Дело было в Египте, знойным летом, вскоре после полудня. Хусейн Хуссаут, его одиннадцатилетний сын Бакшиш и пес Эфенди копали в пустыне, в двадцати километрах южнее Каира. Работа была самая привычная: искали старинные вещицы, чтобы потом выставить их на продажу в лавке древностей, которую Хусейн держал в Каире. Разрешения на археологические раскопки у Хусейна, как водится, не было… Ничто не шевелилось в пустыне, кроме змеи, навозного жука и крошечного скорпиончика, да еще вдалеке ишак тащил по грунтовой дороге груженную пальмовыми листьями тележку. В остальном же, куда ни кинь взгляд — никого. Тишь и звенящий зной. Случись кому пройти или проехать мимо, он бы никогда не поверил, что в здешних недрах, под песком и камнями, таятся несметные и покуда не найденные древние сокровища.

Бакшиш обожал помогать отцу откапывать разные штуковины. Но в этой немыслимой жаре долго не проработаешь. И Хусейн, и Бакшиш то и дело отбрасывали лопаты и залезали на пару минут в «лендровер» — попить и отдышаться в прохладе под кондиционером. Потом возвращались на раскоп. Кстати, занятие их было небезопасным, поскольку, в придачу к змеям и скорпионам, в иссушенной солнцем земле таились скрытые пустоты, куда мог невзначай провалиться человек или даже верблюд. Сегодня день выдался удачным: они уже нашли несколько фигурок ушебти — слуг для загробного мира, а также пару черепков от древних сосудов и маленькую золотую сережку. Бакшиш был совершенно счастлив, ведь именно он заметил сережку, а отец сказал, что она очень ценная! Так и блестит, так и переливается на солнце в перепачканных пальцах отца.

— Пойди-ка покушай, сынок, — сказал Хусейн. — Заслужил.

Сам же он стал рыть дальше, надеясь на новые удачи.

— Ладно, папа… — Бакшиш в сопровождении Эфенди, который тоже рассчитывал на что-нибудь вкусненькое, подошел к «лендроверу» и опустил задний борт. Только потянулся за сумкой-холодильником, как машина вдруг тронулась с места. Наверно, ручной тормоз отказал! Бакшиш бросился к кабине, но вскочить внутрь и дернуть ручник не успел: автомобиль буквально выскользнул из-под рук, а земля — из-под ног. Мгновение спустя пустыня могуче дрогнула, словно какой-то гигантский обитатель подземных глубин двинул кулаком в потолок. Земля вспучилась, вздыбилась волнами до самого горизонта. Потеряв равновесие, Бакшиш ударился о машину, ободрал локоть и вскрикнул, но не от боли, а от страха, поскольку землю — без всякого перерыва — сотряс новый, еще более сильный толчок.

Бакшиш с трудом поднялся и попытался удержать равновесие. Оказалось, что это непросто, но возможно. Главное — не смотреть под ноги. Лучше глядеть подальше, например на пирамиду, что высится в четверти мили отсюда. Место знакомое — они с отцом там частенько работают. Бакшиш уставился на пирамиду, и вдруг, словно под его взглядом, скошенная стена подалась и — рухнула на мерцающую поверхность пустыни, подняв огромную волну из песка, пыли и крупных и мелких камней.

Бакшиш побыстрее сел, а то того и гляди опять упадешь. Ему еще не доводилось переживать землетрясения, но он был уверен, что не ошибся. Что ж это еще, если не землетрясение? Земля прямо ходуном ходит! Отец, в отличие от Бакшиша, похоже, ничуть не испугался. Напротив, он радовался и бешено, истерически хохотал, безуспешно пытаясь встать на ноги.

— Наконец-то! Наконец-то! — выкрикивал он, словно уверенный, что землетрясение несет ему удачу.

Удары меж тем становились все сильнее, земля то заходилась в судорогах, то вставала на дыбы, точно желая помешать Хусейну Хуссауту, который все-таки умудрился встать и шел теперь по пустыне, как по палубе во время шторма. Ошеломленному Бакшишу казалось, что отец тронулся умом.

— Десять лет! — кричал Хусейн, перекрикивая рев стихии. — Я ждал этого десять лет!

Радостное возбуждение Хусейна только росло. Он — к ужасу Бакшиша — продолжал хохотать, даже когда тяжеленный «лендровер» от очередного толчка поднялся в воздух метра на три-четыре и, перевернувшись, шмякнулся крышей вниз.

— Папа, перестань! — закричал мальчик, придерживая Эфенди, который поскуливал и дрожал от страха. — Ты свихнулся. Перестань, ты же погибнешь!

На самом деле, пытаясь идти по колышущейся земле, Хусейн Хуссаут был не в большей опасности, чем его сын и собака, которые за эту землю отчаянно цеплялись. Но мальчику казалось, что отец выказывает полное неуважение к разыгравшейся стихии, и его смех и бесстрашие в конце концов навлекут на него, а заодно и на них с Эфенди, гнев подземных духов. И те покарают их смертью.

И вдруг землетрясение кончилось — так же внезапно, как началось. Подземные толчки стихли, пустыню перестало шатать и корчить, улеглась песчаная пыль, и воцарилась все та же звенящая тишина. Успокоилось всё и все — кроме Хусейна Хуссаута.

— Ну разве не чудо! — восклицал он, по-прежнему хохоча как безумный. Лишь теперь, когда стихия угомонилась, он опустился на колени и молитвенно сложил руки.

Бакшиш перевел взгляд на перевернутый «лендровер» и покачал головой:

— Ничего себе чудо… Похоже, придется идти пешком до дороги и звать там кого-нибудь на помощь.

— Нет, это воистину великое чудо! — уверенно сказал отец и показал Бакшишу плоский камень чуть поменьше компьютерной дискеты. — Я заметил его сразу, как заколыхалась земля. Тысячи лет песок и ветер хранили сокровище фараонов. Но земля сотряслась и — оно явилось миру.

На взгляд Бакшиша, на сокровище камень не тянул. Ну что ценного в испещренном насечками сером квадратике — куске базальта, которым отец потрясал у него перед носом? Но Хусейн был прав: он действительно нашел уникальную вещь.

— На этой каменной пластине — иероглифы, письмена времен Восемнадцатой династии, — пояснил отец. — Если это то, что я думаю, мы на пороге раскрытия великой тайны, тайны, которой уже несколько тысяч лет. И этот день — главный для нас с тобой день! Собиратели древностей, такие, как я, ждут такого дня всю жизнь. А я дождался, в том-то и чудо. Поэтому я так счастлив.

Мистер и миссис Гонт проживали в восточной части Нью-Йорка, на 77-й улице, в доме номер семь — старом семиэтажном доме. У них было двое детей, двенадцатилетние близнецы Джон и Филиппа, самые непохожие друг на друга близнецы на свете. Непохожесть эта самих близнецов не просто устраивала, а очень даже радовала. Окружающие вообще не верили, что они близнецы, — такие они были разные. Джон, родившийся на десять минут раньше сестры, был высокий худенький мальчик с прямыми каштановыми волосами; одежду предпочитал черную. Филиппа была пониже, кудрявая, рыженькая, и носила очки в роговой оправе, отчего казалась умнее брата; она любила одеваться в розовое. К похожим друг на друга близнецам оба они испытывали некоторую жалость, а себя считали счастливчиками. Единственное неудобство заключалось в том, что взрослые неустанно причитали: «До чего же вы разные!» — словно каждый раз замечали это впервые.

Впрочем, разница была исключительно внешней. Мозги у Джона и Филиппы, похоже, были устроены одинаково, потому что на ум обоим постоянно приходили одни и те же мысли. Иногда на уроке, услышав вопрос учителя, они одновременно поднимали руку, готовые выпалить один и тот же ответ. И когда по телевизору шла какая-нибудь викторина, они всегда отвечали хором. Зато, если они играли за одну команду умников и умниц, обыграть их было просто невозможно.

Их отец, Эдвард Гонт, владел инвестиционным банком, то есть, проще говоря, был человеком богатым. Миссис Гонт, которую в нью-йоркском обществе лучше знали под именем Лейла, была красавицей и посвящала много времени благотворительности. Весь свет хотел залучить ее на благотворительные акции, поскольку все, чем бы она ни занималась, было обречено на успех. Она часто давала званые вечера, речь ее блистала остроумием, точно хрустальная люстра, и вообще вся она была блистательна, то есть умна и красива одновременно, да еще с изюминкой.

Нельзя не признать, что мистер и миссис Гонт являли собой весьма странную пару. Поверить в то, что они муж и жена, было так же трудно, как в то, что их дети — близнецы. Лейла, темноволосая, по-спортивному подтянутая, была высока ростом: 185 сантиметров, не меньше, причем без каблуков. Ее муж едва дотягивал до 153 сантиметров, да и то — только в ботинках от Берлути, на толстой платформе. Его седоватые волосы свисали сосульками, глаза скрывались за затемненными очками. Стоило Лейле войти в помещение, ее замечали мгновенно. Эдварда же не замечал никто, но он, к счастью, этому только радовался. Он был от природы застенчив и предпочитал выдвигать на передний план жену и шикарные апартаменты на 77-й улице.

Дом Гонтов находился в северо-восточной части города. Он походил скорее на храм, чем на дом, и потому часто и в разных ракурсах попадал на страницы глянцевых журналов. Парадный вход защищала огромная кованая решетка с полукруглым верхом; все стены были обшиты панелями превосходного красного дерева. Еще здесь имелись полотна французских живописцев, старинная английская мебель, редчайшие персидские ковры и дорогущие китайские вазы. Филиппа иногда едко замечала, что родители пекутся о своей мебели куда больше, чем о своих детях, но в глубине души она знала, что это не так. Тем не менее она все-таки их укоряла, а ее брат-близнец Джон за ней повторял: это какая-то картинная галерея, а не дом для двух двенадцатилетних подростков! Обычно он говорил это отцу в глаза, причем в тот момент, когда тот приносил в дом еще одну скучную старую картину. В ответ мистер Гонт только смеялся и замечал что, будь их дом номер семь картинной галереей сюда не допускали бы собак, даже таких необыкновенных, как те, что жили у Гонтов на правах членов семьи.

Звали их Алан и Нил, были они ротвейлерами и, судя по всему, понимали каждое обращенное к ним слово. Однажды Джон, которому ужасно не хотелось искать пульт от телевизора, велел Алану переключить канал, и, к его удивлению, пес с этим замечательно справился. Нил по уму ничем не уступал Алану, оба они легко отличали детский канал от диснеевского, а «Никельодеон», где крутят мультсериалы и семейные ток-шоу, от новостного канала Си-эн-эн. Собаки часто сопровождали близнецов на прогулках по Нью-Йорку, и Джон и Филиппа были, вероятно, единственными детьми в городе, которые без всякой опаски ходили в близлежащий Центральный парк — даже после захода солнца. Тот факт, что столь незаурядные собаки носят такие заурядные имена, ужасно раздражал Джона.

— Первыми ротвейлеров стали разводить аж древние римляне, — с обидой в голосе сказал он родителям как-то утром, за завтраком, незадолго до летних каникул. — Воспитывали их как сторожевых псов. Они единственные из всех домашних животных официально признаны опасными для содержания в домашних условиях. А хватка у них мертвая — покруче, чем у любой другой собаки. Так что сильнее их только пес, который у греков сторожил царство мертвых. Ну так на то у него и три головы.

— Его зовут Цербер, — пробормотал мистер Гонт и, взяв газету «Нью-Йорк таймс», принялся читать про землетрясение в Египте — статья с фотографией разрушений занимала всю первую полосу.

— Я знаю, как его зовут, — отозвался Джон. — Так вот, благодаря мертвой хватке ротвейлеры — любимая порода полицейских и военных. И кликать наших собак дурацкими именами Алан и Нил просто нелепо.

— Собственно, почему? — спросил мистер Гонт. — Их всегда так звали.

— Знаю. Но, папа, если бы клички ротвейлерам давал я, наверняка придумал бы что-нибудь более достойное. Например, Нерон и Тиберий. В честь римских императоров.

— Нерон и Тиберий слыли не особенно приятными людьми, — заметила миссис Гонт.

— Что верно, то верно, — согласился отец. — Приятным человеком Тиберия не назовешь. Civile ingenium. Премерзкий тип. А Нерон и вовсе сумасшедший. К тому же он убил собственную мать, Агриппину. И жену Октавию. И сжег дотла целый город. Odisse coepi, postquam parricida matris et uxoris, auriga et histrio et incendiarius extitisti. — Отец обидно засмеялся. — Ничего себе пример для добропорядочных собак!

Джон прикусил язык. Спорить с папой непросто, особенно когда он начинает шпарить на латыни. Вообще люди, говорящие на латыни, например судьи и священники, ужасно неудобные противники в споре.

— Ладно, выберем императоров поприличнее, — согласился Джон. — Или вовсе не императоров. Просто надо взять более собачьи имена, причем подходящие именно нашим собакам. К примеру, Элвис…

— Уж не знаю, что особенно собачьего ты нашел в наших собаках, — сухо сказал мистер Гонт. — Как ты справедливо заметил, ротвейлеры часто служат в армии и полиции и очень мало похожи на изнеженных, непрерывно виляющих хвостом домашних собачек. В других семьях собака приносит газету из почтового ящика — и они уже счастливы. А наших псов в субботу утром можно запросто послать в кондитерскую за свежими булочками. И ведь принесут! Причем ни одной не съедят по дороге. Я не уверен, способны ли на это Элвисы. А какие собаки, почувствовав недомогание, умеют сами себя отвести к ветеринару? Только наши. И наконец, какие собаки умеют бросать жетоны в счетчик на автомобильной парковке? Знаешь, хотел бы я посмотреть, как с этим счетчиком справился бы… Нерон! И вообще, — добавил папа, складывая газету, — все это пустые разговоры. Собаки уже взрослые. Их всю жизнь звали Алан и Нил. Ты что же думаешь, что они вот так, с бухты-барахты, начнут отзываться на новые клички? Собака — это тебе не поп-дива и не кинозвезда. Вот эти идиоты и идиотки меняют имена как перчатки. Одно чище другого. Пинк, Дидо, Стинг. Собака же, не в пример другим… гм… существам, со своим именем сживается раз и навсегда. — Он искоса взглянул на дочь. — Ты не согласна, Филиппа?

Девочка задумчиво кивнула и добавила:

— Они действительно не очень-то собачьи собаки. Поэтому я думаю, что мы можем попробовать им осторожненько объяснить, что у них, мол, теперь новые клички. И посмотрим, что они на это скажут. Собака, способная различать телеканалы, наверно, способна и с именами своими разобраться.

— Но я по-прежнему не понимаю, что плохого в их нынешних именах. Алан и Нил, древние кельтские имена. Алан означает «красивый», а Нил — «победитель». Что плохого, если собак зовут Красавец и Чемпион?

— Это замечательная идея, дорогая, — поддержала Филиппу миссис Гонт. — Потому что никакое усилие воображения не заставит меня считать Алана красавчиком. А Нил в жизни своей ничего не выиграл. — Она улыбнулась, и все поняли, что участь собак решена. — Итак, как же мы их назовем? Признаться, имя Элвис мне очень даже нравится. Алан покрупнее Нила, и аппетит у него получше. Вылитый Элвис.

Мистер Гонт был явно не согласен с женой, но лишь посмотрел на нее — укоризненно-вопросительно.

— Лейла, — тихо произнес он. — Это не смешно.

— А Нил пусть будет Уинстоном, — оживилась Филиппа. — В честь премьер-министра Черчилля. Недаром он посвирепей, чем Алан. Ворчит, рычит, ну точно как Уинстон Черчилль.

— Ага, и сигары любит, — подхватил Джон. — Стоит кому-нибудь взять сигару, он тут как тут: усаживается рядом и начинает вдыхать дым, точно сам курит.

— Верно, — обрадовалась Филиппа. — Папа, ты это замечал?

— Теперь остается решить, кто с ними поговорит, — заключил Джон.

— Мама, поговори ты, — сказала Филиппа. — Они тебя хорошо слушаются. Тебя вообще всегда все слушаются. Даже папа.

Это была чистая правда. Алан и Нил слушались миссис Гонт беспрекословно.

— Я все-таки не согласен, — произнес мистер Гонт.

— Ну, раз так, давайте голосовать, — предложил Джон. — Кто за то, чтобы дать нашим псам новые имена, прошу поднять руки.

Три руки взметнулись вверх, и мистер Гонт разочарованно фыркнул.

— Ладно, валяйте. Все равно Алан и Нил с вами не согласятся.

— Это мы еще посмотрим, — сказала миссис Гонт. — Знаешь, милый, нам следовало подумать об этом сразу. Дети абсолютно правы. — Она заложила в рот два пальца и пронзительно свистнула, на зависть любому ковбою.

Через несколько секунд на кухню вбежали оба пса и замерли перед миссис Гонт, ожидая указаний.

— Мальчики, — сказала она, — слушайте внимательно. Мы решили, что отныне у вас будут новые имена. Настоящие, собачьи.

Нил взглянул на Алана и глухо заворчал. Алан же лишь безмятежно зевнул и сел, где стоял.

— Имейте в виду, никаких пререканий я не потерплю, — твердо сказала миссис Гонт. — Нил, с этого дня тебя зовут Уинстон. Алан, тебя будут звать Элвис. Вам все понятно?

Собаки молчали, поэтому миссис Гонт повторила вопрос. На этот раз псы громко гавкнули в ответ.

— Круто! — выдохнул Джон.

— Я все-таки предпочитаю пользоваться старыми именами, — сказал мистер Гонт. — Собаки, может, и привыкнут к новым, а я — ни за что.

— Уинстон! Лежать! — скомандовала миссис Гонт, и пес, которого раньше звали Нил, послушно улегся на пол. — Элвис, встать! — И бывший Алан тут же встал по стойке смирно.

— Вот это да! — восхитился Джон. — Кто сказал, что собак не переучишь?

— Наших собак надо по телевизору показывать, — поддакнула Филиппа.

Мистер Гонт отбросил газету и встал из-за стола, огромного обеденного стола вишневого дерева.

— Никакого телевидения, даже не думай, — сказал он и вышел, изрядно рассерженный на свое семейство.

Потом близнецы, как обычно, ушли в школу, и там ничего — опять же, как обычно — не произошло. С большинством предметов, кроме математики, у Джона и Филиппы проблем не возникало. А в одном предмете им вообще не было равных. По физкультуре они учились лучше всех в классе, возможно, потому, что — в отличие от многих одноклассников, которые ленились и были настоящими жиртрестами, — близнецы при своих прекрасных физических данных еще и постоянно тренировались. Да они и не могли жить иначе, поскольку страдали клаустрофобией, то есть терпеть не могли замкнутого пространства. Особенно они ненавидели лифты. Как вы понимаете, в городе небоскребов, таком, как Нью-Йорк, это может превратиться в серьезную проблему. Когда все терпеливо стояли, дожидаясь лифта, Джон и Филиппа поднимались пешком — на любой этаж, иногда пробегая пятьдесят или шестьдесят маршей кряду. Потому-то на уроках физкультуры проворным близнецам не было равных. Пожалуй, даже кузнечикам пришлось бы еще попрыгать, а страусам побегать, чтобы делать это так же хорошо, как Джон и Филиппа. Впрочем, лифт идет вверх все-таки быстрее любого быстроногого человека. Поэтому близнецы всегда и всюду опаздывали. Это обстоятельство могло бы послужить причиной постоянного недовольства их родителей, но кто-кто, а Лейла и Эдвард понимали своих детей куда лучше, чем могли предположить сами дети.

Большинство детей на свете ждут не дождутся конца учебного года и начала летних каникул. Но близнецы неизменно встречали первый день лета со страхом и отвращением, потому что именно в этот день миссис Гонт всегда водила детей к дантисту.

Вообще-то зубы у Джона и Филиппы были белые, как подушечки «Орбит», и ровные, один к одному, как рядком припаркованные одинаковые машины. Им пока не доводилось даже ставить пломбы и, положа руку на сердце, беспокоиться по поводу визита к врачу им было незачем. Но им отчего-то всегда казалось, что в один непрекрасный день мистер Ларр непременно найдет в их зубах какой-нибудь дефект, и тогда все эти иглы и сверла, пинцеты и зонды, весь этот сверкающий пыточный арсенал будет пущен в ход.

Близнецы насмотрелись достаточно фильмов и твердо знали, что, когда дантист не просто осматривает зубы, а работает всерьез, боль может быть самая адская.

Потому-то утром, когда у них была назначена встреча с мистером Ларром, Джон проснулся ни свет ни заря от жуткого и явственного сна, в котором его раздирала зубная боль, та самая адская зубная боль, что превращает могучих взрослых мужчин в жалких скулящих щенков и заставляет свирепого медведя-гризли ластиться к мальчику, который осмелился взять на себя роль медвежьего зубного… Та самая боль, из-за которой Джон в конце концов лишился всех своих зубов — во сне.

В холодном поту, дрожа от страха и едва дыша, Джон буквально выпал из постели и тут же схватился за челюсть: все ли на месте? Какое счастье, что это был всего лишь сон, пусть кошмарный, но сон! Однако что-то странное за время этого сна все же произошло: по зеркалу, висевшему возле кровати, змеилась трещина. Мало того! Эта трещина не только перерезала зеркало по всей длине, но и аккуратнейшим образом продолжилась дальше, перебравшись на деревянное изголовье его кровати. Так, погодите, а может, наоборот? Вон наволочка опалена и чуть надорвана, прямо на том месте, где только что была его голова! Как будто боль, возникшая в его сознании во время сна, выскочила наружу, в материальный мир, и завладела окружающими вещами.

Так в первые секунды рассуждал Джон.

— Ты что это устроил? — Стоя на пороге комнаты, Филиппа оценивала размеры ущерба. — Проголодался посреди ночи и решил стенку погрызть?

— Я что, по-твоему, хомяк? — возмутился Джон. Однако поделиться с сестрой своими предположениями о происхождении загадочной трещины у него как-то язык не поворачивался: вдруг засмеет?

— Нет, конечно. Но иногда от тебя воняет совсем как от хомячка. — Она подошла к зеркалу и медленно провела пальцем по трещине. — Я, конечно, знаю, что этого не может быть, но след — как будто после землетрясения. Правда, последнее значительное землетрясение в Нью-Йорке было в восемьдесят третьем. Пять и одна десятая по шкале Рихтера.

— Слушай, откуда ты все знаешь? — Джон и вправду был ошеломлен осведомленностью сестры.

— Я фильм видела по телевизору пару недель назад, — пояснила Филиппа. И тут же нахмурилась. — Все-таки странно…

— Еще бы не странно, — согласился Джон, но сестры в комнате уже не было. Несколько минут он пытался выбросить эту историю из головы, но тут влетела Филиппа, размахивая вчерашней газетой.

— Вот, смотри! — Она чуть не насильно всунула ему в руки «Нью-Йорк таймс».

— Что? На что смотреть?

— В Египте было землетрясение.

— И какая связь? При чем тут трещина в моей комнате?

— А ты посмотри. — Она забрала газету обратно и приложила к стене рядом с зеркалом. У Джона отвисла челюсть: трещина на стене Египетского музея древностей, явственно видная на фотографии в газете, точно повторяла все изгибы трещины, перерезавшей его зеркало, изголовье кровати и подушку.

— Ого! — выдохнул Джон. — Круто.

Филиппа снова нахмурилась:

— Ты сам это сделал! Ты решил меня разыграть.

— Вот еще выдумала! Я проснулся, а она тут! Честное слово!

— Но каким образом?

— Знаешь, может, это ерунда, но мне приснилось, что у меня очень сильно болят зубы. А трещина идет точно с того места, где я прижимался щекой к подушке.

Сестра не стала смеяться. Она стала внимательно рассматривать подушку.

— А почему мне ничего не приснилось? — обиженно спросила она. — Нам ведь часто снятся одинаковые сны.

— Сам удивляюсь. Но знаешь, наверно, так вышло, потому что я боюсь зубного, а ты нет.

Филиппа кивнула: что верно, то верно.

— Только это никак не объясняет сходство между твоей трещиной и трещиной на стене музея в Каире.

Они все еще продолжали обсуждать загадочную трещину, когда несколько часов спустя одолевали двадцать четыре лестничных марша, что вели в зубоврачебный кабинет Мориса Ларра на Третьей авеню. С мамой, которая, естественно, поднималась на лифте, дети вновь встретились в приемной. Она живо беседовала с доктором Ларром, причем вовсе не о зубах, а о теннисе, поскольку оба были заядлыми теннисистами.

Взглянув на близнецов поверх очков, мистер Ларр заговорщицки подмигнул.

— Мы играли в теннис на раздевание, — пояснил он. — Так она меня раздела догола. Ваша мать — профи. Да что там! Сколько женщин, которые зарабатывают на жизнь теннисом, и мечтать не могут о такой подаче! А как она шикарно выглядит на корте! Это само по себе редкость. У нас ведь на крупных турнирах не сразу и отличишь, кто играет: мужчина или женщина. Но вашу маму отличишь сразу и — навсегда. Гордитесь!

Близнецы вежливо кивнули. Они давно привыкли, что маму превозносят на все лады — то за одно, то за другое. Столь трудноопределимое понятие, как шарм или чары, им было пока неведомо, поэтому они считали, что мать наделена странной, даже таинственной властью над людьми. Всего в ней было чуть-чуть с избытком, поэтому все получалось у нее чуть лучше, чем у остальных. Парикмахерши нахваливали ее роскошные, темные, всегда блестящие волосы и уговаривали порекламировать шампунь. Модельеры восхищались ее фигурой и звали в топ-модели. Косметологи ахали при виде ее шелковистой, гладкой, упругой кожи и предлагали запустить серию косметических препаратов «От миссис Гонт». Писатели делали комплименты ее тонкому юмору и уверяли, что ей пора написать книгу. Гости уплетали приготовленные ею блюда и рекомендовали открыть ресторан. Соратники по благотворительным акциям преклонялись перед ее способностью раздобыть деньги на благое дело и советовали пойти в дипломаты. Так что ни Джон, ни Филиппа не удивились, услышав от мистера Ларра, что их мать, ко всему прочему, отлично играет в теннис.

— Мо, уймись, — засмеялась миссис Гонт. — Ты меня в краску вогнал.

Но близнецы знали, что на самом деле она нисколько не смущена. У матери не было слабостей, кроме одной: она обожала лесть. Лейла была падка на лесть, как сладкоежки — на торты и конфеты.

Мистер Ларр снова посмотрел на детей, изобразил самую дружескую улыбку и засучил рукава.

— Ну что? Кто из вас первым сядет в кресло к дяде Мо?

— Джон, — ответила миссис Гонт, как отрезала. Ее решения, словно решения судьи или полицейского, под сомнение не ставились и обжалованию не подлежали.

Джон уселся в кресло, а мистер Ларр надел резиновые перчатки, и его руки стали белыми, точно он окунул их в ведро со сливками. Затем он подошел к Джону и ногой — в мокасине с кисточками — нажал какую-то кнопочку на полу, отчего кресло или, вернее, кожаная кушетка, на которой лежал Джон, мягко поплыла вверх, и мальчик почувствовал себя подопытным кроликом на сеансе левитации у фокусника.

— Открой-ка рот пошире, — сказал мистер Ларр и включил лампу. По носу Джона разлилось тепло.

Он открыл рот.

— Еще шире, Джон. Вот так, умница… — Вооружившись зеркальцем, напоминавшим клюшку для гольфа, и крошечным, но острейшим крючком, мистер Ларр принялся осматривать рот пациента — сантиметр за сантиметром. Он наклонился совсем близко, и на Джона явственно пахнуло зубной пастой — изо рта доктора — и лосьоном от его гладкой загорелой кожи. Лосьон назывался «Пармская вода», таким же пользовался после бритья и мистер Гонт.

— Хм-хм…

Наверно, он так хмыкает тысячу раз на дню, успокоил себя Джон. Но потом доктор вдруг сказал:

— Господи, что это у нас тут завелось?

Джон вцепился в подлокотники так, что побелели пальцы.

— Господи! Что? Еще один? Ничего себе…

Подняв очки на лоб и стянув с лица марлевую маску, дантист повернулся к миссис Гонт:

— Лейла, напомни-ка, сколько ему лет?

— Двенадцать, Мо.

— Так я и думал… Уникальный случай. — Он покачал головой и широко улыбнулся. — Впервые в моей практике! В таком возрасте! Молодой человек, — обратился он к Джону. — У вас выросли зубы мудрости. В двенадцать лет! Беспрецедентный случай.

— Зубы мудрости? — миссис Гонт со стоном опустилась на диван. — Следовало ожидать.

— Зубы мудрости? — Джон приподнялся на локтях. Диагноз звучал не так уж страшно. Дырки, которые надо пломбировать, наверняка хуже. — А что это за зубы?

— Зубами мудрости их прозвали потому, что они обычно появляются у взрослых и якобы мудрых людей. Почему-то считается, что люди с возрастом умнеют, хотя, судя по поведению некоторых взрослых, это явное заблуждение. Проблема в том, Лейла, — продолжал мистер Гонт, — что челюсти Джона еще не готовы принять две пары новых зубов. Да-да, Джон, полный комплекс, целых четыре штуки. А раз челюсть недостаточно широка, новые зубы будут причинять неудобство остальным — то есть попросту их вытеснять. И твоей очаровательной улыбке грозит стать кривой и щербатой. Нам ведь это не нужно, верно?

— Что вы хотите сказать, сэр? — спросил Джон, хотя он, кажется, уже знал ответ.

— Мудрецов придется выдрать, Джон. Удалить эти зубы. Все четыре. Поскольку это целая операция, мы положим тебя в больницу и сделаем это под общим наркозом. Ты себе спишь, а мы удаляем зубки.

— Что? — Джон побелел.

— Ну-ну, Джон, волноваться совершенно ни к чему, — мягко сказал мистер Ларр. — Ты же мужчина. Я все сделаю сам, ты и глазом моргнуть не успеешь. Лейла, если это удобно, можем договориться на послезавтра.

— Мо, послушай… А отложить нельзя? Все это так некстати…

— Когда речь идет о столь юном организме, я не рекомендовал бы оставлять эти зубы во рту даже лишней минуты, — твердо сказал доктор. — Дело не только в его улыбке и внешнем виде. Мудрецы давят на остальные зубы, а это чревато абсцессами и проникновением инфекции.

— Ладно, уговорил, — вздохнула миссис Гонт. — Спорить не стану. Удаляй, раз так надо. Просто я… не ожидала, что так скоро… Оказалась не готова…

— Разве к такому подготовишься? На твоем месте любой бы растерялся. Что ж, молодой человек, с вами мы на сегодня закончили. Уступите-ка место сестрице Филиппе. Фил, садись сюда и изобрази нам оперную певицу.

Взобравшись на кресло-кушетку, Филиппа раскрыла рот пошире. Она была абсолютно уверена, что у нее во рту — увы! — не найдется ничего примечательного. Ну и пускай, пускай мистер Ларр скажет, что у нее самые обычные зубы на свете. А Джон вечно выпендривается. Нате, пожалуйста, уникальный случай, мальчишка с зубьями мудрости… Она попыталась расслабиться и подумать, какое кино выберет, когда они отсюда выйдут. После посещения дантиста мама всегда водит их в кино.

— Ну и ну! — выдохнул мистер Ларр. — Кто бы мог подумать! Я, конечно, понимаю, что близнецы — особая статья, но это… это…

— У нее тоже?.. — простонала миссис Гонт.

— Что там, мистер Ларр? — спросила Филиппа. Но поскольку все десять пальцев доктора были у нее во рту, вопрос прозвучал так: О-ау-ы-е-ау?

Привычный к такой манере изъясняться, мистер Ларр вынул изо рта девочки пальцы и инструменты и снял маску, обнажив свою голливудскую улыбку.

— Вы спрашиваете, что там, юная леди? Там — новая страница в истории стоматологии! У вас прорезались зубы мудрости. В точности как у вашего брата-близнеца.

— Замечательно, совершенно замечательно, — пробормотала миссис Гонт, но так, что Джону показалось, что на самом деле она думает ровно наоборот.

— Вот как! — Филиппа торжествующе взглянула на Джона. — Между прочим, я родилась на десять минут позже, — значит, именно я и есть уникальный случай. Я — самое юное существо с зубами мудрости, а вовсе не ентот прыщавый мальчик. — Желая досадить Джону, Филиппа всегда называла его «ентот прыщавый мальчик».

— Значит, ты, — радостно согласился мистер Ларр и снова улыбнулся. — Какие дети, Лейла! Чудо, а не дети!

— Да, — еле слышно отозвалась миссис Гонт. — Чудо…

— Впрочем, чему ж тут удивляться? — продолжал мистер Ларр, нежно поглаживая руку миссис Гонт. — Какие еще дети могут быть у такой потрясающей женщины?

Филиппа нахмурилась. Как все-таки несправедливо устроена жизнь. При чем тут мама? Это же она, Филиппа, самое юное существо на свете с зубами мудрости! А послушать мистера Ларра, окажется, что ее зубы — очередное мамино достижение, как игра в теннис или упругая нестареющая кожа.

— И что теперь? — спросила Филиппа.

— Беда, — прошептала миссис Гонт.

— Мне тоже надо их удалять? — уточнила Филиппа.

— Безусловно, — закивал доктор. — Думаю, лучше всего сделать вам операцию одновременно. Поставим кроватки рядышком, чтобы вам было не так одиноко. — Он перевел взгляд на миссис Гонт и покачал головой. — Разве это беда, Лейла? Чтоб у тебя больших бед в жизни не было!

Но вернуть миссис Гонт хорошее настроение ему не удалось. Договорившись о времени операции и выслушав последние наставления врача, они вышли на улицу. Мать решительно повернула к дому:

— При сложившихся обстоятельствах кино придется отложить. Надо все сообщить папе и кое-что подготовить.

— Позвонить в похоронное бюро? — Этим вопросом Джон рассчитывал хоть чуть-чуть поколебать безмятежность сестры — в отместку за «ентого мальчика».

— Не мели чушь, малыш! Мистер Ларр абсолютно прав: волноваться незачем. Операция простейшая. — Мамина натянутая улыбка говорила о том, что убеждает она скорее себя, чем сына. — Наверно, пора вам рассказать… Я просто не хотела делать это в присутствии мистера Ларра… Он так радовался вашей уникальности. Но среди моих предков и родственников ранние зубы мудрости вовсе не редкость. Мне самой их тоже удаляли… Я была всего на пару лет старше вас. Зато теперь — глядите! Идеальные зубы. — Она улыбнулась, точно зубную пасту рекламировала, широко-широко. Но все равно вымученно и печально.

— Но в больницу-то зачем ложиться! — не унимался Джон.

— Давай посмотрим на ситуацию с другой стороны, — предложила мама. — Считай, что это такое испытание, вступительный экзамен во взрослую жизнь. Между прочим, эта жизнь достаточно трудна. А для вас вдвойне. Ну, в том смысле… что… у близнецов все вдвойне.

Миссис Гонт вздохнула и достала сигарету. Лица у детей вытянулись: они терпеть не могли, когда мать курила. Это была худшая привычка блестящей и безупречной миссис Гонт, к тому же совершенно неуместная в Нью-Йорке, городе, где курение порицается больше, чем ношение огнестрельного оружия.

— Неужели обойтись не можешь?! — возмутился Джон.

— Послушайте, — сказала миссис Гонт, не обращая ни малейшего внимания на неодобрительные гримасы детей. — Если вы не струсите, а спокойно ляжете в больницу и дадите вырвать вам эти зубы, причем без скандала, я разрешу вам поехать в летний лагерь. По рукам?

— Честное слово?

— Я за свои слова отвечаю. От вас же требуется одно: вести себя храбро и достойно. А потом подарите мне свои зубки.

— Мама! Ты хочешь сохранить наши зубы? Все восемь? — удивилась Филиппа. — Ну ладно, договорились.

— А зачем тебе зубы? — спросил Джон.

— На память. Можно оправить их в золото и прицепить к браслету, вроде подвесок.

— Круто! — восхитился Джон. — Как у каннибалов. Я бы тоже носил.

— Зато у вас впереди замечательное лето. Я слышала про чудесный летний лагерь, под Салемом, в штате Массачусетс. Вы там сможете…

— Я с ним в один лагерь не поеду, — заявила Филиппа.

— Я с ней, кстати, тоже не жажду все лето провести, — поддакнул Джон. — Хочу в лагерь, где развивают навыки выживания.

— Уверяю вас, что «Дом обновления» — один из лучших летних лагерей в Северной Америке. Для мальчиков и девочек, — уточнила миссис Гонт. — Огромная территория — с полями и холмами, лесами, ручьями, да еще две мили морского берега. Вам обоим очень понравится. Конечно, если вы не хотите в лагерь, можете провести лето со мной и с папой на Лонг-Айленде. Как обычно.

Джон взглянул на Филиппу и пожал плечами. Судя по описанию, «Дом обновления» — неплохой лагерь. Да любой лагерь лучше, чем еще одно скучное лето на Лонг-Айленде. Филиппа все поняла и кивнула в ответ.

— Ладно, еду в «Дом обновления», — сказала она.

— Я тоже еду, — поспешно произнес Джон. — А когда?

— Думаю, после операции вам стоит пару дней побыть дома, прийти в себя, а потом можно и ехать, — сказала миссис Гонт. — Я еще должна убедить папу. Ведь он рассчитывал провести это лето с вами вместе. Так что лагерь — не раньше следующей недели.

Настал день операции. С раннего утра Джон и Филиппа были уже в больнице — детской больнице имени У. С. Филдса, красивом современном здании в Грэмерси-парке. Перед больницей стояла бронзовая статуя, работа скульптора Энтони Гормли, — жизнерадостный человечек с пробиркой в руках. Операцию назначили на девять, поэтому завтрака близнецам не полагалось вовсе. К восьми, когда мистер Ларр заглянул в палату, чтобы познакомить их с анестезиологом, доктором О’Грюми, Джон, уставший от голода и нервного напряжения (к всему прочему, мама ушла на Юнион-сквер выпить кофе и никак не возвращалась), пребывал в отнюдь не миролюбивом настроении.

— Ну и какой гадостью вы предполагаете нас вырубить? — спросил он долговязого невеселого врача.

Тот явно не привык обсуждать выбор анестезирующих веществ с пациентами, тем более — с двенадцатилетними, да еще в таком тоне.

— Раз уж вы спрашиваете, молодой человек, — сказал он, суховато улыбнувшись, — я собираюсь ввести вам кетамин, этот препарат обычно дает хорошие результаты.

Джон нахмурился. За последние дни прочитал в Интернете все, что сумел найти про общий наркоз, чувствовал себя вполне подкованным для дальнейшей беседы.

— Уж не тот ли это кетамин, которым ветеринары усыпляют животных?

— Ну и детки нынче пошли! — ухмыльнулся мистер Ларр. — Не проведешь.

— Я никого не хочу провести. — Доктор О’Грюми с трудом скрывал раздражение. — Молодой человек, насколько я понимаю, вас тревожит применение кетамина?

— Ни капельки, — бодро сказал Джон. — Наоборот, я как раз очень надеялся, что вы его и выберете.

— Вот как? Почему же?

— При его применении достигается максимальное СБС. Во всяком случае, кетамин обеспечивает все основные параметры СБС.

— Что такое СБС? — поинтересовался анестезиолог сквозь зубы.

— Состояние близкое к смерти, — спокойно пояснил Джон. — Ну, когда во время операции начинаешь умирать, летишь через темный туннель к свету, а в конце тебя ждет ангел.

Доктор О'Грюми почернел от ярости. Заметив это, мистер Ларр решил принять удар на себя.

— Джон, — примиряюще сказал он. — Не волнуйся ты так. Расслабься. Все будет замечательно. Доктор О'Грюми — опытнейший анестезиолог, лучший в Нью-Йорке.

— А я в этом и не сомневаюсь. Но мне ужасно хочется увидеть ангела. Пусть даже это будет галлюцинация.

— Еще ни один из моих пациентов не говорил после операции, что видел ангела, это я вам заявляю со всей ответственностью, — обиженно произнес доктор О'Грюми.

— У такого разве увидишь… — пробормотал Джон.

В этот момент в палату вошла миссис Гонт — с пластиковой чашечкой в идеально наманикюренных пальцах.

— А вот и ангел, — торжественно провозгласил мистер Ларр.

Филиппа скрежетнула зубами и отвернулась.

— Может, пора начинать? — спросила она. — Мы что, зря не завтракали? Я все-таки надеюсь пообедать.

На стене в коридоре, прямо возле их палаты висели рисунки, плакаты и рассказы других детей про самые разные операции, которые им делали в этой больнице. Но как бы внимательно ни изучала их Филиппа, она все равно никак не могла представить, что же такое операция. Судя по всему, эту штуку трудно нарисовать или описать словами. Вот она лежит, держит маму за руку, вот что-то холодное растекается по руке, вот… Ничего. Словно кто-то щелкнул у нее в голове выключателем — никаких ощущений.

Или почти никаких.

Из маминой беседы с доктором О'Грюми Филиппа заключила, что, как только кетамин начнет действовать, она перестанет чувствовать вовсе. На самом же деле она обнаружила, что двигается по извилистой, точно лабиринт, реке, которая течет по огромной, почти бескрайней пещере к мрачному, не освещенному ни единым лучиком света морю. Впору испугаться, но страшно ей не было, потому что рядом — вот чудо-то! — оказался Джон!

— Что происходит? — спросила она брата. — Это сон? Или твое СБС?

Джон огляделся:

— Не знаю. Но на туннель точно не похоже. Туннеля нет, света в конце туннеля нет, и ангела тоже не наблюдается.

Добравшись до берега безжизненного моря-океана, они заметили восточного вида дворец, по всему судя, королевский, с минаретами и шатрами; на скругленных крышах-куполах блестели ромбовидные окошечки, где отражалось невидимое солнце. Дворец висел в воздухе метрах в пятнадцати — двадцати над водой.

Джон заметил, что сестре явно не по себе.

— Не волнуйся, Фил, — сказал он. — Все будет в порядке.

— Наверно, это все-таки сон, — предположила Филиппа.

Джон нахмурился:

— Почему ты так решила?

— Уж больно много ко мне внимания!

— Гм… Но нам ведь не может сниться один и тот же сон.

— Я этого и не говорила. Сон вижу я. И в этом сне ты утверждаешь, будто нам снится одно и то же. Вот и все.

— Что ж, логично. Но почему не наоборот? Может, это я тебя вижу во сне?

— Знаешь, я запуталась. Вот очнемся после наркоза, тогда и разберемся.

Пару мгновений спустя в одном из куполов распахнулось окно, из него высунулся человек с пылающим взором и развевающимися волосами, большой такой — все окошко занял, и отчаянно замахал им рукой.

— Слушай, Фил, помнишь, я говорил… что хочу ангела увидеть… это… мираж, — наверно, от горячего воздуха… мне страшно!

— Мне тоже…

Джон взял сестру за руку и сжал покрепче, отчего на душе у Филиппы сразу полегчало. Он двинулся вперед, прикрывая ее собой, точно хотел защитить от любых предстоящих им напастей. Да, случались минуты, когда Джон был лучшим братом на свете.

— Ну, что застыли, как истуканы? — закричал человек в окне. — Живенько поднимайтесь сюда.

— Как? — крикнул Джон в ответ. — Тут нет лестницы.

— Да ну? — искренне изумился мужчина. Он высунулся подальше и уставился вниз, на воду. — Ты абсолютно прав. Летим, вместо того чтобы качаться на волнах. Ошибочка вышла. Сейчас поправим.

И дворец с таинственным незнакомцем действительно стал спускаться, медленно-медленно, точно гигантский космический корабль, приземляющийся на неведомую, полную опасностей планету. Наконец он мягко опустился на прибрежный песок.

— Ну вот и я, — воскликнул незнакомец. — Поспешите. У нас, знаете ли, не так много времени.

По-прежнему держась за руки, близнецы вошли в здание. Все стены в нем оказались зеркальными и блестели, как в ледяных пещерах. Откуда-то доносился голос: женщина пела под аккомпанемент непонятного музыкального инструмента — ни Джон, ни Филиппа не могли бы с уверенностью сказать, из чего и как извлекаются эти звуки.

— Может, все-таки ангел? — предположила Филиппа. — Во всяком случае глюк — уж это точно!

— Если нет, то ты влипла.

— Почему я?

— Сама же сказала, что это твой сон, а не мой. Забыла уже?

Из глубины дворца донеслись гулкие шаги. И вот появился тот самый человек — высокий, смуглый, в красном костюме, красной рубашке и с красным галстуком. Он шел к ним размашистым шагом и улыбался до ушей.

— Что, не узнаете? — спросил он, и глас его, низкий и трубный, разнесся под красно-золотыми сводами, точно корабельная сирена.

— По-моему, ангелы не носят красных одежд, — пробормотала Филиппа.

— Кто же он, по-твоему? Дьявол? — спросил Джон.

— Дьявол? — фыркнул красный человек. — Какая чушь! Я ваш дядя Нимрод. Ваш лондонский дядя Нимрод. — Он выдержал паузу, точно ждал от племянников всплеска бурной радости. — В последний раз мы виделись, когда вы только появились на свет, — напомнил он.

— Тогда вы простите, что мы вас не сразу узнали, — вежливо закивал Джон.

— Неужели не узнали? — удивился дядя.

— Но мы о вас много слышали, — мило улыбнувшись, вставила Филиппа. — Просто как-то странно встретить вас здесь, во сне. Нам ведь сейчас делают операцию.

— Да уж, пришлось прибегнуть к такому ухищрению. Но — иначе никак! — Тут дядя Нимрод раскинул руки широко-широко и присел на корточки. — Надеюсь, обнять и поцеловать дядю не откажетесь?

Поскольку все это происходило во сне и поскольку он все-таки был самым настоящим дядей, чья фотография стояла на письменном столе у мамы в кабинете, близнецы вежливо улыбнулись и отважно шагнули в объятия дяди Нимрода.

— А что это за место? — Филиппа и во сне не теряла бдительности.

— Тебе не нравится? — спросил дядя Нимрод, заметив, что девочка сдвинула брови. — Это Королевский павильон в Брайтоне. Место такое есть, на юге Англии. Я подумал, что он отлично впишется в ваш сон. А я буду человеком из Порлока. Хорошо придумал?

Близнецы не понимали ни слова.

— Кольриджа читали?

Вечером, когда они вернулись из больницы, щеки у них были симметрично вспухшие, точно у хомячков, дорвавшихся до еды. После ужина, поднимаясь по лестнице к себе в комнаты, они случайно услышали разговор родителей.

— Ну, — сказал папа, — по-моему, все в порядке. В том смысле, что пока с ними ничего такого не происходит.

— Ты уверен? — спросила мама.

— По крайней мере, я ничего не заметил. — В голосе мистера Гонта появились нотки сомнения. — А что ты видишь? Скажи, что? Что-нибудь уже случилось?

— Ничего, дорогой. Или скажем так: ничего особенного. Но, если я не ошибаюсь, для Джона перемены уже начались. — Мама вздохнула. — Неужели ты не заметил? У него после операции пропали все прыщи.

Филиппа уставилась на Джона:

— Слу-у-ушай! Прыщавый мальчик! А ведь она права! Ни одного прыщика не осталось!

Джон бросился вверх по лестнице в мамин будуар, к большому зеркалу, занимавшему всю стену против шкафа, вернее не шкафа, а целой комнаты с нарядами. Уже целый год Джона изводили прыщи — мерзкие, ярко-красные, они выскакивали на лице в самый неподходящий момент и иногда даже лопались без всякого предупреждения.

— Как же сразу-то никто не увидел? — пробормотал он, придирчиво рассматривая каждый миллиметр своего лица, оттягивая кожу и поворачиваясь к свету под разными углами. Ни прыщика, ни угря, ни-че-го! Совершенно чистая кожа. В последнее время он редко подходил к зеркалу, поскольку вид собственной прыщавой физиономии повергал его в полное отчаяние. Сейчас же он с удовольствием смотрел на себя и недоумевал, почему остальные члены семьи не заметили эту чудесную перемену сразу и почему у некоторых, в частности у мамы, она вызывает не радость, а беспокойство.

Филиппа остановилась на пороге. Она мгновенно почувствовала, что брат сердит на всех родственников сразу, и не дала ему даже рта раскрыть.

— Честное слово, когда мы вернулись из больницы, лицо у тебя было как всегда — Луна с кратерами!

— Обалдеть! Значит, врачи, к которым меня таскали целый год, все-таки не ошиблись. Прыщи сами приходят и сами уходят.

— Угу. — Филиппа, в отличие от Джона, явно не разделяла его укрепившейся веры в медицинскую науку. — Верить в чудесное исцеление, конечно, не возбраняется.

— Ты о чем?

— А тебе не кажется, что тут вообще творится что-то странное?

— Может и творится, — согласился Джон. — Не знаю… — Он по-прежнему разглядывал свое лицо и не очень вслушивался в слова сестры. Наконец он довольно присвистнул, а потом, покосившись на Филиппу, с раздражением добавил: — Ты бы на моем месте тоже радовалась.

— Но о чем все-таки говорили папа с мамой?

— Не знаю. Допустим, о подростковом возрасте. Говорят, все родители с этим жутко носятся. Как только у детей начинается обыкновенная гормональная перестройка, предки гонят их к психиатру. Феликса Грейбела вообще отправили к специалисту по росту волос. А у него всего-навсего усы начали расти.

— Уж на что твой Феликс псих, но родители его вообще с прибабахом. — заметила Филиппа. — Кстати, о странностях. Пойдем, покажу кое-что.

Дети поднялись еще на один этаж, в комнату Филиппы. Вообще-то Джон наведывался сюда очень редко: с души воротит от пушистых зверюшек, сладеньких игрушек и развешенных по стенам картинок с длинноволосыми, похожими на девчонок гитаристами. Сразу за дверью был прикреплен плакат «Звезды Голливуда ниже тебя» (на вертикальной линейке был отмечен рост актеров-коротышек: чтобы сравнить себя с ними и резко повысить самооценку). Филиппа ткнула пальцем в последнюю пометку — она мерила свой рост как раз перед тем как лечь в больницу.

— Позавчера во мне было ровно пять футов. — С этими словами она вручила Джону угольник и карандаш, скинула тапочки и встала к стенке между Томом Крузом и Робертом де Ниро.

Приложив угольник одной стороной к стенке, а другой к макушке сестры, Джон черкнул карандашом.

— Я ведь стала выше, правда?!

— Все, можешь отклеиться.

Филиппа отошла от стенки, и они оба ахнули. Ничего себе! Джон измерил расстояние между пометками.

— На целый дюйм! — выдохнул он. — Так не бывает. Ты, наверно, в прошлый раз неправильно измерила.

— Нет правильно. Мне помогала миссис Трамп.

Миссис Трамп служила у Гонтов домработницей.

— Значит, она ошиблась. Нельзя вырасти на целый дюйм за двое суток.

— Погоди-ка… А ты когда мерился в последний раз?

— На прошлой неделе. Папа меня сам мерил. Он еще сказал, что, когда во мне будет пять футов и шесть дюймов, я получу новые лыжи. Уж он наверняка измерил с точностью до миллиметра. У него как в аптеке.

— Тогда пойдем посмотрим.

В своей комнате Джон встал между актерами Шоном О'Коннери и Пирсом Броснаном (этот плакат предлагал помериться ростом с агентом 007 Джеймсом Бондом), и теперь уже Филиппа взялась за карандаш и угольник.

— Так я и думала! Ты тоже вырос. Сейчас скажу на сколько… На полтора дюйма!

— На полтора? Ух ты! Круто!

— То-то и оно: с нами творится что-то странное. Сначала у нас вырастают зубы мудрости — на десять лет раньше, чем положено. Потом, когда нам их удаляют, нам снится под наркозом один и тот же сон — про дядю, которого мы никогда не видели. А потом выясняется, что мы еще и растем за ночь, как за год!

— Не забудь про мои прыщи!

— Да, еще и твои прыщи!

— И трещина на стене у меня в комнате, что само по себе странно, но к тому же она точненько повторяет трещину в Египетском музее.

Филиппа на мгновение задумалась.

— А знаешь, что еще странно?.. Это только мне холодно или правда от кондиционера сильно дует?

— Я мерзну с первой минуты, как только мы вернулись из больницы. — Джон пожал плечами. — Небось, миссис Трамп выкрутила кондиционер до отказа. Ей всегда жарко, когда она пылесосит.

— Пойдем спросим.

Близнецы кубарем скатились пять пролетов вниз по лестнице: кухня, где миссис Трамп как раз выгружала чистую посуду из посудомоечной машины, располагалась в подвале. В стародавние времена — и вероятно, в иной галактике — миссис Трамп была королевой красоты. Близнецы знали это наверняка, поскольку видели у нее фотографии и газетные вырезки. Но время оказалось к ней сурово. Нынешняя миссис Трамп выглядела простовато и уныло, у нее не хватало верхнего переднего зуба, а две ее дочери жили в Европе, и она уже забыла, когда видела их в последний раз.

— Миссис Трамп! Вы включали кондиционер?

— Я? С чего это я вдруг стану включать кондиционер? Я и не думала включать кондиционер. Обожаю работать в доменной печи. Люди платят бешеные деньги, чтобы пропотеть на тренажерах или в сауне. А мне этого не нужно. Потею тут круглые сутки, причем совершенно бесплатно. — Засмеявшись собственной шутке и захлопнув дверцу буфета, она оперлась обоими локтями о кухонную стойку и широко зевнула, прикрывая ладонью рот, чтобы дети не заметили дырки вместо зуба. Смешная, все равно же видно!

— После больницы нам все время холодно, — пожаловался Джон.

Миссис Трамп потрогала его лоб. Ее рука показалась мальчику прохладной.

— Температуры вроде пока нет, — сказала она. — Но, может, ты заболеваешь?

— Нет же, — с досадой сказал Джон. — Мы замечательно себя чувствуем. Только немножко мерзнем. Вот и все.

— Мерзнет он! Вы только послушайте! На дворе жара больше тридцати градусов, влажность семьдесят пять процентов, а он мерзнет! Я-то тут при чем? Все вопросы к маме. Кстати, я тут про вас кое-что слыхала! Это правда?

Филиппа напряглась и сдвинула брови.

— Что вы слышали?

— Что вас, счастливчиков, отправляют в летний лагерь. Когда я была маленькой, меня никогда не отправляли в лагерь. Ни разочка! Только и знала, что дом да школа.

— А куда бы вам хотелось поехать, миссис Трамп? — успокоившись, Филиппа решила задобрить домработницу. — Только выбирайте не задумываясь.

— Если б деньги были! У меня одно желание — в Рим поехать, дочек повидать. Они у меня обе замужем за итальянцами.

— А в Рим слетать — это дорого? — спросил Джон.

— По моим доходам получается очень дорого, уж поверьте на слово. Разве что в лотерею выиграю, тогда и поеду.

— Кто-то же выигрывает в эти лотереи. — Филиппа жалела миссис Трамп и очень хотела ее хоть как-то обнадежить. — Может, и вам повезет.

— Хочу, чтоб повезло! — миссис Трамп взглянула вверх и даже руку одну воздела к небесам, то есть к потолку. — Как бы мне хотелось!

Филиппа вдруг застонала и села на пол.

— Деточка! Что с тобой? — всполошилась миссис Трамп.

Филиппа кивнула:

— Все в порядке. Просто мне на минутку стало так странно… Точно из меня все силы ушли. — Она встряхнула головой, пытаясь прийти в себя.

Миссис Трамп дала ей стакан воды, и Филиппа выпила ее залпом, совершенно позабыв, что ненавидит вкус нью-йоркской воды.

Пару минут спустя, уже совершенно оправившись, Филиппа улыбнулась и сказала:

— Вот странно-то… Чувствую себя — как ни в чем не бывало.

— Все эти правила новомодные — раз-два, встал-пошел. Лежать надо после операции, а не по дому шастать. Еще водички хочешь?

— Нет, спасибо… — Взгляд Филиппы упал на сумочку миссис Трамп, лежавшую открытой на столе. Сверху виднелась пачка сигарет. — Но… знаете, что я хочу?.. Сама не понимаю почему, бред какой-то… но мне ужасно хочется… — Она осеклась, точно захотела такого, о чем вслух даже сказать неприлично. Или все-таки прилично? Филиппа была в ужасе от самой себя.

Но миссис Трамп, похоже, догадалась. Она тихонько хихикнула, старательно прикрывая рукой рот с дыркой.

— Ну, детки, с вами не соскучишься!

— Я сама не могу этого объяснить, — смущенно сказала Филиппа. — Я же знаю, что сигареты — гадость. И уверена, что они вредные. Я всегда уговариваю и вас, и маму не курить. Но мне сейчас вдруг ужасно, ужасно захотелось закурить сигарету! Ну пожалуйста, миссис Трамп! Можно?

Миссис Трамп взглянула на Джона:

— Она шутит?

Джон только плечами пожал. В душе он надеялся, что миссис Трамп согласится, потому что он — в тот же миг, когда и Филиппа, — ощутил ровно то же самое. Непреодолимое желание покурить. Образ горящей сигареты, ее мерцающий кончик и особенно источаемый ею дым вдруг показались ему столь притягательными, что Джон совершенно забыл о своем обычном отвращении к курению и курильщикам. Ему был нужен дым, теплый дым, все его тело словно подсказывало, что такое бестолковое занятие, как курение, каким-то чудесным образом спасет его от озноба, который не оставлял Джона даже здесь, на жаркой кухне.

— Ну пожалуйста-препожалуйста, миссис Трамп, — уговаривала Филиппа.

Домработница нервно засмеялась:

— Ты что, хочешь, чтобы меня уволили? В жизни ничего подобного не слышала! Ты раньше-то курить пробовала?

— Нет, — ответила Филиппа. — А сейчас вдруг так захотелось…

— И мне тоже, — признался Джон. — А почему, сам не знаю.

— Это как раз ясно. Близнецы они и есть близнецы.

Джон кивнул.

— Ладно, миссис Трамп, — вдруг сказал он. — Мы же просто прикалываемся. — Он многозначительно посмотрел на сестру: только бы поняла, что он задумал. — Вы идите в сад, покурите, как всегда. Мы просто подумали — вдруг вы так испугаетесь, что сразу бросите курить, но… не вышло. Правда, Филиппа?

— Ага. — Филиппа, кажется, начала понимать, к чему клонит брат. Она вдруг вспомнила, как Уинстон, их ротвейлер, которого раньше звали Нилом, усаживается рядом с папой и принимается нюхать воздух — едва папа берет в рот сигару. — Мы просто неудачно пошутили. Идите курите. Мы не будем портить вам удовольствие.

Миссис Трамп закивала. На самом деле в тот момент, когда близнецы прибежали на кухню, она как раз собиралась выйти покурить — она ждала этой счастливой минутки уже много часов. Поэтому сейчас, без лишних разговоров, она схватила свою пачку сигарет «Салем» и отправилась в сад.

План действий близнецы приняли почти телепатически. Во всяком случае, не тратя зря слов, они последовали за миссис Трамп и уселись подле нее на садовых стульях. Пока она устраивалась, доставала сигарету, закуривала и выпускала первое колечко дыма, они не сводили с нее глаз.

— Вот как раз там и находится наш лагерь. — Филиппа кивнула на пачку сигарет. — В Салеме.

Миссис Трамп удивилась:

— Странное место для летнего отдыха. По-моему, малоподходящее.

— Вот и нам так кажется, — подхватил Джон. — Между прочим, мы в школе ставили пьесу Артура Миллера «Суровое испытание», как раз про события в Салеме… — Он жадно втянул носом табачный дым. — Вы абсолютно правы, это место совершенно непригодно для летнего отдыха.

— Да уж… — сокрушенно сказала миссис Трамп и, спохватившись, добавила: — А приедете туда, и все окажется замечательно.

— Возможно. — Раздувая ноздри, Филиппа пыталась вдохнуть побольше дыма. — Но мы тут подумали и решили поехать в Европу.

Миссис Трамп почувствовала, что близнецы не сводят с нее глаз, точно коты с торговца рыбой.

— Какой чудесный вечер, — невинно заметил Джон, отвлекая ее внимание от сестры, которая в этот момент снова громко втянула носом дым.

— Ой, правда замечательный, — подхватила Филиппа, давая брату возможность сделать то же самое.

— Вы… вы ЧТО? — сообразила наконец миссис Трамп. Вскочив на ноги, она бросила сигарету на выложенную камнем дорожку и сердито растоптала башмаком.

— Ну и ну! — возмущенно повторяла она, возвращаясь на кухню. — Такого я еще не видывала. Надо бы матери вашей рассказать, но, на ваше счастье, я не привыкла ябедничать. Хоть вы и заслужили хорошую взбучку.

Пристыженные, близнецы остались в саду. Сидели там, глядя в оранжевое от городских огней небо.

— Что, разве это было так заметно? — спросил Джон.

— Наверно, иначе она бы не заметила.

— Слушай, а когда ты на кухне на пол села, что с тобой случилось?

— Не знаю, Джон… — Филиппа запнулась, подыскивая слова, чтобы объяснить брату, что с ней происходило на самом деле. — Сначала я как будто пыталась вспомнить что-то давно забытое. А потом вдруг ясно-ясно подумала, словно сказала себе: как было бы хорошо, если бы миссис Трамп выиграла в лотерею и съездила навестить своих дочек. И тут из меня будто все силы вышли. Я стала такая уставшая, такая… как после забега на сто километров. — Филиппа пожала плечами. — Всего на какую-то секундочку. Ну, вроде как вот-вот в обморок упаду.

