Дорогой Георгий Викторович,

Пастухов[5] и я, мы очень обрадовались, получив Ваше милое письмо[6]. Мы хотим Вас иметь в первом №, поэтому крайний, самый крайний срок получения Ваших рукописей (весьма желательно, напечатанных на машинке) 15 февраля. Разумеется, мы Вам признательны за «Комментарии», но этим мы не хотим ограничиться. А стихи и проза? Для «Коммент<ариев>» мы отвели страниц от 12 до 15 размера и набора «Нов<ого> журнала», Вы знаете[7].

Эти «Опыты» наши не хотят быть похожи на старые толстые журналы в том смысле, что статьи и эссеи загонялись в последний угол и печатались они петитом. Мы с надеждой ждем художественной прозы, которая, может, и явится примечательной, но первенства она у нас иметь не будет, и если статья интересна, мы ее готовы будем пустить на первом месте, впереди даже стихов[8].

Кстати, о прозе. Ее так мало, что просто удивительно. Может, и наступило время, что нельзя больше писать про знаменитую «даму в котиковом пальто» с Невского проспекта?[9] Где, у кого искать ее, я думаю, прозу, не даму. У Алданова? Он так поссорился с М.С. Цетлиной, нашей издательницей, что боюсь сунуться, но кроме того, его проза «не курьезна» больше, примелькалась, истерлась, и сказать ему, судя по последнему роману, «Пиши, как хочется»[10], кроме цитат, нечего. Это — между нами. Марк Алекс<андрович> такой любезный человек и чувствительный, что я бы не хотел… О других не вспоминаю. Если что появится любопытного в нашем «портфеле», я с Вами поделюсь. А пишу я Вам об этом сейчас для того, чтобы просить Вас, что, если Вы узнаете про какую-нибудь прозу, где-нибудь лежащую без дела, — напишите мне, и мы постараемся привлечь ее к нам. Собственно, мы еще мало кому писали. Только на будущей неделе у нас будут печатные бланки, которыми «устрашать» проще.

Когда Вы соберетесь сюда? Рейзини[11] мне говорил об этом так туманно, что должен спросить у Вас. Приезжайте!

Сердечный привет от Сони[12].

Ваш

Дорогой Георгий Викторович

Вы должны быть в Англии[13]; Вы мне нужны по следующему делу:

В программу «Опытов» входят так наз<ываемые> анкеты — Вы знаете, что это такое. Мы хотим задавать в каждом № наших сборников по одному вопросу иностранцам; вопросы должны быть интересны русским читателям; то, что нас интригует больше всего — узнать о России, об ее отношении к остальному миру, о нас самих; вопросы могут быть узко литературными, предпочтительно, однако, более широкие, на темы общественно-культурные, но не политические.

Так вот, какой такой вопрос задать им для первого №? Я Вас спрашиваю. В зависимости от вопроса, содержания его, мы и напишем и адресуем либо философам, либо писателям, или политикам, или поэтам, словом, каждому свое. Француз, англичанин, немец, американец и, возможно, итальянец — каждый крупного калибра — должен будет отписать нам ответ, а люди эти, за редчайшими исключениями, ответчивые. Что Вы думаете обо всем таком?[14] Будьте тоже ответчивы и веселы — пишите, жду.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич,

Простите, что отвечаю с опозданием. Я в Париже не жил на rue de Ponthieu[15], где живу обычно, — из-за того, что там испортилось отопление.

Письмо Ваше затерялось у консьержки, и получил его я только накануне отъезда в Манчестер.

Вы меня обрадовали сроком присылки рукописи — 15 февраля. Я боялся, что надо спешить, а значит, времени еще много: походить, пожить со всякими мыслями и даже «переспать» с ними, как выражается Крымов[16].

Насчет новой и заслуживающей внимания прозы — ничего утешительного сказать не могу. В Париже кое-что есть, но качества среднего и Вам известного. О новых талантах что-то не слышно. Да и вообще я на своем веку имел случай прочесть только две рукописи действительно талантливые и подписанные никому решительно не известными именами (Агеева «Кокаин»[17] и Емельянова «Свидание Джима»[18]).

«Jamais deux sans trois»[19], но едва ли поговорка тут оправдается. Если что-либо узнаю — конечно, Вам сообщу.

А что журнал Ваш будет «без политики» в мелком, повседневном и партийном смысле слова — очень хорошо. Как хорошо и то, что «политика» в ином значении — в нем будет. С мелкой политикой невозможно жить, без большой — тоже нет жизни, и все тогда превращается в детское баловство или в сумасшедший дом.

Кто и что будет в «Опытах» вообще? Признаюсь, у меня есть некоторое опасение, что в них будет уклон к блаженной памяти «Числам» с их запоздалым модернизмом и чем-то мало-русским по духу. Я в таком уклоне ничуть Вас не заподозреваю, но при необходимости (надеюсь!) как-то отмежеваться от нео-Маминых-Сибиряков и всего ди-пийского нео-передвижничества может сам собой возникнуть эскепизм a tout prix[20]. Очень трудно найти и провести верную, нужную линию.

В Нью-Йорк я попаду едва ли. Во всяком случае, не теперь. Да и Рейзини, меня приглашавший, умолк.

Передайте, пожалуйста, сердечный поклон и привет Софье Михайловне.

Искренно Ваш Георгий Адамович

Дорогой Роман Николаевич,

Послал Вам письмо три дня тому назад, а вчера получил Ваше от 11-1. По-моему, первый вопрос (т. е. в первом №) в журнале литературном должен быть тоже литературным.

Не подойдет ли такой вопрос:

— Считаете ли вы, что русская классическая, дореволюционная литература принесла с собой нечто новое, незнакомое западному миру? Если считаете, представляется ли вам воздействие таких писателей, как Толстой и Достоевский, благотворным или, наоборот, разрушительным?

Я не настаиваю ничуть на формулировке. Туже мысль можно высказать иначе, например, не называя имен Т<олстого> и Д<остоевско>го. Можно не говорить о «воздействии», а спросить, представляется ли «дух и содержание русской литературы чуждыми и даже опасными или, наоборот, благотворными».

Но самый вопрос — интересен и в лучшем, не мелочном смысле слова «актуален».

Буду очень признателен, если сообщите, что Вы решили.

Ваш Г. Адамович

Ваше письмо от 18 получил только вчера; вина, что так долго, — моя, я уехал на юг, и письмо переслали сюда этапным порядком, через контору.

Вопрос Ваш просто замечательный; лучшего не ищу и, хотя я еще не успел сговориться с Пастуховым, уверен, что пустим в № 1 именно его. Вы правы, может, не нужно называть Толстоевских, а, может, нужно — дайте подумать. Моя мысль ходила вокруг того же самого, не сумев как-то остановиться на нужных словах; Варш<авский> предложил почти похожее, но не совсем: он спрашивал: читали вы русских и если читали, изменилось ли у вас от этого чтения чувство справедливости (вот это последнее слово, я думаю, недопустимо в обращении), между прочим, Алданов (я его приглашал в журнал, но он ответил, что, из-за МСЦ[22] он не может, ссора не прошла) хотел спросить, как «они» относятся к сов<етской> литературе — по-моему, слишком мелко, как-нибудь в другой раз. Ваш же вопрос точно в пору и плодотворен, может зажечь страсти и получится крупный разговор — очень интересно.

Еще один только вопрос к Вам, после чего обещаю, что отстану: кого Вы бы стали спрашивать из французов? Я думал — Камю. Что Вы думаете? Стариков что-то не хочется, хотя, в смысле известности, они почище. Но кроме Камю, кого еще, ибо нужно иметь запасного? Вы их всех знаете. Заодно назовите англичан. Там я думал о таком Причэрде — критик и прозаик, средних лет, или вот Элизабет Боуэн[23] — сейчас пришло на ум, крупная дама-беллетрист. Буду ждать Ваших сообщений. Вы заметили, что, пока суть да дело, отвечаете Вы, дорогой Георгий Викторович.

Ваше первое письмо я получил в свое время — спасибо. Сказать мне на него было нечего, кроме того, что говорю сейчас, и еще, что у Вас не должно быть опасений, что наши «Оп<ыты>» будут походить на покойные «Числа». Не думаю. Мое желание, если можно так сказать, «засвидетельствовать» наше время творчески: мыслью, чувством и самим человеком творящим, разрешая старый вопрос о том, в какой мере искусство может преобразить жизнь. Мы еще поговорим!

Жму Вашу руку.

Преданный Вам

Ваш

Дорогой Роман Николаевич,

Простите, что отвечаю с опозданием. Я обещал Вам прислать «Комментарии» точно к 15-му. Вчера я послал их в Париж, для переписки, вернутся они дня через 3, у Вас будут к 20[24]. Надеюсь, что опоздание — в пределах допустимого. Я написал в конце — «продолжение следует». Этого не надо бы делать без согласия редактора, и я, конечно, предоставляю эту приписку на Ваше усмотрение. Но по характеру статьи — это нужно бы. Да и действительно продолжение осталось у меня в голове. Большая просьба прислать корректуру. Я знаю по опыту, что без авторской правки опечатки неизбежны. А от опечаток я страдаю почти физически и очень бы хотел их избежать. Верну корректуру в тот же день, задержки не будет.

Очевидно, старея сам, я все больше и больше хотел бы заступиться за стариков. И лучшие в мире стихи, и вообще лучшие книги написаны людьми не молодыми (кроме 2–3 исключений: Rimbaud, Лермонтов).

К вопросу о том, кого приглашать для ответов на анкету. Камю — бесспорно. Я его очень люблю, и у него есть «вес», несмотря на сравнительную молодость.

Но молодых — je ne vais plus personne[25]. Но почему пренебрегать стариками? Maurois[26], Duhamel[27] или Mauriac[28] — все это люди, которые могли бы кое-что сказать. Еще Andre <нрзб>[29], который недавно написал что-то злобное о «русской душе», но тем это и интереснее: чего он в этой душе боится? Вы, вероятно, не захотите обращаться к Сартру. Но есть Simone de Beauvoir, его жена или вроде[30], женщина умная и, в сущности, выражающая его мысли. А его мысли всегда интересны, каков бы ни был их уклон. Но если одно французское имя, я с Вами согласен — Камю. Об англичанах писать не хочу, я мало их знаю и не берусь судить. Может быть, спросить Тойнби[31], историка? Он очень сейчас знаменит, много писал о России, но слова его здесь расцениваются как чуть-чуть хлестаковские. До заграницы (по крайней мере, до Франции) это, кажется, еще не дошло. Если Вы не боитесь стариков, то Bertrand Russel[32], который много писал о Толстом (иногда со злобой, как и вообще о России).

Крепко жму руку. Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Посылаю статью[33]. Задержка произошла из-за переписчицы, больной — как и все в Париже — гриппом.

У меня есть к Вам просьба и предложение. Вы, верно, встречались в Париже с Кантором[34]. А если нет, спросите о нем Варшавского, который хорошо его знает. Это умный, очень «литературный» человек, с недостатками (как все), но и с большими достоинствами. Он как-то всегда держится в стороне, и вообще мало пишет. Не пригласили ли бы Вы его в «Опыты»?[35] Я лично был бы Вам за это очень благодарен, да и журналу Вашему его сотрудничество было бы полезно. Ни в коем случае он ничем Вас не обременит, да, может быть, и не сразу раскачается что-либо написать.

Его адрес: 14 rue Nungesser et Coli, Paris 16е. Зовут его Михаил Львович. Если напишете, лучше не упоминайте, что делаете это по моему напоминанию о нем.

Крепко жму руку.

