Гай Валерий Грациллоний, уроженец Британии, вступив в юном возрасте в ряды римской армии, дослужился до звания центуриона Второго легиона Августа. Отличился в сражении на Адриановом валу, остановив нашествие варваров. Магн Клеменций Максим, командующий римской армией на Британских островах, доверил Грациллонию исполнение особой миссии. С небольшим отрядом солдат ему предстояло отправиться в Ис, западную оконечность Арморикского полуострова.

Загадка этого города-государства, бывшей финикийской колонии, не разгадана до сих пор. Начиная с Юлия Цезаря, Ис, по сути, был федерацией, младшим союзником Рима. Тем не менее Цезарь ни разу не упомянул его в своих мемуарах. С течением времени были утрачены и летописи, содержавшие сведения об Исе. Империи, одолеваемой многочисленными невзгодами, стало постепенно не до королевства. Грациллонию предложили занять остававшуюся долгое время вакантной должность римского префекта, что-то вроде «советника», советы которого, однако, надлежало выполнять неукоснительно. В эти трудные времена обретшему серьезные полномочия центуриону вменялись в обязанность восстановление и удержание мира на полуострове.

Было это, разумеется, нелегко: ведь Максим, свергнув поделивших было между собой власть императоров, намеревался стать единоличным правителем на Западе. Грациллоний надеялся, что этот сильный человек положит конец коррупции, раздорам и общей слабости, делавшим римские владения легкой добычей варваров. Новое назначение состоялось, несмотря на то, что Грациллоний являлся адептом вымиравшего языческого культа (митраизма), и это в то время, когда христианство стало официальной государственной религией.

Грациллоний пересек Галлию и прибыл в королевство Ис. Красота местности его потрясла. Не успел он оглядеться, как вступил в единоборство.

Бои-единоборства определяли, кто станет королем Иса. В Священном лесу за три ночи полнолуния кандидату требовалось одолеть своего соперника. Победитель немедленно вступал в брак с девятью галльскими королевами. Будущих жен набирали из детей, дочерей и внучек из Сестринской общины. До восемнадцати лет такая девочка была весталкой, пока царствующая королева не умирала. В этом случае между грудей юной девушки появлялся крошечный красный полумесяц, а это означало, что она становилась верховной жрицей и королевой. При отсутствии значка она оставалась весталкой до истечения срока службы. Королева беременела только тогда, когда этого желала. Для предохранения она съедала несколько цветков огуречника, прозванного «подарком женщине». Рожала только дочерей. В прошлом женщины из Сестринской общины обладали большими способностями к магии, однако последующие поколения постепенно почти утратили эти свойства.

В королевстве всем заправляли три бога: Таранис, бог неба, триединая Белисама и Лер, бог моря. Почитались (по желанию) и другие божества. Под давлением римлян в Исе появилась христианская церковь, обслуживавшая небольшую паству. Если бы не религиозные распри, город вполне можно было назвать цивилизованным. В предыдущие пять лет королем Иса был жестокий Колконор. Не в силах более его переносить, девять жен прокляли мужа и пригласили нового претендента. Ритуал свой совершили они на острове Сен, затерявшемся среди скал и рифов. Остров этот принадлежал только им, и там постоянно кто-то из них находился. Даже в особые дни на острове несла дежурство хотя бы одна жена.

Они договорились напоить Колконора допьяна и раздражить его самолюбие, в результате чего король нанес только что прибывшему в Ис Грациллонию смертельное оскорбление. Римлянину, однако, не следовало выходить из себя и вступать в драку. Впоследствии центурион никак не мог понять, что на него нашло. Но к тому моменту он, к немалому для самого себя удивлению, стал победителем. Его провозгласили королем и мужем девяти жен-галликен.

Самую молодую и красивую жену звали Дахилис. Они без памяти влюбились друг в друга. Король должен был, тем не менее, исполнять супружеский долг и в отношении остальных жен, за исключением двух, вышедших из детородного возраста. Грациллонию повезло, что одной из них была Фенналис: ведь она была матерью другой королевы, Ланарвилис, а его вера не позволяла спать с обеими. Он обнаружил, что со своими женами никогда не утрачивает силы, в то время как с другими женщинами он был полным импотентом.

Вера Грациллония продолжала вызывать нарекания, что не мешало ему исполнять обязанности высшего жреца, главы государства и даже являться земным воплощением бога Тараниса. Ритуал запирания и отпирания Морских ворот также был заботой короля.

В годы правления императора Августа королеве Бреннилис чаще, чем другим женам, являлись пророческие видения. Она предсказала подъем уровня моря, — оно непременно затопит город, если не принять меры, — и заставила римских инженеров построить защитные укрепления. Боги потребовали, чтобы дамба была из камня. Морские ворота открывались при отливе и закрывались при подъеме воды. Во время шторма, в качестве дополнительной защиты от разбушевавшейся стихии, ворота, имевшие противовес, запирались на тяжелый засов. Поднимать и опускать ворота мог один человек. Делал это король, когда был дома. Ключ от замка являлся своеобразной эмблемой власти, и король носил его на теле, когда находился на территории государства.

В королевстве верили, что Бреннилис открыла новую эпоху, что, благодаря богам и ее Покрову, государство, несмотря на блестящие достижения в торговле, ремеслах и судостроении, не бросается на глаза врагам. Ис по праву называли королем северных морей, однако римские неурядицы с неизбежностью отражались и на этом благополучном государстве.

В отличие от предшественников, Грациллоний энергично управлял королевством. Мало того, что под его влиянием римские правители Арморики удерживались от гражданской войны (тем самым он исполнял наказ Максима), он еще сумел договориться с пиратами, — саксами и скоттами, — которые до него опустошали побережье. Действия Грациллония вызвали недовольство местных аристократов, вставших в оппозицию королю. Римом они были недовольны вдвойне: ведь им, язычникам, официально навязали христианство. И все же без Империи государство их вряд ли бы выжило.

В Эриу,[1] скотты делились на туаты, не совсем то же, что племена или кланы. У каждого туата имелся свой король. Такой король, как и все прочие, подчинялся верховному лорду. Весь остров поделили на пять частей. Королевствами эти территории назвать было нельзя, хотя, как правило, власть в них принадлежала одному человеку. На юге это был Муму, на западе — Коннахт, на востоке — Койкет Лагини, на севере — Койкет-н-Улад. Центральная часть острова, — Мида, — была выделена из Коннахта и Койкета Лагини. Священная гора являлась своего рода центром, столицей, из которой короли Миды управляли всем островом.

В описываемый нами период королем Миды был Ниалл Мак-Эохайд, могущественный военачальник, спланировавший то самое нападение на Британию, которое Максиму удалось отбить. Не успокоившись, Ниалл замыслил новые атаки и начал с Галлии, воспользовавшись шедшими там междоусобными войнами. Его любимый старший, но еще совсем юный сын, Бреккан, уговорил короля Миды взять его с собой.

Опасаясь такого развития событий, Грациллоний сделал необходимые приготовления. По его просьбе галликены устроили шторм (это был последний раз, когда женам удалось волшебство), в результате чего корабли скоттов налетели на рифы. Те, кто выжил, выбрались на побережье королевства, где всех их поубивали римские солдаты, моряки королевства и мобилизованные на защиту города рыбаки. Ниаллу удалось спастись, но Бреккан погиб. Пришедший в ярость Ниалл поклялся отомстить жителям королевства, на которое, по его словам, он нападать не собирался.

У римлян тоже были потери. Среди них — Эпилл, заместитель Грациллония по военной части, к тому же митраист, собрат по вере. Исполняя волю друга, Грациллоний похоронил его на мысе Ванис, который тот защищал, несмотря на то, что боги Иса давно распорядились хоронить своих мертвых в море или в глубине страны, в связи с чем на мысе Рах разрушился заброшенный некрополь. Когда Грациллоний, не желая никого оскорбить, обратил другого легионера, Кинана, в митраистскую веру в священном для Белисамы ручье, разгорелся новый религиозный скандал.

Обращение произошло в горах, возле Нимфеума. Его обслуживали весталки и младшие жрицы. Дахилис, отправившаяся туда вместе с Грациллонием для получения благословения их будущему ребенку, видела ритуал и пришла в ужас, но не разлюбила мужа. Остальные жены также простили его. Одна из них, Форсквилис, все еще обладала некоторой магической силой, которой могли похвастаться немногие королевы. Она делала иногда предсказания, и в случае необходимости душа ее, в виде филина, могла пускаться на поиски. Согласно ее предсказаниям, боги готовы были примириться с нераскаявшимся Грациллонием, если в середине зимы беременная королева примет участие в религиозном ритуале на Сене. Произойти это должно было незадолго до родов.

Грациллоний непременно хотел проводить любимую. Мужчине было заказано ступать на остров, и он решил переждать на берегу. Не успела Дахилис отплыть для исполнения религиозного долга, как разразился шторм. Наступила темнота, жена не вернулась, и тогда Грациллоний пренебрег запретом и отправился на поиски. Он нашел ее умирающей, но роды уже начались. В момент наступления смерти он разрезал чрево и вынул ребенка.

Утром рыбачья лодка забрала их домой. Это была лодка Маэлоха. Он жил в деревушке Пристань Скоттов по соседству с мысом Рах.

Онемевший от горя Грациллоний опять нарушил обычай и нарек дочь Дахут, в память о матери. Затем, с полным безразличием, женился на молодой женщине, у которой появился красный значок. Поздней ночью в окна рыбаков деревушки Пристань Скоттов постучала невидимая рука. Стук означал, что рыбакам надлежит перевезти на Сен души новопреставленных, где тем предстоял Суд. Отцы, деды и прадеды рыбаков многие столетия исполняли эту обязанность. Существовало поверье, что некоторые души возвращаются домой в виде тюленей с тем, чтобы опекать тех, кого любят.

Последующие два года в Исе все было спокойно. Грациллоний обожал Дахут. Среди королев он особо выделял ученую Бодилис и страстную колдунью Форсквилис, но и у других жен имелись свои достоинства, а Ланарвилис к тому же давала ему весьма ценные политические советы.

Максиму удалось заключить договор, согласно которому он стал управлять Галлией, Испанией и Британией. Резиденция его находилась в Августе Треверорум. Туда он и призвал своего префекта для отчета. По дороге в Августу Грациллоний с легионерами, взятыми им в качестве охраны, освободил нескольких путешественников, захваченных отрядом багаудов. Люди эти бежали от притеснения римлян и, объединившись, организовали вооруженную группу. На переговорах вожак отряда, Руфиний, и Грациллоний прониклись взаимной симпатией.

Затем Грациллонию довелось встретиться с Мартином, епископом из Тура и основателем монастыря в окрестностях этого города. (Епископ просил Максима о милосердии к нескольким осужденным еретикам.) И в этом случае оба, исполнившись взаимного уважения, быстро подружились. Затем Грациллоний приехал в Августу Треверорум, где стал жертвой всеобщей истерии: ведь он был главой языческого государства и мужем колдуний. Ему устроили допрос под пытками. И все же Максим решил не отстранять его от власти и освободил, заставив поклясться, что тот будет внедрять у себя христианство. Вместо этого Грациллоний разыскал уцелевшее религиозное братство, исповедовавшее митраизм. Братство присвоило ему ранг Отца, и он основал в королевстве митраистский храм.

Шло время. У Грациллония рождались и подрастали дочери. Девять по очереди ухаживали за Дахут. Внешне она была похожа на мать, однако замкнута и подвержена депрессиям. Тем не менее, когда хотела, могла очаровать кого угодно. Грубые легионеры и шкипер Маэлох стали ее рабами. В ней всегда было что-то странное. Форсквилис предсказывала ей особую судьбу. Рядом с Дахут часто видели одну и ту же самку тюленя.

В целом правление Грациллония было чрезвычайно успешным. Государственная политика, разумное руководство армией и флотом обеспечили королевству безопасность от набегов варваров, а это в свою очередь вызвало оживление ремесел и торговли. К богатым, бедным он был одинаково справедлив. Даже случавшееся время от времени неповиновение богам не снижало его популярности. Например, дарование жизни Руфинию. Доведенный до отчаяния, не знавший, кто такой король Иса, Руфиний вызвал его на единоборство. Грациллоний обезоружил его в бою, но убивать беспомощного человека отказался. Руфиний сделался преданным вассалом короля, ездил по его поручениям, призывая своих людей бросить преступное ремесло и поселиться на пустынных землях Арморики, чтобы служить государству в качестве разведчиков и воинов нерегулярной армии. Все это являлось нарушением римских законов, но альтернативы Грациллоний не видел.

В Исе умер христианский священник, и Грациллоний, воспользовавшись советом Мартина, избрал на его место Корентина, с которым познакомился в Озисмии, территории, примыкавшей к Ису. Он жил там в качестве отшельника. Принадлежность к разным религиям не помешала их дружбе и плодотворной совместной работе.

У Грациллония появился и еще один друг-христианин — Апулей Верон, сенатор и трибун из галльско-римского городка Аквилон. И к семье его, жене Ровинде и детям Верании и Саломону он почувствовал искреннее расположение.

Максим захватил было Италию, но вскоре потерпел поражение и был убит. С помощью влиятельных римлян — Апулея и Мартина — Грациллонию удалось устроить ветеранов Максима в Арморике. Он надеялся, что они смогут повысить боеспособность резервистов и плохо обученных местных военных, ведь старые отряды легионеров были почти уничтожены, а современная тяжелая кавалерия на западе казалась пока в диковинку.

Похоже, боги задумали наказать Грациллония, и знак появился у дочери Бодилис, рожденной от прежнего короля. Теперь Бодилис и ее царствующий муж могли быть друг другу лишь братом и сестрой, хотя это их сильно огорчало. Со временем все же Грациллоний и новая королева Тамбилис стали любящей парой.

Руфиний тайком практиковал иной вид любви. Могущественная королева Виндилис прослышала о его гомосексуальности. В Исе такое отклонение преследовалось законом, так что Руфиний был у нее на крючке.

Надеясь вернуть расположение богов, королевы воспитали Дахут их страстной веропоклонницей. Девушка с ранних лет проявила необычайные способности к колдовству. Она была абсолютно уверена, что судьбой ей предназначено открыть новую эпоху, тем более что время Бреннилис уже заканчивалось.

В Эриу время тоже не стояло на месте. Родственник Ниалла, Конуалл Коркк, стал могущественным королем в Муму. Он не испытывал, подобно Ниаллу, непримиримой вражды к королевству Ис, и Грациллоний (или Граллон, как звали его в королевстве) время от времени засылал в Муму послов. Руфиний несколько раз ездил туда с такой же миссией и подружился со знатным молодым скоттом, Томмалтах.

Ниалл тем временем сражался в Эриу. Он победил своих врагов в Койкет Лагини и потребовал от них огромной дани. На переговорах Эохайд, сын короля Койкет Лагини, вспылил и оскорбил лучшего поэта Ниалла — Лэйдхенна. Сын Лэйдхенна Тигернах немедленно сотворил против него сатиру, отчего на лице Эохайда выступили страшные волдыри, оставившие неизгладимые шрамы. Это уродство навсегда отрезало ему путь к трону.

Ниалл продолжил захват территорий, прилегавших к Койкет-н-Уладу. Это была его главная цель. Он не забыл о своей угрозе королевству Ис, но сначала хотел завершить начатое в северном Эриу.

Пока шли приготовления, он походя совершил массированное нападение на Британию. В отсутствие Ниалла злопамятный Эохайд во главе армии вошел в Миду и нанес королевству значительный ущерб. На следующий год Ниалл с большим войском вторгся в Койкет Лагини, опустошил земли и собрал гибельную для государства дань. Он взял в заложники Эохайда и других знатных молодых людей и, заточив в плену, содержал их в чрезвычайно суровых условиях. Это, правда, совершенно было на него не похоже. Обычно он очень хорошо обращался с заложниками. Его прозвали — Ниалл Девяти Заложников.

Грациллоний с трудом удерживал политическое равновесие в Исе, не желая вызвать недовольство подданных, и, невзирая на религиозные и социальные конфликты, старался не ослабить силу Арморики. При этом он не обращал внимания на запретительные римские законы и бюрократию, осуждавшую его действия, рассматриваемые им как необходимые. В то же время не допускал провокаций, чтобы не произошло нападения на город. Внутри государства у него появилось множество врагов, особенно выделялся Нагон Демари, советник по трудовым отношениям.

Повзрослевшая Дахут стала первой красавицей Иса. На ее странности смотрели сквозь пальцы, прощая их ей за красоту и живость. Смерть тюленихи повергла ее в глубокую печаль. Отец, как мог, старался утешить девушку и поклялся никогда не оставлять. Под руководством Форсквилис Дахут совершенствовала свои способности к магии. Делая большие успехи, становилась все высокомернее. Молодые люди сходили от нее с ума. Среди ее поклонников были трое иноземцев, осевших в Исе: Томмалтах, Карса, полугалл-полуримлянин, и легионер Будик.

К этому времени Ниалл, войдя в Койкет-н-Улад, удерживал большую часть его территории. В его отсутствие Руфиний явился в Муму под видом миротворца и проследовал в Миду. На самом деле он хотел нанести урон самому большому врагу Грациллония. Руфиний завел знакомство с Эохайдом и устроил ему побег. По пути домой доведенный почти до безумия Эохайд повстречал Тигернаха и убил его. Убийца поэта не мог оставаться даже у себя на родине. У Эохайда нашлось несколько сторонников, и он стал пиратом. Отец Тигернаха Лэйдхенн сотворил сатиру против жителей Койкет Лагини и наслал на них такой голод, что они долгие годы не могли оправиться. Все эти события обострили как мстительность Эохайда, так и ненависть Ниалла к Ису. Ниалл стал готовиться к нападению и начал с изучения языка и обычаев королевства Грациллония.

Грациллоний уволил Нагона Демари, выдвинув против него обвинение в уголовных преступлениях. Уязвленный Нагон приехал в Турон, где вошел в доверие к местному правителю Глабриону и прокуратору Бакке. Эти люди рассматривали процветание королевства И с как угрозу ослабевшей империи, а Грациллония как помеху своей карьере. Они вступили в сговор с Нагоном.

У Грациллония появились смертельные враги и среди франков, германских племен, поселившихся в Кондат Редонум. Засылать ему дуэлянтов они опасались: ведь до сих пор он всех побеждал. Нагон уговорил их выступить единым фронтом и посылать Грациллонию каждый день нового человека. В конце концов, кто-то должен был его одолеть. Глабрион с соратниками устроили так, что объединенные силы Иса, не допускавшие агрессии со стороны франков, отправились с римлянами на совместные маневры.

Грациллоний победил первого бойца, но был при этом ранен. Дахут опять доказала свои способности: излечила отца одним прикосновением. Грациллоний собрал объединенный отряд легионеров и жителей королевства и атаковал франков, из которых удалось спастись лишь немногим. После победы он опять проявил неповиновение богам Иса: совершил жертвоприношение Митре, возложив на могилу Эпилла быка.

Аристократы сочли его поступок святотатством, но простолюдины были на его стороне. Боги же решили проучить Грациллония. Старая Фенналис умерла, и красный Знак появился у Дахут.

Ликующая Дахут поспешила к отцу. Наступала новая эпоха. Теперь она станет новой Бреннилис. Союз короля с дочерью не был запрещен. Такие случаи в прошлом бывали. Когда Грациллоний отказал — его вера не допускала подобного, — Дахут сначала пришла в недоумение, а потом — в ярость.

В королевстве наступил кризис. Почти все жены, во главе с Виндилис, отказались исполнять супружеские обязанности, добиваясь восстановления Дахут в ее правах. Та, что не последовала их примеру, получила увечье. Король остался непреклонен. Форсквилис делала мрачные предсказания. Она даже обратилась к Корентину, но он лишь молился Богу, и это он, тот, кто в прошлом не раз совершал чудеса.

Поняв, что Дахут намерена совершить нечто отчаянное, Руфиний попытался отговорить ее от необдуманных поступков. Чтобы защитить своего короля или отомстить за него, он готов был в случае необходимости пойти на убийство. Тогда Дахут заставила Виндилис шантажировать галла с тем, чтобы тот уехал из королевства. Руфинию предстояло отправиться на юг в качестве наблюдателя и представителя Иса при дворе императора Гонория, римского генерала, полуварвара, успешного диктатора Западной империи. Грациллонию не хотелось отпускать Руфиния, так как тот приносил больше пользы в Арморике. Тем не менее Руфиний настаивал, не объясняя причины.

В адвокатах Грациллоний, разумеется, нуждался. Франкам не удалось посчитаться с ним за убитых, но тяжелая дань, которую Грациллоний наложил на их народ, «защитников Рима», побудила правителя выдвинуть против Грациллония огромное количество обвинений, среди которых были нарушение законов, пренебрежение обязанностями и даже предательство. Апулей привлек уважаемых горожан, таких, как Мартин, написать свидетельства в защиту короля.

Тем временем Дахут, избавившись от Руфиния и не сообщив никому о своих намерениях, задумала умерщвление собственного отца. Она рассчитала, что в этом случае новый король женится на ней и исполнит волю богов. Сначала она тайно соблазнила Томмалтаха. Он вызвал на единоборство Грациллония и был убит в Королевском лесу. Карсу постигла та же участь. Грациллонию высказывали подозрения относительно Дахут, но такие намеки приводили его в ярость. Как они смеют порочить репутацию ребенка Дахилис?! Дахут как-то отвела отца в сторонку и уверила в своей любви. Он ей поверил. А она тем временем соблазняла Будика.

Далось ей это нелегко: он был настоящим христианином и преданным вассалом своего центуриона. Дахут, не тратя времени даром, затащила к себе в постель Ганнунга, пирата из Скандии, которому случилось заехать в Ис. Он пообещал ей сразиться с Грациллонием, но не исполнил обещания и улизнул. Будика же она в конце концов уломала. Он вызвал Грациллония и погиб. Грациллоний не мог более притворяться перед самим собой, что подозрения относительно Дахут ничем не обоснованы.

Он собирался провести расследование, которое, как он надеялся, обелит ее имя. Планы его, однако, нарушили: его вызвали в Августу Треверорум, где надлежало ответить на предъявленные ему обвинения. И он сделал это, к полному удовольствию преторианского префекта Ардена, который даже присвоил ему ранг трибуна. Путешествие его туда и обратно заняло много времени, а погода в ту зиму была отвратительная.

Не успел Грациллоний отбыть в Августу Треверорум, как в королевство из Эриу под видом купца-аристократа явился Ниалл, якобы с целью расширения рынка. Вскоре он повстречался с Дахут и очень быстро оказался в ее постели. Она страстно в него влюбилась. Потом, презрев всякие приличия, дала пир в его честь и поселила в своем доме.

Чрезвычайно обеспокоенная Виндилис отыскала Маэлоха, который всегда с нежностью говорил о «маленькой королеве Дахилис», а потом и о ее дочери. Что происходит? Не сможет ли Маэлох отправиться на своей лодке в Эриу и разузнать об этом Ниалле? Кто он такой на самом деле, и каковы его намерения? Маэлох согласился и поднял парус, хотя надвигался страшный шторм.

Грациллоний вернулся затемно и услышал, чем занималась дочь в его отсутствие. Ужаснулся и решил дознаться до правды, но сначала в наступившее полнолуние он должен был совершить религиозный ритуал в Королевском лесу. В глазах местных аристократов он был врагом богов.

Ниалл уговорил Дахут украсть Ключ в качестве доказательства ее любви. Он сказал, что Ключ даст ему силу, с помощью которой он сумеет одержать победу в единоборстве и сделаться королем Иса. В эту штормовую ночь она отправилась к отцу и, напустив на него сон, украла Ключ. Когда она уснула сама, Ниалл вышел из дома, миновал охрану, снял засов и отворил Морские ворота, а затем отправился в римскую гавань города Гезокрибата. Там его ожидал корабль и команда.

Корентина разбудил пророческий сон. Оставив людей, укрывшихся от непогоды в его церкви, он отправился через весь город и пошел в лес будить Грациллония. Во сне его предупредили, что короля нужно спасать. Грациллоний, не слушая Корентина, оседлал своего коня Фавония и помчался во весь опор в Ис. При этом опрокинул фонарь, отчего лес загорелся.

Когда он прибыл, ворота отворились, и вода хлынула в город. Теперь единственным его желанием было спасти Дахут. Он увидел ее на улице, когда она пыталась спастись бегством, и хотел поднять на седло. Корентин, шагавший по волнам, умолял его не делать этого: грехи дочери столь тяжелы, что утащат на дно их обоих. Он не хотел его слушать, но святой послал ему видение, в котором ему открылась ужасающая картина разрушенного королевства, смерть жен. В потрясении выпустил он руку Дахут, и море, подхватив, унесло ее прочь.

Каким-то чудом Грациллонию и Корентину удалось выбраться на берег. Сказочная сила пастора исчезла. Кроме них, спаслось лишь ничтожное количество людей. Грациллоний понял, что его долг — помочь им, но что именно нужно делать, он не знал.

Что это? Ее подхватила сильная рука. Чьи-то пальцы сжали предплечье. Ну конечно, это отец… он крепко держал ее за руку, которую она простерла к нему в отчаянье. Вода ревела, обрушиваясь в бездну. Ветер срывал с волн пену. Ослепнув от соли, забившей глаза, она тем не менее узнала и отца, и его коня. В мозгу молнией сверкнуло воспоминание: когда-то она поклялась, что пока жив отец, не сядет на его лошадь. Отец же тянул ее на седло, тянул из моря, готового ее поглотить.

За отцом, во мраке и пене, выросла тень. Высокий человек дотронулся посохом до его головы. Отец крепче сжал ее руку, однако вверх уже не тащил. Волны бросали ее из стороны в сторону. Вода ощутимыми толчками все прибывала. В голове шумело. Казалось, шум достиг неба и заполнил его до отказа.

Она вдруг ощутила душевную боль, что внезапно поразила отца. Боль эта перелилась в нее, словно поток. Пальцы, сжимавшие ее руку, ослабели. Еще один мощный толчок, и ее оторвало. Она отчаянно закричала. В открытый рот хлынула вода, и она чуть не захлебнулась. Отец подался вперед, стараясь схватить ее, но поток уже унес ее в сторону.

Страх исчез. Вернулось полное самообладание. Помощи ждать больше не от кого. Рассчитывать можно только на себя.

Необходимо беречь силы, задерживать дыхание под водой, а на вершине волны делать глубокий вдох и приглядываться, за что уцепиться, а затем медленно и осторожно добраться до опоры. В противном случае она утонет.

Море трепало ее, как беспощадный насильник. Крутило на глубинах, окрашенных в желтый, зеленый, серый и темно-синий цвета. Возносясь вместе с пеной, она невольно заглатывала ее горечь и видела, как вокруг рушатся стены. Жестокая стихия снова и снова бросала ее на обломки и отшвыривала в сторону, прежде чем она успевала схватиться за что-нибудь. Волны ревели и взрывались. Ветер выл, как голодный хищник. Мимо проплыла коряга, обломок башни, и исчезла из вида.

Девушка поняла, что потоп унес ее с материка, а подводное течение тащило в глубинные воды. Белый, словно раскалившийся от бешенства, прибой бился о городскую дамбу, сбрасывая с нее камень за камнем. С каждым мгновением в море образовывались новые рифы, но прибой не успокаивался и продолжал молотить по стене, а камни сыпались после каждого удара. В этой дикой темноте слева и справа проступали неясные очертания мыса. А рядом бушевал океан.

Проглянули предрассветные лучи, и на фоне облаков среди волн закачался фрагмент корабля с торчавшими шпангоутами. Она оценила расстояние, отделявшее ее от корабля, и решила доплыть до него. Быть может, для этого понадобится истратить последние силы. Подобно тюленю она вверила себя волнам, используя их как средство для достижения цели. Кончиками пальцев дотянулась до обломков, как вдруг упавший сверху камень нарушил ее планы.

Рядом были лишь острые рифы. Вода бешено крутилась вокруг них, вскидывалась фонтанами. Стоит приблизиться, и она превратится в истерзанный труп. Чудовищная волна сомкнулась над головой.

Тело утратило человеческое тепло. Время шло и шло, а она, оглушенная, пребывала в темноте. Приоткрылись губы, вдыхая море. Кратковременная боль тут же ушла. Белая бесконечная воронка закрутила ее. Послышался заунывный плач.

Там, в глубине воронки, она вступила в беспредельность. Началась трансформация.

Грациллоний со страхом приблизился к Нимфеуму.

Снаружи царило полное спокойствие. Ручей, питавший священный канал, ласково журча, скатывался вниз маленькими водопадами. Солнечные лучи отскакивали от него, как веселые зайчики. Весна только начиналась, и голые деревья тянули ветви к ярко-голубому небу. Ивы, однако, успели расчехлить свои почки, явившие миру робкую зелень, особенно нежную по сравнению с ярко-зелеными лугами, раскинувшимися внизу. Дубы и каштаны еще раздумывали, стоит ли начинать сезон. Белки так и мелькали в их ветвях. Самые смелые птицы пробовали голос. Прохладный ветерок доносил влажные ароматы.

Разрушений, видимых глазу, было совсем немного: сломанные ветви, дерево, наполовину вырванное из земли. Больше всего пострадали от шторма равнины, здесь же горы защитили землю, и она, по сути, не пострадала.

По пруду горделиво плыли лебеди, на лужайке распускали хвосты павлины. Под огромными старыми липами, над ручьем, все так же стояла скульптура, олицетворяющая богиню Белисаму. Цветочные клумбы, посыпанные гравием дорожки, бордюрный кустарник уводили его взгляд, как и прежде, к белому зданию с колоннами. Приветливо блестели под солнцем оконные стекла.

Конское копыто эти земли не осквернило. Для лошадей предусмотрели обходной путь. Конюшня и гауптвахта располагались в лесу. Грациллоний спешился и привязал Фавония. Жеребец всхрапнул и смиренно опустил голову. Несмотря на то что минувшей ночью им удалось поспать, и человек, и животное чувствовали себя измотанными. «Восстановление произойдет не скоро, да и то, — подумал Грациллоний, — восстановление это будет физическое, а не душевное». Однако во что бы то ни стало он должен идти вперед, пока не упадет.

К нему присоединился Корентин. Жилистый седой человек отказался ехать верхом и без устали, подобно морским приливам, шел позади. Опершись на посох, огляделся. Вздохнув, пробормотал:

— Здесь собрано все самое прекрасное, что было в Исе.

Грациллоний внутренне не согласился: он видел и не такие красоты, но потом вспомнил, что спутник его все эти годы никуда не выезжал. К тому же после разрушений, вызванных потопом, красота здешних мест, должно быть, вдвойне его поразила. Корентин не блистал красноречием: до того как стать священником, он был простым моряком. Грациллоний слегка удививился тому, что Корентин выразил свое восхищение на местном наречии.

Разговора не поддержал, сказал лишь по-латыни:

— Пойдем.

Пошел впереди. К ногам словно гири привязали. В глаза и волосы забился песок, болели кости, чему он даже был рад: все это как бы притупляло горе.

Страх, однако, не ослабевал.

Из дверей на галерею вышли женщины в белых и голубых одеждах. Они молча смотрели, и немудрено: приближавшиеся к ним мужчины были так оборваны и грязны, что они не сразу их и узнали. Было слышно, как они недоуменно переговариваются, и вдруг чей-то крик вспугнул сидевших на крыше голубей. Король и священник, одетые, как бродяги!

Женщины замерли на ступенях. Грациллоний молча смотрел на стоявших позади девушек. При виде дочерей встрепенулось сердце.

Нимета, дочка Форсквилис, Юлия, от Ланарвилис. Вот и все, кто остался в живых. Уна, Семурамат, Истар… нет, он не станет оплакивать десятерых погибших, не посмеет…

Невольно занялся подсчетом. Количество женщин, находившихся в Нимфеуме, было непостоянным. Сейчас их вроде было семь… нет, восемь, если считать жрицу. Кроме двух его дочерей, там были еще четыре девушки. По достижении восемнадцатилетнего возраста их освободят от службы. Он знал их, хотя и не близко. Все они приходились внучками королю Хоэлю. Одна из них была дочерью Морваналис, старшей сестры Сэсай, ставшей впоследствии женой Грациллония и получившей имя королевы Гвилвилис. Другая девушка — внучка Фенналис, еще две — внучки Ланарвилис — от дочерей Мирейн и Бойи. (Да, Ланарвилис оказалась плодовитой: родила детей от троих королей. Род ее продлился заслуженно.) Там была еще и девятилетняя девочка. До посвящения ей было далеко, но в соответствии с традицией она воспитывалась в Нимфеуме, чтобы привыкнуть к тамошней обстановке и ознакомиться с обычаями. С ней Грациллоний был знаком лучше, так как она часто бывала в доме королевы Бодилис, старшая дочь которой Талавир вышла замуж за Арбана Картаги, и эта девочка, Кораи, была их третьим ребенком.

Очнувшись от воспоминаний, обратился на местном наречии к жрице:

— Приветствую вас, госпожа. Крепитесь, я принес вам ужасное известие.

Его поразило, как хладнокровно посмотрела на него жрица. Делами в Нимфеуме обычно заправляла пожилая женщина, имевшая опыт общения с людьми. Дочери Виндилис и короля Хоэля Руне было около двадцати пяти. Когда она того желала, то не скрывала присущие ей властность и настойчивость. Грациллоний ее почти не знал и, когда разошелся с ее матерью, встречался с ней крайне редко. Ему было известно, что по окончании срока службы в качестве весталки, когда красный значок не снизошел на нее, она вышла замуж за Тронана Сироная. Союз их не был счастливым. Не разойдясь с мужем официально, она тем не менее вернулась в храм Белисамы и стала исполнять обязанности младшей жрицы.

— Мы волновались, — сказала она тихо. — Молились. Очевидно, боги разгневались. — «На тебя», — выразил ее взгляд.

Всю дорогу в Нимфеум он размышлял, как сказать о том, что произошло. Сейчас же все, что придумал, выскочило из головы. Лишь прохрипел:

— Мне очень жаль, но королевства больше нет. По неизвестной причине во время шторма открылись Морские ворота. Океан разрушил город. Галликены погибли. А вместе с ними и почти все жители. Не знаю, жив ли ваш муж и другие родственники. Нам теперь надо позаботиться о собственном спасении…

То, что последовало за его словами, память не удержала. Руна завопила и бросилась на него. Многие дни на левой щеке держались следы, оставленные ее ногтями. Он успел отстранить ее, прежде чем она добралась до глаз. Обругав его, она повернулась к весталкам. Одна из них упала в обморок, другие визжали или рыдали. Нимета стояла в стороне, словно вырезанное из слоновой кости изваяние. Юлия пыталась успокоить девушек. То же самое неуклюже старался делать Корентин. Руна хлопала весталок по щекам, трясла за плечи, требовала взять себя в руки. Грациллоний пошел на гауптвахту к морякам.

Разговор вышел тяжелый, хотя они и не винили его. Трое, правда, осудили богов, но тут вмешался офицер и призвал их к порядку. Это был плотный молодой блондин — Амрет Танити. Вместе с Грациллонием они вернулись в Нимфеум.

Впоследствии память Грациллония зафиксировала, как он с Корентином, Руной и Амретом сидел в комнате жрицы. Помещение было светлое и прохладное. Там стояли стол, несколько табуретов да книжный шкаф. Три стены украшал нежный цветочный орнамент. На четвертой стене — изображение богини-девственницы с венком на распущенных волосах. Воздев к солнцу руки, она с улыбкой встречала новый день. Солнце являлось символическим изображением бога Тараниса. За спиной богини под солнечными лучами блестело море — символ бога Лера. За окнами же как ни в чем ни бывало весело вступала в свои права весна.

Руна долго смотрела на Корентина. Костяшки на пальцах, сжавших подлокотники, побелели. Наконец она выдавила:

— Зачем пришли вы?

— Позвольте мне ответить на ваш вопрос, — вмешался Грациллоний. Он старался подавить обуревавшие его тоску и отчаяние и сказать все, что необходимо. Постепенно, шаг за шагом. Так однажды выводил он своих людей из окружения, через лес, где повсюду их подстерегали опасности. То было на севере Британии, у Адрианова вала. — Это я попросил его со мной прийти. Мы имеем дело… думаю, мы имеем дело с потусторонними силами, к тому же у нас есть смертельные враги и в человеческом обличье. Вы, наверное, знаете, меня избрали Отцом митраистского храма. Ну а Корентин — христианский священник. Между нами…

— А меня вы при этом не исключаете? — скорее потребовала, чем спросила Руна.

— Да что вы, как можно? Выслушайте меня, Руна. Нам нужны голоса, представляющие разные религии. Поэтому давайте пока не говорить о богах. Потом, разумеется, мы опять будем молиться, совершать жертвоприношения, ссориться, пытаясь уяснить, что же произошло. Но прежде всего необходимо позаботиться об оставшихся в живых людях.

Взгляд ее был изучающим. Перед ней сидел крупный человек с усталым лицом и первой сединой в каштановых волосах и бороде.

— Выходит, вы отрицаете, что из-за ваших грехов боги расторгли с нами договор? — высказалась она без обиняков.

Он напрягся.

— Да, отрицаю. Но сейчас не время для споров. Об этом поговорим после.

— Я согласен, госпожа, — вымолвил Амрет почти робко. — Сами подумайте, в какой мы все сейчас опасности.

Корентин поднял костлявую руку.

— Можете, если хотите, оставаться при своем мнении. — Несмотря на присущую ему мягкость, он неизменно влиял на людей.

— Лучше, если с самого начала мы поймем друг друга. Против вашей веры, госпожа, я ничего не имею. Позвольте мне, однако, задать один вопрос.

Он помедлил. Руна кивнула. Шея отчего-то не гнулась.

— До сих пор в случае смерти королевы на груди одной из весталок немедленно появлялся красный Знак. Это означало, что она становилась невестой короля и верховной жрицей Белисамы. Так? Сейчас же в одну ночь погибли все девять жен. Под вашим присмотром последние весталки. Появился ли у какой-нибудь из них красный Знак?

Руна выпрямилась еще больше. Облизала сухие губы.

— Нет, — шепнула она.

Грациллоний об этом уже догадывался. Подтверждение догадки принесло ему некоторое облегчение.

— Я не буду высказывать никакого суждения о ваших богах, — спокойно сказал Корентин. — Однако, очевидно, что эпоха окончилась. Все переменилось. Уповать больше не на кого, и наш долг — помочь людям.

Под коротко остриженной бородкой Амрета дернулся мускул.

— И это верно, госпожа, — сказал он. — Мы, моряки, будем стоять за вас и за ваших весталок до самого конца. До сих пор место это было под опекой богов, и ни один пират сюда и носа не смел сунуть. Сейчас же нас всего дюжина, госпожа.

Руна откинулась на спинку стула. Лицо ее стало непроницаемым. Грациллоний внимательно смотрел на нее. Это была женщина высокого роста. Синее платье облегало немного худую, но пропорциональную фигуру. Безупречная кожа, орлиный нос. Высокие дуги бровей над темными глазами. Монашеский платок, как было ему известно, скрывал черные, без блеска, прямые волосы, спускавшиеся ниже плеч. Голос ее был довольно высок, но ему доводилось слышать, как хорошо она поет.

Она встретилась с ним взглядом.

— Что вы предлагаете? — спросила она.

Грациллоний бессознательно перешел на латынь. Она без труда его понимала. Амрет сидел с безучастным видом.

— Иса больше нет. Не осталось ничего. Между мысами пустое место, плавают обломки. — Он не стал говорить ей о мертвецах на берегу и визжащих над ними чайках. — Выжили очень немногие. Мы с Корентином отвели их на возвышенность и расселили по домам. Пока они в безопасности. Это, разумеется, до поры до времени. Вместе с королевством пропали все запасы зерна. Еды нет, лишь семена да уцелевший скот. И выменять в Озисмии на еду нам нечего.

Не заставит же он народ идти на место бедствия в поисках сокровищ.

— Скоро все мы будем голодать. А варвары об этом узнают. Саксы, скотты и прочие пираты. Ис всегда был щитом, укрывавшим западную Арморику. Риму и без нас забот хватает. К тому же они нас никогда не жаловали. Если пустим дело на самотек, непременно погибнем.

— Нам нужно куда-то переселиться. Мы с Корентином… Ну, вам известно, я трибун, назначенный Римом, а он христианский священник. Его, между прочим, хорошо знает епископ Мартин из Тура. Так вот, мы намерены отправиться на поиски нового места жительства. Пока нас не будет, кто-то должен позаботиться о людях, и городских, и деревенских. Надо всех их собрать, успокоить, ободрить и подготовить к переезду. Я подключил к этому двоих землевладельцев-суффетов, но им нужно помочь. Не возьметесь ли вы за это, миледи?

Руна погрузилась в раздумье. Потом ответила на местном наречии:

— Да. Думаю, мы с Амретом можем кое-что сделать. Но прежде нам вчетвером нужно все как следует обсудить. На это уйдет день. Вы, наверное, можете задержаться здесь на день? — И провела дрожащей рукой по глазам.

— Нам надо о многом вас расспросить.

Так и прошел этот день — в разговорах, с перерывами на скромную трапезу, с плачем, доносившимся с улицы. Понемногу план действий, во многом благодаря Руне, обрел форму.

Вечером весталка Юлия провела отца и Корентина к гостевым комнатам. Пожелав скороговоркой спокойной ночи, ушла к себе. Они молча стояли в темном коридоре, держа в руках горящие свечи. На стенах плясали горбатые тени. Тянуло сквозняком.

— Ну что ж, — нарушил молчание Грациллоний, заговорив по-латыни и стараясь, чтобы голос его звучал уверенно, — нам предстоит большая работа, но у нас, кажется, появился сильный союзник.

По изможденному лицу священника пробежали тени.

— Мы можем только надеяться. Все же, сын мой, будь с ней осторожнее. И со всеми остальными надо быть очень осторожным.

— Почему?

— Брошеная собака дичает. Если не находит нового хозяина, становится похожей на волка. Боги бросили на произвол эти бедные души.

Грациллоний попытался улыбнуться.

— Вы можете предложить им другого хозяина.

— Они могут его и не принять, потому что будут тосковать по старому запаху.

— Но ведь боги Иса мертвы! — воскликнул Грациллоний. — Они сами обрушили на себя свой город, и он полетел в тартарары, на самое дно моря.

Корентин вздохнул.

— Боюсь, не так все просто. Враг не сдается до самого Судного дня. — И хлопнул друга по плечу. — Не дай им застать себя врасплох. Хотя ты нуждаешься в отдыхе. Спокойной ночи!

Грациллоний тотчас узнал комнату. Он останавливался здесь с Дахилис, когда они приезжали сюда испрашивать благословения будущему ребенку — Дахут. У него перехватило дыхание. Сжав кулаки, он не позволил себе зарыдать. Он долго ворочался, а когда уснул, сны его были тревожными.

Пройдя Гезокрибат, Ниалл взял курс на юг. Остров Сен, совершенно голый — если не считать два-три менгира[2] да несколько камней на увядшей траве, что остались от рухнувшего здания, — сиротливо качался среди неспокойного моря. Ветер со свистом гнал серые облака. Темные с белыми гребешками волны остервенело бились о скалы. Несколько тюленей, словно почетный эскорт, сопровождали судно. Крупные бакланы то и дело ныряли в воду, а потом, громко хлопая крыльями, взмывали в воздух.

Ниалл кивнул:

— На моей памяти Лер так разгневался впервые.

Вайл Мак-Карбри невольно вздрогнул, а ведь то был человек не робкого десятка.

— Да и Богиня тоже постаралась, — пробормотал он. — Ведь это был Ее дом.

— Похоже на Койкет-н-Улад. Тогда сгорела Эмайн-Маха, прежде чем мы успели ею завладеть. Люди когда-нибудь снова здесь поселятся. Места тут рыбные. А камни пригодятся в хозяйстве. К тому времени об Исе начисто забудут. Ну ладно, довольно. Развалины я посмотрел.

Худое лицо Вайла невольно выразило удивление. Он искоса взглянул на короля.

— Так вы что же, выбрали этот маршрут ради развлечения?

Ниалл выпрямился. Он был на целую голову выше самого высокого из моряков. В золоте волос появились первые серебряные пряди.

— Нет, не ради развлечения, — ответил он угрюмо. — Пусть никто не радуется падению Иса. Королевство это было одним из чудес света. Вернемся домой — запрещу поэтам и бардам воспевать свой последний подвиг.

Вайл молчал. Король рассказал, как он уничтожил Ис, и наложил запрет (гейс) на разговоры об этом деянии. Вряд ли такой запрет воспрепятствует распространению информации, но историю эту крепче запомнят в бедных, нежели в богатых жилищах. Очень может быть, что несколько поколений спустя обо всем позабудут, а может, все случившееся станет одной из многочисленных легенд, где имя Ниалла не будет упомянуто.

Глаза его сверкнули подобно голубой молнии.

— То, что я сделал, — возмездие за гибель сына и храбрых моих солдат. Мой священный долг. Иначе я ни за что бы на это не пошел.

Он ухватился за борт и посмотрел вдаль. Красивое лицо передернула гримаса.

— Не терзай себя так, дорогой, — попытался утешить его Вайл. — Может, нам теперь сразу отправиться в Эриу?

Ниалл отрицательно покачал головой.

— Я должен все осмотреть и убедиться, что мщение доведено до конца.

Судно их шло на веслах. Впереди двигались две шлюпки под управлением лоцманов, хорошо знакомых с этими водами. Они выбирали безопасный путь между рифами. Во мраке вырисовывались высокие берега мыса. Между темно-красными скалами не было отныне ни бастионов, ни башен. В бухте попадались нагромождения камня, все то, что осталось от стен и колонн. Волны жадно их лизали. Из воды торчал перевернутый каркас судна. Казалось, по нему, как по барабану, колотит слепое воинство.

С величайшими предосторожностями судно продвигалось к мысу Рах. Взорам их предстал грустный одинокий маяк. Когда они свернули к южной оконечности мыса, он пропал из виду. На поверхности плавало еще больше бревен, рангоутного дерева, мусора. На берегу — ни души. Буря смела под скалы целую рыбачью деревню.

— Да ведь это же Пристань Скоттов, — воскликнули моряки и решили сойти на берег. На их судне к берегу причалить было нельзя. Судно было не военное, а торговое, с круглым днищем. Бросили якорь и оставили троих моряков сторожить, а сами подплыли к берегу в шлюпках.

Ниалл повел их по тропинке на возвышенность. Склон был скользкий, и они шли, соблюдая осторожность. К тому же их могла подстерегать засада.

Засады не было. Лишь ветер да шум прибоя нарушали безмолвие. Сохранившиеся кое-где дома были, по всей видимости, заброшены. Слева от них древние могилы, позади — маяк, а над головами — черное небо. Воздух внезапно стал очень холодным.

Ниалл поднял копье и потряс им.

— Вперед, мальчики. Может, мы найдем здесь несметные сокровища! — закричал он. — Хорошо, что рядом духи тех, кто умер очень давно.

Все повеселели и поспешили за ним. Его плащ всех цветов радуги развевался на ветру, как боевое знамя.

Мощеная дорога вывела их к бухте. От южных ворот сохранилась одна башенка. Амфитеатр почти не пострадал, но дубовая роща к северу от него сгорела дотла в ту же ночь.

Мужчин охватил страх, несмотря на то что рядом был их кумир, Ниалл Девяти Заложников.

Над остатками королевства ревели и бушевали волны. Побережье было завалено самым немыслимым хламом. Намокший шелк и парча обвивали поломанную мебель. Из серых водорослей выглядывали серебряные блюда и кубки, помятые штормом. Игрушки и инструменты перемешались с битым стеклом и кафелем. Позеленевшая медь, пушечные ядра и части кранов. Облезшая краска и позолота. Изображение спокойно улыбающейся Богини-девственницы рядом с безголовой мужской скульптурой, должно быть, олицетворявшей ранее какое-то божество. И повсюду черепа, желтые, блестящие черепа, неотрывно глядящие на них пустыми глазницами.

В пряном соленом воздухе почти не ощущалось запаха разложения. Всего за несколько дней крабы во время прилива, а чайки при отливе дочиста обглодали трупы. Лишь волосы да одежда пристали к голым скелетам. Много птиц, однако, ходили еще по песчаному берегу и подбирали остатки. На них кричали, бросались камнями, но они, отяжелев и утратив реакцию, с трудом взлетали в воздух, неуклюже хлопая крыльями.

Ниалл стоял, опершись на копье. Вайл со стороны наблюдал за происходившим. Король с выражением брезгливости обратился к нему:

— Ты тоже считаешь это недостойным?

— Да, — ответил Вайл.

Ниалл так больно сжал ему руку, что тот поморщился.

— Я не стыжусь своего поступка, — прошептал король. — Я поступил правильно. Но мне пришлось сделать это тайком, и вот это всегда будет меня мучить. Надеюсь, милый, ты меня понимаешь? Ради нас же самих необходимо отдать Ису должное.

Он опять потряс копьем.

— Прекратите сейчас же! — голос его прогремел на все побережье. Мужчины застыли и молча уставились на него. — Оставьте в покое эти бедные кости, — приказал Ниалл. — Лучше пойдем и очистим вон те дома. Думаю, там мы найдем больше добычи.

Радостно гикая, все устремились вслед за ним.

К побережью они вернулись на рассвете. Кроме добычи, прихватили дрова для костра. Ниалл послал несколько человек на корабль для смены караула. Караульщики принесли с судна палатки. Ниалл отдал прибывшим в качестве компенсации часть добычи.

— А завтра мы пойдем еще? — с надеждой в голосе спросил один из них.

Король нахмурился:

— Может быть. Хотя не обещаю. Кто знает, может, нам придется срочно пуститься в обратный путь. Сюда наверняка прибудут римляне, и они, разумеется, возьмут с собой солдат. Ну, там будет видно.

В эту ночь он не мог уснуть.

Ветер шептал, море бормотало. В звуках этих ему чудилась песня. Песня-причитание. В ней слышалось что-то мстительное. Она холодила и ранила душу. И в то же время в ней была своеобразная красота. Красота коршуна в полете или кита-убийцы в тот момент, когда он поражает жертву. Звуки эти, словно пальцы, проникли в грудную клетку и мучили заключенное в нее сердце. Он под конец не вынес этого. Развернув килт, встал и, обернувшись в него снова, вышел в кромешную темноту ночи.

На берегу догорал костер. Он едва мог различить растянувшихся на сухой траве солдат. Чуть поблескивал наконечник копья караульного. Солдат встрепенулся и подошел к королю узнать, в чем дело.

— Тс-с… — прошептал Ниалл и пошел прочь.

По небу бежали рваные облака. На востоке же луна, казалось, остановила окружавшие ее тучи и сама поплыла между ними. Время частично подточило ее, так же, как приливы постепенно подточили то, что еще оставалось от Иса. На мощеной дороге блестела роса, булыжники были скользкими под босыми ногами. В окружении массивных берегов серебрилась бухта. Он шел словно в трансе. Возле воды ветер выл громче, море беспокойно металось.

Ниалл остановился возле линии прилива, рядом с рухнувшей дамбой и руинами двух башен, прозванных Братьями. Осмотревшись, увидел обнаженные отливом акры развалин. С презрением к самому себе вспомнил, как грабил оставшиеся без защиты дома. В неверном свете луны различил фонтаны, скульптуры, дорогу Тараниса, которая совсем недавно вела к Форуму. На дороге Лера — груда камней. Вероятно, это все, что осталось от храма Белисамы. Где-то рядом был дом Дахут. Подле ног его лежал череп. Может, это череп человека, которого он знал, а может… он содрогнулся. Нет, это мужской череп.

Ее череп должен походить на камею, вышедшую из-под резца искусного мастера.

Так как был он босиком, дальше не пошел. Скрестив на груди руки, вождь смотрел на бьющиеся о берег волны и чего-то ждал.

Песня, несмотря на шум ветра и волн, звучала все громче. В ней слышались тоска и вызов, смех и боль, арфа и нож и бесконечное, бесконечное одиночество. В волнах кто-то резвился, белый, как морская пена. Кто там, тюлень? Нет, сирена, длинная и гибкая, с высокой грудью, узкой талией и округлыми бедрами. Она пела ему песню о возмездии: «Я возмездие. Ты будешь вечно служить мне за любовь, что сильнее смерти. Во имя этой любви, Ниалл, не будешь ты знать покоя до тех пор, пока Ис не уйдет окончательно на дно, не утонет, как утонула я. Это твой долг, король Темира. Долг чести перед той, кого ты предал. Любовь ее да пребудет с тобой навсегда».

Долго-долго стоял он на краю поверженного города, слушая пение сирены. Припомнилось, как когда-то вызвал из могилы ведьму Монгфинд. Говорят, человек, впустивший в свою жизнь потусторонние силы, вступает на дорогу, с которой не свернуть.

Но ведь он же Ниалл Девяти Заложников. Страх и раскаяние не для него. Начался отлив. Сирена замолчала и скрылась из вида. Ниалл вернулся в лагерь, лег и провалился в сон без сновидений.

Утром выстроил перед собой солдат. Обратив внимание на непреклонное выражение его лица, они замерли в почтительном ожидании.

— Выслушайте меня, дорогие мои, — начал он. — Сегодня ночью было мне видение, и я принял решение. Вряд ли оно вам понравится, но то воля богов. Ис, погубивший наших людей, должен не просто умереть. Королевство это, даже разрушенное, может взять верх над нами — ибо народ вернется в эти места и начнет жизнь заново. Если они увидят то, что видим мы, и будут рассказывать то, что слышали мы, и сочинят легенды и баллады с воспоминаниями о былом величии, то в истории мы останемся убийцами. Они еще, чего доброго, построят новый город и назовут его Ис! Неужели мы позволим им восхвалять старый Ис до скончания века? Или этот предательский город погибнет навсегда? — Повторяю: забудьте об Исе и тем более не связывайте с ним мое имя. — Времени у нас остается мало. Всего сразу сделать не успеем. Дома в долине трогать не надо. Это за нас очень скоро сделают другие. А сейчас снесем вон тот маяк. Он указывал морякам путь в Ис.

Внушительный на вид маяк построен был без раствора, поэтому поддался сильным мужчинам легче, чем предполагали. Они столкнули блоки со скалы в море. Пустившись в плавание, увидели, что половина камней ушла на дно. Ниалл задумал на лето еще один поход. Тогда он все и завершит. Солдаты, конечно, потребуют вознаграждения. Ну ничего, там еще останется, чем поживиться.

Ниалл улыбнулся. Если они к тому же и галлов с добычей повстречают, ограбят обязательно. Ведь в песне сирены звучала не только угроза, но и обещание.

Потом он посерьезнел, и мужчины, заметившие перемену в его настроении, отошли подальше. Она взяла с него слово. Теперь он должен ей подчиняться, из года в год. На мысе Рах находится некрополь. Он сравняет его с землей. А начнет с могилы Бреннилис.

Солнце еще не село, но за окном потемнело, и в комнату, куда Апулей привел гостей, вползали сумерки. Помещение это было небольшое и для приватной беседы подходило как нельзя лучше. На стенах — панели со сценами из истории Рима. Сейчас они были слабо различимы. Последние лучи солнца все еще освещали стол из полированного ореха. На нем лежали писчие материалы, книги и стояло скромное угощение. Кроме стола, в комнате были только табуреты. На них и уселись трое мужчин.

Рассказ о случившемся вызвал потрясение. Апулей сделал неуклюжую попытку утешить пострадавших. Сразу же заговорили о том, что надо сделать в первую очередь.

Апулей подался вперед. Красивое лицо выражало неподдельную озабоченность.

— Сколько людей выжило? — тихо спросил он.

Грациллоний сидел, сгорбившись, разглядывая сцепленные на коленях руки.

— Я насчитал около пятидесяти, — монотонно произнес он.

У трибуна Аквилона вырвалось непроизвольное восклицание:

— Полсотни из всего города, и… те, кто, как вы говорите, нашли у вас приют? Иисус Христос, не оставь нас своею милостью!

— Кроме них, возможно, остались в живых человек двести-триста, включая детей, из сельской местности. Мы попытались вступить с ними в контакт.

Корентин стукнул кулаком по колену. Под кустистыми бровями сверкнули глаза, полные слез.

— Дети, — прорыдал он, — невинные души!

— Если им не помочь, большая часть их умрет от голода, — сказал Грациллоний. — Туда наверняка наведаются грабители.

Апулей принял деловой тон.

— Насколько я понял, там в ваше отсутствие остались люди, способные позаботиться о населении. Где вы успели побывать?

— Пока только в Аудиарне. То, как нас там приняли, побудило меня отправиться прямо к вам.

— Что они вам сказали?

Грациллоний лишь пожал плечами. Корентин грубовато объяснил:

— Трибун с архиереем в одни голос сказали, что у них нет для нас ни места, ни еды. Когда я нажал на них, они сознались, что не могут, не осмеливаются принять к себе толпу язычников, бежавших от гнева Бога. Тут я понял, что спорить бессмысленно. К тому же они, без сомнения, правы, утверждая, что наши люди не будут чувствовать себя у них в безопасности. Ис ведь находится… находился возле Аудиарны. Их народ в ужасе от того, что случилось, поэтому они не хотят иметь с нами ничего общего.

Апулей взглянул на Грациллония и сочувственно покачал головой.

— Мы сразу же примем пятьдесят ваших жителей, — сказал Апулей. — Сейчас, пока в торговле мертвый сезон, в нашем городе пустуют дома. Хотя город и не богат, мы предоставим вам скромную провизию, одежду и тому подобное, но только временно. Остальным придется остаться там, где они сейчас, дожидаясь, пока мы договоримся с римской администрацией. Утром я направлю им письма.

— Да благословит вас Господь! — воскликнул Корентин.

Грациллоний вышел из оцепенения и поднял глаза.

— Я знал, старый друг, что мы можем на вас рассчитывать, — сказал он, и в голосе его впервые послышались живые нотки. — Но что касается трибунов и даже губернатора… Я о них тоже думал, как вы понимаете. Они никогда не любили Ис. Они лишь терпели наше королевство. Некоторые из них просто ненавидят меня. С какой стати они станут беспокоиться о кучке чужих беженцев?

— Христос наказывал помогать бедным, — заметил Апулей.

— Прошу прощения, но мне как-то не приходилось видеть, чтобы этой заповеди следовали. Правда, епископ Мартин наверняка сделает все, что в его силах, а может, и еще несколько человек помогут, но… Я напомню им, что люди, попавшие в отчаянное положение, становятся опасны. Да не печальтесь вы так. — И сочувственно продолжил: — Все это, конечно, займет время. Да и о ветеранах Максима надо подумать. Арморика нуждается в людях. Ей не хватает рабочих рук, армия недоукомплектована. Ваших людей мы расселим по домам.

— Вы собираетесь поселить их среди чужих? После того, как они потеряли то немногое, что у них было? Мне кажется, лучше смерть.

— Не говори так, — упрекнул его Корентин. — Господь предоставил им возможность избавиться от демонов, которым они поклонялись.

Грациллоний напрягся. Поймав взгляд Апулея, заговорил, глядя ему в глаза. Голос его был усталым, но твердым.

— Они должны быть вместе. Иначе умрет их дух, а вместе с ним и тело. Вы были в Исе. Видели, на что они способны. Вспомните, какую пользу принесли вам ветераны, пусть и бывшие правонарушители, поселившиеся в наших краях. Вы всегда говорили, что вам нужны рабочие руки, а сейчас тем более, когда Иса больше нет. Наше королевство всегда было щитом Арморики. Сколько людей насчитывает Рим на всем нашем полуострове — две тысячи? А флот даже не стоит и упоминать. Основную часть его составлял флот Иса. Если сюда вернутся варвары, не будет никакой торговли. Я предлагаю вам отличных солдат и еще тех, кого можно обучить, а также замечательных ремесленников, моряков, переписчиков… Как можно бросаться такими людьми?

Он замолчал. В комнате сгустились сумерки. Апулей, наконец, нарушил молчание:

— Вы предлагаете переселить жителей бывшего королевства, ваших подданных, — как горожан, так и землепашцев, — на эту территорию?

Грациллоний чуть слышно отозвался:

— Я не знаю лучшего места. А вы?

В разговор вмешался Корентин:

— Мы с Грациллонием обсуждали эту тему, а потом и я долго об этом думал. Вы, наверное, помните, что я жил здесь по соседству, хотя это было и давно. Здесь полно невозделанной земли, богатые залежи железной руды, огромные лесные пространства. Территорию эту удобно оборонять, поэтому сюда охотно будут приезжать торговцы, да и рыбакам здесь раздолье.

Апулей открыл было рот, но Корентин жестом остановил его.

— Знаю, о чем вы хотите спросить: сколько людей надо будет кормить в течение года, а то и более, прежде чем они здесь устроятся. Частично мы привлечем имперские ресурсы. Уверен, что епископ Мартин сможет помочь нам, употребив свое влияние. А он пользуется немалым авторитетом. К тому же людям не так уж много и потребуется. Крестьяне Иса растят овец, гусей, коров и свиней. Они пригонят их сюда. Уж лучше сами их съедят, чем отдадут варварам. Кроме того, народ Иса — морская нация. Многие опять возьмутся за рыбацкий промысел, пусть даже в самодельной лодке, или найдут себе работу в доке, а то и прибрежную торговлю начнут.

Он помолчал.

— И бывшие багауды, обязанные Грациллонию за приют, только рады будут помочь.

Апулей потер подбородок и, устремив взор в пространство, погрузился в раздумье. За окном затихал городской шум.

Наконец трибун сказал, слегка улыбнувшись:

— Замечу, что и я имею некоторое влияние. Так что можно будет добиться вышестоящего разрешения, ну, вы понимаете. И ситуация не такая уж беспрецедентная. В свое время императоры позволили варварам поселиться на римской территории, и королевство Иса являлось, по сути, федерацией. Переговоры о придании вам временного статуса могут затянуться, так как дело будет рассматриваться на самом высоком уровне. И, тем не менее, отсрочка только на пользу, потому что позволит вам освоиться на новом месте. А в таком случае государство не будет заинтересовано изгонять вас.

Прежде всего, разумеется, вам нужна крыша над головой. То, что земля не обрабатывается, совсем не означает, что на нее никто не претендует. Рим не позволяет чужакам селиться там, где они того пожелают… «Если только они не имеют превосходства в численности и оружии», — подумал он про себя.

— Как тогда быть? — насторожился Корентин.

— У меня есть собственность. Точнее сказать, собственность моей семьи, но так как Господь призвал к себе большую часть Апулеев, решение за мной.

Корентин взволнованно вздохнул.

Апулей кивнул, как бы соглашаясь с самим собой, и методично продолжил:

— Помните, мой друг, те земли, что лежат между Одитой и Стегиром, там, где эти реки сливаются друг с другом. Это недалеко отсюда. С севера и востока их окаймляет лес. Последнее время там не было должной культивации. Три семьи обрабатывали их для нас, причем одна семья присматривала за поместьем. Но семейная пара эта уже состарилась и работать больше не может. Пусть теперь отдохнут. Что касается остальных… один человек недавно умер, не оставив наследника. Я стараюсь делать, что в моих силах, для его вдовы и дочерей. Второй мужчина здоров, но, как я подозреваю, пригодился бы лучше для другой работы. Он чересчур подвижен, и это мешает ему надлежащим образом исполнять нынешние обязанности. Видимо, Господь заранее подготовил нас к тому, чтобы мы по-настоящему занялись этой землей.

— Геркулес! — выдохнул Грациллоний. Поняв всю неуместность своего восклицания, шумно проглотил слюну и замолчал.

— Погодите, — осадил его Апулей. — Все не так просто. Закон не разрешает мне раздавать поместья словно мелкие монеты. Все это надо как-то умно обставить. Необходима политическая поддержка и определенные обязательства перед некоторыми людьми. Я, однако, не боюсь начать переговоры.

— Я знал, что смогу на вас положиться, — Грациллоний вдруг заплакал, но не мучительными мужскими слезами, а тихими, почти женскими, должно быть, оттого, что силы его были на исходе.

Апулей поднял палец.

— Это будет нелегко, — предупредил он, — к тому же необходимо выполнить определенные условия. Во-первых, в Одиарне рассуждали правильно. Мы не можем принять к себе такое количество язычников. Вы, Грациллоний, должны отречься от своих богов.

Британец сморгнул слезы и, ощущая на языке их соленый вкус, сказал:

— Богов этих я не признавал никогда.

Корентин, словно командир, рассуждающий о враге, поверженном ценой больших потерь, проговорил:

— Думаю, сэр, с этим у нас не будет затруднений. Сколько людей после того, что случилось, захотят придерживаться старых обрядов? Единицы, поэтому их можно даже не брать в расчет. Надо, чтобы как можно больше людей прислушались к Слову. Тогда они сами придут к Христу.

— Я буду молить об этом Бога, — торжественно сказал Апулей. — И Господь, возможно, простит мне за это один-два греха.

— Ваше милосердие наверняка зачтется.

— А моей семье? — шепотом спросил Апулей.

— За них тоже будут многие молиться.

Взгляды обоих мужчин обратились на Грациллония. Он отвел глаза. Все молчали.

— Принуждать было бы неразумно, — нарушил молчание Корентин.

Открылась дверь, стало светло.

— Прошу прощения, папа, — сказала девушка. — Стало совсем темно, и я решила, что вам понадобится лампа.

— Спасибо, милая, — сказал Апулей дочери.

Верания несмело вошла в комнату. Видимо, девушка взяла инициативу на себя, прежде чем ее матери пришло в голову послать служанку. Она встретилась взглядом с Грациллонием. Лампа задрожала в руке. Грациллония она видела мельком, потому что женщин и юного Саломона тут же выслали из атрия. «Сколько ей сейчас лет, — подумал он рассеянно, — четырнадцать, пятнадцать?» С тех пор, как он видел ее последний раз, она повзрослела, правда, была еще тоненькой, с маленькой грудью. Наверное, она и до плеча ему не достанет. Высокая прическа из светло-каштановых волос, большие карие глаза, а лицом — тут его сердце невольно сжалось — она очень напомнила ему Уну, его дочь от Бодилис. Она переоделась: простое галльское платье сменила на наряд в римском стиле из шафранового шелка.

Подойдя близко и ставя на стол лампу, тихо заметила:

— Вы чем-то опечалены, дядя Гай.

Как, неужто с детских лет не забыла его прозвище? Позднее Апулей заставил ее и ее брата обращаться к знатному гостю официально.

— Я принес плохое известие, — сказал он, проглотив комок в горле. — Позднее ты узнаешь об этом.

— Все должны узнать, — заявил Апулей. — Сначала все мы должны собраться для молитвы.

— Прошу меня простить, — Грациллоний поднялся из-за стола. — Мне надо пройтись по воздуху.

Апулей собрался было что-то сказать. Корентин сделал ему предупреждающий знак.

На опустевших улицах за городской стеной стояли сумерки. Грациллоний, не отвечая на приветствия, прошел к восточным воротам. Ворота были не заперты, охраны не было. С тех пор, как Ис взял на себя защиту Арморики, на полуострове царил мир. В долине сторожевых постов было достаточно. Как долго продлится такое положение?

Грациллоний, выйдя из ворот, пошел по улицам, не заботясь о том, что у него нет при себе оружия. Ноги быстро несли его вперед, хотя он и не спешил. На подсознательном уровне он удивлялся тому, что вообще способен передвигаться, к тому же еще и ночью, один.

Солнце спустилось к горизонту. На западе оно освещало луга и верхушки деревьев. Вода в реках напоминала расплавленное золото. Грачи возвращались домой, испуская изредка пронзительные крики. На востоке сгущалась прохладная синева, появилась первая дрожащая звезда. Впереди возвышались длинные отроги Монс Ферруция, вершины все еще горели огнем, внизу в розоватых морщинах собирались тени.

Необходимо прочитать вечернюю молитву. После трагической ночи возможности помолиться у него не было.

Не останавливаясь, пошел наверх. Изрезанная колеями дорога сменилась серпантином, заглушавшим шаги. Вместе с тропой круто взбирались вверх кусты и деревья, изредка встречались маленькие фруктовые сады, полуразвалившиеся хижины. Кусты над головой казались вырезанными из черной материи. Впереди их заглатывала ночь.

Забравшись довольно высоко, остановился. Он готов был все так же отупело идти вперед и, может быть, вовсе не останавливаться, но сил на это не осталось. К тому же запросто можно сломать шею, спускаясь ночью с такой крутизны. Придется немного отдохнуть. И прочитать молитву.

Отсюда хорошо был виден запад. Красная полоска над горизонтом быстро исчезала.

— Митра, бог заката…

Нет, с молитвой у него явно не заладилось. «Митра, где же ты был, когда океан уволок на дно Ис и всех королев вместе с ней, где был ты, когда Дахут выскользнула из моих рук?»

Он знал, что ответа не будет. Бог, настоящий Бог, был где-то в другом месте. А существует ли он вообще, или, кроме пустоты, и нет ничего? С другой стороны, признание этого означало бы потерю всего, что связывает его с миром, со всем тем, что он когда-то любил. Но если человек для Бога слишком ничтожен и слушать его много чести, то какая разница, есть Бог или нет? Хороший офицер должен слушать своих подчиненных. Почему же ты, Митра, бросил меня?

Небо потемнело, и на этом темном фоне вдруг возникла комета. И растаяла, как призрак, словно не бывало. Что это — предзнаменование? А может, проклятье? Кто послал ее? Кто вернул назад?

Последние силы оставили Грациллония. Опустившись на землю, он согнул колени и оперся о них подбородком. На небе вспыхивали новые звезды, а он сидел, обхватив себя руками, и дрожал.

Над лесом поднялся ущербный полумесяц. Ветви деревьев с проклюнувшимися почками тянулись к ночному светилу голыми руками. Реки Тамат не было за ними видно: в это время года она обычно мелководна. На небе можно было различить созвездия Дракона и Девы, Большой и Малой Медведицы. Слышалось слабое журчание воды. Играя лунными бликами, выбегала она из родника Ахес к пруду, образовавшемуся в ложбине, а оттуда веселым ручейком скакала по склону и терялась под деревьями.

Туда и направилась Нимета. Сухой, по-зимнему, вьюнок трещал под босыми ногами. Ступни были разбиты в кровь, так как в темноте она то и дело натыкалась на камни и корни деревьев. Наконец трудная тропа закончилась, и девушка вышла на открытое место, поросшее первой весенней травой. Дальше, на берегу пруда, рос нежный мох. Он слегка успокоил ее раны. Нимета остановилась и, переведя дыхание, старалась подавить страх.

На поясе белого короткого платья висел зачехленный нож. Длинные, не убранные в прическу волосы спутались, пока она пробиралась сквозь кусты. Голову украшал венок из огуречника. В укромном уголке, защищенном от непогоды, он расцвел, несмотря на неласковую весну. В левой руке она держала плетеную корзину. Когда девушка остановилась, внутри корзины захлопала крыльями и коротко тревожно пискнула малиновка.

Нимета, слегка приободрившись, подняла правую ладонь. Голос все же дрожал:

— Нимфа Ахес, приветствую тебя. Это я, Нимета, дочь Форсквилис. Она была…

Девушка проглотила комок в горле. Жгучие слезы покатились по щекам. Глаза затуманились.

— Она была одной из девяти королев Иса. М-мой отец — Граллон, король.

Журчала вода.

— Приди, Ахес, ты всегда была добра к девственницам, — умоляла Нимета. — Иса больше нет. Ты, наверное, уже знаешь это. Иса больше нет. Боги разгневались и утопили его. Но ведь ты жива. Не может быть, чтобы и ты умерла. Ахес! Я так одинока.

Ей хотелось добавить:

— Мы все одиноки, как живые, так и мертвые. Какие теперь у нас боги? Ахес, успокой нас. Помоги.

Дух весны не появлялся, не отвечал ей.

— Уж не боишься ли ты? — шепотом спросила Нимета.

В лесу что-то шевельнулось. Да нет, в свете лениво поднимавшейся луны ей это только показалось.

— А я совсем не боюсь, — лгала Нимета. — Если ты не отыщешь для нас богов, я это сделаю сама. Смотри.

Торопливо, стараясь одолеть страх, поставила на землю корзину, расстегнула пояс, стянула через голову платье и бросила его в сторону. Холодный ночной воздух охватил обнаженное тело. Взяв нож, подняла его к звездам.

— Кернуннос, Эпона, всемогущий Луг! — Громко прокричала она заклинания, но не на местном наречии и не на жреческом пуническом, а на языке королевства Озисмия, население которого составляли кельты и потомки людей Древней расы. Потом так неуклюже ткнула ножом в птицу, что та задергалась и запищала. Рыдая, Нимета взяла себя в руки и отрезала малиновке голову. Себе же недрогнувшей рукой нанесла глубокую рану. Затем нагнулась и выдавила кровь из раны на груди в кровавую лужу, вытекшую из жертвенной птицы.

Рассветные лучи спрятали большинство звезд. Луна побледнела. Лишь несколько звездочек освещали западные отроги гор и развалины Иса.

Перейдя лужайку, Нимета подошла к Нимфеуму. На росистой траве отпечатались неровные следы. Принцесса вспугнула павлина, спавшего возле ограды. В утренней тишине крик его показался оглушительным.

На крыльце появилась женщина в плаще с капюшоном. Спустилась по ступеням. Девушка замерла, открыв в изумлении рот. Руна встала перед ней. Тишину нарушало лишь взволнованное дыхание Ниметы, поднимавшееся белой струйкой в прохладном воздухе.

— Иди за мной, — сказала жрица. — Быстро. Скоро все проснутся. Они не должны видеть тебя такой.

— К-какой? — пробормотала весталка.

— Вымотанной, растрепанной. В грязном, рваном, запачканном кровью платье, — отчеканила Руна. — Кому сказала, пойдем.

Подхватив девушку под руку, потянула ее в сторону. Они пошли к раскидистой липе возле священного пруда. Иней выбелил идола, стоявшего перед деревом.

— Что на тебя нашло? — требовательно спросила Руна.

Нимета озадаченно покачала головой:

— Н-не понимаю, что вы имеете в виду.

— Ты прекрасно все понимаешь. Безрассудство совсем лишило тебя ума.

Лицо Ниметы утратило всякое выражение. Жрица продолжила:

— Я за тобой наблюдала. И если бы не дела, свалившиеся на меня в эти трагические дни, я усилила бы контроль и выяснила, что ты затеваешь. Мне сразу показалось странным, что в отличие от других девушек ты ни разу при всех не зарыдала и вообще замолчала, что совершенно противоестественно. И в твою историю с птицей я тоже не поверила. Ты сказала, что поймала ее в силок, чтобы держать в своей комнате в клетке. А вчера вечером и твоя птица, и ты сама исчезли. И сейчас ее при тебе нет. К тому же на тебе сейчас венок Белисамы. Ведь я тебя знаю не первый день. Мне было девять лет, когда ты родилась. Подрастала на моих глазах. Можно подумать, я не помню, какая в тебе кровь. Целеустремленностью ты пошла в отца, а способностью к колдовству — в мать. С тех пор, как случилась беда, я каждый вечер перед сном заглядывала в твою комнату, чтобы удостовериться… да ты ведь хитрая, ты знала это, разве не так? И выжидала. В эту ночь я плохо спала, а когда заглянула еще раз, тебя уже не было. Куда ты ходила? И какой ответ получила? Кто тебе явился?

Девушка вздрогнула.

— Кто? — спросила она невыразительно. — Никто. Не помню. Я была не в себе.

Руна посмотрела на нее долгим взглядом. Пятнадцатилетняя Нимета была худой, почти плоскогрудой. Высокие скулы, нос с горбинкой, большие зеленые глаза, грива прямых ярко-рыжих волос, белая кожа со склонностью к веснушкам. Обычно она держалась прямо, но сейчас, обессилев, сутулилась.

— Ты искала богов, — сказала Руна очень тихо.

Нимета подняла глаза. В них что-то дрогнуло.

— Да. — Голос ее, охрипший от плача, стал тверже. — Сначала я обратилась к Ахес. Просила ее замолвить за нас слово перед Ними. Не перед тремя богами Иса, хотя я и сплела венок, чтобы напомнить Старым богам о нашей земле. Когда Ахес не отозвалась… не знаю, — то ли она убежала, то ли умерла, — в общем, я решила обратиться к Ним сама.

— Ну и что? Кто-нибудь явился?

— Не знаю, я же вам сказала. — Нимета опять опустила глаза. Пальцы ее беспрестанно сплетались и расплетались. — Я словно… словно провалилась в сон, а что мне приснилось — не помню. Вроде бы видела Его, в рогатом венце. Он держал двух змей. Может, это были молнии? Очнулась замерзшая, все тело болело. И вот пришла сюда.

— Зачем ты это сделала?

— На кого же еще нам надеяться? — возвысила голос Нимета. — На бледного Христа?

— Наши боги, дитя мое, отказались от нас.

— Это правда? — Пальцы ее вцепились в рукава жрицы. — Навсегда? Да ведь это же боги нашей земли. Они живы. Они должны быть живы!

Руна вздохнула:

— Может, когда-нибудь мы и узнаем, хотя, скорее всего, об этом узнают после нашей смерти, если узнают вообще. Ну а нам нужно только терпеть… терпеть изо всех сил. — Жрица добавила строго: — Ты больше не должна вести себя так опрометчиво. Ты меня слышишь?

За растерянностью девушки проглядывало упрямство, все же она пробормотала еле слышно:

— Об-бещаю, буду осторожна.

— Хорошо. Ну а теперь пора. — Руна отстегнула брошь и сняла с плеч плащ. — Завернись в него. Нельзя, чтобы кто-нибудь заметил тебя в таком виде. Ступай в свою комнату. Я скажу всем, что ты заболела и пошла спать. Нельзя допускать досужих разговоров, ты понимаешь. Ведь теперь нам придется иметь дело с христианами.

Жрица, провожая девушку, добавила:

— Если мы будем разумно следовать поставленной цели, то не превратимся в рабов. Мы даже сможем повелевать.

Она посмотрела в небо, и лицо ее приняло жесткое выражение.

При появлении воинов Маэлох выругался, помянув детородные органы Тараниса и Белисамы.

— А ведь мы уже почти убрались отсюда! — Живо обернулся к команде: — За оружие!

Все кинулись к оружию. Некоторые побежали к «Оспрею». Их одномачтовое рыболовное судно стояло на берегу. Было время прилива, но для того, чтобы лодка смогла отплыть от берега, требовалось не менее трех часов. Вооружившись топорами, ножами, пращами и мечами, пятнадцать мускулистых мужчин в грубой одежде выстроились возле носа своего судна. Их было вполовину меньше, чем могла унести лодка, но все они готовы были к самым опасным приключениям. В центре стоял Маэлох, их капитан. Он сощурился под лучами утреннего солнца, стараясь разглядеть приближавшихся людей.

Сразу за бухтой круто уходила вверх земля, зеленая, поросшая полевыми цветами, с деревьями и кустами, выпустившими клейкие листья. Там, куда ранее вдавался в океан темный мыс Арморики, в канале, прозванном римлянами Британским морем, рассыпалась горстка островов. Сотни птиц кружили в воздухе. Свежий бриз подгонял кучевые облака и нес с собой аромат свежей зелени, смешивающийся с пряными и солеными запахами прибрежной полосы. С горных склонов, поросших лесами, сбегал ручеек. Пришельцы, должно быть, шли вдоль его русла. Они приближались.

У Маэлоха немного отлегло от сердца. Их было шестеро. Враждебных намерений они вынашивать не могли, если только вслед за ними не шли еще люди. Это явно были не простые моряки. Не то что его команда. Профессиональные военные. Похоже, военному делу их обучали с пеленок. Так что провокации неуместны: не унесешь головы.

Он закинул топор за плечо и поднял правую руку в знак мирных намерений. Они устало, но искусно развернулись и позволили ему приблизиться. Скорее всего, это были жители Эриу, но не из Муму. С теми у Иса шла оживленная торговля. Не были они похожи и на тех, с кем он сражался лет семнадцать назад. Тогда еще Девять устроили шторм и потопили их флот. У этих военных покрой килтов и курток был другой. Эмблемы на щитах тоже отличались от тех, что он видел раньше. Но мечи и наконечники стрел блестели так же ярко, как и у всех смертных.

Маэлох не был торговцем. Однако повидал он их немало. Корабли часто приставали к Пристани Скоттов или заходили в зону рыболовства. Он выучился бегло, хотя и коряво, говорить по-ирландски.

— Добрый день вам, — поприветствовал он чужестранцев. — Вы получить… от нас гостеприимство. Мы мало… дать вам… пиво, вино, корабельную еду. Мы вас приветствовать.

— Значит, вы настроены дружелюбно? — откликнулся их вожак, плотный курносый мужчина. — Меня зовут Субн Мак-Дунгадо. Я клялся на верность Эохайду, сыну короля Койкет Лагини.

— Маэлох, сын Иннлоха. — Рыбачий капитан заранее решил не давать о себе чересчур много сведений. Помогая себе жестами, он поведал (и это было чистой правдой), что страшная буря, случившаяся несколько дней назад, сбила «Оспрей» с курса и отнесла далеко на восток. Они старались держаться в зоне полуострова, но так как возможности пристать к берегу у них не было, лодка плыла на парусах, подгоняемая ветром. Когда буря утихла, они обнаружили, что швы судна разошлись, и они держались на воде только благодаря усилиям команды, из последних сил вычерпывающей из лодки воду. Так и доползли до ближайшего берега, сумев пристать к нему во время прилива, после чего немедленно принялись за ремонт. Спали урывками, по очереди.

Маэлох не сознался, что гавань выбрана не случайно. Сам он никогда ранее не бывал на востоке, но моряки ему рассказывали, что, судя по слухам, есть такие Вороньи острова. Название эти острова получили еще добрую сотню лет назад, после того как оттуда ушли римляне. Впрочем, их влияние в этом районе и раньше было не слишком ощутимо. Пираты и варвары — морские разбойники — быстро поняли, что острова эти — место весьма удобное, для того чтобы там на некоторое время затаиться. Вот туда-то, с помощью веревки и ругани, Маэлох и заставил добраться своих матросов. При этом они всю дорогу вычерпывали из лодки воду. Он надеялся сделать необходимый ремонт и уйти, пока никто их там не заметил.

«Как бы не так», — подумал он раздраженно. На острове постоянно жили несколько пастухов, фермеров и рыбаков. Населению не оставалось другого выбора, как приветливо обращаться с наезжавшими к ним гостями, помогать им в работе, обеспечивать едой, женщинами и… информацией. Вероятно, какой-то паренек, бродивший в горах по лесу, заметил их лагерь и поспешил доложить кому следует. За вознаграждение, разумеется.

— Скотты ходят далеко, — польстил Маэлох. Да и в самом деле, здесь он их никак не ожидал. Обычно они грабили западное побережье Британии, а в прошлом — Галлию. Восточные районы закреплены были за пиратами, являвшимися туда с противоположного берега Германского моря.

Субн тряхнул головой:

— Наш вождь ходит, куда хочет.

Маэлох поддакнул и улыбнулся:

— Мы бедные люди. Скоро ходить домой.

К величайшему облегчению, Субн не возражал. Если бы его люди обыскали «Оспрей», то нашли бы припрятанные там первосортные товары, золото, серебро, текстиль, подарки, так что привези он все это в Эриу — никто не поверит, что он всего лишь бродяга поневоле.

Его, однако, не освободили.

— Вы пойдете с нами, — приказал Субн. — Эохайд хочет знать больше.

Маэлоха обуздал страх.

— Я рад, — ответил он. Повернувшись к Усуну, быстро сказал ему на языке Иса: — Они позвали меня к своему вождю. Если откажусь, нагрянут сюда все. Подготовьте судно, когда придет время, и ждите. Если к полночи меня не будет, отправляйтесь. Ветер, скорее всего, будет попутный до самой Британии. Там закончите ремонт. Никому ни слова! Мы служим королю и Девяти.

Товарищ, выслушав его с каменным выражением лица, согласно кивнул.

— Пойдем! — радостно крикнул Маэлох ожидавшим его скоттам. Те стояли в замешательстве. Возможно, они думали, что с ними отправится вся команда. Но радостная готовность Маэлоха изменила их планы. Видно, нрав у них такой переменчивый. К тому же, как было ему известно, они практиковали взятие заложников. Вот и сейчас, предположил Маэлох, взяв его, они думают тем самым задержать и всех остальных.

Звериные тропы и дороги, истоптанные скотом, поднимались наверх и вели от ручья на юг. Маэлох шел через леса и луга, спускался в ущелья и лез в гору. Солдаты двигались легко. Видно было, что к трудным переходам они привыкли. Маэлоху, с его морской, вразвалку, походкой, приходилось нелегко, и это замедляло переход. Они терпеливо ждали его. Солнце поднималось и грело все сильнее. Туника Маэлоха промокла от пота.

Прошел час, прежде чем они добрались до скалы, с которой начали спускаться в ущелье. Река, проложившая путь в ущелье, привела их к бухте. Маэлох увидел дымный костер, а возле него — троих лениво развалившихся мужчин. Неподалеку — защитные укрепления из дерева, торфа и камней. Некоторые из них были очень старыми на вид. Здесь, вероятно, располагалась любимая гавань пиратов.

На берегу стояли две беспалубные галеры германского образца. Возле одной из галер — обтянутые кожей шлюпки. Вторая галера, длиннее и уже, находилась на расстоянии трехсот футов от первой. Судя по внешнему виду, она отличалась быстроходностью и была хоть сейчас готова к плаванию. Маэлоху показалось, что видит он ее не в первый раз.

Субн подвел его к первой галере. На берегу расположились два отдельных лагеря. Такие группировки старались соблюдать мир, иногда даже смешивались друг с другом, но опыт научил их не слишком доверять собственному буйному нраву.

Скотты вскочили, схватились за оружие, но, узнав товарищей, успокоились и подошли поближе. Они не стали собираться в толпу и не загомонили, как городские зеваки, но на лицах их был написан живой интерес, и речь их стала чуть громче. Субн закричал:

— Вождь, мы привели тебе капитана иноземного судна.

Из двери самой большой хижины, нагнув голову, вышел стройный мужчина, расправил широкие плечи и направился в их сторону. Из-за его спины выглянула молодая женщина, грязная и испуганная. Маэлох встречал таких, как она, аборигенов. Они обычно стирали, готовили для солдат и по очереди переходили от одного к другому мужчине.

Маэлох внимательно посмотрел на вождя. Эохайд Мак-Энде, так, что ли, его зовут? Сын короля был одет в отороченную мехом кожаную куртку, голубую рубашку, килт. Одежда дорогая, но поношенная и грязная. Маэлох не взялся бы определить его возраст. Походка, стать, черные локоны и борода, голубые глаза… все, казалось бы, говорило о молодости, но мрачное лицо было изборождено-морщинами. Лицо его могло бы считаться красивым, если бы не климат, оставивший на нем свои следы, да три уродливых рваных шрама на щеках и лбу.

Взгляд Эохайда на мгновение задержался на Маэлохе, седоватом, по-медвежьи сложенном. Заговорил он на хорошем редонском языке, хотя и с легким акцентом. Язык этот был сродни озисмийскому диалекту.

— Если вы явились с честными намерениями, ничего не бойтесь. Вы останетесь невредимы. Назовите ваше имя и род.

«Он, должно быть, не в первый раз в этих местах, — подумал Маэлох, — и, похоже, весьма не глуп. Так что врать было бы неразумно». И рыбак повторил все то, что он рассказал Субну, но теперь он уже говорил на галльском языке и добавил, что он из королевства Иса.

Эохайд поднял брови:

— Сейчас вроде бы еще не время для путешествий.

— Мы везем донесение. Но у меня гейс — никому об этом не рассказывать.

— Я и не знал, что в Исе бывает гейс. Ну, раз уж вы поклялись, отнесусь к этому с уважением. — Эохайд быстро пришел к какому-то решению (очевидно, черта эта была ему свойственна) и обратился к одному из своих людей. Тот опрометью помчался куда-то. — Мы еще побеседуем, Маэлох, — сказал он тоже по-галльски. — Даны недавно побывали в Исе. Я послал за их капитаном. А сначала выпьем за знакомство.

Он уселся на землю, скрестив ноги. Маэлох последовал его примеру. В хижину он его не пригласил, так как принимать гостей в ней было неловко. Эохайд подал знак, и его служанка поспешно принесла два серебряных кубка римской работы. Несколько солдат вертелось неподалеку, приглядываясь и прислушиваясь, хотя лишь немногие могли понять их разговор. Остальные пошли кто куда: одни бездельничали, другие играли в азартные игры, а кто-то точил холодное оружие, то есть продолжили прерванные занятия. На острове ощущалось беспокойство.

— У вас наверняка более свежие новости об Исе, чем у Ганнунга, — сказал Эохайд. — Он был у нас два месяца назад, но он же германец и, скорее всего, многого не понял или выпустил из вида. — Изуродованное лицо исказила гримаса. — Только не передавайте ему мои слова. — Намерение его было очевидно: настроить норманна на армориканца в надежде услышать более правдивый и полный рассказ.

Прямота была отличительной чертой Маэлоха.

— О чем вы беспокоитесь, господин? Враги нашли бесславный конец под стенами Иса и отправились кормить рыбок в местных шхерах.

Ему показалось, что Эохайд смертельно обиделся: так натянулась кожа на его лице. После паузы скотт ответил, и в голосе его чувствовалась напряженность:

— Кто же в Эриу не помнит о сокрушительном поражении Ниалла Мак-Эохайда? Не хотят ли в Исе расправиться таким же образом и со мной? Было бы неплохо узнать об этом заранее.

Маэлох понял ход его мыслей. Скотты об этом поражении не забыли, а частые рейды кораблей за годы, вырастившие новое поколение, убедили их в возросшей мощи флота Иса. Отсюда и беспокойство, что Ис со своими колдуньями-королевами организует атаки на остальных галлов. Эохайд, должно быть, одержим сейчас жаждой крови, а утолить ее он может только на чужестранцах. Правда, сейчас, когда люди его впали в ностальгию, планы его могли и поменяться.

Взволнованая речь скотта подтвердила догадку Маэлоха.

— Домой я больше не вернусь. В доме отца меня теперь не увидят. И виной всему — Ниалл. О гражданин Иса, во мне ты не встретишь врага. Враг моего врага — мой друг. Может, мы когда-нибудь одолеем его вместе?

У Маэлоха дрогнуло в груди.

Похоже, нам есть что сказать друг другу, господин.

Гонец вернулся с иноземным шкипером. Эохайд в знак уважения к гостю поднял колено и пригласил сесть. Служанка принесла еще вина. Всех представили друг другу.

Грубовато красивый высокий блондин назвался Ганнунгом, сыном Ивара. Одежда его была простой, но на рукоятки меча поблескивало золото. Хитроватый взгляд и грохочущий голос производили двойственное впечатление.

Разговор то и дело прерывался, так как гость знал лишь несколько кельтских слов. Эохайд и Маэлох были не больше его знакомы с германским диалектом. У быстроглазого гонца по имени Фогартах знаний было чуть больше, поэтому его пригласили в качестве переводчика. Ганнунг говорил немного по-латыни. Языку он обучился во время авантюрных путешествий в пограничные области Германии и Британии. Маэлох знал латынь примерно на том же уровне, хотя пытался осилить ее годами. Произношение у них, однако, было столь непохожим, что, казалось, говорят они на разных диалектах.

Несмотря на все затруднения, Ганнунг рад был похвастаться. Из его рода мало кому удавалось добраться до Запада. Сам он был из Скандии, за непредумышленное убийство его объявили вне закона на три года. Набрав команду из здоровых парней, отправился грабить побережье тунгров и континентальных белгов. Зазимовали в восточной Британии у германских латов, но вскоре до такой степени заскучали, что, невзирая на время года, отправились в Ис, будучи о нем наслышаны. Там о пиратстве не могло быть и речи, поэтому они немного приторговывали.

— Да, ска-асали мы, мы оч-чен ми-ирные моряки, ха-ха!

Эохайд не спускал с Маэлоха глаз.

— Ганнунг рассказал нам, что в Исе идут раздоры, — медленно произнес он.

Рыбак нахмурился, желая замять разговор. Очень уж неприятно выносить сор из избы, да еще при иностранцах, варварах к тому же.

— Ссоры там больше среди богов, чем среди людей. У короля свои дела, у королев — свои. Не нам судить об этом.

— Говорят, короля не раз вызывали на единоборства.

— А он этих псов смердящих уничтожил всех до одного! — вспыхнул Маэлох. — Когда он вернется домой… — Он вдруг осекся.

— А, так его сейчас нет дома?

— Он уехал к римлянам по делам. — Маэлох мысленно обругал себя за то, что сболтнул лишнее. — Может, пока я в отъезде, он уже и вернулся. Он обычно с делами быстро управляется.

Ганнунг разговора не понял и потребовал от Фогартаха перевода. Эохайд кивнул, и переводчик разъяснил.

Скандинав загоготал, хлопнул себя по колену и воскликнул:

— Лукхай!

Глядя на Маэлоха, продолжил на корявой латыни:

— Может, теперь король сбросит свою дочь с мыса?

Хитро улыбнулся:

— Это бы погасило большой костер. А лучше сдал бы в бордель. Она точно его там бы обогатила!

У Маэлоха напряглась брюшная мускулатура.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты что, не слышал? Да может, и никто не слышал, ведь теперь все они убиты. Думаю, все они сначала прыгнули сквозь ее обруч. — Ганнунг выразительно вздохнул. — Да и мне очень хотелось остаться и вызвать короля на бой. Никогда еще не было у меня такой знатной кобылки. Только в случае победы пришлось бы иметь дело еще с девятью женщинами. Тогда бы уж я точно умер, ха-ха-ха!

Во рту у Маэлоха мгновенно пересохло.

— Кто это… она? — выдавил он.

— Да Дахут, кто же еще? Она хотела, чтобы я убил ее отца, а ее сделал королевой. Я честный человек, а она хуже тролля. Нашла дурака!

— Постойте, — прервал его Эохайд. Он положил руку на плечо Маэлоха. — Вы побледнели и дрожите. Остыньте. Под своей крышей я драки не потерплю, хоть над нами сейчас и небо.

— Он лжет, он даже имя госпожи произносить недостоин, — прорычал Маэлох.

Ганнунг почувствовал, что страсти накалились, и схватился за рукоятку меча. Эохайд жестом приказал оставить оружие.

— Он рассказал мне, что принцесса лежала с ним, потому что надеялась, что он вызовет на единоборство ее отца и убьет его, — объяснил скотт на галльском наречии. — Он сказал правду?

— Это ложь, и я заткну ему рот.

— Постойте. Мне думается, тут без богов не обошлось. Вы же сами сказали, что судить не вам. Асами осмеливаетесь судить. Если он лжет, то они, несомненно, его накажут. Если не лжет, то даже не знаю, — мрачно подытожил Эохайд. — На мой взгляд, у него вид человека, от которого отвернулась удача. И все же сегодня он мой гость. К тому же зачем мне терять своих людей ради бессмысленной ссоры, которая и отношения к нам не имеет. Взгляните.

Маэлох оглянулся. Вокруг них собрались воины. Гневно дыша, они подошли совсем близко. Наконечники стрел блестели на солнце. Пальцы его, сжимавшие рукоятку топора, потихоньку расслабились.

— Вижу, — сказал он и обратился к Ганнунгу по-латыни: — Я удивляться. Обижаться. Ты понимать? Граллон мой король. Плохо, плохо говорить о его дочке.

Дан заулыбался:

— Правда колет. Я говорю правда. — А потом с пробудившейся осторожностью спросил: — Ты не драться, ха?

Маэлох махнул рукой в сторону солдат:

— Как? Если я и хотеть. Драка — нет.

— Он злорадствует, — сказал Эохайд по-редонски. — Все это вышло некрасиво. Да еще и прямо вам в лицо. Но вы рассказывали, что у вас задание от короля. Так что вам необходимо сохранить свою жизнь.

Маэлох согласно кивнул. Вид у него вдруг сделался равнодушный.

— Вы правы. — Он задумался. — Может, он даже и поможет. За большое вознаграждение.

— А что такое? — живо спросил Эохайд.

Маэлох в раздумье оглядел его:

— Хотя, пожалуй, и вы пригодитесь. А может, и оба. Меня связывает клятва. Большего сказать не могу, пока вы оба не поклянетесь. Что бы ни произошло, что бы вы ни решили, вы должны разрешить мне вместе с людьми уехать с острова.

— А если откажусь?

Маэлох, оттянув тунику, обнажил волосатую грудь.

— Клянусь сердцем, — сказал он.

Этого оказалось достаточно. Варвары понимали то, чего уже не понимали римляне, кроме Граллона: честный человек скорее умрет, чем нарушит данное им слово. После паузы Эохайд ответил:

— Клянусь, что если вы не причините вреда ни мне, ни моим людям, уйдете спокойно.

— Чт-то так-кое? — встревоженно спросил Ганнунг.

— Скотт мне помогать, — откликнулся Маэлох. — Ты мне тоже помогать? Хорошо. Скотт меня защищать.

— Ты не рыбак?

— Я ехать для своего короля. Ты не драться с королем. Не враг. Ты любить помогать? Хорошо.

Вся четверка поднялась с земли. Вождь скоттов торжественно призвал в свидетели богов и духов острова, что препятствий с его стороны жителям Иса не будет, если только они его не спровоцируют.

— Теперь я скажу вам следующее, — начал Маэлох. — Мы направляемся в Эриу. Поручение насчет вашего врага Ниалла. Оно не сулит ему ничего хорошего. Судно у нас обычное рыболовное. Оно повреждено, мы его до конца не починили. Плыть оно может только в хорошую погоду. Если ничего срочного не будет, останемся дома. Сопровождение мы только приветствуем. Мы хорошо заплатим, и вы проедете мимо Иса беспрепятственно.

Форгартах перевел сказанное.

— Ха! — воскликнул дан и продолжил по-латыни: — Вы платить — мы ваши.

— Было бы лучше, если бы вас сопровождали люди из Эриу, — заметил Эохайд.

— Ваши люди и его вместе? — предложил Маэлох. — Хорошо, решите это между собой. А прежде вы, наверное, хотите увидеть, что мы можем вам предложить. — Он помедлил. — Лучше всего, чтобы это видели только вы двое. Сколько раз бывало, что золото доводило людей до предательства.

Эохайд слегка обиделся. Ганнунг, однако, только кивнул, когда ему перевели слова Маэлоха. Уж он-то знал, что за головорезы плывут под его флагом.

— Он не боится идти со мной один, — сказал Маэлох по-галльски. Эохайду больше ничего не оставалось, как согласиться.

Скотт приказал солдатам взять лодку и отправиться к бухте.

— Если нам придется нести обратно тяжелый груз, — объяснил он. — Сегодня вечером приглашаю всех моряков на пир.

Отдав необходимые распоряжения, послал к данам гонца с новостями. Приказал подать еще вина. Кубки осушили во славу Луга, Лера и Тора, и трое капитанов пустились в путь.

В лесу было тепло и тихо. Ветви рисовали в небе узоры, а внизу сплетали тени и прятали в них кусты. Временами сквозь кроны деревьев проглядывала блестящая голубизна моря. Все трое молчали.

Вскоре вышли на поляну, напоминавшую ту, на которой в Священном лесу Иса происходили единоборства. Маэлох, шагавший впереди, остановился и поднял топор.

— Вынимай меч, Ганнунг, — сказал он по-латыни. — Я убью тебя здесь.

Дан изумленно присвистнул. Эохайд, предчувствуя недоброе, поднял копье. Маэлох глянул на него и сказал по-галльски:

— Это не ваш человек. Он осквернил моего короля. Вы поклялись, что не тронете меня. Отойдите в сторону, я хочу восстановить свою честь.

— Вы нарушаете мирный договор, — заявил Эохайд.

Маэлох покачал головой:

— Мы с ним не давали друг другу клятв. Мира между Исом и Ниаллом никогда не будет. Позднее я вам скажу еще кое-что.

Эохайд сжал губы и отошел в сторону.

— Сейчас ты умрешь, Ганнунг, — сказал Маэлох.

Дан проревел что-то. Он вроде бы хотел сказать, что умрет его противник, а призрак его, хныча, придет к маленькой шлюхе, которой тот служил. Меч со свистом вылетел из ножен.

Противники стали выбирать выгодную позицию. Ганнунг пошел к открытому месту. Маэлох, наоборот, постарался вписаться в наименьшую окружность. Дан ринулся вперед. Меч сверкнул на солнце. Маэлох блокировал его рукояткой топора, и сталь скользнула по закаленному дереву. Маэлох развернул топор и отбил меч. Прежде чем дан успел нанести новый удар, тяжелое лезвие ударило по мечу. Ганнунг чуть не потерял равновесие.

Маэлох рубил налево и направо. Руки его двигались вверх и вниз по рукоятке, расходились, когда он отклонял топор назад и сходились при взмахе. Ганнунг пользовался преимуществом в скорости, стараясь нанести лишний удар во время паузы. Раза два скандинаву удалось пустить противнику кровь, но все это были лишь царапины. Когда бы он ни наносил удар по топору, клинок под действием тяжести отлетал в сторону. Меч его начинал слабеть и медлить.

Ганнунг отступал, Маэлох наступал. Дан, попятившись, встал спиной к кустарнику. Заметив, что удар надвигается, он подготовился отразить его. И тут Маэлох схватился за рукоятку по-другому и, вместо того чтобы нанести удар справа, ударил слева. Лезвие вошло в плечо. Ганнунг пошатнулся. Кровь в два фонтана брызнула с обоих концов сломанной кости. Меч выпал из руки. Маэлох примерился, взмахнул топором еще раз и расколол Ганнунгу череп.

Тяжело дыша и вытирая с лица пот, Маэлох стоял над телом. Вокруг быстро растекалась кровавая лужа. Эохайд подошел ближе. Маэлох поднял глаза и сказал:

— Вы были правы. Удача от него отвернулась.

— Я считаю, это жестоко, — осудил его Эохайд. — И неразумно. Положим, он бы вас убил. Как же тогда ваше задание?

— У меня верный товарищ, да и вы пообещали отпустить мою лодку. — Маэлох плюнул на тело. — Эта тварь осквернила имя Дахут, дочери королевы Дахилис… а может, он и в самом деле попользовался ею, что еще хуже. Боги хотели соскрести его с земли.

— Может, вы и правы. Но ведь с его командой придется иметь дело мне.

— Ваших людей больше. К тому же не вы его убили. Поехали с нами в Эриу. Вы вроде хотели.

— Что там у вас за задание, Маэлох?

— А что вы имеете против Ниалла?

Эохайд заговорил, и речь его больше походила на шипение гадюки или треск горящего костра.

— Он явился на мою землю, в Койкет Лагини. Ограбил, наложил непосильную дань, а меня взял в заложники. Держал в загоне, хуже скотины. Много лет. В конце концов мне с помощью жителя Иса удалось бежать. И я отомстил его соратнику, из-за которого у меня сейчас эти шрамы. Королем мне уже не стать. Отец этого негодяя сотворил против моей страны сатиру, из-за чего там настал голод. Умерли женщины и дети, и все из-за этого никчемного Тигернаха! Он был поэтом. Я же теперь вынужден вечно скитаться. Ну а теперь вы не удивляетесь, почему Ниалл мой враг?

Маэлох присвистнул:

— Нет. А теперь он вроде собирается нам отомстить.

— Как? — Эохайд взял Маэлоха за руку. — Говорите, не бойтесь. Я не забыл человека из вашего королевства.

Маэлох посмотрел на труп и закусил губу.

— Трудно сказать. Но Дахут… приглашает в гости иностранца, который и не отрицает, что он из Миды. Не скрываясь, они ходят повсюду вместе. Королевы, должно быть, в ужасе… Она обманывает их, пока король в отъезде. Уж не околдовал ли ее ваш соотечественник? Его вроде тоже Ниаллом зовут. Надо бы мне в Эриу все разузнать.

Эохайд судорожно сжал копье.

— Еще один Ниалл? — прошептал он. — А если… он ведь всегда был отчаянным. К тому же поклялся Ису отомстить. В том сражении он потерял сына-первенца. — И заговорил громче: — А как выглядит этот Ниалл?

— Высокий, красивый, светлые волосы. Начинает седеть.

— Неужто и в самом деле он? Срочно отправляйтесь домой! — уже кричал Эохайд. — Предупредите всех. Хватайте и вяжите этого Ниалла. Вышибите из него правду!

Маэлох вздохнул:

— Это дело ее отца, короля. Может статься, это просто шпион. Поеду-ка лучше на его родину и выясню его планы, пока он домой не вернулся. Однако если все так, как вы говорите, лучше мне поторопиться. Раньше-то я хотел поехать в Муму — они нам не враги — и там потихоньку все вызнать. Ну, а теперь, думаю, надо прямиком двигать туда… в Миду. Там ведь этот Ниалл находится? Для начала придется зайти в Британию и закончить ремонт судна. Куплю там лодку и пошлю одного-двух человек в Ис к королю с донесением обо всем, что я у вас тут узнал.

Эохайд успокоился.

— Это вы хорошо придумали. И в самом деле рановато вам сейчас домой ехать. Стоит данам узнать, что вы убили их вождя, они все море обшарят, чтобы расправиться с вами. И двинутся на запад. Им и в голову не придет, что вы отправились на север.

— А вы поедете в Эриу? Мы бы где-нибудь встретились.

Эохайд вздохнул и покачал головой:

— В Миде ничего не забыли. Мое лицо тут же меня выдаст. — Мрачно: — Мы надеялись, что найдем таких же, как мы, скоттов и откроем новое поселение, но только не в зеленой Эриу.

Маэлох несколько раз воткнул топор в дерн, очищая его от крови и мозгов.

— Ладно, мне пора.

— Я пойду с вами к лодке и отправлю своих людей назад. Как только они скроются из вида, поднимайте якорь. Потом расскажу данам о Ганнунге. Без подробностей. — Эохайд улыбнулся. — Торопиться мне теперь ни к чему. Может, именно с вас и начнется мое отмщение.

Жена Апулея Ровинда тихонько вошла в темную комнату. Дверь оставила приоткрытой.

— Как вы себя чувствуете, Грациллоний? — негромко спросила она. — Спите?

Лежавший в кровати Грациллоний даже не шелохнулся.

— Нет, не спится. — Голос его звучал отрешенно.

Она подошла поближе.

— Мы скоро будем обедать. Пошли за стол.

— Спасибо. Я не голоден.

Она посмотрела на него. Свет, проникавший в комнату из коридора и через щель в тяжелых занавесках, позволял увидеть, как он похудел и осунулся.

— Вам просто необходимо поесть. С тех пор, как вы у нас, вы едва притронулись к пище. Сколько же это дней прошло?

Грациллоний не ответил. Не мог вспомнить. Шесть, семь, восемь? Все это не имело значения.

Женщина набралась храбрости:

— Вы должны прекратить это.

— Я… устал.

Теперь она говорила с ним резко:

— Во время наводнения вы чудом остались живы, а потом все силы, что у вас были, потратили на спасение людей. Все это верно. Но у вас тело солдата, и восстановиться вы должны были за пару дней. Грациллоний, вы нужны им. Мы все в вас нуждаемся.

Он посмотрел на нее. Хотя и немолодая, это была все еще видная женщина: высокая, голубоглазая, с каштановыми волосами и правильными чертами лица. Происходила она из знатной озисмийской семьи, имевшей древнеримские корни. Он смутно припомнил, что характер ее был мягче и спокойнее, чем у мужа, но при этом она добивалась своего даже чаще, чем супруг.

— Да я бы пошел, если бы мог, — вздохнул он. — Прошу вас, Ровинда, оставьте меня в покое.

— У вас это все не от усталости, а от горя.

— Без сомнения. Вот и оставьте меня вместе с ним.

— Не вы первый перенесли тяжелую утрату. Это удел всех смертных. — Она не стала говорить о том, как из года в год теряла своих детей. В живых остались двое.

«Да, — подумал он, — и у него двое. Нимета и Юлия да еще маленькая Кораи, внучка Бодилис. Остальные погибли. Нет больше Дахут». Дочь Дахилис вырвал у него из рук океан, вместе с пошедшим на дно Исом. Встретятся ли ее кости с материнскими?

— Вы мужчина и многое должны вынести, — сказала Ровинда. — Обратитесь к Христу. Он вам поможет.

Грациллоний повернулся лицом к стене.

