. По крайней мере я так полагал. Я на это надеялся.
Хотя мой первый этап исследований с научной точки зрения не принес никаких плодов, мысль о планетах не давала мне покоя. Я все еще жаждал найти ее. Мне был просто необходим новый план для достижения заветной цели.
Меньше чем через год после первой неудачи я вновь вернулся к работе. В этот раз я был твердо настроен на то, чтобы довести дело до конца. На дворе стоял 2001 год, и несмотря на то что прогнозы Артура Чарлза Кларка по поводу путешествий в космос не осуществились,4 а на спутнике Юпитера так и не появился памятный обелиск, наконец-то настало время оставить в прошлом столетние технологии и избавиться от фотографических пластинок. Для некоторых день, когда фотопластинки с ручной системой управления были демонтированы с 48-дюймового телескопа Шмидта, стал по-настоящему трагичным. Тем не менее все, кому довелось работать в абсолютной темноте под укутанным ночью куполом телескопа, на ощупь доставая фотопластинки из деревянных контейнеров и перетаскивая их в кромешной темноте к телескопу, не слишком будут об этом жалеть. Фотолаборатория, под которую мы оборудовали одно из помещений внутри телескопа, превратилась в кладовую. Стены комнаты, где раньше хранились фотопластинки, были разрушены, и на их месте появилась новая комната – прямо под куполом. Небольшой лифт, который Джин использовала бессчетное количество раз, чтобы передавать новые пластинки Кевину, который ждал их в лаборатории, был безвозвратно опечатан. Все эти изменения были сделаны для того, чтобы помочь телескопу обрести новую жизнь. Еще одним нововведением можно считать новую фотокамеру, которую установили непосредственно на сам телескоп, а также специальное устройство, сканирующее небо, — вся работа теперь управлялась компьютером.
Разница между цифровой камерой и устаревшими фотографическими пластинками была поразительной. Для того чтобы сделать снимок с помощью фотопластинки, нужно было подняться на верхний этаж, загрузить саму пластинку, открыть огромный затвор на камере и экспонировать ее двадцать минут. Для того чтобы достать использованную фотопластинку, установить новую и начать все сначала, требовалось еще около десяти минут. Цифровая камера удобна тем, что вам никогда не придется подниматься наверх. Да что там – вы даже сможете вздремнуть, пока компьютер сделает за вас всю работу. Специальная программа сама открывала затвор купола, «выдерживала» цифровую камеру около шестидесяти секунд и уже спустя одну минуту вы могли видеть новый участок неба. Для того чтобы сделать снимок, на который Кевин и Джин раньше тратили сорок минут, у компьютера уходило всего две минуты.
По размерам, однако, цифровая камера заметно уступала фотопластинкам, поэтому ей удавалось сфотографировать площадь, равную 1/12 части неба (участок, по площади равный трем полным Лунам). Но поскольку компьютер делал снимки в двадцать раз быстрее, мы все равно опережали доисторические фотопластинки. К тому же за минуту, во время которой цифровая камера успевала сделать снимок, она улавливала даже те звезды, спутники и планеты, свет от которых был в три раза слабее тех объектов, что могла с трудом заснять фотографическая пластинка. Все семь лег я боялся, что то, что мы ищем, просто-напросто скрывается от нас за пределами той области неба, которую мы можем увидеть. Тогда я долго вглядывался в фотопластинки, которые Кевин и Джин превращали в фотографии, и мучился оттого, что, возможно, что-то мы уже упустили из виду.
Сейчас мы наконец-то занялись делом. Мы могли наблюдать за небом почти каждую темную ночь в году, даже не беспокоясь о том, что кто-то из нас может перетрудиться… ну, за исключением компьютера. Теперь с помощью цифровой камеры мы могли не только разглядеть слабые объекты, но и охватить гораздо большую площадь неба. За первые четыре месяца мы запланировали заново отснять те области неба, на съемки которых у нас ушло три года непрерывной работы, ну а после продолжать двигаться дальше. Вне всяких сомнений, мы найдем планету, которая все еще ждет нас там, далеко-далеко, на самом краю Солнечной системы. Я был уверен, что это случится совсем скоро.
Я был настолько в этом убежден, что решил найти себе помощника. И я пригласил Чедвика Трухильо, который только что защитил докторскую диссертацию в Гавайском университете. Предметом его исследования, само собой разумеется, был поиск новых объектов в поясе Койпера. Тогда я не рассчитывал, что мне удастся убедить его переехать в Пасадену. После тех безмятежных лет, что он провел на Гавайях, он больше походил на человека, который живет в шалаше, но никак не на жителя «каменных джунглей». Однако, прожив долгое время в свои молодые годы в небольшом лесном домишке, я как никто знал, где можно подыскать для него подходящее местечко. Все это плюс перспектива возможного открытия одной или даже двух планет показалось Чеду вполне убедительным – он переехал в Пасадену и немедленно принялся за работу.
Он прекрасно разбирался в том, что делал, и делал это настолько хорошо, что я фактически вручил ему ключи от телескопа и не стал мешаться у него под ногами. Через несколько месяцев нашей совместной деятельности мы завершили работу над тем участком неба, который исследовали ранее с помощью фотографических пластинок и, к моему глубокому облегчению, мы убедились, что там на самом деле ничего не оказалось. Так что вскоре мы приступили к исследованию новых участков неба, и где-то там, на каком-то квадрате «нового» неба мы нашли нашу первую зацепку.
Я бы с удовольствием рассказал вам больше о нашем с Чедом первом открытии, о том, как однажды ночью, делая снимки нового участка неба, а на следующий день просматривая их, Чедвик заметил, как маленькое пятнышко света немного смещается. Это было хорошо видно на каждой фотографии. Я бы с огромным желанием описал вам, как Чед, пребывая в невероятном волнении, переступил порог моего кабинета и показал мне наше первое открытие. То, что мы обнаружили, было намного меньше тех объектов, что населяли пояс Койпера, однако теперь мы знали наверняка, что если мы обнаружили этот относительно небольшой осколок льда, то никакая планета не смогла бы от нас спрятаться… Думаю, что теперь я рассказал вам достаточно, однако единственная загвоздка состоит в том, что я не помню, когда это случилось. Вероятно, в ноябре или декабре 2001 года. Или это случилось в январе? На самом ли деле Чед зашел в мой кабинет и сообщил мне эту новость? Правда ли, что тогда я встал и дошел до его компьютера, чтобы посмотреть на фотографию? Эта новость настолько изумила меня, что я с трудом могу вспомнить, что тогда произошло. Разумеется, я могу вернуться в прошлое, посмотрев записи нашего первого открытия, и, возможно, это помогло бы освежить мои воспоминания; но вместо этого я подошел к календарю и попытался восстановить в памяти те значимые события, которым еще предстояло произойти осенью и зимой.
Весь мой календарь был заполнен пометками, которые так или иначе касались Дайен: даты наших с ней поездок на Гавайи, на острова Сан-Хуан, в горы Сьерра-Невада. Ожидание этих поездок было настолько волнующим, что я даже не отслеживал фазы лунного цикла перед поездками. На календаре также были отмечены дни, в которые мы никуда не ездили, но просто встречались, гуляли, ходили в кафе. Годом ранее мой график был очень напряженным: большую часть недели я работал с десяти утра до десяти вечера, однако весь 2001 и 2002 год я почти всегда заканчивал работу вовремя, и это было впервые с того момента, как я стал астрономом. Могу сказать больше: я даже не всегда ходил на работу по выходным. Иногда меня посещает мысль: а что, если бы «тот знаменательный день» пришелся на выходной, когда меня как раз не было на рабочем месте, или на то время, когда я и Дайен задержались на целую неделю в горах из-за снежной бури. Мне нравится об этом думать. Я был уверен в будущем, поскольку Чед продолжал работать; я был уверен в будущем, так как сам не собирался сдаваться и отказываться от поставленной перед собой цели.
Холодная зима уступила место такой же неприветливой, непогожей весне. К этому времени Чед не спеша забрался далеко за пределы орбиты Нептуна и сделал еще несколько открытий. Один или два из обнаруженных нами объектов были яркие и довольно крупные, и я, несмотря на мое тогдашнее состояние, все еще могу восстановить в памяти события: надо признаться, все было неоднозначно. В начале лета мы с Дайен собирались отправиться на несколько дней в небольшой городок на полуострове Юкатан. Перед отъездом у меня был очень длинный разговор с одной из моих аспиранток. Видите ли, для некоторых из моих студентов моя личность довольно многогранна. Для одних я – научный руководитель, для других – психолог, для третьих – учитель по копирайтингу, «поставщик» рабочего оборудования, вдохновитель, иногда даже советник по личным вопросам или что-то вроде духовного наставника. Так вот, та студентка жаловалась мне, что ее парень, с которым она была помолвлена, решил, что подаренное ей еще до того, как они решили пожениться, обручальное кольцо не несет в себе какого-то тайного смысла. Уже сидя в самолете, несущем нас на полуостров Юкатан, я рассказал эту историю Дайен и добавил от себя, что я не только полностью согласен с ее парнем, но и считаю обручальные кольца пустой тратой денег; и лучше потратить их на что-нибудь действительно стоящее, например каяк или велосипед. Вы думаете, Дайен со мной согласилась? Нет, конечно же, нет.
Я вновь заговорил об этом за ужином, когда мы уже прибыли на Юкатан, и еще раз уже на следующее утро. Однако, несмотря на это, весь предыдущий месяц я втайне от нее прочесывал магазины в поисках обручального кольца. Я нашел его и привез с собой на Юкатан. Перед этим я все тщательно спланировал. Во-первых, я хотел убедить Дайен, что слишком далек от обручальных колец и прочей дребедени. Во-вторых, я собирался организовать чудесный вечер на побережье: приятный, романтический ужин с бутылкой вина, а потом внезапно преподнести ей кольцо.
Как я давно уже успел понять, я не могу долго держать в себе тайну, которая просто сжигает меня изнутри. Где-то в середине второго дня нашего с ней пребывания на острове, сидя в гамаке, расслабленные и счастливые, мы смотрели на воду и о чем-то болтали. Не успев дождаться вечера, я встал с гамака и ненароком забежал в нашу с Дайен комнату. Вернулся оттуда я уже с кольцом, спрятанным в кармане. Я встал на колени и сделал ей предложение, за которым последовало несколько классических фраз о символической важности обручального кольца, как нашего с ней союза, а также решительного намерения публично заявить о наших с ней чувствах. Помнится, тогда я даже сравнил замужество с чем-то вроде задатка данного друг другу обязательства. Затем я протянул ей кольцо. Дайен застыла в молчании. Можно было практически слышать, как какое-то устройство в ее голове пыталось воспроизвести в памяти последние несколько дней. Первое, что она сказала после этой продолжительной паузы, были слова: «Ну и говнюк же ты!» Она продолжала вспоминать прошедшие дни, разговор об обручальных кольцах, о том, как практически смирилась с тем, что я был безнадежен. Потом она хотела знать, когда я успел купить кольцо (уж не на улице ли, прямо перед гостиницей?), кто еще об этом знает (разумеется, моя мать), почему кольцо идеально подходит ей по размеру (я тайком примерял ее кольца, и все они идеально сидели на моем мизинце, который я впоследствии, естественно, измерил), как мне удалось найти именно такое кольцо, от которого она будет просто без ума (я знал, что ей очень сильно нравилось обручальное кольцо ее бабушки, поэтому, немного изменив дизайн, и заказал точно такое же). Наконец, мне пришлось прервать Дайен и напомнить, что я сделал ей предложение, и она до сих пор не дала мне ответ. Она подняла на меня глаза и ответила: «Да!»
Неделю после того, как мы с Дайен вернулись домой, в кампусе моего родного института толпились поздравляющие меня люди. Где-то в середине недели заведующий кафедрой заглянул в мой кабинет и пригласил меня пройтись. Он знал Дайен намного дольше, чем я, поэтому я решил, что за поздравлениями последует долгая и нравоучительная лекция о том, как мне лучше себя с ней вести. «Прими мои поздравления, — начал он и порядком удивил меня, когда добавил: – Теперь ты наш постоянный сотрудник, так сказать, часть нашего технологического института».
«Ах, да, — очнулся я. — Хм… Спасибо».
«Спасибо? Обычно люди выглядят более взволнованными, когда узнают такие новости».
«Ну, для меня это только вторая по степени значимости новость на этой неделе».
Удивительно, но то, что я получил право заключить пожизненный контракт на преподавание в Калифорнийском технологическом, стало на самом деле лишь третьей по значимости новостью на той неделе. На следующий день после моего разговора с боссом Чедвик Трухильо, почти такой же спокойный, как и всегда (видимо, он недавно вернулся из Малибу), сообщил мне: «Только что мы обнаружили что-то, что побольше Плутона. Я увидел это на снимках, сделанных вчера ночью».
Больше, чем Плутон! Эти слова буквально врезались в мою память. Далеко не такой спокойный, как Чед, я побежал через коридор к компьютеру, чтобы посмотреть на фотографии. Ночью телескоп делал снимки еще неисследованной нами области неба: где-то рядом с галактикой Млечный Путь. Там, среди тысяч звезд была одна крохотная точка, которая медленно ползла по небосводу. Чед установил, насколько она была удалена от нас. Оказалось, что она находилась почти в два раз дальше от Земли, чем Плутон. Учитывая яркость объекта и то, насколько далеко он находился от Земли, Чедвик сделал вывод, что по размерам он больше, чем Плутон. Вне всяких сомнений, это был самый крупный новый объект, найденный в пределах Солнечной системы за последние более чем семьдесят лет. Это было именно то, чего мы так ждали все это время. Людей, которые когда-либо находили объекты достаточно больших размеров, да еще и вращающиеся вокруг Солнца, можно пересчитать по пальцам. Для меня это была вторая лучшая новость, которую я узнал на той неделе.
Если в какой-либо области науки настает время доя открытия, вы, как первооткрыватель, переживаете период критического напряжения. В вашей человеческой натуре бушует желание немедленно объявить о своем открытии всему миру (по той простой причине, что вы очень взволнованны, а также не хотите, чтобы вас опередил кто-либо другой), но, с другой стороны, необходимо точно и методично перепроверить и задокументировать все результаты вашей работы. В некоторых случаях на это может уйти еще несколько лет, поэтому мы с Чедом очень переживали по поводу того, что кто-то еще мог наткнуться на открытую нами планету в ближайшие месяцы или даже недели. Так, мы составили план работы, чтобы как можно быстрее добыть все необходимые сведения. Мы также определили для себя срок в четыре месяца, спустя который мы будем готовы официально заявить о своем открытии, обосновать его с научной точки зрения и сделать все для этого необходимое. Вынести те месяцы безмолвия, когда мы пытались не рассказывать никому о нашем открытии, оказалось для меня намного тяжелее, чем тогда, когда я старался не проговориться Дайен об обручальном кольце.
Тогда мы также решили, что, вместо того чтобы все время повторять «объект, который мы только что обнаружили», будет вполне разумным дать ему временное имя, и в конце концов мы остановились на объекте «Икс». Мы использовали букву «Икс» специально для неизвестной планеты, возможно, для десятой планеты Солнечной системы.
Как ученых, нас интересовало все, что мы могли узнать об объекте «Икс», однако первый вопрос, который заботил нас больше всего и который расставил бы все на свои места, был: по какой орбите двигался этот объект? Вращался ли он по окружности, как и остальные планеты, или же по вытянутой, точно как у Плутона и других объектов в поясе Койпера? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно было проследить всю траекторию движения объекта и выяснить, как он двигается, а на это нужно время и наше терпение, ведь для того, чтобы совершить полный круг вокруг Солнца, Плутону требуется 255 лег. Объект «Икс» находится намного дальше, поэтому ему понадобится больше. Тем не менее именно временем и терпением мы и не располагали. К счастью, нам не пришлось ждать сотни лет. На самом деле, нам, конечно же, не нужно было ждать, пока этот объект совершит полный круг вокруг Солнца, для того чтобы определить его орбиту (и это здорово, так как Плутон прошел чуть больше четверти своего пути с момента его обнаружения). Дело в том, что если что-то движется только под действием силы тяжести, то, чтобы узнать, как этот объект двигался раньше и как будет двигаться в дальнейшем, нам нужно совершенно точно знать, где он находится, с какой скоростью и в каком направлении двигается.
Даже если вы не совсем представляете, как вычислить его траекторию с помощью математики, то ваш разум непременно подскажет вам, как это сделать, не используя никакие формулы. Попробуйте поэкспериментировать. Встаньте посреди поля и попросите кого-нибудь бросить вам мяч с расстояния чуть больше девяти метров (взять мячик из пенопласта было бы, разумеется, хорошей идеей). Как только вы увидите сам бросок, закройте глаза и попробуйте предположить, куда, по вашим расчетам должен приземлиться шар. Вот увидите, что окажетесь правы. Ваш мозг, привыкший подсознательно и быстро рассчитывать три основные вещи: местоположение, скорость, направление, также неосознанно предсказывает, где должен приземлиться движущийся объект. Однако есть шанс, что вам не удастся предельно точно это предсказать. Возможно, мяч упадет чуть в стороне от того места, которое вы определили, или немного дальше. Это потому, что вы смотрели на мяч всего мгновение и ваш мозг не смог точно определить скорость, направление или место приземления мяча. Если вы будете смотреть на мяч немного дольше, то, несомненно, продвинетесь в своих предположениях. По большому счету ловить мяч с закрытыми глазами не самый лучший способ, ведь вы можете просчитаться на несколько сантиметров, но если вы просто-напросто хотите определить направление мяча, тех первых мгновений будет вполне достаточно.
Наш объект «Икс» был как раз тот брошенный мяч. Он двигался только под действием гравитационной силы (мяч двигался под действием гравитационной силы Земли, объект «Икс» – под действием гравитационной силы Солнца). Итак, мы знаем, где находится объект, мы знаем, с какой скоростью и в каком направлении он движется, следовательно, у нас есть все необходимые данные, чтобы рассчитать, но какой орбите он движется. Те три часа, в течение которых мы наблюдали за движением объекта «Икс», можно сравнить с той парой секунд, что вы смотрели на брошенный мяч. Если это все, что вам удалось увидеть, то расчеты не будут точными. Нам с Чедом требовалось немного больше времени, чтобы точно определить траекторию движения.
Вообще-то, чтобы определить орбиту любого объекта, который движется далеко в космосе, необходим целый год точных наблюдений. Мы не могли ждать целый год. Пока мы с Чедом старались не смыкать глаз по ночам, памятуя о том, что кто-то мог обнаружить наш объект «Икс», почти каждое утро с дрожью в душе я покупал новую газету. Мы твердо решили, что будем ждать столько, сколько потребуется для того, чтобы написать точный и исчерпывающий научный труд об объекте «Икс», однако мы не желали медлить ни минуты в страхе, что кто-то может нас опередить. Ждать следующего года? Нет, ни за что.
К счастью, нам и правда не пришлось ждать целый год, а наоборот, нам удалось вернуться на год назад. В течение длительного времени ученые фотографировали небо, и, возможно, теперь мы можем найти объект «Икс» на этих снимках, сделанных давным-давно, однако в нашем распоряжении была только электронная база этих снимков. Чед и я сидели каждый в своем кабинете, которые находились друг напротив друга и, вероятно, просматривали одни и те же фотографии. Я слышал много историй о том, что очень часто ученые одной большой команды ведут параллельное изучение одной и той же проблемы, чтобы добиться двойного контроля важных результатов. Должен признать, тот факт, что я и Чед занимались одним и тем же, не имел ничего общего с нашим желанием перепроверить все несколько раз, чтобы не ошибиться. Возможность вернуться в прошлое посредством архива старых снимков забавляла нас, поэтому мы просто-напросто оба хотели делать это.
Вот чем мы занимались. По крайней мере я. Главное – мне удалось сделать точные расчеты, куда движется объект «Икс» и в какой точке он находился несколько месяцев назад в определенный день. Тогда я перерыл архив в поисках фотографий, на которых изображался участок неба с предсказанными мною координатами. Я совсем не удивился, не обнаружив там снимков, сделанных именно в нужный мне день, зато я нашел некоторые, сделанные несколькими неделями ранее. Я вернулся и сделал расчеты местоположения объекта «Икс», которые соответствовали бы датам найденных мною снимков. К счастью, мои расчеты были верны. Я сохранил изображение из архива и открыл его на мониторе моего компьютера. На фотографии было несчетное число не отличимых друг от друга звезд. Как же определить, какая из них была объектом «Икс»? Единственным способом отличить нашу находку от множества звезд было проследить ее путь. Однако в ту ночь была сделана только одна фотография, и следовательно, мы не могли увидеть то, как объект перемещался. Однако я мог снова обратиться к архиву и найти снимок того же участка неба, сделанный год назад. Объект «Икс» перемещался, поэтому он непременно должен был быть где-то на фотографии, пусть и сделанной год назад. Я сравнил снимки, сделанные той ночью, когда, по моим предположениям, объект «Икс» должен был быть виден в небе, со снимками, сделанными ранее. Это довольно легко сделать с помощью компьютера. Вы просто выстраиваете в ряд все изображения, нажимаете несколько кнопок и две картинки начинают мерцать, как скучный кинофильм. Эти два изображения казались совершенно одинаковыми. Звезды и галактики совершенно не изменились за это время. Но прямо посередине многих недавно сделанных фотографий появилось пятно, похожее на звезду, которого не было в этом месте всего лишь год назад.
Это было как раз то, что я искал. Я все еще не мог с уверенностью сказать, что это был объект, который перемещался, но, несомненно, его не было видно на этом месте год назад. На самом деле, в космосе есть очень много различных объектов, которые могут вдруг появиться там, где они не были видны ранее; например, звезды, которые со временем становятся ярче, сверх новые звезды, поэтому я не был уверен наверняка, был ли это наш объект «Икс» или что-то другое. Если предположить, что это все-таки объект «Икс», я мог бы более точно рассчитать, каким образом он движется. А уже благодаря этому я бы сумел заранее узнать, где и когда объект «Икс» завершит еще один полный круг. И я все начал заново. Искать изображение в нужном месте, понять, что это другое время, еще раз проверить время, найти нужную область, взглянуть на ранее сравниваемые изображения, искать новые объекты. И вот оно! Именно там, где я и предполагал. Я выбежал в коридор и помчался в кабинет Чеда, чтобы сообщить новость о том, что я нашел объект «Икс» на снимке, сделанном год назад. Оказалось, что он опередил меня на несколько минут и уже просматривал фотографии двухлетней давности. Мы шли ноздря в ноздрю.
Таким образом мы отследили перемещения объекта «Икс» на три года назад, потому что это была последняя дата в архиве фотографий. На это у нас не ушло много времени. Пока мы сидели в моем кабинете и обдумывали наши дальнейшие действия, Чед вслух озвучил свою догадку о том, что можно найти объект «Икс» на фотографических пластинках, сделанных еще Чарлзом Ковалем. Ах да. Снимки, которые сделал Чарлз Коваль.
У каждого есть так называемая мертвая зона, когда мы ни за что не увидим то, что, кажется, находится перед самым носом. Исследования Чарлза Коваля оказались моей «мертвой зоной». Разумеется, я знал об их существовании, но предпочел не думать о них. Почему? Много лет назад Чарлз Коваль доказал, что за орбитой Плутона нет других планет. Поскольку такая информация никак не уживалась внутри меня с моими представлениями о Солнечной системе, я предпочел просто не думать о ней.
Чарлз Коваль был астрономом и работал в Паломарской обсерватории в 1970-х и 1980-х годах. Однажды ему пришла в голову мысль сделать кое-что, чего никто никогда не делал: он решил найти новую планету за пределами Плутона с помощью 48-дюймового телескопа Шмидта. В то время когда планета «Икс» уже должна была существовать (это были 1970-е, незадолго до того, как подозрительные доказательства влияния планеты «Икс» на планеты Юпитеровой группы были полностью подвергнуты сомнению), телескоп Шмидта мог делать снимки больших участков неба, но никто со времен Клайда Томбо так и не сделал серьезных открытий. Тридцать лет спустя я пытался было сказать другим астрономам о моем намерении заняться поиском планет, тогда они одарили меня критическим взглядом и сказали, что Чарлз Коваль пытался сделать то же самое тридцать лет назад и доказал, что за Плутоном ничего нет.
У меня были причины не обращать на их критику никакого внимания. Без всяких сомнений, в свое время Коваль сделал то же самое, что и я, по тридцать лет назад еще не существовало таких компьютеров, которые могли бы сделать за него всю работу. Ему приходилось внимательно рассматривать каждую из пары фотографических пластинок, поочередно сравнивая их в поисках чего-то, что медленно перемещалось по небу от ночи к ночи. Как я уже подсчитал, на такую работу у меня ушло бы сорок лет, в то время как Чарлз Коваль потратил всего около десяти лег и занимался этим, когда у него находилось свободное время. Я сделал ставку на то, что Ковалю удалось за столь короткое время проделать такую серьезную работу благодаря тому, что он просматривал снимки очень быстро, обращая внимание лишь на самые яркие объекты. Возможно, более слабые объекты также присутствовали на его снимках, но они наверняка проскользнули через его сеть. Многих из моих приятелей-астрономов такой аргумент мало убедил, напротив, они полагали, что я пытался выдать желаемое за действительное в бесконечной погоне за своими фантазиями. То, что Чед обнаружил объект «Икс», доказало, что все они ошиблись с теоретической точки зрения, и теперь пришло время проверить, ошибались ли они на практике. Из опубликованных записей Чарлза Коваля мы узнали, что ночью 17 и 18 мая 1983 года он направил телескоп как раз в предсказанное нами местонахождение объекта «Икс». Если бы мы только смогли найти объект «Икс» на тех снимках, в нашем арсенале был бы путь, пройденный объектом «Икс» за 20 лет, и тогда мы смогли бы точно рассчитать его полную орбиту.
Фотографические пластинки Чарлза Коваля и все остальные снимки пятидесятилетней истории фотографической деятельности в Паломарской обсерватории хранились в герметичном, поддерживающем необходимую влажность и противопожарное состояние особом хранилище в цокольном этаже астрономического здания, которое находилось как раз рядом со мной и было прикреплено к институту. Я спустился в полуподвальное помещение, открыл замок и стал вглядываться внутрь, не совсем понимая, как я найду нужные мне фотопластинки среди тысяч других. В хранилище царил полный беспорядок; похоже, никто не использовал фотографические пластинки довольно долгое время. Когда мои глаза стали привыкать к тусклому освещению, я увидел, что хранилище было устроено наподобие библиотеки: полки были заполнены стопками фотопластинок, упакованных в огромные конверты из манильской оберточной бумаги. Все они были разложены по датам, а не по алфавиту, как книги в библиотеке. Взволнованно я прошел много рядов, пока не нашел нужный мне 1983 год, нырнул в нужный мне проход и стал искать месяц май, с тревогой думая о том, в каком состоянии могут находиться эти пластинки. Но фотопластинок там не было. То место на полке, где должны были находиться пластинки, датированные маем 1983 года и еще несколькими месяцами ранее, были чисты, если не считать толстого слоя пыли. Если снимки положены по ошибке не туда или вообще никогда не лежали в хранилище, то шансы моих беспорядочных поисков среди тысяч других пластинок в огромном хранилище были равны нулю.
Той ночью я позвонил Джин Миллер в Паломарскую обсерваторию. Джин столько времени проработала с 48-дюймовым телескопом Шмидта, что я решил, может, она помнит что-либо о фотопластинках, сделанных Чарлзом Ковалем, и о том, сохранились ли они вообще. Джин сказала мне, что в ближайшее время она как раз собиралась ехать в Пасадену и была бы счастлива взглянуть на снимки. В тот день мы вдвоем спустились в хранилище, открыли дверь и позволили нашим глазам привыкнуть к тусклому свету.
«Я была здесь недавно, и мне кажется, видела их», — сказала она, проходя мимо стопок с фотопластинками. Она быстро миновала полку с надписью «1983 год».
«Вот то место, где они должны быть», — сказал я, указывая на надпись.
Джин не обратила на мои слова никакого внимания, а продолжала двигаться вперед. Пройдя четыре или пять рядов, она повернула налево, в проход между полками, заполненными конвертами с фотографическими пластинками. Пройдя три метра, она повернула направо, потянулась ко второй сверху полке и, вытащив конверт, произнесла: «Я полагаю, они должны быть где-то здесь».
Она оказалась не совсем права, поскольку указала пальцем на дату 3 мая 1983 года; мне же нужны были снимки, сделанные несколькими неделями ранее. Нужные мне фотопластинки находились где-то в полуметре справа.
«И как же вы собираетесь изучать их?» — спросила меня Джин.
«Ммм, ну… я просто собирался просмотреть их».
«Так вы ничего не увидите. Вот, вам это понадобится», — и она повела меня вперед – туда, где в беспорядке покоилось отжившее свой век оборудование, проведшее здесь десять лет в полном забвении. Джин указала мне на небольшой просмотровый столик с подсветкой – старинную деревянную столешницу с прикрепленным к ней, казалось, небезопасным шнуром электропитания. Когда втыкаешь штепсель в розетку, фотографическая пластинка, установленная наверху столешницы, подсвечивается так, что ее можно легко исследовать.
«Мы использовали это устройство вместо блинк-компаратора, — сказала Джин (то же самое устройство, которое использовал Клайд Томбо, когда обнаружил Плутон). — Должно быть, Чарлз Коваль работал с этим устройством, но, я так думаю, оно исчезло двадцать лег назад. Вам нужно будет только сравнить пластинки».
Я водрузил конверты с фотопластинками и столешницу на довольно неустойчивую тележку на колесиках и отвез все это в свой кабинет, один раз чуть не опрокинул их, когда пытался преодолеть порог и поставить тележку на ковер при входе в здание. Я установил специальное устройство на моем рабочем столе, осторожно воткнул штепсель в розетку (предусмотрительно и аккуратно убрав находящиеся в непосредственной близости легковоспламеняющиеся вещи) и включил свет.
Изначально все фотопластинки выглядели обманчиво. Они скорее походили на тяжелые 22-сантиметровые квадратные куски стекла, лежащие в огромных бумажных конвертах. Когда я вынул первую пластинку из конверта, я не увидел ничего, кроме крохотных отметин, сделанных, видимо, самим Чарлзом Ковалем двадцать лет назад и предположительно означавших возможных кандидатов на роль новой планеты «Икс», существование которой он хотел еще раз проверить.
Может, со временем фотопластинки потемнели? Или с ними было что-то не так?
Оказалось, что нет: когда я положил одну пластинку на специальное устройство, я мог в одно мгновение увидеть сотни звезд и большие пустые пространства между ними. Я нагнулся, мои глаза были в тридцати сантиметрах от изображения. Тогда я заметил, что пустые области между звездами на самом деле не были пустыми, а также были наполнены сотнями маленьких точек. Я нагнулся еще ниже и остановился тогда, когда изображение было чуть ли не в сантиметре от меня, мне вдруг показалось, что вся вселенная уместилась в трех квадратных сантиметрах: бесчисленное количество крохотных звезд, сверкавших как алмазная пыль и мириады похожих на вихри галактик. Я не переставал верить, что одна из всего множества этих бесчисленных звезд, изображенных на пластинке, была вовсе не звезда, а тот самый объект «Икс», медленно движущийся сквозь Вселенную.
Я положил пластинки от 17 и 18 мая рядом друг с другом. На обоих изображениях было нескончаемое количество звезд в абсолютно одинаковых местах. Разглядывая снимки, я искал среди звезд затаившееся слабое пятно: объект «Икс», движущийся каждую ночь. Только тогда, вглядываясь в фотопластинки, я впервые осознал чудовищность той работы, которую пришлось проделать Клайду Томбо, перед тем как он все-таки нашел Плутон среди миллиарда звезд. Моя работа была намного легче: я знал, где приблизительно должен искать. Я сравнил некоторые яркие точки с современной картой звездного неба, определил приблизительную область для поисков и обвел ее на обоих снимках фломастером (очень тонко, чтобы эти линии можно было легко стереть со стеклянной поверхности). Потом я вынул небольшое увеличительное стекло, которое было сконструировано таким образом, чтобы через него можно было смотреть на поверхность пластинки, и приступил к делу. Я смотрел на один участок пластинки, сделанной в одну ночь, и старался запомнить его, чтобы сравнить с таким же участком на пластинке, сделанной следующей ночью. Находилась ли эта звезда в другом месте? Ой… совсем нет, я просто не заметил ее раньше. А эта? He-а. Это всего лишь царапина. На то, чтобы внимательно изучить три квадратных сантиметра фотопластинки, у меня ушло целых тридцать минут; и это только одна треть от одного процента всей поверхности пластинки. И вот я увидел ее: крошечная точка, которая перемещалась с места на место на двух фотопластинках две ночи подряд. Я даже вскрикнул от радости. Следующие полчаса я заставлял каждого, кто проходил мимо моего кабинета по коридору, посмотреть на две крохотные точки и увидеть наконец-таки объект «Икс», появившийся на фотопластинках в 1983 году.
Неудивительно, что Чарлз Коваль не заметил его в 1983 году: на пластинке он представлял собой едва заметное пятнышко, на поиски которого у меня ушло целых тридцать минут с тем условием, что я знал, где и что я должен был искать.
Теперь-то мы знаем, где находился объект «Икс» все эти двадцать лет, а это значит, что теперь мы можем совершенно точно рассчитать его орбиту. Что более важно, мы доказали, что наши поиски были не напрасными. Должно быть, на пластинках Чарлза Коваля есть еще много того, что он не увидел.
Однако сначала нужно разобраться с объектом «Икс». То, что мы узнали о его орбите, очень нас удивило: в отличие от других планет объект «Икс» двигался по практически идеальной окружности, однако наклон его орбиты составлял восемь градусов. Может показаться, что восемь градусов не так уж и много, однако по сравнению с орбитами остальных планет это невероятно много. Что же представляет собой объект «Икс»? Как случилось, что, будучи практически идеальной окружностью, его орбита так сильно отклонена относительно плоскости эклиптики?
До сих пор мы не можем найти ответ на этот вопрос. На сегодняшний день существуют сложные теории, объясняющие, как объекты, населяющие пояс Койпера, были разбросаны по своим орбитам гигантскими планетами, но все они имеют отклоняющиеся и вытянутые орбиты одновременно. Отклоняющуюся, но вытянутую? Парадоксально. Когда то, что ты обнаружил, оказывается парадоксальным, это и есть одна из шуток науки. Это огромный клубок, состоящий из миллиардов лег становления и развития Солнечной системы. Если бы мы только знали, что это означает. В конечном счете мы соберем воедино другие части истории, и неожиданно для всех своеобразная орбита объекта «Икс» обретет смысл.
С помощью уже известных нам орбиты и координат объекта «Икс» мы наконец-таки попытались ответить на вопрос, который не давал нам покоя. Насколько он был велик? С момента его открытия мы с Чедом были уверены в том, что он больше, чем Плутон. Но мы не знали этого наверняка. Объект «Икс» находился так далеко от нас, что казался еще одной крохотной точкой света. Он выглядел точно так же, как звезда, он был похож на звезду, но тем не менее буквальное значение слова «астероид» было давным-давно забыто. Объект «Икс» был также очень ярким, а это означало, что он отражал большое количество солнечного света, а любой объект, способный отражать большое количество света, должен иметь гладкую и блестящую поверхность, к примеру покрытую снегом, или быть достаточно больших размеров. Это легко понять на одном примере. Представьте, что кто-то, стоя на высокой горе, подаст вам знак зеркалом. Видя лишь свет, отражающийся от зеркала, вы не сможете точно определить, с помощью какого зеркала он это делает: маленького, но хорошо отполированного или грязного, но большого. В обоих случаях зеркало будет отражать одинаковое количество света, который вы будете наблюдать в виде крошечных блестящих точек.
Возможно, где-то и есть такой телескоп, с помощью которого мы могли бы достаточно четко увидеть объект «Икс», а значит, смогли бы определить его размер. Космический телескоп «Хаббл» движется по своей орбите высоко в небе и сейчас, когда незначительные недочеты в работе его зеркала были исправлены, он способен делать четкие снимки всех объектов, находящихся вокруг него. Но даже возможности телескопа «Хаббл» не безграничны, и отнюдь не из-за каких-либо неполадок – здесь виноваты законы физики, поскольку неизвестно, насколько маленькие объекты он способен сфотографировать. Однако я сразу же сообразил, что, если бы объект «Икс» был на самом деле размером с Плутон, современная камера, которую недавно установили астронавты, могла бы без проблем сфотографировать крохотный диск объекта «Икс» и тем самым позволила бы нам определить его параметры.
Для того чтобы воспользоваться телескопом «Хаббл», вам придется представить длинный и нудный запрос, который может быть одобрен только один раз в году. В запросе вы должны будете обосновать, снимки какого объекта вы хотели бы сделать и почему. Затем комиссия, состоящая из ученых, выберет один достойный внимания запрос из множества остальных. Для того чтобы сделать следующий запрос, нужно будет выждать девять месяцев. Самый ранний срок, когда мы сможем сделать фотографии с «Хаббла», — через год. У нас оставалось два выбора. Мы могли сразу же сделать заявление об открытии, сообщить всем, что, по нашим предположениям, этот объект больше, чем Плутон, а потом ждать целый год, пока наши слова не подтвердятся. Однако вся проблема состояла в том, что наши предположения относительно размеров объекта «Икс» были лишь грамотной прикидкой. А что, если он окажется меньше Плутона? Нет, мы не хотели оказаться в глупом положении, узнав через год, что на самом деле этот объект меньше Плутона, а мы с Чедом уже успели провозгласить его новой планетой. Был и другой выход: выждать год и уже тогда объявить об открытии, указав точную массу объекта «Икс». Однако мы никак не могли заставить наше открытие ждать целый год. За это время оно могло достаться кому-то другому, тому, кого не будут сильно волновать его размеры и кто сразу же представит его вниманию общественности. И даже если мы будем ждать, пока наступит то время, когда мы сможем сделать снимки с телескопа «Хаббл», не думаю, что наше открытие сможет долго оставаться в секрете. Как только наш запрос будет представлен на рассмотрение, он тотчас же будет прочитан десятками людей, и даже несмотря на то что все вроде как должно оставаться в тайне, мы не сомневались в том, что в скором времени о нем будут знать все. К счастью, у нас был и третий выход.
Всем хорошо известно, что порой открытия делаются быстрее, чем приходит очередь делать фотографии с помощью телескопа «Хаббл», поэтому существует официальный способ запросить нужную для съемок дату? Но даже такой выход из ситуации заставил меня нервничать. Дело в том, что и в этом случае огромное количество людей будут читать мой запрос и таким образом узнают о существовании нового, никому еще не известного объекта. Поэтому я поступил еще более прямо. Я сообщил об этом одному человеку, которого я знал и который, как мне было известно, работал на «Хаббле». В своем письме я объяснил ему, что мы с Чедом только что обнаружили объект, который, возможно, больше Плутона, и мы бы хотели удостовериться в этом как можно скорее. Я также упомянул, что мы бы не хотели проходить официальную процедуру, поскольку переживаем за утечку информации. Вместе с сообщением я направил детализированный запрос, как если бы я представлял его на рассмотрение комиссии, и попросил, чтобы об этом знало как можно меньше людей. Я отправил письмо по электронной почте и снова принялся разглядывать фотографии неба. Буквально в течение двух минут я получил положительный ответ. Вот оно!
Я сразу же принялся вычислять подходящее время для съемки с «Хаббла». Мы хотели точно знать размеры объекта «Икс», поэтому знали, что фотографии нужно делать тогда, когда он приблизится к какой-нибудь далекой звезде, с которой его можно будет сравнить. В архиве я нашел фотографии неба, с помощью компьютера проследил траекторию движения объекта «Икс» через звезды и стал подбирать подходящее время. Я вычислил, что объект пройдет мимо яркой звезды всего через три недели, лучше и придумать было нельзя. Далее я занялся разработкой строгой последовательности, в которой телескоп «Хаббл» должен был сделать снимки, и принялся ждать.
Разумеется, эти три недели ожидания могли бы свести меня с ума, и, чтобы отвлечься, у меня было запланировано новое путешествие. Я собирался лететь на Гавайи, в обсерваторию Кека, где находился самый огромный телескоп в мире. С помощью его я собирался впервые по-настоящему рассмотреть объект «Икс». Так же как и в случае использования других, не менее важных телескопов, от меня требовалась подробная заявка, в которой нужно было объяснить цель использования телескопа, а также почему я выбрал именно это время. Как и всегда, это означало, что заявка будет обязательно прочитана другими астрономами и только через три или даже девять месяцев вам предоставят доступ к телескопу именно в нужное вам время. К несчастью для нас, мы не могли заранее знать о том, что обнаружим объект «Икс», и соответственно не смогли заранее составить запрос. Тем не менее, к счастью, некоторое время назад я уже подавал заявление на использование телескопа Кека с целью исследования спутников Урана, чтобы доказать существование ледяных вулканов на его поверхности. Как раз вскоре после нашего открытия подошла моя очередь. Одним из негласных правил пользования телескопом было, что, если уж вам удалось получить доступ к телескопу, вся ночь будет вашей, а следовательно, вы можете использовать его для любых ваших целей. Да, я собирался заниматься поисками ледяных вулканов, однако, вне всяких сомнений, объект «Икс» интересовал и волновал меня на данный момент больше всех остальных.
Телескоп Кека находился на самой вершине дремлющего вулкана Мауна-Кеа на Гавайях. На высоте почти четырех тысяч метров над уровнем моря вершина вулкана больше походила на бесплодную поверхность Луны, нежели на плодородную землю тропического леса. Единственным признаком живой природы, который я там обнаружил, была мышь, должно быть, случайно попавшая в контейнер со специальным оборудованием, которое нужно было доставить на вершину. А питается она, видимо, только крошками, которые остаются от астрономов или других работников обсерватории. Если однажды случится так, что мышь не сможет попасть в здание телескопа, то она не сможет найти себе пищу и в нескольких километрах от обсерватории.
Величественный телескоп Хейла Паломарской обсерватории похож на боевую часть красавца-линкора, отчасти на шикарную плотину, отчасти на многоэтажное здание XIX века. А телескоп-монстр Кека был похож не на что иное, как на часть очень шаткой конструкции какого-то гигантского механизма. Пространство внутри купола телескопа Паломарской обсерватории ничем не занято, и можно отчетливо видеть, как его ровные очертания переплетаются высоко в темноте. Купола телескопов обсерватории Кека такого же размера, как и в Паломарской обсерватории, однако зеркала телескопа в четыре раза больше, а значит, телескоп еле-еле втиснулся в купол. В нем даже недостаточно места, чтобы взрослый человек мог свободно стоять, не говоря уже о том, чтобы узнать, что представляет собой телескоп. Если вы поедете к куполу на лифте, выйдете на половине пути и ступите на металлическую платформу, которая вращается вокруг телескопа, вы сможете увидеть многие его составные части: перекладины, растянутые провода и кабели, массивные погрузочные краны, размером не уступающие промышленным. Затем вы в конце концов увидите один из двух самых больших телескопических зеркал в мире. Тем не менее это не одно зеркало, а огромный глаз, состоящий из тридцати шести небольших шестиугольных зеркал, собранных вместе и образующих практически круг, следящий за вами. Площадь этого зеркала лишь немного меньше площади дома, в котором я живу.
И вот ночью, когда мы направили телескоп на точку в небе, которая, казалось, была не больше той, что стоит в конце этого предложения, на точку, которая была объектом «Икс», зеркала сосредоточили в себе весь отражающийся от него свет. Нашей задачей было сконцентрировать этот свет в специальном устройстве, которое работает по принципу призмы, то есть рассеивает свет. Дальше оставалось только наблюдать. Всматриваясь в рассеянный свет, иными словами, спектр, я надеялся, что смогу угадать, из чего состоит поверхность объекта «Икс».
По графику я должен был работать с телескопом две ночи подряд. Я прибыл на Гавайи на день раньше, чтобы позволить своему организму перейти на ночной режим и сделать необходимые приготовления вдалеке от дома, чтобы ничто не могло помешать мне (включая приготовления к свадьбе, до которой осталось всего семь месяцев). Я долго не ложился спать и остался в главном здании обсерватории дорабатывать кое-какие вычисления на компьютере. Закончив, я отправился спать в надежде, что на следующий день просплю до полудня и буду как огурчик – абсолютно готовым к предстоящей ночи. Вместо этого я проснулся еще до того, как взошло солнце. Я пытался себя заставить заснуть, но голова была полностью поглощена мыслями о том, что я буду делать ночью, о том, как я буду настраивать телескоп и прочие приборы, о том, каким образом я смогу собрать всю важную и возможную информацию. Поняв, что заснуть мне так и не удастся, я оставил эту затею и решил дойти до аппаратной и приготовиться к будущей ночи.
Аппаратная представляла собой плотное кольцо рабочих столов, расставленных вокруг центра комнаты, внутри этого кольца мониторы компьютеров образовывали еще один круг, только меньших размеров. Всего в комнате было около дюжины компьютеров, все они работали ночь напролет. Я проверил сводку погоды и просмотрел отчет работы телескопа, дабы понять, что было сделано прошлой ночью. Все работники обсерватории, которые должны будут работать в предстоящую ночь, еще спали, однако подготовительных работ было предостаточно. Во время обеда я прошелся до торгового центра, чтобы купить национальное гавайское блюдо в бакалейном отделе.
Погодите… Прошелся до торгового центра? Нет, нет, нет, конечно же, нет: на этой необитаемой вершине Мауна-Кеа нет никаких торговых центров. Я ведь находился в небольшом ковбойском городке Ваимеа, на высоте около 600 метров над уровнем моря, со всех сторон окруженном одними только фермерскими землями. В настоящее время астрономы редко поднимаются на вершину горы, чтобы воспользоваться телескопом Кека. Обычно они сидят в аппаратной, которая расположена внизу, в самом городе, и связываются с теми, кто находится на вершине, с помощью видеокамер и канала передачи данных. Также те, кто находится в аппаратной, могут контролировать работу приборов, и для этого совершенно необязательно находиться наверху у телескопа.
Когда мне довелось управлять телескопом непосредственно из аппаратной впервые, я находился в нескольких километрах от него. Тогда у меня было странное ощущение изолированности. Я не мог выйти наружу и почувствовать ветер и влажность воздуха, не мог увидеть нависающих надо мной облаков и опускающегося на землю тумана. Я не слышал так успокаивающего меня лязгающего звука открывающегося купола и грохочущего телескопа. Спросите, как я вообще мог заниматься астрономией подобным образом?
На самом деле, очень даже хорошо. Знаете, на высоте более четырех тысяч метров из-за резко наступившего кислородного голодания ваш мозг перестает нормально соображать. Прибавьте к этому еще несколько бессонных ночей, и вы сразу же поймете, что результативность работы снижается до минимума. Как ни круги, а специальная камера с линзой «рыбий глаз», направленная в небо, гораздо раньше, чем ваши собственные глаза, заметит приближающиеся облака. Измерительные приборы, показывающие направление, скорость ветра и относительную влажность, также сделают свою работу лучше вас. Канал передачи видеоинформации работает настолько точно, что вы почти забываете о том, что человек, с которым вы говорите, находится от вас на довольно большом расстоянии. Тем не менее вся эта процедура сбивала меня с толку. Только подумайте, я работаю на огромном телескопе Кека, находящемся на высоте более четырех тысяч километров над уровнем моря, над головой прекрасное чистое звездное небо, влажность воздуха очень низкая, мы собираем отличные данные, но стоит мне выглянуть в окно аппаратной, которая расположена на высоте всего чуть более шестисот метров над уровнем моря в городе Ваимеа, как я вижу стену проливного дождя, временами тревожимого резкими порывами ветра.
Объект «Икс» должен показаться над горизонтом около восьми часов вечера. Я закончил со всеми приготовлениями и, волнуясь, ждал наступления ночи. Команда прибыла на вершину около пяти часов вечера, и мы обсуждали через телевизионный канал наш план работы на вечер. Когда село солнце и створ купола открылся, тридцать шесть маленьких шестиугольных зеркал собрались вместе, чтобы накопить достаточно света для моей долгожданной цели в небе.