Искренно Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Наконец отнес типографщикам № 1, у этих форменный завал работ: здесь печатаются книги Чеховским издат<ельством> в таких количествах, что можно б удивить всю Россию: в десятках тысяч экземпляров, даже непонятно, кого растрачивают[36]; словом, нашим «Оп<ытам>», чтоб выйти в свет, потребуется не меньше двух месяцев, и это, если не задерживать их с корректурами; вот к этому я и клоню: кроме того, что послать в Европу корректуру — значит проволочка недели на 2, но наш издатель боится авторских поправок, изменений, кои стоят немалых денег. Не сердитесь на меня, простите великодушно, но мне трудно спорить с Издателем — мне кажется, он прав. А № выходит ничего, и видом, и содержанием. Впрочем, не мне судить. Знаю я, что сделан он (не повторяйте) вот этим пальцем, которым стучу. Кантору написал, вспомнив слезливо Звенья[37], и получил милый ответ. Он, говорят, специалист по Гете, но старик нам не нужен; о чем мне его просить? Скажите. Помню еще, что он писал о выставках, не слишком ли это мелко, опять-таки? Так о чем? Он сообщил адрес Шлетцера[38] и дочери Шестова[39], откуда надеюсь вытащить кое-что путное.

Когда Вы собираетесь в Париж?

Крепко жму руку

Постскрыптум: хочу хвастнуть, что в № 1 будут 2 новых стихот<ворения> О. Мандельштама[40]. Ай да «Опыты»!

Дорогой Роман Николаевич

Что же мне с Вами делать, не можете прислать корректуру, так не можете! Но за то сделайте уж мне одолжение: последите, чтобы было поменьше ошибок и опечаток. Текст мой переписан на машинке, значит, сверить его легко.

Спасибо за Кантора. Но что он специалист по Гете — я никогда не знал. Он немножко специалист по всему, но к Гете, насколько мне известно, никаких особых чувств не питает. А кстати, я решительно не согласен с Вашим замечанием, что «старик нам не нужен» (если «старик» — это Гете, а не Кантор). По-моему, настоящая современность — именно в постоянном обращении к тому из прошлого, что сохраняет ценность, и вообще в пересмотре прошлого, в связи с ним, связи, без которой невозможно и живое отношение к будущему.

Впрочем, c’est a discuter[41], и я ничуть не собираюсь Вам своих взглядов навязывать. Если пишу об этом, то потому, что пришлось к слову, а отчасти и потому, что с этой целью и писал «Комментарии».

Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Вот наш выползок, а змейка появится вслед очень скоро.

Еще нужно мне сказать, что № 2 готовится, а у меня от <Вас?> ни одного слова. Мне Вы почему-то не отвечаете о стихах, о Ваших новых, которые я мысленно называю «английскими» или «манчестерскими». Скажите, я совсем не прав? Не будьте со мной чересчур скупы. Мне приходится и так достаточно трудно.

А Мих<аил> Льв<ович> К<антор> будет писать рецензию на книгу Гольденвейзера[43]. Как скучно, право. Я не решаюсь ему это писать. Мы ждем от него большего.

На анкету Камю не ответил; не знал, кто мы; так сразу, по-видимому, не отвечают. Я и не рассчитывал для № 1, а вот для № 2 примусь серьезнее. Еще писал Марселю Арланду из НРФ[44] — молчит. С кем из них Вы знакомы? Я придаю нашей анкете большое значение. Здесь Вильсон[45], местный Сент-Бёв, ответил заметками о Толстом, которые и пойдут в № 2[46]. Он весьма почтенный русский читатель «в оригинале», что не так-то часто бывает. Но он часто не понимает шуток, пародий, как я ни бьюсь. Уговорите Арнольда Самсон<овича>[47], чтоб он что-нибудь написал для меня. Нет спору, что его нужно просить, поощрить, а там и сам захочет, но меня он не слушается, а самому ему ужасно как хочется что-то написать, — понять можно. У него какая-то затрудненная жизнь, не знаешь, как за него приняться. А знает он бездну, о которой он бы мог нам рассказать.

Всего хорошего, крепко жму руку.

ПС: вчера Вас корректировал без особого труда: наши типографы, знаменитые братья Раузены[48], мастаки, очень чисто подали первые гранки. Не беспокойтесь. Буду стараться!

Дорогой Георгий Викторович,

Большое удовольствие получить от Вас письмо. В Ваших письмах есть всегда что-то веселое, пожалуй, пушкинское, чего нет в других письмах. Я очень люблю такое веселье и сам веселый, хочу им быть, по крайней мере. Все же, хотя письмо и было бодрым, когда я дошел до того места, где Вы говорите, что АСБ[49] строчит и потеет для нас, я заметил, что у меня навертывается слеза, что при моем нраве вещь весьма необычная. Давай ему Бог, и я ему мешать не буду, а буду ходить на цыпочках, как в доме, где лежит больной. У меня такое чувство, что мы размыли курган, куда человек сам себя угробил на десятки лет, откуда он видел свет, и ему завидовал, и стал его ненавидеть от своего же бессилия. Так случается довольно часто с людьми особенного честолюбия. Но Вы правы. Может быть, ничего и не выйдет от потуг. Собеседник совсем другое дело. В разговоре честолюбцы хотят понравиться и помогают специальной игрой; он может не договорить мысли, скрыв ее в хорошей паузе, и останется впечатление некоторой глубины, тогда как и мысли-то нет и т. д. В статьях нужно что-то «показать» лицом. Вы помните, у Герцена рассказывается про человека, который всю жизнь молчал, когда вокруг него велись умные разговоры, и про него решили, что он величайший авторитет по вопросам, которые обсуждались. Муки АСБ должны быть страшные. Только перезрелые девы могут испытать нечто подобное, воображаю, от запоздалых родов. Будем надеяться, что все обернется интересной статьей и украшением для нас[50].

От Вас мы ждем для № 2 — «Комментарий» и стихов[51]. Я вечно просил Вас о них, с первого моего письма — Вы забыли. Когда последний срок? Чем раньше, тем лучше для меня. Печатать собираемся в октябре. Набирать, как только получим рукопись. Так меньше хлопот и нет температуры, как когда все наспех.

Стихи обязательно — повторяю. Недавно попалась мне старенькая советская антология, кажется 1925 года — Вы там. Составитель — забыл фамилию, — знакомя читателей с Вами, говорит, что Вы самый глубокий пессимист среди всех других поэтов[52], а их он собрал несколько десятков. С тех пор, если сравнить Ваш тогдашний пессимизм с нашими здешними поэтами, Вы самый радостный человек на свете, и я решил, что это Вы задали тон этой скорби еще до революции, а поэты, лучшие и мои любимые, все продолжают и углубляют.

Камю мне ответил. Коротко, ясно и чрезвычайно лестно для русского читателя[53]. Посылаю анкету Курциусу[54] в Германию и не знаю, кому в Англию. Думал о Элизабет Бауэн — отменил по причине страшной скуки, от которой у меня заболела голова — она недавно приезжала сюда. Надоумьте!

Кругом меня никого нет, и я вполне одинокий человек, когда дело касается дум, умственностей, но об этом в другой раз. Умственная пустыня и шумная компания хихикающих приятелей — моя тема. Один Варш<авский>, может, человечнее многих других. В другой раз.

Жму руку Ваш

Дорогой Роман Николаевич

Простите, что отвечаю с опозданием. Я сейчас уже в Манчестере, письмо Ваше получил накануне отъезда из Парижа[55].

Вы спрашиваете, отчего я ничего не отвечаю о стихах (о моих стихах). Не помню, спрашивали ли Вы о них. Кажется, нет. Я мог бы прислать для № 2 «Опытов» два-три стихотворения. Ноне знаю, удобно ли, по-Вашему, чтоб в № было два раза одно и то же имя. Между тем мне бы хотелось продолжить «Комментарии» — и если надо выбирать, я предпочитаю «Комментарии», а не стихи. Надеюсь, что это не противоречит Вашему редакторскому желанию.

К какому сроку нужны матерьялы для № 2?

Насчет анкеты: Камю я знаю (немного), Марселя Арлана — не знаю. Молчание их меня не удивляет. С est dans l’ordre des choses[56]. Думаю, что если Вы пошлете им первый № журнала, они увидят, что дело серьезное. Можно бы подействовать через Шлецера или Вейдле.

Арнольд Самсонович что-то для «Опытов» написал, и, если верить Лиде Червинской (лицу в данном случае не вполне беспристрастному) — что-то очень хорошее и умное. Кажется, об искусстве. Но это пока — тайна, и Вы меня не выдавайте. Он что-то отделывает, доделывает, колеблется, но главное сделано, и статья будет. Я большой его «поклонник», это очень тонкий и даже замечательный человек, и дай Бог, чтобы писание его оказалось на его человеческом уровне. Уверенности полной у меня в этом нет, т. к. бывает и обратное. Но еще раз: не пишите ему, что я Вам о его статье сообщил. При его нервности и «мимозности» он может статью и сжечь. А все-таки самый талантливый человек из всех нас, без исключения, был Поплавский, и я рад, что он будет в «Опытах»[57]. Еще я очень рад, что будет рассказ Леховича[58]. Это очень хорошая вещь, и редкостно чистая. Ну, вот — кажется, все.

Вы пишете: «не будьте со мной чересчур скупы». Я не скуплюсь, но не знаю, какие мнения и суждения мои Вам были бы интересны. Едва ли Вам чужие суждения нужны, да кроме того, Вы и окружены людьми, которые, вероятно, могут Вам le cas echeant[59] быть полезны.

Всего хорошего. Крепко жму руку. Я здесь во всяком случае до 20 мая, а вероятно, и дольше — до 1 июня.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Я через несколько дней кончаю свои университетские дела в Манчестере и уезжаю в Париж. Так что если будете писать — или что-либо посылать — адресуйте, пожалуйста, в Париж: 53, rue de Ponthieu, Paris 8е. В июле я, вероятно, поеду на юг, но парижский адрес остался в силе до конца сентября[61].

Вышли ли «Опыты»? Если нет, скоро ли выйдут?[62] И вообще, что в «опытных» делах нового? Буду очень рад, если как-нибудь напишите.

Вы меня рассмешили сообщением, что я — «самый радостный человек на свете». Может быть, Вы и правы, по сравнению с нашими отечественными сверх-меланхоликами. Но comparaison n’est pas raison[63].

«Комментарии» и стихи пришлю. Стихи — когда угодно (в смысле срока), а комментарии, скажем, — в середине августа. Идет? Если нет, сообщите. Буду аккуратен и пришлю к назначенному Вами сроку. Но думаю, что 15 августа — срок вполне приемлемый. По моим давним наблюдениям, второй номер журнала — как и вторая книга писателя — самый важный. В первом все как будто для парадного случая, для первого впечатления и т. д. Настоящая жизнь начинается со второго выпуска, и только в нем чувствуется, есть ли эта жизнь, будет ли она. Хорошо было бы «Опытам» на этом экзамене особенно отличиться!

Где Вы проводите лето?

Крепко жму руку и прошу передать сердечный привет и поклон Софье Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Получил Ваше письмо от 19/5, — как всегда, с радостью.

«Опыты» вышли. Я Вам их выслал 14-го, разумеется, в Манчестер, а теперь не знаю, получите ли. Известите меня перед самым Вашим отъездом, дошли ли они до Вас.

Принимают их с интересом. Первая рецензия появится завтра, пишет Аронсон. Сами понимаете, восторга быть не может, — не такой дядя. Мы с ним в приятных отношениях, но я не поместил его статьи, которая показалась мне чересчур газетной. Он, понятно, обиделся. Его социал-демократическая тренировка не научила его к непосредственному чтению: кто автор важнее, нежели то, что автор пишет. Споры с ним, как Вы знаете, бесполезны. Завтра прочтем[64]. Задолго до выхода он мне звонил и спрашивал, кого бы я хотел в критика; я отвечал, что безразлично мне, кто именно, но буду надеяться, что в статье рецензент не станет сводить личные счеты с нами, с издателем (этого я особенно опасаюсь: Вы знаете, Мар<ия> Сам<ойловна> Цетлина «на плохом» счету у Вейнбаума) и редакторами. Посмотрим.