— А сейчас как?

— Сейчас нормально.

— Гормоны, — постановил Джон.

— Это еще почему?

— Я тут пока все это переваривал — все перемены, которые с нами происходят. По-моему тут дело в гормонах.

— Может, и так. Не знаю. — Филиппа встала и зябко поежилась. — Пошли. Пошли в дом. Мне холодно.

Родители по-прежнему разговаривали в гостиной, и близнецы уселись на ступенях лестницы поближе к двери: вдруг удастся что-то подслушать. Между прочим, именно так, подслушивая под дверью, большинство детей и выясняют все самое важное, все, что имеет самое непосредственное отношение к их собственной жизни. Джону и Филиппе мгновенно стало ясно одно: мистер и миссис Гонт придают непомерно большое значение их зубам и поездке в Салем.

— Черт побери! Все шло так хорошо, — вздохнул папа. — И вдруг…

— Можно подумать, ты не знал, что этот день рано или поздно наступит, — сказала мама. — Поверь, я очень старалась, чтобы у нас был нормальный дом, уклад. Отказывала себе во многих женских прихотях. Познакомившись с тобой, я полностью отказалась от прежнего образа жизни.

А вот это уже новость! Близнецам и в голову не приходило, что их мама может вести какой-то другой образ жизни, кроме как… быть их мамой.

— Я знаю, знаю, дорогая, и поверь, я очень ценю твою жертву.

— Но я никогда не скрывала от тебя правды о наших детях, Эдвард.

— Разумеется, Лейла, разумеется. Просто я не ожидал, что это произойдет так скоро. Да какой отец смирится, когда его дети расстаются с зубами мудрости в столь нежном возрасте? Они даже еще не подростки! Совсем дети! Мне, например, удалили зубы мудрости в двадцать четыре года. Только сравни: двенадцать и двадцать четыре!

— Я же тебе объясняла. Возрастные изменения в моем роду происходят нестандартно.

— А то я сам не вижу? Посмотри на себя, Лейла. Ты выглядишь великолепно, ни одной морщинки! А я… я похож… не знаю уж на кого, но, одним словом, я выгляжу куда старше. Словно в отцы тебе гожусь.

— Да, ты выглядишь достойно и респектабельно. Я очень ценю это в мужчинах.

— Прекрати. Я на лесть не поддаюсь. И вижу всю правду по утрам в зеркале, во время бритья… Так что будет дальше?

— Поедут, как мы и договорились, в «Дом обновления». На все лето. Пока все не начнется.

— Господи, Лейла, ты так говоришь, точно с ними теперь… — Последние слова мистер Гонт произнес шепотом, и близнецы их не уловили.

— Ты что, не замечаешь? Именно так. Они пока еще сами ничего не поняли, но они на пороге пробуждения. Это-то меня и тревожит. Либо мы успеем отослать их к доктору Григгсу, либо тебе придется следить за каждым своим словом. И не только тебе. Всем.

— Лейла, признайся, ты шутишь? Это же мои собственные дети. Почему я должен следить за каждым словом?

— Потому что они не смогут с собой совладать. Вдруг один из них на тебя рассердится? Что тогда?

— Нет, все-таки это настолько дико! — растерянно сказал мистер Гонт. — А что за лагерь? Ну, «Дом обновления»… Это приличное место? И что за человек этот Григгс?

— Эдвард, милый, право же, волноваться не о чем. Все это делается для их же блага. Весь смысл их пребывания в «Доме обновления» состоит в том, чтобы помочь им определиться с параметрами: что можно, а что категорически нельзя. Доктор Григгс опытнейший специалист, он знает об этом куда больше, чем я. Ты же хочешь, чтобы дети были счастливы? Чтобы вели нормальную жизнь?

— Разумеется. Ты это прекрасно знаешь.

— Так-так, — прошептал Джон. — По-моему, пора выяснить, что это за домик такой и кого и как там обновляют. И что за тип этот доктор Григгс.

Филиппа последовала за братом в его комнату. Там он тут же вошел в интернет и набрал в поисковой строке слово «доктор Григгс». Таких оказалось много, но меньше чем через минуту он уже нашел то, что искал.

Уильям Григгс, доктор медицинских наук, детский психиатр и педиатр. Специализируется на трансфигурации, трансформации, трансмутации и общей социализации одаренных детей. Владелец и ведущий консультант «Дома обновления» (Салем, штат Массачусетс) — клиники и летней школы для юных ученых, маленьких вундеркиндов и подрастающих гениев.

— А мы при чем? — недоуменно спросил Джон.

— Ну, ты же не идиот. Хотя идиот, конечно.

— Так, все сходится. Именно так и сказал в нашем сне дядя Нимрод. Никакой это не лагерь, а летняя школа для киндервудов.

— Вундеркиндов, — механически поправила Филиппа. — Из этой категории ты уже вырос.

— Погоди-ка, — сказал вдруг Джон. — Погоди, погоди…

— В чем дело?

— Это доказательство! Понимаешь? Мы же никак не могли знать заранее, что это не обычный лагерь, а летняя школа. Значит, и присниться нам это никак не могло. Короче, это был не сон.

Филиппа кивнула:

— Согласна. Рассудил ты вполне логично. Выходит, нам и вправду являлся Нимрод.

— Ну вот. Теперь надо сделать, как он велел. Сказать родителям, что мы хотим не в лагерь, а в Лондон. Раз он оказался прав со школой, вполне возможно, родители отпустят нас без скандала и без провожатых, как он и предсказывал.

Филиппа вздрогнула. По правде говоря, ей было страшновато ехать в Лондон, да еще без никого. Но она не хотела показывать Джону свой страх.

— Слушай, утро вечера мудренее. Давай подумаем об этом завтра, на свежую голову.

— Хорошая мысль. — Он легонько подтолкнул Филиппу к двери. — А я пока прикину, гений я или не гений. Мне всегда хотелось получить Нобелевскую премию. Только я пока не решил за что.

Следующий день начался с истошного вопля. Джон выскочил из постели как ошпаренный и босиком прошлепал в комнату Филиппы. Сестра сидела на кровати, зевала и отчаянно терла глаза.

— Что случилось? — спросила она. — Ведь правда кто-то кричал?

— Я тоже слышал крик, — подтвердил Джон и устремился к зеркалу над раковиной: вдруг ненавистные прыщи вернулись на прежнее место? Но лицо было гладким, как накануне. — Слава богу! — выдохнул Джон. — А я было подумал, что мне все приснилось.

— Что приснилось? Крик?

— Нет. Что прыщи вдруг куда-то делись.

Спустившись вниз, близнецы увидели, что мать с отцом шепчутся в коридоре.

— Может, просто совпадение? — говорил в эту минуту мистер Гонт.

— Вероятность совпадения мала, ничтожно мала, — ответила ему миссис Гонт. — Десять миллионов против одного. Нет, милый, это оно самое. И это только начало.

— У страха глаза велики.

— Ты считаешь, что я боюсь и все время чего-то жду? Не мой случай.

— Но как им удалось? Они же ни о чем не знают. — Мистер Гонт задумался. — Или знают? Ладно, может, ты и права. И в самом деле подозрительно, что это случилось сразу после… — Мистер Гонт запнулся, заметив близнецов. — Ээ… гм… здравствуйте, дети, — произнес он несколько нервно.

— Кто-то кричал? — спросила Филиппа. — Что случилось?

Мистер Гонт растерянно посмотрел на жену и слабо улыбнулся:

— Мама вам сейчас все расскажет. Верно, дорогая? А мне пора на работу. И так уже опаздываю. Ведите себя хорошо и старайтесь не попасть в беду.

— В какую беду? — изумился Джон. — Ты о чем?

— Ни о чем, — поспешно сказал отец. — Просто есть такое выражение… Точнее, было… Так все раньше говорили. А теперь принято «берегите себя» или «не скучайте». Ничего конкретного не имел в виду…

— Ну-ну, — недоверчиво протянул Джон. — А мне показалось, очень даже имел. Можно подумать, будто мы только и делаем, что попадаем в беду. С утра до ночи. Очень на нас похоже, да? Мы это заслужили, по-твоему?

Еще не договорив, Джон почувствовал, что перегнул палку. Разговаривать со взрослыми в подобном тоне в семье было не принято. Он замолчал, ожидая, что отец сейчас сдернет дымчатые очки и просверлит его насквозь уничижительным взглядом. Но случилось совершенно неожиданное.

Мистер Гонт извинился.

— Прости, Джон. Прости, Филиппа. Я ляпнул, не подумав. Вы замечательные, очень послушные дети. Лучше не бывает. — С этими словами он извлек из заднего кармана свой толстенный бумажник, похожий на многослойный бутерброд, и вынул оттуда две стодолларовые купюры. — Вот, возьмите, детки, купите себе что-нибудь приятное. И полезное. Для лагеря.

— Эдвард, это совершенно лишнее, — возмутилась миссис Гонт. — Ведешь себя точно параноик.

Джон возликовал. Свихнувшийся папа — это очень даже неплохо, если его паранойя приносит им с сестрой такие доходы! Он протянул руку, чтобы забрать деньги, пока отец под маминым напором не положил их обратно в бумажник. Вот его пальцы коснулись папиных, и вдруг — папа отшатнулся, отдернул руку, точно обжегся. Ничего себе!

Радости в душе как не бывало. Да кому нужны эти дурацкие сто долларов, если отец его боится?! Перехватив взгляд сестры, Джон понял, что странности папиного поведения насторожили и ее. Как только родители вышли (мама пошла проводить отца до ожидавшего его лимузина), Джон схватил сестру за локоть и прошипел ей в самое ухо:

— Видела? Нет, ты видела? Как он на нас смотрел? Сейчас самое время! Лучше случая у нас не-будет!

— Ты о чем?

— О предложении Нимрода. Сейчас самое время сказать родителям, что мы хотим в Европу.

— Ты уверен? — Филиппа была в замешательстве.

— Хочешь провести все лето в школе для юных дарований?

— Для юных гениев, — машинально поправила Филиппа. — Дарование — от слова дар, то есть подарок Причем от кого — неизвестно. А слово «гений» — родственное слову «ген». То есть гениальность передается по наследству и имеет вполне научное объяснение. Ладно, давай попробуем.

И близнецы устремились вслед за родителями.

Догнав их уже у машины, Джон выпалил:

— Мы тут вот что подумали. Мы не хотим ехать в летний лагерь. В интернете про это место в Салеме пишут, что это и не лагерь вовсе, а школа.

— А главное, этот Григгс — доктор для психов, — добавила Филиппа.

— Точно! — подхватил Джон. — Вы и оглянуться не успеете, как он подсадит нас на таблетки.

— Что за глупости, Джон! — возмутилась миссис Гонт. — Доктор Григгс — замечательный человек. «Дом обновления» — замечательное место. Для одаренных детей. — Она погладила Филиппу по голове. — Там вы научитесь, как находить применение для всех своих дарований.

— Я не хочу быть одаренным ребенком, — настаивал Джон. — Я хочу быть нормальным ребенком.

— И что в таком случае вы намерены делать летом? — спросил мистер Гонт.

Джон метнул взгляд на Филиппу, набрал побольше воздуха и выпалил:

— Мы хотим поехать в Европу.

— Да, в Европу, — повторила Филиппа. — Мы хотим в Лондон, навестить нашего дядю Нимрода.

— Мы поедем сами, — добавил Джон. — Одни.

Мрачно насупившись, мистер Гонт покачал головой и произнес:

— Это совершенно…

«Исключено» — именно это слово уже висело в воздухе, но в последний момент он взглянул на миссис Гонт, и близнецы увидели, что мама взглядом велит ему согласиться.

Мистер Гонт осекся. Помолчал. Улыбнулся. И к величайшему удивлению детей, сказал:

— Это совершенно замечательно! — Он утвердительно кивал и повторял «замечательно» на все лады. — Если вы этого действительно хотите, то отчего же нет? Ведь правда, Лейла? Раз хотят съездить в Лондон, сами, без провожатых, отчего же нет? Пусть едут! Ты согласна?

— Разумеется, — невозмутимо сказала миссис Гонт, словно близнецы попросили чашку чая. — Не вижу причин им отказывать. У нас очень ответственные дети, они вполне могут путешествовать без провожатых. Я сегодня же позвоню Нимроду, скажу, что вы хотите у него погостить, и выясню, в какие сроки ему удобно вас принять.

— А потом я попрошу секретаршу заказать вам билеты на самолет, — сказал мистер Гонт. — Первый класс с баром. Вас устроит?

Джон аж рот открыл. До сих пор они с Филиппой путешествовали только эконом-классом.

— Первый класс с баром? — ошарашенно повторил он.

— Хорошо-хорошо, — поспешно сказал отец, — полетите VIP-классом. Для особо важных персон. Нет проблем.

Джон подумал, что, скажи он сейчас, что пойдет в циркачи, отец, пожалуй, и на это бы согласился. Такое у него было выражение лица.

— Первого класса совершенно достаточно, папа, — заверила Филиппа. — Большое спасибо.

— Да, пап, спасибо, — просиял Джон.

Мистер Гонт любезно улыбнулся в ответ, захлопнул дверь лимузина и, с облегчением вздохнув, велел шоферу поскорей ехать — подальше от собственных детей.

Помахав вслед отъезжающей машине, близнецы вернулись к парадной двери.

— Откуда вдруг такая идея? — вежливо поинтересовалась мать. — Прежде вас не очень-то занимали родственники и в частности Нимрод.

— Ну, это уж не наша вина, — ответила Филиппа. — Ты сама о нем ничего не рассказываешь. А ведь он твой брат, родной брат! Очень странно…

— Когда-то люди говорили про нас: «водой не разольешь». Точь-в-точь как про вас. Но мы выросли. Жизнь развела. Вот и все.

Джон и Филиппа прошли вслед за мамой на кухню. Филиппа обняла ее за талию:

— Мамочка, спасибо, что разрешила нам поехать в Лондон. Да еще без никого.

Миссис Гонт бодро улыбнулась, но близнецы видели, что она опечалена.

— Не грусти, мамочка, — попросила Филиппа.

— Любой матери грустно, когда она видит, что дети совсем выросли, — вздохнула миссис Гонт. — А вы выросли быстрее, чем я рассчитывала, вот и все. Как ваши зубы мудрости. Может, оттого, что вы — близнецы. Я и глазом моргнуть не успею, как вы пойдете учиться в колледж, покинете родной дом… — Она снова вздохнула. — Но такова жизнь.

На кухне Уинстон и Элвис шарахнулись прочь от Джона, когда он по многолетней привычке вздумал потрепать их за уши.

— Эй, приятели, вы часом не сбрендили? — Джон устремился за собаками вокруг стола, всячески показывая им, что настроен миролюбиво и обижать их не собирается.

Миссис Гонт сердито посмотрела на ротвейлеров:

— Так-так… Сначала Эдвард, а теперь и вы оба туда же? Так не пойдет. Уинстон! Элвис! Ко мне!

Псы покорно, но с видимой неохотой выполнили команду. Хозяйка наставила на их огромные морды прямой и властный указательный палец.

— Вы оба ведете себя крайне глупо, — строго сказала она. — Бояться кого-нибудь в доме, тем более детей, нет абсолютно никаких оснований. Будете так себя вести, останетесь без еды и без телевизора до конца дня. Все понятно? Собаки дружно гавкнули.

— А теперь идите и извинитесь перед Джоном. Понуро опустив головы, псы подошли к мальчику и принялись покаянно лизать ему руки.

— Да ладно вам, я и не думал обижаться, — сказал Джон. Причем сказал чистую правду, поскольку сейчас его куда больше занимало кое-что другое. Надо же! Как он не замечал этого до сих пор?! Уинстон и Элвис действительно любят смотреть телевизор! Теперь понятно, почему они так умело переключают каналы.

— А где миссис Трамп? — спросила Филиппа. Миссис Трамп на кухне не было, хотя в это время она обычно готовила детям завтрак.

— Она в саду. Вышла подышать свежим воздухом, — ответила миссис Гонт.

— А кричал кто? Миссис Трамп? — спросил Джон.

— Я точно не знаю, сколько именно… но кажется, она выиграла в Большой нью-йоркской лотерее.

— Что? — подскочила Филиппа. — Сколько?

— Я же сказала, точно не знаю. Я вообще в лотереях не разбираюсь. Но она говорит, что у нее сошлось шесть номеров, то есть не исключено, что она выиграла джек-пот.

Джон углядел возле мойки бульварную газетку, которую миссис Трамп обыкновенно читала, навалившись всем телом на столешницу. Газета уже была открыта на нужной странице. Оставалось только ее поднять.

— Ого! — воскликнул он. — Тут сказано, что весь джек-пот взял один человек, а это целых тридцать три миллиона долларов! — Он перевел взгляд на сумочку миссис Трамп и, выхватив торчавший из нее лотерейный билет, быстро сличил номера.

— Круто! И правда шесть номеров сошлось!

— Видите, как здорово! — обрадовалась Филиппа. — Теперь миссис Трамп сможет съездить в Рим и навестить своих дочек!

— Она так и говорила? Что хочет выиграть в лотерею, чтобы навестить дочерей в Риме? — уточнила миссис Гонт.

— Да. Она сказала, что мечтает выиграть, потому что для нее это единственный способ туда попасть.

— Так-так, кажется, начинаю понимать, — пробормотала миссис Гонт.

— Что понимать?

— Ну, к примеру… почему ваш отец так расстроился с утра, — быстро нашлась миссис Гонт и, увидев, что дочь нахмурилась, добавила: — Ему будет очень не хватать миссис Трамп. Она ведь как член семьи… А представить, что обладательница тридцати трех миллионов долларов захочет и дальше работать у нас домработницей, согласитесь, трудно. Скорее всего, она теперь заведет собственную домработницу, она же богатая женщина! Я даже не знала, что в лотерею можно выиграть так много денег.

Они вышли в сад, где миссис Трамп сидела на лавочке, обмахиваясь — вместо веера или газеты — пакетиком с семенами люпина. Лицо ее опухло от слез, а нижняя губа подрагивала, мешая говорить.

— Что же мне делать, что делать? — причитала она. — Такая куча денег… Что мне с ними делать?

— Что делать? — недоверчиво переспросил Джон. — Вы не знаете, что делать с деньгами? Да тратить в свое удовольствие! Уж я бы нашел, что с ними делать!

— Только я от вас никуда не уйду! — продолжала всхлипывать миссис Трамп. — Некуда мне идти!

— Но миссис Трамп, не будете же вы работать? С такими деньжищами! Имеете полное право отдохнуть. Вы же всю жизнь вкалывали!

— И не уговаривайте! — замахала руками миссис Трамп. — Я и жить-то без вас не смогу, не то что жизни радоваться. Друзей у меня не так чтобы много. И что прикажете целыми днями делать? По магазинам, что ли таскаться? Нет, это не жизнь. Так что, если не возражаете, миссис Гонт, я просто возьму отпуск на две недели, съезжу, дочек повидаю, денег им дам. И назад. Если не возражаете.

— Отдыхайте сколько хотите, миссис Трамп. И настоятельно советую: не принимайте пока никаких решений. Через пару дней у вас может измениться настроение. Так бывает с людьми, когда у них вдруг сбываются желания. А может даже характер перемениться.

К середине дня миссис Гонт удалось убедить миссис Трамп взять хотя бы несколько выходных, чтобы оправиться от потрясения. Еще бы! Она в одно мгновение стала почти так же богата, как ее работодатели.

— Отдыхайте там в лагере хорошенько, — сказала она на прощанье Джону и Филиппе. — Я уверена, что вам предстоит самое замечательное лето, какое только можно придумать.

— Мы не едем в лагерь, миссис Трамп, — признался Джон.

— Мы едем в Лондон! — победоносно сообщила Филиппа.

— Очень хорошо, — сказала миссис Трамп. — Пришлите мне оттуда открыточку. — С этими словами она вышла из дома и направилась к станции метро, откуда ходили поезда в Бронкс, район Нью-Йорка, где миссис Трамп проживала на авеню Акведук.

— Обязательно пришлем, — прошептала Филиппа, отчаянно стараясь не разреветься. Вдруг она видит миссис Трамп в последний раз?

Пару дней спустя миссис Гонт отвезла Джона и Филиппу в международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди, зарегистрировала их на лондонский рейс компании «Британские авиалинии», вылетавший ровно в девять вечера, помогла близнецам сдать багаж и проводила на посадку.

— Если вдруг почувствуете, что начинается приступ клаустрофобии, глотайте таблетки. Только не чаще чем раз в четыре часа. — Она вручила Филиппе фиолетовый пузырек с завинчивающейся золотой крышечкой. — Вам сразу будет легче.

— Спасибо, мамочка. — Филиппа вздохнула с облегчением. Она знала, что мама не забудет про таблетки, которые обыкновенно помогали им перенести вынужденное заточение в закрытом пространстве самолета. Разница только в том, что в предыдущих поездках мама была рядом и сама растворяла таблетки в соке или дробила их в маленькой ложечке и смешивала с джемом. Ну а теперь, раз уж они путешествуют одни, придется справляться самостоятельно.

— В Лондон вы прибудете утром, примерно в половине восьмого, — сказала миссис Гонт, передавая Джону билеты. — Нимрод встретит вас в аэропорту.

Она обняла детей:

— До свиданья, родные мои. Я буду очень скучать. — Голос ее чуть дрогнул. — Нимрод, да и сам Лондон могут поначалу показаться вам немного странными. Но, что бы ни случилось, помните: мы с папой вас очень любим. И все, что мы делали в жизни, мы делали для вашего блага. — Она сглотнула подступивший к горлу ком, открыла свою сумочку из крокодиловой кожи от фирмы «Эрмес» и, достав оттуда носовой платочек, промокнула уголки подернувшихся слезами глаз. — До свиданья…

И ушла.

Наконец — спустя целую вечность — появилась стюардесса, чтобы проводить их в самолет. Ага, самое время пить лекарство от клаустрофобии. Джон с любопытством осмотрел серебристого цвета таблеточку, которую Филиппа вытряхнула ему на ладонь из пузырька.

— А ее надо глотать или сосать?

Филиппа решительно проглотила свою таблетку.

— Прямо как конфетка. Ну чего ты тянешь?

— Знаешь, я, пожалуй, приму свою уже в самолете. Заодно проверю, не отравилась ли ты этой «конфеткой».

Пройдя по узкому трапу-гармошке и оказавшись в самолете, Джон даже вспотел от страха. Провести семь часов в этой закупоренной металлической трубе?

— Тут так тесно… — простонал он, когда они наконец добрались до своих мест. — Точно внутри пылесоса, Фил, ты не против, если я сяду к окну. А то мне как-то… душно. Слушай, тут совершенно нет воздуха. Зачем? Зачем он закрывает эту дверь?!

— Немедленно прими таблетку, — холодно и невозмутимо приказала Филиппа.

Тут уж Джон пререкаться не стал.

Серебристая таблеточка оказала на него мгновенное, почти магическое действие. В горле и груди разлилось тепло, охватило живот, потом голову, руки, ноги… Словно кто-то нашел у него внутри особую кнопку и нажал, чтобы жить стало легко и приятно. Джон вдруг подумал, что, окажись он сейчас в самом тесном и совершенно замкнутом пространстве — ну хоть в бутылке, — он все равно был бы совершенно счастлив.

Через двадцать минут они уже были в воздухе.

Стюардессы начали разносить напитки, включились телевизоры, предлагая развлекательную программу. Близнецы заранее настроились посмотреть все фильмы, даже те, которые родители, будь они рядом, нипочем бы им смотреть не позволили. И Джон действительно не смыкал глаз всю ночь и успел посмотреть два с половиной совершенно недетских фильма. Филиппа же посмотрела всего один и — заснула.

Проснулась она внезапно. Самолет попал в зону турбулентности, и его трясло, словно автобус на изрытой колдобинами дороге. Более того, он угрожающе поскрипывал и покряхтывал, наподобие дешевой ярмарочной карусели. А видневшиеся через иллюминаторы крылья гуляли вверх-вниз, точно трамплин для прыжков в воду. Филиппа занервничала и почувствовала, как пространство сжимается вокруг все теснее. Вспомнив про спасительную таблетку, она проглотила ее, не раздумывая. Эта таблетка напомнила по вкусу уже не конфету, а жаренное на углях мясо «с дымком». Чуть успокоившись, Филиппа прислушалась к разговору пары, сидевшей рядом с ними, через проход. Супруги держались за руки и так дрожали, что сомнений не оставалось: они не получают от перелета через Атлантику ни малейшего удовольствия.

— Господи Всевышний, спаси и помилуй! — монотонно повторяла слабая половина семьи, тучная дама в бейсбольной кепке и кричаще-пестром пончо. — Это ужасно. Господи Всевышний, это совершенно невыносимо. Неужели самолеты всегда так болтает? По-моему, он сейчас развалится! Отис, поклянись мне, что, если мы сейчас выживем, мы больше никогда никуда не полетим. Только домой, в Штаты.

Отис, сильная половина семьи, был еще крупнее жены. Его огромная, точно из скалы высеченная голова переходила в многочисленные подбородки, а они, в свою очередь, в бесконечные ниспадающие складки, из которых состояло его тело. Заметив взгляд Филиппы, он слабо улыбнулся, пытаясь ее утешить — несмотря на мучивший его отчаянный страх. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Филиппа прониклась к Отису искренней приязнью и сочувствием Он тихонько икнул и, поморщившись, сглотнул, словно подавляя рвотный позыв. Потом, деликатно прикрыв рот неожиданно маленькой пухлой ручкой, он сказал:

— Все в порядке, юная леди?

Филиппа кивнула:

— Да, все в порядке.

— Я восхищен вашим мужеством. Да, именно восхищен. Сам я мечтаю — и совершенно этого не скрываю — оказаться дома, в Паукипси. У меня одно желание — оказаться дома.

Как, разумеется, известно всем без исключения читателям, Паукипси — городок близ Нью-Йорка с населением менее тридцати тысяч человек, а знаменит он тем, что здесь производят электрические лампочки для всей Америки.

Филиппа улыбнулась Отису, всячески стараясь выразить ему свое сочувствие. Уж очень он был напуган, бедняга.

— Мы с женой летим в Лондон, — пояснил Отис.

Филиппе было его так жаль, что она даже не напомнила ему, что все пассажиры в самолете летят в одном направлении.

— Мир тесен, — просто сказала она. — Мы тоже летим в Лондон.

— Но сейчас и она, и я мечтаем оказаться дома. В Паукипси.

— Да, ужасная болтанка, — согласилась Филиппа.

— Что ж, юная леди, приятно было побеседовать. У меня, кстати, тоже есть дочка. Взрослая уже. Но если вам что понадобится, не стесняйтесь, зовите на помощь. К вашим услугам.

— Огромное спасибо. — Филиппа подумала, что приятней человека она, пожалуй, еще не встречала.

Вскоре она снова задремала.

Девочка не взялась бы сказать, сколько проспала. Наверно, долго, потому что Джон смотрел уже совсем другое кино — про говорящих обезьян. Разбудила ее, причем весьма бесцеремонно, встревоженная стюардесса.

— Ты не видела мужа с женой, которые сидели вот здесь, рядом с вами?

Она показала на пустые места, где недавно восседали супруги из Паукипси.

— Отиса с женой?

— Да-да, Отис Барстул и его жена Мелоди.

— Видела. Я даже говорила с Отисом. Он очень симпатичный. Немного испугался, когда стало болтать. Но он очень хороший, очень.

— А не знаешь, где они сейчас? Может, где-то прячутся?

— Прячутся? — Филиппа удивилась, поскольку в «Боинге-747» не так много мест, где могла бы спрятаться даже маленькая девочка, вроде нее самой, не говоря уже о двух столь немаленьких людях, как Отис и Мелоди Барстул. Ну, сама она, допустим, уместилась бы в багажной ячейке, что защелкивается над головой каждого пассажира, но ни Отиса, ни Мелоди туда не втиснешь. Остаются только шкафы для верхней одежды да туалеты. Но стюардесса там, наверно, уже посмотрела? Кроме того, Отис не производил впечатления мелкого хулигана, вздумавшего пробраться зайцем на трансатлантический авиалайнер, на который у него к тому же имелся билет. — А зачем им прятаться?

К стюардессе подошел один из пилотов.

— Я надеялась, что ты хоть что-нибудь об этом знаешь, — стюардесса вздохнула. — Поскольку именно ты последняя с ними и разговаривала. Понимаешь, Филиппа, их нет на месте, а командир уже включил сигнал «Пристегните ремни», и мы уже начинаем снижаться, мы скоро будем в Лондоне, а их нигде нет, мы обыскали весь самолет, вплоть до багажного отделения!

Пилот присел на корточки возле Филиппы и улыбнулся.

— Мы всегда ведем учет, сколько пассажиров на борту и где кто сидит, — сказал он. — На ходу из самолета не выйдешь. Значит, они где-то прячутся. Вопрос только в одном: где? И зачем. Поймем зачем — сообразим где. — Он недоуменно пожал плечами. — Дело-то нешуточное, пассажиры в полете исчезли! Совсем нешуточное. Существуют всякого рода правила, предписывающие, что в таких случаях делать. Но прежде чем мы начнем их выполнять, подумай, вдруг ты сможешь нам хоть чем-то помочь? Мы были бы тебе крайне признательны.

Филиппа покачала головой. Она была в совершенном замешательстве.

— Простите, я ничего не знаю. Только помню, что им не очень-то понравилось лететь в самолете.

— А вы пересчитали пассажиров? — спросил Джон.

— Конечно, — терпеливо ответил пилот. — В Нью-Йорке мы приняли на борт четыреста девяносто человек. А в Лондоне мы сможем отчитаться только за четыреста восемьдесят восемь.

— Ничего себе, — ухмыльнулся Джон.

Пилот и стюардесса устало кивнули и отошли, встревоженно переговариваясь.

— А правда, что с ними могло случиться? — спросила Филиппа брата.

— Разве что с парашютом выпрыгнули, — фыркнул Джон. — Но кто тогда закрыл за ними люк? Погоди, может, у них на борту сообщник? Нет, летчики все равно бы узнали, что люк открыт. Да и мы бы все почувствовали. Значит, произошло совсем другое. Причем единственно возможное.

— Что же?

— Ведь ты помнишь, как люди исчезали с кораблей. С «Марии Селесты», например. Ну, во всяких там Бермудских треугольниках и прочих гиблых местах. Вот и сейчас случилось что-то похожее. Наверно, их забрали инопланетяне.

— Хорошо, что ты не высказал это соображение пилоту, — съязвила Филиппа.

Близнецы посмотрели через проход, на пустые пассажирские места, которые выглядели так, словно пассажиры вот-вот вернутся.

— Уверена, что они найдутся, — вздохнула Филиппа. — Он такой симпатичный. Главное, чтобы эта история не испортила им отпуск.

— Вот увидишь, когда они найдутся, выяснится, что я был прав, — сказал Джон. — Они подтвердят все мои предположения, помяни мое слово. Их похитили инопланетяне.

— Инопланетяне! Ну ты и скажешь! Версия настолько неправдоподобная, что не верится даже, что ты — мой близнец.

— А про Шерлока Холмса ты когда-нибудь читала?

Филиппа покачала головой.

— Вот темнота! Но одну его мысль ты уж постарайся усвоить.

— Какую же?

— Когда исключено все принципиально невозможное, то, что остается, — пусть даже самое невероятное — и есть правда, — торжественно сказал Джон. — Самолет обыскали сверху донизу? Обыскали. Значит, этих людей в самолете нет. И как только мы это признаем, нам придется признать и другое — мы имеем дело с тем самым, невообразимым. Точнее, со сверхъестественным.

Близнецы без труда узнали дядю Нимрода среди тех, кто поджидал пассажиров из Нью-Йорка в лондонском аэропорту Хитроу. Нимрод был все в том же приметном издалека красном костюме, красной рубашке и красном, с золотыми звездами, галстуке — точь-в-точь как во сне — и возвышался над толпой встречающих, точно огромная клубничина, водруженная на верхушку бисквитного торта. Только наяву он показался, пожалуй, пострашнее, чем во сне: этакий классический сатрап и тиран — персонаж из пьесы Вильяма Шекспира, сошедший прямиком со сцены. Заметив племянников, он без натуги перекрыл гомон, царивший в зале прилета: его звучный, сочный голос разнесся над толпой, словно он говорил в микрофон, а не посасывал толстую как телескоп, сигару.

— Клянусь Лампой, вот наконец и они! — Казалось, ему совершенно все равно, есть вокруг люди или нет. А ведь случайные слушатели, в частности две самодовольные девицы в книжном киоске на другом конце зала, уже навострили уши. Таким вечно кажется, что все обращаются только к ним. — Господи, как же вы выросли! Как вымахали с нашей последней встречи!

— На полтора дюйма с тех пор, как нам выдрали зубы мудрости! — гордо подтвердил Джон.

— На целых полтора дюйма? Что ж, я нисколько не удивлен. В Нью-Йорке вообще все непомерной величины. Дома, машины, сэндвичи, люди. Буквально все. С какой стати вы вдруг будете исключением? — Зажав в зубах свою громадную сигару, он уверенно положил обе огромные, унизанные золотыми перстнями ручищи на тележку с чемоданами близнецов. — Это весь ваш багаж? Зная мою сестрицу, я предполагал, что ее детки приедут как минимум с дюжиной чемоданов.

— Это все, других нет, — сказал Джон.

— Отлично. Тогда пойдем искать Джалобина с машиной.

Отчаянно зевая, дети последовали за Нимродом на улицу, на якобы свежий воздух аэропорта Хитроу. Времени было всего полвосьмого, и близнецов немного знобило — и от свежести английского утра, и от прошедшей полубессонной ночи.

— Вы сказали «с нашей последней встречи»… Вы какую встречу имели в виду? — уточнила Филиппа. — Когда мы только родились или на прошлой неделе, в нашем сне?

— Во сне? — с улыбкой переспросил Нимрод.

— Ну да! Вы были в этом же костюме! — напомнил Джон. — И еще сказали, будто вам срочно нужна наша помощь.

— Все в свое время, все в свое время, — загадочно произнес Нимрод. — Печально, что мы так мало виделись за последние десять лет.

— Мама так нам толком и не объяснила, почему все так сложилось. — Филиппа явно прощупывала почву.

— Что, совсем ничего не рассказала?

— Ничегошеньки.

Нимрод скривился:

— Нда… Ну в этом вся ваша мать, узнаю родную сестрицу. Ее всегда коробило от любого упоминания об этих делах…

— О каких делах? — быстро спросил Джон.

— Погоди, сначала найдем машину, — остудил его пыл Нимрод. — Нам троим предстоят великие дела и замечательные приключения. Ах, какое впереди лето! Я ждал этого момента всегда, даже когда все выглядело совершенно безнадежно. Но я верил и ждал — с самого вашего рождения! — Несмотря на ранний час, Нимрод так и кипел от возбуждения. Или нет, он — пенился, как газировка, которую зачем-то взболтали прежде чем открыть. — Разумеется, наше… гм… сотрудничество может оказаться небезопасным предприятием. Но с другой стороны, любое настоящее приключение таит в себе изрядную долю риска. Да и характер по-настоящему закаляют только тернии. Где же Джалобин с этой чертовой машиной?

Нимрод, прищурившись, посмотрел вдаль, на дорогу, а близнецы успели за это время обменяться недоуменными взглядами: о какой такой опасности он говорит?

— Вот беда, — с досадой пробормотал Нимрод. — Не те очки взял.

Джон заметил чуть поодаль, метрах в сорока-пятидесяти, огромный коричнево-малиновый с серебряной отделкой «роллс-ройс». Стоявший возле него человек махал, явно стараясь привлечь их внимание.

— Вон там, — указал он дяде. — Это ваша машина?

— А-а, вот он где! — прогремел Нимрод, направляясь к «роллс-ройсу». — Нашелся, и практически вовремя!

Вскоре они смогли разглядеть и водителя — высокого, тучного, похожего на мертвеца человека в сером костюме и с колпаком на лысой голове. У него была всего одна рука! Близнецы буквально остолбенели. Неужели однорукий может водить машину, причем не какого-нибудь «жучка», а огромный «роллс-ройс»?

— Знакомьтесь, это мистер Джалобин, — сказал Нимрод.

Тот коротко поздоровался и начал метать чемоданы в утробу багажника.

— Автоинспектор велел мне убрать машину от подъезда, сэр, — пояснил он хозяину тоном владельца провинциального похоронного бюро. — Пришлось подчиниться сэр. Поэтому я катался по кругу, поджидая вас, а как заметил — сразу подъехал. Прошу прощения за неудобства, которые вы могли, но, скорее всего, не успели испытать.

— У тебя всегда и на все есть объяснение, Джалобин, — проворчал Нимрод, усаживая племянников на заднее сиденье.

— Благодарю вас, сэр.

— Как вы, вероятно, заметили, дети, — обратился Нимрод к близнецам, — мистер Джалобин не только несносен, но еще и однорук. Вы, вероятно, думаете, что это доставляет ему массу страданий, но поверьте, это нисколько не мешает ему превосходно водить машину. Когда он за рулем, вы в абсолютной безопасности.

— Спасибо на добром слове, сэр, — отозвался водитель.

— …А руль, как вы, вероятно, тоже заметили, особым образом приспособлен именно для вождения одной рукой, — продолжал дядя, указывая на странную штуковину вроде шишки на руле автомобиля.

Когда все наконец уселись и машина тронулась в направлении Лондона, Нимрод снова раскурил потухшую сигару и выдохнул такое огромное и сизое облако дыма, что близнецы сначала заподозрили, что у машины нелады с выхлопной трубой и часть газов просачивается в салон. Но нет! Дым валил прямо из дядюшкиных ноздрей! Заметив, что дети не сводят глаз с сигары, он сам скосил на нее глаза, проводил взглядом очередную струю дыма и — явно смутился.

— Господи, как же я мог забыть?! Вы ведь американцы! У вас не принято курить! Мои глубочайшие извинения! Мне и в голову не пришло, что вам неприятна моя сигара.

— Почему же? Мы как раз обожаем сигарный дым, — заверила его Филиппа.

— Вот как? В таком случае это наследственное. От вашей матушки. Она всегда была не прочь побаловать себя сигарой.

— Мама курила сигары? Вы шутите?

— Отнюдь! Ваша мать была до сигар большая охотница.

Нимрод пустился в воспоминания, многословные и велеречивые, а «роллс-ройс» тем временем плыл по лондонским улицам, точно крытый ковер-самолет. Филиппа внимательно разглядывала город через затемненные стекла машины, пытаясь составить первое представление. Лондон оказался более раскидист и менее устремлен вверх, чем Нью-Йорк, поэтому небо здесь существовало само по себе, не соревнуясь и не сливаясь с небоскребами. Филиппа смотрела на невысокие здания с облегчением: в этом городе им не придется одолевать пешком десятки лестничных пролетов. Какие милые скверики! Сколько деревьев в парках! А вот и знаменитый красный автобус! И черные лондонские такси!

Джона же занимал не Лондон, а сам автомобиль. Он никогда прежде не сидел в «роллс-ройсе». Эти красные кожаные сиденья, пушистые ковры и столики из орехового дерева напоминали папин кабинет — дома, в Нью-Йорке. Так же чинно и тихо — и не подумаешь, что машина едет по шумным городским улицам.

— У вас потрясающая машина, дядя Нимрод, — сказал Джон.

— Что ж, спасибо за комплимент, мой мальчик, спасибо за комплимент. Качество всегда остается качеством, даже когда ни цен прежних, ни компании, которая это производила, нет и в помине. Я приобрел машину у одного кинорежиссера, чья жена, будучи цветозависимой, под воздействием красного цвета проявляла склонность к клептомании. Несчастному пришлось расстаться с автомобилем — так сказать, в мою пользу.

— А-а… — озадаченно протянул Джон. — А скажите, у вас в Лондоне все так разговаривают? Как вы?

— Ну что ты! Лучше всех по-английски говорят голландцы и немцы. Сами же англичане изъясняются на совершенно искореженном, жалком подобии великого в прошлом языка, так что не поймешь, где кончается одно слово и начинается другое. Шамкают, словно набили рот картофельным пюре, таким, знаешь, вязким и клеклым. Пожуют, пожуют, потом выплюнут тебе в тарелку и — понимай как хочешь. А на севере Англии вообще беда. — Конец своей речи дядюшка обратил в затылок Джалобину и говорил с особым напором. — Что там творят с языком — уму непостижимо!

Поняв, что это камешек в его огород, Джалобин жалобно прикрякнул.

Нимрод жил на Стенхоуп-Террас, в доме 7, неподалеку от Бейсуотер-роуд и совсем близко от Кенсингтонского сада. Когда они проезжали мимо сада, дядя ткнул пальцем в окно:

— Где-то там, в глубине, стоит памятник Питеру Пэну. Мальчику, который не хотел становиться взрослым. — Нимрод говорил вроде бы серьезно, но с издевкой. — Никогда не верьте детям, которые якобы не хотят расти. Это так же странно, как не любить мясо… шоколад… зоопарк… А также цирк, аттракционы, гоночные машины, Рождество или день своего рождения. Знаете, как называют ребенка, который не любит все эти вещи?

Филиппа задумалась:

— Балбес?

— Тепло, но — не жжется. Младенец! Сущий младенец! Вот как мы называем ребенка, который только и знает что сосать соску! — Лицо дяди Нимрода сморщилось от отвращения. — Никаких радостей в жизни не ведает, кроме молока! Терпеть не могу младенцев. Даже тошнит, как вспомню эти лысые головки и красные, с кулачок, мордашки. Только и знают что жрать да спать.

— Нимрод, но ты ведь тоже был когда-то младенцем! — Филиппа решительно перешла с дядей на ТЫ, поскольку ВЫ для увещеваний явно не годилось. Ей очень хотелось защитить младенцев. — Разве ты не был маленьким?

— Лучше не напоминай! — Его аж передернуло. — Как только выдается минута покоя и я пробую предаться воспоминаниям, меня начинает преследовать этот кошмар, точно призрак полководца Банко, который является Макбету.

— Ты что, помнишь, как был младенцем?

— Еще бы! Каждую тарелку каши! Каждый мокрый подгузник!

— Но каким образом?

— Такой уж уродилась наша семейка: чем старше мы становимся, тем отчетливей помним все ужасные подробности нашего детства. В день смерти дед сообщил мне, что только что вспомнил, как появился на свет божий. И откровенно говоря, я почти уверен, что это воспоминание его и доконало.

— Жуть, — сказала Филиппа.

— Ага, — согласился Нимрод. — Причем жутчайшая.

Сочувственно улыбнувшись дяде, Филиппа подумала — может, поэтому Нимрод не общался с ними так долго? До сих пор племянники были для него просто младенцами.

«Роллс-ройс» остановился около высокого и внушительного белого здания с зубчатым гребнем на крыше и с башенками по углам: не городской дом, а прямо-таки крепость, небольшая и только что выстиранная. И Нимрод провел их в свои волшебные владения.

— Добро пожаловать! — воскликнул он. — Да войдет сюда каждый по своей воле, а выходя, щедро оставит дому частицу своей радости.

Джон и Филиппа, непривычные к столь церемонным приветствиям, пообещали, что радостью своей обязательно поделятся.

Изнутри дом показался им еще внушительней, чем снаружи. И какая же тишина в нем царила, хотя рядом бурлила жизнь лондонских улиц! Интерьеры представляли собой полное смешение стилей. Самая старая часть здания словно перенеслась сюда из Средневековья: обшитые деревом стены, выцветшие гобелены, наборный пол черного дерева и обложенные камнем французские камины с полками, на которых стояли резные фигурки — по заверениям Нимрода, древнеримские боги и богини. В обшитой деревянными панелями башне по винтовой лестнице ползла огромная деревянная саламандра, а на перилах сидел вырезанный из дуба улыбающийся, отполированный до блеска бедуин со старинной медной газовой лампой в руках. Голубоватое пламя давало ровный неяркий свет…

Остальная часть дома выглядела более современно, то есть ей можно было дать лет двести-триста от силы. Тут архитекторы и дизайнеры напридумывали кучу трюков с многократными зеркальными отражениями, с потолками в виде небесного свода, книжными шкафами, которые на самом деле были дверями. Зато в стенах, оклеенных странными серебристо-желтыми, точно блеклые осенние листья, обоями, имелись ложные двери, которые на самом деле никуда не вели.

В большинстве комнат попадались разные древнеегипетские штучки, а также бронзовые зверюшки, чучела убитых на охоте животных и даже страусиные яйца. Мягкая мебель была обтянута исключительно красными тканями — Нимрод питал к этому цвету явное пристрастие. Огонь горел практически в каждом камине, а еще горели восковые свечи — в причудливых бра и огромных серебряных канделябрах, чуть не по десятку в каждом. Ощущение утра из-за этого как-то скрадывалось, казалось, что сейчас, наоборот, вечер, почти ночь. Картины, развешенные по стенам, являли исключительно обнаженную натуру, но, по мнению Филиппы, далеко не все изображенные были достойны кисти художника: красотой не блещут, а некоторым, прежде чем позировать, не мешало бы сбросить лишние килограммы. Повсюду виднелись роскошные сигарные ящички со специальными увлажнителями — чтобы хранящиеся в них отборные сигары не пересохли. Ящички были красиво расставлены среди других предметов, чаще всего изящных стеклянных ваз, доисторических зажигалок и римских или этрусских масляных ламп.

Самой любимой комнатой Нимрода, судя по всему, была библиотека, где хранилось несколько сотен томов, а на почетном месте возвышался бескрайний стол черного дерева с ножками, опирающимися на львиные головы. Рядом стоял позолоченный стул, который, как утверждал Нимрод, принадлежал когда-то самому царю Соломону.

— Значит, он очень ценный? — поинтересовался Джон.

— Ценный? В смысле дорого стоит?

— Ну да. Я слыхал, царь Соломон был ужасно богат.

— Распространенное заблуждение, — заметил Нимрод.

— Но он же, кажется, владел алмазными приисками? — уточнила Филиппа.

— А-а, копи царя Соломона. Вы о них наверняка слышали. — Нимрод достал из стола тяжелую книгу и положил перед Джоном. — Вот, почитай.

— Но я не умею. Тут же по-старинному написано.

— Ах да! Разумеется! Я и забыл, что вы еще, в сущности, совершенно безграмотны. Короче, дело было так. У царя Соломона постоянно случались неприятности с подданными. Поэтому он завел дневник и всякий раз, когда люди его чем-нибудь огорчали, делал записи — с присущим ему чувством юмора. Так он собирал, копил эти эпизоды много лет, и получилась книга, которую он назвал «Копилка царя Соломона». Только переводчики недослышали, недопоняли, вот у них и получились «Копи царя Соломона». Так что никаких копей на самом-то деле не было, была только книга-копилка. Копилка Соломонова.

Нимрод погрозил близнецам толстым указательным пальцем.

— Имейте в виду, пока вы со мной, вы узнаете еще много интересного! Интересного и полезного — не в пример тому вздору, которым вас пичкают в школе. С нынешними школами вообще беда. Там у всех одна забота: что почем да сколько на экзамене поставят. Вот и штампуют целые армии банкиров и бухгалтеров. А их в мире и без того больше чем достаточно. Так что прислушайтесь к моему совету: настоящее образование нужно в первую очередь для самого себя. Вот и займитесь самообразованием… Да, кстати, у меня же для вас подарок припасен! — Он прошел к книжным полкам, выбрал две книги в богатых переплетах и протянул близнецам.

— Это одна из лучших книг всех времен и народов. «Тысяча и одна ночь». Арабские сказки, которыми царица Шехерезада ублажала ужасного султана, чтобы он не казнил ее и остальных своих жен в придачу. А он пообещал это сделать, как только сказки Шехерезады ему наскучат. Так вот, прочитайте этот шедевр по-быстрому и скажите, что думаете.

— По-быстрому? — возмутился Джон. — Да тут больше тысячи страниц. Точнее, тысяча и одна. Я такую книжищу разве что за год одолею. А может, и за два.

Филиппа тем временем положила свой том на ладонь левой руки и пыталась прикинуть, сколько он весит. Читать она, в отличие от Джона, любила, но даже ее, имевшую за плечами опыт чтения такой книги, как «Оливер Твист» Чарльза Диккенса, дядюшкино задание привело в совершенное уныние.

— Весит не меньше пяти фунтов, — сказала она. — Если заснешь с такой книгой в руках и она придавит тебя сверху — мало не покажется.

— Тем не менее я уверен, что вы ее прочитаете, — не терпящим возражений тоном заявил Нимрод. — А теперь пойдемте, я покажу вам ваши комнаты.

Как оказалось, их разместили в старой башне, в двух семиугольных спальнях, разделенных шикарной ванной комнатой в стиле «ар деко». Все поверхности в ней были сделаны из полированного оникса, а бронзовые ручки нестерпимо сияли.

— Вам здесь будет очень уютно, — заверил Нимрод — Отдыхайте. А вздумаете погулять по дому, помните об одном: он очень стар. Особенно эта часть здания. Мы, знаете ли, в старушке Англии живем, а не в вашей новомодной Америке. И у нас тут свои привычки, которые вас, возможно, удивят… — Он покачал головой. — Что бы ни случилось, постарайтесь не тревожиться. Этот дом, в сущности, безобидное создание.

Джон и Филиппа изобразили храбрые улыбки, но скрыть обуявшую их тревогу было очень трудно, так что дядюшкины слова имели ровно обратный эффект.

— Чтобы вы чувствовали себя совсем как дома, я даже купил для вас телевизор, — проговорил он, открывая дверь в примыкавшую к спальням маленькую гостиную, с диваном и телевизором, который он тут же включил с помощью пульта. — Будете тут сами, без меня отдыхать. Сам я телевизор не смотрю. У меня его и нет. Но говорят, нынешние дети без него и дня прожить не могут.

— Эй, гляди-ка! — Джон даже подпрыгнул. На экране были Отис и Мелоди Барстул из городка Паукипси, что под Нью-Йорком. — Скорей включи звук! Нам обязательно надо это посмотреть!

— Ничего себе! — удивился Нимрод. — Какое пагубное, неодолимое пристрастие! Как тянет вас к этому ящику!

— Показывают мужа с женой, которые сидели рядом с нами в самолете. А потом они вроде как исчезли. Прямо во время полета.

— Неужели?! — По лицу Нимрода скользнула легкая улыбка, и он уселся рядом с детьми перед телевизором. — Звучит интригующе. Страсть как люблю тайны.

— …Тщательный осмотр самолета в воздухе и по прибытии в аэропорт Хитроу оказался безрезультатным, — говорил меж тем комментатор Би-би-си. — И в Лондоне, и в Нью-Йорке за поиск пожилой пары — а супругам под семьдесят — взялась полиция. Все были крайне обеспокоены их судьбой. Однако уже утром Барстулы, целые и невредимые, оказались дома, в Паукипси. Дать членораздельное объяснение своему таинственному исчезновению они не могут. Многочисленные свидетели утверждают, что видели, как Барстулы садились в «Боинг-747» компании «Британские авиалинии», и даже говорили с ними во время полета…

— Говорите, они сидели рядом? — спросил Нимрод.

— Да, — подтвердила Филиппа.

— …Мы тогда как раз поели, — рассказывал корреспонденту Отис Барстул. — Я взял мясо, а жена попросила курицу. Алкоголь никто из нас не употребляет. Я собрался было почитать, но тут мы как раз попали в зону турбулентности. До этого нам с женой не так уж много доводилось летать, и, положа руку на сердце, мы сильно струхнули.

Нимрод засмеялся.

— Струхнули, — повторил он, в точности передразнив выговор Отиса.

— Мы стали молиться, ну и попросили, вот бы, мол, дома оказаться… И не успел я оглянуться, а мы уже сидим дома на диване. Вот здесь, в гостиной, словно никуда и не уезжали. Некоторое время мы так посидели, все пытались понять, что произошло, и в конце концов пришли к заключению, что с нами приключилось что-то вроде помрачения рассудка, а может, и вовсе все привиделось. Но тут в дверь позвонил шериф и… Впрочем, остальное вы и так знаете. Я слышал, что авиакомпании часто теряют вещи, но чтоб самих пассажиров? Кстати, багаж наш они не потеряли. Он благополучно долетел до Лондона.

— Так вы думаете, что ваша молитва была услышана? — спросил корреспондент.

— Я искренне в это верю, и это единственно возможное объяснение, — кивнула Мелоди Барстул.

— Вы собираетесь предпринять какие-нибудь юридические действия против авиакомпании? — поинтересовался репортер.

— Мы уже говорили с юристом. Но он сказал: раз мы оба считаем, что происшедшее — результат нашей собственной молитвы, шансов на выигрыш дела практически нет. Видимо, авиакомпания не несет юридической ответственности, когда идет речь о подобных ситуациях. О Промысле Божьем.

Нимрод наклонился к Джону. В глазах его блестели хитрые искорки.

— Скажите-ка, молодой человек, — спросил он с притворной строгостью, — ваша сестра всегда так импульсивна? Так простодушна и безыскусна в своем сочувствии ближнему?

— Она… да… вообще-то ее иногда заносит — Джон смутился, не вполне понимая дядюшкин витиеватый стиль.

— Этот человек… Он ведь говорил с тобой, Филиппа? — улыбнулся Нимрод. — Что же он такое сказал, что ты отправила его обратно домой? — тут он расхохотался во весь голос, так что задрожали все семь стен. — Пожалуй, в разговорах с тобой надо быть очень осмотрительным, а то мне как-то не хочется повторить подвиг Барстулов.

Филиппа вежливо улыбнулась, напряженно пытаясь понять дядину шутку.

— Смейся, конечно, если нравится. Только над чем? Они и вправду очень милые старички, и я очень рада, что они целы и невредимы.

— А может, они отравились самолетной едой? — предположил Джон. — Мне эта курица сразу не понравилась.

— Это потому, что ты объелся! — заявила Филиппа. — Еще бы, и мясо съел, и курицу.

— Кстати, о пище, — опомнился Нимрод. — Есть хотите?

— Умираю от голода, — признался Джон.

— Вот и отлично. Сейчас я сооружу для вас огромный английский завтрак В сущности, он очень похож на американский, но у него есть три национальные особенности. Яичница выкладывается на восточную, а не на западную сторону тарелки; бекон по вкусу напоминает мясо, а не куски сухой кожи, содранные с подошвы усталого рикши, а помидоры называются помидорами, а не томатами. В противном случае это уже не английский завтрак.

После еды, которая выглядела в точности так, как обещал Нимрод, Филиппа все-таки вернулась к мучившему ее вопросу:

— Как же все-таки случилось, что два пожилых человека исчезли из самолета прямо в воздухе? По-моему, тут какая-то ошибка. Так не бывает.

— Судя по всему, бывает, — отозвался Нимрод со смешком. — Вы же верите телевизионным новостям. — Он закурил сигару. — Так что отныне всем нам придется, так сказать, желать поосмотрительнее.

— Чего желать? — насторожилась Филиппа.

Нимрод решительно встал:

— Ты ослышалась. Я сказал не «желать», а «жевать». Чтобы вдруг не подавиться. А теперь пора мыть посуду. У мистера Джалобина и без нас забот хватает, так что убирать и мыть за собой посуду нам придется самим. Если мы оставим ему три лишних тарелки, он будет причитать по этому поводу до конца дня. А человек с одной рукой не должен чувствовать себя ущербным ни в одном деле, даже если он слуга и убирает огромный дом. Не надо давать нашему Джалобину лишний повод для жалоб.

Перемыв всю посуду, они вернулись в библиотеку — погреться у камина. Нимрод снова закурил сигару, а Филиппа принялась рассматривать книги на полках. Она насчитала несколько десятков разных изданий одной и той же книжки: некий Хойл обучал читателей премудростям карточных и других азартных игр. Еще здесь стояло пятидесятитомное собрание «Багдадских законов» в красивых кожаных переплетах.

— Что это за законы? — спросила Филиппа.

— Это законы дипломатического этикета, — ответил Нимрод, еще больше озадачив Филиппу. — Они были сформулированы в Багдаде, в стародавние времена… Знаете, если у вас нет на сегодня особых планов, может, попробуете прочитать пару глав из «Тысячи и одной ночи»? Тогда нам будет что обсудить за ужином. А когда прочтете всю книгу, я объясню вам кое-что о жизни. Например, откуда вы взялись.

Джон и Филиппа изумились.

— Гм… — начал Джон. — Вообще-то мы знаем, откуда берутся дети. Нас можно не просвещать.

Нимрод фыркнул:

— Я имею в виду некоторые другие сведения. Кое-что, куда более интересное, чем слияние клеток ради появления сморщенных орущих младенцев.

— Неужели существует что-то более интересное? — иронично спросила Филиппа.

Дядюшка взглянул на нее с упреком.

— Я расскажу вам, что на самом деле привело вас сюда, в этот дом. Почему ваши родители не стали возражать, когда вы отказались ехать в летнюю школу и запросились в Лондон. Каким образом я попал в ваш общий сон во время операции. И вообще — кто вы такие. А еще — про удачу и ее законы. И про великую цель, которая собрала нас всех вместе. Вот такие сведения вам и предстоит узнать.

Нимрод хотел произнести что-то еще, но слово превратилось в зевок… в другой зевок…

— Простите великодушно, — смутился он. — Я не привык начинать день так рано. Пожалуй, мне надо вздремнуть. Да и вам с дороги не помешает. — Он махнул рукой на прощанье и направился к двери. — Увидимся за ужином. Тогда все и узнаете.

До вечера Джон не доспал, он проснулся уже через несколько часов. Проснулся и посмотрел на потолок Туда и правда стоило посмотреть: потолок был расписной! Художник изобразил на штукатурке тучи и молнии, поэтому казалось, что вот-вот прогремит гром, хлынет дождь, — короче, разыграется стихия. Проведя в ожидании грозы полчаса, Джон заскучал. Тогда он сел на постели и начал читать подаренную дядюшкой книгу. Это само по себе было весьма примечательно, поскольку вообще-то он вовсе не собирался читать, а взял ее в руки так просто, от скуки — полистать.

«Тысяча и одна ночь» — это не одна длинная сказка, а целая куча сказок, которые рассказывает отважная девушка, царица Шехерезада, причем не развлечения ради, а чтобы спасти свою жизнь. Поэтому сказки ее крайне занимательны: про принцев и принцесс, про могущественных джиннов и удивительные чудеса, про ловких мошенников, жадных купцов и изобретательных воришек. Некоторые сказки Джон, разумеется, знал с детства: «Синдбад-мореход», «Али-Баба и сорок разбойников», «Волшебная лампа Аладдина». Но самым занятным были даже не сами сказки, а то, как они прорастали друг из друга, исподволь, но единственно возможным способом, точно в китайской головоломке. Короче, книга захватила его настолько, что он уже не мог оторваться, он должен был дочитать — до конца! Прежде он весьма и весьма скептически относился к цитатам из рецензий, которые принято печатать на задних обложках книжек для привлечения потенциальных покупателей, поскольку не верил, что кто-то якобы прочитал книгу «в один присест», «залпом», «не отрываясь» и так далее. Но сейчас, к величайшему своему удивлению, он почувствовал, что с ним происходит именно это: он не может отложить книгу. Вот это да!.. До конца своих дней он не забудет свой первый день в Лондоне — тот самый, когда он впервые открыл этот полный чудес том.

У книги, которую подарил ему Нимрод, были и другие необыкновенные свойства. Во-первых, Джон обнаружил, что углы страниц в ней не загибаются. Он по привычке пару раз попробовал, поскольку всегда так делал — вместо закладки, — но не тут-то было. Загнутые углы тут же распрямлялись обратно. Во-вторых, книга сама себя подсвечивала. Да-да! Наступил вечер, а Джон по-прежнему мог читать, не включая свет. Более того! Поэкспериментировав, Джон убедился, что читать можно и в полной темноте: накрывшись с головой пледом и без фонарика!

Поразился Джон и скорости, с которой он переворачивал гладкие, как шелк, страницы. Раньше он никогда не читал таких толстых книг, да еще с таким удовольствием и так быстро. Глаза его точно летали по строкам, и страница, на которую прежде у него ушло бы две-три минуты, теперь читалась в десять раз быстрее. В итоге огромная книга в тысячу страниц оказалась прочитана меньше чем за шесть часов. Когда Джон перевернул последнюю страницу, его так и распирало от гордости, поэтому он бросился в комнату Филиппы — похвастаться своим достижением. Как выяснилось, сестра тоже прочитала книгу от корки до корки, причем закончила на час раньше.

— Что-то тут неладно! — нахмурился он, пытаясь скрыть разочарование.

Филиппа, любившая и умевшая читать куда лучше своего брата-близнеца, рассмеялась:

— Ну еще бы! Ты провел целый день в обнимку с книгой! Хотя погоди, помню! В прошлое Рождество ты тоже читал целый день, потому что папа пообещал тебе пятьдесят долларов, если ты одолеешь «Зов предков» Джека Лондона.

— Да, я получил пятьдесят долларов, причем отработал каждый цент. Скучнее книги я еще никогда не видел. Но с этими сказками правда что-то не так. И ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

— Я знаю даже больше. И даже ждала, чтобы ты пришел, потому что хочу провести эксперимент при свидетелях.

— Какой эксперимент?

— Вот какой! — Она взяла свой экземпляр книги и со всего размаху бросила в горящий камин.

— Эй, ты чего? Сбрендила?

