Начальник госпиталя Петр Михайлович Тарасов потребовал обеспечить ватой. А где было ее взять — вся отправлялась на фронт. «Так что же, прикажешь закрывать госпиталь? — не унимался он. — Ну а мох ты раздобыть можешь?» — «Мох? — ответил я. — Могу». Есть такой в Катайском районе на озере Червяное. Достали машину, съездили, добыли из-под торфяного слоя спрессованный мох, нарезали брикетами, привезли в госпиталь. Для пробы положили один брикет в банку с водой. Когда минут через пятнадцать вошли посмотреть, были просто поражены: мох, вобрав в себя влагу, поднялся из бочки, как на дрожжах. «Это именно то, что надо, — воскликнул Петр Михайлович. — Он будет впитывать в себя из ран всю нечисть». Так пошел в ход этот озерный мох. После стерилизации он успешно применялся при перевязках.

Заменителем ваты служили и опилки в марлевых мешочках. А начальник эвакогоспиталя в Камышлове хирург П. П. Смирнов применял для перевязок даже белую глину. По договоренности с Камышловским промкомбинатом эту глину потом получали госпитали других городов области.

Г. Л. МЕШАЛКИН,

заместитель начальника отдела эвакогоспиталей по организационным вопросам Челябинского облздрава

Эти люди не выплавляли броневой металл в Магнитогорске и Златоусте, не изготовляли танки и «катюши» на заводах Челябинска, но то, что совершили они, сродни подвигу, достойно всенародного поклона. В ту тяжелую пору каждый из них показал образцы подлинного человеколюбия, самопожертвования, высокого понимания профессионального долга. Память об этом, как и о грозном лихолетье, — мемориальные доски на зданиях бывших госпиталей. Таких досок в нашем крае немало.

С самого начала войны, наряду с организацией выпуска боевой продукции, в нашей области предстояло развернуть и сеть госпиталей — в предельно короткие сроки укомплектовать их лечебным и обслуживающим персоналом, подготовить необходимые медикаменты, соответствующие помещения, хозяйственный инвентарь. Опираясь на помощь партийных и советских органов, общественности, возглавила всю эту работу заместитель председателя облисполкома врач М. Д. Ковригина[4]. Энергично и настойчиво решая стоявшие перед ней задачи, она прилагала огромные усилия для того, чтобы раненые фронтовики, которых должны были принять южноуральцы, почувствовали тепло их сердец, заботу и внимание.

В оснащении и становлении госпиталей, а им передавались многие здания школ, все санатории и дома отдыха, участвовали коллективы лечебных учреждений области. Медики Челябинска, например, поделились с ними всем, чем располагали: инструментами, препаратами, перевязочными материалами, постельным бельем; направили сюда наиболее квалифицированных специалистов. Среди них были врачи, чьи имена пользовались большим уважением горожан: хирурги Н. И. Игнатов, оказывавший помощь еще участникам первой мировой войны, а позднее, вступив в Красную Армию, раненым красноармейцам; Н. И. Смалин, ставший врачом в 1915 году и возглавлявший в гражданскую войну красноармейский лазарет в Челябинске. Несмотря на возраст, оба не отходили от госпитальных коек до самого Дня Победы.

Все, что касалось создания госпиталей (некоторое оборудование для них готовили и трудящиеся промышленных предприятий), являлось одной из неотложных забот первого секретаря обкома ВКП(б) Н. С. Патоличева, заведующего военным отделом обкома С. В. Зиновьева, инструктора отдела В. С. Коржева. Вдумчиво и оперативно решали эти вопросы начальник подразделения эвакогоспиталей облздравотдела Л. Д. Цилев и его заместитель Г. Л. Мешалкин.

В конце июля 1941 года в области насчитывалось 10 госпиталей. Но уже к концу года их стало более 70. Они имели 24,5 тысячи коек. Неоценимую помощь работникам этих учреждений, особенно на первых порах, оказали находившиеся тогда в Челябинске крупные украинские ученые — профессора Киевского мединститута.

Госпитальная сеть продолжала увеличиваться и в первой половине сорок второго года превысила 120. Зачастую, в зависимости от обстановки на фронте, для организации новых госпиталей отводилось максимум 15 дней. Сейчас такое невозможно представить. Но не было случая, чтобы этот срок оказался нереальным. Тяжелое и вместе с тем серьезное испытание на зрелость держали в военное время медики Южного Урала, в течение 1941—1943 годов они приняли около 500 военно-санитарных поездов, т. е. почти 220 тыс. различной степени раненых.

Лечение фронтовиков, возвращение их в армейский строй или к труду потребовало от работников госпиталей предельной мобилизации всех сил, проявления инициативы, изобретательности.

На вооружение были взяты достижения медицинской науки того времени. Широко применялись сульфамидные препараты, для ускорения срастания переломов и заживления мягких тканей — сыворотка, предложенная академиком А. А. Богомольцем. Существенное значение придавалось внедрению в лечебный процесс физиотерапии и лечебной гимнастики. Большая заслуга здесь принадлежала врачу облздравотдела Н. И. Морозкину. В госпитале, развернутом в санатории на озере Медвежье, где лечились воины с пораженными руками, действенным средством восстановления их являлись грязь водоема и белая глина. Изготовляя из нее различные незатейливые поделки, раненые выполняли своеобразную лечебную гимнастику, способствующую развитию подвижности кистей рук, отдельных пальцев. Сапропелевую грязь озера Боляш использовали в своем лечении нейрохирурги санатория «Кисегач». Каждый второй боец, лечившийся здесь, возвращался на фронт.

Из воды соленых озер для приготовления слабительных средств была налажена добыча сернокислотных солей. Чтобы восполнить недостаток витамина C в пищевом рационе, в него добавлялись витаминизированные настои, приготовляемые из хвои, шиповника и смородины.

Медицинские работники стремились всемерно использовать передовой опыт своих коллег. Значительная роль в этом принадлежала научным конференциям хирургов госпиталей. Первая из них состоялась в областном центре в августе 1942 года.

Почти 80 процентов раненых вернули в строй медики Южного Урала. Весомую лепту в достижение этого внес персонал Челябинского госпиталя № 1722. Возглавлял его майор медсанслужбы П. М. Тарасов. Назначенный на эту должность и одновременно являясь ведущим хирургом, он в короткий срок создал дружный, преданный своему делу коллектив, где основными критериями стали четкая исполнительность и высокая ответственность. И когда госпиталь принял первую партию раненых, Петр Михайлович делал все для их спасения. Его энтузиазм и трудолюбие служили примером для всех сотрудников.

— По своему настрою, — говорил он им, — мы, медики, сегодня тоже фронтовики. Но поле боя у нас — операционный стол. Наш святой долг — выиграть сражение за жизнь тех, кто, поднимаясь в атаку навстречу свинцовой метели, пролил кровь в жестокой схватке с врагом.

Впервые этот гуманный долг П. М. Тарасов начал выполнять в гражданскую войну. Тогда он, юный боец при штабе М. В. Фрунзе, помогал выносить из-под огня противника раненых красноармейцев, ухаживал за ними. Потом окончил мединститут. И вот вновь битва за спасение воинов. Только теперь он уже опытный врач с многолетним стажем.

Госпиталь специализировался на лечении огнестрельных ран бедра и ног. Оперативное вмешательство при таких ранениях — дело сложное. От хирурга требуется огромное физическое и нервное напряжение, он должен учитывать, что состояние больного осложнено множеством осколков от снарядов и мин. Однако главное, что решает успех, — профессиональное мастерство. Владея им, Петр Михайлович в годы войны вернул к жизни более тысячи солдат и офицеров. Все они считались тяжелоранеными. То был подвиг, о котором напоминает ныне один из стендов народного музея Челябинской городской клинической больницы № 1. На нем экспонируется лишь небольшая часть осколков фашистских снарядов, извлеченных хирургом во время операций, выполненных им в те грозные годы.

Рассматривая эти осколки, я вспомнил одну из встреч с П. М. Тарасовым. Заметив, что мое внимание привлек изящно обработанный кусочек металла, лежавший на письменном столе, он сказал:

— Бывший осколок, удаленный из брюшной полости. Когда раненый начал поправляться, попросил его на память. А спустя несколько лет прислал мне, но уже в виде вот такого, как он выразился в своем письме, благодарственного сувенира.

Были в том письме и душевные слова: «Я преклоняюсь перед Вами, доктор. Ваши поистине золотые руки отвели от меня, казалось, неминуемую беду. До конца дней своих не забуду Вас, дорогого мне человека, вернувшего родителям сына, а семье мужа и отца. Большое Вам спасибо за все».

Так же, как и П. М. Тарасов, отдавал себя выполнению высокой благородной миссии весь персонал госпиталя.

Военно-санитарные поезда прибывали и днем, и ночью, порой сутки в госпитале становились понятием относительным. Прежде всего раненых надо было обмыть, накормить, успокоить. Операции начинались немедленно. Никого не удивляло, если врачи, медсестры, санитарки, не щадя себя, двое-трое суток не выходили из операционной. Это считалось нормой. Пока оперированного отвозили на место, а другого больного готовили к операции, врачам удавалось немного отдохнуть. Невозможно перечислить все, что сделали для спасения людей, испивших горькую чашу войны, хирурги Т. С. Мирющенко, З. В. Плотникова, К. П. Борисова, Л. В. Панфилова, врач-ординатор Н. С. Тюрина. Им помогали фтизиатр А. Д. Усова, рентгенолог Е. А. Брилах, провизоры Р. Я. Абрамович и Л. А. Большакова, медсестра Д. П. Кутепова и другие.

Но успешно проведенная операция означала далеко не все. Не менее важно после нее, как выражаются медики, «выходить больного», т. е. вернуть ему силы, поддержать морально, окружить вниманием. Работники госпиталя заботливо ухаживали за ранеными. Бережно, словно малолетнего ребенка, они буквально выхаживали каждого.

По заданию фронтовой редакции Всесоюзного радио мне часто приходилось рассказывать об этих неутомимых людях. Я думал: что движет ими, помогает выстоять, переносить неимоверные трудности? Любовь к своему Отечеству, сознание неоплатного долга перед его защитниками — вот источник, откуда они черпали силу, мужество, стойкость.

Несмотря на занятость и усталость, врачи всегда находили возможность побеседовать с больными, поинтересоваться их настроением, узнать, о чем пишут родственники, каковы у выздоравливающих планы на будущее. Для всех находились теплые слова, житейский совет. Наверное, после одной из таких бесед у молодого бойца Даниила Глубокова возникло желание посвятить себя медицине. В Челябинске его, потерявшего в бою много крови, пришлось снять с поезда, следовавшего в Сибирь, и срочно доставить в госпиталь — состояние солдата было почти безнадежным. В борьбу за его жизнь вступил П. М. Тарасов. Неоднократно отдавала свою кровь Глубокову медсестра Д. П. Кутепова. После войны он закончил Челябинский мединститут, стал профессором, доктором медицинских наук, а затем ректором этого вуза, который ранее возглавлял П. М. Тарасов. Так, унаследовав профессию своего спасителя, Даниил Александрович принял у него эстафету борца за здоровье народа.

…Исцелить раненого… Во имя этого работающие в госпитале не только ночью не смыкали глаз, но и проявляли находчивость, смекалку. Вот один из примеров. Известно, что после операции отломки костей необходимо зафиксировать в неподвижном состоянии. Без гипса тут не обойтись. Но его не хватало. Медики обратились к строителям, возводившим металлургический завод (теперь ЧМК), с просьбой приготовить гипсовый порошок. Один из инженеров сконструировал установку, позволившую ежесуточно выпускать полтонны порошка. То был превосходный, быстросхватывающийся материал. Проблемы гипса больше не существовало.

Самых добрых слов заслужили коллективы и других челябинских госпиталей, руководимых умелыми организаторами М. М. Оржеховской, Е. А. Диановой, Н. С. Михеевой. В памяти раненых фронтовиков навсегда сохранились имена работавших здесь ведущих хирургов А. Д. Зинковской и М. В. Варфоломеевой, врачей А. Г. Воробьевой, Л. М. Рыскиной, А. В. Власовой, А. Д. Мусарыгиной. Этих талантливых специалистов отличали смелость в принятии ответственных решений, чуткость и отзывчивость.

Можно без преувеличения сказать, что восстанавливать здоровье раненых, возвращать им силы помогал людям в белых халатах весь город. Война не ожесточила сердца челябинцев, а научила милосердию, хотя и дорогой ценой.

Ежедневно на станцию переливания крови, возглавляемую Е. Д. Шустовой, обращалось до 700 доноров. Крови требовалось много, и она поступала отсюда в госпитали бесперебойно и в нужных количествах. Всего в годы войны сюда было поставлено 1500 литров. Многие донорские ряды формировали организации добровольного общества Красного Креста, они же обслуживали доноров в пунктах взятия крови. Эти организации также возглавляли и подготовку для госпиталей медсестер. Краткосрочные курсы в военное время закончили 1500 человек.

Работники контрольно-аналитической лаборатории аптекоуправления наладили выпуск необходимых госпиталям сульфамидных препаратов, стрептоцида, растворимого сульфидина. Сотрудники аптек участвовали в заготовке лекарственных трав. Активно помогали взрослым в этом пионеры и школьники.

Особой признательности заслуживали женщины-общественницы. В ту пору наиболее ярко высветились их высокие нравственные качества — самопожертвование, готовность облегчить страдания раненых воинов, проявить о них материнскую заботу.

Отработав на заводах одну, а то и две смены, солдатские матери, сестры, жены спешили в госпитали — все равно, кем бы ни взяли, лишь бы отдать людям, опаленным войной, тепло своих сердец. Они делились с ними нехитрой домашней стряпней, по их просьбе писали родным и близким, читали книги, газеты, журналы, а если требовалось, дежурили как сиделки и няни у госпитальных коек, выполняя любую работу.

Постоянно находились в эвакопункте сандружинницы управления ЮУЖД. Они встречали военно-санитарные поезда, помогали выносить из вагонов раненых, участвовали в размещении их по госпиталям.

Все эти акты милосердия не отмечались орденами и медалями. По велению совести люди просто выполняли свой долг. Без этого не было бы Победы.