А так целые дни звонит телефон. Хвалят гораздо больше, чем ругают. До чего противоположны мнения — передать трудно. Никто ни на чем не сходится. Ясно, что Вы, Георгий Викторович, — центральная вещь. Самая взрывчатая статья, беспокойная. О ней нет спокойного слова. И это ценнее всего, для меня по крайней мере. Вейдле[65] сонлив, говорят. Стихи — ну что ж? — всюду одинакие. Предисловие (мой седьмой пот) всеми принят как заповедь. Да есть ли читатель, кто умеет читать и сможет понять? — спрашивают. На Иваске[66] сходятся все злые языки! Недопустимый бред, скандал, не чувствуется редакторской руки, взашей и пр.[67] Поплавский у бытовиков (их в Америке пруд пруди) не имеет успеха. Вообще, проза прошла более или менее, к моему удивлению. Понятно, Ремизов[68] — никто, — это я, я говорю. Он у нас, потому что Всеволод Леон<идович> его превозносит выше наших небоскребов. Последний вообще тих и незаметен по состоянию здоровья, на вид (Вы его помните?) сосуд скудельный, а по характеру, если не обижать его мальчиков, очарование.

Не пугайтесь внешности «Опытов», если они напомнят Вам самого себя лет 20 тому назад (догадайтесь, о чем это я? Не скажу[69]); направление наше, однако, другое. Совсем другое и серьезное, которое и будет защищаться. Вчера было собрание у Шмемана[70] о книге Янов<ского>[71]. Я не пошел, у меня было другое дело. Я знаю, что в газете завтра появится В/о[72]. Восторженная[73], с чем мне трудно мириться. Буду о ней писать критически[74] — не разрушительно. Сам он невозможный ходатай-писатель, поднявший гром и молнию во имя признания: подумайте, я пожертвовал всем во имя писательства, — так он говорит каждому. Верно и героически прекрасно, но пишет он не ахти[75]. Тесно, потно от слов, и кругом такой условный мир, в который поверить невозможно. Не люблю и неаппетитные претензии «все сказать» чужими (французскими) приемами (нужно это похерить навсегда, не правда ли?). Я признаю за ним талант, и не маленький, но думаю, что его резонерство, охота к наставлению фальшиво и смахивает на «домогательство». Довольно.

Мар<ия> Сам<ойловна> Цетлина едет в Париж 5-го, везет Ваш гонорар. Позвоните ей: Трокадеро 26–06, рю Николо, 5, — сделайте. Чуть было не послал денег в вашу Англию, которую больше ценю, нежели люблю.

Всего доброго, привет друзьям в Париже!

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Прежде всего хочу Вам объяснить, почему до сих пор не написал Вам ничего об «Опытах». Вы их мне послали в Манчестер. Вероятно, там они и лежат. Я уехал до их получения, письма мне пересылают, а книжки — читают сами. В Париже мне дал «Опыты» на несколько дней Маковский. Кто-то немедленно их у меня утащил. Bref[76], я только перед отъездом сюда, в Ниццу, получил их от Лиды Червинской — и только вчера и третьего дня прочел их полностью. <Приписка на полях:> Я здесь до начала сентября.

Вы выразили желание узнать мое мнение о журнале. Исполняю Ваше желание и надеюсь не быть зачисленным в разряд критиков непрошеных, которых, вероятно, не мало.

В общем — bravo! Журнал хороший, «культурный» (что par le temps qui court[77] ценно), а если еще не вполне себя нашедший, то может ли быть иначе? Будут — и уже были — упреки в снобизме и эстетизме. Упрек был бы значителен (и кое в чем, м. б., даже обоснован), если бы не исходил от людей, которым кажется снобизмом все, что не от «сохи», во всех смыслах. Очень русский тип, увы! Человек, плохо моющий руки, злится, что у другого руки чистые.

Во вступительной статье много бесспорного и не без задора сказанного. C’est tres personnel[78], даже чуть-чуть слишком для редакционного вступления. Но повторяю — все верно, кроме неясной и будто умышленно уклончивой фразы, начинающейся словами: «Дальше мы писали…» Что это за «родственные идеи и взгляды»?[79] Здесь, т. е. в Париже, были об этом разговоры и разные толкования. Кое-кто испуган. Надо бы успокоить умы.

Украшение «Опытов», лучшее, что в них есть — Поплавский. Я в этом так абсолютно уверен, что не понимаю, как можно с этим спорить. Аронсон иронизировал: «Поплавский — явление!» Вето раз больше явление, чем Ремизов, который, в сущности, графоман и плут, не лишенный, конечно, способностей. «Ап<оллон> Безобразов» явно недоработан, но уровень, человеческий и словесный, этой вещи таков, что я просто ахал, читая. Не слушайте, ради Бога, Ваших местных ди-пи-бытовиков, и если есть у Вас еще Поплавский, печатайте его без колебаний. Рано или поздно это «Опытам» зачтется. Головиной все очарованы, и правда — ее отрывок прелестен[80]. Но ведь рядом с П<оплавским> это — розовая водичка, только и всего! А вот Ив. Савин[81] — даже и не водичка. Он, вероятно, был далеко не бездарен, но дурной стиль, дурной вкус, дурная школа — в каждой строчке. Признаюсь, меня удивило предисловие к нему, с комплиментами. Лучше было бы предоставить читателям самим решить, чего рассказ стоит. Стихи есть всякие, и очень хорошие, и средние — кроме совершенно невозможного Буркина[82]. Кто это? Как он к Вам попал? Статьи тоже есть всякие; как и полагается. Но, по-моему, в таком журнале, как «Опыты», статьи — самое важное. Не следует ли увеличить их место за счет беллетристики (если только нет вещей первоклассных в беллетристике)? Стихи нужны непременно — потому, что их в других местах только терпят, забывая, что русская поэзия была половиной всей русской культуры.

Но рассказы… Я бы пропустил Савина, пропустил бы и ремизовскую болтовню (т. е. не помещал бы). Зайцев[83] все же интереснее, при всей своей бледной немочи. И хорошо бы особенно расширить последний отдел: рецензии, коротк<ие> заметки, мал<енькие> статьи — то, что больше всего делает «лицо» журнала. Я лично мало с какой из рецензий в «Опытах» согласен, но прочел все с интересом, как водится, именно с конца и начав читать журнал.

Ну, пора кончать. Хорошо в целом то, что журнал «задевает», кое-кому нравясь, кое-кого раздражая. Чего ему больше всего не хватает? Отвечу точно: мысли. Пока чувствуется скорей вкус. А ведь вкус только и стоит чего-либо тогда, когда за ним есть взгляд, воля, выбор в самом важном смысле слова. Это даже не полемика: это больше и глубже.

До свидания, дорогой Роман Николаевич. Простите, если отзыв вышел расплывчатый и бестолковый. В заключение — toutes mes felicitations[84].

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Я очень обрадовался Вашему письму. Правда, — я его ждал, и, как в таких случаях бывает, когда ждешь, время показалось долгим. Настоящая признательность за то, что пишете Вы с интересом, разборчиво, отметив все и всех, — спасибо! Хочется и мне объяснить кое-что. Вы называете вступительную статью «тре персонель[85], даже чуть-чуть слишком для редакционного вступления». Но как же было написать? Писал это вступление я, и было это нелегко, но, написав, мне все же казалось, что я выразил те обыкновенные чувства и мысли, которые продолжают единить некоторое число людей в эмиграции, и может быть, и там, куда нас пока не пускают. Вы пишете, что в наших словах «много бесспорного», но Вы не сказали, что в них спорного. Я уверен, между тем, что в главном Вы с нами, иначе Вы бы сказали. Не правда ли?

Но вот до сих пор мы не слышали серьезных возражений, если не считать двух-трех господ из тех, кого Вы называете завистниками с «немытыми руками», или мы слышали, скажем, от Веры Александровой, что мы «повернуты спиной к народу». Всерьез этого принять нельзя.

Что же касается «тех родственных идей и взглядов», то я имел в виду в первую очередь солиларистов[86] — этих отъявленных, засекреченных, загримированных и очень страшных черных людей, которые в моем представлении не кто иные, как те же большевики, но только помноженные на 2, вернее, на бесконечность. Только вчера, например, мне писал Игорь Чиннов из Мюнхена, что хотел поместить рецензию в местной газетке «За свободу!»[87] о нашем № 1, и ему редакция поставила условие, чтобы имена Адамовича и Вейдле не упоминались вовсе. Я понимаю, что куда лучше было бы назвать солидаристов прямо; этого я не сделал, чтобы на первой же странице в первом же № не впасть в злободневный тон грызни; кроме того, солидаристы не единственные, хотя и самые сильные, тоталитарные прожектеры, — другие помельче, и справа и слева, но всех назвать перекличкой было не к месту.

Обо всех «таких» прожектерах у нас будет речь в последующих №№, и в том именно отделе, который Вы отметили и с которого Вы начали сборник (так поступаю и я с журналами — всегда с конца, почему-то думая, что так видней). Этот отдел, где были всего три Нотабени Эрге[88], мы расширим и назовем «Отзывы и заметки». Мы просим Вас туда — шлите все то «оторвавшееся от текста, но важное», что пишется всегда в отрывках.

Насчет прозы и Поплавского я с Вами совершенно согласен. Какой разговор — у него настоящая творческая речь, какой нам так не достает! У меня остался еще один хороший кусок Безобразова; мы не хотим печатать его в № 2, чтобы не упрекнули нас, что мы похожи на Антологию, но в № 3 тиснем его непременно. Татищев давно мне обещал «Домой с небес»[89], но не шлет и вообще молчит как-то странно, как я не люблю. Не видаете ли этого странного человека, когда бываете в Париже?

Между прочим, в № 2 проза может выйти занимательнее — тут будут: Сирин (обещал твердо на днях прислать, но он надувала[90]), Газданов[91] (ни шатко ни валко), ваш Яновский[92] (пропах эсхатологией с младенчества — и ничего знать не хочет). И еще кто-то, не помню. Живу я сейчас в деревне, в отпуску, и многое забыл, простите.

В заключении Вы писали, что у наших «ОПЫТОВ» «не хватает мыслы, но чувствуется скорей вкус». Так ли это? Разве бывает, что мысль сразу обнаруживается. Мы собрали наши мысли во вступительном слове только что об этом была речь. Я думаю, что в дальнейшем то, что было сказано в предисловии, сотрудники выполнят творчески. Больше всего мне хочется, чтобы наши «ОПЫТЫ» развязали энергию у новых поэтов, прозаиков, мыслителей, которые, разумеется, где-то обретаются на свете или явятся после. Об этом я еще Вам буду писать. Не забудьте, что 10 августа, самое позднее, я жду Комментарий и стихов. Шлите мне их на мой теперешний летний адрес:

Крепко жму Вашу руку, желаю Вам всего, всего хорошего, жду писем, не скупитесь — жду!

Дорогой Роман Николаевич.

Сегодня кончилась у нас почтовая забастовка. Немедленно пишу Вам. Простите за опоздание: моей вины в нем, впрочем, нет.

«Комментарии» отложил на следующий № «Опытов». Я летом разленился и их не писал, а писать кое-как и наскоро — не хочу. Надеюсь, что матерьяла у Вас достаточно, и я Вас этим не подвожу.