— Я тоже сначала решила, что сбрендила, — кивнула Филиппа и торжествующе указала на том, преспокойненько лежавший в языках пламени. — Странная книжка, правда?

Несколько минут они глядели на упорно не желавшую загораться книгу. Наконец Джон схватил щипцы для углей, вытащил ее из огня, положил на железный лист перед камином и, чуть выждав, осторожно потрогал.

— Совершенно не обгорела! Ни единого следа! — Он продолжал внимательно оглядывать страницы. — Даже не нагрелась! Потрогай!

Филиппа положила ладонь на страницу, которая показалась ей даже прохладной.

— Интересно, из чего она сделана?

— Может, спросим у Нимрода?

Спускаясь по лестнице, они, к своему удивлению, встретили высокого тощего человека с седой бородой, в белом тюрбане и белом восточном халате. Он поднимался им навстречу и был какой-то странный — у близнецов даже мурашки по спине побежали. Незнакомец же, увидев детей, сложил ладони вместе, склонил голову и безмолвно прошел мимо. Этажом выше он подошел к ровно-серебристой стене, в которой вдруг распахнулась дверь, хотя только что там ни на какую дверь не было и намека. В следующее мгновение человек исчез как не бывало.

— Кто это, как ты думаешь? — Голос Джона нервно дрогнул.

— Расслабься, — сказала Филиппа. — Наверно, какой-нибудь приятель Нимрода. Он ведь нам даже улыбнулся, правда?

— А тебе не кажется странным, что первый человек, которого мы встречаем после того как прочли «Тысячу и одну ночь», выглядит в точности как персонаж из книги. Как настоящий джинн.

— Джинн? Но почему ты так решил? — Филиппа засмеялась. — Из бутылки он вроде не выскочил… поднимался себе по лестнице…

— А тюрбан на голове?

— Ну знаешь, в наше время каждый носит, что ему вздумается. И тюрбан вовсе не значит, что это колдун или волшебник. — Филиппа пожала плечами. — Впрочем, может, ты и упустил свой шанс. Надо было потребовать, чтобы он выполнил три желания.

— Ладно, допустим, он не джинн. Но все равно пора поговорить с Нимродом начистоту.

Нимрода они нашли в столовой, возле уставленного яствами стола. Тут был и жареный гусь — прямо целиком, не разрезанный; олений бок; жареный окорок; баранья нога, а также овощи, сыры, фрукты, вино и кока-кола. Нимрод, видимо, ждал племянников: стол был накрыт как раз на троих, и дядя уже нацелился ножом на гуся.

— А вот и вы наконец, — мягко сказал Нимрод — Как раз время заморить червячка. Угощайтесь.

Он приглашающим жестом обвел стол, тем самым предотвратив град вопросов, которые готовы были на него посыпаться: и про странную книгу, и про еще более странного человека на лестнице. Близнецов вдруг обуял такой голод, что по крайней мере несколько минут их внимание было поглощено едой и только едой. Быстро усевшись, они принялись накладывать себе на тарелки горы всякой вкуснятины.

— Мы только что встретили в доме очень странного человека, — все-таки сказала Филиппа, правда, успев набить полный рот. — Весь в белом. Включая тюрбан.

— Это привидение? — спросил Джон.

— Привидение? Нет, в этом доме они не водятся. Было бы слишком нагло с их стороны. Это господин Ракшас. Он индус. Родом из Индии. Он, кстати, сейчас к нам присоединится. Если только вы не напугали его до смерти.

— Мы? Его? — Джон нахмурился. — А нам каково пришлось? Да у нас сердце в пятки ушло!

— Господин Ракшас очень расстроится, если узнает об этом. На самом деле он ужасно робкий стеснительный человек. Мухи не обидит. — Нимрод на миг задумался. — Здесь-то, в Англии, мух не так много, и трогать их особого смысла нет, а вот в более жарких странах мух целые тучи, и обидеть их так и тянет. И обижают. Все. Но — не господин Ракшас, тихоня наш.

— Вообще-то Джон несколько преувеличивает, — сказала Филиппа. — Ваш господин Ракшас вовсе не такой страшный. Просто… — она подыскивала точное, с намеком, слово, — просто таинственный.

— Терпение и еще раз терпение, — остановил ее Нимрод. — Я же обещал, что займусь вашим просвещением. Значит, займусь.

Тут в комнату вошел Джалобин. Единственная рука его была поднята вверх, а на ней высился огромный бисквитный торт со взбитыми сливками.

— Но всему свое время, — продолжил Нимрод. — Я вложил столько труда в это произведение кондитерского искусства, точнее, в его украшение…

— Труд, тоже мне, — презрительно фыркнул Джалобин и водрузил торт на стол. — Смех да и только.

— …что, пока вы не воздадите ему должное, мы не можем переходить к следующим пунктам программы. Что ты сказал про труд, Джалобин? Тебе что-то трудно? На что жалуемся?

— Что вы, сэр. Никаких трудностей. Никаких жалоб. Я могу быть свободен?

— Да, можешь идти. — Нимрод подцепил кусок ветчины, положил на свою и без того полную тарелку и обратился к близнецам: — Итак, вы, двое. Едим молча, пока не почувствуем, что наелись до отвала.

Спустя полчаса Нимрод расстегнул красный смокинг, проверил время по золотым часам, налил себе еще бокал бургундского, закурил толстенную сигару и откинулся в скрипучем кресле.

— Уф… Настоящий пир… Что? Что ты сказал?

— Да, — согласился Джон, — неплохо перекусили.

Тут в дверь постучали, и в гостиную с церемонным поклоном вошел господин Ракшас.

— Сто тысяч здравиц и пожеланий благоденствия этому Братству Лампы, — произнес он. — Да исполнятся все ваши желания, кроме одного, ибо надо, чтобы вам по-прежнему было к чему стремиться. Да будет худший день в вашем будущем не хуже, чем счастливейший день в вашем прошлом.

К удивлению Джона и Филиппы, господин Ракшас говорил с ирландским акцентом. Увидев, как брови близнецов недоуменно поползли вверх, Нимрод коротко пояснил:

— Господин Ракшас был вынужден провести многие годы в одиночестве и выучил английский по ирландскому телевидению.

Господин Ракшас сдержанно кивнул и продолжил:

— Да лишены будут враги Ирландии хлеба и виски! Да будут они обречены на мучение зудом и лишены возможности почесать зудящее место.

Теперь, увидев его во второй раз, причем при более ярком освещении, близнецы поняли, что он совсем не страшный: в длинном белом, застегнутом под самый подбородок сюртуке, белых шароварах, белых туфлях с загнутыми носами и белом тюрбане, с которого прямо на лоб свисала белая жемчужина на шнурочке. Облик довершали длинная косматая борода и усы, тоже совершенно белые. Только глаза были карие. И очень добрые. Господин Ракшас улыбался, но Филиппа уловила глубоко затаенную печаль, даже, может быть, горе, которое постигло его когда-то давным-давно.

Он устроился возле самого камина, вернее, почти что в камине — на обтянутой кожей каминной решетке, так что детям казалось, что он вот-вот свалится в огонь, — и несколько минут просто грел руки, сгибая и разгибая длинные тонкие пальцы. Потом он закурил трубку.

— Вы как всегда вовремя, господин Ракшас, — сказал Нимрод. — Я как раз собирался рассказать моим юным родственникам о ниспосланных им дарах.

Дарах! У Джона сердце забилось как выдернутая из воды рыбка. Дарах — значит подарках! А сегодня даже не Рождество и не день рождения!

Филиппа в своих догадках была куда ближе к истине: она понимала, что дар — это врожденное свойство. Но это ее только встревожило. Неужели она особенная и на нее всю жизнь будут пялиться и показывать пальцем?

Огромные напольные часы, тикавшие на протяжении всего обеда — громко и резко, точно по струнам дергали ножом, — вдруг смолкли. Тишина воцарилась явственная, она ощущалась чуть ли не кожей и словно подсказывала близнецам, что прежняя их жизнь кончилась, что впереди — жизнь совсем другая и пора это осознать.

— Итак, — произнес Нимрод, — я буду говорить, а вы просто слушайте. Думаю, это будет самое правильное. Слушайте и постигайте. И начну я, пожалуй, с самого начала. Верно, господин Ракшас?

Тот ответил не сразу, раздумчиво, между двумя затяжками своей трубки.

— Нда… Пожалуй, так. С начала и до конца. Поскольку хорошая хозяйка никогда не купит на базаре кролика без головы, а то вдруг подсунут кошку?

— Все, что я вам сейчас расскажу, — чистая правда, — торжественно начал Нимрод. — Что-то покажется вам поразительным, что-то и вовсе невероятным, но я прошу вас о полном доверии. Отключите на время свои сомнения, представьте, будто сидите в кино, на фантастическом, но совершенно ненаучном фильме. — Нимрод затянулся и выпустил изо рта облако дыма. — Итак, на Земле существуют три вида разумных существ — и это вам подтвердит любой грамотный человек или маг. Первый вид — ангелы, которые, будучи бестелесны, состоят из света. Второй вид — люди. Они состоят из земли. Вы ведь наверняка видели по телевизору похороны и помните, как священник говорил: тело — земле, пепел — пеплу, прах — праху и прочая. И так оно, в сущности, и есть. Человек — это земля или, по-научному, углерод. А если еще научнее, углерод и вода. Впрочем, в контексте нашей беседы человек нас волнует меньше всего. Нас волнует третий вид высшего разума. Джинн. Да-да, именно джинн, а не джинны, как принято называть их среди людей. Но надеюсь, никто из моих родственников не посмеет употреблять это вульгарное название. Оставим его для мультфильмов и рождественских представлений. Мы будем говорить правильно, а правильно — это джинн, не важно — один или много. Джинн состоят из огня. Да, из огня. — Словно в подтверждение сказанного Нимрод выпустил изо рта еще одно облако дыма.

— Ты шутишь? — спросила Филиппа.

— Вовсе нет, — серьезно сказал Нимрод. — Существует несколько кланов джинн. О них можно рассказывать весь вечер, верно, господин Ракшас?

— О да!

— Но вам, мне, вашей матери и господину Ракша су посчастливилось. Мы принадлежим к самому славному и знаменитому клану джинн. Клану Марид. Наш клан самый малочисленный, но и самый могущественный… Вот так. Я изложил вам самое главное. Выпустил, так сказать, джинн из бутылки. Вы ведь наверняка слыхали это выражение? Но вряд ли думали, что оно имеет отношение лично к вам? Уверяю вас, мои юные родственники, имеет, причем самое прямое отношение. Вы оба — Дети Лампы.

— Ты хочешь сказать, что мы — джинны? То есть джинн… Как в «Тысяче и одной ночи»? — изумился Джон. — Там то и дело кто-нибудь находит лампу или бутылку, потрёт-потрёт, а оттуда — джинн! Нимрод кивнул.

— Не может быть, — выдохнула Филиппа.

— В это непросто поверить, я знаю, — снова кивнул Нимрод.

— Невероятно… — Джон ошарашенно качал головой.

— Но если вы припомните все странные события, которые произошли в вашей жизни за последнее время, с тех пор, как вам удалили зубы мудрости, вы согласитесь, что объяснение им подходит тоже только самое невероятное.

Нимрод вынул изо рта потухшую сигару, осмотрел со всех сторон, и принялся снова ее раскуривать. Он втягивал и втягивал воздух, покуда кончик сигары не стал огненно-красным, под стать его пиджаку. Потом он выпустил огромное кольцо дыма. На мгновение дым принял форму удивительного дворца — того самого, который приснился близнецам во время операции, когда им выдирали зубы мудрости. Сейчас дворец тоже поплавал в воздухе и — развеялся, как не бывало.

— Ну, например, — продолжал Нимрод. — Вам не кажется странным, что я все знаю о том сне, который вы видели под наркозом? И что мы встретились с вами прямо в этом сне, в брайтонском павильоне? Что там музицировала девица? Что мы играли там в кости? Что Джону удалось выкинуть три шестерки, Филиппе четыре, а вместе у вас получилось пять? Как я могу знать все эти подробности, если это был просто сон?

— Тогда что это было, если не сон? — спросил Джон.

— Все очень просто. Я отправился в Нью-Йорк, остановился в гостинице «Карлайл» на Мэдисон-авеню, оставил там свое физическое тело, а в астральном — то есть в своем нематериальном обличье — отправился в больницу, где вам делали операцию, и проник в вас, в ваши тела.

— Ого!

— Пока вы были под наркозом, я завладел вашим сознанием, показал вам яркие картины, которые так отчетливо врезались вам в память. И обещал, что, стоит вам заикнуться родителям о своем желании съездить в Лондон, они обязательно согласятся.

— А почему? — спросила Филиппа. — Почему они сразу разрешили?

— Люди и джинн взрослеют и старятся с разной скоростью, — пояснил Нимрод. — Если ты джинн, это по-настоящему проявляется только после того, как у тебя вырастают зубы мудрости. Только их удалят — ты уже джинн. У людей зубы мудрости, джинн называют их «драконьи зубы», не выполняют никакой отдельной функции, зато для джинн — это главный сигнал. Сигнал, что дарованное тебе могущество готово к употреблению. Как только удалят твои драконьи зубы, ты начинаешь жить как настоящий джинн.

Следующее облако сигарного дыма напомнило близнецам силуэты нью-йоркских небоскребов.

— После того как вам выдрали зубы мудрости, родители уже не осмеливались вам перечить.

— Ибо к вам пришла мудрость джинн, — вставил господин Ракшас.

Но Филиппа по-прежнему недоуменно покачивала головой.

Нимрод растерянно взглянул на господина Ракшаса и тоже покачал головой.

— Это оказалось сложнее, чем я рассчитывал, — сказал он. — Хотя… погодите, кажется, я кое-что придумал. — Он радостно щелкнул пальцами и обратился к Джону и Филиппе: — У вас бывают приступы клаустрофобии?

Близнецы переглянулись и кивнули.

— Еще бы! — воскликнул Нимрод и выпустил облако дыма в виде восточной лампы, в какой обычно томятся джинны из сказок. — Это нам свойственно, потому что многим джинн подолгу приходилось сидеть в лампах и бутылках, а все по вине хитрых людей, которых на Земле, к счастью, становится все меньше и меньше. Потому-то у нас с собой непременно имеются таблетки древесного угля: они и согреться изнутри помогают, и не дают нам впасть в панику, окажись мы вдруг в замкнутом пространстве. Если джинн в тепле, ему хорошо и покойно. Верно, господин Ракшас?

— Вы правы, кошка себе лучший советчик, — туманно ответствовал господин Ракшас.

— Помню, мама давала нам такие таблетки, — сказал Джон. Судя по всему, он, в отличие от своей сестры, был вполне готов поверить в свое джинное происхождение.

— Да, наверняка, — подтвердил Нимрод. — Как я уже сказал, джинн — порождение огня. Поэтому, и вы скоро сами в этом убедитесь, вблизи любого источника тепла вы себя чувствуете спокойно и уверенно.

Филиппа с сомнением взглянула на господина Ракшаса, курившего трубку чуть ли не в самом камине. Да, пожалуй, он и впрямь сделан из огня, иначе давно бы поджарился, как ломтик хлеба в тостере.

— Вырвавшись на свободу из лампы или бутылки, любой джинн в первую очередь стремится превратиться в дым. Для этого он использует атмосферный кислород в сочетании с кострами, шашлычницами, свечками, угольными таблетками или простой сигаретой.

— Но ведь курение опасно для здоровья! — возмутился Джон.

— Уточняю: для здоровья людей. А для джинн курение — дело естественное. На самом деле люди часто стараются походить на джинн, причем с ужасными для себя последствиями. Например, курят. Лишь в последнее время нам наконец удалось довести до их сознания, что курить — здоровью вредить.

— Ну ладно, допустим, все это правда, — проговорил Джон, неуверенно взглянув на сестру. — Я не сказал «правда», я сказал «допустим». Так что же, я теперь могу исполнять по заказу людей три их желания и все такое прочее?

— Безусловно. Со временем. Сначала же, молодой человек, вам придется уяснить — и это самое важное, — что джинн являются хранителями всей удачи во всей Вселенной, хранителями и стражами невидимого замысла, который в просторечии именуют случаем. То есть от них зависят случайные происшествия, благоприятные или неблагоприятные для отдельных людей. Короче говоря, случай, как причина или источник успехов и неудач, существует во Вселенной в виде физической силы, которая контролируется исключительно джинн. И три желания ты сможешь исполнить только тогда, когда разберешься в механизме управления этой силой. А до тех пор, то есть до того, как ты окрепнешь как джинн, ты сможешь делать то же самое, но только неосознанно.

— Как бы во сне? — уточнила Филиппа.

— Именно.

— Но тогда… тогда понятно, что произошло с Барстулами! — воскликнула Филиппа и осеклась. — То есть мне кажется, что понятно…

— Ну наконец-то дошло! — обрадовался Нимрод. — Один из них наверняка произнес слово желаю или хочу, а ты чувствовала к этому человеку большую симпатию…

Он выдохнул облачко дыма в виде «Боинга-747».

— Да, он сказал, что мечтает оказаться дома, — подтвердила Филиппа. — А мне его стало так жаль…

— Ну вот! Классический случай! Среди джинн это называется подсознательное исполнение желания. Сублимация. Ты, наверно, после этого заснула, а засыпая, думала о том, как хорошо было бы помочь этому Барстулу.

— Да-а, — ошеломленно протянула Филиппа, но тут же сосредоточилась. — А в нашем сне… ну, если мы на минуту допустим, что это действительно был ты… Зачем ты заставлял нас кидать кости? Проверял, как у нас с удачей?

— Да. Я хотел выяснить, какова на данном этапе ваша способность влиять на случай. Выяснилось что способность превосходна, особенно когда вы вместе. Вдвоем вы сильны, как взрослый джинн. Что для наших нынешних целей очень даже полезно. Позвольте, я объясню…

— Дядя Нимрод! — перебил его Джон. — А это субил… сабле… сублю…

— Подсознательное исполнение желаний, — подсказал Нимрод.

— Ага, оно! Так оно же объясняет, что случилось с миссис Трамп! С нашей домработницей! Как раз перед тем как мы уехали, она выиграла тридцать три миллиона долларов. В лотерею!

— Да, помню, как я подумала: вот бы она выиграла много денег и смогла навестить дочек в Риме, — подтвердила Филиппа.

— Что ж, много денег — это неплохо, — сказал Нимрод с улыбкой. — На этот раз всем повезло. Бывает и так. Но имейте в виду, тут необходимо быть начеку. Не только людям, когда они произносят желаю или хочу, но и самим джинн. Надо быть очень осторожными. Когда у людей вдруг сбываются желания, это не всегда к добру. Господа Барстулы это испытали на собственной шкуре. Мы-то им сочувствуем, искренне хотим помочь, но иногда — нет, откровенно говоря, почти всегда — людям лучше добиваться цели самостоятельно. Своим трудом. Человеку свойственно больше ценить собственные достижения, чем то, что просто свалилось ему на голову. А еще ведь случаются необдуманные желания, такие, знаете, сильные, но поверхностные, с непросчитанными последствиями… Поторопятся, скажут…

— Язык мой — враг мой! — провозгласил господин Ракшас.

— А, помню, про такое в «Тысяче и одной ночи» написано, — закивал Джон.

— Вот-вот.

— Если все это правда… — начала Филиппа. — И все мы правда джинн… Тогда это можно доказать экспериментальным путем.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Нимрод.

Филиппа пожала плечами:

— Не знаю, дядя. Ты же в этом деле специалист, не я. Может, попробуешь что-нибудь сколдовать? Ну, заставишь появиться какой-нибудь предмет.

— И что это докажет? — спросил Нимрод.

— Трюк только тогда трюк, когда он исполнен трижды, — провозгласил господин Ракшас.

— Это докажет, что ты — джинн, — пояснила Филиппа.

— Разве? Ну, появится предмет. А как потом доказать, что его не было тут раньше?

Филиппа внимательно осмотрела комнату.

— Можно выбрать то, чего здесь точно нет — предложила Филиппа. — Например…

— Носорога, — докончил за нее Нимрод и выпустил кольцо дыма в форме носорога.

— Круто, — восхищенно выдохнул Джон.

— Но это всего лишь дым, — запротестовала Филиппа. — Это не настоящий носорог.

— Ты уверена?

— Конечно, — сказала Филиппа и, дождавшись, пока дым окончательно растает, добавила: — Абсолютно.

— А что, если носорог есть, но очень маленький? — спросил Нимрод.

— А что, нормального сколдовать сил не хватит? — съязвила Филиппа.

— Достойный ответ, — сказал Нимрод. — Однако так уж случилось, что носорог в этой комнате все-таки есть. Смотрите.

Он указал в дальний угол столовой, где теперь действительно стоял носорог. Метра четыре в длину и метра полтора в холке, он похрюкивал, широко раздувая огромные ноздри, а потом вдруг переступил на толстых, как тумбы, ногах, так что половицы затрещали под его двухтонным весом.

— Господибожемой… — Филиппа попятилась. Услышав ее голос и почуяв движение, носорог вздернул короткие уши, пошевелил цепкой верхней губой и угрожающе потряс длиннющим, сантиметров семьдесят, рогом.

Нимрод широко улыбнулся племяннице:

— Ну что, довольна?

— Да, — сказала она еле слышно, одними губами. — Теперь пусть исчезнет.

— Кто?

— Как кто? Носорог!

— Какой носорог?

Филиппа глянула в угол комнаты. Никакого носорога там уже не было. Исчез и резкий звериный запах, который только что явственно чувствовался в комнате.

— Настоящее колдовство! — Джон был совершенно потрясен дядюшкиным могуществом.

— Колдовство? Боже упаси! Нет, мой мальчик! Джинн колдовством не занимаются. Это забава для детей и простаков. А джинн исполняют свою волю. Именно так и следует описывать то, что мы делаем. Исполняем свою волю. Иначе говоря, ставим сознание превыше материи. Вот и все. И не смей называть это колдовством. Ни волшебства, ни колдовства тут нет. И ты, Филиппа, туда же: сколдуй, сколдуй. Еще, чего доброго, заставите кроликов из цилиндра вынимать… Но надеюсь, вы поняли мою мысль о любых доказательствах? Они условны. Вот носорог есть, а вот его нет.

— А папа? — спросила вдруг Филиппа. — Он тоже джинн?

— Нет, ваш отец — человек, — сказал Нимрод. — Джинн наследуют свое могущество по материнской линии. Впрочем, семьи, где один из супругов джинн, а другой — человек, совсем нередки. Если джинн — жена, дети тоже родятся джинн. Ну а если джинн — муж, дети получаются обыкновенными людьми.

— А папа об этом знает? — спросила Филиппа.

— Разумеется. Хотя, когда он женился на вашей матери, он ни о чем не подозревал. Она влюбилась в него, не будучи с ним толком знакомой, и решила проверить, что он из себя представляет. Ну и сыграла с ним шутку. Незлую. Так, небольшое ухищрение, чтобы проверить, доброе ли у него сердце. Нарядилась нищенкой, несчастной такой, бездомной, и попросила у вашего отца денег — мелочи на чашку кофе. Отец ваш оказался человеком добросердечным и к тому же понял, что нищенка ему попалась особенная. Он нашел для нее жилье и работу. В конце концов они поженились, и только тогда Лейла рассказала ему, что она джинн. Так что ваше громадное состояние — исключительно его личная заслуга.

— Как романтично, — сказала Филиппа.

— До определенной степени, — согласился дядя. — Вашей матери все-таки пришлось оказать ему одну услугу. Не будь она джинн, не жить бы Эдварду сегодня в покое и довольстве. Некие два человека ужасно завидовали его успехам, так завидовали, что решили убить вашего отца и завладеть его богатством. Лейла об этом узнала и чуть было не убила обоих, но Эдвард сам вымолил для них снисхождение, поскольку люди эти были его родные братья, Алан и Нил.

— Кто?! — Джон открыл рот и забыл закрыть его обратно. Нимрод тем временем выпустил два колечка дыма, которые ненадолго приняли форму ротвейлеров, любимцев семьи Гонт.

— Да-да, Лейла превратила их в собак, — подтвердил Нимрод.

— Тогда все понятно, — ахнула Филиппа.

— Ничего себе! — Джон сразу пожалел, что настоял на перемене собачьих имен. Ведь прежние имена были их настоящие, человеческие имена — с тех времен, когда две собаки и вправду были людьми. Неудивительно, что папе так не хотелось называть их Уинстоном и Элвисом.

— Ваш отец страшно испугался, когда Лейла разбушевалась как настоящий джинн, и заставил ее поклясться, что она никогда больше не будет использовать свою силу. И, что еще важнее, когда родились вы, Лейла дала ему слово, что детей они станут воспитывать, как нормальных людей, а не как джинн. И слово она держала. До самого последнего времени. Потому-то все эти десять лет — или сколько вам уже? — мы с сестрой почти совсем не общались. К моему великому сожалению. Так или иначе, родители ваши действовали из лучших побуждений. А я был уверен, что скрывать от джинн их истинное происхождение нельзя. — Нимрод пожал плечами. — Конечно, это не мое дело… Вернее, это было не мое дело, пока она не надумала отправить вас на лето в Салем. Фокус в том, что быть джинн не так просто, это требует известной сноровки, умения концентрироваться. А в школе доктора Григгса такие дети, как вы, обречены стать не джинн, а обыкновенными вундеркиндами. Такая уж там обстановка.

— Ты хочешь сказать, что так поступают не только наши родители? — спросил Джон. — Другие тоже не хотят, чтобы их дети стали джинн?

— Случается. В современном обществе главное — не выделяться, соответствовать общепринятой норме. Григгс играет на том, что быть не таким, как все — страшно.

— Но разве он может лишить джинн их силы? — спросил Джон. В нем уже закипала ярость при мысли о том, что в каком-то дурацком лагере его чуть было не лишили возможности стать джинн, то есть оттянуться на всю катушку.

— Дистилляционный метод доктора Григгса весьма прост, — ответил Нимрод. — Доктор так перегружает детей учебой, что они уже не в состоянии пользоваться могуществом джинн — ни сознательно, ни даже подсознательно. Хуже того, он убеждает своих учеников, что верить можно только в то, что доказуемо с помощью так называемых законов науки. Для джинн это полная погибель, так как вера только в общепринятое добропорядочное мироустройство корежит мозги юных джинн столь необратимо, что их джинн-сила иссякает навеки. Ведь что главное для могущества джинн? Вера в себя Посему, когда до меня дошли сведения о том, что матушка решила запихнуть вас к Григгсу — а я давно подозревал, что этим дело и кончится, — я решил действовать.

— Ибо грешно делать козлиную бороду из хвоста бесценного скакуна, — провозгласил господин Ракшас.

— Но если сила джинн проявляется только после удаления зубов мудрости, — задумчиво произнесла Филиппа, — почему мама не поступила проще? Не делала бы нам операцию, оставила бы зубы расти, и дело с концом.

— Когда зубы уже есть, они рано или поздно о себе заявят, — сказал Нимрод. — Вон сердобольная Филиппа принялась исполнять чужие желания. Да и ты, Джон, наверняка каким-то образом почувствовал скрытое воздействие зубов мудрости.

— Ну, Филиппа-то выполняла желания, когда зубы нам уже выдрали, — сказал Джон, — а вот трещина на стене у меня в спальне появилась до… Она прошла через изголовье, а начиналась вроде как у меня на подушке, прямо под моей щекой.

— То-то и оно! — Нимрод всплеснул руками, словно услышал полное подтверждение своих слов. — Более того, чем дольше откладываешь операцию, тем драматичнее и страшнее могут оказаться эти подспудные проявления джинн-силы. Так что ваша мама рассудила вполне здраво: зубы действительно надо выдрать как можно раньше, пока джинн еще не окреп.

Филиппа на мгновение задумалась:

— Значит, папа с мамой хотели как лучше? Правда?

— Безусловно, — подтвердил Нимрод. — Они заботятся о вашем же благе. Только они считают что вам лучше быть людьми, а не джинн, поскольку людям легче вести нормальный, упорядоченный образ жизни.

— Что-то неохота мне вести нормальный, упорядоченный образ жизни, — призналась Филиппа. — Во всяком случае, каждый день. Но из дома я тоже не хочу уходить. Наверно, пока рано…

— Я тоже, — кивнул Джон. — А мы можем узнать все про джинн, а потом вернуться домой в Нью-Йорк?

— Это я и хотел вам предложить, — улыбнулся Нимрод и обнял племянников. — Но сейчас у нас с вами есть срочное дело. Безотлагательное!

— А можно я еще кое-что спрошу? — опомнилась Филиппа. — Почему трещина у Джона в спальне была в точности такая же, как мы видели в газете?

Заметив недоумение Нимрода, Филиппа пояснила, что, судя по фотографии в газете, неровная трещина, которая появилась на стене их дома в Нью-Йорке, повторяла все изгибы той трещины, которая образовалась на стене Египетского музея после недавнего землетрясения.

Тут уже удивился Нимрод.

— Почему вы мне сразу об этом не рассказали?

Близнецы пожали плечами.

— Мы думали, это просто забавное совпадение, — сказал Джон.

— Совпадение? — Нимрод расхохотался. — Само слово «совпадение» — синоним все того же случая. Чуть понаучнее…

— У Его Величества Случая назначено слишком много свиданий, чтобы поспеть на все, — закивал господин Ракшас.

— Нет, дорогие мои, это не случай, это послание, адресованное лично вам. Осталось узнать, от кого.

— От кого или от чего, — уточнил господин Ракшас. — Земля и без уст разговаривает.

— Именно, — согласился Нимрод. — Но наш путь так или иначе лежит сейчас в Египет. О чем я и собирался вам сообщить еще до того, как узнал про трещину. Ну, а в свете этих новых подробностей необходимость попасть туда кажется еще более насущной. Однако… жаль. Я-то надеялся скрыть факт вашего существования.

— От кого?

— От наших врагов.

— Врагов? Это и есть та опасность, о которой ты предупреждал в аэропорту? — спросила Филиппа.

— Я говорил об опасности? Ну… да… некоторый риск в общем-то есть… Дело в том, что мы — не единственные джинн, которые собираются сейчас в Египет в поисках сокровищ. Если вы помните «Тысячу и одну ночь», существуют и другие кланы джинн, которых, в отличие от нас, особо не заботит благополучие человечества. Они могут даже навредить людям.

— Это клан Ифрит? — спросил Джон.

— Да, это ифритцы. Молодец, мальчик, у тебя отличная память. Это самый злобный клан, наши смертельные враги. Может, нам и доведется встретиться с ними в Египте.

— И название какое-то… мерзкое. — Филиппу даже передернуло.

— Мир полон злобных существ, — промолвил господин Ракшас. — Чтобы с ними не сталкиваться, есть только один способ: запереть дом на засов и закрыть ставни.

— Вылетаем завтра днем, самолет в пять тридцать. К полуночи будем в Каире, — сказал Нимрод.

— Поверьте, Египет — лучшее место для воспитания юных джинн. Таких, как вы, — добавил господин Ракшас.

— Почему? — удивился Джон.

— Египет — страна пустынь, а джинн нигде не чувствует себя так хорошо, как в пустыне, — пояснил Нимрод. — Ведь джинн родом из пустыни. — Он зажег от тонкой свечки потухшую сигару и несколько мгновений пыхтел и дымился, точно проснувшийся дракон, а потом выдохнул огромное облако дыма в виде Сфинкса.

— Не знаю уж почему, — начал Джон, — но сейчас мне кажется, что я всегда мечтал съездить в Египет.

— Потому что ты — истинный джинн, — просиял Нимрод.

— Прошу простить меня великодушно, — прервал их господин Ракшас, — но мне, пожалуй, пора в бутылку. — Он церемонно поклонился и покинул комнату.

— Господин Ракшас страдает агорафобией, — сказал Нимрод.

— Боязнь открытого пространства? — догадалась Филиппа.

— Да. Его однажды упекли в бутылку, причем очень надолго. Дело рук одного джинн из клана Гуль. Он провел там столько времени, что теперь начинает нервничать всякий раз, когда оказывается снаружи. Ну представьте, сидел он, сидел взаперти, а потом вдруг вылез. Немудрено занервничать. Мир-то становится все шумнее и шумнее…

— Бедный господин Ракшас, — вздохнула Филиппа.

— Думаю, для повышения морального духа ему будет очень полезно пообщаться с молодежью, вроде вас, чтобы юные джинн задавали ему вопросы, а он делился с ними своей мудростью. Он ведь невероятно интересный джинн! И посвятил много лет изучению нашего происхождения и истории. Собственно, книги и помогли ему пережить столь длительное заточение. Книги и ирландское телевидение.

— Но разве в бутылке можно читать книги и смотреть телевизор?

— Даже сидя в бутылке, джинн может волевым усилием обставить ее так, как ему захочется. Радио, телевидение, газеты, книги, еда и питье, диваны, кресла, кровати… ну, разумеется, с некоторой поправкой на размеры лампы или бутылки. Оказавшись внутри, джинн покидает трехмерное пространство. То есть внутри куда больше места, чем кажется снаружи. Проблема одна — оттуда не выйдешь, покуда тебя кто-нибудь не выпустит. И в гости никого не позовешь. Похоже на одиночное заключение в шикарной тюрьме со всеми удобствами. Одиночество-то тебя и доканывает. В остальном пожаловаться не на что.

— А тебя когда-нибудь сажали в бутылку? — спросил Джон — Насильно?

— О да. Не единожды. Джинн всегда рискует оказаться в бутылке — такая профессия. Но больше полугода я не сидел ни разу. И то по случайности вышло. По нелепой случайности. Угодил в старинный графин. Бродил себе в милом антикварном магазинчике в Уимблдоне, неподалеку от Лондона. Хозяин что-то паковал в дальнем помещении, а я думаю: дай-ка залезу быстренько, проверю — уютно там или нет. Но пока я там сидел, — клянусь, не больше тридцати секунд! — хозяин магазина закрыл графинчик стеклянной крышкой. Он, конечно, не виноват, он же не знал, что я внутри. Пришлось мне провести там некоторое время — в ожидании покупателя. А графин оказался жутко дорогой, и ждать пришлось долго. Но в конце концов сосуд обрел нового владельца.

— Как это случилось?

— Главное — кто случился!

— Кто же?

— Мистер Джалобин.

— Он купил графин?

— На самом деле… нет… Он, конечно, обидится, что я вам это рассказал, но — между нами — он его украл. Украл тот самый графин, в котором я сидел.

— И ты все равно исполнил три его желания? — поразилась Филиппа. — Несмотря на воровство?

— А куда денешься? Неписаное правило джинн гласит, что ты обязан выполнять желания того, кто тебя освободит, — кем бы он ни был. Но только три! Ни в коем случае не четыре, поскольку четвертое сводит на нет три предыдущих. Таковы «Багдадские законы».

— А еще что там написано?

— Ну, об этом лучше спросить у господина Ракшаса, он про «Багдадские законы» знает все досконально, не то что я. Он их всю жизнь изучает. А как иначе? Для них одной жизни — и то мало!

— Так чего пожелал мистер Джалобин? — спросил Джон.

— Вообще-то раскрывать чужие желания не принято, — сказал Нимрод. — Но, как вы узнали из «Тысячи и одной ночи», люди часто тратят дарованные им желания на какую-нибудь ерунду. Скажут, например, «Ах, как хочется пить», а потом обижаются и чувствуют себя обманутыми, когда ты приносишь им стакан воды. С Джалобином примерно так и произошло. Когда мы познакомились, а было это десять лет назад, он был уже однорук. Другая рука осталась в Британском музее. Но это уже другая история… Так вот, вместо того чтобы сразу попросить новую руку, что сделал бы на его месте любой разумный человек, он потратил первые два желания на абсолютную ерунду. А теперь его раздирают противоречия: то ли попросить новую руку, то ли что-нибудь другое, например кучу денег. Ну а пока он размышляет, он не может выпустить меня из поля зрения. И я, со своей стороны, обязан быть при нем. Вот я и нанял его дворецким. Кстати, поэтому он и бормочет себе под нос — чтобы я его не слышал. А то вдруг случайно скажет хочу или желаю? Он боится, что потратит третье желание впустую, как первые два. Между прочим, у меня к вам огромная просьба: если кто-нибудь из вас услышит, что Джалобин произнес хочу или желаю и вы разберете, что именно, не сочтите за труд, передайте мне дословно. В сущности, этой ситуации давно пора положить конец: ему — идти своей дорогой, а мне — нанять слугу, с которым можно нормально разговаривать.

— Бедный мистер Джалобин, — вздохнула Филиппа.

— Умные люди обычно заказывают что-то нематериальное. Талант, например. Или мудрость, — сказал Нимрод. — В моей практике несколько человек пожелали стать хорошими писателями. Но нынешние все больше гонятся за наличными. Ну, в крайнем случае, просят сделать их звездами кино. Тоска, да и только. Но — ничего не поделаешь. Желание освободителя — закон.

В Каир прибыли поздно ночью. Встретил их Масли, слуга Нимрода, высоченный египтянин, казавшийся еще выше благодаря венчавшей его голову красной феске. В огромной руке его почему-то была толстая палка, явно ненужная для ходьбы. Масли, похоже, был расположен к детям куда больше, чем Джалобин: пока они мучительно долго ждали у багажной ленты свои чемоданы, египтянин непрерывно улыбался и то и дело предлагал им «Королевские леденцы с двойным мятным вкусом». Сам он грыз их не переставая — крепкими белоснежными зубами.

— А почему господин Ракшас с нами не поехал? — спросил у Нимрода Джон.

— Как не поехал? Он с нами, — загадочно сказал Нимрод.

Джон огляделся:

— С нами? Где же? Я его не вижу.

— Он в лампе, в твоем собственном чемодане. Я сунул его туда, поскольку у меня места в чемоданах вовсе не осталось. Джинн так часто путешествуют — друг у друга в багаже. Экономим, так сказать, на билетах. Ну а в случае с господином Ракшасом иначе нельзя, ведь он без лампы или бутылки вообще обойтись не может.

Лента транспортера наконец поехала. Спустя несколько минут Джон углядел свой чемодан и потянулся было к нему, но Масли резко его оттолкнул и принялся колотить по чемодану своей увесистой палкой — к ужасу остальных туристов, дожидавшихся багажа. К ним уже бежал, размахивая пистолетом, полицейский.

— Какого черта? — возмутился Джон, но тут Масли наклонился и снял с ручки его коричнево-зеленого кожаного чемодана змею! Такую же зеленовато-коричневатую, с золотистым отливом, и уже мертвую.

Полицейский сунул пистолет в кобуру и ободряюще похлопал Масли по спине, а Джон, присев на корточки, все рассматривал змею. Она была длинная, почти полтора метра, и — судя по возбуждению мгновенно собравшейся вокруг толпы — явно ядовитая. Люди, кто словами, кто жестами, поздравляли Джона с чудесным спасением.

— Наджа хадже, — сказал Масли.

— Вот было бы несчастье! — воскликнул Нимрод. — Если бы ты успел схватиться за ручку, змея бы тебя наверняка ужалила. Это египетская кобра Джон. Самая ядовитая из здешних змей.

Джон нервно сглотнул, сообразив какая опасность ему угрожала.

— Спасибо, мистер Масли, — прошептал он.

Улыбнувшись, Масли крепко пожал его протянутую руку и принялся снимать с ленты багаж Нимрода, Джалобина и Филиппы. Это было нетрудно, поскольку остальные прибывшие на лондонском рейсе не очень-то спешили забирать свои чемоданы — вдруг там притаилась еще одна змея?

— Эта страна так и кишит разными тварями, — пробормотал Джалобин. — Причем я имею в виду не только змей и насекомых. Мой вам совет: что бы вы тут ни потрогали — немедленно хватайте мыло с антисептиком и мойте руки.

Когда они вышли из здания аэропорта и Масли отправился на стоянку за машиной, Нимрод сказал:

— Думаю, эта змея — неспроста. Египетские кобры — твари неагрессивные, скорее даже робкие, если, конечно, специально их не провоцировать. И уж совсем небывалое дело — встретить кобру в аэропорту, на ленте транспортера…

— Ты хочешь сказать, что ее подложили нарочно? — Джон кривовато усмехнулся. — Меня хотели убить?

— Ты же помнишь, что в твоем чемодане лампа с господином Ракшасом? Возможно, об этом кто-то пронюхал, когда багаж выгружали из самолета. Я виноват, не стоило класть туда лампу… Знаешь, Джон, если тебе хоть капельку не по себе, мы можем немедленно пойти в кассу «Американских авиалиний» и отправить тебя ближайшим рейсом в Нью-Йорк Джон на миг задумался.

— Нет, — храбро ответил он. — В конце концов, ты предупреждал, что это опасное путешествие. И на пирамиды все-таки хочется посмотреть.

Но опасности, подстерегавшие их в первую ночь на египетской земле, на этом не кончились. Через десять минут после того, как они отъехали от аэропорта в старом белом «кадиллаке-эльдорадо», Масли объявил, что их кто-то преследует.

— Босс, — сказал он Нимроду, еще раз взглянув в зеркало заднего вида, — на наш хвост черный «мерседес».

Близнецы немедленно оглянулись. Действительно, за ними, метрах в тридцати, не отставая и не обгоняя их машину, ехал большой черный «мерседес».

— Оторваться сможешь? — коротко спросил Нимрод.

Масли ухмыльнулся:

— Это же Каир, босс. Глядите.

Спокойно проехав еще несколько миль, Масли резко нажал на акселератор, на дикой скорости съехал с шоссе и, то и дело поворачивая, принялся петлять по узким улочкам и наконец вынырнул в людном торговом районе. Вокруг были старые лавки и толпы народа.

— Старый базар, босс, — сказал Масли, снова ныряя в какой-то проулок между ветхими постройками. — Тут даже полиция дорога не найти. Зато Масли тут все знать, весь Каир, как свои пять пальцы. Со мной не пропадать.

Еще один резкий поворот — близнецов аж откинуло на колени к Нимроду; потом еще, еще… На залитой лунным светом площади пешеходы шарахались из-под колес белого «кадиллака», который несся вперед, не обращая внимания на светофоры… Нимрод оглянулся. Черный «мерс» ехал сзади как ни в чем не бывало.

— Они не отстают, — сказал Нимрод.

— Вижу, — осклабился Масли.

На полной скорости он взлетел на пригорок, не притормаживая, въехал на парковку возле какой-то гостиницы, вписался меж двух автобусов, потушил фары и выключил мотор. Спустя пару секунд мимо пронесся «мерседес». Все с облегчением вздохнули.

— Отлично сработано, — похвалил слугу Нимрод.

— Это ифритцы? — спросила Филиппа.

Но Нимрод не ответил.

— Отвези-ка нас домой, Масли, — сказал он и раскурил потухшую сигару.

Дом Нимрода располагался в районе, который каирцы называют «Город садов», и напоминал он скорее не дом, а дворец — с подстриженными зелеными лужайками, раскидистыми пальмами и мощными белыми стенами. Внутри царила прохлада. Персидские ковры устилали мраморные полы. В каждом помещении было столько древних статуэток и разных других египетских штуковин, что повеяло музейным духом — еще больше, чем от папиной коллекции в Нью-Йорке. Но самым необычным предметом, для которого здесь была отведена специальная комната, оказался большой круглый серебряный циферблат с золотым ободом, висевший на стене; напротив стояло богато украшенное кресло. В кресле, как потом выяснилось, обыкновенно восседал либо сам Нимрод, либо Масли — если он не несся куда-нибудь на «кадиллаке» или не готовил еду. При ближайшем рассмотрении оказалось, что эти почти двухметровые в диаметре часы — вовсе не часы. Здесь не было цифр, зато было три слова: слева — ПЛОХО, справа — ХОРОШО, а сверху посередине — ГОМЕОСТАЗ. Единственная стрелка в форме мускулистой руки была нацелена указательным пальцем на слово ГОМЕОСТАЗ, но не по центру, а левее, залезая на сектор ПЛОХО.

— Это фортунометр, — гордо провозгласил Нимрод, показывая им комнату. — Прибор, определяющий количество случаев счастья и несчастья в этом мире, точная копия более крупного прибора, который находится в Германии. Тем владеет Синий джинн Вавилонский. Берлинский прибор дает официальную, абсолютно точную сводку происходящего на планете, так называемую Сводку счастья Берлинского меридиана. У меня в Лондоне тоже такой приборчик имеется, только поменьше.

— Разве можно измерить счастье? — удивился Джон.

— Запросто. Как погоду барометром. На самом деле законы физики, действующие во Вселенной, полностью исключают возможность произвола в распределении счастья и несчастья. Случайностей не бывает. Когда Вселенная только создавалась, людям отдали во владение Землю, ангелам — небеса, а джинн стали отвечать за взаимодействие людей и ангелов, то есть, говоря человеческим языком, за судьбу. Многим кажется, что судьба всецело зависит от случая. Но это, разумеется, не так. Все распределено. И все контролируется джинн. Счастье и удачу обеспечивают три клана добрых джинн, а несчастья и беды несут, соответственно, злые джинн. Между этими двумя группировками идет нескончаемая борьба. Так и достигается шаткое равновесие, которое мы называем гомеостаз. Этот прибор, фортунометр, неофициальным хранителем которого является Масли, позволяет мне отслеживать, не слишком ли напакостили злые кланы, худшим из которых, безусловно, является Ифрит, и не пора ли уже вмешаться нам, добрым джинн.

— А как можно вмешаться? Даровать кому-нибудь три желания? — спросил Джон, которому уже не терпелось испробовать свою силу.

— Именно, — ответил Нимрод. На миг лицо его помрачнело. — Сразу после землетрясения стрелка сдвинулась влево, и это меня очень беспокоит. Видимо, ифритцы что-то задумали. Похоже, что именно они преследовали нас по дороге из аэропорта и они же подложили кобру на твой чемодан. — Нимрод взглянул на часы и покачал головой. — Однако уже очень поздно, а я еще хотел немножко показать вам город. Только нам, пожалуй, надо сменить транспорт, а то «кадиллак» очень бросается в глаза.

Нимрод велел Масли вызвать запряженную лошадьми повозку, такие назывались здесь «гари», и, несмотря на поздний час, дядя с племянниками отправились кататься по все еще многолюдным, бурлящим жизнью улицам Каира. Хотя шел второй час ночи, двери многих лавок были зазывно открыты, в них продавались такие вещи и такие продукты, которых близнецы прежде и не видывали. Никаких следов недавнего землетрясения они не заметили.

— В это время суток по магазинам ходить приятнее, чем днем. Не так жарко, — заметил Нимрод.

Филиппе прежде не доводилось видеть столько людей и столько машин сразу, даже в Нью-Йорке, и она честно призналась в этом Нимроду.

— В Каире двадцать миллионов жителей, — отозвался Нимрод, — в основном беднота, но они умудряются идти по жизни с улыбкой на лицах.

— Как Масли, — поддакнул Джон.

— Его настоящее имя — Муслим, — сказал Нимрод. — Но Масли ему как-то больше подходит. Всегда рот до ушей, как у кота, который наелся маслица.

Нимрод закурил и обвел сигарой, точно указкой, весь окружающий пейзаж.

— Ну? — спросил он. — Как вам нравится Каир? Судя по тону, сам Нимрод очень любил этот город.

— Нравится, — ответила Филиппа и тут же сморщила нос: они подъехали к вонючему многолюдному базару. Торговцы наседали на повозку, наперебой предлагая свои товары и чуть не сметая седоков, но едва Нимрод произнес что-то, что по-арабски, видимо, означало «подите прочь», толпа схлынула. Возница щелкнул хлыстом, и лошадь резво затрусила дальше, отрываясь от самых настырных.

— Только тут как-то странно пахнет, — добавила Филиппа.

— Так всем поначалу кажется, — кивнул Нимрод — В Каире ведь открытая канализация. Но ты скоро привыкнешь.

— Нет, я не это имела в виду… Ну, не только это… Но в одних местах пахнет сильнее, чем в других. И запах какой-то… особенный. Так пахнет все старое. Прямо чувствуется, что люди живут тут давным-давно. Так и в Нью-Йорке на Манхэттене пахнет — в толпе, особенно летом. Но здесь — намного сильнее. На много веков.

Джон кивнул:

— Мне то же самое показалось. А еще у меня странное ощущение, будто я был здесь раньше. Будто… домой вернулся.

— Да, пожалуй, — согласилась Филиппа. — Но к этому еще что-то примешивается. С первой минуты, как мы сюда прилетели, мне все время кажется, что за мной кто-то наблюдает.

— Умница! — воскликнул Нимрод. — На самом деле, Джон, ты до определенной степени прав, ты действительно дома. А ты, Филиппа, возможно, чувствуешь присутствие других джинн, ибо Каир по их количеству уступает только Стамбулу.

— Если я дома… то, выходит, мы — арабы? — спросил Джон.

— Ну разумеется нет! Арабы — это один из народов, на которые подразделяется человеческое сообщество. А мы — не люди, мы — джинн. Если хотите, господин Ракшас расскажет вам поподробнее и о людских расах и народах, и о кланах джинн. Хотите, устроим такую встречу завтра?

— Сейчас я хочу одного, — сказала Филиппа, — чтобы кучер перестал стегать хлыстом эту бедную лошадку. — Тут она вздрогнула, потому что хлыст снова со свистом рассек воздух и опустился на круп лошади.

Нимрод усмехнулся:

— Ваше желание для меня закон, юная леди.

Он прикрыл глаза и пробормотал что-то себе под нос. В следующее мгновение лошадь пустилась в галоп, да с такой прытью, что их таратайка-гари стала обгонять автобусы и машины. Возница кричал что-то по-арабски, но животное и не думало останавливаться. Подковы часто и громко клацали по грязной мостовой.

— Оно и к лучшему, — невозмутимо проговорил Нимрод. — Нам давно пора домой. Я не рассчитывал, что прогулка так затянется.

— Но я не об этом просила! — с трудом проговорила Филиппа, хватаясь за борт повозки на резком повороте.

— Разве? — засмеялся Нимрод. — Но он вроде перестал стегать лошадь хлыстом?

— Он просто боится, что она поскачет еще быстрее, — начала объяснять Филиппа, но тут коляску подкинуло на выбоине дороги, и девочка ойкнула.

— Бодрит, не правда ли? — сказал Нимрод. — Ничто не сравнится с прогулкой по ночному Каиру летом, в коляске, запряженной доброй лошадкой.

Вскоре они добрались до Города садов, и еще через пару минут лошадь остановилась сама, без всякого понукания, возле дома Нимрода. Джинн вышли из коляски. Возница тоже спустился на мостовую. Он был явно встревожен, причем не столько прытью лошади, сколько тем, что она нашла дорогу назад без всякой помощи с его стороны. Нимрод благодарно похлопал лошадь по холке, чтобы показать ее хозяину, что он ничуть не сердит. Сам же хозяин получил от Нимрода немалые чаевые — чтоб не вздумал, чего доброго, наказать ни в чем не повинную конягу.

— Мы же могли убиться! — укоризненно сказала Филиппа дяде, когда они вошли в дом.

— Ну что ты, — улыбнулся Нимрод. — Никакая опасность нам не угрожала, ни секунды. Но надеюсь, теперь ты понимаешь, что я имел в виду, когда говорил, что желания сами по себе небезопасны. Ибо непредсказуемы. Кто знает, чем обернется то или иное желание? Ты пожелала, чтобы кучер перестал бить лошадь? Он и перестал. Но тебя это не устроило, потому что причина, по которой он опустил хлыст, была иной, чем ты бы хотела. Это полезный урок для юных джинн. Когда манипулируешь будущим, может произойти что-нибудь непредсказуемое, а иногда довольно неприятное. Живем-то мы в очень непростом мире, где все взаимосвязано. Даже небольшие изменения в начальных условиях могут привести к колоссальным динамическим трансформациям того события, которое является их прямым результатом. Что уж говорить о серьезных изменениях, которые возникают при исполнении трех желаний? Да они могут полностью перекроить не только будущее событие, но и все, что с ним связано.

— Ээ… ну да, конечно, — сказал Джон и нервно зыркнул на Филиппу. Не хватало еще, чтобы она поняла в этих рассуждениях больше, чем он. Но сестра в ответ только беспомощно пожала плечами.

Нимрод провел их в гостиную, где Масли к их возвращению приготовил горячее питье.

— Среди джинн бытует пословица: желание — что рыбка-наживка, проглотил — не выплюнешь. — Нимрод задумался. — Конечно, по-арабски она куда выразительнее. В переводе много теряет. Но на всех языках она означает только одно: с желаниями надо быть поаккуратнее, а то сбудутся ненароком, да еще каким-нибудь непредвиденным образом.

Джон громко зевнул.

— Что ж, думаю, теперь вы все поняли, — сказал Нимрод.

— Да, — кивнула Филиппа, — да-да, конечно.

Джон недовольно покосился на Филиппу. Вечно она выпендривается, притворяется, будто ей все ясно, хотя на самом деле ничегошеньки не поняла.

— Все. Вам не кажется, что для первого дня довольно? — сказал Нимрод. — Думаю, нам всем пора в кроватку.

И близнецы отправились спать. Ноги у них были как ватные после безумной скачки, но до своих спален — роскошных, будто из сказок царицы Шехерезады, — дети добрались благополучно, улеглись и мгновенно заснули.

На следующий день, когда стрелки часов приближались к полудню, Масли объявил, что к хозяину пришел посетитель Точнее, посетительница, госпожа Кёр де Лапен, супруга французского посла в Египте и ближайшая соседка Нимрода. Это оказалась высокая элегантная дама с безупречной кожей и профилем императрицы. Иными словами, она задирала нос очень высоко, поэтому окружающим казалось, что она глядит на них сверху вниз. На самом-то деле она ко всем относилась хорошо — если француженка вообще способна хорошо относиться к кому-нибудь, кроме себя, — но просто манера у нее была такая: нос задирать. Нимроду она обрадовалась, как родному, и долго квохтала вокруг него, покуда не перешла к делу.

— Я услышала из вашего сада детские голоса, — заворковала она, — и поняла, что надо вас непременно, незамедлительно навестить. Вдруг мне удастся как-нибудь скрасить ваше пребывание в Каире?

Мадам Кёр де Лапен была в длинном узком фиолетовом платье, ее лебединую шею обвивал зеленый шарф, а пышную копну светлых волос обхватывала широкая черно-зелено-золотая лента, поэтому выглядела дама как гадалка или прорицательница, а вовсе не как жена французского посла.

— Вы очень добры, госпожа Кёр де Лапен, — растроганно проговорил Нимрод, который, судя по всему, питал к соседке большую слабость. Так, во всяком случае, показалось Филиппе. Девочка заметила, что во время разговора Нимрод беспрерывно теребил свой галстук, ну прямо как на кларнете играл. Такое проявление смущения было Филиппе вполне знакомо, поскольку именно так большинство мужчин разговаривали обычно с ее матерью.

— Как приятно, когда поблизости играют детки, — продолжала соседка, ласково улыбаясь близнецам. — Мои собственные дети выросли и живут во Франции. А без детских голосов в доме так тихо, так одиноко. Может быть, вы зайдете в гости? У нас такой замечательный сад. Здесь, в Каире, я превратилась в истинную англичанку: важнее сада в жизни ничего нет…

— Вы очень добры, — повторил Нимрод, — но мы приехали не отдыхать, у нас в Каире множество дел.

— Мы можем устроить пикник, — продолжала госпожа Кёр де Лапен, демонстративно пропустив его слова мимо ушей. — Например, завтра. Как вам такая идея, детки?

— Хорошая идея! — воскликнул Джон, большой любитель пикников. — Просто замечательная.

— В таком случае, договорились, — объявила француженка.

— Вы чрезвычайно добры… — снова начал Нимрод, готовясь исполнить соло на кларнете-галстуке, — но…

— Нет, — госпожа Кёр де Лапен состроила недовольную гримаску. — Я не добра, а корыстна. Я обожаю детей. — Она вздохнула и погладила Джона по голове. — Столько лет мои дети составляли единственный смысл моей жизни. А тут… такие прелестные детки! Нимрод, почему вы скрывали от меня, что у вас есть такие хорошенькие племянники? Ах, как они похожи на моих собственных детей…

Когда госпожа Кёр де Лапен наконец ушла, Филиппа спросила у Нимрода, почему ему не очень-то хочется идти к ней в гости.

— У нас тут, знаешь ли, не каникулы, — ответил Нимрод. — Дел тьма. Вы о многом еще не знаете. В первую очередь необходимо приступить к вашему обучению. А еще раньше должна произойти инициация. Ваш Таммуз.

— Инициация? — насторожился Джон. — Что-то мне это слово не очень нравится.

— Много тысяч лет тому назад, — начал Нимрод, — один из наших предков был царем. Звали его, как и меня, Нимрод, а известен он тем, что затеял строительство Вавилонской башни. Замечательный, признаться, был персонаж. Дожил до весьма преклонных лет. Вскоре после его смерти царица Семирамида, еще не успевшая оплакать мужа должным образом, родила сына, которого нарекли Таммуз. Оправившись от родов, Семирамида удалилась в пустыню, чтобы поститься там сорок дней и сорок ночей, как и положено после смерти мужа. И в пустыне ей было откровение, что Таммуз на самом деле — возродившийся Нимрод.

Теперь все юные джинн нашего клана проходят обряд Таммуз, означающий возрождение и вступление во взрослую жизнь. Нельзя стать джинн и пользоваться своей силой законным образом, пока не пройдешь через пост под небом пустыни. Ибо все мы родом из пустыни, но покуда жар пустыни не прокалит нас до мозга костей, нам не постигнуть жара, что пылает у нас внутри.

— Погоди, — прервала его Филиппа. — Ты что, хочешь сказать, что нам придется провести сорок дней в пустыне без еды и питья?

— Не сорок, — смущенно сказал Нимрод, — далеко не сорок. В сущности, ни одного дня.

— То есть? — насторожился Джон.

— Одну ночь. С сумерек до рассвета.

— Мы будем совсем одни? — воскликнула Филиппа.

— В темноте? Без еды и питья? — возмутился Джон.

— Вы же хотите стать джинн? Хотите иметь право исполнять три желания? А все остальное, что умеют джинн? Или вы хотите быть самыми обыкновенными детьми?

— Ну конечно мы хотим стать джинн, — ответил Джон.

— Кстати, ничего страшного в этой процедуре нет, — успокоил племянников Нимрод. — Я знаю замечательный уголок в пустыне, неподалеку от пирамид, вам будет там очень хорошо.

— А когда надо это сделать? — спросила Филиппа.

— Чем раньше, тем лучше, верно? Я, честно сказать, собирался отвезти вас сегодня.

На несколько секунд Джон и Филиппа буквально онемели.

— А давайте съездим туда сейчас, чтобы вы осмотрели место при дневном свете и свыклись с тем, что предстоит. Заодно и пирамиды увидим.

Нимрод велел Масли отвезти их в Гизу, деревушку у самого подножия пирамид. По дороге они несколько раз останавливались — то у маленького музейчика, то у антикварной лавки, выходили из машины, и Нимрод наводил справки о новых поступлениях, то есть тех предметах, которые появились у владельцев после землетрясения. Похоже было, что он ищет что-то вполне определенное.

«Интересно что?» — размышляли Джон и Филиппа, каждый про себя.

Наконец машина остановилась на тихой пыльной улочке, и Нимрод открыл перед близнецами дверь в маленькую парфюмерную лавку, что ютилась между конюшней и базаром с овощами и фруктами. Им показалось, что это странное место для торговли парфюмерией. И непонятно, что Нимроду тут понадобилось. Загадка разрешилась, когда близнецы увидели внутри, под стеклом, несколько древних стеклянных сосудов и римских масляных ламп. Из-за прилавка вышел человек в длинной и просторной белой рубахе, поклонился гостям и почтительно поцеловал руку Нимрода, который заговорил с ним сначала по-французски, потом они перешли на арабский, а уж потом Нимрод повернулся к детям:

— Знакомьтесь, это Хвамай. Хвамай, это моя племянница Филиппа. А это мой племянник Джон.

Хвамай поклонился еще раз.

— Вы оказали мне большая честь. Вы привели здесь своих молодых родственников, — сказал он Нимроду.

Нимрод похлопал его по плечу.

— Какая ж это честь, старина? Скажи-ка, Хвамай, а сын твой, Торагх, дома? Я бы хотел взять у него внаем трех белых верблюдов.

— Прошу вас немного ждать, — сказал хозяин и провел гостей в маленькое помещение с зеркальными стенами и разбросанными по полу подушками. — Здесь. Я сказать сыну.

Он снова поклонился и вышел, оставив гостей одних.

— Хвамай — великий парфюмер, — объяснил Нимрод. — Один из величайших на свете. Сначала у нас на повестке дня верблюды, а когда вернемся, я попрошу его показать вам несколько ароматов. Возможно, вдохнув эти запахи, вы поймете, как Далила смогла очаровать Самсона, царица Савская — царя Соломона, а Клеопатра — Марка Антония.

— Без меня, — отрезал Джон. — Я душиться не собираюсь. Я не девчонка.

Нимрод понимающе улыбнулся:

— Не горячись. Поживем — увидим.

Тут в дверях возник Хвамай и снова поклонился. Нимрод встал:

— Наши верблюды готовы.