Первое, что я собирался сделать, — это проверить, хорошо ли работают все системы. Затем мы выбрали одну симпатичную, довольно яркую звездочку, сфокусировали на ней телескоп и направили свет, идущий от звезды, сквозь призму, чтобы проверить, все ли в порядке. Через несколько минут изображение спектра появилось на одном из мониторов компьютера, который как раз стоял передо мной. Я нажал несколько команд, чтобы перейти к быстрому просмотру; спектр звезды выглядел ровно так, как и должен был. Я отложил полученные данные, чтобы позже сравнить их с данными объекта «Икс». Наконец, пришло его время. Мы повернули телескоп в нужном направлении и сделали первый пробный снимок. На картинке, появившейся минуту спустя на моем экране, было около двадцати звезд в том месте, где должен находиться объект «Икс». Который из них он? Я знал, как это выяснить: он единственный движется. Мы закончили калибровку приборов и двадцать минут спустя сделали следующий снимок, на первый взгляд казалось, что эти две фотографии совершенно одинаковые. Я сразу поставил эти изображения рядом друг с другом в компьютере и просветил их. Девятнадцать из двадцати звезд появились на втором снимке в тех же самых местах. Одна из них еле заметно сдвинулась. Это была не звезда. Это был объект «Икс».
Несмотря на то что мы изучали и отслеживали траекторию его движения более месяца, то, каким я увидел его через гигантский телескоп Кека, или по крайней мере на мониторе компьютера, находящегося более чем на четыре тысячи метров ниже телескопа, поразило меня. Можно сказать, я практически увидел тот объект, который может быть больше, чем Плутон, тот, о котором знает всего лишь горстка людей на нашей планете. Я немного подвинул телескоп, чтобы направить весь свет, отражающийся от объекта «Икс», через призму Мы приготовились. Хотя объект «Икс» был самым ярким объектом из тех, что находились за орбитой Плутона, он считался слабым объектом. Даже при помощи самого огромного телескопа в мире нам пришлось собрать достаточно большое количество света, перед тем как мы были готовы сделать рациональный анализ поверхности объекта. Мы наблюдали за объектом «Икс» всю ночь, прерываясь порой только на то, чтобы убедиться в правильном направлении света. Я беспрерывно вглядывался в полученные данные и как одержимый без конца проверял прогноз погоды. Все шло как нельзя лучше: не было ни облаков, пи тумана – телескоп работал как часы. Все было настолько идеально, что, сказать по правде, это была самая лучшая рабочая ночь в моей жизни. Я занимал себя громкой музыкой, вредной пищей, чуть ли не по десятому разу проверял, что все идет как надо, и думал о том, что я мог еще обнаружить.
В половине шестого утра небо начало светлеть от восходящего солнца, и я наконец-таки вернулся в свою комнатушку и завалился спать. Я проспал почти до 11 часов утра, вернулся в аппаратную и вновь стал готовиться к предстоящей ночи. Вторая ночь почти ничем не отличалась от первой. Я лег спать около шести утра, встал в половине одиннадцатого следующим утром и уже в 13:00 сидел в самолете, который вез меня обратно в Лос-Анджелес. Я был вполне уверен в том, что собрал все нужные мне сведения.
Две ночи в обсерватории Кека определенно потребуют нескольких недель или даже месяцев, чтобы изучить все данные. Несмотря на то что я был полностью измотан после пятичасового перелета, я все равно попытался, используя сделанные снимки и новые данные, нарисовать связную картину того, что мы только недавно видели. Во-первых, нужно было аккуратно удалить все лишние детали, которые отобразились на фотографиях как побочный эффект работы телескопа или призмы или действия атмосферы Земли. Что бы это ни было, объект «Икс» не был этому причиной. Во-вторых, я должен был выяснить, что мы все-таки видели; и, в-третьих, я должен был понять, что все это значит.
Очень скоро стало ясно, что-то, что мы видели, было не что иное, как грязный лед. Вероятно, это вполне естественно для объекта, который находится так далеко от Солнца. Предположительно, лед является основной составляющей и Плутона тоже, а также присутствует на поверхности почти всех крупных спутников Юпитера, Сатурна, Урана и Нептуна. Однако, помимо грязного льда, на объекте «Икс» было что-то очень похожее на замерзший метан. Возможно, присутствие метана на поверхности объекта «Икс» не так удивительно, поскольку он является одним из основных составляющих поверхности Плутона, но тем не менее метан не встречался ни на одном из известных объектов пояса Койпера, поэтому я не могу сказать, что метан нас совсем не удивил. Если метан на самом деле был там, то в очень небольшом количестве. Несколькими годами позже другой астроном предположит, что на поверхности объекта «Икс» и вовсе нет метана. Однако для меня присутствие метана было доказательством существования ледяных вулканических гор на объекте «Икс», которые я всегда искал на спутнике Урана.
Метан на объекте «Икс» (и все же это был метан) никогда не имел такого значения до тех пор, пока Эмили Шэллер, одна из моих аспиранток, как раз работавшая над докторской диссертацией на тему «Метановые облака на Титане», не зашла в мой кабинет и не подала мне идею о том, что метан может присутствовать не только на Титане, но и на Плутоне. Ее окончательное объяснение этому феномену звучало не слишком убедительно, поскольку она говорила не только об этих двух объектах, но и об остальных телах в поясе Койпера. Как оказалось, объект «Икс» состоит из метана, как Плутон и Титан, но в то же время не нужно забывать, что объект «Икс» своими размерами не превосходит их и соответственно его гравитационного поля было бы недостаточно, чтобы постоянно поддерживать баланс метана. С помощью телескопа Кека мы могли видеть остатки снега в холодном умирающем мире объекта «Икс».
Пока я обрабатывал данные, полученные в обсерватории Кека, телескоп «Хаббл» высоко в небе уже делал снимки объекта «Икс» и отправлял их на Землю, где они сразу же передавались на мой компьютер в Пасадене. Поскольку телескоп «Хаббл» работает полностью на автоматическом управлении и вы сами задаете, в какой последовательности делать снимки, вы можете с легкой душой «забыть», на что в данный момент нацелена камера телескопа. В субботу телескоп «Хаббл» сделал снимки объекта «Икс». В этот день я устраивал домашнюю вечеринку по поводу того, что Дайен стала новым жителем в моем – отныне в нашем – доме. В жилище, которое было немногим больше чем та комнатушка в телескопе Кека, стало еще более тесно. Я не садился за работу вплоть до воскресенья, и то пришлось долго повозиться с уборкой после вечеринки. Новые данные должны сразу же сказать нам, насколько велик объект «Икс». Был ли он намного больше Плутона? Или немного больше? Или всего чуточку больше? А вдруг меньше? Когда я впервые взглянул на фотографию, сделанную телескопом «Хаббл», я не поверил своим глазам. Я закрыл и открыл файл снова. Совершенно очевидно, это был не объект «Икс». Он точно должен был быть больше Плутона. Как же так? Однако это было именно так. Та точка, которая ну никак не могла быть десятой планетой, и была объектом «Икс». В конце концов оказалось, что он составляет только половину размера Плутона.
Как это могло быть правдой? Как получилось, что мы глупо ошиблись? Ответ на этот вопрос кроется в единственном слове – альбедо. Альбедо – это измерение способности какого-либо объекта отражать падающий на него свет. К примеру, только что выпавший снег обладает очень высоким альбедо, в то время как уголь или грязь – очень низким. На самом деле, очень трудно предугадать, какое альбедо можно ожидать от объектов, населяющих пояс Койпера. В тот момент когда были обнаружены первые объекты, ученые предполагали, что они темные, такие, как, к примеру, уголь, или сажа, или пепел. Когда мы видим что-то за пределами пояса Койпера, все, что мы видим, — это свет, отраженный от его поверхности. Если поверхность такого объекта темная и не отражает много света, тогда, вероятнее всего, его размеры должны быть огромными, чтобы так сильно сверкать в небе, но если поверхность состоит изо льда или блестит по какой-либо причине, объект может отражать намного больше света, будучи совсем небольшим. Как оказалось, объект «Икс» не был таким темным, как уголь, сажа или пепел. Он больше походил на лед с примесью угля, сажи или пепла. Он был намного ярче, чем мы первоначально думали, а это означало, что он намного меньше, чем мы предполагали.
Эта новость меня огорчила, но не так сильно. Мы только начали наши поиски, и в нашем поле зрения еще оставались планеты.
Теперь, когда мы наконец-таки узнали, насколько велик был объект «Икс», и что он достоверно не планета, пришло время дать объекту «Икс» более подходящее имя. В астрономии существуют определенные правила, утвержденные Международным астрономическим союзом, которым нужно следовать, называя тот или иной объект. Кратеры на поверхности Меркурия следует называть именами умерших поэтов, спутники Урана названы именами героев произведений Шекспира. Наш объект, как и другие в поясе Койпера, должен был быть назван в честь какого-либо мифического божества. Недолго поразмыслив, Чед и я решили, что мы должны отталкиваться от мифологии Старого Света, которую обычно использовали для названия объектов, а также от мифологии Нового Света, основываясь на местоположении объекта «Икс». Мы даже думали о том, чтобы сохранить в названии букву X. Если вы окунетесь в мифологию Нового Света, вы не найдете ничего лучше, чем культура древних ацтеков. У них было много имен, начинающихся с буквы X. Ксихтекухтли – было одним из моих самых любимых. Однако ни одно из этих названий нам не подходило или же было практически непроизносимым. Покопавшись еще какое-то время в Интернете, мы решили дать ему имя одного из божеств местной культуры. Объект «Икс» был обнаружен на горе Паломар. Территорию вокруг горы Паломар окружают земли, которые являются резервацией племен коренных американцев. Интересно, а есть ли у племени пала божество, которому они поклоняются? Или, к примеру, у племени печанга? Мы с Чедом облазили весь Интернет, но так и не смогли ничего найти. Все, что нам удалось найти, это информация об отживших свой век артистах, которые до сих пор играют в своих казино сети Harrah’s, чьи огни, похожие на Лас-Вегас, мешают наблюдать за небом высоко в Паломарской обсерватории. Но, несмотря на это, нам удалось найти еще кое-что: племя тонгва, широко известное, как габриелино, благодаря своему родству и ассимиляции с миссией св. Габриеля, долгое время населяли территорию, на которой в настоящее время стоит Лос-Анджелес. Согласно их мифологии мир появился благодаря верховному божеству – Кваоару, которое песнями и танцами создало вселенную. Представители народа тонгва живут до сих пор среди нас, и нам следовало бы сначала спросить у них разрешения.
Мы не были знакомы ни с кем из племени тонгва, тогда Чед опять прибегнул к помощи Интернета и зашел на сайтwww.tongva.com, там нашел какой-то номер телефона и позвонил по нему. Ему ответил вождь. Чедвик сказал ему что-то вроде: «Привет, вам звонит астроном из Калифорнийского технологического института. Мы с моим другом только что обнаружили новый объект в области неба, которая называется поясом Койпера. Мы хотели бы назвать его в честь мифического существа племени тонгва и поэтому решили поговорить об этом с вами». Услышав это, вождь племени скорее всего принял Чеда за сумасшедшего, чем за астронома из технологического института. Чтобы не оставить Чеду возможность для выбора, а может, и вовсе чтобы просто-напросто избавиться от него, вождь подсказал ему имя хранителя истории этого народа и одновременно главного танцора племени, сказав, что Чеду лучше поговорить с ним.
Чедвик позвонил ему. После того как он убедил хранителя истории племени в том, что сам он никакой не сумасшедший, а действительно астроном, обнаруживший в небе новый объект размером с половину Плутона, который очень нуждался в названии, представитель племени тонгва согласился с тем, что Кваоар, а точнее Куаоар (как они сами предпочитают произносить) было вполне подходящим для него названием.
Произносить слово Quauar5следовало как Куа-о-ар. Однако Кваоар звучало также вполне неплохо. Нам с Чедом повезло, мы знали, как правильно произносить имя нашего объекта, ведь когда вы выбираете какое-либо название, в английском языке ему довольно трудно подобрать эквивалент. Ни в одном слове английского языка не встречается сочетание сразу четырех гласных. Люди начинают произносить это слово с «кью», но дальше так ничего и не выходит.
Теперь, когда название для нашей находки найдено, мы были готовы объявить другим ученым и миру о нашем открытии. В Бирмингеме, штат Алабама, как раз должно было проходить международное собрание астрономов. Это было в двух часах езды от моего дома, поэтому мы решили сделать объявление прямо там. Чедвик представил на рассмотрение документ с совершенно непримечательным заглавием «Большие объекты пояса Койпера». В этом докладе он рассказал обо всем, что нам удалось выяснить: о том, что Кваоар имеет отклоняющуюся, но округлую орбиту, о том, что его диаметр составляет около половины диаметра Плутона, а также что поверхность Кваоара покрыта льдом. Но, несмотря на наше открытие, вопросы, которые задавались на собрании, не имели ничего общего с Кваоаром, в печати же ни в тот, ни на следующий день не было ни единого слова о Кваоаре. Почти всех интересовало только одно: значит ли что-то данное открытие для статуса Плутона – является Плутон планетой или нет?
Действительно, значит ли? В то время как в поясе Койпера разные астрономы находят все больше и больше новых объектов, Плутон все еще остается самым крупным из них, однако он был больше Кваоара всего лишь в два раза. Достаточно ли этого, чтобы навсегда обречь Плутон? Большинство ученых ответит вам «да». На поиски объекта вполовину меньше Плутона у нас ушло всего девять месяцев, так сколько же тогда понадобится времени, чтобы найти что-то размером с сам Плутон? Мы подсчитали, что несколько месяцев. Для убежденных фанатов Плутона находка чего-то меньших размеров ровным счетом ничего не значила. Плутон оставался самым большим, и это давало право по-прежнему называть его планетой. Все же казалось, что даже если Плутон еще и не умер, то он уже на смертном одре. Позднее в тот же день газета «Новости Бирмингема» цитировала мои слова, — «Кваоар – это большой ледяной гвоздь, забитый в гроб Плутона как планеты».
Неделю спустя мы вернулись из Бирмингема. В Калифорнийском технологическом институте устраивался официальный ужин по поводу открытия претенциозного мероприятия, ознаменовавшего начало кампании по сбору средств на благотворительные нужды. Большинство людей, присутствовавших на ужине, являлись дарителями и путешествовали вместе с Дайен в какой-нибудь из ее многочисленных учебных поездок по всему миру. Появившись неделю назад в газетах с объявлениями об открытии Кваоара, я был второстепенной знаменитостью на этой вечеринке. Тот факт, что я был мужем Дайен, несомненно, делало меня более важным лицом.
Вечер прошел как по замкнутому кругу: «Это вы тот самый парень, что обнаружил еще один объект за Плутоном?»
Да, это я.
«Я хочу представить вас своему другу – эй, ты знаком с Майком Брауном? Он тот самый парень, что обнаружил еще один объект за Плутоном».
«Конечно, я знаю Майка, он же муж Дайен Бинней. Привет, Майк, я бы хотел представить вас своему другу – эй, ты знаком с Майком Брауном? Это муж Дайен Бинней».
«Конечно, я знаю Майка Брауна. Он тот самый парень, что обнаружил еще один объект за Плутоном. Позвольте мне представить вас своему другу, по-настоящему интересующемуся планетами…»
Даже сейчас большую часть своего времени я провожу, исследуя окраины Солнечной системы. Я ищу новые маленькие миры, неустанно спрашивая себя о том, что же находится на самом краю нашей Солнечной системы. Однажды, когда я увижу все, что будут способны увидеть мои телескопы, мне придется объявить всем о том, что мои дни исследований сочтены.
Как же это будет прекрасно – наконец-таки перестать волноваться из-за пары облаков в небе, когда солнце уже садится за горизонт, или из-за того, что, когда Луна почти полная, вряд ли мы сможем закончить работу над определенным участком неба в этом месяце. Как же это будет замечательно – просыпаться утром, видеть в окно розовые от солнца кучевые облака, красиво разбросанные по небу над Лос-Анджелесом, и не думать о том, что мы не успели сделать прошлой ночью. И даже несмотря на то что компьютер выполняет большую часть самой трудной работы, просмотрев все полученные с телескопа данные на предмет новых движущихся объектов, я все равно проверяю компьютерный код или вношу некоторые изменения в программу. Компьютер даже присылает сообщения на мой сотовый телефон, когда что-то в самом деле идет не так. Очень часто мне кажется, что все беды случаются именно в субботу утром, пока я пью свою чашечку кофе.
Все же тот факт, что, возможно, однажды утром я зайду в свой кабинет и, заглянув в компьютер и проверив новые данные, найду никому еще не знакомый объект, медленно движущийся по небу, превышающий размерами все, что было обнаружено за последние лет сто, заставляет меня волноваться. Когда это произойдет, мне будет грустно: что я буду делать потом?
Однажды я почти сдался: как раз спустя почти год после того, как мы рассказали миру о Кваоаре. На тот момент я решил, что мы добрались до края Солнечной системы.
К тому времени Чед вернулся на Гавайи – по всей видимости, он намеревался жениться, купить дом на дождливом, туманном северном побережье Большого острова, сплошь покрытом джунглями, и, само собой, не забывать про свою работу. Он и я (по большей части все-таки он) провели два долгих года, ночь за ночью наблюдая за звездным небом, таким образом, к концу второго года наших исследований мы отсняли двенадцать процентов неба. На первый взгляд может показаться, что это не так уж и много, но в этот раз мы действительно изучили большую часть неба, где мы ожидали найти достаточно крупный объект. Если бы мы углубились далеко в северную или южную часть неба, мы бы просто-напросто отдалились от той области, где находятся все планеты. Единственное, что мы могли бы там найти, это небесные тела, которые вращаются вокруг Солнца по еще более отклоняющейся орбите, чем Плутон, да и шансы обнаружить их совсем невелики.
Я сделаю ставку, даже если шансы малы. Возможно, вы могли бы предположить, что шансы обнаружить объект такого же размера, как Кваоар, также невероятно малы, но он там определенно есть. Нужно добавить, что шансы встретить девушку, на которой впоследствии женишься, на цокольном этаже 200-дюймового телескопа Хейла были еще меньше, однако мы с Дайен к тому времени были женаты уже почти шесть месяцев. Так что могу сказать только то, что отсутствие шансов – это замечательно.
Итак, осенью 2003 года, как раз в то время, когда Чед собирался уезжать и наша с ним двухлетняя программа по поиску планет с использованием маленького телескопа подходила к концу, я решил запустить новый проект. Естественно, я очень волновался. В этот раз я собирался ничего не менять и использовать для поиска планет тот же самый телескоп. Это был уже третий раз. Тем не менее теперь я не собирался останавливаться только на тех участках неба, где вероятнее всего смог бы найти новый объект, а, наоборот, перейти к наименее очевидным вариантам. Новый проект обещал быть более удачным, чем предыдущий, поскольку многие астрономы стали использовать этот небольшой телескоп для того, чтобы исследовать большие участки неба в поисках очень редко встречающихся квазаров, мерцающих где-то на задворках вселенной. Для того чтобы значительно облегчить свои поиски, они сконструировали фотокамеру еще больших размеров. Теперь это была самая огромная астрономическая камера в мире, которая захватывает еще больший кусок неба. На тот момент для нас это было лучшей новостью. Теперь мы сможем легко и в короткие сроки исследовать новые участки неба.
Как раз перед тем как уехать на Гавайи, Чедвик модифицировал компьютерные программы, которые он написал за последние три года, так, чтобы компьютер мог обрабатывать полученные с новой суперкамеры данные. Он также автоматизировал все программы, чтобы я мог работать и в его отсутствие. Но я все равно нервничал, так как это значило, что теперь я был единственным, кто будет работать над проектом ночь за ночью. Когда Чед занимался проектом, большая ответственность лежала на нем. Теперь же я руководил другими проектами, на которые также тратил много времени и сил. Но грядущие перспективы меня нисколько не пугали. Все это немного напоминало мне присмотр за маленьким ребенком, все шло ровно, небеса были в нашем полном распоряжении, и я мог спокойно продолжать работать.
Спустя месяц после отъезда Чеда привезли новую камеру. В первую же ночь она «принялась за работу». Когда ночь уже была на исходе, я настроил программы Чеда и принялся снова изучать небо в поисках удаленных планет, иначе говоря, «движущихся в небе объектов». Днем я продолжал заниматься проектами, которые не были направлены на поиск планет, но все равно занимали мое время, поэтому компьютер не переставал работать целый день. Наконец, автоматизированная электронная почта сообщила мне, что программа была выполнена. Я открыл файл, чтобы посмотреть, нашла ли она что-нибудь. Да! Она не просто нашла движущиеся в небе объекты, она нашла тридцать семь тысяч движущихся объектов!
Сердце у меня упало.
На снимках просто не могло быть такого количества движущихся объектов. Теперь я знал наверняка – там должен был быть только один.
Компьютер ошибся. Однако это была не вина Чеда и его усовершенствованных программ. В этом была виновата новая фотокамера. При конструировании самой большой в мире камеры за не слишком большие деньги ее создателям, видимо, пришлось пойти на кое-какие компромиссы. Один из таких компромиссов привел к тому, что на каждой фотографии звездного неба, помимо звезд, появилось огромное количество смазанных точек, темных и светлых полос и пятен. Беда в том, что компьютер не видит разницы между дефектами изображения и настоящими объектами в космосе. Почти все тридцать семь тысяч пятен на снимках оказались всего лишь ошибками камеры.
На самом деле, я не был уверен в том, что техника будет идеально работать. Я всего лишь надеялся на то, что каждое утро мне будет нужно просмотреть несколько снимков и отсортировать настоящие объекты от дефектов на изображении. Я даже выделил время для того, чтобы сделать эту работу более рациональной и эффективной, и написал специальную компьютерную программу. С ее помощью мне достаточно было нажать всего лишь одну кнопку, и на экране появлялись маленькие, размером с почтовую марку фотографии звездного неба, сделанные ночью. Я мог сделать так, что на экране появлялись подряд три снимка, и я сам мог бы легко определить, какие из объектов, замеченных компьютером, действительно двигались в небе. Как ни странно, человеческий глаз может лучше всего отличить ошибки, сделанные компьютером. Спустя некоторое время мои глаза настолько к этому привыкли, что я мог одновременно сравнивать чуть ли не двадцать разных претендентов в планеты в минуту. Однако для того чтобы просмотреть тридцать семь тысяч, мне понадобится тридцать часов – на каждую ночь сбора данных. Это была бы настоящая катастрофа.
Подробно описав свою проблему в письме, я отправил e-mail одному астроному из Йельского университета, Дэвиду Рабиновичу. Дэвид был одним из создателей той самой камеры. Вскоре он присоединился к нам с Чедом и стал полноправным третьим членом команды по поиску планет. Если кто и знал разумное решение проблемы камеры, это был Дэвид. На все вопросы он сразу же отвечал: с этим ничего нельзя сделать.
Единственным решением, я думаю, было бы создание еще более усовершенствованных программ. Однако теперь у Чеда была новая работа и новые обязанности, поэтому он не мог провести следующие два года за написанием новых компьютерных программ, как в прошлый раз. Даже если бы он остался работать над этим проектом, не думаю, что была возможность как-то их усовершенствовать. Все мои мысли были только о том, как избавиться от тридцати семи тысяч фальшивых объектов, но при этом не избавиться случайно от настоящих.
Был один выход: я мог отказаться от своей затеи. Отказаться от проекта и объявить о том, что в Солнечной системе нет других планет. Я даже начал подумывать, что это была неплохая идея. Как я уже говорил, шансы обнаружить новую планету были ничтожно малы, а попытка найти ее была слишком самонадеянной, если не невозможной. Если и нужно было остановиться и прекратить наши неудачи, то сейчас было самое время.
Мне было нужно чье-либо мнение. И я отправился в мое любимое кафе с одним из моих аспирантов, Антонином Буше, к чьему совету я бы обязательно прислушался.
«Я выдохся, — сказал я ему. — Мы исследовали огромную площадь неба, и если бы там что-то было, мы бы уже давно нашли это. Новая камера ужасного качества, и я не думаю, что мы можем продвинуться дальше в наших поисках».
Я выплеснул на него все свои аргументы и показал ему область неба, которую мы успели изучить за все это время, а также рассказал о ничтожных шансах найти что-либо еще. Как итог всех моих рассуждений, я показал ему данные, полученные с новой камеры.
«Ты псих», — ответил он.
«Нет, нет, нет», — возразил я ему и снова стал приводить аргументы. Вот что не так с этой камерой! А вот как отлично теперь движется наша работа!
«Нет, честно, ты сумасшедший».
Мы выпили еще по чашке кофе. Потом я описал ему, какой я представлял себе Солнечную систему и почему мне теперь ясно, что там не могло быть ничего больше Плутона. А теперь в небе появилось целых 37 тысяч движущихся объектов за одну ночь! Это невозможно!
Тогда он спросил меня: «Ты на самом деле веришь в то, что там ничего нет?»
«Да», — ответил я.
«Тогда скажи мне, что ты будешь чувствовать, когда однажды утром ты откроешь газету и прочтешь о том, что кто-то нашел новую планету именно там, где ты и не искал?»
Я было снова потянулся за кофе, но вдруг остановился: «Уф-ф-ф… Но этого не случится, потом)? что это конец Солнечной системы, дальше ничего нет».
«А что, если ты неправ?»
И в самом деле, что? Десять лег назад никто и подумать не мог, что за Плутоном может что-то быть, и все это время люди смотрели на меня, как на сумасшедшего. Даже двумя годами ранее никто думал, что в нашей Солнечной системе есть такой крупный объект, как Кваоар, думали лишь о том, что человек, который проводит все свое время, глядя в небо, и вправду сумасшедший. Сказать по правде, тогда я не очень заботился о том, что думали остальные, так почему меня это начало волновать сейчас?
«Ты на самом деле знаешь, что там ничего нет?» — снова спросил меня Антонин.
Так. Хорошо. Нет. Я не знаю этого наверняка.
«Тогда скажи, что на самом деле заставило тебя опустить руки?»
Да то, что работа была невыносимо тяжелой; да то, что теперь у меня не было помощника. Да то, что я не был уверен в том, что смогу справиться в одиночку. Да то, что я работал над этим пару недель и будто уперся в стену.
Когда я оглядываюсь назад и вспоминаю этот разговор, который состоялся больше пяти лет назад, мне кажется, что он резко изменил мою жизнь, точно так же, как тот момент, когда я увидел Дайен в дверях 200-дюймового телескопа Хейла. Десять лет барахтанья в неведении завершились тогда. Теперь это продлилось всего несколько месяцев, но я продолжал барахтаться. Сейчас я понял, в чем заключалась моя проблема, и не мог все бросить. Моя самая большая проблема заключалась не в том, что камера делала некачественные снимки, и даже не в том, что программы были недостаточно хороши. Моя самая большая проблема заключалась в том, что из астронома я превратился в нормального человека. Я придавал слишком большое значение тому, что думает большинство людей, потому что сам стал одним из «большинства людей».
Когда я принял на работу Чедвика, он так хорошо делал свое дело, что весь прошлый год я проводил, попросту наслаждаясь жизнью. Очень часто ночью, во время работы, я позволял себе уйти на целый час, шел домой и готовил ужин для Дайен, а те ночи, когда я этого не делал, случались большей частью потому, что Дайен работала. Дайен работала, не я. За год до того, как установили новую камеру, мы с Дайен поженились и отправились в медовый месяц в Южную Америку, привели в порядок наш с ней маленький домик. В общем, мы жили, как обычные люди. Раньше такого никогда не было.
Я мог позволить себе расслабиться потому, что Чед делал по ночам всю работу, периодически сообщая мне, как идут дела. Но, сказать по правде, я не вдавался в детали.
Сейчас Чед нашел новую работу, и я остался один со всей этой сложной системой; и самый главный элемент системы внезапно изменился, а следовательно, все остальное нуждалось в доработке. Вот только никто не знал, как это сделать.
Мы с Антонином все еще пили кофе. «Продолжай искать, — сказал он. Как такое может быть, что там ничего нет?»
Раньше эти слова были моим собственным аргументом. Не может быть, чтобы там ничего не было! Не может быть, чтобы это был конец Солнечной системы!
Я выпил еще кофе и взглянул в небо. Как я с этим справлюсь? Я не знал никого, кто мог бы помочь мне быстро двигаться дальше. Мы все так же продолжали каждую ночь фотографировать небо. У меня совсем не было времени, чтобы ждать месяцы или годы, чтобы нашелся кто-то, кто «взял бы штурвал в свои руки». Мне был нужен кто-то прямо сейчас.
Тогда я вспомнил одного человека, который неплохо знал свое дело и даже немного был в курсе моих исследований. Я собирался положить конец своей «нормальной» жизни, собирался прекратить возвращаться домой по ночам и готовить ужин, но это будет значить, что у Солнечной системы пока еще нет конца.
Допив кофе, я и Антонин направились обратно к кампусу. По дороге я заскочил в кабинет Дайен. У нее как раз оказалась свободная минутка. Я рассказал ей о проблеме с фотокамерой и о тридцати семи тысячах движущихся объектов, о том, что я не собирался сдаваться и намеревался делать всю работу самостоятельно. Она взглянула на меня, улыбнулась и произнесла: «Найди планету».
В конце концов решение о том, что же делать со всеми этими тридцатью семью тысячами объектов оказалось обманчиво банальным: я просто забыл про них.
Спустя несколько ночей работы, после того как камера показала тридцать три тысячи, пятьдесят тысяч, двадцать тысяч, сорок две тысячи движущихся объектов, все понемногу начало проясняться. Почти все огрехи фотокамеры проявились лишь в некоторых местах на снимках. Если бы я просто оторвал бракованные части фотоснимков, не обращая внимания на изображение, все оказалось бы намного проще и понятнее. Это, в свою очередь, означало, что если на них что-то и было, я бы выбросил и это тоже. Однако эту цену я был готов заплатить. В конечном счете я выбросил почти десять процентов от всего отснятого материала, что составило 99,7 процента испорченных снимков. Таким образом, за первую ночь работы вместо тридцати семи тысяч потенциально возможных движущихся объектов мне нужно было проверить только сто. С этим я мог справиться.
Я провел за компьютером двое долгих суток, просматривая снимки, которые успели накопиться за то время, пока я решал, что делать дальше. В одну из первых ночей из всей сотни я нашел лишь один настоящий объект в поясе Койпера. Он не был самым большим из тех, что мне доводилось когда-либо видеть. Он составлял одну треть от размеров Плутона и почти ничем не отличался от остальных объектов, но, избавившись от десяти процентов «сена» я все-таки нашел «иголку».
В одну из таких ночей, когда я просматривал недавно полученные данные, я обнаружил яркий объект в поясе Койпера; спустя пять минут я нашел еще один, еще пять минут спустя я увидел третий объект. И снова они не сильно отличались размерами и не были очень яркими, но одно было очевидно, мы снова были «в деле».
Я невольно вскрикнул. Услышав мой крик, Эмили Шэллер, одна из моих аспиранток, которая как раз изучала метановые облака на Титане, заглянула в мой кабинет, проверить, все ли со мной хорошо.
Те небесные тела, которые я обнаружил, не выглядели как-то особенно – обыкновенные, не очень яркие точки на изображении размером с почтовую марку, медленно плывущие среди звезд. Я понятия не имею, знал ли кто-нибудь еще о существовании этого маленького мира движущихся небесных тел или о том, что то, что я нашел, находилось практически на самой окраине Солнечной системы, но каждое маленькое открытие давало мне заряд адреналина и только прибавляло возбуждения. Даже сейчас, когда я смотрю на один из них, у меня есть непреодолимое желание схватить любого, кто бы ни находился в коридоре, притащить его в мой кабинет, посадить за компьютер и сказать: «Смотри!»
Через несколько месяцев я с трудом удерживал голову над водой: я вносил изменения в программы, дабы быть уверенным в том, что теперь телескоп работает правильно, каждое утро я просматривал более ста новых фотографий и все еще большую часть времени преподавал. Лекции, которые я читал той осенью, назывались «Формирование и развитие планетарных систем». Я должен был научить новых аспирантов, как устроена Солнечная система. Основное внимание в материале лекций уделялось тому, чего мы еще не знаем, нежели наоборот. Одной из моих любимых лекций была «Границы Солнечной системы». Это была прекрасная возможность рассказать аспирантам о моей работе и моем мнении о том, где заканчивается Солнечная система. Одна из тайн, которую я усердно пытался разгадать в течение последних нескольких лет, заключалась в следующем вопросе: почему Солнечная система заканчивается так внезапно? Естественно, она простиралась дальше, чем кто-либо мог себе представить, за пределы орбиты Плутона, однако где-то на расстоянии, равном половине от того расстояния, на которое Плутон удален от Солнца, все заканчивается удивительно внезапно. Там до сих пор так ничего и не было найдено, и что самое интересное, никто не знает почему. Эта загадка и сейчас продолжает преследовать и волновать меня. Я слишком хорошо научился препятствовать развитию любых идей, в том числе и своих.
Утром 15 ноября 2004 года я подготовился к лекциям намного быстрее, чем обычно, поскольку эту тему я знал как нельзя лучше. У меня было несколько свободных минут перед занятиями, и я решил взглянуть на снимки, сделанные ночью. Как и обычно, почти все, что я увидел, оказалось не более чем ошибками. Однако спустя пару минут я уже не мог просматривать снимки, так как мой взгляд ухватил кое-что, что сбило меня с толку: еле заметная точка медленно двигалась на экране моего компьютера, пожалуй, даже медленнее, чем что-то, что я когда-либо видел.
Скорость, с которой любой объект движется в небе, имеет прямое отношение к тому, насколько он удален от нас. Представьте, что вы едете в машине. Посмотрите в окно, и те предметы, что находятся вблизи, будут проноситься мимо со скоростью света, в то время как горы, находящиеся вдали, — медленно ползти. Поскольку то, что я обнаружил на снимках, двигалось вдвое медленнее, чем все остальные известные небесные тела, оно определенно находилось в два раза дальше, чем любые когда-либо обнаруженные объекты.
В большинстве случаев, когда я находил настоящий объект, я сразу же это понимал. Почти всегда, когда я видел движущийся в небе объект, я безошибочно мог сказать, что это действительно так. Однако в этот раз точка двигалась настолько медленно и была так незаметна, что я не был уверен в том, что это было на самом деле. Я мог предположить, что это были всего лишь несколько пятен, которые случайным образом совпали на разных снимках. Если вы наблюдаете за небом на протяжении многих лет, вы непременно обнаружите что-то подобное. А вдруг это было именно то, что я так долго искал? Что значит найти объект, который находится на таком большом расстоянии? У меня не было больше времени думать об этом, нужно было спешить на лекцию.
Занятие прошло как обычно. Под конец лекции я уже не мог больше терпеть. После того как я рассказал своей группе все о том, что люди привыкли считать границей Солнечной системы, я остановился, взглянул вверх и добавил: «Возможно». Я также сказал им, что, возможно, я обнаружил кое-что, что скоро изменит наше представление о ней. Однако я не был в этом уверен. Им придется подождать.
Я вернулся в свой кабинет и сразу же электронной почтой отправил Чеду и Дэвиду письмо, в котором рассказал о возможном новом открытии, попытавшись как можно скромнее сообщить об этом:
Тема: развлечение
Я кое-что нашел. Если это она, то она находится в сотне астрономических единиц от Земли. Разве это не здорово?
Сто астрономических единиц – это все равно что сто расстояний от Земли до Солнца, а это, в свою очередь, больше, чем три расстояния от Земли до Плутона и далеко за поясом Койпера. Чед написал ответ в ту же минуту:
Если это действительно она, я покупаю шампанское.
В конце концов мы с Чедом выпили это шампанское. Мы сидели на берегу Большого острова на Гавайях, смотрели на садившееся в воду солнце и ждали, когда на огне зажарится свинина. Само собой разумеется, Антонин, который тогда убедил меня не прекращать поиски, сидел рядом с нами. Мы подняли наши пластиковые стаканы и выпили за бесконечную Солнечную систему.
Да, это была она, и, несмотря на то что она была так далеко, мы знали, что она была большой, вне всяких сомнений, она была больше Плутона. Признаю, вначале мы обманулись с Кваоаром, поскольку его поверхность была слишком яркой, ярче, чем мы предполагали, несвойственно яркой для объектов таких размеров (меньше, чем Плутон). Однако, даже если у обнаруженного мной нового объекта поверхность такая же яркая, как и у Кваоара, он будет определенно больше Плутона. Этот новый объект был столь незаметным и его было так тяжело найти в небе, что мы окрестили его Летучим голландцем. Всем известно, что Летучий голландец – это корабль-призрак, который не может вернуться на родину и поэтому навеки обречен скитаться по морям.
В тот момент мы и представить себе не могли, насколько точным и подходящим оказалось для него это название.
Поскольку Летучий голландец, или просто Голландец, находился дальше, чем все остальные известные небесные тела, он, несомненно, представлял собой совершенно новую, никому еще не известную область Солнечной системы. Тем не менее здесь также существовала вероятность того, что, даже если Голландец и блуждал далеко за пределами пояса Койпера, он все же мог быть его частью. Иногда объекты, которые входят в пояс Койпера, приближаются к Нептуну и выходят на большую замкнутую орбиту.
Порой мы прибегаем к этой уловке, когда космическому летательному аппарату нужно хорошенько разогнаться; он должен пролететь вблизи какой-либо планеты, к примеру Юпитера. Весь фокус заключается в том, чтобы направить космический корабль практически на планету. В то время как корабль приближается к Юпитеру, гравитационная сила планеты-гиганта в силу законов небесной механики увеличивает скорость корабля, и тогда, разрывая облака, он несется к заданной цели. Юпитер настолько огромен, что его гравитационного поля вполне достаточно, чтобы вытолкнуть летательный объект далеко за пределы Солнечной системы. С помощью Юпитера разгонялись такие космические аппараты, как «Пионер» и «Вояджер». Во время полета им удалось сделать снимки и, разогнавшись, навсегда скрыться из виду. Однако Нептун слишком мал для того, чтобы космический аппарат мог разогнаться настолько, чтобы вылететь за пределы Солнечной системы, поэтому аппараты будут всегда возвращаться назад. Таким образом, большое количество объектов в поясе Койпера по своей орбите проходят очень близко к Нептуну, но очень далеко от Солнца. Такие объекгы пояса Койпера называются «рассеянными», поскольку Нептун участвует в формировании их орбит.
Только сравнительно небольшие объекты могут иметь такие орбиты. Крупные планеты движутся по окружности, поскольку они достаточно велики для того, чтобы другие планеты могли оттолкнуть их. Объекты пояса Койпера, в том числе и Плутон, имеют отклоняющуюся и вытянутую орбиту, так как они слишком малы, чтобы противостоять гравитационному полю Нептуна. Скорее всего Голландец являлся рассеянным объектом пояса Койпера, нежели планетой. Возможно, он находился так далеко, когда мы его заметили, именно потому, что в то время он как раз проходил через самую удаленную точку своей вытянутой орбиты и скоро начнет приближаться к Солнцу Тогда мы, наконец, поймем, что он на самом деле является еще одним объектом пояса Койпера. Как видите, его орбита является ключом к разгадке его настоящей сущности.
Как и в случае с Кваоаром, мы были решительно настроены найти фотографии Голландца, сделанные раньше другими астрономами. Как объект, Голландец был намного слабее, чем Кваоар, поэтому мы предположили, что он будет виден не на всех снимках; однако через несколько дней внимательного изучения фотографий нам удалось обнаружить его на снимках, сделанных несколько лет назад, так что рассчитать его орбиту не составило особого труда.
Как она выглядела? Был ли это эллипс, по которому движутся все крупные планеты? Или же его орбита была рассеянной, как и у большинства объектов пояса Койпера? Во-первых, это очень трудно объяснить. Хотя для того, чтобы выяснить, по какой орбите движется объект, нужно знать его местоположение и скорость, каждый раз, когда мы проводили расчеты, наши вычисления отличались от предыдущих, поскольку Голландец находился очень далеко и очень медленно двигался. Сначала мы решили, что его орбита – это эллипс, потом – что он движется просто по прямой линии и даже не вокруг Солнца (такое открытие заняло бы первое место!). Однако после длительных и очень тщательных вычислений мы, наконец, могли сказать, что Голландец определенно двигался не по окружности и не по прямой. Его орбита была чересчур вытянута. Вы, наверное, спросите, находился ли Голландец в тот момент в самой дальней точке своей орбиты и двигался ли по внутренней ее части, как обыкновенный рассеянный объект? Я отвечу: нет, как раз наоборот. Он находился в самой близкой к нам точке и двигался как раз по внешней траектории своей орбиты. Его путь вокруг Солнца представлял собой настолько вытянутую орбиту, что, для того чтобы завершить полный круг вокруг Солнца и вернуться в ту точку, где он находится в данный момент, ему потребуется целых одиннадцать тысяч лет. Очевидно, это самый удаленный объект Солнечной системы, который довелось видеть человеку. Он находился в десять раз дальше остальных планет. Голландец был ни на что не похож, он был «белой вороной» среди остальных объектов Солнечной системы. Он не имел ничего общего ни с обыкновенной планетой, ни с обыкновенным объектом пояса Койпера. В целой Вселенной я еще не встречал ничего похожего.
Порой очень трудно описать все эти орбиты и объяснить, что они означают. Попробуйте сделать вот что. Вам понадобится листок бумаги, карандаш и монета достоинством двадцать пять центов (или просто загляните в диаграмму помещенную ниже).
Положите монету в центр листа и обведите ее; нарисуйте маленькую точку в центре получившегося крута – это Солнце, а окружность вокруг него – это орбита, по которой движется Нептун. Внутри этой окружности – Солнечная система до того момента, когда в 1930 году был обнаружен Плутон. Если вы хотите изобразить на своем рисунке Плутон, найдите на окружности орбиты Нептуна положение «четыре часа» (как если бы это был циферблат часов) и поставьте в это место карандаш. Теперь нарисуйте овал так, чтобы он начинался и заканчивался в этой же самой точке, но помните, что его орбита вытянута и дальней точки на вашем рисунке он достигнет на расстоянии, чуть меньшем, чем два радиуса орбиты Нептуна. В этой точке орбиты Плутона можно мысленно поставить отметку «десять часов» (ну, а если вы хотите быть чересчур точными, с помощью чертежной линейки сделайте так, чтобы Плутон находился в 3,696 см от центра вашей окружности). Теперь мы готовы к тому, чтобы нарисовать внешнюю границу пояса Койпера. Для этого пунктирной линией нарисуйте не очень ровную окружность, так, чтобы она охватывала Солнце и самую дальнюю точку орбиты Плутона. И наконец, заштрихуйте все пространство между Нептуном и внешней границей пояса Койпера. Теперь пришло время добавить несколько рассеянных объектов. Поставьте карандаш, скажем, в точке где-то посередине радиуса пояса Койпера на положении «восемь часов» и нарисуйте большой овал вокруг Солнца так, чтобы он выходил далеко за пределы внешней границы пояса Койпера, начинался и заканчивался в этой точке, а противоположная точка находилась бы на положении «два часа». Вы можете совершенно свободно нарисовать столько рассеянных объектов, сколько хотите, только помните, что нужно начинать рисовать их орбиты из точек, которые находятся посередине пояса Койпера, овал должен также начинаться и заканчиваться в этой точке, перед тем как выйти за пределы Солнечной системы.
А вот сейчас пришло время нарисовать нашего Летучего голландца. Поставьте маленькую точку где-то на расстоянии, в три раза большем от Солнца, чем находится орбита Нептуна, это будет положение «один час» (если же вам снова хочется быть точными, поставьте точку на расстоянии б см от Солнца). Простительно, если вы решили нарисовать овал вокруг Солнца, который проходит через пояс Койпера перед тем, как снова вернуться в положение «один час». Но не делайте этого. Голландец никогда не приблизится к Солнцу так близко, как вы нарисовали. Наоборот, возьмите свой карандаш и нарисуйте овал вокруг Солнца так, чтобы он начинался и заканчивался там, где вы поставили точку, однако где-то в положении «семь часов», как раз там, где находится самая удаленная точка орбиты Голландца, овал должен быть сильно вытянутым. Насколько должен быть вытянут овал, спросите вы? Почти на 83,82 см, соответственно в три раза больше, чем ваш листок бумаги обычного формата! Голландец никогда не проходит через пояс Койпера и никогда не приближается к Нептуну. Все то время, пока Голландец движется по своей орбите, он находится так далеко от сравнительно небольшой области под названием «пояс Койпера», что с него Солнце будет выглядеть крошечной, но очень яркой звездой. В Солнечной системе нет ничего, что было бы похоже на Голландца.
Теперь возьмите ваш рисунок и уберите его в какое-нибудь надежное место, чтобы вернуться к нему позже и как следует изучить. Этот вопрос будет как раз на последнем экзамене.
Даже несмотря на то что никто никогда не видел ничего подобного Голландцу, я сразу понял, что это было такое.
Знаете, в преподавании такой сложной темы, как «Формирование и развитие планетарных систем», есть свои положительные стороны и преимущества. Одним из преимуществ является то, что, пока вы изучаете эту тему сами и готовитесь к лекциям, вы успеваете выучить все, что касается этого предмета. Большую часть времени в течение дня (да, впрочем, и поздней ночи, и раннего утра) я прокручивал в мозгу, что я буду говорить студентам. Каждый раз, когда я лежу в кровати, веду машину, готовлю ужин или завтракаю, я снова и снова мысленно составляю новый план моей следующей лекции. В голове я прокручиваю, как связать одно с другим, рационализирую и провожу вычисления, чтобы убедиться в том, что мои лекции понятны и имеют смысл.
В тот самый день, когда я понял, что Голландец уникален, я как раз обдумывал свою следующую лекцию, которая касалась происхождения комет. Орбита Голландца очень похожа на орбиту кометы. Кометы представляют собой небольшие шары, состоящие из грязного льда, которые прилетают из далеких уголков Солнечной системы и при сближении с Солнцем разворачиваются и двигаются по своей орбите дальше. С Голландцем дело обстояло точно так же, вот только он никогда не приближается к Солнцу так близко, как комета, и не удаляется так далеко от него. Как правило, кометы имеют такие непохожие на другие объекты орбиты благодаря их сложному «танцу» с планетами-гигантами и звездами. Таким образом, мне сразу стало ясно, что Голландец никогда не подходил близко к любой из таких планет, избежав участи партнера в таком замысловатом «танце». Однако, в то время когда я готовился к предстоящей лекции, я тут же осознал, что Голландец может двигаться по такой орбите в том случае, если четыре с половиной миллиарда лет назад, когда появилось Солнце, оно было не единственным во Вселенной, а скорее одной из появившихся звезд. Перед тем как все остальные звезды стали двигаться каждая по своей траектории, они могли оттолкнуть Голландца, и он бы двигался по своей орбите, пока не оказался в том месте, где находится сейчас. На протяжении многих десятилетий астрономы размышляли над такими вопросами и спорили о том, что же на самом деле правда. И вот сейчас я понял, что даст ответ на все вечные вопросы.
Открытие – это всегда волнующе, и совсем не имеет значения, какое оно: важное или не очень, близко ли находится обнаруженный вами объект или далеко. Тем не менее в конечном счете ничего не может быть лучше, когда вы находите что-то, что может изменить ваше представление о Солнце и Солнечной системе. Летучий голландец был не просто куском льда или горой на самом краю Солнечной системы. Он был древним, древним как Солнце. Как палеонтолог по окаменелой кости древнего Ти-Рекса может определить, как выглядела Земля семьдесят миллионов лет назад, точно так же и я был совершенно уверен в том, что мы способны досконально изучить эту древность, блуждающую в космосе, — объект, который появился в небе в момент зарождения Солнца, а также узнать как можно больше о жизни Солнца.
Та лекция была самой удивительной и необычной из всех, которые мне довелось когда-либо читать. Я подробно объяснил и подтвердил свои слова расчетами, почему кометы имеют такую необычную орбиту, и почему что-то вроде Голландца, о чьем существовании мои аспиранты еще не знают, возможно, даже не может существовать, по крайней мере согласно стандартному представлению о формировании Солнечной системы.