Посылаю 3 своих стихотворения[93], но с большой настоятельной просьбой: корректуру! У меня тут нет машинки, написаны стихи от руки — и опечатки будут наверно (как были они и в «Коммент<ариях>» в первом номере). Но статья — одно, а стихи — другое. Не думайте, что я считаю себя вправе ставить ультиматум: нет, я просто прошу не помещать моих стихов, если корректуру Вы прислать не можете. Не обижайтесь: выберите то решение, которое для Вас более приемлемо. Я тоже не обижусь нисколько, если не будет ни корректуры, ни, значит, стихов.

Кроме того, посылаю 6 стихотворений К. Эвальда[94] (псевдоним: если хотите, могу его Вам раскрыть, но только Вам).

О них вот что хочу Вам сказать: по-моему, в них есть настоящее своеобразие, есть мысль и чувство. Чисто словесные их качества, м. б., и бледноваты (не всегда). Но есть внутренняя жизнь, чего нет в 99 % обычных теперешних стихов. Было бы, по-моему, хорошо поместить все шесть в том порядке, как я их посылаю. Имя новое, и только в целом их оригинальность и заметна. Помещать одно-два — не стоит. Если мало места, лучше подождать следующего номера. Право, эти стихи лучше того, что обычно повсюду читаешь, и тема их — «en marges de la vie»[95] — в них хорошо выражена. Если бы Вы стихи напечатали, я о них напишу в «Н<овом> р<усском> слове»: стоит того, п<отому> что в них нет ни болтовни, ни пустых выдумок.

Крепко жму руку и желаю всяческих успехов.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Благодарю Вас за стихи. Будем печатать все три в № 2. Мне они сильно понравились, в особенности второе.

Корректуру я охотно пришлю. Вы ее только не задерживайте, потому что если мы ее к сроку не получим, будем печатать стихи без Ваших исправлений. Впрочем, посылая Ваши стихи отпечатанными на машинке, — Вам корректура как будто не нужна, если я правильно понял самую последнюю строчку письма.

Перепечатывая стихи, у меня не было сомнений, кроме разве 3-й строчки 2 строфы в первом стихотворении — нужны ли многоточия после слова дрему[96]. Отпишите. В слове «безконечность» я заменил з буквой с, что согласно с Кульманом[97].

Это, кажется, действительно все, а муэн кэ жэ сюи[98] слепой.

Относительно К. Эвальда скажите мне, кто это. Буду, разумеется, хранить тайну до гроба. Стихи на «уровне»; не хуже других — Вы правы, я думаю, даже лучше, но мы не можем поместить их в № 2 — места нет. О № 3 поговорить еще успеем.

Жаль, что с Комментариями не вышло. Подождем и тут № 3. О чем я по-настоящему жалею, это что Вы ничего не прислали для отдела «Отзывов и заметок». Неужели так-таки нет ничего? Что-нибудь остренькое на закуску. Вы умеете. Очень прошу. Если да, то поскорей.

№ получается неплохой. Много возни с типографией. Возвращаюсь в город 6-го, пишите мне туда.

Дорогой Роман Николаевич

Возвращаю стихи. Поправка только в первом из них, в предпоследней строке. Вернее, не поправка, а авторское изменение текста[99].

Вы просите каких-нибудь мелочей для отдела «смеси». Увы, ничего нет. Это вообще тот отдел, который, по-моему, составляется на месте, т. е. там, где находится редакция. За тридевять земель как-то не чувствуешь, о чем и как надо бы написать. Как Вам понравился отзыв Терапиано об «Опытах»?[100] Он всегда пишет так вяло и смутно, будто у него на конце пера кусок ваты.

Завтра еду в Париж, где пробуду до конца месяца (53, rue de Ponthieu, Paris 8е). Крепко жму руку и желаю успеха в Ваших редакторских трудах и хлопотах. Кланяйтесь, пожалуйста, Софье Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич

Возвращаю корректуру через полчаса по получении ее.

Исправление только одно. Но я Вам с этим исправлением вернул текст, отпечатанный Вами на машинке — так что Вы его уже знаете.

Повторяю:

Вместо

…о чем эта жалость?..

надо

, сомнения, жалость,

Крепко жму руку. Когда выходит номер?

Ваш Г.А.

Дорогой Георгий Викторович,

Вот Вам содержание № 2; книгу вышлю на будущей неделе.

Поместил Ваше имя и Комментарии для следующих №№, но уверенности у меня никакой, что Вы собираетесь их писать, а если напишете, то дадите их нам — Вы ни единым словом до сих пор не обмолвились. Поэтому я очень Вас прошу ответить мне, получив эту мою цыдулку.

№ 3 мы начнем собирать в ноябре, а выйдем не раньше февраля и не позже марта, потому что в апреле мне нужно быть в Лондоне. Очень надеюсь с Вами свидеться в Европе.

Разумеется, буду ждать и Ваш отзыв на № 2.

Всего, всего хорошего.

Дружески Ваш

Дорогой Роман Николаевич

Спасибо за листочек с содержанием «Опытов». Теперь жду их самих. «Комментарии» я напишу непременно и пришлю к № 3. (В декабре, или можно позже? Я как-то не умею писать иначе как к сроку.) Очень буду рад, если приедете в Англию. От Манчестера до Лондона — недалеко, надеюсь, увидимся. Но в апреле (точнее, между 25 марта и 20 апреля) — у меня каникулы, и я, вероятно, буду в Париже. Заедете ли Вы туда?

Два слова о другом: я, когда в последний раз был у Бунина[101], спросил, каково его впечатление от «Опытов». Он — не без обиды в голосе — ответил, что их не видел. Не считаете ли Вы, что Бунину — даже если он не сотрудник — следовало бы журнал посылать? Все-таки он наш общий патриарх[102]. Простите, что я вмешиваюсь не в свое дело. Но думаю, Вы со мной согласитесь. Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич,

Спасибо за «Опыты». Прочел их внимательно и в общем «с удовольствием». Пишу «в общем» — потому что удовольствие было не от каждой отдельной напечатанной вещи, а от целого, т. е. от духа и склада журнала, от того, что он поддерживает высокую литературную продукцию и что его не «тянет на капусту».

Об отдельных вещах — не буду говорить о каждой. Мне очень нравится рассказ Леховича[103], и вовсе не потому, поверьте, что автор — мой приятель. Есть что-то в этой истории чистое и глубокое, a quoi je sui sensible[104]. Яновский, как всегда, талантлив и хаотичен, но хорошо то, что талантлив. А вот Газданов на сей раз довольно сер и мелок: т. е. занятно, но на полчаса.

Во всем остальном, по-моему, есть много интересного, больше, чем в первом номере, и это хороший признак. Обыкновенно вторая книга, второй № журнала — бывают хуже, и, собственно, экзамен держится именно на всем втором. Мне жаль только, что Степун — человек с большими недостатками, но с большим умом и талантом, — ограничился неподходящей для него темой[105]. Анненков, как всегда, развязен, но в общем неплох, и хорошо то, что в эмигрантском журнале оказалось возможным по-человечески отозваться о Горьком[106]. От этого мы начинаем отвыкать, уподобляясь именно тем, кого изобличаем. Я думаю, было бы хорошо, если бы Вы от Степуна постарались получить что-либо существенное и сделать его не гостем в журнале, а одним из «столпов». Я вовсе не его исключительный поклонник. Но так мало осталось людей вокруг, что и этот блестящий болтун — на вес золота. Он человек, как выражаются, «с музыкой» — т. е. именно с тем, что исчезает, а в сов<етской> России исчезло совсем. Это было и в Федотове. Но Степун, пожалуй, одареннее его.

Мне понравилось, что Вы без повода и причины написали о Монтэне[107]. О таких людях и о таких вещах полезно напоминать, чтоб не очень все уже было мелко, и есть в этом больше настоящей «актуальности», чем в любой злободневной чепухе.

Рецензии Аронсона я еще не получил, но слышал, что она кислая[108]. Бог с ним! Надеюсь, Вы не обращаете на него внимания, тем более что совершенно правильно написали о газете вообще: утром читаешь, к вечеру забываешь. Но в защиту Аронсона следует сказать, что Вы и о нем лично отозвались в своем отчете не очень благосклонно[109]. У него, кстати, ужасно наивная и смешная манера в статьях: ставить баллы. «Первое стихотворение г-жи Х. Лучше, второе хуже» — и т. д. Притом безапелляционно, т. е.: без объяснения. Но еще раз — Бог с ним! В России критика всегда была второсортная, а теперь докатилась до окончательной Чухломы и Царевококшайска.

Вы мне не ответили насчет «Комментариев», т. е. насчет срока: конец декабря. Подходит ли это Вам? Я пишу их урывками, т. к. сейчас у меня много здешнего дела.

Еще забыл Вас спросить вот о чем: Варшавский должен был Вам передать рукопись Анны Морисовны Элькан о Петербурге начала революции[110]. Я ему послал ее для прочтения. Читали ли Вы ее? Собираетесь ли напечатать? По материалу — вещь интересная, а что написано с излишними «красотами», так этим грешат сейчас многие (даже Вейдле пустился выдумывать свои слова, ce qui n’est pas tant a fait son rayon![111]). Мне лично было бы приятно, если бы Вы это поместили — но скажу откровенно почему: потому что меня автор об этом просил и я обещал «походатайствовать». Видите, я не собираюсь с Вами хитрить! Там есть строк 10 обо мне, каким я был в ту пору[112]. Если будете печатать, лучше выбросьте это! Это ни к чему, и от взаимных комплиментов журнал может стать похож на «лавочку».

До свидания. Если соберетесь в Англию, предупредите заранее. От души желаю успеха Вам и «Опытам», и уверен, что успех должен быть, хотя не сразу и не единодушный, по самому скрыто-задиристому характеру журнала и по настроениям нашей эмигрантской, новой и старой, среды.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович, большое спасибо за милое письмо!

В ответ о том, какой последний срок — всегдашний вопрос — отвечу — чем раньше, тем лучше, а по календарю к НОВОМУ ГОДУ, т. е. 1 января. Нужно снова спешить!

А Аронсон меня больше не трогает, да я сам, думаю, хватил через край, вообразив, что обозреватель этот монстр, и, кажется, подгадил нам самим или, как говорится у Чехова, «не могу тебе простить, что ты разговаривал о декадентах с половыми»[113]. Где это?

Вашей дамы[114] еще не читал, хотя Варш<авский> честно приносил и просил, но сам он ее читать не стал почему-то. В третьем № местов нету, ту э компле[115], м-сье, дам! — ждите Четвертого, если что…»

Почему-то хочется посмеяться сегодня, извините старика. Впрочем, мы не старики. Знаете ли Вы, почему мы не старики, а в те далекие времена, скажем пушкинские, 16-летние были уже стариками? Потому что они имели готовое мировоззрение, ответы на все сомнения и всё знали, как и почему, а мы, дожив до 60 лет, не знаем и первого слова, с чего начать, что отвечать, так и промаемся свистунами. Какая прелесть, какое счастье! Плачем же мы по старости и прочной всеобъемлющей философии и тянемся к Пушкину, который решительно ни разу не ошибся в жизни.

Простите за рапсодию, но Вы на меня так действуете, как бы задумчиво. Очень Вас прошу, спросите Червинскую, Кантора, почему они так скромны с нами и не шлют того, что обещали. Неужели мне нужно их все еще просить? Мне трудно и скучновато. А журнал этот их, как он мой.

Ваш Р. Г.

Дорогой Роман Николаевич.

Шлю Софье Михайловне и Вам лучшие пожелания к Новому году. Приехал на праздники в Ниццу и хотел отсюда послать Вам «Комментарии». Но здесь нет переписчицы — и поэтому откладываю присылку

до возвращения в Париж и в Англию. Простите за неаккуратность. Надеюсь, что Вас не очень подвожу. Рукопись будет у Вас между 15–20 января au plus tard[116].

Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Вот «Комментарии»[119].

Если есть возможность, если хотите сделать мне большое одолжение: пришлите корректуру. Верну в тот же день.

Если невозможно — надеюсь на внимание корректора.

Шесть отрывков, идущих под номерами и общим заголовком «А. говорил мне», надо бы отделить от других чуть-чуть большим расстоянием (или, еще лучше, сузить расстояние между ними).

Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович, посылаю Вам часть корректуры. Исправьте и шлите обратно воздушно и срочно. Конец дошлю, как только пришлет типография. Всего доброго. Ваш

Я оставил себе, на всякий случай, оригинал, полагая, что он у Вас тоже имеется.

Дорогой Роман Николаевич

Получил корректуру сегодня утром, возвращаю немедленно. Но письмо Ваше отправлено 17-го, а сегодня 26-е. Почему-то долго шло.

Впрочем, исправлений почти нет (только насчет расстояния между отдельными отрывками — 2 пометки на полях[120]).

Спасибо.

Ваш Г. А.

Дорогой Георгий Викторович,

Напишите мне в отель Кингслей в Лондон Ваш № телефона. По приезде хочу Вас вызвать и сговориться о свидании. 21-го мы, вероятно, будем заняты (я по делу), а в субботу или в воскресенье мы для Вас.

До скорого свидания.

Ваш

Дорогой Георгий Викторович,

Мне бы ужасно сейчас хотелось поговорить с Вами долго и длинно и даже посплетничать, но у меня к Вам спешное дело и потому, минуя все, сразу скажу, в чем дело:

Я начал собирать альманах в честь Б. Пастернака, который должен будет выйти во второй половине года[121]. Возможно, что мы сможем приурочить выход к его 70-летию, исполняющемуся в буд<ущем> году. Это не так важно. Сборник этот предполагается из трех неравных частей: немного стихов, недлинная худ<ожественная> проза (если найдется) и много, много статей на гуманитарные темы. Все это обыкновенно. Размеры статей, размер всего издания примерно те же, что встречаются у русских толстых журналов. Сборник, значит, не о Пастернаке, но для него, как дань, как признания отсюда от эмигрантских писателей, которые очутились за рубежом в разные годы, отчасти за то самое, что этот человек хотел отстоять в труднейших условиях и т. д. Если нужно объяснять[122]… не правда ли? И участвовать будут люди, так именно думающие, чувствующие, и я Вас, надеюсь, не ошибочно причислил в это число и потому зачислил в сотрудники.

Материал Ваш мне нужен будет к 1 июню, но ответ на это мое письмо — теперь же, до моего отъезда за границу в первых числах февраля.

Мне не нужно говорить Вам, о чем Вам писать — сами скажите, что собираетесь предложить. Но мне кажется, что поскольку речь идет о некотором роде подарка Пастернаку, то и нужно ему рассказать о том, что больше всего его интересует. По-моему, это — поэзия, а она Ваша страна.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Я был очень рад получить от Вас письмо, но вызвало оно во мне чувства двойственные. Могу перефразировать «Онегина»:

Дорогой Георгий Викторович,

Получил Ваше милое письмо, — спасибо!

На самом деле шумиху в связи с Живаго подняли такую, что бывали дни, когда устраивались по три-четыре собрания в один и тот же час, и все хотели «выступить», и все хотели поскорее усыновить доктора. И даже случился один (а может, не один) комический случай, когда рецензент местной газеты, честный и аккуратный человек вообще, забыл в своем отчете на следующий день упомянуть одного выступившего участника и еще через день появилась извинительная заметка бедного рецензента по настоянию участвовавшего оратора, что его, мол, забыли. Вы весьма кстати вспомнили похороны Толстого, о которых так зло и смешно писал на своих «листьях» Розанов, отмечая, что на свете Божьем гораздо больше Добчинских и Бобчинских, чем мы подразумеваем[128].

Это так, и отчасти, поэтому «ВОЗДУШ<ные> ПУТИ» выйдут только очень поздно в этом году, когда, будем надеяться, эта истерика пройдет.

Между прочим, случались и анти-пастернаковские истерики с не меньшей силой, как, например, с Набоковым[129], о чем сейчас нет времени рассказывать.

Но о чем писать? — Вы спрашиваете.

Времени много, и Вы найдете что сказать.

Но вот я подумал о том, насколько плодотворнее в разговоре с тамошними читателями, в России (Вы, когда-то, называли это диалогом), касаться несколько более специальных, даже, можно сказать, почти профессиональных тем. Я сейчас объяснюсь. Кто-то заметил недавно, что когда советские инженеры встречаются с своими иностранными коллегами или советские кинематографические деятели с подобными им холливудскими или парижскими артистами экрана и т. д., то, обычно, получается толковый разговор, в отличие от общих рассуждений — вот мы, вот вы — которые уже никого не могут задеть, столько было «заклинаний» и хвастовства за эти бесконечные 40 лет. Наш сборник — и в этом Вы со мной согласились — не о Пастерн<аке>, а для него и для тех (воображаемых, но сущих), кто там около него, для советс<ких> писателей и поэтов, которые, как мы теперь знаем, читают решительно все, что здесь печатается. (И далее один из них не нашел ничего интереснее, чем процитировал целую фразу Аронсона, к большому его конфузу, чем, понятно, услужил нам, того не ведая.) Поэтому нужно иметь в виду, что им страшно интересно узнать от нас то, что у них не признавалось за литературу. Ваши сомнения, Ваш опыт, Ваши оценки новых и старых книг, все, все им интересно, а главное, они любят услышать в другом тоне и ключе, чем это делается у них. Знаю об этом из писем сестры[130]. Их особенно волнует, когда им растолковывают человеческую сторону авторов и забывается утилитарная, прогрессивная, общественно-нравственная, набившую оскомину грамота. Вы это сами знаете.

Мы улетаем с Соней 3 фев<раля> в Израиль на две недели, на обратном пути остановимся в Греции и Риме. О Париже и Англии еще не думали, потому что там мало солнца. Если дорога наша изменится — напишу. Но у Вас еще есть время написать мне сюда, если есть охота. Ваш адрес будет при мне.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич

Я надеюсь быть в Париже с 20 марта до 1 апреля (потом, вероятно, уеду дней на десять на юг). Дайте мне знать о своем приезде — 7, rue Fr6deric Bastiat, Paris 8.

Буду очень рад видеть Софью Михайловну и Вас.

Шлю сердечный привет.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич

Пишу, чтобы подтвердить, что saufimprevu[132] буду у Вас завтра, в субботу в Hotel Continental, в 7 1/2 часов или немного позже.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Собственно, мне нужно было б Вам телеграфировать, а не писать, и спросить, ГДЕ ВАША СТАТЬЯ?

Я говорю об альманахе «Воздуш<ные> пути». Вы помните? И разве мы не условились в конце марта, что к ПЕРВОМУ ИЮНЮ статья будет в моих руках?

Напишите мне, как дело обстоит.

Конечно, я несколько неловко себя чувствую, что статьи нет и что веду себя я немного слишком строго в смысле срока, но нужно мне знать, и что и как.

Жду Ваших известий, дорогой Георгий Викторович, и мне жаль, что нет меня сейчас в Париже с Вами, куда я пишу на ощупь, не будучи вполне уверенный, что Вы покинули Ваш Манчестер.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Приехал сегодня в Париж и нашел Ваше письмо. Очевидно, произошло недоразумение.

Я помню, что мы с Вами говорили об июне как о времени для представления рукописей. Но не помню, чтобы Вы назначили именно 1 июня. Помимо того, я в отношении сроков принадлежу к «парижской школе» и давно привык, что если, например, вечер назначается на «ровно в 8 ч<асов>», то это значит, что начнется он в 9 1\2 ч<асов>, а если рукописи должны быть готовы в июне, то можно прислать их и в сентябре.

Сейчас я очень занят делами, совершенно «неотложными». Я мог бы прислать Вам статью между 1 и 5 июля, не раньше. Но это срок твердый, окончательный: задержки не будет. Если же это слишком поздно и ждать Вы не можете, то, к сожалению, я принужден отказаться от участия в Вашем сборнике. Пишу «к сожалению» — потому, что действительно хотел бы в нем участвовать: несмотря на некоторые расхождения в суждениях, мне всегда казалось, что между нами есть некоторые affinities[133].

Может быть, сдавая остальные рукописи в печать, Вы могли бы до начала июля оставить для меня место? В статье моей было бы, скажем, 10–12 страниц обычного текста на машинке (т. е. приблизительно 30 строк на странице, по 65 печат<ных> знаков в строке). Название было бы «Темы»: т. е. отдельные отрывки «обо всем» в области литературы, без связи между каждым, м. б., кое-что и о Пастернаке[134].

Буду ждать ответа. Шлю Софье Михайловне и Вам самый сердечный привет.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Отвечаю на Ваше письмо немедленно, что я согласен ждать статью до начала июля. И названье «ТЕМЫ» мне нравится, и с формой знаком, и думаю, что читаться она будет, как всегда, с интересом. Место в 15 страниц, Вам отведенное, буду беречь и никому не отдам.

Альманах, по-видимому, получится лучше, чем думал.

Заметьте, что ко времени, когда Вы будете готовы с посылкой статьи, я буду жить в деревне и мой адрес будет следующий[135]:

Однако если Вы это письмо потеряете, то пишите на мой постоянный, вышеуказ<анный>[136] адрес.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Пишу с «повинной головой». У меня в Париже такая суетливая жизнь, что никакие писания невозможны. Особенно если они требуют чуть-чуть раздумия и серьезности. Простите! Я очень жалею, что не написал обещанных заметок, пока был в Англии.

Завтра я уезжаю в Мюнхен, оттуда в Италию — всего дней на 10. Потом буду в Ницце, где могу взяться за ум и за дело, т. к. там мне никто ни в чем не мешает. Значит, между 20 и 30 июля Вы получите статью для альманаха. Если не поздно, буду искренне рад. Если поздно, tant pis[137], — и надеюсь, Вы не будете на меня в слишком большой претензии. Я человек вообще аккуратный, кажется, впервые оскандалился.

Искренний привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Что же мне делать?

Альманах в наборе у типографа и будет еще там до конца месяца, поэтому если Ваши «ТЕМЫ» прибудут как-нибудь между 20 <и> 30 с<его> м<есяца>, то я буду очень доволен, все будет в порядке.

ПИШИТЕ, ради Бога!

Вы мне нужны. Прошу Вас, гоните всех от себя на несколько дней, привяжите себя к стулу и столу и начните.

Итак, я снова буду ждать.

Желаю Вам всего самого счастливого за столом у себя дома, а после за другим, зеленым, где мы когда-то встречались.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Вот «Темы». Надеюсь, еще не слишком поздно. Я в обычном своем летнем маразме, а это — не совсем то, что я хотел написать (т. е. короче и сбивчивее). Но не взыщите: ни на что другое сейчас не способен.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Не поздно, но маловато. Спасибо! Жалуюсь, что мало, потому что понравилось и весьма нужно, чтоб оживить хоть немного прозу альманаха. Все сейчас объясню, но сначала хочу сказать, что посылаю Темы срочно в набор с тем, чтобы поскорей отправить Вам корректуру, а Вы тем временем напишите еще несколько главок и прибавьте к гранкам. Сделайте!

Простите меня за мою несомненную наглость: все прошу и ничего не плачу. Это верно. Однако платить, вероятно, будет не с чего; все — дефицитно-эмигрантское, как известно. Хотя возможно и чудо из-за Ахматовой, и тогда барыш пойдет сотрудникам.

Приложил мое «предисловие». Прочтите и скажите. Ужасно как трудно писать необходимые «жалкие» слова. Но ведь нужно ж сказать, что за затея, почему. Выжал, сколько смог.