Дети проследовали за Нимродом через благоухающий магазин во внутренний дворик, где стояли, привязанные к столбу, три белых верблюда. Вернее, они как раз опустились на колени, поскольку на них в это время усаживались три туриста-американца — двое дядек и тетка, увешанные видеокамерами, фотоаппаратами и флягами с водой. Из всех карманов у них торчали путеводители. Словосочетание «крупный человек» подходило каждому из них как нельзя лучше, но не описывало вполне, поскольку габариты этих людей явно вылезали за любые, даже очень широкие рамки. Каждый из них выглядел точь-в-точь как гора плюшек — одна на другой, одна на другой…

— Верблюд — лучший транспорт для путешествия по пустыне, — объявил Нимрод. — Во-первых, расстояния тут немалые, пешком далековато. Во-вторых, это лучший способ избавиться от приставучих местных жителей, которые постоянно пытаются тебе что-то всучить.

Молодой усатый человек с хлыстом в руках подлетел к Нимроду и поклонился, сияя улыбкой.

— Это Торагх, — пояснил племянникам Нимрод и заговорил с юношей по-арабски. Через пару минут переговоры закончились. Нимрод вручил Торагху несколько засаленных банкнот и повернулся к детям:

— Все улажено. Эти три верблюда — наши. Берем на сколько понадобится.

В это самое время верблюды, издавая утробные звуки, поднялись на ноги и подняли на изрядную высоту своих седоков, заверещавших от восторга и ужаса.

— Но эти верблюды заняты, — возразил Джон. — Смотри.

Американцы вовсю щелкали аппаратами, фотографируя друг друга.

— Нет же, — сказал Нимрод. — Ты не понял. Мы не поедем верхом на верблюдах. Это малоинтересно и, по мне, страшно неудобно, потому что все время мешает горб. Мы сами превратимся в верблюдов. Это же гораздо веселее, верно?

— Что? — возмутилась Филиппа. — Но я совершенно не хочу быть верблюдом. Они такие… грязные. — Охватившее ее отвращение нарастало с каждой минутой, особенно когда один из верблюдов пустил на землю горячую желтую струю.

— Ерунда, — сказал Нимрод — Замечательные животные. Лучшие в Каире. И что еще важнее, это животное имеет для нашего клана особое значение. Джинн клана Марид превращаются в верблюдов уже многие тысячи лет. Это очень полезная практика для юных джинн.

— Но как это сделать? — без особой охоты спросил Джон. Идея превратиться в верблюда прельщала его ничуть не больше, чем его сестру. — И какая нам от этого польза? Мы же живем в Нью-Йорке. Там имеет смысл превращаться в собаку, кошку, в крайнем случае — в лошадь. Но не в верблюда.

— Тем более в писающего, — добавила Филиппа, зажав нос. — У него там что, цистерна?

— Я не собираюсь тратить время на споры, — сухо сказал Нимрод. — Они вот-вот отъедут. Слушайте меня внимательно. Я был верблюдом, ваша мама была верблюдом, и даже вашей бабушке случалось быть верблюдом. Это же не навсегда, а всего на пару часов.

Но Филиппа уже решительно направилась обратно в парфюмерную лавку.

— Ни за что! — твердо сказала она вскинувшему руки Нимроду, решив, что он пытается ее остановить. — Я не стану превращаться в вонючего верблюда.

— Я тоже, — сказал Джон, но вместо слов у него вырвалась громкая верблюжья отрыжка. А на спине уже появился горб.

В ответ Филиппа издала точно такой же звук, потому что она тоже была теперь верблюдом. Точнее, верблюдицей.

Не разговаривай вслух, просто думай, — услышала она голос Нимрода, но не наяву, а где-то в мыслях, внутри. — Если ты попытаешься говорить по-человечески, опять получится верблюжий рев.

Тут Джон снова рыгнул несколько раз, да и Филиппа не удержалась, хотя она точно знала, что никогда, никогда прежде она не издавала столь ужасных звуков.

Какая мерзость, — подумала она, но вслух не произнесла.

Так, уже лучше, — ответил Нимрод.

Я слышу твои мысли, — заметила Филиппа.

Конечно мои. Не верблюжьи же.

Торагх потянул за повод первого верблюда, которым стал Нимрод, и он двинулся вперед. У Джона и Филиппы, привязанных к его седлу веревкой, выбора не было, и они потрусили следом. Совсем скоро они свернули за угол, и наконец увидели пирамиды.

Вот, смотрите, — торжественно подумал Нимрод. — Как вам вид? Красиво?

Обалдеть, — подумала Филиппа. На некоторое время она даже забыла о несносном туристе, сидевшем у нее на спине, и перестала вслушиваться в его непрерывную болтовню. Она всецело погрузилась в созерцание пирамид, она наслаждалась, и верблюжье обличье этому ничуть не мешало. Честно говоря, не прошло и получаса с тех пор, как они превратились в верблюдов, а состояние это стало вполне естественным. Ей оно даже начало нравиться, хотя признаваться в этом Нимроду она бы ни за что не стала.

Мысли Джона ничем не отличались от мыслей сестры, они ведь были близнецами. Он думал, что шествовать вокруг пирамид в верблюжьем обличье совсем неплохо, в этом есть свои немалые преимущества. Идти ему было очень легко, даже с этой толстухой на спине, хотя она явно сидела на верблюде впервые в жизни, причем очень неуклюже. Зато он, Джон, чувствовал себя большим и сильным, он легко поднял бы и двоих, он бы прошел с ними без устали тридцать, а то и сорок миль! Теперь у Джона не оставалось никаких сомнений: быть верблюдом — здорово, во всяком случае в Египте.

Может, провести ночь-инициацию в пустыне в виде верблюдов? — отчетливо подумал он.

К сожалению, нельзя, — ответил Нимрод. — Это должно произойти в вашем нормальном, человеческом обличье. Но я рад, что вам понравилось. Ведь это так важно для вашей будущей жизни. Умение превращаться в разных животных — серьезный этап в развитии вашего могущества, в вашем становлении как настоящих джинн. Вы сможете превращаться в любых зверей, правда — во всех случаях, кроме верблюдов, — на ограниченный срок. Верблюдами вы можете быть сколько угодно, потому что для маридов это особый зверь.

Они прошли около мили на юг, обогнули сзади самую маленькую из гизских пирамид и оказались на краю пустыни Абу-Сир. Нимрод объяснил, что здесь есть две другие пирамиды, но они погребены под толщей песка. Это то самое место, о котором я вам рассказывал. Именно сюда я и привезу вас вечером для обряда Таммуз.

Джон снова рыгнул: пусть все поймут, что особого энтузиазма по поводу предстоящей ночи он не испытывает.

— Зачем мы сюда приехали? — сказала тетка-туристка. — Здесь же нечего смотреть! Давайте вернемся.

— Как заставить эту глупую скотину идти быстрее? — сердито спросил ее муж и, отвязав веревку, которой его верблюдица-Филиппа была приторочена к двум другим животным, пнул Филиппу в бок ногой.

Она перешла на резвую рысь, и туристу это поначалу понравилось. Но затем Филиппа пустилась в галоп, и вот это ему уже не понравилось вовсе. Верблюдица неслась во всю прыть обратно к Гизе, порыгивая от возбуждения и не обращая внимания ни на Торагха, который устремился за ней бегом, ни на двух отставших верблюдов. Кончилось дело тем, что всадник, явно опасаясь за свою жизнь, выпрыгнул из седла на всем скаку и благополучно приземлился в песчаный бархан. Тут Филиппа перешла с галопа обратно на рысь, а потом и вовсе вернулась к упавшему седоку и смачно плюнула — не в него, а рядом.

Впредь не будет меня бить, — удовлетворенно подумала она.

Во внутреннем дворике парфюмерной лавки, когда туристы ушли, Нимрод вернул себе и племянникам прежний облик.

Джон тут же скривился:

— Какая от меня вонища!

— Мы все пахнем не лучшим образом, — согласился Нимрод. — Это единственная издержка превращений во всякую живность. После того как ты примешь нормальный вид, на некоторое время сохраняются запах и — изредка — вкусовые ощущения. Потому-то Хвамай и завел разом два бизнеса: прокат верблюдов и парфюмерную лавку. Чтобы джинн, такие, как мы, быстренько избавлялись от лишних запахов.

Они вошли в магазинчик, где Хвамай уже ждал их с флаконом своих лучших духов «Эр д'Онажистринг».

— Ну что? Ты по-прежнему думаешь, что духи только для девчонок? — ехидно спросил Нимрод у Джона, взяв в руки флакон.

— Девчачьи духи и то лучше, чем верблюжья вонь, — проворчал Джон. Смочив себе палец духами, он мазанул за одним ухом, за другим, потом грудь — все с видимым неудовольствием.

— Послушайте, кого-то он мне напоминает, — заметил Нимрод. — Ты стонешь прямо как Джалобин.

— Кстати, а где он? — озадаченно сказала Филиппа. — Что-то я его с утра не видела.

— Он опять в дурном настроении? — спросил Джон.

— Нет. Хотя до хорошего настроения, конечно, далеко. Джалобин, бедняга, терпеть не может Египет. Поэтому предпочитает сидеть в своей комнате, смотреть телевизор, читать «Дейли телеграф» или собственные стихи. Жара его удручает, еда расстраивает, мух он ненавидит и людей тоже. Так что, по всей вероятности, пока мы в Египте, вы будете лицезреть его нечасто.

— Зачем ты его вообще с собой притащил? — спросил Джон.

— Затем, мой дорогой племянник, что без дворецкого мне не обойтись. Кто будет чистить серебро? А складывать постельное белье? А приносить мне чай? А готовить мне ванну? И главное, кто будет открывать дверь и говорить всем подряд, что меня нет дома, — в особенности тем, кто жаждет продать мне что-нибудь ненужное. Мистер Джалобин — щит между мной и миром.

— Может, он съездит с нами сегодня вечером? — не без умысла предложила Филиппа. — На случай, если кто-то вздумает нам что-нибудь продать.

В тот вечер, едва опустились сумерки, Масли отвез всю троицу в пустыню, к югу от пирамид, туда, где должен был состояться обряд инициации или, иными словами, посвящение в джинн. По прибытии Нимрод и Масли достали из багажника чемодан, а из чемодана — подстилку, толковый словарь, два блокнота и два карандаша, два спальных мешка, коробок спичек и старую бронзовую лампу с ручкой, которая, если глядеть сбоку, очень напоминала сгорбленного старичка.

— Вот и все, что вам понадобится, — объявил Нимрод.

— А еда? — требовательно спросил Джон.

— Хорош будет пост, если мы дадим тебе еды! — ответил Нимрод.

— А фонарик ты не взял? — поинтересовалась Филиппа, со страхом оглядывая окрестности и приготовленное для них скудное снаряжение. — Ведь скоро совсем стемнеет, а эта лампа, наверно, слабенькая. Свечка на торте и то ярче горит.

Нимрод искренне ужаснулся:

— Как можно! Таммуз — с карманным фонариком! Вы же не воры-домушники, вы — джинн, причем из очень достойной, приличной семьи. Не забывайте об этом. Весь смысл обряда и состоит в том, что джинн проводит ночь в пустыне, возле зажженной лампы с тоненьким фитильком. Нам важна сама лампа… — Он неодобрительно покачал головой. — Надо же, додумалась! Карманный фонарик!

— Просто мы не привыкли к темноте, только и всего. — Джон явно напрягся. — В Нью-Йорке у нас светло и днем и ночью. Там темноты вообще никогда не бывает. Не то что тут, в Египте.

— Я даю вам с собой византийскую лампу, сделанную в седьмом веке нашей эры. Уверяю вас, она вполне соответствует вашим потребностям.

— Но что мы будем делать тут целую ночь? — спросила Филиппа.

— Во-первых, попробуйте поспать. Поскольку именно это люди и делают по ночам. Рекомендую залезть в спальные мешки, по ночам тут бывает очень холодно. Ну а если заснуть не удастся, поиграйте в слова. Я и словарь для этого принес. А еще можно почистить лампу. Отполировать ее до блеска. А то она как-то потускнела…

Масли тем временем уже уселся в «кадиллак» и завел мотор.

— Мы вернемся на рассвете, — сказал Нимрод забираясь на заднее сиденье.

— А вдруг с нами что-нибудь случится? — спросил Джон.

— О том, что вы здесь, кроме нас с Масли, никто не знает. Кто сюда сунется? Что с вами может случиться? В конце концов, джинн вы или не джинн? Это не вы, а вас должны бояться. — Нимрод захлопнул дверь машины, но опустил стекло, чтобы договорить. — Кстати, если увидите над пирамидами странное свечение и услышите с небес громогласный голос, не пугайтесь. Это son et lumiere. Светозвуковое шоу для туристов. Тут близко, вы разберете каждое слово. Заодно узнаете что-нибудь полезное.

Нимрод похлопал Масли по плечу, и машина, словно огромная белоснежная колесница, умчалась в облаке песка и пыли. Близнецы же остались на краю пустыни Абу-Сир в быстро сгущавшейся темноте.

Джон был уверен, что слышит каждый удар собственного сердца.

— Вот бы Нил и Алан были с нами, — сказал он — Ну, то есть Уинстон и Элвис.

— Да, я бы тоже не возражала. Мне вообще никогда не было так страшно, как сейчас, — призналась Филиппа.

— Ну так, наверно, и задумано. Какое же это испытание, если б тебе предложили прогуляться в парке?

Налетел теплый ветерок, погладил их по лицам, разметал волосы…

— Надеюсь, мы хоть не зря страдаем, — вздохнула Филиппа.

— Да уж, хочется стать настоящими джинн, могучими, как сам Нимрод, — поддакнул Джон.

Вскоре от пирамид донеслась какая-то старомодная музыка и вверх взвился лазерный луч. Примерно в миле к северу от того места, где сидели близнецы, началось светозвуковое шоу. Увлекшись зрелищем, происходившим почти над их головами, дети на некоторое время забыли, что им темно и страшно. Но как только представление закончилось, Филиппа почувствовала, что дрожит — разом от холода и от страха.

— Что-то тут очень быстро темнеет. — Филиппа нервно сглотнула и залезла в спальник в надежде, что он укроет ее от напастей, таящихся в пустыне, над которой, впрочем, уже вставала луна. — Может, пора лампу зажечь?

Джон взял спички и лампу. Она оказалась неожиданно тяжелой…

— Гм, эта чертова штуковина не зажигается.

— Джон, без шуток, пожалуйста. Не смешно.

— Я не шучу. Сама попробуй. — Он протянул ей лампу и коробок.

У Филиппы тоже не получилось, хотя она извела кучу спичек. Когда их оставалось уже совсем мало, ей пришло в голову рассмотреть светильник попристальнее.

— Неудивительно, что у нас ничего не выходит. Тут нечего зажигать! В этой паршивой лампе нет, ну как его… фитиля!

Филиппа принялась яростно тереть лампу рукавом.

Джон попытался исправить мрачное настроение сестры:

— Зато луна вовсю светит. Полнолуние. — На самом деле он различал силуэт Филиппы, только когда она чиркала спичкой. — Ну погляди на небо. Сколько звезд! И все так низко, прямо потрогать можно… Посмотри во-о-он на ту, прямо над горизонтом. Кажется совсем близко, можно рукой потрогать. Я же сказал Нимроду: в Нью-Йорке мы ни звезд, ни неба толком не видим.

Филиппа перестала тереть лампу и подняла глаза — не столько чтобы посмотреть на небо, сколько чтобы поддержать Джона и отвлечь его от мыслей о том, что они попали в неприятную переделку. Вдруг… лампа дернулась, подпрыгнула, вырвалась у нее из рук и — зависла в воздухе. Филиппа ойкнула. В полной уверенности, что кто-то выхватил у нее лампу, девочка, как была — в спальном мешке, — вскочила и побежала к брату. На самом деле бежать она не могла, а могла только неловко ковылять, чувствуя себя огромной неуклюжей гусеницей.

— Джон, с лампой что-то случилось.

Не успела она договорить, как из лампы, из ее несуществующего фитиля, повалил густой светящийся дым. С неимоверной скоростью он взвился столбом и образовал над их головами тучу, словно здесь, в пустыне, мог того и гляди пролиться дождь, причем не на всю пустыню, а только на них двоих. В то же самое время близнецы ощутили сильный запах краски — дым пах, точно свеженький, прямо из типографии, плакат.

— Мне это не нравится, — проговорила Филиппа. — Мне это совсем не нравится.

Когда весь дым вышел наружу, он еще сгустился, затвердел и принял форму человеческого тела, только огромного, вдвое больше, чем самый высокий великан, которого они только могли себе представить. Потом он стал постепенно уменьшаться, уменьшаться, пока наконец не превратился в… их знакомого!

— Господин Ракшас! — выдохнули близнецы с явным облегчением. — Слава богу, это вы!

— Добрейший вечер! — произнес джинн со своим незабываемым акцентом, таким характерно ирландским, словно его специально отрабатывали для театральной постановки.

— Ну и напугали же вы нас! — Опомнившись от испуга, Филиппа уже готова была рассмеяться.

— Это что, тоже часть обряда Таммуз? — спросил Джон.

— А то как же, мои юные джинн? — ответил старичок. — А то как же? Мне было ужасно интересно сколько времени вам понадобится, чтобы додуматься, что пора потереть лампу. Неужели вы поверили что ваш дядюшка может оставить вас здесь совсем одних? — Он вздохнул. — Но вы, кажется, поверили Я-то надеялся, что, как только Нимрод вручит вам сей светильник, вы вспомните «Волшебную лампу Аладдина» из книги «Тысяча и одна ночь», но, видимо, я ошибся. Впрочем, нет худа без добра. Важно, что вы поверили, будто вас действительно бросили одних в пустыне, то есть вы испытали то, что подразумевает Таммуз. Теперь осталось получить небольшую инструкцию от искренне преданного вам Ракшаса, который временно пребывает в должности главы клана Марид.

— А я думал, что глава клана — сам Нимрод, — удивился Джон.

— Ну, строго говоря, глава клана Марид — ваша матушка. Но поскольку она дала клятвенное обещание не пользоваться своей джинн-силой, руководство ежедневной деятельностью клана взял на себя сам Нимрод. Только у него сегодня неотложное дело, поэтому инициацию своих пресветлых племянников он поручил провести мне.

Близнецы не видели Ракшаса с их лондонской встречи. Старый джинн был по-прежнему в белом тюрбане и просторном белом халате — все в тон его белоснежной бороде. В руках у него была другая лампа, с нормальным фитилем. Хоть и древняя, она давала довольно яркий свет и освещала пустыню на несколько метров вокруг. Постепенно страх и удивление детей сменились радостью: ведь им впервые в жизни довелось увидеть, как джинн появляется из лампы!

— И что с нами теперь будет? — поинтересовался Джон.

— Первая часть испытания завершена, — провозгласил господин Ракшас — Так что самое худшее, что ждет вас впереди, — это наставления болтливого старика. Ваш дядя Нимрод, великий джинн, которого я имею честь называть своим другом, попросил меня поведать вам о происхождении джинн. Поэтому я надеюсь на ваше самое пристальное внимание, ибо с этой историей сопряжены весьма важные события сугубо сегодняшнего дня, в коих вам предстоит сыграть немаловажную роль. Посему понимание ваше должно быть глубоким и всесторонним.

Голос господина Ракшаса постепенно становился все громче и строже, и у близнецов возникло подозрение, что он вовсе не такой застенчивый и робкий, как говорил о нем Нимрод.

— При зарождении Земли ею властвовали всего две силы, а на самой Земле были всего три вида существ, которые могли эти силы различать. Силы эти были — Добро и Зло, а существа — ангелы, джинн и люди.

Джинн пребывали меж ангелами и людьми и состояли из благородного огня. Они умели по собственной воле превращаться во что угодно. Поскольку джинн имели власть над удачей и случаем, некоторые люди считали их полубогами и поклонялись им, а другие люди, поклонявшиеся одному Богу, были этим страшно недовольны. Со временем перед всеми обитателями Земли — и ангелами, и джинн, и людьми — встал выбор. Им пришлось выбирать между Добром и Злом. Это называлось Великий Выбор. Ангелов, выбравших Зло, было очень немного, но имена их столь известны, что я не дерзну произносить их всуе. Людей на Земле было больше, чем остальных ее обитателей, и число выбравших Добро, как и число выбравших Зло, было велико. Точными цифрами, в силу огромного общего количества, мы не располагаем. В случае с джинн все обстояло несколько иначе. Их было всего шесть кланов, и в целом намного меньше, чем людей, а посему отследить и учесть их Великий Выбор было гораздо легче. Три клана — Марид, Джинь и Джань — выбрали Добро. А другие три клана — Ифрит, Шайтан и Гуль — выбрали Зло.

Сейчас, задним числом, мы можем только сожалеть, что выбравшие Добро кланы не были готовы воевать за Добро так, как пристало его истинным поборникам. Но они приняли решение отказаться от войны, ибо почитали ее величайшим Злом. В итоге из-за Великого Выбора и люди и джинн все равно оказались ввергнуты в бесконечные битвы. Кланы, отдавшие предпочтение Злу, принесли немало бед, причем не только другим джинн, но и людям. Поэтому со временем люди перестали различать добрых и злых джинн и считают, что все джинн одинаково злобны. Некоторые добрые джинн были убиты, другим пришлось отправиться в изгнание — в места с весьма прохладным климатом: там их могущество уменьшилось во много раз, но они смогли вести тихую, спокойную жизнь. Ослабнув, они тем не менее выжили, и постепенно — на это ушли сотни лет — в мире установилось равновесие между Добром и Злом. Хотя, в сущности, война между ними идет и по сей день.

— Значит, мы воюем с ифритцами? — уточнил Джон.

— Да, это можно назвать войной, — согласился господин Ракшас. — Холодной войной, если угодно. Но это настоящая война.

— А почему о ней не передают в новостях?

— Потому что сегодня большинство людей абсолютно уверены, что джинн больше нет на свете. И это нас вполне устраивает. Другие люди, которые называют себя кто мудрецами, кто волшебниками, заставили джинн себе повиноваться. В жилах у некоторых из этих людей течет кровь джинн. По совокупности всех изложенных мною причин ныне джинн либо вообще остерегаются являть людям свою истинную природу, либо делают это очень и очень выборочно.

— А как выглядят эти ифритцы? — спросила Филиппа.

— Хороший вопрос, девочка. Вам и правда надо научиться распознавать различные кланы, уметь отличать друга от врага, а если попался враг, надо точно знать, кто это и как с ним бороться. Для этой цели я разработал классификацию, которая представлена в виде карточной колоды. И вы такие колоды сейчас получите. — Он выудил из карманов просторного халата две колоды карт довольно большого формата и протянул близнецам.

На каждой карте значилось имя какого-то джинн и клан, к которому он принадлежит, кроме того, там было изображено животное, в которое он любит превращаться, а также перечислены его сильные и слабые стороны.

— Круто! — восхитился Джон, перебирая карты.

— Джон, не будешь ли ты так любезен не употреблять больше это слово, — попросил господин Ракшас. — Такой лексикой не пользуется ни один уважающий себя джинн. В конце концов, мы — благородного происхождения и созданы из благородного огня. Нам так изъясняться не пристало.

— А что такое «благородный огонь»? — спросила Филиппа. — Огонь он и есть огонь, разве не так?

— Так могут рассуждать только люди, те, кто закрывают нашу бутылку пробкой, — возмущенно сказал господин Ракшас. — Вы, вероятно, слышали, что у эскимосов существует восемнадцать слов для обозначения понятия «снег»? Так и у нас, джинн, существует двадцать семь слов для разных видов огня, а кроме того, в одном лишь английском языке их целая дюжина. Большинство из этих слов описывают первобытный или так называемый горячий огонь, тот, что добывали трением. Но существует и благородный огонь, тот, что горит внутри джинн — как злых, так и добрых. У людей внутри тоже кое-что есть, они называют это душой, но душу, конечно, не сравнить с благородным огнем, что пылает внутри у каждого из нас. Именно с ним и связано наше могущество. Именно он позволяет нашему сознанию властвовать над материей. И именно о таких возможностях и мечтают люди.

— Но каким образом? Как у нас это получается? — спросил Джон. — И как нам пользоваться этим могуществом сознательно? Мечтать? Как в книге про Питера Пэна?

— Единственное, чему вам необходимо научиться, — фокусировать силу своего внутреннего огня на том, что вы хотите сделать. Лучший способ — подыскать особое слово, одно-единственное, которое отныне и впредь будет ассоциироваться у вас с моментом концентрации всех сил для проявления собственного могущества. В первую очередь ради этого мы сегодня сюда и приехали. Чтобы вам хватило и пространства и времени заглянуть внутрь себя, поразмышлять и назвать слово, которое поможет вам почувствовать всю свою джинн-силу.

— Волшебное слово? Как «крибле-крабле-бумс»? — спросила Филиппа.

Господин Ракшас поморщился:

— Мы, джинн, предпочитаем называть его «слово-фокус». Впрочем, ты отчасти права, именно так и возникли среди людей волшебные слова. Люди подслушали, как какой-то беспечный джинн произнес при них свое слово-фокус, подивились на результат и решили, что это слово сработает и для них точно таким же образом. Так появилось знаменитое слово СЕЗАМ. В самом слове нет ничего особенного, так называется некое широко распространенное в Индии растение. Но какой-то джинн сделал из него слово-фокус. Не успел он оглянуться, как люди подхватили его заветное слово и даже вставили в книжку «Тысяча и одна ночь».

— Значит, нам надо придумать слово-фокус, и мы фазу сможем делать фокусы? — обрадовалась Филиппа.

— Фокусы? — лицо господина Ракшаса исказила страдальческая гримаса. — Джинн к фокусам отношения не имеют. У вас внутри истинная сила, сила огня. Причем огонь этот нешуточный, и неумение им пользоваться может принести много вреда. Потому-то вы сейчас здесь. Вы обязаны взять на себя ответственность за свою силу.

— Да, господин Ракшас, конечно, — сказала Филиппа. — Простите меня.

— Ваше слово-фокус похоже на увеличительное стекло. Вам ведь приходилось собирать лучи солнца в пучок с помощью такого стекла? Вы собирали их и направляли всю их силу на маленькую точку посреди листа бумаги. И что же? Бумага загоралась! Слово-фокус работает точно так же. Но слово надо выбрать не расхожее, не такое, которое может всплыть в обыденном разговоре. Так, кстати, возникло слово АБРАКАДАБРА. И многие, многие другие…

— А у вас какое слово-фокус? — спросила Филиппа.

— Мое-то? СЕСКВИПЕДАЛИАН. Считается, что его придумал древнеримский поэт Гораций и означает оно просто «очень длинное слово». А у Нимрода слово-фокус — ФЫВАПРОЛДЖЭ. Это подряд все буквы на средней строке клавиатуры компьютера или пишущей машинки. Оба эти слова невозможно забыть и в то же время невозможно использовать в нормальной беседе.

— Верно, — согласилась Филиппа. — Хорошие слова. Мне такого просто не выдумать!

— Не стоит торопиться, — успокоил ее господин Ракшас. — Вам надо хорошенько подумать. Для того мы и отвезли вас в пустыню. Ведь не на день и не на два выбираете. Это слово должно прослужить вам долго.

Филиппа сосредоточилась.

— Может, БИЛТОНГ? Это сушеное мясо антилопы. Его так называют в Южной Африке. И покупать его в магазине я уж точно не буду, потому что — гадость.

— Да, я знаю такое слово, — кивнул господин Ракшас. — Но не советую выбирать слишком короткие слова. Я знаю случаи, когда джинн бормотали свое слово во сне, и последствия были воистину ужасны. Но произнести во сне по-настоящему длинное слово не так уж просто. Например ФЛОКЦИНАУЦИНХИЛИПИФИКАЦИЯ.

— Я и не во сне такого не скажу! — Джон оторопел.

— А что это хоть такое? — спросила Филиппа.

— «Оценка какой-либо вещи или предмета как никчемного». В обычном разговоре произнести такое сложное слово никому и в голову не придет. Поэтому ФЛОКЦИНАУЦИНХИЛИПИФИКАЦИЯ — замечательное слово-фокус.

Поставив лампу на землю, господин Ракшас взял в руки словарь, блокноты и ручки, которые оставил им Масли.

— Вам надо вдохновиться и от чего-то оттолкнуться. Поэтому предлагаю полистать словарь. И записывайте все, что придет в голову, любые идеи. Потом ляжете спать, а поутру, когда приедет Нимрод, мы все вместе выберем лучшие слова и опробуем их на деле.

Господин Ракшас огляделся.

— Что-то я увлекся, — проговорил он. — Давайте-ка сначала сделаем обстановку чуть поуютнее.

— Хорошо бы костер развести, — оживилась Филиппа.

— И палатку поставить, — обрадовался Джон. — И кстати, господин Ракшас, раз уж вы решили скрасить нашу жизнь… как насчет гамбургера?

— Вы меня неверно поняли, — сказал старый джинн. — Мое могущество в последнее время весьма ограниченно. Могу лишь преобразовываться сам. Иными словами — материализуюсь, покинув лампу, и дематериализуюсь, чтобы туда попасть. Ни на что другое меня уже не хватает.

— А как же тогда сделать обстановку поуютнее? — удивилась Филиппа. — Вы же сами предложили…

— К счастью, у нас кое-что припасено заранее. — Господин Ракшас кивнул в темноту, в сторону пирамид. — Метрах в ста отсюда, возле дороги, лежит большой ящик, в котором есть все необходимое для благоустроенной ночевки в пустыне. Палатка. Дрова. Масло для фитиля. Нимрод все предусмотрел. Осталось только принести ящик — С этими словами он поднял и решительно задул лампу.

— И как же мы найдем его в темноте? — спросил Джон, уже не видя собеседников.

— Очень просто. Видите огонек на горизонте? Это лампа, которую Нимрод зажег и поставил на ящик, чтобы облегчить нам поиски.

— А я-то думал, что это звездочка, — признался Джон.

Не прошло и получаса, как палатка уже стояла, костер горел, а близнецы изрядно повеселели.

— А все-таки где он? — спросила Филиппа. — Где Нимрод? Вы сказали, что у него неотложное дело?

Господин Ракшас немного помолчал. Лицо его приняло серьезное, даже торжественное выражение, словно он собирался сообщить нечто чрезвычайно важное.

— До Нимрода дошел слух, что в Каире появился джинн по имени Иблис, самый гадкий и злобный джинн из всего клана Ифрит, который, в свою очередь, является самым гадким и злобным из всех кланов. Нимрод пытается проверить, так ли это. Само имя Иблис означает «приносящий отчаяние». И поверьте, его имя вполне соответствует его сущности. Он сеет зло. И если Иблис покинул владения ифритцев, оставив без присмотра игорные дома и другие злачные места, и появился в Каире, это неспроста. Необходимо выяснить цель его визита, ибо цель эта наверняка недобрая. Если выясним — будет шанс его остановить. Это надо сделать любой ценой.

— Ифритцы держат казино?

— И не одно, а несколько десятков. Собственно, это они и придумали многие азартные игры. Любят помучить человечество всеми возможными способами, — пояснил господин Ракшас: — Кстати, игорные дома дают им возможность поберечь свою джинн-силу, поскольку, играя, люди навлекают на себя беды и без непосредственного участия джинн. Достаточно посетить казино в Макао, Монте-Карло или Атлантик-Сити. В сущности, ифритцы — довольно ленивый народ.

Так что до прихода Нимрода у вас есть вдоволь времени на раздумья. Важно, чтобы каждый из вас придумал достойное слово, которое приведет в действие ваш внутренний огонь. Его сила может понадобиться всем нам куда скорее, чем мы рассчитывали… — Старый джинн потряс бородой, зябко обхватил себя руками за плечи и зевнул. — Что-то я устал. Слишком долго нахожусь вне лампы… Так что, если вы не против, я отправляюсь домой. Если понадоблюсь — просто потрите лампу. Как в прошлый раз. Доброй ночи.

— Спокойной ночи, господин Ракшас, — сказали близнецы.

Джинн еще говорил, а из его ноздрей и рта уже повалил дым, хотя ни сигареты, ни сигары там не было. Дым все шел и шел, и казалось — ему не будет конца, и вот уже джинн стоял, полностью окутанный пеленой дыма, совсем сокрытый от глаз его юных соплеменников.

А потом лампа вдруг не то вдохнула… не то глотнула… и весь дым втянулся внутрь. Пустыня была пуста. Господин Ракшас исчез.

— Круто, — не сдержался Джон.

На следующее утро, едва рассвело и половина солнечного диска, как жерло огнедышащего туннеля, успела показаться над горизонтом на востоке, к их лагерю прибыл Нимрод. За рулем белого «кадиллака» сидел Масли. Нимрод был страшно возбужден, настолько, что даже не поинтересовался, хорошо ли племянники провели ночь в пустыне. Он поспешно показал им письмо, которое, по его словам, ему доставили только что — причем лично в руки.

— Письмо от моего старого приятеля, Хусейна Хуссаута. И сдается мне, это как раз та весть, которую я так ждал. Хусейн — один из самых удачливых «черных», то есть нелегальных археологов в здешних краях. Он приглашает нас зайти к нему в магазинчик, в Старый город. Похоже, он обнаружил что-то крайне интересное.

— Мумию? — предположила Филиппа.

— Надеюсь, кое-что получше. Весьма вероятно, что эта находка — результат недавнего землетрясения. У Хусейна нюх. Он всегда знает, где и когда копать. Но нам надо соблюдать осторожность. За ним могут следить ифритцы.

Нимрод взглянул на часы:

— А посему, чем быстрее вы пройдете курс обучения, тем лучше. Вдруг вам придется защищаться от нападения ифритцев?

— От нападения? — Филиппа насторожилась.

— Надо быть готовыми ко всему, — ответил Нимрод. — Особенно когда речь идет о клане Ифрит. — Он закурил сигару. — От того, насколько вы усвоите основы нашего искусства, может зависеть ваше спасение. Ваша жизнь. Такова правда, и я не намерен ее от вас скрывать. Ведь Джона уже пытались убить.

— За то, что необученный? — с едким сарказмом, не укрывшимся, впрочем, от Нимрода, спросила Филиппа.

Громогласно хохотнув, он сказал:

— Умница. Не лишена остроумия. — Потом, посерьезнев, продолжил: — Джон, поскольку ты на десять минут старше сестры, тебе и начинать. Каковы твои предложения?

— Мое слово будет АППЕНДЭКТОМИЯ. Это операция такая, хирургическая. Мне и в голову не придет употреблять его в обычной речи, потому что можно просто сказать, что человеку вырезали аппендицит.

Нимрод рассмеялся:

— Ты даже не представляешь, сколько взрослых с тобой решительно не согласятся. Их хлебом не корми — дай сказать что-нибудь научное, заумное. Впрочем, продолжай…

— По-моему, оно звучит как-то по-особенному, — добавил Джон. — Его хочется произнести, чтобы что-то вдруг появилось… Или наоборот, исчезло. А еще оно похоже на АБРАКАДАБРУ.

— Да, пожалуй, — согласился Нимрод. — Вообще-то ты выбрал замечательное слово. Я даже завидую. В нем действительно есть что-то… могущественное. — Нимрод перевел взгляд на племянницу. — Филиппа, а что выбрала ты?

— Я пошла по другому пути. Решила придумать новое слово, свое собственное, которого до меня никогда не было.

— Похвально. Мне это нравится. И как же оно звучит?

Филиппа набрала побольше воздуха и выпалила:

— ПОПРИТРЯСНООТПРИПАДНОФАНТАПРИСМАГОРИЯ.

Нимрод крякнул.

— Нда, слово и вправду особенное, спорить не буду. Но произносить-то его как? Язык сломаешь.

Может этот твой БИЛТОНГ лучше, чем ПРОПОПРИТЬФУТЫ…

— Сам факт, что ты его только что слышал и не запомнил, говорит в его пользу, — рассудительно сказала Филиппа.

— Здесь ты права. Сдаюсь. — Нимрод развел руками. — Итак, приступаем к занятиям — Он указал на несколько валунов, лежавших чуть поодаль, метрах в тридцати. — И для начала попробуем сделать так, чтобы один из этих камней исчез. Для этого надо наполнить ваше слово особой силой… закройте глаза… сосредоточьтесь…

Закрыв глаза, Филиппа и Джон сконцентрировали внимание каждый на своем слове. Казалось, они надувают слова точно шарики, но не воздухом, а своей внутренней силой, силой джинн…

— Старайтесь, чтобы внутри у вас возникло ощущение, что слово ваше — не разменная монета, что использовать его надо лишь в исключительных случаях. Знаете — как красную кнопку, которая запускает ракету стратегического назначения или дает сигнал к выстрелу из огромного орудия.

Джон, ты будешь первым. Теперь открой глаза и представь, что один из этих камней исчез. Вообрази сам процесс его исчезновения, то есть мысленно впиши это событие в действительное пространство. Посели его в своем сознании накрепко, как единственно возможное. Как реальность. А затем, не выпуская эту реальность из головы, как можно отчетливее произнеси свое слово-фокус.

Джон собрался с мыслями и, припомнив, как поступал в подобных случаях сам Нимрод, поставил ноги вместе, вытянул растопыренные руки чуть вперед примерно на уровне груди, словно вратарь, готовящийся отразить пенальти, и крикнул: — АППЕНДЭКТОМИЯ!

Прошло секунд десять… пятнадцать… ничего. Джон уже готовился принести извинения и сказать Нимроду: «Я же говорил, что ничего не получится», как вдруг двухметровой высоты глыба, выбранная им для исчезновения, завибрировала, и от нее отвалился кусочек. Небольшой такой, величиной с грецкий орех.

— Ух ты! — восхитился Джон. — Видели? Нет, вы видели? — Он истерически засмеялся. — У меня вышло. Ну хоть что-то да вышло!

— Для первой попытки неплохо, — согласился Нимрод. — Камень не исчез, но ты, безусловно, произвел на него впечатление. Филиппа, а ты попробуй тот, что лежит рядом. Который побольше. Мысленно соедини картинку исчезновения камня с тем, что ты видишь сейчас. Помни, что возможность исчезновения заложена в этом камне изначально. Вот он есть, и вот его нет. — Нимрод помолчал. — Как только будешь готова, то есть поймешь, что в рамки логики укладываются любые возможности, любое развитие событий, нажимай свою красную кнопку, то есть говори слово-фокус.

Не сводя глаз с камня, Филиппа подняла одну руку, точно балерина, другой сделала отмашку, точно регулировщик, и произнесла:

— ПОПРИТРЯСНООТПРИПАДНОФАНТАПРИСМАГОРИЯ!

Не успела она договорить, как выбранная глыба зашевелилась, закачалась из стороны в сторону, все сильнее и сильнее. Длилось это примерно минуту, а потом прекратилось. Филиппа взвизгнула и захлопала в ладоши.

— Умница, — терпеливо похвалил ее Нимрод. — Ты, безусловно, разбередила ее на молекулярном уровне. Это было видно невооруженным глазом. Но мне кажется, вам обоим надо четче представлять то, что вы хотите получить в результате. Пустоту. Вы, по-моему, путаете идею превращения с идеей исчезновения. Это распространенная философская ошибка. Изменение внешнего вида предмета и полное его отсутствие — совершенно не одно и то же. Попытайтесь-ка снова. И помните: допустимо все, что возможно с точки зрения логики. Мысль уже содержит возможность осуществления самой себя. То есть возможно все, о чем можно подумать.

Оказывается, чтобы быть джинн, надо столько сил! Близнецы быстро утомились и даже запыхались, словно разом поднимали тяжеленный предмет, бежали кросс по пересеченной местности и решали сложное алгебраическое уравнение. Спустя два часа оба камня значительно уменьшились в размерах, и Нимрод наконец разрешил племянникам отдохнуть.

— Уф, ну и работка, — пожаловался Джон.

— Да, поначалу бывает тяжело, — сказал Нимрод. — Но это как с любыми спортивными тренировками. Главное — настроить не мышцы, а ту часть мозга, которая за них отвечает. Сосредоточиться. В случае с джинн, важная для нас часть мозга называется нешамах. Она — источник вашей силы. И благородного огня, что горит у вас внутри. Вроде фитиля масляной лампы…

Нимрод азартно потер руки.

— Теперь попробуем сделать так, чтобы что-нибудь появилось. Например, еда, а? Пикничок. Время-то обеденное. Погодите, сейчас покажу, что я имею в виду. — С этими словами Нимрод взмахнул руками и — посреди пустыни расстелился клетчатый плед, а на нем оказалась корзинка со множеством бутербродов, жареных куриных ножек, фруктов и термосов с супом.

— Вот и все, — довольно сказал он. — Главное, помните: что бы вы ни творили, оно не должно идти вразрез с законами логики. Ведь на самом деле ни один из нас не может даже вообразить, как выглядит мир, лишенный логики. Значит, то, что мы можем вообразить, логике вполне подчиняется. И если мы можем представить себе, что способны сотворить что-то с помощью собственной внутренней энергии, этого довольно. Как только вы убедите себя, что можете создать бутерброд, он появится тут же. Понятно?

Понятно-то понятно, но «тут же» оказалось явным преувеличением. Очень медленно, очень постепенно близнецы действительно осознали, что любые предметы таят в себе любые возможности, и смогли употребить свою джинн-силу, чтобы эти возможности воплотить. После полутора часов величайшей — до звона в ушах — сосредоточенности на поверхности пустыни Абу-Сир появились еще две корзинки с очень разным, но с виду вполне съедобным содержимым.

Сперва Нимрод подошел к корзинке Филиппы и взял сэндвич с огурцом.

— Как говорится, не попробуешь — не узнаешь, — сказал он и осторожно откусил кусочек. И тут же выплюнул. — Изрядная гадость.

Дальше его внимание обратилось на корзинку Джона, из которой торчали сосиски в длинных белых булочках. Откусил одну, пожевал и выплюнул на песок — точно ком вязкой глины.

— Фу, вообще вкуса никакого. Резина-резиной. — Он достал из кармана красный носовой платок и, высунув язык, тщательно его вытер. — Вы оба совершили одну и ту же элементарную ошибку. Сосредоточили все внимание на внешнем виде еды и вовсе забыли про ее вкус. Попробуйте снова и не забудьте представить, что это надо съесть. Сотворите самую вкусную еду на свете! Ведь нет ничего хуже красивой еды, которую на самом деле в рот не возьмешь.

Еще час. Еще несколько попыток… В конце концов вся троица все-таки принялась за еду. Дети уплетали за обе щеки, а Нимрод еще и говорил не переставая.

— Это уже больше похоже на… еду, — сказал он, отведав из обеих корзинок. — Так, Джон, что тут еще имеется? Попкорн? И правда попкорн, настоящий. На мой-то вкус все равно гадость, словно пенопласт жуешь, и зачем брать ее на пикник — ума не приложу. Но, как говорится, на вкус и цвет товарища нет… Филиппа, твои соленые палочки по вкусу совершенно как… соленые палочки! — Он покачал головой. — Придется поговорить с вашей матушкой! Что за дрянь вы там берете на пикник?

— Поверить не могу, что ем еду, которую сделал сам из… ничего… — пробормотал Джон и открыл третий пакетик чипсов.

— Очень неграмотно сформулировано. Потому-то у вас поначалу ничего и не получалось, — заметил Нимрод, уплетая сделанный Филиппой торт-творожник. — Сделать что-то, особенно такой замечательный тортик, из ничего нельзя. Вы, если помните, сотворили пищу из своей внутренней энергии, из благородного огня, что таится у вас внутри. Ну и из элементов окружающего мира, разумеется.

— Как это все-таки происходит? — спросил Джон, положив себе на тарелку кусок холодного окорока и несколько маринованных огурчиков. — Как действует джинн-сила? Ну должно же быть научное обоснование?

— Знаешь, среди джинн были настоящие ученые, которые пытались докопаться до ответа. Мы полагаем, что это связано с нашей способностью воздействовать на протоны, содержащиеся в атомах тех предметов, на которые мы воздействуем. Чтобы заставить какой-то предмет появиться или исчезнуть, необходимо добавить или, наоборот, изъять протоны и, таким образом, превратить один элемент в другой. Убирая что-то с лица Земли, как мы делали с теми камнями, мы изымаем протоны из составляющих этот предмет атомов. Как видите, никакого волшебства. Чистая наука, физика. А из ничего добрый пикник не получится, не надейтесь. Если б ты, Джон, сказал, что сделал еду из воздуха, — и то был бы ближе к истине.

Нимрод зевнул.

— Полагаю, вы сегодня потренировались достаточно. Вообще, в научные вопросы лучше глубоко не вдаваться, иногда это мешает самой джинн-силе. Вроде езды на велосипеде: легче поехать, чем объяснить, как это делается. В следующий раз попробуем, чтоб у вас появился верблюд. Или исчез. Короче, поработаем с живыми существами. Это потруднее, чем пикник. Иногда кончается большим конфузом. Поэтому мы с вами и занимаемся этим в пустыне. Здесь никто не будет в обиде, если животное окажется вывернутым наизнанку.

Тут Нимрод бросил взгляд на часы и простонал:

— Не может быть!

— Что? Что такое? — вскинулись близнецы.

— Я только что вспомнил, почему мне пришел в голову именно пикник. Нас же пригласила на пикник госпожа Кёр де Лапен. И мы должны быть у нее ровно через полчаса.

— Но я сыт! — воскликнул Джон. — В меня больше ни кусочка не влезет.

— В меня тоже, — вздохнула Филиппа. — Иначе я просто лопну.

— Да поймите же! Не пойти мы не можем. Во-первых, она — моя соседка. Во-вторых, француженка. Они к еде относятся серьезнее, чем любой другой народ на планете. Она там наверняка расстаралась, готовится целый день… Помяните мое слово: если мы не придем, между нашими странами неизбежен крупный дипломатический конфликт.

— Но как же можно прийти и ничего не съесть? — заспорил Джон. — Это еще невежливее, чем не прийти вовсе.

— Может, сделаешь, чтобы она исчезла? — предложила Филиппа. — Хотя бы на время. После обеда вернешь обратно.

— Не могу, — решительно сказал Нимрод. — Она жена французского посла. Все решат, что ее похитили или еще что-нибудь похлеще. Нет, нет и еще раз нет. Это исключено. — Нимрод встал и наставил на племянников палец. — Но вы на верном пути. Мы можем сделать так, чтобы исчезла не она, а еда. А хозяйка будет думать, что мы все съели.

— Ага! — подхватил Джон. — Берешь так бутербродик, подносишь ко рту, улыбаешься госпоже Кёр де Лапен, а потом она отворачивается, и ты — хоп! — и бутерброд исчез. Здорово!

— Да, должно сработать, — кивнул Нимрод.

Вернувшись в Город садов, Нимрод и его юные родственники быстренько приоделись и отправились в резиденцию посла. Соседний дом оказался еще больше, чем дом Нимрода, и еще больше походил на крепость, поскольку был окружен высокой стеной. У ворот при входе пришлось предъявить паспорта, причем хмурый французский офицер рассматривал их британские и американские документы с нескрываемым неодобрением.

Когда он наконец, с превеликой неохотой, впустил их на территорию посольства, появился другой, ничуть не более расположенный к гостям офицер, который провел их через красивую, зеленую, щедро политую лужайку, освещенную послеполуденным солнцем, мимо какой-то современной скульптуры и флагштока, на котором, словно мятая тряпка, болтался трехцветный французский флаг. Наконец дошли до беседки и расстеленной на траве, уставленной едой скатерти. Прямо — живописное полотно! Нимрод и госпожа Кёр де Лапен расцеловались, условно чмокнув воздух другу друга за ухом, и несколько минут болтали по-французски. Похоже, Нимрод бегло говорил на великом множестве языков!

Пока они беседовали, у Филиппы было время рассмотреть хозяйку попристальнее. Девочка как раз вступила в тот возраст, когда ее ужасно интересовала внешность взрослых женщин. Ей показалось, что француженка, бесспорно, красива, но наряд у нее какой-то странноватый. Особенно черная с золотом лента, которая снова красовалась у нее на голове. Одеяние госпожи Кёр де Лапен напоминало моду шестидесятых годов прошлого века, когда все, если верить телевизору, были «детьми цветов»: носили длинные волосы и раскрашивали лица.

Тем временем Нимрод с показным воодушевлением разглядывал еду, расставленную на шикарной скатерти.

— Дети, вы только поглядите! — сказал он, потирая руки. — Вы когда-нибудь видели более роскошный стол? Пальчики оближешь! Паштет из гусиной печенки, омар, икра, трюфели, яйца диких птиц… А какие сыры! Бри, рокфор! Я чувствую их запах на любом расстоянии! Дорогая госпожа Кёр де Лапен, вы как никто знаете путь к сердцу юных обжор.

Хозяйка мило улыбнулась и запустила тонкие пальцы в каштановую шевелюру Джона.

— Что может быть лучше вкусной еды? — сказала она и жестом пригласила всех угощаться.

— Разумеется, лучше ничего не бывает! — согласился Нимрод. — Эта парочка сейчас все умнет за милую душу. Раз! — он щелкнул пальцами. — И готово! Верно, ребята?

— Мы постараемся, — с энтузиазмом подтвердил Джон, усаживаясь на подстилку.

Филиппа уселась возле брата и положила себе паштет, похожий на кусок розового мрамора, лежавший на крекере-подставке. К счастью, она не имела ни малейшего представления о том, что это такое, иначе ее перекосило бы от отвращения. Зато икру и омара она опознала безошибочно и была счастлива, что ей не придется есть их по-настоящему. На самом деле ничего из стоявшего на столе ей не нравилось. Но, глядя в глаза госпоже Кёр де Лапен, Филиппа сказала: «Очень вкусно, мадам», а как только француженка отвела взгляд добавила:

— ПОПРИТРЯСНООТПРИПАДНОФАНТАПРИСМАГОРИЯ!

Кусок печеночного паштета немедленно испарился вместе с крекером.

— Что ты сказала, милочка? — обернулась госпожа Кёр де Лапен.

— Ничего, — невозмутимо ответила Филиппа, накладывая себе на тарелку кусок холодного омара.

— ФЫВАПРОЛДЖЭ, — пробормотал Нимрод, и из его руки исчезло яйцо.

Джон за это время навалил себе на тарелку целую гору всякой снеди и, решив, что достаточно подготовился, обратился к госпоже Кёр де Лапен кивнув на клумбы:

— Какие у вас замечательные цветы! Что это за вид? Они только в Египте растут?

Хозяйка тут же обернулась к цветам.

— Это лилии «Голубой Нил», — гордо ответила она. — Самые настоящие. А мой садовник Фатих — лучший в Каире.

— АППЕНДЭКТОМИЯ! — прошептал Джон, и содержимое его тарелки вмиг улетучилось.

— Не ешь так быстро, Джон, — встревоженно проговорил Нимрод. — Не торопись, мальчик, а то заработаешь несварение желудка.

— Хорошо, дядя, — подхватил Джон. — Просто я очень голодный.

— И я тоже, — добавила Филиппа, театрально облизывая кончики пальцев. — Неужели вы все это сами приготовили, госпожа Кёр де Лапен?

— Нет, милочка, — засмеялась дама. — Поставки продуктов у нас прямиком из Франции, а здесь еда готовится под руководством наших шеф-поваров. У нас их два.

— Целых два? — нарочито удивился Джон. — Целых два!

— Да, месье Имполи из Парижа и месье Маль-элеве из Вез еле.

За это время Нимрод благополучно избавился от клешни омара.

— Красавица Франция! Как я по ней скучаю, — сказал он. — Какая удачная мысль — завозить все деликатесы из Европы. Но это, должно быть, очень дорого?

— Ничуть. За нас платит французский народ Налогоплательщики. — Жена посла пожала плечами.

Трапеза продолжалась, таким образом, около сорока пяти минут — пока почти вся еда не исчезла или не была съедена самой хозяйкой. Только после этого Нимрод впервые помотал головой на предложение съесть еще кусочек сыра бри.

— Нет, спасибо, — сказал он, выразительно глядя на близнецов. — Больше съесть я не в силах. Потрясающий обед! Верно, дети?

— Да! — сказал Джон, откинув салфетку вслед за Нимродом. — Еда просто волшебная.

Нимрод слегка напрягся из-за упомянутого всуе волшебства, но — делать нечего — смолчал.

— Какие здоровые, крепкие дети! — восхитилась госпожа Кёр де Лапен. — Какой аппетит! Ваш дядюшка вас, наверно, голодом морит?

— Нас кормят в любое время, когда пожелаем, — ответила Филиппа. — Надо только хлопнуть в ладоши, сказать волшебное слово, и еда — тут как тут.

— Приходите ко мне снова, — сказала напоследок госпожа Кёр де Лапен. — Приятно встретить молодых американцев, которые способны искренне оценить хорошую пищу.

— Слава богу, отделались, — сказала Филиппа, когда они шли по улице к дому Нимрода. — Она ведь ничего не заметила, правда? Как вы думаете?

— Вы, между прочим, могли бы быть не столь прожорливыми, — проворчал Нимрод. — Ты, Джон вообще в какой-то момент целую тарелку еды проглотил зараз. Она, верно, думает, что вы жрете, как лошади. Точнее, как жеребята.

— Ты же сам велел отдать должное французской кухне, — принялся оправдываться Джон.

— Бедняжка! — вздохнула Филиппа. — Кучу всего наготовила, а мы ничегошеньки не съели. Столько продуктов зря перевели…

— Да уж, бедняжка, — рассеянно проговорил Нимрод и зевнул.

— А вы заметили ее глаза? — спросила Филиппа. — Такие странные… Смотрит не на тебя, а будто сквозь тебя.

Джон пожал плечами:

— Одно слово — француженка. Все они смотрят на американцев как на пустое место.

— Не только на американцев, — сказал Нимрод. — Почти на всех нефранцузов. Все, кроме них, сущие дикари. — Он снова зевнул. — Что-то я раззевался, клянусь Лампой. Надо бы прикорнуть на часок, да жаль — времени нет. Сейчас нам пора в Старый город, к Хусейну Хуссауту.

Самая старая часть Каира лежит к югу от Города садов. Они проехали по тихой, мощенной булыжником улочке с глухими фасадами домов, средневековыми церквушками и аккуратным кладбищем, свернули в длинный узкий переулок и увидели довольно большой магазин с дешевыми сувенирами на витрине.

— Хусейн, разумеется, знает, что я джинн, — сказал Нимрод, когда они подходили к дверям. — Однако ваше происхождение мы от него скроем. По крайней мере, на время. Если ты — джинн, совершенно ни к чему, чтобы все окружающие об этом знали. Кроме того, если Хусейн будет считать вас обычными детьми, это позволит вам подружиться с его сыном Бакшишем. Мальчик хорошо говорит по-английски и может нечаянно выболтать что-нибудь, что отец его оставит в секрете. Короче раскройте глаза пошире и держите ушки на макушке.

Джон осмотрел витрину.

— Тут же один хлам! Финтифлюшки для туристов.

— Настоящий товар он держит наверху, в отдельной комнате, — пояснил Нимрод. — Один из вас может заглянуть тут во все закоулки, если другой в это время будет отвлекать Бакшиша.

Хусейна Хуссаута они увидели сразу, как вошли. Весь в белом, он сидел на полу, среди подушек, расшитых бедуинскими узорами, рядом стоял низкий кофейный столик, заставленный мисочками с фисташками и арабскими сладостями, графинами с лимонадом и множеством стаканов. Нервными пальцами он перебирал гагатовые, черные как смоль древние четки. Перед ним стояло хитрое приспособление для курения через воду — кальян — с длинной, точно фагот, трубкой, и он попыхивал, распространяя вокруг себя сильный запах земляники. В промежутках между затяжками он пил глоточками горячий кофе из серебряной чашечки. Знаменитый кладоискатель был седовлас, с темными усами и большой щелью между передними зубами, которая придавала его красивому лицу несколько хитроватое выражение.

Увидев Нимрода, он улыбнулся, коснулся лба кончиками пальцев и чуть наклонил голову.

— Ты пришел наконец, — проговорил он. — Я уже боялся, что не придешь.

С этими словами он встал и поцеловал Нимрода в щеку.

Нимрод обернулся к близнецам:

— Это мои юные друзья, Джон и Филиппа. Мои родственники из Америки. Приехали ко мне на пару недель погостить.

Хусейн Хуссаут расплылся в щербатой улыбке и поклонился детям.

— Добро пожаловать в Египет, — сказал он и, прищурившись, добавил: — А вам тут не слишком жарко?

Филиппа почувствовала, что вопрос задан неспроста: Хусейн пытается выяснить, не джинн ли они, подобно их дядюшке. Поэтому она приняла несчастный вид утомленного зноем человека — ведь от жары страдают только люди, а джинн, наоборот, наслаждаются каирской погодой в июне месяце.

— Да, тут ужасно жарко, — вздохнула она, обмахиваясь, точно веером, картой Старого города.

— Прямо как в духовке, — подхватил Джон, сообразив, что к чему. — Если станет еще жарче, я испекусь заживо.

— Мы этого не допустим, — сказал Хуссаут, наливая каждому стакан лимонада. — Вот выпейте, очень освежает.

Близнецы, которые, будь у них выбор, предпочли бы горячий ароматный кофе, приняли из его рук стаканы и поблагодарили хозяина.

— Немногие люди переносят жару так легко как Нимрод, — заметил он. — Но с другой стороны он — англичанин, а это многое объясняет. Знаете как в песенке: «Только бешеным собакам да безумным англичанам в полдень солнце нипочем, нипочем…»

— Вы правы, — кивнула Филиппа, всячески стараясь утвердить хозяина во мнении, что они с братом — обыкновенные американские детишки. — Я даже не понимаю, как ему не жарко!

— Да, странно, — улыбнулся Хусейн Хуссаут. — Но что взять с чудака-англичанина?

Нимрод уселся на позолоченный трон — точную копию того трона, который извлекли из гробницы Тутанхамона и поместили в Египетский музей.

— А как поживает твой сынок Бакшиш? — спросил Нимрод у хозяина, оглядывая внутреннее убранство магазина.

— Очень хорошо поживает, спасибо.

— Он сейчас где? В школе? Что-то его не видно…

— Да, в школе.

Нимрод кивнул:

— Ну что ж, перейдем к делу. Я получил твою записку.

Хусейн Хуссаут бросил взгляд на близнецов.

— А ничего, что мы будем обсуждать это при детях?

— Все равно ничего не поймут. Вреда не будет.

— Лучше все-таки им ничего не слышать, — твердо сказал Хусейн.

— Как пожелаешь, мой друг, как пожелаешь. — Нимрод подмигнул близнецам и сказал: — Детки, поищите-ка себе по хорошему сувениру, вон там, в дальнем углу.

— Хорошо, дядя. — Они с готовностью отправились в глубь магазина — рассматривать игрушечные саркофаги, в каждом из которых лежала крохотная, замотанная в бинты мумия, точь-в-точь как настоящая. Однако беседа Нимрода с торговцем редкостями интересовала их куда больше. Близнецы напрягли слух и вдруг, к своему удивлению, обнаружили, что это усилие и вправду позволяет различить каждое слово, сказанное далеко, почти у порога магазина. Кроме того, они ждали, когда хозяин увлечется беседой настолько, чтобы они могли незаметно, как просил Нимрод, проскользнуть в задние комнаты и во внутренний двор и поискать там что-нибудь интересное.

— Итак, — сказал Нимрод, — ты написал, что кое-что нашел.

— Такая у нас работа, — осклабился Хусейн.

— Возможно, ты обнаружил что-то после последнего страшного землетрясения?

— Ой, страшного, спору нет… Но нет и худа без добра. Особенно в Египте. С тех пор столько на поверхность повылезало. И ты вот приехал. И Иблис приехал. И оба ищете одно и то же.

— Иблис здесь? В Каире? Ты его видел?

— Да. Позавчера. В Египетском музее. Ты же знаешь, я часто наведываюсь туда поутру, чтобы посмотреть на древние сокровища. Для вдохновения. По мне, у каждого из этих древних камней есть голос… Короче, было обычное утро. Во всяком случае, мне так казалось, пока я не оглянулся. Оглянулся и встретился взглядом с Иблисом. Он был не один, а в сопровождении нескольких родственников. Там была Меймунах, ее отец Димирят и еще Дахнаш. Вряд ли наша встреча была случайной, да они и сами сказали мне без обиняков, что пришли не столько в музей, сколько повидать меня. Поэтому мы прошли в музейный кафетерий — поговорить. Все чинно-благородно.

— И как поживает Иблис? — спросил Нимрод.

— Отрастил бороду.

— Неужели?

— Да, светлая такая бороденка, едва закрывает подбородок. И тонкие усики. Так арабы носят. А в остальном — ничуть не изменился. Лощеный. Деловой. С безупречными манерами. В дорогом костюме с вашей модной лондонской улицы Сэвил-Роу. Туфли ручной работы. Типичный англичанин, Нимрод. Как и ты сам. — Хусейн Хуссаут широко улыбнулся и поковырял ногтем мизинца в щели между передними зубами. — Между тобой и им много общего, мой друг.

— Что, например?

— Он сообщил мне, что заинтересован в приобретении вещиц, которые выплюнула пустыня во время землетрясения Настоящих, древних. Особенно эпохи Восемнадцатой династии. Сказал, что деньги — не вопрос. Ну да у вас всегда так. Если вещь действительно стоящая, называй, Хусейн, любую цену.

— Джинн интересует только Восемнадцатая династия, — вставил Нимрод. — Ты это знаешь не хуже меня.

— Иблис сказал, будто до него дошел слух, что я располагаю информацией о местонахождении гробницы Эхнатона.

— Он так сказал? И это правда?

Торговец сокровищами попыхтел своей мудреной трубкой и улыбнулся:

— Увы, сказал я ему, это всего лишь слухи. А окажись это правдой, такая информация могла бы принести мне целое состояние.