Принимая боль войны, город не знал инфекционных заболеваний. И это в условиях, когда санитарные и противоэпидемические нормы резко ухудшились. Врачи санитарной службы приложили немало усилий, чтобы сохранить здоровье населения, оградить его, особенно тружеников оборонных предприятий, от эпидемических заболеваний. И здесь нельзя не вспомнить об Е. М. Майзлиной, М. М. Матвеевой, С. И. Попове, Е. А. Василенко, Е. Д. Питиримовой, В. П. Ревягине, стоявших на страже здоровья наших земляков.

А сколько челябинских медиков находилось на фронте, на самой передовой! Сотни огненных верст прошла по военным дорогам Е. И. Проскурякова. Встав в армейский строй сразу после получения диплома в сорок втором году, она почти до самого окончания войны была хирургом медсанбата 150-й стрелковой дивизии, водрузившей впоследствии победное знамя над Берлином.

Памятны Елизавете Ивановне кровопролитные бои под Старой Руссой. Небольшой участок, где находились наши передовые части и медсанбат, непрерывно бомбардировала гитлеровская авиация, он подвергался ожесточенному артиллерийскому и минометному обстрелу. Несмотря на это, часто при свете самодельной коптилки, врач оказывала раненым первую, не терпящую отлагательств, помощь. Она знала: не окажет — их уже потом не спасти. Заслуги Е. И. Проскуряковой перед страной отмечены боевыми наградами. А после демобилизации, когда Елизавета Ивановна возглавила акушерско-гинекологическое отделение Челябинской городской клинической больницы № 1, к ним прибавился орден Трудового Красного Знамени.

На выпускной институтский экзамен в 1944 году Р. В. Моргунова явилась в военной форме. Получив врачебный диплом, она стала партизанским хирургом. Над территорией Польши самолет, в котором она находилась вместе с десантниками, был атакован фашистскими истребителями. Машину, объятую пламенем, пилот и Раиса Владимировна, когда на них уже горело обмундирование, покинули на парашютах последними. В живых, кроме них и двух бойцов, больше не осталось. От гитлеровцев Моргунову, получившую ожоги, укрыли польские друзья, они же помогли ей встретиться с наступающими советскими войсками. А потом лечение в госпиталях Сумы и Львова и заключительный его курс — в Челябинске. Ныне Раиса Владимировна заслуженный врач РСФСР, кавалер многих наград.

Четыре года был хирургом медсанбата, двигавшегося в первом эшелоне войск, Е. В. Калантаев. Если бы Евгений Васильевич вел фронтовой дневник, то о многом поведали бы его страницы — об огромном психологическом напряжении при выполнении неотложных операций, о стонах раненых, о борьбе за жизнь каждого. Во имя этого он не жалел себя. Об этом свидетельствуют его ордена Отечественной войны II степени и Красной Звезды. После войны Е. В. Калантаев вернулся в родной Челябинск и стал руководить отделением экстренной хирургии в клинической больнице № 1. Тогда же был награжден орденом «Знак Почета» и удостоен звания «Заслуженный врач РСФСР».

Майский салют сорок пятого года возвестил об окончательном разгроме фашистских полчищ. Но врачам и медсестрам Челябинского госпиталя № 1722, который считался одним из лучших на Южном Урале, война еще долго напоминала о себе. Лишь в июле следующего года, после излечения тех, кто получил ранения уже в конце войны, они вернулись в ряды гражданских медиков. А когда в том же году состоялись выборы в Верховный Совет СССР, трудящиеся Челябинска избрали своим депутатом бывшего начальника этого госпиталя П. М. Тарасова. Выступая перед избирателями, он тогда сказал:

— Мне чаще других приходилось видеть кровавый лик войны, ее трагическую реальность, то страшное, что делает она с человеческим телом. Такое никогда не должно повториться.

И весьма символично, что Петр Михайлович был членом Всесоюзного комитета защиты мира.

Г. АБРАМОВИЧ,

корреспондент Всесоюзного радио по Челябинской области

Если человек вступает в партию в 56 лет, да еще в военное время, надо полагать, делает он это вполне осознанно. Николай Федорович Комарь, главный госсанинспектор Златоуста, написал заявление в 1944 году, считая, что имеет полное моральное право обратиться с такой просьбой. Написал и небольшую автобиографию — короткие сухие строки. И задумался. Как же изложить, кто и что он в нравственном отношении. И надо ли излагать? И вообще, кому об этом расскажешь?

Наверное, самому близкому человеку, например, жене. Но у Николая Федоровича не было жены — в далеком 20-м году умерла она от тифа, не помог и муж-фельдшер. Остались без матери две девочки. Он воспитывал их один. В 1926 году его направили на учебу в Томский институт. Старшую Лену отдал бабушке и, как бы не было трудно, каждый месяц посылал деньги. Младшую Зину взял с собой.

Вырастил, замуж выдал обеих. В войну Зина приехала к нему с сыном. Зять был на фронте. Говорить с дочерью о том, что его волнует, как-то не получалось.

Душу он излил в письме знакомой женщине Вере Михайловне, жила она в Подмосковье и через год стала его женой. Писал: «…Я простой человек, не обладаю никакими особенными качествами, на вид невзрачный, не обеспечен материально более того, что честно заработано, но я уже говорил, имею чистое незапятнанное имя советского гражданина, тружусь добросовестно, честно, моя жизнь скромна, зато спокойна и тиха. Не карьерист, нет наклонности к незаработанному благополучию, но, если понадобится, способен удвоить работу для двоих… и хотя сейчас не время говорить о личном, но и не время молчать в эти дни испытаний, кто знает, что ждет нас завтра».

Он мог бы сообщить о себе, что поет украинские песни и голос у него хороший, но об этом мало кто знает, что сочиняет сказки, пишет стихи, но никому их не показывает, пишет о красоте природы: седые горы, гремучие ручьи, золотые ожерелья осенних гор или:

О городе он мог говорить много, исходил его вдоль и поперек не один раз, и по службе вынужден был это делать, и потому что искренне любил этот город и весь край, любил его людей — «кузяков» — рабочих казенных заводов. А что они вынесли в гражданскую войну и в Великую Отечественную — лучше его, пожалуй, никто и не знал.

Родился и вырос он далеко от этих мест, под Харьковом. Детство было трудное, рано начал работать. Потом окончил фельдшерскую школу и приехал работать в Златоустовское уездное земство еще в 1912 году.

Колесил по горному и болотному краю, где на лошадке, где пешком. В уезд тогда входили Сатка, Усть-Катав, Куса, Миасс. Вот тогда и пленили его горы, седой Урал, тогда и начал он изъясняться сам с собой поэтическими, былинными словами и не оставил эту привычку в зрелом возрасте.

С 17-го года он работал в госпитале страхового общества. В начале 19-го белогвардейцы насильно вывезли госпиталь в Томск. Там весь персонал перешел к красным.

Вернулся Николай Федорович в Златоуст зимой 20-го года. Город произвел на него удручающее впечатление. Завод разрушен, разграблен. Город в запустении, в грязи. И еще — свирепствуют холера, оспа и тифы. За зиму только сыпным тифом заболело 13 тыс. человек. По существу, больные были без медицинской помощи.

И вот в такое тяжелое время Николаю Федоровичу пришлось организовать борьбу с эпидемией, он был основателем санитарной службы города. Для лечения и ухода за больными мобилизовывали учителей, парикмахеров, домашних хозяек. Изыскивали мебель для больниц, белье, мыло, лекарства.

Еще не закончилась эпидемия, весной 21-го года начался голод страшнейший… Осенью заведующий санитарным отделом (такая тогда была должность у Николая Федоровича) и заведующий уездным отделом здравоохранения писали отчет: «…Медицинский персонал занимался сбором трупов по улицам, сбором суррогатов, семян лебеды и других трав для употребления в пищу. За десять месяцев в городе зарегистрировано 14 случаев людоедства…» Дикий, длинный кошмарный сон.

Николай Федорович и его помощники тоже еле ноги передвигали. Чудом выжили его дети, а жена не выдержала. Но как бы ему не было трудно, он каждый день ходил на работу, в больницы, в исполком, в заводские конторы. Он уже тогда был идеалом санитарного врача. Его не всегда понимали. В городе нет лишних рук, а он требует скалывать нечистоты, убирать свалки от пруда и рек, организует контроль за рынком, столовыми, во все вмешивается, не идет ни на какие компромиссы. Не витал в облаках, исходил из возможностей и находил их везде.

Занимал врачебную должность, а образования все-таки не хватало, особенно когда приезжали врачи из Челябинска, разговаривать ему с ними было трудно.

Потом его послали учиться на медицинский факультет Томского университета, правда, на лечебное отделение. Вернулся в Златоуст в 30-м году на должность госсанинспектора. И с этого времени ни один объект в городе — будь это лечебное учреждение, детский сад, школа или предприятие — не строился, не сдавался в эксплуатацию без его санкции или согласования.

Все раны гражданской залечены, город строился. Николай Федорович гордился своим городом, горожанами.

— У нас посмотришь на дом — стекол вроде нет, такие они чистые! У каждого дома лужайка зеленая, чтоб дети могли играть, — рассказывал он в Челябинске коллегам.

Городские власти приняли большие планы строительства города, но не суждено было им сбыться. Грянула война.

В госсанинспекции у Комаря тридцать человек штата, наполовину сократили, а потом из этих четверо ушли на фронт. В августе и Николай Федоровича призвали в армию, хоть и вышел он из призывного возраста. Назначили начальником госпиталя. Объем работы резко возрос. В июле начали прибывать эвакуированные, строительные батальоны и колонны, ремесленные училища. Надо было следить за условиями их приема и размещения. В Златоусте до войны было 100 тыс. населения, в первые месяцы оно увеличилось до 150 тыс., а за четыре года войны возросло вдвое.

На пределе работали столовые и хлебозаводы. Надо было усиливать контроль санитарной инспекции. Горисполком настаивал перед военкоматом о возвращении врача Комаря, он нужен городу. Первые месяцы показали, что война предстоит долгая и трудная, условия жизни людей в городе, расположенном в горах, будут тяжелые.

Городские власти будто в воду глядели, по дистрофии в годы войны Златоуст не намного уступал блокадному Ленинграду. Николая Федоровича вернули городу. Никогда ему не забыть, как он принимал первый эшелон с эвакуированными.

Ранним утром из распадков гор пополз густой туман, заполняя заснеженные лощины, затянул пруд так, вроде приподнял его до уровня домов. Зимой густой туман — явление редкое. Николаю Федоровичу он напоминал чудище о семи головах, выползавшее из ущелий. Не здесь ли, в Златоусте, родилась сказка о Змее-Горыныче, думал он.

Однако настроение у госсанинспектора было совсем не лирическое, скорее — наоборот. На выстуженном железнодорожном вокзале, в медпункте он находился вторые сутки. Сам настоял извещать его о прибытии эшелона немедленно и в любое время. И вот сообщили, а эшелона нет и нет, где-то застрял в пути.

В первую очередь пропускают воинские грузы, танки, окрашенные в белый цвет, зачехленные пушки, санитарные поезда, оборудование заводов. Эвакуированное население находится в пути по полтора-два месяца.

Николай Федорович сам проверил, натоплен ли клуб НКВД, приспособленный под эвакопункт, запасена ли питьевая вода, готов ли к выдаче хлеба киоск. Невысокий, энергичный, в белом халате, он не шел, а мчался в изолятор, в санпропускник. Комендант еле поспевал за ним.

— Где матрацы? На чем будут спать люди? Опять на голом полу? Набивайте соломой наволочки! — требовал госсанинспектор.

Комендант не спорил, он даже не оправдывался. У Комаря и раньше-то были большие полномочия, не зря же за глаза его называли сандиктатором, в военное время он может и под суд отдать. В войну можно бы и послабление сделать, а он стал строже, будто упивается своей властью. Так многие думали, не понимая, что каждая ошибка, каждое нарушение режима могут обернуться большими неприятностями.

Он проверял аптечки, график работы медиков из поликлиники на все пять дней карантина.

— Где носилки? В эшелоне могут быть больные. Вызвали бригады носильщиков?

— Николай Федорович, разве это мое дело? — взмолился комендант.

— А чье? На ваш «энский» завод прибывают люди. Связывайся с заместителем директора. Будь добр встретить людей как положено!

Он напомнил, как однажды этот комендант принимал эшелон и что из этого вышло. Эвакуированные прибыли из Киева, долго находились на вокзале. Молодая девушка, помощник санинспектора, прошляпила, не уследила или не придала значения, что несколько человек из эвакуированных пошли к жителям продавать, менять на продукты вещи.

Измученные, голодные, они пережили бомбежки, потеряли родных, применять к ним драконовские меры вроде бы и нехорошо, но с точки зрения медицины, эпидемиологии — они месяц не раздевались, не мылись, среди них могли быть больные тем же сыпным тифом. Через вещи, при общении они могли заразить местных жителей, и это могло быть началом эпидемии. Потому и держат людей в эвакопункте пять дней, никуда не выпускают, а потом уж определяют на жилье.

Приехали люди из Сталинграда, Саратова, Курска. По тому, откуда прибывают эшелоны, можно догадаться, куда подступает враг.

Эшелон, который встречал Николай Федорович вместе с горкомовскими и исполкомовскими работниками, прибыл в полдень. Раскрылись двери теплушек, заводские комсомольцы начали помогать женщинам, старикам и детям собирать вещи, спуститься на землю. На разгрузку эшелона отвели только три часа.

Николай Федорович, работники железнодорожного медпункта, эвакопункта поднялись в вагоны, спрашивали громко:

— Товарищи, больные есть! Товарищи, кто больной? Отзовитесь!

Люди — лица посеревшие, пустой взгляд или агрессивные — не хотят ничего понимать, приходится успокаивать, уговаривать, что не на край света они приехали, их ждут. В первые дни они получат двухразовое питание из двух блюд, хлеба по 400 граммов. Им сделают прививки против оспы и дифтерии.