А поэма ААА — настоящее золото. Каждое слово — кусок этого настоящего металла. Ничего такого не читал за годы, годы. Писалась поэма в 1940/43 гг. в Ленинграде — Ташкенте — Москве. Ахм<атова> пишет: «Работу над поэмой я продолжала и после возвращения в Ленинград, т. е. 1 июня 1944 г.».

Это должно быть событием, вернее, станет событием в нашей жизни, если хоть немного понимаю, в чем дело. Правда, русский эмигрант как-то совсем не любопытен ко всему, что «не политическое». Но и этот оттенок есть, хотя раздувать его не хотелось бы по причине хорошо понятной. 30 страниц гениальных строчек о гневе, мести, страданиях трех человек, среди которых Вы узнаете всех троих.

Мне доставили эту вещь «оттудова», чтобы напечатать и спасти ее для всех. И Вы поймете сразу, как я ухватился за нее. Она и есть украшение альманаха и единственная художественная вещь в ней, если не считать полдюжины стихотворений местных поэтов. Т. н. худ<ожественной> прозы нет, ибо ее и нету в настоящее время.

Вот я и хочу, чтобы Вы написали рецензию на мой сборник[138]. Вы один и сможете сказать нужное об Ахм<атовой> и об остальных. Если оставить это дело судьбе, то судьба спутает альманах с Аронсоном, а он — недоброжелатель, как только его самого нет в оглавлении и как только содержание не служит, прямо уж не знаю каким-таким, утопиям всем осточертевшего соцпорядка. Мы с ним добрые друзья, но он выдумал себя поэтом, литератором и критиком и твердо верит, что это так, и всех бы утопил в своей чернильнице.

Отпишите мне поскорей.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич

Получил Ваше письмо. Постараюсь (без ручательства) исполнить Ваше желание и расширить «Темы», кое-что дослав Вам вместе с гранками. Беда в том, что я сейчас занят, как давно не был, и туп, тоже как давно не был.

Ваше предисловие «прочел с удовольствием»[139], как писал бедный Николай II.

Но нет ли ошибки в пятой строчке? «разнообр<азное> и смелое поэтич<еское> мастерство П<астернака>, начатое еще…»? Может быть, не «мастерство», а «творчество»? Мастерство не может быть «начато»[140].

Рецензию в «Н<овое> р<усское> с<лово>» напишу очень охотно, хотя это и не полагается сотруднику издания. Но Ваш страх перед статьей Аронсона, с отметками всем, как школьникам, и даже без мотивировки, понимаю и разделяю. Но в свое время предупредите его или Вейнбаума, что отзыв — за мной.

Я в Ницце до 15 сентября, a peu pres[141].

Шлю самый искренний привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Вы не могли, понятно, ответить на мое письмо от 5-го. Тем временем гранки посылаются Вам для корректуры. Очень надеюсь, что кое-что прибавится в смысле главок к «Темам».

Еще любопытствую, согласитесь ли писать рецензию? С газетами я устрою — с «Н<овым> р<усским> с<ловом>» и «Р<усской> м<ыслью>» — ввиду моих добрых отношений с господами В<ейнбаумом> и В<одовым>.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Сегодня получил гранки и немедленно возвращаю.

Добавить что-либо — нет времени, но зато есть в корректуре кое-где «авторские» правки, за которые — надеюсь — не взыщете!

Насчет рецензии я Вам писал. Но Вы, кажется, хотели бы от меня статьи в обеих газетах: это трудновато, и именно из-за этого, в связи со статьей

«Живаго» было у меня с Вейнбаумом недоразумение. А две разные статьи — тоже дело не легкое. Выберите, какая газета Вам предпочтительнее. По-моему — «Н<овое> р<усское> с<лово>». Тогда в «Р<усской> мысли» написал бы Терапиано (или, если Вы его опасаетесь, кто-нибудь из Нью-Йорка, там пишут, напр<имер>, Варшавский, Иваск и др.)[142].

Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Я пишу на Нью-Йорк, а не на адрес, Вами данный, т. к. не совсем его разобрал.

Дорогой Роман Николаевич

Забыл в прошлый раз написать Вам вот что:

У Вас в предисловии сказано, что поэма Ахматовой в ее творчестве «единственная».

Нет, была поэма «У самого моря», напечатанная, кажется, в «Аполлоне» (1915 или 1916 гг.)[143]. Потом была какая-то другая, из нее были напечатаны только отрывки[144].

Так что слово «единственная» — неверно. Если не поздно, хорошо бы, по-моему, это исправить.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Условился с В<ейнбаумом>, что Вы будете писать для «Н<ового> р<усского> с<лова>». Относительно «Р<усской> м<ысли>» еще ничего не придумал. Не хотел Терапиано, потому что пишет он вяло, как если б его чернильница никогда не чистилась и полна пыли.

Уничтожьте, пожалуйста, мой листочек «от редакции». Вот исправленный экземпляр. Нужно было упразднить «единственная поэма» ввиду <того, что> «У самого моря» тоже назв<ана> ААА поэмой, хотя она мне такой никогда не казалась — это был «скорее свод ранней лирики, чем самостоятельный эпос».

Пожалел, что к «Темам» ничего больше не прибавили.

Книгу вышлю воздушным путем, как только выйдет.

Софья Михайловна Вам кланяется, а жму руку я.

Ваш

Дорогой Георгий Викторович,

Наши письма скрестились. Я Вам благодарен за Ваши замечания.

Как видите, я поспешил исправить ошибку относительно «единственная». Напишите мне, как Вам нравится новая редакция «предисловия».

Что-то я должен сказать о том, что эта большая поэма — вещь необычная у А<хматовой>. В этом случае она пользуется поэмой как «жанром» трехчастного большого стихотворного произведения. Мне кажется, что этого рода «поэмы» стали популярны в России после символистов. Такие вещи писались Пастернаком, Асеевым, Маяковским, Тихоновым, Багрицким и др. Вообще, понятие термина «поэма» весьма неустойчиво. Да и форма такого произведения мне тоже не ясна.

Все это не суть важно, когда вещь — замечательна.

Жму Вашу руку.

Ваш

Дорогой Георгий Викторович,

почему-то Вы мне не отвечаете. Не могу понять. Послал открытку и спрашивал, куда послать «Воз<душные> пути» для отзыва? где Вы? Если б я знал, где Вы, то послал бы пока что корректуры сборника, чтоб облегчить Вам и ускорить знакомство с альманахом, который выйдет недели только через 2. И рецензия Ваша поспела бы, примерно, к выходу.

Ответьте мне, живы ли? А что, если Вас нет в Англии, перешлют ли Вам письмо туда, куда нужно? Вот — вопрос!

А это — листовка. Сама за себя говорит и просит откликнуться.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич

Я в Манчестере уже с неделю, но открытку Вашу получил только сейчас, т. к. переменил адрес[145].

Книгу лучше всего послать на адрес университета, т. к. я еще не уверен, где поселюсь окончательно.

G. Adamovitch

Russian Department

The University of Manchester

Manchester

Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Здесь я a peu pres[146] до 15 декабря.

Дорогой Роман Николаевич

Получил сейчас альманах и Ваше письмо с вопросом: дошел ли он? Дошел. Успел только просмотреть Ахматову. Кажется, очень хорошо, а главное, tres poignant[147]. Напишу рецензию и пошлю в «Н<овое> р<усское> слово»

на будущей неделе[148], скорей в конце, чем в начале. У Вейнбаума она будет между 20–25 ноября. Помнится, Вы предупредили его, чтобы не давал Аронсону.

Ваш Г. А.

Дорогой Георгий Викторович,

Посылаю Вам статью Вашу, как она сегодня получилась в газете[149]. Она очень хороша. Я Вам благодарен, и в ней Вы говорите много лестного обо мне[150], что всегда приятно.

Напечатана статья удивительно небрежно, а заголовок синтетических «Воздушных мостов» и не придумаешь. Может показаться, что кто-то нарочно устроил свинство, кто на стороне незадачливых «Мостов». Вейнбаум очень негодует на своих работников и сейчас только по телефону говорил мне, что произведет завтра «форменный разнос». Обещал какие-то исправления и извинения. Очень, в общем, смешно, и сегодня утром при виде этого чудовища мы долго протирали глаза, а после хохотали.

О Зайцеве у меня были колебания[151]. Честно скажу — не люблю его писаний ввиду их чрезвычайной сладости и слабости. Я о нем всегда почему-то думаю как о беллетристе и биографе, но не как о писателе статей. Теперь мне жаль, и я чувствую на расстоянии, как крепко он меня не терпит. Я послал ему книгу.

В моем предуведомлении (это лучше, чем «предисловие») я, конечно, должен был сказать, что не все я знаю.

Думаю, — об Ахматовой будут писать и писать и гадать. В этом смысле есть даже сходство с 10-й главой Онегина. Она, мне кажется, сумела не хуже П<ушкина> зашифровать. Кое-что я начинаю различать.

Успех, как будто, несомненен. Как всегда, каждый судит, как ему доступно и, чаще всего, какие у кого отношения (я говорю об альманахе в целом). Обо всем этом Вы сами хорошо знаете. Наибольшие страсти у наших политиков вызывает, понятно, Ульянов[152]. Вишняк негодует и с ним Александрова[153]. А статья У<льянова>, как Вы, вероятно, догадались, навеяна, отчасти, разговором Живаго с глухонемым в вагоне поезда. Последний — радикал и научился говорить, имитируя человеческую речь.

19-го у нас будет шумное чествование «В<оздушных> п<утей>», и мне грустно, что Вас не будет. Вам бы, ручаюсь, у нас было б приятно. Но скажите, как это возможно сделать? Приезжайте! (Не думайте, пожалуйста, что это подлое «словесное чванство» — я серьезно Вас зову сюда в гости, но Вам нужно сказать, когда и как Вы готовы приехать).

Всего доброго.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Спасибо, что прислали статью об альманахе. Очень рад, что она Вам пришлась по душе. Но опечатки!! Я на крайность ничего не имею против опечаток явных, т. е. когда ничего нельзя понять. Но здесь, например, сказано, что нельзя судить о стихах — «повторив их себе много раз». Я написал, конечно, «не повторив»[154]. Получилась чепуха, однако такая, которую можно приписать автору, а не наборщику. Вообще, я насчитал 18 опечаток, а верно, их и больше.

Но вот о «В<оздушных> мостах» у меня явилось сомнение: не моя ли это вина? Уж очень было бы удивительно, если бы наборщик сфантазировал это от себя. А я мог по рассеянности это написать, и со мной такие казусы уже бывали. «Мосты» у меня как раз лежат на столе. Если будет случай, проверьте, пожалуйста, чья это ошибка.

Спасибо за приглашение в Нью-Йорк. Может быть, если Бог даст жизни, я когда-нибудь и соберусь в Ваши края, но теперь — едва ли[155]. Летом жарко, и Нью-Йорк, верно, пустой, а зимой нет времени.

Пожалуйста, напишите мне, как прошло собрание 19 декабря, кто был и кто что говорил. В ульяновской статье я ничего столь страшного не нашел. Он — талантливый человек, хотя слишком самоуверенный (а Толстой, помните, говорил, что человек, как дробь: числитель — это его достоинство, а знаменатель — то, что он сам о себе думает). У него есть что-то общее с Федотовым, но тот был глубже и как-то весь «задумчивее».

До свидания, Роман Николаевич. Крепко жму руку и шлю сердечный привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Я почти уверен, что Вы сразу же догадаетесь, почему я Вам пишу. И это неслучайно, потому что с Вами «я не знаю другого разговора». И я добавлю, к сожалению.