— Или лишить тебя жизни, — заметил Нимрод.

— Да уж, верно. Прознай Иблис о том, что я позвал тебя, он был бы ужасно зол. Поэтому я и говорю с тобой сегодня так осторожно.

— Что ж, предположим, такая информация действительно существует, — вкрадчиво проговорил Нимрод. — В каком, например, виде?

— В виде карты.

Нимрод рассмеялся:

— Карта? В этой стране? Да тут каждый второй продает карту, где точно указана дорога к сокровищам. Все без толку. Песчаные барханы все время перемещаются, и любая карта, даже правдивая, со временем теряет ценность. Сам знаешь. С таким же успехом можешь продать мне карту, где указана дорога на Луну.

— Карта карте рознь, — ответил Хуссаут. — Эта не из тех, что нарисована на древнем папирусе. И не из тех, завернутых в полиэтиленовую пленку, что до последнего вздоха сжимает в руке умирающий путешественник…

— Ты занимаешь мое время попусту, — раздраженно сказал Нимрод и запнулся. — Хотя… Уж не нашел ли ты ключ к плите Нетжера? Камешек с начертанными на нем знаками, которые помогут расшифровать древние письмена?

— Еще неизвестно, есть ли он в природе, — улыбнулся Хуссаут. — И откровенно говоря, если человек, нашедший такой камень, понимает, что именно попало к нему в руки, самое грамотное, что он может сделать, — это немедленно его уничтожить. Так я думаю. — Хусейн поднял руку, чтобы остановить протесты, уже готовые сорваться с губ Нимрода. — С другой стороны, человек, расшифровавший письмена на плите Нетжера, может и сам нарисовать карту. Точную карту Мединет-эль-Фаюма и прилегающей территории. Карту, которая после землетрясения обретает особое значение. — Хуссаут побарабанил пальцами по лбу. — Этот человек может нарисовать такую карту с помощью карандаша, бумаги и, конечно, большого количества денег. Карта эта может оказаться ценнейшей, а может — никчемной, как те древние карты на папирусе…

— Так это правда? Ты видел ключ к плите Нетжера? Ты и в самом деле знаешь, где гробница Эхнатона?

— Вероятность, что это так, весьма велика, — кивнул Хусейн Хуссаут.

— Если ты изложил все это ифритцам, странно, что они оставили тебя в живых, — сказал Нимрод. — Особенно Иблис. Этот джинн из нетерпеливых.

— Ты даже представить себе не можешь, насколько это деловые ребята. Теперь они готовы покупать то, что в прежние времена забрали бы силой.

На другом конце магазина Джон перестал притворяться, будто рассматривает мумию кота, и положил ее на место, решив, что хозяин и дядюшка заняты разговором и совсем забыли, что их могут подслушать. Значит, они вряд ли заметят исчезновение близнецов. Он ткнул сестру в бок и кивнул на открытую заднюю дверь.

— Пойдем, пошастаем тут потихоньку. Вдруг чего найдем?

Джон и Филиппа очутились в большом пыльном дворе, где хозяин держал более крупные предметы. С виду они показались близнецам совершенно настоящими. В одном из углов помещалась уборная с дверью нараспашку: оттуда крепко воняло, а вокруг вились навозные мухи. В другом углу была еще одна дверь, за ней виднелась шаткая старая лестница, которая вела на второй этаж.

— Думаю, нам сюда. — Джон устремился к лестнице. — Нимрод говорил, что наверху есть особая комната, где хранится все самое главное.

Попав с яркого солнца, заливавшего двор, на темную мрачную лестницу, Филиппа поначалу испугалась — особенно потому, что ступени от каждого их шага скрипели, как в фильмах ужасов. Среди множества древнеегипетских чудес девочка так и ждала, что наверху их встретит освободившаяся от бинтов мумия.

— Мне тут не нравится, — призналась она, увидев, что лестница осталась позади, а впереди зияет темный затхлый коридор, увешенный фотографиями старых раскопок и бородатых археологов.

— Не дрейфь, — сказал ей Джон. — Глянем одним глазком и тут же вниз.

И тут из дальнего конца коридора до них донесся тихий стон. Филиппа похолодела.

— Что это? — прошептала она одними губами и схватила брата за руку.

— Не знаю, — ответил Джон, который тоже изрядно струхнул и отчаянно старался напомнить себе, что он джинн, пусть и совсем юный, и что, если истории из «Тысячи и одной ночи» правдивы хоть наполовину, он еще насмотрится в жизни всяких страшилок, которые могут напугать обычного мальчика до полусмерти. — Если хочешь, оставайся здесь, — добавил он.

— Одна? — озираясь, спросила Филиппа. Впереди лежал длинный сумрачный коридор. Ей было так страшно, что она то и дело повторяла про себя слово-фокус, иначе она бы и шагу ступить не смогла. — Нет уж, спасибо. С тобой пойду.

Чтобы собраться с духом, она уткнулась носом в стену — в прохладную сыроватую штукатурку.

— Фил, не бойся. — Джон ободряюще сжал ее руку. — Нам обязательно надо посмотреть, что и как. А то Нимрод расстроится.

Филиппа всхлипнула:

— Он расстроится куда больше, если на нас набросится какое-нибудь чудище и…

Ее слова прервал новый стон. Низкий, совершенно нечеловеческий, он мог бы исходить из вскрытой гробницы или саркофага, но явственно шел из комнаты, видневшейся в конце коридора. Приблизившись, они различили не только стоны, но и хриплое, с присвистом, дыхание, словно дикий зверь или человек, находившийся в комнате, испытывал страшную боль или неимоверный ужас.

Звуки были громкие, но Филиппе все равно казалось, что ее сердце стучит гораздо громче. Объятая страхом, она совершенно не понимала, откуда у брата столько храбрости, и на деревянных ногах поплелась за ним дальше по коридору… Наконец Джон вошел в комнату и скрылся из виду. Наступила долгая тишина.

— Все нормально, Филиппа, — заговорил он наконец. — Бояться нечего.

Заглянув в комнату, Филиппа увидела полуголого мальчика примерно их возраста. Весь в поту, он метался на большой железной кровати, что-то бормоча в беспамятстве. Он был ужасно бледный, с синеватыми губами и ступнями, а на пятке у него виднелись две темно-красные отметины, словно его дважды укололи очень острой иглой.

Джон присмотрелся:

— Я, конечно, в этом ничего не понимаю, но мне сдается, что его кто-то укусил. Может, летучая мышь-вампир?

— Они в Южной Америке водятся, а не в Египте, — возразила Филиппа.

— Тогда змея. Вроде той, что чуть-чуть не тяпнула меня в аэропорту. — Джон даже поперхнулся, вспоминая, какой ужасной участи он чудом избежал.

— Ты думаешь, мистер Хуссаут знает, что с ним?

— Наверняка. — Джон ткнул пальцем в фотографию на прикроватной тумбочке. Этот мальчик вместе с Хусейном Хуссаутом стоял возле «лендровера». Вид у обоих был вполне счастливый, и если на основании фотографии можно делать выводы, здесь напрашивался один: Хусейн не из тех, кто позабудет о своем ребенке. — Это, наверно, и есть Бакшиш.

— Но он сказал, что Бакшиш ушел в школу, — сказала Филиппа и, присев на край кровати, потрогала лоб мальчика. — У него температура. По-моему, его надо везти в больницу.

Почувствовав прикосновение, больной очнулся и приоткрыл глаза.

— Не надо в больницу, — прошептал он, — пожалуйста, не надо.

— Почему? — спросила Филиппа.

— Вам надо идти, — прохрипел мальчик. — Тут очень опасно.

Филиппа резко встала:

— Может, он заразный? А, Джон?

Ответа не было. Девочка оглянулась. Джон стоял у окна, возле раскрытой коробки.

— Гляди-ка, — тихонько сказал он.

В коробке лежал труп собаки.

— Может, позвать Нимрода? — предложила Филиппа.

— Нимрода? — заволновался Бакшиш. — Нет, ему сюда нельзя. Нимрод в большой опасности. Скажите ему, чтобы уходил.

— Но кто ему угрожает? — спросил Джон. — Ифритцы?

— Пусть уходит, пока не поздно, — повторил Бакшиш и потерял сознание.

— Пойдем, — позвала Филиппа брата. — Пойдем отсюда скорее.

Они спустились по лестнице, пересекли двор и снова очутились в магазине, где все еще беседовали Нимрод с Хусейном.

— Не то чтобы я не хотел тебе помочь, — говорил Хуссаут. — Я хочу, очень хочу. Ты думаешь, я вступил в сделку с ифритцами? Да они мне — тьфу! — Он сердито сплюнул. — Но, друг мой, посмотрим правде в глаза. В наше время продается всё и все. Я же деловой человек. И не имею твоих сверхъестественных талантов. Твоих безграничных возможностей. Мне надо зарабатывать на жизнь. — Он широко улыбнулся. — Ты же понимаешь, верно, Нимрод? Тут нет личных предпочтений. Это бизнес.

— Сколько? — прервал его Нимрод.

— Дело не в деньгах. Да и какие счеты между старыми друзьями? Уж никак не денежные. Деньги я могу получить с кого угодно. От тебя мне нужно другое.

— Что же?

— Ты ведь джинн. Три желания, чего ж еще?

— Это тебе и ифритцы обеспечат.

— Но можно ли доверять их слову? Вдруг они сначала пообещают выполнить три желания, а потом, получив от меня все, что требуется, вернутся и превратят меня в блоху какую-нибудь… Просто так, из вредности. Такая уж у них натура. А о тебе говорят только хорошее. Ты всегда держишь слово, и я тебе доверяю. А ифритцы… даже если они сдержат слово, настоящей благодарности от них не дождешься.

Нимрод задумался:

— Значит, три желания? Только и всего?

— Три желания.

— «Багдадские законы» читал? Сначала изложи весь список желаний.

— Изложу, если ты согласен.

— Пока не знаю.

Хусейн Хуссаут повертел четки на волосатом запястье и усмехнулся.

— Да ладно тебе, Нимрод. Сам ведь знаешь, что согласишься. Тебе же это ничего не стоит. Подумаешь, жизнь укоротится на пару-тройку дней… — Хусейн пожал плечами. — У тебя и так жизнь не коротенькая, так что можешь себе позволить.

Нимрод бросил встревоженный взгляд на близнецов. Покусал ногти.

— Ну и каковы твои желания? — спросил он.

— Все честь по чести, в соответствии с «Багдадскими законами». Никаких преступлений на твоей совести не будет. Обычные дела: куча денег, любовь женщин, да и здоровье поправить не мешает. — Хусейн нарочито закашлялся — Кашель вот мерзкий привязался. Курю, наверно, многовато. Честно сказать, пара новых легких мне бы очень не помешала. Так как? Что скажешь? По рукам?

— Договорились, — сказал Нимрод.

— Отлично. Ты не пожалеешь, обещаю.

— Но три желания — только когда дело сделаем.

— Тогда, чем быстрее мы туда отправимся, тем лучше. Может, сегодня вечером?

— По рукам. Как доберемся?

— Возвращайся сюда часам к шести. Поедем на твоем красивом «кадиллаке». Дорога займет примерно час. Но приезжай один.

Нимрод встал.

— Договорились, — сказал он. — До вечера.

Мужчины пожали друг другу руки, и Нимрод с племянниками покинули антикварный магазин Хусейна Хуссаута.

Как только они вышли на улицу, близнецы стали наперебой рассказывать о больном Бакшише и мертвой собаке, но Нимрод велел им замолчать и подождать, пока они сядут в машину, где нет лишних ушей.

— На этих старых улочках никогда не знаешь, кто может тебя подслушать. Как говорится, и стены имеют уши. Особенно если в эту стену превратился кто-то из ифритцев.

— А это возможно? — спросила Филиппа, пытаясь не отстать от шедшего широким шагом Нимрода. — Неужели джинн может превратиться в обыкновенную стену?

— Разумеется. Впрочем, чаще практикуется дерево, но стена или камень тоже возможны. Хотя не очень удобны. Тут нужна особая сноровка и колоссальный опыт, иначе сразу начинается приступ клаустрофобии.

Наконец они добрались до «кадиллака».

— Ну вот, теперь рассказывайте, — сказал Нимрод, когда Масли захлопнул тяжелую дверь. — Что там с Бакшишем?

Близнецы описали, что им довелось увидеть в комнатке над магазином Дядюшка терпеливо, не прерывая, выслушал их, а когда рассказ был окончен, вздохнул и покачал головой.

— Интересно, почему он сказал, что мальчик в школе? — задумчиво проговорил он. — На него совсем не похоже. И все эти разговоры про бизнес.

Мне прямо не верилось, что это Хусейн. Говорите, у Бакшиша жар?

— Да, — ответила Филиппа. — Ему очень плохо.

— Хуссаут любит этого мальчика больше жизни — продолжал размышлять Нимрод. — Он и волоску не даст упасть с его головы…

— А может, он уже продался ифритцам? — предположил Джон.

Нимрод нахмурился:

— А что ты об этом знаешь?

— Мы слышали каждое ваше слово. — Джон пожал плечами. — Стоило только сосредоточиться как следует.

— Ага! — обрадовался Нимрод. — Я как раз на это надеялся. Так вы слышали, что он говорил об ифритцах? Как они сначала обещают, а потом нарушают слово? Он знает, что они по натуре предатели.

— Что ты собираешься делать?

— Когда мы вечером увидимся, спрошу его про Бакшиша.

— Неужели ты правда поедешь? — ужаснулась Филиппа. — А вдруг это ловушка?

— Возможно. Но у меня нет выбора. Дело слишком важное. Нельзя упустить шанс найти гробницу Эхнатона.

— А кто такой Эхнатон? — спросил Джон.

Нимрод наклонился вперед, к водителю, и попросил Масли не останавливаться в Городе садов, а ехать дальше, к северной оконечности Майдан-Тахрира и к Египетскому музею.

— Я вас познакомлю, — произнес он. — Пора вам увидеть самого страшного и ненавистного для джинн человека за всю историю и джинн, и человечества.

В Каире больше дюжины музеев, но самый популярный, розовый и большой — Музей Древностей, потому только его и называют просто Египетским музеем. Толпы народу заполняют это душное, жаркое, вонючее помещение с разбитыми окнами, вечно текущей крышей и дурным освещением, с нелепыми, бестолковыми пояснениями на стенах и с витринами почти столь же старыми, как сами бесценные экспонаты. И все-таки это один из величайших музеев мира. Войдя через парадные двери, миновав многочисленных охранников и оказавшись наконец в центральном зале, Нимрод остановился и сказал племянникам, что прежде, чем они попадут к Эхнатону, он должен сделать важное признание.

— Вообще-то я с этим затянул… надо было сказать вам с самого начала… Речь идет о побочных, так сказать, эффектах применения джинн-силы. Хусейн упоминал об этом — может, помните? — когда просил выполнить три желания. Короче, я должен объяснить вам, почему мы не пользуемся своими особыми возможностями направо и налево, а делаем это как можно реже. Почему мы, например, летели в Египет как все люди, а не на ковре-самолете? Почему я нанимаю человека готовить пищу, а не сотворяю ее одним взмахом руки? Иными словами, почему я чаще всего веду себя не как джинн, а как человек.

— Да, я об этом думал, — признался Джон.

— Как вы, вероятно, уже поняли, джинн живут долго. Много дольше, чем люди. До пятисот лет. А если сидят в лампе или бутылке — и того дольше, потому что впадают в состояние так называемого «временного прекращения жизненных функций». Но каждый раз, когда вы применяете свою джинн-силу, вы одновременно теряете малую толику своих жизненных сил. Поэтому сразу наступает усталость… Вы расстаетесь с чем-то, чего нельзя обрести вновь.

— Ой, и правда! — воскликнула Филиппа. — Со мной так и было. Когда я выполнила желание миссис Трамп, из меня точно весь воздух вышел. Я чуть сознание не потеряла.

— Вот именно поэтому силу надо расходовать крайне экономно. Каждый раз, когда вы исполняете чье-то сокровенное желание или заставляете появиться или исчезнуть какой-нибудь предмет, огонь, который пылает внутри вас, благородный огонь джинн, слегка тускнеет, и время, отведенное для вас на этой земле, сокращается. Чем старше джинн, тем больше жизненной силы забирает у него каждое исполнение желаний, даже самых простых.

— Сколько силы уходит зараз? — спросил прагматичный Джон.

— Точно никто не знает, но для джинн моих лет, по самым приблизительным подсчетам, — день жизни. В вашем возрасте кажется, что день жизни — ничто. Но для господина Ракшаса, например, каждый день — как подарок. Потому-то он теперь пользуется своей джинн-силой, только чтобы выбраться из лампы или попасть обратно. По счастью, энергии на такое превращение уходит совсем немного. Я, честно говоря, решил повременить с этой информацией, чтобы вы хоть немного порезвились, не задумываясь о последствиях. Но раз уж вы подслушали мой разговор с Хуссаутом — тянуть с объяснением больше было нельзя. Теперь вы хотя бы понимаете, почему джинн не готовы выполнить желания всех и каждого. Во-первых, в обществе, понятное дело, возникнет полный хаос. А во-вторых, и это главное, нам это значительно укорачивает жизнь.

— А на сколько дольше живет джинн, если он заточен в лампу или бутылку? — спросила Филиппа.

— Хороший вопрос, — кивнул Нимрод. — с ним связан и наш сегодняшний поход в этот музей. Долгое время никто толком не знал, сколько может прожить джинн, будучи заточенным в бутылку. Но в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году кое-что прояснилось. Вы не слышали про Терракотовую армию? Ее случайно раскопали крестьяне в Центральном Китае, на территории древнего города Сиань. Произошло это в как раз в семьдесят четвертом году, и к тому времени сделанные из терракоты фигурки воинов провели в земле двадцать две сотни лет. Там же был найден сосуд, содержавший сразу нескольких джинн.

— Ты хочешь сказать, что через двадцать два века они оказались живы? — изумилась Филиппа.

— Да. Тогда-то и стало ясно, что в бутылке, в состоянии приостановки жизненных функций, мы практически бессмертны. Потому для нас так важен Эхнатон.

Нимрод провел их наверх, мимо дурно пахнущих музейных сортиров, в самый дальний конец здания, к самой странной статуе из всего музейного собрания. У этой фигуры было удлиненное лицо, узкие миндалевидные глаза, толстые губы, отвисшая нижняя челюсть, длинная «лебединая» шея, покатые плечи, большой, круглый как шар живот и толстенные ляжки — толще близнецы просто не видывали.

— Джон. Филиппа. Знакомьтесь: Эхнатон, — громогласно провозгласил Нимрод, указывая рукой на огромную черную статую, одну из четырех, что стоят в Амарнской галерее Египетского музея.

— В жизни не видела таких уродов, — пристально рассмотрев статую, заявила Филиппа.

— Да уж, наружность у него несколько гротескная, — согласился Нимрод. — Эхнатон. Еще его называют Аменхотеп Четвертый. Один из царей Восемнадцатой династии, правил Египтом три с половиной тысячи лет назад.

Джон потрогал гранитную статую и учтиво произнес:

— Как поживаете, Ваше Величество?

— Имя Аменхотеп он получил при рождении, — пояснил Нимрод. — Но сам его сменил, когда избавился от всех старых египетских богов: Изиды, Анубиса, Сета и Тота. Он оставил только одного бога — Атона, произведя тем самым полную революцию в религии, чем вызвал страшное недовольство среди священнослужителей, которые в ту пору были самыми богатыми и могущественными людьми в Египте. И по сей день Эхнатона называют «фараон-еретик», а слово «еретик» означает человека, совершившего ужасное преступление против собственной религии. Говорят, что из-за своего увлечения новой религией Эхнатон не уделял должного внимания подданным и вовсе не заботился об обороне страны. Враги воспользовались военной слабостью египтян, порожденной небрежением царя, и захватили страну. Эхнатон был вынужден покинуть дворец и спасаться бегством. Вскоре он умер. Так, во всяком случае, утверждает история. В жизни же все обстояло иначе.

Дело в том, что Эхнатон был не только фараоном или царем. Он был еще и великим волшебником. Мать его была ведьмой, родом из семьи джинн. Но джинн был ее отец, а не мать. Поэтому, не унаследовав джинн-силу, она научилась лишь одному: заставлять джинн служить себе верой и правдой. Это умение она передала и сыну, а он пользовался им так искусно, что стал стократ сильнее любого джинн. Как он умудрился залучить себе на службу столько джинн, в точности неизвестно. Зато известно, что источником его могущества явилась именно сила этих джинн. Историки считают, что именно Эхнатон заставил египтян поклоняться Солнцу. Но так называемый бог Солнца Атон на самом деле вовсе не бог. Этим именем — в честь солнечного диска — Эхнатон назвал совокупную силу своих рабов, своих джинн. Так диск солнца Атон и стал символом новой религии.

Другие джинн, вознегодовав против такого святотатства, помогли египтянам свергнуть Эхнатона и положить конец поклонению злой джинн-силе. Сам Эхнатон, его последователи и семьдесят джинн, находившихся у него на службе, спешно покинули Амарну или, как тогда говорили, Ахетатон, священную столицу, выстроенную специально для поклонения Атону. Фараон и семьдесят его джинн ушли в пустыню и затерялись в песках. С тех пор их никто никогда не видел. Должно быть, в пустыне он и умер, но гробницу так и не нашли.

— И зачем вам эта гробница? Почему и ты, и Иблис, и остальные ифритцы так хотят ее обнаружить? — спросила Филиппа.

— Понятное дело, — ответил ей Джон. — Из-за сокровищ. Там наверняка куча сокровищ, верно, дядя Нимрод?

— Сокровища? Да, думаю, их там достаточно. Но меня интересуют не они. Да и ифритцев тоже. Игорные дома и так приносят им колоссальный доход.

— Что же еще есть в гробнице?

— Помните, я рассказывал, что в мире джинн существует равновесие между Добром и Злом?

— А, помню, это равновесие приборчик такой измеряет, фортунометр, — кивнул Джон. — Равновесие называется гомеостаз.

— Верно-верно. В последний раз равновесие было нарушено в семьдесят четвертом году, когда из ваз, найденных в Сиане вместе с Терракотовой армией, выбрались несколько джинн. Поначалу казалось, что эти древние джинн того и гляди объединятся с кланами Ифрит, Шайтан и Гуль и равновесие пошатнется в сторону Зла. Но на поверку оказалось, что среди этих шести джинн злых и добрых поровну. Если же Иблису и его подручным ифритцам удастся раскопать гробницу Эхнатона с семьюдесятью джинн, равновесие пошатнется самым драматическим образом. Добрым джинн может не поздоровиться. Семьдесят джинн — Это не шутки.

— А по-моему, зла в мире и так предостаточно, — сказал Джон. — Как-то не верится, что может быть сильно хуже.

— Если, выйдя на свободу, эти семьдесят джинн примкнут к силам Зла, последствия непредсказуемы. Будет так плохо, что и представить нельзя. Люди начнут все забывать и терять, опаздывать на поезда и самолеты, попадать в аварии. Да-да! Многие так называемые случайные происшествия на самом деле вызваны невезением, но не естественным, а насланным. И делают это злые джинн. — Нимрод даже передернулся от отвращения. Я потратил большую часть жизни на изобретения, предназначенные для борьбы с этими силами. Я придумывал системы для разорения казино, воздействовал на правительства с тем, чтобы они боролись с финансовыми пирамидами и другими схемами быстрого обогащения… Короче, я боролся со Злом всеми возможными способами. И всегда кончается тем, что приходится тратить джинн-силу. Да-да, даже исполнять три желания! Но ни я, ни другие стоящие за Добро джинн не одолеют Зло, если в мире его станет намного больше. Мы будем работать сверх сил и расплачиваться за это дорогой ценой. Кончится тем, что мы утратим свое могущество и вымрем, после чего человечество будет тоже обречено на вымирание. Вот такие перспективы, Джон.

— Но почему ты считаешь, что пропавшие джинн из гробницы Эхнатона окажутся хуже, чем китайские? — спросила Филиппа. — Вдруг они тоже поделятся пополам? Половина будет за Зло, а половина — за Добро.

— Все не так просто. Понимаешь, китайских джинн никто специально не искал. Никто, собственно, и не знал об их существовании. Нашли по чистой случайности. Но именно тогда, в семьдесят четвертом году, после обнаружения Терракотовой армии, а вместе с ней и шести джинн, все кланы осознали, что, найди кто-нибудь пропавших джинн Эхнатона — а их существование ни для кого не секрет, — баланс Добра и Зла в мире можно пошатнуть сознательно. Поэтому уже больше тридцати лет ифритцы и мариды денно и нощно ищут гробницу Эхнатона. Ведь тот, кто найдет джинн, и станет их повелителем. Таков закон. Все семьдесят джинн будут служить тому, кто выпустит их из заточения.

— А откуда Хусейн Хуссаут знает, где гробница? — спросил Джон. — Может, он врет?

— Раз Хусейн говорит, что знает, значит, и вправду знает, — ответил Нимрод. — Пускай он торгует дешевыми сувенирами, но он, как прежде его отец, — величайший нелегальный археолог в современном Египте. Вряд ли кто-нибудь лучше него разбирается в том, как и где искать гробницы. Кроме того, у него имеется колоссальное преимущество перед собратьями по профессии. Возможно, вы слышали о Розеттском камне. Это большая плита с надписью на трех языках, которая в свое время позволила англичанину Томасу Янгу расшифровать египетские иероглифы. Есть и еще один камень. Называется он плита Нетжера, от древнеегипетского слова, в переводе — «божественная сила». Ходили слухи, что обнаружил его отец Хусейна Хуссаута еще в пятидесятых годах двадцатого века. Считается, что на плите Нетжера есть указания о расположении нескольких царских гробниц, в частности Рамзеса Второго, а также Эхнатона. Но надписи были зашифрованы, и для расшифровки нужен другой камень, вроде таблички, дающий ключ к шифру. Я убежден, что именно этот камень Хусейн и нашел после землетрясения.

— Так когда мы возвращаемся в магазин? — решительно спросил Джон.

Нимрод покачал головой:

— На этот раз я пойду без вас. Один. Я не хочу подвергать вас опасности. Проведете вечер дома, поизучаете карты, которые подарил вам господин Ракшас.

Впереди их ожидала вся богатейшая экспозиция музея — и мумии, и сокровища Тутанхамона. Они уже собрались отойти от статуи, как вдруг Джон заметил что-то на стене, за спиной гранитного Эхнатона.

— Трещина! — воскликнул он. — Которая появилась после землетрясения. Помнишь, Фил? Ты видела ее фотографию в газете. И сама показала мне, что трещина в моей комнате точно такой же формы.

— Конечно помню, — кивнула Филиппа.

— Послушай, а то, что трещина именно здесь, рядом с Эхнатоном, — случайное совпадение?

— Разве я вам не объяснял? Случайных совпадений не бывает. Помните наш разговор в Лондоне? Эта трещина — послание. Только от кого?

Вернувшись из музея, Нимрод с близнецами улеглись погреться на послеполуденном солнышке, точно золотистые ящерицы. В половине шестого Нимрод один сел в «кадиллак-эльдорадо». Но прежде он взял слово с племянников, что они сперва отведают коронное блюдо Масли, которое он приготовил специально для них, и не забудут угостить мистера Джалобина, а он потом куда-нибудь с ними сходит.

— Будь осторожен, — напоследок велела Филиппа дяде.

— Постараюсь.

— Это может оказаться ловушкой, — добавил Джон.

— Знаю.

Коронным блюдом Масли оказалось рагу, обильно заправленное карри и жгучим красным перцем. Несмотря на остроту, близнецы ели его с удовольствием — к огромной радости повара. Во время обеда из глубин дома появился Джалобин, в бежевом костюме-сафари и с большой соломенной панамой в руках. Он сильно похудел со времени их последней встречи в Лондоне, но выглядел достаточно бодро и с порога объявил близнецам, что готов их сопровождать.

— Никуда не пойдем, пока вы не попробуете это замечательное рагу! — воскликнул Джон. — фирменное блюдо Масли. Пальчики оближешь.

— Признаться, пахнет вполне съедобно, — сказал Джалобин. — Обычно я в этой варварской стране предпочитаю вообще ничего не брать в рот, поскольку здесь весьма своеобразные представления о гигиене. Ничего не стоит заработать… несварение желудка. И это еще очень мягкий диагноз. Завуалированный, так сказать. На самом деле это такие муки мученические, которые способен выдумать только самый изощренный отравитель. Кто-нибудь из семейки Борджиа. Или леди Макбет… Ощущение, словно тебе без наркоза вырезают все внутренности А несварение — тьфу! Мягкое нежное слово, которое не передает и сотой доли страданий, уготованных его несчастной жертве в этой богом забытой стране.

Джон картинно отправил в рот полную вилку рагу и, со смаком пожевав, проглотил.

— Но как же вы живы, если ничего не едите? — спросил он Джалобина.

— У меня в комнате стоит холодильник. В нем — бутылки с минеральной водой и баночки с детским питанием, которые я привез из Лондона. Этим и жив.

— Вы едите эту бурду? — Джон чуть не подавился — Все эти яблочно-грушевые пюре и рис со сливками и абрикосами?

— Зато вся пища простерилизована! И крышечки закрываются абсолютно герметично. В кишащем микробами Египте это единственная еда, которую можно считать на сто процентов надежной и безопасной для органов пищеварения. — На этих словах Джалобин завистливо посмотрел на тарелку Джона и облизнулся. — Но ваша еда выглядит вполне аппетитно.

— Угощайтесь, — предложил Джон.

— Право, не знаю, стоит ли… — Еще не договорив, Джалобин уселся за обеденный стол красного дерева, придвинул к себе большое блюдо с фирменным рагу и жадно втянул ноздрями его аромат.

— А этот Масли, кажется, неплохо готовит, — ворчливо сказал он. — Если вообще признавать местную пищу за пищу… — Он придвинул блюдо еще ближе и втянул аромат рагу еще глубже. — Черт возьми, ну и запах! Враз прочищает мозги. И от насморка излечивает — раз и навсегда.

— А чего вы так волнуетесь из-за гигиены? — безмятежно поинтересовался Джон. — Потому что одной рукой все труднее делать?

— Возможно.

— Извините, а можно спросить?.. — продолжал Джон. — Как вы потеряли руку? Что произошло?

— Это довольно занимательная история, — проговорил Джалобин, не сводя глаз с благоухающего карри мяса. — Я служил библиотекарем в старом читальном зале Библиотеки Британского музея и ненавидел всех читателей лютой ненавистью. Совершенные зануды и беспросветные идиоты! Но был среди них читатель, которого не только я — все библиотекари терпеть не могли. Некий укротитель тигров по имени Таг Викери. Англичанин индийского происхождения, родом из Далвича. Он писал книгу, которая, по его замыслу, должна была стать самым фундаментальным трудом о тиграх во всей мировой литературе. Ему вечно казалось, что мы, библиотекари, мешаем ему работать. И вот однажды, душным летним днем, повздорив со всей сменой библиотекарей, которая тогда работала, он решил нам страшно отомстить. Выбрав время перед самым закрытием, когда основная масса читателей уже покидает зал, Таг привел туда пару голодных уссурийских тигров и — выпустил. Нескольких моих сослуживцев они просто сожрали заживо, а мне повезло — зверюги успели только руку отгрызть.

— И что было потом с этими тиграми? — спросил Джон.

— Их застрелили люди из Королевского общества защиты животных. Вскоре после этого я потерял работу и пристрастился к воровству, благодаря чему и познакомился с вашим дядюшкой. Вот такая история. — Он взял вилку. — Думаю, если съесть совсем капельку, я не умру? — Тут он шмякнул на пустую тарелку огромную порцию рагу. Не могу же я, в самом деле, питаться только брокколи да сырно-морковным пюре? Я и так похудел за эти дни на десять фунтов. Буквально таю как свечка. И все от голода и сомнений.

— Только это очень острая еда, — предупредил Джон. — Будьте осторожны.

Джалобин рассмеялся в ответ:

— Послушай, сынок, я ел карри, когда ты еще не родился. И виндалу, и мадрас. Человек, выросший на севере Англии, так закален жизнью, что готов к блюдам любой остроты. Так что за меня, дружок, волноваться не стоит. Пусть каждый из нас сам заботится о своей фигуре и здоровье. — Джалобин фыркнул. — «Будьте осторожны»! Ишь, дерзкий мальчишка.

С этими словами он поддел на вилку побольше рагу и решительно отправил в рот.

Еще мгновение Джалобин сидел и жевал, как ни в чем не бывало, саркастически улыбаясь Джону. Он уже намеревался отправить в рот следующую порцию, как вдруг… Лицо его сначала порозовело, потом покраснело, потом побагровело…

— Черт! Рот горит! — глотая воздух, прохрипел он и выронил вилку. — Быстрее! Ну, что сидите! Воды! Воды…

Филиппа схватила графин и хотела налить воду в чашку, но он выхватил графин из ее рук и осушил залпом — до последней капли.

— По-моему, от воды только хуже, — заметил Джон. — Может, не пить столько?

— Адское пламя! — стонал Джалобин. — Еще!

— Еще воды или еще карри? — уточнил Джон.

— Воды! Воды! Ради всего святого!

Филиппа взяла графин и собралась было бежать на кухню за минералкой, как вдруг Джалобин выхватил цветы из стоявшей посреди стола вазы, отбросил их в сторону и начал жадно пить оставшуюся там зеленоватую воду. Только, похоже, и она не принесла ему облегчения.

— Сделайте же что-нибудь, — пробормотал он не вполне внятно. — Язык. У меня весь язык обуглился. Вызовите врача! Скорую!

Филиппа кинулась к телефону:

— Какой номер набирать?

— Понятия не имею, — ответил Джон, который уже совсем было решил использовать для помощи несчастному свою джинн-силу, но одумался. Вдруг после его манипуляций дядюшкин дворецкий останется вовсе без языка?

Филиппа рассуждала точно так же, поэтому она побоялась заморозить страдальцу рот.

В конечном итоге на выручку ему пришел Масли. Он забрал из рук Джалобина вазу, сказав:

— Вода очень плохо, пожалуйста, нет.

Потом он сунул ему сахарницу и велел:

— Есть. Надо есть.

Видя, что Джалобин по-прежнему не в состоянии оказать себе хоть какую-то помощь, Масли набрал десертную ложку сахарного песку и сунул ему в рот.

— Сахар помогать, когда рот гореть. Очень хорошо, — пояснил египтянин.

Съев первую ложку сахара, Джалобин смог зачерпнуть вторую уже сам, то есть ему явно полегчало. Потом он съел еще… еще… и через десять минут пожар, сжигавший его рот и язык, пошел на убыль. Он даже смог говорить.

— Черт побери, вот это карри! Чего ты туда насовал? Не еда, а раскаленная лава! Я уже думал, концы отдам. Не представляю, как вы все можете есть эту гадость, совершенно не представляю. — Он оттянул прилипшую к телу рубашку. — Я же весь взмок. — Он вытащил пластиковую подставку из-под тарелки и стал обмахиваться ею как веером. — Чей, интересно, это рецепт? Люцифера? Испанских инквизиторов? Вы что, шутить надо мной вздумали, молодой человек? — Он громко и обильно отрыгнул воздух. — Это ваша шутка?

— Ну что вы, сэр, — искренне возмутился Джон. — Если вы помните, я даже пытался вас предупредить, что еда немного острая.

— Предупреждал, — согласился Джалобин. — Отрицать не буду. Но про это блюдо надо предупреждать официально, специальным постановлением Министерства здравоохранения.

Джон решил умолчать о том, что идея накормить его карри принадлежит Нимроду и что, уезжая, дядюшка велел им непременно угостить дворецкого коронным блюдом Масли. Было ясно, что Джалобин пребывает в состоянии крайней угнетенности духа, да и рот у него пока болит. Поэтому взглянуть на происшедшее с юмором ему не удастся еще долго.

Когда Джалобин немного очухался, он почти без жалоб отвел Джона и Филиппу к пирамидам на светомузыкальное шоу. Близнецы не рискнули сказать ему, что это представление они уже видели, хоть и на расстоянии.

На следующее утро Нимрод к завтраку не вышел.

— Может, он поздно лег и еще спит, — без особой надежды предположила Филиппа.

— Давай-ка заглянем к нему в комнату, — сказал Джон.

Откровенно говоря, близнецы прекрасно понимали, что Нимрод вряд ли нежится в постели и что комната окажется пуста.

Спальня Нимрода занимала значительную часть первого этажа. Снаружи, перед двустворчатой дверью, стояли две одинаковые статуи в человеческий рост: это был Анубис, бог с головой шакала, хранитель царства мертвых. Внутреннее убранство больше напоминало кабинет, а не спальню, и немудрено — Нимрод действительно использовал это огромное помещение еще для работы. На большом столе орехового дерева стоял компьютер. Рядом с креслом, сделанным из искусно подогнанных друг к другу оленьих рогов, высился стеллаж, а сверху на стеллаже стоял большой, похожий на колокол сосуд с крупным синим омаром внутри; на сосуде висела табличка: Не ешь меня. Около кровати стоял большой позолоченный комод, судя по иероглифам — местный; на его крышке имелось великое множество пузырьков с лекарствами. В целом же комната казалась не жилым помещением, а собранием вся-кой всячины, словно дядюшка вообще никогда ничего не выбрасывает: не то из принципа, не то рука не поднимается. Груды портфелей, портативные компьютеры, даже нераспечатанные компакт-диски. Доски для астарагали, футляры с очками, часами, ручками с золотым пером, зажигалками, портсигарами, лекарствами, записными книжками… Встроенный шкаф, вернее, целая комната с полками и вешалками: со шляпами, ботинками, рубашками, галстуками и с целой сотней костюмов — самых разных цветов и из самых разных тканей. Кипы книг окружали французскую кровать эпохи расцвета империи, застеленную тончайшим и свежайшим ирландским бельем — явно нетронутым.

— Проверим гараж, — предложила Филиппа. — Вдруг машина на месте?

Гараж, примыкавший к дому сзади, тоже был набит всякой всячиной. Тут обнаружился допотопный мотоцикл «винсент» и боб, на котором британская команда бобслеистов выступала на Олимпиаде (здесь, в Египте, он выглядел сущей насмешкой); в углу друг на дружке, точно блины, лежали персидские ковры; рядом валялись сумки, набитые крикетным инвентарем; стоял тренажер с беговой дорожкой и массивный гранитный саркофаг. Никаким «кадиллаком-эльдорадо» тут, разумеется, и не пахло, и близнецы поневоле осознали то, что и так чуяли сердцем: дядя со вчерашней встречи не вернулся.

— Что-то мне очень тревожно, — призналась Филиппа.

— Мне тоже не по себе, — ответил Джон. — Что будем делать?

— Надо сказать Масли и мистеру Джалобину. А потом идти искать, что ж еще?

Джалобин оказался у себя в комнате. Он читал вчерашний номер «Дейли телеграф» и ел детское питание из маленькой баночки.

— Овсяная каша с черникой и яблоками, — сказал он близнецам вместо приветствия. — Вкус необыкновенный!

— Не понимаю, как вы можете есть эту бурду, — сказал Джон, оглядывая комнату, все стены в которой были обклеены изображениями Шекспира, Шелли и лорда Байрона.

— У меня, в отличие от тебя, желудок не луженый, — отозвался Джалобин и сунул в рот еще одну ложечку дрожащей массы. — Чем могу быть полезен?

— Проблема с дядей Нимродом… — сказала Филиппа. — Его нигде нет. Вчера вечером он домой не вернулся. Простыни на постели не тронуты, машины в гараже нет.

— Ну и чего вы хотите от меня? — с тихим стоном спросил Джалобин. Собрав со дна и стенок баночки остатки пюре, он сунул ложку в рот и жадно ее облизал. — Наверно, он скоро появится. Кроме того, уж он-то умеет за себя постоять. Говорит на шести языках, включая арабский. Денег полны карманы. Страну знает как свои пять пальцев. Не говоря уже о его сверхъестественных способностях. Сами видите, беспомощным вашего Нимрода не назовешь. Я же не знаю ни слова по-арабски и понятия не имею, как выглядят местные деньги. Да вздумай я сейчас улететь отсюда, я даже дорогу в аэропорт не найду, при всем желании! И наконец, возможно, вы не обратили внимания, но у меня всего одна рука. Поэтому не знаю, чем я могу вам помочь.

— Как чем? Его надо найти! — требовательно сказала Филиппа. — Он сказал, что дело, по которому он вчера отправился, может оказаться опасным. Поэтому он и велел нам остаться дома.

— Очень предусмотрительно с его стороны, — кивнул Джалобин. — Что в таком случае навело вас на мысль его поискать? Он может быть недоволен. Мой вам совет: сидите и не рыпайтесь. Он велел вам сидеть дома? Вот и сидите, покуда он сам не объявится.

Тогда близнецы рассказали ему про Хусейна Хуссаута, про джинн из гробницы Эхнатона и про поиски этой гробницы, запланированные Нимродом и Хусейном на вчерашний вечер.

— Ну, это вообще дело джинн, — сказал Джалобин, вытирая руки полотенцем с изображением певицы Мадонны. — Людям туда лучше не соваться. Пойдемте-ка поищем господина Ракшаса. Посмотрим, что он на все это скажет.

Они спустились в гостиную, где Нимрод оставил обиталище старого джинн — древнюю бронзовую лампу. Она так и стояла на столе. Джон схватил ее и стал торопливо тереть. «Прямо как Аладдин!» — подумалось ему. Как и в первый раз, из несуществующего фитиля лампы пошел синий дым, а когда он рассеялся, на высоком библиотечном стуле восседал господин Ракшас. Он терпеливо выслушал рассказ близнецов.

— Боюсь, что вы правы, — сказал он, кивнув задумчиво и печально. — С нашим дорогим другом наверняка что-то случилось, иначе он давно бы дал знать о себе. Он же понимает, что вы беспокоитесь. Но — все по порядку. Для начала проверим, нельзя ли с ним связаться.

— Как? Надо использовать джинн-силу? — с готовностью спросил Джон.

— Нет, — ответил господин Ракшас, берясь за телефонную трубку. — Я попробую позвонить ему на сотовый. — Он набрал номер и, немного подождав, повесил трубку. — Похоже, его телефон отключен. — Старый джинн нахмурился. — Или находится вне зоны действия сети, и сигнал к нему не проходит. Но возможны и другие сюжеты. На него могли наложить заклятие или вовсе сделали рабом, и он теперь действует по чужой воле.

— Слава оптимистам! — саркастически заметил Джалобин. — А вы не допускаете, что его просто загнали в бутылку и закрыли пробкой? Как тогда, в антикварной лавке в Уимблдоне, когда он сам из любопытства залез в графинчик, а хозяин его возьми да и закрой? Если бы не я, он бы там до сих пор сидел.

— Да, это тоже возможно, — сказал господин Ракшас. — Но только в том случае, если джинн сам превратится в дым, чтобы забраться в лампу или бутылку. А взять его в плен, если он находится в своем натуральном обличье, можно, только подчинив себе его волю. Для этого надо знать его древнее имя и завладеть какой-то материальной частицей его тела. Ногтем, например. Или прядью волос.

— Полагаю, логичнее всего начать наши поиски с магазина, — неожиданно решительно сказал Джалобин. — Как бишь зовут владельца?

— Хусейн Хуссаут, — подсказал Джон.

— Хусейн Хуссаут — хороший человек и преданный друг клана Марид, — проговорил господин Ракшас. — Но не исключено, что в него вселился кто-то из ифритцев и держит его в полном своем подчинении. Только в этом случае он был бы способен предать вашего дядю. Если дело обстоит именно так, вы сами должны соблюдать крайнюю осторожность. Это очень опасно.

— А вы разве с нами не пойдете? — спросил Джалобин.

— Сопровождать вас лично я не смогу, — ответил джинн. — Но лампу эту с собой все-таки прихватите. Вдруг вам понадобится мой совет? Кроме того, если Нимрод действительно попал в руки ифритцев, нам пока не стоит раскрывать все карты. Ведь если я правильно понял, ваш дядюшка не хотел до поры сообщать Хусейну Хуссауту о том, что вы тоже джинн. Так что пусть и он, и ифритцы пребывают в уверенности, что вы — обыкновенные люди. Пусть считают, что вы не представляете для них никакой угрозы.

— Как мы доберемся до магазина? — спросил Джон.

— Масли нас отвезет, — сказал Джалобин.

— Вы что, забыли? Машины-то нет. Нимрод сам уехал на ней вчера, — напомнил Джон.

— Значит, возьмем такси, — предложил Джалобин.

— Нет, — твердо сказал Джон. — На все это уйдет слишком много времени. Машину мы сколдуем. Тьфу, простите, создадим с помощью джинн-силы. Вы не против, господин Ракшас?

— Я смогу оказать вам весьма незначительное содействие. Увы, Джон, я очень стар, и сила моя зияет дырами, словно ветхое полотенце у старухи-ирландки. Но надеюсь, что, если все мы, втроем, возьмемся за руки, я смогу помочь вам с сестрой сфокусировать вашу кипучую юную энергию. Тебе нужен автомобиль?

— Да!

— Значит, нам надо постараться представить себе автомобиль, причем один и тот же.

— Я так и знала, — расстроилась Филиппа. — Я же в них ничего не понимаю. Не отличу «джип» от «ягуара».

— А что такое «джип»? — спросил старый джинн.

— Сейчас, погодите! — воскликнул Джон и бросился в свою комнату за автомобильным журналом, который он купил перед полетом в Каир в лондонском аэропорту Хитроу. Вернувшись в гостиную, он ткнул пальцем в красный гоночный автомобиль на обложке. — Вот! Это «феррари-пятьсот-семьдесят-пять-М-Маранелло». Разгоняется до шестидесяти двух миль в час за четыре целых двадцать пять сотых секунды, а максимальная скорость — двести две мили в час. Раз увидишь такую машину — уже не забудешь. К тому же она четырехместная!

Джалобин взял у Джона журнал и принялся листать.

— Неужели нельзя подыскать нам что-нибудь не столь… вызывающее? — проворчал он. — И попрактичнее. Обычный внедорожник, не просто четырехместный, но и с четырьмя дверями. Например, «рейнджровер». Этот «феррари» прямо как из телевизора, с гонок «Формула-1». А нам, между прочим, по каирской пустыне ехать, а не по трассе в Монте-Карло.

— Вообще-то эта машина пользуется особым спросом у арабских шейхов, — возразил Джон.

Тем временем Филиппа внимательно рассматривала красную машину на обложке, «феррари» ей очень понравился, даже больше, чем «рейнджровер», который она видела у родителей одной своей одноклассницы.

— Мне нравится! — объявила она наконец. — Красивая машинка. И красный цвет куда лучше черного. Папа почему-то всегда покупает черные машины. А красный цвет гораздо наряднее.

Они позвали Масли и отправились в гараж. Там господин Ракшас взял их за руки, закрыл глаза и велел наращивать силу собственной мысли…

— Мистер Джалобин, будьте любезны, отсчитайте нам обратно от десяти до нуля, — попросил он. — Джон, готов? Филиппа? Как только мистер Джалобин скажет «ноль», каждый из вас произносит свое слово-фокус. Понятно?

— Понятно, — подтвердили близнецы.

— Мистер Джалобин, можете начинать!

— Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль!

— СЕСКВИПЕДАЛИАН!

— АППЕНД ЭКТОМИЯ!

— ПОПРИТРЯСНООТПРИПАДНОФАНТАПРИСМАГОРИЯ!

Несколько мгновений воздух в гараже дрожал словно мираж над горячим песком пустыни. Стало заметно жарче, потом послышалось позвякивание, будто кто-то постукивал ложечкой об рюмку. Джалобин поморгал, всмотрелся, но — ничего не увидел. Когда же он моргнул еще раз, в гараже стоял блестящий «феррари». Розового цвета.

— Розовая? — возмущенно завопил Джон. — Но это не тот цвет! Почему у нас получилась розовая машина? А колеса? Что с колесами?

Колеса и вправду вышли странные. Вместо классических колес «феррари» — гладких, плоских, с блестящими металлическими колпаками со скачущими лошадьми — из-под розового капота выглядывали огромные колеса от внедорожника. От того самого «рейнджровера».

— Это я виновата. — Филиппа сморщилась, готовясь заплакать. — В последнюю минуту я почему-то представила розовую машинку.

— А что с колесами? — Джон скрежетнул зубами.

— Понимаешь, я немного запуталась. Когда мистер Джалобин сказал про «рейнджровер», я вспомнила про машину Холли, вернее, родителей Холли Райхман.

— Похоже, она заводится и, может быть, даже едет, — промолвил Джалобин. Он открыл дверь и откинул переднее сиденье, чтобы близнецы могли забраться на тесноватое заднее. — Продвинутая модель!

— Тогда поехали скорее! — сказал Джон.

Господин Ракшас поспешил обратно в лампу. Когда превращение закончилось, Филиппа взяла ее и прижала к груди.

Масли нажал кнопку на стене, и дверь гаража плавно поплыла вверх. Джалобин уселся в автомобиль с пассажирской стороны и захлопнул дверь.

— Мне все-таки больше по душе «роллс-ройс», — сказал он. — Здесь даже не повернешься.

Масли пробормотал что-то по-арабски и, кивнув на зажигание, покачал головой.

— Ха! У этого мальчишки масла в лампе не хватает! — искоса взглянув на Джона, усмехнулся Джалобин. — Ключи-то сделать забыл? Балда!

— Ой, простите! — Джон тут же закрыл глаза и сосредоточился.

— АППЕНДЭКТОМИЯ!

Пару секунд спустя Масли удовлетворенно повернул ключ в зажигании. Заработал мотор, правда — судя по звуку — он оказался куда менее мощным, чем рассчитывал Джон. Странного вида «феррари» выехал из гаража и свернул на дорогу, которая вела на юг, из Города садов в Старый город, где и находилась лавка древностей Хусейна Хуссаута.

Никогда прежде пыльные улицы Каира не видели столь оригинального автомобиля. Люди с любопытством высовывались из автобусов и выбегали из магазинов, чтобы посмотреть на это розовое чудище. Джалобин аж застонал, когда Масли был вынужден резко вильнуть в сторону, чтобы не сбить ослика с груженной кукурузой повозкой. Возница, отбросив вожжи, остановился посреди дороги, вскочил и стал тыкать пальцем в розовый «феррари». Джон заметил, что он хохочет.

— Позор какой… — прошептал мальчик и вжался поглубже в сиденье.

Наконец они выбрались на относительно свободное пространство, и Масли вжал педаль в пол. Машина взревела и стала, хоть и не очень резво, но уверенно обгонять весь остальной транспорт. Джон был страшно разочарован своим первым «феррари» и вздохнул с облегчением, когда они все-таки добрались до Старого города и остановились.

Джалобин вылез из машины.

— Главное, помните наказ господина Ракшаса, — сказал он. — Что бы ни говорил нам этот парень, надо прикинуться, что мы ему по-прежнему доверяем. У нас в Ланкашире есть присказка: «О друзьях заботься, а с врагов глаз не спускай».

Лампу с господином Ракшасом доверили Масли, он остался при автомобиле, а близнецы с Джалобином двинулись по мощеной дорожке к магазинчику Хусейна Хуссаута.

То, что Джалобин напомнил им о выказывании всяческого доверия, оказалось нелишним. Первый, кого они увидели, войдя в магазин, был сын хозяина Бакшиш — с перевязанной ногой, а в остальном вполне здоровый с виду. Сам Хуссаут, как и в прошлый раз, сидел на полу среди подушек, в том же самом белом одеянии, и курил все тот же кальян. Вид у него был усталый и озабоченный, но, увидев посетителей, он изобразил на лице самое радушное выражение.

— Здравствуйте, — сказал он, — чем могу быть полезен? — А потом, как бы спохватившись, спросил самым невинным образом: — А где Нимрод?

— Мы надеялись, что как раз вы нам и скажете, где он, — сказал Джалобин. — Я дворецкий мистера Нимрода, сэр. И боюсь, что никто из нас не видел его с тех пор, как вчера он уехал из дома сюда, на встречу с вами.

— Но он так и не приехал. — Явно встревожившись, Хуссаут вскочил на ноги. — Я решил, что его задержали более важные дела, и надеялся, что он появится сегодня.

Филиппа, ни на секунду не поверив торговцу, вежливо спросила:

— А как вы думаете, куда он все-таки мог поехать, раз ни дома, ни здесь его нет?

Египтянин пожал плечами.

— Мистер Хуссаут, пожалуйста, помогите нам его найти, — умоляюще сказал Джон.

Хусейн Хуссаут беспокойно покосился на сына, который, к счастью, не узнал близнецов. Видно, забыл, что они были в его комнате накануне.

— Конечно помогу, — сказал он. — Послушайте, поезжайте сейчас домой и ждите моего звонка. А я наведу справки. Загляну кое-куда — в те места, где он часто бывает. Главное особо не волноваться…

Каир — город большой. Люди то теряются, то находятся. Если я почувствую, что есть повод для волнений, я сам позвоню в полицию. Договорились?

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Джалобин. — Приятно сознавать, что у Нимрода есть такой верный и преданный друг, как вы. Верно, дети?

— Конечно! Еще бы! — сказали близнецы, думая ровно наоборот и абсолютно убежденные в том, что Хуссаут лжет. Кстати, быстрое исцеление его сына Бакшиша тоже не вселяло доверия и казалось неким образом связанным с исчезновением Нимрода. Мальчик смотрел на них опасливо, и глаза его бегали виновато и как-то… механически. Точно у робота.

— Да, еще один вопрос, — произнес вдруг Джон, когда они уже собрались выйти из магазина. Он видел подобный ход по телевизору: умные и хитрые следователи делают вид, будто вопросов у них больше нет, а потом совершенно неожиданно задают последний, самый главный, чтобы застать подозреваемого врасплох. — Вы не думаете, что он мог поехать туда один? В пустыню, в то место, куда вы должны были ехать вместе?

Хусейн Хуссаут сделал вид, что задумался:

— Нет. Не думаю. Я не дал ему никаких ориентиров, только самое общее описание.

— А кстати, где это?

— В Мединет-эль-Фаюме, — ответил Хуссаут и задумчиво покачал головой. — Но вы его там не найдете. Это невозможно. Он не поехал бы туда без меня. Какой смысл? Только я знаю, где он… — Тут он осекся и поспешно поправился: — То есть где это место. Не в самом Мединет-эль-Фаюме, а неподалеку. Только я мог отвезти его туда. Так что искать его там совершенно бесполезно.

— Мы будем ждать вашего звонка, — сказал Джалобин.

— Да-да, конечно. Договорились.

Вернувшись в машину, Джалобин криво усмехнулся:

— Тот еще клиент! Помяните мое слово.

— Если вы имеете в виду, что ему нельзя доверять, — сказала Филиппа, — то я с вами абсолютно согласна.

— Мне показалось или он правда занервничал, когда понял, что мы готовы ехать на поиски в этот, как его… Мединет-эль-Фаюм? — спросил Джон.

— Точно занервничал, — отозвалась Филиппа. — Я тоже заметила. А ты слышал, как он сказал: «Только я знаю, где он»? Потом он, конечно, поправился. Но такие оговорки неспроста. Есть даже такой термин… когда хочешь сказать одно, а говоришь другое…

— А-а, как же! Оговорка по Фрейду! — подсказал Джалобин. — Суть в том, что существует подсознательная причина для такой оговорки, и иногда эту причину можно вычислить.

— Я думаю, следует сделать именно то, чего он так не хочет, — сказал Джон.

— Что же? — спросила Филиппа.

— Съездить в Мединет-эль-Фаюм. Может, кто-нибудь видел «кадиллак». Машина-то приметная. Не каждый житель Египта разъезжает на старом белом «кадиллаке-эльдорадо».

Джалобин тихонько постучал по пузатой лампе.

— Вы нас слышите, господин Ракшас? — громко спросил он. — Мы собираемся поехать в Мединет искать Нимрода.

В ответ донесся далекий, глухой голос, словно джинн сидел в глубоком-преглубоком колодце:

— Ничего лучшего я бы и сам не придумал. У мальчика замечательная идея.

— Что ж, тогда решено. — Джалобин застегнул автомобильный ремень и ткнул пальцем в ветровое стекло. — Масли, вперед! Мы едем в Мединет-эль-Фаюм. И не жалей лошадиных сил!

Спустя два часа розовый «феррари» остановился на рыночной площади в Мединет-эль-Фаюме, довольно крупном городе на западном берегу Большого Нила. Необычная машина тут же собрала вокруг себя толпу зевак. Масли гордо извлек из кармана фотографии белоснежного «кадиллака-эльдорадо» и принялся расспрашивать местных жителей, не видел ли кто-нибудь накануне вечером такой автомобиль. Так прошел час, но особого толка эти расспросы не дали, и спасатели несколько приуныли.

— Может, лучше просто поездить по окрестностям? — предложила Филиппа. — Вдруг мы сами увидим машину?

Джалобин ткнул пальцем куда-то вдаль, на другой берег оросительного канала, соединявшего город с Нилом.

— Видишь, что там? — спросил он. И сам же ответил: — Там Западная пустыня. Несколько тысяч квадратных миль одних песков.

Потом он ткнул пальцем в противоположном направлении.

— А там что? А там Восточная пустыня. Ничуть не меньших размеров. Ты предлагаешь там поездить? Я не думаю, что это здравая идея.

— Мистер Джалобин прав, — грустно сказал Джон. — Все равно что искать иголку в стогу сена…

— А давай превратимся в орлов или коршунов, — не унималась Филиппа. — Посмотрим на пустыню сверху.

— Не советую, — послышался глухой голос из лампы. — Во-первых, чтобы превращаться в живых существ, требуется немалый опыт. А во-вторых, вы еще не учились летать.

— Значит, отпадает, — вздохнул Джон и в сердцах ударил ногой по камню, как по футбольному мячу.

Солнце тем временем начало клониться к закату. Видно, придется возвращаться в Каир без Нимрода. Близнецов охватила настоящая тревога. Наконец, когда Масли уже готов был завести мотор и двинуться в обратный путь, к ним подошел погонщик верблюдов, который прослышал о том что люди, приехавшие на розовом «феррари», разыскивают белый «кадиллак-эльдорадо». Он заговорил с Масли по-арабски, а в конце долгого диалога явно указал направление и, видимо, даже более точные координаты.

— «Кадиллак», — сказал Масли и, поблагодарив погонщика, завел машину. — Он видеть.

Господин Ракшас, слышавший из лампы весь разговор, перевел своим спутникам, что американскую машину видели в деревне Бияхму, в нескольких минутах езды по проселку от перекрестка с главной дорогой, возле каких-то древних руин и скал.

Они быстро вернулись на шоссе, а потом съехали по стрелке на грунтовую дорогу, что вела в Сен-нурис и Бияхму. После нескольких миль езды по колдобинам и ямам, сопровождаемой скрипом, лязганьем и вибрацией разных частей машины, Джалобин заметил:

— Даже хорошо, что колеса у нас от внедорожника. Родные от «феррари» никогда бы такой тряски не выдержали.

В конце концов они добрались до нагромождения скал, рядом с которыми высились колоссальных размеров каменные ступни и каменное лицо какого-то позабытого фараона. Масли затормозил, и все вышли из машины.

— Наверно, это и есть развалины, — предположил Джон.

— Нет, это нечто другое, — произнес Джалобин. И добавил: — Это сама поэзия.

— Какая поэзия? — удивилась Филиппа. Стихи она любила, но ход мыслей Джалобина пока не понимала.

А он вместо ответа принялся декламировать одно из самых известных стихотворений в английской литературе:

Когда Масли с близнецами ушли и Джалобин остался в одиночестве среди пустыни, ему показалось, будто сам он тоже полузабытая статуя. Хотел было сесть на землю, но побоялся скорпионов, которых в этих краях великое множество, причем крупных и весьма опасных.

— Ну как там внизу? — окликнул он Нимрода, и голос его чуть дрогнул, потому что в этот миг мимо него что-то пролетело, почти коснувшись лица.

— Темно и холодно, — отозвался Нимрод. — Я не смог толком обустроиться, потому что закрепостившая меня джинн-сила чрезвычайно велика. Мои собственные возможности практически сведены к нулю. Похоже, Хусейн использовал двойное заклятие. А то и тройное. У меня есть карманный фонарик, но батарейки в нем потихоньку садятся. Сотовый телефон не работает. Шоколадку которая оказалась в кармане, я уже съел. В общем ситуация довольно печальная.

— Как же вам удалось выполнить мое желание? — спросил Джалобин. — Если ваша сила совсем не действует?

— На то есть «Багдадские законы». Уложение сто пятьдесят два. Обещанное, но не исполненное желание превыше заклятия другого джинн. Понимаешь, в момент исполнения желания происходит что-то вроде передачи полномочий. В сущности, меня вовсе могло не быть рядом, а желание бы все равно исполнилось. — Нимрод вздохнул. — Жаль, что у тебя оставалось только одно желание. Будь у тебя в запасе еще одно, я бы мог оказаться на свободе.

— Отдал бы не раздумывая, — сказал Джалобин, испуганно проводив взглядом змею, которая проползла совсем рядом и скрылась в норке среди песков. — Все бы отдал, чтобы поскорее отсюда выбраться.

Спустя сорок минут и сорок секунд Масли с близнецами все-таки возвратились, причем с экскаватором. Они пригнали оранжевый «тата-хитачи» с ковшом в три кубических метра. Он мог выбирать землю с глубины в восемь метров. Джалобин прямо остолбенел, увидев, что в кабине экскаватора никого нет и он движется сам по себе. Все прояснилось, когда Джон выбрался из «кадиллака» с пультом дистанционного управления в руках.