Ровинда поколебалась, а потом, склонившись над ним, прошептала:

— Или обратитесь к вашим богам. Ведь вы всю жизнь поклонялись Митре. Иногда я… только пусть это останется между нами: Апулею неприятно было бы это услышать. Я, конечно же, христианка, но иногда, когда мне бывает слишком тяжело, я ухожу в укромное место и открываю душу старой богине. Хотите, расскажу вам о ней? Она маленькая и добрая.

Грациллоний, не отрываясь от подушки, молча покачал головой.

Ровинда выпрямилась:

— Ну ладно, пойду, раз вы настаиваете. Но я хотя бы пришлю вам миску супа. Только не отказывайтесь. Хорошо?

Грациллоний не проронил ни слова. Она вышла.

Он снова уставился в потолок. Вяло удивился тому, что с ним происходит. Разумеется, ему давно пора быть на ногах и действовать. Мышцы и кости у него больше не болели, но он чувствовал полную апатию. Словно злой волшебник обратил его в свинец, нет, в мешок с мясом, откуда выползали черви. Большую часть времени он дремал.

Так что же теперь? Мир оказался бесформенным, бесцветным, лишенным смысла. Из него ушли боги. Желали ли они добра людям? А может, их не было вообще? На вопросы эти не было ответов. Он ощутил смутное беспокойство и подумал, что, возможно, тревога эта со временем заставит его взяться за работу. Хорошо бы, при этой работе не требовалось думать. Ни на что большее он не был способен. В глаза вдруг ударил свет. Он заморгал и увидел тонкую фигурку. Прошуршав платьем, она внесла миску. В нос ударил аппетитный запах.

— А вот и ваш суп, дядя Гай, — приветливо сказала Верания. — М-мама велела принести его.

— Я не голоден, — глухо сказал он.

— Ну пожалуйста. — Девушка, придвинув к кровати столик, поставила на него миску. Постаралась улыбнуться. — Ну, сделайте нас счастливыми. Старая Намма — вы же знаете нашу кухарку — старалась изо всех сил. Она вас обожает.

Грациллоний решил, что легче было уступить, и сел. Верания сияла.

— Ну, замечательно! Может, покормить вас?

Грациллония словно ужалило. Он бросил на нее сердитый взгляд, она же смотрела на него совершенно простодушно.

— Я не калека, — прорычал он и взял ложку. Сделав несколько глотков, отложил ложку.

— Ну-ну! Вы ведь можете съесть и больше, — уговаривала она. — Ну хоть чуть-чуть. Одну ложку за Намму. У нее хороший вкус, правда? В отношении мужчин. Ой! — Она зажала ладонью рот. Солнечный луч, отразившийся от стены коридора, словно предатель, осветил ее лицо, залившееся жарким румянцем.

Он почему-то послушался ее. Она тут же приободрилась и даже развеселилась.

— Так. А теперь за… за вашего коня Фавония. Бедненький, он без вас так скучает… А эту за Геркулеса… Еще одну за Улисса… А теперь за м-моего брата. Вы обещали Саломону, что научите его боевым искусствам, когда он подрастет, помните? Ну а теперь за Юлия Цезаря. А эту — за Августа. Еще одну — за Тиберия. За Калигулу можете не есть, а вот за Клавдия надо. Он ведь был хороший, правда?

Грациллоний вдруг возразил:

— Он завоевал Британию.

— Зато он сделал ваших соплеменников римлянами, как и моих. Надо обязательно съесть и за него ложечку. Ну-ну, глотайте. Хорошо. — Она захлопала в ладоши.

В коридоре послышались шаги. Верания пискнула. Оба уставились на вошедшего в комнату высокого худого мужчину в запачканной дорожной одежде. Он приблизился к кровати и, скрестив на груди руки, прохрипел (последние дни ему приходилось много кричать): — В чем дело? Ровинда сказала, что у вас уже нет лихорадки.

— Вы вернулись, — сказал Грациллоний.

Борода Корентина энергично взметнулась в знак согласия.

— Помогите же мне, мудрец. Я привел вам людей. Прошу, выйдите к ним и наведите порядок. Я дошел до предела, убеждая этих упрямцев, но они стоят на своем.

— Сэр, но ведь он болен, — осмелившись, вступилась за него Верания. — Чего вы от него хотите? Может, лучше попросить отца или… или кого-нибудь еще?

Взглянув на ее личико, священник смягчился. Слезы дрожали на ее ресницах.

— Боюсь, что нет, дитя мое, — сказал он. — Начать с того, что они язычники и не хотят меня слушать.

— Из Иса, вернее, из бывшего Иса?

Он кивнул.

— Нам необходимо немедленно подготовить место для оставшихся в живых. У нескольких десятков уже есть крыша над головой, но ненадолго: скоро сюда, как всегда, приедут торговцы. Аквилон нуждается в них и не может отказывать им в жилье. Кроме того, город просто не может разместить у себя всех тех, кто ранее жил в деревне. Все они нуждаются в безопасном жилье. Твой отец, как добрый христианин, пожаловал им большую территорию, свои фермерские угодья. А, ты уже знаешь? Хорошо, прежде всего нам нужно вырыть ров и возвести стену, а то сюда мигом явятся бандиты, прослышав о нашей беде. Захотят поживиться. Я пришел с крепкими ребятами. Хорошо бы они еще драться умели.

«Видно, они с Апулеем все это обсудили между собой, и он отправился… без меня», — подумал Грациллоний. Его несколько покоробило. Вслух он сказал:

— Кого вы нашли?

— Я сразу подумал о моряках, охранявших Нимфеум, — ответил Корентин. Они отказались прийти сюда без женщин. Считают, что их священный долг — охрана весталок. Что ж, это мужественный поступок. А вот убедить жрицу, Руну эту, немедленно прийти сюда, оказалось делом нелегким. Под конец она согласилась. Мы тут же отправились. Я подумал, что морякам надо как можно быстрее приняться за строительство фортификаций, пока я не приведу дополнительную рабочую силу. Но они ни в какую не соглашаются. Я и кричал, и шумел, но все напрасно.

— Почему? — спросил Грациллоний.

— Их командир отговаривается тем, что им предписано оставаться со своими подопечными. Надо отдать должное Руне: она старалась убедить их в том, что ей и весталкам в Аквилоне ничто не угрожает. А еще моряки заявляют, что такая работа их унижает. К тому же они попросту не умеют ее делать. Ха!

Грациллоний подергал себя за бороду.

— Они правы, — медленно произнес он. — Тут нужно не просто копать. Вырезать дерн и укладывать его так, чтобы получилась прочная стена, — это искусство. — Сделал паузу. — И это искусство в Исе неизвестно, потому что не было востребовано, а Галлия, по сути, утратила это умение. Думаю, мы в Британии — последние легионеры. На континенте же лучшие наши кадры держат в резерве или в качестве наемников.

«Орлы Рима больше не летают.» Мысль эта даже не испугала и не опечалила его. Она его попросту возмутила.

— Хватит симулировать, — рявкнул Корентин. — Ступайте и задайте им жару.

Верания негодующе охнула.

— Клянусь Геркулесом, я это сделаю. — Грациллоний скинул одеяло и вскочил. Он совсем позабыл о своей наготе. Верания задохнулась и стремглав бросилась из комнаты. Эта оплошность только придала ему сил. Обернувшись в тунику, торопливо застегнул сандалии и вышел из комнаты. Корентин последовал за ним.

Наведя справки, он нашел отряд в западной стороне города, возле моста через Одиту. Там стояла толпа местных жителей, расступившихся при его приближении. Грациллоний заметил, что некоторые из них даже сделали украдкой знаки, ограждавшие от колдовства.

День был ясный. Мимоходом он удивился яркости солнечного света. Резкий ветер гнал белоснежные облака. Стая таких же белых аистов проплывала над головой. Пахло свеже-вспаханной землей. Зеленым золотом пылали под солнцем леса и поля. Платья женщин, туники мужчин, выбившиеся локоны — все трепетало на ветру.

Весталкам до энергии ветра было далеко. Тяжело досталась им дорога. Хотя они по очереди ехали на четырех лошадях, нежные ноги пострадали. Вдобавок пришлось ночевать в хижине истопника. Спасаясь от порывов ветра, они придерживали одежду и смотрели по сторонам глазами, полными страха. Лицо Ниметы, напротив, выражало открытое неповиновение. Кораи, словно ребенок, вцепилась в руку Юлии. Бесстрашная с виду Руна гневно сжала губы в тонкую линию. Грациллонию она холодно кивнула.

Десять моряков с Амретом во главе держались вместе. На них было полное обмундирование: остроконечные шлемы, блестящие наплечники и наколенники, чешуйчатые кирасы, серо-голубые, как море, туники. Грациллоний вздохнул с облегчением, увидев, как сияют начищенные до блеска пики и мечи.

Однако на фоне городской толпы отряд их выглядел чем-то чужеродным.

Грациллоний остановился перед командиром. Амрет вскинул руку в салюте, и Грациллоний ответил ему по заведенному в Исе уставу.

— Приветствую, — сказал он на языке Иса, — добро пожаловать в ваш новый дом.

— Благодарим вас, господин, — осторожно ответил Амрет.

— Нам предстоит большая работа. Нужно разместить людей. Правду ли мне сказали, будто вы отказываетесь от исполнения обязанностей?

Амрет напрягся.

— Господин, я родом из аристократической семьи. Да и большинство наших моряков — тоже. Землеройная работа не для нас.

— А для римских легионеров — когда Цезарь встретился с Бреннилис — такая работа была в самый раз. Моряки-аристократы трудились бок о бок со своими товарищами-плебеями. Да может, вы боитесь, что вам силенок не хватит?

Даже под загаром стало видно, как вспыхнули щеки Амрета.

— Нет, господин, силы нам хватит. У нас нет умения. Почему бы не пригласить людей из деревни?

— Они пашут и сеют. Без них все умрут от голода. Тем более что год этот будет неурожайным, а нужно прокормить много ртов. Мы должны благодарить Аквилон за то, что они поделятся с нами, пока мы не встанем на ноги.

— Но ведь у нас есть сельские жители, ваши подданные. Они до сих пор находятся на своих землях. Пригласите их, господин. А наш долг состоит в служении этим девицам.

— Совершенно верно. Мы должны подготовить им подходящее для проживания безопасное место, поэтому лучше не стоять в сторонке, а приступить к возведению защитных сооружений.

Амрет нахмурился. Грациллоний перевел дыхание.

— Люди из королевства, оставшиеся в живых после наводнения, являются моими подданными, — сказал он ровным голосом. — Я король. Я разбил скоттов, разбил франков и убил в Священном лесу всех тех, кто вызвал меня на единоборство. Если боги Иса бросили на произвол мой народ, я его не оставлю. Я покажу вам, что нужно делать, и научу, как. Вот этими руками я вырежу первые пласты дерна. — Он возвысил голос. — Внимание! Следуйте за мной.

На какой-то миг ему показалось, что он проиграл. Но тут Амрет сказал:

— Слушаюсь, король. — И сделал знак своим людям. Они двинулись за Грациллонием.

— Я отведу их на место, а в конце дня поставлю на ночлег, — сказал он Руне. — Пусть Корентин отведет вас с весталками в ваше помещение, госпожа.

Руна молча кивнула. Он зашагал вместе с моряками. Они пересекли мост и пошли через весь город к восточным воротам, а оттуда — в северном направлении вдоль берега к слиянию рек. «Надо держаться, — внушал он себе, — установить заслонку и скрыть ею пустоту в груди». Ему, правда, впервые за эти дни, показалось, что внутри у него что-то зашевелилось. Теперь он знал, что снова станет мужчиной. Во всяком случае, его ожидала мужская работа.

Странно, что он вспомнил о Руне. Она на него как-то задумчиво посмотрела.

Отцвели почти все деревья, но Лигурия стала красива по-новому. В окрестностях Медиоланума, в долине, окаймленной горами, неоглядно, в четыре стороны света, уходили фруктовые сады и поля, отделенные друг от друга рядами тополей и шелковицы. Под легким ветерком танцевали листья. Воздух звенел от жизнерадостного птичьего пения. Казалось, весна хотела возместить людям страдания, вызванные суровой зимой, и дать передышку перед изнурительным знойным летом. Даже рабы испытывали умиротворение.

Руфиний и Дион возвращались в город. Справа дорогу им освещало закатное солнце. Лошади еле тащились. Отправившись на рассвете, они отмахали огромное расстояние. В горах им, правда, удалось несколько часов отдохнуть, в то время как их седоки наслаждались в лесу едой и питьем, музыкой и пением, любовью и близостью друг к другу. Но обратный путь был нескончаемо долгим. Когда впереди показались городские стены и башни, лошади немного приободрились.

Руфиний засмеялся:

— Почуяли старую добрую конюшню. А как ты смотришь насчет часика-другого в бане?

Дион откликнулся с характерной для него застенчивостью:

— Это было бы неплохо. Но мне все же хотелось бы, чтобы этот день не кончался. Если бы мы навеки остались там, откуда приехали!

Любящий взгляд Руфиния прошелся по его каштановым волосам, нежному лицу и гибкому шестнадцатилетнему телу.

— Поосторожнее с желаниями, милый. Иногда они сбываются. Ты же помнишь, мне приходилось жить в лесу.

— Да, но тогда вы были объявлены вне закона. Чего только не приходилось вам испытать. Я, разумеется, имел в виду…

— Знаю. Ты не прочь получать от империи вино, деликатесы, новую одежду, защиту от плохих людей. Пусть даже и навестит нас закон, если идиллия наша станет немного пресной. Не смейся над цивилизацией. Она не только безопаснее и удобнее варварства, но и намного интереснее.

— Однако она не принесла вам ничего хорошего, когда вы были молоды. Надеюсь, те люди, что были к вам жестоки, горят сейчас в аду.

Шрам на правой щеке Руфиния обратил улыбку в гримасу.

— Сомневаюсь. Зачем бы богам о нас беспокоиться?

Гладкие щеки Диона порозовели.

— Бог справедлив и милосерден.

— Возможно. Однако не думаю, что так называемые высшие силы нельзя подкупить или задобрить лестью. Во всяком случае, вы, христиане, все время пытаетесь это сделать. Я иногда спрашиваю себя: а не напрасно ли все это? История доказывает, что боги в лучшем случае некомпетентны, кровожадны, а в худшем случае — нечестны. Если они к тому же существуют.

Галл увидел, как опечалился его спутник. Улыбка его потеплела, он перегнулся через коня и сжал руку юноши.

— Прошу прощения, — сказал он. — Это всего лишь мое мнение. Не обращай на него внимания. Не такой уж я циник, каким кажусь. С тех пор, как я поклялся на верность королю Иса, судьба моя изменилась к лучшему. Во всяком случае, она послала мне тебя. Вот почему я ценю цивилизацию и считаю, что ее нужно защищать столько времени, сколько возможно.

Большие карие глаза заглянули в его зеленые.

— Столько времени, сколько возможно? — переспросил Дион.

Он был слишком раним. Но ему нужно учиться. Жизнь его до сих проходила в тепличных условиях. Незаконнорожденный сын греческого аристократа из Неаполя (греческой колонии на тот момент) обучался грамоте, этикету и различным искусствам. За два года до знакомства с Руфинием его готовили к придворной должности. Затем появился галл, посол, расположения которого искали. К нему и приставили в услужение Диона. Новый хозяин среди прочего посвятил его в науку Эроса.

— Я ни в коем случае не хочу сделать тебя несчастным, мой дорогой, — подчеркнул Руфиний. — Ты наверняка слышал об опасностях, угрожающих империи, как внешних, так и внутренних. Справиться с ними — величайшее приключение.

— Это для вас приключение, — восторженно вздохнул Дион. Ему приходилось, побелев от страха, мчаться на бешеной колеснице Руфиния, увлекавшегося и другими экстремальными видами спорта. После таких встрясок Руфинию приходилось успокаивать юношу игрой на арфе и пением нежных песен, привезенных им из северного королевства.

Руфиний послал ему воздушный поцелуй.

— Ну ладно, второе по значению приключение, — засмеялся он.

У него было радостное настроение. Конечно же, он скучал по всему тому, что ему пришлось оставить, но с тех пор прошли многие месяцы, и острая тоска понемногу ослабела. Здесь же было чувство новизны, приключения, трудные задачи, достижения, настоящие победы, необходимые Грациллонию и королевству. Все это следовало нескончаемой чередой, и к тому же у него появился Дион. Да, верно, им нужно быть осторожными. Однако это не значит, что им надо скрываться. Догадливые придворные считали, что правильнее будет не распространяться об этом пикантном обстоятельстве, да, по сути, это и мало кого интересовало. К ому же отношения их не были грубым совокуплением, распространенным среди багаудов, или торопливым сношением с новичком. Это было полным красоты постепенным узнаванием, изо дня в день, из ночи в ночь.

Оставив лошадей на конюшне, отправились пешком и через городские ворота вышли на величественную улицу, где вот уже сотню лет стоял императорский дворец. В Медиолане скопились богатства, уступающие разве Константинополю. Здешняя архитектура угнетала Руфиния своей тяжеловесностью, особенно когда он сравнивал ее со стройными зданиями Иса. Временами вульгарность Медиолана не казалась увлекательной, а визгливые ссоры христиан — забавными. Невольно приходило на ум уподобление этих людей высокомерным кошкам. Тем не менее в этой точке сходились и расходились все нити, и здесь одни люди, расставляя ловушки, старались заманить в них других людей.

Через толпы ремесленников и возниц, торговцев и попрошаек, домашних хозяек и потаскух, монахов, солдат и рабов, воров, шарлатанов и провинциалов, понаехавших из всех концов Империи, и варваров, прибывших сюда из-за ее пределов, сквозь шум и гам, ароматы и вонь шел он к пожалованному ему дому. В этом респектабельном доме у него была небольшая квартира на втором этаже. (В Исе он предпочитал жить на берегу, посреди ветров и гомона чаек.) Дион позаботится о чистом белье, и они отправятся в баню, где их будет ждать роскошный отдых, а потом юноша приготовит легкий ужин, после чего они найдут себе занятие по вкусу. Возможно, поболтают перед сном. Говорить в основном будет Руфиний. Роль наставника ему нравилась.

В холле, на полу, перед дверями их квартиры, сидел евнух. Он вскочил, как только завидел их.

— Наконец-то, сэр! — запищал он. — Быстрее. Мне приказано привести вас к командующему — Флавию Стилихону.

— Как? — воскликнул Руфиний. Дион чуть не задохнулся от неожиданности. — Да ведь никто не знает, где я и когда вернусь.

— Я так и доложил. — Слегка напудренное, лишенное волосяного покрова лицо посыльного покрылось сетью морщин. — Он ничуть не рассердился, но приказал мне идти назад и дожидаться вашего прибытия. Пойдемте, сэр. Поторопимся.

Руфиний кивнул:

— Сейчас. — И с улыбкой добавил: — Он ведь старый вояка и, наверное, не будет в претензии из-за того, что я приду к нему в пыли и в поту.

— О сэр, ему сейчас не до этикета. На это он и внимания не обратит. А на завтра вам назначит встречу его заместитель. Но пойдемте же!

— Иди в баню один, — предложил Руфиний Диону.

— Я вымоюсь дома и приготовлю ужин к вашему приходу, — ответил юноша. Он смотрел вслед хозяину, пока тот не скрылся из вида.

Руфиний торопливо шел по улицам. Сейчас они уже не были такими оживленными. Пощипывая короткую черную бородку, Руфиний предавался насмешливым думам. Что бы это значило? Зачем он понадобился диктатору Запада? Впрочем, и Востока тоже. На Востоке делами заправляет генерал Гаинас, из готов, креатура Стилихона: ведь император Аркадий — слабак. Несколькими годами старше своего брата и коллеги Гонория, а тот в свою очередь всего на год старше Диона… Руфиний привез в Медиолан письма от короля Иса, епископа Мартина из Турона и других высших должностных лиц Севера. Заготовил отговорки, объясняющие его промедление. Сам тем временем заводил нужные знакомства со вторыми по значению государственными чиновниками, стараясь заинтересовать их, развлечь или оказать услугу. Такая политика, несомненно, давала ему возможность оставаться на своей должности до окончания срока полномочий. Так отчего же он вдруг срочно понадобился Стилихону?

Руфиний улыбнулся и покрутил головой. Удержится ли она на шее до утра?

Солнечные лучи отражались от верхних этажей дворца. Евнух назвал пароль, после чего их немедленно провели через нескончаемую анфиладу залов и дверей, возле которых стояли стражи. Евнух оставил Руфиния в аванзале, а сам отправился в поисках упомянутого им заместителя. Руфиний сел и попытался вернуться в мыслях к приятным событиям прошедшего дня, однако ярко намалеванные на стенах фигуры святых отвлекали его от этого занятия.

Евнух воротился. Вместе с ним пришли трое.

— Вам оказана честь, сэр, — прочирикал он. — Консул примет вас сразу.

«Да, — подумал Руфиний на языке Иса, — могущественный Стилихон в этом году обзавелся еще одним титулом, столь же бессмысленным, сколь и звучным. Как же, ведь он заключил мир с вестготами на Востоке (хотя странно, что король Аларик согласился на римский протекторат в Иллирийской провинции) и подавил бунт в Африке, случившийся за два года до этого. К тому же выдал дочь за императора Гонория…» Двое мужчин остались один на один.

В аскетически убранную комнату вползали сумерки. Стилихон сидел за столом, заваленным ворохом папирусов. Должно быть, работал с донесениями, документами или чем там еще… Руфиний заметил и тонкие деревянные дощечки с начертанными на них словами. Вот эти представляют особый интерес, заподозрил он. Внешность генерала обнаруживала, что в роду его были вандалы: об этом говорили и рост, и светлые, несколько, впрочем, потускневшие с возрастом волосы и борода. Одежда на нем была простая, мятая, к тому же и не слишком чистая. Закатанные рукава обнажали волосатые руки.

Руфиний, не служивший в армии ни дня, видел, однако, как легионеры приветствуют своих командиров. Он изобразил штатскую версию такого приветствия. Губы Стилихона дрогнули.

— Прошу прощения… м-м… сэр. Никак не ожидал, что может потребоваться мое присутствие.

— Гм… Почему бы и нет? Вы постоянно мелькаете во дворе да и… в других местах.

— Да вы, господин, знаете все.

Стилихон стукнул по столу кулаком.

— Прекратите обмазывать меня сахаром. К концу рабочего дня он стекает с меня ручьями. Говорите прямо. Вы не просто посыльный короля Иса. Вы здесь работаете по его поручению, разве не так?

Руфиний ответил немедленно, что, как он считал, должно было говорить в его пользу.

— Да, сэр. И это не секрет. Вы, господин, знаете, что Ис и его король, трибун Рима, лояльны вам. Более чем лояльны. Но у нас есть враги. Королевству необходим человек, представляющий в Риме его интересы. — Он сделал небольшую паузу. — И Риму нужен такой человек.

Стилихон кивнул.

— Я не спрашиваю вас о ваших мотивах. Меня интересует ваше суждение. Вы, как я слышал, проявили незаурядный природный ум. Нашли, к примеру, кольцо, украденное у госпожи Лавинии.

Напряженные мускулы чуть-чуть расслабились.

— Это было пустячным делом, сэр. Когда я сравнил версии, рассказанные членами семьи, то мне тут же стало ясно, кто вор.

— Все же не представляю, кто, кроме вас, мог бы сделать это так быстро и ловко. — Генерал на мгновение задумался. — Вы говорите о жизненно важной роли Иса. О том же говорят и письма, которые вы привезли. И аргументы там изложены умело. Все же это определение расплывчато. Насколько жизненно важным был для нас, скажем, Тевтобургский лес? До сих пор мы этого не знаем, четыре столетия спустя. Садитесь. — Он указал на табурет. — Мне нужно задать вам несколько вопросов об Исе.

От множества зажженных восковых свечей было больно глазам. Дион проснулся, заслышав шаги Руфиния, и вскочил, прежде чем дверь отворилась.

— Ох, ну наконец-то! — вскричал он. И тут же продолжил, увидев выражение лица друга: — Что случилось, душа моя, в чем дело?

Руфиний зашатался. Быстро затворив дверь, Дион повел его к кушетке.

— Стилихон наконец сказал мне, — пробормотал он. — Сначала выпотрошил меня, а потом наконец, сказал.

Дион взял его за руки.

— И что же? — спросил он дрожащим голосом.

— Стилихона я не виню. Я на его месте и сам поступил бы так же. Он хотел получить от меня информацию. Ни от кого другого он бы ее не получил. Никто и не знает. — Руфиний подогнул под себя длинные ноги и уставился в пустоту.

Дион уселся рядом и гладил его.

— В-вы можете сказать мне, к-когда захотите. Я подожду.

— Сегодня пришла депеша, — сказал Руфиний. Слова его, как камешки, падали одно за другим. — В прошлом месяце Ис погиб. В город вошло море и утопило его.

Дион застонал.

Руфиний хохотнул.

— Я, выходит, узнал первым, — сказал он. — Завтра об этом будет говорить весь город. И новость эта будет сенсацией по меньше мере в течение трех дней, если за это время не произойдет ничего более жареного.

Дион рыдал, положив голову ему на колени.

Руфиний погладил кудрявые волосы и пробормотал:

— Ну-ну, милый мальчик. Я понимаю: ты плачешь по мне, а не по городу, которого ты никогда не видел. Это естественно. Ведь ты меня любишь.

Дион прижался к нему:

— Вы не остались одиноким?

— Нет, милый. Король спасся. Так написано в депеше. Грациллоний жив. Я тебе о нем много рассказывал. Завтра выезжаю к нему. Стилихон отпустил меня. Не такой уж он и жестокий человек, Стилихон.

Дион поднял заплаканное лицо:

— И я с вами, Руфиний.

Галл покачал головой.

— Боюсь, что нет, милый, — ответил он почти рассеянно, все так же уставясь в пространство невидящим взором. — Я вынужден буду отправить тебя обратно. С письмом, в котором выражу благодарность за твои услуги. Это и все, что я могу для тебя сделать…

— Нет! — завопил Дион. Он соскочил с кушетки, подполз к Руфинию и обнял его колени. — Не покидайте меня!

— Я должен.

— Вы сказали, что любите меня.

— А ты называл себя Антиноем, а меня своим Адрианом.

Руфиний смотрел на него.

— Да, ты был юн. Да ты и сейчас юн, я же в одночасье состарился. В любом случае взять тебя с собой я никак не могу, как бы этого ни хотел. Такая ситуация просто невозможна.

— Но мы можем держать все в секрете, — умолял его Дион.

Руфиний лишь снова покачал головой:

— Слишком опасно для тебя, мой мальчик: Север весьма консервативен. Но, что еще хуже, все это само по себе тебя разрушит. Потому что, понимаешь… — он искал слова, а когда нашел, с трудом выдавил их из себя: — Сердце мое не здесь, а там. Сюда пришел лишь призрак моего сердца. А теперь этому призраку пора вернуться с небес на землю и терпеть.

— Когда-нибудь ты поймешь, Дион, — сказал он, сглатывая слезы. — Вероятно, когда ты сам постареешь.

«Оспрей» пришел на отдых. День выдался туманным и моросящим. Пахло пробуждающейся землей. По пути Маэлох навел справки и выяснил, что ему надо туда, где река Руиртех впадает в море, образуя границу между Койкет Лагини и Мидой. В Миде и правил Ниалл Девяти Заложников. Он поплыл по северной стороне бухты, приглядываясь, куда пристать, и нашел это место. Сквозь серую пелену дождя заметил длинное здание, белое на яркой весенней зелени. Стояло оно неподалеку от берега, на пересечении двух дорог, не мощеных, но ухоженных. Одна из них шла вдоль побережья, другая уходила на север.

— Мы, похоже, найдем здесь приют, — сказал он. Голос его загремел в тишине. — Попридержите-ка здесь языки.

(Несколько матросов знали местные диалекты, некоторые — лучше его самого.)

Приблизились к доку. Их заметили, и народ высыпал из домов. Тут были и мужчины, и женщины. Кроме ножей и пары копей, оружия при них не было. Территория здесь, в отличие от прочих, не была огорожена стеной. Дородный краснолицый мужчина выступил вперед.

— Приветствуем вас, путники, если вы явились к нам с добром, — воскликнул он. — Перед вами гостиница Селлаха Мак-Бласмакки. В очаге огонь, на вертеле мясо, чистые постели — все для усталых путешественников.

Такие гостиницы были на острове обычным явлением. Им выделялась земля, где выращивали скот, и хозяева могли бесплатно селить у себя проезжающих во имя короля, рода и ради укрепления торговли.

— Маэлох, сын Иннлоха, благодарит вас, — ответил он, как того требовал ритуал. — Мы из Арморики. — Этого было достаточно для любого человека, кто хоть сколько-нибудь понимал в окружающем его мире, а здесь люди наверняка в этом разбирались.

— Путь вы прошли неблизкий, — заметил Селлах.

Маэлох кивнул матросу, который часто бывал в Муму и мог свободно изъясняться на местном наречии.

— В полнолуние нас застиг шторм, и лодку сбило с курса, — объяснил моряк. — Мы ее починили, а потом все вместе подумали: а почему бы нам не поискать новый рынок для сбыта товаров?

Неправды в этих словах не было. Не хватало еще, чтобы их сразу уличили во лжи. Скотты тут же обольют их презрением, и тогда погибнут все надежды на дальнейшие переговоры.

Селлах нахмурился.

— Наш король не дружен с римлянами и их союзниками. — И тут же повеселел. — Но его обиды — не наше дело. Поможем вам, чем можем. Милости просим в дом.

— А врагов вы не боитесь? — спросил его Маэлох по пути в гостиницу.

— Ничуть, — ответил Селлах. — Вы же видите, у нас здесь нет охраны. Койкет Лагини рядом, это верно. Но незамеченными они сюда не придут. Тут же набегут люди из окрестных домов. Да и Темир в каких-нибудь двадцати лигах отсюда, и, хотя король по большей части в разъездах, воинов у нас полно, и они всегда готовы дать отпор. Даже в те времена, когда гостиница только-только появилась, лагинийцы забыли сюда дорогу. А тут еще и Ниалл прошел по их землям с мечом, да поэт Лэйдхенн наслал на них голод… так что теперь из их клана и в живых-то никого не осталось. А вот чего мы с женой боимся, так это, что не сможем угодить нашим гостям, как делала это моя мать, вдова Морингел, которая держала до меня эту гостиницу.

Главное здание являлось, по сути, шатром, сложенным из шестов, соединенных друг с другом и накрытых причудливо сплетенной соломенной крышей. Сооружение это было оштукатурено и побелено. Свет в окна поступал скудный, но с потолка свешивались лампы, а в очаге ярко пылал огонь. На полу разбросаны свежие охапки камыша. В качестве мебели стояли обыкновенные табуреты и низкие столы, зато стены украшены драпировками, хотя и закопченными. Одну часть помещения занимали спальни, отделенные одна от другой деревянными перегородками, каждая в восемь футов высотой. В одну из спален дверь была открыта, являя взору кровать, на которой могли улечься сразу трое.

— Вас так мало, что можете спать поодиночке, — засмеялся Селлах. — Правда, кому-то из вас может повезти, и у него будет компания.

Моряки сбросили промокшую верхнюю одежду и обувь, и хозяин усадил их за столы. Женщины принесли эль и еду. Обычно скотты обедали вечером, но для гостей было сделано исключение: обед подали днем. И еда оказалась отменной: говядина, свинина, лосось, хлеб, черемша, орехи. И даже соли не пожалели. У молодой полногрудой женщины, подкладывавшей Маэлоху еду, были каштановые волосы и свежее лицо, тронутое веснушками. Она несколько раз задела его, проходя мимо, и, когда он смотрел в ее сторону, одаривала лукавой улыбкой.

— А это моя дочка, Эбел, — сказал хозяин. Он подсел за столик к капитану и Усуну. — Похоже, вы ей приглянулись. — И добавил с гордостью: — По всему видать, именно вам сегодня и повезет. Она пока не замужем, а от мужчин нет отбоя. Да что там, сам король Ниалл спит с ней, когда удостаивает этот дом своим присутствием.

Усун прищурился:

— Когда это случилось в последний раз? — тихо спросил он.

— Да дней восемь или девять тому назад, хотя до того долгонько его не видали. Приплыл он сюда на корабле саксонской постройки. Команда продолжила плавание, а сам он вместе с тремя бойцами нанял у меня лошадей и поскакал на следующее утро в Темир. А ночь, скажу я вам, была у них бурная. Пили ведрами. Авели себя… ну чистые жеребцы. Видно, что-то особенное у них случилось. Однако король не велел им трепаться. — Селлах покачал головой, и лицо его вдруг приняло озабоченное выражение. — Что-то я слишком много болтаю. — Он сделал жест, отгоняющий несчастье.

Маэлох и Усун переглянулись. В души им дохнула зима.

Маэлох тем не менее отыскал Эбел и стал оказывать ей грубоватые знаки внимания. Найти ее труда не составило, и свободного времени у нее было вволю. Пригласил на свой корабль. Хотя на языке ее он говорил плохо, слушала она его чрезвычайно внимательно. Ее речь он вполне понимал, и вскоре разговор у них наладился. Хотя на душе у него было тревожно, но как приятно после тяжелого похода похвастаться перед молодой девушкой. Прежде чем вернуться к домашним обязанностям, она крепко его поцеловала, а он ухватил ее за грудь, пока никто не видел.

В этот вечер они ушли от застолья раньше других, рука в руке. Отцовские постояльцы что-то приветливо бросали им вслед, а двое моряков, не нашедших себе подружек, добродушно простонали. В спальне она немедленно стянула через голову платье и стала расшнуровывать его тунику. Ему, изголодавшемуся по женской ласке, она показалась прекрасной. Они упали на кровать, не заботясь о том, что их кто-нибудь услышит.

Когда дыхание ее восстановилось, она прошептала ему на ухо:

— Да ты молодец. Как бы я хотела, чтобы все мужчины были на тебя похожи…

— Погоди, у нас еще все впереди, — похвастался он.

— …да вот еще король Ниалл. Это, наверное, море делает вас такими сильными? — Она хихикнула. — В прошлый раз он был прямо как бык, несмотря на то что горевал по Ису. — Она почувствовала, что тело его окаменело. — Ты что же, рассердился? Ты мне нравишься не меньше.

Он лежал неподвижно. Лишь грудь быстро поднималась и опускалась.

— Ты бывал когда-нибудь в Исе? — пытала она. — Я слышала о нем такие чудеса. Говорят, его построили боги, и они любили гулять лунными ночами по его улицам.

Он сел и встряхнул ее.

— Что в Исе случится? — прохрипел он.

— Ой! Ты делаешь мне больно, отпусти.

Разжал пальцы.

— Извини. Как Ис? Ты знать? Говори.

— Что там случилось? — спросил Селлах. Он сидел с гостями возле очага.

— Ничего, — громко ответил Маэлох и тихонько обратился к Эбел: — Прошу. Я даю золото, серебро, красивые вещи.

В темноте она видела лишь белки его глаз да белые зубы.

— Н-ничего не знаю. Он запретил говорить. Но все перепились, и я кое-что слышала… — Делая умственные усилия, она, скорчившись под мятыми простынями, прошептала: — Почему ты так беспокоишься?

— Ис большой, — поспешно ответил он. — Богатый. Мы торгуем.

— М-м… хорошо… — Она кивнула. — Но я всего лишь провинциальная девушка. В мужских делах я ничего не смыслю. — Она улыбнулась и подвинулась к нему поближе. — Обними меня, милый. Ты такой сильный.

Он подчинился, но как бы она ни старалась, тело ему не повиновалось. Наконец она вздохнула.

— Да, видно, путешествие утомило тебя больше, чем ты думал. Выспись-ка получше, развлечемся завтра. — Поцеловав его, поднялась с постели, натянула платье и вышла из спальни.

Вскоре все разошлись. Огонь в очаге едва горел. Маэлох лежал, прислушиваясь к страшным мыслям, осаждавшим мозг. В какой-то момент ему показалось, будто мимо дома простучали конские копыта.

Утро было пасмурное, но дождь прекратился. Маэлох сказал хозяину, что он со своей командой собирается уехать.

— Да отчего же вы так внезапно уезжаете? — изумился Селлах. — Вы же ни с кем, кроме нас, не разговаривали. Вы и товаров нам своих не показали и не расспросили, что мы можем вам предложить в обмен. Не торопитесь же, старина. Мы хотим знать больше. А вы, я скажу, все больше помалкивали.

Маэлох чувствовал себя разбитым после бессонной ночи и поэтому не стал настаивать. Он сидел на уличной скамье и лениво отбивался от тревожных вопросов Усуна. Эбел было не видно. Может, нашла себе другого партнера. А может, не хотела попадаться ему на глаза после его вчерашней неудачи? Ему было все равно. Сердце его принадлежало жене, детям и первому внуку.

Эбел вернулась в полдень, в сопровождении конного отряда военных. Наконечники их стрел поднимались и опускались, как пшеница на ветру. Во главе отряда ехал высокий мужчина, в золото волос и бороды которого вплелись первые серебряные пряди. Летел по ветру его плащ, в семь цветов радуги.

Тут же набежала толпа. Моряки собрались вместе и отступили. Оружие их осталось в гостинице.

— Король Ниалл, — крикнул Селлах. — Тысяча приветствий. Кому обязаны?

Улыбка у короля не получилась.

— Твоей дочери, сам видишь, — ответил он. — Она приехала ко мне ночью и сказала, что здесь у тебя люди из Иса.

Женщины задохнулись, а мужчины открыли рот. Селлах казался невозмутимым.

— У меня тоже мелькнуло такое подозрение, господин, — сказал он. — Но уверенности не было. Как же тебе, Эбел, удалось это узнать?

Дочь тряхнула головой:

— Что же тут можно было подумать, если он вдруг от меня отвернулся? А Ис был врагом Ниалла, когда меня еще и на свете не было. — Она направила свою лошадь ближе к королю.

«Да, — подумал Маэлох, — женщины у скоттов свободны, а потому и смелы, и сообразительны. Римлянки не такие. Женщины Иса тоже не такие, но по-другому. Надо это принять к сведению».

Ниалл посмотрел поверх голов и, пронзив его синей молнией глаз, сказал на языке Иса:

— Ты капитан.

Маэлох приблизился. Тяжесть, которую ощущал доселе, вдруг разом покинула тело, а в сердце не осталось и тени страха. Ему показалось, что он покинул бренную оболочку и управлял своим телом со стороны. Такие же ощущения у него бывали в бою или перед кораблекрушением.

— Да, — подтвердил он, — и ты только что прибыл из моего города.

— Это верно.

— Что ты там делал?

Ниалл сделал знак солдатам. Они соскочили с лошадей и встали в боевую позицию.

— Крепись, — сказал он спокойно. — Иса больше нет. В ту ночь, когда на море был шторм, Лер вошел в город.

За своей спиной Маэлох услышал, как Усун издал звук, как человек, которого душат, другой его матрос застонал, еще один завыл, как животное.

— Как ты сделал это? — спросил он, так тихо, что никто, кроме Ниалла, вопроса этого не слышал.

Ниалл закусил губу.

— Кто ты такой, чтобы допрашивать меня? Радуйся, что я не прикончил тебя сразу.

— У тебя еще будет такой шанс. Давай, вызови меня, или прослывешь трусом.

Ниалл покачал головой.

— Королю Темира заказано сражаться в единоборствах. Только во время войны. — Он кивнул головой в сторону великана. — Вызови его, если тебе нужна дуэль. — Великан улыбнулся и поднял меч.

— Ад никак не дождется тебя, — стоял на своем Маэлох.

— Придержи язык, — возмущенно взвизгнула Эбел.

Лицо Ниалла словно сковало от охватившего его гнева.

— Мое предназначение исполнится, только когда от Иса не останется ничего. Этот город погубил моего сына и лучших моих людей. Тебя за твою дерзость ожидает та же судьба.

— Господин! — Селлах загородил своим тучным телом Маэлоха. — Они мои гости. Земля моя священна. Соблюдайте закон.

На какой-то миг показалось, что Ниалл выхватит меч и ударит его. Потом король коротко хохотнул:

— Ладно, будь по-твоему. Пока он в твоем доме.

— Пока они не сели на корабль, господин. — Селлах посмотрел через плечо. — Убирайтесь, — рявкнул он. — Вам повезло, что у них нет корабля, который они послали бы вдогонку за вами.

— Да не будет им гавани в конце пути, — усмехнулся Ниалл.

Какую же ненависть он, должно быть, испытывал, если скатился до насмешки над беспомощными людьми? Или это было еще более глубокое и потому более тревожное чувство? В Маэлохе же, потерявшем со вчерашнего вечера всякую чувствительность, было не больше жизни, чем в мече или молоте. Он знал, что позднее будет рыдать, но сейчас, независимо от него, говорило его горло.

— Да, возможно, Ис не останется в памяти. До сих пор его укрывал покров Бреннилис. Но тебе удалось проникнуть туда, и все, что случилось, — дело твоих рук. Об этом забудут и об остальном — тоже, а люди, которые пока еще не родились на свет, не будут знать, был ли на самом деле король Ниалл. Но те, кто о тебе помнит, постараются приблизить твою кончину.

Повернулся к своей команде.

— Возьмите свои вещи, — приказал он. — Мы еще успеем отплыть, пока прилив.

Эбел, позади короля, делала знаки, отгоняющие его проклятие. Ниалл перегнулся с лошади и дотронулся до нее. Тут же успокоившись, она улыбнулась любимому человеку.

Публий Флавий Друз, старый солдат, оставив свою ферму, принял на себя обязанности главного строителя торфяного вала для нового поселения. Как только моряки и рабочие-беженцы уяснили, что от них требуется, и приобрели необходимые навыки, работа пошла быстро.

— Нет, нет, — объяснял он человеку, принесшему кусок дерна (из верхнего слоя почвы вырезали стандартные тридцатифунтовые пласты). — Его нужно класть травой вниз. Так оно прочнее будет. Сверху мы его пригладим и выровняем, а на него новый слой положим.

Амрет, знавший немного по-латыни, переводил, а потом спросил Друза, отчего высота вала не превышает уровень груди. Ведь если сделать ров глубже и шире, у них будет больше материала для вала да и защита надежнее.

— Вал мы строим точно так, как это делали легионеры в стародавние времена, — объяснил Друз. — И ничего другого нам не нужно, по крайней мере, сейчас. Ров будет только с двух сторон. Потому что по две другие стороны у нас реки. А потом, чего мы, собственно, добиваемся? Нам надо всего лишь замедлить атаку. За это время люди успеют подготовиться, вооружиться и занять позицию. Они и выспаться успеют, потому что потребуется лишь несколько постовых. Так что в случае чего все будут свежими и готовыми к бою.

— А если колония станет слишком большой?

— Тогда удлиним вал. Если нас будет еще больше, построим настоящий каменный вал, высокий, с башнями. Но для начала нужно детей нарожать, как вы на это смотрите?

Шутка Друза у тех, кто ее слышал и понял, успеха не имела. Люди всего несколько дней назад потеряли свои семьи.

Тем не менее Грациллонию с ним повезло: он снял с него часть забот. Грациллоний занимался сейчас устройством людей, что пришли с удаленных территорий бывшего королевства. Вначале он разместил их в Аквилоне. Заполнив все пустующие дома в городе, стал подыскивать жилье в сельской местности.

При этом он постоянно следил за ходом строительства домов. Время поджимало. Скоро по Одите поплывут суда с товарами, да и по суше прибудет немало торговцев. Всем им понадобится крыша над головой. А в домах этих сейчас жили его люди.

Фортификационные сооружения благополучно закончили. Завершалось и возведение домов. На строительство пошло дерево из окрестных лесов. Это были грубые кельтские хижины, зато построены быстро, с учетом климатических особенностей. «Со временем, — думал Грациллоний, — сделаем лучше. Сельские жители не будут в претензии, а что-то скажут городские…»

Строительство обошло стороной кизиловую рощу, раскинувшуюся между земляным валом и северной речушкой, вливавшейся в Одиту. Кизил был в цвету. Нежная белизна полоснула по сердцу. Сегодня вечером будет полнолуние, как в ту страшную ночь. Ночь гибели Иса.

Дом он покинул на закате, зная, что все равно не уснет. Его коробило от одной мысли о комнате, черной и узкой, словно могила. Сначала нужно поставить в конюшню Фавония… нет, похоже, сегодняшний день не утомил жеребца. К тому же он успел и отдохнуть, и пощипать траву.

— Как ты насчет прогулки, дружок? — пробормотал Грациллоний. — Завтра ты вволю нагуляешься на пастбище. — Он подавил в себе внутренний голос, заявивший, что и он не прочь отдохнуть. Мужчине на судьбу жаловаться не положено.

Он направился по берегу на восток. Дорога эта через Воргий вела к порту Гезокрибат. Справа темнел массивный холм. Какое-то время солнце золотило кроны деревьев, росших на его вершине, а потом небо потемнело, и заблистали первые западные звезды. Холм остался позади, а дорога повернула на север и, постепенно поднимаясь вверх, пошла параллельно руслу реки Жекты. За высоким лесом притока было не видно, зато южный ландшафт ничто не загораживало. Вспашка закончена была не везде. Светились окна хижин. Кизила в этих местах было много, особенно густо рос он вдоль дороги. Грациллоний вдыхал сладкий его запах. Тишину нарушал лишь цокот копыт, скрип седла, дыхание да стук сердца.

Взошла луна. Сначала она была огромной, а потом, чем выше поднималась, тем становилась меньше и холоднее. Грациллоний посмотрел на ее мертвенно-бледное лицо и на мгновение ослеп. Свет, словно море, омывал мир. Белые цветы кизила сияли, как волосы Дахут. Ветви, словно руки ее, протянутые к нему.

Вдалеке что-то двигалось. Грациллоний напряг зрение. Еще один всадник, движущийся навстречу. «Приветствую тебя, кто бы ты ни был. Забери мою душу у цветов и луны». Он цокнул Фавонию. Жеребец перешел на рысь.

Приближаясь, увидел, что другая лошадь совершенно измотана. Должно быть, всадник ее не щадил. Конечно, никакая лошадь не может всю дорогу нестись галопом, и сейчас она попросту еле тащилась.

Лунный свет, упав на худую фигуру, резкие черты лица и бородку клинышком, словно вырезал все это из черного бархата ночи. Да не может того быть! Может.

— Руфиний! — заорал Грациллоний.

— Кернуннос! Ты ли это? — прохрипел знакомый голос. — Ну наконец-то.

Оба спрыгнули с седел. Фавоний не захотел отходить от хозяина, а бедное животное Руфиния не могло. Мужчины обнялись.

— Как же ты узнал? — бормотал Грациллоний. — Как удалось тебе так быстро приехать?

Он почувствовал, что Руфиний задрожал и крепко сжал его в объятиях. Это было недостойно мужчины, хотя и понять его можно: он устал, у него горе. Грациллоний высвободился и отступил на шаг. Руфиний постарался справиться с дрожью и улыбнулся знакомой кривой улыбкой.

— В Медиолан пришло секретное сообщение, — сказал он. — Стилихон предоставил мне на обратную дорогу почтовые льготы. Он не знал, что я буду останавливаться на почтовых станциях, едва не загнав очередную лошадь, и сразу же требовать новую. В Венеторуме я выяснил, куда ты перебрался. Но здесь я тебя никак не ожидал встретить. Не говори мне, что у тебя было видение или что ты составил гороскоп.

— Нет, у меня просто бессонница. Но как же ты, старина, сумел так быстро приехать? Наверное, спал по три часа в сутки.

Руфиний лишь пожал плечами:

— Я торопился.

И он больше не мог сдерживаться.

— О хозяин, король, Иса больше нет! — рыдал он. Лунный свет перемешивался со слезами. Он поднял руки. — Кто остался? Бодилис, королевы, твои дочери, наши друзья, кто остался в живых?

Слова Грациллония падали, как удары кузнечного молота.

— Две мои дочери и внучка Бодилис. Да примерно три сотни людей, почти все из сельской местности. Больше — никого. И ничего.

— Но как это случилось? Как допустили боги? За что?

— Никто не знает. Может, только Корентин, но он на мои вопросы отвечать не хочет. Уверен, это работа врага. Когда Корентин разбудил меня ночью… такого шторма никто и не припомнит… Ключа на моей груди не было, а Морские ворота стояли незапертые.

Так могла крикнуть дикая кошка.

— Мы найдем его! Отомстим за тебя! Клянусь! — Руфиний упал на колени и обнял ноги Грациллония. Рыдания, быть может, впервые в жизни, потрясали его. Так собака треплет пойманную лисицу. — Скажи мне, хозяин, чем могу тебе помочь? Только скажи…

Под серым, как волчья шкура, небом плыли обломки. Подгонял их холодный северный ветер. Он громко завывал и кусался. Бесчисленные орды бешено ревущих волн, черно-зеленые, там, где цвет их не приглушала пена, долетали до скал и прибрежных рифов и, взрываясь, выпускали фонтаны брызг. Птиц не было в помине. Тюлени заблаговременно покинули шхеры.

«Оспрей», сбившийся с курса, подвергшийся килевой качке, неуклюже продвигался вперед на веслах. Гребцы то и дело сбивались с ритма. Они не спускали глаз с берега. Никто бы не сказал, что за соль жгла и слепила им глаза — была ли то морская вода или слезы.

В кожаной куртке, сгорбившись, Маэлох стоял на носу, широко расставив ноги. То и дело подавал сигналы Усуну, державшему штурвал. Он знал: эти воды всегда готовы проглотить корабль, если не поостережешься. И все же он смотрел на землю, которая находилась сейчас в лиге от корабля. Лицо его под капюшоном было точно отлито из металла.

Иса больше нет. Одни осколки. Обломки колонн и фрагменты защитного вала. Вокруг них бесновались огромные волны. Прямо на его глазах отвалился еще один кусок. С шумом упал в воду, и его тут же поглотил прибой. Даже на самой высокой точке города, там, где стоял дворец короля и дома богатых людей Иса, на голой земле, кроме руин, не осталось ничего. За этим участком он заметил несколько почерневших шпилей. Пожар уничтожил королевскую рощу. К холмам все еще прилепились дома. На таком расстоянии они казались крошечными. Но обитателей их, конечно же, нет в живых. А может, они заранее покинули свои жилища. Боги Иса уничтожили договор с Бреннилис, а вместе с ним и ее город.

И Сен тоже… Моряки заметили груду камней в восточной части острова. Там он оставил Бодилис, самую любимую королеву после маленькой Дахилис. Ох и давно это было. Наверное, там сейчас ее кости.

Но как могло случиться, что и маяк на мысе Рах тоже сломан? Едва ли половина осталась. Неужели Лер так высоко поднялся? А, может, Таранис опустил на него свой тяжелый молот?

Маэлох знал, что в этот час он не может найти разумного ответа на этот вопрос. Сейчас ему нужно найти безопасную гавань в Аудиарне или, может быть, в устье Одиты, а оттуда подняться в Аквилон.

«Оспрей» изо всех сил стремился на юг. Только бы обогнуть мыс: там не должно быть такого ветра, и море там потише. Может, удастся поднять парус, тогда его ребята смогут отдохнуть. Если не получится, придется идти в открытое море и дрейфовать, потому что так им долго не продержаться.

Будет потом легче или нет, но Маэлох побаивался предстоящего им отрезка пути. Лодка пойдет под рифами, где была раньше его деревня — Пристань Скоттов. А теперь там пустота. Уже не раз куда более слабые бури, чем та, что утопила Ис, уничтожали эту рыбачью деревню. Но жители ее каждый раз находили убежище в городе, а потом возвращались и перестраивали деревню заново. Теперь этого не произойдет.

Сквозь шум и рев услышал крик. Повернувшись, увидел, что матрос указывает в сторону порта. Маэлох прищурился.

Участок этот был ему хорошо знаком: и риф, и скалы вокруг. Волны обрушивались на берег и чудовищными водоворотами падали вниз. От мелких брызг белел ветер, а сквозь водяной туман улыбалась черная смерть. Усун старался держать судно подальше от берега. Что же там лежит на скале, опутанное водорослями? В эту самую минуту ветер поднял в воздух обломок — нос корабля. При таком кораблекрушении никто не мог спастись. Да, земля тут жестокая. Лишь моряки Иса чувствовали себя здесь, как дома.

— Да ведь это же «Бета»! — вырвалось у Маэлоха.

Он узнал этот высокий форштевень, заканчивающийся кельтской спиралью. На нем еще держалась красная краска.

Эту красивую, необычной формы лодку он приобрел, пока «Оспрей» стоял на ремонте, и назвал в честь жены. По его распоряжению лодка с четырьмя моряками на борту отправилась в Ис. Матросы должны были привезти его донесение с Вороньих островов. Выходит, что море отобрало у него и ту, и другую Бету.

— Как же так? — стонал он. — А какие были моряки! Да таких моряков поискать надо! Нором, ведь ты же из моей команды. Сколько раз доверял я тебе штурвал, когда мы возили на Сен покойников? Как же могло это случиться с тобой? — Ветер вырывал у него слова и рассыпал по океану.

Что же там произошло? Внезапный порыв ветра? Но любой капитан из Иса справлялся с этим. Может, это был внезапный шторм, и Нором не успел дойти до гавани? Но он всегда мог бросить якорь. Может, туман. Бывало, туманы поднимались так неожиданно и быстро, что люди теряли ориентацию. Маэлох и сам в прошлом чуть не попал в такую ловушку, и быть бы беде, если бы на помощь не пришел тюлень. Ну, ладно, пусть он их не видит, но услышать-то можно издалека, где они находятся, эти проклятые скалы. Вода там как-то особенно ворчит, журчит и шипит. Такой промах мог случиться с кем угодно, но только не с такой профессиональной командой.

Сами того не желая, приплыли они к останкам Иса. Неужели горе их так сильно надломило? Душа Маэлоха содрогнулась, как в первое мгновение, когда он узнал о гибели королевства. Он думал, что выплакал все слезы. В ту ночь в Эриу он и его команда выли, как собаки. Сейчас надежде пришел конец. Ему смутно вспомнился рассказ королевы Бодилис о том, как люди из далекого Египта готовили своих мертвых к погребению. Это было еще до того, как они приняли христианство. Ему казалось сейчас, будто из него самого вынули сейчас сердце и внутренности. Теперь его, полого, легко может унести ветер.

На рифе что-то зашевелилось. Моряки разом закричали. Значит, ему не показалось. Белое среди белой пены. Нет, это не святой тюлень Белисамы. На камне стояла высокая прямая фигура с изящными округлыми формами. Кроме длинных светлых волос, полоскавшихся, как знамя, на ней ничего не было.

— Порази меня гром, это женщина!

Кто же это? Спаслась при наводнении? Но как? А, может, это привидение или сама Богиня, Госпожа Милосердия, призывающая моряков? «Придите, придите ко мне, и я успокою вас, обремененных и страждущих». Кому не приходилось слышать во сне этот голос? На рассвете такие сны рождают у мужчин улыбку. Она пела и звала, обещала и призывала.

Моряки налегли на весла. Усун повернул штурвал.

Возле ног ее бушевали волны. Усилием воли Маэлох заглушил радость, рождавшуюся в груди.

— Эй, — закричал он. — Вы что же, хотите врезаться в скалы?

Команда гребла, не обращая внимания на его крики, а Усун направлял судно к берегу.

Маэлох вихрем промчался к корме и заехал товарищу кулаком в живот. Усун ухнул и, сложившись пополам, рухнул, как мешок, на палубу. Маэлох перехватил штурвал. Усун, вцепившись ему в щиколотки, попытался подняться. Маэлох пнул его ногой в ребра. «Оспрей» стал огибать мыс.

Гребцы могли бы не принять во внимание маневр капитана, но, к счастью, они впали в транс.

— Раз, два! Раз, два! — ревел Маэлох, и они бездумно подчинялись его команде. Волна, перехлестнув через борт, обдала их лица холодными брызгами. Рядом бесновались буруны. Как только судно отошло дальше от берега, прибой успокоился, и Маэлох услышал крик, похожий на разъяренное рычание хищника, упустившего добычу. Бросив взгляд через плечо, увидел лишь риф, бурные волны да плавающие в море обломки.

Усун с трудом поднялся на ноги.

— Что на меня нашло? — спросил он сдавленным голосом. — Шкипер, если бы не ты…

Похоже, и матросы стали возвращаться из забытья. Потрясенные, напуганные, они гребли как новички, но теперь, по крайней мере, были в безопасности. Постепенно все полностью пришли в себя.

— Эта русалка чуть было всех нас не погубила, — Усун содрогнулся. — Я о них слышал, но думал, что они водятся только в колдовской земле. Никогда бы не поверил, что сам увижу такую нечисть.

— Ис никогда не допускал на порог пришельцев из другого мира, — заявил Маэлох.

— Но как же ты устоял, шкипер? Откуда у тебя силы взялись?

— Не знаю. Вспомнил, наверное, что нам есть для чего жить… да хотя бы для того, чтобы отомстить за Ис, за родных, за бедную маленькую Дахут.

В атрие у Апулея собрались семнадцать человек. Они сидели и на табуретах, какие только нашлись в доме, и на полу. Некоторые стояли. Все смотрели на Корентина. На нем была потрепанная (впрочем, как и всегда) одежда и видавшие виды сандалии.

— Благодарю вас за то, что пришли, — начал священнослужитель на языке Иса. — Мне ли не знать, как вам сейчас тяжело. Тем не менее всем нам нужно подумать о завтрашнем дне, а те, кого я пригласил сюда, являются, на мой взгляд, природными лидерами.

Он обвел всех взглядом. Собрались по преимуществу мужчины. Две женщины, — нет, женщина и девушка — сидели впереди: Руна, жрица Нимфеума и весталка Юлия, дочь Грациллония и королевы Ланарвилис. Другая дочь короля и королевы Форсквилис — Нимета — не сочла нужным принять приглашение. Да; ладно, она всегда была странной, как и ее мать.

У остальных весталок специального статуса уже не было. Святилище представлял еще один человек — Амрет Танити, капитан маленького отряда гардемаринов. Сложив на груди руки и нахмурясь, стоял он позади Руны и Юлии.

В комнате были еще три женщины. Две из них — вдовы мужей-аристократов. Теперь в их распоряжении находилась земля, доставшаяся им от покойных супругов. Третья женщина, полная и загорелая, имела низкое происхождение. Звали ее Тера. Она была не замужем, хотя имела множество любовников. Пастухи ее побаивались, потому что она считалась не то чтобы жрицей, но свойственницей языческого бога Кернунноса.

Среди остальных гостей было несколько богатых землевладельцев, мелкие, но преуспевающие йомены, торговцы и шкиперы. Три человека входили в Совет суффетов: от моряков — Боматин Кузури; от ремесленников — Рамас Тури, от сухопутных перевозчиков — Хилкет Элиуни. Во время шторма им посчастливилось находиться в деревне. Маэлоха тоже пригласили как Перевозчика Мертвых, хотя у него и не было официального статуса. Он только что прибыл из Эриу, и ему было о чем рассказать. Тем не менее он отсутствовал. Ушел вместе с Грациллонием, не оправдав надежд приглашенных гостей.

Большинство людей одеты были в лохмотья. Лишь несколько гостей щеголяли чудом спасенной одеждой. Кое-кто сверкал драгоценным камнем. Сгинула роскошь Иса, но гордость жила. Она отражалась в смотревших на него лицах. Ис всегда был высокомерным, грешным, искушенным, пока боги не отдали его во власть демонов, которым он так долго служил. И все же Корентин не мог не оплакивать его и смиренно предлагал свою любовь его детям, тем, что остались в живых.

Снова и снова видел он родовые черты погибшей Финикии на их тонких лицах с высокими скулами. И неудивительно: в городе перемешалось много крови: египтян, вавилонян, греков, римлян и, конечно же, кельтов, живших здесь столетиями. Вздымавшиеся к облакам башни, Морские ворота также являли отличительную черту королевства, но ушли в небытие. То же и с внешностью. Скоро текущая в них кровь смешается с иноземной и растворится в ней без остатка. Возможно, раз-другой она и возродится и родители будут в недоумении смотреть на своих детей, но случаться это будет очень редко, а потом и вовсе прекратится.

Четыре клана уже исчезли, окончательно уничтоженные наводнением: Демари, Адони, Анати, Джезаи. Каждый из тринадцати получил свое имя от названия месяца лунного календаря. Простая ли то случайность, что имена этих четверых приходились на каждый четвертый месяц года? Может, Господь хотел показать им, что до сих пор они молились фальшивым богам? Календарь, по которому они устанавливали свои обряды, должен был уйти, уступив место юлианскому календарю. Их календарь исчезнет, как исчезла языческая луна в свете солнца Христа.

— Ну что, священник, что ты хочешь нам сказать? — как всегда, без обиняков, спросил его Кузури.

Корентин не обиделся на некорректное употребление его титула. У него была куда более серьезная задача.

— Я не столько хочу говорить сам, сколько разговаривать с вами, — ответил он. — Могу лишь дать совет или сделать предупреждение. Вы сами выбрали курс. Молю Бога, чтобы вы не ошиблись.

— Это собрание должен проводить король, — сказал Амрет.

— Он и собирался это делать, — ответил Корентин, — но у него появились неотложные дела, а дата проведения собрания уже была назначена. И я решил не переносить его на другой день.

— Вот и хорошо, что сегодня его нет, — неожиданно заявил Эвирион Балтизи.

Все посмотрели на него с удивлением, а он — с вызовом на всех разом. Это был высокий, атлетически сложенный молодой человек, темноволосый, слегка курносый. Происхождение у него не было аристократическим. Он приходился внуком капитану Ханнону Балтизи. К христианской религии Эвирион относился враждебно, как и дед в молодые годы. Эвирион был мореплавателем, занимался торговлей, иногда возил контрабандой к германским берегам рабов из Муму. Ходили слухи, что он принимал участие в сомнительных и не совсем мирных сделках на территориях, не находившихся под протекторатом Рима.

— Что ты этим хочешь сказать? — резко спросила Руна.

— Вместо того чтобы смотреть Граллону в рот, нам надо было убить его как предателя, а тело бросить воронам. Если бы не он, боги не уничтожили бы Ис!

В комнате зашептались полуиспуганно, полугневно.

Юлия вскочила на ноги.

— Это неправда! — закричала она. Кровь бросилась в ее круглое юное лицо. Она задыхалась. — Мой отец… он защитил всех вас. Спас больше людей, чем все вы вместе взятые.

Эвирион искоса взглянул на нее:

— В последние месяцы, когда королевы с ним рассорились, когда он отказывался удовлетворить священные права Дахут, где была ты, Юлия? С твоей матерью.

— Ох, но я… я… — Девушка опустилась на табурет, уронила голову на руки и зарыдала. Ей было всего пятнадцать лет.

Эвирион с вызовом оглядел собрание:

— Хоть раз Граллон воздал должное богам Иса? Лишь губами попусту шевелил. Зато Митре кланялся до земли. Кто, как не он, расторг договор с богами? Вот они и разгневались и королевство уничтожили. Теперь же он тащит вас к римлянам и к их церкви, словно вожак-баран с колокольчиком, что ведет на бойню овец.

— Почему же ты молчал до сих пор? — поинтересовался Хилкет.

— Да тогда на мои слова никто и внимания бы не обратил. В первую очередь надо было обеспечить безопасность тем, кто выжил. Дать им набраться сил — физических и духовных. И я принимал во всем этом участие. Ну а сейчас пришло время восстановить справедливость и получить свободу.

— Как ты это сделаешь? — насмешливо спросила пастушка Тера.

— А ты что же? Неужели сунешь шею в ярмо, ты, знавшая Рогатого Охотника? — огрызнулся Эвирион.

— Очень может быть. У меня дети. О них я и буду думать в первую очередь.

— Великие боги покончили с нами, — задумчиво сказала Руна, — а может, мы с ними. Так что лучше бы нам не враждовать друг с другом. Если хочешь, отправляйся на бывшую нашу землю и жди варваров.

Моряк нахмурился, но промолчал. Напряжение ослабло. А ведь минуту назад атмосфера сгустилась настолько, что, как казалось Корентину, сверкнет молния и грянет гром. Вместо этого с небес полил теплый, благодатный дождь. Да, этой женщине не откажешь в уме и в смелости. Прирожденный лидер.

— Вы сейчас создаете колонию, новое общество, — напомнил священник. Голос его был абсолютно спокоен. — Или, если позволите, мы вместе его создаем. Я живу здесь уже долгие годы, так что чувствую себя жителем Иса. Я скорблю о прекрасном Исе так же сильно, как все вы. Но нам нужно жить дальше. У нас есть дети, а некоторым еще предстоит их родить. Тера права: главная наша обязанность — обеспечить благополучие наших детей. Те, кто думает по-другому, могут отказаться. Есть земли, где живут язычники. Много мест, практически незаселенных. Но неужели вы думаете, что таким образом вы сохраните в неприкосновенности обычаи ваших отцов или память о погибшем городе? Нет, вы в первую очередь будете биться за выживание, а сыновья ваши тем временем останутся неграмотными, темными людьми, а дочери — племенными кобылами, живущими в жалких лачугах вместе со свиньями. Друзья мои, в свое время я был моряком, бродягой, ремесленником, лесным отшельником. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю.

Теперь его слушали все. Он быстро продолжил:

— Сейчас нам выделили землю для постройки города. Это будет не сонный, провинциальный город вроде Аквилона, но настоящий великий город. Местоположение просто великолепное. В свое время те, кто поселился вниз по течению, допустили ошибку. Земля здесь плодородная. Много лесов, месторождения железной руды. У нас прекрасные соседи — в Озисмии живет много ветеранов Максима. Они всегда восхищались Исом и будут рады всему, что вы туда привезете. А самое главное достоинство — это вы сами. Вы образованы, у вас сложившиеся традиции, короче, вы — Ис. Храните ваше наследие.

— Никогда больше не поднимутся его башни, — тихо сказал старый Рамас Тури.

— Боюсь, что вы правы, — Корентин посмотрел на Боматина Кузури. — Но придут новые корабли. Кровь в наших жилах перемешана с морской солью. Пусть она теперь навсегда течет в жилах армориканцев.

Руна опять взяла слово:

— Рамас хотел сказать: что бы мы ни строили здесь, оно уже никогда не будет похоже на то, что мы потеряли.

Корентин покачал головой:

— Нет, госпожа, не будет. Уж если мы работаем на арморикской земле, мы должны позволить Арморике и Риму влиять на нас. — Он помолчал. — Город, который мы построим, должен признать Христа.

В глазах Эвириона и еще нескольких человек отразилась враждебность. Остальные казались покорными, а некоторые даже слегка обрадовались. Лицо Руны сохранило непроницаемое выражение. Кивнув, она сказала:

— Понятно. Что, по-вашему, мы должны делать?

— Ну конечно же, слушать благую весть, — воскликнул Корентин в восторге. — Откройте ваши сердца. Христос осушит ваши слезы, излечит раны, дарует вам жизнь вечную. Взамен Он попросит у вас любовь.

— Это значит, что Он хочет все, — раздался новый голос.

Корентин оглянулся. Он увидел худощавого молодого человека, застенчивого, светловолосого и голубоглазого, с тонкими чертами лица. Пастор узнал в нем Кэдока Химилко. Сын образованного землевладельца Таэнуса и его галльской любовницы был воспитан как наследник. Таэнус был сейчас тяжело болен — умирал от воспаления легких. Простудился он во время переселения.

— Но я н-не считаю, что это неправильно, — продолжил Кэдок. — Мы служили старым богам, как и наши предки… по заведенной традиции… но кем они, в сущности, являлись? Никому не известно. Можете ли вы рассказать нам о Христе?

— С радостью. — Корентин удержался и не стал напоминать им, как долгие годы он пытался это сделать, а они оставались глухи, пока Бог не обрушил Ис в бездну. Спасение хотя бы одной души было намного важнее, нежели мелочные упреки.

Неужели надо было утопить тысячи грешников, чтобы спасти дюжину? Он перекрестился, дабы не искушать себя непозволительными вопросами.

Попытался улыбнуться.

— Успокойтесь, братья и сестры. Сейчас я вам проповедь читать не буду. Давайте просто поговорим о житейских проблемах и подумаем, как их разрешить. А проповедь я прочту сегодня днем в специально отведенном для этого помещении для тех, кому интересно будет послушать, а в дальнейшем я готов поговорить с каждым человеком один на один, если он того пожелает. При этом ни проповедовать, ни распекать не буду. Всех вас ожидает Господь, а терпение Его бесконечно.

При этих словах Юлия, сидевшая все это время с опущенной головой, разглядывая сцепленные на коленях руки, подняла заплаканные глаза. Ему показалось, что в них мелькнул проблеск надежды.

Чтобы не мешать собранию, Апулей вместе с семьей и слугами выехал из дома на свою дачу. Она располагалась рядом с землей, которую он подарил колонии. К вечеру Корентин зашел в его в комнату и увидел, что у него гость — Меций, священнослужитель из Аквилона.

— Простите, если я помешал, — пробормотал Корентин. — Ровинда сказала мне, что вы здесь. Я думал, вы тут один.

Апулей улыбнулся:

— Я лишь воспользовался возможностью помолиться и попросить духовного совета. И пастор по доброте своей навестил меня. — Манера его была проста и даже радостна.

Последние годы он стал весьма набожным христианином. Иногда Корентин даже завидовал ему.

— Как прошла дискуссия? — спросил Апулей. — Если только это не секрет.

Корентин, сложив пополам длинное тело, опустился на табурет.

— В целом все прошло, хорошо. Мы даже запланировали кое-что. Вскоре паства поймет, чего ей следует ожидать, что должен делать каждый человек или, наоборот, от чего воздерживаться.

— А обратили ли вы кого-нибудь в нашу веру? — спросил Меций. Человек он был уже пожилой, лысый, подслеповатый. Времена, когда он, подобно епископу Мартину, пытался склонить людей к христианству, остались далеко позади.

Корентин пожал плечами:

— На это требуется время.

— Вы как раз тот человек, который справится с этой святой работой. Да будет вам Божье благословение, да помогут вам святые угодники.

— Все это не так просто, святой отец, — ответил Корентин, посерьезнев. Меция всегда считали слишком наивным, чуть ли не блаженным.

Апулей согласно кивнул:

— М-м… язык, насколько хорошо вы знаете латынь? А народные традиции, обычаи… а что у нас считают законным и моральным? Трудно ведь иноземцам ассимилироваться среди коренного населения, во всяком случае, в первом поколении. Хотя, по всей видимости, они будут вступать в смешанные браки. Что тогда? Можем ли мы это позволить?

— Если они примут христианство, то сможем. — В голосе Мэсия, однако, чувствовалось некоторое сомнение.

— Значит, мы должны подготовиться к этому, надо поторапливаться, — заявил Корентин. — Нужен пастор для совершения этого обряда. Церковь. Я имею в виду не просто здание — кстати, ваша церковь в Аквилоне слишком мала, — а целую организацию. Работа с населением. Крещение. В Исе, как я слышал, уже многое сделали в этом направлении, но как обстоят дела в сельской местности, среди язычников? Можете ли вы меня просветить?

Меций вздохнул:

— Я никогда не был хорошим учителем. К тому же все эти диспуты о доктрине и литургии… моя бедная голова это не воспринимает.

— Нам понадобятся совет и поддержка. — Корентин взглянул на Апулея. — Вы меня отпустите на поиски?

— Куда? — спросил трибун.

— К епископу Мартину в Тур, куда же еще?

Апулей опять кивнул головой:

— Божий солдат. — И, помолчав: — Только торопитесь. Ему недолго осталось. Кто понесет огонь, который он зажег?

В комнате стемнело. По крыше стучал дождь.

Тит Скрибона Глабрион, губернатор провинции, принимал в базилике Турона прокуратора Квинта Домиция Бакку. Эту комнату базилики обычно использовали для конфиденциальных встреч. На этот раз он даже не пригласил личного секретаря.

— А, добро пожаловать. Входите, дорогой друг. Чувствуйте себя как дома, — приветствовал его Глабрион. — Что за погода… кошмар! — И правда, на улице завывал холодный ветер. Прогнав тучи, он пришел на смену сильному дождю. В окна мимолетно заглядывало солнце, и тогда на стенах вспыхивали фосфорическим блеском глаза угрюмых святых и ангелов. — Как только закончим дела, выпьем чего-нибудь горяченького да пикантного.

Расправив на тощем теле изрядно потрепанную ветром одежду, Бакка уселся на табурет против начальника.

— Подозреваю, что и дело наше будет такого же свойства.

Улыбка прорезала глубокие складки под саблевидным носом.

Глабрион энергично закивал, при этом толстые щеки и двойной подбородок мелко задрожали.

— Мы слишком долго откладывали это удовольствие. А вы, я вижу, догадались, о чем будет разговор?

— Ну, судя по той информации, какую вы от меня затребовали, и как осторожно…

— Ваш материал я уже переварил.

Бакка невольно глянул на огромный живот Глабриона и поднял брови, впрочем, так, чтобы губернатор не видел.

— Я выжидал, — продолжил Глабрион. — Вы же знаете, я осторожен. И хотя Божья кара, наконец-то, обрушилась на порочный Ис, ресурсы злодеев еще не исчерпаны. Я должен был действовать наверняка. Теперь пришло время. Необходимо выработать стратегический план. Наша задача — завершить то, что начал Господь, и уничтожить Грациллония, которого спас не иначе, как сам сатана. Вы согласны?

— Это было бы неплохо, — сказал Бакка в свойственной ему сухой манере. Ему не понадобилось ничего добавлять. Они с Глабрионом могли бы сделать совместное заявление, хотя бы такое: «Он многие годы противился нам, хитрил, сумел расположить к себе народ Арморики, так что авторитет его теперь не только выше нашего, но даже превосходит авторитет римских правителей. К тому же еще и франков сокрушил — а мы так надеялись, что они избавят нас от него, — а потом и перед преторианским префектом в Августе Треверорум сумел оправдаться в ответ на наш иск. И что же в результате? А в результате он еще и повышение по службе получил: его назначили трибуном. Да он у нас в печенках сидит!»

— Это справедливо, — настаивал Глабрион. — Жизненно необходимо. Если мы позволим ему отстроить деревню, которую он затеял, там опять повторятся прежние безобразия. Неподчинение. Разлагающее влияние на всю провинцию. Язычество. Черная магия.

— Неужели вы полагаете, что кучка жалких беженцев представляет такую угрозу?

— Ну, положим, не сами по себе. А если Грациллоний станет во главе… нет, мы должны положить конец такой наглости.

Бакка погладил подбородок.

— Лишившись его, колония Иса, скорее всего, прекратит свое существование.

— Я надеюсь на это. Людей тогда можно будет перераспределить.

— Вы хотите сказать — рассеять.

— Это было бы самым разумным выходом из положения. Как вы полагаете? Их надо опустить с небес на землю, учить покорности, спасать их души. И это, скажу я вам, святая работа.

Бакка нахмурился, уставившись в пространство.

— Во всяком случае, нелегкая, — пробормотал он. — Грациллоний там довольно крепко устроился. Он со своими помощниками получил официальное разрешение на временное поселение. Апулей, трибун Аквилона, организовал все вместе с преторианским префектом Арденом. И нас не спросили. Апулей к тому же еще и сенатор. У него связи в самых высоких кругах. Сейчас там готовят документ о постоянном поселении. И я очень сомневаюсь, что его заблокируют. Я узнавал: сам Стилихон неравнодушен к Ису.

— Как же это может быть?

— Этих людей ввели в заблуждение. Сатана, что ли, нашептал им во сне. Во всяком случае, факт остается фактом. Нам нужно еще принять во внимание довольно большое количество людей низкого звания. Ветераны Максима обязаны Грациллонию домами. А бывшие багауды в случае провокации могут вернуться к старому ремеслу. У нас и без того полно неприятностей. Только бунтов нам не хватало. Империя тогда спросит с нас.

— Благодарю вас. Я не так глуп, — раздраженно ответил Глабрион. — Разве я не понимаю, что мы должны действовать осторожно? Но нам нужно задействовать инструменты. Налоги…

— Самый очевидный инструмент, но и самый распространенный. Это мне хорошо известно.

— Кому же знать, как не вам!

— Да, знаю. Знаю и механизмы. Самого по себе налога недостаточно для уничтожения. А вот сопротивление, которое мы хотим подавить, он как раз усилит. Нам нужно как следует продумать план действий. Сюда, спустя два года, относятся и приготовления к новому декрету.

Бакка посмотрел на покрытое пунцовыми прожилками лицо.

— Я ждал этого разговора, — продолжил он. — Когда вы сегодня послали за мной, я догадался. И взял на себя смелость привести с собой человека. Он ждет в приемной. Могу я его пригласить?

Губернатор покраснел от гнева.

— Не слишком ли много вы берете на себя, прокуратор? Кто он такой?

Бакка подавил нетерпение:

— Вы его знаете. Это Нагон Демари.

Глабрион покраснел еще больше.

— Это что же, прошлогодний перебежчик из Иса? Конечно, знаю. Поражение франков на его совести. Потом я подумал, что он сбежал.

— Я полагаю, что, отступив, он действовал осмотрительно, — сухо заметил Бакка. — Сейчас он и его семья живут в моем поместье. Несколько дней назад, предвидя, что вы меня призовете, я привез его сюда и поселил в своем городском доме. — Губернатор открыл было рот, но Бакка не дал ему возможности продолжить.

— Ваше негодование совершенно естественно. Однако было бы неверно обвинять его за то, что схема не сработала. Сама по себе идея замечательна… вы и сами в то время были от нее в восторге. Ни один смертный не смог бы предусмотреть, каким жестким и отчаянным окажется Грациллоний. Так что нравится вам это или нет, Нагон — единственный человек из Иса, с которым мы можем проконсультироваться и использовать его. Причем сам он очень хочет помочь. Он знает людей, всю их подноготную, чего мы не знаем. Он нам нужен в качестве главного консультанта, а позднее — и как агента. Мудрый человек не выбросит свой меч только потому, что ему преградил дорогу щит. Он держит его для следующего удара. Я знаю вас как мудрого человека, губернатор.

— Ладно, ладно, — немного попыхтев, Глабрион в конце концов согласился. Он стукнул в маленький гонг и приказал слуге ввести чужеземца.

Тяжело ступая, Нагон вошел в комнату и остановился. Плотное тело его пригнулось, как для борьбы. Прежде чем поздороваться, он сердито оглядел присутствующих.

— Ты должен за многое ответить, — сурово сказал Глабрион. — Благодари своего доброго защитника. Он убедил меня дать тебе второй шанс.

— Благодарю вас, сэр, — проскрежетал Нагон. Светлые волосы стояли дыбом. Маленькие блестящие глазки на плоском лице были абсолютно неподвижны. — Я, сэр, готов на что угодно, лишь бы отправить Граллона в преисподнюю.

Глабрион соединил пальцы. Сверкнули кольца.

— В самом деле? Ты так горяч. Казалось бы, за несколько месяцев мог бы и остыть немного.

Нагон сжал кулаки. У него были руки рабочего.

— До самого Судного дня я не буду ненавидеть его меньше.

— Я бы не сказал, что это христианское чувство. Все верно: из-за него ты вынужден был отправиться в ссылку. Но оказалось, что тем самым он спас тебя и твою семью от гибели. Вы все погибли бы при наводнении.

— В его намерения это не входило! — Нагон едва удержался, чтобы не плюнуть на пол. — А кто привел Ис к гибели? Разве не он? Он все время насмехался над богами… — И, помолчав: — Вместо того чтобы поклоняться одному истинному Богу. — Сглотнул. — Сэр, я ездил в окрестности Аквилона и разговаривал с жителями Озисмии и несколькими жителями Иса, которых мне удалось встретить в лесу. Иса больше нет. Нет моего города, моих людей, моего клана. Я — последний из суффетов Демари, знаете ли вы это? У меня только двое детей, и это девочки. Род Демари умрет вместе со мной. Для чего теперь жить?

— Ради них и твоей жены, — сказал Бакка. — Работу мы тебе подыщем.

— О сэр… Я их, разумеется, обеспечу. И дело себе найду. Но если к тому же я смогу помочь вам справиться с Граллоном… — Нагон порывисто задышал. — Тогда и умереть будет не жалко.

— Надеюсь, мы придумаем что-нибудь получше и учтем твои пожелания, — успокоил его Бакка.

— Скажите только одно слово, и я его убью своими руками.

— Очень может быть, что он сам тебя убьет. Кроме того, глупо было бы делать из него мученика. Да это и империи может не понравиться. Нет, надо выбить почву из-под его ног, дискредитировать, сделать его беспомощным.

— Помни, что это лишь предварительный разговор, — сказал Глабрион, — если мы иногда, в дополнение, будем спрашивать у тебя твое мнение, не переусердствуй. Я не забыл о последствиях твоего последнего совета. Кроме того, все, что происходит или будет происходить между нами позднее, — государственный секрет. Если скажешь хотя бы одно слово, пожалеешь об этом.

Нагон замер под пристальными взглядами святых угодников. Лишь шум ветра доносился с улицы. Наконец он очнулся.

— Понимаю.

Глабрион показал на пол.

— Продолжим.

В дверь постучали.

— Какого дьявола? — воскликнул Бакка. — Разве вы не приказывали, чтобы нам не мешали?

— Если только не произойдет что-нибудь неотложное, — нервно откликнулся Глабрион. — Войди.

Слуга повиновался, поклонился и доложил:

— Прошу прощения у губернатора. Надеюсь, по оплошности я никого не обидел. Прибыл эмиссар от епископа. Просит немедленной аудиенции.

— Что? От епископа Мартина? Да ведь он должен быть в монастыре…

— Не знаю, верно или нет, но я думал, губернатору захочется узнать. Впустить его, или пусть подождет, или… отказать ему?

— Нет-нет. Это было бы в высшей степени некорректно. Я приму его.

Слуга поспешно вышел. Через минуту, в течение которой завывания ветра доносились все громче, в комнату вошел человек. Худощавый, молодой, одетый в грубую темную одежду и сандалии. Светлые волосы его были сбриты со лба до середины черепа, в виде так называемой тонзуры Мартина. Ветер растрепал то, что оставалось от его прически, так что присутствующим в полутемной комнате показалось, будто голову молодого человека окружает нимб.

— Да пребудет с вами мир Божий, — сказал он ровным голосом. — Вы меня, наверняка, не помните. Да это и не важно. Мое имя — Сукат. — В его латинском ощущался странный акцент: британский, чуть измененный годами, проведенными в плену в Эриу.

— Да нет, помню, — ответил Глабрион с видимым облегчением. — Вы родственник епископа. Добро пожаловать. — Он указал на свободный табурет. — Присаживайтесь. Не желаете ли промочить горло?

Сукат покачал головой.

— Нет, благодарю вас. Послание у меня короткое. Оно от Мартина, епископа из Тура. Он приказывает вам во имя Господа нашего проявить милосердие к бедным людям, уцелевшим при наводнении в Исе. Просит не причинять им страданий пуще тех, что послал им Всемогущий Бог. Это было бы не по-христиански и принесло бы только неприятности самой Церкви при работе со своей паствой.

Глабрион открыл рот. Нагон словно застыл. Бакка встал и сказал напряженным голосом:

— Могу я узнать, отчего епископ считает нужным вмешиваться в работу администрации?

— Сэр, не мое дело задавать вопросы святому человеку, — ответил Сукат ничуть не потревоженно, скорее радостно. При всем при том в голосе его чувствовалась непреклонность. — Он, однако, заметил, что нужно спасать души, что сообщество их, в большинстве своем языческое, может стать тем семенем, от которого взрастет и распространится Евангелие. Но для начала им необходимы защита и питание.

— И освобождение от обычных требований?

— Гражданская администрация лучше решает такие вопросы, чем мы, церковные служащие. Мы можем лишь взывать к их совести. И, разумеется, надеемся на их собственное спасение.

— Гм… как вы разыскали нас, Сукат?

— Епископ посоветовал мне отыскать базилику. Он сказал, что губернатор и вы будете здесь вместе с третьей стороной, которой тоже необходимо напомнить о милосердии. Он сказал также, что если вы захотите обсудить это с ним, то он охотно примет вас в монастыре, или вы организуете встречу с ним в другое время, после того как он окажет помощь страдающим беднякам и проведет молебны в городе. Имею ли я право, с разрешения губернатора, удалиться? Добрый день. Да пребудет на вас Божье благословение. Да не оставит вас Его мудрость.

Молодой человек вышел.

Глабрион промокнул на лице пот, хотя в комнате было прохладно.

— Это… придает делу совершенно другой оборот.

Нагон поднял руки с пальцами, скрюченными, словно когти.

— Вы что же, склонитесь перед Мартином и слова не скажете? — закричал он. — Да он такой старый и слабый. Ему и раз в неделю трудно выбраться в город. Какое у него право, в конце концов?

— Успокойся, — оборвал его Бакка.

Он сердито заходил по комнате, заложив за спину беспокойные руки.

— Выбора у нас почти не остается, как вы понимаете, — пробормотал он. — У Мартина нет должности в правительстве, но он был доверенным лицом императора Максима. Со своим влиянием он может разорвать нас на части. Он и сделает это, если мы его разозлим.

— Он может сделать и хуже того. — С каждым кивком щеки Глабриона тряслись. — Он согнал с алтарей демонов, которым поклонялись язычники, поднял мертвых и беседовал с ангелами. Он может всех их спустить на нас. Нет, мы должны ему повиноваться. Мы послушные, хорошие сыны Церкви.

Нагон лишь прошипел по-змеиному.

Бакка остановился перед ним, заглянул в глаза и тихо сказал:

— Держи себя в руках. Придет твое время. Никто не запрещает нам наблюдать, наводить справки, думать и ждать. Наш любимый епископ очень стар. Господь скоро призовет его к себе и там вознаградит. Вот тогда мы посмотрим. Тогда посмотрим.

И опять Грациллоний искал в горах одиночества, на этот раз вместе с Руфинием. Сначала шли молча. Тропа петляла и поднималась, окруженная с обеих сторон блестящей густой зеленью. Капли дождя, висевшие на листьях, вспыхивали под утренним солнцем. Последние несколько дней были дождливы. Легкий ветер, напоенный весенними ароматами, слегка подгонял небольшие облака. Звучал птичий хор. Сверху открывалась широкая панорама западных земель. Реки сверкали среди пробуждающейся земли. Из очагов Аквилона поднимался дым. А северную сторону, там, где ныне располагалась колония, частично скрывали туманы, поднимавшиеся от свежевспаханной земли, белые на фоне леса.

Наконец, Руфиний нарушил молчание:

— Открой же здесь свое сердце, хозяин. Слишком долго ты все хранил в себе.

Коротко подстриженная бородка Грациллония не сумела скрыть горькой гримасы. Он смотрел перед собой невидящим взором. Минуты две они шли в молчании, пока наконец он не заговорил:

— Я хотел поговорить с тобой наедине.

Голос его слегка охрип.

Руфиний ждал.

— Ты был в Эриу, — продолжил. Грациллоний. — Ты их там знаешь.

Руфиний вздрогнул. Лицо исказила боль. Грациллоний, не заметив этого, продолжал:

— Теперь стало совершенно ясно, что произошло, как погиб Ис, и кто его убийца. Теперь нужно думать, как отомстить за него.

Коротко и страшно засмеялся.

— Как совершить правосудие… когда Корентин, или Апулей, или им подобные слушают. Было бы лучше, если бы они не слышали.

— Известно мне немногое, — осторожно сказал Руфиний, — а то, что слышал, кажется невероятным.

— Маэлох… Он сам ездил в Эриу, ты знаешь. После… он мне говорил… то, что узнал. Я хотел взять с него клятву, что он будет молчать. Но ведь с ним были люди, разве заткнешь им рот. Да и другие жители Иса… у них тоже есть что порассказать. К счастью, болтать сейчас некогда. Все слишком заняты, чтобы думать об этом. Кроме меня.

Руфиний кивнул. Последнее время Грациллоний часто бывал один. Либо уезжал на лошади, либо часами бродил под дождем. Видно было, что долгое время он проводил без сна.

— Они, разумеется, сумеют сложить два плюс два, — сказал Грациллоний. — История эта будет на устах у всей Арморики… сотни лет. Имя Дахут… — Он даже не простонал, а прорычал.

Они остановились. Руфиний положил руку на могучее плечо друга и сжал его так, что любой другой мужчина закричал бы.

— Не надо так, сэр, — выдохнул галл.

Грациллоний смотрел мимо его. Ударял кулаком по ладони, снова и снова.

— Дахут — любовница Ниалла, скотта, — яростно кричал он. — Она украла у меня Ключ, пока я спал. Украла для него. Наверняка это сделала она. В эту ночь все мы спали непробудным сном. Должно быть, благодаря ее заклинаниям. Форсквилис говорила мне, что у нее дар, талант к колдовству, какого не было ни у одной королевы с тех пор, с тех пор, как… А до этого как часто я закрывал глаза и затыкал уши, когда кто-то пытался предостеречь меня? Причем, судя по всему, Ниалл не первый ее любовник. С чего бы тогда Томмалтах, Карса и другие молодые люди вызывали меня и вынудили, несмотря на то что я всех любил, убить их в Священном лесу? А тот германский пират… Мазлох говорит, что он врет. Я же думаю, что он говорил правду. Да и Маэлох в глубине души, как мне кажется, верит ему… Дахут! Дахилис, дочь наша!

— Значит, ты в этом уверен?

Грациллоний постарался взять себя в руки.

— Чем же еще можно объяснить все то, что мы обнаружили? К тому же Корентин… он знает. В ту ночь он сказал мне, чтобы я выпустил ее. Пусть, мол, лучше море заберет ее, или… груз ее грехов утащит и меня с ней на дно. Не то чтобы я боялся смерти… но он показал мне картины… я увидел, как умирала каждая королева… и меня оставили силы. — Грациллоний хватал ртом воздух. — С тех пор он отказывается говорить со мной об этом. Старается перевести разговор на другую тему.

— Так ты на него сердишься?

Грациллоний помотал головой:

— Почему? Это все равно что сердиться на гонца, принесшего плохую весть. К тому же он спас мою жизнь и жизни других людей, а теперь, когда он в Туре, я еще больше осознал, как много делает он для всех нас.

Он поднял лицо к безоблачному небу и ужасающе спокойно сказал:

— Нет, то было не деяние смертных. Здесь поработали боги. С чего бы вдруг моя Дахут сбилась с пути? С одной стороны боги Иса, а с другой — эта бедная, сбитая с толку девочка. Они играли на ней, как Пан на дудочке, сделанной из костей мертвецов. А Митра? Митра повел себя совершенно безответственно и попросту побоялся вступиться за нас. Дахут осталась одна перед этими Тремя. Они же никто иной, как демоны. Что касается Бога христиан, то я просто не знаю. Я просил его дать мне честный ответ, а получил лишь молчание. В результате, кроме демонов, я не знаю никого. А, может, и вообще ничего нет? Одна пустота?

Руфиний, втайне придерживавшийся тех же взглядов, вздрогнул, услышав их выраженными вслух. Он немного подождал и, когда Грациллоний перевел взор на уходящие вдаль земли, тихо сказал:

— Ты хочешь отомстить Ниаллу за Дахут и за Ис?

— Раз уж я не могу обратиться к богам… — невыразительным голосом ответил Грациллоний, все так же глядя вдаль. — Во всяком случае, он заслуживает смерти.

Руфиний набрался храбрости:

— Лучше я это сделаю.

Выйдя из горестного оцепенения, Грациллоний круто повернулся к нему:

— Как так?

Руфиний встал навытяжку:

— Сэр, я не оправдал доверия. Очень может быть, что именно я виноват в случившемся. Помнишь, как я помог бежать пленнику Ниалла, Эохайду, тому самому человеку, которого Маэлох встретил на острове? В то время все казалось милой проказой. Однако это лишь подлило масла в огонь. Ниалл обозлился на Ис еще больше. С тех пор являться с миссией в его королевство нам было заказано. Договориться с местными и разработать план его свержения мы уже не могли. Я был тщеславен и безрассуден. Перегнул палку, и Ис жестоко поплатился за это.

На губах Грациллония появилась медленная улыбка. В ней не было радости, одна лишь неизбывная жалость.

— Да что ты? Все это чепуха. Да ведь ты знаешь скоттов куда лучше меня. Зла они не забывают никогда. Все то, что идет вразрез с их планами, считают вредным. Вини меня. Ведь это я много лет назад утопил их флот, а вместе с ним и их планы. Вот в этом я совершенно не считаю себя виновным. Это была хорошая работа, хорошо исполненная. Что до тебя, то ты освободил его врага и, может быть, добавил нам союзника.

Руфиний повесил голову.

— Может быть. Но ведь я уехал из Иса на юг, и как раз тогда, когда назревала опасность. Мне надо было остаться. Быть может, я смог бы предупредить тебя или… или как-нибудь иначе помешать тому, что произошло.

— Возможно, это и так, — сказал Грациллоний, — если вообще какой-нибудь смертный мог тогда что-то сделать. Я, правда, тогда удивлялся, с чего ты вдруг уехал. Ведь особой необходимости в том не было. Да и ты вроде бы не любитель приключений.

— У меня были причины, — прокаркал Руфиний. — Думаю, если бы это разрешило конфликт, я бы остался, чего бы мне это ни стоило. Всю дорогу из Италии, как только узнал о потопе, я все больше укреплялся в мысли, что наводнение не просто несчастный случай, что это выход зла, окружавшего нас. Я его нутром чуял.

— Чувствовал? Ты об этом ни словом не обмолвился.

Руфиний посмотрел хозяину прямо в глаза и улыбнулся кривой улыбкой, больше похожей на усмешку.

— Я привык делать хорошую мину при плохой игре. Что ж, накажи меня, убей, что хочешь, лишь бы освободиться от своей вины.

Грациллоний вздохнул:

— Ладно, ты сделал ошибку, но и я вместе с тобой. Разве не мог я потребовать, чтобы ты остался? И потом мы же не волшебники, чтобы предсказывать будущее. Мне нужны были твои мозги. Не изводи себя угрызениями совести. Брось их в навозную кучу. Там им место. И это мой приказ.

Голос Руфиния зазвенел:

— Слушаюсь, сэр. Какие будут еще приказания?

— Я же сказал тебе. В настоящий момент нужны твои соображения. Ты умеешь общаться с людьми, можешь уговорить их делать то, что хочешь, и к тому же уверить их в том, что это их собственная инициатива. У нас сейчас забот полон рот: надо обустраивать колонию, вести переговоры с имперскими чиновниками, собирать информацию о намерениях варваров, готовиться встретить их и так далее. — Грациллоний помолчал. — А вот о Ниалле Девяти Заложников думать сейчас рано. — Голос его стал спокойным, похожим на зиму, когда она в одну ночь замораживает воду на реках. — Я хочу отмыть честь Дахут его кровью. Тогда моя маленькая девочка сможет спать спокойно.

День был таким замечательным, что сидеть в мрачной и темной хижине Мартина мог только самоубийца. Дверь, провисшая на кожаных петлях, впускала в помещение немного солнечного света. Через щель можно было увидеть траву и кусочек реки. Доносились сюда и звуки — молитвы монахов. Те, кто работал в огороде, молчали. По периметру горы, у ее подножия, были вырыты монашеские кельи. Запахи плодородной земли и зелени заглушал смрад. Святые люди пренебрегали мытьем. Проникавший в хижину свет освещал пыль, паутину, грибы, выросшие в углах грязного пола. Два треногих табурета да шкаф с книгами и документами были единственной мебелью.

Лицо епископа было бледным и морщинистым. Во рту, когда он улыбнулся, поблескивали несколько оставшихся зубов.

— Не притворяйся, что обладаешь достоинствами, которых у тебя нет, сын мой, — пошутил он. — Я предпочитаю простоту. Ты прекрасно знаешь, кто должен стать там лидером. Ты.

Корентин склонил голову.

— Отец, я не достоин.

Мартин посерьезнел. Подслеповатые глаза его всматривались в посетителя.

— Ни один человек, рожденный от женщины, не осмелится вообразить себя целителем душ. У некоторых, однако, есть призвание, и они обязаны делать то, что могут. Ты знаешь этих людей, и они тебя знают. Ты в хороших отношениях с их королем… с бывшим королем. Фактически, вы вдвоем уже внушительная команда. Более того, ты человек из народа. Ты знал и тяжкий труд, и невзгоды, тебе известны и радости, и горести простых людей. Ты знаешь и племена, что живут в окрестностях. Усилия объединить их угасли, как угасла сила Меция. Ты же сейчас в полной силе. Ничего, что волосы твои седы. Кому же, кроме тебя, взять на себя служение?

Некоторое время он сидел неподвижно, потом добавил:

— Это всего лишь мое суждение, как ты понимаешь. Господь указал на тебя. Ты один из тех, кто творит чудеса.

Длинная речь утомила его. Он сгорбился, зябко обхватив себя руками, хотя из дверей тянуло весенним теплом. Старался отдышаться. Курносое лицо выглядело изможденным. Глаза закрылись.

Когда они открылись снова, Корентин хрипло запротестовал:

— Нет, отец, каюсь. Милости Его я принижать не могу. Господь посылал мне в отшельничестве моем рыбу, чтобы мог я кормиться, подарил способность излечивать раны, спасаться от опасностей, дал редкий дар предвидения — все это милости недостойному грешнику.

Мартин выпрямился. В его манере пробудилось нечто позабытое, солдатское.

— Довольно. Приниженность не годится тебе, Корентин. Злоупотреблять ею, как и ложной скромностью, не что иное, как гордыня. Небеса отдали тебе приказ. Исполняй его.

Корентин проглотил подступивший к горлу комок.

— Прошу прощения. — Через минуту сказал дрожащим голосом: — Разрешите сознаться: я боюсь. Не знаю, как распорядиться своими способностями. К тому же они так малы, годятся лишь для домашнего употребления. Сейчас…

— Ты противостоишь самому сатане, — кивнул головой Мартин. — Я знаю это. Слишком хорошо это знаю.

Он наклонился вперед. Глаза неистово горели.

— Божественную волю часто трудно разгадать. Мы делаем ошибки, за которые расплачиваемся. А иногда… сатана сам творит чудеса. Мне приходилось даже видеть, как он принимал обличье самого Христа. — Он совершил крестное знамение.

— Но Господь всегда с нами, — продолжил он, — до конца света. Он поможет нам провидеть и одержать победу, если попросим Его об этом. Я припоминаю ошибку… — Еще раз ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание.

— Скажите мне, отец, — попросил Корентин.

Мартину словно бы полегчало. Он улыбнулся:

— Да нет. Ничего особенного. Неподалеку отсюда есть гробница, которую мой предшественник освятил как могилу мученика. Но я не мог найти подтверждающего источника о мученичестве усопшего. Даже имя его было мне неизвестно. Могла ли в таком случае моя паства поклоняться ему как святому? Я отправился к могиле и молил Господа о просветлении. Настала ночь. Передо мной явилась фигура, закутанная в черный саван, запачканный кровью. Голова его была отрезана, и он поддерживал ее рукой возле шеи. Я умолял его сказать правду, и он сознался, что при жизни был разбойником и что его обезглавили за его преступления. Я отпустил привидение и на следующий день оповестил паству о своем открытии. Сельские жители впоследствии чрезвычайно расстроились оттого, что поклонялись ложному святому. Вот и вся история.

— Вы так легко об этом рассказали, — заметил Корентин.

Мартин пожал плечами.

— Но то, что ходило в темноте вокруг Иса, — продолжил Корентин, — то, чего я боялся, до сих пор ходит вокруг руин. Оно…

Мартин опять стал очень серьезен.

— Мы можем столкнуться с ужасными вещами, — сказал он. — Поэтому все мы нуждаемся в сильном человеке.

— Я сделаю все, что в моих силах, отец, раз вы этого хотите.

— Этого хочет Бог. В Нем найдешь ты силу безграничную.

Затем очень практично, что было свойственно ему наряду с набожностью, Мартин добавил:

— Должности помощника епископа в Аквилоне недостаточно в связи с изменившимися обстоятельствами. Там нужен епископ. Повысить тебя в должности немедленно мы не можем. Дело это не такое простое. Мы с тобой должны еще и поговорить, и подумать, и помолиться вместе. Ты нуждаешься в советах. За годы, что ты провел в Исе, случилось очень многое, многое изменилось. Тебе нужно подготовиться к твоей миссии. И будет она трудной, сын мой и, возможно, смертельно опасной.

Спустившись с горы, Грациллоний направился к дому Апулея в Аквилоне. Разговор с Руфинием принес ему значительное облегчение. Боль и гнев не ушли из его души, но подтаяли, в центре пока оставался ледяной стержень, но придет день — чувствовал он, — когда стержень этот растает и затопит Ниалла. Ему же до той поры необходимо продолжать работу.

Сейчас он собирался обсудить организацию защиты. Строительство фортификаций шло так успешно, что колония скоро покажется недругам заманчивой целью. Имперский закон внес ограничение на вооружение крестьянских резервистов, и «лесные братья» Руфиния оказались на нелегальном положении, Очень может быть, что власти скоро перестанут смотреть на это сквозь пальцы, как делали они раньше, пока Ис являлся их щитом…

Саломон скатился по ступенькам ему навстречу.

— О сэр, мы пойдем? — воскликнул он.

Грациллоний остановился:

— Ты о чем?

— Как, вы же обещали, сэр. Как только пройдет дождь, вы возьмете меня в город и объясните, как он охраняется. И учитель мой меня отпустил. А я вас все это время ждал и… и… — мальчишеский голос задрожал. Всклокоченная голова горестно поникла. — Вы не можете?

Грациллоний окинул его взглядом. В одиннадцать лет сын Апулея сравнялся ростом с отцом. Правда, весь он состоял из ног и глаз. Голубые, как у матери, они в этот момент затуманились. Он старался изо всех сил, чтобы губы не задрожали.

— Я понимаю, сэр, что вы заняты, — с трудом сказал он.

Грациллоний вспомнил. Обещание есть обещание. К тому же это был хороший мальчик, а у него в этот момент не было срочного дела.

— Отчего же, я не забыл, — солгал он. — Раньше я и в самом деле был занят. Но сейчас я с делами покончил и могу взять тебя с собой. Ну что же, пойдем?

Радость так и брызнула.

— Благодарю вас, сэр. Немедленно.

«Если бы у меня был сын, — подумал Грациллоний, и на мгновение к нему вернулась старая боль. — Но королевы Иса могли рожать только дочерей. Колдовские чары действовали и на меня: я не мог иметь дело с другими женщинами».

А как сейчас?

С тех пор, как произошла трагедия, ему было ни до чего. Желания близости с женщиной не возникало. Ему, правда, снились эротические сны, но сны эти были об утраченном, и, просыпаясь, он торопился забыть о них.

Он обернулся. Мелькнуло белое платье. Это вышла во двор Верания.

— Вы уже сейчас уходите? — тихо спросила она.

— А почему бы и нет? — возмутился ее брат.

— Мне хотелось, чтобы вы закусили перед дорогой… если у вас есть время, сэр.

Грациллоний призадумался. Было бы несправедливо заставлять ждать Саломона.

— Благодарю тебя, потом, когда вернемся, — неловко пробормотал он. — Хотя… если ты сейчас незанята, может, и ты к нам присоединишься?

Радость ее была столь велика, что затмила неудовольствие брата. Она спрыгнула со ступеньки с грациозностью, напомнившей ему Дахилис и Дахут («нет, лучше не думать!»). Волосы ее (тоже светло-каштанового цвета) были распущены. Непослушные кудряшки весело подкидывал ветер. Глаза были в отца — большие и карие. Вздернутый носик украшала мельчайшая россыпь веснушек. Черты лица ее опять напомнили Грациллонию дочь Бодилис, Уну, хотя между Веранией и теми, что лежали сейчас на морском дне, не было никакого родства. Взгляд его заставил ее покраснеть. Такая светлая кожа скрыть смущения никак не могла. Он отвел взгляд, и они двинулись в путь.

Обойдя док с его суетой, они прошли через восточные ворота и отправились вдоль левого берега Одиты, вверх по течению. Для того, чтобы попасть на участок, заключенный в речные объятия, им потребовалось перейти по деревянному мосту, перекинутому как раз над слиянием рек.

— Мы собираемся построить еще мост через Стегир, — сказал Грациллоний. — Это сэкономит время возчикам, да и всем остальным. Они пойдут в наш город с запада.

— Не будет ли это опасно, сэр? — спросил Саломон. — Ведь вы говорили, что две реки составляют две стороны нашей обороны.

— Хороший вопрос, — похвалил Грациллоний. В мальчике чувствовался будущий лидер. До книг он был не большой охотник, не то что сестра, да и учиться не слишком-то хотел, но тупицей явно не был. Зато к военной науке проявлял недюжинные способности. Оружием он тоже владел блестяще, когда удавалось усмирить свойственную его возрасту импульсивность. — Мост здесь будет подъемный.

— А что, ваш город будет таким же большим, как Ис?

Верания почувствовала, что вопрос этот Грациллонию был неприятен.

— Такому прекрасному городу больше не бывать, правда? — вмешалась она. — Зато то, что вы делаете сейчас, будет ваше.

Грациллоний заставил себя засмеяться:

— Архитекторы смогут сказать об этом больше, чем старый солдат. Если, конечно, когда-либо сможем позволить себе архитекторов. При моей жизни Конфлюэнт не станет ни Римом, ни Афинами. Буду рад, если удастся построить что-нибудь лучше тех деревянных лачуг, которые мы сейчас возводим.

Верания покачала головой:

— Конфлюэнт. Может быть, можно было найти более красивое имя?

— Оно красивое, — ответил Саломон. — Означает то, чем и является, — место слияния рек.

— Во всяком случае, пригодное. Нужно, чтобы и весь город стал таким, — подвел черту Грациллоний. Никаких официальных дискуссий о присвоении имени городу не было.

Название это получилось само собой. Так его называли солдаты и рабочие.

Путь из Аквилона оказался коротким. Перейдя через мост, увидели перед собой участок, одна сторона которого примерно равнялась миле. С юга и востока пространство это обрамляли реки. Большая часть территории представляла собой грязь, взбаламученную дождем, сапогами, колесами и копытами. На бревенчатых настилах не стихало движение. Стучали молотки, визжали пилы, вздымались к небесам рамы. Бывшие фермеры приютили у себя рабочих и их инструмент. К северо-западу, за крепостной стеной, стоял дом Апулея. Отсюда он казался совсем маленьким. Видны были белые стены, красная черепичная крыша, дворовые постройки, сад и огород. Дом казался одиноким стариком, грустно наблюдавшим за шумными незнакомцами.

— Давайте обойдем, — предложил Грациллоний. — Зачем пачкать ноги?

После сумятицы луг за рвом показался особенно мирным. За ним поднимался лес, окрашенный в два цвета — зеленый и белый. Грациллцний остановился и хотел было рассказать о том, как устроены укрепления, как вдруг увидел, что Верания смотрит куда-то вдаль. Губы ее шевелились. Он едва услышал: «Все плодоносит кругом, и поля, и деревья; одеты зеленью свежей леса — пора наилучшая года!»

Шевельнулось смутное воспоминание.

— Что это? — спросил он. Она посмотрела на него, как испуганная нимфа. — Что ты читаешь? Стихотворение?

Она покраснела и кивнула.

— Это строка из третьей эклоги Вергилия, сэр.[4] Ем-му бы понравился этот пейзаж.

Он решил пошутить.

— Для Италии вроде бы мокровато и холодновато.

— О, но ведь цветет кизил. Вот ведь как надо было назвать ваш город, — воскликнула она. — Встреча Рек Там, Где Растет Кизил.

«Конфлюэнт Корнуалес», — перевел он мысленно. Неплохо. Он постарается использовать это название. Посмотрим, как оно будет воспринято. Вторая часть, во всяком случае, может пригодиться для того, чтобы назвать им целую страну. Кизил — это не только красота. Это отличное топливо, из него можно изготовлять вертелы, рукоятки, колесные спицы, древки копий… самое мужское дерево.

«Запомни! — сказал он себе. — Ты уже не житель страны. Ты всего лишь провинциал».

Тот год был холодным, но ближе к середине лета опустившаяся на землю жара на какое-то время задержалась. В день свидания Эвириона и Ниметы было особенно жарко. Листья деревьев казались вырезанными из позеленевшей меди. Образовав шатер, они заслонили небо, но там, где стволы проткнули его твердую голубизну, солнечные лучи проделали дыры и образовали пятнистые тени. Ни дуновения ветерка, ни голоса птиц, ни шороха лесных зверей. Молчание натянулось, как кожа на барабане, ожидая бури. Уж она-то выбьет на нем громовую дробь.