В те дни донесения санинспектора напоминали фронтовые сводки или приказы: «…В клуб Ленина прибыло 226 человек из Сталинграда, медосмотра не было, санобработка проводилась дезстанцией… В клуб НКВД прибыло 410 семейных, одиночек — 92, детей — 90. Прошли санобработку, прививки не проводились. Больных — трое, отправлены в больницу…»

Приходилось Николаю Федоровичу писать донесения и прокурору, неприятное это дело, но другого выхода не было. Писал: «…В адреса заводов (указывались их номера) прибыло 10 семей, директоры не обеспечили своевременную доставку людей на эвакопункты, люди выгрузились со всем имуществом на перрон. Люди ходили на рынок, в дома к жителям».

Получал и сам строгие предписания проследить, проконтролировать. И следил, и контролировал, почти ежедневно бывал на заводах. Вот где настоящий героизм! Златоустовские заводы за годы войны во много раз увеличили выпуск высококачественного металла для самых сложных видов вооружения, стали нержавеющей, быстрорежущей. В 1942 году выпускали 163 марки высококачественных сталей.

А работали старики, женщины, подростки по 12 часов, и на охрану труда не всегда находились силы и средства. На точилах не было кожухов, на станках — ограждений. Ранения и увечья становились привычным делом. Комарь и здесь воевал — с организаторами производства, мастерами и начальниками. Здесь его называли «гроза Златоуста».

Врач-терапевт или хирург могут посчитать, сколько они вылечили больных, а как посчитать, сколько заболеваний предупредил санитарный врач? Когда он дождется «спасибо»? Война требует металла, оружия, а их делают люди. Задача санитарной службы, ее работников — защитить и сохранить людей, и это тоже работа для фронта. Своим сотрудникам Комарь говорил:

— В войну нет мирных профессий! Смотрите, как работают дети! Они приехали из села, там пасли коров, вязали снопы, а тут — станки. Сколько же сил надо приложить, чтобы перестроиться, а эти дети дают по двести процентов выработки!

На заводе Николай Федорович иногда остановится, наблюдает, как работают люди. Человек истощен, ни на что не реагирует. Видит только деталь, свою работу, на другое нет сил, кажется, и остановиться у него недостает сил. Над его станком табличка: «Выполнение боевого задания». Будь Николай Федорович женщиной, наверное, слезы бы навернулись на глаза.

Как напишешь об этом в письме той же Вере Михайловне? Он звал ее в Златоуст, писал: «Или вы думаете, что польза дела зависит от величины места, города? Делать большое, хорошее дело можно везде. У нас сейчас люди с большими учеными степенями работают как рядовые, и мы считаем, что они творят именно нужное дело…

У нас не Москва, у нас труднее и серее жизнь, но зато мы видим самих себя, свою работу, и нас ценят…»

Оценили труд Комаря и в горкоме партии, когда разбирали его заявление, никто плохого слова не сказал, а секретарь заявил:

— Николая Федоровича все в городе знают как очень необходимого человека!

Его, конечно, приняли в партию, он воспринял это как большую награду. Позже его наградят орденом Красного Знамени, медалями. Значок «Отличник здравоохранения СССР» вручат одному из первых врачей в городе, а потом первому санитарному врачу в нашей области присвоят звание «Заслуженный врач РСФСР». Министр здравоохранения страны М. Д. Ковригина пришлет ему поздравительную телеграмму.

Настроение в те дни у него было такое, что словами не выразить. Он хотел тогда пожелать каждому прожить свою жизнь так же, как он, и быть так же очень полезным и нужным людям.

М. МЕНЬШИКОВА,

литератор

15 января 1942 года

О состоянии эвакуированных детских учреждений

На 1 января 1942 года в Челябинскую область прибыло 123 детских дома с количеством 14 722 человека, 78 детских интернатов — 5878 человек, 65 детсадов — 6148 детей, 15 домов ребенка — 1473 человека, пять детсанаториев — 647 человек, всего с домами собеса — 29 565 человек.

Дети вывезены из Москвы, Ленинграда, Московской, Ленинградской, Тульской, Орловской, Рязанской областей, из Украины и Белоруссии. Основная масса детей прибыла в ноябре и декабре. Все они, за небольшим исключением (ленинградцы в Троицке), размещены в сельской местности — в помещениях школ, изб-читален, клубов и других учреждений, а также в отдельных приспособленных домах.

78 детских домов из 122 приехали совершенно без всякого оборудования, без кроватей, посуды, постельных принадлежностей, белья, обуви, одежды. В таком же состоянии прибыл ряд детинтернатов. Дети школьного возраста, живущие в интернатах, ходят учиться в школы, но в связи с тем, что отдельные учащиеся не обеспечены одеждой и обувью, случаются пропуски школьных занятий.

Областной отдел народного образования принял ряд мер по оборудованию детских домов: мобилизованы имеющиеся ресурсы внутри области, местное население, городские школы участвуют в сборе посуды, белья, одежды и т. д. 17 декабря 1941 года отпущено для детей платьевых и одежных тканей, тику для матрацев на 115 тыс. рублей. По распоряжению облисполкома из рыночных фондов выделено на 45 тыс. рублей мануфактуры.

Хорошо помогают детучреждениям отдельные колхозы Шадринского района («Заветы Ильича», «Путь к социализму» и другие), которые создали продовольственные фонды для детучреждений, обеспечили их овощами, крупой, мясом, выделяют для детей младших возрастов молоко.

Была суровая зима. Морозы достигали 30 и более градусов. В нашем, тогда небольшом городке спешно строился металлургический завод. Шли решающие дни пускового периода. В эти дни и прибыл на станцию вагон с детьми, вывезенными из Ленинграда. Четыре месяца шел вагон до Урала. Довезли не всех. Одних похоронили, других оставили в госпиталях. Дети почти все были раздеты, за дорогу так измучены, что ни на что не реагировали, многие из них просто тихо лежали. Наши чебаркульские женщины брали их на руки, выносили и сами заливались слезами.

Тогда и появилась у комсомольцев города мысль — открыть в Чебаркуле детский дом «Комсомолец».

Бюро райкома комсомола приняло решение: «Организовать детский дом «Комсомолец», члена бюро райкома комсомола Мурашову назначить директором». И закипела работа. Освобождали помещения, доставали продукты, одежду, подушки, одеяла, подбирали воспитателей, искали поваров — и находили. Вскоре над ребятами взяли шефство чебаркульские металлурги. Отсюда, из нашего детского дома, дети войны начали свою дорогу в жизнь.

Е. ВОДОВОЗОВ,

секретарь Чебаркульского райкома комсомола

Декабрь 1941 года

1. Участники митинга считают необходимым создать городской денежный фонд помощи детям в сумме 150 тыс. рублей, привлекая для этих целей средства профсоюзных организаций, добровольные отчисления трудящихся, отчисления от проводимых воскресников. Собранные деньги передать в распоряжение городской комиссии по устройству детей, оставшихся без родителей.

2. Городская комсомольская организация берет на себя обязательства:

а) весной будущего года засеять своими силами пригородные участки, урожай с которых передать для ленинградских детей школьного и дошкольного интернатов Кировского завода, а также помочь в посевной и уборочной Щербаковскому детскому дому Сосновского района;

б) собрать силами комсомольцев в городской денежный фонд помощи детям не менее 100 тыс. рублей;

в) организовать поделку игрушек, мебели для дошкольных детских интернатов Ленинграда, находящихся в Сосновском районе.

3. Митинг обращается к хозяйственным организациям заводов и предприятий принять в свои рабочие коллективы для производственного обучения 500 воспитанников детских домов, прикрепить их к лучшим мастерам, которые могли бы дать ребятам квалификацию.

4. Комсомольская организация стройремконторы облкомхоза берет на себя заботу о трудоустройстве десяти подростков из детдомов, о их обучении и политическом воспитании.

5. Участники митинга считают необходимым организовать производство детской обуви и одежды в мастерских местной промышленности, а также открыть городскую детскую столовую для детей фронтовиков и эвакуированных, нуждающихся в усиленном питании.

6. Участники митинга приветствуют почин челябинцев Крыловой, Кустиковой, Стародубцевых, Гуриных, Лепко и других, взявших детей на воспитание, и выражают уверенность в том, что их возвышенное и благородное дело будет широко поддержано трудящимися нашего города. Пусть командиры, политработники и бойцы Красной Армии знают, что их дети будут окружены всеобщим вниманием и заботой.

Участники митинга обращаются ко всем партийным, комсомольским, профсоюзным и хозяйственным организациям, ко всем трудящимся Челябинска и области с призывом усилить заботу о детях, прибывших к нам с прифронтовой полосы, окружить родительской любовью и вниманием детей фронтовиков, сделать все, чтобы обеспечить сохранность жизни каждого ребенка…

В жизни случаются разные встречи. Одни мимолетные, обычно о них и воспоминаний-то не остается. А другие западают глубоко в душу и заставляют нас еще и еще раз переживать далекие события, пусть даже происшедшие без нашего участия…

Был летний субботний день. Центр города всегда многолюден. Но эта пожилая женщина, сидевшая на соседней скамейке, привлекла чем-то мое внимание. Она явно кого-то ждала и, взглянув уже в который раз на часы, проронила: «Ну вот, я так и знала…» И обратилась уже ко мне: «Вы не очень заняты? Что-то дочь задерживается, а мне одной до вокзала столько тортов не довезти, помогите донести до такси…» Я улыбнулась: «А сколько у вас тортов? Пять? Шесть?..» Она даже немного обиделась: мол, по такому пустяку я бы не обратилась, и поспешно добавила: «Десять двухкилограммовых». Я не поверила своим ушам: двадцать килограммов? Да сколько же надо народу, чтобы их съесть?

— Народу хватит, — сказала она, — сто тридцать шесть человек: все мои дети, внуки, снохи, зятья…

— А муж? — почему-то спросила я.

— Муж? — она вздохнула. — Похоронку получили в сорок третьем.

— Простите, — тихо произнесла я. — Но как же дети?

— О, это длинная история…

…Ранним февральским утром сорок второго в дверь заколотили кулаком.

— Марья, вставай! — кричала соседка. — Иди на станцию. Детишек привезли. Раздавать будут!

Марья спросонья ничего не поняла. Открыв дверь, она спросила: «Дусь, чего привезли?»

Та, не останавливаясь, уже из-за калитки прокричала: «Де-ти-шек! Раз-давать бу-дут!» — И скороговоркой добавила: «Председатель велел всем бабам идти…»

Марья быстро оделась. Мимоходом поправила одеяло, свесившееся с печки: там мирно посапывали ее малышки-близняшки и уже по-взрослому похрапывали мальчишки-сорванцы. Выйдя на крыльцо, подумала: «Надо бы воды поставить. Мыть ведь придется…» — И вернулась в хату.

Гришка, старший, завозился на печи, потом, подняв голову, спросил: «Мам, ты куда?» Она улыбнулась своим мыслям: «За братишками. Ты спи…» Гришка снова улегся на подушку, но тут же сел на печи:

— Мам, ты чего сказала?

— Эшелон с детишками пришел. Надо идти взять сколько-нибудь, а то пропадут…

— И я с тобой, — поспешно одеваясь, проговорил Гриша.

Марья пригладила хохол на голове сына. Совсем как у мужа! И тут же защемило сердце: о Федоре с начала войны ничего не знала…

На станцию пришли позже всех.

— Ну, Марья, иди выбирай. Тебе как многодетной солдатке и одного взять можно, — разрешил председатель.

— А другие взяли по сколько? — тихо спросила Марья.

— По-разному. — Кто — двух, кто — трех. А Дуська-бригадирша пятерых взяла…

— А что ж меня-то обделили? Только одного?

Ребятишек было еще много. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу — маленькие старички, сморщенные и сгорбленные. У Марьи невольно перехватило дыхание и потекли слезы: она шла меж скамеек и ничего не видела.

— Мам, смотри, — Гриша кивнул в сторону выхода. Там, на сквозняке, сбившись в кучку, стояли шестеро ребятишек. Самый старший — в рваном пиджаке, подпоясанном шарфом, — мальчик лет девяти держал на руках белокурую девочку. Ему было тяжело, но малышку с рук не спускал. Они подошли к детям. И Марья, глотая слезы, но стараясь быть спокойной, положив руку на плечо мальчику, спросила: «Что ж вы тут стоите?»

Малыши прижались друг к другу, а старший дрожащим голосом, все еще не веря, проговорил:

— Вы нас всех шестерых возьмете? Не обманете?

— Ладно, пошли.

— Возьмите тогда Свету. А то мне не донести. У нее ножки не ходят.

Марья взяла на руки невесомую Свету: «Сколько ж тебе годиков, дочка?» — Девочка в ответ показала три прозрачных пальчика.

Председатель только покачал головой, когда она с детьми подошла к столу…

— Вот так и стало у меня десять детей, — закончила моя новая знакомая.

Мы зашли в кулинарный магазин, взяв связанные коробки, вышли снова на улицу. Увидев необычный груз, шофер, молодой и веселый парень, присвистнул от удивления и выскочил из машины. Усадив Марию Федоровну, осторожно установив коробки, он вопросительно посмотрел на нас: «В честь чего это?»

Мария Федоровна смутилась:

— День рождения. Мне семьдесят лет…

Машина мягко тронулась, и она, негромко вспоминая, продолжала:

— Через год получили мы похоронку. Председатель принес сам. Сижу реву, вдруг слышу шажки: топ-топ, топ-топ. Будто малыш топает, несмело так. Смотрю, Да это Светочка ножками идет. Подхватила я ее, а сама думаю: «Что же это я? Федор-то велел детей сберечь…» Вот так и жили. От урожая картошки до нового урожая…

В конце сорок третьего еще один эшелон проходил. Сама не пошла, послала Григория. Он привел двух мальчиков, но то ли не записал, то ли взрослые проглядели. В общем, вечером пришел председатель и привел еще двух девочек. Куда же их девать? Стало четырнадцать детей. А фамилии-то такие у них чудные: Цибуля, Горобец, Птах. Был и Фарид у меня, и Зейнаб… Все нации…

Войну прожили. Победу встретили. Дети выросли. Григорий стал трактористом, другие тоже работали летом. Колхоз сильно помогал: то отрез на рубашку, то валенки.

