Сеанс связи был установлен минут десять назад, однако настоящий разговор начался только сейчас. До этого шел обычный доклад – немногословный, сжатый.

Невидимый собеседник сразу поставил условие: максимальный объем информации в минимальное количество времени. Никаких лирических отступлений, коротко и по существу.

Предполагалось, что перехватить их разговор невозможно. Здесь подобная технология еще не создана, и не факт, что появится в ближайшие лет сто.

Но береженого, как известно, Бог бережет. Потому перед немолодым мужчиной с наметившимся пивным брюшком и вполне сформировавшейся лысиной лежал продолговатый металлический ящичек шифратора, очень похожий на футляр для очков. Собственно, в этом качестве он обычно и использовался, за исключением тех моментов, когда возникала необходимость выйти на связь.

Если кто-то чудом перехватит кодированный сигнал, на расшифровку уйдут не года – десятилетия.

В чужих руках прибор будет только очечником. ТАМ предвидели и такой расклад.

Закончив отчет, мужчина на мгновение замолчал. На другом конце сделали правильный вывод и моментально среагировали.

Голос невидимого собеседника был сухим и отстраненным. Искусственным на все сто процентов, а потому лишенным эмоций и чувств. Немолодой поймал себя на мысли, что его общение похоже на диалог с роботом.

– Что-то еще? – спросил «мертвый» голос.

– Да, – лаконично ответил мужчина.

– Излагайте, – велел «робот».

Мужчина набрался духу. Многое зависело от ответа, который он получит.

– Прошу разрешение на проведение полевых испытаний.

– Лабораторных тестов недостаточно? – абсолютно бесстрастно осведомился голос.

– В лаборатории и на полигоне не смоделировать все возможные ситуации.

– Риск?

– В допустимых пределах. Пора переходить к практическим действиям, иначе мы не накопим опыт.

– Вас понял. Даю разрешение на проведение эксперимента в полевых условиях. О результатах прошу сообщить через стандартно оговоренный период. Конец связи.

Собеседник отключился.

Немолодой мужчина выключил шифратор и откинулся на высокую кожаную спинку кресла. Если все пройдет как надо, то… Он закрыл глаза и расслабился в первый раз за неделю.

Давно зарядивший нудный дождь не стихал которые уж сутки, то ослабевая, то припуская вновь. Налетающие порывы ветра поднимали на мутных лужах быстро затухающую рябь с бьющими в нее бесконечными дождевыми каплями.

Есть такая примета: если на лужах появляются пузыри, значит, дождь будет недолгим.

Пузырей на поверхности луж не наблюдалось.

А еще говорят: в августе до обеда солнце, а после обеда дождь.

Наступивший август народных примет не оправдывал. Казалось, низкие, тяжелые тучи навсегда зацепились за разлапистые столетние темно-зеленые ели, что своими макушками продырявили наполненное влагой небо.

Сырость была повсюду. Она наполняла влажный лесной воздух свежестью, о которой грезят жители загазованных мегаполисов. От сырости полегла трава, набухла прелая земля, провисли на дугах брезентовые тенты двух стареньких, видавших виды «Уралов», стоявших у одного из длинных приземистых ангаров, покрытых отсыревшей маскировочной сетью, прилипшей к почерневшим доскам двускатных крыш.

Не в пример грузовикам, БТР-80 даже в такую непогоду выглядел грозно. В мрачном спокойствии он пережидал затянувшееся ненастье. От хищного, покрытого разводами дождевых капель корпуса веяло уверенностью и силой.

Сыростью пропитались три небольшие одноэтажные бревенчатые казармы, такие же старые и неказистые, как и ангары. Сыростью дышал сам воздух.

Немногочисленные ветхие строения, в которых располагался гарнизон, уныло горбились посреди лесной глуши. Назначение гарнизона – охрана складов вооружения Министерства обороны. Оружием под завязку забиты все ангары, правильными рядами стоящие в лесной глуши.

Высокие, в пару обхватов темные ели сплошной стеной обступали обнесенную местами покосившимся деревянным забором территорию и даже росли на ней, почему создавалось впечатление полной заброшенности и оторванности от цивилизации.

Смеркалось.

Старший лейтенант Морозов в должности начкара[1] пребывал уже третьи сутки подряд, что вообще-то являлось грубейшим нарушением Устава караульной службы. Но реальность была такова, что заступать в караул оказалось просто некому.

С солдатами та же проблема. Бойцы буквально валились с ног от усталости: людей в части не хватало, обычный распорядок службы «через день – на ремень» теперь вспоминался едва ли не как курортный отдых.

Месяц назад ушла последняя партия весенних дембелей. Это были самые «залетчики», то есть те, кто постоянно нарушал службу, безвылазно сидел на «губе» и вообще числился на плохом счету. Поэтому их, назло им самим, рвущимся поскорее на «гражданку», оставили на последнюю партию. Хотя, положа руку на сердце, от таких следовало избавляться прежде всего. Но так уж сложилось, что первыми всегда уходили лучшие. Тут были и те, кто честно «тащил службу», и те, кто считался у командования любимчиками – стучали, короче говоря.

Прибывшие на замену тридцать дагестанцев оказались настолько дикими, что создавалось ощущение, будто новобранцы только что спустились с гор за солью, а их тут же «забрили». Поначалу по-русски они не говорили. Многие тогда подумали, что не умеют, но, как потом выяснилось, – не хотели.

Вели даги себя вызывающе, если не сказать – бо́рзо. Держались скопом, приказы выполняли с видимой неохотой, презрительно бормоча что-то себе под нос на своем наречии.

Ребята дюжие, многие спортсмены, на «гражданке» занимались борьбой. Поодиночке более-менее вменяемые, стадом – хуже Мамаева войска. Наглые, самоуверенные, привыкшие к тому, что «рюсскые» за своих не стоят.

На родине считавшие, что жители соседнего аула чуть ли не иностранцы, попав в армию, они сбились в плотную стаю.

Парочку дагов забрал к себе на склады прапорщик – начснаб[2]. Трое ушли в постоянный наряд на свиноферму, где жилось сыто и вольготно (самые что ни на есть правоверные мусульмане даже дрались за эти места). Что делать с остальными, которых не то что в караулы ставить, вообще к оружию подпускать нельзя, долго не понимали.

Оборзевшие дети гор не подозревали, что половина солдат и почти все офицеры в части принимали участие в боевых действиях, ходили в атаку, проливали свою и чужую кровь. Добряк старший сержант Винтерголлер по прозвищу Винт был переведен сюда после ранения из разведбата и при желании мог свернуть любому новобранцу голову, будто куренку.

Его заместитель сержант Петрученя (Петруча) если уж дрался, то наверняка, чтобы с одного удара отправить на тот свет. Так его подготовили.

Вот их и поставили командовать «дикой дивизией», которая сразу же в недвусмысленных выражениях начала посылать обоих сержантов на или в глубоко интимные места. Винт с Петручей заниматься самодеятельностью не хотели, ибо трупов на их совести и без того хватало.

Тогда командир части подполковник Усольцев дал негласное «добро»: дагов – «под пресс», но без фанатизма, умеренно.

Это означало, что у «дедов» и «черпаков», то есть у солдат, отслуживших по полтора и по одному году соответственно, развязаны руки.

Что тут началось!

Старослужащие словно с цепи сорвались, возмущенные борзотой новобранцев, или, как их еще называли, «ду́хов».

Желаемый результат был получен весьма быстро. Старое солдатское правило «Не умеешь – научим, не хочешь – заставим» сработало безотказно. На черные от синяков грудные клетки новобранцев офицеры и прапорщики демонстративно не обращали внимания. В ответ на жалобы типа «Товарыщ лэйтенант, мены опят в груд билы» лишь разводили руками. Дескать, а что я могу сделать, ты же сам по-хорошему понимать не хочешь. Выполняй, что от тебя требуется, никто бить не будет.

Но ставить в караулы кавказцев было нельзя. Не так давно у соседей случился пренеприятнейший инцидент, когда такие же «архаровцы» попросту сбежали к себе в горы, прихватив автоматы.

Из штаба дивизии пришла радиограмма, прочитав которую Усольцев приказал Винту с Петручей драть подчиненных как сидоровых коз, а чтобы было, чем их занять, – пусть ежедневно копают траншеи «отсюда и до ужина». И никаких караулов.

Сержанты удрученно откозыряли. По всему выходило, что им даже повезло по сравнению с сослуживцами.

До утра, разумеется, уже никто не спал.

К счастью, дождь прекратился, хотя тяжелые тучи продолжали висеть над лесом.

При более тщательном осмотре в грязи были обнаружены несколько отпечатков ног в спецназовских берцах. Таких ни у кого в части не имелось. Обмундирование выдавалось времен еще царя Гороха. Даже офицеры щеголяли в кителях, пошитых лет тридцать назад, что уж говорить о солдатах.

Потому всем стало ясно: это следы чужаков. Судя по всему, они пытались вскрыть ворота ангара, но прибывшие солдаты во главе с Морозовым их спугнули.

За гнилым забором увидели примятую траву, с еловых ветвей сбита влага. Чужие пришли отсюда и уходили здесь. Примерно в километре лесная дорога, ведущая из гарнизона в поселок, из-за болота делает вынужденный крюк, обходя гиблое место. Скорее всего, там неизвестные оставили машину.

Нашли тело часового. Вернее, то, что от него осталось. Какой-то неведомый зверь растерзал беднягу в клочья, размотал кишки, вырвал кости…

Прибывший военврач сразу заявил: никакой зверь сделать подобное не в состоянии. Не поступают так звери даже в момент ярости.

Но если не зверь, то кто тогда?..

Разговоры… Разговоры… Домыслы…

К обеду понаехало начальство и даже один генерал-майор, матерившийся, как портовый грузчик.

Спокойный, сонный ритм забытой Богом войсковой части разорвали беготня, суета, работающие двигатели автомобилей, резкие команды.

В сопровождении двух малоразговорчивых капитанов-особистов отчужденно держался некий штатский с выправкой военного. Все трое приехали вместе с генерал-майором на его служебной черной «Волге».

Штатский – лет тридцати пяти, чуть выше среднего роста, хорошо сложенный, резкие черты загорелого лица, внимательный прищур серых глаз, короткий ежик светлых волос. Тяжелый подбородок, накачанная жилистая шея, мускулистые – это видно даже под тканью пиджака – руки, костистые кулаки.

Лишь несведующий не понял бы, что это офицер службы госбезопасности. Вот только вместо цивильного светлого пиджака и отутюженных брюк с начищенными черными туфлями ему больше подошел бы камуфляж или «песчанка» с закатанными рукавами, разгрузка, забитая автоматными магазинами, да укороченный, как у десантуры, автомат.

Этот столь не похожий на штатского человек проявил большую заинтересованность именно останками часового. Сопровождавшие его особисты создали невидимый барьер между этим загадочным штатским и остальными.

Он какое-то время внимательно их разглядывал, потом приказал уложить все в кусок брезента.

Никто, кроме него, не знал, что случаи подобных нападений участились. На каждый из них немедленно распространялся гриф секретности, а все без исключения свидетели получали соответствующее предупреждение.

Шутить с комитетом могут лишь глупцы да сумасшедшие.

Даже не спросив продолжавшего извергать маты генерал-майора, штатский приказал загрузить в багажник генеральской «Волги» завернутые в брезент останки. Затем молча указал водителю пальцем: вон из машины. Сам сел за руль и погнал прочь из войсковой части, особо не жалея подвеску автомобиля, гоня его по лесной, заросшей травой колее.

Мощный движок «субару» оглушительно взревел. До ума его доводили в мастерской, которая специализировалась на «апгрейде» стритрейсеровских машин. Механики за работу брали дорого, но оно того стоило.

Хозяин ревущего «болида» – высокий, несколько располневший из-за преимущественно сидячего образа жизни, но в целом не утративший спортивную фигуру – выглядел уверенным в себе. Настоящих конкурентов у него сегодня не было. Потому никто из собравшихся вдоль периметра улицы, перекрытой прикормленными гаишниками, не ставил на победителя: все гадали, кто придет вторым и третьим.

Длинноногая блондинистая Ленка, воплощавшая сегодня знаменитый образ Мэрилин Монро с развевающейся на ветру юбкой, сунула голову в открытое окно «субару» и с томным вздохом оставила на щеке водителя алый многообещающий отпечаток.

– Котик, – чуть лениво, с придыханием, способным свести с ума любого мужчину в возрасте от пяти до ста пятидесяти лет, проговорила она, – ты просто обязан сегодня победить. Иначе я обижусь и буду любить тебя не так страстно, как обычно.

Ленка провела по его волосам рукой цвета шоколада с молоком (не солярий – Мальдивы) и отстранилась.

«Котик», с трудом вытерпев представление, устроенное больше для посторонних, чем для него, кивнул:

– Все будет в порядке, Ленуся. Не переживай.

Про себя подумал, что с затянувшимся романом нужно завязывать.

Нынешнюю пассию интересовало только одно – деньги, а их у Андрея Липатова, менеджера средней руки в крупной торговой компании, хватало. Нет, дело отнюдь не в приличной даже по столичным меркам зарплате.

Просто когда в две тысячи восьмом страну крепко тряхнул кризис, Андрей чисто по наитию купил пакет акций металлургического комбината. Тогда они стоили сущие копейки. Перепуганные брокеры скидывали то, что, на их взгляд, было токсичными активами, не заглядывая в будущее. У Липатова в тот момент на руках оказалась приличная сумма, и, положившись на интуицию, он полностью вложил свой капитал в акции. Как выяснилось позже, не прогадал.

Спустя пару лет все вернулось на круги своя. Комбинат заработал в полную мощь, стал платить дивиденды. Стоимость акций возросла в пять с лишним раз. Тогда Андрей по-настоящему ощутил вкус легких денег, благодаря которым появились: хорошая квартира в центре города, навороченная «субару», а с ней и страсть к стритрейсингу.

Золотая молодежь любила погонять в темное время суток, однако далеко не все обладатели дорогих тачек были хорошими водителями. Зато Андрей за рулем чувствовал себя будто рыба в воде, вернее, как акула в стае мелких рыбешек.

Каждый человек появляется на свет с каким-то талантом – Липатов был прирожденным водилой.

В тюнинг и усовершенствование своей «японки» он вложил не только бешеное количество денег, но и частичку самого себя. В теле банального «манагера» билось сердце профессионального гонщика.

Сегодняшний маршрут не был сложным: всего-то два поворота, вписаться в которые с устойчивостью «субару» – плевое дело. Потом триумфальный финиш, всеобщий восторг и обожание, на десерт – горячее, как песок в Сахаре, Ленкино тело.

Дня через два он с ней расстанется.

Еще на Мальдивах избранница начала его тяготить. Слишком фальшивой была ее напускная любовь, слишком жадными становились ее глаза, когда она смотрела на его кредитку.

До поры до времени Андрея это устраивало, но всему на свете приходит конец. И лучше с ним не затягивать.

Любовь без радости была, разлука точно будет без печали, причем для обеих сторон. Замену Ленка найдет быстро, достаточно вспомнить, как засматривается на ее аппетитные формы сынок мэра – тоже стритрейсер, севший за баранку спортивной «бэхи» после похода в кино на последний по счету (не то пятый, не то шестой) «Форсаж».

Ну, а Андрей однозначно не пропадет. Елена Прекрасная явно не первая и точно не последняя в его бурной жизни.

Липатов красавцем себя не считал, однако по собственному опыту знал, что внешность – это не главное. Нравиться женщинам он умел и ухаживал красиво, благо тугой бумажник тому немало способствовал. Огромные букеты из сто одной розы, рестораны, ночные клубы, отдых за границей… Ну кто устоит?

К машинам стритрейсеров подошел гаишник. Увидев знакомое лицо, Андрей вздрогнул.

Вспомнилось то, что ему так упорно хотелось забыть.

Чечня его призыв зацепила совершенно случайно. По телевизору большие дяди в генеральских мундирах уже начинали бить себя пяткой в грудь, доказывая, что солдат-срочников ТАМ нет.

Будь у Липатова такая возможность, он посмеялся бы людям из телеящика в лицо. Если все обстоит так, как рассказывают эти морды, почему тогда в маленьком чеченском ауле появился их взвод – тридцать парней после учебки, которые и стрелять-то толком не умели?

Взвод вэвэшников раскидали по нескольким блокпостам. Поначалу все было тихо и мирно, местные солдат не трогали, те в свою очередь тоже никого не задирали. Такое статус-кво продолжалось почти две недели.

Потом был ночной бой, в котором Андрею пришлось убить человека – не бородатого хмурого боевика в камуфляже, какими их любят показывать на центральных каналах, а вполне интеллигентного с виду мужчину, которого можно было принять за школьного учителя.

Правда, в руках «учитель» держал не портфель с ученическими тетрадками, а АКМ и, перед тем как погибнуть, успел подранить Тоху Смирнова. Двум другим бойцам повезло куда меньше.

«Двухсотых» повезли хоронить на родину: они оказались из одного города, даже жили по соседству. Андрей входил в число сопровождающих.

Похороны были тяжелыми.

Рыдали матери убитых солдат, глотали слезы отцы, плакали в сторонке невесты.

От волнения у него задергалась щека, а на голове появилась первая седина. В девятнадцать лет…

В бою было намного легче.

После дембеля он устроился в компанию, в которой работал и поныне. Тоха подался в ГИБДД.

Каждый раз, видя перед собой бывшего сослуживца, Липатов вспоминал тот бой, убитого боевика и плачущих родителей погибших солдат.

Того «учителя» тоже было кому оплакивать. Андрей сожалел, что принес горе в его семью, но тогда, на блокпосту, у него не оставалось выбора. Или он, или его.

Смирнов, переговорив с устроителем гонок, подошел к Липатову:

– Здорово, Андрей!

– Здорово, коль не шутишь.

– Да уж какие тут шутки! Короче, у вас на все про все окно в полчаса. Надо уложиться.

– Не вижу проблем! Времени за глаза хватит.

– Тебе – да. Насчет остальных не уверен. Больше всего сомневаюсь в этом! – Смирнов кивком показал на БМВ, за рулем которой сидел сынок мэра. – Если с ним что-то случится, меня его папаша с потрохами сожрет. Ты понимаешь?

– Понимаю.

Раздался автомобильный гудок. Водитель «бэхи», догадавшись, что говорят о нем, нажал на клаксон.

– Идиот! – тихо ругнулся Смирнов.

– Не бери в голову, – произнес Андрей. – Все будет тип-топ.

– Хотелось бы верить, – вздохнул гаишник. – Только на душе муторно. Как в Чечне перед тем, как меня ранило. Помнишь, я тогда с утра ходил как в воду опущенный?

– Помню, – кивнул Липатов, хотя на самом деле не помнил.

Смирнов продолжил:

– Чувствовал я тогда что-то. И сегодня чувствую.

– Типун тебе на язык! Накаркаешь еще! – возмутился Липатов.

По спине пробежал неприятный холодок.

Андрей давно верил в приметы, предопределение и в фатум. Атеистов и несуеверных на войне не бывает, перековываются после первого же обстрела.

Тоха говорил убежденно, а значит, действительно что-то чувствовал, а может, и знал, только говорить не хотел в надежде, что пресловутое шестое чувство ошибается. Такое тоже бывает, но гораздо реже, чем хотелось.

– Ладно, мне пора. – Тоха пожал ему руку и ушел.

Спортивный БМВ подкатил к «субару» Андрея. Боковое стекло опустилось.

– Спорим, я сегодня сделаю твою япономарку, – ухмыльнулся сын городского главы. – Ставлю полштуки евро на мой выигрыш.

Липатов поначалу решил принять пари, но, вспомнив слова старого сослуживца, передумал.

– Оставь себе. Я у детишек карманные деньги не забираю, – сказал Андрей и только потом сообразил, что наживает себе неприятности.

Разговаривать в такой манере с парнем, отец которого вертит на известном предмете почти всех бизнесменов города, не стоило. Но было поздно. Юноша сначала побледнел, потом покраснел.

Ну все, жди подляны, понял Липатов. Стучать папаше молодой человек не будет, однако организовать какую-нибудь пакость ему под силу.

«Пусть „отобьет“ у меня Ленку и удовлетворится этой победой», – решил Андрей.

Эта мысль ему определенно нравилась больше остальных.

Девушка, словно догадавшись, что Липатов думает о ней, послала ему воздушный поцелуй. Андрей кисло улыбнулся в ответ.

Публика заулюлюкала.

Началось!

По сигналу машины выстроились в один ряд. Улица была широкая, шестиполосная, с практически идеальным асфальтовым покрытием. Места хватит на всех.

Андрей собрался, сосредоточившись на предстоящем заезде.

Он не был обычным адреналинщиком, которому подавай острые впечатления, и неважно, каким способом.

Ему нравилось обладать мощной машиной, выжимать из нее максимум возможностей, причем победа была не так важна, как сам процесс.

Быстрота, скорость, рев двигателя, сила, толкающая его в спинку кресла, мелькающий за окном пейзаж. Он словно растворялся во времени и пространстве, сливался в единое целое с автомобилем, аннигилирующим километры дороги.

Андрей не мог подобрать нужные слова, чтобы описать то, от чего он ловит кайф. Не придумано еще таких слов. Только набор коротких мыслей-эмоций, и все.

Когда гонка заканчивалась, он долго не мог выйти из неистового экстаза, в который впадал с момента старта.

Плевать, кто первым пересек финиш! Если он, круто! Здорово! Кто-то другой – все равно классно! Жизнь удалась!

Потом наступал эмоциональный спад. Пару дней он ходил с пустыми глазами, затем оживал снова.

Будь у него выбор – ночь с самой прекрасной на свете женщиной или сто километров бешеной гонки на трассе, Липатов выбрал бы последнее. И никогда не пожалел бы.

В начале заезда он сразу обставил соперников, вырвавшись метров на сто вперед. Разрыв между лидером и остальными гонщиками стремительно увеличивался.

«Субару» ревущим призраком летела по ночному городу, за ней веером распустился хвост других автомобилей.

Мелькали фонарные столбы, бортики ограждений, деревья, высотки.

Трасса проходила в отдалении от спального района. Движение по ночам тут было редким. Вряд ли кто из жителей ближних домов слышал натужный гул двигателей соревнующихся автомобилей.

Через три километра поворот. Если грамотно вписаться, все. Победа в кармане.

И снова скука, маета от безделья. Но пока азарт, безумная страсть и наслаждение скоростью.

Ночь, царица ночь. Воистину темны дела твои, а власть безбрежна. Никому не ведомо, какой сюрприз заготовили твои крепкие объятья.

Машина красиво прошла поворот, Липатов сбросил скорость. «Субару» плавно свернула и… оказалась в кромешной тьме.

Фары выхватывали несколько метров дороги, фрагменты увиденного водителю не понравились.

Дорожное полотно напоминало стиральную доску.

Автомобиль тряхнуло, макушку крепко приложило о потолок. «Субару» заскакала по кочкам, ее чуть не занесло. Андрей титаническими усилиями сумел выровнять машину. Будь скорость повыше, наверняка перевернулся бы.

Ремонт? Но где ограждения, знаки? Дорожные рабочие порой проявляют беспечность, однако не до такой же степени! Тем более, что еще несколько часов этот участок трассы был в полном порядке. Андрей специально прокатился по нему перед заездом. Да и Тоха Смирнов обязательно предупредил бы. Что он – себе враг?

Ошибиться, свернуть не туда Андрей не мог, ибо поворот был один.

И где, кстати, остальные гонщики?

Он не видел их фар, не слышал звука моторов.

Только темнота, ночь и разбитая дорога.

Чистой воды сюрреализм, помутнение сознания или что там еще?

А потом яркая вспышка во тьме, треск в лобовом стекле и осколки в лицо.

По звуку он определил, что в машину стреляли из автомата, били практически в упор и не попали только чудом.

Хорошо, что Андрей ехал без пассажира. Правое сиденье было буквально изрешечено. Окажись там человек – верная смерть. К гадалке не ходи.

Липатов резко крутанул руль. Он не привык действовать в подобных обстоятельствах, ждал чего угодно, но только не автоматной очереди в себя, любимого.

Теперь «субару» действительно занесло. Упав набок, машина прокатилась несколько метров, жалобно скрипя трущимся об асфальт кузовом, и остановилась, будто умерев на ходу.

Андрея прижало к дверце. Сверху посыпалась какая-то мелкая дрянь, осколки бокового стекла.

А когда «субару» прекратила движение, ему стало страшно. Гораздо страшнее, чем много лет назад на блокпосту в Чечне.

Андрей с трудом вылез через проем, где еще пару мгновений назад стояло лобовое стекло, а теперь зияли дырки от пуль с разбежавшейся мелкой паутиной трещин.

Сознание заполнило смешанное чувство непонимания происходящего: кто стрелял, почему, за что? Тяжелым грузом давило сожаление о разбитой дорогой машине; где-то на периферии роились мыслишки о цене за ее восстановление; но все пересиливал страх за свою жизнь и опять же за машину, которая может взорваться.

Сработали приобретенные в Чечне рефлексы. Слегка разленившееся от сытого образа жизни тело слушалось плохо, но, подчиняясь инстинкту самосохранения, оно самостоятельно, без участия Андрея, выполняло все необходимое.

Липатов, сидя на корточках, прильнул спиной к теплому гладкому капоту, пытаясь определить, откуда стреляли, но в кромешной темени дальше нескольких метров не видел ничего. Чернота была абсолютной, словно разлили черную гуашь. Даже небо без единой звездочки.

Вдруг он почувствовал резкий запах бензина и боковым зрением уловил выскочившую из закоротившей проводки искру.

Андрей резко выдохнул, оттолкнулся спиной от капота, побежал в ночь, ожидая взрыва и моля Бога, чтобы его не случилось, – ведь сгорит же машина!!!

Взрыва не случилось. Послышался негромкий хлопок, и тут же вспыхнуло. Сразу, как спичка.

Автомобиль горел ярко, по-киношному. Огненные языки устремились вверх, все сильнее охватывая кузов.

В отчаянии стиснув зубы, Липатов смотрел на объятый пламенем «болид», в который вложил частичку своей души и немалое количество «карбованцев» с изображением в овальной рамке щекастого и волосатого дядьки, так всеми любимого.

Надо сматываться – стрелявшие были поблизости, вряд ли их намерения стали миролюбивей. Но ноги будто приросли к земле. Он завороженно глядел на пламя, не в силах оторвать взгляд.

Оно осветило ближайшие окрестности – мусорные кучи, торчащую из вывернутых бетонных плит арматуру, куски труб, поваленные столбы с путаными струнами провисших проводов…

Вдруг из-за этих сюрреалистических куч, метрах в пятидесяти от горящей машины, появились силуэты троих человек. Пригибаясь, они перебежками устремились в сторону машины.

Люди были вооружены. Один из неизвестных увидел Андрея (сложно не увидеть на фоне огня), вскинул автомат и дал короткую очередь.

Эхо грохотом унеслось прочь. Пули страшно вжикнули у самой головы Липатова.

Он бросился в темень, тут же упал плашмя, превозмогая боль в коленях и локтях, пополз вперед, укрылся за кучей кирпича. Мгновение спустя выглянул, ища неизвестных, отчего-то вознамерившихся убить его.

Врагов у него не то чтобы не было, но вряд ли кто-то из них стал бы заказывать бригаду киллеров.

Мэрский сынок? Успел наябедничать крутым знакомым, а те вихрем примчались, уложившись в пару минут? Нет, это из области ненаучной фантастики.

Мысли хаотично метались, не позволяя принять какое-то определенное решение, инстинкт гнал подальше от опасного места. Подчиняясь ему, Андрей то на корточках, помогая себе руками, то пригибаясь к самой земле, устремился прочь.

На беду ли, на удачу – Андрей не мог для себя решить, – из-за туч выглянул ущербный кус бледной луны. Стало светлее. Окрестности прорисовались лучше, однако и он сам теперь был гораздо заметней.

В горячке Липатов не сознавал, что видит странно изменившийся город – за пустырем метрах в двухстах выделялись мрачные силуэты нескольких пятиэтажек с черными зевами окон, в которых не было ни намека на свет. Не видно было ни одного горящего фонаря уличного освещения. Все погружено во мрак. При ущербной луне чернели только мертвые коробки зданий, кучи мусора, слежавшегося кирпича, покореженный и скособоченный сиротливый киоск, сгоревшие остовы нескольких легковых автомобилей.

Подобное Андрей видел в Чечне. Давно. Будто бы в другой жизни, которую ему страстно хотелось забыть, но не удавалось, хоть он и старался.

Происходящее сейчас он еще не осмыслил в полной мере.

Инстинкт гнал его все дальше и дальше, прочь от страшных людей с автоматами, сгоревшего «субару».

«Похоже, я нарвался на одну из бандитских стрелок. Меня приняли за кого-то другого», – думал он на бегу.

Надо найти милицию, то есть полицию. Рассказать им, что и как случилось.

Машину жалко, никакая страховка не вернет ему то, что было. Впрочем, грех жаловаться: он жив и даже не ранен. Голова не болит, тошнота не подкатывает, значит, сотрясения мозга нет.

А вот дыхалка сбилась, в висках застучали мелкие молоточки. Андрей остановился, сделал несколько дыхательных упражнений, которым учили еще в армии. Когда-то он спокойно бегал десятикилометровые кроссы с полной выкладкой. Первым к финишу не приходил, но и в дохляках не числился. Гоняли их тогда сержанты, как сидоровых коз. Что самое интересное – многое потом пригодилось.

Вдох-выдох, пора.

Андрей потрусил вперед. Кажется, его не преследовали, и все же чем дальше он отсюда уберется, тем лучше.

Глаза успели свыкнуться с темнотой. Он увидел, что впереди, метрах в двухстах от него, прямая кишка улицы перегорожена настоящей баррикадой: бетонные плиты, кирпичи, остовы автомобилей, мешки с песком поверху, разный хлам – от мебели до старой бытовой техники.

Это уже какая-то Красная Пресня получается или Париж времен Парижской коммуны, о которой Андрей слышал в школе и читал в «Отверженных» у Гюго. Вот только он ни в коей мере не походил на Гавроша.

Ноги по инерции понесли вперед, однако грозный окрик с преградившего путь сооружения содержал недвусмысленную угрозу:

– Стой! Буду стрелять.

Андрей замер:

– Не стреляйте! Я стою.

Он с надеждой посмотрел наверх. Сейчас они увидят, поймут, что у него проблемы. Помогут, в конце концов!

– Чего тебе надо? – спросили с баррикады.

Прожектор осветил его одинокую фигуру. Он зажмурился.

– На меня напали. Мне надо в полицию. Срочно, – заговорил Андрей.

– В какую полицию? Мужик, ты сдурел! Вали на!..

– Да помогите же! – взмолился Андрей.

Язык ворочался с трудом, и слова давались ему тяжело. Особенно столь унизительные для мужчины, который давно привык чувствовать себя самодостаточным.

Грохнул выстрел.

– Топай отсюда, урод. Следующая пуля будет твоей, – грозно предупредили с баррикады.

Андрей послушно развернулся и пошел в темноту.

Он не хотел уходить далеко. Люди с баррикады, в отличие от тех, кто сжег его машину, все же не стали стрелять в него, хоть и имели такую возможность. Есть смысл держаться к ним поближе – так безопаснее.

А потом Андрей передумал. Пожалуй, чем дальше он уберется от вооруженных психов, тем лучше.

На перекрестке свернул направо, подошел к развалинам двухэтажного дома и, подумав, нырнул в ближайший проем. Какое-никакое, а укрытие.

Стоп! Есть мобильник, можно позвонить, предупредить, вызвать подмогу, да мало ли вариантов!

В шоковом состоянии он совершенно забыл о такой возможности.

Андрей мысленно обозвал себя идиотом.

Вот только поверят ли ему менты? Не примут ли его слова за бред алкоголика или за галлюцинации обдолбавшегося наркомана?

Ничего, он покажет сгоревшую машину. Доказательство железное, пусть попробуют поднять на смех!

Звонок, всего один звонок.

Его ждало разочарование. Мобильник пострадал в недавней аварии и превратился в бесполезный кусок пластика. Андрей с тоской повертел его в руках, без особой жалости выкинул и задумался.

Теперь до него в полной мере начала доходить странность происходящего.

Случившееся походило на дурной сон, но Андрей понимал, что это не так. Он во что-то влип, но во что именно? Логического объяснения не находилось.

Шоковое состояние прошло, вместо него появилась страшная усталость.

Глаза смыкались. С неимоверной силой клонило ко сну.

Андрей присел на корточки, немного подумав, распрямил ноги. Так было гораздо удобней.

«Утром разберусь», – решил он и, прислонившись к холодной стене, заснул.

Нашпигованный рваными, тревожными видениями сон внезапно оборвался вспыхнувшей в сознании молнией. Липатов будто упал в пропасть и очнулся от боли. Реальной боли.

Он открыл глаза.

Над ним навис неизвестный, а перед самым лицом Андрея бездонным провалом чернело дуло «акаэма».

Еще один удар в бок пронзил насквозь все тело.

Послышался грубый гортанный окрик с легким, скорее наигранным, нежели естественным акцентом:

– Э, ишак, вставай, да! Тебя до обеда надо будить, да?

Преодолевая боль, Липатов подскочил, отпрянув от неизвестного, облаченного в грязный камуфляж. Обросшее черной бородой лицо незнакомца презрительно скривилось.

Андрея захлестнул поток образов из неприятного прошлого.

Чечня…

Однако чернобородый быстро вернул Липатова в еще более неприглядную действительность.

Он ткнул Андрею стволом автомата в живот и все так же гортанно и с акцентом воскликнул, слегка растягивая гласные в словах:

– Э! Я твой мама имел! Ты глухой или тормоз, да?

Андрей, неудачно скрывая страх, посмотрел на бородача и хрипло произнес, не узнавая собственного голоса:

– Не стреляй… Не надо…

Бородатый с превосходством ухмыльнулся. Его злые карие буравчики сверлили Липатова, а тот старался не смотреть в глаза жестокому человеку.

В стиснутом страхом сознании Андрея вновь зароились воспоминания о Чечне.

Тело сотряс неожиданный озноб, с которым он никак не мог справиться. Потоком неслись мысли об одном и том же: «Как такое возможно, как он попал туда, куда ни за какие деньги не согласился бы вернуться еще раз? Что произошло… что произошло… что произошло???»

Появился еще один, вооруженный автоматом, уже рыжебородый, лет двадцати пяти – тридцати. Впрочем, борода делала его значительно старше. Он был невысокого роста, коренастый, уверенный в себе, в таком же грязном камуфляже, что и первый.

Коренастый что-то спросил у товарища на своем непонятном языке. Тот ответил. И тогда рыжебородый, ни слова не говоря, врезал Липатову прикладом в грудь.

Болезненный удар оказался много сильнее боли от падения. Дыхание перехватило. Андрей сдавленно вскрикнул и тяжело, часто задышал, пытаясь унять мучительные ощущения. Помутненным сознанием он чувствовал, как ему завернули за спину руки и туго связали их от запястий до локтей. Затем, пиная в бока, заставили подняться. Подталкивая в спину автоматами, награждая пинками в зад, гортанно выкрикивая угрозы, выгнали на улицу.

С пасмурного неба крапал мелкий дождь. Серый рассвет расширил скрытый ночной темнотой горизонт. Теперь у Липатова появилась возможность осмотреться.

Увиденное потрясло. Куда ни глянь – везде разруха и запустение. В городе, на окраине которого он находился, явно когда-то шли бои. Об этом свидетельствовал остов сгоревшего танка Т-80 с разбитыми траками, башня повернута вбок, пушка уныло опущена почти к самой земле. Все здания в пределах видимости основательно разрушены, стены испещрены щербинами от ударов пуль, провалы окон закопчены – в помещениях бушевали пожары. Кое-где стены зданий осыпались, вероятно от взрывов при попадании снарядов. Улицы усыпаны мусором, асфальтовое покрытие разбито воронками с вывороченной, уже слежавшейся землей вперемешку с глиной и камнями.

Самое ужасное, что это был родной город Андрея.

Но… какой-то старый, что ли…

Эту окраину Липатов хорошо знал, здесь нередко проводились гонки, в которых он так любил участвовать. Только в его городе здесь, помимо довольно старых домов, высились и новенькие шестнадцатиэтажки, возведенные какой-то строительной компанией, выхватившей в жесткой конкуренции пусть не самые престижные городские участки, но все же.

В этом городе не было высоток. Только пятиэтажные безликие панельные и кирпичные коробки, возведенные «во времена оны», когда не обремененный жизненными проблемами младший Липатов, ведомый мамой за ручку, шагал в детский сад…

Если бы не боль от ударов, крики бородатых и липкий всепоглощающий страх, Андрей снова решил бы, что это сон. Дурной сон. Когда он проснется, все будет по-прежнему: неплохая работа, хорошая квартира, деньги и, самое главное, машина, которой Андрей гордился небезосновательно, потому что второй такой в городе точно не было.

Его погнали куда-то по разрушенной улице, но недалеко. За третьей по счету полуразрушенной пятиэтажкой Андрей увидел сидящих на корточках, на составленных в стопку кирпичах и просто на асфальте людей – мужчин и женщин разного возраста. Всего человек тридцать, может, чуть больше. Они хмуро мокли под небольшим дождиком, время от времени с опаской озираясь по сторонам. Все мужчины, как и Андрей, были связаны. У женщин руки оставались свободными, видимо, неизвестные не опасались их – слабых и напуганных.

Сбившихся плотно людей охраняли несколько человек в камуфляже, вооруженных «калашами». Как успел заметить Андрей, среди них двое были вполне славянской внешности. У одного даже между расстегнутыми на груди пуговицами камуфляжной куртки виднелся крестик на шнурке.

Липатова толкнули в общую кучу, и он опустился на колени, сгорбившись. Наконец-то появилась возможность привести мысли в порядок и понять, что же все-таки произошло. Но никакого разумного объяснения случившемуся он по-прежнему не находил.

Андрей исподтишка поглядывал на соседей и вдруг осознал, что все они одеты как-то одинаково, неброско, бедновато даже. Так одевались когда-то давно строители коммунизма, не верящие в него, испытывающие дефицит буквально во всем. У этих людей даже выражения лица было иное. Какое? Андрей не смог бы сказать точно, но определенно иное.

Документальные фильмы тех лет очень наглядно передавали ту атмосферу. Люди, жившие в те времена, вскорости начнут сожалеть о них, как о безвозвратно утерянных вместе с великой державой, с интересами которой считался весь мир.

Липатов не разделял эту позицию, даже посмеивался над ностальгирующими.

Он полагал, что время, в которое ему довелось жить, гораздо лучше того, о котором с грустью вспоминали его родители.

Андрей был убежден, что сейчас, если умеючи, можно добиться таких высот, о каких при Союзе нечего было и помышлять…

А если что-то не получилось, так сам виноват. Слабые и неудачники должны отсеиваться естественным отбором.

Липатов обратил внимание, что находящиеся рядом с ним люди с любопытством рассматривают его, одетого совсем не так, как они. Он вдруг подумал, что в своих кроссовках, фирменных джинсах и яркой футболке похож на какого-нибудь иностранца, приехавшего в Союз образца восьмидесятых, когда тотальный дефицит свирепствовал, словно чума.

Чтобы не встречаться с завистливыми даже в такой ситуации взглядами, он посмотрел поверх голов товарищей по несчастью.

Вокруг все тот же мрачный пейзаж войны.

И почти сразу Липатов увидел на торце одной из пятиэтажек написанный красной краской лозунг: «Решения XXXII съезда КПСС – в жизнь!»

А чуть ниже еще один: «XVII пятилетку – 2010–2015 гг. – за четыре года!»

Краска не выглядела совсем уж старой и облезшей, как это случается с годами. Просто атмосфера разрухи делала город заброшенным и унылым, но если приглядеться повнимательнее, становилось ясно: бои шли здесь не более года назад.

Липатов подсчитал, что если бы СССР здравствовал и поныне, то как раз случился бы тридцать второй съезд коммунистической партии и семнадцатая пятилетка. Тем более что даты на втором лозунге это подтверждали.

Значит…

Нет…

Нет!

Этого не может быть!

Однако реальность говорила сама за себя. Неужели ситуацию надо принимать такой, какая она есть?

Если это не смерть, не галлюцинации, тогда хороши любые объяснения в рамках здравого смысла.

На ум пришла следующая гипотеза: каким-то неведомым образом он угодил в некий параллельный мир, где СССР продержался намного дольше, чем в привычной реальности. Не так давно, судя по следам разрухи, началась война. С кем? С американцами? С китайцами?

В таком случае кто эти неизвестные, которых он вначале принял за чеченских боевиков? То, что они с Кавказа, сомнений не вызывало, однако что среди них делают вон те двое русских? Наверное, это какая-то банда, возможно дезертиры. Но с кем же все-таки война?

Андрею стало не по себе при мысли, что он, возможно, сейчас получает дозу радиации, облучаясь от последствий взрыва атомной бомбы, – ведь если это война, значит, непременно ядерная. Однако секундой позже он ощутил настоящий страх, осознав, что это какой-то совсем другой мир.

Другой!!!

Разве такое возможно???

В книгах, в кино – да. Но не в реальной жизни.

Бред какой-то! Бред! Бред!

Но даже если на секунду допустить возможность подобного, возникает вполне резонный вопрос: как вернуться назад? Как?

И самое главное: что с ним будет дальше, зачем он нужен этим бородачам? Если хотели бы убить, давно убили бы…

Используют как раба или продадут в рабство? Это вполне в духе чеченских боевиков. Иногда они обменивают пленных на выкуп родственников. Он видел таких пленных в Чечне и в Дагестане, где базировалась его войсковая часть.

Освобожденные являли собой жалкое зрелище. Попадались такие, что по несколько лет находились в рабстве, сидели в вонючих зинданах. Это были седые мальчишки с мертвыми глазами и неживыми масками вместо лиц…

Им повезло. Их освободили при очередной зачистке или выкупили родственники.

Но у него здесь никаких родственников нет…

Господи!!! Неужели с ним будет то же самое?!

Панические мысли прервались появлением другой партии вооруженных камуфлированных незнакомцев. Всего их собралось человек пятнадцать. Среди вновь пришедших тоже были люди славянской внешности.

Пленников грубыми окриками подняли с земли, выстроили в колонну по двое. Андрей оказался в паре с худеньким невысоким пареньком лет двадцати или чуть больше. Паренек затравленно озирался, в широко раскрытых черных глазах застыл испуг, небольшая черноволосая голова спряталась в остренькие плечи.

Кто-то из бородачей встал во главе колонны, кто-то – в хвосте, а остальные – слева и справа от пленников.

Невольничий караван потянулся по изуродованной войной городской улице.

Бородачи заметно нервничали, зыркая по сторонам, сторожко поводя автоматами. Колонна петляла змейкой, пленники часто спотыкались, обходили завалы, заполненные гнилой водой воронки, перешагивали через поваленные столбы или пролезали под теми, что упали не до конца, повиснув на проводах.

Стоящие по обеим сторонам дороги полуразрушенные, похожие друг на друга однотипные пятиэтажки зияли провалами подъездов, чернотой оконных проемов, в которых кое-где сохранились рамы и даже осколки стекол с отражающимися порой солнечными бликами. Вот в этих случаях конвоиры просто падали, где шли, выставив перед собой автоматы.

Липатов уже сообразил: опасаются снайперов.

Все, как когда-то в Чечне при зачистках…

Нападение, как это и бывает при подобных обстоятельствах, случилось внезапно.

Из очередной подворотни и нескольких оконных проемов одновременно грохнули автоматные очереди. Трое конвоиров, схватив пули, осели безвольными кулями, остальные залегли, ведя суматошный огонь, толком не понимая, откуда началась стрельба.

Эхо перестрелки заметалось по улице…

Пленники бросились врассыпную. Кто-то упал, сраженный пулей. Другие, более хладнокровные, повалились за любые попавшиеся укрытия…

Женщины голосили…

Бородачи остервенело кричали, посылая автоматные очереди по сторонам…

Липатов, согнувшись, метнулся в сторону, стараясь вырваться из засады, спрятаться, а затем бежать.

И это у него почти получилось, но, на беду, он споткнулся, больно грохнувшись, – руки, связанные за спиной, не позволили правильно сгруппироваться. При падении Андрей хорошо приложился подбородком о булыжник, зубы клацнули, как у собаки, из глаз вышибло слезы, рот заполнился кровью.

Он скорчился, подтянув колени к груди, и лежал так, не пытаясь пошевелиться: боль была настолько сильной, что хотелось только одного – чтобы она отступила.

Рядом с ним упал конвойный из тех, что были славянской наружности. Его безбородое, но заросшее неопрятной щетиной лицо исказилось в злой гримасе. Умело отсекая по два патрона, он вел прицельный огонь по черным зевам окон. В его поведении не ощущалось паники, напротив, конвойный был спокоен и делал привычную работу. Видимо, такие нападения ему приходилось отражать не впервой.

Андрей мысленно выругался. Шансов удрать при таком соседе у него не было.

Бой стих так же неожиданно, как и начался. Еще мгновение назад грохотали выстрелы, металось многоголосое эхо, и вдруг все стихло, только громко стонал кто-то раненный. Конвойные еще какое-то время продолжали лежать. Потом, убедившись, что неведомые нападавшие ретировались, начали осторожно подниматься, готовые вновь упасть и открыть пальбу.

Из окон уже никто не стрелял. Бородачи успокоились и стали поднимать пленных, не скупясь на удары ногами и прикладами.

Поднялись не все. Среди погибших были как конвоиры, так и те, кого они вели.

Громко стонавшего раненого из пленных какой-то бородач добил одиночным выстрелом.

Андрей воспринял это как-то отстраненно, реагируя на происходящее на уровне рефлексов.

Теперь захваченных людей заставили бежать.

Поначалу и подгонять-то никого не приходилось – все стремились убраться подальше от места засады. Потом некоторые начали отставать, особенно женщины и мужики постарше. Колонна растянулась.

Бородачи беспрерывно ругались, толкая прикладами в спины отстающих. Женщинам доставалось поменьше – впрочем, их слезы и стенания ничуть не трогали конвойных. Когда обессиленно опустилась первая, ее без слов застрелили. Это на время придало несчастным сил, и они, тяжело дыша, продолжили изматывающий бег в неизвестность.

Потом запал кончился. Отстающих становилось все больше. Люди падали и не могли подняться.

Никто не заставлял их встать и бежать дальше. Сразу грохотал выстрел, и это на короткое время подгоняло почти выдохшихся пленников…

Липатов бежал бок о бок все с тем же щупленьким пареньком. Бег по пересеченной местности со связанными за спиной руками – задачка не из простых. Ведь бежать приходилось не трусцой, а гораздо быстрее.

Постоянно попадались препятствия, большие и маленькие. Глаза застилал пот, легкие работали, как кузнечные мехи, силы быстро таяли. За спиной все чаще звучали одиночные выстрелы.

Тяжелая, все заслоняющая мысль стучала в виски: «Не могу… Не могу больше… Не могу…»

Ей противилась другая, слабая, но упорно цепляющаяся за жизнь: «Надо… Надо… Надо…»

Наконец разбитая улица закончилась. Дальше дорога уходила за город. Здесь она и вовсе превратилась в сплошные колдобины. По обеим ее сторонам раскинулся неровный пустырь, поросший чахлой травой и репейником. Куда ни глянь – везде кучи мусора, будто большую свалку по всему пустырю разутюжил бульдозер.

Справа, параллельно дороге, тянулись эстакады метра три высотой, поддерживающие ржавые трубы небольшого диаметра. Топорщились жалкие остатки сорванного утеплителя, добавляя уныния и в без того нерадостный пейзаж.

В сером небе кружило бесчисленное воронье. Черные птицы, беспрерывно каркая, тяжело порхали, прыгали по мусорным кучам, что-то клевали, отлетая подальше, когда к ним приближалась колонна.

Опасность миновала. Бородачи сбавили темп, а потом перешли на быстрый шаг, не позволяя пленникам окончательно расслабиться. Но для уцелевших и это было царской милостью. Они, как загнанные лошади, шли пошатываясь. Выжили только самые выносливые, остальных камуфлированные конвойные застрелили в пути, отчего колонна изрядно поредела.

Андрей чувствовал, что еще немного, и он упадет. В глазах уже все плыло, в легкие вонзились тысячи иголок, а на ногах повисли пудовые гири.

Выжил.

Повезло.

Он вздохнул. Повезло ли?

Что будет дальше? Не превратится ли его жизнь в такой кошмар, что он позавидует тем несчастным, трупы которых усеяли весь маршрут колонны?

Не приведи Господи!

В совершенном смятении он то и дело оглядывался на разбитый войной, чужой и в то же время знакомый город, чтобы сориентироваться. В привычной реальности этого пустыря не существовало. Здесь располагались земельные наделы горожан.

Липатов зрительно помнил, что на этом самом месте торчали небольшие дачные постройки – от замухрышных сарайчиков до вполне приличных домиков-игрушек, возведенных хозяйственными мужиками, знающими, как и куда правильно вбить гвоздь. На разделенных заборами участках росли плодоносящие кусты ягод, ранетки, черемуха, березки, рябинки. Сельская идиллия.

А здесь…

Но как же такое могло произойти? Как он попал в другую реальность?

Невозможно… Невозможно… Это сейчас закончится. Ведь не должно же быть так! Не бывает такого…

Проселочная дорога пошла на подъем. Пленных снова стали подгонять, заставляя в темпе преодолеть бугор, с которого дорога, перевалив верхушку, неспешно сбегала по пологому склону.

На той стороне метрах в ста расположились два бортовых грузовика и пара легковых УАЗов. Все четыре машины были без тентов.

Подойдя ближе, Андрей рассмотрел, что грузовики – это ГАЗ-53, почти исчезнувшие в его реальности. Облезлые, выцветшие кабины покрывали пятна ржавчины, кое-где чернели дырки то ли от пуль, то ли от осколков.

Оба газика были скособоченные, «убитые», что называется, и, похоже, доживали последние дни. Лобовые стекла потрескались, а у одного так и вовсе нижний левый уголок был полностью залеплен изолентой, которая удерживала стеклянное крошево. На когда-то белых, а ныне пожелтевших «мордах» вместо круглых фар и желтых повторителей чернели провалы с виднеющимися цветными жилами проводки. Бамперы с крючками для буксировки были мятые, словно машины неоднократно во что-то врезались. Да, наверное, так оно и было.

Крашенные в защитный цвет уазики представляли не лучшее зрелище. Разве что из кузовов грозно торчали станковые пулеметы НСВ «Утес». Такие Липатов видел в Чечне. Старые, но надежные.

Машины охраняли четверо автоматчиков.

Когда колонна подошла к автомобилям, бородачи затеяли громкий разговор на своем непонятном языке. Хотя и без перевода было ясно, что пришедшие обсуждают случившееся в пути, засаду, погибших товарищей и убитых пленников.

Конвойные славянской внешности держались несколько особняком, из чего Андрей сделал вывод: они здесь на положении бедных родственников. В банде всем заправляют бородачи – «чехи», как их по привычке обозначил Липатов. Чеченцы то есть. Впрочем, это вполне могли быть горцы иной национальности, дагестанцы например.

Кавказцы, в отличие от «славян», держались уверенно, развязно. Зло зыркали по сторонам. Особое внимание уделяли женщинам посимпатичнее, которые, на свою беду, попали в плен. Сальные взгляды, шаловливые улыбочки, причмокивания.

«Не повезло бабам, – отрешенно подумал Андрей. – Затрахают до смерти, потом зарежут. Это в лучшем случае, а в худшем – превратят в бессловесных существ, забитых и затравленных».

У газика, который сохранился получше, со стуком откинули задний борт. Пленников окриками и тычками согнали к нему. Мужчин со связанными за спиной руками грубо закидывали в кузов. С женщинами обходились чуть мягче, хватали за ягодицы, груди, нагло ржали.

Одна из молодых женщин, боязливо прижимаясь к машине, робко попросила:

– Не надо, пожалуйста…

Но рыжебородый – тот, что ударил Липатова прикладом в грудь, по-хамски схватил ее, норовя залезть руками в интимные места, подсадил женщину в кузов. После чего по-русски обратился к своему товарищу:

– Приедем, сразу трахну эту суку.

И посмотрел вызывающе на Андрея, понуро стоявшего рядом.

Липатов понял, что эта фраза предназначалась для его ушей. Вроде проверки на вшивость: промолчит или заступится за оскорбленную женщину?

– Че молчишь, свинья рюсскый? – не выдержал рыжебородый, с прищуром глядя на Липатова. – Я твоих баб трахал и буду трахать. Потому что вы, рюсскые, – свиньи.

«Ну и трахал бы тогда свиней, правоверный мусульманин», – подумал Андрей, но вслух, конечно же, ответить не осмелился.

Это только в кино безоружный герой вышел бы победителем в схватке с парой десятков автоматчиков. В жизни все не так.

Рыжебородый ухмыльнулся и пнул Липатова в живот. Удар оказался не болезненным, однако Андрей согнулся. Его сразу подхватили и забросили в кузов. Следом закинули двух последних пленников и со стуком закрыли задний борт, заскрежетав бортовыми задвижками.

Второй грузовик остался пустым.

«Не набрали в этот раз нужное количество рабов, – решил Андрей и тут же подумал: – Сколько же они вылавливают при каждом рейде, если гоняют две машины и при этом без жалости добивают отстающих? Или раз на раз не приходится?»

В кузове было тесно. Голова лежащего на боку Липатова оказалась на ноге той самой женщины. Невольно он отметил, что бедро у нее упругое…

Взревев двигателями, кортеж тронулся. Впереди шел УАЗ с кавказцами, за ним – пустой грузовик, следом – ГАЗ-53 с пленниками. Замыкал колонну уазик с бандитами в кузове.

Трясло изрядно. Водитель и не думал притормаживать на кочках и ухабинах. Автомобиль подскакивал на колдобинах, люди набивали себе синяки и шишки.

Проехали километров сорок. Дорога была разбита, путь занял не менее часа.

Конечной точкой маршрута стала деревня, выглядевшая заброшенной.

Потемневшие от времени избы с закрытыми ставнями, покосившиеся палисадники, буйно разросшиеся лебеда и чертополох выше взрослого человека.

Несколько облезших собак с истеричным лаем понеслись вслед за машинами, едва не бросаясь под колеса. Но потом отстали, еще брехая вслед, потерялись в клубящейся пыли – здесь, в отличие от города, дождя не было.

В мире Липатова на месте этой деревни располагался коттеджный поселок. Красивые кирпичные особняки, кованые решетки оград, а иногда высокие, глухие заборы. На каждом шагу видеокамеры, в гаражах дорогие машины. И тишина.

Мир, созданный богатыми людьми для своего круга, когда отовсюду веет властью, возможностями и деньгами.

Здесь тоже было безлюдно, но сиро и убого. Ничего, кроме запустения, нищеты и безнадеги.

Остановилась процессия на противоположной от въезда стороне деревни. Пленникам приказали покинуть машину, развязали мужчинам руки.

Их завели в загон, огороженный обычными жердями. В подобных местах, как правило, держат лошадей или скот. В справедливости своего предположения Липатов убедился, когда повсюду увидел старый навоз и ощутил его неистребимый запах. Давно подсохшая грязь была сплошь истоптана копытами животных.

Женщин перед изгородью задержали, отделили трех, что помоложе, и увели. Среди них была та, на которую положил глаз рыжебородый. Он и пристроился за ней, не отрывая вожделенного взгляда. А она семенила торопливо, низко опустив голову. В осанке и движениях сквозил неподдельный страх…

Остальным пленницам приказали зайти за ограду вслед за мужчинами.

«Ну точно, сейчас этих девок по кругу пустят», – хмуро подумал Липатов и вздохнул, вспомнив презрительный взгляд боевика и его слова.

Подавленные пленники разбрелись по загону, каждый переживал личную трагедию и искал уединения.

Усевшись на слой прелой соломы, скопившейся в уголке загона, Андрей осмотрелся. Удалось увидеть несколько полуразрушенных коровников с просевшими крышами, с давно потемневшей побелкой, со сломанными распахнутыми воротами, ведущими в темное нутро; у одного из коровников громоздились остовы растащенной на запчасти техники.

Андрей, привыкший к тому, что подобный металлолом практически сразу увозят в пункты приема, удивился обилию ржавеющих без надобности денег. Даже прикинул, на какую сумму могли бы «потянуть» тяжеленные станины от тракторов, сеялок и старый-престарый, годов сороковых, ржавый токарный станок.

За коровниками одиноко торчала водонапорная башня. Вот и весь пейзаж.

Липатов снова впал в рефлексию, раздумывая, что же с ним произошло, где он оказался и каким образом.

На телеканалах нередко показывают псевдонаучные передачки о схожих явлениях. Липатов поначалу смотрел их, однако они быстро набили оскомину. Но чтобы такое произошло в действительности… Невероятно. И тем не менее – факт.

Значит, все же существуют параллельные реальности, где все не так, где живут другие люди – самые настоящие люди – и не подозревают о том, что есть иные миры.

Сколько же их, таких реальностей, и какая из них основная? Или такой нет? Интересно, его реальность – «самая главная» или есть какая-то «главнее»?

Почему выпавшие на его долю приключения столь негативны? Нет бы попасть в какое-нибудь сказочное королевство с воздушными замками, с рыцарскими турнирами, там стать принцем, влюбить в себя красавицу принцессу…

От невеселой самоиронии отвлекли появившиеся бородачи. Другие, но тоже в камуфляже. Пятеро, у всех «калаши».

Не торопясь, по-хозяйски зашли в загон, принялись осматривать пленников. Один из вошедших – низкорослый, широкоплечий, заросший черной бородой – вытащил нож из ножен, закрепленных с правой стороны на разгрузке.

Душа Липатова заметалась в паническом страхе. Не в силах оторвать взгляда от боевика с ножом, Андрей смотрел, как тот выбирает жертву.

Однако бородач не собирался никого резать. Он присел на корточки перед первым на его пути пленником и по-доброму, заботливо произнес:

– Открой рот, дорогой.