Журчал ручей, наполняя пруд. Над его неподвижной темной поверхностью мельтешили насекомые. Камыш и ива заполонили бы берега, если бы их не сдерживали мшистые валуны. Тут же стоял гигантский бук. На стволе его и ветвях, склонившихся до земли, росли грибы и мох. Совсем недавно в него угодила молния, и огонь выжег в стволе дупло выше человеческого роста.

Под деревом стояла девушка. На фоне обгоревшего дерева не так бросалась в глаза ее изношенная одежда. На первый план выступали лицо и волосы — снег и пламя. В руке она зажала палку длиной в собственный рост. К навершию привязана была свернутая в клубок мумия змеи.

Хрустнули сухие ветки. Это Эвирион прокладывал себе дорогу. Увидев ее, он остановился и стер со лба пот. Туника его тоже пропотела и пропахла.

— Наконец-то! Я уж думал, не найду тебя. Чего ради выбрала такое место?

— Чтобы поблизости никого не оказалось, — ответила Нимета. — Сюда боятся ходить. Место это обладает магической силой.

Эвирион нахмурился. Рука непроизвольно дернулась к короткому мечу, висящему на ремне.

— Что ты имеешь в виду? Откуда ты знаешь?

Глаза ее сверкнули кошачьим огнем.

— Когда кельты пришли сюда впервые, — сказала она тихо, — они вокруг этого дерева сложили груду черепов убитых ими врагов в качестве пожертвования своим богам. Много лет спустя римляне поймали семерых беглых друидов, умертвили их и сняли с них скальпы. Таранис, как видишь, убил дерево. Но духи остались. Они перешептывались и даже прикасались ко мне.

Несмотря на богатырский рост и силу, молодой человек сделал усилие, чтобы овладеть собой.

— Мы могли бы встретиться наедине в любом другом месте, и добраться до него было бы не так трудно.

— Ты ведь сам просил встретиться для секретного разговора. Мне было нелегко, избежав расспросов, прийти сюда.

Он оглядел ее. В ней не было ничего от подростка-сорванца, спокойная, но сильно чувствующая, по большей части замкнутая, неразговорчивая, иногда яростная в бессильной злобе — такой ее знали в Аквилоне и Конфлюэнте.

— Да ты, оказывается, не такая простая, как я думал, — пробормотал он. — Правда, я сразу понял, что только ты можешь мне помочь. — Он оглянулся. Кто знает, что может скрываться в глубине этого леса. — Так ты и в самом деле можешь вызвать то, что ты называешь благословением или порчей? Да, Нимета?

— Скажи прямо, чего ты от меня хочешь.

— Ну, давай сядем, что ли? — предложил он. — Я принес вина. — Он указал на кожаную флягу, висевшую на ремне рядом с мечом, и опустил ее на землю. Упавшая ветка слабо хрустнула.

Она покачала головой.

— Мы не можем разбавить его из этого ручья. Он тоже когда-то был священным. — Тем не менее она, последовав его примеру, уселась на землю, хотя и на некотором от него расстоянии, словно приготовившись убежать в случае опасности.

Эвирион выпил вино, не разбавляя, провел рукой по чисто выбритому подбородку и улыбнулся. Его грубовато-красивое лицо оживилось.

— Ты удивительная девчонка. Тебе сейчас сколько, пятнадцать? Так значит, ты дочь Форсквилис, — он вдруг помрачнел, — это та, что считалась последней великой колдуньей в Исе.

— Мне никогда не узнать то, что знала она, — твердо сказала девушка. — Но все же кое-чему я от нее выучилась. И от других, например, от Теры. Если бы мне разрешили, я помогла бы найти небольшую часть того, что исчезло вместе с Исом. — Она вдруг покраснела и опустила большие глаза. — Это моя мечта.

Он тут же ухватился за ее слова.

— А какой шанс сделать это реальным? Кто ты сейчас такая — принцесса Иса или судомойка?

— Это… несправедливо. Сейчас все должны делать то, на что способны. Мой отец… мы с Юлией сейчас ведем домашнее хозяйство. Мы не слуги. У него сейчас больше нет жены…

— А его королевы ходили на рынок, готовили, стирали, ставили заплаты, ткали? Уходили, когда у него в гостях были мужчины? Хотели выйти замуж за деревенского парня и рожать ему каждый год? — насмехался Эвирион. — Нравится тебе такая жизнь, Нимета?

— Ну а ты? — парировала она.

— Что я? Я несчастен, — сказал он без обиняков. — И это я, суфтий, из семьи Балтизи. Я, бывший владелец корабля. Я ходил на нем, куда хотел. А теперь, после потопа, стал рабочим. Правда, квалифицированным. Работаю больше по дереву, а не ношу в корыте грязь. Зато приходится исполнять приказы. Мне выдают пайку, а ночью я сплю на глиняном полу в обмазанной мелом хибаре. — Гнев вырвался наружу. — Я даже был бит! Был бит, как простой взбунтовавшийся матрос.

— Я слышала об этом, — осторожно сказала Нимета, — но как-то урывками. Не поняла, в чем там было дело, а расспрашивать не стала.

— А, ну, ты ничем не лучше римлян и христиан. Они держат своих женщин в черном теле. Ну так слушай. Кэдок Химилко — ты его знаешь, — тот самый, который как щенок бегает, обнюхивает юбки твоей сестры…

— Он и Юлия… любят друг друга.

— Ну и пусть их любят. Они довольны, как я полагаю. Такая ханжеская пара легко уживется с новыми порядками. — Эвирион пытался умерить свой пыл. — Нам с ним дали одинаковое задание на строительстве. Он свою работу сделал плохо. Я его упрекнул. Он меня ударил. Естественно, я ему ответил, задал урок. После этого он три дня не мог работать. Так Граллон привязал меня и дал мне три удара плетью. За что, спрашивается? За то, что я себя защитил?

Нимета выпрямилась:

— Мой отец справедливый человек. К тому же, как я слышала, отец и Кэдоку дал один удар плетью, когда тот выздоровел. Зачем вы вздумали драться в то время, когда так много работы? Почему он тебя ударил? Это на него не похоже.

— Ну, дело в том, что у меня острый язык. Я назвал его свинским сыном.

— И это в то самое время, когда отец его только что умер. А ты его к тому же на три дня вывел из рабочего состояния.

Они замолчали. Наконец Эвирион сказал:

— Ты защищаешь своего отца больше, чем я ожидал.

— Да, мы ссоримся. Все об этом знают. Особенно когда Девять порвали с ним из-за Дахут… — Нимета схватила свою палку, и она задрожала в ее руке. Она совладала с волнением и сказала: — Ну так что ж, говори, зачем звал, или уходи.

— Не знаю даже, предлагать тебе это или так и оставить тебя в униженном положении.

Тон ее смягчился.

— Нет, пожалуйста. Давай сначала.

Гнев утих. Он оживился:

— Тогда слушай. То, что мы умеем, сейчас никому не нужно. А ведь совсем недавно мы занимали высокое положение в Исе. Простолюдины — другое дело, их имен никто и не вспомнит. Но неужели и нас с тобой ждет такая судьба? Как же нам выбраться из этой ловушки? Освободить может только богатство, но мы потеряли все, что имели.

Понизив голос, он почти зашептал ей в ухо:

— Оно ждет, Нимета.

У нее перехватило дыхание.

Он кивнул.

— Ну да. В развалинах. Золото, серебро, драгоценные камни, монеты. Не могло же море унести все так далеко. Сначала нужно набраться храбрости, чтобы предъявить права на наше наследство.

Она задрожала и начертила в воздухе какие-то знаки.

— Боги разрушили Ис. Мы отверженные. Если вернемся, будет смерть или того хуже.

— А ты уверена? — настаивал он. — Откуда ты знаешь. Скажи мне, и тогда я оставлю надежду.

— Ну, это… — взгляд ее заметался. Рыжие волосы упали на глаза.

— Стало быть, это всего лишь твое мнение, — сказал он. — Мнение обыкновенного человека. Я думаю, что мертвые только рады будут помочь нам вернуть хотя бы часть того, что было при их жизни. Я уеду отсюда сразу после уборки урожая. Тогда никто не вспомнит о потере одной пары рабочих рук. Вот добуду средства на развалинах и поеду в Гезокрибат. Куплю там самую лучшую лодку. Найму побольше людей из Иса. Будет команда. И, сами себе хозяева, пустимся в странствия, как бывало. И пусть тогда Рим провалится в преисподнюю!

— А к-как же я?

— Я не такой уж безрассудный. Согласен, мы не знаем, какие опасности подстерегают нас на развалинах. Мне нужен спутник, который может почувствовать, предупредить, сделать все необходимое для нашей безопасности… спасти от потусторонних сил. Что касается нашего мира, то здесь я и сам управлюсь.

Она вынесла вперед руку, словно защищаясь.

— Но я еще ребенок! У меня нет таких способностей.

— Может статься, Нимета, их у тебя больше, чем ты сама думаешь. Я за тобой понаблюдал, кое-кого расспросил. Незаметно так, терпеливо… Никто и не поверит, что я на это способен. И потерянные предметы ты находила без счета и сны видела вещие. И все, между прочим, сбывалось. Иногда в домах, в которых ты бывала, по воздуху летали небольшие предметы, хотя к ним не прикасалась ничья рука. А племенная корова Апулея чуть было не умерла при отеле. И что же? Тебе стоило лишь прикоснуться к ней и пошептать что-то, и она разродилась как ни в чем не бывало. Да всего не перечислишь. Так что народ о тебе говорит, а некоторые и побаиваются, смотрят искоса. Все думают: а что же ты одна в лесу делаешь? Вот и я тоже не знаю.

— Ничего, ничего. Ищу богов. М-мой отец разрешает мне. Он меня защищает, несмотря на то, что… я никогда с ним на эту тему не разговаривала. — Девушка выпрямилась. — Я никогда не буду помогать его врагу.

— Все же вас двоих нельзя назвать настоящими друзьями, разве не так? Ладно, мы с ним всегда не ладили, наверняка и в будущем ничего не изменится, но зла я ему не желаю.

Лицо ее стало спокойным и грустно-задумчивым.

— Это правда? Я слышала, ты обвинял его за потоп.

Он вспыхнул:

— Я оставляю его в покое, если он больше не будет ко мне цепляться. Пусть боги поступают с ним, как считают нужным. Тебе этого достаточно?

Помедлив, она кивнула.

— Подумай о себе, — поучал он. — Подумай, как пригодятся тебе в жизни найденные сокровища. Разве это не оправдывает риск? Ну а потом… согласен, в этом римском мире на женщину надета узда. Зато у тебя есть я, твой друг, советник, партнер, как пожелаешь. Или, может быть, еще больше, Нимета?

Она напряглась. Слова ее вылетали быстро и сбивчиво, но за ними стояла железная решительность.

— Я девственница. Ни один мужчина не будет обладать мной. Если уж я соглашусь тебе помогать, ты должен поклясться честью, что не тронешь меня.

Слегка укрощенный ее горячностью, он поколебался, а потом сказал:

— Хорошо. Да будет так. Ты настоящая дочь своей матери. Поговорим теперь о деловой стороне.

В колонии все руки были на счету. Закончив ремонт на «Оспрее», рыбаки снова двинулись в плавание. Дождавшись прилива, лодка покинула Аквилон и пошла по Одите к морю.

Какое-то время русло реки было широким. Далее она сузилась и начала петлять, да так сильно, что рыбаки, сделав очередной поворот, иногда сомневались, что идут в правильном направлении: боялись ненароком попасть в приток. Лодка их габаритов должна была идти на веслах, чтобы не сесть на мель.

Берега в этой стороне были высокие, покрытые лесом. На открытых территориях раскинулись пахотные земли, пастбища, домики фермеров. На первый взгляд, все это казалось возделанным недавно. На самом же деле земля была заброшена. Берега то и дело опустошались пиратами.

— Когда же это безобразие закончится? Теперь Ис не поможет. Нет у него больше флота, — сказал Маэлох вполголоса.

Возле устья сбились в стайку рыбачьи домики, а вон развалины римской виллы, ограбленной пиратами. От них мало что осталось: жители из соседних селений разобрали их по камешку, плитке, кирпичу, стеклу. От цивилизации остались лишь каркасы.

«Оспрей» вышел в море. Ветер дул с востока. Весла сложили в лодку, распустили парус, и смэк[5] помчался по серовато-зеленой зыби на старую рыболовную территорию. Сначала надо держаться южного направления, обойти полуостров. Маэлох направил лодку ближе к берегу, что его матросам не очень понравилось. Эти воды были не такими опасными, как те, что возле Иса, но и здесь было немало скал и мелководья. К вечеру он указал команде на дымок, выходивший из отверстия в крыше, и сказал:

— Мы остановимся там на ночь.

Двое матросов попытались было возразить:

— Зачем, шкипер? Это неразумно.

И Усун протестовал:

— Да ведь сегодня луна. При этом свете мы вполне можем продолжить плавание. Ни к чему нам эти встречи.

— Нет, парни, каждую ночь мы будем проводить на берегу, как положено. К тому же полезно свести знакомство с прибрежными жителями. Они нам многое могут поведать. А если попадем в беду, завсегда помогут.

Усун покачал головой.

— Зачем попусту терять время? Успели бы сделать еще один поход. Ведь мы теперь люди бедные.

— Зато и ртов у нас теперь куда меньше прежнего, — мрачно заметил Маэлох.

— Ты, по крайней мере, мог бы взять еще одного штурмана, который знает здешние воды.

— А это будет лишний рот… разговоры разговаривать. Лево руля!

Бросая косые взгляды на капитана, команда все же повиновалась. Он и раньше отдавал им странноватые приказы, и они… до сих пор живы.

Работа оказалась не из легких. Они медленно ползли вперед на веслах, то и дело бросая лот. Когда «Оспрей» причалил наконец к берегу, солнце скрылось за горами. Деревня представляла собой скопище теней. И по берегу двигались тени: это были местные рыбаки, ожидавшие гостей. Маэлох спрыгнул с носа и поднял руки, демонстрируя добрые намерения. На языке соседней Озисмии он назвал себя и порт, из которого вышел. Диалект его отличался от местного говора, но все же его поняли. Подозрения растаяли.

Жители пришли в восторг и пригласили их на ночлег. Как Маэлох и надеялся, ночь он провел в хижине местного старосты.

— Вы очень добры к путешественникам, — сказал он жене рыбака, поставившей перед ним запоздалый ужин, состоявший из вяленой трески, овощей и черемши. — Позвольте-ка и мне вас угостить. — Он вытащил кувшин вина. Вскоре они были с хозяином в наилучших отношениях.

Разговор затянулся заполночь. Маэлох завел речь о пиратах. Ночные кошмары не изгладились из памяти. Даже их бедные жилища становились добычей варваров. Они похищали женщин, подростков: продавали их в рабство. Убивали мужчин, а дома сжигали так, для забавы.

— Они ведь сразу не приходят… саксы и скотты, — сказал Маэлох. — Сначала наводят справки, потом совершают маленькие пробные рейды, пока не убедятся, что защита Арморикского полуострова сломлена. Северные берега к ним ближе. А к берегам, где раньше находился Ис, путь неблизкий. Те, кто всегда плавали недалеко, дальше и не поплывут. — Рокочущий бас его на мгновение дрогнул. Вспомнил сирену, певшую на рифе. Потом продолжил обычным голосом: — Но со временем они и до вас доберутся, это уж как пить дать. Будете ли вы готовы?

Услышал горький ответ:

— А что мы можем приготовить? Гарпуны да топоры. Может, лучше натренировать ноги, чтобы они быстрее унесли нас в глубь территории, когда завидим их корабли?

— Дела, дружок, обстоят еще хуже. Слушай. У римлян нет солдат, чтобы охранять вас, но они не позволят вам вооружиться и организовать свой отряд, такой, как у Иса. Варвары их боялись и обходили стороной. Надо делать все потихоньку, чтобы римляне не узнали.

Рыбак выпрямился:

— К чему ты клонишь?

— Не спеши так. Ведь я употребил слово «потихоньку». Но я человек Граллона. Он был королем Иса, и он попросил меня передать его слова таким, как ты.

Воскресенье было ясным, а это хорошее предзнаменование. С самого рассвета люди стали собираться перед собором. Когда через несколько минут после рассвета Грациллоний прибыл на площадь, там было уже полно народу. Люди большей частью молчали, а другие переговаривались шепотом. Посвящение епископа — событие в высшей степени торжественное.

Огромное здание накрывало всех своей тенью. Кирпич, изразец и стекло купола ловили первые солнечные лучи. Яркость эта была еще холодной, как и воздух. Тягостное воспоминание сжало сердце. Когда же последний раз он посещал христианскую службу? В Туре или где-то в другом месте? Тринадцать лет назад? Он так плохо в этом разбирался, что, по его мнению, в городе была только одна церковь. На самом деле собор недавно отстроили после пожара. Корентина будут посвящать сегодня в достойной обстановке.

Апулей, во главе городской администрации, уже поджидал его. Грациллоний подошел к ним и поздоровался. Все молчали. Он почувствовал неловкость и постарался не обращать внимания.

Двери за колоннами крыльца отворились. Из темноты храма раздались призывные мужские голоса:

— Входите, христиане. Входите для молитвы!

Откликнувшись на зов, они поднялись по трем ступеням и, минуя площадку, вошли в помещение.

Толпа двинулась вперед, вверх и внутрь. Фрески на стенах нефов, между окнами, и под куполом видны были лучше, чем изображение Христа Законодателя в апсиде, но свет, исходивший с востока, слепил глаза и ложился Ему под ноги. К алтарю поднимались три ступеньки, рядом стоял столик для пожертвований и шкафчик для церковных принадлежностей. В апсиде стояли священники в белых одеяниях. Поверх них были надеты далматики. Епископов было трое. Мартин сидел на резном стуле, чуть ниже, с обеих сторон, стояли табуреты двух его коллег. Долговязый Корентин, сложившись пополам, пригнул к ним голову. Другие священники сидели на табуретах. Ниже, в два ряда, расположился хор. Грациллонию он показался собранием фантомов. Мерцали свечи.

Городские чиновники заняли места за несколькими скамейками, поставленными для стариков и инвалидов. Далее спрессовалась толпа простолюдинов. Их было несколько сотен. Бесноватых заблаговременно увели. Дьякон с амвона призвал всех замолчать. Служители у дверей передали эту команду на крыльцо и площадь. Бормотание прекратилось. Минуту стояла оглушающая тишина.

Снова раздался голос дьякона:

— На колени.

Грациллоний слегка удивился. Он привык к тому, что прихожане, воздев руки, молились стоя. Может, теперь порядки изменились, или он что-то позабыл, или совсем не имеет понятия о том, как проходит месса? Он неуклюже опустился на украшенный орнаментом пол.

Священник поднялся на амвон в северной стороне собора и провозгласил:

— Богу-Спасителю верующих, даровавшему нам бессмертие…

Паства дружно выдохнула «Аминь», и все встали.

Из шкафчика протодьякон достал томик с еврейскими письменами и прочел:

— «Лучше бедный, ходящий в своей непорочности, нежели тот, кто извращает пути свои, хотя он и богат».[6] Люди встали на колени, а священник в это время читал второй пассаж. Потом опять все поднялись. Протодьякон призвал всех к молчанию. Второй дьякон достал богато переплетенный томик «Деяний святых апостолов» и, взойдя на вторую площадку амвона, провозгласил название и стал читать. Грациллоний подумал, что Мартин, должно быть, специально выбрал эпизод кораблекрушения Павла в честь старого моряка Корентина. Дьякон убрал книгу на место.

— «О, твари божьи, да благословит вас Господь», — пропели певчие. Прихожане дружно ответили. До парящей красоты хора им, разумеется, было далеко, зато в пении их ощущалась могучая сила. — Да славится Имя Его во веки веков.

Грациллоний молчал. Краем глаза заметил, с какой страстью присоединился Апулей к пению.

Младший дьякон тем временем зажег кадило. По церкви поплыл густой запах. Второй дьякон взял с алтаря книгу, младший дьякон покадил на нее. Затем дьякон отнес ее на третью, самую верхнюю площадку амвона. Положив ее на аналой, он произнес название и прочел стихи из Евангелия святого Марка. Сидевшие до тех пор священники встали.

— Да славится Всемогущий Бог, — сказала паства.

Далее прозвучали слова:

— Иисус сказал им в ответ: отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу.[7]

Книга возвратилась на алтарь, а певчие исполнили хорал из псалмов. И вновь протодьякон призвал к молчанию, а священник начал возвещать с амвона. Мысли Грациллония бродили вдалеке. Последовал еще один кондак.[8]

Грациллоний оживился, когда на кафедру поднялся епископ Мартин и начал свою проповедь. Речь его была краткой и емкой. Основана она была на тексте из Евангелия. Грациллонию показалось, что взгляд священника был устремлен на него.

— …Делать то, что велит нам кесарь, или то, что необходимо для поддержания жизни и приличий, недостаточно. Все это может обратиться в изощренный соблазн. Хорошо, когда мы поступаем достойно, но не следует переусердствовать в этом, ибо такие деяния обращаются в свою противоположность — гордыню, и это отвлекает нас от куда более высокого долга — служения Господу нашему…

Похоже, это упрек. На время он эту мысль отставил, так как епископы подвели Корентина к Мартину. Они формально назвали ему кандидата и хором возгласили:

— Святой Отец, церкви Аквилона и Конфлюэнта просят вас утвердить сего священнослужителя в сане полного епископа.

Сердце Грациллония учащенно забилось.

Мартин повернулся к ним.

— Вы ходатаи за тех, чьим пастырем он будет. Считаете ли вы этого человека достойным?

Принадлежность к вере в данном случае значения не имела. Епископа должно принять все общество. Когда и Грациллоний ответил: «Он достоин», то заметил, что заикается. С чего бы это? Ведь ритуал посвящения был известен ему заранее.

Согласно ритуалу, Мартин задал Корентину ряд вопросов. Последние вопросы были о правоверности и намерениях кандидата. Ответы тоже были традиционными, но в них звучало искреннее чувство. Под конец Мартин сказал:

— Да хранит тебя Господь, да благословит Он тебя на великие подвиги во имя добра.

Младший дьякон вынес Корентину ризу. Богатое голубое одеяние с блестящей золотой вышивкой сидело на нем неловко, зато сделано оно было с любовью руками местных мастериц. Он преклонил колени. Мартин прочитал молитву, в которой выразил надежду на успешное служение нового епископа народу и Богу. Все три епископа возложили ему на голову руки.

— Прими Святого Духа, — возгласил Мартин, — ради служения в новом сане, пожалованном тебе и подтвержденном возложением наших рук. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — Корентин поднялся с колен и поклонился.

Протодьякон объявил об окончании церемонии. Новообращенным, грешникам и язычникам пора было уходить. Грациллоний почувствовал на своей спине взгляды Мартина, Корентина и Апулея. Это показалось ему чудом, которое он отрицал. Секреты христианской церкви не слишком охранялись — не то что в митраизме, — так что он более-менее представлял, что теперь будет происходить в храме. И все-таки было обидно, что его не допускают к продолжению службы.

Те же, кто остались, увидели, что за несколько лет многое изменилось. Пожертвования брали только от крещеных. Второй дьякон поднялся на амвон и прочел молитву, прося за грешников и невежд. Затем он взял диптих[9] и раскрыл буковые дощечки, одетые в тяжелый серебряный оклад. Провозгласил:

— Окажи, Господи, милость свою рабам твоим… — И прочел каждое написанное на дощечках имя, начиная с императора Гонория, а далее имена епископов, живых и усопших, мученика Симфорина, чьи святые мощи покоились в храме, а потом живых и умерших членов конгрегации, имена которых по какой-то причине считалось необходимым запечатлеть на дощечках. В алтаре Мартин молил Бога о милосердии, просил освободить души усопших от страданий, а также просил, чтобы сегодняшние хлеб и вино, обращенные в кровь и плоть Христовы, помогли молящимся. Закончил он словами:

— Во имя Господа нашего Иисуса Христа.

И люди откликнулись:

— Аминь.

Евангелие вернули в шкаф, а на алтаре расстелили льняную скатерть. На нее поставили потир и кувшин с водой. В кадильницу добавили ладана. Прочли краткую молитву, в которой говорили о вере в Святую Троицу, сознавались в грехах и просили о помиловании. Закончили общим «Аминь».

На столик для жертвоприношений дьякон поставил потир и налил в него до половины вина, еще один дьякон положил на алтарную скатерть хлеб. Мартин долил в кувшин воды. Дьякон накрыл все это салфеткой. В разные концы храма побежали слова:

— Поприветствуем же друг друга. Да будет мир с вами. Мир душам вашим.

Мартин поцеловал Корентина, потом они по очереди поцеловали братьев-епископов, те стали целовать остальное священство, а потом и миряне обменялись поцелуями. В это время Мартин громким голосом просил Бога о милосердии, избавлении от грехов, и «пусть же объединившиеся в поцелуе будут привязаны друг к другу и сохранят в своей груди любовь, которую предложили их уста».

Конгрегация:

— Аминь.

Мартин:

— Возвысим же наши сердца.

Конгрегация:

— Возвысим их к Господу.

Мартин:

— Да возблагодарим же Господа нашего.

Конгрегация:

— И это достойно и справедливо.

Мартин:

— Достойно и справедливо вознести хвалы наши Господу, Святому Отцу, Всемогущему Вечному Богу, Тому, чей Сын, рожденный от девственницы и Святого Духа, не погнушался стать человеком и прошел через зачатие, рождение и колыбель. Его унижение — это ступень к возвышению натуры нашей. Христос добровольно стал нашей плотью и обратил ее к Богу. Вот за эту бесконечную жертвенность ангелы поют Ему славу, силы трепещут перед Ним, серафимы возглашают в небесах осанну. Мы униженно просим Тебя, Господи, чтобы Ты позволил нам присоединить наши недостойные голоса к общему хору, говоря…

Все:

— Святый, святый, святый Боже. Небо и земля славят Тебя. Да святится Имя Твое во веки веков.

Во время молитвы Мартин и другие епископы дотронулись до каждого куска хлеба, лежавшего на алтаре, и до потира. «Ибо сие есть кровь моя Нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов»[10]

Мартин:

— Освободи нас от грехов, Господь, освободи от зла и направь нас на путь истинный. Ты, Кто вместе с Отцом небесным и Святым Духом царствуешь во веки веков.

Все:

— Аминь.

Певчие пропели хорал, а четыре епископа разломили караваи. Делали они это осторожно, чтобы ни одна крошка не упала на пол. Ведь хлеб стал теперь телом Христовым. Рядом два младших дьякона отпугивали насекомых опахалами из павлиньих перьев. Первыми во главе с Мартином взяли Хлеб и Вино священники. Делали они это по очереди, в соответствии с саном. Потом по одному стали подходить певчие. Все остальные пели в это время тридцать третий псалом, девятый стих («Вкусите и увидите, как благ Господь»), Потом причастились прихожане и завершили церемонию стражники у дверей. Когда причащающийся или причащающаяся подходили к алтарю, они протягивали правую руку и прикрывали ее левой. Корентин клал каждому в ладонь кусочек хлеба и говорил:

— Примите тела Христова.

Верующий отвечал:

— Аминь. — И, склонив голову, брал в рот. Затем он (или она) шли к другой стороне алтаря. Там стоял Мартин с потиром и говорил:

— Примите кровь Христову. — И опять верующий говорил «Аминь», склонял голову и пригублял.

Когда церемония подошла к концу, Мартин сказал:

— Восстановив силы пищей небесной, воздадим же хвалу Всемогущему Отцу нашему и Господу Иисусу Христу.

Прозвучало дружное «Аминь».

Протодьякон призвал всех еще раз склонить головы. Мартин просил Бога, чтобы он услышал их молитвы и руководил ими.

— Аминь, — поддержали его прихожане.

Мартин:

— Мир вам.

Все: Мир душе вашей. Вечная слава Господу нашему.

«Ну ладно, — подумал Грациллоний. — Моя миссия закончена. Как только друзья освободятся, пойдем вместе домой».

Над поверхностью океана поднимались туманы, заслоняя собой красный диск солнца, подошедшего к мысу чуть ли не вплотную. Небо было серым, а на востоке, над холмами, почти черным. В долине разгуливали тени. Скалы, окаймлявшие бухту с двух сторон, грозно насупились. Ветер, пропахший морскими водорослями, носился между ними взад и вперед, как угорелый. Чуть дальше от береговой линии прибой умерял его резвость.

— Давай еще разочек, — умолял Эвирион. — Только раз, пока отлив. А завтра мы отсюда уйдем.

Нимета покачала головой. Разметавшиеся волосы казались особенно яркими по сравнению с белизной лица. Огромные глаза смотрели с тоской. Запахнув плотнее тунику, она старалась укрыться от ветра.

— Нет, — тонким голосом отозвалась она. — Мы и так уже много собрали. Мы дерзнули на большее, а это не годится ни в том мире, ни в этом.

— Если мы сейчас найдем что-то крупное, то будем не просто обеспеченными, а богатыми. Могущественными. Сможем делать все, что пожелаем, для наших людей, Нимета, и для наших богов.

«Кем бы они ни оказались». — Этого Эвирион уже вслух говорить не стал.

— У меня нехорошее предчувствие. Похуже, чем этот ветер. Ветер из будущего. — Нимета подождала, пока не завладела полностью его вниманием. — Ты поверил, что я смогу найти потерянные сокровища. И я их нашла. Теперь ты должен поверить мне, когда я говорю «Стоп». Лучше, если мы уйдем отсюда немедленно. — Она кивнула головой на амфитеатр, что был за спиной. Там они и укрывались предыдущие трое суток, с тех пор как пришли в Ис. — Мы можем спать в одном из этих заброшенных домов над долиной. Правда, сначала надо замести следы. — Это было не так просто. У них был два тяжело нагруженных мула. Эвирион заработал их, работая в Озисмии на местного фермера. Животные были престарелые и слабые, поэтому хозяин не слишком о них пожалел.

Он положил руку на эфес меча:

— Чего ты боишься?

— Не знаю. Просто у меня предчувствие. И оно час от часу становится все ощутимее. — Она посмотрела в сторону Аквилонской дороги, что вела в Аудиарну.

Он же прищурился на запад. Начинался прилив, однако пройдет еще несколько часов, прежде чем он подберется к развалинам. Правда, до этого, — прикинул он, — все затянет туманом. Если уж делать что-то, то делать это надо немедленно или на следующий день. Жаль: он пообещал ей, что они отправятся с первыми лучами солнца.

Слишком уж легко дает он обещания. Его родной и любимый город стал теперь жутковатым местом, даже сверхъестественным. Несколько раз ему казалось, что он видит что-то белое, которое не то плавает, не то танцует в волнах среди скал. До него доносились обрывки песни, соблазнительной и пугавшей одновременно. Нимете он об этом ничего не сказал. Она, по всему видать, и так была сама не своя. А про себя он решил, что это обман зрения, иллюзия. Всего лишь игра ветра и воды.

— А я думал, что самое опасное место вон там, — сказал он. И в самом деле, карабкаться через каменные обломки, скользкие под мокрыми водорослями, наступать на битое стекло, раздвигать все это месиво и ползти вниз — занятие не из приятных. Правда, еще хуже, когда тебе встречаются человеческие кости, а то и череп с приставшими к нему влажными волосами. Быть может, ты танцевал с ней когда-то, сжимал эти руки, а, может, и целовал этот рот.

Но были там и драгоценные камни, и благородные металлы. Еще не одна сокровищница откроется им, надеялся Эвирион. Драгоценности надо искать в руинах, там, где были когда-то дома. Их разбросали потоки воды и обрушившиеся камни. Если бы не Нимета с ее уникальным даром, на поиски того, что им удалось собрать за три дня, у него ушел бы месяц. Однако далось им это нелегко. Час за часом до самой темноты или до прилива, делавших дальнейшую работу невозможной, они оплачивали каждую находку тяжким трудом. Потом тащили мешки с драгоценным грузом к амфитеатру, заглатывали холодную пищу и проваливались в сон, омраченный кошмарами.

Эвириону казалось, что боги насмехаются над ним. Все три бога Иса: Таранис-Громовержец, Белисама-Мать, Лер, Морской Властелин, свергнутые с трона, бездомные, превратившиеся в злых троллей. Он изо всех сил противился этим мыслям, но они подтачивали его, словно море, подтачивавшее основание города. Ну, ладно, пусть не боги в том виноваты, тогда здесь притаился кто-то, ненавидевший все человеческое.

Внезапная вспышка гнева спалила и сомнения, и усталость. Он не сдастся. Хотя бы жестом докажет, что он мужчина.

— Ладно, оставайся здесь со своими бабьими страхами, — выпалил он. — А я пойду в последний раз.

Потрясенная, она уставилась на него.

— Без меня?

— Это уж как тебе пожелается. Половина государственной казны находилась в базилике. Вот туда-то я и отправлюсь.

Он круто повернулся и пошел к воротам. К ним были привязаны мулы, мирно щипавшие траву. В подворотне хранились ящики для добычи (сам, он, правда, это слово не употреблял), а также мешки и лопаты, кирки и ломы. Схватив инструменты, он зашагал по широкой тропинке, что вела к дороге Аквилония. Между плитами, вымостившими дорогу, начала прорастать трава.

Сквозь шум ветра и прибоя он услышал быстрые шаги. Оглянулся. Нимета торопливо шла за ним. Длинные голые ноги мерцали в сумеречном свете. В левой руке она несла лом, в правой — раздвоенную ветку с нанесенными на нее значками. С помощью этой лозы она находила место, где следовало копать.

— Ну что, решила пойти? — Он сам удивился нахлынувшей на него радости.

— Мне… не хотелось бы… оставить тебя там одного, — ответила она срывающимся голосом.

«Наверное, сама побоялась остаться одна на берегу», — подумал он, но вместо этого сказал:

— Да мы быстро… ведь скоро стемнеет. Найдем мы что-нибудь или нет, вернемся назад, разожжем костер, сварим обед. У нас еще осталось немного вина. Отпразднуем.

На губах ее задрожала слабая улыбка.

В нем зашевелилось желание. Она была привлекательна: худощавая, девушка-подросток… юная кровь била в ней ключом. В эти холодные ночи они спали рядом, и ему очень трудно было сдержать свое обещание. Может, потом, когда они будут в безопасности…

Прибрежная полоса была не так густо усеяна обломками. Оттого, что ценности почти не встречались, Эвирион предположил, что тут похозяйничали пираты. Крепостная стена больше не защищала территорию, и море подмывало основание из песчаника, унося кусок за куском. Вырытые в склонах пещеры начали обрушиваться. Каждый раз, как это происходило, в яму падало не только то, что находилось сверху, случалось что-то вроде землетрясения, и обрушение распространялось на большие расстояния. Глубина моря достигала здесь десяти-двенадцати морских сажень. Морские течения подхватывали куски мертвого города и тянули на дно. Через несколько десятилетий, — думал он, — здесь ничего не будет. Разве только то, что располагалось высоко над уровнем морем. Амфитеатр, маяк, некрополь, одинокое надгробие на мысе Рах и что еще? И от маяка почему-то осталась лишь половина…

Юноша и девушка карабкались по обломкам, бывшим когда-то Верхними воротами воротами. С обеих сторон поднимались обломки стены, словно гнилые зубы в челюсти. Дорога Лера лежала в руинах: камни, колонны, пока еще удерживавшие вертикальное положение, почти рассыпавшиеся статуи. То же самое было и справа, и слева, и далеко впереди. В некоторых местах обломки образовывали высокие холмы, в других — все рассыпалось в песок. Блестели мокрые водоросли, над головой кружили черные бакланы. Свистел ветер.

Форум был довольно широк, поэтому частично свободен от обломков. В нижней чаше фонтана плавали черепки разбившихся верхних чаш. Их колебал ветер. Базилику пока можно было узнать. Сохранилось несколько колонн, а вот портик смешался с горной породой. Крыша провалилась, но стены, хотя и сильно покореженные, еще стояли. До сих пор с помощью Ниметы Эвирион старался подобрать то, что легче было откопать. Сейчас им предстояло очистить пространство перед дверью, ведущей в сокровищницу. В случае удачи они за оставшееся время успеют это сделать.

Нимета нервно вздохнула.

— Тихо. Ты слышишь? — шепнула она.

Он, прищурившись, посмотрел в указанном ею северо-западном направлении. В нижнем городе, как мрачном колодце, перекатывались волны — вперед, назад, опять вперед и вверх. Видеть он их не мог, потому что стоял сплошной туман, зато слышал их рев и громыхание камней. И… голос? Песня?

— Нет! — ответил он, громче, чем хотел. — Это всего лишь ветер, вода да крики чаек. Пойдем. Нам нужно торопиться.

Он повел ее вокруг здания. С той стороны начиналась дорога Тараниса. Поднялись по ступеням. Бронзовая дверь, как он уже успел заметить, висела на петлях. За ней поднималась гора мелкого мусора. Ни тяжелых камней, ни потолочных балок там не было. Да и высота этой кучи была около трех футов. Нимета остановилась, отставила лом, взяла обеими руками лозу и, закрыв глаза, беззвучно зашевелила губами.

Он предполагал, что конец лозы поднимется и укажет куда-то вперед, но этого не случилось, и он оживился.

— За работу! — воскликнул он с жаром.

Нимета испуганно вскрикнула.

Эвирион уронил лом и обернулся. Из-за угла здания вышли четверо мужчин. Все они держали наготове оружие.

Тот, что шел вперед, скомандовал на латыни:

— Окружай их.

Остальные прыгнули: один справа от него, два других — слева.

Эвирион обвел их взглядом. Это были грубые, грязные мужчины, одетые в заношенные, давно не стиранные туники и бриджи. На поясе у каждого висел нож. Вожак, с черной бородой и сломанным носом, напоминал на медведя. В руке он держал короткий топор. Приятели его были послабее (видимо, досыта есть им не приходилось), но вид у них был такой же устрашающий. У этих в руках были копье, алебарда и дубинка, утыканная гвоздями.

— Кто вы такие? — спросил Эвирион на их языке. «Не спрашивать же об их намерениях», — пронеслось у него в мозгу. Таких людей ему уже приходилось встречать. Люди без роду, без племени, промышлявшие на берегу.

Вожак ухмыльнулся:

— Уллус из Аудиарны к вашим услугам. А вы, сэр, и эта юная госпожа?

— Мы здесь по праву. А вот как вы посмели явиться на нашу территорию и осквернять гробницы? Убирайтесь, пока вас боги не покарали!

Уллус загоготал, и Эвирион почувствовал подступающую тошноту. Приятели бандита тоже не дрогнули и смотрели так же злобно.

— С какой это стати? У нас на эту территорию столько же прав, сколько и у всех прочих, — сказал Уллус. — Здесь скоро будет полно народу. Мы-то думали, что нам первым пришла в голову эта идея, а тут вдруг видим ваши следы, а потом и животных, и добычу. — Радостное возбуждение нарастало. — Спасибо, что избавили нас от лишней работы.

Нимета подняла лозу. Она дрожала, и дрожал ее голос.

— Я ведьма. Уходите. Или я прокляну.

Ее школьная латынь ободрила пришельцев. Уллус облизал губы.

— Скоро ты почувствуешь себя по-другому, — сказал он. — Мы с мальчиками знаем, как надо обламывать молодую кобылку.

Эвирион выхватил меч.

— Я моряк Иса, — заявил он. — А вы, говорите, из Аудиарны? Это морской порт. Вы понимаете, что я имею в виду. Только подойдите, и я убью вас.

На радостях Уллус даже не разозлился. Топор его рассек воздух.

— Я вашего брата знаю! Вернее, знал, пока Бог не покарал вас за ваши грехи и гордыню. Священник давно говорил, что это случится. Вот вы знаете, каково всю жизнь быть бедным, чернорабочим, докером, бегать на посылках, работать, пока не свалишься, есть пищу, от которой свиньи отказываются, а заработки… шиш? А уж про кнут и говорить нечего! А ваши корабли тем временем идут себе мимо, а на палубе вы, в золоте и шелках. Хорошо, теперь с этим покончено, парень. Те, кто был наверху, опустились на дно, и наоборот. Согласно учению Христа, требуем свою долю. Ну-ка, опусти клинок и спускайся к нам, только медленно. Веди себя хорошо. Понял?

Эвирион понял. Так они его не отпустят. Они знали, что он может схватить мулов и удрать вместе с добычей. Так что в лучшем случае они его свяжут, выместят на нем свою злобу и уйдут. Но скорее всего, для собственной безопасности, перережут горло и бросят на прокорм угрям. А что до Ниметы…

Драться он умел. С любым из них он легко бы справился. Но их было четверо, и у двоих было серьезное оружие. В груди у него запричитала сорванная струна. Он стал инструментом, на котором играла Белисама в образе Дикой Охотницы.

Эвирион склонился к девушке. Взгляд у нее был отрешенный. Лицо мокрое. Туман не мог бы так увлажнить его. Он слышал ее прерывистое дыхание.

— Послушай, — прошептал он ей на языке Иса, — я сейчас нападу на них. Ты беги налево. Спрячься в развалинах. Когда стемнеет, иди в горы. Ты меня слышишь?

Он мог бы с тем же успехом разговаривать с попавшим в ловушку зайчиком.

— Ты мне не сможешь помочь, — сказал он. — Иди домой. Расскажи им, что случилось. Попробуй околдовать их, если можешь. Помни меня, Нимета. Иди.

— Ну, ты идешь, или нам тебя привести? — заорал один из бандитов.

— Проще всего запустить в него камнем, — громко сказал Уллус.

— Йа-а-а! — заорал Эвирион и бросился вниз.

Увидел открывшиеся в удивлении рты. Ударил мечом.

Топор Уллуса встретил меч в воздухе и отвел в сторону. Эвирион еле удержал его в руке. На плечо обрушилась дубинка. Этот удар развернул его. Шатаясь, он прошел по инерции несколько ярдов. Потом, пригнувшись, повернулся к противникам.

Трое бандитов, оскалившись, испускали проклятия. Он увидел, как с верхней ступеньки метнулась в сторону Нимета. «Ну вот, — сказал ему внутренний голос, — так-то лучше. Надо продержаться две-три минуты, пока она не будет в безопасности».

Бандит с копьем нацелил свое оружие и бросил. Копье описало длинную дугу и приземлилось у нее в ногах. Нимета споткнулась о древко и покатилась по ступенькам, лишь мелькали ее длинные ноги и волосы. Скатившись вниз, попыталась подняться. Бандит подскочил к ней. Обхватил руками. Она закричала, а он оглушительно захохотал.

— Хорошая работа, Тимбро! — проревел Уллус. — Прибереги ее и для нас! — Он повернулся к Эвириону. Бандит с алебардой и бандит с дубинкой замялись. — Эй, короткохвостые! Живее! Займитесь им, а я зайду сзади.

Мужчины осмелели. Эвириону показалось, что на лицах их написано удовольствие. Уллус так и сиял. У него не было причины скрывать свои планы. Все было ясно и понятно.

Принять бой означало бессмысленную смерть. Копьеносец уже занялся Ниметой. Она сопротивлялась. Он ударил ее кулаком в челюсть. Теперь она только тихо стонала, движения ослабли. Путь к ней преграждали остальные бандиты.

Эвирион сунул меч в ножны, развернулся и побежал.

Какое-то время он слышал крики и топот за спиной. Потом все стихло. Он был один. В скорости равняться с ним они не могли. К тому же он хорошо знал родные места. Он шел зигзагами, поднимался наверх, нырял вниз и выбирался из огромных завалов до тех пор, пока не понял, что погоня закончилась. Все же продолжал бежать. И сам не знал, почему. Казалось, его тянуло к себе море.

Здесь, во время отлива, камни видели только небо. Их облепили раковины, обмотали зеленые водоросли. Ноги с них то и дело соскальзывали. Глазам представали странные существа, плававшие в лужах. Туман вихрился, становился гуще и холоднее. За этим непроницаемым покрывалом все громче выли, свистели, плескались, чмокали волны. Эвирион подошел к ним вплотную.

В этой влажной темноте он видел лишь смутные очертания. Перед ним была глыба, свалившаяся на более мелкие камни. Оказалось, это грубо высеченные блоки обрушившегося здания и плиты дорожного покрытия в форме мегалита. Он, стало быть, пришел к менгирам. Ис хранил здесь реликвию, возраст которой превышал возраст города. Как, неужели этот первый и последний символ почитания предков тоже разрушен? Или это знак судьбы, которая была предсказана еще при основании города?

К этому времени Эвирион отдышался от бега и тяжко вздохнул, подумав, что и он сломан. Его смелое предприятие обогатило варваров и погубило девушку. Сила иссякла вместе с надеждами. В плече, но которому прошлась дубинка, болезненно пульсировало. Порванная в этом месте одежда намокла от крови. Волны, становившиеся все выше, лизали ему ноги. Туман застилал глаза, соль попадала в рот, будто слезы.

В черепе бился пульс, сквозь стук вроде бы снова послышалось пение, обещавшее ему бесконечный покой и любовь. Все, что ему нужно, — это дождаться, и она придет. Туман сгустился, и в темноте образовался белый ее двойник, или это только кажется? Он почувствовал ее губы, соленый поцелуй.

Нахлынуло желание. Он выпрямился, раскинул руки и крикнул в темноту:

— Я здесь. Пойдем и отдохнем. Я принесу тебе их кости, чтобы ты играла с ними на рифах.

Ветер принес ему в ответ ее хохот.

Порыв ветра толкнул его прочь от берега. А, может, это сам он стал ветром, и туманом, и морем. Потек через скалы, перелился через поваленные крыши; как лосось, подпрыгнул вместе с волной; как коршун, камнем упал на тюленя, вспарывая его спину. Меч рванулся из ножен.

На дороге Тараниса поднялся и застегнул ремень последний мужчина. Возле ног его лежала рыжеволосая девушка.

— Ну что, может, сделаем еще заход? — прохрипел он. Он был молод. Пушок на щеках не мог скрыть прыщи и болячки.

Нимета шевельнулась. Глаза ее оставались закрытыми, но она схватилась за край туники, стараясь опустить ее вниз. Скорчившись, попыталась лечь на бок.

— Нет, — откликнулся Уллус и обеспокоенно глянул в сторону Форума. Ветер трепал его бороду и свистел в ушах. Надвигалась темнота. Она казалась стеной, из которой летели клочья. — Мы и так долго с ней провозились. Наверное, уже закат. Разве в такую погоду поймешь? Пошли назад, в лагерь. В их лагерь, там, где золото, пока еще хоть что-то можно увидеть.

— Завтра поработаем, — согласился копьеносец и толкнул девушку ногой. — Эй, ты, поднимайся. — Когда она вздрогнула и осталась лежать, толкнул сильнее.

— Эй, полегче, — вмешался юноша. — Не надо портить такую отличную девчонку. Если она не может идти, я ей помогу.

— Она прекрасно может идти, — сплюнув, сказал тот, что с дубинкой. — Упрямая ведьма. Я ее быстро выучу.

— Шагайте! — рявкнул Уллус. — Никогда не видел такого тумана.

Юноша и копьеносец поставили девушку на ноги и потащили, поддерживая ее с двух сторон. Она, спотыкаясь, шла между ними. Глаза были закрыты по-прежнему. Синяк на челюсти становился все заметнее. По бедрам струйками стекала кровь.

Туман крутился вокруг них вихрем. Уллус выругался.

— Держитесь вместе. Придется идти ощупью. Тот, кто отстанет, будет искать дорогу до утра: ведь это просто дыра, полная привидений.

Из тумана выскочил кто-то с мечом. Ударил стальной клинок. Уллус пошатнулся, выронил топор, схватился за живот. Изумленно уставился на кровь и кишки, вывалившиеся в ладони.

— Как, быть этого не может, — пробормотал он и упал вниз лицом. Подергался и затих. Человек с мечом исчез.

Троица гневно и угрожающе завопила. Встав друг к другу спиной, образовали треугольник. Ветер злорадно засмеялся и набросил на них еще одно одеяло.

Копьеносец заорал:

— Вот тебе! И метнул в тень свое оружие. Оказалось, это лишь скопление тумана. Высокий человек проскользнул под древком и нанес удар снизу вверх, в горло. Человек с дубинкой ринулся на него, но того уже и след простыл. Удар пришелся по поваленной статуе. Дубинка повредила рот скульптуры, так что теперь она не улыбалась, а злобно усмехалась.

Глаза Ниметы открылись. Двоим, что остались, было уже не до нее. Открыв рот, они смотрели в темноту. Она отошла от них подальше.

— Нужно идти, — выдохнул человек с дубинкой. — Ты смотри направо, а я — налево. Вроде краба, понимаешь?

Продвинувшись на несколько шагов вперед, добрались до стены, верхнюю часть которой видеть они не могли. Ощупью пошли вдоль нее. Тот, что с мечом, прыгнул сверху. Приземлился на плечи человека с дубинкой. Бандит упал. Послышался хруст сломанного позвоночника и ребер. Он остался лежать там, куда свалился, потому что его тело его ниже пояса мгновенно парализовало. Бандит молотил руками по воздуху и орал, на губах выступила кровавая пена.

— Нет! — закричал парень. — Пожалуйста, пожалуйста! Простите меня! — Бросив алебарду на землю, пустился бежать. Высокий человек, не слишком торопясь, последовал за ним.

Эвирион нашел Нимету примерно на середине дороги Тараниса. Она отдыхала на крыле, отвалившемся от каменного грифона. С лезвия меча текло, но жидкость эта была бледного оттенка: туман, осевший на клинке, смыл кровь. Шум прибоя усилился. Ветер стих.

Он стоял и смотрел на нее, хотя в темноте едва мог ее разглядеть.

— Как ты? — хрипло спросил он.

Она подняла голову.

— Жива, — ответила она тусклым голосом. — Я могу идти, если пойдем медленно. А ты?

— Можно сказать, невредим, если не считать плечо, но и с ним ничего страшного. — О многочисленных синяках, порезах и царапинах, которые он получил, карабкаясь по камням к морю, упоминать не счел нужным. — Завтра птицы, питающиеся падалью, превратят бандитов в навоз.

— Как тебе это удалось?

— Сам не знаю. Будто что-то руководило мной. Словно поспорил: четыре жизни в обмен на две.

Она обхватила себя руками, закусила губу и с усилием поднялась на ноги.

— Значит, дело сделано. Пока мы в силах, тронемся в обратный путь, — сказала она.

— Да. — Он протянул ей свободную руку, и она оперлась на нее. — Никогда больше сюда не вернемся. Дураком же я был, что пошел на это. А боги, которым я доверял, не то злые, не то сумасшедшие. Теперь я у тебя в неоплатном долгу.

Она смотрела прямо перед собой, в неспокойную темноту, сквозь которую они пробирались.

— Ты меня не принуждал к этому, — устало сказала она.

— По крайней мере, — сказал он, — ты в полной мере получишь свою долю.

Она покачала головой.

— Я не возьму ничего. Оставь все себе.

— Как это? После всего, что нам это стоило? — Его словно громом поразило. — Да как ты можешь такое говорить? Или ты что-то такое знаешь?

— Я знаю не больше того, что случилось сегодня вечером. — Она вдруг не смогла идти дальше. Покачнулась. Ноги подкосились. Он поймал ее.

— Бедная девочка, — пробормотал он. — Бедная, несчастная девочка. — Зачехлил меч и поднял её на руки. — Вот так, возьмись за мою шею. Я тебя понесу. Завтра, на рассвете, пойдем назад. Если ты отказываешься от золота — ладно, но знай: в любую минуту ты можешь рассчитывать на меня. Всегда.

Она положила голову ему на плечо.

— Я это запомню, — прошептала она.

Гора Монс Ферруций и леса за Одитой оделись в осенний наряд: красный, красновато-коричневый, желтый. Рассветные лучи солнца заставляли блестеть росу, над водой клубился белый туман. В абсолютной тишине, под голубым просторным небом, несла свои воды река. Прохладный воздух с запахом земли вливался в легкие.

Грациллоний покинул Аквилон, пока все спали. Вечеринка накануне затянулась за полночь. Накрыли столы со скромным угощением. В этом году соседи по-братски делились с беженцами. Вина, однако, было вдоволь, и вскоре народ веселился вовсю. Грациллоний удалился, как только почувствовал, что своим уходом никого не обидит. Спал он эту ночь в доме Апулея, так как собственное его жилище находилось в непосредственной близости от шумной пирушки.

Веселившихся людей он ни в коем случае не осуждал. Праздник этот они заслужили. Самое главное — они живы, в безопасности, у них есть крыша над головой. Безусловно, им предстоит еще немало бедствий и трудностей, но они с ними наверняка справятся. Новоселье, которое торжественно открыл Корентин, просто подтвердило факт появления новой колонии. Она была создана. Большая часть жителей поселилась в собственных домах. И остальным людям недолго ждать. Надо лишь расплатиться со своими обязательствами. Что ж, теперь они могут выпить за Грациллония, своего трибуна, Граллона, своего короля.

Рот исказился в горькой гримасе. Он теперь, разумеется, ни то и ни другое. Если его и не сняли с должности трибуна, то только потому, что никому из имперской администрации не пришло это в голову. А что касается трона, то он сейчас на морском дне, вместе с костями его королев.

Гравий скрипел под ногами. Надо было что-то делать, все равно что. Недостатка в работе, разумеется, не было. Он решил пойти в конюшню, оседлать Фавония и поехать в лес, прихватить копье и лук. Мало ли, встретится олень или кабан. Может, охота снимет напряжение, может, он займется наконец устройством столярной мастерской. В Исе была такая мастерская, и работа в ней доставляла ему удовольствие.

Может, лучше было ему с самого начала пойти в столяры? Жил бы сейчас спокойно в Британии с женой и… сыновьями. Ну и с дочками, конечно. Старшие дети были бы уже женаты. Внуков бы нянчил. Жизнь, однако, рассудила по-другому. А дом столяра все равно кому-то пришлось бы охранять.

Постоял несколько минут на верхнем мосту. Воздух был таким чистым, река — такой спокойной. Как не похоже на вчерашний день. Вчера с этого моста Корентин читал свою проповедь, а на берегу и на сжатом поле стояли целые толпы. И не только люди из Иса (теперь Конфлюэнт), а еще и почти все жители Аквилона собрались его послушать. Ведь Корентин теперь и их епископ, к тому же доморощенный. Старый Меций удалился в Турский монастырь. Все почувствовали, что жизнь отныне пойдет по-новому. А для начала обратят в христианство иммигрантов-язычников.

Снова звучал в ушах Грациллония грубый голос епископа:

— …возблагодарим Всемогущего Господа и Сына Его, Спасителя Иисуса Христа, за Их великие милости. Да ниспошлет Дух Святой благословение на дома ваши…

Далее Корентин обратился к землякам по-простому, как свой среди своих:

— Любить соседа не значит сюсюкать с ним. Настоящая любовь требует тяжкого труда. Наверняка вам частенько хотелось разбить соседу башку или уж, в крайнем случае, дать пинка. Вы, жители Аквилона и его окрестностей, были очень добры к этим бедным отверженным, а вы, жители Иса, проявили большое мужество и сделали все, чтобы частично восстановить утраченное. Однако знаю, что среди вас бывали и ссоры, и драки, причем с обеих сторон. Если это будет продолжаться, то зайдет далеко. Надеюсь, что этого все же не произойдет. Все мы с вами, конечно, не ангелы, но уж честными и терпеливыми со своими соседями быть обязаны. Мы все должны сплотиться в случае опасности. Ведь в этом мире Сатана только и ждет случая, когда он может схватить заблудшую душу…

Грациллоний даже удивился, что так хорошо запомнил слова проповеди. Подобное приходилось ему слышать не раз, когда Корентин проповедовал в Исе, но почему-то тогда слова эти не западали ему в душу. Отчего же нынче? Может, оттого, что увидел, какое впечатление произвела проповедь на Юлию? Дочь Ланарвилис стояла непривычно серьезная и слушала епископа с неослабным вниманием. Обычно она казалась ему спокойной, даже веселой. Когда она впервые услышала о трагедии, она не рыдала, не запила, как многие жители, оставшиеся в живых. Напротив, стала спокойнее и все время находила себе занятие. С некоторых пор она даже казалась ему красивой. Прежде он видел перед собой высокую, пышнотелую девушку, круглолицую, курносую, голубоглазую. Лучшим достоинством ее были волосы, вьющиеся, рыжевато-каштановые.

Ладно, если она находит утешение в Христе, то тем лучше. Такой же была и мать самого Грациллония. Он и назвал дочь в ее честь. Лишь бы религия не отдалила ее от него. В груди у него чуть-чуть оттаяло, когда после некоторого осуждения отца в последние месяцы перед трагедией она снова проявила по отношению к нему не показные, а настоящие дочерние чувства.

А что касается дочери Форсквилис, Ниметы… эта замкнутая, непокорная девчонка куда-то сбежала. С момента ее исчезновения, в конце лета, Грациллонию стало не до пирушек. Он вспомнил танцующих возле рва на поле. Площадку освещали факелы, привязанные к высоким шестам. Юлия танцевала с юным Кэдоком Химилко, и оба казались счастливыми. Пусть повеселятся. Когда-то еще выдастся им такой случай.

Грациллоний встряхнулся. Хватит хандрить. Перешел по мосту на другую сторону реки. Мост был деревянный, как и тот, аквилонский, но поменьше. Предназначался он для рабочих Апулея и для лесников. Через него переправляли они свою продукцию. Этого, конечно, Конфлюэнту мало. Надо расширять производство. Он отвлекся от грустных мыслей, и в голове завертелись разные проекты.

По противоположному берегу ходили взад и вперед трое часовых. В их ведении был участок между Стегиром и южной оконечностью восточных защитных укреплений. Военные профессиональные, но местные. С легионерами никак не сравнить, а уж о форме и говорить не приходится. Это все в прошлом. И все же на головах у них были шлемы, а к кожаным курткам пришиты металлические кольца. Имелось и оружие — мечи, копья и маленькие круглые щиты. Пусть, по античным стандартам, выправка и движения у них не вполне солдатские, зато они бдительны и суровы. У ветеранов Максима они многому научились. Тот, что ближе к нему, узнал Грациллония, остановился и опустил копье в качестве приветствия. Ни один устав не обязывал к тому Грациллония, но он сделал ответный приветственный жест и пошел вперед.

Перед ним лежал Конфлюэнт, город, рожденный им и Корентином. Заезжий человек, житель большого города, не заметил бы здесь ничего достойного внимания. Между двумя реками разместилось менее сотни домов. Окружала их низкая крепостная стена и ров. На расчищенном участке земли жители должны были выращивать себе самое необходимое для прокорма. Дома деревянные, под соломенными крышами, самые большие — из грубо обработанного бруса — состояли из трех-четырех комнат и имели окна, затянутые пленкой. Самые маленькие — цилиндрической формы мазанки. Всего несколько магазинов и мастерских, крошечных, примитивных. Ни рынка, ни базилики, ни церкви, украшений — никаких; все это сосредоточено в Аквилоне. В этот час, к тому же, на улицах — ни души.

Тем не менее… дома построены добротно. Улицы проложены по четкому римскому образцу, посыпаны гравием. А то, что мужчины, женщины и дети до сих пор спят, так это потому, что накануне они праздновали, радуясь тому, что им удалось сделать, и предвкушали будущие свершения. Сейчас он проходил мимо одного из домов. В нем жили незамужние женщины, бывшие весталки Иса. Дверь дома была приоткрыта. Когда он приблизился, дверь отворилась, и из дома вышла Руна.

Она сделала знак, и он остановился. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. На дочери Виндилис и Хоэля был голубой плащ с откинутым на спину капюшоном, под ним — простое серое платье. Из-под головной повязки свободно падали на плечи волосы цвета вороньего крыла.

— Приветствую вас, — тихо сказала она на языке Иса.

— Здравствуйте, — смутившись, ответил он на латыни.

— Куда это вы, в такой ранний час?

Он пожал плечами:

— Не спится в последнее время. — Из-под высоких дуг бровей на него испытующе смотрели темные глаза. Белизна кожи делала этот взгляд еще более пронзительным.

— Мне тоже. Могу я немного пройтись с вами?

Уж не поджидала ли она его здесь, пронеслось у него в мозгу.

— Да я собирался поохотиться, — сказал он бесцеремонно.

— Быть может, после нашего разговора ваши планы переменятся. Когда еще у меня будет случай поговорить с вами наедине!

— Ладно, как хотите. — Он пошел вперед, и она, рядом, без усилий выдерживая его темп. Длинная юбка надувалась пузырем и шуршала.

— Когда вы вчера ушли, всем вас недоставало. Им хотелось, чтобы их король был рядом. Как-никак — праздник.

— Королевства больше нет. Нет и богов. — Он и сам не заметил, как перешел на исанский.

— Вы так уверены в этом, Грациллоний? — Она редко укорачивала его имя, в отличие от большинства людей. — Впрочем, я и сама не задержалась на вечеринке. Выпивка и танцы не в моем вкусе. Но я слышала, что люди сожалели о вашем уходе. Вы не имеете права отрекаться.

— Чего вы от меня хотите? — прорычал он.

— С чего вы решили, что у меня к вам просьба?

Он криво ухмыльнулся:

— От вас я жду не просьбы, а требования. Так было всегда. Я вас за это уважаю. Мы часто бранимся, но цель у нас одна, а вы чрезвычайно полезны. И умны.

Самое главное — она сделала то, чего ни он, ни Корентин сделать не могли: взяла шефство над женщинами. Выступала от их имени, подыскивала им место работы, оберегала их достоинство. В свойственной ей резкой манере отстаивала их право хотя бы на какую-то свободу, которой они раньше пользовались в Исе в полной мере. Теперь им вводили жесткие ограничения.

Руна вздохнула:

— Похоже, дело идет к концу. Они потихоньку, одна за другой, устраивают свою жизнь, выходят замуж или находят себе подходящую работу. Кстати, и вы можете мне кое-что предложить. Но моя работа должна приносить пользу и колонии.

— Что именно?

— Полагаю, вы слышали, что я приискала себе оплачиваемую работу.

Он кивнул:

— Я видел кое-что из того, что вы сделали. Апулей мне показывал.

Квалифицированные переписчики требовались всегда. Руна была не просто грамотной, она к тому же владела искусством каллиграфии. Апулею очень хотелось иметь дубликаты книг. Он смог бы выменять их на тома, которых у него пока не было. Или, вернее, отдать старые издания и оставить у себя те, что скопировала Руна. Сейчас она работала над «Метаморфозами» и сделала уже много, несмотря на то что добавляла завитушки и буквицы, восхищавшие Апулея.

— Корентин тоже восхищался вашей работой, — добавил Грациллоний. — Мне случилось при этом присутствовать. Он спросил еще, сможете ли вы заменить изношенное церковное Евангелие, после того как примете крещение.

— У святого отца манера принимать все как само собой разумеющееся. Вы согласны? — пробормотала она.

Он бросил на нее изумленный взгляд. Она же чего-то выжидала.

— Чего вы хотите от меня? — вырвалось у Грациллония.

— Апулей сказал мне, что семья его больше не нуждается в загородном доме. Большой пользы от него никогда не было… так, уголок для детей, где они отдыхали от взрослых. А сейчас дети уже почти взрослые.

Грациллоний кивнул:

— Да. Вы помните, что дом находится за фортификационными сооружениями. Тем не менее мне предложили сделать его своей резиденцией. Это мне ни к чему. Я вполне доволен хижиной в Конфлюэнте. И все же я подумал, что иногда у нас бывают собрания, на которых мы обсуждаем дела нашей колонии. Так, может, сделать этот загородный дом нашей базиликой? По-моему, это самый удобный выход из положения.

— Мысль неплохая. Только что же, в перерывах между собраниями он будет пустовать? Нет, лучше отдайте его мне. Я подберу подходящий штат для его обслуживания и для приема вашего… совета. И смогу спокойно заниматься своей работой, которая включает в себя не только переписывание книг.

Этого он никак не ожидал, но призадумался. Похоже, здесь есть здравое зерно. Разговоры, конечно же, пойдут… но и что из этого? Женщины… вдовы, например, все расселены.

— А что еще вы имеете в виду? — осторожно поинтересовался он.

— Я имею в виду руководство, — сказала она. — Помощь советом. Я руководила делами нашего храма. Зачем же попусту растрачивать накопленный опыт?

Он мысленно вернулся в прошлое. После того как прошел срок ее служения в качестве весталки, она сделалась чрезвычайно полезной королевам, но потом вышла замуж за Тронана Сироная. Счастье, если оно и было, оказалось недолгим. Что уж там у них произошло, в точности никто не знал. Известно было лишь, что ей очень скоро наскучила роль жены. Ее часто видели в компании со многими умными молодыми людьми королевства. С ними она забывала о домашней скуке. Хотя в любовных интрижках никогда замечена не была. Она в конце концов совсем ушла из дома и занялась делами храма. Обязанности свои выполняла отлично.

Во время конфликта короля и Девяти всецело была на стороне жен, однако после потопа примирилась с Грациллонием. Иногда она бывала и весьма дружелюбна.

— Дела эти, полагаю, будут касаться только женщин, — сказал Грациллоний.

Руна нахмурилась, открыла было тонкогубый рот, по всей видимости, желая ответить колкостью, а потом опять сжала губы. Когда, наконец, заговорила, голос звучал сухо:

— Я готова помочь всем, кто в этом будет нуждаться. Всем нам пришлось пережить жестокое время. Многие пострадали больше, чем это видно на первый взгляд. — Тон ее смягчился. — Как, например, ваша дочь Нимета.

Он встал, как вкопанный, и посмотрел на нее. Сердце споткнулось, а потом бешено заколотилось.

— Вы что-то о ней узнали?

Руна взяла его за руку:

— Пойдемте. Скоро проснутся люди. Лучше не давать им повода для разговоров.

Он машинально пошел вперед. Горло ему распирало.

— Что вы можете мне рассказать? — требовательно спросил он.

— Сначала скажите, что известно вам, — ответила она спокойно.

— Как это? Зачем?

— Мне необходимо знать, о чем я должна умолчать. — И она пошла дальше, не обращая внимания на его молчаливый гнев. — Девушка скорее откроет сердце женщине постарше, чем собственной матери или отцу. Как же я могу предать ее? Разве вы расскажете всему свету о том, что поведал вам плачущий мальчик?

Грациллоний сделал над собой усилие, прежде чем ответить.

— Ну, вы же помните, я сказал, что она ушла из дома, потому что ей предложили работу по уходу за детьми в одной благородной галльской семье. Я хотел тем самым защитить ее имя.

— И ваше тоже, — язвительно сказала Руна. — Придумано умно. С таким образованием, без сомнения, многие знатные женщины Иса нашли бы себе такую работу. Но для этого им прежде надо принять христианство. Нимета на это никогда не пойдет. Что она вам сообщила?

— Она лишь оставила короткую записку, которую приколола к очагу моим же мечом. Произошло это через несколько дней после того, как Руфиний с солдатами прочесали весь лес и ее не обнаружили.

— Вот как? Я об этом не знала.

— Мы сделали это тайком. Руфиний — человек хитрый. — Грациллоний вздохнул. — В записке этой она написала, что не хочет больше унижаться и уедет искать лучшей доли. Вот и все. А с тех пор — ничего. — Он до боли сжал челюсти. — Ну а теперь, ради Аримана, скажите мне, что вы знаете, или я силой заставлю вас отвечать.

— Недавно я получила от нее известие, — сказала Руна. — Прошу вас не допытываться, кто мне его передал. Если ее принудят, она вернется, но на своих условиях. Во-первых, ни на какие вопросы она отвечать не будет. Жить она хочет в доме на отшибе. Место выберет сама. Ей должна быть предоставлена полная свобода. Гарантом этой свободы должны стать вы, Грациллоний, потому что в этом случае не придется иметь дело с церковью. Только не подумайте ничего плохого. Не будет ни грязи, ни распутства. А служить она будет только старым богам.

— Где она? Я хочу с ней говорить.

Руна покачала головой. — Я связана словом.

Он опять остановился. Они уже вышли из Конфлюэнта через проем в северной стене и через сжатое поле. Дальше, за рвом, тропа продолжилась. Часовые, завидев их, отсалютовали. За приодетыми в осенний наряд деревьями виднелся загородный дом Апулея. Он схватил Руну за плечи.

— Как вы посмели встать между мной и дочерью?

Ей было больно, но она держалась.

— Отпустите меня, — скомандовала она.

Он опустил руки.

— Вот так-то лучше, — сказала она. — И отныне прошу вас оказывать мне должное уважение, если хотите, чтобы я отвечала вам добром. И Бог свидетель, вы нуждаетесь в добре. Мой вам совет: дайте Нимете то, о чем она просит. Иначе потеряете ее безвозвратно.

Последовала длинная пауза. Всходило солнце.

— Прошу простить меня, — пробормотал он.

Она сухо улыбнулась:

— Хорошо. Я вас понимаю: вы измотаны. Пойдемте осмотрим дом, может быть, выпьем бокал вина. Вам нужно расслабиться, у вас все еще наладится.

Он смотрел на нее. Видная женщина. И даже под этим плащом видно, какое гибкое и сильное у нее тело…

Нет! — мысленно прикрикнул он нахлынувшему на него желанию. Еще и года не прошло с тех пор, как умерли мои королевы, а она — дочь одной из них!

Но ведь и Тамбилис была дочерью Бодилис, и мне это тогда не помешало.

И все это произошло по повелению богов Иса, от которых я отказался.

К тому же закон, о котором я сейчас думаю, — это закон Митры. Правда, ясности с этим законом никогда не было. Да и от Митры я отказался.

Я был пожизненно связан с королевами, и только с ними.

Последняя мысль окатила его холодом, и в то же время помогла овладеть собой.

— Хорошо. Согласен. И благодарю вас.

Повстречавшись с Виланой, Лигер течет спокойно и величаво. На ее лесистые берега и приехал епископ Мартин, начав отсюда свой зимний обход.

Эти традиционные путешествия он любил. Они не были такими долгими и трудными, как те, что он совершал прежде. К тому же они отвлекали его от епископских забот, как в городе, так и в монастыре, хотя и давались теперь нелегко: болели старые кости, и тело дрожало от усталости. Брисий, ученик его, которого он назначил себе в преемники, смотрел на него как на выжившего из ума старика, цеплявшегося за старые представления о бедности, которая, по мнению, Мартина, приближала людей к Богу. Воззрения эти давно устарели, потому что Матери Церкви и ее служителям они были попросту невыгодны.

В деревне собрали урожай. Погода стояла мягкая, и простой народ, закончив труды праведные, мог теперь, прихватив детей, встречаться с епископом, слушать его речи, разговаривать с ним на понятном им языке, получать его благословение, а в ответ мысленно благословлять его самого.

В этом году, однако, и здесь не оставляли его беспокойные мысли. Пришло известие о непристойной ссоре в пресбитерии, в месте слияния рек. Необходимо было уладить дело. В сопровождении нескольких священников он отправился на барке по Лигеру.

Их встретило неприветливое, серое и низкое небо. Деревья тянулись к нему голыми руками. Тускло блестела вода. Хищные морские птицы ныряли и снова выскакивали из воды. Крики их тревожили тишину. Мартин указал на них своим спутникам:

— Смотрите! Таковы и демоны: никогда не насыщаются. Прочь! — крикнул он. Хотя голос его был слаб, птицы немедленно поднялись в воздух, собравшись в стаю, похожую на военное формирование, и, рассекая крыльями влажный воздух, исчезли из вида.

— Святое предзнаменование, — выдохнул молодой Сукат.

При встрече епископу оказывали знаки глубокого уважения. Его провели на холм, где стояла церковь. Там его и поселили. Помощники раздобыли у жителей из соседних домов соломенные тюфяки. Через два дня Мартину удалось примирить враждующие стороны.

— Обуздайте вашу гордыню, — говорил он. — Сам Христос позволил унижать себя. Его били бичом, а потом распяли на кресте рядом с двумя разбойниками. Вам же надо лишь смирить себя друг перед другом.

У него началась лихорадка, но он продолжал работать, пока окончательно не свалился. Он лежал в горячке, губы его пересохли и потрескались. Тусклый свет, проникавший в помещение, вызывал нестерпимую боль в глазах. Он не разрешал никому приближаться к себе. Отказался от соломы, которую принесли ему в качестве подстилки. Он лежал на углях, прикрытых дерюгой.

Нельзя сказать, чтобы он хотел умереть. Ведь так много еще надо было сделать. Однажды те, кто находился поблизости, услышали его дрожащий шепот:

— Господи, если люди все еще нуждаются во мне, я готов снова работать. Но я подчиняюсь воле Твоей.

В последующие дни, как только разнесся слух, сюда пошли толпы: монахи, монахини, убитые горем простолюдины. Большая часть их вынуждена была в эту холодную пору жить под открытым небом, а питаться теми крохами, которые захватили с собой. И все же они непременно хотели проводить своего пастыря в последний путь.

Когда пресвитеры увидели, что смерть близка, они спросили Мартина, не хочет ли он, чтобы они положили его поудобнее.

— Нет, — прошептал он. — Я хочу смотреть на Небеса.

Потом голос его стал тверже. Он гневно воскликнул:

— Что же ты стоишь здесь, кровожадный демон? От меня ты ничего не дождешься. Я иду к Аврааму. Убирайся!

Он запрокинул голову. Послышался последний вдох, и наступила тишина. Солдат Господа ушел, подчинившись приказу.

В лесу звенели топоры. Лопатами и кирками корчевали пни. Волы тащили бревна и связки валежника. Часть земли очистили летом, но лес тогда был нужен для строительства домов. Теперь надо было обработать куда большую территорию.

Грациллоний не выходил из леса, если только его не отвлекали другие неотложные дела. Тяжкая работа и грубоватая мужская дружба облегчали его душевную боль. Физическая работа не роняла его авторитета. Короли Иса были, скорее, Улиссами или Ромулами, чем нынешними императорами. Они вызывали восхищение своей силой, сноровкой и полезностью. Кроме того, чем быстрее росла колония и чем раньше начинала экспортировать лесоматериалы, тем надежнее становилось его собственное положение. В настоящее время у него не было ни политического веса, ни доходов. Не мог же он постоянно жить за счет милостей Апулея. К тому же если станет известно, что сенатор предоставляет свои средства человеку, не имеющему имперского статуса, у Апулея могут возникнуть серьезные неприятности.

О себе Грациллоний беспокоился мало. Дерзкий молодой центурион, мечтавший о могуществе и славе, казался теперь ему незнакомцем. Долг перед людьми, доверившимися ему, — вот что было теперь для него самым главным.

Однажды, коротким зимним днем, когда начало темнеть, оказалось, что он остался в лесу последним. Уставшие бригады разошлись по домам. Даже простолюдины из Иса не были приучены к такой работе: страна их была практически безлесной, открытой всем ветрам. Среди лесников попадались и бывшие аристократы. Другой работы у них не было, если они отказывались наниматься в батраки к фермерам. Галлы легче приноравливались к такой жизни, но и им было трудно. К ним на работу стали постепенно приходить небольшие группы не только из Озисмии, но и из Редонии. Пришли и несколько венетов. Они прослышали о том, что здесь появилась возможность трудоустройства. К тому же все помнили, что при Грациллонии варвары обходили Арморику стороной.

К Грациллонию подошел человек и спросил, не может ли он прийти к нему в дом. Это был Виндолен, бывший подельник Руфиния. Багауды последовали за ним на запад, бросив свое ремесло, но все еще побаивались римских чиновников. Они и дома-то свои старались строить в глубине леса, в стороне от всех. Там они возделывали крошечные участки земли, охотились, ловили рыбу, делали все, чтобы прокормить себя и свои семьи. Несмотря на такую изолированность, они образовали широкую сеть, которой он, будучи королем, пользовался для сбора информации и для передачи распоряжений.

Отказать этому человеку в просьбе он никак не мог.

— Мой старший сын, господин, смертельно болен. Если вы притронетесь к нему и благословите, то, может, он будет жить. Ведь вы король.

— Хотел бы я, чтобы это и на самом деле так было, — вздохнул Грациллоний. — Но если такие чудеса и случались, так это когда жили мои королевы. Теперь нет ни города, ни королев, ни королевства.

— Прошу прощения, господин, но я никак не могу поверить, что вы больше не можете творить чудеса. Ведь вы король Грэдлон, вы победили франков. — Как и большинство галлов, Виндолен произносил имя Грациллония не так, как в Исе.

— Ну, если я могу сделать вас счастливее, то приду, но обещать ничего не могу. А завтра пришлю к вам врача. — Похоже, только эти лесные жители не обвиняли Грациллония в гибели Иса, но за это надо благодарить Руфиния.

До избушки извилистыми лесными тропами они добирались более часа. Жена и целый выводок детей приветствовали его так радостно, что сердце у него тоскливо сжалось. С трудом он добился от жены подробного отчета о том, что она делала для больного, какими травами и лекарствами пользовала. Вроде бы все это должно было помочь. Мальчик метался и бормотал, глаза ничего не выражали. Грациллоний положил ладонь на пылающий лоб.

— Да вернется к тебе здоровье, — вот и все, что он мог сказать.

— Разве вы не обратитесь к Белисаме, господин? — спросил Виндолен. — Ведь она была великой богиней Иса.

Грациллония покоробило.

— Я этой веры не придерживался, поэтому к ней и не обратился.

— Люди эти, должно быть, призывали Кернунноса… и какие там еще есть древние божества… Могли бы еще и к Христу обратиться на всякий случай.

— Митра, Бог людей, позволь этому отроку достичь зрелости.

Он испытывал душевную боль, произнося эти слова: такими пустыми они ему казались.

После этого он вынужден был принять их скромное угощение, иначе нанес бы им кровную обиду: его отказ они расценили бы как дурное предзнаменование. Когда Виндолен привел его обратно и попрощался, солнце уже село.

На юго-востоке огнем горел край тучи — последнее, что осталось от тепла. В небесной палитре господствовали льдисто-зеленые и синюшно-багровые тона. Стальная лента Стегира пересекала голые поля. За Одитой горбились отроги Монс Ферруция, тронутые отблесками скрывшегося солнца. Чуть ближе уютно светились окна бывшей дачи Апулея, но под просторным бесприютным небом сам дом казался сиротой.

Грациллоний перекинул топор с правого на левое плечо и зашагал через поле к тропе, что бежала вдоль берега реки, мимо дачи, а оттуда — к колонии. Над головой с тоскливыми криками пронеслась стая грачей. Он вдруг остановился и стал вглядываться в темноту.

С северной стороны на опушку леса выехал всадник. Натянув поводья, оглядывался по сторонам. Один… и лошадь под ним превосходная. Он был недалеко от Грациллония.

— Эй! — закричал Грациллоний, пускаясь рысцой. Сначала кричал по-латыни, а потом перешел на диалект Озисмии. — Подождите. Я не враг.

Кто бы ни был этот всадник, ему нужна крыша над головой, по крайней мере, на эту ночь. Он, как глава Конфлюэнта, должен предложить путнику ночлег. А странник с новостями — лучший гость, особенно в эту пору, когда люди редко путешествуют. Грациллонию вдруг вспомнилась цитата из Библии, которую он несколько раз слышал от епископа Мартина. «Страннолюбия не забывайте; ибо чрез него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам».[11] Странно, что ему она запомнилась. Во всяком случае, это добрый совет, как, впрочем, и другие, которые слышал он из тех же уст. Где-то сейчас старый Мартин?

Приблизившись, почувствовал, что всадник напрягся. Под широким плащом с надвинутым на лоб капюшоном угадывалось маленькое стройное тело. Хотя видимость была неважная, он успел заметить, что лицо всадника было гладкое и юное. Кто же это, мальчик? Грациллоний бросил топор на землю и пошел вперед, подняв руки. В эти времена путешественники пугались, заметив вооруженного человека, да еще и в сумерки. Грациллоний и сам бы поостерегся в таком случае.

Всадник вдруг тихонько вскрикнул и остановился.

— Папа! Неужели ты? — услышал он обращенные к нему слова на языке Иса.

Казалось, полыхнула молния, и ударил гром.

— Н-Нимета, добро пожаловать домой.

Спотыкаясь, подошел ближе. Она развернула лошадь. Из-под капюшона послышались сдавленные рыдания.

— Не бойся, — умоляющим голосом сказал он. — Я обещал. Почему же так долго шла к тебе моя весточка? Или ты сама не торопилась? Почему? Ты не должна ездить одна, без сопровождения. Ну, наконец-то ты дома.

Овладев собой, она подняла руку. Какой худенькой была эта рука!

— Постой, — сказала она срывающимся голосом. — Прошу, оставайся там, где стоишь. Ты… застал меня врасплох. Я ведь ехала в тот дом, к Руне.

Он повиновался. Руки его беспомощно болтались.

— Я знаю, ты поддерживаешь связь с Руной, — глухо сказал он. — Но почему ты меня боишься? Я дам тебе все, о чем просишь, если уж не смогу уговорить тебя. Согласись же, Нимета. Ради собственного блага. Даю слово: ты не услышишь ни единого упрека. Пойдем же со мной в мой дом в Конфлюэнте. Мы поговорим, пообедаем, а потом ты ляжешь спать. Я тут без тебя с ума сходил. Наконец-то ты дома, а все остальное не имеет значения.

В словах ее слышалась непреклонность.

— Страхи твои были не беспочвенны. Смотри.

Она откинула полу плаща. Даже при тусклом свете заметна была выпуклость под ее туникой.

— Да, — сказала она, — так оно и есть. Я бежала в поисках свободы, а по пути меня поймали и изнасиловали. Мне удалось бежать, и я нашла защитника. Он благородный человек. Относится ко мне как к сестре. Когда ты ответил на мою записку, я долго не могла ни на что решиться. К тому моменту осознала, что лгать о том, в каком я оказалась положении, далее невозможно, а оставаться там, где я находилась, и ждать благоприятного случая будет еще хуже. Я потратила деньги, которые мне дали, на покупку лошади, мужской одежды и провизии. Дорога была долгой, ночевала в лесу. Больше ни о чем не спрашивай — ты ведь обещал, — я сказала тебе все, что можно.

Такой же железной решимостью обладала ее мать Форсквилис.

— Нет, я не буду ни о чем расспрашивать, — тусклым голосом подтвердил он. — Не скрою, я изумлен.

На что она надеялась? Какая фантазия овладела девочкой, в жилах которой текла кровь колдуньи и солдата? Где она была до сих пор? Кто изнасиловал ее? И что стало с насильником? (О, как хотел бы он поймать его и бить… разрезать на кусочки, выдавить глаза и… в Озисмии знали, что делать с закоренелыми преступниками. Напустить на него собак!) Куда она уехала после этого? Кто оказался ее благодетелем — христианин, может, даже церковник, надеющийся обратить свою подопечную в другую веру. А, может, занимающийся благотворительностью? Были ли у нее еще друзья?

— Ничего не надо выяснять, — выкрикнула она. — Пусть все будет похоронено и забыто!

— Если на то будет твое желание. — Грациллоний вздохнул. — Но пойдем. Нам тем более надо все обсудить, продумать, что надо сделать для тебя и… — горло его сжалось, — и для ребенка.

«Моего первого внука», — подумал он.

Она покачала головой.

— Нет. Мне сейчас надо к Руне. Оставь меня на время в покое. — Ударила лошадь пятками и пустилась легким галопом. Ночь тут же поглотила ее. Грациллоний долго стоял на месте, а потом пошел домой.

На следующий день в Конфлюэнте царило оживление: в сопровождении нескольких человек вернулся домой Эвирион Балтизи. Он был прекрасно экипирован, и лошадь у него была отличная. В Гезокрибате, рассказывал он, его ждал купленный им корабль. Он уже плавал вокруг Арморикского полуострова, присматривался и оценивал перспективы. Здесь он проведет зиму, наймет и обучит персонал. Весной отправится в плавание и будет торговать. Он излучал молодость и оптимизм.

На новый год надежд было больше, чем на предыдущий. Весна пришла задолго до равноденствия. Пользуясь хорошей погодой, Корентин то и дело устраивал собрания за крепостной стеной. Там он изгонял злых духов, занимался религиозным просвещением, отвечал на вопросы большой аудитории.

Ранее из-за отсутствия помещения он мог принять одновременно одного-двух человек, и беседы эти проходили на дому. Отдыха он не знал.

Руфиний, сидя верхом на крепостной стене, наблюдал за собранием со стороны. Когда оно закончилось и люди разбрелись по своим делам, Руфиний соскочил на землю, перемахнул через ров и догнал Эвириона.

— Эй! Как поживаешь? — дружелюбно улыбаясь, обратился он к нему по-латыни.

Молодой человек посмотрел на него, прищурившись. Знакомство у них было шапочное.

— Отчего это вас интересует? — спросил он на том же языке. Общаясь с римлянами, он освоил латынь в совершенстве.

— Во-первых, из вежливости, — сказал Руфиний, — а во-вторых, мне и в самом деле интересно. Меня ведь здесь давно не было.

«Наверное, опять куда-то ездил по поручению Грациллония».

— Да вы наверняка уже слышали от людей, — огрызнулся Эвирион. — Я здоров, благодарствую. И вообще-то мне некогда.

Руфиний шел, не отставая.

— Потерпи меня, пожалуйста. Я ведь к тебе не просто так подошел. Удели мне часок. Пойдем ко мне, налью бокал вина. Неплохое, между прочим.

Эвирион нахмурился:

— Вы — человек Граллона.

— Ну и что? Разве ты ему враг?

Эвирион перешел на язык Иса:

— Да уж не сказал бы, что мы неразлучны, как тюлень с волной.

— Ну, на киль с рифом вы тоже не похожи, — парировал Руфиний на том же языке. А потом снова перешел на латынь. — Ну, давай, соглашайся. Если не захочешь отвечать, заставлять не буду. Зато сам кое-что узнаешь.

Эвирион подумал, пожал плечами и кивнул. Они вместе вошли в ворота. Эвирион глянул на часового.

— Зачем Граллону нужна эта дурацкая охрана? — проворчал он. — Если сюда придут враги, у нас будет достаточно времени, чтобы организовать оборону.

— Необходимости особой нет, — поддержал его Руфиний. — С другой стороны, люди всегда начеку. — Теперь они шли по улице. — Мне хотелось бы, чтобы ты не испытывал к нему недобрых чувств, — добавил он. — То, что случилось, не его вина.

— Чья же тогда? — агрессивности в голосе Эвириона поубавилось. Похоже, он действительно хотел знать.

— Богов? Я не хочу иметь дела с теми, кто разрушил город из-за диспута на тему морали. Это хуже, чем жестокость. Это глупость или сумасшествие.

— Согласен с вами, — в раздумье произнес Эвирион.

— Я, правда, — продолжил Руфиний, — возлагаю вину на настоящих преступников — на бессердечного человека, маленькую жадную шлюху и несчастное стечение обстоятельств. Вижу, ты, как и все остальные, отвернулся от богов Иса. Другими словами, ты теперь придерживаешься одинаковых с Грациллонием взглядов.

— Нет! Я только… — Эвирион даже скрипнул зубами.

— Ты считаешь целесообразным обратиться к христианской религии. Не обижайся. — Руфиний потрепал его по плечу. — Я тоже бы так поступил на твоем месте. Какая, в сущности, разница, кому поклоняться?

— Что же, по-вашему, я лицемер?

— Конечно же, нет. Прошу простить, если неправильно выразился. Ну, вот, мы и пришли. — Дверь мазанки Руфиний оставил открытой, чтобы в помещение попадал свет. Замков в Конфлюэнте не было ни у кого, да и какая в том необходимость?

Пусть и примитивный был домик, зато добротный. Руфиний по-сорочьи набил его всякой всячиной: сосудами причудливой формы, раковинами, галькой, деревянной резьбой, игрушками. Имелась там и дощечка с нанесенным на нее углем детским рисунком, а кроме того, оружие, одежда и посуда. Несмотря на некоторый беспорядок, помещение отличалось чистотой. Пол возле очага был укрыт тростником. В качестве мебели — соломенный тюфяк и два табурета.

Хозяин сделал жест, и Эвирион сел. Руфиний налил в глиняные чашки вино из кувшина, одну чашку протянул гостю, другую взял сам.

— За твою удачу, — сказал галл и выпил.

— Что это за рисунок? — спросил Эвирион, чтобы начать разговор.

— Это рисунок Кораи. Той малышки, что жила в Нимфеуме… ты, наверное, помнишь, внучка королевы Бодилис. Она ко мне частенько захаживает. Мы с ней большие друзья. Называет меня дядя Руфиний.

Эвирион чуть насмешливо взглянул на человека, который никогда не был женат, и спросил напрямую:

— Чего вы от меня хотите?

— Новостей, — сказал Руфиний. — Ты ведь сейчас путешествовал.

— Вам и в самом деле интересно?

— Конечно. А тебе на моем месте разве не было бы любопытно? Но я не так глуп, чтобы попытаться лгать тебе. Чем больше я узнаю, тем больше помогаю Грациллонию. — Неожиданно лицо его исказила гримаса. — Я тогда ничего не знал, а, может, был слеп или труслив, и… на нас свалились напасти.

Эвирион почувствовал, что хозяин утратил бдительность, и атаковал:

— Если он примет христианство, вы будете креститься?

Живой, как ртуть, Руфиний тут же вернул прежнюю легкую манеру разговора.

— Трудно сказать, тем более что пока он этого, судя по всему, делать не собирается, — заметил он с улыбкой. — Я ему часто говорил, чтобы он не относился к этому слишком серьезно. — Он выпил, скрестил ноги и протянул: — Многие наши люди очень хотят принять веру. Ищут опоры. Однако желание это не единодушное. Вот ты, например, считаешь, что это необходимо тебе для бизнеса.

Эвирион напрягся:

— Я не привык лизать сапоги. Христос, должно быть, сильный, настоящий. Посмотрите, он сейчас везде побеждает. Я пока чувствую себя как варвар, которого предал вождь. А тут приходит другой могущественный вождь и предлагает мне выгодное место. Очень хорошо. Я принимаю его предложение с благодарностью. И буду служить новому вождю верой и правдой.

— Понимаю. Я так и думал. А вот взять других, например, бывшую жрицу Руну. Я вернулся из леса и слышу всякие разговоры. Говорят, она отказывается.

— М-м… не совсем так, — смягчился Эвирион. — Она собирает информацию. Штудирует церковные книги, а Корентина просто замучила вопросами. Он уже смеется, говорит, она знает больше, чем многие священники… как там это называется… теологию? Но пока выжидает.

— По-моему, это естественно. Я, наоборот, удивляюсь тому, что остальные так быстро согласились принять христианство, уже в нынешнюю Пасху.

— Ситуация изменилась. Не спрашивайте меня, почему. Раньше действительно люди долго готовились. Вот и Руна говорит, что готовится.

— Может, она свои цели преследует? Меньше ограничений, меньше внимания к ее приходам и уходам? — пробормотал Руфиний. — Она и своенравная дочка Грациллония…

— А вот это вас совсем не касается! — Свет из открытой двери позволил заметить, как покраснел Эвирион.

— Согласен. Согласен. — Руфиний поднял ладонь в знак мира. — Все же нельзя не удивляться. Кажется, Корентин очень из-за этого расстраивается.

— Вы тогда узнаете, чего хочет ваш хозяин Граллон, когда он сам сочтет нужным сообщить вам об этом, — презрительно улыбнулся Эвирион.

— Он, кажется, сблизился с Руной… послушай, я всего лишь бродяга, последнее время живу в лесу. Откуда я могу знать, что правда, а что ложь? Может, ты подскажешь.

Моряк сердито посмотрел на него:

— Что вы такое слышали?

— Сплетни. Да ты не думай, все останется между нами. Ты ведь тоже не глухой. Слышал, наверное, как говорят, что ты и Нимета… Нет, подожди, ничего плохого о тебе не говорят. Если бы это было так, ты давно бы держал ответ перед Грациллонием. И все же вы и исчезли, и вернулись в одно и то же время, и оба помалкиваете. К Руне ходишь, а ведь у нее бывают только избранные, в основном женщины. И Нимета сейчас у нее. Людей нанял, чтобы они дом ей в лесу строили, вдали от колонии. Может, надеешься жениться, несмотря на то что она язычница? Вот такие ходят слухи.

— Собаки лают… все это ерунда. — Эвирион залпом выпил вино. Не успел подняться, как Руфиний вскочил и налил ему еще. Чуть заметным движением руки удержал гостя.

С минуту Эвирион молча смотрел в чашку, потом скорчил гримасу и пробормотал, не поднимая глаз:

— Могу повторить все, что говорил и другим. Мы с Ниметой чувствовали себя здесь как в клетке. Она знает всякие секреты, и… она давала мне советы. Я благодарен ей за это и хочу как-то отплатить. Путешествие это было странное. Вы не правы, когда говорите, что богов нет. Они там есть. Не знаю, боги, или демоны, или что там еще… В общем, я обнаружил там много ценностей. Меня все расспрашивали, где я их нашел — в Исе? Если и там, так что из этого? Ведь Арморика очень древняя страна, и сокровища могут там лежать еще с тех времен. Можно сказать, что это моя тайна, и говорить я о ней не буду.

— У римлян на этот счет может быть другое мнение, — сказал Руфиний.

Эвирион поднял на него глаза.

— Что вы хотите этим сказать?

— А как ты сам полагаешь? Ну, ладно, приехал ты в Гезокрибат, да? С богатым грузом. Корабль вдруг купил. А кто ты, собственно, такой? Ты ведь даже не римский гражданин. Если об этом пронюхает губернатор, он сразу пойдет по следу. Тебя обвинят в пиратстве.

— Я закона не нарушал!

— Тебе нужно это еще доказать, дружок. Начнется расследование, пойдут сплетни о Нимете. О том, что она где-то несколько месяцев скрывалась.

Эвирион уронил чашку. Вино вылилось в тростник. Он вскочил на ноги:

— Так вы что, побежите к ним с вашей историей?

— Никогда, — вздохнул Руфиний. — Неужели ты не можешь отличить предупреждение от угрозы? Тут же, как бык, несешься с обвинениями. Я просто пытаюсь рассуждать логически. Тебе это и самому надо было сделать.

Эвирион тяжело дышал. Руфиний улыбнулся.

— Позволь мне поговорить с Грациллонием, — предложил он. — Мы поговорим с ним без свидетелей. А потом — с тобой. В его интересах эту историю не разглашать. Тебя же ему останавливать не с руки, потому что ты можешь помочь и ему, и колонии. Мы с тобой единомышленники. Признай это.

— Вы… хотите думать… и за него?

— Думаю, эти мысли уже приходили ему в голову. Но у него и других забот полон рот. Ему нужна помощь. Мы все должны ему помогать, и ты — не в последнюю очередь.

Руфиний переплел пальцы.

— Садись, — уговаривал его Руфиний. — Выпей еще чашечку. Понимаю, я тебя огорошил. Нам нужно составить план действий. Вот, например, думал ли ты о пиратах? Саксы и скотты придут непременно, попомни мое слово.

— Это вопрос новичка. — Тем не менее вопрос этот оказал тонизирующее воздействие на Эвириона. — Корабль большой и быстроходный. Команда будет большой и хорошо вооруженной. Варваров встретим, они нам только хвост покажут. К тому же на море они редко атакуют. На земле им и легче, и добыча больше.

— Вот оно как, — кивнул Руфиний, который прекрасно был обо всем осведомлен. — Это наводит меня на мысль… Но пока об этом говорить не будем. Садись. Выпьем, поговорим и еще выпьем. Человека не узнаешь, пока с ним не выпьешь.

Теплый свет зажженных свечей приобретал нездоровый, гнилостный оттенок, попадая на лицо и руки девушки, лежавшей на кровати: настолько бледна она была. Лишь волосы, разметавшиеся по подушке и мокрыми прядями прилипшие к изможденному лицу, сохранили огненный цвет. Слабое пожатие холодных, тонких, словно соломинки, пальцев.

— Я сейчас уйду, а ты спи, — сказал Грациллоний, ощущая полную свою беспомощность.

— Спасибо, что навестил, — прошептала Нимета.

— Да что ты, я буду приходить при первой возможности. И завтра приду. Только выздоравливай. — Он постарался улыбнуться. — Это мой приказ, слышишь?

— Да. — Она глянула на выпуклость, выпиравшую из-под простыни. — Если она мне позволит.

— Что?

— Вон та огромная пиявка. Она еще не до конца раздулась.

— Молчи, — сказал он ошарашенно. Нельзя с такой ненавистью говорить о будущем ребенке. Это не по-христиански. Ребенок ни в чем не виноват. И ему следует со смирением принять своего внука.

Нимета яростно замотала головой:

— Если бы я могла избавиться от него…

С другой стороны над постелью склонилась высокая, одетая в черное фигура. Руна прикрыла рот девушки.

— Молчи, — повторила она. — Не гневи… богов.

— Спокойной ночи. — Грациллоний поцеловал влажный лоб, повернулся и вышел из комнаты вместе с Руной. Дочь проводила их взглядом до дверей.

В атриуме Грациллоний взял из рук прислуги свой плащ. Руна жестом приказала служанке удалиться. Когда они остались вдвоем, он заговорил по-латыни:

— По-моему, с тех пор, как я видел ее в последний раз, она выглядит получше.

Темноволосая голова согласно кивнула.

— И мне так кажется. Если бы не этот болван врач…

— Да? Я слышал, что вы его прогнали…

— Он собирался пустить ей кровь, и это после того, как судороги чуть не погубили ребенка. Нет, я прописала ей покой и питание, а теперь предсказываю, что она скоро пойдет на поправку.

Грациллоний посмотрел ей в глаза.

— Выкидыш был бы освобождением, — сказал он.

— Да. Сознаюсь, я на это надеялась. Ради Ниметы и ради… вас.

— С самого ее возвращения она выглядела все более больной, вы согласны?

— Да. Мы должны делать все, что в наших силах, для них обоих. Теперь не старые времена, когда родители могли выбросить нежеланное дитя на улицу.

Он помолчал.

— Вы были настоящим другом, — сказал он. — И я до сих пор удивляюсь, почему.

— Вы так и остались нашим королем, несмотря ни на что. Без вас мы ничто, мы просто все погибнем. — Чуть заметная улыбка заиграла на ее тонких губах. — Кроме того, вы весьма привлекательный мужчина.

Смутившись и слегка встревожившись, он накинул на плечи плащ:

— Мне пора идти.

Она уже не улыбалась.

— У вас сегодня был трудный день. Может, мне проводить вас до Конфлюэнта?

— Что? Да нет, спасибо. В этом нет нужды. Вы сегодня тоже устали, но не будем об этом говорить, ладно? Спокойной ночи. Завтра я еще раз загляну. — Он поспешно вышел.

«Да, она удивительная женщина, — подумал он. — Холодная и прямая, но для бедного моего ребенка она, как мать. Сегодня она вдруг повернулась ко мне другой стороной».

Тишину нарушал лишь стук его собственных шагов да журчание и плеск Стегира. Дневное тепло пока не ушло, однако к нему примешались первые струи прохлады, вливавшиеся в легкие вместе со слабым запахом цветущих растений.

За спиной остался загородный дом, белый, как привидение. Впереди маячили темные строения нового города, а далее, за рекой, раскинулись бескрайние поля, с восточной стороны, однако, дорогу им преграждал лес, который можно было бы сейчас не разглядеть, если бы не полная луна, прихотливо разбросавшая на нем круглые серебристые пятна и осветившая вершины деревьев. Луна только-только всходила и поэтому казалась огромной. Возле нее зажглись первые звезды.

Полнолуние, первое после весеннего равноденствия. С тех пор, как погиб Ис, прошло больше года, но королевы исчисляли время по луне, и сегодня исполнилась лунная годовщина со дня их смерти.

Какая тишина! Казалось, год назад не было ни ветра, ни бушующего моря, словно ему приснился кошмарный сон, но в таком случае и все остальное должно быть нереальным — Дахилис, Бодилис, Форсквилис, Дахут… нет, лучше не думать о ней, измученной и обманутой. Он позовет ее мать, Дахилис. Пусть станцует под луной и споет ему песню. Он не заплачет.

Грациллоний сжал кулаки, так, что ногти впились в ладони. Ему предстоит столько работы, что не мужское это дело — гневаться на богов. Надо успокоиться, наполнить легкие воздухом, напоенным ароматом цветущего кизила, и представить себе, что он слышит ее пение. Она играла на маленькой арфе…

Он остановился. По позвоночнику пробежала дрожь. Прямо перед ним, возле реки, росли заросли кизила. Ветви его под луной казались покрытыми снегом. Вот оттуда и раздавалась музыка, звучал чистый молодой голос.

«Дахилис, я не испугаюсь!»

Музыка оборвалась. Послышался шорох платья, торопливые шаги. И вышла она, длинные распущенные волосы, словно силок для лунного света. Он узнал эти тонкие черты. Почувствовал внезапную слабость. Колени подогнулись, он зашатался.

Но это была всего лишь Верания, дочь Апулея. Она привыкла называть его дядя Гай. Сейчас она показалась ему лесной феей, одной из тех, что порхали по ночам вокруг священного пруда в Нимфеуме. Всего лишь Верания. Он овладел собой.

— Что ты здесь делаешь? — почти закричал он.

Она встала перед ним, прижимая к груди арфу, как талисман. Глаз, однако, не отводила.

— Прошу прощения, если испугала вас, сэр. — Голос ее слегка дрожал. — Мне не спалось.

— Нехорошая ты девчонка. Разве можно ходить по ночам одной? — отчитал он ее.

— О, но ведь здесь все спокойно. Вы делаете все для нашей безопасности.

— Ха! — Тем не менее слова ее смягчили душевную боль. Во всяком случае, она дала ему повод. — Ты глупый, непослушный ребенок. Родители, конечно же, понятия не имеют, что тебя нет дома.

Она опустила голову. Беззащитность всегда трогала его. Он откашлялся.

— Хорошо, я провожу тебя домой, и если ты проскользнешь незаметно, не разбудив домашних, то они и не узнают. Но прежде ты должна обещать, что никогда больше этого не сделаешь.

— Прошу прощения, — повторила она. Ее было почти не слышно. — Я обещаю.

— А сдержишь обещание?

Она подняла удивленные глаза:

— Я не могу нарушить обещания, данного вам.

— А! Гм. Очень хорошо. — Странно, но ему не хотелось идти домой, в хижину, куда не проникал лунный свет. К тому же сначала нужно успокоить девочку. — Что ты такое пела? — спросил он. — Вроде я такой песни раньше не слышал.

Она крепче прижала к себе арфу.

— Песня… это моя. Я их сочиняю.

— Вот как? — Он знал, что она музыкальна (лицо отца светилось от гордости, когда по его просьбе она пела для гостей), но он не знал, что кроме способностей к рисованию и рукоделию она может еще и сочинять музыку. Она была очень застенчива.

— Молодец.

Грациллоний потер подбородок. Это движение успокаивало его, так как прикосновение к бороде напоминало ему поглаживание домашнего животного.

— А мелодию ты откуда взяла? Она не похожа ни на римскую, ни на галльскую. Больше напоминает музыку Иса.

— Я этого и добивалась, сэр.

— Да? Ну-ну. — Ему ничего не оставалось, как обратиться с просьбой. Слова были на латинском языке. Наверное, детский лепет, зато голос у нее очень приятный. — Может, ты споешь для меня?

— А вы хотите? — В голосе ее звучало беспокойство. — Она печальная. Поэтому мне и не уснуть.

Потом, после того как он распрощался с ней, пожелав спокойной ночи, уже лежа в кровати, он подумал, не знала ли она, куда он ходил, и не поджидала ли его специально. Он сразу почувствовал, что она, хотя и побаивалась, но очень хотела, чтобы он послушал ее пение.

— Давай, — настаивал он.

Она встала под белыми цветами кизила и, ударив по струнам, извлекла из них серебристый аккорд. Сначала она пела тихо, а потом осмелела. Слова песни, по неизвестной ему причине, долго не давали ему уснуть.

В канун Пасхи стояла ясная погода. Пахотные поля окутались зеленой дымкой, разворачивались листья; блестели реки, сбегая к морю; воздух оглашало птичье пение. На крыльце церкви собралась толпа, бедно одетая, но радостно спокойная.

Юлия, дочь Грациллония, и сама не знала, что сейчас чувствует. После поста девушка испытывала легкое головокружение, ведь обычно на аппетит она не жаловалась. Богословие, молитвы, обряды жужжали у нее в голове, как пчелиный рой. В какие-то мгновения люди, тесно ее обступившие, казались ей стоявшими очень далеко, а лица их — лицами незнакомцев.

Так как это была обычная церковь, а не собор, здание не могло вместить одновременно всех новообращенных. Их запускали в помещение по очереди. Для соблюдения порядка поставили дежурных. В церковь входили по одному. Сначала шли дети, потом мужчины, и в последнюю очередь — женщины. Время тянулось бесконечно. Юлии казалось, что она здесь уже несколько столетий. Ничего не менялось, лишь ноги ее болели все сильнее.

С запада солнечные лучи, проскользнув между домами, брызнули на светловолосую голову и загорелись огнем. Это поднимался по ступеням Кэдок Химилко. Юлию охватила слабость, сменившаяся почти непереносимой радостью. Может, это ангелы пролетели? Наступил день ее спасения.

Люди подвигались. Она стояла сейчас первой в женской очереди. Услышала, как выкликнули ее имя, увидела кивок дьяконицы. Все казалось нереальным. Она спотыкалась, плыла, ангельские крылья бились в голове.

Став епископом, Корентин пристроил к каменной стене церкви баптистерий. Деревянная пристройка эта была маленькой, но добротной. Он и сам в свободное время принимал участие в строительстве. Быстро набрал штат: священников, дьяконов, дьяконицу. Часть людей приехала из Тура (ранее они служили у Мартина), остальных рекрутировал среди местных жителей. Он вынашивал планы строительства новой, большой церкви на территории Конфлюэнта, благо место позволяло.

Но до исполнения задуманного было еще далеко: прежде надо было, чтобы колония, с Божьей помощью, выросла и окрепла.

В маленькой темной комнате пахло затхлостью. Посвящение Юлии отличалось от посвящения Кэдока: ведь она была женщиной. Купель стояла за занавеской, чтобы священник не видел женской наготы. Тем не менее, когда с помощью дьяконицы девушка разделась, лицо ее полыхало. Подсказки не понадобилось, и она трижды воскликнула:

— Изыди, сатана!

Затем опустилась в купель. Это был не прекрасный каменный бассейн, о котором ей доводилось слышать, а большая деревянная бочка. Святая вода, доходившая до талии, некоторое время волновалась, потревоженная ее погружением, а потом успокоилась. Юлия опустила голову. В Исе люди не стеснялись своего тела, но Ис лежит теперь на морском дне.

Гулко загремел голос священника:

— Веруешь ли ты во Всемогущего Господа, Отца нашего?

— Да, — выдохнула она. — О да.

Дьяконица зачерпнула первый ковш воды, подала священнику и направила его руки, чтобы он вылил воду на Юлию. Ей вспомнился ручей, с веселым журчанием падавший в пруд, и скульптура Белисамы.

— Веришь ли ты в Иисуса Христа, Сына Божьего, родившегося от девы и пострадавшего за нас?

— Да.

— Отрекись от всего языческого. Позабудь о нем навсегда.

На голову и на сердце вновь полилась вода искупления.

— Веришь ли ты в Святого Духа, святую Церковь, прощение грехов и воскрешение?

— Да. Прости, Господи, мне грех непонимания. Верую. Пусть вода очистит меня.

Рука подтолкнула ее вперед. Поднялась на ступеньки, вода стекала с тела. Сейчас священник совершит помазание. Дабы соблюсти пристойность, дьяконица обняла ее — небрежно, потому что очень устала, — и помогла одеться. Церковь в качестве подарка выдала ей чистую белую одежду.

Захватив старую одежду, вышла в вестибюль. Ранее ей доводилось бывать здесь, когда из-за закрытой для непосвященных двери доносились невнятные звуки проходившей там службы. Сегодня и она примет участие в таинстве.

Корентин ждал ее.

— Благословляю тебя, дочь моя, — сказал он и осенил ее крестом. Он был похож на статую, выкованную из железа, хотя весь этот день провел на ногах. Тем не менее, когда он быстро зашептал ей на ухо, в словах его она почувствовала горечь.