Мария Федоровна задумалась…

— В 1949 году нашлись родители Оксаны, потом и другие нашли родных, только у двоих никто не объявился. Но все они мои дети и хорошие люди, — с гордостью добавила Мария Федоровна. — Вот завтра соберемся все за столом. Соберемся, чтобы вспомнить, а вспомнить есть что, внукам чтоб рассказать…

Мы простились. Я смотрела вслед женщине и думала: скольким же малышам в лихую годину чужие матери стали родными! И важно, чтобы каждый из нас знал и помнил сегодня об этом негромком и великом подвиге женщины, чье имя Мать.

И. ГОРОХОВА

29 августа 1941 года

В 29 районах области имеется 617 тимуровских команд с охватом 12 260 человек. В таких городах, как Челябинск, — 126 команд (1924 чел.), Магнитогорск — 38 (860 чел), Златоуст — 46 (760 чел)… Из сельских районов наибольшее количество тимуровцев в Полтавском — 89 команд (2118 чел), Кировском совхозе — 24 (805 чел).

В настоящее время все тимуровские команды занимаются сбором металлолома — черного и цветного, участвуют в уборке урожая, собирают грибы, ягоды и лекарственные травы, собирают и сдают в аптеки аптечную посуду, помогают семьям красноармейцев. Так, тимуровцы Колхозного района собрали 6,5 центнера ягод, ребята сами делают игрушки для детей ясельного возраста, ухаживают за детьми, работают на полях.

В Белозерском районе тимуровцы Лихачихинского сельсовета проводят культивацию пара, участвуют в сеноуборке и в уборке ржи, работают ездовыми на жнейках, помогают семьям красноармейцев.

10 тонн металлолома собрали тимуровцы Ольховского района, они же, работая на прополке, заработали 279 рублей и сдали их в Фонд обороны страны.

Тимуровцы Кировского района Магнитогорска собрали свыше 30 тонн черного металла и 10 килограммов цветного. По заданию РК ВЛКСМ ребята носят газеты рабочим полей орошения (почта туда не ходит).

Тимуровцы Варгашинского района собрали 40,7 тонны металлолома. Пионеры и школьники дают возможность матерям работать на поле и ходить на военные занятия, оставаясь с их детьми.

Тимуровцы Тракторозаводского района Челябинска собрали 50 тонн черного металла и 320 килограммов цветного, 14 центнеров ягод.

В Златоусте тимуровцы обслуживают 18 семей красноармейцев, работают в госпиталях, собирают ягоды и передают их раненым, доставляют им тетради, конверты. Они собрали свыше 46 тонн черного и 700 килограммов цветного металлолома. Вместе со взрослыми пионеры и школьники участвовали во Всесоюзном комсомольско-молодежном воскреснике.

Пионеры и школьники Челябинска, работавшие на полях, в конце августа начали возвращаться для начала учебного года.

Школа № 9 в помощь фронту собрала 1230 рублей, сдала на 2050 рублей облигаций. Отправили две посылки на фронт бойцам, провели сбор теплых вещей, обучили на курсах ПВХО 171 человека…

В школе № 41 работали пять тимуровских команд. Они организовали семь вечеров для госпиталей с художественным обслуживанием учащимися. Школа оказывала помощь фронту подарками.

5 марта 1942 года

Отправлен эшелон подарков для женщин и детей Подмосковных районов, освобожденных Красной Армией от немецких оккупантов. В эшелоне 47 вагонов. Трудящиеся области послали освобожденным советским людям белье, одежду, обувь, посуду и много продуктов питания.

…С пионерами была в госпитале, в бывшей 30-й школе. Мы уговаривали медсестру впустить нас в палату. Она предупредила, чтобы мы не пугались лицевых ранений. Когда мы вошли, многие раненые отвернулись. Раздался сердитый голос: «Зачем они сюда пришли?» Но наши девочки ласково и нежно начали разговаривать с ранеными. А было тяжело. Больные, искалеченные лица. В тот день мы познакомились с ранеными и обещали приходить чаще…

…Напряженно прошел год. Ребята удивительно повзрослели. Владик поступил в ремесленное. Одновременно кончает курсы киномехаников и уже ездит с кинопередвижкой по госпиталям. Все успевает. Игорь, наш председатель, вместе с испанским другом Туэро поступил в энергетический техникум. Многие мальчики ушли на завод и сказали: «Доучимся после войны». Кто знал, что этот год будет так труден! Для многих он был особенным в жизни.

И. А. ФИЛИППОВА,

старшая пионервожатая школы № 1 Челябинска

Апрель 1943 года

Пионеры и школьники города, страстно желая приблизить день окончательного разгрома гитлеровских орд, собрали 150 тыс. рублей на строительство танка «Магнитогорский пионер». Сбор средств продолжается.

Я, ученик 4-го класса Челябинской школы № 1, внес на танковую колонну все свои сбережения — тысячу рублей, которые я собирал с 1-го класса. Пусть мои сбережения ускорят разгром фашистских захватчиков, загубивших много замечательных ребят нашей дорогой Родины.

Пионер Валя Ерыгин

Декабрь 1941 года

Мои ребята умеют делать и делают все. Они косят, пилят, умеют починить крышу, лестницу, грабли, наточить косу, сплести лапти, лукошко, замесить глину и заштукатурить стену. Они смело берутся за всякую работу. Я сама удивляюсь, как ловко у них все получается. Начнут класть воз сена — и это одолеют, возьмутся ходить за сохой — смотрю и не налюбуюсь, точно всю жизнь только этим и занимались…

А как трудно достается нам тепло. Дров не хватает почти у всех красноармейских семей. Ребята порой отправляются в лес, чтобы оттуда принести какой-нибудь сухостой. А это не близко. Чтобы одолеть, придумали сделать тележку на колесах и тем облегчили свои походы за дровами.

Дети учатся друг у друга, учатся у взрослых и с полной ответственностью относятся к своему делу.

3 апреля 1943 года

За проявленную инициативу в организации тимуровской команды и за проведенную ею большую работу по оказанию помощи семьям фронтовиков Секретариат ЦК ВЛКСМ принял решение наградить Рычкову Александру Петровну ценным подарком, а созданную ею тимуровскую команду № 1 в Пласте Челябинской области — Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ.

23 декабря 1941 года

1. Предложить заместителю директора комбината т. Петрякову и начальнику цеха ширпотреба т. Кролеусу с 24 декабря организовать изготовление ежесуточно 300 штук хромированных ложек и с 10 января начать производство ножей и вилок.

23 июля 1942 года

…Учитывая наличие больных, остро нуждающихся в диетическом питании, подлежащих обслуживанию в сети общественного питания городского торга, исполком решает:

1. Обязать Магнитогорскторг с 19 июля сего года выделить в ресторане «Атач» специальные столы на 50 диетических больных по специальным направлениям горздравотдела…

3 июня 1943 года

1. Утвердить план заготовки в течение сезона 1943 года щавеля и крапивы в количестве 56 и 55 тонн и дикорастущего чеснока в количестве 16,8 тонны с распределением по организациям согласно приложению к данному решению.

2. Установить норму потребления из расчета: щавеля — 100 граммов на блюдо и чеснока — 5 граммов на блюдо…

10 ноября 1943 года

Бюро обкома ВКП(б) одобрило патриотическое обращение коллектива завода им. С. Орджоникидзе «Ко всем рабочим промышленных предприятий Челябинской области» об оказании помощи в возрождении Донецкого угольного бассейна. Принято постановление — направить на 6 месяцев в Донбасс 400 квалифицированных рабочих и оказать помощь в промышленном оборудовании. Коллектив завода имени С. Орджоникидзе отправил 13, строители Магнитки — 40, ММК — 36 вагонов с металлом, инструментами, строительными материалами и другим оборудованием.

Ноябрь 1943 года

Ко всем рабочим, инженерно-техническим работникам и служащим танкостроительных заводов страны

…Победоносное продвижение нашей Красной Армии поставило перед заводом новую задачу — помощь освобожденным районам, которую надо было решать параллельно с выполнением основной программы. Мы же отправили в Ростовскую, Харьковскую, Сталинградскую и другие области на 1 млн рублей тракторных запасных частей, много оборудования и материалов.

…Мы, кировцы, решили взять шефство над Сталинградским тракторным заводом и оказать ему помощь в быстрейшем восстановлении производства танков, моторов и тракторов. С этой целью мы посылаем на СТЗ 100 инженерно-технических работников и 200 квалифицированных рабочих.

Кроме того, мы просим Наркомат танковой промышленности выданный нам наряд на получение 800 рабочих для выполнения программы четвертого квартала передать Сталинградскому тракторному заводу.

Мы посылаем сейчас на СТЗ первые 100 единиц оборудования, высвобожденного нами в результате лучшего использования имеющегося, и обязуемся оказать ему необходимую помощь в изготовлении моделей, инструмента, приспособлений для производства танков и моторов.

На Сталинградский тракторный выезжает бригада представителей нашего завода для заключения обоюдного договора по быстрейшему восстановлению завода…

Городские и районные газеты в годы войны вели энергичную переписку с земляками-фронтовиками.

Челябинец В. И. Размахов в одном из писем попросил редакцию «Челябинского рабочего» рассказать, как в тылу заботятся о семьях фронтовиков. Ответила ему заведующая отделом газеты С. Штеренберг:

— Сегодня, Василий Иванович, я была свидетелем волнующей картины. У нас в области проводится декадник помощи семьям фронтовиков. Я видела, как 65-летняя Мария Федоровна Бобрик с улицы Плеханова, 15 принесла в райсовет для детей фронтовиков целый тюк одежды.

Мать бойца Пелагея Епифанова, председатель уличного комитета, собрала 10 различных детских вещей. Это славная женщина может не спать целую неделю подряд, обшивая ребят. Много домохозяек привозят дрова и уголь из своих запасов, чтобы поделиться с семьями защитников Родины. Тысячи семей фронтовиков за последние дни получили топливо, одежду, продовольственную помощь.

Колхозники дают детям фронтовиков молоко от своих коров и другие продукты. На никелевом заводе в Уфалейском районе работники берут индивидуальное шефство над детьми военнослужащих, одевают, обувают, помогают во всем…

Передайте бойцам и командирам своего подразделения, что все трудящиеся области проводят большую работу по оказанию помощи их семьям.

Январь 1943 года

Дорогие друзья-кировцы!

Всему коллективу вашего завода орденоносный экипаж танка Т-34 шлет гвардейский привет и желает наилучших успехов в работе. Танк Т-34, на котором воюет наш экипаж, превысил все расчеты эксплуатации. На этой замечательной машине, сделанной вашими руками, за период боев мы уничтожили свыше 800 гитлеровцев. Гусеницами танка подавлен не один десяток вражеских орудий, минометов, пулеметов и другой техники…

…Просим вас, дорогие товарищи, не покладая рук работать и выпускать боевые машины еще в большем количестве и лучшего качества, а мы, танкисты, на ваших машинах будем беспощадно уничтожать гитлеровскую сволочь

Командир машины лейтенант Миносян

Механик-водитель старший сержант Марчук

Командир башни гвардии сержант Акулов

Радист-пулеметчик гвардии сержант Молошный

21 сентября 1942 года. Почти год, как я, оставив вас, поехал на фронт расплачиваться с непрошеными гостями; пять месяцев, как лицом к лицу с врагами. На мое счастье выпала доля — за все эти пять месяцев ни разу не отступить, не отдать ни одного шага родной земли. Это не значит, что все наши действия были удачными. В первых боях мы обстреливались, учились, узнавали врага — это нам далось ценой крови. Но — «за одного битого десять небитых дают». После первых боев мы стали опытнее и вели бой уже не числом и стремлением прорваться «вперед», а ползком и открыто, внезапно и стремительно.

Что мы увидели, как только очистили от немцев один важный рубеж? На высоте, где эсэсовцы закрепились с прошлой осени и упорно держали ее, мы нашли наших товарищей, павших смертью героев еще зимой, неубранными. Более того, фашистские звери заминировали трупы красноармейцев, и когда санитары убирали их, то были случаи подрыва.

При удачном внезапном, стремительном ударе немцы бегут, как зайцы, бросая раненых, оружие, документы. К нам в плен попадали немцы в бою, в разведке и переходили сами. В разной степени пленные признают и в письмах убитых сказано об этом, что, несмотря на успехи на отдельных фронтах, положение немцев жуткое. Они уже прямо заявляют, что Гитлеру и Геббельсу солдаты и население не верят, но боятся об этом говорить вслух. Наше упорство, партизаны окончательно сводят их с ума.

До войны в Сосновский район входило три МТС: Полетаевская, Есаульская и Чебаркульская, которые обслуживали 39 колхозов и Митрофановский совхоз. Район не отличался высокой урожайностью ни зерновых, ни картофеля, ни овощей… Хозяйства окружали Челябинск сплошным кольцом.

Начавшаяся война, как и по всей стране, призвала на фронт и в трудовую армию едва ли не все мужское население колхозов. Был мобилизован почти весь гусеничный тракторный и автомобильный парк — во всех трех МТС осталось пять гусеничных тракторов и во всех колхозах несколько старых автомашин. Наполовину сократилось конское поголовье. Из-за недостатка запчастей возросли трудности с ремонтом оставшейся техники, не стало хватать горючего…

В совхозе «Красное поле» вышли на работу более 50 домохозяек, 86 жен рабочих и служащих Есаульской МТС стали трудиться в колхозах, 34 из них прошли курсы трактористов и сели за руль трактора. Средние школы района организовали курсы трактористов для учащихся старших классов. Занимались на них 400 человек. На сенокос, прополку, уборку массами выходят служащие и школьники, начиная с 9—10-летнего возраста.

В бригаде комсомольца Михаила Афанасьевича Аксенова Полетаевской МТС взрослым был один бригадир. Эта детская, как ее звали, бригада пользовалась в районе огромным, по-особому любовным уважением, хотя Михаил Афанасьевич и не переставал ворчать, что он не успевает бегать по своему детскому саду и заводить трактора — у чересчур юных водителей не хватает для этого ни сноровки, а зачастую и сил. Бригада была передовой в области и по выработке, и по качеству обработки полей, и по урожайности. Работали же в ней сплошь подростки…

Война продолжалась. На полевые работы всюду запрягали коров, колхозных и частных. Колхозницы вздыхали, кричали: «Откуда только навязался этот проклятый Гитлер? И чего это придумал наш председатель?» — но коров вели дружно. «Ведь и мой там, кормить-то их надо». Ни одного не было двора, чтобы муж, отец, братья не были на фронте.