А пишу я Вам, чтобы пригласить Вас снова в сотрудники во 2-й № «Возд<ушных> путей».

Я Вам никогда не говорил, что № 1-й разошелся совсем без остатка и что очень большое количество было переотправлено в Сов<етский> Союз. Там, как Вы понимаете, альманах имел успех, и даже, пожалуй, значительный.

В частности, Анна Андреевна осталась весьма довольна[156]. Мы теперь знаем, что чуть ли не на следующий день после нашего появления на свет ее тут же вызвали в московский Госиздат и подписали с ней контракт. Она нам, говорят, признательна. Скоро выйдет ее новый сборник «Шиповник»[157].

Ей понравилась Ваша рецензия о «В<оздушных> п<утях>», и она прибавила, что Вы всегда умели ценить ее творчество и что она считает, что Вы очень талантливый человек. С радостью спешу об этом Вам написать!

Старушка — ей 72 года — живет в Комарово (быв<шие> Коломяки) и с живым участием следит за всем, что печатается на этом свете.

Кстати, ей понравилось и предисловие к сборнику, которое, если Вы помните, было довольно осторожно по ее адресу.

Между прочим, я получил последний вариант ее поэмы. В нем много нового, исправлений, еще одно посвящение (третье) и вступительное письмо к некоему Н.Н. Все это замечательно удачно.

Но самое главное сейчас — это то, что я получил невероятной ценности пакет с 45 (сорока пятью) стихотворениями Осипа Мандельштама. Он их писал в 35/37 гг. во время своей первой ссылки в Воронеже, и эти списки зовутся «воронежским циклом». Анна Андр<еевна> говорит, что каждое его слово жемчужина. Лучше я сам ничего не скажу, да и Вы, говорю заранее, скажете то же. Вот их-то я и собираюсь издать во 2-м альманахе[158] и прошу Вас написать обстоятельную статью о покойном поэте[159]. Это все.

Все написанное выше для Вас одного. Это — секрет, потому что не все следы источников заметены и ни об ААА, ни о М<андельштаме> никому ничего не известно.

Буду ждать от Вас известий с нетерпением.

Дружески Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Я еще не ответил Вам на первое Ваше письмо, а сегодня получил второе, вдогонку, с разъяснениями насчет предполагаемой статьи[160].

О том, что «Возд<ушные> пути» разошлись, я знал, — не помню от кого. Помимо Ахматовой, способствовал этому и Ульянов, вернее — шум, поднявшийся вокруг его статьи. Так или иначе, toutes mes felicitations![161] В эмиграции это случай редчайший.

Я с удовольствием напишу статью о Мандельштаме и других. Ваше второе письмо меня к этому еще больше расположило: не критика, а воспоминания, «взгляд и нечто», всего понемногу.

Вопрос: когда? Какой срок?

Пожалуйста, сообщите. Я, как уже, кажется, говорил Вам, не умею писать заранее. Но на этот раз пришлю вовремя (если это — не в самые ближайшие недели!).

И еще: надо ли ограничить размер или писать как напишется?

Впрочем, едва ли будет длинно.

Как вы живете? Шлю искренний привет и поклон Софии Михайловне и Вам.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Спасибо Вам за письмо. Ждал его.

К какому сроку нужна статья? К 15 декабрю. Непременно. Потом меня начнет лихорадить.

Каких размеров должна быть статья? Не умею ответить. Вы лучше сможете найти ответ в работе, чем сумею сказать я.

Желаю успеха!

Дорогой Георгий Викторович,

Пишу Вам в тоске. Даже не надеюсь, что письмо Вас застанет в Англии и что получу ответ. А меня тревожит, почему Вы не пишете, когда пришлете статью. Мне она очень нужна. Вот и последний срок наступает. Отпишите, что будет, чего ждать. Альманах идет в набор…

Простите мое «рассудительство». Поздравляю Вас с Новым годом и жду!

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Шлю Софии Михайловне и Вам лучшие пожелания к Новому году. Простите, что делаю это с опозданием!

Статью пришлю к концу месяца, т. е. 1 февраля au plus tard[164] она будет у Вас. Если буду жив и здоров, то ни задержки, ни обмана не будет. Надеюсь, она еще попадет в Ваш сборник. Я был очень занят, а в Париже, как всегда, суета, да еще Лев Толстой, юбилей которого совсем меня замучил[165]: все время какие-то дела, с ним связанные. Уезжаю отсюда в Англию дней через десять.

Крепко жму руку.

Не будьте на меня в претензии за опоздание со статьей.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Сегодня 1 февраля, а я обещал твердо, что к 1-му статья будет у Вас. Но я две недели провалялся с гриппом и совершенно пустой головой.

Мне с Вами не везет, «что-то лежит роковое»[166]: всегда опаздываю и задерживаю!

Но сегодня я сяду писать — и постараюсь написать хорошо (т. е. насколько могу хорошо). На будущей неделе Вы статью получите — наверно. Если можно, подождите — и не гневайтесь, если заставляю ждать слишком долго.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Благодарю Вас за письмо. Знаю — Вы обо мне помните. А то серьезно беспокоился. Очень надеюсь, что, когда Вы будете читать это письмо, я буду читать Вашу статью. Она мне очень и очень нужна. Сборник набирается. В нем 55 стихотворений М<андельшта>ма. Будут и другие сюрпризы.

Пришлите мне, пожалуйста, Вашу статью о Толстом[167]. Слышал о ней от моих друзей в Париже, а здесь ее нет, кроме как у Влад<имира> Серг<еевича> В<аршавского>.

Я почти убежден, что мы по-разному читаем Толстого, но от этого и статья намного интересней, и мне ее больше хочется. Пришлите!

Замечу еще, что на сей раз «В<оздушные> п<ути>» платят гонорар сотрудникам — заметьте!

Не хворайте, прошу, берегите себя. Сам я проболел неделю. У нас неслыханная зима, и наш большой город лежит без движения под сугробами — настоящая Сибирь.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Вот «Мандельштам»[168].

Хотя я и опоздал, пропустив все сроки, надеюсь на корректуру! Пожалуйста. Верну точно в тот же лень.

Только что получил Ваше письмо. У меня нет моего «Толстого». Мне дали всего несколько экземпляров, и в Нью-Йорк я послал его только Варшавскому (в память долгих моих с ним разговоров о Т<олстом>) и А. А. Полякову[169] как законному патриарху и тридцатилетнему другу. Простите! По-моему, эту брошюру Вырубов послал в Нью-Йорк для продажи Лунцу. Но не уверен.

Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Гранки получил вчера вечером.

Возвращаю сегодня утром.

Дорогой Роман Николаевич.

Получил Ваше письмо с чеком. Искренне благодарю. Я в Англии до середины июня. Если альманах выйдет в мае, будьте добры, пришлите мне его сюда. Но если в самых последних числах мая, то, пожалуй, лучше послать в Париж, т. к. книги идут minimum две недели.

Крепко жму руку, шлю сердечный привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Простите, что отвечаю с опозданием, и, кажется, даже большим. Отчасти причина в том, что я был все это время нездоров, а отчасти и в том, что письмо Ваше «туманно, как мечта, и неясно, как сон». Вы как будто хотите от меня статьи, но тут же сомневаетесь: выпускать ли № 3, стоит ли и т. д. А я, как старая кляча, способен сдвинуться с места, только если меня подстегивают и на меня покрикивают. С est a prendre ou a laisser[170], и всегда я такой клячей был.

Конечно, диалог — «мы и они», «мы и вы» — дело хорошее. Но, по— моему, не надо на этом настаивать внешне, т. к. это выходит само собой и, в сущности, первые два №№ «В<оздушных> п<утей>» и были такими, — кроме материала «оттуда», а м. б., даже и включая его. Это сейчас — главная русская тема, и, каждый по-своему, мы именно ее и касаемся.

Вывод и заключение: я жду указания, будет ли № 3 и когда? Если будет, я охотно что-нибудь в нужном духе напишу, к чему-либо придравшись как к предлогу. Но будет ли № 3? И когда?

Вы пишете о Евтушенко и Вознесенском. Лично я ни того ни другого не знаю[171], — хотя Вознесенский должен быть на днях в Париже, и, м. б., я с ним встречусь. Но стихи его мне не по душе совсем, да и другие его писания.

А зато Евтушенко; по-моему, — талант редкий и настоящий, только, к сожалению, пишет слишком много и часто пишет хлам, рассчитанный только на политический отзвук. Но есть у него и такие строчки и строфы, каких не написать всем нашим местным поэтам сообща. Мне говорили, что он и человек довольно замечательный, а по Вашим словам, — впечатление от него у Вас создалось другое.

Как Вы живете, не собираетесь ли в Париж? Не верьте Евгении Максимовне[172] о том, что я «совершенно не изменился». Если приедете в наши края, то убедитесь, как легко возникают иллюзии. Глядя в зеркало, я иногда вспоминаю стихи Ходасевича о своей внешности, да и не только внешности: «Тот, который в Останкине летом…»[173], — помните?

Шлю искренний привет и поклон Софии Михайловне и крепко жму Вашу руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Получил сейчас Ваше письмо (от 13-XII). Я ничего не знаю о Кохно[174], т. е. не знаю, где он теперь, и никаких его воспоминаний или статей не читал. Из Парижа он давно исчез. Вот мой совет: напишите в Лондон Mr. Arnold Haskell[175] (34, Walton Street, S.W. 3). Это известный балетный критик, женатый на belle-soeur[176] Алданова. Он, наверно, даст Вам нужные сведения, да и вообще может Вам пригодиться по балетной части. Если хотите, сошлитесь на меня. Писать ему надо по-английски или по-французски. Между прочим, он и его жена дружат в Лондоне с Карсавиной[177], которая, кажется, тоже что-то писала или пишет[178].

Теперь два слова о моей статье в «В<оздушных> путях».

Я хотел бы написать нечто вроде послесловия к 40-летнему пребыванию в эмиграции и в эмигр<антской> литературе. Очень лично, без претензии на общие выводы и «прогнозы». Мне трудно Вам объяснить это лучше, т. к. я и сам сейчас скорей чувствую, чем понимаю свою тему. Но si vous pouvez me faire confiance[179], оставьте для меня в сборнике место. Думаю, что размер получится вроде того, какой был в моей статье о Мандельштаме. К Бабелю у меня сейчас не лежит сердце. Когда-то я его очень любил, но многое в его писаниях увяло безвозвратно, «lе style des annees 1920»[180].

Ну, вот — пока, кажется, все. Крепко жму руку. Искренний привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Получил вчера Ваше письмо. Я собирался Вас просить об отсрочке, но Вы повторяете, что 15 февраля — крайний срок. Значит, подчиняюсь, хоть и с самой маленькой неаккуратностью. Вышлю статью через неделю au plus tard[181], и думаю, что не позже 20-го она будет у Вас. Идет?

Вашу статью — очень интересную — я передам Водову[182] послезавтра (сегодня суббота). Боюсь только, что что-то об этом «Дне поэзии» в «Русс<кой> мысли» уже было. Кажется, писал Терапиано. Впрочем, не уверен.

Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Вот статья[183]. Простите за маленькое опоздание (невольное: грипп или что-то вроде). Убедительная просьба: корректуру. Верну в тот же день.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Хочу сделать до корректуры одно исправление в статье, которую — надеюсь — Вы уже получили.

На странице о Блоке есть такая фраза: «…жалкий его срыв к “Двенадцати”».

Будьте так добры, вычеркните слово «жалкий». А то выходит слишком уж самонадеянно, и мне скажут: ты-то сам не жалкий?[185]

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Спасибо за корректуру. Возвращаю в день получения.