– Зачем? – испуганно спросил пленник, невольно отодвигаясь.

– Зубы золотые есть?

– Нет…

– Открой. Я посмотрю, – все так же вежливо попросил чернобородый.

Пленный разинул рот так, что, казалось, можно было засунуть в него кулак.

– Ай, мужчина! – одобрительно засмеялся бородач.

Стоящие за его спиной боевики презрительно улыбались.

– Вижу-вижу, – продолжал чернобородый и разрешил милостиво: – Ладно, закрывай.

Пленник закрыл рот и преданно выпучился на боевика, а тот снисходительно похлопал его ладонью по щеке и перешел к следующему.

У второго ничего ценного во рту тоже не нашлось. А вот третий заартачился, напрягся, едва кавказцы к нему приблизились.

Почуяв добычу, низкорослый не торопясь закурил, присел перед пленником на корточки, несколько секунд смотрел с прищуром, а потом спросил:

– Сам отдашь или помочь?

Пленник, крепко стиснув челюсти, отчаянно замотал лобастой, с большими залысинами, головой, блестящей от пота.

– Я так и думал, – покладисто согласился боевик, пустил в лицо человеку струйку дыма и обернулся к спутникам.

Его приятели обступили жертву, завалили на спину, удерживая руки и ноги. Чернобородый закусил зубами дымящуюся папиросину, придавил грудь мужика коленом, лезвием оттопырил нижнюю губу несчастного и от неожиданности крякнул:

– Да тут как в ювелирной лавке!

Дальнейшее Липатов видел плохо из-за боевиков, окруживших несчастного. Чернобородый активно орудовал ножом, пленник утробно выл, надрывно кашлял и дергался, как мог.

Ужасная экзекуция продолжалась минут пятнадцать. Наконец несчастного отпустили, и тот сразу же свернулся в клубок. Его била крупная дрожь.

Один из боевиков спросил чернобородого:

– Сколько, Ильяс?

– Двенадцать, Юсуф, – ответил тот довольно. – Хороший кяфир[4] попался. – Подцепил острием ножа из окровавленной ладони одну коронку и придирчиво осмотрел ее.

Удовлетворившись увиденным, весело подмигнул подельникам и выплюнул папиросину.

Через эту унизительную процедуру прошли все пленники, не исключая женщин. Золота во рту и других украшений больше ни у кого не нашлось.

Липатов, сидевший в сторонке ото всех, тоже открыл рот, когда к нему подошли. Однако бородачи не спешили уходить. Они пристально смотрели на Андрея. Затем чернобородый произнес:

– Мажор. Ты будешь Мажор. И приказал: – Снимай одежду и эти… как их… кроссовки тоже снимай.

Липатов беспрекословно разулся, разделся, сложил аккуратно джинсы, футболку и безрукавку с кармашками, протянул стопочку одежды и обувь низкорослому. Тот взял.

Когда боевики покинули загон, их место занял мужик славянской внешности, лет пятидесяти, худой и сутулый, с лицом, побитым оспинами.

– Слушайте все сюда, – начал он без предисловий, обращаясь к пленникам. – Ваш хозяин – большой и уважаемый человек. Зовут его Магомед, но если вдруг он захочет говорить с вами, то вы должны обращаться к нему – Хаким-бей[5]. Это значит – уважаемый господин. При этом вы должны кланяться. Тот, кто забудет, получит двадцать ударов палкой и на сутки останется без еды.

Я староста, поставленный Хаким-беем над всеми вами. Зовут меня Никодимов. Слово Хаким-бея и других уважаемых людей, что оказывают вам честь, охраняя вас, – закон. Мое – тоже. За любое непослушание хозяевам или мне – тридцать ударов палкой и двое суток без еды. Никаких скидок на пол и возраст. Запомните это сразу. Повторять больше никто не станет.

Вы будете работать. Много работать. Даже не пытайтесь бежать. Это невозможно. За попытку побега – смерть. Это все.

Никодимов ушел.

«Вот это влип, так влип! – в отчаянии подумал Липатов. – Рабство. То, чего я так боялся…»

Он обхватил голову ладонями и застонал сквозь стиснутые до боли зубы.

Примерно через час бородачи появились снова.

Ильяс кинул Липатову грязный, провонявший потом комбинезон. Следом полетела пара стоптанных кирзовых сапог с торчащими в голенищах портянками. Они были серыми от грязи и воняли еще сильнее, чем комбез.

Преодолевая отвращение, Андрей оделся, намотал портянки, отрешенно думая о том, что не забыл, как это делается, хоть с армии и прошло немало лет, и вогнал ноги в жесткие кирзачи.

Его и остальных пленников вывели за пределы изгороди и повели мимо старых коровников.

Шли недолго.

По дороге выяснилось, что бывшая ферма окружена настоящими фортификационными сооружениями. Здесь были и траншеи, и ряды ржавой колючей проволоки. Она держалась на «ежах» – сваренных электросваркой кусках швеллера. Имелись дозорные вышки и три дзота[6]. Может, их было больше, но Липатов сумел разглядеть только эти сооружения. Сделаны они были добротно, по всем правилам фортификации.

На окраине большой фермы копошились люди. Одни копали траншеи, другие таскали различные материалы, доски, ведра с раствором. На первый взгляд все выглядело мирно: бригада шабашников подрядилась поработать в совхозе… Если бы не застывшие по периметру угрюмые бородачи с «калашниковыми» наперевес.

Новичков распределили по участкам. Мужчинам досталось копать траншеи. Им вручили штыковые лопаты и выделили фронт работ. Женщин отправили разматывать большие мотки колючей проволоки и растаскивать ее между установленными «ежами».

У Липатова к середине дня стали саднить ладони – верный признак натертых мозолей, которые непременно появляются на непривычных к такой работе руках, еще и не защищенных перчатками или рукавицами.

Все мысли были только об одном: он угодил в рабство. И где?! В параллельном мире, в существование которого мало кто верит!

Судьба, забросившая его в Чечню, обошлась с ним милостиво – он вернулся домой живой и здоровый. Фортуна и дальше продолжала улыбаться ему, у него было почти все, чего он хотел. Почти – потому что человеку всегда чего-то не хватает. Но в целом Андрей был очень доволен жизнью.

И вот на тебе…

Фортуна отвернулась от любимчика. Наверное, ей надоело быть с тем, кто воспринимает ее как данность, как само собой разумеющееся приложение.

Женщины – они такие капризные…

Перерывов на отдых или кормежку не было. Только раз принесли в бачке теплую воду и одну алюминиевую кружку на всех. Пока до Андрея дошла очередь, кружка уже скребла по дну, и он боялся, что ему не хватит воды.

Хватило. Половину кружки.

Вода пахла тиной и была с песком, хрустевшим на зубах.

Когда почти стемнело, поступил приказ закончить работу.

Пленников построили в колонну по двое и отвели в один из коровников с целыми воротами, у которых маялся бородатый часовой. Он приоткрыл створку, пропуская невольников, и сразу же закрыл ее за последним вошедшим.

В помещении женщины удалились в свой закуток – там горела лампочка, мужчины заняли освещенный неярким светом угол. Здесь валялось всякое тряпье и старая солома, лежали настилы из досок, приспособленных под лежаки.

Прибывшая партия рабов не была единственной. В закутке уже находились другие люди. Андрей подумал, что они работали на другом объекте и их привели несколько раньше.

Мужчин набралось человек сорок. Все разного возраста – от совсем молодых, лет шестнадцати, до зрелых, почти пенсионеров. Невольники устало перебрасывались малозначительными фразами. В коровнике, где вместо буренок содержали людей, как скот, правили бал унылость и безнадега.

Сколько было женщин, Андрей не смог бы сказать наверняка. Но, наверное, не меньше, чем мужчин. На стройке их работало человек двадцать плюс те, кого привели раньше.

Липатов посмотрел, кто и где расположился на отдых, а после, в компании других новичков, направился по едва освещенному лампочками помещению искать себе «постель». Ему удалось выломать несколько досок и набрать немного соломы. Весьма сомнительные удобства, но все лучше холодного, тянущего сыростью пола.

Принесли ужин.

К мужскому закутку подошли четверо боевиков. У каждого в руке было десятилитровое оцинкованное ведро.

Пленники с чашками и ложками выстроились в очередь перед ведрами, новенькие – в хвосте каждой из четырех стихийно образовавшихся колонн. Им выдали дюралевые миски и ложки.

Липатов получил свою порцию: полбуханки черного хлеба и жидкую, едва соленую похлебку с непроваренной перловкой на дне.

Отойдя в сторонку, Андрей жадно набросился на еду. Он не ел сутки, да еще вымотался на этой треклятой работе. Жижа закончилась быстро, а хлеб еще оставался. Липатов заметил, как другие подходят за добавкой, и решил последовать их примеру.

Молодой боевик с едва пробившейся бородкой на вполне приятном лице – такие нравятся женщинам – насмешливо произнес:

– Рюсскый, ты Мажор, да? Проголодался? Хавай-хавай. Кто хорошо ест, тот хорошо работает. Рюсскые должны много работать.

Ужин закончился. Бородачи ушли. Все начали укладываться на своих местах. Стояла гнетущая тишина, изредка нарушаемая тяжелыми вздохами, покашливанием, поскрипыванием досок.

Кто-то выкрутил лампочку. Темнота поглотила этот угол коровника. В закутке женщин свет тоже погас. Осталось лишь слабое дежурное освещение.

Свернувшись калачиком, Липатов, едва не плача, вспоминал вчерашний вечер. Ничто не предвещало подобной развязки. Прекрасное настроение, отличная машина, адреналин от предстоящей гонки…

ТАМ его наверняка уже потеряли. Сообщили родителям. Мать точно испереживалась вся, а ей волноваться нельзя: давление. Отец хорохорится, скрывает свои болячки, все переносит на ногах, но и ему волноваться вредно: сердечко шалит.

Тоха, поди, с ног сбился. Ни машины, ни друга. Если бы только знал, куда угодил его товарищ! Интересно, как там Ленка? Вспоминает о нем или нет?

Андрей вдруг подумал, что сейчас она вполне может быть в ночном клубе с мэрским сынком, а то и…

От волнения он заворочался на жестком ложе.

Господи! Ну за что ему все это? За что?

А может, на самом деле здесь находится вовсе не он, настоящий, а его матрица, которую неизвестные кудесники поместили в клонированное тело? Почти как в увиденном несколько лет назад «Шестом дне» со Шварценеггером в главной роли.

Сам же Липатов, выиграв заезд, предается утехам со сладкой в постели Ленкой.

Или тот Андрей – клон, а настоящий находится здесь, жестоко страдая в рабстве?

Чушь! Господи, какая чушь!

Сон все не шел. В животе урчало от баланды. Пузо вроде полное, но сытости нет. Да и откуда этому чувству взяться – одна вода да хлеб?! На такой жратве да при такой работе долго не протянуть.

Болели намозоленные ладони. Кожа в этих местах побелела, под ней скопилась жидкость. Чуть-чуть надорвешь – она выступит, а кожа отслоится. Как лопату завтра держать?

Тело ныло от непривычно тяжелой работы, душа болела от безысходности: за что, за что, за что?..

Над ухом назойливо зудели жаждущие крови комары. В углу, попискивая, шебуршали голодные крысы.

Вонючая ткань тонкого комбинезона не грела совершенно. Ноги в кирзачах уже давно гудели, но, если сапоги снять, станет совсем холодно…

За что?.. Почему?.. Почему?..

– Подъем!

Громкий крик вырвал Липатова из тяжелой дремы. Он всю ночь проворочался, отлежал бока, извел душу переживаниями. Погружался в поверхностный сон, просыпался, вновь забывался в дремоте, опять просыпался от холода – ночью в коровнике совсем похолодало. Только под утро сумел кое-как уснуть.

Никому повторять приказ дважды не пришлось. Пленные начали подниматься. Хмурые, помятые, всклокоченные. Они зевали, выдыхали несвежий запах, хрустели суставами, что-то бубнили под нос, терли глаза, почесывались, кашляли, кряхтели…

Впрочем, никто не рассиживался. Нестройной толпой потянулись на улицу. Пятнадцать минут на оправку в соседнем коровнике. Женщины в один угол, мужчины – в другой.

Там стоял тяжелый дух и повсюду виднелись следы жизнедеятельности человека. Выбрав место посвободнее, тревожно озираясь: не видят ли женщины, не обращая внимания на соседей, Липатов сделал свои дела и поскорее покинул это место.

На улице невольников построили и разделили на две команды.

Теперь Андрей попал на сельхозработы. Их партию вывели на засаженное картофелем поле, начинавшееся сразу за фермой. Часть угодий оказалась уже убрана, но оставшаяся была куда больше.

Липатову и еще нескольким мужикам вручили вилы. К каждому в пару встал кто-то из пленников с ведрами. Те, что были с вилами, подкапывали кусты, выворачивая землю с клубнями. Напарники разгребали ямки, выискивая картофелины, собирали их в ведра, а потом сносили в одну большую кучу.

Андрей оказался в паре с парнем, которого он заприметил еще вчера на стройке.

Охрана не запрещала рабам переговариваться. Улучив подходящий момент, Андрей спросил напарника:

– Тебя как зовут?

– Илья.

– А меня – Андрей. Будем знакомы.

– Ага, будем.

– Давно здесь?

– Больше месяца.

– Слушай, Илья, какой сейчас год?

Парень все это время разговаривал, не поднимая головы, но тут с подозрением глянул снизу вверх. Молча подхватил полное ведро, отнес к куче, аккуратно высыпал и вернулся обратно. Так же молча принялся заполнять ведро картошкой.

– Чего молчишь-то? – не выдержал Липатов.

– А то ты не знаешь, какой год, – недовольно пробурчал напарник.

– Контузия у меня была, – нашелся Андрей.

– Воевал?

Липатов мысленно отметил, что был прав в своих подозрениях насчет случившейся войны, но развивать эту тему с новым знакомым не стал.

– Не, под обстрел попал. С тех пор провалы в памяти.

– Понятно, – кивнул тот. Очевидно, объяснение его удовлетворило. – Две тыщи двенадцатый на дворе.

– А кто сейчас президент? – задал очередной вопрос Андрей, попутно вспомнив лозунги на стене пятиэтажки про съезд и пятилетку.

– Где, в Америке? – уточнил собеседник.

– Почему в Америке? В России.

Илья удивленно хекнул:

– Да-а! Здорово тебя приложило!

Андрей смущенно пожал плечами. Дескать, что было, то было. Чего отпираться?

Парнишка продолжил:

– Какой президент? В Советском Союзе их отродясь не было. Есть Генеральный секретарь ЦК КПСС. Правда, сейчас ситуация сложная.

– А с кем война? – продолжил любопытствовать Андрей, надеясь выжать из собеседника максимум полезной информации.

– Слушай, дружище, – не выдержал Илья, – на тебя вредно влияют эти вилы. Дай-ка их мне, а сам пособирай картошечку и поноси.

Липатов беспрекословно подчинился.

– Я правда не помню, – виновато вымолвил он.

Парень снисходительно усмехнулся:

– Ладно, че ты? Верю. При контузии и не такое бывает. Для начала тебе надо знать, что попал ты к Магомеду Магомедову. Свои его называют Мага, а нам положено обращаться к нему Хаким-бей, еще и кланяться при этом. Да вас, новеньких, Никодимов, должно быть, уже просветил.

– Да, – кивнул Андрей.

– Но вряд ли он вам говорил, что Мага раньше служил прапорщиком в желдорбате, а когда началась война, дезертировал, сколотил свою банду, в основном из земляков, но есть и русские. Однако «мазу держат» дагестанцы. Это и понятно: их больше, во главе сородич. Они захватили земли заброшенного совхоза, строят тут укрепрайон и заодно продают урожай в город. Мы – их рабы. Такие, брат, дела.

– Откуда знаешь про Магу?

– Был тут один. Говорил, служили они вместе. Потом его забрали и увели. Больше я этого мужика не видел.

– А война с кем?

– Войны сейчас нет. Больше года как заключили перемирие.

– Кто с кем воевал-то? – гнул свою линию Липатов.

– Ты что, и впрямь не помнишь?

– Говорю же – нет, – вздохнул Андрей.

– Андропова хоть помнишь?

– Который Юрий Владимирович? – уточнил Липатов.

Илья кивнул.

– Конечно, помню, – осторожно подтвердил Андрей.

– Его все помнят, – вздохнул Илья. – При нем порядок был. А как помер он в конце девяностого, так и начался этот бардак. Не сразу, правда. После него был Черненко. Его помнишь?

– Да.

– При нем-то все и началось. Хотя он, по сути, и ни при чем был – живой труп. Без бригады реаниматологов ни шагу. Остальные Черненко прикрывались и вертели, как им заблагорассудится. За десять с лишним лет его «правления» бардак разросся до невиданных пределов. А как в две тысячи первом Черненко помер, так вообще началось невообразимое.

– А что началось? – спросил Андрей.

Он вернулся с пустым ведром и стал наполнять его снова.

Илья многозначительно посмотрел на Липатова.

– Ну правда не помню, – виновато сказал Андрей. – Сколько тебе повторять?

– Двоевластие. Верховный Совет раскололся на два лагеря.

Парнишке, похоже, было не впервой проводить политинформации, и он шпарил тщательно подготовленными предложениями.

– Этому в значительной мере способствовал начавшийся еще при Черненко парад суверенитетов под лозунгом «Больше власти местному самоуправлению». Чуть ли не каждая из областей тянула одеяло на себя. Некоторые регионы и раньше были донорами, а тогда из них начали выжимать последние соки. Тамошние руководители встали на дыбы и заговорили об отделении от Москвы. Другие области оставались дотационными, они приняли сторону центра. – Рассказчик замер и после секундной паузы спросил: – Это помнишь?

– В общих чертах, – ответил Андрей, впитывая, как губка, незнакомую информацию, стараясь по возможности скрыть обуревавшее чувство: «Вот попал, а!»

– Ну вот, эти десять с лишним лет и коробит страну вместе со всем народом. Одни за Блок Регионов, во главе которого Даниловский Петр Нилович. Он удерживает совсем отдаленные от Москвы территории. Другие за федеральную власть, то бишь за Центр. Там руководит Шелепин Станислав Аркадьевич.

А четыре года назад началась гражданская война. Кровь лилась рекой, столько народу полегло, особенно мирного населения… Чуть более года, как заключили перемирие.

– А мы сейчас на чьей земле? – спросил Андрей.

– Мы? – усмехнулся Илья и, тяжело вздохнув, пояснил: – Есть еще так называемые ничейные территории. Они не подчиняются вообще никому. Ни у Центра, ни у Блока Регионов нет сил, чтобы навести порядок в таких районах. В них заправляют местные «бароны» типа Маги и ему подобных, которые постоянно воюют между собой.

– Так вот почему мы строим укрепрайон! – догадался Липатов.

– Восстановил я твою память? Вспомнил теперь, на какой мы земле?

– Да, спасибо. А то у меня и впрямь провал после контузии.

– Так за кого ты все же воевал, а? – недобро прищурился Илья.

– А ты? – парировал Липатов.

– За кого надо, – процедил парень.

– А я не воевал. Правда, – ответил примирительно Андрей.

– Ну-ну. Не воевал так не воевал, – хмыкнул напарник. – Давай тащи ведро. А то нарвемся на наказание. Без еды оставят, да еще палок получим.

Андрей торопливо подхватил дужку, чувствуя, что ведро становится все тяжелее, а до конца светового дня еще ой как далеко. И нет никакой надежды на спасение…

Прошло семь дней.

Пленники вкалывали на износ. Работа чередовалась каждый день – стройка, поле. На скудной кормежке Липатов здорово похудел. Комбинезон с чужого плеча, вначале сидевший как влитой, теперь свободно болтался. Андрею даже пришлось подвязывать проволокой штаны, дабы избавиться от ощущения, что они вот-вот спадут.

Он уже притерпелся к провонявшей заскорузлой одежде и таким же портянкам, перестал обращать внимание на щетину, покрывшую прежде всегда гладко выбритый подбородок, и стоически терпел траурную кайму под отросшими ногтями на руках.

Тяжело переносилось постоянное чувство голода из-за одноразовой вечерней кормежки. В глазах уже частенько «плыло», хотелось лечь и не вставать, уснуть и проснуться дома, в своем мире.

Но каждое утро раз за разом звучала безжалостная команда: «Подъем!»

А потом весь день тяжелая без перерывов пахота.

Картофельное поле никак не заканчивалось. Приходя на него через день, Липатов сравнивал, сколько убрала его «бригада» и сколько вторая. Получалось примерно поровну – филонить надсмотрщики не позволяли. Всю неделю погода стояла отличная – самое то для уборки урожая. Только никакого удовлетворения это не приносило. Оно и понятно.

Строительство укрепрайона тоже продвигалось, но работы оставалось еще немало. При этом Андрею не давали покоя мысли о том, что со всеми пленниками будет дальше, когда в конце концов закончится это чертово поле и завершатся работы на укрепрайоне. Наверняка найдут еще какую-нибудь работенку. На то и рабы, чтобы работать.

Раб…

Эта мысль была невыносимой. Он – раб. И где?! В чужой реальности, способ возвращения из которой ему неизвестен. Нет, не верится в возможность подобного. Тем не менее он здесь и он – раб.

А ведь есть совсем другой мир. Его мир. Где иная жизнь, где родители, друзья, работа, квартира, Ленка… Не думать, не думать об этом, иначе становится невмочь. От отчаяния хочется орать, выть, биться головой о стену. Но нельзя. Нельзя.

Надо держаться и думать, как бежать. Иначе он загнется от недоедания и тяжелой пахоты. Тех, кто стал бесполезным, пристреливают на глазах у остальных без всякой жалости: рабов достаточно – каждый день привозят новеньких. Конвейер работает без сбоев. Люди влачат жалкое существование под постоянной угрозой оказаться у последней черты.

Трупы бандиты утаскивают.

Андрей успел сориентироваться и понять, что на территории бывшей фермы, а ныне почти достроенного укрепрайона есть один хорошо отремонтированный коровник, вокруг которого круглосуточно стоит усиленная охрана. Туда и стаскивают мертвецов. И именно оттуда порой доносятся таинственные и от этого пугающие звуки: то ли воет кто-то, то ли рычит. Хотелось бы сказать: по-звериному, но не похожи эти звуки на голоса зверей. Во всяком случае, на известных Андрею зверей.

Но кого-то же там держат? Кому-то же таскают трупы, судя по всему – на съедение. Иной вариант в голову Липатову не приходил.

Но что за твари питаются мертвецами и зачем они, собственно, понадобились Маге и его приспешникам?

От этих вопросов без ответов становилось жутко. Думать о них не хотелось, но мысли упрямо возвращались к таинственным звукам, а слух то и дело улавливал что-то странное.

Мага, или, как к нему обращались все пленные, Хаким-бей, оказался человеком высоким, сильным, с хорошей выправкой военного. От всей его фигуры веяло властностью и непререкаемым авторитетом. Недаром Магу побаивались все, без исключения, бандиты. Что уж говорить о пленниках – тут спина без напоминания гнулась, если вдруг Магомед соизволял заговорить с кем-нибудь из своих рабов. Такое порой случалось. Но все разговоры сводились к одному: нравится ли здесь пленным, не обижает ли их кто, есть ли какие-то пожелания или требования?

Подобная издевка многими переносилась легко – лишь бы не били, не оставляли без еды. Однако некоторые пленные смирялись только для вида. Это ничуть не волновало проницательного Хаким-бея. Он спокойно смотрел на такого раба, и его светло-голубые глаза говорили о непреклонной воле, а безбородое и безусое лицо, так несвойственное стереотипному облику боевика, оставалось каменным и надменным.

За прошедшую неделю на ферму дважды приезжали неизвестные – военные и гражданские. Они в сопровождении Маги проходили в ангар и находились там подолгу.

Все это Андрей подмечал, работая на стройке.

Он твердо решил бежать. Будь что будет. Его даже не испугала участь Ильи. Тот бежал с поля, воспользовавшись тем, что бородачи отвлеклись на выскочившего из леса зайца. В ушастого тут же полетели картофелины, раздались громкие посвисты, улюлюканье. Охранники скучали и были рады любому развлечению.

Липатов в тот день работал в паре с другим невольником. Рабам не полагалось отвлекаться, они продолжали монотонно работать, в то время как Илья отнес полное ведро и скрылся за большой картофельной кучей, а потом скользнул в кусты, растущие по краю поля…

Хватились его быстро. Охранники увидели, как оставшийся в одиночестве напарник беглеца сам подкапывает кусты и собирает картошку. Напарника жестоко избили за то, что он сразу не донес о побеге.

Женщины, работавшие в поле, боязливо отвернулись, лишь бы не видеть жестокой экзекуции. Немногие мужчины нашли в себе силы смотреть, как несчастного бьют – безжалостно, не просто с целью наказания, а с твердым намерением убить.

Утробные выкрики и стоны прекратились быстро. Жертва замолчала. И лишь прерывистое, редкое дыхание свидетельствовало о едва теплившейся жизни в измочаленном, истоптанном теле, которому очень больно.

Несчастного закололи вилами и быстро организовали погоню. Однако поймать Илью смогли только к вечеру.

Всех рабов построили. Беглеца выволокли и привязали к столбу, служившему опорой для небольшого навеса перед входом в коровник.

Раздетого до пояса Илью били палками двое мускулистых бородачей. Били долго. Парень уже давно не кричал, потеряв сознание, а палачи продолжали свое дело, обрушивая палки на окровавленное тело беглеца.

Утром Андрей вышел из коровника одним из первых и заметил, как от привязанного к столбу мертвого тела метнулись в стороны несколько здоровенных крыс. А к вечеру, когда невольники вернулись с работ, останков Ильи уже не было. Лишь столб с засохшими потеками крови оставался предостережением: бежать бессмысленно, смерть будет мучительной и нескорой.

Работая весь день в поле, Липатов примерялся к ситуации, как бы он ушел в побег, что бы сделал. Его сотрясал озноб от охвативших эмоций: бежать! Пока есть силы, надо бежать.

Однако и этот день прошел, как и предыдущие. Ни на что Андрей так и не решился. И все же мысль о побеге прочно овладела сознанием. Нужен лишь шанс, пусть самый незначительный, а решимости, несмотря на постоянный страх за свою жизнь, ему хватит.

Ночью Липатов проснулся от мучительного желания сходить в туалет. Какое-то время лежал в раздумье: вставать – не вставать. Потом решился: мочевой пузырь не резиновый.

Который был час, Андрей понятия не имел. В небольшое прямоугольное окошечко под потолком заглядывала темнота. Поэтому у Липатова была слабая надежда прихватить еще часок-другой сна.

Он направился в отдаленный угол коровника. По какому-то молчаливому, без всякого обсуждения, согласию пленники – и мужчины, и женщины – устроили там отхожее место на случай, если кому-то приспичит ночью.

Пробираясь почти ощупью, Андрей вдруг услышал приглушенный мужской голос:

– Давай, да…

Ему отвечал другой, неуверенный, тихий:

– Нет… Не надо… Я не хочу… Зачем так со мной?..

Первый настаивал, от волнения срываясь на хрип:

– Давай, да…

От неожиданности Липатов едва не упал, запнувшись. Умудрился сохранить равновесие, забыв, зачем, собственно, шел.

Он неслышно подобрался к одному из многочисленных столбов, подпирающих крышу, и отсюда увидел пару силуэтов. Приглядевшись, узнал старого Ахмеда – одного из охранников, а вторым оказался тот самый парень, с которым ему пришлось бок о бок покидать город.

Уж чего-чего, а этого Андрей никак не ожидал. Он думал, что увидит кого-то из пленников – мужчину и женщину, а тут…

Меж тем Ахмед проявлял активность, уговаривая паренька, а тот отнекивался, но все слабее, неувереннее. И вот старый кавказец, тяжело сопя, расстегнул ширинку, обхватил двумя руками голову паренька, стоявшего перед ним на коленях. Послышалась короткая возня, удовлетворенный стон Ахмеда и рвотные спазмы паренька.

– В сторону трави, шакал! – возмущенно зашипел бородач. – Штаны мне испачкаешь, да! Все… Иди сюда!

– Я не буду…

– Сюда, я сказал… Вот так… А-а-а…

Липатову стало настолько противно, что его самого едва не вывернуло. Он незамеченным вернулся, так и не сделав своего дела, и до утра уснуть уже не смог. Сердце бешено колотилось от осознания собственного бесправного положения, отвращения… Буря эмоций захлестывала Андрея, ему казалось, что он до сих пор слышит сладострастные стоны Ахмеда. Не уходила назойливая мысль: «Вот оно как… Вот оно как…»

Утром, на подъеме, паренька недосчитались. Охранники кинулись его искать и нашли повесившимся на старой электропроводке неподалеку от того самого отхожего места.

Труп убрали. Староста Никодим лишь покачал головой и не стал устраивать расспросы.

Андрей исподтишка следил за Ахмедом, но тот вел себя как обычно. Ничто не указывало на его причастность к самоубийству пленного, не выдержавшего издевательств.

Весь день, работая на стройке, Липатов не мог избавиться от видений прошедшей ночи. В конце концов решил: да сколько же можно, хватит! Этому парню уже ничем не помочь. Он даже не знал, как звали самоубийцу, да, признаться, ему не было никакого дела до этого. Тут каждый сам за себя.

Вечером, после ужина, произошло то, чего Андрей и предположить не мог. Ахмед, глядя на него многозначительно, вполголоса произнес:

– Иди за мной, Мажор.

Липатов от неожиданности вздрогнул и тут же заметил, как насмешливо посмотрели на него бородачи, принесшие ужин. Он почувствовал, что лицо горит краской стыда, все его нутро наполнилось возмущением: «Что??? Мне!!! Мне предложили такое!!! Ах ты тварь черножопая!!!»

И все же он послушно последовал за пожилым костлявым кавказцем, уверенно вышагивающим кривыми короткими ногами, и вышел с ним на улицу. В душе зажглась слабая искорка: может, ему не придется выслушивать гнусные предложения, может, ему поручат какую-то работу?

Однако Ахмед развеял эту робкую надежду. Он сразу взял быка за рога:

– Мажор, хочешь жить хорошо, да? Хочешь кушать нормальную еду, а не эту баланду, да? Хочешь легкую работу?

– Конечно, хочу, Ахмед.

Липатов решил не показывать, что понимает, о чем речь, что ему известно о событиях прошедшей ночи: не ясно, как отреагирует этот черножопый сладострастник. Изобьет еще, чего доброго, а то и вообще грохнет в порыве злости. Ему за это ничего не будет. Никто не станет разбираться, почему охранник избил или лишил жизни раба. Значит, так надо, значит, за дело.

Но самое главное – у Андрея мгновенно, сам собой сложился план. Он сразу же почувствовал себя увереннее, хотя и приложил немало усилий, чтобы скрыть свои чувства. Однако краска стыда на лице горела, что на Ахмеда произвело возбуждающее воздействие.

Кавказец задышал чаще, придвинулся. Липатов держался изо всех сил, чтобы не отпрянуть и сыграть роль как можно более правдиво.

– Молодец, Мажор, – с хрипотцой произнес бородач. – Ты умный, да. Понимаешь, что к чему. Я тебе помогу, а ты отсоси у меня, да? Согласен?

– Только никому не говори, Ахмед.

– Что ты, дорогой! Зачем я кому-то скажу?! Только ты и я. Никто не узнает. А я тебе помогу, да. Сегодня ночью я приду к тебе.

– Я сейчас хочу, Ахмед.

Сказав это, Андрей будто прыгнул в пропасть. Все, теперь обратного пути нет: или пан, или пропал. Ждать ночи нельзя. Из охраняемого коровника потом не выйти.

– Ай шайтан! Какой нетерпеливый, да! – удивленно воскликнул кавказец. – Пойдем, да!

Ахмед направился назад, в коровник.

– Нет, пойдем туда, – Липатов кивнул в сторону, где велись строительные работы.

– Зачем туда, да? – подозрительно прищурился бородач.

– Там точно никто не увидит.

Кавказец колебался. Однако страсть завладела им прочно.

– Пошли, – согласился он.

«Только бы никто не увидел, что мы пошли туда», – взволнованно думал Андрей.

Не получилось. Их увидели. Вслед понеслись хохотки, причмокивания.

«Черт… ну ладно, лишь бы подсматривать не полезли…»

Они зашли за штабель досок.

– Давай здесь, да! – произнес нетерпеливо Ахмед и задышал тяжело, часто.

Он отставил автомат в сторону и расстегнул ширинку.

Андрей опустился перед ним на колени.

Бородач совсем потерял контроль над собой и глухо простонал:

– Давай, да…

– На! – зло выдохнул Липатов и изо всей силы врезал кавказцу кулаком в пах.

Ахмед выпучил глаза, мученически скривился и согнулся пополам.

Вскочив, Андрей нанес ему рубящий удар в шею. Бородач ничком рухнул на землю, а Липатов схватил автомат и ударил в голову врага прикладом.

Сколько он бил, Андрей не смог бы сказать точно, но замер, лишь когда, словно в тумане, увидел свои сапоги, уделанные чужой кровью и сгустками мозга.

Подавив рвотный спазм, Липатов отступил на несколько шагов, не отрывая взгляда от почти безголового трупа. Потом прыгнул в траншею и побежал по ней, ожидая погони, криков, стрельбы. Однако всё было тихо. Уже почти стемнело, на укрепленной ферме вспыхнули прожекторы, горя все ярче и ярче.

Андрей выбрался из траншеи, ползком пробрался под еще не закрепленной надлежащим образом колючей проволокой, попал в заросли крапивы, не обратив на это ни малейшего внимания. Через десяток метров оказался на краю огромного, не полностью убранного картофельного поля. Сюда свет прожекторов не попадал, но Липатов продолжал ползти, пока не добрался до кустарника. Здесь он подскочил с холодной земли и опрометью бросился в лес, почти ничего не видя в сгущающейся темноте.

Пришло понимание, что в такой темени никто преследовать его не станет. Поэтому надо использовать ночь, чтобы уйти как можно дальше. Неважно куда. Главное – подальше отсюда. От рабства, от проклятых бородачей, от безысходности, от тяжелой, выматывающей все силы работы, от понимания, что ничего, кроме смерти, там нет.

Вскоре со стороны фермы донеслись звуки нескольких одиночных выстрелов.

В отличие от военных строителей, солдатам железнодорожных войск автоматы выдавались не только в день принятия присяги. Это старшему прапорщику Магомедову пригодилось, когда он, насмотревшись на воцарившуюся кругом анархию, принял главное в своей жизни решение – дезертировать из армии.

Несколько лет назад Мага даже помыслить не мог о таком шаге: армия сделала из него, уроженца отдаленного дагестанского аула, уважаемого человека – одела, обула, накормила досыта, дала образование.

Старики-родители нарадоваться не могли успехам сына. Гордились, когда получали благодарственные письма от командира части. Хвастались перед соседями почетными грамотами Магомеда, хвалебными заметками в окружной газете.

Но времена изменились. Началась война. Разумеется, вслух ее так не называли, говорили, что это вооруженный конфликт, недоразумение.

Армия встала на перепутье. Кто-то подался в сторону Блока Регионов (особенно те, у кого родственники проживали на территории, по которой паровым катком прокатились боевые действия), были и такие, кто принял сторону Центра.

Да, там прожорливая Москва, продажные и недальновидные партийные номенклатурщики, но именно Центр олицетворял легитимную власть, какой бы несправедливой она ни казалась.

Служить Магомедову стало в тягость. В голову начали приходить честолюбивые мысли. Мага и раньше был человеком гордым, но после нескольких удачно проведенных боевых операций самолюбие его возросло.

Он неоднократно говорил в кругу приятелей, что не хочет быть пушечным мясом и давно перерос должность командира взвода. Это не его планка. А еще Мага больше не хотел никому подчиняться.

Войны он не боялся. В конце концов, она – настоящее занятие для мужчины. Его предназначение.

Для чего еще матери рождают мальчиков?

Вот только одно дело – воевать за свои интересы и совсем другое – за интересы абсолютно незнакомых людей, к которым Магомедов не испытывал ровным счетом ничего.

Они находились так далеко от него в своей Москве, что порой казалось, что их и не существует вовсе. Так стоит ли проливать кровь за тех, кого нет?

В части он не был единственным дагестанцем. Земляков, многие из которых по его примеру остались на сверхсрочную или вовсе готовились к учебе в школе прапорщиков, набиралось на целый взвод, только раскиданы они были по разным ротам.

Лишь железная воля комбата не позволяла в батальоне установиться самому тяжелому из всех видов неуставных отношений – землячеству.

Как-то само собой кавказцы сплотились вокруг Магомедова, который стал для них и царь и бог.

Не желая портить отношения с комбатом, он держал своих абреков в руках, не позволяя полудиким Магам и Гогам распоясаться.

Авторитет его был непререкаем. Прикажи он прыгнуть в пропасть – и любой из них прыгнул бы, не раздумывая.

Выработанный веками инстинкт горца, живущего от набега к набегу, подсказывал, что вода замутилась настолько, что в ней можно безнаказанно ловить рыбу. Много рыбы.

Кавказцы поняли это первыми. Остальные еще дозревали.

Земляки давно подбивали его на этот рискованный шаг. Он долго колебался, потом, поняв, что другого удобного случая может и не подвернуться, согласился.

Комбат был в длительной командировке, особист ушел в глубокий запой. Никто не смог помешать трем десяткам дезертиров разоружить часового у склада с оружием и разжиться пусть старенькими, но вполне смертоносными АК-47, несколькими гранатометами, ручными пулеметами РПК и даже тремя СВД. Про пээмы и говорить нечего, хотя Мага все же предпочел бы пистолеты Стечкина или, на худой конец, ТТ.

Боеприпасов хватило, чтобы доверху загрузить армейский ГАЗ-53.

Дежурного по батальону Магомедов застрелил лично, не вспомнив о том, как не раз они ходили друг к другу в гости, пили водку и делили сворованную с продсклада тушенку.

Других офицеров той ночью в части не случилось. Солдаты-срочники сопротивления не оказали, кое-кто даже изъявил желание примкнуть к стихийно образовавшейся банде. В основном те, кто до службы успел схлопотать срок.

Поначалу Мага подумывал об этнически чистой группировке, но, после некоторых размышлений, сообразил, что в таком случае у него будет недостаточно сил, чтобы контролировать даже маленький район на ничейной земле. Конкуренты в два счета выбьют его оттуда.

Тогда Магомедов сделал отряд земляков своей личной гвардией, а остальных примкнувших (тут были не только славяне, но и киргизы, таджики, узбеки и человек пятнадцать грузин) начал использовать как пушечное мясо, доверяя им самые черные и потому редко бывавшие выгодными дела.

Командир из бывшего прапора получился хороший. Маге удалось закрепиться в полусотне километров от большого города, который стал жизненно важной артерией для новообразованного отряда боевиков.

Во-первых, город поставлял человеческие ресурсы, во-вторых, служил рынком сбыта продовольствия. Одно время Мага подумывал о торговле наркотиками, но нашлись те, кто не желал делиться и был достаточно крут, чтобы не допускать к лакомому куску посторонних.

Магомедову дали ясно понять, что это не его уровень. Дагестанец смирился. Вернее, сделал вид. Если стать полноправным хозяином этих земель, с ним обязательно начнут считаться.

Немного погодя ему крупно повезло. Мага попал в сферу интересов очень важных людей. Те сами вышли на главаря боевиков и предложили договор. Выгодный, но странный, очень странный.

Дагестанца это не отпугнуло. Ради власти он был готов зайти далеко.

Сотрудничество принесло большую пользу. Пусть он и не играл тут первую скрипку, но все равно теперь Мага уже мог с полным основанием требовать от других, чтобы те называли его Хаким-беем.

Обо всем этом Магомед Магомедов думал, попивая из пиалы зеленый чай.

Он сидел на узорчатом ковре, устилавшем пол в большой комнате его личных апартаментов. Когда-то в них располагалось нечто вроде конторы при ферме. Потом этот домик, как и все остальное, пришел в запустение и местами обветшал.

Вторую жизнь строение получило уже при Магомеде, когда он выбрал его в качестве жилья для себя и появившихся несколько позже трех наложниц из числа рабынь.

Домик по приказу Хаким-бея отремонтировали в его вкусе, заполнили коврами, подушками и прочими приятными глазу и телу вещами, которые удалось добыть в городе. Как и положено, жилье поделили на мужскую и женскую половины.

Наложницы тоже были во вкусе Магомеда, но время от времени менялись, если в новой партии невольников оказывались смазливенькие мордашки. Тогда прежние доставались людям Маги. Их будущее главаря не интересовало, хотя он прекрасно понимал, что с ними сделают голодные до женщин боевики.

Напротив Хаким-бея, в такой же позе, сидел его главный помощник Вали Меджидов. Он был сух и жилист, черные блестящие волосы коротко острижены. Безусое и безбородое, как и у Магомедова, лицо носило отпечаток аскетичности. Она явилась результатом длительной отсидки в колонии строгого режима. Вали одно время даже ходил под расстрельной статьей, но потом удалось кое-кого подмазать или запугать, и приговор смягчили.

Война принесла ему свободу – в стихийно возникшей неразберихе многие уголовники вырвались на волю. Меджидов сколотил из подвернувшегося под руку сброда небольшую банду, с которой немало покуролесил в городе и его окрестностях, однако потом счел за лучшее присоединиться к отряду Хаким-бея, а тот быстро оценил его хватку и умения. Вдобавок Меджидов пользовался авторитетом в уголовном мире и обладал обширными связями, которые были весьма полезны Маге, особенно на первых порах.

Жесткий взгляд карих глаз был, пожалуй, визитной карточкой Вали. Эти глаза, посаженные глубоко и близко к тонкому, с горбинкой носу, подавляли, заставляя собеседника чувствовать себя крайне неуютно. Впрочем, на Хаким-бея этот взгляд не производил ровным счетом никакого воздействия. Маге довелось видеть людей и пострашнее, особенно среди тех, кто прошел войну от звонка до звонка.

В отличие от Магомеда, чувствовавшего себя вполне комфортно, Меджидову на полу было не очень удобно, но он стоически терпел, время от времени вытягивая то одну, то другую ногу, чтобы восстановить циркуляцию крови.

Собеседников разделял низкий столик со стоящими на нем пузатым чайничком и вазочкой с конфетами, к которым мужчины не притронулись, понимая толк в самом напитке.

Когда чайная церемония была соблюдена, Вали размеренно произнес:

– Твоя новая наложница не знает, как следует подавать чай?

– Откуда ей знать, Вали? – добродушно усмехнулся Магомед. – Она не восточная женщина, она – русская. А разве ты не знаешь, как большинство русских пьют чай? Конфеты и печенье – это пустяк по сравнению с хлебом, намазанным маслом, и куском колбасы сверху. Чай этим кяфирам нужен, чтобы легче жевалось. Я уж не говорю про пирожки с начинкой и прочую сдобу. Поистине эти русские ничего не понимают в чае.

– Прогони ее, – сказал Вали равнодушно.

Проницательный Магомед лукаво прищурил правый глаз:

– Я вижу, куда ты клонишь, Вали. Эта девчонка пока побудет со мной. Слишком хороша она в постели, как и две другие. Они стараются. Понимают, что с ними будет, если наскучат мне. Но эта – пока лучшая из всех, что были. Найду еще лучше, тогда эту отдам тебе, так и быть. Научишь ее заваривать и подавать чай.

– От тебя ничего нельзя скрыть, Магомед. – Меджидов улыбнулся уголками тонких синюшных губ. – У нас на зоне ты был бы в большом авторитете.

– Я уж лучше здесь в авторитете побуду, – тоже с улыбкой ответил Магомедов. – А за девчонку камень на сердце не держи.

– Конечно, Магомед, – легко согласился Вали. – Я себе всегда найду хорошенькую девку. Наши братья нередко таких из города привозят.

– Братья… – хмыкнул Хаким-бей и добавил после некоторого молчания: – Они мне такие же братья, как и тебе. Толпа моральных уродов и извращенцев. Один золотые коронки ножом ковыряет, второй норовит за щеку какому-нибудь мужику сунуть, будто баб мало. Да они ему, наверное, и не нужны: всю жизнь в горах коз трахал.

Произнеся это, Магомедов скривился. Многие земляки доставляли ему головную боль.

Вали понимающе покачал головой.

– Есть садисты, насильники, все до одного мародеры… – продолжил Хаким-бей. – Кадры как на подбор. А что ты хочешь, они ж действительно полудикие, большая часть жизни любого из них высоко в горах прошла. Это мы с тобой на равнине жизнь прожили, я в армии служил, ты… ты до отсидки председателем колхоза был. Так что нам такие братья – как собаке пятая нога нужны. Но других взять негде, хотя я многое отдал бы, чтобы вместо них оказался мой последний взвод – парни как на подбор все были, хоть и разных национальностей. Я тебе даже больше скажу, Вали: те русские, что прибились к нам, мне больше симпатичны, чем мои земляки, хоть и не подарок все эти кяфиры – тоже за каждым по обозу трупов. Но они – солдаты, я армейскую косточку чувствую сразу. Поэтому и разрешил им остаться: они воевать толково могут, чего не скажешь о наших братьях. – Последнее слово Магомедов произнес с соответствующей интонацией.

– Ты, как всегда, прав, Магомед, – все так же размеренно ответил Меджидов. – В коровнике, в том, который частично переделали под казарму, в уголке русских гораздо чище, чем у наших земляков. Мне даже стыдно за них. Вот уж действительно полудикие. А ведь по таким, как они, люди получают представление о нашем народе и считают потом, что мы все такие. Стыдно, Аллахом клянусь!

– Давай поговорим о нашем деле, Вали, – предложил Магомед, чтобы уйти от неприятной темы.

Меджидов кивнул.

– Процесс выращивания практически закончен, – сказал Хаким-бей. – Приезжавшие в последний раз ученые остались довольны результатом. Вскоре первую партию экземпляров заберут, а мы начнем выращивать следующую. Существам нужна еда, много еды. А рацион у них… ты ведь знаешь, что им нужно. Поток рабов не должен ослабевать. Иначе, хоть меня и убеждают в обратном, твари могут взяться за нас.

Вали вздрогнул. Такая мысль ему в голову не приходила.

– Не волнуйся, Хаким-бей. Еды у этих тварей будет вдосталь.

– Я знаю, что на тебя всегда можно положиться, – одобрительно сказал собеседник. – Скоро мы закончим укрепления и тогда будем чувствовать себя увереннее в случае возможного нападения Асмолова и его банды. Если вторая партия получится так же хорошо, как и первая, то я возьму парочку существ на время, чтобы разделаться с асмоловцами. Тогда мы станем полновластными хозяевами всего района. Городские банды в расчет не беру, их слишком много, некоторые состоят из четырех-пяти человек. Поэтому всех не выловишь и не изведешь. На их место все равно придут другие.

– А дадут ли тебе эту парочку? – с сомнением спросил Вали.

Магомедов пристально посмотрел на собеседника и сказал:

– Мы с тобой давно и хорошо знаем друг друга, поэтому я не стану скрывать от тебя своих планов. Просить я ничего не буду, товар все равно находится у меня. Скажи, зачем мне отдавать кому-то такой товар? Первых я отдам, ладно. Потому что это опытные образцы, экспериментальные, так сказать. Мне самому интересно было, что это такое и что, собственно, должно выйти из этой затеи. Теперь вижу: получилось. И доложу тебе – я шокирован тем, ЧТО получилось. С НИМИ я смогу такие дела проворачивать, что мои теперешние боссы, – Магомедов произнес слово «боссы» с нескрываемым презрением, – мне будут не нужны.

– Я знал, что ты заглядываешь гораздо дальше, чем думают другие, – серьезно произнес Меджидов. – В нынешнем бардаке только ленивый и глупый станет подчиняться кому-то, тем более кяфирам. Признаться, в самом начале я засомневался в тебе, когда ты замутил дела с этими учеными и вояками. Я подумал: «Зачем он делает это, зачем заводит дружбу с неверными?» Но быстро понял: Магомед не так прост: сейчас он делает вид, что подчиняется русским, но потом свое возьмет. Я не ошибся.

– Да, Вали, ты не ошибся. Эти земли не в силах подмять под себя ни Блок Регионов, ни Центр. Им разобраться бы с тем, что они имеют. Эта земля считается ничейной, но так не бывает и быть не должно. Я заберу ее себе, уничтожу всех конкурентов и стану полновластным хозяином. Тогда и город полностью приберу к рукам, ведь, когда я стану снабжать его продуктами, я смогу назначать такую цену, какую захочу. Они все у меня будут вот где. – Магомедов сжал крепкий кулак и, помолчав значительно, добавил: – Мне понадобятся помощники, Вали. Толковые помощники, потому что дел будет больше в разы. Ты согласен помогать мне?

– Какие могут быть сомнения, Хаким-бей? Я согласен, – спокойно и уверенно произнес Меджидов.

Вдруг с улицы донеслось несколько одиночных выстрелов.

Собеседники одновременно посмотрели в окно, за которым уже стемнело и светили прожектора.

Вали резко поднялся, поморщившись оттого, что тело затекло. Прихрамывая, подошел к двери, приоткрыл ее и сказал стоящему за ней охраннику:

– Узнай, что там.

Когда Исмаил Исрафилов увидел, как старый Ахмед повел Мажора за штабель досок, он игриво подмигнул Мансуру Махадову:

– Смотри, Ахмед повел Мажора. Сейчас любить его будет прямо в рот много-много раз. – Исмаил многозначительно почмокал.

Махадов презрительно сплюнул:

– Этот старый гомосек вообще на баб не смотрит. А вот мне даже представить противно, что я даю в рот какому-то мужику. То ли дело – бабе. Это я понимаю. Да и многим бабам это нравится.

– Чужие слабости надо уважать, Мансур, – насмешливо произнес Мурад Гамидов. – Ахмед уже старый, у него свои радости в жизни. Смотри, его аж трясет.

Махадов опять с досадой сплюнул:

– О чем вы говорите? Вам это интересно? Мне лично блевать хочется.

– Да брось, Мансур, – усмехнулся Исрафилов. – Никто не говорит, что интересно. Ну хоть поржем, а то скука же смертная.

– Идите, смотрите, – проворчал Махадов, поправляя ремень висящего на правом плече автомата.

Исрафилов и Гамидов переглянулись. Они понимали, что это недостойно мужчин – смотреть на такое непотребство, да не просто смотреть, а подглядывать. Но, с другой стороны, это же не всерьез. Так, чтобы не скучно было.

Можно будет напугать Ахмеда, вдруг у него от неожиданности упадет? Он разозлится, начнет ругаться. А они поприкалываются над ним. А если Мажор от испуга прикусит конец Ахмеду – вот смеху-то будет!

– Ну что, пойдем? – весело спросил Исрафилов.

Гамидов в раздумье пожал плечами:

– Да пошли! Что ты как целка ломаешься!

– Э! Не скажи больше так, да! – возмущенно воскликнул Мурад.

– Не скажи больше так, да! – передразнил его Исмаил и, изловчившись, слегка пнул товарища в ягодицу.

– Э! Ты! Ишак беременный! Я тебе за это обе булки распинаю! – воскликнул Мурад.

На самом деле его возмущение было наигранным, и приятели это знали.

Все трое были молодыми парнями, энергия била через край. Они часто боролись, дурачились, нередко устраивали друг другу мелкие пакости вроде таких вот пинков или подзатыльников. Никто не воспринимал подобное как оскорбление.

– Сам ты ишак беременный, – засмеялся Исрафилов. – Пошли уже, а то пропустим самое интересное.

– Ладно, – проворчал Гамидов. – Мансур, пойдешь?

– Нет. Идите без меня, – решительно ответил Махадов и добавил многозначительно: – Извращенцы!

– Смотри-ка, порядочный выискался, – в тон ему ответил Исрафилов.

Он по-дружески приобнял Гамидова и с подтекстом спросил:

– Болит булка? Хочешь по второй пну? Для равновесия.

– Отвали, – беззлобно отозвался Мурад.

Он сбросил с плеча руку товарища, поправил ремень автомата.

Приятели крадучись подошли к штабелю досок. Еще более осторожно обогнули его, вытянув шеи, с озорными выражениями лиц, приготовившись увидеть непотребство.

Однако то, что предстало их взглядам, сбило друзей с толку. Шутливость разом слетела.

– Не понял… – тревожно произнес Гамидов. – Ахмед… Аллахом клянусь!!! У него головы нет!!!

– Мажор! – грозно позвал Исрафилов. – Мажор, свинья рюсскый! Ты где?! Ты собственные кишки жрать будешь!

– Убежал он! Оружие у Ахмеда забрал! – отчаянно выдохнул Мурад и сдернул с плеча автомат.

Несколько одиночных выстрелов разорвали вечернюю тишину.

Мага и его заместитель недолго ждали возвращения охранника. В коридоре послышались голоса, быстрые шаги, тяжелое дыхание. Широко распахнулась дверь в комнату.

Запыхавшийся охранник произнес с порога:

– Побег. Убежал один. Но на всякий случай объявили всеобщую поверку.

– Все? – спокойно отреагировал Хаким-бей.

– Нет.

Магомедов вопросительно посмотрел на охранника. Тот поежился под его взглядом.

– Говори! – велел Хаким-бей, предчувствуя, что плохое только начинается.

– Удравший гаденыш убил старого Ахмеда и забрал его автомат, – сказал охранник.

– Какого Ахмеда? Извращенца? – уточнил Магомед.

Охранник кивнул и добавил:

– Говорят, у Ахмеда головы нет.

– Отрезал? – нахмурился Хаким-бей.

– Нет, разбил всю. Прикладом, – глухо ответил охранник.

– Понял. Ступай.

Когда охранник закрыл дверь, Магомед с досадой произнес:

– Вот видишь, Вали, какие у нас с тобой «братья»! Этот старый гомосек получил по заслугам. Я его терпеть не мог, но – «брат» же, куда денешься?

– Каким бы ни был Ахмед, но с рук его убийство рабу сойти не должно! – хмуро произнес Вали.

– Конечно. Ты этим и займешься, – объявил Мага.

Вали привстал, но Хаким-бей знаком остановил его:

– Не сейчас, на рассвете. В такое время искать беглеца бесполезно: ночью в лесу – хоть глаз выколи. Беглец может за соседним деревом спрятаться, в жизни не найдешь! Утром будет лучше. За ночь он далеко не уйдет, устанет, так что найдете вы его быстро.

– Можешь в этом не сомневаться, друг! – горячо воскликнул собеседник.

– Действуй как обычно: снаряди несколько групп, пусть ищут по своим секторам. Не мне тебя учить, Вали!

Тот сдержанно кивнул.

Мага многозначительно добавил:

– И вот еще что: расстреляй каждого пятого из рабов, включая женщин. Объясни, за что, и расстреляй. Чтобы другим неповадно было. Прямо сейчас. С трупами тебе известно что делать.

– Мы раньше не расстреливали за побеги невиновных, тем более каждого пятого. Только палками забивали насмерть пойманных, – осторожно возразил Меджидов.

– Раньше и оружие никто не забирал, и охранников не убивал, – повысил голос Хаким-бей.

– Да, ты прав, Магомед, – покорно согласился Меджидов.

– Иди, Вали, и сделай, как я сказал.

Меджидов ушел.

Оставшись один, Хаким-бей прислушался к своим ощущениям, сладко потянулся, хрустнув суставами и направился в женскую половину дома.

Андрей перекинул ремень автомата через голову и повесил оружие на грудь. Выставив перед собой руки, он ощупью пробирался густым подлеском.

Липатов весь превратился в зрение, однако почти ничего не различал в темноте. Ветки то и дело тыкались в лицо и в сощуренные до щелок, – чтобы, не дай Бог, не ткнула какая колючка, – глаза. Одежда цеплялась так часто, что казалось, будто сами деревья против его побега.

Какое-то время Липатов тревожно вслушивался, ожидая погони, криков, топота множества ног, выстрелов наугад в темную чащу – авось попадут. Но позади стояла оглушающая тишина, а вот он сам ломился по лесу, словно раненый медведь. Треск сучьев под ногами был слышен на всю округу.

Бешено стучащее сердце постепенно успокоилось, сумбурный поток обрывочных мыслей стих, пришла способность рассуждать логически. Получалось, что при таком раскладе сами боевики в чащу не сунутся до утра – тут сам черт ногу сломит. Кстати, надо идти осторожнее, а то, не ровен час, свалишься в ка кой-нибудь овраг, хорошо, если шею свернешь. Тогда, считай, повезло. А если сломаешь ногу или хотя бы руку? Все, о побеге можно забыть. Лучше сразу застрелиться, потому как убитого Ахмеда бандиты не простят. Они за обычный побег забивают насмерть, а за убийство товарища порежут на ремни.

Андрею удалось выбраться на небольшую полянку. Он перевел дух, глянул на затянутое тучами небо. Положительно, сегодня все было против него! Долго стоявшая дотоле хорошая погода начала портиться. Не успеют убрать картофель.

Липатов чертыхнулся: далась ему эта картошка! Он свободен! Все! Больше не раб!

Есть оружие, и живым он не дастся. Реальный страх смерти еще не давил неотвратимостью, поэтому и не было по-настоящему страшно. Только подкрепленная адреналином решимость живым не сдаваться.

Андрей решил, что идти дальше пока не стоит. Он отошел достаточно далеко, поэтому некоторая фора у него есть. Нужно отдохнуть, чтобы утром бежать с новыми силами.

Вот только куда?..

Кругом – проклятая чужая реальность.

К кому обращаться за помощью? Что делать дальше? Как вернуться в свой мир?

Чувствуя, что теряет самообладание от такой безнадеги, Липатов глубоко вздохнул, прогоняя внезапную слабость. Не раскисать! Как-нибудь разберемся. Сейчас главное – вырваться из лап преследователей, а там будет видно.

Андрей сел на землю, чувствуя ее стылость, затем поднялся на корточки, привалился спиной к дереву, понимая, что долго так не просидит – затекут ноги. Решил подложить под себя автомат, но вспомнил, что делал им с головой Ахмеда. Собрал охапку жухлой листвы и принялся оттирать оружие. Аккуратно потрогал. Вроде пальцы не липнут. После этого уже спокойно сел на приклад, опять откинулся спиной на ствол дерева, вытянул ноги, сложил на груди руки, напрягся до дрожи в мышцах, пытаясь сохранить тепло.

