Через неделю боев Игорь Божко оглох. Подошел, чтобы постучать танкистам, а в этот момент танк и жахнул, вздрогнув, как живой, от кончика пушки до выхлопной трубы. От выстрела Игорь целых три дня ничего не слышал и ходил как потерянный. Марков приказал запереть его, подальше от греха. Но Игорь вылез и, оскалившись, как волк, настырно стал бродить по позициям и едва не угодил под пулеметную очередь. Тогда его связали, и он провалялся в подвале до вечера среды.

Этот танк — приземистый и плоский, как две лепешки, положенные друг на друга, — еще долго стоял на виду у всех, и каждые новые приходящие со стороны аэропорта или железнодорожного вокзала вначале лупили по нему, пока не превратили в решето. И потом тоже лупили, потому что издалека было трудно понять, что это такое: из-за черного гранитного постамента разбитого памятника шахтерам торчат башня и пушка. Все это было странно и страшно и даже на фоне сюрреалистичности происходящего выглядело еще более сюрреалистичней.

А ведь этот танк спас жизнь многим, в том числе и Косте Сабурову. Было это неделю назад, как раз когда кончились бомбежки и попер черный спецназ.

Танк был единственной их боевой механизированной единицей. Пришел он аж из-под самого Луганска. Как дошел, никто не знает. Только участвовал он в уничтожении натовского десанта. А привел его, у Кости было записано, не кто иной, как командир батальона Валентин Шмалько, который таким образом дезертировал из украинской армии. До этого Костя думал, что украинская армия разбежалась, как птенцы от тени коршуна. Ан нет. Вот Шмалько хоть и растерял весь батальон, а одной машиной все-таки прорвался и держал оборону перекрестка между улицами Артема и Университетской, пока не расстрелял весь боезапас. А потом снял пулемет «Утес» и стал воевать пехотинцем, приговаривая: «Не все коту Масленица, надо и косточки размять».

Шли слухи, что это не единичный случай, что в восточных областях и в Карпатах армия стала самостоятельно принимать решения и вроде бы даже двинулась в сторону Киева, чтобы свергнуть «оранжевую» хунту во главе с Олесей Тищенко, поляками, немцами и всякими другими прихвостнями. Но все это было на уровне домыслов и огромных чаяний населения. Связи как таковой не было. Радио не работало. Интернет только через спутники, да и тот периодически глушили залетающие на территорию Украины «аваксы».

Костя с телевизионной группой «Рен-тиви» как раз застрял в подвале пятиэтажки, уйти из которой они не могли даже при всем своем желании. Их, как куропаток, обложили турки и не давали поднять головы. Вначале думали, что это чечены, а потом одного поймали, когда он в магазин залез. А чего в нем лазать, если там давно пусто?

— Хочешь с уродом поговорить? — предложил Сарайкин, командир разведки Маркова. — А то он до утра точно не доживет, у нас уже руки чешутся.

Костя спустился в подвал. В одном его углу, что-то яростно мыча, валялся пьяный Божко, а в другом у единственного окна-бойницы трясся здоровенный бородатый мужик в натовской камуфляжной форме. К удивлению Кости, пленный ответил на чистейшем турецком языке. Впервые с турками Костя столкнулся в Боснии, где работал в девяностых. Их тогда много воевало на стороне албанцев. Теперь они добрались сюда. Это был не лучший военный материал — сколько их ни дрессировали американцы, они не были фанатичнее боевиков Усамы, а сильный противник наводил на них ужас. Как и грузин, их можно было напугать, например, слухами о чеченцах, тогда они бросали окопы и убегали в тыл, громко крича: «Спасайся кто может, чечены идут, чечены идут!..»

— Ба! — воскликнул Костя. — Это не чечен и не крымский татарин из батальона «Тахрир». Это турок!

— Ес, ес, — обрадовался пленный. — Истумбул. Ес! Тю-рок! Тю-рок!.. — И перестал трястись.

Он вертел головой, жадно ловя взгляд каждого из присутствующих, словно его одновременно дергали за множество веревочек.

— Кто-о-о?! — брезгливо спросил Сарайкин и сморщился, словно ему налили не водки, а нашатыря.

— Турок…

— Мать твою!.. Мать твою!.. Янычар! С кем же мы воюем?! — удивился долговязый Сарайкин и побежал докладывать Маркову.

Костя, за шесть лет побывавший во всех горячих точках, где только можно было побывать, неплохо ориентировался в том сброде, который назывался наемниками. Турки на Кавказе попадались крайне редко, вояки из них были аховые. Были они в основном жирны и женоподобны. Поэтому мы еще и живые, понял Костя. Собственно, он не очень удивился, потому что по роду деятельности был знаком с книгой «Брат» разведчика Игоря Беркута, который предсказывал оккупацию Крыма через десять-двенадцать лет и ошибся только в сроках и в масштабах — туркам понадобился еще и Донбасс, и вообще вся Южная Украина. Как говорится, аппетит приходит во время еды. Все это время они спали и видели возрождение Османской империи, точнее, Турана. Наконец, когда международная ситуация позволила, они под военным и политическим крылом НАТО решили прибрать к рукам все южные территории Украины, а так как Крым им был не по зубам, начали с ее подбрюшья, чтобы зайти с тыла, через Перекоп.

Пришел недовольный и заспанный Марков. Его всклокоченные волосы торчали во все стороны, как перья у необсохшего птенца, а на усах повисла табачная крошка.

— Так ты турок?.. — наклонился он над пленным.

Несмотря на то что турок был большим, Марков был еще больше и шире в плечах.

— Турок, турок, — заверил Костя и глупо хихикнул.

Немногословного Маркова он тоже побаивался, ибо у него постоянно возникало такое ощущение: стоит Маркову даже случайно шевельнуть рукой, как он, Костя, улетит в ближайший угол, хотя Марков в жизни мухи не обидел и был сугубо мирным человеком — системным администратором.

— Как зовут? — с насмешкой спросил Марков.

— Камиль Оз Тюрк.

— Звание?

— Рядовой третьего класса.

— Скажи ему, что сейчас член отрежем, а его убьем!

Турок, как и любой мусульманин, страшно боялся предстать перед Аллахом без мужского достоинства, ибо тогда он перестал бы быть мужчиной и не смог заниматься любовью с девами на том свете.

Камиль Оз Тюрк побледнел, на лбу у него выступил пот.

— Спроси, сколько у них сил.

— Два воздушно-десантных батальона оперативного реагирования стран НАТО, — ответил Костя после бессвязных речей турка.

Теперь турок глядел на Костю как на своего спасителя и снова начал трястись.

— Танки есть?

— Нет танков, нет! — услужливо замотал головой Камиль Оз Тюрк. — Джипы и четыре машины пехоты «бредли»[1].

— Где высадились?

— Говорит, что в аэропорту, — сказал Костя.

— Задача?

— Захватить центр и выйти к городскому парку.

— Зачем?

— За женским полом… — пробормотал Камиль Оз Тюрк, глядя в пол, он и сам испытывал смущение.

— Зачем?! — крайне удивился Марков и грозно нахмурился.

— За женским полом. Таков приказ. Их надо погрузить в самолеты и вывезти в Турцию, — сказал Костя и пожал плечами, выражая сомнение насчет правильности перевода.

— Ага!.. — многозначительно произнес Марков, но снова ничего не понял. — А вот это ты видел?! — Он демонстративно скрутил дулю и сунул ее под нос турку. — Вы и половины не прошли. А против вас одни ополченцы! И вы не прошли! Не-е-е про-шли-и-и! Уразумел меня? Хренов спецназ! Америкосы их пустили перед собой. Ясно как день! Сами боятся идти! — обернувшись, объяснил он Косте.

— Ну да… — поспешил согласиться Костя, хотя был другого мнения. Пиндосы в перестрелку не полезли бы, они смели бы город артиллерийским огнем или бомбами.

— Ес, ес, америкосы… — заискивающе улыбнулся турок, клацая зубами, как голодная собака. Губы у него дрожали. В глазах стояли слезы.

— Так, ладно! — скомандовал Марков. — Сарайкин, кончай с ним. Только не в подвале. Выведи, а то загадишь здесь все. Не отпускать же его, в самом деле?

Действительно, пленного держать было негде, кормить тоже нечем, но и отпускать глупо, потому что он снова возьмется воевать, подумал Костя. Свои же заставят. Вот она, жестокость войны. Турок ему был даже чем-то симпатичен. Но зачем он приперся сюда воевать? Разве это его война? Дома надо сидеть. Дома! Влезли в свару славян, а вот это уже вопрос вопросов. Ну и попался, ну и сам виноват.

— Дайте мне! — раздался пьяный голос Игоря Божко. — Я уже их столько побил, что одним больше, одним меньше… Ну пожалуйста! Я вас очень прошу… Ради бога, дайте мне этого толстожопого… Ну дайте, сволочи! Гады!!! — Он сучил ногами и бил ими в железобетонные стены подвала, но освободиться не мог.

В этот момент они и поперли. Решили, видно, отбить своего. Все, кто был в подвале, вымелись наружу. Костя разрезал веревки на руках Божко и выскочил тоже. Игорю Божко алкоголь был противопоказан. Если он выпивал больше двух стаканов водки, то спасайся: Божко был непредсказуем, как зимний ветер, нес какую-то околесицу о Боге и всемирной справедливости. Это у него действовал постафганский и постюгославский синдром, потому что Божко был вечным наемником, в хорошем смысле этого слова. А еще он считал себя язычником и пророком. Мужики его на всякий случай проверяли — предсказывал он точно ноль в ноль, но переубедить его в чем-либо было невозможно. Заклинило у парня мозги на мистике. А во всем остальном он был нормальным человеком — тихим, скромным и даже очень покладистым.

Турки снова понадеялись на свои «хаммеры»[2] с крупнокалиберными пулеметами и безоткатными орудиями и на два «бредли» со скорострельными пушками. Первым же залпом снесли остатки третьего и второго этажей двух крайних пятиэтажек. Окрестности площади затянуло пылью и дымом. Горело то, что в прошлый раз не выгорело. Накануне предусмотрительный Марков велел перенести пулеметы ДШК[3] по обе стороны за мост и в недостроенное здание высотки, они отсекли пехоту, а с «хаммером» и «бредли», которые по неосторожности подобрались ближе всех, разделались с помощью «корнетов». Хотя жаль было тратить такое оружие. «Корнеты», как и другое современное оружие, сбрасывались на парашютах, и были наперечет. РПГ[4] же местного разлива имелись в большом количестве, но стрелять из них по «хаммеру» было небезопасно. Обычно гранатометчика после выстрела демаскировал белый пороховой дым, да и дальность у него была небольшая. А «корнетом», образно говоря, можно было бить аж за двадцать километров, никто тебя не достанет. «Хаммер» вспыхнул, как стог сена. В нем с треском принялись рваться снаряды. Из экипажа никто не выскочил. «Бум-бум-бум!!!» — басовито и размеренно били ДШК, для которых «хаммеры» или «бредли» были самой желанной добычей. Тонкая броня не выдерживала крупнокалиберный патрон. «Та-та-та-та… Та-та-та-та… Та-та-та-та…» — вторили ПКМ[5]. Вокруг позиций турок поднялось облако пыли. «Бредли» тоже загорелся, попятился в надежде спастись и взорвался. Его игрушечная башенка перелетела через улицу и упала во дворе дома справа от дороги.

Турки замешкались. Их принялись долбать со всех высоток, которые еще уцелели. «Бум-бум-бум!!! Та-та-та-та… Бум-бум-бум!!! Та-та-та-та…» Стоял такой грохот, словно в округе все жители разом вздумали заколачивать гвозди. Турки стали отступать к угловому дому на «Ветке», от которого осталась груда белых кирпичей, и влево, по трамвайным путям, в глубину квартала — к складам и в частный сектор. Над складами стлался черный едкий дым — там вторую неделю горели кабели.

И все бы ничего, и можно было бы вздохнуть с облегчением, но еще одна колонна пробилась по улице Артема, со стороны железнодорожного вокзала, и вот тогда Костя понял, что их окружают. Стреляли теперь отовсюду, и пули визжали так, что, казалось, все они метят именно в него, в Костю. А его оператор Сашка Тулупов даже не пробовал снимать, как обычно, своей «сонькой», а только дергался при каждом взрыве или выстреле.

Вдруг в тылу у первой колонны раздались непонятные взрывы и пулеметные очереди. Турки замешкались, дрогнули и побежали. А на Киевский проспект выкатил Т-90, расшвыривая «хаммеры», как спичечные коробки, вышел к туннелю, и мир узнал своего героя — Валентина Шмалько!

Вечером того же дня Костя Сабуров взял у него интервью, а так как материал был «горячим», до глубокой ночи расшифровывал текст, редактировал и записывал. В результате получилась очень даже неплохая передача. Сашка Тулупов стал уже зевать, глаза у него сами собой закрывались, и в конце концов он так и уснул с камерой в руках.

Разумеется, Костя немного принижал свои способности. Ему всегда казалось, что он не дотягивает до той условной планки, которую он сам себе установил. Планка та была, собственно, чисто гипотетической, однако в отделе теленовостей его часто хвалили и ставили в пример другим. Из-за этого у него появились завистники и враги. Завистники — это те, которые шли вровень, но считали, что их затирают. Враги относились к типу карьеристов «любым путем», потому что не обладали воображением и талантом журналиста. Среди последних стукачей не было. Начальство не любило озлобленных людей. А завистники были склонны к доверительным беседам, воображая, что таким «тонким» методом они продвинутся по службе. Поэтому Костя в кабинетные сотрудники не рвался, а мотался по командировкам, выбирая себе в помощники проверенных людей, по большей части Скорпионов, потому что сам был Скорпионом и любил ясные, понятные отношения, а не закулисную возню.

Оказалось, что батальон Валентина Шмалько не без причины оставил часть, тем самым нарушив присягу новому, «оранжевому» правительству, а разгромил турецкий десант, который высадился на аэродроме Луганска. Однако из двадцати пяти машин до Донецка дошла только одна.

— Ты знаешь, — говорил постепенно пьянеющий Шмалько, — нам ведь, как овцам, приказали сидеть по квартирам и не рыпаться. Лично мне позвонил бригадный генерал-майор Лундик. Я не должен был реагировать ни на какие сигналы тревоги, а ждать посыльного с пакетом. Мол, таков приказ нового министра обороны, хотя «старого» не отменили. Посыльного я, конечно, так и не дождался. Нескольких моих сослуживцев арестовали прямо дома. Командира полка — Ватутина Александра Павловича — в постели. Кто — точно не знаем, люди в черных масках, говорящие на западноукраинском суржике. А меня успел предупредить друг, когда к нему в квартиру уже ломились. Оказалось, что из трех командиров батальонов не арестовали только меня. Вот я со своим батальном и вырвался и еще прихватил несколько машин из первого и третьего батальонов — сколько экипажей оказалось под рукой. А с турками в аэропорту был честный бой. И я сделал то, чему так долго меня учили и чему я учил других. Только вот ребят жалко. Погибли они ни за что ни про что из-за дяди Сэма. За нами потом охотились, как за зайцами, — даже штурмовики без опознавательных знаков. Мы сбили три заслона — два наших, один натовский — и явились сюда, на подмогу.

— А что в Луганске?

— Да захватили Луганск без единого выстрела… Говорят же, что легче политиков купить, чем стрелять, вот пиндосы[6] и сыплют своими зелеными. Границу с Россией закрывают.

Несмотря на то что Шмалько напился как извозчик, утром следующего дня он с легкостью отбил две атаки турок, пришел и пожал руку Косте, и не только потому, что на Черном море еще три дня назад потопили авианосец ВМФ США «Томас Джефферсон», а потому, что у Кости был спирт, и они опохмелились. А еще передал новость: погиб командующий шестым флотом вице-адмирал Брюс Клинган. Америка пребывала в скорби, с приспущенными флагами, но несмотря ни на что, лезла в очередную драку.

— Глупая нация, — заметил Шмалько.

— Да, это вам не в Афгане воевать! — согласился Александр Илларионович Марков.

— Ну и наваляем мы им! — убежденно сказал Шмалько, проглатывая спирт, как воду.

В этот день «эфир» они, конечно же, пропустили. «Газель» у них была спрятана в двух кварталах отсюда, в школьном гараже, но добраться до него не было никакой возможности. Поэтому на спутник вышли только по каналу П3, и Костя в течение двух секунд отослал весь материал и даже не стал, как обычно, передавать приветы родным, потому что Марков накануне предупредил:

— Я смотрю, вы так вольготно обращаетесь со связью, будто не знаете об «аваксах».

— Каких «аваксах»? — удивился Костя. — Так, говорят, один сбили над Азовьем? А второй — в районе Феодосии?

— То турецкие. Старые, дерьмовые. А если за вас примутся америкосы, то мало не покажется. Наведут на нас какие-нибудь F-15[7]. Ракет-то у нас теперь нет, ни С-200[8], ни даже С-125[9]. Пульнут каким-нибудь «шрайком» по лучу за сто километров, и получится как у Дудаева, мама не горюй. И вообще, старайся меньше включать компьютер, а то у нас все они полетели после одной-единственной электромагнитной бомбы.

— Ну да. Я и не подумал, — растерянно почесал затылок Костя. — Почти как в Югославии.

— Почему «почти»?.. — удивился Марков, смешно выпучив глаза. — Одно и то же, точь-в-точь. Прессу читать надо! — И засмеялся, обнажая крепкие, белые зубы.

— Прессу, конечно… — вконец смутился Костя.

С тех пор Костя готовил репортажи заранее: кодировал их, сжимал и выплевывал дважды в день на спутник, причем в разных местах. Для этого им приходилось долго лазать по развалинам. Игорь Божко, который их охранял, зевал, почесывался и вообще делал вид, что ему смертельно надоела такая работа и что, если бы не категоричный приказ Маркова охранять журналистов, он бы давно сбежал выискивать какие-нибудь приключения типа поймать наемника или найти жратву, с которой была постоянная напряженка. Когда же придут наши? — думал он. Но они все не приходили и не приходили. Поэтому-то никто ничего не знал. А связь глушили. И вообще, весь мир словно умер. Поговаривали, что и Белоруссию задели, но Игорь в это не верил, потому что тогда получалось, что началась Третья мировая. При этом он глядел на голубое весеннее небо и думал: «Нет, не похоже, войны так банально не начинаются. Вот когда я служил в Новосараево…» Костя и сам просидел две недели в Форт-Росси под Олово, там же, где и Игорь, но в другое время. И начинались длинные разговоры и воспоминания, кто когда где был, кто с кем знаком и кто как погиб. Они с Костей перебирали эти воспоминания, как старьевщики тряпки — по одному, детально, с разных сторон, медленно пьянея непонятно от чего: то ли больше от спирта, то ли больше от самих воспоминаний.

Сашка Тулупов тихо сидел где-нибудь в углу и слушал, как обычно, открыв рот от удивления. Костя спирта ему не давал, нечего было привыкать пацану к таким вещам. И вообще, Костя был за него в ответе, потому что знал его родителей и хотел, чтобы Сашка живым и со здоровой печенью вернулся домой. Но таких вечеров выдавалось мало. Обычно они вдвоем были загружены от восхода до заката: всегда на ногах, всегда куда-то бежали. Тулупов снимал, а Костя все больше записывал и обдумывал репортажи. Иногда ему в голову приходили совершенно гениальные идеи, как то: заснять с самолета панораму боев в городе, или допросить настоящего американца, а не их марионеток, или же сходить в ночной рейд с Сарайкиным. Для их реализации они готовы были соваться волку в пасть, за это их сдержанно, но неоднократно хвалили «дома», то бишь в отделе. Была в этом какая-то червоточина: получается, они там в тепле и уюте, а мы здесь спим на камнях, иной раз рассуждал Костя, хотя чувствовал, что эта командировка у него переломная в смысле карьеры, что его репортажи узнаваемы и имеют собственное лицо. К тому же ему было, кроме всего прочего, до жути интересно. Так интересно, что Сашка Тулупов иногда служил у него тормозом. Слава богу, что Костя к суждениям Тулупова прислушивался, понимал, что на рожон лезть не стоит, что они все же нужны живыми там, в Москве, и своим родным, и на работе, и вообще, если разобраться, в конце концов — Родине, хотя это и пафосно звучит. Но уж так они были воспитаны и живота своего не жалели.

На ночь глядя Сашка Тулупов куда-то смотался и притащил два одеяла — таких белых, что было жаль стелить их на пол.

Игорь Божко протрезвел и ходил как в воду опущенный: никто не давал ему опохмелиться, но дразнить побаивались, а только скалились в кулак.

— Ну гады… — злобно шипел Божко, — погодите, я вам тоже потом припомню и не налью!

От соседей пришел капитан — Герка Серомаха — в синей казачьей форме и принес ящик рыбных консервов. Капитан был весь как с иголочки: чистый, подтянутый, в хромовых сапогах, в которые можно было смотреться, и с шашкой на боку. Он рассказал, что они держали вокзал, но в субботу рано утром пришел состав из Днепропетровска.

— Понимаешь, проворонили… — рассказывал он с тем юмором, которым пытаются оправдать собственный промах. — Эти внаглую стали высаживаться на перрон. Балакали-то по-нашему, по-русски, а оказались бандеровцами из СНА[10], «наци» из других организаций и этномутантами. Последние отличаются деградированным сознанием трехлетнего ребенка. Они фанатичнее националистов, потому что их держат на амфетамине. Насадишь его на клинок, а он железо грызет и улыбается — боли не чувствует. Три дня бой шел. Дело доходило до рукопашной. Но дальше рынка их не пустили. А вчера окончательно разогнали по окрестностям. Так что вы смотрите в оба.

Костя в него вцепился и заставил все повторить на диктофон, но получилось не так, как в первый раз, потерялась свежесть восприятия. Ладно, потом сделаю конфетку, решил он, если получится, в чем он сомневался: Серомаха чего-то недоговаривал. Обычно за этим кроются не очень доблестные поступки, думал Костя, как то: добивание пленных и другие экзотические «штучки», о чем Серомаха говорить не хотел. Ну, не хочет так не хочет, подумал Костя, нам-то что?

Капитан ушел, а консервы оказались малость тухлыми. Но и этому были рады, потому что не ели два дня. Жаль только, хлеба не было. Консервы открыли, свалили в таз и прокипятили с уксусом, а потом сожрали в течение пяти минут, только ложки стучали, словно пулеметная трель.

Ночь прошла относительно тихо. Стреляли только где-то на окраине, в районе стадиона «Монолит». В южной части города летал неизвестный самолет. К рассвету полыхнуло со стороны Макеевки, но быстро погасло.

— Должно быть, ракета упала, — сказал кто-то, зевая.

Костя спал как убитый. Ему снилась Москва, и Марьина Роща, где он жил, ну и, конечно, Ирка Пономарева, соблазнительная, в неге, с крепкими грудями, которая разрешала делать Косте то, что обычно не разрешала. Он проснулся, ощущая ее тело, и несколько мгновений не мог поверить, что он находится в подвале. Реальность оказалась все же похуже сна. В противоположном углу горел костер, вокруг которого грелась смена часовых.

Утром, когда они завтракали, вернулись разведчики во главе с долговязым Сарайкиным, который был кадровым военным из-под Тулы, но застрял у родственников в Донецке. Марков долго что-то с ними обсуждал в самом дальнем углу подвала, а потом подошел и объявил:

— У противника появились танки.

— В смысле?.. — удивились все, даже те, кто спал после ночного караула.

Новость была очень плохой, настолько плохой, что коренным образом меняла все планы обороны.

— В смысле «леопарды», — сказал Марков таким обыденным голосом, словно речь шла о месячных щенках породы тейлацин.

Все сразу приуныли и подумали: «Хоть бы наши что-нибудь сбросили…» Только Сашка Тулупов по молодости лет беспечно воскликнул:

— Вот бы снять один!

— Кто о чем, а вшивый о бане, — назидательно сказал Марков.

Сашка Тулупов предпочел, чтобы его больше не замечали. Действительно, чего хорошего, если тебя начнут давить танками?

— Выходит, Германия приперлась? — удивился Костя.

— Ты не забывай, что они все в НАТО, — сказал Марков. — С афганцами разделались, Иран завалили вместе с Бушером, с Ливией расправились, надо же с кем-то дальше воевать, а то кризис их прикончит в мгновение ока!

— Ну да… ну да… — согласился Костя, думая, как бы половчее связать все это с местными событиями. — Я думал, мы только с америкосами столкнемся. Что думаешь делать?

— А что делать?.. — удивился его наивности Марков. — Артиллерии нет. «Корнетов» кот наплакал. С РПГ много не навоюешь. Минировать дороги надо! Вот и все, что мы можем сделать в данной ситуации. Мосты все повзрываем к чертовой матери, иначе не продержимся.

Марков только не добавил: «…до прихода наших». Все об этом думали, все об этом мечтали и с надеждой прислушивались, но на востоке после непродолжительного гула снова было тихо-тихо, вроде там и не Россия лежала, а простирались дикие земли.

Нам так и так не продержаться, — думал Костя. — Воевать с кадровой армией хуже нет. Перебьют всех, как в Ливии, своим высокоточным оружием. А потом решил не думать об этом, все равно ясно, что с танками дело дрянь, потому что танки — это тоже очень серьезно. Даже когда у нашего Т-90 кончились снаряды, стоило Шмалько повернуть ствол в сторону противника, как тот тактично замолкал и расползался по развалинам. Но снарядов не было. Обыскали все доступные склады. Воинскую часть на улице Щорса — вдоль и поперек. Нашли только старый пластит, автоматы, противогазы и «оранжевые» флаги, которые тут же пустили на портянки — очень уж из добротной ткани они были сделаны.

— Есть еще воинская часть слева от аэропорта. Но она, должно быть, захвачена, — предположил Марков.

— Это радиотехнический дивизион, — сказал Божко, который знал все. — Но вот в одном месте на Азотном, в низине, у речки Вонючки, где до сих пор подземные склады РАВ[11], могут быть снаряды, ну и взрывчатка, естественно.

— Ну что, смотаешься туда?.. — спросил Марков.

— Конечно, смотаюсь, — согласился Костя. — Заодно живой репортаж организуем. На Азотном кряж, удобное место.

— Ну и ладненько. К вечеру вернетесь?..

— Надеюсь, — сказал Костя и поплевал три раза через левое плечо.

Он вдруг почему-то понял, что они видят друг друга последний раз в жизни. Да ладно, подумал он, так не бывает. И тут же забыл о своих предчувствиях, хотя они его редко обманывали.

Игорь Божко куда-то сбегал и вернулся в новом разгрузочном жилете, перепоясанный крест-накрест пулеметными лентами, с пулеметом ПКМ в одной руке и огромной винтовкой В-94[12] в другой. На поясе у него висел остро заточенный охотничий нож. Костя невольно залюбовался: высокий, статный, с косичкой, Игорь был воплощением русского богатыря, правда, с немного попорченной психикой, но с этим можно было мириться. К тому же Игорь обладал таким звериный чутьем на всякого рода опасности, что один стоил десятерых. В общем-то, они с Саней к нему невольно прислушивались, во всем полагаясь на его военный опыт.

— Держите! — Игорь сунул Косте трофейный «глок» и обойму к нему, а Сане Тулупову — АК-74М[13].

— А зачем пистолет-то? — спросил Костя, малость обидевшись из-за того, что Игорь его так мелко оценил.

— Последняя надежда души, — объяснил Игорь, деловито поправляя ленты на груди и рассовывая гранаты в кармашки на лифчике.

— В смысле?.. — Костя заподозрил очередной подвох.

— Застрелишься, чтобы в плен не попасть, — объяснил Игорь с таким видом, словно предсказывал будущее, и в его глазах запрыгали чертики смеха.

— Типун тебе на язык! — отшатнулся Костя, который так и не привык к армейским шуткам Божко.

В плен он попадать, конечно, не собирался. Не было у него таких намерений. Он собирался живым и здоровым вернуться в Москву, к Ирке Пономаревой, своей последней зазнобе, с которой крутил любовь и на которой даже собирался жениться. А что, порой думал он, хорошая тетка, ну с длинным языком, ну злая, ну необузданная, но я ее люблю именно такой, а она меня — тоже, чего еще надо для полного счастья?

— Да ты не очень-то расстраивайся, — сказал Игорь, заметив, что Костя недоуменно крутит в руках пистолет.

— Я смотрю, он какой-то легкий, хотя никелированный. — Костя подбросил его на руке. — По-моему, даже ПМ[14] тяжелее?

— Из полимера, имитирующего металл, — объяснил Игорь, который все знал о любом оружии.

— Хм-м-м… А надежен?

Рукоятка у «глока» была с накладками из дерева, а на самой рукоятке — мелкая насечка, так что держать оружие было удобно. Спусковой крючок тоже был необычен — цельный, с тремя отверстиями. На вид оружие вроде ничего. Костю смущал только вес.

— Как костыль, — ответил Игорь, занятый экипировкой.

— А «снайперка» зачем? — поинтересовался Костя.

— Чудак, — небрежно ответил Игорь, — это наша артиллерия. Ты в эти дела не лезь. Не разбираешься — не лезь. Я сам!

— Ну ладно, — пожал плечами Костя. — Как хочешь. Сам так сам. — Он заподозрил, что у Божко есть план, о котором он распространяться пока не желает. Главное, чтобы этот план не завел их в капкан.

Сашка Тулупов, в «разгрузке», с гранатами для подствольника, выглядел примерно так, как корова под седлом, потому что Сашка был обычным, глубоко штатским тележурналистом, а оператором стал в силу необходимости, когда под Харьковом осколком бомбы убило Виктора Ханыкова — их оператора, а водитель Михалыч попросту сбежал. Их осталось двое, и они по-братски поделили обязанности: Костя стал шофером, а Сашка — оператором. Не возвращаться же, действительно, домой с пустыми руками, надо отрабатывать деньги фирмы!

У Сашки на майке и на джинсовой куртке была одна и та же надпись: «Не стреляйте в меня! Я журналист! Это не моя война!» В редакции Косте тоже предлагали сделать такую же надпись, но он подумал, что если суждено умереть в Украине, то так тому и быть, и отказался. Рунов на правах друга даже его поругал:

— Что тебе, трудно сделать надпись?! От дурака какого-нибудь убережешься.

— Не хочу, — ответил Костя, — буду как пугало. От дурака, может, и уберегусь, а попадусь на мушку профессионалу, который ищет таких, как я. Не забывай, куда мы едем. Мы едем в националистическую Украину, где журналист — излюбленная мишень для бандеровцев или этномутантов. Они из принципа будут стрелять по журналистам, а если увидят, что этот журналист из Москвы, — тем более.

Он как в воду глядел. Действительно, вести из Украины приходили не самые радужные. За два месяца боев там погибло двенадцать журналистов и телевизионщиков, и все из России. Правда, убили еще одного немца, скорее всего случайно, и тяжело ранили двух французов и венесуэльца. Эти сунулись куда не надо — в Луцк, в вотчину националистов, и поплатились за любопытство.

Вадим с доводами Кости согласился:

— Да, пожалуй, ты прав… может, так и лучше? — И посоветовал закрасить надписи на фирменной машине.

Но сделали они это только после Харькова, когда убедились, что надпись «Телевидение Рен-тиви» действительно привлекает к себе излишнее внимание.

Харьков бомбили даже усерднее, чем Донецк, потому как он оказался ближе к границе и там наносились превентивные удары на случай, если русские войдут в город. Разбили в пух и прах университет, площадь перед ним и гостиницу «Украина». Да и вообще, весь центр попортили так, что он предстал перед Костей, который два курса отучился на журфаке университета имени Каразина, горами кирпича. От былого кубического великолепия остались одни воспоминания. Могучие каштаны стояли, искромсанные осколками. Парки и улицы обезлюдели. Город казался мертвым. Летали одни вороны. Однако, по последним данным, Харьковский танковый завод работал во всю мощь. Только танков тех нигде не было видно.

Они ушли сереющими сумерками через туннель, не опасаясь в предрассветные апрельские часы случайных снайперов.

Их передавали по цепочке окопов «гражданской самообороны». Костя страшно удивился. Оказывается, за неделю боев город покрылся окопами и в них сидели вполне серьезные люди с самым разнокалиберным оружием. Откуда они все взялись, думал он с удивлением, ведь когда бомбили город, казалось, что он вымер. А теперь набежали. Его так и подмывало взять пару репортажей, чтобы удовлетворить собственное любопытство, но надо было ехать и искать эти чертовы снаряды. Не успел он об этом подумать, как со стороны перекрестка бахнул танк Шмалько, а потом раздались пулеметные и автоматные очереди. Видать, дело было дрянь, раз Шмалько стал тратить НЗ. Впрочем, они уже были на месте и обнаружили, что перед школьным гаражом ходит боец с автоматом. Он тут же взял его на изготовку.

— Мы за машиной! — крикнул Сашка Тулупов, на всякий случай показывая редакционное удостоверение.

— Отойди подальше в сторону, — попросил Костя, — а то у тебя вид слишком…

— Какой? — с вызовом спросил Игорь, оскалившись.

— Грозный что ли? — пояснил Костя и переключился на часового, который не подпускал их к гаражу.

— Машина конфискована, — заявил он. — Бляха муха!

— Это наша машина. Московского телевидения.

— Правда что ли? — спросил боец, не опуская, однако, автомат, и его ствол со срезом смотрел прямо в живот Сашке.

— Ну конечно, — сказал Костя, — стали бы мы чужие машины воровать!

— Все равно не положено. Машина конфискована.

— Слышь, ты, хренов охранник, ноги повыдергиваю! — вдруг завелся Игорь Божко. — Государевы люди пришли за своей машиной, а ты?!

— Стойте где стоите! — Боец клацнул затвором. — Бляха муха!

— Стоим, стоим, — поднял руки Костя. — Игорь, отойди на десять шагов и посчитай до десяти. — Потом обернулся к часовому: — Позвони своему командиру.

— Не положено!

— Ну позвони, тебе говорят! Чего ты дуру валяешь?! — крикнул Игорь, расправляя свою широкую грудь, на которой, как цепи, звякнули пулеметные ленты.

— Еще чего! Буду я звонить для каждого, бляха муха.

— Что здесь за шум?

Костя оглянулся: из-за магазина «Тысяча мелочей» вышел грузный майор из «гражданской самообороны» с голубой повязкой на рукаве. Форма на нем была какая-то странная — с одной стороны, непривычная, а с другой до боли знакомая. Так это форма еще советской армии! — сообразил Костя.

— Есеня, убери оружие! Кто вы такие?

— Журналисты из Москвы, — показал Костя редакционное удостоверение. — Прятали от бомбежки здесь нашу машину. Сейчас едем делать репортаж.

— А… москвичи, — удовлетворенно протянул майор. — Это хорошо. А то мы уже думали, что машина бесхозная. Что там слышно? Когда наши-то придут?

Костя покраснел. Где бы он ни представлялся, ему задавали один и тот же вопрос о «наших». Что он мог ответить? Что сам не в курсе? Что ничего не знает о планах командования? Как-то несолидно. Ну, а с другой стороны, врать было бессмысленно, потому что люди все прекрасно понимали и умели, как в былые времена, ждать и надеяться.

— Понятно… — посмотрев на него, печально вздохнул майор несуществующей армии. — Значит, будем упираться. Хорошо хоть прикрыли с воздуха. А то думали, конец. А откуда идете-то?

— Да на перекрестке неделю сидели, — в тон ему ответил Костя.

— У Саши Маркова?

— Да, у Александра Илларионовича.

— Ну так надо зайти к нему в гости, — обрадованно развел руками майор, словно кого-то заранее обнимая. — Ладно, я вижу, что вы спешите. В другой раз обязательно рассказал бы вам много всяких историй. Вчера, например, на том терриконе… — он показал себе куда-то за спину, — поймали натовского снайпера, радиста и автоматчика.

— Что они рассказали? — с интересом спросил Костя.

— Ничего. Не успели. Их даже не довели до меня. Мы так и не поняли, кто они такие. Народ обозлен. Судя по мордам — европейцы. Документов нет.

— Неужели пиндосы?

— А черт его разберет. Здесь теперь, как в ковчеге, каждой швали по паре. Сняли с радиста бронежилет, а он возьми и взорвись. Одного нашего бойца покалечило.

— Ну да, — вспомнил Костя свою эпопею, — в Грузии то же самое, в бронежилетах — система «свой-чужой». Как она работает, никто не знает. Американская штучка.

— Вот и я о том же, — вздохнул майор. — Есеня, мать твою… да опусти ты автомат! — крикнул он. — Уходим! Здесь больше нечего охранять.

— Есть… — разочарованно ответил Есеня, — бляха муха…

Напоследок он мрачно покосился на Игоря Божко, но у него не было никаких шансов. Один раз Костя видел, как Игорь справился со здоровенным мужиком, который, получив оружие в руки, возомнил себя богом. Так вот, Игорь отобрал у него автомат и избил до такого состояния, что мужик начал просить прощения. После этого Игоря все очень зауважали, а некоторые стали побаиваться.

— Занятный майор, — сказал Сашка Тулупов, когда они выехали на Университетскую. — Надо будет к нему заглянуть.

— Да, — согласился Костя. — Только бензин почти весь слил.

Сашка держал свой АК-74М между колен стволом вверх и вообще, похоже, не имел понятия, как с ним обращаться. Он работал в редакции всего-то полгода, и когда Костя принимал его в штат, то, конечно, не знал, что через полгода они вдвоем окажутся в самой горячей точке СНГ.

— Ковбой, у тебя оружие на предохранителе?

— Ну?..

— Я говорю, поставь на предохранитель. Да не целься в меня. Вот… блин!.. Поставил, ковбой?

— Поставил.

— Хорошо хоть аппаратуру не украли, — подал голос Игорь, который, задрав ноги в офицерских хромовых сапогах, устроился на заднем сиденье между тарелкой, треногой и ящиком с оборудованием. Он весело крутил головой в предвкушении развлечений. — Я эту встречу еще месяц назад предвидел.

— С кем?! — удивился Костя, который уже и забыл о часовом.

— Ну, с этим… Есеней. Я знал, что он машину заныкает.

— Дался он тебе, — сказал Сашка.

— А вот и дался! — упорствовал Игорь. — А вот и дался! Я, может, всю жизнь борюсь с такими олухами!

— Так что же ты тогда выделывался? — спросил Костя, внимательно следя за дорогой и объезжая две воронки напротив школы, — ему хотелось подсказать очевидные вещи, которые для Божко, видать, были совсем не очевидными.

— Иначе бы не отдал! — хвастливо сказал Игорь.

Костя понял, что разговаривать с ним бесполезно, а Сашка только расхохотался. Весело ему было смеяться над чужой бедой.

Божко чувствовал себя на этой войне, как муха на варенье, — обжирайся не хочу. Он знал, когда надо было бежать, когда падать, когда смеяться, а когда плакать. Единственное, с чем он не мог справиться, — это с алкоголем. Алкоголь делал из него зверя, поэтому с Игорем старались не пить. Пил он только с теми, кто не знал его особенностей. И пили только один раз, больше никто не искушал судьбу, ну, кроме Кости, разумеется. На Костю он почему-то реагировал дружелюбно. Ох, и песни они пели, но тихонько и в самых глубоких подвалах.

Теперь в этой части города можно было заправиться только в одном месте — на Панфилова. Ближайшая заправка на Университетской была сожжена десантом «оранжевых» еще месяца полтора назад.

Вначале пришлось проехать мимо общежития университета — запах стоял невыносимый. С тех пор апрельский запах тополиных почек, усыпавших дорогу и тротуары, стойко ассоциировался у Кости с запахом смерти, и он на долгие годы перестал любить весну. Общежитие было первой жертвой первой же бомбы, а так как бомбили ночью, то и народу в нем было под завязку. Стекляшка «Цветы» во дворе уцелела, а от здания ничего не осталось, только перила магазина «Украина» и крыльцо со скользкими плитками. Тех, кто был снаружи, похоронили, а те, кто остался под тоннами кирпича, так и остались там лежать.

Костя по водительской привычке притормозил на перекрестке, но так как светофоры давно не работали, а машины стали большой редкостью, то, покрутив головой туда-сюда, он поехал дальше на третьей скорости, чтобы не налететь на камни или не попасть в яму. Чем ближе к центру, тем сильнее разрушения. Зато народу было побольше: кто-то копался в развалинах, кто-то тащил бидоны то ли с водой, то ли с самогоном. На площади перед универсамом дрались из-за мешка гнилой картошки. Пока двое выясняли отношения, третий утащил злополучный мешок. Божко долго смеялся, схватившись за бока: «Ой мамочки!» На перекрестке продавали прошлогоднюю кормовую кукурузу — твердую, как шарики от подшипников. Очередь, состоявшая сплошь из старух, смиренно заворачивалась хвостом вокруг обгоревших ларьков. В больничном дворе травматологии шныряли темные личности.

— Грабят… — равнодушно констатировал Сашка.

— Остановимся?.. — живо предложил Игорь, высунувшись в окно и издав разбойничий свист.

— Нет, — сказал Костя, представив себе, на кого они могут нарваться; необученный Тулупов и он, не умеющий толком стрелять даже из пистолета, — плохое войско. А если Божко подстрелят, то задание пойдет насмарку. Пусть грабителями полиция занимается.

— Жа-а-аль… — процедил Игорь, в азарте поворачивая голову так, что едва не свернул себе шею.

Был он горяч, но отходчив, со своими завиральными мыслями и идеями, которые давали пищу его воображению: если на бумаге было написано, что в мире людей существует, например, такое явление, как чтение мыслей, то Игорь был уверен, что обладает способностями их читать. И без всякого смущения проделывал всякие забавные фокусы, которые ему изредка удавались.

На следующем углу дома им повезло: прямо из машины торговали сушками. Костя тормознул, сбегал, и вернулся с полным кульком.

— Пять тысяч отдал, — сказал он, бросая кулек на сиденье рядом с Божко.

Они понеслись дальше, жуя черствые сушки. У Кости создалось впечатление, что город бомбили без всякой системы, для устрашения или для того чтобы разорить конкурентов. Новая «оранжевая хунта» все еще мыслила клановыми мерками. Зачем-то перепахали сквер у Планетария, но в «Сити-центре» вылетели только окна. Зато разнесли вдребезги стадион «Донбасс-арена» — наверное, потому что в него было легко целиться. Центральная площадь города осталась цела, зато изрядно разбили парк вдоль реки, но на ДМЗ[15] не упало ни одной бомбы. Видно, кому-то завод приглянулся. Говорят, даже зачем-то взорвали плотину на Кальмиусе, и вода ушла, затопив южную часть города. В шахтоуправление Засядько попали три бомбы и еще три в окрест. Говорят, обрушился центральный ствол. Шахта принадлежала кому-то из регионалов.

Некоторые здания были целыми, но выгоревшими изнутри. Это произошло, когда правительственные войска под черно-красными флагами и этномутанты всех мастей приехали на автобусах и рассыпались по городу. Они стали бросать зажигательные гранаты в окна первых этажей и стрелять по прохожим. Все это было сделано в отместку за решение Чрезвычайного всеукраинского съезда депутатов всех уровней о создании Федеративной Украинской Восточной республики. Новая «оранжевая хунта» заклеймила съезд «пятой колонной Москвы». И все из-за того, что Олеся Тищенко не согласилась с результатами выборов две тысячи пятнадцатого года, хотя эти результаты точь-в-точь повторили результаты предыдущих выборов. Виталий Ясулович, непонятно, экс или не экс, по наив ности своей апеллировал к свободолюбивому Западу, у которого на этот раз были развязаны руки: покоренный Афганистан лежал в пыли, проблема с Ираном была решена самым радикальным образом — его разбомбили, ввергнув «в каменный век», о Ливии уже все забыли. Запад больше не нуждался в России. На нее уже никто не оглядывался даже в вопросе ПРО, о которой так и не договорились и которая под лозунгом «Русские идут!» спешно возводилась в бывших странах Варшавского договора. У Америки чесались руки выйти из кризиса за счет кого-нибудь третьего, а тут подвернулась неугомонная Олеся Тищенко со своими проблемами. На майдане снова кричали: «Геть русских на ножи! На ножи! Утопим москалей в жидовской крови, крови!» Узколобые этномутанты из мрачных галицких лесов разорялись: «Хай гирше, та инше!»[16] До поры до времени за их спинами прятались поляки, привыкшие ловить рыбку в мутной воде. Но на днях польский президент Ярослав Качинский, выигравший выборы на волне милитаризма, вдруг заявил права на Волынь и Галичину, чем поставил своих союзников, «оранжевую хунту», в двусмысленное положение. Олеся Тищенко в который раз сделала вид, что не произошло ничего из ряда вон выходящего. А США даже похвалил ее за толерантность и высказались в том смысле, что современные взгляды поляков не имеют под собой исторического основания. Но это было слабым утешением. Украине перед всем миром дали пощечину. Ясно было, что все зависит от того, как поведет себя в ближайшее время Россия. А Россия почему-то молчала. Одна надежда была на то, что русские долго запрягают, зато быстро ездят. Все чего-то ждали, ждали какой-то развязки, а она все не наступала и не наступала. И от этого на душе было горько.

На этот раз Запад объявил, что выборы недействительны, что они подтасованы и что в этом виноват не кто иной, как все та же Россия — союзница Виталия Ясуловича. Пресса захлебывалась в потоках злобы и клеветы. В Украине возникла патовая ситуация. Виталий Ясулович понимал, что отдать власть означает принять лицемерную позицию своих оппонентов. Народ его не понял бы. Впрочем, на народ, о котором вспоминали только в день выборов, ему было наплевать, ибо он не мог поссориться с Западом. Олеся Тищенко, которая отсидела четверть срока, в открытую заявляла о реванше. Ее националистические лозунги не оставляли сомнения в том, чья кровь прольется первой и очень быстро — быстрее, чем ворона перелетит Днепр. Долгие и нервные судебные разбирательства ни к чему не привели. По Западной Украине и Киеву прокатилась волна политических убийств. Шустрые люди в районах и областях захватывали власть — пусть на день, пусть на неделю или месяц, но потешить душу и свести счеты с противниками. Политически ангажированная полиция захлебывалась в собственной беспомощности и вяло металась в поисках преступников. Банды возникали как грибы после дождя. Окрестности городов стали реально опасны. Население хуторов и деревенек бежало в мегаполисы. По перелескам бродил брошенный скот. Стаи собак загрызали одиноких путников и грибников. В городах банды поделили районы и пока еще из скромности собирали дань только по ночам. Оставшиеся бизнесмены уносили ноги кто куда мог. Банки срочно вывозили капиталы за границу. Железная дорога функционировала как в гражданскую войну — кто больше заплатит. Возобладал натуральный обмен. На атомных электростанциях катастрофически сокращалась численность персонала. Морские порты замерли в безденежье. Самолеты не летали. Армия разбегалась от голода и холода. Создалась такая ситуация, когда Украину можно было брать голыми руками. В этот момент Олеся Тищенко и продала ее Западу за власть.

В политической неразберихе она провозгласила себя президентом. Ясулович, который не сложил с себя полномочия, воззвал к справедливости, но Запад оказался глух, как покойник в гробу. Ободренный победой на Востоке, он решил, что настала пора России платить по счетам мирового кризиса. Было такое мнение: или все задарма, или мы вас раздавим и сами возьмем. В общем, что получится. Многие понимали, что это Третья мировая война. Но подобные доводы глохли в трезвоне воинственных призывов англосаксов. Затаенная вражда выплеснулась с новой силой. У Запада возникла идея назло России, дабы раз и навсегда поставить ее на место, повторить в Украине югославский вариант и принудить ее к вступлению в НАТО. Для этого надо было создать почву в виде общественного мнения. План назывался «ковер демократии». Так коряво это переводилось на русский язык. Имелось в виду застелить «ковром демократии» все незастеленные страны и покончить с этим вопросом раз и навсегда. В ход была пущена вся мощь пропагандистской машины, ее цинизму не было предела. Писали о том, что русские на Западной Украине якобы отрубают мужчинам указательный палец на правой руке, чтобы те не становились солдатами, что существуют специальные отряды, которые охотятся в галицинских лесах за настоящими патриотами — этномутантами и что их распинают в назидание другим, как Христа. Приводились какие-то мутные фотографии. Расследований, конечно, никаких не велось под предлогом более насущных проблем и нехватки полицейских кадров. Писали еще и другие небылицы: о стерилизации украинских женщин, о запрете украинского языка, о депортации «титульной нации» из восточных провинций в Россию, где якобы были созданы лагеря смерти, назывались цифры — полтора-два миллиона, стращали бородатыми людьми с винтовкой и медведями и всякой прочей ерундой из стандартного набора страшилок для западного обывателя. Однако этого было недостаточно, нужны были факты геноцида русских над украинцами, особенно над теми, кто жил в Западной Украине. На этом этапе развития событий Костя и попал в Донецк. В принципе ничего антиукраинского здесь он не увидел. Донбасс тяготел к России издавна и выглядел как провинция России, за исключением остатков рекламы и названия магазинов. Но ему объяснили, что и при советской власти вывески были на украинском, типа «шкарпетки»[17], «перукарня»[18] или «зупинка»[19] и пр. И никто ничего не запрещал. Украинский язык и литературу изучали в средней школе, техникумах и университетах. А все националистические страшилки были придуманы националистами и «оранжевой» властью, дабы оправдать геноцид русского населения. Надо же было чем-то пугать «своих» избирателей! Украинская же литература была слишком мала по сравнению с русской в силу вполне закономерных исторических причин — несопоставимости двух стран как по численности населения, так и по площади. Поднять ее до мирового уровня было затаенной мечтой националистов еще Первой мировой войны. Разумеется, у них и у новой власти ничего не получилось, и не потому, что никто не хотел, а потому что «потребителей» украинского языка было слишком мало. Все их многолетние старания были сизифовым трудом. Пыжиться, чтобы допрыгнуть до великана, — это напоминало усилия Моськи из басни Крылова. Поэтому в ход пошли приемы от искусственного поддержания украинских издательств любой ценой, что было нонсенсом в условиях свободного рынка, до убийства русскоязычных писателей и сжигания их книг, что отнюдь не способствовало объединению страны и разжигало межнациональную рознь.

Две недели в городе шли беспорядочные бои. Это было еще до Костиной командировки, и он опрашивал ее участников. Потом бандеровцев и других «наци» ловили в округе аж за Мариуполем и перебили всех до единого. Их трупы никто не убирал. А к этномутантам боялись приближаться. Живучими гады оказались, долго шевелились, ползали, оставляя за собой кровавые дорожки. Они так и валялись весь март по городу, пока не начал таять снег. Только потом специальные команды стали свозить их и сбрасывать за городом в балки, засыпать известью и грунтом. В отместку «оранжевые» слезно попросили НАТО «вернуть страну в лоно демократических народов». Прилетели американцы и устроили то, что устроили в столице Югославии. Только радовались они недолго, потому что неожиданно их стали сбивать пачками. Два В-52[20] нашли свой конец в степях Донбасса, не долетев даже до Курахова. Еще с десяток сбитых В-2[21] и F-117[22] остудили горячие головы. Никто не знал, откуда прилетают ракеты и чьи они, но америкосы с тех пор опасались демонстративно барражировать над городом и делали это тайком. Так, например, в ночь на пятое мая F-35[23] пронесся низко, на большой скорости. Он уже пропадал за горизонтом, когда за ним начинали рваться бомбы. Ясно, что ни о какой точности не могло идти и речи. F-35 стал уходить на север в надежде, что Белоруссия оплошает, но его зацепили под Черниговом, где уже две недели горел нефтепровод с символическим названием «Дружба», и он упал в степи и взорвался вместе с экипажем. На востоке снова что-то гудело — то ли там шли бои, то ли громыхали сухие грозы.

Потом Россия официально предупредила НАТО, что накрыла восточные районы страны и Крым зонтиком ПВО[24]. Шла ли речь о ЗРК С-300, или о ЗРК С-400, не разъяснялось. Просто накрыли, и все. Может быть, это были даже универсальные С-500, способные сбивать не только самолеты, но и ракеты всех типов. А через два дня пришло сообщение, что пару F-22[25] якобы клюнули над Керченским проливом. Американцы, не привыкшие к чувствительным потерям, на некоторое время притихли. Поговаривали, что они стали искать с помощью коммандос эти самые ЗРК[26], естественно, чтобы уничтожить их на земле.

Как и ожидалось, основные боевые действия развернулись в Крыму, наши там разбабахали натовскую базу на озере Донузлав, узел ПВО на мысе Тарханкут и ПРО на Ай-Петри, а для восточных областей якобы у НАТО просто не хватало сил. На самом деле НАТО ждало отмашку из Вашингтона на активные действия. А отмашки все не было и не было. Поговаривали также, что за кулисами текущих событий велись тайные переговоры. От России требовали уступок в виде Крыма, Южных Курил, которые должны были отойти к Японии и на которых американцы давно лелеяли мечту разместить свои передовые базы ПРО и тактические ракеты. Требовали также отступничества от Белоруссии, Южной Осетии и Абхазии. Финны вдруг вспомнили, что они владели частью русской Карелии и территориями на севере, прилегающими к полуострову Рыбачий. Район был богат никелем. Литва и та что-то стала вякать по поводу Псковских земель. А Германия и Польша нацелились на Калининградский анклав, который когда-то лысый иуда[27] чуть не подарил немцам. Однако оказалось, что не все так просто, что у России тоже имелись кое-какие козыри и они тоже были пущены в ход. Шла большая игра сильных мира сего, которая заключалась в банальном торге. Возможно, у России хотели «купить» Украину со всеми потрохами. Может быть, все дело было только в сумме? Или в принципах — в Кубе, в «Булаве», в «Искандерах», в ПРО, в системе «мертвая рука»[28], которую частично возродили, или еще в чем-нибудь, что не было известно широкой публике? Никто не знал сути переговоров. Об этом можно было догадываться по отсутствию вообще какой-либо информации о самих переговорах и странной заминке сил НАТО. Все застыло на уровне слухов, а связь кто-то старательно глушил. Причем, если отъехать километров на пятьдесят от города, связь восстанавливалась до нормальной, но это не меняло сути дела — никаких сенсаций. Мир замер на перепутье: мир или война? Обама клятвенно заверял, что США «за демократию и свободу». Россия тоже не уступала ему в этом отношении. Похоже, проблема заключалась всего лишь в терминологию и в том какой смысл противники вкладывают в слова «свобода» и «демократия».

— Стой! — крикнул Игорь так громко, что Костя рефлекторно ударил по тормозам и Сашка разбил себе нос о дуло автомата.

— Что случилось?!

Но Игоря и след простыл. Он выпрыгнул еще на ходу, хлопнув за собой дверью так, что тарелка отозвалась жалобным звоном, а ящик с оборудованием вылетел из зажимов и грохнулся на пол салона. Не хватало еще его разбить, обозлился Костя, выскакивая следом. Он тоже ударился, и очень сильно, о левую стойку и, пока искал Игоря Божко, все ощупывал лоб, который горел огнем. Кажется, глаз даже чуть-чуть заплыл. Впрочем, через несколько минут он забыл о своей болячке.

Игоря нигде не было видно. Они не доехали всего-то метров сто до больничного городка и находились в старом районе города, где по обе стороны дороги тянулись трех— и пятиэтажные кирпичные дома постройки еще пятидесятых годов. С этой стороны город никто не прикрывал. Заходи — не хочу и воюй.

Стояла непривычная тишина. И в этой тишине Костя отчетливо услышал торопливые шаги и еще какие-то странные звуки — как будто кто-то рожал, но не мог родить. Он побежал на эти звуки и попал внутрь двора. Пятиэтажка не сгорела, она была просто разграблена. Во дворе валялись матрасы, тряпки, книги и остатки мебели. В окне первого этажа мелькнула тень, и Костя, не раздумывая, бросился туда. Потом он увидел на ступенях мокрые следы подошв и пятна крови и снова услышал эти странные приглушенные звуки. Они доносились из квартиры справа на втором этаже. Костя зачем-то вытащил из петли под мышкой пистолет и даже взвел курок. Скорее для храбрости, чем для пользы дела. С этим пистолетом в руках он и пошел на звуки, держа его перед собой, как бесполезную палку. Вряд ли он смог бы выстрелить в человека, если бы даже попал в переплет. То, что он увидел в самой дальней комнате, поразило его так, что он застыл, не зная, что делать. В грязной пустой комнате на матрасе лежала женщина. Ее насиловал мужчина. Собственно, его голую задницу со спущенными штанами вначале и увидел Костя. Мужчина елозил по полу грязными армейскими ботинками и то ли рычал, то ли кряхтел от удовольствия. Женщина же, раскинув руки и ноги, была безучастна, как лягушка на операционном столе. Даже ее глаза, которые смотрели на Костю, ничего не выражали.

Костя еще соображал, как бы потактичнее столкнуть этого мужика, не нанеся женщине вреда, как со словами «Чего ты застыл, как пень!» влетел Игорь Божко и так поддел мужика в задницу носком тяжелого армейского сапога, что мужик, крякнув, словно от досады, перелетел через голову и с хрустом врезался задницей в чугунную батарею под окном. Игорь перешагнул через женщину, словно через пустое место, и, скользя по стеклам, занялся насильником. Что он с ним делал, Костя вначале не понял, только мужик стал громче кряхтеть и стонать еще больше. Потом Игорь, оскалившись, выхватил зачем-то охотничий нож. Мужик заорал, но Игорь со словами «Молчи, гад!» заткнул ему рот тряпкой.

Женщина тоже отреагировала на эти звуки. Она перекатилась на бок и, подворачивая к животу ноги, свернулась калачиком. Ее груди с большими, почти черными сосками так и притягивали взгляд. Костя избегал смотреть на ее тело. Он словно видел ее всю разом и ничего конкретно, кроме глаз, в которых появилось нечто осмысленное.

— Все, уходим! — поднялся Игорь.

Только тогда и Костя, и женщина увидели: мужчина сидел, прислонившись к батарее и держался обеими руками за пах. Рядом с ним на полу валялся его член. Костю больше всего поразила не кровь, которая била фонтанчиками между пальцами мужчины, а именно член отдельно от его тела. Это было очень неестественно, почти сюрреалистически — словно в магазине секс-шопа. Но там эти члены были в коробочках и из пластмассы. А здесь из живой плоти и на грязном полу.

Он сделал это так, словно выполнил какую-то обычную работу, без всяких эмоций, подумал Костя об Игоре.

— Ну что ты стоишь?! — с усмешкой толкнул его в плечо Игорь. — Добей, если хочешь, за сестричку.

Он стал возиться с женщиной, пытаясь надеть на нее какие-то лохмотья. Потом принялся бинтовать ей голову. А Костя все смотрел и смотрел на насильника. Не то чтобы он старался его запомнить, просто такого он еще не видел. Кишки, разбитые головы — видел, а члена отдельно от тела не видел.

Мужчина был в шоке. С ним случилось то, чего он никогда не мог себе представить, а оно возьми и случись, и он не мог осмыслить произошедшего. А еще ему было очень больно, и с мыслью об этой боли он посмотрел на Костю. И Костя все понял: он был хищником — молодым, дерзким и сильным. Настолько сильным, что запросто затащил женщину на второй этаж. Он не сидел в окопах и не защищал город, он стал мародером, насильником и убийцей. Он посчитал, что пришло его время, но ошибся в деталях и частностях и не мог теперь этого понять.

— Дай!

Игорь взял у Кости пистолет и, как куклу, сунул в руки женщину. Костя потащил ее по лестнице вниз. От женщины пахло рвотой и кровью. Сквозь разорванную одежду светилось тело, и Костина рука периодически съезжала куда-то к ее груди. Во дворе с АК-74М в руках слонялся Сашка Тулупов.

— Ну где вы бегаете, где?.. — бросился он к Косте, но увидел женщину.

В этот момент в доме грянул выстрел, и через секунду они услышали грохот сапог по лестнице и появился Игорь Божко с дымящимся «глоком».

— На, — сказал он, протягивая Косте пистолет, — вояка…

— Ковбой, посмотри, что там с оборудованием, — попросил Костя, когда все погрузились в машину.

— Все нормально, еще не развалилось, — ответил Игорь вместо Сашки, мотнув косичкой.

И они поехали. Должно быть, в тот день им везло.

Женщина все еще не пришла в себя. Игорь дал ей хлебнуть водки из свой фляги. Когда Костя в следующий раз посмотрел в зеркало заднего обзора, она уже спала, прижавшись к плечу Игоря щекой.