Относительно Вашей статьи: Водов считает, что было слишком много о Мандельштаме, т. е. что все уже более или менее известно. Стихи, Вами приведенные, появились в «Мостах»[186]. Если бы Вы прислали оригинальную статью, он, конечно, ее поместил бы, но не хочет перепечатывать из «Н<ового> р<усского> с<лова>».

Шлю сердечный привет Софии Михайловне. Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Я был два месяца в Мюнхене, вернулся в Париж на днях — и нашел здесь «В<оздушные> п<ути>». Простите, что не написал Вам до сих пор, не поблагодарил за чек. Мне хотелось до этого прочесть «В<оздушные> п<ути»>, а они лежали в Париже.

Почему-то (судя по Вашему письму[187]) Вы книгой не очень довольны. Нет, в «В<оздушных> п<утях>» много интересного, значительного и — даже если нет «ударных» вещей, как в первых двух номерах, — то в целом этот выпуск на уровне тех. Если Вы их будете продолжать, — то «спасибо сердечное» от потомства Вам обеспечено. Кое с чем — или, вернее, с помещением кое-чего — я не совсем согласен, но об этом поговорим при встрече (но когда будет встреча?). Очень интересна Ваша заметка об Ахматовой[188] в конце книги. Для меня это ново, т. е. я об этом не думал, но и убедительно. А вот предисловие, пожалуй, чрезмерно воинственно, не само по себе, а в том смысле, что закрывает доступ книге «туда»[189]. Ну, долго обо всем этом толковать. Не знаю, где Вы сейчас, но надеюсь, письмо до Вас дойдет. Крепко жму руку, шлю сердечный привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Очень был рад получить Ваше письмо и как ветеран «Возд<ушных> путей» узнать, что Вы их продолжаете.

Конечно, я охотно принимаю предложение что-нибудь для них написать. Но что? Ваши слова об «автобиографии» совпали с моими смутными мыслями о рассказе[190] не то что совсем автобиографическом, но вроде того, м. б., даже от вымышленного лица: как это лицо вошло в жизнь и с какими впечатлениями, с каким багажом собирается (увы, по возрасту, вовсе не по желанию!) из жизни выйти. Вы спрашиваете, в каком отделе я хотел бы участвовать. В каком хотите, мне все равно совсем, только не в отделе «литературоведов».

Думаю, что все это нужно не скоро, правда? Сейчас я занят всякой чепухой и отупел. Лучше всего было бы написать мой «опус» летом.

Крепко жму руку. Шлю низкий поклон Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Хотел бы принять Ваш совет к исполнению, т. е. сесть писать свой «взгляд и нечто» для «В<оздушных> путей» сейчас же. Но не могу: голова полупустая, разные дела и мелкие заказы et ainsi de suite[191]. Кроме того, я в середине апреля еду в Мюнхен на два месяца, — без удовольствия, конечно. Но надо, нечего делать!

Однако напишу и пришлю вовремя. Наверно. Это меня самого интересует, и сейчас я только «сквозь магический кристалл»[192] вижу в общих очертаниях то, что хочу написать: не то правда, не то бред, не то исповедь, не то беллетристика, — словом, on verra[193]. Если Вам не подойдет, будет слишком длинно или слишком коротко, ничуть не обижусь. Крепко жму руку и шлю сердечный привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Знаю, что Вам известна причина моего молчания[194] — и потому ничего не объясняю. Искренне жалею, что «В<оздушные> п<ути>» выйдут без меня[195]. Я как раз начал что-то писать или, вернее, думать о том, что напишу, когда заболел.

Теперь я дома. Надеюсь дней через десять поехать для поправки в Ниццу и пробыть там до конца января. Мой парижский адрес действителен всегда, где бы я ни был.

Как живете? Не собираетесь ли в Европу? Был бы очень рад Вас повидать. Крепко жму руку, желаю успеха «Воздушным путям» и прошу передать самый сердечный привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Я говорил с Кантором насчет статьи о «Возд<ушных> путях». Он действительно не может: стар, болен, устал и т. д.

Я не могу потому, что пишу теперь в «Р<ускую> м<ысль>», — да и то очень редко, — только маленькие передовые статьи[196]. Они — на литературные темы, но общие, «взгляд и нечто». А тут нужен разбор целого ряда вещей. Мне не хочется вступать в соперничество с Терапиано[197] и вторгаться в его область. Вот на днях я хочу написать о новой книге Зайцева[198], — и Водов об этом предупредил Терапиано, — но это будут именно общие рассуждения.

Мой совет таков: Шик[199] или Анненков. Первый напишет не вполне грамотно, но будет польщен, если Вы к нему обратитесь, и отзыв его будет наверно благожелательным. Анненков — немножко gaga[200] (т. е. не дада, не по-русски, — а именно «gaga», galeux[201]), но с проблесками прежнего остроумия и здорового смысла. Тут я не уверен в совершенной благожелательности отзыва, не уверен и в скором его появлении, но думаю, что он согласится и напишет, хотя, м. б., будет сначала капризничать и отвиливать.

Все это, однако, — лишь мои предположения.

С Водовым я завтракал в тот же день, как Вы мне телефонировали. Но ни слова ему о «В<оздушных> п<утях>» не сказал.

По-моему — это правильно. Нужен fait accompli[202], т. е. готовая статья у него на столе. Иначе он скажет, пожалуй, Терапиано, тот обидится, будет история и т. д.

Voili. Решайте сами! И Шику и Анненкову можно написать на редакцию «Р<усской> мысли» (La Pensee russe, 91 rue du Faubourg St-Denis, Paris X).

Крепко жму руку, шлю сердечный привет Софии Михайловне и желаю насладиться Венецией, для меня самым очаровательным местом в мире.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Мы так редко пишем друг другу, что не знаешь, с чего начать.

Здоровье? Дух? Пишется ли?

Если судить по себе, то нет возможности ответить односложно. Все с годами так осложнилось, и времени стало меньше. Но скулить — не скулю, а занят сейчас сборами 5 № альманаха «В<оздушные> п<ути>» и прошу Вас принять в нем участие. Наступает 67, юбилейный, год вечнопечальной памяти, и «В<оздушные> п<ути»> должны сказать свое.

Я Вас спрашиваю, что Вы хотите печатать, что Вам кажется «самым главным», что случилось с «глухонемой страной».

Напишите мне поскорей. Сборник предполагается к весне или весной.

Итак, с Новым Годом, дорогой Георгий Викторович, и простите, что не так уж внятен и короток.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Шлю Софии Михайловне и Вам лучшие пожелания к праздникам и Новому году. Спасибо за память и простите, что не написал Вам вовремя.

Относительно «Возд<ушных> путей» и пятидесятилетия революции: я понимаю Ваше желание, чтобы 5-й № был откликом на все тогда случившееся. Но лично мне трудно собрать мысли по этому поводу[203]. Я уже отказался от участия в сборнике Хомякова (Г. Андреева) на эту тему[204]. Столько против, а все-таки есть много и «за»! Если бы я написал статью, то хотел бы свести ее к одной фразе:

«Дай Бог, чтобы никогда больше в России революции не было!» Потому что если будет, то будет и взрыв злобы и мести больше, чем в 1917 году. Ну, об этом разговор был бы долгий.

Могу написать воспоминания об Ахматовой[205] за полвека (и даже больше) знакомства. Но едва ли это Вам подойдет.

Могу написать о Гиппиус[206] (давно хочу это сделать), но не соединяя ее с Ахматовой, а отдельно. Qu’en pensez vous?[207]

Крепко жму руку.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Рад Вашему письму: принимайтесь за воспоминания об АА, не откладывая в долгий ящик: мне они очень нужны. О ней только и будет одна Ваша статья, кроме речи неизвестного петербургского жителя «у гроба Анны Ахматовой» — речь ходит в списках, и она «непосредственно оттуда». Места и времени у Вас достаточно, но держите меня «окуран»[208].

О Гиппиус в другой <раз>, хотя о ней или, точнее, ее «неизвестные» стихи буду печатать[209], но это я пишу доверительно.

Вы не должны думать, что мой замысел о «юбилейном» выпуске непременно связан с итогами и вишняками. Самый выход эмигрантского альманаха в этот год и несколько негромких эмигрантских слов вполне достаточно и необходимо. Русские эмигранты оказались одними из самых прозорливых людей этой планеты за все эти 50 лет. Здешние знаменитости, вроде публицистов и историков, не раз так говорили, при этом замечая, что никто их не слушал (это особенно касается рузвельтовскую эпоху <так!>). Значит, все решено. ПИШИТЕ.

Софья Михайловна Вам кланяется.

Ваш

Дорогой Георгий Викторович,

Мы тоже были на юге и вчера вернулись. Наш юг — это Флорида. Место просто чудесное по климату и невыносимое во всем остальном. Ницца несравнимо прелестнее. Для моих старых сосудов южное солнце в феврале, когда в Нью-Йорке наступает мерзлота, — Флорида чудо. Нет спазм, и нитроглицерин — заветный пузырек — прячется.

Но как же Вы? Я знал, что уехали по той же причине из Парижа и должны были вернуться теперь.

Важно мне Вам сообщить, что последний срок для статьи Вашей 28 марта. Так решил мой типограф, ибо и т. д.

Я верю, что я Вас не слишком тесню и что Вы успеете. Пишите.

Ваш

Дорогой Роман Николаевич.

Сегодня утром получил Ваше письмо. Едва ли я буду в состоянии прислать Вам воспоминания об Ахматовой к 28 марта. У меня сейчас много срочного дела (составление двух книг[210]), а чувствую я себя более чем «средне». Постараюсь, но не уверен, — оттого и пишу «едва ли». Если бы Вы назначили сроком апрель, все было бы в порядке. Мне не хочется писать наспех, как-нибудь, да и тема эта не такая. Ну, обойдетесь без меня, если не напишу: не так это важно!

Прилагаю стихотворение А<хматовой> (в фотокопии), которые <так!> были помещены в ташкентской «Звезде Востока»[211]. Мне их прислали несколько, но это — наиболее интересно, тем более что О. М. — несомненно Осип Мандельштам. Не знаю, были ли они перепечатаны где-нибудь в эмиграции. Если нет, думаю, они были бы украшением «В<оздушных> путей».

Всего доброго. Простите, что дважды отказался от срока 28/III. Правда, не могу.

Искренний привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Георгий Викторович,

Только что получил Ваше <письмо> от третьего дня. Нет, это невозможно, чтобы Вы не участвовали в 5-м. Конечно, апрель как срок приемлем для «В<оздушных> п<утей>», если Вам нужно. Пишите, как можете, буду ждать.

И стихи АА напечатаю[212]. В них мифология сродни О. М<андельштаму>, и, понятно, это память о нем.

Крепко жму руку.

И слышать не могу, что Вас не будет в 5-м.

Дорогой Роман Николаевич.

Вот воспоминания об Ахматовой. Надеюсь, Вы получите их еще в апреле, как я обещал.

Но вчера я видел Вейдле, который сказал мне, что «Возд<ушные> пути» не выйдут раньше осени. Значит, напрасно я спешил!

Крепко жму руку.

Искренний привет Софии Михайловне.

Ваш Г. Адамович

Дорогой Роман Николаевич.

Вчера получил, сегодня возвращаю[218].

Ваш Г. А.

Дорогой Георгий Викторович,

Прежде всего хочу поблагодарить за Ваши обе книги[219] — прекрасные книги! Ценю ваши и стихи и прозу. Это и есть умная проза. Спасибо.

Сегодня ушла в Париж к Вам книга Альманаха 5.

Будьте строги и напишите, пожалуйста, пришлась ли она Вам по вкусу. Альманах весь вращается вокруг Цветаевой, которую Вы, кажется, не очень жалуете. Я же ее очень люблю.

Приложил чек от издателя за статью в 35 дол<ларов>.

Обнимаю Вас очень сердечно.

Ваш