Потом я показал им Летучего голландца. В конце лекции я привел те же самые расчеты, только в этот раз я рассказывал о немного других обстоятельствах, которые имели место четыре с половиной миллиарда лет назад, а также показал, что все это могло привести к появлению именно таких объектов, как Голландец. Что и требовалось доказать. Студенты покорно конспектировали мою лекцию, наверняка думая больше о том, будет ли эта тема выноситься на экзамен. Разумеется, да.
После Кваоара я хорошо усвоил одну вещь. Имена должны легко произноситься и хорошо звучать. И вот когда в конце концов пришло время дать название Голландцу, я остановился на имени Седна. Седна просто и легко произносится, в нем есть что-то мелодичное.
Имя Седна происходит из иннуитской мифологии. Поскольку Голландец находился так далеко от Солнца и был самым холодным объектом Солнечной системы, я подыскивал для него имя в соответствующем холодном краю. Недолго думая, я сразу же остановился на иннуитах, так как этот народ из всех полярных народов проживал ближе всего к Пасадене, моему дому. Седна – это богиня моря. По преданиям, она живет в ледяной пещере на дне океана. Для меня это слишком холодно. Вдобавок ко всему в этом названии всего две гласные, тем более что они стоят не одна за другой, а разделены согласными. Само собой, у этого имени не очень приятная предыстория.
В иннуитской мифологии Седной звали одну молодую девушку, которая постоянно отвергала своих поклонников. В конце концов отец заставил свою дочь выйти замуж за таинственного незнакомца, который скрывался под плащом. Незнакомец оказался вороном, он забрал девушку и унес к себе в гнездо. Вскоре отец девушки услышал ее крики, доносящиеся из гнезда. Замученный угрызениями совести, на своем каяке отец пересек океан, чтобы освободить дочь. Когда он посадил девушку в свой каяк, вдруг появился ворон и вызвал сильнейший шторм.
Согласно характерной фабуле таких мифологических историй, все должно было закончиться хорошо: отец понимает, что совершил много ошибок, поэтому он раскаивается и пытается спасти свою дочь. Злой поклонник пытается вернуть ее назад, но отец побеждает. Однако в иннуитской мифологии события складываются совсем иначе.
Отец, испугавшись за свою собственную жизнь, выкидывает дочь за борт в лапы злобному ворону. Бедная девушка начинает тонуть, но в то же время пытается ухватиться за борт лодки. Отец достает нож и отрезает несчастной пальцы, чтобы та не смогла забраться внутрь. Девушка тонет и впоследствии становится богиней моря. По преданиям, ее отрезанные пальцы превратились в тюленей и китов. Чаще всего богиня злится и вызывает штормы, чтобы помешать охотникам убивать животных. Однако богиня успокаивается, когда шаман ныряет на дно океана и расчесывает ее волосы (без пальцев она не может держать расческу), тогда богиня сдается и отпускает охотников живыми. Надеюсь, сейчас Седна более счастлива на дне океана, и особенно высоко в небе, там, где она находится далеко от своего предателя-отца и мужа ворона.
Плюс ко всему иннуиты вырезают восхитительные фигурки своих мифологических богов. В выходные перед пресс-конференцией, на которой я собирался объявить ничего не подозревающему миру о Седне, я зарегистрировался на eBay и обнаружил, что резные иннуитские фигурки можно купить по цене от нескольких сотен до нескольких тысяч долларов. Чтобы отпраздновать свое открытие, я решил приобрести одну очень милую вещь, которая была мне по карману – вырезанная фигурка, изображавшая Седну похожей на русалку, в руках, на которых не было пальцев, она держала тюленя. В тот день Седна заняла место в центре моего письменного стола. Ее окружали другие мелкие вещицы, каждая из которых напоминала какое-либо планетарное открытие. Ставки на eBay на фигурку Седны были закрыты в субботу ночью. Пресс-конференция была назначена на понедельник К концу понедельника я снова зашел на аукцион, решив проверить ставки, и увидел, что цены на фигурки Седны увеличились в два раза. Да! Вполне возможно, что в будущем я стану своим человеком на Уолл-стрит, когда уже в небе не останется места для открытий, я буду торговать символическими фигурками.
Имя моего открытия произвело фурор. Я был удивлен, узнав, что удачно выбранное имя вкупе с интересной предысторией может вызвать у людей какие-то чувства, связанные с совершенно невидимым объектом в космосе, хотя что тут удивительного, ведь я же прекрасно знал, как люди обожают Плутон. Кваоар не зацепил людей, а вот Седна по-настоящему задела их за живое. Заголовки газет в один голос кричали: «Добро пожаловать, Седна!» Мой электронный почтовый ящик тонул под наплывом огромного количества рисунков, присланных школьниками, на которых Седна была изображена в ярко-красном цвете позади Плутона. Астрологи сразу же придумали новую историю и предсказывали, что Седна станет предвестником нового женского движения по контролю над окружающей средой или движением, выступающим против детского насилия. Поскольку астрологи не могли прийти к согласию, они нашли название и историю о Седне вполне убедительными.
Единственной проблемой во всем этом было то, что я совершил фальстарт и нарушил астрономические правила, согласно которым следует называть космические объекты.
Я уже не в первый раз нарушаю правила. Когда я объявил об открытии Кваоара, оказалось, что я не прошел надлежащие инстанции и не получил одобрения от Международного астрономического союза. Тогда я даже не сразу понял, что должен был обратиться в комитет по названиям маленьких объектов Международного астрономического союза и представить выбранное мною имя на рассмотрение, чтобы в августе комитет мог рассмотреть его и объявить свое решение разрешить или запретить его использование. К счастью, имя Кваоар было вполне подходящим, таким образом комитет сразу одобрил название, так что мне уже не нужно было проходить специальные инстанции, хотя мне все равно пришлось заполнять какую-то официальную форму.
Никакого ущерба это, естественно, не нанесло, мне даже показалось, что эго мало кого волнует. По крайней мере я так думал.
Однако я не знал о том, что некоторые люди помешаны на этом. В темных уголках Интернета нашлось одно сообщество ярых поклонников астрономии, именовавших себя «небесной полицией». Я не подозревал об их существовании, пока один из моих аспирантов не показал мне чат на каком-то сайте и не указал на один из комментариев: «Ого, похоже они на самом деле тебя ненавидят!» Да, было похоже, что они меня ненавидят или же по крайней мере испытывают враждебное негодование, которым можно было без проблем поделиться с остальными через Интернет.
Они рассердились на меня из-за Седны, ведь я не только снова нарушил правила, но и сделал это умышленно. В тот момент когда мы решили заявить о существовании Седны, мы слишком мало знали о ней, чтобы получить официальное разрешение на ее название, иначе это заняло бы еще несколько месяцев. Правила, согласно которым объект может получить название, не совсем понятны, совершенно неинтересны и составлены таким образом, чтобы ни в коем случае не присвоить название незначительным астероидам, которые видны всего несколько минут. Но правила есть правила, и по мнению рьяных энтузиастов, правилам должны неукоснительно подчиняться, чтобы предотвратить астрономический хаос.
Должен признать, что за неделю до объявления я волновался по поводу того, что снова нарушаю правила. Обычно я всегда придерживаюсь правил, такова уж моя натура. Но я слишком сильно хотел, чтобы на заседании Летучий голландец стал Седной. Я полагал, что такое название не останется незамеченным, и, судя по рисункам, так оно и случилось. И я решил, что нарушу правило, только политкорректно. Я позвонил Брайану Марсдену, астроному из Гарвардского университета, который, по моему мнению, был своеобразным «сторожем» Солнечной системы. Он также был тем человеком, который всегда первым узнавал об открытиях. Он также проверял, были ли верпы расчеты, и вносил ваше открытие в официальный список И это он был всегда первым, кто каждый раз восклицал: «Ух ты! Вот это великое открытие!» Брайан также являлся секретарем комитета по названиям для маленьких объектов. Я рассказал ему о том, что собираюсь делать дальше. Тогда он спросил, не буду ли я против, если он расскажет председателю комитета о моем намерении заранее. Разумеется, ответил я. И тот и другой признали, что имя Седна было отличным.
Для той группы людей из Интернета я оставался нарушителем правил, который должен понести наказание. Один весьма разгневанный энтузиаст даже попытался помешать мне назвать Седну Седной. Перед тем как Седна получила полное право носить свое имя, пройдя официальные инстанции, он предложил, чтобы какой-то ничем не примечательный астероид, у которого нет никакого названия, но который достоин его, должен быть назван Седной в честь иннуитской богини моря. По правилам два объекта Солнечной системы не могут иметь одинаковые имена, таким образом моей Седне чуть не пришлось выбирать другое имя.
«Отказано», — объявил Брайан Марсден. Имена значимых божеств должны использоваться только для названия важных астрономических открытий.
Тогда все тот же парень предложил назвать тот астероид в честь Кетти Седны, канадской певицы.
«Умно», — отметил Брайан Марсден, который, будучи ответственным за то, когда объекты могут получить имя, быстро ответил, что теперь наконец пришла пора Седне называться Седной на абсолютно законных правах.
Вся эта канитель казалась мне довольно забавной. Оказывается, имена все-таки имеют значение, я даже впечатлился, что в мире есть люди, которых интересуют детали научных названий. Я и не думал, что всего через полтора года некоторые из таких вот заботливых людей чугь не украдут у меня самое важное открытие, которое я когда-либо делал.
Итак, Седна осталась Седной. Со всеми теми рисунками, на которых она занимала правильное место в Солнечной системе, Седна была планетой, ведь так? Да, я возражал против того, что Кваоар и Плутон были планетами – ведь они находятся среди множества подобных им объектов. С таким же успехом я бы мог выделить один или даже несколько объектов из множества подобных и заявить, что это не просто объекты, а что-то большее. Седна была тем, чем являлась на самом деле. Там, где она находилась, не было никаких посторонних объектов. Могло ли так случиться, что это была вовсе не планета? Это предположение также бессмысленно. В конечном счете могло случиться так, что Седна вдруг окажется частью этого множества. Если мы объявим, что Седна является планетой, в тот момент, когда обнаружены практически все объекты группы, которая называется поясом Койпера, мы заново войдем в череду дискуссий по поводу того, что же все-таки такое планета. Чтобы было с чего начать, нужно найти для Седны подходящее место. Это казалось наиболее разумным решением в тот момент.
Кроме того, Седна была меньше Плутона, хотя в самом начале мы были практически уверены в том, что она больше. Она была такой яркой! Однако когда мы взглянули на нее с телескопа «Хаббл», предполагая, что увидим крохотный диск, мы увидели только маленькую точку света, а это значит, что Седна составляла три четверти размера Плутона. Как такое могло случиться? Ответ всегда один и тот же: альбедо. Дело в том, что поверхность Седны еще более отражала свет, чем Кваоар. Таким образом, одна из причин, почему она такая яркая, заключается в отражательной способности ее поверхности. Все же три четверти размера Плутона – это очень много! Никто из живущих в настоящее время ученых не находил ничего столь большого. Но найти очень яркий объект, будучи уверенным, что он точно больше Плутона, только для того, чтобы потом понять, что на самом-то деле он меньше, становится какой-то дурной традицией.
Я сначала не думал об этом, однако с тех пор, как я поспорил, что кто-то в течение следующих пяти лет найдет объект достаточно яркий, чтобы он был достоин называться планетой, прошло уже четыре года. Много чего произошло за это время: мы нашли Кваоар, который был в два раза меньше Плутона, Седну, которая находится там, где, как думали люди на протяжении долгого времени, заканчивается Солнечная система, а также десятки небольших объектов, которые вопреки всему находились в том месте, где раньше их никто не видел. Но до сих пор мы так и не нашли такого объекта, который мог бы по достоинству называться планетой, чтобы выиграть пари.
Мы рассказали о Седне в феврале 2004 года. Спор заканчивался 31 декабря. В моем распоряжении было чуть меньше года, чтобы успеть найти что-то достаточно больших размеров, или я проиграю.
Ненавижу проигрывать.
А еще больше, чем проигрывать, я ненавижу выглядеть глупым.
Одно не давало мне покоя. Я почти упустил Седну. Она находилась так далеко и двигалась так медленно, что написанная мною программа чуть было не пропустила ее. Только подумайте, если бы Седна находилась немного дальше, а двигалась медленнее, мы бы никогда не узнали о ее существовании. Программа всего-навсего распознала бы ее как неподвижную звезду и просто продолжила бы поиски. Если программа едва не пропустила Седну, то вдруг она не заметит то, что находится за ее пределами? Если я найду что-то на таком огромном расстоянии от Солнца, эта находка станет решающей, даже критической для подтверждения моей гипотезы по поводу зарождения Солнца и странной группы удаленных объектов, которые могли появиться вслед за ним. Однако если мы можем видеть настолько удаленные от нас объекты, значит они просто должны быть огромными. Так случилось, что лучшим решением для меня было не искать новые объекты в еще неисследованных областях неба, а внимательно изучать множество фотографий, которые мне удалось сделать за все это время. Если на самом деле окажется так, что при повторном просмотре я найду настоящую планету, которую не заметил в прошлый раз, я буду считать себя глупцом. Как я успел уяснить ранее, фокус состоял не в том, чтобы разгадать, как не выглядеть глупцом, а в умении изящно это преподнести.
Большую часть того лета я провел в своем кабинете, сгорбившись за монитором компьютера, делая какие-то записи, тестируя и переписывая программы. К середине лета один из профессоров, чей кабинет находился в том же коридоре, что и мой, начал высказывать свое мнение.
«Ты никогда не продвинешься», — сказал он мне.
«Мои пальцы уже делают это».
Я не соврал: мои пальцы много работали. К тому времени я уже переписал все программы. Чед написал первую версию программ даже без помощи каких-либо данных. В отличие от него у меня была куча данных. С их помощью я мог переписать программы так, чтобы они работали более точно и быстро, так, чтобы они смогли «увидеть» самые слабые объекты. Я был готов. Все это время я не только изучал снимки, которые передавались с телескопа на мой компьютер, но и проверял тысячи фотографий, которые сохранил на жестком диске своего компьютера.
Если бы кто-то тем летом склонился над моим плечом, то застал бы меня за невероятно однообразным занятием: Майк нажимает кнопку, на экране появляется серия фотографий, и они начинают мигать, он вглядывается в них три секунды, нажимает кнопку с надписью «нет», затем появляется серия новых изображений.
Так я проводил по нескольку часов в день. Моя осанка ухудшилась, спина болела, но я все продолжал искать и один за другим просматривать старые снимки. Да, вначале мы очень много пропустили. Сейчас я не собирался ничего упускать.
Эта осень 2004 года оказалась самой «плодородной» за всю мою жизнь. И все же я не мог ничего найти. Я проигрывал. Я стал больше работать, меньше спать, надеясь успеть проверить все данные до того, как год подойдет к концу. Я никак не хотел проиграть пари. Если на старых снимках есть планета, ничто не могло помешать мне найти ее. Ну, почти ничто.
В начале декабря, сделав небольшой перерыв, один человек показал мне фотографию того, чего я никогда еще не видел. В тот самый момент, когда я ее увидел, моя память вернула меня в прошлое, к тем снимкам, которые я видел, учась в средней школе. В 1982 году русская автоматическая межпланетная станция «Венера» сделала первую – и до сих пор единственную – фотографию поверхности Венеры. С поверхности Венеры очень трудно сделать фотографии, поскольку на ней атмосферное давление выше земного в девяносто раз, а температура воздуха – более восьмисот градусов. При такой температуре стекло любой камеры расплавится в два счета. Однако русские установили камеру внутри герметичного отсека посадочного аппарата в условиях небольшого давления и умеренной температуры, и только перископ камеры, сквозь который велась передача изображения, подвергался воздействию температуры Венеры. Для того чтобы сфотографировать поверхность Венеры, специально сооруженный перископ сканировал все, что находилось вокруг. Даже при таких условиях хитроумное сооружение русских выдержало только два часа.
Фотографии, которые были посланы с аппарата на Землю, имели характерные особенности. Из-за того что снимки были сделаны перископом, то, что на них изображалось, было странным образом искажено, как будто они были сделаны линзой «рыбий глаз». Из-за тонких облаков серной кислоты, которые окутывают Венеру, помимо других эффектов, фотографии имели странный оранжевый оттенок и получились практически черно-белыми. Эти снимки трудно с чем-либо спутать.
Несколько месяцев подряд я проводил почти все свое время, пялясь в огромный монитор компьютера в надежде стать первым человеком, который обнаружит новую планету, движущуюся в самом дальнем уголке космоса. В то утро я сидел за другим, меньшим по размеру монитором и внимательно изучал черно-белый снимок с оранжевым оттенком и искаженным изображением, как будто он был снят на камеру «рыбий глаз». Однако то, что я внимательно разглядывал, не имело ничего общего с Венерой. В самом центре искаженного снимка я заметил крохотный объект размером с горошину. Всматриваясь в фонограмму, Дайен, я и наш врач были первыми, кто наблюдал биение крохотного сердца, ознаменовавшего начало новой жизни.
«Эй! — вскрикнул я. — Это изображение точь-в-точь похоже на снимок, сделанный аппаратом „Венера“.
„Ты ненормальный“, — произнесла Дайен.
Мы рассказали об этом нашим родителям в канун Нового года. Мои родители приехали из Алабамы. Родители Дайен жили в городе. Все уселись за стол.
Я начал: „Перед тем как приступить к ужину, я должен сообщить вам одну новость“.
Я произносил эти слова каждый раз, когда мы семьями собирались за ужином, с тех пор как мы с Дайен поженились. Дальше всегда следовали слова: „Теперь давайте есть“. Частые гости на наших ужинах со скучающим видом ждут кульминационного момента.
Моя семья никогда не слышала, как я шучу. Они едва поняли то, что я хотел им сказать. Отец Дайен мимоходом заметил: „Он говорит это каждый раз, когда мы встречаемся. Просто не обращайте внимания“.
Все успокоились и не придавали значения моим словам, пока я не произнес: „Мы ждем ребенка. В июле. Это девочка. Мы назовем ее позже, а сейчас ее кодовое имя Петуния“.
В ту ночь, когда часы пробили полночь, мое пари закончилось. Я проиграл его, но я не чувствовал себя ужасно. Вместо того чтобы признать ограниченность Солнечной системы, я знал, что все еще только начинается.
На следующее утро 1 января 2005 года все мои домашние проснулись очень рано, чтобы посмотреть на Парад Роз, который проходил в Пасадене каждый Новый год. Я проснулся как раз вовремя: было еще темно, и перед тем как взойдет солнце, я хотел найти в небе Юпитер. Вот оно, непревзойденное совершенство планет: Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун, Плутон.
Возможно.
Еще никто не знает (ну, кроме Дайен, которой я рассказываю все, моих родителей, всех моих аспирантов и нескольких друзей), что через два дня после Рождества я обнаружил самый яркий объект, который когда-либо видел. Я не был уверен наверняка, насколько он большой, и к тому же я проиграл пари, но то, что я нашел, вполне могло оказаться планетой. В честь праздничных дней, в которые я обнаружил новый объект, я назвал его Сантой.
Если бы я обнаружил Санту несколькими годами ранее, моя реакция была бы примерно такой: "Бьюсь об заклад, эта штука намного больше, чем Плутон!
Наконец-то я нашел десятую планету!" Но я стал более скептичным. Кваоар и Седна уже обвели меня вокруг пальца. Из-за своих аномально холодных поверхностей, благодаря которым они казались намного ярче, чем я предполагал. Даже если поверхность Санты окажется ледяной, как и у Седны, это все равно будет означать, что Санта своими размерами не уступает Плутону. А что, если Санта окажется еще более холодным, чем Седна и Кваоар? А что, если поверхность Санты покрыта чистейшим льдом, из-за которого он кажется намного ярче, чем Седна? Нет, я не собирался себя обнадеживать.
Я написал Чеду и Дэвиду о находке. В письме я не решился прямо заявить о том, что она больше, чем Плутон. Однако я так, между прочим, упомянул, что если его поверхность темная – а мы долгое время считали, что большинство объектов в поясе Койпера как раз имеют такую поверхность, — то скорее всего он размером с Меркурий.
Всю следующую неделю Чед, Дэвид и я, пытаясь опередить друг друга, искали старые фотографии, на которых был виден Санта, чтобы определить, по какой орбите он движется вокруг Солнца. Чед был первым. Он объявил нам, что орбита Санты была абсолютно нормальной. "Нормальная" для объектов пояса Койпера означало "вытянутая и отклоняющаяся относительно плоскости эклиптики", опять же если объект со всех сторон окружен другими объектами пояса Койпера. После умопомрачительной орбиты Седны такую новость можно было принять за облегчение. Наконец-то хоть что-то в поясе Койпера имело смысл.
Сейчас я знаю Санту уже по официальному названию, которое выбрал Дэвид, – Хаумеа. Мифологическая Хаумеа – это гавайская богиня плодородия. Все ее дети являлись гавайскими божествами, которые появились из-за того, что оторвались от разных частей ее тела. С астрономической точки зрения Хаумеа была также богата и плодовита. В течение нескольких следующих лег мы нашли большое количество объектов в далеких областях Солнечной системы, которые, как мы можем проследить, когда-то были частью поверхности Хаумеа. Как мы полагаем, давным-давно, когда Солнечная система только начинала зарождаться, Хаумеа, которая была намного больше, чем теперь, столкнулась с другим объектом пояса Койпера, двигающимся со скоростью около шестнадцати тысяч километров в час. К счастью для Хаумеа и для астрономов, удар оказался скользящим. Будь то лобовой удар, Хаумеа была бы совершенно разрушена и ее мелкие кусочки разлетелись бы по всей Солнечной системе. Поскольку это был скользящий удар, центр Хаумеа остался нетронутым, но довольно крупные обломки улетели-таки в открытый космос, а сама Хаумеа осталась вращаться вокруг своей оси быстрее, чем что-либо в Солнечной системе. Некоторые обломки, которые оторвались от поверхности, не смогли улететь очень далеко – по крайней мере два из них стали ее спутниками и сейчас вращаются по орбите вокруг Хаумеа (когда мы впервые их увидели, мы дали им имена Рудольф и Блитзен, однако сейчас их зовут именами дочерей богини Хаумеа: Хииака, которая, в свою очередь, является покровительницей Большого острова Гавайского архипелага, и богини воды и моря Намаки. Остальные куски поверхности так сильно пострадали, что улетели далеко от планеты и превратились в своеобразное облако, вращающееся по орбите вокруг Солнца.
Как оказалось, я не зря решил не обольщаться насчет размеров Санты, то есть Хаумеа. Как я и предполагал, ее поверхность оказалась покрытой чистейшим льдом, и она была намного меньше Плутона.
Когда Санта/Хаумеа была обнаружена, все это было не так очевидно. Она выглядела как вполне обыкновенный, хоть и очень яркий, объект пояса Койпера. Дэвид первый заметил в нем что-то странное: Хаумеа становилась то более яркой, то более тусклой каждые два часа. Дэвид предположил, что причина в том, что Хаумеа была продолговатой формы и поэтому при вращении резко переворачивалась каждые четыре часа.
Уф, вот вроде и все.
Но затем мы обнаружили два ее спутника.
Мы подумали, что это очень странно.
Только спустя полтора года после того, как мы нашли Хаумеа, пазл наконец сложился. Это случилось около полуночи, в отеле на берегу острова Сицилия. Крис Баркум, одна из моих аспиранток, должна была проводить презентацию на следующее утро на международной конференции, посвященной ее диссертационной работе (она изучала множество относительно ярких объектов, которые как раз обнаружила наша скромная компания: Чед, Дэвид и я). Поверхность одной группы этих объектов оказалась намного более холодной, чем у остальных. Я попросил ее сконцентрироваться и постараться понять, что с ними не так. Около полуночи, накануне выступления, она многое поняла, но не могла ничего объяснить. Мы уселись на диван в холле отеля, чтобы поговорить.
Мы смотрели и смотрели на характеристики этих странных ледяных объектов, но в голову не приходило ничего разумного. Наконец, она произнесла: "Ой, как интересно! Их орбиты практически одинаковые".
Разве?
"Ага, смотрите. А знаете, что еще более интересно? Санта вращается по такой же орбите".
За всю мою научную жизнь больше всего открытий было сделано при первом взгляде. Картинки появлялись на моем экране, и я сразу же видел то, что искал. Я знал, что никто никогда не видел этого раньше и поэтому чувствовал большую ответственность. В этот раз все обстояло по-другому. Здесь не было экрана компьютера и появляющихся на нем фотографий. Мы просто сидели на диване. Вдруг меня осенило. Все сразу встало на свои места. Вращение Санты, его спутники, небольшие ледяные объекты, летающие вокруг него: все они стали "жертвами" огромного взрыва или столкновения, которое произошло тысячелетие назад. Спутники и странные ледяные куски, летающие вокруг крупных объектов, — все они на самом деле являлись обломками, оторвавшимися от поверхности в результате, как мы уже теперь знаем, мощнейшего столкновения где-то на задворках Солнечной системы. Ага!
Крис выступала на следующий день. Она грамотно разложила на части весь свой рассказ, суть которого мы обсудили как раз прошлой ночью, и собрала их вместе так, что в итоге получилась целая история о самом драматическом событии, которое произошло за всю историю Солнечной системы. У всех захватило дух.
У нас ушло несколько лет, начиная с того момента, как мы обнаружили Хаумеа, чтобы узнать все мелкие детали и подробности. Даже и сейчас мы все еще продолжаем изучать ее и узнаем все больше и больше нового. В первые дни после открытия Хаумеа была просто Сантой, и все, что я знал, так это то, что есть большой и очень яркий объект где-то на краю Солнечной системы, который ждал все это время, чтобы его начали изучать как раз в самом начале нового года.
В те дни в моей голове крутились другие мысли, помимо Санты. Я старался как можно быстрее закончить изучение старых фотографий в поисках новых объектов и собирался сделать это еще до конца года. За это время я не только истощил себя – я впал в отчаяние. Признаю, что я стал меньше думать о задворках Солнечной системы, но больше об эмбриональном развитии и раннем воспитании малыша. Время, которое я мог бы потратить на изучение ночного неба, я тратил на чтение книг, рассказывающих о том, как ребенок появляется на свет, когда начинает улыбаться. Я оставался одержимым, но поменял предмет моей одержимости.
5 января я пробыл на работе всего несколько часов, но не удержался и решил пойти прогуляться. Я чувствовал, что должен пройтись и перекусить. У меня на самом деле было о чем подумать. В тот день ланч был как ланч. Я как обычно подошел к очень оживленному перекрестку, который находился вниз по дороге, недалеко от моей работы. Как и всегда, я заказал тот же самый сэндвич в закусочной и стал смотреть на ту же самую чашку кофе из соседнего кафе. От кофе поднимался пар. Мне нравятся вещи, которые со временем остаются неизменными. Солнце ярко светило, и все столики на улице были заполнены людьми: многие хотели посидеть здесь, пока на несколько дней прекратились сильные ливни, которые бушевали в Южной Калифорнии той зимой. С того места, где я сидел, я мог хорошо видеть заснеженные вершины гор Сан-Габриель, которые находились в нескольких километрах к северу. Для меня нет ничего более успокаивающего и умиротворяющего, чем эта чашка кофе именно в этом месте земного шара, в это исключительное время года, когда зимние ураганы пришли из-за Тихого океана, очистили небо и покрыли снегом вершины гор; когда солнце светит в голубом небе низко над землей даже в самый полдень, спустя несколько дней после зимнего солнцестояния; когда солнце блестит на соседних столиках, а на вершинах далеких гор медленно тает снег.
Я чрезвычайно люблю постоянство и предсказуемость этого места именно тогда, когда я уверен, что все вокруг должно измениться. Точно так же я сидел там и смотрел на те же самые горы за час до того, как мы с Дайен поженились. Тогда я думал о будущем, прошлом, внезапно вспомнив, что оставил свой галстук-бабочку дома. Именно здесь я и Дайен однажды просидели полрабочего дня, и я осознал, что работе она предпочла меня, помню, что тогда я чувствовал себя ужасно глупо. Позже на этом самом месте я сидел с Антонином Бутле, когда он убедил меня не прекращать поиски. И хотя в тот день я еще не знал этого, через шесть месяцев я остановлюсь в этом самом месте (не время сидеть!), как на последней остановке, чтобы везти Дайен в госпиталь, где она родит нашу Петунию, думая только о предстоящем чуде и о том, как долго продлится следующая ночь.
В этот ясный январский день я наблюдал за людьми, по горло сытыми дождем, которые радовались медленно плывущему солнцу, за снегом, быстро таявшим на вершинах гор. Этот день я буду помнить так же хорошо, как и остальные памятные дни в этом месте. Посидев, выпив кофе и в последний раз взглянув на горы, я вернулся на свое рабочее место, сел за стол и очень осторожно написал короткое письмо, за которым, как я знал, последует череда событий, которые в конце концов изменят наш взгляд на Солнечную систему В конечном итоге новости разлетятся по всей планете, но именно сейчас я собирался отправить это письмо всего лишь двум людям: Чеду, который находился от меня в четырех тысячах километров к западу на Большом острове, на Гавайах, и Дэвиду, который находился в четырех тысячах километров к востоку, в Йельском университете. Они станут третьим и четвертым человеком в истории, которые узнают то, что всего несколько часов знаю я (разумеется, вторым человеком была Дайен). Все это время я думал о том, как смотрел на горы за ланчем: в Солнечной системе было уже не девять планет.
Когда в то утро я вышел из дома и отправился на работу, Солнечная система оставалась еще нетронутой. Несомненно, открытие Санты было очень волнующим, но, как показывало прошлое, все то, что мы обнаруживали, оказывалось меньше, чем Плутон. Я был практически уверен в том, что и Санта был таким же. Казалось, что Солнечная система всегда будет состоять из девяти планет. Я так думал до тех пор, пока не сел за стол тем утром и не нашел десятую. Вот она, плывет себе по небу, перемещается с одной блинкующей фотографии на другую на экране моего компьютера. Через две недели после того, как я обнаружил Санту, карликовую планету, я нашел ее, настоящую.
Редко в нашей жизни выпадает шанс написать такое письмо, что я отправил Чеду и Дэвиду. Находясь в кафе, я прокручивал в голове и размышлял, как именно сообщу эту новость. Я начал издалека:
Тема: почему мы просыпаемся по утрам
Потом продолжил в стаккатном стиле:
новый яркий объект
пожалуйста, присядь и набери побольше воздуха mag = 18,8, поэтому ярче, чем все, кроме Санты расстояние = 120 AU
и между прочим, если ты передвинешь Плутон на 120 AU, его mag будет 19,7
Этого было достаточно, чтобы Чед и Дэвид поняли, что, начиная с этого дня, Солнечная система стала другой. Для большинства людей мои слова показались бы бессмыслицей (по крайней мере я на это надеялся на тот случай, если кто-то шпионит за мной… признаюсь, я стал параноиком, однако, как оказалось, я не зря шифровался), в то время как Чед и Дэвид тотчас же поймут значение каждой из этих строк.
новый яркий объект
Совсем недавно, около двух недель назад, мы обнаружили Санту, я был практически уверен, что они решат, что я имею в виду именно его. О чем еще я мог написать? Никто не ожидал, что я обнаружу новый объект так быстро.
пожалуйста, присядь и набери побольше воздуха
Ну да-да, напустил немного драматизма, умею быть беспощадным.
mag = 18,8, поэтому ярче, чем все, кроме Санты
Астрономы измеряют яркость космических объектов в magnitude – звездных величинах, и слова mag = 18,8 сразу же говорят Чеду и Дэвиду о том, что найденный объект был ярким, во всяком случае по сравнению со всем, что находится рядом с Плутоном. Тем не менее он был вторым по яркости объектом среди тех, что мы успели обнаружить за все это время. Он даже не был таким же ярким, как Плутон. Следующей строчкой я собирался "свалить их со стульев", на которые попросил сесть.
расстояние = 120 AU
Сама фраза "120 AU" означала, что новый объект находился на расстоянии, в 120 раз большем, чем расстояние от Солнца до Земли, что составляет приблизительно 18 миллиардов километров. Даже для астрономов слова "18 миллиардов километров" не означают ничего, кроме как "очень далеко". Однако 120 расстояний от Солнца до Земли – это да! Этот объект находится даже дальше, чем какой-либо из известных нам объектов, движущихся по орбите вокруг Солнца, и почти в четыре раза дальше, чем Плутон. Чем бы это ни оказалось, это было великое открытие, поскольку находилось так далеко. Однако если такой объект движется так далеко от Земли, то, вероятнее всего, он окажется столь неярким, что его еле-еле можно будет разглядеть в телескоп. В нашем случае все было наоборот: этот объект был чуть ли не самым ярким из тех, что нам довелось найти. Его яркость (mag = 18,8) в сочетании с его удаленностью от Солнца (расстояние = 120 AU) означала, что объект был больше, чем что-либо обнаруженное за последние годы наших исследований. В следующей строчке письма я собирался закончить разговор и подводил итог, явно неудачно показывая свое полное безразличие:
и между прочим, если ты передвинешь Плутон на 120 AU, его mag будет 19,7
Дело в том, что Плутон находится намного ближе к Земле, чем новый обнаруженный объект, поэтому он кажется намного ярче; однако, если бы Плутон находился на том же самом расстоянии, что и новый объект, его поверхность выглядела бы более тусклой, в целых три раза (по допотопной астрономической системе измерений это означает, что объект обладает большей звездной величиной). Если вы смотрите на два разных объекта, находящихся на одном и том же расстоянии от вас, и один из этих объектов ярче другого, то, вероятнее всего, тот объект, который ярче, окажется больших размеров, чем тот, который более тусклый. Таким образом, скорее всего, новый объект был больше, чем Плутон. Таким образом, скорее всего, в то январское утро Солнечная система, состоящая из девяти планет, просто перестала существовать.
Я нажал кнопку "отправить" электронное письмо и, откинувшись на спинку кресла, стал думать о том, что будет дальше. Уже более 150 лет никто не находил ничего больше, еще никто из живущих ныне людей не находил настоящую планету. Теперь людям предстоит переписать книги по истории, учебники и детские книги. Не припомню, чтобы я когда-либо задумывался о таких вещах. Все, что я помнил, это то, что сегодня 5 января, что неделю назад я и Дайен сообщили нашим родителям о том, что мы ждем ребенка, я помнил также о том, что за неделю до этого я нашел Сайту, появление которого в конечном итоге привело к самым жестким разногласиям за последнее время в истории астрономии, и, конечно же, о том, что я наконец нашел то, что было больше Плутона.
Ого, подумал я. Этот год будет не из легких.
Перед тем как с головой окунуться в изучение всего, что я мог узнать о новом объекте, в тот же день я отправил еще одно электронное письмо. Оно предназначалось для Сабины, моего хорошего друга, с которой я заключил пари пять лет назад.
Не могла бы ты дать мне пять дней отсрочки на наше с тобой пари?
Она согласилась.
К концу недели Дэвид изучил траекторию движения объекта по некоторым сделанным им снимкам, а Чед изучал старые фотографии, чтобы понять, по какой орбите движется новый объект. Теперь мы точно знали его орбиту. Траектория его движения была похожа на орбиту Санты, то есть она была относительно нормальной. Она была рассеянной. Мы поймали объект как раз тогда, когда он находился в самой дальней точке своей орбиты, и сейчас направляется обратно по внутренней стороне своей орбиты. Однако для того чтобы завершить круг, понадобится время. Полный путь вокруг Солнца этот объект пройдет за 557 лет, таким образом, чтобы максимально приблизиться к Солнцу, ему потребуется 278 лет. Когда это произойдет, он окажется ближе, чем Плутон, и, очевидно, намного ярче. Увы, я не смогу этого увидеть.
Клайд Томбо обнаружил Плутон в 1930 году, но все последующее время он потратил на поиски других объектов, которые могли находиться за Нептуном. Больше он так ничего и не нашел. Многие считают, что это потому, что Клайд Томбо использовал для своих поисков старые технологии фотографических пластинок, которые во многом уступали современным технологиям. К настоящему времени там обнаружено бесчисленное множество различных объектов. Сейчас мы понимаем, что все это не так просто. Если бы Томбо взглянул на небо 278 лет назад или, наоборот, через 278 лет, наш новый объект был бы виден так же хорошо, как и Плутон, и тогда бы он нашел их обоих.
Интересно, что подумали бы люди, если бы в 30-е годы XX столетия Клайд Томбо обнаружил не только Плутон, но и наш объект тоже? Они оба движутся по крайне вытянутым орбитам. Оба не такие большие, как планеты-гиганты. И еще: их орбиты пересекаются. Я практически уверен, что их сходство с обнаруженными 130 лег назад объектами пояса астероидов заставило бы людей принять их за огромные объекты, являющиеся лишь частью большой группы. И были бы правы. Однако все сложилось иным образом: когда было время расцвета больших фотографический пластинок, тогда и пришло время для главного исследования века, Плутон оказался ближе, достаточно близко, чтобы его заметили. Увы, все не так просто: у нас нет подходящих ключей к разгадке сущности Солнечной системы. Но это к счастью для Плутона, поскольку 75 лет он оставался всеобщим любимчиком – совершенно нетипичная планета. Однако скоро этому придет конец.
Мы недолго называли нашу новую находку "этот новый объект". Почти сразу же мы дали ему кодовое название. В отличие от Летучего голландца или Санты, которым мы дали имена под влиянием обстоятельств, сопровождающих открытие, имя ждало его уже давно. Начиная с тех самых дней, когда мы исследовали небо с помощью фотографических пластинок, я продумывал имя для объекта, который гипотетически может оказаться больше, чем Плутон. Я решил, что будет лучше все-таки оставить букву X для потенциально возможной планеты "Икс", находящейся далеко за пределами Нептуна. Также я подумал о том, что Венера не должна остаться единственной планетой женского рода6. И наконец, я хотел, чтобы название для новой планеты было взято из мифологии.
С такими критериями у меня оставался только один выбор. Мы назвали новый объект Ксена (Xena), в честь одноименной героини сериала "Ксена – королева воинов", вульгарной, сильной женщины, образ которой был построен по мотивам греческой мифологии. Ксену играла актриса Люси Лоулесс. На самом деле, имя Ксена было мифическим только в телесериале. Следующие полтора года, по мере того как название планеты становилось все более известным, я любил позабавиться и говорил, что, возможно, Плутон был назван в честь героя диснеевского мультфильма. Всякий раз, когда я публично озвучивал эту мысль, половина людей думала, что я говорил серьезно.
Через несколько недель после того, как мы обнаружили Ксену, Чеду на саммите, который проходил на горе Мауна-Кеа на Гавайях, выпал шанс направить гигантский телескоп "Близнецы" на Ксену. Раз уж Чеду предстояло поработать на этом телескопе, нам не составило особого труда получить у управляющего телескопом разрешение воспользоваться им для того, чтобы взглянуть на объест, который был больше, чем Плутон. Когда Чед увидел поверхность Ксены, у нас в руках оказалось первое доказательство того, что Ксена была особенной. Ксена была похожа на Плутон.
Если быть более точным, под словами "была похожа на Плутон" я подразумевал то, что солнечный свет, отражающийся от поверхности Ксены, без всяких сомнений говорил о том, что поверхность планеты покрыта твердым замерзшим метаном. Ни один объект Солнечной системы не имел ничего общего с Ксеной, кроме Плутона.
Именно поэтому мы быстро вычислили, что Ксена больше Плутона. Долгое время мы изучали объекты, населяющие пояс Койпера, однако мы не видели ничего, что имело бы такое сходство с Плутоном.
Когда я вернулся домой, первым делом я рассказал Дайен о метане.
"Все-таки планета?" — спросила она меня.
"Нет, — быстро ответил я. — Просто Плутон больше не планета".
"Но ведь если из всех две выглядят одинаково и отличаются от всего остального, то почему бы не назвать их планетами?"
Я снова принялся за старое: Плутон просто-напросто был самым крупным – правда, теперь уже вторым по величине – объектом в поясе Койпера. Сейчас не имеет смысла придавать Плутону особый планетарный статус.
"Хорошо, но подумай о своей дочери".
Что?
"Если у нее будет отец, открывший планету, то придет время и она сможет попасть в вуз".
Конечно же, Дайен шутила. В большинстве случаев.
Я был тверд.
Она настаивала: "Разве это не ты шутил раньше и давал свое определение планеты: Плутон не планета, но то, что я нашел, больше его, поэтому это планета".
Да. Я шутил так. Это была всего лишь шутка.
На то время Дайен, сильная и полная жизни женщина, была на втором триместре беременности. Если я задерживался на работе, пытаясь узнать что-то новое о Ксене или Санте, она ни за что не ложилась спать, а ждала меня, листая журналы для будущих мам. Если я вставал рано утром, желая взглянуть на фотографии неба, только что полученные с телескопа, она вставала вместе со мной и просматривала книги для беременных женщин. При этом она ела и ела и не могла остановиться.
"Нет, ну на самом деле, если люди будут пытаться доказать, что ты обнаружил планету, ты встанешь и скажешь: "Нет, нет, нет". Если Петуния будет прелестным ребенком, ты пойдешь и будешь доказывать всем обратное, потому что ее нос немного великоват?"
Ну, ладно. Ладно. Только если он будет на самом деле большой.
"А ты не думал, что для астрономии было бы лучше находить новые планеты, а не "убивать" уже существующие?"
Я думаю, что лучше было бы, чтобы все было на своих местах.
"А ты не думал, что люди будут больше заинтригованы и будут больше интересоваться астрономией и наукой, если будут открываться новые планеты?"
Достаточно, женщина, которой не нужен сон! Уже поздно! Я подумаю над твоими словами утром, когда проснусь, разумеется, позже, чем ты.
Зима уже уступала место весне, и в это время мою голову озарили три совершенно не связанные друг с другом мысли. Если я потрачу несколько часов хотя бы на одну из них, я сразу же вспомню о второй, начав думать о ней, я тут же вспомню третью и так далее. Процесс не остановить.
Первая была отмечена в календаре как чисто биологическая. Петуния подрастала. Ее кости становились крепче. Ее бровки принимали более четкие очертания. Она должна была появиться на свет 11 июля, и несмотря на то что я уже ничего не мог изменить, я зациклился на этой дате. Я спрашивал всех, кто мог хоть что-то об этом знать. К примеру, я знал, что дату родов рассчитывают, прибавляя сорок недель к последнему менструальному циклу матери. Но насколько точным это было? Как много детей родились именно в день предполагаемой даты родов?
Преподаватель по гимнастике для беременных сказала, что только пять процентов детей появляются на свет именно в назначенный срок.
На что я ответил: "Так что, половина рождается до, а половина после"?
Она: "Ну, никто не знает точную дату того, когда малышу суждено появиться на свет".
Я: "Ладно-ладно. Мне интересны статистические данные".
Она: "Ребенок выходит тогда, когда он к этому уже готов".
Я спросил об этом акушерку.
Врач: "Дата родов – это всего лишь прогноз. Никто не знает наверняка, когда малыш родится".
Я: "Ну а среди ваших пациентов сколько было тех, кто родился до этой даты, а сколько после?"
Врач: "Я никогда не задумывался об этом".
Я предложил провести простой эксперимент среди тех людей, которые имеют отношение к родам. Вот все, что придется сделать: провести целый месяц в госпитале и каждый раз, когда будет рождаться ребенок, спрашивать мать о том, какая дата была назначена на роды. В итоге останется только посчитать, сколько детей родилось до, а сколько после назначенной даты, и графически изобразить статистику на миллиметровой бумаге. Затем нарисовать горизонтальную ось, найти середину и определить, где будет находиться ноль. Каждая координата на оси левее нуля будет обозначать количество родов до назначенного срока, а те, что справа, — после. Потом нужно будет посчитать, сколько детей родилось именно в назначенную дату родов. Отложите это число на вертикальной оси вашего графика и обозначьте его как ноль по горизонтальной оси. Сделайте то же самое с числом детей, родившихся на один день позже. На два дня позже. Три. Четыре. Теперь с теми, кто родился раньше. Когда вы проставите все данные, напишите вверху графика: "Распределение появления детей на белый свет в сравнении с предполагаемой датой родов". Сделайте копию. Пришлите мне по почте. Подозреваю, что получится нормальная кривая распределения, в виде колокола. И надеюсь, что вершина колокола будет располагаться более или менее около нуля. Колокол может быть высоким и тонким (если большинство детей рождаются за несколько дней до или после предполагаемой даты рождения), или же низким и широким (если разброс дней до или после слишком велик). Одно я знал точно: правая сторона колокола должна быть более крутой и обрываться. Дети не могут родиться позже назначенной даты больше чем на неделю или две. Почти все здесь в этом уверены.
Обычно я могу себе позволить сдать боевые позиции в попытке заставить мир смотреть на вещи моим научным, статистическим и математическим взглядом. Но это для меня было очень важно. Если случалось так, что на званом ужине, на который были приглашены я и Дайен, заходил разговор о назначенных па даты родах, она сразу же поворачивалась ко мне с обиженным взглядом и тихо говорила: "Ну вот, пожалуйста…" Я всегда начинал свои бесконечные тирады по поводу того, что я думаю о врачах, педагогах, о том, что люди не интересуются этим вопросом из-за отсутствия научного взгляда на вещи или просто-напросто от страха перед математикой. Я начинал размышлять над кривой графика, о том, насколько широкой или узкой могла оказаться так называемая колоколообразная кривая, думал о том, как сильно мог измениться график в результате искусственно вызванных родов и случаев кесаревых сечений, и о том, не будут ли различные родильные отделения показывать различное распределение. Как правило, на таких ужинах всегда собираются мои друзья из Калтеха. У большинства из них есть дети. Большинство отцов – ученые. Большинство матерей – нет. (Даже сегодня, как это ни странно, но все остается неизменным, хотя за последнее время большая часть моих аспирантов были женского пола. Времена меняются, и с этим ничего не поделаешь.) Как только я заводил свою демагогию, отцы сразу же соглашались со мной: "Это точно! Еще ни разу мне не ответили на мой вопрос", потом они начинали приводить непонятные, собственноручно выведенные статистические данные. Женщины закатывали глаза и начинали извиняться за своих мужей перед Дайен и говорить, как хорошо они ее понимают. Потом они переходили к вопросам о том, как она себя чувствует, хорошо ли она спит, начала ли Петуния толкаться ножкой и ворочаться. (В отличие от них мои аспирантки, так же как и я, мечтали получить ответ на этот вопрос и были уже готовы читать проповеди вместе со мной. Времена меняются, и с этим ничего не поделаешь.)
Однако это еще не все. В моем календаре была еще одна пометка, как раз в тот день, когда Солнце должно было находиться между Землей и Ксеной. Мы знали, что Ксена должна быть там, но мы не могли видеть ее. Когда Чед увидел, как выглядит поверхность Ксены, в самый последний момент он понял, что она была точно такая же, как и у Плутона. На закате Ксена висела низко в восточной части неба. Через несколько недель она совпала с положением Солнца, и мы уже не могли ее видеть. Мы знаем, что Земля медленно вращается вокруг Солнца, поэтому мы ждали, когда же Ксена покажется из-за другой его стороны, теперь уже в ясном утреннем небе. Мы отчаянно пытались узнать все, что только было можно узнать о Ксене, но не оставалось ничего, кроме как ждать. До сентября нам не удастся ясно увидеть ее. Я еще раз убедился в том, что мы были поставлены в очередь на телескоп Кека, а в остальном нам не оставалось ничего, кроме как пытаться держать язык за зубами. Я с нетерпением ждал того момента, когда смогу сообщить свои новости ничего не подозревающему миру.