Она была среднего роста, изящная и стремительная в движениях, с той редкой меркой в пропорциях, которые делают таких женщин заметными даже в толпе. А еще у нее были черно-жгучие пронизывающие глаза, и черные ресницы, и черные вразлет брови. Смотреть на нее было одно удовольствие.

Красивая, подумал Костя, очень красивая, и почему-то вспомнил всех своих московских подруг и, конечно, Ирку Пономареву. Потом снова посмотрел на незнакомку. Зачем ей шляться по городу в такие времена? Сидела бы дома. А так попала в переплет, думал Костя. Насильника ему совершенно не было жалко. Мог бы я его застрелить? — подумал он. Наверное, мог бы, если бы он на меня бросился. Некоторое время Костю занимала эта мысль, но потом он отвлекся на дорогу.

Они проехали больницу и попали в лесную зону, где пришлось сбавить скорость. Видно, впереди был какой-то затор, потому что две легковые машины остановились, из них вышли люди и о чем-то разговаривали, размахивая руками.

— Тормозни… — неожиданно сказал Игорь, с тревогой глядя вперед.

Женщина вдруг произнесла:

— Здесь накануне стреляли… я живу рядом.

Ее голос поразил Костю. Был он грудной, бархатистый, сочный и низкий, такой голос редко встречается у женщин. Костя даже, наверное, от удивления и оглянулся бы, да был занят разбитой дорогой.

Две высотки справа оказались разрушенными вчистую. Корпуса больничного городка, примыкающие к лесозоне, кое-где еще дымились. Сюда не возили раненых, потому что больницу разбомбили в первую очередь и накидали мин-ловушек — маленьких «лепестков» в виде уха, на которых подрывались исключительно дети и собаки.

— А объехать можно? — спросил Сашка и вопросительно оттопырил губу.

— У нас бензин кончается, — напомнил Костя. — Бензоколонка за переездом.

— А ну давай назад! — вдруг скомандовал Игорь.

— Зачем?! — удивился Костя и показал рукой. — Вот заправка!

Действительно, за нежно-зелеными кустами торчала красная крыша бензоколонки.

— Давай! Давай! — потребовал Игорь и, перегнувшись через спинку сиденья, ухватился за руль.

— Да погоди ты! — крикнул Костя. — Я сам!

— А чего ты тогда?.. — нервно сказал Игорь и отпустил руль.

Костя быстро переключил на задний ход, потому что развернуться на узкой дороге не было никакой возможности, и, чертыхаясь про себя, отъехал до самого Академгородка и только там развернулся. Ему передалось волнение Божко.

— Ну что?! Что случилось?! — спросил он, оборачиваясь.

— А вот что! — ткнул в стекло пальцем Игорь.

И они увидели, точнее, вначале услышали короткий свист, а потом короткий же разрыв, и на дороге словно вырос куст боярышника, потом он оделся черным облаком. Там, где стояли две машины, мелькнули раскромсанные люди.

— Гони!

Но Костю уже не надо было понукать. Он все понял: Игорь предсказывал только то, что касалось войны. Должно быть, на этом он малость и повернулся. А если учесть, что он прошел Афган и Югославию, то все встало на свои места. В Чечню не попал, потому что уже тогда жил в другой стране.

Все это промелькнуло у Кости в голове, когда он на четвертой скорости сворачивал на улицу Щорса, а сзади рвались снаряды, причем все ближе и ближе. Потом так бухнуло, что машину подбросило, словно от пинка. Костя покосился в окно, не теряя из поля зрения разбитую донельзя дорогу. Над бензозаправкой поднимался огненный гриб. Они вовремя спрятались за троллейбусный парк. Однако те, кто стрелял, видно, тоже заметили гриб и поддали огня. Пара снарядов с жутким воем рванули совсем близко, и сбоку еще раз чем-то ударило. Костя переключил на пятую и так вдавил педаль газа, что готов был сломать ее. И тут у них кончился бензин, и они на виду у здания ППУ[29], бывшего СБУ[30], застряли в воротах железнодорожной больницы.

Даже тряпье, которое нашел Игорь Божко, на этой смуглой чернобровой женщине выглядело как на королеве. Ни на кого не глядя, она с изяществом переоделась в машине. Фигура у нее была дай бог каждой женщине. К тому же она, похоже, когда-то занималась спортом, и это явно пошло ей на пользу в смысле привлекательности. Сашка сразу повел нос по ветру. Костя, который едва сдерживал себя, тихонько заметил:

— Ковбой, кончай дуру валять. Не хватало нам поссориться.

Сашка Тулупов покорно склонил стриженую голову и сказал:

— Есть, командир… не валять дуру.

Сашка очень серьезно подошел к командировке: купил на Ленинском камуфляжную форму с «разгрузкой», подстригся «под ноль» и даже сбрил юношеские усы. В таком виде он походил на «черпака»[31], и шансы его у этой женщины, на взгляд Кости, были ничтожны. Но он и сам нет-нет да и поглядывал на нее. Не мог удержаться. Здесь, на Украине, женщины были какими-то особенными — длинноногими, стройными, смуглыми и чернявыми — яркими, одним словом. В Питере, откуда Костя Сабуров был родом, такие женщины встречались крайне редко, были они в основном произведениями косметических салонов, а здесь — натуральные и на каждом шагу. Солнца, наверное, больше. Везет же людям, думал Костя, невольно вспоминая Ирку. Ирка была светлой шатенкой, хотя иногда становилась блондинкой или брюнеткой, в зависимости от сезона, но неизменно с зелеными глазами. Костя считал, что ему не очень повезло в этом плане, и последнее время заглядывался на кареглазых брюнеток. Но сейчас было не до романов, да и счастье, кажется, уже улыбнулось Божко. Костя даже не представлял, как можно перейти ему дорогу, — убьет ведь, не колеблясь, как того насильника.

Налет кончился так же внезапно, как и начался. Последняя мина взорвалась на перекрестке Университетской, не долетев до больничного забора каких-нибудь метров двадцать. По окнам и фасаду с коротким визгом ударили осколки.

— Все! Больше не будет, — уверенно сказал Игорь, выползая из-под машины и отряхивая колени.

Костя очень удивился. Еще где-то грохотало. Еще рушились здания, а Игорь уже командовал:

— Вылезайте! Давай руку, Елизавета!

— Хорошее имя. Завета! А мы и не знали, — с огорчением вздохнул Костя, выбираясь из-под больничного крыльца, куда они с Саней залезли очень быстро, почти мгновенно, когда «газель» застряла в больничных воротах. Он и сам был не против взять опеку над Елизаветой.

Пейзаж изменился. Тринадцатая школа горела, над крышей сквозь дым прорывались языки пламени, а здание Госбезопасности за высоченным забором осталось целехоньким. Жилые дома через дорогу тоже горели, но в огромный квартал, который занимала железнодорожная больница вместе с госпиталем ППУ, не залетело ни одного снаряда.

— Вот сволочи! — выругался Игорь. — На террикон залезли!

— Откуда ты знаешь? — спросил Сашка и даже открыл рот от удивления.

— Так это ж младенцу ясно, что бьет минометная батарея. А где ее удобнее всего установить?

— Ну? — не сообразил Костя.

— Я бы установил на терриконе! Во-первых, окрест видно километров на двадцать, а во-вторых, никто же не подойдет не замеченным.

— А-а-а… — сказал Костя и посмотрел туда, куда показывал Игорь.

За крышами высоток и зеленеющими верхушками деревьев километрах в трех торчали две рукотворные горы. Одна из них была почти срезана на одну треть, с вершиной, похожей на шпиль. Иногда там возникало облачко пыли, через пару секунд раздавался вой снарядов.

— Вон с того, ближнего, и бьют, — уверенно сказал Игорь. — Там наклонная дорога и круговая площадка на триста шестьдесят градусов. Пуляй — не хочу. Всю ночь, должно быть, мины таскали, а теперь дурью маются.

— С чего ты решил? — спросил Костя.

— Я здесь сызмальства все знаю.

— Надо бы нашим сообщить, да связи нет, — посетовал Сашка, украдкой поглядывая на Завету.

— Это мы сейчас… — заверил их Игорь и почему-то посмотрел на здание ППУ.

Над его центральным корпусом возвышалась «глушилка» — здоровенная антенна кубической формы. По его словам, эта антенна еще в советские времена глушила «Голос Америки». Теперь она глушила все подряд.

— Вы пока бензин поищите, — посоветовал он, доставая винтовку В-94 и проверяя оптику, — а мы с Елизаветой попартизаним.

Костя давно заметил, что любое оружие в руках Игоря словно оживало и приобретало заложенную в нем значимость, словно оно понимало Божко, а Божко понимал его. Даже Сарайкин обращался с оружием не так ловко. Чувствовалось, что для Игоря это дело привычное и оружие ему нравится не потому, что из него надо убивать, а как законченная, эстетическая вещь с вполне определенными функциями, которые Игорь знал досконально.

Как истая женщина, Завета сказала, блеснув белозубой улыбкой:

— Я боюсь… — И обняла себя худыми руками, словно ей стало зябко.

Ноги у нее были стройными, как раз такими, которые очень и очень нравилось Косте, и он, Костя, старательно отводил от них взгляд, но, забывшись, обнаруживал, что снова пялится на них. В общем, глаза у него так и лезли куда не надо, хотя Завета в свою очередь не спускала восхищенного взгляда именно с Игоря Божко. Впрочем, точно так же, как казалось Косте, она поглядывала и на него, и на Саню Тулупова. Спасители, одним словом. Или ему казалось? Он не мог разобраться в этом вопросе. Женщины ему всегда нравились до безумия. Если бы я был Богом, обычно рассуждал он, я бы создал мир из одних женщин. Я — и одни женщины! Красота!

Последняя мина оказалась для водителя черного «БМВ» роковой. Осколки пробили лобовое стекло, левую стойку и дверь. Машину занесло, и только благодаря тому, что водитель на перекрестке инстинктивно затормозил, машина всего лишь перескочила через поребрик и ткнулась в столб. Двигатель продолжал работать.

Парадокс, подумал Костя, если бы не соблюдал правила движения, то, наверное, остался бы жив. А так у него не было никаких шансов. Лишь минуту спустя Костя понял, что гудит клаксон. После обстрела все остальные звуки казались ему тихими, как шелест ветра в степи. Да, я слегка контужен, подумал он о себе, как о постороннем, и с третьей попытки открыл дверь «БМВ». Салон был залит кровью. Водитель лежал лицом на руле. У него была аккуратно срезана макушка черепа. Костя, измазавшись чужой кровью, подлез под мертвое тело и вытащил ключ зажигания. Двигатель послушно отключился.

— На, качай. — Костя сунул ключ Сане, не удержался и все же посмотрел на лицо убитого.

Лицо было безразличным. Глаз смотрел куда-то под колонку руля. На кончике носа кровь собиралась в капли, и Костя услышал, как они разбиваются о коврик под ногами водителя. Удивляла не сама смерть, а несоразмерность произошедшего и окружающая обыденность. Жизнь продолжала складываться из мелочей, но она остановилась для водителя «БМВ». Костя выпрямился и огляделся. Перекресток был пуст. Мигал светофор, и улицу наискось пересекла тень птицы. Ничего не изменилось. Вот так и меня когда-нибудь, подумал он. Глупо и бессмысленно.

Вдруг заработало радио. Нет, вначале все же грохнул выстрел — Костя не понял, где и почему, а затем радио в машине внезапно ожило и выплюнуло на украинском языке фразы, смысл, которых он понимал через одну:

— Польские войска… бр-бр-бр… занимают позиции… бр-бр-бр… Правобережью… Возводятся долговременные огневые точки… бр-бр-бр… До конца… бр-бр-бр… союз демократических сил… бр-бр-бр… свобода… достояние… западный мир… ополячивание… не надо бояться… братья навек…

Потом он вычленил слова: «Петлюра» и «Бандера», «НАТО» и «Евросоюз». Вроде бы все это надо еще выше поднять на щит и даже канонизировать в качестве святынь. Потом разобрал целую фразу:

— Жителям Левобережья предписано не покидать квартир… Оранжевые знамена… Польские стяги с орлом… Коалиция… Запад не даст… не позволит… грудью… и атомными бомбами… Комендант считает, что прокля… моска… не… штурмовать… что… Молдавия… часть Буковины… что… румыны… словаки и…

— Костя! Костя! — заорал Сашка Тулупов. — Костя!..

В этот момент по «БМВ» так что-то ударило, что Костю отбросило на асфальт, и он на карачках кинулся прочь, заметив, однако, что Сашка стоит пригнувшись возле их машины и машет ему рукой, и подался в его сторону, сообразив все же, что выше уровня больничного забора лучше не поднимать башку, потому что от пуль летела бетонная крошка.

Где-то спереди и чуть справа работали два АКМ[32]. Костя уже научился различать их звук. А им вторил ПКМ.

— А где Игорь? — спросил Костя у Заветы и немного смутился, потому что впервые обратился к ней.

— Так это ж он лупит! — крикнул Сашка, возясь с канистрой и бензобаком.

Тогда Костя сообразил, что, собственно, произошло: Игорь выстрелом из В-94 сбил «глушилку» над зданием ППУ, а оттуда начала стрелять охрана.

— Черт! — выругался он и, уже не слушая дальнейших объяснений, схватил АК-74М и крикнул, выскакивая на мостовую: — Заводи и выезжай! — А сам побежал туда, где короткими очередями бил ПКМ.

Ему нужно было пробежать совсем ничего, метров двадцать, до поворота, где лежал Игорь, когда напротив, из-за низкого забора горящей школы, выскочил человек с автоматом наперевес. До него было метров пятьдесят. Но прицелиться Костя не успел. Да и человек тот тоже увидел его в последний момент, потому что все его внимание было сосредоточенно на Игоре Божко. Они оба вскинули автоматы и выстрелили друг в друга. Однако если Костя это сделал в спешке и неумело, начав строчить от бедра снизу вверх, и пули проложили дорожку справа налево через тротуар и шоссе, то его противник сделал все классически, то есть присел, взял Костю на мушку, но потом куда-то вдруг пропал, исчез, словно растворился в пространстве. Вместо него Костя видел лишь какой-то черный куль на противоположном тротуаре. Косте страшно захотелось пойти посмотреть, что же там такое валяется, но откуда-то сбоку заорал Игорь Божко:

— Ложись, козел!

Костя бухнулся рядом с ним, больно ударившись локтем правой руки. Оказалось, что он все-таки добежал, не помня как, до Игоря. И эта фрагментарность восприятия сыграла с ним добрую шутку, потому что он просто не понял, что убил человека.

— Бей по ближайшим окнам! — крикнул Игорь. — И держи дверь! — А сам куда-то пропал.

Костя остался один. Он, скуля, понянчил руку, а потом дал две короткие очереди (как его учил Сарайкин) по окнам и стал ждать, что же произойдет дальше. А дальше произошло следующее: двери внезапно распахнулись, из здания выскочили несколько человек и по одному пересекли дорогу. Все произошло так быстро, что Костя не успел среагировать. Он принялся клясть и ругать себя, полагая, что погубил все дело. Потом там, куда они побежали, грохнула граната, и сразу еще одна и еще. Повинуясь какому-то странному велению, Костя выпустил две очереди вдоль улицы, туда, куда, по его представлению, убежали люди, и тут у него кончились патроны в рожке. Считать выстрелы его никто не учил. А оказывается, надо, надо считать каждый патрон. Он перезарядил автомат, клацнул затвором и услышал, как издали ругается Игорь:

— Мать твою!.. Костя!!! Чего ты там валяешься?! Уходим!

И только тогда сообразил, что ни черта не соображает в тактике боя. Ему стало стыдно, как бывает стыдно за явный промах. Он вскочил и побежал к своим. В него никто не стрелял. Это-то и было обидно. Хоть бы пальнули для приличия, думал он, подбегая к фургону.

Все уже сидели внутри. Игорь задрал ноги и вовсю травил байки, а Завета глядела на него, как преданная кошка, глядела, как показалось Косте, во все свои прекрасные черные-черные глаза и накручивала на палец длинный черный локон. Игорь обнимал ее правой рукой, а левой отчаянно жестикулировал. Естественно, байки были о том, какой он, Игорь Божко, молодец на этой войне. Елизавета слушала его, развесив уши.

— Ты где шляешься? — с усмешкой осведомился Игорь, тем самым подчеркивая никчемность журналиста. — Услышал гранаты — уходи. Чего ждать?

— Я не понял… — признался Костя и покраснел.

Он всегда краснел, когда попадал впросак. Девушкам, как ни странно, это нравилось, поэтому в женской среде телестудии его считали не особенно настойчивым и неагрессивным. Репутация у Кости в этом вопросе была самая что ни на есть неопределенная: романтик-неромантик, бабник-небабник — в общем, куда ветер подует и кто к рукам приберет. Прибрать его к рукам ничего не стоило, только он никому не был нужен, ну, кроме Ирки Пономаревой что ли.

— А когда поймешь, поздно будет, — резюмировал Игорь. — Впрочем, за того мужика тебе отдельное большущее спасибо. Они ж мне не давали башки поднять, а он как раз на меня выскочил, я бы не успел. Так что с меня бутыль.

— Пожалуйста, — скромно ответил Костя, стараясь не глядеть на Завету.

Он завел машину, и они выехали на Университетскую. Сашка включил радио.

— О! — воскликнул он, отдергивая руку, как от утюга. — О! Заработало! О! Киев взяли!

— Кто, наши?! — оживился Игорь и даже отстранил Елизавету, которая мурлыкала на его широкой груди.

— Если бы! А то поляки вошли! — непонятно почему хихикнул Сашка.

Плакать надо, подумал Костя, горючими слезами, потому что дело в общем-то дрянь. Конфликт расширяется, так, пожалуй, весь мир сюда припрется.

— Сдали Киев. Боятся, что мы возьмем, — объяснил Игорь.

— О-о… — снова послушал радио Сашка. — Протекторат объявили.

— А что такое протекторат? — спросил Игорь.

— Это когда слабая страна, формально сохраняя некоторую самостоятельность во внутренних делах, фактически подчинена более сильной стране, — объяснила Завета.

У Кости даже зашевелились уши. Он так и хотел бросить на нее удивленный взгляд, но сдержался. Много чести, подумал он, ну их, этих красавиц, если они умные, так это вообще черт-те что! Феномен, можно сказать.

— Ого! — отозвался Игорь то ли на то, что его подружка такая начитанная, то ли тому, что объявили протекторат. — Это значит, пожертвовали властью ради политики. Какой-то сплошной украинский гамбит.

— Все, — сказал Костя, — сбылось пророчество Кейси.

— Какое пророчество? — спросил Сашка.

— Кончилась, ковбой, Украина на двадцать четвертом годе, — резюмировал Костя.

— Все не так, — пояснил Игорь, — украинская армия не хочет обслуживать продажную верхушку наци, поэтому и «попросили» поляков, а армию разоружили.

— О! Братья-грузины батальон прислали! — завопил Сашка.

— Да не кричи ты так, в ухе звенит, — отреагировал Костя.

— Ага… и венгры полезли… о, и словаки зашевелились… — не обращая на него внимания, комментировал Сашка сообщение из приемника. — Молдавия заикнулась о каких-то землях… как о собственности. Румыния проводит паспортизацию населения прилегающих территорий. Поляки вспомнили резню в Волыни в тысячу девятьсот сорок третьем году. Говорят, что УПА[33] тогда вырезала сто тысяч поляков.

— Ха-ха, — коротко произнес Игорь Божко.

— Зря смеешься, — сказала Завета и села прямо.

— Почему?

— А вот еще… — оживился Сашка. — Украина — это польское слово и означает «восточные пограничные земли».

— Кто сказал?..

— Радио. А вот еще. — Сашка покрутил настройку. — Аналитики ЕС считают, что Украина — важнейший вопрос национальной безопасности США.

— К бабке ходить не надо. И так все ясно! — заявил Игорь.

Костя заметил, что Елизавета даже немного обиделась на невнимательность Игоря. Плюсик мне, обрадовался Костя и подмигнул ей в зеркало заднего обзора. К его удивлению, она ему подмигнула в ответ без всякого стеснения.

— Доктрина у них, пояс хотят создать «Петля анаконды», — сказал Сашка. — Румыния претендует на Бессарабию, а Турция — на Крым.

— Слетаются, как на падаль, — сказал Игорь, вспомнив наконец о Елизавете и усаживая ее к себе на колени.

Больше Костя на них не смотрел. Ехали молча. Сашка Тулупов крутил приемник, из которого порой доносился гимн националистов «Убей русского». Костя усиленно притворялся, что занят дорогой, хотя ему очень и очень хотелось взглянуть, что делается позади него. Кажется, Игорь и Завета целовались взасос.

Костя Сабуров считался персоной нон-грата. Въезд на территорию Украины ему запретили лет пять назад после серии репортажей из Севастополя. Кроме этого, ему вменили сопротивление при задержании, якобы за разбитый полицейскому нос. На самом деле его арестовали в гостинице — прямо на спящего надели наручники и увели в трусах. В изоляторе ему выдали засаленную донельзя гимнастерку времен Отечественной войны и рваные галифе, и ходил он в старых шлепанцах на веревках. Естественно, брился нерегулярно и кое-как. Поэтому вид у него уже через месяц был самый что ни на есть бомжовый — немытый и нечесаный. В баню, конечно, его не водили. Оставался только кран в камере, под которым он, кстати, и постирал гимнастерку. Ногти обкусывал, а зубы чистил хозяйственным мылом. Все прелести превентивного заключения.

Украинские власти долго решали, что с ним делать. Посадить нельзя, потому что он ничего уголовного не совершил, отпустить просто так — значит признать слабость «оранжевых». Его прятали от журналистов, долго возили из тюрьмы в тюрьму, мороча СМИ и дипломатам головы, объясняя, что такой-то никогда не въезжал на Украину или, наоборот, выехал, а мы знать ничего не знаем. Однажды в ровенской тюрьме они все-таки ошиблись — сунули его, как обычно, не в «одиночку», а в общую камеру. К этому времени Костя чувствовал себя в пенитенциарном заведении бывалым зэком, да и вид человека, явно вкусившего все прелести сидки, которому никто никогда ничего не передавал, но который не опустился, не пал духом и ничего ни у кого не просил, внушал невольное уважение. А когда сокамерники узнали, что он, вообще говоря, московский журналист, и пострадал за ту самую пресловутую свободу, которую очень и очень усердно навязывал Запад, и сидит без суда и следствия уже восемь месяцев, это произвело на них самое сильное впечатление. Человек, который первым же вышел из камеры на волю, позвонил по номеру, который дал ему Костя, и в Москве узнали, где его искать. Ирка Пономарева сделала свое дело. Должно быть, пролила в высоких кабинетах море слез, думал Костя. Полиция, правда, скоро спохватилась, вернула его в одиночку, но было поздно. Еще две недели Костю в спешке возили по этапам. Иногда привозили и в тот же день увозили. Он успел побывать в Чернигове и Львове, даже в Береговом, но за эти две недели были задействованы такие силы, перед которыми «оранжевая» украинская власть пресмыкалась, как собака перед палкой. В прессе писали: «Германский канцлер напомнила новоиспеченному украинскому президенту о том, что политика препятствования свободе слова и прессы противоречит соглашению об ассоциации между Украиной и ЕС». Ну и много чего такого, когда любят попрекнуть слабого и зависимого. В итоге Костю постригли «под ноль», побрили, сводили в баню, дали одежду с чужого плеча на два размера больше. Выдали даже пачку сигарет, правда, Костя не курил, зато обменял ее на два стакана крепкого чая с ложкой черничного варенья.

До границы украинские спецслужбы везли его в наручниках, а передачу обставили так, словно он уголовный преступник: на голову натянули грязный черный мешок, который сдернули в самый последний момент — под прицелами фото— и телекамер, когда Ирка, повиснув у него на шее, заревела как белуга. Вышло очень трогательно и сентиментально, в стиле мыльных опер. Если бы не Ирка, он решил бы, что это еще одна из иезуитских провокаций спецслужб на глазах журналистов от «наци».

Было много шума на телевидении и в прессе, но за неделю, как обычно бывает в таких случаях, сенсация с первых страниц газет переползла в разряд текущих новостей, и постепенно о ней забыли, а на родном телевидение забыли еще раньше. Неделю Костя привыкал к цивильной жизни без решеток и без вертухаев с оселедцем на голове. Неделю мама, которая специально приехала из Кемерова, откармливала его сибирскими пельменями и котлетами. И все равно Костя вышел на работу исхудавший, как после тифа. Он стал носить джинсы сорок шестого размера и узкие пиджаки в талию. Ирке Пономаревой очень нравилось, она находила в этом некий шарм — еще бы, человек пострадал за политику! И вообще, почему-то стала называть его французом. Что наводило на некоторые размышления, но Костя не стал разбираться. Изменила так изменила, пусть даже с каким-то французом.

— Эко тебя! — воскликнул удивленно Вадим Рунов, замредактора военного канала, и с истинно солдафонским юмором добавил: — А ведь могли и убить!

— Запросто, — согласился Костя, потонув в медвежьих объятьях друга. — Но ведь не убили… — уточнил Костя, вкладывая во фразу вселенский смысл.

— Повезло, — отпустил его Рунов.

— Повезло, — согласился Костя.

— Ну так-к-х-х… это надо отметить! — Рунов потянулся за коньяком.

Почему-то с того дня Костя перестал ходить на корпоративные вечеринки. Ему разонравились бессмысленные толкучки, лицемерие приятелей, сплетни, женщины с искусственными формами, жирные дяди и их тощие подруги, возомнившие, что они ухватили судьбу за хвост. Ему также не нравилось, когда на него смотрели сверху вниз или, наоборот, заигрывали сверх меры. Приятели, с которыми можно было скоротать время, его больше не интересовали, как, впрочем, и подружки, некоторые говорили поутру: «Позвонишь мне, милый?» — и убегали прочь, забыв закрыть дверь. Знакомые вначале недоумевали, а потом принялись злословить, дескать, после тюрьмы он малость сдвинулся и погряз в самоанализе. Не посттравматический ли это синдром? А он вдруг понял, что смысл жизни совсем в другом, и хватался за любимые командировки, лишь бы не сидеть в душной студии на работе.

Это было то время, когда америкосы вовсю хозяйничали в Крыму, а российский флот, стоявший в Севастополе, практически оказался в осаде. В самом же городе проводилось подавление оппозиции в широких масштабах. Москва выжидала и ограничивалась громкими заявлениями. На Западе на них реагировали весьма бурно. События развивались стремительно. Грузия вывела свой вшивый флот и поставила его на виду у российской эскадры. К Дарданеллам приближался Шестой американский флот. И тогда наши бабахнули так, что грузины отправились принимать сероводородные ванны, а пиндосы лишились авианосца и умылись черноморской грязью: их трупы еще долго выбрасывали волны на низменный берег Тамани. Пролив Босфор завалили ядерными минами. Черное море сделалось большой и глубокой лужей. Американцы таки взорвали трубу «Южного потока», и нефть долго полыхала у берегов Болгарии. Много они еще гадостей понаделали. Притащили в Грузию ПРО и еще какое-то вооружение, о котором никто не знал, но догадывался. Польша, Румыния, Болгария и Венгрия оказались напичканными тактическим ракетами. Все ломали голову, куда катится мир. А он всего лишь катился к ядерной войне. И все делали вид, что ничего не понимают, лишь бы стравить Россию и США. Ситуация напоминала лицемерие и заискивание Европы перед Гитлером.

Костю Сабурова даже сравнивали с новым Гонгадзе. Когда он сидел свои два месяца в тюрьме Севастополя, ему не раз намекали, что он может разделить судьбу этого журналиста. Конечно, он понимал, что его пугали, что слишком большие силы были заинтересованы в его освобождении. Но чем черт не шутит? Отведут на берег моря, шлепнут и кинут в воду. Скажут, что утонул при попытке бегства. Даже когда его этапировали в Казачью Лопань, он не предполагал, чем все кончится. Вначале он даже не знал, куда его вообще везут в плотно запечатанном вагоне — на восток или на запад. Потом уже по солнцу сориентировался.

Поэтому в Москве Костя всегда ощущал на себе груз этой давней истории. Но когда ему предложили возглавить группу, которая направлялась в Восточную Украину, где назревал военный конфликт, он ни минуты не колебался. Правда, Ирка испугалась и долго плакала в последний вечер. Ночь у них получилась скомканная в прямом и переносном смысле. В прямом — потому что от простыней ничего не осталось, а в переносном — потому что они просто не выспались из-за ее истерик, любви, секса и слез. Тогда он понял, что никакого француза не было, а было его обостренное воображение.

Теперь Костя все чаще думал об Ирке. Жениться или не жениться? Черт его знает. Вроде как она искренняя и любит до безумия. А с другой стороны… Его пугала Иркина способность к сценам, хотя ее шикарные ноги ему по-прежнему нравились. Может, постепенно ее переделаю под себя, наивно думал он. Надо основательно почитать Фрейда и Юнга, в универе я как-то пропустил этих авторов. Почему-то он был уверен, что классики психоанализа помогут ему разобраться в личной жизни.

Бензин слили из «БМВ», и Костя, который плохо знал город, то и дело спрашивал у Игоря, куда рулить.

Инстинктивно Игорь Божко стремился отъехать от квартала ППУ подальше, поэтому они поехали проспектами, которые шли перпендикулярно улицам.

Черт знает, может, у них там снайперы сидят? — подумал Костя, крутя баранку. Они выскочили на улицу Артема, напротив стадиона «Локомотив», и свернули направо, в центр. Дорога оказалась свободной, хотя две недели назад пиндосы учинили здесь форменную бойню — сожгли автомобильную пробку. Теперь об этом напоминали лишь груды искореженного металла на тротуаре под обгорелыми тополями да выбитые окна в домах справа. Памятник Бубке устоял, только шест погнулся.

На пересечении с проспектом Мира, как раз там, где с одной стороны находилась кафешка «Украинские стравы[34]», а по диагонали от него — Царь-пушка, им показалось, что опасность миновала и можно вздохнуть с облегчением, но в этот момент с проспекта Мира выскочил черный джип-«чероки» и с пронзительным визгом перегородил дорогу.

— Черт!.. — выругался Костя.

Его заслуга состояла в том, что он не заглушил двигатель и что газель стала боком к джипу, а это давало некоторое преимущество в плане обзора. Видно, те, кто сидели в джипе, были очень уверены в себе.

Все застыли как парализованные в ожидании развития событий. За тонированными стеклами ничего не было видно. Однако, как только передняя дверца со стороны пассажира с щелчком приоткрылась, Игорь ударом ноги распахнул боковую дверь и высунул ствол ПКМ, клацнув затвором. Сашка судорожно дернулся со своим АК-74М. Но Игорь зло и резко произнес:

— Сиди, не рыпайся!

Костя бросил взгляд на зеркало заднего обзора: Завета, кусая губы, забилась за ящик с оборудованием, Игорь сидел, упершись ногами в стенки салона, и у него был нехороший оскал, как у хищного зверя. Сейчас он их всех убьет на фиг, понял Костя.

Дверь джипа все-таки открылась, и из-за нее появился тот, кого он ожидал увидеть меньше всего — начальник следственного отдела Каюров, который участвовал в допросах, когда Костя сидел в СИЗО Севастополя.

— О! — воскликнул Каюров, но из-за капота не вышел, заметив Игоря с пулеметом. — Старые знакомые! А я думаю, кто здесь партизанит?! Чувствуете себя здесь как в Крыму?

— Вы здесь тоже сидите как на вулкане! — ответил Костя. — Похоже, ваша власть кончилась.

— Ну, это мы еще посмотрим, — заметил Каюров. — А пока надо ответить за нападение на государственное учреждение.

Каюров был толстым, лысым, короткопалым якутом, с круглым как блин лицом держиморды. Он между делом любил пошутить насчет моря, побега и пули в затылок, был ярким представителем этномутантов, которые быстренько приспособились к фашиствующей власти и плохо говорили даже на украинском суржике. В основном его интересовала идея ассимиляции русских: как к этому относятся в России и насколько далеко можно зайти в этом вопросе, чтобы ее не раздражать. Помнится, они даже поспорили об Иванах, не помнящих родства. Каюров выразил мнение, что для этого потребуется два-три поколения этномутантов и дело будет в шляпе.

— Но это же не менее ста лет! — воскликнул Костя.

— Мы ускорим процесс.

— Каким образом?

— Не важно, но ускорим. А антирусинам мы дадим то, чего у вас нет!

— Чего же?

— Крепкую руку.

— А кто не захочет?

— Кого-то купим, кого-то запугаем, а для остальных: чемодан — вокзал — Россия или смерть на оккупированных территориях. Евреев тоже можете забрать к себе. Они нам не нужны.

— А они у вас и не остались, — парировал Костя. — Где они? Ау, украинские евреи!

— Не передергивайте, — нервно сказал Каюров.

Должно быть, он, как все ренегаты, ненавидел весь белый свет.

— А то что?..

— Ничего. Потребуем наши Кубань и Ростов! И что вы будете делать?!

— Неужели вы собрались воевать с Россией? — удивился Костя.

— К тому времени мы будем ядерной державой, за нами будет НАТО и весь демократический мир!

— То есть вы хотите построить фашизм в отдельно взятом государстве?

— Что-то вроде этого, — нехотя согласился Каюров.

— Где-то это я уже слышал, — насмешливо сказал Костя, — только там было все наоборот.

Однажды Каюров проговорился, что является членом СНА и что передавал свой опыт ведения допросов в летних лагерях кавказских боевиков.

И вот теперь он стоял за капотом машины и напоминал о том, что надо ответить за нападение на госучреждение.

— Пошел… пошел отсюда! — не выдержал Игорь. — А то продырявлю!

Он, как всегда, стал заводиться с полоборота.

Костя совершенно случайно бросил взгляд на зеркало бокового обзора: со стороны разбитой кафешки «Украинские стравы» крался человек с оружием в руках. Костя чисто рефлекторно захлопнул дверь и переключил на заднюю передачу. Хорошо, что не заглушил двигатель. Шины взвизгнули, когда он круто сдал влево, выворачивая руль. Сашка Тулупов, качнувшись вперед, снова ткнулся лбом в ствол автомата. Одновременно в руках Игоря, как сумасшедший, загрохотал пулемет, и на пол, как семечки, посыпались дымящиеся гильзы. По салону словно ударил град, в лобовом стекле возникло несколько дырок, и оно пошло трещинами. Но Косте было не до этого, единственное, чего он боялся, — налететь на бордюр и перевернуться, да и опыта движения задним ходом у него было совсем мало. Но им повезло. Они не наскочили ни на бордюр, ни на ржавые остатки машин и даже не перевернулись. И Костя, похоже, сшиб нападающего, потому что раздался сильный удар и стрельба прекратилась.

Сашка Тулупов догадался прикладом выбить переднее стекло и стал палить почем зря длинными очередями в стремительно уменьшающийся джип. Едва ли он в него попал, но зато заставил людей рядом с ним упасть на землю.

— А ну! — Игорь выставил на капот сошки ПКМ и в тот момент, когда Костя остановился напротив «Локомотива», чтобы переключить передачу и развернуться, разрядил в перекресток остаток обоймы.

После этого инцидент можно было считать исчерпанным, потому что со стороны черного джипа больше не стреляли. Впрочем, Косте было не до этого. К джипу сбегались какие-то люди, и надо было побыстрее уносить ноги.

Бардак в этой стране имел и очевидный плюс — ездить можно было даже без номеров. Сколько Сашка ни сопротивлялся, а Костя еще три недели назад заставил его снять московские номера и замазать белой краской огромные буквы на стенках салона: «Телевидение Рен-тиви», потому что каждый уважающий себя «наци», а тем более узколобый этномутант считал своим долгом выстрелить по машине с такой рекламой. Не любили «наци» телевидение. Тем более российское. А этномутантам было все равно кого убивать. На то они и этномутанты. Это означает, что ожесточение достигло предела, думал Костя, крутя баранку и ожидая новых выстрелов. Но было тихо, только ветер, врывающийся в машину, свистел в дырках от пуль и осколков.

На свой страх и риск Костя проскочил через дворы, и минуты через три они беспрепятственно проскользнули мимо университета и вереницы троллейбусов в сторону парка, и только на Щорса он заметил что-то неладное и остановился. Игорь был ранен. Не тяжело, но крови было много. Пуля прошла слева от шеи и зацепила мышцы.

— Зашивать будешь? — спросил Игорь таким голосом, словно ему, наоборот, что-то собирались отрезать.

— Можно скобы наложить, — встряла Завета.

— Там у тебя сущая ерунда, — сказал Костя таким тоном, словно штопал людей всю жизнь. На самом деле его опыт ограничивался операцией на любимой собаке и двухнедельными курсами по скорой помощи, которые он прошел перед самым отъездом на Украину.

— Учти, я плохо вид крови переношу. Меня и в Афгане выворачивало наизнанку. — Игорь стал белым словно простыня.

— Как ты еще стрелял?! — удивился Костя, доставая аптечку.

Для таких случаев у них с Сашкой все было под рукой: антисептик, обезболивающее, иглы, пинцеты и антибиотики. Не было только воды. Костя сказал Сашке:

— Ковбой, выйди из машины и смотри в оба, я сейчас. Рожок не забудь поменять.

— Ах да! — хлопнул себя по лбу Сашка и схватился за автомат.

Игорь Божко стал совсем зеленым и дышал, как стайер после дистанции.

— Отвернись! Отвернись! Не смотри на кровь! — Завета дала ему понюхать нашатыря.

Костя помнил, что где-то здесь был небольшой гастроном, в котором они с Сашкой однажды брали неплохой коньяк, и, уже выскакивая из машины, ощутил на себе жаркий взгляд Заветы. Ерунда, так не бывает, подумал он мимоходом, рядом с ней такой джигит, и тут же забыл о ее глазах, потому что где-то в районе городского парка ударил крупнокалиберный пулемет: «Ту-ту-ту… ту-ту-ту…», и только потом стал слышен натужный звук натовского транспортника С-5А. Он полз, едва не цепляя брюхом за телевизионные вышки, крался почти над терриконами, отстреливая тепловые ракеты-ловушки и заходя на посадку. Два дня назад один такой сбили российской «иглой». Но эти «иглы» были большим дефицитом. У повстанцев их почти не было. Вдруг протяжно и жутко, сразу в двух или трех местах, завыли сирены, и в сторону С-5А потянулись пулеметные трассеры, но, так и не долетев, растаяли в голубом небе. А сирены все выли и выли, призывая к обороне.

У Кости под джинсовой курткой в петле висел пистолет. Костя достал его, посмотрел, сколько осталось патронов в обойме, зарядил и сунул назад. Куртку на всякий случай он застегивать не стал и при каждом шаге чувствовал под мышкой колышущуюся тяжесть. Впрочем, он уже убедился, что не может выстрелить в человека, хотя пистолет давал ему чувство безопасности. Он вспомнил о насильнике и подумал, что Игорь поступил с ним очень жестоко. Лично я просто убил бы, решил он мужественно. Потом поймал себя на том, что думает, как будет зашивать рану, и понял, что нервничает.

Город казался провинциальным и очень уютным. Наверное, такое ощущение создавали клены, образующие зеленую арку над дорогой, и дома образца пятидесятых — пятиэтажные, желтого цвета, даже с какой-то лепниной на фасадах. Должно быть, их еще пленные немцы строили, решил Костя. Он выглянул из-за угла и невольно отшатнулся. Общежития университета на улице Розы Люксембург были оцеплены военными. Он разглядел армейские грузовики и все понял. Каким-то образом турки все же прорвались в центр города, к университетским общежитиям, и хватали местных студенток, чтобы увезти в Турцию. Однако, похоже, они грузили и молодых мужчин приятной наружности, потому что слышались крики и мат. Косте показалось, что операцией руководит Каюров. Нет, не может быть, подумал Костя. Ведь Игорь его убил.

Воспользовавшись тем, что внимание солдат, стоявших в оцеплении, было приковано к погрузке, Костя, не замеченный никем, перебежал проспект и через пять секунд осторожно вошел в магазин. Дверь была нараспашку, а внутри царил вселенский хаос: содержимое полок валялось на полу, растоптанное многочисленными мародерами. Но все растащить не успели. Костя нашел в углу упаковку с минеральной водой. Нести ее было неудобно. В случае, если я на кого-то нарвусь, то даже не успею вытащить пистолет, понял Костя, оглянувшись напоследок и заметив бутылку коньяка, горлышко которой торчало из-под опрокинутого мусорного ведра. Это значит, что нам обязательно повезет, подумал он и взял коньяк с собой. Теперь обе руки у него были заняты.

— Все нормально? — спросил он, благополучно вернувшись к своим.

— Да все вроде ничего. Только вот там кто-то шлялся, — показал Сашка Тулупов в сторону троллейбусной линии.

— Следи дальше, а мы займемся Игорем, — сказал Костя, с удовлетворением отметив, что Сашка зарядил подствольник и вообще выглядел собранней, чем обычно, то есть не хихикал, не зубоскалил и не заглядывался на девиц. Впрочем, девиц рядом и не наблюдалось, кроме, разумеется, кареглазой Заветы. Но она была занята Игорем и извела на него тонну ваты.

Ваты, конечно, не жалко, но аптечка одна, подумал Костя. Игорь был никаким. К тому же его вырвало прямо в салоне.

— Давай его посадим так, чтобы он не видел себя в зеркале, — сказал Костя. — А эту вату, — он показал на окровавленные комки, — выбрось наружу.

Они вымыли руки. Хорошо хоть я не дал Игорю выпить весь спирт, подумал он, разрезая на нем одежду, и они занялись его раной. Оказалось, что Завета разбирается в этом деле не хуже его самого. Пока он мазал кожу вокруг раны йодом, она обработала рану перекисью водорода и заморозила ее. Кровотечение заметно уменьшилось. После этого, увидев, что Костя неумело возится с кривыми иголками и нитью, взяла дело в свои руки и четырьмя стежками стянула края раны, а Костя наложил давящую повязку с тетрациклиновой мазью и привязал руку к туловищу. Ему показалось, что они прокопались часа два, но когда он взглянул на часы, то понял, что прошло не больше получаса. Напоследок он сделал Игорю укол антибиотика и только после этого вспомнил о бутылке коньяка.

— Хлебнешь? — предложил он Игорю.

— Естественно… — процедил сквозь зубы Игорь, у которого на лбу выступил пот.

Он сделал большой глоток, и, казалось, даже Костя услышал, как коньяк, урча от удовольствия, разлился у Игоря в желудке.

Лицо его выражало удовлетворение. За все время операции он не издал ни звука, только морщился и скрипел зубами. Костя понял, что они с Заветой настоящие живодеры и что-то сделали неправильно. Может быть, рану надо было обезболить лучше и другим лекарством, которого не было под рукой? Игорь глотнул еще пару раз и сказал:

— Чувствуется, что мужик возился со мной.

— Почему? — удивился Костя.

— Да руки у тебя к этому делу склонны.

— Э-э-э… — с облегчением засмеялся Костя и вылез из машины.

Лучше три репортажа сделать, чем зашить одну рану. С другой стороны, кому не нравится, когда его хвалят, с удовлетворением подумал он и приложился к бутылке. Коньяк был дерьмовым, но в данной ситуации подходил любой крепкий алкоголь. Жаль, что мало. Нет, насчет медицины ему все говорили, что у него талант. Костя когда-то даже подал документы в мединститут, а потом передумал. Виной всему была Ирка, которую он встретил в телецентре. Ноги у нее обалденные. Можно сказать, что Ирка сама по себе, а ноги отдельно — длинные, гладкие, похожие на тюленей. Не толстые и не худые — пропорциональные росту, как раз в меру, ну очень красивые.

Завета курила с Сашкой и вообще делала вид, что Костя ее не интересует. Врешь, с превосходством подумал Костя, врешь, я тебе нравлюсь, только ты выделываешься. Точно так же вначале вела себя и Ирка, и все остальные его приятельницы. А их у Кости было великое множество. Он принялся вспоминать их всех. Приятное было занятие — тасовать в голове картинки, но его отвлекла Завета.

— Где ты научился так обрабатывать раны? — спросила она, взяв у него бутылку и отхлебывая из нее между двумя глубокими затяжками.

— С детства насмотрелся. Отец врач, — ответил Костя.

— У меня тоже родители врачи, хирурги. Я даже проучилась три курса в медицинском и бросила.

— Почему? — спросил Костя, потому что она ждала вопроса.

И вообще, у него возникло такое ощущение, что она не прочь с ним поболтать.

— Замуж вышла, — сказала она.

— А муж где?

— Муж объелся груш.

— Понятно, — сказал Костя и хлебнул коньяка.

Теперь он показался ему совсем невкусным, напротив, даже противным. Как можно было бросить такую женщину? — подумал он. И ноги у нее тоже потрясающие, и глаза классные. А волосы, интересно, крашеные или натуральные? Спросить, естественно, он постеснялся. Я бы в нее точно влюбился, если бы у меня не было Ирки, ей богу! Она же со своей стороны, чувствуя, что он подспудно ею интересуется, то и дело выдавала ему маленькие авансы, заставляя реветь в нем все клаксоны и медные трубы. Однако, наученный опытом общения с женщинами, он держал себя в руках, да и вообще Костя в душе был романтиком и любил длинные, чувственные вступления, а не галопам по Европам. К его чести надо отметить, что многие женщины его не понимали. Он их ставил в тупик сдержанностью и отсутствием знаков внимания. Не любил он скоропалительные романы. Было ли это его слабостью или силой — он не знал.

Внезапно Сашка Тулупов произнес с паническим нотками в голосе:

— Снова они!..

Костя так быстро оглянулся, что почувствовал, как у него скрипнули шейные позвонки; со стороны биологического факультета вышагивали четверо: один впереди, трое за ним. Двигались они, выставив перед собой животы — толстые, упитанные, словно налитые жиром. Оружия не было видно, но похоже, что оно было спрятано под одеждой. Костя потянулся и взял с сиденья в салоне «глок». Перед операцией он снял куртку, а пистолет положил рядом, потому что он ему мешал.

— Давай я выстрелю по ним из подствольника? — азартно предложил Сашка.

— Не надо, ковбой, черт его знает, кто это такие, — сказал Костя. — Не маячь передо мной, встань в трех шагах сбоку. Говорить буду я. А ты, Завета, зайди за машину.

— Почему?.. — удивилась она и вскинула на него черные-пречерные глаза.

У Кости что-то внутри оборвалось, но он заставил себя произнести как можно жестче:

— Зайди!

— Эй, кто вы такие?! — спросил человек, который шел впереди. — Ракетчики? Самолеты сбиваете?!

На бритой голове у него был длинный оселедец. Он размахивал руками так, словно рубил ими воздух. И вообще, выглядел очень самоуверенно. Для себя Костя назвал его «главным». Был он старше остальных и говорил громко, но за этой уверенностью крылась нервозность. А это было плохо, очень плохо. Костя предпочитал иметь дело со спокойными людьми.

— Мы с телевидения, — ответил Костя, демонстративно держа пистолет в руках.

Никелированный «глок» блестел на солнце, как дорогой протез. Он настолько удобно лежал в ладони, что, казалось, был ее продолжением. Костя видел в Боснии, что делает с человеком пуля девятого калибра, выпущенная в упор. Однажды на его глазах патрульный офицер-албанец выстрелил в серба, стоявшего перед ним. Без видимого повода. Они разговаривали на перекрестке. Костя готовил репортаж с противной стороной. Договоренность, которой он добивался три недели, стоила ему ведра пота и неимоверного терпения. Серб привел Костю и познакомил с офицером. А офицер взял и выстрелил сербу в живот. Пуля разворотила ему все внутренности. Через две минуты он умер на руках у Кости от кровопотери. Албанец, естественно, испарился, словно его и не было. Потом Косте как бы невзначай шепнули, что его долго выслеживали и наконец подстрелили люди из отряда Аса. Стоны умирающего, кровь на руках и одежде, а главное, глаза серба Костя так и не мог забыть, они часто являлись ему в минуты одиночества.

— А почему вооружены?

— Потому! — грубо ответил Костя.

Он не любил, когда его воспринимали слишком молодым, к тому же ему не понравилось, что один из четверых стал заходить за машину.

— Стой где стоишь! — Костя качнул стволом в его направлении.

Главный тотчас жестом остановил подчиненного. Однако Костю больше волновали не они, а двое других, которые стояли за спиной главного. Он не видел, что они делают. Надеюсь, подумал Костя, Сашка не подведет.

— Так все-таки, — спросил главный, — почему с оружием? Что у вас в машине, «иглы»? Вы стреляете по самолетам?! А ну предъявите документы!

— А кто вы такие?!

— Кто мы такие?! — переспросил главный тоном выше. — Я сейчас покажу, кто мы такие! — И потянулся к внутреннему карману куртки.

Это фраза могла быть сигналом для нападения. Двое других тоже дернулись. Предчувствуя, что сейчас произойдет самое нехорошее, Костя сделал шаг вбок и выстрелил, но не в командира, а в того, который снова попытался нырнуть за машину, и, переводя ствол по направлению к главному, услышал, как одновременно с АК-74М ударил пулемет ПМК. Не успел Костя выстрелить еще раз, как все было кончено. Трое лежали на асфальте, держа руки на затылке, кроме четвертого, который, схватившись за бедро, корчился от боли. Из-за фургона с пулеметом в руках показался Игорь. Он держал дымящийся ПКМ одной рукой и орал как сумасшедший:

— Лежать, суки! Лежать!

Из-за его плеча, любопытствуя, выглядывала Завета. Глаза ее блестели от возбуждения. На этот раз Игорь выручил всех, с облегчением подумал Костя.

— Чего ты с ними церемонишься?! — напал на него Игорь. — Бей прямо в лоб!

— Вам это так просто не пройдет! — прошипел главный.

— Заткнись, гнида! — Игорь наступил ему на оселедец. — Думаешь, я тебя не узнал? Скажи спасибо, что я вас пожалел. Руки! Руки! Обыщи их! — сказал он Косте. — Да не заходи ты со стороны головы!

Под взглядом остальных Костя чувствовал, что делает все неумело и даже чуть-чуть суетится. Он терпеть не мог, когда им командуют. У главного он обнаружил удостоверение.

— Какая-то «походная служба безопасности».

У остальных троих вообще никаких документов не было. Зато у каждого было по гранате РГД-5 и «вальтеру».

— Хорошие пушки, — одобрил Игорь, — забирай!

— Мы из днепровского куреня! Я выборный начальник! — снова подал голос командир.

— Мне плевать, кто ты такой! Здесь другая власть, советская.

— Эй!.. — произнес, пятясь, Сашка. — Смотрите!..

Из-за угла, там, где обычно поворачивал четырнадцатый троллейбус, вывернула толпа народу с оружием в руках и агрессивно направилась в их сторону.

— В машину! — крикнул Костя, стреляя поверх голов так, что улица сразу наполнилась падающими листьями.

Сашка все-таки выстрелил из подствольника, со счастливым лицом проследил за результатом своих усилий и последним прыгнул в кабину. Костя не стал дожидаться, когда он захлопнет дверь, рванул с места в карьер на пятой скорости, и они как ужаленные понеслись в сторону парка. Стреляли по ним или нет, никто так и не понял. Пришлось ехать в объезд, чтобы не попасть в засаду, потому что если бы они поехали прямо, то у них оставалась бы только одна дорога и перехватить их было парой пустяков. К тому же Костя боялся, что турки по всем правилам перекрыли Университетскую улицу, но обошлось. То ли у них не хватало сил, чтобы оцепить район, то ли они были беспечны, а скорее всего, просто плохие вояки.

— Нам повезло, что мы нарвались на националиста местного разлива, — сказал Игорь, опустив ПКМ на пол. — Зовут его Тарас Ямпал. Он мнит себя большим политиком. Если бы это были настоящие боевики, они бы вначале стали стрелять, а потом разбираться.

Мимо «Золотого кольца» на Южном автовокзале они пролетели как стрела. Напротив цирка застыла вереница трамваев. Здесь было удобное место для засады: дорога проходила в низине и все было как на ладони. Из переходов лилась вода. В районе Вечного огня еще виднелись остатки колючей проволоки. Год назад в газетах писали о том, что Рада под давлением «наци» все же поменяла конституцию. Оппозиция воспользовалась этим и провела закон о «титульной нации». Регионалы стремительно теряли власть из-за бездарной политики «двух стульев». Некоторые из них тайком поддерживали «оранжевых», которые могли стать реальной властью на следующих выборах. Сам Виталий Ясулович был не против втихую сыграть под дудку «наци». Это было обусловлено целым рядом причин, и главная из них — огромный долг перед МВФ. По сравнению с ним все остальные экономические игры регионалов выглядели по меньшей мере как невинные шалости. Как всегда, разыгрывалась комбинация «ты мне, я тебе». Без поддержки «оранжевых» ни один проект не мог быть проведен через Раду. Виталий Ясулович забыл о своих предвыборных обещаниях и погряз во лжи и двусмысленности. О русском языке никто уже не заикался. Считалось, что русскоязычное население свыклось с реальностью и ждет как манны небесной вступления в ЕС.

Итак, благодаря попустительству и близорукости партии власти — регионалов и, разумеется, неуемными стараниями Олеси Тищенко население Украины было поделено на три категории. «Титульная нация» — коренное население, говорящее по-украински, поклоняющееся «трезубцу» и являющееся паствой Украинской национальной церкви, получила паспорт оранжевого цвета; этномутанты — категория граждан, стремящихся к натурализации, активно изучающих украинский язык и лояльно относящихся к центральной власти, — желтый паспорт; остальное население — паспорт черного цвета. Последних оказалось больше всех. Они лишались права голосовать, быть избранным во все сферы власти, а также права на работу в государственных учреждениях. Для слежки за ними вместо упраздненной СБУ была создана ППУ. Правда, вначале ППУ предназначалась прежде всего для подавления оппозиции в Крыму. Третий отдел ППУ работал по выявлению неблагонадежных, каковых принуждали регулярно отмечаться в полиции. Таким образом, передвижение их было ограничено. Они были лишены средств информации и доступа в интернет. Их телефонные разговоры прослушивались. Говорить по-русски разрешалось только в кругу семьи. Специальные люди следили, на каком языке говорит человек вне дома. Процветало всеобщее сексотство. На каждом углу висели ящики оранжевого цвета. Любой желающий мог отправить письмо в ППУ.

В Донбассе начались массовые протесты. Людей хватали на улице без разбора. Врывались в квартиры и частные дома. На витринах магазинов (там, где их еще не успели разбить), принадлежащих русским, рисовались пятиконечные звезды — для того чтобы их не посещали украинцы. Словно в назидание и насмешку, на холме, там, где во время Великой Отечественной войны был немецкий концентрационный лагерь, возвели новый и быстро его заселили. А когда провозгласили отделение Восточной Украины, толпа разнесла лагерь в щепки, разогнав всех прихлебателей и освободив заключенных.

Это был первый «оранжевый» концентрационный лагерь в Украине. Позднее их возникло на всей территории страны великое множество, от Карпат до Луганска и Харькова, включая и Яновский лагерь смерти во Львове.

Костя долго удивлялся, почему Олеся Тищенко после выборов сразу же затянула гайки. А потом, вспомнив, что Ященку убили те же самые пиндосы, все понял: потому что, отрабатывая хлеб за Ященку, который не выполнил политический заказ пиндосов и Евросоюза, посадивших Украину на кредитную иглу, Олеся не могла быстро привести их план в действие без самых радикальных методов. Если считать, что три балтийские проститутки не доплюнули с правами человека, то Украина всех переплюнула. А Ященка сыграл в ящик, вспомнил Костя самый свежий анекдот в мире. Не помогла ни шагреневая кожа на морде, ни волосатая рука дяди Сэма. Когда его убили — демонстративно, в центре Киева, — Запад, конечно, обвинил во всем Виталия Ясуловича и Россию. Якобы только они были заинтересованы в смерти экс-президента, а Олеся вроде бы как и не при чем, хотя именно Ященка отбирал у нее пресловутые пять процентов электората. Эту смерть долго смаковали и обсасывали со всех сторон, пока и обсасывать уже стало нечего. Бедный Ясулович, слезно просился в ЕС но его не брали по одной-единственной причине: Украина была настолько бедна по меркам, ЕС, что еще один голодный рот им попросту не был нужен. Хватало своей бедности, от Испании до Греции.

Националисты тут же сочинили красивый героический миф, будто бы Ященка сделал себе харакири на Владимирской горке, с надеждой глядя на Запад. Царственным жестом он выложил кишки на ступени памятника Владимиру Святославичу и взял клятву со своих сторонников не сворачивать с избранного пути. С этими светлыми мыслями, закусив от боли язык, он и отдал Богу душу. Вроде бы он таким образом завещал быть твердым и непоколебимым в борьбе с Россией. Каждый год в день его смерти кто-нибудь из фанатиков, а то и целая группа вспарывали себе животы на этом же месте. Полиция не могла уследить, и тут же в кустах обычно стояла даже не «скорая помощь», а обычная труповозка, ибо фанатики не оставляли себе ни единого шанса: как только желающий втыкал в себя кухонный нож, помощник добивал его обухом топора, потому что найти настоящую катану было невозможно. Так красивая японская традиция, отточенная столетиями и имеющая глубокий философский смысл, превратилась в заурядное самоубийство. Вскоре на них махнули рукой: психи, они и есть психи — националисты, одним словом.

На самом же деле, по заданию ЦРУ Ященку тихо и банально застрелила жена, и не где-нибудь, а в спальне, напоив до бесчувствия, дабы смерть его была легкой и безболезненной. Но кто же признается, что твоего вождя застрелили в стельку пьяным? Вот и придумали миф, который периодически разоблачали в прессе левые журналисты. Украинская Православная церковь Киевского патриархата тут же канонизировала его как святого. И теперь в церквях и соборах Киева молились на его икону.

Жизнь складывается из мелочей. У Игоря Божко открылось кровотечение. Сашке Тулупову понравилось стрелять из подствольника. Он упражнялся, пока не кончились гранаты. Завета попросила остановиться у первого же магазина женской одежды и вернулась оттуда достаточно быстро в сногсшибательных джинсах и стильной блузке.

Косте все больше нравилось смотреть на нее. Никогда, ни к какой женщине он не ощущал такого умопомрачительного влечения, даже к Ирке Пономаревой. Фигня какая-то, думал он. Когда я избавлюсь от этой зависимости? Нет, женщины делают со мной что-то непотребное. При виде их я лишаюсь воли и свободы выбора. Надо держаться и ни в коем случае не сдаваться.

А радио между тем вещало:

— Польский главнокомандующий Теодор Жолкевский назначен генерал-губернатором Украины! Он намерен твердой рукой установить центральную власть на территории всей страны!

— А-ха-ха, о-хо-хо! — засмеялся Игорь. — Похоже, все флаги в гости к нам.

— Россияне, проникшие в Восточную Украину и Крым, складывайте оружие — и мы сохраним вам жизнь! — призывал Теодор Жолкевский на отличном русском языке.

— Чего это он так? — удивился Игорь.

— Он учился в нашей Академии бронетанковых войск, — сказал Костя, который, как журналист, был осведомлен обо всех политических тонкостях.

— Между прочим, о нас говорят, — напомнил Сашка и озорно рассмеялся.

— Страны НАТО поспешают на помощь своим братьям! — распалялся Жолкевский.

— Ну теперь поляки отыграются за все! — воскликнул Игорь Божко и схватился за больное плечо, потому что под колеса попались камни. — И за гибель Леха Качинского под Смоленском, и за катынский расстрел, и за Бандеру, и вообще за все исторические унижения, из-за которых у них комплекс неполноценности. А под шумок захватят Львов и Киев. Старые хозяева вернутся, будут делить дома и землю. То-то будет шуму!

Выступал кто-то из «оранжевых».

— НАТО осознает всю меру ответственности перед свободным миром, — переводил с украинского Игорь. — Оно не допустит кровопролития и захвата Россией восточных территорий Украины.

— Ну это естественно! — прокомментировал Сашка. — А что они еще могут сказать?!

— А вот еще. Некая Яна Будиницкая.

— Счастья всем даром! — послышался радостный женский голос. — Пусть никто не будет обиженным! У нас своя украинская ментальность, которая очень индивидуальна. У нас своя украинская правда, не похожая ни на какую другую правду! А состоит она в том, что надо выжить самому, надо защитить свою семью. И зачем завоевывать соседа? Пусть он себе живет, не вылезая из-за Урала! Все будут счастливы и довольны! А Украина наконец расцветет назло врагам и завистникам.