— После того, как все закончится, ступай домой и проси отца, чтобы и он пришел. Если любишь его, сделай это.

В церкви негде было яблоку упасть. Повсюду горели лампы и свечи. Исходивший от них жар, запахи ладана и разгоряченных тел делал воздух чрезвычайно тяжелым. У Юлии кружилась голова, она чувствовала опьянение. А что-то будет с ней, когда она вкусит Хлеб и Вино?

Гул голосов. В церкви находилась группа христиан со стажем. Они стали легонько обнимать новообращенных и прикасаться к ним губами.

Потом новообращенные стали целоваться друг с другом. Неожиданно Юлия оказалась в объятиях Кэдока. Глаза его сияли. Он прижался губами к ее рту.

— Эй, ну как, достаточно, или еще немного? — спросил язвительный голос по-исански. Пара разомкнула объятия. Рядом с ними стоял Эвирион Балтизи. — Я тоже готов приветствовать сестру — целомудренно, — подчеркнул он. Кэдок покраснел. Взгляд его был далек от доброжелательности. Эвирион посмотрел на него чуть насмешливо. Затем подошла еще одна женщина, а за ней — другая, и толпа отодвинула их друг от друга.

До потопа Тера жила в стороне от моря. Держала овец и совершала культовые обряды по желанию немногочисленного населения. Она сразу поняла, что в Аквилоне будет чувствовать себя не на месте. Тера, как и большинство уцелевших жителей Иса, подыскала для себя и своих четверых детей место на ферме. Но, в отличие от прочих, не переехала в Конфлюэнт, а осталась там, где была. Земельная собственность эта принадлежала Друзу: он сам расчистил себе этот лесной участок. Бывший солдат был христианином, но не ортодоксом: он не считал грехом держать у себя язычника. К тому же Тера была хорошим, крепким работником, да и дети ее — два мальчика и две девочки — делали все, чего можно было ожидать от них в их нежном возрасте.

В Пасхальное утро они остались на ферме впятером, если не считать охранника-язычника. Остальные поехали в город на церковную службу и должны были остаться на празднество.

Дети оторвались от игры и, бросившись к ней, закричали, что к ним идет путник. Тера, мирно дремавшая на скамье возле дома, поднялась, обошла стену и посмотрела в южном направлении. Над полями, где в рост пошли зеленые побеги, вздымались снежные вершины гор. Овцы щипали молодую траву. За спиной Теры тысячью оттенков зелени переливалась целина. Защитная стена окружила дом фермера и хозяйственные постройки с толстыми стенами под соломенной крышей. Тера с детьми спала на сеновале. Территорию эту считала своей и защищала угрозами, а однажды — и вилами.

Аквилона было не видно: до него отсюда несколько миль к юго-востоку. От фермы расходились дороги — вернее, тропинки, — протоптанные ногами, копытами, колесами. По одной из них шел сейчас враскачку человек мощного сложения, с черными бородой и волосами, тронутыми сединой. В руке он держал копье, служившее ему посохом. На поясе у него был нож, а на плечах — боевой топор. По его внешнему виду охранник заключил, что это не разбойник, и пропустил человека.

Друз, как и большинство зажиточных галльских землевладельцев, держал собак. Они почувствовали приближение чужака и залились лаем. Огромных злых собак держали взаперти, иначе они растерзали бы незнакомца на куски. Теру, однако, они знали, и замолкли, повинуясь ее команде.

— Маэлох! — узнала она и поспешила к нему навстречу, обеими руками схватила его руку. — Какими судьбами?

— Да так, не сиделось на месте, — ответил моряк. — В этот день для таких, как я, нет пристанища. Ни в Аквилоне, ни в Конфлюэнте. Король тоже оседлал жеребца и подался куда-то.

— Ну, а ты решил навестить друзей? Добро пожаловать. Уверена, хозяин не пожалеет тебе кружку эля.

— Да, пыль в глотке он наверняка промочит. Эй, вы там, — Маэлох улыбнулся детям. Двое старших прижались друг к другу, а младшие спрятались за материнскую юбку. — Да вы наверняка ждете входной платы. Ну а как вы смотрите на это? — Огромная рука опустилась в карман и вынырнула с ворохом конфет.

— Да у тебя ухватки как у богача, — сказала Тера.

Маэлох нахмурился:

— Богач дал бы золото. Может, когда-нибудь и придет такой день.

А в кухне с глиняным полом он сказал, держа в руке кружку:

— У меня к тебе разговор.

— Я уже догадалась, — ответила Тера. — Если ты еще не до конца стоптал ноги, пойдем в лес. Там нас никто не услышит, разве что эльфы.

Он посмотрел на нее внимательно. Она стояла перед ним в штопаном платьишке из грубой материи, босая, но сильная и плотная. Смотрела бесстрашно. Копна выгоревших на солнце волос обрамляла круглое курносое, довольно моложавое лицо. Глаза у нее были маленькие, но ярко-голубые. Глядя на нее, никто бы не догадался, что она знакома с заклинаниями, привидениями, эльфами и, может быть, даже с древними местными богами.

— Да, — подтвердил он, — хочу тебя кое о чем спросить.

Он осушил кружку. Тера дала распоряжения старшему мальчику, и они отправились.

— Да я мало что знаю и могу, — предупредила она Маэлоха. — Куда мне до королев, да и их могущество в последние годы поубавилось. Ну что, я гадала на тиссовых прутьях, жертвоприношения совершала, сны видела, иногда они сбывались.

— Это мне известно. Ну, а после наводнения ты вроде этим не занималась?

— Ни-ни. Разве только заговаривала, амулеты давала, предсказания делала по ветру, воде или звездам. Ну, что я могу? Разве посмею?

Оставив позади расчищенный участок, они вошли в лес. Тропа, что вела к Стегиру, огибала массивные корни и замшелые камни. По обеим ее сторонам росли кусты, кроны деревьев, смыкаясь, образовывали крышу над головой, солнечные лучи, пробиваясь сквозь нее, рисовали на стволах яркие веснушки. Было душно. Стонали голуби, отсчитывала годы кукушка.

— Нимета, думаю, осмеливается, — продолжил разговор Маэлох.

— Эта дикая дочка короля? Я что-то слышала.

— Ей в лесу строят дом. По ее желанию, но Граллон разрешил. Он об этом помалкивает. Никому ничего не рассказывает, и мне — тоже.

Тера схватила его за руку. В хрипловатом ее голосе послышалось сочувствие.

— Ты о нем беспокоишься?

— Он мой король. Да и твой тоже… Ты за ней приглядывай, ладно?

— Как же я могу?

— Да ты что-нибудь придумаешь. Много ли найдется женщин, что устояли перед Корентином?

Они шли дальше.

— А ты почему сопротивляешься? — спросил он.

Она смотрела перед собой.

— Да не знаю. Я об этом и не думала, — ответила она тихо. — Словно меня в стадо хотят загнать. Он, конечно, пастух добрый, но я родилась свободной.

— А Бог — твой отец? Так вроде говорят.

Она рассмеялась:

— Да моим отцом мог стать любой, кто приглянулся бы моей матери. Так же и мои сорванцы. Догадаться, я, правда, могу. — И, сделавшись серьезной, продолжила. — Я три раза видела Кернунноса. Рога под луной так и блестели, а однажды… правда, может, то сон был, наверное, я коноплей надышалась. — Она загрустила. — Это духи тех, кто были когда-то богами. Дети-то мои точно станут христианами. Иначе одногодки их засмеют. А зачем им страдать?

— А ты подождешь?

— Пока подожду.

— А разве не страшно состариться одной?

Они подошли к берегу реки и остановились. Журчавшая вода была такой прозрачной, что они видели и камни на дне, и стремительных рыб. Много лет назад здесь свалилось дерево, частично рассыпавшись в труху. Ствол оброс густым мхом. Тера и Маэлох уселись на то, что осталось от дерева.

— Да и ты, парень, рискуешь остаться один, — сказала она. — Граллона не хочешь бросить?

Он потянул себя за бороду:

— Н-нет, боги между нами никогда не вставали.

— А ты все еще поклоняешься тем Троим, что из Иса?

Он почувствовал насмешку и покачал головой:

— Нет, после того, что они сделали…

— И я тоже. Да ведь мы, сельские жители, ездили в город лишь по базарным дням, так что боги эти для нас чужие.

У нас всегда свои были боги, галльские, и те же боги были у древних людей. Теперь ты…

— Богов у меня больше не осталось, — еле выговорил он. — Я мог бы и христианство принять, но тогда бросил бы души, что лежат на дне морском. Понимаешь? Те, которые возил на Сен. Как же они тогда? Кто вспомнит о маленькой королеве Дахилис и вспомнит ее счастливый смех и танцующие ножки? Кто зажжет факел в канун Луны Охотника? Ведь наши мертвые должны найти дорогу к тем, кого они любили. Вот я и должен им помочь.

Она схватила его за руку:

— И я тоже, если позволишь. А у меня есть боги, которых хватит для обоих.

Он повернулся к ней.

— Я уже думал об этом, девочка, — прорычал он.

— И я тоже, — повторила она.

Мох призвал их к себе.

Сразу же после Пасхи Эвирион Балтизи отправился вместе с командой в Гезокрибат. Там его ожидал корабль. К ним присоединился и Руфиний. Он сказал, что поедет на разведку для сбора информации, а, может, он и Эвириону пригодится: даст ему пару полезных советов. Матросы из Аквилона зароптали: зачем, мол, им язычник на борту, но людей из Иса было больше, и они положили конец протестам. Ведь христианами они стали совсем недавно и помнили, что город их называли Королевой Морей.

Два дня корабль стоял в сухом доке: его готовили к плаванию. Команда не возражала. В городе было много кабаков, публичных домов и других увеселительных заведений, которых в Аквилоне им явно не доставало. Руфиний тоже исчез в неизвестном направлении и появился лишь перед самым отплытием.

В плавание Эвирион отправлялся не в самом лучшем настроении. Он заранее знал, что в Гезокрибате груз ему не взять. Корабль ему, как чужаку, удалось приобрести, дав взятку чиновникам. Теперь же они хотели задержать судно и его капитана, и Эвирион направил протест прокуратору с жалобой на незаконные действия администрации. Трибун уладил дело, но в свою очередь ждал от него компенсации за услугу. Когда Руфиний услышал, какие суммы Эвирион выложил ранее и сейчас, то только присвистнул.

— Они провели тебя как мальчишку, — сказал он. — Ты заплатил вдвое больше, чем требовалось.

Настроение Эвириона от этого лучше не стало.

И все же у него был корабль и надежды на будущее. Корабль-красавец построили в Британии, пусть и много лет назад, зато на славу. Под придирчивым взглядом Эвириона корабль довели до нужной кондиции. Он был стройнее южных торговых кораблей, и корма у него была ниже, зато имелась небольшая каюта. К средней части судна принайтовили спасательную шлюпку. На носу таран: с его помощью корабль надежно причаливал к берегу. На вынесенной вперед мачте — шпринтовое парусное вооружение. Хотя скорость судна, по сравнению с прямыми парусами, была меньше, корабль обладал большей маневренностью, а на недостаток ветра в северных морях пока никто не жаловался. Бушприт украсили резьбой, а на ахтерштевне установили огромную лошадиную голову, выкрашенную синей краской, на черном корпусе вывели красную полосу. Эвирион назвал свой корабль несколько вызывающе — «Бреннилис».

Выйдя из Гезокрибата, Эвирион взял курс назад, в Аквилон. Там он, на основе консигнации, собирался загрузиться товарами, производимыми в Галлии.[12] Средств на оплату товаров у него пока не было. На юге Эриу, в Муму правил король Конуалл, дружелюбно относившийся к Ису. У него Эвирион надеялся совершить выгодный обмен. В этом году они сделают два-три таких рейса, а позднее пустятся в более заманчивые путешествия — к германским берегам, за янтарем, мехами и рабами.

Эвирион предполагал сначала пойти вглубь, на запад, а потом повернуть на юг и далее — на восток. Приближаться к развалинам Иса у него не было ни малейшего желания, тем более что со всех сторон поступали тревожные сигналы. Ходили слухи, что в северной бухте, которую жители Иса называли Римской, появились скотты. Судя по сообщениям, их было немного.

— Думаю, их послали в разведку: выяснить, насколько сильна сейчас империя, — сказал Руфиний. — Попутно они грабят незащищенные деревни и фермы.

— Слишком много таких незащищенных, — сказал Эвирион, — и все благодаря империи. — Сеть береговой охраны, сплетенная Грациллонием, распалась после гибели Иса.

— У нас есть защита, — возразил Руфиний.

Эвирион уставился на него.

— На что вы намекаете, старый лис?

— С таким большим судном и хорошо вооруженной командой — отчего бы нам самим не сходить в разведку? Кто знает, может, что и выгорит?

Эвирион всегда был готов к рискованным приключениям. Он так и ухватился за предложение.

Первую ночь «Бреннилис» простояла на якоре против Козлиного мыса. Утром, выйдя на морские просторы, пошла на восток. Было солнечно и ветрено. Белые гребешки оседлали ярко-синие волны. На горизонте появились до боли знакомые скалы. Мужчины старательно отворачивались и смотрели перед собой, на волнующееся море. Потом кто-то не выдержал, а за ним и другие матросы, посыпались проклятия.

— Мы еще отомстим, — пообещал Эвирион.

Вскоре увидели семь узких кожаных лодок. Заблестели наконечники стрел: светлокожие люди в килтах заволновались, увидев незнакомое судно. Эвирион приготовил луки, оценил расстояние, силу ветра, течения, скорость и дал сигнал рулевому. «Бреннилис», приняв боевую стойку, понеслась вперед.

Лодки пустились наутек — кто куда. Против корабля с высокими бортами и моряками в боевом облачении шансов у скоттов не было. Эвирион набросился на одну из лодок. Под парусом «Бреннилис» было не удержать. Скотты поняли его намерение и убрали паруса: на веслах они получали преимущество в скорости. Полетели стрелы, два воина упали. Понеся урон, остальные уже не так споро работали веслами.

«Бреннилис» нанесла удар выступающим концом кормы. Легкий корпус треснул, и шлюпка опрокинулась.

Варвары попадали в воду. Остальные лодки кружили на некотором расстоянии.

— Не надо провоцировать их на атаку, — посоветовал Руфиний. — Они погибнут, но и у нас будут потери.

Эвирион с большой неохотой уступил. Как только шестерых варваров подняли на борт, корабль развернулся, и «Бреннилис» помчалась в открытое море. Шлюпки какое-то время преследовали их, а потом отстали. Издали они были похожи на больших бакланов, качавшихся на волнах.

Мокрых пленников прижали пиками к борту. Руфиний подошел к ним.

— Вас надо связать, — сказал он на их языке. — Если вы будете себя хорошо вести, останетесь живы.

Высокий рыжий мужчина, по виду шкипер, по-волчьи оскалился.

— Будем ли мы жить — все равно, лишь бы и вас прихватить на дно, — ответил он. — Ну да ладно, может, нам еще и представится такой случай. — Он посмотрел в сторону берега. — Мы-то ваших птиц накормили на славу. Думаю, вы этого не забудете.

— Да ты храбрый парень, — сказал Руфиний. — По-латыни сказали бы «дерзкий». Можно узнать твое имя?

— Лоркан Мак-Фланди из туата Финджени.

— Это, значит, неподалеку от Темира? — Руфиний узнал диалект и припомнил свое посещение этих мест.

— Верно. Я клялся на верность королю Ниаллу Девяти Заложников.

— Ну-ну. А теперь вытяните руки. Сейчас вас свяжут, и заложниками станете теперь вы.

Пленные нахмурились, но подчинились. Когда Лоркану связали запястья и щиколотки, Руфиний оттащил заложника в сторону и назвал себя.

— Я был в твоей прекрасной стране, — сказал он. — Сочувствую и понимаю, как тебе, должно быть, хочется домой. Давай решим между собой, как это сделать.

Они стояли возле леера и тихонько беседовали. Ветер относил их слова в сторону.

— Только у короля Ниалла могут служить такие люди, как ты, — втирался к нему в доверие Руфиний.

— Мы собирались торговать, — ответил заложник. — Но тут он перед самым отъездом поговорил со мной и другими шкиперами. Ему сейчас недосуг: пошел на север Эриу — усмирять бунт, а то бы сам сюда явился и веревки были бы на вас. Да, скорее всего, сейчас бы вас и на свете не было. Но ничего. Дойдет и до вас очередь.

— Да, такие рейдеры, как ты, могут быть ему полезны. — Руфиний погладил раздвоенную бородку и посмотрел вдаль, а потом как бы рассеянно сказал: — Ты, я вижу, побывал в Исе.

Лоркан вздрогнул:

— Откуда ты знаешь?

Руфиний улыбнулся:

— Никакого колдовства. У тебя на шее золотая цепочка с жемчужной подвеской. Работа наших мастеров. Почему-то мне сомнительно, что ты ее купил.

— Нет, я ее не покупал. — Лоркан помрачнел. — Я ее там нашел.

— Среди развалин? Я слышал, они опасные. Там вроде водятся злые духи. Ты, наверное, очень смелый, а, может, и глупый.

— Я заработал ее, исполняя поручение короля.

— Вот как? Ходят слухи, что гибель города — его рук дело. Он разве еще не успокоился?

— Нет. Он дал нам поручение разрушить все, что там еще осталось. А это я нашел… в могиле. — Лоркан скорчил гримасу. Видно было, что ему не по себе, как бы ни старался он принять равнодушный вид.

— Да и скалы там опасные.

— Мои ребята ходили пешком, мы остановились возле древних развалин.

— А! Гаромагус. Я так понимаю, вы там собрали неплохой урожай.

— Да. — Лоркан спохватился. — Да ты хитер. Я распустил язык, потому что горюю по погибшим товарищам. Ты не узнаешь от меня, где спрятаны сокровища.

— Да ведь ты можешь за них купить свободу.

— А как же мои матросы?

— Мы сумеем об этом договориться. Иначе придется отправить вас в Венеторум, на невольничий рынок. Они знают, как усмирять рабов. Подумай об этом. — Руфиний отошел.

Когда скоттов отвели в трюм и надежно закрыли, он пошел к Эвириону. К капитану вернулось хорошее настроение.

— Да, мы хорошо сработали, — согласился Руфиний. — Однако настоящее сокровище на весах не измерить.

— Что же это? — удивился Эвирион.

— Информация, — тихо сказал Руфиний. — Вот этому король обрадуется.

Дико выл ветер, стонали деревья. Дождь лупил по их кронам. Там, где деревьев не было, потоки дождя обрушивались в Стегир, и река вспенивалась. Провалившийся в темноту лес время от времени озарялся молнией, и тогда становились видны и листок, и сучок, и каждая отдельная капля. Гром лихо катился на ночной колеснице вслед за молнией.

В доме громко кричала Нимета.

— Тише, детка, — уговаривала ее Тера. В грохоте разбушевавшейся стихии ее было почти не слышно. Она положила руку на лоб, залитый холодным потом. — Расслабься. Отдыхай между схватками.

— Прочь, проклятое отродье! — После долгих часов мучительных часов Нимета сорвала голос. — Прочь и подохни!

Тера снова потрогала амулет, висевший у нее на шее. Какое плохое предзнаменование: мать ненавидит собственное нарождающееся дитя.

— Кернуннос, дай силы, — устало бормотала женщина. — Эпона, принеси ей облегчение. Добрые силы, придите на помощь.

Оплывали и коптили свечи, бросали в углы комнаты причудливые, неспокойные тени. Лицо Ниметы выступало из темноты. Боль обточила его почти до костей. Зубы мерцали, череп, казалось, рвался наружу. В скудном свете отливали желтизной белки глаз. Солома под ней была мокрой от крови.

Живот ее опять поднялся.

— Сядь и потужься, — сказала Тера и стала помогать ей. Она уже и забыла, как часто приходилось ей это делать. Неужели роды никогда не кончатся? — Нет, не двух, а трех быков заколем тебе, Кернуннос, если оба живы останутся, — торговалась она. — Уверена, король Граллон тебе их не пожалеет. Эпона, а тебе я что пообещала? А! Заставлю Маэлоха, он вырежет из моржовой кости твое изображение, и я буду брать его на все обряды. Эльфы, духи и нимфы, лесные и речные божества, уж не хотите ли вы, чтобы я привела к вашим логовам волшебника из христиан? Он вас проклянет, вот увидите, если вы сейчас не поможете.

Сверкнула молния. Раздался треск. Казалось, в окнах загорится пленка. Громыхнул гром, и хижина задрожала. Между бедрами Ниметы показалась голова.

— Пошел, — Тера так устала, что не могла и радоваться. Руки ее работали сами по себе.

— Ого, да это мальчик, внук короля. — Она подняла крошечное тельце и хлопнула по спинке. Шторм заглушил первый крик.

Что теперь? Отрезать пуповину и перевязать, обтереть младенца, завернуть в пеленку и одеяло. Так… теперь послед, ну а сейчас позаботиться о матери. Тера обтерла худенькое обнаженное тело, помогла перебраться с соломенной подстилки на постель, застеленную чистым бельем, надела на Нимету рубашку, причесала спутанные рыжие волосы.

— В кастрюльке суп, моя милая, — сказала Тера, — но сначала возьми на руки маленького. Ты это заслужила после таких мучений.

Нимета сделала отстраняющий жест.

— Нет, убери его, — прошептала она. — Я его выкинула. Зачем он мне теперь?

Тера отвернулась, стараясь скрыть тревогу. Нимета провалилась не то в сон, не то в беспамятство. Ребенок кричал.

Утро выдалось солнечным и прохладным. На мокрой земле лежали сломанные ветки. Капли воды блестели, словно драгоценные камни. От Грациллония прибыл посыльный. С тех пор, как Тера стала ухаживать за его дочерью, посыльный приходил к ним каждый день. Нимета предупредила, что не хочет никого видеть, кроме повитухи. Особенно возражала она против христиан. Грациллоний постарался скрыть обиду и поговорил с Маэлохом. Тера с детьми жила теперь в доме рыбака в Конфлюэнте.

— Да-да, наконец-то, — сообщила она посыльному. — Мальчик. Здоровый. Но роды были тяжелыми. Маэлоху скажи, что я побуду здесь еще несколько дней, пока Нимета не встанет на ноги. — Она перечислила список необходимых вещей, которые надо было принести на следующее утро.

Оставшись одни, женщины могли наконец отдохнуть. У Теры теперь было мало забот: убирать в доме, топить печь, готовить, стирать, ухаживать за матерью и младенцем. И мать, и ребенок были вполне здоровы, ведь в них текла кровь короля да и уход за ними был надлежащий.

Дом Ниметы лачугой назвать было нельзя. Построен он был из бревен, проконопачен мхом. Каменный очаг, глиняный пол, крыша из дерна. Рядом огромный дуб и полноводный Стегир. К дому подступал и лес, полный жизни. Мимо шла исхоженная тропа. Нимета выбрала это место, оттого что оно считалось святым. Место, куда люди приходили за помощью со времен появления здесь первых менгиров. В стародавние времена здесь жил христианский отшельник. Рабочие, строившие ей дом, сложили в кучу прогнившие развалины, оставшиеся от его хибарки, а она подожгла их и устроила жертвенный огонь.

Тот день прошел в полном молчании. Лишь младенец оглашал дом криками.

— Пора уже дать ему грудь, — сказала Тера.

— Да, — отозвалась с постели Нимета. — Девять месяцев сосал он мою кровь. Теперь ему понадобилось мое молоко.

Тера сидела рядом на табурете, сцепив на коленях пальцы.

— Беспокоюсь я о тебе, девочка, — сказала она медленно. — Ты все молчишь. Голос твой я слышала только во время родов. И смотришь, как слепая. Куда смотришь-то?

Нимета вздернула губу.

— Ты сама советовала не тратить попусту силы и не кричать. Ну, теперь я и стараюсь их восстановить.

— Грешно винить новорожденного ребенка.

— Разве я его виню? Я виню четверых зверей, породивших его.

Тера некоторое время смотрела на нее.

— Так ты пыталась от него избавиться?

— Конечно.

— Как?

— Я перепробовала все средства. Но что я знаю? В римском городе я чужая. А потом… — Нимета замолчала.

— А потом, — продолжила Тера, — ты поселилась у Руны.

Нимета сжала губы.

— Доверься мне. — Тера осторожно взяла вялую руку, лежавшую на одеяле. — Знаешь, с таким горем, как у тебя, я еще ни разу не сталкивалась. Я буду молчать. Если расскажешь мне, что ты делала, может, и пойму, как тебе помочь.

Нимета задумалась. Когда заговорила, в голосе слышалась решимость.

— Поклянись, что будешь молчать и без моего разрешения никому ничего не расскажешь.

— Обещаю.

— Нет, ты должна поклясться. Поклянись, что будешь хранить молчание обо всем, что довелось тебе увидеть и услышать, пока ты была со мной.

Тера скорчила гримасу:

— Нелегко это будет. Ну да ладно.

Она взяла нож, висевший у нее на поясе, уколола большой палец и выдавила на пол каплю крови.

— Если нарушу данное тебе слово, пусть найдет меня Дикий Охотник, а собаки его лижут мою кровь, пусть душа моя не найдет покоя и будет вечно скитаться. Кернуннос, ты слышал.

Нимета села в кровати, дрожа от восторга.

— Так ты знаешь старое учение. Научи меня!

Тера покачала головой:

— Во всяком случае, знаю достаточно, чтобы бояться. Если сделаю это, пострадаем мы обе. Ну-ка, ложись и расскажи мне о том, что я у тебя спрашивала.

Нимета нехотя согласилась. Она рассказала о травах, которые использовала, — горьких и вызывающих тошноту. О том, как бросалась животом на землю, как искала колдунов и знахарей. Все было напрасно. К тому же к ней, язычнице, отверженной, несмотря на деньги, которые дал ей перед отъездом Эвирион, относились с подозрением, и она не могла действовать открыто, даже в Гезокрибате среди бедного населения. Христианские заповеди запрещали уничтожать плод и тем более новорожденного.

— Руна давала мне пить сапу, — закончила она. — Но от нее я чувствовала себя слабой и больной. В конце концов она сказала, чтобы я перестала. После этого я почувствовала себя лучше, а в животе у меня начались толчки. Словно у меня там сидел всадник, подгоняющий лошадь.

Тера нахмурилась:

— Сапа?

— Руна сказала, что это римский напиток. В свинцовом сосуде варят виноградный сок. Получается густой, сладкий сироп. Римляне обычно добавляют его в вино. Я пила его неразбавленным. Похоже, так оно и есть.

Нимета подняла глаза:

— Руна говорила, что сапу пьют римские проститутки. Она отбеливает кожу и помогает избавиться от нежелательной беременности. Тут я и подумала, что смогу убить свою личинку. Только ничего из этого не вышло.

Тера некоторое время сидела молча, а потом сказала:

— Да ладно, пусть он у тебя побудет, а потом мы с твоим отцом подыщем ему приют… Гм. В Исе всегда считали, что свинец — это медленный яд.

— А он хочет его?

— Мне кажется, он предпочел бы, чтобы он умер в утробе. И все же… он ведь его внук, его и королевы Форсквилис. Думаю, любил он ее не меньше, чем остальных королев. Дахилис, мать Дахут, — это уже дело особое. Но Дахилис покинула его, когда я была еще ребенком. Так что знаю ее только по рассказам. Ну а Форсквилис-то я, конечно, видела. Красивая, сильная и странная она была. И все-таки Граллон сделает для внука все возможное.

— Тогда я потерплю, — пробормотала Нимета. Когда Тера принесла ей младенца, она обнажила грудь, и ребенок жадно приник к ней.

В последующие дни Нимета не выказывала по отношению к нему ни любви, ни ненависти. Тера научила ее, как обращаться с ребенком, и она делала все, что положено. Говорила она мало, а все больше смотрела вдаль и трогала амулеты. Когда к женщине вернулись силы, стала метаться по дому, как кошка в клетке. Позднее стала выходить из дома, бродить по лесу и купаться в реке.

Сначала она выходила ненадолго, потом ее не было дома все дольше. На третий день Тера сказала:

— Ладно, теперь я могу тебя оставить. Я зайду к твоему отцу и скажу, что ты оправилась после родов. Он будет рад. Когда ему можно будет навестить тебя, или ты сама к нему придешь?

Нимета ответила ей тихо и холодно:

— Я сообщу потом.

— Посыльные от него будут время от времени к тебе заглядывать, — голос Теры смягчился. — Не томи ты его больше. Он одинок и обременен заботами.

— Я дам ему знать. Спасибо тебе за помощь.

Тера начертила в воздухе знак.

— Пусть Они будут с тобой, детка.

Когда женщина ушла, Нимету затрясло. Дрожь не проходила. Она скорчилась в углу, обхватив себя руками, но зубы так и стучали. Ребенок плакал. Она громко обругала его, и он замолчал. Нимета долго завывала.

Она, наконец, совладала с собой. Поднялась и начала собирать вещи: нож, палку с магическими знаками, лопатку зубра, на которой тоже были вырезаны волшебные значки, кремень, меч, трут и связку хвороста. Надо было выйти заранее, пока не село солнце. Она бормотала под нос заклинания и молитвы, которым выучилась в Нимфеуме. Все это помогало усмирить раздражение, которое вызывал у нее заходящийся в плаче младенец. Она могла бы утешить его, если бы поднесла к груди, набухшей от молока, но заставить себя это сделать никак не могла.

Потом надела чистое белое платье и закинула за спину мешок. Быстро вынула младенца из корзины. Тера принесла ее вместо колыбели. Ребенок запищал, пока она не прижала его плотно к левому бедру. В правой руке она держала палку с мумией змеи.

День был жаркий, безветренный, пахло мокрой землей. Крики ребенка перешли в жалобное хныканье. Потом он уснул, убаюканный мерной поступью матери. То и дело вспархивали птицы, подавала голос кукушка. Солнечные лучи, проникавшие между стволами, становились все длиннее. Затем они пропали, и Нимету окружили тени.

Она дошла до места, которое люди обычно обходили стороной. С запада лес слегка расступался, и в проеме виднелось красное небо. Когда-то там был Ис. На севере небо побледнело, а на восток наступала ночь. Пруд озаряли закатные лучи. Стрижи беззвучно гонялись за комарами, роившимися над прудом. Из-под опавших листьев струилась прохлада.

У края воды лежал высокий черный валун. Нимета положила возле него свою ношу. Ребенок проснулся. Пронзительные крики оглашали воздух. Она быстро собрала для растопки сухой валежник. Надо было разжечь костер, чтобы видеть то, что она собиралась сделать.

Разжечь костер — непростая задача, но она умела это делать. Научил ее отец. С самого детства он учил ее всему, к чему она проявляла интерес, пока не произошел разрыв между ним и королевами. Как же тосковала она по большому человеку с умными руками!

Ребенок кричал и кричал.

— Успокойся! — раздраженно воскликнула она. — Скоро ты совсем успокоишься.

Костер взметнулся. Убедившись, что он не погаснет, встала, подняла руки и громко сказала:

— Иштар-Исида-Белисама, я здесь. Призываю Тебя, Дева, Мать и Ведьма, Хозяйка жизни и смерти, Утешительница и Мстительница. Я хочу очистить себя перед тобой.

Нимета сняла одежду и вошла в пруд. Гнус облепил ее, вцепился в обнаженное тело. Она спотыкалась о коряги, ранившие ноги. Дошла до середины пруда. Вода доходила ей до пояса. Она трижды зачерпнула полные пригоршни воды и вылила их себе на голову. Каждый раз она называла имя: Таранис, потом — Лер и, наконец, Белисама.

Вернувшись, заметила, что пламя горит низко. Присела на корточки и подбросила топливо. Огонь осветил росший неподалеку бук. В левую руку Нимета взяла горящую головню, в правую — нож. В медленном танце трижды прошлась вокруг большого засохшего дерева, называя каждый раз имена богов.

Ребенок визжал, дрыгал ножками, высовывал руки из-под одеяла. Нимета встала перед ним неподвижно. Потом, вздрогнув, вышла из оцепенения и воткнула факел в землю. Огонь погас. Левой рукой схватила ребенка за ногу и подняла. Он был такой маленький, почти невесомый.

Она положила его на плоскую вершину камня. Ребенок корчился и кричал. Нимета посмотрела на небо. Настала ночь. Сверкали звезды.

Посыпались слова, торопливые, недоговоренные, налетавшие друг на друга:

— Таранис, Лер, Белисама. Послушайте меня, последнюю вашу почитательницу. Мужчины, убоявшись вашего гнева, в страхе бежали. Нашли себе нового римского бога, а другие так и не отстали от старых, глупых галльских богов. Я, Нимета, дочь короля Иса и королевы Форсквилис, я одна в вас верю. Услышьте же меня!

Блеснул нож. Он был большой, тяжелый, скорее меч, чем нож. Она купила его в Гезокрибат у лавочника, который сказал, что язычники совершали им жертвоприношения.

— Ис лежит на дне, — взвыла Нимета. — Священный лес сгорел. Примите же от меня это!

Нож сверкнул и ударил. Крики прекратились.

Нимета подняла крошечную детскую головку.

— Я даю вам кровь от своей крови, плоть от своей плоти. Теперь и вы дайте мне то, чего я хочу!

Голос ее перешел в хриплый шепот. Языки пламени взметнулись к небу. Казалось, что дым ожил.

— Лер, пусть эти четверо, чьей добычей я стала возле твоего моря, никогда не успокоятся. Пусть та, кто ходит среди развалин, мучает вечно их души. Таранис, пусть весь их род в Одиарне погибнет, как тараканы. А кровь их, что я пролила, впитает твоя земля без остатка. Белисама, подари мне способности, какие были у моей матери, королевы Форсквилис. Да не буду я больше беззащитной жертвой, а стану жрицей и колдуньей. Да будет так.

Огонь погас. Она ощупью добралась до пруда и бросила в него тельце, а потом подошла — к дереву. В обгоревшее его дупло она положила головку и быстро прикрыла отверстие.

Упала на колени, потом встала, подняла руки и прошептала:

— Будьте всегда со мной.

Собрав вещи, женщина пустилась в обратный путь. Дорогу домой в такой темноте отыскать невозможно, но оставаться в этом месте она не могла. Нужно дойти до поляны, там она увидит звездное небо, там и заночует. На рассвете пойдет к своему дому, вымоется в реке, выбросит запачканную кровью одежду. А когда придет посыльный от Грациллония, расплачется:

— Я ходила за ягодами. Когда вернулась домой, дверь была открыта, а корзина пуста. Волк ли украл мое дитя, а, может, эльфы… не знаю, что с ним случилось.

Отец поверит, он должен ей поверить. И утешит ее, как сможет.

Праздник Святого Иоанна, отмечавшийся в середине лета, совпадал по времени с древними празднествами, да и мало чем от них отличался. Даже из Аквилона в канун праздника многие жители уехали за город, где лихо отплясывали вокруг костров и прыгали через огонь. Такие же костры горели по всей Европе. Люди бросали на воду венки, пускали под гору горящие колеса. Ночную мглу расцветили огнями. Повсюду царило дикое веселье. Вслед за торжествами играли поспешные свадьбы. Обгорелые палочки и прочие праздничные реликвии хранились до следующего лета в качестве оберега от несчастья. Готовили и проводили эти праздники братские и сестринские общины. Они же собирали реликвии, дабы не попали они в руки колдунов.

Епископ Корентин праздники эти запретить не мог да и не собирался этого делать. Он не хотел, чтобы церковь оставалась в стороне от того, что приносило радость ее детям. Напротив, всячески старался вовлечь ее в общее веселье. Священники благословляли штабеля из бревен, которые люди потом поджигали, устраивая костры. Проводили молебны, прося Бога о богатом урожае. На следующий после праздника день всех приглашали на мессу. Приветствовались верующие, пожелавшие исповедоваться. А что до хулиганства — Корентин надеялся, что с течением времени оно исчезнет. Он считал необходимым очистить обряды от языческих элементов.

Епископ думал, что уже в этом году сможет повысить авторитет христианской церкви. Среди жителей Конфлюэнта насчитывалось много семейных пар, и число их постоянно росло. Среди них были мужья и жены, которым посчастливилось спастись во время наводнения. Остальные пары заключили браки с жителями Озисмии уже после переезда. Такие союзы обычно совершались по языческим канонам, если и вообще как-нибудь освящались. Крещеных все еще было мало. Корентин намеревался пойти по пути святого Мартина и окрестить все население. Только священники могли очистить брачный союз от греха, обвенчав брачующихся на всю жизнь. Люди, по мысли епископа, отнесутся с большей ответственностью к своему союзу, если брак их будет заключен в день святого Иоанна. А некрещеные задумаются и устремятся к свету.

Поэтому уже за два месяца до праздника епископ беседовал с людьми и проводил организационную работу. Усилия его не пропали даром: дочь Грациллония Юлия и Кэдок Химилко соединились в христианском союзе.

В первую очередь молодые пришли к Грациллонию и сообщили о своем намерении. Он дал согласие, однако поздравление его прозвучало сдержанно и сухо, и радость дочери слегка омрачилась. Потом попросил молодого человека зайти к нему домой для приватного разговора.

Дом был небольшой, из бруса, выкрашенный белой краской. Окна, правда, были застеклены, а крыша покрыта черепицей. Главную комнату для приема гостей лишь с большой натяжкой можно было назвать атрием: голые оштукатуренные стены, глиняный пол, устланный камышом, стол да табуреты.

Грациллоний указал Кэдоку на табурет и подал ему бокал вина. Взяв другой бокал, уселся напротив.

Какое-то время они изучающе смотрели друг на друга. Кэдок видел перед собой крупного мужчину, одетого в простую галльскую рубашку и бриджи. У него были каштановые волосы, тронутые сединой, и короткая, по римской моде, борода. Загорелое лицо, лучики морщин возле серых глаз, нос с горбинкой, возле рта — глубокие складки. Перед Грациллонием сидел молодой человек, тоже загорелый, с выцветшими на солнце светлыми волосами, чисто выбритыми гладкими щеками. Под бедной одеждой угадывалось юное, гибкое тело.

— Ну, — сказал он наконец по-латыни, — за твое здоровье. Оно тебе понадобится.

— Благодарю, сэр. — Ответ почтительный, но без тени подобострастия.

— В целом я доволен, — сказал Грациллоний. — Ты из хорошей семьи. Отец твой был прекрасный человек, мой друг.

— Постараюсь быть достойным вашего рода, сэр.

Грациллоний глянул на Кэдока поверх бокала.

— Вот об этом-то я и хочу поговорить. Для тебя это, видимо, не сюрприз.

Гость улыбнулся:

— Юлия говорила мне, что вы многое замечаете, но предпочитаете не говорить об этом.

— Я держу свои мысли при себе, пока в них не появляется нужда. Как ты собираешься содержать семью?

Кэдок растерялся:

— У м-меня есть работа, сэр.

— А, да, ты плотник. Не ахти какой. К тому же на них и спрос скоро упадет: все отстроились. Что ты еще умеешь делать?

Кэдок закусил губу:

— Поверьте, сэр, я об этом уже думал. Я образован. Умею читать, писать, считать, начитан, знаю историю, философию. В Исе обучился верховой езде. В Озисмии охотился…

— Аристократы Иса все это умели, — прервал его Грациллоний. — А к тому, что заботит Рим, все это отношения не имеет. В умениях твоих нет ничего необычного. В Конфлюэнте полно людей, которые могут работать и писцами, и учителями. Самые лучшие из них могли бы стать плохонькими личными секретарями, но у Апулея и Корентина уже есть секретари, остальным же гражданам они ни к чему.

Кэдок вспыхнул:

— Я сумею заработать на семью.

— У Эвириона Балтизи дела идут хорошо. Может, к нему попросишься?

— Нет! — гневно воскликнул Кэдок. — Прошу прощения, сэр. В-вы не думайте, что тут вражда, нет. Это, скорее, неприязнь. Я готов его простить, н-но он вряд ли пойдет навстречу.

— Думаю, он сам ждет извинений от тебя, — сухо заметил Грациллоний. — Мне это известно. Я лишь испытывал тебя. Я тут кое-что для тебя придумал, но дело это требует ума, силы и смелости.

Лицо Кэдока просветлело:

— Что это, сэр? Ну пожалуйста, скажите!

Грациллоний поднялся, поставил бокал на стол и, заложив руки за спину, стал расхаживать взад и вперед.

— Это разведка и изучение обстановки. Вот послушай. Если не считать нескольких римских городов, да галльских поселений, небольшого количества пахотных земель и пастбищ, да дорог между ними, Арморика — дикая местность. Охотники, угольщики и прочие знают свои земли, но никто не знает целого. Да и как узнать, если земля по большей части непроходима. Если бы ты задумал, скажем, пройти от Венеторума до Коседии, тебе пришлось бы идти в обход, через Воргий или Редонум, а на это уйдет несколько дней. Когда Рим охранял береговую линию, можно было добраться до места морем, но это уже в прошлом. Пока солдаты доберутся до места, где бесчинствуют варвары, они уже, глядишь, грабят другую территорию. У Иса был флот, охранявший наши воды, но теперь и это в прошлом. К тому же германцы наступают сейчас на восточные провинции Рима. Прорываются снова и снова. Еще несколько лет, и они дойдут до запада.

Нам нужна защита, и отряды эти должны обладать мобильностью. Для этого необходимы внутренние коммуникационные линии и транспорт, иначе ничего не получится. Что я имею в виду? Дороги через лес и пустоши. Конечно же, не настоящие дороги: для этого нас слишком мало. Просто тропы, но достаточной ширины, так, чтобы по ним прошли люди, лошади и, возможно, легкие повозки. Для того надо изучить местность и продумать наилучшие маршруты, по которым проложим тропы. Затем займемся расчисткой, построим мосты, где нет брода… Понимаешь?

Кэдок вскочил:

— О, замечательно! Выходит, я буду прокладывать дорогу?

— Сначала мы тебя испытаем. Заодно проверим саму идею. Я обучу тебя основам разведки и всему, что с этим связано. Сначала тебя будут сопровождать и направлять Руфиний и его люди, но только на первых порах. Вся ответственность ляжет на тебя. Это не то что охота на мелкую дичь, чем, как я знаю, ты здесь в свободное время баловался. Там, в глубинке, тебе встретятся и разбойники, и жители лесов, настроенные враждебно к чужакам, и дикие звери, и тролли, и прочие привидения. Но что уж я знаю наверняка — тебя подстерегают там природные ловушки: болота, бури, болезни. В любой момент ты можешь погибнуть, и тело твое никогда не найдут. И славы ты там не обретешь, потому что все это мы должны делать потихоньку. Империя не любит, когда ею пренебрегают. Я тебе этого никогда бы не сказал, если бы не был уверен, что ты будешь держать рот на замке. С другой стороны, за работу мы тебе из фонда Аквилона щедро заплатим. С Апулеем я договорился. Ты сможешь обеспечить будущее своей семьи. Ну, что скажешь? Ты все еще заинтересован?

— Конечно! — Кэдок на радостях обнял Грациллония. — Благодарю вас!

Грациллоний слегка улыбнулся:

— Хорошо бы твоя благодарность не испарилась после первой же экспедиции.

— Нет, этого не произойдет. А когда я стану встречаться с этими отсталыми лесными племенами, то принесу им Слово.

— Что?

— Благую весть. Расскажу им о Христе. Н-не то чтобы я считал себя апостолом или чем-то в этом роде. Я недостоин, но если Богу будет угодно, то открою путь тем, кто достоин.

— Гм… — Грациллоний нахмурился, пожал плечами и проворчал: — Если ты этим не обозлишь аборигенов и не осложнишь свою работу, то ладно.

— О нет, этого я не допущу. — Кэдок так и сиял. — Ведь мне нужно заботиться о Юлии и о наших детях. Ваших внуках, сэр. — Он заметил, как лицо Грациллония вдруг застыло, и воскликнул: — Прошу прощения. Я н-не хотел причинить вам боль. То, что случилось, — трагедия.

— Не совсем так, — коротко возразил Грациллоний. — Садись. Расскажу тебе подробнее, чего я от тебя ожидаю.

Летний полдень был теплым и ясным. Над полями с созревающей пшеницей плыли лесные ароматы. В высоком небе заливался жаворонок. Другие птицы тоже пели свои песни, но уже поближе к земле. От Аквилона, через восточные ворота, весело переговариваясь, шел народ. Они возвращались из церкви, где состоялись служба и исповедь. Грациллоний, присоединившись к ним, вошел в город. Это был радостный день. Апулей пригласил его на праздничный банкет по случаю свадьбы Юлии и Кэдока. Дочь позаботилась о нем напоследок: выстирала и отбелила трубочной глиной его тунику, починила плащ и привела в порядок лучшие его сандалии: постаралась, чтобы отец выглядел наилучшим образом.

Горожане почтительно его приветствовали и уступали дорогу, однако иногда ненароком толкали его. Проходя мимо церкви, почувствовал, что кто-то его подтолкнул, но не обратил на это внимания, пока его не взяли за руку. Обернувшись, увидел, что это Руна. Она была в темно-зеленом платье, выгодно подчеркивавшем белую кожу и волосы цвета вороньего крыла.

— О, привет, — сказал он.

— Привет, — она улыбнулась. — Вам должно быть стыдно. Вы не присутствовали на венчании.

— Но ведь я не христианин.

— Да ведь и я не христианка. Вы могли бы посмотреть, пока не началось таинство.

Он втайне удивился тому, что она оставалась возле церкви, когда служба уже закончилась. Чувствуя некоторую неловкость, объяснил:

— Я подумал, что лучше не напоминать дочери лишний раз в этот счастливый для нее день, что я не христианин. Она только расстроится.

— И все же на пир вы идете.

— Это уже другое дело. Вы тоже идете?

Она кивнула. Солнечный луч заиграл на черепаховом гребне, скреплявшем затейливую прическу. Он невольно обратил внимание на лебединую шею, пожалуй, лучшую черту в ее облике.

— Сенатор любезно пригласил меня. Ему нравится работа, которую я для него делаю.

Он не знал, как продолжить разговор.

— По правде сказать, работа эта утомляет, — продолжила она, выводя его из затруднительного положения. — Когда она закончится… может, замолвите за меня словечко. Я знаю, что смогу вызвать у него интерес. И все же он может и не осмелиться поддержать мое предложение. Городская казна и так несет сейчас большие расходы.

Грациллоний проявил сочувствие. Он не представлял себе более унылой работы, чем переписывание книг.

— А что вы предлагаете?

— Историю Иса, от начала основания города до самого ее конца. Об этом необходимо помнить. И о великолепии города, и о великих его свершениях.

Перед его мысленным взором вдруг с необычайной ясностью предстала девушка, певшая под луной:

— Разве я не права? — прорвалась в его молчание Руна.

Он вышел из оцепенения.

— Да. Такая работа будет вам интересна.

— Мы можем надеяться на одобрение епископа. Возможно, он и сам захочет принять участие. Падение гордого города содержит в себе мощный моральный урок. — Она почувствовала его неудовольствие и поспешила добавить: — Но больше всего мне хочется, чтобы то, что мы любили, жило в памяти людей. Хочу спасти наших любимых от забвения.

— Замысел грандиозный.

— На это уйдут годы. Сначала я должна поговорить с каждым оставшимся в живых жителем Иса. С теми, кто помнит. Пока они живы. Прежде всего хочу говорить с вами, Грациллоний. Хотя и молю Бога о том, чтобы вы как можно дольше нас защищали.

Он поморщился:

— Говорить об этом… тяжело.

— Но ведь у вас долг перед Исом, перед королевами, детьми, друзьями, перед их памятью. Я буду действовать очень осторожно и постепенно.

Он вздохнул, посмотрел перед собой и сказал:

— Сначала нужно получить согласие Апулея.

— В этом вы должны мне помочь. Ведь мы с вами уже работали, вы и я. Можем и опять работать вместе. Скажите же, что согласны.

Грациллоний кивнул:

— Ладно. Но прежде дождемся удобного момента.

— Разумеется. К тому времени, может быть, и ваши раны затянутся, Грациллоний, — тихонько сказала она, — не все же время вам тосковать. Вам еще жить да жить.

— У меня есть работа.

— Но вам нужно и счастье. — Она чуть крепче сжала его руку…

Они подошли к дому трибуна. Над стройными ногами взметнулись белые юбки, и, забыв о приличиях, на порог выскочила Верания.

— О, вы здесь! — воскликнула она. — Я уже начала бояться, что вы заболели или что-то случилось.

— Но твой отец сказал мне прийти в полдень, — улыбнулся он. В груди слегка оттаяло.

Девушка покраснела.

— Просто я так долго вас не видела.

Сконфузившись, что сболтнула лишнее, стояла на ступенях, загораживая ему проход.

— Я был занят, — сказал он. — Сегодня…

— Вас ждут хозяин и хозяйка, — сказала Руна и, крепко взяв его под руку, повела в дом.

Дождливым вечером Бэннон Дохалдун подъехал к дому. За раскидистым дубом уходил в серую мглу лес. Тишину нарушал лишь Стегир, скакавший по камням среди окружавшего его тростника, но и этот звук был какой-то приглушенный. Бэннон слегка дрожал: вода капала с листьев, с уздечки, с кончиков усов. Промокшая одежда давила на плечи.

Он спешился и постучал в дверь. В первый момент подумал, что дверь ему открыл мальчик — в тунике и бриджах. Затем пригляделся к худенькому лицу и огненно-рыжим волосам, падавшим ниже плеч. Почему бы и в самом деле ведьме, живущей в глухом лесу, не одеваться в мужскую одежду, подумал он. Не в юбке же ей ходить… За спиной ее горели лампы, и пылал огонь в очаге.

— Приветствую вас, — сказал он смущенно и назвал себя. — А вы Нимета, дочь короля Граллона?

— Да, — ответила она на его языке, языке озисмийцев. — Если с добром, входите. Нет — от ворот поворот. — Она притронулась к кожаному мешочку, висевшему у нее на шее на ремешке. Должно быть, амулет. С наружной стороны мешочка был пришит череп мыши-полевки.

— С добром, с добром, госпожа, — заторопился Бэннон. — Позвольте мне сначала позаботиться о своих животных. — Он подвел к дому запасную лошадь.

— Похоже, мне теперь нужна конюшня, — сказала Нимета. — Вы первый приехали ко мне на лошади. Вносите сбрую, здесь сухо.

Бэннон привязал лошадей на лугу и вошел в дом, уютный, но темный. Полки с посудой, с поперечных балок свисают туши зверей, бочонок с элем. Ближе к дверям полка, от которой он старался отвести глаза. Лучше не смотреть на странные палки и кости с вырезанными на них знаками да на глиняные сосуды чудной формы. Он повесил плащ и куртку на крючок и, повинуясь ее жесту, сел на табурет возле очага.

— А-а, — сказал он и протянул руки к огню. Сначала дым разъел ему глаза, а потом медленно вышел в отверстие в крыше.

— Выпейте, — предложила Нимета и налила эль в деревянную кружку. Присела напротив. Пламя выхватило из темноты большие зеленые глаза. На ум ему пришла кошка, поджидающая возле норы мышь.

Сделав два глотка, промочил горло.

— Я староста в своей деревне.

— Знаю, — сказала она.

Неужели слышала? Дохалдун — крошечная деревушка у подножия горы, с несколькими акрами расчищенной земли. Из Аквилона до нее скакать целый день. Жители преимущественно разводят свиней, хотя у них есть и коровы, и птица. Кроме того, они сеют овес. Из деревни своей выезжают крайне редко, несколько раз в год на собрания таких же, как у них, деревень. А тут вдруг женщина из колдовского Иса… приехала сюда менее двух лет назад. Как может она помнить его имя, да и где она могла его слышать?

— Говорят, вы много чего знаете, — осторожно заметил Бэннон.

— У вас болеют коровы, — невозмутимо сказала Нимета. — И вы хотите, чтобы я их спасла, потому что слышали, что я вылечила стада в Виндовайе и Стег Ране.

Он и сам не мог бы определить, отчего у него забилось сердце — от страха или радости. Холодок пробежал по всему позвоночнику и добрался до кончиков пальцев.

— Да вы и в самом деле колдунья, — выдохнул он.

Она криво улыбнулась.

— Нетрудно и догадаться. В округе ящур. А я не такая уж и колдунья. Как вы обо мне узнали?

Он набрался храбрости. Если слухи верны, она здорово помогала и никому не делала вреда. Рассказывали, что она подводила каждое животное к костру, в который бросала какие-то травы. Отрезала клок волос и сжигала. Потом брала в руки лозу и бормотала слова на непонятном языке. В течение дня животное выздоравливало, а здоровые животные уже не заражались.

— Дошли слухи, — объяснил Бэннон. — Да и сын мне рассказывал. Он много чего о вас слышал. Скоро вы станете знаменитой, госпожа.

— А вы там не христиане? — спросила она.

— Нет, — озадачился он. — А вам нужны христиане?

Она хихикнула:

— Это хорошо, что не христиане, хотя никому не возбраняется обращаться ко мне за помощью.

— Все знают вас как дочь короля Граллона…

— С этим кончено, — отрезала она. — Милостыни больше я ни от кого не принимаю.

Потом сменила тон и заговорила по-деловому:

— Итак, вот вам мои условия. За то, что приду к вашим коровам и буду их лечить, вы дадите мне бочонок овсяной муки, чтобы хватило на год. Если стадо ваше будет здорово, — а оно будет здорово — ежемесячно в течение тринадцати месяцев будете посылать мне окорок или копченое мясо такого же веса. Договорились?

— Да это дороговато будет, — пробормотал он.

Она улыбнулась.

— Другие люди обеспечили меня уже пшеничной мукой, маслом, сыром, ну и прочим по мелочи. А сейчас мне нужна шерстяная одежда. Можете дать мне ее вместо того, что я перечислила, но по той же стоимости. Торговаться не собираюсь. Либо соглашаетесь, либо уходите.

Он лишь вздохнул.

— Хорошо. Овес и мясо. Под мое честное слово.

Он немного опасался, что она потребует залог, но она поверила ему на слово.

— Хорошо. Завтра с утра отправимся. Я так понимаю, вы проводите меня назад… Никакого колдовства: вы взяли запасную лошадь. Теперь отдыхайте. А сейчас я приготовлю ужин.

Она сняла с балки ободранного зайца, ловко разрубила его на куски, натерла жиром и солью и обжарила на вертеле. Интересно, — думал он, — поймала ли она его в обычную ловушку или прямо на свой нож заманила. Потом она положила ему на блюдо вареное яйцо, черемшу, коренья и галеты, наполнила кружку элем. Как странно, что принцесса обслуживает тебя, словно какая-то простолюдинка. От дымного воздуха голова стала слегка кружиться.

— Твой потник еще не совсем просох, — сказала она. — Я тебе одолжу что-нибудь. Подожди здесь.

Она вышла. Когда вернулась, он тоже пошел на улицу и помочился в темноте под дождем. Войдя в дом, увидел, что она, обнаженная, стоит возле узкой кровати. Свет от очага падал на ее маленькую грудь и стройные округлые бедра.

Его словно ошпарило.

— Госпожа, — шагнул он к ней.

Она подняла руку.

— Будем спать, — слова прозвучали красноречивее оголенного клинка. — Приблизишься — будешь плакать до конца дней.

Он в ужасе застыл.

— Простите. Вы т-так красивы, простите меня.

— Разденетесь — погасите лампы, — сказала она равнодушно. Кивнула на постель, разложенную на полу. — Спать будете сегодня крепко, Бэннон.

Он и в самом деле тут же уснул. Сны, наполненные музыкой, смутно вспоминались потом и тревожили до следующего новолуния.

То лето оказалось жестоко к Аудиарне. В городе свирепствовала египетская болезнь. Особенно косила она бедняков. Заболевшие слабели, у них поднималась температура, во рту и горле появлялись плотные пленки, становилось трудно глотать. Из носа шла кровь, пульс частил и слабел, шея распухала, лицо приобретало восковую бледность. Большинство умирало через несколько дней. Те же, кто оставался в живых, так и не обретали прежнего здоровья.

Иностранные суда держались поэтому подальше от их берегов. В результате город лишился доходных статей, и это когда средства нужны были как никогда. Вся надежда была на крестьян, но и они теперь неохотно приезжали в город. В конце лета их поразило новое несчастье.

Грациллоний услышал об этом от Апулея, к которому трибун Аудиарны обратился за помощью. Ситуацию обсудили в доме сенатора.

— Объявился огромный странный зверь, — сообщил Апулей, прочитав письмо. — Он задрал уже много скота, а в последнее время дважды нападал на людей. Когда люди не вернулись с поля домой, их пошли искать и обнаружили лишь разбросанные кости. Говорят, видели следы, похожие на рысьи. А в темноте кто-то заметил зверя, по виду из породы кошачьих, но только огромных размеров. Люди думают, что это — порожденье ада, явившееся наказать их за грехи. Крестьяне боятся идти в поле. А если начнутся дожди, все останутся без урожая.

— Гм… Кто же это, медведь? — начал размышлять Грациллоний. — Нет, следы у него не такие. Да и не слышал я, чтобы медведи так себя вели. И мужчины сейчас, наверное, все болеют. На охоту пойти не в состоянии?

— Нет, к тому же еще и напуганы. Молятся. Священники служат молебны, только все без толку. Жители Аудиарны просят у епископа Корентина духовной поддержки и надеются, что у нас найдутся люди, которые помогут им уничтожить зверя.

Грациллоний кивнул:

— Они, наверное, не забыли, как когда-то король Иса пригласил бывших багаудов охранять леса.

Апулей внимательно посмотрел на друга:

— Я тебя понимаю. Ты обижен на Аудиарну: в прошлом году они не пустили к себе беженцев Иса. Но из милосердия…

Грациллоний рассмеялся:

— О, да ты не бойся. Я только свистну, и охотники Руфиния мигом примчатся. А поведу их я сам.

— Что? Да ты, наверное, шутишь. Ведь там и вправду может оказаться демон. В любом случае, жизнь твоя представляет общественную ценность. Рисковать ею нельзя.

Грациллоний употребил крепкое солдатское слово.

— Все это время я занимаюсь либо разбором дрязг, либо поиском дефицита, либо инструкциями, либо… Барахтаюсь в болоте. Клянусь Геркулесом, это хоть какой-то шанс оказаться полезным! Сейчас же отправлюсь, вот только людей соберу.

Его внимание привлекло тихое восклицание. Оказывается, слова его услышала вошедшая в комнату Верания.

— Нет, пожалуйста, — умоляюще сказала она. — Только не вы!

— А почему же не я, детка? — с улыбкой спросил Грациллоний.

— Я уже попытался объяснить ему, почему, — вздохнул Апулей. — Ну что же, вижу, ты хочешь пригласить нас на обед?

Она кивнула. Губа ее дрожала. Грациллонию хотелось погладить ее по голове или даже прижать к себе, утешить. Правила приличия, однако, не позволили ему этого сделать.

— Я не могу посылать людей на опасное дело, если сам не принимаю в этом участия, — сказал он ей. — С войной это, во всяком случае, не сравнить. Это всего лишь охота, Верания.

— Адонис т-тоже ходил на охоту, — заикаясь, выговорила она и выбежала из комнаты.

Волей-неволей в триклиний ей прийти пришлось.[13] За столом она сидела рядом с Ровиндой и Саломоном. Грациллонию по-прежнему хотелось ее утешить, хотя слезы она смахнула. Приятно все-таки, когда о тебе беспокоится хорошенькая девушка. Самое лучшее, что пришло ему в голову, — это обратиться к ее брату:

— Ты тоже слышал? Я собираюсь охотиться на зверя, что недавно появился в Аудиарне. Хочешь, принесу тебе его хвост?

Взгляд, обращенный на него, был полон обожания.

Дьявол был неуловим. Грациллоний с Руфинием и десятью охотниками искали его три дня. Им встречались лишь следы, да и то давно остывшие, собакам не взять.

Каждое утро выходили группами, по три человека каждая. Вечером возвращались в лагерь. Грациллоний установил палатки вверх по течению от Аудиарны, подальше от города и от источника заразы. На покинутых полях каркали вороны, без помех собиравшие урожай. На севере темнел лес. Там, скорее всего, и устроил себе логово зверь. Целыми днями мужчины бродили по чащобе. Грациллоний тем не менее решил остановиться на открытом месте. Часовые видели, как идут дела. Да и зверь мог сюда пожаловать, захоти он опять человечинки.

Ночью, возле костра, Грациллоний ловил себя на том, что мысли его бродят где-то вдалеке. Ни о звере, ни о том, как уничтожить его, он не думал. Вместе этого задумывался о собственной судьбе. На что он надеялся? Кто он такой? Начальник созданной в час отчаяния колонии, будущего которой не представлял. Девятикратный вдовец без сына. Кому передать свое имя? В живых остались лишь две дочери, причем одна из них — пария. Холостяк, как Корентин, а вот Бога у него нет. Кому же принести жертву? У людей он пользовался авторитетом. Были двое — трое хороших друзей, тем не менее между ними всегда стоял некий барьер. Вера ли это, цель, а, может, что-то другое? А женщины…

Нет, нужно сделать что-то конкретное, осязаемое.

Циничный ум Руфиния и шутливые разговоры компании не могли отвлечь его от грустных мыслей. Охотники были все на подбор: не страшен им был ни бог, ни черт. Грациллонию и хотелось бы присоединиться к их веселой беседе — когда-то он шутил с легионерами, — но слишком тяжело было у него на сердце.

На следующий вечер вместе с Руфинием и лесником Оготоригом возвращались после очередного безуспешного поиска. Выйдя из леса, направились к реке. Перед глазами все еще мелькали бесконечные деревья, кусты, цеплявшиеся за одежду; саднила кожа, искусанная муравьями и гнусом. Было жарко, хотелось пить. Тишину изредка нарушали тихие проклятия да насмешливые возгласы кукушки. Собаки, опустив хвосты, тащились сзади. В тот день они зашли дальше, чем накануне, поэтому и припозднились. Солнце садилось. Веяло вечерней прохладой. Тихо шуршал камыш. По серо-фиолетовому небу носились стрижи, еле различимые в сумерках.

Вдруг зарычала, а потом и зашлась в заливистом лае собака. К ней тут же присоединились остальные псы. Рванулись вперед и исчезли из вида.

— Ха! — воскликнул Руфиний. — Неужто он сам наткнулся на нас? — И побежал вприпрыжку. Грациллоний последовал за ним. Закачались стрелы в колчанах. Оготориг остановился и натянул тетиву.

Могучий рев перекрыл собачий хор, затем — отчаянный визг, возня и стон смертельно раненного животного. Опять залаяли собаки, визгливо и испуганно. Что за неудачное время для охоты! Врага не видно, что он сейчас делает — непонятно.

Грациллоний споткнулся о растерзанное тело собаки. Удар, нанесенный чудовищем, отбросил ее на несколько ярдов.

— Берегись! — воскликнул Руфиний. Грациллоний заметил, как перед ним закачалась пшеница, словно вода, когда из глубины ее идет в атаку кит-убийца. Руфиний рванулся было вперед, чтобы заслонить его, но атакующий оказался быстрее.

В сумерках Грациллоний не сумел разглядеть, что за существо ринулось на него. Почувствовал лишь, что это нечто огромное: под весом животного задрожала земля. Мельком заметил лохматую гриву, сверкающие глаза и огромную разверстую кошачью пасть. Это был шок.

Грациллоний оказался на земле. Нет, это не медведь. Когтистая лапа рассекла воздух. Если бы удар оказался точнее, череп человека был бы расколот надвое. Он откатился в сторону, вскочил и вытащил меч.

Руфиний всадил в чудовище копье. Из раны полилась черная кровь, и животное пошло на него в атаку. Руфиний, как танцор, отскочил в сторону, бормоча что-то под нос. Похоже, он смеялся в ответ на громоподобное рычание зверя, а потом закричал:

— Назад, Граллон! В сторону! Дай Оготоригу выстрелить!

Запела стрела. Удар, еще один, и еще. Животное отступало.

Горло его раздувалось от гнева, но оно все же развернулось и медленно двинулось к лесу, прихрамывая на заднюю ногу.

Грациллония охватил восторг. Он даже и не подумал, что был на волосок от гибели. Чувства его были обострены. Он пил воздух, как вино.

Меч его попал в цель. Лезвие прошло сквозь ребро и воткнулось во внутренности. Из раны хлынула ручьем кровь. Собаки вцепились в ноги и бока животного. Раненый зверь стряхнул их с себя и развернулся к обидчикам. Руфиний воткнул копье и засмеялся, когда оно глубоко проникло в спину животного. Грациллоний ударил в плечо, и животное рухнуло на землю, собаки снова облепили его. Удар лапы — и одна собака повержена, еще удар — и другая искалечена. Оготориг выпускал стрелы, одну за другой. Животное задергалась, во рту показалась кровавая пена. Грациллоний подошел совсем близко, заглянул в тусклые глаза и нанес ему милосердный удар. Враг им попался достойный, пусть же не мучается перед смертью.

Искалеченная собака выла, Руфиний и ее освободил от мучений. С каждой минутой сгущалась темнота. Стоя на втоптанных в землю стеблях пшеницы, мужчины всматривались в поверженного зверя. На небе появились первые звезды.

— Так что же это? — прошептал Оготориг.

— Лев. — Грациллоний впервые ощутил благоговейный страх.

— До сих пор я видел его лишь на картинах, ну и скульптуры тоже, — сказал Руфиний.

— И я, — признался Грациллоний. — Но дрался он как настоящий боец, сильный и смелый.

— Да, но как он здесь очутился?

— Скорее всего, мы этого никогда не узнаем. Наверное, из клетки убежал. Я слышал, что когда-то в больших городах богачи держали экзотических животных, но вроде бы сейчас эта мода прошла. Может, его в Августу Треверорум везли, а когда переправляли морем через Порт Наметский, он и сбежал, а потом в наши края подался.

— Он хромал. Вы заметили? Интересно, отчего? Может, с медведем сражался, или еще что? Во всяком случае, долго бы не протянул. Когда он стал задирать коров и овец, крестьяне отвели скотину в хлев да в загоны. Что же ему оставалось? Взялся за людей. Бедное животное. Бедный, одинокий, отважный лев.

Грациллоний так устал, что не заметил, как перешел на латынь, и Руфиний отвечал ему на этом же языке.

— О чем вы говорите? — спросил их Оготориг, не знавший латыни. — Как он сюда попал? — Он наклонился, окунул палец в кровь и смазал ею грудь. — Уверен, здесь не без колдовства. Кернуннос, Бог-охотник, храни нас от зла.

«Может, он и прав», — подумал Грациллоний. Последние события и в самом деле выглядели странно: сначала эпидемия, потом зверь. Словно кто-то мстил Аудиарне.

Мост дрожал от стука копыт и победоносного барабанного боя. Грациллоний въезжал в ворота Аквилона. Солнце окружило нимбом его растрепанную голову. Вскоре дома погрузили в тень и его, и его спутников, но тут на улицу высыпали женщины с детьми, встречавшие мужей. Раздавались радостные возгласы и приветствия.

— Он победил, он уничтожил демона. Благодарение Богу!

Вслед за Грациллонием ехал Руфиний. На копье его красовался череп льва.

Заслышав приветственные крики, Верания соскочила с крыльца и чуть не упала. Саломон вовремя успел подхватить сестру. Верания прижала к груди руки и залилась слезами. Брат проглотил подступивший к горлу комок, стараясь не уронить мужского достоинства.

Грациллоний натянул поводья. К нему приблизились Апулей и Ровинда. Грациллоний помахал им рукой.

— Все в порядке, — сказал он. — Людоеду пришел конец.

Когда в последний раз он испытывал такую радость? Когда победил франков? Нет, тогда его радость была омрачена раздорами в Исе. Сейчас же он был совершенно счастлив.

С видом истинного римлянина Апулей спустился по ступеням.

— Великолепный подвиг, — донеслись сквозь шум его слова. — Но самое главное — это то, что вы вернулись домой целыми и невредимыми. Входите же, входите все.

Лесники растерялись. Им не приходилось бывать в компании богатых людей. Предводитель их улыбнулся и облизал губы.

— У них будет замечательное угощение, — сказал он по-галльски.

— Благодарим, но нам сначала необходимо вымыться и привести себя в порядок, — ответил Грациллоний. — Может, прежде отпустите нас в Конфлюэнт, мы оповестим наших людей, а потом вернемся сюда?

Тут он заметил Веранию.

— Эй, маленькая госпожа, — непроизвольно окликнул он. — О чем же ты плачешь?

— Я так… так… так счастлива, — заикаясь, сказала она.

В груди у него разлилось тепло.

— Саломон, — перекрывая шум, обратился он к ее брату, — ты получишь хвост, который я тебе обещал. А ты, Верания, не хочешь ли в подарок шкуру, когда она будет готова?

Апулей подошел к нему, поднял на него глаза. Он был все еще красив, несмотря на седину и морщины. Лицо его стало очень серьезным.

— Нет, эту шкуру нужно отдать церкви в знак благодарности Господу за помощь и милосердие, — прежде чем Грациллоний успел возразить, Верон продолжил: — О Конфлюэнте не беспокойся. Я им сообщу. Не следует портить честно заработанное удовольствие. И вымыться, и переодеться можно у нас. Ровинда мигом подаст отличный обед. А за вином расскажете нам обо всем. И ночевать оставайтесь. А неприятности подождут.

Его словно ударили ножом. Мышцы натянулись. От непроизвольного движения его коленей Фавоний заржал и встал на дыбы. Ему не сразу удалось успокоить жеребца. Люди на улице тут же почувствовали неладное. Веселая болтовня прекратилась. Все молча на него уставились.

— Что такое? — проворчал Грациллоний. Сердце застонало: что еще?

— Это подождет, — постарался успокоить его Апулей. Видно было, что он расстроен. — И зачем только я сказал? Дождался бы завтрашнего дня. К тому же то, что вы сделали, — общая безопасность — перевешивает все другое.

Грациллоний еле удержался, чтобы не выругаться.

— Да скажете ли вы мне, наконец, в чем дело, или мне нужно будет спросить у других?

Апулей вздохнул:

— Ну, хорошо. Прокуратор назначил в наш регион своего нового представителя. Явился он сюда, как только вы уехали. Это бывший житель Иса — некий Нагон Демари. А, вы помните? Он теперь римский подданный. Он везде побывал: и с людьми повидался, и собственность посмотрел, и оценил. То, что Аквилон задолжал, мы заплатим. Резервы я всегда сохранял и людям советовал не все тратить. С Конфлюэнта и его жителей налогов, конечно, никогда не брали…

На Грациллония с грохотом нахлынула огромная волна. Он старался удержаться на поверхности. Вокруг бушевало море. Он ощущал его горечь, сквозь рев прорывались слова:

— …налог на землю…

Сколько землевладельцев разорил он, выгнал из собственных домов, отдал в рабство?

— …пятилетие…

Взимание налогов каждые пять лет, меньшее по размеру, но по воздействию худшее, потому что из-за него опустошались сундуки как ремесленников, так и торговцев, после чего они если не разорялись полностью, то неизбежно беднели…

— …в будущем году преследование по суду…

Имперский декрет, устанавливающий каждые пятнадцать лет налоги на собственность и домашнюю скотину; а у Конфлюэнта нет сведений о прежних выплатах, и, следовательно, он не мог просить о смягчении требований.

— …различные нарушения и прямые нарушения закона…

В Конфлюэнте официальных правителей не было. Старые солдаты Максима освобождались от налогов, потому что они были ветеранами, но их права на владение земельной собственностью и занятие торговлей находились под вопросом, так как последнее время они несли службу у узурпатора. Народ Иса нельзя было даже считать гражданами.

— …штрафы и другие виды наказаний… разорение, зависимость.

— …отказ от судебного преследования за материальное вознаграждение…

Кроме официальных выплат государству, взятки, причем никакой гарантии, что через несколько лет кто-нибудь об этом не пронюхает и не потребует взятки за молчание, в ином случае — угроза, что Империи станет об этом известно.

— …напоминание о том, что и дети имеют рыночную стоимость…

Грациллоний вспомнил девочку, что протянула ему через решетку руки и умоляла взять к себе.

Он вдруг почувствовал, что Апулей дергает его за щиколотку. С крыльца с ужасом смотрели на него Ровинда и дети. Толпа стала расходиться. Лесники оглядывались по сторонам.

— Грациллоний, — пробился к нему сквозь шум прибоя голос сенатора.

— Ради Бога, очнись! Ты похож на сакса, готового на убийство. Успокойся!

Грациллоний уставился на меч, который он бессознательно выхватил из ножен. Клинок тускло блестел в закатных лучах. Шум прибоя в ушах потихоньку стих. В груди застрял холодный и острый клинок.

— Слезай с лошади, входи в дом, выпей вина и успокойся, — умолял Апулей. — Он уехал, сколько можно тебе говорить. Ничего пока не случилось. Я проявил твердость, дал ему несколько вооруженных человек в качестве охраны, а то было бы еще хуже. Твои люди из Иса и так осыпали его насмешками. Приезжал он сюда не для того, чтобы собирать налоги. Мы с Корентином дали ему резкий отпор. Он, конечно, вернется. Этого мы не предотвратить не в силах, но у нас, по крайней мере, есть время. Будем апеллировать в более высокие инстанции. Потянем время. На это уйдет несколько месяцев. Пойдем же, старый друг, обсудим план действий.

Грациллоний повернулся к Руфинию.

— Поезжай вперед, — приказал он. — Скажи в Конфлюэнте, чтобы все шли к базилике — к загородному дому, ну, ты знаешь. Скоро я буду там и поговорю с ними.

Копье с львиным черепом взметнулось как знамя.

— Слушаюсь, господин, — ответил Руфиний на языке Иса. Худое лицо по-волчьи осклабилось. — За мной! — крикнул он по-галльски и поскакал впереди отряда.

— Я со своей стороны сделал все, чтобы успокоить людей, — сказал Апулей. — Тем не менее, они напуганы. Хотя… нет, некоторые в ярости. И все же в полной мере мне они доверять не могут. Я для них римлянин. У тебя это получится лучше. То, что случилось, не такая уж и неожиданность. Ты же помнишь, с самого начала мы предполагали нечто подобное. Знали, что с правительством будут проблемы.

Грациллоний смутно что-то припомнил. Позднее постарался осмыслить разговоры с аквилонским трибуном. Должного внимания он им тогда не придал: ведь в то время у него было слишком много неотложных забот.

— Да, но тогда я и не предполагал, что это будет так плохо, — признался Грациллоний.

Апулей покачал головой:

— Мы не одиноки. Боюсь, не поздоровится всей Арморике.

— Ну, ладно… увидимся позднее. Завтра? — Грациллоний глубоко вздохнул. — Надо ехать, говорить с ними. Дело не терпит отлагательства. Ведь они мои люди.

Ударил пятками в бока лошади. Фавоний радостно встрепенулся, топнул копытом и пустился рысью. Грациллоний оглянулся. Страх прошел. Воля укрепилась. Он готов был сражаться как за семью сенатора, так и за каждого жителя в отдельности. Помахал на прощание рукой. Улыбнулся Верании. Она выпрямилась и помахала в ответ.

Стараясь не спешить, двинулся по берегу реки. Солнце добралось до горизонта. На поля надвинулись сумерки, но вода и кроны деревьев отсвечивали золотом. До полной темноты оставался час. Птицы возвращались в гнезда. Прохладная музыка ручья смешивалась с топотом копыт. Поскрипывало седло. От жеребца исходил теплый сладковатый запах. Грациллоний притронулся к ножнам. Это его земля. Он обязан питать и защищать ее. Да не прекратится с ним его род.

Нужно дать Руфинию время объехать колонию и созвать людей на собрание. А он тем временем заедет домой, позаботится о Фавоние и себя приведет в порядок. А, да… надо надеть боевое облачение, заказанное для него Апулеем. Сегодня он предстанет перед народом как вождь и защитник.

Спустились сумерки. Прошли сутки с момента победы над зверем. На темно-синем небе светила, словно лампа, луна. Лес зубчатой стеной вставал за Апулеевой дачей. Мерцали звезды. Стоя на крыльце, Грациллоний смотрел на толпу. В темноте она походила на большого застывшего в ожидании зверя, а факелы — на символы открытого неповиновения. Руна вынесла на крыльцо табуреты и поставила на них фонари, иначе толпа бы его не разглядела. Тускло светились кольчуга, шлем с гребнем, клинок меча, вынутый из ножен. Руна стояла позади Грациллония.

— …держитесь, — голос его гремел над толпой. — Тем, кто попытается разбить нас, ответим — нет! Мы просили оставить нас в покое, хотели сами распоряжаться своей жизнью. Они нас не послушали. Ну что ж, тем хуже для них! Скорого конца неприятностям я не обещаю. Нам придется пойти на уступки и заплатить справедливые налоги Римской империи, которая стала теперь и вашей матерью. Защитить права непросто, но мы это сделаем, а пока идет борьба, ваш долг — выполнять свои ежедневные обязанности и ничего не бояться. Не бойтесь. Послушайте меня. Вы, наверное, знаете, что людей приравнивают к товару. И женщин, и мужчин. Да и родители, бывает, вынуждены продавать детей в рабство. Я сам это видел. Обещаю, этого больше никогда не будет… если мы будем тверды. Тем более, что и римские законы это запрещают. Теперь еще вопрос: становиться ли нам гражданами? Если бы мы стали законной федерацией, были бы лучше защищены. С другой стороны, империи нам пока предложить нечего. Об этом нужно хорошенько подумать и прислушаться к советам умных и сильных людей. А такие люди у нас есть. Это Апулей, сенатор и трибун, и епископ Корентин, глава нашей церкви. Доверьтесь им.

— И ты, Граллон! — послышалось из толпы.

Грациллоний рассмеялся:

— Нет, я всего лишь старый солдат, — потом он посерьезнел и поднял меч. — Но должность трибуна с меня пока не сняли. От вашего имени я буду говорить с преторианским перфектом Арденсом из Треверорума. Он дружелюбно относится ко мне и, само собой разумеется, — к вам. А подчиняется он консулу Стилихону. Стилихон генерал, и кому, как не ему, знать, как нужен Риму надежный бастион на дальних рубежах его империи. Я должен защитить вас.

— Ибо я король Иса.

Радостный рев толпы, приветствия, смех и слезы.

Прочь, в темноту ночи, двинулись факелы на высоких шестах. Стало тихо. Ярко блестели звезды.

Руна сбросила черный плащ и подошла к нему. Шелковое платье подчеркивало стройную фигуру. Распущенные по плечам волосы блестели под фонарем. Протянула к нему руки, и он взял их, прежде чем успел подумать. Мыслей не было никаких. После обращения к народу он еще не пришел в себя. Его переполняло волнение.

— Ты настоящий король, — сказала она. Голос ее дрогнул.

Узкое лицо, подобное камее, плыло перед глазами. «Какая белая кожа».

— Однажды я сказала себе: он воплощение Тараниса на земле, — шепнула Руна. — Я знаю: так думать нельзя, да и ты будешь отрицать это. Но сегодня ты уже не был простым смертным, Грациллоний.

Он покачал головой:

— Я не собирался внушать людям пустые надежды.

— Такая власть над людьми может прийти только свыше. Ты до сих пор не можешь опуститься на землю. Слишком низко для тебя. Ты — Бог… полубог, герой. Да исполнится твоя воля. Останься со мной на ночь.

Она прижалась к нему и оказалась в его объятиях. Слились в поцелуе губы. Грациллония подхватила высокая волна и подкинула к небу.

И вдруг он на миг ощутил ледяное течение.

— Королевы, — пробормотал он, зарывшись в душистые волосы.

— Ты расстался с богами Иса. Нет у них теперь над тобой власти. Пойдем же.

Волна снова его подхватила.

В спальне она отставила в сторону фонарь, который принесла с собой. Он тут же схватил ее в объятия.

— Подожди, — сказала она. Он опрокинул ее на постель и поднял юбку. Фонарь выхватил из темноты гладкие стройные ноги, округлые бедра и темный треугольник между ними. Она улыбнулась.

— Да будет воля твоя, король.

Он упал на нее. Зазвенела кольчуга. Она невольно вскрикнула. Должно быть, он ее оцарапал. Расстегнул шлем и швырнул на пол. За ним последовали меч и пояс, кольчуга и, наконец, бриджи. Она обняла его.

Потом он сказал:

— Все произошло так быстро. Прости меня.

Она взъерошила ему волосы:

— У нас с тобой так долго ничего не было. Погоди. Впереди целая ночь.

— Да. — Он приподнялся, и они разделись полностью, помогая друг другу.

Грудь у нее была маленькая, но твердая, с коричневыми сосками.

— Чего бы тебе хотелось? — спросила она.

— Все по твоему желанию, — он все еще стеснялся сказать ей, что нравилось ему с его женами — Форсквилис, Тамбилис и другими королевами. Да и не хотел он сейчас вспоминать об этом.

Она жадно поцеловала его.

— Ничего, мы еще приспособимся друг к другу. Да ведь ты не ужинал. Ты голоден?

— Да, но мне не еда нужна, — засмеялся он.

— Позднее мы разбудим Кату и попросим накормить нас. Она уже в шоке, и вряд ли можно будет удивить ее чем-то еще. Ладно, ей это только на пользу. Но этот час только наш, и больше ничей.

В Аквилон они отправились пешком. Полдень был солнечным и теплым. Пахло созревшим хлебом. В клевере жужжали пчелы. В поле за Одитой мужчины и женщины жали пшеницу, дети собирали колоски.

— Сегодня они управляются намного лучше вчерашнего, — заметила Руна.

— Они надеются, что работают на себя. И жители Иса, и галлы, — ответил Грациллоний.

Она сжала его руку:

— Это твоя заслуга, милый.

Почему-то слова ее показались ему неискренними, но ощущение это было мимолетное, и он тут же о нем забыл.

Они вошли в город. Оделись они как подобает именитым сановникам и поэтому резко отличались от обычных людей, занятых обычным трудом. Все вокруг казалось Грациллонию незнакомым, словно он видел сон. Он жил ощущениями прошедшей ночи.

Поймав себя на этом, с трудом вынырнул на поверхность и отдал несколько распоряжений. Сейчас ему предстояли срочные дела. Надо было обсудить с Апулеем стратегию и тактику их дальнейших действий. Да хотя бы письмо написать префекту… тоже не такая простая задача: надо было все как следует обдумать. К тому же надо это сделать быстрее и отправить с самым быстрым курьером.

Слуга провел их в дом сенатора. Он встретил их в атрие. Комната была наполнена светом и воздухом. Блестели стены, покрытые нежными фресками. На Апулее была туника из белой ткани с пропущенной в нее золотой нитью. Грациллонию невольно пришло на ум сравнение с зажженной свечой. Брови сенатора слегка поднялись.

— Привет, — прозвучал тихий голос. — А я уж начал думать, что-то произошло.

— Простите за опоздание, — ответил Грациллоний, — проспал, — он чувствовал полную расслабленность.

Апулей улыбнулся.

— Ничего. Имеешь полное право. Я уже слышал о твоей речи. Мы приготовили для тебя обед, — он склонил голову перед Руной. — Вы преподнесли нам приятный сюрприз, госпожа. Тем более очень просим вас присоединиться к нам за столом.

В комнату впорхнула Верания. Радость так и прыскала из глаз.

— Вы здесь! — сказала она Грациллонию. — Я специально приготовила для вас что-то вкусное.

Апулей притворно нахмурился:

— Тише, девочка. Следи за своими манерами.

Она остановилась у дверей, ничуть не обидевшись. Грациллоний улыбнулся ей и поднял в приветствии руку. Она опустила ресницы и тут же снова подняла их. Румянец то и дело вспыхивал на щеках.

— Я привел с собой госпожу Руну, — сказал Грациллоний Апулею, — потому что совет ее будет чрезвычайно ценен. Она знает об Исе то, чего посторонний человек никогда не сможет понять.

— Нюансы, — кивнул головой Апулей. И тут же лицо его приняло почти торжественное выражение. — Я все же думаю, не преждевременно ли все это. И… епископ приедет только к вечеру.

— Тогда я уйду, — сказала Руна с кротостью, до сих пор ей не свойственной.

— Да он вовсе не женоненавистник, — поспешно сказал Грациллоний.

— Но он, без сомнения, почувствует… неловкость… принимая во внимание обстоятельства, — сказала она.

Апулей с недоумением переводил взгляд с Грациллония на Руну. Руна подвинулась ближе к Грациллонию и взяла его за руку. Оба теперь смотрели на Апулея.

Лицо римлянина осталось бесстрастным.

— Ну-ну, — сказал он тихо. — Похоже, вы пришли к пониманию.

— Да, — заявил Грациллоний. Ликование прорвалось наружу. — Если уж быть честным, то я привел ее, потому что мне хотелось, чтобы вы узнали обо всем первым, друг мой.

Возле дверей послышался вздох. Верания прикрыла рукой рот. Глаза ее расширились. Казалось, лицо ее состояло из одних глаз. Апулей повернулся к дочери.

— В чем дело, милая, что случилось? — спросил он. Беспокойство прорвалось сквозь бесстрастную маску, которую он только что надел на себя. — Ты бледна как полотно. Уж не заболела ли?

— П-простите меня, — задохнулась она. — Я не буду сегодня обедать. — И вихрем выскочила из комнаты. Слышно было, как она бежит по коридору.

Злобный северный ветер надул серую осень. Стальные волны, надев белые шапки, топтали визгливого врага и с шумом и грохотом тащили его на дно. Соленое марево скрывало горные вершины. Тем не менее горы стойко выдерживали удары стихии. Перед Эохайдом были одетые вереском склоны с редкими вцепившимися в них карликовыми деревьями да горные реки, с разбега бросавшиеся в море. Говорили, в горах этих есть глубокие ущелья и живописные долины, но отсюда, с носа корабля, ничего этого он не видел. Гавань здесь все же была, и клочковатый дым поднимался в небо.

Гребцы из последних сил направляли галеру к берегу. Сопровождавшие ее кожаные шлюпки, как чайки, прыгали по волнам. Эохайд надел яркий шестицветный плащ, который обычно бережно хранил в сундуке. Будучи сыном короля, он имел на него право. Тем самым надеялся отвлечь взгляды от выцветшей заштопанной рубашки, потрепанного килта и поношенных сандалий.

Перед земляным валом заблестели наконечники стрел. Аборигены наблюдали за приближением чужестранцев.

— Много народу, — прокричал Субн на ухо капитану, — да наверняка еще не все сюда вышли.

— Быть может, мы нашли то, что искали, — сказал Эохайд, обращаясь скорее к богам, чем к товарищам. Он уже пообещал богам богатое жертвоприношение, если они будут к нему благосклонны.

Приблизившись, он поднял руки в знак мирных намерений. Воины выжидали, пока галера и лодки не причалили к берегу. Когда команда попрыгала на землю, не проявляя враждебности к местному населению, люди опустили оружие и заулыбались. Лидер их подошел к Эохайду и приветствовал его от имени своего короля, Ариагалатиса Мак-Иргалато.

В речи его звучали характерные для Койкет-н-Улада гортанные звуки. Страна их находилась в северной части Эриу. Тем не менее это был язык родного острова. Путешественники после трех лет странствий слышали его впервые. На глаза навернулись слезы, и не только ветер был им причиной.

Эохайд прибыл сюда не как разбойник, а как достойный человек. Он гордо выступал впереди, а за ним шли его люди с дарами: римским золотом, серебром, драгоценными камнями, одеждой, самым лучшим из награбленного.

Земляной вал заключал в кольцо различные строения: амбар, конюшню, мастерские, склады, надворные кухни и королевский дворец. Всему этому было далеко до отцовских владений в Койкет Лагини, а уж о богатствах Ниалла в Миде и говорить нечего. Дом короля был длинный, но низкий, с облупившейся штукатуркой. Соломенная крыша обросла мхом. И все же это был король, в распоряжении которого находилось много воинов.

Посыльный представил Ариагалатису гостя. Король поднял колено в знак приветствия и указал Эохайду на табурет. Эохайд сел. Матросы в этом дымном и мрачном помещении расселись кто где сумел. Король был человек плотного телосложения, с грубыми чертами лица, черной бородой и черными растрепанными волосами. Одежда его была скорее для тепла, чем для показа, но на груди поблескивало золото.

Женщины подали королю и гостю вина, а матросам поднесли эль. Разговор шел уважительный и степенный. Не забыли о предках и родах, обменялись новостями. Когда Ариагалатису подали дары, тому ничего не оставалось, как пригласить гостей остаться у него так долго, как они сами того пожелают. Главный поэт сложил стихи в честь Эохайда. В стихах этих не было блеска, отличавшего стихотворцев его родины, но все же в них прозвучало искреннее дружелюбие.

— Скажу откровенно, господин, — подошел наконец к делу Эохайд. — Вам, наверное, известно, что за несчастье сделало меня бездомным.

Ариагалатис посмотрел на освещенное светом очага когда-то красивое, а ныне обезображенное лицо.

— Да, — подтвердил он осторожно. — Ваш поступок навеки разлучил вас с родиной.

Эохайд постарался придать голосу твердость.

— Несправедливость и плохое обращение довели меня до безумия. Я не первый герой, с которым это случилось. Я и верные мои люди доказали римлянам, что боги не оставили нас своей милостью.

— Вероятно, так оно и есть. Но продолжайте.

— Мы устали от скитаний. О какой жизни можно говорить, когда ты вечно живешь в палатке? Мы хотим жить в нормальных домах, завести семью, родить и воспитывать детей. Мы просим у вас землю, а за это будем вам вечно признательны.

Король кивнул.

— Да, разумеется. Ваша просьба естественна. В Альбе много земли, особенно с тех пор как с нее убрались крусини. А так как они часто сюда возвращаются, мы всегда нуждаемся в воинах. Ну, ладно, Эохайд, зимой мы об этом еще поговорим.

Послышался вздох облегчения.

Изгнанник стукнул кулаком по колену:

— Мы готовы предоставить тебе сколько угодно копий, когда Ниалл Девяти Заложников вздумает атаковать тебя с моря.

Ариагалатис нахмурился:

— Об этом говорить не будем. Такие разговоры принесут нам несчастье. Я знаю, он твой враг, но пока ты у нас, лучше не возбуждай его гнев. Понимаешь?

— Да, — Эохайд постарался скрыть разочарование. — Увидишь, я буду тебе благодарен, господин. А сейчас мы только хотим пожелать тебе удачи. Да накормишь ты досыта ворон Морригу!

Короткий зимний день закончился, прежде чем Грациллоний поставил в конюшню жеребца. Конфлюэнт погрузился во тьму. Несмотря на то, что ему знакомы здесь были каждый дом, улица и переулок, он то и дело спотыкался и бранил себя за то, что не взял конюха с фонарем. В груди у него была такая же непроглядная ночь, как и на улице.

Наконец Грациллоний добрался до дверей своего дома и вошел в относительно светлое помещение. В большой комнате в деревянных подсвечниках горели сальные свечи. Вонь от них смешивалась с запахом, исходившим от двух медников с древесным углем. И все же в воздухе ощущалась сырость. Лето осталось в далеком прошлом.

Слуга взял у него верхнюю одежду и сказал, что служанка, пожилая вдова, постарается поскорее подать ужин. Не зная, когда хозяин вернется, она не успела приготовить еду.

— Принеси мне бокал вина, — сказал Грациллоний. — Хотя… нет, лучше меда.

Вино хорошее, но было его мало, тем более в это время года. Да тут еще и пираты, бандиты… Нет, лучше сохранить его для торжественного случая.

В комнату вошла Руна. На ней было бесформенное платье из коричневой шерсти, толстые носки и сандалии. На голове — платок, а под ним — как было ему известно — спрятаны туго заплетенные и уложенные косы.

— А, пришел, — сказала она. В присутствии слуг они разговаривали на латинском языке. Слуги, простолюдины из Иса, латыни не понимали. — Где ты был?

— Ездил верхом.

Высокие дугообразные брови поднялись еще выше.

— Вот как? А ты говорил мне, что у тебя и получаса свободного нет, что ты все время с людьми.

Он удержался от резкого ответа. Говорил он ей вовсе не то, и она отлично это знала. Всякого рода неприятности — пускай и мелкие, но для тех, у кого они случались, имевшие большое значение — росли, словно сорняки после дождя. Ему надо было за всем приглядывать, заниматься обороной, обучением воинским дисциплинам, совершать бартерные сделки с Озисмией и аквилонцами. Много времени уходило и на работу в столярной мастерской.

— Зимние дни очень короткие, — терпеливо объяснил он. — Мне нужна была разрядка.

Да, ему хотелось размять мышцы, проскакать галопом по пустым дорогам, побродить пешком по зимнему лесу.

— Ты мог бы уж заодно зайти и в базилику, предупредить, что задержишься.

Дни Руна проводила на бывшей даче. Иногда ходила по домам и просила жителей поделиться воспоминаниями об Исе, но чаще приглашала их к себе. У людей до сих пор сохранилась привычка относиться к ней как к бывшей жрице.

Терпение его лопнуло.

— Проклятье! Неужели я обязан докладывать тебе о каждом своем шаге?

Слуга принес бокал. Грациллоний пригубил. Мед был прекрасно выдержан, пропитан ароматом ясменника. Нахлынули воспоминания — луга и цветущий кизил. Настроение тут же улучшилось. Надо понять: ей тоже не сладко.

— Виноват, мне действительно надо было тебя предупредить, — раскаялся он, — это все из-за неприятных известий. На рассвете я получил письмо, — мне послал его Апулей, — и сразу из головы все вон.

Мельком подумал: раньше Апулей сам передал бы ему письмо или пригласил бы в Аквилон для разговора.

— О! — Она тоже смягчилась. Он вдруг обратил внимание на ее бледность, заметную даже при тусклом освещении. Последние дни ей нездоровилось, и она жила на даче: вероятно, не хотела, чтобы он видел ее больной. Теперь пошла на поправку, но силы пока не восстановились. — Это плохо. С юга?

Он кивнул. Она подошла к нему, взяла под руку и отвела к скамье возле стены. Уселись рядышком.

Он жестом приказал слуге принести меду и ей.

— Вестготы прорвали защитную линию. Прошли по северу Италии, грабя и сжигая все на своем пути.

Неудивительно, что курьеры принесли эту новость так быстро. Король Аларик совершил свой набег всего лишь месяц назад. Внезапная и яростная война продолжалась не дольше этого времени. Императоры — Аркадий на Востоке и Гонорий на Западе (вернее, их министры), похоже, сумели добиться мирного договора с агрессорами. Аларик стал командующим в Восточной Иллирии. Грациллоний подумал — и мысль эта обожгла его, — что, вполне возможно, Константинополь уговорил его напасть на Рим.

— Империи нужны подкрепления, — сказал он. — В письме сообщалось, что от Рейна движутся войска. Будет нормальная погода — не удивлюсь, если из Британии тоже приплывут солдаты. А как же тогда варвары вдоль границ?

— Ужасно, — голос Руны был спокоен, и за руку она его не взяла, как на ее месте сделала бы, скажем, Тамбилис. — Ну а что можем мы? Только продолжать дела, возложенные на нас Богом.

Он поморщился:

— Мое дело — как можно быстрее перестроить защитную линию. Если только эти… ослы из Турона соблаговолят откликнуться на мое письмо.

— Перестань ходить взад и вперед. Ты ведь знаешь, как я это ненавижу. Через год, десять лет, столетие об этом никто и не вспомнит.

— Как об Исе, — сказал он с горечью.

— Что ж, у Иса враги были всегда, из века-в век. Все на свете повторяется. Моя книга подарит ему вечность.

Слуга принес ей мед. Она сделала глоток и продолжила разговор о книге. Не так просто было написать ее от начала и до конца. Знания приходили к ней урывками. Она вдруг вспоминала о событии, случившемся в далеком прошлом, и записывала, чтобы не забыть. Уцелевшие жители Иса хранили воспоминания, не умея выстроить их в правильной последовательности.

— Ты, Грациллоний, тоже должен присоединиться к нашей работе. И просто обязан рассказать обо всем, ничего не пропуская. Знаю, тебе это причиняет боль, но нужно проявить мужество. Ты ведь понимаешь, как это важно. Да и лучше, если бы ты все это записал. Ты бы тогда облегчил мне задачу. Хватит работать в мастерской подобно простому плотнику!

Он удержался и не напомнил ей о ее долге и обещаниях. Когда Апулей и Корентин согласились спонсировать летопись, подразумевалось, что она будет заниматься ею наряду с перепиской книг, однако с тех самых пор к прежней своей работе она не притронулась. И когда Грациллоний однажды намекнул ей об этом, Руна, вспылив, сказала, что переписка — это работа для человека, ходившего лишь год в школу.

Трибун и епископ упрекать ее не стали, и о союзе, не освященном церковью, Корентин не сказал ничего ни ей, ни Грациллонию: ведь Руна пока не приняла крещения, а Грациллоний и вовсе был неверующий. И всё же Грациллонию страшно было подумать, что Апулей и Корентин отпустили их из своего сердца. Быть может, надеются, что он и Руна раскаются и придут к вере. Как бы то ни было, епископа теперь он видел очень редко.

— …царапаю на этих несчастных деревянных дощечках. Когда ты наконец обеспечишь меня папирусом или пергаментом? Ты ведь обещал.

— Не так все просто, — сказал Грациллоний. (Сколько раз повторять ей одно и то же?) — Сама знаешь: с юга к нам приезжают нечасто. Шкуры идут на неотложные нужды, да и выделка их — дело трудное и долгое.

— У нас столько бездельников. Вот и надо их обучить. Пусть твои охотники добывают оленей. Какая разница — овечьи это шкуры или оленьи. Поговори с Апулеем. Он может это организовать. Со мной он совсем теперь не разговаривает.

«Нет, — думал Грациллоний, — семья эта отдалилась и от меня, хотя не было ни скандала, ни разрыва отношений». С сенатором они по-прежнему встречались, обсуждали дела, работали как единая команда. Иногда, если засиживался допоздна, оставался ужинать. Однако разговоры их потеряли прежнюю непринужденность, да и приглашения делались не ради удовольствия. Ровинду и детей видел теперь очень редко.

Неужели он их чем-то обидел? Да нет, это было бы странно. Они всегда принимали его таким, каким он был, — королем Иса, мужем девяти королев. Ничего экстраординарного он не совершил, тем не менее теперь он часто замечал грусть в глазах Апулея и Корентина. Они, конечно же, уверены, что он развращает Руну, без пяти минут христианку… Какая бы ни была тому причина, встречи со старыми друзьями проходили натянуто. Не зная, что сказать или сделать, он все больше от них отдалялся.

— …если бы мы переехали в город, настоящий город, Треверорум или Лугдун, или Бурдигалу, куда-нибудь, где живут образованные люди, где много книг, продуктов…

— Мне нужно исполнять свой долг здесь, — отрезал он. Зачем ему становиться лишней каплей в ведре?

— Нам нужен, по меньшей мере, приличный дом!

Первая размолвка вышла у них как раз из-за этого, а потом ссоры участились. Съезжать с дачи она отказалась. Работать в светлом и отапливаемом доме ей, конечно же, было намного удобнее. Он в свою очередь не захотел туда вселяться, а заявил, что место его — в Конфлюэнте, рядом с людьми. Он должен, если потребуется, в любой момент прийти к ним на помощь. В глубине души он знал, что переезд его к Руне выглядел бы как предательство. В конце концов они решили, что днем Руна будет на даче, а по ночам приходить к нему, хотя она терпеть не могла его грубое жилище и старалась переубедить Грациллония.

— Господин и госпожа, ужин готов.

Слуга пришел как нельзя кстати, освободив Грациллония от неприятного разговора.

Настроение его улучшилось, когда он уселся за стол напротив Руны. (В другом месте, по римскому обычаю, они приступили бы к трапезе, развалясь на подушках и угощая друг друга едой и вином.) Похоже, и она была рада закончить препирательства и старалась загладить обидные слова. Разговаривать с ней было интересно. Так он мог говорить лишь с несколькими мужчинами. В этот вечер она попросила его рассказать все, что он знал о готах.

А знал он не так уж и много. Племена эти делились на вестготов и остготов. Пришли они из германских земель и осели севернее Данувия и Эвксинского Понта. Позднее дикие и жестокие гунны вынудили их искать защиты у римлян. Готы оказались замечательными воинами, прекрасными кавалеристами, однако ненадежными и склонными к бунту. Многие приняли христианство, но с арийским уклоном… Затем Грациллоний заговорил о других варварах: скоттах и пиктах, а потом — о Британии и о детских своих годах.

«Да, — думал он про себя, — я должен быть благодарен ей за то добро, которое она делает. Она освобождает меня от страхов. И смотреть на нее приятно: она похожа на черноглазого сокола, выточенного из слоновой кости. Она правда, не дарит мне такой страсти, как, бывало, мои королевы, но все же она женщина».

Под конец он улыбнулся и спросил:

— Не пойти ли нам сейчас в постель? Сейчас уже довольно поздно, и я не слишком устал.

Она посмотрела в сторону.

— Извини, — ответила она по-латыни. — Луна запрещает.

Он выпрямился:

— То есть как? Подожди. Да ведь это было десять дней назад, насколько я помню.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказала она.

Он понял. Она не хотела ребенка, роды всегда сопряжены с опасностью, да и зачем осложнять свою жизнь. Так она это ему и объяснила однажды, отчего он вспылил, она же осталась холодной, как лед.

Негодование вспыхнуло с новой силой.

— Иди тогда на дачу. Я пошлю Юдаха с фонарем. Пусть он тебя проводит.

Она посмотрела на него почти спокойно:

— На это я тоже не соглашусь.

В последнее время мы слишком часто подходим к самому краю, подумал Грациллоний и пошел вместе с ней в спальню.

Она поставила свечу, которую принесла с собой из столовой, и повернулась к нему. «Неужели передумала?» — взволновался он. Сердце радостно забилось. Он шагнул к ней.

Она подняла ладонь.

— Нет. Не это. — Тонкие губы изогнулись. — Но все же я хочу сделать тебя счастливым.

Он мог бы принудить ее. Но тогда, без сомнения, пришел бы конец их отношениям. Женщины Иса всегда отличались непокорностью. Он остановился и ждал, что будет.

То, что последовало, несколько утешило плоть, но оставило его неудовлетворенным. Спал он неспокойно, несколько раз просыпался. Во сне его кто-то звал.

Тусклый свет проник в щель ставней. Он понял, что больше не уснет. Руна спала. Он некоторое время лежал, но нараставшее беспокойство подняло его на ноги. Пошарив в темноте, нащупал на крючке тунику и надел ее через голову. Ему не хватало воздуха.

Дома, окруженные тенями, казались бесформенными. На востоке чуть посветлело. Солнцу не удастся сегодня пробиться сквозь плотные тучи. Наступил день рождения Миды. Грациллоний редко заглядывал в календарь, но все знали, когда наступает солнцестояние, поэтому и он знал этот день.

Каким холодным он был. Впрочем, теперь это не имело значения. Он оставил Митру, потому что Митра оставил его. И все же мысленно перенесся в тот год, когда он, молодой центурион, стоял на Адриановом валу. И вспомнил другого молодого человека, встречавшего рассвет в тот же день. О Парнезий, друг мой. Где ты сейчас? Жив ли ты?

Весна укрыла зеленым ковром низменности Дэвы. На деревьях набухли почки, началось бурное цветение. Казалось, белоснежные облака, бродившие по небу, осыпались на землю. Возвращались домой перелетные птицы. Весенние дожди развесили разноцветные радуги. Поплыли весенние запахи.

На небольшом холме, поросшем редкими деревьями, сражались мужчины. Крики, стоны, топот и пронзительные звуки горна, звон и лязг металла, свист стрел. Глухой стук камней, вылетавших из пращи, пугал малиновок и зябликов. Они, хлопая крыльями, стремительно покидали свои гнезда. Под горой в небо поднимался дым. Это догорали разграбленные и подожженные деревни.

Римляне, намного уступавшие в численности противнику, сделали холм своим опорным пунктом. Оттуда они накатывались на скоттов, отвечая волной на волну. Деревья стали им товарищами и защитниками, казалось, что и у людей выросли корни. Стоило упасть одному воину, как стоявший за ним боец оттаскивал его, живого или мертвого, внутрь каре, а сам вставал на его место. Под холмом на вздыбленной земле валялись или дергались, издавая ужасные стоны, одетые в кольчугу тела. Многие из упавших воинов были уже раздеты. На некоторых из них были только бриджи или килт, а другие и вовсе были обнажены. Кровь на голых телах казалась вдвое краснее. Воздух пропах потом и кровью.

И снова Ниалл кричал на солдат и вел их в атаку. Кости хрустели под его ногами. Однажды кишки из разверстого живота обмотались вокруг его щиколотки. Он на ходу отбросил их ногой. Впереди блестели шлемы. Меч его рубил вверх и вниз, влево и вправо. Вражеский клинок ударился в его щит. Не успел противник отдернуть меч, как наполовину отрубленная рука его беспомощно повисла. Ниалл повалил застонавшего врага на спину. Он приближался к шесту с развевавшимся на нем вражеским знаменем. Сейчас он проложит к нему дорогу и сбросит его на землю.

На пути его выросли щиты. Мечи преградили дорогу. Под их давлением он вынужден был отступить. Римляне снова сомкнули ряды. Дыхание Ниалла стало быстрым и резким. Он попятился и спустился по склону, а вместе с ним и воины Эриу.

И опять собрались они на болотистой низине, добили раненых врагов, перевязали своих бойцов и окружили вождей туатов. Наступила передышка. Дух воинов был все так же силен, но снова они понесли потери ранеными и убитыми. Нужно было отдохнуть. Кто уселся, а кто и улегся на сырую землю. Пошли по кругу кожаные мешки с водой.

— Я сейчас посмотрел, — сказал Вайл Мак-Карбри. — У них уже не так много осталось народу. Еще несколько атак, и мы пробьем бреши в их обороне, которые им уже не заполнить.

— Слишком большую цену придется заплатить, милый, — предупредил его Ниалл. Он прищурился на заходившее солнце. Луны сегодня не будет. Глупо атаковать в темноте. Римлянам, работавшим как единый организм, будет это только на руку. Кроме того, самые храбрые из его ребят боятся темноты: вечно им мерещатся потусторонние силы, шастающие по ночам. Если такой страх охватит войско, они, в лучшем случае, попадают друг на друга, когда побегут в лагерь, а в худшем — разбегутся по сторонам, став наутро легкой добычей бриттов.

Что это, просто невезение повстречать здесь войско? Разведка принесла ему сведения, которые казались обещанием богов. Легион, расквартированный в этом городе, должен был отправиться на юг Британии, а оттуда переправиться в Европу через Канал. А те два, что оставались, уже понесли большие потери и не могли обеспечить защиту Дэвы. Римлянам вряд ли удастся найти подкрепление, и тогда богатая земля, нетронутая, потому что ее охранял легион, ложилась перед ним, как беззащитная дева, а Ниалл становился ее первым мужчиной.

И вот он здесь, а за ним сотни бойцов. Их шлюпкам удалось миновать опасные течения и мели. Они разбили лагерь и устремились вперед, насилуя и сметая все на своем пути. Им встретились всадники с луками и стрелами, но они смели их с дороги и в последующие два дня никого больше не видели.

Ниалл надеялся взять город. Видно было, что он почти не охранялся. И тут откуда не возьмись явились солдаты.

До него донесся голос Вайла:

— Смотрите! Кажется, они посылают переговорщика.

Человек, шедший к ним с противоположной стороны, одет был не так, как полагалось в подобных случаях. Не было у него ни белого флага в правой руке, ни меча в левой. Был он в кольчуге, но безоружный. Руки подняты. За ним шли двое солдат, дудевших в длинные горны, из чего следовало, что человек этот не перебежчик.

Скотты молча смотрели. Те из них, кто в первую минуту схватил лук и стрелы, побросали их на землю. Все же в смелости тем троим не откажешь. Под холмом они остановились и стали ждать.

— Я поговорю с ними, — сказал Вайл, хорошо знавший латынь. Сорвал ветку и очистил от листьев. Солдаты зашумели, как растревоженный улей.

Вайл быстро вернулся и доложил королю, что римский капитан просит о переговорах. Сердце Ниалла забилось. Стараясь не уронить своего достоинства, он, впереди Вайла, не спеша подошел к переговорщикам. Порванная одежда его, вся в пятнах крови и пота, могла бы считаться священным одеянием.