Надо поспать. Немного. Как только начнет светать, нужно залезть на дерево повыше, сориентироваться и вперед, подальше отсюда.

Что там Илья говорил? Ничейная земля?

Плохо, очень плохо. Были бы официальные власти, с ними можно как-то договориться, разойтись нормально. А с бандитами какой разговор? Особенно в свете недавних событий. Нет, смерть этого похотливого козла ему точно не простят.

Липатов усмехнулся. Он и сам не ожидал от себя такого поступка. Прикончил вонючего ублюдка, сбежал из рабства. Теперь уйти бы от погони, а она точно будет, вне всяких сомнений. Боевики землю носом рыть станут, лишь бы найти его.

Насколько большую территорию контролирует Мага? Куда в первую очередь направится погоня?

В сторону города? Наверняка.

Скорее всего, будет несколько групп преследователей. Они эту местность знают хорошо, а вот он не знает вообще.

Что делать? Прятаться в лесу? Но скоро зима. Без знаний и умения выживания в зимнем лесу он сдохнет от голода и холода с наступлением первых морозов.

Возвращаться в город? Но это чужой город. Он весь разрушен войной. Другие пленники по вечерам скупо делились впечатлениями. Почти все говорили, что в городе полный беспредел и анархия. Сплошные банды, и никакой более-менее вразумительной власти. Некоторые кварталы пытаются организовать нечто вроде отрядов самообороны, но там и вояки еще те, и с оружием проблемы. Бандиты кроют их, как баран овцу.

Как там люди живут?

Но ведь живут же – жить где-то надо. Если туда возвращаться, то к кому идти за защитой?

Только бы не поймали… Живым он все равно не сдастся…

Разделить участь Ильи? Нет уж! Лучше смерть – быстрая и легкая.

Умирать страшно… Где взять силы, чтобы самому нажать на спусковой крючок, судорожно сжавшись от страха близкой смерти? Но принять те же муки, что и Илья… Нет…

Так. Все, спать. Спать. Утро вечера мудренее.

Холодно… Холодно…

Ночь была почти бессонной. Короткая, не приносящая облегчения дрема бесконечно прерывалась продолжительным тревожным вслушиванием в молчащий темный лес.

Тихо-то как!

Только вездесущие комары зудели, жаждая крови. Обезумев от ее близости, они бесстрашно садились на лицо и голову, впивались через ткань куртки в напряженную спину. Приходилось бесконечно отмахиваться от этих маленьких вампиров.

Тоже мне, «Сумерки», твою мать! И репеллентов никаких! Хотя эти гады ничего не боятся. Любая химия бесполезна.

Который час? Когда начнет светать? Тело стало окоченевшим.

Сидеть на прикладе автомата уже не осталось сил. В конце концов Липатов натянул на голову куртку, лег на бок, поджав ноги, и почувствовал, как сволочные насекомые немедленно атаковали заголившуюся поясницу.

Тихо взвыв от безысходности ситуации и беспримерного упорства комаров, Андрей закидал себя старыми листьями и опять лег, ощущая стылость земли и прелый запах старой листвы. Затем закрыл голову курткой в твердом намерении уснуть.

Предрассветные серые сумерки долго не покидали лес, словно зацепившись за густой кустарник. Но вот робко пискнула первая, самая ранняя птица. Затем еще и еще. К ним присоединились другие, все больше и больше.

Лес постепенно оживал, наполняясь звуками.

Липатов почти не спал, лишь изредка проваливался в туманное забытье, то и дело выныривая и пропадая вновь в липких объятиях поверхностной дремы.

Наконец Андрей решил для себя, что пора. Теперь он пошел, лавируя в кустах, не продираясь сквозь них, как ночью. По пути выискивал дерево повыше. Но таких, как назло, не попадалось. Все примерно одной высоты, а верхушки и вовсе хилые. Забраться на самый верх без риска упасть – нечего и помышлять.

Помимо раздумий о неизбежной погоне донимали мысли о собственном неумении ориентироваться в лесу. Вспоминалось что-то про муравейники, про мох на деревьях, растущий с северной стороны, про те же ветки, которых с той стороны должно быть меньше. Еще что-то приходило на память. Но толку с этого никакого не было, потому как не существовало понимания направления движения.

Куда идти? Где спасение? Где найти этот чертов переход в свою реальность?

Солнце уже было в зените, когда Андрей набрел на заросли малинника. Уже подвядающие, кусты гнулись от крупных темно-красных ягод.

Липатов внезапно почувствовал жажду и голод. Горстями запихивая мягкие сладкие ягоды в рот, он никак не мог насытиться. И лишь мысли о преследователях заставили его идти дальше.

Высоких деревьев по-прежнему на пути не попадалось. Не было ни холмов, ни возвышенностей, ни хотя бы кочек, чтобы как-то с них осмотреться и наметить дальнейший маршрут. Только раскрашенный осенними красками частокол деревьев с подлеском и кустарником, а вверху барашки облаков на синем небе – погода опять разгулялась.

Ближе к вечеру краски потускнели, тени сгустились.

Андрей начал настраиваться на очередную ночь в лесу, кишащем голодными комарами. В этот раз он решил присмотреть ночлег загодя, наломать веток, подстелить их под себя, чтобы не чувствовать холод от земли, набрать листьев, чтобы зарыться в них и спокойно поспать.

Очень хотелось пить и есть.

Кроме малинника, за весь день попадались кусты каких-то незнакомых Липатову ягод. Он, сугубо городской житель, почти не разбирался ни в грибах, ни в ягодах, поэтому попробовать не рискнул. Только под самый вечер набрел на дикую смородину и набросился на нее, набирая полные горсти ягод и громко чавкая. Но смородина не заглушила жажду и голод, который только усилился.

Потом до Андрея дошло, какими проблемами это чревато. Вдруг прихватит живот, да так, что и шагу ступить не удастся. Его же тогда в два счета изловят.

Он дожевал остаток «ужина» и с тоской отошел от смородины.

Возле этих кустов Андрей решил устроить ночлег. Идти дальше было бессмысленно. Ноги от усталости гудели, темнело все сильней, а нужно еще позаботиться о «постели».

Староста Никодимов спал отдельно от остальных рабов, за деревянной перегородкой, выстроенной с личного разрешения Маги. На этом почти все его привилегии исчерпывались. Питался он из общего котла, разве что зачерпывал баланду погуще да работы получал сравнительно легкие. Потому и остался одним из немногочисленных старожилов. Редко кто мог протянуть в рабстве больше года. Никодимов превысил этот срок в три раза.

Вымоленный кусок личного пространства был его единственной отрадой в жизни. Бандиты неохотно шли на послабления даже для тех, кому они доверяли.

Старостой он стал совершенно случайно – предшественник чем-то провинился, и выбор Маги пал на Никодимова, сохранившего ясность ума и твердость характера, несмотря на все испытания. Главарь боевиков умел подбирать людей.

Обязанностей у старосты было немного: вводить новичков в курс дела, следить за числом невольников, доносить, если кто-то готовился к побегу. Поначалу было противно, потом Никодимов втянулся. Его отношения с другими невольниками совсем не походили на отношения пастыря и паствы. Он скорее был тем вожаком, который с гордо вскинутой головой ведет стадо на убой.

Его неоднократно пытались убить. Душили ночью, устраивали темную, едва не проткнули вилами. Но он все равно выживал, а раны на теле затягивались как на собаке. Если сегодня казалось, будто староста отходил в мир иной, то на следующий день Никодимов уже бегал как ни в чем не бывало.

На заре его разбудил грубый толчок в спину.

– Вставай! – грозно велел кто-то.

Староста соскочил с грубо сколоченной из досок лежанки, покрытой набитым соломой матрасом.

В его закутке стояло двое бородачей во главе с Меджидовым. Выглядели они странно, можно даже сказать пугающе странно. На лицах одновременно отражалось сразу несколько желаний, и одно из них Никодимов безошибочно угадал. Боевики пришли убивать.

Нельзя сказать, чтобы это было впервые. Бандиты и раньше устраивали себе подобные развлечения, отбирая пару-тройку рабов, которых либо расстреливали, как в тире, либо зверски избивали до смерти. Однажды среди невольников устроили что-то вроде гладиаторских боев с обещанным призом в виде свободы. На самом деле (Никодимов знал это из рассказов устроителей) победителя отвезли подальше от фермы и там задушили.

– Поднимай всех, – приказал Меджидов.

Его ноздри хищно раздувались.

– Женщин тоже? – спросил Никодимов, надеясь услышать отрицательный ответ.

– Я же сказал: всех! – с кривой ухмылкой прорычал Вали и ударил старосту в живот.

Староста согнулся в три погибели, двое других бородачей со смешками пнули его в тощий зад.

– Шевелись, – велел Меджидов.

Содрогаясь от страха, Никодимов принялся будить людей. Многие и без того уже успели проснуться, ибо сон рабов чуток и появление в бараке боевиков не прошло незамеченным.

– Чего они хотят? – спрашивали у Никодимова.

С надеждой, со страхом, иногда с отрешенностью обреченных.

Староста только кривился и зло покрикивал в ответ.

Ему нечего было сказать, тяжелые предчувствия укреплялись в нем все сильнее. Сердце сжималось от невыносимой тоски.

Через несколько минут невольники стояли на улице, поеживаясь на пронизывающем ветру. Осеннее утро обещало быть прохладным. После относительно теплых бараков многих на свежем воздухе пробила дрожь.

Их выстроили в три шеренги, будто на армейском плацу. Напротив расположилась жиденькая цепочка боевиков, вооруженных автоматами. По центру и с боков на пленников глядели стволы сразу трех станковых пулеметов, установленных на вращающихся турелях. «Дирижировал» всем этим оркестром Вали Меджидов.

От него явственно попахивало спиртным. Даже матерому уголовнику и убийце было нелегко решиться на то, что должно было произойти в ближайшие минуты. Спасала распитая с особо приближенными «братьями» огромная бутыль мутного деревенского самогона, ударявшего по башке круче любой дури. Тем не менее чем ближе был час «икс», тем трезвее становился Вали. Он с ужасом понимал, что кураж покидает его, сменяясь на состояние, близкое к помешательству. Хотелось бросить все, убежать как можно дальше, забиться в нору, спрятать голову, подобно страусу, в песок. Такой поступок его «братья» могли расценить только как слабость, а слабых уважать не принято. Меджидов особенно прочувствовал правоту этого принципа в зоне. Но там он показал себя мужчиной, остался в авторитете.

Однако среди молодых и борзых щенков всегда найдутся ниспровергатели авторитетов. И уж им-то давать спуску нельзя. Вмиг растерзают.

«Маге хорошо, – думал он. – Отдал приказ, а другие за него отдуваются. Самого-то его даже не видно. Наверняка не придет. Жаль, что я так не могу. Не поймет Мага. И другие не поймут. Скажут, что струсил».

Среди рабов сделали перекличку. Не было только одного – новичка по прозвищу Мажор, и это не стало ни для кого новостью.

О том, что он сбежал, бандиты узнали раньше старосты. В узком кругу новости распространяются быстро. Никодимов, до которого дошли все подробности дерзкого побега, был доволен, что Мажору удалось ускользнуть по вине охранников, и спрашивать со старосты было нечего.

По распоряжению Меджидова люди стали рассчитываться от одного до пяти. Каждого пятого заставили выйти из шеренги. Их отводили на пятачок, где постепенно накапливались встревоженные, ничего не понимающие мужчины и женщины.

Никодимова, который был в школе круглым отличником и из всех предметов весьма жаловал историю, развернувшееся перед глазами действо вдруг навело на мысли о принятой в римской армии «децимации» – когда в провинившихся легионах казнили каждого десятого солдата. Он не догадывался, что древние римляне были в два раза гуманнее Маги и его приспешников.

Некоторые боевики зачем-то принялись вглядываться в отобранных для казни рабов.

– Ты, – схватил за руку девушку, почти ребенка, боевик, в котором Вали признал Мансура Махадова, – возвращайся к остальным.

– Зачем она тебе? – спросил, ухмыляясь, кто-то из его молодых приятелей.

– Не хочу становиться таким же, как Ахмед, и трахать мужиков, – ответил Мансур. – Эта бабенка еще ничего. Можно попользоваться.

– Э, Мансур, я ее имел, Исмаил имел, Гога имел. Все, кто хотел, отымели. После нас у нее там теперь ведро со свистом пролетает. Куда ты сунешься со своим стручком?

Шутка удалась. Боевики дружно загоготали. Но на покрасневшего Махадова издевки товарищей подействовали слабо. Он упрямо тащил перепуганную женщину к тем, кто вытянул более счастливый жребий.

– Прекрати! Верни ее обратно, – накинулся на него Меджидов.

Он вдруг понял, что́ поможет ему разрядиться и отдать непростой приказ.

Молодой человек замер, с полумольбой-полупросьбой обратился к начальнику на своем, непонятном для рабов, чужестранном наречии:

– Вали, что тебе стоит? Зачем ее убивать?! Посмотри на нее. Она еще красивая. Может много работать и в постели пригодится. Пусть живет.

– Я же сказал: верни ее обратно, – сквозь зубы процедил Вали почему-то на русском.

Мансур упрямо дернул плечом, снова взмолился:

– Вали…

Но договорить не успел. Меджидов рывком выдернул из кобуры пистолет и выстрелил в голову невольницы, даже не целясь. Та рухнула как подкошенная.

Мансур вскинул налитые кровью глаза.

Люди испуганно закричали, кто-то стал биться в истерике. Строй начал рассыпаться. Но грозный вид наставленных пулеметов быстро всех усмирил.

Подобные сцены одиночных расправ были не редкостью. Невольники успели свыкнуться с ними. Слишком часто их жизнь зависела от чужого каприза.

На короткое мгновение, когда все успокоились, наступила тягостная тишина.

Часы многих отбивали последние секунды столь бренного существования.

– Хватить столбом стоять! Все, мочите их! – рявкнул на боевиков Вали и столкнул мешавшего ему стрелять Махадова с дистанции огня.

Теперь Рубикон перейден, моральные препоны отброшены и растоптаны.

Меджидов снова почувствовал себя человеком, который может все. Голова была восхитительно пустой, а люди казались просто мишенями. И он с наслаждением принялся их убивать, не осознавая, что с каждым выстрелом все больше превращается в нелюдя, которому нет места ни на этом, ни на любом другом свете.

Никодимов никогда не был храбрецом. По правде говоря, скорее с точностью до наоборот: праздновал труса чаще положенного. Когда-то это его спасало. Собственно, и в плен к Маге он угодил по трусости. Была возможность отстреливаться до последнего патрона, однако Никодимов ею не воспользовался. Испугался того неведанного, на пороге которого очутился. Покорно поднял руки и бросил «калаш» на холодную землю.

А чуть позже проклинал себя за тот поступок.

Но даже трусливый заяц иногда способен яростно броситься на гнавшегося за ним волка, прекрасно зная, что эта драка будет последней.

В голове старосты что-то щелкнуло. Хоть он и стоял среди тех счастливчиков, кому сегодня повезло – его порядковый номер был первым, – Никодимов вдруг выяснил для себя очень простой момент. Смерть перестала быть жупелом, который заставлял старосту лебезить перед бородачами, едва ли не целовать им ноги, униженно просить и умолять.

Волна ярости подхватила его и понесла вперед, прямо под кинжальный огонь автоматов и пулеметов. И он бежал на него, яростно вопя: «Будьте вы прокляты, гады!» – пока сразу несколько очередей не прошили его насквозь.

Бывший трус умирал почти героем. Человеком, которого так и не удалось сломить.

Когда упали последние из несчастных, собранных на пятачке, стрельба стихла. От пулеметных стволов струился легкий дымок, тишина была бы оглушительной, если бы не стоны многочисленных раненых. Бандиты застыли, находясь под впечатлением содеянного, осознавая последствия того, что только что произошло. Сжавшись в плотную толпу, боязливо стояли «счастливчики», на кого в этот раз не пал выбор беспощадной Судьбы.

Первым опомнился Меджидов. Он быстро подошел к лежащим вповалку мертвым и раненым и выстрелил в голову громко стонавшей женщины. Та дернулась и затихла.

– Что стоите?! – крикнул Вали своим. – Добивайте остальных! Тут еще многие шевелятся.

Его голос словно подтолкнул бандитов. Они принялись выполнять приказ Меджидова. Защелкали выстрелы. Кое-кто нарочито изгалялся, стараясь угодить либо ровно в середину лба, либо в одну из глазниц, шумно комментируя свои действия.

Все закончилось быстро. И теперь действительно наступила тишина.

Меджидов опять заставил своих подручных действовать.

– Отправьте этих за тачками! – распорядился он.

Пара бородачей подошла к отпрянувшей от них толпе рабов. Люди в ужасе сжались, пытались закрыться руками, прятались за соседями. Невольники снова ожидали чего-то страшного.

– Ты! – крикнул один из кавказцев, обращаясь к пленнику, дернув его за отворот грязного пиджака. – Бегом за тачкой! Бегом, я сказал! Ты и ты! Бегом за ним!

К этой троице присоединились еще несколько невольников, побежавших туда, где велись работы по возведению укреплений.

Возвращались рабы тоже бегом, толкая перед собой деревянные тачки с одним колесом и двумя рукоятками. Люди торопились, тяжело дыша, тачки подпрыгивали на ямках и выбоинах.

– Загружайте трупы! – вразнобой командовали бандиты. – Везите их к тому ангару! Бегом! Назад тоже бегом!

Свои приказы они подкрепляли выстрелами в воздух и тычками прикладами автоматов.

Началась беготня с тачками, загруженными телами убитых. Их руки и ноги торчали в разные стороны и колыхались в такт движению. И было во всем этом нечто жуткое, когда душа пугливо сжимается от понимания чудовищности происходящего, от собственной беспомощности и… трусости.

– Остальные, кто не работает, – на землю! На землю, я вашу маму имел! – заорал кто-то из бородачей.

Вид у него был как у вконец обдолбанного наркомана.

Не задействованные в жуткой суете пленные попадали на холодную землю, закрыв головы руками, ужами пытаясь ввинтиться в лужи и грязь.

К ангару свезли половину расстрелянных. Другую партию было велено возить за периметр фермы, открыв для этой цели ворота. Туда же выгнали оставшихся в живых рабов с лопатами, заставив копать одну большую яму.

С пасмурного неба зарядил промозглый дождь. Частые капли сыпались на людей, на вывороченную кучу глины и в углубляющуюся яму. Вскоре все раскисло. Намокшие люди продолжали работать, не останавливаясь. Когда их голов не стало видно из ямы, стоящие полукругом бородачи закричали:

– Эй! А ну вылазь, давай, да! Хватит!

Помогая друг другу, пленные выбрались наверх.

После этого они начали сбрасывать тела расстрелянных – кого просто сталкивали в могилу, а кого брали за руки и ноги и, раскачав, бросали.

Один из рабов поскользнулся на раскисшей глине и свалился в яму. Он отчаянно пытался выбраться, но раз за разом съезжал обратно, прямиком на трупы.

– Сиди уже там! – хохотнул кто-то из бандитов.

– Закапывайте его! – подхватили другие – А то сами окажетесь там же!

Приказывать дважды не пришлось. Замелькали лопаты.

Несчастный, видимо, решил выбираться по мере засыпания ямы. Наблюдавшим за ним боевикам, это не понравилось. Здоровенный лохматый кавказец вырвал лопату у раба и с размаху рубанул ею по голове попавшего в страшную западню. Тот упал и больше не показывался, но его отчаянный плач, прерываемый болезненными стонами и криками о пощаде, слышался, пока несчастного не закидали комками раскисшей глины.

На месте ямы быстро вырос могильный холм.

Грязные и промокшие люди испуганно сбились в кучу, надеясь, что на сегодня их мучения закончились.

– В лагерь, бегом! – истерично крикнул Меджидов.

Его крик оборвался кашлем. Вали схватился за грудную клетку и что-то прошипел, словно гусь.

– Вы что – не слышали?! В лагерь! Бегом! – перехватил инициативу лохматый боевик и для убедительности пальнул очередью поверх голов.

Рабы испуганной толпой ломанулись в сторону освещенной прожекторами фермы. Оттуда доносились отзвуки нескольких дизельных генераторов, обеспечивавших лагерь электроэнергией.

Промокшие ничуть не менее невольников боевики двинулись следом, подгоняя пинками и прикладами самых медлительных.

Дождь продолжал долбить многострадальную землю и безымянную братскую могилу. Мутные многочисленные струйки стекали с бесформенного бугра, проделывая на его поверхности извилистые бороздки.

После расстрела и последовавших за ними похорон Вали Меджидов ощутил дикое желание уединиться, забиться в такую нору, чтобы его никто не видел.

Для этой цели он давно устроил себе что-то вроде каптерки, где можно побыть одному, что в условиях постоянной скученности вещь просто неоценимая. Каждому порой необходимо остаться в одиночестве.

Личный дом в лагере был только у Магомедова. Меджидов, хоть и считался его заместителем, такой привилегии не имел. Для Вали в казарме боевиков отгородили угол с отдельным выходом. В этом закутке он ел, спал, туда приводил женщин.

Меджидов еще в зоне осознал, как выгодно иметь личное помещение. Там он пристроился на непыльную работенку – библиотекарем, но на самом деле за него работали два «мужика». Мужиками они были не только в физиологическом смысле. В условиях зоны и ее извращенных законов это являлось принадлежностью к определенной касте.

Сам Меджидов считался блатным. До высшей иерархической ступени – вора в законе – это так же далеко, как пешком от Махачкалы до Москвы, но статус блатного позволял ему не работать. Поэтому «мужики» делали все необходимое по приемке-выдаче книг, учету, заполнению карточек, приведению в порядок потрепанных в руках неаккуратных зеков томиков.

Меджидов пребывал в праздном безделье, изнывал от него, но принципиально не выполнял никакой работы. Правда, он запоем читал. Других развлечений на зоне было немного. Разве что пара кружков – шахматно-шашечный и пластилиновой лепки. Последний казался не просто абсурдом, а настоящей насмешкой со стороны администрации колонии: пластилиновая лепка для взрослых мужиков! Надо еще постараться, чтобы придумать такое. Но самое удивительное было в том, что находилось немало желающих вылепить что-нибудь из пластилина. Порой у некоторых получались настоящие шедевры. Например, у «хозяина» в кабинете стояла искусно вылепленная маленькая копия собора Василия Блаженного, что на Красной площади в Москве.

За годы неволи Меджидов прочитал столько, сколько вряд ли прочел бы на свободе. Это наложило определенный отпечаток на его кругозор. Незаметно для себя Меджидов пришел к выводу, что находится на другом, более высоком уровне по сравнению с другими заключенными, которые хоть и пребывали в одном с ним статусе блатных, но не могли похвастать ни багажом знаний, ни отличающейся от лагерных понятий жизненной философией.

Вали притворил за собой дверь, закрыл на щеколду. Скинул набухшую влагой камуфляжную куртку, энергично протер мокрые волосы вафельным полотенцем и повесил его обратно на гвоздик. Подошел к небольшому прямоугольному зеркалу, висящему на стене, и всмотрелся в свое отражение, пригладив короткие волосы.

Вроде все как обычно. То же лицо. Те же глаза.

И все же ему показалось, будто что-то незримое и тяжелое легло на него темным саваном недавних содеянных дел. Он невольно содрогнулся, попытался прогнать наваждение.

Из-за перегородки доносились возбужденные голоса «братьев». Они никак не могли угомониться. Гортанно обсуждали свои и чужие «подвиги», хвастались. Перед кем?!

Что бы сказали их матери?! Какими бы проклятиями они осыпали головы своих сыновей?!

Оставшись в одиночестве, Меджидов дал волю чувствам. Его забило в нервной лихорадке. Заклацали зубы, норовя больно прикусить непослушный язык.

Знакомое ощущение – сначала эмоциональный накал, затем отходняк.

Он достал из шкафчика едва початую пол-литровую бутылку водки «Экстра» с высоким коньячным горлышком. Меджидов не злоупотреблял алкоголем, считая это уделом примитивного быдла, упорно называющего себя людьми. Однако он точно знал: до войны «Экстра» стоила четыре рубля двенадцать копеек. И это, в общем-то, считалось недешево по сравнению с просто водкой по три рубля шестьдесят две копейки. Впрочем, ему было все равно, сколько она стоила до войны и стоит сейчас: водку он не покупал – ее с Большой земли доставляли помощники тех самых таинственных незнакомцев, проявляющих большую заинтересованность в выращивании монстров.

Сейчас Вали чувствовал физическую потребность не просто выпить, а нажраться, как говорят кяфиры. Выдернув из горлышка тугую газетную затычку, он налил доверху двухсотграммовый граненый стакан. Резко выдохнул и начал пить большими быстрыми глотками, чувствуя горечь и бьющий в нос резкий запах «огненной воды». Выпив до конца, сильно поморщился, восстанавливая дыхание, проворчал:

– Сколько ни пей, а все равно дрянь. Коньяк «Дербент» лучше.

Придя к столь нехитрому выводу, воткнул газетную затычку и убрал бутылку со стаканом в шкафчик, подальше от чужих глаз.

Снова застучали зубы, теперь от холода. Вали по-прежнему оставался в мокрой одежде, а водка еще не начала действовать. Он скинул грязные, измазанные глиной берцы и сырые штаны. В выцветших застиранных трусах-семейниках и такой же невзрачной майке завалился на заправленную синим одеялом армейскую шконку.

Постепенно пришло успокоение, тело уже не сотрясалось, а в голове все приятно «поплыло». Появились хорошие, легкие мысли.

«Аллах не станет наказывать меня за этих неверных», – успокаивал себя Вали.

Вскоре он погрузился в глубокий сон, не обращая внимания на раздающиеся за перегородкой возбужденные голоса «братьев».

А неподалеку совсем еще молодой парнишка Мансур Махадов вставил в рот пропахший смазкой и порохом ствол пистолета Макарова и трясущейся рукой нажал на спусковой крючок.

Всему на свете бывает свой предел.

Мужчине не пристало задерживаться в женской половине, особенно если его гложет тревога и ждут дела. Прелести трех наложниц были соблазнительными, а их умения и старания – выше всяких похвал, однако сегодня Магомедов не смог насладиться в полной мере.

Внутри росло давно забытое чувство опасности. Что-то пошло не так.

Мага не был экстрасенсом, он даже слова такого никогда не слышал. В этой реальности не существовало Чумака и Кашпировского, народ по телевизору если и «лечили», то совершенно иными средствами.

Не обладая особыми способностями, главарь просто ЗНАЛ: его люди мертвы.

Даже если живы – гонятся за беглецом, наступают ему на пятки, загоняют, как охотники зайца, – тем не менее скоро они умрут от руки того, кого считают жертвой.

Он вообще был какой-то другой, этот молодой беглец. Совсем не похож на прочих рабов. И прославившее его на весь лагерь прозвище в действительности ему не подходило.

Мага успел насмотреться на тех, кого обычно называли мажорами. Не раз и не два они попадали ему в руки, что называется, с пылу с жару. Война бывает щедрой на неожиданные встречи.

Сынки высокопоставленных аппаратчиков или тех, кто имел доступ к кормушке: директоров ГУМа, ЦУМа, валютных «Березок», автомастерских, мясокомбинатов, чиновников МИДа.

Избалованные с малых лет, быстро ломающиеся под гнетом обстоятельств…

Они носили красивые иностранные тряпки, слушали модную музыку на японской аппаратуре, ездили на иномарках. Но мужчинами не были и никогда бы ими не стали.

Беглецу к красивой жизни было не привыкать, это чувствовалось по одежде, манерам, холеному облику. Да, за неделю пребывания в рабстве лоск потускнел. Но Мага, превосходно разбиравшийся в людской породе, умел видеть истинную сущность человека.

Мажор не сдался, не опустил руки. Чтобы это понять, Магомедову хватило одного, мельком брошенного взгляда.

Наверное, через месяц-другой странного раба удалось бы сломать. Система, выстроенная Магой и его головорезами, перемалывала всех, кто проходил через ее жернова.

Бандит с удовольствием посмотрел бы на потерявшего человеческий облик и достоинство Мажора, однако теперь было поздно об этом думать. Невольник убежал, убив охранника. Неважно, что это был Ахмед, чьи склонности не могли вызывать ничего, кроме отвращения. Имущество не должно поднимать руку на хозяина и его людей.

Магомедов не на шутку разозлился. В такие минуты он становился страшен.

Кто-то другой сорвал бы гнев на подчиненных. Мага, при всем его восточном темпераменте и вспыльчивости, никогда так не поступал. Глупо бить своих, когда вокруг так много непуганых чужих.

Горячая кавказская кровь требовала одного – мести, и незачем оставлять это блюдо холодным. Гораздо приятней, когда холодеет и цепенеет труп беглеца.

Час пробил, решил про себя Мага. При таких обстоятельствах любые меры хороши.

Он накинул камуфлированный бушлат, вышел в коридор. Отчаянно зевавший телохранитель моментально стер с лица сонное выражение, привстал с табурета.

– Сиди, – повелительно сказал главарь.

Телохранитель уже по тону догадался, что хозяин не в духе, и перечить не стал. Если Хаким-бею приспичило прогуляться в одиночестве, так тому и быть.

В тщательно охраняемом периметре базы главарю банды ничего не грозило. Желавшие занять его место давно перевелись, вернее, если быть точным, Магомедов устранил их собственноручно при первых же подозрениях. Других, столь же честолюбивых смельчаков не осталось.

Рядовых боевиков персона Маги устраивала полностью. Он был удачлив, умен и щедр, чего еще желать от главаря? Если кому-то не нравится, это его проблемы, которые Магомедов умел решать быстро и эффективно.

Ноги сами привели его в место, в котором он старался бывать в редких случаях. Главарь вооруженной до зубов банды всякий раз испытывал здесь странное чувство, близкое к мистическому.

Прямо в середине почти готового укрепрайона находилась оснащенная по последнему слову техники научная лаборатория. Там исчезали трупы рабов, оттуда раздавались леденящие душу звуки.

Во внешнем облике здания, к которому Мага подошел через несколько минут, угадывались черты типового колхозного коровника. Зато внутри все было иначе. Пугающе иначе.

Единственный проход тщательно охранялся. Попасть сюда было непросто. Даже Вали требовался допуск, что уж говорить о бандитах рангом пониже! Лишь Магомедов мог попасть сюда беспрепятственно. Это право он выхлопотал в долгих переговорах.

Внешнюю охрану несли его люди. Для этой цели Хаким-бей выделил самых дисциплинированных боевиков. Тех, кто не бросит пост, чтобы напиться, курнуть травки или принять участие в групповушке, когда рейдеры привезут из города свежую партию женского «мяса».

Таких в банде было немного. Преимущественно дезертиры со славянской внешностью. На «братьев» особой надежды не было. Личная преданность в них удивительным образом совмещалась с редкостным разгильдяйством, если не сказать хуже.

Командовал отборным отрядом Маркелов, или попросту Маркел. Хаким-бей подозревал, что раньше тот был офицером, как минимум старлеем или капитаном, но по каким-то обстоятельствам (Мага, если люди не желали делиться с ним биографией, не больно-то на этом настаивал) бросил службу. Подчиненных держал в кулаке, и маркеловцы больше походили на регулярное подразделение, нежели на бандитский сброд.

Увидев Хаким-бея, они удивленно расступились, освобождая дорогу.

– Молодцы! – похвалил бойцов Мага.

Караул те несли исправно, никогда не вызывая нареканий. Жаль, нельзя «приподнять» Маркела, земляки не поймут. С их мнением приходилось считаться.

За дверями власть Магомедова заканчивалась. Тут стояли крепкие парни в камуфляжах, лишенных опознавательных знаков. По каменным выражениям на лицах и повадкам – спецназовцы.

Мага дорого бы заплатил, чтобы переманить их к себе, и даже переходил от слов к делу, забрасывая при удобном случае удочки и щедрые предложения. Но они лишь презрительно усмехались на любые посулы. Должно быть, платили им ничуть не меньше. А может, спецназовцы брезговали. Такого варианта исключить было нельзя.

Мага в какой-то степени и сам разделял их чувства. Иногда даже сожалел о крутом повороте в своей жизни. Но теперь уже ничего не изменишь и не исправишь.

Со стороны официальных властей и Центра, и Регионов его могло ждать только одно – пуля в лоб, без суда и следствия. Не помогут даже высокие покровители, которым, собственно, и принадлежала эта лаборатория. Они при любом раскладе останутся чистенькими, зато на Магу выльется столько дерьма, сколько, наверное, не производит за год мегаполис вроде Москвы.

Со стороны настороженных спецназовцев никаких препятствий не было. Пропустили как обычно, лишь бегло досмотрев. Посторонним вход с оружием был запрещен, и, хотя лаборатория находилась на территории боевиков, правила тут устанавливали не они. Иногда это жутко бесило Магу, но ничего изменить он пока не мог.

У спецназовцев был свой командир. Хаким-бей даже знал его фамилию – Абраменко. Этим секретом настоящий хозяин лаборатории с ним поделился. Даже сказал, что это один из лучших специалистов своего профиля.

Видеть его в настоящем деле Магомедову пока не довелось, однако он не сомневался в том, что все услышанное было правдой.

Внешне Абраменко казался вполне рядовым человеком: и рост средний, и телосложение обычное, совсем не похож на богатыря. Но Мага видел его истинный облик и явственно ощущал исходящую от него угрозу.

С Абраменко они столкнулись в коридоре. Тот не стал расспрашивать о причинах визита, лишь поздоровался и пошел к своим людям.

Сотрудников в лаборатории было немного. Они практически не покидали рабочих мест, видя дневной свет разве что по праздникам.

Боевики снабжали их горючим, водой, провиантом и материалом для опытов. Остальное доставлялось сюда вертолетами.

Освещение было тусклым. Генератор требовал замены или хорошего ремонта. Ни того ни другого Мага обеспечить не мог. Ждали очередного завоза.

Во время появления Хаким-бея или кого-то из его людей лаборанты держались в отдалении – бледными тенями в белых халатах корпели над своими мензурками и микроскопами. Казалось, будто их тут и нет вовсе.

Контактировал с бандитами только один, самый главный, – профессор Петров.

С таким же успехом он мог называть себя Ивановым или Сидоровым. Даже дураку было ясно, что фамилия эта ненастоящая.

Держался профессор подчеркнуто вежливо, никогда не срывался, говорил ровным, доброжелательным тоном, даже если его что-то не устраивало (а такое случалось, и довольно часто).

Выше среднего роста, поджарый, с благородной сединой в густых волосах. Порой близоруко щурился, но очки почему-то не надевал. Белый халат сидел на профессорской фигуре не хуже военной формы.

Охрана уже успела предупредить его, и Петров спешил навстречу с протянутой для пожатия рукой:

– Чем обязаны, Хаким-бей?

По восточным обычаям, прежде чем перейти к делу, требовалось выполнить долгий и сложный церемониал, но Мага настолько спешил, что решил пожертвовать старой традицией:

– Проблемы, уважаемый профессор. Большие проблемы.

Петров улыбаться не перестал:

– У меня или у вас?

– У нас, – сокрушенно покачал головой Мага. – Если бы проблемы были только моими, разве стал бы я беспокоить столь важного человека?!

– Пройдемте ко мне, – предложил профессор. – Там и поговорим.

В его распоряжении имелся крохотный закуток, отделенный лишь тонкими, почти прозрачным стенками от тесного мирка лаборатории, но в нем Мага почувствовал себя гораздо спокойней.

Петров, играя роль радушного хозяина, предложил гостю кофе из маленькой турки. Хаким-бей вежливо отказался. Угощение пахло цикорием и кофезаменителем, которые он искренне ненавидел.

– Некогда, дорогой. Времени в обрез. Выдастся свободная минутка – ко мне приходи. У меня такой кофе есть – на всю жизнь запомнишь! – Он причмокнул.

– А вот я, с вашего позволения, все же выпью. – Профессор налил себе небольшую чашку и сделал глоток. – Дрянь, конечно, но за неимением лучшего…

– Что же ты раньше мне не сказал?! – изобразил удивление Мага. – Такую дрянь пить – себя не уважать. Вернусь к себе, прикажу, чтобы тебе самого лучшего доставили.

– Буду очень признателен, – кивнул Петров. – Итак, что стряслось, Хаким-бей?

– Случилось нехорошее. Беглец у меня.

– Что с того? На моей памяти беглецов у вас хватало. Не он первый.

– Твоя правда, не первый. Только раньше мне их удавалось поймать. Ни один не ушел.

– Значит, и этот не уйдет, – спокойно протянул Петров.

– Если ты не поможешь, уйдет.

– Даже так?

– Именно. Перед тем как удрать, он убил моего человека. Я отправил за ним погоню. Но она вернется с пустыми руками, даже если вообще вернется. Я не ученый и знаю мало умных слов, но этот беглец непростой.

– Насколько непростой, Хаким-бей?

Боевик усмехнулся. Минуту назад в голову ему пришла хорошая идея, которая заставит профессора действовать. Жаль, что его приказам тот не подчиняется, вот и приходится придумывать повод едва ли не на ходу. Но мысль и вправду удачная. Ученого можно зацепить только одним…

Хаким-бей доверительно склонился к ученому и тихо произнес:

– Думаю, он человек Центра, уважаемый.

Профессор воспринял известие на удивление спокойно. Не встал со стула, не забегал по кабинету, лишь немного нахмурил тронутые сединой, будто запорошенные снегом брови.

Мага мысленно одобрил такое поведение. Ему нравились выдержанные, умеющие держать в себя в руках люди.

– Что же, – ученый пожевал губами, – чего-то примерно в этом духе следовало ожидать. Рано или поздно объектом и образцами обязательно заинтересовались бы. Я надеялся, что это произойдет не так скоро. Мой начальник тоже. Если дело зашло достаточно далеко, вероятно, мне придется сворачиваться. Жаль.

Его собеседник слегка вздрогнул. Упускать лабораторию, и уж тем более ее питомцев ему было не с руки. Разговор следовало направить в иное русло.

– Конечно, жаль. Сколько трудов было вложено, сколько денег! – всплеснул руками Мага. – И что, теперь все коту под хвост?

– А что мне еще остается делать? – удивился Петров. – Если в Москве получат детальную информацию, в лучшем случае сюда сбросят десантную дивизию, в худшем – разбомбят с воздуха.

– Да ты не волнуйся, дорогой. Я ведь почему к тебе пришел: мне этого беглеца не поймать, а вот твои зверушки сделают это без особого труда. Передатчика с собой у него нет, в город ему не попасть, да и ничего хорошего его там не ждет. Прямой путь туда для него слишком опасен. Если он не дурак, а он не дурак, вероятней всего, рванул в лес. Там никто твои образцы не увидит, а если случайно на них наткнется, примет за лесных зверей.

– Не успеет принять, – буркнул профессор. – Специально для таких случаев у образцов задействована установка на уничтожение.

– Так это еще лучше! – всплеснул руками Хаким-бей. – Значит, свидетелей не останется. Можно не переживать за конспирацию и прочие штучки-дрючки. Пустим образцы за беглецом, перехватим его в дороге, и все – больше никаких проблем. К тому же я не говорил, что знаю точно, будто он из Центра. Я лишь думаю, что он может им быть. Ты ведь понимаешь разницу, уважаемый?

– Я все прекрасно понимаю, Хаким-бей. Мне понадобится разрешение, чтобы пустить образцы по следу.

Боевик рассерженно хлопнул ладонью по крышке стола:

– Тогда свяжись со своим начальником, объясни ему.

– Так и сделаю, Хаким-бей, так и сделаю. Но это еще не все.

– Что тебе нужно, дорогой? Говори. В лепешку разобьюсь, но сделаю.

– Мне нужно что-то из его вещей, желательно из одежды. Мои подопечные тогда найдут его по запаху.

– Э, дорогой! Какая вещь, какой запах! Сбежал он в том, что на нем было. А его старая одежда…

Хаким-бей примолк, вспомнив, что кто-то из боевиков хвастался тем, что раздел Мажора. Даже предлагал Маге какие-то тряпки в качестве подношения. Мага, едва взглянув на это явно иностранное непотребство, разозлился и прогнал дарителя. А сейчас даже забыл, как того зовут.

«Ну да ничего – вспомню», – подумал он и немедленно озадачился следующим вопросом.

Смогут ли зверушки своим волшебным обонянием отыскать Мажора, ничего не перепутав? Конечно, эти твари куда умнее ищеек, однако имелся один важный нюанс: от большинства бойцов в банде воняло хуже, чем от горных козлов. Наверняка запахи перемешались. Но попытаться все равно стоит.

– Звони своему начальнику, – сказал Мага. – А вещи беглеца я для тебя обязательно раздобуду.

– Договорились, Хаким-бей. Жду вас.

Чтобы вспомнить личность дарителя, главарю пришлось крепко поднапрячь память. Но старания были вознаграждены, и Мага уверенной походкой направился в казарму, которую занимали его джигиты.

Те были взбудоражены недавними расстрелами. Показательная акция, в ходе которой убили каждого пятого раба, лишь раззадорила боевиков. Некоторые сожалели, что «Хаким-бей, да продлит Аллах его годы» был слишком милостив к гяурам и не велел казнить всех.

Трупов оказалось так много, что в лаборатории смогли принять только часть. Пришлось устроить в порядочном отдалении от лагеря братскую могилу, которую копали оставшиеся в живых невольники, размазывая по лицам свою и чужую кровь вперемешку со слезами и грязью.

Ночка оказалась воистину горячей!

Боевики, так и не ложившиеся сегодня спать, приветствовали командира радостными криками.

Глядя на их красные, довольные, будто после приличной дозы, рожи, Мага с трудом подавлял в себе желание опустошить по ним рожок-другой автомата.

Он убивал, потому что так было надо, они – потому что им нравилось.

С сожалением выбросив из головы картинку, в которой он водит извергающим пламя стволом направо и налево, Хаким-бей обратился к бойцам. На устах его красовалась натянутая улыбка.

Без этих скотов его власть была ничто. Приходилось считаться с их низменными страстями и потребностями. Хаким-бей не забывал этого ни на секунду и потому говорил слова, ласкающие слух тех, кто тут собрался.

В душной комнате со спертым воздухом разило самогоном, давно не мытыми телами и чем-то кислым. Хотелось схватить предмет потяжелей, запустить им в окно, разбив мутные стекла.

Свиньи! Какие свиньи!

Кроме мужчин, тут были несколько женщин. Они испуганно жались по углам, кутаясь в грязные одеяла. Каждая успела не по разу пропустить через себя похотливых самцов и таким образом хотя бы на время избавилась от угрозы смерти.

С приходом «командыра» боевики перестали обращать на рабынь внимание. Не часто Мага жаловал их визитами, не часто.

Перекинувшись парой слов с теми, кто больше всех жаждал общения, Мага сел на табурет возле кровати Ильяса:

– Шмотки Мажора у тебя?

Тот осклабился в улыбке:

– У меня, Хаким-бей. Передумали?

– Передумал. Только мне нужно все, Ильяс.

– Все так все. – Боевик ни капли не удивился. – Один момент!

Он вытащил из-под кровати настоящий сейф, довольно тяжелый, однако Ильяс ворочал его, будто пушинку. Набрав комбинацию (при этом стараясь, чтобы цифры не попадали в поле зрения окружающих), открыл толстую дверцу.

– От своих прячешь, Ильяс, – недовольно поцокал языком Мага, хотя прекрасно знал, что крысятничество среди его бойцов не приветствуется только на словах. По факту боевики часто воровали друг у друга то, что считали мало-мальски ценным.

– Не от хорошей жизни, Хаким-бей, – деланно вздохнул собеседник.

Он извлек из сейфа вещи Мажора.

– Извини, хотел заставить кяфирок постирать и погладить, но не успел. Работы было много. Бери, уважаемый. От всего сердца дарю!

– Это все?

– Все, Хаким-бей. Ничего себе не оставил. Мне ведь не жалко. Как чувствовал, что тебе пригодится!

Мага мысленно возблагодарил Создателя за то, что тот не позволил Ильясу постирать вещи Мажора.

Не удержавшись от любопытства, главарь разложил одежду на незаправленной кровати боевика. Его внимание привлек оттопыривающийся карман джинсов. Похоже, Ильяс не только постирать не успел, но даже толком не обчистил карманы.

Боевик виновато посмотрел на начальника. На самом деле он ничего не забыл, просто приберег кое-что себе, но вытаскивать перед Магой было как-то неловко.

Ладно, в другой раз повезет.

– Хаким-бей, ты про Мансура слышал? – спросил Ильяс.

– Что я должен был услышать? – вскинул голову Мага.

– Застрелился Мансур. Не выдержал, – без особого сочувствия пояснил боевик.

– Туда ему и дорога, – мрачно сказал Магомедов. – Мне сосунки не нужны, только мужчины.

– Молодой он был просто. Близко к себе все держал, – потупил взгляд Ильяс.

– Молодой – не молодой! Какая разница! На войне не по паспорту – по делам судят.

Эту ночь Липатов спал, не проснувшись ни разу.

Разлепив утром глаза, он удивился такому крепкому сну, ощущая себя отдохнувшим и легким. Даже чувство голода и жажды как будто отступило.

И с желудком все было на удивление в порядке.

К тому же появилась слабая надежда, что ему удалось оторваться от преследователей, пришло ощущение удовлетворения собой: он смог продержаться больше суток, тогда как Илью поймали в первый же вечер.

«Подкрепившись» смородиной, Андрей вновь пошел через чащу, уже не так торопливо, как в первый день. Сейчас он думал о том, что необходимо найти какую-то еду и воду. В противном случае его запала надолго не хватит.

Он продолжал слушать лес, но, к глубочайшему своему удовлетворению, слышал лишь перепевы птиц да перестукивания дятлов.

Запах дымка пришел неожиданно.

В лесу, где, казалось, не ступала нога человека, этот посторонний запах слышен далеко.

Липатов присел на правое колено, взял автомат на изготовку, сняв с предохранителя, передернув затвор. Как зверь, он втягивал трепещущими ноздрями воздух, пытаясь определить, откуда пахнет дымком.

Осторожно, шаг за шагом, начал продвигаться вперед, не меняя прежнего направления.

Запах дыма становился все ощутимее, и Андрей сделал вывод, что идет правильно. Он еще больше замедлил движение, подолгу стоя за деревьями, чутко ловя каждый звук. Где-то впереди трещали потревоженные сороки.

Начальник Управления внешней разведки Блока Регионов Евгений Борисович Шемякин не спеша отхлебывал чай из граненого стакана в металлическом подстаканнике. Пил без рафинада и сахарного песка, вприкуску. Эта привычка досталась ему от родителей – простых колхозников, никогда не покидавших границ родного села.

Главный разведчик Регионов славился своим аскетизмом. Носил магазинные костюмчики-тройки, хотя мог заказывать одежду и обувь в спецателье, ездил на личных «Жигулях», а не на статусной черной «Волге» с водителем и мигалкой. На обед ходил в «тошниловку» Управления, где заказывал на первое любимый украинский борщ за тридцать копеек, на второе картофельное пюре с куриной котлеткой, а на третье грузинский чай.

И точно такой же чай приносила ему секретарша в девять утра, когда заканчивалась планерка, и в семь вечера. Рабочий день Евгения Борисовича длился, как было принято подшучивать, «от темна до темнадцати», а сам Шемякин приходил в Управление первым и уходил последним из сотрудников.

Его кабинет был обклеен дешевенькими обоями и обставлен недорогой казенной мебелью: обшарпанный Т-образный письменный стол, десяток деревянных стульев с мягкими спинками. Сам хозяин восседал в потертом кожаном кресле, помнившем еще брежневские времена.

За спиной висел большой портрет вождя мировой революции и поменьше – нынешнего генерального секретаря Блока Регионов.

Раньше на должность, которую нынче занимал Евгений Борисович, ставили генералов из Комитета, но потом появилось модное веяние, по которому даже министр обороны стал штатским человеком. Остальные сотрудники Управления по-прежнему были офицерами, однако по насаждавшейся свыше традиции форму надевали исключительно по торжественным случаям.

Шемякин отдал комитету не один десяток лет, но с погонами расстался без малейших колебаний. Партия приказала, какие могут быть сомнения?

Структуру КГБ перетряхивали многократно, особенно при Черненко. При беззубом правителе органы госбезопасности тоже становились беззубыми. Из ведома Комитета убрали экономические дела особой важности, и местные царьки вздохнули с облегчением. Руки у ОБХСС оказались связанными.

Лишь несколько лет назад начались изменения к лучшему, однако ломать всегда легче, чем строить. Прежние авторитет и эффективность приходилось нарабатывать.

С трудом решался кадровый вопрос. Большинство зубров поувольнялось при черненковском бардаке, смену подготовить не удалось. Опытных оперативников не хватало. Люди вроде Шемякина руководством Регионов ценились на вес золота. А он… просто оказался в нужное время в нужном месте.

В Москве ему не давали ходу. Зато генсек Даниловский принял с распростертыми объятиями. Как же, такая креатура!

Сейчас было утро. Подчиненные разбежались, отчитавшись за старые задания и получив новые, вызова на ковер не ожидалось. Евгений Борисович верил в примету, согласно которой как начнется день, так он и пройдет.

Хорошее настроение испортил незапланированный вызов из лаборатории, о существовании которой не то что в Управлении, в самих верхах не знал никто, кроме Шемякина.

Ситуация была нештатной и потому сильно напрягала. Профессор Петров не относился к числу паникеров и не вызывал понапрасну. Значит, что-то произошло.

Разговор велся по закрытому каналу связи: Евгений Борисович всегда заботился о собственной безопасности.

Петров немногословно доложил о причинах внеурочного вызова.

– Хорошо, – откликнулся собеседник. – Ситуация мне понятна. Насколько можно доверять Магомедову?

– Это не тот человек, на которого можно положиться. Но до сих пор он нас не подводил.

– Тем не менее вы не исключаете такой возможности? – Шемякин прекрасно знал ответ на этот вопрос (пухлое досье на Магу и все его подвиги лежало у него в сейфе), однако хотел проверить, насколько совпадает его мнение со взглядом человека, непосредственно общающегося с главарем «незаконного бандформирования».

– Не исключаю. Магомедов будет выполнять условия нашего договора только до тех пор, пока ему это выгодно. Если обстоятельства изменятся, он сразу переметнется к другой стороне и сдаст нас с потрохами.

– Есть ли смысл помогать ему? Может, лучше свернуть лабораторию и перебазироваться в другое место?

– К большому сожалению, эксперимент находится в такой фазе, что я не могу на это пойти. Я не хочу начинать все сначала! Столько трудов пропадет впустую!

«И денег!» – хотел добавить Шемякин, но промолчал.

Финансирование шло отнюдь не из его кармана, но – что правда, то правда – средства были вложены колоссальные. И теперь, когда появились обнадеживающие результаты, было бы всего обидней свернуть изыскания.

Хозяева, конечно, поймут, но не обрадуются. Почему-то они требовали форсировать все работы. Что-то их поджимало, причем сильно.

С другой стороны, Шемякин испытал страх. Ставка действительно была очень высокой. Если до генерального дойдет, чем занимается глава его внешней разведки, быть беде. Пущенная собственноручно пуля в висок станет тогда лучшим выходом из положения.

Решение следовало принимать с максимальной срочностью.

Евгению Борисовичу удалось победить приступ страха. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Шампанского он не любил, но коньячок с лимончиком жаловал. Исключительно дома, в нерабочей обстановке.

Шемякин покатал пальцами карандаш по столешнице. Столь нехитрая манипуляция позволяла главе Управления сосредоточиться на главном.

«Собственно, чего это я испугался? Образцы проделывали похожие операции неоднократно. При соблюдении разумной осторожности шансы на успех высоки».

– Будем считать это новой фазой полевых испытаний. Разрешаю выделить Магомедову двух особей под вашу ответственность. Приложите все усилия, чтобы режим секретности не был нарушен. В противном случае следующего разговора у нас не будет. Я приму самые жесткие меры, вплоть до вашего устранения и уничтожения лаборатории.

– Я все понял, – тихо произнес профессор. – Не сомневайтесь, все пройдет гладко.

– Жду от вас ежедневного доклада. Конец связи.

Петров отключился.

Шемякин допил остывший чай, не чувствуя вкуса. Куски сахара в блюдце с высокими краями так и остались нетронутыми.

Докладывать о возникшей проблеме или отложить до ее разрешения?

Те, кто доверил ему этот проект, не любили, когда их дергают по пустякам. И еще сильнее не любили, когда ситуация выходила из-под контроля.

Иногда Шемякин чувствовал себя аргонавтом, плывущим между громадами Сциллы и Харибды. Если они зажмут его – сотрут в порошок.

Мага тоже стоял перед дилеммой – показать профессору странные водительские права или нет? Его многое смущало, включая надписи на английском языке. Вдруг Мажор на самом деле иностранец? Если удастся снова взять его в плен, а затем поставить в известность родственников, те могут раскошелиться на выкуп, причем в валюте.

Профессор захочет, чтобы с ним поделились, а Хаким-бей делиться не любил. Ему и без того приходилось кормить, поить и вооружать ораву «земляков», подавляющее большинство из которых не приносили ничего, кроме убытков.

Но с таким же успехом этот Мажор мог оказаться обычным голодранцем без гроша за душой.

Тщательно прикинув все варианты, Мага остановил выбор на следующем: непонятный документ он покажет, но, если дойдет до выкупа, не даст профессору ни копейки. Тем более, что на Петрова и его зверушек у Хаким-бея были далеко идущие планы.

А если Мажора приволокут живым, то, получив выкуп, Мага все равно его грохнет. Репутацию надо поддерживать, особенно в бандитской вольнице.

К удивлению Хаким-бея, профессор не придал большого внимания странностям пластикового удостоверения. Его обрадовало лишь одно – цветная фотография довольно приличного качества.

– Вы просто молодец! – восторженно произнес Петров. – Лучше не придумаешь! Я смогу загрузить фотографию беглеца в память моим образцам. Это очень поможет поискам. Запах запахом, но визуальное подтверждение будет не лишним.

Мага в технические тонкости вникать не стал, но похвала профессора пришлась ему по сердцу. Подобно многим восточным людям, Хаким-бей был падок на лесть, хоть и прекрасно знал ей цену.

Петров говорил искренне. Сомневаться в его словах не приходилось. Значит, Магомедов поступил правильно.

В этот миг ему даже захотелось поделиться с профессором гипотетическим выкупом (хорошему человеку не жалко), однако Хаким-бей быстро отрезвел и прогнал эту мысль.

– Ты мне вот что скажи, уважаемый: когда твои образцы на охоту отправятся? – спросил он.

– Активация займет от силы час-полтора. Примерно столько же понадобится на ввод данных. Думаю, в полдень образцы будут полностью готовы. Предупредите своих людей, Хаким-бей, чтобы они не попадались на пути моих созданий. Образцы будут запрограммированы на уничтожение любого, кто попытается их остановить или нанести вред. Но при этом они останутся весьма осторожными. – Произнося это, профессор пожалел, что не может прибегнуть к помощи орбитальных спутников. С ними зверушек было бы навести на беглеца намного проще. Однако с самого начала деятельность лаборатории мало того, что проходила под грифом «Секретно», она еще и являлась полностью нелегальной для обеих враждующих сторон: Центра и Регионов.

Мага довольно кивнул. Возможности тварей были почти безграничны. Мажор, при всей своей странности, точно не был человеком из Центра, так что профессор зря переживает. В Москве о его лаборатории не знали и знать не будут. Зато скоро познакомятся с Магой, чье влияние будет расти как на дрожжах.

«Обидно, что у меня нет знакомого писателя, – подумал Хаким-бей. – Заказал бы ему книгу про меня и назвал бы ее „Хозяин Ничейной земли“».

Для намеченной операции профессор выбрал образцы, которые уже можно было считать «ветеранами». Опыта у них хватало. Они очень помогли в недавней серии нападений на склады Министерства обороны Центра, моментально и бесшумно снимая часовых.

То, что было не под силу человеку, зверушки проделывали легко и даже грациозно. Правда, жертвы потом представляли собой неприятное зрелище, но никто не требовал от опытных экземпляров эстетических изысков. Главными критериями всегда оставались быстрота и эффективность.

Образцы «отдыхали» в специальной капсуле. Датчики контролировали жизнедеятельность их организмов и поддерживали тварей в расслабленном состоянии, некоем подобии сна.

Петров берег своих любимчиков и не хотел, чтобы те понапрасну тратили силы. Он почти с обожанием относился к существам, выведенным в результате многолетних опытов, и стал для них кем-то вроде крестного отца. Каждая особь получила свое имя от него. Он собственноручно прикрепил к капсулам пластиковые таблички, на которых черной тушью написал, как зовут ту или иную особь.

К пробуждению готовилась неразлучная парочка – Черныш и Гипер. Первый получил прозвище за гладкую лоснящуюся шерсть, второй – за ненормальную даже для этих существ активность. Да и жрал Гипер за троих, опустошая в один присест корыто белкового препарата, на изготовление которого шли трупы, поставляемые головорезами Маги.

Существа получились идеальными машинами для убийства – послушными, умными, ловкими.

Следующая партия должна была выйти на новый виток развития – профессор планировал научить их обращаться с огнестрельным оружием. Для этого нужно было лишь чуть-чуть усовершенствовать строение конечностей и поработать над аппаратной мощностью устройства, заменяющего особям мозг. Впрочем, многие технические проблемы удавалось преодолевать при помощи биологических решений. В этом и заключалась специализация профессора.

Закрытый НИИ, в котором ему довелось работать, во время гражданской войны оказался на территории Регионов. Военные не оценили потенциал его исследований, и Петров оказался на улице – ненужный и неприкаянный. Тогда-то и состоялась его встреча с Шемякиным, после которой дела наладились и пошли в гору.