Костя представил себе старую больную тетку, ковыляющую с палкой по Крещатику.

— Под польским сапогом! — саркастически заметил Божко.

— Лишь бы с кем, только не с русскими, — согласился Костя.

— Какая-то страусиная позиция, — сказал Сашка. — Поляки пришли, а она о мещанстве!

— Да знаю я ее, — сказала Завета. — Приезжала она к нам с культурной программой как писменица.

— И какая она из себя?

— Да такая симпатичная, стройненькая, молодая, между прочим.

— Да? — удивился Костя. — А по голосу не скажешь.

— Я тоже вначале не сообразила, а потом послушала и удивилась. Эта делегация выполняла миссию примирения наций. Говорила она словно на японском языке — то есть, естественно, по-русски, но без всякого смысла, словно уговаривала ребенка. Как они не могут понять, что граница наших ментальностей давно прошла по Днепру? Как не может сойтись правый берег с левым, так и не могут сойтись народы. Потому что не может быть никакого доморощенного счастья за счет принижения других.

— А вот если бы вовремя разошлись еще в девяностых, — заметил Игорь, — то не было бы повода говорить о ментальности.

Тут Костя, конечно, не удержался и процитировал то, что готовил к эфиру:

— И тут загоревали наши патриоты-украинцы. Многие из них хотели найти свое светлое будущее, да не смогли, потому что взросли на злобе, лицемерии и ненависти своих вождей. Да и не такими уж они овечками и были. А была у них своя имперская идея, только они ее прятали и время от времени пытались возродить за счет нацистов, потом — за счет дяди Сэма, а теперь — Евросоюза. Только этого им никто не дозволял. А выращивали их национализм для того, чтобы применить в геополитической борьбе Запад — Восток. Просто им этого не объясняли, а использовали вслепую.

Все рассмеялись, потому что действительно было смешно, и допили водку из фляги Игоря Божко, и кричали, высовываясь в выбитые окна, «Ура!», да так громко, что редкие прохожие шарахались как от чумы, а откуда-то с другого конца Ленинского проспекта, от Южного, ударил крупнокалиберный пулемет, и трассеры пронеслись аккурат туда, где был «оранжевый» концентрационный лагерь.

После стычки на Щорса Костя не осмелился ехать по Ленинскому проспекту, а свернул на Куйбышева. Они долго петляли по узким улочкам в тени цветущих деревьев. Елизавета высунулась в окно и что-то напевала. Теплый ветер развевал ее густые черные волосы.

Но, видать, не один Костя был таким умным: навстречу то и дело проносились машины. На антеннах большинства из них были прикреплены то красные, то голубые ленточки — что означало «свой», хотя голубой цвет уже был дискредитирован бездарной экономической и внешнеполитической позицией правящей партии. В небе между тем кружил вертолет без знаков принадлежности, и Костя с тревогой поглядывал на него. Позади, в районе городского парка, стреляли из крупнокалиберного пулемета, и звук был как у ДШК, да где-то подальше к центру привычно выли сирены, а потом так грохнуло, что в домах задребезжали стекла. Костя предусмотрительно затормозил. Рядом остановилась «тойота-королла» с красной ленточкой на антенне.

— Закурим? — предложил водитель. Правая бровь у него была пересечена глубоким шрамом.

Костя вышел, поглядывая в сторону взрыва. Вдалеке над деревьями появились клубы черного дыма, сквозь который взметнулись языки пламени.

— А я думаю, чего он туда летит? — радостно сказал водитель, делая глубокую затяжку и возбужденно жестикулируя.

Костя вспомнил, что этот район контролируется силами самообороны, что, собственно, было очень логичным, потому что обычно над ним пролегали маршруты садящихся в аэропорту самолетов. Однако это означало и то, что этот же район наиболее вероятно подвергнется ударам или захвату.

— Кто? — уточнил Костя, хотя и так было ясно.

— Да этот… э-э-э… как его? Двухлопастной? Ну, такой вот… — Водитель повертел пальцами двух рук, изображая пропеллеры.

— «Чинук»?![35] — безмерно удивился Костя.

— Ну да… да… точно! — еще больше обрадовался водитель. — Я как раз глаза поднял, оно «бух!», а он так боком: «пук-пук-пук» — и скрылся за крышами. Думал, просто присел, а оно, гляди, во как! Ха!

И действительно, клубы дыма с каждым мгновением становилось все гуще и гуще.

— А я взрыва ракеты не слышал, — признался Костя.

— Так из ДШК гробанули! Я б себе тоже поставил, да крыша хлипкая. Не выдержит. — Водитель оглянулся на «тойоту-короллу».

— Да, — согласился Костя, — не выдержит. Вывернет с корнем.

— Может, укрепить?

— Можно и укрепить, — согласился Костя и подумал, что кромсать такую машину грех, больно красивая.

— Я планирую прорезать дыру, чтобы стрелять с заднего сиденья. А то без пулемета, сам понимаешь, какие времена. А полегче, типа ПКМ или РПК[36], поставить на капоте по обе стороны.

Костя едва не рассмеялся горячности водителя.

— Тебя как зовут?

— Петр.

— А меня Костя. Ну давай, Петр! Почаще бы встречаться по такому поводу. — Костя мотнул головой в сторону взорвавшегося вертолета.

— Вот это точно! — воскликнул Петр. — Бывай!

Они разбежались. Костя залез в кабину:

— Видали?

— Видали, — бесстрастно отреагировал Игорь. — Твой знакомый что ли?

— Да нет… просто так, — Костя завел двигатель, — хороший человек.

— Рвем когти!

— Рвем!

Раз Божко волнуется, подумал Костя, то неспроста, он беду чувствует, как муха варенье.

Через пять минут, когда они выскочили на Югославскую площадь рядом с храмом Святых Петра и Павла, он вздохнул с облегчением: до цели их экспедиции оставалось совсем немного, каких-нибудь два километра. Однако площадь была залита огнем. Горящие языки пламени растекались по асфальту. Игорь выругался:

— Бляха муха! — И выглянул вместе со всеми в окно.

Чуть дальше Югославского перекрестка, перед универмагом, полыхал вертолет. Костя «чинуки» видел разве что по телевизору. Один из винтов еще вращался, закручивая вокруг себя жирный, густой дым. Из провалившегося брюха било пламя, то и дело, дико крича, выскакивали горящие фигурки людей, но, не пробежав и десятка метров, падали и больше не поднимались. Тошнотворно пахло горелой плотью и горючим. С треском рвались боеприпасы, во все стороны летели пули и осколки. Кабина быстро наполнилась гарью. Костя уже надавил на газ, когда Сашка заорал:

— Стой! Такое кино! Такое кино! — Он выхватил «соньку». — Если бы мне рассказали, что такое бывает, ни за что не поверил бы! — И кинулся снимать.

Костя закрыл нос и дышал сквозь куртку, прижимая к лицу локоть, но вони от этого не становилось меньше.

Там, где лежали люди, на оранжевом фоне огня тоже поднимался черный дым. Таких точек на асфальте было больше десятка. Это значило, что «чинук» летел с десантом. Куда только, непонятно. Не успел Костя об этом подумать, как увидел бойца в военной форме с ПКМ наперевес, выскочившего справа из-за домов. «Та-та-та-та… Та-та-та-та… Та-та-та-та…» — ударил он из ПКМ. Но, кажется, горящим пиндосам было все равно. На следующем перекрестке выскочил еще один боец с пулеметом и тоже стал поливать «чинук» и горящие фигурки на асфальте.

Затем рванул еще один бак. Пламя ударило вверх и вбок, задев дом, из-под крыши которого взметнулся бело-серый дым. «Чинук» завалился набок, открыв взору распоротое брюхо, куда, должно быть, попала очередь ДШК.

Сашка выскочил, подбежал и принялся снимать с разных ракурсов и «чинук», и пиндосов, и ближайшего бойца. Взрыв застал его врасплох. Правда, пламя прошло поверху, но Сашка кубарем покатился по асфальту.

Игорь заорал как бешеный, высунувшись в окно и показывая куда-то вверх и вбок:

— Гони! Гони!

Высоко в небе появился еще один «чинук». Костя надавил на клаксон, но Сашка не отреагировал. Вряд ли его съемка стоила того, чтобы сгореть заживо или попасть под обстрел. Ближайший боец перенес огонь на новый «чинук», хотя до него было еще далеко.

Костя газанул, подлетел к Сашке, и Игорь за шиворот втянул его в салон. Сашка первым делом помотал мордой и попросил спрятать «соньку», а затем схватился за бутылку с газировкой и сполоснул чумазую морду, на которой отсутствовали брови и чуб.

— Вот такой репортаж будет! — радовался он, показывая большой палец.

Завета, достав аптечку, обрабатывала ему ссадины и лицо спреем от ожогов. Костя также ободрал себе локти и колени, он вертелся как ужаленный:

— Больно… Больно!.. — А сам так и норовил ненароком прижаться к Завете.

Они мчался, не разбирая дороги. На трамвайных путях тряхнуло так, что у Кости едва не вылетели все зубы. Конец амортизаторам, — решил он. Следовало убираться как можно быстрее, потому что пиндосы могли начать стрелять по всему, что движется в районе падения транспортного вертолета. Но оказалось, что им не до одинокой машины, стремительно уносящейся в низину. Должно быть, они надеялись кого-то спасти. А может быть, нас оставили на закуску? — гадал Костя, объезжая выбоины и воронки.

Этот район изрядно бомбили кассетными бомбами, и асфальт был весь в оспинах, словно кто-то основательно прошелся по нему отбойным молотком. Да и окрестные дома промзоны были сильно попорчены огнем и бомбами. Видно, пиндосы уже сообразили, что к чему. Повстанцы, однако, своих позиций не сдавали.

Ветер свистел в дырах салона, и крыша слегка вибрировала. Хорошо хоть весна, не холодно. А машину все равно надо поменять, подумал Костя в тот момент, когда они увидели цель своей поездки: зеленые холмы с вентиляционными будками на поверхности, с высоченным проволочным забором в два ряда, между которыми стояли собачьи будки. Но собак давно не было, а ворота в склады были гостеприимно распахнуты.

Костя не поехал прямо к складу, а загнал машину напротив, под террикон и цветущие акации. Сразу стало тихо и спокойно, словно и не было войны. Там, где тянулась цепочка ив, текла речка Вонючка. Даже вертолетов здесь, в низине, не было слышно.

— Ладно… — сказал Костя, — сходим посмотрим, что там.

Он ждал, что Игорь что-то посоветует или просто скажет что-то напутственное, но Игорь промолчал: то ли устал, то ли побыстрее хотел остаться наедине с Заветой. Костя почувствовал, что слегка ревнует, но не так, как обычно Ирку, а куда сильнее, и что это не какая-то возвышенная любовь, к которой он привык, а просто животное чувство, которое он раньше не испытывал. Это его вначале удивило, а потом озадачило. С чего бы это? — подумал Костя. Да она практически и не в моем вкусе. Я не люблю смуглых женщин, уговаривал он себя, стараясь не глядеть в сторону Заветы. Не люблю. Но все-таки не удержался — искоса глянул. Ему показалось, что она, сладко улыбаясь, читает его мысли. Костя тут же проклял себя за слабость.

— Пойдем вдвоем, — сказал Костя. — Ну и морда у тебя, — мимоходом заметил он, взглянув на Сашку.

— Что, правда? — расстроился Сашка и посмотрел на себя в боковое зеркало.

От спрея его красное, обожженное лицо лоснилось, а кое-где на нем еще остались белые хлопья лекарства. Сашка стал растирать их.

— Ни в коем случае не трогай грязными руками! — прикрикнула Завета и даже шлепнула себя по колену. — Ну что за человек!

Сашка испуганно отдернул руки.

— Как же я буду ходить с такой мордой?! — воскликнул он расстроенно.

— Так и будешь, — сказал Костя. — А пока идем. Автомат не забудь. И думай о деле, а не о морде, дольше проживешь.

— А я что, виноват?! — воскликнул в отчаянии Сашка.

— Ладно, — успокоил его Костя, — рождаться вообще вредно, от этого умирают.

Сашка обиженно шмыгнул носом и полез из кабины. Его обожженное лицо выражало крайнюю степень недовольства и отчаяния. На Завету он старался не смотреть, ему было стыдно. Молод еще, думал между делом Костя, пройдет, не заметит.

Он выскочил из кабины и с удовольствием прошелся, разминая ноги. С собой он взял «глок» и поменял в нем обойму. Сашка Тулупов поплелся следом, держа автомат под мышкой, как тубус с чертежами. Хотел Костя приободрить его банальной фразой, мол, до свадьбы заживет, да не стал. И так парню досталось. Зато репортаж хороший получится, с удовлетворением подумал он.

Они пересекли дорогу и подошли к распахнутым воротам. Сашка оживился.

— Думаешь, здесь что-то есть? — спросил он и даже взял автомат, как положено, на изготовку, но Костя мог поклясться, что в рожке у него не больше пяти патронов, а предохранитель не снят. Но делать замечание уже не было сил. Авось обойдется? — подумал он.

— Даже если ничего нет, проверим, — ответил он, и они вошли на территорию склада.

Склад был построен в виде буквы «П». Вход в центре был сделан, как в капонирах, то есть углубленный в землю, с высокими стенками по бокам. Все заросло мхом и яркой весенней травой.

Тулупов робко постучал в металлическую дверь:

— Можно?

— Открыто!

Сашка потянул на себя дверь и заглянул внутрь.

— О! Бля! — воскликнул он и отшатнулся.

На его обожженном лице промелькнуло выражение испуга.

— Кто там? — спросил Костя, хватаясь за пистолет. Он почему-то решил, что американцы захватили склад.

— Баба с косой!

— Смерть что ли?! — безмерно удивился Костя и покрылся холодным потом.

Наверное, пиндосы кого-нибудь убили и бросили сюда, мелькнула у него дикая мысль.

— Да нет, с косой вокруг головы.

— Бляха муха! — с облегчением выругался Костя. — Чего ты меня пугаешь?!

— Да нет, — засмеялся Сашка. — Она действительно похожа на эту, как ее… э-э-э… Олесю Тищенко.

— Входите, открыто, — раздалось из-за двери.

— Ну-ка, ну-ка… — Костя с интересом открыл дверь и заглянул внутрь.

У стола перед крохотным, подслеповатым окном действительно сидела женщина, как две капли воды похожая на одного из нынешних президентов Украины. Должно быть, она разгадывала кроссворды, потому что сняла очки и отложила в сторону журнал. На голове у нее была уложена точно такая же коса, как у Олеси Тищенко. Да и фигура и выражение лица были как у президентши, только одета попроще — в телогрейку и валенки.

— Может, Олеся действительно прячется здесь? — предположил Костя.

Впрочем, внимательно разглядеть женщину было невозможно, потому что под потолком еле-еле тлела электрическая лампочка. И от этого казалось, что в складе еще темней.

Едрить твою налево. Бывает же такое! — удивился Костя, разглядывая двойника нью-президентши.

— Вам чего, ребята? — добродушно спросила женщина, очень и очень похожая на Олесю Тищенко.

— Да мы, собственно… — смущенно произнес Сашка. — Мы за снарядами!

— За какими снарядами?.. — удивилась женщина.

— Да нам снаряды нужны для танка.

— А-а-а… — сообразила она. — Нет, ребятки, снарядов здесь отродясь не было.

— А что было, если не секрет? — поинтересовался Костя.

— Какой же здесь секрет? — удивилась женщина. — Все знают, что это хранилище промышленной взрывчатки. Только все уже растащили.

— Кто?.. — спросил Сашка.

— Известно кто — наши, повстанцы! Они завалы делают на дорогах. Вот им и нужна взрывчатка.

— А что же вы тогда здесь сторожите?

— Да чтобы никто не шарил без надобности.

— А что, больше ничего не осталось?

— А вам много надо?

— Да я не знаю… — Сашка вопросительно оглянулся на Костю.

— Дайте нам, сколько есть, — попросил Костя.

— Мешка хватит?

— О! Хорошо! — воскликнул Сашка. — И капсюлей.

— А они с запальными шнурами, — пояснила женщина, направляясь в глубь склада.

Костя вопросительно посмотрел на Сашку.

— Я испугался, — признался Сашка. — А вдруг она действительно Тищенко? — И добавил, озорно блеснув глазами: — Прячется здесь!

— Ну да, — согласился Костя. — Сидела бы она, на радость нам.

Сашка восторженно засмеялся. Он вообще быстро находил повод лишний раз похихикать.

Женщина, как две капли похожая на Олесю Тищенко, вернулась через пару минут, волоча по полу бумажный мешок.

Костя разочарованно заглянул в него. В его представлении, взрывчатка должна была выглядеть более весомо, что ли. В солидном ящике — да, но уж никак не в бумажном мешке. То, что лежало внутри, его тоже разочаровало. Оно походило на толстые церковные свечи, завернутые в красную промасленную бумагу.

— А как этим пользоваться? — спросил он.

Женщина достала одну «свечку» и пояснила:

— Вот запальный шнур. Горит пятнадцать секунд. Я сунула вам еще бухту. Поняли? Обвязываете дерево, поджигаете и разбегаетесь.

— Ясно, — сказал Костя, поднимая мешок и направляясь к выходу. — Вы бы уходили, — посоветовал он сторожихе. — В двух километрах отсюда полно пиндосов.

— А это кто такие? — поинтересовалась она, надевая очки и берясь за журнал.

— Ну, американцы… Морская пехота… Не дай бог, не разобравшись, бабахнут по вашему складу.

— Может, его взорвать?.. — предложил наивный Сашка.

— Я вам взорву! — сурово сказала женщина, похожая на Олесю Тищенко, и погрозила им карандашом. — Каждый будет приходить и взрывать!

— Ладно, — примирительно сказал Костя. — Спасибо за взрывчатку.

— Пожалуйста, — ответила женщина, все еще ворча себе под нос.

— Не обижайтесь на нас, просто американцам достанется ваша взрывчатка, — сказал Сашка.

Сторожиха, похожая на Олесю Тищенко, ничего не ответила. Может быть, она не поняла? — подумал Костя, так же, как до самого развала Украины ничего не понимала Олеся Тищенко.

— Нужна она им! — с усмешкой высказался Костя, когда они вышли на белый свет, волоча за собой мешок.

Они вернулись к «газели», и, прежде чем открыть дверь, Костя вежливо постучал в нее. Он клял себя за то, что не может отделаться от чувства ревности.

За дверью помолчали, потом Завета сказала своим бархатистым, сочным голосом:

— Да-да… войдите!

Костя распахнул дверь и, не глядя внутрь, поставил между сиденьями мешок со взрывчаткой. Игорь сидел поперек салона, вытянув свои длинные ноги в хромовых сапогах. С его морды можно было писать иконы — таким оно было умиротворенным. Завета скромно поправляла блузку, вторая и третья пуговички на которой были расстегнуты, открывая нежную ложбинку. Нет, я не ревную, понял Костя, я просто хочу, чтобы она мне тоже дала.

Сашка, ни на что не обращая внимания, первым делом сунул морду в зеркало. К его разочарованию, лицо у него покраснело еще больше, потому что становилось все жарче и жарче.

В небе появился дрон[37]. Его даже не было слышно, так высоко он кружил, иногда пропадая за терриконом, высотками и перелесками, но неизменно возвращался, зудящий, как комар, — блеклая смерть, напичканная электроникой и чудо-ракетами. Где-то за сотню километров сидел какой-нибудь самодовольный пиндос и видел весь город в ноутбуке, как на ладони.

— Черт! — высунулся в окно Игорь. — Точно заметит, сволочь. Погоди, не выезжай… — Он остановил Костю движением руки.

Завета одобрительно закивала. Глаза ее призывно блеснули. Костя предпочел отвернуться, не в силах справиться с собой.

Они подождали. Интересно, слышно, как ракета летит? Спрашивать у Игоря ему почему-то не хотелось. Или соврет, или посмеется, подумал он. А еще решит, что я трушу. Сашка Тулупов тоже выглядывал в окно и радовался непонятно чему. Впрочем, он всегда был таким беспечным и веселым.

— Если бабахнет, то мы даже ничего не услышим и не поймем, — будничным голосом сообщил Игорь. — Легкая, бесшумная смерть, со стороны только страшная.

— Иди ты знаешь куда… — ответила ему Завета беззлобно, прислушиваясь к комариным звукам снаружи. — Накаркаешь!

— Ничего я не накаркаю, — ответил Игорь. — Я такую смерть уже видел.

Он сообщил это так, словно все должны были уверовать в его неординарность. Впрочем, он это делал всегда и везде одинаково. Костя уже привык к нему. Сашка насмешливо покосился на Костю, но промолчал. А вот Завета была поражена.

— Что именно?.. — удивилась она. Ее черные-черные брови поползли кверху.

— Ну, вот это… и мешок со взрывчаткой.

Завета посмотрела на него, как на сумасшедшего. Ее темные прекрасные глаза сделались еще темнее и глубже. Костя набрался мужества и незаметно подмигнул ей в зеркало заднего обзора, чтобы приободрить, ведь она не знала всех странностей Божко. Она просто видела перед собой большого, сильного мужчину с мужественным лицом. А еще он ее спас. Это было огромным, незабываемым плюсом.

Но, видать, белые цветы акации хорошо маскировали машину, и дрон, покружив над районом минут двадцать, улетел сеять смерть в других местах.

— Не дергайся, — наставительно сказал Игорь, — еще посиди.

Костя вышел из машины и прислушался. Все было спокойно, только там, где взорвался вертолет, все еще поднимались клубы черного дыма да слышались какие-то непонятные звуки, словно чем-то тяжелым скребли по асфальту: «Шу-х-х-х… Шу-х-х-х…» Звук был настолько мощным, что бил по барабанным перепонкам и заставлял трепетать листья акации. Что бы это значило? — подумал Костя. Может, они так тушат пламя? В любом случае отсюда надо побыстрее убираться. Негоже торчать на виду, как три тополя на Плющихе.

Он прыгнул в кабину и завел двигатель. Самое плохое, что двигатель завелся не с первого раза и даже не с третьего, а для приличия чихал и глох, чихал и кашлял. Ну давай, давай, дорогой, уговаривал его Костя, давай, и двигатель заработал, но не так, как прежде, а с надрывом. Все, конец движку, понял Костя. Угробили мы его. Однако двигатель в конце концов то ли разогрелся, то ли понял, что оплошал, но вдруг заработал ровно и тихо, как часики. Костя осторожно тронул машину с места и выехал на дорогу. Звуки со стороны Югославского перекрестка стали громче. Слышать их не было никаких сил. Там по-прежнему усердно скребли асфальт. Сашка закрыл уши руками. Игорь оскалился и сжал кулаки. Завета испуганно забилась в угол. Костя, стиснув зубы, повернул влево по улице Одинцова и, прислушиваясь к двигателю, понесся к речке. Когда они свернули за террикон, скребущие звуки стали тише, зато кто-то, кажется Сашка, крикнул:

— «Хаммер»!

Костя невольно поддал еще газу. Двигатель тянул ровно и, как показалось Косте, надежно. Единственное их спасение заключалось в скорости. Свернуть было некуда. К тому же выяснилось, что мост через речку Вонючку держался на честном слове — то ли его неудачно подорвали, то ли он всегда был таким. Настил трещал и прогибался под колесами. Перила вообще отсутствовали. «Хаммер» нагонял спокойно и уверенно. Уйти от него не было никаких шансов. Сейчас он завернет за террикон и обнаружит нас. Хватит одной пулеметной очереди, подумал Костя в тот момент, когда их побитая «газель» осторожно, как калека, перебиралась через речку. Сразу за мостом был резкий поворот налево. Костя затормозил, не заглушая двигателя. Все в недоумении уставились на него.

— Дай зажигалку! — повернулся он к Игорю. — И мешок!

Через секунду он уже несся с мешком в руках к речке Вонючке. Костя в жизни так не бегал, даже когда в университете профессионально занимался бегом и наматывал круги по треку. Он даже был в резерве сборной страны, но женщины и вино сманили его с беговой дорожки на легкую жизнь тележурналиста. Все потекло по другому руслу. Костя об этом не жалел. Зачем жалеть, если и так хорошо? К тому же у него появилась Ирка, которая работала на телевидении. Это предопределило его дальнейшую жизнь. У Ирки были потрясающие ноги. В одни ноги можно было влюбиться без оглядки. Их роман продолжался долго — года два. В результате Ирка стала намекать, что пора, мол, и честь знать — жениться или прекратить бесплатно пользоваться ее телом. Костя так и не решил, что ему делать. Он постоянно откладывал этот вопрос на потом, и даже поездка в Украину до некоторой степени сыграла ему на руку.

«Хаммер» все не появлялся и не появлялся. Было слышно, как он обиженно ревет за поворотом, объезжая колдобины и камни. Костя засунул мешок под хилые опорные балки. Достал две шашки. Ему почему-то казалось, что одной шашки будет недостаточно. Скрутил запальные шнуры и поднес к ним зажигалку. Щелкнул раз, второй — зажигалка не реагировала.

— Да чтоб тебя!.. — выругался Костя.

Бежать за спичками к машине было бессмысленно — он элементарно не успел бы. Щелкнул еще раз без всякой надежды, с пустой душой, в отчаянии и без веры в судьбу, и — о чудо! — фитиль с шипением загорелся. Секунды тянулись, как года. «Хаммер» уже был так близко, что было слышно, как из-под его колес вылетают камушки. А ведь водитель бережет свою машину, притормаживает, объезжая препятствия, с облегчение подумал Костя, бросая шашки в мешок. Слава нашим разбитым дорогам! Слава нашей бесхозяйственности и разгильдяйству! Ура! Он кинулся бежать так, что едва не упал на косогоре среди жирных и толстых лопухов.

«Хаммер» вынырнул из-за террикона. Перед Костей уже маячила распахнутая дверь машины. Он уже видел себя за рулем. Время все еще тянулось как резиновое. «Хаммер» въехал на мост. Почему же он не стреляет? — с испугом подумал Костя, прыгая на сиденье, снимая машину с тормоза и переключая рычаг передачи. «Газель» рванула с места в карьер, словно только и ждала команды. Давай, голубушка, давай, уговаривал он ее, понимая, что они безбожно опаздывают. Для крупнокалиберного пулемета «газель» была легкой и желанной добычей. Одна очередь, и мы отправимся в праотцам. А «хаммер» все не стрелял и не стрелял. Быть может, они просто не ловят мышей? — успел подумать Костя. И тут рвануло — раз и сразу еще раз. Да так, что в их многострадальную «газель» словно ударило кувалдой и они поехали юзом. Сверху посыпались камни, ветки деревьев и листва. У Кости даже не было времени бросить взгляд в зеркало, он был занят дорогой, в центре которой тек ручей, создавая маленький каньон. Нельзя было допустить, чтобы колеса попали в него. Зато Игорь заревел от восторга:

— Готов! Готов! Ура!!!

— Что с ним? — спросил Костя, не отрывая взгляда от дороги.

— Его опрокинуло в речку! — радостно закричал Сашка. — Недаром мы ходили на склад! Недаром!

— Может, вернемся и добьем? — воинственно предложил Игорь, хватаясь за ПМК и вопросительно глядя на Костю, мол, давай командуй.

Но никто не поддержал его предложение. Напротив, всем очень и очень почему-то захотелось убраться отсюда как можно быстрее. Завета вылезла из своего спасительного угла и тоже во все глаза глядела на «хаммер». Один Костя из-за дороги ничего не видел. Нет уж, хватит дергать судьбу за хвост, с невольным облегчением на душе думал он. Хватит. Надергались! Пора и честь знать! Его самого так и подмывало пойти посмотреть, что он такого сотворил с помощью мешка взрывчатки. Смерть всегда интересна, если она не твоя. Она притягивает и завораживает. Ты учишься на ней и думаешь, как избежать ее. Костя переборол искушение, представив, как пиндосы суетятся вокруг завалившегося набок «хаммера», почесывая бритые макушки, и вызывают подмогу. Да, так воевать можно. Чуть что — по рации, и к тебе уже летят всякие ремонтники с супер-пупер оборудованием, а за ними полевые кухни, то бишь американские рестораны с разносолами и мороженым на десерт. Стандарт жизни для войны. Ничего не поделаешь. А если мороженое не дадут, то они и воевать не будут. Красотища! Хорошо быть американцем, но только не в этом проклятом «хаммере»!

За следующим поворотом он сбросил скорость, немного успокоился, поехал ровнее и все-таки не удержался, глянул в зеркало, пока еще что-то можно было разглядеть. Лучше бы он этого не делал. Спал бы всю оставшуюся жизнь спокойнее. Реальность была круче фантазий: над мостом и речкой Вонючкой поднимался густой столб черного дыма, за которым не было видно ни хваленого «хаммера», ни суетящихся вокруг него морских пехотинцев. Никого! Это было плохо и очень серьезно. Это уже попахивало убийством. А Костя никого не хотел убивать. Он просто взорвал мостик, чтобы пиндосы сами не взорвали их какой-нибудь ракетой с тепловым наведением, вот и все. Так примерно он и рассуждал, разумеется, оправдывая свой подвиг. Но на душе почему-то было тягостно и противно. Так противно, словно Костя кому-то съездил по физиономии. Последний раз так было, когда он повздорил по пьянке с одним типом из соседнего отдела. В конце концов Костя выяснил, что тип не имеет к Ирке никакого отношения и впредь никогда не будет иметь. Но облегчения это не принесло, хотя бы из-за одного вида разбитой физиономии типа, хотя Костя ударил его всего-то два раза. Первый раз со злости, второй — чтобы тип зря не дергался и не питал никаких иллюзий насчет исхода драки.

Потом уже, когда они отъехали метров на триста от террикона и когда он увидел на молодой траве обочины оторванную по плечо руку морского пехотинца, ему вообще стало физически плохо и едва не вывернуло тут же на приборную панель. Желудок дернулся раз-другой, застрял где-то в районе пищевода, и Костя потерял ориентацию в пространстве. В итоге они едва не перевернулись. Чисто рефлекторно он надавил несколько раз на тормоза, колеса все-таки попали в промоину посредине дороги, амортизаторы жалобно взвизгнули, и машина замерла в метре от пирамидального тополя.

— Что случилось?! — тревожно спросил Игорь.

— Ничего. — Костя сделал глубокий вдох, стараясь не смотреть влево, где на обочине все еще лежала рука пехотинца.

Желудок медленно и осторожно, как скалолаз, опустился на место. Комок в горле пропал, но во рту остался горький вкус желчи. Даже в носу почему-то безбожно щипало, словно Костя вдохнул водки.

Больше всего Костя боялся, что еще кто-нибудь заметит руку и будет думать о нем, как об убийце. А убийцей Костя никак быть не хотел. Не лежала душа у него к этому делу. Репортаж снять — это пожалуйста, а убивать он не хотел. Не привык. Даже в Боснии он ни разу не выстрелил, хотя сидел в окопах под обстрелами больше месяца.

— Поехали! — сказал Игорь таким тоном, словно все понял, но не укорил, не спросил: «Что, не понравилось убивать людей?» — А ведь мог запросто спросить, а заодно и припомнить все обиды и насмешки.

Костя мысленно поблагодарил его за тактичность и завел двигатель. Он сдал назад, вывернул на дорогу и все же не удержался: в последний момент, когда они должны были выскочить на трассу, глянул в зеркало. Пресловутой руки морского пехотинца он, разумеется, не разглядел. Слишком густой была трава, да и жирные лопухи стояли стеной, слишком он разволновался, чтобы точно определить место, где лежала рука. Бог с ней, подумал он, выезжая на трассу, может, ничего и не было, может, мне привиделось, может, это была коряга. Правда, на корягах ручных часов не бывает.

— Ну правильно, — ободряюще сказал Сашка, чтобы никто не нервничал. — Я бы тоже так поступил. — И посмотрел на Костю очень и очень, как показалось Косте, вопросительно.

И Костя осознал, что все все поняли и совершенно не порицают его, мало того, они на его стороне и не думают, что он убийца. Ведь если бы было иначе, они бы уже лежали убитыми, как американцы. Как только он пришел к такому умозаключению, все стало на свои места и ему сделалось легче. Война, на то она и война, просто я от нее отвык. В Осетии привыкнуть не успел, а здесь отвык без привычки.

Игорь сказал:

— Сверни-ка с трассы, а то не дай бог… — И выглянул в окно.

Костя тоже выглянул и обратил внимание на очень знакомый звук, похожий на звук «кобры». Все, подумал он, писец, сегодня о репортаже не может быть и речи, потому что за нами начнется настоящая охота. Шутка ли, завалить военный «хаммер». Америкосы не любят шутить. Это не в их стиле.

Однако им все же повезло. Их не заметил ни дрон, прилетевший на место взрыва, ни вертолет марки «кобра», который прикрывал спасательные работы и барражировал в радиусе километров трех. Им повезло еще и потому, что через полчаса в районе Пески сбили транспортник С-5А с ротой морпехов и тремя «хаммерами» и все силы пиндосов были брошены туда.

Репортаж они сделали ближе к вечеру, когда, усталые и голодные, забрались на террикон и втащили на себе оборудование. В шесть часов у них уже был канал связи. С террикона просматривался весь город, особенно центр. В Буденновском районе черный дым, закрывая полнеба, стелился в сторону Макеевки. Похоже, горел аэропорт, только никто не хотел верить, что это хорошая новость: например, что наши его взяли или хотя бы сбили что-нибудь стоящее.

В эфире звучала неимоверная разноголосица.

— Сбили… — придав загадочное выражение лицу, сообщила Завета, кивая на приемник, из которого доносилась сбивчивая английская речь. — Шпарят открытым текстом.

— Чего сбили? — дернулся Игорь, который дремал, умаявшись, в салоне.

Плечо у него все еще болело, но Игорь, привыкший к боли, не обращал на него внимания, разве что когда неудачно поворачивался. Тогда плечо дергалось само собой так, словно в него забили гвоздь.

— Какой-то большой самолет. — Завета покрутила ручку настройки.

— Нашла чему радоваться, — равнодушно ответил Игорь. — Их теперь пачками сбивают. Давно пора привыкнуть. Лучше иди сюда…

— Не-а… — загадочно ответила Завета, кокетливо прикусив губу. — Не-а… Сбили большой транспортник…

— Транспортник? О! — На этот раз Игорь убрал с лица маску безразличия. — Это меняет дело. Если это «гэлэкси», то он может перевозить до фига пехоты, или два танка, или кучу «бредли». Я такие в Багдаде видел.

— Ты что, воевал в Ираке?

— Было дело под Полтавой.

— Расскажи…

— Что, прямо сейчас? — лицо Игоря сделалось дурашливым. — Я думал, мы с тобой чем-нибудь другим займемся.

— А когда? Конечно, сейчас. — Завета пропустила мимо ушей недвусмысленное предложение и покрутила ручки настройки, паническая речь стала громче и внятнее. Вдруг в нее вклинились русские слова: «керосин», «двигатели» и «адский взрыв».

— Эй, пожарников сзывайте! Заливайте! Заливайте! — прокомментировал Игорь Божко. — Да, это неплохо, — наконец в полную меру оценил он. — Это хорошая новость. Ха! Значит, еще не вмерла Украина. Надо сообщить нашим. Пойдем!

— Чем это его так?

— Может, «иглой», а может, ракетой посерьезнее. — Игорь самодовольно рассмеялся.

— Ну да… — сообразила Завета. — Получается, наши так далеко стреляют?

— А чего? Недаром в славяногорских лесах уже месяц идут дожди и висят тучи. Технологии, однако! Разбираться надо!

— Все-таки расскажи, что ты делал в Багдаде?

— Рассказать? — оценивающе посмотрел на нее Игорь. — А что мне за это будет?

— Господи! — в нетерпении воскликнула Завета. — Да поцелую, чего еще?

— Ну ладно, тогда слушай…

Они покинули «газель» и, поднимая ржавую терриконовую пыль, зашагали по серпантину, опоясывающему рукотворную гору. В двух метрах ничего не было видно из-за густой цветущей акации. Сладковатый, приторный запах привлек массу пчел. Завета несколько раз ойкнула и предпочла, чтобы впереди шел Игорь и веткой отгонял назойливых насекомых. Впрочем, чуть выше задул ветерок и ее мучения кончились, не успев начаться.

Они поднялись на террикон в тот момент, когда Сашка Тулупов заорал:

— Есть связь! — И схватился за телекамеру.

В ту же секунду что-то изменилось в окружающем мире, потому что даже Сашка, который должен был держать камеру, направив ее строго на Костю, присел и испуганно оглянулся. Ударная волна пришла с опозданием, но была мощной, как ураган.

Игорь и Завета, которые стояли под защитой склона холма, невольно присели. Им в лицо полетели мелкие камни, пыль и белые цветы акации. Сашка Тулупов вынужден был схватиться за ближайший куст акации. Костя же улетел в колючие заросли. Его спасло только то обстоятельство, что он был в толстой джинсовой куртке. Колючки впились в нее, но не порвали.

Он с трудом выбрался оттуда, отплевывая пыль и вытирая кровь с лица, и дал знак Сашке снимать. Времени, как он понимал, было в обрез, но не из-за того, что грохнул взрыв, а из-за последствий, который он мог вызвать. Кроме того, спутник выходил из зоны. В общем, чутье проявилось у Кости примерно так, как у Игоря Божко, только суеты было больше.

— Мы ведем наш репортаж из города Донецка, который подвергается регулярным бомбардировкам. За моей спиной полоса черного дыма. Это горит Буденновский нефтеперерабатывающий завод, в него попала натовская ракета. Только что в районе аэропорта произошел настолько мощный взрыв, что мы, очевидцы, находящиеся примерно за десять километров, испытали его мощь, как говорится, на собственной шкуре. У меня на лице кровь. Это следствие того, что я попросту улетел в кусты акации. Я приношу свои извинения за внешний вид, но репортаж отменять нельзя. Обстановка меняется на глазах. В любую минуту могут прилететь американские вертолеты. К тому же беспилотные летающие аппараты контролируют город, а они, как известно, вооружены ракетами.

Сегодня в районе улицы Розы Люксембург мы стали очевидцами того, как турецкие военные ворвались в общежития государственного университета, хватали их обитателей и силой запихивали в грузовики. Несколько ранее нашей телевизионной группе стало известно, что турецкие военные намерены увезти студенток в Турцию, чтобы продать в публичные дома. Кроме женщин, военные увезли и молодых мужчин. В городе слышна спорадическая стрельба. Объяснить ее можно неразберихой и тем, что в город просачиваются военизированные формирования украинских нацистов всех мастей. Они действуют против бойцов самообороны, нарушают связь и коммуникации. Специальные отряды выявляют таких людей и уничтожают.

Сейчас вы видите на экране сбитый бойцами самообороны американский транспортный вертолет «чинук». Никто из американских десантников не выжил. Вот горит один из них, вот другой, вот выбегает третий. Бойцы самообороны расстреливают их из пулеметов. Наш оператор получил ожоги, снимая эти кадры, но жизнь его вне опасности. Северная часть города, включая городской аэропорт, занята натовскими силами. Периодически в аэропорт прибывают новые самолеты. Они летят низко, опасаясь попасть в зону действия российских ПВО, в частности комплексов С-500. Мы не вправе утверждать, находятся ли эти установки на территории области, так как радиус действия составляет более тысячи километров, но сегодня утром к северу от города были сбиты два F-16. Сегодня же, примерно в пятнадцать часов, на северной окраине города сбит транспортный самолет С-5А. Там же произошло боестолкновение с силами самообороны. Пока город держится, но без реальной помощи извне он может разделить участь Белграда.

Корреспонденты Константин Сабуров, Александр Тулупов, Донецк, Украина, специально для телекомпании «Рен-тиви».

В конце передачи Сашка показал большой палец, на котором запеклась кровь:

— Отлично отбарабанил!

Только он это произнес, как раздвинулись кусты и появились вооруженные люди. Даже многоопытный Игорь оплошал, хотя ему по статусу было положено замечать любую опасность, откуда бы она ни проистекала.

— Кто такие?! — спросил человек немногим старше Кости.

В нем чувствовалась военная косточка, и даже двигался он как-то необычно, танцующей походкой. Костя таких видел в университетском спорткомплексе. Так двигаются борцы — с пятки на носок.

— Московское телевидение, — ответил Костя, почему-то решив, что на этот раз бояться нечего, что это свои, возможно даже российский спецназ.

— Хорошо, — сказал военный, посмотрев на его документы. — Собирайтесь и проваливайте отсюда быстро, а то демаскируете нам позицию.

— Мы уже свое дело сделали, — сказал Костя, — уходим. А не хотите?..

Военный оглянулся. Лицо его было сосредоточено исключительно на том, что им предстояло сделать, поэтому он не сразу понял, что хочет от него журналист.

— Нет-нет, — быстро ответил он, — это исключено!

— Но, может быть, мы вас запишем, а отошлем завтра или послезавтра. Слово даю.

Тем самым Костя хотел сказать, что будет сохранена тайна интервью.

Военный замер, обдумывая его предложение. Впрочем, думал он не больше секунды, потому что в воздухе возник томительный комариный звук вертолета. Он крался с запада, вдоль реки, огибая рельеф местности.

— Уходите, здесь опасно, — сказал военный, подавая знак своим подчиненным.

Только тогда Костя разглядел длинные зеленые контейнеры, лежащие под деревьями. В таких контейнерах транспортировались ракеты земля-воздух — «иглы». Он заикнулся было еще раз о репортаже, но военный так на него зыркнул, что Костя сразу понял всю бесполезность своей просьбы.

— Зря, — сказал Костя, — история вам этого не простит.

— Идите-идите, — добродушно ответил военный, — у нас и без вас хлопот хватает.

Не успели они загрузить в «газель» тарелку и треногу, как с вершины террикона в сторону комариного писка, который, нарастая, превратился в звук летящего вертолета, с шипением устремилась ракета.

Костя завел двигатель, и они успели отъехать, правда совсем недалеко. Раздался сильный взрыв, и на крышу «газели» посыпалась бурая порода терриконов.

Вот чего он опасался, подумал Костя о молодом военном, — случайности.

Должно быть, их самих спасло от этой самой случайности то обстоятельство, что по другую сторону склона находился ресторан с крытой парковкой, и вся ярость атакующего вертолета была направлена именно в том направлении. Они проскользнули между сериями разрывов и бросились куда глаза глядят.

И все-таки их бедная «газель» сдохла. Последние километры она тащилась на честном слове: «Трук-трук, трак-трак, трук-трук, трак-трак…» Двигатель отдавал концы. Улица Кирова со всеми закоулками и тенистыми аллеями казалась бесконечной. Редкие прохожие, напуганные войной, шарахались от них, как от прокаженных.

Страшно хотелось пить. Костя несколько раз останавливался возле магазинов, но они или были разграблены вчистую, или основательно заколочены. Наконец они заехали в такой район, который не знал даже многоопытный Игорь.

— Мы где-то в районе Красногоровки… — высунувшись в разбитое окно и вертя головой по сторонам, неуверенно сообщил он. — Давно здесь не был.

Возле цветущих кустов сирени «газель» последний раз дернулась, встала и больше не хотела двигаться.

Завета понюхала ветку сирени, которая склонилась в окно салона. Игорь молчал. Сашка по привычке включил радио, из него раздался харизматичный голос Олеси Тищенко:

— …и пусть враги знают, мы ни перед чем не остановимся… мы должны преодолеть исторический страх и ответить зверю!!!

— Тихо! — сказал Игорь. — Выключи…

И тогда они услышали знакомый рокот вертолета, а потом взрыв. Но очень далеко, и поэтому взрыв можно было принять за хлопок проезжающей машины. Все так и подумали, что это проехал грузовик, а не летит погоня.

— «Голос Америки» передает, что в восточных областях происходит геноцид украинского населения, — сказал Сашка.

А потом они услышали яростный вопль.

— Мы не можем терпеть убийство наших братьев по крови! — истошно кричала Олеся Тищенко. — Мы должны защитить «титульное население» и выгнать оккупантов из родной страны! Кацапы ступили на нашу землю! Не позволим топтать ее русскому сапогу! С помощью наших польских братьев мы наведем порядок в стране, а если понадобится, то дойдем и до Кремля!

— Здорово рубит баба! — восхитился Сашка. — Как по писаному.

— Все, началось… — угрюмо констатировал Игорь. — Точно так же было в Югославии…

— А ты что, был там? — живо спросил Сашка.

— К сожалению, пришлось, на грязях… — Игорь иронично посмотрел на Сашку.

Сашка сделал вид, что не понял:

— А почему к сожалению?

— Потому что проиграли. И теперь проиграем.

— Почему это мы проиграем?

— Потому, — ответил Игорь, не утруждая себя объяснениями.

— Накаркаешь, но почему? — вцепился в него наивный Сашка.

— Потому что нам никто не помогает.

— А эти? На терриконе?

— Я узнал их… — сказал Игорь.

— Ну и что?.. — выжидательно повернулся к нему Сашка.

— Да наши это, «афганцы».

— Так они же молодые?

— Местные. Патриоты за союз с Россией и их сыновья. Командира зовут Ромкой Панфиловым.

— Даже как-то символично, — глупо хихикнул Сашка. — А ракеты у них откуда?

— Да почем я знаю! — взорвался Игорь. — Значит, достали.

— Где?

— Места надо знать! — не выдержала и вмешалась в полемику Завета. — Ну что, не ясно что ли? Может, у них связь с Россией!

Она так взглянула на Сашку Тулупова, что тот удрученно замолчал и на время порастерял свою журналистскую хватку.

— Вот именно, — кивнул Игорь.

— Ладно… — вздохнул Костя, открывая разбитую дверь, — схожу на разведку.

Спорить было бессмысленно. Надо дело делать, а не спорить, подумал он. Мысли у него, как обычно, крутились вокруг материала для телерепортажа. Сегодня мы отличились, а завтра? На завтра материала не было, а события нарастали, как снежный ком. Если действительно начнется, как в Югославии, или, вернее, уже началось, то каждая весточка отсюда будет на вес золота.

Костя несколько раз оглянулся, пока машина не скрылась в темноте. Большой черный пес пристал к нему и пошел следом, выпрашивая то ли ласку, то ли подачку.

— Нет у меня ничего, — Костя развел руками, — нет…

Пес понимающе повилял хвостом, но не отстал. А когда Костя потрепал его по лобастой голове, тот вообще сделался закадычным другом.

Костя уже сообразил, что они попали в шахтерский поселок, построенный в степи. Поселок вымер еще во времена начала кризиса, который до сих пор не кончился. Двухэтажные дома, похожие на бараки, выглядели зловещими, как во всех покинутых городах. На дороге валялся хлам, тротуар перегораживали упавшие деревья и брошенные машины без бензина. В домах, правда, кое-где светились керосиновые лампы. Во дворе горел костер. Готовили еду. Это еще больше нагоняло тоску. Даже весна не сглаживала удручающее впечатление. Примерно так будет выглядеть Земля после всемирной катастрофы, подумал Костя. Какие-то подозрительные личности шмыгали в кустах. Пес ворчал и скалил белые зубы.

— Молодец, — тихо похвалил Костя, — молодец.

Он на всякий случай достал пистолет. Но на них никто не напал — то ли не заметили, то ли побоялись собаки. Пару раз начинали выть сирены, но замолкали на высокой ноте. Наверное, тревога была ложной.

Вдруг Костя увидел то, что его поразило больше всего: за трехметровым забором, в шикарном парке, разбитом на берегу реки, стоял особняк украинских нуворишей. Но не просто особняк, а дворец в помпезном церковном стиле. Широченная, монументальная лестница, разделенная внизу вазоном и цветами, вела на монументальное же крыльцо с фигурными балясинами. Окна были сделаны в старо-русском стиле, с цветочным орнаментом.

Вот это да! — удивился Костя, я даже в Москве такого не видел, разве что в Третьяковке. В доме не горело ни одного огня, хотя уже стемнело и вот-вот должна была наступить ночь.

Он вернулся за своими:

— Идемте, я нашел место, где мы будем ночевать.

Все трое выглядели так, словно передрались, — взъерошенные и злые. Разругались, сообразил Костя. Конечно, Тулупову не понять того, что творится в душе у Божко, который прошел две войны, а теперь вынужден воевать в третий раз. Нервы у него ни к черту. Завета явно наша. Но, видать, тоже имеет особое мнение, иначе бы не сидела, нахохлившись, как галчонок. Ее глаза блеснули в свете луны. Косте, как всегда в присутствии красивой женщины, сделалось тепло и приятно.

— Вот что я скажу… — напоследок воскликнул Игорь, — креста на вас нет на обоих. Думать надо о душе, а не о теле, и тогда победа придет сама собой!

— Да ладно тебе… — примирительно произнес Сашка Тулупов. — Мне хотелось просто узнать побольше об этом союзе. Так интересно: люди защищают свой дом.

— Иди ты знаешь куда со своей философией! — сказал Игорь. — Тоже мне праведник! Надо просто драться до самозабвения, а не чесать языком!

— Понял, я все понял, — дурашливо воздел руки Сашка. — Больше не буду.

— Ну вот то-то же… — успокаиваясь, тяжело вздохнул Игорь. — Надо было, конечно, узнать, что ты «не будешь», ну да бог с тобой.

И Костя понял, что его внешний вид и разговоры о непонятном — это вовсе не показуха и что он действительно переживает за справедливость, за родину, за Россию и за весь белый свет. А еще он понял, что все они патриоты, ну, немножко разные, но патриоты, и это до поры до времени сплачивает их.

Они захватили ящик с оборудованием и пошли. Громоздкую тарелку пришлось бросить. Темнело на глазах. Воздух стал влажным и наполнился весенним, пряным теплом. Со стороны реки тянуло прохладой. Робко квакали лягушки. И пахло так, как может пахнуть только в конце апреля — тополиными почками и первой сиренью. Игорь упрямо тащил свою «снайперку», Сашке достался пулемет ПКМ и коробки с патронами. Костя шел налегке с ноутбуком в сумке. Как ни странно, но он безошибочно вывел их прямо к дому, хотя до этого никогда не замечал в себе способности к ориентированию в темноте. То ли верный пес помог, то ли просто повезло, но только через пять минут они уже ступили на монументальную лестницу и поднялись наверх. Массивная двустворчатая дверь преградила им путь. Костя поискал справа, где по идее должен быть звонок, действительно нашел его и нажал на кнопку. Переливчатая трель эхом раздалась внутри.

— Может, никого нет? — предположил Сашка, вглядываясь в мутные окна.

— Не может такой домяра быть брошенным, — уверенно сказал Игорь. — Разграбили бы.

И оказался прав, потому что откуда-то сбоку раздался голос:

— Ну чего?.. Чего трезвоните?!

В темноте белело лицо.

— Ночевать не пустите, хозяин?

— Какой я тебе хозяин?! Все хозяева уехали в эту, как ее… в Канаду…

— Тем более, — заметил Игорь. — Денег дадим.

— Нужны мне твои деньги! — проворчало лицо. — А если дом спалите? Меня потом в землю зароют.

— Почему сразу спалим?! — удивился Костя. — Мы люди столичные.

— И приличные! — хихикнул Сашка.

Дорого могло стоить его хихиканье, если бы человек принял их за местную шпану.

— Да, и приличные, — поспешно согласился Костя, выступая вперед. — Ничего плохого не сделаем.

— А что, деньги действительно есть? — не поверило лицо.

— Деньги есть. Жратвы только нет, — сказал Игорь со своей обычной бравадой.

Сердце у Кости упало, сейчас откажет, подумал он. Но лицо спросило:

— А эти… как его… евро есть?

— И евро есть.

— Ладно… идите… — согласилось лицо и пропало в темноте, зато появилась узкая полоска света.

Все спустились с крыльца. Лицо оказалось сторожем, суховатым и юрким, вооруженным берданкой времен Гражданской войны.

— Сперва давайте деньги, — потребовал сторож, когда они вошли в цокольную часть дома.

— Что же тебе хозяева не дали что-нибудь поприличнее? — усмехнулся Игорь, кивнув на берданку. — С таким не навоюешь.

— А у них зимой снега не выпросишь, — проворчал сторож. — А собаку?! Собаку зачем?! — закричал он.

— За собаку я заплачу, — сказал Костя.

— Двойную цену! — уперся сторож.

— Экий ты мужик! — удивился Игорь. — Мы можем тебя сейчас связать и переночевать бесплатно. Чего ты такой нерусский? У своих хозяев научился?

— Будешь здесь с вами нерусским, — проворчал сторож. — Капитализм сейчас, всем кушать хочется.

— В общем, так, — сказал Костя. — Я тебе даю пятьдесят евро за всех и за собаку тоже! Фирштейн?

— Фирштейн, — согласился сторож. — Но жратва отдельно!

— Хорошо, и за жратву двадцать.

— А что, и жратва есть? — обрадовался Сашка, который, как и все, изрядно проголодался.

— Идите за мной, — с нотками осуждения в голосе сказал сторож, получив деньги.

Пока они шли по подвалу, Сашка отстал, а потом догнал, пряча под одеждой бутылку вина, и, радостно скалясь, подмигнул Косте. Костя ничего не понял. Тогда Сашка незаметно показал бутылку.

— Молодец, ковбой! — прошептал Костя. — Сейчас выпьем.

Сторож выделил им третий этаж.

— Здесь все есть: вода, ванные. Шести комнат вам вполне хватит. А еда на кухне.

— Чур, я в ванную! — воскликнула Завета.

Сашка посмотрел ей вслед и достал бутылку.

Игорь воскликнул:

— Ух ты! — и попросил развязать ему руку.

Они вошли в одну из комнат. Костя осмотрел рану и наложил повязку с антибиотиком.

— Все нормально, через два дня будешь как новенький.

— Ладно, — согласился Игорь. — Открывай!

Сашка откупорил бутылку, нашел стаканы, и они выпили. Вино оказалось белым, с тонким мускатным вкусом.

— Хорошее вино, — заметил Игорь.

— Ясный пень, — ответил Сашка, — хозяева этого особняка дрянь пить не будут. Сходим еще?

— Пойдем, — согласился Костя и позвал пса.

Он назвал его Дозором, и самое удивительное, что пес сразу отозвался на кличку.

Сторожа они больше не увидели. Зато на кухне обнаружили самые разнообразные консервы.

— Хлеба только нет, — посетовал Сашка.

— А как по-английски хлеб? — спросил Костя.

— Булка.

— Вот тебе хлеб. — Он поставил на стол банку с цветастой наклейкой булки.

Вначале Сашка рассмеялся, а потом испуганно прикрыл рот ладонью. Но обошлось: сторож не прибежал. Они спустились за вином. Но дверь в подвал оказалась закрытой. Костя на всякий случай поковырялся ножом в замочной скважине. Дозор тоже принимал живейшее участи во всех его действиях: пыхтел и толкался костлявым задом. Он все больше и больше нравился Косте.

— Что будем делать? Может, рванем? — Сашка достал гранату.

Косте показалось, что это уже слишком. Дозор в недоумении навострил уши, и Костя заподозрил, что пес понимает человеческую речь.

— Да ну на фиг, — сказал он. — Поищем на кухне.

Они вернулись на кухню. Она была огромной, как танцевальный зал средних размеров. Они разбили ее по секторам и принялись искать алкоголь. Действительно, через пять минут Сашка нашел в самом дальнем углу буфета неприкосновенный запас.

— Вот это да! — обрадовался он и огорченно почесал затылок. — Мы столько не выпьем.

Здесь было все: от сухого виноградного вина до мартини и еще какие-то бутылки с непонятными наклейками.

— Возьмем для Заветы розовое?

— Возьмем, — согласился Костя.

— Ты думаешь, они там?..

— Черт его знает? — пожал плечами Костя. — Не наше дело.

— Я тоже хочу, — признался Сашка.

— И ты туда же, ковбой! — осуждающе заметил Костя.

— А чего? Ой! — Он посмотрел в ближайшее зеркало. — Я и забыл о своем лице.

— Ха-ха! — коротко рассмеялся Костя. — Оказывается, все мечтают об одном и том же.

— Ну, а чего? Чего? — возбужденно заблестел глазами Сашка. — Когда еще такие приключения выпадут? В чужом городе, в чужом особняке.

— С чужой женщиной, — добавил Костя.

— Ну да, — плотоядно улыбаясь, согласился Сашка, — с чужой женщиной, она в ванной…

— И не думай! — предупредил Костя. — Игорь тебе башку живо оторвет.

— Это понятно, — печально согласился Сашка и убрал улыбку с лица.

Они прислушались: вода шумела в трубах, ассоциируясь с огромной ванной и обнаженным женским телом. Остается только облизываться, подумал Костя. даже в мыслях не разрешая себе ничего лишнего. Все лишнее в его жизни приносило с собой неприятности. Эта аксиома заставляла его быть осторожным и не особенно увлекаться любовными историями. К тому же он еще не решил проблему с Иркой. Начинать возвращение с измены ему не хотелось. Хотя Завета, думал он, это не совсем то, что Ирка. Ирка — как бы уже жена, я к ней привык, а Завета — неизвестно кто, но меня к ней влечет, и ничего не могу с собой поделать. Костя поднялся по мраморной лестнице, нагруженный продуктами и выпивкой. Они осторожно поскреблись. Игорь даже не отозвался. Чего они там делают? — подумал Костя.

— Думаешь, они будут нам рады? — с иронией спросил Сашка.

— Конечно, нет, — как от зубной боли, скривился Костя. — Пойдем к себе.

Дозор тоже был согласен с ним. Цокая когтями по мрамору, он ткнулся в ногу и повилял хвостом, показывая всем своим видом, что пора открывать консервы. Костя почему-то расстроился: оказалось, что все эти игры с Заветой в гляделки ничего не значат. Он подумал о ней нехорошо — как еще об одной столичной штучке, к которым привык и которые ему порядком надоели. От этого ему стало легче, и он глубоко вздохнул. Не научился он еще разбираться в женщинах и мучился неразрешимыми проблемами, из которых не мог вычленить главное и сосредоточиться на нем.

Им достались апартаменты из двух комнат: гостиная и спальня. В гостиной Костя взял из шкафа фарфоровую тарелку с абстрактным рисунком, поставил на ковер ручной работы стоимостью десять тысяч долларов, вывалил в нее две банки тушенки, и, пока шел к столу, за которым Сашка открывал одну за другой бутылки и с подозрением нюхал их, Дозор смахнул содержимое тарелки и оказался у стола даже раньше Кости. Он сел, подвернув под себя пушистый хвост, и во все глаза принялся следить за каждым движением Кости.

— Ну ты даешь?! — изумился Костя. — А не лопнешь?!

Он не привык к таким огромным комнатам, в которых, чтобы пройти из одного конца в другой, надо было вначале обдумать свой маршрут. Комнаты для философов, решил он.

В плетеной бутылке оказалась темно-красная мадера. Они выпили сразу по большом стакану и принялись есть плов. Потом выпили еще по стакану, и Костя почувствовал, что пьянеет. Сашку развезло еще раньше. Пробормотав что-то о тяжелой командировочной жизни и обожженной физиономии, он поплелся в спальню, держась за стены, и, кажется, рухнул на широченную постель, даже не разувшись.

Костя выпил еще чуть-чуть, понаблюдал, как Дозор ищет блох, как он ловко щелкает зубами, и заглянул в спальню. Сашка Тулупов спал раскинув руки, как распятый Христос.

— Ну и ладно… — сказал Костя, обращаясь к Дозору, который следовал за ним как тень, взял с собой початую бутылку вина и вышел в коридор.

Его качнуло к перилам, и он с минуту, уцепившись в них, смотрел вниз на мраморную лестницу. Шум воды прекратился, но Костя почему-то был уверен в том, что Завета все еще в ванной.

Игорь Божко отступил на задний план сознания и не представлял реальной опасности. Он такой же соискатель удовольствия, как и я, думал Костя, не замечая, что разговаривает сам с собой. К тому же мне положена компенсация за нервы и риск. И тут же решил, что не стоит быть циником. Мелко это, нехорошо.

Она сама открыла ему дверь. Кажется даже, что он не успел постучаться. Впрочем, эти мелочи выпали из его сознания, как только она с придыханием произнесла:

— Я уже думала, что ты не придешь…

— А я пришел, — сказал он, обнимая ее.