— Моя игрушечная машина в точности такая же, и я с ней отлично управляюсь. Вот я и решил модифицировать большую, чтобы управлять ею, как маленькой. — С этими словами Джон твердой рукой нажал кнопку. Огромный экскаватор загреб первый ковш песка и вывалил его чуть в стороне.

Копали примерно час. В конце концов дверь гробницы обнажилась почти полностью. Остатки песка Масли отбрасывал лопатой, которую обнаружил в кабине экскаватора. К этому времени последние отсветы солнца покинули пустыню. Вся живность попряталась, только летучие мыши порхали в потоках лунного света. Чтобы Масли хоть что-то видел, на дверь направили фары экскаватора, а мелкие детали освещали карманным фонариком, который, по счастью, оказался в салоне «кадиллака».

— Это место — средоточие зла, — прошептал Джалобин. — Я это нутром чую. Здесь таится ужас.

— Пожалуйста, не надо. — сказала Филиппа. — Мне и без того страшно.

— Мы почти у цели, — крикнул Джон.

Масли отступил от каменной двери и, отбросив лопату, крикнул Джону, чтобы тот спускался к нему по ступеням и не забыл фонарик. Филиппа побежала вниз вслед за братом. Джон уже рассматривал дверь, пытаясь понять, как ее открыть.

— Погодите, — сказал он. — В щели между дверью и стеной что-то есть…

— Ни в коем случае не трогай! — закричал Нимрод изнутри, — Что бы это ни было. Вдруг там печать джинн!?

— Что это значит? — спросила Филиппа.

— Это значит, что с Хусейном Хуссаутом был Иблис или кто-то из его ифритцев. Только им под силу наложить такую печать. Очень возможно, что она сделана из нефрита или меди. Нам, маридам, запрещено трогать эти вещества, для нас они — табу, если подверглись воздействию чужой джинн-силы.

— Наверно, поэтому мама никогда не носит нефритовые украшения, — пробормотала Филиппа.

— Именно, — отозвался Нимрод. — Поэтому ни под каким видом не трогайте печать, иначе тоже попадете в кабалу к ифритцам. А то и хуже… Взломать печать могут только Масли или мистер Джалобин.

Джон, продолжавший рассматривать дверь, покачал головой:

— Нет, материал не похож ни на нефрит, ни на медь. Такое ощущение, что в щель залит воск. Такой полупрозрачный ком, размером примерно с футбольный мяч. Ой, погодите! Он шевелится. Внутри него что-то есть. Как раз цвета меди… О господи! Это же скорпион!

— Понятно, — сказал Нимрод. — Живая печать. Самая опасная. Причем для всех: и для людей, и для джинн. Похоже, Иблис побывал здесь самолично. Потому-то нам так трудно разорвать заклятие.

Внимание! Ни в коем случае не трогайте печать. Иначе скорпион выскочит, а укус его смертелен. Попробуйте лучше развести под дверью огонь, а когда печать растает, убейте скорпиона.

Спасатели тут же поднялись наверх по каменным ступеням и принялись искать что-нибудь способное гореть. Это оказалось непросто, во-первых, из-за темноты, а во-вторых, потому что кустов и деревьев в пустыне не было.

— Можно взять коврики из «феррари», — предложила Филиппа. — Если смочить их бензином, будут отлично гореть.

— Туда им и дорога, — сказал Джон, вытаскивая коврики из салона. — Все равно они дурацкого цвета.

— Внимание! — снова произнес Нимрод, когда они стащили пропитанные бензином коврики вниз и уложили их под дверь, ведущую в гробницу Эхнатона. — В тот момент, когда огонь поглотит скорпиона, вы сможете услышать слово-заклятие, которое Иблис подарил Хуссауту, чтобы меня поймать. Постарайтесь его запомнить. Потом пригодится.

Джалобин чиркнул спичкой.

— Эх, люблю хороший костер, — сказал он и бросил спичку на влажные от бензина коврики.

Пламя взвилось вверх, высветив в темноте их грязные лица, вокруг заметались тени, восковая печать начала таять, а медный скорпион внутри нее тоже заметался, выгибая длинное тонкое жало и корчась, точно палец злобной ведьмы с черным когтем на конце.

— Я не хочу оказаться рядом, когда воск окончательно растает, — признался Джалобин, благоразумно отступая на несколько шагов от костра. Близнецы же вместе с Масли оставались на месте. Наконец от воска не осталось и следа, и скорпион — самый огромный из всех, которых доводилось видеть им всем, включая Масли, — упал в огонь.

Близнецы ахнули. Тридцатисантиметровое тело скорпиона покрывал толстенный, как у броненосца, панцирь; клешни напоминали инструменты из камеры пыток; восемь паучьих ног болтались враскоряку, но страшнее всего был хвост — почти вполовину общей длины, — из которого торчало жало толщиной в большой палец. Членистоногое вспыхнуло, но дотла не сгорело; над его извивающимся ядовитым жалом взвился столб синего пламени, и скорпион, пытаясь спастись от жара, выпрыгнул из костра — прямо на близнецов. Он словно догадался, что эти дети родом из того же клана джинн, что и узник, охранять которого он был навечно приставлен.

Филиппа и Джон инстинктивно отскочили, но мальчик оступился на неровной земле и упал прямо перед пылающим скорпионом. Клацая клешнями и угрожающе подняв хвост с жалом, с которого уже капал смертоносный яд, меднотелая тварь устремилась к голой руке Джона.

— Берегись! — крикнул Джалобин. — Сейчас укусит!

— Нет! — вскрикнула Филиппа и со всей мочи наступила на членистоногое, а потом пнула его ногой. Извернувшись, скорпион уцепился грязными клешнями за шнурок ее кроссовки и пополз вверх по голой ноге. Какой же он тяжелый, не меньше килограмма! Филиппа с отвращением тряхнула ногой, но скорпион не желал стряхиваться. Издав пронзительный вопль, девочка с размаху ударила ногой по каменной двери. Скорпион, стрельнув сгустком яда, который едва не угодил ей в голову, все же слетел на землю, свернулся в клубок, вспыхнул и — испустил дух. Почувствовав, что из его тела выходит воздух, Филиппа вспомнила наказ Нимрода и, присев на корточки на безопасном расстоянии, вслушалась. Слово и вправду донеслось — из каких-то немереных глубин, словно из геенны огненной… А потом Филиппа выбралась из ямы, и ее стошнило. Несколько мгновений спустя Джон нашел в себе силы встать и подняться по каменным ступеням.

— Ты спасла мне жизнь, — сказал он сестре. — Он бы меня точно ужалил.

Филиппа вытерла рот.

— Ты сделал бы для меня то же самое…

Джон кивнул и благодарно сжал руку сестры.

— А я бы не сделал, — вздохнул Джалобин. — Терпеть не могу скорпионов.

Они отковыряли с двери гробницы остатки воска, с трудом открыли ее и вошли в древнюю усыпальницу. Из темноты, радостно раскинув руки, но с непривычно серьезным выражением лица к ним вышел Нимрод. Близнецы бросились к нему в объятия.

— Мы уже боялись, что никогда тебя не увидим, — призналась Филиппа.

— И были недалеки от истины, — вздохнув, кивнул дядя. — Я вполне мог провести здесь бессчетное количество лет. — Он вынул из кармана носовой платок и смахнул блеснувшую в уголке глаза слезу. — Вы спасли мне жизнь, дети. Вы спасли мне жизнь.

Справившись с эмоциями, Нимрод сдвинул брови, откашлялся, сунул платок в карман и, кривовато улыбнувшись, обратился к своему дворецкому:

— Теперь о вас, мистер Джалобин. Хотя подпункт двенадцатый сорок второго Уложения «Багдадских законов» гласит, что человеку, спасшему джинн с помощью ранее дарованных ему трех желаний, потраченные желания не компенсируются, я вынужден обратиться к Уложению сорок четвертому, относящемуся к проявлениям исключительной самоотверженности, и дарую вам, мистер Джалобин, еще три желания, исполнить каковые я готов незамедлительно, как только вы их выразите.

Джалобин громко застонал:

— Ни за что! Избавьте меня от этих милостей! Умоляю, больше никаких желаний! Впервые за долгие годы я наконец чувствую себя от них свободным. Вы, джинн, и вообразить не можете, как трудно вечно стоять перед выбором. Какой груз ощущает при этом человек — ежедневно и ежечасно. Что выбрать: то или это? Кем стать: тем или этим? Это вечная, изнурительная борьба с самим собой! Нет, спасибо, премного благодарен.

— Но я уже проговорил это вслух, — опешил Нимрод. — Значит, желания уже дарованы и я не могу забрать их назад.

— Тогда я желаю, чтобы у меня больше не было никаких желаний, — сказал Джалобин. — Потому что за последние несколько часов я понял про желания кое-что очень важное. Когда они сбываются, непременно выясняется, что тебе все это не нужно. Да-да! Мне не нужна даже новая рука, поскольку я так привык обходиться одной, что уже не буду знать, что делать с другой.

— Отлично сказано, мистер Джалобин, — улыбнулся Нимрод. — Отлично сказано. — Он перевел взгляд на близнецов. — Кстати, кто-нибудь расслышал слово, которое произнес скорпион перед тем как издох?

— Я расслышала, но не поняла. — Филиппа пожала плечами. — Что-то вроде «скроллинг».

— Скроллинг? — переспросил Джон. — Прокрутка на экране компьютера?

— Значит, «скроллинг»? — пробормотал Нимрод.

— Тебе это о чем-то говорит?

Нимрод покачал головой:

— Нет. Я не знаю, о чем речь.

Тем временем из лампы материализовался господин Ракшас и, взяв у Джона карманный фонарик, принялся рассматривать великолепные барельефы на стенах. Больше в этом помещении ничего не было. На самом деле барельефы были нужны не столько для того, чтобы украсить интерьер этого — в остальном пустого — помещения, сколько чтобы скрасить путь усопшего египтянина к загробному миру и остаться ему там вечной опорой. Господин Ракшас то и дело дотрагивался до камня кончиками пальцев, словно незрячий, что читает книгу для слепых, такую в пупырышках, с азбукой Брайля. Близнецам оставалось либо следовать за ним, либо оставаться в кромешной тьме.

— В этой гробнице десятки комнат, — сказал Нимрод откуда-то из темноты. — Она занимает колоссальное пространство, до самых скал, где я оставил автомобиль. Там, кстати, имеется еще один вход, который и обнажился в результате землетрясения. Уходя, Хусейн Хуссаут наложил заклятие на оба входа, да еще и засыпал их песком. Я одолел весь этот путь под землей в надежде выбраться через эту дверь, но она тоже оказалась закрыта, а сама гробница похожа на лабиринт, и обратно я дороги уже не нашел.

— Посмотрите-ка на эти иероглифы! — воскликнул господин Ракшас. — У египтянина, поклонявшегося обычным египетским богам, барельефы всегда посвящены Осирису, поскольку загробная жизнь в его ведении. Здесь же нет ни одного бога, кроме Атона. Без сомнения, это и есть гробница Эхнатона.

— Но где тогда сокровища? — спросил Джон.

— Хороший вопрос, — пробормотал Нимрод.

— Очень возможно, что часть сокровищ уже рассеялась по свету, по большим и малым музеям, — ответил господин Ракшас. — Судя по расположению гробницы и по этим изображениям, рискну предположить, что это захоронение номер сорок два, впервые обнаруженное в тысяча девятьсот двадцать третьем году, а потом потерянное во время песчаной бури. Ученые успели только кратко описать его, да и то неправильно, поскольку решили, что это усыпальница какого-то чиновника или высокого чина из казначейства. Их заблуждение вполне объяснимо. Рельефы у входа сильно отличаются от тех, что расположены в глубине. Такое впечатление, что Эхнатон хотел скрыть, кто истинный хозяин гробницы. Возможно, он опасался, и не без оснований, что ее могут осквернить те, кто считает его еретиком.

Господин Ракшас указал на огромную, во всю стену фреску. На ней был изображен высокий мужчина с похожим на посох золотым скипетром, излучавшим солнечный свет. Лучи касались обнаженных тел десятков людей, склонившихся перед ним в поклоне.

— Но эта картина говорит сама за себя. Любой, кто мало-мальски знаком с историей джинн, поймет, какой эпизод здесь запечатлен. Как видите перед царем склонились жрецы, и их общим счетом семьдесят. Для египтян это число отнюдь не типично, что и наводит на мысль, что это, возможно, единственное изображение пропавших джинн Эхнатона. — Господин Ракшас оглянулся, чтобы поймать взгляд Нимрода. — Интересный головной убор, вы не находите?

— Я как раз о нем и размышляю, — кивнул Нимрод — Обычно на египетских головных уборах изображена Уто, богиня-змея. Причем все ее тело видно полностью. Здесь же часть тела на виду, а часть скрыта, то есть она обвивает голову царя. Выглядит куда реалистичнее. Прямо как настоящая змея. И тело черно-золотое, совсем как у здешней кобры. А еще, заметьте, как Уто держит солнечный диск, Атон. Она под ним, словно… словно… — Нимрод вдруг присвистнул и ударил себя кулаком по ладони. — Ничего себе! Как же мы раньше не поняли?!

— Дядя, ты о чем? — спросила Филиппа.

— Уже несколько тысяч лет мы, мариды, пытаемся разгадать, каким образом человек, пусть и из семьи джинн, смог поработить целых семьдесят джинн. Но этот головной убор дает основания предполагать, что и сам Эхнатон не был свободен. Его волей управлял еще один джинн. Скорее всего из клана Ифрит, чьи талисманы — скорпионы и змеи.

— Что ж, это многое объясняет, — согласился господин Ракшас. — Например, почему ифритцы всегда знали про Эхнатона больше, чем знаем мы.

— Надеюсь, они еще не завладели этими джинн! Семьюдесятью джинн Эхнатона!

— Если бы это уже произошло, разве они стали бы тратить силы и убирать тебя с дороги? — рассудила Филиппа.

— Что ж, логично, — кивнул Нимрод. — Мировое равновесие уже было бы нарушено, а меня бы, скорее всего, не было бы на свете…

— Итак, — продолжал господин Ракшас, — фреска недвусмысленно подсказывает, что пропавшие джинн именно здесь и находились. Наверно, в каком-то сосуде или резервуаре. Скажем, в канопе. Это такая емкость с внутренностями покойника, которая ставилась возле мумии. Рядом с остальными сокровищами Эхнатона. А вот где эта канопа сейчас? Трудно сказать… Возможно, в музее…

— Вопрос в каком, — задумчиво сказал Нимрод. — Да в любом! Стоит себе с подписью «Канопа. Египет». Можно искать всю оставшуюся жизнь.

— Тогда у ифритцев не больше шансов найти ее, чем у нас, — сказала Филиппа.

— Может, ты и права… — отозвался Нимрод. — Но человек, который способен ответить на некоторые из наших вопросов, все-таки существует. Тот, кто заново обнаружил захоронение номер сорок два. И зовут его Хусейн Хуссаут. — Нимрод взглянул на часы. — Кстати, неплохо бы ему передо мной извиниться. Так что навестим-ка мы его по дороге домой. Он нас, верно, не ждет? Тем лучше!

Они вернулись к руинам и автомобилям. Увидев розовый «феррари», Нимрод скептически фыркнул:

— Это что еще такое?

— Нам было некогда брать машину напрокат, — объяснил Джон. — Ну, пришлось немножко… посоздавать. — Он недовольно тряхнул головой. — Я знаю, тут все не так. И колеса чужие. И цвет…

— Да уж. Такой автомобиль мог заказать какой-нибудь арабский шейх для своей самой нелюбимой жены, чтобы ездила по песчаным барханам забирать детей из школы. Но вы сработали совсем неплохо, учитывая, что в любой машине около двух тысяч различных деталей. — Нимрод улыбнулся. — Только что нам теперь с ней делать? Вернуться на ней в Каир? И попасть под град насмешек и ушат презрения? Ведь никакой здравомыслящий человек в такую машину не сядет. Ни за какие коврижки… Или все-таки предать забвению это чудо техники?

— Предать забвению, — хором ответили близнецы.

— Верное решение, — сказал Нимрод и взмахнул руками. Автомобиль тут же исчез. — Ну а что делать с экскаватором?

— Мы взяли его взаймы, — сказал Джон.

— Я так и думал. На ваше произведение не похож. Выглядит слишком достоверно. Да и оранжевый — не твой цвет, Филиппа. Ты наверняка предпочла бы розовый, верно? Кстати, когда вы что-то одалживаете, всегда старайтесь возвратить предмет в лучшем состоянии, чем получили его сами. Просто из вежливости. — Он еще не закончил говорить, а «тата-хитачи» уже покрылся слоем новенькой оранжевой краски, приобрел новые гусеницы, новую коробку передач и полный бак бензина.

Забравшись наконец в свой любимый «кадиллак», Нимрод достал из отделения для перчаток портсигар и с наслаждением затянулся. Дым получился в форме «кадиллака».

— Вы даже не представляете, как я мечтал об этом моменте! — сказал он, попыхивая сигарой. — Если честно, уже думал — не суждено…

Вся компания забралась в машину и медленно поехала вслед за экскаватором, которым Джон по-прежнему управлял с помощью пульта. Наконец они выбрались на дорогу, и движение чуть ускорилось. Вернув «хитачи» на стройку, они со спокойной совестью устремились на север, в Каир.

В Старый город они попали сильно за полночь, но на улицах, как обычно, еще толпился народ. Оставив Масли, Джалобина и лампу с господином Ракшасом в машине, Нимрод с близнецами отправились в гости к Хусейну Хуссауту. Едва попав в узкий, мощенный булыжником переулок, что вел к антикварной лавке, они почувствовали неладное: уж слишком много здесь было людей. Полицейские в белой форме охраняли вход в магазин и никого туда не пускали.

— Что здесь случилось? — спросил Нимрод по-арабски у какого-то зеваки.

— Хозяина магазина мертвым нашли. Его звали Хусейн Хуссаут.

— Отчего он умер?

— Одни говорят, ограбили и убили. А другие говорят, что его змея укусила.

— Когда это произошло?

— Да недавно. Меньше часа назад.

Нимрод взял племянников за руки и отвел в соседний переулок. Там, пройдя сквозь узорчатые двери, они вошли в церковь. Усадив детей на скамьи, Нимрод сообщил им новость.

— Убит? — У Филиппы задрожали губы. — Бедный Бакшиш.

— Надеюсь, мальчика они не тронули, — сказал Нимрод. — Нам очень важно проникнуть в магазин и достоверно узнать, что именно произошло. Но не исключено, что за домом следят ифритцы. Кроме того, мне совсем неохота провести ночь в полицейском участке, отвечая на разные дурацкие вопросы. А именно это и произойдет, если мы сейчас появимся на пороге магазина и объявим, что знали беднягу Хусейна лично. Каирская полиция известна своей редкостной беспомощностью…

— Почему ты называешь его беднягой? — возмутился Джон. — Он же хотел тебя убить.

— Возможно, — согласился Нимрод. — Но действовал он явно по чьему-то принуждению. Я как раз собирался выяснить почему. Вот что, слушайте внимательно. Чтобы попасть в магазин, нам надо самим превратиться в полицейских.

Джон и Филиппа озадаченно переглянулись.

— Как же это сделать? — спросила девочка.

— Наши тела останутся здесь, в церкви. — объяснил Нимрод. — Их никто не тронет, все будут думать, что мы просто молимся. Мы же перенесемся обратно и проникнем в телесную оболочку трех полицейских. Как с верблюдами, помните? Это совсем не сложно.

Джон кивнул. По сравнению с верблюжьим эпизодом предстоящее превращение в полицейского казалось ему большим шагом вперед. Зато Филиппе было явно не по себе. В прошлый раз она была все-таки верблюдицей, а не верблюдом, а в случае с полицейским выбирать не приходилось… Попасть в тело взрослого мужчины, пусть всего на несколько минут, она как-то опасалась.

— Может, лучше просто полетаем вокруг? — предложила она. — Почему надо обязательно залезать в чье-то тело?

— А вот почему: так гораздо легче задавать вопросы и получать ответы. Еще можно что-то взять в руки, рассмотреть. К тому же, если долго оставаться вне тела, можно вовсе раствориться в пространстве. Тело, оно вроде якоря. Крепко держит тебя на этой планете. — Нимрод ласково улыбнулся племяннице. — Филиппа, если тебе неуютно, оставайся здесь, посторожи наши тела.

Филиппа огляделась. Церковь была маленькая, тесная, свод ее напоминал перевернутую лодку. Сверху на длинных цепях свисали канделябры со свечами, откуда-то доносилось не то пение, не то молитва. Наверно, ей не меньше тысячи лет…

— А вдруг, пока нас не будет, с нашими телами что-нибудь случится? — спросила Филиппа.

— В церкви? — Нимрод опустился на колени — на специальную молитвенную подушечку — и склонил голову. — Ты осмелишься побеспокоить кого-то, кто принял такую позу?

— Нет, — согласилась Филиппа. — Ладно. Я согласна.

— Вот и умница! Ты — настоящий боец! Да не забудьте: пока мы находимся вне тел, лучше помолчать. Мундусяне ужасно нервничают, когда слышат голоса ниоткуда.

— Кто нервничает? — не понял Джон.

— Мундусяне. От латинского слова mundus, что значит «мир». Мы так иногда называем людей… Ну что, запомнили? Вне тела — ни звука. Многие бытующие на земле суеверия — результат беспечности и шалости джинн, которые, не имея телесной оболочки, заговаривали с людьми. Так что, уж пожалуйста, не совершайте подобных ошибок, потом самим будет неловко. Ну что еще?.. Ах да! Старайтесь ничего не сдвигать и не опрокидывать. Вернее, делайте это только в том случае, если вы и вправду хотите напугать людей. Потому что они непременно подумают, что рядом — привидение. Кстати, когда не видишь собственных рук и ног, двигаться меж предметов, не сбивая их, довольно сложно. Так что следите за собой… Ага, и еще один совет! Сегодня-то вечер теплый, но на будущее запомните: если вы оказались вне тела, держитесь подальше от сквозняков и вообще от любых потоков холодного воздуха. Холод всегда оказывает пагубное воздействие на джинн-силу, а на сквозняке вы можете оказаться частично видимыми полупрозрачными, и тогда вас точно примут за призраков.

— Значит, на самом деле призраки не существуют? — спросила Филиппа.

— Почему? Очень даже существуют. Но это призраки-люди. В основном совершенно безобидные. Они опасны только в одном случае: если ими завладеет дух умершего джинн. Такова моя научная концепция. К счастью, наяву мне с ними сталкиваться не приходилось. Сами джинн, как правило, призраками не становятся. Но я полагаю, что дух умершего джинн, его нешамах, вполне может завладеть призраком человеческого происхождения — точно так же, как мы сейчас проникнем в тело человека… Однако мы пустились в рассуждения, которые не имеют ни малейшего отношения к нашему сегодняшнему делу. — Нимрод улыбнулся. — Попытайтесь расслабиться и получить удовольствие. Оказаться вне тела очень приятно, хотя поначалу ощущения будут необычные. Впрочем, мы скоро найдем себе подходящие тела, и все будет позади. Все будет отлично, обещаю! Итак… — Нимрод кивнул детям, приглашая их принять подобающую для молитвы позу.

Джон опустился на колени слева от Нимрода и склонил голову.

— Готов, — прошептал он.

Филиппа, справа от Нимрода, сделала то же самое.

— Готова.

Нимрод взял племянников за руки:

— Постарайтесь не отцепляться, пока мы не найдем подходящих полицейских. Держась за руки, мы точно не потеряемся. А если нас что-то разъединит — мало ли, все бывает, — тогда встречаемся около «кадиллака». Ну вот, кажется, все…

— Скорей, прокатимся с ветерком! — Джону давно надоело слушать советы.

— С теплым ветерком, — уточнил Нимрод. — Поехали! ФЫВАПРОЛДЖЭ!

Филиппа тихонько ойкнула, почувствовав, что поднимается над собственным телом. Сначала ей просто показалось, что она становится все выше и выше, но, посмотрев вниз, она увидела склоненную головку, копну рыжих волос, очки. Филиппа сначала даже не поняла, кто это, и только несколько секунд спустя до нее дошло, что голова — ее собственная. Господи, какая же нелепая прическа!

Джон растерялся не меньше, чем сестра. Он бы запаниковал, не будь рядом Нимрода, который крепко держал его за руку.

Почувствовав их тревогу, Нимрод сказал:

— Это вполне нормально. Сначала всегда бывает не по себе. Вдохните поглубже и следуйте за мной.

— Но если мы — там, в церкви, то где мы сейчас разговариваем? — недоумевал Джон, а они тем временем уже летели над знакомым, мощенным булыжником переулком.

— Можно сказать, что мы существуем в двух разных измерениях, — ответил Нимрод. — Или, если придумать образ поточнее, наши тела и души разделены сейчас высоким забором: тела — по одну сторону, души — по другую. Могу объяснить и понаучнее, но чтобы понять это объяснение, надо получить степень бакалавра по физике. А лучше — магистра.

— Только не по физике! — взмолилась Филиппа. — Терпеть не могу физику.

— Придется переменить мнение, — сказал Нимрод. — Все, что делает джинн, все, на что он способен, — прямой результат действия законов физики. Ничего, когда-нибудь поймешь…

— Пойму. Лишь бы только экзамен не сдавать, чтобы доказать, что все поняла.

Они миновали полицейское оцепление и, незамеченные, проникли в ярко освещенный магазинчик. Полицейских тут была тьма-тьмущая. Один из них обводил желтым мелком труп Хусейна Хуссаута, лежавший на полу между шахматных досок и тронов египетских фараонов. Вид умершего сразу напомнил близнецам Бакшиша — каким они увидели его в первый раз, в комнатке наверху: с синими губами и конечностями.

— Бедный, — прошептала Филиппа.

Один из полицейских прислушался и стал беспокойно озираться по сторонам, но никого не увидел. Вздрогнув от ужаса, он быстро перешел в другой конец магазина, где, явно скучая, покуривали, прислонившись к стене, еще двое полицейских.

— Глядите, — сказал Нимрод. — Три готовеньких тела, как по заказу.

Покрепче ухватив племянников за руки, он взмыл под потолок и завис над ничего не подозревающими полицейскими.

— Носки — вниз, глаза — каждый на своего полицейского, — тихонько скомандовал Нимрод. — Будет такое чувство, будто натягиваешь мокрую одежду. Когда мы окажемся внутри, их души так струхнут и стушуются, что даже не посмеют нам помешать. А когда мы их покинем, эпизод сотрется из их памяти без следа.

И вот они внутри чужих тел! Взглянув на стоящих рядом незнакомых мужчин, Филиппа — незнакомым голосом — неуверенно окликнула:

— Нимрод?

Один из полицейских ободряюще кивнул.

— Так странно быть мужчиной, — сказала Филиппа.

— Конечно, — сказал Нимрод, оказавшийся в теле сержанта полиции. — Только больше так не говори, ладно? А то услышит кто-нибудь из сослуживцев, и твой полицейский станет предметом шуток. И говорим по-арабски, Филиппа. Только по-арабски.

— А мы сможем? — удивился полицейский Джон.

— Разумеется, — ответил полицейский-Нимрод. — Вы же египтяне.

— Да… могу и по-арабски, — сказал Джон. — И вообще, у меня в голове столько всего… не самого приятного…

— Пошли, — сказал полицейский-Нимрод, отбросив окурок. — Нам сюда.

Рядовые полицейские проследовали за сержантом через заднюю дверь во внутренний двор и поднялись по скрипучей деревянной лестнице в жилую часть дома. Бакшиш сидел на краешке железной кровати в своей комнате совсем один и тихонько плакал. Сержант сел перед ним на корточки, взял его за обе руки и заглянул в глаза:

— Послушай меня, Бакшиш. Я скажу тебе сейчас кое-что странное, но ты не бойся. Твой отец — очень хороший человек И он был моим большим другом.

— Вашим другом? — Мальчик нахмурился. Похоже, он силился вспомнить, говорил ли ему отец, что у него есть друг-полицейский.

— Я знаю, что отец рассказывал тебе про джинн, про все, что они умеют. Поэтому ты не испугаешься, если я скажу тебе, что я — Нимрод. Просто сейчас мне пришлось на время стать полицейским.

Мальчик буквально окаменел от ужаса. Зрачки его расширились, и близнецам показалось, что он сейчас завопит истошным голосом и выбежит из комнаты. Но Нимрод продолжал держать его за руки и говорить, говорить, как гипнотизер… В конце концов Бакшиш и вправду немного успокоился.

— Нимрод, ты умер? — спросил он. — Ты поэтому пришел в чужом теле?

— Нет, я не умер, — ответил сержант. — Я пришел в чужом теле, потому что тот, кто убил твоего отца, возможно, продолжает следить за магазином.

Мальчик снова разрыдался.

— Ты помнишь девочку и мальчика, которые приходили сюда вчера вечером? — спросил сержант. — Это мои племянники, они искали меня. Помнишь?

— Помню, — ответил Бакшиш, вытирая глаза рукавом.

— Они тоже джинн. И они сейчас здесь, с нами. Тоже в виде полицейских. Филиппа, подойди, поговори с Бакшишем. Но только не мужским, а своим собственным голосом.

Филиппа тоже присела на корточки перед кроватью и попыталась придать небритому мужскому лицу, которое она ощущала на себе, точно маску, ласковое, сочувственное выражение. К счастью, способность разговаривать девичьим голосом она не утратила.

— Бакшиш, — мягко сказала она. — Мне очень жаль твоего папу…

— Я рад, что с твоим дядей все в порядке, — сказал мальчик в ответ. — Мой отец… он не хотел, никогда не хотел ему зла.

— Я знаю. — Филиппа провела рукой по волосам Бакшиша.

— Это все Иблис. Он его заставил. Наслал змею она меня укусила, и, пока я лежал при смерти отцу приходилось исполнять его приказы. Только когда Нимрода поймали, Иблис велел Палису, своему слуге, высосать из ранки яд.

— Палис-пятколиз? — переспросил сержант. — И он здесь?

— Он очень злой джинн, — отозвался Бакшиш, глядя на свою забинтованную ногу.

Сержант посмотрел на озадаченную Филиппу и объяснил:

— Палис лижет человеку ступню, покуда не доберется до сосудов. Может всю кровь высосать… Точнее, он не лижет, а трет ее языком. Язык у него шершавый, как у бизона, прямо — наждачная бумага. Раз лизнет, два лизнет — и кожи как не бывало. А потом пьет кровь. — Он снова повернулся к Бакшишу. — Тебе повезло, что он всю кровь не выпил. Обычно его не остановишь.

— Не так уж мне и повезло, — вздохнул Бакшиш.

— Да. Понимаю. — Нимрод помолчал. — Ты видел Иблиса?

— Нет. Только голос его слышал. Ласково так говорит, вкрадчиво, как будто добрый… Но на свет ни разу не выходил. Словно боялся, что я его увижу. Всегда в тени держался. И так мягко-мягко разговаривает, шепотком. Прямо как змея, которая при нем состоит. Полосатая египетская кобра. Здоровенная — я крупнее никогда не видел.

— Расскажи, что все-таки случилось с твоим отцом, — попросил Нимрод, но мальчик умолк. Тогда Нимрод добавил: — Если ты хочешь, чтобы я за него отомстил, расскажи все подробно.

Бакшиш кивнул и, всхлипнув, набрал побольше воздуха.

— Сначала умер скорпион, — сказал он. — В бамбуковой клетке. Иблис сказал, что это близнец того скорпиона, которого он посадил тебя сторожить. Второго скорпиона он оставил здесь, у отца. Когда скорпион умер, отец побледнел и весь затрясся, потому что понял, что ты освободился, а значит, Иблис вернется, чтобы не дать отцу рассказать тебе правду. Отец понял, что не успеет убежать. Он сказал, что Иблис быстрее ветра. Он успел только спрятать меня во дворе, в древнем саркофаге, чтобы его змея не укусила меня снова. Поэтому она укусила только папу…

— А ты слышал что-нибудь про пропавших джинн Эхнатона? — спросил Нимрод. — Они у ифритцев?

— Нет. Точно нет. — Мальчик просиял. — Они задавали отцу столько вопросов. Значит, они их еще не нашли.

— А где эти джинн? — спросила Филиппа. — Ты не знаешь?

Мальчик покачал головой.

— В чем они содержатся? — спросил Нимрод. — В каком сосуде?

— Я не знаю.

— Что с тобой теперь будет, Бакшиш? — спросила Филиппа. — С кем ты будешь жить? Мы можем тебе чем-то помочь?

— У меня есть тетя в Александрии и дядя в Гелиополисе. Наверно, меня отдадут кому-то из них…

— Помни, что в Англии у тебя тоже есть дядя, — ласково сказал Нимрод. — Когда вырастешь, закончишь школу, приезжай. Я помогу тебе выбрать такое дело в жизни, которое окажется тебе по душе. Адрес я пришлю. Договорились?

— Да, сэр. Спасибо.

Услышав на лестнице голоса, Нимрод поднялся.

— Боюсь, нам пора. Удачи тебе, мой мальчик. До свиданья… Джон! Филиппа! За мной!

Филиппа встала и направилась было к двери.

— Погоди. На это уже нет времени. Будет быстрее, если тела останутся здесь. Дайте руки!

Близнецы схватились за протянутые руки сержанта и тут же взмыли под потолок, заметив напоследок, как под ними растерянно и смущенно озираются трое полицейских. Еще бы — оказались в незнакомом месте, да еще обнаружили, что держатся за руки.

— Обратно в церковь, — скомандовал шепотом невидимый Нимрод, и они устремились по лестнице во двор.

— Что теперь будем делать? — спросил Джон, когда они выбрались из магазина и полетели к церкви над сумрачным, мощенным булыжником переулком.

— Надо найти Иблиса и его прихвостней прежде, чем они завладеют пропавшими джинн Эхнатона. А для этого надо выманить его из укрытия и вызвать на открытый бой.

— Но как это сделать? — спросила Филиппа.

— Это будет непросто. И возможно, опасно, — отозвался Нимрод.

Обретя в древней церковке свои родные тела, они двинулись по темным улицам обратно к «кадиллаку», причем шаг у близнецов был не очень-то твердый — уж слишком непривычны оказались для них эти бесконечные превращения. Издали завидев хозяина, Масли включил фары, чтобы осветить им дорогу.

— Завтра вам двоим предстоит ответственное дело, — сказал Нимрод племянникам, когда они вернулись домой, в Город садов.

— Это как-то связано с Иблисом? Мы поможем выманить его из берлоги? — спросил Джин.

— Да. Давайте-ка я объясню поподробнее, что я задумал. — Нимрод вывел близнецов на крышу и указал на соседний дом, дом французского посла, который отделяли от них газоны и высокая садовая ограда. Здание и прилегающую территорию заливали лучи прожекторов, сад патрулировали охранники, а в самом доме свет горел в квадратной башенке, выдержанной в итальянском стиле.

— Видите эту башню? — спросил Нимрод — Там находится библиотека французского посла. Помимо того, что он серьезный ученый-египтолог, он еще и астроном-любитель, поэтому в библиотеке хранятся не только книги, но и довольно мощный телескоп. С помощью него наблюдать за этой стороной моего дома и за всем, что происходит в саду и даже внутри, проще простого. Поэтому завтра я намерен попросить госпожу Кёр де Лапен пустить вас порыться в ее книжках.

— Что? — со стоном сказал Джон. — Это обязательно надо? Она же вечно трогает мои волосы и говорит, какой я хорошенький. И чем, интересно, чтение старых книжек поможет в борьбе с Иблисом?

— Мы ведь уже не дети, — подхватила Филиппа. — Если бы не мы, ты бы до сих пор сидел в подземелье.

— И я вам искренне признателен! Только дайте же мне договорить!

Близнецы кивнули и выжидающе замолчали.

— Благодаря телескопу, стоящему в библиотеке госпожи Кёр де Лапен, вы сможете наблюдать за этим домом.

— А зачем? — спросил Джон.

— А затем, мой любимый нетерпеливый племянник, что я хочу заманить Иблиса в капкан, и поставите его вы!

— Ух ты! — обрадовался Джон.

— Какой капкан? — спросила Филиппа.

— Я распущу по Каиру слух, что нашел шкатулку с пропавшими джинн Эхнатона. Особенно важно, чтобы об этом послышали в ресторанах и клубах, куда захаживают ифритцы: в кафе «Ибис», что позади гостиницы «Хилтон», в танцклубе «Ясмин Али-бхай» и, естественно, в «Гроппи». Иблис наверняка появится, чтобы выкрасть шкатулку для своих ифритцев. Дома у нас, разумеется, никого не окажется, и он воспользуется нашим отсутствием, чтобы обыскать его сверху донизу. В одной из комнат, окна которой выходят на эту сторону, то есть в пределах видимости телескопа, а значит, под вашим наблюдением, он обнаружит шкатулку времен Восемнадцатой династии с надписью «Аменхотеп Третий». Внутри его будет поджидать специальная ловушка для джинн. На этот раз ему не уйти.

— Где же ты возьмешь такую шкатулку? — спросила Филиппа.

— У себя в спальне. Я держу в ней лекарства. Иблис, конечно, малый смышленый и сразу почует, если я или господин Ракшас окажемся в непосредственной близости. Впрочем, это бы его не остановило, скорее наоборот. Зато вашего присутствия он, надеюсь, не почувствует. Все-таки вы будете не рядом, а в соседнем доме. И вы еще не совсем взрослые джинн, поэтому у вас иная аура, чем у меня или господина Ракшаса… Вот такой план. Как только увидите, что Иблис попал в шкатулку, сразу звоните мне на мобильник.

— А где ты будешь? — спросил Джон.

— В нескольких милях отсюда. После вашего звонка я тут же вернусь в дом и доведу дело до конца. Мы возьмем его в плен! Разумеется, Масли и Джалобин будут при мне неотлучно. Не стоит оставлять их в доме и подвергать ненужному риску. Таких хороших слуг еще поискать!

Филиппа недоверчиво прищурилась. В дядюшкином плане ее что-то смущало.

— Может, ты просто пытаешься от нас избавиться в самый ответственный момент? — спросила она. — А сам пустишься в очередное рискованное предприятие?

— Вы прекрасно знаете, как нежно относится к вам обоим госпожа Кёр де Лапен. Вам она разрешит покрутить телескоп с превеликим удовольствием. А вот будет ли она столь же сговорчива, если я попрошу допустить туда Масли или Джалобина? Не уверен. Так что я отнюдь не пытаюсь от вас избавиться. Вы сами убедитесь, что вы и есть главный стержень всей этой затеи.

— Ну ладно, — сдалась Филиппа, — спорить не будем.

— Вот и хорошо, — кивнул Нимрод. — Для разнообразия.

На первых полосах всех утренних газет была одна-единственная сенсационная новость: ограблен Египетский музей. Пробравшись туда накануне ночью, воры проигнорировали знаменитые золотые сокровища юного царя Тутанхамона и отправились прямиком в залы, где хранились куда менее ценные артефакты времен Восемнадцатой династии. Все газеты отметили странное поведение грабителей, а полиция и вовсе не скрывала своей растерянности, поскольку выяснилось, что из музея, в сущности, ничего не пропало. Просто многие предметы оказались стронуты с мест, золотой скипетр и несколько фигурок-ушебти сломаны, а главное — открыты и повреждены все емкости, где с незапамятных времен хранились забальзамированные внутренности древнеегипетских мумий.

— Что, ифритцы постарались? — спросил Джон у Нимрода.

— Несомненно, — ответил тот. — Эпоха Восемнадцатой династии — это именно тот период, где надо искать вещи из гробницы Эхнатона. Кстати, нам этот взлом только на руку.

— А вдруг они нашли то, что искали? — предположил Джон.

Филиппа уверенно покачала головой:

— В газете написано, что воры проникли в музей вчера в девять вечера. А Хусейна Хуссаута змея укусила около полуночи. Они бы не потрудились затыкать ему рот, если бы уже нашли, что искали. Наверняка в ближайшее время по всем музеям мира пройдет целая серия таких странных взломов без краж.

— Хорошо бы нам их опередить, — сказал Джон.

— Мы должны их опередить, — отозвался Нимрод. — Просто обязаны. Иначе нарушится равновесие.

После завтрака Нимрод позвонил госпоже Кёр де Лапен, которая сказала, что будет просто счастлива присмотреть за детишками — хоть до ночи. Собравшись и обсудив все детали захвата Иблиса еще раз, близнецы отправились в резиденцию посла Франции с маленьким подарком для хозяйки, антикварным флакончиком из-под духов, который Нимрод приобрел у Хвамая, парфюмера из Гизы.

— Ох уж этот ваш дядюшка! — воскликнула госпожа Кёр де Лапен. — Как это мило с его стороны! Очаровательный мужчина. И такой романтик, а это среди англичан большая редкость. Вам с ним очень повезло. Интереснейший человек.

— Да, он чудесный! — согласились близнецы.

— Что ж, детки! Чем бы вы хотели заняться? Я полностью в вашем распоряжении.

— Нимрод сказал, что у вас замечательная библиотека… — начала Филиппа.

— Да, это чистая правда.

— И у вас там еще самый настоящий телескоп стоит! — добавил Джон с таким явно наигранным энтузиазмом, что Филиппа даже покосилась на него неодобрительно.

— Госпожа Кёр де Лапен, дело в том, что я хотела бы заранее почитать о местных археологических достопримечательностях, — затараторила Филиппа, — чтобы лучше оценить их, когда увижу.

— А я обожаю наблюдать за птицами, — под хватил Джон. — Можно я рассмотрю птиц в нашем саду через телескоп?

— Вы уверены, что хотите сидеть дома? Мы могли бы покататься на теплоходике. Или пойти в бассейн в отеле «Нил-Хилтон». Там очень хороший бассейн, по-моему — лучший в Каире. И обеды подают очень вкусные. А еще можно поехать в Сахару, к пирамидам.

— Нет, спасибо, — решительно сказал Джон. — Библиотека — это как раз то, что нужно. Честно говоря, мы за последние дни так устали от солнца что с удовольствием посидим в доме, под кондиционером.

Филиппа закивала, подумав, что при желании ее брат врет очень даже убедительно.

— Что ж, как пожелаете. — Госпожа Кёр де Лапен улыбнулась и повела их в библиотеку, которая оказалась неожиданно опрятной и предельно функциональной. По стенам, кроме множества блестящих металлических полок с книгами, были развешаны абстрактные картины сомнительной художественной ценности, на полу лежал бежевый ковер. Мебель была из той категории, что покупается как последний писк моды и поэтому очень быстро устаревает. Там и сям, прямо посреди комнаты, стояли стеклянные витрины с египетской коллекцией посла, а у окна, возле компьютерного столика и нескольких изящных сосудов, на алюминиевой треноге стоял телескоп.

Рассмотрев обстановку библиотеки, Филиппа принялась за книги.

— Вы, должно быть, очень хорошо знаете Египет, — сказала она хозяйке дома. — Вы, наверно, занимались археологией?

— Совсем немного, по-любительски. Вот мой муж, господин Кёр де Лапен, настоящий специалист.

Джон указал на каминную полку, где стояли зеленые статуэтки.

— Эти штуки настоящие? Из гробницы?

— Да. Они называются ушебти. Предполагалось, что в загробном мире они будут слугами усопшего. — Госпожа Кёр де Лапен сняла с полки одну из фигурок, чтобы близнецы рассмотрели ее поближе. — Я обожаю трогать все эти древности. Словно держишь в руках само прошлое. Иногда мне кажется, что я действительно знаю, как жилось людям в Древнем Египте. Понимаете?

— А можно я посмотрю в телескоп? — бесцеремонно спросил Джон.

Госпожа Кёр де Лапен улыбнулась и нежно провела рукой по его вихрам. Джон поморщился Он вообще терпеть не мог, когда трогают волосы, но особенно неприятно для него было прикосновение госпожи Кёр де Лапен — может, оттого, что самой ей это так нравилось…

— Конечно можно, — сказала она, приглашающе махнув в сторону телескопа. — Главное, не проси меня объяснять, как он работает. Это телескоп моего мужа, я в этом ничего не понимаю.

— Да я сам разберусь. — Благодарно кивнув, Джон взобрался на ведущую к телескопу стремянку и принялся наводить мощные окуляры на распахнутое окно гостиной в соседнем доме. Посреди гостиной Нимрода стояла шкатулка древнеегипетского фараона, и, покрутив колесики видоискателя, Джон с радостью обнаружил, что легко различает иероглифы, выведенные на ее позолоченной крышке. Ага, значит, пока он сидит у телескопа в доме французского посла, никому не удастся открыть эту шкатулку незамеченным. Если план Нимрода сработает и Иблис явится, все пойдет как по маслу. Только непонятно, что за джинн-ловушку придумал дядюшка. Он как-то невнятно про нее говорил… Ладно, скоро все станет ясно. Главное, чтобы Иблис действительно пришел.

— Ну как, Джонни? Хорошо видно? — Рука госпожи Кёр де Лапен снова оказалась у него в волосах. — Понял, как он работает?

— Да. Спасибо. Все хорошо. — Мальчику вдруг стало не по себе. В этой женщине все-таки было что-то необъяснимое, что трудно списать только на ее французское происхождение. И еще лента эта черно-золотая, которую она никогда не снимает. Ходит, как индеец из племени апачей. И глаза какие-то странные: вроде голубые, но тусклые, неживые, а взглядом словно насквозь прошивает. Хотя и улыбается при этом… Короче, рядом с этой дамой ему ужасно неуютно, это факт.

— Джонни, — сказала она, — а хочешь посмотреть мою коллекцию скарабеев?

Филиппа в это время думала ровно о том же, о чем и брат: этой дамы, госпожи Кёр де Лапен, как-то слишком много. Хорошо еще, что она жаждет общаться в основном с Джоном. Вот и сейчас он покорно принялся рассматривать коллекцию жуков-скарабеев, вернее их изображений, сделанных из нефрита и лазурита. И пытается улучить минуту и хоть изредка глянуть в телескоп… Филиппа же решила посмотреть, что за книги стоят на полках у госпожи Кёр де Лапен. Они оказались большей частью на английском языке, французских было поменьше, но и те и другие были на одну тему. Египет и фараоны. Усевшись на сверхмодный стул с неудобно изогнутой спинкой, Филиппа подобрала с пола книгу, которую хозяин или хозяйка дома, по всей видимости, читали недавно, поскольку сверху на книге лежали очки для чтения, а внутри была закладка — яркая страница из журнала или каталога.

Каково же было удивление Филиппы, когда она поняла, что книга посвящена Эхнатону! Так, а эта? Тоже! А та, что рядом? Тоже! Все книги, что лежали беспорядочной грудой на полу, были про Эхнатона. От этого открытия горячая кровь джинн, что струилась по жилам Филиппы, на миг застыла, а сердце пропустило пару ударов… Неужели это простое совпадение? Вряд ли. Получается, интерес госпожи Кёр де Лапен к фараону-еретику имеет более мрачное и зловещее объяснение?

Филиппа посмотрела на супругу французского посла — исподволь, чтобы та не догадалась, что ее разглядывают. Сейчас дама хихикала над идиотскими шуточками Джона, которые он стал выдумывать от безвыходности, и смех ее был какой-то сдавленный, крякающе-мяукающий, такой звук издают плюшевые зверюшки, которых у Филиппы так много дома, в Нью-Йорке. Типичное женское кокетство — вынесла приговор Филиппа. И ручки так по-женски выламывает… И ногти отрастила — как когти… И тени на веки накладывает страшные, аж жуть берет… И эта вечная черно-золотая лента на голове… Почему надо ее носить не снимая? Прямо женщина-вамп, по моде двадцатых годов двадцатого века. И почему… почему эта лента вдруг кажется мне такой знакомой? Точно я видела ее совсем недавно… где-то в другом месте…

И — что это? Игра воображения? Или лента вправду шевелится? Она живая?

Филиппа заморгала и протерла глаза. Потом она встала, чтобы, не вызывая подозрений хозяйки, рассмотреть ленту поближе. С безмятежным, чуть скучающим видом Филиппа приблизилась к телескопу и стоявшему рядом столику, на котором лежали скарабеи. Взяла одного в руки.

— Что египтяне нашли в этих жуках? — спрашивал тем временем Джон, глядя одним глазом в телескоп, а другим на коллекцию. — Почему так часто их изображали? — При этом он еще успел скорчить за спиной хозяйки тоскливую мину, так чтобы видела только сестра.

— Как почему? — удивилась вопросу госпожа Кёр де Лапен и, протянув костлявую руку, взяла одного жучка. — Существуют разные виды скарабеев. Несколько видов относятся к навозным жукам.

— То есть? — не понял Джон и оглянулся, так как ему послышалось, что включился компьютер. — Они воняют, что ли?

Госпожа Кёр де Лапен издала свой квакающий игрушечный смешок.

— Пожалуй. Они собирают овечий или верблюжий навоз, скатывают его в шар наподобие теннисного мячика, и заталкивают в свои подземные укрытия, где самки откладывают на шар яйца. Появившиеся личинки питаются навозом.

— Ой, меня колбасит! — воскликнул Джон и, перехватив недоумевающий взгляд госпожи Кёр де Лапен, «перевел» с подросткового сленга: — Вы шутите!

— Нет! — засмеялась дама. — Ни капельки не шучу!

Он подошла и выключила компьютер.

— Это ты включил? — спросила она Джона.

Но Джон сделал вид, что не расслышал вопроса и волнует его исключительно образ жизни скарабеев.

— Значит, они едят верблюжьи какашки? И что в этом священного? Ничего себе источник вдохновения для мастеров! — Он изобразил, что улыбается, растянув губы и приоткрыв рот, точно покойник, и одновременно украдкой заглянул в телескоп. В гостиной Нимрода по-прежнему никого не было. Нда… Ну и задал им Нимрод заданьице! Оно оказалось куда тяжелее, чем представлялось поначалу. А все из-за этой госпожи Кёр де Лапен, с ее скарабеями, ненужными ласками и нескончаемой болтовней.

— Ну что ты говоришь? — сказала она укоризненно. — Скарабей — воистину замечательный жучок. А древние египтяне полагали, что он — земное воплощение их любимого бога солнца, Ра. Того кто днем катает солнечный диск на колеснице потом прячет его под землю — каждый вечер Именно так и ведет себя жук-скарабей. А резные фигурки были призваны наделить своего хозяина такими же качествами, какими обладают сами скарабеи.

— Какими именно? Навозной вонью?

Госпожа Кёр де Лапен укоризненно прицокнула языком.

— Фи, Джон! Не говори глупостей. Египтян восхищала настойчивость, с которой скарабеи скатывают свой шар, не говоря уже о том, что они — настоящие санитары окружающей среды. Скарабей — символ возрождения жизни. Символ воскрешения, если угодно, потому что эти жуки возвращаются из-под земли, вновь и вновь…

Филиппа уронила фигурку скарабея на ковер, к ногам госпожи Кёр де Лапен, и нарочито охнула.

— Простите, — торопливо сказала она, даже не думая наклоняться за жуком.

Наклонилась сама госпожа Кёр де Лапен.

— Не беспокойся, они очень крепкие. Разбить совершенно невозможно, хотя каждой фигурке по нескольку тысяч лет.

Пока хозяйка подбирала с ковра зеленого жука, Филиппа внимательно разглядывала обвивавшую ее голову черно-золотую ленту. И совершенно явственно, хотя всего на один короткий миг, она увидела, что лента чуть раздулась, а потом снова сжалась, как будто… право, и сравнить-то больше не с чем!.. как будто… вздохнула! И как только Филиппа осознала, что именно она увидела, она вдруг поняла, почему эта лента кажется ей такой знакомой. Лента на голове госпожи Кёр де Лапен была в точности такая же, как змея на голове Эхнатона — на фреске, в его подземной гробнице. Ну, не в точности, конечно, потому что у этой змеи, а Филиппа уже почти не сомневалась, что это тоже змея, не было такой отчетливо поднятой головы.

Джон ничего не заметил. Воспользовавшись тем, что госпожа Кёр де Лапен отвлеклась на упавшего скарабея, он прильнул к окуляру телескопа.

Филиппа тем временем лихорадочно придумывала, как проверить, живая ли змея обвивает голову хозяйки дома. Так, что едят змеи? Мелких грызунов? Откажется ли змея, пусть самая что ни на есть респектабельная и высокопоставленная, то есть живущая на голове жены французского посла, от пробегающего мимо обеда? Например, от мышки? Филиппа сосредоточилась — сильнее и дольше обычного, — поскольку никогда прежде самолично живых существ не создавала. Решив, что готова, она, почти вслух, произнесла:

— ПОПРИТРЯСНООТПРИПАДНОФАНТАПРИСМАГОРИЯ!

— Милочка, ты что-то сказала? — Госпожа Кёр де Лапен подняла голову.

— Я сказала спасибо. Мы очень благодарны за то, что вы показали нам такую замечательную коллекцию, — сказала Филиппа, стараясь не обращать внимания на крошечную полевую мышку, которая благодаря ее стараниям только что появилась среди светлых волос на макушке француженки.

Вообще-то Филиппа не особенно любила мышей, но славный зверек, который уже начал поводить туда-сюда усатым носиком, ей так понравился, что девочке ужасно захотелось, чтобы ее опасения относительно черно-золотой ленты оказались напрасны. Пускай эта мышка живет! Но тут, прямо под ее взглядом, лента на голове госпожи Кёр де Лапен начала раскручиваться. Прямо как крышечка на бутылке. И то, что только недавно представлялось атласной тканью, отчетливо блеснуло… Змеиная кожа!

Кровь у Филиппы застыла в жилах, но она успела пнуть Джона, чтобы он тоже увидел, как из белокурых локонов госпожи Кёр де Лапен поднялась плоская зловещая голова египетской кобры. То выпуская, то пряча извивающееся жало, змея не мигая, гипнотически уставилась на мышь. Джон раздраженно оглянулся, перехватил взгляд сестры, поднял глаза на макушку госпожи Кёр де Лапен. Словно почуяв опасность, мышка свесилась вниз, примериваясь, как бы половчее спрыгнуть с этой неимоверной высоты на пол, но… опоздала! Хлесткий удар — и зверек уже проглочен. Целиком. Без остатка.

Обалдеть… — выдохнул Джон, наблюдая, как кобра, то вытягиваясь, то сокращаясь, проталкивает добычу внутри своего длинного тела.

— Мне все это очень не нравится, — шепнула ему Филиппа. — По-моему, пора смываться.

— Смываемся. — Джон невозмутимо повернул трубу телескопа, спустился по лесенке и с вежливой улыбкой направился к двери, словно его ни чуточки не взволновал сюжет с прической госпожи Кёр де Лапен.

— Как, вы уже уходите? — всполошилась хозяйка. Судя по всему, она даже не подозревала, что за драма разыгралась только что на ее собственной голове. — Вы же только что пришли! — Она вдруг дернулась, как будто внутри нее лопнула пружина. — Вы же только что пришли! Вы же только что пришли! — Механизм явно заело. — Вы же только что пришли! Вы же только что пришли!

А потом глаза ее враз остекленели, потускнели, рот раскрылся, и оттуда вывалилась вставная челюсть, голова опрокинулась на плечо, словно кто-то повернул ключик сзади на шее и выключил мотор.

— Быстрее! Бежим! — крикнул Джон.

— Я пытаюсь, но не могу даже ногой шевельнуть.

— Ой, я тоже… В чем дело? Это паралич?

— Хоть бы Нимрод был здесь…

Проглотив мышку, египетская кобра приподняла голову и верхнюю часть туловища над поникшей головой госпожи Кёр де Лапен и начала медленно разматывать свои кольца. Ее тело казалось бесконечным. Наконец она достигла пола. Оказавшись на полу, кобра стала постепенно утолщаться, пока наконец не стала толщиной с человека. А плоская голова ее была размером примерно с лопату.

— Не смотри ей в глаза, — шепнула Филиппа. — Она нас хочет загипнотизировать.

— Пусть гипнотизирует. Лишь бы не укусила. — Джон говорил это, чувствуя, что гипноз уже начинает действовать. Ведь только под гипнозом можно увидеть, как у змеи отрастают руки и ноги и как она постепенно становится человеком: с крючковатым носом, светлой бородкой и неприятным выражением на узком, тонком лице. Через пару секунд от пресмыкающегося не осталось и следа. Перед ними стоял красивый надменный англичанин, явный сноб. Только от него сильно пахло змеей.

Поняв, что сдвинуться с места не удастся, Филиппа постаралась не выказать страха.

— Вы, надо полагать, Иблис, — холодно сказала она.

— Вы вообще слишком много полагаете, дрянные маленькие жабеныши, — осклабился Иблис — Терпеть не могу юных маридов, да еще в удвоенном количестве. — Иблис скривился и положил руку на громко урчащий живот. — Думаешь, выдумка с мышью крайне остроумна?

— Нет, не думаю, — вздрогнув, ответила Филиппа.

— Ты хоть знаешь, какой у нее премерзкий вкус? Фу, до сих пор тошнит. И воняет от меня, как из террариума в Лондонском зоопарке. — Он несколько раз провел языком по всем закоулкам внутри рта, потом громко харкнул и сплюнул что-то склизкое и зеленое — прямо на ковер. — Мыши — это жуткая гадость.

— Тогда зачем вы ее ели? — спросила Филиппа.

— Затем, мисс Всезнайка, что змеи именно так и поступают. Едят мышек. Я съел ее еще прежде, чем успел спросить себя, что, собственно, делает мышь на голове у госпожи Кёр де Лапен. Пускай она француженка, но, вопреки расхожему мнению, французы время от времени все-таки моют голову.

На Иблисе был полосатый костюм, купленный в модных кварталах Лондона, и туфли ручной работы из змеиной кожи; в руках он держал резную трость с серебряным набалдашником. Он ослабил туго завязанный галстук — непременный атрибут выпускника Итона, расстегнул воротник шикарной рубашки фирмы «Тенбулл и Ассер» и нехорошо закашлялся. Кашель перешел в громкое рыгание.

— Вот что бывает, если съесть мышь и, не дав ей перевариться, стать самим собой, — сказал Иблис и отхаркнул еще больше зеленой слизи. — Все из-за шерсти. Прилипает к нёбу, застревает в горле… Даже змеи, наевшись, выплевывают эту гадость.

Иблис прошел к подносу с напитками, выбрал бутылку из непрозрачного стекла — видимо, с бренди — и осушил одним глотком. На мгновение он задержал взгляд на компьютере и скорчил недовольную мину. Потом, прищурившись, с ненавистью посмотрел на близнецов.

— Если б не вы, с вашим вездесущим любопытством, мне не пришлось бы так внезапно покинуть змеиное тело. Так и норовите сунуть свой нос в чужую лампу!

Он нетерпеливо тряхнул головой и саркастически усмехнулся.

— Вы же не можете удержаться! Вам до всего есть дело. И все вы, мариды, одинаковы: проныры надоедливые! Я принял благородное решение вас не трогать, мне стало жаль вашей цветущей юности, а вы, вместо благодарности, подсунули мне эту чертову мышь! — Иблис снова оглушительно рыгнул и на этот раз сумел отхаркнуть на ковер саму мышку.

— Что ж, — осклабился он, — вы скоро пожалеете о содеянном!

Насквозь пропитанная бренди, мышь несколько секунд лежала неподвижно, а потом вдруг села. Поразительно! Она попала в такой переплет и осталась жива! Филиппа молча ликовала. Отряхнувшись и почистив усики, зверек засеменил к двери.

— Видите эту мышь? — спросил Иблис, и под его тяжелым, жестоким взглядом она превратилась в горстку пепла. Всего в нескольких дюймах от двери и свободы! — Когда я покончу с вами обоими, эта мышка покажется вам счастливицей. Вы двое на данную минуту живы лишь потому, что я еще не решил окончательно: съесть вас живьем или бросить ваши никчемные тела в самую глубокую выгребную яму на свете, которая, к вашему сведению, находится в России, в Санкт-Петербурге. Никто не смеет утверждать, что он страдал по-настоящему, если ему ни разу не довелось останавливаться в российских гостиницах. А-а, вы не знаете, что такое выгребная яма? Это сравнимо только с дантовым «Адом».

Пока Иблис разглагольствовал, Джон почувствовал, что сестра ждет, когда джинн-сила, приковавшая их к полу, ослабнет и они смогут вырваться из плена. И он тоже стал готовиться к решительному моменту — к борьбе с чужой злой волей.

— Даже не думайте тягаться со мной джинн-силой, щенки! — ухмыльнулся Иблис, поправляя безупречно отглаженные манжеты на своей великолепной рубашке «от кутюр». — У немощных малолеток вроде вас нет ни единого шанса одолеть опытнейшего из опытных, злобнейшего из злобных… А именно — меня! Я проглочу вас на завтрак, с кофе, как безвкусный шотландский крекер. Кстати, не забудьте, у меня имеются ваши волосы! — Иблис продемонстрировал им каштановую и рыжую пряди. — Так что наложить на вас заклятие проще простого.

— Вот почему вы вечно ерошили нам волосы! — возмутился Джон. — Я сразу подумал, что это крайне подозрительно.

— А я сразу подумал, что вы сами крайне подозрительны. Я ведь давно вселился в тело этой женщины, чтобы наблюдать за Нимродом. На пикнике мне все стало окончательно ясно. Потому что нормальные дети ни икру, ни печеночный паштет есть не станут. Для них это хуже, чем мышь проглотить. — Он брезгливо снял с губы прилипшую шерстинку.