От защитника исходил не меньший запах. Они стояли молча, глядя в глаза друг другу. Солдату было около сорока лет, среднего роста, атлетического сложения. Квадратное лицо, карие глаза, нос с горбинкой, щетина на крупном подбородке. Ниалл узнал форму центуриона. Кираса с серебром указывала на высший ранг.

Голос его, видимо, звучный от природы, за время сражения охрип.

— Приветствую вас. Давайте поклянемся, что как бы ни окончились переговоры, обе стороны уйдут невредимыми.

Ниалл немного понимал латынь, но все равно он был доволен, что Вайл переводил ему. Он сделал вид, что разгневан больше, чем на самом деле.

— Неужели вы думаете, что я способен причинить вред переговорщику? В таком случае как я могу доверять вам?

Вайл перевел, и офицер, мрачно улыбнувшись, сказал:

— Очень хорошо. Будем доверять друг другу. Я командую манипулой,[14] а зовут меня Флавий Клавдий Константин.

Он назвал свое имя полностью, что римляне делали редко. Поскольку он проявил уважение к противнику, с ним можно было разговаривать.

— А я — Ниалл Мак-Эохайд по прозвищу Ниалл Девяти Заложников, король Темира в Миде. Под моим началом северные территории в Эриу.

Густые брови приподнялись в изумлении.

— Тот самый Ниалл? Ваше имя известно нам слишком хорошо. Я не пожалел бы ни молитв, ни золота, лишь бы уничтожить вас. Может, нам следует прервать переговоры и продолжить сражение?

Довольный тем, что его узнали, Ниалл ответил:

— Можете поступать, как вам заблагорассудится. Только победу одержим мы, и я привезу вашу голову домой.

Константин захохотал:

— Наглый мошенник!.. Только, переводчик, не повторяйте этого, а начните так: «Гордый воин», а то у нас ничего не получится… Чем кончится битва, знает только Бог. Сколько раз он сбрасывал с пьедестала великих и возносил малых. Но мне нужно подумать о своих людях, да и вам, король Ниалл, не мешает вспомнить своих воинов.

— Мои люди смеются над смертью.

— Не сомневаюсь. И все же что вы предпочтете: доставить их домой в целости и сохранности, с богатой добычей, чтобы они в другой раз снова пошли в бой и вырастили бы сыновей-воинов или сложили здесь голову на радость воронам? Выбирайте.

— Говорите.

Константин сжал губы:

— А, да вы не безмозглое животное. Тем лучше. — Он непринужденно сунул пальцы за ремень и заговорил, растягивая слова: — Ладно, объясняю. Мы тоже не дураки. Когда Двадцатому легиону приказано было покинуть остров, мы знали, что может произойти сразу после этого, и хорошенько подготовились. Предупредили союзников. Король вотадинов Кунедаг сейчас возле Дэвы, понимаете? — Второй легион — на юге, в Иске Силурум, охраняет всю эту территорию. Ну а мой шестой — в Эборакуме, в восточной части острова. Мы сражаемся с саксами и пиктами. Когда услышали о вашем прибытии, тут же дали знать Кунедагу. Он, разумеется, тоже о вас слышал, просто мы предложили действовать совместно. Он поднял своих солдат, а я двинул сюда инфантерию. Легионы ослаблены в связи с потерями, как, впрочем, и повсюду. Однако, клянусь Богом, мы, британцы, сражаемся не хуже римлян! — Значит, так: сейчас мы представляем собой две противостоящие друг другу силы. Пока мы тут сражаемся, на помощь мне идут вотадины и ордовики. Я ожидаю их с минуты на минуту. Вы можете уничтожить почти всех, но дорого за это заплатите. Наши союзники прикончат тех из вас, кто останется в живых. Итак, либо вы забираете добычу и уходите, либо сражаетесь. Выбор за вами.

Ниалл молчал. Прохладный ветер трепал ему волосы. Со всех сторон доносились стоны раненых и умирающих бойцов.

Лгал ли Константин? Скорее всего, нет. Ниалл и сам знал, что сюда явится большое войско, придет, чтобы отомстить. Он рассчитывал покинуть остров до того, как это произойдет. Просто не ожидал, что они будут здесь так скоро. Стало быть, Константин говорит правду. Если бы это было не так, зачем бы римлянам бросаться своими солдатами, которых и так не хватает? Единственная тому причина — задержать его войско, пока не придет подкрепление.

И все же остался невыясненным один вопрос.

— Зачем вы нас предупредили? — спросил Ниалл. — Если бы промолчали и продолжили сражение, то загнали бы нас в ловушку.

Константин холодно улыбнулся:

— Если бы я знал заранее, с кем имею дело, то так бы и поступил, — признался он. — Новость застала меня врасплох. Теперь уже слишком поздно. К тому же мы исполнили приказ — обошлись меньшей кровью. Не наша вина, что войска промедлили. Кунедаг уже не тот, что раньше: стареет. Во всяком случае, я исполняю приказ — допустить как можно меньше потерь. Рим нуждается в солдатах. А как вы на это смотрите?

Да, он мог заполучить эту голову, — думал Ниалл, — а, может, даже и был обязан. В человеке этом чувствовалась сила, вероятно, его ждало высокое предназначение. Много женщин будет горевать о нем, но разве в Эриу не будут жены оплакивать мужей, посланных им на смерть? Лучше все-таки уехать отсюда с хорошей добычей.

— Этот день прославит тебя, Константин, — сказал Ниалл. — Может, мы еще встретимся.

Ниалл был смелым, но не безрассудным. С судьбой не поспоришь. Может, на будущий год… Все чаще тревожила его сны песня. Как давно не был он в Исе.

Губернатор Глабрион вызвал на приватное собрание прокуратора Бакку и сообщил ему новость, доставленную специальным курьером. Вестготы уходили из Италии. Империя облегченно вздохнула, когда после осады Медиолана и битвы, пришедшейся на Пасху, вестготы отступили в Этрурию. Римляне усилили давление. После того, как они захватили в плен семью Аларика, король вестготов вступил в переговоры, и армия его отошла в Гистрию.

— Прошу обсудить с епископом Брисием, как наилучшим образом устроить благодарственный молебен и народные гулянья, дабы все осознали непреходящую мощь Рима, государства, которому благоволит Господь.

— Да, конечно, — ответил Бакка. — Болтающиеся концы лучше не показывать.

Лицо Глабриона выразило раздражение. Его часто выводили из себя замечания прокуратора.

— Что вы хотите этим сказать?

— Да ведь человеку с вашей проницательностью это должно быть очевидно.

— Я предпочитаю откровенность, открытость. Не надо мне ваших экивоков, будьте так добры.

Бакка пожал плечами:

— В письме нет ни слова о том, что варвары возвращают нам награбленное добро, а уж про репарации — даже и намека нет. Ушли-то они ушли, да недалеко… выжидают чего-то. Казалось бы, грозный Стилихон должен был разобраться с ними.

— А! Ну кто знает, может, у полководца есть на то свои причины.

Бакка кивнул:

— Припомните, он не однажды мог подавить Аларика, но почему-то не сделал этого. Уж не вынашивает ли план долгосрочного союза с вестготами? Он явно неравнодушен к варварским федерациям, и многим римлянам это кажется подозрительным. Тут, вероятно, сыграло роль его происхождение… Возможно и другое объяснение: ему, как и большинству смертных, свойственны то нерешительность, то поспешные, необдуманные поступки. Он все время твердит об угрозе вторжения остготов в Рецию, а в это время Аларик преспокойно вошел в Италию.

— Осторожно, — поднял палец Глабрион. — Такие разговоры до добра не доводят. Считай, что я этого не слышал.

— Чрезмерная осторожность может оказаться гораздо опаснее, — возразил Бакка. — Люди, берегущие свои головы, должны видеть обстановку такой, какая она есть на самом деле. А патриот, — добавил он торжественно, — присматривается, кто в данный момент обладает большей властью.

Толстые щеки Глабриона вспыхнули.

— Вы говорите о решительности. Очень любите вы о ней рассуждать. Где же в таком случае ваша решительность? Я думал, вы присоединитесь ко мне, чтобы отпраздновать великий день нашего освобождения, а вы сидите здесь с кислым видом и бранитесь. Будьте осторожнее. Я не намерен терпеть возле себя людей, которые вечно ставят мне палки в колеса. Воздержусь и не стану называть их робкими. Нет, они слишком гордятся своим умом. Да уж, умники, нечего сказать.

— Успокойтесь, губернатор. Я разделяю ваш патриотический пыл. Прошу простить, если произвел на вас неправильное впечатление. Вы же знаете, я по своей природе человек недемонстративный. — Бакка улыбнулся. — Если я молчу, когда вокруг меня поют осанну, то это только потому, что медведь мне на ухо наступил. Мое предназначение — анализ грязных подробностей, на которые лидер обычно не обращает внимания, но тем не менее они, скапливаясь, превращаются в горы и становятся преградой на его пути. Тут появляюсь я и показываю, как можно эти горы обойти, чтобы пойти к цели кратчайшим путем. Тем не менее решение всегда остается за лидером.

Глабрион умиротворенно проворчал:

— Видно, вы что-то хотите предложить. Я вас за это время изучил.

— Вы правы, — ответил прокуратор. — Дело касается колонии беженцев Иса, той, что в Аквилоне. — Он заметил, что в губернаторе снова закипает раздражение, и заторопился: — Выслушайте меня, прошу вас. Вы все время хотели, чтобы я…

— Давно пора. Я два года твержу вам: надо что-то делать. Уже полгода прошло с тех пор, как представитель, выбранный вами, приехал оттуда с пустыми руками.

— Он ездил туда не как сборщик налогов, — напомнил ему Бакка. — Налоги в Аквилоне собирают вовремя и в полном объеме. Ситуация бессмысленная, это нас и раздражает. — Я понимаю, губернатор, вы проявили ангельское терпение, особенно по сравнению с Нагоном Демари. Тот, как змея, так и брызжет ядом. Иногда мне с трудом приходится удерживать его от резких, иногда жестоких поступков. Вы понимаете, к чему это может привести. У Грациллония есть могущественные… друзья? Во всяком случае, это люди, которые считают его полезным. Они хотят подождать и посмотреть, каковы будут решения на высшем уровне.

— Нет! — вышел из себя Глабрион.

— У империи сейчас другие заботы.

— Тем не менее… не следовало мне поручать вам это дело. И письма у вас вышли какие-то неубедительные, вялые, вы не убедили их в том, что это важное дело не терпит отлагательства. А тем временем Грациллоний делает что захочет, без оглядки на закон, словно… словно он возглавляет федерацию. Сколько мне придется это терпеть? Все, больше я терпеть не намерен.

— И не надо, — поспешил Бакка. — Я вам только что сказал: я действовал очень осторожно, чтобы не вызвать нежелательных последствий. Мы не имеем права на ошибку. Нужно просчитать все ходы. Вот, например: посоветовал я Нагону вести себя в Конфлюэнте сурово и придирчиво. И что же? Люди еще теснее сплотились вокруг Грациллония. Похоже, он их единственная надежда. Но такого бунта, какой устроили готы против Валентиниана, там не произойдет. Конфлюэнт — всего лишь деревня. Нам следует дождаться благоприятного случая.

И такое время, как мне кажется, настало. Все эти месяцы я думал об этом, в то время как, по вашему мнению, я устранился от дел. Разговаривал с разными людьми, например, нашим новым епископом, писал письма, в общем, построил фундамент. Я ждал лишь благоприятного момента, этого момента.

Глабрион выпучил глаза:

— Что вы предлагаете? Когда?

Бакка сделал успокаивающий жест:

— Подождите немного, губернатор, проявите чуть больше терпения. Сегодняшняя новость показывает, что ситуация скоро изменится для нас в лучшую сторону. Стилихон обратит внимание на многочисленные дела, которые он вместе со своими подчиненными до сих пор откладывал. Среди них — подготовка обвинения.

Император Гонорий, без сомнения, тоже захочет отметить победу над готами — провести какие-то мероприятия, в основном благотворительные. Но, как я и предположил ранее, Стилихон вряд ли чувствует себя всемогущим. Враги его, должно быть, выдвинут против него те же аргументы, что я вам перечислил, но с большей решительностью. Ему потребуются союзники, и он вынужден будет согласиться с предложениями важных людей, таких, например, как губернатор Лугдунской области. Вникать в них он не будет.

Давайте напишем письма нужным людям, в том числе и Стилихону. Пусть никто не чувствует себя обиженным. Заявим, что готовы пересмотреть вопрос с Конфлюэнтом. Не допустим никакой враждебности по отношению к достойному человеку Грациллонию или к его несчастному народу. Никакой. Напротив, порекомендуем сделать их гражданами.

Глабрион открыл рот, собираясь возразить. Бакка опередил его:

— Чем более они от него зависят, тем беспомощнее станут, когда с ним расстанутся. Дело в том, что указ, который, как мы надеемся, подпишет император, включает некоторые подробности, причем каждая из них, взятая в отдельности, абсолютно законна и разумна…

Печь они строили на вершине горы Монс Ферруций. Пусть ветры, гуляющие на свободе, раздуют там жаркое пламя. Грациллоний работал здесь так часто, как позволяли дела. Он рад был возможности делать что-то своими руками и видеть воочию, как осуществляется мечта.

Залежи железной руды были повсюду, но со времени римского завоевания никто их не разрабатывал. Проще и дешевле было купить ее на стороне. Теперь, когда на импорт рассчитывать не приходилось, оставался один выход — добывать руду самим, а излишек продавать. Осрах Картаги, в свое время обучавшийся у металлурга в Исе, тут же ухватился за эту идею и пригласил в партнеры еще одного специалиста. Апулей одолжил им денег, а Грациллоний помогал со своей стороны, чем мог.

Грациллоний понимал, что этим дело не кончится. Потребуются кузнецы. Их продукция возродит и другие виды производства. Со временем колония станет настоящим городом, а не сборищем друзей по несчастью.

Земля давала возможность прокормить себя, худо-бедно одеться, удовлетворить насущные потребности и заплатить налоги. Если этим и ограничиться, будешь влачить жалкое существование, что ничем не лучше жизни животного, а зачастую и хуже. Умения, мечты, память, свобода, все то, что составляло душу Иса, предадут забвению. Забудут всех, и первенца Юлии, которого носит она под сердцем, первого его внука.

Не все же нам орудовать кирками, лопатами да серпами, изнурять женщин. Надо что-то делать, пока тяжелый труд не лишил людей способности творить, думать, пока руки их не загрубели окончательно. Медники, золотых дел мастера и ювелиры, каменщики, скульпторы и стекольщики, ткачи и красильщики, торговцы, корабелы и моряки — все это цивилизация, и все это надо охранять!

Здесь, на этой вершине, будет положено начало.

Осрах распрямился, потер поясницу и выдохнул, как запаренная лошадь:

— На сегодня довольно.

Грациллоний кивнул. Часть деревьев снесли, и с вершины открывался вид на позолоченный солнцем лесистый склон, на зеркальные воды Одиты, бескрайние пшеничные поля. После дневной жары на западе повис туман, и солнце просвечивало сквозь него, словно огромный красный щит. Быстро наплывала прохлада. Пропотевшая одежда прилипла к телу. Дым костра приглушал резкий запах пота, мышцы расслабились. Сегодня они неплохо поработали.

Осрах махнул рукой и крикнул:

— Кончай работу!

Люди заулыбались и стали готовить площадку к завтрашнему утру. Большинство было занято вырубкой камней и укладкой их в плавильную яму и водоотвод. Заранее подтащили к яме два древних менгира, стоявших неподалеку. Поначалу такое неуважение к Древней расе шокировало Грациллония, но потом он решил, что прежде всего ему надо исполнить долг перед ныне живущими людьми. Конфлюэнту понадобится камень как для мощения улиц и строительства новых домов взамен нынешних, так и для фортификационных сооружений и для собора, задуманного Корентином.

— Следовало бы остаться и помочь вам, — сказал Грациллоний, — но мне надо вымыться и переодеться, пока не стемнело. Маэлох вызвал к себе старост из рыбачьих деревень. Сегодня утром он прислал ко мне гонца. Мы должны договориться о совместной работе и о мерах защиты против пиратов. Придется покинуть вас на пару дней.

— Вы оказываете мне честь тем, что объясняете, господин король, — сказал Осрах, — этого совсем не надо. Вы же не простой рабочий.

— Плечами-то он удался, может и поработать, — засмеялся Усун, который услышал их разговор.

Улыбнувшись, Грациллоний пустился в обратный путь. Как все-таки замечательно, что человек после всего пережитого может отпустить веселую шутку.

Мысли бежали впереди него. Надо позаботиться о еде, питье, жилище для гостей: чем лучше он их устроит, тем на большее сможет рассчитывать. Конфлюэнт не мог пока в полной мере нести свою часть расходов. Моряки все же останутся довольны: надо постараться угостить их на славу. Руна наотрез отказалась обслуживать гостей. («Неужели я, аристократка, стану, как служанка, обхаживать вонючих матросов?») Юлия пришла на помощь, милая, верная Юлия.

Грациллоний вздохнул. Он все чаще задумывался, зачем он продолжает этот союз. Руна — партнер по постели, интересный собеседник (без нее ему было бы одиноко или пришлось бы довольствоваться компанией тупиц), но и то и другое происходит от случая к случаю. Иногда она давала ему ценные советы. Если же совет оказывался неудачным, и он говорил ей об этом, следовала холодная отповедь, после чего она несколько дней дулась. Руна примирилась с тем, что он занимается физической работой, во всяком случае, перестала говорить, что тем самым он унижает ее, просто прекратила разговоры на эту тему.

Он был уже на берегу и подходил к мосту. Навстречу ему шли с полдюжины незнакомых людей. Судя по одежде — кельты, грязные, оборванные, усталые. На мгновение пожалел, что у него нет при себе меча, лишь обычный нож. Но нет, ужасы, о которых рассказывали, случались вдалеке от Конфлюэнта. К тому же незнакомцы прошли часовых, значит, опасности они не представляли.

— Приветствую вас, — вежливо сказал Грациллоний, поравнявшись с пришельцами.

— Здравствуйте, — отозвался человек, похоже, он был у них главный. Потом, прищурившись, так как закатное солнце било ему в глаза, продолжил: — Мы ищем короля Иса. Нам сказали, что он у моста. Это случайно не вы, ваша честь?

— Иса больше нет, — каждый раз, когда он говорил это, сердце болезненно сжималось. — Я Грациллоний, трибун тех, кто здесь живет.

Все остановились.

— Чего вы от меня хотите?

Люди почтительно, но неуклюже — за исключением светловолосого молодого человека — поклонились. Грациллоний, взволновавшись, узнал знакомое приветствие, покрой туники, выцветший, но опять же знакомый, рисунок шерстяной ткани. Да, юноша явно из Британии, причем из соседней с ним провинции.

Лидер группы назвал себя:

— Веллано, сын Дракса. — Потом представил остальных. Британца звали Ривал. — Счастлив повстречать вас, господин.

— Я сегодня очень занят, — предупредил Грациллоний. — Говорите сразу, какое у вас ко мне дело?

— Позвольте, господин, поселиться у вас. Обещаем служить верой и правдой — мы и наши семьи. Если только согласитесь нас принять. Мы сильные, здоровые, мастеровые. Мы и солдатами станем хорошими, если понадобится. А просим мы крова над головой, господин. Готовы поклясться.

— А что, разве у вас нет своего дома?

Подобные истории он слышал не в первый раз и научился вытягивать их из собеседников. В подробности не вникал. Согнанные с земли фермеры и безработные ремесленники — это одно. Передвигаться без разрешения запрещалось — а получить его было не так-то просто, — но если это делалось потихоньку, чиновники не бросались на поиски. Люди, оставшиеся в живых после катастрофы, обычно искали наемный труд. Некоторые становились разбойниками, и тогда властям было их уже не достать.

Сбежавшие рабы — дело другое. Грациллоний не расспрашивал, но знал, как прояснить этот вопрос. С переписью в колонию пока не являлись.

Вновь прибывшие, похоже, были теми, за кого себя выдавали.

— Позднее я все же поговорю с вами, прежде чем приду к определенному решению, — предупредил их Грациллоний. — Вы, думаю, понимаете: мы не можем пустить к себе воров, убийц, прокаженных и прочих.

— Мы не такие, господин.

— Вы должны знать заранее, чего мы от вас ожидаем. Это вам не гнездо варваров.

— Мы знаем это, сэр, — ответил британец Ривал. — Поэтому и прошли такой долгий и трудный путь.

— Особенно вы. — Грациллоний посмотрел на загорелое, исхудавшее от голода лицо. — Что вас заставило покинуть свой род?

— Скотты, — ответил Ривал. — Один легион ушел, два других недоукомплектованы. Когда пираты разграбили и сожгли Виндоварию, мы в своей деревне задумались: кто же следующий? Жене и детям я сказал: хватит сидеть и ждать своей очереди. Мы слышали рассказы о том, что в Арморике есть безопасные места. Боги послали в наши края сбившееся с курса рыбачье судно. Им нужны были матросы, и я поступил к ним на службу.

Грациллоний подумал — может, то был человек из Редонии, который посоветовал этим людям приехать сюда. Совершенно невозможно поверить в то, что ветер донес до берегов Британии славу о крошечном Конфлюэнте.

Хотя… постой. Может, то были рассказы об Исе, и после потопа люди стали задавать себе вопросы, не остались ли уцелевшие…

Он еще выяснит это.

— Клянусь Геркулесом! После стольких-то лет говорить с британцем!

Вряд ли он первый ищет убежища в Арморике. Говорят, на Арморикском полуострове есть даже крошечные британские поселения. Но сам он такого эмигранта повстречал впервые.

Может случиться, Ривалу известно, что стало с домом Грациллония там, в Британии. Как-то там его родные, его кровные. Кровь их никогда не была холодной. Такая же горячая кровь течет и в его жилах.

— Я предоставлю вам место для ночлега, — объявил трибун, — и еды дам. Ночевать будете на сеновале, и пища будет очень скромная, а позже посмотрим. Пойдем со мной.

Эвирион вернулся из Эриу после успешной торговли на ее южных берегах. Взял напрокат лошадь и поехал навестить Нимету. Через несколько часов добрался до места и испытал облегчение: в доме, кроме нее, никого не оказалось. Все больше и больше народа приходило к ней за помощью.

Лето всей своей тяжестью навалилось на землю. Прошедший накануне ливень облегчения не принес. Бессильно повисли листья, потускнела зелень под каменной синевой неба. На западе собрались тучи, издалека доносились громовые раскаты. Легкий туман повис над рекой, чье слабое журчание было единственным звуком, доносившимся из глубины леса. Одежда промокла от пота. Мухи облепили лошадь, а комары — всадника.

Волосы Ниметы горели огнем. Эвирион спрыгнул с седла и взял ее за руки.

— Ну, как ты тут поживаешь? — воскликнул он.

— Спасибо, неплохо, — она посмотрела в его глаза, окруженные гусиными лапками морщин: слишком много приходилось ему щуриться в любую погоду. — А ты?

— И у меня все в порядке. Как я рад тебя видеть!

Она улыбнулась прежней улыбкой, которая скрывала что-то потаенное.

— И я рада. Спасибо тебе за то, что ты так часто меня навещаешь.

— Как же иначе? Ведь тебе здесь так одиноко. Может, ты наконец послушаешь своего отца или меня и переедешь в город?

Нимета покачала головой. Взметнулись волосы, не убранные в прическу.

— Нет, у меня здесь есть друзья.

Опять он задумался, кого она имеет в виду. Конечно же, не людей. Она принимала у себя посетителей и ходила по приглашению в их дома, чтобы произнести заклинание. О ней говорили, и из разговоров этих он сделал вывод, что ближе его из смертных у нее никого нет. Сначала у нее была Руна, теперь возлюбленная Грациллония, и маленькая лесная волшебница стала ей не нужна.

— Самое главное, — сказала Нимета, — это моя свобода.

Когда он привязал лошадь, она взяла его за руку:

— Пойдем в дом, там прохладнее. Недавно я заработала бочонок очень хорошего меда. Может, останешься у меня ненадолго?

Глаза его так и вобрали всю ее целиком, стройную, тоненькую.

— Так долго, как ты захочешь, — лицо его залилось жарким румянцем.

Она остановилась, внимательно посмотрела на него и вздохнула:

— Я имела в виду — на несколько часов. Лучше тебе выехать домой до заката.

— Домой? — вырвалось у него. — В эту лачугу?

Она легонько потянула его за собой:

— Ты несправедлив к своему дому, — сказала она с деланной веселостью. — Он у тебя больше моего. К тому же скоро ты сможешь позволить себе римский особняк.

— На кой он мне сдался?

Они вошли в дом. После жаркого солнца приятно было окунуться в его полумрак. Указав ему на табурет, она отошла в другой конец комнаты.

— Ну, а разве ты не собираешься жениться, завести семью? — все так же весело продолжила она. — Думаю, все девушки Аквилона и их мамаши спят и видят, как бы тебя заполучить.

Он постарался отвечать ей в том же тоне:

— Да меня здесь и не бывает. Вот и сейчас отремонтируем «Бреннилис» — и снова в море. В этот раз надолго. Зиму проведем на чужой земле.

Она резко повернулась и взглянула на него расширившимися глазами.

— Куда?

— Из Германского моря в Ютландию, а оттуда, по-видимому, в Туле. Янтарь, меха, рабы, моржовая кость, кость нарвала. Я и раньше туда ходил, ты, наверное, помнишь. Жив буду — приеду с большим барышом.

Она опустила голову:

— Да ведь это опасно…

Он лишь плечами пожал, как и полагалось настоящему мужчине:

— Но зато какая выгода. Не только мне, но и Конфлюэнту. Я говорил с куриалами Аквилона. Они думают, что я смогу продать большую часть товаров, которые привезу домой, а, может, и все. К нам потянутся чужестранцы, и мы построим большой рынок.

— Да ты… патриот — есть такое латинское слово? — Нимета поспешно налила в мед в две чашки. — А теперь расскажи мне о своих последних приключениях.

Не успел он начать, как послышались шаги и в проеме двери показалась фигура. Они вскочили.

— Это ты? — воскликнула Нимета и скорчила гримасу.

В дом вошел Кэдок Химилко. Одет он был на галльский манер — рубашка, куртка, бриджи из плотного материала, выкрашенного в зеленый цвет, короткие сапоги, на плечах — поклажа. Имелось и оружие — копье, короткий меч и лук. Одним словом, рейнджер, разведчик, каким хотел его сделать Грациллоний.

— Привет, — сказал он. Увидев Эвириона, он застыл. — Чего тебе здесь надо?

Моряк выказал не меньшую неприязнь. Его атлетическая фигура выглядела еще внушительнее рядом с худеньким Кэдоком.

— А тебе что надо? — требовательно спросил он. — Помочь отыскать собственную задницу?

— Замолчите! — воскликнула Нимета. — Вы оба мои гости и навещаете меня не в первый раз. Сядьте и давайте выпьем все вместе.

Мужчины не обратили на нее никакого внимания.

— Я ее друг, — прорычал Эвирион. — Почти брат, понимаешь? А ты кто такой? Или надеешься, что твоя жена не узнает?

Тонко очерченное лицо вспыхнуло, что было заметно, несмотря на загар и веснушки.

— Придержи язык, — задохнулся Кэдок. — Юлия з-знает. Она же, в конце концов, сестра этой бедной заблудшей душе. И пришла бы сюда сама, если бы смогла.

— Кэдок хочет, чтобы я забросила язычество, — объяснила Нимета. — За последние месяцы он уже трижды приходил ко мне с проповедями о Христе.

— Я и чаще бы приходил, если бы не был так занят, — заявил Кэдок.

Нимета тряхнула головой:

— Ну и тем лучше! Я терпела по старой дружбе, но, честно говоря, ты мне уже надоел. Садись, лучше поговорим на более интересные темы.

— Эта тема самая интересная. — Кэдок опять повернулся к Эвириону. — Я тебя спрашиваю еще раз, ч-что тебе здесь нужно?

— А я приказываю тебе не совать нос в чужие дела, — ответил Эвирион. Кулаки его сжались. — Может, желаешь, чтобы я замочил тебя в сортире?

Кэдок выпрямился. Волосы его, выгоревшие на солнце, сияли в полумраке, словно лампа.

— Да, с-сила у тебя есть, избить меня тебе ничего не стоит. Зато у тебя нет силы духа. Ты, Эвирион Балтизи, слишком слаб для веры. Иначе, зачем бы тебе обращаться за помощью к д-демонам?

— Я не… — моряк остановился на полуслове. Нимета и в самом деле готовила для него амулеты перед походами. Вот и в этот раз он надеялся получить у нее такой амулет. Не то чтобы он в них очень верил, но все же они его как-то успокаивали. К тому же это был ее подарок.

— Я ее друг, — повторил он. — Она рада меня видеть. А тебе она не рада. Так что убирайся.

— Н-нет. Это ты должен уйти.

— Что?!

Нимета взяла Эвириона за руку. Он трясся от злости.

Кэдок заговорил, и в голосе его звучало негодование. Он даже заикаться перестал:

— Мы знаем, что сюда ходят невежественные крестьяне. Нам жаль их, мы хотим их вывести к Свету. А что за пример подаешь им ты, крещеный, образованный, состоятельный человек, если ты сам ходишь к колдунье, язычнице? Ты уклоняешься от исполнения своего долга. Если бы только одна твоя душа была в опасности, я бы смирился, прости меня Христос. Но ты и других ведешь к сатане. Этому необходимо положить конец. Немедленно.

— А если нет? — прорычал Эвирион.

— Тогда мне не останется ничего иного, как доложить обо всем епископу. Тебя отлучат от церкви. Ни один христианин не будет иметь с тобой дела. Подумай хотя бы об этом, если тебе наплевать на собственное спасение.

— Эвирион, не надо! — крикнула Нимета.

Кэдок посмотрел на них обоих.

— Мне д-действительно жаль, — сказал он, и видно было по его лицу и глазам, что он говорит искренне. — Поверьте мне, я вовсе не хочу кляузничать и не желаю вам зла. Нимета, почему ты не выслушаешь меня? Пойми же, мы все так ждем твоего возвращения! И ты, Эвирион, мы с тобой часто ссорились, но ты ведь неплохой человек. Я буду молиться, чтобы Господь спас тебя от дурных поступков.

— Уйди, — заревел моряк, — пока я тебя не прикончил!

— Очень хорошо. Н-не потому, что я боюсь, просто я не хочу скандала. Обещаю молчать. Никто не узнает от меня, куда ты ходил. Если только ты не будешь здесь появляться. Не надо! — умоляющим голосом сказал Кэдок и, споткнувшись, вышел.

Когда звук его шагов замер, Эвирион осушил чашку, которую он сжимал как оружие.

— Ух! — воскликнул он. — Дай мне еще, девочка, или я что-нибудь разнесу вдребезги.

Нимета поспешно наполнила чашку. Он залпом выпил и постарался взять себя в руки.

Сердито глядя в угол комнаты, сказал голосом, лишенным всякого выражения:

— Главный вопрос: где и как убить это насекомое.

— Да ты говоришь, как помешанный, — возмутилась она.

— А ты что, хочешь, чтобы я ему подчинился?

— Этого я тоже не хочу. Друг мой, дорогой друг, мой… мой брат… — она схватила его руку. — Прошу тебя, будь осторожен. Не надо гневаться. Ради тебя самого и ради Юлии, ради моего отца. И даже ради меня.

Он поставил чашку на стол и взялся за нож.

— Ух, придется мне теперь ходить к тебе пешком, так, чтобы никто не знал. Сейчас, правда, мне уже скоро уезжать. Но до чего меня все это раздражает!

Она кивнула:

— Я тоже злюсь. И все же ради родных и для самосохранения давай не будем делать никакого вреда, ладно? Ты поклянешься?

Он покачал головой:

— Даю тебе слово на это время, до отъезда. А когда вернусь, будет видно. Пусть только этот сопляк встанет на моем пути, я его в порошок сотру.

— Или я сама его уничтожу, если он меня к этому вынудит, — сказала она.

— Вы чрезвычайно гостеприимны, сенатор, — сказал Домиций Бакка. — И это приятная неожиданность. Признаюсь, мы с губернатором опасались, что вы не слишком охотно согласитесь на встречу. Уверен — присутствующие, не исключая госпожи, интересы Рима ставят на первое место. И это замечательно, потому что это интересы самой цивилизации.

За окном выл ветер, дождь барабанил по черепице. В окна, несмотря на полуденный час, вползала темнота. Горели, оплывая, восковые свечи. В триклинии Апулея было жарко: гипокауст[15] перегрел помещение. Грациллонию хотелось выйти на воздух, вобрать в легкие честную резкость осени.

Следуя античной традиции, Бакка трапезничал полулежа. Он обводил взглядом присутствовавших в комнате людей. Седовласый элегантный Апулей близоруко щурился. Корентину пришлось надеть шитую золотом сутану, нелепо сидевшую на его долговязой фигуре. Грациллоний тоже неловко себя чувствовал в праздничной одежде. Строго одетая Руна то и дело опускала ресницы. Высокая прическа с перламутровым гребнем в иссиня-черных волосах выгодно подчеркивала лебединую шею.

— Мы тоже счастливы, — в голосе Апулея не чувствовалось теплоты, — что прокуратор лично соблаговолил нас посетить.

— Но вы этого, несомненно, заслуживаете. — Бакка пригубил вино. — Аквилон никак не назовешь незначительным городом. Ну а после трагедии в Исе правительство, следуя христианской заповеди о милосердии, должно окружить Конфлюэнт особой заботой.

Корентин откашлялся. Грациллоний подозревал, что епископ хотел таким способом удержаться от ругательства времен его матросской молодости.

— Лишь церковь может судить, что является благотворительностью, а что — нет, — нравоучительно произнес он. — Может, сразу перейдем к делу?

Бакка поднял брови:

— Во время обеда? Боюсь, мы проявим неуважение к нашему щедрому трибуну, — он улыбнулся и кивнул в сторону Руны, — и к госпоже.

В полумраке невозможно было определить, покраснела она или нет. Грациллоний знал, как ненавидела она проявляемую к ней снисходительность, и заранее готов был прийти в восхищение от ее ответа. Ответила она сдержанно:

— Раз уж прокуратор оказал мне честь, пригласив сюда наравне с мужчинами, то я приму участие в дискуссии, хотя — Господь свидетель — за границы того, что положено женщине, не выйду.

В этот раз Грациллоний не пришел в восхищение. Что стало с ее независимостью, которую она так часто проявляла по отношению к нему? Его невольно охватил гнев.

— Ладно, думаю, мне следует рассказать о причинах, побудивших меня навестить вас, — начал Бакка. — Я привез вам указ империи касательно Конфлюэнта. Указ означает большие изменения в жизни людей, а вы, как руководители, должны помогать им, следить за тем, чтобы они шли по пути добродетели и послушания. Знаю, будет это непросто. Приехал я сюда, чтобы объяснить и на первых порах помочь. Жители Иса привыкли советоваться с женами и верили в магическую силу королев. Теперь они, конечно, знают правду. Но старые привычки долго не умирают, и я уверен, что женщины и советуют, и влияют на нас в принятии решений. Как мне стало известно, вы, госпожа, занимаете высшее положение среди женщин и пользуетесь наибольшим уважением. Вот поэтому нам и нужна ваша помощь.

Апулей бросил взгляд на Грациллония.

— У нас есть еще две принцессы, — напомнил он.

— Знаю, — сказал Бакка. — Но поправьте меня, если я ошибаюсь. Мне известно, что одна из них вот-вот родит. Было бы негуманно отвлекать ее в этот святой момент. А другая… другой сейчас нет в городе. Я правильно говорю, Грациллоний?

«Интересно, сколько успели донести ему шпионы? — промелькнуло в мозгу отца Ниметы. — По всему видно, что много. С каким удовольствием заткнул бы я мечом эту проклятую глотку!»

Да что с того? Какая от этого польза? Он заставил себя кивнуть.

— Ну что ж, — сказал Бакка с таким же благодушным видом. — Думаю, нам с вами нужно предварительно обсудить суть указа. Сейчас я прочту вам основные положения и выслушаю ваши вопросы. Затем мы составим план действий. Сначала, вынужден повториться, будет трудно. Впоследствии все убедятся в мудрости императора, а на ранних стадиях ваши способности и ваша лояльность пройдут проверку на прочность. — Он подчеркнул: — Это в первую очередь относится к вам, Грациллоний.

Случилось это за Адриановым валом. Отряд попал в засаду, когда Грациллоний шел со своими людьми в разведку. Римлянам удалось добраться до вершины горы, но варваров было слишком много, и перед гибелью у центуриона оставалась единственная надежда — прихватить в преисподнюю как можно больше врагов. Внизу ликовал противник, а Грациллоний, глядя сверху на разрисованные тела, думал, куда же ушли прожитые им годы.

К счастью, шум услышали оказавшиеся неподалеку воины из шестого легиона. Группа эта, под командованием Друза, быстро пришла на помощь. Над вереском взвился римский штандарт, прорычала труба, полетели стрелы. Грациллоний с людьми вышел из окружения.

И опять он стоит на возвышении, и снизу смотрит на него Друз, однако в этот раз освобождения ждать не приходится ни тому, ни другому. Сейчас у них даже нет и врагов, которых можно уничтожить. Куда же все-таки ушли прожитые им годы?

Солнце в этот ярмарочный день светило ярко. По голубому небу проносились легкие облака. Накануне прошел дождь, и ветер морщил лужи и раскачивал деревья, безжалостно срывал с них красные, желтые, коричневые листья. Летели на зимовку последние перелетные птицы. Крики их были так же холодны, как и осенний воздух. Весь мир, казалось, куда-то уезжает. «И правильно делает», — думал Грациллоний.

Отсюда, с верхней ступени крыльца, он смотрел на людей. В поле зрения его попадало то одно, то другое лицо, и сердце его каждый раз вздрагивало, как щит от удара.

Там были бывшие его советники, аристократы из Иса — Рамас Тури (он сейчас представлял ремесленников), Хилкет Элиуни (от возчиков); длинноусый, покрытый татуировками Боматин Кузури (от моряков). Рядом с ними — Амрет Танити, бывший капитан гардемаринов, а ныне землепашец (что его чрезвычайно угнетало); Осрах Картаги, металлург, из последних сил старавшийся не утратить природной веселости. Маэлох с Терой стояли в первых рядах, а рядом с ними — Кэдок Химилко. (Половина души его была сейчас дома: в этот час Юлия рожала их первенца.)

Они верили своему королю. И другие — тоже. У Грациллония появились сейчас переселенцы — Веллано из Бретани, Ривал из Британии и другие. Он заметил Бэннона, старосту из Дохалдуна с приятелем из Озисмии. Даже многочисленные аквилонцы застыли в ожидании.

Некоторые люди отсутствовали, и Грациллоний не знал, жалел ли он об этом. Нимета скрывалась в своем языческом уединении. Эвирион, если только он жив, сейчас на севере. Руфиния тоже не было. Маэлох отвез его в Муму. Там он будет несколько месяцев заниматься сбором информации о Ниалле Девяти Заложников. Пригодится ли теперь все это?

Бакка шепнул на ухо Грациллонию:

— Предлагаю начать.

Грациллоний кивнул. Прокуратор выпрямился. В своей тоге он похож был на мраморную колонну. Интересно, наблюдает ли сейчас Руна из окна за тем, что происходит? Без сомнения. С прокуратором она была чрезвычайно любезна, ловила каждое его слово. Грациллоний старался не быть дома. Ездил верхом, колол дрова, работал в мастерской.

Ладно, пора кончать. Он поднял правую руку. Наступила мертвая тишина. Голос его загремел над толпой.

Он даже удивился, что далось ему это легче, чем он предполагал.

— Народ Конфлюэнта… — Надо говорить по-латыни: Бакка не знал ни языка Иса, ни галльского, и жители Аквилона их не знали… Империя собирается взять под жесткий контроль всю эту область. — Я имею честь представить вам прокуратора вашей провинции…

Вроде бы он сказал то, что положено.

— …Я решил сам сообщить вам эту новость, ведь вы все меня знаете…

Они должны услышать все от него.

— Радуйтесь! Император Гонорий милостью своею соблаговолил принять нас в свои ряды и сделать римлянами. Согласно изданному им закону, все мы, мужчины, женщины и дети, бывшие ранее жителями федерации Иса, стали теперь полноправными гражданами Рима.

Крики. Стоны. Несколько радостных восклицаний. Остальные ошеломленно молчали. «Давай же, давай, привлеки их внимание, держи в руках».

— Я больше не трибун. Титул этот утратил значение…

Вряд ли это так.

— Само собой, я и не король, да и никто теперь в нашей республике королем быть не может. Так что прошу больше так ко мне не обращаться. Не смущайте меня и не нарушайте закон…

Маэлох на глазах у прокуратора плюнул на землю.

— Я назначен куриалом Аквилона и должен нести особую ответственность за тех граждан, кто жил ранее в Исе. Согласно распоряжению губернатора Глабриона, нашим трибуном является Апулей, но и у меня перед вами много обязанностей: сбор налогов, поддержание порядка, надзор за соблюдением законов, розыск сбежавших рабов и возвращение их бывшим владельцам, так как с живущими в лесу нарушителями закона поддерживать отношения запрещается, правительство намерено избавить от них Арморику. Мы со своей стороны должны сделать все возможное…

Боматин скрестив на груди руки, с возмущением смотрел на старого друга. Бэннон схватился за рукоятку ножа. Стрелы он оставил дома.

Грациллоний изобразил на лице улыбку.

— Произойдет это все не сразу, — сказал он, и голос его стал почти естественным. — Идите с миром и занимайтесь своими обычными делами. Благодарите императора за то, что он дарит вам безопасность, которой у вас до сих пор не было. Налоги высоки, это правда, но время сейчас трудное, и государству нужно помочь. Сенатор Апулей, епископ Корентин и я сделаем все, чтобы никто из вас не пострадал. Обговорим условия, дадим ссуды, в общем, постараемся облегчить вашу участь. Вы знаете нас, следовательно, верите, что мы о вас позаботимся. И арестов мы пока проводить не собираемся. У каждого законопослушного гражданина будет свой шанс. Будьте спокойны. Вы римляне и обладаете всеми правами римлян.

Он взглянул на Бакку. Лицо прокуратора было непроницаемо. Грациллонию разрешили прибавить к речи несколько слов от себя, но только потому, что на этом настояли Корентин и Апулей. Сейчас он отступил от подготовленного текста, не желая углублять пропасти, которая, как он считал, неминуемо отделит его от людей. В словах его не было ничего запрещенного, однако Бакке и это могло не понравиться.

Замечаний, впрочем, не последовало, и Грациллоний закончил свою речь следующими словами:

— Вот и все. Позже я выслушаю все, что вы захотите мне сказать, и если в ваших жалобах не будет расхождений с законом, постараюсь помочь. У меня все. Прощайте, и всего вам доброго.

Ветер отнес его слова, словно мертвые листья.

Войдя в дом Кэдока, Грациллоний тут же выбросил из головы все случившееся. Зять опередил его. Он примчался домой сразу после окончания собрания. Небрежно брошенная на глиняный пол красивая, хотя и мятая, одежда ярким пятном выделялась на камышовой подстилке. Потолка в доме не было, соломенная крыша опиралась на деревянные балки, стены грубо оштукатурены. Оплывали сальные свечи, медник с древесным углем давал немного тепла, но усиливал неприятный запах.

Кэдок соскочил с табурета.

— Приветствую вас, сэр, — воскликнул он, запинаясь, по-латыни. — К-как это любезно с вашей стороны.

— Да ведь она моя дочь, — ответил Грациллоний на языке Иса. — Как там она?

— Акушерка говорит, что все нормально. — Кэдок сжал кулак. — Но до чего же медленно!

— При первых родах так часто бывает, — объяснил ему Грациллоний, а в душе надеялся, что говорит правду. — Ничего, она здоровая девушка.

— Я молился, давал зарок всем святым, — сказал Химил-ко и добавил, набравшись храбрости: — Если бы и вы помолились…

Грациллоний пожал плечами:

— Да разве святые станут слушать постороннего? Наоборот, могут рассердиться.

Кэдок вздрогнул.

— Не трусь, — посоветовал Грациллоний. — Не ты первый, — он чуть улыбнулся. — Мне ли не знать.

Под взглядом зятя он осознал собственную оплошность.

— Послушай, — сказал он торопливо, — что толку думать о том, чему ты помочь не можешь? Я пришел бы раньше, но народ меня окружил. Цеплялись за рукава, плакали, вопили… Я чувствовал себя медведем, окруженным сворой собак.

Кэдок облизал сухие губы:

— Т-так, выходит, они были разгневаны?

— Но не на меня. Я неправильно выразился. Я имел в виду, что они… льнули ко мне.

В ушах Грациллония снова ревел голос Маэлоха: «Какой бы там ни был Бог, ты всегда останешься королем Иса». А Тера обнимала его своими полными руками и быстро, страстно целовала в губы. Он тяжко вздохнул.

— Как мне заставить их проявлять осторожность? Мы вступили на чужую дорогу.

— Римскую дорогу, — задумчиво сказал Кэдок. — Понимаю. Они должны научиться ходить по ней, а научить их этому должны вы.

— Смогу ли? — Грациллоний зашагал взад и вперед, сцепив за спиной руки. Под ногами шелестел камыш. — Боюсь, Рим заставит меня делать то, что подорвет их веру в меня. Бакка, кажется, удивился тому, что люди мне доверяют, и он, во что бы то ни стало, хочет это доверие разрушить.

— У вас есть опыт, сэр… в умении добиваться компромисса, ведь вы — к-король Иса.

— Бывший король. К тому же в Исе все было по-другому. Мы обладали суверенитетом, и я, и мои королевы. С Римом, разумеется, надо считаться. Перед империей у меня сыновний долг. Но все же в Исе мы были свободны. А здесь нас хотят подчинить.

— Они поступают так, как им велит начальство. Я не прав?

Грациллоний хохотнул:

— С повадками их я знаком. Во всяком случае, бунта мы не допустим.

— Что я должен теперь делать? — спросил Кэдок.

Грациллоний остановился перед ним. Из сумятицы мыслей сформировалось решение.

— Что ж, продолжай свою разведку вместе с надежными рейнджерами. Ничего незаконного в этом нет. А в Туре знать об этом совсем не обязательно.

Кэдок открыл и закрыл рот, а потом, собравшись с духом, спросил:

— Значит, вы п-по-прежнему хотите плести защитную сеть? Но ведь этого больше делать нельзя! Придется обращаться к бывшим нарушителям закона, а вы… мы теперь обязаны привлекать их к ответственности.

— Плана у меня пока нет, — отрезал Грациллоний. — Все может кончиться ничем. Но я же тебе сказал: нам никто не запрещает исследовать необжитые земли. Кроме того, указания начать погоню за беглецами пока нет, да и сомневаюсь в том, что такой приказ скоро поступит. — Из глубины памяти вынырнуло воспоминание из армейской молодости. Он ухватился за него, как человек за бортом хватается за брошенную ему веревку. — А если они станут заставлять, приказ этот я исполнять не смогу. Вот вернется Руфиний, и через него я поговорю с бывшими багаудами. А до тех пор делать ничего не буду. Согласен?

Кэдок начертал в воздухе крест:

— Вы страшно рискуете, сэр.

— Слепое подчинение закончится еще хуже. Подумай сам. Ты знаешь, что начало происходить на нашем побережье. Хотя нет, похоже, ты пока не видел. Если не будем готовиться, в один прекрасный день варвары пожалуют и на наши реки. Что будет тогда с твоей женой и детьми, с твоей драгоценной церковью? Так что же, ты со мной?

— Я не боюсь.

Грациллоний услышал в его голосе обиду и признал ее справедливой. В течение многих месяцев Кэдок скитался в лесах, зачастую в полном одиночестве, а места эти прозвали Волчьей страной.

— Н-но ведь нужно соблюдать осторожность, сэр, — сказал молодой человек. — Д-должно быть, на то воля Божья. Ведь это Он поставил над нами этих людей…

В этот момент открылась дверь, и в комнату вошла акушерка. Руки ее были вымыты, а передник забрызган кровью, казавшейся черной в свете свечей. К груди она прижимала туго спеленатый сверток.

— Христос, помоги нам! — воскликнул Кэдок.

Из свертка доносился пронзительный крик. Женщина улыбнулась.

— Это ваш сын, — сказала она на языке Иса. — Хороший мальчик. И мать его здорова.

Мужчины придвинулись к ней. Красный сморщенный младенец вытащил из пеленки крошечные, похожие на морские звезды руки.

— Хвала Господу, — простонал Кэдок.

— Пойдите к ней, — сказала акушерка. — Да не бойтесь крови. Ее не больше, чем положено. Сейчас я все вымою и подготовлю свежую постель. И пусть она пока отдыхает. Отважная девочка, почти не кричала. Настоящая дочь короля Иса…

Мужчины, не слушая ее, уже вбежали в комнату роженицы.

Спальню в этих краях отделяли от главной комнаты занавеской или плетеной перегородкой. После длительных родовых мучений в тесной каморке было нечем дышать. Юлия лежала в темном углу. Лицо ее блестело от пота. Светло-рыжие волосы прилипли ко лбу, глаза полузакрыты. Кэдок склонился над ней.

— Я т-так счастлив. Закажу молебны за нас обоих. А когда ты получишь церковное благословение, устроим благодарственный пир.

Грациллоний стоял в стороне и думал, что он здесь третий лишний. Дочь, однако, отыскала его взглядом и сонно улыбнулась.

В комнату торопливо вошла акушерка.

— Прочь, прочь отсюда, — приказала она, — дайте мне позаботиться о нашей бедняжке. А вы пока полюбуйтесь на малыша. Только не трогайте его, слышите, пока я не покажу вам, как… О господин, прошу прощения.

Кэдок в большой комнате склонился над ребенком.

— Сыночек, — бормотал он. Увидев тестя, выпрямился. — Ваш внук, сэр.

— Да, так и есть, — подтвердил Грациллоний, лишь бы что-нибудь сказать.

— Я возблагодарю Господа. А вы… — сказал он и осекся.

— Нет. Мне пора. Загляну завтра. Когда будет время, подумай над тем, о чем мы с тобой говорили. Спокойной ночи.

С чувством облегчения новоиспеченный дед вышел из дома. Холодный ветер освежил его. Улицы, к счастью, были безлюдны.

Замечательно все-таки, что Юлия вышла из своей битвы невредимой, хотя заранее говорить нельзя. Лучше подождать несколько дней. Молодец все-таки: об отце не забыла, улыбнулась ему. Она всегда была славным ребенком. Хорошо, что он назвал ее в честь своей матери. Быть может, та Юлия смотрит сейчас из христианского рая на правнука и благословляет его?

Кэдок с Юлией вроде бы собирались дать ему при крещении имя Иоанн. Да, конечно, Юлия смущенно говорила об этом Грациллонию: «Если родится мальчик, назовем его в честь Крестителя. Мы и венчались в его день, помнишь?» Грациллонию же в душе хотелось назвать внука Марком, в честь отца. Он считал, что причина, по которой молодая пара выбрала имя, — чистая сентиментальность со стороны Юлии, а Кэдок, вероятно, хотел обзавестись могущественным покровителем.

Что ж, этот внук рожден в законном браке. Надо бы радоваться, но Грациллонию было грустно. Он, разумеется, испытывал облегчение, но в то же время и пустоту. Редко выдавался ему такой тяжелый день. Возможно, спустя какое-то время ему и полегчает. Если быть честным с самим собой, не признаваясь в том никому, то зятя своего он недолюбливал. Кэдок был человек неплохой, добрый и верный муж, и в смелости ему не откажешь, но если бы он не был таким набожным… Ладно, увидим, в кого пойдет ребенок.

Окна в доме тускло светились, да и то лишь в одной комнате. Служанка, похоже, зажгла одну или две свечи. Руна была на даче. Она жила там с тех самых пор, как прокуратор приехал со свитой. «Нам нужен дом, достойный такого человека, — сказала она. — Иначе он подумает, что мы варвары или крестьяне». Грациллоний молча проглотил намек. Да это, в конце концов, и не важно. Стоит ли обращать внимание на мелкие уколы, когда у него так много дел.

Грациллоний вошел в дом. Навстречу ему со скамьи поднялся мужчина.

— Добрый вечер, ваша честь, — приветствовал он его на языке Озисмии. — Надеюсь, там у вас, с Божьей помощью, все хорошо.

Грациллоний кивнул:

— Все в порядке. Мальчик.

— Вот как, мальчик? Хвала Господу. Да пошлет он ангелов к его колыбели.

Грациллоний посмотрел в обветренное лицо. Это был один из дьяконов, выбранных Корентином, человек надежный, совмещавший свои обязанности с работой лодочником на Одите.

— Что вас сюда привело, Гобан?

— Меня послал епископ. Он просил вас зайти к нему для конфиденциального разговора, если вы, ваша честь, не слишком устали.

Сердце его встрепенулось, и серая мгла в груди чуть разошлась. Он понял, что это означает. На собрании не было ни Корентина, ни Апулея. Бакка им сказал: «Там будут простые рабочие и сельские жители. Сам я пойду туда, чтобы они поняли, насколько серьезно все то, о чем известит их Грациллоний, а вам ронять себя перед ними никак нельзя». Скорее всего, Бакка боялся, что народ воспримет их присутствие как моральную поддержку оратора. Когда на следующий день гости уходили от сенатора, Корентин улучил момент и, отозвав в сторону Грациллония, пробормотал: «Ты уж потерпи немного, после мы обсудим это вдвоем».

— Я готов, — сказал Грациллоний.

— Он сказал, что вам можно прийти в любое время. Он накормит вас ужином. А я, если ваша честь не возражает, пойду домой. — Гобан подмигнул. — Чтобы никто нас вдвоем не увидел и не подумал чего лишнего, верно, сэр?

«Верно», — думал Грациллоний, поспешая к дому епископа. Разумеется, ни о какой конспирации и речи не было. Просто-напросто Корентину хотелось, чтобы Бакка не пронюхал об их встрече. Поэтому и Апулею, как хозяину, принимавшему прокуратора, нельзя было к ним присоединиться. Грациллоний, однако, не сомневался, что сенатор с епископом обсудили сегодня вдвоем этот вопрос.

Как же приноровиться к новым порядкам? Прежде всего, необходимо удержать налоги на прежнем уровне, иначе они задушат Конфлюэнт. Ставки, предложенные Баккой, были запредельными. Апулей мог какое-то время поддерживать их, оттягивать сроки выплаты, давать ссуды из аквилонской казны или из собственного кошелька, уже и так сильно похудевших, но рано или поздно, так или иначе, им придется изыскивать средства. Но откуда брать деньги — из земли, тянуть из людей? Нет, ведь он их лидер, их защитник. Тем не менее государство запрещало ему защищать их, но…

Ветер трепал полы плаща, холодил тело, бранился с деревьями, как последний скандалист. Бежала к морю темная река. По воде скакали блики: это луна, доросшая почти до половины, выныривала из рваных облаков. Ничего, в доме епископа его встретит приют. Корентин, конечно, прежде всего, спросит его о Юлии. В нескольких словах воздаст хвалу Господу и тут же пригласит за стол. Еда будет простая, зато угощать он будет от всего сердца. Потом наполнит кружки медом, а, может, и вином, дабы отпраздновать явление в мир нового человека. Все будет как когда-то в Исе, или, вернее, как в первое время после потопа, когда они совместно работали для спасения людей. Все это так и было, пока в их отношениях не наметилась трещина.

Ворота Аквилона, как обычно, были открыты. Бакка попенял им на это в первый же вечер. Грациллоний объяснил, что пока опасаться им нечего, на что прокуратор заметил, что после наступления темноты людям не следует выходить на улицу. Так и до беззакония можно дойти.

По улицам, кроме ветра, никто не гулял. Грациллоний прошел мимо дома Апулея. Во всех окнах ярко горел свет. Для прокуратора ничего не жалко. Руна тоже собиралась устроить банкет в его честь. Грациллоний спешно придумывал причину, из-за которой он не мог принять участие в этом мероприятии.

Из теней вынырнула на крыльцо белая фигура, неслышно скользнула вниз. В какой-то момент он подумал, что это привидение, но тут же одернул себя: каким бы усталым он ни был, нельзя же быть дураком. «Привидение» приблизилось, и при неверном свете луны он разглядел, что это Верания.

— Эй, что случилось? — воскликнул он.

Заблестели слезы.

— Я ждала, — всхлипнула она. Он заметил, как она дрожит в своем платьишке. Должно быть, чтобы не вызвать подозрений, она не надела верхней одежды.

— Чего же ты ждала? — Он ее давно уже не видел, если только мельком, на бегу.

— С-сказать вам, Грациллоний…

Откуда она знала, что он придет сюда сегодняшним вечером? Должно быть, случайно услыхала разговор отца с Корентином. А, может, и специально подслушивала под дверью?

— Вы по-прежнему король Иса! — воскликнула она и вихрем понеслась в дом. Он лишь услышал ее рыдания.

Озадаченный, он некоторое время стоял неподвижно. Дом вобрал ее в себя и захлопнул за собой дверь.

Что за девчонка, подумал он. Что-то дикое стояло за ее обычным спокойствием. Да нет, она уже больше не девчонка. Она молодая женщина, к тому же красивая. Сколько ей сейчас может быть лет? Шестнадцать, семнадцать? Примерно столько же, сколько было Дахилис, когда он на ней женился.

Или Дахут, когда она умерла.

Он невольно вздрогнул и заторопился к епископу.

— Ты меня унизил, — сказала Руна, — а себя опозорил. Не пошел на обед, который я дала в честь прокуратора. Ты бы хоть прежде подумал, как это опасно и для тебя самого, и для города. Ведь ты всегда так стоишь за людей. Но нет, тебе наплевать на всех, лишь бы потворствовать собственным желаниям.

Так как она говорила по-латыни, Грациллоний отвечал ей на том же языке.

— Повторяю, у меня было срочное дело. Мне нужно было объясниться с двумя важными людьми, которых не было на собрании.

— Ты лжешь, — голос ее звучал монотонно и холодно, холоднее, чем льющийся потоками дождь. Окна незрячими глазами смотрели в темноту. — Ты спокойно мог бы дождаться, когда он уедет.

Разумеется, мог. Грациллоний про себя уже твердо решил, что не будет больше угождать Бакке.

— Тебе просто наплевать, — говорила Руна, — и не только на меня и на людей. Лишь бы провести время с ослами. В их компании ты чувствуешь себя свободно.

В комнате было мрачно, несмотря на лампы. На стене — святой, большеглазый, удлиненный, смотрел на него сквозь танцующие от сквозняка тени. Казалось, что и он движется, произнося ему анафему. Гипокауст утеплял пол, но холодный воздух хватал за щиколотки, и в воздухе ощущалась сырость.

Сегодня сама Руна напоминала ему этого святого: узкое лицо, прямая фигура, непререкаемая правота.

— Как же я с тобой натерпелась, — сказала она. — Сносила твою самонадеянность и грубость, твое нежелание считаться с другими. Все надеялась, что Господь и тебе откроет глаза, как он открыл их мне. Но не тут-то было. Ты их специально зажмурил. Ты думаешь только о себе.

Грациллоний смотрел на свои руки и старался подавить гнев. Он мог бы ударить ее, только что толку?

— Ты не похожа на свою мать, — сказал он. — Она послала бы меня к черту в трех словах. Когда ты закончишь свою проповедь?

— О! Теперь ты и мать мою оскорбил! Нечему и удивляться. За это время я тебя изучила.

Он вдруг почувствовал к ней жалость.

— Неужели ты теперь окончательно против меня? — спросил он.

Она поднесла руки к груди:

— Мне больно, так больно, ты даже не можешь себе представить. Ты нанес мне так много ран. Сейчас, надеюсь, последнюю.

— Значит, ты со мной порываешь.

Он собирался сказать, что они, по крайней мере, могут продолжить совместную работу.

— Я уезжаю из этого проклятого места, — сказала она.

Он даже рот открыл:

— Как? Куда?

— Прокуратор Бакка был столь любезен, что предложил мне сопровождать его в Турон.

— Что? — он был настолько ошарашен, что язык его заговорил помимо его воли. — Ну, и каков он в постели? Вероятно, целую ночь объясняет, что все это на благо государства.

Она, словно кошка, вцепилась ногтями ему в лицо.

— Довольно с тебя. К твоему сведению, с грехом я покончила. В Туроне меня окрестят, и я вступлю в сообщество святых женщин.

Грациллоний смутно вспомнил, что Мартин организовал такое общество, что-то вроде женского монастыря.

— Так что буду я теперь среди цивилизованных людей.

По мнению преемника Мартина, Брисия, полный аскетизм устарел и глава церкви мог вести такой же образ жизни, как и знать, с которой он поддерживал тесные отношения. Руне там самое место. К роскоши она была довольно равнодушна. Заняв командную позицию у женщин, она будет знаться с людьми, принадлежащими к высшим слоям общества. «Это у нее получится, можно не сомневаться», — подумал он.

— Обет безбрачия выдержать тебе будет нетрудно, — сказал он. Возможно, он был несправедлив, но она и в самом деле все меньше и меньше отвечала на проявления внимания с его стороны и старалась придумать отговорки, лишь бы избежать близости.

На высоких скулах вспыхнул румянец.

— Я приношу жертву Богу и надеюсь, что он ее примет. Мне необходимо искупить вину. Язычество, прелюбодеяние, по сути дела, — кровосмешение с тобой. К тому же, Грациллоний, я позволила твоей дочери бежать, пыталась помочь ей избавиться от ребенка, да и сама предохранялась.

Глядя на него с вызовом, она завела руки за спину и выставила вперед грудь, словно троянская женщина перед ахейским мечом.

Вполне возможно, что позднее он пожалеет. Однако в эту минуту он не чувствовал ничего, скорее, чувство некоторого освобождения.

— Я всегда подозревал нечто подобное, — сказал он ровным голосом. — Но на мысли этой не задерживался, отбрасывал в сторону, ведь ты была мне другом, освободила меня от призраков Девяти королев, да много чего было у нас хорошего.

— Да ведь тебе безразлично все то, что я для тебя сделала, — сказала она, помолчав. — Человек ты неблагодарный. Уж не послал ли мне тебя Господь в качестве наказания?

Разве эта христианская доктрина справедлива? Выходит, крещение смывает все прошлые грехи, а учитывает последующие прегрешения.

— Постараюсь простить тебе все то, что ты мне сделал, — продолжила она. — Буду молиться за твое спасение. Но больше всего буду молиться, чтобы Господь не позволил тебе сбить с пути истинного других людей.

— Прощай, — он повернулся и вышел.

Она побежала за ним.

— Что? — завопила она. — Ты уходишь вот так? Ты настолько груб, что и выслушать не хочешь?

— Закон этого не запрещает, — бросил он через плечо.

— Да ты просто трус, вот что! Ты не осмеливаешься услышать правду о всем зле, которое ты мне причинил.

Он удержался, чтобы не сказать: «Да, боюсь. Боюсь, что ударю тебя, но тогда я просто сломаю тебе шею».

И тут же к нему пришло сожаление.

— Мне бы хотелось, чтобы все закончилось по-другому.

И все же он не оглянулся. В прихожей он взял промокшую пенулу и натянул ее на голову. Ветер рванул у него из рук дверь, он толкнул ее назад и сквозь разыгравшуюся бурю двинулся к Конфлюэнту.

Над ними нависло зимнее серое, безликое небо. Деревья своими ветвями протыкали его насквозь. Стелился туман. Под ногами шуршали промокшие листья.

Наконец Бэннон сказал:

— Это здесь.

Господином он больше Грациллония не называл, но тем не менее разыскал именно его. «Я решил прийти к вам сам, — сказал он, а не посылать охотника, который набрел на это. Это дело властей. Вы человек бывалый и знаете, как могут раздуть эту историю римляне, стоит им только услышать. Начнут копать, кто это сделал… но уж, во всяком случае, никто из Озисмии сделать этого не мог, если только он не совсем помешанный». В лес они пошли вдвоем, никому о том не рассказав.

Люди обходили стороной место, к которому они сейчас направлялись. Молва говорила, что там водятся злые духи и прочая нечисть. Дохалдонец пошел туда только потому, что искал двух пропавших деревенских детей. То, что он увидел, заставило его бежать домой без оглядки. Дома он сразу схватился за амулет, твердя заклинания.

Посреди пруда, окруженного ивой и заросшего камышом, возвышался камень, похожий на алтарь для троллей. Рядом стоял огромный бук. Давным-давно в него ударила молния, и огонь выжег в стволе большое дупло. Грациллоний присел на корточки и заглянул внутрь. Сердце его замерло на несколько мгновений, когда он увидел то, на что указывал Бэннон. Оно было очень маленькое, черное, поросшее такими же грибами, что росли снаружи. Еще несколько лет, и там не останется и следа.

Он посмотрел в глазницы крошечного черепа.

— К малышам, что вы потеряли, это отношения не имеет, — сказал он тихо. — Ваши дети умели ходить. А это череп младенца, скорее всего, новорожденного. И лежит он здесь довольно давно.

— Да, — мрачно согласился Бэннон, — его и колышком закрепили. Волк этого не сделает.

Грациллоний проверил и кивнул:

— Человеческое жертвоприношение.

— Никто из наших этого не сделает!

— Без сомнения. — Грациллоний не знал, правдивы ли рассказы о кровавых жертвоприношениях в старые времена, но римляне давным-давно искоренили друидов в Галлии. Боги жрецов, которым до сих пор поклонялись армориканцы, довольствовались земными плодами. Только самым могучим богам приносили в жертву животное, да и то на большой праздник.

— Скорее всего, какой-то сумасшедший, а, может, бродячий варвар или кто там еще? — сказала Грациллоний. — Если хочешь, я сам похороню этот бедный черепок. Почему ты так беспокоишься?

— Я думаю о потерявшихся детях…

— Не в первый раз дети уходят и теряются, не всегда их потом и находят. Мне очень жаль, но такова жизнь. А этот череп никакого отношения к ним не имеет.

Бэннон схватил Грациллония за запястье:

— Так ли? Вы можете поклясться, что по лесу не ходит черный колдун и не крадет маленьких детей, чтобы потом сварить их в своем котелке? Моей деревне нужны доказательства, а не пустые слова.

Грациллоний отлично все понял. На душе у него было тяжело.

— Тебе, наверное, лучше поговорить с Ниметой, — предложил он.

Бэннон кивнул:

— Я не стану бездумно обвинять ее. Она нам здорово помогла, — он сжал губы. — Но мы должны быть уверены.

— И я…

— Если она невинна, то, может, и скажет, как все было на самом деле. Сейчас нам, правда, нечем ей заплатить. Пойдем со мной. Это может помочь. А вы человек справедливый. Справедливых людей сейчас мало.

Грациллоний понял без слов: крестьяне думали, что если она в конце концов была убийцей, а отец пытается ее защитить, то они убьют обоих.

В лампах трепетало пламя. Ярче всех горела бронзовая римская лампа. В нее заливалось масло. Нимета получила ее за работу совсем недавно. Когда мужчины подошли к знакомому дубу над Стегиром, на землю опустилась темнота. Нимета пригласила их в дом и предложила переночевать. Не идти же домой в потемках.

С деревянными кружками, полными душистого меда, сидели они на табуретах и смотрели на хозяйку. Она, несмотря на холод, стояла перед ними босиком, однако же в красивом вязаном платье из тонкой шерсти, облегавшем ее гибкую ладную фигурку. Полыхали рыжие волосы, блестели зеленые глаза. Грациллоний обнаружил вдруг, что тощая его девчонка превратилась в женщину, полную соблазна, однако в красоте ее было что-то дикое — не то лисье, не то ястребиное.

— Пусть уничтожит меня сама Эпона, если лгу, — голос ее звучал по-кошачьи мягко. — Не трогала я ни вашего, ни чьего-либо другого ребенка.

Бэннон посмотрел на Грациллония. Кто-то же должен сказать. Грациллоний принял на себя этот груз. Казалось, под его тяжестью затрещат кости. Сказал:

— Твой ребенок тоже потерялся полтора года назад.

Во взгляде ее был упрек.

— Да. Так что, вы хотите устроить мне суд? Так напустите на меня собак или еще что-нибудь придумайте. Боги меня поддержат.

— Нет, ничего подобного я не предлагал, — прохрипел он.

— Но ведь ты же колдунья… — начал Бэннон и осекся. Нимета смерила его взглядом и слегка улыбнулась. Да ей с ее магией ничего не стоит выдержать любой суд.

Староста откашлялся.

— Никто из нас тебя не обвиняет, — сказал он. — С нашей стороны это было бы дурно.

И опять она улыбнулась.

— Если бы римляне прослышали о человеческих жертвоприношениях языческим богам, они бы послали сюда солдат, которые поубивали бы мужчин и сожгли их дома. Но как нам теперь быть? Должны ли мы бояться того, что это снова произойдет? Можешь ли ты найти наших потеряшек, мудрая женщина?

Нимета покачала головой. Скудное освещение не позволяло рассмотреть, выразило ли ее лицо сочувствие.

— Меня уже не первый раз об этом просят, — сказала она. — Может, когда-нибудь я выучусь этому, но пока способности мои очень слабы, а лес хранит свои секреты.

— Ну а убийца? Можешь ли ты выследить его для нас, так чтобы мы положили ему конец?

Несколько мгновений она стояла молча. Сквозь ставни донесся крик совы: раз, другой, третий.

— Это человек опасный, — медленно сказала она. — Жертвоприношение, такое, как это, если оно выполнено по правилам, требует вмешательства потусторонних сил. Поэтому я боюсь накинуть сеть на этого человека. И все же землю от него надо очистить. Тем более, что вскоре сила его может увеличиться.

Грациллоний почувствовал, что в ее голосе скрытый намек. Страх полоснул его по сердцу, словно ножом. Бэннон тоже почувствовал подтекст и, напротив, восторженно воскликнул:

— Ты знаешь, кто это?

— Нет, — ответила Нимета. — Я лишь догадываюсь, но я могу ошибаться.

— Кто?

— Кэдок Химилко, тот, что ходит по тропам в необжитых землях.

Грациллоний, уронив кружку, вскочил на ноги.

— Нет, на тебя, наверное, подействовала луна! — закричал он на языке Иса.

Бэннон встал рядом с ним, взялся за рукоятку меча.

— Пусть говорит.

— Но ведь он… я же его знаю, и ты, Нимета, — тоже. Он же ведь муж твоей сестры, — забормотал Грациллоний. — К тому же он христианин.

— Да разве он не заморочил всем нам голову своим Христом? — обратилась Нимета к Бэннону.

Галл кивнул:

— Это точно. Надоедливый человек. К тому же угрожает. Даже говорит, что надо уничтожить прежние гробницы. Но…

— Как часто мужчины лгали о своей вере, — продолжила Нимета. — Некоторые — из страха, а другие… Кэдок ходит по диким местам, где вздумается. Кто знает, что он там делает и зачем? У меня в отношении него есть предчувствие.

— Да тебе стоит только поговорить с ним, и ты сразу поймешь, что он безгрешен, — яростно возражал Грациллоний.

— Да ведь у Ниметы есть дар предвидения, — прорычал Бэннон.

Она подняла руку, как бы успокаивая отца.

— Я ничего не утверждаю, — напомнила она. — Очень может быть, что он невинен. Пусть он сам вам расскажет.

— Его сейчас нет. — Грациллония замутило. — Мы ходим в разведку в любое время года.

— Вот когда вернется, мы с ним поговорим, — угрожающе сказал Бэннон.

Нимета улыбнулась.

— Но лучше пока помалкивать обо всем, — предложила она.

Грациллоний знал, что это невозможно. Стоит лишь Бэннону дойти до своей деревни.

Слухи распространились в тот же день. Грациллоний уверился в этом, когда к нему прибежала рыдающая, полубезумная Юлия.

— Они рассказывают такие вещи о Кэдоке. Служанки разговаривали об этом, когда думали, что меня нет поблизости. Что с ним теперь будет? А с нашим Иоанном? Ох, папа…

Он прижал ее к себе и утешал, как мог, а под конец заверил, что пойдет к Корентину.

— Слышал, — сказал епископ. У него повсюду были люди, доносившие новости. — Разумеется, это не имеет под собой никакого основания. Дети просто попали в беду, а ребенка принесли в жертву. Сам Христос подтвердит невиновность Кэдока. Но, сам знаешь, язычники живут без Его защиты. Во всех неудачах они всегда винят потусторонние силы да заговоры. Да к тому же бесконечные зимние ночи кого хочешь с ума сведут. Легче жить с ненавистью, чем со страхом: у тебя есть кого атаковать. И… боюсь, сам Кэдок отчасти в этом виноват. Уж слишком он ретив. Проповедничество явно не его призвание. Позже я с ним об этом поговорю.

— Если у вас будет шанс, — сказал Грациллоний. — Как можем мы защитить его, не говоря о том, чтобы обелить его имя?

Корентин вздохнул:

— Я и сам вряд ли пользуюсь авторитетом среди язычников. А почему бы тебе…

Из-под кустистых бровей глянули на него проницательные глаза.

— Ты мог бы найти виновника, ничего не скрывая. Если захочешь.

Грациллоний скоро ушел от него и направился к Апулею. Сенатор принял его любезно, хотя и несколько рассеянно. На его просьбу о понижении налогов в отношении Конфлюэнта поступило письмо, что рассмотрение этого вопроса задерживается. Угроза со стороны германцев заслонила все остальное. Страх усилился, когда император Гонорий, после нашествия вестготов в Италию, перенес столицу из Медиолана в Равенну. Тамошние прибрежные болота предоставляли дополнительную безопасность, а море — возможность бегства в Константинополь. Опасность не была преувеличенной: ведь защитные линии Редонума ослабели.

— Всей душой сочувствую вашей дочери, — сказал Апулей, — и ее мужу. Каково-то будет ему, когда он вернется. Скверная история. Но что я могу? Приставить к нему круглосуточную охрану? У нас все охранники наперечет, вам это известно. Лучше всего отправить его… их подальше отсюда. Попытаюсь это устроить.

— Если только его не убьют по дороге домой, — сказал Грациллоний.

— Избави Бог. Я буду молиться. Может, и вы тоже…

И опять Грациллоний поспешил распрощаться. После отъезда Руны неловкости между ним и двумя его друзьями поубавилось, но прежняя сердечность так и не восстала из могилы. Не лучший выход — отправить отсюда Юлию. Ей тоже будет тяжело. Корни ее оставались в Конфлюэнте. А Кэдок? Что ему делать среди римлян? Ни статуса, ни денег, ни ремесла, которым можно было бы заработать на хлеб. Кончится дело тем, что все они угодят в рабство.

Если бы здесь был сейчас Руфиний. Как нужен был сейчас Грациллонию этот мошенник! Между ними тоже был некий барьер. Грациллоний и сам не знал, почему. Ведь они вдвоем прошли через такие передряги, но сблизиться так, как с Парнезием, им так и не удалось. Похоже, Руфиний боялся открыть себя полностью. Может, потому, что чувствовал вину за катастрофу в Исе? Грациллоний не уставал говорить ему, чтобы он забыл об этом. Может, у него это не получалось? А, может, что-то случилось с ним в молодости и оставило рубец на сердце?

Он, однако, всегда готов был дать совет. Уж он-то, как лиса, нашел бы хитрый выход из этой ловушки. Какой же?

«До чего же неповоротливый у меня ум, — думал Грациллоний. — Но если я буду упорствовать, то, может, куда-нибудь и приду. Действуй, солдат».

В ту зимнюю ночь он лежал без сна, пока на востоке не посветлело. Мысли, не находя ответа, бродили в потемках по замкнутому кругу. Раза два он пожалел, что рядом нет Руны или какой-то другой женщины. С нею он забылся бы на время, а потом уснул. В принципе он бы не сказал, что тоскует по Руне. Нет у него права ходить по проторенной дороге, словно солдат на побывке. Ведь он центурион…

Когда он вышел из дремы, день клонился к вечеру. Открыв глаза, увидел вдруг некое решение. Обдумывая его, он, пока не зашло солнце, делал необходимые приготовления, а затем улегся и крепко заснул. Когда вышел из Конфлюэнта, на небе горели яркие звезды.

Он поехал бы на Фавоние, но в этот раз путь его лежал по лесным нехоженым тропам. Когда добрался до хижины Виндолена, забрезжил рассвет.

Бывший багауд и его жена приветливо встретили гостя и поставили перед ним лучшую еду и вино, какие нашлись в их небогатой кладовой. Два года назад они приглашали к себе короля Иса, чтобы тот прикоснулся к их заболевшему сыну. Лихорадка у мальчика и в самом деле прошла, хотя Грациллоний сомневался, что он был тому причиной. Теперь он пришел к ним с просьбой.

— Вы, наверное, слышали, что зять мой обвиняется в колдовстве — про него говорят, будто он ворует детей и приносит их в жертву демонам? — спросил Грациллоний.

Лесник испуганно потянулся к маленькому гром-камню, напоминавшему по форме наконечник стрелы. Люди иногда находили такие камни и считали, что они приносят счастье. Потирая его, пробормотал:

— Кое-что слышал, господин.

— Это все вранье. Слышишь? Я, король Иса, клянусь в том, что это вранье.

— Ладно, господин. Если уж вы клянетесь, то так оно и есть.

— Он скоро вернется домой из последней разведки. Я должен встретить его прежде других и доставить домой в целости и сохранности. Потом я докажу людям его невиновность. Можешь ты мне в этом помочь?

— М-м-м… — Худое лицо его покрылось задумчивыми морщинами, выцветшие глаза смотрели вдаль. — Если вам известно, где он может быть — на севере ли, на западе или на востоке… м-м-м… на каких тропах, реках…

Азарт охотника заглушил осторожность.

— Попытаюсь, господин.

— И после того помалкивай, и ты, и жена, и детям накажи. Во имя богов этой земли и богов преисподней ты обязан молчать.

Похоже, Виндолен обиделся.

— Господин, у римлян я научился держать язык за зубами и научил этому домашних. Неужто мы станем болтать об этом чумазым крестьянам?

Грациллоний не стал ему говорить, что и ему самому нужно было держать рот на замке. Ведь он сейчас имел дело с одним из людей, которых Рим приказывал ему ловить и выдавать властям. Надежда была лишь на одно: они и не ожидали от него того, что он будет этот приказ исполнять.

Собаки подняли Друза глубокой ночью. Они лаяли, глухо и угрожающе рычали, раскачивали опоры загона. Друз снял со стены старый меч, в левую руку взял сальную свечу и пошел в темноту. Работники уже окружили пришельца. Оружие их было опущено, и Друз тут же понял, почему.

— Грациллоний! — воскликнул он. — Какого черта ты оказался здесь в такой час? И где ты все это время находился? Я слышал, тебя в городе нет уже десять дней.

— Так долго? — спросил обросший грязный человек. — Я и не считал. Не важно. Я пришел сюда из леса, неподалеку, и думал, что друг даст мне переночевать.

— Конечно-конечно. Входи. Сейчас подогрею вина, как ты на это смотришь? И поговорим, если ты не очень устал. Ночи сейчас длинные. Успеешь выспаться.

Утром Друз сказал жене, что пойдет с гостем в лес, к Стегиру. На это у них уйдет несколько часов. Грациллоний видел след большого зверя, поэтому они захватят с собой двух собак.

По возвращении Друз доложил, что видел следы. Животные эти давно стали редкостью в наших лесах. Они очень большие, но пугливые. Поэтому он не хотел брать людей, чтобы своими криками они их не спугнули.

— Чтобы с завтрашнего дня в лес никто не ходил, слышишь? Я пойду туда на несколько дней и посмотрю, не подвернулось ли что собакам. И не ворчи, слышишь? Если бизоны действительно где-то рядом, устроим облаву.

На следующее утро Грациллоний вернулся в Конфлюэнт на лошади, которую ему одолжили. Когда он уехал, Друз сказал жене:

— Он просил об этом не болтать, а причина, по которой он ушел в лес один, — это убийства детей. Он не мог больше выдержать разговоров, вернее, слухов о таких разговорах. Ведь это же муж его дочери!

— Это ужасно, — сказала она. — Как ты думаешь, Кэдок виновен?

— Мне все это очень неприятно, но… дыма без огня не бывает. — Друз потряс кулаком. — Клянусь телом Христовым! Кто бы ни был убийца, я скормлю его своим собакам!

— Но если он колдун, как об этом говорят, разве он не сможет остановить их?

— Господь не допустит колдовства. А мы поступим как христиане.

Несколько последующих дней Друз в том же духе разговаривал с соседями и горожанами, когда приезжал в город. Такая ярость удивила всех, кто до сих пор знал его как человека, не слишком ретивого в религиозном отношении. Черная магия, конечно, дело другое, и у Друза были свои дети, причем двое совсем еще маленькие. Поиски бизонов он, тем не менее, не прекращал, при этом брал туда каждый раз другую свору, пока в конце концов не сказал со вздохом, что они, видимо, ушли из их леса.

Разговоры о Кэдоке распространились далеко и с чрезвычайной скоростью. Все только и делали, что ждали его возвращения. Язычники, как и христиане, хотели суда и быстрой расправы. Их боги не пили человеческую кровь, не то что Христос. Они-то уж ни за что не допустили бы такого злого колдовства. Многие говорили, что Грэдлон старается защитить зятя и не допустить дело до суда. Если бы только Кэдока нашел в лесу правоверный человек! Но колдуны на все способны. Они могут и меч, на них направленный, обратить против самого же мстителя. Всех охватил безысходный ужас.

Нимета отворила ставни и открыла дверь, чтобы проветрить помещение. В дом вошел день цвета лесного голубя. Мягкий свет этот убрал из углов тени и превратил колдовские атрибуты в обыкновенные грубоватые предметы, изготовленные из дерева, камня, кожи и кости.

Они с Грациллонием сидели друг против друга, подставляя руки к горящему меднику.

— Я знаю, что ты сделал, — сказала она на языке Иса.

— Тебе ли не знать, — спокойно отозвался он.

Она покачала головой.

— Нет, не с помощью колдовства. Я просто подумала, что могло произойти.

— Расскажи мне.

— Ты пошел к человеку Руфиния и попросил его помочь отыскать Кэдока, что он и сделал. Кэдока надежно спрятали в укрытии неподалеку от фермы Друза. А Друз — твой старый боевой товарищ, в свое время ты дал ему кров, поэтому ты и обратился к нему за помощью, и он тебе, разумеется, не отказал. Затем вы постарались внушить всем мысль, что Кэдока ожидает суд, на котором ему предстоит испытание. На него напустят собак: так в Озисмии издавна поступали с преступниками. Ну а собак этих даст Друз. Тем временем он обучил своих собак тому, что Кэдок — это человек, обижать которого нельзя. Затем Кэдок вышел из укрытия, и Друз потихоньку переправил его в Конфлюэнт. Корентин и Апулей к тому времени уже знали свои роли. Вот так все и прошло.

— Ты умная девочка.

— Да нет. Но я никак не пойму, как все могли поверить в чудо. Почему никто не мог рассудить обо всем здраво?

— Потому что они хотели поверить. Люди не могут мыслить логически о вещах, которые трогают их сердце. Шла бы ты к ним, девочка. Нехорошо жить вдали от всех.

В голосе ее послышалась горечь:

— До сих пор я считала Корентина и Апулея честными людьми.

— Епископ говорит, что на то была воля Божья. Мы с Друзом и Виндоленом сделали то, что было необходимо.

— Спасли надоедливого проповедника… Прости меня, папа, но для меня и для людей он такой и есть.

— Он получил жестокий урок. Больше он не станет вмешиваться в чужую жизнь. — И добавил сурово: — Поэтому избавься от своей злобы к нему.

— Если он оставит меня в покое… Но ведь ты пошел на большой риск. А что если что-нибудь не сработало, он бы тогда погиб. Отчего бы тебе было просто не увезти его подальше?

— Это было бы жестоко по отношению к нему. Но прежде всего мы думали о людях, и Корентин, и Апулей, и я.

— Это как?

— Если бы мы не прекратили это сумасшествие насчет Кэдока, то люди стали бы искать других виновников смерти ребенка. И тогда начались бы розни. А когда мы чудесным образом доказали его невиновность, вся их ярость испарилась. И больше она не вернется. Теперь они готовы понять, что их дети просто потерялись, хотя это и трагический случай.

Она долго смотрела на него поверх тлеющих угольков.

— Да, ты король, — прошептала она.

Он вздохнул:

— Я не должен им быть.

К нему вернулась решимость.

— Я тебе приказываю: обуздай свою злобу. Молчи о нашем с тобой разговоре. Пусть память о мертвом младенце умрет вместе с его крошечным привидением. Иначе все это может кончиться для тебя очень плохо, Нимета.

Она задохнулась.

— Так ты думаешь, что я…

Он поднял руку:

— Я не хочу ничего слышать. Но бойся богов, которым ты служишь.

— Зато у тебя нет богов.

— Знаю.

— Ох, папа, — воскликнула она, — ведь это ты по-настоящему одинок!

Она вскочила на ноги и, обогнув дымящийся медник, подбежала к нему. Он поднялся, а она положила голову ему на грудь и, дрожа, крепко прижалась к нему. Он обнял ее, гладил ее волосы и бормотал что-то невнятное, как когда-то над ее колыбелью.

Каково же было всеобщее изумление, когда появился новый слух: подозреваемый объявился в Конфлюэнте. Ни один охотник не встретил его в лесу. Уж не по воздуху ли пролетел? Радушного приема ему, однако, не устроили. Трибун немедленно арестовал его по обвинению в убийстве и сатанизме. Преступнику в случае доказанности грозила смертная казнь.

Город бурлил. Кэдок утверждал, что невиновен. Свидетелей не было. Если послать его в римский суд, то, скорее всего, его отпустят. Но Апулей и Корентин не могли не считаться с мнением своих жителей. Они разрешат их Богу (или богам) рассудить этот случай, чтобы на этот счет сомнений ни у кого не осталось.

Суд должен был состояться возле городской стены. Юлия с отцом и с младенцем стояли в сторонке. Земля подмерзла, а деревья покрылись инеем. Дыхание белой струйкой уплывало в голубые небеса. Горожане, крестьяне и лесники окружили площадку, на которой должен был состояться суд. Людям приказано было оставить оружие дома. Повсюду стояли охранники, следившие за порядком. Под висевшим на юге низким солнцем блестели шлемы, кольчуги и поднятые пики.

Послышался крик. Епископ Корентин торжественно повел священников в центр площадки. В церкви только что отслужили мессу, и теперь они славили Бога под небесами. Объявили, что и язычники могли вызывать здесь своих богов, если только они сделают это незаметно.

Затем священники удалились. В сопровождении охраны привели Кэдока. На молодом человеке была крестьянская одежда, коричневый цвет ее оттенял волосы цвета платины. Стоял он прямо и бесстрашно согласился подвергнуться испытанию. Сенатор и солдаты оставили его одного.

Толпа вздохнула, как один человек. Из-под тента возле стены вышел Друз. На нем было облачение легионера. Многие из присутствующих видели его впервые. В правой руке он крепко сжимал привязь, на которой он вел вожака своры. Вслед за ним шли остальные, пестрые поджарые звери крупнее волка.

Увидев толпу, они взволновались, злобно зарычали, захлебывались воздухом, словно чуяли добычу.

Юлия схватила отца за руку. Ногти впились ему в ладонь. Он стоял молча.

Друз отпустил привязь. Громко крикнул.

— Ату! — и указал на одинокую фигуру Кэдока.

Собаки залаяли и бросились вперед. Кэдок стоял все так же.

Первые две собаки подскочили к нему. Замедлили скорость. Остановились. Обошли его кругом. Другие собаки озадаченно завыли. И тут вожак своры облизал ему руку. Кэдок наклонился и потрепал страшную голову, а потом упал на землю, читая молитвы.

Крик, словно волна, прокатился над толпой. Они рвались к месту, где на их глазах свершилось чудо. Поднятые пики не пустили их. Это тем более было кстати, что собаки ничуть не утратили своей свирепости. Человек, которому удалось проникнуть за кордон, был сильно ранен, прежде чем Друз успел кнутом и руганью взять собак под контроль. Кэдок так и остался лежать на земле.

Тогда толпа хлынула к Корентину, Апулею и Грациллонию. Мужчины рыдали не меньше женщин, или смеялись, или пели и радостно кричали. Несколько человек изъявили желание окреститься.

Юлия упала на руки отцу. Старосты и рядовые члены общины старались протолкнуться через жителей Конфлюэнта, столпившихся вокруг него, стараясь докричаться до него, дотронуться, поблагодарить, сказать ему, что он их господин, их король Иса.

Падал слабый снег. На белом его одеяле деревья казались особенно черными. Потом они растворились в серой дымке.

Что-то бормотал в тишине Стегир. Воздух потеплел. Похоже, природа приготовилась к встрече весны.

Ивы покрылись листвой, дуб и каштан выпустили первые плюмажи. Трава ярко зазеленела, а в ней, словно маленькие кусочки неба, запутались цветы огуречника. Перелетные птицы возвращались домой.

И Руфиний вернулся домой. Путешествие было тяжелым. Из Муму он на шлюпке добрался до Абоны, а затем на корабле из Дубрия до Гезориака, а потом уже — по суше через Бретань до Галлии. Он не хотел дожидаться, когда шкиперы откроют навигацию, потому что торопился как можно скорее доставить хозяину свежие новости.

Они пошли по берегу реки, чтобы никто их не услышал, и на всякий случай разговаривали на латыни. Слева от них текла Одита, стремясь, как всегда, к океану, весенний лес зеленел позади, а справа просыпались поля. На них шевелились маленькие фигурки людей и ослов. Иногда обзор закрывал цветущий кизил. В небе заливался жаворонок.

— О своих приключениях я могу порассказать немало, особенно о тех, что случились со мной в Миде, у Ниалла. Некоторые из них даже правдивые, — смеялся Руфиний. — Но это пока подождет. Самое главное — это то, что он в этом году наверняка к нам пожалует.

Позже Грациллоний расспросит его подробнее обо всем, что он слышал и видел. Пока ясно одно: ни один король варваров не сможет подготовить кампанию в секрете. Ниалл, должно быть, сообщил о своих намерениях несколько месяцев назад и приказал воинам быть наготове. По спине Грациллония пробежал холодок. — Когда? — спросил он.

— Сразу после Белтейна. Так они называют свой весенний праздник, помнишь? — Руфиний уже не шутил. — Он намерен опустошить северо-западную Арморику. Флот его не будет таким большим, как тот, что ты когда-то разбил. Они собираются нанести удар и в тот же день уйти. Прошу прощения, но большего узнать не удалось. К тому же им свойственно строить планы и менять их по ходу дела.

У Грациллония болезненно сжалось сердце.

— Нам необходимо предупредить правителя, — сказал он. — Может, он и обратит внимание, несмотря на то, что власти Турона мне не доверяют и тем паче не любят. Правда, большой роли это не сыграет. Куда нам с теперешней защитой?!

— Погоди, я еще не все сказал, — заявил Руфиний. — В самом конце набега скотты посетят Ис.

Боль стала почти нестерпимой.

— Зачем? В поисках добычи?

— Да нет, просто чтобы уничтожить. Потоп не погасил его злобу. Он поклялся снести все, до последнего камня. Приказывает пиратам и даже торговцам, находящимся под его властью, заходить по пути в Ис и крушить все, что еще уцелело. А когда он здесь окажется, легко догадаться, что и он примет в этом участие.

Грациллоний кивнул:

— Ты подтверждаешь мои мысли. Слухи к нам добираются. Но ты принес ценную информацию о нужном нам человеке. Молодец.

— Ты расскажешь об этом римлянам? — чувствовалось, что Руфиний этого явно не хочет.

Грациллоний покачал головой:

— Об этом — нет. Ты и сам держи рот на замке, не то до них дойдут слухи. Они не осмелятся послать солдат в засаду, ожидая, когда они защелкнут капкан. С их точки зрения, они поступят правильно. К тому же Ис для них абсолютно ничего не значит. Они еще подумают, что им делают доброе дело — убирают напоминание об этих берегах.

Руфиний ждал. Гравий скрипел под ботинками.

— Кроме того, — продолжил Грациллоний, — если им станет известно о моих планах, они наверняка запретят мне их осуществить. Мало того, у них появится возможность обвинить меня в предательстве и обезглавить. Ты же знаешь, военные действия — это дело армии. Обычным людям объединяться против врага запрещено. Придется обратиться к крестьянам, некоторым жителям Иса, которым я доверяю, и особенно к твоим людям, Руфиний. Сейчас они объявлены вне закона.

Придется ничего не говорить и Апулею, и Корентину. Это было ему в высшей степени неприятно. С тех пор, как они вступили с ним в сговор в деле с Кэдоком, о Руне они уже совсем не упоминали. Она была спасена, а он — нет, но они все же лелеяли надежду, и потихоньку, день за днем старая дружба возрождалась.

Вполне возможно, что они одобрили бы его планы, но он не мог подвергнуть отца Верании опасности.

Он помнил, как сильно она любит весну! По прошествии черных месяцев ликованию ее не было предела — так радовалась она кизилу и жаворонкам. Узнай она о его намерениях — как же омрачится ее душа. Ему нельзя при ней проговориться. Теперь они виделись довольно часто. Ему приходилось ломать себя, он завидовал Руфинию, умевшему прикрыть свои мысли веселой маской. Огорчать ее ни в коем случае нельзя.

Он расправил плечи. Сегодняшний день подходил для кровожадных замыслов. Много лет назад в этот день, когда Верания находилась в материнской утробе, он убил в роще своего предшественника-короля.

Так странно было снова оказаться в Исе. Трехлетняя разлука не уменьшила ностальгии по утраченному, а три дня, проведенные здесь, не очерствили сердце. Грациллоний, стоя на возвышении, бывшем когда-то амфитеатром, заставлял себя в качестве наказания смотреть на запад.

Слегка прикрытое дымкой солнце спустилось к горизонту. Стальным блеском отливало море. Холодный и соленый южный ветер усилился и накрыл волны белым кружевом. Начинался прилив, вода обрушивалась на утесы, кружила вокруг развалин. Дымка должна была бы к этому времени рассеяться, но не тут-то было — она даже уплотнилась. Сена не было видно. Казалось, остров скрылся за чертой, разделявшей мир живых и мир мертвых. Мгла заволокла уходившую в море землю. Росшая на ней трава трепетала на ветру. В небе кружили чайки.

Посланный к Грациллонию часовой тронул его за руку.

— Враги, господин! Должно быть, это враги! — голос у него еще ломался. Это был подросток из лесов Озисмии, обернутый куском шерстяной материи и вооруженный пикой. Выбора у Грациллония не было. Приходилось брать тех, кого ему присылали, и верить в то, что они способны одолеть варваров.

Грациллоний вышел из минутного транса и оглянулся вокруг. Взгляд его скользнул по мысу Рах (маяка там уже не было), на котором оставалось лишь несколько перевернутых надгробий, а земля поросла водорослями. Затем посмотрел на бухту, где когда-то был Ис. То, что поначалу оставалось от руин, по большей части исчезло: обрушилось и скатилось по покатому дну. В воде под лучами солнца разглядел лишь бесформенную темноту. Прибрежную полосу волны очистили полностью. Нимфеум выгорел дотла (случайно ли, подожгли ли христиане, ударила ли Божественная молния?). Канал со священной водой зарос илом и провалился. Низменная земля амфитеатра, лишившись дренажа, постепенно превращалась в болото. Взгляд Грациллония перелетел вперед, там раньше была дорога из Редонума. В оконечности мыса Ванис кто-то выкопал могильный камень Эпилла и скатил его в море. Стоявший на склоне горы дом без окон похож был на череп, а под горой чернели обугленные кусты — вот и все, что осталось от Священного леса.

Замка за горными вершинами было не видно. В бытность свою королем Грациллоний долгие годы ухаживал за кельтской церковью — хотел сохранить ее в неприкосновенности. Она была старше Иса и могла простоять еще многие столетия. Потом взглянул на север, в сторону Римского залива.

Ага, флотилия! Вот, значит, что увидел мальчик с крепостной стены. Вынырнув из мглы, суда приблизились настолько, что об ошибке и речи не было. Сосчитать шлюпки он пока не мог, похоже, около дюжины. Там были и две галеры германского образца. Они шли на веслах вдоль мыса Сизун.

В этот момент Грациллоний почувствовал освобождение. Пришел конец тайным приготовлениям, страхам и пустым перебранкам, конец ожиданию, доводившему людей до исступления, грозившего перейти в бунт, конец щемящей тоске и вглядыванию в горизонт, где маяк должен был оповестить их о приближении пиратов. Грациллоний очнулся от спячки, выбрался из болота на твердую землю, освободился для битвы.

— Скотты, — сказал он. — Оставайтесь наверху. Нам нужно наблюдение.

Он не побежал, а пошел (как и полагалось командующему) мимо платформы с подготовленным на ней сигнальным маяком, перелез через барьер и стал спускаться по ступеням. От яруса к ярусу разрушений становилось все больше: разбитая чьей-то рукой статуя, выломанная инкрустация, скамейка, разбитая камнями, сброшенными сверху, арена, затопленная несколькими дюймами застоявшейся воды, превратившийся в грязь песок. Апулею стало известно, что губернатор Глабрион активно поощрял разграбление Иса. Отдаленность королевства, страшные истории, с ним связанные, страх перед разбойниками не останавливали людей, желавших раздобыть отличный строительный материал. Руины превратилась в карьер для добычи сокровищ.

«Интересно, — подумал Грациллоний, — сколько времени понадобится людям и природе, чтобы сравнять все с землей? Может ли покойная Бреннилис укрыть Ис своим покровом? Завершилась ли месть Лера, Тараниса и Белисамы?»

Он постарался отогнать мистические мысли. Наступил день битвы. Подарок ли то Миды, судьбы ли или кого там еще, кто правит этим миром, но сегодня он отомстит за все, и за Дахут тоже.

Чаша амфитеатра погрузилась в сумерки. В ней, словно море в бухте, колыхалась толпа. Слышались крики и ругань, лязг оружия, топот, разносилось гулкое эхо. В нескольких ярдах от себя Грациллоний заметил Друза. Он собрал таких же, как он, ветеранов. Были они уже не молоды, воинское облачение сидело на них не так ловко, как прежде, зато это были надежные люди, основная его сила.

Амрет покрикивал на людей из Конфлюэнта. Гардемаринов было слишком мало, другие же люди не имели ни малейшего понятия о военном деле, да и оружия-то настоящего у них не было, всего лишь серпы, топоры да кузнечные молоты. И все же солнечный луч, проникавший в отверстие стены, позволял разглядеть радость на лице Амрета: сейчас он уже не был крестьянином.

Бэннон вместе с двумя лесниками организовал жителей Озисмии. В войне они все-таки немного разбирались. Дисциплина у них, правда, хромала, но вряд ли они станут паниковать в бою.

Руфиний с багаудами составлял другой отряд. Плохо обмундированные, потрепанные, вооруженные, кто как смог, но при этом дерзкие, как волки, они представляли самую грозную силу собранного с бору по сосенке легиона.

Грациллоний прошел к королевской ложе. Она была повреждена больше других. Под ногами хрустели осколки мрамора. С этого места его могли услышать все. С усилием выкинул из головы нахлынувшие воспоминания: игры, веселье, музыку, танцы, рев толпы, следившей за несущимися по арене колесницами. Тем более не следует сейчас вспоминать жен, матерей его дочерей. Сейчас он набрал полные легкие воздуха и заревел:

— Слушайте меня. Внимание! Слушайте приказ командующего. Сюда пришли скотты. Они возле мыса Ванис. Через час они войдут в бухту и причалят к Пристани Скоттов. Будьте готовы! Собирайтесь поотрядно. Вы знаете, что делать. Вы знаете, что мы должны сделать.

До этого они долго тренировались. И затем:

— Смерть варварам! Отомстим же врагам. Победа будет за нами!

Он пошел к палатке за оружием.

Галеры бросили якоря. За эту весну скотты часто причаливали к разным берегам, и сейчас корабли их были наполнены добычей. Перед ними расстилалась покрытая галькой прибрежная полоса, которую прилив сделал еще уже. Красновато-коричневый утес нависал над ней, словно крепостная стена. Южный ветер взбивал пену над руинами поселения Призрачной бухты и обрушивал волны на корпуса кораблей. Шлюпки стали перевозить людей на берег. Так как места для причала было мало, шлюпки должны были привязать к галерам. На них остался за капитана Вайл Мак-Карбри.

Зазвенел смех, послышались веселые восклицания. «Слишком громкие, слишком веселые», — подумал Ниалл. Люди не желали думать о предзнаменованиях, связанных с этим мрачным местом. Добычи здесь больше не было — ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней, ни замечательного оружия. Надо было крушить все то, что здесь еще оставалось, сворачивать камень за камнем и сбрасывать в океан. Высаживаясь на берег, они уже знали, чего потребует от них король. Надо было сослужить ему службу. Разве не он привел их к богатству и славе? Долго они здесь не пробудут, всего лишь два дня, а потом и домой, где он вознаградит их щедрой рукой — как и подобает королю Темира, — выдаст им часть добычи.

Еще три ночи, и он будет с той, что поет. Если она придет. Он верил в то, что придет. Ведь она обладала предвидением. Погружаясь в глубины и выскакивая на поверхность, она, должно быть, заметила его и следовала за его кораблем. Однажды ночью, когда они были в море, он заметил кое-что… Скоро выйдет луна, и он увидит… что он увидит?

Он почувствовал ужас, смешанный с восторгом. Страх был не за себя. Быть может, сегодня он перейдет границу, разделяющую два мира. Ощущение сродни тому, что испытал он мальчиком, когда впервые готовился познать женщину, или юношей — перед первым боем, или взрослым мужчиной — на корабле, в канун Самайна.[16] В этот раз оно было глубже, чем предыдущие его ощущения, спокойнее, но сильнее. Он не знал, что с ним будет, и это было страшно, и все же он не мог не ждать этой встречи.

— Как долго был я вдали от тебя, — прошептал он, и слова его унес ветер.

Нетерпеливо спрыгнул в первую шлюпку и стоял в ней, выпрямившись во весь свой богатырский рост, пока гребцы Дружно работали веслами. Чтобы ободрить людей (и, как шептал ему внутренний голос, — самого себя), он надел самое лучшее свое облачение — шлем, украшенный золотом, блестел на его волосах, когда-то не уступавших ему блеском. Под порывами ветра хлопал, словно крыльями, семицветный плащ, открывая красную тунику и килт в складку. Сверкали копье и щит из полированной бронзы. Все воины были хорошо снаряжены, но с Ниаллом сравниться не мог никто.

Опасности он не ждал. В прошлом году скотты обнаружили в этих местах галлов, промышлявших для строительства камнем. Часть галлов уничтожили, остальных взяли в рабство. Сами скотты потерь не понесли. Сейчас Ниалл на такое везение не рассчитывал. Ему, в сущности, было все равно. Эту ночь он собирался встретить на берегу. Под луной, в волнах он увидит ее, морскую певицу.

Шельф с приникшими к нему рыбачьими домиками был сильно разрушен. Уходящая вверх тропа едва различима. Ниалл шел впереди. Не уступавший в ловкости солдатам, он прыгал с камня на камень. Вокруг него кружили чайки. Тропа сделала последний оборот, и он оказался на вершине.

Перед ним открылся пустынный мыс. Трава качалась под ветром. Два ряда уходящих на восток гор и долина между ними переливались тысячью оттенков зелени. Напоминаний о живших здесь когда-то людях почти не сохранилось — амфитеатр, несколько строений, почти задушенных бурно разросшейся зеленью, да остатки дороги. Над дальними холмами стояла бледная луна. По небу стремительно бежали облака. Теней не было, потому что солнце спустилось к горизонту. Несмотря на сильный ветер, в воздухе ощущалась сырость.

Ниалл направился к мысу Ванис. Там, возле старинных могил, он и разобьет лагерь. Могил осталось немного. Ничего, его воины завершат разрушение, а потом сломают остовы домов и подожгут. Да и торопиться незачем. Годы и климат, гниющие корни, вандалы, обожающие разрушение, или люди, расчищающие для себя территорию, постепенно сотрут здесь все. А вот Ее лучше не заставлять ждать.

Он слышал, что Ис уничтожили в основном руки смертных. А вот и место, где был город. Он остановился, чтобы посмотреть. Его матросы говорили правду. Обломанные куски стены вставали из воды там, куда нельзя было пробраться даже при отливе, но таких мест становилось все меньше. То, что находилось выше верхней отметки или дальше от берега, подверглось меньшему разрушению, но все же и там снесено было почти все. Люди сносили сооружения, желая добыть камень или надеясь отыскать сокровища. Штормы, более не удерживаемые крепостной стеной, кидали в руины чудовищные волны. Мягкий песчаник вымывался из-под фундамента. Ниалл едва узнал то, что было когда-то Башнями Братьев.

«Это сделал я, — думал он, — я впустил море в Ис.

Я думал тогда, что тут же наступит всему конец и я вернусь домой, осуществив свою месть, а духи Бреккана и погибших здесь солдат успокоятся. Но борьба продолжается. Она не дает мне свободы».

Вдруг он услышал звук горна, слабый да к тому же еще заглушаемый ветром, так что он не сразу поверил своим ушам. Глаза, однако же, подтвердили, что он не ошибся. Из-за амфитеатра появились крошечные фигурки людей, увеличивавшиеся по мере приближения. Заблестело оружие. Из-за домов тоже побежали люди.

Засада.

И солдаты его увидели это, заметались и закричали. Ниалл окинул их взглядом. Да, их меньше, чем требуется. К шлюпкам бежать поздно. Враг будет здесь, прежде чем нескольким солдатам удастся скрыться, и окружит остальных на краю рифа. Ниалл взмахнул копьем, готовясь к бою.

— Оставайтесь на месте, ребята. Будем биться! — крикнул он. Над амфитеатром поднялся дым. Враги зажгли сигнальный огонь.

В шести-семи милях от Иса стоявший на вершине горы часовой заметил сигнал. Огонь мог гореть по одной-единственной причине. Часовой со всех ног бросился бежать по тропинке к деревне.

С полдюжины рыбаков ушли в море. До заката они уж точно не вернутся, если не позже. Война там или не война, а жить на что-то надо.

И все же несколько шлюпок оставалось на берегу. В бухточке бросил якорь смэк с нарисованными на черном корпусе глазами, а за ним — великолепный, на взгляд простого люда, торговый корабль.

Подросток кричал и барабанил в двери. Мужчины повыскакивали из домов. Другие поспешили от лодок на берегу, где проводили последние дни в ожидании. Обветренные лица выразили волнение.

— Наконец-то, наконец… это правда? …Лер, возьмешь у меня лучшую часть улова…

— Тихо! — проревел Маэлох. — Мы пойдем посмотрим!

Вслед за ним на холм побежали несколько человек.

— Да, — задыхаясь, подтвердил он, — никакого сомнения. Король сражается. Быстро к нему!

Когда вернулись, к берегу на шлюпке причалил Эвирион Балтизи. Он провел здесь много времени в томительном ожидании, жалея, что не остался подольше в Суле. Куда лучше быть на борту судна, чем в задымленной лачуге, забитой народом. Что уж там… на улицу ночью не выйдешь за малой нуждой, не наступив на кого-нибудь в темноте. Ну а теперь в нем моментально вспыхнул азарт.

Маэлох был спокоен. Быстро посовещались, пока люди ходили домой за оружием. Затем все уселись в лодки и поспешно отчалили. Женщины и дети молча стояли на берегу. Некоторые махали рукой, желали удачи.

Эвирион подвез Маэлоха к «Оспрею». На борту его сейчас были не только рыбаки, но и солдаты, пожелавшие ехать со шкипером, поэтому запас продуктов скоро истощился, а вместе с ними истощились и нервы. Маэлох к тому дню уже сомневался, явятся ли вообще проклятые скотты. Если бы не Ис, люди его давно бы отсюда уехали. Для грубоватых и бедных рыбаков город этот был их жизнью.

Суда, выйдя в море, двинулись в западном направлении. Флотилией назвать их было никак нельзя. Всего-то девять лодок, в каждой из которых по пять-шесть человек, да дюжина рыбаков на «Оспрее». У них, правда, была еще и «Брениллис». «Брениллис» и в самом деле хороший корабль с обученным экипажем, в который влились и несколько фермеров. По ходу к судам примкнули две шлюпки с деревенскими рыбаками. Они считали, что это и их война. И все же силы их против Ниалла Девяти Заложников были ничтожны.