Это первое мгновение было ужасным, оно казалось бесконечно длинным и все не заканчивалось и не заканчивалось. Казалось, он попал в Ниагару, в которой, чтобы достичь дна, надо нырять в поток. Их разделяло одно лишь влажное полотенце. Костя закрыл глаза, ткнулся в ее мокрые волосы и почувствовал, что летит. Полет продолжался и потом, когда Завета нашла его губы и они поцеловались так нежно, пробуя друг друга на вкус, что Костя окончательно утратил чувство реальности. Бутылка едва не выпала из его рук, а самого его качнуло то ли от вина, то ли от старых забытых чувств, потому что Ирка Пономарева давно не дарила ему таких ощущений.

— Дай и мне… — попросила она и, нащупав его руку с бутылкой, сделала большой глоток, не отрывая взгляда от Костиного лица.

Теперь от нее пахло не только влажной свежестью, но еще и тонким мускатным запахом. Губы у нее блестели от вина, а карие глаза сделались чернее черного. Сердце у Кости бешено колотилось, но в подсознании крутился глупый вопрос: «Почему я, а не Игорь? Почему?» Хорошо хоть он не знал ответа и не задал глупого вопроса, а то бы все испортил.

— Какой ты нежный… — прошептала она. — Я чувствовала это.

Наконец-то… думал он, плывя в необъятном потоке чувств, наконец-то кто-то оценил меня так, как я хотел бы быть оцененным. Даже Ирка была со мной всегда жесткой, не способной создать ощущение теплоты, и я уже привык чувствовать себя одиноким даже в ее объятиях. Даже когда мы сливались в одно целое, я всегда был одинок.

— Не может быть… — возразил он, подсознательно сопротивляясь ее чарам.

— Может… может… — произнесла она своим чудесным голосом, от которого становилось тепло.

В действительности Костя испытывал приступы нежности ко всем красивым женщинам, хотя в тех случаях правила были совсем другими, нежность там была лишней. Мало того, она была признаком слабости. И он уже привык к той фальши, которая царила в среде, в которой он вращался, и знал, что женщины заражены фальшью в той же самой степени, как и он сам. Мода на лицемерие в половых вопросах стала привычной, как чистка зубов по утрам. И порой его бесила эта однообразность взаимоотношений с противоположным полом.

— Может, все может, — шептала она так доверительно, что он на какое-то мгновение потерял самоконтроль.

Было ли это ему неприятно, он не знал и отложил решение вопроса на потом, когда можно будет подумать и разобраться в своих чувствах. Он только произнес шепотом:

— Господи… — И посмотрел на Завету. — Так не бывает…

— Почему? — спросила она своим грудным голосом, от которого у него давным-давно шла кругом голова.

Вряд ли он сумел выразить свое состояние, но она его поняла:

— Ну что ты, миленький, все бывает. Я давно тебя приметила. Мне нравятся твои белые волосы. — Она подняла руку и взъерошила ему волосы.

Костя уловил ее запах, будоражащий его воображение. Но он и мечтать не смел оказаться вот так рядом с ней, да еще и обнаженной.

— Да… — подтвердил он и подумал, что надо использовать презерватив, что так нужно для чего-то и так принято почему-то.

Голова у него стала ясной, а мысли — вполне конкретными. Ему вспомнилось, что перед отъездом он забыл на столике зарядное устройство к мобильнику и что уже в Харькове пришлось покупать новый телефон, который оказался бесполезным, а еще он почему-то вспомнил, как прошлым летом ночевал у бабушки на сеновале и исколол себе все тело.

— Не бойся, у меня колпачок, — сказала она. — Ты можешь его потрогать.

— Правда? — удивился он и погрузил палец туда, между ее ног.

Как только он коснулся ее, она дернулась и застонала, расставляя ноги. Он чувствовал, как дрожит у нее низ живота. Оказалось, что она удаляла волосы и что кожа у нее гладкая-гладкая и одновременно колючая.

— Глубже, он там, вверху. Еще.

Ее беззащитность его поразила. Ирка себе никогда не позволила бы такого. Она демонстрировала волевые начала и зачатки женской эмансипации, свойственной столичным женщинам. Вдруг он понял, что Ирка, в отличие от Заветы, заставляла его всегда быть настороже, что она даже в самые интимные моменты не позволяла себе проявления слабости. И Костя ощутил перед Елизаветой странное чувство ответственности. Черт, подумал он, так можно и влюбиться.

— Я нащупал его, — сказал он и подумал, что такого он никогда не забудет.

— Вот видишь, я не забеременею, — объяснила она.

От этих ее слов все предрассудки о безопасном сексе тут же вылетели из Костиной головы. Он был так благодарен ей за то, что она выбрала его, а не Божко, что готов был заниматься сексом без презерватива.

Этот дом был заметен издали. Он стоял на берегу реки, в окружении ив, и всякий, кто видел его, думал, что иноземная архитектура плохо вписывается в местный пейзаж, а пирамидальные тополя и плоские крыши окрестных домов не сочетаются с итальянской помпезностью.

Катер шел издалека. На нем был установлен мощный прожектор, и лейтенант Билл Реброфф стремился выполнить задание. А задание у него было весьма расплывчатое. По-русски это звучало так: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Поэтому он был раздражен, а моментами даже зол. Двое подчиненных, рядовые Майкл и Джон, старались лишний раз к нему не обращаться — только по надобности. Между собой они называли его чокнутым, потому что лейтенант был неутомим и очень старался выполнить приказ. Честно говоря, если бы не упорство лейтенанта, они давно свернули бы в ближайшую бухту и завалились спать. Вечером они наловили рыбы и мечтали об ухе. Но у Билла был приказ отсечь террористов с запада и не дать им возможность пересечь реку Кальмиус, потому что тогда ищи ветра в поле. Вот он и гнал свой катер среди ночи и выискивал малейшие отблески света, рискуя налететь на корягу или мель. Река извивались среди поросших густой зеленью берегов, и Билл отчаялся. Раза три-четыре он приказывал обследовать костры на берегу, но это оказывались местные рыбаки, ни бельмеса не понимающие по-английски. О русских террористах у него, как и у каждого американца, было самое низкое мнение: кучка бандитов, думал он. Разбегутся от одного выстрела.

Но берег был пуст, и следовало подумать о ночлеге. И вот когда он уже готов был дать команду сбавить обороты и идти на ночлег, во мраке мелькнули огни дома. Билл вздохнул с облегчением. Недаром меня обучали пять лет в Академии, с гордостью подумал он. По всем признакам выходило, что это те самые террористы, которых они разыскивали. И расстояние, и время, и вообще… — сообразил Билл Реброфф, у меня чутье. Они! Точно! Прожектор высветил отделанные итальянским туфом стены и узкие готические окна.

— К берегу! — скомандовал он.

Катер сбросил скорость, нос его осел и мягко ткнулся в ил.

Как раз в этот момент Костя распахнул окно. В ванную ворвался свежий, ночной воздух. Костя вздохнул полной грудью. Он стоял в чем мать родила и смотрел на реку, над которой висела полная луна. По реке скользил катер с ярким прожектором.

— Милый, — сказала Завета как-то очень по-домашнему, — ты простудишься.

— Иди сюда, — ответил он, испытывая чувство единения с этой странной женщиной, в которой он не мог разобраться точно так же, как и в самом себе.

Она накинула розовый халат и подошла, отбросив со лба густые черные волосы, которые блестели как вороново крыло.

— Поехали со мной вон туда, — сказал Костя, находя прореху в халате и обнимая ее за талию.

Кожа на животе была гладкой и на бедрах тоже как шелк.

— Стой, стой, стой! Мы так не договаривались, я волнуюсь. — Она выскользнула из его объятий. — А что там? — Она кивнула в темноту.

— Там мой дом, Россия, Москва.

— А-а-а… — протянула она. — Я живу здесь. Что я буду там делать?

Он едва не ляпнул о том, что они поженятся. Что-то удержало его язык, но он знал точно, что ни одна из женщин не нравилась ему так, как Завета, даже Ирка. А с Иркой у них было очень серьезно. По крайней мере, Костя так считал, и ноги у нее были обалденными. Однако он подумал, что не может взять и просто так сдаться на милость победителя, для этого у него были все основания и прежде всего опыт, который говорил ему, что нельзя первым выбрасывать белый флаг. Женщинам это не нравится, они потом вьют из тебя веревки.

В этот момент прожектор осветил дом. Костя невольно закрыл глаза рукой.

— Какой наглец! — удивился он. — Что ему надо?!

— Милый, — встревоженно произнесла Завета, — это они!

— Кто? — Костя удивленно посмотрел на нее.

Розовый цвет ей очень шел, и черные брови и черные волосы только подчеркивали ее необычную красоту.

— Это они! — снова воскликнула она.

— Кто?.. — Костя высунулся в окно.

Луч прожектора уполз в сторону, и стало видно людей, стоящих на палубе. Костя различил характерный американский шлем.

— Быстро!

Одеваясь на ходу, они бросились в коридор. Игорь и Сашка спали беспробудным сном. Пришлось приложить немало усилий, чтобы втолковать им новость об американцах. Первым пришел в себя Игорь Божко и спросил:

— А почему вы неодетые?

— Так спали же! — упрекнула его Завета, влезая в джинсы.

— А-а-а… — туго соображал он.

Сашка выглядел хуже — его тошнило. Он блевал в ванной и лил на стриженую голову воду из-под крана.

Костя схватил автомат и выскочил на лестницу. Внизу трезвонил звонок. Сторож, матерясь, метался в поисках ключа. Похоже, он на радостях выпил, от него пахло водкой.

— Сначала спроси, кто там, — сказал Костя.

— Кто там? — спросил сторож, воинственно сжимая берданку.

— Дом окружен! — раздался голос, усиленный мегафоном. — Предлагаю всем террористам сдаться!

Свет прожектора упирался прямо во входную дверь, и яркие голубоватые лучи проникали во все щели.

— Это ты, что ли, террорист? — покосился сторож на Костю.

— Может, и я, — ответил Костя. — Откуда я знаю? Ты что, не видишь, что это американцы?!

— Американцы?! — безмерно удивился сторож. — Дожили! Приперлись, сволочи!

И, прежде чем Костя успел его остановить, пальнул из берданки в тени за окном: «Бах!» На пол полетели стекла, и сизый дым повис в прихожей.

— Что ты делаешь?! — крикнул Костя. — Ложись!

И, навалившись на сторожа, упал вместе с ним на пол — весьма вовремя, потому что после секундной паузы коротко ударил крупнокалиберный пулемет, а потом еще раз и еще, и в двери появились огромные дыры, в которые проникал все тот же голубой свет, только теперь его стало гораздо больше. В ушах еще стоял грохот, когда в вестибюль полетели дымовые шашки.

— Давай! Давай, дед! — подталкивал Костя сторожа к черному ходу.

Но оказалось, что сторож куда-то засунул ключ и после перестрелки ничего сообразить не мог.

Дверь с грохотом вылетела, какие-то люди ворвались в дом. Костя поднял руки.

У Билла был строгий приказ генерала Джефферсона передать террористов бандеровцам или этномутантам, что было практически одно и то же.

— У этих хохлов маниакальная идея уничтожить всех своих, — слегка поморщился генерал Джефферсон. — Надо помочь им в этом деле. Пусть они с русскими разбираются сами. О, извини, я забыл, что ты тоже русский.

— Ничего, — ответил Билл. — Я был русским. Теперь я американец. А что они не поделили с русскими, сэр?

— Я сам затрудняюсь понять, что именно. Похоже, они давние враги. По крайней мере, так нам объясняло ЦРУ. Просто передай, и все. Тебя не должна заботить их дальнейшая судьба.

У генерала была модная прическа морского пехотинца «high and tight»[38], сухое морщинистое лицо человека, который много времени проводит на свежем воздухе, и строгая форма, сидящая как влитая.

— Слушаюсь, сэр.

— Скажем так, — генерал поднял указательный палец и потыкал им в небо, — это геополитика. Нам, военным, нет смысла соваться в нее. Понял?

— Так точно, сэр. Я их поймаю и передам бандеровцам. А можно еще один вопрос?

— Да пожалуйста, сколько угодно, сынок.

— Я слышал, что бандеровцы воевали против союзных войск.

Сухие губы генерала тронула едва заметная усмешка, но по роду своей деятельности он должен был воспитывать подчиненных, поэтому он удержался от сарказма. Его бы воля, он бы снова начал холодную войну, а заодно разнес бы здесь к чертям собачьим все, что посчитал бы нужным разнести. У русских давно не было сильного противника, посмотрим, какие они в деле. Это тебе не с афганцами воевать. Это Америка! Поэтому он ответил следующим образом:

— Это было давно. Теперь бандеровцы — наши друзья, но афишировать этого не стоит. В этой стране нет другой реальной силы, способной противостоять русским, поэтому мы должны опираться на них. Газетчики тут же сделают из мухи слона.

— Я понял, сэр. А можно еще один вопрос?

— Да, сынок, я тебя слушаю.

— Я читал, что эти… бандеровцы склонны к зверствам, что они убили много евреев…

Генерал Джефферсон не дал ему договорить:

— Где мы находимся? Мы находимся на передовой линии соприкосновения с противником, с которым давно мечтали схлестнуться. Время пришло, сынок! Поменьше читай прессу и поменьше мечтай. У нас все же армия, а не цыганский табор.

— Я понял, сэр! Спасибо!

Билл Реброфф козырнул, лихо развернулся на каблуках через левое плечо и пошел выполнять приказ.

Наверное, Костю все же посчитали главным, потому что посадили под замок в отдельной комнате на третьем этаже. Он уже обдумывал возможности побега, когда открылась дверь и вошел старший лейтенант с бутылкой в руках:

— Выпьем? Как у вас говорят, на посошок?

— Выпьем.

— Скажи, ты любишь виски?

— Виски? А-а-а… это такой самогон?

— Ну да, что-то вроде этого.

— Нет, я предпочитаю водку, пахнущую черным хлебом.

— Неужели такая бывает?

— Уверю тебя, бывает.

— А кстати, меня зовут Билл Реброфф.

— А меня — Костя Сабуров.

— Очень приятно.

— Мне тоже. Почему ты так хорошо разговариваешь по-русски?

— Мои родители «халявщики».

— В смысле?

— Ну, они бежали из вашей страны на Запад, в свободный мир, за колбасой, и всю жизнь тосковали по вашему миру.

— Бывает, — согласился Костя.

— Я рад, что ты меня понимаешь. Выпьем?

— Выпьем.

— Мне стало интересно, почему они так страдали, и я пошел воевать, чтобы попасть в вашу страну.

— Чудак, — удивился Костя. — С таким же успехом ты мог стать и туристом.

— Да? — удивился Билл. — Я не знал, что у вас развит туризм.

— Представь себе.

— Я хочу предостеречь тебя. Ты мне нравишься, поэтому я это делаю. Никогда не уезжай с родины в мою страну.

— Почему?

— Потому что ею правят самые лицемерные лицемеры.

— Открыл Америку, — заметил Костя. — Это все знают.

— Давай еще выпьем.

— Давай.

— Ваш президент большой мудак.

— В смысле?

— Ященка.

— Он не наш. Он украинский. И потом, он уже бывший президент.

— Да? Я не знал. А разве Украина — это не Россия?

— Россия, но несколько другая.

— Значит, Ященка ваш президент?

— Нет, украинский.

— Ну ладно, бог с ним, я запутался. Дело даже не в этом. Просто ты мне нравишься, и я хочу открыть тебе военную тайну.

— Валяй!

— Ваш бывший президент…

— Не наш… — напомнил Костя.

— Да-да… — согласился Билл, — не ваш, он большой мудак, раз дружил с нашим президентом.

— В смысле с Обамой?

— Нет, с Бушем-младшим.

— Ага.

— Потому что наш президент, в смысле Буш-младший, тоже большой мудак. Я тебе сейчас это докажу, как это… м-м-м… на пальцах.

— Не надо, я и так знаю.

— Ты не все знаешь.

— Валяй, Боб, — покорно согласился Костя.

— Не Боб, а Билл.

— Извини. Валяй, Билл.

— Так вот, наш бывший президент, как, кстати, и ваш…

— Не наш, а украинский, — поправил Костя.

— Не ваш, а украинский, большой мудозвон. Он придумал всемирную провокацию.

— Интересно. Выпьем?

— Выпьем. Буш-младший решил на всех насрать.

— Что, на всех, на всех?! — удивился Костя.

— Ну да, — подтвердил Билл. — Он задумал такую провокацию, которую еще никто не придумывал. Новый Герострат.

— Что-то слышал краем уха.

— Молодец! — похвалил Билл. — Выпьем?

— Выпьем.

— Он взорвал Всемирный торговый центр!

— Иди ты…

— Я тебе говорю!

— Ну и?..

— И получил восемь миллиардов долларов. Восемь миллиардов!

— Круто!

— Круче не бывает, — согласился Билл.

— А как?

— Просто. Нанял бригаду таких же мудаков, как и он сам, они заминировали торговый центр, а арабов, турков и египтян использовали вслепую.

— Не верю!

— Ха! Каждому в зубы по миллиону, а себе восемь миллиардов. Даже если заплатить по два миллиона, все равно навар капитальный!

— Теперь верю, — подумав, согласился Костя.

— Вот сразу видно, наш человек, потому что поверил. Я у себя в Америке кому только ни говорил об этом, никто и слышать не хочет, а ты сразу поверил. Я подозревал, что русские доверчивы, но не думал, что настолько.

— Доверчивые, — согласился Костя.

— Я думал, что тебя надо будет уговаривать. Я работал журналистом с Джульетто Киези и написал серию разоблачительных статей об одиннадцатом сентября. Их опубликовали в Гватемале, Колумбии, даже в Италии, но только не у нас и не в Центральной Европе. А в Италии — только в левых газетах.

— Круто! — удивился Костя. — А как же свобода и все такое?

— Миф! Выпьем?

— Выпьем.

— Теперь о вашем президенте.

— Не о нашем, а об ихнем.

— Ну да, об ихнем. Об экс-президенте Ященке, которого грохнули, потому что он не выполнил приказ. И обо всем вашем сраном политическом бомонде, который лижет Америке зад. Ты думаешь, Буш знает, что такое Украина и где она находится? Да ему глубоко насрать. Главное, чтобы мир крутился вокруг Америки.

— Боб, ты хотел рассказать об Ященке, — напомнил Костя.

— Ах да! Я увлекся. Но не Боб, а Билл.

— Извини, Билл. Я забылся. Выпьем?

— Выпьем. Наши мудозвоны большие мастера насчет всяких политических технологий. Они вашему президенту…

— Не нашему, а ихнему, — перебил его Костя.

— Ну да, ихнему дали такое вещество, от которого у него морда стала шагреневой. И после этого его выбрали вашим президентом.

— Не нашим, а ихним.

— А ты говоришь, свобода, честность, право выбора. Да вашему правительству на это глубоко насрать.

— Не нашему, а ихнему, — напомнил Костя.

— Ну да. Потому что они стали дружить с еще более лицемерными правителями. Правда, шагреневая кожа на морде украинского президента не идет ни в какое сравнение со взрывом Всемирного торгового центра, но оба явления симптоматичны — всеобщее вранье. И ваши тоже научились нашему лицемерию. Любое вранье заразительно. Лишь бы получить власть. Кстати, Россию обязательно втянут в войну с мусульманским миром. Вот увидишь, не будь я Биллом Реброффым.

— Втянут, — согласился Костя.

— Это задача номер один. Поэтому ваш Кавказ и атакуют. Это дело рук американского правительства. Конечно, они действуют окольными путями, исподтишка. Выпьем?

— Выпьем. Ты хорошо говоришь по-русски.

— Спасибо. У нас в семье культ России. Мой дед родом из Воронежа. Когда я прихожу к нему, он только и говорит об этом городе.

— Ты можешь съездить туда как турист.

— А пустят?

— Кто тебя так застращал?

— М-м-м… Я прошел курсы, как вести себя в потенциально опасной стране.

— А я бывал в Воронеже. Красивый город.

— Теперь я обязательно съезжу туда и найду улицу и дом, где жил мой дед.

— А ты возьми с собой деда.

— А там есть хорошие гостиницы?

— Слушай, ты такой дремучий, как украинское правительство в вопросе, куда свернуть — то ли в ЕС, то ли в ТС. Я думаю, что за доллары ты найдешь, где пожить.

— Давай выпьем.

— Давай. Тебе надо бежать из этой страны.

— Бежать?

— У меня приказ передать тебя твоим соотечественникам. Этим… м-м-м… бандеровцам.

— Скорее всего, националистам.

— Да-да, точно, националистам и узколобым этномутантам. Я не шибко разбираюсь. Галичанскому полку.

— Ну так отдай.

— Я уже сообщил. Они приедут на рассвете. Давай выпьем?

— Давай. Виски уже не пахнет самогоном.

— Я же говорил.

— Ну да.

— Я хочу, чтобы ты бежал.

— Как?

— Ну, ушел ногами.

— А что ты им скажешь?

— А ничего не скажу, пошли они в жопу! Что я, не американец?! Они все мне обязаны, я исправно плачу налоги!

— Американец! Ругаешься ты красиво.

— Дед научил. Знаешь, какой у меня дед?

— Наверное, хороший.

— Ладно, Костя, я приеду следующим летом, дай бог, войны не будет, и мы с тобой встретимся в другой обстановке. А теперь уходи, забирай своих друзей. Я отвезу вас куда вы пожелаете.

Ветер трепал волосы Заветы. А сердце Кости разрывалось на части. Завета не обращала на него никакого внимания. Все женщины одинаковы, с горечью думал он, стараясь держаться подальше от нее, но каждый раз обнаруживал, что стоит рядом с ней и вдыхает запах ее волос. Он уже готов был броситься от отчаяния за борт, когда Билл прокричал:

— Подходим к нашему сектору!

Они увидели классический форпост из мешков с амбразурами и двумя крупнокалиберными пулеметами, над которыми развевался звездно-полосатый флаг. Сашка Тулупов принялся незаметно снимать.

— Ты что, с ума сошел? — прошипел Костя. — Убери. Они нас сейчас за это расстреляют.

— Да я так, чуть-чуть, — смущенно оправдывался Сашка, но «соньку» спрятал.

— Я вас представлю журналистами, — сказал Билл, когда они пристали к берегу. — Вы ведь журналисты?

— Ну да. Тележурналисты из Москвы.

— Это наша крайняя точка. Мы здесь уже три дня стоим. Нас никто не атакует. Не жизнь, а малина.

— А холодец с чесноком вы когда-нибудь ели? — ехидно спросил Сашка.

Неожиданно Билл ответил:

— Это моя мама любит, а я, то есть мы, истинные американцы, предпочитаем простую, здоровую пищу типа всяких салатов.

— А ты сам-то пробовал с горячей картошкой?

— Нет, — признался Билл и стал думать, подвох это или нет. — Вы знаете, у нас в Америке очень большой выбор продуктов. Я лично предпочитаю вегетарианскую еду. Но порой могу съесть стейк. Все зависит от компании.

— А стейк — простая, здоровая еда? — хотел уточнить Костя, но ему никто не ответил.

Билл Реброфф уже был занят тем, что командовал:

— Сходни на берег!

Они сошли на берег. За деревьями проглядывали шиферные крыши. Оттуда прибежали откормленные, как поросята, санитары с носилками. Оказалось, что это Билл их вызвал по рации. Игоря, как он ни упирался, обрядили в шейный воротник, уложили на носилки и борзо утащили, несмотря на то что он делал отчаянные глаза. Костя ему не позавидовал — еще бы, оказаться в руках своего извечного врага, с которым ты воевал всю сознательную жизнь. Было отчего сойти с ума.

Справа виднелся каменный мост с колоннами и фонарями, по которому никто не двигался. Берег напротив казался вымершим. Он словно притаился и хмуро посматривал на американцев в их песочной пустынной форме.

— Слушай, мне бы со своими связаться, — попросил Костя.

— Организуем, — сказал Билл.

Через минуту Костя разговаривал по космической связи:

— У нас все нормально. Только оборудование потеряли. Один комп остался и «сонька». Машина сдохла. Нет, мы у американцев. Нет, не в плену, в гостях. — Костя улыбнулся Биллу, у которого сделались смешливые глаза. — Вечером постараемся выйти на связь с материалом. Да, суперматериал. О чем? Пока не знаю. Ну так и получается — нельзя все спланировать заранее. Нет, не подведем. Я сказал, не подведем. Я обещаю! Честное слово! А что мне делать?! Что?! Ну так получилось… не по нашей воле… Да… да… да… я все понял, Юрий Александрович. Всю ответственность беру на себя.

Завотделом Горелов Юрий Александрович был страшно недоволен. Мало того, что в Харькове погиб Виктор Ханыков, теперь вся группа оказалась в опасности, и виноватым, конечно, оказался Костя. Никакие доводы на Горелова не действовали. Он вообще был инициатором сворачивания работ в Украине, потому что не мог защитить свои позиции перед генеральным. Костя в их отношения не совался. У него и своих забот хватало. Поговаривали, что Горелов висел на крючке у генерального и не мог рыпнуться больше, чем ему было положено по субординации. Разумеется, это отражалось на работе редакционных групп, сковывало инициативу, подрывало веру людей в свою работу и вообще вносило нервозность в атмосферу коллектива.

Отсутствие тарелки усложняло передачу информации. Теперь они пользовались каналом интернета, а это значительно ограничивало их возможности. Ни о каком прямом эфире не могло быть и речи. Все новости устаревали в тот же момент, когда их записывали. Успокаивало одно, что все программы шли с задержкой.

— Слушай, Билл, — спросил Костя, — а можно поснимать вас? И вообще… как у вас насчет интервью?

— Позицию лучше не надо, а внутри — пожалуйста. Поговорите, я переведу. У нас это даже приветствуется.

Вначале они пообщались с рядовым Стивом Стоуном, который прятался от солнца под навесом. Он сообщил, что направлен сюда для продвижения демократии на восток, и расплылся в черной улыбке. Веселость перла из него точно так же, как из Сашки Тулупова.

— Ты считаешь, что здесь нет демократии?

— Я вообще ничего не считаю. Мое дело маленькое — любить вот эту штуку, «браунинг» М2НВ, и вести фланкирующий огонь по мосту.

— А если ты кого-то убьешь? — задал провокационный вопрос Костя.

Билл заулыбался, но перевел.

— На все воля Аллаха! — ответил рядовой и тоже заулыбался, как яркое солнышко.

— Ты что, мусульманин?

— Да, я черный мусульманин из Орегона.

— А как насчет Усамы бен Ладена?

— Я противник применения насилия в нашей стране. Пусть это происходит где угодно, но только не в США.

— То есть в Европе можно?

— Где угодно, — повторил рядовой и снова растянул рот до ушей. — Например, в неверной Англии. Да покарает ее Аллах!

— Но ведь Англия ваш союзник?

— Чей союзник?

— Ну, ваш!

— Но не лично мой!

— А как ты относишься к теории заговора одиннадцатого сентября?

— Я считаю, что во всем виноваты русские. Они наняли Усаму. Я пришел с ними воевать. — Стив Стоун похлопал по затворной коробке пулемета.

— Я тоже русский, — напомнил Костя.

— Пуф-пуф, — наставил на него палец рядовой и заразительно засмеялся, обнажая большие белые зубы. — Мы убиваем разов!

— Кого? — Костя от удивления едва не проглотил язык.

— Ха-ха-ха… — рядовой был чрезвычайно доволен, — русских, арабов и злодеев… ха-ха-ха… Разов!

— Стив, какую школу лицемерия ты закончил?

— У нас служат все, кому не лень, — глядя в объектив «соньки» и улыбаясь, сообщил Билл. — Таковы Соединенные Штаты Америки! Ничего не поделаешь — демократия! Это наш крест! Нас не интересуют политические взгляды солдат и их либидо, главное, чтобы они выполняли свои служебные обязанности. А политика и секс — это личное дело каждого. Командованию запрещено задавать вопрос, какая у тебя половая ориентация.

— Ну, а дисциплина?..

— На дисциплине это не отражается.

— А межрасовые отношения?..

— Это запрещено законом, как и секс между мужчинами.

— Но кому-то может не понравиться, что рядом с ним гей?

— Ты несколько ошибаешься, у нас очень терпимое общество, поэтому культура взаимоотношений между рядовыми поднята на высокий уровень.

— Иными словами. никто ни к кому не пристает?

— Ну да, я это имел в виду. Для этого у нас увольнительные и отпуска домой.

— Понятно, — среагировал Костя. — Наши телезрители будут удовлетворены твоими ответами.

Капрал Рой Чишолм из Кентукки оказался куда прямолинейней.

— Мне должны вручить нагрудный знак! Я отличился! — сообщил он мрачно.

— Каким образом?

Рой Чишолм помолчал, а потом, глядя на Билла Реброффа, сообщил:

— Повстанец решил атаковать нашу боевую машину. Я срезал его из гранатомета «Макс-19». Зрелище, я вам скажу, не очень эстетичное. От него ничего не осталось, кроме оторванных рук и ног, ну… еще… рассыпанных конфет. Я же не виноват, что он бросился на нас. Мимо бежала собака, схватила кусок мяса и сожрала. У нашего полковника едва не случился инфаркт. Он приказал мне застрелить собаку. Но нас не учили стрелять животных. Мы солдаты, мы обучены убивать людей. Пусть полковник сам в нее стреляет! Надеюсь, она наелась. Ну ее к черту! — Он выругался, употребив всеобъемлющее слово «фак».

Рябая щека у капрала непроизвольно дергалась. Выглядел он весьма удрученным.

— Но все равно тебе вручат этот знак? — спросил Костя, подумав, что русский в такой ситуации выразился бы куда сочнее и образнее. А у американцев на все случаи жизни «фак» и только «фак». Скучная нация, подумал он с невольным чувством превосходства.

— Ну… вручат… я не виноват, что он бросился… Нас учили… все уши прожужжали… и все такое… Америка свободная страна! Свобода заключается в том, что мы можем делать все, что хотим! Меня так учили в школе.

Костя услышал, как Тулупов, не выдержав, иронично прокомментировал:

— Ну да…

— Он принял банку с конфетами за гранату, — безжалостно пояснил Билл.

Косте показалось, что он издевается над капралом. Это означало только одно: дураков учат палкой даже в благословенной Америке.

— Я не виноват, — простонал Рой. — Он до сих пор стоит у меня перед глазами, этот мальчишка! Ему было лет двенадцать! Будьте милосердны!

— Неужели ты не мог отличить двенадцатилетнего мальчишку от боевика?

— Он недавно прибыл из Афганистана. А там опасен любой подросток. К тому же это наше первое боестолкновение, — пояснил Билл. — Ему все равно вручат нагрудный знак, хочет он этого или нет. Таков порядок. Армия держится на порядке и традициях. Первый бой — это святое.

— Но я не знал! — Капрал схватился за стриженую голову. — Я сойду с ума!

— Ладно, ты успокойся, — сказал ему Билл. — С кем не бывает? Наш полковник идиот, — по-русски сказал Билл, — он поспешил отправить в штаб сообщение, не разобравшись в сути произошедшего.

— Я выброшу знак в реку! — выкрикнул Рой.

— А я посажу тебя под арест на трое суток за кощунственное отношение к боевым наградам. Ты не получишь мороженого и любимую пепси-колу. У тебя будет плохой послужной список, и ты останешься капралом всю жизнь.

— Я понял, сэр, — поостыл Рой Чишолм. — Я подумаю. Хотя мне плевать на ваш список.

— Ты не получишь следующего звания, — напомнил Билл.

— Ну и что?! Я хороший автомеханик. А у отца отличная мастерская на въезде в Сан-Диего. Я не боюсь грязной работы.

— Ты ведь не отказываешься стрелять по повстанцам? — в свою очередь испугался Билл.

— Нет, сэр, — буркнул Рой. — Я буду стрелять, в кого вы прикажете, сэр.

— Смотри мне! — пригрозил ему Билле. — Считай, что нагрудный знак ты получил авансом за следующий подвиг.

— Успокоили, сэр.

— Не понял?!

— Слушаюсь, сэр! — вытянулся в струнку капрал Рой Чишолм.

— Ну теперь молодец! — похвалил его Билл.

Сашка еще поснимал Билла и Роя Чишолма на фоне звездно-полосатого флага, как вдруг что-то изменилось. Вначале пробежал солдат, потом Билл куда-то отлучился, вернулся и сообщил:

— Начальство едет. Наш генерал. Нельзя сказать, что он не любит русских, но их присутствие на позициях приведет его в шок. Он наверняка заподозрит в вас шпионов со всеми вытекающими последствиями.

— А наш товарищ? — спросила Завета, которая хотя и крутилась рядом, но в кадр не лезла из принципиальных соображений.

— Бегите в медпункт и заберите его. Я прикажу вывести вас с позиций.

Рой Чишолм вызвался сопроводить их. Он пытался что-то объяснить, зная десяток русских слов. Из всего услышанного Костя понял, что он не хотел убивать ребенка.

— Это все наш полковник затеял, — перевела Завета.

Оказывается, она прекрасно владеет разговорным английским в американском варианте.

— Я там жила полгода. У меня мать замужем за американским полицейским. Майклом Ричардсоном.

— Ну и что?.. — спросил Костя, безмерно удивленный.

— Да ничего, — пожала плечами Завета. — Мне просто Америка не нравится. Много черных. Оказалось, что я расистка.

— А что у нас с лейтенантом? — спросил Костя.

— А старший лейтенант из отдела пропаганды. Он летал над Украиной в «Коммандо-соло» и транслировал американские передачи, пока их не сбили над Днепропетровском. У старшего лейтенанта шок. Он до сих пор из него не вышел.

— Билл мне об этом ничего не сказал, — удивился Костя.

Игоря Божко они нашли в умиротворенном состоянии под капельницей. Из носа у него торчали трубки, к широкой груди, как пиявки, присосались датчики.

— Мне успокоительный укол сделали, — радостно сообщил он. — Кайф ловлю… снилась какая-то долина цветущая, горный ручей…

— Первый раз что ли? — со скрытым превосходством спросил Сашка.

— Ну! — восторженно подтвердил Игорь.

— Бывает…

А еще Игорь сосал пепси-колу через соломинку. Тумбочка рядом была завалена пакетами с чипсами.

— Слушайте, — восхищенно зашептал он, — если бы я знал, что они так обходятся с ранеными, я пошел бы служить в их армию.

— Ладно, армия, — сказал Костя, берясь за капельницу. — Пора и честь знать.

Капрал Рой Чишолм с любопытством прислушивался к их разговору. Косте даже показалось, что он понимает по-русски, поэтому не стал говорить ни о чем таком, что могло повредить им, например, о том, что их разыскивают наци. Береженого бог бережет, подумал Костя.

Игорь выдернул иглу из руки и сел. Прибежал санитар и что-то залопотал по-своему.

— Чего ему надо?.. — пренебрежительно спросил Костя.

— Говорит, что после капельницы надо лежать часа два, — перевела Завета.

Сашка Тулупов с превосходством хихикнул:

— Это у вас надо лежать, а мы народ суровый.

— А что случилось-то? — спросил Игорь. — Я бы еще повалялся. Здесь клубничное мороженое дают, я уже две пачки слопал. Теперь жрать хочу, как из пушки. Мне должны принести сэндвичи с ветчиной и картошку фри.

— Продался за сэндвичи? — осведомилась Завета, снимая с него трубочки и датчики.

— Да нет, — обескураженно пробормотал Игорь, поднимаясь с койки и ища свою рваную куртку. — По-моему, мне еще и наркотик вкатили, потому что рука совсем не болит.

Он продемонстрировал, как свободно вращает рукой, правда, при этом все же прислушиваясь к своим ощущениям. Рука действительно стала подвижной, как мельничное колесо.

— Чем раньше мы отсюда уберемся, тем лучше, — деловито сообщила Завета.

— Да я, собственно, не против, только моего любимого ПКМ нет.

Хотел ему Костя сказать, что, мол, обойдешься, да не успел. В двери появился Рой Чишолм и стал махать руками, дескать, пора сваливать. Костя выглянул в окно: по берегу двигалась внушительная делегация во главе с генералом. Ну разве это война? — умиленно подумал Костя. Генералы разгуливают, как на параде. И вдруг он узнал Каюрова. А этот что здесь делает? — удивился он и испугался, что Каюров явился по их души. Попадать в лапы следователю второй раз ему не хотелось.

Якут выглядел бодреньким. Он был одет в американскую форму и подпрыгивал на коротких ножках, как мячик. На боку у него болтался пистолет в ярко-желтой кобуре. Его лысина была прикрыта кепи песочного цвета. Жаль, что мы тебя тогда не грохнули, подумал Костя.

Они побежали по длинному белому коридору, выскочили на территорию больницы прямо в кусты малины и стали пробираться к реке, благо забора вокруг больницы давно не существовало.

— Гоу, гоу… — махал им вслед капрал Рой Чишолм. — Гудбай! Гудбай!

— Ну и что ты скажешь после этого? — спросил Костя у Игоря, когда они прилично отбежали и очутились в балке среди цветущих абрикосов.

— Пиндосы еще не поняли, куда попали и что происходит. Для них все это пока милые приключения.

— Теперь я убедился, что наци спелись с америкосами, — сказал Сашка. — Такие же демагоги. Представляю, как собака ела человеческое мясо.

— Что за собака? — спросил Игорь.

Сашка в двух словах рассказал ему об убитом подростке.

— Вот сволочи! — воскликнул Игорь и остановился, словно собираясь извергнуть из себя всю американскую пепси-колу или по крайней мере вернуться и учинить мордобой. Благо, левая рука у него уже работала, как жернова.

— Идем… — сказал Костя, испугавшись, что горячий и непредсказуемый Игорь действительно вернется в американский госпиталь, — идем!

Он тащил на плече сумку с ноутбуком и «сонькой». Под ногами чавкала грязь. Завета незаметно коснулась его руки. Его словно током ударило. Если это приступ нежности, то не ко времени, а если это напоминание о той ночи, то Костя и так ничего не забыл и готов был повторить все заново хоть сто десять тысяч раз.

— С другой стороны, если бы мы попали к наци, нас уже не было бы в живых, — поделился своими соображениями Игорь. — Мороженое у них отличное… настоящий пломбир, такой жирный, что губы до сих пор слипаются.

— Ага… — отозвался Костя, — ты еще их пожалей. Бедненькие, ведь они за мировую демократию и мировую жандармерию.

— А я понял, почему Америка такая лицемерная, — сказал Сашка, для крепости добавив пару слов матом.

— Почему?..

— Потому что у нее не осталось других аргументов для продвижения своей демократии, кроме войны.

— Саша, ругаться матом нехорошо. Тебе мама не говорила об этом? — напомнила Завета.

— Да я знаю, — смутился Сашка. — Но не могу сдержаться. Язык так в узел и заворачивается.

Костя незаметно взял Завету за руку. Она сжала его пальцы. Сердце у него радостно дернулось, словно в него вкатили изрядную порцию адреналина. Странно, что каждая женщина, которой я добиваюсь, так и не становится моей, подумал он. Я просто не успеваю добраться до этого момента. Даже Ирка с ее шикарно-обалденными ногами. Она всегда где угодно, но только не со мной. Какой-то замкнутый круг. И с Заветой то же самое — я все время буду смотреть на нее, как на чужую женщину. Наверное, я просто так сделан и по-другому не могу, думал он, испытывая очередной приступ отчаяния.

— Крым будет украинским или безлюдным! — уже полчаса подряд, не сбавляя накала, надрывалась Олеся Тищенко. — Мы не позволим русским оккупантам захватывать нашу территорию. Мы лучше отдадим ее туркам или румынам, в худшем случае — татарам. Пусть у них будет своя республика! Да здравствует независимая Украина без русских, евреев и поляков. Поляки — за Сан, русские — в Москву, евреи — на крюк!

— Слушай! — изумился Сашка. — Они уже поссорились с поляками!

— И суток не прошло, — согласился Игорь, — те ж, наверное, не столько воевать начали, сколько хапать и требовать свое.

— Националисты не поняли, — догадался Костя. — Получается, что Украина соглашается со всеми претензиями соседей на Вилково, Килию и нефтеносный остров Майкан на Дунае для румын.

— А об евреях ты не удивился?

— Об евреях я не удивился, — признался Сашка. — Это как бы в порядке вещей — заигрывания с националистами. Леся стала откровенной фашисткой. Интересно, почему просвещенный Запад помалкивает? Или забыл Холокост? И зачем румынам отдавать Одессу?

— А поляки чем им не угодили?

— Хапнули Волынь, — смеясь, сказал Игорь. — Ох, жрать хочу!

— В смысле?

— Заберут Львов, и все! Наверняка друг другу морды начистили. Ой, жрать хочу! Кстати, поляки во Львове, на Лычаковском кладбище, стали спешно возводить пантеон с надписью «Героическим сынам польского народа, павшим за независимость Польши». Это одно из условий ввода польских войск. Я же говорю: сплошной украинский гамбит, Олеся отдает пешки, чтобы получить преимущество перед Ясуловичем, в данном случае поступиться меньшим — территорией и статусом, чтобы получить большее — власть!

— Какое же большее? — не понял Костя и даже замотал головой — уж очень мудрено мыслил Игорь, что вообще было на него не похоже.

— Чтобы получить в конечном итоге политическое и военное преимущество против нас, русских, ну и России, конечно, тоже.

— А-а-а! — осенило Костю. — Прости, сразу не понял. То есть столкнуть весь белый свет с Россией!

Все помолчали, пораженные светлой мыслью Божко и цинизмом Олеси Тищенко.

— А ты не ошибаешься? — спросил Сашка лукаво.

Он уже готов был, как всегда, захихикать, но Игорь так уничижительно посмотрел на него, что Тулупов внезапно покраснел и сбросил пары.

— Хотелось бы ошибиться, да дальше некуда.

— Ну да… — раздумывая над парадоксальной мыслью, согласился Костя, — похоже на то. Значит, Запад пошел ва-банк.

— А куда ему еще деваться? — робко вставил Сашка.

— Лихо начала бабенка… — устало произнес Божко. В этот момент он сам на себя не был похож. — Слушай, я все время воевал и везде проигрывал: Афган, Босния, Ирак. Надоело отступать.

Все снова помолчали. Елизавета, как показалось Косте, почти любовно посмотрела на Игоря. Костя отвернулся, чтобы лишний раз не ревновать. Нравились, видать, ей героические личности, пусть и с попорченной психикой. Зато Сашка Тулупов наконец понял, что у него нет ни единого шанса с такой красной мордой. Хотел ему Костя сказать, что надо было думать, прежде чем лезть в пекло, да не стал терзать душу партнера.

— Интересно, — снова подал он голос, чтобы отвлечь Завету от Божко. — Туркам — Крым, полякам — Галичина и Волынь. А что американцы потребуют?

— Все остальное, — храбро заявила Завета, которая не села, как прежде, рядом с Игорем, а заняла место рядом с водителем. — А самое главное — «Пояс верности».

— В смысле? — удивленно спросил Игорь с заднего сиденья. — Какой еще «Пояс верности»?

Разумеется, он подумал совсем о другом значении этого выражения, но не решился произнести вслух.

— Или «Петля анаконды», — преспокойно сказала Завета, — Балтия, Польша, Румыния, Болгария, Украина, Грузия и Киргизия. Все то же самое, что и во время холодной войны, но только гораздо ближе к нам.

— Ого! — искренне возмутился Игорь. — Значит, опять воевать?

— А мы что делаем? — спросила она шутливо.

— Ну да… — оторопело, словно его вывели на чистую воду, согласился Игорь, — я и не подумал. Я уже привык драться.

Все-таки в душе он оставался просто солдатом и мыслил как солдат. Это хорошее качество, свойственное мужественному человеку. Так, по крайней мере, думал Костя. И в этом отношении Игорь Божко ему импонировал.

— Ну а куда ты денешься?! — с жесткими нотками в голосе спросила Завета и подмигнула Косте, как старому приятелю.

У Кости внутри пробежала горячая волна. Он с удовлетворением отметил этот факт и в свою очередь, как ему показалось, очень выразительно посмотрел на Завету, но в следующее мгновение ее лицо стало абсолютно непроницаемым. Ничего не понимаю, сокрушенно и горестно подумал Костя. В душе у него все запело, но оказалось, что зря. Со зла он так крутанул руль, что «ниссан» с визгом вильнул от бордюра до бордюра на узкой дороге.

— Ты что, сумасшедший?! — закричали все.

— Кошка! — объяснил Костя.

— Ну да, кошка! — иронически произнесла Завета. — Видела я эту кошку! Костя, что с тобой?!

Хотел он объяснить ей, что с ним, да промолчал, уловив в ее голосе издевательские нотки, и больше на нее не смотрел из принципа. Слишком много посторонних ушей было в машине. Нарочно злит меня, чтобы я мучился, думал он. Знаю я эти штучки! Ни за что ни на ком на свете не женюсь! Останусь бобылем. И пропади оно все пропадом. Но стоило ему бросить случайный взгляд на Завету, как все его благие намерения испарялись, как иней под солнцем. Он ничего не мог с собой поделать. Неужели я влюбился? — с ужасом думал он, мучаясь над неразрешимостью проблемы.

Машину они достали совершенно случайно. Белый «ниссан» стоял в переулке, словно дожидаясь их: с ключами, с открытой водительской дверцей, заправленный под завязку и даже с номерами, что было вовсе некстати.

Костя оглянуться не успел, как Игорь очутился внутри, а после того, как все залезли в машину, высунулся и ехидно спросил:

— А тебе что, особое приглашение нужно?

— Да как-то неудобно… — признался Костя, оглядываясь, словно опытный вор. — Машины я еще не угонял.

— Садись, козел! И погнали!

Косте ничего другого не оставалось, как занять водительское место и взяться за руль. Вот тогда-то Сашка и включил приемник.

Олеся надрывалась:

— Наши западные союзники окажут нам всемерную поддержку не только морально, не только умными и дельными советниками, но и войсками! Украинский народ очень на это надеется. Как стало известно, на окраинах Донецка, Мариуполя, Харькова, Севастополя, Днепропетровска, Запорожья и других городов обнаружены массовые захоронения мирного украинского населения. Это не что иное, как геноцид русских против «титульной нации». В этих условиях мы вынуждены направить в эти районы компетентную международную комиссию, в состав которой входят представители общественных международных организаций, ООН, ОБСЕ и средств СМИ. Любая общественная организация любой страны может подать заявку на участие в расследовании преступлений. Мы не оставим этого просто так! Мы раскрутим маховик международного права, чтобы никто, слышите, наши враги, никто не смог его остановить!

— Во чешет! — поразился Игорь.

— Нашли «подснежников», — догадался Сашка.

«Подснежниками» называли трупы бандеровцев и этномутантов, которых никто, естественно, не хоронил. Они валялись по полям и оттаивали весной из-под снега. Убрали только тех, кого убили в городе. Рассказывали о фанатиках, которые предпочитали отстреливаться до последнего патрона и подрываться, как чеченцы, на последней гранате. Чаще всего это были боевики из националистической СРУН[39]. А еще поговаривали, что среди них были грузины и арабы с длиннющими бородами, а еще какие-то черномазые — то ли африканцы, то ли афроамериканцы — наемники всех мастей, одним словом.

— Значит, будут провокации, — задумчиво сказал Костя. — Я надеялся, что все кончилось, что наши их припугнули, а оно только началось.

— Все как в Югославии, — сказал Игорь. — Вначале обработают общественное мнение с помощью плана «ковер демократии», а потом начнут бомбить.

— По-моему, они уже не утруждают себя какими-либо оправданиями, — заметила Завета. — Создают революционную ситуацию на свой вкус.

— Но это еще только цветочки, — авторитетно заверил их Игорь.

— Спешат, — согласился Костя, — наших боятся. Черт, почему не вводят войска?

— В Косово такие провокации устраивал спецназ англичан, — напомнил Сашка. — Это зафиксировано документально.

— А что толку?! — Игорь закричал так, что Костя подумал, что действие успокоительного укола закончилось.

С Игорем случился приступ бешенства. Он с криком разорвал на себе бинты. Костя резко остановил машину. Игорь выскочил и побежал в кусты. Костя — за ним, Завета и Сашка — следом. Игоря мотало как пьяного. В таком виде он весьма смахивал на взбесившуюся мумию, срывающую с тела тысячелетний саван.

— Ненавижу! Ненавижу весь этот блядский мир! — кричал он. — Сколько можно, я уже две войны прошел, а ничего не меняется!

Костя настиг его в тот момент, когда Игорь забрел в ручей, рухнул на колени и стал бить ладонями по воде и рыдать. По ручью поплыли клочки бинта. Костя сел на берег так, чтобы на него не попадали брызги, и для облегчения души сунул ступни в воду. Ногам в кроссовках сразу стало приятно.

За месяц, в течение которого он имел дело с Игорем, ничего в его поведении не изменилось, и такие сцены он уже видел. Надо было подождать, пока Игорь не выплачется и не выплеснет в пространство свое горе.

Прибежал Сашка и сунул Косте бутылку водки. Сам он подойти к Игорю, зная его буйный нрав, побоялся.

— Молодец, ковбой… — поблагодарил его Костя. — От лица командования выражаю вам благодарность! Больше ничего не стырил?

— Иди ты в жопу! — беззлобно сказал Сашка, намекая на то, что Костя плохо смотрит за своими подчиненными.

Костя отвернул колпачок и сделал большой глоток. Водка упала в желудок, даже не зацепив нервы. Подошла Завета, в глазах ее застыла усталость. Досталось девчонке, подумал Костя. Зря она с нами связалась. Но прогнать ее у него не было сил.

— Сейчас придет в себя, — со знанием дела сказала она, глядя на Игоря.

— Дай ему хлебнуть, — мотнул головой Сашка, и обычно смешливые глаза у него были серьезными-серьезными.

— Погоди, ковбой… — Костя глотнул водки, — он еще не созрел…

Холодная вода сделала свое дело. Игорь вдруг поднялся с совершено спокойным видом. Костя подошел и протянул ему бутылку:

— Выпей, все пройдет.

— Костя, — на повышенных тонах произнес Игорь, — ты меня… ты меня один понимаешь! — И схватил его за шею.

Они ткнулись лбами и несколько секунд смотрели друг другу в глаза.

— Ты и я и мы все одной крови! — выкрикнул Игорь.

— Конечно, Игорь! — вздохнул Костя. — Выпей ты эту водку! И завяжем!

— Что, всю?! — У Игоря загорелись глаза.

Должно быть, он действительно выпил бы бутылку до дна, но Косте было жаль водки. К тому же от такого количества алкоголя Игорь мог сойти с ума. Тогда с ним точно не оберешься хлопот, думал он. А мне еще жениться надо. Я еще жить хочу. Завета еще опять же… философский вопрос получается…

— Можешь выпить всю, если не хочешь делиться с нами.

— Ладно, — сказал Игорь. — Вы все хорошие люди, я с вами поделюсь.

Незаметно как-то рядом оказались Сашка и Завета, и встали вокруг него прямо в центре ручья, по щиколотку в холодной воде. После Игоря выпил Костя, потом Завета, потом Сашка. И еще раз, и еще — пока не кончилась водка.

— Все равно они нас не сломят! — вдруг заорал Игорь. — Не сломят же ведь, да?! — потребовал он у всех подтверждения. — Нам уже отступать некуда!

— Не сломят, — успокоил его Костя. — Мы сделаем все, что можем, и даже больше.

Если человек говорит такое на трезвую голову, значит, он уже дошел до ручки. С такими людьми хорошо в бою. Они тебя не бросят под страхом смерти.

— Правильно! — воскликнул неунывающий Сашка.

Кожа на его морде уже не краснела, а пошла пузырями, и от этого он был похож на прокаженного. Но в принципе Сашка Тулупов был готов к какому-нибудь жуткому подвигу. Всем стало за него страшно.

— Вы что, воевать собрались? — с подозрением спросила Завета и обожгла Костю взглядом, мол, смотри, командир, не заведи человека куда не надо.

Костя знал эту женскую черту — подсказывать правильные мысли, оставаясь в стороне. Впрочем, на это способны только самые-самые умные, подумал Костя. Я еще только соображал, а она высказала суть проблемы.

— Понимаешь… Завета… — веско сказал Сашка, словно специально запнувшись, — чую я, что дела заварились крутые, что надо держать нос по ветру. В ближайшее время здесь точно будет что снимать.

— Ладно-ладно, — попытался успокоить его Костя и подтолкнул к машине.

— Конечно, — вдруг заорал опьяневший Сашка, размахивая руками, — а я тебе давно твержу: нужна хорошая техника!

— Потопали, потопали, — устало сказал Костя. — Хватит болтать!

И они прошлепали еще немного по ручью, выбрались на берег и, обнявшись, пошли к «ниссану», распевая: «Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка темная была…»

Прежде всего надо было вернуться в город. Но для этого следовало пересечь реку, и все понимали, что это будет самым небезопасным мероприятием.

Костя, не зная местности, заехал куда-то не туда и долго крутился вначале в Оленевке, потом — в Мандрыкино, а потом — в Луганском, избегая дорог с асфальтовым покрытием, которые, как он небезосновательно полагал, наверняка контролируются пиндосами. За это время они видели только перепуганных местных жителей, в основном старых женщин, которые перемещались перебежками между домами, да одного пьяного тракториста, который выделывал такие кренделя на своем МТЗ-8, что Костя счел за благо съехать на обочину и мирно ткнуться радиатором в зеленую стену травы. Трактор, ревя, как бизон, пронесся мимо, обдав «ниссан» удушающим облаком дизельной гари. Поля стояли незасеянными, сады заросли лебедой. Счастливы были одни собаки, которые, сбившись в стаи, рылись в кучах мусора, да утки с гусями, беспечно плавающие в озерах. Казалось, что мрут конкретно только люди.

Два моста были разрушенными, а на третий они никак не могли попасть — то дорога перерыта, то они вовремя заметили странных личностей в незнакомой форме и не решились рискнуть. Несколько раз Косте казалось, что за ними гонятся или даже в них стреляют. Но, должно быть, им просто везло в тот день. В результате они увидели то, что не должны были увидеть: танки, замаскированные под деревьями, и БМП под зеленой маскировочной сеткой. Невдалеке торчали антенны, а в ветвях деревьев запутался дым от костра.

— Кто это?.. — изумилась Завета.

— Я думаю, немцы, — тихо сказал Игорь. — Вон тевтонский крест. Приползли, гады. Давненько их здесь не было, с Отечественной войны.

Неужели все так плохо? — подумал Костя, глядя на его лицо, которое моментально стало серым и нервным. Конечно, немцы — это всегда серьезно, а их танки — тем более, выходит, что на севере была лишь репетиция. Если враги ударят со всех сторон, то городу не устоять и суток.

— Видать, ждут отмашки атаковать, — предположил Сашка и потрогал грязными руками свое лицо, на котором пузыри сливались в одну сплошную корку.

— Черт знает что! — выругался Костя, который совсем не ожидал увидеть такое воинство. — Сними, ковбой, хоть издалека, — попросил он Сашку.

— Сейчас! — обрадовался тот и выскочил из машины.

— Куда! — приглушенно крикнул Костя. — Стой, ковбой! Стой!

Но было поздно.

Их самих спасало то, что они стояли на грунтовке за высокой, как забор, травой с белыми цветущими зонтиками. Костя, проклиная тот день, когда он согласился ехать в эту командировку, бросился вслед за Сашкой. Но того и дух простыл. До позиций неизвестных войск было не больше ста пятидесяти метров. Костя пополз, вспоминая всю свою жизнь. Она была ужасной и несносной, как самая вредная теща. Он даже представил себе лицо матери Сашки — Ольги, которой объясняет, при каких обстоятельствах погиб ее сын. Отца он тоже знал. Максим Владимирович работал программистом в какой-то медицинской фирме. Будет грандиозный скандал, обреченно подумал он, пробираясь через пыльную траву. Морду точно поцарапают. Не уберег никого: ни Ханыкова, ни Тулупова. Проклятье на нашу экспедицию. Он до сих пор считал себя виновным в гибели Виктора Ханыкова, и не потому, что рядом взорвалась бомба, а потому, что не предвидел опасность и поперся в центр города. А теперь, получается, тоже не предвидел и рисковал Сашкой Тулуповым ради каких-то сомнительных кадров.

— Сашка! — хотел крикнуть Костя и ткнулся мордой в траки.

Рядом спал боец. На рукаве у него был нашит черно-красно-желтый флаг. Костя оторопело поднял лицо: и дальше, за танком, и за какими-то зелеными ящиками тоже спали люди. Фашисты, однако, бляха муха, подумал Костя, вот влипли!

Пахло соляркой и потом. Костя стал пятиться, как краб. Вдруг совсем близко что-то зашуршало. У Кости оборвалось сердце. Он уже приготовился к самому худшему и хотел было нырнуть под днище стального чудовища, но узнал бритую голову Сашки. Он снимал, привстав на колено. Его голова торчала над травой, как бильярдный шар, а красная морда горела, как светофор на перекрестке. Костя в отчаянии махнул рукой: мол, ложись, ложись, уходим! Но Сашка и ухом не повел, а, напротив, пополз вперед, чтобы взять правильный ракурс. Костя закрыл глаза и стал считать до трех. Он досчитал до трех аж десять раз подряд, ежесекундно ожидая крика «Аларм!» и стрельбы. Но вокруг все было на удивление тихо. Рядом снова, как ящерица, прошуршал Сашка, и Костя пристроился за ним. Как назло, Сашка поднял такую пыль, что Костя едва не расчихался на всю округу, ему пришлось усиленно затыкать нос платком, поэтому он приполз к машине на пять минут позже. Завет ходила рядом с машиной и нервничала, заламывая руки. На лице у нее читались тревога и отчаяние. Костя даже почувствовал садистское удовлетворение. Если волнуется, значит, любит. Ради такой сцены можно было и слазить к немцам в пасть, подумал он и, самодовольно улыбаясь до ушей, выбрался на дорогу.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, подлетела к нему и влепила пощечину. — Дурак! У тебя голова есть на плечах?! Мы уже не знали, что и думать!

Ах как славно! — пела его душа. Век бы так торжествовать! В следующее мгновение она снова стала той, прежней, независимой Заветой, которая изводила его все утро.

— Да заблудился я, — оправдывался Костя, испытывая неподдельный восторг. — Заблудился! — И подмигнул Сашке.

Он готов был подставить другую щеку, чтобы еще раз получить пощечину от нее. Даже взрывоопасная Пономарева редко позволяла себе нечто подобное, разве что в моменты чрезвычайного душевного волнения. А волнения у нее случались, как дождик за окном. Но все хорошее заканчивается слишком быстро.

— Ну!.. — только и сказала Завета и полезла в машину.

— И это все?! — разочарованно удивился Костя.

— Все! — ответила она из кабины и гордо отвернулась.

Тогда он переключился на Тулупова:

— Снял, ковбой?..

— Снял, — ответил довольный Сашка.

— Молодец, ковбой, но больше так не делай!

— Почему?

— Потому, ковбой!

— Почему?

— Потому!

— Но почему?! — вдруг завелся Сашка.

— Потому что ты мне нужен живым, ковбой. Хватит смертей. Ты забыл Ханыкова?

— Знаешь что?

— Что? — с вызовом спросил Костя.

— Я оператор или нет?! Значит, я буду поступать так, как считаю нужным!

— Ладно, ковбой, поступай, но вначале советуйся со мной. Я, пока лез за тобой, все время с твоей матерью беседовал. Не приведи господь на самом деле такое! Хочешь меня седым сделать раньше времени?

— Нет, — сказал Сашка, — не хочу.

— Я тоже не хочу, чтобы тебя, ковбой, убило, поэтому будь благоразумен.

— Как это так? — издевательским тоном осведомился Сашка.

— Хорошо… — в тон ему ответил Костя, — вот сейчас отберу у тебя «соньку» и будешь снимать пальцем.

— Ладно… — примирительно и с испугом отозвался Сашка, — я все понял… я больше не буду… А что тебе моя мать сказала? — поинтересовался он ехидно.

— Сказала, что оторвет мне кое-что.

— И правильно сделает, — резюмировала Завета, высовываясь из машины. — Я бы точно оторвала за такие подвиги. Поехали!

— Ну, а тебе-то зачем? — спросил Костя, намекая, что их отношения как раз и великолепны из-за того самого, что она хотела оторвать.

Игорь Божко издевательски засмеялся, хотя ничего не понял:

— Гы-гы-гы… Га-га-га…

— Смотрите! — воскликнул Сашка.