Еще один день в моем календаре был отмечен галочкой. В этот раз дело касалось двух спутников. Одним из тех, кому я рассказал о Санте, был Антонин Буше, бывший мой аспирант, который, как вы можете помнить, убедил меня не останавливаться и не прекращать поиски два года назад. Сейчас он работает именно на телескопе Кека: он помогает внедрять современные технологии, чтобы наконец-то можно было делать очень четкие снимки. Обычно, когда вы фотографируете звезду или планету, снимок очень часто получается смазанным из-за влияния атмосферы Земли, так что вы не сможете увидеть мельчайшие детали. Именно благодаря такому эффекту очень трудно определить размеры объектов, на которые вы смотрите, так было и с нами. Крохотные диски этих объектов были настолько смазаны, что все были похожи друг на друга как две капли воды. Антонина как раз пригласили в команду в надежде, что он снимет проблему. Для этого нужно было найти мощный лазер и направить его в небо в том же направлении, что и телескоп. Свет от этого лазера проходит через атмосферу Земли, а потом именно тогда, когда свет готов лететь дальше, он натыкается на тонкий слой газа, который образовался в результате сгорания астероидов в атмосферы Земли. Свет лазера имеет такое строение, что при столкновении с газом он отскакивает от него и возвращается на поверхность Земли. И вот если именно в этот момент направить телескоп именно в этом направлении, вы увидите небольшое пятно света в небе, которое поначалу может показаться звездой. А вот дальше и начинается главный фокус. Вы фотографируете это пятно света, которое ранее было нечетко видно из-за атмосферы Земли, свет отражается от искривленного, как в "комнате смеха" зеркала, и вы получаете четкий снимок. Вы должны проделать то же самое через одну сотую секунды, используя другое искривленное зеркало "комнаты смеха", поскольку атмосфера по-разному действует на свет лазерного луча. Если вам удастся собрать весь свет лазера и направить его в нужное место, быстро произвести расчеты на компьютере и правильно настроить зеркала, у вас получится большая, четкая фотография неба. На ней вы также увидите точку света от лазера, именно там, где вы ее сфотографировали. Чтобы увидеть свет лазера, придется потрудиться. Однако, если вы направите луч на какой-либо определенный объект в небе, вы также сможете скорректировать и свет, идущий от объекта.
Когда после долгой и тяжелой работы Антонину и его команде, работающей вместе с ним на телескопе Кека, удалось довести всю эту сложную работу до конца, собрать все элементы воедино, первым делом они испытали новые технологии на Санте и обнаружили, что у него есть спутник. Мы назвали его Рудольф.
Когда вы находите естественный спутник, это очень помогает в изучении самого объекта, поскольку вы можете измерить его массу, пользуясь элементарными законами физики, изучаемыми в средней школе. Если вы знаете, как далеко от объекта находится его спутник и как быстро он вращается вокруг объекта, считайте, у вас есть вся необходимая информация. Теперь, когда мы знали, что у Санты есть спутник, нам оставалось только узнать, с какой скоростью он движется и насколько удален от самого Санты.
Это означало, что опять придется ждать. Первый звоночек, немного необычный, пришел от нашего спутника. Поскольку та система, которую внедрил Антонин, все еще была экспериментальной, никто не хотел зря терять драгоценное время. Лазер можно было использовать только при полной Луне, когда основная часть интересующих астрономов объектов была не видна из-за света, отражающегося от Луны. Поэтому, что бы мы ни узнали о спутнике Санты, мы бы не смогли взглянуть на него еще разок ранее, чем через 29 дней, как раз тогда, когда Луна стала бы опять полной.
Через 29 дней Рудольф сдвинулся с места, однако мы понятия не имели о том, сделал ли он несколько кругов или это было его первое путешествие. Нам опять пришлось выждать 29 дней. И он находился практически на том же самом месте, где мы его видели месяц назад. Получалось, что спутник сделал круг вокруг Санты где-то за пятьдесят дней? Однако я не был до конца уверен в этом следующие 29 дней. Когда мы увидели его в четвертый раз, мы уже знали наверняка: Рудольф совершает полный круг вокруг Санты за сорок девять дней. Нам требовалось сделать еще один маленький расчет, чтобы точно рассчитать его скорость. Зная отрезок времени, за который Рудольф совершает полный круг по своей орбите, и расстояние от спутника до Санты, мы смогли вычислить массу Санты. Оказалось, что она составляет одну треть массы Плутона. Для нас это стало почти облегчением. Наконец мы стали аккуратнее в наших прогнозах.
Только потому, что у меня было чем заняться: нужно было дальше изучать спутник Санты, беспокоиться о назначенном дне для родов, думать о медленно приближающейся к Солнцу Ксене, я не беспокоился о том, что новых фотографий было не очень много.
Вселенная разговаривает со мной на разных языках. Однажды, когда я еще учился в аспирантуре, двое моих самых лучших друзей, которые не были знакомы друг с другом, сообщили мне, что у них скоро появятся дети.
Странно, подумал я, когда об этом мне сообщил второй друг. Что бы это могло значить? Что Вселенная хотела сообщить мне? Некоторое время я думал над этим и пришел к такому выводу: это означало, что моя сестра, которая была замужем уже семь лет, должна быть беременна. Что еще могла сказать мне Вселенная, как не это? Той ночью я поговорил со своей матерью.
"Я думаю, Кэмми беременна".
"Что? — переспросила она. — Ты говорил с ней?"
"Нет, Вселенная сказала мне".
Моя мать никогда не знала, шучу я или говорю серьезно.
Когда на следующий день моя сестра позвонила матери и произнесла: "Мам, угадай, что случилось?" — она ответила: "Ты беременна". Сестра была невероятно удивлена, когда на вопрос "Как ты узнала?" мать ответила: "Майк сказал мне".
Позже сестра позвонила и спросила меня: "Ты изучаешь астрономию или астрологию?"
Похоже, я не совсем могу полагаться на общение со Вселенной: я упустил какие это знаки именно сейчас. Петуния росла. Рудольф двигался вокруг Санты. Ксена, Великая Ксена, медленно ползла по ночному небу. Вселенная явно пыталась мне что-то сказать. Но вот что, я никак не мог догадаться, пока не наступило 3 апреля. Продираясь сквозь фотографии, сделанные несколькими ночами ранее, я вдруг заметил самую яркую точку, какую мне довелось когда-либо видеть. Она была ярче, чем Ксена. Ярче, чем Санта.
"Ну вот, опять…" — подумал я.
Темой моего нового письма для Чеда и Дэвида было:
льет-поливает
За окном лил такой сильный дождь, что я боялся утонуть.
Спустя два дня после Пасхи мы дали новому объекту имя: Пасхальный кролик.
Он был таким ярким, что, вполне вероятно, он был размером с Плутон, а может и больше. Не мешкая, мы сразу же взглянули на него через телескоп Кека. Ну, конечно, нам сразу стало ясно, что, подобно Ксене, у Пасхального кролика была точно такая же поверхность, как у Плутона. За три месяца в Солнечной системе появилось аж три плутоноподобных объекта.
Мне стало невыносимо плохо. Это было уже слишком! Как я мог уделить ему столько внимания, сколько он заслуживает? Мне срочно был нужен новый план.
Мы собирались строго придерживаться научной практики и рассказывать миру о существовании таких объектов с научной точки зрения в научном журнале. Однако для того, чтобы подготовить достаточное количество научных данных, нужно время. С предыдущими открытиями все прошло успешно. Чтобы собрать достаточное количество информации о Кваоаре, потребовалось четыре месяца. На Седну ушло почти столько же времени. Мы гордились тем, что нам удалось делать это с такой скоростью. Однако сейчас у нас было уже три объекта – Санта, Ксена и Пасхальный кролик – которые мы должны были представить.
Дэвид, Чед и я составили план. Санта был обнаружен первым, соответственно о нем мы уже знали больше всего. Каждый составит доклад по какой-то отдельной его характеристике. Когда первый отчет будет завершен, под не очень громкий звук фанфар мы сделаем наше объявление. Мы прекрасно знали, что Санта был меньше, чем Плутон, поэтому мы еще не знали, насколько сильным было его столкновение с другим объектом и как далеко разлетелись обломки его поверхности. Мы решили, что Санта не вызовет слишком большого интереса у общественности. Я всего лишь хотел разобраться с Сантой до рождения маленькой Петунии, поскольку у меня и так было очень мало свободного времени. До даты родов оставалось всего три месяца.
Все лавры мы оставили для Ксены и Пасхального кролика, как мы полагали, это объявление вызовет всеобщее волнение. В сентябре нас ждал телескоп Кека, чтобы мы могли сделать первую хорошую фотографию Ксены. Если мы постараемся и поторопимся, мы успеем подготовить все необходимое уже через месяц (чувства изумления и волнения по поводу того, что мы скоро станем родителями, не покидали меня) и расскажем миру о ней уже в начале октября. Мне нравилось возвращаться в те далекие школьные дни, так как сообщение об открытии одного или двух объектов, размеры которых больше размеров Плутона, будет классной темой для разговора среди школьников.
По плану мы должны были подготовить три самых важных научных отчета в моей жизни за полгода, тогда мой ребенок уже появится на свет. Без проблем. Я справлюсь.
А Дайен сейчас переживает мощнейший всплеск энергии, который появляется как раз за пару недель до родов. Свободная комната, которую я оборудовал специально как "комнату для мотоцикла и компьютера", совершенно неожиданно превратилась в детскую комнату со стенами светло-зеленого цвета и коллекцией одежды, которая уже поджидала свою будущую хозяйку. Получив небольшую дозу сочувственной энергии и вдвое увеличив свои писательские усилия, я также был готов к появлению Петунии. Мы собирались получить ее, как и все, что было запланировано.
В четверг 7 июля 2005 года я решил сделать то, чего никогда раньше не делал: остаться дома и доделать всю работу вдалеке от людей, которые всегда останавливаются рядом с моим кабинетом, чтобы порасспросить о дальнейших планах насчет Санты, Пасхального кролика или Ксены или просто поболтать ни о чем. У меня оставался еще один рабочий день перед тем, как закончить собирать информацию о Санте. Согласно моим расчетам, Петуния должна была родиться в ближайшие несколько недель, поэтому я хотел успеть разобраться со всей писаниной в ближайшие два дня, чтобы только чувствовать себя надежно.
Среди астрономического общества поползли слухи, что я и моя команда стояли на пороге грандиозного объявления об открытии чего-то действительно серьезного. То, что мы опубликовали новость об открытии Санты, было нам как раз на руку поскольку немного отвлекло внимание от действительно значимого открытия, о котором мы собирались заявить уже очень скоро.
В четверг, когда я остался дома, Дайен была на работе, что означало, что она находится в детской комнате, добавляя последние штрихи в декорирование и оформление комнаты Петунии, однако я не вникал в это, так как был полностью погружен в анализ и поиск объяснений. Тем не менее я услышал непривычный моему уху стон, который донесся из соседней комнаты.
"Что там?" — крикнул я Дайен.
"Легкие схватки. Доктор говорил мне об этом, так что ничего страшного", — ответила вечно спокойная Дайен.
"Ты уверена? Я никогда не слышал от тебя таких звуков".
"Да все нормально. Это как раз то, о чем предупреждал меня доктор".
Я ради смеха предложил устроить генеральную репетицию. Я буду записывать время схваток и определять промежуток между ними, как будто они настоящие.
"Отлично", — ответила Дайен, опять пошутив над моей навязчивой идеей сводить все, что находится вокруг меня, к цифрам.
Немного сбитый с толку, я опять принялся за работу.
Через четырнадцать минут я опять услышал этот звук. Я вспомнил то, что нам рассказывали на занятиях. Четырнадцать минут было довольно долгим периодом. Не стоило ни о чем волноваться. Я даже не собирался всерьез записывать время следующих схваток, пока промежуток между ними не сократится до десяти минут. Даже тогда, когда между схватками проходит пять минут, у вас еще много времени в запасе. Лучшим решением в этой ситуации было бы заняться любым делом, например закончить отчет.
Дайен беспечно отвечала: "Так, ты пропустил один интервал".
Что? Это означало, что последние схватки были шесть минут назад. А еще через шесть минут начались следующие.
"Гм… Дайен? А вдруг это не то, о чем говорил тебе доктор?"
Дайен, конечно же, так не думала, но на всякий случай предложила собрать вещи, если меня это успокоит.
Когда пришло время четвертых схваток, я решил, что буду замерять время до секунд, а также буду считать, сколько времени длятся каждые схватки. Следующие начались через пять минут и двадцать секунд, длились пятьдесят одну секунду. Я быстро стал записывать интенсивность схваток: сильные, умеренные, очень сильные, слабые.
Так мы провели несколько часов, пытаясь определить, рожала Дайен или это была ложная тревога. Я составил несколько графиков. Время между схватками постепенно сокращалось, собственно, так и должно было быть. Потом они прекратились. Я доверился мнению эксперта. Мы с Дайен не предприняли ничего, пока спустя четыре минуты они не начались снова. Новые схватки продлились минуту и доились так целый час, только уже без интервала в четыре минуты. Та самая одна минута схваток была случайностью. Порой они были очень сильными. Последние схватки в то утро начались в 11:14:40, через четыре минуты и пятьдесят секунд после предыдущих. Они продлились пятьдесят секунд и были не очень сильными. Это никуда не годилось. Потом у Дайен отошли воды. В этот момент история астрономии изменилась.
Мы были настолько спокойны, насколько могут быть спокойны родители во время родов, когда остановились по дороге в моем любимом кафе (оно на самом деле оказалось нам по пути, даже наш врач порекомендовал нам так поступить!), поскольку я знал наперед, что ночь будет долгой. Честно говоря, я не очень-то хотел пить кофе, так как не думал, что могу вымотаться за это время. Петуния решила подшутить над нами и появиться на свет не так как обычно: первыми должны были появиться ножки. Когда врачи поняли это, они сразу решили делать кесарево сечение.
"Это мальчик!" — закричал помощник нашего лечащего врача.
Мальчик? Как мы могли ошибиться на этот счет? Я сразу же стал искать факты, почему появились расхождения.
"Ой, то есть девочка". Оказалось, его ввела в заблуждение пуповина, и он принял ее совсем не за то, чем она на самом деле являлась.
Ту ночь я, Дайен и наша малышка провели в больничной палате. Ранним утром, когда за окном только-только начало светать, Дайен наконец-то могла отдохнуть, я взял в руки маленький сверток и вышел в коридор, подошел к огромному окну и стал смотреть на восток. Со дня летнего солнцестояния прошло уже три недели – начинало светать.
"Добро пожаловать в мир, — сказал я Петунии. — Вот так каждое утро встает солнце. Я покажу тебе это десятки тысяч раз".
Она открыла глаза и издала странный звук, который, как я понял, говорил о ее заинтересованности. Ей было пора есть, и тут моя помощь не требовалась.
Нужно было быстрее придумать настоящее имя для Петунии. Как Дайен любила шутить и говорила всем, кто готов был ей поверить, что я не буду принимать участие в решении, как назвать нашу дочку.
Она говорила мне: "Ты думаешь, я захочу назвать ее Кваоар?"
Мы пытались придумать имя заранее. Каждый из нас даже составил список имен. Дайен перечеркнула все имена в моем списке, а я – все имена в ее списке. На следующий день после рождения Петунии мы все еще не могли выбрать ей имя. Для того чтобы выписать справки, медсестрам нужно было знать имя. Схитрив, Дайен выбрала имя из своего списка. И почему-то имя показалось мне новым и неизбитым. На арабском оно означало "ночь". Я не знал никого с таким именем. Так Петуния стала Лайлой. И я не могу представить мой мир без Лайлы.
Я плохо помню первые недели после ее рождения. Как и большинство молодых родителей, я спал не более чем два или три часа в сутки. Как сильно я уставал? Однажды утром я затеял стирку и положил белье в стиральную машину, зачерпнул порошок специальным мерным стаканчиком и засыпал его в специальный отсек. Средство переполнило отсек и стало высыпаться за края. Такого еще никогда не случалось. Еще никогда я не перебарщивал с порошком. Еще я плохо соображал. Я просто смотрел, как порошок пересыпается. Я посмотрел на предмет, который держал в руках. Оказывается, это был не маленький мерный стаканчик, а большой пластиковый стакан. Каким образом в порошке оказался этот стакан? Я прочитал надпись на обратной стороне упаковки и туг понял, что это вовсе не моющее средство, а наполнитель для кошачьих туалетов. Я только что загрузил белье в стиральную машину, засыпав наполнитель для кошачьих туалетов. Я стал размышлять, что было бы, если бы я запустил ее вместе с этим наполнителем… Все превратилось бы в один огромный ком! Следующие тридцать минут я отчаянно пытался вычистить наполнитель из стиральной машины. Я решил, что нужно еще поспать, постирать можно и позже.
Лайла не просто спала, ела и плакала, что и так восхищало меня больше всего в целой вселенной. Мне было интересно: почему она плакала? Когда она спала? Почему в один день она ела много, а на следующий – вдвое меньше? Менялась ли она со временем? В конце концов я поступил так, как поступил бы любой одержимый человек, будь он на моем месте: я стал вести что-то вроде дневника: записывал дату, составлял графики, вычислял взаимосвязь всего происходящего. Поначалу я записывал все это на ненужных листках бумаги, рисовал графики, схемы, однако вскоре я стал более организованным. Я написал специальную компьютерную программу, чтобы рисовать красивые цветные графики, черным цветом показывающие время, когда Дайен кормила Лайлу, голубым – время, когда я кормил ее (к вашему сведению, я кормил ее сцеженным молоком). Время, когда Лайла капризничала, я обозначил ядовито-красным цветом, время, когда она была веселой, — зеленым. Я произвел расчет времени сна, питания, плача, я высчитывал, сколько она спала и сколько ела.
Потом я сделал так, как сделал бы каждый помешанный на своем ребенке родитель: я выложил всю эту информацию в Интернет (www.lilahbrown.com). Все это находится там и сейчас и будет находиться по крайней мере до тех пор, пока Лайла не подрастет, не найдет все эти данные и не заставит меня удалить их. Каждый день я записывал свои мысли по поводу того, как она спит и ест. Лайла стала объектом для интернационального наблюдения со стороны тех людей, которым по разным причинам было интересно, как какая-то малютка спит, ест и что об этом думает ее отец. Если я по какой-либо причине не выкладывал новую информацию за день, я обязательно слышал об этом от фанатов моей Лайлы.
С тех пор я получаю случайные комментарии от будущих родителей или от тех пар, которые совсем недавно стали родителями. Все они случайно натыкались на страницу Лайлы. Моим любимым был присланный от впервые ставшего папой мужчины из Англии, который сообщил мне, что график сна и питания Лайлы висел у него дома на холодильнике в течение первых шести месяцев жизни его дочери. Как он пояснил, для него это было жизненно необходимо, чтобы не сойти с ума в первые несколько бессонных недель. Каждый раз, когда он смотрел на этот график, он понимал, что совсем скоро его малышка не будет просыпаться ночью каждые два часа. Второе любимое сообщение было от одного моего друга, в котором он написал, что чтение дневника Лайлы было самым ужасным деянием, которое он когда-либо совершил. Его дочурка была намного спокойнее моей малышки, поэтому бедняга стал беспокоиться без причины. Однако у него не было ни графиков, ни статистических данных в доказательство своих слов, поэтому я, естественно, ему не поверил.
Теперь, когда я возвращаюсь домой и читаю присланные сообщения, комментирующие информацию о сне и питании, которую я выкладывал в Интернет начиная с июля и до марта, когда я уже совершенно выдохся, я могу буквально окунуться в те дни. Тем не менее в большинстве случаев, когда я смотрю на записи первых месяцев со дня рождения Лайлы, я думаю: неужели это правда? Неужели Дайен и я вставали три или четыре раза за ночь несколько недель подряд, чтобы покормить ее? Неужели каждый раз на это уходило целых сорок пять минут? Двенадцать раз за день? Как у нас оставалось время на что-то еще? Я думаю, что ответ прост: у нас его и не было.
Я думал, что, составляя все эти графики и схемы, я смогу лучше понимать то, что происходило с нами. Само собой с пониманием приходил контроль над ситуацией. Если и было что-то, что я хотел понять и над чем хотел обрести контроль, так это сон Лайлы. Если посмотреть на схему, отражающую режим ее сна в первые шесть месяцев, можно сразу понять, что мое понимание было минимальным, а контроль был равен нулю. Тем не менее мои мелкие неудачи не могли остановить дальнейшее составление графиков, комментарии, вычисления, прогнозирование и бесконечные ошибки. Лучше и придумать было нельзя.
Вот вам наглядный пример: буквально в двух параграфах, которые я успел написать (за тридцать четвертый и тридцать пятый дни от начала моих наблюдений), раскрывается все то, что мучает меня уже долгое время (это все, что я смог написать за те два дня, — вот она, бессонница, и недостаточная умственная активность).
День 34 (10 августа 2005):Лайла – мой герой! Этой ночью она впервые не просила есть более пяти часов. Мы с женой покормили ее в 21:50, и она не просыпалась до 3:10. В это время я встал и дал ей бутылочку, после чего она проспала до 6:15. Ну вот, вот вам простая математика: Дайен могла спокойно спать после того, как покормила Лайлу, — с 22:30 где-то до 6:05, когда она встала, чтобы покормить ее снова. Это даже больше, чем семь с половиной часов без перерыва! Однако должен вам сказать, что на самом деле не все так идеально, поскольку Дайен просыпалась каждый раз, когда я вставал покормить Лайлу, когда я возвращался обратно в постель, когда кошки прыгали к нам на кровать и когда Лайла издавала смешные звуки. Тем не менее давайте сразу же забудем об этих не очень приятных подробностях. Вероятно, это была первая ночь, когда Дайен так долго оставалась в постели, за все эти месяцы, начиная с июня, так как тогда Лайла давила на ее мочевой пузырь, заставляя Дайен вставать каждые несколько часов на протяжении всей ночи. Невероятно! Лайла, так держать.
День 35 (11 августа 2005):Я понял, что задача героев состоит в том, чтобы разочаровывать тех, кто ими восхищается. Сегодня была самая обычная ночь: после того как я дал бутылочку Лайле, она проспала совсем недолго. Это заставило меня спросить себя: спит ли она спокойней, когда Дайен кормит ее или когда я даю ей бутылочку? Я всегда задавался этим вопросом, вот только моя статистика не подтверждала мои подозрения. Если взять время с 1:оо и до 4:00, когда Лайлу кормила Дайен, перерыв между каждым приемом пищи составляет в среднем около 2 часов 39 минут. В тех случаях, когда я даю Лайле бутылочку, перерыв составляет около 2 часов 28 минут. Хммм. Разница – целых одиннадцать минут. По критерию Стьюдента такой промежуток времени практически незначителен, поэтому я решил, что не должен расстраиваться. Я и бутылочка почти то же самое, что и материнская грудь.
Кроме сна Лайлы, меня также волновало то, как она питается. Вначале я вызвался кормить Лайлу по ночам, чтобы позволить Дайен немного восстановиться. Я кормил ее молоком, которое Дайен сцеживала в бутылочку. Я был ответственным за хранение пищи для Лайлы. Дайен отдавала мне бутылочку с небольшим количеством молока на донышке. Если я считал нужным, я оставлял бутылочку в холодильнике. Когда его было достаточно много, я убирал часть его в морозильную камеру. Мы называли это "молочными месяцами".
За первые два месяца банк молока стал полным, и тогда я и Лайла могли все дальше и дальше бродить без Дайен. Когда мы ходили на прогулки, рядом со мной всегда был переносной холодильник, в котором я держал пузырь со льдом и молоко. Я специально вычислял то время, когда Лайла проголодается, и всегда заранее доставал молоко, так, чтобы оно успело нагреться как раз к нужному времени. Я всегда был готов платить за свои ошибки. Молоко не готово, но Лайла уже проголодалась? Значит за этим следовало: Уааааааааааааа! Я взял слишком мало молока, и Лайла осталась голодной – Уаааааааааааааааа! Я взял слишком много, и оставшееся молоко пришлось выбросить? Тогда уже подходила моя очередь – Уааааааааааа!
Мысленно я изобретал все новые способы, которые могли помочь молодым родителям сцеживать и с толком использовать материнское молоко. Однажды я даже решил составить специальную базу данных для кормления, чтобы учитывать, сколько молока "поступает" и "выходит" из холодильника и морозильной камеры. Дайен заставила меня остановиться. "Ты свихнулся, — сказала она мне. — Неужели тебе больше нечем заняться?" Конечно, у меня было чем заняться. Несмотря на это, я все равно продолжал составлять схемы, графики, писать обо всем, что происходило с малышкой Лайлой.
Последний раз я заходил на ее страницу 4 марта 2006 года. Это был 240-й день жизни Лайлы. К марту я окончательно вернулся к своей работе, а Лайла большую часть времени проводила с няней и еще с одной девочкой ее же возраста, которая и по сей день остается ее лучшим другом. Я тогда только-только вернулся из поездки на Восточное побережье, где мог поговорить о планетах, новых и старых. Но все мои мысли были заняты Лайлой.
Я скучаю по Лайле последние несколько дней. Я еду домой из одной из моих самых долгих поездок с момента ее рождения. Какой она будет, когда я вернусь домой? Наверное, она уже умеет стоять? Или махать "бай-бай" (в настоящий момент мы работаем над этим)? Чувствует ли она себя спокойной, когда мама и папа спокойны? Неужели у нее впервые появились опрелости на попке из-за этих памперсов? (Лучше не надо об этом, правда?)
Не могу дождаться. Не могу дождаться. Не могу дождаться.
Ну вот и все. Конечно, я и не думал останавливаться на этом. Конечно, я просто был страшно занят и просто пропустил один день. Потом два. Потом неделю. Так все и закончилось. Сейчас мне грустно – ведь воспоминания будут постепенно угасать, и я не смогу вернуться назад и оживить в памяти те дни с Лайлой. Если я смогу, я вспомню все. Я переживу это заново.
На двадцатый день со дня рождения Лайлы и всего несколько дней после того, как я засыпал наполнитель для кошачьего туалета в стиральную машину, на мою электронную почту пришло очень странное письмо. В нем говорилось о том, что официальные представители НАСА в Вашингтоне заинтересовались Сантой, как они его называли – К40506А, номер, который моя компьютерная программа присвоила этому объекту вдень его открытия (буква К имела отношение к поясу Койпера, 40506 означало год (2004) и дату (май, 6-е число) его открытия, а буква А обозначала то, что этот объект был найден первым в тот день). Один американский коллега был очень заинтересован в изучении Санты, поэтому в НАСА хотели знать, когда мы собираемся сделать заявление о его открытии.
Мой еще не до конца проснувшийся мозг попытался восстановить связь между событиями: как в НАСА узнали о Сайте и откуда какой-то незнакомец мог знать, что номер объекта был К40506А? Я старался вспомнить, не рассказывал ли кому-нибудь об этом в последние несколько недель. Определенно, нет. В недоумении я стал просматривать все сообщения, которые получил с того момента, как родилась Лайла. Ничего. Ничего, кроме детских фотографий и новостей о малышке. Это письмо так потрясло меня, что я все-таки припомнил, как где-то в конце июля (а не сейчас ли конец июля?) было сделано онлайн-объявление, в котором были названы темы и предметы обсуждений, которые будут подниматься на Международной конференции по планетоведению в сентябре. Где-то в середине этого списка значились Дэвид и Чед. Как говорилось в этом сообщении, каждый из них собирался делать доклад о каком-то объекте под номером К40506А, который, как мы утверждали, был самым ярким объектом в поясе Койпера. Будучи в отпуске по семейным обстоятельствам, в ближайшее время я не собирался присутствовать ни на одной из этих конференций, тем не менее я был внесен как содокладчик и в то, и в другое выступление.
Я решил убедиться в этом – и действительно темы наших докладов были выложены день или два назад, заинтересованные в этом участники конференции уже вовсю обсуждали, о чем мы, а также и другие докладчики намеревались поведать миру.
Во второй половине дня я написал ответное письмо официальному представителю НАСА, а также неизвестному коллеге. В своего письме я сообщил им о том, что официальное заявление об открытии объекта К40506А планировалось на сентябрь, а также о том (если, конечно, это поможет им в их исследовании и если они будут держать этот факт в секрете), что был бы рад дать им координаты нового объекта раньше. Я попытался быть очень вежливым, и вот что я написал:
Мы не собирались придавать этому открытию грандиозное значение. Его масса составляет всего лишь 32 % от массы Плутона, как мы вычислили, основываясь на данных об орбите его спутника. Мы также полагаем, что люди уже устали от слов "почти такого же размера, как Плутон", поэтому в настоящий момент мы занимаемся поисками чего-то, что будет больше Плутона.
На самом деле, мы очень этого хотели. Через несколько месяцев мы должны были объявить об открытии Ксены и Пасхального кролика, однако наше ожидание было не таким долгим, как я сначала предполагал.
Следующие сорок пять минут я потратил на приготовление ужина и мытье посуды, а также занялся стиркой, только в этот раз я засыпал настоящее моющее средство в стиральную машину. Лайла очнулась от своего дневного сна. Дайен покормила ее, и малышка снова уснула. Потом я покормил Дайен – и она также уснула. В конце концов я сам поужинал и хотел было отправиться спать, но вместо этого решил еще раз проверить почту.
На этот раз пришло письмо с еще более странным содержанием. Оно было от того самого коллеги, с которым я поделился информацией о Сайте, — так что теперь он мог помочь нам в наших бесконечных исследованиях. Все, что он написал, уместилось в одной строчке:
Майк, это ведь одна из твоих находок, не так ли?
Далее следовал список дат, координат положения одного объекта, обнаруженного одним или двумя днями ранее… Обнаруженного кем? Этого имени я не знал, а об этом телескопе слышал в первый раз.
В моей голове что-то щелкнуло, по мере того как я изучал прикрепленный к сообщению список координат. Я не из тех, кто помнит наизусть координаты всех объектов в небе, однако я хорошо знал, что Санта находился высоко в небе где-то в апреле. Те же самые координаты я нашел в списке. Я также знал, насколько ярок был Санта – звездная величина, приведенная в списке, с точностью соответствовала той, что знал я.
Мой медленно соображающий мозг пытался набрать полную скорость впервые за девятнадцать дней. В считанные минуты я заново определил местоположение Санты и сравнил их с приведенными в списке – идеально сходятся. Санта был найден кем-то другим.
Этот момент отдается острой болью в желудке. Нас практически "ограбили". После того как шесть месяцев назад мы обнаружили Сайту, после долгих месяцев тяжелой работы, подготовки научной работы о нашем открытии (и в один день потерпеть крах только потому, что Лайла появилась на свет немного ранее назначенного срока), после всего этого кто-то появился ниоткуда и ударил нас под дых.
Кто были эти люди и по какому праву они забирают мои открытия? Мои объекты! Все эти шесть месяцев Санта был для меня как ребенок. Я стал искать, кем же были эти преступники. Я даже никогда о них не слышал. Как оказалось, это был какой-то научный коллектив из небольшого университета в Испании. Прежде они никогда ничего не находили. Как такое могло случиться?
Вскоре мне пришло письмо от Чеда. Кто-то сообщил и ему тоже. Вот что он написал:
Кто-то еще нашел Санту и опередил нас!
Должен быть выход, чтобы остановить это, помню, думал я. Возможно, мы могли бы объяснить, что именно мы были первыми, или то, что мы назвали тему нашего объявления, уже было доказательством того, что открытие сделали мы. Наверняка был какой-нибудь способ спасти нашу находку. Должен же быть хоть какой-нибудь выход. Я был полностью вымотан, однако я знал, что, немного вздремнув, смогу разрешить эту ситуацию.
Я услышал, что Лайла заплакала. Дайен нужно было отдохнуть, так что я не стал ее будить и пошел проверить Лайлу. Я стал напевать и качать ее, двигаясь посреди комнаты. Только несколько дней назад она начала по-настоящему улыбаться. Тут она снова улыбнулась. Вместе с Лайлой я сел в кресло-качалку, и мы оба заснули. Через несколько минут я открыл глаза, положил ее обратно в детскую кроватку и вернулся в кресло.
Я нашел способ, как все исправить.
Я отправил сообщение Чеду и Дэвиду, подробно описав все детали. Я также написал письмо официальному представителю НАСА, с которым обещал поделиться координатами Санты, и также упомянул о том, что в конфиденциальности этой информации уже не было необходимости. Отправив сообщения, я принялся отвечать на письма журналистов, которые уже узнали последние новости и начали мучить меня расспросами о том, как получилось, что кто-то опередил того самого парня, который все это время находил крупные объекты в поясе Койпера.
Дайен проснулась и зашла ко мне в комнату. Я сразу рассказал ей о том, что случилось. Она стала возражать, говоря, что Санта был только моим открытием, тогда я объяснил ей, что небо не является чьей-либо собственностью. Если кто-то еще направляет в небо телескоп, находит что-то и успевает сообщить об этом первым, то это по праву его открытие. Эх… если бы я знал это раньше. В науке тот, кто успевает первым, получает главный приз. Астрономы из Испании объявили о Сайте первыми, таким образом они являются его первооткрывателями. У нас не было никаких доказательств, чтобы опровергнуть их первенство, к тому же, признаюсь, я не очень-то и хотел спорить с ними. Жизнь – хорошая штука, даже тогда, когда кто-то рушит все твои планы.
Я пытался объяснить Дайен, что, возможно, это и к лучшему. Через несколько месяцев мы собирались объявить об открытии Ксены и Пасхального кролика, оба были намного больше Санты, и к тому же только что сделанное неизвестными учеными из другой страны заявление об открытии крупного объекта добавит ко всему этому небольшую дозу восторженного возбуждения. Увы, я не мог придумать ничего получше.
Дайен, так и не получившая должной дозы адреналина, который был ей так необходим в ту минуту и который бушевал в моих жилах весь предыдущий час, смотрела на меня так, как будто я был психически больным. Однако в отличие от психически больного я не был таким сумасшедшим. Поскольку вопрос, кто обнаружил Санту, разрешился, сейчас мы могли бы извлечь из этого пользу.
Дайен снова отправилась спать, а я вернулся к почте.
СМИ, интересующиеся астрономией, обратили внимание на то, что объект К40506А, тот самый, который Чед и Дэвид включили в тему доклада, планируемого на конференции в сентябре, был идентичен объекту, об открытии которого только что было сделано заявление (этот объект был обозначен как 2003EL61 потому, что астрономы обнаружили его, просматривая фотографии 2003 года, которые я также изучал, когда обнаружил Санту). Заголовок в новостях ВВС гласил: "Конфликтующие притязания в области астрономических открытий". Статья практически кричала о том, как астрономы с жаром выяснили, чьи требования были легитимны, и о том, что об этих спорах, несомненно, узнают на высших уровнях Международного астрономического союза, а также о том, что этот объект в два раза превышает размеры Плутона.
В два раза превышает размеры Плутона? Мы прекрасно знали, что 2003EL61, или Санта, или К40506А, или, как он был назван позже, Хаумеа, составлял треть массы Плутона. Мы исследовали орбиту Рудольфа, крошечного спутника, вращающегося вокруг Санты, и точно определили его массу. К слову сказать, новоявленные первооткрыватели не знали абсолютно ничего о спутнике Санты. Они обнаружили 2003EL61 всего несколькими днями ранее и не нашли больше времени ни для чего, кроме как быстрее сделать объявление об открытии. Никто не знал о его маленьком спутнике, так как я до сих пор не закончил посвященную ему научную работу, по завершении которой я мог заявить о его существовании.
Внезапно у меня появился еще один повод для беспокойства. Если журналисты так быстро распустили слух о том, что существует объест, по размерам превышающий Плутон, но который на самом деле составляет только его треть, то что же будет через несколько месяцев, когда мы объявим о существовании объектов, которые на самом деле больше Плутона? Не будут ли люди просто равнодушно говорить: "Да-да, мы уже слышали…"
Поразмыслив с точки зрения будущего (и несомненно, выспавшись), я понял, что мои опасения гроша ломаного не стоят. Настоящие важные открытия скоро появятся во всех учебниках и архивах, совсем скоро они станут частью нашей культуры. Все остальное исчезнет. Все же я считал необходимым сделать две вещи. Во-первых, я не мог допустить, чтобы кто-то заявил о том, что я пытался украсть право команды ученых из Испании запатентовать свое открытие; а во-вторых, я должен был как можно быстрее сообщить миру о том, что 2003EI.61/Санта составлял лишь треть от массы Плутона.
Сначала нужно было быстро ответить на все письма, которые я получил от репортеров. Для этого я создал специальную страницу в Интернете, посвященную 2003EL61, где рассказал все, что мы знали о нем. Вдобавок к этому я также выложил на сайте фотографию Санты и его спутника Рудольфа, подробно описал, по какой орбите он движется, и объяснил, как нам удалось узнать, что масса Санты в три раза меньше массы Плутона. Также я рассказал о том, как мы нашли его в прошлом декабре, и о том, как тщательно готовили научную работу, в которой и собирались описать свое открытие. Затем я подробно объяснил, почему общепринятые правила присвоения права на какое-либо астрономическое открытие были, с моей точки зрения, абсолютно верными.
Почему? Это был единственный способ найти золотую середину между желанием достаточно большого сообщества немедленно сообщить миру об открытии и непреодолимым желанием отдельного человека на протяжении долгих лет держать в секрете свою находку, чтобы узнать о ней все мельчайшие подробности, обсосать все факты, перед тем как отдать ее в лапы других. И первое и второе являются вполне естественными желаниями, однако ни одно из них нельзя считать весьма хорошей идеей. Поспешно объявленное открытие приводит к тому, что сырое исследование попадает в руки общественности (именно это произошло с 2003EL61 – ну надо же, он в два раза больше Плутона!), это понижает уровень исследования ради того, чтобы только быть первым. С другой стороны, слишком долго держать свое открытие в секрете – удерживать широкое научное сообщество от новых открытий.
Науке нужно время, чтобы отказаться от принятой системы. В 1610 году, когда Галилей рассматривал Венеру в свой новый телескоп, он обнаружил, что за время своего движения Венера проходит те же самые фазы, что и Луна. Галилей прекрасно понимал, что его открытие было грандиозным, и хотел, чтобы все знали, что он был первым, кто это заметил. Однако вместе с этим Галилей понимал, что его открытие будет еще более важным, если он выждет несколько месяцев, пока Венера не окажется с другой стороны от Солнца и не явит противоположные фазы. Могу себе представить, что испытал Галилей, пока ждал, когда же из-за Солнца покажется Венера. Через месяц я наконец-то смогу увидеть Ксену в телескоп Кека. Чтобы доказать то, что у Венеры тоже есть фазы, как и у Луны, Галилей написал Иоганну Кеплеру: "Наес immatura a me iam frustra leguntur оу", что в переводе означает что-то вроде: "Я уже пробовал сделать это, но напрасно. Слишком рано". Если бы кто-нибудь позже заявил о том, что он первый обнаружил фазы Венеры, точно такие же, как и у Луны, Галилей мог бы доказать обратное, показав свою записку Кеплеру, которая на самом деле являлась анаграммой: "Cynthiae figures aemulatur mater amorum", что означало "Матерь любви подражает Синтии". И на самом деле, Матерь любви – Венера подражает Синтии – Луне. Тот факт, что Венера проходит те же самые фазы, что и Луна, является прямым доказательством того, что Венера вращается вокруг Солнца, а не вокруг Земли. На протяжении двух тысячелетий люди считали, что Вселенная вращается вокруг Земли. В тот момент можно было без промедления выбросить эти знания за дверь.
В наши дни анаграммы не являются доказательством. Считается, что вы ничего не обнаружили до тех пор, пока не сделали официального научного заявления.
Все это я написал на веб-сайте, который создал накануне вечером. Мне так и хотелось добавить собственную анаграмму: "Изящный белый слон очаровывает", что означало бы: "Десятая планета находится рядом с китом". Эту фразу не так трудно понять, потому что Ксена находится в созвездии Cetus, то есть Кита. В отличие от Галилея я смог устоять перед этим соблазном. Я был намерен рискнуть и не упустить шанс с Ксеной и Пасхальным кроликом.
Однажды вечером мне пришло письмо от Брайана Марсдена, стража Солнечной системы, с которым я связывался каждый раз, когда открывал что-либо. Ему показалось очень подозрительным, что группа ученых из Испании открыла Санту в тот же день, когда его имя К40506А стало известно общественности. Он захотел узнать, могли ли они вычислить координаты Санты, зная только его имя – К40506А.
Невозможно, ответил я. Ну представьте, что я решил назвать какой-нибудь город Городом Счастья, а кто-то, всего лишь услышав это название, взял глобус и точно указал его местоположение. Абсолютно невозможно, заверил я Брайана.
Где-то около полуночи я начал работу над второй частью моего плана. Я не хотел, чтобы кто-то думал, что я просто-напросто хочу отобрать себе право первенства. Я решил прямо написать "первооткрывателю". Его звали Хосе Луис Ортис.
Уважаемый доктор Ортис
Поздравляю Вас с открытием! Я и моя команда тоже обнаружили тот же самый объект около шести месяцев назад и детально изучали его на протяжении нескольких месяцев. У этого объекта имеется несколько интересных особенностей, которые должны Вам показаться очень интересными. Что наиболее интересно, у этого объекта есть спутник, и, исследовав его орбиту, мы пришли к заключению, что масса этой системы составляет около 28 % от массы системы Плутон – Харон.
Вполне вероятно, что он является самым крупным объектом в поясе Койпера, однако имеет очень высокое альбедо, а следовательно, не может быть таких же размеров, что и Плутон. Я подготовил работу, где я рассказываю о спутнике найденного объекта. По иронии судьбы, завтра я представляю свою работу на рассмотрение.
Я также направлю Вам наши исследования, как только представлю данный труд.
Несомненно, я буду получать сообщения от разных людей. Они будут расспрашивать меня о новом открытии, поэтому не подскажете ли Вы мне, существует ли сайт [или Вы только собираетесь его создать], где Вы описываете свои поиски и исследования нового объекта? Если ответ положительный, не могли бы Вы написать мне его адрес в Интернете – так, чтобы я мог перенаправлять на него всех интересующихся.
И снова поздравляю Вас с весьма значимым открытием!
Майк
Подробный критический анализ моего электронного сообщения заставляет предположить следующее. Первое: я часто повторяю слово "интересный", когда очень устал. Второе: я был чересчур великодушен для того человека, который всего несколько часов назад пытался повернуть время вспять и объявить об открытии нового объекта. Должно быть, Ортис почувствовал настоящее облегчение, получив такое дружелюбное письмо, в котором я поздравлял его с открытием… Если, конечно, Ортис не слышал о том, что я и моя команда не собирались сдаваться, а наоборот – вести настоящую борьбу. И наконец, в-третьих, я очень осторожно подбирал слова. Я говорил о том, что мы "нашли" объект, однако Ортис "сделал открытие", к тому же я неоднократно повторил "Ваш" объект. Тем не менее я немного слукавил. Я упомянул в письме о том, что на следующий день собираюсь представить свою научную работу к рассмотрению, и это на самом деле было правдой, однако я не собирался делать это до тех пор, пока не узнал о том, что Ортис также сделал открытие. Более того, когда спустя многие годы я снова возвращаюсь к этому письму, я чувствую гордость за то, что написал его.
Поздним вечером Лайла проснулась: настало время для кормления. Теперь была моя очередь. Она быстро высосала молоко, не понимая того, что происходит.
Перед тем как пойти спать, нужно было завершить еще одно дело. Я должен был дописать научную работу о Санте. Я раскопал свои записи двадцатидневной давности и старался вспомнить, что еще мне осталось сделать. Как оказалось, совсем немного. Буквально за несколько часов я привел в порядок рукопись, сделал еще кое-какие расчеты, загрузил всю информацию на вебсайт научного журнала и нажал кнопку "подтвердить". Работа, которая должна была сопровождать сообщение о существовании Санты, уже была "в пути", хотя он уже имел другое название – 2003EL61 и был найден кем-то другим. На странице сайта научного журнала я оставил ссылку на мой собственный сайт в Интернете, где я рассказывал об исследовании Санты и его спутника, таким образом, любой мог зайти на него. Затем я дополз до постели, в это время Дайен как раз собиралась вставать, чтобы покормить Лайлу.
Я не мог уснуть. Предположение Брайана Марсдена о том, что между обнародованием К40506А и его открытием испанскими учеными существует некая взаимосвязь, никак не давало мне покоя. Но все же я не мог представить, как, зная лишь одно название К40506А, можно было найти его. Лежать больше не было сил. Я встал, вернулся к своему компьютеру и напечатал в поисковой строке Гугла "К40506А". Первыми появились совсем новые ссылки, рассказывающие о том, как объект был обнаружен. Далее следовали названия предстоящих выступлений Чеда и Дэвида. Потом я увидел нечто странное: список объектов, которые наблюдали в мае из обсерватории в Чили. Среди них был К40506А. Там же были указаны его координаты.
Что это могло значить?
Адрес той страницы был очень длинный. Я внимательно его изучил и в конце концов понял, что этот список был взят с телескопа в Чили как раз в то время, когда Дэвид использовал именно его для исследования Санты. Это даже был не список с телескопа самого по себе, скорее он был составлен одним астрономом из Университета штата Огайо, который создал новую камеру и отследил с ее помощью, какие объекты исследовал Дэвид; и одним из, казалось бы, самых безобидных действий, было то, что он знал, что и когда фотографировала камера, которую он создал.
Я стал смотреть дальше и понял, что, если я немного повожусь с веб-адресом, я смогу увидеть местоположение объекта в разные ночи. К40506А появился снова, однако теперь уже с другими координатами. Слабые признаки паники начали пронизывать мой живот. Я продолжал ковыряться с веб-адресом и видел, как появлялись новые координаты объекта К40506А. Он продолжал перемещаться. Знать, куда направлен телескоп ночь за ночью, значит отслеживать К40506А, это все равно что знать, где он находится каждую ночь подряд. Если вам известно местонахождение объекта несколько ночей подряд, то вы всего лишь в прыжке от всего, что можете о нем узнать.
В тот момент я не предполагал, что кто-то додумался до того, чтобы украсть координаты Санты, но вдруг меня окатил новый прилив тревоги. В одну из тех ночей, когда Дэвид, будучи в Чили, разглядывал в телескоп К40506А, он также наблюдал за К50331А и КЗ 1021C. Я узнал эти кодовые названия. Это были Ксена и Пасхальный кролик. Это уже никуда не годилось. Поскольку К40506А был известен общественности и вовлечен в жаркие дискуссии, люди наверняка будут искать в Интернете это название точно так же, как это сделал я. Тогда они найдут местоположение К40506А в мае. Но некоторые станут искать дальше, как и я, и естественно найдут другие координаты К40506А. Кто-то может даже заметить и другие объекты с похожими названиями К50331А и КЗ 1021C, случайно появившимися в списке. Разумеется, им будет интересно узнать, что же это такое. Некоторые смогут найти их, а некоторые, кто вполне неплохо осведомлен, смогут вычислить их координаты в небе. Тогда они будут точно знать, что это за объекты и где они находятся.
Посреди ночи я отправил письма Чеду и Дэвиду, в которых сообщил им все последние новости и спросил их, не знают ли они, как удалить информацию, выложенную на веб-сайте в Огайо. Потом я написал Брайану Марсдену и также рассказал ему все, что я узнал.
Я рассказал ему, что, зная название объекта К40506А и имея под рукой поисковую строку Гугла, можно вычислить его координаты. Я также объяснил, что не страдаю паранойей и не думаю, что Ортис проделал все эти операции, чтобы найти Санту. Немыслимо, что какой-либо астроном поступит так, чтобы тайно присвоить себе открытие. Однако я параноидально боялся, что теперь, когда о Санте знают все, кто-то обязательно обнаружит два остальных объекта тем же самым способом. Потом я рассказал Брайану о Ксене и Пасхальном кролике, не забыв упомянуть о том, что нам все еще требуются несколько месяцев, чтобы, перед тем как объявлять об их открытии, успеть подготовить о них научные работы.
Наконец я вернулся в постель. Я впервые проспал время, когда нужно было покормить Лайлу. Целых два раза.
Когда я проснулся, то рассказал Дайен обо всем, что случилось ночью. После того как я выпил кофе, я провел некоторое время с Лайлой, таская ее на руках по всему дому. Потом я снова проверил свою почту.
Пресса пришла в восторг от рассказов о новом объекте, большем чем Плутон, и о драке между астрономами, оба рассказа были полным вздором. Я продолжал отправлять людей на свой веб-сайт.