— Ничего, один камень из пращи уложит любого волка, — прорычал Маэлох.

Стоя на носу корабля, он зорко глядел по сторонам. Вокруг колыхалась свинцовая вода. Смэк стонал под ударами волн, нырял и подскакивал. Скрипели в уключинах весла. По опоре мачты барабанил ветер. Он был южный, но злой и постепенно крепчавший. С правого борта темнела земля, прибой взбивал возле нее пену. С запада, застилая глаза, надвигалась мгла. Над невидимым горизонтом висел желтоватый диск солнца. Черные бакланы кружили в бесцветном небе. Впереди маячила «Бреннилис».

— Ничего, справимся, — бормотал Маэлох. — Ну, может, голову Ниалла я тебе и не привезу, но как тебе понравится золотое кольцо с его руки, а, Тера? — Спустя два года Тера носила под сердцем ребенка, первого его ребенка с тех пор, как дети его погибли вместе с Бетой во время потопа.

— Мы отомстим за тебя, маленькая принцесса Дахут, вернем тебе твое честное имя.

На лес быстро опустились сумерки. Солнце спряталось за деревья, а луна пока не взошла. Над Стегиром, кравшимся среди поросших камышом берегов, нависло серо-голубое небо. Под королевским дубом стемнело.

В хижину вошла ночь. Нимета отставила в сторону чашку, в которую, не мигая, смотрела несколько часов. Чашку эту она наполнила водой из колдовского пруда и выжала в нее несколько капель собственной крови. То, что она увидела там, запечатлелось в мозгу. Более четкой картинки, — подумала она, — ей уже не увидеть.

За окном ревел ветер, похожий на шум моря. Две ветки, задев друг друга, прогремели, словно сошедшиеся в бою мечи.

Она поднялась с пола, на котором сидела, скрестив ноги. Распрямила онемевшие суставы. Обнаженное тело охватило холодом. Хоть она и помнила, где у нее что находится, пришлось пошарить в темноте, прежде чем нащупала палку с чучелом змеи.

Вытянувшись на узкой кровати, прижала палку к телу. Верхушка упиралась в шею, голова змеи покоилась на маленькой груди, таинственные знаки, вырезанные на палке, соприкасались с животом. Конец палки она зажала между ног. Глядя в темноту, зашептала на языке Иса:

— Я произнесла все те немногие заклинания, которые знала. Помоги мне. Приди ко мне, мама, оттуда, куда ты ушла, приди и дай мне крылья, бывшие когда-то твоими. Я полечу к отцу.

Грациллоний знал, что битва превратится в хаос, ведь сражения никогда не идут по задуманному человеком плану. К тому же у него были не солдаты, а собрание колонистов, крестьян и бывших багаудов, слегка разбавленное стареющими ветеранами и бывшими моряками. Они не могли действовать как единое целое. Но тем не менее им придется наступать, подставляя тело под острые клинки, подавляя страх, присущий даже легионерам. Страх этот приказывает человеку бежать, пока цел. Грациллоний лишь сформировал отряды, в которых люди знали друг друга, и надеялся, что они будут держаться вместе, поддерживая боевой дух.

Скотты же были профессиональными военными, хорошо вооруженными и презирающими смерть. Им недоставало римской дисциплины, но они всегда держали в поле зрения штандарт командующего и защищали товарища как самого себя. По прикидкам Грациллония, было их человек двести. В его отряде — вдвое больше, и дрались они за свои дома, в то время как враг — за собственные жизни. В этом и состояло единственное преимущество Грациллония.

Так как даром предвидения он не обладал и не мог управлять боем, как Юлий Цезарь, то сам взял в руки щит и меч и присоединился к ветеранам. Те дни, что прошли в ожидании набега, даром не пропали: легионеры тренировались, и к ним частично вернулось их прежнее умение. Под командованием Друза они как единый механизм атаковали скоттов с фланга. Грациллоний выступал слева от Друза, но готов был поспеть всюду, где требовалось. Земляк его, британец Ривал, следовал за ним со знаменем в руке, отмечая тем самым место командующего. Золотого орла на голубом фоне вышивала Юлия. Иногда глаза ее подозрительно краснели, но она молча продолжала работу.

Муж ее, Кэдок, был в группе Амрета, в которой почти все были необучены и бедно экипированы. Их даже нельзя было назвать соединением. Врага они атаковали либо в одиночку, либо в паре. Моряки действовали слаженно, хотя и у них не было особого опыта. Однако страх осрамиться в глазах соседа укреплял боевой дух.

Почти то же самое можно было сказать и о бойцах из Озисмии. Войны там не было лет четыреста, но в трусости этих людей никто бы не обвинил. Разве робкий человек откликнулся бы на призыв и пришел бы сюда потихоньку по лесным тропам? Однако о боевых столкновениях у них не было ни малейшего понятия. Дома им приходилось участвовать в разборках, но смертью они заканчивались крайне редко. Они тоже яростно наступали, рубили и кололи, падали и отступали, и снова неуклюже взмахивали оружием или с недоумением оглядывались на друзей детства, свалившихся вдруг замертво или стонавших от боли среди лязга металла и смрада, исходившего от вывалившихся внутренностей.

Волков Руфиния можно было назвать группой убийц. Они ловили свой шанс, крадучись подбирались к жертве, наносили удар, подобный движению страшных челюстей, и тут же с гиканьем и смехом исчезали, прежде чем им успевали нанести ответный удар. Стрелки их хладнокровно отыскивали мишень, причем каждый второй выстрел попадал точно в цель. Когда разъяренная группа скоттов пускалась вдогонку, они лишь смеялись и словно растворялись в воздухе.

Конфлюэнтцы, столкнувшись с отставшей от своих вражеской группой, изрубили ее в куски, хотя и сами понесли тяжелые потери. Вид погибших вызвал у галлов жажду крови, они пошли в массовую атаку и почти достали вождя варваров. Охрана оттеснила нападавших, и, хотя потери конфлюэнтцев были огромны, множество скоттов осталось лежать на поле боя, устремив в небо незрячие глаза. Каждая такая потеря была нестерпима для Ниалла. Он просто не мог больше себе этого позволить.

Такой видел битву Грациллоний в короткие моменты передышки. Временами мозг его работал логически: перерабатывал информацию, подсказывал дальнейшие действия, когда же вместе с Друзом он вступал в схватку, не помнил самого себя. Рубил, колол, парировал удары, покачивался от удара или испытывал потрясение от хруста костей и треска разрывающихся внутренностей. Лицо противника за щитом превращалось в маску Медузы. Пот разъедал глаза, попадал в рот, наплечники намокли, рукоятка меча скользила. Воздух, попадая в горло, разжигал в нем огонь, тряслись колени. Он осознал вдруг, что уже не молод. Все вокруг заполнилось звяканьем, лязгом, топотом, криком, стонами. Он поскользнулся на залитой кровью земле, и если бы не Друз, прикрывший его, пока он поднимался на ноги, не быть бы ему живым. Потом он смутно вспомнил, как и сам спас Ривала, когда гигант-скотт прорвал их линию. Грациллоний сражался.

В промежутках смотрел в сторону главной цели. Ниалла видно было издалека. Шлем сиял, как солнце, плащ — словно радуга. Не спутаешь ни с кем. Звенел его меч, звенел и голос. Наверняка, и ему досталось, но он и виду не показывал. Казалось, стрелы и камни, выпущенные из пращи, обходили его стороной. Ни следа усталости. Таким был бы Митра на войне. Чему же удивляться, если люди с радостью умирали у его ног?

Казалось, время исчезло, а потом явилось опять. Грациллоний стоял на мысе Ванис и слышал лишь шум ветра и стоны раненых. В глазах потемнело, голова закружилась, и он бы упал, если бы Ривал не схватил его за руку. Дурнота прошла, и он оглянулся вокруг.

Уцелевшие скотты собрались вместе и выскочили из западни. Они не пошли по тропе, которая привела бы их к обрыву, а отправились другим путем, в сторону Иса. Осталось их менее сотни, и были они потрепаны, окровавлены. Видно было, что им нанесено множество ранений, но они были вместе и сдаваться не собирались. Впереди, под ярким стягом, блестел шлем Ниалла.

На поле боя, вперемешку с ранеными, лежали груды мертвых тел, и трудно сказать, чьи лица искажала более страшная гримаса. Валялись горы оружия — стрелы и копья, камни и мечи, топоры и кинжалы серпы, молоты и дубинки, некоторые сломаны, некоторые погнуты или затуплены, некоторые готовы к новым убийствам. Кровь капала, дымилась, ярко блестела или сворачивалась в темные сгустки. Мозги, кишки, фрагменты человеческих тел запутались в траве. Над головой начали собираться чайки. Крики их становились все громче, все нетерпеливее.

Галлы и бывшие жители Иса лежали, сидели или стояли, изнуренные, опустив плечи. Грациллоний заметил, что двоих неудержимо рвет. Можно не сомневаться, что других вырвало раньше. Некоторых даже и прослабило. Возле Друза собрались ветераны, выглядевшие много лучше. Грациллоний испытал огромное облегчение, заметив неподалеку Кэдока: подняв к небу руки, он молился. Самыми хладнокровными были разбойники Руфиния. Они хоть сейчас могли идти резать глотки скоттам. В настоящий момент они оказывали помощь раненым.

Их отряд пострадал меньше других, хотя и у них потери были серьезными. Грациллоний пытался сосчитать, но не смог. Вроде бы он потерял сто человек. Если бы это произошло в его бытность центурионом, то его тут же отстранили бы от должности. Сейчас ему это, разумеется, не грозит. Скоттов погибло примерно столько же, но только потому, что их вдвое меньше.

А главный дьявол жив до сих пор.

К нему подошел Руфиний.

— Мы еще не закончили, — сказал он.

Взгляд Грациллония проследовал за его пальцем, указывавшим направление. Это Пристань Скоттов. Туда прибыло подкрепление. Грациллоний узнал корабль Эвириона, бросившего якорь на безопасном расстоянии. «Оспрей» подошла ближе к берегу. Шлюпки ходили взад и вперед, доставляя на берег бойцов. Доставленные первыми уже поднимались по тропе. Несколько человек оказались на борту вражеских галер. Галеры, очевидно, захватили без кровопролития.

Руфиний угадал мысль Грациллония.

— Нет, скотты не пошли к воде, — сказал он. — Они сразу поняли, что это бессмысленно и отправились в другую сторону.

Деформированное из-за набежавших на него туч, тускло-красное солнце спустилось совсем низко. Неужели битва продолжалась так долго? Или, может, наоборот — так быстро? Грациллоний не мог разглядеть, что происходило в сером колеблющемся море, и прищурился. Большая часть кожаных шлюпок вырвалась на свободу. Видимо, там у них были дополнительные силы. Двигались они очень быстро в западном направлении. Весла так и мелькали, а лодки напоминали грациозных летающих рыб. «Оспрей» пустился было в погоню, но он был тяжелее, и южный ветер ему не помощник, так что беглецы вскоре скрылись за мысом. Грациллонию живо представился Маэлох, орущий на гребцов и проклинающий богов.

— Пусть себе плывут, — сказал он механически. — Они донесут домой весть о случившемся.

— Нет, — ответил Руфиний. — Не такие они люди, чтобы спасать собственные шкуры. Сейчас они держат путь в бухту. Причалят и соединятся с остатками отряда Ниалла. А вообще-то они попросту увезут их оттуда.

Грациллоний уставился на худощавое лицо с раздвоенной бородкой.

— Клянусь Геркулесом, ты прав!

Руфиний коротко рассмеялся:

— Было бы лучше, если бы я ошибся. У нас теперь свежее пополнение, готовое сразиться. Мы можем загнать Ниалла в угол, а если повезет, то и шлюпки захватим.

Через Грациллония словно молнию пропустили. Мигом улетели усталость и боль. Стал сзывать волонтеров.

— Считаете, что сможете сразиться еще раз, — пошли со мной. Получите двойную порцию добычи. Не можете — оставайтесь. Вам не будет никакого бесчестья. Все мы люди. Какой смысл умирать, если вы слишком устали и не можете отправить скоттов в преисподнюю? Лучше займитесь ранеными товарищами. Молитесь за нашу победу.

Последнее высказывание было лицемерно. Он представил себе, как губы Руфиния иронически изгибаются. Тем не менее люди ждали от него таких слов.

Эвирион вышел на берег в полном боевом облачении, за ним следовал отряд моряков. Кэдок настоял на продолжении боя. Хороший знак: эти двое, постоянно ссорившиеся друг с другом, идут сейчас плечом к плечу. Вновь прибывшие рыбаки были, по крайней мере, крепкие ребята. Грациллоний наводил ревизию: Друз, Бэннон с земляками; Руфиний с уцелевшими разбойниками (у них погиб каждый третий)… во всяком случае, большая часть его бойцов была невредима, в то время как скотты сильно пострадали.

— Тебе бы лучше остаться, — сказал Руфиний.

— Нет, — отрезал Грациллоний. — За кого ты меня принимаешь?

— Ты дрался наравне со всеми. И ты нам нужен живой.

— Я должен быть с вами, погибну или нет.

Надо было отомстить и за Ис, и за Дахут. Орлиное знамя снова затрепетало на древке, и снова Ривал двинулся за Грациллонием, возглавившим войско.

Мыс Ванис стеной встал на пути ветра. Над бухтой клубилась холодная, пахнущая морскими глубинами дымка. Солнце обратилось в бесформенное красное пятно, кравшееся над шхерами. Горбились темные развалины. Беспокойно шумели волны. Они то откатывались от берега, обнажая мокрую прибрежную полосу, то энергично набегали на него, поднимаясь с каждым разом все выше. На востоке в долину просочилась ночь, и небо там было чистое, красноватое. Бледная луна висела над горами.

Издалека скотты выглядели как однородная масса. Они выстроились вдоль берега, словно надеясь, что море защитит их с тыла. Да и то верно: в заполненную обломками бухту могли войти только их юркие суденышки. Человек тоже прошел бы по мелководью.

Грациллоний остановил соратников и, убедившись, что их никто не услышит, сказал:

— Я двину главный отряд в центр. Вы ждите, пока мы там, как следует, не поработаем. Затем ты, Эвирион, пойдешь справа, а ты, Руфиний, — слева. Ударьте их с флангов, а если удастся, зайдите сзади. Мы должны сделать дело, пока не подойдут их шлюпки. Думаю, они пустятся наутек, завидев то, что происходит, но, все же, хорошо бы захватить несколько лодок. Все ясно? Тогда вперед.

Он зашагал вперед римским строевым шагом; меч в руке, щит — у подбородка. Трава била по наколенникам. Потрескивала кольчуга. Пот, пролитый им в предыдущей битве, высох и теперь холодил тело. Ничего, скоро он вступит в бой и согреется. Душа его была абсолютно спокойна. Он шел навстречу судьбе.

Боковым зрением заметил, как что-то мимо него пролетело. За спиной раздалось изумленное восклицание. Грациллоний обернулся. Шаг сбился. Сердце споткнулось. Над головой его хлопали крылья. В огромных глазах отразился последний луч солнца. Птица. Огромная сова.

Не может быть. Форсквилис умерла, погибла вместе с Исом. Это просто какая-то заблудшая птица! Грациллоний приказал себе успокоиться. Если это и было предзнаменованием, то добрым, ведь Форсквилис любила его. Душа отказывалась подчиняться. Он шел, а в голове его звучали причитания.

Ни в коем случае не показывать страх или сомнения. Ведь он возглавляет атаку. Быть может, ему несказанно повезет, и он поразит своим мечом Ниалла Девяти Заложников.

Позолоченный шлем сиял в сумерках. Он подавил желание выпустить стрелу и продолжал идти строевым шагом.

Кто-то из скоттов дико крикнул. Остальные подхватили. За воем этим не слышно было шума волн. Стальные клинки взметнулись к небу.

Отряд Грациллония сошелся с врагами. Щит в щит. Грациллоний нажимал на врага, а меч его тем временем отыскивал незащищенное место. Ударом клинка он сшиб шлем с головы противника, прошелся мечом по кольчуге врага и поразил его: клинок прошел под ребра. Варвар завопил и зашатался. Грациллоний шел дальше. Рядом с ним сражался его товарищ. Он всаживал меч в своего противника. А вот и другой его солдат, почти голый, с кузнечным молотом в руке. Под его ударом череп скотта лопнул, как спелый арбуз. Грациллоний был в воде (все были в воде), прилив лизал ему колени. Пошло наступление на фланги. Линия скоттов была смята. Знамя Ниалла упало. Над Грациллонием реял римский флаг. Во мгле и мраке цвета его было не различить, но сам стяг люди видели постоянно.

Началась рукопашная схватка. Ниалл стоял по пояс в воде. Он был один. Воины, охранявшие его, погибли, остальные отдалились от него в пылу сражения. В полумраке Ниалл увидел две оборванные фигуры. Кто они — галлы, озисмийцы, багауды? Понять невозможно. Он крикнул, взмахнул мечом. Человека не стало. Второй попытался ускользнуть, однако Ниалл успел нанести смертельный удар.

— За мной! — крикнул Грациллоний. По скользкому и неровному дну идти было трудно, приходилось преодолевать сопротивление воды, и все же он приближался к Ниаллу, а вслед за ним шли еще около дюжины мстителей.

Внезапно из волны вынырнуло что-то белое, упругое и золотое. Даже в полумраке он знал: это волосы, янтарные, золотые, соперничающие с самим солнцем. Стремительная, прекрасная, совершенно обнаженная, она заливалась смехом, веселым смехом, который он так хорошо помнил. Вынырнув из морской пены, застыла, протянув к нему руки. Соски, утратив прежнюю розоватость, были бледны, подобно луне. Тонко очерченное лицо с полными губами, коротким носом и огромными глазами напоминало по форме сердце.

— Отец, — пела она, — приди же ко мне, отец.

Меч выпал из руки. Щит болтался на лямке.

— Дахут, — воскликнул он, стараясь перекричать грохочущий возле него мир.

— Отец, иди за мной, я люблю тебя.

Оттолкнулась от дна и поплыла. И… словно лунная дорожка протянулась перед ним.

— Дахут, подожди! — завывал он, пробираясь за ней. Да не может того быть! Как же удалось ей пережить Ис? Но это же она. Он узнал в ней каждую любимую черточку. Ведь это ее голова, улыбка, маленькие руки, так часто лежавшие в его руках.

— Дахут, вернись!

Он не видел, что люди, шедшие за ним, остановились, как вкопанные. Задрожав, открыли рты. Шел вперед, в глубину, а она тем временем, резвясь, проплыла рядом с Ниаллом. Скотт поднял меч и двинулся на римлянина.

«Да это же Дахут, — пронеслось в мозгу Ниалла. — Я все время чувствовал это, просто не осмеливался произнести ее имя».

Она пронеслась мимо него, белая, податливая, как вода. Скорость была так велика, что за ней протянулся след, как за быстроходным судном. Мокрые волосы скользили, словно водоросли, только были они тяжелы и прилипли к той самой спине, что когда-то изгибалась под его весом. Она заглянула ему в глаза. Раскрылись бескровные губы, послышался смех. Повернулась на спину. Лунный свет падал на живот. Отталкиваясь ногами и одной рукой, понеслась вперед. Другой рукой она манила к себе человека, оравшего что-то позади него.

Затем нырнула и исчезла. Ниалл с трудом повернул шею. Там шел враг, по-видимому, лишившийся рассудка, потому что он вопил и звал ее. Оружие свое он уже потерял. «Стало быть, она выбрала его в жертвы», пронеслось в голове Ниалла. Он и сам не знал, почему, но здесь, в Исе, городе, который они вдвоем с ней погубили, он был ее рабом. Быть может, новое убийство приведет его в чувство. А, может, с ее помощью ему удастся спасти оставшихся товарищей.

Он поднял меч и двинулся на римлянина.

Над ревущим морем беззвучно захлопали крылья. Он взглянул наверх. Это была сова, она раскинула огромные крылья, выпустила чудовищные когти. Он заметил крючковатый клюв и огромные глаза, полные злобы. Птица планировала прямо на него. Она явно намеревалась содрать с его лица кожу и выдавить глаза.

Да тут не без колдовства. Ниалл закрылся щитом. Как только сова приблизилась, взмахнул мечом.

После удара должна была остаться окровавленная туша, однако клинок ткнулся в воду, а сова зашла с другой стороны. Мокрые перья, хлестнув по лицу, обдали водяной пылью. Сова сделала круги вернулась. Еще взмах меча. Клинок, казалось, прошел сквозь туман. Сова нанесла удар. Ранения он не получил, но вдруг ослеп и выронил щит. Левой рукой безуспешно пытался схватить птицу, летавшую возле его головы.

Это был мираж. Сова не могла его уничтожить. В свою очередь и он не мог ее убить. И все же сова задерживала его, лишала способности действовать. В таком беспомощном состоянии она могла продержать его до прихода врага.

— Дахут! — крикнул он.

Она тут же вынырнула из глубины. Слепота тотчас прошла. Он увидел, как она схватила сову за правое крыло. Сова сопротивлялась. Быть может, она даже и кричала, только этого было не слышно. Сова, выпустив когти, наносила удары клювом, левое крыло отчаянно хлопало. На белых руках Дахут не появилось ни одной раны. Она не отпускала птицу, тянула ее в воду, старалась утопить.

Ниалл не бездействовал. Он знал, что товарищу надо помогать, и ринулся вперед. И тут же наступил на обломок, споткнулся и с шумом свалился в воду. Под водой он столкнулся с Дахут. Тело ее было вполне материально, но даже под водой он ощутил, до чего же оно холодное.

Поднявшись, увидел, что при столкновении она ненароком выпустила крыло, хотя сломать его успела. Покалеченная сова, бешено махая здоровым крылом, поднялась к луне и исчезла. Похоже, она не упала, а просто растаяла в воздухе, превратившись в струйку тумана.

Какое-то мгновение Ниалл и Дахут смотрели друг на друга. Ниалл не верил своим глазам: она настоящая, это не обман зрения, а настоящее подвижное тело. И тем не менее ей удалось схватить фантом. Вероятно, она и сама наполовину призрак.

Острые зубы блеснули в усмешке. Она поцеловала его в губы. Холод поцелуя обжег его. Она нырнула, и он едва успел заметить, как тело ее, извиваясь, как угорь, ушло в глубину.

В полном недоумении оглянулся вокруг. Римлянин тоже исчез. Должно быть, пришел в чувство и вернулся к своим. Над головой небо все еще было бледным. Ниалл видел на много ярдов вперед и отличал друзей от врагов. Враги прекратили бой, и один за другим в растерянности удалились. Его солдаты отошли в другую сторону. Вид у них был потрепанный, но держались они вместе.

Ниалл заметил, что между обломками стены, на которые накатывали волны, движется еще что-то. Сначала даже решил, что это морские демоны. А потом сердце так и подпрыгнуло от радости. Это же шлюпки из Эриу.

Ну, ладно, щит он потерял, но уж меч-то всегда при нем. Он высоко поднял его над головой. Заглушая прибой, прогремел голос:

— Ко мне, ребята! К вашему королю! Отправляемся домой!

Руфиний довел хозяина до берега. Грациллоний шатался, словно слепой. Руфиний крепко держал его за руку.

— Дахут, — всхлипывал Грациллоний. — Сова, что стало с совой?

— Успокойтесь, сэр, мы уже почти на месте, — утешал его Руфиний.

Оставшись без вождя, напуганные тем, что некоторые из них видели, армориканцы собрались на берегу. Кто улегся на земле и стонал, кто твердил молитвы. Враги могли бы воспользоваться таким благоприятным моментом, но их осталось слишком мало, к тому же они страшно устали, а, может, и они были потрясены увиденным. Не каждый день увидишь, как русалка борется с хищной птицей. К тому же к ним прибыли шлюпки, и они могли наконец отправиться домой. Лодки качались под тяжестью воинов. Многим требовалась помощь.

— Это была Дахут, — в оцепенении повторял Грациллоний. — Но кто же тогда сова?

Прилив вынес на берег мертвецов.

Выйдя из бухты, скотты почувствовали, что ветер усилился, и заметили, что волны вздымались все выше. Гребцы устали: целый день они шли на веслах, а потом еще и совершили марш-бросок вдоль мыса. На борту у них были сейчас люди, тупо смотревшие на море. Противостоять погоде они были не в состоянии. Хорошо бы помогли не сбиться с северо-западного направления. Огромные волны с разбегу бились о рифы. В полумраке темнели скалы, подстерегали опасные течения. Еще немного, и день угаснет. Мгла собралась в плотный туман, а ущербная луна была не помощница.

Ниалл, сидя на носу ведущей шлюпки, смотрел вперед. Выл ветер, шипела вода, пена брызгала в лицо. Все его тело болело и пульсировало.

— Да, зря мы сюда пришли, — тихонько сознался он, обращаясь к богам. — В Миде будет всенародный плач. Я виноват, Лер. Надо было оставить Ис тебе.

Что-то сверкнуло в пене. Взору его явилась стройная фигура с восхитительной округлостью груди и бедер. Она махнула ему рукой, звала, песня ее сливалась с шумом ветра. «Следуй за мной. Следуй за мной».

— Ты поведешь нас? — прошептал он, выдираясь из лабиринта мыслей.

«Следуй за мной. Следуй за мной».

Радостно забилось сердце. Он поднялся, стараясь удержать равновесие. Скинул плащ сидевшему рядом человеку и сказал:

— Привяжи его к копью вместо штандарта. — Прекрасно, его шлюпка пойдет впереди, а Дахут проведет их безопасным путем мимо скал и мелей в открытое море.

— Следуйте за мной, следуйте за мной! — крикнул он.

Из-за мыса Ванис, покачиваясь на волнах, вышло черное судно. Оно было больше любой шлюпки скоттов. Судно это с нарисованными на носу огромными глазами принадлежало, скорее всего, рыбакам из бывшего Иса. На борту поблескивало оружие. «Глаза» обнаружили шлюпки. Рыбаки подняли парус, и судно устремилось вдогонку за скоттами.

— Шкипер, да ты спятил! — протестовал Усун. — Куда ты нас тащишь? В бурю, в туман, в ночь, в преисподнюю… вся природа против нас. Нет!

— Да, — твердо сказал Маэлох. — Спятим, если дадим ему уйти.

— С чего ты взял, что он здесь?

Маэлох показал пальцем. Несмотря на туман и темноту, в полумиле от них, как звезда, сиял шлем Ниалла.

— Кто, как не он? Если верно то, что мы о нем слышали, он погибнет последним. Вон он, впереди. Дорогу прокладывает и бандитов за собой ведет.

— Но…

Маэлох хлопнул его по спине:

— Не дрейфь. Мы еще до темноты их догоним. А там и луна поможет. Далеко они не уйдут. А нам с тобой эти шхеры знакомы не хуже, чем дорога к постелям жен. Среди рифов уцелеют не все. А что до остальных, то у нас на борту есть стрелки. В случае чего мы эти шлюпки протараним. А борта у нас высокие, на абордаж им нас не взять. Ха! Да боги нам их просто в руки дают. Неужто захочешь отказаться от такого подарка?

Голос его зазвучал, как труба.

— Отомстим за Ис! Прикончим этих акул, не то они вернутся за нашими женами и детьми! Вперед, короткохвостые!

Мужчины откликнулись дружным ревом. Они тоже жаждали крови. Усун лишь пожал плечами и пошел за шлемом. Вскинулись весла, запел такелаж, заскрипели шпангоуты. «Оспрей» ринулся вперед, закусив удила.

Маэлох занял место на форпике. Сжимал в руке топор, хотя, скорее всего, нужды в нем не было. Несмотря на охвативший его яростный азарт, зорко смотрел по сторонам. Уж лучше варваров упустить, чем потерпеть кораблекрушение. Ага, вон и риф Торрика, а вот и Карлайн. Проход между ними труден, но если не следить за волной…

— Эй, справа, греби!

…то так туда и угодишь, вместо того, чтобы обойти.

— Чуть лево руля… Так… нажми, ребята.

Расстояние сокращалось. Он разглядел, что за Ниаллом развевается какой-то флаг, похожий на птицу, хлопающую одним крылом.

А вот и Волчица с тремя Волчатами. Правый борт, огибай. Держись за шлюпками.

— Ну что же, маленькая Дахут. Сегодня ты будешь крепко спать, — сказал Маэлох.

Тут же, среди пены, перед носом корабля что-то мелькнуло. Он успел лишь заметить высунувшуюся из воды руку.

Со стороны Сена густой пеленой хлынул туман. Еще мгновение, и он уже здесь. Маэлох ослеп. В окружившей его темноте услышал, как закричали матросы, загремели весла. Ветра как не бывало. Парус захлопал и повис.

«Оспрей» по инерции шел вперед, пока не налетел на риф.

Сокрушительный удар. Маэлох упал и прокатился по палубе. Затем, схватившись за перила, встал на четвереньки. Судно сильно накренилось. Огромные волны несколько раз ударили лодку о камень. Раздался треск, подобный раскату грома. Это лопнули шпангоуты. Море перемахнуло через борт.

Мимо покатился человек. Маэлох старался удержать его, но вес был слишком велик: на кожаную куртку нашиты были металлические кольца. Матроса смыло за борт, и он исчез.

Опять поднялся ветер. Волны усиленно молотили «Оспрей». В конце концов он не выдержал и развалился на части.

Маэлох оказался в воде. Набирая в легкие воздух, выныривал на поверхность и снова оказывался в темном водовороте. И все же он плыл. Страха не было. Он словно смотрел на себя со стороны. Наблюдал за борьбой, давал советы, тело старалось им следовать. Вдруг вспомнил Бету и детей, Теру… она носила их будущего ребенка. Помогут ему боги или нет, но до дома он доберется.

Камень оцарапал его. Он вытянул руку, схватился за скалу, пополз.

Когда, вскарабкавшись на риф, ощутил под ногами твердь, туман рассеялся. Мерцали первые звезды. На буруны падал лунный свет. Обломки лодки бились о скалу. Никого не было видно.

Ладно, продержится. Во время шторма Волчица никогда полностью не уходила под воду. А завтра сюда придут спасательные лодки. Он постучал себя по груди. Может, согреется.

Вдруг он увидел женщину. Она поднялась на риф и направилась прямо к нему. Она была совершенно голая, мертвенно-бледная. Наготу ее прикрывали волосы. Она улыбалась. Протягивала к нему руки.

Он узнал ее. Только не может того быть. Скорее всего, ему это снится. Нужно проснуться. Он попятился, завопил:

— Дахут, не может быть!

Дальше отступать было некуда: обрыв. Она подошла и обняла его. Сила ее была нечеловеческой. Тело намного холоднее морской воды. Она качнула его назад и опрокинула. Последнее, что он видел, прежде чем ушел под воду, была ее улыбка.

Она тут же прыгнула в воду и поплыла к шлюпкам. Надо было безопасным путем вывести их в океан.

Дом епископа в Аквилоне всегда отличался скромностью, а при Корентине обстановка в нем стала почти аскетической. В маленькой комнате с беленными штукатуркой стенами находилось лишь несколько вещей, принадлежавших лично ему. В основном это были подарки, полученные им в разные годы: модель корабля, раковина, стеклянный кубок, ваза для цветов, кукла, которую перед смертью подарила ему маленькая девочка. Дары любви согревали сердце. Комната эта слышала много горя.

Грациллоний сидел на низеньком табурете, сгорбившись над высоко поднятыми коленями. Ладони умоляюще раскрылись.

— Что я сделал? — голос его охрип от непролитых слез.

Глядя ему в лицо, Корентин мягко ответил:

— То, что ты сделал, было правильно. Хвала Господу за то, что ты оказался на это способен.

— Но какой ценой! Маэлох и все другие, доверившиеся мне, погибли.

— Да, это трагедия. Но вины твоей в том нет. Ведь у тебя не было профессиональных солдат.

— Но все равно…

— Все равно подумай о том, чего ты для всех добился. — Корентин стал загибать узловатые пальцы. — Варвары понесли большие потери. Можно надеяться, они получили урок и появятся теперь здесь нескоро. А это означает, что даже в тех домах, где сейчас оплакивают мужей, жизнь со временем наладится. Кроме того, люди поверили в себя. Под твоим командованием они разбили дикарей. Не думаю, что Господь осудит их за такую гордость. И добыча. Раз уж нет возможности вернуть ее бывшим владельцам, так как большая часть их погибла, ты разделишь ее по справедливости. Мужчинам или вдовам — замечательно, что ты подумал о вдовах, — деньги сейчас ой как нужны. Люди, что делятся с бедняками, получат вознаграждение на небесах. Что касается основной части добычи… ты говорил что-то о своих намерениях до того, как с тобой случилось несчастье. — Священник перегнулся с табурета и взял Грациллония за плечо. Морщинистое лицо его потеплело. — Они достойны Маккавея.

Грациллоний опустил глаза в пол.

— Может быть. Хотя разве золото не проклято? — Он содрогнулся. — Какой ужас мы испытали…

Корентин крепче сжал его плечо:

— Тебя что-то потрясло. Ты сказал мне лишь, что под конец случилось что-то ужасное. Что это было?

Грациллоний задыхался.

— Говори же, — настаивал Корентин. — Ты уже столкнулся с этим. Теперь можешь сказать.

Грациллоний тяжело дышал.

Корентин обнял его.

— Но я же могу узнать обо всем от других, — сказал он спокойно. — Лучше, если услышу от тебя. Что это было, дружище?

Грациллоний кашлянул, уткнув бороду в свою грубую одежду:

— Это… это была Дахут. Моя пропавшая дочь Дахут была в море. Она звала меня и вела к своему любовнику Ниаллу, тому, что погубил Ис. Сова пыталась остановить его, а Дахут поднялась из воды и потащила птицу в воду. Больше ничего не знаю, но… но Ниаллу удалось скрыться. И кораблекрушение Маэлоха без нее не обошлось. Ведь так?

Корентин погладил его по волосам.

— До нас доходили подобные слухи, — сказал он. — То, что случилось сейчас, — лишнее тому подтверждение. За исключением того, что правда — еще хуже. Тебе придется вытерпеть это. Ведь ты солдат, ты сможешь.

— Что я могу сделать?

— Думаю, что ты уже сделал. Одержал победу ради народа. Не падай духом.

Корентин поднялся и налил в две кружки разбавленного вина. Грациллоний крепко сжал деревянную кружку.

— Пей, — сказал Корентин. — Господь пил накануне своих мучений. Ты сейчас тоже мучаешься.

Грациллоний повиновался. Сделав два глотка, сказал, обратив в пространство невидящий взор:

— Дахут. Она была таким милым ребенком, похожим на свою мать.

Корентин встал, покачал головой и незаметно перекрестился.

— Как могло это с ней произойти? — недоумевал Грациллоний. — Как произошло такое превращение? Почему?

— Это тайна, — ответил Корентин. — Возможно, самая темная тайна.

Грациллоний в изумлении поднял на него глаза:

— Что именно?

— Зло. Откуда зло. Отчего Господь его дозволяет.

— Митра… — Грациллоний осекся.

— О митраизме я наслышан. Там ты тоже не найдешь ответа. Они станут рассуждать о космической битве Ахура-Мазды[17] с Ариманом. Но ведь это ничего не объясняет, правда?

— Я оставил митраизм с тех пор, как Ис пошел на дно.

Корентин слегка улыбнулся:

— Ты поступил правильно, но исходил при этом из неверного побуждения, сын мой. Мы всего лишь люди. Разве можем мы предъявлять счет Господу? И разве можем понять природу зла? Христиане поступают в этом отношении честно: не понимаем и не можем.

— Тогда что же?

— Ты слышал, но не прислушался. Мы знаем лишь одно: в Христе, и только в Христе, избавление от зла. Не в этом мире, но он обещает всем вечное спасение.

— Всем? — прошептал Грациллоний.

— Всем, кто его примет, — закончил Корентин.

Грациллоний поднялся:

— И Дахут?

Корентин на мгновение потерял бдительность. Он выглядел почти обескураженным. Затем глухо ответил:

— Не знаю. Я не могу… Но как я могу устанавливать пределы милосердию Господа? Я буду молиться за нее, если ты этого хочешь.

— Хочу, — сказал Грациллоний. — И… может, ты и меня научишь?

Светило солнце, ликовал лес. Солнечные зайчики забрались в его зеленые глубины. Медовый аромат плыл в воздухе. Горлинки ворковали, словно матери над колыбелью. Стегир звенел и сверкал, полноводный из-за прошедших накануне дождей. Ласточки и ярко-синие стрекозы стремглав носились над его поверхностью.

Отчего бы теперь Эвириону не встретиться с Ниметой?

Он набросил поводья на старый дуб и спешился. Женщина вышла из хижины. Яркий цвет волос подчеркивал бледность и изможденность лица. Волоча ноги, пошла ему навстречу.

Пребывая в веселом расположении духа, он ничего не заметил, пока не взял ее за плечи. Она ответила слабым пожатием левой руки. Шагнув назад, он увидел, что правая рука ее беспомощно болтается.

— Что случилось? — спросил он. — Ты поранилась?

Она выдавила улыбку:

— Можно и так сказать.

— Но это, — он указал на руку. — Отчего это произошло?

— Виной тому сила, что намного большей моей, — сказала она. — Больше мне не летать.

Он ничего не понял. Позднее он припомнит рассказы о борьбе, что случилась в бухте. Сам он не был тому свидетелем: он в это время вел бой.

— О! Бедная девочка! — Слезы навернулись на глаза. Мужчины Иса не считали слезы проявлением слабости. Он сморгнул слезы и взял левую ее руку в обе свои ладони. — Как мне помочь тебе? Только скажи.

— Спасибо, — ответила она тем же монотонным голосом, — но мне ничего не нужно. Отец тоже предлагал мне свою помощь, когда узнал о моем увечье.

— И ты отказалась?

Она пожала левым плечом:

— Тогда мне пришлось бы переехать в Конфлюэнт. Какая кому польза от однорукой женщины? Здесь же на меня смотрят как на маленькую лесную колдунью. Мужчины в благодарность за мое колдовство сделают работу, которую я не смогу выполнить сама.

Он всегда отличался импульсивностью, но не удивился собственным словам. Он давно хотел их ей сказать.

— Выходи за меня! Ты станешь настоящей госпожой. У тебя будут слуги и моя любовь впридачу.

Она улыбнулась и покачала головой. Взгляд зеленых глаз смягчился.

— Нет. Ты добрый, искренний человек, но ведь ты христианин. Мне пришлось бы тогда притворяться. Пусть лучше я останусь свободной.

— Да ладно, черт с ним, с законным браком. Обойдемся без него.

— А как же твое положение в городе?

Он выпустил ее руку и поднял кулак:

— Вот им, соседям! — а потом сказал уже спокойнее: — Я им очень нужен. Поэтому они не будут вмешиваться в мои дела.

— Да ведь тебя здесь нет по полгода.

— Да, трудно тебе придется. Давай плавать вместе.

Такое предложение шокировало бы римскую женщину. Когда она спокойно на него взглянула, в нем возгорелась было надежда, но тут же и потухла.

— Нет у меня интереса к мужчинам. И в плавание я пуститься не смогу, как бы этого ни хотела. Так что не повезло тебе, — сказала она грустно.

— Не верю. Зачем ты так говоришь?

— Боги разгневались на меня. Я ведь сказала тебе, что столкнулась с силой, которой не могу управлять. Та, что обладает этой силой, еще посчитается со мной.

Он так и вспыхнул:

— А ты все еще служишь этим богам!

— Я попробую договориться с ними, — сказала она. Взгляд, устремленный на него, стал суровым. — Благодаря им я свободна. Так что они все еще мои боги.

Он помолчал.

— А ты все еще дочь своего отца, — сказал он наконец.

Апулей принимал Грациллония. Зеленоватое стекло окон приглушало солнечный свет, лившийся в комнату. Живописные настенные панели словно вобрали в себя патину времени. Они и в самом деле были здесь многие поколения, с момента окончания строительства самого дома. На пейзажах этих с регулярными парками и лужайками резвились фавны и дриады, веселые пастухи и пастушки.

Грациллоний, извинившись, отказался садиться.

— Мне не сидится. — Апулей из вежливости тоже остался на ногах. Ему уже рассказали о сражении, которое он, выразив соболезнование по случаю потерь, горячо одобрил. В этот день им предстояло обсудить предстоящую работу.

— Вы правы, нам нужно действовать быстрее, — сказал Апулей. — Я найду трех-четырех надежных людей. Может, вы еще предложите одного-двух? Хорошо. Захваченные галеры, по-моему, следует по дешевке сбыть в Гезокрибате.

— Нет, я хочу сохранить их, — возразил Грациллоний. — Предчувствую, что они нам еще понадобятся.

— Вот как? Ну, ладно, как хотите. Тогда их надо припрятать в надежном месте. В какой-нибудь маленькой бухте или ручье… в общем, подальше от глаз. Пусть никто не знает, что они у нас есть. Скотты, которых вы взяли в плен, пока подождут, тем более что они не говорят на латыни и на языке Озисмии. Я знаю одного человека, который может приобрести их по коносаменту.[18] От этой сделки мы, правда, не разбогатеем. Скотты слишком свирепы, чтобы использовать их для работы по дому.

— Да я и не рассчитывал на этом разжиться, — нетерпеливо сказал Грациллоний. — А вот как насчет золота и серебра? Монеты, ювелирные изделия, столовое серебро. Мы обнаружили еще и дорогие ткани, специи, вино и прочее.

— Это может храниться в частных домах. А продавать будем потихоньку, поштучно, так, чтобы не привлекать внимания.

— Но ведь нам, черт побери, нужны деньги! Вдовам и нуждающимся я выдал их долю.

— Знаю. Это хорошо. Тем более, что распределено это понемногу, среди незаметных людей. Если материально им станет чуть лучше, то кто это заметит?

— У империи повсюду глаза. Тайные агенты, например.

Апулей погладил подбородок и улыбнулся:

— Конечно. Но наши тайные агенты в первую очередь докладывают мне. Уже многие годы я слежу за тем, чтобы на эти должности назначались верные люди. Элементарная предосторожность.

Грациллоний продолжал бить в одну точку:

— Нас с вами без внимания не оставят. А мы должны платить по счетам. Прежде всего, проклятые налоги. Я и операцию-то эту задумал в какой-то степени ради того, чтобы расплатиться за несколько лет вперед.

— Да мы расплатимся, не бойтесь. Просто дело в том, что нам нельзя отдать им мешок наличных. Пойдут вопросы, тем более, что последнее время мы расплачивались товарами. Мы отправим Эвириона — ну, например, в Порт Наметский, — где он купит все, что требуется. В Туроне удивятся. Им, однако, не удастся доказать, что в Конфлюэнте не вырастили все это сами или что нам помог доброжелатель, который предпочел остаться анонимным (ведь Господь не любит, когда мы похваляемся щедростью).

Грациллоний невольно выругался:

— Пройти через все эти уловки ради того, чтобы скрыть справедливую разборку с варварами, укравшими наше добро!

— Так и есть, — подтвердил Апулей. — Мы должны быть в высшей степени осторожны. Саму битву скрывать не надо. Ну а доказать, что вы сами спланировали и организовали ее, они никогда не смогут.

— Конечно, нет.

— Каким образом вы собираетесь защитить себя и ваших людей от обвинения в организации местного ополчения?

— Видите ли, ополчением назвать это нельзя. Пусть они допросят любого человека из этого отряда. Он расскажет им, что все произошло стихийно. Все заговорили в один голос: пираты надоели, пора с ними разобраться. Спросят меня — отвечу, что узнал об этом случайно. Решил возглавить движение, чтобы поменьше погибло людей.

— Неправдоподобная история.

Грациллоний остановился:

— Ну а вы что можете предложить?

— Я сбил бы их с толку, — улыбнулся Апулей. — Позвольте мне стать вашим ментором и спикером. Человек на моей должности обучается со временем отвлекать нежелательное внимание и замораживать связанные с этим процедуры. Так что ни к чему собирать вещички и бежать. Спите спокойно. Какие бы ни начались расследования, они будут поверхностными, потому что и ухватиться-то, в сущности, не за что. Люди находились в отчаянном положении, вы сделали все, чтобы помочь им. Обученных солдат у вас не было. Поверьте мне, Глабрион не станет жаловаться преторианскому префекту. В этом случае он пострадает сам. Его могут даже снять с должности за то, что он допустил это. Вам же нужно лишь не сообщать подробности. Не говорите больше того, что необходимо, даже вашим бывшим подданным. А пуще того не хвастайтесь.

— У меня нет никакого к тому желания, — сказал Грациллоний.

Облегчение и благодарность вырвались наружу. Он протянул патрицию руку.

— Клянусь Геркулесом, Апулей, я не сомневался, что смогу на вас рассчитывать, но вы… больше того, вы оказались другом!

Сенатор в римской манере взял его руку и пробормотал:

— Ну а кто же еще? Благодарение Богу, что я стал наконец для вас тем, кем всегда хотел быть. — Мы потом обсудим все подробности. Но сейчас я чувствую себя вернувшимся из ссылки. — Он постарался не думать об ужасе и горе, как человек, занятый неотложным делом, старается не думать о неизлечимой болезни.

— Это замечательно. О, я понимаю, как, должно быть, вам неприятно заниматься этими уловками: ведь вы всегда чтили закон, — смущенно сказал Грациллоний.

— Этот закон вступает в противоречие с высшим законом, — последовал серьезный ответ.

Грациллоний кивнул:

— Законом церкви. Законом Христа. Он, разумеется, лучше закона государства. Следовательно, и выше.

У Апулея перехватило дыхание.

— Я думал, вы имеете в виду закон чести.

— А откуда же рождается честь? Я просил Корентина объяснить мне. В этот раз я прислушался.

— О возлюбленный друг! Брат мой…

Они обнялись.

Потом они вышли из комнаты. В столовой их ждал обед и бокал вина, самого лучшего, что нашлось в доме. Они шутили и смеялись. Сентиментальности не было и в помине. Верания вошла в триклиний и принесла с собой частицу летнего дня.

Пришедшие с юга новости в который раз взволновали людей. Вестготы под командованием Аларика снова вторглись в Италию. В Вероне, однако, они испытали сокрушительное поражение и вынуждены были отступить. И опять Стилихон не закрепил победу и не покончил с ними окончательно. Вместо этого он поселил их в долине реки Савы, что возле границы Далмации и Паннонии. Император Гонорий устроил в собственную честь торжества в Риме, первые за минувшие сто лет.

Прокуратор Бакка тайно пригласил к себе домой агента Нагона Демари. Этой ночью они были вдвоем. Без Глабриона, за бокалом вина, они могли поговорить более-менее свободно.

— Ко мне поступило интересное сообщение, — начал Бакка. Пламя свечи бросало тени на его впалые щеки.

Нагон подался вперед.

— Что такое? — проскрипел он.

— Это письмо от Апулея, трибуна Аквилона. Пишет по поручению куриала Грациллония. Просит прекратить процесс конфискации. Налоги, которые мы наложили на Конфлюэнт, будут полностью уплачены.

Нагон в ужасе откинулся на спинку стула:

— Господи, помилуй! Как же это?

— Вот это ты там и выясни. Об источнике ты вряд ли что узнаешь. Будет то же самое, что и с беглыми багаудами. Непослушания не будет, но в то же время тебе скажут, что ничего не знают и подсказать не способны. И опять дело с мертвой точки не тронется. Сейчас я тебе сообщу то, что мне удалось раскопать.

Нагон сгоряча стукнул кулаком по столу:

— Уж не сатана ли им помогает?

— Во всяком случае, там сидят не дураки. Имеются и сильные покровители. К тому же местные люди почувствовали свою силу, с тех пор как разгромили скоттов. Ты там веди себя повежливее да поосторожнее. До поры до времени пугать их не стоит. Было бы жаль тебя потерять.

Нагон закусил губу и запустил пальцы в светлую с проседью шевелюру.

— Я, разумеется, не предлагаю позволить им все, что заблагорассудится, — продолжил Бакка. — Мы с тобой знаем, что Конфлюэнт — опухоль, которую надо удалить ради здоровья государства. К сожалению, находятся некоторые вышестоящие граждане, которые нашего с тобой мнения не разделяют. С диагнозом нашим они не согласны и оперативное лечение провести не позволяют.

Нагон уловил намек, выпрямился и выставил вперед челюсть.

— Я готов, сэр.

Бакка улыбнулся:

— Я в тебе был уверен. Однако будь осторожен. Осторожность превыше всего. Я тут составил предварительный план. Будешь там — рассмотри как следует местоположение. Всесторонне изучи ситуацию с точки зрения осуществимости моей идеи. Рапортуй мне сюда подробно и откровенно. Не следует выскакивать вперед, пока все не выясним. Иначе ничего не выйдет, и все шишки свалятся на нас. Если увидишь, что можно попытаться, дождись, пока не придет благоприятный момент. Надо добиться максимальной пользы. — Он поставил локти на стол и соединил пальцы. — Хирургия требует не только аккуратности, но и верно выбранного момента, а хирург не должен отвлекаться на вопли пациента.

Ветер хватал серебряное полотно дождя и швырял его с размаху в стены и окна домов. Ощущалось первое дыхание осени. В доме епископа стоял промозглый холод: он презирал современные удобства, такие, например, как гипокауст. Свечей, однако, не жалел, и в комнате было светло.

— Ты говорил мне, что Христос ходил по земле, как обычный человек, — сказал Грациллоний. — Каким же надо было обладать мужеством, чтобы умереть на кресте, когда в любой момент он мог вызвать легионы ангелов. Они спасли бы его и отомстили бы мучителям.

Корентин улыбнулся.

— Каждый из нас видит своего Христа, — ответил он.

Грациллоний не успокоился, желая получить ответ на вопрос, мучивший его по ночам.

— Он отстаивал свои убеждения и защищал вверившихся ему людей. Потребует ли он от меня меньшей жертвы?

Корентин строго взглянул на него из-под кустистых бровей.

— Что ты этим хочешь сказать?

Грациллоний поерзал на табурете, облизал пересохшие губы и выпалил:

— Ну ты же знаешь. Нимета… Ты часто беседовал со мной, убеждая отречься от язычества. Она же моим уговорам не поддается. И вот она одна, в лесу, с искалеченной рукой.

— Вероятно, Господь наказал ее, — услышал он суровый голос. — А она к нему прислушиваться не желает.

— Она не может. А я не могу оставить ее.

— Даже во имя собственного спасения?

— Да, — вздохнул Грациллоний. — Выходит, я безнадежен. Тогда мне лучше уйти.

— Останься! — рявкнул Корентин. Он хотел было схватить гостя. Потом отдернул руку и быстро заговорил смягчившимся голосом: — Я вовсе не запрещаю тебе иметь дело с язычниками. С моей стороны это было бы глупо. Мы все время должны общаться с ними. В такой дружбе нет ничего дурного. Сам Господь завещал нам любить их. Я имел в виду лишь бесовские обряды.

— Конечно, я это понимаю. Но она… совершает обряды. А дом у нее заполнен колдовскими амулетами.

— Мне это известно. Я, само собой, не могу запретить тебе посещать ее, если, конечно, сам ты в этих мерзостях участия не принимаешь. Но разве ты не способен донести до нее Истину?

— Да я пытался. Она мне чуть ли на дверь не показала. Больше я уже и не пробовал.

— Ну что ж, — Корентин вздохнул. — Я буду за нее молиться. А ты старайся исполнить волю Божью.

— Гм?..

— Тобою все восхищаются. Ты, наверняка, и сам это знаешь. Ты являешь собой благотворный пример. С некоторых пор на мои проповеди приходит все больше язычников. А проповедников, которых я к ним направляю, встречают дружелюбно. Многие люди стали обращаться ко мне с просьбой о крещении.

Грациллоний нахмурился и, поколебавшись, сказал:

— Я пока не буду, чувствую, что не смогу жить без греха.

— Это сможет лишь святой, сын мой.

— Я буду стараться делать все, что должно, но во мне слишком много злости.

— Мстительности. Но и честности.

— Я все думал, что мне нужно делать. Удалиться в пустыню и молиться там сорок дней или сделать что-нибудь еще в этом роде я не могу. Здесь у меня слишком много работы.

Корентин улыбнулся в бороду:

— И это после наших с тобой уроков…

Голос его зазвучал торжественно:

— Ладно, ответь мне правдиво. Веруешь ли ты в единого Бога, пославшего Сына своего единородного на землю, веруешь ли, что Отец, Сын и Дух Святой спасут нас от грехов наших, веруешь ли в жизнь вечную?

— Да. Я должен. Думаю, что должен.

— Значит, Грациллоний, ты назовешь себя христианином?

— Мне… хотелось бы так себя назвать.

— Пока этого достаточно. По правде говоря, не думаю, что поспешное крещение — хорошая идея. Ты теперь новообращенный, сын мой, не готовый пока принять участие в Таинстве, но брат в глазах Бога.

— Христианин. — Грациллоний покачал в изумлении головой. — И странно, и нет. Я пришел к этому постепенно.

— Чем работа совершается медленнее, тем надежнее будет результат. Надеюсь, так и случится.

Грациллоний помолчал, а потом как в воду бросился:

— Могу ли я, такой, как я есть, жениться на крещеной христианке?

Корентин весело рассмеялся:

— Ха! Ты думал удивить меня? Я только ждал, когда ты задашь мне этот вопрос. Эх ты, бездельник! Верания уже набралась храбрости и задала мне этот самый вопрос.

— А вот и я, — хрипло сказал Кэдок. — Зачем вы меня позвали?

В конфлюэнтском доме Руфиния он чувствовал себя не в своей тарелке, и не из-за того, что дом этот был маленьким и непритязательным, а из-за самого владельца. Руфиний был хуже язычника, потому что абсолютно ни во что не верил, а друзья его — беглые багауды, как и он сам, да к тому же скрывавшиеся в лесах. Под веселой маской он прятал какую-то тайну, и это рождало самые невероятные предположения. Темная комната, заполненная всякими диковинами, лишь подтверждала молву. По небу ходили тучи, отбрасывая колеблющиеся тени на пленку в оконных рамах. Ветер шумел, словно море, а они с Руфинием были похожи на потерпевших кораблекрушение матросов на необитаемом острове.

Руфиний блеснул зубами, одарив гостя быстрой, приводящей в смущение улыбкой.

— Да я с разными людьми встречаюсь, — сказал он на латыни. — Сегодня дошла очередь до тебя. — Он указал жестом на табурет. — Присаживайся. Могу предложить вино, эль, мед. Такого меда ты нигде больше не найдешь.

Кэдок отверг оба предложения.

— Зачем вы это делаете?

— Ты хочешь знать, зачем я тебя позвал? Ну, во-первых, ты отважно сражался, хотя, конечно, это не единственная причина. Тем более что безрассудная отвага отнюдь не достоинство. Грациллоний твой тесть, ставший с недавней поры христианином. Ты стараешься осуществить его планы: делаешь обзор необжитой территории для будущих дорог. Ну конечно, я знаю, чем ты занимаешься. И узнал бы, даже если Грациллоний сам бы мне об этом не рассказал. Я сейчас тоже стараюсь воплотить его намерения и для этого хочу организовать некий синдикат.

— Ну-ну, поосторожнее! — забеспокоился Кэдок. — Я не… В моей работе нет н-ничего незаконного. Я не хочу иметь ничего общего с… людьми, находящимися вне закона.

Руфиний поднял брови:

— С такими, как я?

— Вы это сами сказали.

— Быть может, ты боишься меня выслушать?

— Говорите, — отрезал Кэдок.

Руфиний пошел в другой конец комнаты, достал кувшин, налил меда в две кружки. Занимаясь этим, не переставал говорить. Тон его был ровен, но неожиданно серьезен.

— Пусть уж там Рим как хочет, а мы должны организовать оборону. На армию мы полагаться не можем. Ты, должно быть, и сам это знаешь. Скотты проглотили бы наш гарнизон вместе с резервами и даже не поперхнулись бы, приди они на Одиту, а не на побережье. Грациллоний поднял войско (между нами, и правильно сделал, что поднял) и задал им трепку. Но какой ценой! Больше этого не должно повториться. Обычный человек, что был там, или же тот, кто слышал об этом сражении, рад победе. Однако если он не дурак, то, наверное, видит теперь, какие потери несут люди нетренированные и недисциплинированные. Он поймет, что выжил только потому, что, к его счастью, так сложились обстоятельства, и такого везения ему больше не выпадет. Случись новая заварушка, и он поступит умно, если побежит прятаться. Я и сам бы так поступил на его месте. А ты?

Он вернулся с кружками и насильно сунул одну из них Кэдоку.

— Мы должны со смирением принять то, что Господь нам посылает, — возразил гость.

— Так это Он послал нам скоттов? — усмехнулся Руфиний. — А саксов? Ты ведь жил в Исе и помнишь франков. Что было бы, если Грациллоний смиренно сдался бы им?

— Но мы не имеем права противостоять Риму. Т-тогда мы окажемся между двух огней.

— Мы найдем обходные пути, — миролюбиво сказал Руфиний. — Сегодня я жду от тебя принципиального согласия.

— Почему не Грациллоний говорит со мной об этом? — потребовал ответа Кэдок.

— У него просто нет такой возможности. Он слишком на виду. Да у него и нет способностей к таким разговорам. Он предвидел такое развитие событий, но не учел мелких маленьких трудностей, — засмеялся Руфиний. — Кроме того, последнее время он слишком занят.

— Помолвкой?

— Чем же еще? Надо же бедному человеку дать немного радости. Последние годы у него не так много было счастливых минут.

Слегка успокоившись, Кэдок пил мед. Он и в самом деле был очень хорош, пикантный, напоенный чабрецом и розмарином.

— Она хорошая девушка, — сказал он, — и набожная.

— И под этой нежностью стальной стержень. Порадуемся за него.

— Вы рады?

— Ну разумеется, — удивился Руфиний. — Нехорошо человеку жить одному. После потопа он большей частью был один.

— Но вы же живете, — сказал Кэдок, пристально глядя на него, — и дело вовсе не в святости.

Руфиний нахмурился. Шрам на щеке дернулся.

— Это уж мое дело. Лучше подумай о жене и ребенке. Если сюда придут варвары, ты, без сомнения, погибнешь, геройски их защищая, а после они всем скопом изнасилуют ее, а ребенка вскинут на пики. Может, лучше заранее позаботиться об обороне?

— А вы-то что предлагаете? — Кэдок постарался подавить раздражение. — М-мы призовем в армию новых людей.

— Ха! Целых десять человек или двадцать? Кажется, во всем нашем регионе больше не сыщешь.

— Ну а вы что можете предложить?

— Пока еще ничего определенного, — признался Руфиний. — Я тебе уже сказал: все, чего я от тебя жду, — это принципиального согласия. Хотя у меня есть некоторые соображения. У нас с Грациллонием было несколько разговоров после сражения. Битва та дала нам некоторый опыт, теперь есть от чего оттолкнуться. Мы сформировали сборную солянку — горожан, деревенских жителей, моряков, лесников. И все это потому, что тогда у нас не было времени. Их теперь можно будет использовать как ядро для резерва. Ты прав, мы не имеем права формировать настоящую армию. То, что мы можем сделать, так это сформировать группы, братства, благотворительные общества, ну, для этого можно придумать разные названия. Идея — поддерживать кооперацию в мероприятиях по поддержанию закона и порядка. А это потребует тренировки во владении оружием, в строевой подготовке, маневрах и прочем. Все братства должны быть независимы. Ни количественный состав, ни тренировочный процесс, ни род оружия тех воинов, что живут в лесах, не должны быть известны. Да эти люди так редко появляются в городе, что сплетни о них вряд ли дойдут до ушей римской администрации в Туроне. Кстати, об этом и не будут говорить как о военной подготовке. Просто охотники оттачивают свое умение, а моряки тренируются: мало ли… доведется встретиться с пиратами. Зачем тревожить Рим? Но… лидеры групп должны знать друг друга и время от времени встречаться. В случае опасности они должны быстро собрать подготовленные отряды.

Он потихоньку отхлебывал мед и говорил. Закончив речь, осушил кружку.

Кэдок слушал его с нараставшим вниманием.

— Конспирация может и провалиться, — предупредил он.

Руфиний улыбнулся:

— Да ты не такой уж младенец, каким иногда кажешься. Верно. Но ведь никакой конспирации не будет. Назовем это попросту осторожностью. Если мы сформируем мужской клуб с возможными лидерами и согласуем его с генеральным планом, то сможем обратиться к Грациллонию. Это будет наш ему подарок.

— Все же это рискованно, — упорствовал Кэдок. — К тому же это потребует от нас усилий и времени и отвлечет нас от основной работы. И будут ли силы, о которых вы говорите, г-гарантировать безопасность?

— Без сомнения. Потому что если ничего не делать, риск будет неизмеримо больше.

— А если потерпим поражение? Мы ведь потерпели поражение в Исе. Добычу у них отобрали, зато потери понесли и главной цели не достигли. Грациллоний сам мне об этом говорил. Король скоттов Ниалл жив и… может совершать новые злодеяния.

— Ему недолго осталось, — заявил Руфиний. — Клянусь. После того зла, что он сделал Грациллонию и королевству, ему не жить.

Кэдок внимательно посмотрел на него:

— Вы очень заботитесь о Грациллонии. Словно это самое главное в вашей жизни.

— Он мой хозяин, — отрезал Руфиний. — Ну, так как тебе моя идея? Не думаю, что ты ответишь сразу. Но все же, как она тебе на первый взгляд?

Кэдок покачал головой и устремил взгляд вдаль.

— Похоже, это единственная наша надежда, — ответил он тихо. — Да поможет нам Бог.

Брачный контракт заключили на пороге дома Апулея, чтобы все жители, устроившие себе по этому поводу выходной, могли быть свидетелями. Затем свадебная процессия направилась в церковь. Епископ благословил молодых, после чего состоялась месса, освятившая союз. Грациллонию пришлось дожидаться в ризнице: он не имел права на участие в Таинстве. Верании это причинило боль, тем не менее после церемонии она вышла к нему, сияя от счастья.

Затем многочисленные гости направились к старой даче. Впереди шли молодые с зажженными факелами, за ними — народ. Зазвучали арфа и рожок, послышалось пение, зазвенел смех. Под ярким солнцем факелов было почти не видно. На фоне вечно-зеленых растений красные, коричневые и золотые листья выглядели особенно нарядно. Перелетные птицы к тому времени уже улетели, а черные дрозды, воробьи и вороны разлетелись, напуганные поднявшимся шумом. Только ястреб в небе распустил великолепные крылья, которые, впрочем, были не ярче волос Верании. Из-под гирлянды осеннего крокуса выбивались непослушные локоны. Она откинула с лица фату цвета осеннего кленового листа и шла, крепко держась за руку Грациллония.

На лужайку возле дома выставили столы с угощением, чтобы простой народ мог повеселиться и выпить за здоровье молодых. Близкие друзья и родственники собрались в доме, чисто выметенном и украшенном ветками можжевельника, рябины и орешника.

Грациллоний подумал мельком, что дом этот как бы отрицал любое упоминание о Руне, бедной Руне. Не был сегодня этот дом и базиликой. Сегодня он снова стал родовым поместьем Апулея, принявшим его в свою семью.

Угощение не было обильным — этого не позволили бы скудные средства тестя и зятя — и все же все было сделано отлично. Белоснежная скатерть, красивая старинная посуда, превосходные кушанья. Гости от души веселились. Музыканты играли, гости смотрели представление с классическими танцами и оживленно беседовали. В атриуме стало жарко, и новобрачные терпеливо ждали.

Все поздравляли Грациллония. Самые дорогие ему люди поздравили его первыми. В доме их сейчас не было, а некоторых не было и в городе. Поздравил его заранее Руфиний и его лесные братья, деревенские жители, моряки и их жены… Процветающий фермер Друз, правда, был среди приглашенных.

— Как же я рада, как благодарна всем святым, — шепнула ему Ровинда.

Позднее Апулей, слегка хмельной и тем не менее державшийся весьма достойно, сказал:

— Знаешь, я так долго ждал этого момента.

Солнце тем временем закатилось, и гости стали прощаться. До чего же долго стояли они у порога и все говорили, говорили, а потом наконец-то разошлись. Остались Грациллоний, Верания, ее брат, родители и слуги. Друз выставил на улице несколько вооруженных людей, чтобы ночью молодых никто не побеспокоил.

Взяв в руки свечи, все пошли к спальне новобрачных.

У дверей Саломон, с серьезностью, свойственной юности, проговорил:

— Да будет с тобой Господь, новоявленный брат мой. — И, вспыхнув от смущения, пошел прочь, шаркая ногами. Слуги ограничились пожеланием доброй ночи, впрочем, пожелание это было искренним. Хозяева всегда обращались с ними по-доброму. Апулей и Ровинда поцеловали молодых в щеку.

Жених поднял невесту на руки — она была такой стройной и вместе с тем крепкой — и внес в комнату. Ровинда закрыла за ними дверь. Верания не отпустила обнимавших его за шею рук, пока не встала на ноги.

Воздух в комнате был свеж и слегка прохладен. Пахло можжевельником. На стене висел гобелен, изображавший Пенелопу и Улисса, встретившихся после долгой разлуки. Такой гобелен традиционно вешали в комнате новобрачных. Горело множество свечей. Занавески закрывали окна не полностью, и пламя свечей отражалось в стеклах, словно большие звезды.

Некоторое время пара молча смотрела друг на друга. Он подумал, что в своем платье цвета шафрана она сама похожа была на горящую свечу, разгонявшую темноту. Сердце его застучало.

Робкая улыбка перешла во вздох.

— Я так счастлива, — выговорила она наконец.

— И я, — застенчиво откликнулся Грациллоний. Как же дорога была ему эта девочка! Прошло полжизни с тех пор, как Дахилис нашла себе место упокоения на морском дне. Но разве захотелось бы ей, чтобы он вечно ее оплакивал? Если бы сюда явился сейчас ее дух, то, скорее всего, она бы его благословила.

— Многие годы я ждала этого, — сказала Верания. Лицо ее то бледнело, то краснело. Она не слышала, как ее отец говорил Грациллонию те же слова. — Мне кажется, это началось с тех пор, как я себя помню.

— Вот как? — пробормотал он.

— Ты был так красив, так галантен. Словно свежий ветер, дувший с моря, хотя я и не видела его никогда.

— Да что ты. Обычный солдат. Я не заслуживаю таких слов.

Она звонко рассмеялась:

— Зачем же прибедняться? Разве нам нечем больше заняться?

Кровь его закипела. Он шагнул к ней.

Она подняла маленькую руку.

— Подожди, пожалуйста, — быстро прошептала она, став очень серьезной. — Прежде чем мы… я хотела бы произнести благодарственную молитву.

Он тут же опустил руки.

— Конечно, я и забыл.

Она встала рядом с богато убранной кроватью, подняла руки и глаза, словно перед взором ее был не потолок, а небеса, и заговорила срывающимся голосом:

— Отче наш, сущий на небесах…

На него вдруг нахлынуло воспоминание о первой брачной ночи с Тамбилис. Он невольно представил себя на дне океана рядом с погибшими женами.

Потом встряхнулся и присоединился к Верании.

— Я тоже хочу сказать благодарственные слова.

Она посмотрела на него с восторгом.

Молитва слетела с его губ. Он подумал, что уж сейчас-то должен проникнуться тем, что говорит. Но у него не возникло благоговейного ужаса, он не ощутил Присутствия, как бывало у него раньше при обращении к Митре. Неужели Христос не хотел его услышать?

Он вдруг обнаружил, что обращается к Деве Марии:

— Мария, Богородица, отведи меня к Нему.

И почувствовал, что на сердце вдруг стало спокойно.

Верания взяла его за руку. Ресницы ее опустились, но она все же нашла в себе силы поднять на него глаза и сказать:

— Ну что же, мы возблагодарили Бога. Теперь… можем принять его дар?

«Она смелее меня», — подумал он. Его охватила радость. Он притянул ее к себе.

В Исе свечи горели бы всю ночь. Верания же обошла пылавшие огоньки и по очереди задула все до одного. После этого она уже ничего не скрывала, и красота ее в лунном свете, украдкой забравшемся в комнату, смутила и потрясла его.

Темной ночью, в канун зимнего солнцестояния, Конфлюэнт загорелся.

Верания проснулась от запаха дыма и потрескивания. Потрясла Грациллония за плечо. Он открыл глаза и сел, тут же готовый к битве.

— Дорогой, мне кажется, у нас пожар, — сказала она почти спокойно. Он ощущал ее тепло и аромат кожи даже сейчас, когда ноздри уловили едкий запах дыма.

— Вон отсюда! — Грациллоний свесил ноги с кровати. Камышовая подстилка затрещала. Хорошо знавший расположение жилища, нашел дверь и снял засов. Первое, что он увидел, — это звезды на черном небе. Иней покрывал все вокруг. Дыхание белой струйкой поднималось к небу. Отовсюду слышались крики. Вскоре они слились в хор.

На пороге появилась Верания. Она добралась в темноте до вешалки и взяла для него тунику, а для себя — платье. Он отмахнулся и побежал смотреть на дом с другой стороны. Желтые и голубые языки пламени облизывали крышу. Ветер раздувал огонь. Сухой торф быстро воспламенялся, и пожар набирал силу и мощь.

Он оглянулся. Через несколько минут вспыхнули, как свечки, соломенные крыши других домов. Дома горели и справа, и слева от него.

— Вон отсюда! — повторил он. Верания колебалась. Грациллоний схватил ее за руку и вытащил из дверей. — Иди, а я посмотрю, что можно сделать.

Она подала ему тунику. Он сквозь зубы рассмеялся: нашла время для соблюдения приличий. Да нет… она оказалась права: его охватил пронизывающий холод.

— Погоди, — сказал он и, пока она через голову натягивала платье, нырнул в дом.

— Гай! — испуганно закричала она.

Он прорычал ей в ответ: — Стой на месте. Не забывай, что ты теперь не одна.

Всего несколько дней назад она восторженно призналась ему, что, судя по некоторым признакам, у них будет ребенок. Он нашел в доме сандалии для себя и для нее.

Одетые и обутые, они пошли по улице, держась за руки. Люди кидались в горевшие дома и вытаскивали оттуда жалкие пожитки, стонали, спотыкались в темноте. Другие же стояли, словно окаменев. Грациллоний кричал им: — Оставьте все! Идите к слиянию рек. Передайте всем мои слова. — Если они не сразу слушались, добавлял: — Я, король Иса, приказываю вам. — Обычно это действовало.

В одном из домов провалилась крыша. Искры и головешки разлетелись по сторонам, соседние дома тут же заполыхали. Огонь шумел, словно разбушевавшийся прибой, шипел, трещал, свистел. Конфлюэнт оплакивал собственную гибель. Небо заволокло дымом. Там же, где дыма не было, звезды равнодушно смотрели на все происходящее.

Грациллоний и Верания вышли на условленное место. Тускло светилась темная вода. За Одитой подпирала небо гора Монферуджи. К этой минуте люди начали собираться. Грациллоний надеялся, что всем удалось спастись. Они столпились вокруг него, рыдали, ругались, молились, умоляли, бормотали.

— Отведи их от меня, пожалуйста, — попросил он Веранию. У нее был прирожденный талант — умение поддержать и успокоить людей.

— Может, сможем потушить пожар? — спросил охранник. — Я видел несколько людей с ведрами.

Грациллоний покачал головой.

— Хорошо, что они об этом подумали. Но посмотри. Ведь это не один пожар. Горит не менее дюжины домов. Каждую минуту вспыхивает новый пожар. Надо отвести людей в безопасное место.

Появился Руфиний. Зиму он обычно жил в городе, хотя иногда выезжал куда-то и отсутствовал довольно долго. О поездках своих никогда и никому не рассказывал. Сейчас, освещенный красными всполохами, он похож был на демона.

— Это все не случайно, — заявил он. — Кто-то перемахнул ров и перелез через стену — вон там, с восточной стороны, а потом пошел по домам с факелом.

Слова его услышала Верания, и рот ее исказила болезненная гримаса.

— Почему? — воскликнула она. — Кто может пойти на это? Сумасшедший?

— Я бы не сказал, — мрачно возразил Руфиний. — Сэр, могу я взять с собой людей и пойти за ним вдогонку?

Грациллоний кивнул:

— Иди.

Он подумал, что Руфиний разделяет его догадку относительно поджигателя.

Сейчас у Грациллония задачи были поважнее. Отобрав несколько человек, на которых мог положиться, прошел через толпу. Кого-то пугал, кого-то ободрял и мало-помалу навел относительный порядок.

Несколько человек пришли из Аквилона с предложением помочь. Грациллоний перевел большую часть своих бездомных через мост и повел по дороге. Дача Апулея и надворные постройки могли приютить их. Дома эти, за исключением обслуживающего персонала, стояли пустыми. Они с Веранией могли бы жить на даче. Там, разумеется, было намного комфортнее, чем в его жилище. Однако Верания, по собственной инициативе, сказала, что будет жить в его лачуге, рядом с другими жителями Иса.

Он сколотил команду из крепких мужчин.

— Попытаемся спасти то, что еще можно, — сказал он. — Геройствовать не будем, нет ничего дороже человеческой жизни. Но нам прежде всего надо спасти городской амбар, и, думаю, мы сможем это сделать.

Верания схватила его за руку.

— Ты будешь осторожен? — умоляюще спросила она.

Даже сейчас он не удержался от улыбки:

— Ну конечно, мне ведь хочется увидеть своего сына.

— Рукопись… я совсем про нее забыла. Господи прости, не мог ли бы ты… хотя нет, рисковать нельзя. Но ведь это такая ценность…

Он тоже позабыл о ней. Память сыграла с ним злую шутку. Незадолго до пожара она принесла в дом из базилики историю Иса, начатую Руной. Хотела в редкие минуты досуга изучать ее. Саму Руну она не вспоминала. Не вспоминал и он. Хотя в тот раз, взяв в руки рукопись, Верания сказала:

— Мне хочется поблагодарить ее за все то, что она сделала для сохранения памяти о городе. Быть может, мы найдем кого-нибудь, кто продолжит работу.

Освещенный всполохами пожара, он лишь покачал головой:

— Очень жаль, но теперь это невозможно.

В мозгу стучало: месть богов, покров Бреннилис или что там еще, до сих пор отбрасывают тень, и продлится это до тех пор, пока об Исе не позабудут окончательно. У нас никогда не будет времени написать эту хронику. История Иса умрет вместе с последним человеком, дожившим до конца ее дней, и город превратится в легенду.

Повернулся к окружившей его толпе: — Пошли.

Руфиний вернулся на рассвете. Грациллоний был в базилике. Не спал. Остальных свалил сон, вызванный переутомлением. Всю ночь они боролись с огнем и не допустили его распространения на амбар и склад. Здания эти по распоряжению Грациллония построили возле Стегира, в стороне от жилых домов. Несколько домов не пострадали. Спасли и некоторые домашние ценности, но такие случаи были редким исключением.

На востоке занялся бледный рассвет. Стало видно, что Конфлюэнт обернулся в груду золы. Затухающее пламя дожевывало обгорелые бревна. Много стен обрушилось, так как ослабевшие деревянные конструкции не могли удерживать скреплявшую их глину. Другие дома похожи были на черные, обуглившиеся стволы деревьев после лесного пожара. Липкий, едкий дым наполнял воздух.

— Вместе с двумя товарищами я обнаружил в лесу следы, — докладывал Руфиний. — Поджигателей было трое. Они вышли из леса, а потом туда же и вернулись. В лесу следы затерялись. Двое поджигателей благополучно скрылись, а третий оказался дурачком: разжег костер и завернулся в одеяло. Собирался отдохнуть до рассвета, — тут Руфиний вздохнул. — К сожалению, когда мы появились, увидев нас, он бросился бежать. Прежде чем мы успели догнать его, один из нас не удержался и выпустил в бандита стрелу. Я даже не стану называть его имя. Он молод, горяч. Конечно же, он виноват, но человек он преданный, со временем из него выйдет толк. Когда я задал ему головомойку, он плакал и просил, чтобы я отстегал его. С ним в течение месяца никто не будет разговаривать, и это будет лучшим ему уроком.

«Скорее всего, он твой обожатель, Руфиний», — подумал Грациллоний, а вслух сказал:

— А ты уверен, что виноваты эти люди?

— На его одежде были свежие следы масла. Наверняка лил его из кувшина на дома, а потом поджигал. Одежда, между прочим, хорошая, и сам он упитанный и выбритый, не какой-нибудь там бродяга. Так что чем бы ему заниматься в лесу, ночью, в середине зимы? — Руфиний внимательно посмотрел на Грациллония. — Хочешь, пойдем со мной? Посмотришь на труп. Мы его пока припрятали: вдруг ты его узнаешь. Мало ли, может, это один из тех, кто в прошлый раз приезжал сюда с Нагоном Демари.

— Вряд ли это так, — ответил Грациллоний. — Они не так глупы… те, кто организовал поджог. Зачем им себя подставлять?

— Да, если бы даже мы взяли их живыми, правды не добились бы. Нанял их посредник, — размышлял Руфиний. — Возможно, посредник этот простил им карточные долги и сказал, что у него давняя злоба к Ису. Допустим, мы узнали бы его имя и направили запрос в Турон. Скорее всего, обнаружили бы, что он уехал куда-то на юг, не оставив адреса, а чиновники губернатора сказали бы, что и в глаза его не видели.

— Да ладно, это не важно, — отмахнулся Грациллоний.

Руфиний не выдержал.

— Вот как, не важно? — прохрипел он. — Конфлюэнт, колония, твои надежды… все пропало.

Грациллоний положил руку ему на плечо и сжал его, пока глаза Руфиния не обратились на него. В окнах атриума забрезжил первый утренний свет.

— Это не так, — сказал ему Грациллоний. — У нас есть еще ценности, которые Апулей хранит для нас. Есть и друзья, которые помогут нам с большей охотой, потому что теперь знают, чего мы стоим. В конце концов мы и сами что-то можем.

— Черви эти нас не сожрут. Мы построим Конфлюэнт заново, тогда он будет им не по зубам.

Весенние сумерки. В воздухе разлились запахи зелени и цветения. Луна высветила вершину Монс Ферруция. Она похожа была на серебряный кораблик, плывущий в темно-синем море. Задрожали первые звезды. Вечерняя зарница освещала небо на западе. Закончилась дневная суматоха — стук копыт и топот ботинок, скрежет колес и визг пилы, бесконечное мелькание мастерков, носилок с кирпичами, прекратились крики, ворчание, ругань, добродушное подшучивание, беготня. На землю опустилась тишина, нарушаемая лишь журчанием Одиты, плеском выскочившей на поверхность рыбы да радостным чириканьем воробьев.

Грациллония не было дома полмесяца. Он уезжал по неотложным делам. Сейчас же ему хотелось посмотреть, как продвинулись дела за время его отсутствия. Сопровождала его жена. Сейчас они жили у ее родителей в Аквилоне, пока в Конфлюэнте строился их новый дом. Дачу занимали инженеры и другие распорядители. Приехали они сюда по большей части из других мест, поэтому считали, что достойны лучшего помещения, нежели лачуги и палатки, в которых жили простые рабочие.

Саломон попросил разрешения сопровождать Грациллония и сестру. Они, разумеется, согласились.

— Смотрите, — показал мальчик, — они начали новую пристань.

В месте слияния рек Грациллоний установил опоры. На истоптанной, грязной земле лежали бревна, оборудование, груды металлолома. По окончании работ мост в Аквилоне разберут. Гавань будет здесь, лучшего места просто не сыскать.

Мост через Одиту он замыслил каменным, с двумя сторожевыми башнями.

— Подождите, — попросила Верания, остановившись посередине деревянного моста. — Такой прекрасный вечер.

Несколько минут они стояли молча, следя за неспешным течением реки, потом продолжили путь.

На противоположном берегу блеснул наконечник пики. Несколько часовых совершало обход. Набережную выровняли, ров засыпали. Будущая крепостная стена была отмечена колышками. Она пройдет к востоку от Стегира и к северу от Одиты, заключив их в кольцо. Хватит места и для просторных улиц, и для больших зданий. Грациллоний надеялся, что население будет быстро расти.

Часовой строго спросил пароль. Узнав Грациллония, отдал салют по римскому образцу. Друз со своими ветеранами обучал военному делу жителей Озисмии и сколотил крепкую команду.

— Ну, как дела? — спросил Грациллоний.

— Все в порядке, — ответил часовой.

— Он сказал правду, — заметил Саломон, когда они продолжили путь. — Теперь светло, и дожди не мешают, вот дело и наладилось. Воры забыли сюда дорогу. Разведчики Руфиния останавливают всех, кто пытается проникнуть со стороны, а мы проверяем грузы, подлежащие отправке.

— Мы? — поддразнила брата Верания. Она казалась совершенно легкомысленной и веселой с тех пор, как вернулся Грациллоний, однако он чувствовал, каких усилий ей это стоит.

Саломон смутился. Он перерос сестру, догонял Грациллония, но был тонким, словно тростник, увенчанный шапкой каштановых волос. Лицо его, хотя он уже пытался бриться, было нежным, как у сестры.

Грациллонию стало жаль мальчика.

— Он обожает тебя. Ты для него идол, — сказала Верания. — Впрочем, ничего удивительного.

— Ты лучше налегай на учебу, — посоветовал Грациллоний. — Тем самым ты внесешь вклад в общее дело. Когда будешь готов, призовем тебя.

Даже в сумерках заметно было, как вспыхнул Саломон.

Они пошли вокруг. Из сумбура и развала выглянули первые ростки порядка. Возле подраставших домов высились леса и краны. В одних местах строительные площадки пока только наметили, в других — начали рыть котлованы для фундаментов. Чувствовался размах: отвели место для настоящей базилики и настоящей церкви (Корентин хотел сделать ее собором), подумали и о мастерских, и о складах. Никаких мазанок! Дома построят не из глины и торфа, а из кирпича и камня. Это будет город.

Лес отступил от города к северу и востоку. Деревья срубили более чем на милю в обоих направлениях, расширив таким образом городское пространство. Заготовили бревна. Запылали костры: рабочие готовили на них пищу. Жили они скученно, в наспех сколоченных бараках. Публика это была грязная, шумная, пьяная и развратная. По соседству людей жило слишком мало, и занимались они своими делами, поэтому агентам Грациллония приходилось ездить зимой по всей Арморике, нанимая рабочую силу. Многие наемники были беглыми, однако же клялись, что владеют рабочими специальностями. Говорили, что среди них было немало варваров. На рабочих местах за ними наблюдали вооруженные военнослужащие, так что дисциплина соблюдалась. После работы у наемников оставалось на дебоши не так уж много сил. И все же лагерная жизнь заключала в себе грозное обещание, подобное бурям, приходящим в дни равноденствия.

Грациллоний, разумеется, не собирался брать в свой город всех этих грубиянов. Рабочим, зарекомендовавшим себя с лучшей стороны, он предложит поселиться в городе и сделает для них все, от него зависящее. Остальные по окончании работы должны были уйти. Возможно, трудно будет от них избавиться, но держать у себя сброд он был не намерен. В качестве иммигрантов надеялся привлечь честных, цивилизованных людей, желающих лучшей жизни для себя и для своих семей. В Галлии таких людей немало, а в осажденной Британии — еще больше. Хорошо бы послать весточку через канал…

Об этом нужно еще как следует подумать. Наверное, на это уйдут годы. Сегодня же он мирно шел рядом с женой, носившей его ребенка, и мальчиком, для которого сделался вторым отцом. Они были далеко от лагеря, и расстояние смягчало шум. Мимо пронеслась летучая мышь. Под последним лучом солнца крылья ее стали прозрачными.

— Посмотрите, — сказала Верания, — словно ангел пролетел.

— Может, это какое-то предзнаменование? — предположил Саломон. Он показал на стройку. — Скоро здесь будет очень красиво.

Грациллоний улыбнулся.

— Не сглазь. На все нужно время.

— Работа идет быстро.

— Потому что ничего другого нам не остается. Мы должны подготовить город к зиме. Все должны вселиться в новые дома. Необходимо закончить фортификационные сооружения. Зато потом все пойдет очень медленно. Люди станут потихоньку обустраивать свои дома. А мы скоро истратим все деньги, что есть у нас в казне.

Верания вздохнула:

— Такая цена…

Она замолчала, и он, успокаивая, взял ее за руку и тихонько пожал.

— Ты знаешь, как мы это встретим, — сказал он.

С тех пор как в прошлом месяце он поведал ей свои планы, она старалась побороть охватившее ее отчаяние. Делала она это молча, но он понимал ее состояние и старался лишний раз не пугать ее. Сейчас страх прорвался наружу.

— А ты не можешь изменить это?

Он покачал головой:

— Нет. Иначе это подорвет веру у многих людей. У всего населения.

Она крепче сжала его руку:

— Господь да поможет тебе.

Они остановились.

— Если ты будешь молиться за меня, мне не о чем больше беспокоиться, — ответил он. Ничего более утешительного ему сейчас в голову не пришло.

— О чем вы? — спросил Саломон.

Грациллоний вздохнул.

— Мы уже собирались рассказать тебе, — сказал он. — Вот сейчас нас никто не услышит. Твой отец и сестра считают, что тебе можно доверять. Верят, что будешь молчать.

Худенькое тело вздрогнуло и напряглось.

— Я об-бещаю. Клянусь Богом и всеми святыми.

Верания почувствовала некоторое облегчение оттого, что могла высказаться.

— Ты слышал, что Грациллоний вместе с Эвирионом Балтизи собирается сразу после Пасхи в первую в этом году навигацию?

— Конечно. Присмотреть новые рынки. О сэр, я уже просил вас. Возьмите меня! Я отработаю те деньги, что вы на меня потратите. Обещаю.

— Сожалею, — ответил Грациллоний. — В наши дни даже обычное коммерческое путешествие сопряжено с риском. Наше путешествие обычным не будет.

— А каким же оно будет? Скажите, сэр.

Грациллоний, не отпуская руки Верании, заговорил осторожно и размеренно:

— Мы строим Конфлюэнт заново и делаем это теперь по всем правилам. Работа грандиозная и дорогая. Оттого что приходится торопиться, она становится еще дороже. Надо закончить ее, прежде чем Глабрион с Баккой придумают способ помешать нам. Апулей сейчас вовсю борется с их возражениями и ссылками на закон.

Ты знаешь, что мы нанимаем и жителей Озисмии, и беженцев из Иса. А это означает, что мы отрываем людей от работы на фермах и от других важных дел. Продовольствие и товары приходится ввозить со стороны. К осени, когда мы расплатимся с иноземными подрядчиками и рабочими, истратим все, что отобрали у скоттов. Что нам тогда делать? А городу надо еще несколько лет платить налоги, пока фермеры и ремесленники не наладят производство. Откуда брать деньги?

— Не знаю, — признался Саломон с редким для себя смирением. — Я как-то об этом и не задумывался.

Грациллоний улыбнулся:

— Тебе, разумеется, никаких цифр не сообщали. Мы такие вещи держим в секрете. Не буду говорить, почему, ты думаю, и сам догадываешься.

— Он хочет отобрать захваченную в Исе собственность, — в голосе Верании слышались и страх, и гордость. — Я просила его, чтобы сам он не ехал, но…

— Без меня ничего не получится. — Грациллоний был непреклонен. — Необходимо лидерство.

— Ваше, — выдохнул Саломон.

Грациллоний, глядя на него, продолжил:

— Мы с Эвирионом в условленном месте встретимся с надежными людьми. Они загрузят его корабль и те две галеры, что мы захватили в прошлом году. Затем отправимся на Вороньи острова. Ты, наверное, слышал: это места, где отсиживаются пираты с Редонского побережья. Варвары проводят там зимы. Оттуда и набеги совершают, если погода позволяет. Там тебе и скотты, и саксы, и римляне-предатели, в общем, все виды двуногих животных. Стерегут свои логова, набитые награбленным добром. Руфиний много о них слышал, пока ездил в Эриу, и шпионов туда своих засылал. Так что знает, где находятся самые большие сокровищницы. Мы нанесем удар и либо уничтожим их, либо разгоним, а потом и добычу заберем.

В голосе Саломона не было и тени страха:

— О сэр, и я с вами!

— Нет, — отрезал Грациллоний. — Ты слишком молод.

Саломон сжал кулаки. Нижняя губа затряслась.

— Мне п-пятнадцать лет.

— Пока еще не исполнилось, — вмешалась Верания.

Грациллоний отпустил ее руку и обхватил мальчика за плечи. Заглянул в глаза, полные слез, и сказал:

— Тебе еще предстоит проверка на мужественность. Обещаю. А хранить молчание намного труднее, чем ты думаешь.

— Я б-буду молчать. Ведь я поклялся. Но я тоже хочу сражаться.

— Ты солдат, выполняй приказ. Сейчас у тебя другие обязанности. Боюсь, тебе предстоит еще немало сражений. Так что не следует подвергать себя риску в заурядном путешествии.

Саломон проглотил слезы.

— Не понимаю, сэр.

— Уверен, что в будущем ты станешь вождем нашего народа, может быть, и всей Арморики. Отца твоего все любят, так что настанет день, и все пойдут за его сыном. Учишься ты хорошо, как я слышал, а в военном деле делаешь большие успехи. В тебе есть огонь, и я не хочу, чтобы какое-то глупое столкновение его погасило.

— Да нет, сэр. Ведь это вы наш король.

Грациллоний снял руки с его плеч.

— Со мной связано слишком много жуткого, сверхъестественного — из-за Иса, — объяснил он. — Те люди, кто не знал меня ранее, не слишком верят в меня как в своего лидера. А вот тебе, думаю, они поверят. Но, пока я жив, всегда буду поддерживать тебя.

Ошеломленный Саломон опустился на бревно и уставился на звезды, горевшие над Монс Ферруцием.

Верания отвела Грациллония в сторону, притянула к себе и шепнула на ухо:

— Возвращайся к нам, любимый.

— К тебе, — ответил он тоже шепотом и поцеловал ее украдкой. Она ответила с пылом, известным только ему.

«Словно летучая мышь под закатным солнцем, — пронеслась мысль, — она не Дахилис. Никто и не сможет заменить ее. Но она моя, и никакие языческие боги не в силах разлучить нас».

Прошло несколько дней после праздника Белтейна. К побережью священного Темира причалила шлюпка. Прибывшие на ней матросы слышали, что король Ниалл пока никуда не уехал.

Капитан Анмурег Мак-Сербалли явился к нему с докладом.

— Римляне захватили нас врасплох. Похоже, у них есть лоцманы, которые знают эти воды и побережье чуть ли не лучше нас. К тому же они воспользовались туманом. Мы и глазом не успели моргнуть, как появились две галеры — и прямиком к берегу. А оттуда выскочили люди и давай рубить. Это была настоящая бойня. У нас, конечно, тоже немало храбрых ребят, и урон мы им нанесли. Некоторым из наших удалось отступить и бежать в глубь территории, но большинство погибло. К тому же мы потеряли всю добычу, завоеванную за последние два года.

Дождь колотил по соломенной крыше королевского дворца. Выл ветер. Горевший в печи огонь не справлялся с холодным сырым воздухом, заполнившим помещение. Погода нынче стояла совсем не праздничная.

Ниалл и воины, похоже, промозглости этой не замечали. Они сидели на скамьях, тепло и красиво одетые. В щитах отражалось пламя очага. Слуги сновали взад и вперед по свежей камышовой подстилке, поднося гостям мед, эль, а более знатным персонам — иноземное вино. Поначалу скопившийся в помещении дым ел глаза, но вскоре он разошелся, и воздух наполнился аппетитным запахом. Из кухни принесли мясо.

Ниалл подался вперед. Свет очага бросал косые тени на лицо, выхватывая из полумрака широкий лоб, прямой нос, узкий подбородок. При этом освещении седина в кудрях и бороде, бывших когда-то золотыми, не слишком бросалась в глаза, как, впрочем, и шрамы, и морщины, и потускневшая голубизна глаз. На короле была яркая шерстяная одежда, отороченная великолепным мехом. В последнее время он сильно похудел, но мускулы не утратили силы, а движения остались по-молодому ловкими и уверенными.

— Почему ты решил, что они римляне? — спросил он.

— Некоторые из них были так одеты, господин, — ответил Анмурег. — Там были и галлы, и не только из Редонии. Они говорили и на латыни, и на своем языке. Мы слышали это, когда вожди подстрекали их против нас. Моя команда была в это время у моря. Мы занимались там мелким ремонтом. Когда туман рассеялся, увидели римский корабль, стоявший на якоре. К нему подходила одна из галер.

Рядом с Анмурегом стоял дотоле молчавший воин, с одежды которого стекала дождевая вода. На этот раз он нарушил молчание:

— Знаете, король, галера эта показалась мне знакомой.

Ниалл сохранил непроницаемое выражение.

— Это почему? — спросил он. Тишину нарушало потрескивание в печи.

— Вы, король, купили себе саксонскую галеру. А случилось это незадолго до того, как мне уйти в плавание. Как сейчас помню: черная с желтой полосой, на двадцать весел, высокий ахтерштевень, верхушка спиральная с позолотой.

— Вы потеряли такую галеру в Исе, — заявил Каэл Мак-Эриу. Ему, как придворному поэту, не возбранялось вмешиваться в разговор.

— А другую галеру вы у ваших врагов не видели? — спросил Ниалл. Голос его был мертвенно спокоен.

— Вряд ли кто-нибудь видел, — ответил Анмурег. — Сами понимаете, было не до того. Такая началась резня. Мы еле успели отразить атаку, а потом сумели отплыть от берега. Решили, что разумнее вернуться и доложить вашей чести обо всем случившемся, чем оставить наши кости не отомщенными. Галлы называют эти острова Вороньими.

— Вы оставили в Исе два корабля, — сказал Каэл.

— Ис-с-с, — прошипел Ниалл. — Вечно этот Ис.

— Возможно, люди, захватившие их, продали их кому-то другому, — предположил судья, сидевший неподалеку.

Ниалл покачал головой.

— Продавать они не станут, — сказал он. Ветер за окном завыл, как по покойнику. — Многие годы я собирал информацию о короле Иса, этом Граллоне. Город его погиб, а он, вместо того чтобы отправиться в братскую могилу, никак не успокоится. То, что случилось сейчас, его рук дело.

— Это верно, — сказала Этайн. — Вас связала судьба, хотя вы никогда не встречались и уже не встретитесь. Конец, однако, еще не пришел. — Этайн была единственной женщиной среди гостей, и пригласили ее только потому, что она была друидессой. Длинное белое платье среди окружавших ее теней делало ее похожей на привидение.

Каэл понял, что присутствующих необходимо подбодрить. Он встал, звякнул металлическим колокольчиком, привязанным к палке, и достал арфу, заблаговременно настроенную. Пению струн аккомпанировал дождь. Каэл импровизировал на ходу.

Одобрительные крики заглушили шум ветра. Мужчины топали ногами и стучали кулаками по скамьям. Ниалл встал, поднял руки и воскликнул в наступившей тишине:

— Благодарю тебя, поэт. Ты получишь хорошее вознаграждение. Вы же, воины, что принесли нам печальное известие, обсушите сначала одежду, наполните животы и ступайте отдохнуть. Отомстить сможете позднее. Клянусь Лугом, Лером и Морригу: Рим заплатит за то, что он сделал с вами и с вашими товарищами!

В тот вечер он шел из Темира с Этайн. За ними следовали четверо телохранителей: меньше король взять не мог, иначе бы себя унизил. Солдаты шли на почтительном расстоянии. Ниалл не хотел, чтобы разговор их кто-то подслушал.

Буря затихла. Под сильным ливнем полегла трава, воздух перенасытился влагой. Над горизонтом нависли тучи. На востоке они сгрудились в темную массу. На западе закатное солнце, подсвечивая тучи снизу, обращало их в расплавленную медь. На землю спустились тишина и прохлада.

Ниалл направлялся к древнему горному святилищу. Там он мог говорить свободно. Этайн не нарушала молчания. Это была высокая худощавая женщина, довольно красивая, с густыми рыжими волосами, тронутыми первой сединой.

Поднявшись на крепостную стену, они смотрели сверху на западную равнину, на лес и реку Боанд на севере. Ниалл, опершись на копье, сказал:

— Мне нужен твой совет.

— Совет тебе не нужен, — ответила друидесса. — Ты хочешь утешения.

Он взглянул на нее с тревожной улыбкой.

— Так ты можешь меня утешить?

— Тебе лучше знать.

«Со старым Нимайном я чувствовал себя свободнее, — думал он. — Да и поэзия Лэйдхенна были крылатой, а стихи Каэла идут пешком. Да, время, как вода, течет сквозь пальцы, не успеешь оглянуться, как в них не останется ничего».

— Зато останется имя, — сказала она.

Постаравшись скрыть изумление, он сказал:

— Я хочу, чтобы имя мое вспоминали с неизменным уважением.

Она кивнула:

— Хочешь ты того или нет, так оно и есть. Иначе ты не пользовался бы властью.

— Слава моя меня переживет. Во всех государствах Эриу королями являются мои сыновья.

— Но тот из них, кому после тебя достанутся Темир и Мида (а произойдет это после того, как твой танист потерпит поражение), пока еще ребенок. Чтобы укрепить его власть, ты должен внушить ужас его врагам, а для этого тебе нужно искупить то, что случилось в прошлом году. Сегодняшняя новость — это всего лишь искра, что воспламенит топливо. Скажи, как ты это сделаешь.

Теперь он не отводил от нее глаз. За спиной ее полыхал закат.

— Думаю, ты и сама знаешь, — пробормотал он, — ну да ладно, скажу, чтобы проверить себя еще раз. — Двадцать один год тому назад, когда империю раздирали междоусобные войны, я собрал флотилию, посадил на корабли лучших воинов и взял курс на реку Лигер. В тех местах и земли богатые, и города процветающие, так что добыча нас ожидала сказочная. Но тут вмешались эти колдуньи, королевы Иса. Устроили бурю, нас вынесло на скалы. И тут их король уничтожил большую часть нашего войска.

Он перевел дыхание, стараясь усмирить неутихающую боль, и продолжил:

— Ну, что ж. Иса больше нет, а та река течет, как и встарь. От путешественников и разведчиков мне стало известно, что войска в Галлии обескровлены, а устье реки находится в чужих руках. Скоро я объявлю о своем намерении: мы снова пойдем в те места. Люди, что откликнутся на мой призыв, завоюют и добычу, и славу, а самое главное — отомстят за своих отцов. Рим будет помнить нас до конца света.

Бравада его тут же испарилась, когда она спросила:

— Ну а в Ис ты, наверное, не пойдешь?

— Лучше держаться подальше от этих мест, — прохрипел он, — не то люди выбросят меня за борт к той, кто в этих водах преследует моряков.

— Это тебя она преследует, а вслед за тобой — его. Его она тоже любила.

— Что ждет нас обоих? — спросил он шепотом.

— Тебя она на дно не затащит. Такая судьба уготована ему.

Он нахмурился:

— Ты говоришь загадками.

— Так и боги говорят со мной. — Этайн погладила его по щеке. Улыбка ее была грустной и бесстрашной. — Пойдем в мой дом, милый, — сказала она, — и я дам тебе самое лучшее утешение, какое только может предложить смертная женщина.

Нагруженные добычей «Бреннилис» и сопровождавшие ее галеры «Волк» и «Орел», — эмблемы Рима — покинули Вороньи острова и отправились в Эриу. В Муму высадили Руфиния на берег. Там он опять надеялся узнать о планах Ниалла, а вернуться в Галлию намеревался на рыбачьем либо торговом судне.

— За меня не беспокойтесь, — засмеялся он. — Я там уже свой.

Корабли держались подальше от берега. Опасны были не только воды возле Иса. Морякам непереносим был сам вид этой земли. Они двинулись в южном направлении, а потом собирались пойти на восток. Они, разумеется, сделают крюк, прежде чем подойдут к устью Одиты, зато такой путь будет безопасней.

Во второй день путешествия поднялся западный ветер. Тучи, обрушив на моряков ливень, спрятали и звезды, и луну. Утром можно было только догадываться, где всходит солнце. Моряки не понимали, где находятся. Разбушевавшееся море раскачивало суда.

— Что называется, повезло, — проворчал Грациллоний, когда на следующий день погода не улучшилась.

— Если это вообще можно назвать везением, — ответил Эвирион.

— Лучше не говорить об этом вслух.

Пополудни заметили белые водяные смерчи. Эвирион кивнул.

— Это место называют Мост Сена. Скалы и рифы тянутся к западу от острова на расстояние нескольких миль. Нам нужно пройти мимо бейдевиндом,[19] но очень осторожно. Гребцам на галерах придется здорово поработать.

Грациллоний коротко рассмеялся.

— Самое лучшее занятие для наращивания мускулатуры.

Под шуткой скрывалась тревога.

Ревел ветер. Соленые брызги летели в лицо. Огромные волны, обрушиваясь на шхеры, взбивали пену. Водяная пыль затрудняла обзор, а из-под мчащихся куда-то туч выплывал густой туман. Ветер ревел, рычал, шипел. Казалось, им угрожало полчище драконов.

И все же корабли упрямо шли вперед. Под парусом или на веслах они то ныряли, то взлетали на высокую волну, держась южного направления. Страх потихоньку стал отпускать Грациллония. «Теперь уже скоро, — думал он, — возможно, нам удастся выскочить из этой мышеловки до наступления темноты».

Эвирион что-то крикнул. Судно их шло вслед за галерами, и это понятно: ведь водоизмещение у галер меньше, а борта ниже, поэтому экипажи их могли заметить полускрытые водой скалы и рифы и вовремя сманеврировать, предупреждая тем самым «Бреннилис» об опасности. Внезапно галера «Волк» резко повернула на восток и пошла прямо на буруны.

— Что же они, Лер бы их побрал, делают? — завопил Эвирион. — Возвращайтесь назад, олухи! Назад, Таранис вас порази!

Ветер отнес его слова в сторону.

«Орел» крутанулся на месте, но с западного направления не свернул. Гребцы молотили веслами по воде. Похоже, они увидели, а, может, и услышали нечто, обратившее их в бегство.

Грациллоний припомнил рассказ Маэлоха. Вспомнил и Нимету. Перед глазами снова предстала битва в бухте. Сердце замерло от ужаса, но он тут же взял себя в руки: ведь он командующий, значит, должен отвечать за своих людей. На «Волке» были гардемарины во главе с Амретом.

Грациллоний схватил Эвириона за руку.

— Их заманили, — закричал он, перекрывая шум. — Если не вмешаемся, они утонут.

— А с ними и большая часть сокровищ, которые так нужны Конфлюэнту. Но главное сейчас — люди. Прежде всего, необходимо спасти людей.

— Милосердный Христос, — простонал капитан. — Что же делать?

— Дай мне спасательную шлюпку и гребцов. Я пойду за ними.

Эвирион даже рот открыл:

— Уж не рехнулись ли и вы?

— Черт бы тебя побрал, не трать время даром, у нас его и так нет! — закричал Грациллоний. — Если уронил за борт мужское достоинство, прыгай за ним!

Лицо Эвириона потемнело. Грациллоний знал: еще немного, и молодой человек либо ударит его, либо подчинится.

Эвирион ринулся на палубу, громко отдавая команду.

Грациллоний бросился за ним и тоже закричал, стараясь перекричать ветер:

— Восемь человек, на помощь! Восемь храбрых христиан! Эй, короткохвостые, неужто отдадите демону своих товарищей? С нами Христос!

В последних словах он был вовсе не уверен. Но Дахут, Дахут… когда она была ребенком, он не разрешал ей играть в опасные игры. Вот и сейчас не позволит ей играть на дне с костями погубленных ею моряков. Не видать тогда спасения ее душе.

Вызвались восемь человек. Среди них оказались и двое язычников. Может, хотели доказать, что не трусливее других?

Не важно. Отвязать лодку. Протащить по дико пляшущей палубе, перекинуть через борт, опустить на воду, вычерпать воду, пока гребцы занимают свои места.

Грациллоний вычерпал последнее ведро воды, переполз через банку на форпик[20] и, согнувшись, уставился перед собой. Ветер трепал мокрую одежду. С обеих сторон подступали чудовищные волны. Лодка карабкалась на очередную волну и ухала вниз, а там ее поджидала следующая. Вот и отставшая галера, с каждой минутой она увеличивалась в размерах. Экипаж ее вставил весла в уключины. Он видел их сквозь водяную мглу. Галеру несло к бурунам. Что случилось с людьми? Ослепли они, что ли, или оглохли? Что на них нашло?

Сквозь грохот он вдруг услышал голос, сквозь хаос — видение. Темноту пронизал солнечный луч и высветил влажную белую фигуру. Тело ее одевали лишь длинные, спутанные волосы. Золотой луч прильнул к бедрам, белым и стройным, восхитительно округлым. Красота ее ослепляла. Она протягивала к морякам руки и пела. Песня, обещая неземное блаженство, так и вливалась в душу, порабощая ее. Только святой мог устоять перед этим призывом.

Бешеное желание закипело в крови. Это Белисама… нет, Дахилис, вон она, зовет к себе. Сейчас она будет его!

Да нет, это Дахут, а галера вот-вот разобьется о скалы.

Задержись он хоть на мгновение, засмотрись на нее, и ему не сдобровать. Высвободиться было так же тяжело, как кастрировать самого себя. Гребцы в его лодке сидели к ней спиной. Они не видели ее, но и они дрогнули.

— Гребите! — зарычал он. — Гребите, негодяи. Раз, два! Раз, два! — Он вытащил нож и, угрожая им, не давал матросам повернуть голову. Дважды поцарапал щеку ослушавшемуся матросу. Беспрестанно кричал, командовал, ругался, молился и даже пел: «Вперед, вперед, труба зовет. Легионеры, вперед». — Делал все, лишь бы отвлечь моряков от волшебной песни.

Лодка догнала галеру. Грациллоний схватился за борт, прыгнул на палубу. Кинулся к команде. Моряки, застыв, смотрели перед собой. На носу галеры, подавшись вперед, сидел Амрет. Сирена манила к себе капитана гардемаринов и пела:

Грациллоний кричал. Жестоко бил кулаками, пинал ногами, лишь бы вывести моряков из ступора. Силой усадил на скамьи. Они сидели, сгорбившись, качая головой. Сунул в руки весла и кричал, что было сил, прямо в уши:

— Греби! Греби! Греби!

В голосе сирены послышалась радость. Неужто победила? Галера понеслась в ее сторону. Грациллоний прыгнул на корму, схватил штурвал и резко повернул. Для быстрого разворота нужно было грести только с одной стороны. Отдать приказ он не решился. Матросы находились в оцепенении. Работали веслами, как волы, ворочающие жернов. Пусть уж лучше побудут в трансе. Не надо рисковать.

«Волк» развернулся, и теперь Грациллоний заслонял своим телом обольстительницу.

— Гребите! Раз, два. Раз, два!

Амрет, находившийся на носу судна, взвыл и прыгнул с галеры. Волна подхватила его и понесла к корме, в сторону Дахут.

— Раз, два! Раз, два! Раз, два! — Грациллоний, грозно вращая очами, погонял матросов. Спасательная лодка следовала за ними. Грациллоний осторожно оглянулся. Что-то мелькнуло в волнах. Амрет ли то был, а, может, водоросли или обломок их города? Солнечный луч исчез. Позади остались лишь скалы да буруны.

Моряки перестали грести, и пустота в их глазах сменилась недоумением.

— Что случилось? Что на меня нашло? Приснилось, что ли… ничего не помню.

В это время к ним подошла и другая галера. Моряки с «Бреннилис», перегнувшись через борт, приветствовали их радостными возгласами.

Грациллоний, ослабев, сидел у штурвала.

«Христос, Ты был с нами в эти минуты. Благодарю Тебя. Хотелось бы мне сказать Тебе нечто большее. Быть может, я скажу это позже. Сейчас я слишком устал, обессилел. Единственное, чего мне хочется, — это уползти отсюда и заснуть. Если удастся. Скорее всего, зарыдаю, когда останусь один. Прости меня за то, что не буду оплакивать ни тех, кого потеряли мы в сражении, ни друга моего Амрета. Я буду оплакивать Дахут».

— В этом, сэр, нет ни малейшего сомнения, — сказал Нагон Демари.

Бакка поднял брови.