И фронту нужен не только хлеб. Те же колхозницы, служащие несли деньги на военный заем, на эскадрилью имени Челябинского комсомола, на Челябинскую Танковую бригаду Уральского добровольческого корпуса. Отливали из скудного порой удоя молоко для ребятишек эвакуированных. Вязали носки и варежки, доставали из чуланов мужние полушубки и шапки, девушки шили платки и кисеты, набивали их выращенным на грядках табаком, вкладывали трогательные письма. И все это бесчисленными ручейками шло на фронт. Шло туда, где миллионы мужей, отцов и братьев грудью прикрывали страну от ненавистного врага.

Десятки и десятки миллионов оставшихся в тылу подставляли свою грудь, добровольно шли на любые лишения и жертвы, чтобы укрепить и облегчить тяжелый ратный труд наших бойцов и командиров.

Весной 1943 года председатель колхоза «Плуг и Молот» Гамза при осмотре семян (я первый раз объезжал колхозы после перевода из Каркульского района) пытался пройти мимо одного амбара. Когда я попросил все же открыть его, он оказался набитым почти чистым овсюгом с самой малой, почти неулавливаемой примесью пшеницы. Из этого зерна и выпекался хлеб колхозникам и их детям.

Черный, колючий, еще в печи черствый хлеб выдавали по 300—400 граммов на работающего. В некоторых колхозах не было и этого, ведь на нужды колхозников выделялось не более 15 процентов от сданного государству хлеба. А сдавалось-то его при низких урожаях совсем немного, тем более пригородными колхозами, где большие площади занимали картофель и овощи. Конечно, все это шло негладко и не самотеком. Были люди, из всех сил цеплявшиеся за остатки своего довоенного благополучия; были и просто уставшие от неудач начала войны и тыловых лишений, от непомерно высокого трудового напряжения…

П. СУРКОВ,

секретарь Сосновского райкома партии

27 февраля 1943 года

Война с первых дней наложила отпечаток на жизнь и работу колхоза. Мужчины уходили на фронт. Старый уральский партизан проводил в армию двух сыновей. Места ушедших защищать Родину занимали женщины, подростки. Они еще не имели опыта. Председателю колхоза приходилось днем и ночью работать над тем, чтобы обучить людей новым для них специальностям.

— Работать по-фронтовому! — сказал как-то на собрании Александр Захаров. Этот лозунг стал популярен. Его повторяла Вера Косякова, жена погибшего красноармейца, когда вместо мужчины садилась на лобогрейку; повторяли Мария Захарова, Нина Шульга и десятки других девушек, когда они становились вместо мужчин и перевыполняли дневные нормы.

Колхоз считался передовым в районе и области. Он не сдал темпов и во время войны. Урожай сорок второго года убрал вовремя. С государством рассчитался досрочно. Колхозники получили неплохой по тем временам доход на трудодни. Председатель Александр Захаров, так много занимавшийся производственной деятельностью, никогда не забывал о помощи фронту. Если он давал лошадей для Красной Армии, то обязательно отводил их сам. Возвращался в село восторженным, когда из партии сданных им коней большинство шли в артиллерию и кавалерию.

В 1942 году колхоз засеял на тысячу гектаров больше, чем в 1941-м. Чистой прибыли хозяйство получило 1,1 млн рублей. Во время войны колхоз стал миллионером. Колхозники получили на трудодни по 4 килограмма пшеницы, 2 рубля 30 копеек, мед, фураж и овощи. Правительство высоко оценило успехи колхоза и наградило председателя медалью «За трудовое отличие».

Фронтовики и их семьи стали самыми уважаемыми людьми в колхозе. На собраниях читали письма бойцов и командиров односельчан. В знак любви к своим защитникам колхозницы пошили обмундирование и снаряжение на 30 бойцов. Из своего склада колхоз послал на фронт 60 пар валенок, 22 килограмма шерсти, 400 овчин, 60 центнеров хлеба.

У Александра Захарова накопились деньги, и он внес 121,5 тыс. рублей на строительство танковой колонны и получил благодарность товарища Сталина. Захаров вместе с делегатами челябинских рабочих вручил 150 боевых машин воинской части.

Таков колхоз «Красный партизан» в дни войны. Таков его председатель Александр Захаров — горячий патриот Родины, герой нашего тыла.

Была весенняя ночь сорок второго. Длинная, черная, душная. Бригадир тракторной бригады Семен Устинович Сотников, растолкав нас, спящих в передвижном вагончике, сказал радостно: «Ребята, семена подвезли! Быки пасутся рядом с бричками. Идите работать».

В разгаре была первая военная посевная. С прицепщицей Зиной Шуровой, 16-летней, но для этих лет рослой девушкой, мы шли в тьму, к своему тракторному агрегату. Поле лежало рядом, и через несколько минут ходу показался силуэт трактора С-60.

Этот 60-сильный стальной коняга тащил за собой такой набор прицепных машин, которые сейчас бы даже 220-й богатырь «Кировец» вряд ли отважился потянуть. За трактором, который, казалось, поник, сгорбился от непосильной работы, были прицеплены два пятикорпусных плуга, шесть борон и сеялка с анкерными сошниками. Современному агроному или механизатору покажется невероятным такой набор машин в одном шлейфе. Но иначе тогда было нельзя.

Да, мы сразу, пахали, боронили и сеяли. Зяби не было в нашем колхозе, ибо некому пахать — большинство опытных трактористов ушло на фронт. «На броне», как тогда говорили, оставался лишь один бригадир, Семен Устинович.

Нелегко приходилось нам с Зиной. Зерно в бричках стояло рядом с нашим агрегатом. Тут же, с ярмом на шее, паслись быки. Мы должны были сами и засыпать семена. По мере удаления от края пашни впрягли быков и подвозили зерно ближе к сеялке. Агрегат был «слепой». Не было в МТС электролампочек, и фары без стекол стали ненужным украшением трактора. Спичек тоже не было. Добыв огонь чуть ли не первобытным способом, запалив факел и подогрев коллектор (трактор в то время работал не на лигроине, а на неочищенном керосине, который по качеству намного ниже), мы завели двигатель.

Резкий, с отсечкой, как бы утробный выхлоп работающего двигателя разбудил ночную тишину. Надо сказать, что за эти годы немало пришлось мне слышать работающих моторов различных машин, но С-60 невозможно было спутать ни с какой другой маркой. Что-то богатырское, уверенное чувствовалось в его «голосе».

Когда факел погас, стало еще темнее. Лишь оранжевый язычок пламени, вырывавшийся из выхлопной трубы, подтверждал, что трактор ожил. Привыкнув к темноте, проверив на ощупь агрегаты, Зина встала на подножку сеялки. Агрегат медленно, на первой скорости двинулся вокруг поля. Двигатель работал на полную мощность.

Ровный массив, кстати, самый большой в колхозе имени Чапаева, звали все с давних пор «у Гусинки». Сейчас на краю его построен один из лучших машинных дворов в Октябрьском районе. На этом массиве всегда было приятно работать. Норму, если агрегат действовал исправно, можно было выполнить сравнительно легко.

В ту памятную ночь нам везло. Ни одной помехи! После каждого круга — засыпка семян. И снова, и снова бороздил поле наш агрегат, вспахивая и внося зерно в землю-кормилицу. Знали мы, что от нашего труда зависит многое. Таких мощных по тому времени тракторов было в колхозе всего лишь два. Остальные — колесные с 30-ю двигателями.

Бригадир тракторной бригады не раз выходил из вагончика, чтобы проверить, работают или нет агрегаты. В случае остановки, в любую погоду, он всегда появлялся у агрегата, и я вместе с ним определял, какая произошла поломка и как ее ликвидировать.

Та ночь прошла без «ЧП». Черная лента вспаханной земли все уже сжимала поле, и край его в некоторых местах был на большом расстоянии. Мы с Зиной понимали, что значительно перекрыли норму. За эти часы мы как бы слились с агрегатом, и казалось, что он движется без нашего участия.

К утру, когда воздух посветлел, Зина часто на ходу забиралась на трактор, чтобы хоть немножко согреться от дышавшего жаром двигателя (кабин не было). Проехав до поворота, она вновь становилась на свое место, включала автоматы плугов и сеялки, по работе двигателя определяя глубину вспашки, по расходу семян — качество сева.

Когда утренний рассвет окрасил горизонт серой полоской, работать стало веселей. С озера Гусиного прилетели, истошно крича, грачи. Выше чаек в воздухе висели, вздрагивая, два серых коршуна.

За десять часов почти непрерывной работы мы покрылись серым слоем пыли. Лишь зубы и глаза видны на лице. Но надо видеть и чувствовать, сколько было у нас, двух подростков, гордости и счастья, когда эти грохочущие и движущиеся машины безропотно повиновались нам! Мы считали тогда себя фронтовиками!

В конце смены учетчик объявил нам, что мы вспахали двадцать гектаров. Две нормы! По тем временам это было здорово.

В огромном цилиндрическом 250-литровом баке, который как-то неуместно располагался с левой стороны сиденья, было пусто. Подъехал заправщик на двух лошадях. Привез керосин и автол для трактора, одну бутылку молока — для нас двоих. Быстро справившись со скудным завтраком, мы, смертельно уставшие, пошли в отряд — отдыхать.

Вступал в права теплый весенний день. Озеро Гусиное стонало криками журавлей, гусей, уток и разной птичьей мелкоты. Но мы не замечали и не слышали этого. Спать! Набраться сил, чтобы вечером вновь заменить таких же, как мы, Бориса Запорошенко и прицепщицу Шуру Швецову.

Днем нас разбудили. Приехал директор Чудиновской МТС Дмитрий Григорьевич Григорьев. Он с отеческой теплотой поблагодарил нас за работу. Похвалил на весь отряд.

Надо сказать, что Дмитрий Григорьевич был чудесный человек и руководитель. В нем сочетались и непреклонная требовательность, и какая-то отеческая забота о механизаторах. Особенно ощущали это мы, молодые и неопытные, отцы которых были на фронте. Он много лет работал директором. Часто мне по работе приходилось бывать в деревне Лысково, в МТС. Никогда я о нем не слышал плохого слова. Даже Колесниковы, Шиншины, Воронины, эти знатоки техники, образовавшие целые династии механизаторов, с нескрываемым уважением говорили о его беззаветном труде.

Прошло много лет. Как-то не верится, что когда-то в нашем колхозе была одна автомашина, знаменитая ГАЗ-АА, на которой бессменно работал и уехал на ней же на фронт Иван Ильич Ланских. Что когда-то, находясь в километре от деревни, ни один механизатор и прицепщик не уходил домой отдыхать — спали все в вагончиках.

Да, суровость войны дошла в считанные месяцы и до Южного Урала, до нашей деревни Черноречие.

Потом мне довелось отслужить в армии, окончить Челябинский институт механизации и электрификации сельского хозяйства, поработать главным инженером и директором МТС, РТС, но те двадцать гектаров забыть не могу.

Помнят эти годы и другие оставшиеся в живых механизаторы тех лет. При разговоре, задумавшись, скромно отвечают: «Работали, как все. Была война».

В. ЛАНСКИХ,

тракторист Чудиновской МТС Октябрьского района

Прасковья Ивановна Штрахова из дому выходит редко, разве что в магазин купить кое-какие продукты — болят ноги и поясница. Да и магнитные бури, будь они неладны, воспринимаются болезненно. Муж, Петр Яковлевич, и вовсе дома сидит: ему уже 80 и тоже ноги подводят.

Не думала Прасковья Ивановна, что в свои 65 лет не сможет держать на усадьбе скотину, копаться в огороде. Плохо слушаются и руки, некогда крепко сжимавшие руль сначала зарубежного, а потом советского трактора, штурвал зерноуборочного комбайна, а теперь щедро испещренные морщинами и вздувшимися венами.

Зато какой отменный хлеб она печет! Обыкновенный деревенский каравай. В духовке газовой плитки. Дрожжи сама делает по древнему, бог весть когда изобретенному рецепту. Печет не от хорошей жизни — от магазинного-то желудки болят. Да и внуки с удовольствием лакомятся ситным хлебом — борщом не корми. Попробовал и я: пригласили к чаю, нарезали каравай. На вид кусок приличный, а на вес — легкий-легкий. Сожмешь в кулаке — весь умещается, а разожмешь — принимает ту же форму. Ноздреватый. Мягкий. Цену хлебу Прасковья Ивановна знает.

Родилась в Высоком Яру Уйского района, когда уже новый век отшагал свою четверть. Позади были и революции, и гражданская война; страна вставала из руин, строила заводы, выращивала хлеб, растила новое поколение людей…

Утро выдалось теплое, ласковое. Пятнадцатилетняя Паша, сполоснув лицо пригоршнями прохладной воды, побежала в стайку помочь матери управиться со скотиной. Там уже хлопотала и старшая сестра Валентина.

— У-у, соня! — И она шлепнула ладошкой по затылку не по годам крепкой сестры. — Бери подойник-то!

На шум вошел отец — крепкий, широкоплечий мужчина. Паше почему-то иногда казалось, что когда он одевает черную папаху, удивительно становится похожим на Емельяна Пугачева: такая же черно-смоляная борода; строгие, пронизывающие глаза. А иногда вдруг казался этаким лихим казаком: коня бы ему, шашку в руки и — в поход. А отец просто был чабаном — пас колхозный скот.

Паша перебирала с легкой грустью, нахлынувшей на нее, школьные учебники. Позади только семь классов, а так хотелось еще поучиться, как некоторые, — поступить в ФЗУ. Но отец… Как страшился он дочериной мечты. Паша своим девчоночьим умом понимала: не в ФЗУ, как таковом, дело. Не хотелось отцу терять не только помощницу по дому — работницу, которая и немного, но приносила в дом еду за свою работу учетчицей в МТС. Но это было неинтересное занятие. Приходилось мириться, против отцова слова не пойдешь.

А вскоре началась война. Вся деревня в слезах — проводили на фронт родных и близких. Пошел воевать и старший брат Паши. Она, как и мать, бросилась к нему на шею, плакала навзрыд, каким-то внутренним чутьем понимая, что, может, больше не увидятся.