От позиций по направлению к ним двигался часовой, он прыгал в траве, как кузнечик. Все полезли в машину. Костя завел двигатель и газанул с места. И только за перелеском переключил передачу и сбавил скорость; слава богу, по ним никто не стрелял. До срока, когда над городом пролетал спутник, осталось совсем ничего — полчаса. Костя свернул в ложбину под развесистые пахучие акации, которые вовсе не давали тени, и сел колдовать с компьютером и «сонькой». Ему надо было перегнать материал на компьютер, смонтировать и написать текст, который потом кто-нибудь на студии зачитает. Впрочем, интервью на американских позициях комментариев не требовало, о них и так много говорили, а вот для съемок немецких танков нужны были пояснения и привязка ко времени. За пять минут до спутника Костя был готов. Конечно, с точки зрения стиля и подачи сюжета репортаж получился неоднородным и сыроватым. Но это с лихвой окупалось сенсационностью материала. Ровно в положенное время Костя нажал на клавишу. Москва отозвалась ленивым: «Спасибо» и «Ни пуха ни пера». Видать, они еще не разобрались, что именно приняли, здраво рассудил Костя, упаковывая компьютер в сумку. Не успел он это сделать, как по лесной дороге пронеслось что-то огромное и дребезжащее, как сто тысяч расстроенных роялей. Облако пыли поднялось выше акаций.

— Что это?.. — удивилась Завета и перестала заигрывать с Игорем, который срывал и кидал в нее цветы акации.

Сашка сбегал на разведку и, вернувшись, сообщил:

— Немецкая «мардер-два» прошла, следы гусениц оставила.

— Точно по нашу душу, — сказал Игорь и уточнил: — Тяжелая боевая машина пехоты, и пушка у нее солидная, и пулемет тоже…

В этот момент Костя был благодарен Александру Илларионовичу Маркову за дельные советы насчет моментальной передачи информации, а еще больше за то, что не развел, как всегда, антимонию и передачи приветов родным в режиме онлайн. Пронесло, подумал он. Пронесло! Ведь для того, чтобы засечь «плевок» сжатой информации в космос, нужно специальное оборудование, да и засечь источник очень сложно, а вот если бы он начал болтать, как в аське, тогда им точно не поздоровилось бы.

Теперь они поехали не по асфальтовой дороге, а по грунтовке между лесополосой и полем. Крались на первой передаче, даже не поднимая пыли. Белые цветы акации скрадывали белый «ниссан» лучше любых маскировочных сетей.

Уже виднелись река и окраина города по другую сторону, уже окна высоток радостно отражали солнечный свет, когда Сашка заорал:

— Стойте!

— В чем дело?! — спросил Костя, тормозя и озираясь в волнении.

— Да в чем дело?! — спросил Игорь, который после сцены в ручье чувствовал себя, как побитая собака.

Промолчала одна Завета, которой Костя был весьма благодарен за то, что между ними возник маленький заговор, приятный такой заговор, дающий надежду вновь очутиться в ее объятиях.

— А гляньте за деревья…

— Что?!

— Где?!

Сашка даже имел наглость выскочить из машины обежать ее вокруг.

— Ну? — спросил Костя, когда Сашка вернулся и сел в машину.

— Стоит… — покривился он, как паяц.

— Ну вот, — укоризненно произнес Костя, которому уже начало надоедать Сашкино кривляние. — А что стоит-то?

— Как что? «Мардер-два»!

— Ладно, молодец, ковбой, сам схожу. А вы сидите в машине. — Костя уже сообразил, что БМП караулила, когда они выйдут на дорогу, ведущую в город.

На краю лесополосы действительно стояла экзотическая «мардер-два». Собственно, он ее заметил только из-за башни, которая выделялась на фоне вертикальных стволов акций. При других обстоятельствах он вряд ли бы ее разглядел, и они бы вымелись как раз под ее автоматическую пятидесятимиллиметровую пушку. Костя едва не перекрестился. Хорошо хоть Тулупова послушал.

Издалека пушка показалась Косте не толще иглы. А еще «мардер-два» показалась Косте явно скопированной с БМП-1, только была выше и башенка была какая-то не русская, а типично немецкой квадратной формы, правда, со скошенными углами. В общем, не впечатлила БМП Костю, который сразу понял, что эта машина слишком высокая и будет заметна на поле боя. Из каких соображений немцы сделали ее такой, трудно было понять, должно быть, по моде американской «бредли». Из люка торчал человек и разглядывал реку и окраину города в бинокль. Костя уже собрался было улизнуть к своим и держать военный совет, куда податься, как человек нырнул в люк. У Кости родился героический план. Дело в том, что его не обыскали американцы. Автомат-то они, конечно, забрали, а обыскать каждого не удосужились, и у Кости остались «глок» и граната РГД-5, которую он отобрал у наци. Вот эту-то РГД-5 он и решил швырнуть в люк «мардер-два», подвиг, так сказать, совершить, но что-то его на мгновение остановило, словно он еще не принял окончательного решения. Это и спасло ему жизнь. «Мардер-два» вдруг подпрыгнула, как живая, из-под башни полыхнуло огнем, и оглушенный Костя отлетел в колючие кусты акации. Из этих кустов он и увидел, что произошло дальше. «Мардер-два» окуталась дымом, а когда дым рассеялся, то стало ясно, что «мардер-два» вскрыли, как консервную банку, от борта к борту. Два задних люка выгнулись наружу, панели бронезащиты отлетели в разные стороны, словно скорлупа ореха, и Костя увидел, как плавится алюминий. Пушечка беспомощно клюнула в землю, а внутри корпуса стали рваться боеприпасы. Смерть экипажа была мгновенной. На Костю посыпались листья и цветы деревьев, пряно запахло акацией и горелой листвой.

Что это было, Костя так и не понял. Скорее всего, ракета, прилетевшая издали. Оглушенный и поцарапанный, Костя едва доплелся до своих. Его шатало как пьяного. В голове стоял гул.

— Ну ты даешь!!! — восхитился Игорь. — Даже у нас в Афгане такого не случалось!

Костя хотел сказать, что он здесь ни при чем, но не было сил объясняться, тошнило так, что выворачивало желудок.

— Контузия, — со знанием дела сказал Игорь и дал Косте глотнуть самогона из своей маленькой, как наперсток, фляжки.

Сашка куда-то пропал. Видать, понесся снимать, как горит «мардер-два». Завета хлопотала над Костей, вытирая с его лица кровь.

— Как тебя угораздило?! Как тебя угораздило?! — в волнении спрашивала она. — А если бы убило? Ну?! — И требовательно дергала за рукав.

Чего она от него требовала, он так и не понял, а в присутствии Игоря не посмел выяснять отношения. Зато каждый раз, когда она к нему прикасалась, внутри у него плавился огромный, горячий-горячий, как солнце, шар.

— Это не я… — наконец выдавил из себя Костя.

— А кто?.. — спросили они одновременно.

— А черт его знает… — пробормотал он, — какая-то ракета… должно быть «корнет»…

— Ясно… — быстро среагировал Игорь. Видно было, что он не верит Косте. — Надо сваливать, пока немцы не приперлись на звук взрыва.

Костя уже пришел в себя — желудок перестал бунтовать, а голова прояснилась. Явился взбудораженный Сашка. Ожоги на его лице стали багровыми. Он тоже пристал к Косте, выспрашивая, как ему удалось взорвать такую махину. Тяжелая БМП как-никак, почти танк, похожий на русский БМП-1.

Костя объяснил ему очень кратко, в тот момент, когда они проезжали мимо «мардер-два», что он тут ни при чем, что прилетела какая-то ракета, хотя самой ракеты он не видел. Сашка недоверчиво кивал и одновременно снимал пожар, который разошелся не на шутку. Дым поднимался столбом, и его тянуло в незасеянные поля.

— Точно не ты? — недоверчиво спросил Сашка, вопросительно оттопыривая губу.

— Стал бы я отпираться от такого подвига! Нашел дурака! — воскликнул Костя, переключая передачу на пятую и посылая «ниссан» в горку, чтобы выскочить на дорогу.

Он рассказал, что действительно хотел бросить в люк гранату и даже достал ее из кармана. Вот это был бы действительно подвиг! Но элементарно не успел добежать до «мардер-два».

— Повезло тебе, — мрачно прокомментировал Игорь с заднего сиденья. — Обычно командир или стрелок обозревает через оптику окрестности. У тебя не было шансов. Только дурак атакует БМП с ручной гранатой. Дернул бы передачу, и раздавили бы тебя, как козявку.

— Я об этом не подумал, — признался Костя.

— Ну и слава богу, — примирительно сказала Завета, положив руку на плечо Косте. — Правильно.

— Правильно, — согласился Костя, ощущая себя на седьмом небе от счастья.

Машина словно почувствовала колесами асфальтовое покрытие и прибавила ходу. Они неслись вдоль пирамидальных тополей, посаженных по обе стороны дороги. Из-за рева двигателя и шуршания ветра Костя не услышал выстрелы. Только увидел, как стволы тополей разбухают от снарядов, попадающих в них. И только в следующее мгновение разобрал: «Бух-х-х! Бух-х-х!» — и, невольно пригнувшись, прибавил газу. Теперь они летели так, что покрышки издавали угрожающе-шуршащий звук и казалось, что машина едва касается поверхности дороги. На несколько секунд их закрыл холм справа, а затем они взлетели на бугор и на фоне домов стали видны как на ладони. «Бух-х-х! Бух-х-х! Бах-х-х! Бах-х-х!», — на все лады били пушки. Потом в их какофонии стали возникать паузы и врываться звуки: «Бабах! Бабах! Бабах! Бабах!»

Сашка Тулупов заорал:

— Там бой идет!

Костя не мог даже повернуть головы в сторону — он следил за дорогой. При такой скорости малейшая кочка могла стать фатальной.

Они пронеслись по мосту, взлетели на холм, а с него — в арку дома, подгоняемые вражеским снарядом, который напоследок ударил в стену и осыпал «ниссан» кирпичной крошкой. На панели справа появилось крохотное отверстие от осколка. Он пробил крышу и вошел под острым углом. Впрочем, «ниссан» на это никак не отреагировал.

У них проверили документы и отпустили. Защитники окраин попросили не снимать лиц.

— Нас уже снимали одни… — снисходительно заметили они.

Оказалось, накануне поймали киевскую телевизионную группу из IS-TV, которая занималась тем, что составляла картотеку повстанцев, особенно командиров. А когда эту группу взяли в оборот, половина из них оказалась засланными казачками от бандеровцев и узколобых этномутантов, а один — натуральный американец из ЦРУ. Они активно вели разведку, и, похоже, по их наводке америкосы разбомбили штаб «южных». Нетрудно было представить, что с ними сделали. Костя даже не стал расспрашивать. Да никто и не расскажет. Научены люди держать язык за зубами.

— Штаб одной ракетой накрыли. А за «мардер-два» отдельное спасибо, — поблагодарил Вяткин Федор Дмитриевич — здоровенный мужик с красным шрамом через все лицо и седыми усами.

— Собственно, это не мы, — ответил Костя и для убедительности развел руками.

— Да ладно, чего скромничать? — с иронией посмотрел на него Вяткин. — Я понимаю, вам журналистская этика не дозволяет.

— Честно слово, не мы, вот честное слово, — сказал Костя. — Стал бы я отнекиваться от подвига.

— Может, вам запрещено? — хмыкнул Вяткин. — Может, у вас начальство строгое? — И посмотрел на него весело-весело.

— Нам ничего не запрещено, — ответил Костя. — А начальство, конечно, строгое, но не так чтобы очень. Разумеется, оно нас по головке не погладило бы, если бы узнало, что мы кого-то даже случайно убили, но особенно и не журило бы. Тем более, что в Харькове у нас бомбой убило члена группы, тем более, что здесь, по сути, идет гражданская война. Кадровых военных частей нет. Правильно я мыслю? — Костя посмотрел на глубокий розовый шрам Вяткина. Нехорошо было пялиться на чужое увечье, но удержаться он не мог.

Шрам проходил слева направо через скулу, нос и щеку. Заметно было, что нос кое-как собрали и придали ему прежнюю форму, но на скуле и щеке еще были заметны следы от ниток.

— Хорошо, проехали, — согласился Вяткин, но чувствовалось, что он Косте ни капли не поверил. Всем своим видом он говорил: «Хочешь скрывать подвиг — твое дело». — А теперь рассказывай, — потребовал он, раскладывая карту прямо в детской песочнице, — где вы были и что видели.

Костя показал позиции немцев за рекой и позиции американцев у моста, а еще рассказал о сбитом «чинуке» — может, пригодится, подумал он.

— Ну… — одобрительно прогудел Вяткин, — про немцев и американцев мы знаем. Разведку как-никак ведем. Но все равно спасибо. А насчет «чинука» ты меня не удивил. Они, гады, просачиваются с северо-запада. А через наши позиции ни один из них не пролетел, — похвастался он. — Левее и правее проходили, а через нас — ни разу, потому что я службу ПВО наладил и всеми правдами и неправдами выбил ПЗРК «вербу», ну и «иглы» конечно. Где взял, не скажу, это тайна, за которую меня по головке, сам понимаешь, не погладят. Но в пехоте ПВО есть. Все, что летит до высоты четырех тысяч, — все наше. Правда, об этом в эфире сообщать не стоит.

— А что, много сбили?

— Ну конечно, — хмыкнул Вяткин. — Они же как вначале? Поперли, как на параде. Мы им скулу и свернули. Вон там парочка «супер-пум» лежит уже с месяц. — Он ткнул рукой куда-то в необъятные просторы донбасских степей. — А вот там, — он показал в сторону Пятихаток, — там мы серьезного противника зацепили, как сказали ребята, трех «апачей» и пять «суперкобр». А еще, смешно сказать, немцы опростоволосились и дали сбить свой разведывательный «Торнадо» из пятьдесят первой эскадрильи «Иммельман». Пренебрегли нами. Решили, что здесь совки сидят. Это же тебе не с армией воевать. Танков у нас почти что нет, БМП тоже, воюем не качеством, а умением: спрятался такой боец в щели, я их в шахматном порядке расставил в несколько рядов на глубину пяти километров, — и «бах», получай гостинец. Наш район поэтому старательно облетают. Хотят выиграть войну одним спецназом. Без танков и артиллерии у них ничего не выйдет.

— А мост почему свой не охраняете?

— А чего его охранять? — усмехнулся Вяткин. — Под ним пять тонн взрывчатки. К тому же все вокруг заминировано. Боши это знают и не лезут. Боятся, однако. Мы там парочку крупнокалиберных пулеметов поставили и батарею минометов пристреляли.

— Так э-э-э… — оторопело уставился на него Костя. — Выходит, мы по минному полю ехали?..

— Выходит, — весело подтвердил Вяткин, и в глазах у него заплавало ухарство. — Но ведь доехали? — он улыбнулся широко и добродушно, давая тем самым понять: чего горевать о минувшем?

— Доехали… — упавшим голосом согласился Костя, представив, как они грохнулись бы всей командой.

От этой мысли он покрылся испариной. Черта лысого кто-нибудь их нашел бы. Больше всего ему почему-то было жаль Ирку Пономареву, которая умела реветь как белуга. Измучилась бы, пока не приглядела бы себе нового кавалера. Не та она девка, чтобы так просто найти себе кого-нибудь, с претензиями на исключительность. Ну и слава на нее, конечно, тоже упала бы, думал Костя. Гражданская жена героя! В отделе напились бы на поминках. Говорили бы: «А вот я помню, как с ним бухали…», или «Он моим другом был…», или «Я бы тоже не отказалась съездить с ним в командировку, если бы он не был таким сумасшедшим…»

— Ну и ладушки, — сложил карту Вяткин. — Пойдемте, вас накормят, — поднялся он.

Он оказался из бывших военных, прошедших Афган и Чечню, награжденный и осыпанный почестями, но, естественно, не на родине, а в России. Они с Божко сразу нашли общий язык и долго вспоминали минувшее. Сергей боялся, что Вяткин по незнанию напоит Божко. Но Божко проявил не свойственную ему стойкость духа и водку, которую ему предлагали, не пил, а только косился на нее, как щенок на котлету. Костя же принял на грудь полстакана и только после этого почувствовал, что его отпустило. Это ж надо, по минному полю, как дураки, поперлись, думал он с дрожью в груди. Хотя бы таблички установили для приличия. Хотя какие таблички во время войны? Для немцев разве что? Мол, не ходите там, мы там мины закопали.

Он вышел из кафешки, где их кормили, сел на скрипучую лавочку, и только тогда понял, что он реально мог погибнуть, еще когда собирался взорвать «мардер-два» гранатой. Это ж надо было до такой глупости дойти, сокрушался он. Сделай я этот лишний шаг — и все, разнесло бы в клочья вместе с «мардер-два», и никто бы не стал искать. Ну, Сашка Тулупов, может быть, дернулся бы. А больше я здесь никому не нужен. Даже Елизавете. Ему почему-то хотелось испытать к себе жалость и ощущение одиночества. Странное состояние охватило его. Казалось, что он в самый последний момент обманул судьбу. Получается, что он умер и одновременно живой. Чудное раздвоение. Теперь он понял Божко. Значит, Игорь пережил то же самое — смертельные моменты опасности, но в гораздо большем объеме, и поэтому не мог справиться с этим раздвоением, и когда оно, это раздвоение, кстати и некстати посещало его, тогда-то он и срывался. Водка ему, конечно, помогала и усугубляла одновременно, от этого он становился только отчаяннее. К черту такой опыт, подумал Костя, не хочу. Он только мешает жить. Хочу жить нормальной, цивильной жизнью школьного деревенского учителя, слушать тишину и ничего не знать о войне и убийствах.

Подошел Вяткин и сказал:

— Меня можешь снимать как хочешь, я ничего и никого не боюсь! А остальных по согласию. И позиции не показывай, раз у вас прямой эфир.

Костя не стал звать Сашку, который выпил больше, чем надо, и завалился спать там же, в бывшей кафешке, а взял «соньку», установил ее на штативе и на радостях записал с Вяткиным большое интервью, делая упор не на военном положении и расстановке сил, хотя и это тоже было затронуто, но расспросил подробно, как и что, где воевал и почему здесь. И сумел затронуть такие, как ему казалось, тайные струны в собеседнике, что он вдруг открылся совершенно с другой стороны и уже казался не таким замкнутым и неприступным, а своим, родным, близким человеком, который на всю жизнь остался солдатом в том понятии, когда о человеке судят по его жизненной позиции. Позиция эта заключалась в том, что надо уметь терпеть и жить вместе со своей страной, а если потребуется, то, как сейчас, защищать ее, а это многое значило, это говорило как минимум о крепости духа. От этих мыслей у Кости почему-то мурашки побежали по коже, и сам он сделался на мгновение сухим, жестким и целенаправленным. Ах ты черт, думал он чуть оторопело, может, это и есть то чувство, которое называется единением со всеми. Ему вдруг захотелось выпить с этим большим и честным человеком. Поговорить по душам. Попеть старые военные песни, от которых в душе поднимается что-то очень теплое и честное по отношению к себе, по отношению к нему, по отношению ко всем другим защитникам этого микрорайона. Но времени на сантименты, как всегда, не хватало, да и на пьянку тоже. Хотя надо было, конечно, с Федором Дмитриевичем выпить, и выпить прилично. Хорошим он был мужиком.

А жил Вяткин, оказывается, здесь же, на улице Пинтера, в доме номер сорок, на шестом этаже.

— Только в мою квартиру ракета попала, — пожаловался Федор Дмитриевич в конце интервью. — Хорошо хоть своих отправил в Саратов. Ремонт надо делать капитальный.

Из кафешки, сладко зевая, выполз Сашка Тулупов. Лицо у него было красное, как зад у макаки. Но рот, как всегда, расплывался до ушей. Сашка был неунывающим оптимистом, и его жизненной энергии с избытком хватило бы на троих. Он увидел Костю и заорал, словно они были на пикнике:

— Привет, шеф! Чего будем делать?..

Они облазили все окопы, чердаки. Записали кучу материала с разными людьми. Перемазались, как черти и устали, как гончие собаки после охоты. Зато услышали старый анекдот: «Ященка, перед тем как уйти, сделал Бандеру героем Украины и назло всем насрал в углу кабинета».

Вяткин вначале ходил с ними. Даже кого-то поругал, за то что тот рыл щель под домом:

— Стена рухнет и засыплет тебя к едрене-фене! Разве не ясно?!

— Не ясно… — набычившись, отвечал человек.

— Иди вон рой там, а не под домом! Понял?!

— Понял, — нехотя отвечал человек.

— Ну народ… ну народ… — покачал головой Вяткин и в таком удрученном состоянии отправился в район Коммунаров за снарядами к тяжелому миномету и за какими-то особыми винтовками.

Народ действительно был в доску свой, в основном из этого же района. Женщин и детей отправили в тыл, а мужчины, по большей части шахтеры, остались. Вот почему они ничего не боятся, они защищают свое, родное, понял Костя, никуда отсюда не уйдут. Потом он уселся за обработку материала в подвале девятиэтажки и провозился часа три, пока голод не выгнал наружу и не заставил искать Сашку Тулупова. А нашел Игоря Божко в кафешке напротив детского сада, где тот лопал вермишель с тушенкой, приготовленную какой-то сердобольной теткой в белом поварском колпаке. Костя тоже наелся и завалился спать на кучу картона в углу. До вечернего сеанса связи оставалось еще три часа. Учитывая, что Сашка снимал горящий «мардер-два», Костя послал его для полноты картины запечатлеть местность со стороны города.

— Но без фанатизма! — напутствовал он его.

К вечеру их нашел Вяткин, и Костя еще раз рассказал, что произошло с БМП «мардер-два». Оказалось, что она давно мозолила глаза повстанцам. Экипаж оказался опытным. Подозревали, что его перебросили из Афганистана или Ирана. Он не лез ни в какие ловушки, искусно маскировался, оказался очень метким и попортил много крови повстанцам.

— А с вами они потеряли осторожность и нарвались на наш фугас, заложенный на границе леса, — объяснил Вяткин. — Вот в чем дело. Я-то не знал о фугасе. Это мои архаровцы сообразили. Я их уже поругал. — Но в голосе Вяткина слышалась гордость за своих людей, которые воевали не за страх, а за совесть.

— Почему? — спросил Костя.

— Да потому, что без согласования с командованием ставят мины где ни попадя. Сами же потом подрываться будем, когда пойдем на запад.

— А пойдем?.. — удивился Костя.

— Обязательно! — уверенно ответил Вяткин.

Костя почувствовал, что Вяткин стал относиться к ним по-другому, с бо́льшим доверием что ли. Это было приятно, словно их приняли в какой-то закрытый клуб.

— Так вы что, за нами следили?

— Да ты понимаешь, отсюда, с косогора, все хорошо видно, и ваша белая машина была как на ладони. А в ловушку вы их здорово заманили.

— Да, — согласился Костя, но не рассказал, что все получилось стихийно, что он опять же стихийно едва не погиб и что у него после этого башка до сих пор гудит как котел.

Не стал он огорчать Федора Дмитриевича, незачем, подумал Костя. Им и так несладко приходится. Они здесь один на один с большущей силой, и ясно, чем это все закончится, если немчура попрет. Правда, Костя заметил безоткатные орудия и огромные реактивные минометы, спрятанные за детсадом, за той же самой кафешкой и еще в нескольких местах. Все они были расставлены грамотно, чтобы, во-первых, их не могли одновременно уничтожить, а во-вторых, чтобы была возможность одним залпом накрыть как можно большую территорию. Но это все ерунда, не продержатся они. Надо будет об этом нашим срочно передать, подумал он. Правда, наши и так сообразят, не маленькие. Костя почему-то был уверен, что его отчеты играют немаловажную роль в планах военных.

Он вспомнил о Елизавете, пошел ее искать и нашел занятой обработкой ран Сашки Тулупова. Пузыри на лице у него лопнули. Елизавета обрабатывала их спреем от ожогов и говорила:

— Да не трогай ты их, сами подсохнут.

— А следов не останется? — Голос Сашки выражал не свойственное ему страдание.

Ишь ты! — с завистью подумал Костя. Ему тоже захотелось, чтобы за ним вот так заботливо и нежно ухаживали.

— Конечно нет, я сама сотни раз обжигалась, так что до свадьбы заживет.

Правда, в голосе Заветы не слышалось уверенности. Костя невольно усмехнулся: умеет она зубы заговаривать.

— Спасибо, — поблагодарил Сашка, но остался сидеть на табуретке, как приклеенный, и преданными, собачьими глазами глядел на Завету.

Костя для приличие кашлянул.

— О! — обрадовался Сашка, заметив стоящего в дверях Костю. — Командир пришел.

— Брысь отсюда, ковбой, — миролюбиво сказал Костя. — Проверь «соньку», пойдем еще снимать.

— Есть снимать, командир… — Сашка недовольно покрутил мордой в белой опушке спрея и нехотя поплелся из помещения.

— Иди-иди… — сказал Костя ему вслед, а потом посмотрел на Завету.

Она подошла и спросила, как показалось ему, почти враждебно:

— Ну, что скажешь?..

Ее черные глаза были чернее самого глубокого колодца. Сердце у Кости тревожно билось. Еще никто и никогда не смотрел на него так, даже Ирка Пономарева в момент соития.

— Я не знаю… — сказал Костя, тушуясь под ее взглядом. — Мне кажется, между нами что-то происходит…

Он столько смысла вкладывал в эти слова и так ждал ответа, что в горле у него мгновенно пересохло. Да и сказать он, собственно, хотел не то банальное, что сказал, а, наоборот, выразить то безмерно огромное чувство, которое испытывал, глядя на нее.

— А-а-а… Ты об этом? — произнесла она равнодушно и сразу стала такой далекой, словно на другом берегу реки. — Тогда забудь.

— Почему?.. — спросил он и не услышал собственного голоса.

— Забудь, и все! — Она отвернулась, словно желая пресечь все попытки выяснить их отношения.

— Но почему? — Он ничего не понял, он был не то что огорошен, он был раздавлен в лепешку.

— Смысла не вижу. — Она отстраненно посмотрела в окно, за которым добровольцы катили миномет и тащили ящики со снарядами.

— Но почему? Почему? — Он схватил ее за худые плечи и даже встряхнул, ему нужно было достучаться до ее сердца. — Разве я тебя чем-то обидел или произошло что-то, чего я не понял?

— Что-то… — сказала она со скрытым упреком, и опять он ничего не понял, хотя какая-то смутная догадка шевельнулась в нем, как холодная снулая рыба.

— Я тебя не пойму! — воскликнул он, оборачиваясь к входу, потому что там кто-то ходил. Должно быть, Сашка Тулупов, который страдал от одиночества.

— Ну и не надо. — Она освободилась из его объятий. — Я с тобой просто потешилась. Можешь успокоиться, все прошло.

Он подумал: Господи, зачем мне эта мука? В жизни он часто ее испытывал, но никак не мог к ней привыкнуть. Вечное непонимание, вечные упреки, вечная игра «кто кого». Надоело все, подумал он с тоской, не зная, что ему делать. Хотелось совершить что-то из ряда вон выходящее, но, конечно, он ничего не совершил, потому что не знал, что именно следует совершить.

Где-то далеко-далеко и тонко, как комар, зудел вертолет. Потом, должно быть, за рекой взревели двигатели, но тотчас смолкли. И тут же под стеной дома грянул тяжелый миномет, и мина летела долго-долго, пока не разорвалась за рекой. Наверное, это демонстрация силы, подумал Костя, но какое мне до этого дело?

Завета резким движением откинула волосы со лба и почти гневно посмотрела не него. Все шло своей чередой, событие за событием, последовательность которых нельзя было ничем прервать, словно все было заранее где-то и кем-то предопределено, прописано на веки вечные. Только Костя в этом ничего не понимал. В случае с Елизаветой все повторялось, как со всеми другими женщинами, словно он не мог выбраться из заколдованного круга: влюбленность, надежда, расставание.

— Я с тобой все время разговариваю, когда монтирую материал, когда искал Сашку, — сказал он в отчаянии, признав свою капитуляцию, — только ты не слышишь…

— Может быть, я и не хочу, — ответила она терпеливо и снова посмотрела на него так, что сердце у него сладко сжалось. — Может, мне ничего этого не надо?

— Ты обиделась? — спросила он, ничего не понимая, и взял ее за руку. — Ну скажи, я все приму.

— Ничего ты не примешь, если до сих пор не принял, — с каким-то разочарованием в голосе произнесла она и закусила губу.

Он уже знал эту ее привычку, и она казалась ему милой и непосредственной. Господи, подумал он, тоскуя безмерно, ну почему я такой несчастный, и почему мне никогда-никогда не везет с женщинами, которые мне нравятся, и почему женщины придумывают сложности в жизни, которых я не понимаю?

— И все-таки?.. — спросил он, смутно догадываясь, что причиной всему то, что произошло полтора дня назад.

— Ладно, если тебе так хочется, но ты сам напросился.

— Ничего, я вытерплю, — промямлил он, ненавидя себя в этот момент так, как можно ненавидеть только врага.

— Я воспользовалась тобой! — произнесла она, глядя ему в глаза.

— Как?.. — переспросил он, чувствуя себя таким опустошенным, словно из него враз ушла вся сила.

В голове у него аж зазвенело, и целое мгновение ему казалось, что он находится не здесь, в комнате разоренной девятиэтажки, а где-то в другом месте, и смотрит оттуда на самого себя — слепого и яростного одновременно.

— Ну как же тебе объяснить! — воскликнула она еще раз, глядя на него ненавидящими глазами.

— Попытайся, — терпеливо попросил он, полагая, что все уже безнадежно, все растворилось, умерло и унеслось в пространство и в чистое весеннее небо.

— Я очистилась с помощью тебя! Ты хороший, чистый, порядочный, с принципами, но я тебя не люблю! — еще яростней выпалила она.

— Ах вот в чем дело… — Его словно током прошибло. — Извини… не сообразил… исправлюсь… пардон…

Он стиснул зубы и отступил на шаг. Все встало на свои места. Мир приобрел четкие очертания, с понятными правилами, которые он знал назубок. Ну и хорошо, зло подумал он, ну и ладно, пусть будет так. Только сердце почему-то ныло, не в силах расстаться с мечтой и надеждой.

— Ничего… бывает… — произнесла она ему вслед, как показалось ему с сарказмом и насмешкой.

Он вылетел из квартиры красный как рак. Все, думал он, чтоб я еще когда-нибудь давал волю своим чувствам! Теперь только когда кто-то в меня влюбится, но так, чтобы я был уверен на все сто, нет, на все сто двадцать процентов! И то еще погляжу!

Сашка Тулупов, как верный ординарец, расхаживал перед подъездом. Увидев Костино лицо, он отшатнулся:

— Там тебя этот… как его… Вяткин разыскивает.

— А где Божко? — спросил Костя и почувствовал, что губы у него жесткие, как подметка.

— Не знаю, где-то шляется. — Сашка растерянно оглянулся, словно он был виноват в том, что Божко пропал.

— Так, — сказал Костя, — найди его и уезжаем!

— Куда? — удивился Сашка.

— Как куда? Поедем туда! — Костя, не задумываясь, махнул рукой в сторону темнеющей степи.

— Ладно, — произнес Сашка. — Пойду поищу. Чего ехать-то на ночь глядя?.. — проворчал он. — Отдохнули бы, выспались, а завтра поутру и махнем куда тебе хочется.

— Иди-иди, ковбой, — велел Костя, ощущая, как лицо у него постепенно оживает. Мертвыми оставались только губы. — Найдешь, приходите, я буду в кафешке. Ах да! Стой, ковбой!

Сашка остановился как вкопанный и с надеждой посмотрел на Костю.

— Водка у нас есть?..

— А-а-а… — удивленно протянул Сашка, — в машине бутылка… как обычно, НЗ.

— Ну все, иди-иди, — сказал Костя и отправился искать машину, но, хоть убей, не мог вспомнить, где они ее оставили.

Он обошел квартал три раза. Треугольная бутылка водки марки «Премиум» действительно валялась в углу под задним сиденьем. Тулупов оказался запасливым, как старшина на войне. А еще там валялся круг краковской колбасы и кусок сыра.

Костя свинтил пробку и попробовал пить из горлышка, но ничего не получалось, потому что на бутылке стоял дозатор. Тогда, испытывая страшное желание напиться, он отправился в кафешку.

Вечером прошел короткий весенний дождь, а ночью даже сверкали молнии и акация пахла так, что кружилась голова.

Утром, в предрассветном тумане, они садились в машину. Игорь, как показалось Косте, улыбнулся хитро и словно невзначай спросил:

— А где Елизавета?..

Гад, подумал Костя, гад… урвал свое и издевается.

— Не знаю, — буркнул он, краснея, и, конечно, выдал себя с головой. — Наверное, она не собирается ехать дальше? — И посмотрел на Игоря.

Лицо у Божко ничего не выражало. Косичка висела уныло, как измочаленная плеть.

— Ах да… да… — вспомнил Игорь, — что-то она мне такое вчера напела.

Костя едва не уточнил когда — вечером или утром. Если вечером, то из-за него, а если еще утром, то, значит, она заранее все спланировала, и выяснение отношений тоже.

Прибежал запыхавшийся Сашка с «сонькой» и новыми аккумуляторами.

— Свои зарядил и новые достал… — похвастался он.

Как и где он их выклянчивал, всегда оставалось великой тайной. Сашка никогда не открывал своих источников, а только хитро улыбался. Костя, разумеется, догадывался, что Сашка на любых позициях первым делом отправляется к связистам в надежде выпросить что-нибудь стоящее.

— Ах! — встряхнулся, как большой пес, Игорь. — Хорошо! Выспался я сегодня, будто снотворное принял.

Костя тяжело посмотрел на него, но так и не понял, что Игорь подразумевал под словом «снотворное». Если то, о чем подумал Костя, значит, так тому и бывать, и слава богу, что Завета не едет с ними и даже не вышла провожать. И без нее проживу, думал он горько. У меня Ирка есть. Правда, с Иркой не все ладно, но что делать? Найти другую и мучиться с ней? Хрен редьки не слаще. За все надо платить. К сожалению, я еще не научился быть независимым от них.

Между тем он отметил, что Игорь времени зря не терял и вооружился АК-47 и двумя рожками. Молодец, подумал Костя, но ничего не сказал вслух — нечего тешить его тщеславие.

— Ну что, поехали? — сказал Сашка, занимая место рядом с водителем.

Костя завел двигатель. Прогрел его, как будто специально затягивая время, однако заглушил, вышел, обошел машину, словно проверяя покрышки, хотя сделал это еще полчаса назад. Сел, снова завел двигатель и сказал с сожалением:

— Бензина мало.

Действительно, датчик количества топлива показывал половину бака. Ехать в неизвестность с такими ресурсами был чревато новыми приключениями, а приключений Костя совершенно не хотел, он уже был сыт ими по горло.

— Командир, — сказал Сашка таким тоном, словно он все-все понимал. — Я две канистры запас. Трогай.

Костя сделал вид, что не поверил. Пошел посмотрел в багажник. Действительно, по обе его стороны в зажимах были закреплены новенькие канистры с бензином. Где их добыл Сашка, осталось очередной тайной.

— Действительно, можно ехать, — согласился Костя, вернувшись в кабину. — Только мы теперь как бочка с порохом.

— А что делать, командир? — спросил Сашка, как всегда некстати собираясь рассмеяться.

Он ждал, что Костя его похвалит за предусмотрительность и оперативность, но Костя промолчал. Игорь, казалось, все понял, крякнул то ли с досады, то ли от долгого ожидания и неожиданно тяжело вздохнул. Ничего у него с Елизаветой вчера не было, вдруг сообразил Костя. Отшила она его. Точно отшила. Ему стало немножко легче на душе, он, сделав круг вокруг кафешки и помахав рукой бойцам, появившимся, как тараканы, изо всех щелей, медленно-медленно поехал вдоль стены девятиэтажек. Сашка Тулупов с удивлением посмотрел на него и напомнил:

— Боссе в другой стороне.

— Да знаю, — ответил Костя. — Это я так, на всякий случай. Пусть немцы думают, что мы поехали на север.

— Ах, ну да! — воскликнул Сашка. — Не сообразил. Хитрый ты, однако.

Костя на первой передаче проехал в обратную сторону и уже собрался было свернуть там, где кончался бесконечно длинный дом, чтобы выехать на трассу и от нее направиться еще дальше к югу, чтобы попасть на места недавних боев, как вдруг Сашка Тулупов заорал словно оглашенный:

— Елизавета!!!

Костя ударил по тормозам и едва не разбил себе нос о руль. Игорь позади беззлобно выругался матом.

— Где?! — живо спросил Костя, потому что боялся, что Сашка ошибся, и вообще, он уже не верил ни Сашке, ни женщинам — вообще никому.

— Да вон бежит! — радостно ответил Сашка, тыча пальцем в боковое зеркало.

Костя посмотрел, но ничего не увидел, разве что пару голодных кошек, лакомившихся на помойке.

— Да вон же она! — еще раз показал Сашка. — Вон!

Игорь позади тоже отозвался не менее бодрым голосом:

— С Заветой веселее! Она нам засохнуть не дает!

Наконец и Костя ее разглядел. Была она одета в короткую джинсовую куртку, которую он раньше на ней никогда не видел, и в джинсы. Кроме этого, она позаботилась о своей внешности — сделала себе прическу, маникюр, ярко накрасила губы.

— Ну вот… — как-то слащаво произнес Сашка, выбираясь из машины и с радостью уступая Завете место, — мы уже заждались, двор три раза объехали. А тебя все нет и нет.

— Здравствуйте, мальчики! — до странности беспечно произнесла она своим бархатным, сочным голосом, усаживаясь на то место, где до этого сидел Сашка Тулупов. — Здравствуй, Костя, — блеснула она глазами.

Вела она себя так, словно между ними вовсе не пробегала черная кошка. А еще от нее пахло теми духами, которые любил Костя. Специально она что ли? — тоскливо подумал он, и камень у него на душе стал еще тяжелее. Издевается, решил он, точно издевается.

— Здравствуй, Елизавета, — ответил он, как показалось ему, с глубоким смыслом, но получилось словно стон.

Смысла, конечно, тоже никакого не было, а было продолжение той самой игры под названием «дразнилка», которую Костя терпеть не мог и в которой всегда проигрывал.

— Как спалось? Как дела? Война без нас не кончилась? — обернулась она.

Костя завел двигатель и, объехав огромную заброшенную клумбу, погнал машину вглубь квартала. Завета поболтала с Игорем и Сашкой, повернулась к Косте и как ни в чем не бывало спросила:

— Как дела?

— Ничего, — ответил он, следя за дорогой.

Действительно, дорога была разбитой донельзя, и, чтобы не искалечить подвеску, надо было старательно объезжать ямы и камни.

Завета включила приемник, сразу раздался лающий голос нового президента, которого еще не признали:

— Для защиты «титульного населения» наши друзья блокируют все крупные города. Ведется активная разведка и выявления бандитских формирований. Мы уничтожим всех, кто хочет свергнуть законно избранную власть! Мы…

Несомненно, Тищенко ощущала себя триумфатором и не стеснялась в выражениях.

— Выключи, — попросил Игорь. — У меня уже зубы болят.

— Подожди, дай послушать, что она нового скажет.

— А что она может сказать? — хмыкнул неунывающий Сашка.

— Вот мне интересно, почему Ясулович отмалчивается? — удивился Костя.

— Да потому, что он заранее проиграл, — мрачно ответил Игорь. — Кто делает шоковую терапию во время кризиса? Только полный идиот!

— Ну да, — согласилась Завета, — поэтому и проиграл. Поставил население на уши. Треть умрет в ближайшие полгода, другая треть — в следующие полгода. Останутся одно правительство и богатеи.

Косте и Сашке не трудно было понять горечь Заветы и Игоря. В России цены тоже росли как на дрожжах, но причина, по которой проиграл Ясулович, была ясна: слишком большие долги он набрал в МВФ. Может быть, он и не проиграл фактически, но сделал все, чтобы уменьшить свои шансы на победу. Обнищание населения приняло такие формы и достигло таких размеров, что странно было, как население вообще дожило до президентских выборов. В шахтерской среде говорили: «Ясулович такой же гад, как и Тищенко, семь шкур с нас спустил, восьмую тянет, и просвета не видно. Не будем за него голосовать! Продался он Западу!»

Вот оно, это население, и стало рыть щели и окопы, потому что поняло: власть никогда не снизойдет до простого человека. Ощущение потерянности и горечи на Украине куда острее, чем в России, и на президентов им не везет. Нет таких незапятнанных государственников, как Путин или Медведев. Конечно, подобные выводы нельзя было подавать в эфир, но они сами собой напрашивались, и, значит, ситуация вполне закономерная: Украина, она и есть Украина, то есть от слова «окраина». Ничего путного здесь никогда не будет. Вечная драчка: половина страны стремится на Восток, половина — на Запад. Золотой середины нет. Где уж здесь быть миру! Даже Евросоюзу по большому счету в таком виде Украина не нужна — слишком много проблем тянет за собой, и не только экономические. Вот, собственно, эти вопросы и решает сейчас Олеся Тищенко: нагнуть одних за счет других.

Пока они ехали, Костя успел разглядеть, что между старыми пяти— и девятиэтажками нарыты окопы, а кое-где в землю вкопаны старые танки и даже один древний Т-34, снятый, должно быть, с какого-нибудь постамента. Кроме того, в подвалах домов были созданы долговременные огневые точки. На перекрестках стояли противотанковые «ежи», а в подворотнях — железобетонные блоки, которыми защитники города в любой момент готовы были перекрыть трассы.

— Если Ясулович, который пригрелся под крылом России, не одумается, мы уничтожим всех его сторонников! — истошно надрывалась Олеся Тищенко. — Пора кончать с российской заразой на территории незалежной Украины!

— Ну, насчет незалежности она загнула, — усмехнулся Игорь. — Украина, как продажная девка, давно уже лежит под НАТО, ЕС и Америкой.

— А Олесю понесло по ветру. — Сашка выразительно покрутил красной мордой. — Теперь или мы, или они.

— Это точно, — как-то вяло согласился Игорь Божко. — Нам от этого не легче. Политик только чихнет, а народ три года вытирается.

— А вот еще что-то… — Завета поймала станцию, которая вещала на таком суржике, который невозможно было понять. — Квартиры отбирают… — сказала она недоумевающе. — «Титульная нация» — у русских и у всех остальных.

— В смысле?.. — подскочил Сашка на сиденье.

— Якобы Тищенко разрешила захватывать пустующее жилье — столько, сколько сможешь. Во Львове настоящее побоище, русских и другие нацменьшинства выкидывают на улицу. И в Хмельницком, и в Киеве, кстати, тоже. Да и вообще, похоже, на всем западе Украины.

— Ну, теперь полный и окончательный раздрай между нациями, — сказал Костя. — А Олеся его официально оформила. Отступать ей некуда.

— В том виде, в котором оно есть, — точно, — согласилась Завета, все еще храня недоуменное выражение на лице.

— Я же говорю, что она действует безошибочно, — добавил Игорь тем самым тоном, который выдает страх.

Завета промолчала и выключила приемник. Костя ей посочувствовал: жить в такой стране и сохранять хладнокровие, это ж какие нервы нужны? Слава богу, мы до такого не докатились. Он посмотрел на Завету внимательней, но ее прекрасное загорелое лицо с черными бровями и яркими, как мак, губами ничего не выражало, кроме сосредоточенности и устремленности вперед. Была ли это житейская мудрость, он не знал. Некоторое время они ехали молча, разглядывая то, что происходило за окнами. На улице Петровского их впервые остановили и проверили документы. Костя вежливо вышел из машины.

— Вы откуда?

— Да вот… — Костя махнул рукой в сторону Текстильщика.

— А… — добродушно произнес усатый седой шахтер, по виду из отставных. — Гарнизон Вяткина. Он молодец, свое дело знает. А насчет вас он уже предупредил, сказал, что будут ехать московские журналисты.

— Да, это мы, — сказал Костя.

— А я сразу догадался! — бодро воскликнул седой шахтер. — Как там наши?

В ожидании ответа он, любопытствуя, заглянул в машину и особенно внимательно посмотрел на Завету. Должно быть, она удивила его яркими губами и маникюром, но он ничего не сказал, подумав, наверное, что она столичная штучка.

— Да я не знаю, — как всегда при таком вопросе, смутился Костя. — Мы здесь уже второй месяц…

— А мы здесь ждем и ждем, ждем и ждем, кровью, можно сказать, умываемся. Ты, парень, сообщи своим, что мы уже на пределе. Можно сказать, против всей Европы стоим. И вас, между прочим, защищаем. Тоже надо учитывать. Они же, сволочи, не остановятся. После нас полезут дальше. Гнилье собачье!

— Сообщу, — пообещал Костя, не веря даже самому себе.

Что толку, если он об этом и прямо, и косвенно говорит в каждом репортаже. Пока там, наверху, раскачаются, здесь уйму народа перебьют. Была б его воля, ввел бы войска, а потом разговаривал бы с позиции силы. И что эта Америка сделала бы вместе с НАТО? Неужели начала бы Третью мировую из-за какой-то задрипанной Украины? Впрочем, с них станется. В принципе, похоже, они ее, эту войну, уже раскрутили. Осталось только поставить прежирную кляксу!

— А куда едете?

— На Боссе, — Костя мысленно поблагодарил Вяткина за предусмотрительность. Не забыл, однако, Федор Дмитриевич за делами и хлопотами своего хозяйства, выделил минуту и оповестил всех, кого следовало оповестить. Непонятно только, хорошо это или плохо. Теперь и пиндосы наверняка знают, что мы едем на юг. Впрочем, может, им не до нас? Может, они еще крепче задружились с бандеровцами и водку с салом трескают? Мало ли какие журналисты ездят по Украине? Да нет, подумал Костя, если разведка зацепилась, то это как раз их дело, отследить могут запросто.

Какая-то ускользающая мысль, как предчувствие, появилась у него в голове, но пожилой шахтер не дал сформулировать ее окончательно.

— Здесь пока тихо, но вот оттуда, — он показал на кладбище и гаражи, — вчера стреляли какие-то оболтусы. Проверить-то мы проверили, но никого не нашли.

— Как же, дядя Степан, — отозвался один из его помощников, белобрысый и тощий, со старым, потертым до блеска АК-47 через плечо, — а те?..

— Те — это не те, — веско сказал шахтер, — а какие-то любопытствующие. А те, которых надо было поймать, ушли восвояси.

— Нет, дядя Степан, ты что-то путаешь. Тех, которые ушли, поймали давеча и расстреляли. А те, которые любопытствующие, оказались мародерами. Их тоже расстреляли. — Он засмеялся, радостно, как человек, у которого исполнилась заветная мечта.

В глубине души Костя умилился его горячности. Он сам когда-то таким был. Куда оно все делось?

— Мародеров я сам! — воскликнул, распаляясь, седой шахтер. — Вот этой рукой. — И он продемонстрировал бицепсы, которые бугрились, как штук двадцать хороших отбивных, сложенных вместе.

Костя еще больше зауважал его за решимость и отвагу.

— А я, — воскликнул в запале белобрысый помощник, — вот так сделал! — Он сорвал с плеча АК-47, на котором поблескивал штык, и проделал пару упражнений рукопашного боя.

— Молодец… — почти иронично оценил старый шахтер и кивнул головой.

И Костя услышал две истории. На терриконе в Буденновске взяли корректировщика огня, который ни бельмеса не понимал по-русски. Оказался каким-то чумовым румыном-экстремалом. За разбомбленный штаб «южных» его пытали так, что он рассказал все, что знал и не знал, а потом его еще живого, сбросили в ствол старой шахты — такого предела достигло ожесточение. Позапрошлой ночью в тот же самый Буденновский район просочилась группа смертников-этномутантов и украинских фашистов из УПА да парочка то ли негров, то ли арабов — в общем, черномазых, которых, естественно, здесь никто не ждал. Заняли они пятиэтажку на Майской площади и держались весь день, пока не приполз танк и не развалил дом до основания. В результате были сделаны оргвыводы и передний фронт обороны на этом направлении был усилен тремя батальонами пехоты, как, впрочем, и вторая линия тоже. Дозоры были утроены, а в самых опасных местах организованы секреты, и вообще, все вдруг стали подозрительно относиться к незнакомцам, особенно к неграм.

— Вот так мы воюем! — гордо сказал шахтер, и с его просветленного лица можно было писать икону святого великомученика. — Если упремся, как афганцы у себя в стране, то никто с нами ничего не сделает. Не на тех нарвались!

Ага, уловил Костя, вот чем мы сильны — славянским духом. Только наш дух попирают все, кому не лень. Однако теперь его за пояс просто так не заткнешь — не кушак и не шапка. А шахтер прав, ох как прав! Если упремся всем миром, никто с нами ничего не сделает!

— А вот интересно, кто их пропустил? — ехидно осведомился третий член патруля — парень покрупнее, с независимым выражением лица.

— Сережа, иди ты знаешь куда! — сдержанно возмутился седой шахтер.

Чувствовалось, что они давно спорят на эту тему, но так и не пришли к единому мнению.

— А чего, дали сто марок и прошли как нож сквозь масло.

— Ничего они не прошли! — горячо воскликнул белобрысый. — В пятиэтажку их загнали, когда обнаружили! Главное, что до центра они не добежали! А корректировщика вычислили быстро!

— Только он Алексеевский мост развалил, наш штаб и еще с десяток огневых точек, — еще более ехидно заметил Сергей.

— Ты видел?! Нет, ты видел?! — искренне удивился шахтер.

— А чего там! — махнул Сергей. — И так все ясно!

— Мост наши специально взорвали! — сказал белобрысый, с гневом сжимая цевье АК-47. — После того как на него танк заполз!

Должно быть, он был романтиком и представлял себе войну как противоборство двух сил — светлых и темных. Запад, разумеется, был темной силой. В светлых же силах, по его представлению, вся и все должно быть едиными и сплоченными. А так не бывает, подумал Костя, люди, они на то и люди — все разные. Хорошо хоть вообще удалось организовать оборону и так долго удерживать город.

— Это еще доказать надо! — поддразнил их Сергей.

— Что значит доказать?! — взорвался шахтер. — Я тебе сейчас как докажу!

Костя уже сел в машину, уже завел двигатель и, вырулив, объехал очередную яму от мины, а они все спорили и спорили, хватали друг друга за грудки, и вообще, похоже, нашла коса на камень, потому что белобрысый в конце концов прыгнул на шею Сергею-здоровяку.

— Вот у нас всегда так, — сказал Игорь, — нет единства в народе, нет. Никому он не нужен, никому никто ничего не объясняет! А самое главное — его никто не любит! Эх люди, люди…

Ему никто не возразил, потому что были согласны на все сто, если не на сто двадцать.

Мандрыкино осталось в другой стороне. Впереди маячили Солнечный и Мирный. С высокой дамбы озера на улице Петровского было хорошо видно, как горит хутор Широкий в окружении яблоневых и вишневых садов.

— Все горит и горит, неделю горит… — риторически сказал Игорь, — выгореть не может. Что там может так долго гореть?

— Что бы ни горело, к нам это не имеет никакого отношения, — заметил Костя и, взглянув в зеркало, подумал, что Игорь сейчас по привычке оскалится.

— Может, смотаемся посмотрим? — предложил Сашка, вертя, как заводной, своей стриженой башкой.

На свежем весеннем солнышке она у него загорела, и теперь он выглядел не как новобранец-первогодок, а как малость загулявший спортсмен, возвращающийся домой со сборов.

— Я тебе смотаюсь, ковбой… — с угрозой произнес Костя и сам себе не поверил: не любил он командовать. — Хватит нам вчерашних приключений.

От мысли, что они гоняли как полоумные по минным полям, у него по спине снова пробежал холодок дурного предчувствия. Влипнуть в какую-нибудь историю было парой пустяков. Еще раз он рисковать не хотел. Больше нам не повезет, подумал он и невольно покосился на Завету. Лицо у нее было очень независимым, можно сказать холодным. Но почему-то именно это лицо он и любил. Каша какая-то, подумал он, каша по забору, потому что когда я влюбляюсь, то у меня царит полный хаос в чувствах. Единственным достоинством его было то, что он умел сохранять невозмутимый вид.

— Да там никого нет! — уверенно заявил Игорь и мотнул косичкой в знак несогласия.

— Какие-нибудь мародеры, — добавил Сашка постным голосом и карикатурно вздохнул, покосившись на Костю: мол, я бы смотался, несмотря ни на что, да начальство у меня больно строгое. Бдит за папу и маму!

— Согласен, — кивнул Игорь, воинственно хватая свой автомат, — надо заскочить посмотреть!

Костя осуждающе глянул на него в зеркало заднего обзора и еще крепче сжал губы:

— Заскакивал один такой… да ушел босой.

Но его уже никто не слушал.

— Думаешь, специально жгут? — необдуманно бросил Сашка и, как всегда, глупо заулыбался непонятно чему.

За ночь кожа у него на лице приняла естественный белый цвет, и если бы не струпья, вообще можно было сказать, что оно зажило. Должно быть, спрей от ожогов действительно помогал.

— А черт его знает? — пожал плечами Игорь. — Может, нас заманивают, может, пожарных?.. — Он снова воинственно мотнул косичкой и высунулся в окно.

— Может, — согласился Сашка, глядя, как белесо-черный дым тянется в сторону Донецкого моря и сливается с плоскими тучами на горизонте. — Ну что, заскочим?

Костя ему даже не стал отвечать, а только разозлился на Игоря, потому что без поддержки Игоря Сашка молчал бы в тряпочку и не лез куда не надо. Следи здесь за детским садом, подумал он, злясь неизвестно на кого, но вслух, конечно, ничего такого не произнес. Игорь, разумеется, сам себе голова, может идти куда хочет и делать что ему заблагорассудится. Но Сашка-то?.. Сашка куда лезет?! Объясняйся потом с его матерью. И так уже морда похожа на запеченный блин. Что еще Оля скажет, какие упреки бросит? Может, Сашке потом понадобятся пластические операции. Так что еще ничего не кончилось, а только начиналось.

— Рули вправо! — приказал Игорь.

— И не подумаю! — ответил Костя.

— Я говорю, рули!

— С какой стати! — Костя резко остановил машину на подъеме в горку.

Тормоза отозвались протяжной, жалобной нотой. С одной стороны дамбы голубело озеро, а с другой, в овраге, сквозь заросли камыша и осоки струился жалкий ручей, заваленный пластиковыми бутылками.

Игорь Божко протянул руку между сиденьями и схватился за руль:

— Рули!

— Я говорю, никуда не поедем!

Сашка Тулупов испуганно молчал, он явно не ожидал такой выходки от Божко. Костя вытащил ключ из замка зажигания и сделал вид, что готов бросить его в озеро. У Игоря налились кровью глаза, он оскалился в преддверии приступа бешенства.

— Ты что?! — заорал он. — Шутки шутить будешь?!

При желании Игорь запросто мог выдернуть руль, даже несмотря на свое ранение.

— Убери руку!.. — тихо и очень серьезно произнес Костя, полагая, что сцепиться с Игорем — не самый лучший исход ссоры.

— Ну а что ты?! Что ты?! — с вызовом спросил Игорь, выказывая тем самым презрение к его занятию, и стало ясно, что, если бы не приказ Маркова, он давно бы сделал ноги и подался бы в вольные стрелки. Похоже было, что по мере удаления от Маркова его приказы только слабели.

— Я ничего, — ответил Костя. — Но мы туда не поедем. Хочешь, иди сам.

— И пойду! — заявил Игорь, но из машины почему-то не вылез. — А ты виноват будешь!

Костя пристально посмотрел на Игоря. Глаза у него были мутные и дикие, как у весеннего бычка.

— Ну ладно, — сказал Костя, — пошутили и хватит. Мы едем в Петрополь!

— А чего в Петрополе?.. — казалось, Игорь постарался скрыть удивление, но глаза невольно выпучил и заодно мотнул косичкой. — Все равно там ничего интересного нет!

— Броневой форт Петрополь на переднем крае. Так что у тебя будет шанс отличиться хоть сто тысяч раз.

О Петрополе Косте рассказал Вяткин. Костя и сам слышал об этой древней крепости, основанной еще Петром Первым для защиты Дикой степи, и где-то в глубине души надеялся рано или поздно туда попасть. Теперь он был более-менее близок к цели.

— Ну-у-у… — нехотя отозвался Игорь и уперто повторил, показывая зубы: — Все равно там ничего интересного нет!

Но сказал он это уже не так уверенно.

Костя, который уже вздохнул было с облегчением, снова повернулся к нему, чтобы найти новый аргумент в свою пользу.

— А я здесь все детство провела… — вдруг спокойно-спокойно произнесла Завета.

Это прозвучало так, словно она не прочь была примирить всех, кто находился в машине. По крайней мере, Косте так показалось. Она посмотрела на него, он — на нее. И вдруг она покраснела. Костя отвел взгляд, не веря своим глазам, опять ему показалось, что она относится к нему с непонятной симпатией. Черт! — разозлился он, не буду думать о ней! Я не нравлюсь таким женщинам по определению. То, что произошло между нами в большом и красивом доме, как будто произошло совсем не со мной, а с кем-то другим. Не создан я для разгульной жизни. Не умею я обманывать женщин, стыдно становится. Может, я загадываю слишком далеко? А надо жить проще, одним днем или даже одним мгновением.

— Что, прямо вот здесь? — Костя через силы кивнул на вишневые, яблоневые и абрикосовые сады, тянущиеся перед хутором Широким.

— Да, вот прямо здесь. У меня дед агроном. Он за этими садами ухаживал, а жили мы в Широком.

— Вот откуда ты… — произнес Костя и загляделся на раскинувшиеся со всех сторон сады, которые, несмотря на войну, знай себе цвели буйно и весело бело-розовыми красками.

Где-то далеко-далеко, наверное в центре города, перекатывая две заунывные ноты, завыли сирены. Стаи птиц взлетели и понеслись прочь, пропав на мгновение за дымами. Косте сделалось не по себе, словно они в этом белом «ниссане» были видны со всех сторон. Это означало, что пора сваливать. Сашка высунулся в окно и доложил:

— Ничего не видно.

Сирены по-прежнему надрывались.

— Хорошо, — вдруг сказал Игорь, пряча зубы, и убрал руку с руля. — Поехали в этот твой Петрополь, если он, конечно, в самом деле броневой.

Однако он всем своим видом показал, что если в этом самом Петрополе будет скучно, как в детской песочнице, то он имеет полное моральное право уйти как минимум в хутор Широкий или вообще куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих нежных журналистов, которые даже стрелять не умеют и тактики боя не знают, а горазды только болтать в камеру. Таким образом он выказывал полное презрение к тому делу, которым они занимались. Но это была уже психология, а Косте надоело в ней копаться, потому что он устал быть с Игорем Божко настороже.

— Ну и ладушки, — примирительно сказал он, вставляя ключ в замок зажигания.

Сашка Тулупов громко выдохнул и задышал ровнее. Костя покосился на него. Ну ладно, он-то по младости лет не понимает, но Божко?! В данной ситуации его никто и ничего не смогло бы остановить. Нет ничего хуже бунта на корабле. Однако Костя, хоть убей, так и не понял причины этого бунта. Не из-за Елизаветы же, в самом деле, весь сыр-бор? Есть дела поважнее, чем женщины, хотя с этим и трудно примириться. Рано или поздно женщины отходят на второй план, а главное для мужчины — это его дело.

Костя завел мотор, и они взлетели на бугор, чтобы оказаться в районе Мирного. До Боссе было рукой подать. Окна домов блестели в лучах восходящего солнца.

Их пару раз останавливали, но, увидев документы московского телевидения, пропускали беспрепятственно и долго с надеждой смотрели вслед. Некоторые, завидуя, думали: «Покатаются и уедут в свою Москву, а мы останемся один на один с подступившей силой. И что нам делать? Нет власти, нет надежды, нет будущего. Одна надежда на Россию, которая возьмет нас под свое крыло».

Улица Куприна неожиданно закончилась огромным терриконом, засаженным акацией, с однообразными крышами гаражей и оврагами, разбегающимися в сторону Кальмиуса, где темнел лес. Небо было расчерчено стремительными облаками, что казалось Косте дурным знаком. Зря мы едем в Петрополь, думал он, ох зря, и мельком взглянул на Божко, который, охваченный желанием увидеть легендарную крепость, глядел за реку во все глаза. Сашка Тулупов тоже подпрыгивал от нетерпения, как на гвоздях. Отступать было поздно. Божко с ума сойдет, подумал Костя, если поездка не оправдает его надежд. Тогда бунта с кровавыми последствиями точно не избежать. Впервые Костя пожалел, что связался с ним. Марков настоял, ничего не попишешь, подумал он. Должно быть, он хотел его убрать подальше от реальной опасности, чтобы сохранить ему жизнь. Игорь это понял и бесится. Хотя кто его знает? Может, он всегда такой — неустроенный внутри себя? Что-то ищет в своей метафизике и не может найти, поэтому и дикий, как зверь. Чужая душа потемки.