Ортис написал мне ответ. По письму я понял, что он был немного потрясен. В своем письме Ортис указал мне ссылку на наспех составленный, наполненный "голыми", ничем не подкрепленными фактами сайт, где он рассказывал о своем открытии. Я сразу же добавил там ссылку на мою страницу чтобы люди могли прочитать о том, как был в действительности найден объект под именем К40506А.
Брайан Мардсен также написал ответное письмо, в котором советовал мне быть еще более осторожным. Не показались ли мне довольно странными обстоятельства, сопровождавшие открытие Ортиса и предание 2003EL61 вниманию общественности?
Дэвид сообщил мне в письме, что с сайтом в Огайо ничего нельзя сделать.
В 9:18 я получил новое сообщение от Брайана Мардсена. К сообщению был приложен список всех координат Пасхального кролика и Ксены, полученных с телескопа. Кто-то уже нашел эти координаты на сайте в Огайо и отправил их на тот адрес, где я обычно заявлял о своих открытиях. Кроме того, что координаты были отосланы Брайану, они также были отправлены тому самому интернет-сообществу, участники которого были рассержены на меня из-за того, что я назвал новые объекты Седной и Кваоаром. Теперь вся информация, которую я так скрывал, стала достоянием общественности, и не было никакого способа удержать ее. Мы решили сделать объявление немедленно.
Я снова написал Брайану, только уже в этот раз добавил официальные данные моих новых открытий и сообщил ему, что как можно скорее хочу сделать объявление об открытии. Я также отправил письма Чеду и Дэвиду, рассказал им последние новости и добавил, что мы должны немедленно действовать. Также я отправил ответное письмо Ортису:
Хосе
Наряду с объектом 2003EL61, который Вы открыли на этой неделе, я и моя команда также наблюдали еще за двумя крупными объектами пояса Койпера. После того как было сделано объявление об открытии 2003EL61, кто-то получил доступ и использовал базу данных, чтобы увидеть, куда мы направляли телескоп, и вычислил координаты двух других обнаруженных нами в Поясе Койпера объектов. Таким образом, в настоящий момент практически все знают о существовании этих объектов.
Как результат, нам пришлось сделать объявление об их открытии сегодня утром.
Мне очень жаль, что объявление пришлось сделать как раз на следующий день после Вашего. Возможно, эта новость бросит тень на Ваше по-настоящему стоящее внимания открытие. Я сделаю все, чтобы Вы получили уважение, которое заслуживаете по достоинству за открытие 2003EL61.
Майк
Затем мне нужно было срочно создать страницы, на которых я выложу информацию о Ксене и Пасхальном кролике, которые совсем скоро получат новые имена. Вполне возможно, что мне придется сделать официальное заявление для СМИ. Я поцеловал на прощание Дайен и спящую малютку Лайлу и отправился в институт впервые за последние двадцать дней.
Будучи уже на работе, я позвонил в пресс-службу института и сообщил сотруднику, который пишет пресс-релизы, то, что я и моя команда обнаружили кое-что, что превышает размеры Плутона, и хотим сделать официальное сообщение для СМИ сегодня.
"Больше, чем Плутон! — воскликнул он. — Ого! Так что же, это и есть десятая планета?"
Ну, я-то так не думал. У меня особое мнение о том, что может называться планетой. К тому же я не считал Плутон планетой. Само слово "планета", по моему мнению, должно характеризовать небольшое количество по-настоящему значимых объектов в Солнечной системе. Ксена, конечно, больше Плутона, но из этого никак не следует, что она должна быть возведена в ранг действительно значимых объектов Солнечной системы.
Но, но, но, но все же?
"Я бы не хотел заявлять о том, что это планета, в пресс-релизе. Скажем просто, что этот объект больше Плутона", — ответил я.
"Вы сумасшедший? — сказал человек, говоривший со мной. — Это же великое астрономическое открытие века, а вы еще собираетесь утверждать, что это не планета?"
Уф. Да, это так.
"Если вы скажете, что это десятая планета, общественность будет чрезвычайно взволнованна и заинтригована. Но если вы просто назовете это самым большим объектом, но не планетой, вы поставите людей в тупик своим заявлением".
Тут же я вспомнил слова Дайен, которые она произнесла еще до рождения Лайлы, и сдался. Тема пресс-релиза, который пройдет в этот же день, была: "Астроном из Калифорнийского технологического института и его команда обнаружили десятую планету в Солнечной системе".
Мне нужно было еще много чего объяснить. Но сначала – выспаться.
Вслед за этим я собирался организовать пресс-конференцию. Я позвонил в НАСА и заявил, что мне нужно организовать пресс-конференцию в этот день, после обеда, для того чтобы объявить о существовании десятой планеты.
Невозможно, сказали они. Космический аппарат находился высоко в космосе на космической станции. У него пропали некоторые детали, поэтому люди боялись, что могут разбиться на обратном пути на Землю. У них должна состояться конференция по этому поводу как раз сегодня. Как насчет понедельника?
Невозможно, сказал я. Если я не сделаю заявление до того, как зайдет солнце, практически любой, у кого есть хоть какой-нибудь телескопишко, сможет направить его на объекты, согласно координатам, которые на сегодняшний момент стали известны почти всем, и завтра же заявить о том, что именно они нашли эти объекты.
"Погодите, вы только что сказали "десятая планета"? — переспросили меня на том конце провода. — Мы назначаем вам международную пресс-конференцию на 16:00".
Как только я повесил трубку, телефон снова зазвонил. Это был мой старый товарищ из колледжа, Кен Ченг, который также был ученым-репортером в газете "Нью-Йорк Таймс".
"Расскажи мне об этом большущем объекте", — попросил Кен.
"О котором из них?" — переспросил я.
"Э-э-э, чего?" — снова спросил он.
Конечно же, он спрашивал меня о Санте/2003EL61. Он еще ничего не знал о пресс-конференции по поводу десятой планеты. Я в двух словах рассказал ему о нашем крупном открытии и спросил его, не мог бы он подождать, пока в 16:00 не начнется пресс-конференция, на которой он сможет узнать все детали.
"В 16:00? В пятницу вечером? Чтобы объявить миру об открытии десятой планеты? Ты свихнулся?"
Казалось, в тот день этот вопрос успел задать каждый. Я даже не осознавал, что была пятница, однако это была хорошая информация, чтобы попытаться загрузить ее в мой мозг. И да, июль на дворе.
"Пятница, 16:00, Западное побережье – это слишком поздно для меня, — ответил Кен. — Она не попадет в субботний и воскресный выпуск, а к понедельнику это уже будут старые новости".
Тогда я рассказал ему о нашей находке. Когда он спросил меня, как я назвал новую планету, я осознал, что даже не имел понятия о том, какой номер был официально разрешен для нового объекта (как оказалось 2003UB313). Тогда я просто ответил ему, что у планеты пока нет имени.
"Так… Тогда скажи мне, как твои ребята зовут ее между собой?" — поинтересовался Кен.
"Ксена. Скоро у нее будет настоящее имя, а сейчас просто Ксена".
Кен хохотнул и записал имя.
Но я ошибался в то утро, она не скоро получит настоящее имя. Кен записал имя, так она и осталась Ксеной больше чем на год. Я уверен, что многие на свете до сих пор думают, что этот объект так и называется – Ксена.
Кен Ченг оказался прав. Эта история не попала почти ни в какие субботние и воскресные новости и, даже если к понедельнику эта новость оказалась и не совсем старой, точно было ясно, что пятница 16:00 было далеко не лучшее время для того, чтобы провести пресс-конференцию, если, конечно, вы не заявляете о том, что собираетесь восстановить силы, и надеетесь, что никто этого не заметит. По крайней мере благодаря лишь одному случайному звонку объявление об открытии десятой планеты стало сенсацией и попало на первую страницу газеты "Ныо-Йорк Таймс" в субботу, 30 июля 2005 года.
К 12:00 в пятницу я уже создал страницу в Интернете, где выложил информацию о Ксене. Она была почти пустой, предстояло еще много работы. Затем я направился в лабораторию по разработке ракетных и реактивных двигателей (JPL), где можно было найти необходимое оборудование для того, чтобы провести пресс-конференцию.
У меня уже совсем не было времени на то, чтобы составлять расписание на остаток дня, мысли начинали путаться. На некоторое время я вернулся обратно, чтобы переодеться и побриться в "комнате для мальчиков", которая находилась перед зданием лаборатории. Сейчас я уже не помню ни единого слова, из произнесенных на конференции, все же я смутно помню, как стоял напротив телевизионной камеры с маленьким наушником в ухе. Каждые три минуты с помощью спутника меня соединяли с другой телепрограммой. Я даже не хочу знать, что именно я говорил, и не хочу знать, как я выглядел.
Домой я приехал поздно вечером. Через несколько минут после того, как я вернулся домой, глава отдела средств массовой информации лаборатории перезвонила мне, чтобы убедиться, что со мной было все хорошо. Этот разговор я помню особенно хорошо. "Я в порядке, — ответил я. — Лежу на кровати, а Лайла спит у меня на руках. Что может быть лучше?"
"Хорошо, — ответила она. — Тогда не хотел бы ты поучаствовать в телепрограмме "Доброе утро, Америка" вместе с Лайлой в понедельник утром?"
Глубокой ночью в понедельник Дайен, Лайла и я отправились в Голливуд на студию. Я думал, что приехать к назначенному времени будет довольно тяжело для нас, однако около двенадцати часов мы были уже на месте. Не могу сказать, что два часа ночи было лучше или хуже, чем 14:00. Вообще-то, это время было все-таки лучше, поскольку на дорогах совсем не было машин.
Когда я прибыл в студию, мне опять закрепили наушник и начали задавать вопросы о планетах: старых и новых. Так, я, Чарли Гибсон и Дайен Соуэр сидели и беседовали. В конце съемок моя жена показала Лайлу перед камерами. В трех тысячах километрах от меня, в штате Алабама, моя мать сидела на самом краешке стула. Она уже знала новости о планете, так что это не стало для нее очень важной новостью. Однако в тот момент она впервые увидела Лайлу.
Согласно моему графику, следующая неделя обещала бурю различных интервью, переговоров, телепередач, о которых я уже ничего не помню. Если вы взглянете на записи Лайлы, на то, как она ела, спала, плакала или улыбалась, вы не поверите, что все это было правдой.
Через неделю после самого главного научного объявления в моей жизни казалось, что все, что меня волновало, это спит ли Лайла и как часто она ест.
День 31 (7 августа 2005 года):Сегодня Лайле исполнился один месяц! В честь празднования своего дня рождения она спала целых пять часов! И это включая часовую поездку в машине в начале дня, которая, возможно, этому способствовала, а возможно, и нет. И как дополнение, после этого она проспала три с половиной часа кряду. Если вы внимательно приглядитесь, вы увидите, что она стала сильнее потягиваться (по крайней мере ночью). За последние пять дней мы стали кормить ее не десять, а девять раз в день. Вам это может показаться ерундой, однако теперь у Дайен появились дополнительные сорок пять минут свободного времени (или, если быть более точным, теперь она может спать ночью на сорок пять минут больше)! Это был первый раз, после 29-го дня (который я так и не записал), когда Лайла поела восемь раз. После 12-го дня я начал переживать за то, что Лайла не могла различать день и ночь. Сейчас эта проблема меня уже не волнует… поскольку моя жалоба более не имеет под собой оснований. Теперь она спит по ночам гораздо дольше, чем днем. Спасибо тебе, Лайла! Спасибо, спасибо, спасибо!
Интернет-сообщество, некоторое время назад обрушившееся на меня с критикой, что, дескать, я не соблюдал правила, когда называл найденные мною объекты Кваоаром и Седной, встретило мои новые открытия в штыки. Не знаю наверняка, но, похоже, Ортис был одним из них, и все его соратники объединились, чтобы защитить его от нападок злонамеренных американских астрономов, пытающихся лишить его права на открытие. Нападок, конечно же, с нашей стороны не было. Любому из тех, кто был готов меня слушать, я говорил, что это именно Ортис открыл 2003EL61/Санту. Поскольку на самом деле я не заслуживал, чтобы меня обвиняли за намерение лишить Ортиса права на открытие, они нашли другую причину. Они начали утверждать, что я выдумал историю о том, что кто-то другой нашел координаты Ксены и Пасхального кролика, и мне, дескать, следовало бы извиниться за то, что я устроил пресс-конференцию на следующий день после того, как Ортис сделал объявление об открытии, с целью затмить его открытие. А потом они нашли новую причину для обвинения: я был "плохим" потому, что пытался скрыть ото всех Санту, Ксену и Пасхального кролика. Я лишь усмехнулся и покачал головой, думая о том, как же нелегко строго следовать научным стандартам.
Даже Ортис принимал в этом участие. Однажды он заявил в интервью:
Благодаря современным технологиям, которые в отличие от нас использовала команда господина Брауна, им удалось обнаружить целых три довольно крупных объекта несколько месяцев назад, однако они скрывали (sic!) факт их существования от международного научного сообщества, как и Кваоар с Седной.
Секретность была выгодна господину Брауну, поскольку за это время он мог подробно изучить их. Тем не менее его действия оскорбляют науку и не соответствуют утвержденным правилам, которые предполагают, что астрономическое сообщество должно узнать об открытии сразу же после того, как оно было сделано.
Услышав эту новость, я мог только глубоко вздохнуть. В первый момент я чуть было не сел и не написал длинную статью, в которой объяснил бы, почему хорошие астрономы не объявляют о своем открытии сразу же, а утвержденные процедуры нужны для того, чтобы до публичного заявления об открытии было время подтвердить сам факт открытия и написать по нему научную работу. Но потом решил, что обвинения в мою сторону были настолько смешны, что не стоит тратить на них свое время, нужно просто-напросто подождать, пока они сами не предадут себя забвению.
Впрочем, должен признать, что, прочитав комментарии Ортиса, я почувствовал себя обманутым и очень разозлился. Меня мало заботило, что плели обо мне эти, не имеющие к астрономии отношения, господа из чата, но меня очень задело то, что профессиональные астрономы позволяют себе так ненаучно подходить к делу и нести бессмыслицу. Это казалось так жестоко после того, как я защищал Ортиса от обвинений, пытаясь оставить его право на открытие неприкосновенным. Странно…
Окунувшись еще раз в болтовню на чате, я решил снова написать Ортису и заверить его в том, что я действительно считаю законным его право на открытие объекта 2003EL61. Я также осведомился у него, не думал ли он о том, как назвать его. По правилам только тот астроном, который сделал открытие, имеет право предложить имя объекту Ортис должен был понять мой недвусмысленный намек. Я добавил, что имя, которое мы выбрали для спутника, прямо вытекает из имени, которое мы приготовили для самого объекта 2003EL61. Немедленно Ортис написал мне ответ, поблагодарив меня за то, что я осведомился насчет имени, и добавил, что в связи с недавними нападками на него и его команду у них не было достаточно времени, чтобы даже начать размышлять об этом.
Интернет-сообщество не переставало доказывать мои злые намерения. Одним из самых ярых защитников господина Ортиса был астроном-любитель из Германии, который полтора года назад пытался помешать нам назвать Седну Седной, объясняя это тем, что собирался дать это же название своему объекту. Что любопытно, он принимал участие в команде Ортиса. После того как Ортис обнаружил объект по старым снимкам и сведениям, он связывался с немецким астрономом-любителем с той целью, чтобы тот сделал новую фотографию объекта 2003EL61. Тот самый астроном-любитель сразу же согласился, став вторым номером в команде Ортиса. Вы не находите довольно странным совпадением, что тот самый человек, который так яростно критиковал меня, оказался вовлечен в открытие Ортиса? Тем не менее совпадения случаются повсеместно. Я старался не думать об этом. Когда Брайан Марсден впервые узнал об этом, он произнес: "Чую неладное". Как я впоследствии убедился, у Марсдена было очень острое чутье.
Интересно, что спустя некоторое время среди участников того самого чата начало расти противостояние. Многие сомневались, что открытие Санты/2003EL61 по праву принадлежит группе ученых из Испании. Они не оставляли Ортиса в покое и донимали его расспросами. Один из этих вопросов всерьез заинтересовал меня: знал ли Ортис о нашем открытии до того, как сам объявил о нем? Заходил ли он когда-нибудь на веб-сайт, где находились координаты найденных мною объектов? Ортис не ответил, хотя его друг, тот самый любитель из Германии продолжал страстно защищать его путем новых контратак и обвинений в мою сторону. Все это, откровенно говоря, было ужасно неприятно, хотя не более чем и остальные интернет-сообщества тех дней. Я решил, что лучше будет держаться в стороне.
Спустя полторы недели с того момента, как я сделал официальное заявление о своих открытиях, позвонил незнакомый мне астроном – это было как глас с небес. Его имя было Рик Погге. Он был преподавателем Государственного университета в Огайо. Именно к его базе данных получили доступ неизвестные люди, тем самым вынудив нас сделать преждевременное объявление об открытии Ксены и Пасхального кролика. Во время телефонного разговора он очень извинялся за то, что произошло. Я успокоил его и просил не волноваться, объяснив, что, к счастью для нас и для кого-нибудь еще, никто не успел догадаться, как можно использовать эти малопонятные цифры в гнусных целях. Так что хорошо, что это случилось раньше. Он стал объяснять, какие изменения он внес в программу, чтобы этого никогда больше не повторилось.
"Замечательно, — ответил я, — потрясающе".
"Тем не менее я не все сказал. Вы должны еще кое-что узнать", — ответил Рик.
Еще?
И Рик рассказал мне весьма любопытную историю.
Он, как и многие другие, узнал о существовании Ксены и Пасхального кролика, прочитав полторы недели назад статью о пресс-конференции. Услышав, что кто-то проник в какую-то базу данных, Рик согласился, что это довольно печальная история. И только потом он понял, что это была его база. Оказалось, именно Рик сконструировал новую камеру, которая была установлена на телескопе в обсерватории в Чили. Именно этот телескоп мы использовали для того, чтобы сделать снимки Санты, Ксены и Пасхального кролика. Одной чудесной особенностью этого телескопа было то, что для обычных наблюдений, например таких, как съемки местоположения объектов пояса Койпера, нам не нужно специально лететь в Чили и самим делать снимок, можно просто сообщить сотруднику на телескопе, что нам нужна фотография, сделанная с помощью камеры, которую сконструировал Рик. На тот момент он следил за базой данных наблюдений, и таким образом астрономы могли получить доступ к своим изображениям, сделанным с помощью этой камеры.
После того как Рик предположил, что взломанная база данных могла оказаться именно той, за которую он отвечал, он ради любопытства решил взглянуть, кто в последнее время заходил в нее, просмотрев специальный список зарегистрировавшихся людей. В те годы, когда подобные базы данных только начинали появляться, доступ к ним имели только те люди, которым это было разрешено по роду их деятельности: астрономы, пользующиеся телескопом, которые, само собой, имели непосредственное отношение к базам данных. Случайный, неразрешенный доступ мог быть сделан лишь однажды и никогда больше.
Записи показали, что однажды где-то в конце июля случилось что-то очень странное. Рик увидел незнакомый IP-адрес, который заходил в базу данных несколько раз подряд. Каждый раз, когда этот адрес попадал в базу, он заходил на разные страницы, на которых были указаны координаты объекта К40506А в разные дни. Тогда Рик решил найти, откуда был этот странный компьютерный адрес, с которого неизвестный залез в базу данных. Как оказалось, он был из Испании. Рик хотел точно знать, чьих рук это было дело, и стал искать более подробную информацию. Он был из того испанского института, в котором Ортис подвизался профессором. В базу залезли как раз за два дня до того, как Ортис сделал заявление об открытии 2003EL61. Ортис "был в деле".
Как ошарашенный, я сидел на другом конце провода. Я попросил Рика, чтобы он еще раз проверил всю информацию и сообщил мне точные даты, время и адреса тех компьютеров, с которых заходили в базу. Я записал все, что сказал мне Рик.
Однако было еще кое-что.
Когда Ортис попытался сделать объявление о своем открытии, он случайно разослал его через неверные информационные каналы, поэтому в первый раз не получил ответа. На следующий день он разослал более полную информацию, включив новые наблюдения своего друга из Германии, а также данные со старых снимков. Дополнительная информация, которую он включил в свое объявление, требовала знания более точных координат местоположения объекта, чем та, что была объявлена вчера. Итак, накануне утром Ортис отправляет старые данные, после чего в базу данных Рика опять кто-то проникает. Анализ показал, что на каждой из просмотренных страниц были координаты К40506А в разные ночи.
Я записывал и записывал. От всего услышанного у меня закружилась голова. Испанская братва украла у меня Санту, но они грязно сделали свою работу, оставив слишком много следов. Рик обнаружил их отпечатки пальцев на месте преступления. Сейчас они точно попались.
Как только я закончил разговаривать с Риком Погге, я сразу же позвонил Брайану Марсдену.
"Я чувствовал это", — ответил он.
Все, что мне удалось узнать от Рика, это то, что компьютеры, с которых осуществлялся доступ к базам данных, были зарегистрированы на имя Ортиса в институте в Испании. У Брайана возникла интересная идея. Он попросил меня сказать ему эти IP-адреса. Затем по различным источникам он перепроверил присланные мной данные и адрес e-mail, с которого пришло объявление об открытии. IP-адрес компьютера, с которого зашли в базу данных в первый раз, совпал с адресом компьютера, с которого было отправлено сообщение об открытии объекта. Компьютер, с которого заходили в базу во второй раз, был тем же самым компьютером, с которого пришло второе сообщение. Первое сообщение пришло от Пабло Сантос-Санса, одного из студентов Ортиса, второе же сообщение пришло от самого Ортиса. Все сходилось.
Я никогда не смогу подтвердить полностью все, но мои предположения по поводу того, как все на самом деле произошло, таковы.
Названия докладов для крупной международной конференции были обнародованы в предпоследнюю среду июля. В том числе и названия докладов Чеда и Дэвида, в которых К40506А был упомянут как крупный и довольно яркий объект. В следующий вторник Сантос-Санс обратил внимание на темы докладов и заинтересовался объектом К40506А. Он стал искать название этого объекта в Интернете. Вероятно, он был шокирован (то же самое случилось и со мной, только неделей позже), обнаружив абсолютно точную информацию о том, куда одной майской ночью был направлен телескоп. Оправившись от первоначального шока, он, должно быть, почувствовал нервное возбуждение. Должно быть, Сантос-Санс был достаточно сообразительным, чтобы понять, что он может найти больше информации о том, куда был направлен телескоп. Он, вероятнее всего, уточнил веб-адрес и понял, что тот представляет собой что-то вроде:
www.astr.osu.edu/andicam/nightly_logs/2005/05/03.
Скорее всего, он также понял, что последние три числа образуют дату. Что ж, он изменил адрес на:
www.astro.osu.edu/andicam/nightly_logs/2005/05/05.
и буквально сразу же нашел координаты К40506А, только уже другой ночью. Он узнал еще несколько координат объекта К40506А и принялся за работу. Если вы точно знаете, куда был направлен телескоп на протяжении нескольких ночей, то вы почти наверняка знаете местоположение объекта в каждую из ночей. А уж это означает, что вы в состоянии найти его самостоятельно.
То, что случилось потом, не совсем укладывается в моей голове. Вот, как я все это вижу. Думаю, Ортис и Сантос-Санс на самом деле вполне законно занимались поисками новых объектов в поясе Койпера, хотя до сих пор и не вполне успешно. Думаю, что они просто-напросто не додумались до того, чтобы написать специальные программы, которые могли им помочь в поисках, таким образом, в их распоряжении была лишь огромная стопка старых изображений и никакого оборудования, чтобы заниматься их изучением. Это и неудивительно. За последние несколько лег я успел осознать, что написать компьютерную программу, которая помогала бы анализировать собранные данные, — это тяжелый труд, который можно сравнить только с самим процессом собирания данных. Однако, вооружившись координатами объекта К40506А, найденными нами, Сантос-Сансу более не нужно было мучиться со старыми снимками. Теперь он мог легко определить, где там затаился К40506А. Зачем писать сложные программы для просмотра горы снимков? Сантос-Санс сходу выбрал нужные снимки, на которых, как он уже знал, находится К40506А, после чего ему просто оставалось ткнуть пальцем в картинку и найти его. Он и нашел. И показал Ортису. Они объявили о своем открытии в среду, через тридцать шесть часов после первой попытки влезть в базу данных. Должно быть, эти тридцать шесть часов были не самыми легкими в их жизни.
Когда, разослав новость в первый раз, они не получили подтверждения (поскольку это было их первое открытие, они не знали, как правильно преподносить объявление об открытии и с помощью каких каналов сообщения). Сантос-Санс и Ортис, вероятно, решили, что им нужно было также отправить больше снимков в доказательство своей правоты.
Думаю, Ортис не имел понятия о том, что на самом деле произошло. Возможно даже, что Сантос-Санс ничего не сказал Ортису о своих манипуляциях с базой данных, а может, собирался сделать вид, что будто бы он написал компьютерные программы, с помощью которых и обнаружил объект К40506А, после чего быстро и эффектно сделал открытие. Тем не менее в четверг утром, когда они скорее всего решили, что для подтверждения открытия нужно представить большее количество снимков, кто-то опять проник в базу данных. На этот раз компьютер, который проник в базу, оказался компьютером Ортиса. Он проделал то же самое, что и Сантос-Санс, чтобы найти еще больше координат, характеризующих позиции объекта К40506А, а двенадцать часов спустя его приятель, астроном-любитель из Германии, тот самый ярый мой ненавистник, уже наблюдал за объектом с телескопа, что находится на Майорке. Через два часа Ортис вновь разослал объявление об открытии, добавив снимки, сделанные тем же вечером, да и фотографии из архивов, добытые для них любителем из Германии.
На этот раз сообщение прошло по правильным каналам. И я узнаю об этом несколькими часами позже, в четверг после полудня, находясь дома с Дайен и нашей малюткой Лайлой, которой на тот момент было уже двадцать дней от роду. Семь часов спустя я уже отправлял письмо Ортису, поздравляя его с открытием, искренне веря в то, что он обнаружил новый объект в небе, а не в недрах Всемирной паутины.
В результате всех этих событий у Брайана Марсдена было ко мне всего два вопроса. Первый: каковы мои намерения относительно этого астронома-любителя из Германии? Без всяких сомнений, он тем или иным образом был вовлечен во всю эту историю. Так думал Брайан. На что я ответил ему, что только с компьютеров, находящихся в Испании, был осуществлен доступ к базам данных. Я был уверен, что, если бы тот самый любитель из Германии узнал о базе, он бы не смог устоять перед тем, чтобы самому не взглянуть на координаты объекта. Этот бедняга был так одурачен, что просто не мог поступить иначе и пытался защитить порядочность Ортиса всевозможными способами.
Второй вопрос Брайана звучал так: что я собираюсь со всем этим делать.
Ответа на этот вопрос я не знал. Я повесил трубку. Злость начинала расти внутри меня. Эти люди украли у нас наше открытие. Мало того, своим ужасным поступком они практически заставили нас поспешно объявить о самом грандиозном и значимом открытии всей моей жизни. Мы даже не успели довести до конца наше исследование. Из-за них я провел почти всю неделю на работе, хотя должен был уделять время семье, заботиться о своих любимых людях: жене и маленькой дочери. Воры могли бы выйти сухими из воды, если бы их не вычислил Рик Погге. Как я должен был ответить Брайану на его второй вопрос? Должен ли я был их публично унизить? Или даже больше, унизить их на глазах у всего космоса? Заставить признать свое поражение? Однако в тот момент, я решил, что должен вернуться домой.
Дома меня ждали Дайен и наша малютка. Мы втроем расположились на нашем любимом месте отдыха – мы с Дайен улеглись валетом на диване, переплетя друг с другом ноги, Лайла лежала поочередно: то на мне, то на Дайен.
Я рассказал Дайен обо всем, что произошло в тот день.
"Что ты собираешься со всем этим делать?" — спросила меня Дайен.
Я все еще не знал ответа на этот вопрос. Я устал. Я был зол. В какой-то момент я решил нанести Ортису неожиданный и оскорбительный ответный удар, оперируя теми фактами, которые были у меня на руках.
Он потерпит полное публичное поражение, которое доставит мне по-настоящему истинное наслаждение. Я ни на минуту не сомневался, что Ортис этого по-настоящему заслуживает.
Но я не сделал этого. По крайней мере пока. Почему?
Как я ни стараюсь, я не могу вспомнить свое душевное состояние. Я не могу вспомнить точно все, что происходило со мной в те часы. Единственное, на что я тогда был способен, — это заглянуть в дневник Лайлы на сайте, который я вел со дня ее рождения.
В тот вечер, после того как Лайла побыла на руках у Дайен, она стала капризничать, требуя больше внимания со стороны родителей. Я встал, чтобы положить ее обратно в кроватку. Когда она, наконец, заснула, я опять сел за компьютер и стал писать новые сообщения о жизни Лайлы.
И вот что у меня получилось:
День 33 (9 АВГУСТА 2005 год):Сейчас приблизительно 19:30. Как только мы покормили Лайлу, она тут же расплакалась. Я знал, как ее успокоить и чему она не сможет сопротивляться: я взял ее на руки и стал танцевать посреди гостиной под песню Джека Джонсона7"Лучше, когда мы вместе". Лайла тут же уснула. Где-то посреди песни, я вдруг осознал, что, кружась по комнате, я думаю о том, что через пару десятков лет я буду танцевать с Лайлой на ее же свадьбе, под мелодию, подобную этой.
Да, Лайла, кстати, если ты будешь искать подходящую мелодию для танца с твоим папой, я голосую сейчас, когда тебе уже пять недель от роду, за эту песню. Она даже записана на такой штуковине, которую в наши с мамой времена зовут компакт-диском. Когда-нибудь я расскажу об этой старой технологии, использовавшейся для хранения информации. Надеюсь, что он все еще будет хорошо звучать после многих лет и давно высохших слез.
Затем я опять написал Ортису письмо:
Хосе
Надеюсь, что Вы прекрасно видели, что я всячески поддерживал Вас в Вашем открытии объекта 2003EL61. Также Вы знаете, что во всех официальных заявлениях я пытался сделать так, чтобы все поняли, что считаю Ваше право на открытие абсолютно законным.
Оказав Вам эту поддержку, в настоящий момент я чрезвычайно разочарован в Вас, поскольку теперь понимаю, что Вы были далеко не порядочны в своих действиях. Мы изучили адреса компьютеров, с которых осуществлялся доступ в базу данных, где, собственно, и находились координаты найденных нами объектов, и обнаружили, что с Ваших компьютеров был осуществлен доступ к базам как раз перед тем, как Вы сделали объявление об открытии.
Я расцениваю Ваш поступок как оскорбление и нарушение научной этики и вскоре предам эту новость публичной огласке; но прежде я бы хотел дать Вам шанс ответить на мое сообщение. Если Вы пожелаете каким-либо образом объяснить причину таких Ваших действий, дайте мне об этом знать в течение следующего дня.
С уважением,
Майк
Я отправился спать.
На следующий день, я зашел в почту, чтобы посмотреть, не пришел ли ответ… Ничего. На следующий день также абсолютно ничего. Через день то же самое: никакого ответа. В своем письме Ортису я предупредил его, что собираюсь публично рассказать о том, что он совершил, в течение одного или двух следующих дней. Время истекло. Что делать?
Я выжидал время. Я не мог ударить его исподтишка. Я понимал, что просто не могу уничтожить и унизить Ортиса. Я всего лишь хотел, чтобы он признался в содеянном и просто извинился.
Я все еще ждал. Однако мое терпение было не бесконечным. Я хотел услышать извинения. Я хотел, чтобы Ортис понял, что его поступок был ужасен. Даже через несколько недель Ортис так и не ответил. Тогда я написал письмо директору института, где он работал:
Уважаемый доктор дель Торо!
Я очень сожалею о том, что мне приходится сообщать Вам, что недавно я был вынужден подать официальную жалобу в Международный астрономический союз на неприемлемые действия Хосе Луиса Ортиса, абсолютно противоречащие всем законам этики. Без сомнений, Вы осведомлены о том, что в прошлом месяце доктор Ортис объявил о своем открытии одного яркого транснептунового объекта под названием 2003EL61. В настоящее время многих людей интересует вопрос, нашел ли Ортис этот объект до того, как внимательно просмотрел записи наших исследований этого объекта в Интернете. Я неоднократно повторял, что действительно считаю законным открытие Ортиса, а также всегда поддерживал его и членов его команды в том, что они имеют исключительное право на официальное объявление об открытии. Хочу добавить, что я публично и в частном порядке снимал все обвинения в его адрес и поздравил его и его команду с открытием.
К сожалению, сейчас я понимаю, что Ортис был не совсем честен, наткнувшись на наши записи в Интернете об обнаруженном нами объекте. Поскольку мы проверили записи с веб-сервера, могу с точностью Вам сообщить, что Ортис и Сантос-Санс на самом деле проникли в нашу базу данных. Первый раз они сделали это за два дня до объявления об открытии. Они заходили в нашу базу данных несколько дней. Ортису и Сантос-Сансу удалось найти координаты местоположения объектов, за которыми наблюдали я и моя команда в течение нескольких ночей, это дало им возможность с легкостью вычислить полные орбиты объектов, за которыми наблюдали мы.
Я чувствую, что, вероятнее всего, объяснение Ортиса будет немного отличаться от моих слов, а именно: доступ в базы данных был осуществлен после того, как было объявлено об открытии… А это, в свою очередь, также является серьезным нарушением правил научной этики. Только представьте, Ортис и Сантос-Санс зашли в базу данных, нашли там координаты объекта, за которым мы наблюдали на протяжении очень долгого времени, поняли, что они оказались такими же, как и координаты их объекта, и тут же бросились объявлять о своем открытии, даже не признав тот факт, что на самом деле они знали о наших наблюдениях. Я считаю, что такие действия со стороны Ортиса и Сантос-Санса являются серьезными нарушениями научной этики и по праву заслуживают порицания.
Однако я более чем уверен, что Ортис не имел понятия о существовании этого объекта до того момента, как он обнаружил координаты объекта в базе данных.
В таком случае этот поступок расценивается как мошенничество, и с этим необходимо немедленно покончить.
Я пытался связаться с Ортисом и выслушать его объяснения, однако на протяжении трех недель я так и не получил никакого ответа. Безусловно, я бы предпочел, чтобы Ортис использовал свой шанс и объяснил причину своих действий, но я также не могу более ждать и собираюсь публично заявить о его деяниях. В начале следующей недели я также настроен публично представить график времени, в которое был осуществлен доступ в базу.
Очень надеюсь, что Вы очень хорошо понимаете меня, а также понимаете то, что все эти обвинения в нечестной игре, которую вел один из сотрудников Вашего института, очень серьезны, и эта проблема должна быть как следует изучена.
С уважением,
Майк Браун
Директор, должно быть, очень быстро осознал всю серьезность предъявленных обвинений. Он пообещал собрать всю необходимую информацию, а также он практически умолял, чтобы мы не расценивали действия Ортиса как действия всего института в целом.
Во втором своем письме директор института сообщил нам, что у него был разговор с Ортисом и что он призывал его ответить нам.
У меня было больше чем полмесяца на то, чтобы в мельчайших деталях обдумать все, что успело произойти за это время. Я написал еще более подробное письмо Ортису и Сантос-Сансу, подробно написав все, что мы знали об этой истории. Я не видел другого для них выхода, кроме как признаться в своих действиях и извиниться.
Я ждал.
Спустя почти месяц я открыл свою электронную почту и обнаружил письмо от Ортиса. Что же он ответил? Отрицал ли он яростно свои действия? Или же слезно благодарил нас за то, что мы предоставили ему шанс искупить свой грех признанием своей ошибки? Хотел ли он попытаться поговорить с нами и найти благоприятное для себя решение этой проблемы? Я был взволнован, мне не терпелось поскорее прочитать письмо. Его ответ должен был определить ход дальнейшего развития событий.
Ортис перевел стрелки: обвинил меня во всем случившемся. Это я должен расцениваться как всеобщая угроза науке, и потому я должен был быть последним из тех, кто достоин говорить об этике. Это я должен извиниться перед международным научным сообществом и прекратить мою скрытую деятельность. Если я исправлюсь, Ортис даже отдаст мне право на открытие объекта 2003EL61, а сам он будет счастлив, если будет считаться первым человеком, который заявил об открытии этого объекта. Я должен все обдумать, и мы должны снова поговорить, но уже в конце месяца.
Ах вот как! Ортис полагал, что он "высвободил" объект К40506А, нежели украл его. Это я скрывал объект, что, по его мнению, было явным нарушением всех научных правил. Таким образом, Ортису нужно было сказать спасибо, а не осуждать его за то, что он нашел информацию о существовании нового объекта и "выпустил ее на свободу".
В каком-то смысле Ортис был прав. Я действительно скрывал информацию. Я знал до деталей все, что сделал Ортис, но я целый месяц не говорил никому о том, что знал, надеясь на дружеское решение этой проблемы. По сейчас эта надежда разрушилась. Я выложил всю информацию о том, когда и как Ортис заходил в нашу базу данных, в Интернете. На следующий день на первой странице научного раздела "Нью-Йорк Таймс" появилась длинная статья об обвинениях и контробвинениях относительно Ортиса. Эта история об обвинениях в его адрес вскоре появилась во всех основных научных журналах. И именно тогда, когда тайное стало явным, Хосе Луис Ортис был назван Самой ужасной личностью в мире – это прозвище присвоила ему Кейт Ольберман из MSNBC. По рейтингу он даже обогнал бортпроводницу из Шри-Ланки, которая по телефону сообщила о том, что в самолете заложена бомба, только для того, чтобы в тот день не выходить на работу.
Именно так, несмотря на то что аргументы Ортиса казались разумными. Да, мы держали нашу находку в секрете. Это плохо?
До того дня я просто-напросто не обращал внимания на реплики интернет-сообщества, которые обвиняли нас в злонамеренном поведении, полагая, что, вступи я в "драку", это добавило бы убедительности предъявленным нам обвинениям, но, как это бывает, нечестные обвинения заставили усомниться и других людей в сообществе. Мне даже стали писать письма настоящие ученые, в которых они спрашивали меня, почему я так долго скрывал всю информацию о существовании нового объекта.
В конце концов я ответил. Той ночью я долго не мог уснуть: я написал длинную статью на моей странице в Интернете, о которой вскоре должен был узнать весь мир. Я не отказывался от обвинений в мой адрес, что я умалчивал об открытии и тем самым нанес ущерб науке. Вот, что я написал:
Что мне более всего непонятно, так это почему обвинения не направлены на любое научное достижение, о котором пишут в любом достойном уважения журнале. Ибо именно так и происходит: когда ученые делают какое-либо открытие, они должны обязательно подтвердить его своими исследованиями и задокументировать, после чего они представляют эти бумаги на рассмотрение в научные журналы. Чего они не должны делать, так это сразу же объявлять о своем открытии и немедленно собирать пресс-конференции для того, чтобы сделать официальное заявление (любой ученый, помышляющий такое, должен тут же опомниться, стоит ему услышать, пусть даже шепотом сказанное, "холодный ядерный синтез").
Настоящая наука – это тщательный и неспешный процесс. Между открытием и его публичным объявлением в научной работе может пройти даже пара лет. В случае наших предыдущих открытий, перед тем как объявить о существовании новых объектов, мы готовили специальные научные работы. На это у нас всегда уходило чуть меньше девяти месяцев.
Научные статьи имеют очень большое значение. Они позволяют другим астрономам проверить, подтвердить, а также сделать некоторые замечания по поводу проделанной нами работы. К сожалению, мы были просто вынуждены преждевременно объявить о существовании Ксены и Пасхального кролика, и поэтому мы не успели завершить посвященные им научные работы. С научной точки зрения мы оказались в затруднительной ситуации и извиняемся перед нашими коллегами, которые должны узнавать о нашем открытии только после прочтения статей в различных печатных изданиях. В настоящий момент мы работаем над научными статьями, однако, как я уже ранее упомянул, настоящая наука – это тщательный и неспешный процесс, и мы еще не закончили наш анализ. В любом случае от открытия до объявления обычно проходит девять месяцев. Как мы полагаем, это не очень долгий срок
Любой на вашем месте может возразить: существование нового объекта не вызывает сомнений, так почему бы сразу же не объявить об открытии и не продолжить изучать его? Да, многие астрономы так поступают. Вот две причины, почему мы так не поступаем. Во-первых, мы посвятили значительную часть всей нашей карьеры этому исследованию, рассчитывая на то, что мы можем открыть новые большие объекты в пределах нашей Солнечной системы. Каждое открытие таит в себе научный интерес. Практически в каждой области науки, если есть заинтересованность, ученые получают истинное удовольствие от самого процесса детального изучения сделанного ими открытия. Если мы объявим об открытии нового объекта преждевременно и тем самым расскажем другим астрономам самые первые детали нашего открытия, то наши усилия и то время, которое мы потратили на его изучение, пройдут даром. Некоторые считают, что мои принципы являются губительными для науки, дескать, тем самым я препятствую остальным заинтересованным людям исследовать найденный нами объект. Мне очень тяжело понять, почему нельзя подождать девять месяцев, тем более что несколько дней назад они понятия не имели о том, что этот объект вообще существует, и вообще, как это может нанести какой-либо вред науке!
Многие другие астрономические наблюдения ведутся по таким же точно принципам. Астрономы наблюдают за небом в поисках еще более удаленных от нас галактик. Когда им удается найти галактику, они изучают ее и пишут посвященную ей научную работу. После того как работа закончена, она издается, и другие астрономы могут узнать о существовании новой далекой галактики и самолично заняться ее изучением. Другие астрономы изучают огромные базы данных, такие как инфракрасная съемка 2mass в поисках таких редких объектов, как коричневые карлики. Когда им удается найти их, они также сначала исследуют их и пишут научный труд. Когда научная работа появляется в печати, другие астрономы узнают об открытии и могут приступить к собственному исследованию. Однако многие астрономы наблюдают за небом в поисках неуловимых знаков, являющихся прямым доказательством существования планет, которые находятся вне Солнечной системы. Когда ученый находит одну из таких планет, он внимательно и детально изучает ее, а потом пишет научную работу. Вот вам схема, по которой действует вся наука астрономия, а также все известные области наук На самом деле, это очень эффективная система. Те люди, которые вкладывают в свои исследования огромные усилия, изо всех сил стараются обнаружить редко встречающиеся объекты, должны получать в награду за это право на то, чтобы быть первыми в своем научном исследовании. Те астрономы, которые не хотят или не могут приложить должных усилий для поисков новых объектов, могут заняться их изучением спустя какое-то время.
Вот вам и вторая причина того, почему мы сразу же не объявляем о своем открытии. Мы чувствуем большую ответственность не только перед нашими научными коллегами, но и перед общественностью. Мы прекрасно знаем, что в этих крупных объектах, которые мы продолжаем находить, чрезвычайно заинтересована общественность, и мы больше всего хотели бы завершить наш научный труд до того, как будем готовы сделать официальное заявление. Возьмите, к примеру, незамедлительное объявление Ортиса и его команды о существовании 2003EL61. Заголовки таких сайтов, как ВВС, вовсю вопили: "Новый объект может оказаться вдвое больше, чем Плутон". Однако к тому времени мы уже знали о том, что у объекта 2003EL61 есть спутник и что сам объект составлял тридцать процентов от всей массы Плутона. Мы постарались сказать об этом, но донести это было уже слишком трудно. К большому сожалению, другие любопытные свойства нового объекта потерялись в этой неразберихе. Никто так и не услышал, что период его обращения вокруг своей оси составляет четыре часа, то есть он вращается быстрее любого другого известного объекта, находящегося в поясе Койпера. Или о том, почему именно такой период вращения сделал этот объект похожим на сигару. Или о том, как наличие сателлита помогло нам вычислить массу объекта 2003EL61. Все эти интересные факты помогут общественности узнать намного больше о тайнах физических законов Солнечной системы. Опубликовав свое исследование, вы получаете шанс рассказать обо всем этом людям. Когда же Ортес скороспешно объявил об открытии объекта 2003EL61, все, что вы могли узнать о нем, было: "в Солнечной системе был обнаружен крупный объект". Вот и все. Печально, что упущена возможность рассказать живописную научную историю о новом объекте, все, что было, — люди услышали "сказку-однодневку", в которой было что-то от астрономии, что-то от физики и что-то от детективного романа.
Поскольку мы занимаемся тем же самым, чем занимаются другие астрономы, а также на самом деле сразу же объявляем о наших открытиях, то откуда, скажите, взялась сумасшедшая идея о том, что мы должны без промедления заявлять об открытиях? Любопытно, что существует такая область астрономии, в которой немедленно сделанные объявления об открытиях могут принести пользу всем. Это касается редких, быстро изменяющихся объектов, таких как сверхновая звезда, всплески гамма-излучений, кометы, околоземные астероиды, изучая которые, астрономы тотчас рассылают о них всю известную информацию, чтобы другие ученые могли как можно быстрее изучить феномен их существования и успеть сделать это до того, как они исчезнут или изменятся до неузнаваемости. Никто из ученых, обнаруживших комету, не оставлял ее для собственного изучения, поскольку до того, как исследование будет завершено, комета успеет отдалиться на большое расстояние или исчезнет, и никто уже никогда не сможет вернуться к ее исследованию снова. Те люди, которые первоначально осуждали нас и говорили, что мы были неправы, долгое время скрывая информацию о новом объекте, по большей части являются небольшой группой астрономов-любителей, которые знакомы с протоколом исследования таких небесных явлений, как кометы или околоземные астероиды. Мы можем только предположить, что такая осведомленность может привести их к неправильному пониманию самой сути. Объекты пояса Койпера совсем не похожи на такие быстро меняющиеся явления. Астрономы будут тщательно изучать Ксену на протяжении долгого времени.
Мы надеемся, что сможем обнаружить еще несколько крупных объектов в пределах Солнечной системы. Когда это произойдет, мы сделаем все возможное, чтобы узнать о них все, что только сможем, перед тем как официально заявить об их существовании. Мы также постараемся сделать наше объявление настолько полным и всеобще интересным с научной точки зрения, насколько это будет возможно. Как и все ученые, мы постараемся не упустить наш шанс, а если, в то время, пока мы готовим научную работу, кто-то другой опередит нас и сообщит об открытии раньше нас, мы сердечно поздравим их с этим достижением.
После этого текста участники чата чуть не рехнулись, однако я больше никогда не заглядывал туда и не позволял никому рассказывать мне о том, что там происходит. Большую часть следующего года Ортиса не было ни слышно и ни видно ни на одной из научных конференций по всему свету Я предположил, и, как оказалось, ошибочно, что мы никогда больше не услышим о нем.
Все последующие годы я время от времени задумывался о том, что же все-таки произошло. Я никогда этого не узнаю. В своих немногочисленных публичных заявлениях Ортис говорил только об одном: он вполне законно обнаружил объект K40506A/2003EL61/Санта/Хаумеа за один день до того, как наткнулся на наш вебсайт, и, когда он объявил о своем открытии, самое лучшее, что мы могли сделать, это предположить, что он и его команда воспользовались информацией из нашей базы данных. Они совершили маленькую оплошность. Ну а что, если вся эта история была правдой? Что, если я заставил пройти этих ребят через ад, чтобы они доказали то, что их открытие было законным? Как мне избавиться от того щемящего чувства, что, может быть, они были просто неудачниками, которые сделали главное открытие в своей жизни?
Но, но, но. Если они шли все выше и выше, почему тогда скрыли тот факт, что воспользовались нашей базой данных? Почему не сообщили об этом в самом начале, когда Ортис и я обменивались любезными письмами? Без всяких сомнений, не было никаких официальных каналов, через которые они объявили, что знают о существовании базы, однако я открыл неофициальный, дружеский канал через день после того, как Ортис сделал объявление об открытии, почему же он не сказал об этом мне?
Я вернулся к компьютеру и пересмотрел почту последних событий. На самом деле, Ортис никогда не отрицал, что использовал базу данных, даже в самом начале. Он просто никогда не отвечал на мои вопросы. Опровергал мои слова только его друг, астроном из Германии, который, как я все еще полагаю, также был одурачен. Мне всегда было интересно, подозревал ли он, что заблуждался, или хотя бы то, что был таким же простодушным и наивным, каким был я.