Приутихла деревня, приуныла. Оставшиеся так же ходили на работу, старались делать больше и лучше. Паша о ФЗУ уже не думала. Мысли уносились к брату, к сводкам, поступающим с фронта. Они тревожили, делали людей еще замкнутее, неразговорчивее.

— Глянь-ка, Паня, не твой ли тятя скачет сюда? — показала рукой подружка.

К ним кто-то спешил. Он еще был далеко, но Паша сразу узнала по папахе отца.

— Что случилось-то? — встревожилась она.

— Поехали быстрей, доченька!

Всю дорогу молчали, и Паша никак не могла понять, в чем же дело. Приехали в МТС — и сразу к директору.

— Вот, смотри, какая она крепкая, — отец подтолкнул рукой засмущавшуюся дочь. — Ядреная она, выдержит…

— Хорошо, хорошо, — почему-то нахмурился директор и сказал уже Паше: — С завтрашнего дня пойдешь заправщицей.

И тут Паша поняла: опять отец решил за нее, снова побоялся, что сейчас-то уж точно уедет в город в какое-то там ФЗУ или на завод, взамен тех, кто ушел на фронт.

Заправщицей работать оказалось куда сложнее. Заправка — это обыкновенная телега для перевозки трех-четырех бочек горючего и одной-двух масла для тракторов, занятых на вспашке и севе. Каждая бочка — по триста килограммов. «Как я их ворочать буду, ума не приложу», — думала Паша, погоняя лошадей к остановившемуся в поле трактору.

— Антон Иванович, помоги! — попросила она тракториста, лениво наблюдавшего за тем, как она пыталась справиться с бочкой.

— А ты сначала один конец подними, потом другой, — посоветовал тот, но из кабины так и не вышел.

Приноровилась: две жердочки к телеге приставит — и пошло дело. Спускать-то ничего, а вот поднимать… Упрется спиной в бочку, ногами от земли отталкивается — так и управлялась. Домой приходила усталая, в спине и ногах противно гудело.

— Может, поэтому сейчас и болят спина и ноги. — Прасковья Ивановна вытирает уголком платка навернувшиеся слезы. — Не выдержала я однажды, прибежала домой, хлопнула ладонью по столу: «Не буду больше работать заправщицей, лучше в ФЗУ пойду!» А сама реву и реву. Отец уже не строго, как-то умоляюще стал упрашивать. Жалко стало, успокоилась. Так до осени сорок первого и надрывала спину. К тому времени в колхозе «Путь к коммунизму» остались почти одни женщины. А через зиму сев. Тогда и решили организовать курсы трактористов из женщин. И тут отец свое слово сказал, убедил начальство, чтоб и меня взяли на курсы. Всю зиму знакомились с премудростями техники. Учили обычные механизаторы, которых еще на фронт не взяли. Учили, как заводить мотор, какие нажимать педали, как пахать…

Трактор — гора железа. Огромные, с шипами, задние колеса. Страшно подойти, а еще страшнее — садиться за руль. Но практику Паша проходила не на тракторе — поставили мотористом в ремонтной мастерской. Тот же двигатель от трактора, приводные ремни к токарным и другим обрабатывающим станкам. Каждое утро приходила она в мастерскую и заводила мотор.

— Главное, следи, чтобы не заглох и шкивы не слетели, — напутствовал токарь.

Следила как могла. А мотор старый: то свечи засорятся, то шкив слетит… Вот и возилась. Зато на пользу: каждую детальку в моторе изучила.

И вот наступила тяжелая пора — пахать и сеять. Впервые без опытных трактористов, мастеров своего дела. Волнующее чувство: она сидит за рулем трактора! Сцепление, газ… И тронулась стальная махина. Оглянулась: за спиной тянется черная борозда, а на свежевспаханную землю с гортанным криком садятся птицы. Все длиннее и длиннее становится борозда — глубокая, бесконечная. В лицо бьет горячий ветер, пахнет травой, цветами и полем. Но почему же заглох мотор? Паша слезает с трактора, берет рукоятку. Тяжело крутить, не поддается двигатель слабым девичьим рукам. Хрясь! Что это? Кусок материи оторвался от юбки, зацепившейся за рукоятку. На глазах слезы.

— Этого еще не хватало! — к трактору уже бежит заспанный сменщик, худенький паренек со светлым пушком на верхней губе. Свою смену он отработал ночью, а сейчас отсыпался прямо в поле. Заглохший мотор трактора сработал для него как будильник: сквозь сон почувствовал, что в поле тихо стало.

— Заглох и не заводится, — беспомощно развела руками Паша.

— Сейчас посмотрим…

Он яростно крутил ручкой, копался в моторе и снова крутил. Трактор, утробно урча, наконец-то завелся.

— Ну вот, и слезы ни к чему. Пойду досыпать…

Жила Паша в Высоком, а работала в Уйском — в райцентре. Это почти в десяти километрах. Часов в доме не было, во всем хуторе только одна семья имела ходики. Но разве набегаешься к ним, чтобы узнавать сколько же натикало? Поэтому чуть свет мать осторожно будила дочь.

— Вставай, Пашенька, пора. Вот и Кичиговы уже прошли, не дай бог на работу опоздать.

Паша вскакивала, наскоро проглатывала скромный завтрак, брала в руки узелок со снедью и — на улицу. Было слышно, как в соседних сарайчиках поют, бьют крыльями бог весть как сохранившиеся петухи, как стучат о загородку тощими боками свиньи и мычат кое-где полуголодные коровы, призывая хозяйку взять жалкие капли накопившегося за ночь молока.

Утром со свежими силами девчата легко одолевали десятикилометровый путь. Шли с песнями, как бы играючи, полоща босые ноги в траве о холодную росу, сгоняя остатки сна.

Обедали тоже по солнышку.

— Девчата, пора уже, — начинал намекать кто-нибудь самый смелый и, наверное, голодный.

Усаживались кружком, доставали нехитрую еду, у кого что есть: вареную картошку, лук, квас…

Работу заканчивали опять же, когда солнышко вот-вот сядет. Обратная дорога казалась длинней и тяжелей. Частенько отдыхали, присаживаясь на душистую и уже начинающую выгорать на солнышке траву. Перед глазами прыгала невспаханная стерня, ныли ноги и спина…

Отпахались тогда кое-как, отсеялись. А сеяла Паша вместе с отцом — ну, прямо семейный агрегат. Как-то однажды заглох мотор, посмотрела Паша: надо коробку снимать. Отец, сделав вид, что в технике он разбирается не хуже дочери, обошел трактор кругом, похмыкал.

— Коли надо — за дело, дочка.

Коробка тяжелая, хотя на двоих 40 килограммов не так страшно, но зато как неудобно снимать.

— Туды твою мать! — рассердился отец и давай ругаться на всю «подгорную»…

А осенью ушел на войну и сменщик…

Прасковья Ивановна замолчала, о чем-то задумалась. Может, вспомнила какой-то эпизод тех далеких и трудных лет своей юности, когда нужно было отдавать себя всю без остатка ради того, чтобы там, на фронте, легче было воевать односельчанам, чтобы побыстрее вернулись домой.

— А осенью 1943 года вызвал меня директор МТС, — опять она встрепенулась, — и говорит: «Вот ты хорошо работаешь, Паша, поэтому мы решили послать тебя на курсы механиков в Карталинский район. Поедешь?» Я, конечно, сразу согласилась.

Еще одна зима прошла в учебе. По весне на практику направили в колхоз «Маяк» Уйского района. Здесь закрепили три тракторные бригады, разбросанные в разных местах — в Высоком хуторе, в Захаровке и в Свободном. Между деревнями — по 10—12 километров. И опять, как и прежде, уже по привычке, отматывала Паша километры и моталась между бригадами, хорошо ли идут дела. Где поможет трактор подремонтировать, где посоветует, как лучше пахать.

По осени снова поехала на курсы. На этот раз в группе недосчитывалось чуть ли половины: война беспощадно истребляла солдат, их места занимали другие. В свою очередь, места других занимали женщины.

— Курсы отменяются, — объявили собравшимся. — Преподаватель Уфимцев тоже ушел на фронт…

Вернулась Паша в МТС.

— Может быть, нормировщицей пока поработаешь, — предложили ей.

Работа нетяжелая — обсчитывать труд рабочих да наряды выписывать — для слесарей, кузнецов, токарей… Задерживалась, бывало, заполночь.

— Приписки? — воскликнула Прасковья Ивановна. — Боже упаси! Никто не просил приписать лишнюю деталь, никто не грозил расправиться, если не сделаю. Все трудились от зари до зари и добросовестно. Понимали ведь…

Пришлось Паше и на комбайне поработать в колхозе «Путь к коммунизму». Приглянулся тут парень — Петр. И работник-то хороший, и собой пригож — высокий, широкоплечий. Поженились в феврале сорок пятого: несмотря на войну, жизнь продолжалась.

Работали вместе: он — на тракторе, она — штурвальной на прицепном комбайне. Крепко держала в руках большое, как на пароходе, колесо, и зорко смотрела под жатку: не дай бог камень попадется — сломается комбайн.

— Заботливый такой, — кивает головой Прасковья Ивановна на мужа, сидящего, как и мы, за столом и внимательно слушавшего воспоминания жены. — И телогрейку-то свою отдавал, и сапоги свои тоже заставлял одевать, чтоб не замерзала. Берег… Маленького ждали уже.

В ноябре Паша с трудом уже поднималась на комбайн, тогда ведь никакого декретного отпуска не было — до самых родов работали. Вот и родила девочку чуть ли не на комбайне.

На этом закончилась Пашина «война» на трудовом фронте. А муж дальше пошел — заработал два ордена Ленина, получил звание «Заслуженного механизатора РСФСР». Но и труд Прасковьи Ивановны тоже отмечен наградами, хотя и не так щедро, как Петра Яковлевича — есть Почетная грамота, медаль «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения Владимира Ильича Ленина». Иногда, перебирая награды, они вспоминают те далекие, трудные годы и как-то легче становится на душе: детей вырастили, внуки плечи расправляют. Хоть и трудно было, а жили: сквозь смех и песни глотали слезы утрат.

Нет-нет, да и навернется скупая слеза. Скупая, потому что много было пережито за эти годы, много их пролито: слез бессилия и беспомощности, слез отчаяния и обиды. Время вытянуло их без остатка — безжалостно и настойчиво.

Трудовой фронт… Да, здесь не гремели пушки, не вздымалась разорванная взрывами земля, не ложились под пулеметным огнем солдаты… Но здесь тоже шла война — тяжелая и изнурительная, холодная и голодная. Здесь тоже воевали не на жизнь, а на смерть, приближая долгожданную победу. Но, увы, труд многих таких людей в большинстве остался незамеченным. Никаких льгот у Прасковьи Ивановны нет, кроме дорогих и близких сердцу скромных наград. Но сколько же таких, как она, наберется в Челябинской области, по всей стране?

Низкий поклон им!

А. ТОРОПОВ,

журналист

Эта встреча состоялась 45 лет назад, в августе сорок пятого.

Разговор затянулся, начался он за скудным ужином. Мария Тимофеевна Черная, помощник секретаря райкома партии, горевала: нечем ей потчевать дорогую гостью, известную писательницу Мариэтту Шагинян. Из обкома партии сообщили поздно, ничего съестного не успела раздобыть. Стыдно сказать, ни молочка, ни яичка в доме. Накопала картошки, укропу накрошила, мятой чай заварила. А сахар Мариэтта Сергеевна выложила на стол из своей сумки.

— Живу одна, — извинялась Мария Тимофеевна. — Муж на фронте, начальник санитарного поезда. Дочка у родителей за сто с лишним верст — в Кустанайской области. В сорок первом взяли они ее к себе четырехмесячную, тогда думали, я на фронт поеду. Я ведь фельдшер. Так и живет у них.

До войны Мария Тимофеевна была заведующей районным отделением здравоохранения, с началом войны в орготдел райкома партии перевели.

— Заседания да совещания все больше ночью, утром сводки, в колхозы ехать. Куда ребенка возьмешь? Неделями дома не бываю. Ни куренка, ни котенка. Зимой изба настынет, так и уснешь в семи одежках. Огородик… небольшой есть.

— Сколько же раз дочку за это время видели? — спросила Мариэтта Сергеевна.

— Один раз. Сообщили, тяжело заболела воспалением легких. Отпросилась у секретаря и поехала на лошадке. Трое суток туда, трое обратно. Два дня и ночь с ней побыла. Эльвирочка меня не признала. У мамы в доме живут поляки, высланные в тридцать девятом году в Казахстан. Их две сестры и ребенок. Семья ингушей, семья немцев с Поволжья. По углам расселились. Комната одна. Еще тетя с ребенком из Донецка приехала. Она с мамой и сестренкой на кухоньке. Дочка ко всем на руки идет, а меня боится, сползает с колен. Она уж поправляться стала, когда я приехала. Таблетки ей, порошки привезла, у них там ничего нет.

— А они чем лечили?

— В деревне одно лечение — редьку, хрен натрут, ржаных отрубей добавят, чтоб тело не жгло, компрессы делают. Лечат тем, кто что подскажет. А там подсказчики со всего света.

— Не ссорятся?

— Нет. Дружно живут, одной семьей, колхозом. Огород сажают, в поле работают. Немцы землянку начали себе строить. Моя младшая сестренка Вера — трактористка, придет домой, сил хватает только сесть на лавку. Ингушка хлопает руками, сочувствует и рада, что хозяйская дочка пришла, что приготовлено на стол ставит, воду подносит руки помыть. Немцы и поляки русский язык знают, а ингушка не знает.

— Интернационал поневоле?

— Да-а. Но живут дружно, одной семьей. Отец наш в трудармии, на фронт по возрасту не подходил. Мама добрая, умная.

Мариэтта Сергеевна слушала, выспрашивала, ей все было интересно. И почему название села загадочное — Чесма. Не во славу ли и честь русского флота, в память о победе над турецким флотом в Эгейском море? Сколько километров от села до железной дороги? Как в войну жило село и район? Какой был урожай?

Мария Тимофеевна рассказывала не то чтобы охотно, стеснялась, но старалась говорить правду, пусть горькую, особо хвастаться нечем, но правду. Перескакивая с одного на другое, не по порядку, замолкала на минуту, спрашивала, то ли она говорит, видела заинтересованные большие, красивые глаза писательницы, ее быстрые кивки и продолжала рассказывать.