Километрах в двадцати от укрепленного лагеря банды лес пересекала узкая ленточка грунтовой дороги. Раньше по ней ездили в город жители отдаленных деревень, возили на рынок дары урожая, ягоды, грибы, мясо. Торговать самим было куда выгодней, чем сдавать государству, достаток у селян во многом зависел от полученной на рынке выручки, и дорога не пустовала. Лишь с начала войны она стала безлюдной.

Деревенские вполне обоснованно опасались бывать в городе: слишком велик риск попасть в засаду по дороге, да и внутри «мегаполиса» запросто могли раздеть до трусов.

Но именно сегодня по грунтовке ехали три видавшие вида машины. Впереди – когда-то белая, а сейчас ржаво-грязная «нива» с удлиненной базой. За ней два бортовых ЗИЛа-130, в кузове каждого из которых сидело не менее десятка вооруженных автоматами людей.

Недруг Маги – главарь другой крупной бандитской группировки Асмолов по кличке Лом – был не прочь побраконьерствовать на чужих территориях. Отряд его бойцов совершил рейд в тылу Магомедова и теперь возвращался с награбленной добычей. Боевики прочесали сразу несколько деревень, где выгребли из кладовых все, что не успел забрать Хаким-бей.

Внезапно мотор первого из ЗИЛов натужно взревел и заглох. Грузовик остановился. «Нива» и второй «стотридцатый» тоже прекратили движение. Колонна встала на дороге.

Обеспокоенный водитель сломавшегося автомобиля вышел из кабины, приподнял капот и принялся копаться в двигателе. Вокруг скоро образовалась кучка зрителей. Некоторые благоразумно молчали, другие (их было большинство) подавали советы, от которых шофер отмахивался, причем в грубой форме. Фразочки вроде «Иди ты на…» или «Пошел в…» разлетались по всей округе.

Убаюканные успешными результатами рейда, асмоловцы вели себя беспечно, пока их командир – грузный мужчина лет сорока, с квадратными плечами штангиста, злыми глазками и приплюснутым носом – не вышел из «нивы» и не приступил к активным действиям. Где пинками, где зуботычинами он навел относительный порядок, выставил боевое охранение и принял все возможные меры безопасности.

Шутить с Магой опасно. На чужой земле подмоги ждать неоткуда. Два с небольшим десятка бойцов могли выдержать столкновение только с дозорами. Отряд Хаким-бея, собранный в один кулак, раскатал бы рейдеров, словно блин.

Командир асмоловцев подошел к шоферу:

– Надолго встали?

– Пока не знаю, – ответил водила, не обернувшись на голос. – Одно радует – движок не стуканул. Остальное чинится.

Его старая фуфайка провоняла соляркой и машинным маслом. Вдобавок от шофера за версту несло перегаром и чем-то кислым.

– Я ведь тебя сто раз предупреждал, что за машиной нужно следить, – с неприкрытой злобой произнес командир.

– Не пыли, начальник. Починю тарантас. Все будет как в аптеке. – Шофер, бывший армейский «мазута», особого пиетета перед собеседником не испытывал. – Еще полетаем!

– Ну-ну, – буркнул тот, отходя в сторону.

Бойцы, назначенные в охрану, сбились в кучу.

Они тихо переговаривались и смолили папиросы.

Нос командира учуял знакомый запах. Кто-то прихватил в рейд косячок с дурью и теперь на всю катушку пользовался вынужденной передышкой.

– Чей кумар?

– Мой, – признался чернявый, похожий на цыгана бандит.

– Мог бы сразу догадаться! Еще есть?

– Не-а, последний, – лениво ответил владелец косячка.

– Врешь.

– Зуб даю. – Чернявый раззявил щербатую пасть.

Остальные, дотоле не вмешивавшиеся в разговор, заулыбались.

– Захлопни хавальник. У тебя и так с зубами напряг, – со смешком сказал один из них.

– Хватит лясы точить. Лучше по сторонам глядите. Если «джигиты» нас первыми засекут, всем крышка будет, – многозначительно пообещал командир асмоловцев.

Бойцы лениво разбрелись.

Чернявому быстро надоело глазеть в одну точку. В голове приятно шумело, накатывала волна расслабления. Хотелось прилечь, отдохнуть.

Кусты в полусотне метров от него едва покачнулись. Чернявый насторожился. Блаженное состояние покоя и расслабухи сменилось тревогой.

Ветер? Не похоже. Погода с самого утра безветренная, настоящий штиль. Может, птица какая?

Кусты качнулись еще раз. Бандит напрягся, пытаясь высмотреть, кто же там такой непоседливый.

На зрение жаловаться ему не приходилось. Еще на призывной комиссии в военкомате ему поставили «единицу», с той поры ухудшений не было. Вот печень да, печень он реально посадил, как и почки. Вернее, последние ему отбили, причем свои, в банде Асмолова. Били за дело, потому чернявый не обижался.

Он вообще считал, что в целом ему тогда повезло. Могли бы и просто убить. Утаивать от главаря хабар запрещалось под страхом смерти. Его тогда пожалели.

Увиденное в кустах чернявому не понравилось.

«Эка меня торкнуло», – привычно подумал он.

Одурманенный мозг принялся рисовать в голове фантасмагории одна страшнее другой. В кустах сидело чудовище, которое глядело на него огромными, с блюдца, глазами. Этот взгляд был невыносим. Так смотрит хищник на легкую добычу.

Глюки у чернявого случались не раз, но еще никогда они не были столь отчетливыми.

«Это не иллюзия», – вдруг понял он.

Реальность бывает страшнее наркотических снов.

Разом побледневший чернявый сорвал с плеча автомат и выпустил весь рожок в мерзкую тварь.

Не попасть с такого расстояния было невозможно. Громкий визг ударил ему по ушам. Что-то большое покатилось по земле, ломая кусты и мелкие деревья.

Чернявый выпустил оружие из рук, упал на колени и, схватившись за голову, застонал.

Не глюк! Это не глюк!

А потом из леса вылетели две стремительные тени и началась резня.

Сторонний наблюдатель мог бы отметить, что одна из напавших особей отставала в скорости от напарницы и действовала несколько вяло, но это не помешало ей в первые секунды убить сразу несколько вооруженных человек.

Рейдерский отряд Асмолова прекратил существование менее чем за пару минут. Кровожадные хищники без особого напряга убивали и сразу же находили новую мишень, уже обреченную на быструю, но все равно мучительную смерть.

Жалости твари не знали, о боли забыли. Они впали в настоящий экстаз.

Убивали, убивали, убивали…

Быстрый прыжок, падение сбитого с ног тела, замах когтистой лапы, судороги умирающего, печать смерти на лице.

Один, еще один, еще…

Люди такие слабые. Они быстро расстаются с жизнью.

Первым погиб чернявый. Подраненный Гипер не простил ему роя жалящих свинцом пчел.

Твари обожали убивать. Они были созданы для убийства и, находясь в родной стихии, испытывали чувства сродни оргазму. Когда способных оказать сопротивление не осталось, существа ощутили острый приступ разочарования. Слишком быстро все закончилось.

Удовольствие исчезло. Первоначальный запал пропал. Пришла пора зализывать раны и устранять повреждения.

Лабораторная ЭВМ тихонько пискнула. Профессор отвлекся от распечатки графика и посмотрел на экран. Поступил новый пакет биометрических данных его питомцев. Общее состояние Гипера и Черныша оценивалось удовлетворительно, за исключением нескольких пунктов. Особи умудрились получить ранения. Ничего серьезного, однако преследование придется прекратить на какое-то время.

Петров оберегал своих любимцев. Ни жены, ни детей у него не было. Наука оставалась его единственной страстью на протяжении всей жизни.

«Интересно, во что они вляпались и с какими последствиями для тех, кто встал у них на пути?» – задумался он.

Провалом это быть не могло. Питомцы сообщили, что не оставили никого из свидетелей в живых. Зачищать территорию они умели не хуже спецназа. Точнее, ни один спецназ в этом с ними не сумел бы сравниться. Существа были хороши там, где требовалось тотальное уничтожение противника.

И, тем не менее, бесследно для них это не прошло. Петров отдал приказ остановить погоню.

– Надолго? – спросил ассистент, набирая на клавиатуре кодированное послание.

– Пока на ближайшие двадцать четыре часа. Там посмотрим.

Профессор еще не определился. Его питомцы еще не бывали в таких переделках.

– Хаким-бею будете докладывать?

Профессор отрицательно мотнул головой:

– Не стоит. Пусть это останется нашей маленькой тайной. Небольшая задержка делу не повредит. В общем, как обычно.

Ассистент кивнул, подтверждая, что это будет далеко не первая тайна, о которой они не соизволят известить главаря приютившей их лабораторию банды.

Профессор развернул перед собой карту, прикидывая, куда же занесло парочку его созданий. По всему выходило, что путь беглеца пролегал неподалеку от знаменитых на всю округу болот. Если его занесет в трясину, профессор будет только рад. Черныш и Гипер сумеют о себе позаботиться даже в болоте, хотя и для них это не станет простым испытанием.

К этой деревеньке, затерявшейся в бесконечном лесу, Липатов вышел к середине четвертого дня после нежданной встречи с преследователями.

Он уже успел пройти большое болото. На подходе к нему лес становился реже, деревья – ниже и тоньше. Но воодушевленный Андрей решил продолжать путь, пока не увидел между тонкими деревцами раскинувшуюся бесконечную топь, заросшую травяными кочками. На некоторых притулились чахлые березки и осинки. Между кочек кое-где на темной воде играли солнечные блики.

В растерянности Липатов остановился.

Повсюду непроходимая трясина. Первым желанием было повернуть назад, но тут же обожгла мысль: «Куда назад, к бандитам?!»

Постояв какое-то время в раздумье, Андрей обреченно вздохнул и пошел вправо.

«А какая разница? Лишь бы не назад».

Так он шел до конца дня. А болото все не кончалось, и на протяжении всего пути между твердью берега и топью шла довольно широкая полоса – сплошь из кочек, заросших длинными травяными стеблями, еще хранившими кое-где летнюю зелень, но большей частью уже изрядно пожелтевшими. Трясины здесь еще не было, но стоило только наступить, как тут же появлялась вода.

«Какое же оно большое, это болото, – думал Липатов. – И сколько же мне так идти? Уже смеркаться начинает. Возле болота совсем холодно будет. Надо отходить в лес, готовиться к ночлегу».

Так он и поступил.

Андрей успокоился до такой степени, что даже позволил себе развести небольшой костерок, чтобы спасаться от беспощадных комаров и мошки. Прислушиваясь к себе, он не ощущал каких-либо душевных терзаний по поводу недавнего убийства трех человек. На войне как на войне. Вот и весь сказ. Да и людьми назвать этих трех моральных уродов язык не поворачивался.

Мелькнула мыслишка, как там остальные рабы, не отразится ли на них его побег? Но он быстро отогнал ее, решив, что в любом случае невольники имеют определенную цену и уничтожать собственное имущество Мага не будет. Он точно не похож на идиота. Вообще, восточным людям при всей их темпераментности присущ здравый смысл, и торговцы из них хоть куда. Это Андрей понял еще в Чечне.

О том, что кто-то из преследователей может выйти на него по запаху дыма, как он сам вышел на кавказцев, Липатов не беспокоился: уже почти темно, еще полчаса, максимум час, и все, темень наступит непроглядная. До утра уже никто не появится. Даже любители искать приключения на свою задницу не сунутся сюда до утра. Ночное болото полно сюрпризов. Угодить в самую топь – пара пустяков. И никто не узнает, где могилка твоя. Болото выдавать свои тайны не любит.

А вообще, ищут его или нет? Может, уже решили, что найти беглеца невозможно? Хорошо бы. Но вряд ли, наверное, все же ищут. Все-таки он убил Ахмеда. А если найдут тех троих, тогда совсем озвереют.

Придется ему пасть смертью храбрых. Не за Родину, не за идею, не за любовь. Не будет красивых слов и рыдающей публики. Никакой белой накрахмаленной рубахи со следами крови на груди, никаких широко открытых глаз, глядящих в синее-синее небо с парящей в нем птицей. Ничего не будет. Вместо этого – короткий бой, пока хватит патронов. А потом – ствол пээма с последним патроном под подбородок и решительное нажатие на спусковой крючок. Страшно… Но придется.

И никто никогда не узнает, что сталось с ним. В своей реальности его посчитают пропавшим при невыясненных обстоятельствах.

Бедные родители, конечно, не переживут удара. Да им и сейчас уже нелегко. Хорошо, если держатся. А если нет? Не дай Бог! Остальные поудивляются и забудут, а первой забудет Ленка. Да, наверное, уже забыла. Ну и черт с ней. Как же там мать с отцом?

Андрей тяжело вздохнул, отмахиваясь от едкого дыма, выскреб остатки тушенки. Рацион – банка «тушняка» и половина лепешки в день. Надо экономить. Сколько еще идти? Неизвестно. И самое главное – куда?

Впрочем, что толку унывать? Время покажет. Лишь бы не попасть живым в руки преследователей.

Кажется, эта ночь холоднее прежних. То ли от близости воды, то ли потому, что сентябрь перевалил за половину. Пора уже холодным ночам наступить. Скоро выпадет первый снег. Что тогда? Землянку копать? А жрать что? Это медведь может всю зиму лапу сосать…

Что делать?.. Что делать?..

Ночь была бесконечной.

Насилу дождавшись серого промозглого рассвета, Липатов поднялся и двинулся в путь.

Первую старую потемневшую зарубку на березе он заметил к полудню. Заметил случайно, скользящим поверхностным взглядом осматривая привычную картину – частокол осин и берез да бесконечную топь по левую руку.

Душа тревожно ворохнулась, словно почуяла опасность, глаза метнулись к затесу на стволе. Нет, не показалось, действительно зарубка. Кто-то от нечего делать топором махал или нарочно метил?

Замедлив шаг, Андрей стал внимательно осматривать деревья, еще не зная, польза ему от этого будет или вред. А сколько он таких зарубок уже пропустил по невнимательности?

Ага. Вот еще одна на уровне головы человека среднего роста. А вон еще и еще. Что же это такое? Что они обозначают?

Липатов подался вперед и уже не увидел других меток. Развернулся и пошел назад, пройдя дальше первой увиденной зарубки, и тоже ничего на стволах деревьев не обнаружил. От первой до последней зарубки расстояние не более десяти метров. Углубившись вправо, Андрей нашел еще несколько зарубок. Этакая полоса из меток, направляющих к болоту.

Случайно они появиться не могли.

И тут его осенило: эти метки указывают на тропу в болоте. А что? Вполне. С виду топь непроходимая. Но посвященным известен проход. Не-ет… Такое бывает только в кино да в книгах. Рояль в кустах, короче.

Попробовать? Или идти дальше? Но каково оно по протяженности, это болото? Десять километров? Пятьдесят? Сто?

В его реальности никаких болот неподалеку от города нет и леса такого не имеется. В противном случае хотя бы приблизительно было понятно направление движения. А так…

Но что же делать? В самом деле попробовать? А если он утопнет, как Лиза Бричкина из старого душевного фильма «А зори здесь тихие»? Не дай Бог!

Липатов ухмыльнулся. Ну и сравненьице!

И все же желание попробовать укреплялось. Так ему гарантированно удастся оторваться от преследователей. Только сумасшедший полезет в эту топь, а у него выбора нет, ему надо спасать свою жизнь.

В конце концов Андрей выломал подходящую осину, избавился от ненужных веток и, мысленно перекрестившись, полез между кочек.

Стылая вода безжалостно проникла в обувь, но беглец решительно шел вперед, тыча перед собой палкой. Ледяная жижа забиралась все выше по мере углубления в топь. Тревожный внутренний голос советовал вернуться, но упрямство толкало вперед, да и вода поднялась только чуть выше середины бедер, это обнадеживало: и сам не особо вымокнешь, если так и дальше будет, и оружие останется сухим.

Дно было илистым, вязким, ноги приходилось переставлять с усилием.

В таком медленном темпе он шел почти весь день, изредка оглядываясь, понимая, что от берега удалился уже на очень приличное расстояние и возвращаться смысла нет. И не важно, что ждет впереди. Главное, окончательно сбить со следа любую погоню.

Противоположный, заросший березками и осинками берег появился ближе к вечеру.

Липатов возблагодарил небеса за окончание мук и за то, что остался жив, не принял страшной медленной смерти, когда под ногами бездонная, засасывающая трясина, а на помощь прийти некому. Кричи – не кричи…

Выбраться на твердь удалось, только когда совсем стемнело. Липатов, хоть и страшно устал, был ужасно горд собой. Он решился на непростой шаг и сделал это.

Дискомфорт от мокрой обуви и штанов, а также от туч безжалостного гнуса – пустяк. Разведенный костерок поможет хотя бы немного просушиться и на время избавиться от орды кусачих насекомых. Правда, высушить на нем обувь вряд ли получится, но зато о погоне можно не беспокоиться.

Если бородачи выйдут на его след, то у болота точно потеряют. Даже если обнаружат зарубки и догадаются, что беглец пошел именно здесь, то вряд ли сунутся в топь. Для этого надо очень хотеть поймать беглого раба. Стылая вода быстро остудит любую горячую голову. Ну, а если все же полезут, так себе на погибель: в этой трясине они будут как в тире.

Еще у Липатова сложилось стойкое убеждение, что за болото владения Маги не распространяются. Скорее всего, оно является естественной границей захваченных им земель. Однако это вовсе не значит, что можно расслабиться. Он в чужой реальности и по-прежнему не представляет, как вернуться домой.

Ночь прошла привычно – под ворохом листьев, на ветках, что удалось наломать в темноте, под головой – РД, а рядом оба автомата.

Всю первую половину наступившего дня Андрей смотрел на болото. Далекого противоположного берега не видно. К счастью, как и преследователей. Воспрянув духом, Липатов двинулся дальше.

За остаток дня ничего не случилось. Беглец уже начал волноваться: все это время, по его предположению и способности ориентироваться, он шел на юг. А куда еще идти? Не на север же! Однако этот лес просто какой-то бесконечный. Липатов невесело посмеивался над собою: этак скоро джунгли начнутся.

Еще одна ночь и первая половина наступившего дня не принесли ничего нового. Разве что начал накрапывать мелкий дождь, обещавший перейти в затяжной. И это стало весьма неприятным событием. Пребывать круглосуточно под прохудившимся небом – перспектива незавидная. А ведь скоро зима.

Что делать? Как вернуться домой?

Уже знакомый по прошлому разу запах дыма в осеннем, холодном, да еще и промокшем от дождя лесу подействовал как удар тока, заполнив сознание тревогой, вытолкнув все лишнее.

Люди…

Липатов поймал себя на мысли, что стал бояться людей.

Совсем как тогда, в Чечне. Он не знал, кто друг и кто враг, опасался всего незнакомого, видел в каждом врага. Пусть ту войну зацепил он всего ничего, но впечатлений хватило надолго.

Теперь он в полной мере начал понимать тех, кто долго воевал на Кавказе в его реальности. Те парни, с которыми ему довелось пообщаться, не особо шли на контакт. И это не являлось надуманной кастовостью: дескать, вы – салаги по сравнению с нами, давно воюющими здесь. Нет, это была суровая необходимость доверять только тем, кто проверен.

Вскоре сквозь частокол деревьев проглянула деревенька, притулившаяся на большой прогалине. Хотя ничего, кроме запаха дыма, не говорило о близости жилья. Ни залежей мусора по окрестностям, ни тропинок, ни срубленных на дрова и другие нужды деревьев. Наверняка все это имелось по другую сторону поселения. Ведь где-то же местные берут дрова, из чего-то же они строили свои бревенчатые избы.

Скорее всего, здешние обитатели в сторону болота вообще не ходят. Даже если предположить, что они знают о тропе, зачем туда ходить? В гости к Маге?

Опустившись на правое колено у пахнущей сырой корой осины, Андрей всматривался меж деревьев, пытаясь понять, что за люди живут в поселении, стоит ли обращаться к ним за помощью или следует их опасаться. Если обойти эту деревеньку, а потом все следующие, – сколько так идти? И куда, самое главное? А если выйти, не станет ли это роковой ошибкой, не обернется ли новым рабством или возвращением к бородачам? Вдруг местные сотрудничают с Магой?

Неожиданно обрушившаяся боль и темнота поглотили Липатова.

Он уже не видел, как молодой, не старше тридцати лет, среднего роста и телосложения парень с открытым, простодушным румяным лицом улыбнулся злой улыбкой, так не идущей его простому крестьянскому облику.

«Простодушный» шмыгнул носом-картошкой, все же не удержался – подтер нос ладонью и привычно вытер ее о расстегнутый камуфлированный бушлат, поставил правую ногу в высоком ботинке на лежащего ничком.

– Эк ты его приголубил, Митяй! – удивился подошедший второй, такого же роста, но основательный и кряжистый.

Он выглядел гораздо старше Митяя. Черные волосы на небольшой голове и многодневную колючую щетину на впалых щеках изрядно посеребрила седина. На нем были высокие берцы, форма-песчанка и поверх нее, в тон форме, тоже незастегнутый бушлат.

Непокрытые, давно не стриженные головы и плечи мужчин изрядно намочил дождик. Оба держали одноствольные охотничьи ружья.

– И подкрался ловко, – продолжил старший. – Этот даже ухом не повел.

Младший удовлетворенно хмыкнул и произнес зло:

– Добить надо.

Он перехватил двумя руками ружье и занес над лежащим, целя прикладом в голову.

– Э, нет! – возразил старший. – Ты почем знаешь, кто это такой?

– А что тут знать? – недовольно буркнул Митяй, опуская ружье к ноге. – Посмотри на него. Небритый даже дольше, чем ты, волосы на голове засаленные, руки грязные, все в ссадинах, камуфляж грязный и воняет так, что рядом стоять невозможно. Только слепой не поймет, что это дезертир. Их тут с начала войны как грибов после дождя. Они боятся всего и всех, поэтому и к людям не выходят.

– Оно, конечно, понятно, почему не выходят, – согласился Кирьян. – Дезертиров никто не привечает. Но не это главное. Откуда он вообще тут взялся? Штаны и берцы в грязи и тине. По кромке болота, что ли, шел, след пытался оборвать? От кого убегал в таком случае?

– Оно тебе надо, разбираться, где он шлялся и от кого убегал?

– А где гарантия, что это дезертир? – с сомнением произнес старший.

– Удивляюсь я тебе, Кирьян, – хмыкнул младший. – Вроде жизнь почти прожил, повидал столько, а таких простых вещей не разумеешь. Смотри, вон дырки от пуль и следы крови. Значит, снял с кого-то. Он еще и мародер. Вот два автомата. Оба его? Или все же один принадлежал хозяину продырявленной одежды? Наверняка этот и стрелял, избавлялся от подельника, а может, разругались из-за чего. Я не удивлюсь, если рюкзак набит чем-то ценным. Из-за этого и поругались, не смогли поделить.

– Автоматы – дело хорошее, – удовлетворенно произнес Кирьян, поднимая один АКС-74. – В хозяйстве пригодятся. Сними с него второй и глянь, что в рюкзаке.

Митяй начал ворочать лежащего и вдруг удовлетворенно воскликнул:

– Ух ты, «макар»!

– Мой! – безапелляционным тоном отозвался Кирьян.

– Ага! Щас! Я первый заметил, значит, мой, – упрямо возразил младший.

Чтобы закрепить за собой право обладания, он немедленно отправил пистолет в глубокий карман бушлата.

– И автомат тоже мой, – добавил Митяй, стаскивая с лежащего оружие.

– Черт с тобой, – проворчал Кирьян. – Молодо-зелено, а наглости – на троих хватит. Зачем тебе «макар»?

– А тебе? – сварливо спросил младший.

Чувствовалось, что уступать он не намерен.

– Ладно, – примирительно отозвался старший. – Давай посмотрим, что в рюкзаке. Но учти: я беру больше.

– Че это?! – опять вскинулся Митяй.

– А то, – отрезал Кирьян. – Больше, и все. Ты «макар» себе взял.

Младший вытряхнул содержимое рюкзака на траву, все обоймы тут же упрятал вслед за пистолетом. Автоматные магазины разделили на двоих. Сигареты присвоил себе Кирьян, на что Митяй саркастически заметил:

– Вот, это твоя доля. Ты хотел себе больше, вот и бери, травись.

– Что б ты понимал, салага, – блаженно затягиваясь, произнес старший. – Целую вечность нормальных сигарет не курил. Самосад уже надоел до чертиков.

– Тушенку и остальное отнесем в деревню, отдадим Степанычу, – сказал Митяй. – А автоматы – наши законные трофеи. «Макар» мой, – добавил он, ревниво глянув на старшего товарища.

– Твой, твой, – мстительно отозвался Кирьян. – Степаныч прознает – все равно заберет.

– Ну Кирьян, ну че ты! Ну ты же не скажешь! – заволновался младший.

– Я-то не скажу, да только ты его сам рано или поздно засветишь. Не удержишься же. А Степанычу «макар» в самый раз будет. Ему, как старосте, по статусу положено.

– Положено… По статусу… – проворчал Митяй.

Но было ясно, что в душе он почти смирился с предстоящей потерей трофея.

– Этого тоже придется в деревню тащить, – сказал Кирьян. – Вон, ворочается, в себя приходит. А все-таки крепко ты его по голове приложил.

– Давай я его добью, – опять предложил молодой.

– Что ты кровожадный такой? – удивился старший. – Нельзя. Может статься, он из отряда Асмолова. Ты же знаешь, нас они не трогают. Дружба какая-то у Степаныча и ихнего главаря. Так что не буди лихо, пока оно тихо. Не дай Боже, этот из асмоловских. Не расхлебаем потом.

– Ладно, потащили, – обреченно ответил Митяй. – Фу… Ну и воняет же от него… Когда он мылся в последний раз?

Они разобрали оружие и пожитки, подхватили под руки безвольное тело и волоком потащили беглеца в сторону деревенских изб, где из труб курился сизый дымок, а внутри пахло уютом, теплом и спокойствием, не нарушаемым в этом лесу уже долгое время.

Посмотреть на незнакомца собралась вся деревня, насчитывавшая пятьдесят с лишком дворов.

Мужчины, женщины, пожилые, дети – все собрались возле дома старосты – крепкой, как и остальные, бревенчатой избы с утепленной завалинкой, где вместо досок использовались жерди, а в качестве утеплителя – сухой торф.

Не было сутолоки, разговоров-пересудов и привычной в иных условиях беготни ребятишек. Люди стояли в напряженном молчании, дожидаясь, что скажет староста – седой мужчина лет шестидесяти на вид, в бушлате камуфляжной расцветки, таких же штанах и черных высоких берцах.

Здесь многие были экипированы по-военному – в камуфляж или «песчанку», даже большинство детей носили одежду того же покроя, заботливо подогнанную родителями под своих чад.

От такого обилия военной формы у непосвященного могло сложиться впечатление, что это некая войсковая часть, затерянная в лесу. Но все жители были беженцами. Они давно, еще перед войной, чувствуя ее фатальную неизбежность, покинули город, обошли огромное болото и вполне сносно обустроились на выбранном месте, постепенно завозя необходимый материал и прочее из города.

А потом полыхнула гражданская война. Об этой деревне уже никто не вспоминал, не до того людям стало. Каждый озаботился своими проблемами, а многие так вообще полегли на полях сражений или пропали без вести в закружившей по стране кровавой кутерьме.

Староста вышел на середину спонтанно образовавшегося круга, приблизился к лежащему в центре человеку. Его тяжелое, обрамленное аккуратно постриженной седой бородой лицо с пористой кожей было красно, вероятно от давления.

– Где вы его нашли? – обратился он к Кирьяну.

– Тут, недалече. – Кирьян махнул рукой в сторону болота.

– Кто его так?

– Митяй постарался. У него два автомата было, другие вещи. – Кирьян мотнул головой на рюкзак, валяющийся возле незнакомца.

Степаныч кивнул.

– Автоматы мы себе взяли, – продолжал Кирьян. – Магазины к ним тоже.

Староста опять кивнул: вижу, мол.

Кирьян покосился на молодого товарища, но тот, набычившись, молчал, засунув правую руку в оттопыренный карман бушлата.

Степаныч покряхтел, подтянул военного покроя штаны, присел на корточки возле незнакомца, покрутил недовольно носом, учуяв тяжелый запах. Потрогал аккуратно затылок чужака, глянул на свою окровавленную ладонь, вздохнул и сказал:

– Дайте воды.

Кто-то принес в помятом дюралевом ковшике воды.

Староста в несколько приемов выплеснул содержимое ковша на лицо незнакомца. Подождал. Убедившись, что тот начал смотреть осмысленно, спросил:

– Кто ты, мил человек?

Андрей выплыл из черноты, чувствуя саднящую боль в затылке. Лицо опять окатило холодом и сыростью. Он открыл глаза, постепенно обретая способность видеть отчетливее.

Над ним навис седой незнакомец, спросивший:

– Кто ты, мил человек?

Голова просто раскалывалась. Липатов не мог вспомнить не только свое имя, но и вообще хоть что-нибудь.

– Ладно, отнесите его в мою баню, пусть помоется, – произнес незнакомец, тяжело поднимаясь. – Под себя сегодня топил, ну да ничего. Ошпарю потом кипятком. Одежду Настасье отдайте. Где она? Ага, вижу. Настасья, пропарь ее как следует, мало ли, какая живность там. Постирай потом. Ну, ты сама знаешь.

– Хорошо, – кивнула в ответ женщина лет сорока, невысокая, с потухшими глазами, как будто очень уставшая.

Баня с парилкой принесли огромное облегчение телу. Даже голова теперь болела не так сильно. Вот только Андрей никак не мог вспомнить хоть что-то о себе. Возникло какое-то подавленное состояние, безразличие ко всему, сквозь которое нет-нет да и продирался страх: а вдруг ничего не вспомнится? Как тогда жить дальше?

Скрипнула невысокая дверь, ведущая в предбанник. Заглянул тот самый седой незнакомец и спросил:

– Ну что, мил человек, помылся-попарился?

Андрей неуверенно кивнул, вспоминая, с каким наслаждением хлестал себя березовым веником, мылился остро пахнущим душистым мылом, стараясь не задевать саднящий затылок, лил на себя из темного жестяного тазика горячую воду. Хотелось повторить, но неизвестно, как отреагирует седой.

– Вот и ладушки, – удовлетворенно промолвил. – Давай выходи. Кваском тебя угощу.

Наскоро вытеревшись выданным полотенцем, Липатов вышел в предбанник, где было значительно прохладнее. Там ему стало совсем хорошо.

– С легким паром! Присаживайся, пей, – предложил хозяин, кивнув на большую кружку, наполненную темной жидкостью. – Самолично делаю.

Такого напитка Андрей, наверное, не пил никогда в жизни. Впрочем, он не помнил, доводилось ли ему когда-либо вообще пить квас.

– Спасибо, – поблагодарил он, ставя пустую кружку на стол.

– На здоровье, мил человек. На здоровье, – улыбнулся хозяин, однако цепкий взгляд выцветших с возрастом синих глаз вовсе не был таким располагающим, как улыбка. – Ну, теперь поговорим-покалякаем.

Интонация у старика была своеобразная. Говорил он слегка покровительственным тоном. При этом невольно создавалось ощущение, будто седой знает все, но намеренно не договаривает, как бы давая собеседнику шанс самому во всем сознаться.

– Кто ты, откуда, как сюда попал?

Взгляд старика, казалось, проникал в самые потаенные закоулки души.

– Я не знаю… Вернее, не помню, – виновато улыбнулся Андрей. – Я даже имени своего вспомнить не могу… Правда. Поверьте мне.

Старик ухватил зубами кончик седого уса, покусал задумчиво, продолжая сверлить собеседника взглядом потускневших глаз, помолчал. Наконец, когда пауза начала томительно затягиваться, сказал:

– Я думал, ты мне сейчас начнешь петь о том, что ты асмоловский, а никакой не дезертир. А ты: «Не помню, не знаю». Интере-есно… Я все понимаю: приложил Митяй тебя крепко, но вот так, чтобы все забыть… Мало верится. Скажи уже прямо: ты ведь из дезертиров, верно? Давно прячешься? На чьей стороне был? Повоевал хоть, нет? Или сразу убег, в самом начале войны?

– Как вас зовут? – спросил Липатов.

– Зови Степанычем.

– Степаныч, я правда ничего не помню, как отрубило, – со всей силой убеждения, на какую был способен, сказал Андрей. – Мне самому от этого жутковато становится. Вот вы говорите, что я должен сознаться в дезертирстве. Но как я сознаюсь или не сознаюсь, если не помню?!

– Лично я не сомневаюсь в том, что ты дезертир. Вот, считай. – Старик выставил крепкую ладонь правой руки с растопыренными короткими пальцами-сардельками. – Вид у тебя соответствующий. Раз. – Указательным пальцем левой руки он загнул мизинец на правой. – По болоту шел. Значит, след пытался оборвать, убегал от кого-то. Это два. – Безымянный палец последовал за мизинцем. – Пару автоматов у тебя нашли, одежду на спине простреленную с нестарыми следами крови на ней. Три. – Средний палец согнулся следом за двумя первыми. – Можно и еще насчитать, но и этого достаточно. Вот так-то, мил человек. Так что сам понимаешь – отпираться бесполезно. И главное, я не верю, что ты ничего не помнишь. Сколько бы ты ни хитрил с потерей памяти.

– Зачем же вы тогда мне помогаете? Сдайте властям, пусть они разбираются, кто я, откуда и что натворил.

– Власть здесь одна – я, – усмехнулся старик.

– Что же мне делать теперь? – спросил Андрей. – И где я нахожусь?

У него сложилось двоякое впечатление от собеседника. С одной стороны, нормальный такой дед. А с другой – властный, жесткий человек, способный поломать чужую судьбу и жизнь без малейших душевных терзаний.

– Находишься ты в деревне. Тут и побудешь пока, а там посмотрим.

В душе Липатова ворохнулось нехорошее предчувствие. Не понравился ему ответ старика.

«В деревне он, видите ли, находится. Посмотрит он потом. Ага».

Внутренний голос, пока не очень уверенно, но упрямо говорил: «Здесь опасно, добром это не кончится».

Андрей даже не предполагал, насколько близки его предчувствия к правде. Старик почти сразу для себя определил судьбу дезертира, – а в том, что это дезертир, он не сомневался ни секунды, – продать его Асмолову. Не воспользоваться такой возможностью просто грех. Взамен Роман Георгиевич отсыплет соли, муки, крупы гречневой. Много за одного не даст, но общине и это сгодится. Что делать с дезертиром, Асмолов уже сам решит. Искать такого никто никогда не станет. А если он еще и впрямь память потерял, тогда ему можно такого наплести! А потом использовать по своему усмотрению – хоть смертником.

Вариант с передачей неизвестного Маге Степанычем не рассматривался. Он искренне ненавидел этого «басурманина», от чьих притязаний деревню спасало лишь непроходимое, вернее, считавшееся таким среди бандитов болото. Асмолов, хоть и тоже не шибко славянских кровей, был предпочтительней. С ним Степаныч мог иметь дело.

Прошли сутки.

Липатова Степаныч поселил в своем доме. Чем опять вызвал двойственное ощущение: благодарность за гостеприимство и опасение, что держит при себе специально, для пригляда. Впрочем, это ощущение почти полностью растворилось в долгом сне без всяких сновидений. Даже в нем Липатов ничего не помнил о себе прежнем.

Когда Андрей открыл глаза и заставил себя встать с мягкого матраца на панцирной кровати с металлическими спинками и непременными набалдашниками в виде шишек, хозяин лишь усмехнулся в усы:

– Ну и горазд же ты спать, мил человек! Вспомнил что-нибудь, нет?

Вопрос прозвучал так, будто бы хозяин спрашивал: ну что, признаешься – память-то ты не терял, а?

Липатов виновато покрутил головой:

– Пусто, Степаныч.

– Это в горшке может быть пусто, а у тебя голова: хоть что-то да отложилось.

– Да не вру я. Если бы вспомнил, сказал.

Беспамятство уже начало Андрея по-настоящему беспокоить. Если поначалу боязнь подавлялась усталостью, то теперь страх все сильнее вытеснял остальные чувства. Кто он? Откуда? Как жить дальше в таком состоянии? Как с ним поступит Степаныч? С виду он простой, как три рубля, но что-то нехорошее в нем есть. Недаром внутренний голос твердит об опасности.

Ближе к вечеру дня пришла женщина, которую Степаныч назвал Настасьей. Она принесла чистую одежду.

– Это твое. Облачайся, – сказал хозяин.

Надевая камуфляжную куртку, Андрей натолкнулся глазами на две дырки в ней и тотчас поймал пристальный взгляд Степаныча. Нехороший был взгляд.

– Ступай, Настасья, – молвил старик.

Женщина молча кивнула и ушла, пряча глаза.

Липатов оделся и пошел во двор. Теперь, когда появилась одежда, ему хотелось как следует осмотреться. Вдруг это хоть как-то поможет восстановить память?

Когда он увидел ее во дворе, сердце тревожно и сладостно защемило. Именно с такой девушкой он всегда мечтал познакомиться. Андрей не помнил, была ли у него девушка, как она выглядела, если была, и как ее звали. Но эта мгновенно вызвала какое-то особенное чувство, необъяснимое. Ему так и хотелось воскликнуть: «Какая девчонка, а!» И вместе с тем душу наполнила тоска от понимания, что девушка не его.

Незнакомка стрельнула в сторону Андрея быстрым взглядом зеленых глаз и прошла мимо с маской равнодушия и отстраненности на лице. Она зашла в дом.

Проводив ее взглядом, Липатов увидел стоящего на крыльце Степаныча.

– Ты на Ленку не зыркай, – сказал дед, дождавшись, когда девушка закроет за собой дверь. – Я тебя за внучку в бараний рог согну. Всю жизнь так и проживешь, скрученный.

У Андрея вдруг заболела голова.

«Ленка… Ленка… Лена… Какое знакомое имя… Где же я его слышал?.. Кого я знаю с этим именем?..» – мучительно пытался вспомнить он.

– Эй, мил человек, что с тобой? – подозрительно поинтересовался старик.

– Голова что-то заболела, – признался Андрей, потирая затылок с приличной шишкой и коростой на месте рассечения кожи.

– Не беда. Трудотерапия тебе поможет. Эти дрова нужно сложить в поленницу. – Старый указал рукой на колотые березовые чурки. – Действуй.

Обреченно вздохнув, Липатов принялся за дело. Куча дров оказалась очень внушительной. Степаныч постарался, готовясь к наступающей зиме. Частично дрова уже были сложены под большим навесом, предохраняющим их от дождя летом и неизбежного снега зимой.

Пока Андрей складывал дрова, девушка дважды выходила из дома по каким-то делам, демонстративно не обращая внимания на незнакомца. И все же Липатов рискнул заговорить с ней, однако Лена, густо покраснев, убежала в дом, откуда опять вышел старик.

– Немая она. С рождения, – сказал он неохотно и добавил уже с нажимом: – Поэтому я тебе и говорю: не лезь к ней. Она и так Богом обиженная, от местных парней шарахается, стесняется своей немоты, а ты вообще чужак. Лучше вспоминай, кто ты и откуда, да про дрова не забывай.

Получивший взбучку Липатов вернулся к работе, однако образ девушки по-прежнему оставался у него перед глазами.

Кого-то она ему напоминала.

Ближе к вечеру, когда он наконец-то закончил с дровами, подмел метлой двор от щепы и тоже снес ее под навес, девушка вдруг сама подошла к нему. Ее лицо светилось тревогой и желанием быть понятой.

Андрей растерянно замер, пытаясь по ее отчаянной мимике понять, что она хочет. А девушка испуганно оглядывалась на темные окна и дверь дома и энергично жестикулировала, что-то показывала руками, махала в сторону леса.

– Я… Я не… Подожди, подожди, я не понимаю тебя! Что ты мне хочешь сказать?! – вполголоса шептал Андрей. – Ты боишься деда?

Девушка отрицательно замотала головой.

Тут Липатова осенило.

– Ты писать умеешь?

Лена радостно закивала.

– Ну вот!

Андрей разгреб ботинком щепу, освобождая небольшой клочок утоптанной земли, вручил одну щепку девушке.

– Пиши! – сказал он.

Девушка торопливо большими буквами написала и тут же стерла рукой: «Беги!»

– Беги?! Это почему?! – тревожным шепотом спросил Липатов.

Следующее слово было: «Дедушка». Затем она опять быстро стерла его ладонью, снова написала и торопливо стерла: «Хочет».

Так она и писала по одному слову и тут же стирала.

Получалось, что старик хочет продать Андрея в рабство. Он по рации связывался с Романом Георгиевичем.

Кто такой этот Роман Георгиевич, Липатов не понял, уяснил лишь, что очень плохой человек.

Утром его заберут. Ему нужно бежать сейчас в ту сторону – в подтверждение своих слов девушка махнула в нужном направлении рукой, – потому что в противоположной стороне болото.

– Спасибо тебе, Лена. Вовек не забуду, – с чувством прошептал Липатов. – Ты очень красивая. Очень.

Андрей быстро поцеловал ее в щеку, успев в сумерках заметить, как густо покраснела дико шарахнувшаяся от него девчонка.

Она убежала в дом, а Липатов, закусив в тревоге кулак, уселся на ворох щепы, откинувшись спиной на поленницу дров.

Когда стемнело, он сделал вид, что направился в уборную, стоящую на задворках небольшого, уже убранного огорода. Пахло картофельной ботвой, у Андрея вновь мучительно заболела голова, в который уже раз. Он помнил этот запах. Но откуда, при каких обстоятельствах запах так врезался в память, не сохранившую более ничего? Остановившись, Липатов приложил ладонь к затылку, стараясь легкими поглаживаниями унять пульсирующую боль. Только ее сейчас не хватало, когда он собрался бежать!

Вдруг от забора из плохо ошкуренных березовых жердей, укрепленных на березовых же столбиках, донесся шепот:

– Эй, парень!

Андрей посмотрел в ту сторону и увидел фигуру, плотно запахнувшуюся в камуфлированный бушлат с поднятым воротником, отчего головы и лица почти не было видно.

Он двинулся на зов, всматриваясь в темноту. Кроме звезд, на ночном небе никаких иных источников света более не имелось. Избы чернели небольшими квадратами окон без всякого намека на освещение. С наступлением темноты жители ложились спать, так как электричества в поселении не было.

Когда он подошел вплотную к забору, то увидел, что это Настасья – она опустила воротник, открыв лицо.

– Тебе надо уходить, парень, – сказала женщина тихо.

– А вы-то откуда знаете? – удивленно спросил Липатов.

– Да уж знаю!

– И все же, если не секрет?

– Да невелик секрет. Здесь уже появлялись такие вот, вроде тебя, – Настасья произнесла это несколько неприязненным тоном, – дезертиры. Их всех Степаныч сплавил Асмолову, все в деревне об этом знают, но никто не вмешивается, потому что Роман Георгиевич исправно рассчитывается за полученный «товар».

– Почему вы помогаете мне, ведь я, судя по всему, действительно дезертир? – недоверчиво поинтересовался Андрей. – А вы, как и остальные в деревне, презираете таких, верно?

– Ты на сына моего похож. Потеряла я его, когда мы сюда уходили. Он идти не захотел, сказал, что не станет прятаться. Если будет война, он пойдет воевать. Хоть бы живой был, Господи… – всхлипнула женщина, но быстро справилась с собой. – Уходи прямо сейчас. Не люблю я трусов, сын мой не такой. Ну да Бог тебе судья.

Настасья развернулась и пошла прочь.

Уязвленный до глубины души ее презрением, Липатов перемахнул заборчик и поспешил прочь от дома двуличного старика, у которого такая красивая внучка. Она тоже считает его дезертиром и трусом…

А он еще со своими признаниями лез к ней…

Вон как шарахнулась… Тоже презирает. Но помогла же. Может, не презирает, а стесняется своей немоты? Нет, она презирает его. Он – трус, дезертир. Он и сейчас бежит, спасая свою жизнь…

С этими тяжелыми мыслями Андрей скрылся в лесной чаще, обступившей деревню со всех сторон. В лес он углубился совсем немного, как вдруг услышал приглушенные голоса.

«Это за мной, – решил Липатов. – Как быстро…»

Он присел на корточки у дерева, притаился, почти не дыша.

Судя по голосам, прямо на него двигались двое.

Андрей сумел разглядеть между белыми стволами берез две темные фигуры. И опять послышался голос:

– Кирьян, пойдем спать. Ну его, этот дозор. Кто сюда сунется, ночью-то?

– Ладно, Митяй, пойдем. Но только утром надо пораньше встать. И смотри, больше я тебя расталкивать не буду, отоварю прикладом по ребрам, если сразу не проснешься. Не маленький, чай, уже, чтобы уговаривать тебя.

– Не боись, проснусь, еще раньше тебя встану, – отвечал тот, кого обвинили в лености.

План у Липатова созрел мгновенно. В значительной степени этому способствовали невыносимые воспоминания о презрительном тоне Настасьи и о шарахнувшейся от его искреннего поцелуя Лене…

Нет, он не трус. Не трус!

Его неожиданное появление произвело на парочку неизгладимый эффект. Оба заорали со страху. Андрей пнул в пах ближайшего. Тот, захлебнувшись криком, рухнул ничком. Второй, продолжая орать, бросился прочь и пропал между деревьями.

Липатов быстро разоружил поверженного, завладев его автоматом. Это был АКС-74. Андрей отчетливо вспомнил марку автомата. Нет, он точно дезертир, ибо такой же автомат ему уже приходилось держать в руках. И не просто держать…

Вдруг округу пронзил леденящий душу вой, отчего сердце ухнуло в пропасть, а голова опять мучительно разболелась: он уже слышал этот вой. Но где? При каких обстоятельствах?

Меж тем со стороны деревни донеслись крики ужаса, почти сразу оборвавшиеся. За ними следовали другие вопли, затихающие столь же быстро.

В деревне творилось что-то ужасное.

Ни секунды не раздумывая, Андрей бросился обратно, на ходу снимая автомат с предохранителя, передергивая затвор.

Ветерок сдвинул облака, открылась яркая бляшка луны.

И вот тут Липатов вдруг вспомнил, что ему напоминает этот леденящий душу вой. Так воют оборотни из фильмов-ужасов.

Казалось, мозг сейчас взорвется от этой боли. Остановившись у кромки леса, прислонившись к дереву, он стоял, стараясь унять боль. А она и впрямь начала отступать, еще пульсируя, но уже не пронзая насквозь, как несколько мгновений назад.

Он вспомнил все и сразу. Вспомнил, как попал сюда и что с ним сталось.

Яркая круглая луна позволяла рассмотреть очертания изб, другие подсобные строения. Нечто непонятное и стремительное металось от избы к избе, проникая в сонные жилища.

Где-то из окон, разбивая их вдребезги, где-то из дверей, со стуком распахивая их настежь, выскакивали люди, все они дико кричали, но всех настигала стремительная тень, выскакивающая следом, исчезающая в очередном доме…

Вот откуда-то бахнули несколько одиноких ружейных выстрелов, но ничего не изменилось. Быстро обрывающиеся вопли ужаса метались по ночным улицам лесной деревни.

«Что же это такое?!» – тревожно думал Андрей, спеша туда, где была Лена. Он боялся именно за нее, совсем не думая о том, что сам подвергается смертельной опасности от непонятной стремительной тени. В том, что непонятное существо убивает людей, у Липатова не было никаких сомнений.

Он был уже у самого дома старика, когда из-за бани выскочило оно. От близкого воя существа Андрей похолодел. Он нажал на спусковой крючок автомата одновременно с прыжком твари. Длинная очередь заставила тварь отскочить в сторону. Но, как только автомат замолчал, существо прыгнуло снова. И опять натолкнулось на разящий свинец. Издыхая, тварь продолжала рваться к Липатову, а он, высаживая последние пули, в исступлении орал: «А-а-а!!!»

Автомат окончательно замолчал. А тварь все еще продолжала ползти к Андрею.

Он пятился, не в силах оторвать взгляд от зверюги, продолжая нажимать на спусковой крючок. Прислоненные к стене сарая вилы как-то сами прыгнули в руки. Андрей что было сил всадил их под лохматый затылок существа. И только тогда оно перестало ползти, замерло и с последним рыком испустило дух.

Еще не веря в это, Липатов продолжал вдавливать вилы, пока не очнулся, дико глядя на поверженную тварь. Опасаясь ослабить хватку и отпустить вилы, он так и стоял, постепенно приходя в себя.

Окончательно убедившись, что тварь не подает признаков жизни, Андрей бросился в избу, но на крыльце поскользнулся на невидимой в темноте луже крови. Сильно стукнувшись, шипя от боли, он вдруг увидел через приоткрытую дверь светловолосую голову Лены. Лунный свет серебрил волосы и смертную маску на лице девушки.

В страхе попятившись, Липатов глянул на свои ладони. Они были в чужой крови. Будто пьяный, он побрел по освещенной луной ночной улице. Кое-где ему попадались останки человеческих тел. Затуманенное сознание жило лишь одним вопросом: «Неужели тварь убила всех жителей деревни?»

Он обо что-то снова запнулся, понял, что это ружье. Подобрал его, убедился, что двустволка заряжена. Владелец даже не успел выстрелить. Тварь, убившая его, оказалась быстрее.

«Надо уходить, – вдруг понял Андрей. – Скоро за мной придут, чтобы опять забрать в рабство».

Он направился в лес.

Очередной жуткий вой был столь неожиданным, что Липатов едва не выронил ружье. Еще одна тварь выпрыгнула из чащи. Андрей так и не успел сообразить: ждала ли она в кустах или спешила в деревню на страшное пиршество. Он выстрелил дуплетом, почувствовав зловонное дыхание, мощный напор и тяжесть чужого тела. Стукнувшись спиной и едва зажившим затылком о дерево, Липатов потерял сознание и уже не слышал нескольких автоматных очередей, заставивших тварь с воем отпрыгнуть в сторону. Он не видел, как существо в отчаянном порыве ярости пыталось достать хоть кого-нибудь, пока ее не накрыл свинцовый шквал. Она так и издохла, не причинив неизвестным никакого вреда.

Когда Андрей очнулся, кругом все еще была темнота, а в лицо ему бил нестерпимо яркий свет. Зажмурившись, Липатов отвернулся, пятно света сразу перешло к нему на грудь.

Он не смог как следует разглядеть склонившегося над ним человека.

– Жив? – донеслось сверху.

– Жив вроде, – неуверенно ответил Андрей.

Он осторожно пошевелился, опасаясь почувствовать боль. Но тело его слушалось. Поднимаясь, все же ощутил головокружение, поэтому остался сидеть на земле, глядя снизу вверх на обступивших его вооруженных людей в военной полевой форме.

Пришла страшная мысль: «Это асмоловские… За мной пришли».

Сделав над собой невероятное усилие, Андрей выдавил:

– Лучше сразу убейте меня. В рабство я больше не хочу.

– Какое рабство, парень? – удивленно спросил кто-то. – Ты что, из местных рабов? В этой деревне тебя держали?

– Так вы не асмоловские? – спросил Липатов, не веря в свою удачу.

– Нет, мы не из них и не знаем, кто это, – ответил присевший перед ним мужчина лет тридцати с лишним на вид, крепкий, с резкими чертами лица, тяжелым подбородком и накачанной жилистой шеей. – Давай-ка, парень, поведай нам, что это за существа такие, что это за деревня и кто такие асмоловские.

Андрей рассказал все, что знал. Этот незнакомец внушал доверие. И он, и остальные слушали молча, не перебивая. Лишь когда Липатов замолчал, мужчина произнес:

– Понятно. Сможешь на карте показать, где эта ферма?

Перед ним развернули карту, направили на нее луч света.

Липатову приходилось иметь дело с картами там, в Чечне. Крутым спецом в этом он не был, но разобраться вполне мог.

– Где мы сейчас? – спросил он.

Мужчина ткнул пальцем в карту.

Сориентировавшись, Андрей определил, где болото, но все же спросил:

– Это болото?

Мужчина кивнул.

– А вот это город?

Незнакомец опять кивнул.

Тогда Липатов в свою очередь ткнул пальцем в карту, показывая местонахождение фермы:

– Вот здесь она находится. Я думаю, что этих тварей именно там выращивают. Пока меня на ферме в качестве раба держали, я не раз слышал их вой, но не мог понять, что он напоминает.

– Ну и что же? – поинтересовался незнакомец.

– Вой оборотней из фильмов-ужасов.

– Ты смотрел заграничные фильмы ужасов? – подозрительно переспросил мужчина.

– Один. И то случайно, – спохватился Липатов, вспоминая о чужой реальности.

Незнакомец помолчал и потом обратился к своим:

– Вокруг болота идти не меньше пяти дней.

Липатову, почувствовавшему в этих людях надежную защиту и, как ни странно, надежду на возвращение в свою реальность, очень захотелось остаться с ними.

– Я могу показать проход через болото. Я не так давно прошел через него, когда убежал из рабства. А еще я могу рассказать об укреплениях на ферме.

– Отлично, парень, – сдержанно сказал незнакомец. – Тебя как зовут?

– Андрей… Андрей Липатов. – Он решил, что вряд ли сумеет себе навредить, назвав настоящее имя и фамилию.

– За кого воевал?

– Я не воевал.

Мужчина хмыкнул недоверчиво:

– Ладно, об этом можешь не рассказывать. Дело прошлое. Перемирие сейчас.

– Возьмите меня с собой.

– Нет, – жестко ответил незнакомец.

– Тогда я вам ничего не расскажу, – буркнул Липатов обиженно.

– Даже если я очень попрошу тебя об этом, Андрей? – проникновенно произнес незнакомец.

Липатов почувствовал себя очень неловко – словно он капризный маленький мальчик, требующий понравившуюся игрушку, а если не купят, то не станет вести себя хорошо.

– Возьмите, я вас очень прошу. Вам ведь нужна эта ферма, да? Я покажу лаз, где можно пройти на территорию, я сам через него ушел в побег.

Незнакомец встал.

Он и его люди отошли в сторонку.

До Липатова донеслось обрывочное:

– Ничейная земля… Банды… Спецназ из Блока Регионов… Могут помешать.

Незнакомец вернулся, вновь присел на корточки:

– Ладно. Пойдешь с нами.

Образ мертвой Лены не выходил у Андрея из головы. Эта девушка, при всей внешней схожести с Леной из его мира, была совсем другой. Неиспорченная, чистая. А еще у него вдруг появилось убеждение, что она его тоже признала, словно они знали друг друга давно. Что это – какая-то связь, ниточка, протянутая между двумя параллельными реальностями? Может быть, существует его двойник, зеркальное отражение в этом мире? Если да, то какой он – этот Андрей Липатов? Было бы интересно с ним встретиться, поговорить. Наверняка он чем-то отличается. Не внешностью, так характером, и уж тем более судьбой.

Эх, узнать бы, живы ли родители! Андрей почти отчаялся увидеть их. Странное ощущение, вроде не сирота, но при этом одинок.

Здесь идет война. Пусть в настоящее время наступило хрупкое перемирие, но в любой момент оно может прекратиться. Здешний Андрей не смог бы остаться в стороне. Сомнительно, что у него были шансы отсидеться в тихом местечке или удрать за границу. Это все же Советский Союз – даже сынки партийных бонз вынуждены служить в армии. В привычной реальности все было не так. С экранов телевизоров призывали к патриотизму, а сами посылали детей в кембриджи с оксфордами, прикупали недвижимость в Лондоне и открывали счета в швейцарских банках. Воистину, «Вперед, Россия!». Лицемерие, возведенное в ранг священной коровы. Страна, которую доили досуха, изредка бросая предвыборные подачки, чтобы снизить градус протестных настроений.

На ум вдруг пришел проклинаемый зомбиящиками Сталин. Этот «тиран» даже собственных детей не пожалел. Один сын на фронте служил простым политруком и погиб в плену. Другой летал, защищая небо Родины.

Не приведи Господь, если бы ТАМ вдруг случилась война: чьи сыновья мерзли бы в окопах или бы ходили в атаку, бились в воздухе и на земле?

Андрей вдруг подумал, что, может, не так уж и плох тот Советский Союз, «совок», над которым он когда-то не без удовольствия издевался. А то, что в его реальности он вдруг раскололся на кучу мелких осколков… объяснение тому весьма простое: к власти пришли гнилые люди. Такое случается.

Ни один деятель перестроечной и постперестроечной эпох симпатий у него не вызывал.

И он почему-то снова вспомнил Сталина и внезапно захотел прикрепить его портрет к лобовому стеклу своей «субару», но опомнился.

Какая «субару»? Ее сожженный остов лежит недалеко от полуразрушенного города. А Сталин… его не воскресишь. Жить надо с тем, что есть.

В данный момент у Андрея за душой было немного.

Неведомые твари убили не всех жителей деревни. Нашлось немало живых. Кто-то успел спрятаться в подполе, до кого-то существа не успели добраться. Почувствовав безопасность, эти счастливчики выходили на улицу.

Солдаты (Андрей не сомневался, что те, кто его спас, были кадровыми военными) помогли деревенским похоронить мертвецов. Рыть отдельные могилы не стали, выкопали одну братскую.

Липатов вместе с теми, кто принял его в свой отряд, таскал туда мертвецов. Тела быстро коченели. Степаныча, убитого одним из первых, еле уволокли. Было такое ощущение, что каждый труп весил чуть ли не с тонну.

Глядя на мертвую Лену, Андрей почувствовал, что глаза его увлажнились. Еле сдерживая себя, он все же подхватил девушку и донес до выкопанного котлована, а потом несколько минут стоял у края, пока его не окликнули.

– Перестань убиваться, парень, – велел командир отряда. – Ты ее все равно не воротишь. Лучше вытри сопли и займись делом.

Андрей кивнул и пошел к остальным. Во время работы было меньше плохих мыслей.

Капал мелкий противный дождь. Противно чавкала земля под подошвами. Казалось, сама природа плакала, провожая в последний путь погибших людей.

Вместо памятника над могилой поставили сколоченный из грубых досок крест. Командир отряда не возражал. Своего священника в деревне не было. Отпевать мертвецов не стали.

Солдаты и деревенские обступили выросший холмик, сняли головные уборы, постояли в тишине.