В конце июля, в пятницу утром я принял решение сообщить средствам массовой информации, что Ксена является десятой планетой нашей Солнечной системы. Планетой. Я поддался влиянию аргументов, приводимых Дайен, и убеждениям того самого сотрудника, который отвечал за работу со СМИ и с которым я беседовал в то утро. В то утро мне нанесли удар в спину, но всю весну я неустанно думал о том, какой смысл несет в себе слово "планета".
Я спросил одного моего хорошего друга – доктора философии, с которым когда-то учился в колледже: "Когда ты произносишь слово "планета", что ты под этим подразумеваешь?"
Тогда он ответил спокойно, как истинный философ: "Значение слова меняется в зависимости о того, какой смысл ему придают сами люди. Поэтому слово "планета" означает то, что ты думаешь, оно означает".
Лучше бы я знал ответ на этот вопрос сам, чем спрашивал моего старого друга. Мне помнится, что, когда мы еще учились в колледже, он как-то раз сказал мне, что каждое утро, когда он просыпался, его поражала мысль о том, что реальность все еще оставалась реальностью.
Все же, возможно, что-то в этом и было. Может быть, слова и вправду означают то, что люди сами думают, они означают.
Возможно даже, что астрономы поступают не совсем правильно, когда пытаются посмотреть на слово с другой стороны и найти новое определение его значению, ведь большинство людей уже привыкли к тому, что это слово обозначает, и им очень трудно привыкать к его новому значению. Иногда меня посещает мысль о том, что работа астронома как раз и заключается в том, чтобы искать новое определение слову "планета". В конце концов это слово существует уже намного дольше, чем наше понимание сущности самих планет.
Так что же подразумевают люди под словом "планета"? Так вот, той самой весной, когда мир еще не подозревал, что живет в нашей Солнечной системе из десяти планет, я стал задавать этот вопрос каждому, кого встречал на своем пути. Ответы меня поражали, поскольку были не похожи один на другой и чаще всего с научной точки зрения они были довольно ошибочными. Например, люди отвечали, что планеты – это большие твердые тела, которые находятся в Солнечной системе (а вот и нет, в Солнечной системе есть и газовые гиганты), другие отвечали, что это такие штуки, у которых есть спутники (тоже нет: у Меркурия и Венеры нет спутников), я также встречал и такой ответ: планеты – это такие штуки, которые можно увидеть в небе без телескопа (и снова нет: Уран, Нептун и Плутон нельзя увидеть без телескопа), или вот такой: нечто, что заставляет Землю двигаться по своей орбите (отнюдь нет, потому как только гравитация Солнца заставляет Землю вращаться вокруг пего). После того как я задавал вопрос о том, что такое планета, я просил людей назвать все планеты, которые они знают, и всегда получал один и тот же ответ: все начинали с Меркурия и заканчивали Плутоном. Некоторые, те, кто считал себя довольно продвинутым и хорошо осведомленным, отвечали, что, возможно, Плутон вовсе и не планета, но они точно знали, что на тот момент он ею оставался.
Итак, я хотел узнать: что подразумевают люди под словом "планета"? Узнал: абсолютно ненаучный вздор. И после этого они говорили, что в Солнечной системе существует девять особых объектов.
Однако я не останавливался на этом, я продолжал расспрашивать их дальше: а как вы узнаете, что объект, найденный вами в небе, — планета? И снова ответ был один: если она будет такой же большой, как и остальные планеты. Или, как я понимаю, согласно моему антинаучному весеннему опросу, планетой является все, что размером с Плутон или больше и вращается вокруг Солнца.
Не это ли настоящее определение? Почему бы астрономам не оставить это слово в покое, раз уж у него есть свое определение?
Я буквально разрывался на части. Если Плутон все же оставался планетой, то почему тогда все объекты чуть меньшего размера тоже не назвать планетами? С научной точки зрения это абсолютно неразумно. Давайте тогда просто нарисуем круг размером с Плутон? Не правда ли, что работа ученых заключается в том, чтобы формировать у всех понятие о том, что такое мир, а не в том, чтобы признавать и соглашаться с антинаучными взглядами?
А в дополнение ко всему, что произошло той весной, в то время когда Ксена, Санта и Пасхальный кролик были уже найдены и находились в стадии тщательного изучения, а Лайла, пока известная под именем Петуния, толкалась в животе у Дайен, я впервые в жизни вел в Калтехе введение в геологию. Как вы, наверное, уже поняли, я не геолог. Я никогда в своей жизни даже не присутствовал ни на одном занятии по геологии. Если вы положите передо мной горсть разных горных пород, шансы, что я смогу определить хотя бы малую их часть, минимальны. Я до сих пор не до конца понимаю значение таких понятий, как простирание жилы или пласта и их наклонение.
К счастью, большинство моих студентов также не представляли себе, что это такое.
Как ни удивительно, но я неплохо справился со своей задачей. Курс был тем, что обычно в других университетах называют "камни для деревенщины", то есть студенты не собираются получить высшую степень по геологии. Однако в Калтехе их так не называли. В группе были ребята, которые не специализируются в геологии, а специализируются в физике, биологии, математике или инжиниринге. Я называл свой курс не иначе как "Учение о Земле для интеллектуалов".
Спросите, почему именно мне досталась участь вести лекции по предмету, к которому я не имею абсолютно никакого отношения? Я могу назвать только одну причину: я практически умолял об этом. Как астроном, который изучает планеты, я окончил Калифорнийский технологический институт, учась не на кафедре астрономии, а на кафедре планетоведения. Кафедра планетоведения прикреплена к кафедре геологии. Студенты, которые шатались в холлах и учились на моих других курсах, собирались стать геологами. После того как я проработал в Калтехе около десяти лет, я подумал, что пришло время разобраться в геологии. А как можно лучше всего выучить предмет? Только преподавая его.
Тогда я собрался провести большую часть зимы, готовясь к лекциям, но вместо этого потратил все свое драгоценное время на изучение Ксены и Санты. Первое занятие должно было состояться в апреле. Я едва поспевал за графиком. А тут еще на той же неделе мы обнаружили Пасхального кролика.
До первой лекции оставалось около двух недель, я продолжал изучать материал. На протяжении всего семестра, насколько мне сейчас известно, я допустил всего одну ошибку. (Приношу свои извинения всем, кто присутствовал на моем занятии Ge 1 класс в 2005 году. Как оказалось, минерал перидотит не превращается в шпинель под действием высокого давления; его кристаллическая структура разрушается и становится похожей на структуру шпинели, однако химическое строение этих двух минералов совершенно разное.)
Преподавание "Учения о Земле для интеллектуалов" являлось заветной целью моей преподавательской практики вплоть до этого самого момента. Земля является своего рода самой наглядной лабораторией, в которой вы можете найти все, что пожелаете, стоит вам только выйти на улицу. Я в компании с остальными интеллектуалами однажды совершил небольшое путешествие к руслу пересыхающей реки, чтобы исследовать обломочные породы, из которых состоят горы Лос-Анджелеса. Мы прошли пешком чуть больше полутора тысяч метров к югу от Калтеха и, наконец, подошли к тому месте где был виден сдвиг породы. Затем мы сели в автобус и доехали до горного хребта Сьерра-Невада. По пути мы сделали остановку, чтобы взглянуть на сохранившиеся с древних времен вулканические породы, в настоящий момент уже высохшие, оставшиеся с ледникового периода озера, а также на горную цепь, которой к настоящему моменту было уже, наверное, пятьдесят миллионов лет, практически похороненную под обломочными породами. В то же самое время я пытался заставить своих студентов оставить мысль, что овладеть всеми этими премудростями в самой середине самого тяжелого первого года обучения в колледже довольно просто. Они просили дать им информацию, рассказать о том лишь, что будет выноситься на экзамен. Однако "Учение о Земле для интеллектуалов" строилось совсем на другом: посмотри, что находится вокруг тебя! Что вообще здесь происходит? Почему?
Поскольку моя голова той весной была полностью погружена в мир геологии, неудивительно, что я начал смотреть на науку о Земле, как на пример реальности, где ученым приходится сталкиваться с терминами, имеющими в обыденной жизни совершенно другое значение. На самом деле, геологи переживали более трудные времена в этом отношении, чем астрономы. Планеты находятся высоко в небе и не участвуют в формировании жизненного опыта и навыков, необходимых для повседневной жизни людей, но ее просто невозможно представить без геологии. Люди живут среди гор, рек, озер, океанов. Или все-таки среди возвышенностей, водных потоков, водоемов и водных пространств? Гора или возвышенность? Река или поток? Озеро или водоем? Океан или все-таки водное пространство?
Геологи даже никогда не пытались дать определения всем этим вещам. Слова обычно обозначают то, что подразумевают под ними люди.
Я вырос в северной части штата Алабама, в одном местечке, которое находится на возвышенности и называется Уэтерли Моунтэйн. Когда я был совсем ребенком, я думал, что слово "гора" должно непременно что-то обозначать. Однажды мы всей семьей отправились в небольшое путешествие к западу от Уэтерли Моунтэйн и оказались перед Скалистыми горами, которые возвышались над землей почти на две тысячи метров. Я был потрясен. По сравнению с ними наша гора, высота которой даже не дотягивала до ста метров, была больше похожа на кротовую кочку. Но, как ни крути, гора Уэтерли Моунтэйн всегда останется горой Уэтерли Моунтэйн.
Самым лучшим эквивалентом слову "планета", которое я сумел подобрать в мире геологии, был континент. Что значит слово "континент"? Общепринятое значение этого слова – большой сцементированный участок земли. Насколько большой? Единственный ответ, который мне удалось когда-либо найти, был "достаточно большой". Австралия – достаточно большой континент. Гренландия – нет.
Тогда я стал расспрашивать людей о континентах, точно так же, как расспрашивал о планетах. За это время я успел услышать много разных интересных теорий о том, что может означать слово "континент", даже от тех людей, которые что-то понимали в геологии. Как мне удалось выяснить, континент – это изолированный участок земли, который находится на своей собственной литосферной плите. Гренландия не является континентом, поскольку расположена на той же самой литосферной плите, что и Северная Америка, а следовательно, не изолирована от нее. Тогда я обратил внимание на то, что континенты существуют намного дольше, чем учение о тектонических плитах, разработанное в 1970-х годах. Также я напомнил, что, следуя научному определению, мы должны на самом деле считать Южный остров Новой Зеландии отдельным континентом.
Так как же на самом деле определить континенты? Просто следуя традиции. На планете Земля существует семь континентов, просто потому, что именно это люди имеют в виду, когда произносят слово "континент".
Но даже это не совсем так. По всей видимости, разные люди придают этому слову разные значения. По мере того как я расспрашивал все больше и больше людей, я начал понимать, что, к примеру, многие европейцы не считают Австралию континентом. Аргентинцы полагают, что Северная и Южная Америка являются одним цельным континентом (как я полагаю, Панамский канал недостаточно велик, чтобы разделять их). Однако есть также и логически мыслящие люди – из самых разных мест – которые уверены в том, что Европа считается отдельным континентом только потому, что именно оттуда происходили те люди, которые изначально дали определение слову "континент".
Может ли в действительности случиться так, что самая важная система классификации форм суши, к которой мы все так привыкли, не имеет под собой совершенно никакой научной основы? Неужели геологи не должны относиться к своей работе более внимательно, давая определение понятиям.
И все же, когда геологи говорят о континентальной коре или континентальных шельфах (они еще называются материковыми шельфами), они точно знают, что имеют в виду и какой смысл скрывается под этими понятиями. Геологи никогда не произносят слово "континент" само по себе, за исключением тех случаев, когда этим словом обозначают те участки суши, которые мы привыкли называть континентами.
Для простых людей иметь обыденное определение континента, у каждого из которых есть имя (пусть даже не все с ним соглашаются), все же имеет огромное значение и помогает создать образ того, как устроен мир вокруг нас. Видите ли, очень трудно осмыслить и уложить в голове то многообразие территорий, которое существует на нашей планете, если нет определенной системы. Понятие "континент" как раз и помогает свести бескрайние просторы нашей Земли до уровня, который был бы понятен человеку.
То же самое и с планетами. Планеты – это то связующее звено, которое помогает нам сформировать особое видение бескрайней Вселенной. В сущности, планеты на сегодняшний день являются самой огромной системой из тех, что известны людям. Хотите проверить? Тогда попросите кого-нибудь рассказать, что находится вокруг них, и вам обязательно назовут соседей по дому. Продолжайте спрашивать их, и, возможно, вам начнут говорить о своем родном городе или области, в которой живут. Потом люди назовут свою страну, далее – континент (опять это слово!) и в конце концов мир. Если вы не сдадитесь и продолжите, в конечном счете вы услышите то, что так долго хотели услышать, — вам назовут Солнечную систему и планеты. А после планет? Скорее всего на вас посмотрят недоумевающим взглядом.
Когда люди рассказывают о том, что их окружает, они никогда не принимают во внимание научные значения слов, которые они используют. То, что их на самом деле волнует, — это вполне узнаваемые знаки, ориентиры, чтобы четко обозначить места и границы того, что их окружает. Планеты как раз и являются такими ориентирами. Это как раз тот самый смысл, который люди вкладывают в слово "планета".
Тогда скажите, слово "планета" обозначает что-то конкретное или образное? Когда люди произносят слово "планета", имеют ли они в виду конкретные небесные тела, такие, к примеру, как Меркурий, Венера и Земля, или они подразумевают и еще не открытые и никому не известные места и объекты, которые могут быть на них похожи?
В этом отношении история оказалась отличным проводником. Когда внезапно был обнаружен Уран, он сразу же получил статус планеты; то же самое было и с Нептуном. Даже Плутон, находящийся некоторое время в подвешенном состоянии, был причислен к планетам лишь с небольшой долей сомнения. Разумеется, первоначально считали, что Плутон намного больше, чем сейчас известно нам с вами. Его сравнивали с остальными планетами нашей Солнечной системы. Однако совершенно случайно его статус был снижен, но тем не менее большинство людей (за исключением меня и еще нескольких придирчивых астрономов), произнося слово "планета", также подразумевают и Плутон.
Вопрос о том, что же является планетой, а что – нет, будет решаться в Международном астрономическом союзе, за которым по международному соглашению, подписанному в 1919 году, закреплено право и обязанность гарантировать следующее: все в небе должно быть классифицировано, должно иметь названия и быть зарегистрировано определенным образом. До того как было подписано соглашение, в небе было полно объектов, которые астрономы называли так, как сами считали нужным. Красная звезда, которая находится в правом углу довольно яркого созвездия Ориона, известна не только по своему общему названию – Бетельгейзе, что в переводе с арабского языка означает "подмышка великана", но также и по своему официальному названию HD39801, что, в свою очередь, означает номер, который она занимает в справочнике Генри Дрейпа 1920 года. Эта звезда также известна под многими другими именами, включая PLX1362, PPM 148643, а также и мое любимое 2MASSJ05551028+0724255 соответственно в других справочниках. В Международном астрономическом союзе прописаны специальный порядок и правила, которые говорят о том, как нужно поступать с любого рода открытиями. Произошел очередной взрыв сверхновой звезды? Для того чтобы зарегистрировать его, потребуется один год работы и специальный документ, подтверждающий этот факт. Сверхновая звезда 1987А была самой близкой и яркой в памяти сегодняшнего поколения. Пятеро остальных ее собратьев могут все еще вызвать тяжелый вздох у астрономов почтенного возраста. Все эти правила более или менее систематизированы, даже несмотря на то, что названия не такие выразительные как в случае с великанами и их подмышками.
Солнечной системе повезло больше всего, поскольку согласно правилам, принятым в Международном астрономическом союзе, все, что обнаружено в ее пределах, своими названиями должно быть связано с историей и поэзией. Согласно решению Международного астрономического союза, спутники Юпитера должны быть названы в честь жен (ставших ими по своему желанию или против своей воли) Зевса, кратеры на Меркурии – в честь поэтов и художников, элементы рельефа на гигантском спутнике Сатурна Титане (их я называю исключительно особенностями рельефа, потому что мы не имеем ни малейшего представления о том, что они собой представляют на самом деле) — в честь мифических мест, упомянутых в литературе.
Сразу же после того, как были найдены первые объекты в поясе Койпера, Международный астрономический союз придумал правила и для них названия. Таким образом, объекты пояса Койпера должны быть названы в честь созидающих сил и богов в любой мифологии. Поскольку число объектов в этой области стало быстро расти (во всяком случае, быстрее, чем появлялись новые боги), это правило стало соблюдаться не так строго. Помню, совсем недавно кому-то удалось назвать объект пояса Койпера Борасизи, который на самом деле является богом из одной выдуманной истории, написанной Куртом Воннегутом.
Готовый ко всякого рода бесконечным случайностям и закономерностям Международный астрономический союз никогда за всю свою историю не рассматривал вопрос, который неожиданно возник в мыслях почти у каждого, а именно: по каким правилам следует давать имя совершенно новому объекту, который окажется больше, чем Плутон? Как вы узнаете, что это именно новая планета, а не что-то иное?
Как и в любой надежной международной организации, в Астрономическом союзе были припасены правила и на такой непредвиденный случай: нужно было собрать специальную комиссию. К тому же именно в этот момент уже и заседала одна. Практически в то же самое время, когда была обнаружена Ксена и астрономы (а также все остальные) начали обсуждать, насколько маленькой может быть планета, они не упустили шанса поспорить и о максимальных размерах "планеты". С Солнечной системой было все намного проще: существовала очень малая вероятность того, что когда-нибудь найдется объект, который по своим размерам окажется больше, чем Юпитер, и который будет нужно как-то классифицировать. Но исследование новых больших объектов, которые вращаются вокруг далеких звезд, постепенно становилось рутинной работой. Некоторые из них имели массу даже большую, чем масса Юпитера, ну или немногим большую. Без всяких сомнений такие объекты являлись бы настоящими планетами. Некоторые из них были всего лишь немногим меньше, чем Солнце. А вот такого рода объекты назывались звездами. Некоторые представляли собой нечто среднее. Что с ними делать? Чтобы ответить на этот вопрос, Международный астрономический союз создал специальную комиссию. Этот новый комитет теперь должен был решить и участь планет.
Когда мне позвонили репортеры и сообщили, что собираются сделать репортаж об открытии Ксены, они также предупредили, что им необходимо знать ее местоположение, как мы ее обнаружили, а также то, насколько большой она была. Тогда мы еще не знали наверняка этого, хотя скорее всего (как мы полагали в то время) она должна была составлять половину от массы Плутона. На что они снова спросили: а когда Международный астрономический союз собирается принять решение по ее поводу?
На что я им ответил шуткой (Лайле исполнилось три недели): "Надеюсь, до того, как моя дочь научится ползать".
Сразу после той истории с испанскими астрономами-мошенниками меня атаковала новая стая репортеров. Они хотели знать, что с ними станет, как разрешится этот конфликт и повлияет ли вся эта история на общение астрономов друг с другом и на защиту неприкосновенности своих исследований. Тогда я объяснил им, что очень многие ученые по всему миру внезапно осознали, что могут, так же как и я, стать невольными жертвами действий мошенников, и поэтому стали пытаться искать решение этой проблемы. После чего репортеры снова задали мне вопрос о том, когда же все-таки MAC примет решение о планетах.
"Надеюсь, до того, как моя дочь научится стоять", — пошутил я, только уже несколько месяцев спустя. К тому времени Лайла уже вовсю ползала.
Когда нам удалось выяснить, что Ксена была не одна на самом краю Солнечной системы, а в компании со своим спутником, вращающимся вокруг нее, репортеры позвонили мне снова и поинтересовались, откуда у Ксены взялась луна, как она выглядит и как мы собирались назвать ее (очевидно, что Габриэлой, в честь храброй и мужественной ТВ-подруги Ксены). Тогда они снова спросили, когда же в конце концов MAC примет решение о планетах.
На что я, как обычно, ответил: "Надеюсь, до того, как моя дочь скажет свое первое слово". Когда я бросал эту шутку, на улице была уже зима, к тому времени она научилась стоять и уже делала на удивление уверенные шажки по всему периметру комнаты.
Весной, когда наконец-таки подошла моя очередь на работу с космическим телескопом "Хаббл", чтобы определить массу Ксены, репортеры позвонили мне снова и на сей раз хотели знать, из чего состояла поверхность Ксены, почему ее масса так велика и насколько она была больше Плутона (всего лишь на пять процентов; казалось, что это было настолько ничтожно, что не стоило и говорить о том, что Ксена была больше Плутона, особенно если учесть, что погрешность в вычислениях составляет примерно четыре процента). И что вы думаете, репортеры вновь поинтересовались у меня, когда же MAC примет решение о планетах.
Как и всегда, я ответил: "Надеюсь, до того, как моя дочь поступит в колледж и начнет изучать астрономию". Отшучиваться имело смысл, поскольку было определенно ясно, что в ближайшее время вряд ли будет принято какое-либо решение.
Люди продолжали задавать мне этот вопрос, так как, видимо, думали, кто, как не я, должен знать ответ. Но я не имел об этом никакого понятия. Все это время никто из официальных лиц не связывался со мной и не говорил ничего насчет принятия какого-либо решения. Я даже не мог себе представить, кто мог бы стать тем человеком, который заговорит со мной по этому вопросу или хотя бы объяснит, что вообще происходит. Как-то я даже предположил, что однажды утром, открыв "Лос-Анджелес Таймс", я случайно увижу настоящее имя того, кто открыл новую планету, или же прочту статью, в которой будет говориться о том, что в Солнечной системе теперь не девять, а восемь планет, или о том, что я обнаружил много планет, или о том, что я обнаружил новый объект, единственный в Солнечной системе, размеры которого превышают размеры планеты, но который вовсе и не планета.
В условиях такой неопределенности я решил, что лучше быть готовым к любым изменениям. Я позвонил коллеге из Калтеха, который сотрудничал со СМИ и который несколькими месяцами ранее заставил меня сделать выбор: Ксена – планета или нет, как раз в тот первый пресс-релиз. Я сказал, что мне необходимо подготовить еще один пресс-релиз по решению Международного астрономического союза.
--- Отлично! — воскликнул он. — И что же они там решили?
--- Ну, вообще-то они еще ничего не решили.
--- Но ведь скоро решат? Да?
--- Э-м-м, на самом деле, я не имею ни малейшего представления о том, чем они вообще там занимаются. Возможно, они решат завтра, а может, лет через десять.
--- Но… — он замолчал. — О чем же ты тогда собираешься говорить в пресс-релизе?
Безусловно, мне нужна была возможность, чтобы рассказать общественности всю свою длинную научную историю. Но я упустил свой шанс. У меня было такое ощущение, что я вдруг переместился на некоторое время в прошлое, когда хотел как можно быстрее объявить миру о своем открытии. Я практически жаждал, чтобы красота, утонченность и, что в крайней степени важно, правильный порядок Солнечной системы оказались в самом центре обсуждения и после того, как будет принято решение. Меня мало заботило то, что решат (разумеется, в рамках дозволенного) в Международном астрономическом союзе, зато сильно волновал вопрос о том, правильно ли объяснят это ученые.
--- Мы собираемся выпустить четыре разных пресс-релиза, — объяснил я ему.
Говорить о десяти планетах в Солнечной системе имеет смысл, если вы хотите задеть людей за живое, а не думаете о научной значимости. Мы очень быстро подготовили пресс-релиз и, как результат, провозгласили Ксену десятой планетой. Я очень гордился тем, что обнаружил десятую планету, однако, признаю, чувствовал себя обманщиком. Открытие Урана на самом деле можно назвать грандиозным, точно так же как и открытие Нептуна. Но Ксена… Эта крохотная Ксена… Десятая планета? И все же я дал выход тому геологу, который сидел внутри меня. Если вся эта история будет воспринята с чувством, каждая мелочь будет принята во внимание. Я был готов к этому.
С научной точки зрения я больше согласен с нашим вторым пресс-релизом, в котором мы объясняли, почему в Солнечной системе должно быть восемь планет. Восемь планет заставляют вас почувствовать себя историком науки и осознать, что сто пятьдесят лет назад люди уже успели поделить объекты Солнечной системы на большие планеты и малые астероиды и что уже тогда люди понимали, что Плутон (а теперь и Ксена тоже) точно попадает в категорию так называемых малых тел. Мне нравилось думать так, потому что, вкладывая именно этот смысл в слово "планета", люди на самом деле что-то понимали в устройстве Солнечной системы. Мы выразили свое восхищение астрономам за то, что они взяли на себя смелость побороть устоявшееся мнение. Несмотря на то что я, как ученый, отдаю предпочтение именно этому пресс-релизу, я думаю, что мы поступили правильно, выпустив его после первого. Я практически был уверен, что астрономическое сообщество вряд ли решится избавиться от всеми обожаемой планеты-малышки. С этим пресс-релизом им будет безопаснее: только представьте, что ученый, только что открывший новую планету, вдруг говорит о том, что она вовсе и не планета. Это сильный аргумент.
Наш третий пресс-релиз был связан с возможным решением Международного астрономического союза оставить в Солнечной системе девять планет. Считать Плутон планетой и в то же самое время отказывать в этом статусе новым большим объектам? Такое решение MAC было бы полной бессмыслицей. Но такой вариант был возможен, ведь я слышал, как люди говорили: "Почему мы должны что-то менять, когда в Солнечной системе и так все замечательно? Кого не устраивают эти девять планет?" Как мы заявили в нашем пресс-релизе, оставить в Солнечной системе девять планет было довольно глупым решением.
В нашем последнем пресс-релизе рассматривалась еще более крайняя возможность: MAC мог так сильно расширить определение планеты, что за одну секунду в мире появились бы две сотни планет. Одна очень активная группа астрономов в течение некоторого времени продвигала идею о том, чтобы понятие "планета" было полностью изменено. Маловероятное решение "десять планет" – это стремление опереться на тот смысл, который люди вкладывают в слово "планета". Решение "восемь планет" – это стремление понять смысл слова "планета", оперевшись на все объективные факты. Решение "девять планет" – это признание буквально того смысла, который люди всегда вкладывали в слово "планета" (в Солнечной системе может быть только девять планет – ни одной больше, ни одной меньше). Но вот если в ней окажется две сотни планет, это будет означать попытку утвердить совершенно новое, ранее непредвиденное значение слова "планета". В сущности, это слово тогда будет обозначать "какой-либо объект довольно крупных размеров (из-за чего он, собственно, и похож на шар), который вращается вокруг Солнца по своей орбите".
Почему именно шар? Увы, не только потому, что астрономы влюблены в эту форму (хотя, на самом деле, почему бы нет?), а потому, что такая форма имеет свои объяснения. К примеру, если вы запустите в космос булыжник, он останется там, какой бы формы он ни был. Если вы одновременно запустите сотню булыжников, они буквально прилипнут друг к другу благодаря той самой малюсенькой силе притяжения, которой обладает каждый камешек, и в этом случае они могут быть абсолютно любой формы, какую вы только можете представить. Однако если вы одновременно запустите кучу камней, произойдет одна очень интересная вещь: под действием общей гравитационной силы камни будут притягиваться друг к другу и образуют такую изящную, но простую сферу, что вы уже не сможете различить, из каких по форме камней она образовалась. Если вы находите в небе новый объект, который имеет форму сферы, это первый признак того, что на нем действует высокая гравитационная сила. Я почти уверен в том, что несколько тысяч лег назад, произнося слово "планета", астрономы никогда не имели в виду "объекты, которые имеют сферическую форму благодаря собственной силе притяжения". Вот вам и новое определение благодаря простому указу. А это, в свою очередь, приведет к чему-то вроде двух сотен новых планет, большинство из которых находятся в поясе Койпера.
Все это я рассказал тому человеку который должен был написать пресс-релиз.
"Зачем вы заморачиваетесь этим? Это же безумие. Ну кому это может прийти в голову?"
Ну, в общем, да. Вообще, я думал, что это будет наиболее вероятным решением, которое может принять Международный астрономический союз, если они вообще когда-нибудь соберутся хоть что-то решить.
"Что заставляет астрономов делать такие бредовые предположения?" — спросил он.
Отчаяние – все, что я мог ответить. Отчаяние.
Даже несмотря на то что это было самым странным определением слова "планета", оно было самым обсуждаемым и в какой-то мере даже научным и в то же время закрепляло за Плутоном статус планеты. Я мог представить, насколько тяжело научной комиссии сделать заключение о том, что новое определение совсем не нуждается в твердом научном обосновании (это как раз относится к решениям "девять" или "десять" планет). Я также мог представить, что астрономическая комиссия не захочет спровоцировать огромный общественный протест, если Плутон будет исключен из пантеона планет (решение "восемь планет"). Так что решение о том, что в Солнечной системе может быть две сотни новых планет, являлось наиболее радикальным, тем не менее оно казалось самым консервативным. Я не мог ничего с этим поделать.
Мне совершенно не нравилось такое определение, но я мог принять его и жить с ним. К тому же, если это определение восторжествует, я окажусь единственным, кто обнаружил больше всего планет за всю историю человечества. Ведь я нашел не только Ксену; Пасхального кролика, Санту, Седну и Кваоар, но и еще несколько десятков других. Беда в том, что я не могу вспомнить их имена.
Первая годовщина открытия Ксены прошла без каких-либо намеков на то, что в данный момент происходило в Международном союзе астрономов. Однако это было вполне нормально. Я был погружен в работу. Чед, Дэвид, я, а также несколько моих студентов и некоторые мои коллеги работали над научными работами, посвященными изучению размеров Ксены, открытию нового объекта под названием Габриэла (спутник Ксены), совершенно неожиданному открытию второго спутника Санты, а также мы обнаружили, что поверхность Пасхального кролика была покрыта замерзшим метаном. В общем, у нас было очень и очень много работы. Нам нужно было подготовить несколько пресс-релизов, сделать несколько докладов по всей стране, дать интервью на телевидении и радио. Когда я начинаю задумываться об этом периоде времени, я едва могу что-либо вспомнить. Однако я прекрасно помню все о Лайле и Луне.
Как любых чересчур образованных родителей, имевших первого ребенка, нас приводили в восхищение сообразительность Лайлы, то, что она делала, и то, о чем думала. Я всерьез занялся чтением книг по дошкольному воспитанию и развитию детей, не для того, чтобы способствовать быстрому развитию Лайлы или чтобы быть уверенным в том, что с ней было все в порядке, нет. Я делал это только по той простой причине, что это было самым очаровательным моментом в ее жизни, который я мог себе представить. Я читал об исследованиях способности детей распознавать лица людей, о двигательных навыках, но наиболее интересными мне показались исследования о развитии речи. Я с трудом пытался понять, каким образом эта кроха, которую я держу на руках, закутанную в одеяло, когда-нибудь будет сидеть рядом со мной и поддерживать беседу.
Мы с Дайен часто шутили над теми родителями, которые считают, что все, что ни делают их чада, является чем-то особенным. Умом мы всегда понимаем, что в какой-то деятельности Лайла может преуспеть больше и что исключительность во всем – это довольно высокая планка. Однако со временем, все глубже вчитываясь в эти книги о раннем развитии детей, а также постоянно наблюдая за малышкой Лайлой, я понял, что она – особенная. Я сделал такой вывод потому, что суть раннего развития заключается в самых необыкновенных вещах, которые могут произойти во вселенной.
Звезды, планеты, галактики, квазары – невероятные и завораживающие явления, характер и свойства которых будут оставаться тайной еще долгие и долгие годы. Однако ни одно из этих явлений не сможет сравниться с тайной развития мысли и тем, как человек учится понимать язык. Скажите мне, найдется ли такой человек, который скажет, что его ребенок не является особенным? Все дети без исключения являются особенными в сравнении с той частью вселенной, которая осталась в безмолвии.
Эмили Шаллер, еще одна моя аспирантка, которая всегда была готова принять участие в реализации моих навязчивых идей, однажды вручила мне книгу, в которой говорилось о том, как научить малыша понимать примитивный язык жестов. Идея книга заключалась в том, что дети уже готовы к общению до того, как у них проявляются первые навыки речи. Они могут сообщить вам, каким они видят окружающий их мир, с помощью рук и пальцев.
Первое слово, которое пыталась сказать мне Лайла с помощью жестов, было, как это ни удивительно, "кошка" (она собрала пальчики у себя на лице так, что они сразу же сказали мне о том, что это были усы кошки). Две кошки Дайен, которые сейчас жили с нами вместе, едва могли выносить нового жителя в нашем доме. Тем не менее когда они привыкли к Лайле и осознали, что опасности нет, то пользовались случаем и, когда мы лежали полностью обездвиженные, пытаясь не разбудить находящуюся между нами малышку, ластились к нам, а мы свободной рукой почесывали их за ухом. Когда Лайла научилась переворачиваться, то каждый раз кошки бросались врассыпную, но возвращались, как только понимали, что Лайла все еще спит. Когда Лайла научилась ползать, она начала гоняться за кошками, а они пытались от нее скрыться, и у них это вполне хорошо получалось. Для Лайлы эти животные были, наверное, чем-то вроде недостижимой цели, знаете, как горизонт: всегда на виду, но в то же самое время всегда такой же недостижимый, исчезающий сразу же, как только вы подбираетесь к нему все ближе и ближе. Первые попытки Лайлы наладить отношения с окружающим миром были направлены как раз на этих кошек. Они же никогда не отвечали ей взаимностью.
Следующее, что выучила Лайла, был цветок. Цветы (те самые, что вы нюхаете, чтобы почувствовать их аромат) у нас были везде: само собой, сначала она нашла их в саду, но потом стала замечать их у себя на одежде и туфельках, на картинках в книгах или журналах. Я, было, хотел следить за ней и провести некоторые эксперименты, сравнения, в общем, провести некоторое исследование, чтобы разобраться во всем этом.
"Что ты собираешься сделать?" — спросила Дайен.
Но, согласитесь, а кто этого не сделает? Только подумайте, в нашем доме находится самое удивительное и необыкновенное, что только можно найти во всей вселенной. Как можно оставлять это без должного внимания, совершенно неизученным и неисследованным?
"Никаких экспериментов с нашей Лайлой", — отрезала Дайен.
Знаю, знаю. На самом деле я не собирался делать этого. Я, правда, не хотел подвешивать всякие там провода. Я всего лишь хотел сразу же знать о том, как только Лайла начнет узнавать мир вокруг нее, и, как только она начнет это делать, я хотел непременно сообщить ей, что она самое удивительное и необыкновенное создание во всей вселенной.
Недавно мы с Дайен приобрели новый дом. В первые годы после нашей с ней свадьбы и первые шесть месяцев после рождения Лайлы мы жили в крохотном одноэтажном домике, купленном мною несколькими годами ранее, который был построен в испанском стиле в обыкновенном, плотно застроенном пригороде Пасадены. Мне нравился этот домик. Именно в нем я первый раз приготовил ужин для Дайен. Когда она только переехала ко мне, я сразу же предупредил ее, что безумно люблю это место и не собираюсь никуда переезжать.
Но оттуда почти совсем не было видно неба.
Ночью я мчался на своем мопеде по тускло освещенным улицам, меня ослеплял свет машинных фар. И я мысленно возвращался в те дни, когда жил в маленькой хижине в лесу и боялся не потерять свою тропу в свете Луны и звезд. Я вспоминал, как еще раньше жил на крохотной парусной лодке на побережье залива в Сан-Франциско, тогда все небо было в полной моей власти – я смотрел на небо до тех пор, пока мои глаза сами не закрывались, тогда я захлопывал на ночь люк и отправлялся спать. Когда я жил в моем крохотном бунгало, сидя в джакузи на заднем дворе, я мог наблюдать за красотой неба. Иногда я мог видеть созвездие Большой Медведицы, иногда Кассиопею, но в моей маленькой звездной вселенной я так и не увидел ни одной планеты.
Когда Дайен отважилась предложить мне переехать в более просторный дом, в котором было бы уютнее нашей новой, теперь уже не такой маленькой семье, я скрепя сердце согласился. Может быть, тогда как раз пришло для этого время. Нехотя я посмотрел несколько подходящих домов. Могу с уверенностью сказать, что для меня ни один дом не выглядел таким уютным и чудесным, как наше крохотное бунгало. Но однажды, когда мы уже практически ни на что не надеялись, случайно наткнулись на один дом, который располагался на вершине возвышенности, где сто, а то и тысячу лет назад произошел сдвиг горных пород, простыми словами, обвал или оползень. Почти никто не знал, что это был именно оползень, но, видите ли, так совпало, что я задал своим студентам – будущим геологам написать об этом работу буквально за год до этого. Ну как я мог тотчас же не влюбиться в этот дом? Мы купили его через пару дней и переехали уже в следующем месяце.
Поскольку мы жили на возвышенности, у нас были свои преимущества: на нашем заднем дворе находилось крутое и обрывистое ущелье; а такие ущелья обычно образуются в тех местах, где есть много обломков горных пород. Рельеф этой местности образуют горные породы любых размеров, а разнообразие их состава едва укладывается в голове. Если этого мало, то можно копнуть всего где-то на тридцать сантиметров, и вы увидите, какие породы таит в себе этот рельеф. Этот самый оползень образует что-то вроде небольшого узкого коридора – своего рода уголок живой природы, где в большом количестве обитают различные птицы, где можно случайно встретить рыжую рысь или даже, если, конечно, вам повезет, гималайского медведя.
Тем не менее главным преимуществом расположения моего дома на самой вершине того самого оползня, там, где высоко в небе на севере возвышались горы, было то, что я мог беспрерывно наблюдать за южной стороной. Если встать ночью, выйти на улицу и взглянуть на юг, можно увидеть самые яркие созвездия. Вы сможете увидеть созвездие Ориона, Тельца и Скорпиона. Перед вашим взором появятся голубая звезда Сириус, а также гигантская красная звезда Бетельгейзе. А лучше всего то, что оттуда вы сможете увидеть планеты.
После того как мы переехали в наш новый дом, я и Лайла провели годы, вместе наблюдая за Юпитером и Сатурном, мы видели, как Венера садится в Тихий океан, как можно легко отличить красную планету Марс от других, не таких ярких планет. Однако большую часть времени мы наблюдали за Луной.
Когда мы только переехали в наш новый дом, Лайла все еще продолжала выучивать новые слова в виде знаков. Одна из ее любимых знаковых комбинаций означала что-то вроде: вот это свет, включи его (чтобы "сказать" это, она высоко поднимала свою ручонку, зажатую в кулачок, и резко растопыривала пальчики, тем самым показывая, что нужно было делать). Если вы делали все так, как говорила Лайла, она даже говорила "спасибо", легонько касаясь пальчиками там, где находится ее сердце.
Однажды весенней ночью Лайла (ей было уже девять месяцев) и я сидели на улице, закутавшись в одеяла, и смотрели на почти полную Луну. Сильный ураган бушевал в течение нескольких дней. Вода уже слишком близко подобралась к нашему дому. Когда, наконец, дождь прекратился, среди тонких черных облаков, покрывавших почти половину неба, мы смогли увидеть самые яркие звезды и такую же яркую полную Луну, которая оказалась словно в окружении черных облаков, излучая свет на все еще мокрую и сверкающую от капель воды землю. Я помню, как рассказывал Лайле о том, что такое ночь, Луна и дождь. Оттуда, где мы сидели вместе с Лайлой, можно было услышать, как в каньоне воют койоты – я рассказывал Лайле и о них тоже (а также о том, почему кошкам не разрешалось выходить на улицу).
Немного погодя Луна спряталась за тонкие рваные облака, и вокруг стемнело.
В этот момент Лайла огляделась, еще раз посмотрела на то место, где должна была находиться Луна и, не найдя ее на положенном месте, перевела на меня свой вопрошающий взгляд. Потом она подняла вверх свой зажатый кулачок, растопырила пальчики и стала смотреть на меня в ожидании.
Но вот облако прошло мимо, и Луна вернулась на прежнее место и снова осветила все вокруг.
Лайла улыбнулась мне и дотронулась пальчиками до сердечка.
Я на редкость очень отчетливо помню все, что случилось тем летним днем. За несколько недель до него мы с Лайлой отмечали ее первый день рождения, тогда она впервые по-настоящему научилась ходить. Раньше она уже пыталась ходить, но у нее получались лишь неуверенные шажки, после чего она сразу падала; или же она пыталась бежать, придерживаясь за стену. Но однажды она буквально в одно мгновение (Лайла не смогла бы продвинуться так далеко, если бы я не потерял бдительность всего на одну минуту) вырвалась из-под моего чуткого контроля и вопреки всем моим ожиданиям чуть не скрылась от меня в считанные секунды. Днем ранее, когда я пытался столкнуть одного своего друга в бассейн, я умудрился сломать себе лодыжку, и теперь мне суждено было провести некоторое время в гипсе и на костылях. Меня приводила в уныние мысль о том, что мне нужно было сделать несколько (но каких) шагов от кухонного стола до холодильника. Но самое ужасное и горькое во всем этом было то, что, в то время пока я был медленным как черепаха, Лайла вставала и начинала бежать. Единственным выходом не отставать от нее было только ползти. Именно так Лайла и я поменялись ролями в тот день. Она по-настоящему научилась ходить. Я же теперь ползал. В моей голове сформировалось множество теорий об исключительном символизме этого обмена, и все они отнюдь не успокаивали меня.
Специально для меня Лайла выдумала своей собственный жест, который означал меня, шагающего на костылях (она держала обе свои ручки напротив себя, указательными пальчиками показывая движение вверх и вниз). Тогда я расценил этот знак как попытку с ее стороны передразнить и посмеяться надо мной. Пожалуй, неудивительно, ведь я сам обожал шутить.
Шесть дней спустя, когда я все еще продолжал передвигаться с помощью костылей, я отправился в Италию, где собирался сделать доклад на международной конференции, посвященной поясу Койпера. На конференции поднимался вопрос об образовании и строении пояса Койпера, о характере поверхности и атмосферы объектов, населяющих его, обсуждали, из чего могут быть сделаны эти объекты. Единственный вопрос, который не поднимался на конференции, касался того, что же на самом деле представляют собой эти объекты, как их назвать? Однако ночью, когда мы все отправились в небольшое кафе (до ближайшего из которых было ровно одна тысяча тридцать два шага на костылях, что для меня было равносильно расстоянию от Земли до Седны) выпить итальянского игристого вина и посмотреть Кубок мира по футболу, всем вдруг захотелось обсудить Плутон, Ксену и вообще поговорить о сущности планет. Вот тут-то как раз пришел момент проверить мои аргументы о десяти планетах и о континентах. Ученые, увы, не поддержали меня. Им не понравилась идея, что в определении слова "планета" нет научной основы.
"Так вы полагаете, любой объект, напоминающий шар, является планетой? И как, по-вашему, в Солнечной системе должно быть две сотни планет?" — не унимался я, хотя и ожидал, что на мой вопрос будет дан вполне очевидный ответ.
"Разумеется, нет!" — отвечали они. Разве не очевидно, что в Солнечной системе только восемь планет?
Я решил, что мои коллеги-астрономы были очень наивны. Легко сидеть словно в мыльном пузыре и принимать решения, но, поступая так, ученые забывают о том, какое влияние окажет принятое ими решение на общественность и, вообще, как люди воспримут его. Никто не собирался "убивать" Плутон, да? Но все же этот вопрос вызывал большой интерес. Среди того круга людей, которые занимались изучением объектов пояса Койпера и боролись за их существование, людей, которые посвятили себя исследованию окраины Солнечной системы и ее многочисленных "жителей", этот вопрос даже не стоил того, чтобы его обсуждали. Без всяких сомнений, Ксена не являлась планетой, точно так же, как и Плутон. Разве человечество не разрешило этот вопрос сто пятьдесят лет назад, когда астероиды стали тем, что мы сейчас считаем астероидами?
Все же я считал их наивными. Я помню то время, когда сам думал точно, как они. Разве это не лучший выход: думать только о науке и не заботиться о ее влиянии на культуру? Разве это не правильно: всегда говорить о том, что более разумно?
Через неделю после того, как я вернулся домой из Италии, зазвонил телефон, и – как гром среди ясного неба – незнакомый мне член комиссии Международного астрономического союза (третьей или пятой комиссии по планетам, я уже затрудняюсь вспомнить) сообщил, что Ксена должна была приобрести статус планеты.
Этот человек не раскрыл мне детали того, какое решение было принято по поводу определения слова "планета", однако предупредил, чтобы я подготовился к шквалу вопросов со стороны общественности, которые, безусловно, последуют за этой новостью. Поскольку я на тот момент был единственным ныне живущим первооткрывателем планеты, он посчитал, что будет лучше, если я останусь незаметным.
Незаметным? Я задумался на секунду и усмехнулся самому себе. Моя годовалая дочь уже научилась подшучивать надо мной на языке жестов, который сама же и придумала.
Этот человек не хотел сообщать мне деталей, но, сам того не ведая, уже сделал это. Слова "единственный ныне живущий первооткрыватель планеты" могли означать только одно. Если в Международном астрономическом союзе собирались выбрать такое определение слова "планета", согласно которому в нашей Солнечной системе вдруг окажется две сотни планет, то в мире сразу же объявится еще десяток новых первооткрывателей. Если же первооткрыватель – ныне живущий – был всего лишь один, то это означало, что MAC остановился на том определении, к которому в конце концов пришел я. Ксена венчала список избранных.
Тогда я спросил позвонившего мне: "Как вы думаете, остальные астрономы согласятся с этим решением?"
Меня сразу же уверили в том, что так и будет: "Последние несколько дней я слишком много обсуждал эту тему. Я полагаю, что этот вопрос будет успешно разрешен во время голосования".
В ту ночь я вернулся домой и рассказал обо всем Дайен. Мы открыли бутылку шампанского и выпили за чудесное событие – за то, что я открыл новую планету.
Именно в тот самый момент Лайла оторвалась от игр, вышла из-за угла, увидела мои костыли и тут же вытянула ручонки и стала покачивать указательными пальчиками.
Ну ладно-ладно, я слишком медленно передвигаюсь, и чтобы быть таким же проворным, как моя годовалая дочь, мне приходилось ползать на четвереньках. Но именно я стал первооткрывателем новой планеты. И никто не мог отобрать у меня это право.
Живя на самой окраине Лос-Анджелеса, где открывался чудесный вид на чудесное чистое южное небо, нам также было отлично видно стандартный коридор полетов прибывающих и отправляющихся самолетов Международного аэропорта Лос-Анджелеса. Те огоньки, путешествующие по дневному небу и сверкавшие ярче, чем звезды, с невероятной силой приковывали все внимание Лайлы. Теперь она очень часто использовала в своем языке жестов знак, обозначающий самолет (а именно: поднятая вверх рука, кисть руки параллельно земле). Сначала она использовала этот жест, чтобы обозначать крохотные движущиеся точки света в небе, потом она стала использовать его, когда видела изображения самолетов в книгах. Но однажды, в один очень волнующий день, когда Лайле исполнилось тринадцать месяцев, она использовала этот жест, чтобы показать настоящий самолет, в котором ей самой предстояло лететь. Все утро в тот день я провел, пытаясь подготовить Лайлу к важным изменениям в ее понимании самолетов.
"Смотри! В небе самолеты!" — сказал я, когда мы приближались к аэропорту Лос-Анджелеса.
"Гляди-ка! Самолеты ездят по земле!" — продолжал я в то время, как мы ехали по территории аэропорта.
"Смотри, Лайла! А вот по этому туннелю люди проходят, чтобы попасть в сам самолет", — объяснил я ей, когда мы проходили на посадку.
"Ну вот, гляди-ка, мы уже в самолете!" — сказал я, когда мы уже заняли свои посадочные места.
То, что, как я полагал, должно было стать для Лайлы довольно серьезным и трудным в познании окружающего мира, оказалось для нее очень простым. Конечно, папочка, я все понимаю, мы находимся внутри самолета, который летит высоко в небе. Что еще это может быть?