Приглядывалась к известному всей стране человеку. Среднего роста, полная, в мужских желтых сапогах с калошами, в темно-синем кителе. Слуховой аппарат. Столько всего этот человек знает, писать рассказы начала еще до революции, в революцию ей уже было тридцать лет. Она дружила с членами семьи Владимира Ильича Ленина, немало написала хорошего, энциклопедически образованный человек, зачем ей какая-то Чесма? А ведь зачем-то нужно, спрашивает. И Мария Тимофеевна рассказывала:

— Весной сорок первого на наш район обрушилась стихия. В майские праздники трое суток валил мокрый снег, дождь и мороз ударил. А у нас в районе повсеместно скотные дворы и кошары раскрыты. Солому с крыш на корм сняли еще в апреле. Тогда десять тысяч голов скота пало.

Мария Тимофеевна хорошо знала свой район, изъездила на лошади, исходила пешком не один раз вдоль и поперек. И даже с высоты птичьего полета видела. Был такой случай. Прилетел куратор из области на самолете, Заикин Иван Васильевич. Намеревался пробыть в районе сутки. Чесменцы за ночь отпечатали 25 тысяч листовок — призыв к комбайнерам, к сельским труженикам, погрузили в самолет. Мария Тимофеевна выбрасывала листовки. У летчика был план района, он делал круг над полевым станом, над поселком, махал рукой Марии Тимофеевне — и она сбрасывала пачку листовок. Разговоров потом было много, как самолет летел, как люди собирали листовки.

Читая сводки, все знала, все цифры помнила, сама передавала их в область.

Еще до войны как заврайздравотделом в 22 года была утверждена начальником медицинской службы района, мобилизационный план составляла, на исполкоме докладывала. В первый день войны с военкомом и председателем исполкома в восьмилетней школе оборудовали призывной пункт и в первый же день отправили человек сорок новобранцев на станцию. Люди не ловчили, наоборот, скрывали болезни — здоров и все!

Со второго дня в райцентр стали прибывать автомашины, трактора, повозки, лошади. Все пошло, поехало на фронт.

Руководил всей жизнью района райком. Все указания из области туда приходили, оттуда расходились по учреждениям и населенным пунктам. Надо было держать под контролем все поставки фронту. Приближалась уборка урожая. В войну не только в настроении людей, в обстоятельствах, кажется, в самом себе изменилось, перевернулось, взбунтовалось время. Если говорить про известия с фронта, то дни растягивались; один превращался в три, а если про уборку урожая, то время летело; вот только что наливался колос и уже созревает, клонится к земле, зажелтело поле. А работоспособные люди, трактористы, бригадиры ушли на фронт, техники мало. Как убирать урожай?

В первых числах июля Марию Тимофеевну приняли в члены партии, и сразу же взяли на работу в райком.

— Встретил и перевел через порог райкомовского дома, ввел в курс дела Антон Николаевич Колбасов. Высокий такой, стройный, из сказочных былин богатырь. Добрый, спокойными, люди его уважали. Познакомил сколько мог с работой и — на фронт добровольцем. Погиб. Еще раньше ушли второй секретарь, заведующие военным отделом, парткабинетом и партучетом, женщина была одна — Ольга Лупарь. Тоже выпросилась на фронт. Осенью ушел первый секретарь. Появились новые люди, неопытные. Очень тяжело было. Не всегда справлялись.

В августе начали прибывать эвакуированные. Сообщили заранее: приедут триста человек из Молдавии. Комиссия наметила, в каких селах их разместить, подводы на станцию вызвали. Хорошо распланировали на бумаге, а в жизни по-другому вышло. Люди не захотели ехать в глубинку. Настаивали: везите в райцентр.

Расположились на улице, на большой площади перед клубом. Кого только среди них не было — профессора, писатели, инженеры. Им подыскивали жилье, работу.

— Голова кругом идет. Какую у нас найдешь работу для профессора или инженера? Потом некоторые уехали. Но и осталось много, жили до самого освобождения своих родных мест, работали бухгалтерами, в больнице, в школах. До войны у нас было 14 тыс. населения, в войну в полтора раза увеличилось. В каждый дом — а у нас многие живут в мазанках, в землянках — по две-три семьи вселили.

Некоторые приехали полураздетые. А у иных были большие деньги. Они скупали продукты, не считаясь ни с чем. Цены выросли, ни к чему не подступишься. Утка стоила 400 рублей. Это было в сорок первом. Я уж не говорю про сорок третий — сорок четвертый годы.

Начали строго учитывать хлеб и все продукты. Как и во всей стране, в районе ввели карточки. Вначале распределяли 62 тонны муки в месяц, потом — 50, а в сорок четвертом 19 тонн на 7,5 тыс. человек. Колхозникам ни муку, ни хлеб не продавали.

В марте сорок четвертого рабочим райпромкомбината выдавали в день по 400 граммов хлеба, служащим по 300, а детям — 150. Зимой сорок пятого норма вдвое снизилась. Это в райцентре.

А в деревне? Приедешь туда, ночуешь в нетопленом сельсовете или в колхозной конторе на столах, голодная — горько станет, обидно. Утром придешь в семью, а там детишки рахитные, животы большие, ножки-ручки тоненькие. Мать на работе, на молотьбе. Молотили-то и зимой. Осенью хлеб в скирды складывали, зимой на волах подгоняли комбайн, называется «на стационаре». И каждый день сводка, сколько намолочено, сколько сдано. Что говорить про хозяйства, в районе ни одного зернышка не оставляли и не оставляем. Люди не роптали, понимали: хлеб нужен фронту, он тоже особый вид оружия, нужен солдатушкам нашим, рабочим на заводах.

Рассказывала Мария Тимофеевна, будто душу выплескивала. Мариэтта Сергеевна заверила, это ей нужно не для писанины, хоть она и спецкор «Правды». Что писать про горе и беды? Их люди каждый день видят. Разговаривали они в августе сорок пятого. Война с Германией кончилась, воевали с Японией. Похоронки шли и шли. И запоздавшие с западного фронта и с восточного. И когда эта война закончится… Много, очень много сил понадобится, чтобы подняться на ноги, восстановить порушенное и в городах и в селах, на освобожденных землях и здесь, в глубоком тылу.

Долго разговаривали за столом, потом улеглись: Мариэтта Сергеевна — на кровати, Мария Тимофеевна — на деревянном топчане. То одна, то другая приподнимутся на локте. Хозяйке хочется расспросить гостью, а гостья настойчивее, опытнее в расспросах.

— Страда круглый год, — опять рассказывала Мария Тимофеевна. — Посевная начнется, сроки растягиваются. А старые люди у нас говорят: посеешь в май — будет зерна через край, если в июнь — то хоть сей, хоть плюнь. А еще если в июле посеешь, то соберешь в октябре! В сорок третьем в засуху зерновых на круг получили, стыдно сказать, около двух центнеров, а самый высокий урожай семь-восемь центнеров.

— А на семена сколько идет?

— Почти центнер. Как работали, спрашиваете? На быках, на коровах пахали и сейчас пашем!

Об этом мучении и рассказать трудно. По весне коров обучали ходить под ярмом. Она идет, идет и ляжет, и что хочешь с ней делай — не встает. Мария Тимофеевна в «Красном партизане» на коровах пахала. Уполномоченной туда назначалась. Она ведь не только указывала, требовала скорой пахоты, но и помогала, чем могла, даже плуг ее руки знал.

Корова ляжет в борозду, она ее уговаривает, стегает вицей — не встает корова, хоть плачь. Потом пахать приноровилась. Выкопает яму перед мордой коровы, за рога ухватится и тыкает. Комолых коров на пахоту не брали. Скотине дышать в ямке нечем, она и встает.

Промучается пахарь всю ночь, наработается, а к утру в райком надо, там рабочий день начинается, а туда семь километров. Идет и спит на ходу.

А как из лукошка сеяли? В колхозе «Калиновка» старики вспомнили дедовский метод. В «Красном партизане» 14-летние мальчишки переняли их метод. В войну была сплошная мобилизация. Семь годков тебе, колоски собирай, на току зерно суши, переворачивай. А если 14 лет стукнуло — трудовая повинность.

— Лодырей и дезертиров с колхозного фронта отдавали под суд. Иначе нельзя, — не то чтобы обреченно, а со вздохом, потупив взор, рассказывала райкомовский работник.

Ее-то уж ранним детским трудом, нелегким крестьянским бытом не удивишь. Выросла в бедной семье, в тридцать третьем голод испытала. Все, что росло в окрестностях, все что зеленое, съедали — полевой лук, щавель, калачики, лебеду.

В одиннадцать лет хлеб умела стряпать, а с четырнадцати в поле работала, в тракторной бригаде: и водовозом, и поваром, и учетчицей. После ужина за продуктами в деревню ездила. Возвращалась к полуночи. Три-четыре часа на сон — и опять к печке, к котлу, накормит трактористов, посуду вымоет, садится составлять отчет.

В школу ходила за 15 километров по степи, зимой в 40-градусные морозы. Для школы сами ученики топливо добывали, сами печки топили. Но тогда и думалось: все так живут и все так работают на белом свете. В райкоме партии поняла другое: от людей, от организаторов многое зависит.

Чесменскому району долгое время с секретарями не везло: не то чтобы никудышние люди были, просто неопытные, неподготовленные, а время трудное, крутое.

В сорок третьем из области в район приехал уполномоченный Френкель. Хороший, умелый организатор, по специальности инженер, с твердым, волевым характером и, вообще, одаренная натура. Себя нигде не жалел. Он остался в районе первым секретарем. На партийной конференции ему высказали добрые напутствия и посочувствовали: мол, нелегкий район достался, и раньше-то не блистал успехами, а война вовсе подорвала экономику. Одни лесозаготовки с ума сведут. Но он не побоялся, принял отсталый район.

Со слов Марии Тимофеевны, побеседовав с самим Френкелем, поездив по полям, Мариэтта Шагинян в очерке «Из Миасса в Чесму» напишет про него:

«…Чесма недодавала хлеб государству из года в год. Не так давно секретарем Чесменского района стал бывший работник политотдела Юлий Маркович Френкель. Он вывез Чесму. Чем? Это нужно увидеть на полях… таблички: «За это поле ответственная бригадир такая-то» — нет обезлички.

И принцип у него: не менять людей в колхозе. «Если работник плох — я его поправлю, добьюсь, чтобы он стал хорошим. А хороший работник у меня не теряется, не может быть не замечен.

Во-вторых, машины. Над тракторным парком у нас стоят, как над родным ребенком, ежечасно следят и проверяют. И, в-третьих, колхозники в свое время получают, что им полагается. Никогда не промедлю срока выдачи. Люди чувствуют, что им стало лучше, дорожат этим…»

Мария Тимофеевна рассказывала и другое. Месяца два назад Юлий Маркович поехал в колхоз «Кзыл Юлдуз». Навстречу — ходок, к оглобле корова привязана. Ехали райуполминзаг и агент по заготовкам. Секретарь значения не придал, мало ли по какому случаю можно вести корову.

В поселке Редутово видит, у дома люди собрались, дети плачут, женщина голосит. Подъехал, оказалось, у женщины отобрали корову за неуплату налога. А у нее пять ребятишек, муж погиб на фронте. Секретарь аж побледнел, ничего не сказал людям, сел в машину и уехал. Молодцов-разбойников догнал у самой Чесмы и приказал вернуть корову владелице. А на другой день вынес этот вопрос на бюро райкома.

— Он у нас южанин, вспыльчивый, но такого яростного я никогда не видела, — вспоминала Мария Тимофеевна. — Вот мы с ним работаем, он про каждого из нас все знает. Заболел человек — домой придет, к инструктору, к техничке. Но и работу спрашивает.

Рабочий день в райкоме начинался в шесть часов зимой, а летом с восходом солнца. Транспорт — две лошадки, в последнее время «газик» появился, да еще в хозяйстве пара быков. Дрова на них возят, сено для лошадей. Круглосуточное дежурство в райкоме. Лошади всегда наготове, чтоб в любую минуту можно выехать. Зимой наготове четыре тулупа и двое валенок. Случалось ведь всякое.

Весной сорок четвертого в поселках Ключи, Порт-Артур и еще в восьми населенных пунктах появилась какая-то незнакомая болезнь, даже умирали люди. Спешно вызвали группу врачей из Челябинска, с ними профессор медицинского института Сергеев приехал. Установили, люди болеют септической ангиной, а причина ее колоски, прозимовавшие под снегом. В них развиваются болезнетворные микробы. Врачи, работники райкома поехали по поселкам, разъясняли, что нельзя есть такое зерно. А люди все равно собирали колоски, мыли, сушили, прожаривали и ели. Ведь в ту пору совсем было плохо с питанием. Травой питались, лебедой.

— Семена лебеды с отходами пшеницы на трудодни выписывали. Я вот о чем думаю: наступят другие времена, беды отойдут в сторону, люди начнут жить по-человечески, расскажет кто-нибудь про такое — не поверят. Разве поверят, что мы еще и награды, знамена получали?

В поселке Ключи председателем колхоза «VII съезд Советов» работал Василий Трофимович Денисов, 70 лет ему было, лучший хозяйственник. Когда не хватало людей, техники, тягловой силы, он взялся за целину, посеял просо и получил хороший урожай. Первый секретарь обкома партии Николай Семенович Патоличев наградил его именными часами.

Колхоз «14 лет Октября» получил Красное знамя за заготовку кормов, «Калиновка» — за хлебопоставки. А за рычагами тракторов, за штурвалами комбайнов сидели женщины и девчонки. Трактористка Тарутинской МТС Шура Чучвага на закрытии влаги выполняла по две нормы да еще горючее экономила. 13—14-летние мальчишки стали прицепщиками, штурвальными, пастухами. В «Красном партизане» пять 13-летних беспризорников работали, пахали, сеяли, питались затирухой. За перевыполнение нормы им давали по полкило хлеба. Работали они за этот хлебушек от темна до темна и вечером ждали табельщика как бога: тот выносил приговор — дать им хлеба или нет.

…После войны одного из них — Мишу Кутубаева — наградят орденом Ленина.