— Но мы не сделали вам ничего плохого, — вызывающе сказал Джон.

— А мышку забыл?

— Но кроме мышки-то что?

— А-а, так ты молишь о пощаде? — Иблис присел на неудобный стул с выгнутой спинкой и ухмыльнулся. — Валяй, проси! А я посмеюсь. Чтобы перебить этот мерзкий мышиный вкус.

— Ну правда, если честно, зачем вам нас съедать? — не отставал Джон.

— Тоже мне наставничек, этот ваш любимый дядя Нимрод! Плодит недоучек. Он, как видно, не рассказал вам самого главного. А именно: мы с вами — по разные стороны баррикад. И никаких других объяснений не требуется. Все равно что объяснять, почему мыши не ладят со змеями. Я заведую неудачами и несчастьями, а ваш клан — наоборот, счастьем и удачей. Только вам лично она уже не улыбнется.

— Но так не должно быть! — воскликнула Филиппа. — Это несправедливо.

Иблис искренне расхохотался:

— Какая трогательная наивность! Вечно эти мариды борются за справедливость. — Иблис вскочил и с премерзкую миной склонился над Джоном — так близко, что из его рта на мальчика пахнуло мышью. — Что же это за клан такой настырный? Лишь бы не дать остальным джинн развлечься по-настоящему. Но вы-то молодые! Вы должны понимать, какое это удовольствие — строить злые козни и приносить людям несчастья, и какое занудство — постоянно творить добро! Да и какой в этом добре прок?

Иблис нахмурился, а потом, заметив на лице Джона тень сомнения, настороженно замер.

— Так что? Выходит, Нимрод вам ничего не рассказывал? Похоже, что нет. Так вот, имейте в виду: все джинн, в сущности, одинаковы, особенно по молодости. Марид, Ифрит, Джань, Гуль. Все мы любим сыграть с кем-нибудь хорошую шутку. Убрать стульчик, когда на него садится толстая тетка. Бросить под ноги тупице-полицейскому банановую кожуру. Верно ведь, Джон? У нас с тобой много общего? Неужели тебе никогда не хотелось, чтобы лужа, которую переходит слепой, стала поглубже? Чтобы у жениха в кармане белого смокинга потекла шариковая ручка? А, признайся! Вижу — хотелось! — Ухмыльнувшись, Иблис встал.

— В юности, даже раньше, примерно в вашем возрасте, Нимрод обожал строить людям всякие пакости и каверзы. Так что он вовсе не всегда был примерным мальчиком. Но с годами, как у вас, маридов, это водится, стал добродетельным и напыщенным как индюк. Ишь, правдоискатели! Борцы за равновесие. Белиберда все это. Никакого равновесия нет и быть не может. Зла в мире всегда больше, чем добра, так что игра ваша проиграна заранее, господа. — Иблис снова заглянул Джону в глаза. — Я вижу, ты и сам так считаешь, мальчик?

— Нет, — твердо сказал Джон. — Я ненавижу вас и все, что вы тут проповедуете.

— Охо-хо! Какие мы принципиальные! — фыркнул Иблис. — Ты такой же высокопарный зануда, как и твой дядюшка. Впрочем, какая разница? Ифритцы и мариды ненавидели друг друга испокон веков. Ненавидят и по сей день. Я мог бы сказать «и будут ненавидеть», но беда в том, что дни вашего клана уже сочтены. Стоит мне завладеть пропавшими джинн Эхнатона и — ваша песенка спета.

Иблис принялся жонглировать пустой бутылкой из-под бренди.

— Впрочем, лично вас я, пожалуй, убивать не стану. Лучше посажу в бутылку и поставлю в холодильник. И сидеть вам там, пока не будете готовы служить мне и называть меня господином.

— Не ждите, этого не случится, — сказала Филиппа.

— Вы нам не господин, — поддакнул Джон.

— Смельчаки! Но — неучи. Не читали «Багдадских законов». У вас не останется выбора. Потому что вы обязаны выполнить три желания того, кто вас освободит. Даже если это буду я.

— Ни за что! — отрезала Филиппа.

— Дело-то, конечно, не в законах. Просто, когда вы посидите в этой бутылочке год-другой, настроение у вас непременно поменяется. — Иблис мерно покачивал зажатую меж пальцев бутылку. — Вынужденное заточение и ничегонеделанье замечательно вправляют мозги и охлаждают самые горячие головы. Уж поверьте моему слову. На все будете готовы, на любое злодейское злодейство, лишь бы отсюда выбраться.

Он перевернул бутылку и, высунув зеленый язык, вытряхнул на него оставшиеся капли. Потом поставил бутылку на столик, между скарабеями госпожи Кёр де Лапен.

— Ну что, каковы ваши последние пожелания? Мольбы? Угрозы? Молчите? А жаль…

— Чтоб ты сдох! — сказал Джон.

Иблис рассмеялся:

— Лучше молись, чтобы я не сдох, молокосос. Сам посуди: если меня не станет, кто узнает, что ты отбываешь срок в бутылке под пробкой? Тебя постигнет судьба этого идиота, Ракшаса. Разовьется агорафобия. Можешь вообще с катушек слететь. Старина Ракшас просидел в грязной бутылке из-под молока пятьдесят лет. Только представьте, дети! Пятьдесят лет среди вони от прокисшего молока, тухлого сыра и, конечно, плесени. Немудрено свихнуться. Даже удивительно, что он при этом умудряется сносно функционировать в сообществе нормальных джинн. Так что, полагаю, вам будет о чем поразмыслить, сидя в бутылке из-под бренди.

Из-под ног близнецов вдруг повалил дым. Они сначала решили, что загорелся ковер, но постепенно дым окутал их полностью, да такой густой, что они не различали уже ни Иблиса, ни окружающей обстановки.

— Скажите спасибо, что я не накладываю двойного заклятия. И подыскал для вас достойный, просторный сосуд. А то ведь мог упечь в такое место, где вовсе не повернешься. В шариковую ручку, например. Или в полость для яда внутри моей трости. Так что не забудьте поблагодарить за комфорт.

Голос Иблиса шел откуда-то сверху, и дети вдруг почувствовали, что растворяются и сами тоже превращаются в дым. Несколько мгновений они словно уплывали, растекались, а потом стали снова собираться в единое целое. Сначала медленно, а потом все быстрее — по мере того, как дым затекал в бутылку, тягуче, равномерно и без остатка. Наконец каждая их частичка оказалась внутри, и где-то высоко, над головами, послышался звон: бутылку закрыли винтовой пробкой. И наступила тишина.

Тот же процесс теперь пошел в другом направлении: дым начал сгущаться, затвердевать, обретать человеческие очертания, а ощущение полета сменилось более привычным ощущением земного притяжения и резким, почти осязаемым давлением замкнутого пространства. Когда последний клок дыма превратился в их носки и сандалии, близнецы увидели, что находятся в огромной стеклянной комнате без окон и дверей. Мгновенно овладевший ими приступ клаустрофобии усугублялся висевшими в воздухе парами бренди, и окончательно прийти в себя и оценить ситуацию детям удалось очень не скоро.

Тяжело вздохнув, Филиппа села на гладкий стеклянный пол и пробормотала:

— Вот тебе и план! Вот тебе и поймали Иблиса!

Справившись с подступившими слезами, она спросила:

— Ну и что мы теперь будем делать?

— Могло быть и хуже, — утешил ее Джон. — Мы хотя бы живы.

— Да… запросто мог убить. — Филиппа закусила губу. — Джон, мне страшно.

— Мне тоже, — признался мальчик. — Но… куда ж отсюда денешься… — Он провел рукой по гладкой блестящей стене. — Теперь это наш дом. Пока нас кто-нибудь не вызволит.

Увидев, что сестра тяжело дышит, Джон попытался вдохнуть поглубже, чтобы побороть охватившую его панику.

— А вдруг у нас воздух кончится, что тогда?

— Ты же помнишь, что рассказал Иблис про господина Ракшаса? Он просидел в бутылке пятьдесят лет.

— Ой, не напоминай даже! — Джон в ужасе замотал головой. — А как он все-таки дышал?

— Знаешь, это все из-за запаха. Все время кажется, будто нечем дышать. Что за запах, как думаешь? От него голова кружится.

Джон принюхался. И вымученно засмеялся:

— Тут и думать нечего. Бренди воняет.

— А что смешного-то?

— Да так. Просто я подумал… «Джинн в бутылке из-под бренди».

Филиппа саркастически усмехнулась.

— Ну, я пытаюсь думать не о плохом, а о хорошем, — добавил Джон.

— Ну и что хорошего ты надумал? — Филиппа достала носовой платочек и промокнула уголки глаз.

— Во-первых, мы тут вдвоем, вместе. — Джон присел рядом с сестрой и обнял ее за плечи. — Я бы не хотел оказаться в этой склянке один.

— И я бы не хотела.

— Ну, то есть мне жаль, что ты… что он тебя тоже сюда упек. Но раз уж ты здесь, со мной, мне от этого лучше…

Спустя какое-то время Филиппа поднялась с намереньем обойти их стеклянные владения. На это ушло несколько минут.

— Забавно, — сказала она, — какой вместительной кажется эта бутылка изнутри.

— Просто мы находимся не в трехмерном пространстве, а за его пределами, — объяснил Джон.

— Интересно, а время тут тоже как-то иначе течет? Ведь так, по-моему, говорил Эйнштейн: время относительно и зависит от пространства.

— Ну и что из этого?

Филиппа пожала плечами:

— Не знаю. Просто подумала, что внутри бутылки время может течь с другой скоростью, чем снаружи.

— Что ж, звучит вдохновляюще, — сказал Джон. — Я пытаюсь свыкнуться с мыслью, что нам тут полвека куковать придется, а ты намекаешь, что пятьдесят лет могут затянуться до ста? Утешила, нечего сказать.

Филиппу замутило от ужаса. Сглотнув, она быстро сказала:

— Ты прав. Но почему обязательно медленнее? Время для нас может идти и быстрее. Пятьдесят лет пройдут за пять минут… Жаль только, что у нас с собой нет маминых угольных таблеточек.

— Давай попробуем их сделать. Помнишь, Нимрод рассказывал, что в заточении можно очень неплохо обустроиться. Сделать мебель, еду, питье. И угольные таблетки в придачу.

Филиппа, недолго раздумывая, пробормотала свое слово-фокус, и на ее ладони появились две заветные таблеточки.

— Как в аптеке! — похвалил Джон и, схватив одну, радостно проглотил.

— Может, ковер сделаем? — предложила Филиппа. — А то пол тут очень твердый и скользкий.

— Какого цвета? — спросил Джон.

— Розового. Ты же знаешь, я люблю розовый.

— Розовый? — Джон скривился. — А почему не черный? Я, например, люблю черный. Самый крутой цвет. И вообще, может лучше не ковер, а телевизор?

— Ты хочешь сейчас смотреть телевизор?

— А чем еще тут заниматься? — Джон пожал плечами.

После нескольких попыток, в результате которых на свет вместо телевизора появлялись авангардистские скульптуры, Джону удалось получить сносный экземпляр. Он тут же сделал себе кресло и включил телевизор.

— Вот ты весь в этом, — съязвила Филиппа. — Мы сидим взаперти, а тебя ничего, кроме этого ящика, не волнует.

Тут на экране появилось изображение и — Джон схватился за голову. Программы шли только местные.

— Замечательно! Только египетского телевидения нам и не хватало.

— А чего ты ожидал? Мы же не где-нибудь, а в Египте. Может, заодно арабский выучим.

Джон завопил, в ярости запустил пультом в телевизор и закрыл лицо руками.

— Нам никогда, никогда отсюда не выйти! — вздохнул он.

Внутри бутылки минуты превращались в часы, часы — в дни, и близнецы развлекались тем, что обставляли и благоустраивали свое стеклянное, пахнущее бренди жилище. Проблема была только в одном: они кардинально расходились в понимании красоты и уюта. Поэтому через неделю они решили разделить все пространство пополам, разгородив его ширмой. И на своей половине каждый сделал все по своему вкусу: Джон — в стиле «хай-тек», в серо-черных тонах, с большим кожаным креслом, которое откидывалось в несколько позиций, с огромным холодильником, игровой приставкой и широкоэкранным телевизором, оснащенным DVD-проигрывателем. Так что ему всегда было что смотреть — при условии, что он видел этот фильм хотя бы раз. Ему решительно не удавалось создать совсем новое, не виданное прежде кино. Жилье Филиппы было, естественно, розовым и пушистым — с большой кроватью, кучей мягких игрушек и радиоприемником, который принимал исключительно местные каналы, но девочке египетская музыка уже почти нравилась. Еще у нее была библиотека с книгами о фараонах и хорошо оборудованная кухня, где она училась готовить. Однажды она решила приготовить торжественный обед и пригласить Джона на свою половину бутылки. Они как раз принялись за еду, когда над их головами послышался уже знакомый звон — кто-то отвинчивал пробку.

Филиппа икнула и начала растворяться.

— Наверно, Иблис все-таки решил нас убить, — шепнул Джон, едва различая сестру среди заполнившего бутылку дыма.

— Ты же велел во всем искать что-то положительное!

— Знаешь, мне уже все равно, главное, чтоб он нас не мучил, а убил побыстрее. А сидеть здесь взаперти больше сил нет.

— Ну, убить, не помучив, это не в его репертуаре. Иблис — прирожденный мучитель, — успела сказать Филиппа и, вскрикнув, вылетела через горлышко наружу, в большой мир.

Когда дым рассеялся, близнецы увидели, что они по-прежнему находятся в библиотеке госпожи Кёр де Лапен. Француженка лежала в шезлонге с закрытыми глазами и громко храпела, но ни Иблиса, ни кобры рядом не было, зато был Нимрод. Он сидел на неудобном стуле с выгнутой спинкой и довольно попыхивал сигарой.

— Что произошло? — спросил его Джон.

— Где Иблис? — спросила Филиппа.

— Иблис? — Нимрод кивнул на древний флакончик для духов, который близнецы принесли в подарок госпоже Кёр де Лапен. — Сидит внутри. Он нам больше не помешает.

— Ты его поймал? — воскликнула девочка. — Как?

— Исключительно с вашей помощью. Без вас бы ни за что не справился. На самом деле я послал вас сюда неспроста, а поручение с телескопом было только предлогом. Еще во время нашего пикника у меня появились подозрения относительно госпожи Кёр де Лапен. И я рассчитывал, что вы тоже что-то заподозрите — за целый-то день, проведенный рядом с ней, — и разоблачите Иблиса. Он вселился в эту бедную женщину с первого дня, едва мы появились в Каире.

— Значит, и слухи, и шкатулка, и наблюдение за ней в телескоп — все вранье?! — возмутился Джон.

— Ты использовал нас как наживку! — воскликнула Филиппа. — Как кроликов для поимки удава!

— Ну-ну, не стоит преувеличивать! Серьезной опасности вас никто не подвергал.

— Он мог нас убить!

— Ни в коем случае! — Нимрод просиял и выпустил новое облачко дыма. — Иблис не глуп и дееспособных здоровых джинн на ветер не пускает. Тем паче таких юных, как вы. Их надо не убивать, а силой или хитростью залучать к себе на службу. Весь этот треп про выгребную яму и угрозы вас съесть — не более чем уловка.

— А откуда ты знаешь, что он говорил? Ты слышал? — изумился Джон..

— Неужели вы думаете, что я отпустил вас сюда одних? Я был рядом — внутри неодушевленного предмета. Или, скажем так почти неодушевленного.

— Ты был здесь? В этой комнате? — спросила Филиппа.

— Разумеется. Сидел вот здесь, на столике. Внутри компьютера. Кстати, в какой-то момент чуть было не прокололся. Помните, как я нечаянно включился?

— Еще бы! Я сразу подумал, что это немного странно, — сказал Джон.

— Вот-вот. Иблис наверняка подумал то же самое. Он ведь дьявольски хитер, в этом ему не откажешь… Так или иначе, я знал, что он непременно отправит вас в бутылку. Именно этого момента я и ждал. Ведь используя джинн-силу против себе подобных, все джинн резко слабеют. А уж если пришлось наложить заклятие на двух джинн, и эти джинн к тому же близнецы… Короче, злодея можно было брать голыми руками. И я сделал свой ход, как только он закрыл вас в бутылке. Уверяю вас, другого способа совладать с таким серьезным противником, как Иблис, просто не было.

— Тогда где ты был все это время? — требовательно спросила Филиппа. — Почему оставил нас в бутылке чуть не на месяц?

— Вам показалось. В режиме реального времени вы там провели… — Нимрод взглянул на часы, — не больше четверти часа.

— Пятнадцать минут? — не поверил Джон. — Всего? Ты уверен?

— Вполне. Я сожалею, что для вас это время тянулось так долго. Помните, я рассказывал, что пространство внутри сосуда сильно отличается от обычного трехмерного пространства? Но я, увы, не успел обучить вас правилам материализации и дематериализации, то есть правилам грамотного вхождения в бутылку. Если вы находитесь в Северном полушарии, делать это надо против часовой стрелки, словно пробку отвинчиваешь, иначе время существенно замедлится. А в Южном полушарии надо действовать наоборот, по часовой стрелке. Принцип тот же, что в водовороте, который образуется при сливе воды в ванне. Очень похоже. Понятное дело, когда влезаешь в бутылку по своей воле, эти правила проще вспомнить, чем когда тебя сажают туда насильно. Но если это удается, можно сэкономить кучу времени. Например, перелет из Лондона в Австралию, который обыкновенно занимает двадцать четыре часа, в бутылке будет длиться всего двадцать четыре минуты. А ошибешься ненароком — получится двадцать четыре недели. Время полностью зависит от пространства. Я, честно говоря, был уверен, что в наше время этому учат в первом классе… Ладно, все сложилось как нельзя лучше. И вы оба были великолепны! Лично я никогда бы не додумался запустить мышь в шевелюру госпожи Кёр де Лапен. Настоящее озарение, Филиппа! Браво! Лихо вывела Иблиса на чистую воду!

Несмотря на все эти похвалы, обида близнецов на дядюшку еще не прошла.

— Простите великодушно, что мне пришлось вас обмануть, — сказал Нимрод. — Но другого выхода у меня не было. С одной стороны, вы бы не согласились пойти в этот дом, если бы решили, что я просто отправляю вас в безопасное место. С другой стороны, знай вы правду о своей роли в этом деле, вы могли бы выдать всю затею. Ну, я заслужил прощение?

— Ладно, прощаем, — сказали дети.

— Мы, наверно, должны теперь выполнить три твоих желания? — предположил Джон. — Согласно «Багдадским законам»?

— В этом нет необходимости. Уложение восемнадцать. Родственные связи. Поскольку мы родственники, мне не нужно за ваше спасение никаких наград.

Нимрод с наслаждением затянулся и выпустил колечко дыма в форме угрожающе поднявшей голову кобры.

— Но как ты понял, что Иблис вселился в госпожу Кёр де Лапен? — спросила Филиппа.

— Естественно, благодаря ленте. Она же в точности той расцветки, что и лента Эхнатона на фреске в гробнице… Впрочем, был и еще один признак.

— Какой?

— Собственно, ты, Филиппа, мне его и подсказала.

— Что подсказала? Когда?

— Помнишь слово, которое выдохнул перед смертью скорпион, стороживший меня в гробнице Эхнатона?

— Скроллинг?

— Да, тебе показалось, что перед тем, как сгореть в огне, он сказал «скроллинг». На самом же деле он сказал другое, но очень-очень похожее слово. Кролик.

— Кролик?! — воскликнул Джон. — Ну конечно! Лапен же по-французски «кролик»!

— Вот-вот, и я о том же, — кивнул Нимрод. — Иблис дьявольски умный, но и страшно ленивый джинн, голову ломать не любит. Я так и думал, что слово, которое он дал Хусейну Хуссауту, чтобы тот посадил меня под замок, станет простым ключом к разгадке всей этой тайны. Но связать слово «скроллинг» с госпожой Кёр де Лапен я смог, только когда понял, что первую букву, «с», надо отбросить. Он же просто со свистом выпускал воздух.

— Ну ладно, Иблис пойман, — прервал его Джон. — А остальные ифритцы? Палис-пятколиз, например?

— Они теперь остались без вождя и не осмелятся нас тронуть. Ифритцы ведь по натуре большие трусы. — Нимрод покачался на пятках, затянулся и выпустил целый столб дыма, который, дойдя до потолка, разделился на грозди и рассыпался фейерверком. — Это салют победы! Вы даже не представляете, как важна наша сегодняшняя победа! Пусть мы пока не нашли пропавших джинн Эхнатона, но вторая по важности задача решена! Мы не дали найти этих джинн нашим соперникам, клану Ифрит.

— Кстати, — сказала Филиппа. — У меня тут на досуге появилась мысль, где можно поискать этих джинн. Пропавших джинн Эхнатона.

Нимрод удивленно замер. Пепел с кончика его сигары упал на пол.

— Где же?

Филиппа присела на корточки возле его неудобного стула и подобрала с пола книгу об Эхнатоне, которую читала госпожа Кёр де Лапен. Вынув вырванную из журнала или каталога страницу, которая служила здесь закладкой, девочка протянула ее Нимроду.

Джон с дядюшкой уставились на четыре цветных фотографии, каждая из которых изображала в разных ракурсах один и тот же предмет: что-то вроде трости или посоха около шестидесяти сантиметров длиной, с массивным ромбовидным набалдашником длиной сантиметров семнадцать-восемнадцать и толщиной до десяти.

— Это скипетр египетских царей, так называемый сехем. Фараоны и их ближайшие вельможи имели право носить такие скипетры как символ власти. Когда высокопоставленного покойника клали в гробницу и снабжали множеством необходимых вещей для жизни в загробном мире, над ними обязательно взмахивали сехемом, чтобы власть умершего над этими предметами не иссякала. — Филиппа пожала плечами. — Я за последние дни… за последние пятнадцать минут такого поначиталась!

Нимрод ласково улыбнулся племяннице:

— Умница. Но я все равно не понимаю, как этот скипетр поможет нам отыскать пропавших джинн.

— В этой книге есть еще одно изображение сехема. Кто-то обвел его в кружок. Предположим… я не утверждаю наверняка… но предположим, это сделал Иблис. Или госпожа Кёр де Лапен под его руководством. Это означает, что Иблис проявляет к этим скипетрам особенный интерес.

— Продолжай, — сказал Нимрод.

— Значит, во-первых, эта книга. Во-вторых, в репортаже об ограблении Египетского музея говорилось, что взломщики пытались вскрыть несколько царских скипетров.

— Да, помню, — задумчиво сказал Нимрод. — Но они вскрывали все подряд — кувшины, канопы, любые емкости.

— А может, это был отвлекающий маневр? Специально, чтобы об этом написали в газетах и мы сбились со следа? А охотились они именно за скипетрами?

— Ну ладно, допустим. А зачем им понадобилось вскрывать скипетры?

— Когда мы были в гробнице Эхнатона, — сказала Филиппа, — на этой настенной картине, на фреске, фараон поднял царский скипетр и простер его над головами семидесяти джинн. Помнишь, из верхней, утолщенной части скипетра словно шли солнечные лучи и падали на каждого из тех, что склонились перед фараоном?

— Конечно помню.

— Вот теперь мы добрались до моего третьего доказательства. Оно связано со словами Иблиса. Когда он собирался отравить нас в бутылку из-под бренди, он сказал, что нам повезло. Мол, просторное жилище, не то что его шариковая ручка или полость для яда внутри его трости. Это и навело меня на мысль. Вдруг в широкой части скипетра тоже есть полость? И разве фараону не захочется упрятать в это замечательное место тех семьдесят джинн, благодаря которым он обрел такое могущество? Не в какую-то банку или бутылку, а прямо в скипетр, в символ этого могущества? Я успела побывать только в бутылке из-под бренди и скажу, что там семьдесят джинн поместятся без труда. Значит, с таким же успехом они поместятся и внутри набалдашника, на котором написаны все эти иероглифы.

— Вообще-то скипетр-сехем связан с культом Осириса. Осириса даже иногда называли Великим Сехемом. Само слово «сехем» означает «могущество» или «силу». Но ты права, Фил. Спрятать источник своей власти в символ своей власти — это красивая идея. — Нимрод снова принялся рассматривать фотографии скипетра. — И если твое предположение верно и верхушка действительно полая, они там вполне поместятся. Там даже бутылка поместится, а в ней — джинн. Да, клянусь лампой, это замечательная идея!

— Но как все-таки Эхнатон получил такую власть над таким множеством джинн? — спросила Филиппа. — Ведь мы этого до сих пор не знаем.

— Я думаю, знаем, — сказал Джон. — Мы все видели, как Иблис управлял госпожой Кёр де Лапен, верно? Так вот, могу поклясться, что четыре тысячи лет назад ифритцы точно так же властвовали над самим Эхнатоном. Один из них принял вид змеи и обвил голову Эхнатона.

— Пожалуй, что так… Неплохая идея, Джон, совсем неплохая. — Нимрод прошел к столику и взялся за телефон.

— Куда ты звонишь? — спросил Джон.

— В полицию. Хочу задать им пару вопросов относительно взлома в Египетском музее.

Несколько минут он беседовал по-арабски, а положив трубку, возбужденно сказал:

— Ни один скипетр не был сломан пополам, как палка. Зато картуш, то есть верхнюю утолщенную часть с письменами, пытались вскрыть в каждом скипетре, словно проверяли, есть ли там что-нибудь внутри.

Нимрод поспешно направился к двери.

— Ты куда? — спросила Филиппа.

— Домой. Надо рассказать обо всем господину Ракшасу. Причем немедленно.

— А ее можно так оставить? — Филиппа указала на все еще спавшую госпожу Кёр де Лапен. — С ней все будет в порядке?

— Она еще немного поспит и очнется как ни в чем не бывало, — заверил племянницу Нимрод. — Ни о чем даже не вспомнит. А вспомнит — тоже не страшно. Она ведь француженка. Проснется, что-то смутно припомнит и решит, что просто выпила за завтраком слишком много вина.

Когда они вернулись домой, Джалобин принес в гостиную лампу с господином Ракшасом и принялся энергично ее тереть, чтобы вызволить старика из заточения. Терпеливо выслушав рассказ Нимрода, господин Ракшас согласно кивнул.

— Да, более правдоподобного объяснения не найти. За такую прозорливость вашу племянницу следует наградить.

— По-моему, это огромный шаг вперед! — ликовал Нимрод. — Мы теперь точно знаем, что именно надо искать, хотя пока не знаем где.

— Да уж… Скипетры египетских фараонов хранятся в музеях всего мира, — вздохнул господин Ракшас и кивнул близнецам. — В нью-йоркском Метрополитен-музее наверняка есть хотя бы один. Но… Но скипетров эпохи Восемнадцатой династии за пределами Египта не так много. Мне доподлинно известен только один. Он хранится в Британском музее, в Лондоне.

— Подумать только, — вздохнул Нимрод. — Я гоняюсь за этими джинн уже тридцать лет, а окажется, что они все это время были у меня под носом!

— Так мы, выходит, возвращаемся в Лондон? — спросил Джон.

— Боюсь, что так, — ответил Нимрод. — Мистер Джалобин, позвоните-ка в «Британские авиалинии» и закажите нам всем билеты на ближайший рейс.

— Слава тебе господи! — Джалобин чуть не бегом бросился к двери. — Слава тебе господи! А то я бы скоро сдох от этой жары.

— Досадно, что так получилось, дети, — продолжал Нимрод, не обращая внимания на дворецкого. — Вы только вошли во вкус и начали пользоваться своей джинн-силой. Вдали от зноя пустыни ее может поубавиться.

— Что ж поделаешь. — Джон пожал плечами.

— Наше общее дело куда важнее, — согласилась Филиппа.

— В Египет-то мы всегда сможем съездить, — добавил Джон. — Верно?

— Разумеется, — сказал Нимрод. — На любые школьные каникулы.

— Знаешь, а ты был прав насчет Каира, — сказал ему Джон. — Я даже не думал, что мне тут так понравится. Он, конечно, и грязный, и вонючий, и народу — не протолкнешься, но это самое лучшее место в мире.

— Разве я это говорил? — удивился Нимрод. — Город-то, конечно, красивый, но погоди… Ведь тебе еще предстоит побывать в Александрии. И в Иерусалиме. И в Дели. И в Стамбуле. И в самой пустыне Сахара. Кстати, не забудем и о Берлине, где, как вы знаете, живет Синий джинн Вавилонский. Но на сегодняшний день наша главная цель — Лондон. Британский музей. То, что нам удастся там обнаружить, будет иметь последствия не только для мира джинн, но и для всего мундусянского мира тоже.

Лондонцы, как водится, не получали от лета особого удовольствия. Погода стояла либо слишком жаркая, либо слишком холодная; либо чересчур дождливая, либо, наоборот, засушливая. Короче, каким бы ни выдался день, кто-нибудь непременно был им недоволен. Пожалуй, единственным жителем Лондона, который совсем не жаловался на погоду, был мистер Джалобин.

— Именно такой климат мне больше всего по душе, — говорил он, когда они миновали Кенсингтонский сад и подъезжали к дому. — В году не наберется и двух одинаковых дней. Вот сегодня, например, жарко, для Лондона даже слишком жарко. Значит, завтра, скорее всего, будет дождливо, а послезавтра — ветрено. Если не верите, посмотрите крикетный матч, который длится дня четыре. За это время погода сменится несчетное число раз.

Джон, искренне считавший, что крикетный матч не то что четыре дня — четыре минуты нельзя выдержать, сказал, что на матч не пойдет и готов поверить Джалобину на слово.

Наутро, ровно к открытию, то есть к десяти часам, Нимрод привез племянников в Блумсбери, к громадному зданию Британского музея, которое сам Нимрод предпочитал называть БМ.

БМ — солидная постройка, чем-то отдаленно напоминающая большой греческий храм, такой, например, как Парфенон в афинском Акрополе, посвященный богине Афине. Однако, взойдя по парадной лестнице со стороны улицы Грейт-Рассел, Нимрод с близнецами обнаружили высыпавших из автобуса туристов, которые поклонялись не Афине, а исключительно Гермесу, греческому богу путешествий, торговли и абсурдно дорогих дорожных сумок.

Нимрод провел детей напрямик — через вестибюль в крытый внутренний дворик, носящий название Большой двор, мимо стоящего в его центре огромного и круглого Старого читального зала, в западное крыло здания, в так называемые Египетские галереи, где хранятся все жемчужины замечательной египетской коллекции БМ. Они прошли по галереям в северном направлении, мимо всех крупных экспонатов, потом поднялись вверх по лестнице, в залы под номерами с шестидесятого по шестьдесят шестой. И здесь, под стеклом витрины, среди мумифицированных останков древнеегипетских царей, многим из которых было чуть ли не пять тысяч лет, и множества предметов, которые принято было хоронить вместе с хозяевами, Нимрод вроде было нашел то, что искал. Однако, надев очки, чтобы попристальнее рассмотреть скипетр, лежавший на маленьком гранитном постаменте, Нимрод нахмурился и разочарованно покачал головой.

— Ах какая досада! Тут сказано: царский скипетр Семнадцатой династии. Слишком рано для Эхнатона. Как же мог господин Ракшас так ошибся!

Филиппа внимательно посмотрела на экспонат и пожала плечами:

— Сотрудники БМ не могут знать все на свете. Может, это они ошиблись?

Нимрод скептически крякнул. В такую вероятность он не очень-то верил.

— Хотя, должна признаться, — продолжала Филиппа, — этот скипетр выглядит вполне обыкновенно. Не похоже, что внутри него сидят семьдесят джинн.

— Это верно, — вздохнул Нимрод.

— А ты не можешь как-нибудь определить, тот это скипетр или нет? — спросила Филиппа. — Ну, если там находятся семьдесят джинн, они, наверно, испускают какие-нибудь волны, вибрации. Почувствуешь?

— Я же не ивовый прут. А джинн — не металл и не вода. Кстати, если бы от них исходили, как ты говоришь, вибрации, за эти несколько десятилетий либо я, либо какой-то другой джинн уж наверно бы их уловил.

— Это точно, — вздохнула Филиппа.

Тем временем Джон, вжавшись носом в стекло, рассматривал скипетр. Он был уже готов согласиться с родственниками, как вдруг заметил что-то странное.

— Погодите-ка, — сказал он. — Разве вы ничего не видите?

Он отошел на несколько шагов и посмотрел на стекло под другим углом.

— Смотрите! В витрине трещина! Крохотная, с волос толщиной, но явно — трещина!

Пока Нимрод и Филиппа искали точку, с которой было легче увидеть трещину, Джон добавил:

— А форма у этой трещины знаете какая? Как на стене у меня дома!

— Глаз-алмаз, Джон! — похвалил дядюшка. — Ты молодчина! А мне пора сменить очки. Эти уже никуда не годятся.

— Ну, вижу трещину… — задумчиво сказала Филиппа. — Но что она означает?

— Послание, разумеется, — ответил Нимрод. — И по-моему, на этот раз я знаю, от кого.

— От кого же? — спросила Филиппа.

— Ясно, от кого, — фыркнул Джон. — От пропавших джинн Эхнатона.

— Джон! — выдохнул Нимрод. — Ты прав! Вот она, разгадка! Это — послание тем, кто ищет скипетр. И оно означает, что именно этот скипетр нам и нужен.

Несколько мгновений они просто стояли молча и смотрели на свою находку.

— Он золотой? — спросила Филиппа. — На золото не похоже.

— Будь он сделан из золота, его и поднять бы никто не смог. А скипетр должен быть удобен в обращении. Поэтому их делают из дерева и покрывают золотой фольгой.

— Мы его прямо сейчас выкрадем? — спросил Джон.

— Боже упаси! — ответил Нимрод. — Сейчас мы… ээ… проводим рекогносцировку. Высматриваем, вынюхиваем. Изучаем место предстоящего ограбления. Короче, выясняем все детали, чтобы потом продумать план, позволяющий завладеть скипетром.

— А может, просто сделать так, чтобы стекло исчезло, да и забрать? К тому же в стекле уже есть трещина, так что это нетрудно…

Нимрод многозначительно посмотрел на Джона, а потом на камеру наблюдения, установленную под потолком в углу зала.

— Она пусть тоже исчезнет, — сказал Джон.

— Мой дорогой племянник! Разве я не просил тебя беречь джинн-силу и не тратить ее попусту? Разве не предостерегал, не рассказывал, какую цену придется заплатить за такую расточительность? Где бы мы ни были, что бы ни делали, мы всегда предпочитаем поступать, как мундусяне. К тому же в данной ситуации использование джинн-силы может оказаться даже опасным.

— Опасным? Почему?

— Раз пропавшие джинн Эхнатона действительно находятся внутри скипетра, любое использование джинн-силы в непосредственной близости может причинить вред им… или нам. Посему предлагаю проникнуть в БМ с помощью джинн-силы, но дальше действовать старым проверенным способом, под кодовым названием КВ. — Он улыбнулся и пояснил: — Кража со взломом.

— Но как мы это сделаем? — спросила Филиппа.

Нимрод побарабанил пальцами по стеклу, проверяя его на прочность.

— Нужна паяльная лампа. Это ведь на самом деле не стекло, а пластик. Биться не бьется, зато плавится как масло.

— Здорово, — сказала Филиппа. — А можно мы наденем на голову черные чулки? Или свитера с высоким воротом? Как в кино про налетчиков?

Нимрод поморщился:

— Мы же не налетчики.

— Тем не менее мы планируем попасть сюда незаконным путем, — возразил ему Джон.

Нимрод покосился на группу туристов, которые, громко хихикая, поочередно фотографировались с мумией, и демонстративно отвернулся от витрины со скипетром.

— Повтори погромче, — прошипел он Джону. — А то, боюсь, тебя не все слышали.

Потом он принялся тщательно оглядывать зал 65, точно что-то искал. Джон проследил за его взглядом.

— Что ты ищешь? — поинтересовался мальчик.

— Ищу, где спрятаться, когда мы вернемся сюда вечером.

— А как же камера наблюдения? Ведь увидят.

— Не увидят. Мы будем находиться внутри некоего контейнера.

Джон понимающе кивнул, увидев, как один из туристов достал из рюкзачка бутылку кока-колы и начал пить.

— Точно, мы же можем спрятаться где угодно, хоть в бутылке от кока-колы.

— Вот-вот, — подтвердил Нимрод. — Главное, не привлекать внимания.

Джон прошел в противоположный конец зала и наклонился — вроде как на мумию посмотреть. На самом же деле взгляд его был устремлен на зазор между дном витрины и ковровым покрытием на полу.

— Мистер Джалобин может незаметно оставить такую бутылочку под одной из витрин с мумиями. А мы будем сидеть внутри, — сказал он.

— Пожалуй, это вариант, — задумчиво сказал Нимрод Он провел указательным пальцем по краю витрины и проверил, много ли пыли осталось на пальце. — Судя по накопившейся грязи, я рискну предположить, что убирают тут далеко не каждый день.

Нимрод поскреб подбородок, размышляя над планом Джона.

— Да, так и сделаем. БМ закрывается в пять. Мы вернемся сюда в бутылке, незадолго до закрытия. Мистер Джалобин поставит бутылку под витрину с этим покойничком, а когда стемнеет, мы материализуемся и примемся за работу.

Пока дядя рассуждал, Джон читал текст на витрине с мумией:

— «Неизвестный. Высокопоставленный египтянин Девятнадцатой династии». — Джон покачал головой. — Жуткая судьба. Оказаться после смерти под стеклом в музее. Не хотел бы я быть выставлен на всеобщее обозрение. У этого бедняги даже имени нет. И у соседа его тоже. Вот невезуха.

— По-моему, просто ужас, — сказала Филиппа. — Были живые люди. С именами, друзьями, родителями, детьми… Такие, как мы. Ну не точно как мы, но люди же! По какому праву их тут выставили? Надо принять закон и все это запретить.

— Думаю, скоро примут, если еще не приняли, — заметил Нимрод. — В Британии на все есть закон, не запретили только невежд и идиотов. Правда, сейчас меня больше интересуют пропавшие джинн Эхнатона, а не юридические права этого мешка с костями. Думаю, что через пять тысяч лет после смерти ему уже все равно, где он находится. Я, например, предпочел бы, чтоб меня выбросили в море, на съедение рыбам. Считаю, это только справедливо, учитывая, сколько рыбы съел я сам в этой жизни… Кстати, не пора ли нам поесть? Время-то обеденное.

В ресторане «Плющ», где Нимрода хорошо знали, им подали корнуоллского краба и дуврского палтуса. Потом в скобяном магазинчике на Семи Углах они купили паяльную лампу, и Нимрод испробовал ее на пластиковом стекле собственной оранжереи. Не считая премерзкого запаха плавящейся пластмассы, эксперимент прошел удачно. На отверстие размером с большую тарелку ушло минут пятнадцать.

— Будем надеяться, что у охранников не очень развито обоняние, — сказала Филиппа. — Жуть как воняет.

Примерно в три часа дня Джон выпил кока-колы, и Джалобин дочиста вымыл бутылку. Близнецы нарядились, как подобает случаю, то есть ограблению, а именно: надели свитера с высоким воротом, намазали лица сажей и прихватили рюкзаки. Единственная уступка, на которую, «идя на дело», согласился Нимрод, состояла в том, что он надел не красный, а темный костюм и черную шляпу с полями. После чего он произнес свое слово-фокус и вместе с племянниками очутился в пустой бутылке.

— Вот, примите-ка, — сказал он, вручая близнецам по угольной таблетке. — Возможно, нам придется провести здесь несколько часов. — Он улыбнулся. — Время, как известно, относительно.

— Если мне что-то не нравится в жизни джинн, — начала Филиппа, — так это сидение в бутылке.

— Привыкнешь, — сказал Нимрод. — Ты в последнее время не летала в самолете эконом-классом? А в лондонскую подземку не заглядывала? По мне, так в бутылке из-под колы намного уютнее. Сейчас мы тут все обустроим. Сидеть же на чем-то надо.

По воле Нимрода перед ними тут же появились три огромных кожаных кресла с откидывающимися спинками и привязными ремнями.

— Мне очень нравится этот дизайн, — сказал он. — Именно такие кресла установлены в салонах первого класса на «Британских авиалиниях». Весьма полезны во время путешествий. — Почувствовав, что бутылка тронулась с места, он добавил: — Кстати, неплохо бы вам пристегнуться. Мой опыт подсказывает, что Джалобин может изрядно покувыркать нас в дороге. Сам-то он никогда в бутылке не сидел, поэтому понять, каково приходится джинн, ему не дано.

Тут Джон и Филиппа разом вскрикнули, потому что бутылка вдруг начала раскачиваться, как колокол. Нимрод усмехнулся:

— Это он идет к машине. Однорукие люди всегда размахивают рукой при ходьбе.

— Слушай, надо как-нибудь посадить его в бутылку. Пускай испробует это на своей шкуре, — предложил Джон. — Может, впредь будет обращаться с нами поаккуратнее.

— Исключено, — сказал Нимрод. — Мундусяне совершенно не приспособлены для таких экспериментов. Не знаю, замечали вы или нет, но джинн находясь в бутылке или лампе, практически не дышат. В дематериализованном состоянии мы можем обходиться без воздуха сколько угодно. Помните? Временная приостановка жизненных функций. Мундусяне же быстро погибают, причем не столько от нехватки воздуха, сколько от невозможности его выдохнуть. То есть их убивает не недостаток кислорода, а избыток углекислого газа. Поэтому даже не пытайтесь посадить мундусянина в бутылку. Лучше, если кто-то уж очень вам докучает, превратить его в животное. Пусть себе дышит на здоровье.

— Да, кстати, — опомнилась Филиппа, — а где бутылка с Иблисом?

— Дома, в Каире. У меня в морозильнике. Холод нужен для его же блага. Ведь мы, джинн, немного похожи на ящериц: на холоде постепенно цепенеем.

— Он в морозильнике? Но это так жестоко! — воскликнула Филиппа.

— Ты, случаем, не забыла? — удивился Джон. — Он собирался сделать с нами то же самое. Или еще похуже.

— Твой брат прав, Филиппа, — сказал Нимрод. — Иблис — порядочная скотина и твоей жалости не заслуживает. А держать его полузамороженным стоит — на случай, если кто-то случайно откроет бутылку. Иблис будет сонный, безразличный и не начнет в ту же минуту крушить все подряд. Ифритцы ведь народ гневливый, вспыльчивый, им и поводов особых не надо. Вы, например, слышали о большом пожаре в Сан-Франциско в тысяча девятьсот шестом году, который возник из-за землетрясения? Так вот, землетрясение учинил Иблис. Но и этот джинн ничтожен по сравнению с его собственным отцом, Иблисом-старшим. В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году он уничтожил целый остров-вулкан неподалеку от Индонезии, Кракатау. Вулкан даже не извергнулся, а взорвался, и взрыв оказался настолько сильным, что толчки ощущались за три тысячи километров, пепел оседал на Сингапуре, в пятистах километрах к северу от Кракатау, а огромная, высотой с десятиэтажный дом, волна-цунами разбежалась по океану во все стороны, сметая все на своем пути. Погибли по меньшей мере тридцать шесть тысяч человек. — Нимрод покачал головой. — Нет, оказаться рядом с ифритцем, который вырвался из бутылки после длительного заточения, — удовольствие ниже среднего.

Через двадцать минут Джалобин запарковался на Монтегю и с бутылкой кока-колы в кармане вошел в Британский музей через менее парадный задний вход. Посещение БМ давалось ему тяжело даже в более спокойные моменты жизни, поскольку, стоило ему переступить порог, на него сразу накатывали тяжелые воспоминания — ведь именно здесь, на месте своей прежней работы, он десять лет назад и потерял руку. Вспоминался каждый миг: как метались по читальному залу ревущие тигры и как, перепрыгнув стойку, они набросились на работников библиотеки.

Библиотеку с тех пор перенесли в другое помещение — на Сент-Панкрасс, в жуткое кирпичное здание вроде склада, обладавшее, по мнению Нимрода, незабываемым обаянием общественного туалета. Впрочем, читальный зал остался на прежнем месте, такой, каким его помнил Джалобин, только без хищников. Но стоило ему пройти мимо, как их жуткий рев снова раздался в его ушах, и под это сопровождение он и поднялся по лестнице в зал номер шестьдесят пять.

Оказавшись среди витрин с мумиями, Джалобин сперва побродил по залу, как обыкновенный турист, а потом, притворившись, будто поправляет застежку на обуви, поставил бутылку под витрину с неизвестной мумией эпохи Девятнадцатой династии и три раза тихонько стукнул по надписи «Кока-кола».

Обитателям бутылки показалось, что над ухом ударили в гонг. Они, не сговариваясь, посмотрели на часы. Так, без четверти пять. До темноты еще далеко.

— Вы на месте, все идет по плану, — сказал Джалобин — Я ухожу.

— Спасибо, Джалобин, — отозвался Нимрод. — До завтра.

Перед уходом дворецкий все-таки бросил взгляд на сехем и решил, что этот атрибут власти похож вовсе не на скипетр, а на весло. Внутри же, по его мнению, не то что семьдесят джинн — семьдесят муравьев вряд ли могли бы уместиться.

— Что ж, — сказал Нимрод. — Пять часов. Пора и почаевничать.

В тот же миг посредине, меж кресел, появился накрытый к чаю столик: белая крахмальная дамастовая скатерть, на ней блюдо с бутербродами, ячменными лепешками, пирожными, а еще джем, разные виды чая и даже кока-кола для близнецов.

— Я вообще-то не голоден, — признался Джон.

— Чай — это не еда, — безапелляционно заявил Нимрод. — Просто у британцев испокон веков такая традиция, ритуал. Почти такой же важный, как чайная церемония в Японии. Правда, есть одно кардинальное отличие. Японцы считают, что каждая встреча за чаем уникальна, что ни одно чаепитие в точности не повторяет предыдущее. За это присутствующие и ценят каждый миг этой церемонии. В Англии же основной смысл именно в том, что все детали чаепития неизменны, что происходят они в одно и то же время, снова и снова, и что так будет всегда. Это символ устойчивости великой цивилизации.

— Мне тоже совсем не хочется есть, — сказала Филиппа, не отрываясь от «Нового Оксфордского сборника английской поэзии», который дал ей Джалобин.

Нимрод фыркнул, всем своим видом показывая, как оскорблен пренебрежением близнецов к вековым английским традициям.

— Что ж, — буркнул он. — Мне больше достанется. — И навалил себе на тарелку бутербродов с огурцом.

— Не понимаю, как ты можешь сейчас есть, — сказала Филиппа.

— Очень просто, — ответил Нимрод. — Беру еду в рот и жую, пока не почувствую, что готов глотать. — Он оглядел зеленоватые стены бутылки. — Конечно, в этой бутылке не тот комфорт, к которому я привык, путешествуя в сосуде из венецианского стекла. Там у меня все обустроено на все случаи жизни. Зал для спортивных занятий, маленький кинотеатр, кухня, разумеется, и роскошная кровать. Я называю этот сосуд Палаццо Бутылло. Смешно, правда? Ладно, напомните дома, покажу вам эту бутылку-дворец.

Джон открыл бутылку кока-колы и залпом выпил, а потом вдруг подумал: до чего же странно пить колу в бутылке из-под колы. Наверно, такого раньше ни с кем на свете не случалось.

— Все-таки не представляю, как ты можешь оставаться таким спокойным, — не унималась Филиппа. — Мы собираемся ограбить Британский музей, а ты рассказываешь про чайные церемонии. Неужели тебе ни чуточки не страшно?

— Дорогая, по-моему, ты преувеличиваешь, — сказал Нимрод. — Мы же не преступники.

— А я чувствую себя преступницей, — заявила Филиппа.

— Да ты сама себя в этом убедила, потому что оделась точно преступница. — Нимрод налил себе еще чая. — Ишь, выдумали! Лица черные, свитера как чулок, перчатки кожаные, обувь бесшумная. Да если б я так оделся, сам бы вызвал полицию и сказал: «Забирайте меня». Вы оба, видно, жаждете попасть за решетку. — Он достал из кармана коробочку с угольными таблетками. — Держите-ка еще по одной.

Время шло быстро. Они и оглянуться не успели, как на часах было уже девять, и Нимрод не преминул напомнить им о преимуществах «ввинчивания» в бутылку против часовой стрелки в Северном полушарии. Решили, что пора выбираться из бутылки в зал номер шестьдесят пять.

— Думаю, уборщики если и приходили, то уже ушли, — сказал Нимрод. — В БМ давно уже не те порядки, что были раньше.

— А как же камера видеонаблюдения? — спохватился Джон, когда они оказались в зале.

Сунув руку в карман, Нимрод извлек оттуда маленький, не больше компьютерной мыши, приборчик.

— Мое изобретение. Называется «фильтр для идиотов». Он мешает передавать теле- и радиосигналы. В поездах я им пользуюсь, чтобы заткнуть болтунов, которые не переставая лопочут по сотовым телефонам. Честно говоря, я это придумал, чтобы не поступить с ними гораздо хуже — сперва мне вообще хотелось лишить их дара речи на пару часов. Но оказалось, что прибору можно найти самое разнообразное применение, поскольку он перехватывает практически любой сигнал, даже кабельное телевидение. — Нимрод кивнул на западную часть зала. — Филиппа, ты встанешь у той двери, на случай, если кто-нибудь захочет проверить, что стряслось с камерой. — Хотя красть в этом зале, в сущности, нечего. Трупы пятитысячелетней свежести почему-то не пользуются большим спросом.

— Не говори о них, пожалуйста, — взмолилась Филиппа. — Меня и так жуть берет.

— Джон, помоги-ка мне распаковать снаряжение.

Выложили все прямо в проходе, возле витрины со скипетрами. В центре галереи была еще одна витрина — с саркофагами, а сбоку третья — с дюжиной мумий. В основном — звериные, но и несколько человеческих: скукоженные тельца в серых бинтах были сложены штабелем, будто сигары в сигарном ящичке с увлажнителем из кабинета Нимрода. Ночью Египетские галереи выглядели мрачновато, много страшнее, чем днем. Тени от предметов шевелились, перемещались, на витринах прыгали странные блики, так что Джону с Филиппой приходилось по нескольку раз всматриваться в экспонаты под стеклом, чтобы убедиться, что они не стронулись с места. Дело было, конечно, не только в отсутствии освещения и оптических обманах. Больше всего близнецов пугало предстоящее надругательство над древней святыней.

Филиппа обхватила руками плечи.

— Прямо мурашки бегут, до чего тут страшно.

— Нда, атмосфера своеобразная, — согласился Нимрод, доставая зажигалку. — Знаете, в одном из этих саркофагов, кажется в золотом, когда-то хранилась мумия, которую потом погрузили на «Титаник». И на ней, разумеется, лежало проклятие.

— На «Титанике» везли мумию? — удивился Джон. — Вот не знал.

— Везли-везли, — сказал Нимрод, принимая из рук племянника паяльную лампу. — Мумия принцессы Амен-Ра. Корабль затонул, погибли чуть не полторы тысячи человек, и тогда, в девятьсот двенадцатом году, очень многие винили в происшедшем именно мумию. Кстати, это звучало вполне логично, учитывая, сколько людей задолго до крушения «Титаника» погибли странным образом из-за знакомства с этой самой принцессой. Рассказывают, что, когда мумию еще не купил американский коллекционер и она лежала здесь, в саркофаге, служители музея и охранники даже боялись заходить в этот зал. Они утверждали, что из саркофага явственно слышатся постукивания и всхлипы. — Нимрод скептически усмехнулся. — Все это, конечно, байки. А нам вообще незачем беспокоиться об Амен-Ра, поскольку ее мумия покоится на дне океана вместе с остальными пассажирами «Титаника», которые не успели спастись. Так что она нас не потревожит.

— Спасибо, успокоил, — сказала Филиппа.

— Раньше здесь было выставлено намного больше мумий, — сказал Нимрод. — Вы видите лишь малую часть коллекции, потому что теперь ее большая часть хранится в запасниках, в подвалах БМ. Решили убрать с глаз долой, чтобы не оскорблять посетителей в лучших чувствах. Хотя сам я решительно не понимаю, что оскорбительного находят в мумиях. Умер так умер, ничего не попишешь. — Нимрод засмеялся. — Зато здесь выставлено много мумифицированных зверей. Странно, что защитники прав животных до сих пор не всполошились и не побежали в суд.

Нимрод поднес синее пламя к поверхности витрины прямо против сехема и приступил к работе. А Джон снова окинул взглядом зал. Звериных мумий было действительно много: кошки, бабуины, собаки, крокодилы, соколы, кобры и даже один угорь. «Кому понадобилось мумифицировать угря?» — чуть раздраженно пробормотал Джон и попытался отрешиться от всего этого безумия: скопища мумий, дыхание смерти… Его и без того подташнивало от запаха плавящейся пластмассы и жутковатых комментариев Нимрода.

— Разумеется, вера древних египтян в жизнь после смерти, — продолжал Нимрод, — всецело основывалась на их опыте общения с джинн. Только вранье все это, потому что мы, джинн, тоже умираем.

Но Джон дядюшку уже не слушал. Потому что как раз в этот момент одна из мумий зашевелилась. Или показалось? Так, больше не шевелится… наверно, показалось… Джон почти убедил себя, что у него просто туманится сознание из-за жуткой вони горящего пластика, а мумии, пролежавшие в бинтах пять тысяч лет, могут очнуться только в фильмах ужасов. Он напомнил себе, что находится в Лондоне, в двадцать первом веке, и что мертвые не оживают. Никогда. А музейные сторожа, которые, по словам Нимрода, когда-то боялись входить в этот зал, естественно, ошибались. Не могла эта принцесса Амен-Ра оставаться живой через пять тысяч лет после смерти.

Джон закусил губу, чтобы зубы не стучали. Но подбородок ходил ходуном. И это тоже было странно. Словно его тело уже поверило в то, во что сознание верить отчаянно отказывалось. А в музейной витрине снова что-то шевельнулось. Джон поморгал. Протер глаза. Посмотрел снова. Да, двигается. Только не сама мумия, а что-то внутри мумии. Оно имеет форму человеческого тела, но Джон почему-то видит сквозь него, словно там — пустота. Так, может, на этом стекле все-таки играет отсвет паяльной лампы? Ведь витрина со скипетрами и витрина с мумиями стоят совсем близко… Но тут Джон понял, что Нимрод уже выключил паяльную лампу и теперь разглядывает получившееся отверстие. Ему и невдомек, что происходит за его спиной.

Тем временем мумия осталась лежать горизонтально, а то, что было внутри нее, выпрямилось и оказалось вне витрины. Оно… он… был выше, чем ожидал Джон. И тут же появился новый запах. Пахло гнилью, пахло могилой. Так пахнут очень старые, отсыревшие, покрытые плесенью книги. Наверно, так пахнет смерть…

— Дядя Нимрод! — громко, как только мог, окликнул Джон, не сводя расширенных глаз с высокой, почти прозрачной фигуры, поднявшейся над витриной с мумиями. Только взглянуть ей в лицо он пока не решался. Это же его первая встреча с… — Дядя Нимрод! А призраки существуют?

— А как же. Конечно существуют.

— Тогда смотри скорей сюда!

Филиппа стояла на часах у входа в зал с мумиями и следила за западной лестницей. Она была так поглощена этим занятием и так старалась выполнить его достойно, что совершенно отключилась от происходящего в самом зале. В какой-то момент, поняв, что паяльную лампу уже выключили, девочка решила, что дело сделано, и, не оглядываясь, окликнула Нимрода. Ответа, однако, не последовало. Тогда Филиппа направилась в зал, но путь туда был полностью перекрыт. К ней приближался светящийся голубоватым светом силуэт огромного свирепого самца-бабуина, по-обезьяньи отталкиваясь от пола костяшками пальцев.

— Что это?

Она никогда прежде не видела призраков, даже человеческих, не говоря уже о приматах. Но присутствия духа не потеряла. Она даже умудрилась не заверещать от ужаса, поскольку боялась привлечь внимание охранников. Несколько мгновений девочка и бабуин-призрак молча, словно примериваясь, кружили в дверях зала. Наконец бабуин, взревев, обнажил клыки и угрожающе двинулся прямо на нее. Все еще не давая воли страху, Филиппа попыталась проскользнуть в зал, но призрак не желал уступать дорогу.

— Нимрод, — негромко сказала Филиппа. — Тут, кажется, призрак. Привидение. Это бабуин.

— Понял, — ответил Нимрод ровно, без ноты удивления. — Должно быть, chaeropithecus. Наверно, выбрался из здешней мумии. Ты только не волнуйся.

— Ничего себе советик, — так же негромко возмутилась Филиппа.

Внезапно рядом с бабуином перед ней вырос светящийся крокодил. А за ним кобра.

— Их стало больше! — вскрикнула девочка. — Тут крокодил! И кобра! Скорей! Смотри!

— Филиппа, боюсь, я не смогу подойти, — по-прежнему спокойно проговорил Нимрод. — Потому что здесь тоже призрак.

Пятясь, Филиппа все-таки попала в зал и, стремясь скрыться от ужасных животных, спряталась за стеклянную витрину. Отсюда боковым зрением она уже увидела Джона и Нимрода. Они стояли, точно боясь шелохнуться, а перед ними… Сперва девочка решила, что это статуя, сделанная из мерцающего отполированного голубоватого камня. Но вот статуя сделала шаг, другой, и Филиппа с ужасом поняла, что это призрак, такой же фосфоресцирующий и полупрозрачный, как и ее преследователи. Тут она вздрогнула, и волосы на ее голове встали дыбом — в буквальном смысле слова. Филиппа поняла, кто перед ней. Это зловещее удлиненное лицо, эти жестокие миндалевидные глаза, эти мясистые губы, эта безвольно отвалившаяся нижняя челюсть, это характерное пузо обжоры, эти толстенные ноги… разве можно его с кем-то спутать? Это был призрак египетского царя, фараона-еретика, призрак самого Эхнатона.

Джон никак не мог унять дрожи. Эхнатон выглядел куда страшнее Иблиса. Может, оттого что он призрак?

— Джон, спрячься у меня за спиной, — произнес Нимрод. — Ты тоже, Филиппа.

Близнецы повиновались без слов.

— Волноваться особенно нечего, — продолжал Нимрод, — но прошу вас ничего не предпринимать без моей команды.

Он выпрямился и смерил призрака холодным взглядом.

— Как ты попал сюда? — грозно спросил он.

Голос призрака сначала походил на полушепот-полустон-полускрип камешка, раздавленного чьей-то тяжелой поступью. Но с каждым следующим словом он крепчал и в нем появлялись нотки угрозы.

— Ты сам призвал меня, джинн, — сказал призрак Эхнатона. — Твоя джинн-сила привела сюда меня и мою свиту. Уже почти два века я лежу в этом нечестивом месте, лишенный имени и богатств, точно безымянная песчинка в пустыне. Но я всегда знал, что однажды сюда придет джинн, ты или такой как ты. Он придет за этим… — Призрак простер руку к витрине, в которой Нимрод успел проплавить дыру. Но сехем пока лежал на прежнем месте. — За моим царским скипетром и за могуществом, которое в нем заключено. — Мясистые губы призрака чуть раздвинулись, сложившись в отвратительную кривую усмешку. — И вот ты пришел. А я обратил твою собственную джинн-силу против тебя. И вернулся.

— Ты был здесь все это время, и люди не знали, кто ты? — спросил Нимрод, пятясь и прикрывая собой близнецов, поскольку их теснили подступившие совсем близко крокодил с бабуином.

— Именно так. Когда ты извлек себя и этих детей из бутылки прямо под тем местом, где лежит мумия Эхнатона, на мою долю осталось достаточно твоей джинн-силы, и она помогла вызвать мой дух из небытия. Мой и нескольких моих животных.

— Но как ты смог вернуться? — удивился Нимрод. — Ведь джинн не становятся призраками. Разве что… — Нимрод запнулся, — разве что джинн вселился в призрак Эхнатона-человека?

— Наконец-то ты понял, — сказал призрак Эхнатона.

— Начинаю понимать, — уточнил Нимрод. — Значит, музейных сторожей напугала не принцесса Амен-Ра? Это тоже был ты. Но это случилось в тысяча девятьсот десятом году. Что же ты молчал столько лет?

— С тех пор не было возможностей. А тогда здесь проходил тайный спиритический сеанс. Здесь был другой джинн.

— Конечно. Гарри Гудини.

— Он понял, что что-то не так, и не дал мне материализоваться. Ты же пришел не один. Ты привел с собой еще двух джинн. Этого оказалось вполне достаточно. Я вернулся.

— Захватывающая история, — сказал Нимрод. — Сожалею, что после стольких лет ожидания мне приходится так с тобой поступить, но… делать нечего. Тебе пора уйти. — Нимрод взмахнул руками и произнес свое слово-фокус громко, так громко, как никогда прежде:

— ФЫВАПРОЛДЖЭ!!!

Эхнатон рассмеялся:

— Глупый марид. Теперь, спустя тысячи лет, ни одному джинн не совладать со мной в одиночку, — прошипел он. — Зато я знаю много способов завладеть джинн, древних способов, которые тебе в твоей эпохе даже неведомы.

Эхнатон взглянул на бабуина-призрака и скомандовал:

— Баби!