Мы отправились в наше первое семейное путешествие. Всей семьей мы собирались провести две недели на острове Оркас, который является самым крупным островом среди островов Сан-Хуан, находящихся к северу от Сиэтла. Дайен довелось пожить на этих островах, когда она училась в средней школе, а ее мать до сих пор живет там. Для нас с Дайен это был первый официальный отпуск, который мы провели вместе. (Спросите: "А как же Гавайи?" О, это была всего лишь рабочая поездка.) Теперь мы отдыхаем вместе и с нашей дочерью. Дайен очень любила так называемые библиотечные ярмарки, на которых продавались букинистические книги. Обычно они проводились в августе и именно в субботу утром на месте пока еще спящего фермерского рынка. Поскольку я не был настоящим островитянином, я никогда не мог до конца понять всей прелести этого дня. Для уроженцев острова библиотечная ярмарка была тем временем года, когда все они возвращались на свою родину, чем-то вроде дня возвращения. В этот день, а именно субботним утром, люди, которые когда-то жили здесь, вдруг появлялись на улицах, гуляли, внимательно изучали потрепанные книги и лакомились жареными устрицами.
Что до меня, то мне нравятся библиотечные ярмарки, и, даже не особо копаясь во всем изобилии книг, я всегда покупаю что-то, на что никогда бы не взглянул при других обстоятельствах. Потом я сидел на террасе дома матери Дайен, со всех сторон окруженный летними сумерками, которые никак не хотели уступать время для прихода ночи и сдались лишь далеко за десять часов вечера, и листал книги.
Однако во время этого нашего самого первого семейного отпуска с Дайен и Лайлой у меня совсем не было времени на отдых и чтение на веранде. Время нашего отпуска совпало со временем собрания Международного астрономического союза, проходящего каждые три года. В этом году оно должно было состояться в Праге. На этом собрании впервые в истории астрономии слово "планета" должно было обрести свое официальное значение.
Спросите, почему я не присутствовал на этом собрании? Почему я находился так далеко от того места, где должна была решиться участь слова "планета"?
Хороший вопрос.
Я могу дать вам четыре ответа на этот вопрос. Во-первых, мне на самом деле нравится библиотечная ярмарка. Во-вторых, это был наш первый с Дайен семейный отпуск. В-третьих, никому из астрономов, даже тем, кто присутствовал на Пражской конференции, не сообщили о том, что в ходе собрания будет принято решение о том, что же означает слово "планета". Признаюсь, если бы я знал об этом заранее, я бы чувствовал, что должен непременно присутствовать на этой конференции, а не прятаться на маленьком острове где-то в северо-западной части Тихого океана. Но, к счастью для меня, я этого не знал. И наконец, в-четвертых, и, возможно, это была основная причина, я не являлся членом Международного астрономического союза, а соответственно не мог голосовать. Мне очень сложно признаться в том, что я не в состоянии заставить себя заполнить необходимые бумаги, чтобы вступить в ряды MAC. И все это из-за двенадцатого вопроса анкеты. После того как вас просят указать все сведения о вашем образовании, а также о полученных вами наградах в этой области знаний (с этим я еще мог справиться), вы должны ответить на различные вопросы, определяющие особенности вашей выдающейся личности. На этом я и остановился. Что ж… Я не был Уильямом Гершелем (первооткрыватель Урана, который вне всяких сомнений является планетой). Я также не был Адамсом или Ле Веррье, и даже не был Иоганном Галлеем. (Адамс и Ле Веррье предсказали существование Нептуна, а Галлей подтвердил их догадки). На самом деле, я и вправду хотел знать, есть ли у меня какие-либо особые достижения. Каждый раз я задаю себе этот вопрос, когда дохожу до двенадцатого пункта в анкете. Каждый раз я останавливался в том самом месте и клал на стол ручку. Мне не стоило даже беспокоить себя поездкой на собрание Международного астрономического союза, так как никто не откроет мне туда двери.
Итак, я находился в доме матери Дайен на острове Оркас. Из окна мне открывался вид на парусные шлюпки и яхты, направляющиеся к Вестсаунд, когда на мою электронную почту пришло письмо с другого конца света, в котором говорилось о том, какое же решение собирались принять в Международном астрономическом союзе по вопросу об определении слова "планета". Очень волнуясь, я прочитал это письмо Дайен.
"Дайен! О Дайен, здесь говорится, что планетами непременно остаются восемь гигантов и, само собой разумеется, что, как и Плутон, объект 2003UB313, то есть Ксена, погоди, и еще несколько крупных объектов также являются планетами". Это сообщение совершенно сбило меня с толку. Плутон и Ксена теперь являлись девятой и десятой планетами. Но наряду с ними также стояла Церера – астероид, который был обнаружен в 1801 году и который официально был объявлен "не планетой" в 1850 году. Сюрпризом, о котором я даже не подозревал, стало то, что Харон, спутник Плутона, масса которого составляла половину массы Плутона, должен был стать двенадцатой планетой. Только подумайте, двенадцать планет. Не восемь, не девять или десять, и даже не две сотни, что я еще мог бы понять. Но Харон?! Это письмо казалось полной чушью. Я никак не мог припомнить ни единого случая, когда могли идти разговоры о том, чтобы спутник Плутона причислить к планетам. О чем думали на этом собрании? Кому в здравом уме могло прийти в голову назвать Харон планетой?
Я заново очень внимательно перечитал письмо. Комитет, который был собран в секрете от всех, твердо держался той позиции, что "все объекты, имеющие сферическую форму, являются планетами". Я же полагал, что это была весьма плохая идея, но в конце концов я мог понять ее и согласиться, поскольку с научной точки зрения это определение было вполне разумным и последовательным, даже если оно было не самым лучшим и точным на мой взгляд. Если определенная группа астрономов считала это единственным правильным решением вопроса о значении слова "планета", я буду сильно расстроен и разочарован, хотя, думаю, что вполне смогу это пережить. В конце концов я буду первооткрывателем нескольких из этих планет.
У тайной комиссии были на то свои причины, о которых она сразу же дала знать. Первая причина заключалась в том, что определение слова "планета" должно было иметь под собой научную основу. Кто я был такой, чтобы спорить с этим условием? Я же выступал за то, чтобы значение этого слова имело под собой культурную подоплеку, но я едва ли мог противиться тому, что практически все астрономы придерживались научного определения. Вторая причина заключалась в том, что, решая, является ли какой-либо объект планетой или нет, достаточно было всего лишь взглянуть на него, иными словами, вам необязательно знать, где он находится, что он собой представляет или что его окружает. Членов комитета, от которых зависело решение о значении слова "планета", совершенно не заботило, что на самом деле планеты должны составлять очень небольшую группу уникальных объектов, которые отличаются от остальных тел Солнечной системы и играют в ней доминирующую роль.
После это они и принялись обсуждать существование новой двенадцатой планеты – Харона.
Харон является самым крупным из трех спутников Плутона. Он был обнаружен совершенно случайно Джеймсом Кристи в 1978 году. Джеймс Вальтер Кристи был американским астрономом, работал в Военно-морской обсерватории США, где и занимался изучением старых фотографий Плутона. Однажды он заметил странный "выступ" сначала на одной, а потом и на противоположной стороне Плутона. Несмотря на то что Харон меньше спутника Земли, Луны, и меньше каждого из четырех спутников Юпитера, одного из спутников Сатурна и, наконец, одного из спутников Нептуна, благодаря чему он занимает лишь восьмое место среди всех спутников Солнечной системы, он является довольно большим по сравнению с самим Плутоном. А поскольку его размеры достаточно крупные относительно размеров планеты, вокруг которой он движется, он единственный среди спутников Солнечной системы заслуживает называться планетой.
В предложении, представленном комитетом, Харон должен был считаться планетой по двум причинам. Он был достаточно большой, а значит, имел сферическую форму, что дает ему полное право считаться планетой (если, конечно, вы определяете планету именно по такому качеству). Однако в Солнечной системе существует достаточно большое количество объектов, имеющих форму, похожую на шар, которые отнюдь не являются планетами. К примеру, мой заклятый враг – Луна. В действительности, предложение, представленное комитетом, главным образом исключает возможность того, что спутник может считаться планетой. Но, несмотря на это, они сделали исключение для Харона, масса которого, по сути, даже меньше массы Луны в шестьдесят раз, только по одной причине: центр масс системы Плутон – Харон находится вне Плутона.
Здесь не обойтись без определенных знаний законов физики (замечу, что если для того, чтобы объяснить значение слова "планета", нам понадобится урок физики, то это уже является не очень хорошим знаком). Когда один объект вращается вокруг другого (как, к примеру, Луна вращается вокруг Земли, Земля вращается вокруг Солнца), это не значит, что большее тело неподвижно, в то время как меньшее вращается по кругу Напротив, оба объекта движутся вокруг того, что имеет название "центр масс". Скажем, вы и сами можете найти центр масс системы Земля-Луна, если найдете огромные детские качели, с перекладиной, уравновешенной в центре качелей. Для этого вам нужно будет поместить Землю на одну сторону качелей, а Луну, которая составляет лишь один процент от массы Земли, — на противоположную и попытаться установить между ними равновесие. В случае с Землей и Луной вам придется сместить центр вращения так, чтобы Земля находилась от него на расстоянии, равном четверти исходного расстояния. Теперь качели находятся в равновесии, это означает, что вы нашли центр масс. Мы знаем, что за двадцать девять дней Луна успевает совершить полный круг вокруг Земли, помимо того, что она вращается вокруг Солнца, она также делает круг вокруг собственной оси. Этот круг даже меньше, чем сама Земля. Кроме того, что Луна вращается вокруг Земли, оба этих небесных тела также вращаются вокруг особой точки, которая называется центром масс системы Земля-Луна и находится внутри нашей планеты.
На самом деле, нет ничего особенного в расположении центра масс. Если вы окажетесь именно в той точке, которая является центром масс системы Земля-Луна, то единственное, что может показаться вам необычным, так это то, что над вашей головой окажется примерно 1609 километров горных пород.
Плутон лишь вдвое больше Харона. Таким образом, если вы решите расположить Плутон и его спутник на космических размеров качелях, вы поймете, что точка равновесия будет находиться немного за пределами Плутона, а не внутри его. И снова в этом нет ничего особенного. Если вы окажетесь именно в том самом месте, где находится центр масс системы Плутон-Харон, вы ощутите невообразимый холод и не сможете дышать.
Тем не менее согласно предложению, вынесенному Международным астрономическим союзом, тот малоизвестный факт, что центр масс системы Плутон-Харон находится вне Плутона, а не внутри, и является главным отличием. Именно этот факт и делает Харон равноправной и полноценной планетой, что означает, что система Плутон-Харон является двойной планетой. Почитатели Плутона по всему миру будут, несомненно, очень взволнованы, услышав эту новость. Возможно, такие перемены помогут статусу Плутона освободиться от нависшей над ним угрозы и сделают его, напротив, особенным и непохожим на других. Неожиданно для всех это место в Солнечной системе стало единственным, где две планеты находятся так близко друг к другу.
Если, конечно, не считать того, что предложенное определение слова "планета" было настоящим безумием. В самом начале члены комиссии решили, что из обсуждения, является ли объект планетой или нет, исключаются другие тела, находящиеся рядом с ним. Потом они изменили свою точку зрения и начали вести беседу о том, что хотя спутники также имеют форму шара, однако ими не являются, поскольку они вращаются вокруг тел, которые больше их, конечно же, не считая Солнца. Вскоре они снова передумали и заявили, что Харон, хоть является небольшим по сравнению с другими спутниками Солнечной системы, в полной мере заслуживает считаться планетой, поскольку в системе Плутон – Харон центр масс находится не в центре Плутона, а за его пределами. Таким образом, с теоретической точки зрения Харон вращается вокруг пустого пространства, а не Плутона. Как конечный результат этой сложной логической цепочки, Харон не является спутником, поскольку обращается не вокруг планеты.
Итак, по мнению членов комитета, то, что находится окрест Солнца, является планетой. Затем взгляните на объект, и если он окажется сферической формы, значит, он вполне может считаться планетой. Следующее, что нужно проверить, это вращается ли этот объект вокруг другого тела, кроме Солнца. Если ответ положительный, то скорее всего этот объект является спутником, но не планетой. Однако перед тем как вы узнаете это наверняка, попытайтесь рассчитать центр масс (если вы узнаете точные массы этих тел, о которых люди обычно не имеют представления) и выясните, находится ли он внутри или вне большего по размеру небесного тела. И истина вам откроется. Не так-то и сложно.
Хотя присуждение Харону статуса планеты было самым спорным моментом определения, предложенного членами MAC, еще одна странность не давала мне покоя. Комитет решил, что все объекты, имеющие сферическую форму, являются планетами (кроме, конечно же, спутников, которые ими не являлись, кроме, конечно же, Харона, который ею являлся). Согласно моим расчетам, около двух сотен объектов Солнечной системы подходят под этот критерий, однако члены Международного астрономического союза произвели собственный расчет, согласно которому планет оказалось всего двенадцать.
Почему же они причислили Харон и астероид Церера к планетам, но не десяток других объектов, населяющих пояс Койпера, которые в несколько раз превышали размеры Харона и Цереры? А как же сотни других объектов пояса Койпера, которые хоть были и меньших размеров, но имели форму практически идеального шара? Это как если бы Международный союз по изучению деревьев заявил, что все растения, у которых есть ствол, кора, ветви и листья являются деревьями, однако затем была бы внесена особая поправка о том, что на самом деле деревьями являются только дуб, клен и вяз. Вы будете абсолютно правы, если спросите, как можно дать четкое определение дереву, а потом заявить о том, что те растения, которые точно подходят под определение слова "дерево", в действительности таковыми не являются?
Почему Международный астрономический союз допустил такое? У меня есть одно предположение, которое (я очень в это верю) окажется ответом на этот вопрос. Однако его отрицают все те люди, которые более или менее знакомы с процедурой принятия решений в MAC. Мое объяснение заключается в том, что решение MAC оставить за Плутоном статус планеты, а также присвоить этот статус еще трем объектам Солнечной системы: Ксене, Харону и Церере, незначительно изменит порядок миропонимания, уже утвердившийся в умах людей. Безусловно, в MAC знали, что, когда в газетах появится новость о том, что в Солнечной системе отныне двенадцать планет, а также когда тот же самый MAC с гордостью объявит о том, что новое определение слова "планета" является первым правильным научным его определением, все почитатели планеты Плутон будут довольны принятым решением и никто из них не будет шокирован. Подумайте только, три новые планеты! Да такое случается раз в его лет или вроде того. Нет причин для беспокойства. Кто может на это пожаловаться? Эта новость не побудит людей размахивать газетой с заголовком: "В Солнечной системе отныне 200 планет!" Перед MAC стоял выбор: категоричность науки, которая может вызвать сопротивление, или же научные объяснения "и вашим и нашим", которые могут сокрыть реальное положение дел. Международный астрономический союз выбрал второе. Первое научное определение слова "планета" в буквальном смысле "боялось" своего собственного научного значения.
Находясь в крайне напряженном состоянии на острове Оркас, я связался с тем человеком – членом MAC, с которым мне довелось разговаривать ранее. Он как раз находился в Праге и собирался представить отчет о решении комитета в ближайшие дни. Я сообщил ему, что считаю решение комитета абсурдом. Каким образом Харон мог оказаться планетой? Как они могут говорить о том, что в Солнечной системе всего двенадцать объектов, имеющих форму шара? Это полный бред.
Он спокойно объяснил мне рассуждения комитета и добавил, что из пресс-релиза и на предстоящей пресс-конференции станет ясно, что к планетам должно быть причислено еще очень большое количество объектов. Потом он снова упомянул, что ему довелось разговаривать со многими астрономами, прибывшими в Прагу, и почти все они выступали за новое определение.
Понятно, что я ничего не мог с этим поделать. Я находился далеко на острове, совсем на другом континенте и не мог никак повлиять на то, чему суждено было произойти в Праге. На следующий день там должны были заявить о том, что я являлся седьмым по счету человеком за всю историю, которому удалось обнаружить новую планету в Солнечной системе. Кто я вообще был такой, чтобы жаловаться?
Поздним вечером, когда Лайла уже давно спала, а Дайен добралась до постели, я решил прогуляться (хоть и с трудом, но я уже мог вполне нормально передвигаться, поскольку сейчас на мне была уже специальная гипсовая повязка), до скалистого берега. Стоя на этом берегу, через пролив, разделяющий острова, я мог видеть часть северного побережья Канады. Последние красные отблески зари окрасили треугольные вершины вулканических гор на большом острове. Я обернулся и еще раз взглянул на южную половину острова, но из-за земляничных деревьев, растущих у самой воды, я не смог насладиться видом южной части неба. Дальше, вниз по берегу, несколько скал словно вырастали из вод пролива, я захотел посмотреть на них поближе. Хромая, я спустился к скалам и решительно двинулся к намеченной мною цели. Отсюда я мог беспрепятственно наблюдать за южной частью неба. У самого нижнего края, притворившись самой яркой звездой, сверкал Юпитер, бесспорный король всех планет.
Я присел на камень и стал любоваться небом и сияющим в небе Юпитером. Кто был тот человек, который впервые заметил его? Вы можете всю ночь сидеть вот так, просто смотреть на него и не проронить ни единого слова. Вы можете прийти на это место следующей ночью и, пока вы не увидите его очень-очень близко, вероятнее всего, не заметите в его положении никаких изменений. Однако Юпитер движется. Он – странник. Он – настоящая планета.
Я знаю, что то время, когда при упоминании планеты люди имели в виду объекты, блуждающие по небу, неминуемо прошло. Да и случилось это так давно, что большинство людей даже и не осознают, что планеты на самом деле находятся высоко в небе и постоянно движутся, ночь за ночью. Для большинства сегодняшних землян планеты – это то, что они видели на снимках, сделанных летательными аппаратами, рисунки на коробках с завтраками, макеты в музеях. Значения меняются. После того как закончится сегодняшняя ночь, слово "планета" снова поменяет свое значение, включив в пантеон других планет крохотную точку света, медленно движущуюся по небу, ту саму го, которую видел почти что я один. Для меня она была почти осязаемой. В любой момент, днем или ночью, зимой или летом, если вы ни с того ни с сего подойдете ко мне и спросите: "Быстрей! Говорите же, где Ксена?" — я смогу сразу же вытянуть руку и указать на то место, где она должна находиться. Может быть, я ошибусь, но всего на расстояние, равное ширине моей ладони. Если вы спросите меня: "Какого Ксена размера?" — я укажу на Луну и отвечу: "Представьте ледяной, замерзший мир, который будет вдвое меньше ее". Если дальше вы зададите мне вопрос о том, каково это, ходить по поверхности Ксены, я скорее всего предложу вам представить, как вы ходили бы по замерзшему озеру в темноте, тревожимой лишь светом Новой Луны. Такой была Ксена. Моя крохотная, замерзшая, почти незаметная в небе, любимая планета. Я перевел взгляд на восток, где Ксена как раз должна была показаться над горой Конститьюшн, и подумал: пусть будет так. Я был готов к следующему дню.
Я опять взглянул на Юпитер, жалея о том, что не взял с собой бинокль и не могу увидеть в него Солнечную систему в миниатюре – блуждающие вокруг Юпитера спутники. Я изо всех сил старался притвориться, что на самом деле вижу, как он движется по небу. И Земля вращается. И звезды движутся на запад.
И все же мне тяжело было согласиться с этим решением.
Солнечная система никак не могла состоять из двенадцати планет. Это абсолютно некорректное описание Солнечной системы. Завтра в Праге астрономы собирались заставить весь мир коренным образом изменить свое представление о Солнечной системе – и совершенно в неверную сторону. Будучи человеком, который проводит большую часть времени не только как ученый, но и как преподаватель, старающийся объяснить сущность вселенной и взволновать людей, не прибегая к помощи научной фантастики или к упрощению, я пытался донести до людей мысль, что астрономы только способствуют тому, чтобы люди утратили истинное видение Солнечной системы, что для меня шло вровень с настоящим преступлением. Сама лишь идея о том, что наутро я стану одним из самых известных астрономов в мире вследствие такого преступления, делала меня пассивным в нем соучастником. Я должен был что-то предпринять.
Со скалистого берета я кое-как доковылял до дома, разбудил Дайен и сказал, что, когда утром позвонят журналисты, мне придется сказать им, что предложенное определение слова "планета" было неправильным и почему. В конце концов, разумно считать, что в нашей Солнечной системе восемь планет. Я также сказал ей, что собираюсь "убить" Плутон, тем самым Ксена также окажется под ударом.
Все это время Дайен более реально, чем я, смотрела на вещи. "Просто позволь ей быть планетой. Постарайся не волноваться об этом так сильно", — повторяла она мне в течение всего года. "Успокойся и отдохни", — был обычный ее совет.
Однако в этот раз, когда я сообщил ей новость о том, что не могу позволить Ксене стать планетой, Дайен ответила мне: "Конечно, дорогой. Ты всегда должен поступать правильно". После чего она дала мне свой вечный совет: "Успокойся".
В ту ночь я никак не мог спокойно спать.
На следующее утро я отправился в деревню в Ист-саунде, где мог выпить чашку свежесваренного кофе и найти свежий выпуск газеты. На самой первой странице был заголовок: "В Солнечной системе стало на три планеты больше". На прекрасно выполненном графическом изображении (любезно предоставленном MAC) красовалась новая Солнечная система, состоящая из двенадцати планет. В статье сразу же бросались в глаза несколько моих цитат о новой планете Ксене, выуженные из интервью, которые я давал некоторое время назад.
Я почувствовал неприятные ощущения в животе.
Вот оно. Ученые превратили очаровательную и утонченную Солнечную систему в какой-то комикс, который к тому же не имел ничего общего с правдой.
Я вернулся домой и позвонил сотрудникам по связям с общественностью из Калифорнийского технологического института и сообщил им, где меня можно найти. Я повесил трубку, не прошло и двух минут, как телефон зазвонил.
Большую часть дня после этого звонка, а также большую часть всей следующей недели я провел за телефонными разговорами, беседуя с журналистами о Солнечной системе, планетах и о том, почему в Международном астрономическом союзе предложили такое определение слова "планета", которое оказалось в корне неверным. Я также объяснял им, почему Плутон и Ксена не должны называться планетами.
Сначала репортеры были просто шокированы, услышав такую новость. Они звонили, чтобы получить достоверную информацию от нового первооткрывателя планет, узнать о том, как же все это было удивительно. Вместо этого я талдычил им, что все то, что они узнали от MAC за день до этого, не имело никакого смысла. Неожиданно разыгрались жаркие дискуссии. Мой телефон не переставал звонить.
За это время Лайла успела выучить новый знак, который я так и не смог понять, что именно, — означал одно из двух: "папочка" или же просто: "телефон". Всякий раз, когда она видела предмет нужного размера, она сразу же подносила его к своему уху, а затем указывала на меня.
Астрономы по всему миру указывали на глупость объяснения, которое делало Харон планетой всего лишь потому, что мифический центр масс системы Плутон – Харон сдвинут вовне. В середине очередного телефонного интервью меня внезапно осенила мысль, что если рассматривать систему Солнце – Юпитер, то центр масс будет находиться за пределами Солнца. Таким образом, согласно мнению MAC, Юпитер не может более считаться планетой, поскольку при таких условиях он не будет вращаться именно вокруг Солнца. Еще один астроном прислал мне электронное письмо, в котором показал, что, если какой-либо огромных размеров спутник двигается по вытянутой орбите, центр масс должен находиться внутри планеты, вокруг которой он вращается, только на протяжении некоторой части его орбиты, а во время другой ее части центр масс будет находиться за пределами планеты. Это означало, что, согласно MAC, этот объект будет метаться между двумя ипостасями на протяжении всей своей орбиты, будучи то планетой, то не планетой. Несколько дней спустя благодаря фантастическому пресс-релизу Грегори Логлина, астронома из Калифорнийского университета в Санта-Крузе, в газетах появилась статья о том, что, поскольку наша с вами родная Луна очень медленно, но отдаляется от Земли, через миллиарды лет или около того она будет находиться настолько далеко, что центр масс системы Земля – Луна сместится за пределы нашей планеты. А потом вдруг – бабах! И Луна будет официально считаться планетой. Этот день непременно нужно будет отпраздновать.
В Праге меня не было, поэтому кто-то другой должен был поведать мне детали того, что же там произошло. Что я знаю наверняка, так это то, что те астрономы, которые находились на конференции в Праге и которые, как я уже говорил, собирались покорно согласиться с этим глупым и абсолютно бредовым предложением, вдруг переменили свое мнение.
Взбунтовавшиеся ученые, которые уже успели объединиться в достаточно большую группу, решительно дали понять всем остальным, что они отказываются выступать в поддержку тайного предложения, выдвинутого комитетом MAC. Вместе с этим они также заявили, что будут выступать за то, чтобы Плутон занял принадлежащее ему место (принадлежащее по логике, а не по эмоциям). Плутон, Харон, Церера и моя Ксена – всем им суждено было принять свою судьбу. Средства массовой информации, а также астрономов, находящихся в Праге, весьма позабавило, что одним из наиболее ярых сторонников "понижения в должности" Плутона, Харона, Цереры и Ксены был тот самый парень, который мог получить совсем неплохое вознаграждение, если бы Ксена стала новой планетой. Им, разумеется, был я.
Мои телефонные разговоры с прессой и заговорщическая интернет-переписка с астрономами в Праге продолжались более двух недель, сначала с острова Оркас, а потом и из Пасадены, уже после того, как мы вернулись из нашего отпуска. Близился день завершения собрания Международного астрономического союза, когда наконец-то будет решающее голосование и судьба слова "планета" решится.
Голосование должны были транслировать в прямом эфире по всему миру, а я должен был быть за главного на этом оживленном мероприятии и следить за трансляцией, даже несмотря на то, что послеполуденное время в Праге начиналось тогда, когда в Пасадене еще даже не начинало светать. К пяти часам утра я и команды журналистов уже бодрствовали, ожидая в небольшой комнате, которая обычно отводится для пресс-конференций, например по поводу недавнего землетрясения, произошедшего на юге Калифорнии. Голосование за решение, которое в корне изменит представление людей о Солнечной системе, должно было начаться в течение часа. В то утро астрономы, находящиеся в Праге, ознакомились с окончательной редакцией резолюции, за или против которой им предстояло голосовать. То, что было написано в ней, на самом деле имело значение. Всеобъемлющее недоверие так возросло, что многие считали, что секретный комитет, выступавший за сохранение Плутоном статуса планеты, пытался подорвать влияние группы ученых, которые, напротив, считали, что Плутон больше не должен называться планетой, сделав некоторые исправления в резолюции. Тем самым они хотели сделать так, чтобы Плутон остался планетой независимо от результатов голосования.
Сидя за столом в помещении для пресс-конференций в Пасадене перед толпой журналистов, я спроецировал на огромный экран только что опубликованную копию окончательной редакции резолюции, которую нашел на веб-сайте собрания в Праге. Окруженный группами журналистов и сильно увеличившейся толпой любопытных зрителей из сообщества Калифорнийского технологического института, я начал читать:
Резолюция № 1: Теория прецессии и толкование плоскости эклиптики
Лишь в этот момент я понял, что повестка дня включала в себя не только вопрос о судьбе Плутона. Сразу стало ясно, что это утро окажется длиннее, чем я предполагал. Я прекрасно знал, что такое теория прецессии и плоскость эклиптики, и меня совершенно не интересовало точное определение, предложенное MAC, точно так же, как и астрономов в Праге.
Резолюция № 2:. Дополнение к резолюциям об астрономических координатах, согласованным MAC в 2000 году
Я зевнул.
Резолюция № 3: Повторное толкование Барицентрического динамического времени (TDB)
Должно быть, я упустил из внимания первоначальное его определение.
Резолюция № 4: Поддержка Вашингтонской хартии об обмене информацией между астрономами и общественностью
До меня стало доходить, почему до сих пор на подобных собраниях еще никто не дожидался голосования.
Резолюция № 5А: Определение планеты
Ну, наконец-то! Я быстро пробежал глазами новое определение. Несмотря на то что оно было не совсем четко сформулировано и недостаточно хорошо обдумано (для меня это не было удивительным, учитывая, что окончательный вариант формулировки, возможно, был составлен поздно ночью), оно оказалось более-менее разумным и довольно сносным. Новое толкование этого слова содержало также примечание, которое отчетливо говорило о том, что Солнечная система включает в себя восемь планет: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун. Плутон, Ксена, а также астероид Церера отныне будут называться карликовыми планетами. До этого мгновения никто и понятия не имел о подобном термине. В резолюции довольно четко было подчеркнуто, что планеты-карлики не являются планетами. Ну не дико ли звучит?!
Первым вопросом со стороны журналистов стал: "Карликовые планеты на самом деле планеты?".
Нет, пояснил я. Резолюция довольно ясно говорила о том, что Солнечная система состоит из восьми планет, в то время как карликовые планеты, которых в ней могло быть пара сотен, абсолютно точно не являлись планетами.
Журналистам не терпелось узнать, почему объект, названный карликовой планетой, не является планетой? Ведь голубая планета остается планетой. Планеты-гиганты также являются планетами. Карликовое дерево остается деревом. Так как такое может быть, что карликовые планеты не являются планетами?
Именно в этом очарование и разочарование определений. Однако я был согласен с тем, что это неудачный выбор и довольно странная и непонятная фраза, которая напускает туману. Что-то в этом определении меня настораживало. Но все же резолюция точно гласила: в Солнечной системе восемь планет. Если астрономы проголосуют в пользу резолюции № 5А, Плутон, разумеется, будет "мертв".
"А о чем же говорится в резолюции № 5В?" — спросил кто-то из зала.
Так, до этого я еще не успел добраться. Я повернулся к экрану.
Резолюция № 5В: Определение классической планеты
Что? "Классическая планета"? Это было просто-напросто оговаривающим правом на освобождение от ответственности за вынесение приговора о судьбе Плутона, отговоркой! Резолюция № 5В просто подменяла слово "планета" из предыдущей резолюции
Как и в предыдущей резолюции, это толкование было также запутано. Откуда взялось название
Тогда я объяснил журналистам в зале все слишком сложные для понимания вероятные результаты предстоящего голосования, а также судьбу Плутона в каждом случае. Наконец-таки тот самый вопрос, который я ждал, был задан: "Как вы считаете, Плутон должен быть планетой?".
Я печально вздохнул. Вне всяких сомнений, оказаться первооткрывателем новой планеты было бы весьма волнующе. "Нет, — ответил я. — Плутон не должен называться планетой, точно так же, как и Ксена. Когда в 1930 году был обнаружен Плутон, не было подходящих определений и терминов, как можно было бы классифицировать этот объект. Однако к настоящему моменту мы знаем, что он является лишь одним из тысяч подобных ему объектов, находящихся за пределами орбиты Нептуна. Сегодняшнее голосование должно исправить ошибку в понимании Плутона, совершенную в 1930 году. То, что с девяти планет, составляющих Солнечную систему, мы опустимся до восьми, будет настоящим прорывом в науке".
К шести утра в Калифорнии в Праге было три часа дня и собрание уже было готово начаться. Мы собирались следить за голосованием, транслируемым через веб-камеру. Изображение постоянно "скакало" и было в очень низком разрешении. Я нашел ссылку на интернет-трансляцию, нажал на нее и спроецировал изображение на большой экран, находящийся за моей спиной, так, чтобы всем было хорошо видно. Изображение занимало площадь, равную одному квадратному футу8. Если присмотреться, то можно увидеть астрономов размером с один дюйм9, постепенно заполнявших аудиторию.
Я не очень хорошо помню все то, что произошло в следующие шестьдесят минут. После того как мы посмотрели выступление австрийского барбершоп-квартета, началась прямая трансляция. В зале было около девяти сотен членов, нам предстояло выдержать их голосование по первым четырем резолюциям. Да, это утро обещало быть очень долгим. Я выключил звук и приготовился к вопросам, которых оказалось довольно много. Однако я не могу вспомнить ни один из них. На крошечном экране было видно, как люди произносили какие-то речи и поднимали в воздух желтые карточки, что означало их голоса за Барицентрическое время. Кто-то наконец принес мне чашку кофе. Голосование за первые четыре резолюции быстро подошло к концу. Не было ни единого голоса против.
В конце концов на экране появился текст резолюции № 5А Мы сразу же приготовились слушать. Некогда тайный комитет, теперь известный всем астрономам, зачитал и приступил к разъяснению резолюции. Пришло время для комментариев собравшихся. Астрономы один за другим поднимали руки и передавали друг другу микрофоны. Вот некоторые цитаты из научных дискуссий знающих ученых:
Резолюция № 5А, пункт 2 начинается с определения карликовой планеты. Можете ли вы поставить словосочетание "карликовая планета" в кавычки? Вот это будет определение. Оно должно стоять в кавычках.
Собравшиеся вокруг меня журналисты усмехнулись.
В самом начале резолюции № 5А говорится о планетах и других небесных объектах. Значит, сюда также могут быть включены и спутники. Мы не намеревались вести разговор о спутниках, но они могут быть включены сюда.
Репортеры посмотрели на меня вопрошающим взглядом, спрашивая, имели ли эти слова большое значение. Я пожал плечами.
В пункте 3 резолюции № 5А, где говорится "все другие объекты", я предлагаю вам добавить слова "кроме спутников", а также поблагодарить тех людей, которые предложили сделать эти поправки. Я полагаю, они более точно определят текст этого пункта.
Повсюду раздались смешки.
Правила, по которым напечатана резолюция, не соответствуют тем правилам, по которым некоторые страны ведут деловые отношения. В некоторых странах сначала вы должны делать поправки, а уже затем голосовать за или против утвержденной резолюции.
Смех все возрастал.
"Подождите! — крикнул я, быстро уменьшая звук. — Эти слова на самом деле имеют большое значение. Эта часть документа составлена очень хитрым образом. Это сделано специально с большой осторожностью! Резолюция № 5В является лишь поправкой к резолюции № 5А, поскольку за нее должны проголосовать
Казалось, никто, кроме меня, даже и не понял всю чудовищность этого тайного сговора перед самым носом. Конечно, возможно, я был настолько изнурен всеми этими собраниями и неразберихой по поводу планет, что верил в то, что тайный комитет устроил заговор с целью убить Авраама Линкольна, эрцгерцога Франса Фердинанда и Юлия Цезаря. Тем не менее то, что я был похож на параноика, не означало, что я был неправ.
Я вновь включил звук, и мы вернулись к прерванной речи:
Кавычки хороши, когда вы видите их, но вы
Я был потрясен все больше и больше, продолжая вставлять свои замечания. "Да, он прав, — бормотал я. — Фраза "карликовая планета" совершенно бессмысленная. На протяжении многих лет мы считали такие объекты, как Плутон и Ксена, астероидами, объектами, похожими на планеты. И это слово отлично всех устраивало еще вчера. Но теперь нас пытаются одурманить. "Карликовые планеты" звучит просто нелепо, но им был необходим этот термин, поскольку с его помощью согласно пункту 5В Плутон снова становится планетой".
Думаю, журналисты посчитали меня в этот момент таким же чокнутым, какими они считали всех тех астрономов, которые в Праге спорили о знаках пунктуации.
Тут один из астрономов задал вопрос: "А что же делать с Хароном?".
Верно. Есть некоторые сомнения по поводу Харона. Если мы проголосуем за пункт 5А, Харон не будет являться планетой. Сейчас это непонятно.
Кто-то выкрикнул: "Это спутник! Раз уж Харон является спутником, он не подпадает под условия, описанные в резолюции".
Опять замечание: "Для меня основным в классификации является ответ на вопрос: считается ли карликовая планета настоящей планетой?"
"Это и есть резолюция № 5В".
"Но согласно резолюции № 5А планета-карлик не является планетой, ведь так?"
"Так".
Возможно, моим любимым моментом того раннего утра был вопрос: "Правильно ли я понимаю, что отныне мы больше не будем использовать слово "планета" для обозначения планет, вращающихся вокруг других звезд?" на который будет ответом: "Сэр, вы говорите о блуждающих объектах или об экзопланетах?"
Блуждающие объекты? Все, что мне пришло в голову, были те крохотные черные точки, которые иногда стоят перед глазами. Я не слышал ответ, поскольку в тот момент не переставал трясти головой, спрашивая себя, сколько еще продлится все это сумасшествие.
Какой-то педант вдруг спросил: "Как мне известно, в прошлую пятницу мы не собирались голосовать за какие-то поправки, о них вообще не шло речи, а сейчас вы то и дело ссылаетесь на них. Так ответьте мне, мы голосуем за поправки или нет?"
На что последовал ответ: "В определенный момент мы пытались довести до вашего сведения тот факт, что поправки не являются частью самой резолюции. Я полагаю, что это утверждение просто нелогично и глупо. Именно по этой причине отныне поправки являются частью резолюции".
Тут опять неизвестно откуда прозвучали слова: "В этой резолюции так много фактов, относящихся к здравому смыслу, что я предлагаю отбросить эту резолюцию и оставить только поправку № 1".
Пожалуй, это было самое удачное и правильное высказывание за все утро. Тот астроном был прав: резолюция, которая объясняла толкование слова "планета", была настолько невнятно и неточно составлена, что было бы проще всего оставить для обсуждения поправку № 1, в которой говорилось, что "планетами являются Меркурий, Венера. Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун. Вся остальная информация, содержащаяся в ней, была лишь попыткой объяснить нам, почему это так, и, скажу я вам, довольно неудачная попытка.
Дискуссии продолжались еще целый час, после чего, к великому моему счастью, кто-то наконец-таки предложил перейти к голосованию. Те астрономы, которые собирались голосовать за принятие резолюции № 5А, согласно которой в Солнечной системе останется восемь планет и неустановленное количество карликовых планет, должны были поднять вверх карточки желтого цвета. В тот же момент зал наполнился карточками желтого, как солнце, цвета. Не было нужды считать их, поскольку сразу стало ясно, что резолюция № 5А была принята подавляющим числом голосов. Совершенно справедливо Плутон более не отождествлялся с остальными восемью планетами Солнечной системы. Для меня это был особый момент, до которого, как мне раньше казалось, я вряд ли когда-нибудь смогу дожить.
Все журналисты в Пасадене, узнав результаты голосования, просто пришли в ужас, были сильно поражены и очень взволнованы. Они уже были готовы в буквальном смысле нажать кнопку "отправить" и разослать свои репортажи.
"Нет, нет, нет, погодите-ка!" — остановил я их. Осталась еще резолюция № 5В! Вот где хитрость! Именно с помощью этой резолюции тайный комитет хотел нечестным образом изменить выбор астрономического союза! "Подождите и внимательно смотрите!" — сказал я им.
И мы стали следить за происходящим. И тогда случилось самое удивительное, что могло произойти. Во все еще нависшем над Пасаденой утреннем тумане, с недостатком кофеина в крови, с журналистами, наблюдавшими за астрономами, которые находились на противоположной части земного шара в ожидании секретного знака от своих же собратьев, мечтавших вернуть к жизни "Бога мертвых", я заметил модератора собрания, встающую и делающую несколько заявлений, которые должны были поставить все на свои места. Где, где же заговорщики? У кого, у кого в руках нож? Возможно, мне давно пора было поспать.
Вот, что она сказала:
Пункт 5В предполагает включение одного слова. Несомненно, это не имеет большого значения. Тем не менее. В интересах тех, кто не является астрономом [но, на самом деле, не специально ли для астрономов?], я бы хотела разъяснить некоторые моменты, которые покажут нелинейность резолюций, в силу чего даже самые небольшие изменения оказывают очень большое влияние на результат. Прошу прощения за то, что мне придется на некоторое время исчезнуть под столом. [Она достала большой надувной мяч, чтобы показать, как выглядит планета, и плюшевую игрушку, изображавшую всем известную собаку Плуто, чтобы продемонстрировать, конечно же, Плутон.
Сегодня, вот только что, проголосовав за принятие пункта 5А резолюции, мы назвали восемь планет [
"Кто она?" — спрашивает меня один из журналистов. Это была Джоселин Белл Бернелл, которая, по общему признанию, в 1974 году заслужила Нобелевскую премию за открытие пульсаров. Мне не нужно было ничего говорить. Я просто улыбался. Ее чуткий взор не мог допустить никакого тайного заговора. Хотя я не совсем был уверен в исходе голосования, теперь я был совершенно уверен в том, что астрономы будут ясно себе представлять, за что они голосуют.
Было разрешено сделать всего два замечания. Первое – в пользу резолюции, оставлявшей за Плутоном статус планеты, которое было сделано членом тайного комитета. Именно он позвонил мне тогда и сообщил, что, вне всяких сомнений, будет принято то первоначальное определение, которое сейчас уже осталось в прошлом. На нем был галстук с изображением планет, он стоял перед аудиторией напряженный, злой и, вполне возможно, даже немного расстроенный. Он привел свои доказательства:
Использование слов "классические планеты" является своего рода компромиссом, согласно которому во вселенной будет не один вид планет, хотя сторонники модели Солнечной системы, в которой восемь планет, отвергают этот термин. Объясню вам почему. Слушайте внимательно. Само слово "планета" сводится лишь к одной конкретной точке зрения. Оно означает, что так называемая карликовая планета вовсе не является планетой. Это можно сравнить с тем, что карликовая звезда не является звездой. Мы можем утвердить это определение. Будет ли в Солнечной системе слишком много планет? Введем ли мы в заблуждение общественность данным утверждением? Нет. Различие между ними так же просто, как устройство зонта. Плутон будет считаться планетой, но он будет принадлежать к другой категории планет, а именно категории планет-карликов. Так, пожалуйста, голосуйте за 5В. Слово "планета" должно иметь не одно значение.
Мне стало настолько нехорошо, что я просто не мог с этим согласиться. Я не возражаю против того, чтобы карликовые планеты считались планетами, о чем он как раз и говорил. Но я никак не мог принять тот факт, что другие планеты должны быть классифицированы термином "классические планеты".
Поднялся английский астроном из лагеря "анти-Плутона" и начал говорить:
Основным моментом во всем этом остается само толкование слова "планета". Это очень серьезное решение, которое когда-либо принималось в MAC. Содержание резолюции № 5А очень близко к тому определению, что было принято на собрании, прошедшем во вторник. В ходе того собрания стало совершенно очевидно, что были обозначены три различные категории объектов: планеты, карликовые планеты и небольшие тела, принадлежащие Солнечной системе. Согласно предложенной поправке 5В перед словом планета будет добавлено дополнительное слово "классическая". Должен заметить, что это противоречит первому параграфу резолюции № 5А и одновременно исключает одну из трех утвержденных категорий, оставив лишь только две из них: планеты и остальное, и это ясно. В ответ на вопрос "Сколько планет в Солнечной системе?" резолюция № 5А дает достаточно определенный ответ: восемь. Резолюция № 5В предполагает наличие по крайней мере одиннадцати планет, а в скором времени – нескольких десятков. Дело в том, что и Плутон, и Церера будут считаться планетами и, вполне возможно, несколько объектов пояса астероидов, а также некоторые объекты пояса Койпера. Резолюция № 5В не только нивелирует фундаментальные динамические характеристики планеты, но сбивает всех нас с толку, помимо того что является абсолютно нелогичной. На мой взгляд, она должна быть отклонена.
Как это ни печально, даже несмотря на то что большинство считало, что резолюция должна быть отклонена, я не видел ни одного достаточно веского довода. Скажите, кого заботит тот факт, что во вторник они пришли к какому-то соглашению? Решающее голосование должно было случиться сегодня! На самом деле, если определение имело столь важное значение, не было ли проще сделать его верным, нежели чем беспокоиться о том, как именно оно должно быть записано в резолюции? Кроме того, неужели было важно то, что в Солнечной системе одиннадцать или более планет? Количество планет никак не влияло на правильность определения. Я даже пришел к осознанию того факта, что я не буду возражать против появления в науке "больших планет" и "карликовых планет", но только не "классические планеты" и "карликовые планеты". Думаю, что я был слишком привередлив, как и любой другой в том зале.
Было объявлено начало голосования. Если результаты будут в пользу резолюции, Плутон снова станет планетой, а Ксена также станет полноправным членом всей этой группировки. Чед, Дэвид и соответственно я станем единственными живущими в нашем мире первооткрывателями планет. По крайней мере на настоящий момент. И все еще, как и раньше, я не хочу, чтобы это произошло.
"Голоса за принятие резолюции?"
Астрономы, которые собирались голосовать за принятие пункта 5В, а значит, и за возвращение Плутона, подняли вверх свои желтые карточки. Их было достаточно много. Подсчег голосов занял всего несколько минут.
"Господин президент, мы насчитали девяносто один голос "за".
Кажется, этого количества недостаточно для принятия резолюции, но из-за крошечного экрана, с которого мы смотрели трансляцию голосования, я не мог с точностью назвать количество астрономов в аудитории.
"Голоса против принятия резолюции?"
Те ученые, которые были против принятия пункта 5В, те, кто был твердо намерен отстаивать Солнечную систему, в которой было бы лишь восемь планет, подняли в воздух свои карточки. Целое море желтых карточек в один миг заполнило аудиторию. Тут разразились аплодисменты.
"Господин президент, я искренне полагаю, что дальнейший подсчет просто неуместен".
"Таким образом, всем, я думаю, ясно, что по результатам голосования большинство оказалось против принятия резолюции № 5В".
Вот и все. Я сказал собравшимся репортерам: "Плутон мертв".
Камеры зажужжали. Корреспонденты начали говорить в свои микрофоны, на экране, расположенном в другой части комнаты, я увидел самого себя на одном из местных телеканалов, повторившего, как эхо: "Плутон мертв".
Большая половина оставшегося дня прошла как в тумане: бесконечные интервью, соболезнования и поздравления. В тот же день после обеда я отправился на радиостанцию, где должен был участвовать в радиопередаче и в прямом эфире отвечать на вопросы дозвонившихся слушателей. Эту радиопередачу должны были транслировать во всем Лос-Анджелесе. Когда я появился в студии, мне сказали, что какой-то другой астроном будет принимать участие в передаче в качестве гостя.
Отлично, подумал я. Он-то и поможет мне оставаться сосредоточенным и последовательным.
Когда мы вышли в прямой эфир, я внезапно понял, что тем астрономом будет не кто иной, как член тайного комитета, который пытался перехитрить нас. Он будет отвечать на вопросы, находясь в прямом эфире, прямо из Праги! Для него этот день окажется еще более долгим, чем для меня.
Он казался очень уставшим и определенно не был рад тому, что произошло. Он говорил о том, какую, по его мнению, медвежью услугу оказали науке результаты голосования. На что я ответил, что, по моему мнению, астрономия оказала миру большую услугу.
Он говорил о том, что его очень огорчил тот факт, что согласно новому определению больше никто не сможет обнаружить в Солнечной системе новую планету.
"Знаете, — ответил я ему по радио, находясь на другой половине земного шара, — когда вы говорите, что больше никто не сможет обнаружить в Солнечной системе новую планету, я воспринимаю это как вызов".
В ходе радиопередачи мы оба отвечали на вопросы дозвонившихся радиослушателей. Было ясно, что сама мысль о том, что Плутон больше не является планетой, никак не могла уложиться в умах людей.
Целый час ведущий собирал предложения мнемонических фраз от слушателей, чтобы можно было легко запомнить новый порядок планет. Некоторые преподносили несколько модифицированную версию известной фразы My very educated mother just served us nine pizzas [буквально: моя весьма образованная мама только что приготовила нам девять пицц], что соответствует порядку планет: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун, Плутон, ставя вместо слов "девять пицц" слово "начос" или "ничего", что звучало забавно. Однако самая лучшая мнемоническая фраза, которую я предлагаю использовать и по сей день, была прислана мне слушателем, который так и не назвал свое имя. В этой фразе отражены все те чувства, которые окутают мир в ближайшие дни, недели и месяцы:
Чтобы сохранить за Плутоном новый статус, требовалось много сил.
Решение принято. Но шли дни, месяцы, годы, и все это время со мной постоянно заговаривали на улице, в самолете, мне присылали электронные письма, и все хотели знать одно: почему Плутон постигла такая участь? Чем так насолил мне Плутон?