Райкомовских работников орденами Ленина не награждали. Мария Тимофеевна Черная получит медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», «За освоение целинных и залежных земель» и еще три медали…

…Пошел третий час ночи. Гостья уснула, а хозяйка, разволновавшись, лежала с открытыми глазами. В памяти вставали картины — одна краше другой. С каким трудом обеспечивали поставку валенок фронту, организовывали пимокатную артель, цеха в хозяйствах. А как распространяли займы! Как принимали детские дома — Московский и Ленинградский. Школу им отдали — свои дети учились по квартирам. Посылки на фронт отправляли с пельменями, печеньем, табаком. Собирали деньги на танковую колонну имени Челябинского комсомола, на создание Уральского добровольческого танкового корпуса.

И чередой проходили перед глазами люди, все больше со своими бедами. Вспомнилась Анна Федоровна Акиньшина, председатель сельского Совета, просила помочь избавиться от должности.

— Почему? — не поняла Мария Тимофеевна. — У тебя дело идет!

— Не могу! Не могу похоронки разносить. Будто я их сама убиваю! Лучше на трактор, на скотный двор, на самую тяжелую работу.

— Боже мой, Анна Федоровна, ладно ли с тобой? Что ты говоришь?!

Успокоила, уговорила, как могла, Мария Тимофеевна председательшу, а когда та ушла, про себя подумала: будь воля ее, тоже бы ушла людей лечить, по своей специальности работать. И не потому, что в райкоме не нравится, поняла она уже, и здесь делает нужное дело. Настороженные взгляды, а иногда и косые — обижают. Не все ее жалуют, потому что власть и будто все может, будто от нее все беды идут и все ошибки. То есть без вины виноватая, и никому про это не скажешь, не пожалуешься.

Ушла бы, да время не то, дисциплина не позволяет, партийный и просто человеческий долг не велит. Не только так поступить, но и задуматься. И, пожалуй, так-то верно.

М. ПАШКОВА,

литератор

Недавно в ЧИМЭСХ, в канун Дня Победы, была организована фотовыставка. На одном из снимков два пацаненка-погодки трех-четырех лет. Худющие, с глазами в пол-лица, в стираной скромной одежонке. И подпись: «Дети войны». Они как будто вглядываются в нас, кого-то ищут, высматривают. Может, отца, который на фронте…

Это — сыновья Бориса Федоровича Соколова. Они действительно не видели отца месяцами, хотя он и не воевал.

— У нас 398 человек ушло на фронт: преподаватели, работники, студенты. Я читал тогда математику и физику, тоже подал заявление, уверен был, что возьмут. Но получил синенькую карточку — бронь. А это, знаете ли, обязывало…

23 июня весь институт на митинг. Первое, что решили немедленно, — отказаться от отпусков и каникул. На следующий день у выпускников началась досрочная сдача госэкзаменов. А 25 июня вышел приказ по институту — откомандировать студентов третьего и четвертого курсов на работу в совхозы и МТС области до окончания уборки. Этим же приказом были созданы курсы комбайнеров и трактористов. Первыми курсантами стали преподаватели вуза.

На овладение техникой отводилось двадцать пять дней. И сутками урчали на тренировочном пустыре комбайны «Коммунар», «Сталинец», старенький трактор. Сводки с фронта с каждым днем были все страшней и тревожней, а мужиков в деревнях все круче подбирала война, оставались старики да мальчишки. И колос на полях уже звенел, наливался — лето стояло доброе, урожай обещал быть щедрым. Соколову казалось, что этот месяц учебы никогда не кончится. Но он, слава богу, кончился.

В Варненский район они приехали в первые дни августа. Трое преподавателей-физиков с механизаторскими удостоверениями в кармане. Но очень скоро в Кулевчинской МТС из городских остался он один — получил повестку в военкомат один из напарников, другому вовсе не повезло, сломал руку. Борис Федорович с товарищами распрощался, пообещал держать марку.

Это было непросто. Из взрослых мужчин в бригаде — он да старший комбайнер Енгисаев. Ну, еще тракторист Яша Князев, у которого уже усы пробивались. А тракторишка Соколову достался — сплошная мука, помногу раз на дню мотор разбирать приходилось. Намаялся с ним. К ночи с ног валился: на стан доберется, рухнет как подкошенный, и не поймет, то ли земля, то ли тело гудит от усталости. Потом втянулся, легче стало.

— Почти полвека прошло, а ту уборочную и людей тех помню. Яшка-тракторист — вот настоящий поэт был! Как он мне красоты широкозахватной косилки втолковывал: «Ты смотри, — говорит, — вот раскроешь крылья и — чистый аэроплан. Неужели не видишь? Как похоже». И действительно, похоже… Он летчиком мечтал стать, бить фашистов в небе…

Что знал, умел и понимал до этого лета будущий профессор и заведующий кафедрой сопромата Б. Ф. Соколов? Наверное, немало: знал математику, физику, умел читать лекции, понимал то страшное, о чем в те годы даже с родными говорить нельзя. Но все это отступило. Самым важным было то, что научился он косу и грабли держать в руках не хуже деревенских, с серпом управляться. И норовистый трактор его слушался. Дорого стоило его новое знание, умение и понимание, когда однажды он присел отдохнуть у бурта с зерном и увидел — идет пар. Догадался: начала гореть собранная в бурты рожь. Бригадира на месте не было. Соколов сам собрал людей — хлеб перелопатили. Тот самый хлеб, что для фронта, для победы. Почему-то именно тогда он понял, что преодолеет выпавшее на его долю — вот этими измозоленными рабочими руками интеллигента вытащит вместе со всеми страну из беды.

— Возвращался я из села домой, уже белые мухи летели. Ждал на станции поезд. И тут анекдот приключился. Представляете картину: холод, а я в светлом летнем плащике, хоть и грязном, да в шляпе. Бороденка чеховская. И два пуда зерна при мне — за ударную работу. Как ни гляди, личность подозрительная. Вот меня милиционер и приметил. Задержал. А поезд с минуты на минуту. Он, правда, пообещал: «Если не шпион, задержу состав, отправлю тебя: не волнуйся». Сдержал слово…

Еще две военных страды работал на комбайне Борис Федорович. Зимой, естественно, читал лекции, преподавал. А сыновей своих — Вадима с Артемкой (третий — Илья — родился после войны) — сфотографировал в сорок четвертом. И он когда этот снимок видит, вспоминает один и тот же день. Пришел однажды домой, а там — рев в голос: есть нечего, ни крошки. А до продовольственных карточек еще день жить. Стоял в комнате комод — главная мебель. В нем всю войну скудные припасы хранили. Вытащил он из комода все ящики, отодвинул его и, как в сказке, «по амбарам поскреб, по сусекам подмел» — насобирал полстакана гречневого зерна. Мальчишки кашу за обе щеки уплетали, а у него, как в той же сказке, по усам текло, да в рот не попало. Но это не главное. Главное, что смотрел на своих сыновей Борис Федорович и думал о том самом преодолении, о котором и мы сегодня речь ведем. Только теперь тащить страну из беды пришел черед его внукам. Им, конечно, легче — нет смертей, голода, страха за близких. И труднее — еще нужно учиться преодолевать. Но ведь есть у кого…

И последнее в этой главе. Для справки. Только за 1941 год в ЧИМЭСХ подготовлено для работы на селе 400 комбайнеров и девять тысяч трактористов. Первыми заменили ушедших на фронт механизаторов преподаватели института. Б. Ф. Соколов лишь один из них. А такой — и один в поле воин.

Ионе Ефремовичу Ульману 83 года. Жизнь лупила его так круто, порой наотмашь, что кому другому не то что работать до сего дня, но и дотянуть-то было б невмоготу. А он до сих пор консультант института, продолжает воспитывать и готовить молодых ученых через очную и заочную аспирантуру и соискательство. Им написано свыше 360 научных работ, среди его учеников 130 кандидатов и пять докторов наук. Сейчас профессор работает над учебником по технологии ремонта для сельскохозяйственных вузов страны. Только зная все эти цифры и факты, можно понять, почему в первые же дни войны 36-летнего доцента Ульмана назначили начальником военно-ремонтного пункта автомобилей и другой техники, мобилизованной в колхозах и совхозах области для отправки на фронт Это невероятной работоспособности человек. Какую силу самопреодоления нужно иметь, чтобы выработать в себе коэффициент полезного действия такой мощности!

В квартире Ионы Ефремовича я впервые в жизни увидела коллекцию в тысячу пластинок. Много еще довоенных. Он меломан. Может, это музыка аккумулирует его энергию? Конечно, я знаю, что в годы войны Ульман навряд ли мог слышать Героическую симфонию Шостаковича (жаль, не спросила об этом), но именно в ее ритмах — на сверхнапряжение, на разрыв аорты — прожил он эти военные годы. Вспоминает:

— Здание института и его мастерские со всем оборудованием, как вы знаете, были отданы военному заводу. Вот мы и собирали свой станочный парк по районам, по области — с миру по нитке…

Он сам мотался по селам и деревням вместе с представителями военкомата. И уж не то что какой станок, агрегат, но и столярные тиски, молоты-кувалды, болты-винтики из рук не выпускал — все прибирал, как Плюшкин. Потому уже к концу лета на военно-ремонтном пункте были оборудованы вполне сносные моторный, механический и монтажный цехи. И пошли на фронт автомобили…

— Нам иногда такие развалюхи присылали: в чем душа, то бишь мотор, держится. Работали днем и ночью. Когда поступала партия автомобилей, никто не считался со временем, только быстрей бы и качественней подготовить машину к отправке. Кроме машин, ремонтировали и двигатели, многие детали изготавливали сами. Станки работали круглосуточно. Люди не жаловались ни на усталость, ни на голод. Только курильщики маялись — с табаком было худо. Но им иногда везло — шоферы, что машины в ремонт пригоняли, щедро делились махоркой, если она у них была. В общем, наладили дело и работали с полной отдачей.

Скромничает Иона Ефремович. Дело было, налажено настолько неплохо, что уже осенью сорок первого руководство института сочло возможным назначить Ульмана заведующим кафедрой ремонта машин. В это же время его избрали председателем профсоюзного комитета. Навалились иные заботы:

— К новому, 1942, году в Челябинск эвакуировалось очень много научных работников с семьями — из Москвы, Одессы, Ленинграда, Сталинграда. Всем нужно найти жилье, работу. И как-то подкармливать людей.

Это была из проблем проблема. Не со стороны, а по собственному опыту знал Иона Ефремович, как трудно большой семьей продержаться на скудных пайках служащих и иждивенцев, ведь в его собственной квартире жило в это время 16 человек. В основном, женщины, дети, пожилые люди — собрались под одной надежной крышей гонимые войной родственники. В то время это было обычным, семьи челябинцев увеличивались вдвое, втрое.

Кормиться решили трудом своих рук. На землях учхоза выделили всем работникам института участки. Большие — по 25 соток. Профсоюзный комитет никого не забыл, всех оделили инвентарем, семенами. И весной начался сев, огородничество. Учебное хозяйство выполняло государственные планы поставок сельхозпродуктов. Выращивали овощи и для госпиталей, расположенных в школах № 30 и 10. До конца войны в рационе раненых бойцов были в достатке картофель, капуста, морковь и свекла. Плату за труд на учхозе тоже выдавали овощами. Это было большим подспорьем. И уже осенью второго года войны партийное собрание института отметило: «На весь год дополнительно овощами обеспечены столовая, работники, семьи фронтовиков, больных, инвалидов. Студенты института питаются лучше, чем студенты других вузов».

Кто из сегодняшних диссертантов смог бы одновременно тащить всю эту адову работу и писать диссертацию? А Ульман защитился в 1943 году. Это говорит о многом, но далеко не обо всем. Есть у него еще один очень весомый вклад в победу. В институтских цехах, мастерских ремонтировали не только машины для фронта, но и комбайны, трактора, другую сельскохозяйственную технику. Не хватало многих деталей, лигроина, да всего и не перечтешь, что было в дефиците. В его тисках мастерские просто задыхались. И так просто, спокойно Иона Ефремович рассказывает:

— Пришлось разработать схему переоборудования двигателей С-60 для работы на керосине. Изучив технологию натирания стальных деталей чугуном, увеличение чугунных деталей в объеме путем нагрева, разработки реконструкции поршней для уменьшения расхода масла и другие вопросы, я опубликовал результаты исследования под заголовком «Простейшие способы восстановления деталей»…

О том, как дорога, да просто бесценна была эта «ложка к обеду», говорит тот факт, что брошюра И. Е. Ульмана сама сразу стала острейшим дефицитом. Все его рекомендации были срочно внедрены в практику производства. В конце 1944 года Наркомат земледелия дал такую оценку этой работе института: «ЧИМЭСХ за годы войны провел плодотворные изыскания наиболее рациональных методов ремонта тракторных деталей, исследования причин износа, способа их предотвращения…» И. Е. Ульман в числе других был отмечен благодарностью и денежной премией. И знак «Отличник земледелия СССР» был ему вручен по праву.

А теперь, как и в предыдущей главе, пару цифр для справки. В 1941 году военно-ремонтный пункт института под руководством Ионы Ефремовича отремонтировал 65 машин и 187 двигателей. А всего за годы войны из мастерских ЧИМЭСХ на фронт отправлено более тысячи автомобилей.

— Как Вы встретили День Победы? — спросила я.

Ульман улыбнулся:

— Я слушал свои любимые пластинки…

Вот и все, что хотела рассказать об этих двух людях. Только еще одна деталь, важнейшая. Я очень хочу, чтобы на нее обратили особое внимание мои сверстники, все еще печально глядящие на наше поколенье, седеющие «юноши», до сих пор обдумывающие житье. Вот эта деталь: в ту самую годину испытаний И. Е. Ульман и Б. Ф. Соколов стали коммунистами, ибо понимали: преодолеть и себя, и все, что выпало на долю страны, можно лишь сплотившись вокруг силы, знающей пути преодоления. Разве у нас сейчас не та же ситуация? Вопрос о том, кто начал перестройку, не требует ответа. В дни социальных потрясений и преодолений нужно быть вместе с партией. И да будет нам нравственным ориентиром опыт и добрые дела старших. Они — современники наши, они — современники перестройки.