— Вот как? А какими источниками ты пользовался? — поинтересовался он. — Как-то не верится, чтобы тебя там любили.

Удивившись тому, что прокуратор не ухватился с радостью за его рассказ, Нагон угрюмо ответил:

— У меня свои приемы.

— Ну разумеется, при твоей работе без этого нельзя. Расскажи мне все же, какими приемами пользуешься ты.

Широко расставив ноги, ссутулив плечи и выставив вперед голову, словно удерживая на спине груз, Нагон стоял перед прокуратором, удобно устроившимся в кресле.

— Ну, мне кое-что рассказывают два человека, беженцы из Иса, бывшие портовые рабочие. Они не забыли услуги, которые когда-то я им оказал, и не считают великого Граллона таким уж замечательным. За те небольшие деньги, что я им плачу, они готовы поделиться информацией. Другие же — либо действительно очень нуждаются в деньгах, либо затаили злобу, либо боятся, что я, зная об их грешках, выведу их на чистую воду.

— Ну что ж. В таких приемах нет ничего нового. К тому же ты набрался опыта в Исе. Каковы же последние новости?

— Это не просто слухи. Когда я услышал об этом, то сам поехал туда и навел справки. Не в городе, как вы понимаете. На фермах, в деревнях. В тех местах, где не знают, кто я такой.

— Да разве деревенские люди обладают политической информацией такого рода? И все же, что они тебе рассказали?

— Граллон вернулся с богатой добычей. В этот раз он отнял ее у пиратов, которые припрятали ее на островах в Британском море.

Бакка сложил губы в трубочку, словно желая свистнуть.

— В самом деле?

— Именно так, сэр, — маленькие бесцветные глазки на плоском лице сияли от восторга. — Теперь он у вас в руках! Совсем зарвался. Организовал военизированный отряд из гражданских лиц и совершил нападение. Теперь вы можете его обезглавить.

С минуту Бакка сидел неподвижно. Нагон же трясся от возбуждения.

Наконец прокуратор вздохнул.

— Боюсь, что нет, — сказал он. — Те, кто принимал участие в этой вылазке, никогда в ней не признаются.

— Нет, но ведь слухи-то просочились, словно вода через сито.

— Он заранее знал, что об этом станет известно, а значит, просчитал ситуацию.

— Арестуйте несколько человек, принявших участие в операции, и допросите под пыткой.

— Ты не без способностей, — сказал Бакка, — но политика не твой конек. Сам подумай. Если мы выступим сейчас открыто против Грациллония, в тот самый час, когда он с победой вернулся домой, то бунта нам не миновать. Может быть, ты пойдешь тогда объясняться с преторианским префектом? Думаешь, Стилихон похвалит нас за это? А пока суд да дело, Грациллоний вместе с главными смутьянами улизнет от нас в лесные дебри. Друзья же его, трибун и епископ, заявят, что все это лишь недоразумение.

Нет, мы не можем действовать, исходя из слухов, пусть даже они выглядят абсолютно достоверными. Приказываю тебе в дальнейшем ни с кем об этом не говорить. Ясно?

Плоская физиономия налилась кровью. Нагон потряс кулаками.

— Так что же, моя работа была впустую? — закричал он. — И этот дьявол только посмеется над нами? Как вы не можете понять, что он опасен?

Бакка поднял ладонь:

— Потише. Придержи язык, перед тобой старший по должности.

Нагон обмяк.

— Простите, сэр, — выдавил он.

— Так-то лучше. — Бакка потер переносицу и вперил взор в стену. Потом заговорил: — Я твою работу ценю. Само собой, все эти слухи дошли бы до меня, но с опозданием и без подробностей, которые ты потом сообщишь. Самое главное: нам стало известно о том, что в распоряжении Грациллония имеются воинские силы, способные осуществить военную операцию. Воинство это пока невелико. Надо принять меры, чтобы войско не разрослось, и в нужный момент его уничтожить. Сейчас он добился успеха. Наша задача — таких успехов больше не допускать. А для этого следует очень тактично поговорить с правителем Арморики. Не нужно провоцировать его на поспешные действия, направленные против Конфлюэнта. Однако мы должны внушить ему, что помощь таких людей опаснее набега варваров. Мужайся, Нагон. Ты хорошо поработал. Сядь и расскажи все подробно. В свое время я тебя достойно вознагражу.

— Мне пока не хочется спать, — сказал Грациллоний. — Пойду прогуляюсь.

Верания зевнула, как котенок.

— Ну а я, — призналась она, — уже засыпаю.

Он потрепал ее по подбородку.

— Я ненадолго. Как только ты оправишься, никуда от тебя не уйду.

Она взглянула на него из-под тяжелых век:

— Возвращайся скорей.

Они поцеловались, не так страстно, как бы им этого хотелось.

— Я не буду гасить лампу, — сказала она. — Приятной прогулки. Вечер сегодня замечательный.

Он нагнулся над крошечным чудом в колыбели.

— Спокойной ночи, Марк, — и глянул на нее через плечо. — Неблагодарный разбойник. Скорчил мне гримасу.

Она наморщила нос:

— Весь в отца, — а потом торопливо исправилась: — Да нет, шучу. Ты не часто гримасничаешь.

«Мой сын, — думал он. — Продолжатель рода». Родители ее решили, что он выбрал имя Марк в честь евангелиста, и были довольны. Верания, весело приняв участие в заговоре, не стала их разочаровывать. Отца Грациллония звали Марком. Как странно, что род его возродился через много лет после того, как отец успокоился в могиле.

Он взял плащ и вышел из дома. Через несколько месяцев они переедут из дома Апулея в собственный дом. Теперь это будет не мазанка. Впрочем, таких добрых людей, как родители жены, сыскать было невозможно. Саломон иногда дерзил, но беззлобно. Он уже легко и естественно, словно семя, превратившееся в молодое деревцо, сделался лидером молодежи Аквилона.

Пусть же деревцо это станет могучим дубом.

Над Монс Ферруцием поднялась луна. Дня через два настанет полнолуние. Воздух все еще теплый, напоенный запахами земли. Грациллоний пошел вверх по тропе. Деревья отбрасывали на тропу тень, но ноги Грациллония помнили дорогу.

Он вспомнил, как поднимался по этой тропе через несколько дней после потопа. Убегал от пустоты. Сегодня все было по-другому. Как смеет он быть счастливым?

Народ его пустил корни в новом месте, но Рим мог вырвать их в любой момент. В голове его теснились мысли, наскакивая друг на друга. Стены Запада рухнули под напором дикарей, но Восток должен стоять непоколебимо. Христос силен и странен. Искалеченная Нимета живет одна. А как же Дахут с ее одиночеством?

Верания подарила ему сына.

Добравшись до вершины, встал возле плавильной печи и посмотрел вниз. Луна посеребрила поля, запятнала вершины деревьев, навела блеск на покрытые рябью реки. Мерцали звезды.

Грациллоний поднял руку.

— Все это будет твоим, Марк, — поклялся он. — Никто и никогда не отнимет этого у тебя.

И потом добавил:

— Ниалл умрет. Я сделаю это ради тебя. Христос да будет моим свидетелем.

«— …принято к сведению.

Если интерес ваш искренний, то он заслуживает всяческой похвалы. Содержание доклада, однако, вызывает большие сомнения. Кроме слухов и похвальбы, которых наслушался ваш агент в Эриу, он ничего более достоверного вам не представил. Варвары всегда отличались переменчивостью настроений. Поэтому на предполагаемое их вторжение я смотрю как на дикую фантазию мелкого племенного вождя.

Фортификации в устье Лигера весьма надежны. Следовательно, ваши рекомендации по укреплению обороноспособности тамошних саксов, подразумевающие, что солдаты-христиане попадут под начало командиров-язычников, являются не чем иным, как профанацией. Советуя усилить гарнизоны в истоке реки, вы обнаруживаете полную неосведомленность относительно угрозы, исходящей со стороны германской границы, не говоря уже о том, что политические интересы требуют сосредоточения максимального количества солдат на юге и востоке.

Ваш план по созданию народного ополчения абсолютно неприемлем. Законом это запрещено, и никаких исключений быть не может. Нам стало известно о том, что вы самовольно начали работу в этом направлении, поэтому делаю вам на первый раз самое жесткое предупреждение. В случае нарушения закона последствия для нарушителя будут самыми серьезными. Появление в долине Лигера вооруженных гражданских лиц будет расценено как мятеж. Ссылки в качестве оправдания на опасное положение приниматься не будут, и вслед за этим последует неизбежное наказание.

От вас требуется неуклонное соблюдение имперского закона и содействие в подавлении любой попытки к насильственным действиям. Копии письма направляю в…»

Грациллоний бросил письмо на стол. Он читал его вслух.

— Ничего, — сказал он глухо. — Там есть и еще кое-что, но больше я читать не буду.

— А что может сделать Апулей? — спросил Руфиний.

— Ничего. Ведь это письмо от самого правителя.

— Да, он командует всей нашей обороной. Выходит, Глабрион добрался-таки до него. — Руфиний подергал себя за бородку. — М-м… все не так просто, я полагаю, — на хитром лице промелькнула улыбка. — У Рима, стало быть, есть причина прятать оружие от своих граждан.

— Во имя Бога! — простонал Грациллоний. — Неужели они думают, что мы тут заговор готовим? Мы просто хотим помочь.

Зимний дождь лился на крышу и стекал по оконному стеклу. Несмотря на то, что дом только что построили, и стены сверкали яркой краской, в атриуме было холодно и мрачно. Даже стенную панель, которую в редкие свободные часы расписывала Верания, было почти не видно. Она рисовала на ней яркие цветы. Сначала хотела запечатлеть Ис, но Грациллоний воспротивился: пусть город спит в своей могиле. Верании пришлось поцелуями стереть боль, которую она ненароком причинила мужу.

— Что ж, они нам не доверяют, поэтому лучше не высовываться, — сказал Руфиний. — После того как скотты нанесут удар, они, наверняка, к нам прислушаются.

— Не слишком в этом уверен. Да к тому же — вся долина разграблена. Мертвецы на жнивье, сожженные города, Галлия с ножом в сердце. Сколько можем мы терпеть это?

— Отлично тебя понимаю, хозяин. Руки у тебя связаны. — Руфиний выпрямился. — Зато мои — нет.

Грациллоний посмотрел на худощавую фигуру, затянутую в кожаную куртку.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу, чтобы ты дал мне ранней весной корабль и команду. Ниалл до праздника Бельтайна никуда не уедет, так что у меня будет время что-то придумать.

У Грациллония заколотилось сердце.

— Один? Да в уме ли ты?

— Да вроде не меньше, чем всегда, — рассмеялся Руфиний. И тут же стал серьезен: — Я, разумеется, ничего заранее не обещаю, но попытаюсь. Я давно уже ожидал такого рода письмо и обдумывал, что сделать. Пока все выглядит довольно смутно. Нет, сейчас я ничего не могу сказать, даже тебе. Не спрашивай. Дай мне попытаться.

Грациллоний протянул дрожащую руку:

— Клянусь Геркулесом, дружище, ты настоящий человек.

Руфиний пожал ему руку и отвернулся.

— Мне нужно идти, — сказал он, не глядя на него.

— Да подожди ты, пообедаем вместе.

— Извини, но у меня дела там… в лесу. Возможно, меня не будет несколько дней. Удачи тебе, хозяин. — Руфиний поспешно вышел из комнаты.

Над побережьем Далриады нависло небо, туман закутал горные вершины. Холодный ветер морщил воду. Скалы, песок и карликовые каменные дубы казались в такую погоду еще более мрачными. Над домами поднимался клочковатый дым. Под навесом, возле деревянного дока, находился, скорее всего, небольшой корабль. Руфиний заметил и несколько шлюпок, когда судно его подошло к островку, находившемуся в распоряжении Эохайда Мак-Энде.

На берег торопливо выскочили воины и выстроились в линию. Гребцы Руфиния подвели судно к пирсу, а сам он выпрыгнул на берег с поднятыми руками. На Руфинии была красивая одежда: красный плащ, под ним — шерстяная туника, выкрашенная шафраном, синие полотняные бриджи, кожаные сапоги. На богатой перевязи висел длинный меч. Пояс, подсумок и рукоятка ножа украшены янтарем и гранатами.

— Мир! — закричал он на местном наречии. — Я друг вашего вождя и хочу говорить с ним.

Эохайд выступил вперед, опустив меч. Одет он был в грубую одежду. Зиму провел в помещении, и три рваных шрама на бледном лице выглядели еще уродливее.

— Кто это? — спросил он и, вглядевшись, закричал: — Да неужели ты?

Уронив меч, кинулся обнимать гостя.

— Тысяча приветствий, друг мой, тысяча приветствий!

Руфиний тоже его обнял. Эохайд обернулся к воинам:

— Это тот самый человек, который шесть лет тому назад освободил меня из плена. Неужели с тех пор прошло уже шесть лет? Да пусть бы и шестьсот лет прошло, его я никогда не забуду. Все, что у меня есть, — твое, Руфиний.

— Благодарю, — сказал галл. — И команда моя благодарит тебя, и король мой просил тебя благодарить.

— Входи же в дом. Какой бог прислал тебя ко мне, дорогой?

— Бог мщения, — понизив голос, ответил Руфиний. — Нам с тобой о многом нужно поговорить, тебе и мне.

За земляным валом располагались дома, конюшни, хлев и загоны для скота. Жавшиеся друг к другу строения эти имели жалкий вид. Незавидное имение пожаловал беглому принцу король Ариагалатис. На территориях, удаленных от берега, ему было бы лучше. Однако, как объяснил Эохайд, ему пришлось бы иметь там дело со смещенным вождем, да и от моря было бы слишком далеко.

— Здесь мы рыбачим, торгуем, иногда совершаем набег и надеемся на удачу, — сказал он. — Будет когда-нибудь и на нашей улице праздник.

Дом его был самым большим, но построен из тех же материалов, что и другие дома: дикий камень и торф, сложенные без раствора. Зато внутри были предметы из золота, серебра и стекла. У него, как и у его приближенных, имелись слуги, мужчины и женщины. В основном рабы, хотя имелось и несколько наемных рабочих из бедных семей. Среди слуг выделялась пленная женщина, знавшая латынь, все еще красивая, несмотря на тяжкую работу. Она успела родить ему двоих детей, которые, впрочем, прожили недолго. Эохайд предложил Руфинию ее или любую другую женщину на выбор.

Гость тактично отказался:

— Цель моего путешествия, дорогой, имеет такое большое значение, что я принял на себя воздержание, дабы все осуществилось как задумано. Может, пока накрывают на стол, мы с тобой побеседуем в укромном месте?

— Разумеется, если будет на то твое желание, — в голосе Эохайда звучало нетерпение. — Пойдем под навес. Там не дует, возьмем с собой бочонок меда. Я там спал раза два, когда хотел увидеть вещие сны, и они ко мне пришли, хотя растолковать их можно было двояко.

Под навесом было темно. Влажный воздух пропах смолой. Мужчины положили на землю подстилку и уселись. Потом почали бочонок с медом и налили напиток в римские бокалы.

— Мне о тебе рассказывали, — сказал Руфиний, — о том, как после плена тебя преследовали невзгоды…

— Это верно, — мрачно подтвердил Эохайд.

— …но в конце концов ты получил эту землю.

— Не слишком ли мало для сына короля Энде?

— Во всяком случае, о тебе знают и дорогу к тебе показали.

— Ниалл дотягивается даже сюда. — Эохайд осушил кубок и снова его наполнил.

Руфиний кивнул:

— Знаю. Сейчас он готовится к походу на юг и сзывает всех подвластных ему королей, а также королей-союзников. Но как случилось, что король Ариагалатис тоже ему подчиняется?

— Здесь его родина. Он родился в Далриаде, и сын его обложил этот медвежий угол данью. Лучше платить, чем допустить вторжение.

— М-м-м… я слышал, Ариагалатис вовсе не в претензии.

Эохайд оскалился:

— Еще бы. Добыча и слава ослепляют его, как и всех прочих.

— Но только не тебя.

— За кого ты меня принимаешь? — вспыхнул Эохайд. — Неужели я пойду на поклон к Ниаллу?! Пусть свиньи сожрут мой труп, если я это сделаю! Он отхлебнул меда и чуть-чуть успокоился. — Ариагалатис меня понимает, так что я могу сидеть спокойно.

— Но ты все же нервничаешь.

Эохайд вздохнул:

— Место здесь невеселое.

— Я приехал к тебе, — сказал Руфиний, подчеркивая каждое слово, — чтобы ты последовал за Ниаллом на войну.

Шрамы на лице Эохайда налились кровью.

— Ты мой гость, но все же берегись.

Руфиний улыбнулся:

— Само собой. Не подумай, дружок, что я хочу тебя оскорбить, — заворковал он. — Охотник следует за лосем, для того чтобы убить его.

Рука Эохайда дернулась. Мед вылился из кубка.

— Ты о чем?

— Выслушай, пожалуйста. Не зря ведь я к тебе столько ехал.

Руфиний подождал, пока скотт не успокоится, и продолжил:

— Если ты скажешь королю Ариагалатису, что надумал ехать из благодарности к нему, а также из желания получить свою долю добычи, — он наверняка обрадуется. Держу пари. Ты и твои люди — настоящие, проверенные воины. В то же время ты поставишь ему условие: ничего не говорить об этом Ниаллу. Ты объяснишь, что от этого будут только неприятности.

— Как же сделать, чтобы Ниалл ничего не узнал?

— Да ведь если Ариагалатис ничего не скажет (Ариагалатис и видеться-то с ним почти не будет), то всякие там разговоры в войсках вряд ли дойдут до ушей великого короля. У него, поверь мне, есть, о чем думать. Осмелюсь предположить, что он почти забыл тебя. Совершенно верно, ты однажды ограбил его страну, а потом убил сына его главного поэта, но тебе за это уже отомстили самым жестоким образом. Так что, прошу прощения, ты для него будешь просто мелким шкипером, каких много в Эриу.

Эохайд схватился за кинжал. Костяшки пальцев, сжавших рукоятку, побелели.

— Я и в самом деле не больше, чем шкипер, — прохрипел он. — И это я, сын короля! И все это из-за Ниалла Мак-Эохайда.

— Сделай так, чтобы сыновья оплакивали его.

— Но как?

— Там видно будет. Я поеду с тобой. — Руфиний помолчал, отхлебнул меда и, посмотрев хозяину прямо в глаза, сказал: — Это необходимо. Поэтому я тебя и отыскал. Если я поеду на своем корабле, меня сразу заметят. Все начнут спрашивать, кто я такой и где я тебя нанял. В твоей же команде я затеряюсь. Им будет известно лишь, что я твой заморский друг, присоединившийся к тебе в поисках приключений. Между прочим, таких людей будет довольно много. И в грохоте оружия мое имя никто не услышит.

Эохайд не спускал с него глаз.

— Зачем тебе это надо? — спросил он глухо.

— Я человек короля Граллона, — ответил Руфиний, — а ему есть за что отомстить Ниаллу.

— Король Иса… — голос его задрожал. — Каков же твой план?

— Я тебе уже сказал. Пока не знаю. Нам нужно дождаться благоприятного момента. Экспедиции такого рода сопряжены с неразберихой, так что момент такой непременно придет, тем более что ловить мы его будем вдвоем и поймаем.

Эохайд отвернулся и посмотрел в темноту.

— Я здесь не дома, — голос шелестел, словно опавшие листья на ветру. — Если после убийства Ниалла я опять стану бесприютным странником или даже умру, судьбу эту приму с радостью, — он вздрогнул. — Однако надежда эта так несбыточна. Мы с тобой погибнем ни за что.

Руфиний достал подсумок.

— Сегодня за ужином обменяемся подарками, достойными друг друга, — сказал он. — Сейчас же я подарю тебе самую дорогую вещь, которую ты не должен никому показывать.

Он развернул обертку и вытянул ладонь. Эохайд взял в руки предмет и поднес к глазам. Это был череп сокола с выгравированной на лбу стрелой.

— Этой зимой я навестил колдунью. Она живет в лесу, — сказал Руфиний. — Я попросил ее помочь мне. Она произнесла заклинания и сделала вот это, хотя у нее действует только одна рука. Она сказала, что этот амулет принесет тебе удачу.

Эохайд недоверчиво повертел амулет.

— Что ты ей за это дал?

— Ничего, — ответил Руфиний. — Она поблагодарила меня. Она тоже хочет отомстить за Ис и… за Граллона, которого любит.

Праздник Белтейна отметили в том году с размахом, какого не могли припомнить и старожилы Миды. К Тамиру стекались толпы людей, изъявивших желание пойти с Ниаллом в поход на юг сразу после праздника. Торжества продолжались три дня. Повсюду стояли палатки, развевались яркие знамена, сверкало оружие. На священной горе собрались короли и их жены.

Толпы любопытных хотели увидеть кроме Ниалла и других королей. В пиршестве принимал участие и Конуалл Коркк из Муму. Воины, сопровождавшие его, были прекрасны и вместе с тем ужасны. Гремели колесницы, скакали всадники, лошади вставали на дыбы, колыхались пики, словно зрелые колосья на ветру. Блестели щиты, ревели горны.

Королю Конуаллу вовсе не хотелось сражаться против римлян. Он и приехал сюда, надеясь остановить задуманное Ниаллом предприятие.

В этом он, однако, не преуспел.

— Я боялся, что слова мои его не разубедят, — признался он потом. — Но во имя дружбы должен был сказать их.

— Благодарю тебя за заботу, — сказал Ниалл, — но лучше будет, если ты прибавишь свою силу к моей.

Накануне похода они сидели друг подле друга за пиршественным столом. Мясо съели, тарелки убрали. Слуги подливали вино. К дыму очага и копоти ламп примешивался запах пищи. Отблески огня играли на щитах, золоте, серебре и бронзе, янтаре и драгоценных камнях. Люди сидели на длинных скамьях, слышались разговоры и смех, однако во всем этом чувствовалась какая-то натужность, словно каждый изо всех сил старался казаться веселым.

— Я прежде всего думаю о своей стране, — сказал Конуалл. — Ведь торговля с римлянами нам выгодна.

— Да ведь ты и с Исом раньше торговал, — остановил его Ниалл. — Никогда бы, милый мой, не подумал, что ты боишься.

Конуалл поднял голову. Волосы его с годами не утратили огненного цвета.

— Я просто пытаюсь быть благоразумным, — сказал он. — Зачем обижать римлян и их Бога? В Муму тоже много христиан.

— И поэтому хочешь остаться дома? — Насмешка Ниалла была бессмысленна, да он и сам это сознавал. Они уже не раз обсуждали причины, по которым Конуалл считал экспедицию ненужной: добыча, по его мнению, не стоила такого риска. Ниалл же рвался вперед — к славе, богатству. Объявив во всеуслышание о своих намерениях, на попятный пойти уже не мог.

— Вовсе не поэтому, — спокойно ответил Конуалл, — и ты прекрасно это знаешь. Думаю все же, что будущее за Ним. Я, разумеется, отправлюсь к богам своих отцов, но очень может быть, что после меня Кэшел понесет на себе Его крест.

Ниалл покосился на друидессу Этайн, единственную женщину среди присутствующих. Лицо ее было непроницаемо. С тех пор как Этайн вырезала на четырех тисовых прутьях знаки огама, она, не сказав ничего о результатах гадания, замкнулась, и по лицу ее ничего нельзя было прочесть.

Внезапно взъярившись, Ниалл воскликнул:

— В Миде это у Него не пройдет! — И повернулся к Литеру, младшему своему сыну, наследнику королевства. (Танист Нат Ай поклялся, что в положенное время передаст ему трон.) Шестилетнему мальчику разрешалось сидеть за столом рядом с мужчинами. Вел он себя спокойно: такой уж был у него характер, однако в спорте и единоборстве проявлял азарт и сноровку, радующие отца.

— Поди сюда, сын, — позвал Ниалл.

Лигер повиновался. Вытянувшись, встал перед отцом; волосы ярко блестели. Ниалл наклонился и положил ему на плечи руки.

— Завтра от тебя уеду, — сказал Ниалл. Кругом все постепенно стихло. Так от брошенного камня расходятся на воде круги.

— Возьми меня с собой! — воскликнул Лигер.

Ниалл улыбнулся:

— Ты еще слишком молод, мой милый, — а потом, внезапно помрачнев, сказал: — Но ты должен сейчас передо мной поклясться.

Голос Лигера дрогнул:

— Готов поклясться, отец, что бы это ни было.

— Поклянись, что никогда не присягнешь римским богам.

— Это слишком тяжелый обет для короля, — сказал обеспокоенный Конуалл. — Кто знает, что будет с ним и с его народом?

— По крайней мере, он не уронит достоинство старой Эриу, — заявил Ниалл. — Выполнишь ли ты мой наказ, сынок?

— Да, — прозвенел на всю комнату детский голос.

На подъезде к морю дорогу Ниаллу перебежал заяц, спасавшийся от лисы. Король подозвал к себе людей, оказавшихся свидетелями этого происшествия, и приказал никому об этом не рассказывать.

— Незачем пугать людей перед сражением. — Он поднял лицо к небу. — Я пойду туда, где ждет меня Морригу.

Старый его оруженосец Вайл Мак-Карбри не сказал ничего, однако худое лицо его омрачилось.

Прошло лет тридцать с тех пор, как в устье Боанда собиралась такая большая флотилия. Шлюпок, стоявших на берегу и покачивавшихся на волнах, было не пересчитать, так же как и воинов, сновавших вокруг. Более дюжины галер саксонской работы стояли на якоре у побережья. Ниалл прибил к форштевню своего корабля череп римлянина. В этот раз корпус корабля был выкрашен в красный цвет, цвет крови и огня.

День был безоблачный. Воины дружным криком приветствовали своего короля. Поднятое кверху оружие сверкало под солнцем. Рубашки и килты, плащи и щиты создавали многоцветную радугу. Сотни чаек носились над головой. Казалось, с неба летят снежные вихри. Ниалл спрыгнул с колесницы и быстро зашагал к кораблю.

Вайл, прищурившись, поднял голову и тихо сказал Катуэлу, королевскому вознице:

— Последний раз, помнишь, огромный ворон уселся на его щит. Что-то будет сегодня?

— Боюсь, больше мне его не возить, — сказал Катуэл. И поспешно добавил: — Я ведь уже не прежний легконогий юноша. Однако горжусь тем, что именно мне он доверил держать вожжи перед его последним походом, — поморщился. Опять он сказал что-то не то.

В своих предчувствиях он был не одинок. Последние месяцы то и дело случались события, предвещавшие беду. Это были не только мелочи, например, кукушка, прокуковавшая слева, но и приметы посерьезнее: в канун праздника Белтейна из могил доносились ужасные стоны. Старые женщины вязали амулеты для сыновей. Жрицы гадали и качали головой.

Это не было предчувствием тотальной катастрофы, такой, например, что случилась в Исе. Просто людям казалось, что их подстерегает большое горе, хотя никто не мог бы сказать, какое именно. Похоже, Ниалл, покоритель Севера, не разделял их настроения. Воины старались заглушить сомнения и с радостными криками следовали за своим повелителем. В откровенные разговоры с друзьями они не пускались, поэтому никто не знал, насколько глубоко и широко разлился этот холодный поток. Шум за спиной напоминал Ниаллу объединенный хор волков и диких котов.

Он пошел вброд к своему кораблю, схватился за перила и в один прыжок оказался на палубе. Высокий и красивый встал на носу корабля. Солнце осветило ему голову, и волосы зазолотились, как в юности. Взял в руки красного петуха и принес его в жертву Мананану, сыну Лера. Мечом отрезал ему голову и обмазал кровью птицы череп римлянина.

— Когда я с победой вернусь домой, принесу тебе в жертву белого быка, — закричал он.

Воины пошли к кораблям. Загремели весла, и флотилия двинулась в море.

Ниалл ни разу не оглянулся на свою землю.

Прошел первый день пути. Они разбили лагерь к югу от реки Руиртех в Койкет Лагини. Их никто не побеспокоил. Скота они, правда, тоже не обнаружили, даже отар не было. Перед ними раскинулось безлюдное побережье. Люди так и не оправились от горя, которое принесла им сатира Лэйдхенна. «Когда же они придут в себя, — думал Ниалл, — наверняка отомстят». Да ладно, он за себя постоит, но на этом дело не кончится: после него придется разбираться Нату Ай, а за ним — настанет день — и Лигеру. Такова уж участь короля.

С рассветом продолжили путь. Во все время путешествия погода стояла прекрасная. В последний вечер Ниалл позвал к своему костру вождей туатов. Их было много, и они не были похожи друг на друга: некоторые светлые, как и он, были и брюнеты, и рыжеволосые, встречались и седые. Одежда тоже была разная: кто в полотняной, кто в шерстяной, кто в кожаной. У некоторых вождей волосы были собраны в хвосты: такие прически были у галлов, тела крусини украшала татуировка. Здесь была представлена вся Эриу: от западных скал Кондахта до восточной колонии с побережья Далриады.

— Вы видите, что боги с нами, — начал он, — но они хотят, чтобы мы отчаянно сражались в бою. Прежде всего, нам нужно туда проникнуть, а для этого требуются хитрость и терпение. — О его намерениях они более-менее знали, а теперь он сообщил им подробности и терпеливо ответил на вопросы.

На юго-западное побережье Британии они высаживаться не будут. Римляне наверняка пронюхали о его затее и будут поджидать их. Пусть войска их сейчас и ослаблены, все же с помощью диких горцев, что живут к северу от реки Сабрины, они могут устроить им засаду.

— Мы, разумеется, одержали бы победу и продолжили путь, однако не обошлось бы без потерь, да к тому же у них нечем поживиться, — сказал Ниалл. — Не следует их недооценивать. — Он вспомнил сражение возле Дэвы три года назад и центуриона, произведшего на него впечатление. — Рим — старый зверь, но клыки у него сохранились. Лучше сразу идти к Лигеру.

Теперь они пойдут без остановок. Путь предстоит большой, к тому же им придется сделать большой крюк: надо будет обойти опасное место, там где раньше был Ис. Необходимо держаться вместе. Если разразится шторм или опустится туман, и они отстанут друг от друга, для них все будет кончено.

— Нам нужно все преодолеть, — закончил свою речь Ниалл, — и слава о нас не померкнет.

Он ждал возражений, но их было немного. Все знали, что жизни их в его, и только в его, руках. Казалось, он не только одержит победу в войне, но совладает и с ветром, и с морем. Во всяком случае, они должны в это верить.

Настал рассвет, и они продолжили путь на юг. И снова выдался отличный денек. Ветер дул в паруса, за бортом бежали белые барашки, паруса, словно цветы, распустились над морем. За кормой осталась невероятно зеленая Эриу. Смотреть, как она исчезает из виду, было так же непереносимо, как пробудиться от сна, в котором видел любимого человека.

Ниалл не смотрел. Глаза его были устремлены только вперед.

Закат позолотил бесконечно одинокую линию горизонта и скрылся. Ночь была безлунной. Все шло по его плану. Римляне наверняка подумают, что он переждет на берегу, пока не рассветет. Он делал все, для того чтобы застать врага врасплох. Галеры шли на большом расстоянии одна от другой. На перилах установили зажженные фонари. Шлюпки ориентировались на эти маяки.

Ветер по-прежнему им благоприятствовал. Он и паруса раздувал и в то же время не холодил тело. Он словно убаюкивал моряков, ласково журчало море, тихонько поскрипывал такелаж. Небо усеяли бесчисленные звезды. Вон там Небесная Река, а вон Колесница Луга, Лосось, Серп, а вот и Пламя Свечи. По этой звезде моряки узнают, где находится север. Она подскажет ему, когда свернуть на восток. Желтые вереницы огней протянулись в океане: это фонари горели на галерах.

Ниалл стоял на носу. Кроме него, да рулевого, да двоих вахтенных, все на корабле спали. Море таинственно мерцало. Серый череп кивал кому-то.

«Я иду к тем, кто много лет назад ограбил меня», — думал он.

Мысль эта была спокойной. Он не чувствовал ни надежды, ни гнева. Мысль его, как ветер, неуклонно летела на юг. «Наконец-то я иду к своей удаче».

В воде что-то мелькнуло. Из большой волны вынырнуло стройное округлое белое тело. Тело это плыло рядом с кораблем, а, может, летело — легко и свободно, как ветер. Струились длинные тяжелые волосы. Она повернулась к нему и подняла правую руку — то ли поприветствовать, то ли поманить. Звезды освещали мокрую обнаженную грудь. Лицо, бледное, словно снег, глаза — две ночи с крошечной звездой в каждом глазу.

— Клянусь Манананом! — вырвалось у него. Вахтенные матросы его не услышали. От нее ли повеяло холодом, или его охватил озноб?

Она улыбнулась. Сверкнули белоснежные зубы. Сам не зная как, он услышал обращенную к нему речь:

— Я ведь говорила, что никогда не разлюблю тебя, Ниалл, мой Ниалл.

— Дахут! Но ведь мы так далеко от Иса, от места, где ты умерла.

— Я услышу твое имя с другого конца света, Ниалл, любимый. Его принес ко мне ветер, оно прилетело на крыльях чаек. Я узнала о тебе от океанского прилива и никому не известных рек, услышала шепот мертвецов, что лежат на морском дне. И боги сообщили мне о тебе, через меня они мстят людям. Имя твое — словно песня. Я шла вслед за ним и теперь наконец-то я вижу тебя.

В нем поднялось желание, которое его ужаснуло.

— Отчего ты никак не успокоишься?

— То, что мы сделали в Исе, месть богов, связывает нас с тобой, и так будет всегда. Мне судьбой назначено любить тебя.

— Мне тоже.

— Не бойся. Пока ты в море, я буду для тебя благословением. Я посылаю ветер в твои паруса, дарю тебе чистое небо, свет звезд и солнечные дни. Веду тебя мимо опасных скал и мелей. Отвожу от тебя бури. Я приведу тебя в безопасную гавань. Я топлю корабли твоих врагов, тащу их на дно и бросаю вдовам на берег то, что от их мужей оставят морские угри. Я, твоя Дахут.

— Но ты не можешь избавить меня ни от страха перед тобой, ни от горя, что я всему виной.

— Да, ты предал меня тогда и оставил одну. И ты снова предашь меня и бросишь.

— Но я не сделал это намеренно.

— Да. Но ведь ты умрешь, как и все. Если только это случится на море…

Ниалл вздрогнул.

Она придвинулась к нему. Пальцы скользнули по его руке, сжимавшей перила. Холод пронзил насквозь. Опустившись в море, грустно сказала:

— Не в моих силах выбрать, где тебе умереть. Я лишь хочу, чтобы ты прожил на земле еще долгие годы и чтобы смерть твоя была спокойной, среди любящих тебя родных. Ведь я люблю тебя. Позволь мне плыть рядом с тобой, Ниалл. Твои люди не узнают. Они просто удивляются тому, как легко складывается их путешествие. Днем я смотрю на тебя из-под пены, а ночью — прошу тебя — постой вот так, как сейчас, прежде чем лечь спать. Мне хочется, чтобы ты смотрел на меня, а я бы тебе улыбалась. Во сне ты услышишь мои песни.

Он уже не чувствовал страха. Наоборот, в нем поднимались нежность и ощущение собственной силы и тайное желание, чтобы король Граллон узнал обо всем.

— Хорошо, Дахут, — согласился он.

Могучий Лигер величественно нес к морю свои воды. В устье расстояние между болотистыми берегами составляло более лиги.[21] Осенью в устье появлялись отмели, весной река разливалась, отчего навигация представляла значительные трудности. Каждый сезон жители прибрежного района вынуждены были строиться заново.

Несколько кораблей, патрулировавших этот район, заметили флотилию и на полной скорости помчались назад. Все устремились в Корвилон. Город окружали крепостные стены, неумело и наскоро построенные, однако он стоял на пути флотилии, и, для того чтобы двигаться дальше, надо было взять его, а это означало жаркую схватку.

Охраняли Корвилон галльские резервисты и значительно ослабленные гарнизоны легионеров. За городом открывалась долина, свободная для разграбления.

Замечательно ловкий и храбрый воин, Ниалл к тому же был и превосходным стратегом. Информацию о противнике он собирал заранее, а затем составлял подробный план будущей операции. Вот и сейчас он приказал галерам и шлюпкам пристать к северу от устья в безопасной бухте. Об этой бухте разведчики сообщили ему еще год назад. Там войска его будут неприступны для противника. Отдохнув немного, он вместе с основными силами отправится на штурм города.

К городу вела римская дорога. За последние два столетия она поросла лесом. Две-три рыбачьи деревушки и ферма были безлюдны: хозяева их бежали. Кроме нескольких голов скота, поживиться здесь было нечем, и вскоре дома запылали. Дым застелил солнце, переместившееся на запад.

Лодки вытащили на берег. В море на всякий случай дежурило несколько судов, готовые в случае опасности принять людей на борт. Маленькая галера Эохайда держалась в хвосте флотилии на протяжении всего пути. Он вытащил ее на берег вместе с сопровождавшими ее шлюпками подальше от всех.

— Будь наготове, — приказал он Субну. — Мы с Руфинием пойдем на разведку.

Вассал посмотрел на обезображенное лицо. Эохайд осунулся, губы нервно дергались. — Ты все эти дни странно себя вел, дорогой мой, — сказал Субн, — а самое странное, что ты вообще пошел в этот поход. Разумно ли то, что ты задумал?

— Долгие годы я только об этом и думал, — ответил Эохайд.

Субн вздохнул:

— Ладно. Что будет, то будет. Я тебя не предам.

Он оглянулся вокруг. Команда суетилась, разгружала лодки, занималась поиском хвороста, переговаривалась с другими экипажами.

— За других людей я не отвечаю. Некоторые из них слишком хорошо помнят, что у них остались дома жены и дети.

— Напрасно ты беспокоишься, дружок, — утешил его Руфиний. — Вечер такой хороший. Мы просто пройдемся.

Пошли они, само собой, вооруженные. У Руфиния был нож и короткий меч, за пояс заткнут камень для пращи, в руке — копье. В подсумке у него были и монеты. На тонкой фигуре Эохайда был темно-зеленый килт, в ножнах — кинжал, на спине — длинный меч и колчан. Лук он нес в руке.

Они оставили суетящихся людей и скрылись за деревьями.

— Мы ведь с тобой на разведку, — предупредил Руфиний. — Не поступай опрометчиво, дорогой.

— Ни к чему колебаться и попросту тратить время, — проворчал Эохайд. — Сейчас, пока такая суматоха… — он сжал челюсти.

Кусты цеплялись за ноги, под сапогами шуршали прошлогодние листья. Здешний лес не были ни высоким, ни густым. Между стволами виднелся спокойный, позолоченный солнцем океан. Чуть слышно шумели волны, пахло солью и теплыми испарениями земли. Солнечные лучи, проникая между деревьями, создавали причудливые тени.

Пройдя в глубь леса, приятели повернули в южном направлении. Вскоре Руфиний сделал жест рукой и повернул направо. Ориентиры — бук и заросли кизила — он приметил еще с моря. Когда он подошел к прибрежной полосе, шум усилился. Остановился, прижал палец к губам, прищурился на солнце и потащил Эохайда к зарослям кизила.

Отсюда, из-за тесно растущих деревьев, смотрели они на место, где расположился король. Красная галера стояла на берегу, волны лизали ее бока. По обе стороны от нее расположились шлюпки, а сверху улыбался римский череп. На Галлию ложились длинные тени. Мужчины весело перекрикивались, готовясь к ночлегу. Установили тент и разожгли костер, чтобы приготовить ужин, подыскивали место поудобнее и обдумывали, куда лучше поставить часовых. Над сверкающей поверхностью бухты поблескивали наконечники копий. Гордо реяли на легком ветерке знамена. Крики, смех. Песня уносилась в поднебесье, к кружившим там чайкам.

Эохайд резко выдохнул. Руфиний проследил за его взглядом. Слева от них появился человек. Должно быть, разговаривал с вождями. Словно могучий бук, возвышался он над всеми. Одет он был так же просто, как и остальные воины, однако с плеч его ниспадал семицветный плащ. Закатный луч, упавший ему на голову, превратил ее в золотой факел.

— Ниалл! — услышал Руфиний, а вслед за этим — ругательство.

«Как же он красив!» — подумал галл.

Услышав движение, разведчик повернул голову. Эохайд рядом с ним ставил на лук тетиву.

Руфиний схватил скотта за руку.

— Подожди, — предупредил он.

Эохайд высвободился.

— Слишком долго я ждал, — огрызнулся он. — Пусть же он подавится кровью, которую пролил.

Руфиний не шелохнулся. Если он сцепится с Эохайдом, их заметят.

Эохайд установил тетиву и потянулся за стрелой.

— Пусть зимние ветры сделают душу его бездомной на тысячу лет, — он натянул тетиву и поднял лук. В этот момент Ниалл остановился у галеры. Отмахнувшись от человека, хотевшего поговорить с ним, он смотрел в сторону океана, будто искал что-то. — Пусть душа его переселится в оленя, которого забьют охотники, или в лосося, который попадется на крючок к женщине, или в ребенка, оставшегося в горящем доме вместе с убитыми родителями.

Стрела зазвенела.

Ниалл вскинул руки, зашатался и упал лицом вниз, возле шеста с черепом. Ноги омывало море. Вода стала красной.

Руфиний опять схватил Эохайда за руку и потащил в сторону.

— Быстро, — воскликнул он, стараясь перекричать поднявшийся рев. — Слушайся меня. Иначе умрем.

Трудно бежать в зарослях. Сначала Эохайд шел как лунатик. Руфиний, следуя за ним, давал указания, и Эохайд, хотя и с трудом, слушался его. Руфинию, разумеется, было бы намного легче и безопаснее убежать одному. В случае крайней необходимости он бы так и сделал: ведь он был нужен Грациллонию. И все же он не мог бросить Эохайда.

Погоня — если она и была — скоро закончилась. (Скотты даже не поняли, откуда прилетела стрела: от горя и гнева они почти лишились рассудка.) Руфиний прекрасно ориентировался в лесу, к тому же стало темно. Ночь надежно укрыла их.

Эохайд без сил свалился на землю, сырую и холодную: рядом было болото. Руфиний остался на ногах. Над ними мрачно склонились деревья. Они почти не видели друг друга. Синева наверху сгустилась до черного цвета. Появились первые звезды.

— Ночлег здесь будет без удобств, — заметил Руфиний, — и все же нужно отдохнуть до утра.

— А что потом? — спросил Эохайд.

— Поеду домой, доложу господину. Советую и тебе сделать то же самое. Отец твой наверняка задаст пир: ведь ты освободил мир от старого хвастуна.

Эохайд с усилием покачал головой; она была тяжелой, как камень.

— Я не могу бросить своих людей. Не могу и после того, что сделал, бежать, как вор.

Руфиний вздохнул.

— Я этого боялся. Ведь ты представляешь смертельную угрозу своим людям. Как только об этом пройдет слух — а он обязательно пойдет, заговоришь ты об этом или нет… люди же знают, что Ниалл твой враг, а тебя в тот момент, когда он упал, не было рядом. Понимаю, ты будешь винить во всем меня. Вини, я не буду в обиде.

— Никогда, и лучше бы ты этого не говорил.

— Ладно, проберись потихоньку назад, если уж ты так этого хочешь, а затем, пока не рассвело, возьми с собой несколько надежных людей и скройся. Сыновья Ниалла будут рыскать по всем морям и землям, чтобы отомстить. Долг не позволяет мне рисковать и становиться твоим проводником, но если ты доберешься до Конфлюэнта, упрячу тебя в надежном месте среди лесных братьев.

— Да нет, хотя я и должен быть тебе благодарен, — пробормотал Эохайд. — Я бы не назвал тебя человеком без чести, однако она у тебя какая-то особенная. Я думал, что обрету славу, но застрелил я его из-за угла, и меня теперь будут помнить лишь как его убийцу. Уходи, Руфиний. Ты меня когда-то освободил, но теперь оставь меня одного.

Галл помолчал, а потом тихо сказал:

— Я освободил тебя, потому что нехорошо держать в клетке гордое и прекрасное животное. После взял тебя с собой на охоту. Ну, что ж, времена меняются, а сейчас наступил час между собакой и волком. До свидания.

Он нырнул в темноту.

Для костра, достойного Ниалла Девяти Заложников, не сыскать было в этих местах столько сухостоя. Сыновья приказали вытащить на берег его корабль и поджечь. Ниалла положили неподалеку на охапку зеленых ветвей. Вынули из груди стрелу, обмыли, закрыли глаза, надели лучшую одежду, причесали. Сложили руки на обнаженном мече.

Высоко взвилось пламя, белое внизу, голубое, красное и желтое — сверху. Искры летели к небу. Казалось, горит и вода. Ночь, как ни старалась, не могла подобраться к королю. Стальной клинок, зажатый в его руках, сверкал ярче золота на плечах, шее, бровях. Короли встали вокруг, и копья в руках их окружили его огненной изгородью. Вдоль прибрежной полосы вытянулась бесконечная вереница воинов с зажженными факелами. Вторя их плачу, рыдал океан.

Со стрелой в руке выступил вперед Эоган Мак-Нейл, старший из сыновей. Он подошел к горевшему кораблю так близко, что опалил волосы. Швырнул стрелу в огонь и проклял того, кто послал ее в отца.

Затем из рядов вышел Вайл Мак-Карбри. Остановился возле своего короля. Поэтом он не был. (Стихи сложат потом — и прежде всего Торна Эсес.) Этот седой человек с детских лет дружил с Ниаллом, и сыновья разрешили ему говорить от имени всех собравшихся.

— Горе нам! — заплакал-запричитал он. — Ушел Ниалл! Олень. Рога его подпирали небо. Серебряный лосось, прыгавший в водопаде. Ребенок. Смех его, словно музыка, радовал землю. Ушел, и сердца наши опустели. — Горе нам! Погиб Ниалл! Каштан. В ветвях его запутывались солнечные лучи. Рябина. Ягоды эти полыхали огнем, как любовь. Тис. Нет тверже дерева для луков и копей. Без него небо наше осиротело. — Горе нам! Ниалл мертв! Воин. Клинок его пел песню, наводившую ужас. Король. Суждения его были всегда справедливы. Друг с открытой ладонью. На очагах наших остался лишь пепел. — Ниалл, ты был нашей силой. Ниалл, ты был нашей надеждой. Ниалл, ты был нашей душой. Прощай навсегда. Горе тебе, мать Эриу, горе…

Он замолчал, посмотрел вниз, по сторонам, запнулся:

— П-простите меня, не могу продолжать…

И, шатаясь, сгорбившись, пошел прочь, сжав голову руками.

Воины рыдали, обращаясь к огню и звездам. Со стороны моря донесся вдруг пронзительный стон, похожий на шум зимнего ветра, хотя воздух был совершенно неподвижен. Там тоже кто-то оплакивал Ниалла.

Утром вожди держали совет. Продолжить путь никто не захотел. Всем было ясно: поход их обречен на неудачу. Плотники изготовили длинный ящик, уложили в него тело Ниалла и установили гроб на корабль старшего сына. Флотилия двинулась домой.

Погода им по-прежнему благоприятствовала. Южный ветер надувал паруса. Самое странное, что запаха разложения совершенно не ощущалось. Иногда по ночам люди замечали, что рядом с кораблем что-то белело. Казалось, кто-то указывает им дорогу.

Неизмеримым было их горе. Вернувшись, они похоронили короля не на общем кладбище, а на его собственной земле, и назвали это место Охэйн — Место Плача.

Руфиний проснулся среди ночи и больше не мог уснуть.

Час от часу постель казалось все уже, словно могила с оседающей землей. Он ворочался с боку на бок, и простыня скручивалась вокруг тела. Лунный свет вливался в окна, ложился пятнами на пол. Воздух застыл в мертвой неподвижности. Слышался тонкий писк, должно быть, в комнату залетела оса. Сновидения бесследно улетели.

Казалось бы, о чем ему тревожиться? Бог или бога — или кто там еще — знали, что накануне он выпил лишнего. Грациллоний был оживлен. С тех пор, как Руфиний вернулся, приподнятое настроение его не покидало.

— Сказать, что с этим покончено, нельзя, — сказал Грациллоний, глотая слова. Час был поздний, и свечи догорали. — Скотты наверняка вернутся. Но ты все же подарил нам несколько лет. За это время мы подготовимся. А сейчас Ис может отдохнуть. Правда? Да и Дахут — тоже, если только это не злой дух в ее обличье. Я спрошу у Корентина, когда он вернется. Он сейчас в Туре, спорит с епископом Брисием. Клянется, что если понадобится, дойдет и до самого Рима. Мы построим здесь приют. О, разве я тебе об этом не говорил? Ну, ладно, за тебя, дружище. Самое лучшее вложение, сделанное мной, — это то, что я сохранил тебе жизнь в Королевской роще. Вложение это стократно окупилось. А если и Дахут нас освободила, то — тысячекратно. Ну, за тебя.

Бокал его чокнулся о бокал Руфиния. Как сияли его серые глаза! Развеселившись, они даже спели несколько песен, а потом обнялись и пожелали друг другу спокойной ночи.

Руфиний вспомнил его руки, жесткую бороду, прижавшуюся к щеке, запах вина и чистый запах пота, какой бывает у человека, большую часть времени проводящего на воздухе.

На пол легла лунная дорожка.

«К черту», — подумал он. Сбросил ноги на холодные твердые плиты. Встал, потянулся, сбросив ночное наваждение.

Свечку зажигать ни к чему. В комнате ориентировался он не хуже хозяйской кошки, сделавшись сразу же ее любимцем. Баловал он ее без меры, и маленького Марка — тоже. Вынул из шкафа походную одежду. Оружие, постельные принадлежности и продукты были у него наготове.

По темному коридору он шел, ощупывая стену. При свете дня стена эта выглядела красиво: не зря же расписывала ее Верания. Руфиний скучал по свободе и беспорядку собственного дома. Из-за долгого отсутствия и лени, охватившей его в городе, домом он пока не обзавелся. К тому же мазанку в этом городе-фениксе возводить теперь было нельзя. Когда-нибудь потом он этим займется. Сейчас же он был благодарен Грациллонию и Верании за то, что они предоставили ему комнату в своем доме.

А в дела его они не вмешивались. Когда он исчезал, они просто улыбались и говорили:

— Опять он загулял.

Он прошел через атрий. Дверь открывалась прямо на улицу. Такой роскоши, как портик, они себе позволить не могли. Луна светила очень ярко, хотя до полнолуния оставался еще день. Жаль, что не попрощался с Грациллонием и Веранией, не поблагодарил их… но не будить же их, в самом деле.

Сандалии стучали по булыжной мостовой. Вряд ли Конфлюэнт когда-нибудь обзаведется римскими плитами для мощения улиц. Теперь только богатые старинные города могли ими похвастаться. И все же чистые улицы намного приятнее. Руфиний обходил лошадиный навоз и кучи мусора. Грациллоний страшно сердился и выговаривал жителям, хотя надежды на то, что у них будет так же чисто, как в Исе, уже не оставалось.

Не будет уже и башен над морем. Руфиний спешил мимо домов, отбрасывавших тени.

Он подошел к земляному валу, мох на нем намок от росы. За приоткрытыми южными воротами с деревянными башнями виднелась река и перекинутый через нее мост. Высоко в небе плыла луна. Со своими пятнами она казалась ему похожей на горюющую старуху. Мерцали звезды. Легкий ветер доносил запах дикого чабреца.

Руфиний вдыхал его полной грудью. Сейчас он пойдет туда, где он растет.

— Стой! — остановил его возглас часового из северной башни. — Кто идет?

— Друг, — засмеялся Руфиний. — Враги ходят с другой стороны, разве не знаешь?

— А, да это ты, — засмеялся и часовой. — Лунный кот. Ладно, иди с Богом, куда тебе надо.

«Я, пожалуй, с Ним не пойду, — подумал Руфиний, проходя в массивные, обитые железом ворота. — Или, скорее Он со мной не пойдет».

Лунный свет плыл по реке. За мостом, в сторону Дариоритума Венеторума, тянулась вдоль левого берега лента дороги. Как только дорога эта пойдет мимо леса, он свернет на тропу, известную лишь немногим.

Ступил на мост. Вода бурлила, натыкаясь на камни.

В лесу жил человек, любивший его — довольно робко, — но Руфиний надеялся внушить ему уверенность. Дом его был не так далеко отсюда. Потом они будут спать допоздна, и он задержится в лесу на несколько дней.

«Когда я буду с ним, — думал Руфиний, — буду представлять тебя, Граллон. — Он криво улыбнулся. — Бедный мой старый друг! Как бы ты ужаснулся, если бы знал мои мысли».

Она вынырнула из реки и вскочила на опору моста. С обнаженного тела стекала вода.

Руфиний остановился. Он остался с ней один на один. Крик часового, заметившего это, донесся до него, словно с того света.

Она обнажила в улыбке белые, как у акулы, зубы. «Неужели ты думал, что я позволю тебе уйти?» — услышал он.

Она встала совсем близко. Он вытащил римский меч и нанес удар. Меч отскочил и выпал из его ладони. Она обняла его холодными, как лед, руками.

— Ох, Дахут…

Руфиний был не в силах высвободиться из объятий. Они опрокинулись в реку, и течение его подхватило. Последнее, что ощутил он, был ее поцелуй.

Низкие тучи на багровом небе надвинулись на лес. Ветер шевелил листья. Птиц не было слышно. В камышах бормотал что-то тусклый Стегир.

Грациллоний остановился у дуба и спешился. Фавоний заржал. Он привязал жеребца. Нимета, должно быть, услышала и вышла из дома. Волосы ее — единственное яркое пятно на блеклом фоне. Остановившись перед Грациллонием, она молча на него смотрела. Похоже, им обоим трудно было начать разговор.

— Ну, и как ты тут? — спросил он ее наконец. Он не видел ее несколько месяцев. С тех пор она сильно похудела. Носик с горбинкой осыпали веснушки. Рукава простого серого платья были немного коротки, и он заметил, что правая ее рука усохла почти до кости.

Резкая манера осталась при ней.

— Я знаю, почему ты приехал.

Плохое начало.

— Я так и предполагал, — ответил он. — Но как ты смогла?

Она грустно засмеялась:

— Не с помощью колдовства. Мне рассказали. — Холодность ее исчезла. Она сморгнула слезы, и, задрожав, бросилась ему на грудь. — Ох, папа!

Грациллоний прижал ее к себе, гладил по буйной шевелюре.

— Ты ведь тоже любила Руфиния, правда? — бормотал он.

— Да, он б-был добрым и веселым, и он так любил тебя, даже когда все мы от тебя отвернулись… — Она отстранилась и сердито стряхнула слезы левой рукой.

Он не удержался и задал мучивший его вопрос:

— Что это было? Часовой не уверен в том, что увидел. Ему показалось, что там была женщина, бледная, как луна, но… мы не знаем. Искали и на берегу, и в реке, но тела так и не нашли.

Нимета взяла себя в руки.

— И не найдете, — сказала тихо и холодно. — Его унесло в море.

— Ты в этом разбираешься. Можешь ли сказать… что это было?

— Дахут.

— Может быть, демон в ее обличье?

— Она сама. Она утонула вместе с Исом, но Они не дали ей умереть.

Он подозревал это, но молился, чтобы подозрения его оказались неправдой.

— А кто такие Они? — спросил он.

— Те Трое. Они назначили ее своим мстителем за город.

— Отчего ты так уверена? Откуда ты это знаешь?

— Из снов, гаданий. Из тех картин, что я видела в пруду и в дыме жертвенного огня.

— Но ведь ты могла и ошибиться. Все эти годы ты живешь здесь одна, так и с ума сойти недолго.

В голосе послышалась горечь:

— Пришел ли бы ты ко мне, если бы не верил, что я скажу правду? Отец, я знаю этих богов. Я последняя из их почитателей.

Горло ему стиснуло.

— Ты служишь богам, которые убили твою мать. Почему?

Она слабо пожала здоровым плечом:

— Они всегда были на этой земле. Других богов у меня нет. Эпона и остальные боги превратились в эльфов, фантомов, да я и сомневаюсь, что они пришли бы ко мне, если бы я их позвала. Вотан и его воинство — чужестранцы. А для того чтобы быть свободной, у меня должны быть силы. Я получаю их от Лера, Тараниса и Белисамы.

— У Христа силы больше.

Она напряглась:

— Он лишил бы меня свободы.

Ненависть исчезла, а на ее место пришла сильная жалость к ней и огромная усталость.

— Я часто слышал такое возражение, — сказал он. — В который раз я тебя прошу: подумай. Разве Верания рабыня? Пойдем же со мной. Она будет тебе сестрой, и пока я жив — ты будешь сама себе госпожа. И потом тоже, если Господь позволит мне построить то, что я стараюсь построить. Пойдем же домой, Нимета. Ведь ты моя дочь и дочь Форсквилис, которую я любил.

Страх, который увидел он в расширившихся зеленых глазах, полоснул его по сердцу. Подняв левую руку, как бы защищаясь, она прошептала:

— Дахут найдет меня.

— Что? Тебя?

— Ведь это я помогла Руфинию в убийстве Ниалла.

«Ради меня», — понял он и хотел снова прижать ее к себе, но не смог пошевелиться.

— Она и не умирает до сих пор, потому что хочет отомстить за Ниалла. Ей известно, где находятся все те, кто лишил его жизни, — Нимета покачала головой, от резкого движения высохшая рука ее качнулась. — В Стегир, думаю, она приплыть не может. Из моря сюда не попасть. А вот в Одиту она вполне может попасть.

Замолчала и вроде бы успокоилась. Грациллоний ощупью пробирался к здравому смыслу.

— Руфиний был язычником… хотя нет, он, скорее всего, ни в кого не верил. Ты же… Христос защитит тебя.

— Если я его приму. — Дочь покачала рыжей головой. — А в сердце моем нет этого.

Ну а что же он сам? — подумал он. Зачем он искал Христа? Может, хотел защиты от зла? Ему казалось, что Христос стоит между миром и хаосом, словно центурион между Римом и варварами. Грациллоний знал, что Христос жил, так же, как знал, что есть император, пусть он и не видел ни того, ни другого. Христом он восхищался, но любил ли он Его?

— Он примет тебя, если попросишь, — сказал Грациллоний.

Гордыня ее вдруг сломалась. Она посмотрела в темноту леса.

— Примет ли? — прошептала еле слышно. — Сможет ли? Отец, ты не знаешь, что натворила я за свою жизнь.

На душе стало еще тяжелее.

— Я знаю больше, чем ты думаешь, — сказал Грациллоний. — Воды Его смывают с нас все грехи. — «Вот почему до сих пор я не принял крещение», — подумал он.

— Ну так что же, поговори со своим епископом о Дахут, — сказала она, пытаясь сохранить независимость. — Я рассказала тебе все, что мне стало известно.

— Нимета, — умоляюще сказал он, — ты не должна больше страдать в одиночестве, бедности, страхе. Позволь же тем, кто тебя любит, помочь тебе.

К ней снова вернулась храбрость.

— О, да у меня не так все плохо. У меня есть дом, кошки… — Она даже улыбнулась. — Ты их не видел. Они в доме. Три котенка. У меня свобода и этот дремучий лес… — голос ее дрогнул: — Папа, лишь о тебе я иногда плачу.

В лесу застонал ветер. Упали первые капли дождя.

Саломон застал Грациллония за работой в нескольких милях от Конфлюэнта. Что ж, человек должен трудиться, как бы ни было тяжело у него на сердце.

Как-никак, он куриал и отвечает за жизни многих людей, а люди нуждаются в достойном существовании. Нельзя же без конца тратить пиратское золото. После женитьбы он вошел в партнерские отношения с Апулеем. Сенатор финансировал работы, а Грациллоний — сын фермера, солдат, правитель — осуществлял их. Партнерство их в этом году дало отличные результаты. Большие территории расчистили под пахотные земли. Грациллоний занялся коневодством. Фавоний был племенным жеребцом, и он намеревался вырастить много таких лошадей, подыскивая где только мог лучших племенных кобыл. Это сулило надежный и постоянный доход. Рим всегда будет нуждаться в кавалерии.

В тот день огораживали луг, и Грациллоний трудился вместе со всеми. Работа не приносила ему прежней радости. Впрочем, последнее время никакая работа его не увлекала. Ну что ж, хоть мышцы разомнет. Саломон, как обычно, примчался на бешеной скорости, натянул поводья, так что лошадь встала на дыбы.

— Привет! — закричал он.

Грациллоний прищурился. Солнце окружило нимбом голову с каштановыми, как у Верании, волосами. В свои шестнадцать Саломон пока еще не брился, но выглядел уже как вполне взрослый юноша. Подростковая неуклюжесть исчезла, тело стало крепким и гибким. На нем были полосатая туника и бриджи сумасшедшей расцветки.

— Что ты носишься как угорелый? — проворчал Грациллоний.

Саломон слегка поморщился, но не осмелился противостоять резкости зятя.

— Вы хотели узнать, когда вернется Корентин. Так вот: он вернулся.

«Такое событие оправдывает галоп, — подумал Грациллоний. Надо сегодня же встретиться с епископом».

— Спасибо, — поблагодарил он Саломона. Дав указания старшему рабочему, вскочил на Фавония.

С неба лился благодатный свет. Над белым клевером летали пчелы. Щекотал ноздри запах дикой моркови. Кружевные листья ее напоминали морскую пену… Какая погода сейчас в Исе? Ему представился туман, огромные волны, бьющиеся о скалы, и руины. Злые силы вроде бы ненавидят солнечный свет. Ныла душа.

Возле поросшей травой крепостной стены Саломон попрощался с ним и ускакал, видимо, в поисках более веселой компании. Грациллоний продолжил путь. Церковь все еще строили. Корентин надеялся сделать ее собором и открыть до наступления зимы. Расширение и украшение здания, возможно, будет продолжаться еще несколько десятилетий. Грациллонию это казалось странным, но что поделаешь, наступают новые времена.

Епископ был дома, в Аквилоне. Корентин встретил его в дверях. С минуту глаза из-под кустистых бровей пристально вглядывались в гостя.

— Входи, сын мой, — сказал он ласково. — Входи же, давай поговорим.

Грациллоний пошел за ним в комнату. Подчиняясь жесту, тяжело опустился на табурет. Корентин разбавил вино водой и налил в бокалы.

— Ну, как прошла поездка? — спросил Грациллоний без предисловия.

— В ужасных спорах, — ответил Корентин. — Пришлось проявить упорство. Дело тут даже не в Брисие. Он только думал, что влияния у него больше, чем у меня. Пришлось расставить все на свои места. А вот когда мы явились к Глабриону, он тут же принял сторону губернатора и отстаивал его доводы с пеной у рта.

— Не понимаю.

— В самом деле? Я думал, ты в курсе. Разговор зашел о правах церкви, любой церкви. Возможно, ты не обратил внимания, да и немудрено: у тебя в то время столько было забот. Семь лет назад император отменил права церкви, и это вызвало такие бурные протесты, что год спустя он отменил свой же указ.

«От этого полоумного Гонория всего можно ожидать, — подумал Грациллоний. — В прошлом году закрыл Колизей, запретил бои гладиаторов… ну это, разумеется, дело хорошее, да зачем же он столько времени их разрешал? Да, а потом еще после победы, одержанной Стилихоном, устроил праздник в собственную честь. Тоже мне, триумфатор».

Да ладно, все это неважно.

— В указе нет ясности, — продолжил Корентин. — Во многих отношениях его можно трактовать как ограничение прав. Каких, например, беженцев мы можем принять? Только ли христиан? — Он предложил гостю бокал.

Грациллоний выпил, не заметив вкуса.

— А, теперь я вспомнил, — пробормотал он. — Извини меня. В голове последнее время какая-то каша. Тебе нужна свобода, с тем чтобы решения выносить самому, так?

— Вот именно, — Корентин так и не сел. Долговязая фигура его возвышалась над Грациллонием, сгорбившимся на табурете. — А губернатору не нравится это так же сильно, как и императору. Получается, церковь ставит себя выше государства, что, разумеется, совершенно справедливо. — Он сделал большой глоток. — И спорил-то я, имея в виду тебя. Конфлюэнт привлекает новых людей, сюда приходят даже из далекой Британии. Не так-то просто их подчинить. Опора на церковь придаст им новые силы. В общем, свою независимость я не отдал, но и мне, и другим священникам, кто думает так же, предстоит долгая борьба. Это ясно и римскому папе, и императору, кто бы им ни был и где бы ни находился.

«Это верно, — подумал Грациллоний. — Гонорий находился сейчас в Равенне, из которой рукой подать было до Константинополя. И Стилихон недавно переехал из столицы Галлии Треверорума на юг, в Арелату, тоже у моря. Похоже, границы сближаются, а, может, обрушиваются?»

— Но ведь ты пришел ко мне не за этим, Грациллоний, — услышал он.

Бывший король уставился в бокал, который зажал коленями:

— Ты уже слышал?

— Да, конечно. Бедный Руфиний. Ужасный конец. Я буду за него молиться. Жаль, что он не успел увидеть Свет, или… ну, ладно, будем просить о милосердии к нему, если это возможно. Все мы слишком многим ему обязаны.

Грациллоний еле выдавил из себя:

— Это Дахут его убила.

Корентин взял его за плечо:

— Ты уже боялся чего-то в этом роде после сражения в Исе. И я тоже. Но, может, то был… демон или дьявольские силы.

Грациллоний покачал головой:

— Теперь я уверен. Это Дахут.

Корентин помолчал.

— Не буду тебя спрашивать, откуда ты это знаешь, — сказал он. — Боюсь, ты прав. Сатана бродит по Арморике.

— Она… — Грациллоний не мог продолжать.

— Окончательно пропала, — закончил Корентин.

Грациллоний поднял на него глаза. Он стоял перед ним, словно древний дуб, обвитый серым плющом.

— А мы не можем… ты не можешь ничего сделать?

— Мы можем лишь молиться о чуде, — в голосе его сочувствие смешивалось с непреклонностью. — С сатанинскими силами не так все просто. Я, конечно, могу только гадать, но мне кажется, что изгнание духов можно провести только в ее присутствии. А она при этом может убежать от Креста и посмеяться над ним издали.

Грациллоний вскочил. Табурет отлетел в одну сторону, бокал с недопитым вином — в другую.

— Но не можем же мы ее бросить! — воскликнул он.

Корентин развел огромные ладони:

— Чего же ты от меня ждешь? Изгнание духов отправит ее сразу в ад, на вечное мучение.

— Ох нет, только не это. Разве нельзя ей спастись?

Казалось, Корентин враз постарел.

— Я не знаю, как это сделать. Сейчас она, по крайней мере, не горит. Она отомстила. Может, теперь она не покинет Ис. Оставь ее там с акулами и с Богом.

— Это… трудно сделать.

Корентин обнял его так, как он обнимал Нимету.

— Я тебя понимаю, но постарайся же отвлечься от грустных мыслей. Ведь ты же сильный человек и должен жить дальше. Не мог же я в тебе ошибиться.

— Я старался, — пробормотал Грациллоний, уткнувшись в его грубую одежду.

— Старайся еще. Ты должен. Сын мой, друг мой, ведь ты не первый отец, чья маленькая дочь сбилась с пути, и не последний. Ты не имеешь права отстраняться от людей, которые в тебе нуждаются. Они достойны твоей любви. — Давай помолимся вместе. В Христе сила. Он поможет.

И потом:

— В Христе радость. Как и в твоих любимых. Иди к ним домой.

В доме его встретила Верания, а рядом с ней — его сын.

В этот осенний день ветер со свистом носился над стерней и гонял яркие листья, срывавшиеся с деревьев. Работники на ферме Друза удивились, когда к их воротам подъехал всадник. Время было хлопотливое, готовились к зиме.

— Хозяин в городе, сэр, продает скот, — сказал управляющий. — Приедет дня через два.

— Знаю, — ответил Эвирион Балтизи. — Я его там видел, и он просил, чтобы я сюда заехал и сообщил одну новость.

Спешившись, он вошел в дом и поздоровался с хозяйкой. Она его угостила, но так как у нее было много работы, отправила его к Тере. Ему того и надо было. Приехал он именно к ней.

Нашел он ее в домике, в котором она жила вместе с детьми. Дом был построен недавно, простой, но уютный. Находился он в некотором удалении от остальных построек. У Теры был свой огород и свинарник. Вокруг ходили куры. Тера мариновала мясо. Воздух в единственной комнате пропах уксусом. Младший ее ребенок играл в углу, остальные дети занимались посильной работой на ферме.

— О, кого я вижу! Капитан! Как хорошо! — закричала она, как только он вошел. — Каким ветром тебя сюда занесло?

— Захотелось посмотреть, как ты тут живешь, — ответил он.

— Кто, я? Очень хорошо, спасибо. А ты?

— Да вот вернулся, как видишь, — проворчал он. — Долгое было путешествие. — А потом, смягчившись: — Я тут вчера слышал: ты продала дома Маэлоха, что в Конфлюэнте, и переехала сюда. Может, у тебя трудности? Он был моим товарищем. Я всегда готов помочь его вдове.

Она рассмеялась:

— Очень приятно, что ты меня так называешь, — она указала на два табурета, отставила свои припасы, вытерла руки, налила полные кружки меда из маленького бочонка и уселась рядом с ним. — Ты очень добр, но за меня не беспокойся. С тех пор как Маэлоха не стало, в городе мне стало плохо. Ну, кто я такая, единственная некрещеная. Мне и работу могли предложить самую что ни на есть последнюю. А здесь я опять свободна, и лес рядом, и люди ко мне хорошо относятся.

— Так ты не наемная работница у Друза?

— Нет, скорее арендатор. Жить одной, да еще и с маленькими детьми, небезопасно.

Эвирион постарался отбросить от себя мрачные мысли и, обратившись к ребенку, сыну Маэлоха, восхищенно пощелкал языком, понимая, что мать ждет от него этого.

— Ну, а как ты все это устроила?

— Король Граллон помог, — сказал Тера. — Обратилась к нему, когда невмочь мне стали соседская злоба да улицы эти узкие. Жаль, что сразу этого не сделала. Он мне очень помог. Друз взял мой дом не то для продажи, не то для аренды, а взамен построил мне вот это жилище и участком разрешил пользоваться. Мы с детьми на него работаем. Он нам платит и охраняет, — она довольно вздохнула. — На чистом воздухе, и сами себе хозяева. Так что молюсь за их здоровье — за Граллона и Друза, — только ты им об этом не говори. Вреда им от этого никакого не будет, правда? А, может, и поможет немножко. У Граллона столько дел, ему нужна помощь.

— Не знаешь, как у него сейчас дела? — обеспокоенно спросил Эвирион. — Слышал я мало, да и то как-то путано. Дома его не застал, так что сам я не мог ничего узнать.

— Он был сам не свой с тех пор, как погиб Руфиний. Слухи об этом ходили какие-то жуткие. Неудивительно, что он запретил об этом говорить. Да разве людям рот заткнешь. Стали шептаться по углам.

Эвирион кивнул:

— Да, история темная. Я о нем очень беспокоюсь.

— Успокойся. С тех пор прошло несколько месяцев, и он оправился. И не то, чтобы я сама это видела. Просто доходят до меня слухи. Вот и Друз с женой о нем говорили. Они тоже его очень любят. Да и местные людишки шептались. Думаю, тут Верания постаралась. Что за девчонка!

— Ну и слава Богу, — выдохнул Эвирион.

Тера скосила на него глаз:

— Вроде раньше ты его в друзьях не числил.

— Так это давно было, сразу после потопа. Ну а позже… особенно после битвы в Исе… он нам всем нужен.

— А ты мало-помалу его и полюбил. — И лукаво добавила: — И его, и его хорошенькую незамужнюю дочку.

В то же мгновение Тера поняла, что зашла слишком далеко, и торопливо продолжила:

— Но как твои-то дела? Путешествие, говоришь, долгое. Куда же ездил? И что там случилось?

Эвирион помрачнел еще больше.

— После гибели Ниалла я думал, что теперь все будет спокойно. Поначалу так и было. В северной Эриу, западной Альбе и Британии мы хорошо поторговали. А вот когда отправились домой, дважды повстречались с саксами. У них было много галер, и все кинулись за нами. Ни размеры, ни вооружение «Бреннилис» нас бы не спасли, если бы не скорость. Дуй ветер в другую сторону, лежал бы я сейчас на дне. Собираются огромные стаи волков. На будущий год мы услышим их вой у наших порогов.

Тера крепко сжала кружку:

— Несмотря на то, что случилось весной?

— Ну, саксы и скотты одновременно не явятся, — убежденно сказал Эвирион. — Маэлох об этом позаботился.

Тера заглянула ему в глаза и тихонько спросила:

— Правда? Ниалл ведь погиб не в Исе. Слухи ходят об этом, но все разные. Так что же с Маэлохом случилось? Почему он погиб?

Эвирион сделал вид, что не понял ее:

— Он преследовал шлюпки скоттов, ты это знаешь. В одной из них был Ниалл. Маэлох уже почти догнал его. А тут вдруг начался ветер и туман. Странная была погода в тот день.

— И вправду странная, — теперь она смотрела поверх него. — Я тут гадала по-своему, все пыталась узнать, что же там случилось. Ничего не вышло. Беспомощна я против того, что произошло. — Выпрямилась и сказала почти весело: — Ну, зачем мы все о грустном? Прожитые дни никто у нас не отнимет.

Черные месяцы не обязательно темные и мрачные. Напротив, они могут быть наполнены бездельем и удовольствиями. И в самом деле, летние труды закончены, а нынешней зимой выдалось много солнечных дней. Предстояло несколько мелких праздников, а потом и большой — зимнее равноденствие. Грациллоний и Верания удивляли слуг, частенько оставаясь в постели допоздна.

В комнате горели две свечи. Она переняла у него эту привычку, к которой он приучился в Исе. Обходились без медника: ведь на улице не слишком холодно, а дом у них теплый. Он чувствовал сладкий запах ее пота.

Верания села на скомканной простыне и потянулась за лежавшей на столе булочкой с изюмом, отломила кусок и протянула ему.

— Возьми, — предложила она.

— Спасибо, я пока не голоден.

— Ешь, набирайся сил. Они тебе понадобятся.

Он откусил из ее рук.

— Как, опять? — удивился он. — А все считают тебя такой скромной.

Она сморщила нос:

— Ха, не так-то хорошо ты знаешь женщин, как тебе кажется. В Арморике мне все завидуют.

Она склонилась над его подушкой, и волосы ее укрыли их, словно занавеской. Он взял ее за грудь, и тут же закапало молоко. Удивительно, как такая тоненькая женщина более года кормила ребенка. Может, поэтому она и не беременела больше. Оба они надеялись, что причина только в этом. И нельзя сказать, чтобы они не старались, во всяком случае с тех пор, как он оправился от горя.

Свободная рука ее беззастенчиво нырнула под одеяло.

— Ну-ну, — засмеялась она.

— Ох, дай отдохнуть.

Она подняла брови:

— Если ты устал, можешь здесь и оставаться…

— Нет-нет. Как можно устать с такой, как ты? Да я скорее в пыль рассыплюсь. — Он обнял ее за нежные лопатки.

— А что бы сказали люди, знай они, как этот грубый жесткий Грациллоний любит обниматься и как хорошо у него это получается? Как удачно, что и я это люблю.

— Да, у тебя это здорово получается.

Она прижалась губами к его рту и зарычала:

— Р-р-р.

В дверь забарабанили.

— Какого черта? — заворчал он.

Стучали изо всех сил. Слуги никогда бы себе этого не позволили.

— Иду! — крикнул он. Он чувствовал злость из-за того, что помешали, какая бы ни была тому причина.

Верания натянула простыню до подбородка. Грациллоний и не подумал прикрыться. За дверью, разумеется, был мужчина: женщина не могла так сильно стучать. Грациллоний открыл дверь.

В коридоре стоял Саломон. На нем была одна туника, он даже сандалии не застегнул. Должно быть, скинул тапочки и побежал. Он и сейчас не мог отдышаться. Плечи сотрясались от рыданий, из глаз бежали слезы.

— Отец умер, — всхлипнул он.

Ясное, великолепное звездное небо выгнулось над городом. В руках у Саломона был фонарь. Он взял его у Грациллония, так как свой захватить не догадался. Пока бежал к ним, в кровь исцарапал ноги. То там, то тут встречались им горевшее окно или одинокий пешеход, но выйдя из Конфлюэнта, они остались совершенно одни. Лишь звучали их неровные шаги да тихонько пела речная вода.

— Мы только кончили завтракать, — говорил Саломон. Голос его звучал безжизненно. Дыхание поднималось прозрачной струйкой. — Вчера вечером к нам приходил курьер, а отец был в это время в церкви. Вернулся, когда мы с матерью уже спали, поэтому ничего ему не сказали. А утром, — только услышал, — сразу же послал за ним. «Конечно, — подумал Грациллоний. Апулей вставал рано и немедленно принимался за дела».

— Курьера в гостинице не оказалось: он ночевал у знакомых, так что нашли его не сразу. Отец начал сердиться. Вы же знаете, он, когда сердился, голоса никогда не повышал, но глотал слова. Мне показалось, он нервничает по пустякам. Последние дни он чувствовал себя неважно, хотя и не говорил об этом. Если же жаловался на боль, то можно было не сомневаться, что так оно и есть. Ну вот, когда курьер принес ему письмо от губернатора, отец открыл его и стал читать возле окна. Я увидел, что он нахмурился и сжал губы, а потом колени у него подогнулись, и он упал. При падении ударился головой, не слишком сильно, чуть оцарапался, но лежал, задыхаясь. Быстрые такие вздохи, тяжелые, а потом стал дышать все реже, и глаза закатились. Пульс только бился на шее, как в лихорадке. Мы сбежались, пытались помочь, хотели уложить его на кровать. Мама послала за врачом, а он вдруг перестал дышать, и пульс уже не бился.

— А что было в том письме? — Грациллоний не знал, о чем еще спросить.

— Да какая разница? — закричал Саломон. — Ведь отец умер!

Верания очень крепко схватила мужа за руку.

В доме повсюду горели лампы и свечи. Ровинда распорядилась, чтобы Апулея уложили на кушетку и прикрыли одеялом. Она сама закрыла ему глаза и стерла с губ пену. Когда в дом вошла Верания с Грациллонием и Саломоном, быстро прикрыла лицо мужа простыней.

— Мама, я хочу на него посмотреть! — Верания по-детски недоумевала.

— Подожди немного, моя милая, — ответила женщина.

«Она хочет, чтобы разгладилась предсмертная гримаса и лицо утратило бы выражение, — подумал Грациллоний. — Но и позже, когда появятся трупные пятна, смотреть ни к чему».

Верания упала в материнские объятия. Саломон отошел в сторону и стоял неподвижно. Врач взял Грациллония за рукав. Отошли в угол.

— Бог, должно быть, любил его, — тихо сказал врач. — Он, конечно же, того заслуживает. Скорее всего, он вообще ничего не почувствовал.

— Но ведь это жестокий удар для семьи, — возразил Грациллоний, тоже шепотом. — Без всякого предупреждения. Закончить разом вот так.

— Божья воля.

Грациллоний рубанул рукой воздух. Потом опомнился. Кто он такой, чтобы осуждать Бога? Значит, Апулея ждали на Небесах. Казалось бы, родные и друзья должны были за него только порадоваться. Отчего это невозможно?

— Я распоряжусь, — сказал Грациллоний. — Благодарю вас за участие. Ровинда — мужественная женщина. Она справится.

Ровинда и Верания тихо о чем-то говорили. Мать подозвала к себе Саломона. Грациллония это царапнуло, но Верания ласково посмотрела на него, и он успокоился. Все естественно: им нужно побыть втроем.

Он осмотрелся и увидел две связанные друг с другом восковые дощечки. Видимо, кто-то их поднял и положил на стол. Депеша. Грациллоний подошел и стал читать. Он увидел ужас в глазах Верании, заметившей это, и одобряюще ей улыбнулся. Хотя ничего хорошего от письма он не ждал, не могло же оно убить Апулея.

Послание было из тех, многочисленные копии которых из губернаторской администрации рассылались во все подведомственные места.

К границам Италии двигались германские племена. Это были остготы и двигались они с Днестра, вытесняемые гуннами. Командовал готами пользовавшийся дурной славой Радагай. Они уже перешли Данувий. Впереди их бежали испуганные толпы.

Прокуратор Бакка и Руна сделались добрыми знакомыми. Встречи их отличались целомудренностью. Они взаимно наслаждались общением друг с другом. Лучшей компании в этом провинциальном городе ей было не найти. Она часто бывала у него в гостях, да и он иногда навещал ее, любовался ее работой. Она занималась копированием старинных книг да пыталась иногда восполнить пробелы в истории Турона.

Она жила среди монахинь, но пострижена не была. При епископе Брисие, впрочем, значительные послабления были сделаны и для религиозных общин. Руне было здесь свободно и вполне комфортно. До чувственных наслаждений она не снисходила.

— Я пригласил вас сегодня, потому что нуждаюсь в вашем совете, — сказал ей Бакка после того, как они вместе пообедали и удалились в его скрипторий. На всякий случай оставили дверь открытой, но никто бы и не осмелился пройти мимо. Обстановка в этой комнате была намного проще, чем можно было ожидать. В ней было несколько красивых книг, произведения Аристофана, Овидия, Катулла. За темными окнами лил дождь.

— Вот как? — пробормотала Руна. Она уселась на диван и разгладила юбку. Платье было простым, строгого фасона, как и следовало женщине ее положения, однако темный дорогой материал выгодно подчеркивал ее белую кожу и волосы цвета воронова крыла. — Вы мне льстите. О чем вы хотите посоветоваться?

Длинное худое тело прокуратора подалось вперед.

— Я хотел сначала поговорить с вами, а потом уже и с губернатором Глабрионом. Я хочу, чтобы он прислушался.

Руна выжидающе посмотрела на него.

— Слышали? — спросил он. — Трибун Аквилона, Апулей Верон, скончался.

— В самом деле? Он, однако, был уже не молод, правда? — и расспрашивать не стала, лишь добавила: — Да упокоит Господь его душу.

— Вопрос в том, кто будет его преемником.

Руна слегка порозовела. Ноздри расширились.

— В гнезде смутьянов должен быть сильный человек.

— Вот именно. Что вы можете сказать о Гае Валерии Грациллонии?

— Вы шутите! — воскликнула она.

— Даже и не думал, — ответил он серьезно. — Послушайте. Ситуация там серьезная: смешанное население, напряженные взаимоотношения, недовольство, да и мало ли что, о чем мы не имеем понятия. Если мы назначим своего человека, он окажется в совершенно невозможном положении. Я бы на такую работу ни за что не согласился.

— Надо заставить их подчиниться. Апулей всегда был на стороне Грациллония. А новый трибун этого делать не станет, будет спорить, возражать. Если потребуется, и войска введет.

Бакка вздохнул.

— Тут не так все просто. Аквилон и Конфлюэнт имеют для нас большее значение, чем вы предполагаете.

— Но ведь Грациллоний всегда был для вас занозой в пальце.

— Это верно. Однако, скажу вам откровенно, несмотря на все, что мы делали, он сделал свою территорию процветающей. Население растет. Туда идут трудолюбивые иммигранты — и легально, и нелегально. Так что они не позволят его убрать. Заноза, говорите? Пусть он будет бастионом. Господь знает, как мы в этом сейчас нуждаемся.

Руна нахмурилась и закусила губу.

— В прошлом году летом он спас нас от набега скоттов, — напомнил Бакка, — а сейчас Италию грабят остготы, и я не знаю, пошлет ли Он нам очередное чудо. То, что Он так неожиданно прибрал Апулея, — мне кажется, означает, что чуда больше не будет.

— А можете ли вы доверять Грациллонию? — резко спросила Руна. — Решаетесь ли?

— А вы сами как думаете? Вы ведь… Хорошо его знали.

Она опустила глаза и сжала кулаки.

— Позабудьте об обидах, — настаивал Бакка. — Скажите честно, как бы вам ни было горько. Подумайте о Риме.

Она посмотрела на него.

— Вы что-то очень серьезны.

— Тут уже не до комедий, госпожа. Империя — моя мать. А ему кем она приходится?

Руна сидела молча, прислушиваясь к ливню, а потом нехотя сказала:

— У меня не было причин сомневаться в его патриотизме.

Бакка слегка улыбнулся:

— Благодарю вас. Я так и думал, но мне хотелось, чтобы вы это подтвердили.

— Он… слишком упрям. Делает все по-своему.

Бакка кивнул:

— Упрямство доводило его до нарушения субординации, и не один раз. Но не до открытого мятежа. Ему не хватает гибкости и политического опыта. Он ведь не станет устраивать заговор против нас?

— Нет, — презрительно сказала она. — Он не так умен.

Бакка смотрел на стекавшие по стеклам струи.

— Я почти жалею об этом. Каким бы он мог стать императором.

Она откинулась на спинку стула. — Вы это серьезно?

— Может быть. Сами посмотрите, что он сделал в Исе, а теперь и в Конфлюэнте. Мне даже кажется, захоти он стать кардиналом, я бы его поддержал.

Она украдкой взглянула на дверь. В коридоре никого не было. Тем не менее она наклонилась вперед и понизила голос.

— Это чрезвычайно опасный разговор.

— Я вам доверяю, — сказал он.

Она была тронута.

— Благодарю вас.

Бакка щелкнул пальцами:

— Нам чрезвычайно нужен лидер — сильный, способный и… честный. У Стилихона с варварами двойные игры не срабатывают, — он выпрямился. — Ну, так вы думаете, что с Грациллонием как с трибуном можно иметь дело?

— Это будет трудно, — предупредила она. — Вам придется идти ему на уступки.

— Это очевидно. Придется перестать вставлять ему палки в колеса и постараться убедить, что не такие уж мы плохие ребята. — Бакка рассмеялся. — Надеюсь, Нагон Демари не слишком расстроится.

Вернулась весна, украсила зеленью и цветами зимние могилы. Дни стали длиннее ночей. Потянулись домой перелетные птицы.

Остготы и их союзники грабили Италию. В тех же местах, куда они пока не пришли, поселился страх. Империя судорожно искала рекрутов и засылала в провинции своих представителей. Они предлагали десять солидов[22] за добровольное поступление в армию, три солида за службу, а остаток — когда опасность минует — при выходе на демобилизацию. Рабам давали два солида и свободу.

Мало кто соглашался на это в северной Галлии. Опасность угрожала их собственным очагам. Саксы высаживались на берег, грабили и жгли дома. Население начало строить защитные укрепления. Так они могли продержаться хотя бы год. Британию опустошали пикты и скотты. Торговые корабли не выходили из порта. Даже рыбаки не смели слишком удаляться от берега. Уловы их были теперь ничтожны, урожай загублен, начинался голод.

Сразу после Пасхи Нагон Демари приехал в Конфлюэнт.

Грациллоний обычно принимал посетителей дома. Так создавалась непринужденная обстановка. Он разговаривал с вождями из Озисмии, заезжими путешественниками или простыми людьми, попавшими в затруднительное положение. Новая большая базилика в Конфлюэнте была недостроена, а на даче — хоть она и была много лучше остальных зданий — встречаться было рискованно, так как находилась она за крепостной стеной. Базилику в Аквилоне занимали бездомные и сироты. Корентин согласился с Грациллонием, что нужды этих несчастных стояли на первом месте.

— Я не потерплю этого человека в моем доме, — сказала Верания. Иногда она бывала непреклонна. Так как случалось это редко, относились к таким заявлениям весьма внимательно. Тем более что Грациллоний разделял ее чувства. На притяжательное местоимение внимания не обратил. В их взаимоотношениях такие мелочи значения не имели.

Он послал приглашение в гостиницу. Решил написать записку, а не передавать на словах. Важно было каждое слово.

«Приходите в полдень в базилику Конфлюэнта».

В комнате, которую он занимал, слышен был громкий стук: это шли строительные работы. Стены комнаты были оштукатурены, плитку на цементный пол пока не положили. Из мебели стояло несколько табуретов да стол с письменными принадлежностями — деревянные дощечки, чернила, гусиные перья, дощечки из воска с прилагавшимися к ним специальными перьями. Грациллоний не поднялся, когда в комнату вошел Нагон, и молчал, пока тот первым не поздоровался. Указал посетителю на табурет.

Нагон сел. Плоское лицо покрылось красными пятнами.

— Так вот как ты принимаешь имперского чиновника? — прорычал он.

Грациллоний улыбнулся:

— Именно так.

— Поосторожней. Будь очень осторожен.

— А ты выбирай выражения. Я трибун, следовательно, гораздо выше тебя по должности.

— Это можно и изменить.

— Мальчик на посылках изменить этого не сможет. Предупреждать о том, чтобы ты придерживал язык, больше не стану. Чего ты хочешь?

Адамово яблоко несколько раз судорожно дернулось, прежде чем Нагон заговорил, трясясь от злости:

— Я, разумеется, приехал сюда за налогами.

— Они будут уплачены.

— Надеюсь, так, как указано и в должном количестве?

Грациллоний уже ожидал чего-то в этом роде.

— Золотым эквивалентом.

— О нет, нет, сэр! Вам и так все время шли на уступки. Основная часть налогов должна быть в том виде, в каком требует закон.

— Прокуратор знает, что отдать столько продуктов и товаров мы не готовы. В этом году мы не можем их импортировать, как раньше. Пираты окружили нас со всех сторон — и на море, и на суше. Да еще и беженцы. Если отдадим вам продукты, у нас у самих начнется голод.

Маленькие тусклые глазки радостно сверкнули.

— Никаких извинений. Армия не может есть ваше золото. Если не предоставите то, что положено по закону, начну силовое изъятие.

— Какое же, например? Будешь детей отправлять на невольничий рынок? И что же, армия их будет есть?

— Ладно, довольно.

— И в самом деле довольно. Теперь выслушай меня. Откуда поступают солиды, которыми империя старается привлечь рекрутов? Мы можем ей в этом существенно помочь. По правде говоря, я готов выдать из казны дополнительную контрибуцию, если прокуратор согласится взять налог в деньгах. Тебе, Нагон, патриотизма не понять. Не знаю, поймет ли его твое начальство, но в бизнесе они, во всяком случае, разбираются. И на предложение мое согласятся. Если ядовитая злоба не совсем размягчила тебе мозги, должен понять, что они твою гадючью деятельность запретят. На что ты надеялся, когда пришел сюда? Хотел напугать несколько женщин и детей? Спровоцировать мужчин на незаконные действия? Не получится. Сегодня же напишу в Турон, но письмо это с тобой не пошлю. Не доверю. А теперь убирайся.

Нагон вскочил. Грациллоний тоже поднялся и навис над ним.

— Что ж, я пойду, — заторопился Нагон. — Что, счастлив, да? Тебе очень нравится преследовать меня? Хочешь отобрать у меня средства к жизни, да? И потом смеяться, когда семья моя умрет с голоду. Ты хочешь выгнать меня на тот свет, как когда-то выгнал меня из Иса.

— Теперь я об этом очень жалею, — сказал Грациллоний. — Тогда бы ты пошел на дно вместе с городом.

Брызнули слезы. Нагон бессильно махал кулаками, трясся и всхлипывал:

— Что ж, я пойду. И Глабрион посмеется надо мной, а Бакка будет презирать. Кем я стану — побитым псом? Но ничего, это не надолго. Я еще вернусь, Грациллоний. А вот когда вернусь, завоешь ты. Пожалеешь об этом, но будет поздно. Ты ведь знаешь, я не дурак. У меня собрана на тебя большая информация, и на твоих друзей — тоже. Вот тогда ты станешь беспомощным, Грациллоний. И плеть пройдется по твоей спине. Подумай об этом, пока я не вернулся.

И выскочил из комнаты.

Флавий Вортивир, трибун Дариоритума Венеторума, известен был как человек суровый, но справедливый. Говорили, что он да Апулей — единственные сенаторы в Арморике, которые не берут взяток. Хотя Грациллоний был только куриалом, Вортивир принял его как равного себе.

— Думаю, теперь мы уже не соперники, — сказал Грациллоний с улыбкой.

— Напротив, теперь мы более, чем соперники, — ответил Вортивир. Шуток он не понимал.

День был прекрасный, поэтому сидели они на галерее. С высокого холма открывался вид на южную часть города. За крепостной стеной впадала в залив река. Дымка, висевшая над водой, придавала ей таинственный блеск. Казалось, что это сказочное озеро. Местные жители верили в легенду, согласно которой там когда-то была земля и город с высокими домами и широкими улицами, но море затопило город… Грациллоний отогнал от себя болезненные воспоминания.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

— Вы заманиваете к себе торговцев — и хуже того, много хуже — наших людей, в которых мы так нуждаемся.

Грациллоний осторожно подбирал слова:

— Сэр, мы никого не заманиваем. Те, кто приходит к нам, делают это по собственному желанию.

— Такой выбор не всегда разрешает закон.

— Нас обвиняют в том, что мы даем приют беглецам. Все, что я могу сказать в ответ, — это то, что мы не волшебники. Мысли читать не умеем. Лентяям, ворам и головорезам даем от ворот поворот. Если кто-нибудь обнаружит у нас своего человека, то пусть и заберет его, если сможет.

— Ха, известно, как это бывает. Мы отправляемся на поиски… трудная дорога, значительные траты, а человек, которого ищем, исчезает, пока мы не уберемся восвояси. Вы же делаете вид оскорбленной невинности. Не так надо защищать закон.

— Слишком много у меня забот, чтобы заниматься каждым человеком в отдельности, да нет и помощников, которые делали бы это за меня. Ну а то, что мы принимаем людей со стороны и беженцев, я признаю.

Вортивир кивнул:

— Верно. И я это одобряю. Я ведь не ищу ссоры, Грациллоний. Вы мой гость, а в письме вы сообщили, что хотите обсудить со мной дело государственной важности.

— Да, и дело это частично объясняет, отчего Конфлюэнт привлекает к себе людей со стороны. Это же не случайно.

— Всему причиной ваше просвещенное руководство? — спросил Вортивир почти серьезно.

— Я на это не претендую. К тому же вспомните, трибуном я был менее полугода. И было это до того, как пираты напали на Озисмию. К нам они пока не являлись.

Вортивир помрачнел. Венеты сильно пострадали.

— Так вы думаете, что, дав им отпор четыре года назад, вы отпугнули их навсегда? На них это не похоже.

— Конечно, нет. Однако мы заставили их уважать нас. Да и саксы тоже, наверное, слышали, что случилось со скоттами. Зачем им идти в медвежье логово, если куда проще грабить остальную империю?

Вортивир внимательно посмотрел на Грациллония:

— Они наверняка придут к вам еще раз. И что же, вы опять встретите их, как и раньше, разрозненными, наспех сколоченными группами?

— Может, и так, — ответил Грациллоний.

— Закон запрещает племенам вооружаться. Ничего другого им не остается, нельзя же допустить распад империи. Начнутся междоусобные войны.

— Гражданин имеет право защищаться от грабителя. Чем плохо, если мы научим их обороне?

— Это еще как посмотреть. — Вортивир сплюнул, резко повернулся к Грациллонию и сказал: — До каких пор будем мы ходить вокруг да около? Совершенно ясно, зачем вы приехали. Вы собрали обо мне информацию, и вы всегда так делаете, прежде чем обратиться к человеку.

— Мятеж, сэр, я устраивать не собираюсь. И никого к нему не призываю.

— Я вас тоже ни к чему не призываю. Изложу вам все факты. У вас есть нерегулярные резервы — или как вы их там называете. Нарушаете ли вы этим закон — вопрос спорный. И если нарушаете, то до какой степени. Однако начальству об этом сообщать незачем. Вы хотите связать все эти племена в одну сеть и надеетесь на мое содействие или хотя бы на невмешательство. Так?

— Абсолютно верно, сэр. Цель моя чисто оборонительная, причем защита должна быть не только от внешних, но и от внутренних врагов. Вместе племена могут сделать то, что им не удастся поодиночке. Например, вы, венеты, — моряки. На ваших лодках вы можете вести наблюдение и в случае чего предупреждать. У вас есть корабли, и на них вы можете прийти туда, где требуется помощь. Солдаты придут к вам с материка. Например, со стороны Редонума…

Вортивир поднял руку:

— Это понятно. Давайте же не тратить время попусту. Впоследствии нам придется обсудить много деталей. То, что вы мне сейчас сообщили, ничуть меня не удивляет. Я хорошо информирован и о событиях, и о людях. Что меня и в самом деле удивляет, так это, что вы раньше ко мне не явились.

— Дело в том, что у меня зашел спор с двумя вождями из Порта Наметского…

— Неважно. После об этом расскажете. Если развеете несколько сомнительных вопросов — а я уверен, что вы это сделаете, — получите не только мое согласие, но и самое активное содействие.

У Грациллония вырвался облегченный вздох.

— Сэр, это… просто замечательно!

— Рассматриваю это как свой долг, — сказал Вортивир. — Закон о вооружении приглушил старые распри. Сегодня у нас новый враг. Он стоит у ворот Рима.

Флотилия саксов вошла в бухту Гезокрибата. Варвары уничтожили гарнизон, перелезли через крепостную стену и два дня грабили, насиловали и убивали, после чего подожгли город и ушли в Британское море.

Озисмия ничего не могла поделать, лишь предложила потом свою помощь. Гезокрибат не был охвачен объединенным оборонительным движением, и пример его стал наглядным уроком для всей Арморики. Многие города объединились в братства и почти открыто вооружились.

В Конфлюэнте Эвирион рвал и метал. Он был привязан к месту, корабль простаивал. Его одолевала скука и беспокойство за будущее. Случившееся нанесло удар по самым важным гаваням и рынкам. Если бы там была охрана! Как хотелось ему выйти в бой и крушить врага.

Иногда проводились военные учения, и тогда ему было чем заняться, однако раздражение закипало с удвоенной силой. Работы для него не было. Если только пойти чернорабочим, но опуститься до этого он никак не мог: как бы тогда упал его авторитет в глазах экипажа. Ведь выйдет же «Бреннилис» когда-нибудь в море. Он много пил, дрался, развратничал, целыми часами валялся на кровати, глядя в потолок, угрюмо слонялся по улицам. По неизвестной ему самому причине в лес ходить избегал. И все же пойти туда ему пришлось.

Лето в этом году выдалось плохое: холодные дожди и редкое солнце. На несколько дней, однако, установилась жара. Люди по ночам изнывали от духоты. Насмешливо стрекотали сверчки. На юге собрались грозовые облака, темно-фиолетовые снизу и белые сверху. Тучи все сгущались, но воздух был неподвижен. Раскалившаяся от жары земля застыла в ожидании.

Четверо всадников проехали через Аквилон и отправились вдоль реки в сторону Конфлюэнта. У них была оседлана запасная лошадь. Копыта простучали по новому каменному мосту. В город они не вошли, объехали стороной и направились по грязной дороге вдоль Стегира.

Люди окликнули всадников, но ответа не получили. Четверка молча проехала мимо старой дачи и фруктового сада, миновала вырубки и скрылась в лесу.

Взволнованный человек вошел в трактир и рассказал о странных незнакомцах. Трактир был крошечный — комната в доме, — так что услышали его все.

— Двое вооруженных солдат и два горожанина, один одет хорошо, а другой больше похож на монаха. Видно, что издалека. Что им у нас понадобилось?

— Государственное дело? — задумался один из посетителей. — Но отчего тогда не остановились в гостинице Аквилона? Там работает мой брат, и он говорил, что сегодня утром у них, кроме курьеров с почтой, никого не было. Значит, люди эти приехали сюда — как ты говоришь, издалека — и даже не отдохнули с дороги.

— Да, странные времена, — пробормотал третий человек. — Святой Мартин, не оставь нас.

Эвирион поставил на стол недопитую кружку и выскочил из комнаты.

— Эй, ты куда? — закричали ему в спину, но он бросился бежать.

Дома прогнал служанку, делавшую уборку. Оставшись один, вынул из шкафа два ножа, меч, лук и колчан со стрелами. Все это прикрыл длинным плащом и пошел по улице, расталкивая прохожих. За спиной слышалась возмущенная ругань.

За восточными воротами на неухоженной территории жались друг к другу несколько магазинов. В город их не пускали: они были слишком грязными, или владельцы не могли заплатить за аренду. Возле этих домов находилась и конюшня. Там давали на прокат лошадей. Среди трех кляч Эвирион выбрал ту, что была заезжена меньше других, и, не торгуясь, заплатил за день аренды.

— Может, теперь ты приведешь ее в порядок, — сказал он конюху.

Если бы он погонял бедную лошаденку, она непременно бы пала. Не из жалости, но из благоразумия он ехал на самой большой скорости, какую можно было в данном случае позволить. Единственное, что слегка утешало: римляне вряд ли ожидали погони. К тому же галопом по лесным дорогам не поскачешь.

По небу прокатился гром. Холодные порывы ветра закачали верхушки деревьев. Тучи набежали на солнце, но неизвестно откуда взявшийся солнечный луч пронзил тьму, и река засверкала.

Всадники натянули поводья. В этот момент Нимета вышла из дома. Несколько мгновений они рассматривали друг друга. Блестели шлемы и кольчуги солдат. Длинные мечи свешивались с пояса. Зачехленные топоры высовывались из-под седел. Один из солдат держал в поводу запасную лошадь.

По левую от солдат руку неуклюже сидел на лошади тощий мужчина с выступающей вперед челюстью. На нем, как и на солдатах, были кожаные брюки, босые ноги обуты в сандалии, а коричневая роба поддернута выше колен. Голова выбрита, лишь на затылке оставлена узкая кайма. К боку он прижимал маленькую шкатулку.

Четвертый всадник был безоружен, если не считать ножа. Из-под красивой туники виднелась синяя полотняная рубашка.

— Нагон Демари, — узнала она. Голос задрожал от страха.

Демари просверлил ее взглядом.

— А ты Нимета, дочь Грациллония, — рявкнул он.

— Да, — ответила она на языке Иса. — Чего вам от меня надо?

— Отвечай мне на латыни.

Тонкая фигурка выпрямилась.

— Почему это?

— Чем больше будешь упрямиться, тем хуже тебе будет, — голос его был безжалостен, словно раскат грома. — Назови себя, так чтобы слышали эти люди.

Она облизнула пересохшие губы.

— Я Нимета, — сказала она уже на латыни.

— Будьте свидетелями, — приказал Нагон сопровождавшим его всадникам.

Нимета приподняла здоровую руку. Ветер подкинул рыжие волосы и бросил их в бледное лицо.

— Что это значит? — воскликнула она. — Откуда ты меня знаешь, Нагон? Я была еще совсем маленькой, когда… — она замолчала.

Он улыбнулся, не разжимая губ.

— Ты ведь знаешь меня.

— В Исе тебя все знали. А с тех пор, как…

— Все эти годы я собирал информацию. Я ведь человек терпеливый, когда нужно.

— Чего ты хочешь?

Они не сводили с нее глаз. Нагон расправил плечи, набрал в грудь воздуха и нараспев произнес:

— Нимета, дочь Грациллония, ты язычница и ведьма. Своими колдовскими ритуалами ты нарушаешь закон, дьявольскими заклинаниями соблазняешь слабые души. Быть может, по твоей вине попадут они в ад. От имени губернатора объявляю: ты арестована. Судить тебя будут в Туроне.

Громыхнуло ближе и громче.

Она сделала шаг назад, остановилась и, запинаясь, проговорила:

— Это, это же… нелепо. Я дочь короля, трибуна.

Смех ударил ее, словно пощечина.

— Он пренебрег своими обязанностями. Не поднимай шума. Иди сюда. Эта лошадь для тебя. Может, помочь тебе сесть?

— Вот-вот начнется ливень, сэр, — сказал солдат. — Почему бы не переждать его в доме?

Его товарищ поежился и воскликнул:

— Но не в ведьмином же доме!

— Немедленно едем назад, — скомандовал Нагон. — Мы на государственной службе. Иди сюда, женщина.

— Нет, не пойду! — закричала Нимета. Она выбросила вперед три пальца. — Я ведьма! Убирайтесь, или я уничтожу вас. Белисама, Лер и Таранис, слушайте меня!

— Будьте свидетелями, — повторил Нагон, обращаясь к солдатам. Голос срывался от восторга. Солдаты испуганно поерзали в седлах. Нагон повернулся к человеку с тонзурой. — Брат Филип.

— Я священник, дитя мое, — обратился тот к Нимете. В реве ветра голос его был едва слышен. — Изгоняю бесов. — Он открыл шкатулку и вынул свиток. Лошадь, не чувствуя на себе руки, забила копытом и замотала головой. — У тебя, несчастной заблудшей души, нет власти над Господом и Его святым словом. Не пытайся произносить заклинания. Наказание будет тем суровее.

Нимета развернулась и бросилась бежать.

— За ней! — закричал Нагон. Солдаты пришпорили лошадей. Не успела она добежать до зарослей, как они были уже рядом. Один солдат изо всех сил ткнул ее ногой. Нимета споткнулась. Нагон и Филип, присоединившись, взяли ее в кольцо.

— Опять четверо, — прошептала она. Голова ее низко опустилась. Видны были лишь огненные волосы.

— Не сопротивляйся, — сказал священник, — и никто не причинит тебе вреда.

— Это решать суду, — распевал Нагон.

Сверкнула молния. Вслед за раскатом грома послышался стук копыт. Из-за поворота выскочила взмыленная, шатающаяся лошадь. Как только всадник натянул поводья, она тут же остановилась и встала, опустив голову. Со свистом вырывалось дыхание.

— Эй, вы! — заревел всадник.

Все открыли рты. Нимета подняла глаза и застонала.

— Что такое? — закричал Нагон.

— Они… увозят меня, — ветер относил в сторону жалобный стон.

— Этого не будет, — сказал Эвирион. Он поднял лук, вставил стрелу. — Стой там.

Солдат выругался. Филип читал молитвы. Нагон краснел и бледнел от ярости.

— Ты что, с ума сошел? Мы представители государства.

— Не вселила ли она в тебя демона? — дрожащим голосом спросил гонитель бесов.

Нимета приняла решение. Отступив на два шага от своих похитителей, остановилась и сказала почти спокойно:

— Эвирион, не надо. Уходи. В этот раз ты мне не поможешь.

В глазах его она увидела смерть.

— Еще чего. Иди сюда, женщина. А вы стойте на месте. Кто шевельнется первым, будет убит.

Нагон злобно ухмыльнулся.

— А тот, кто шевельнется вторым? — с вызовом спросил он.

— Пожалуйста, Эвирион, — умоляла Нимета. — Я не хочу, чтобы тебя из-за меня обезглавили.

— Насколько я слышал, может быть и похуже, — ответил он. — Иди же сюда.

Она покачала головой.

— Хорошо, — прорычал Эвирион. — Тогда я к тебе приду.

Он спрыгнул с лошади и приблизился к ней.

— Взять его! — завопил Нагон.

Солдаты выхватили мечи. Заржала лошадь. Оба бросились на моряка.

Эвирион спустил крючок. Просвистела стрела. Всадник слева от него выронил меч и свалился. На земле разлилась лужа крови. Сверкнула молния, осветив кольчугу. Лошадь рванулась, ломая кусты, и исчезла.

К Эвириону подскочил второй солдат. Если бы он выстрелил в него из лука, стрела прошла бы через кольчугу, но времени на это у Эвириона не оставалось. Всадник против пешего, хотя и тренированного человека, имел неоспоримое преимущество. Эвирион, увернувшись, бросил в него свой лук. Тяжелая рама ударила его в диафрагму. Всадник не упал, но на мгновение потерял контроль. Вместо того чтобы бежать, Эвирион кинулся вперед. Свистнул меч. Копыто чуть не убило его.

Ослабевшая лошадь заржала и забила копытами.

— Свинья! — завопил ее хозяин и свалился. Лошадь зашаталась и, дергаясь, грохнулась оземь. Всадник схватил меч. Эвирион прыгнул, как кот, прежде чем его противник вскочил на ноги. Оба повалились на землю. Левой рукой Эвирион стукнул солдата по носу. Лицо превратилось в кровавую массу. Солдат дернулся и умер.

Эвирион вскочил. Схватка эта свершилась за считанные мгновения. Священник вцепился в шею испуганной вставшей на дыбы лошади. Нагон выглядел чуть получше. Глазки его отыскали застывшую в ужасе Нимету. Соскочив с седла, он тяжело спрыгнул на землю и побежал к женщине. Блеснул нож.