Потом офицер сменил дозоры, занял пару освободившихся изб под временный постой. Его отряд пробирался по ничейным землям уже несколько суток, отдых бойцам не помешал бы.

Мертвых тварей затащили в дровяной сарайчик, разложили на импровизированных волокушах.

Офицер присел на корточки, разглядывая тела. Рядом с ним примостился невысокий сухощавый мужчина в очках. Андрей почему-то решил, что это медик. Во всяком случае, терминами тот пользовался весьма похожими на медицинские, да и помощь подраненным деревенским оказывал на высоком профессиональном уровне, совсем не как армейский санитар-коновал.

Медик сфотографировал трупы существ в разных ракурсах, поворачивая их с одного бока на другой. Липатов с офицером помогали ему в этом. Андрей не ощущал никакой брезгливости, даже с интересом посматривал за работой медика, который еще и брал пробы то волосяного покроя, то плоти, то крови.

Фотоаппарат был пленочный, марки «Зоркий». Андрей где-то читал, что в его мире эти фотоаппараты очень ценились. Оптика к ним делалась под Москвой, кажется в Красногорске. Правда, потом их вытеснила китайская «цифра».

Липатов не знал уровня технологий этого мира. Возможно, тот несколько отставал от его реальности. В какой-то степени это подтверждало использование фотопленки. Андрей уже успел забыть, как с ней обращаться. Хотя нет, разве такое забудешь? Это был тот еще геморрой. Они с отцом запирались в ванной, врубали красный свет, химичили с кучей растворов. Мать ругалась, что ее не пускают. Зато сколько потом было радости, с каким удовольствием она вклеивала карточки в семейный альбом!

Господи, даже не верится, что это происходило с ним! На него вдруг нахлынули ностальгические воспоминания, от которых его отвлек голос офицера:

– Эй, очнись! Парень, я тебе говорю!

Липатов вздрогнул:

– Что?

– Слушай, а тебе не кажется, что эти создания охотились за тобой?

Липатов задумался. Такие соображения у него уже возникали: уж больно настойчиво обе твари добивались именно его смерти, что свидетельствовало о конкретно поставленной цели.

Тогда… Андрей судорожно сглотнул. Получается, что Лена и другие погибли по его вине. Он притащил за собой смерть в эту деревню. Стал пусть невольным, но все же убийцей.

Его пробил мелкий озноб, зубы застучали сами по себе.

Офицер покачал головой, догадавшись, что творится у парня внутри:

– Ты себя не мучай.

– Это я… я их убил, – исступленно произнес Липатов.

– Ерунда. Ты тут совершенно ни при чем. Их убили вот эти. – Офицер пнул носком ботинка лежавшую поблизости тварь.

Медик одарил его недовольным взглядом.

– Не трогайте, пожалуйста, – попросил он.

– Виноват. – Офицер снова переключился на Андрея: – Не воевал, говоришь? Ладно. Но в армии-то ты служил?

– Так точно, служил, – по-уставному ответил тот.

– Тогда подбери сопли. Я по глазам вижу, что тебе приходилось видеть чужую смерть. Эти мертвецы не были первыми и не станут последними в твоей жизни, парень. Лучше подумай, как отомстить мерзавцам, которые натравили на тебя этих монстров.

Липатов сжал кулаки:

– Мага… Убью, суку! Это был он.

– Сомневаюсь. Он всего-навсего бандит, хотя и очень борзой. Таких сейчас море. Мага лишь обеспечивает прикрытие. Тут замешаны людишки калибром куда больше, чем он. Наша задача – узнать о них все. Сделать это мы сможем, только захватив их базу.

– Я думал над этим. Вас… нас слишком мало. У него под ружьем сотня, а то и больше боевиков, вдобавок еще эти твари. Мага перестреляет нас как куропаток.

– Руки коротки, – буркнул офицер, но по его тону было ясно, что в действительности он думает так же, как и Андрей.

Липатов замялся:

– Товарищ офицер, извините, вы не представились. Как мне к вам обращаться?

– Для тебя я буду «товарищ капитан», – ответил собеседник.

– Не доверяете? – немного обиделся Андрей.

– А ты как думал! – удивился капитан. – Я тебя всего несколько часов знаю, боец Липатов.

– Ну, а ведомственную принадлежность не обозначите? Не КГБ, случаем? – наугад спросил Андрей и сразу же понял, что угодил в точку.

Офицер нахмурился:

– Ты не цыганка, а мы не на базаре. Боец, кто я и откуда, тебя волновать не должно. Перестань гадать. Достаточно и того, что я временно взял тебя в мой отряд. Любое мое слово – приказ. Ослушаешься – убью. Понял?

– Так точно, – почти откозырял Липатов, а потом не удержался и спросил: – Товарищ капитан, а вам со мной обязательно разговаривать в таком тоне?

– Ну а как мне с тобой разговаривать-то? – недоумевающе спросил офицер.

– Хотя бы без угроз. Я не маленький, все прекрасно понимаю.

Капитан улыбнулся уголками губ:

– Надо же какой! Гонор решил проявить.

Похоже, поведение Андрея ему понравилось.

Осмотр туш длился больше двух часов. Липатов уже порядком устал, вдобавок твари начали вонять, причем все сильнее и сильнее.

– Феноменально! – покачал головой медик.

– Что именно? – заинтересовался капитан.

– Эти существа разлагаются с потрясающей скоростью. Я бы сказал – с противоестественной быстротой.

– А разве само их существование не противоестественно? – заметил офицер.

Медик пожал плечами:

– Да кто его знает! Прогресс на месте не стоит.

– Ну, и какие у вас выводы?

– Выводы пока приблизительные.

– Может, поделитесь?

– Ну, с точностью плюс-минус лапоть, рискну утверждать, что мы имеем дело с искусственно выведенными существами. Кажется, ваша гипотеза нашла подтверждение. И знаете что – меня это не радует. Ситуация гораздо серьезней, чем мы предполагали. И мне, пожалуй, надо срочно везти материалы для более детальных исследований.

– Тогда я свяжусь с генералом, – произнес капитан. Он покосился на Липатова и добавил так, чтобы тот не услышал:

– Заодно попрошу пробить по нашим архивам этого молодца. Странный он какой-то, очень странный.

Радист в избе, отведенной под временный штаб отряда, настраивал радиостанцию. Капитан вертел в руках наушники и обдумывал каждое слово доклада. Цепочке загадочных нападений на склады вооружений и таинственной смерти часовых от неизвестных животных, кажется, нашлось объяснение, но главным оставался вопрос: насколько эта информация удовлетворит генерала Ольховского и какую боевую задачу он поставит перед своими подчиненными?

Наконец радист мотнул головой:

– Товарищ капитан, Беркут на связи.

Капитан надел наушники:

– Беркут, это Коршун, прием.

– Слушаю тебя, Коршун.

– Предполагаемый объект найден. Его местонахождение – квадрат два… – Капитан излагал факты, изредка поясняя заинтересовавшие Ольховского моменты.

Генерал моментально вникал в детали. Что-что, а с информацией он работать умел, как никто другой. Капитан справедливо полагал, что с начальством ему повезло. Однако новое задание едва не заставило его заскрипеть зубами от злости. Впрочем, что-то такое он уже предполагал, почти не сомневаясь, что Ольховский потребует от них этого. Генерал приказал захватить объект своими силами и удерживать его до высадки десанта.

– Все, что я от вас потребую, – это пара часов. Потом будет легче. Ты меня понял? Прием.

– Так точно, понял.

– Еще что-то есть?

– Док просит, чтобы его забрали с образцами. Говорит, что они разлагаются со страшной силой. До точки доберется самостоятельно, но нужно спешить.

– Принял. Дока и образцы подберем. Пусть выдвигается на точку. Его будут ждать.

– Коршун, у меня все.

– Тогда отбой.

Капитан понимал, почему брать базу доверено именно ему. Высадка десанта незамеченной не пройдет. Противник уничтожит все материалы, а Ольховский настаивал на том, чтобы сохранить их в целости и сохранности. Только небольшая разведгруппа сумеет скрытно подобраться к логову боевиков и захватить его.

Вот только как это сделать, если, по словам Липатова, бандитов как минимум раз в десять больше, а еще у них имеется целый выводок тварей, которых капитану удалось понаблюдать в действии?

А если еще добавить огромное количество мирных жителей, удерживаемых боевиками в рабстве, поставленная задача начинала казаться не просто трудной – абсолютно невыполнимой. Лобовой штурм мог привести к огромному количеству жертв среди ни в чем не повинных людей. Брать на себя такой грех капитану было страшно. Его служба заключалась в том, чтобы защищать, а не убивать граждан своей страны.

Значит, действовать надо по уму, а не нахрапом, исходя из того, что есть под рукой.

Капитан повернулся к радисту, зачитавшемуся найденной в избе книжкой. Это был томик из серии «Библиотека фантастики и приключений». В мирное время капитан собирал ее, вот только прочесть удалось далеко не все. Служба отнимала все свободное время.

Радист ощутил на себе чужой взгляд, встряхнулся.

– Вызови ко мне Липатова. Срочно, – приказал офицер.

Экран ЭВМ потух. Сигналы, исходившие от Гипера с Чернышом, пропали.

Профессор достал из кармана халата большой платок и промокнул выступившую на лбу испарину. В сбой связи он не верил. Случилось то, чего он никак не ожидал. Оба питомцы мертвы. Хорошо, если их тела не оказались на вивисекторских столах. А если предположить худшее? Вдруг за ними велась целенаправленная охота?

С другой стороны, ну кому там быть, в этих болотах? Кого интересуют эти забытые богом места? К тому же через несколько часов от особей ничего не останется. Разве что горстка гнили и грязи. Какое счастье, что среди переданных Шемякиным технологий была и такая, устраняющая все возможные неприятности! На нет, как говорится, и суда нет.

Разумеется, все это он твердил в порядке самоуспокоения, однако с каждой минутой все сильнее верил в то, что питомцы просто погибли. Возможно, не сумели преодолеть болото и пошли на дно. Такого варианта исключать было нельзя. Координаты их гибели удалось установить с точностью в несколько километров. В принципе неплохая точность. Лезть в болото не обязательно. Достаточно порыскать по округе.

Осталось связаться с Шемякиным, получить от него разрешение и выехать на место предполагаемой гибели. Хотя нет, ему вряд ли разрешат покинуть территорию базы. Придется отправить туда ассистента. Пусть для безопасности возьмет в сопровождение парочку спецназовцев из охраны. Не все же им протирать штаны в лаборатории. К тому же и транспорт у них есть.

Людям Маги в столь щекотливой ситуации доверять не стоит. Вдруг он потребует спустить и остальных особей? С этого абрека станется.

Петров уже начал жалеть, что пошел ему навстречу. Больше никаких импульсивных решений, действовать он теперь будет исключительно на основе проверенных фактов.

Лишь бы Шемякин не заартачился и, тем более, не запаниковал. Зная его характер, нетрудно предположить, что если надумает перестраховаться, то проутюжит здесь все танками, лишь бы замести следы.

Профессор даже не догадывался, насколько был сейчас близок к истине.

Ярко горела настольная лампа. Тихо гудел вентилятор, нагоняя слабый поток свежего воздуха.

Генерал Ольховский методично изучал полученные от спецгруппы материалы, по старой привычке переворачивая страницы послюнявленным пальцем.

От головной боли раскалывались виски. Две выпитые за раз таблетки не помогали. Да и пил-то он их больше по привычке, не полагаясь на эффект.

Возраст есть возраст. Когда тебе почти шестьдесят, приходит расплата за бессонные недели, бешеный ритм жизни и сумасшедшие перегрузки. И никакие «кремлевские» пилюли уже не спасут.

Но работать надо. Вчитываться в страницы, анализировать то, что лежит на поверхности или спрятано на глубине, выискивать второй, а то и третий смысловой уровень. Просчитывать все варианты, даже самые дикие на первый взгляд. Аналитика всегда оставалась самой сильной стороной генерала.

С самого начала его стали терзать смутные подозрения. При всей нелюбви к руководству Регионов, он пришел к выводу, что с этой засекреченной лабораторией не все ладно. Политика – занятие грязное. В условиях гражданской войны этот постулат верен, как никогда, но генсек Даниловский никогда не опустился бы до сотрудничества с бандами вроде шайки Магомедова. Более того, у главы Регионов имелись определенные моральные принципы, от которых он никогда не отступал. Все же советская закалка накладывала ограничения даже на политиков самого высокого полета.

Похоже, что Даниловский либо не владеет полнотой информации по этому проекту, либо его используют втемную: кто-то ведет игру за спиной генсека, преследуя пока неизвестные цели. Последний вариант, по мнению генерала, был наиболее вероятен. Номинально оппозиции в руководстве Блока Регионов не имелось, но это еще не значило, что кандидатура Даниловского удовлетворяла всех без исключения. Без обиженных и обделенных никогда не бывает.

Генерал даже догадывался, кто этот «игрок». Такие вещи нельзя провернуть без участия спецслужб, а значит, ищи Шемякина. Без него тут точно не обошлось. Он, конечно, тот еще «тихушник»: шифруется, прячет следы на ничейных территориях, но там уже приступила к активным действиям группа Метиса. Капитан что бульдог: если вцепится, не отпустит.

Взглянув на часы, Ольховский убрал материалы в сейф. Пожалуй, день прошел не зря. И Бог с ней, с головной болью. Главное, что противник вычислен и в ближайшее время получит удар, от которого не сумеет оправиться.

Генерал вызвал адъютанта, подполковника Воробьева, и велел готовить приказ. По сигналу Метиса возле базы высадится рота элитной десантно-штурмовой бригады. Этих сил будет достаточно, чтобы уничтожить банду Магомедова, захватить лабораторию, изъять все материалы и, в случае чего, отбиться от возможной атаки со стороны регионалов. Шемякин без боя ничего не отдаст. Не тот это человек.

– И еще, Метис просил пробить всю информацию по некоему Андрею Липатову. Детали я тебе передавал. Постарайся подготовить к следующему сеансу связи.

– Будет сделано, товарищ генерал, – кивнул Воробьев.

– Ну, работай. Я домой.

– Давно пора, товарищ генерал. Нельзя столько работать! Поберегли бы себя, – искренно произнес адъютант.

– Ничего, песок из меня еще не весь высыпался. На годик-другой хватит, а там посмотрим. Если что, знай: я тебя в преемники готовлю, так что не подведи.

– Не подведу, товарищ генерал, – щелкнул каблуками подполковник и склонил голову.

Ольховский покинул рабочий кабинет в прекрасном настроении. Ничто не предвещало неприятностей. Метис поработал на славу, десантники тоже не раз показали себя на высоте. Операция была обречена на успех.

Если бы генерал КГБ знал, что его самое доверенное лицо – подполковник Воробьев – уже больше года исправно поставляет информацию спецслужбам Регионов, он вряд ли позволил бы себе столь хорошее расположение духа.

Андрея удивил срочный вызов к капитану. Вряд ли тот рассчитывал узнать что-то новое. Липатов и без того вывернулся наизнанку, рассказав то малое, что ему удалось выяснить за короткое время пребывания в неволе.

В сущности, так и получилось. Разумеется, кагэбэшник немного попытал его вопросами, но как-то вяло, для порядку. Скорее всего, по старой комитетской привычке подстраховаться…

Нестыковок в рассказе Андрея не было, тем более что говорил он чистую правду, а это куда проще, чем лгать. Главное, что капитана больше не интересовала биография Липатова.

Немного погодя выяснились основные мотивы этого вызова.

– Брать с тебя подписку я не собираюсь, но это не помешает мне шлепнуть тебя, если ты вздумаешь распустить язык. Поверь, мне за это ничего не будет, – предупредил капитан.

– Спасибо за откровенность, – усмехнулся Андрей.

Он и без этого собирался держать рот на замке. Комитет – контора суровая.

– Меня интересует одно: насчет того прохода через болото ты не врал? – перешел к главной теме капитан.

– Никак нет. Я сам прошел по нему.

– И насколько это безопасно?

– Где прошел один, пройдут и другие.

– Ты был налегке. Мои люди будут навьючены, что верблюды.

– Тропа выдержит, не беспокойтесь.

– Хорошо, – кивнул комитетчик. – Верю на слово.

Он хотел спросить что-то еще, но в этот момент дверь отворилась, чья-то рука втолкнула в избу человека, наружность которого показалась Липатову очень знакомой. Почти сразу он вспомнил: это был деревенский. Кажется, его звали Митяй. С ним они успели сцепиться буквально за несколько секунд до атаки тварей. Тот, что был постарше, получил от Андрея по причинному месту, а этот убежал. Еще и выжить сумел. Кстати, на похоронах Липатов его не видел. Очевидно, где-то отсиживался, а может, удрал далеко, теперь решил вернуться.

Вошедший вслед за Митяем широкоплечий боец пояснил ситуацию:

– Вот этот гражданин пытался покинуть территорию деревни. На приказ остановиться среагировал не должным образом: задал от нас стрекача. Насилу угнались. Еще и сопротивление часовому оказал.

Судя по окровавленной физиономии и некоторой скособоченности митяевской фигуры, противник ему попался опытный, бока намял вполне профессионально.

Капитан вперил в задержанного взгляд:

– Слушаю вас, молодой человек. Потрудитесь объяснить, почему хотели удрать из деревни.

Митяй обиженно засопел:

– А чего ваши меня схватили, да еще и кулаки распускать начали? По какому праву?

– Знаете что, гражданин хороший, – на удивление ровным тоном заговорил капитан, – вопросы здесь задаю я, а вы, уж будьте добры, на них отвечайте, причем искренно, как на духу. А насчет права… Ну, скажем, по праву сильного. Или по закону военного времени. На эти территории перемирие не распространяется, и ваша жизнь находится в полном моем распоряжении.

Офицер встал, подошел к Митяю и похлопал его по плечу:

– Колись, парень. Легче будет.

Испуганный Митяй начал что-то плести про капканы на дичь, которые ему надо срочно проверить, что-то еще. С первых слов было ясно, что парень врет, причем делает это так неумело, что Липатову за него стало неловко.

– Да знаю я, куда он намылился, – произнес Андрей.

Все разом посмотрели на него. Липатов стал пояснять:

– Я так понимаю, он к Асмолову побежал. Тут половина деревенских под его бандой ходит. А Митяй, – Андрей кивком указал на задержанного парня, – в свете последних событий выслужиться захотел. Ну, примерно так.

– Да не знаю я никакого Асмолова! – заверещал Митяй, и опять так фальшиво, что всех передернуло.

Потом до него дошло, что никто ему не верит. Видя, что запираться уже бессмысленно, Митяй заговорил, всхлипывая и размазывая кровавые сопли рукавом.

Большой ценности его сведения не содержали. Парень действительно хотел прогнуться перед хозяевами. Рассуждал он так: капитан и его отряд уйдут, банда Асмолова останется. Но поток его всхлипов навел комитетчика на удачную мысль. Теперь он знал, каким образом сумеет уменьшить количество защитников укрепрайона, а значит, облегчит спецгруппе его штурм.

– Только не убивайте меня, пожалуйста! – завопил впавший в истерику Митяй, с перепугу решивший, что теперь-то его обязательно убьют.

– Уведите его, – хмуро приказал капитан. – Глаза б мои не видели эту падаль!

Вконец морально раздавленного Митяя увели и посадили до утра под замок. Как только за ним захлопнулись дверь, комитетчик вернулся к прерванному разговору:

– Скажи-ка мне, Липатов, как часто люди Маги делали вылазки в город за новой партией рабов?

Андрею не пришлось напрягать память. Недавние события стояли у него перед глазами.

– Регулярно. В неделю раз, а то и все два. Они так обращаются с рабами, что те мрут как мухи. А работы непочатый край.

– Понятно, – задумчиво протянул капитан. – Значит, два раза в неделю. Пожалуй, нам это только на руку. Я так понимаю, что Асмолов для Маги все равно что бельмо на глазу.

– Друзьями их точно не назовешь, – фыркнул Андрей.

– Вот и прекрасно. На их взаимной «приязни» мы и попробуем сыграть. А сейчас иди высыпайся. Утром выступаем, так что высыпайся. Надеюсь, Сусанины с тобой в родстве не состояли.

Андрей натянуто улыбнулся:

– Товарищ капитан…

– Да, – вскинулся офицер.

– А с этим Митяем что будет?

– Да ничего с ним не будет. Что мы, звери что ли? Я договорился с местными. Выпустят они его завтра. После того как мы уйдем. И ты иди. Спать.

Липатов развернулся и ушел. Спать ему хотелось ужасно. А еще сильнее хотелось проснуться от этого затянувшегося кошмара. Вот только надежды проснуться уже не осталось. Никакой.

Липатов добрался до отведенной ему избы, рухнул на застеленные чистым бельем полати, стараясь не думать о том, что кто-то тут раньше спал до него, и этот кто-то сейчас покоится на дне братской могилы.

Пусть мертвые стерегут покой живых.

Ему вдруг вспомнился рассказ деда-фронтовика, прошедшего всю войну от звонка до звонка. Однажды после боя его подразделение в почти абсолютной темноте расположилось на ночлег. Утром, когда все проснулись, выяснилось, что спали солдаты прямиком на старом заброшенном кладбище.

– И никогда раньше я не спал так тихо и спокойно, – добавил в конце дед.

В избе действительно стояла тишина как на кладбище. Бойцы отмахали не один десяток километров, перед тем как вступить в схватку с монстрами и похоронить их жертв, и потому, намаявшись, спали мертвецким сном.

Андрей сомкнул веки и сразу отрубился.

Рано утром, почти на рассвете, его разбудило осторожное касание чьей-то руки. Липатов открыл глаза и увидел силуэт одного из бойцов спецгруппы.

– Вставай, – велел тот.

Удивительно, но за эту ночь Андрей и впрямь сумел выспаться и набраться сил. Должно быть, давно не чувствовал себя в такой безопасности, вот и расслабился.

На столе был нехитрый завтрак. Порезанный на куски ржаной хлеб, яйца, сваренные вкрутую, курица и картошка в черном от сажи чугунке, недавно вытащенном из печки. Лежали пучки свеженадерганного зеленого лука, несколько крупных долек чеснока.

Бойцы по старой солдатской привычке наедались впрок. Никто не мог с уверенностью сказать, где и как они будут обедать, да и будут ли вообще. Солдатское ремесло не позволяло с уверенностью заглядывать в будущее, особенно в таких деликатных материях, как пища или жизнь.

Андрей поддался общему порыву и после посещения отдельно стоящей деревянной будки с затейливым вырезом в виде сердечка на двери вымыл руки с душистым мылом и присел за стол.

– Это твоя пайка. Наворачивай. – Сухощавый боец, уже в возрасте, придвинул ему несколько яиц, куриную ножку и три крупные картофелины.

– Спасибо, – поблагодарил Андрей. – Слушай, мы ведь так и не познакомились. Я Липатов Андрей.

– Ну а меня зови старшиной, – сказал сухощавый, и Липатов понял, что продолжения разговора не будет.

Чай они пили из настоящего самовара, пахнувшего угольками и шишками. Андрей даже не знал, что есть на свете такое блаженство – пить ароматный травяной чай, приятным теплом растекавшийся по стенкам желудка.

В такие минуты Липатов был готов принять и даже полюбить этот мир, но потом вынырнул из грез в суровую действительность. Их ждало болото. Топь.

Однажды ему удалось его преодолеть, но вот сумеет ли он повторить этот подвиг? Тот первый раз вполне мог оказаться чистой случайностью. Оступись Андрей чуть-чуть, буквально самую малость, – и все, непреодолимая сила потащила бы его на самое дно, сдавливая тело, заполняя носоглотку вонючей болотной водой. Он кричал бы, звал на помощь, пока голова не скрылась совсем. И все без толку. Никто его не услышал бы, не вызволил из смертельных объятий топи.

Липатова передернуло. Он постарался выкинуть из головы образ болота. В конце концов, рядом пойдут опытные солдаты, профессионалы. Уж они-то его выручат. Пусть он еще не стал для них своим, но что может сблизить сильнее общего врага и общего дела?

Сразу после завтрака состоялось общее построение. Андрей был левофланговым. На плече висел «трофейный» АК-74. В деревне нашлась даже разгрузка, в которую он распихал автоматные рожки и прочее нехитрое, но полезное в бою имущество.

Выделенный старшиной сухпай лежал на дне десантного рюкзака и вызывал некое оптимистичное чувство. Дескать, если есть что поесть, то какая может быть война, какие пули или смерть в болоте? Жизнь наладилась. Все будет путем.

Он даже заулыбался. Получается, что человеку для счастья и нужно-то всего ничего – жрачка да оружие.

Капитан, с красными, опухшими от бессонницы глазами, лично осмотрел экипировку каждого. Заставил попрыгать, проверяя, все ли подогнано как надо, не станет ли звенеть, стучать или бренчать их амуниция.

Липатову такие проверки были не вновь. В Чечне их заставляли проделывать те же «маневры». Он вдруг ощутил некий комфорт государственного винтика, о котором заботятся, смотрят, сыт ли он, одет, обут. Разумеется, это ни в коей степени не родительское внимание к любимому чаду, но все же, все же…

Поскольку Андрею предстояло идти первым, показывая болотную тропку, перекладывать на его плечи часть немалого солдатского груза не стали. Новичок шел налегке.

Он был максимально осторожен, не столько видел, сколько чувствовал опасные места, ступая так, чтобы и самому не потонуть, и других не увлечь за собой. Трясина могла явить свой коварный лик в любую секунду, поэтому не стоило расхолаживать себя. Любая безобидная кочка была способна стать той «миной», что унесет за собой не одну человеческую жизнь.

Он шел медленно-медленно, шаг за шагом преодолевая все уменьшающееся расстояние до противоположного берега. Где-то поблизости буро-зеленой лентой проползла змея, скорее всего гадюка. Андрей даже удивился. Он думал, что змеи давно впали в спячку.

Гадюка не вызвала в нем ни страха, ни отвращения. Он просто отметил в мыслях факт ее существования и пошел еще осторожней. Укус этой змеи хоть и не смертелен, но приятных ощущений точно не добавит, сделав его обузой для остального отряда.

По идее, на таких болотах должна в изобилии расти клюква, но она ему так и не попалась на глаза. Впрочем, он ее и не искал.

По его внутренним часам они достигли противоположного берега намного быстрее, чем он в одиночку в прошлый раз. Вроде и шел примерно с такой же скоростью, и отдыхал не реже, однако по времени вышло меньше. Пусть ненамного – час-другой, но все равно приятно.

Как только отряд оказался на суше, капитан приказал устроить привал. Это был один из тех приказов, которые солдаты выполняют с огромным удовольствием.

Не верилось, что зыбкая топь осталась за спиной, что преодолели они ее так, словно топали по обычной лесной тропинке: без проблем и эксцессов. Прогулка, и только.

Глядя на то, как старшина достал пачку «Казбека» и пустил ее по кругу, Липатов, прежде почти не куривший, вдруг ощутил желание потянуться за толстой папиросой. Сосед, угадав обуревавшие Андрея чувства, флегматично протянул ему почти пустую пачку:

– Держи, братан. Как раз крайняя осталась. Для тебя.

И Андрей закурил, со вкусом затягиваясь щиплющим ноздри и рот дымом, тут же почувствовал очередной приступ неземного блаженства. Передав ему крайнюю, как обычно говорят люди опасных профессий, папиросу, бойцы словно окончательно приняли его в отряд, пусть даже в неопределенном статусе.

«Все же коллектив – великая сила, – растроганно подумал он. – А мы, люди, стадные животные: не можем прожить в отрыве от других людей. Нет, есть, разумеется, одинокие волки, только вряд ли им такое существование в радость. Наверное, часто с тоски, подобно своим серым лесным собратьям, задирают морду и надрывно воют на круглый диск луны».

Зато сейчас он среди своих, пусть ничего не знает о сухощавом старшине, о капитане и соседе, предложившем ему последнюю папироску. Да и зачем копаться в их, наверняка богатых на событиях биографиях? Пусть они покоятся в завязанных на веревочный узел папочках с личными делами.

Липатов даже не заметил, как докурил папиросу. Аккуратно втоптал окурок в сырую землю, так чтобы не было видно. Может, ненужная предосторожность, однако и другие бойцы постарались свести следы привала к минимуму, чтобы любой потом мог разве что определить, что да, останавливались тут люди, а вот сколько их было – один, два, сказать невозможно.

Старшина одобрительно кивнул Андрею. Мол, наш человек, правильно поступаешь.

Дальнейший маршрут они проделали, вытянувшись цепочкой. Шагали так, чтобы не потревожить птиц и прочую лесную живность. Липатов отметил легкость их походки, отработанность движений, которые на первый взгляд казались вихляющими, а потом становилось ясно, что попасть в передвигающегося таким способом человека довольно сложно. Его этому раньше не учили, и он, как мог, пытался скопировать манеру их ходьбы. Это только с виду казалось, что идти так пара пустяков. Очень скоро Андрей понял, что начинает с непривычки уставать. Осознав, что до бравого спецназовца ему как до генсека КПСС, он прекратил обезьянничать и зашагал привычным способом.

Шедший позади солдат похлопал его по плечу. Липатов обернулся и увидел лишенный насмешки взгляд соседа, от которого не укрылись его маневры.

– Ничего, не бери в голову. На это время нужно. Потом научишься, – добродушно сказал боец.

Андрей почему-то воспринял его слова как комплимент и улыбнулся.

Немного погодя Липатов обнаружил, что капитан начинает отклоняться от проделанного Андреем маршрута, все сильнее забирая вправо.

Подойти, спросить? Не стоит. Вряд ли комитетчик начнет перед ним распинаться.

О том, что лихой капитан мог заблудиться, Андрей даже помыслить не мог, слишком уверенно тот задавал направление их цепочке.

Видимо, что-то придумал, догадался Липатов и мысленно прикинул обстановку. По всему выходило, что шли они к городу. Очевидно, взятие укрепрайона откладывалось на неопределенный срок.

Ассистент профессора Петрова носил звучную фамилию Михельсон и, несмотря на длинный нос-шнобель и некоторую кучерявость, вовсе не был представителем племени Израилева. Он происходил из достаточно известного дворянского рода. Один из его далеких предков участвовал в подавлении пугачевского бунта, не слишком в том преуспев. Конечно же, юный Михельсон не распространялся об этом на школьных уроках истории, когда проходили восемнадцатый век и времена правления Екатерины Второй. Зато позже, когда он учился в университете, легкий аристократический налет в манерах и происхождении помогал ему кадрить женские сердца, будто и не было недавних десятилетий классовой борьбы.

Биофак Михельсон закончил с красным дипломом. Примерно в то же время он попал в поле зрения соответствующих органов, по неосторожности заведя переписку со своим зарубежным родственником. Тот в недвусмысленных выражениях предлагал молодому, подающему надежды ученому помощь в получении вида на жительство, а потом и вовсе гражданства иностранной державы, которая состояла в агрессивном блоке НАТО.

От тлетворного «буржуазного влияния» выпускника престижного вуза удалось спасти. В результате он стал работать в закрытом почтовом ящике и сделался невыездным. Пожалуй, оно было и к лучшему. Кто знает, как сложилась бы судьба ученого при иных обстоятельствах?

С того момента и началось его знакомство и дальнейшее сотрудничество с профессором Петровым (тогда тот носил другую фамилию, тоже не имевшую ничего общего с настоящей).

Михельсон с удовольствием окунулся в секретный проект Петрова. Моральные и этические установки всегда можно отбросить ради научных интересов. Ему было плевать, откуда берутся подопытные существа, каково их назначение, на какие меры приходится идти, чтобы особи могли функционировать в нормальном режиме. Наука есть наука. Без жертв (желательно чужих) не обойтись.

Еще меньше Михельсона напрягало сотрудничество с «абреками» – так между собой ученые в лаборатории называли головорезов Хаким-бея. Лишь бы приносили пользу, а остальное его не касается. Чистоплюям в науке делать нечего.

Известие о гибели сразу двух перспективных особей задело Михельсона ничуть не меньше, чем его начальника. Кто-то посмел покуситься на результат их долгих научных трудов и изысканий!

Петров не смог лично участвовать в поиске: начальство запретило ему покидать лабораторию. После долгих совещаний остановились на кандидатуре Михельсона. Профессор выделил ему сразу четырех спецназовцев из отряда, который охранял внутренние пределы лаборатории. С таким «конвоем» можно было безбоязненно прочесать территорию, на которой предположительно погибли Черныш и Гипер.

Среди «эскорта» был и Абраменко – старший в охране. Он в последнюю минуту заменил одного из своих людей. С ним Михельсон почувствовал себя абсолютно неуязвимым.

Транспортную проблему решили, не обращаясь за помощью к боевикам Маги. Лаборатория имела свой мини-гараж, в котором стояли два армейских УАЗа. Машины были на ходу, горючего – хоть залейся. Для поездки отобрали один джип, второй оставили в гараже.

Спецназовцы сохраняли спокойствие, а Михельсон почувствовал даже некий азарт. К тому же он давно не покидал пределы лаборатории, потому к поездке отнесся с трепетом солдата-срочника, получившего первую увольнительную.

На шум мотора пришел Вали Меджидов. Долго крутился, вынюхивая истинную цель поездки, предложил снарядить еще один автомобиль, но уже со своими джигитами. Избавиться от него удалось с огромным трудом. Заместитель Магомедова обладал потрясающим чутьем на возможные неприятности. Сбить его с толку было непросто. Понадобилось вмешательство профессора, чтобы Меджидов отстал. И даже тогда Вали не перестал бросать в их сторону косые взгляды и крутился поблизости до последнего момента.

Наконец он прикрепил на лобовое стекло лист бумаги, на котором типографским способом была отпечатана большая буква «М».

Севший за руль спецназовец ответил на немой вопрос Михельсона:

– Это Мага понтуется, пропуска лепит. Ну, чтобы свои не перепутали и чужие не обознались.

Вали кивнул. Спросил, намеренно коверкая слова:

– А ты что думал: у нас обычный шайка-лейка, да?

– Да я и сейчас так думаю, – дерзко ответил Михельсон.

Меджидов с усмешкой поцокал языком, но развивать тему и выяснять отношения не стал.

Лишь покинув пределы укрепрайона, Михельсон перестал ощущать всей спиной жгучий взор бандита. Полное спокойствие к нему пришло потом. Поездка по разбитой дороге начала доставлять ученому удовольствие. Он вертел головой, разглядывая унылый осенний пейзаж, типичный для средней полосы России. Деревья еще не облетели, только успев «перекраситься» в красные и оранжевые цвета. Воздух был теплым и сырым. Изредка сквозь тучи пробивались косые лучи солнца, обогревавшие округу.

Колеса выбрасывали из-под себя брызги грязи, мигом уделавшие стекла. Смотреть по сторонам стало скучно: пейзаж ни капельки не изменился, да и грязные разводы мешали обзору.

Кабина ритмично покачивались, убаюкивая пассажиров. Как ни крепился Михельсон, борясь с непреодолимой зевотой, но скоро и его охватило состояние полнейшей апатии. Голова наполнилась удивительной пустотой, редкие мысли ворочались тяжело, будто откормленные свиньи. Он задремал, изредка вздрагивая, когда уазик подбрасывало на кочках.

«Господи, вроде опасная поездка, в любой момент можем нарваться, но почему я столь безмятежен? – задумался Михельсон в состоянии полусна-полуяви: – Почему мне на все наплевать? Разве речь не идет о моей жизни? Я никогда раньше не был таким беспечным. Наверное, это привычка. Мага приучил, что мы на его базе в полной безопасности. К хорошему привыкаешь быстро».

Водитель вставил кассету в магнитолу, и в салоне заиграло что-то бодренькое, дискотечное, на английском языке. Михельсон, как ни силился, не смог опознать исполнителей, хотя слышал их прежде, причем не раз.

– Кто это играет? – спросил он у водителя, не скрывая возникшего интереса.

Михельсон обычно относился к современной музыке равнодушно, но эта песня ему понравилась мелодизмом и редкой по степени проникновения задушевностью. Зацепило его основательно.

Водитель вместо ответа протянул футляр от кассеты МК-60, на котором сбоку была выведена надпись красным фломастером: «Бэд Бойз Блу. Первый концерт»[7].

– Что за «Бэд Бойз Блу»? – не понял Михельсон.

– Да шут их знает. Немцы, говорят, какие-то, – пожал плечами водила. – Ниче так музычка, хоть и не новая. У меня и второй их концерт есть. Спецом с собой в дорогу взял. От скуки самое лекарство!

– Буду знать, – кивнул Михельсон.

Он окончательно стряхнул с себя остатки сна и вновь уставился в залепленное грязью окно.

Они отъехали от укрепрайона довольно далеко. Здесь власть Маги если не заканчивалась, то находилось под большим сомнением. Апатию со всех как рукой сняло.

Теперь спецназовцы вели себя так, что Михельсону, человеку глубоко штатскому, стало ясно: в любой миг они готовы открыть огонь или выпрыгнуть из автомобиля прямо на ходу.

Из оружия у него имелся только ПМ с одной обоймой. Случись перестрелка, толку от Михельсона было бы немного, но он успокаивал себя тем, что ехал в совершенно ином качестве, а спецназовцы на то и нужны, чтобы обеспечивать его безопасность. Грудью, конечно, закрывать не станут, но погибнуть за просто так не дадут. Будут спасать, пока есть такая возможность. В их профессионализме Михельсон не сомневался. Уже видел, как те «работают».

Остатки рейдерской колонны они нашли примерно через час. Принадлежность бандитов к группировке Асмолова удалось вычислить моментально. Да, собственно, других вариантов и быть не могло.

Неразграбленные машины так и остались стоять посреди дороги. Истерзанные, начавшие уже гнить тела людей валялись в причудливых позах. Потревоженное воронье разлетелось, открыв взору страшную картину кровавого пиршества.

Даже спецназовцам было не по себе.

Михельсону не потребовалось много времени, чтобы определить: здесь поработали его питомцы. Похоже, у них не оставалось выбора. Асмоловцы засекли особей, те вступили в схватку, уничтожив всех свидетелей. Именно тут Гипер с Чернышом и получили первые ранения.

Пока Михельсон осматривал трупы и чиркал что-то в своем блокнотике, один из спецназовцев связался по рации с лабораторией.

Петров, узнав детали столкновения, покачал головой. Он сразу сообразил, какими неприятностями это грозит. Асмолов не идиот, наверняка повесит гибель своих бойцов на Магу и постарается отомстить. Таковы здешние законы: если дал слабину – сожрут. И чужие и свои.

Теперь, хочешь не хочешь, надо ставить Хаким-бея в известность. И чем раньше, тем лучше, чтобы он успел подготовиться к предстоящим проблемам. Асмолов ему смерть бойцов так не оставит.

Одно признание неизбежно влечет за собой и другое, гораздо худшее.

Профессор вздохнул. Объясняться с Магой ему не хотелось. Кто может сказать, что тому в голову взбредет?! Хаким-бей всегда был человеком себе на уме, весьма ненадежным союзником, который в любую секунду мог превратиться в опасного врага.

Удовлетворенный результатами осмотра и в некоторой степени гордый за своих питомцев, Михельсон забрался в кабину. Обе особи показали просто поразительные результаты, уничтожив сразу столько вооруженных противников. Ассистент профессора не задумывался о последствиях этой бойни. Он только что наблюдал великолепный результат и, поскольку имел к нему непосредственное отношение, считал себя вправе гордиться. Выходит, не зря они тратили время в здешней глуши. Проект оказался перспективным, а значит, будет продолжен. Впереди масса работы!

Михельсон расслабленно развалился на сиденье. Сосед неодобрительно покосился на его непринужденную позу, но ничего говорить не стал. А может, и хотел сказать, но не успел.

Автомобиль окружила группа людей в камуфлированной одежде.

– Абзац, – глухо выдохнул водитель. – Все, мужики, приехали.

Со всех сторон на Михельсона глядела смерть, принявшая обличье автоматных стволов.

– Выходи по одному! – приказал командир автоматчиков. – Без резких движений. – И выразительно повел своим «калашом».

Ассистента пробил холодный пот. Он беспомощно оглянулся и обнаружил, что надеяться ему не на что.

Спецназовцы, даже не думая о сопротивлении, молча покидали автомобиль и становились возле капота с поднятыми руками. Затем следовал тщательный обыск. В отдалении быстро росла горка захваченного оружия и представлявшего ценность имущества охранников.

Андрей с интересом смотрел, как ловко управляются его новые товарищи с пассажирами УАЗа. Жаль, не было их тогда в Чечне, на том самом блокпосту. Никогда не подумал бы, что оружие можно спрятать в столь неожиданных местах, на которые Липатов и его сослуживцы и внимания-то не обращали! Эх, а ведь горцы потом наверняка потешались над их неопытностью!

Убедившись, что после обыска пленники угрозы не представляют, капитан приступил к следующей фазе:

– Кто такие?

– А сами-то кто будете? – вяло спросил водитель и получил ожидаемый ответ.

Старшина легонько двинул его под дых. Накачанный пресс не помог – водитель согнулся и смог принять вертикальное положение только через минуту.

Лицо у него стало пунцовым. Он жадно глотал воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Повторяю, кто вы такие? – сказал капитан.

Пленные молчали, переминаясь с ноги на ногу.

Один из них, которого Липатов сразу записал в гражданские, нервничал заметно сильнее. Остальные были людьми привычными и не ждали ничего хорошего при любом раскладе.

– Не заставляйте меня прибегать к особым мерам. Даю тридцать секунд на размышление. – Капитан выразительно посмотрел на циферблат часов.

Штатский заерзал еще больше, но продолжал помалкивать.

Липатов бросил взгляд на лобовое стекло захваченного автомобиля и подошел к комитетчику:

– Товарищ капитан.

– Ну? – обернулся тот.

– Я по поводу этих… Уверен, что они каким-то образом связаны с Магой.

– Ты говорил, что у того все больше «духи», а у этих всех морды рязанские. Ни одного черного. Уверен, это асмоловские.

– Русских у Маги тоже хватает. А асмоловцы сюда ни за что бы не сунулись впятером, да еще на одном уазике. К тому же на лобовом стекле у них бумага с литерой «М». Я, когда рабом у Маги был, видел такие. Не сомневайтесь, товарищ капитан, они из его банды.

– Понял.

Комитетчик встал напротив гражданского, взял его за подбородок:

– Будешь говорить, сучонок? Рассказывай, как черножопым продался.

– А вы, – голос гражданского (а это был Михельсон) задрожал, – меня не убьете?

– Ты мне еще поторгуйся, сучий потрох! На сколько наговоришь, столько и проживешь, козел!

Михельсон заговорил, быстро и сбивчиво. Выкладывал всю подноготную, обеляя себя и очерняя соратников. По мере его рассказа капитан хмурился все больше. Наконец яростно выдохнул:

– Значит, ты, урод, помогаешь другому уроду клепать монстров, которые питаются человечиной и являются биологическим оружием? Я тебя правильно понял?

– Не совсем, – испуганно залепетал Михельсон. – Вы неправильно расставили акценты. Все не столь однозначно…

– Кончай, – угрюмо бросил ему пленный спецназовец, бывший в группе за старшего. – Себя позоришь и нас заодно.

Капитан внимательно всмотрелся в лицо говорившего, переменился взором:

– Ленька? Абраменко Ленька… Ты что ли?

– Я, – мрачно выдавил пленный.

– Узнаешь меня?

Абраменко кивнул:

– Я тебя в первую же секунду срисовал, Метис.

– Так ты что, продал нас? Дружбу нашу променял? С бандитами связался?.. Мы же с тобой в училище на соседних шконках спали, одной ложкой ели, водку пили вместе из горлышка. Что же ты натворил, крысеныш?! С сукой поганой связался, ублюдков помогаешь мастрячить, которые потом наших же в клочки рвут! Как же так, Ленька?! – комитетчик не говорил, почти кричал, и с каждым его словом пленный спецназовец будто становился все меньше и меньше ростом.

Однако он нашел в себе силы на отповедь: – Да, вот так! Думаешь, я один такой? Когда все с откоса полетело, я места себе не находил. Понять не мог, к какому берегу приткнуться. Кругом одна сволота окопалась, что в Регионах, что в Центре. Им на таких, как я, плевать было с высокой колокольни! Мы для них мясо пушечное, скотина для убоинки! Я это сразу понял. Был бы единый и нерушимый, а так… – Абраменко махнул рукой.

– И что? Хватит на себе тельняшку рвать! Если кругом сволочь, так и тебе в сволочи записаться понадобилось? Ладно бы, мы с тобой в честном бою один на один вышли. Но ты ведь, сука, хотел, чтобы мне в спину гребаная тварюга профессора вашего вгрызлась!

– Я честного боя никогда не боялся, – побледнел Абраменко. – А что касается моей нынешней службы, я тебе одно скажу: пропади она пропадом! Думаешь, мне было приятно смотреть на то, чем занимаются эти ублюдки? Столько раз ловил себя на мысли, что хочу разнести лабораторию к ядреной матери, а Петрова с Магой на одной сосне вздернуть!

– И что же тебе помешало?

– Ничего, – понуро произнес Абраменко. – Дурак я. Трус и дурак. Можешь валить меня прямо сейчас. Я, может, тебе за это спасибо скажу. Заранее.

– Убить – дело нехитрое, – без тени осуждения сказал комитетчик. – Только пользы от этого ни тебе, ни нам. Умереть ты всегда успеешь.

Пленные с надеждой посмотрели на капитана, а тот продолжил уверенно:

– Даю вам шанс. Тебе, Ленька, и тем, за кого поручишься. Освобожу, но с одним условием.

– Что за условие? – насторожился Абраменко.

– Помогите нам базу Маги взять.

– На это я подпишусь с удовольствием. И за каждого из своих ручаюсь. Как за себя, – твердо сказал Абраменко. – Он покосился на Михельсона: – А вот за этого ручаться не могу. Он не мой.

Капитан нарочито громко передернул затвором. Ассистент, догадавшись о вынесенном приговоре, упал на колени, взмолившись:

– Не надо! Пощадите!

– Встань! – рявкнул старшина. – Никто об тебя, сучару, руки марать не станет.

Михельсон поднялся, трясясь от страха. На его непокрытой голове отчетливо проступила седина. Взгляд был преисполнен отчаяния.

– Надеюсь, в штаны не наложил, – презрительно сказал старшина. – Не ссы, Маруся. Ты нам еще пригодишься.

Липатов, хоть и чувствовал себя здесь на птичьих правах, не сдержался и спросил у капитана:

– Товарищ капитан, вы действительно намерены довериться этим людям?

Тот мрачно кивнул:

– Я Леньку Абраменко хорошо знаю. Однажды он меня от смерти спас. А то, что с ним получилось… могло получиться и со мной. Война, боец Липатов, штука поганая. Жизнь человеческую коверкает на раз.

Андрей отошел, понимая правоту сказанных капитаном слов. Он вспомнил себя, Тоху Смирнова, первого убитого «духа» – тот ведь действительно при иных обстоятельствах мог оказаться вполне мирным человеком. Тем же учителем, например. Живым учителем.

Рот переполнился вязкой слюной. Липатов с трудом сглотнул, а потом будто отключился. Нахлынули воспоминания.

Он по-прежнему оставался чужим в этом мире и не хотел становиться своим. Ему нечего делать здесь. Это не его проблемы и не его война.

Пусть капитан поступает так, как считает нужным. У него своя голова на плечах, свои соображения и резоны.

А потом от Абраменко Липатов узнал ужасную весть: после его побега боевики казнили каждого пятого раба. Вернее, даже больше. Бандиты увлеклись и убивали уже без счета.

Груз вины за смерть этих людей оказался для него непосилен.

Андрей пошатнулся, едва сумев устоять на ногах. Убийца… он убийца. Пусть не собственноручно, но именно он их убил. Слишком страшная цена за свободу.

Его вырвало. Приступы следовали один за другим, едва не выворачивая желудок наизнанку. Жить уже не хотелось. Но умирать не хотелось тоже.

Бойцы не трогали его, понимая, что вряд ли сумеют облегчить его состояние. Лишь медик дал Андрею какую-то пилюлю, которую он машинально проглотил, не запивая. Таблетка подействовало быстро. Безмятежности он не ощутил, но былого коловращения в сердце уже не было.

Потом отряд разместился на уцелевших машинах асмоловцев и на захваченном уазике Михельсона и двинулся в сторону центрального шоссе.

Абраменко сообщил и другую новость: потеряв много рабов, боевики Маги, как обычно, решили набрать новую партию в городе. В ближайшее время туда готовился очередной рейд.

– Завтра, крайний срок – послезавтра поедут. Нехватка рабочих рук просто катастрофическая.

– Немудрено. Сами же перебили.

– Привыкли, что у них неисчерпаемые запасы практически под боком. Уроды…

– Этим-то мы и воспользуемся.

Капитан знал, что другой подходящий случай подвернется не скоро. Рейд этот следовало перехватить на обратном пути, а затем разыграть простенькую и потому беспроигрышную комбинацию, которая существенно облегчит взятие укрепрайона Хаким-бея и спрятанной там «фабрики монстров».

Они подъехали к ухабистой пустынной дороге, огибающей по краю поредевший лесной массив. Дорога, а точнее, колея, словно граница, отделяла лес от давно запущенных, заросших сорняками обширных полей.

Липатов помнил это место – здесь его и других пленников везли из города на ферму. Тогда еще никто из пойманных не знал, что их ждет.

Машины замаскировали в укромном месте. Командир объявил короткий привал, развернул карту и призывно махнул Липатову.

– Как я понимаю, рабов из города возят по этой трассе, верно? – спросил капитан.

– Меня, во всяком случае, везли по этой дороге. Отсюда до базы Маги, по моим прикидкам, километров десять. Может, чуть больше.

– А до города все тридцать, – сверился с картой комитетчик.

Андрей подумал, что капитан очень удачно выбрал маршрут. Липатов носился по лесу не одни сутки, а они вон как шустро попали на эту дорогу, причем на машинах преодолели совсем короткий участок пути. В основном все на своих двоих, пехом.

Вот что значит карта и умение ориентироваться на местности! Разумеется, бородачи могут ориентироваться ничуть не хуже. Просто чудо, что ему удалось выскользнуть из сети облавы, тогда как Илью поймали очень быстро.

Липатов испытывал чувство удовлетворения: сумел уйти от преследователей, отыскал проход в болоте и воспользоваться им дважды, проведя группу через топь, сэкономив уйму дней пути и внеся свою лепту в скорость перемещения. В противном случае, по словам командира, им пришлось бы топать вокруг болота не менее пяти суток.

На привале произошло его первое настоящее знакомство с бойцами. Группа комитетчиков состояла из десяти человек. Возраст парней был примерно от двадцати пяти до тридцати лет. Только старшина и командир выглядели старше, но как на подбор – энергичные, подвижные, выносливые.

Фамилии тут были не в ходу. У всех спецназовцев имелись обязательные клички, ставшие для них вторыми, а по сути, первыми именами. Командира звали Метис. Старшину почему-то Коленвалом, на что тот ни капли не обижался. Остальных не менее причудливо: Таз, Гаврош, Таманец, Птица, Дикой, Барбуду, Пилот и Поручик.

Липатов в их глазах прошел первое крещение, пусть не боем, но все равно выказал себя достойным мужиком. После чего каждый боец подходил, жал ему руку и представлялся так, словно получил свое прозвище от родителей. Впрочем, Липатов в Чечне слышал погоняла похлеще, так что ничему не удивлялся.

Абраменко со своими людьми держался особняком. Комитетчики хоть и не выпускали их из поля зрения, делали при этом вид, словно этой четверки вовсе не существует в природе, а Михельсон с самого начала находился на положении пленного.

После нехитрой процедуры знакомства старшина сказал:

– У тебя тоже будет кличка. Мы с парнями подумали и предлагаем тебе на выбор: Найден или Подкидыш. Ну, ты понимаешь, да? Мы тебя нашли в лесу. Такая вот логика.

Прислушавшись к внутренним ощущениям, Андрей понял, что не хочет быть ни тем ни другим. Эти прозвища его не прельщали. Однако выбирать себе что-нибудь пафосное типа Орел или, там, Барс с Тигром – нелепо. Да, парни согласятся с его выбором, но про себя будут посмеиваться.

Еще во время Чечни он понял: спецназовцы редко имеют подобные позывные: слишком уж напыщенно, вычурно. Такое обычно присуще боевикам. Те любят эпатаж и охотно становятся черными мстителями, плащами и прочими «суперменами».

Все спецы, с кем ему так или иначе удалось пообщаться, носили почему-то «дразнилки», как сказали бы дети. Его самого в армии прозвали Липа, он привык, но тоже не больно-то радовался.

«Вон того зовут Таз, а этого вообще Барбуду, и ничего, живет человек, – подумал Андрей. – Пусть и у меня будет что-нибудь этакое».

– На ферме меня звали Мажор, – сказал он. – Я уже свыкся.

– Хех! – крякнул старшина. – А ведь и правда что-то есть. Ладно, быть тебе с этого дня Мажором. Так что с почином! Жаль, обмыть не получится.

– Эх, я бы тоже сейчас остограммился, – мечтательно произнес кто-то из бойцов.

Старшина погрозил ему кулаком, но сделал это с таким выражением на лице, что все поняли: Коленвал целиком и полностью на его стороне, просто вынужден поддерживать соответствующее реноме. Да и обстановка не способствовала.

Размышления Липатова прервал приказ капитана:

– Группа, подъем! Двигаемся к городу.

– Товарищ капитан, а как же «колеса»? – спросил кто-то из бойцов.

– «Колеса» придется оставить, чтобы не засветиться раньше времени, – ответил офицер, и его объяснение удовлетворило всех.

Зато Андрея так и подмывало спросить, почему они идут к городу, ведь ферма совсем в другой стороне. Однако сознавая свое шаткое положение и понимая, что ему, как рядовому, такие вопросы задавать не положено, он благоразумно промолчал. Командиру виднее, на то он и командир.

Парни по приказу капитана поделились с Липатовым частью груза. Теперь он, как и все, шел «заправленный» под завязку: на груди разгрузка, забитая автоматными магазинами, на спине РД с сухпаем, куда сунули еще и круглую мину. Андрей в минах не разбирался, но весила она не меньше, чем противотанковая.

Помимо своего автомата, висящего на ремне, на уровне живота, ему пришлось тащить два цинка с пулеметными лентами к ПКМ.

Каждая коробка тянула килограммов на восемь. Сначала вес казался пустяковым, но в пути становилось все тяжелее, все чаще хотелось остановиться, поставить коробки, отдохнуть. Чтобы хоть как-то избавиться от тянущей боли в руках, Андрей менял положение кистей – это и впрямь загружало разные группы мышц, позволяя выносить нагрузку без отдыха. И все же было тяжело. Спасали короткие десятиминутные передышки после часовой ходьбы в среднем темпе.

Михельсон и с пустыми руками плелся как «обморок», попытки навьючить его привели лишь к тому, что темп отряда значительно снизился. Старшине надоело материться, и он раскидал груз ассистента по другим бойцам.

Абраменко и его троица перли не хуже заправских волов. Теперь капитану удалось выделить двух подчиненных в авангард, державшийся метрах в пятистах впереди.

Группа двигалась в стороне от дороги, на расстоянии с километр от нее, зайдя в одичавшие без присмотра, необработанные поля. Черная земля давно слежалась и обильно поросла сорной травой, которая беспрестанно цеплялась к одежде, облепляла колючками.

На одном из привалов, отдирая колючки, Андрей вдруг вспомнил, как в детстве у бабушки в деревне он с другими пацанами цеплял эти колючие шарики к одежде на уровне груди. Это были «награды», полученные в «суровых боях» с немцами, пытавшимися захватить нашу Родину.

Врага безжалостно уничтожали «мечами» и «саблями». И не беда, что это были деревянные палки: неприятель всегда оказывался повержен. В качестве немцев выступал тот самый сорняк, чьи колючки служили «наградами» бравым воякам. Воспоминание вызвало невольную улыбку, не укрывшуюся от командира.

– Чему улыбаешься, боец? – поинтересовался он.

– Да так… Детство вспомнил, как мы эти колючки типа медалей и орденов цепляли, – смущенно пояснил Андрей, не зная, как отреагирует на его совсем не взрослое откровение суровый комитетчик.

– Мы тоже так делали, – неожиданно улыбнулся капитан. – А ты откуда родом?

На первый взгляд, вопрос прозвучал совершенно нейтрально, но у Липатова в душе тренькнул тревожный звоночек.

– Здешний я.

– Так и жил здесь все время? – все так же «дежурно» поинтересовался комитетчик.

– Да.

– В армии где служил?

Андрей решил не врать, чтобы не попасться на какой-нибудь мелочи:

– В Чечне.

– В Чечено-Ингушетии? – уточнил капитан.

Он прищуренным взглядом серых глаз рассматривал окрестности, якобы не проявляя особого интереса к разговору. Получалось у него очень убедительно. Однако Липатов был начеку:

– Так точно.

Мысленно Андрей чертыхнулся: все-таки попался на мелочи – совсем забыл, что при Советском Союзе эта республика имела двойное название.

– Не бывал, – ровно, без эмоций сказал комитетчик. – И как там?

– Горы, – в тон ему ответил Липатов. – После равнины тяжело. Привыкать надо.

– Что за войска?

– Мотострелецкие. Пехота.

Андрей чуть не ляпнул «вэвэшник», но вовремя опомнился. Эти войска при СССР охраняли особые объекты, в частности зоны. А в современной России их «вэвэшный» взвод из молодых пацанов, толком не умеющих стрелять, раскидали по блокпостам воюющей республики, давно поменявшей название. А потом такое началось…

Его отвлек капитан:

– А войсковая часть?

«Всё, попал! – подумал Андрей. – Пробьет по своим комитетским каналам, узнает, что такой части в его реальности никогда не было, и – хана. Придется колоться, кто я и откуда. Не поверит… Что же делать? Назову настоящий номер части. Будь что будет».

– Семьдесят четыре пятьсот восемьдесят четыре.

Метис продолжал осматривать окрестности.

И вдруг в упор посмотрел на собеседника.