Даже сверху река почти не была видна. Она петляла гораздо дальше, в низине, среди зарослей ив и тополей, и только по голубоватому блеску можно было понять, где она течет — большая, полноводная, широкая, прикрывающая город огромным полукольцом с юга, севера и запада.

Костя объехал террикон с тыла, аккуратно свернул на второстепенную дорогу, которая через десять минут вообще превратилась в грунтовую, разбитую вдобавок танками и тягачами. Почва из красно-желтой от породы террикона постепенно стала песчаной. Яркая весенняя трава на обочинах была обильно припорошена рыжей пылью. Затем начался сосново-еловый лес с огромными буграми. Эти бугры, засыпанные иголками, явно носили искусственный характер, и Костя, осторожно ведя машину, за каждым из них ожидал как минимум засады. Но бугры кончились так же резко, как и начались, и дорога стала прямой и ровной. Корабельные сосны казались такими высокими, что царапали небо. Воздух сделался густым, как сироп, и пахучим, как оттаявшая с мороза новогодняя елка.

— Говорят, здесь во время войны наши стояли, — произнесла Завета. — А грибов здесь сколько!

Но ей никто не ответил из-за напряженной тишины, царившей вокруг, и дальше ехали молча, только Игорь сказал:

— Я здесь вообще первый раз в жизни. Этот район был закрытым. Военная зона, однако.

Действительно, сквозь молодой сосняк Костя разглядел покосившиеся столбы и ржавую проволоку, остатки землянок и окопов. А один след от колес вообще был свежим и привел к капониру, вырытому, видать по всему, для тяжелой техники. На кислой физиономии Игоря возникла кривая ухмылка.

Они походили вокруг. Сашка, разумеется, самозабвенно снимал со всех ракурсов, разве что на дерево не залез. Пахло прелыми сосновыми иглами и весной. Костя даже расслабился: захотелось на рыбалку, посидеть у костра, чтобы голова ни о чем не болела.

— Ну и что ты думаешь?.. — спросил он у Игоря, который оставался для него непререкаемым авторитетом по военной части.

Игорь сделал откровенно безумное лицо. Похоже было, что его больное воображение рисовало сюрреалистические картины. После американского госпиталя его малость заклинило, подумал Костя. Можно было, конечно, посидеть с ним, поговорить по душам, может, даже малость выпить, но времени разбираться с его мотивами сейчас нет, как и нет его на анализ ситуации. В общем, Игорь заставлял его держаться с ним настороженно.

— Смотрите! А здесь еще и еще! — крикнула Завета.

Действительно, за толстыми кривыми соснами белели свежевырытые ямы с въездами в них.

— Похоже на комплекс ПВО, — сказал Игорь неопределенно, — но…

Костя с любопытством пригляделся. В полукилометре, за лесной дорогой и молодым ельником, там, куда вели следы от колес, виднелось что-то темное, массивное, закрытое маскировочными сетками. Он, не задумываясь, даже сделал пару шагов и очутился рядом с Заветой. Ему захотелось сказать: «Забудь ты обо всем, я тебе друг, все остальное неважно!» — но почему-то промолчал. Сашка Тулупов оказался тут как тут:

— Вот это да!.. — И поднял «соньку».

Вдруг словно из-под земли выскочили военные в маскировочной форме и окружили их:

— Кто такие?.. Откуда?..

Костю в спину чувствительно ткнули стволом автомата. Одного этого хватило, чтобы он замер.

— Руки на затылок!

— Да мы московские журналисты… — попробовал было объяснить Костя, но его никто не слушал, только ткнули сильнее:

— Молчи!

— Больно ведь, — сказал он, поеживаясь.

— Забери у него камеру! Забери!

Не пожалели даже Завету, затолкав ее со всех сторон:

— О, цыпочка к нам залетела! Ясновельможная полька?

— Какие мы поляки?! — ответила Завета таким низким грудным голосом, что от нее невольно отступили и даже стали глядеть с явным уважением: не певица ли?

Одного Игоря не тронули — то ли из-за раненой руки, то ли из-за габаритов и решительного выражения на лице.

Затем появился кто-то постарше, по виду офицер, но без знаков различия.

— Кутепов, докладывай, что произошло. — И, слушая сержанта, с подозрением разглядывал Костю и остальных.

— Говорят, журналисты… а этот снимал позицию. — Сержант враждебно показал на Сашку.

Все очень и очень недоброжелательно посмотрели на Тулупова, как на врага народа. Сашка съежился и жалобно оглянулся на Костю, словно ища защиты.

— Кто главный?!

— Я… — отозвался Костя.

Как только он заговорил, обстановка сразу разрядилась.

— Куда вы лезете? Куда?! — упрекнул офицер. — Хорошо хоть вас часовой не застрелил.

Костя хотел сказать, что никакого часового они в глаза не видели, но вместо этого согласился:

— Кто же знал?.. — И протянул документы.

Два десятка глаз следили за каждым его движением. Офицер спросил:

— А еще есть бумаги?

— Есть письмо к Большакову.

— Давай!

И пока офицер вникал в смысл того, что написал Вяткин, Костя смог перевести дух и даже оглядеться. Военные были очень серьезно настроены — лица хмурые и сосредоточенные, и, хотя в спину его уже не тыкали автоматом, он чувствовал себя неуютно. Правильно, подумал Костя, береженого Бог бережет.

— Ладно… — сказал офицер. — Опустите оружие. А я тебя помню, — обратился он к Косте. И едва заметная улыбка тронула его губы.

— В смысле?.. — спросил Костя, чуть поворачиваясь к нему.

Они были ровесники, только ввиду профессии офицер имел строгий, цепкий взгляд, и от этого его загорелое лицо казалось старше.

— Ну, как ты… в смысле… из Боснии и из Чечни…

— А-а-а… ну да… — согласился Костя и подумал, что тогда только начинал. А видишь, запомнили. Ему даже сделалось приятно, словно он действительно встретил старого знакомого.

Его репортажи крутили по всем «военным» каналам. А в казарме или учебке, видно, больше ничего другого не показывали, подумал он, вот меня и запомнили.

— Хорошо у тебя получается.

— Спасибо, — ответил Костя, опуская руки. — Доброе слово и кошке приятно.

— Но все равно снимать здесь не полагается, а о том, что вы видели, никто не должен знать.

— Само собой, — кивнул Костя.

Он уже понял, что это свои, те, кого так долго ждали. Естественно, явились без музыки и почестей. И правильно сделали, думал он. Я бы точно так же поступил. А потом объявил де-факто, что мы уже здесь и господа пиндосы могут грязью умыться.

— Нет, мы никому не скажем, — отозвался Игорь, чья личность казалась военным наиболее подозрительной.

Морда у него, конечно, сияла — наконец хоть какие-то приключения! Его, как самого здорового, стерегли сразу три бойца, и Игорь был готов померяться с ними силой, невзирая на раненую руку. То-то будет шуму!

— Надеюсь, мы договорились? — спросил офицер, возвращая документы и уже открыто улыбаясь.

— Конечно, — сказал Костя, — мы сейчас все сотрем, и, разумеется, о вас в эфир ничего не попадет. — Он невольно оглянулся на ту часть леса, в глубине которой темнело что-то массивное, но спросить не решился, и так ясно, что военные все равно правды не скажут.

— Ну все, — миролюбиво сказал офицер, — поедете по этой дороге. Километра через два будет то, что вас интересует. Александру Васильевичу привет! Хотя мы ему о вас уже сообщили.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил Костя.

— Всего хорошего. — Офицер повернулся, и военные исчезли так же незаметно, как и появились, только подлесок за их спинами колыхнулся и опять встал ровной стеной.

Профи, подумал Костя. Если бы не темнеющая громадина под соснами и маскировочными сетками, то вообще можно подумать, что все это привиделось.

— Ну и как тебе все это? — спросил Костя у Сашки, когда они уже ехали по мягкой лесной дороге и колеса если и спотыкались, то всего лишь о корни деревьев.

— Да это что, С-500? — воодушевленно спросил Сашка.

Глаза его блестели как в лихорадке, рот растягивался в ухмылке без причины. Сашка пребывал в эйфорическом состоянии.

— Не знаю, — словно через силу ответил Игорь и в знак безразличия пожал широкими плечами, — хотя… вряд ли. Скорее всего, что-нибудь помельче. Типа С-300. Я не специалист. В Боснии такого не было, в Афгане подавно.

— Но не менее эффективное?! — живо вставил Сашка.

Ему так хотелось, чтобы это было что-то такое значительное, мощное, способное одним своим присутствием нанести поражение противнику.

— Ну не знаю… — снова с безразличием пожал плечами Игорь. — Может быть, вообще не ПВО, а радиолокационная разведка?..

— А-а-а… ну да… ну да… — разочарованно отозвался Сашка. — Но мощная?! — снова загорелся он.

— Может, и мощная, — чуть оживляясь, согласился Игорь. — Может, не разведка, а «Точка».

— Какая еще «точка»? — по-прежнему восторженно спросил Сашка.

Выражение его лица вообще стало фанатичным, как у футбольного болельщика, который всеми фибрами души желает победы своей команде и не признает даже очевидного поражения.

— Может, «Точка-У»… — важно сообщил Игорь и замолчал в ожидании, что его попросят продолжить.

— Ну?… — спросил Костя, подыгрывая Игорю, и посмотрел на него в зеркало заднего обзора, хотя, конечно, слышал о таких тактических ракетах, которые могли нести ядерный заряд. Только не близко ли она поставлена к линии фронта? — думал он, до Киева все равно не долетит.

— Это такая штука, — важно, как на собрании, произнес Игорь, — которая может лупить аж за сто двадцать километров.

Выражение его лица, прежде обиженное и напряженное, стало довольным. Ну слава богу, подумал Костя.

— Ух ты! — восхищенно произнес Сашка и, несомненно, пожалел, что не подобрался к «Точке-У» ближе.

Завета усмехнулась над его наивностью. Это придало ей зрелость, которая так нравилась Косте в женщинах, особенно в таких красивых, как Завета.

— Ну да… — продолжил Игорь, — и если уж она врубит, то, считай, шесть футбольных полей накроет.

— Это если обычная?.. — намекнул Сашка.

— Ну да, — все так же важно согласился Игорь, — а если ядерное… ну, сам понимаешь.

— А-а-а! — заржал Сашка. — Грузия тогда в штаны наложила.

— Пожалели мы ее, — точно так же отреагировал Игорь, разве что не заржал.

Идиоты, с удовлетворением подумал Костя. Ей-богу. Он и сам поржал бы с удовольствием, только не в такой ситуации.

— А зря, — заметил Сашка. — Я бы…

— Все это хорошо, — оборвал его Костя, — но все же почисти карту памяти, я слово дал.

— Еще чего?! — возмутился Сашка, в привычки которого вообще не входило «убивать» любой отснятый материал. «Для истории», — обычно говорил он, жадничая, как крохобор, и был отчасти прав, но данная ситуация была не такой, в которых он привык обычно действовать.

— Сотри-сотри, — Завета высказала самую здравую мысль, — не дай бог, попадет кому-то в руки. Нам же и не поздоровится.

Она как в воду глядела, только никто не понял ее предостережения.

— Ну ладно… — нехотя согласился Сашка. — Сотру, чтобы вам спокойнее жилось. Но лично я в плен сдаваться не собираюсь.

— А у тебя никто спрашивать не будет, — снисходительно заметил Игорь и поглядел на Сашку с нескрываемым превосходством.

Лицо у Сашки сделалось разочарованным, и он замолчал. Игоря он не боялся, а уважал.

Они проехали еще немного. Пошел смешанный лес с огромными зеленеющими полянами, закрытыми со всех сторон вязами, буками и дубами. Мелькнули маленькие озера в изумрудном обрамлении осоки. Пахнуло земляникой. И вдруг прямо перед радиатором «ниссана» выросла то ли стена, то ли просто бок форта Петрополь, заросший орешником так густо, что можно было проехать в трех метрах и ничего не заметить, в лучшем случае принять за ряд огромных валунов. Бок был невысокий, но чувствовалось, что он капитальный, построенный на века, если не на тысячелетия.

Если бы не старик Юз, вспомнил Костя, который начал на Донбассе добычу угля, этот город сохранил бы старое название Петрополь. А то вначале назывался Юзовкой, потом Сталино, а уж потом — Донецком.

— Жду я вас, жду давно!.. — гудел огромный Большаков, нависая над ними, как разлапистый дуб.

Он был даже больше, чем Марков. Просто гигант с пудовыми кулаками. С носом, перебитым в форме буквы «s». Не тяжелый и не массивный, а, как семиборец, мосластый, поджарый, сухой и… старый. По крайней мере, таким он показался Косте. Но возраст, похоже, не мешал ему быстро передвигаться. Сапоги на нем были не меньше сорок восьмого размера. Костя несколько мгновений не мог оторвать от них взгляда, а потом только и делал, что старался не попасть под ноги Большакову, потому что это было все равно что угодить под каток.

— Думал уже своих архаровцев посылать. А потом военные сообщили, что взяли каких-то гавриков, ну, мы сразу сообразили, что это вы. Проходите, будьте гостями.

Игоря снова обуяли сомнения, туда ли он попал и не сбежать ли все-таки в хутор Широкий. Он дышал, как рассерженный бегемот, но пока помалкивал. Наверное, он не любил людей крупнее себя.

Броневой форт Петрополь находился на полуострове, точнее, на огромном изгибе реки. Строить его начали еще при Петре Первом. Уж слишком удобным было место — высоким, с оврагами, труднодоступным с флангов. В советские времена форт расширили и он был способен прикрывать огнем большую часть южной границы города. Однако с падением СССР и уходом военных его, как водится, население растащило на свои нужды. Впрочем, очень быстро настали времена, когда он снова понадобился. Правда, мощь его уже была не та, но обороняться в нем можно было достаточно успешно, что Большаков и стремился доказать.

— А где крепость-то? — наивно спросила Завета.

— Крепость? — сдержанно удивился Большаков. — Так вот же она! — И развел руками, и даже топнул ногой в здоровенном сапоге.

Все в недоумении оглянулись. Игорь саркастически хмыкнул и посмотрел на Костю. «Ну? И чем здесь развлекаться?» — прочитал Костя в его взоре. Даже Сашка, который готов был снимать любую яму в лесу, растерянно опустил «соньку»: ну никаких видов — ни тебе массивных стен, ни равелинов со всякими там контрэскарпами, ни бастионов, выложенных каменными плитами. Только в нижней части холма какие-то странные окопы, прорытые под углом к склону. Вот и весь форт. Костю тоже одолевали сомнения: туда ли они попали? Он украдкой, чтобы не обидеть Большакова, осмотрелся по сторонам. На открытых позициях, между какими-то невзрачными буграми, поросшими веселой зеленой травой, стояли несколько противотанковых пушек, да позади, в центре, находилась неказистая, приземистая скала с бронеколпаками. И это весь укрепрайон? Если это знаменитый Петрополь, то смотреть здесь явно нечего. Ладно, разочарованно подумал Костя, похоже, мы только время потеряли. Божко сейчас с ума сойдет, мало не покажется.

Но Большаков словно угадал их настроение и, сделав хитрое лицо и посмеиваясь в кулак, спустился в тот самый неказистый окопчик, который ему был по плечо, и через мгновение они стояли у самой реки. Лягушки в осоке прыснули в разные стороны. Вот тогда-то Костя и понял, что снимать здесь есть что. Во-первых, основание холма было изрядно перекопано воронками, а во-вторых, он понял свою ошибку и сообразил, что весь огромный холм, не менее трех-четырех километров в основании, представляет единый комплекс дотов, которые, собственно, и торчали, как бородавки, из земли и, должно быть, со стороны реки выглядели более чем зловеще. Бойницы были прикрыты стальными щитами. Но на некоторых щиты отсутствовали, и там, где земля была сорвана, зияли выбоины, а из бойниц торчали стволы противотанковых пушек.

— Ух ты!.. Ух ты!.. — воскликнул Сашка и стал снимать.

Он заставил Завету встать рядом с бойницей, из которой торчало орудийное дуло, и показать пальцем на то, что когда-то, должно быть, было снарядом.

— А вот это и есть бронебойные, вошли в стену, но не взорвались, — пояснил Большаков.

Большое лицо у него было обветренным, а глаза — красными и воспаленными от недосыпания.

— А такое бывает? — спросил Костя.

— Как видите, — ответил Большаков. — Хваленые немецкие стодвадцатимиллиметровые снаряды.

В одной бойнице Костя насчитал два таких снаряда, утопленных в стену по самое донышко, в соседнем — три, а в следующем — все пять. Собственно, единственное, что было достигнуто этими попаданиями, — сорванная с петель толстенная стальная плита. Искореженная, она валялась тут же у воды.

— А кто стрелял-то? — спросил Костя.

Игорь толкнул его локтем, мол, ты что, дурак что ли? Покрути головой! Костя понял, что дал маху, и смущенно улыбнулся, всем своим видом показывая, что, мол, мы простые журналисты, в военном деле ни бельмеса не смыслящие, разжуйте и положите нам в рот. Большаков был на седьмом небе от счастья. Он походил на огромного ребенка, которому вручили указку.

— А вот это мы сейчас увидим, когда поднимемся в главный равелин, — сообщил он радостным тоном.

Но и так, собственно, без оптики было видно, что противоположный берег реки перепахан километров на пять вглубь не хуже, чем основание холма, и лес там съежился, словно ему было больно. Сашка еще сбегал к самой воде, еще поснимал общие планы, нашел дот, где разрушения были наиболее впечатляющие, и сиял, как медный тазик. Лицо его раскраснелось, но кожа на свежем воздухе почти зажила.

Только после этого Сашка Тулупов, словно примерный ученик, спросил:

— Я извиняюсь, а снимать все можно?

— Можно, можно… — добродушно разрешил Большаков и хихикнул.

— Вечером ваш материал будет в эфире, — пообещал Костя.

— Ну тогда я вам все покажу-расскажу. Все равно американцы этот район знают вдоль и поперек.

— Это почему?! — с вызовом спросил Игорь.

Похоже было, что раздражение в нем сменилось тихим любопытством.

— Ну, во-первых, потому что снимают все со спутников, а во-вторых, при «оранжевой» украинской власти здесь столько делегаций побывало, что только ленивый не заслал казачка.

Большаков, все так же посмеиваясь и передвигаясь, как краб, боком, смешно и жутковато перебирая своими огромными ножищами, под которые было страшно попасть, повел их наверх, и они очутились с тыльной стороны главного равелина. Костя понял свою ошибку. Шесть равелинов, кое-где разделенных оврагами, расположенных пологой дугой, были просто огромными, циклопическими. Если считать от основания холма, прикинул Костя, то метров пятнадцать-двадцать в высоту. Игорь Божко задышал ровнее. Давление у него, судя по всему, нормализовалось, а настроение улучшилось. Наконец-то они разглядели то, что надо было разглядеть с самого начала, — приземистую, выкрашенную под местность бронебашенную батарею с двумя морскими орудиями. Батарея была круглая, плоская, как у современных танков, с люком позади. Тулупов тихонько визжал от восторга. Он снимал, снимал — и на карачках, и на животе, скособочившись или, наоборот, разлегшись, словно на пляже. С видом на лес, на небо, на зеленую траву. Перемазался, как дачник. Наконец-то он дорвался до настоящего дела! Наконец-то ему никто не мешал! Столько видов с любой точки съемки привели его в блаженное состояние экстаза. Он одновременно мелькал то наверху, у бронеколпаков, то оседлав их, то высовывался из каких-то отверстий в стене и «брал» общие планы, то чуть ли не висел на стволах бронебашенной батареи, которые стояли на гребне каждого из равелинов, а то и заглядывал внутрь них. Даже не стреляя, трехсотпятимиллиметровые орудия производили неизгладимое впечатление мощи и совершенства злого человеческого гения. Они могли поворачиваться на триста шестьдесят градусов и контролировать окружающую местность.

— Замечательно! Замечательно! — твердил Сашка на все лады.

Он, как дух, возник рядом с Костей в тот момент, когда Большаков сказал:

— К большому сожалению, во времена «оранжевой» власти все было приведено в негодность. Сейчас стреляют только три орудия из двенадцати. Мужички с ДМЗ и с «Точмаша» подсуетились и, как смогли, восстановили. Но и трех, я вам скажу, вполне достаточно. Мы такого шороха наводим до самых Докучаевска и Старобешева, что немцы к нам соваться боятся. Сейчас сами убедитесь. — И завел их в мрачный зев центрального равелина.

Завета боязливо сказала, перешагивая через комингс[40]:

— А здесь прохладно…

Кому ее слова предназначались, Костя не понял, ясно, что кому угодно, но только не ему. Он будто бы совершенно случайно очутился рядом с ней и ощутил ее запах. Все утро он боролся с самим собой и даже давал слово не подходить к Завете ближе чем на три шага, но не удержался. Она посмотрела на него как-то особенно выразительно, и внутри у него мягко, как в скоростном лифте, все оборвалось.

Когда они поднялись по лестницам и попали в командный пункт, Костя не удержался, свернул вправо и по железной лестнице выметнулся наверх, сунул башку в бронеколпак. Этот поступок охладил его горячую голову. Он с очередной раз дал себе зарок не начинать в Заветой все сначала, и был крайне недоволен отсутствием в себе силы воли.

Через узкие щели было видно все левобережье реки и даже чуть дальше, где в дымке кончался съежившийся лес и начиналась степь. В тот момент, когда он вернулся в командный пункт, все по очереди уже смотрели в стереотрубу. Если крутить колесико справа, то в панораму оптики охотно вползали силуэты чадящих, как керосинки, танков, которых на равнине перед укрепрайоном нащелкано было немерено. Хваленые немецкие «леопарды-2», продырявленные и убитые, с копотью на боках, с крестами, похожими на фашистские, — будто бы ничего не изменилось, будто бы шла Отечественная война, — их обгорелые коробки темнели то там, то здесь. Некоторые доползли до воды, но их тоже подбили. Причем похоже было, что потом уже стреляли по ним ради удовольствия, раз за разом разбивая бронированные чудовища и превращая их в дырявую мишень. Видно было, что пушкари тренировались ради повышения мастерства. Но и без этого они сделали свое дело на твердую пятерку.

— Хотели взять нас нахрапом, — с гордостью стал рассказывать Большаков. — Выстроились своим любимым клином и поперли. Мы их еще на Караванной стали щелкать. Ну, а когда они уже вышли на прямую наводку, тут наши истребители постарались. Заметьте, у нас даже контуженых не было.

Только тогда Костя понял, что за гул доносился с южной стороны города два дня кряду: Петрополь отбивался. Было это в самом начале, когда они только-только попали в Донецк, сразу окунувшись в бои за аэропорт, и до Петрополя, конечно, не добрались. А надо было сразу, подумал он, с интересом разглядывая в оптику «леопарда», который приполз к воде, будто хотел напиться, и был изрешечен как сито, но даже в таком виде смотрелся весьма зловеще со своей клиновидной башней. В ее хищной конфигурации было что-то от старых немецких танков, которые обычно показывают в кино, хотя сквозь пробитую броню были видны одуванчики, а вездесущая трава уже проросла между распущенными гусеницами. Природа быстро брала свое.

— Было больше, — похвастался Большаков, — да утащили. По ночам очень даже стараются. Думают, что мы не видим. Если бы вы приехали к нам неделю назад, увидели бы их во всей красе. Сегодня утащат вон тот, видите?

— Какой?.. Какой?.. — быстро спросила Завета, отрываясь от окуляра и почему-то бросая перво-наперво взгляд своих темных стремительных глаз на Костю.

Ну ничего не понимаю, думал он чуть ошалело. Опять она за старое. Дудки, я теперь в эти гляделки не играю, и демонстративно отвернулся.

— А вон, левее поломанной сосны. Они его уже тросом слегка зацепили. Ночью потащат.

— Как же так?! — удивился Сашка. — А почему мы ничего не делаем? Надо ж… — Его возмущению не было предела.

— А вот так… — развел руками Большаков, и в его тоне прозвучало огромнейшее разочарование.

Костя уже сообразил, что, если бы Большакова не сдерживали, он бы стрелял и стрелял, пока снаряды не кончились или пока всех врагов не перебил бы на левобережье, но уж точно никого не допустил бы в город.

— А как же те, левее, в посадках? — спросил Костя и вспомнил, как Сашка Тулупов тайком фотографировал немецкие танки.

Большаков вздохнул так, словно ему наступили на больную мозоль:

— Вот то-то же и оно! Перемирие объявили. Под шумок немчура и приползла. Так бы я вас и повел на переднюю линию! Мы знаем, что они там стоят, и готовы их перемолоть в мгновение ока, но нам не дают политики. Где-то на верхах что-то замутили основательно, вот мы и ждем, а чего ждем, непонятно.

— Соизволения…

— Ага…

— А все эти мелкие стычки?

— А это называется арьергардными боями. Разведкой и прочее. Как бы не в счет. Сейчас больше авиация действует.

Теперь Большаков был крайней недоволен и крутил своим перебитым носом, как гончая, потерявшая след.

— Да уж… — наконец-то согласился Игорь, к которому при виде всей этой мощи вернулось прежнее душевное равновесие. — А это мы видели. — И кивнул на Сашку, хотя в сумраке командного пункта его обожженную морду трудно было разглядеть основательно. — Один вот попробовал огненной каши… — И хихикнул, но не добродушно, как Большаков, а зло, нехорошо хихикнул.

Большаков посмотрел на Тулупова, ничего не понял и сказал:

— На севере, конечно, америкосы придавили здорово, но ведь и наши не дают им разгуляться.

— О! Александр Васильевич, — воспрянул Сашка, — я как раз хотел у вас спросить, что мы за установки видели в лесу?

По лицу Большакова было видно, что он хотел сказать: «Много будешь знать, скоро состаришься», но сдержался и только хмыкнул в огромный кулак:

— Вам лучше об этом не знать. Есть, и все! Это попахивает мировым скандалом. Решат наверху, что можно объявить легально о наличии на территории Восточной Украины российских войск, так тому и быть. Не решат, значит, будем молчать в тряпочку. Но пока, видно, это козырь, который хотят разыграть с максимальной пользой.

— Теперь все понятно, — согласился Костя, — и все-таки для полноты картины хотелось бы…

— Нет… — засмеялся Большаков, — всему свое время. Мы хоть и добровольцы, но воинскую дисциплину блюдем.

— Ладно, — сказал Костя, — мы тоже никому не скажем.

— А если вас обойдут справа или слева? — красиво спросила Завета своим грудным голосом и так взглянула на Костю, что его сердце еще раз сладко екнуло.

Он так и не понял, любит ее или нет, и вообще он запутался. Ему хотелось только одного — снова очутиться с ней наедине.

— Это только центральная позиция… — пояснял довольный Большаков, — фланги прикрывают такие же доты, а овраги мы заминировали. Пойдемте, я вам покажу позиции.

Лифт в виде большой площадки с поручнями опустил их в глубь казематов, и они прошли по бесконечно длинному коридору в виде пологой дуги. Коридор, как на военном корабле, был разделен стальными переборками с дверьми. Справа и слева находились служебные помещения с такими же стальными входами. Хозяйство у Большакова было налажено хорошо. Добровольцы все поголовно были одеты в военную форму, и если бы не их разновозрастность, от явных салаг до убеленных сединами мужей, гарнизон можно было бы принять за армейскую часть.

Большаков ходил по коридорам, привычно пригибаясь и оберегая голову не только от низкого потолка, но и от многочисленных кабелей, протянутых вдоль стен. Плохо быть дылдой, думал Костя, ловко ныряя в двери. Завета норовила проскользнуть следом. У них даже получилась игра — кто быстрее прошмыгнет в следующий отсек.

Рядом с бронебашенной батареей, в которую с обеих сторон вели узкие лестницы с вытертыми ступенями, находились два каземата, служившие хранилищами снарядов. Снаряды лежали на лотках вдоль стен, а на позицию их подавали элеватором через специальное отверстие, закрытое стальной заслонкой. Боец с бородой, вышедший из каземата, сказал:

— Вам сюда нельзя. — И закрыл перед носом Кости тяжелую, бронированную дверь.

Костя заскочил в бронебашенную батарею последним. Здесь воздух был посвежее, чем внизу, в мрачных казематах. Большаков вошел в раж:

— Здесь находится дальномер, здесь наводчик. А заряжаем отсюда. — Он показал на окно, находящееся почти на уровне земли, из которого подавались снаряды. — Вот толкатель, вот затвор. Вот туда стреляем. Примерно так мы им и врезали.

Все снова по очереди стали смотреть в дальномер — длинную поперечную трубу с окуляром посередине, но ничего нового не увидели: все те же сгоревшие танки с уныло опущенными пушками да съежившийся, покалеченный лес по ту сторону реки, дымы от пожарищ, крыши домов и тонкие, как иглы, трубы заводов на фоне терриконов, похожих на египетские пирамиды. Костя уже привык к особенностям Донбасса, к его рукотворным горам и металлургическим заводам, чередующимся с многочисленными городками и поселками. Заселен край был так же плотно, как и Подмосковье.

Костя с сомнением посмотрел на Большакова.

— Есть еще вопросы? — спросил Большаков.

— Есть, — отозвался Костя. — Меня интересует, как вы так далеко стреляли с закрытых позиций? Вы же не видите, что там творится?

— Э-э-э… — добродушно засмеялся Большаков. — Ждал я такого вопроса, ждал, потому что он очевиден.

За спиной у Кости снова хмыкнул Игорь: не любил он оставаться в дураках, и вопрос, собственно, должен был задать он, а не Костя, потому что Игорь считал себя сугубо военным человеком, не то что Костя Сабуров, который в его глазах был не более чем журналистом, скачущим по верхам и не вникающим в суть военных проблем. Ну на что он годен, порой думал Игорь, разве что сочинить пару репортажей. Я тоже такое могу, складно говорить в камеру — много ли ума надо?

— Есть у нас система наводки по координатам. Но об этом тоже не стоит говорить, хотя противник наверняка догадался. Значит, так! Мы стреляем по звуку и по сигналу локатора. Ну и спутники нам помогают.

— А где локаторы? — удивился Сашка, который уже все заснял и готов был заснять еще больше, в том числе и чудные локаторы, о которых много говорили, но которые, естественно, никто не видел.

— Вот это я вам сказать не могу, — еще пуще заулыбался Большаков, — это военная тайна. Но уверяю вас, локаторы есть и смотрят куда надо. Мало того, компьютерная техника обрабатывает результаты всех наблюдений и выдает точные координаты объектов.

— Хм… — произнес Сашка Тулупов, который считал себя знатоком современной вычислительной техники.

— А что вы думали, мы до сих пор лаптем щи хлебаем? — спросил Большаков. — Не те времена. Старыми методами много не навоюешь.

Тулупов снова хмыкнул, хотя и тихо, не с таким беспардонным вызовом, как Игорь, но было ясно, что он не верит Большакову. Вот если бы ему нечто подобное рассказал какой-нибудь ученый с кафедры АСУ, он поверил бы безоговорочно, а здесь огромный вояка, которому больше под стать ходить в атаку во главе полка, а не рассуждать о тонкостях системы управления огнем.

— Понятно. — сказал Костя и незаметно показал Сашке кулак, чтобы тот не дискредитировал телевидение и отечественную оборонку.

Тулупов, сам того не зная, испортил ему всю обедню, потому что Костя как раз хотел расспросить Большакова, кто он, откуда и как дошел до такой жизни, в смысле организации современной обороны, и вообще хотел познакомиться с Александром Васильевичем поближе. Признаться, Костю он тоже удивил. И он сделал для себя вывод, что немецкие бронетанковые части, находящиеся отсюда в трех часах езды, могут быть уничтожены в считанные минуты. С этого мгновения он очень и очень зауважал Большакова, который оказался профессионалом в своем деле.

Большаков между тем сказал:

— А теперь, дорогие гости, приглашаю вас отведать армейского сухпайка.

То, что это была шутка, Костя понял в тот момент, когда они все спустились в чрево форта и попали в просторную белую столовую с арочным сводом и большим дубовым столом в центре. На столе уже стояли алюминиевые миски, полные наваристого борща. В тарелках лежали весенний зеленый лук, ломти черного душистого хлеба и пахучая черемша, которую Костя не ел сто лет.

Сашка и Игорь тут же принялись макать черемшу в соль и заедать черным хлебом. А еще им всем налили не какой-нибудь слабенькой водки, а настоящего медицинского спирта, и пока все выпивали и с жадностью заедали жирным, наваристым борщом, Костя принялся раскручивать Большакова. Конечно, это надо было сделать по-умному, с камерой или диктофоном, но Костя как чувствовал, что сидят они с Большаковым за столом в первый и последний раз. Бывало у Кости такое дурное предчувствие, однако он почему-то ему не особенно верил — мало ли какие бывают предчувствия, за всеми не уследишь.

Александр Васильевич, смущаясь, хихикал в свой огромный кулак величиной с чайник, и единственное, что сумел узнать Костя, да и то из недомолвок собеседника, что он кадровый военный, начинал когда-то именно здесь — в Петрополе, потом служил в Азербайджане, во все том же ПВО. Едва ноги унес с чужой ему войны за Карабах, на которой, похоже, был инструктором у какого-то то ли Гусейнова, то ли Усейнова. Бежал при первой возможности. К счастью, из армии его не демобилизовали, и он попал в Дальневосточный округ. Теперь его специально прислали на Украину защищать Донецк с юга. А кто прислал, нетрудно было догадаться. В общем, Костя понял, что с Большаковым каши не сваришь и репортажа с ним, по большому счету, не получится. Не тот Большаков человек, чтобы особенно распространяться о себе. Как всякий военный, он оглядывался на командование и боялся сказать лишнее или сделать что-то, за что его ругать будут. Родом же Большаков был из Петропавловска-Камчатского. А вот какое у него звание, Костя так и не понял — то ли полковник, то ли генерал. В любом случае Большаков пребывал в своей стихии и дело свое знал даже не на твердую пятерку, а на пятерку с жирным плюсом.

Не успели они выпить по третьей рюмке за победу русского оружия, как к Большакову подбежал сержант и что-то прошептал на ухо.

— Минутку… — нахмурившись, поднялся Александр Васильевич, — сейчас вернусь…

По тому, каким серьезным стало его лицо, Костя понял, что случилось что-то неординарное. Они еще посидели немножко, вяло доедая второе — картошку с мясом. Игорь попробовал было произнести тост за вездесущее телевидение, но напряжение уже висело в воздухе, и никто, кроме него, не потянулся к рюмке, даже Сашка Тулупов, которому ну очень понравилось пить спирт, и он то и дело вопросительно поглядывал на Костю, который великодушно и благосклонно помалкивал. Но напиваться в их положении было не то что глупо, а опасно, поэтому Костя натянул на лицо суровое, начальственное выражение. Сашка пару раз крякнул и успокоился.

— Кажется, что-то произошло… — неуверенно сказала Завета и вопросительно посмотрела на Костю.

На этот раз в нем не взвыли все сирены, предвещающие опасность, он только пожал плечами, вздохнув со скрытой настороженностью, прислушался к себе: сердце, конечно, не было холодным как лед, просто где-то в нем поселилось чувство самосохранения, и красота Заветы уже не действовала, как прежде, хотя Костя и не знал, сколько продержится. Избавиться от зависимости к женщине так же трудно, как идти в атаку на амбразуру. Ему ли не знать! Приходилось жить и мучиться, всеми силами сохраняя независимость. Чаще всего оборона давала трещину, не успев принести результаты. Тогда приходилось туго, вот как сейчас, и дело здесь не в отсутствии воли или желания, а в законах мироустройства. Так он обычно думал.

Все еще немного помолчали, прислушиваясь к звукам форта. Солдаты, которые их обслуживали, побросав колпаки и белые фартуки, куда-то исчезли.

Костя поднялся. Завета, пристально глядя на него, спросила:

— Ты думаешь?..

— Не знаю, не хотелось бы…

Кажется, она даже угадывала его мысли. Прежде всего, Костя совершенно не желал продолжения приключений. Он преодолел секундное замешательство и скомандовал как можно более трезвым голосом:

— За мной!

В этот момент прямо над их головой выстрелило орудие бронебашенной батареи. Вся крепость вздрогнула от пола до потолка. Воздух в подземелье на мгновение сделался плотным, словно бетон, а потом наполнился пылью. Костя от неожиданности присел. Впрочем, точно так же испугались и Завета, и Сашка, который вообще плюхнулся на скамейку и посмотрел на потолок: не обвалился ли? Один Игорь не оплошал, а только оскалился, как волк. Косте стало стыдно за свою слабость. Уж казалось, он приучил себя ко всяким неожиданностям и все-таки сплоховал в последнее мгновение, к тому же у всех на глазах. Стыдно, брат, стыдно, укорил он сам себя.

Когда они выскочили из столовой, на соседней батарее слева выстрелило еще одно орудие, а за ним сразу еще одно, но теперь уже справа. И каждый раз воздух в форте становился густым, как сироп. Сыграли «тревогу». По центральному коридору забегали бойцы. Заработали, жужжа, элеваторы, подавая к пушкам снаряды. К тому же, как и во всякой серьезной крепости, компрессоры нагнетали избыточное давление на случай ядерной атаки, и у Кости заложило уши.

— Что случилось?! — крикнул он и только тогда понял, что оглушен, потому что крик вышел странным: он себя почти не слышал, и ему показалось, что он сипит, как проткнутый баллон.

— Немцы! — крикнул боец, и Костя понял его больше по губам, чем услышал.

Боец тут же куда-то пропал. И вообще, все разом пропали, словно форт вымер. Искать Большакова было бессмысленно. Хуже нет, чем путаться под ногами у человека, занятого важным делом. В бронебашенную батарею их не пустили. Пришлось спуститься на галерею ниже, и, поплутав немного в переходах и тупичках, которые никуда не вели, они выскочили к центральному входу.

— Туда нельзя! — сказал боец, загораживая им дорогу.

— Мы журналисты! — прокричал Костя, но даже не услышал сам себя, потому что в этот момент над головой снова протяжно ударило орудие: «Ба-х-х-х!..»

Было даже слышно, как снаряд, вырвавшись из ствола, рассекает воздух. По крайней мере, Косте так показалось.

— Мы должны все заснять! — стал объяснять Сашка бойцу, в доказательство своих намерений предъявляя потертую, много видавшую «соньку».

— Нельзя, и все! — уперся боец. — Сейчас обстрел кончится, тогда пожалуйста!

— Какой обстрел?! — крикнул Игорь.

— Бомбежка! — так же на пределе своих голосовых связок ответил боец.

«Ба-х-х-х!..» — ударило еще одно орудие и сразу, словно боясь отстать, последнее, третье: «Ба-х-х-х!..» Земля качнулась, и Косте показалось, что стены легли набок. Он испытал что-то вроде паники и понял, что у него началась клаустрофобия: жуткий, невыносимо-безумный страх подкрался и стиснул железной хваткой горло. В голове пронеслось: «Все! Конец!» И упал он не оттого, что было страшно, а оттого, что не мог справиться с невыносимым противоречием — необходимостью находиться в замкнутом пространстве и желанием сделать глоток свежего воздуха.

Очнулся он практически сразу же, потому что над головой снова бахнуло орудие. Кто-то, наклонившись, поливал его водкой.

— Дай! — потребовал он.

Сделал большой глоток, расстегнул рубашку и полил себе на грудь. Тотчас стало легче, а главное, сковывающий страх пропал, словно его и не было вовсе. Он в два глотка допил водку и отшвырнул бутылку, которая со звоном покатилась по бетонному полу, но почему-то не разбилась. Впрочем, это уже было не важно: слух вернулся и способность соображать — тоже. После этого он понял, что все четверо, включая бойца, стоят вокруг него со страдальческими лицами, и ему стало стыдно, особенно перед Заветой.

— Все нормально, ковбой, — пробормотал он, поднимаясь и отказываясь от помощи, которую ему великодушно предложил Игорь.

Завета вдруг прошептала ему на ухо страшно язвительным тоном:

— А я думала, что ты всегда железный… — и кокетливо закусила губу.

«Нет, — хотел ответить он в запале, ощутив к ней волну желания, — это только такой снаружи…» Но вместо этого, неожиданно для себя, грубо произнес:

— Всегда! — И его передернуло от водки, которую выпил и которая не пошла после спирта.

— Не люблю жестких мужчин, — снова язвительно прошептала она, и ее слова, как змеи, вползли в его сознание, чтобы свернуться там кольцом и затаиться до поры до времени.

Чего она от меня хочет? — удивился он. Когда это я был жестким? — и стал вспоминать события последний двух дней, подспудно ожидая следующего взрыва. Не был я жестким никогда, думал он, пьянея, врет она все, врет! Я был нежным, дурным и глупым. Но больше я таким не буду!

От этих сокровенных мыслей его отвлек боец, который сообщил:

— Все, можете идти. — Он повозился с бронированной дверью, распахнул ее — порыв воздуха дунул из форта наружу. — Улетел, наверное.

— Кто?.. — спросила Завета, несмело выглядывая во двор.

— Самолет.

Они перешагнули комингс и очутились во дворе форта, ожидая увидеть масштабные разрушения. Но, к их удивлению, форт стоял целехонек, по его бокам зеленела весенняя травка, а воронки от авиабомбы видно, конечно же, не было. Сашка даже отбежал подальше, чтобы оценить общую картину, и лишь недоуменно пожал плечами: мол, ерунда какая-то, так не бывает, загибает наш боец.

— Да не волнуйтесь вы так! — Откуда-то сбоку, из туннеля, согнувшись, появился Большаков. — Бомба была небольшая, можно сказать игрушечная, всего-то треть тонны. На нас уже такие падали. А не долетела она до цели примерно с километр.

Ничего себе, подумал Костя. А если бы долетела? А если бы попала? Но Большаков рассеял все его страхи:

— Даже такая бомба ничего не может сделать с фортом. Слишком мелкая. Тонны две-три, а то и шесть-восемь, это да, это опасно, а такая мелочь для нас сущий пустяк.

— Ничего себе пустяк, — насмешливо хмыкнул Игорь, — наш командир едва выжил.

Косте не то чтобы стало стыдно, он готов был провалиться сквозь землю. Но, к его удивлению, Большаков среагировал вполне адекватно:

— Бывает. У меня больше половины бойцов в лежку лежало после первого же обстрела. Привыкнуть надо. Я и сам, помню, когда под бомбежку попал, едва, пардон, не обделался. Вот если второй раз или третий — такая же реакция, значит, человек к этому делу непригоден, хотя кто к нему пригоден? Никто! Человек вообще существо нежное. Пойдемте, я покажу, где бомба упала.

И все равно Косте было стыдно. Они поднялись вслед за Большаковым к центральной бронебашенной батарее, где до сих пор сильно пахло порохом. Один из стволов, массивный и длинный, источал жар, как печка.

— А что произошло? — догадался спросить Сашка.

— Шла колонна танков… — сказал Большаков и замолчал на полуслове, насмешливо поглядывая на всех: мол, разберетесь сами, или нет, или надо подсказывать?

— Ну и?.. — удивилась Завета. — В смысле, шла себе и шла…

— А то, что мы имеем право упреждать и не пущать. Те танки, которые остались целы, повернули назад, — радостно объяснил Большаков.

Должно быть, его радость происходила оттого, что появился повод напомнить противнику, что Петрополь на месте, как кость в горле.

— А-а-а… это хорошо, — сказал Игорь, окая, как волжанин.

— Так отсюда же ничего не видно? — опять удивился Сашка и вопросительно оттопырил губу. — Как вы узнали о результатах стрельбы?

— Есть средства и возможности, — таинственно сообщил Большаков, выпучив красные от недосыпания глаза. — Но это тоже военная тайна. — Он привычно хихикнул в свой огромный кулак.

Тоже мне тайна, насмешливо подумал Костя, наверняка спутник навел.

— А вон и воронка от бомбы, — сказал Большаков, показывая на противоположный берег реки.

Все невольно посмотрели туда, где дымило и коптило небо на фоне истерзанного леса. Танк, который должны были утащить, уже утащили, по крайней мере его не было видно. Над левобережьем вообще стлалась рыжеватая мгла, которая на горизонте смешивалась с черным дымом пожарищ.

— Не утащили, — словно угадал их мысли Большаков, — его просто отбросило взрывом. — И в его словах прозвучало некое торжество справедливости.

Вот тогда-то все и увидели, словно вход в иной мир, глубокую воронку рыжего цвета. Она казалась чем-то чужеродным и неестественным на фоне весенней зелени. Поломанной сосны не было и в помине. Танк тоже куда-то пропал. И только в стереотрубу, которая находилась в бронеколпаке, Костя разглядел его днище: танк отбросило метров на пятьдесят, и теперь он лежал в овражке, беспомощный, как убитый динозавр. А еще он разглядел: какие-то человеческие фигурки мелькали в кустах то там, то здесь и, похоже, убегали подальше от места взрыва.

— А где же наше ПВО?! — спросил Игорь и задрал голову вверх.

— Честно говоря, не знаю, но, похоже, это результат того, что периодически гремит на востоке, — беспечно высказался Большаков.

— То есть вы хотите сказать, что американцы разбомбили наше ПВО?

Несомненно, Игорь был готов укорить его за то, что он не спас это самое ПВО, находящееся где-то в лесах Славяногорья и Изюма, аж за четыреста — пятьсот километров отсюда. Места там были хорошие, лесистые, в них можно было спрятать кучу войск и техники, а невысокие горы перед Изюмом давали преимущество в обзоре.

Если что-то и произошло, подумал Костя, то Большаков виноват в этом меньше всего. Но на Игоря логика, казалось, не действовала. Казалось, он вне логики и готов сорвать раздражение на ком угодно — такая у него черта характера: видеть во всех приметах своих умствований непреложный характер и поступать в соответствии с ними. Для незнакомого человека получалась сплошная тарабарщина, если только с Игорем не выпить водки — тогда он все объяснит и разложит по полочкам. В любом безумии есть закономерность, подумал Костя.

— Черт его знает, — признался Большаков, с подозрением взглянув на Игоря и, должно быть, решая, осадить его или нет, — но вы сами видите. — И тоже с беспокойством посмотрел в небо.

Действительно, высоко в небе, так высоко, что, казалось, летит серебряная птица, и даже не летит, а просто застыла на месте, поблескивал В-52. За ним тянулся белый конденсационный след.

— О, — воскликнул Большаков, — еще одну кинул! — Оказывается, у Большакова было не только хорошее зрение, но и наушники связи. — Ну-ка быстренько вниз! Быстренько! Быстренько!

Он, как наседка с цыплятами, сторожил каждое движение своих гостей и даже галантно подал руку Завете, когда она ступила на бетонную лестницу. У лестницы, кстати, не было перил, и можно было преспокойно сковырнуться к ее основанию и расквасить себе нос о бетонный пол двора. Костя сделал вид, что у него проблемы со шнурками, присел и крикнул:

— Идите-идите! Я догоню!

Я вам покажу, кто здесь слабак, цепенея от собственной храбрости, подумал он, вспомнив слова Заветы о том, что он вовсе не железный. Вот убьют меня, тогда поплачешь, да поздно будет! Эта глупая мысль почему-то грела его больше всего.

Поверхность форта мгновенно опустела. Сашка Тулупов, правда, оглянулся в последнюю секунду, словно решая, остаться здесь или нет, но тоже пропал. Костя посмотрел на маленький безобидный самолетик высоко в небе. Оттуда летела смерть в виде черной капли. Это как раз то, о чем говорил Большаков, с интересом подумал Костя, может быть, даже все три тонны. Надо было взять у Сашки «соньку». Капля стремительно увеличивалась в размерах, стали заметны длинные стабилизаторы вдоль корпуса, и в тот момент, когда Косте показалась, что она неминуемо попадет в броневой форт и что надо все-таки каким-то образом спасаться, она, к его огромному удивлению, вообще ушла куда-то в сторону, и — «Бух-х-х!!!» — с протяжным звуком взорвалась на другой стороне реки, примерно там, где кончался лес. Но даже на таком расстоянии это было весьма впечатляющее зрелище. Вначале вырос огромный столб земли и дыма, внутри которого полыхнуло оранжевое пламя. Столб показался Косте даже выше, чем Эйфелева башня. И прежде чем он стал опадать, Костю ударила взрывная волна, и он едва не улетел к основанию центрального форта. Спас его все тот же бронеколпак, за который он инстинктивно закатился. Впрочем, другая ударная волна в виде землетрясения подкинула его так, что он очутился в метре над землей и шлепнулся на тот же самый бронеколпак. С минуту он не мог дышать и валялся, как рыба на берегу. Потом, охая, поднялся, держась за солнечное сплетение, и, кряхтя, как старый дед, присел на бронеколпак. Вот и все, подумал он, а ты боялась, и ничего страшного здесь нет. Боль тихонечко отпускала, и дыхание восстановилось. Земля еще подрагивала, как огромное животное, а столб дыма за рекой нехотя оседал. Его относило в южном направлении, он смешивался с дымами пожарищ. Лес еще больше съежился. Казалось, что он вспомнил предыдущую войну и не хотел участвовать в новой. Таким образом он протестовал против реальности. Но люди этого не понимали и раз за разом всаживали в него снаряды и давили гусеницами, а еще они его жгли и уничтожали всеми другими доступными способами.

Даже невооруженным глазом было видно, что вражеские войска, как тараканы, улепетывают без оглядки. По всем дорогам, и справа, и слева в сторону Старобешева пылили то ли машины, то ли бронетехника. Не понравилось, с удовлетворением подумал Костя. Ах и пиндосы! Ах и вояки! Ах и циники! Не хотят тратить на какой-то вшивый форт высокоточное оружие. Он нисколько не сомневался, что оно у американцев есть, но они почему-то стеснялись его применить и пуляли от дурости по своим же союзникам. А может, они специально, предположил Костя, чтобы немцам жизнь малиной не казалась и чтобы они раскошеливались как можно больше на эту дурацкую войну, как можно сильнее обозлились и как можно глубже увязли в Украине? Предположение было диким, но правдоподобным. Мысли у Кости потекли в привычном русле репортажа. Как бы это все обыграть? — думал он, поглядывая на виновника бегства немцев — В-52, который, казалось, как висел в небе на одном месте, так и остался там висеть, а еще казалось, что он совершенно безразличен к трагедии союзников. Есть у американцев такая черта — быть беспощадным ко всем, кто не американец. На этот раз им под горячую руку попались европейцы. Спишут потом на войну, решил Костя и понял, о чем говорить в эфире, то бишь о чем будет комментарий к последним событиям. А где Тулупов? — удивился он. — Почему не фиксирует исторический факт. Что мы потомкам скажем? Не успел он так подумать, как бритая голова Сашки, на которой уже образовался короткий черный ежик, опасливо появилась рядом с бронебашенной батареей.

— Ну и где тебя черти носят? — спросил Костя, намекая, что Сашка пропустил много интересного. — Давай снимай.

— А мы думали, тебя убило… — хихикнул Сашка и, обернувшись, крикнул куда-то вниз: — Живой он, живой! Вон сидит, репортаж сочиняет.

Сашка обрадованно скакнул на гребень форта и взялся за свою «соньку». Костя посмотрел на часы. До пролета спутника осталось десять минут. Он достал из сумки ноутбук и не стал набирать текст, а для скорости надиктовал сообщение в микрофон и, конечно, выложил все голыми фактами, добавив свои соображения насчет инцидента с неточным бомбометанием и выводы насчет немцев и их роли в качестве придатка в планах американцев. Сыровато, подумал он, но сами потом разберутся, и спросил:

— Ну, скоро ты там, ковбой?

— Сейчас… — отозвался Сашка.

До пролета спутника осталось минут пять. Минут двадцать длится сам пролет. В общем, время еще было, но Костя не любил все делать в последний момент, тем более, что ему стали усиленно мешать. Явился Игорь, за ним Елизавета, и все принялись задавать глупые вопросы: что он, да как он, что почувствовал и почему, как все, не спрятался в форте? Косте пришлось отвлечься. Он доходчиво объяснил, зачем остался и почему рисковал, с его точки зрения — совсем немножко.

— Большаков с ума чуть не сошел, — язвительно сообщила Завета, надув свои прекрасные губы, и посмотрела на него, как показалось ему, особенно вызывающе.

А-а-а… сообразил Костя, а ты думала — из-за тебя. Дудки — из-за работы, а на твои штучки я теперь не реагирую и не попадусь.

— Ну да! — не поверил он. — С чего бы?

Он знал, что бывалые военные, привычные к смертям, так себя не ведут. Да, наверное, Большакову было бы жалко. Даже, наверное, очень. А потом списал бы на естественную убыль, выпил спиртика и вперед, воюй дальше. А меня отправили бы грузом двести в Москву. Ну а там, конечно, все было бы по правилам: дорогой гроб, цветы, слезы и тожественные речи из уст начальства.

— Ты хочешь доказать, что ты самый смелый? — спросила Завета так, чтобы никто другой не услышал.

Он посмотрел ей в глаза, надеясь увидеть в них то, о чем мечтал всю жизнь, — безмерно-огромную любовь. Но она отвернулась, закусила губу и принял тот безразличный вид, который мучил его все последнее время. Ему же захотелось обнять ее и сказать, что он почти любит ее и что он сам боится этого чувства и еще не разобрался в себе. Но вместо этого он крикнул, оглянувшись:

— Ну! Сашка!

— Да сейчас! — отозвался тот откуда-то глухо, как из подвала.

Куда его понесло? Оказалось, что Сашка влез в бронеколпак и через его оптику снял панораму левобережья. Молодец! — подумал Костя, голова работает. Сашка появился как раз вовремя, чтобы успеть подсоединить «соньку» к ноутбуку и скачать файлы в ее память. Костя принялся возиться с ними, сортируя нужные и ненужные, и наткнулся на видео, которое Сашка делал в лесу.

— Ты почему не стер это, ковбой?! — заорал Костя и даже постучал костяшками пальцев по голове, мол, соображать надо!

— Потому… — нехотя, но с вызовом отозвался Сашка и по-идиотски оттопырил губу.

— Я сказал, сотри! — крикнул Костя. — Сейчас проверю!

— Ладно-ладно… — пообещал Сашка, забирая свою ненаглядную «соньку» и пряча глаза.

А ведь все равно не сотрет, зло подумал Костя. Точно не сотрет! Ковбой хренов!

— Дай сюда камеру! — протянул он руку.

— Еще чего! — Сашка на всякий случай сделал два шага в сторону.

— Дай! — на тон выше потребовал Костя и даже поднялся.

Он не разозлился, просто понимал, что это может плохо кончиться для всех них.

— Га-га-га… — как конь, заржал Сашка и отскочил еще дальше.

Костя беззлобно выругался:

— Если нас поймают с таким материалом, нам кирдык будет.

— Не будет… — самонадеянно отозвался Сашка, готовый, как мальчишка, задать стрекача.

Время поджимало. Костя махнул рукой, снова выругался и сел за компьютер, покосившись на Завету, — вот, не хотел, а покосился, найдя ее чертовски красивой и недоступной. Еще и эта напасть, подумал он с раздражением. Одно к одному. Завета фыркнула, словно угадала его мысли. Она вообще почему-то стала относиться к Косте с презрением, по крайней мере так ему казалось. А Костя не считал, что заслужил такое обхождение, но с женщинами у него по-другому не получалось. Не умел он с ними обращаться, не умел выказывать пренебрежение, всегда играл в честную, в открытую и проигрывал. Он сложил файлы в папку, в нее же бросил свои комментарии, зашифровал, сжал и по моргающему окошку на экране ноутбука обнаружил, что они в зоне видимости спутника и что он готов к приему информации. После этого осталась сущая ерунда — захватить мышкой файл и сбросить ее в окошечко. Что Костя и сделал. Окошечко пару-тройку раз моргнуло и снова засветилось ровным голубым светом. Это означало, что информация ушла.

Слава богу, подумал Костя. На душе стало легко и приятно, как после тяжелой работы. Разберутся, подумал он, не маленькие, поймут, что у нас здесь не курорт и что мы сидим не в кабинете. Зачем там Ксюха Белякова и Андрей Лукин стулья протирают? Скомпонуют, озвучат, и дело сделано. Он представил, как Ксюха и Андрей пойдут к Вадиму Рунову и как он им скажет: «Делайте конфетку из того, что прислали, а я в конце рабочего дня посмотрю». И ведь посмотрит, не забудет, с благодарностью подумал Костя, а еще и одобрит без визы завотделом Горелова Юрия Александровича, потому что с Гореловым каши не сваришь, а если сваришь, то варить будешь так долго, что материал устареет. Поэтому Костя надеялся только на своего друга Рунова.

— Вот вы где! — обрадованно воскликнул Большаков, появившись на равелине. — Я так и знал. Извиняюсь за прерванный обед. Но у нас так бывает. Война расписаний не любит! — сказал он, как всегда улыбаясь с хитринкой.

Костя ждал, что Большаков начнет его ругать, но тот вдруг, как ужаленный, схватился за ухо, в котором у него был микрофон связи:

— Что? Что ты сказал?! Что?!! — И посмотрел в небо.

Все прекратили болтать и тоже посмотрели вверх. В-52 сместился совсем ненамного, в масштабах неба всего лишь на пару сантиметров.

— Бежим! — крикнул Большаков.

— Зачем?.. — удивился Костя, который даже не успел убрать ноутбук в сумку.

— Бежим! У меня плохое предчувствие! На этот раз он не промахнется.

Костя снова задрал голову, но ничего страшного не увидел: ну летит себе самолетик, ну и пусть летит по своим делам. Ладно, безропотно подумал он, застегивая сумку с ноутбуком, побежим куда сказано, хотя я и не верю в предчувствия.

Он последним стал спускаться вслед за Игорем Божко. И последним же шагнул в люк бронебашенной батареи, но напоследок оглянулся: к его вящей радости, к В-52 сразу с трех сторон стремительно приближались ракеты, оставляя за собой белый-белый след. В следующее мгновение В-52 превратился в черный шар, внутри которого вспыхнуло бордовым цветом, и он стал разбухать на глазах, пока не сделался, как все другие облака на небе, серым, невзрачным, только из этого облака один за другим стали падать огненные обломки.

— Александр Васильевич! — крикнул Костя. — Товарищ командир! — И побежал догонять своих. — Там!.. Там!.. — кричал он.

Но его никто не слышал. Божко со своей косичкой мелькал далеко внизу. Костя чуть не сломал себе ноги, пару раз треснулся боком о лестницу, оберегая сумку с ноутбуком, и понял, что своих не догонит. Если только прыгнуть за перила с высоты пятнадцати метров.

— Александр Васильевич!..

Здоровенные ножищи Большакова грохотали по лестнице быстрее своего хозяина. Вот тогда-то Костя и сообразил, что на этот раз дело действительно серьезное, раз сам Большаков пустился наутек. И вся эта железобетонная масса над головой показалась ему самым ненадежным местом на Земле. Если В-52 пустит одну из своих бетонобойных бомб, то для Петрополя это конец. Хорошо, если у него нет этих бомб, а если есть? Впрочем, рассуждать времени как раз и не было. Одна надежда, что В-52 снова промахнется, лихорадочно думал Костя. Он прыгнул сразу через пять ступеней, придерживая сумку с ноутбуком на животе, и даже сделал пару шагов вслед за Божко, который мелькнул за бронированной дверью, как вдруг пол ушел из-под ног, и на этот раз стены действительно легли горизонтально. Лампы под потолком мигнули, а лестница, по которой спустился Костя, в полном безмолвии сложилась и рухнула вниз. И только после этого он услышал такой грохот, какого никогда в жизни не слышал. Потолок над ним раскололся, и мир погрузился во тьму.

Он очнулся оттого, что прямо над головой мигал красный фонарь, а в уши лез истошный вой сирены. По туннелю, в котором то ли висела пыль, то ли стлался дым, сновали бойцы. Над Костей склонились, потрогали ему голову и, посовещавшись, произнесли:

— Живой!