Именно в эти моменты я особенно рад, что астрономы проигнорировали мой совет, который я дал в самом начале: оставить Плутон, добавить к девяти планетам Ксену и забыть о научном толковании слова "планета". Я и сейчас радуюсь, что, вместо того чтобы не обращать внимания на научные основы и оставить смысл, который вкладывают люди в слово планета, ученые поступили иначе. Люди, произнося слово "планета", вовсе не имеют в виду "что-то размером с Плутон или больше", и, конечно же, они совсем не подразумевают "что-то в форме шара". Произнося слово "планета", они думают, как я полагаю, что это "один из тех немногих, но крайне важных гигантских объектов нашей Солнечной системы".
Моя же работа заключается в том, чтобы докопаться до сути Солнечной системы. Полагаю, что люди сами осознают тот факт, что Плутон более не принадлежит к той немногочисленной группе крайне важных гигантских объектов нашей Солнечной системы.
Вот что я обычно говорю людям:
Многие астрономы, уставшие после так и не прекратившихся дискуссий до и после того, как Плутон был лишен статуса планеты, скажут вам, что в конце концов все это не имеет никакого значения. Планета Плутон или не планета – все это не более чем вопрос семантики. Те астрономы также скажут: "Определения вроде этого не имеют огромного значения". Однако мне придется сказать вам обратное. Дискуссии о том, является Плутон планетой или нет, крайне необходимы для нашего с вами понимания сути Солнечной системы. Я даже скажу вам о том, что тут дело совсем не в семантике. Это вопрос фундаментальной классификации.
Классификация – это первая ступень на пути к пониманию какого-либо понятия, явления с научной точки зрения. Всякий раз, когда ученые сталкиваются с очередным необыкновенным явлением, не поддающимся объяснению, они неизбежно, даже подсознательно, пытаются как-то его классифицировать. По мере того как в мире появляется все больше и больше новых открытий, принципы классификации изменяются, постоянно подвергаются пересмотру или даже заменяются на более точные. Разумеется, все это делается в соответствии с тем, что ученые пытаются понять благодаря этим сложным классификациям. Классификация – это также своего рода особый путь, по которому мы путешествуем в безграничном мире природы во всем ее многообразии, которую мы в то же самое время разбиваем на крохотные составляющие, чтобы упростить процесс ее понимания.
Каким образом мы должны классифицировать Солнечную систему? На самом деле, это чрезвычайно тяжело, поскольку мы находимся в самом ее центре, и всю жизнь знаем о планетах, окружающих нас. Однако давайте постараемся посмотреть на все это с позиции человека, который никогда в своей жизни не видел ни одну планету. Представьте, что вы – пришелец, проживший всю свою жизнь на космическом корабле, который прилетел с далекой-далекой звезды. Вы не знаете о существовании планет. В языке, на котором вы говорите, даже нет слова, которое могло бы обозначат ь планету. Все, о чем вы имеете представление, — это ваш космический корабль и звезды вокруг. Солнце, которое по своей природе похоже на все другие звезды, становится все ярче и ярче по мере вашего к нему приближения.
Как только вы начинаете всматриваться и думать о Солнце, вы неожиданно замечаете, что – погодите-ка! — Солнце не одиноко! Вы видите что-то крохотное совсем рядом с ним. Вы очень волнуетесь, находясь так далеко в чужом мире. По мере того как ваш корабль приближается и вы начинаете более внимательно всматриваться во все это очарование, вы вдруг осознаете, что рядом с Солнцем находятся уже два крошечных объекта. Нет, постойте, три! Нет-нет, четыре!
Только что вы нашли то, что называется Юпитером, Сатурном, Ураном и Нептуном: планеты-гиганты. С того места, где вы сейчас находитесь, а это все еще очень далеко от Солнечной системы, эти объекты кажутся крохотными и так близко к Солнцу, что вы едва можете различить их. В вашем языке нет слова, которым вы могли бы назвать увиденные объекты, поэтому вы просто-напросто произносите первое попавшееся слово языка, на котором вы привыкли говорить: итгсан.
Вы продолжаете искать глазами пятого итгсана за четвертым, поскольку вам кажется совершенно логичным, что их должно быть больше. Ваш космический корабль все ближе и ближе подходит к Солнечной системе, но вы ничего не видите. Поверьте, мне очень знакомо ваше разочарование.
Наконец, вы подошли еще ближе, и четвертый итгсан стал намного ярче и более различим. И туг вы неожиданно понимаете, что все это время искали не там. На самом деле, рядом с Солнцем есть и другие итгсаны, только они находятся не после первого найденного вами объекта, а перед ним. Их четыре, однако, эта четверка намного меньше тех, что вы обнаружили сначала. Вам нужно подыскать новое слово для них. Пусть будет итрарестлы. Вы не знаете ничего о них, однако мы-то знаем, что только что вы обнаружили Меркурий, Венеру, Землю и Марс.
Вы приближаетесь и приближаетесь, но не видите ничего нового. В конце концов, находясь практически на границе Солнечной системы, вы видите, что между маленькими итрарестлами и гигантскими итгсанами находится несчетное число малюсеньких объектов, вращающихся вокруг Солнца. А приглядевшись повнимательнее, вы видите, что и за огромными итгсанами есть еще одна группа объектов, которая, пожалуй, будет побольше первых. Вы называете их так, что я даже не в состоянии произнести, но я называю их поясом астероидов и поясом Койпера.
Ну придет ли в голову пришельца, то есть вам, мысль отнести один, или два, или даже несколько сотен объектов, населяющих пояс Койпера или пояс астероидов, в ту же категорию, что и большие объекты: итгсан и итрарестлы? Напротив, вы вполне разумно скажете, что Солнечную систему нужно классифицировать по четырем основным категориям. И я считаю, что вы будете абсолютно правы.
Единственный неверный пункт в сегодняшней классификации Солнечной системы, согласно которой она состоит из восьми планег, большого количества астероидов, а также огромного количества объектов пояса Койпера, состоит в том, что в ней отсутствуют фундаментальные различия между планетами земной группы, в которую входят Меркурий, Венера, Земля и Марс, и планетами-гигантами (Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун). На курсе, посвященном планетарной системе, который я преподаю в Калифорнийском технологическом институте, я стараюсь убедить моих студентов, что на самом деле есть только четыре планеты, а Меркурий, Венера, Земля и Марс не должны идти в расчет. Но даже студенты, которые беспокоятся за свои оценки, не готовы продвинуться так далеко вперед. Так что, хоть пришельцы и назвали бы космические объекты итгсанами и итрарестлами, человек все равно свалит их в одну кучу и назовет, к примеру, цапелнами.
Вы можете классифицировать все, что угодно, самыми разнообразными способами. Если вы изучаете птиц, вы можете поделить их на наземных птиц и морских птиц; на хищных птиц и на птиц, питающихся семенами; на красных, желтых, черных и коричневых птиц. Все эти различия могут иметь для вас очень большое значение в зависимости от того, что вы хотите изучить в птицах. Если вы занимаетесь изучением особенностей их спаривания, вы могли бы подразделить их на однобрачных и многобрачных птиц. Если же вы интересуетесь сезонными миграциями, то можете определить две категории: птицы, улетающие зимовать на юг, и птицы, остающиеся на зиму в ареале своего обитания.
Все, что находится в пределах Солнечной системы, также можно подразделить на различные группы совершенно разными способами. Объекты, на поверхности которых есть атмосфера. Объекты, у которых есть спутники. Объекты, на поверхности которых есть жизнь. Объекты, на которых есть жидкость. Большие объекты. Маленькие объекты. Достаточно яркие объекты, чтобы их можно было увидеть в небе, не прибегая к помощи биноклей и телескопов. Наоборот, объекты, которые можно увидеть только с помощью самых больших телескопов. Все эти способы определения отдельных категорий вполне логичны, и все они могли бы иметь очень важное значение, занимайся вы исследованием какой-либо одной характеристики Солнечной системы. Точно так же как и с птицами, ваша любимая классификация Солнечной системы будет напрямую зависеть от ваших интересов.
Однако у большинства людей нет какого-то особого интереса в Солнечной системе. Единственная классификационная схема, о которой они имеют хоть какое-то представление, это слово "планета". Они узнают, что такое планета, а также сколько планет в нашей Солнечной системе и как они называются. Все их представление о Солнечной системе, о том, как наш крохотный уголок "вписывается" в огромную Вселенную, умещаются в одном слове – планета. В таком случае определение планеты должно нести в себе самое полное описание Солнечной системы, какое только возможно в одном слове.
Если вы представляете Солнечную систему как пространство, включающее в себя восемь планет – или, даже лучше, четыре планеты земного типа и четыре планеты-гиганта, — а также невероятно большое количество астероидов и невероятно большое количество объектов пояса Койпера, вы получаете довольно полное и сложное описание нашей родной Вселенной. Понять, как Солнечная система стала именно такой, — одна из ключевых задач огромного числа современных астрономов. Но если, с другой стороны, вы представляете Солнечную систему как пространство, в котором есть восемь предметов, которые имеют форму шара, предметы, которые поменьше и не совсем шарообразные, вы получаете относительно тривиальную картину вселенной, окружающей нас. Здесь нет ничего важного для исследования: на протяжении многих столетий мы знаем, что благодаря гравитации огромные предметы в космосе приобретают форму сферы.
Иногда вам даже не нужно искать такие сложные доводы. Если вам удалось найти человека, в сознании которого еще не утвердилась идея о том, что Плутон имеет полное право называться планетой, у вас есть шанс правильно преподнести ему знания с самого начала. Вот Лайла, к примеру. Куда бы я ни шел, после того как Международный астрономический союз принял решение о судьбе Плутона, люди непременно хотели узнать у меня, считаю ли я, что с Плутоном обошлись справедливо. Полагал ли я, что Плутон был на самом деле планетой? Спустя несколько недель после таких вопросов я научил Лайлу отвечать за меня.
"Лайла, скажи, Плутон – это планета?" — спрашиваю я, начиная нашу отработанную шутку.
Она хмурится и трясет головой.
"Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет".
Когда она повзрослела, мы не остановились на достигнутом: "Так что такое Плутон, Лайла?"
"Он не настоящая собачка. Он карликовая собачка".
Мои друзья, услышав такое, сразу же начинали смеяться, а потом неизменно отправлялись покупать Лайле плюшевых Плуто (герой диснеевского мультфильма. —
Один мой приятель очень беспокоился, как поведет себя Лайла, когда вырастет и узнает, что я "убил" планету. "Что подумает Лайла, — спросил он меня, — когда узнает, что Плутон не является планетой по твоей вине?"
"Я знаю, что будет, — ответил я. — Классе во втором или третьем, когда она узнает о планетах, она придет домой и скажет: "Папочка, сегодня мы проходили восемь планет", тогда я ей отвечу: "Лайла, представляешь, когда ты появилась на свет, все мы думали, что планет девять или даже десять". Она посмотрит на меня, покачает головой и скажет: "Да, какие же взрослые
Теперь, когда Ксена, так же как и Плутон, была официально признана карликовой планетой, она наконец-то получила официальное имя. Выбор был необычайно велик, но Чед, Дэвид и я решили, что, поскольку (по крайней мере в наших умах) Ксена занимала стойкую позицию десятой планеты целый год, мы должны дать ей греческое или латинское имя, как и у всех других планет. Однако проблема заключалась в том, что таких имен осталось совсем мало. В прежние времена, в XIX веке, когда впервые были обнаружены астероиды, без всяких сомнений, их называли планетами. Люди хотели называть их греческими или римскими именами, как и другие планеты. Они перебрали имена практически всех богов и богинь, а также имена менее важных божеств. Каждый раз, когда находишь, кажется, очень подходящее имя и проверяешь его в базе данных астероидов, то видишь, что оно уже было использовано. И так постоянно. Наконец, Дэвид написал небольшую компьютерную программу, которая позволяла соотнести названия астероидов со всеми именами греческих и римских богов и богинь, чтобы мы сразу могли понять, какие из имен – если они есть – не заняты.
Их было немного, но о тех, что остались, мы едва что-то знали: неизвестные полубоги, совершившие давно всеми позабытые подвиги. Малоизвестные покровители давно исчезнувших профессий. Однако одно имя меня просто приковало. Я вспомнил его, я узнал его, когда читал книги по мифологии, учась еще в средней школе. У меня с трудом укладывалась в голове мысль, что это имя еще никто не успел использовать. Это было имя одной из главных богинь, жизнь которой была наполнена захватывающими и очень интересными событиями. Как могло случиться, что эта богиня оставалась незаметной на протяжении двух веков?! Я сразу же еще раз проверил все базы данных с названиями астероидов. Я также еще раз уверился в том, что моя память на мифологию меня не подводит. Тогда я сел и впервые с того самого момента, когда точно предсказал беременность моей сестры, задал себе вопрос: существует ли некая космическая сила, направляющая звезды, планеты и даже карликовые планеты, раз уж на то пошло. Может, это было предначертано судьбой, и имя этой прекрасной богини находилось в ожидании своего звездного часа, момента, когда я открою вуаль и увижу его. А может, во всем этом и вовсе не было свободной воли. Безумные мысли, конечно, но как раз такие мысли и помогают уложить в голове весь этот беспорядок.
Я быстро написал электронное сообщение Чеду и Дэвиду, и мы пришли к согласию: самая крупная карликовая планета, временно носившая имя Ксена, ставшая причиной самого серьезного астрономического столкновения поколений, а также взявшая на себя вину за "убийство" Плутона, отныне будет именоваться Эридой, в честь греческой богини раздора и борьбы.
Мне нравится история об Эриде. Как виновница раздора и борьбы, она не была почитаема в народе. Вот что случилось. Когда смертный по имени Пелей и морская нимфа Фетида решили скрепить свою любовь брачными узами, они не пригласили Эриду (единственную из богинь) на торжество в честь их свадьбы. Я понимаю их безвыходное положение. Я сам через это прошел и знал, что всегда возникают весьма деликатные вопросы по поводу того, кого включить в список приглашенных на свадьбу гостей. Всегда существует список А и список В, а также множество других категорий людей, о которых тоже приходится думать: "Так, хорошо, если я приглашу одного человека из этой категории, я должен буду пригласить всех их", а потом весь этот список выходит из-под контроля. Если вам когда-нибудь случится жениться или выходить замуж и решать, стоит ли приглашать на свадьбу богиню раздора, я скажу вам только одно: если вы решите не приглашать ее на торжество, убедитесь в том, что она не единственная из богинь, которую вы не пригласили. Именно эту ошибку совершили Пелей и Фетида.
Богиня раздора была оскорблена этим. Как бы то ни было, она сорвала свадьбу. Она придумала, как отомстить и посеять раздор между ними: она взяла золотое яблоко, на котором было написано единственное слово –
Я купился на это, но я все же должен был дать имя спутнику Эриды. Габриэла, вне всяких сомнений, была наиболее подходящей партией для Ксены, но кто же может подойти Эриде? Я прочитал всю информацию, которую смог найти об Эриде. Я искал в географии, проверял семейные связи – в общем, я пытался найти что-то особенное. И тут в моей голове возник план: я решил, что никому не расскажу об этом. И снова судьба сделала свое дело, и я нашел как раз то, что так долго искал. Я представил выбранное мной имя для спутника в Международный астрономический союз, так и не сказав никому ни слова о моем выборе.
В тот же день, ночью, вернувшись домой, я рассказал Дайен все об Эриде. Она ответила, что это было потрясающее имя. "А какое ты выбрал имя для ее спутника?" — спросила она.
"А это сюрприз, — ответил я. И добавил: – Сюрприз для тебя".
Когда имя Эрида было объявлено средствами массовой информации буквально несколько недель спустя, многие, кто внимательно следил за событиями, чтобы не пропустить, как я назову ее спутник, сочли имя удачной шуткой. Я назвал спутник Эриды Дисномия, она была дочерью Эриды, а также считалась злой богиней беззакония (lawlessness). В телесериале Ксену играла Люси Лоулесс (Lawless), поэтому люди, видимо, решили, что имя Дисномия было тонким намеком на ее прозвище.
Я был безумно рад, что мне ставили в заслугу эту игру слов, однако в действительности это произошло совершенно случайно, и я бы даже не заметил этого, если бы мне не сказали. И этот случай я отправил в свою копилку космического провидения.
В тот самый день, когда имена этих двух объектов были объявлены, я не мог дождаться минуты, когда, наконец, отправлюсь домой к Дайен.
"Я назвал спутник в твою честь", — сообщил я ей.
"Ты назвал спутник Дайен?" — спросила она.
Я принялся объяснять ей, что, поскольку имя Дайен давным-давно было занято одним тусклым астероидом, мне пришлось схитрить. Когда Джим Кристи обнаружил спутник Плутона, он взял первый слог имени своей жены Шарлин и, ориентируясь на него, дал имя спутнику Плутона, которое смог найти в мифологии, а именно Харон11. Находясь в поисках идеального имени для спутника Эриды, я искал такое имя, чтобы первым слогом в нем был первый слог в имени Дайен. Следует, конечно, признать, что имя Дисномия немного резче, чем Харон, но зато первая буква в ее имени соответствует первой букве в имени моей жены Дайен, которую вся семья зовет ласково Ди.
"Дисномия названа так в твою честь, — повторил я. — Это мой для тебя подарок навеки".
"Э-э-э, ну, спасибо", — ответила мне на это Дайен.
Подумав некоторое время, она добавила: "Но запомни, это не дает тебе право оставить нас без подарков на Рождество".
За год до этого, когда я впервые заявил о существовании Ксены, я хотел назвать эту, возможно, десятую планету нашей Солнечной системы в честь Лайлы, однако Дайен сумела отговорить меня.
"А что, если у нас будет второй ребенок, а ты никогда не сможешь найти еще одну планету?" — спросила она меня тогда.
Да, это был довольно весомый аргумент.
Сообщив Дайен новость, я также сказал ей, что тот факт, что я назвал спутник в ее честь, должен быть добрым знаком, поскольку, если у нас и будет второй ребенок, жена у меня будет одна!
"Э-э-э, ну, спасибо", — снова повторила она.
Многие знают о Параде Роз, который проходит через всю Пасадену на каждый Новый год. Парад Роз проходил как раз за четыре дня до того, как мы обнаружили Эриду в 2005 году. Однако немногие знают, что ежегодной своеобразной альтернативной версией этого мероприятия является так называемый Ду-Да-парад, который представляет собой такое же торжественное парадное шествие, как и Парад Роз. В этом параде участвует море народа и своеобразные создания, например марширующие туалетные столики, Королева Ду-Да (обычно одетая в яркий костюм), "летающие" тортильи, гриль-команды, которые на ходу неустанно готовят барбекю. В 2006 году на параде были устроены специальные похороны Плутона под музыку "Нью-Орлеан Джаз", организованные какими-то местными астрономами, которые явно не страдали от недостатка чувства юмора. Восемь планет были представлены разодетыми астрономами, у каждого на шее висел большой лист бумаги с названием той или иной планеты. Все они несли Плутон в гробу под музыку "Нью-Орлеан Джаз". Эти астрономы пригласили меня поучаствовать в их представлении и вручили мне картонку; на которой было написано: "Майк Браун – убийца Плутона". Я согласился участвовать в параде с одним условием: если Эрида будет тоже приглашена па праздник. Эриду изображала Лайла, которую я вез весь парад в детской колясочке.
Как и большинство участников парада Ду-Да, мы ловили на себе недоуменные, вопросительные взгляды, слышали в свой адрес неодобрительные возгласы и аплодисменты, в нас летело множество тортилий. Почти все время, шагая по улицам Пасадены, я тщательно наблюдал за Лайлой, дабы быть уверенным в том, что она не успела подобрать и съесть ни одну из тортилий. Но все же Плутон был мертв, и мы отдали ему дань, участвуя в похоронах.
Тем не менее не все были готовы похоронить его.
В тот самый день, когда свершился суд над Плутоном и Эридой, некоторые астрономы начали собирать подписи, возражая против деталей принятого Международным астрономическим союзом решения. Они сделали заявление, в котором говорилось:
Мы, как ученые, занимающиеся исследованием планет, и астрономы, не согласны с принятым Международным астрономическим союзом определением планеты. Заявляем, что мы отказываемся использовать его. Мы настаиваем на более верном определении.
Тяжело спорить с таким заявлением. Настолько, насколько меня берет гордость за астрономов, у которых хватило мужества идти наперекор своим чувствам и заново пересмотреть основы Солнечной системы, исходя из которых они создали новое определение, оказавшееся немного неверным. На самом деле, я тоже не собираюсь его использовать.
Во время недавней встречи в колледже Сары Лоуренс, на которой я отвечал на вопросы, одна очень возбужденная и взволнованная девушка подняла руку и начала читать сделанные ее рукой какие-то пометки: "В определении планеты, принятом MAC, говорится, что, чтобы считаться планетой, необходимо соответствие трем критериям…"
"Погодите-ка, погодите-ка, — остановил я ее. — Перед тем как вы начнете задавать свой вопрос, позвольте сказать вам, почему вам никогда даже не стоит задумываться над определением планеты, которое предложил Международный астрономический союз".
В целой области науки, такой как астрономия, нет ни единого термина, кроме как планета, у которого было бы точное, утвержденное законом определение, в котором также указаны особые критерии для выполнения данного условия. Почему же у планеты есть такое определение, а у таких не менее важных явлений, как звезда, галактика, гигантское молекулярное облако, нет? Да потому, что в астрономии, как и в большинстве других наук, ученые работают над концепциями, сутью явлений, но не над тем, какое определение им дать. Концепция звезды нам ясна, так как звезда – это скопление газа, в горячем ядре которого в ходе постоянных процессов ядерного синтеза генерируется энергия. Галактика огромна, это огромное скопление звезд. Гигантское молекулярное облако – это огромное облако молекул. Концепцию планеты в Солнечной системе, в которой находится восемь планет, также довольно просто определить. В этом случае планета будет являться одним из малого числа тел, которые играют главную роль в планетарной системе. Это концепция, но не определение. Как это вместить в строгое определение?
Я не знаю. Как только вы даете определение какого-либо понятия с юридической точностью, вы позволяете законникам разбираться в том, является ли открытый вами объект планетой или нет. Еще раз повторюсь, что астрономы имеют дело с концепциями. Мы очень редко прибегаем к помощи адвокатов или юристов для рассмотрения и разрешения споров.
Девушка, которая хотела задать вопрос, не была удовлетворена моим ответом.
"Вы не можете уйти от этого определения, поскольку именно оно стало причиной того, что Плутон больше не является планетой!"
Я постарался объяснить ей, что именно согласно концепции, но никак не этому треклятому определению Плутон больше не считается планетой. Определение было всего лишь жалкой попыткой зашифровать саму идею планеты.
Однако она не уступала: "Но согласно третьему условию этого определения даже Юпитер не является планетой!"
Эта молодая особа, вполне возможно, могла бы предоставить весьма основательные аргументы в суде, благодаря такому внимательному прочтению определения. Однако когда ее аргументы будут представлены в Верховном суде, а они однозначно будут, некоторые судьи могут заметить истинные намерения тех, кто составил это определение. Я уверен в том, что никто не собирался лишать Юпитер права называться планетой. Истинным намерением была лишь попытка описать и объяснить сущность Солнечной системы, которая должна состоять из восьми планет. Аргументы в пользу очень внимательного чтения определения в конечном итоге просто не будут иметь никакого значения. Кроме того, если судьи окажутся достаточно мудрыми, они также признают недействительным и само определение. Мы не слишком будем горевать о нем. Плутон не является планетой не потому что он не соответствует трем критериям, прописанным в определении MAC. Плутон не является планетой потому, что эти самые критерии были написаны для того, чтобы попытаться объяснить концепцию, причину того, почему Плутон не планета.
Тем не менее астрономы, которые подготовили петицию о том, что не собираются ни при каких условиях использовать определение, утвержденное Международным астрономическим союзом, не требовали, что было бы логично, составить верное определение. Они хотели опровергнуть идею Солнечной системы, в которой восемь планет. Они всеми силами хотели воскресить Плутон. В то время как большая часть остального астрономического мира полностью признала разумность решения не стоять на месте, а продолжать двигаться дальше в науке, небольшая группа ученых продолжала пытаться вернуть Плутон обратно.
Спустя месяцы и даже годы их аргументы, разумеется, изменились в попытке найти поддержку. Поначалу они брали пример с тех людей, которые проповедовали креационизм, учение о божественном сотворении мира: "Учитесь спорить!" — говорили они. Потом они начали вести дискуссии о том, что решение Международного астрономического союза было антидемократическим, поскольку многие члены MAC в день голосования не принимали в нем участия. Да, это верно, но намек на то, что результаты голосования могли быть иными, является весьма спорным. Порой они приводили такой аргумент: только те астрономы, которые занимаются исследованием планет, являются достаточно квалифицированными, чтобы вынести решение. И снова они заявляли это с таким упорством, как будто это условие повлияло на исход голосования. В моем (абсолютно статистически недостоверном, конечно) списке из семи профессоров, занимающихся изучением планет, которые, так случилось, работали на том же этаже, что и я, все полагали, что восемь планет в Солнечной системе является самым благоразумным решением.
Чрезвычайно забавной мне показалась жалоба по поводу
Мне также довелось услышать и такой довод: определение непригодно пот ому, что оно не соответствует остальным законам астрономии. Если вам придется однажды классифицировать какой-либо новый астрономический объект, вы будете делать это, исходя из его отношений с окружающими его объектами или основываясь на его собственных характеристиках? Тогда единственное определение, которое будет иметь хоть какой-то смысл, это то, которое говорит нам, что все объекты, имеющие форму шара, являются планетами независимо от того, в каких условиях они существуют. Хорошо, не все объекты, имеющие форму шара, являются планетами, а только те, которые плюс ко всему вращаются вокруг звезд. А что, если шарообразный объект вращается вокруг другого шарообразного объекта? Ну хорошо, это, конечно же, спутник. Но, но, но, не нарушает ли все это правило, согласно которому объекты не должны определяться согласно их отношениям с другими объектами? Ну да, конечно, но это же просто здравый смысл, скажут они. Отлично. С ним и оставайтесь.
Через несколько недель после того, как Ксена превратилась в Эриду, я получил извещение от одного моего друга, в котором говорилось:
Испанцы снова пытаются украсть Санту.
Испанцы? Я уже не думал о них почти полтора года и, само собой разумеется, давно ничего о них не слышал. К этому времени я уже был готов посмеяться над забавным письмом.
Но они на самом деле вернулись.
После того как Международный астрономический союз принял решение считать объекты, имеющие сферическую форму, карликовыми планетами, Пасхальный кролик и Санта могли получить настоящие имена. И тут испанские астрономы не растерялись и сразу же представили на рассмотрение имя для Санты, поскольку, само собой разумеется, первооткрыватели имеют полное право придумать имя для своего открытия.
Прошли слухи, что MAC будет решать этот вопрос очень быстро, поэтому Чед, Дэвид и я, быстренько посовещавшись, выбрали наше собственное имя для Санты. Хаумеа – в честь гавайской богини плодородия и деторождения. Как и имя Эрида, Хаумеа, как по заказу, подходила этому объекту. Согласно легенде, Хаумеа имела очень большое потомство, которое появилось на свет из ее частей тела. Санта, карликовая планета, также имеет множество детей, разбросанных по всей Солнечной системе, которые являются осколками самой Санты. Казалось, это было идеальное имя. Однако, каким бы ни было название для Санты, оно
Я написал страстное письмо и отослал его в различные комитеты MAC с предложением назвать Санту Хаумеа, а также предложив и новые названия для спутников: Хииака, покровительница Большого острова на Гавайях, и Намака, дух воды. Обе являются дочерьми Хаумеа. В своем письме я также (еще раз) рассказал обо всех махинациях испанцев. А потом объяснил, почему было очень важно, чтобы MAC сделал правильный выбор. Вне сомнений, что восемнадцать месяцев тому назад кто-то совершил что-то непристойное. Раз уж испанские астрономы решили обманным путем заявить об открытии того, что никогда не открывали, вполне возможно, MAC осудит их за это. Однако, с другой стороны, если их открытие законно, их должны будут оправдать, а мне сделают официальный выговор за то, что я во всеуслышание незаконно обвинил их и нанес им ущерб. Так что, выбрав имя, Международный астрономический союз выберет определенную сторону.
Я полагал, члены MAC не собирались принимать ничьей стороны, а всего лишь хотели выбрать имя. Я настаивал, чтобы они не уходили от ответственности. Только они могли разрешить ситуацию.
Я отослал свое письмо и принялся ждать.
Я все ждал.
Лайла отметила уже второй день рождения.
Я все еще ждал.
Лайла отметила свой третий день рождения.
Мне оставалось надеяться только на то, что члены Международного астрономического союза серьезно относятся к своей работе и ведут многолетнее расследование всей этой ситуации. Очевидно, что нет. Мое внутреннее предчувствие подсказало мне, что в ближайшее время ничего не произойдет. Наконец, до меня дошли сведения, что принятие решение по делу Санты было настолько сложным, что, возможно, нам стоило сначала дать имя Пасхальному кролику.
Ох уж ты мой Пасхальный кролик! Я думал о нем все эти годы. Имена Седна и Оркус (еще один найденный нами объект пояса Койпера) подходили объектам исходя из особенностей их орбит. Имена Эрида и Хаумеа практически свалились на нас с неба. Мы чувствовали, что даже Кваоар был прекрасной данью местной мифологии.
Но что же делать с Пасхальным кроликом? В отличие от Санты, который сосредоточил в себе большое количество различных весьма любопытных особенностей, вследствие чего ему могло подойти не одно имя, у Пасхального кролика вроде бы не было ничего такого, за что мы могли бы зацепиться. Его поверхность покрыта огромной массой практически чистейшего ледяного гидрата метана – следствие того, что он лишь немногим меньше Плутона, а также того, что его гравитации недостаточно, чтобы удержать твердый азот, из которого состоит его атмосфера, просто очаровательная с научной точки зрения. Это все, однако, не так-то просто связать с земной мифологией. Некоторое время я пытался найти такое имя, которое хоть как-то было связано с дельфийскими оракулами: некоторые люди объясняют состояние оракулов, похожее на транс, как результат действия природного газа (метана), скапливающегося в том месте. После некоторых раздумий я пришел к выводу, что эта связь будет просто тупой. Один – ноль.
Потом я пытался связать Пасху и мифы о равноденствии, пытаясь свести это ко времени открытия Пасхального кролика. Мне было очень интересно читать про языческую богиню Остара [Eostre] (ее имя произносят по-разному), после чего она стала Пасхой [Easter], Однако в какой-то момент я осознал, что эта легенда была сама по себе слишком мифической и, что более важно, какой-то астероид уже был назван в честь этой богини несколько сотен лет назад. Два – ноль не в мою пользу.
Окончательно поддавшись "мифологическому отчаянию", я начал искать "кроличьих" богов, которых оказалось довольно много. Предания коренных американцев наполнены рассказами о зайцах, однако чаще всего они имеют названия вроде Заяц или даже Большой Кролик. Я обратил внимание на Манабозо – у индейского племени алгонкинов это бог-трикстер12, создатель мира, который по внешнему виду ассоциировался с Большим Кроликом. Однако должен признать, что на первый взгляд часть "бозо" в этом имени оказалась своеобразным табу. В индейской мифологии есть множество имен так называемых кроличьих богов, однако ни одно из них мне не подходит. Три – ноль.
Все мои первоначальные попытки заняли достаточно долгое время, и я практически сдался, решив просто дождаться того момента, когда Международный астрономический союз вынесет свое решение по поводу Санты. Лишь теперь с некоторым раздражением я вернулся к работе.
Но неожиданно меня осенило: в южной части Тихого океана есть один маленький, но очень любопытный остров, о котором я совсем забыл. Я не был знаком с мифологией этого острова, поэтому я решил найти о ней информацию и нашел Макемаке (произносится на гавайском как "ма-кей ма-кей"), который оказался верховным богом, создателем человечества, а также богом плодородия. Я обнаружил Пасхального кролика, когда Дайен была беременна нашей дочерью. Пасхальный кролик был последним из тех открытий. Я совершенно отчетливо помню те особые чувства, которые испытывал по поводу того обилия "новорожденных", которое должно было озарить всю вселенную в то время. Пасхальный кролик, разумеется, был частью всего этого. Пасхальный кролик станет Макемаке в честь бога плодородия острова Рапа-Нуи.
Остров Рапа-Нуи европейцы впервые посетили в пасхальную субботу в 1722 году, как раз точно за двести восемьдесят три года до того, как был открыт новый объект пояса Койпера, ныне известный как Маке-маке. С тех пор на испанском языке остров (сегодня это территория Чили) называется Исла де Паскуа (Isla de Pascua), однако повсюду он попросту известен как остров Пасхи.
Имя Макемаке было принято Международным астрономическим союзом быстро и без фанфар. Как и предупреждали, решение в отношении Санты было также принято – спустя два года после того, как я представил его на рассмотрение. И здесь все обошлось без фанфар: никакого пресс-релиза, мы даже обошлись без официальных заявлений. Новое имя Санты Хаумеа в один день просто появилось в официальном списке MAC. Через три года после того, как астрономы из Испании, смошенничав, присвоили (или не присвоили) себе наше открытие, моя команда и я в том числе были официально реабилитированы MAC, который принял подобранные нами имена для новых объектов, тем самым дав сигнал, что мы должным образом заслужили вознаграждение за наши труды.
Ну, что-то вроде того.
В списке, утвержденном MAC, рядом с новым именем Хаумеа было
Как бы это ни было странно, но объект, у которого не было первооткрывателя, имел место, где он был обнаружен. Между тем как имя этого объекта происходит из гавайской мифологии и было предложено группой астрономов из Калифорнии, официально в первый раз Хаумеа была замечена в небольшой телескоп, находящийся в Испании. Никем.
Что это могло значить, так сказать, официально? В общем, думаю, MAC не так-то уж сильно и пытался докопаться до истины. Возможно, большинство комитета считало мою версию случившегося более правдоподобной, однако было и достаточно противников, так что решение было принято специально с целью смягчить официальное заключение, никого не записали в первооткрыватели и неявно признали обвинения против испанцев.
Меня очень огорчает, что они на самом деле не предприняли серьезных попыток разобраться в том, что же произошло на самом деле. По крайней мере выслушать то, что я мог сказать. Никто никогда так ни о чем и не спросил меня, не потребовал какой-то дополнительной информации. Подозреваю, что то же самое происходило, точнее не происходило, и с испанскими учеными. В конце концов, все хорошо, что хорошо кончается. Я никогда не буду знать наверняка, что же на самом деле случилось в течение тех двух дней, перед тем как испанские астрономы объявили о своем открытии.
Я все еще так и не выпил победного бокала шампанского. Моя подруга, с которой я заключил пятилетнее пари в ту туманную ночь в Паломарской обсерватории, подарила мне пять дополнительных дней. Эрида подходила к нашему спору по всем оговоренным в нем характеристикам. В следующий же раз, когда она появилась в городе, она отправила мне шампанское. И все же Эрида не оказалась десятой планетой; вместо этого она стала "убийцей" девятой планеты. Шампанское не очень подходит для похорон.
Те самые пять бутылок шампанского так и стоят на моей полке. Каждый раз, когда я смотрю на них, я спрашиваю самого себя, настанет ли когда-нибудь время для этого шампанского? Я продолжаю заниматься поиском планет, однако планка поднялась достаточно высоко. Все те новые объекты, которые "хотят", чтобы их назвали планетами, должны иметь особое значение в нашей Солнечной системе, и я не уверен, что они все еще прячутся где-то там, в небе. Но я не останавливаюсь. Когда-нибудь, надеюсь, я буду сидеть в своем кабинете и рассматривать фотографии неба, сделанные ночью накануне, на экране я замечу крохотную точку, которую никогда до этого не видел, и эта точка окажется чем-то огромным, может быть, даже размером с Марс, а может, и размером с Землю – в общем, чем-то действительно грандиозным. Я сразу ее узнаю. И как несколько лет назад, я сразу же подниму трубку и позвоню Дайен, чтобы сообщить эту новость. Я скажу: "Угадай, что? Я только что обнаружил девятую планету". И – опять – Солнечная система никогда не будет такой, как прежде.
Приходит время, и малыш осознает, что родители существуют даже тогда, когда их нет в поле зрения. К трем годам Лайла стала чрезвычайно серьезно задумываться о том, куда же я деваюсь, когда исчезаю на несколько дней. Это место стало выдуманной страной, которую она упоминала, играя с плюшевыми животными и придумывая различные истории. Тайвань, куда я отправился на неделю в то время, когда Лайле было три года, она может показать на любом глобусе, и, похоже, он стал ее любимым местом во всем мире. Как-то в ее третье лето она дала всем углам бассейна различные географические названия. Она цеплялась за мою спину и указывала, куда я должен плыть.
"Папочка, я хочу в Чикаго".
Я плыл в угол под названием Чикаго.
"Папочка, папочка, в Берлин!"
Мах рукой, еще и еще.
"Бостон".
Я плавно скользил по воде.
"Папочка, папочка, я хочу проплыть весь путь до Тайваня!"
Чтобы добраться до Тайваня, который, как она знала, был островом, нужно было нырнуть в воду и, проделав долгий путь, всплыть на другой стороне Тихого океана.
"А теперь обратно в Пасадену, в Калифорнию!" — что означало: "Давай-ка выберемся из воды и поглядим, не приготовила ли нам мама что-нибудь вкусненькое".
Со временем она начала задаваться вопросом, куда я периодически пропадаю.
"Ты уезжаешь вести беседы о планетах?"
Конечно же, ответ был "да".
Лайле нравятся планеты. Кроме шутки о карликовой собаке, я, в сущности, никогда специально не заставлял ее что-то запоминать о планетах, по крайней мере я был не более настойчив, чем с кем-либо еще. Да, я показывал ей, где находятся планеты в небе каждый раз, когда мы выходили ночью на улицу, но так я поступал с каждым. Летом, когда приближался третий день рождения Лайлы, ее в крайней степени очаровал Юпитер. Каждую ночь несколько месяцев подряд он находился высоко в ночном небе. Он был из первых, кто внезапно появлялся в темных сумерках и красовался ночь за ночью. Ей обязательно нужно было выйти на улицу как раз перед тем, как отправиться спать. Когда было достаточно темно на улице, чтобы увидеть Юпитер, она всегда говорила ему "спокойной ночи". Когда осень сменила лето, а потом настала зима, бывало уже достаточно темно, когда мы обычно возвращались домой, и для нее очень важно было въехать на небольшой холм, находящийся недалеко от нашего дома, и в последний раз указать рукой на запад; Юпитер внезапно появлялся на небе, Лайла могла отчетливо видеть его в свое окошко. Он висел высоко в небе, Лайла могла отлично видеть его из глубины своего детского сиденья в машине.
Поздней осенью Юпитер сменил свой статус короля ночного неба. Его место заняла Венера. Она появлялась в небе в сумерки и пыталась отвлечь все внимание от Юпитера. Или по крайней мере, как это видела Лайла, далеко не все внимание, а лишь его часть. Теперь у нее было целых две планеты, чтобы говорить им "спокойной ночи".
Лайла везде видит планеты. Вам не понять (пока вашему ребенку не стукнет три), как много картинок с планетами в нашей повседневной жизни. Они были нарисованы на ее коробке с завтраком (разумеется, это был подарок от моих друзей); она замечала картинки, на которых были изображены планеты, в журналах и различных каталогах; на машинках и пазлах в магазинах. Обычно я проходил мимо, не обращая внимания, но Лайла всегда подбегала к ним и кричала: "Папочка, папочка,
Однажды ночью небо надолго укрыли облака, и мы не могли видеть в ночном небе планеты. Лайла испуганно смотрела в небо: "Папочка, папочка,
То, что Лайла заметила движение Юпитера, для меня оказалось пиком того очарования, которое могут подарить нам планеты. Хотя большинство детей и взрослых могут назвать планеты и показать их на картинках, практически никто не замечает их реального существования, даже в те минуты, когда планеты сияют высоко в ночном небе. Планеты – это не только те самые штуковины, к которым летают космические корабли и присылают нам на Землю их фотографии. Они не какие-то абстрактные понятия, которые частенько изображают на коробках с завтраком. Они – настоящие, они живут своей жизнью, двигаясь и странствуя ночь за ночью.
Несколько ночей спустя все стало даже намного интереснее. Крохотный кусочек Луны появился низко в вечернем небе и начал приближаться к Юпитеру и Венере. Лайла и я наблюдали за этим. Мы оба прекрасно знали, что, после того как в небе покажется крохотный кусочек Луны на закате солнца, Луна будет становиться больше и ночь за ночью будет продолжать свой путь на восток. Зная, как далеко Луна находится от Венеры и Юпитера, можно определить, например, что всего лишь через две ночи Луна будет очень близко к Юпитеру и Венере. Это будет хорошо видно даже невооруженным глазом: три самых ярких объекта видны вместе в ночном небе, собравшись в такую замечательную компанию в юго-западной части неба как раз перед самым закатом.
И вот как-то в то время, когда эта троица должна была собраться в небе, мне предстоял долгий полег через всю страну. Когда в то утро я упаковывал чемоданы, Лайла с печалью в голосе произнесла: "Пап, ты опять уезжаешь, чтобы разговаривать о планетах?"
Да, именно так и было. Но я не хотел говорить о планетах. Я буду скучать по тому, как мы вместе за ними наблюдали. Я знал, что приземлюсь ночью во Флориде уже после того, как Юпитер, Венера и Луна сядут за горизонт. Однако я выбрал сиденье рядом с окном, откуда мог наблюдать за всей этой красотой. Вид Луны, Юпитера и Венеры, сияющих и образующих крохотный треугольник над крылом самолета, был так прекрасен, как я и Лайла ожидали увидеть. Несмотря на то что во Флориде в это время стояла глубокая ночь, в Калифорнии были чудесные сумерки. Я позвонил домой и рассказал Лайле все, что увидел с девяти тысяч метров, я просил ее прямо сейчас выйти на улицу и
Небольшое скопление огоньков, висящих низко в вечернем небе, — одно из тех представлений, что заставляет даже небольших любителей пялиться в ночное небо вдруг поднять глаза и задуматься. Я подозреваю, что кое-кто из них решит взглянуть на небо следующей ночью в надежде увидеть это еще раз. Они заметят, что Луна ушла дальше на восток и стала немного больше. Они также заметят, что два других ярких огонька, Юпитер и Венера, окажутся совершенно в разных местах, не то что в предыдущую ночь. Может быть, некоторых этот вид не оставит равнодушными, и они будут наблюдать за Луной и дальше и увидят, как буквально через неделю она станет еще больше. Может, они будут следить и за тем, как низко в ночном небе будет появляться Юпитер, оставив Венеру одну-одинешеньку. Это будет такое зрелище! Я знал, что Лайла и я не перестанем наблюдать за ними. Даже если мы будем находиться на разных континентах, мы всегда будем наблюдать за огоньками, медленно движущимися по ночному небу.
Эта книга никогда бы не появилась на свет без помощи тех людей, которые имеют непосредственное отношение к исследованиям и событиям, описанным здесь. Приношу особую благодарность Джин Миллер и Кевину Рикоски за их своевременную поддержку и помощь в исследовании крупных объектов, находящихся на краю Солнечной системы. Также хочу особо поблагодарить Чедвика Трухильо и Дэвида Рабиновича за многие годы тяжелой работы и их дальновидный взгляд на то, что может находиться в той части Солнечной системы и как можно найти это. Огромное спасибо Брайану Марсдену, который всегда был мудр и необычайно добр, противостоя миру политики, царствующей в Солнечной системе. Спасибо моим студентам, поддерживающим меня на протяжении всего этого периода моей жизни: Антонину Буше (сейчас Доктор Буше), Адаму Бургассеру (сейчас Доктор Бургассер), Линдси Малкольн (сейчас Доктор Малкольн), Крису Баркьюм (сейчас Доктор Баркьюм), Эмили Шеллер (сейчас Доктор Шеллер), Дарэну Рагозини (сейчас Доктор Рагозини) и Мег Швеб (сейчас Доктор Швеб) за их свежий взгляд и свежие головы, которые способствовали появлению новых научных идей, описанных в этой книге.
В то время как исследования и открытия играли, конечно же, основную роль, я бы, наверное, даже не начал писать эту книгу, если бы не воодушевление и поддержка Хизер Шродер на самой ранней, тупиковой стадии ее написания, которая сменилась резким стартом благодаря моим агентам: Каролине Гривен и Марку Джерарду, которым наконец удалось заставить меня сесть за работу. Спасибо Синди Спигель, которая помогла изменить первоначальный вариант книги, внеся небольшие изменения, но огромный вклад в это творение, которая снисходительно, но мило смеялась надо мной, когда я поведал ей о своем сильном волнении при встрече с настоящей писательницей. Спасибо Бреду Абернети за прекрасный издательский совет и поддержку, оказанную им во время написания черновой версии, за то, что он объяснил мне, что слова только тогда отражают наши мысли и чувства, когда мы произносим их. Эмили Шеллер, которую я уже упоминал выше, еще раз заслуживает мою глубочайшую благодарность за внимательное прочтение каждой версии каждой главы, за точные советы, уместную критику и поддержку.
Я очень сожалею о том, что мой отец Том Браун не смог дожить до большей части событий, описанных здесь, однако, несмотря на это, он играл очень важную роль в моей жизни, это он привил мне любовь к космосу, науке и к жизни в лодке. Огромное спасибо моей маме, Барбаре Стэгс, которая всегда была моим самым большим фанатом, и неважно, чем я при этом занимался, а также моему приемному отцу Вилли Стэгсу, моему брату Энди Брауну и моей сестре Кэмми Торнтон, которые всегда с добротой и пониманием относились к моему занятию и поддерживали баланс в моей душе.
И, наконец, я хочу, конечно же, поблагодарить мою жену Дайен и дочь Лайлу, во имя их написана книга, благодаря им книга состоялась. Это они позволяли мне на время мысленно улетать по ночам и выходным, чтобы я мог написать о нас книгу, именно они никогда не оставляли меня, тем самым не позволяя этой истории прерваться.
Майк Браун является профессором планетарной астрономии в Калифорнийском технологическом институте в честь Барбары и Ричарда Розенберг, где он преподает различные предметы, начиная от введения в геологию и заканчивая формированием Солнечной системы. Майк Браун родился в городе Хантсвилле, штат Алабама, и вырос под звуки тестируемой ракеты "Сатурн", которая должна была отправиться на Луну. Там он получил степень бакалавра по физике, окончив Принстонский университет. Степень доктора наук по астрономии он получил в Калифорнийском университете в Беркли. Он и его исследовательская команда провели не счесть сколько времени, изучая и находя самые отдаленные объекты нашей Солнечной системы, а также попивая кофе.
Площадь поверхности Плутона – 1,795 х107 км2.
В русском языке существуют такие мнемонические фразы: "Морской волк замучил молодого юнгу, совершенно утомив несчастного подростка", "Мама всегда запрещала мне, юноше, созерцать устройство наших планет", "Мы ведь знаем, мама Юли села утром на пилюли" (первые буквы каждого слова указывают на название планет).
В английском слово "месяц" созвучно слову moon (moon-th), что в переводе означает "луна". —
Знаменитый фильм и роман А.Кларка "Космическая одиссея 2001 года" о межпланетных путешествиях в Солнечной системе увидели свет в 1968 г. –
В английском языке это слово произноситься как Kwa-o-ar. W произносится очень мягко, a R – более четко, как в испанском, который, без всяких сомнений, остался со времен завоеваний.
В английском языке лишь Венера женского рода. В отличие от русского языка, где Земля также имеет женский род. –
Джек Хоуди Джонсон (18 мая 1975) – гаваец, писатель и исполнитель собственных песен, музыкант, создатель фильмов и виндсерфер, известный по своим композициям в жанре софт-рок и акустической музыки.
0,1 кв. м.
2,54 см.
На англ.: Mean Very Evil Men Just Shortened Up Nature, буквально перевод звучит так: "Подлый и очень коварный мужчина просто укоротил природу".
Шарлин – англ. Charlene. Первый слог Char соответствует первому слогу названия спутника Плутона Харон (Charon). Сочетание Ch в слове Charon звучит как "х", а в слове Charlene как "ш".
Трикстер (англ. trickster – обманщик, ловкач) в мифологии, фольклоре и религии – божество, дух, человек или антропоморфное животное, совершающее противоправные действия или, во всяком случае, не подчиняющееся общим правилам поведения.