– Разгрузку там, в деревне, ты надел обыденно, будто пальто, и автомат держишь не в первый раз, – сказал он вполне дружелюбно.

И все же его взгляд, казалось, выворачивал душу наизнанку.

– Я ж в армии служил, товарищ капитан, – как можно естественней ответил Андрей.

Тот кивнул и вроде потерял интерес к разговору.

Липатову было невдомек, что такая штука, как разгрузка, появившаяся впервые в Афгане, еще долгое время не имела широкого распространения в войсковых частях на территории СССР. «За речкой» трофейные китайские «чи-комы» – так назывались разгрузки, что в переводе означает «китайский коммунист», – были редкостью, поэтому шили их сами военные, используя в основном два уставных подсумка для АКМ. К ним пришивали лямки от солдатских вещевых мешков или брезентовые автоматные ремни. Уставной нагрудник-разгрузка фабричного советского производства появился под самый конец войны «за речкой» – в 1988 году и впоследствии использовался, как правило, в горячих точках, потому как в подразделениях, не выполнявших боевые задачи, солдатам разгрузки попросту не выдавали.

Да и с наступлением гражданской войны в обычные части эта амуниция не попала: не успели наладить массового производства. Не ожидали, что может понадобиться в таких количествах.

«Темнит Мажор, – думал капитан. – Воевать ему довелось, однозначно, что бы он ни пытался наплести. Свои трупы воспринимает спокойно, не закатывает глазки, как кисейная барышня. Конечно, когда узнал, что из-за него кучу народа положили, расстроился, но тут любой изведется. Окажись я на его месте, тоже не обрадовался бы. – Он сунул пожухшую травинку в рот, пожевал. – От облавы ушел, сумел тропу в болоте отыскать, зверюгу в одиночку завалил из автомата, который у кого-то отобрал. Не отдал же этот „кто-то“ оружие добровольно! Нет, непрост этот парень. На чьей же стороне он был? Наверное, за Блок Регионов воевал. Не хочет признаваться, потому как не знает толком, откуда мы сами – из Центра или из Блока. И вообще, странный он, будто за границей долго жил. Кстати, и про фильмы ужасов заикался».

– Иностранными языками владеешь? – спросил капитан у Липатова.

– Английский более-менее сносно.

– Это как?

– Могу разговаривать с носителями языка, – честно признался Андрей.

«Ого! – мысленно удивился комитетчик. – Это тебе не школьная программа, не какой-нибудь ду ю спик инглиш. Точно за границей жил. Сынок чей-то. Мажор, одно слово. Но как же он на войну-то угодил? Жил бы и жил за бугром. И вообще, о себе рассказывает неохотно. Значит, есть что скрывать. Скорей бы пробили его по каналам».

– Группа, подъем! – скомандовал он, вставая первым.

Движение с короткими привалами продолжалось до вечера. Когда начало темнеть, командир объявил отдых до утра. Выставив караулы, парни расположились в кружок, не зажигая костра. Достали из вещмешков утепленные куртки защитного цвета, раскатали полиуретановые коврики: ночи стали прохладными.

Андрей спасался курткой-безрукавкой на искусственном меху, которую стянул с убитого им в лесу боевика. Коврика у него не было, поэтому он сидел на своем РД, предварительно выяснив, можно ли сидеть на мине. Поулыбавшись, парни посоветовали вытащить ее от греха подальше.

На разговоры никого не тянуло, все устали после длинного перехода. Отмахали километров двадцать. Город был совсем близко. Поужинав сухпайком, принялись укладываться, распределив очередность и время ночных дежурств.

Липатов в караул не попал. Это ему лишний раз напомнило, что, несмотря на процедуру знакомства, он в группе человек временный и особо на него не рассчитывают. Впрочем, обиды не было: хорошо, что взяли с собой, а то где бы он сейчас был и что делал?

Его почти сморил сон, как вдруг легкий толчок в плечо и тихий голос вырвали Андрея из забытья:

– Мажор! Подъем!

Липатов открыл глаза и увидел перед собой на фоне звездного неба силуэт спецназовца с замысловатой кличкой Барбуду.

– Ползи за мной, – шепнул тот.

Прихватив автомат, Липатов послушно пополз за спецназовцем. Тот ловко скользил по холодной земле, будто ящерица.

Проползли они метров двадцать до бугорка, с противоположной стороны которого заброшенное поле уходило под небольшой уклон. Отсюда, благодаря звездному небу и ущербной луне, просматривался приличный кусок дороги. Видимая часть колеи по правую руку постепенно растворялась в темноте, а по левую ограничивалась другим бугром, перевалив который дорога тянулась в сторону фермы. Оттуда и пришла их группа.

Тут их уже ждали комитетчик и старшина. Они лежали на холодной земле, не замечая ее стылости. Зато Липатов чувствовал себя некомфортно, опасался застудить что-нибудь жизненно важное и заболеть. Впрочем, он вспомнил армейскую службу, как сутками напролет ходил мокрым под проливным дождем и порывами шквалистого ледяного ветра и даже насморка не схватил. В критических ситуациях включается защитный механизм, тело само начинает заботиться о себе.

– Мажор, двигай сюда, – распорядился капитан и похлопал левой рукой.

Справа от него лежал старшина.

Липатов подполз к комитетчику.

– Слышишь? – спросил капитан.

Из-за бугра нарастал натужный негромкий рокот.

Андрей кивнул.

Вскоре показались силуэты двух грузовых и двух легковых автомобилей. Машины шли без света, довольствуясь долькой луны и яркими звездами, усыпавшими ночное небо.

Капитан приложил к глазам бинокль, совмещенный с прибором ночного видения.

– В машинах вооруженная охрана, рыл тридцать.

Старшина присвистнул. Бандитов было в два раза больше.

Съехав с бугра, машины остановились, заглушив двигатели.

– Глянь, – сказал капитан, протягивая прибор Андрею.

Липатов приложил его к глазам и увидел местность в бледно-зеленом, почти сюрреалистическом цвете. Зрелище было непривычным, но Андрей быстро освоился. Он различил силуэты двух грузовиков и УАЗов со знакомыми очертаниями станкачей. Лиц боевиков различить не удалось, но сомнений не было: это они. Бандиты, захватившие его в рабство!

Сердце учащенно застучало. Хотелось немедленных действий. Ведь вот он, шанс: накрыть сразу всех! Они не ждут засады, поэтому ночное нападение может оказаться очень эффективным. Нет… Далековато…

Да и командир отчего-то медлил. Спросил совершенно спокойно:

– Они?

– Да. Машины их. Узнаю.

– Уверен?

– Так точно. Да и кому тут еще быть?

– Мало ли кому? – задумчиво произнес офицер.

Тем временем бо́льшая часть боевиков выстроилась в колонну и трусцой устремилась к городу. У автомобилей осталось человек десять.

Капитан, вновь овладевший прибором, вполголоса скомандовал:

– Барбуду, поднимай остальных.

Через пару минут отряд был в сборе.

Комитетчик вполголоса отдавал приказы, распределяя задачи и зоны ответственности бойцам. Липатова поначалу хотели оставить охранять Михельсона, но, глянув на исказившееся от боли лицо Андрея, капитан передумал:

– Ладно, привяжем его покрепче. Никуда не денется. Поручик! Ты с Мажором здесь. Начали!

Спецназовцы расползлись в разные стороны и исчезли в темноте.

Липатов увидел оценивающий взгляд лежащего рядом Поручика.

– Что? – пробурчал Андрей.

– Страшно? – спросил тот.

– Не так чтобы, но мандраж есть, – честно признался Липатов.

– Это нормально, – одобрительно ответил Поручик. – В нашем деле удаль не нужна. Безбашенные долго не живут и, что самое плохое, могут утянуть за собой других.

– Я понимаю, – кивнул Андрей.

Потом Липатов напряженно вглядывался вдаль, пытаясь хоть что-то разглядеть. Тщетно.

Ему представлялось, что вот в этот самый момент, когда он лежит тут без дела, парни проделывают свою опасную работу. Вот в этот самый момент обрываются жизни тех, кто сам пришел сюда за чужими жизнями.

Бойцы вернулись неожиданно и как-то сразу. Во всяком случае, Липатов прозевал их приближение, и если бы это было нападение, то… то ему сейчас не поздоровилось бы, мягко говоря.

Выглядели они обыденно: как будто отлучились по пустяковому поводу, как будто минуту назад не рисковали своими жизнями, не отнимали чужие.

– Выступаем, – распорядился командир.

Сборы были недолгими. Вскоре группа двигалась к городу. И опять двое чутких дозорных шли впереди налегке. Остальные тащили свою и их поклажу.

Парни вытянулись в колонну с дистанцией не менее десяти метров. Висящие на уровне живота автоматы торчали «елочкой», то есть если один контролировал левую сторону, то шедший за ним – правую, а третий – опять левую. И так по всей колонне.

Еще до рассвета достигли мрачных, неприветливых городских окраин. Полуразрушенные строения темными массивами выделялись на посветлевшем предутреннем небе, а черные проемы окон источали опасность. Здесь группа, рассредоточившись, быстрым бегом преодолела последние метры до зданий. Их прикрывали дозорные. Потом все собрались в темной и холодной комнате, где пахло застарелой гарью, веяло запустением и унынием.

– Перекур двадцать минут.

Андрей устроился на своих цинках. Остальные тоже кое-как примостились, давая себе возможность немного расслабиться.

Через пару минут капитан нарушил тишину:

– Здесь будет место общего сбора. Если что-то пойдет не так, подгруппа или каждый самостоятельно пробирается сюда. Клиентов ждем у дороги. Надо успеть занять позиции, позаботиться об отходе. В общем, как обычно. В плен берем одного. Мажор, ты все время держишься рядом со мной. Без приказа даже перднуть не смей, иначе это будет последнее, что ты сделаешь в этой жизни. Приспичит чихнуть – сдавливай ноздри, кашлянуть – сдавливай горло. Прямо сейчас вытри канал ствола у автомата. Насухо! Надеюсь, не нужно объяснять, что это исключит обязательное облачко дыма при выстреле. Иначе выдашь свое и мое местонахождение. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ капитан, – ответил Андрей.

Подобное обращение коробило, но он понимал, что парни не знают его, не представляют, каков он в деле, и поэтому стараются избежать любого прокола. С другой стороны, Липатов испытывал благодарность к комитетчику за предоставленную возможность проявить себя. Ведь тот мог оставить его в прикрытии, но взял с собой. Поэтому права на ошибку у Андрея нет.

Дождавшись, когда Мажор оперативно и энергично закончит с чисткой ствола, капитан поднялся.

– Время истекло. Пошли, – сказал он.

Связанного по рукам и ногам Михельсона оставили здесь с кляпом во рту.

– И не вздумай мне вздохнуть! – строго предупредил его старшина, перед тем как исчезнуть.

Перепуганный ассистент замычал и стал мотать головой.

От строения к строению перемещались по одному, по двое, быстрыми перебежками. Добрались до места, где дорога между полуразрушенными зданиями углублялась в город.

Дозорные загодя заняли позиции, прикрывая товарищей, забегающих в темный зев подъезда. Там они позволили себе еще один передых. К этому времени уже почти рассвело.

Из подъезда бойцы перебрались в одну из пустых комнат квартиры на первом этаже.

Повсюду была пыль, кое-где валялись остатки сломанной мебели, осколки битой посуды, со стен свешивались струпья обоев. Из дырки на потолке торчал кусок двужильного кабеля с расколотым патроном под электролампочку. Рама и подоконник когда-то были белыми, теперь краска покрылась сеткой трещин, встала «шубой» или облупилась.

– Метис, у нас гости, – вышел на связь дозорный. – Восемь рыл. У всех «калаши». Идут скрытно, похоже, ищут место для засады. Возможно, даже на наших клиентов. Конкуренты, в рот их… мама целовала.

– Конкуренция в нашем деле чревата, – усмехнулся комитетчик. – Грамотно придумали, прямо как мы – сделать засаду на окраине, когда ее уже никто не ждет, когда самые опасные участки пройдены. Надо отрабатывать этих грамотеев по-тихому, пока не обустроились и пока наши клиенты не объявились. Мажор, ты пока тут покури. Под твою ответственность снаряжение и боекомплект. Остальные за мной.

Спецназовцы бесшумно покинули комнату.

Липатов аккуратно переместился к оконному проему и осторожно выглянул на улицу. Однако никого увидеть не удалось. Ни неизвестных, ни парней из группы. Только пустынный кусок улицы, разбитый асфальт да пробившаяся через трещины трава.

Минуты тянулись мучительно медленно.

Вдруг в соседней комнате послышался шум возни. Андрей метнулся к дверному проему и увидел, что двое бойцов тащат под руки неизвестного в камуфляжной куртке и штанах. Тот не оказывал сопротивления. Напротив, был беспомощен, вероятно без сознания.

Следом появились другие спецназовцы – молчаливые и сосредоточенные.

Старшина приблизился к неизвестному и вытер о его куртку окровавленный нож.

Пленный и в самом деле был в отключке. Он, вытянув ноги, сидел на полу. Капитан без лишних церемоний влепил ему две пощечины. Тот дернулся всем телом и открыл мутные глаза. Придя в себя, опять дернулся, пытаясь вырваться, но тщетно: держали его надежно.

На вид «языку» было лет тридцать пять – сорок. Славянской внешности, среднего роста, широкоплеч, черноволос, на откормленной морде приличная щетина.

– Вздумаешь орать, воткну нож прямо в пасть, – спокойно предупредил пленного капитан. – Кто такие?

– Да пошел ты! – еще не отойдя от шока, нагло сказал тот.

Комитетчик несильно пнул его в пах. Этого оказалось достаточно, чтобы мужик завыл от боли, поджал ноги, замер с выпученными глазами, так и удерживаемый под руки.

Допрос продолжили, когда пленный оклемался:

– Кто такие?

– Из города мы… – тоскливо протянул мужик.

– Самооборона?

– Да… То есть нет. Не самооборона. Мы – неорганизованные. Друзья, там, знакомые. Держимся вместе. Времена такие.

– Это я понял. Махновцы. – Офицер усмехнулся. – Ни нашим ни вашим. Только у нас тут не Гуляй-поле. Чем промышляете?

– Ничем…

– Ответ неверный. Повторить по яйцам?

– Не надо… Мы с мужиками никого не убили…

– Туфту не гони, – перебил его комитетчик.

Он дернул пленного за отворот куртки, оголяя правое плечо, на котором красовался большой застарелый синяк – явный признак частой стрельбы из автоматического оружия.

– Мне это приснилось? – жестко спросил капитан.

Пленный подавленно молчал.

– На кого засаду ставили? – задал следующий вопрос комитетчик.

– Черные ночью проходили. Седой их видел, побежал остальных собирать. Мы за ними раньше уже следили, знаем, что они рабов из города гоняют.

– А вам зачем рабы?

– Мы бы их отпустили, – совершенно неубедительно произнес мужик.

– Я тебе сейчас яйца отрежу, – «ласково» предупредил комитетчик.

– Сами продать хотели. А черных шлепнули бы. Раньше нас мало было, мы не рисковали. Теперь вот решились.

– Ясно. Значит, раньше по мелочи шакалили, продавали в рабство, кого удавалось выловить, а теперь в свору сбились, силу почуяли, на большой кус замахнулись?

Пленный потупился.

– Я не стану выяснять, кто у вас за старшего. И так ясно: это ты, – обвинительным тоном произнес капитан.

Мужик совсем понурился.

– Также не стану спрашивать, кому вы их собирались продать. Расплодились вы, как крысы на помойке, нормальным людям никакого житья нет.

Комитетчик будто потерял интерес к пленнику. Развернулся к Липатову, вытащил нож с черным лезвием, исключающим ненужные внезапные блики на солнце.

– Давай, – мотнул он головой в сторону мужика, протягивая оружие Мажору.

– Чего, товарищ капитан? – не сразу сообразил Андрей.

– Давай! – с нажимом произнес комитетчик.

И тут до Липатова дошло, чего от него хотят.

«Твою мать!!!» – мысленно выругался Андрей.

К такому повороту он был не готов.

– Не надо!!! – взвизгнул пленный и задергался что есть силы.

Старшина ударил его ребром ладони по шее. Крик оборвался, однако пленный был жив, он продолжал шумно и тяжело дышать.

Липатов прекрасно понимал, что это экзамен. Страшный, но необходимый. Если не сдаст, то его отбракуют. Хорошо, коли отпустят, а то могут и как этого…

Содрогнулся, почувствовав в своей ладони удобную рукоятку. С трудом сглотнув, приблизился к пленному. Натолкнулся на его полные ужаса мутные глаза, вытаращенные, круглые… Ему ладонью зажали рот, но он все равно выл – дико, отчаянно. Его мордатая физиономия стала багровой.

«Это не страшно… – твердил Андрей себе. – Раз, и все. Куда бить? В сердце, конечно, чтоб не мучился. А где сердце – посредине или слева?.. Господи!!! Почему я должен это делать???»

Капитан толкнул его в спину:

– Давай! Не тяни!

– Ы-ы-ы!!! – завыл Андрей, рванулся к пленнику и сильно ударил его ножом в грудь.

И сразу пришло удивление: лезвие даже не почувствовало преграды. Клинок исчез и вынырнул вновь. Ни капли крови на нем не было.

Пленный засучил ногами, лицо его мгновенно побледнело, стало белым, потом проявилась синева, но он еще жил и слабо дергался.

– Плохо, Мажор! Плохо! Добей! – жестко и грозно потребовал капитан.

Андрей опять ударил и снова не почувствовал преграды. Отдернув руку, он отступил на шаг и смотрел, как затухает чужая жизнь, чувствуя на каком-то астральном уровне, как закрепощается тяжелым грехом его душа.

Когда он убивал из автомата, такого не было. Когда размозжил голову Ахмеду – тоже не почувствовал ничего. А это убийство… оно было каким-то неправильным, что ли, хотя жертва и получила по заслугам.

Спецназовцы отпустили пленного, он откинулся на спину, мелко вздрагивая в агонии, но вот прекратилась и она.

Рот приоткрылся, обнажив желтые неровные зубы. Заострившийся нос на синюшном лице торчал как-то по-особенному, а глаза бессмысленно смотрели в потолок.

Офицер забрал нож и спокойно вытер лезвие о куртку убитого.

Андрей почувствовал приступ тошноты, но невероятным усилием воли сдержался, поймав оценивающий беспощадный взгляд комитетчика.

Капитан снова приблизился. Он удовлетворенно похлопал Липатова по плечу. Ничего не сказал. Старшина протянул свою фляжку, комитетчик сунул ее в безвольную руку Андрея, в которой еще мгновение назад был нож.

– Водка, – сказал он. – Глотни хорошенько, но не увлекайся. Пьяный ты мне не нужен.

Андрей сделал большой глоток, запрокинув голову, потом еще, почувствовав стремительный ток жидкости, обжигающий пищевод и желудок. В голове зашумело. Он отошел и сел прямо на стылый пол, откинувшись спиной на холодную стену.

И не заметил, как комитетчик удовлетворенно кивнул своим.

Какое-то время новичка не беспокоили. Спецназовцы занялись подготовкой засады. Убитого уволокли в другую комнату, только размазанная полоса крови осталась на пыльном полу.

Андрей прислушивался к внутренним ощущениям. Необъяснимая тяжесть, первоначально сковавшая душу, отступила, оставив чувство вины, но оно уже не было острым.

«Кажется, я начинаю привыкать, – печально подумал Андрей. – Наверное, потому, что этот убитый не первый на личном счету. В конце концов, война есть война. Тут либо ты, либо тебя. Ну и потом, раскисать нельзя, надо соответствовать новому статусу».

Пусть сам он спецом пока не являлся, но то, что экзамен пройден и формальное зачисление в группу состоялось, сомнений у Андрея не вызывало.

Появившийся в комнате капитан обронил:

– Отошел? Ну, тогда хватит рассиживаться.

Они заняли позицию на третьем этаже в одной из хрущевок. В оконный проем открывался вид на разбитую дорогу, по обеим сторонам которой уныло торчали обломки панельных и кирпичных домов, изрешеченных следами от пуль. Кое-где стены зияли дырами от попаданий снарядов, а где-то и вовсе обвалились. У подъезда напротив их окна притулился остов сгоревшего «москвича-412». Ни стекол, ни колес, салон выгорел полностью, когда-то красный кузов теперь был в рыжих подпалинах и ржавчине. Под него предварительно заложили мину, которую пер на себе Липатов.

Схема засады была простой и эффективной. Отряд разделился на группы по три-четыре человека. Липатова капитан оставил себе.

Группы расположились в разных зданиях по обеим сторонам дороги с таким расчетом, чтобы не попасть под огонь своих, сидящих напротив. При заходе боевиков в зону поражения следует подрыв мины под «москвичом». Расчет был сделан на то, что заложники попа́дают или как минимум пригнутся от неожиданности.

Бородачи, более привычные и мобилизованные, в панику не ударятся, останутся на месте, но несколько секунд будут находиться под воздействием взрыва. Это позволит первой группе уложить часть из них. Она будет вести огонь не более десяти секунд. За это время уцелевшие бандиты успеют оценить ситуацию и занять оборону, тем самым подставившись второй группе. Первая же, прекратив огонь, покидает позиции.

Вторая группа начинает отрабатывать сольную партию, выводит из строя еще часть врагов и тоже отходит. Те из боевиков, кому повезло уцелеть, занимают новую оборону и открываются третьей группе. Начинается своеобразная карусель, направленная на тотальное уничтожение противника.

В задачу капитана и Липатова входила отработка оставшихся. Андрей подозревал, что таких будет немного.

Солнце уже приближалось к зениту.

Кавказцев все еще не было, пришлось ждать.

Чтобы скрасить томительно тянущееся время, Липатов попытался установить более тесный контакт с Метисом. То, что комитетчик мужик суровый, Андрей понял сразу. Можно прозакладывать голову, но каких-то особых отношений между ними на первых порах не будет. Для этого надо не в одной операции вместе побывать и зарекомендовать себя с наилучшей стороны. Может, тогда командир посчитает своего подчиненного достойным членом группы. А пока его «сканируют», пытаясь понять, что это за птица такая перелетная.

В последнем предположении Андрей был абсолютно уверен. Рано или поздно его выведут на чистую воду, придется все объяснять, поэтому лучше всего сейчас начинать потихоньку подготавливать командира к неожиданной для него информации.

– Товарищ капитан, а вы верите в существование других миров? – без всякого подтекста в тоне поинтересовался Липатов.

– Других цивилизаций на иных планетах?

– Ну, и это тоже. Но я имел в виду параллельные миры на Земле.

– Ты это серьезно?

– Вполне.

– Как тебе сказать… – задумчиво отозвался капитан. – Поскольку ты башковитый и уже сообразил, откуда я, то смысла темнить я не вижу. Наша система очень закрытая, интересоваться чем-то, не входящим в твою компетенцию, чревато, но слухами, как говорится, земля полнится. Слышал я об отделах, занимающихся НЛО и всем, что с ними связано.

Добавлю только, что обыватели не знают и сотой доли того, что известно спецам из этих отделов. И это составляет государственную тайну. Лично я убежден, что инопланетяне есть, хотя фактами не располагаю. Ну и в таком случае – почему бы не быть и параллельным мирам?

– А как вы себе представляете такой мир, товарищ капитан?

– Как? Да хрен его знает.

– Что бы вы сказали, если бы вдруг узнали, что в мире, похожем на наш, СССР на определенном этапе перестал существовать и страна раскололась на самостоятельные государства из бывших республик? В каждой появился свой президент, свои законы, свои паспорта, курс развития с социалистического изменен на капиталистический?

– Ох ты, куда тебя занесло! Ты где такой ереси нахватался? Забыл, с кем разговариваешь? – покачал головой комитетчик.

Андрей смутился. Откровенность с человеком из органов может оказаться чреватой. Он попытался выкрутиться из ловушки, в которую сам себя загнал:

– Никак нет, товарищ капитан, не забыл. Но разве сейчас ситуация не напоминает ту, о которой я говорю? Есть Центр, есть Блок Регионов, есть ничейные территории, на одной из них мы находимся.

Капитан немедленно возразил:

– А ты не сравнивай! Не вижу никаких аналогий. Со временем все острые вопросы будут решены и, если противоборствующие стороны не воссоединятся, как прежде, придумают что-то другое. Конфедерацию, например.

– Все-таки раскол, товарищ капитан? – не удержался от вопроса Липатов.

Собеседник поиграл желваками и сказал:

– Раскол, да не такой! А с чего тебя на эту тему пробило?

– Да просто размышлял. Книгу хотел написать. – Ничего умнее в голову Андрея не пришло.

– Брось! Не теряй время впустую. Такую книгу никто никогда не издаст. Это же антисоветчина чистой воды. А ты сам махом оказался бы «под колпаком».

– А разве я сейчас не под ним? – улыбнулся Липатов.

– Сравнил жопу с пальцем. И вообще, не тем у тебя голова занята, боец. Жаль, нет с собой устава какого-нибудь. Заставил бы тебя углубиться в занимательное чтение. Вот где все просто и понятно.

– Ну да. В армию берут здоровых, а спрашивают как с умных.

– Эй, боец, не зарывайся! – без эмоций ответил капитан, сто раз слышавший это расхожее выражение.

Разговор скомкался.

Время продолжало тянуться, солнце никак не могло перевалить зенит.

– Идут, – вышла на связь первая группа. – Пленных человек пятьдесят: мужчины, женщины, подростки. У мужчин руки связаны за спиной до локтей, у женщин руки свободные. Клиентов двадцать рыл, все с «калашами». Впереди и позади по шесть рыл и по четыре с каждой стороны.

– Понял. Ваша группа работает по замыкающим. Вторая группа – ваши слева от колонны. Третья берет на себя тех, кто справа. Мы берем авангард, – отозвался комитетчик.

Толпа пленников, окруженная бандитами, постепенно приближалась. Понурые невольники торопились, спотыкались, в их движениях и осанке сквозили испуг и отчаяние.

Андрей вглядывался в приближающихся бородачей, узнавая многих. За время нахождения на ферме он успел запомнить практически всех кавказцев, с кем так или иначе ему приходилось иметь дело.

В эфире возник голос Барбуду:

– Вон то рыжебородое рыло – мое. У него берцы хорошие, кажись сорок третий размер. Возьму вместо своих говнодавов.

– Договорились, – ответил командир. – Главное, чтобы он не испугался при подрыве «москвича» и не обделал твою обувку.

– Да уж, – хохотнул Барбуду.

– Все, хорош болтать. Внимание! Начали! – скомандовал капитан.

Тут же грохнул взрыв мины, приведенной в действие старшиной. Остов «москвича» вместе со столбом земли подлетел метра на три и тяжело рухнул в образовавшуюся воронку. Во все стороны покатился вал дыма и пыли. Даже сквозь грохот было слышно, как истошно визжат женщины.

Андрей видел, как пленные и в самом деле кто попадал, кто пригнулся от неожиданности. Застрочили автоматы первой группы. Рухнули убитые боевики, опять закричали и начали разбегаться заложники. Уцелевшие кавказцы залегли, развернувшись в сторону ведения огня. Но там вдруг наступила тишина, зато грохнули очереди с другой стороны, вновь поражая открывшихся врагов.

Почти деморализованные боевики начали терять самообладание и остервенело поливали из автоматов во все стороны, не в силах понять, откуда по ним ведется огонь.

Когда дошла очередь до группы Липатова, основная часть бородачей уже была убита или тяжело ранена. Падали они не так красиво или естественно, как это показывают в кино. Живой человек как убитый упасть не может, а мертвые, как известно, сраму не имут, поэтому и позы у некоторых погибших были неудобны и страшны в своей неестественности. Один, схватив пулю, сначала рухнул на колени, выронив оружие, затем опустился лицом вниз и замер, выставив задницу. Другой лежал, уткнувшись бородатым лицом в пах мертвому товарищу.

Андрей, посылая короткие автоматные очереди, с удовлетворением отметил, что одного уложил гарантированно – из камуфлированной куртки бородача пули выбили тучку пыли на груди, а сам кавказец шлепнулся на задницу, да так и остался сидеть, скособочившись, свесив голову на грудь.

Капитан, продолжая стрелять из автомата, сосредоточенно произнес:

– Таз, обслужи усатого. Он у тебя на линии огня. Ты чем там занят? Дрочишь что ли?

– Вижу его, – отозвался Таз. – Щас займусь, магазин менял.

– Ну, давай быстрее, пока я не решил, что усатые в твоем вкусе.

Липатов быстрым взглядом охватил улицу, пытаясь найти усатого, но увидел только, как чья-то голова взорвалась красным.

– Попал, – удовлетворенно отчитался спецназовец.

– Вижу, – подтвердил комитетчик.

Пальба стихла.

Андрей уловил, как один из бородачей, улучив момент, юрко метнулся к оконному проему ближайшей к нему «хрущобы», норовя укрыться внутри.

Капитан не замедлил среагировать:

– Коленвал, Таманец, Птица, принимайте клиента. Прямо на вас бежит, аж спотыкается. Пакуйте его. Закончим с остальными, будем разговоры разговаривать.

– Уже ждем, – отозвался старшина.

– Выходим, – скомандовал капитан чуть погодя. – Раненых добить, заложников держать на земле. Мы для них и, главное, для клиента – асмоловцы.

– Абраменко! – позвал он.

– Слушаю, – отозвался тот.

– Ты и твои архаровцы побудьте пока на месте. Я не хочу, чтобы вас увидели и опознали.

– Понял, командир. Отсвечивать не будем.

Бойцы, держа оружие на изготовку, страхуя друг друга, начали выходить на место бойни. Кто-то из заложников попытался подняться, но тут же грозный окрик заставил его уткнуться в землю:

– Лежать!!! Мордой вниз!!!

Зазвучали редкие одиночные выстрелы, обрывая жизни немногочисленных раненых кавказцев.

Когда все было кончено, капитан скомандовал:

– Коленвал, тащи сюда абрека.

Появился старшина, ведя согнутого до земли бородача с заломленной правой рукой. Подвел его к командиру и ударил ногой в коленный сгиб абрека, заставив того опуститься на колени.

Комитетчик глядел сверху вниз на захваченного прищуренным взглядом серых беспощадных глаз, в которых читался приговор.

Поняв это, и без того бледный бородач вовсе осунулся лицом. Поэтому сразу не осознал прозвучавшие слова:

– Повезло тебе, черножопый. Будешь жить.

Кавказец некоторое время молчал, а потом недоверчиво спросил:

– Ты отпустишь меня, рюсскый?

– Да. Иди к Маге и передай привет от Асмолова. Скажи ему, чтобы еще отправлял сюда своих абреков. Мы их тоже убьем и опять заберем весь товар. А еще лучше, пусть Мага сам приезжает ко мне в гости, я приготовил ему очень красивую козу с колокольчиком. Он ведь любит трахать коз? Колокольчик – дзинь-дзинь.

Стоящие вокруг спецназовцы по-хамски заржали.

– Иди, – продолжил комитетчик. – Передашь мои слова, возвращайся в горы и больше никогда не спускайся на равнину. Здесь тебе места нет. Если не послушаешься меня, в следующий раз я тебя убью.

– Я передам твои слова, рюсскый.

Старшина отпустил кавказца. Тот неуверенно поднялся с колен, посмотрел напряженным взглядом на стоящих вокруг бойцов, ожидая подвоха. Мельком глянул на убитых товарищей и потихоньку пошел прочь, ссутулившись, ожидая выстрела, часто оглядываясь. Отойдя метров на семьдесят, обернулся и крикнул:

– Рюсскый! Я твой мама имел! – И юркнул за ближайший угол пятиэтажки.

Капитан презрительно сплюнул и произнес:

– Я детдомовский, гнида черножопая.

Через некоторое время невольникам позволили подняться с земли, собрали их в тесный кружок и так продержали до темноты, выставив охранение, опасаясь других беспредельщиков, которых в городе было не счесть.

Однако остаток дня прошел без происшествий. Спецназовцы успели собрать немудреный боекомплект убитых, разобрали их автоматы и раскидали детали по сторонам. Потом осмотрели тела в поисках чего-нибудь ценного. В нагрудном кармашке одного нашли целую горсть золотых коронок.

– Это Ильяс, – сообщил Липатов, узнав убитого. – Ковырял ножом коронки у заложников, тварь.

– Все, отковырял свое, – ответил капитан, пряча золото в кармашек разгрузки. – Потом поделим, мужики.

Больше ничего ценного на телах бородачей не нашли. Лишь Барбуду разжился новыми берцами, оказавшимися и впрямь сорок третьего размера – как раз по ноге.

Когда совсем стемнело, пленных мужчин развязали.

Комитетчик обратился сразу ко всем:

– Идите по домам, товарищи. В следующий раз будьте осторожнее: помощь вряд ли придет.

Мужчины угрюмо молчали. Некоторые женщины всхлипывали, пытались благодарить. Но комитетчик, чтобы не расчувствоваться ненароком, сквозь зубы жестко потребовал:

– Шагом марш отсюда! Все!

Заложники быстро разошлись.

Дождавшись, когда никого не осталось, он произнес:

– Уходим. Будем ждать у фермы. Я уверен, Мага даст ответку Асмолову.

Забрав Михельсона, группа бесследно растворилась в темноте. На опустевшей дороге остались окоченевшие тела бородачей, застывшие в неестественных, неудобных позах.

Мертвые сраму не имут…

От города группа двигалась в хорошем темпе. Легкая поступь и размеренное дыхание спецназовцев нарушались спотыканием и натужными хрипами Михельсона, которого под руки тащили двое парней. Яйцеголовый окончательно выдохся, поэтому парни почти плелись в хвосте колонны, сильно отставая от основной группы. Липатов держался как мог. Пот застилал глаза, но вытереть его не получалось: оставшийся цинк с пулеметной лентой он держал двумя руками, для удобства поставив коробку на автомат, болтавшийся на ремне на уровне живота. За спиной в РД подпрыгивала немудреная амуниция. Воздуха едва хватало, легкие покалывало, в глазах все плыло, но Андрей упорно смотрел на силуэт бегущего впереди. Сознание заполняла лишь одна усталая мысль: «Я смогу… Смогу… – Тяжело пульсирующая, она уже давно вытеснила все прочие: – Как стрелять из пулемета – так другие, а как тащить цинк – так мне… Слава Богу, что один остался… А то как бы я с двумя? И мины нет – тоже хорошо…»

До машин, одиноко стоявших на ночной дороге, добежали без передыху. Здесь уже находились четверо спецназовцев. Они по приказу капитана убежали вперед, будто и не устали вовсе, произвели проверку и заняли оборону, поджидая товарищей.

Когда комитетчик скомандовал: «Стой!» – Липатов хотел рухнуть на землю. Однако никто из спецназовцев так не поступил, все остались на ногах, лишь опустили на землю боезапас. Кто-то согнулся, упершись руками в колени, восстанавливая дыхание; кто-то топтался на месте, тяжело дыша, плавно поднимая и опуская руки – с аналогичной целью.

Когда пелена спала с глаз и дыхание немного пришло в норму, Андрей смог определить, что одного УАЗа нет. Вокруг оставшихся автомобилей застыли тела кавказцев, убитых прошлой ночью.

«Наверное, абрек, которого отпустили, забрал одну машину», – подумал Липатов.

Догадку подтвердил комитетчик. Он заговорил со старшиной:

– Надо торопиться. Тот черножопый уже наверняка добрался до фермы и все рассказал. Хрен его знает, этого Магу, – вдруг сразу сорвется на разборки? А нам необходимо определить, сколько рыл уедет с объекта, и организовать засаду на случай их неожиданного возвращения.

– Леня, подойди, – позвал комитетчик Абраменко, разворачивая перед ним карту. – Ты пойдешь со мной на ферму, а трое твоих хлопцев с моим старшиной и еще двумя бойцами организуют засаду на дороге вот здесь. – Капитан ткнул пальцем в кружок света на карте, исходящий от фонаря старшины, и вновь обратился к Абраменко: – Очень рассчитываю, что эти черти с концами уедут и не вернутся, пока мы будем работать на их базе. Но если вдруг что-то пойдет не так и абреки повернут обратно, твоя задача, старшина, задержать их, но без фанатизма. Вам в любом случае с ними не справиться. Свяжите их боем, а потом уходите. Пока они очухаются, мы уже все провернем.

Старшина кивнул:

– Ясно, товарищ капитан. Увлекаться не будем, но пощиплем обязательно.

Комитетчик уточнил:

– Ты мне, главное, людей сбереги. Бери все оставшиеся мины, а пулемет… пулемет я тебе не дам.

Андрей невольно усмехнулся, вспомнив знаменитую фразу Верещагина из «Белого солнца пустыни».

Капитан продолжил:

– Он мне на их базе точно понадобится. Берите второй УАЗ, «станкача» в кузове вам за глаза хватит. Все ясно?

– Так точно. – Старшина выключил фонарик, махнул рукой двум ближайшим бойцам.

К ним присоединились трое парней Абраменко. Они загрузились в кузов, а старшина сел за руль. Машина была без фар, как и остальные. Дорога, благодаря луне и звездам, просматривалась вполне сносно. Зарокотав двигателем, УАЗ скрылся в темноте. Какое-то время он ехал по дороге, потом свернул на едва заметную, плохо наезженную развилку и покатил по ней, урча мотором в ночной тишине.

Абраменко с заметной тоской проводил его взглядом. Когда машина скрылась из виду, он повернулся к капитану:

– Спасибо!

– За что? – немного отстраненным голосом спросил тот. Чувствовалось, что его мозг занят другими, более важными делами.

– За доверие. Оно по нашим временам дорогого стоит.

– Я с тобой пуд соли съел, Леня. Не тот ты человек, чтобы скурвиться. Не тот.

Абраменко невесело усмехнулся.

Комитетчик скомандовал:

– Подъем. Берем этот драндулет. – Он указал на ближний ГАЗ-53. – Проедем сколько можно, а дальше уже пешочком.

Спецназовцы оперативно загрузились в кузов, туда же затолкали малость оклемавшегося Михельсона. Комитетчик и Абраменко сели в кабину.

Расположившись с максимально возможным комфортом, Андрей от нечего делать пытался понять, на этой машине его везли на невольничью ферму или нет. Вроде как на этой, решил он и подумал, что события иногда странным образом повторяются. Его захватили в городе, привезли на ферму, теперь он опять побывал в городе и снова едет на том же грузовике в сторону укрепрайона. Но сколько всего уложилось между этими событиями!

Он стал другим. Андрей это чувствовал почти физически. Война, которую он старался вычеркнуть из памяти, вновь ворвалась в его жизнь.

Газик оказался не таким бодрым, как УАЗ. Вначале взревел двигателем, слышным в ночи на десять километров вокруг, потом кашлянул и заглох. Вторая попытка была удачней: страшно заскрежетала коробка передач, машина дернулась, двигатель опять натужно взревел. Драндулет тронулся и, переваливаясь на ухабах, покатил.

Им удалось покрыть довольно приличное расстояние, чему Липатов был весьма рад. Перспектива очередного кросса с полной выкладкой, да по пересеченной местности его ни капельки не вдохновляла.

Когда показался тайник, в котором были укрыты транспорт, доставшийся от асмоловцев, и уазик Михельсона, капитан негромко велел:

– Все, Леня. Тормози.

Абраменко заглушил двигатель.

Комитетчик выпрыгнул из кабины и скомандовал бойцам:

– К машине!

Когда те покинули кузов, капитан продолжил:

– Дальше пойдем через лес. Ты, Леня, берешь свой УАЗ и Мажора. Вместе с ним выдвигаешься на ферму. Легенда: Мажора разыскали, но нарвались на асмоловцев, уцелели только вы. Задача: проникнуть на объект и ликвидировать внутреннюю охрану так, чтобы ни Мага, ни его люди ничего не заподозрили. – Комитетчик пристально посмотрел на Абраменко и жестко спросил: – Моральные препоны есть?

Абраменко невесело усмехнулся:

– Однажды предавший…

– Не нравится мне твой настрой, Леня, – окаменев лицом, сказал комитетчик. – Я думал, мы с тобой друг друга поняли.

– Я выполню приказ, – твердо ответил Абраменко.

Капитан удовлетворенно кивнул и обратился к Липатову:

– Теперь ты. Поскольку тебе придется ехать с Абраменко, возникает резонный вопрос: как нам обнаружить лаз, через который ты удрал с фермы? Объяснить можешь?

– Конечно.

Андрей присел на корточки и попросил посветить себе под ноги. Когда просьбу удовлетворили, разгреб старые листья, взял прутик и стал рисовать на земле схему, давая пояснения. Капитан внимал каждому слову.

– Эта дорога ведет к главным воротам, – говорил Андрей. – Через них меня и других пленных завезли на ферму. С противоположной стороны укрепрайона есть большое картофельное поле. К нему можно выйти по «зеленке», дальше по кустам подойдете ближе к периметру. Там будут заросли крапивы. Сразу за ними колючка. Сейчас ее уже наверняка натянули, но это не беда.

Комитетчик кивнул.

Липатов снова прочертил по земле прутиком.

– За колючкой вырыты ходы сообщения. По ним дойдете до штабеля досок. А вот дальше придется почти в открытую пробираться к отремонтированному коровнику – он один такой, ошибиться невозможно. Но самое главное – днем повсюду работают невольники, идти можно только ночью, когда заканчиваются все работы. И все равно на вышках стоят часовые, территория и почти весь внешний периметр освещаются прожекторами. В общем, я не знаю… – закончил уныло Андрей.

– Понятно, – задумчиво резюмировал комитетчик. – Как расположены вышки, дзоты, пулеметные гнезда?

Липатов рассказал все, что запомнил, в душе сожалея, что не обладает фотографической памятью и специально не интересовался этими моментами. К счастью, кое-что в голове отложилось. Этого хватило, чтобы воссоздать хотя бы приблизительную картину.

– Ясно, – протянул комитетчик. – Когда пленных поднимают на работы?

– Обычно с рассветом. Разлеживаться никому не дают. С этим у них строго.

Андрей мрачно усмехнулся. Да уж, давно ли его самого гнали горбатить спину вместе с другим человеческим «скотом», ведь за людей их Мага и его подельники не считали. Левая рука непроизвольно сжалась в кулак.

– Тогда логично предположить, что их «зондер-команда» на разборки с Асмоловым, скорее всего, выедет тоже с рассветом, – рассуждал вслух капитан. – Старшина до сих пор не вышел на связь, значит, мимо никто не проезжал. Выходит, они еще там. Нам надо поторапливаться, чтобы не пропустить выезд и определить, сколько народа покинет базу. – Он обратился к Абраменко: – Леня, ты с Мажором остаешься здесь и ждешь моей команды. Мы начинаем через тридцать минут после того, как вы заедете за периметр. Нормально?

– Вполне.

– Гаврош!

Боец вскинул голову.

– Михельсон под твою ответственность.

– Есть под мою ответственность.

– Воткни ему кляп в пасть, чтобы не заорал неожиданно. Перед тем как зайти за периметр, спеленай его понадежнее, оставь в канавке какой-нибудь, пусть отдыхает.

Капитан говорил об ученом так, словно его не было рядом.

– Я не буду кричать! – попытался выступить яйцеголовый.

Гаврош, не мудрствуя лукаво, дал ему легкий подзатыльник и сказал:

– Пасть разинь. Один раз разрешаю.

Возмущенный ученый сердито засопел, но рот открыл, куда спецназовец плотно затолкал кусок материи и по-отечески погрозил Михельсону пальцем:

– Смотри мне, вошь книжная, пока руки тебе не связываю. Попробуешь вытащить кляп без разрешения, я твою башку тебе же в жопу затолкаю. Понял?

Смерив спецназовца полным презрения взглядом, Михельсон отвернулся.

– Нет, вы гляньте на этого поца! – в притворном возмущении воскликнул Гаврош. – Прямо целку из себя строит. Вот что значит – давно по роже не огребал!

Михельсон покраснел, а бойцы заулыбались.

– Выступаем! – скомандовал комитетчик, чтобы прекратить начинавшийся балаган.

Мага был в ярости. Столь болезненного укола он давно не получал. И где? На землях, которые привык считать своими! Нет, ну какой же наглец этот Асмолов! Какая-же, право слово, скотина!

От волнения Хаким-бей перешел на родное, но почти забытое наречие. Ругательств не хватало, приходилось перемежать их матом кяфиров. Те вывели свою брань на уровень искусства. Мага изрядно поднаторел в нем во время службы в армии и пользовался приобретенными умениями на всю катушку. Его понимали все – и разом потерявшие боевой дух земляки, и невольники из русских, и бойцы других национальностей.

Но словами беде не поможешь. Хаким-бей, отведя душу, принялся обдумывать ответный ход. Осмелевшие асмоловцы обязаны понести наказание. Таков неписанный закон. Не гор, выживания.

Хочешь остаться наверху – не давай обидчикам спуску. Иначе не поймут в первую очередь свои. Да, сейчас они выглядят жалким сборищем напуганных шакалов, сидящих на поджатых хвостах возле своего Шерхана. Но потом они опомнятся, станут наглеть. Власть сразу станет шаткой, а в нынешних обстоятельствах это смерть. В лучшем случае его низведут до положения раба. Те, кто недавно пресмыкался перед ним, начнут плевать ему в лицо, помыкать и издеваться. Хаким-бей прекрасно разбирался в психологии толпы. Она не умеет прощать ошибок, признает только грубую силу и власть.

Остыв, Мага принялся обдумывать план будущей мести. Откладывать в долгий ящик было нельзя. Асмоловцы наверняка празднуют громкий успех. Что ж, тем сильнее будет их разочарование, тем проще нанести удар. Враг, который думает, что он победил, становится беспечным. Хаким-бей решил этим воспользоваться.

У любой банды есть уязвимые места. Мага давно прощупывал противника и сумел их обнаружить. Власть Асмолова держалась на нескольких укрепленных деревушках-фортах. Оттуда он совершал свои набеги. Потеря любой из этих деревень нанесет ему ощутимый урон, особенно если Мага применит тактику выжженной земли.

Пусть там сгорит все, что может гореть! Пусть потекут реки крови! Огнем и мечом пройдутся слуги Хаким-бея по владениям гяура Асмолова.

Ради такой мести Хаким-бей мог бы и сам возглавить крупный карательный отряд, но, подумав, доверил эту честь Вали Меджидову. Интуиция подсказала, что так будет лучше. К тому же Мага собрался поговорить с профессором. Вопросов к нему накопилось много, и вел себя Петров последние дни слишком подозрительно. Хаким-бей и раньше догадывался, что от него постоянно что-то скрывают, но всему есть предел. Изворотливость профессора стала его напрягать. Не иначе, как случился прокол, который пытаются спрятать от чужих глаз. И не зря давно не было вестей о пропавшем беглеце. Все это начинало складываться в не предвещающую ничего хорошего мозаику.

Вали Меджидов, наделенный самыми широкими полномочиями, которые ему только мог дать Хаким-бей, приступил к формированию карательного отряда. По такому случаю Мага не пожалел лучших людей, сняв внешние караулы у входа в лабораторию. Их начальник Маркелов, как и полагалось бывшему кадровому офицеру, выполнил приказ без расспросов. Надо так надо.

К своему стыду, именно на маркеловцев Мага возлагал основные надежды. От «братьев» всегда много шуму и мало толку. Для масштабной военной операции они не годились. Только исподтишка убивать да грабить – здесь им действительно не было равных.

А что касается лаборатории – ничего, какое-то время Петров перебьется. Тем более, что внутри у него есть и собственная охрана. Она защитит.

Фактически база оставалась оголенной. Чтобы не распылять остатки своего войска, Магомедов отменил на сегодня все работы, рабов загнали в бараки, где те, ничего не понимая, приготовились к худшей участи. Недавние массовые убийства, устроенные бандитами после побега Мажора, крепко впечатались в их память. Несчастные люди мысленно прощались с жизнью.

И тем не менее, даже чувствуя собственную обреченность, никто из них не решился даже на слабое подобие бунта, вызвав столь безвольным поведением дополнительные насмешки и издевательства со стороны надсмотрщиков.

Сборы карателей прошли суетливо, но быстро. Полусотня вооруженных до зубов боевиков занимала места в бортовых грузовиках, пулеметчики расположились в переделанных УАЗах. Такая силища была способна разметать в пух и перья любой из опорных пунктов Асмолова.

Хаким-бей обнял Меджидова и, отстранившись, сказал:

– Выпусти кишки у этих уродов, но так, чтобы они на коленях умоляли тебя о смерти. Заставь их жрать свое дерьмо. Пусть захлебываются в собственной крови и блевотине. Отомсти за наших братьев, Вали. Я на тебя полагаюсь. Да пребудет с тобой Аллах!

Меджидов, догадываясь, что Мага работает на публику, ответил в подобающем духе:

– Спасибо за доверие, Хаким-бей! Я выполню твою волю. Они будут проклинать тот день, когда появились на свет, своих отцов и матерей, которые их породили! Я сделаю так, что они будут ползать за мной и целовать мои ноги, чтобы я подарил им смерть. Но им придется долго меня уговаривать, Хаким-бей. Очень долго. А потом я привезу тебе их глаза и уши.

– Да будет так, брат! – воскликнул Мага.

По его сигналу колонна тронулась и выехала за ворота. Проводив бойцов, Хаким-бей отправился к себе. Перед трудным разговором не мешало расслабиться и вкусить немного земных удовольствий на женской половине. Настоящий мужчина даже после плотских утех остается твердым как кремень, и ничто грешное его больше не совратит. Наложницы помогут ему сбросить пар, чтобы не сорваться во время встречи с профессором. Ну, а линию поведения он успеет продумать за чашечкой ароматного чая.

К ферме подошли довольно быстро и как раз вовремя: стоило только устроиться в густом кустарнике, как в распахнувшиеся ворота выехали три бортовых автомобиля и два УАЗа без тентов с установленными в кузовах станковыми пулеметами «Утес».

«До рассвета ринулись, не усидели. Не терпится им асмоловцам отомстить, – злорадно подумал капитан. – Рыл пятьдесят наберется, а то и больше, Надо вызывать подкрепление. Судя по тому, что рассказывал Мажор, на ферме осталось еще столько же. М-да, развелось гадов, как тараканов».

Капитан, отполз в сторону и вышел на связь с базой:

– Беркут – Коршуну! Докладываю обстановку. Мною захвачен один из ученых, занимавшихся разработкой и выращиванием особей. Это старший научный сотрудник Михельсон.

В гарнитуре прозвучало одобрительное:

– Отлично, Беркут! Ценный «подарок».

– К сожалению, Михельсон всей полнотой информации не владеет. Он был всего лишь помощником у некоего профессора Петрова. Настоящая фамилия этого Петрова… – Капитан доложил все, что узнал от Михельсона.

– С профессором понятно. Он нас интересует, причем весьма. Его нужно взять живым. Действовать так, чтобы пылинки с него не упало.

– Так точно, будем брать живым, – подавляя тоскливый вздох, сказал капитан.

Это осложняло и без того непростую задачу, выпавшую на долю группы.

Ольховский продолжил засыпать капитана новыми «цэ-у»:

– Еще нас интересует вся имеющаяся документация, все лабораторные данные по проекту. Если удастся взять несколько опытных образцов, можешь вертеть на парадном кителе еще одну дырочку для ордена.

– Понял, Коршун. Подтверждаю запрос о помощи. Одному мне не справиться. Координаты базы, переданные ранее, подтверждаю.

– Будет помощь, – подтвердил Ольховский. – Рота десантно-штурмовой бригады на взлетно-посадочной полосе ждет моего приказа, а я жду твоего сигнала. После этого рота десантируется через пару часов. Всю необходимую информацию вы должны получить до начала штурма. В противном случае есть риск ее уничтожения до того, как десантура захватит базу.

– Вас понял, Коршун. Можете отдавать приказ о вылете. Мы начнем через сорок пять минут, до рассвета еще есть три часа.

– Принял, Беркут. Продержитесь всего пару часов.

– По Липатову удалось что-то накопать?

– Пока нет. Фамилия хоть и не распространенная, но все равно не из редких. Нужна дополнительная информация.

– Липатов говорил мне, что проходил службу в мотострелковых войсках где-то в Чечено-Ингушской АССР, номер войсковой части семьдесят четыре пятьсот восемьдесят четыре.

– Хорошо, Беркут. Если этот Липатов не врет, к следующему сеансу будешь знать о нем больше. Отбой!

Комитетчик вышел на связь с Абраменко:

– Леня, прием!

– Прием!

– Сейчас мимо тебя поедут абреки. Уже выехали на разборки с Асмоловым, не терпится им.

– Много?

– Человек пятьдесят.

– Тяжело старшине придется!

– Справится. Ты пропусти их, немного выжди и двигай к главным воротам. Перед выездом маякни мне, чтобы я знал. До ворот ехать тебе минут десять. После этого жду полчаса и тоже захожу за периметр.

– Принял, – отозвался Абраменко. – Уже слышу шум двигателей.

– Тогда отбой!

Капитан отключился и вышел на связь со старшиной:

– Коленвал, как там у вас?

– Порядок, – лаконично отчитался старшина.

– Это пока. Скоро мимо тебя проедут три грузовика и два УАЗа с «Утесами» в кузовах. Выехавших около пятидесяти рыл. Сила внушительная, огневая поддержка впечатляет. Поэтому приказ прежний: в случае огневого контакта в длительный бой не ввязываться, задержать, сколько получится, и отходить к проходу в болоте. Встречаемся там. На связь выходить при любом изменении обстановки. Мы начнем через сорок пять минут.

– Принял, – отозвался старшина.

В предрассветной темноте даже не верилось, что скоро ночная тишина разорвется автоматным лаем и стуком пулеметных очередей.

Капитан ощутил небольшой мандраж, охватывавший его перед каждым из ответственных заданий. Ведь, поди ж ты, сколько за спиной проведенных операций, сколько таких засад и атак – вроде можно бы и привыкнуть, но все равно человеческая натура требовала своего и проявлялась в легком холодке внизу живота, чуточку учащенном сердцебиении и внутренней опустошенности.

Бой, скоро бой!

Нет, привыкнуть к этому сложно. Да, пожалуй, не стоит и привыкать, ибо тогда появляются бесшабашность, кураж, а с ними спецназовцы долго не живут.

Капитану хотелось жить. Долго и по возможности счастливо. Вот только от него сейчас воплощение мечты в реальность если и зависело, то мало.

В игру вступали силы, о которых комитетчик даже не догадывался.

Подполковник Воробьев служил Шемякину не за страх, а за деньги. Очень большие деньги, предпочтительно в иностранной валюте. Были у него давние планы удрать за кордон и поселиться в тихом уютном местечке. Скажем, в Швейцарии. Но для этого необходимо сколотить приличный капиталец, ибо прозябать в нищете Воробьев не собирался. Хватит и тех двадцати лет службы, которую подполковник считал «собачьей», потому-то и не мечтая о дальнейшей карьере.

Да, у Ольховского на него большие виды, прочит на свое место, но зачем Воробьеву такая ответственность? Служба, одна служба и ничего, кроме службы. Остальное, включая личную жизнь, коту под хвост. Ну нет… Этот вариант Воробьева не устраивал. Накушался вдоволь. Семью не создал, детей не завел, даже квартирка и та была служебной.

А так хотелось пожить по-человечески, ни в чем себе не отказывая.

Шемякин, понимая всю ценность своего осведомителя, никогда не скупился. Охотно давал премиальные, платил аккуратно и в срок. Счета Воробьева в иностранных банках быстро «распухали». До воплощения заветной мечты оставалось, по его прикидкам, всего ничего. А потом долгожданная свобода.

Приказ генерала Ольховского о высадке десанта на ничейных территориях мог стать настоящей информационной бомбой, за которую Шемякин просто обязан расплатиться с щедростью саудовского шейха. Шутка ли – речь идет о полноценной боевой операции, нарушающей условия мирного договора между двумя сторонами конфликта! При должном подходе это можно грамотно обыграть, сорвав приличные дивиденды.

О том, что в итоге могут погибнуть его товарищи, Воробьев даже и думать не желал. Каждый играет сам за себя. Зачем ломать голову над чужими проблемами, если своих по горло?

Для себя подполковник решил, что этот слив информации станет последним. Как только поступит подтверждение о денежном переводе, он сразу сделает ноги за границу, благо все дальнейшие действия были продуманы до мелочей. Конечно, его будут искать, но Воробьев знал способы, с помощью которых можно спрятаться так, что никто никогда не сядет ему на хвост и в жизни не найдет.

Какое-то время придется вести себя ниже травы, тише воды, но подполковник был готов к таким жертвам. Оно того стоило.

Но сперва нужно обговорить все условия с Шемякиным. Пусть раскошеливается. Информация того стоит.

Воробьев зашифровал сообщение и отправил его по закрытому каналу связи, в надежности которого он не сомневался.

Наверняка регионалы приготовят десанту теплую встречу. Ракетный удар, истребители-перехватчики… Да мало ли возможностей уничтожить неприятеля еще на подлете!

Зачем терзаться от угрызений совести? Эти парни знали, на что шли. Никто не обещал им, что они сумеют дожить до глубокой старости и умрут на домашней постели.

Лишь бы Ольховский не заподозрил и не начал искать «крота». До сей поры вроде обходилось, но береженого Бог бережет.

Подполковник умел прятать концы и втайне гордился этим в высшей степени полезным талантом. И все же риск разоблачения оставался.

Слишком явными будут ведущие к нему ниточки.

После того как Абраменко сообщил о выезде бандитов, прошло почти двадцать пять минут. За это время капитан со своими парнями успел преодолеть заросли крапивы и разобраться с колючкой, которую (не ошибся Липатов) и в самом деле успели натянуть.

В назначенный час спецназовцы нырнули в отрытый окопчик с ходом сообщения от него. Этот участок территории прожекторы почти не зацепляли. А вот дальше их яркий свет заливал всю ферму, и только кое-где угольно-черные тени от коровников и иных строений отбрасывали чернильные пятна.

От главных ворот доносились слабые отзвуки голосов. По обрывкам речи чувствовалось, что переговариваются кавказцы, а значит, гарантированно не рабы.