— Конечно живой, — ответил Костя и пошевелился.

Ему сразу сделалось больно, захотелось пить. Его подняли, потащили и уложили. В этот момент смолкла сирена и зажегся нормальный свет. Костя огляделся. Он лежал в медпункте на стерильно-белой тахте, пахло карболкой и еще чем-то до жути знакомым. Бойцы, которые его принесли, куда-то исчезли, а вместо них появился очень самоуверенный врач в белой шапочке. Врач, от которого явственно пахло спиртом, попросил Костю следить за его пальцем, поводил им перед его носом, зачем-то щелкнул так громко, что Костя вздрогнул. Посветил ему в глаза крохотным фонариком, пощупал руки и ноги, помял живот и, пробормотав что-то насчет «сотрясения мозга», потерял к нему всякий интерес и тоже исчез, словно растворился в чреве Петрополя.

Костя еще полежал немного, встряхнулся, как рыба, выброшенная на берег, понюхал ватку, смоченную в нашатыре, которую врач забыл на кушетке, и мозги у него окончательно прояснились. В соседней комнате под пятиглазым фонарем виднелся блестящий бикс, рядом — никелированный стол, на котором под коричневой тканью с разводами лежали хирургические инструменты. Глядя на них, Костя едва не перекрестился. Штопали бы меня сейчас напропалую, подумал он. За бронированной дверью слышались странные звуки, словно туда-сюда бегало стадо бизонов.

Костя сел и только после этого обнаружил, что в сумке с ноутбуком, намертво зажатой в правой руке, что-то подозрительно звякнуло. Дрожащими пальцами он открыл сумку и обнаружил, что компьютеру конец. Удар пришелся как раз поперек крышки, от которой остались мелкие обломки, клавиши рассыпались, как семечки, изнутри торчали зеленые платы с микросхемами и батарея. Получается, что наша журналистская миссия закончена, вздохнул он. К этому все и шло, равнодушно, как посторонний, подумал он. Задвинул сумку за кушетку и встал. Голова немного кружилась, но после такого сотрясения это было нормально. Однако к горлу подкатил тошнотворный комок. Костя, держась за стену, ждал, когда комната перестанет качаться, словно палуба корабля. Из зеркала напротив на него глядел незнакомец, с головы до ног обсыпанный известковой пылью, и только темно-зеленые глаза были Косте знакомы, да еще, пожалуй, черная короткая борода, которая делала его старше лет на двадцать.

Дверь стремительно распахнулась — на пороге стоял Игорь Божко.

— Жив! — заорал он радостно. — Жив! — И добавил с непосредственной откровенностью: — А нам сказали, тебя убило!

— В который раз?.. — с достоинством спросил Костя.

— Нет, честно!

— Кто же меня убьет?! — огрызнулся Костя и тотчас за спиной Игоря увидел черные глаза Заветы, которая подпрыгивала и все пыталась его разглядеть, а за ней мелькал Сашка со своей красной, как фонарь, мордой.

— Что там произошло? — спросил он, делая вдох и отпуская спасительную стену.

Его повело влево. Пол надумал было качнуться, но встал на место. Тошнотворный комок медленно дрейфовал в желудке. Косте стало смешно — уж очень тревожными были глаза у Сашки Тулупова и особенно у Заветы.

— Говорят, бомба врезалась в шестой редут! — снова, как контуженый, заорал Игорь. — И что одна пушка повреждена!

— Значит, в нас все-таки попали? — спросил Костя просто для того, чтобы что-нибудь спросить и отвлечь всех от собственной персоны. Не любил Костя быть в центре внимания, ну разве что только во время репортажа.

— Конечно попали, а как же иначе! — снова заорал Игорь. — Я же говорю, что американцы просто так бомбы не кидают.

— Ты чего орешь? — спросил Костя. — Тебя контузило?

Он тряхнул головой и окутался облаком белой пыли.

— Нет, я думал, ты плохо слышишь.

— А я видел, как В-52 сбили, — назло ему сказал Костя и подумал, что Игорь точно изменился после того, как полежал в лазарете у американцев. Продался, подумал он и не поверил самому себе. Игорь не мог продаться по определению, иначе он не воевал бы ни в Боснии, ни в Афгане, ни здесь, а давно бы стал «халявщиком». Такие, как Игорь, «халявщиками» не становятся. Они четко и целенаправленно выполняют свою миссию, и выполняют ее до конца дней своих. Игорь, по большому счету, думал Костя, это наша совесть, и я всегда буду горой за него, хотя он чуть-чуть и сумасшедший.

Завета наконец протиснулась мимо Божко и на глазах присутствующих бросилась к Косте, повисла у него на шее. Он только успел заметить ее заплаканное лицо и лицо Сашки Тулупова, который почему-то отвернулся и отступил в коридор. После этого Костя неожиданно был покрыт поцелуями ото лба до губ. И губы ее оказались солеными на вкус и такими желанными, что он только через целое мгновение увидел, как Игорь беззастенчиво, хотя и исподлобья наблюдает за ними. На лице его бродила странная улыбка, похожая на оскал.

— Ну все, все, — сказал Костя Завете под воздействием этого взгляда, — все… ты видишь, я живой, со мной ничего не случилось, только вот компьютер разбился. — А сам впервые понял: «Мне почему-то теперь нравятся не Мата Хари, а душевные женщины, и как же мне быть?..»

— Как разбился?! — сунул морду в дверь Сашка.

— Разбился, один обломки остались.

— Это же конец?! — воскликнул пораженный Сашка.

Костя прижал к себе Завету:

— Конец… — сказал он, пытаясь рассмотреть ее лицо, которое она всячески прятала у него на груди.

— Не смотри на меня, — бормотала она, закрывая лицо руками, — я некрасивая.

— Ну что ты! — воскликнул он, поглаживая ее по плечам. — Ты самая-самая…

— Нет-нет… — бормотала она, — я несдержанная…

— Ладно-ладно… — сказал он, — нечего на себя наговаривать.

— А почему ты мне не дал заснять, как сбили В-52? — вредным голосом спросил Сашка.

— Отснимались… — махнул свободной рукой Костя, другой он осторожно придерживал Завету, полагая, что так она быстрее перестанет плакать. — Все, хватит! Домой пора.

Он хотел объяснить, что ноутбук был особым, с внутренней антенной и с уникальным программным обеспечением, но Сашка и сам об этом знал. Найти второй такой комп в разоренном городе было нереально. Можно, конечно, заказать его в редакции, но как туда сообщить? Нужна связь, а ее как раз и не было.

— Я тебе этого не прощу, — беззлобно пообещал Сашка.

— Ха! — отозвался Костя. — А я твоей маме Оле расскажу, что ты здесь выделывал, она тебя выпорет.

— Не-е-е, маме не надо, — ухмыльнулся Сашка, ну совершенно как его отец Максим. — Мама ничего не поймет. Маме нужно, чтобы я сидел рядом и никуда не девался.

— Мама есть мама… — веско сказал Костя. — Маму уважать надо.

— А я и уважаю, — сказал Сашка.

— А еще любить.

— Я ее люблю, — сказал Сашка.

— Что-то незаметно, — заметил Костя, намекая на его обгорелую физиономию.

— Значит, мы едем домой?! — снова воскликнул Сашка, ловко уходя от скользкой темы.

Костя ответил:

— Неизвестно.

Костя еще лелеял надежду найти трубу спутниковой связи и договориться с Вадимом Руновым о необходимом оборудовании, а машину мы как-нибудь здесь раздобудем, подумал он. Машин здесь много. Главное, чтобы Рунов все сделал тихо, минуя завотделом Горелова Юрия Александровича, иначе тот заставит их вернуться в Москву. А возвращаться мне совсем не хочется, находил новые аргументы Костя, стараясь не думать о причине нежелания возвращаться. А причиной нежелания возвращаться была как раз Завета. Как оно на самом деле обернется, думал он, я не знаю, но, кажется, я влип. Это странное открытие ошарашило его больше, чем обрушившаяся лестница.

Он даже хотел сообщить всем, что у него дурное предчувствие, будто бы они отсюда не выберутся. Впрочем, американская бетонобойная бомба к его предчувствию не имела никакого отношения. А что имело отношение — Костя еще не понял, может быть, мешала Завета, которая все еще прижималась к его груди? А может быть, потому что у него периодически кружилась голова, а в желудке все еще плавал комок тошноты?

Сашка Тулупов ринулся к ближайшему зеркалу, придирчиво посмотрел на себя и уныло поведал:

— Да-а-а… с такой мордой меня никто любить не будет.

— Ничего, до свадьбы заживет, — насмешливо успокоил его Игорь.

Сашка только шмыгнул носом: мол, когда еще эта свадьба, а морда уже попорчена.

Постепенно из разговоров выяснилось, в чем суть дела и почему Большаков так спешил. Оказывается, в форте были бомбоубежища — укрепленные казематы — каменные мешки особой конструкции. И оказалось, что Большаков туда вовремя и завел всех, кроме Кости, разумеется, и что Завета рвалась вернуться, но Большаков ее удержал.

— Правильно! — благодушно согласился Костя. — А то случилось бы бог весть что…

— Нам сказали, что ты рухнул вместе с лестницей.

— Компьютер рухнул, — отшутился Костя.

Он давно взял себе за правило лишний раз женщин не волновать. Женщины существа нежные и ранимые, бог знает, что у них происходит в голове.

Завета все еще всхлипывала у него на груди, но он чувствовал, что она шмыгает носом уже просто по инерции.

В этот момент в лазарет сунулся Большаков и внушительно произнес:

— Ну слава богу, живы, здоровы, а теперь быстренько уезжайте!

— Почему?! — спросили все хором и посмотрели на него во все глаза, в которых читался сплошной укор.

— Воевать будем. Немчура поперла. Сейчас очухаемся и начнем стрелять. Так что гражданским лицам надо покинуть военный объект. Бойцы уже поставили вашу машину на колеса.

— Александр Васильевич, — попросил Костя, — нам бы связь? А?

— Не до этого, сынок, — ответил Александр Васильевич. — Уезжайте, и быстрее!

— Ну вот, — проворчал Игорь, — как что снимать, так мы ко двору, а как настоящее дело, так гуляйте, Вася.

Костя подумал, что у Игоря есть шанс остаться и вкусить все прелести обороны форта, и вообще показать, на что он годен в настоящем деле, но Игорь, к его неудовольствию, почему-то этим не воспользовался.

Большаков пожал всем руки, махнул на прощание и исчез в хаосе форта.

— Уходим! — сказал Костя и посмотрел на товарищей по несчастью.

Сашка был в общем-то как огурчик — живой и подвижный как ртуть, только с красной от возбуждения мордой; Игорь выглядел сурово, и лицо у него было хмурым и замкнутым, словно что-то в этой жизни шло не по его сценарию. Он сжимал новенький автомат АК, который наверняка выклянчил у сердобольного Большакова, и готов был двигать куда угодно и зачем угодно, лишь бы подальше от форта. Лица Заветы Костя разглядеть не мог, но тем не менее был приятно удивлен ее чувственностью и воспринял ее как влюбленность. Впрочем, разбираться, как всегда, времени не было — особенно с Заветой, которая пока была тихим-тихим вулканом. Его маленькая победа над ней стоила ему больших нервов, и он еще до конца не понимал, выиграл он приз в виде безмерно-огромной любви или нет.

Они выскочили в центральный коридор форта, где сквозняком тянуло запах горелого кабеля и бегала масса народу, но все как-то целеустремленно — в основном в ту сторону, где был взрыв. Пробежал взволнованный врач. Увидел Костю и буркнул:

— А вам лежать еще надо… — Но тут же махнул рукой, что означало: идите куда угодно, и без вас дел по горло. — Сейчас раненых будут доставлять, — добавил врач, — так что не обессудьте…

Было видно, что он боится, но не подает вида. Как, впрочем, и все боялись и только и делали, что поглядывали на потолок форта, который, кстати, вовсе не лопнул и находился на месте, а стало быть, Косте это только привиделось.

— Крепко наши предки строили! — кто-то бодро хихикнул, и они побежали, потому что им казалось, что на свежем воздухе все их страхи улетучатся, как дурной сон.

Большаков не обманул. Их «ниссан» как раз ставили на колеса. Верх у машины был помятый, а капот плохо закрывался, и Костя решил, что мотор после таких экзекуций вряд ли заведется. Но мотор, чихнув для приличия пару раз, заработал бодро и ровно, как швейная машинка, и Костя, сдавая назад, страшно удивился этому и спросил:

— А где Сашка?!

— Я не знаю, — ответила Завета и с испугом посмотрела в окно.

Да и Игорь недоуменно мотнул косичкой, что означало: я не обязан за всеми следить! А еще он привычно оскалился, но Тулупова искать не пошел, махом свалил все неприятности на Костю. «Ты начальник, ты и иди! — читалось в его взоре. — А я с Заветой посижу…»

— Ваш что ли?.. — спросил один из бойцов, когда Костя, выскочив из машины, растерянно оглядывался по сторонам. — Вон туда побежал… — И махнул рукой в сторону разрушенной батареи.

Костя все понял: Сашка не был бы Сашкой и оператором, если бы не попытался зафиксировать на свою любимую «соньку» разрушения, причиненные бетонобойной бомбой. В глубине души он понимал Тулупова, но все же простить такого поступка не мог. «Больше не возьму с собой ни одного пацана, — решил он. — Хватит с меня смертей».

— Сидите здесь! — приказал он, заглянув в машину. — И никуда не уходите, а то еще кого-нибудь потеряем.

В этот момент и начался обстрел. Бойцы с внешней стороны форта пропали, а сам форт стал выглядеть словно вымершим: все двери позакрывались, а орудия хищно уставились в небо. «Ба-х-х-х!..» — ударило ближнее из них. «Ба-х-х-х!..» — выплюнуло снаряд другое. Было слышно, как он, шурша в воздухе, удаляется за линию горизонта. На фоне орудий взрывы вражеских снарядов повторялись жалким рефреном: «Пук-пук… пук-пук…» Форт огрызался огнем противотанковых пушек: «Бух-х-х… бух-х-х…» — и окутывался дымом.

Костя от неожиданности сиганул в кусты и, проклиная Сашку, побежал от дерева к дереву. На его глазах здоровенный дуб, возвышающийся на краю болотца, бесшумно рухнул, а вода в болотце покрылась рябью. Только после этого Костя услышал звук взрыва. В воздухе еще летали листва и ветки, а Костя уже покрыл половину расстояния до разбомбленного форта. Вторую половину он пробежал не менее ретиво и замер, пораженный увиденным. С этого момента он простил Сашке Тулупову все прегрешения, ибо его профессиональный нюх действительно не подвел его и на этот раз. Шестого форта как такового больше не существовало. Вместо него высилась груда железобетона и торчала арматура толщиной в руку. Сказать, что батарея была разрушена, — значит не сказать ничего. От батареи остались огромные, циклопического размера фрагменты, в которых угадывались то доты в виде единого куска породы, то внутренности казематов, вывернутых наружу с изящной легкостью взрыва. Все было перемешано и неузнаваемо, кроме бронебашенной батареи, которая казалась целехонькой, только ее почему-то перенесло невиданной силой метров на сто к реке. Но ее орудия все так же угрожающее смотрели в сторону врага. Над тем, что было шестым фортом, все еще витал запах взрывчатки и колыхались языки черно-белого дыма. Горело где-то внизу, в глубине монументальных обломков.

Сашки нигде не было видно.

— Тулупов! — крикнул Костя и закашлялся: дым попал в горло.

Он обежал позицию слева, едва не угодил в крутой овраг, где ивняк стоял такой плотной стеной, что ничего не было видно и в двух шагах. Затем, рискуя сломать шею, поднялся на вершину батареи и понял, что если Тулупов провалился в развалины, то найти его практически невозможно. Он заглянул туда, откуда валил дым, и, естественно, ничего не увидел — ни «соньки», ни других следов падения. Ясно было, что если здесь кто-то и остался в живых, то шансы выбраться из-под завалин равны нулю, как, впрочем, и у Сашки Тулупова, если он имел глупость лезть сюда. С него станется, зло думал Костя. Что я скажу его матери?! Чувство безысходности охватило Костю.

— Сашка! Тулупов! — крикнул он в отчаянии, озираясь по сторонам.

За рекой, в глубине леса ползали немецкие танки. Форт Петрополь огрызался огнем и окутывался, как вулкан, дымом.

— Сашка! — Костя стал прыгать с обломка на обломок, заглядывая между ними и ежесекундно рискуя сломать себе шею.

Тулупова нигде не было. Он как в воду канул. Со своей дикой надписью на спине «Не стреляйте в меня! Я журналист! Это не моя война!» он был как белая ворона на пахотном поле. Надо было его приковать за ногу, зло думал Костя. Навязался на мою шею! Что я скажу его матери? Что?.. — с ужасом спрашивал он себя. Что ее сын сбежал? Это глупо. Объяснить факт гибели Тулупова он не сможет. Это ясно как божий день. Нет таких слов для матери. Собственно, она только под его личную ответственность и отпустила сына. Но это не оправдание. Так можно с ума сойти, думал он.

— Сашка! Сукин сын! Где ты?

И вдруг он увидел его, преспокойно фотографирующего бронебашенную батарею со всей старательностью, на которую был способен.

Костя долго и с удовольствием ругался. Потом это ему надоело, потому что Тулупов или его не слушал, или делал вид, что не слышит и даже не замечает.

— Ах ты сукин сын! — возмутился Костя и побежал к нему.

Но, по мере того как он приближался к виновнику его тревог, пар из него вышел и он успокоился. Хитрец, думал он, теперь я с тобой буду по-другому, отберу «соньку», и все!

— Сашка! Тебя где черти носят?!

Сашка испуганно закрутил головой и увидал его.

— Костя! — заорал он не менее возбужденно. — Ты посмотри, какой материал! Какие ракурсы!

— Вижу, что материал, — мрачно согласился Костя. — Вижу, что ракурсы! Пошли, наши ждут.

— Подожди… — Сашка присел, чтобы в объектив попал зрачок зубчатого ствола. — Ты понимаешь, какой материал? Понимаешь? Это же сенсация! Жаль, света мало. — Он оглянулся, но не на поле боя, а на небо, затянутое дымом и пеленой. — Экспозиция, понимаешь, не та. Не та! Но, дай бог, получится! Фотошопом вытяну.

— Вытянешь, — согласился Костя, одновременно находясь под впечатлением пережитого и масштабности разрушений. — Пошли быстрей!

В этот момент у них над головами пронеслось нечто такое, что показалось Косте длинным и огромным, как нильский крокодил, а Сашке Тулупову — смертоносным феноменом непонятного происхождения. «Бух-х-х!» — и на гребне форта выросло ветвистое дерево.

Прежде чем оно развалилось, они оба упали на землю, распластавшись, как препарированные лягушки. Костя закрыл руками голову. Сашка — «соньку». Их спасла только башня, на которую пришелся град камней и осколков. «Дзинь!» — рядом с Костей в землю впился один из них величиной с грецкий орех, но только с острыми как бритва краями. Костя шарахнулся от него, как от гремучей змеи. Даже в Форт-Россе под Олово его не обстреливали из орудий. Там была всего лишь оружейная стрельба, правда очень долгая, но все равно она не шла ни в какое сравнение со взрывами снарядов.

— У-у-у гад! — произнес Сашка.

Уже на ходу Костя невольно обернулся: Сашка грозил кулаком танку, который ползал от них не менее чем в трехстах метрах за рекой и целился из пушки. У Кости отнялся язык. Он хотел крикнуть: «Бежим!» — но не смог, а вместо этого стал быстро-быстро карабкаться на четвереньках по склону, огибая орудия. Одна надежда была на то, что Сашка Тулупов последует его примеру. Ясно же было, что танк сейчас возьмет упреждение и выстрелит точнее.

Тулупов обогнал его прежде, чем он перевалил через гребень форта. Зато Костя увидал картину, которую мечтал заснять любой кинодокументалист: танк должен был вот-вот выстрелить (так показалось Косте), но в тот же момент сам вспыхнул и превратился в огненный шар: «Бу-х-х-х!..» Даже из-за реки было слышно, как внутри него одновременно взорвались снаряды. «Бу-х-х-х!..» — получился грандиозный фейерверк, и башня, взлетев, как шапка вулкана, с оглушительным всплеском упала в реку.

Рядом с Костей возник Сашка и, конечно же, стал снимать.

— Все! Все! — сказал Костя. — Хватит! Уходим!

Он не верил, что они благополучно выберутся из этой заварушки. Но Сашка даже ухом не повел. Тогда Костя схватил его поперек туловища, вскинул на плечо и потащил вниз.

— Стой! Стой! — орал Сашка. — Я сам! Я сам!

Костя поставил его на ноги, и они, прыгая с камня на камень, понеслись в сторону спасительного леса.

— А знаешь, — сообщил Сашка, когда они подбежали к машине, — я ведь решил, что мне голову оторвало.

— Я тоже, — признался Костя. — Очень неприятное впечатление. Очень.

По глазам Заветы и взволнованному виду Игоря Костя понял, что они их уже похоронили. На Завету нельзя было смотреть без содрогания. При виде Кости она надулась как мышь на крупу. Костя сделал вид, что ничего не произошло, сел за руль, и они поехали.

Похоже, с того момента, когда они покинули Петрополь, удача действительно отвернулась от них. И самым первым признаком этого была поломка «ниссана». Он вдруг чихнул пару раз и замер как вкопанный как раз между рукотворными холмами. Все замолчали, испуганно посмотрев на Костю, хотя до этого момента дружно переругивались. Костя в сваре не участвовал. Свое негативное отношение к выходкам Тулупова он уже высказал, добавить было нечего. Костя вышел из машины и открыл капот. Из машины валил белый едкий дым.

— Аккумулятор накрылся, — с видом знатока сообщил Игорь, безуспешно действуя здоровой рукой, как веером.

Лес сразу показался им враждебным и неприветливым. Еще враждебнее казался город в отдалении, потому что неизвестно было, кто там сейчас сидит. Эх, спрятаться бы где-нибудь, подумал Костя. Ему вообще вдруг расхотелось куда-либо двигаться, захотелось сделаться маленьким, незаметным и зарыться в прелые иголки. Хорошо быть муравьем!

Сашка тоже вылез из машины и с умным видом сунул голову в мотор, а потом долго и надрывно кашлял.

— Надо уходить, — сказала Завета и впервые за два дня улыбнулась, а потом взяла Костю за руку, и он ощутил ее тепло и нежность кожи.

Ей тоже не терпится покинуть многострадальный Петрополь, подумал Костя. Может, действительно все к одному: уедем в Москву. Однако дальше этой мысли фантазии ему не хватило, мешала Ирка Пономарева и сознание того, что он делает ну очень опрометчивый шаг.

— Что будем делать, командир?.. — спросил Игорь.

Костя пожал плечами и огляделся: лес казался ему чужим, что-то в нем изменилось. Костя еще не понял, что именно.

— Может, помощи попросим?.. — Сашка с надеждой посмотрел туда, где стояли российские войска.

— Ну да… — иронично хмыкнул Игорь, покидая машину.

Всем тут же стало ясно, что Игорь прав и что россиянам действительно не до них, ведь они наверняка участвуют в нынешней заварушке. Правда, каким образом и в каком качестве, никто так и не понял и не должен был понять.

Откуда-то из-за сосен выскочил как ужаленный маленький крепенький боец, от которого тонко, словно духами, пахло мочой.

— Тушите, тушите! Демаскирует!.. — замахал он руками и принялся бегать вокруг и суетиться.

— Чего демаскирует? — удивился Костя, не успевая уследить за ним.

— Мои позиции!

— Да мы рады! — отозвался Сашка, вращая башкой, как телескопом, и полез в багажник, в котором, кажется, валялся порошковый огнетушитель.

Маленький боец опередил Сашку, схватил огнетушитель и в одно мгновение засыпал весь мотор. Он вылез из него белый, как Дед Мороз, но до безумия счастливый.

— Вот так-то лучше! — с удовлетворением сказал он, глядя, как рассеивается дым. — А то, не ровен час, налетят супостаты! — И сообщил, приняв их за добровольцев: — А вы идите по этому окопу и все время держитесь левой стороны. Вправо ни в коем случае не сворачивайте. Если услышите шум, кричите, что свои.

— А пароль есть? — вяло поинтересовался Игорь.

— Какой пароль? — удивился боец, глядя на него снизу вверх. — Я без паролей хожу.

— Так убьют же, — веско сказал Игорь и для убедительности мотнул косичкой.

— Не убьют, — нисколько не тушуясь, ответил боец.

От этой уверенности он сразу вырос в глазах окружающих, даже несмотря на смешной вид и запах мочи. Сразу стало понятно, что он старожил этих мест.

— Нет, мы не пойдем, — авторитетно сказал Игорь, — убьют. Я эти штучки знаю. У нас один под Кандагаром пошел… — И снова мотнул косичкой в знак своей правоты.

— Ну?.. — все как один повернулись к нему даже маленький, крепенький боец, в глазах которого зажегся точно такой же свет, как у Игоря в момент помешательства.

— Вернулся с третьим глазом в цинковом гробу, — сказал Игорь железным тоном.

— Тогда могут и убить, — согласился боец так, словно понял всю глубину своей безответственности.

«Ниссан», обсыпанный белым порошком, издал прощальный звук, из него что-то потекло.

— Сейчас взорвется! — крикнул Сашка и отскочил в сторону.

Все, оглядываясь, побежали за бойцом, от которого уже явственно пахло мочой и немытым телом.

Дурость какая-то, думал Костя. Зачем и куда мы бежим? Вокруг стояли чистые, ровные сосны, верхушки их упирались в небо. Нам же в город надо! Но ноги сами собой несли его в сторону реки. Прямо какой-то замкнутый круг, мы никак не можем покинуть этот Петрополь.

Через мгновение они замерли перед мелко вырытым окопчиком, закрытым с трех сторон рукотворными холмами, и не знали, смеяться им или плакать. В одном углу на бруствере окопчика, глядя дулом в небо, лежал новенький, черного цвета ПКМ и три зеленые коробки патронов к нему, в другом — засаленный спальный мешок. В нишах — какие-то ржавые банки, консервы, парочка гранат РГД-5 и даже одноразовый РПГ-27[41]. Хорошо устроился, очень удивился Костя.

— Тебя как зовут? — спросил он, присев на край окопчика и с интересом разглядывая его обустройство.

— Витя… Витя Петров… — серьезно ответил боец.

Его голос прозвучал странно, так иногда реальность воспринимается реальнее, чем она есть. Сашка даже не стал снимать, презрительно глядя на бойца. А, наоборот, следовало. Боец-то, похоже, сумасшедший, подумал Костя и спросил:

— А куда стрелять собираешься?

— Туда, — уверенно сказал боец, показав на склон нависающего холма.

— Здесь же ничего не видно.

— Ну да… Засада… — убежденно ответил Витя.

— А давно сидишь?

— Месяц, однако… — Витя уселся на свой спальник, достал из ниши кружку и налил в нее такого вонючего самогона, что за версту стало ясно, что это самый что ни на есть первач. — Будешь?

— Нет, спасибо, — отмахнулся Костя.

— Я буду! — храбро шагнул вперед Сашка.

— Тебе нельзя! — сказал Костя.

— Костя, мне так хочется… Сегодня что-то пошло… — слезно попросил Сашка. — День такой… — Он оглянулся на лес за спиной.

— Успокойся, ковбой! — ответил Костя, стараясь лишний не смотреть на Елизавету, потому что он немного стеснялся ее нежностей и насмешливого взгляда Игоря.

Что-то изменилось в их взаимоотношениях, но он еще не понял, что именно и насколько серьезно, словно ему мало было ее слез и отчаянных поцелуев. Да и что значат эти ее поцелуи? Может быть, просто приступ жалости к нему или к самой себе? Надо с ней поговорить, но только без этих надоедливых свидетелей, которые так и норовят сунуть нос не в свои дела.

Сашка словно угадал его мысли и обиженно шмыгнул носом. На его лице было написано, что он этого Косте никогда не простит и припомнит при первом же удобном случае. Косте же было наплевать, он ждал, что и Игорь захочет выпить, но Игорь почему-то промолчал — то ли напился спирта, то ли совесть заела. А может, ему Петрополь тоже поперек горла и он жаждет побыстрее убраться отсюда?

— А я приму. Мне еще долго сидеть, — важно сказал Витя и опрокинул в рот вонючую жидкость. — А-а-а!

Должно быть, самогон был очень крепок. С минуту Витя Петров ловил ртом воздух. Лицо его сморщилось, как старый гриб, покраснело, а потом внезапно разгладилось и сделалось как у святого Петра — одухотворенным и пророческим. Черт! — подумал Костя, может, он и есть святой, какой-нибудь блаженный из желтого дома?

— Ты понимаешь, что это не позиция?! — вдруг закричал Игорь и стал ходить вокруг и гневно размахивать руками, даже той, что на перевязи. — Куда только ваши командиры смотрят?!

Костя испугался, что с Игорем снова случится припадок немотивированной злости. Вероятно, на него все еще действовал спирт. Хорошо хоть Витиного самогона не попробовал.

— Почему? — удивился Витя. — Отличная позиция, я в засаде. Никто не видит. Выскочу как черт из табакерки!

У него тоже была своя логика, которую, похоже, никто не понимал. Но где он взял столько оружия? — удивился Костя.

— А если они пойдут другим путем?

— Нет, они пойдут здесь! — убежденно замотал головой боец.

— Почему?

— А ты сходи посмотри… — Боец полез на склон холма.

Все невольно стали карабкаться следом. Костя предпочел двигаться так, чтобы его обдувал ветерок. Сашка Тулупов забрал еще круче. Одному Игорю, кажись, все было нипочем. В своих скитаниях по свету он привык и не к таким проявлениям человеческой слабости, как запах мочи. «К черту приверед!» — читалось на его открытом и мужественном лице. Завета же осталась у окопчика и терпеливо смотрела им вслед. «Знаю я эти мужские игры, — думала она, — вам бы все стрелять да водку пить».

Холм был невысокий — метров пять-шесть, но почва на нем была такая мягкая, так много нападало здесь иголок, что ноги увязали по щиколотку.

С вершины холма действительно открывался впечатляющий вид. Река, огибая полуостров с крепостью Петрополь, прижималась к лесу именно в этом месте, и в этом же месте к воде была прорублена просека, смотрящая на юг.

Логично, подумал Костя, хороший обзор и сектор обстрела тоже.

— Вот что, вояка! — безапелляционно заявил Игорь. — Позиция твоя здесь! А стрелять будешь туда, за реку, откуда поплывут. Если приплывут, конечно.

— А как же?.. — Витя оглянулся на свой уютный окопчик.

— Иначе твои старания теряют всякий смысл. Понял?

Витя сконфуженно почесал затылок.

— Понял, — нехотя ответил он и пожаловался: — У меня военной подготовки нет. Я и сам думал, да никто ведь не подскажет…

— Вот я тебе и подсказываю, — сказал Игорь с просветленным лицом. — Внизу будешь прятаться, когда тебя станут обстреливать из танков, а здесь будешь стрелять, когда попрут.

— Вот спасибочки… — обрадовался Витя. — Вот спасибочки… Я и сам думал, что неверно выбрал позицию, а вот как верно — докумекать не могу. Истинно сказано: одна голова хорошо, а две лучше!

Игорь Божко расплылся в улыбке. Несомненно, он был счастлив, как никогда. Костя понял, что Игорь вспоминает свою юность и себя в Афгане, такого же необученного и беспомощного, как Витя Петров.

Петров же скатился вниз, достал откуда-то огромную штыковую лопату и так же бодро вскарабкался на холм.

Сашка наконец-то одумался и схватился за «соньку». Кадр действительно был удачным: боец в контрсвете, окапывающийся на вершине холма, только земля летит на фоне неба и облаков. Все-таки есть у Сашки профессиональное чутье, подумал Костя. Может, я его все-таки прощу? Завета сосредоточенно шла за ним, и он периодически оглядывался, примечая, как она легко и грациозно идет и как ставит ногу — уверенно и ловко. Игорь, думая о чем-то своем, двигался за ней и тоже оглядывался, пока их не догнал вдохновленный Сашка с «сонькой» на плече.

Форт Петрополь все еще огрызался огнем, но уже не так бодро, с частыми паузами между залпами. То ли противник выдохся, то ли Большаков сплоховал. Нет, думал Костя, шагая через кусты и кочки к дороге, просто ухандокали немцев или… или наоборот, но об этом как раз думать и не хотелось. Не верилось что гениальный Большаков так просто сдаст древнюю крепость. Не за тем он здесь сидит, как кость в горле у немцев. Да и наши не позволят, думал Костя. Отобьют и защитят. Ему почему-то хотелось верить, что на войне все продумано и учтено, что война, как в учебнике, без хаоса и поражений, стоит только налечь на противника всем миром, как он побежит с позором назад, в свою Европу.

«Ниссан», который так и не загорелся, печально торчал на дороге посреди леса. Сашка залез внутрь, покопался между сидений и вытащил кусок раздавленного сыра и палку колбасы. Колбасу он выбросил, потому что она уже стала несъедобной, а сыр принялся раздавать:

— Ешьте… ешьте…

Сыр пах машиной, но был вполне съедобен. Завета смотрела на Костю счастливыми глазами, словно прорвало плотину чувств, даже Сашка и Игорь деликатно отворачивались. Что я буду делать с ней? — внезапно подумал он. Ехать в Москву? А там Ирка Пономарева, которой я обещал жениться. Кто меня тянул за язык? Что делать? Что делать? Надо на что-то решаться еще до того, как этот вопрос встанет ребром. А рано или поздно он встанет. Как я буду выглядеть? В глазах одной — предателем, в глазах другой — рыцарем. Надо делать выбор, думал Костя. Ох как надо! Выглядеть плохо он не хотел в любом случае.

Вдруг со всех сторон одновременно раздалась стрельба. Костя ничего не понял и оглянулся на холм Вити Петрова. Оттуда тоже стреляли. Были видны пулеметные вспышки. Петров бил длинными очередями в сторону реки. Однако к уже привычным звукам АКМ, как чужая речь, добавилось стрекотание американской М-16. Это было очень и очень плохо. Откуда здесь М-16? — только успел подумать Костя, как над их головами пронесся целый рой пуль. Игорь Божко, как истый военный, присел, определив направление отхода, махнул рукой:

— За мной! — И подался с дороги в ближайшие кусты.

Однако молодой осинник хотя и скрывал от противника, но не давал защиты, и на голову то и дело сыпались ветки, а то и тонкие стволы деревьев. Достаточно было одной, даже неприцельной очереди, выпущенной чуть ниже, и они полегли бы в осиннике все как один.

Костя, чертыхаясь, полез вперед, ориентируясь на звуки стрельбы. Особенно густо стреляли с двух направлений, справа от реки и там, где стояли российские подразделения. Наверняка следовало бежать прямо в город. Завета прошептала так, что он ощутил ее дыхание:

— Я боюсь. — И прижалась к нему.

Он вздрогнул.

Последнее время Ирка Пономарева делала все, чтобы вызвать в нем настороженное отношение к нежностям, поэтому он невольно сравнивал с ней всех своих знакомых женщин, и если они были нежнее Ирки, он настораживался, как пес над отравой. В общем, она его испортила еще до свадьбы, это он уже потом понял. Сейчас у него была реакция на то, что он понял.

Как они выскочили из осинника, Костя и сам не сообразил. Только они не пробежали и ста метров, как наткнулись окопы, в которых, судя по всему, только что произошла рукопашная схватка. Тут и там лежали трупы и умирающие. Кровь еще не успела впитаться в иголки. Ее запах ударил в ноздри. Завета ойкнула и отбежала в сторону. Сашка схватился за камеру. Костя сделал глотательное движение и позавидовал Игорю.

— Что ты хочешь снять? — нервно спросил он, глядя на Завету, которую рвало.

Игорь зачем-то сорвал с плеча АКМ. Лес был все тот же, прежний, все те же рукотворные холмы, заросшие у основания весенней травой, высились справа, слева и позади. Только теперь этот лес источал тревогу. Она словно повисла в воздухе и пряталась за каждым бугорком или веткой. А еще лес был полон мертвецов.

— Да, хочу снять, — убежденно сказал Сашка, приводя «соньку» в боевое положение.

Костя собрался заявить, что надо быстро уходить, что Сашкины съемки плохо кончатся, но не успел. Совсем близко раздались очереди. Пули полетели роем. Костя упал, ткнувшись лицом в иголки, и через мгновение услышал шуршание множества шагов, а затем увидел, как рядом ходят люди в серых берцах и говорят на очень плохом русском.

— О! Это они! Я узнал этого! — Кто-то ткнул ему в плечо автоматом: — Повернись!

Костя повернулся. Это были американцы в пустынной форме, не меньше двадцати человек. Они стояли полукругом, выставив перед собой оружие, и с тревогой вглядываясь в чащу. На лицах у них был написан страх и желание поскорее убраться назад, за реку. Костя узнал рябого капрала Роя Чишолма из Кентукки. Рядом с ним стоял сержант, который говорил на ломаном русском:

— Вставай! Ты арестован!

Костя поднялся:

— Почему? Я тележурналист!

— Разберемся, — с трудом выговорил сержант.

Рой Чишолм уже докладывал по связи. Костя уловил знакомое звукосочетание: Билл Реброфф. Лейтенант! — вспомнил Костя. Кто же еще?!

Рядом стояли Сашка, Завета и Игорь. Свой АКМ Игорь предусмотрительно забросил в кусты. И конечно же, «сонька» уже была в руках неприятеля. Сашка сделал круглые глаза, и Костя понял, что он ничего не стер и стирать не собирался. Вот мы и попались, понял Костя, вот чего я боялся. Все его плохие предчувствия всплыли, как дурной сон. Он вспомнил, как не хотел ехать в Петрополь. Если бы не Игорь со своими заморочками, они бы давно вернулись к Маркову Александру Илларионовичу и сняли бы, например, штурм аэропорта или подались бы в ночную разведку с Сарайкиным. Эх, хорошие были времена! — подумал он с тоской.

Совсем рядом возобновилась такая плотная стрельба, что американцы в спешке, пригнувшись, потащили их с собой, а двоих раненых они несли последними. Вначале двигались между холмами, а потом — окопами, в которых лежали убитые, в том числе и американцы.

— Быстрей! Быстрей! — понукал сержант и тыкал, и тыкал стволом автомата в спины.

Капрал Рой Чишолм только улыбался Косте, как старому знакомому, и даже пытался приободрить, но автоматом в качестве дубинки орудовал не хуже других.

— Зачем? Куда мы бежим? — спрашивал Костя. — Оставьте женщину здесь, она вам не нужна!

Но на его просьбу никто не реагировал. А из всего того, что перевел сержант, стало ясно, что, быть может, их отпустят еще до рассвета. Странная логика: арестовать, чтобы потом опустить. Врут, наверное, думал Костя с равнодушием смертника, жаль только Завету — она-то здесь ни при чем.

— Отпустите ее! — снова завел он свою песню, но в ответ его просто ударили в спину, и он понял, что солдатам лишь бы задание выполнить, а там хоть трава не расти.

Через полчаса быстрого и нервного бега, в течение которого то и дело приходилось замирать и ждать команды «гоу», они спустились к реке и очутились на катере. Похоже, их все-таки преследовали, потому что стреляли все ближе и ближе, а в следующее мгновение — уже со всех сторон, а потом снова — в отдалении, а потом снова — где-то совсем рядом, за кустами, где американцы прикрывали отход. Появились раненые. Все ужасно нервничали и то и дело покрикивали на пленных. А у одного чернокожего случилась истерика. Несмотря на грозные окрики он бросился в быструю реку и поплыл по-собачьи. Естественно, его затянуло под коряги и он утонул на глазах соотечественников. Да, это вам не тульские пряники, почему-то гордо подумал Костя.

Их спешно затолкали в трюм, под брезентовый тент, чтобы они не видели, куда плывут. Но и так было ясно, что на противоположный берег, куда еще? С ними поплыл переводчик, капрал Рой Чишолм и двое раненых с санитаром, который принялся ставить капельницы и делать обезболивающие уколы. Завета робко помогала ему, потому что санитар страшно нервничал и, судя по всему, готов был выпрыгнуть за борт при малейшем намеке на то, что катер начнет тонуть.

Позади коротко взорвались гранаты из подствольников: «Бах! Бах! Бах! Бах!» Зазвучало громкое «ура», потом раздались одиночные выстрелы, еще пара взрывов «Бах! Бах!», и все стихло, словно ничего и не было, и лес снова встал неприступной стеной.

Судя по шуму винтов, еще не менее трех катеров двигалось по реке. Внезапно со стороны правого берега в сторону ближнего катера протянулся белый след от РПГ. Раздался взрыв. Закричало сразу несколько человек. Сашка, который сидел ближе к корме, приподнялся:

— Катер взорвался! — Голос у него был испуганный.

Они снова услышали характерный звук выстрела гранатомета и сразу еще, и еще, и еще. Над ними, жужжа, как веретено, пролетела граната: «Шу-х-х…» И — новый взрыв. И сразу — еще один. Катер бросило на волну и так накренило, что он едва не перевернулся. Фонтан воды ударил по брезентовому тенту. Американцы на палубе орали как оглашенные. Кто-то из экипажа упал за борт и барахтался в воде, крича:

— Хелп ми! Хелп ми!

Его быстро унесло течением. Истошнее всех вопил переводчик. Похоже, они спорили или дрались. Единственное, чего они не делали, — не отстреливались, хотя на носу катера торчал крупнокалиберный пулемет.

— Бросили своих, — сказала Завета, прислушиваясь. — Не стали вылавливать… Боятся, что и нас накроют…

Скорее бы, подумал Костя в надежде, что все закончится в одно мгновение.

«Шу-х-х…» — пролетела граната. За ней — рой пуль. В брезенте появилась сразу куча дырок. Пули свистели, как шмели, идущие на посадку. У санитара дрожали руки. Он упал на раненого и все чаще поглядывал в сторону выхода. Наверное, прикидывает, как будет выбираться? — равнодушно подумал Костя. Глухой удар слева возвестил, что попали в корпус. Катер сбросил обороты и теперь плелся, как пьяный мул. На полу уже плескалась вода. Раненых стало заливать. Внезапно под тент заглянул Рой Чишолм с перекошенным лицом, прокричал что-то нервное и так же внезапно исчез.

— Как бы не пристрелили сгоряча, — шепнул Сашка и в знак презрения поджал губы.

— Слушайте, — зашептал Костя, косясь на санитара, который склонился над умирающим. — Мы должны сказать, что мы журналисты из Москвы. Завета, ты держала микрофон и задавала мне вопросы. Если попросят повторить, главное — не тушуйся. Задавай мне любые вопросы, я отвечу. Сашка — оператор. Ты, Игорь, техник по наладке оборудования. Если будут спрашивать документы, мы их потеряли. Сашка, дай! — Он забрал у него редакционное удостоверение и вместе со своим незаметно выбросил за борт.

Санитар ничего не заметил.

— А что это даст? — спросил Игорь, нянча раненую руку.

Американцы, пока тащили его по окопам, роняли безжалостно и, как показалось Косте, целенаправленно, как самого мощного из них. Возможно, это была просто солдатская месть за неудачи и страх.

— Пока мы журналисты, с нами ничего не сделают. Стращать будут, но мы должны стоять на своем. Мол, у нас задание, мы его выполняем и знать ничего не знаем. Твердите как заклинание, что вы из «Рен-тиви».

— А если к бандеровцам попадем? — спросил Сашка.

— Вот этого я и боюсь, — признался Костя, — но если попадем, надо соглашаться на все, лишь бы остаться в живых. И помните, мы все из Москвы, все одна команда.

— Интересно, что они у нас могут потребовать? — иронично спросила Завета.

Ей никто не ответил. Тяжелораненый американец умер. Санитар в спешке сорвал с него систему, накрыл лицо углом брезента и, повернувшись, произнес что-то печальное и слезное. Мертвый плавал в воде, которой все больше поступало в катер, и казался еще живым.

— Чего он хочет? — грубо спросил Игорь.

— Говорит, — перевела Завета, — что он не желает воевать на краю света, и что пошел сюда санитаром, и что боится.

— Ну да, конечно… — зло отозвался Игорь. — А мы не боимся! Пусть молится своему американскому богу, легче будет!

Санитар глядел на них с непонятной надеждой, потом встретился взглядом с Игорем, все понял и отвернулся.

Костя решил, что Игорь сейчас бросится на санитара, у которого, кстати, не было никакого оружия, и уже приготовился прыгать за борт, но в этот момент капрал Рой Чишолм снова заглянул под тент и выпалил:

— Гоу, гоу… Бистро, бистро…

Катер мягко ткнулся в берег. Завета прижалась к Косте.

— Ничего не бойся, — шепнул он и сделал шаг по деревянным ступеням наверх.

Катер находился в мелкой бухте. Его качало. Волны с плеском бились о берег. Пули посвистывали на излете. На импровизированной пристани из старых рыбацких лодок с очень серьезным лицом стоял лейтенант Билл Реброфф.

— Быстрей! Быстрей! — торопил он их, с опаской поглядывая на противоположный берег. — Из-за вас погибло очень много наших людей.

— Надеюсь, хоть за дело? — спросил Костя, выскакивая на пристань и помогая Завете.

— У нас строгий приказ найти вас любой ценой, невзирая на человеческие потери. Чертова война. Погиб весь отряд. Если кто-то выплыл, это случайность.

С правого берега стреляли из крупнокалиберных винтовок В-94. Их легко можно было отличить от СВД[42] по громкому хлопку и грозному свисту тяжелой пули. Должно быть, снайперы добивали катера.

— Почему такая честь? — с вызовом спросил Игорь, все еще нянча свою руку.

На плече у него проступило пятно крови.

— Не знаю, — ответил Билл Реброфф, кисло поморщившись и крутя головой как заведенный. — Похоже, вы попали в переплет. Вами заинтересовалось высшее командование на уровне бригадного генерала.

— Да, действительно, — согласилась Завета, — это уж чересчур. Кому нужны простые тележурналисты?

— Вот именно, что теле, — с непонятной укоризной отозвался лейтенант, посмотрел на нее и снова стал испуганно озираться. — Хотим разобраться, что вы там снимали и не повлияло ли это на наши потери и потери союзников.

«Неужели он нам сочувствует? — удивился Костя. — Может, в нем заговорили русские корни?»

— Что-то вы вдруг стали жалостливыми, — сказал он, намекая, что совсем недавно американцы с удовольствием бомбили своих и не стеснялись.

— Что же вы такое сняли, — спросил лейтенант, — что теперь вами заинтересовалась разведка?

— Но это же глупо! — возмутился Костя. — Так нас могут обвинить в чем угодно!

— Ничего не знаю. — Лейтенант сделал безразличное лицо. — Таков приказ. — И совершенно по-русски потыкал большим пальцем в небо.

Несомненно, он что-то знал, но не имел права говорить. Последним на берег сошел Сашка Тулупов. Лицо у него от волнения стало красным, хотя струпьев уже почти не было видно, а новая кожа стала гладкой, как у девушки, — бриться не надо. Американцы вынесли умершего и раненого. Катер, пятясь, развернулся и отошел от берега. Лейтенант Билл Реброфф совсем по-русски незаметно перекрестил их. Этот жест поразил Костю больше всего. А я-то воображал, что они безжалостные, как роботы, подумал он. Со стороны правого берега снова раздались выстрелы из В-94, а потом заговорили гранатометы. Столбы воды взметнулись над рекой.

— Быстрей! Быстрей! — подгонял лейтенант.

Они выскочили на бугор и с надеждой оглянулись. Свой лес на правом берегу был темен и безлик, словно родина отвернулась от них в одно мгновение.

— Не останавливаться! — пригибаясь и прячась за кусты ивняка, закричал лейтенант. — Не останавливаться!

Пуля впилась в ствол сосны. Костя присел и подумал, что на таком расстоянии снайпер вряд ли определит, кто свой, а кто чужой.

Так же спешно лейтенант повел их в глубь леса, а затем они прыгнули в «хаммер». Ехали часа два на юго-запад, при этом ни разу не покидая границы деревьев. Три раза над ними пролетала пара Су-25, разбрасывая тепловые ловушки, но почему-то не бомбили. Хотелось бы надеяться, что не по нашу душу, подумал Костя, глядя в окно, а как же иначе. Еще ему хотелось надеяться, что о нем и его бригаде кто-то заботится. Странно, какой интерес мы можем представлять для америкосов? Если с точки зрения провокации, то это абсурд. Есть журналистская хартия, в которой расписано, что мы имеем право делать на войне и чего мы не имеем права делать. Стрелять не имеем, а снимать — имеем практически все, что попадет в объектив. Лучше надо прятаться, господа натовцы. Так что с нас взятки гладки. Любой непредвзятый суд будет на нашей стороне. Нужен всего лишь толковый адвокат. Потом он подумал, что этот механизм хорош чисто теоретически, а не в условиях гражданской войны, когда противник имеет над тобой полную власть, а если этот противник еще и твой соотечественник, да еще и националист, живущий представлениями бандеровцев прошлого века, да еще и опекаемый властью одиозной Олеси Тищенко, то дело может принять очень даже плохой оборот. «Оранжевые», когда нужно, кричат о демократии, а когда нужно, могут оправдать целесообразность любого преступления под любым предлогом, а Запад молчаливо одобрит.

Завета успела задремать, доверчиво привалившись к его плечу. Сашка тоже клевал носом. Игорь, напротив, не спал и держался молодцом. Руку ему, кстати, перевязали и даже сделали обезболивающий укол. Костя уже не боялся, что Божко что-то выкинет в стиле своих фокусов. Может, он ждет, когда его накормят пломбиром и дадут гамбургер? Но раз не спит, значит, думает. Пусть думает, это хорошо. Думать надо, чтоб не сойти с ума.

Он попытался разговорить лейтенант Билла Реброффа, но дальше односложных фраз дело не пошло. То ли лейтенант скорбел по своим, то ли был не в духе, только прежнего душевного контакта между ними не возникло.

Лагерь американцев был разбит с умом. Зря я их презираю, подумал Костя, покидая машину и разминая ноги, дело они свое знают. Хорошие у них были учителя — афганцы и иранцы.

Это была сухая широкая балка, поросшая вязами и дубами. Американцы умело расположили под ними палатки, не тронув ни деревца, ни кустика. По краям балки они вырыли капониры, выше — окопы. Кое-где даже натянули маскировочные сети. Дорожки были проложены не напрямик, через девственную траву, а под кронами, от дерева к дереву.

Опасаются, понял Костя, что заметят с воздуха. Впрочем, на одном из деревьев демаскирующе белел плакат: «Победили советских, победим и донецких!», из чего можно было сделать выводы, что бандеровцы всех мастей частые и желанные гости американцев. Только, может быть, американцы не понимают, что написано на плакате? Нечего их идеализировать, думал Костя со злостью. Это они с тобой приятные и обходительные, а на самом деле гнут свое по всему земному шарику и улыбаются при этом тебе ласково и нежно. Лицемерие — главная политическая черта США. И армия тоже заражена лицемерием. С Биллом приятно пить «белую лошадь», но доверять ему тоже нельзя.

Лейтенант куда-то исчез, а их остался сторожить рядовой с азиатской внешностью. Японец, не японец? — гадал Костя, не поймешь. Японец следил за ними цепким взглядом, сжимая свою штурмовую винтовку, как дубину. И не подходил ближе чем на пять метров. Знает службу, обучен, подумал Костя и потерял к рядовому всякий интерес. Игорь, как бывалый солдат, тут же уселся на землю и привалился спиной к дубу, в ветвях которого беспечно суетились птицы.

— Война войной, а жизнь берет свое, — произнес он философски, следя за птичками.

— Что? — удивившись, переспросил Костя, усаживаясь рядом.

Он давно подозревал, что Божко в душе сентиментален, но тщательно прячет от всех эту свою черту характера.

— Я говорю, — поправился Игорь, — ранило меня не ко времени.

Сашка с укоризной заметил:

— Можно было еще из катера сбежать.

— А Завета?.. — удивился Костя. — Ты о ней подумал? — И подмигнул ей, чтобы она не обижалась на Тулупова.

Уж она-то выглядела эффектно в лагере американцев — подтянутая, легкая, стильная, и казалось, что волнение придало ей чувственности, а глаза в тени черных волос стали еще темнее и привлекательнее.

— Да-а-а, — согласился Игорь и потрогал перевязанную руку, — влипли мы по самое не хочу. — И тоже улыбнулся Завете, но тепло, по-дружески. — Куда же мы без тебя, сестричка?

— Хватит себя хоронить, — заметила Завета. Она не присела, а стояла, с любопытством разглядывая лагерь. И добавила загадочно: — Еще не вечер.

Вот это правильно, с облегчением подумал Костя. Редкое совпадение мнений. По крайней мере, с американцами есть шанс договориться. Самое большее — потреплют нервы. Оружия у нас не было, а то, что снимали, так ведь это наша работа, не хуже и не лучше, чем любая другая. Разве француз, немец или итальянец поступил бы по-другому? Все ищут жареные факты, и все рискуют, и мы ищем, и мы будем рисковать — такая у нас профессия.

— Идет, — сказал Сашка и сделал постную физиономию, глядя на которую невозможно было догадаться о том, что Сашка печется о своей шкуре.

Вместе с лейтенантом подошел маленький сухой полковник в пилотке и сказал что-то настолько важное, что Завета невольно вздрогнула. Костя поднялся и весь обратился в слух.

— Я начальник штаба, — представился полковник.

— Мы обнаружили на вашей камере записи, — перевел Билл. — Предварительный анализ показал, что эти записи способствовали разгрому четвертой дивизии бундесвера. Пока мы не можем предъявить вам обвинений в сборе разведданных в пользу России, но ваши материалы будут изучены командованием, и решение будет принято позже. К сожалению, вас придется задержать на трое суток для выяснения деталей. По нашим законам вам грозят десять лет тюремного заключения. Кроме этого вы должны будете выплатить штраф американскому правительству.

Все были поражены. Даже Сашка Тулупов не посмел, как обычно, хмыкнуть. Из всего услышанного Костя понял, что американцев не заинтересовали съемки российских войск. Возможно, они уже об этом знали. А вот танковая дивизия немцев сыграла с нами злую шутку. И зачем я тогда приказал заснять их лагерь? Но даже при таком повороте дел обвинение в шпионаже предъявить нам будет затруднительно, насколько я понимаю в юриспруденции, думал Костя, хотя у американцев наверняка свои соображения. Так что полковник зря старается и зря берет нас на понт. Хотя второй раз я Сашку снимать танки не послал бы. Впрочем, если бы знать, где упадешь, соломки подстелил бы.

Маленький сухой полковник козырнул и ушел. Лейтенант Билл Реброфф скомандовал подчеркнуто сухим тоном:

— Господа, прошу следовать за мной.

— Слушай, а что с нами теперь будет? — спросил Костя, догоняя его.

— Меня из-за вас едва не отдали под суд. Разжалуют до рядового точно, — чуть усмехнувшись, ответил лейтенант. — Всплыло, что мы с тобой пили виски.

— Ну и что? — удивился Костя. — Это предательство?

— Нет, конечно, мы не такие дегенераты, как ты думаешь. Но, как выразился наш полковник, тенденция сближения с противником. Стокгольмский синдром. Через три-четыре дня я начинаю воспринимать вас как друзей.

Казалось, что он сам не верит своим словам. Костя посмотрел на него внимательно, но лицо у лейтенанта было непроницаемым.

— По-моему, ты воспринял сразу же.

— Это потому, что у меня родители русские. В этом все дело. Признаться, мне было приятно общаться с тобой и твоими друзьями.

— Так бывает, — согласился Костя.

— Но ведь я давал присягу. Я разделяю идеалы американского народа и правительства. Мне нравится Америка. Это большая и очень хорошая страна.

— Которая почему-то нападает на другие страны, — не удержался Костя.

— Это целесообразная необходимость, — защищался Билл Реброфф.

— Как я тебе сочувствую! — хмыкнул Игорь и взглянул иронически с высоты своего роста.

— Не то слово! — добавила Завета.

— А я умилился, — признался Сашка, — американцы оказались не такими сволочами, как я думал.

— Ну да… — в конце концов растроганно согласился Билл Реброфф. — Я объяснил полковнику, что вы не представляете опасности для США, а он свое: записи бундесвера, то да се… Так что не обессудьте. Вы же снимали танки?

— Снимали… — вздохнул Костя.

— Ну вот видишь… — развел руками Билл Реброфф, полагая, что уже ничего невозможно изменить.

— Ну и что теперь будет? — спросил Игорь. — Повезете в Штаты?

— Это на усмотрение командования, — признался Билл Реброфф. — Может, вас в Европе немцы будут судить.

— И все-таки я не понял, — сказал Костя. — Зачем из-за этого такой сыр-бор?

Лейтенант поморщился, но промолчал.

— Зачем вы потеряли столько людей из-за каких-то журналистов? — повторил вопрос Костя. — Нелогично.

— Ладно, — махнул Билл Реброфф, — все равно узнаете. Всему причина ваши соотечественники…

— Бандеровцы что ли? — перебил его Игорь.

— Ну да, — нехотя согласился Билл. — «Оранжевые». В общем, это было главным условием операции «ковер демократии». Вы им нужны. На вас сделана ставка, не только конкретно на вас, но и на всех тележурналистов, которые попадут в плен. Но вы предпочтительнее…

— Чего?.. — удивилась даже Завета.

— Вы что, передадите нас националистам? — спросил Костя.

Почему-то он был уверен в таком исходе, ведь ясно же было, что из-за снимков этих чертовых танков осудить не могут, а других причин не было. Поэтому насчет шпионажа — это явно надуманный предлог.

— Ну да, — кисло согласился Билл Реброфф. — Была б моя воля… Но главное не это. Вы снимали на пленку наших союзников. Три часа назад они все погибли. Целая дивизия. Вы понимаете? Пять тысяч человек и куча техники.

— Понимаем… — упавшим голосом ответил Костя. — Но при чем здесь националисты?

— Вы их основной козырь в операции «ковер демократии».

— Лучше бы назвали дорожкой, — мрачно пошутила Завета.

— Чего? — в свою очередь не понял Билл Реброфф.

— То есть вы готовите провокацию? — наконец-то догадался Костя.

— Не провокацию, а операцию «ковер демократии». Нам нужно оправдать свое присутствие здесь и дальнейшее развертывание Третьего экспедиционного корпуса. А «ковер демократии»…

— Название дурацкое, — перебил его Сашка.

— Не в названии дело, — заметил Билл Реброфф, — а в сути. Русские убивают украинцев. Геноцид? Геноцид! Поэтому идея состоит в том, чтобы русское Центральное телевидение само показало факт этого самого геноцида, и тогда весь мир скажет, что русские в очередной раз плохие, это развяжет нам руки, а России будет труднее отстаивать свои позиции и она не ввяжется в войну на стороне Украины.

— Но ведь это же подло?! Ведь здесь идет гражданская война! Здесь убивают всех подряд! — воскликнула пораженная Завета. — А те же самые бандеровцы устраивают провокации.

— А кого это волнует? — удивился Билл ее наивности. — Кого? Вашингтон? Не волнует! Уолл-стрит? Тоже. Париж? Париж будет делать то, что мы ему скажем. Остаются Германия и Италия. Германия всегда была вашим врагом. Мы пообещаем ей половину пахотных земель Украины. Куда она денется, эта Германия. Италия — проститутка, куда Европа, туда и она. Я уж не говорю о средиземноморских странах. Они слишком бедны, чтобы иметь собственное мнение.

— Тогда — никого, — согласилась Завета с его цинизмом.

— Поэтому, извините, такой расклад. Людей мы много потеряли, пятьдесят три человека, и все из-за вас и этой самой операции. Ладно, пойдем выпьем. Я заказал обед. Три дня в условиях войны — это очень много. Как говорится, много воды утечет.

Костя подумал, что на этот раз ради них лейтенант не будет рисковать своей карьерой.

— Да, — согласился он, оглядываясь на Завету, которая удрученно шла следом.

— Виски я выпью, — оживился Божко, — а то в желудке все слиплось.

— Может, последний раз в жизни… — насмешливо произнес Сашка Тулупов, но почему-то, как обычно, не хихикнул.

Ему никто не поверил. Как-то не вязалась обыденность происходящего с этой самой операцией «ковер демократии». Всем она казалась далекой, нереальной, происходящей где угодно, но только не здесь.