Тот одним прыжком настиг Нимрода и вонзил клыки ему в ногу. Нимрод взвыл от боли и отскочил, но бабуин не отставал и успел укусить его еще раз. Потом, в мгновение ока, он оказался у ног своего зловещего хозяина. Тот подставил ладонь с покрытым иероглифами куском ткани, и — по новой команде — кровь Нимрода капнула с клыков зверя на эту ткань.

— Теперь мне не хватает лишь одного, — с улыбкой произнес Эхнатон. — Твоего древнего или, как теперь говорят, твоего пра-имени.

Ковыляя к двери, чтобы оказаться подальше от близнецов, Нимрод закричал им:

— Бегите! Джон! Филиппа! Бегите!

Но не успели они сделать и шагу, как Эхнатон схватил их своею дланью.

— Скажи свое древнее имя, — велел он Нимроду. — Или я прикажу Баби перегрызть им глотки.

— Дядя, не говори! — крикнула Филиппа, а бабуин сердито залаял в ответ.

И Нимрод не раздумывая произнес свое древнее имя.

Довольно усмехнувшись, Эхнатон ослабил страшную хватку и выпустил близнецов. Затем он взял с постамента большой сосуд, канопу, снял с нее крышку в виде головы бабуина и сунул себе под мышку.

— Бегите, дети, бегите! — проговорил Нимрод, отбиваясь от крокодила и кобры и одновременно стараясь увести Эхнатона подальше от близнецов. — Вы сами с ним не справитесь.

Призрак злобно зыркнул на Джона и Филиппу:

— Я вернусь за вами, когда разделаюсь с ним.

И неспешным шагом он двинулся вслед за Нимродом.

Близнецы переглянулись. Они были в полном отчаянии.

— Мы не можем его бросить, — сказал Джон. — Что будем делать?

Стоявший в дверях Нимрод снова вскрикнул, потому что бабуин-призрак укусил его в третий раз. А Эхнатон меж тем уже навис над ним, и разверстое горло канопы угрожающе зияло в его руках. Нимрод понял, что бороться бесполезно. Злой джинн, вселившийся в человеческий призрак, — враг грозный, почти неодолимый. А Эхнатон, кажется, обладал удвоенной или утроенной силой. Проведенные в гробнице тысячелетия, похоже, нисколько не ослабили его мощи. Нимрод вдруг понял, внезапно и безнадежно, что имеет дело с куда более могущественным противником, чем мог быть сам Эхнатон. Эхнатон и тот неизвестный джинн из клана Ифрит, который вселился в него когда-то, видимо, погибли одновременно, потому что дух их теперь стал един.

Эхнатон приставил горло канопы к голове Нимрода.

— Теперь ты мой раб, — сказал он. — Отныне и во веки веков.

— Бегите! — закричал Нимрод близнецам в последний раз. И этот упреждающий крик тут же перешел в крик боли, потому что клыки бабуина вонзились ему в плечо.

Джон и Филиппа все еще оставались в зале. Как ни страшно им было, они не могли покинуть Нимрода в эту трагическую минуту.

— Помнишь, Эхнатон сказал, что джинн не совладать с ним в одиночку? — С этими словами Джон сунул руку в отверстие, выплавленное с помощью паяльной лампы в витрине со скипетрами. Нащупав сехем, он развернул его поудобнее и вытащил наружу. — Здесь целых семьдесят джинн. Надеюсь, этого хватит, чтобы справиться с Эхнатоном.

— Но почему ты решил, что они придут нам на помощь? — спросила Филиппа. — Ведь это не кто-нибудь, а его же бывшие слуги.

— Любой джинн обязан выполнить желания того, кто его освободил, — напомнил Джон. — Таков закон.

Филиппа посветила карманным фонариком, а Джон принялся изучать верхнюю, утолщенную часть скипетра.

— Как же его открыть?

Тут изнутри скипетра донесся голос, и Джон от неожиданности чуть не уронил его на пол:

— Семьдесят вернутся к жизни. Смотри на письмена. Письмена помогут тебе.

— Я смотрю, — в отчаянии крикнул Джон. — Но ничего не понимаю.

— Смотри на иероглифы! — сказала Филиппа. — он говорит об этих иероглифах! Вот эта круглая штука называется картуш и содержит только крест с петлей в верхней части. Это анх, символ жизни. А все эти знаки под картушем, которые похожи на букву N, на самом деле означают не номер, а десять.

— Точно. И их ровным счетом семь штук. Семью десять — семьдесят. Это и значит «семьдесят вернутся к жизни». Но как это сделать? Как вернуть их к анх?

Джон провел пальцами по иероглифам. Нажал. Потом нажал чуть сильнее. И вдруг одна из N подалась в сторону.

— Да это головоломка! Все иероглифы двигаются!

Он подтолкнул N внутрь картуша, к знаку анх.

— Сработало!

— Погоди, — остановила его Филиппа. — Прежде чем выпустить, надо взять с них обещание.

Не теряя времени, Джон обратился к джинн внутри скипетра:

— Послушайте, я вас выпущу, но поклянитесь уничтожить Эхнатона и служить только Добру.

Голос изнутри без колебаний ответил:

— Мы ждали тебя много тысяч лет, юный джинн. Мы готовы выполнить твою волю.

Пальцы Джона поспешно заталкивали иероглифы-десятки в картуш, к символу жизни. Едва закончив, он тут же почувствовал, что внутри скипетра что-то происходит, и инстинктивно выпустил его из рук.

Тот не упал, а остался стоять вертикально и неподвижно, точно огромная окаменевшая камышинка. А потом верхняя его часть вдруг раскрылась, как золотой цветок, и оттуда повалил влажный зеленоватый дым. Дыма было куда больше, чем при всех превращениях джинн, свидетелями и участниками которых были близнецы. Джон почуял запах плесени, а Филиппа вспомнила, что так пахло в гробнице Эхнатона. Дым трехтысячелетней давности клубился, заполняя зал, и вот уже сработал музейный дымовой датчик и заверещала сирена. Дым был таким густым, что близнецы едва различали друг друга. Джон схватил сестру за руку.

Спустя какое-то время — казалось, прошла целая вечность — дым рассеялся, и дети увидели, что Египетская галерея полна джинн, которых они выпустили из сехема: десятки лысых человечков с глубоко посаженными глазами, в белых одеждах жрецов выглядели в точности так же, как фигуры на стене гробницы Эхнатона. Все они сложили руки, унизанные кольцами, на груди и низко поклонились, бормоча клятву повиновения Джону и Филиппе. А потом окружили Эхнатона и его зверей-призраков и принялись монотонно распевать на незнакомом для близнецов языке, и в их голосах зазвучала явная угроза.

— Перестаньте! — закричал Эхнатон. — Я ваш властелин!

Но джинн продолжали свои песнопения, причем все громче и громче. Близнецов заколотил озноб. Бабуин-призрак истерически лаял, Эхнатон бесновался от гнева, и хотя дети не понимали ни слова, они чувствовали, что возле них всколыхнулась какая-то могучая сила. Порыв ветра пронесся по Египетским галереям и устремился в центр круга, туда, где стоял Эхнатон, точно хотел поднять его в воздух и унести неведомо куда. Крокодил ревел, бабуин заходился в лае, джинн скандировали заклинания, выл ветер, и все это сливалось в единое безумное крещендо.

— Нет! — вскричал призрак Эхнатона. — Не-е-ет!!!

Исчезая, он кричал так жалобно и горестно, что Филиппе на мгновение даже стало его жаль.

Когда ветер наконец стих, а с ним и голоса Эхнатона и его свиты, дети бросились к двери, туда, где они в последний раз видели Нимрода. Как же хочется найти его живым и здоровым! Они пробирались сквозь толпу пахнущих гнилью и плесенью человечков, от которых зависело равновесие Добра и Зла в этом мире. Впрочем, теперь все наконец решилось. Их освободили Джон и Филиппа, и, значит, они — на стороне Добра. Древние джинн беспрестанно кланялись детям.

— Нимрод! — окликнул Джон. — Как ты? Где ты?

Глиняная канопа с крышкой в виде головы бабуина стояла на полу у ног одного из джинн, судя по всему — их предводителя. Подняв сосуд, он коснулся его лбом, с глубоким поклоном протянул Джону и сказал лишь одно слово:

— Эхнатон.

— Где? Там, внутри? Верховный жрец кивнул. Филиппа обвела глазами зал.

— Но где же Нимрод? Где наш дядя? Взгляд жреца снова остановился на канопе.

— Неужели он тоже внутри? — ахнула Филиппа. Жрец снова кивнул.

Джон схватил сосуд и хотел было сдвинуть крышку, но древний джинн перехватил его руку и покачал головой.

— Эхнатон, — повторил он. — Эхнатон.

— Он прав, — сказала Филиппа. — Невозможно освободить Нимрода, не выпустив при этом Эхнатона.

Джон поднял канопу повыше и прокричал прямо в стенку.

— Нимрод! Ты меня слышишь? Как ты там? В ответ из-за толстых стенок сосуда донесся слабый, едва слышный звук, но кто это был и что он ответил, ни Джон, ни Филиппа не смогли разобрать.

— Что же делать? — Джон растерялся.

С лестницы уже доносились голоса охранников, спешивших в Египетские галереи.

— Нельзя оставлять сосуд здесь, — сказала Филиппа. — Вдруг его кто-нибудь откроет и Эхнатон вырвется на свободу?

— Согласен, — сказал Джон. — Забираем.

Семьдесят джинн тем временем стали усаживаться на пол зала номер шестьдесят пять, покорно ожидая ареста.

— Пошли скорей, — сказал Джон сестре. — Есть идея. — Он схватил приборчик, который Нимрод называл «фильтром для идиотов», и направился в противоположном от лестницы направлении. — Нельзя терять ни секунды.

Это была чистая правда. Охранники уже поднялись по мозаичным ступеням и изумленно переговаривались, застав в зале семьдесят человек в одинаковых одеяниях.

— Опаньки! — ахнул первый охранник. — Откуда взялись эти старички?

— Эй, Мустафа, — окликнул другой одного из жрецов. — Вы чего тут затеяли? Сидячую забастовку? Или маскарад?

— Вызывай полицию, — сказал третий. — И звони в Министерство внутренних дел. А заодно и в Службу иммиграции. По-моему, эти ребята нездешние.

— Может, это акция протеста? — сказал еще один голос. — Я про такое в газетах читал.

За толпой лысых человечков охранники, конечно, не углядели Джона и Филиппу, которые, благополучно покинув зал с мумиями, перебрались поближе к греко-римской коллекции.

Джон привел Филиппу в зальчик, где хранились римские и этрусские вазы не самой большой ценности. Ночь выдалась очень теплая, к тому же в музее поддерживалась высокая влажность, а главное — рядом была его сестра-близнец. Поэтому Джон чувствовал, что его джинн-сила ничуть не пострадала от английского климата. Сосредоточив внимание на стекле витрины, он произнес:

— АППЕНДЭКТОМИЯ!

В витрине образовалась аккуратная дверца. Джон открыл ее и принялся переставлять экспонаты.

— Что ты делаешь?

— Сейчас увидишь. Давай сюда канопу.

Филиппа передала брату сосуд с призраком Эхнатона и Нимродом. Джон установил его на освободившийся в итоге его перестановок деревянный постамент в глубине витрины. На табличке внизу значилось: «Апулийская ваза».

— Ее тут никто не отличит от остальных, — уверенно сказал он, отправляя настоящую апулийскую вазу на другой конец экспозиции. Потом, осмотрев результат своих трудов, он спокойно закрыл дверцу.

— Может, лучше было оставить ее в Египетских галереях? — засомневалась Филиппа.

— Может, и так. Но там сейчас охранников как муравьев в муравейнике. А главное, что они теперь примутся проверять каждую витрину — искать, что пропало. Может, даже закроют египетские залы на какое-то время. А здесь — тишь да гладь.

— Допустим. А сами-то мы где спрячемся?

Джон кивнул на вазу двухслойного сине-белого стекла, стоявшую на отдельном постаменте в отдельной витрине, и уже проделал маленькую дырочку в стекле для себя и Филиппы, но она сказала:

— Погоди. Мы же еще не пробовали ввинтиться в бутылку по своей воле. Тем более в прохладном климате.

— У нас нет выбора. Надо попробовать, иначе нас сцапают. Охрана. Сцапают, вышлют из страны, отправят в Америку, а Нимрод останется тут навеки. Ваза красивая, вполне удобная. Погода очень даже теплая. У меня полно сил. Думаю, справимся. — Он взял Филиппу за руку. — Пересидим в вазе до завтра, а там, глядишь, вся эта суета уляжется, мы выберемся, заберем канопу и пойдем домой.

— А почему нам сейчас нельзя домой?

— Потому что с канопой в руках надо уйти отсюда по-человечески, не используя джинн-силу. Иначе Эхнатон может вырваться на волю. Дождемся утра, музей откроется в десять, положим канопу мне в рюкзак и выйдем, как все люди.

Филиппа кивнула, поскольку более толкового плана предложить не могла. Взявшись за руки, они встали перед сине-белой вазой и стали готовиться Чтобы сосредоточиться, Филиппа стала рассматривать сосуд, в котором они намеревались обосноваться.

— «Ваза из собрания герцогини Портленд, — прочитала она. — Сделана в начале первого тысячелетия нашей эры. В тысяча восемьсот сорок пятом году некий юноша, ирландец по происхождению, разбил ее на двести с лишним кусочков. Но известна она в основном тем, что Джон Ките посвятил ей знаменитую «Оду греческой вазе»… Ой я помню этот стих, он есть в сборнике, который мне дал мистер Джалобин. — Она покосилась на свой рюкзак.

— Ну что, исторический экскурс окончен? — нетерпеливо спросил Джон. Он уже слышал гавканье полицейских собак в соседних залах.

— Да, конечно. Я просто хотела получше сосредоточиться на вазе.

— Внимание! На счет три!

— На счет три, — повторила Филиппа. — Нет, погоди. Не забудь — против часовой стрелки!

Джон недоуменно поднял глаза.

— Ну что ты, не помнишь? Мы в Северном полушарии. Время зависит от пространства. Надо, чтобы внутри вазы оно шло быстрее.

— Вспомнил, — кивнул Джон. — Ну давай, на счет три.

— На счет три.

— Раз — два — три!

— ПОПРИТРЯСНООТПРИПАДНО

— АППЕНДЭКТОМИЯ!

— ФАНТАПРИСМАГОРИЯ!

Джон настроился на долгую ночь внутри вазы. А сестра только замедляла и без того медленный ход времени. Не успели они очутиться в вазе, как она смастерила себе розовый стульчик, уселась, вынула из рюкзака, предназначенного для воровских причиндалов, «Новый Оксфордский сборник английской поэзии» и принялась читать стихи.

— Как ты можешь сейчас читать? — возмутился Джон, метавшийся в вазе, точно тигр в клетке. — С Нимродом стряслась такая беда!

— Я как раз стараюсь не думать о том, что с ним стряслось. Иначе заплачу. Что, по-твоему, лучше?

— Ладно, читай, — уступил Джон. — Я и сам не прочь отвлечься. Читай вслух.

И Филиппа прочитала первую строфу из стихотворения Джона Китса, посвященного Портлендской вазе:

— Придет же в голову! Написать стих о какой-то дурацкой старой вазе! — прервал ее Джон. — Этот твой Ките, наверно, написал бы что-то совсем другое, если бы сам просидел здесь целую ночь.

— Я не уверена, что нам придется сидеть так долго, — сказала Филиппа, но Джон ее явно не понял. — То есть ты прав, целую ночь, но мы этого не почувствуем. Мы ведь ввинтились сюда против часовой стрелки, верно? Значит, снаружи время потечет быстрее, чем внутри.

— Ну да! Посидим минут десять — пятнадцать, а снаружи уже будет утро. — Джон взглянул на часы. — Значит, нам скоро уже вылезать.

— Хорошо бы нам не разминуться с мистером Джалобином, — сказала Филиппа. — А то он придет за нашей бутылкой из-под кока-колы, а его в зал с мумиями не пускают. Представляешь, как он разволнуется?

— Ну, будет еще хуже, если его туда пустят, он заберет бутылку, принесет домой и обнаружит, что нас там нет.

Близнецы прижались ушами к стеклянной стенке, поскольку ваза герцогини Портленд сделана именно из стекла, и стали вслушиваться: не доносятся ли из музейного зала какие-нибудь звуки.

— По-моему, тихо, — сказал Джон.

— Тсс, послушаем еще. Люди всегда ведут себя в музее очень тихо. А если шумят, их могут даже выставить вон.

Прошла еще минута. Тишина.

— Давай все-таки рискнем, — сказал Джон и взял сестру за руку. — Готова?

— Готова.

Высота знаменитой вазы всего двадцать пять сантиметров. На ее темно-синем стекле кое-где виднеются изображения мифологических персонажей, сделанные уже из белого стекла: Посейдон, Афродита и, видимо, Парис, троянский царевич и военачальник. Благодаря этим фигурам от вазы веет чем-то мистическим. Так и кажется, что змея, которую держит Афродита, вот-вот начнет расти и съест Купидончика, который парит над головой богини. Так, во всяком случае, думал студент художественного колледжа, который делал наброски этой вазы к следующему занятию.

Сначала ему показалось, что дым, выбивающийся из вазы, — оптический обман или вообще игра его воображения, воспаленного от накопившегося недосыпа, поскольку он уже несколько ночей подряд доделывал заказной портрет. Что ж, Ван Гог, как известно, от переутомления тронулся умом, так что если и ему, бедному студенту, уготована такая же участь, то он хотя бы окажется в приличной компании.

Он отложил карандаш и альбом, снял очки, протер глаза… Дым к этому времени уже стлался по полу и походил вовсе не на дым, а на эктоплазму, ту самую, из которой, по мнению некоторых специалистов, состоят призраки. Студент инстинктивно попятился, стремясь удалиться от скрытой в густом дыму вазы. Он собрался было выбежать вон из зала и поднять тревогу, как вдруг дым необычайно быстро рассеялся и перед ним оказались двое детей лет по двенадцати, одетых во все черное и с раскрашенными сажей лицами — ну просто классические маленькие грабители.

— Отвлеки его, а я пока заберу сосуд с Нимродом, — сказал Джон сестре, почти не размыкая губ.

Филиппа премило улыбнулась студенту, взяла в руки его альбом и принялась рассматривать на-бросок.

— Неплохо, — благожелательно произнесла она. — Наверно, нарисовать такую вещь очень непросто.

Студент отобрал у нее альбом.

— На самом деле плохо. Просто я бездарность. Будь я талантлив, все было бы по-другому. Как же мне хочется стать талантливым…

— Ой, что-то мне так странно. И холодно, — сказала Филиппа и села на пол. Ощущение было знакомым. У нее точно так же подкосились ноги, когда дома, в Нью-Йорке, миссис Трамп захотела выиграть в лотерею.

— Тебе плохо? — вскинулся студент. — Принести воды?

— Нет, спасибо. Скоро пройдет.

Подошедший Джон помог ей встать. Рюкзак его оттягивала увесистая поклажа — там явно находилась канопа. Перехватив вопросительный взгляд Филиппы, он кивнул.

— Все уже нормально. — Филиппа снова улыбнулась студенту. — Мистер…?

— Фингер, — сказал студент. — Фредерик Фингер.

Филиппа снова протянула руку к альбому, снова взглянула на рисунок… Да, он сказал правду. Таланта явно маловато. Но отныне все будет иначе. Уж это она гарантирует.

— Что ж, нам пора, — сказала она. — А вы, мистер Фингер, заблуждаетесь. У вас есть талант. Большой талант. Вы просто его пока не распознали. Послушайтесь моего совета, поищите его завтра. Вы даже сами удивитесь, какой скачок произойдет в вашем творчестве.

— Пошли отсюда, — прошипел Джон. А когда они покинули зал и стали спускаться по лестнице спросил: — Ты что, исполнила его желание?

— Сам же просил его отвлечь! Именно этим я и занималась.

— По-моему, он полоумный. Зачем ему понадобилось рисовать эту старую вазу?

— Он художник. Художники часто рисуют разные предметы.

Через несколько минут они уже выбрались из музея и, остановившись возле газетного киоска, принялись ловить такси. В этот момент они и заметили крупный заголовок на первой странице газеты «Дейли телеграф»: «70 египтян ворвались в Британский музей». Статью сопровождала фотография, запечатлевшая нескольких лысых жрецов-джинн, залезающих в полицейский фургон. Филиппа тут же купила газету и принялась читать вслух:

— «Во вторник ночью ровно семьдесят человек в одежде древнеегипетских священнослужителей оказались под арестом после того, как в полицию поступил сигнал из Британского музея о том, что неизвестные проникли в зал мумий. Пока неясно, почему эти бритые наголо люди, одетые как жрецы и почти не говорящие по-английски, оказались в Египетских галереях. Возможно, они пришли в знак протеста против демонстрации мумифицированных трупов своих соотечественников, некоторым из которых по нескольку тысяч лет. Мумии были извлечены из усыпальниц, где они покоились долгие века, в начале предыдущего столетия Сотрудник Британского музея, отвечающий за связи с общественностью, подтвердил, что в результате вторжения несколько мелких экспонатов оказались повреждены и несколько исчезли. Адвокат арестованных, которые определенно являются выходцами с Ближнего Востока, хотя личности их пока не установлены, заявил нашему корреспонденту, что, возможно, его клиенты хотят получить в Великобритании политическое убежище. В среду, выступая в Палате общин, премьер-министр сказал, что, если выяснится, что арестованные попали в страну нелегальным путем, они обязательно будут высланы. В последние годы было развернуто несколько кампаний, призывающих достойно похоронить мумии, хранящиеся в Британском музее. Миссис Дейдра Фрикин-Хамфри-Манкастер из влиятельной общественной группы «Мамы для мумий» заявила: «Сегодняшний инцидент наглядно демонстрирует, какой позор творится в Британском музее уже многие десятилетия. Каждый, вне зависимости от того, как давно он умер, имеет право быть с почестями предан земле».

— Я, кстати, с этим согласна, — добавила Филиппа. — Нам давно пора научиться уважать чужие культурные традиции.

— Нам давно пора быть дома! — воскликнул Джон, выхватив у нее «Дейли телеграф». — Только посмотри, газета-то за четверг! Мы просидели в этой вазе тридцать шесть часов!

— Не может быть! — ахнула Филиппа. — Джалобин, наверно, очень беспокоится.

Поймав такси, они быстро оказались в Кенсингтоне, где их ждали встревоженные Джалобин и господин Ракшас.

— Ну, я вам скажу, заставили вы меня поволноваться! — возмущенно сказал Джалобин. — Вчера к Египетским галереям и подступиться было нельзя, повсюду одна полиция. А сегодня утром, когда я туда все-таки проник, не нашел никого и ничего, даже бутылки из-под «кока-колы». А где Нимрод?

— Это долгая история, — начал Джон и рассказал враз посерьезневшим друзьям все, с начала до конца. Закончил он тем, что Нимрод сидит сейчас в канопе, в компании джинн, вселившегося в призрак Эхнатона, и что они очень надеются на господина Ракшаса, который наверняка придумает, как его оттуда вызволить. Старый джинн внимательно выслушал близнецов, рассмотрел канопу с Нимродом и призраком Эхнатона со всех сторон и печально покачал головой.

— Понятно одно, — сказал господин Ракшас. — Крышку ни в коем случае снимать нельзя, иначе Эхнатон снова окажется на свободе. — Он обреченно вздохнул. — Бедный Нимрод.

— Но Нимрод хотя бы сможет устроить себе там комфортную жизнь? — спросил Джон.

— Он не рискнет использовать джинн-силу, — отозвался господин Ракшас. — Чтобы ею не мог воспользоваться Эхнатон.

— И так что же нам делать? — спросила Филиппа.

— Пока я ломаю голову, но ответа не нахожу, — признался старый джинн. — Как съесть яйцо, не повредив скорлупу? Сразу вспоминаются двенадцать подвигов, которые Геракл совершил по заданию царя Эврисфея. Заодно вспоминается и загадка Сфинкса. Иными словами, головоломка.

— Это и без того понятно. — Джон с трудом сдерживал свое нетерпение. — Вопрос — как ее решить?

— Не знаю, — честно сказал господин Ракшас — Никогда прежде не сталкивался с подобной проблемой, ни разу в жизни, а ведь я — джинн преклонных лет.

— Решение наверняка существует, — настаивал Джон. — Ведь Геракл смог совершить свои подвиги, а Эдип разгадал загадку Сфинкса. Неужели мы, все вместе, не в состоянии найти выход?

Господин Ракшас мягко кивнул:

— Ваши юные умы куда гибче и живей моего усталого. Оно, конечно, верно, старая трубка дает дым послаще, зато новую запалить легче. Надеюсь, вы что-нибудь надумаете. Сам же я, признаюсь, ничего путного предложить не могу.

— Пойду приготовлю кофе, — сказал Джалобин, который терпеть не мог напрягать мозги, когда по телевизору показывают крикет.

Филиппа постучала костяшками пальцев по виску, словно пыталась извлечь какую-нибудь полезную мысль из самых невостребованных, глубинных участков мозга.

Кажется, удалось!

— Когда мы сидели в бутылке из-под кока-колы… — произнесла она не сразу, поскольку полезная мысль довольно долго добиралась до ее языка, обретая по ходу движения словесную оболочку, — Нимрод что-то говорил про Иблиса… Что джинн похожи на ящериц… что на холоде их горячая кровь течет совсем медленно…

— Ну помню, — выжидающе протянул Джон.

— А помнишь, что в Каире он положил бутылку с Иблисом в морозильник, чтобы он был такой… полусонный… Вот я и подумала: что, если отвезти этот сосуд в какое-нибудь по-настоящему холодное место? И Нимрод, и Эхнатон замрут там, как ящерицы, оцепенеют от холода, мы откроем сосуд, влезем туда сами и вытащим Нимрода. А потом, пока Эхнатон не очнулся, — раз! — и закроем сосуд обратно?

— Но, попав внутрь, вы и сами окоченеете, — возразил господин Ракшас. — Ваша джинн-сила значительно ослабеет.

— Наденем такие костюмы, в каких выходят в открытый космос! — Джону явно понравился план сестры. — В космосе температура — абсолютный ноль, а в костюмчиках тепло и уютно. Так что холод в канопе нам будем нипочем.

— Это ты здорово придумал, — поддержала его Филиппа. — Так, теперь надо понять, куда ехать.

— Может, на Северный полюс? — предложил Джон — Заодно, если уж Эхнатон вырвется на свободу. Он там никому особенного вреда не причинит. И ничего не попортит.

— Я всегда мечтала попасть на Северный полюс! — воскликнула Филиппа.

— Я тоже, — сказал Джон. — Главное, чтобы Нимрод продержался, пока мы будем туда добираться.

На первом этапе путешествия к Северному полюсу близнецам предстояло добраться до Москвы. Они полетели туда в сопровождении Джалобина и с лампой, в которой находился господин Ракшас. Как только они приземлились, российский таможенник с каменным лицом заставил близнецов предъявить содержимое рюкзаков. Осмотрев канопу с Нимродом и Эхнатоном, он потребовал, чтобы с нее сняли крышку.

— Все пропало, — пробормотал Джалобин и отвернулся. Он не хотел быть свидетелем того ужаса, который мог вот-вот произойти в аэропорту.

Филиппа не рискнула применить джинн-силу к самому сосуду, но с таможенником надо было что-то делать. Она быстро, скороговоркой, сказала свое длиннющее слово-фокус.

— Открывайте, — повторил таможенник.

Филиппа попятилась и брезгливо указала пальцем на голову офицера. Сдернув фуражку, таможенник увидел, что она, как, впрочем, и весь московский аэропорт Шереметьево, кишит огромными тараканами. Крякнув от отвращения, офицер бросил фуражку на пол. За это время Филиппа успела снова произнести слово-фокус и создать точную копию канопы, а оригинал сунула обратно в рюкзак. Когда таможенник пришел в себя, она с готовностью сняла с сосуда крышку в виде головы бабуина. Внутри оказался точно такой же сосуд, только поменьше. С него тоже сняли крышку — там был еще один сосуд, потом другой, третий… Скоро весь стол таможенника оказался заставлен дюжиной сосудов и крышек разного размера — что-то вроде русской матрешки. Утомившись бесплодным досмотром и обнаружив у себя на шее еще одного таракана, таможенник нетерпеливо махнул рукой: проходите.

— Я, черт подери, подумал, что наша песенка спета, — сказал Джалобин, когда Филиппа, собрав вазу-матрешку, застегнула рюкзак. — Ну, думаю, все, куковать нам в сибирских лагерях до конца дней своих.

— Здорово сработано, Фил, — восхитился Джон. — С тараканами — это просто озарение! Как тебе только в голову пришло?

— Да что тут думать-то? — Филиппа кивнула на столик кафетерия, где несколько тараканов лениво ползали по неубранной тарелке с недоеденным куском торта. — Их тут тьма-тьмущая. Я и решила, что таможенник не посчитает тараканов чем-то необычным.

Хотя путешественникам пришлось провести в Шереметьево несколько часов в ожидании следующего, норильского рейса, в ресторан они пойти не рискнули — все-таки их смущало количество тараканов в этом аэропорту.

Из Норильска, самого крупного из российских городов, расположенных за Полярным кругом, они полетели на полуостров Таймыр, в Хатангу.

Из Хатанги — снова на север, за мыс Челюскин, который является самой северной точкой всей Евразии, на остров Средний. Там и заночевали.

На Среднем размещен взвод солдат, а еще тут живут несколько ученых-гляциологов, много тюленей и почти столько же белых медведей. Один из ученых рассказал Филиппе и Джону, что от медведей много неприятностей: по ночам они приходят рыться в мусорных баках и вообще чрезвычайно агрессивный народ.

С острова Средний на вертолете отправились на Ледовую базу, то есть приземлились на дрейфующую льдину меньше чем в семидесяти милях от Северного полюса. День здесь летом длился круглые сутки, а температура в любое время года не поднимается выше нуля. Достопримечательностей никаких, кругом только снег, незаметно переходящий в серовато-голубое небо, да яркие палатки, где им предстояло провести свою вторую ночь в России, да еще старый, видавший виды военный вертолет, которому на следующий день предстояло доставить путешественников на Северный полюс.

— Совершенно не понимаю, как меня сюда занесло, — ворчал Джалобин вечером, когда вся троица, дрожа от холода, мечтала, чтобы поскорее наступило утро. — Просто ума не приложу! Как я поддался, как согласился ехать в это забытое богом место? Я предпочел бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь. А мне еще не нравился Египет! Да Египет — рай по сравнению с этой дырой. Хорошо господину Ракшасу, сидит себе в лампе и в ус не дует. Дом со всеми удобствами. Что до меня, то с меня довольно. Человеку такого возраста, с такими увечьями, не пристало тащиться на край света, чтобы угодить на обед к белому медведю. Я еще вчера глаз не сомкнул — все слушал, как они роются в мусорных баках. Буквально не сомкнул глаз!

Филиппа налила Джалобину чашку горячего кофе в надежде, что он перестанет жаловаться.

— Послушайте вы, оба, — продолжал дворецкий Нимрода, пощипывая бородку, которая отросла у него за два дня, проведенные в России. — Для чего вам тащиться на этот Северный полюс? По мне, так холод здесь вполне достаточный для ваших затей. Не думаю, что на полюсе будет холоднее. Вы ошибаетесь, если думаете, что полюс — это какое-то особенное место. Ну, указывает на него стрелка компаса, и что из этого? Абстрактное понятие этот ваш полюс. Там, хотите верьте, хотите нет, даже фотографировать нечего. Вот если бы у меня были в запасе три желания…

— Перестаньте, — сказал Джон. — Немедленно перестаньте!

— Но он не так уж неправ, — возразила Филиппа.

— Разумеется я прав. Послушайте, почему бы не вскрыть эту штуку здесь? Сегодня в полночь? Пока все спят. Солнце тут светит круглые сутки, будет все видно не хуже, чем днем.

— В самом деле, холода здесь хватает, — проговорила Филиппа. — И действительно лучше бы сделать все побыстрее. Ради Нимрода.

— Ну давай. — Джон, не теряя времени, извлек канопу из рюкзака Филиппы и встал.

— Куда ты собрался? — спросил Джалобин.

— Хочу вынести сосуд на холод, — ответил Джон. — Чтобы, когда мы снимем крышку, призрак Эхнатона был как следует заморожен. А вы пока скажите Володе, что у нас немного изменились планы.

Их гид, невысокий очкарик Володя, с редкими, словно беспорядочно выщипанными усиками и вечно грязными очками, естественно, опешил, когда Джалобин и Филиппа объявили ему, что раздумали лететь на полюс и географическая точка с нулевыми координатами как таковая их не интересует.

— А как же удостоверения? — спросил он. — Я же должен выдать вам подтверждающие документы полярных исследователей! Иначе никто не поверит, что вы здесь были.

— Подумаешь, точка на карте. — Филиппа поморщилась. — Нулевая широта, нулевая долгота… Что там такого особенного? Флаг хоть торчит в снегу?

— Но я не смогу вернуть вам деньги, — поспешно сказал Володя. — И не рассчитывайте.

— Не рассчитываем, — ответил Джон — не нужно нам ничего возвращать. Просто взрослый участник нашей экспедиции, мистер Джалобин, очень устал от тягот путешествия.

Володя пожал плечами:

— Проделать такой путь и повернуть назад в двух шагах от цели? Немного странно… Но в чем-то вы правы. Северный полюс находится в семидесяти милях отсюда, но лед и снег там точно такие же, как здесь. Никаких отличий. — Он постучал себе по лбу. — В сущности, полюс — это состояние души. Эх, была не была, дам я вам удостоверения, и дело с концом!

— Вот это широта души! — восхитился Джалобин. — Кстати, Володя, что у нас сегодня на ужин?

Володя расплылся в щербатой улыбке.

— Тюленья тушенка и мороженое. Вкусно правда?

— Опять? — простонал Джалобин. — Мы же ели этого дурацкого тюленя вчера вечером. Словно куски горячей резины жуешь.

— Резина! — снова просиял Володя. — Очень вкусно, да?

— Нет, не вкусно, — отрезал Джалобин. — А у вас нет мяса белого медведя?

— Белого медведя трудно убить. Зато белый медведь легко убивает охотника. Тюлень намного лучше. А лучше российского мороженого ничего в мире нет.

— Кому как, — проворчал Джалобин.

— Что вы хотите этим сказать? — Володя напрягся. — Вам не нравится российское мороженое? Всем известно, что оно лучшее в мире.

— Откуда он это взял? — продолжал возмущаться Джалобин, когда они вернулись в свою палатку. — Почему он решил, что русское мороженое — лучшее в мире? Он просто не пробовал итальянского. Вот оно действительно лучшее в мире. Я, конечно, и против английского мороженого ничего не имею. Да и американское как будто неплохое. Во всяком случае, в наше мороженое определенно кладут яйца, молоко и сахар. А в русском, по-моему, нет ничего, кроме льда.

— Ну какая вам разница? Пусть Володя верит, что оно лучшее, — сказала Филиппа.

— Но это неправда! — возразил Джалобин.

— И пускай неправда. Вам-то что? И вообще, когда нечего есть, обязательно надо верить, что твоя еда — лучшая в мире. Так ведь жить легче.

После ужина в большой палатке рядом с вертолетом Володя сел играть в карты с вертолетчицей, угрюмой женщиной по имени Анна. Зубы у нее были почти такие же гнилые, как у Володи, а еще у нее была пренеприятная привычка рыгать после каждого проигранного кона.

— Будь моя воля, я бы дал ей выиграть пару-тройку конов, — заметил Джалобин. — Думаю, нам бы намного легче дышалось.

— Что ж, попробуем, — кивнула Филиппа и пробормотала свое слово-фокус. Анне сразу улыбнулась удача, она выиграла четыре раза подряд, а воздух в палатке стал заметно свежее.

Через полчаса близнецы и Джалобин отправились к себе, в соседнюю палатку. Джалобин улегся спать Джон и Филиппа подождали еще немного и, убедившись, что русские отложили карты и тоже пошли спать, разбудили Джалобина и вызвали из лампы господина Ракшаса. Облаченный в красный костюм астронавта, с длинной белой бородой, да еще среди северных снегов, он был точь-в-точь как Санта-Клаус. Пока близнецы натягивали такие же костюмы, взрослые смотрели на бескрайнюю ледяную пустыню и зябко ежились. Студеный ветер колыхал полог палатки, а под ногами временами зловеще потрескивал лед.

— Жуткое место, — печально проговорил господин Ракшас.

— Совершенно согласен, — отозвался Джалобин, помогая Джону надеть рюкзак с теплым костюмом для Нимрода.

— Прошу прощения, а что это за пренеприятный запах? — спросил господин Ракшас.

— Тушеная тюленина, — ответил Джалобин. — Запах мерзкий, но, поверьте, это ничто в сравнении со вкусом.

— Пахнет мясом. — От отвращения морщинистый нос старика сморщился еще больше. — А я совершенно не ем мяса, категорически. Мне уже не по возрасту. Мясо — пища для молодых. Старикам вредно. Во-первых, не прожевать, во-вторых, не переварить. Кишки уже не те.

— Об этом мне судить трудно, — ответил Джалобин. — Но что касается тюленьего мяса, поверьте, вы ничего не потеряли. Еда отвратительная. И палатки паршивые. Про старое корыто под названием вертолет я вообще молчу. Единственное, что меня здесь радует, — это моя быстро растущая борода.

— Значит, пословица права: корове зимой молоко в рога ударяет, — изрек господин Ракшас.

Натянув на себя настоящие скафандры с опознавательными знаками NASA которые Джон купил в магазине «Харродз», близнецы вышли из палатки на мороз и пронизывающий ледяной ветер — и все им было нипочем. Тепло, как у печки.

— Маленький шаг человека — огромный шаг человечества! — Джон вспомнил известный лозунг покорителей космоса.

Затем, вынув сосуд из сугроба, где он лежал последние несколько часов для окончательного промерзания, Джон кивнул в морозную даль.

— Отойдем подальше от палаток, чтобы без свидетелей… — крикнул он своим спутникам, но голос из шлема был едва слышен. Зато Филиппа его слышала даже слишком хорошо, поскольку скафандры были оборудованы переговорными устройствами.

Джон ухватил канопу покрепче, чтобы она не выскользнула из толстых оранжевых скафандровых перчаток, и отошел от лагеря метров сто на север.

— Ладно, давайте здесь. Это место не хуже других. — Джон задрал голову вверх, и на стекло его шлема мягко опустились несколько огромных, величиной с блюдце, пушистых снежинок. Так, надвигается снегопад. Хорошо бы им успеть, пока не поднялся ветер и не принес настоящую пургу. Иначе все может очень осложниться. Джон поставил сосуд на снег и отошел на пару шагов.

Господин Ракшас опустился на колени возле канопы и взялся за голову бабуина.

— Я сниму крышку, когда вы начнете дематериализацию, — крикнул он близнецам, пытаясь перекричать все усиливавшийся ветер. — Если я заподозрю, что первым хочет вырваться Эхнатон, я немедленно положу крышку обратно. Договорились?

— А как вы узнаете, кто идет первым? — спросила Филиппа.

— Рыбак рыбака видит издалека. — Господин Ракшас улыбнулся. — Уж мне ли Нимрода не узнать.

В знак согласия Джон и Филиппа подняли большие пальцы, толстые и оранжевые. И взялись за руки.

— Когда будете возвращаться, не забудьте тоже взяться за руки и взять за руки Нимрода, — продолжал наставлять их старый джинн. — И ни в коем случае не начинайте дематериализацию, если к кому-то из вас прикасается Эхнатон. Это будет крайне опасно для всех троих. Они снова подняли пальцы.

— Начинаю обратный отсчет, — объявил господин Ракшас — Три — два — один!

— ПОПРИТРЯСНООГПРИПАДНО…

— АППЕНДЭКТОМИЯ!

— ФАНТАПРИСМАГОРИЯ!

Холодный воздух перед прозрачными забралами их шлемов превратился в дым, и господин Ракшас приподнял крышку канопы Последнее, что увидели близнецы, прежде чем дым закрутился против часовой стрелки, подхватил их и ввинтил внутрь, был чудовищных размеров белый медведь. Голодно щерясь, он направлялся прямиком к канопе.

Где-то посредине пути, уже не снаружи, но еще не внутри канопы, Джон сказал сестре:

— Медведь. Ты видела? Огромный белый медведь. Наверно, учуял тюленью тушенку.

— Хорошо, что хоть кто-то любит тюленину… — отозвалась Филиппа.

— Как думаешь, что они будут делать?

— Все зависит от того, осталось ли у господина Ракшаса хоть немного джинн-силы, — ответила Филиппа, когда дым уже рассеялся и дети оказались внутри сосуда, который очень напоминал морозильник. — Но скорее всего они просто убегут…

Нимрод сидел на полу, подтянув колени к подбородку и прислонившись к изогнутой стенке. Был он в пушистой меховой шубе, шапке, варежках и меховых сапогах-унтах. Торчавшие из-под шапки волосы совершенно заиндевели. Нимрод не дышал — ни ртом, ни носом. На другом конце помещения лежал, нет… скорее, лежало нечто, напомнившее близнецам произведение современного искусства: сияющее голубоватое, полупрозрачное тело — та самая статуя, которую они видели в Египетском музее. Замерзший призрак Эхнатона.

Близнецы присели возле дяди и стали всматриваться в его белое, заледеневшее, неподвижное лицо. Он не шевельнулся, ничем не выказал, что ощущает рядом их присутствие. Его карие глаза, всегда искрившиеся добрым лукавством, были открыты, но тоже неподвижны. Проведя рукой по его руке, Джон понял, что тело Нимрода твердое, точно лед. Близнецы молчали, не смея произнести ни слова.

— Он умер? — наконец прошептал Джон.

— Если б он был не он… — Филиппа нервно покусывала губу. — Если бы на его месте был любой другой, я бы сказала: да, умер. Но ведь у джинн во время пребывания в лампе или бутылке приостанавливаются жизненные функции. Кроме того, мы сейчас находимся вне земного времени и пространства, что означает, что никто из нас в данный момент не может считаться живым. Из чего следует, что и мертвым никто считаться не может…

— Повтори-ка, — озадаченно сказал Джон. — Или нет, лучше не повторяй. Я все равно ничего не пойму.

— Ну, если совсем просто, он не мертв, потому что не жив. Надо его вытащить и согреть. Тогда мы и поймем, что с ним.

Внезапно канопа качнулась и задрожала. Близнецы, не сговариваясь, оглянулись на скованный стужей призрак Эхнатона — не он ли виновник сосудотрясения. Но он лежал не шелохнувшись. И тут они поняли, что сверху в горлышко сосуда ворвался порыв ветра.

— Это медведь! — опомнился Джон. — Нюхает, еду ищет.

Новая волна ветра! Тут Филиппа своим острым глазом заметила, что волосы Нимрода стали быстро оттаивать и вот уже на кончике одной пряди появилась капля воды.

— Он тает! — Вскочив на ноги, она всмотрелась в лицо Нимрода, и ей показалось, что один зрачок чуть сузился. — Он жив! Он жив!

Джон проверил температуру на наружном термометре скафандра.

— Здесь резко потеплело! Медведь своим дыханием согревает нутро сосуда.

Еще не договорив, он с опаской оглянулся на Эхнатона и увидел, что призрак тоже оттаивает, причем куда быстрее, чем Нимрод, потому что призраки, даже те призраки, в которых вселились египетские джинн, вообще гораздо более устойчивы к холоду, чем сами джинн. Миндалевидные глаза Эхнатона начали медленно раскрываться, словно после долгого-долгого сна.

— Нет времени переодевать Нимрода в скафандр! — закричал Джон. — Хватаем его как есть, и быстро на выход. А то проснется Эхнатон.

— А как же медведь? — спросила Филиппа. — Вдруг он на нас набросится.

— Придется рискнуть. Других вариантов нет. Одна надежда — дым, в котором мы отсюда вывинтимся, рассеется не сразу. Успеем сообразить, что делать с медведем. — Джон схватил одной рукой руку Нимрода, другую протянул Филиппе. — Готова?

— Готова.

— Вперед!

— ПОПРИТРЯСНООТПРИПАДНО…

— АППЕНД ЭКТОМИЯ!

— ФАНТАПРИСМАГОРИЯ!

Через несколько секунд они уже лежали на снегу в нескольких метрах от медведя, который продолжал жадно тыкаться носом в открытую канопу. Нюх подсказывал ему, что там есть чем поживиться. Ни Джалобина, ни господина Ракшаса поблизости не было.

Рядом с двумя юными энергичными джинн и благодаря энергии, выделившейся при их дематериализации, Нимрод оттаял еще больше и непроизвольно, но довольно громко застонал. Медведь повернулся и увидел всех троих.

— Ого-го! — Джон вскочил. Медведь готовился к атаке. На размышления оставались секунды.

Громадный белый медведь никогда прежде не пробовал ни человечины, ни — тем более — джиннятины. Но, судя по всему, он явно намеревался расширить свой обычный рацион. Поведя из стороны в сторону угольно-черным носом, он еще раз втянул воздух, громогласно взревел и бросился на джинн.

Времени думать уже не было. Даже сосредоточиться Джон и то не успел. Он успел только вспомнить первое, что пришло в голову: день, когда Нимрод отвез их в пустыню и Джон придумал и впервые в жизни опробовал свое слово-фокус. Он тогда готовил пикник!

— АППЕНДЭКТОМИЯ!

Великолепная корзина со съестным и все необходимое для пикника — вплоть до клетчатого пледа — мгновенно появилось перед носом у атакующего медведя. Ах, что это было за угощение! Не какие-нибудь вчерашние черствые объедки, не жалкие крохи. Это был чемпион среди пикников-тяжеловесов, предназначенный для чемпиона среди всех плюшевых и не очень плюшевых мишек. Корзина буквально ломилась от яств, и каких! Окорок и ветчина, жареная индейка, холодная баранина, запеченный лосось, несколько дюжин сэндвичей, два громадных трюфеля, творожный пудинг и четыре большие бутылки лимонада. Джон, конечно, не знал, пьют ли белые медведи лимонад, но — разве в этом дело! Главное, что медведь, не веря своим глазам, стал как вкопанный на огромных мохнатых лапах, потом понюхал окорок, лизнул его и принялся за еду.

— Бр-бр-бр-браво, — клацая зубами, проговорил Нимрод.

— Нда… — Филиппа с трудом перевела дух. — С возвращением тебя…

— Кр-кр-крышка, — зубы Нимрода выбивали нескончаемую дробь. — 3-з-закройте кр-кр-крыш-ку ка-ка-канопы.

Хотя медведь уплетал вкусности, не обращая на джинн никакого внимания, Джон предусмотрительно обошел его стороной — чтобы зверь не подумал, что на его добычу хотят посягнуть. После чего мальчик бросился к открытому сосуду с Эхнатоном.

И видимо, очень вовремя. Потому что над ним уже курился голубоватый дымок, слабенький, словно от почти погасшей сигареты. Наверно, полузамороженный призрак пытается выйти на свободу.

Но где же, где крышка с головой бабуина? Сделанная из белого известняка, она пропала, невидимая на фоне снега.

— Ну же, ищи! — твердил себе Джон, боясь, что Эхнатон. Вот-вот вырвется из ледяного плена. Он даже сдернул шлем, считая, что прозрачное оранжевое забрало мешает ему различить белую крышку на белом снегу.

Он все еще рыскал вокруг сосуда в поисках крышки, как вдруг сугроб, лежавший метрах в тридцати от него, зашевелился. Мальчик решил было, что это еще один медведь, но сугроб оказался чем-то вроде ледяного домика-иглу, а из него вылез господин Ракшас и следом Джалобин.

— Ты не это ищешь? — Точным мощным броском Джалобин отправил крышку прямо в растопыренные пальцы Джона в оранжевых перчатках. Для обычного двурукого человека такой бросок был бы почти рекордом, а дворецкий своей единственной натренированной рукой сделал это играючи, и крышка со свистом рассекла воздух, словно летящая хоккейная шайба.

В едином прыжке Джон поймал крышку и закрыл дымящееся жерло сосуда, откуда вот-вот могло вырваться Зло. Сколько-то времени он пролежал, придерживая крышку обеими руками и ощущая изнутри мощные толчки. Наконец они стихли.

Господин Ракшас и Джалобин помогли ему подняться.

— Что ж, молодой человек, ваша ловкость весьма похвальна, — сказал Джалобин. — Из вас может выйти неплохой игрок в крикет.

— Бросок тоже был что надо, — ответил Джон.

— У меня в детстве камешки по воде знаете как прыгали, — похвастался Джалобин.

— Поздравляю, — произнес господин Ракшас — Ты успел как раз вовремя. Еще мгновение, и Эхнатон оказался бы на свободе.

— Так что все-таки случилось, когда появился медведь? — спросила подоспевшая Филиппа. — Мы за вас очень волновались.

— А-а, вы про это животное? — переспросил господин Ракшас. — Я использовал мою скудную джинн-силу и спрятал нас обоих в это иглу. Ничего лучшего я в тот момент придумать не смог.

— Момент был, кстати, последний, — добавил Джалобин. — Еще чуть-чуть, и мы очутились бы у медведя в желудке.

Все опасливо покосились на пирующего мишку, который, к счастью, не обращал на них ни малейшего внимания, поскольку на очереди у него был лосось, излюбленное лакомство белых гигантов. Обойдя медведя по дуге на почтительном расстоянии, спасатели последовали за Филиппой и Нимродом обратно в лагерь.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Джон у дяди, когда они добрались до палатки.

— Неплохо. Совсем неплохо. Спасибо тебе и Филиппе. Мне повезло с племянниками, как никому на свете. Ваша доблесть делает честь всем джинн!

— А с этим что будем делать? — спросил Джон, все еще державший в руках канопу.

— Верно, с ним надо что-то решать. Я не смогу спать спокойно, пока мы не разделаемся с этим гнусным призраком.

Примерно час спустя, отогревшись в палатке и полностью восстановив свою джинн-силу, Нимрод оплел канопу крепкой сеткой из титановой проволоки и бросил в прорубь, которую ради этого просверлил во льдах Северного Ледовитого океана.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал он. — Надеюсь, со дна океана он уже не вернется.

— Да, хотелось бы верить… — сказала Филиппа.

— А теперь, господин Ракшас, если вы не против, я отправлюсь погостить к вам в лампу. Пора принять ванну, выпить чайку и — спать, спать, спать. Вы даже не представляете, какие адские муки мне пришлось испытать наедине с призраком Эхнатона. Борьба не на жизнь, а на смерть, с утра до вечера и с вечера до утра. Я совершенно измучен.

— Да, везет некоторым, — пожаловался Джалобин, когда Нимрод с господином Ракшасом скрылись в бронзовой лампе. — Везет, говорю, некоторым. Им и ванна, и чай… Я бы тоже не прочь…

Джон и Филиппа переглянулись и улыбнулись.

— Почему бы нет? — сказали они хором.

То-то бы удивился Володя, узнай он, что последние часы в Арктике, перед отлетом на остров Средний, мистер Джалобин провел в роскошной ванне, прихлебывая душистый чай. К счастью, Володя спал и ничего не слышал.

Главная новость, которая ждала их в Лондоне, была связана с судьбой потерянных джинн Эхнатона, которые, благодаря газетчикам, прозывались теперь «7x10 из Блумсбери». Их, как выяснилось, депортировали в Египет, чему старички были несказанно рады, поскольку очень скучали по родному краю и пирамидам после нескольких тысяч лет разлуки. В Лондоне, к радости близнецов, стоял страшный зной, почти как в Каире, и все оставшееся до возвращения в Нью-Йорк время Джон с Филиппой использовали эту тропическую жару на всю катушку, то есть под мудрым руководством Нимрода осваивали джинн-науку. Они теперь умели препятствовать осуществлению злых желаний, покидать пределы собственных тел и чуять присутствие других джинн. Они также преуспели в изучении истории джинн и «Багдадских законов» со вторым своим наставником, господином Ракшасом. А еще они научились играть в астарагали.

— Любой уважающий себя джинн умеет играть в астарагали, — объяснил им Нимрод — Это древнейшая игра в кости, изобрели ее две или три тысячи лет назад, чтобы обуздать удачу. Игроки катают семь шестигранных костей вслепую, в коробочке с крышкой, и обязательно перебивают друг у друга ставки. Говоря «играю» или «пас», никто не знает, была ли заявленная ставка блефом или нет. Проигравший исполняет желание выигравшего. Сведение на нет слепой удачи состоит именно в умении делать ставки. Считается, что в наши дни в астарагали играют только джинн, но когда-то в нее с удовольствием играли римляне. Впрочем, я подозреваю, что в Германии игра существует и поныне — под названием Unwahrheit Notlüge, что, как вы, несомненно, знаете, означает «невинное вранье».

Вскоре близнецы стали заядлыми игроками. Особенно хорошо им удавалось делать ставки: они использовали столь разнообразные и хитроумные методы, что Нимрод посоветовал им подать заявку на Открытый турнир Соединенных Штатов по астарагали, который в этом году должен был состояться в Чикаго, самом, как принято считать, неудачливом городе Америки.

— В качестве дебютантов юниорского первенства вы сразитесь с вашими ровесниками, другими юными джинн, и даже сможете лицезреть Великого синего джинн Вавилонского, который… вернее, которая обычно принимает участие в турнире в качестве Высшего Судии.

— А ты поедешь? — спросил Джон.

— Я никогда не пропускаю таких событий.

— Тогда заметано. Едем, — сказали близнецы хором.

— В таком случае рекомендую побольше тренироваться, — сказал Нимрод. — Этот турнир — единственное место, где все шесть кланов джинн встречаются не для войны и сохраняют полнейший нейтралитет. Но в кости режутся не на жизнь, а на смерть.

Увы, вскоре наступил день прощанья. Близнецов ждал самолет «Британских авиалиний». Сколько же всего произошло с ними за это время! Нимрод, однако, посоветовал им скрыть от родителей некоторые подробности каникул.

— Скажите, мол, летали с дядей в Египет, хорошо повеселились, — сказал он, когда Джалобин выехал на трассу Лондон — Хитроу. — Это им понравится. Родители любят, когда дети хорошо проводят время. Когда еще веселиться, как не в детстве? Только ограбление Британского музея и смертельно опасное приключение в Арктике вряд ли сойдут за приятные увеселения. И вряд ли родители будут рады узнать, что их отпрысков чуть не съел белый медведь. Разумеется, ваша матушка о многом догадывается. Хотя она перестала быть практикующим джинн, она наверняка почувствовала, как резко изменилось равновесие джинн-силы в мире, когда потерянные джинн Эхнатона нашлись и приняли сторону Добра. Благодаря вам.

Не забудьте рассказать родителям, что вы буквально не вылезали из музеев. И это чистая правда. Что повидали много интересного, например пирамиды. И это тоже чистая правда. Отцы — мундусяне страшно гордятся любознательными, посещающими музеи детьми. Не забудьте, что вы прочитали кучу книг. Кстати, купите еще книг. И прочитайте. Это мой главный наказ. Чем больше прочитаете, тем лучше. В этом деле много не бывает. Газеты тоже читайте. Учитесь играть на фортепьяно. Именно так должны вести себя юные джинн, если папа у них — мундусянин.

Иными словами, будьте и вы людьми. Насколько это возможно для двух юных джинн. В первую очередь, Филиппа, это означает: не исполнять чужие желания направо и налево. Если кто-то в вашем присутствии чего-то пожелал, наберите в легкие побольше воздуха и сосчитайте до ста, а считая, попытайтесь представить, будет ли этот человек счастлив, если вы преподнесете ему все на серебряном подносе, а сам он для выполнения своего желания и палец о палец не ударит. И вообще — почаще вспоминайте Джалобина и то, что он говорил по этому поводу. Лучше просто не скажешь.

— Спасибо, сэр.

— Напомните детям вашу мысль.

— Будь осторожен в своих желаниях. Не потому, что они могут сбыться, а потому, что, сбывшись, они наверняка покажутся тебе никчемными и пустыми…

— Не волнуйтесь, — сказала Филиппа. — Мы уже все продумали и сделаем так, чтобы наше возвращение домой, в дом номер семь на Семьдесят седьмой улице, никого особенно не напрягло.

Выслушав план, который близнецы разработали для возвращения в родной дом, Нимрод заявил, что их ждет блестящее будущее не только в качестве игроков в астарагали, но и на дипломатическом поприще.

— Я буду очень скучать, — сказал он на прощанье в аэропорту.

— А мы в два раза больше, потому что нас двое, — пошутила Филиппа, обнимая дядюшку и украдкой вытирая слезы.

— Ты обещаешь приехать в гости? Причем скоро? — требовательно спросил Джон, у которого глаза тоже были на мокром месте.

— Ну конечно! Мы же договорились встретиться в Чикаго, на турнире по астарагали. — Нимрод вытащил красный носовой платок и высморкался.

В нью-йоркском аэропорту их встретил папин шофер и отвез на Лонг-Айленд. Там, в Квоге, на берегу океана, у них была дача, куда вся семья выезжала на выходные и праздники. А тут как раз случились и выходные, и праздник, День труда, который отмечают в первый понедельник сентября.

Мистер и миссис Гонт были безмерно счастливы, что дети наконец вернулись домой. И близнецы тоже были счастливы, потому что только сейчас они вполне поняли, как горячо они любят своих родителей и как сильно по ним соскучились. Мистера Гонта особенно радовало, что Джон и Филиппа стали такими образованными и начитанными. Страх перед собственными детьми он за время разлуки поборол полностью и, похоже, привык, что их домработница миссис Трамп ездит на работу на длинном лимузине и моет пол на кухне, не снимая бриллиантового колье от Тиффани.

Ротвейлеры Уинстон и Элвис, в прошлом известные как Алан и Нил, тоже очень радовались возвращению близнецов, и со временем дети позабыли, что эти двое когда-то замышляли убить их отца. Да и к чему помнить такие мелочи, если теперь они не папины братья, а преданные псы и ведут себя соответственно?

Конечно же Лейла, мама Джона и Филиппы, подозревала, что дети утаили кое-какие подробности своего путешествия. Сама она, будучи джинн на все сто процентов, явственно почувствовала, как изменилось равновесие Добра и Зла после того, как в этот мир вернулись потерянные джинн Эхнатона. Ей не нужно было особой проницательности, чтобы понять, что решающую роль в их спасении и в обращении этих джинн на путь Добра сыграла ее собственная семья.

— Ну что, расскажете мне, что произошло на самом деле? — спросила она в первый же вечер в Квоге.

— Дядя Нимрод объяснил, почему мы не люди, а джинн, и научил делать всякие штуки, — ответила Филиппа и чтобы уклониться от дальнейших расспросов, тут же спросила в ответ: — А почему ты сама не захотела рассказать нам, кто мы такие.

— Вот именно, — поддакнул Джон. — Почему ты свалила на Нимрода всю работу?

— Все очень просто, — сказала Лейла. — Я когда-то обещала папе, что буду растить вас как самых обычных, нормальных детей. И пока вы оставались обычными и нормальными, это не составляло никакого труда. Но как только у вас появились зубы мудрости, все изменилось. С этого момента вы превратились в джинн. Я же больше не была связана данным когда-то обещанием, поскольку обратно в обычных детей джинн превратить нельзя. Ну а папа… он просто боялся… за вас… и вас.

— Вот поэтому у нас появилось предложение, — сказала Филиппа. — Мы решили, что ради нашей семьи мы будем пользоваться джинн-силой, только предварительно посоветовавшись с тобой.

Именно эту идею они и обсуждали с Нимродом.

— Вы с папой ведь не станете притворяться, будто ничего не случилось. И от нас этого не потребуете, — добавил Джон. — Но вы имеете право требовать, чтобы мы применяли джинн-силу благоразумно и ответственно.

— По-моему, замечательное предложение, — согласилась Лейла. — Значит, что вы теперь сделаете, если твоя подружка, Филиппа, или твой школьный друг, Джон, вдруг выскажут свое заветное желание? Или если миссис Трамп снова размечтается? Или если сам папа чего-нибудь очень захочет?

Филиппа закивала:

— Я наберу в рот побольше воздуха, посчитаю до ста и подумаю, действительно ли этому человеку будет хорошо оттого, что я преподнесу ему счастье на блюдечке.

— Подумаю — и не стану ничего делать, — добавил Джон.

— Знаете, дети, вы меня поразили, — призналась Лейла. — За это лето вы поняли нечто очень и очень важное. А именно: желания опасны. Особенно когда они сбываются. Помните об этом. Чьи-то мечты о богатстве, о власти приносят на Землю хаос и разрушение. Не забывайте: желаниям нужна узда. Все ведь не совсем так, как в детском стишке:

— Мама, если можно, мы бы сейчас хотели обсудить с тобой одно маленькое желание, — сказала Филиппа.

— Я слушаю.

— Мы хотим, чтобы ты помирилась с Нимродом, — сказал Джон.

— Это несложно. — Лейла улыбнулась. — Я позвоню ему. Сегодня же вечером. Годится?

— Здорово!

— Папа так рад, что вы дома, — вдруг сказала Лейла.

— Ты думаешь?

— Я знаю!

— Почему? — спросил Джон.

— А вы прислушайтесь.

И близнецы услышали странные звуки. Если им и доводилось слышать их прежде, то очень и очень редко. Это папа пел в ванной.

Сэмюэль Тейлор Кольридж, «Кубла Хан, или видения во сне». Перевод К. Бальмонта.

Перевод К.Бальмонта.

Перевод Г. Кружкова.

Перевод О.Варшавер.