Оставленные на базе боевики еще не разошлись после отъезда карательного отряда и сейчас эмоционально обсуждали последние события.

Капитан вполголоса приказал:

– Дикой, обслужи клиента на вышке.

Метрах в пятидесяти от затаившихся спецназовцев возвышалась деревянная вышка с часовым. В свете последних событий службу он тащил почти по-уставному. Проскользнуть мимо него незамеченными было невозможно.

Дикой навел «винторез» на ничего не подозревающего бородача. Лязгнувший затвор перекрыл негромкий хлопок, гильза бесшумно упала на землю. Кавказец осел на вышке. Мертвое тело скрылось за дощатым ограждением верхней площадки.

– Готов, – не без гордости отрапортовал снайпер.

– Вижу, – кивнул капитан. – Пошли.

Быстро добежав до вышки, парни увидели аккуратные земляные ступеньки в очередной траншее, ведущей к дверям дзота. Неожиданно дверь со скрипом распахнулась, часть траншеи осветилась.

Спецназовцы распластались на земле, но вышедший боевик все равно увидел их и метнулся назад. Хлопок «винтореза» толкнул его в спину, а следом по траншее уже бежали Пилот и Барбуду. Они перепрыгнули через убитого, заскочили в дзот и пустили в ход ножи. До оставшихся на улице донеслась возня, матерщина, стоны и падение нескольких тел. Недолгое время спустя вернулись оба спецназовца. Они затворили заскрипевшую дверь, и траншея вновь погрузилась в темноту.

– Чисто сработали, – удовлетворенно отметил капитан и поднял большой палец правой руки.

Пилот и Барбуду улыбнулись.

Бойцы стремительным броском преодолели освещенный кусок территории и сгруппировались в густой тени у стены старого коровника.

Хоть и были спецназовцы готовы ко всякой неожиданности, но появление «гостя», мирно вышедшего из-за угла и поправлявшего ремень на штанах, стало для всех неприятным сюрпризом. Ситуация была патовой.

Автоматная очередь абрека заглушила хлопок «винтореза» Дикого. Бородач рухнул навзничь, а спецназовец охнул, схватившись обеими руками за живот, и медленно опустился на сырую землю.

Перестрелка не могла остаться незамеченной. В такой ситуации волей-неволей следовало действовать совсем не так, как планировалось. Грубо, нахально, жестко.

Капитан скомандовал:

– Огонь по прожекторам! Поручик! Пулемет на левый фланг!

Дробно застучали автоматы. Прожектора с громкими хлопками взрывались и гасли. Территория фермы погрузилась во тьму. Отовсюду зазвучали автоматные выстрелы пока еще не сориентировавшихся боевиков.

Комитетчик присел перед раненым. Тот оторвал правую руку от живота и судорожно схватил командира за запястье. Капитан почувствовал, что рука бойца липкая от крови.

– Больно… – прохрипел раненый.

– Держись, Дикой, держись, – шептал торопливо капитан. – Сейчас промедол вколю… Полегчает.

Таманец задрал куртку раненого и рванул зубами упаковку с рулончика бинта.

– Больно… – опять захрипел Дикой и вдруг затих.

Капитан почувствовал, как ослабла хватка солдата, а его рука безвольно легла на землю.

Таманец перестал промокать рулончиком обильно выступающую из раны кровь и приложил руку к шее Дикого, прощупывая пульс.

– Все… – произнес он глухо и тяжело вздохнул.

Комитетчик опустил голову:

– Прости, парень. Эти суки еще получат.

Рядом, тоже в мучениях, умирал боевик. Его тело сотрясалось в мелком ознобе. Судорожной хваткой он собрал пригоршню земли и стонал сквозь зубы, не желая показывать свою слабость врагу, но и не в силах молча терпеть боль.

Комитетчик без эмоций ткнул его ножом в грудь. Бородач замолчал и обмяк, расслабившись.

И тут же загрохотал пулемет Поручика. К нему присоединились другие спецназовцы, ведя огонь по появившимся боевикам. Несколько убитых и раненых остались на земле, остальные, не ожидавшие плотного огня с этой стороны фермы, бросились врассыпную и, попа́дав, открыли ответный огонь.

Завязалась отчаянная перестрелка. Свистели пули, с глухим звуком впиваясь в стену коровника.

Слаженный огонь спецназовцев наносил противнику серьезный урон, тогда как враги беспорядочно палили практически в молоко, не причиняя бойцам группы ни малейшего вреда. Вот только нелепая гибель Дикого лишний раз подтверждала правило: от случайности не застрахован никто.

– Поручик, держи свой сектор! – крикнул капитан и обратился к другим подчиненным: – Пилот, двигай к станине от трактора, твой сектор от вышки и до угла второго коровника. Барбуду, как только Пилот займет позицию, под его прикрытием чеши к вышке, усилишь огнем тот же сектор. И зачистите мне там все к такой-то бабушке! Я с остальными передвинусь вперед, насколько получится.

Поддерживая друг друга огнем, спецназовцы действовали по отработанной схеме: последние обгоняют первых, занимают позиции и открывают огонь, затем идут первые, оказавшиеся в тылу, продвигаются вперед и ведут плотную стрельбу, позволяя оставшимся позади товарищам продвинуться дальше.

Их целью была секретная лаборатория, куда, по всем расчетам, уже должны были проникнуть Абраменко с Мажором, уничтожив всю внутреннюю охрану.

Вдруг откуда-то справа несколько голосов истерично заорали: «Аллах акбар!!!» Тут же ударили автоматные очереди, кинжальным огнем свалившие Барбуду и Пилота. Первому пули попали в бок и в голову, он умер сразу, Пилоту пара пуль угодила в живот, а одна – в паховую область, разбив еще и копчик. От ужасной боли Пилот дико кричал, обездвижено распластавшись на земле, но помочь ему никто не мог.

Капитан послал длинную очередь в сторону неожиданно атаковавших бородачей, срезал троих. Внезапно его автомат замолчал – кончились патроны. Спешно меняя магазин, комитетчик уловил краем глаза, как уцелевший боевик повернулся к нему, держа свой «калаш» на изготовку у правого плеча. Капитан против воли зажмурился, ожидая выстрела и разрывающей все тело боли, магазин выпал из руки. Но враг почему-то не стрелял. Открыв глаза, комитетчик в долю секунды понял, что и у бородача кончились патроны и что тот только что осознал это. В таких условиях тратить время на перезарядку они не стали, одновременно ринулись навстречу, бросив автоматы, выхватив ножи.

Сшибка была яростной, без всяких финтов. Комитетчик почувствовал, как лезвие противника лязгнуло по разгрузке с автоматными магазинами. Его нож тоже ткнулся в преграду на разгрузке бородача. В отместку тот борцовской подсечкой сбил комитетчика с ног. Оказавшись на земле, капитан тоже ударил врага по ногам и свалил его.

Кавказец оказался крепким парнем. Он сцепился с комитетчиком, придавив к земле коленом его правую кисть, в которой тот держал нож. Зато рукоятку своего клинка боевик схватил обеими руками и навалился на капитана всем телом, лишив возможности сопротивления. Отточенное лезвие было в нескольких сантиметрах от груди комитетчика, и это расстояние медленно, но неуклонно сокращалось.

Бородач с ненавистью прошипел:

– Сдохни, собака!

Метис левой рукой удерживал руки врага, не давая преодолеть последние страшные сантиметры. Борьба велась на пределе сил, когда любое лишнее движение может привести к непоправимому. Капитан чувствовал, что уступает по силе противнику и не может сдержать натиск.

Кончик лезвия уже коснулся его одежды.

Понимая, что это конец, комитетчик, оставив свой нож, отчаянно вырвал правую руку из-под колена врага и схватился за клинок чужого ножа, отводя его в сторону, чувствуя острую боль в сочащейся красным ладони. Это придало ему немного сил и он, изловчившись, вцепился зубами в оттопыренный правый мизинец бородача, ощущая, как клинок по наклонной вспарывает кожу на груди, как по ней побежала кровь.

Вместе с этим он почувствовал во рту солоноватый вкус чужой теплой крови, а зубами – тонкую кость. Метис стиснул зубы, с хрустом перекусывая мизинец, слыша болезненный вой врага, продолжающего, несмотря ни на что, вдавливать свой нож.

Капитан откусил кавказцу мизинец.

Не выдержав боли, тот, подвывая, ослабил хватку, что позволило Метису еще больше отвести нож в сторону, но борьба продолжалась.

Неожиданно у комитетчика ожила гарнитура.

– Метис, зондеркоманда возвращается, – доложил старшина.

Капитан яростно боролся за свою жизнь.

– Метис! Прием! – взывала гарнитура встревоженным голосом старшины, не получившего ответ.

Борьба продолжалась.

– Метис, прием!

Вдруг бородач вздрогнул и обмяк. Комитетчик все еще отчаянно сжимал клинок, когда тело противника отвалилось в сторону, а над капитаном склонился Гаврош с ножом в руке.

– Жив, командир? – спросил он.

Капитан тяжело и прерывисто дышал, не в силах вымолвить ни слова. Все, что он смог, – это вяло выплюнуть откушенный мизинец врага.

– Метис, прием!

– На связи, – наконец прохрипел комитетчик.

– Командир, ты ранен? – тревожно спросил Коленвал.

– Слегка поцарапало, жить буду. Задержите абреков, сколько сможете, а потом валите оттуда в темпе вальса!

– Принял, командир! Оформим в лучшем виде. Как у вас?

– Ввязались в бой. Теперь уже по-тихому не получится, – прерывисто, еще не восстановив дыхание, сказал капитан. – Есть потери: Дикой, Барбуду и, наверное, Пилот. Он был ранен, что-то не слышно его больше.

– Умер он, – вставил Гаврош.

– Гаврош говорит, умер Пилот.

– Ну гады, щас я вам устрою! – зло проговорил старшина.

– Не подставляйтесь по-глупому. Вы мне живые нужны! – попросил комитетчик.

– Живы будем – не помрем! – азартно крикнул невидимый собеседник. – Эх, понеслась душа по кочкам!

Через гарнитуру до капитана донесся звук длинной пулеметной очереди. И почти сразу ее перекрыл жуткий многоголосый вой, доносившейся со стороны лаборатории.

«Что это?! Неужели твари на свободе?» – только и успел подумать комитетчик.

Стремительная тень метнулась к Поручику.

Тот выпустил длинную очередь, но пули не остановили бросок существа. Оно завизжало, отчего у капитана заложило уши, и на его глазах разорвало Поручика в клочья.

Затем истерзанная пулеметной очередью тварь, подвывая, поползла к капитану. Ее красные глаза светились в темноте лишь одним желанием – убить. Гаврош выстрелил по этим глазам, существо дернулось и затихло. И все же капитану было не по себе. Казалось, монстр оживет и в любую секунду набросится на него снова.

«Господи, разве мало на свете всяких напастей?! Неужели надо было придумать еще одну?» – думал офицер, не сводя глаз с мертвого существа.

Гаврош перевязал ему порезанную ладонь, отдал уже перезаряженный автомат.

– Надо идти, командир, – хмуро произнес он, кивнув в сторону секретного ангара.

– Пошли, – также хмуро отозвался комитетчик.

Оба понимали, что это, скорее всего, конец. Вырвавшиеся твари внушали обоим почти первобытный ужас, но приказ приходилось выполнять, ведь для этого сейчас в засаде ведут бой старшина и другие парни, а в ангаре находятся Абраменко и Липатов. Каково им там, внутри этой преисподней? Получилось ли у них? Вряд ли они живы, раз чудовища на свободе.

Капитан и Гаврош, страхуя друг друга, двинулись в сторону ангара. И все же бросок твари они пропустили. В одно мгновение Гаврош оказался растерзан на куски, а Метис выпустил почти весь рожок в проклятого монстра. Тот, завыв так, что у Метиса опять заложило уши, отпрыгнул куда-то в темноту и пропал.

На какое-то время комитетчик вдруг оказался внутри островка безопасности, ибо на остальной территории бывшей совхозной фермы творилось что-то невообразимое.

Существа появлялись, словно из ниоткуда. Выли, рычали, визжали, получая огнестрельные ранения, и убивали, убивали…

Они не делали различия между чужими или своими. Кавказцы Маги, спецназовцы… Кто оказался на пути – тот и жертва.

В какофонии звуков было сложно разобрать, где предсмертный вскрик человека, а где леденящий душу вой подраненного монстра. Все это накладывалось на музыку автоматной пальбы и взрывов. Где-то орудовали невидимые гранотометчики, усложняя и без того неслыханную прежде партитуру. И этот чудовищный оркестр гремел все громче и громче, приближаясь к тому месту, где засел капитан.

Он мысленно начал готовиться к смерти, хоть и не собирался облегчать ей труд.

Вдруг возникла идиотская, несвоевременная мысль: «Интересно, скажут ли про меня, что я пал смертью храбрых, зафиксируют ли это в отчетах? Или спишут как пропавшего без вести, как это уже было с другими?»

По идее, ему будет уже все равно, но ведь сейчас и в самом деле интересно приоткрыть пусть маленький краешек неведомого, узнать, чем все закончилось, что сказали другие люди, каким он остался в их памяти.

Капитан тряхнул головой, отгоняя наваждение. Мысленно выкрикнул: «Врешь, старуха! Не возьмешь! Я еще повоюю!»

И сразу ощутил, как недавний страх куда-то уходит. Вместо него приходит кураж, легкое опьянение.

А потом все закончилось так же неожиданно, как и началось. Вместе с воем, рычанием и визгом прекратилась и стрельба, словно таинственный дирижер дал своим музыкантам отмашку.

Капитан сидел за старым токарным станком, чутко слушая наступившую тишину, не веря, что все твари погибли. Также он не верил, что убиты все кавказцы. Минуты шли одна за другой, никто не появлялся, не стрелял и не нападал.

На вопрос, как ему удалось уцелеть, он не смог бы ответить вразумительно. Разве что пожать плечами и сказать: «Повезло». Так же, как ему везло на войне, когда другие гибли сотнями и тысячами, а о нем смерть будто бы забыла.

Знать, не настал его черед, ибо костлявая с косой никогда ничего не путает, приходит по своему расписанию. И если кто-то говорит, что смерть прошла стороной, он не прав. Просто его час еще не пробил. Надо лишь подождать.

Подожди немного, отдохнешь и ты…

В конце концов капитан рискнул и вышел из укрытия, держа у плеча автомат, готовый выстрелить на любую неверную тень или шорох.

Кураж испарился, уступив место разумной осторожности.

Жить, надо жить, чтобы выполнить задание, увидеть следующий рассвет, да и другие тоже.

Он продвигался к ненавистной лаборатории, то и дело ступая в лужи крови, перешагивая через останки человеческих тел, резко реагируя на попадающие в поле зрения тела монстров.

Сколько раз его палец едва не утопил спусковой крючок! Сколько раз он чувствовал холод в груди! И сколько раз испытывал дикое желание повернуть обратно, поскорей выбраться туда, где его жизни ничто не угрожает!

Но он отдавал себе отчет, что должен, обязан идти дальше, ибо то, что произошло на его глазах, – еще не конец. Скорее затишье перед еще более страшной бурей.

Он начинал напряженнее всматриваться в нагромождение трупов, опасаясь неожиданного броска или выстрела.

Но все твари были мертвы, как и люди, которым не повезло оказаться на пути монстров. В недавней мясорубке выжил лишь он и чувствовал себя в этом одиночестве преотвратно. Хотелось курить и ругаться. А еще сильнее хотелось нажраться до поросячьего визга, ибо только что погибли его люди, его подчиненные.

Он никогда не опускался до панибратства, но привык к тому, что та грань между ними, которая называется субординацией, была тонкой, насколько это возможно.

– Сука! – не выдержав, прошептал он.

Его ругательство было безадресным и не несло в себе ничего, кроме тоски и ненависти.

– Сука! – повторил он, и снова сработал внутренний механизм, благодаря которому чувства ушли на второй план, а мозг заработал так, как положено у профессионала.

Но напряжение осталось. Капитан подсознательно ожидал подлянки, на которую была столь щедра его спецназовская биография.

Еще было сумеречно, поэтому ничего толком разглядеть он не мог. Впереди ждала неизвестность, и комитетчик смело шагнул ей навстречу.

Он дошел до входа в коровник, увидев полоску света, падающую в неширокую щель.

Ничего подозрительного оттуда не доносилось. Если быть точным – вообще ничего, никаких звуков.

Капитан аккуратно и бесшумно зашел внутрь. Здесь тоже повсюду лежали останки растерзанных тел, в свете дневных ламп маслянисто блестели лужи крови.

Тут до его слуха донесся шум борьбы.

Абраменко с Липатовым наблюдали за удалявшейся колонной боевиков. Бандитов уехало много, но они надеялись, что будет больше. Успех операции во многом зависел от того, сколько врагов останется.

Проводив колонну глазами, Абраменко сказал:

– Магу я не увидел, зато заметил Меджидова. Знаешь его?

Липатов отрицательно замотал головой:

– Всех козлов не упомнишь.

– Ну, этот козел особенный. Абы кого Мага на такое дело не отправил бы, вот и послал своего заместителя. Меджидов, конечно, себе на уме, но предан Хаким-бею, пока у того есть власть. Пусть вояка из него никакой, однако с ним поехали мужики из внешней охраны. А там и офицеры бывшие есть, воевать могут толково. Уж не знаю, как они к Маге попали. Наверное, как и я, – запутались совсем.

«Мне-то зачем ты это говоришь? – подумал Липатов. – Комитетчику рассказывай, а не мне. А тот тоже хорош – ни любви, ни тоски, ни жалости. Это ж надо, а! Отдать бывшему сокурснику приказ перебить своих, чтобы уже не было пути назад. Каково теперь этому Абраменко? Да и мне тоже перепало от нашего командира – пришлось ведь зарезать того, мордатого. На крючок подцепили. Чтоб, значит, до конца дней не сорвался».

Спецназовец вновь обратился к Андрею:

– Руки я тебе свяжу для вида, не сильно. Узел хитрый – повернешь кисти вот так, он развяжется. Попробуй.

Андрей завел руки за спину, почувствовав на запястьях затянувшуюся веревку. Он повернул кисти, как показал Абраменко, и веревка действительно спала.

– Со стороны незаметно, – сказал спецназовец, – а освободиться – раз плюнуть.

Неожиданно он ударил Липатова кулаком в лицо. Андрей не удержался на ногах и упал.

– Ты что?! – прошипел он.

Чувство испуга пришло с ощущением саднящих разбитых губ и вкусом крови во рту. Не иначе, как Абраменко решил вновь переметнуться к своим, да еще и с подарочком в виде Андрея. А что, чужая душа – потемки.

Однако спецназовец больше не предпринимал враждебных действий, лишь сказал:

– Извини, дружище, так надо для достоверности.

– А предупредить нельзя было? – разозлился Липатов, который несколько минут назад решил, что его лимит на сюрпризы уже исчерпан.

– Да ты не обижайся, – добродушно произнес Абраменко. – Я же для дела. Если бы предупредил заранее, так мы с тобой все еще вошкались бы. Кому приятно по физии огребать? А так – раз и готово. Вставай, я тебя вязать буду. И пора уже выдвигаться.

Андрей сел рядом с Абраменко на переднее сиденье.

Вскоре они достигли закрытых крепких ворот фермы, перед которыми лежали бетонные блоки, не позволяющие проехать прямо. Всем приходилось перемещаться по настоящему лабиринту, что исключало банальный таран ворот.

На подъезде машину ослепили два прожектора. Донесся властный голос, приказавший по-русски с акцентом:

– Выключить фары! Выйти из машины без оружия, с поднятыми руками!

Спецназовец покинул салон, как приказали.

Его сразу узнали.

– Почему один? – громко поинтересовались из-за ворот. – Кто еще в машине?

– Да беглец ваш, которого искали! – крикнул Абраменко, не опуская рук и жмурясь от слепящего света прожекторов. – Из группы я один остался! Остальные погибли, на асмоловцев нарвались!

– Стоять на месте, руки не опускать!

Андрею было страшно. Он по воле безжалостного комитетчика лез в пасть зверю, рискуя жизнью непонятно за чьи интересы. Хотя… если рассуждать логично, то сам же и подписался на это дело, ибо инициатива с присоединением к отряду спецназовцев исходила от него. Вот только никак не ожидал Липатов, что все обернется именно так. До последнего времени надеялся на другое развитие событий. А теперь словно боец на передовой, разве что нет винтовки с примкнутым штыком да поднимающего в атаку комиссара.

Ослепленный прожекторами, он сидел в кабине и не сразу увидел, как к Абраменко подошли двое с автоматами, держа его на прицеле. Затем один дернул переднюю дверцу со стороны Андрея, дыхнув дешевым табаком. Липатова окатило волной ощутимой угрозы.

– Мажор, твою мать! Попался, сучара! Звездец тебе! На куски порежем! – гортанно выкрикнул кавказец.

Его лица ослепленный Липатов рассмотреть толком не смог, сказанное заставило сжаться в предчувствии беды. Кто знает этих детей гор? Вдруг вздумают отыграться на нем прямо здесь и сейчас?

Однако кавказец его не тронул. Он осмотрел салон и крикнул зловеще, извещая своих:

– В машине только Мажор!

Ответом ему послужил многоголосый вой зверей в человечьем обличье, ввергнувший Андрея в настоящую панику.

«Гадство! Зачем комитетчик послал меня сюда?! Зачем?! Ведь зарежут же!!! – заметались отчаянные мысли. – Или я должен контролировать Абраменко, чтобы тот исполнил приказ?! Так это вообще из области фантастики! Как я его проконтролирую?! Разве он послушает меня?! Господи! Ну за что мне это?!»

Как Абраменко сел за руль, Липатов не понял, поскольку еще не вынырнул из охватившего ступора.

– Вот и все, а ты боялась, – продекламировал спецназовец отрывок из старенького похабного стишка, слышанного Андреем еще в детстве, и прибавил: – Молодец! Натурально играешь.

«Идиот! – хотелось вскричать Липатову. – Какая игра! Разве тебе не ясно, что я с жизнью прощался?!»

Но он промолчал, ибо уже не имел сил на что-то другое.

Новый приступ страха, на несколько мгновений вернувший его к действительности, Андрей испытал уже за воротами, когда дверца с его стороны вновь распахнулась и в нее полезли злые бородатые лица, дыша табаком и анашой.

– Не трогать его!!! – загремел вдруг спецназовец властно.

После того как машина оказалась за воротами фермы, он обрел прежний статус, при котором любой из бородачей – никто, грязь под ногтями.

Его беспрекословно послушались. Дверца захлопнулась.

– Пронесло… – облегченно выдохнул спецназовец.

Андрей ненавидел его, и весь этот мир, и комитетчика, по чьей воле он стал наживкой.

Автомобиль беспрепятственно доехал до секретного ангара.

– Так, Мажор, слушай меня внимательно, – с нажимом заговорил Абраменко. – Сейчас начнется самое трудное. Я тебе дам в руки пистолет со снятым предохранителем, пойду за тобой, якобы сопровождая. Как только за нами закроется автоматическая дверь, избавляйся от веревки и открывай огонь на поражение. Четверо справа – твои. Остальные слева – мои. Если не справишься, мы трупы.

– Суки… Ненавижу вас всех! – сквозь зубы процедил Андрей.

– Эй, дружище, аккуратней. Ты в норме?

– В норме, – опять процедил Липатов. – Пистолет давай.

– Ты чего разошелся? Перепсиховал у ворот?

– Я вам не наживка, чтобы на меня ваших гребаных монстров и Магу ловить.

– А-а! Вон в чем дело! Это ты Метиса не знаешь. Он тебе очередной экзамен устроил. Ты думаешь, зарезал того в городе и все? Нет, приятель! К Метису в группу просто так, с «улицы», не попадешь. Он не кровью тебя вяжет. Ему боец нужен, на которого он может полностью положиться и рассчитывать. Уцелеешь сейчас – считай, очередной экзамен сдан. А уцелеть надо! Я лично еще пожить собираюсь, война-то закончилась. Ладно, пошли. Все помнишь?

– Все, – уже спокойно произнес Андрей, почувствовав, как в руку удобно лег пистолет.

Они вышли из машины и встали у обычных с виду ворот. Но когда те с характерным гудением поехали в сторону, Липатов понял, что они только с первого взгляда такие простенькие.

Ворота отъехали как раз настолько, чтобы пропустить прибывших.

С бешено стучащим сердцем Андрей ловил тот момент, когда гудящий механизм задвинет преграду на прежнее место и створки закроются за его спиной.

– Возврата нет! Возврата нет! – прошелестел он сухими, потрескавшимися губами.

Спецназовец вышел вперед. Кто-то из находившихся в ангаре спросил его:

– Где остальные?

– Нарвались на банду в лесу, двое нас осталось.

– А кто это с тобой, ты зачем его сюда привел? Это нарушение правил.

– Я знаю, – странным голосом ответил спецназовец.

Он сделал шаг влево, открывая Липатову сектор для ведения огня.

Остальное произошло почти мгновенно.

Абраменко палил из пистолета, будто очередью, – настолько быстро следовали выстрелы. У Андрея так не получалось, но не ожидавшие нападения охранники предпринять ничего не успели.

У Липатова мелькнула злорадная мысль: «Спецура… Даже не пикнули… Будто лохи какие!»

Раненых он добивал уже без всяких эмоций, отстраненно осознав, что окончательно превратился в бездушного исполнителя чужих приказов. Будто щелкал монстриков в наскучившей компьютерной стрелялке – дежурно, без азарта.

И ни любви, ни тоски, ни жалости…

Находившиеся за стеклянными переборками ученые застыли соляными столпами. И только лица и глаза их жили испугом, когда ничто уже не имеет значения, когда жизнь может оборваться в следующую секунду – раз и все. И не будет уже более ничего.

Они, спокойно создававшие страшные генетические машины для убийства, вдруг во всей мере осознали, как хрупка человеческая жизнь, как ценна она для каждого и как хочется жить.

Абраменко не терял времени даром. Он стремительно приблизился к Петрову, потерянно стоявшему посреди зала и, наверное, впервые не знавшему, что предпринять.

– Слушай сюда, клизма! – с угрозой произнес спецназовец. – Жить хочешь?

Петров торопливо и мелко закивал. Губы его тряслись, а расширившиеся зрачки заполнил страх.

Тот, кто отвечал за безопасность лаборатории, вдруг взбунтовался. Совсем как роботы в древней пьесе Чапека. И было в этом бунте что-то неправильное, противоестественное, вышибающее из колеи. Петров растерялся.

– Тогда открывай свой сейф. Все бумаги, материалы, расчеты на стол. И помни: твоя жизнь не стоит ни копейки, потому как Михельсон у нас. Если ты и впрямь не решил геройски расстаться с жизнью, то не делай глупостей, и тогда, может, еще сгодишься, послужишь новым хозяевам, – давил на него спецназовец.

Петров как-то скособоченно и суетливо метнулся в свой закуток.

– Мажор, проследи, – распорядился Абраменко.

Липатов бросился за ученым, догнал его в два прыжка. Плечи Петрова тряслись, как у столетнего старика.

«Колбасит мужика не по-детски», – хмыкнул про себя Андрей.

Ему на секунду стало жалко этого благообразного мужчину.

С улицы донеслись глухие отзвуки беспорядочной стрельбы. Ни Липатов, ни его напарник этого не ожидали. Для вступления в игру основной группы во главе с капитаном было еще рано. Значит, что-то пошло наперекосяк.

Выстрелы непроизвольно отвлекли Липатова. Он не заметил, как Петров произвел несколько странных манипуляций, и не сразу увидел, что последовало за ними. Однако знакомый нечеловеческий вой совсем рядом, за полупрозрачной перегородкой, парализовал Андрея.

Он почти не сопротивлялся, когда Петров прыгнул на него и вцепился пальцами в горло. Только когда стало трудно дышать, Андрей очнулся и вступил в борьбу, пытаясь оторвать руки ученого от своей шеи.

До него донеслись безумные крики людей и рык монстров, краем глаза он улавливал мечущиеся тени. Вдруг он увидел, как на полупрозрачную перегородку словно плеснули кружку, полную крови, и она поструилась по стеклу тонкими длинными струями.

С большим трудом ему удалось оторвать руки ученого от своей шеи. К тому же Петров, не привычный к длительной и тяжелой борьбе, выдохся. Андрей свалил его с себя, взгромоздился сверху и дважды врезал по лицу. Профессор перестал сопротивляться и теперь лежал без сил и воли к сопротивлению. Дыхание его было тяжелым и прерывистым.

– Ты что сделал?! – прохрипел Липатов.

– Я… открыл ящик… Пандоры… – прерывисто выдохнул ученый и заперхал сдавленным смехом: – Мои детки вырвались из клетки.

Андрея окатила волна дикого ужаса. Он оглянулся, но в закутке, кроме них, никого не было.

– Зачем?! – спросил он. – Зачем?!

– Я их создал… Мне решать…

Липатов поднялся, подобрал пистолет, опасливо выглянул в большой зал, увидел растерзанные тела других ученых и Абраменко. Ворота оказались приоткрыты.

– Кто открыл ворота? – спросил он.

– Я, – ответил Петров, продолжая лежать на полу.

– Значит, эти твари вырвались на волю?! Сколько их?!

– Семь. И каждый последующий лучше предыдущего. – Ученый победоносно, снизу вверх смотрел на Липатова. – Это мой лучший проект. Смысл всей жизни, вершина моей карьеры.

– Вершина, говоришь? – зловеще переспросил Андрей. – Тогда наверх тебе пути уже нет. Только вниз.

Он навел пистолет на ненавистного ему человека, но неожиданный сильный удар по руке помешал нажать на спусковой крючок.

Из-за спины возник Метис.

– Отставить, боец, – процедил он. – Мне он нужен живым.

Петров сел на стул и демонически расхохотался:

– Такие, как я, всем нужны. И вы не убьете меня, потому что вы – никто! Жалкие исполнители чужой воли тех, кто правит этим миром, кто решает, быть или не быть, кому нужны мои идеи и знания.

– Ты прав, клизма, – недобро ответил капитан. – Убить тебя я не имею права. Но…

И тут комитетчик сильно ударил ногой в грудь сидящего ученого. Тот улетел вместе со стулом, опрокинулся навзничь и болезненно свернулся калачиком. Капитан стал бить его ногами, приговаривая:

– Это тебе за моих ребят… За Дикого! За Поручика! За…

Липатов едва сумел оттащить его от профессора.

Комитетчик очнулся, схватил ученого за отвороты халата и вздернул вверх.

– Встать! Где документы?!

– В сейфе… – разбитыми губами промямлил тот.

– Открывай.

Место для засады старшина выбрал практически идеальное. Метрах в тридцати от дороги, по которой проследуют боевики, находилось возвышение – «бугор», как окрестил его для себя и для остальных старшина. Расстреливать с такой позиции вражеские колонны сам бог войны велел.

Дорогу планировали перегородить УАЗом со «станкачом», здесь остался старшина. Он находился от основной группы метрах в семидесяти. Для «Утеса» это практически в упор.

На бугре расположились четверо парней, вытянувшись в недлинную цепочку.

Предполагалось, что машин будет пять. Во всяком случае, именно столько покинуло базу, но, как говорилось в знаменитом стихотворении: «За время пути собачка могла подрасти», ну, или наоборот.

Никто из спецназовцев точно не мог сказать, какой будет дистанция между автомобилями, однако, чтобы не ослаблять огневую мощь засады, решили свою цепочку не растягивать. Расстояние между бойцами составляло не более пяти метров.

Таз укрылся в молодых сосенках с левой стороны от дороги. В его задачу входил подрыв пехотных мин, заложенных у самой обочины, как раз напротив укрывшихся на бугре спецназовцев.

План был следующим: при входе противника в зону поражения старшина открывает огонь по головной машине. При любом раскладе колонна вынужденно остановится.

В этот момент подключается огневая точка на бугре, уничтожая живую силу и технику. Те из боевиков, кому удастся выжить, начнут искать укрытие, а найти его смогут лишь с левой стороны дороги, спрятавшись за машинами. На этой фазе боя бандитов ожидает неприятный сюрприз: Таз приведет в действие пехотные мины, заложенные на обочине как раз на этой стороне. И тогда неприятелю придет окончательный и бесповоротный кирдык. Кто-то, разумеется, выживет, но вот оказать сопротивление – это вряд ли.

План выглядел идеальным, однако старшина на собственном опыте знал, что в любой момент все может пойти кувырком, особенно если произойдет какая-то неожиданность. А от нее никто не застрахован, везде соломки не подстелешь.

Имелся и еще один фактор риска: расстояние до противника было очень мало. Днем устроить засаду в таких условиях – все равно что покончить жизнь самоубийством. Но старшина был уверен, что действовать им придется в темноте, а потому все же решил рискнуть, хотя в голове постоянно вертелась фраза, когда-то оброненная командиром группы: «Риск – дело не столько благородное, сколько неблагодарное».

Когда до Вали Меджидова донеслись звуки беспорядочной стрельбы со стороны базы, он приказал водителю остановиться. Его машина была головной, потому следом встали и другие.

Вали выпрыгнул из кабины и велел заглушить все двигатели.

В предутренней тишине выстрелы стали слышаться отчетливей. Бандиты, высыпавшие из автомобилей по примеру начальника, тревожно вслушивались, понимая, что на их лагерь совершено нападение, и скорее всего, это дело рук Асмолова, который снова опередил Хаким-бея.

Меджидов поспешно вышел на связь с Магомедовым:

– Что случилось, Хаким-бей? Нападение?

– Да, Вали. На нас напали. Мы не знаем, сколько их. Возвращайтесь срочно, – ответил Мага и отключился.

– Разворачиваемся! – рявкнул Вали.

Маневр занял некоторое время – по обочинам дороги стеной стоял лес, и водителям трех грузовиков пришлось применить всю свою сноровку, чтобы развернуться на узкой колее. Уазикам было проще, но уходить в отрыв от основной группы Вали им запретил. Если бить, так всем кулаком, не тыкая пальцами поодиночке.

Меджидов справедливо опасался, что нападавших много, и потому не стоило распыляться.

Теперь его УАЗ оказался последним, чему Вали втайне был очень рад. Он совсем не горел желанием подставляться под пули. Для этого есть его «братья». Пусть они гибнут во имя Аллаха.

Вали Меджидов такой ерундой голову не забивал. Он был хитрее и умнее. В противном случае ему ни за что не удалось бы не просто выжить на зоне, но и заработать авторитет.

Колонна проехала совсем немного, как вдруг Меджидов услышал, что кто-то барабанит по крыше его кабины. Извернувшись, он высунулся в боковое окно.

Стучал Маркел. Этот кяфир был старшим над неверными, которые стояли на внешней охране лаборатории, поскольку своим соотечественникам Мага столь ответственное дело не доверял. Кяфиры держались особняком. Их открыто недолюбливали, но конфликтовать с ними никто не решался. Эти неверные были не из того городского быдла, кого постоянно захватывали в плен и скармливали таинственным существам, которых Вали никогда не видел, хотя очень хотел бы посмотреть хоть одним глазком.

Кяфиры Маркелова когда-то были военными, среди них имелись даже офицеры. Как они попали к Маге, Меджидов не знал, но мог сказать точно: если они здесь, значит, на то есть серьезная причина, значит, каждому из них по закону военного времени грозит расстрел, и не только за дезертирство.

– Чего тебе? – спросил Меджидов не очень вежливо.

– Тормози!

Тон Маркела был не менее вызывающим.

Вали не преминул это отметить и скрипнул зубами. Когда-нибудь он лично зарежет этого неверного, а пока придется терпеть.

– Зачем?

– Тормози, говорю. Я с парнями выйду.

– Че?! – взвился Меджидов, еще больше высовываясь из окна.

Он никак не ожидал того, что сделает Маркел.

Тот схватил его за горло стальной хваткой и прошипел:

– Ты… Урка… Я тебе щас кадык вырву… Тормози!

Водитель, видя такое дело, затормозил сам.

Основная колонна тоже остановилась метрах в пятидесяти впереди. В темноте оттуда не видели, что происходит с отставшей машиной, поэтому ждали спокойно, предположив, что у нее заглох мотор.

Митяй и его люди тут же выпрыгнули из кузова, где им в соседстве с пулеметом было тесновато, но по понятным причинам они держались вместе. Обычно и водителем был кто-то из них, но в этот раз Меджидов еще на базе демонстративно приказал одному из своих сесть за руль, а сам уселся на пассажирское сиденье. Этим он подчеркнул, что возмездие, которое его «братья» несут Асмолову, будет исходить только от них, а кяфирам отведена второстепенная роль.

Освобожденный Вали заперхал и выхватил пистолет, выставив его в окно.

В ответ люди Маркелова и он сам вскинули автоматы, вразнобой клацнув затворами.

– Ты че, струсил? – прохрипел Меджидов.

– Сам ты струсил! Я о твой шкуре забочусь, гандон штопаный! Дальше по дороге, примерно в полукилометре отсюда, есть удобное место для ночной засады. Я со своими парнями прочешу там, поэтому вам надо ехать помедленнее, чтобы мы успели за вами.

Меджидов продолжал целиться пистолетом в лицо Маркелу, не веря ни одному его слову.

– Помедленнее?! – яростно прошипел Вали, уже придя в себя полностью. – Наши братья ведут бой, а мы должны ехать медленнее?!

– Если засады нет, я очень удивлюсь, – ответил Маркел, также целясь в уголовника. – Молись, чтобы я ошибся. Тогда подберете нас за изгибом дороги.

– По-настоящему ты удивишься, когда Хаким-бей узнает о твоей трусости, – зловеще проговорил Меджидов.

– Езжай, урка, – усмехнулся Маркел. – И Аллах тебе акбар.

Вали презрительно глянул на неверного и ругнулся сквозь зубы:

– Ха вирен тен доъл.

Когда колонна уехала, Митяй скомандовал:

– Рысью, мужики. Если там не будет засады, возвращаться на ферму нельзя. Этот урка преподнесет дело так, будто мы струсили. Тогда нам крышка. Но лично я устроил бы засаду именно здесь.

– Ты командир, тебе и карты в руки, – заметил кто-то из его подчиненных.

– Ну, тогда рассредоточились. Вперед!

– Живы будем – не помрем! – азартно выкрикнул старшина. – Ну, понеслась!

Автомобиль со «станкачом» уже стоял на дороге, а Коленвал находился в кузове, развернув пулемет в сторону приближающейся колонны. В голову ему ударила кровь, в этот момент он готов был воевать хоть со всем светом.

Грохот длинной очереди разорвал округу, добавившись к доносившейся издалека перестрелке. Мощные пули разворотили лобовое стекло головного УАЗа.

Будь Вали Меджидов в первой машине, не миновать ему смерти. И он возблагодарил Аллаха за свою прозорливость, за то, что надоумил остаться в хвосте колонны.

Радость Меджидова длилась недолго. Справа ударили несколько очередей. Пуля, не задев Меджидова, размозжила голову водителю. Вали почувствовал, как что-то мокрое и теплое плеснуло ему в лицо.

Он толкнул дверцу, вываливаясь вниз, но сильный удар под левую ключицу острой болью пронзил все тело, заставив Меджидова громко вскрикнуть. Он умер, наполовину вывалившись из кабины – ноги остались внутри, а голова и руки свесились к колесу.

Спецназовцы били длинными очередями по кузовам и кабинам остановившихся автомобилей. Пули разбивали стекла, выбивали щепу из бортов, мягкими шлепками врезались в тела, кроша кости, разрывая сосуды…

Люди корчились, кричали и стонали, лежа в кузовах вповалку. А безжалостные маленькие шершни продолжали и продолжали поражать слабые тела.

Кто-то успел выпрыгнуть, скрыться за автомобилями, но резкие вспышки, грохот и тучи осколков оборвали их жизни.

Лишь единицам повезло выжить, но все они были ранены либо пулями, либо осколками, оглушены и контужены взрывной волной. Оказывать какого-то сопротивления они не могли.

Рассредоточившись в предутреннем мраке, подчиненные Маркела бесшумной поступью скользили между деревьев, готовые вступить в бой в любую секунду.

Грохнувшая поблизости пулеметная очередь ни для кого не стала неожиданной. Каждый в группе разделял мнение командира по поводу засады.

«Допрыгался, урка, – язвительно подумал Маркел о Меджидове. – Говорил же ему! Да и хрен с ним – сдохнет, не велика печаль. Собаке собачья смерть».

Одновременно с пулеметом в дело вступили автоматы. Не ведая того, они обозначили свои позиции приближающимся маркеловцам. Те вступили в бой с ходу, поливая огнем противника со спины.

Атака с тыла оказалась успешной. Далеко не все сидящие в засаде успели развернуться в сторону выпрыгнувшего из темноты врага.

И все же убитые появились и у маркеловцев, а дальше завязалась рукопашная. Со всеми полагающимися матами, вперемешку с криками и предсмертными стонами. Дрались жестоко, забыв о хитрых приемчиках. Пускали в ход руки-ноги, голо вы-зу бы – все, чем только удавалось дотянуться до противника. Убивать старались сразу, с одного удара, ибо второй оказывался непозволительной роскошью.

Выучкой маркеловцы не уступали, терять им было нечего, да и неожиданность сыграла свою роль. Схватка закончилась быстро. Спецназовцы, засевшие на обочине, погибли в полном составе. У Маркела осталось всего трое бойцов, семеро полегли. Победу можно было смело назвать пирровой. Впрочем, Маркел знал, что это еще не все. Кадровому военному не составило особого труда просчитать схему засады. На обочине ему удалось положить всех, но были еще двое – пулеметчик и подрывник.

Маркел знал, где искать и того и другого.

Он разбил поредевший отряд на пары, назначив старшим второй двойки подчиненного по прозвищу Чубук. У того было задание найти подрывника. Себе Маркел оставил пулеметчика.

Тот пока не стрелял. То ли выжидал, то ли опасался накрыть своих, не догадываясь, что с ними уже покончено. А может, и вовсе ничего не видел и не слышал, а потому считал, что все целы. И, кажется, последнее предположение было правильным.

Маркел подумал, что враг наверняка попытается связаться со своими. Обзор у пулеметчика ограничен, и, чем закончилась засада, он мог разве что догадываться.

Вот сейчас-то его и нужно накрыть, иначе потом к нему не подберешься: он со своей крупнокалиберной «дурой» за версту никого не подпустит.

С вершины бугра УАЗ со «станкачом» был виден как на ладони.

И Маркел, и его напарник выстрелили одновременно в фигуру, стоящую в кузове за пулеметом. Большинство пуль клацнули о металл автомобиля, но некоторые попали в пулеметчика. Однако тот успел развернуть оружие и поразить очередью напарника Маркела, прошив его насквозь.

Лишь когда Маркел послал еще одну очередь, пулеметчик громко вскрикнул и упал, вывалившись из кузова спиной. Одна нога зацепилась за станину пулемета. Убитый так и повис вниз головой.

С подрывником пришлось повозиться. Перестрелка длилась, пока у спецназовца, окруженного тремя маркеловцами, не кончились патроны. Но и тогда бандиты не рискнули подойти вплотную, опасаясь, что тот подорвет и себя, и их. Поэтому они сами забросали его гранатами. И только потом приблизились, чтобы добить еле ворочающегося, оглушенного, истерзанного осколками человека.

– Надо посмотреть, кто в живых из абреков остался, – сказал Маркел.

Пока длилась перестрелка с последним спецназовцем, наступило серое утро.

Осмотр много времени не занял. Почти все были убиты или тяжело ранены. Засада со столь близкого расстояния нанесла сокрушительный урон тем, кто находился в колонне.

Тяжелораненых добивали со спокойным сердцем. Кавказцы не были их врагами, но и друзьями они тоже не являлись. Более того, сами они поступили бы точно так же, окажись маркеловцы на их месте.

На войне как на войне.

Маркел подошел к автомобилю Меджидова. В кузове его ехала и их группа. Если бы они не вступили в конфликт с уркой, лежать бы сейчас им всем на этой дороге. Правда, и осталось их всего трое: слишком уж серьезный враг попался.

Командир почти уничтоженной группы толкнул ногой тело Меджидова. Оно мягко и безвольно вывалилось из салона, упало на лопатки. Ноги оказались за головой. Куртка задралась, открыв часть согнутой колесом спины с остро торчащими позвонками. Выставленная вверх тощая задница Меджидова придавала телу жалкий вид. Да и вообще, убитый сразу стал каким-то маленьким, тщедушным.

Маркел опять толкнул его ногой, свалив набок. Смертная маска на челе уголовника изменила его внешность, сделав чужим и малоузнаваемым.

– Отбегался, падла, – равнодушно вымолвил бандит.

Все трое пошли в направлении базы.

Когда они добрались до автомобиля с убитым старшиной, Маркел вдруг замедлил шаг, рассматривая висящего вниз головой убитого. Потом подошел ближе, присел на корточки, чтобы лучше разглядеть лицо. Чертыхнулся досадливо, подхватил тело и аккуратно опустил его на землю, закрыв рукой омертвевшие глаза.

– Юрка это Ильин, – хмуро и неохотно пояснил он в ответ на недоуменные взгляды подельников. – Почти кореш. Служили вместе когда-то, выпивали не раз, по бабам ходили. Потом война. Где он, что с ним, я не знал. А оно вон как обернулось. Сам своего товарища убил.

Маркел сел рядом с телом, закурил, глубоко затягиваясь. Прищуренным цепким взглядом неторопливо обшарил местность. После нескольких затяжек произнес:

– В общем, так, мужики. Вы как знаете, а я на базу не пойду. Не хочу. Устал я. Надломилось во мне что-то, когда мертвого Юрку увидел. Я же его своими руками на тот свет отправил.

– А что делать-то собираешься? – спросил Чубук. – Чем жить будешь?

– В город вернусь, пожалуй, – помолчав, ответил Маркел. – А там поглядим. Земля большая.

– Ну, как знаешь. Мы пошли.

Теперь уже бывший командир коротко кивнул и отвернулся, выпустив через нос длинную струю табачного дыма.

Подчиненные пошли в сторону фермы, время от времени хмуро посматривая друг на друга. Понимание между ними возникло без слов. Чубук вдруг резко развернулся и послал из автомата короткую очередь в оставшегося на прежнем месте Маркела.

Пули толкнули сидящего в спину, окрасив ее багровыми кляксами. Маркел с перекошенным от боли лицом обернулся, по губам его скользнула презрительная улыбка. Он медленно завалился набок рядом со старым другом.

– Чтобы не продал, чего доброго, – пояснил Чубук, хотя пояснения и не требовалось.

– Правильно, – согласился его напарник и добавил: – Ты знаешь, я обратно к Маге тоже не хочу. Неизвестно, что там произошло. Может, там уже асмоловцы вовсю орудуют. Этак мы к ним прямо в лапы сунемся. Что они тогда с нами сделают, тебе рассказывать не нужно.

– Это верно, – кивнул Чубук и продолжил мысль за говорившего: – Даже если абреки отбились, что мы вдвоем будем делать среди них? Да и потом, не нравится мне вся эта секретность. Как бы в расход не пустили, после того как решат, что мы больше не нужны. Давай и впрямь вернемся в город. Сколотим банду, подомнем под себя какой-нибудь район и будем жить с него. Сколько можно в шестерках бегать? Согласен?

– Согласен. Нечего нам ловить у чурок. В город пошли.

Подельники развернулись и направились в сторону города. По пути Чубук чуть приотстал, поравнявшись с телом Маркела, нагнулся, вытащил из его куртки пачку сигарет и, закурив, принялся торопливым шагом догонять приятеля.

Завладев несколькими распухшими от бумаг папками Петрова, Метис сложил их, не глядя, в свой РД и спросил с угрозой:

– Это все, клизма? Или еще что-то есть? Лучше сейчас колись. Если выяснится, что ты меня обманул, я тебя до поноса забью. Сдохнуть не сдохнешь, но инвалидом станешь до конца жизни.

– Это все, – пробубнил Петров, утирая тыльной стороной правой руки разбитые губы, с сожалением глядя на свою кровь, остающуюся на руке. – Есть еще моя голова. Если вы будете по ней бить, я не гарантирую, что смогу так же плодотворно работать на ваше начальство.

– А кто тебе сообщил, что ты будешь работать, гнида? – усмехнулся Метис. – Я лично считаю, что твое место в сыром каземате среди самых гор-рячих муш-шин, которые будут тебя любить сутками напролет.

– Смею надеяться, что ваше личное мнение в данном случае расходится с мнением вашего начальства, – дерзко взглянув на комитетчика, опять пробубнил ученый, почти не отнимая руку от разбитых губ.

– Поговори мне еще! – замахнулся на него капитан.

Петров съежился, однако удара не последовало.

Андрей тем временем старательно копировал информацию с жестких дисков лабораторных ЭВМ на столь кстати подвернувшиеся чистые дискеты в сейфе профессора. И сами компьютеры, и дискеты казались такими архаичными, что Липатов непроизвольно отметил про себя очередное доказательство технического отставания этого мира в некоторых вопросах. Впрочем, имелись и положительные моменты. ЭВМ были отечественной разработки, и это значило, что, в отличие от привычного мира, работы в столь перспективном направлении не были отданы на откуп американцам.

Если удастся потеснить IBM или «яблочников» – это же здорово! А там, глядишь, и Биллу Гейтсу достойная конкуренция найдется. Вот только война…

Капитан попытался выйти на связь со старшиной, но все было тщетно. Он начал заметно нервничать и с напряжением в голосе сказал:

– Уходим. Не нравится мне эта тишина.

Липатов кивнул. Настороженность капитана передалась и ему. Можно, конечно, предположить, что причина заключается в разбитой рации, но интуиция почти кричала, что это не так.

Старшине пришлось схватиться с доброй полусотней боевиков. Слишком неравными были силы, слишком.

Они, не забывая о предосторожности, покинули лабораторию через полуоткрытые ворота. Андрей вооружился трофейным автоматом, по приказу капитана снял с одного из убитых разгрузку и набил боеприпасами. Пистолет, с которым попал на базу, оставил при себе, логично предположив, что может пригодиться.

На улице уже светало. Со стороны засады доносились редкие автоматные выстрелы. Но вот не стало слышно и их. Потом прогремели взрывы, сотрясая постройки. Некоторое время спустя донеслась короткая автоматная очередь. Очень походило на то, что кого-то забрасывают гранатами, а потом добивают.

– Черт! Черт! Что ж там такое?! Почему не выходят на связь?! – нервничал капитан.

На взлетной полосе военного аэродрома рота десантников спешно загружалась в Ил-76. Опущенная грузовая аппарель транспортника, словно огромная пасть, заглатывала вооруженных людей, двумя колоннами забегавших в грузовой отсек. Гулко и дробно по асфальту взлетной полосы и по металлу аппарели стучали ботинки солдат, звучали отрывистые команды. Заглотнув последних бойцов, пасть медленно захлопнулась.

В кабину экипажа прошел неизвестный. Стандартный камуфляж, ничем не примечательное лицо, рост средний, выглядел неизвестный лет на тридцать – тридцать пять.

Он предъявил командиру удостоверение и предписание, сообщив, что летит с ними, и протянул запечатанный пакет из плотной бумаги.

Для экипажа самолета подобное было не в новинку. Они нередко выполняли задания, суть которых для летчиков оставалась неясна. Да не больно-то они и вдавались в такие подробности. Их дело – взлететь, добраться до заданного района и вернуться. Зачастую они понятия не имели, куда десантируется та или иная группа. Поэтому появление неизвестного и его намерение лететь восприняли спокойно.

Самолет вырулил на исполнительный старт и замер.

Началась подготовка к взлету.

Штурман читал предполетную карту – проверку основных устройств и их готовности ему докладывали члены экипажа.

Шел радиообмен с диспетчером:

– Ладога-Старт, восемь пять четыре один один. Прошу проверку времени.

Диспетчер отвечал:

– Восемь пять четыре один один. Время – три часа одиннадцать минут.

– Ладога-Старт, разрешите исполнительный? К взлету готов, стоянка восемь.

– Восемь пять четыре один один, ветер шестьдесят градусов. Исполнительный разрешаю, взлет по команде.

Турбореактивные двигатели засвистели, набирая обороты, транспортник вздрогнул и медленно побежал по длинной взлетке, увеличивая скорость. Вот он тяжело оторвался от полосы и пошел вверх, спрятав шасси.

Многие десантники просветлели лицами. Как правило, самолеты бьются при взлете или посадке. Взлет позади, а садиться… садиться Ил будет уже без них.

Находящийся в салоне неизвестный сухо сказал командиру экипажа:

– Вскрывайте пакет.

Тот исполнил, быстро пробежав глазами содержимое одного листа, и вышел на связь с диспетчером:

– Ладога-Старт, восемь пять четыре один один. Курс на Калиновку, высота пять семьсот, расчетное двадцать один.

Диспетчер подтвердил, что информация получена:

– Восемь пять четыре один один, на Калиновку набирайте пять семьсот, расчетное двадцать один.

Транспортник лег на заданный курс. Полет протекал в штатном режиме. Согласно полученной информации, необходимо было произвести высадку десанта на нейтральной территории. Задание, в общем-то, рядовое, если не брать во внимание, что полеты на таких территориях, согласно перемирию, запрещены для обеих сторон. Конечно же, это условие нарушалось, но делалось это негласно. А если о подобных случаях становилось известно, скандал старались не раздувать. Главное – чтобы не было посягательств на границы заинтересованной стороны.

И все же всегда существовал риск подвергнуться нападению так называемых «махновцев», которые не подчинялись вообще никому и действовали сообразно своим интересам.

То, чего опасался весь экипаж, но держал в себе, выполняя привычную работу по управлению транспортником, произошло. Самолет уже снизился и сбросил скорость, готовясь к высадке десанта.

Первым опасность заметил штурман.

– Командир!!! Ракета!!! – отчаянно крикнул он.

И почти сразу же справа раздался сильный удар, за ним взрыв.

– Подбили!!! Подбили!!! – заорал штурман.

Командир корабля увидел, как от земли стремительно приближается еще один огонек…

Все трое шагали в сторону дома, где располагался Хаким-бей. Об этом капитану рассказал Петров, после чего комитетчик посчитал своим долгом заглянуть в апартаменты главаря банды.

По пути попадались растерзанные тела, размотанные кишки, лужи крови. Держа оружие наготове, капитан и Липатов продолжали идти к домику Маги.

Дойдя до коровника, в котором содержались пленные, Андрей сбил прикладом навесной замок, распахнул одну створку ворот.

– Есть кто живой? – крикнул он, не заходя внутрь.

Сначала никто не откликался и не выходил. Липатов уже решил было, что и там нет никого в живых. Однако вскоре показались первые пленные. Шли они неуверенно, не зная, что именно случилось и какая участь уготована им.

– Вы свободны, товарищи, – сказал комитетчик. – Идите в город.

Людей выходило все больше и больше. Они были разного возраста, и мужчины и женщины, измождены, грязны, напуганы кровавым зрелищем. Послышался женский плач. Кто-то пошел к капитану, вероятно поблагодарить от души, но тот громко скомандовал:

– Отставить! Всем в город, шагом марш!

Привыкшие за время плена повиноваться с полуслова, люди потянулись к воротам, обходя останки тел и лужи крови, глядя со страхом, нервно оглядываясь, еще не веря, что для них все закончилось удачно.

Из коровника, частично переделанного в казарму, вышли несколько женщин. Их вид был ужасен. Они были грязны, с взлохмаченными волосами, лица в синяках и кровоподтеках. Почти все кутались в старые армейские одеяла. Одна, закрываясь одеялом, безумно улыбалась разбитыми губами и бессмысленно таращилась на капитана. Протянула правую руку, в которой был зажат кусок черного хлеба, и сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Жри, свинья… Жри, свинья… Вставай раком, свинья…

«Сумасшедшая, – с болью в душе подумал Липатов. – Твари, до чего довели человека! Попадись мне хоть кто-нибудь из них – убью!»

Что-то в этой несчастной ему показалось знакомым. Он повнимательнее присмотрелся и с трудом узнал ту самую симпатичную женщину, которую забрал рыжебородый, когда их привезли из города.

Дверь в домик Магомеда оказалась не заперта.

Капитан сказал:

– Заходим по одному. Осторожно.

Первым он толкнул в двери Петрова.

Выстрела не последовало.

Тогда капитан зашел сам, за ним тенью последовал Липатов.

Помещение, состоявшее из нескольких комнат, было убрано в восточном стиле. Никаких высоких столов и стульев. Кругом ковры, подушки, прочие приятные глазу и телу предметы.

В двух первых комнатах никого не было. Зато из третьей послышался мужской голос:

– Не стреляйте.

И комитетчик, и Андрей мгновенно опустились на одно колено, держа автоматы у плеча. Лишь Петров бестолково топтался на месте.

Из третьей комнаты опять послышался тот же голос:

– Не стреляйте, прошу вас. Я ранен.

– Сюда ползи, – грубо распорядился Метис. – И без подлянок.

– Хорошо. Я сейчас.

Сначала в проходе показались мужские руки.

– Я безоружен, смотрите.

– Можешь выбраться целиком, – разрешил комитетчик.

В проходе показался Мага в цветастом халате. Он кое-как полз на левом боку.

– Халат распахни, – напряженным голосом сказал капитан. – Медленно.

Мага послушно исполнил, демонстрируя пятно крови на белых кальсонах внизу живота, в районе паховой области.

– Кто это тебя? – спросил Метис, продолжая целиться в Магомедова.

– Коварная женщина. Ножом ударила и убежала. А где твари?

– Убиты, – с сожалением сказал Петров.

– Молчать, клизма! – оборвал его комитетчик. – Тебе слова не давали.

– Убиты! – облегченно выдохнул Магомедов. – Слава Аллаху!

– Я тебя сам убью, сволочь! – зло проговорил Липатов.

Перед его глазами снова появилась та сумасшедшая женщина, всколыхнув память.

– Отставить, Мажор! – резко скомандовал капитан.

Однако Магомедов ничуть не испугался.

Лежа на полу, он без страха и даже насмешливо смотрел на Андрея.