— Ладно-ладно, — пожалел их лейтенант, расплываясь в улыбке, — как это… не накаркай. — Не все так плохо, как кажется. Полковник склонен видеть в вас все-таки журналистов, а не шпионов. Может, вас через сутки увезут в Германию. Кто знает?

— Ну да, — согласился Костя. — Может, обойдется. Получается, что нам выгодней назваться шпионами?!

— Конечно, выгоднее, — согласился лейтенант. — Вашу камеру передадут в бригаду. Там решается ваша судьба. Формально у нас есть повод задержать вас на трое суток. И только через трое суток за вами приедут бандеровцы.

— А почему не сразу? — с некоторым облегчением спросил Костя.

— Потому что мы должны показать, кто здесь хозяин и кто решает все вопросы, — довольным тоном ответил Билл Реброфф.

— Позвольте-позвольте! — воскликнул Сашка. — Но вы нас захватили на другом берегу, заметьте, на территории, вам не принадлежащей, на территории суверенного государства. Кстати, ООН не санкционировало ваше нахождение здесь. И все это беззаконие вы называете демократией?!

Пожалуй, Сашка выдал самую длинную и умную тираду в своей жизни. Видно, накипело.

— Если бы все было в моей власти! — в тон ему воскликнул Билл Реброфф и с надеждой посмотрел на Костю, чтобы он объяснил своим, что к чему, и чтобы они не задавали глупых вопросов, а свыклись с лицемерной реальностью.

— Да-да… — согласился Костя, — все нормально, мы поняли твою позицию. Ты человек подневольный, с тебя взятки гладки.

У самого же на душе кошки заскребли. Больше всего он боялся не за себя, а за Завету и Сашку. Игорь? Тот готов ко всяким неожиданностям и сумеет за себя постоять, а эти двое самое слабое звено. Их можно шантажировать и принуждать. Но, дай Бог, до этого не дойдет, думал Костя. Не допущу я этого.

В палатке, куда их привел лейтенант, уже стояли подносы с едой: жареная курица, вареное мясо, салаты и много соков — каждому по две бутылки. А еще пиво и… черный хлеб. Неужели специально для нас готовились? — удивился Костя. Знают, что русские любят черный хлеб.

Игорь Божко тут же, не испросив разрешения, откупорил банку пива и одним махом влил в себя ее содержимое. На его лице появилось просветленное выражение.

Ну вот, подумал Костя, низкое соседствует с высоким. С него бы сейчас иконы писать, а он всего лишь заправился под завязку.

Лейтенант сел в центре стола и, достав из вещмешка бутылку виски «Джек Дэниэлс», вопросительно уставился на Костю.

— А полковник? — иронически спроси Костя.

— Полковник тоже на войне, — не дрогнув ни одной мышцей на лице, сообщил Билл Реброфф.

В устах русского это прозвучало бы кощунством или как минимум насмешкой, а в устах американца — всего лишь констатацией факта. Черт их поймет, размышлял Костя. Говорят одно, думают другое, делают третье, подразумевают четвертое. Ну очень хитрющая нация, пиндосы, одним словом.

Даже отсюда было слышно, как гремит форт Петрополь. Большаков старался во всю мощь всех своих орудий. Правда, эта мысль совершенно не согревала душу. Форт был далеко и ничем не мог им помочь. И вообще, у каждого появилось чувство безысходности. Кому мы теперь нужны?! — думали они в сумраке палатки.

— Есть, есть! — приказал Костя, заметив, что Завета отодвинула поднос. — Выпей вначале пива!

— Нет, я лучше водки, — ответила она.

— Это не водка, а виски.

— Рюмочку виски, и я приду в себя.

Зачем она с нами связалась?! — в очередной раз тяжело подумал он. Сидела бы сейчас дома, в тепле и уюте, правда, мы бы с ней тогда не встретились, и не узнали бы друг друга, и вообще… фатализм какой-то сплошной, от которого веет нафталином.

Лейтенант разливал виски по маленьким металлическим стаканчикам, приговаривая:

— Утро вечера мудренее, отдохнете, выспитесь. — Он кивнул на койки в палатке. — А там, глядишь, что-нибудь и изменится.

Все посмотрели на него тяжело и недвусмысленно. Ночью и сбежим, подумал каждый из них.

— За тех, кто не вернулся с задания, — добавил Билл Реброфф и сжал челюсти.

— Может, кто-нибудь все-таки выплыл? — предположил Сашка таким тоном, будто только и мечтал, чтобы все американцы утонули в реке Кальмиус.

По этой реке еще Петр ходил и баржи свои таскал, подумал Костя, а теперь америкосы плавают и тонут. Все молча, как на похоронах, выпили и принялись за еду.

— А тебе нравится это все? — спросил Костя у лейтенанта, после того как первое чувство голода прошло.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вот я твой враг и с тобой обедаю и пью твой алкоголь.

— Ну и что? — удивился Билл. — У нас все цивилизованно.

— А у нас тебя посадили бы в холодный подвал и кормили бы кашей без масла, — громко сказал Игорь, набивая рот едой.

Видно было, что он, как бывалый солдат, делает это с большим удовольствием.

— Понимаете, в чем дело, — ответил лейтенант, разливая виски, — наши политики и военные руководствуются высшей целесообразностью, которая сродни Божьему промыслу. Поэтому я в это не суюсь. Не моего ума дело.

— Божий промысел — это непрестанное действие всемогущества, премудрости и благости Бога, — как по шпаргалке, процитировала Завета.

Все с недоумением посмотрели на нее, а Костя подумал, что она не перестает его удивлять. Где она такого нахваталась?

— Что-то вроде того, — согласился Билл Реброфф.

— То есть ты хочешь сказать, что ты сегодня с нами пьешь, а завтра на рассвете нас расстреляешь? — удивился Костя.

— Я думаю, что до этого не дойдет, — признался Билл Реброфф и отчаянно улыбнулся.

Несомненно, он старался сохранить лицо, но ничего не понимал в тонкостях русской речи.

— А как же Гуантанамо? — напористо спросила Завета.

От виски лицо у нее раскраснелось, и Костя невольно залюбовался ею.

— Но вы же не террористы? — удивился Билл Реброфф. — Вы наш противник. А противника надо уважать.

— Ничего не понял! — воскликнул Игорь. — В общем, вы будете делать свое дело при любом раскладе.

— Да, у нас есть военная этика, да, мы с вами воюем, да, мы вас покорим и заставим жить по меркам цивилизованного мира. Вы чуть-чуть похожи на варваров. Но ваши идеалы изменятся. Никто уже не живет так, как вы. И заметьте, полмира уже лежит у наших ног. Это ли не триумф американского стиля жизни, его идеалов, бизнеса? Покоритесь — и у вас будет такое же пиво и такое же мясо.

— Идиот, — пробормотал Сашка за спиной у Кости. — У нас давно точно такое же пиво и такое же мясо.

— Это метафора, — объяснил Билл Реброфф.

— Очень точная, — иронически заметила Завета.

— Многие так начинали! — вдруг отодвинул от себя поднос Божко. Одна из бутылок с соком упала на пол и разбилась. — Но известно, чем они кончили.

— Это кто же? — очень спокойно осведомился Билл Реброфф.

— Да хотя бы Александр Македонский или Гитлер! И вы кончите точно так же!

— Гитлер тебе нравится? — непосредственно, как у первоклассника, спросила Завета.

— Нет, не нравится, — согласился Билл Реброфф. — Но сейчас другая ситуация. Демократия наступает на всех фронтах. Ничего с этим не поделаешь.

— Да что ты заладил: «демократия», «демократия»! — вспылил Божко, и Костя подумал: «Долго же он крепился». — Демократия нужна только вам. Но вы давно забыли, что это такое! Или напомнить?!

— Нет, не надо, — все так же спокойно ответил лейтенант.

Здорово его выдрессировали. Настолько здорово, что он не понимал очевидных вещей. И самая очевидная из них заключается в навязывании человеку чужого мнения в масштабах всего мира.

Виски допили одним махом. Билл достал еще бутылку. Игорь Божко произнес довольным тоном:

— Вот это по-нашему, по-русски!

Лейтенант достал откуда-то еще и эмалированные кружки. Сашка сказал:

— Ох! — выразив тем самым восторг юной души.

Глаза у Заветы сделались веселее.

— Мне немножко, — сказала она.

Чокнулись, выпили и с жадностью закусили.

Теперь виски не казалось таким вонючим.

Вдруг лейтенанту позвонили. Он вскочил:

— К сожалению, вызывают. Я быстро вернусь.

— Надо бежать! — встрепенулся Игорь, когда за лейтенантом стихли шаги. — Немцы нам танковую дивизию так и так не простят. А бандеровцы выпустят кишки, стоит попасть к ним в руки.

— Я сейчас… — вдруг пробормотал Сашка Тулупов и, пошатываясь, ушел на разведку.

Было слышно, как он освобождает желудок возле палатки. Через минуту он вернулся с красной физиономией:

— Трое перед входом, двое за палаткой.

— Если кинуться всем разом… — предложил Игорь и вопросительно посмотрел на Костю.

Костя потрогал под мышкой «глок», который у него так и не отобрали, и кивнул Божко. Игорь тоже пошел на разведку, он не облегчался возле палатки, а вернувшись, сел на место и потянулся к бутылке.

— Это все из-за меня!.. — горестно воскликнула Завета.

— Ничего не из-за тебя! — сказал Игорь. — Просто так сложились обстоятельства. Будем ждать момента.

— Черт! — выругался Сашка и от нечего делать стал крутить ручку настройки приемника, который, вероятно, принадлежал Биллу.

Приемник свистел, кряхтел и сообщал что-то важное по-английски. Сашка воровато оглянулся на вход палатки и еще покрутил ручку настройки. Голос диктора хоть и был паническим, но стал громче и разборчивее. Костя уловил целую фразу и насторожился. Речь, несомненно, шла о ядерной бомбе в сто мегатонн, хотя ему показалось, что он ослышался. Бомба в сто мегатонн никогда еще не взрывалась на Земле. Это сообщение было из области абсурда. Однако все тот же нервный голос сообщил что-то такое, связанное с Нью-Йорком. Костя попросил:

— Найди нашу станцию.

А потом они услышали:

— Город Нью-Йорк практически сметен с лица Земли. Погибли по меньшей мере пять миллионов людей…

— Что, что случилось?! — встрепенулся Игорь и мотнул косичкой.

Сашка вращал ручку настройки.

— Восьмидесятиметровая волна движется в сторону Европы… Мировая катастрофа… Америка в смертельной опасности…

— Над городом жуткий радиоактивный гриб, достигающий стратосферы… кажется, что горит и плавится сам воздух. По предварительным данным, разрушены все ближайшие города: Ньюарк, Клифтон, Джерси-сити… Болота Нью-Джерси превратились в бескрайнее море. Залив Гудзон переполнен телами мертвых и умирающих. Люди спасаются в реке, их выносит в море. На землю рухнуло сто сорок самолетов. Потонуло две тысячи катеров и лодок. Пыль, сажа, радиоактивные осадки… В Йеллоустонской долине проснулся древний вулкан. Штаты Айдахо, Монтана и Вайоминг уничтожены. То, что творится там, похоже на ядерную войну.

Сашка повернул ручку дальше и нашел следующую станцию.

— Море бушующего огня. Горит все восточное побережье Коннектикута. Горят нефтеперерабатывающие заводы и газопроводы. Прорваны нефтепроводы на Аляске и в штате Иллинойс. Из-за землетрясения в Мексиканском заливе вспыхнули все нефтегазовые вышки. Горят и взрываются военные базы на Западном побережье. Не менее пяти стратегических подводных лодок США выброшены на берег или пришли в негодность. Повреждены три авианосца, включая современнейший «Джордж Буш» и самый огромный в мире — «Энтерпрайз». Стратегическая авиация США поднята в воздух. В стране объявлена высшая степень готовности. Населению приказано прятаться в бомбоубежищах. Массовая паника. Американцы бегут в Мексику и Канаду, на Арктическое побережье. В Торонто рухнули все небоскребы.

Игорь восторженно хихикнул:

— Видать, наши все-таки их замочили.

— Странно как-то… — пробормотал Костя. — Только один взрыв. Если бы мочили, то всех сразу же и в Европе тоже. Мы бы здесь в первую очередь услышали. Ракеты всех мастей летали бы над нашими головами.

Сашка снова перевел на вашингтонскую волну и стал быстро и очень своеобразно переводить:

— США были застигнуты врасплох. Истребители в панике сбили десяток-другой другой гражданских самолетов, решив, что они несут в себе ядерные бомбы.

— А-а-а… — только и произнесла Завета своим прекрасным голосом.

— На помощь идет Шестой американский флот, — быстро как пулемет сообщал диктор. — Атлантическое побережье объявлено закрытой зоной. Подводный флот США готов запустить ядерные ракеты!

— Хм-м-м… — снова произнесла Завета.

— Америка объявила ультиматум! — кричали на следующей волне. — Любая ракета или самолет, летящие к ее границам, приведут к Третьей мировой войне, войне на уничтожение. Для России достаточно десятка американских сверхмощных бомб.

— Ха-ха-ха… — таинственно хихикнула Завета.

— Система ПРО на Аляске приведена в боевую готовность!

— Так, все и ежу понятно! — сказал Завета.

— Что понятно? — удивился Костя, поглядев на нее. — Понятно, что американцам подбросили свинью. Но кто и как?

— А ты обратил внимание, — спросила Завета, — что взрыв-то произошел в порту?

— Ну?..

— Баранки гну. Взрыв был в порту, а не в глубине территории. Значит что?

— Что?! — нетерпеливо спросил Игорь, туповато глядя на Завету.

— Значит, он был в порту, в гавани, в заливе Гудзон, а не где-нибудь еще.

— Точно! — воскликнул Костя. — Я бы не додумался сразу. Я все время жду сообщений о новых взрывах, а их нет. Значит, взорвалась база?

— Слушать надо уметь, — весело сказала Завета, и глаза ее заискрились смехом. — Нет там базы. Кто делает базу в центре мировой столицы?

— Теперь же они грохнут по нам, — простодушно заметил Игорь.

— Не грохнут, — уверенно заявила Завета.

— Почему? — Теперь и Костя терялся в догадках.

— Взрыв один, значит, бомба что? Одна! И доставили ее не воздухом, не под землей, а водным путем!

Игорь как стоял, так и сел, но остался прямым словно аршин проглотил. Выражение у него на лице было такое, словно его повесили, а потом вынули из петли, не дав задохнуться. Стало ясно, что умных женщин он недолюбливает, потому что они ущемляли его мужское достоинство.

— Ну ты даешь, мать! — изумился он. — Откуда ты знаешь?

— Могу заключить пари.

— На ящик пива?!

— Мелко, но хорошо, я согласна, — сказала Завета. — Хоть какое-то развлечение в вашей скучной компании. — Она многозначительно посмотрела на Костю.

— А где ты пиво возьмешь? — спросил Игорь.

— А нас сейчас отпустят, — объяснила она. — Иначе я ничего не пониманию ни в людях, ни в политике.

В этот момент в палатку вбежали Билл Реброфф и с ним несколько солдат.

— Вы уже в курсе дела?! — бросил он на ходу, заметив, как Сашка отдернул руку от приемника.

— А что случилось-то? — невинно осведомился Костя.

— Арабы… чертовы арабы и Аль-Каида каким-то образом протащили бомбу… Мы еще сами мало знаем… он, этот араб, Усама бен Ладен, уже покойный, но достал нас…

— Из подводной лодки! — воскликнула Завета.

— Так и есть, мэм, — с тяжелым вздохом согласился Билл. — Откуда вы знаете?

— Догадалась… Слышал?! — повернулась Завета к Игорю.

— Слышал! — обрадовался Игорь. — Так нет проблем, ящик так ящик. За такую новость и цистерны не жалко.

Билл Реброфф странно посмотрел на него, но ничего не сказал, наверное, в нем взыграла демократия.

— Мы уходим! Сворачиваемся, нас отзывают! — сообщил он. — Вы свободны. Вас выведут за пределы лагеря, пока неразбериха.

— А можно взять приемник? — спросил Сашка.

— Бери! Не придется нам, видать, встретиться в Воронеже! — обратился он к Косте.

— Почему? Я дам тебе телефон. Приезжай в гости.

— Ладно. О’кей.

Они обнялись.

— Спасибо тебе, Билл. Если бы не ты…

— Да ладно. Можно подумать, я не понимаю, что у вас здесь творится.

— Да сейчас у вас тоже…

— Третий экспедиционный корпус возвращается в Штаты. Мы должны помочь своей стране. Идемте, я дам вам машину.

Они выскочили из палатки. Лагерь был похож на муравейник. Вдоль ограждения стояли армейские грузовики, в которые солдаты грузили оружие и оборудование. Две или три палатки уже были свернуты.

— Нам дали три часа на сборы! — крикнул Билл. — Быстрее!

Он вывел их за ворота лагеря и посадил в «хаммер», что-то наказав водителю.

— Я бы сопроводил вас, но у меня строгий приказ сворачивать лагерь. Сержант Ник Гринальдо отвезет вас к ближайшему мосту.

— Так точно, сэр, — ответил Гринальдо, словно понял русский язык.

— Здесь недалеко, — добавил Билл. — Полчаса езды.

Они притихли в спасительном «хаммере» и понеслись на юг. Дорога была разбита тяжелой техникой и походила на море пыли.

— Ну все, кажется, пронесло! — радостно сказал Сашка, крутя приемник, из которого то и дело орало: «…стена огня, пожары, вода кипит, воздух раскален до свечения…», «…радиоактивные осадки…», «ослепительная вспышка…», «…в Лос-Анджелесе сильнейшее землетрясение, город сползает в Алеутскую впадину…».

— Пронесет, когда будем на своей стороне, — веско осадил его Игорь.

Радио орало: «В довершение ко всем бедам над северо-прибрежными штатами разразился самый смертоносный ураган, ему дали женское имя «Урсула». «Урсула» подхватила высокорадиоактивную пыль и пронесла ее наискосок до побережья Лос-Анджелеса. Города задыхаются. Население в панике прячется. Не хватает противогазов и респираторов».

Водитель что-то произнес.

— Что он сказал? — спросил Костя.

— Сказал, что у него родители живут в соседнем штате и что он за них боится.

— Раньше надо было думать, когда схлестнулись с Ираком, — сказал Игорь. — Выбирают воинственных президентов!

— Как бы на бандеровцев не нарваться! — высказался Костя.

— Теперь они пар-то сбросят! — сказал Сашка, тыча пальцем в приемник.

— Население прибрежных городов Европы срочно эвакуируется в глубь материка. Англичане штурмуют поезда, идущие на континент. Все авиабилеты на ближайшие пять часов выкуплены, несмотря на то что цены взлетели в тысячу раз. Страна готовится к потопу.

— Не уверена… — сказала Завета. — Она сейчас на перепутье: третья мировая или вечный кризис. Как бы нас не потащили за собой на тот свет.

Из приемника неслось: «Стоимость гостиничных номеров в Альпах взлетела до небес…», «нарасхват катера и лодки…», «посчитано, что через восемь часов волна захлестнет все прибрежные столицы мира и дойдет по рекам до таких городов, как Берлин и Варшава…», «США обвинили Россию в том, что она якобы продала Аль-Каиде ядерную бомбу и старую подводную лодку. США также обвинили Индию в том, что она якобы отремонтировала ее и приспособила под ядерную бомбу».

— Типун тебе на язык, — хладнокровно заметил Игорь.

Водитель торопился. Сосны мелькали за окнами, словно на автобане.

— Эй, осторожнее, — произнес Костя.

Их подбросило на корнях деревьев, и «хаммер» остановился как вкопанный перед дорожной насыпью. Они выскочили наружу. Водитель лихо развернулся, газанул и, оставив за собой колею в мягких иголках, был таков.

— Кажется, там… — Игорь, как гусак, вытянул шею и посмотрел налево, — там должен быть Петровский мост.

Этот мост был самым старым на Кальмиусе. Его построили еще ленинградцы. Во времена «оранжевой» власти его официально переименовали в мост имени Бандеры. Но в народе его всегда называли Петровским, и никак иначе, а памятную «оранжевую» табличку периодически вырывали из пилона и сбрасывали в реку.

— Не нравится мне мост, — сказал Игорь, выглядывая из кустов.

Действительно, с обеих сторон реки Петровский мост настолько зарос кленами и ивами, что даже с расстояния в десять шагов ничего нельзя было разглядеть. К тому же дорога у моста делала слепой поворот.

Сашка все еще крутил приемник, и, хотя громкость была небольшой, все недовольно поглядывали на него.

— Выключи, — попросил Костя.

Но Сашка уперто отвернулся, сделал громкость тише и прижал приемник к уху, поэтому он и не заметил, как метрах в двадцати из ельника выскочила голубая сойка, посидела на ветке, таращась в сторону леса, и улетела на другой берег реки. Вслед за сойкой, но уже со стрекотом, выскочила сорока. Она кого-то громко обругала и юркнула в прибрежные заросли. Божко насторожился и произнес:

— Подберемся ближе…

Он раздвинул кусты и ступил на асфальт. За ним вышли Костя и Завета.

— А ведь по дороге никто не ездит, — сообщил Игорь, опускаясь и рассматривая ее вдоль полотна.

— А это что? — спросила Завета.

— Это? — хмыкнул Игорь. — Это лошадиный навоз.

— Вижу, что навоз.

— Телега проехала, — догадался Костя и зачем-то потрогал шершавый асфальт.

— А кто у нас на телегах ездит? — спросила Завета со скрытым превосходством.

— Бандеровцы! — вздохнул Игорь.

Все трое тут же присели, потому что были как на ладони.

— А где Сашка? — испуганно спросил Костя. — Сашка!

Завета оглянулась:

— Сашка! Тулупов!

— Я здесь! — недовольно отозвался он и вылез из пыльных кустов. — Чего разорались? Здесь я, никуда не делся. Живой и здоровый.

— Дай! — потребовал Костя и протянул руку. — Или лучше выброси сам, пока я не выбросил.

— Слушай! — Сашка оторвал от уха приемник. — Чего тебе неймется? Там такое происходит, такое!..

Костя посмотрел на него, как на идиота, но Сашка даже глазом не моргнул, словно он был выше всех волнений.

Игорь Божко, не отвлекаясь на мелочи, сказал:

— За мной!

Они перебежали дорогу и, спустившись по насыпи на другую ее сторону, стали передвигаться от одних зарослей ивняка к другим. Сашка Тулупов отрешенно брел следом за всеми, прижимая приемник к уху. Глаза у него периодически становились ошалелыми. Пару раз он хотел огласить последние новости и даже начинал что-то вещать, как оракул: «Это же!.. Это же!» — но его никто не слушал. Больше всех волновался Игорь. Ему давно уже не нравилась напряженная тишина рядом с мостом, и чем ближе они подходили к нему, тем напряженней она становилась. Один раз он даже присел и стал слушать ветер, который налетал с юга. Пару раз ему вроде бы послышались голоса, и он поднял руку, призывая Сашку Тулупова помогать.

Снова застрекотала сорока.

— Черт! Ну не хочу я туда идти, — сказал, приседая, Игорь. — Не нравится мне что-то.

— Мне тоже не нравится, — согласится Костя. — Давай пойдем в другое место?

— А куда? Ты знаешь другое место?

Он снова посмотрел вперед: мост был совсем близко. Его пилоны торчали над деревьями. Один бросок — и они на той стороне, у своих.

— Вперед! — скомандовал Игорь.

Они побежали к лестнице, по которой надо было подняться к полотну дороги. Уже был виден мост. Уже было слышно, как волны плещутся о его опоры. Уже на той стороне люди махали им руками и что-то кричали, как вдруг затрещали кусты и справа, и слева появились какие-то страшные люди, бритые, с оселедцами на головах и с оружием в руках. Раздались очереди. Пули защелкали, как горох по паркету. Завета испуганно ойкнула и будто споткнулась. Их схватили, радостно вопя:

— Ага, попались! — кинули в телегу и повезли куда-то прочь.

Один из нападавших подхватил Сашкин приемник и сунул себе за пояс. Костя, который лежал с краю и видел, как под телегой мелькает лесная дорога, понял, что это этномутанты.

Везли долго. Дорога показалась Косте непомерно длинной. Миновали ручей, потом еще один и еще. Лес стал темным, сырым, с огромными красными мухоморами, липкой паутиной и ядовито-зеленым мхом на стволах толстенных деревьев. Под колесами зачавкала грязь.

— Узнаешь меня? — вдруг спросил кто-то.

— Нет, не узнаю, — ответил Костя, который, придавленный Заветой и еще кем-то, даже не мог пошевелиться.

Его приподняли, безжалостно повернув голову:

— А так?..

— А так узнаю, — ответил он.

Костя действительно признал в бритом мужике с оселедцем Тараса Ямпала, которого они когда-то уложили в весеннюю грязь и который давеча наставлял их на путь истинный, пытаясь узнать, ракетчики они или нет. Надо было его застрелить, равнодушно подумал Костя. Надо было, так кто ж знал? Мысли текли легко и плавно и были островком надежды в мире отчаяния, дикости и равнодушия.

— Конец тебе, — довольным тоном поведал Ямпал. — Лес здесь дикий, никто не найдет, хоть сто лет ищи.

Топающие рядом с ним этномутанты заржали, как лошади. Были они все как на подбор худые, как гончие, бритые, с оселедцами, с нашивками трезубца на рукавах, вооруженные в большинстве своем американскими М-16, но кое у кого были старые АКМ.

— А девку твою мы вначале пустим по кругу. Хорошая у тебя девка!

Этномутанты снова заржали на все лады, скалясь, как голодные собаки на руку хозяина.

— Не слушай их, — прошептал Костя Завете, — не слушай…

Привезли в сырой и темный бор, где стояли вековые дубы, а вокруг стеной — высоченный папоротник. Никогда больше в жизни Костя не видел такого папоротника. Диковинным был тот папоротник, как в сказках.

Темнел дом лесника, темнело сено под навесом, темнел большой сарай и еще какое-то длинное помещение, приспособленное для госпиталя. На лавочке перед ним в бинтах и с костылями сидели этномутанты. По двору бегали лохматые кавказские овчарки.

База, понял Костя. База этномутантов. А их искали южнее.

Его молча схватили и поволокли в дом, а когда поставили на ноги в горнице, он увидел, что за большим крестьянским столом сидит не кто иной, как Каюров собственной персоной, с пистолетом в ярко-желтой кобуре.

— Что… — добродушно засмеялся Каюров, — обхитрить нас хотели?

— Хотели, — согласился Костя, увидев в окне, как этномутанты бьют Игоря Божко. — Зачем вы его калечите?! Зачем?!

— Не нервничай! Садись!

Высокий худой человек с маленькой головой и диким прикусом толкнул его на лавку.

— Разговор у нас будет короткий и деловой, — сказал Каюров. — Сейчас вы очухаетесь и, пока не стемнело, поедем снимать ваш геноцид.

— Какой геноцид?.. — очень удивился Костя, оглядываясь и пытаясь ослабить веревку на руках.

Дом был ухоженным, дерево внутри светлое, пахучее, стол выструган до белизны, на окнах цветастые занавески. По углам — пучки трав, за спиной — настоящая русская печь, а главное — ни с чем не сравнимый запах поленьев. Только о занавеску вытерли грязные руки, сорвали один пучок, и он, рассыпавшись, лежал в углу, да нанесли грязи с улицы. Лесника не было видно. А может, он один из них? — подумал Костя. И вдруг понял, что лесника давно убили, иначе он не позволил бы гадить в собственном доме.

— Против нас, который вы учинили в марте и в апреле, — сказал Каюров, прервав Костины размышления.

На столе стояли бутылка мутного самогона и бутылка водки. Косте вдруг захотелось выпить, но не водки, а именно самогона — крепкого и вонючего.

— «Ковер демократии» что ли? — на всякий случай уточнил Костя.

— Ну да, — ничуть не удивился Каюров.

— Но ведь все уже кончилось! Американцы ушли, немцы тоже. Вы будете одни воевать?

Каюров посмотрел на него так, словно Костя ничего не понимал:

— Ничего не кончилось. Есть еще французы и бельгийцы, итальянцы, подтянутся венгры. Поляки давно не воевали, у них руки чешутся. Чехи не прочь половить рыбку в мутной воде. Словаки шебуршатся. Всегда найдутся любители пожить за чужой счет. Просто придется больше отдать, Крым, например, и восточные регионы. Отгородимся мы от вас, родимых, отгородимся.

— Там наши, — напомнил Костя о Крыме и о восточных областях, давая понять, что Россию рано списывать со счетов. Не допустит она такого развития событий. Не те времена и соотношение сил.

Его реплику Каюров пропустил мимо ушей. Видно, она не вписывалась в его концепцию мира. Интересно, что ему лично пообещали? — подумал Костя. Может, пост министра обороны или даже премьер-министра? Рыл бы он так землю? Наверняка где-нибудь в Швейцарии у него счет с кругленькой суммой. Отрабатывает заморские дивиденды. Мысли были четкими и ясными, словно достигали сущности происходящего.

— Страсбург, опять же, еще не затопило, — рассудил Каюров. — Да и НАТО в Европе никуда не делось.

Казалось, он спорит с самим собой, приводит аргументы в пользу своего выбора, но как-то неуверенно, с оглядкой на прошлое.

— Все равно не справитесь, — сказал Костя, следя за событиями во дворе.

Игоря куда-то утащили, не было видно ни Заветы, ни Сашки. Убьют нас, подумал Костя, но как-то отстраненно, словно речь шла о литературных героях, а не о живых людях. Время надо тянуть, время. Авось что-нибудь выгорит. И вдруг стал припоминать о чем-то, что могло их спасти, но вспомнить сразу не мог.

— А это как поглядеть, — согласился Каюров.

Видно, его все-таки мучили сомнения, страх или он боялся ошибиться. Хотя думать об ошибках было поздно, слишком далеко он зашел. За окном проехала телега, полная раненых. Костя перевел взгляд на лысого короткопалого якута. А ведь он трусит, догадался Костя, поэтому и возится с нами, надеясь на америкосов.

— Васька! — велел Каюров. — Иди посмотри, что там.

— Ага… — сказал Васька и выскочил из дома.

Руки у него, как и тело, были худыми, непомерно длинными и торчали из рубахи, как оглобли. А лицо выглядело особенно свирепым в тот момент, когда он пытался сосредоточиться на каком-то предмете.

— А зачем тебе все это надо? — спросил Костя на правах старого знакомого. — Ты же не «титульная нация»? Зачем тебе за кого-то каштаны из огня таскать? Все равно «оранжевые» всегда на вас будут коситься, как на полуверцев. Люди мечутся, суетятся, а Россия остается.

Каюров в изумлении уставился на Костю и хотел что-то сказать, быть может, даже выдать какую-то истину. Что-то человеческое промелькнуло в его глазах. Он даже открыл рот, чтобы возразить, и наверняка придумал бы, что возразить, но в этот момент в горницу влетел Васька, стукнувшись о притолоку:

— Зосим Степанович, Драгунца привезли!

Когда он скалился, видно было, что зубы у него упираются вдруг в друга, отчего лицо выглядело непомерно длинным, узким и вечно испуганно-циничным.

— Насмерть?! — ахнул якут.

— Да живой вроде…

— Посиди здесь, я сейчас, — и выскочил из горницы.

— Ну что, паскуда? Свиделись? — спросил этномутант, приближаясь к Косте, засунув руки в карманы.

Было в нем что-то гнилое, несозревшее, будто завядшее в самом начале роста.

— Что-то не припомню, — ответил Костя, прикидывая, как ему уклониться, если ударит.

— А ведь это ты в меня стрелял, — поведал этномутант.

Сразу было видно, что он торопится до возвращения Каюрова.

— Не помню.

— Вот сюда, в бедро.

— И что, уже зажило?

— По касательной прошло.

— Повезло тебе, — сказал Костя.

— Зато тебе — нет! — И ударил его слева в лицо чем-то железным.

И опять мысли у Кости потекли легко и приятно, словно им не было предела, только имели они почему-то привкус соленой крови.

— Героинщик! — закричал с порога Каюров. — Сифилитик! Хочешь мне операцию сорвать?! — Он подскочил, наклонился и пошлепал Костю по щекам. — Убил, сволочь!

— Да что ты, что ты, Зосим Степанович! — оправдывался Балаков, пятясь и опрокидывая стулья. — Журналюга просто психует. Слабаком оказался.

— Смотри, если убил, кишки намотаю! — предупредил Каюров.

От волнения он дышал тяжело и часто. Короткие пальцы сжимались в кулак. Сел за стол и налил себе водки, меча в Балакова молнии.

— Мне нужна национальная идея, а не мертвый журналист. Какой от него теперь толк? — Он кисло посмотрел на Балакова. — Убил, подлюка! Сволочь! Садист! Точно убил! Давай лечи! — Он изловчился и пнул Балакова, но не достал.

Костя застонал, приходя в себя. Балаков, который стоял у широкой двери, готовый дать стрекача при ухудшении ситуации, обрадовался и показал длинным узловатым пальцем, как Иисус на отступника:

— Ну вот видишь, дядя Зосим! Я же говорил: психует.

— Смотри, Васька, намотаю я тебе все-таки кишки на кулак, доведешь ты меня до греха.

— Не сомневайся, Зосим Степанович, кто ж знал, что он такой хлипкий? Я к нему всего один раз-то и приложился.

Балаков, опасливо косясь на Каюрова, плеснул в лицо Кости самогоном. Костя закашлялся. Ему показалось, что идет дождь. Потом он вспомнил, где находится, и попытался подняться. На фоне окна стоял кто-то знакомый, со стаканом в руке, и внимательно смотрел на него.

Балаков подхватил Костю под руку и усадил его на лавку, все еще испуганно поглядывая на Каюрова. Комната сделала пол-оборота, из-за чего Костя снова едва не упал на пол, но вдруг остановилась и сделала пол-оборота в другую сторону.

— А-а-а… это вы… — произнес он, узнав якута. — Пытать будете?

Каюров поморщился. Он давно понял, что запутался, свернул не на ту дорожку, но возвращаться было поздно и не имело смысла, получалось себе дороже. «Оранжевые» не простят, а в родной Якутии не поймут. Да и врагов много развелось. Стоит потерять власть, как они навалятся, тяжело думал Каюров и заливал горе водкой. Терять ему было нечего, поэтому он, как в омут головой, бросился помогать американцам дискредитировать Россию. Авось что-нибудь да выгорит. Авось их власть все-таки удержится, тогда поживем на заморских харчах. Эта единственная здравая мысль грела его последние полгода, заставляла дышать и двигаться. Выбора не было.

— Ну что? — Каюров самолично развязал Косте руки. — Согласен или нет? А то у меня видишь какие молодцы? — Он оглянулся на Балакова, который стоял за его спиной и с тупым равнодушием, выставив челюсть вперед, смотрел на Костю.

У Кости, несмотря на дикую боль в щеке, едва хватило выдержки не рассмеяться. Высокий и тощий этномутант и маленький круглый якут — как Пат и Паташон.

— Костоправ ваш, — произнес Костя, выплюнув на пол кровь и зубы, — редкостная сволочь…

— Но-но, — подался вперед Балаков, — не зарывайся!

— Остынь, Васька! — прикрикнул на него Каюров. — Выйди посмотри, кто там еще приехал.

Действительно, во дворе заскрипела новая телега. Раздались тревожные голоса. Забегали и залаяли собаки.

— Зосим Степанович, дай мне его!.. Дай порвать!

Обычно тупое выражение лица Балакова вмиг сменилось выражением превосходства, которое бывает у садистов в минуту исполнения сокровенных желаний.

— Я говорю, выйди, паскуда, пока я не рассвирепел! — заорал Каюров и так ударил кулаком по столу, что стаканы опрокинулись и пролилась водка.

— Хорошо, Зосим Степанович, хорошо, — испугался Балаков и выскочил из дома.

— Видишь, с кем приходится работать? — Каюров налил в стакан водки и пододвинул его Косте.

Костя сидел, разминая запястья, и думал, что сейчас разбежится и прыгнет головой в окно, и будь что будет, но сил не было. Он ощупывал языком десну. Два зуба слева оказались выбитыми. Щека распухла и казалась чужой.

— Но других нет. Зато предан как собака и до конца со мной пойдет. Я его в Новосибирске на вокзале подобрал еще пацаном. Беспризорничал Васька. Он за меня действительно порвет кого хочешь, потому что у него психики нет. Оставил он психику в детстве. Будем работать или нет?

— Будем, — произнес Костя.

Торчащие из десны осколки зубов то и дело впивались в щеку. Говорить было больно. Поворачивать голову тоже было больно.

— Молодец! — обрадовался Каюров. — Послужишь мне, послужишь и себе. Вам повезло, что попали к нам, а не к «оранжевым» или к бандеровцам. У них с вашим братом разговор короткий.

— А вы кто? — спросил Костя, осторожно трогая щеку.

— Первый этнический батальон, — отчеканил Каюров.

— Значит, действительно повезло, — согласился Костя. — Ассистентку… девушку только не троньте…

— Отдадим тебе твою зазнобу, хотя не скрою, она мне очень нравится. Васька!

Балаков явился тотчас, словно стоял за дверью.

— Приведи журналистку.

— Зосим Степанович, я ж ее для себя оставил! — заканючил он. — Что ж ее, просто так отдавать?.. Надо попользоваться.

— Я говорю, приведи! — вскипел Каюров. — У меня твое донжуанство вот где сидит! — Каюров похлопал себя по короткой шее.

— Без ассистентки не получится. Не поверят в студии, что мы добровольно, — объяснил Костя и потянулся за водкой. — И двоих других тоже.

— Ну извини, — развел руками Каюров. — Одного отдам.

— Почему? — спросил Костя, цедя водку мелкими глотками.

Пить было больно, но другого способа быстро прийти в себя у него не было. Силы возвращались по крупицам. Теперь надо было обмануть всех, даже самого себя, притвориться, что готов сотрудничать. И тут он наконец вспомнил, что могло их спасти — «глок» с полной обоймой, который висел у него в петле под мышкой! А в обойме этой аж семнадцать патронов!

— Убили одного, кажется.

— Кого?

— Самого здорового, того, что ранен. Не дался он.

— Гады!.. — сказал Костя. — Отказываюсь… не буду… лучше убейте… — Он оттолкнул стакан.

— Ладно-ладно, — испугался Каюров, — не психуй… Сейчас узнаем. Васька… Васька!

Васька вернулся, толкая перед собой Завету. Косте хватило одного взгляда, чтобы понять, что ее не тронули: одежда цела, лицо не разбито, только зареванная и простоволосая. А еще смертельно перепуганная.

— Садись, красотка! — Балаков пихнул ее на стул в углу комнаты, рядом с печью.

— Приведи остальных, — велел Каюров. — Будем работать.

— Зосим Степанович, что же это получается?.. — снова начал канючить Балаков.

— Веди, Васька, не томи душу. Все равно ты в высокой политике ничего не понимаешь.

— Да я за вас, Зосим Степанович, душой и всем телом… — начал Балаков. — Но отдавать?.. Зачем?.. Побойтесь Бога!

— Не твоего ума дело! Выполняй приказ. И чтобы ни один волос!

— Есть выполнять, — нехотя согласился Балаков и вышел, снова стукнувшись башкой о притолоку.

Костя старался лишний раз не смотреть на Завету, чтобы не выдать своих чувств. Она сидела, уставившись в половицу, и не поднимала глаз. Правильно себя ведет, подумал Костя. Главное, чтобы не кричала и не выказывала своих чувств. Такие, как Васька, от этого только заводятся.

— Елизавета, — сказал он, с трудом ворочая языком, — мы пойдем делать репортаж. Слышишь меня? Ты будешь мне помогать. Помнишь, как прежде?

Она оторвала взгляд от точки на полу и посмотрела на него. Главное, чтобы она быстрее пришла в себя, подумал он, и начала соображать.

— Помню, — сказала она своим низким, грудным голосом, и в глазах у нее мелькнуло осмысленное выражение.

Каюров с интересом наблюдал за ними. Надо делать вид, что она моя сотрудница и что я забочусь о ней прежде всего как о сотруднице, понял Костя, тогда, быть может, у нас появится шанс.

— Мы сейчас поедем с господином Каюровым на натуру.

— Да, — сказала она, — поедем на натуру. — Робкая улыбка тронула ее губы.

— Ну и ладненько! — еще больше обрадовался Каюров. — Так, у нас спутник через сорок минут. Васька! Где тебя черти носят?!

Открылась широкая дверь, и этномутанты втолкнули в горницу вначале Сашку Тулупова, а затем Игоря Божко. Слава богу, подумал Костя. Игорь шел самостоятельно, единственно, левая рука у него висела как плеть да рубашка была в крови. Теперь следовало разыграть партию как по нотам. Костя подмигнул Сашке, которого, похоже, не били, и заявил:

— Э-э-э… так дело не пойдет!

— Почему?.. — уставился на него Каюров.

— Верните им обувь и одежду.

— Васька! — снова крикнул Каюров.

— Да, Зосим Степанович. — Васька вынырнул из сеней.

— Почему пленные босые и раздетые? Немедленно вернуть одежду и обувь!

— Так э-э-э… — начал Балаков. — Все равно же…

— Чего все равно?! — взвился Каюров. — Немедленно! — прикрикнул он. — Остальные свободны.

Этномутанты, недовольно гудя, покинули горницу.

— Неплохо было бы выпить и поесть, — сказал Костя.

— Еда после съемок, — пообещал Каюров. — Времени нет. А выпивка — пожалуйста. — И пододвинул початую бутылку водки.

Игорь бухнулся на лавку и схватил бутылку здоровой рукой. Лицо у него было в кровоподтеках, но Костя видел избитых и похуже и подумал, что Игорь, кажется, адекватен и все поймет. Была у Кости такая надежда, и полагался он прежде всего на Игоря, потому что тот был подготовлен и наверняка просчитывал варианты побега. Эх, пошептаться бы сейчас с ними, подумал Костя, да нет возможности.

— А я уже думал, что нас потащили убивать, — с легкой усмешкой признался Игорь и подмигнул Косте, а потом приложился к бутылке.

Каюров выразительно посмотрел на Костю: мол, я свое слово держу, держи и ты.

— Мы сейчас снимем телерепортаж, — сказал Костя.

Игорь, не отрываясь от бутылки, бросил на него понимающий взгляд. Он был готов всегда, в любое время дня и суток. Молодец, оценил Костя.

— Это хорошо, — сразу согласился Сашка, придвигая к себе стакан и наливая не водки, а самогона.

Завета тоже, кажется, ожила. По крайней мере, она уже не смотрела в пол безучастными глазами и даже поправила волосы.

— Когда мы едем? — спросил Костя.

— Сейчас. — Каюров посмотрел в окно.

Костя тоже посмотрел в окно. Видно было, как Балаков снимает с одного этномутанта куртку, а с другого сапоги Игоря Божко. Через мгновение Балаков уже стоял в горнице и с постным видом раздавал одежду. Сашке даже вернули часы.

— Спасибо, — сказал, ухмыляясь, Сашка.

— Пожалуйста, — скривился Балаков. — Не за что. Не забудь потом вернуть.

Сашка то ли оскалился, то ли улыбнулся. Игорь в этот момент был занят исключительно водкой.

Костя незаметно пощупал под мышкой «глок». Пистолет был на месте, в петле, и только такие лопухи, как этномутанты, способны были не заметить его. Благо он легкий и маленький, зря я обиделся на Игоря, подумал он.

— Да, кстати, — спросил Костя, — а какие гарантии, что вы нас потом не убьете?

— Никаких! Дадим вам подводу, и езжайте к своим, — ответил Каюров.

— Но мы же видели ваш хутор? — удивился Сашка и поставил на стол пустой стакан.

Костя тоже удивился: Сашка никогда не пил самогон стаканами. Главное, чтобы не опьянел и камеру держал ровно. Но, видно, стрессовая ситуация делала Сашку невосприимчивым к алкоголю, по крайней мере, выглядел Тулупов абсолютно трезвым и даже не хихикал, как обычно.

— Мы отсюда уходим. Слишком близко к фронту, того и гляди накроют, — объяснил Каюров. — К ночи сразу же и снимемся.

— Это правильно, — одобрил Костя. — А что нам говорить?

— Сценарий я подготовил. — Каюров полез за пазуху и достал пару смятых листов бумаги.

Костя взял их и прочитал вслух:

— В окрестностях Донецка русскими были убиты все украиноговорящие жители… Вот лежит один…

— Все ясно, — сказал Костя, — сделаем. Только я сомневаюсь, что вы нас оставите в живых.

— А что вы хотите?! — всплеснул короткими ручками Каюров. — У вас другого выхода нет!

— Ладно, поехали! — сказал Костя, поднимаясь и засовывая сценарий в карман.

Всем своим видом он хотел показать, что безоговорочно верит Каюрову. Это было залогом успеха. В пистолете семнадцать патронов. Если умно распорядиться ими, то дело даже может выгореть. Голова болела так, что отдавало в руку. Даже водка не помогала. Каюров вышел на крыльцо и стал командовать:

— Васька, выгоняй машину!

Оказалось, для такого случая у этномутантов был припасен «хаммер». Его с помпой выкатили из сарая. На нем сбоку от пулемета стояла «тарелка» и торчали всякие антенны. Готовились, понял Костя. Специально у американцев выклянчили.

В кабину вместе с ними втиснулись Васька, Тарас Ямпал и еще двое этномутантов с автоматами. Каюров уселся рядом с водителем. Тарас Ямпал нагло сказал:

— Подвинься!

Вот тебя первого и убью, подумал Костя, но стрелять было неудобно. Надо было вытащить пистолет, снять с предохранителя. Времени не хватит. К тому же Ямпала так плотно прижал его к водительской переборке, что он не мог пошевелиться. Завета расположилась напротив. Когда они садились, Костя незаметно для всех пожал ей руку.

На этот раз ехали не долго. Мягкая дорога вела вначале лесом, через два ручья, потом — под железнодорожными путями, мимо зеленеющего осинника и болотца, потом — краем старого соснового леса, чистого и светлого, как городской парк. Водитель и Каюров все чаще поглядывали на небо.

— Здесь что ли?.. — оглянулся Каюров.

— Вот с той стороны, на взгорке, — оживился Балаков, подслеповато глядя в крохотное окошко для стрельбы.

— Да нет, это не тот лес! — заявил глуповатый этномутант с оселедцем на голове. — К тому месту надо еще час ехать!

— Какой час?! — возмутился Каюров. — Васька, ну-ка говори куда!

— Да вот сюда же, — отозвался Балаков. — Мы здесь еще обгорелое дерево бросили.

— Вон дерево! — обрадованно заорал все тот же глуповатый этномутант.

— Тормози! — приказал Каюров.

— Я-то заторможу, — согласился водитель, — только место плохое, открытое.

— Ничего, не засекут, — как эхо отозвался Каюров. — Мы недолго. Выходим, ищем «подснежников».

Костя, держась за щеку, выскочил из «хаммера» последним. Голова разламывалась так, что впору было в петлю лезть. Болело все, даже кожа на макушке.

Балаков остался их сторожить, остальные разбрелись по склону, поросшему молодым ельником. Каюров, кряхтя, достал из хаммера компьютер и точно такую же камеру модели «сонька», которая была у Сашки.

Так это же она и есть, удивился Костя. Значит, американцы ее никуда не передали, а в очередной раз водили нас за нос! Но это уже было не суть важно, он потянулся к пистолету — благо Балаков отвлекся на крики из лесу. Вначале шлепну его, подумал Костя, берясь за рукоятку «глока». Игорь заметил его движение и все понял. Он замотал головой и оглянулся. В этот момент раздвинулись сосенки и с криком: «Мы нашли его!» — появились двое, которые ходили искать «подснежника».

Костя отпустил «глок», и он сел на место — в петлю. Никто ничего не заметил, кроме Игоря.

— Идите определяйтесь на местности, — велел Каюров, — а я пока связь налажу. Минут пять осталось. — Он присел на подножку «хаммера» и включая ноутбук. — Стой! — вдруг сказал он, надел на Костю микрофон и наушник. — Буду тебя контролировать, подсказывать, что говорить.

— Ладно, — покорно ответил Костя.

— Возьми еще и бинокль.

— А зачем бинокль? — удивился Костя.

— Для солидности. Мол, вы специально ищете «подснежников» и все такое… Не забудь сказать, что вы с Московского телевидения.

— Хорошо, — согласился Костя и повесил бинокль на шею.

Бинокль был большим и тяжелым, с двенадцатикратным увеличением.

— Ну, чего стоишь, пошли! — толкнул его в спину Балаков.

Они двинулись прямо через молодой ельник. Метров через сорок в канаве лежал первый труп.

— Вон он, — показал глуповатый этномутант с оселедцем на голове, но не подошел, а брезгливо встал против ветра. — И там еще по склону двое.

Видно было, что он до ужаса боится покойников. Это нам на руку, — отметил Костя. Прибежал Каюров с «сонькой» и компьютером. Один из этномутантов возился с тарелкой на «хаммере», готовя прямой эфир.

— Снимай его с правой стороны, чтобы синяка не было видно, — велел Каюров, передавая «соньку» Сашке Тулупову.

Сашка взял на плечо «соньку», а Завета — микрофон. Игорь словно ненароком пошел стороной. Тарас Ямпал, как будто что-то почувствовав, снял с плеча автомат, передернул затвор. Костя покосился на него как на полного идиота.

— Если что, я вас всех здесь положу, — предупредил Тарас Ямпал.

— Что, думаешь, убегут? — радостно заржал Балаков.

Глуповатый этномутант полез на склон холма. Балаков остался стоять рядом с Каюровым. Автомат висел у него на плече.

— Есть спутник! — закричал Каюров. — Пошли. — И махнул короткой ручкой.

— Ты что, действительно будешь говорить то, что они хотят? — ядовито спросила Завета.

Это были ее первые слова за два последних часа. Костя посмотрел в сторону Каюрова. Тот еще не надел свой наушник и микрофон.

— Когда услышишь стрельбу, беги в лес, — тихо сказал Костя, приближаясь к трупу. — И больше ни о чем не говори.

— Какая стрельба?.. — удивилась она.

— Услышишь…

Тарас Ямпал с подозрением уставился на них, но ничего не понял.

— Когда я подойду, — сказал Костя, — спрашивай у меня, что мы видим. Я отвечу, потом быстро идем к следующему.

Завета кивнула. Лицо ее сделалось напряженным. Она все поняла или сделала вид, что поняла.

— Мы видим человека, — заговорил Костя, — убитого, по всей вероятности, месяца два назад. Невозможно сказать, кто он и какой национальности.

— Э-э-э… — раздалось в наушнике, — говори, что это щирый[43] украинец.

— Несомненно, он местный житель, — сказала в микрофон Завета. — Что еще можно добавить, если подойдем и посмотрим поближе? Удастся ли нам понять, кто он такой?

Костя даже слегка удивился. Завета, которая ни разу не занималась интервьюированием, делала это блестяще.

— По усам и оселедцу на голове…

Костя заставил себя присесть над трупом, который лежал ничком.

Кожа на лысой голове треснула, и виднелся кость. Тяжелый запах тлена ударил в ноздри:

— …можно сделать вывод, что этот человек принадлежит к определенной культуре, распространенной на западе Украины.

— Конкретней, конкретней! — потребовал Каюров. — Не мямли!

Сашка приблизил камеру и работал трансфокатором. На лице у него застыла маска брезгливости.

— Вероятнее всего, это человек, генетически принадлежащий к украинской нации, — заставил себя произнести Костя, хотя он знал, что никакой украинской нации не существует и что это все лишь пропаганда «оранжевой» власти, которая сделала политический заказ харьковским генетикам, которые выявили так называемый «украинский ген», а информационное агентство «Regnum» в свою очередь лихо раструбило об этом эпохальном открытии на весь белый свет.

Если западные украинцы носят длинные, опущенные вниз усы, это значит, что они всего лишь «титульная нация», подумал Костя.

Они с Заветой двинулись к следующим трупам. Ближайший из них лежал под елью. Лицо его тоже было закрыто травой, зато был виден бритый затылок.

Костя сказал, обращаясь к Елизавете и одновременно делая знак Сашке взять крупный план:

— Мы здесь тоже видим гражданское лицо, судя по затылку и оселедцу — западноукраинской национальности…

— Точнее! — раздалось в наушнике. — Скажи, что это типичный украинец.

— Да, можно сказать, что типичный украинец, я не могу посмотреть его лицо и не вижу характерных усов, но уверен, что это человек, который говорил на украинском языке.

— Отлично! — сказал Каюров, которому было наплевать на логику репортажа. — Теперь идем к третьему.

Костя оглянулся: Тарас Ямпал следил за каждым его движением, похоже, он вообще, был человеком подозрительным. Балаков сидел на корточках рядом с Каюровым и наблюдал за обстановкой по экрану. Глуповатый этномутант, который подался в лес, беспокоил Костю больше всего, потому что его было плохо видно.

— Не забудь, — еще раз напомнил Каюров, — когда закончишь репортаж, сказать, что вы из Москвы, телеканал «Рен-тиви».

— Хорошо, — покорно отозвался Костя.

Тарас Ямпал иезуитски улыбнулся, нет, скорее ощерился. Завета же, как показалось Косте, взглянула на него с ненавистью. Третий труп лежал сбоку от дороги. Рот у него был оскален, а единственный глаз, не тронутый воронами, глядел в небо, словно вымаливая прощение. Косте даже стало не по себе: он видел много трупов, но никогда не делал репортаж с ними.

Этот «подснежник» был колоритнее предыдущих — в натовской форме, в бейсболке с трезубцем. Костя сразу навострил уши. Значок, правда, еще ни о чем не говорит, подумал он. И вдруг увидел то, о чем и мечтать не смел. Труп лежал на винтовке М-16. Ее характерный ствол торчал сбоку и был плохо заметен. Поэтому винтовку никто и не прибрал, понял Костя и обернулся к Завете.

— Мы подошли к третьему убитому, и, похоже, это то, что мы искали, — сказала она.

— Да, — кивнул Костя. — Можно ли определить, кто это такой? Судя по всему, этот человек тоже из Западной Украины. — Если мы снимем с него шапку, то хорошо будет заметен характерный оселедец.

Сашка приблизился и снимал почти в упор. Лицо у него при этом было абсолютно диким.

— Но что это? — спросил Костя и почувствовал, что говорит торжественно, как на митинге. — Вы хорошо видите, что под трупом американская штурмовая винтовка М-16. Как она могла оказаться в руках мирного жителя?

— Где? — удивленно спросил Тарас Ямпал и, отстранив Костю, наклонился над трупом.

Этот был тот момент, которого Костя так долго ждал. Он выхватил пистолет, передернул затвор и выстрелил Тарасу Ямпалу в голову. Вместе с кровью в стороны полетели куски кости, волосы и кожа. Ямпал еще не коснулся земли, как Игорь выхватил из его рук АКМ.

— Беги! — крикнул Костя Завете и выстрелил два раза в глуповатого этномутанта, который шарахался на склоне, как лось в чаще.

Убил ли он его, Костя не понял, но выпрямился и, стреляя на ходу, побежал к Балакову и Каюрову. Он никак не мог попасть в них. Пули ложились справа и слева и вспарывали песок у их ног. Балаков, который был моложе и быстрей, чем Каюров, все пытался подняться на ноги, но каждая последующая пуля заставляла его пригибаться все ниже и ниже, и, когда он все-таки вскочил, Костя наконец в него попал — слишком большой и нескладной он был мишенью. Балаков сложился, как циркуль, и рухнул на песок.

Только после этого у Кости за спиной заговорил АКМ и вдребезги разнес ноутбук на коленях у Каюрова. Сам Каюров как сидел, вжав голову в плечи, так и умер, опрокинувшись набок.

Мимо пронесся Сашка с ошалелыми глазами.

— Куда?! — успел крикнуть Костя.

В этот момент с «хаммера» застрочил пулемет, и Костя, который стоял лицом к машине, ощутил, как его очень сильно ударили в живот, как раз туда, где висел бинокль.

Следующие несколько минут весь мир у него превратился в комок боли. Он катался по дороге и не мог сделать вдоха. А пулемет на «хаммере» все стрелял и стрелял. И вдруг захлебнулся на самой высокой ноте. Только после этого, вместе с первым вдохом, который сумел сделать Костя, он понял, что слышит протяжный взрыв, и что этот взрыв бесконечно долгий, и что он все звучит и звучит в ушах. А потом он внезапно сменился громким звуком вертолета, и его тень, длинная, как крокодил, промелькнула над дорогой.

— Сейчас… сейчас… — услышал Костя знакомый голос, и в его поле зрения вплыло немного растерянное лицо Сашки Тулупова, и сразу же он увидел Игоря Божко, который почему-то старался глядеть не туда, где у Кости засела бесконечно-огромная боль, а исключительно ему в глаза.

Потом набежали свои в камуфляжной форме. Косте сделали укол. Боль куда-то пропала, хоть танцуй. Он даже попытался встать, но его уложили на носилки, понесли по ухабам между молодых сосен и сунули в вертолет.

Костя хотел спросить о чем-то важном, от чего, должно быть, зависела его жизнь, но вокруг были только чужие лица, он растерянно переводил взгляд с одного на другое и не находил объяснения своему недоумению.

— Повезло тебе, — по-деловому сказал санитар, который перевязывал его, а затем поставил капельницу. — Если бы не бинокль, разворотило бы до позвоночника. А так рана совсем пустяковая. Заштопают в мгновение ока.

Успокаивает, не поверил Костя и спросил, словно выплеснул все свои страхи:

— А где?..

— Что где?.. — наклонился к его губам санитар.

— Девушка… — сказал Костя так громко, чтобы его услышали сквозь рев двигателя. — Здесь была девушка…

— Девушка была, — согласился, почему-то оглядываясь, санитар.

— Здесь я, здесь… — услышал Костя ее чудесный, грудной голос.

Завета села рядом, взяла его за руку, и они полетели.

«Бредли» — американская боевая машина пехоты.

«Хаммер» — американская легкая боевая машина пехоты.

ДШК — крупнокалиберный пулемет Дехтярева — Шпагина под патрон 12,7 мм.

РПГ — ручной противотанковый гранатомет.

ПКМ — пулемет Калашникова, модернизированный под патрон 7,62 мм.

Пиндос — (сленг) пренебрежительное название граждан США, в особенности американских военнослужащих, действующих за границей.

F-15 — американский тактический истребитель четвертого поколения.

С-200 — российский зенитно-ракетный комплекс.

С-125 — российский зенитно-ракетный комплекс.

СНА — Социал-националистическая ассамблея.

Склады РАВ — склады ракетно-артиллерийского вооружения.

В-94 — снайперская крупнокалиберная винтовка под патрон 12,7x108 мм.

АК-74М — автомат Калашникова, модернизированный под патрон 5,45 мм.

ПМ — пистолет Макарова.

ДМЗ — Донецкий металлургический завод.

«Пусть хуже, но по-другому» (укр.).

Шкарпетки — носки (укр.).

Перукарня — парикмахерская (укр.).

Зупинка — остановка (укр.).

В-52 — американский сверхдальний стратегический бомбардировщик-ракетоносец.

В-2 — американский стратегический бомбардировщик, созданный по технологии «стелс».

F-117 — американский тактический ударный самолет, созданный по технологии «стелс».

F-35 — американский ударный истребитель пятого поколения.

ПВО — противовоздушная оборона.

F-22 — американский истребитель пятого поколения.

ЗРК — зенитно-ракетный комплекс.

М. С. Горбачев.

Система «мертвая рука» — система РВСН, дающая возможность автоматически нанести ответный ядерный удар.

ППУ — Политическая полиция Украины.

СБУ — Служба безопасности Украины.

«Черпак» — солдат-второгодок.

АКМ — автомат Калашникова, модернизированный под патрон 7,62 мм.

УПА — Украинская повстанческая армия.

Стравы — блюда (укр.).

«Чинук» — американский тяжелый военно-транспортный вертолет с двумя винтами, выполненными по продольной схеме.

РПК — ручной пулемет Калашникова.

Дрон — беспилотный летающий аппарат (БЛА).

«High and tight» — выше и уже (англ.).

СРУН — Союз ровнинских украинских националистов.

Комингс — дверной порог для бронированной двери высотой до 60 сантиметров.

РПГ-27 — ручной противотанковый гранатомет.

СВД — Снайперская винтовка Дехтярева.

Щирый — настоящий, истинный украинец (укр.).