– И у них ты тоже стал Мажором, – недобро улыбаясь, констатировал он и обратился к комитетчику: – Слушай, начальник, ты знаешь, кого пригрел? Заграничная штучка этот Мажор. Смотри, что у меня есть. – Мага сунул руку в глубокий карман цветастого халата. – Тихо… тихо… начальник. – Он медленно вынул руку. – Вот такой документик у меня есть.

Андрей узнал в пластиковой карточке свое водительское удостоверение.

– Что это? – спросил капитан.

– Я не знаю, начальник. Ты сам посмотри. Любопытная, скажу тебе, вещь.

– Кидай сюда.

Магомедов кинул комитетчику к ногам пластиковый прямоугольник.

Как в руке Магомедова появился пистолет Стечкина, никто не понял.

Короткая очередь прошила Петрова и зацепила метнувшегося в сторону Метиса. Ответная очередь из его автомата пришлась в стену и частично в пол, выбив из ковра пыль, не причинив вреда Магомедову.

Тот резко подскочил с пола и скрылся в соседней комнате.

Андрей пальнул вслед, но не попал. Из комнаты в ответ выстрелил Мага.

Липатов услышал, как там распахнулось со звоном окно, посыпались стекла. И все же он не стал вбегать туда, понимая, что это может быть обманом, ловушкой. Разогнавшись, Андрей упал на бок и на собравшемся в гармошку ковре «въехал» в комнату, держа перед собой автомат.

В помещении и в самом деле никого не оказалось.

Подскочив к открытому окну, Липатов увидел, как Магомедов сломя голову несется к колючке, ограждающей периметр базы.

Андрей выстрелил и снова промазал.

Мага исчез где-то в ходах сообщения. Андрей только и успел заметить, как тот выбрасывает в последний момент «Стечкин» – похоже, патронов в обойме пистолета уже не осталось.

Сзади послышался подозрительный шум. Андрей рефлекторно обернулся. За спиной появился раненый комитетчик, его пошатывало, и, чтобы не упасть, он прислонился к дверному косяку.

– Ну, что стоишь? Давай за ним! – требовательно произнес комитетчик.

– А как же вы, товарищ капитан?

– Ерунда все это. Зацепило, – отмахнулся тот. – Только Магу не упусти. Обидно будет.

– Не упущу.

Липатов выпрыгнул в окно и устремился за беглецом.

На след его удалось напасть почти сразу, хотя для человека, раненного в столь деликатное место, бандит двигался чересчур проворно. Вероятно, болевые ощущения у него притупились, а страх за свою жизнь заставлял уходить от погони, невзирая ни на что. Тем не менее потеря крови все же давала о себе знать: темп беглеца замедлился. Очень скоро он перешел на быстрый шаг, а потом и вовсе заковылял. У любого организма имеются свои пределы. Мага и без того выжал из себя слишком много, теперь расплачивался.

Дистанция между ними неумолимо сокращалась.

– Стой! – яростно закричал Андрей. – Все равно я тебя убью.

И выстрелил, целясь поверх его головы.

Мага остановился. Замер и, не оборачиваясь, спросил:

– Ну, чего не убиваешь?

– Я, в отличие от таких, как ты, в спину не стреляю. Повернись, гад. Хочу глаза увидеть твои, перед тем как я тебя шлепну!

Боевик медленно развернулся, с ядовитой усмешкой посмотрел на Андрея.

– Глаза мои, говоришь, увидеть хочешь. А не испугаешься на курок нажать? – Мага говорил на удивление спокойно, будто не боялся никого и ничего. – Это ведь в бою убить человека просто. Он в тебя стреляет, ты в него стреляешь. Выбора нет. А чтобы вот так, как у нас с тобой, прикончить живого человека, у которого и оружия-то при себе не имеется… – Боевик вытянул вперед пустые руки. – Для этого кураж особый нужен, а у тебя, Мажор, такого куража нет. И это я по твоим глазам вижу. Ну, сможешь убить меня?

Он насмешливо выпрямился, принял горделивую позу, скрестив руки на груди.

– Стреляй, Мажор. Я жду. Мне все равно скоро подыхать – с моей раной долго не живут. А так ты хотя бы доброе дело сделаешь.

Казалось, он уговаривал Андрея и в то же время жестоко насмехался над ним, будто макал носом, как хозяин нашкодившего кутенка.

И Липатов чувствовал, что Мага абсолютно прав, что тяжело пристрелить раненого человека, хотя тот и редкостная скотина и давно заслуживает смертной казни.

Вспомнился убитый когда-то в Чечне боевик с лицом сельского учителя, Ахмед-извращенец, городской бандит, которого пришлось добить по приказу комитетчика.

«Это что же получается, – подумал он, – у меня теперь практически персональное кладбище образовалось? Выходит, я профессиональный убийца? А если это действительно так – чем я лучше Маги и его подельников?»

Логика подсказывала, что да – лучше. В Чечне ему пришлось выполнять долг, а Ахмед довел того безвинного парнишку до самоубийства. Городской бандит тоже сполна заслужил свою участь. Однако сердце отказывалось принимать логические доводы.

– Сволочь ты, Хаким-бей! – с ненавистью и в то же время беспомощно произнес Андрей.

И опустил автомат.

– Пошли!

– Куда? – злорадно улыбнулся Мага.

– К командиру пошли. Пусть он решает.

И тут что-то большое и стремительное метнулось откуда-то сбоку, прыгнуло на главаря и за доли секунды разорвало на части.

«Тварь», успел догадаться Андрей. Они с капитаном слишком понадеялись на то, что всех существ убили, поверили в это, убедили других, даже Петрова. А чуда не произошло. Монстры погибли не все. Кому-то удалось спастись, и самое страшное заключалось в том, что одна из них оказалась на его пути.

Липатов вскинул автомат и принялся поливать уродливую гадину ливнем свинцовых ос. Выстрелы в упор вырывали из тела шматки мяса, выбивали фонтанчики крови. Тварь корчилась, будто грешник на сковородке, причудливо извивалась, пытаясь хотя бы при издыхании зацепить обидчика, неважно чем, лишь бы дотянуться.

Клацнул затвор. Вылетел последний патрон из рожка. Мертвая туша осела на землю и больше не двигалась.

Дрожащими руками Андрей достал из предусмотрительно навьюченной капитаном разгрузки второй рожок, принялся вставлять. Сердце бешено колотилось. Он не верил, что вот так легко отделался, и на этот раз избежав смерти.

Внезапно его взгляд поймал две медленно бредущие фигуры, чем-то напоминавшие оживших мертвецов из старых фильмов о зомби Джорджа Ромеро, ибо в движении их было тоже что-то неправильное, а облик лишь походил на человеческий.

Сначала он принял их за раненых. Может, это боевики Маги, а может, и парни из спецназа. Вдруг кому-то из них повезло?

Как выяснилось позже, повезло монстрам. Оба создания на глазах трансформировались в нечто ужасное и гигантскими скачками понеслись в его сторону.

Липатов надавил на спусковой крючок – осечка! Автомат заклинило, из грозного оружия он превратился в бесполезный кусок железа.

«Вот и все, – подумал он. – Глупо получилось». Рука нашарила пистолет. Сколько-то пуль в нем оставалось, но сколько именно и хватит ли их, чтобы остановить хотя бы одного монстра, Липатов и понятия-то не имел.

В голове непроизвольно зазвучал залихватский мотивчик: «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“». Андрей не хотел сдаваться, он приготовился встретить ту самую смерть, которая красна и на миру, и вот так – тет-а-тет с двумя чудовищными созданиями, без лишних свидетелей, способных зааплодировать и пустить слезу в последние секунды его короткой жизни.

Пистолет дернулся несколько раз и умолк. Липатов слышал, что из ПМ невозможно прострелить даже шину легкового автомобиля. Он не знал, правда это или нет (не было возможности проверить), но зверей выстрелы точно не остановили. Скорее наоборот – раззадорили.

Позади ярким полуовалом восходило огромное красное солнце. На его фоне обе мчащиеся прыжками твари выглядели просто фантасмагорично. Даже сейчас Андрей по достоинству оценил визуальную красоту картинки. Пожалуй, за такой кадр любой режиссер продал бы душу.

И внезапно за двумя стремительно приближающимися существами появилась огромная туша стального хищника. Бесшумно работали лопасти вертолета, посылая по сторонам вихревые потоки. Андрей явственно представил, как давит сейчас летчик на гашетку пулемета, ловит в прицел туши монстров, и не ошибся.

Две длинные очереди изрешетили монстров, разорвали их на мириады клочков. Липатов сумел уклониться, отрыгнул в сторону, откатился по земле, спрятался за бетонным блоком.

Вертолетчик, уничтожив тварей, принялся утюжить территорию, разнося вдребезги дома и хозяйственные постройки. Откуда-то вынырнул второй. Точно такой же, с хищным силуэтом, армейского защитного цвета.

Теперь Андрей понял, почему моджахеды в Афгане панически боялись вертолетов. Он оказался в их шкуре и на себе ощутил весь ужас своего положения.

От вертолета отделилась ракета. Она влетела в секретную лабораторию, и тотчас же раздался оглушительный взрыв. Еще одна ракета сровняла с землей бараки, в которых содержали рабов. Андрей мысленно обрадовался, что первым делом они с капитаном выпустили несчастных людей на волю, ибо тех сейчас ждала бы неминуемая гибель.

Затем вертолетное звено, развернувшись, пошло на новый заход. Вовсю молотили пулеметы, собирая богатый урожай. Рельеф на глазах превращался в нечто сюрреалистическое. Дома складывались, будто карточные, вспыхивали и сгорали. С грохотом и треском взлетел на воздух «особняк» Маги.

– Капитан! – едва не вскрикнул Андрей.

Он прекрасно помнил, что раненый комитетчик остался в хоромах главаря банды. После того что с ними только что произошло, шансы на выживание у капитана были ничтожными, как инфузория-туфелька.

Звено вертолетов явно выполняло приказ снести тут все к такой-то бабушке. Летчики туго знали свое ремесло и выполняли его со всем старанием. Наверное, каждый квадратный метр территории был щедро нашпигован свинцом и осколками.

Андрея чудом не зацепило, но он чувствовал, что еще немного – и все, чудо закончится. Погиб капитан, погибли другие парни, с которыми Липатов и сдружиться-то не успел, а сейчас настанет и его черед. Будет ли эта смерть лучше погибели от клыков и когтей монстров, он как-то не задумывался. Собственно, все равно.

В такие секунды человек обращается к Богу. Андрей зашевелил губами, вспоминаю обрывок заученной когда-то молитвы.

И молитва помогла.

В обломках разрушенного дома, посреди низко стелющегося огня, распрямилась фигура, на плече которой покоилась длинная металлическая труба. Из нее вылетела ракета, оставляя за собой реактивный след, и устремилась к ближайшему вертолету.

Летчик, даже если и видел несущуюся к нему на всех парах погибель, не имел возможности хоть что-то предпринять, не успевал физически. Наверное, даже помолиться не успел.

Ракета ударилась в борт винтокрылой машины, и в небе расцвел ярко-красный цветок.

Второй вертолет не стал мстить за гибель товарища, он благоразумно развернулся и полетел в обратном направлении. Человек отбросил металлическую трубу и шагнул из огня.

Андрей успел подхватить его до того, как он упал.

Это был комитетчик.

– Живой! – обрадованно прошептал Липатов.

Сейчас комитетчик был для него роднее всех родных. Андрей сбил пламя с ног раненого, уложил поудобнее, стал озираться по сторонам в поисках чего-то, что могло бы им помочь в этой ситуации.

– Не суетись, как шлюха под клиентом, – попросил тот. – Возьми из моей индивидуальной аптечки шприц-тюбик. Сделай укол.

Липатов послушно, словно робот, выполнил приказ. После укола обезболивающего чумазое лицо капитана просветлело.

– Скоро наши прилетят. Заберут, – блаженно улыбаясь, произнес он.

– А это не они, случаем, были? – настороженно спросил Андрей.

– Нет, это регионщики. Опознавательные знаки их. Кто-то хвосты заносил. Не успел, – засмеялся капитан и тут же закашлялся.

– Вам, наверное, не стоит много разговаривать. Опасно, – предупредил Липатов.

– Ты врач что ли?

– Нет.

– Тогда не лезь с советами, раз ничего не знаешь.

– Как скажете, – согласился Андрей. – А наши когда появятся?

– Да с минуты на минуту должны, если ничего наперекосяк не пойдет. Но вроде не должно.

– С материалами все в порядке?

Комитетчик лениво похлопал по своему рюкзаку:

– Как видишь. Все свое ношу с собой. Жаль, правда, что Петрова не уберегли. Впрочем, вру – не жалко. Был собакой, потому и смерть ему досталась собачья. – Он грустно оглядел поле недавнего побоища. – Ну, хоть не с пустыми руками. Михельсон поможет с документами разобраться.

– Думаете, он выжил? – поинтересовался Липатов.

– Те, кто вроде него, всегда живучие. Порода у них такая. В огне не горят, в воде не тонут. А что в воде не тонет, сам понимаешь. Дерьмовые людишки, короче говоря.

Капитан извел откуда-то пластиковую карточку, с интересом поднес к глазам:

– Надо же, и она сохранилась… И ведь специально не берег. Ну-с, чего там на тебя Мага накопал?

Липатов потупился. Он в угаре совсем забыл о том, что Хаким-бей перед попыткой побега передал комитетчику его права.

Капитан внимательно вчитался в надписи, а затем, переведя взгляд на Андрея, произнес:

– Ну, колись, боец Липатов, в каком таком Санкт-Петербурге Российской Федерации тебя угораздило родиться и почему это не город-герой, колыбель Октябрьской революции Ленинград?

Вызов к Даниловскому застал Шемякина в тот момент, когда он обдумывал линию дальнейшего поведения. А задуматься было над чем. Фактически дальнейшая операция оказалась под угрозой. Вертолетное звено, направленное на зачистку, с заданием справилось, однако потеряло одну боевую машину. Так просто списать ее не дадут. К тому же экипаж погиб. Начнутся неизбежные разборки, и вряд ли полномочий Шемякина хватит на то, чтобы замять дело. Конечно, кое-какие домашние заготовки у него имелись, но слишком многое теперь зависело от других. Шемякин подозревал, что если у кого-то возникнет желание копнуть глубже, то сухим из воды ему не выйти. Придется идти на жертвы.

Невинную овечку в глазах Даниловского разыгрывать бесполезно. Генсек Регионов в жизни не поверит, что его начальник разведки настолько некомпетентен. Тем не менее если умело лавировать, то даже Даниловского можно обмануть. Хотя бы на короткое время, а там, глядишь, вмешаются такие силы, тягаться с которыми не сможет никто. И это отнюдь не вызревшая оппозиция в стане регионалов. Они-то как раз союзнички ненадежные. Сдадут с потрохами, как только любого из них слегка возьмут за жабры.

Плохо, что с проектом Петрова вышло полное фиаско. На особей профессора Шемякин возлагал особые надежды. Да и хозяева строили на них большие планы. Похоже, все придется начинать сначала.

Шемякин был твердо уверен, что хозяева его не оставят, придут на выручку и вытащат, если совсем припечет. Этот момент они обговорили с самого начала сотрудничества. Да, незаменимых людей нет, но в случае Шемякина замену придется искать и готовить непозволительно долго, а такую роскошь хозяева позволить себе не могли. К такому выводу он пришел, проанализировав их переговоры. Фактор времени играл для них большую роль. Хозяева очень спешили. Что-то подгоняло их, а они в свою очередь наседали на Шемякина.

Когда операция оказалась под угрозой, он сразу же поставил хозяев в известность. Само собой, те не обрадовались, но предпринятые им меры сочли разумными и своевременными.

В рабочий кабинет генсека его пригласили довольно вежливо. Сопровождающих не прислали, добирался он один, с личным телохранителем. Из этого Шемякин сделал вывод, что вызов носит чисто деловой характер и опалой, отставкой или, того хуже, арестом не пахнет, хотя по дороге он успел порядком взвинтить себя и лишь в последнюю минуту сумел успокоиться.

Даниловский, как и полагалось политику его ранга, умел прятать свои эмоции и читать чужие. Принял Шемякина радушно, велел принести в кабинет чай и печенье, выказывая этим полное дружеское расположение. Уж чего-чего, а харизмы у генсека было не занимать. Он умел так обаять собеседника, что тот невольно проникался полнейшей симпатией.

Первые пятнадцать минут разговора были чистой воды рутиной. Шемякин отчитался об успехах своего ведомства, о том, какие проблемы удалось преодолеть, а над чем еще стоило поработать. Короче, это был обычный доклад, к которым успели привыкнуть оба.

Даниловский внимательно слушал и в нужных местах кивал или хмурился, делал какие-то записи.

Разговор шел без свидетелей. Генсек по старой привычке предпочитал стенографировать все сам. Почти наверняка в кабинете велись аудиозапись и видеосъемка, хотя бы из соображений личной безопасности, но Даниловский был верен себе и старательно водил ручкой в блокноте.

– С этим мы разобрались, – сказал генсек, когда отчет закончился. – Но я так понимаю, что это еще не все.

Подумав, Шемякин решил идти ва-банк:

– Не все. Вы, конечно, знаете о попытке центровиков высадить десант на территории, которая, согласно прошлогоднему договору, имеет статус нейтральной.

– Конечно. Командующий ПВО доложил мне об этом сразу. Он сказал, что высадка была прекращена благодаря полученной вашим ведомством оперативной информации, и очень высоко о вас отзывался. Так что примите и мою благодарность.

– Служу Советскому Союзу! – встав во весь рост, отчеканил Шемякин.

Даниловский иронично усмехнулся:

– Я рад, что не ошибся, назначив вас на этот пост. Да вы присаживайтесь.

Шемякин послушно опустился. Генсек внимательно посмотрел на него и спросил:

– Как думаете, почему руководство Центра решилось на столь опрометчивый и рисковый шаг? Дураков там нет, и их действия однозначно имеют под собой твердую почву.

– Товарищ генеральный секретарь…

Генсек поморщился:

– Не стоит так официозно. Давайте по имени и отчеству. Договорились, Евгений Борисович?

– Договорились, Петр Нилович. Мое мнение следующее: Центр намерен взять власть в некоторых районах нейтральных территорий. Для этой цели на первом этапе он действует через своих сателлитов. Они подготавливают условия для последующего перехода территорий под руку Центра. К примеру, в данном случае мы имеем дело с простой комбинацией. Наши противники оказали помощь местному уголовному авторитету Магомеду Магомедову, материально обеспечив и вооружив его шайку, которая мало того, что подмяла под себя почти всю округу, так и в стратегически важном месте выстроила настоящую крепость – укрепрайон по всем правилам фортификации. Он использовался бы Центром для дальнейшего закрепления на этих землях и постепенного продвижения все дальше и дальше.

– А местные силы самообороны?

– Петр Нилович, они беспомощны. Бандиты и без того держали в страхе город и окрестные земли. Никто справиться с ними не мог. Нужна регулярная армия, а она есть только у нас и у Центра. Только, в отличие от наших врагов, мы свято соблюдаем не то что букву – дух договора. И это, прямо скажу, связывает мне руки.

– И в то же время вы действуете на редкость эффективно, – не преминул заметить генсек.

– Большое спасибо за высокую оценку работы моего управления. Но наша эффективность была бы на порядок выше, если бы мы брали пример с наших врагов.

Даниловский усмехнулся:

– По-моему, вы так и поступили.

Шемякин удивленно вскинул голову.

Генсек пояснил:

– Разве не по вашему приказу вертолетное звено отдельного вертолетного полка проутюжило базу Магомедова? Или авиаторы ввели меня в заблуждение?

– Никак нет, Петр Нилович. Авиаторы доложили правильно. Но судите сами – у меня не было другого выхода. Если бы Центр там закрепился, мы бы уже ничего не смогли поделать. Там, как я и говорил, настоящая крепость, замучились бы выкуривать. Ну, и момент не хотелось упускать. Они нарушили договор первыми, я воспользовался этим, чтобы смешать их планы. В результате базы, которую войска Центра могли бы использовать в качестве опорного пункта, больше не существует. К сожалению, у нас были потери. Прошу руководство позаботиться о семьях погибших и достойно наградить участников операции. Всю ответственность за нее я с первых секунд взял на себя. Если считаете, что я виноват, прошу судить меня по всей строгости закона. – Шемякин с вызовом приподнял подбородок.

Собеседник всплеснул руками:

– Да что вы, Евгений Борисович! Как мальчишка, честное слово! Победителей не судят! Скажу по секрету: я весьма рад, что вам удалось щелкнуть Центр по носу, тем более, что это была ответная акция на нарушение договора с их стороны. Смущает только одно: вы действительно верите в смычку бандформирования этого Магомедова с регулярными армейскими частями?

– Признаюсь, у меня тоже были сомнения по этому поводу, но потом, когда я получил дополнительную информацию, все стало на свои места. Я уверен, что в случае Магомедова мы имеем нечто вроде хитрого прикрытия. Этот Магомедов – бывший кадровый военный. Костяк его отряда составляют военнослужащие одной воинской части. – Шемякин предусмотрительно не стал уточнять воинское звание Ха ким-бея и войска, в которых тот служил. – К тому же я думаю, что де факто командиром отряда является некто Леонид Абраменко. К слову сказать, нетривиальная персона.

– И что же в нем такого интересного? – удивился Даниловский.

– Хотя бы послужной список. До конфликта Абраменко служил в спецназе КГБ СССР, где зарекомендовал себя настоящим профессионалом. Огромное количество успешно выполненных операций и боевых заданий, несколько орденов и медалей. Профессионал высшего класса. Сами понимаете, такими кадрами не разбрасываются. Им обязательно должны были заинтересоваться – не мы, так в Центре. И очень жаль, что Абраменко перехватили конкуренты, потому что в наших списках его нет. Мы, очевидно, не успели, – вздохнул Шемякин. – Кроме Абраменко в отряде Магомедова было еще несколько бойцов, которые ранее служили в элитных частях. Все это позволяет сделать вывод, что противник, дабы усыпить наше внимание, воспользовался тактической хитростью, выдав одно из своих регулярных подразделений за незаконное бандитское формирование.

– Великолепная работа! – искренне восхитился Даниловский.

Шемякин скромно потупился. Кажется, уловка сработала. Генсек купился на эту смесь лжи, наглой лжи и правды, что позволяло Шемякину благополучно отвертеться.

– Не буду больше вас отрывать, – снова заговорил Даниловский. – Наверное, за это время у вас накопилась масса дел. Ступайте. – И уже на выходе спросил расслабившегося главу своей внешней разведки: – Да, тут такое дело, Евгений Борисович… В общем, сотрудники ревизионного отдела сумели обнаружить несколько банковских счетов с очень крупными суммами. И, кажется, все следы ведут к вам.

– К моему управлению? – нахмурился Шемякин.

– Что вы! Лично к вам, товарищ Шемякин, – перестал называть его по имени-отчеству Даниловский, и это вызвало у разведчика тревогу.

– Ах, это… – с деланным безразличием протянул он. – Скорее всего, речь идет о моих внутренних фондах. Иногда, чтобы быть эффективным, приходится пускать деньги в обход официальных каналов. Так сказать, во избежание проволочек. К тому же секретность. Специфика работы, Петр Нилович.

– Ну да, ну да, – покивал Даниловский. – Шпионские игры.

Глава разведки печально развел руками.

– Хорошо, – продолжил генсек. – Тогда как вы объясните, что база, которая, по вашим словам, могла стать опорным пунктом армии Центра, строилась, по сути, на средства вашего внутреннего фонда? Вы, конечно, старательно заметали следы, но кое-какие ниточки все равно остались. К тому же есть показания свидетелей, которые говорят о том, что через вас проходило снабжение базы ГСМ, материальнотехническими средствами и прочим инвентарем, включая самое современное научное оборудование, ЭВМ и оргтехнику. Кроме того, есть подозрение относительно вашей причастности к исчезновению нескольких крупных специалистов в области генетики, включая профессора Петрова. Из всего вышесказанного, товарищ Шемякин, у меня складывается вывод, что вы либо являетесь предателем, работающим на сторону Центра, либо ведете какую-то собственную хитрую игру.

– Петр Нилович! – попытался взмолиться Шемякин, но Даниловский, не обращая на него внимания, нажал какую-то кнопку, и в кабинете появились двое вооруженных офицеров службы охраны.

– Вы арестованы! – объявил генсек. – У вас будет время подумать в камере. А потом мы снова встретимся и поговорим. Надеюсь, что в следующий раз вы будете намного искренней. Отведите его, – приказал он охране.

И офицеры повели ошеломленного главу внешней разведки на выход.

Радовало Шемякина лишь одно: его палочку-выручалочку так и не отобрали. Даже в камере.

Андрей чертыхнулся про себя: «Ну вот и настал момент истины!»

– Товарищ капитан, может, в другой раз поговорим? Вы ранены, я вам промедол вколол. Отдохнули бы.

Капитан нахмурился:

– Другого раза может и не представиться. И хватит за меня переживать. Думаешь, эта дырка первая в моей шкуре?

Липатов пожал плечами.

– Не могу знать, товарищ капитан. В любом случае рана остается раной, – он старательно забалтывал собеседника, уводя от опасной темы.

– Подожди, – остановил его комитетчик. – Главное спросить забыл. Что с Магой?

– Можно сказать, что ничего. В смысле ничего от него не осталось. Зверюга порвала.

– О, черт! – заволновался капитан, нашаривая рукой автомат. – Значит, не всех перебили, еще остались?

– Этого я убил. Было еще двое, но их вертушка расхерачила. Товарищ капитан…

Комитетчик, услышав об убитых тварях, немного расслабился.

– Ну? – спросил он.

– Тут такое дело… Короче, они могут принимать человеческое обличье.

– Иди ты! – не поверил комитетчик.

– Я сам видел, товарищ капитан. Они были похожи на зомби, а потом неожиданно приняли обычный облик и бросились на меня. Если бы не вертолет, то хана мне пришла бы.

– Твою мать… – ругнулся Метис. – Что за напасть такая! Угораздило же этого Петрова попасть под выстрел! Сейчас спросили бы с пристрастием у него, что он сотворил. Вот ведь гад какой, а! Это ж надо такое вырастить!

– Там еще Михельсон в канаве лежит связанный, – напомнил Андрей. – Он должен многое знать, ведь они вместе работали. К тому же все бумаги у нас, материалы, с комп… – он вовремя спохватился, – с ЭВМ скачанные. Другие специалисты смогут разобраться, даже если с Михельсоном что-то случилось или он сумел вдруг освободиться от веревок и бежал.

– Бежал, говоришь… Это вряд ли. Не денется никуда этот хмырь. Гаврош если связывает, то развязаться самостоятельно никто не может! – Комитетчик посмурнел. – Из-за этой макулатуры сколько парней полегло! Коленвал до сих пор на связь не вышел. Значит, и они погибли. Ради чего, спрашивается?!

Андрей счел за нужное промолчать.

Тут на капитана что-то нахлынуло. Он тяжело вздохнул и недобро посмотрел на Липатова:

– Ну, теперь колись. Чье обличье нацепил? Уж не засланный ли ты казачок?

Взгляд серых прищуренных глаз Метиса неожиданно напомнил Липатову фирменный ковбойский прищур молодого Клинта Иствуда. Вряд ли комитетчик слышал об этом актере, зато Андрей когда-то насмотрелся спагетти-вестернов и потому до глубины души поразился их сходством.

Липатов почувствовал себя неуютно. Как будто не было всего случившегося прежде, словно он очутился на допросе.

«Лучше все рассказать, – решил Андрей. – Представляю, как сейчас удивится его комитетская душа. Если поверит, конечно. Чтобы в такое поверить, надо быть изрядным фантазером. Уж на кого на кого, а на фантазера Метис не похож. Что же делать? А-а! Была не была!»

– Товарищ капитан, помните, перед засадой в городе я спросил, верите ли вы в существование других миров?

– Ну! – Голос капитана был отчужденным.

– Я из такого мира, товарищ капитан.

– Здравствуй, жопа, Новый год! Совсем мозги съехали, боец? – с сарказмом произнес комитетчик.

«Ну вот, а я что думал?» – мысленно усмехнулся Андрей.

А Метис продолжил:

– Я, конечно, все понимаю: за то короткое время, что мы знакомы, свалилось на тебя немало. Однако ж ты не зеленый новобранец, это я быстро просек. И вряд ли свихнешься и начнешь заскоками страдать при виде чужой смерти и крови. Или таким оригинальным способом решил уйти от ответа? Думаешь, я ранен и со мной можно легко справиться?

«Бредит что ли? – с тревогой подумал Липатов. – Вроде не похоже. Может, промедол так подействовал?»

Андрею стало совсем неуютно. Он вовсе не хотел портить только-только начавшие складываться отношения, но комитетчик будто сам напрашивался на конфликт.

Липатов заговорил:

– Ничего такого я не думаю, товарищ капитан. Мозги у меня не съехали, и уходить от вопросов я не собираюсь. Рано или поздно этот разговор все равно состоялся бы.

– Это да, – кивнул комитетчик. – И лучше тебе рассказать все, как есть. О том, что ты из Блока Регионов и что воевал на их стороне.

– Да не так все, товарищ капитан! Постарайтесь набраться терпения и спокойно выслушать меня.

– С гораздо большим спокойствием я сейчас услышал бы вышедшего на связь Коленвала или хотя бы кого-нибудь из своей группы! – упрямо возразил комитетчик. – Раз старшина не отозвался, значит, уехавшие на разборки абреки вот-вот будут здесь, а помощи все нет и нет. Надо уходить. Потом поспрошаю тебя, боец Липатов. И не рассчитывай, что спрос будет простым. Лучше расскажи все. За то, что ты воевал на стороне регионалов, никто тебя гнобить не собирается. По условиям перемирия ни они, ни мы не вправе преследовать кого-либо по политическим убеждениям.

– Хорошо, товарищ капитан. Расскажу все как есть. Пойдемте. Надо и вправду валить отсюда подальше.

Липатов взял под руку капитана, помогая подняться. Подхватил оружие и РД с документами, за которые отдали жизни столько людей.

И они поковыляли прочь от разрушенной, затянутой пылью и дымом, полыхающей фермы.

Разбуженный вышедшим на связь Метисом, генерал Ольховский в домашнем халате сидел в своем рабочем кабинете, устроенном в одной из комнат большой квартиры.

Льющийся через зеленый абажур старинной настольной лампы свет частично рассеивал полумрак кабинета, оставляя на дубовой столешнице яркое пятно.

Ольховский привычно расположился за внушительным столом, прихлебывая из кружечки маленькими глотками горячий кофе. Рядом на подставке в ожидании стояла потемневшая турка, принесенная из кухни. День генерал привык начинать с кофе, хотя врачи неоднократно намекали, что с его давлением увлекаться не стоит. Ольховский понимал справедливость упреков, но изменить ничего не мог. Привычка пить кофе укоренилась в нем с давних лет, еще с лейтенантской молодости. Тогда и с давлением было в порядке, ну и с нервишками тоже. А они что-то в последнее время расшалились. Настроиться на нужный лад помогал ежедневный, продуманный до мелочей ритуал, включавший в себя обязательную утреннюю порцию кофе.

Запах в кабинете стоял изумительный, но рабочего настроя не было.

Что-то шло не так.

Генералу не давало покоя тревожное ощущение.

Поначалу, когда Ольховский только начинал свою карьеру, подобное ощущение объяснялось неопытностью и неумением полностью подчинять себе собственные эмоции. Потом такие ощущения стали приходить реже. А с годами они появлялись лишь тогда, когда обязательно должно было случиться что-то плохое.

Интуиция, скажет кто-то. И будет во многом прав. Настоящая интуиция в работе разведчика – штука редкостная и бывает далеко не у всех. У Ольховского она была. И никогда не подводила. Он не любил это чувство.

Генерал не был атеистом. Да, в церковь он не ходил, свечки не ставил и перед образами не крестился. Но на комоде в его спальне стояла небольшая иконка в посеребренном окладе. Она досталась ему от родителей.

В трудные минуты Ольховский ставил ее перед собой и напряженно вглядывался в лики святых, будто ища у них помощи и заступничества. И отнюдь не чувствовал себя в этот миг униженным и оскорбленным.

Разумеется, он не афишировал свои религиозные чувства перед товарищами по партии. Настоящему коммунисту полагалось верить в науку, в учение Маркса и Ленина и оставаться на материалистической позиции.

Для всех он был кремень и твердый профи. Никто не знал, каково ему отправлять людей зачастую на смерть и жить с этой виной перед высшими силами. Что творилось в его душе, посторонним и даже домашним было неведомо.

От исхода операции зависело многое. Доставленные Доком материалы обещали настоящий прорыв в генной инженерии. Да что там прорыв! Взрыв! Переворот в науке, опровергающий многие ее постулаты. Ольховский понимал, что эта операция самая значительная в его карьере. Для успешного завершения нужно больше информации, а вот ее-то и недостаточно. Группе Метиса, как всегда, выпала самая сложная часть работы. Именно для таких «острых» акций она и была сформирована.

После контакта с Метисом генерал немедленно отдал несколько распоряжений. Одна команда по цепочке дошла до командира роты десантников. А вторая – до экипажа транспортника.

Очередное распоряжение Ольховский отдал подчиненному, который находился на аэродроме вместе с десантниками. У подчиненного с собой имелся пакет, который надлежало вскрыть с набором высоты. В задачу подчиненного входило проконтролировать время вскрытия пакета – ни раньше ни позже.

А немного погодя поступил доклад: самолет, вероятно, сбит вместе с десантом. Спастись никому не удалось. У ребят не было ни одного шанса.

Доклад и стал для генерала тем самым объяснением его тревоги. Не подвела интуиция, не подвела. А жаль, Ольховский отдал бы пол своей жизни за то, чтобы все можно было вернуть назад. Увы, он прекрасно понимал: это невозможно.

Генерал резко поднялся из-за стола, едва не сбросив все, что на нем находилось, на пол.

Ольховский не любил сидеть на месте. Лучше всего ему думалось на ходу. К тому же это успокаивало нервы.

Он принялся бродить по кабинету, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки.

Теперь группа Метиса осталась без помощи, а ведь тот докладывал, что подмога необходима. Справится ли он в этих условиях? Не пойдет ли все прахом? И неужели будет потеряна столь ценная информация?

Что произошло? Неужели утечка?

Ольховский замер посреди кабинета, анализируя свои последние действия и разговоры. Вырисовывалась вполне определенная картинка: «Воробьев-Воробьев, когда ж ты успел ссучиться, подполковник?! Если подозрения на твой счет подтвердятся, сидеть тебе голой задницей на раскаленной сковородке. Погибших товарищей это, конечно, не вернет, но их смерть хотя бы будет отомщена».

Липатов и Метис отошли от фермы, забрав по пути Михельсона. Тот так и лежал в канаве. Замаскировали его неплохо. Найти бедолагу удалось не сразу.

Выглядел ученый неважно: настрадался и морально, и физически. Мышцы не просто затекли, а задеревенели. После того как его частично развязали, он некоторое время не мог полноценно двигаться.

Когда началась стрельба, а потом и уничтожение бандитского укрепрайона, Михельсон решил, что тоже погибнет в этом аду, разверзшемся столь близко от его лежки. А если повезет уцелеть, то нет ни единого шанса на то, что в том кошмаре уцелеет кто-то еще и развяжет его, бедолагу.

Вконец упавший духом Михельсон уже начал прощаться с жизнью. Было обидно, что погибель застала его практически на взлете, что он подохнет в до ужаса прозаичном и неподходящем месте. Ну что героического и замечательного может быть в смерти в грязной придорожной канаве?

Михельсон клял себя за то, что связался с Петровым, что вообще выбрал научную стезю и поперся в такую даль ради сомнительных научных исследований. Он наконец-то вспомнил о людях, чьи трупы в лабораторию регулярно поставлял Мага.

В душе ученого заворочалось нечто, отдаленно напоминающее совесть. Но потом, когда он вновь начал жалеть себя, она снова исчезла. Михельсон по-прежнему любил только себя и думал исключительно о себе любимом, даже на смертном одре.

Освобождение все же пришло, но ученый совсем не горел желанием броситься на шею своим спасителям, по чьей воле и оказался в путах.

Далеко уйти не удалось. Михельсон до конца не отошел после лежания связанным в канаве и еле переставлял ноги, а комитетчик быстро уставал. Липатову приходилось подстраиваться под его темп.

Через полчаса они устроили привал, обессиленно рухнув на сырую землю.

Липатов и капитан устроились чуть поодаль от Михельсона. Их обоих тяготило его присутствие, но вернуться без него было нельзя.

Метису требовался отдых. Действие промедола заканчивалось, но он терпел, решив вернуться к интересующей его теме:

– Давай, Липатов, рассказывай, что это за странное водительское удостоверение у тебя.

– Обыкновенные права международного образца, товарищ капитан. Обыкновенные для тех мест, откуда я родом.

– То есть ты иностранец? Магомедов был прав?

– Не совсем так. Не иностранец в привычном понимании слова. Я вам уже говорил, что я не отсюда, из другого мира.

Комитетчик досадливо поморщился:

– Ничего лучше не выдумал?

– Терпение, товарищ капитан. Просто выслушайте меня. Я сам долгое время не мог поверить, что такое возможно. Однако ж пришлось, чтобы не только приспособиться, но и выжить. И я вовсе не по своей прихоти оказался здесь, чтобы вытворить нечто из ряда вон выходящее и вернуться восвояси. Я обычная жертва обстоятельств. Жил себе, не тужил, и тут – на тебе.

– Давай ближе к телу, – хмуро сказал Метис. – Как произошло перемещение? Где находится этот аппарат, кто его сконструировал?

– Нет и не было никакого аппарата. Я на своей машине участвовал в гонках. У нас это называется стритрейсингом. Потом не знаю, что и произошло: я неожиданно оказался на пустой дороге с плохим покрытием. В меня стреляли, я перевернулся, убежал, машина сгорела, я попал в плен к бандитам. Остальное вам известно.

– Ну, аппарат все-таки был, как я понимаю, – едко заметил комитетчик.

Липатов с отчаянием произнес:

– Да не было никакого аппарата! Это обычная легковая машина! Не машина времени, не что-то там еще! Ее останки до сих пор, наверное, валяются недалеко от города. Я понятия не имею, что произошло и как я попал в этот мир!

– Предположим. Ну, с моим-то миром мне все ясно. А что с твоим?

– Сразу все и не расскажешь, товарищ капитан, – несколько растерянно ответил Андрей.

– Все и подробно ты будешь рассказывать не сейчас и не здесь. А пока вкратце. Тезисами, так сказать, как поступал Ленин. Владимир Ильич-то в вашем мире есть?

– Есть. В Мавзолее лежит.

От такого ответа жесткий и отчужденный взгляд комитетчика несколько смягчился.

Липатов принялся рассказывать, как умел. Он вдруг понял, что изложить так, как должно, как это написано в каких-нибудь учебниках или книгах, у него не получится.

Порою капитан хмурился, но чаще матерился и глядел на Мажора так, будто тот лично виновен в произошедшем со страной.

Когда Андрей наконец замолчал, комитетчик произнес со злостью:

– Педерасты, что с Союзом сделали!.. Для этого мои деды кровь проливали?! Для этого моя бабушка с семнадцати лет, как война началась, на железную дорогу работать пошла?! Молоденькая девчонка вкалывала по шестнадцать часов в сутки изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год – таскала шлак! Она мне рассказывала, каково это! Не всякий мужик выдерживал, а бабы, как волы на пашне, жилы вытягивали! Носилки горят, их водой и слезами поливают. А паровозы без конца высыпают и высыпают раскаленные кучи, и их надо убирать, потому что могут загореться шпалы, а это – саботаж, диверсия. А потом, после войны, они восстанавливали страну, для того чтобы одним росчерком пера несколько старых педерастов ее уничтожили?! Да мать вашу так! Вы что?!

– Товарищ капитан… Я-то при чем? – попытался оправдаться Андрей.

– Конечно! Ты ни при чем, другие ни при чем! А кто при чем?!

– Политики, конечно же.

– Нет, Липатов, виноваты не только они, но и вы все. Потому что промолчали, потому что позволили. По-настоящему страшно не предательство, Липатов, а равнодушие.

– Сейчас уже изменить ничего нельзя, товарищ капитан. Поезд ушел, как говорят. Честно признаться, нынче, если умеючи, можно неплохо жить. Была бы голова на плечах. Свободы больше, возможность за границу съездить появилась. Дефицита нет, как раньше. Одеваться люди стали лучше.

Капитан презрительно усмехнулся:

– Вы за импортные шмотки и хавчик просрали державу, Липатов. Наплевали на ценности отцов и дедов, положивших свои жизни за целостность и независимость Родины. Вы и сейчас позволяете кучке сволочей разворовывать природные богатства и наживаться безмерно. Как у вас вообще Ленин до сих пор в Мавзолее лежит?! Что ж вы его не продадите, как экспонат?!

– Уже не один год нет-нет да и поднимается тема о его захоронении. Говорят, не по-людски это, не по христиански…

– Заткнись, Липатов! – взвился Метис и рухнул, скрученный болью, тяжело и прерывисто дыша.

– Давайте промедол вколю, товарищ капитан, – почти попросил Андрей.

На бледном лице комитетчика выступили крупные капли пота. Он молчал, стиснув зубы.

Андрей сделал ему укол. Капитан расслабился и задышал ровнее, спокойнее.

Липатов смотрел на раненого и думал, что если бы такие, как он, правили в его мире, то, скорее всего, не было бы того мнимого изобилия, что есть сейчас, наверняка не было бы и поездок по заграницам, и праздного безделья, что царит среди «офисного планктона», недовольного своей зарплатой и при этом работающего абы как, спустя рукава, потому что работай – не работай, а больше денег все равно не будет.

А те, кто вкалывает за копеечную зарплату с утра дотемна, боясь вовремя уйти с работы, потому что о них подумают плохо: дескать, не хотят трудиться, не дорожат местом в компании, не болеют за ее интересы, – смогли бы уходить в шесть вечера, а не в девять или в десять.

Тысячи и тысячи бесквартирных, наверное, смогли бы обрести надежду на получение жилья в порядке очереди. Пусть не сразу, пусть через годы. Но у них появилась бы та самая надежда, коей вовсе не видно в беспросветном и бесправном существовании в съемном жилье.

Не было бы потерявших чувство меры олигархов, жирующих за счет украденных у народа предприятий, враз ставших хозяевами всех природных ресурсов, покупающих супердорогие яхты, недвижимость за границей и тамошние клубы.

Не было бы той откровенно предательской внешней политики, прогибания под чужие интересы.

Наверняка не было бы и чудовищной, поразившей все общество коррупции, с которой якобы невозможно совладать…

Все возможно – в тайге столько лесу не повалено, а на Колыме столько золота не отмыто. Нужна политическая воля и любовь, да – любовь к Родине. Не на словах, а на деле. Только так можно восстановить ее честь и достоинство.

Ну хорошо. Пришли бы к власти такие, как комитетчик. Что было бы? Военный коммунизм? Или развитой социализм, как в Швеции?

Какой путь развития выбрала бы страна, если бы ее не расколола в Беловежской Пуще кучка предателей, так и не понесших заслуженного наказания?

Андрей не знал ответа.

В свое оправдание ему хотелось сказать комитетчику, что в этом мире не намного лучше – отгремела гражданская война. Сколько миллионов сложили головы, еще предстоит подсчитать. На смену войне пришли разруха и неразбериха, благодаря которым на «ничейных» землях творится такой произвол.

Наверное, комитетчик и сам это понимает, поэтому и молчит. А может, просто не хочет разговаривать. Промедол-то вроде подействовал.

Липатов вдруг подумал: «А что, если параллельные миры связаны каким-то образом между собой? Что, если события в одном мире влекут за собой пусть не аналогичные, но в чем-то похожие события? И опять возникает давешний вопрос: какой мир главнее – его или этот? Или есть еще какие-то параллельные миры, где происходят похожие события?»

– Что дальше, товарищ капитан? Куда мы теперь?

– Дальше? – Метис разлепил ссохшиеся губы. – Дальше мне надо выйти на связь и доложить об окончании операции и ее результате. Потом выдвинуться в заданный район, где нас подберет вертушка.

Комитетчик действительно связался с кем-то, доложил результаты операции и обстановку.

Отключившись, он сказал:

– Ну что, пришелец, пошли. Знаешь, что мне только что сообщили? Не было такой войсковой части в Чечено-Ингушетии. Но я это уже и так успел понять. То, что ты мне давеча нарассказывал, придумать сложно.

– А я ничего и не придумывал, – огрызнулся Андрей.

– Разберемся! Ну да ладно. Ждать вертушку мы будем в трех километрах отсюда. Там она сможет приземлиться без риска, что ее уконтрапупят.

Андрей помог капитану подняться, взвалил на себя поклажу и оружие, и они потихоньку поковыляли в нужном направлении.

Михельсон понуро брел впереди, убеждая себя в том, что такой ценный специалист, как он, нужен при любой власти. И неважно, кому он служил до этого и что делал.

Осенний лес дышал прохладой и радовал глаз яркостью красок. Бредущая посреди него троица была чужеродной – грязные и усталые, они не замечали чудной игры красок, погруженные в тяжкие раздумья и переживания от случившегося.

Вскоре они вышли на дорогу, где группа Коленвала организовала засаду на колонну. Остановившись, долго смотрели на застывшие, разбитые пулями автомобили, на лежащие вповалку тела в кузовах и рядом с колесами.

– Вот оно как… – горько произнес Метис. – Вот оно как… Похоронить ребят надо, Липатов.

– Сделаем!

Андрей оставил комитетчика у кромки леса, положив рядом автомат. Места дурные, неспокойные. Охрана, пусть даже израненная накачанная по уши промедолом, не помешает.

А потом они с Михельсоном собирали тела спецназовцев в месте, выбранном произвольно, – неподалеку от дороги, в молодых, посеченных осколками и пулями сосенках, где было найдено тело Таза.

Взятыми в грузовиках двумя штыковыми лопатами Андрей на пару с ученым копали одну братскую могилу на всех. Поначалу мешали перепутавшиеся корни, пришлось повозиться, перерубая их. Потом земля, а глубже песчаный грунт оказались мягкими, работа пошла легче. И все же глубоко копать не стали – примерно по грудь. Сложили на дно рядышком тела. Андрей принимал внизу, подавал Михельсон.

Закопали быстро.

Образовавшийся холмик прихлопали лопатами.

Постояли молча, сняв с головы шапки.

Гнетущую тишину нарушил Метис:

– Жаль, не всех похоронить получилось. Но ребята нас простят, я знаю. Они все поймут. Абреков по-хорошему тоже надо было бы похоронить, но времени на это нет, а самое главное – желания. Ты ведь не хочешь их хоронить, Липатов?

Андрей отрицательно покрутил головой.

– А ты, клизма?

Михельсон был бледен и понур. Ему, не привычному к такой работе, вся эта процедура далась нелегко.

– Я… я не стану.

– И я тоже не хочу, – подытожил капитан. – Хоть и сородичи они мои в каком-то смысле.

И ученый, и Липатов удивленно уставились на комитетчика.

Тот криво улыбнулся и сказал, обращаясь только к Андрею:

– Да, все верно. Кто такие метисы, знаешь?

– Полукровки, если не ошибаюсь, – сказал тот.

– Точно, полукровки. Вот и я метис от рождения. Мать русская, отец дагестанец. Правда, я его не помню. Мне мать рассказывала. Не сложилась у них жизнь, разошлись они, когда я совсем маленьким был. Потом мать умерла, а еще раньше дед с бабушкой – ее родители. Так я в девять лет оказался в детдоме. Потом Суворовское училище, за ним факультет разведки в военном училище, служба, война… – Метис помолчал и вновь заговорил: – Я себя русским считаю, хоть по отцу дагестанец. По духу я русский, по мировоззрению, по воспитанию. И все же о корнях своих не забываю и горжусь ими. Но когда вижу таких – комитетчик повел головой в сторону дороги, – мне становится грустно, что о моем народе судят только по ублюдкам вроде них. Мой дедушка по отцовской линии всю Отечественную прошел от звонка до звонка, а потом погиб на японской, когда их часть туда перебросили. Знаешь, сколько у него было медалей?! Я его никогда в жизни не видел, но уверен на все сто процентов: он лично пустил бы в расход такую сволочь, как Мага и его ублюдки. Вот по деду и надо судить о моем народе, а не по этой кучке отщепенцев!

Андрей кивнул. Капитан говорил правильные вещи.

– И мой дед далеко не один такой! Моя земля много дала героев. Есть полные кавалеры Ордена Славы, а, между прочим, стать таким кавалером было значительно труднее, чем Героем Советского Союза. И я помню их имена: Датуев Абдуразак Алибекович, Асанов Алимхан Боранбиевич, Магомедов Хизри Магомедович. Могу назвать Героев Советского Союза: Амет-хан Султан, Макаев Цахай Манашарипович, Буганов Гаджи Османович и многие другие. Это очень достойные люди, и народ мой очень достойный. А шакалы – они среди любого народа найдутся, в том числе и среди русских. Да что я говорю! – Метис тяжело вздохнул и надолго замолчал.

Молчал Михельсон.

Молчал Андрей.

Он никогда ничего не слышал о названных комитетчиком людях. Он недолюбливал кавказцев. Но эта нелюбовь была связана как раз с такими, как Мага.

Хаким-бей… Нет больше его, как нет Ильяса, ковырявшего золотые коронки, как нет Вали Меджидова и многих других, объединившихся в банду. Чем меньше таких будет, тем лучше. Но комитетчик прав: среди своих дерьма еще больше. Далеко ходить за примерами не приходится. И, наверное, на их фоне даже такие отпетые бандиты, как Мага, смотрелись невзрачно.

– Ладно, надо идти, – сказал капитан.

Они прошли мимо автомобилей, хмуро глядя на застывшие в смертных позах тела боевиков. Миновали расстрелянную колонну и снова углубились в лес.

Где-то рядом слышался рокот идущего на посадку вертолета.

– Кажется, все, – улыбнулся комитетчик. – Домой летим.

Андрей вздохнул. Для него, в отличие от капитана, все только начиналось. И уж тем более он не представлял, где находится его дом и как туда попасть.

Генерал Ольховский отложил пухлую папку с докладом и перевел взгляд на готовившего материалы эксперта. Тот стоял навытяжку, поскольку, хоть и был человеком гражданским, субординацию почитал не хуже кадрового офицера. Вот что значит многолетняя служба в секретных почтовых ящиках!

– Спасибо за проделанную работу, Павел Сергеевич, – поблагодарил генерал.

Эксперт улыбнулся:

– Это не нам спасибо. Нужно ваших сотрудников благодарить. Вот они действительно молодцы. Собрали столько ценных материалов!

– Не прибедняйтесь, Павел Сергеевич. Собрать мало – надо еще детально обработать. Резюме доклада я в целом понял, за исключением некоторых моментов. Уж простите, не силен в вашей терминологии, так что попрошу пролить свет на ряд обстоятельств.

– Спрашивайте, товарищ генерал, – с готовностью отозвался эксперт.

– Итак, профессор Петров (я буду называть его тем именем, которое он для себя выбрал) занимался опытами, целью которых было выведение солдат нового образца, и достиг в этом определенных успехов. Первое поколение особей прошло проверку и показало себя неплохо, но на этом наш профессор не собирался останавливаться. Он готовил второе, более совершенное поколение. При этом в основу его разработки были положены технологии явно неземного происхождения… Я правильно формулирую мысль, Павел Сергеевич?

– Да, товарищ генерал. Первые подозрения у нас возникли, когда мы приступили к исследованиям тех образцов, которые нам доставил товарищ…

– Не надо имен, – попросил Ольховский. – Пусть этот человек остается под своим оперативным псевдонимом – Док.

– Слушаюсь, товарищ генерал. Та партия образцов, которую нам доставил Док, сразу поставила нас в тупик. Мы столкнулись с таким уровнем технологий, до которого ни наша наука, ни наука стран зарубежья дотянуться еще не смогла.

– И насколько вы уверены в этих предположениях? Может, этот Петров воистину гений – взял да и обскакал все лаборатории мира, вместе взятые?

Эксперт возбужденно поправил сползшие по переносице очки:

– Товарищ генерал, если сомневаетесь во мне, можете найти любого другого специалиста, но я даю вам абсолютную гарантию, что его заключение будет аналогичным. Даже если бы этот Петров был трижды гением, ему все равно не удалось бы заполучить биологический материал, чье происхождение однозначно оценивается как неземное. Я понимаю, что мои слова звучат невероятно, но это факт. И у меня масса доказательств. В докладе содержится полный расклад, в частности по структуре ДНК, генетическим особенностям…

Генерал знаком остановил раздухарившегося эксперта:

– Стойте-стойте, Павел Сергеевич. Сейчас вы уйде те в такие дебри, в которых я абсолютный профан. Я верю вам, иначе, извините, наш разговор никогда не состоялся бы. Если вы считаете, что мы столкнулись с явным агрессивным вмешательством извне, значит, так оно и есть.

– Почему именно с агрессивным? – недоуменно протянул эксперт.

– Вывод напрашивается сам собой. Ну куда еще можно было бы пристроить профессорских особей? Это оружие войны, очень опасное и в некотором смысле неожиданное. Мы еще не умеем с ним бороться, не научились. Кто-то сознательно поделился с Шемякиным военными технологиями, а тот передал их Петрову, чтобы профессор мог довести все это до ума.

– Адаптировать к нашим условиям, – произнес эксперт.

– Простите, что?

– Целью работ Петрова было приспособить этих существ к особенностям нашего мира. Помните «Войну миров» Уэллса? Там марсианские захватчики погибли, столкнувшись с земными микроорганизмами. Уверен, что настоящий хозяин этих тварей куда опытнее марсиан Уэллса и подобную возможность со счетов не сбрасывает. Нам повезло, что мы вовремя спохватились.

– Пожалуй, так. Следующее поколение могло оказаться нам уже не по зубам. – Ольховский стал дальше развивать свою мысль: – Этот неизвестный вряд ли действовал из альтруистических побуждений. Скорее всего, Шемякин был марионеткой в его руках. И вычислить неизвестного мы можем разве что при помощи Шемякина, а он пребывает в руках людей, которые вряд ли пойдут нам навстречу. Даниловский, при всей его вменяемости, лучше отрубит себе руку, чем отдаст нам Шемякина. Он, в конце концов, не сумасшедший. Даже если мы ознакомим его со всем, что нам удалось накопать, он либо сочтет это грубой подделкой, либо посчитает, что мы поголовно свихнулись.

– Но у нас масса доказательств! – заговорил эксперт.

– Даниловский решит, что это мистификация. Даже мне было трудно поверить в то, что вы написали в вашем докладе.

– Но ведь вы все же поверили! – воскликнул эксперт.

– Да! Я поверил! – Ольховский встал из-за стола, подошел к окну. – Поверил, потому что знаю: вам незачем водить меня вокруг пальца. О том, что вы честный человек, говорит тот простой факт, что вы долго не решались озвучить свои выводы. Боялись, что выгоню вон, подниму на смех. Ну, я прав, Павел Сергеевич?

– Признаюсь, были такие опасения, – кивнул эксперт.

– А Даниловский видит в нас своих врагов, а врагам он не поверит даже под угрозой смерти. Потому даже не знаю, что предпринять. Шемякин арестован, находится в одиночке. Нам до него не дотянуться. Надо искать другие пути.

– Мне кажется, неудача Шемякина не остановит его хозяина. Или хозяев. Они обязательно должны были позаботиться о запасном варианте. Скорее всего, либо в нашей стране, либо в других горячих точках, где проще всего укрыться.

– Я тоже так думаю, – кивнул Ольховский. – Значит, будем искать и другие лаборатории, даже если они находятся далеко от наших границ. Но сперва нужно разобраться, кто в действительности за этим стоит и что ему нужно.

– Считайте меня параноиком, товарищ генерал, но в свете всех обстоятельств я не исключаю подготовки к вторжению, – тихо сказал эксперт.

– Я тоже, – вздохнул генерал. – У создателей этих существ далеко не мирные намерения. Придется подумать над тем, что мы можем им противопоставить. Но это уже вне нашей с вами компетенции. Решать должны на самом верху, а мы предоставим им всю полноту информации.

Эксперт замялся. Генерал, от которого не укрылось его замешательство, спросил:

– У вас ведь еще что-то есть, Павел Сергеевич? Говорите смело.

– В общем-то есть, товарищ генерал. По этому Липатову. Ваш сотрудник, его оперативный псевдоним Метис, передал для изучения предмет, принадлежавший вышеназванному Липатову. Это водительские права. Очень, я вам скажу, необычные водительские права. Так вот, похоже, что и здесь дело не чисто.

– Что, тоже инопланетянин? – поморщился Ольховский.

– Вроде того, товарищ генерал, – кивнул эксперт. – Если быть точным, он все же не совсем инопланетянин. Липатов – человек из другого мира, иного измерения, если хотите.

Генерал вернулся за стол и с какой-то усталостью в голосе произнес:

– Та-а-ак, ситуация становится все интересней. Инопланетян не хватило, к ним добавились иномиряне. А сам Липатов… Что он говорит?

– Мне он ничего не говорил, но вот у вашего Метиса сложилось впечатление, что Липатов попал к нам из параллельной реальности. Теперь оно еще и подкреплено кое-какими фактами.

– Фактами, значит. Хорошо. Думаю, имеет смысл встретиться с этим Липатовым лично. Тем более, что он теперь, можно сказать, наш человек, комитетский, – усмехнулся Ольховский, показывая эксперту, что встреча закончена и тот может возвращаться к своим делам.

Начальник караула.

Начальник снабжения части.

Пастага́й – просторечное название пасты ГОИ (пасты для полировки разных металлических вещей, например монет).

Кяфир – неверный.

С турецкого «хаким» переводится как «судья», а «бей» – это уважительное обращение, как в европейском «господин».

Дзот – от первых букв слов: дерево-земляная огневая точка.

Настоящее название группы – Bad Boys Blue. «Концертами» в советские времена называли номерные альбомы исполнителей. Те, кто застал эпоху студий звукозаписи, должны это помнить.