— Нимета! — закричал Эвирион и рванулся к ней. Она очнулась и отскочила. Нагон был почти рядом. Он собирался либо взять ее в заложницы, либо убить. Левой рукой схватил ее за волосы. Она невольно остановилась. Он потянул ее к себе, и тогда она укусила его за запястье. Увлекаемая им, упала на землю. Высохшая правая рука ее хлопала его по лодыжкам.

Эвирион был на месте. Сверкнула молния, меч, запев, с хрустом вошел в шею. Фонтаном брызнула кровь. Нагон встал на колени. «Ох, Лидрис!» — вместе с кровавой пеной вырвалось изо рта имя жены. Упав на лицо, он некоторое время еще дергался. Кровь изливалась из него все медленнее. В огромной кровавой луже отразилась молния.

Эвирион встал на колени и прижал к себе Нимету. Кровь, брызнувшая на нее, запачкала и его.

— Как ты? — спросил он испуганно на языке Иса. — Цела ли ты, моя милая?

— Да, — слабо откликнулась она. — Я не ранена. А ты? — Она посмотрела ему в глаза.

— Я оказался быстрее их, — он помог ей подняться. Опершись на него, она, шатаясь, пошла и тут же упала, как только они вышли из кровавой лужи.

— Ничего, ничего, я в порядке… только вот голова кружится… И она опустила голову на колени.

Лошадь сбросила священника. При падении он не пострадал, но был страшно напуган. В ужасе пятился от запачканного кровью человека. Умоляюще поднял руки.

— Не надо, пожалуйста, — умолял он. — Я принадлежу церкви.

Эвирион показал пальцем.

— Иди. Вверх по течению. И не поворачивайся до… до заката.

— Но как же я пойду ночью в лесу?!

— Ничего с тобой не будет. Если хочешь, иди в дом, — засмеялся Эвирион. — Ты ведь не должен бояться колдовства. Если не помнишь дороги, иди завтра вдоль реки к Конфлюэнту. Пошел! — Он сделал угрожающее движение. Филип захныкал и поспешно удалился.

Эвирион стал собираться. Кляча его мирно стояла там, где он ее оставил. Эвирион перерезал горло раненому коню. Запасная лошадь и мерин священника, успокоившись, стояли рядом. Они бросились от него в сторону, но он схватил за поводья сначала одну лошадь, потом другую — благо заросли не давали им разбежаться — и привязал их к деревьям. Собрал оружие, вымыл его в реке и завернул в свой плащ. Ветер дул все сильнее и громче. Молния и гром подсказывали, что ливень на подходе.

Когда закончил сборы, Нимета уже пришла в себя. Она подошла к нему и прижалась щекой к его груди. Он обнял ее.

— Эвирион, что же теперь будет? — голос ее дрожал. — Мой отец…

— Его сейчас нет в городе, — ответил он. — Думаю, Нагон этим и воспользовался.

Она вроде бы обрадовалась.

— Слава богам. Они помогли нам. Никто не обвинит в этом отца.

— Они обвинят тебя и меня. Надо поскорее убраться отсюда. У нас есть две хорошие лошади.

— Куда?

— Не знаю. В лес?

Нимета подняла на него глаза и заговорила так же спокойно, как он: — Нет, пока не надо. Зачем бежать, куда глаза глядят? В Конфлюэнте нам смогут помочь. Имеет же право отец узнать о том, что произошло.

— Хм… Пожалуй, ты права. Ну, что ж, поехали. Ехать туда далеко, так что чем раньше отправимся, тем лучше.

Она пошла было к лошади, но вдруг остановилась.

— Мои кошки!

Он моргнул:

— Что?

— Я не могу оставить трех котят. Кто о них позаботится?

Он долго смеялся, потом утер кулаками глаза и сказал:

— Очень хорошо, забирай. К тому же мне надо вернуть Пегаса, которого я взял напрокат.

Она пошла в дом.

— Я посажу их в корзинку, чтобы дождь не замочил.

— А как насчет нас?

В дверях оглянулась, стараясь не смотреть на мертвых.

— Он нас вымоет.

Буря закончилась. Настал безмятежный вечер. Башни Конфлюэнта позолотило закатное солнце. Над Одитой носились ласточки.

Верания провела их в комнату Грациллония. Взглянув на мокрых, с запавшими глазами гостей, тихо спросила:

— Что случилось?

— Ужасная история, — сказал Эвирион. — Лучше расскажем ее твоему брату.

— Он как раз дома. Я схожу за ним, если хотите. Но, Нимета, дорогая, мы с тобой не виделись несколько лет. Как я рада, что ты здесь. Сейчас приготовим тебе ванну и постель. Ну и, разумеется, ужин. Может, останешься до приезда отца? Он будет счастлив.

Нимета покачала головой.

— Мне нужно уйти. — Взгляд ее боязливо обратился к окну. Стекла под мягким светом казались зеленоватыми, словно морская вода. — Я не могу ночевать здесь.

Котята обнюхали комнату и подошли к ней.

— Не возьмешь ли их у меня? — спросила она. — Они очень хорошие, только теперь бездомные.

— Если хочешь, конечно, возьму. Сейчас позову Саломона.

Зашуршав юбками, Верания вышла из комнаты. Нимета присела на корточки и погладила котят. Эвирион ходил по комнате.

Верания вернулась.

— Сейчас придет, — доложила она. — Он спал. Когда муж в отъезде, он остается со мной. Не потому, что я чего-то боюсь. Грациллоний готовит его в качестве преемника. Мама соглашается. — И гордо продолжила: — Люди с ним уже советуются. Он очень хорошо проявил себя в обороне. А сегодня ходил на охоту, промок и вернулся усталый.

— Спасибо, госпожа, — сказал Эвирион. — Может, лучше тебе уйти?

Верания посмотрела на него:

— А Нимета останется? — Когда он кивнул, она сказала: — Значит, это не тот разговор, который не могут слушать женщины.

— Это опасный разговор.

Она вспыхнула.

— Ты что же, полагаешь, я могу отгородиться от опасности, угрожающей мужу? Мы с ним одно целое. Позвольте мне остаться.

— Или она обо всем узнает от брата, — предположила Нимета. — Извини, Верания. Конечно, мы нуждаемся в твоем совете.

Появился растрепанный Саломон, наскоро натянувший тунику. Что значит юность: усталости не было и в помине.

— Нимета, Эвирион! — обрадовался он. — Это великолепно! — и, вглядевшись, добавил: — Или что-то не так?

— Закрой дверь, — сказала сестра.

Они рассказали о том, что произошло.

— Святой Георгий, помоги нам, — взмолился Саломон.

— Этот ужасный Нагон, — вздохнула Верания, — весь пропитан ядом.

— Был пропитан, — подтвердил Эвирион. — Он успел бы скрыться. Сам виноват: напал на Нимету, и мне ничего иного не осталось.

— Прости мне, Господи, но молиться за него не стану.

Саломон сложил на груди руки.

— Хватит об этом, — сказал он. — Лучше подумаем, что делать нам.

— Мы с Ниметой здесь не останемся, — заявил Эвирион. — Вернется или нет этот глупый поп — ну а он, конечно, вернется, — и в Туроне обо всем узнают. Впутывать вас в это дело не имеем права. Разрешите отдохнуть у вас немного, дайте нам чего-нибудь поесть, сухую одежду да немного продуктов в дорогу. Уйдем, как только стемнеет.

— Никто не узнает, что мы у вас были, — добавила Нимета. — Просто еще два мокрых человека на улице. Привратник ваш ко мне не приглядывался, да он и не видел меня никогда.

Нимета пришла к ним в глубоко надвинутом капюшоне, прикрывшем лицо и заметные волосы.

— Кто догадается допросить его? Эвириона он, правда, немного знает, но с какой стати помнить, когда в последний раз он его видел?

— Кроме того, он нам предан, — сказала Верания. — Наша семья всегда обращалась со слугами как со своими братьями во Христе… так что же, вы теперь в лес?

Саломон поднял голову.

— Дайте время Грациллонию. Может, он сумеет выпросить для вас прощение. Во всяком случае, у вас будет убежище. Государство вас там никогда не найдет.

— Где это? — кашлянув, спросил Эвирион.

— В одном из наших братств. У бывших багаудов. Они с радостью вас примут.

— Почему ты так уверен?

— Я с ними часто встречаюсь. Грациллоний хочет, чтобы все меня знали и чтобы я знал их. Я провожу вас, как только стемнеет.

— Вы знаете, почему я здесь, — сказал Грациллоний. — Так что давайте к делу.

— Ну конечно, — радушно откликнулся Бакка.

Они сидели в его библиотеке в Туроне. За окном бушевал ветер. Тучи отбрасывали тени на стекла.

— Моя дочь…

— И ее сообщник-убийца.

Грациллоний почувствовал резь в глазах.

— Этого не должно было случиться. Она никому не причинила вреда. Напротив, многим помогла. В стране полно маленьких добрых колдуний вроде нее.

Худая физиономия Бакки стала суровой.

— Ваш долг — прекратить это.

— Тогда любой римский начальник — нарушитель закона, — отпарировал Грациллоний. — В пяти милях отсюда я найду несколько колдуний, да и вы найдете, если захотите.

— У нас и без того много забот.

— У меня тоже. Я думал, вы хотите моего расположения.

— Хотели. Я и сейчас этого хочу. — Бакка вздохнул. — Позвольте ввести вас в курс дела. Нагон схитрил. Он выждал, пока меня не будет в городе, и обратился к губернатору. Глабрион никогда не доверял вам, больше того, ненавидел.

«Это верно», — думал Грациллоний. Вот поэтому и он отправился к прокуратору, а не к Глабриону. Бакка, разумеется, ему тоже не друг, но он, во всяком случае, трезво мыслит.

— Он ухватился за это с радостью, — продолжал прокуратор. — Ясно представляю, что ему пел Нагон. «Необходимо покончить с язычеством и колдовством в семье самого римского трибуна. Он не только попирает закон и религию, он и другим подает дурной пример. Необходимо дать ему суровое предостережение, унизить, выбить из-под него почву». Они мне об этом не рассказали. Глабрион объяснил это тем, что не хотел пустого спора: ведь он уже принял решение. Между нами, думаю, он просто боялся, что я их отговорю.

«Это тоже было похоже на правду, — размышлял Грациллоний. — Глабрион хотел дать выход злобе. Слабые люди часто бывают злыми».

— Если бы Нагон привез ее и публично осудил, было бы уже поздно, — закончил Бакка. — Пришлось бы начать процесс. Нагон поступил со мной дурно, а я его еще всегда защищал.

У Грациллония сильно застучало сердце.

— Ну, может, лучше исправить содеянное? Официально их помиловать. Епископ Корентин согласен освободить их от наказания.

Бакка сжал губы, прежде чем ответить.

— Невозможно. Этот человек убил двух солдат и государственного чиновника.

— Она была беззащитна. — И с трудом продолжил. — Объявите его вне закона. — Грациллонию было тошно, но надежды на оправдание Эвириона у него не было.

— Что-то вы не слишком старались его разыскать, — заметил Бакка.

— Да разве там, в лесу, найдешь?

— У вас есть люди, которые там живут.

Грациллоний покачал головой.

— Таких людей у меня нет, — заявил он со злорадством. — Мне это не разрешается, разве не помните? Нет у меня прав на эту территорию.

— Прекрасно! — засмеялся Бакка. — Почему вы тогда так уверены в том, что девушка хотя бы жива?

— Надеюсь на Божье милосердие и справедливость.

Взгляды их встретились. Грациллоний знал: Бакке известно, что у него налажена связь с лесом. Если бы прокуратор прямо заявил об этом, нарушил бы линию поведения, которой изо всех сил придерживался.

Бакка криво улыбнулся:

— Корентин не может примирить язычницу с Ним.

— Она может принять христианство.

— Не исключаю — в целях самозащиты. А позже… кто знает? — Милосердие могло бы ее тронуть. Но этого не будет. Ей надо будет появляться на людях. Иначе к чему все эти маневры? Если она появится, мы вынуждены будем ее арестовать. Это понятно. Люди в Арморике слишком склонны к бунту. А если помилуем, начнутся волнения. Нет, отмена приговора невозможна политически.

Грациллоний подался вперед. Голова опущена, руки сцеплены между колен.

— Я боялся этого, но все же должен был попытаться.

— Понимаю, — тихо сказал Бакка. — Наберитесь мужества. Возможно, через несколько лет, когда об этом позабудут… и обстановка станет менее опасной, возможно, тогда… — он не закончил фразу.

Грациллоний выпрямился.

— Сажаете меня на крючок?

— Возможно, и так, если уж до конца быть честным. Необходимо подождать и осмотреться. В настоящий момент могу лишь пообещать не давить на вас — с тем условием, что вы не дадите нам повода вновь усомниться в вашей лояльности.

— Не дам. — Грациллоний не смог все же проглотить оскорбление. — Это называется вымогательством.

Бакка, похоже, не обиделся.

— Это для Рима, — ответил он.

В срединную часть Арморики осень пришла рано. Сначала пожелтели березы, их листья срывал и подхватывал холодный ветер. Потом в красные, коричневые и желтые цвета оделись поросшие лесом горы. Улетели с озер утки. На ясное ночное небо высыпало множество звезд и созвездий. В начале ночи это был Лебедь, а ближе к рассвету — Орион.

Нимета поблагодарила Виндолена. Он поел и пошел отдохнуть в доме Катуалорига. До Конфлюэнта отсюда было более тридцати лиг, и то — если это расстояние одолела бы птица. Человеку же надо было идти по петляющим тропам или по бездорожью вдвое, а то и втрое больше. Старый суровый багауд смог одолеть это расстояние во второй раз. Он принес подарки и письмо. Виндолен приютил ее и Эвириона, когда они пришли сюда в сопровождении Саломона. В глазах Рима такие люди, как он, до сих пор считались преступниками. Расселились они на значительном расстоянии друг от друга, но все же поддерживали друг с другом связь.

Нимета вышла из дома, прихватив письмо. В тот день светило неяркое солнце, и дул колючий ветер. Листья шуршали на дерновой крыше. Рядом сгорбились два маленьких строения. В огороженном загоне, в пыли, копошились куры. Журчал ручей. Понурившись, дочь Катуалорига пошла туда стирать одежду. За домом стучал топор. Это мать ее колола дрова. Катуалориг с сыновьями работал в лесу. Лес окружил их жилище и крошечное поле плотным кольцом.

Нимета уселась на бревно, лежавшее на краю делянки, развязала дощечки и разложила их на коленях. Теперь она довольно ловко управлялась одной рукой. Грациллоний многословием не отличался, но письмо она прочитала несколько раз.

«Милая моя дочка, у нас все хорошо. Продуктов мало, но никто не голодает. Варвары все еще наступают, но нас пока не трогают. Есть и хорошая новость. В августе римляне наконец-то разгромили вторгшиеся в Италию войска. Стилихон собрал много рекрутов, пришли и союзники с Данувия — аланы и гунны. Ему удалось разорвать их ряды, а потом он громил их поодиночке, отряд за отрядом. Радагайя взяли в плен и обезглавили. Мы по тебе скучаем и надеемся, что у тебя все в порядке. Твой отец».

Затем следовало продолжение, написанное более изящным почерком. Там шли новости о людях, которых она знала, и о повседневной жизни. Заканчивалось письмо так: «Мы любим тебя. Молим Господа, чтобы поскорее вернул тебя домой. Передай от нас привет Эвириону. Верания».

Нимета поднялась и торопливо пошла к лесу. Лицо ее просветлело. Она даже замурлыкала песенку, которую, будучи ребенком, пела когда-то. На тропе увидела младшего сына хозяев, пасшего свиней, и радостно поприветствовала его, чем очень удивила мальчика.

Вскоре услышала глухой стук деревянного молотка. Перед ней открылась крошечная поляна. В этом месте были заросли кустарника. Их легко можно было выкорчевать. На поляне стоял недостроенный дом. Он был маленький, примитивной круглой формы, зато в нем имелось два слюдяных окошка со ставнями. Крышу Эвирион хотел сделать из дерна, с отверстием для вытяжной трубы. Сплести крышу из соломы он не умел. К тому же его крыша будет более безопасной в случае пожара. Он стоял на лестнице, прислоненной к стене, и приколачивал стропила к поперечной балке. На нем, так же как и на ней, было одеяние из грубой шерсти, служившее ему вместо килта. Рельефно выделялась мускулатура. Сильно отросли волосы и борода.

— Эвирион! — закричала она. — Письмо. Опять Виндолен. В этот раз он и теплую одежду принес, спускайся. Сам прочтешь. Замечательные новости.

— Погоди, — сказал он. Закончив работу, бросил вниз молоток и спустился на землю. — Ну-ну, значит, где-то жизнь еще продолжается. Иногда я в этом не уверен.

— Возьми, читай, — она сунула ему в руки дощечки.

Он быстро прочитал, положил их на землю и пробормотал:

— Италия спасена. Это, без сомнения, замечательно, но сейчас она, наверное, лежит в руинах.

— Ты, я смотрю, не радуешься, — сказала она опечаленно.

Он пожал плечами:

— А чему радуешься ты? Ведь мы по-прежнему в ссылке.

— Но мой отец…

— Ага, ты рада оттого, что известие это сделало его чуть счастливее. — Эвирион улыбнулся. — Это хорошо. Он хороший человек, лучший из тех, что я знаю. Не буду плакаться на свою судьбу.

В голосе ее зазвучали теплые нотки.

— Ты и не плачешься. Ты слишком сильный для этого.

— В некоторых отношениях. А в других… ладно, размышления на грустные темы ослабляют человека.

Она махнула рукой в сторону дома:

— Посмотри, что ты уже сделал. Он выдержит любую погоду.

— Ха! Пора бы мне уже и закончить. Вот-вот и зима придет.

— Да ты успеешь. Раз уж начал, сделаешь все мигом.

Работать ему было трудно. Может, в этот раз Виндолен принес инструменты, которые он просил у Грациллония. У Катуалорига инструментов было мало, и они самому были нужны. Он с сыновьями помогал ему иногда, но большей частью приходилось трудиться одному. Ведь хозяевам надо было готовиться к зиме.

— Да, в следующем месяце будет готов, если все сложится удачно, но вряд ли я сделаю его удобным.

— Со временем сделаешь. Мне не терпится переехать.

Жили они все вместе, с семьей и двумя коровами. Хозяева относились к ним дружелюбно, но в разговоры не пускались. Как только темнело, гасили свечи и отправлялись спать на шкуры, разложенные на можжевеловых ветвях. Угли, горящие в очаге, — вот и все освещение. Пахло дымом, потом и навозом. Когда Катуалориг совокуплялся с женой, никто не спал, хорошо, что процесс длился недолго. Дочь хихикала.

Нимета и Эвирион решили, что им нужно жить отдельно. Хорошо, что двор их был небольшим, и построить на этой территории еще один дом было невозможно. Иначе обидели бы людей, любивших Грациллония и расположенных к ним.

— Дому, конечно, далеко до того, что был у тебя в Исе, и даже до последнего твоего жилища, — покаялся Эвирион, — но, надеюсь, будет лучше, чем в пещере.

— Если бы я могла помочь! — Радость ее улетела вместе с ветром. — Так неприятно сознавать себя бесполезной.

— Это не так.

— С такой-то рукой? И колдовать не могу.

Здесь Нимета не осмеливалась творить свои маленькие чудеса. Несмотря на малочисленное население этих мест, слух о ней тут же распространился бы на далекое расстояние и дошел бы до римских чиновников. Она-то сможет убежать, но подставит под удар Грациллония: уничтожит и его, и все то, что он с таким трудом создал. Кроме песнопений, Нимета ничего другого предложить трем своим богам не могла. Местные жители приносили жертвоприношения духам леса и воды.

— Ты не бесполезна, — настаивал Эвирион. — Ты и с одной рукой делаешь многое. Помогаешь им. Им, к тому же, с тобой интересно: ты рассказываешь им разные истории и стихи. Приносишь мне сюда обед, разговариваешь со мной и поешь мне песни. Без тебя я возился бы куда дольше.

— Это самое большое, что я могу для тебя сделать, — грустно сказала она, — а ведь из-за меня ты все потерял.

— Это не так, — вспылил он. — Ты для меня все, и даже больше.

— Ох, Эвирион…

Он подошел, желая обнять ее. Объятие было бы целомудренным, но она увернулась. Руки его безвольно опустились.

— Извини, — сказал он глухо. — Я забыл. Виной всему то, что случилось в тот день у моря.

Она опустила голову и поковыряла босой ногой землю.

— Боги не излечили меня от этого, — прошептала она.

— Какие боги? — Он подавил презрение и постарался развеселиться. — Ну, ладно, во всяком случае, скоро у тебя будет собственный дом.

Она, встревожившись, подняла на него глаза:

— Наш дом.

Веселая маска слетела с его лица. В голосе послышалась боль.

— Я в это тоже верил. Потом подумал обо всем и вот что надумал. Жить в этом доме как брат и сестра будет свыше моих сил. Если мы останемся с тобой одни, это будет совершенно невозможно. Так что живи в нем одна.

— Но как же ты? — воскликнула она.

Он постарался улыбнуться:

— Наше теперешнее жилище может стать веселым местом.

Она молча смотрела на него.

— Эта молоденькая девочка, дочка Катуалорига, — сказал он, — не раз мне подмигивала, да и он намекнул, что в качестве зятя и отца его будущих внуков предпочтет меня местным парням.

— Что?

Он услышал да и увидел по ее лицу, что она была в ужасе. Поспешно добавил:

— Да я тебя дразню.

И не мог не прибавить:

— Возможно.

Нимета сжала левую руку в кулак, облизала пересохшие губы и с трудом сказала:

— Да я не имею права…

А потом взмолилась:

— Нет, ты слишком хорош для этой немытой девчонки!

— Не плачь, — попросил он. — Пожалуйста, я пошутил.

Она сморгнула слезы:

— П-правда?

— Ну, не совсем, — мрачно признался он. — Я же ведь живой человек, а она на все готова. Но было бы жестоко уехать и бросить ее.

— Уехать? Куда же ты можешь уехать?

— Да куда угодно, — он не мог сдержать горечи. — Ты зря сказала о себе, что бесполезна. Но кто такой я? Вот закончу эту работу и что буду делать? Я нарушитель закона, находящийся в розыске. Вряд ли я смогу пахать землю или что-то выращивать. Да это и не по мне. Разве это жизнь для моряка? Придет весна, и если мы все еще будем здесь, уеду.

На побелевшем лице видны были лишь огромные зеленые глаза.

— Что ты будешь делать?

— Поеду на юг, — голос его звучал все решительнее. — Кто меня узнает, когда я сменю имя? Матросом на судно я всегда устроюсь. Любой шкипер, что отважится сейчас выйти в море, на закон не обратит внимания. Заработаю на проезд в Британию. Думаю, это возможно.

Нимета протянула к нему руку.

— Нет, Эвирион, — умоляюще сказала она. — Не оставляй меня.

— Не бойся. Здесь ты будешь в полной безопасности. Катуалориг даст тебе продукты и топливо. Ему это не в тягость. Он хороший охотник, и зверья здесь полно, к тому же у него коровы.

— А разбойники, варвары…

— Да они сюда не придут. К тому же им здесь нечем поживиться. Здешние жители не посмеют и пальцем тебя тронуть. Грациллоний их тут же покарает. Более того, все они знают, что в случае необходимости ты сможешь наслать на них проклятие.

— Да ведь я боюсь за тебя! Ты идешь в самое пекло…

— Ничего со мной не случится. Ну если и умру, так врагу тоже не поздоровится. Во всяком случае, это лучше, чем… — он замолчал.

— Что? Говори.

Он решился:

— Пустота. И бесконечное желание…

Она долго молчала. Ветер шевелил ее волосы. Казалось, танцевало пламя. Наконец она вздохнула и сказала:

— Мы должны с этим покончить.

— Как?

Она посмотрела ему в глаза:

— Я тебя люблю, Эвирион.

У него не было слов.

— Я не смела сказать этого, — она говорила почти спокойно. — Сейчас должна. Я буду твоей. Почему ты меня не обнимешь?

Он придвинулся к ней и обнял ее дрожащими руками.

— Я никогда… сознательно… тебя не обижу, — срывающимся голосом сказал он.

— Я знаю, ты будешь добр. Думаю, если ты проявишь терпение, сможешь научить меня. Вернуть мне то, что я потеряла.

Губы ее были сначала робкими, потом неловкими и, наконец, страстными.

— Пойдем, — сказала она, смеясь и плача, и потянула его за руку. — Давай сейчас. Подстели свой килт. Уйдем с ветра, туда, в наши стены.

За холодным летом последовала суровая зима. Снегопад — редкость для Арморики — на короткое время смягчил воздух, потом начался мороз. На побелевших холмах Гезокрибата обгоревший остов города казался еще чернее.

Кирпичный дом Септима Рулла был одним из немногих, что не сгорел при пожаре. Его, разумеется, разграбили. В комнатах раздавалось гулкое эхо. На полу валялись черепки дорогой посуды. Со стен смотрели черные от дыма фрески, мозаичный пол кто-то сознательно исковеркал. Куриал остался в живых, потому что покинул город, когда в него вошли первые отряды саксов. И дело было не в трусости. Старый вдовец лишь помешал бы защитникам, к тому же необходимо было сохранить для них продовольствие, случись длительная осада города. Он взял с собой столько беспомощных людей, сколько мог увести. В дороге старался поддержать их дух, нашел для них убежище и привел обратно. Увы, город лежал в руинах.

Другим жителям, что остались в живых, удалось избежать массовой резни разными путями. Варвары проглядели продовольственные склады, и благодаря этому людям удалось продержаться в городе несколько месяцев, хотя и на скудном пайке. Потихоньку возобновилось производство, и за деньги, вырученные от продажи товаров, закупалось самое необходимое. Рулл как мог поддерживал жизнь в городе, Грациллоний, услышав об этом, разыскал его.

Они сидели на грубо сколоченных табуретах, согревая руки у единственного медника (на гипокауст топлива не хватало). От него да от двух сальных свечей, прилепленных к разбитому столу, исходил слабый свет. Разбитые окна были заткнуты тряпками. Комнату это не портило, потому что больше изуродовать было попросту невозможно. Слуга принес хлеб, сыр и эль. Доморощенный напиток налили в великолепные стеклянные кубки из серебряного графина. Пиратам все же не удалось прибрать к рукам все. Рулл сказал, что продаст сохранившиеся у них ценности, если найдет покупателя, согласного заплатить справедливую цену.

— У меня убиты и сын, и зять, — добавил он. — Их жены и дети нуждаются сейчас не в фамильных ценностях, а в деньгах.

Красивой седой бородой и интеллигентной речью он напомнил Грациллонию Апулея или Авсония. (Господи, помилуй, сколько лет прошло с тех пор, как Грациллоний встретил поэта?)

— Прошу простить за скромное угощение.

— Кто может предложить больше самого лучшего, что у него есть? — ответил Грациллоний. Так говаривал его отец.

— Ну, вам-то известно лучше, чем кому-либо, что значит опуститься на дно. Раньше, конечно, у нас все было по-другому. Когда я был ребенком, город цвел. Торговля, однако, год от году хирела, так что катастрофа наша все же не столь тяжела, как у вас.

— Вы полагаете, вам удастся отстроить город заново?

— Разумеется, не таким, каким он был когда-то. Сейчас все это кажется маловероятным, но, может, мы что-нибудь и восстановим. Только Господь мог воскресить Лазаря.

— В чем вы нуждаетесь?

— Прежде всего, в уверенности, что это не повторится. То есть в надежной защите.

— Вот для этого я к вам и приехал.

Рулл внимательно посмотрел гостю в лицо:

— Я так и думал. Слухи и до нас доходят.

— Слухи могут быть и неверными. Я не предлагаю вам нарушать закон.

«Да уж, как же, не предлагаю, — подумал Грациллоний. — Придется рисковать, ничего не поделаешь. Пусть Гезокрибат будет моим свидетелем».

— Можно обучать горожан и сельских жителей самообороне… пока не придет воинское подкрепление.

Рулл поднял брови:

— А если оно не придет?

— Давайте договариваться. Пусть ваши люди к нам присоединятся, и мы все вместе организуем линию связи — маяки, гонцы, — так, чтобы люди, живущие в отдалении, могли вовремя прийти на помощь.

— В гражданском качестве, конечно.

— Разумеется, — ответил Грациллоний так же сухо.

Рулл вздохнул:

— Великолепная фантазия.

— Она стала явью.

— Знаю. На мысе Сизун скоттов поджидал страшный сюрприз. Да и другие были эпизоды. — Рулл покачал головой. — Но вы же видите, Гезокрибат к этому не готов. Город должен быть жизнеспособным, таким, чтобы его стоило спасать, готовым принять участие в общей обороне.

— Это можно будет сделать. Во всяком случае, ради будущего мы возьмемся охранять его. Через год-другой вы и сами это почувствуете. Я найду вам необходимое количество людей для охраны.

Рулл поднял палец:

— Но оборона, о которой вы думаете, будет недостаточной.

— Говорю вам, мы можем справиться с варварами.

— Я имею в виду сборщиков налогов, — Рулл помрачнел. — Нет ни малейшей надежды на то, что нас освободят от налогов, несмотря на несчастье. Правительство отчаянно ищет деньги, словно голодный человек, поедающий посевное зерно. Если на будущий год не уплачу налогов, меня уберут вместе со всеми так называемыми свободными людьми, начиная от знатных горожан и кончая последним рыбаком.

— Обратитесь в Арелату, а если надо, то и в Рим, в Равенну. Могу помочь. У меня есть несколько влиятельных друзей.

Рулл по-прежнему был настроен скептически.

— Боюсь, шансы на успех у нас минимальны. И даже если к нам проявят снисходительность, зачем восстанавливать город? Как только мы что-нибудь сделаем, нас тут же выжмут, как губку. Лучше поискать протекции крупного землевладельца. Я, правда, не собираюсь делаться его рабом. Может, монахи в Туроне приютят меня… Да ладно. К чему в наше время жалеть стариков? Молодые… вот о ком плакать надо…

— Постойте! — воскликнул Грациллоний. — Я думал над этим. Если ничего другого не получится, Конфлюэнт сможет помочь вашему городу продержаться на плаву, пока вы не оправитесь.

Рулл с минуту помолчал, а потом медленно сказал:

— Такая благотворительность ошеломляет.

Грациллоний улыбнулся:

— Мы руководствуемся эгоистическими причинами. Арморика, и Конфлюэнт в том числе, нуждаются в вашем порте. Ведь он — главная связь с Британией.

— Будет ли теперь от него польза? — озадачился Рулл.

— Что вы имеете в виду? Конечно, будет. Торговля, общая оборона…

— А вы не слышали?

Грациллонию показалось, что холод, окружавший их, обратился в нож и поразил его.

— Я был… в дороге. Встречался с вождями племен.

— А! — Рулл кивнул. — Эту новость мы услышали три дня назад от очередной группы беженцев, явившихся в Арморику в поисках лучшей жизни. Пираты отправились на зимние квартиры, и… эти бездомные прибыли сюда. Им стало известно, что тут у нас безопасная гавань, хотя, по сути, и гавани-то не осталось.

— Клянусь Геркулесом! Не мучайте меня. Что они рассказали?

— Прошу прощения. Это все так неприятно. Легионы, стоящие в Британии, — вернее, то, что от них осталось, — устроили бунт, сместили епархиальное правительство и провозгласили императором своего человека, Марка.

— Марк, — прошептал Грациллоний. В этот момент он лишь подумал о том, что это — имя его отца и его сына.

— Так что иммигранты скоро обнаружат свою ошибку, — продолжил Рулл. — Когда Марк придет в Галлию, у нас начнется новая гражданская война.

Год подошел к зимнему солнцестоянию, и мороз усилился. Одита и Стегир замерзли, толстое снежное одеяло укрыло берега. С голых ветвей деревьев, крыш и зубцов крепостной стены свешивались сосульки, словно опущенные наконечниками вниз стрелы. Бороды индевели за несколько минут. На безоблачное небо ненадолго являлось бледное солнце. Ночи были на удивление светлыми. Забредавшие к ним иногда путешественники говорили, что такая погода стоит сейчас во всей северной Галлии.

Армориканцы из-за скудного урожая скромно праздновали зимнее солнцестояние. Не так было в Конфлюэнте и его окрестностях. Здесь праздник отмечали изобильно и радостно. Слышалось громкое пение, горели костры, зовущие солнце домой. Люди сумели прожить трудный год и возлагали надежды на будущий. Саксы обходили их стороной, так что в маленьких уютных домах все могли быть спокойны до весны.

Грациллоний с семейством переселился на зиму в Аквилоне и собирался жить там до равноденствия. В этом доме был гипокауст, не то что в Конфлюэнте, где отапливались открытым огнем. Они боялись заморозить там маленького Марка. Ровинда и Саломон очень обрадовались и отвели им спальню. Ребенок спал в другой комнате вместе с няней.

Как-то вечером, дней через десять после солнцестояния, отец, как обычно, возился с сыном, пока Верания не сказала (тоже как обычно), что пора бы и прекратить играть в лошадки и что некоему молодому человеку следует отдохнуть. Грациллоний послушно уложил ребенка и пел ему колыбельные песни. Это вошло у него в привычку. На этот раз исполнил три или четыре куплета из походной песни легионеров: надо же ребенка приучать к музыке.

В атрий он вернулся со смехом.

— Этот мальчик станет великим кавалеристом! — сказал он. — Вы заметили, как он сидит? Словно вырос из моей спины. Каждый раз мне кажется, что он возьмется за мои уши, как за поводья.

Верания улыбнулась ему из кресла, где она сидела за вышиванием. Рядом с ней, на столике, стоял канделябр на пять свечей. Тонкие свечи, стоящие повсюду, делали комнату светлой. Мягкие тени ложились на фрески. Они могли позволить себе восковые свечи: на их землях водилось много пчел. Свет ласкал ее словно Юпитер Данаю, ложился золотом на волосы, щеки и небольшую припухлость живота, извещавшую мир о том, что она снова ждет ребенка. В комнате было тепло, но, так как ей это нравилось, он зажигал еще и медник и клал туда сосновые шишки. Запах этот напоминал об ушедшем лете.

Кроме них, в комнате сидела Ровинда, с прялкой и веретеном. Апулей говаривал, что ручной труд приличествует патрициям, и приводил в пример Улисса, Цинцинната, не говоря уже о Спасителе, хотя сам в этом отношении был довольно неуклюж. Саломон пировал с друзьями. Нельзя же в его возрасте постоянно быть серьезным, однако юноша не злоупотреблял весельем. Слуг на этот вечер отпустили домой.

Лицо пожилой женщины выразило беспокойство. Она часто предавалась невеселым мыслям.

— Должен ли он стать солдатом? — тихо спросила она.

— Да он, может, станет торговцем или землевладельцем, — успокоила мать Верания.

Грациллонию не сиделось. Он стоял в нескольких шагах от них, чтобы им, глядя на него, не приходилось задирать голову. Сложив на груди руки, ответил: — Боюсь, в любом случае его надо будет научить пользоваться оружием.

— Ну а если он станет священником, то не надо, — заметила Ровинда. Голос ее был грустным. С тех пор как умер муж, она стала чрезвычайно набожной, словно хотела восполнить недостаточность своего религиозного образования и получить надежду на встречу с ним в Раю.

Ее высказывание уничтожило веселое настроение Грациллония, к тому моменту уже подорванное. В такой профессии нет, разумеется, ничего плохого… вот и Корентин человек хороший, и Мартин был, в своем роде, человеком замечательным. Были бы способности… можно и епископом стать, и даже папой, оставить след в истории, и все же его сын-первенец…

Верания заметила недовольство мужа и сказала, обратившись к матери:

— Нет, думаю, это не для Марка. Ведь он такой живчик. Может, следующий ребенок пойдет по этому пути.

— Хорошо бы, — сказала Ровинда.

— М-м… но, может, это будет девочка.

— Тоже хорошо, — подхватил Грациллоний. Он хотел сильных сыновей, но и парочка новых Вераний осветила бы ему жизнь. Жена бросила ему ласковый взгляд, и он ей ответил тем же.

Веретено Ровинды перестало кружиться. Она уставилась в темное окно.

— Прости меня, Господи, — пробормотала она. — Женщины такие слабые.

— Я бы так не сказала, — возразила Верания. — Каждый раз, когда рожаем, мы идем на бой.

Перед мысленным взором Грациллония встали его королевы и их дочери… Юлия, Нимета. Что пришлось пережить Нимете в ту страшную ночь?

— Нам не по силам держать оружие, и мы не можем стать священниками, — спорила Ровинда.

Грациллоний откашлялся:

— Наша дочка сможет выйти замуж за человека, который ее защитит.

Верания улыбнулась:

— Вот я, например, вышла.

Грациллоний смягчился:

— Во всяком случае, я пытаюсь.

Быстрая вспышка темперамента, который Верания обычно сдерживала, вышла наружу:

— Мы сохраним то, что принадлежит нам!

— Господь до сих пор был добр к нам, — сказала Ровинда, — но, с другой стороны, нам и есть что терять. Не надо гордиться. Все наши упования — на Небеса.

Грациллоний не мог этого так оставить.

— Вот поэтому здесь, на земле, нам необходима кавалерия.

Ровинда покачала седеющей головой:

— Лучше было бы нам ее и вовсе не иметь. В какие все-таки ужасные времена мы живем.

Верания стала серьезной.

— Час между собакой и волком, — тихо сказала она.

— Что? — спросил Грациллоний. И тут же припомнил, что это галльское высказывание означало «сумерки». — Да, верно. Варвары — это волки, двуногие волки. Так что, если можно так выразиться, нам нужны сторожевые собаки. Да и гончие для охоты.

— Не так все просто, дорогой, — сказала Верания. Она унаследовала от отца серьезность и любовь к спорам.

— Отчего же? — развел он руками. — Послушай, я не хочу портить вечер. Ни с того ни с сего мы стали слишком серьезны. Я видел то, что делают варвары, и думаю, единственное, что с ними нужно сделать, — это уничтожать их, гнаться за ними, пока последние несколько человек не скроются в лесу, их породившем. Стилихон надеялся их приручить. Молю Бога, чтобы он прозрел!

— Они ведь тоже люди, — возразила Верания. Не в первый раз приходило ему в голову, что если бы у него была жена, ни в чем ему не возражающая, он бы заскучал. — Они смотрят на своих королей как на героев. И король этот отвечает за свой народ, заботится о его благополучии.

— Ха! Он думает лишь о своей славе и о добыче.

И тут Верания поставила его в тупик.

— А цивилизованные правители думают по-другому? Разве мы сами не произошли от диких кельтов? А ахейцы Гомера? Что думали о них троянцы?

— Ты хочешь сказать, что и мы такие же?

— Все мы грешники, — вмешалась Ровинда.

— Нет, разница есть, и большая, — сказала Верания. — Но дело не в крови. Как бы это выразить? Я пыталась, когда четыре года назад ты ушел сражаться со скоттами, и в конце концов придумала стихотворение.

— Давай послушаем, — заинтересовался Грациллоний.

Верания смутилась и опустила ресницы.

— Да так, ничего особенного. Всего несколько строк. Знаешь, я просто пыталась понять, почему ты пошел туда, ты, кого я люблю. Зачем ты рискуешь своей жизнью.

— Давай послушаем, — повторил Грациллоний. — Ну, пожалуйста.

— Ну, если ты настаиваешь. Дай-ка вспомнить.

В этот момент в дверь громко застучали.

— Подожди, — сказал Грациллоний. — Кто-то пришел.

Он пошел к входной двери. По телу бегали взволнованные мурашки. Кто бы это? Пока не все улеглись спать, двет на засов не запирали. Если бы Саломон по какой-то причине пришел раньше, то просто вошел бы в дом, а если бы позже — то поднял бы привратника. Пожилой слуга, зевая, вышел из алькова.

Грациллоний открыл дверь. В дом ворвался холодный воздух. Полная луна освещала крыши домов. Блестел снег. Перед ним стоял человек в теплой тунике и плаще с капюшоном. Он был невысокого роста, кривоног; стало быть, кавалерист.

— Имперский курьер, — представился он устало. — У меня депеша для трибуна Грациллония. В гостинице сказали, что он живет здесь.

— Входите, — пригласил Грациллоний и провел его в атриум. Привратник закрыл за ним дверь. — Я трибун. Вы, видно, торопились.

— Да, сэр. Благодарение Эпоне за светлые ночи. Я так понимаю, депеша с фронта.

Такие депеши сначала идут в Турон, а копии — на большой скорости — в Арелату, Равенну. Плохие новости доставляли как можно быстрее. Так что явился он с плохой новостью. В Туроне изготавливали копии и направляли региональным властям. В Арморику срочно направляли лишь плохие новости.

— Не могли бы вы дать этому человеку выпить чего-нибудь горячего или хотя бы вина? — обратился к женщинам Грациллоний. Они испуганно поднялись. — Дай-ка сюда письмо, приятель.

Он поднес его к канделябру, возле которого Верания занималась рукоделием, развязал его и прочел. Оценив расстояние и дорожные условия, решил, что письмо написано дней десять назад.

Орды варваров перешли по льду через Рейнус. Их были неисчислимые тысячи. В поход, казалось, собрались все германские народы. Разведчики заметили там штандарты алеманнов, вандалов, бургундов и аланов, отцы которых мигрировали из скифских степей, где теперь хозяйничали гунны. Могунциак они взяли почти сразу, ограбили и сожгли. Войска их покатились дальше, без остановки, сея смерть.

Грациллоний стоял неподвижно. Молчание, исходившее от него, наполнило дом до краев. Сейчас он ничего не чувствовал (ужас он испытает позднее). Он погрузился в мысли. То, что случилось, было предопределено, и не Богом, и не звездами, а человеческой слепотой с тех самых пор, как он лежал еще в материнской утробе. Ответ его был неотвратим.

— Нужно созвать братства.

Августа Треверорум, краса империи, кишела мародерами, убийцами и насильниками, словно труп, пожираемый червями. Известие об этом дошло до Конфлюэнта в тот момент, как Грациллоний собрался в дорогу. Следовательно, тем скорее надо было ему и сопровождавшим его людям ехать в Воргий.

Там, в центре Арморикского полуострова, и встретились лидеры. Разместили их в плохих помещениях, да и кормили плохо. Город превратился в обедневшую деревню. Набеги и ограбления повторялись здесь несколько десятилетий. Сначала пришлось попросить из городской базилики бездомных, которые там ночевали. На полу лежала солома, высыпавшаяся из тюфяков, стены и потолок почернели от дыма костров. Заколоченные досками окна не пропускали дневной свет. Среди делегатов нашлись умелые мужчины и сделали факелы, вставив их в импровизированные сосновые патроны. На каменных скамьях можно было сидеть, если только не обращать внимания на грязь и не бояться замерзнуть.

Корентин с Грациллонием поднялись на возвышение. Пока епископ читал молитву, Грациллоний вглядывался в собравшихся людей. Было их человек пятьдесят: горожане, запахнувшиеся в плащи, надетые поверх одежды для верховой езды, вожди племен в толстых шерстяных туниках, кто в бриджах, кто в килтах; на лесниках была кожаная одежда. Пришли сюда и фермеры, и пастухи, и рыбаки, и ремесленники. В передних рядах он увидел Флавия Вортивира, облаченного в архаичную тогу сенатора. Невольное воспоминание о Совете суффетов в Исе было почти непереносимым.

Долой! Сейчас это ни к чему. Он выступил вперед, так как Корентин закончив молитву, встал в сторону. Грациллоний поднял правую руку и сказал:

— Приветствую вас. Мы знаем, зачем собрались.

Место это он выбрал частично из-за его расположения, а частично как напоминание о разрухе.

— Время на сборы было отпущено небольшое, и я благодарю всех за то, что вы успели за эти дни приехать. Давайте же и сейчас встречу нашу не затягивать. Людям, что живут здесь, нужно вернуться сюда для ночлега.

Корентин перевел его слова на галльский язык для тех, кто не знал латыни. Арморикские диалекты имели много общего.

Вортивир поднял руку, и Грациллоний дал ему слово.

— Надо бы, тем не менее, прояснить все вопросы, — заявил трибун Дариоритума Венеторума. — Мы не стая гусей, спешащих по первому зову. — Несколько галлов, похоже, обиделись, и Корентин сделал перевод более тактичным. Вортивир, знавший оба языка, переводом остался недоволен. Грациллоний нахмурился, но, так как он слишком нуждался в трибуне, ответил:

— Объяснитесь, сэр. Может, мы выясним это между собой, а потом епископ доложит всем суть вашего высказывания.

— Без сомнения, — размеренно произнес Вортивир, — нам угрожает страшная опасность. Похоже, это самое большое нападение из тех, что когда-либо переживала Галлия, хотя они пока и находятся в добрых трехстах лигах отсюда.

— От границ Арморики гораздо меньше, — прервал его старый моряк Боматин Кузури, представитель бывших жителей Иса. — И они движутся на запад.

— У нас есть гарнизоны и местные резервисты, — напомнил Вортивир.

Грациллоний не мог удержаться от горького высказывания:

— Слишком хорошо мы знаем, чего они стоят. Оглянитесь вокруг. Воргий когда-то был первым городом Арморики.

— После Иса, — сказал Боматин в бороду.

Ветеран Друз поднял руку и после кивка добавил:

— А вспомните о городах, что пали за этот месяц. У них были и гарнизоны, и резервы, и высокие крепостные стены с катапультами в придачу.

— Если ничего не будем делать, варвары сожрут нас поодиночке, — заявил Грациллоний.

Вортивир:

— Вы хотите собрать эти нерегулярные сторожевые отряды — «общества», «братства», «спортивные клубы», — которые вы сформировали, и думаете с ними держать оборону?

Грациллоний покачал головой:

— Нет, сэр. Нам нужна мобильность. Мы не можем содержать армию… — «Ну, вот, я употребил это слово», — подумал он. — …Такую как эта, более десяти-пятнадцати дней. Нам не хватает организации. Каждый человек должен будет принести с собой еду и спальные принадлежности, и что там еще. Если возложить все на плечи людей, то превратимся в сборище бандитов. Мы с вами должны сделать что-то для экипировки: продукты, вьючные животные, может, несколько повозок. Понадобятся и хирурги. Создать своего рода комиссию, которая сможет заплатить за еду и экипировку. Нет смысла сидеть в крепости и ждать, пока не начнется голод. Варвары могут обойти нас. Народ это прекрасно знает. Люди не глупы и поймут это сами. Прежде всего, они не придут к нам. Останутся дома и приготовятся бежать вместе с семьями. Я бы и сам так поступил на их месте. Мы же должны доказать, что сможем дать отпор.

Вортивир:

— Как только ваша армия начнет действовать, само ее существование будет нелегальным. Ей нужно будет сделать то, что нужно, быстро и расформироваться, затеряться среди населения, прежде чем правительство направит против нее войска.

Поднял кулак Бэннон, староста Дохалдуна.

— Вот тут-то Рим и показывает, чего он стоит! — закричал он.

Дораний, молодой человек из Гезокрибата, представлявший здесь пожилого Рулла, заговорил на латыни:

— А мы еще и налоги им платим.

Грациллоний:

— Подождите, подождите. Мятежа я не допущу. Сами знаете, чем кончилось это в Британии.

Вортивир:

— Да вы и сами поднимаете мятеж, сэр. Прошу всех обратить на это внимание. Сначала всем нужно разобраться, что мы предлагаем, прежде чем что-то делать. Иначе посеем панику и беспорядки.

Дораний:

— И что тогда? В Гезокрибате осталось несколько здоровых мужчин. Мы с ними пойдем на эту орду? Вы это предлагаете, Грациллоний? Нас просто уничтожат.

Виндолен, бывший багауд, знавший латынь:

— Мы прихватим с собой в ад много народу.

Бэннон, поддавшийся общему настроению:

— Далеко мы не уйдем, если у нас кончатся запасы пищи. Наши парни хотят защищать свои дома, а не жирных римлян. — Раздался одобрительный гул.

Грациллоний:

— Постойте. Конечно же, мне известно наше бедственное положение. Поход я вам не предлагаю. Но вспомните: германцы не монолитная армия вроде римлян. Это просто сборище банд, насчитывающих от нескольких десятков до двухсот — трехсот человек. Бьюсь об заклад, у них каждый день вспыхивают драки и убийства, а за убийствами следует кровная месть. Нам надо их рассеять и связи их расстроить. Более мощные отряды разбираются со слабыми, а затем идут на запад и грабят все, что попало. Некоторые группировки идут быстро и обходят города, потому что сил у них недостаточно. Скоро они подойдут к Арморике. Полнозахватного наступления не произойдет, уверяю вас, но территория будет ограблена. Нам надо подключить разведчиков и курьеров, расставить маяки.

Вполне возможно, что тогда мы обнаружим одну-две такие банды и уничтожим их. Если они нам и не встретятся, не потеряем ничего, кроме времени, зато приобретем опыт. А опыт нам еще пригодится. Если же повстречаемся с германцами и разобьем их, то слух об этом распространится очень быстро. Тогда короли поймут своими куриными мозгами, что от нас лучше держаться подальше. Увидят, что это накладно: ведь римляне получат дополнительное время и мобилизуют против них свои силы. Арморика, по сравнению с югом, страна бедная.

Дораний:

— Особенно после того, что варвары сделали с ней в прошлом столетии.

Боматин:

— И все благодаря Риму, который должен был защищать ее.

Грациллоний:

— Я предупредил: никаких бунтарских разговоров. Клянусь Геркулесом, если кто-нибудь выскажется в этом духе, я заткну ему рот его собственными зубами.

Корентин:

— Спокойствие, братья. Во имя Господа, не ссорьтесь.

Вортивир:

— И все же, Грациллоний, вы и собрание созвали, вы и братства создали.

Грациллоний:

— По необходимости.

«Начал я давно, постепенно, когда был еще королем Иса, — думал Грациллоний. — Я тогда еще не представлял, что происходит и куда идет дело. А сейчас что же, знаю?»

— Я потом поставлю этот вопрос перед Стилихоном, перед императором.

Он принял это решение недавно.

— Пусть обезглавит меня, если захочет.

Вортивир:

— О нет, друг мой. Мы все в вас очень нуждаемся.

Корентин:

— Вы управляете Божьим кораблем. И не должны снимать руки со штурвала.

Поднялся шум, и он опять перевел свои слова на галльский.

Послышался восторженный рев. «Все, — подумал Грациллоний. Назад пути нет. Но что теперь с нами будет?»

Корентин успокоил собрание. Раздался резкий голос Вортивира:

— Я просто хотел обратить внимание на возможные последствия нашего шага. Против самого плана я не возражал. Можете рассчитывать на полную мою поддержку.

Друз:

— Да мы к тому же не зеленые новички, сэр. Я знаю, к нам присоединится много резервистов, лишь только узнают, что мы задумали.

Вортивир:

— Я и сам так думаю. У меня тоже пойдут многие.

Послышались одобрительные возгласы.

— Тихо! — приказал Грациллоний. — Очень хорошо. Раз сенатор одобрил, надо принять решение. Сначала обсудим военные вопросы.

Над старым снегом и голыми деревьями нависли тяжелые облака. Мир оделся в серо-белые тона. И одежда мужчин яркостью не радовала. Безжизненно свисали знамена.

— Да уж придут ли они? — волновался Саломон. — Пока ждем, замерзнем окончательно.

— У солдата почти вся жизнь проходит в ожидании, — нравоучительно заметил Грациллоний.

Вместе с другими всадниками они находились сейчас на гребне длинной горы. Внизу раскинулась широкая долина, а за ней — такая же гора. Грязная дорога спускалась в долину, поднималась на другую гору и шла дальше. Слева от них был лес и заброшенная ферма. Справа, вдали, виднелись деревенские дома под соломенными крышами. Ни одна печь не дымила: люди покинули свои жилища и увели скот. Вот это пустое пространство и выбрал Грациллоний для битвы.

Разведчики доставили ему сведения о противнике; вперед были пущены стрелки для привлечения врага. Оставалось только ждать. Он не испытывал ни надежды, как молодой Саломон, ни страха. Просто ждал и мысленно готовился: это помогало сохранить силы.

Грациллоний вздохнул и грустно улыбнулся.

— Что такое, сэр? — спросил Саломон. С тех пор, как отправились в поход, он не допускал вольностей с шурином и вел себя, как солдат.

— Ничего. Посторонняя мысль.

Грациллоний вспомнил, что скоро ему исполнится пятьдесят. О возрасте своем он думал редко. У него сохранились почти все зубы, и руки не потеряли пока ни силы, ни умения. Скорость и реакция, конечно, уже не те, что раньше, но когда требовалось, он действовал весьма успешно. И кольчуга пока не была ему тяжела. На близком расстоянии предметы теряли четкое очертание, зато вдаль он видел прекрасно. Даже в такую погоду не страдал простудными заболеваниями. Тем не менее Верания могла остаться молодой вдовой. Быть может, с сегодняшнего дня.

Фавоний заржал и топнул копытом.

— Спокойно, мальчик, — Грациллоний погладил теплую шею.

Скоро он узнает, насколько хорош жеребец в бою. Он обучал его, воины тоже тренировали лошадей. Все же настоящего опыта у них не было. Лошадь для кавалерии необходимо воспитывать с самого нежного возраста, как и кавалериста. Самое большее, на что он мог рассчитывать, — это на то, что Фавоний не заартачится и не понесет.

Снизу, с полдороги до холма, слышался топот. Двигалось множество людей, тысяч около трех. Шли они неровным строем, по четыре человека в ряду, то шагом, то, стараясь согреться, переходили на рысцу, переговаривались — в общем, вели себя не по-солдатски. У экипированных лучше других имелся нагрудник из дубленой кожи, у очень немногих уязвимые части тела защищены металлическими пластинами. Часть воинства шла с деревянным щитом в руке и в обычной рабочей одежде, грязной и вонючей после длинного перехода. Блестели незачехленные топоры и копья. Луки и камни для пращи тоже были наготове.

И все же войска эти были организованы лучше, чем казалось на первый взгляд. Армия их не была единой, но шли они группами, состоявшими из соседей. Каждый человек знал товарищей и командира в лицо. Явившись сюда, к востоку от Кондата Редонума, они захватили с собой кто что мог: провизию, мулов, легкие повозки. Припозднившиеся отряды ускорили шаг и догнали остальных. Над головами развевались знамена, сшитые из разных материалов, самых разнообразных форм и размеров. На одних было вышито дерево, на других — рыба или лошадь, крест или рога зубра. Присоединившиеся к войску местные резервисты должны были влить свежие силы.

С правого края, у подножия горы, стоял отдельный отряд. Грациллоний считал этих солдат своей лучшей силой: Друз с ветеранами Максима (из тех, что способны были еще воевать), моряки Иса, много молодых воинов, обученных ветеранами, а также франки из Кондата Редонума, прослышавшие о предстоящем бое и, к всеобщему изумлению, явившиеся на подмогу. Раз уж и они забыли о старых обидах перед лицом всеобщей опасности, то и Грациллоний готов был все простить. А любить их ему не обязательно.

С левого фланга, в лесу, притаились бывшие багауды, которых в свое время обучил Руфиний. (Боже, как не хватало ему сейчас Руфиния, и Маэлоха, и Амрета, и многих, многих других, сошедших в могилу!) Возле горы припрятаны были обозы с продовольствием, животные, палатки. Охрану там он не выставил. Вряд ли варвары станут их захватывать. Да если даже и захватят, потеря небольшая. Армия почти прикончила продовольствие и могла продержаться без пищи лишь несколько дней. Так что возвращаться будут на голодный желудок.

Грациллоний и лидеры, собравшиеся в Воргие, положили себе месяц на сборы. Они расценили, что захватчики не смогут прийти в Арморику раньше этого срока. Дорога сюда была длинная, к тому же в пути варвары занимались грабежом. Иногда, очень редко, натыкались на слабое сопротивление. Крепости они обходили стороной, гарнизоны же не отваживались ударить им в тыл. Так как войскам отпущен был лишь небольшой отрезок времени, вышли они как можно позже, чтобы не находиться в долгом ожидании нападения. Месяц, к тому же, давал возможность собрать дополнительные силы, раздобыть продовольствие, нанять хирургов и тому подобное.

За это время, однако, Глабрион мог узнать об их замысле и принять меры. Как бы ни держали они свои приготовления в секрете, слухи тем не менее достигли Турона. К Грациллонию пошли письма с запросами. Он откладывал их в сторону. Помогало то, что и у губернатора, и у правителя были свои заботы. В Британии легионы сбросили Марка — которого сами же до этого и избрали, — а потом убили его и провозгласили императором некого Грациана.

Затем Грациллоний оповестил губернатора о своих намерениях, но в этот момент остановить его уже было поздно.

Издалека сначала слабо, а потом все громче запели горны, послышались крики. На гребне противоположной горы появились люди. Армориканцы вздохнули, как один человек. Приближалась битва.

«Жребий брошен», — сказал Цезарь. Грациллоний знал, что его жребий брошен уже давно, но когда? Когда он вышел из Кондата Редонума, открыто нарушив закон, или на собрании в Воргие, когда принял решение? А может, еще в Конфлюэнте, когда надумал созвать это собрание, или еще раньше, на мысе Сизун, а, может, давным-давно, в бытность его королем Иса, или когда он только отправился туда по приказу Максима, или… не важно. Сейчас перед ним были германцы, а позднее придется иметь дело с римлянами.

До этого момента он все надеялся, что сражения не будет вовсе. Люди ворчали бы из-за того, что их потащили зимой в эти холодные биваки, но во всяком случае, вернулись бы домой живыми и невредимыми. Бакка согласился бы и уговорил губернатора с правителем замять этот эпизод. Сказал бы, что армориканцам это будет наглядным уроком и подобной глупости они не повторят.

«Ладно, — думал Грациллоний, — было бы ужаснее, если бы мы вернулись, а потом пожаловали бы варвары».

С противоположной горы зигзагами стремительно спускались стрелки. Они понесли тяжелые потери, но все же дело свое сделали.

— Можно я пойду? — закричал Саломон. Лошадь его проявляла нетерпение. Фавоний, заразившись ее настроением, встал на дыбы.

— Нет, я же тебе сказал: ты мне нужен здесь. Отсюда ты увидишь, что происходит, — отрезал Грациллоний. — Возможно, научишься чему-нибудь. Ведь ты в ответе за людей, которых поведешь.

— Сэр! — в голосе послышались бунтарские нотки. Потом он закричал: — Вот же они!

Германцы потекли с горы лавиной. Они не мчались сломя голову, а вприпрыжку, по-волчьи, преследовали врага. Когда в передних рядах увидели, что ждет их в лощине, тут же приостановились, и поток отхлынул назад, словно большая морская волна, разбившаяся при отступлении о скалу. Послышались крики, загудели горны. Пики закачались, словно трава в бурю.

— Плохо будет, если они остановятся на горе, — сказал Грациллоний. — Атака — самая трудная военная операция, даже для профессиональных войск. Я, правда, не думаю… да нет, пошли опять.

И в самом деле, с воплями и криками покатилась волна. В большинстве своем это были крупные светловолосые мужчины с длинными усами и заплетенными в косичку волосами. Многие в кольчугах, почти на всех — железные шлемы. В передних рядах ехали всадники на косматых лошадках. Ноги их чуть не касались земли. Затем они соскочили с лошадей и передали их мальчикам, бежавшим рядом. Среди германских племен только готы были кавалеристами.

— Обрати внимание, — учил Грациллоний. — Атака их вовсе не такая беспорядочная, как это может показаться. Тренируются они с детства. Посмотри на их штандарты.

(Знамена были такими же разнообразными, как и у армориканцев.)

— Посмотри, как они выстраиваются. Видишь — идут клином. Это обычное построение у германцев. Так им лучше координировать силы, — Грациллонию не много приходилось иметь с ними дело, но он слышал рассказы других людей, например, Друза.

Саломон весь подался вперед, так хотелось ему оказаться в долине.

— Сколько их? — гадал он. — Бессчетное число. Подними земля дрожит.

— Обман воображения. А что до их численности… м-м… я так думаю, тысячи две, может, немного больше. Здесь мы имеем преимущество, но они превосходят нас в вооружении и опыте. Не следует недооценивать их командование. Этому мелкому королю — так я о нем думаю — не откажешь в дальновидности и смелости. Видимо, он пользуется авторитетом. Не зря же ему так далеко удалось пройти.

Человек амбициозный, это ясно. Захотелось без особых хлопот снять сливки раньше других. Потом он, видимо, думает остановиться, занять территорию, какую только сможет удержать, и будет перед римлянами и германцами, пришедшими после него, отстаивать на нее права. Скорее всего, селиться здесь он не намерен. Просто ограбит все дочиста, а потом двинется дальше.

Воины его, должно быть, ведут за собой краденых животных — лошадей и мулов, — навьюченных добычей и продуктами. Если победим, еда будет весьма кстати.

Возьми щит, Саломон. Прикрой лицо и смотри поверх. Сейчас они близко, сюда могут долететь стрелы.

Отдал команду. Со страшным свистом полетела первая порция стрел. Затем еще и еще. Захлестали камни, выпущенные из пращи.

Так как варвары атаковали, отвечать они в полную силу не могли. Из их клина, правда, полетело несколько снарядов. Грациллоний увидел, как двое его людей упали. Никто, правда, не погиб, товарищи оттащили их в сторону. Хорошо: первую реку удалось перейти вброд. Другие реки за это время сильно разольются. Германцев все же много упало, и их затоптали свои же бойцы, ринувшиеся вперед.

— Стой спокойно, — приказал Грациллоний Саломону. — Держи лошадь в узде. Приглядывайся и оценивай обстановку.

Подал сигнал. Послышались команды. Копьеносцы опустили свое оружие.

Враг ударил.

Казалось, начались одновременно гроза и землетрясение. Германское войско обратилось в рой дикарей, ревущих, визжащих, бросающихся на противника. Со всех сторон посыпались удары, люди, умирая, падали под ноги наступавших сзади бойцов. Армориканцы выстроились в линию шириной в четыре человека и держались стойко. Когда человек, стоявший в первом ряду, падал, тут же следующий становился на его место. Мечи, топоры и ножи, копья и дубинки резали и рубили, кололи и ударяли. Щит стукался о щит, тело наваливалось на тело. Человек, глядя в незнакомые глаза, убивал человека. Над горами словно бы поднялась кровавая дымка.

Надо все время следить за своей линией, когда она дрогнет. А она дрогнет. Люди ведь не железные. Это самые обычные люди, вставшие на защиту своих очагов. Необходимо выбрать нужный момент…

Грациллоний повернулся к мальчику, сидевшему на пони.

— Поезжай к тем, что в лесу, пусть приступают.

Мальчик отсалютовал и поскакал рысцой, огибая поле боя.

Грациллоний, отбросив ужасные мысли, спокойным голосом сказал Саломону:

— Хорошо, сынок. Будь по-твоему. Только не иди в атаку, пока не услышишь трубу. Понял? Когда услышишь трубу.

Похлопал по молодому плечу:

— Господь с тобой.

— И с тобой, Грэдлон, — Саломон сказал это без всякой торжественности. Он весь горел от нетерпения. Пришпорил лошадь и, свернув направо, легким галопом поскакал вниз. За ним ехал знаменосец. На штандарте его Ровинда и Верания вышили эмблему — на голубом фоне золотая буква «А», символ Аквилона и Апулея, и обозначающая новую эру.

Красный плащ Саломона летел по ветру. На шлеме покачивался белый плюмаж. Голубой щит с золотым крестом он держал в левой руке. Молодой бог, идущий в бой под пение лиры Аполлона. Но, Господи, каждую минуту бог этот мог обратиться в обезображенный труп!

Что делать? Опасности не избежать. Он должен был постичь военную науку, взять на себя роль лидера, обрести имя, услышав которое, воины ринулись бы в бой. Народ его нуждался в вожде.

Линия армориканцев была уже не столь монолитна. В некоторых местах стоял один человек. Подошли резервы, но это были все нетренированные, довольно слабые люди. Если сражение затянется, они обречены. К тому же они могут запаниковать, и тогда вся операция будет загублена.

Саломон был уже возле ветеранов. Отряд их посылал в бой своих представителей — штурмовые группы, вернувшиеся назад. Возле них лежали мертвые солдаты, снег подтаял от горячей крови. Отряд с трудом удерживался от желания ринуться в бой. Варвары наступали всем войском, за исключением отряда, стоявшего в нескольких ярдах от сражающихся и молча наблюдавшего за битвой.

Из леса тем временем на полной скорости выскочили старые багауды, старшие их сыновья, охотники, дровосеки, угольщики, отшельники. Впереди них на лошади, сверкая оружием, ехал Кэдок. Они тоже построились клином и пронзили германскую линию с фланга и с тыла. Сошлись и, как в лесу, стали прокладывать просеку, укладывая противника на землю.

— Труби атаку, — обратился Грациллоний к трубачу. Звук трубы поплыл, перекрывая крики, бряцание металла, резкие голоса горнов. Саломон и его знаменосец повели в бой солдат. До Грациллония донеслись издалека их крики: «Салаун, Салаун!» Так назвали галлы своего нового лидера.

Сражение напоминало морской прилив: атаки шли волнами, то накатывали, то отступали. Казалось, ревет море в бухте Иса. Мало-помалу каждый германец ощутил на себе бешеную атаку и, несколько растерявшись, старался отразить ее.

Армориканцы то вставали во весь рост, то пригибались, прячась за лежавшими на земле мертвыми и ранеными, хватали ртом воздух. Тяжелого дыхания их не было слышно за криками раненых.

Грациллоний дал знак Фавонию и поехал вдоль линии.

— Молодцы ребята, — кричал он на их языке, — хорошая работа. Еще немного, и мы их прикончим. Во имя Христа, во имя Луга и Эпоны, Кернунноса и Геркулеса, вперед!

И наконец, подбодрив людей и отдав распоряжения, он вместе с сопровождавшими его всадниками пошел вперед. Знаменосец поднял его штандарт, работу Верании, черная эмблема на золотом фоне, с красной каймой. Сначала он хотел в качестве эмблемы взять орла, птицу Рима, но потом они решили, что это будет невежливо, и он выбрал волчицу, вскормившую основателя Рима.

Он вынул меч, поднял его над головой и осторожно пришпорил лошадь. Фавоний с рыси перешел на легкий галоп, а потом показал все, на что способен. Слева и справа от него в бой пошли и другие всадники. У некоторых из них были современные пики и копья, которыми они обучились пользоваться, но большинство сжимали в руках мечи. Пройдет еще немало времени, прежде чем Арморика вырастит профессиональных воинов.

Они вступили в бой.

И начался хаос, сумятица; о планах, построении все забыли. Человек шел на человека, за ударом следовал ответный удар. Ты либо падал из седла, либо удерживался в нем, стоял на ногах или умирал. Грациллоний оставался в седле. Фавоний не запаниковал, как другие лошади, но вошел в раж: он ржал, бил копытами, хватал зубами, крушил все вокруг. Грациллоний старался держать его подальше от своих. Врагов было пока много.

И вдруг их не стало. Они лежали вокруг либо убитые, либо раненые. Оставшиеся в живых бежали по полю поодиночке, стараясь спастись. Другие формировали маленькие отчаянные отряды. Арморикские стрелки собирали свои стрелы и камни с окровавленного снега и хладнокровно убивали врага. Слышен был топот ног и ржание лошадей: это армориканцы гнались за убегавшим противником, а догнав и уничтожив, оглядывались по сторонам и бежали за следующим. Охотиться наконец стало не за кем, и в полном изнеможении они вернулись назад.

Позднее Грациллоний прикинул, что бежать удалось примерно сотне германцев. Разбежались они кто куда и поэтому, очутившись среди мстительного населения, скорее всего, погибнут. Считанное число их доберется до своих… что ж, они расскажут о том, как их приняли на Западе.

Быстро спустились сумерки. Наступила оглушительная тишина. Раненых германцев заставили замолчать и оставили с погибшими ранее в качестве корма для ворон. Раненых армориканцев перевязали, и они либо заснули, либо впали в забытье, из которого многие уже не вышли. Потрескивали костры, тихо переговаривались люди. Земля, напоенная кровью, замерзла. Некоторые братства раздобыли топливо, другие, не такие хозяйственные или более усталые просто собрались поближе друг к другу. На ферме выла брошенная собака.

Рассредоточение не самая хорошая военная операция, но ведь и воевали не солдаты. Вряд ли кто в эту ночь вздумает на них напасть. Возле собранных в одно место трупов выставили охрану. Утром, после похорон, пустятся в обратный путь.

Саломон, Кэдок и Друз сидели возле костра рядом с товарищами. Боматина Кузури не было: он лежал среди мертвых. Глаза Кэдока отливали стеклянным блеском, левая рука перевязана: он потерял мизинец, когда у него выбили щит. У Саломона повязка на правом предплечье прикрывала неопасную резаную рану. В бою он был неутомим — и лошадь под ним пала, и знаменосца убили, а он все размахивал мечом.

Перевозбудившись, усталости он не ощущал. Яростно жестикулировал:

— Говорю вам, в обозе у них полно золота, серебра и драгоценных камней! Каждый воин может привезти с собой ценности которых хватит на целый год. И городскую казну пополним.

— Вспомни о тех, кого они ограбили, о церквях, складах и домах, — нравоучительно сказал Кэдок.

Саломон закусил губу. В свете костра сверкнули зубы.

— Да, это так. Но что сделано, то сделано. Настоящих владельцев все равно не найти. Может, их и на свете-то уже нет, а людям надо по-настоящему воспользоваться плодами победы, ощутить ее в своих руках.

— Моральную победу почувствуют наверняка, — проворчал Друз. — Хорошо, что нам столько оружия досталось. В следующий раз потерь будет куда меньше.

Кэдок закрыл лицо руками.

— Спаси нас, Христос, и помилуй. Неужели будет и следующий раз? — Он поднял глаза. — Не поймите меня неправильно. Я пойду опять. Каковы наши потери?

Из темноты выступил Грациллоний.

— Я как раз делал обход, чтобы выяснить, — сказал он хрипло. — Около трехсот человек мертвых или тяжелораненых.

Сел, скрестив ноги, и протянул к огню ладони. На нем, как и на других воинах, были кожаные бриджи: они не промокали, и в них было не так холодно.

— Плохо. Пиррова победа. Хотя, если сказать честно, не хуже того, что я ожидал. Ну что ж, нам был преподан урок.

— Какой урок, Грэдлон? — спросил Саломон. Они с Веранией, по примеру армориканцев, стали называть его этим ласковым именем.

— Организация, обучение и дисциплина у нас не на высоте. Выиграли мы сегодня, потому что кое-чему за это время научились, да и воевали на своей территории, а это позволило избрать нужную тактику. Люди получили боевое крещение, не дрогнули, и это главное. Сейчас и мне, и командирам есть над чем подумать. Необходимо заняться организацией и наладить обучение.

— Легион нам все же создать не удастся, — сказал Друз.

— Нет, — вздохнул Грациллоний. — Не то время. Живем теперь в другом мире.

— Понимаю, сэр. И все же жаль, что не можем устроить в вашу честь не то чтобы триумфальное шествие, но хотя бы парад. Прийти домой строем, со знаменами, и чтобы встретили нас женщины, дети, все жители. В старое время это так поднимало дух.

Грациллоний улыбнулся. По-волчьи сверкнули зубы.

— Я приглашу большой отряд солдат, желающих продемонстрировать свою силу. Тебя в том числе.

Все с изумлением на него уставились.

— Вы о чем, сэр? — спросил Друз.

— Хочу, чтобы солдаты сопровождали меня, когда я с докладом отправлюсь к властям в Турон.

Ни один римлянин не понимал, зачем варвары совершили это нападение. Возможно, они и сами этого не знали. Быть может, их гнал слепой инстинкт.

Они ограбили Дурокоторум и Самаробриву. Оттуда они двинулись на северо-восток, к Неметаку и Турнаку и очистили всю эту территорию.

После разграбления они сжигали все дотла, но на юго-восток, в богатую долину Лигера, они не пошли. Отчего же? Что им помешало?

Рим знал лишь, что из Турнака орды двинулись на юг, в Аквитанию.

За длинным столом в комнате базилики сидели трое: правитель Арморики, губернатор Лугдунской Галлии и прокуратор. Перед ними стоял Грациллоний. Больше не было никого. К чему лишние уши?

В комнате было тихо. За окном по коричневым полям носился ветер. Бежали облака, ласково светило солнце. На ивах набухли почки.

Правитель Фламиний Мурена откашлялся. В роду этого крупного галла, как и у Грациллония, имелись и британские корни. Он и Бакка облачились в мантии, а Глабрион — в тогу. На Грациллонии была одежда для верховой езды.

— Итак, — сказал Мурена, — вы все же создали собственную армию и явились сюда с вооруженным отрядом, способным уничтожить наш гарнизон. Вы что же, рассчитываете на пурпурную мантию?

— Нет, сэр, — ответил Грациллоний спокойно, — не рассчитываю.

Пурпуром вспыхнули щеки Глабриона.

— Это, к тому же, и не настоящий военный отряд, — запыхтел он. — Это сброд, вооруженный сброд.

Бакка говорил спокойно.

— Это чрезвычайно опасно, — сказал он. — Грациан в Британии может стать еще одним Константином. А вы подняли багаудов против Рима.

— Ничего подобного, — возразил Грациллоний. — Воины мои — достойные, трудолюбивые обыкновенные люди. Они хотят лишь, чтобы их оставили в покое.

Кроме них, его сопровождали и лесные братья. Они сейчас заполонили улицы Турона и окружили базилику.

— Германцы же покоя им не давали, а римляне не смогли своими силами остановить наступление. — И обратился к Мурене: — Сэр, мы всего лишь сохранили для вас нашу территорию.

— А что вы намерены делать теперь? — грозно вопросил правитель.

Грациллоний пожал плечами:

— Отправимся домой, к своим ежедневным делам. Когда понадобится, придем к вам на помощь. О мятеже я не помышляю. Пусть Грациан придет сюда из Британии, он будет иметь дело с нами.

Бакка погладил подбородок.

— Как же вы, уважая императора и закон, — замурлыкал он, — заставляете его чиновников столько времени дожидаться вас?

Глабрион:

— Возмутительно. Я приглашал вас неоднократно, а вы и не думали явиться. Неслыханно.

Грациллоний:

— Я уже объяснил вам причины. Прежде всего, надо было вернуться домой, заняться ранеными, дать людям наладить заброшенное хозяйство, а тут и полевые работы. Они и сейчас в разгаре. У меня, как и у других, тоже дела, которые пришлось отложить, пока занимался обязанностями трибуна.

Глабрион:

— Обязанности трибуна! Вы явились с бандой и осмеливаетесь называть себя государственным чиновником?

Грациллоний:

— Все, что я делал, было для вас, господа.

Глабрион:

— Что?!

Мурена:

— Успокойтесь, Глабрион. Продолжайте, Грациллоний.

Грациллоний:

— Если со мной что-нибудь случится, для всех будет плохо. Может и мятеж произойти, которого вы так боитесь. Поэтому на всякий случай я и взял с собой телохранителей.

Бакка:

— Против горячих голов?

Грациллоний:

— Я уверен, что прокуратор не из их числа.

Бакка:

— Что вы предлагаете?

Грациллоний:

— Я вам уже сказал. Я спокойно поеду домой и займусь хозяйственными и публичными делами.

И размеренно произнес:

— Но люди, что спасли Арморику, все до одного, — рабы, резервисты — должны получить амнистию. Ни одному из них не должно угрожать преследование. Иначе я за последствия не отвечаю.

Бакка:

— И что же, тогда последуют… инциденты?

Грациллоний:

— Обязательно. Братства.

Мурена:

— Значит, вы отказываетесь их расформировать?

Грациллоний:

— Я просто не смог бы, сэр. Люди сами идут, чтобы вступить в них. По-моему, самое разумное — разрешить их и поощрять их создание. Укреплять и поставить их на службу Риму.

Мурена:

— Под вашим началом.

Грациллоний:

— Я могу давать советы.

Бакка:

— Вы имеете в виду — оказывать услуги.

Глабрион:

— Услуги? Невозможно! Абсурдно! Я отменил ваши полномочия, как только услышал об этом безобразии.

Грациллоний:

— На то воля губернатора. Однако вспомните, что я отправил императору петицию. Прошу я там не за себя, но за народ Арморики, я прошу рескрипта, гарантирующего нам право самообороны. А если губернатор захочет снять меня с должности трибуна, я помогу подыскать вместо себя подходящего человека.

Мурена:

— Ха! Глабрион, в это змеиное гнездо жалко посылать человека.

Грациллоний:

— Если Аквилону и Конфлюэнту дозволена будет самостоятельность, мы будем неукоснительно соблюдать закон и вовремя платить налоги.

Глабрион:

— А если из Равенны придет ордер на ваш арест и экзекуцию… что тогда?

Грациллоний:

— Не думаю, что так будет, сэр. Стилихон может подсказать его имперскому величеству, что Арморика является основанием римской крепости.

Бакка:

— Если он так поступит, то, грубо выражаясь, он просто дурак, не видящий дальше своего вандалского носа. Прецедент…

Грациллоний:

— Времена меняются, сэр.

Бакка:

— От Стилихона, правда, всего можно ожидать.

Последовала пауза. Слышно было, как ревет ветер.

Наконец Мурена сказал:

— Кто еще хочет высказаться? — В голосе его слышна была сдерживаемая ярость.

— Если выразиться по-простому, все остались при своем мнении, — сказал Грациллоний.

— Придется посмотреть сквозь пальцы на нарушение вами закона, дабы избежать большей опасности. — Улыбка на лице Бакки больше была похожа на болезненную гримасу. — Вы правы, времена меняются. Сильный император, понимающий, что такое настоящее государство… ну да ладно, кончим на этом.

— Тогда я возвращаюсь домой, — сказал Грациллоний.

— Хайль, Цезарь! — гремели звучные молодые голоса.

Стоя на башне, Константин оглядывал свои владения. Под ласковым небом и ярким солнцем шелковым блеском отливала река. На противоположном ее берегу краснели черепичные городские крыши, за ними поднимались горы и ярко зеленели долины. Цвели фруктовые деревья и боярышник, ветерок доносил запахи пробудившейся земли и зелени. Такой же была весна и пять лет назад, у Дэвы, в дальнем уголке Британии, когда ему удалось повернуть назад войско могущественного варвара Ниалла.

— Хайль, Цезарь!

Окинул взглядом крепостные стены. Они стояли так уже несколько столетий. Когда-то пришел сюда император Адриан, он и построил этот вал. Здесь скончался император Константин; и легионы провозгласили императором его сына, тоже Константина. Он первый победил именем Христа. В то время как империю терзали войны, люди здесь жили мирно, поколение за поколением. Странно, что именно ему, Флавию Клавдию Константину, предстояло нарушить это долгое спокойствие.

— Хайль, Цезарь!

Возглас этот устарел. Слово «цезарь» означало лишь союзник империи и законный наследник. Войска избрали его императором. Они отправятся туда, куда он их поведет, а если потерпит поражение, то убьют и выберут другого. Вот и сейчас, внизу, смотрит на него насаженная на копье голова Грациана.

Константин поднял руку. С плеч его спадала пурпурная мантия. Голову украшал лавровый венок. С обнаженными мечами стояли рядом его сыновья, справа — старший сын Констанс, слева — младший, Юлиан.

Стало тихо. Лишь ветер шелестел да пел в вышине жаворонок. Лица, лица и лица смотрели наверх. Солнце играло на орлах — римских эмблемах. В Европе главной силой на поле брани были всадники. У британцев же действовала до сих пор не поломанная военная машина, олицетворявшая мощь Рима от Каледонии до Египта. Машина эта, правда, порядком проржавела. Константин нуждался в кавалерии и надеялся, что его легионы — шестой и второй — да британская инфантерия, попав на галльскую почву, станут теми драконьими зубами, из которых произрастут потом его армии.

Константин набрал полные легкие воздуха. Голос прокатился, как гром, так что слышал его каждый солдат. Выучился он этому давно. Начинал он как простой солдат, дослужился до центуриона, затем сделался старшим центурионом. Был и префектом, правда, недолго. К этому времени войска начали выражать недовольство Грациан ом. Тот ничего не делал, как, впрочем, и его предшественник Марк. Константин знал, как этого недовольства избежать…

— Приветствую вас, легионеры! Вы оказали мне величайшую честь. Словно богу на земле. Благодарю вас. Бог свидетель: я докажу, что достоин этого. Вы солдаты, и я солдат. Такой же, как вы. И я воевал и ходил в походы под снегом и дождем, терпел голод и холод, терял товарищей. А разве не испытывал я горечи, глядя на земли, разграбленные и сожженные варварами? Они убивали наших людей, насиловали женщин, разбивали головы наших детей о стены, возведенные нашими предками. И не только Британия от них пострадала. Готы снова и снова вторгаются в южные земли, даже в Италию. Сколько времени осталось до того, как заполыхает Рим? Сейчас германцы терзают Галлию, а слабый наш император со своим советником палец о палец не ударят. Надо действовать. Риму нужен сильный человек, воин. Такой император, который предпочитает сидеть в седле, а не на троне. Если Господь пошлет нам подобного лидера, мы обязательно одержим победу. Уничтожим язычников, но сначала нужно убрать дураков и предателей, которых они к себе допустили. Вот это я вам и обещаю. Обещаю именем Иисуса Христа, Господа нашего и Спасителя. Клянусь именем великого тезки моего Константина. Предки ваши славили его в этой самой крепости. Он делал все для восстановления империи и утверждения веры. Клянусь именем своего соотечественника Магна Максима. От этих стен он пошел освобождать империю. Пусть он пал, но пока дух его живет, он бессмертен. Клянусь собственной душой и надеждой на спасение, я обещаю вам победу!

И замолчал, ожидая одобрительных криков.

Настала середина лета. Год этот был замечательный, не то что предыдущий. Наливалась пшеница, лоснились коровы на роскошных лугах, в лесах полно было дичи, а в реках — рыбы. Армориканцы охраняли свои берега, пиратов было уже мало: перебили почти всех. Саксы и скотты, казалось, выжидали, когда им дадут знак. Народ готовился к празднику летнего солнцестояния.

В Туроне, в уединенной комнате базилики, правитель Мурена стоял перед сидевшими за столом губернатором Глабрионом и прокуратором Баккой. В руках у правителя было письмо — торопливые каракули на деревянной дощечке. Он ронял фразы, словно камни.

— Вот какие новости.

Глабрион облизал пересохшие губы. Одутловатое лицо его побледнело.

— И больше ничего?

— Больше пока ничего, — сказал Мурена. — Разве вы не слышали? Пока шло это письмо, он успел подойти к берегу. Думаю, когда британцы закончат переход и подойдут его галльские союзники, он будет контролировать все дороги из Гезориака и все коммуникации.

— И куда он направится потом? — дрожащим голосом спросил Глабрион.

— Разумеется, на юг, — нетерпеливо ответил Мурена.

— Эти германцы…

— Они идут в юго-западном направлении. На месте Константина я отправился бы в Арелату. Сначала он, разумеется, укрепит свои позиции на севере.

Бакка поднялся из-за стола.

— Новый Константин, и опять из Британии, — тихо проговорил он. — Новая эра? — В глубоко сидящих глазах застыло недоумение.

— Что нам делать? — закричал Глабрион.

Мурена пожал плечами:

— То, что покажется целесообразным.

— Может, лучше сохранять нейтралитет?

— Это может оказаться нежелательным.

— Арморика стояла в стороне, когда пришел Максим.

К Бакке вернулась его резкость.

— Турон был вовлечен в кампанию Максима, как и все остальные, а потом полностью попал под его контроль. А нейтралитет Арморики был делом Грациллония, и действовал он от имени Максима.

Лицо Глабриона пошло пятнами. От злости у него даже страх прошел.

— Грациллоний! Может, он и узурпатора этого признает?

— Скорее всего, нет, — сказал Бакка. — Он отрицал такую возможность, а он человек слова. Я сделал ошибку, когда рекомендовал его на должность трибуна, хотя ошибка эта была неизбежна. Говорят, в Максиме он разочаровался.

— Да ведь он уже не король Иса, — прорычал Мурена. — Всего лишь мятежный негодяй с бандой багаудов, готовых для него на все.

— Но за него стоят еще и очень много обычных армориканцев, — заметил Бакка. — Вряд ли они захотят новых разборок.

— Грациллоний, Грациллоний! — пыхтел Глабрион. Он бил пухлым кулаком по колену. — Когда он перестанет нас мучить? Арморика всего лишь отдельная часть моей провинции, а мне нужно думать о всей территории.

— И о Риме, — спокойно добавил Бакка.

Глабрион, моргая, посмотрел на него:

— Разумеется, но…

— Если вы искренно этого хотите, тогда вы должны признать Константина.

У Глабриона заходил кадык.

— Будет ли это… благоразумно?

Мурена заходил по комнате:

— Думаю, ничего иного не остается, иначе придется уже завтра утром ехать в Испанию. Я все это время следил за событиями в Британии. С этой стороны Пиренеев остановить его некому. Стилихон очистил Галлию от регулярных войск и от волонтеров и бросил ее готам на съедение. Те, что вернулись, — а сведения у меня верные — чувствуют себя обманутыми. Они думают, что варвары вторглись на их родину, воспользовавшись их отсутствием. Скорее всего, они правы. Они понесли большие потери, и галльская армия с тех пор так в себя и не пришла. Италия лежит в руинах, а Стилихон препирается с Востоком. Думаю, очень скоро люди Константина окажутся здесь, в Туроне, а солдаты западной Галлии перейдут на его сторону.

Бакка пошел в атаку:

— Поэтому мы должны его сразу же признать, и постараться войти в доверие к будущему императору.

— Может, это излишний риск? — негодование Глабриона пошло на убыль. Он затеребил свою мантию. — Константин может потерпеть поражение. В этом случае мы должны будем заявить, что другого выхода у нас не было.

— И станем политическими евнухами, — скорбно откликнулся Бакка. А потом, воодушевившись, продолжил: — Если будем действовать сразу — он ведь похож на сильного человека, миссия которого — спасение Рима, — то сам Господь улыбнется нам.

— Что-то вы слишком уж на него надеетесь, — насмешливо сказал Мурена.

— Я говорю искренно.

— М-м…

— Следует принять во внимание Арморику.

— Что вы хотите сказать?

— Нарушение субординации, открытое неповиновение. Небеса посылают нам прекрасную возможность.

Глабрион выпрямился.

— Какую? — пропищал он.

Бакка сделал паузу, стараясь в полной мере завладеть вниманием присутствующих.

— Не имея побудительного мотива, Константин не будет заходить в Арморику. Ведь это малонаселенный полуостров. И если он не ожидает от них удара по своим тылам, то он их и проигнорирует. Так в свое время и Максим поступил, потому что Грациллоний гарантировал ему безопасность.

Мурена сердито на него взглянул:

— Вы что же, думаете, что Грациллоний призовет армориканцев защищать Гонория?

— Вряд ли, — ответил Бакка. — Не думаю, что он смог бы его защитить, да и вряд ли он этого хочет. — Он поднял указательный палец. — А думаю я, что мы, как первые друзья Константина, покажем ему преимущество взять под контроль Арморику. Тут вам и доход, и людские ресурсы. И то, и другое ему ой как нужно! А в дальнейшем — и это нам особенно нужно — он уничтожит эту вооруженную деревенщину, эту раковую опухоль в нашем государстве, прежде чем она разрастется дальше. Одно это покажет европейским магнатам, кто он такой. Они посмотрят на него как на своего освободителя. С самого начала он продемонстрирует готовность взять власть в свои руки, а за этим последуют и покорность, и поддержка.

— А войск ему хватит? — засомневался Мурена.

— На это много не потребуется. Это же не варвары, а римские солдаты. Имперские римские офицеры, выполняющие свои функции. Им понадобится лишь занять Конфлюэнт. Тогда для Грациллония все кончится, и Арморика будет нашей.

Перед Глабрионом предстала восхитительная картина.

— Разбить Грациллония, — распевал он, — уничтожить Грациллония.

Грациллонию показалось, что бурю он видел издали. Синюшные гигантские тучи обрушивали громы и молнии, целясь в гребень горы, на которой он стоял. И удивился, когда все прошло спокойно и молния не поразила его в сердце.

С неба полился свет, по нему теперь плавали легкие, словно руно, облака. По созревающим пшеничным полям и напоенным влагой лесам гуляло лето. Тишину нарушало лишь жужжание пчел, хлопочущих в клевере, да гадание кукушки. Воздух был нежен, словно благословение, или женская рука.

Грациллоний занимался жеребцами и кобылами, когда к нему примчался мальчик с известием от Саломона. Оседлав Фавония, он на бешеной скорости поскакал в Конфлюэнт. Вдоль левого берега Одиты, по дороге, что вела от Дариоритума Венеторума, двигались незнакомцы. На какое-то мгновение потемнело в глазах. Такое состояние в последний раз испытывал он при потопе.

Мальчик предупредил его, что к ним шли римляне. Слухи о войсках, движущихся с востока, до него доходили и раньше. Кто же знал, что они уже рядом? Как давно не видела Арморика чего-либо подобного.

Впереди ехали двое мужчин. Один из них был в гражданской одежде. Голову другого венчал шлем с красным гребнем центуриона. За всадниками следовали тридцать два пеших воина. Солнечные лучи отражались от кольчуг, щитов и наконечников копий. Три человека в арьергарде вели навьюченных лошадей. Перед всадниками шагал человек в накинутой поверх воинского облачения медвежьей шкуре. В руке он сжимал древко штандарта с римским орлом.

Легионеры… словно в прежние времена, времена Цезаря и Адриана, в молодые годы Грациллония, тогда Британия все еще растила их… не уланы и не варвары, не деревенские рекруты, но настоящие римские легионеры. О Боже, как знакома была ему эта эмблема!

Оторопь прошла. Он стал разглядывать толпу, двигавшуюся в более чем ста ярдах от него, позади легионеров. Были это люди из Озисмии, человек пятьдесят, угрюмые, в грязной одежде. Шли они с копьями и пиками наперевес, с топорами на плечах. Грациллоний даже не оглядываясь знал, что из леса тоже вышли люди и стояли сейчас возле пшеничных полей, а городские жители залезли на крепостную стену и столпились возле ворот. Ему слышно было, как они тихо переговариваются друг с другом.

Солдаты не смотрели ни вправо, ни влево, тем более не оглядывались назад. Они шли к Конфлюэнту. Ритмично взлетала пыль от сапог. Центурион ехал с постоянной скоростью, поддерживая римский строевой шаг. Таким маршем они пронесли когда-то через полмира своих орлов. Двадцать четыре года назад таким же строевым шагом вошел со своими солдатами в Ис Грациллоний.

На противоположном берегу, у моста, с беспокойством наблюдали за происходящим двое часовых. Грациллоний проехал по мосту, копыта звонко простучали по камню.

— Встаньте в сторону, — приказал он. — Скомандуйте часовым спуститься со стены. Освободите проход и улицу. Соблюдайте порядок. Действуйте!

Лица солдат выразили облегчение. Теперь они знали, что делать, и поспешили исполнить приказание.

Он поскакал навстречу легионерам. Приблизившись, стал различать лица. Родственные лица, и не то чтобы он узнал кого-нибудь, но, несомненно, свои. Не менее двадцати из них могли быть только британцами. Теперь они видел и знаки отличия. Второй Августа. Его легион.

Грациллоний поднял правую руку в римском приветствии. Вероятно, он показался им странноватым: крупный мужчина; волосы и борода — каштановые с проседью, грубая галльская туника и бриджи пропахли потом, дымом и лошадьми, и при этом великолепная лошадь, и меч не длинный галльский, а такой же, как у них.

Центурион ответил ему тем же жестом. Грациллоний дернул поводья и поехал рядом с центурионом, колено к колену. Поскрипывали кожаные седла, да слышался четкий звук шагов позади. Центурион был худ и темноволос. Если бы не загар, кожа его была бы светлой. Всадник, что ехал по правую от него руку, — долговяз и белокур, больше похож на горожанина, однако же оказался способен на такое долгое путешествие.

— Хайль, — поприветствовал его Грациллоний, — добро пожаловать в Конфлюэнт.

— Хайль, — неприветливо откликнулся центурион. Оба всадника недружелюбно на него уставились.

— Я Валерий Грациллоний. Можете считать меня здешним руководителем. Как только я услышал о вашем приближении, поторопился вас встретить.

— Вы Грациллоний? — воскликнул штатский. Он едва опомнился. — Это неожиданно.

— Вы, я думаю, согласитесь, что обстановка сейчас… гм… во многих отношениях непростая.

— Начиная с того, что вы при оружии, — заметил центурион.

— Времена нынче опасные. Большинство людей носит оружие.

— Я это уже заметил. И пришли мы сюда частично по этой причине.

Грациллоний почувствовал боль. «Мой брат, легионер, к тому же из моего легиона, неужели мы должны вот так препираться? Зачем? Как жили вы все эти годы в Иске Силурум? Может, ты знаешь, стоит ли до сих пор дом моего отца, и если да, то кто владеет теперь его землей? Что значит для тебя твоя эмблема, которую носили еще четыре сотни лет назад? Не посидеть ли нам лучше за чаркой вина? У меня еще не кончились запасы Апулея. Я охотно угостил бы тебя, центурион, и мы поговорили бы с тобой о прошлом».

— От имени Константина, — холодно обронил он.

— Августа, — уточнил штатский.

— Не будем ссориться, — сказал Грациллоний. — Могу я узнать ваши имена?

— Валерий Энианн, — ответил штатский, — трибун императора, отвечающий за дела в этой области Арморики.

«Земляки, — подумал Грациллоний. — Это, разумеется, давно ничего не значит, за исключением того, что когда римляне только-только пришли в Британию, человек по имени Валерий стал покровителем наших предков. Оба дома их с тех пор стали носить его имя наряду с именами белгов, переделанными на латинский лад, и вот теперь мы оба покинули Британию».

— Кинан, — представился центурион и моргнул. — Что-нибудь не так?

— Да нет, — махнул рукой Грациллоний и посмотрел в сторону. — Удивился. Я знал когда-то человека с этим именем. Вы, случайно, не Деметин?

— Да. Как и Кинан, пришедший в Ис и умерший там.

Грациллоний заставил себя взглянуть в его голубые глаза.

— Какая у вас когорта, центурион?

— Седьмая.

«Да, так и есть. Моя когорта. Так и есть».

— Я получал сведения о вашем продвижении. Встретили вас вроде не слишком дружественно? Все не так просто. Сделаю для вас все, что могу. Надеюсь, разговор у нас выйдет откровенный, и мы придем к соглашению.

Кинан ткнул назад большим пальцем.

— Деревенщина, вот такие, как эти, шли за нами с тех пор, как мы вышли из Редонума, — сказал он. — Они идут с нами до следующей деревни и поворачивают обратно, а на смену им приходит новая партия. И ничего, кроме грубости, мы от них не видим. Одни насмешки, да такие обидные. Мало этого, швыряют в нас камнями и забрасывают отходами. Не представляете, с каким трудом я удерживал солдат от того, чтобы они не ответили тем же.

Взгляд Энианна остановился на Грациллонии.

— Их ровно столько, сколько, по мнению императора, нужно для нашей миссии. Если понадобится, они проложат ему сюда дорогу.

— Я не стал бы на это рассчитывать, — Грациллоний проглотил комок в горле. — Армориканцы… но мы еще поговорим, — он овладел собой. — Сначала мы вас расселим. К сожалению, не могу пригласить вас к себе в дом. Жене моей скоро рожать. К тому же, лучше, если все вы будете вместе. Гостиница в Аквилоне тоже отпадает. Столько народу в ней не поместится. Давайте лучше я размещу вас в базилике Конфлюэнта. Она, правда, недостроена, но это крепкое здание. Спать будете на сене, есть там и две настоящие кровати. Как только устроитесь, поговорим.

— Похоже, у вас больше благоразумия, чем мне говорили, — сказал Энианн. — И это хороший признак.

Грациллоний больше не мог притворяться и сказал со смехом:

— Оставьте ваши надежды. Отныне я буду говорить вам одну правду.

Долгий летний день в Арморике подходил к концу. Жители Конфлюэнта занимались своей работой. Толпа же, собравшаяся возле базилики, была по преимуществу не местная. Там были йомены, арендаторы, лесники. Они стояли, или сидели на камнях, или бродили вокруг час за часом. Они потихоньку переговаривались друг с другом. Ели и пили то, что приносили им горожане. Иногда играли в дартс, или занимались борьбой, или слушали местных музыкантов. По мере того как горожане заканчивали свою работу, к ним присоединялись жители Конфлюэнта и Аквилона и при этом, казалось, отбирали у них терпение, бывшее до тех пор невозмутимым.

Совещание проходило в комнате, по-монашески строгой. Грациллоний использовал ее обычно для приватных встреч. Со стороны Грациллония в комнате присутствовали епископ Корентин и юный Саломон Верон. Со стороны британцев — Эниан. Кинан пришел только потому, что на этом настоял Грациллоний. Грациллоний с самого начала решительно отказался встретиться с Энианном один на один. В окно стали заползать сумерки.

Эниан выпрямился:

— Я привез с собой документы и указ, дабы вы могли с ними ознакомиться, но раз вы попросили, сначала прочту послание. В нем нет ничего сложного для восприятия. Требования императора просты и справедливы.

В лицо Саломона бросилась кровь.

— Просто чтобы мы приняли участие в его узурпации, — насмешливо сказал он.

Энианн и Кинан нахмурились.

— Молчи, сын мой, — сделал ему замечание Корентин.

Эниан слегка успокоился.

— Благодарю вас, ваше преподобие, — сказал он. — Послушание для вас, армориканцев, к вашей же выгоде. Всем вам следует пойти в церковь и вознести хвалу Господу. Вы получите прощение за все прежние прегрешения и прославите свою страну. Константин везде одерживает победу. Когда я выезжал из Турона, чтобы ехать к вам, он в это время со своими основными силами направлялся в Лемовик. Местный гарнизон еще до прибытия туда императора снял правительство Гонория и ожидает Константина, чтобы принести ему присягу на верность.

Корентин покачал головой, как старый вол. Блеснула выбритая макушка.

— Мы уже видели, как пришел и ушел Максим, — вздохнул он, — а до него — Магнеций, и еще Бог один знает, что будет с этим императором. Не очень-то я во все это верю. Он позволяет брату идти войной на брата.

— Это не так! — воскликнул Энианн. — Один человек может спасти Рим.

— И ради этого он убрал последние легионы из Британии, — вмешался в разговор Грациллоний. Слова эти вырвались из его рта как рвота, и ощущение от них было такое же горькое. — Ради этого он оставил свою родину, и вашу, и мою голой и беззащитной на милость волков.

— Легионы вернутся, удвоив свою силу, — поклялся Энианн.

— Сомневаюсь. Двадцатому не суждено было вернуться. А вернутся туда саксы, и пикты, и скотты.

— Хватит нам ваших страшилок. Позвольте мне огласить послание.

— Выслушаем его, — сказал Корентин.

Получив одобрение, Энианн смягчился:

— Вы, Грациллоний, особенно должны быть благодарны. Когда губернатор Лугдунской Галлии обменялся письмами с Константином, и позже, когда они встретились в Туроне, первое, что он предложил, — это арестовать вас и казнить как бунтовщика.

Грациллоний насмешливо фыркнул:

— И был весьма разочарован.

Корентин нахмурился и сделал предупреждающий жест.

— Император наш милосерден, — продолжал Энианн. — Он посчитал, что вы приняли вынужденные меры, раз уж Гонорий со Стилихоном не сумели защитить Арморику. Августейший Константин намерен это исправить. Он предоставит и вам, и тем, кто последует вашему примеру, полную амнистию.

— А за это, — проворчал Грациллоний, — я должен буду передать ему нашу казну, расформировать братства, а армориканцам приказать воевать за него.

Энианн удивился:

— Откуда вы это узнали?

— Земля слухом полнится. Константин и в другие места послал отряды, не такие, правда, большие и вооруженные, как ваш.

— Армориканцы как только узнали об этом, тут же заблокировали дороги и развернули войска назад! — восторженно закричал Саломон. — Один отряд уйти отказался и был уничтожен.

Эниан и Кинан промолчали.

Грациллоний говорил, точно гвозди заколачивал:

— Послушайте, наши люди не хотят воевать на чужой территории за узурпатора в то время, как их страна остается незащищенной, как Британия.

Кинан открыл было рот и снова закрыл его.

— Я надеялся, что вы уговорите их, — сказал Энианн.

— Подчиниться? — спросил Грациллоний. — Если бы я и захотел, у меня бы это не получилось. Они свое получили. Да я и не хочу. И я свое получил.

Корентин подался вперед.

— Приходило ли вам в голову, Энианн, — сказал он тихо, — что губернатор Глабрион знал, как обстоят дела, и сознательно ввел в заблуждение вашего императора?

— Зачем бы это ему понадобилось? — вопросил трибун.

— Для того, чтобы отомстить нам, в Конфлюэнте.

— …Может, и так, — голос посланника зазвучал холодно. — Но ведь вы здесь с вашими багаудами все время бунтуете, а Константин — не Гонорий: он этого не потерпит. Константин намного сильнее.

— Это не так, — сказал Грациллоний.

Энианн молча на него уставился. Кинан сощурился и подался вперед.

— Вы явились к нам с легионерами, надеясь, что напугаете нас и заставите подчиниться, — пустился в объяснения Грациллоний.

— Мы больше надеялись пристыдить вас, — прервал его Энианн.

— Господь рассудит, кому и за что должно быть стыдно, — сказал Корентин. — Но мне показалось, сын мой, что вы лишь разыгрываете негодование.

Грациллоний решил не принимать участие в споре. Он продолжил:

— Глабрион и Бакка думают, что мы, в нашей тихой заводи, не понимаем сложившегося положения. Они думали, что появление легиона напугает нас.

«Моего легиона», — горестно ныла душа.

— Ну что ж, они ошиблись. Мы хорошо информированы.

— Каким образом? — поинтересовался Кинан. В голосе его слышалась боль.

Грациллоний пояснил:

— Арморика является частью Галлии, а Галлия — частью остального мира. Люди приезжают и уезжают — и торговцы, и курьеры, и обычные люди по своим делам. Забредает и публика менее респектабельная. Замечают и понимают они куда больше, чем думают об этом власти. Связь с ними я поддерживаю уже многие годы. «По большей части занимался этим для меня Руфиний».

— И церковь… она объединяет империю от края и до края. У нас, армориканцев, много друзей-церковников.

— Нам известно то, чего, возможно, не знает сам Константин, а именно: он не победитель, а зарвавшийся игрок. Сами посмотрите, что он должен принять в расчет, к чему подготовиться, с кем иметь дело.

В Галлии находятся германцы в огромном и все возрастающем количестве. Нам удалось отогнать их, и они двинулись на юг, но тем хуже стало остальным, кто имеет с ними дело. Для того чтобы победить их, Константину нужны войска. Только это потребует от него значительного внимания и ресурсов.

В Константинополе находится Аркадий. Он лентяй, дурак, к тому же и больной человек, так что вряд ли долго протянет. Пока жива была императрица, дочь франкского генерала, все было не так плохо, а теперь он лишь марионетка своего преторианского префекта, которому, однако, далеко до такого сильного человека, как Стилихон. Стилихон, к тому же, своих амбиций не утратил. Сейчас он снова ведет переговоры с готами, и, как полагают мои источники, он ведет двойную игру. Думаю, он хочет, чтобы они заняли Грецию, а он в это время на востоке империи двинется дальше на север. Что из этого выйдет — если выйдет, — один Господь знает. Константин тем более не знает, однако ему придется почувствовать на себе последствия.

А будет ли Стилихон без конца делать вид, что он действует по поручению императора Гонория? Ходят слухи, что он собирается захватить троны Запада и Востока — для своего сына. Если ему это удастся, Константину придется столкнуться и с этой проблемой. Если не удастся или придворные враги его свергнут, у Константина будет другая, но не менее опасная проблема. Нет, у вашего самопровозглашенного императора слишком много забот и без Арморики, которая к тому же его не признает. Вас послали сюда в надежде, что мы этого не знаем. Теперь вы видели собственными глазами, как относится к вам народ, и знаете, что известно нам, руководителям, и что мы намерены делать. Уведите ваш легион, Энианн. Все равно вам придется это сделать, и совсем скоро. Ваш Константин нуждается в каждом солдате.

У Грациллония пересохло во рту, саднило горло. Стучало сердце. Как нужен был ему сейчас глоток вина, но он терпел, проявляя римский стоицизм. Надо дождаться, пока останется один.

Энианн побледнел.

— Вы кое о чем забыли, — бросился он в атаку. — О законе. Закон выше любого императора и государства. Во имя закона призываю вас сложить оружие.

Корентин, покосившись на Грациллония, ответил за него:

— Давайте не тратить время на споры о том, чья сторона больше нарушает закон. Без правдивости, справедливости закон теряет душу. Он становится ходячим трупом.

— Не придавайте большого значения сравнениям, — сказал Грациллоний. — Дело в том, что последний приказ явился последней каплей. Мы не откажемся от нашего права на самооборону. Мы не примем участия в вашей гражданской войне.

— Выходит, вы поддерживаете Гонория, — подытожил Энианн.

— Называйте как хотите, — сказал Грациллоний, внезапно устав.

Корентин поднял руку.

— Мы поддерживаем Рим и христианство, — сказал он.

— Вы и ваши язычники? — в смехе Энианна послышалось отчаяние.

— Ладно, закончим на этом, — сказал Грациллоний. — Отправляйтесь домой… Да нет, к вашему императору. Ведь вы оставили вашу страну варварам.

Кинан дернулся.

— Поосторожнее, приятель, — проскрежетал он.

Грациллоний слегка ему улыбнулся.

— Прошу прощения, — пробормотал он. — Думаю, вам несладко.

— Я исполняю свой долг, сэр.

— А я — свой. Сейчас я пойду к людям, что собрались на улице, поговорю с ними. Распоряжусь, чтобы вас покормили. Завтра отправляйтесь назад. Пошлю с вами эскорт до Редонума, чтобы вас никто не обидел. Саломон!

— Да, сэр? — откликнулся юноша.

— Возьми людей, отправишься в качестве сопровождающего. Пойдешь впереди с нашим штандартом.

Саломон был явно недоволен.

— Это тяжелое задание, сэр. Дело не в опасности, сэр. Не думаю, что это опасно, по…

— Выполняй приказ, — твердо сказал Грациллоний. — Чтобы стать королем, надо учиться.

Ночью Верания родила дочь. Грациллоний сторожил у дверей. Услышав, что все прошло хорошо, вошел в комнату и поцеловал ее.

Домой он вернулся через несколько часов после восхода. В этом году рабочие пристроили к дому солярий. Стекло значительно подорожало, но подарок привел Веранию в восторг, ведь она так любила свет. Там он ее и нашел. Она сидела в кресле, подлокотники и спинка которого обтянуты были мягкой материей. Это кресло он сделал для нее своими руками. Сделал он также и стоявшую возле нее детскую кроватку, украсил ее выточенными из дерева птицами и цветами. В комнате вместе с ней сидела за пряжей служанка. Марк, здоровый трехлетний мальчик, играл на улице.

На коленях у Верании лежала книга, любимые «Георгики» Вергилия. Она унаследовала библиотеку отца. Солнечный свет, падая на волосы, делал их центром маленькой воздушной комнаты. Она только что вымыла голову, и влажные волосы, пока не убранные в прическу, струились по белому платью, как у молодой девушки. Когда Грациллоний вошел в солярий, она отложила книгу и улыбнулась мужу. Так улыбалась она ему еще маленькой девочкой, когда он приезжал из Иса к Апулею.

Он склонился над ней, вдохнул аромат ее кожи и, легко коснулся губами ее губ.

— Как ты? — спросил он.

— Замечательно, — ответила она.

Он заметил и ее бледность, и темные круги под глазами.

— Обманываешь.

— Она говорит правду, господин, — вмешалась служанка. — Такая с виду хрупкая, а посильнее многих крестьянок.

— Тем не менее тебе нужно лежать, — забеспокоился Грациллоний.

— Скоро лягу, — пообещала Верания. — Такая прекрасная погода. Я почувствовала, что смогу дойти сюда и немного посидеть.

Ей всегда удавалось настоять на своем, и он уже не спорил. Он склонился над кроваткой. Новорожденная спала. Сморщенное, красное чудо, невероятно крошечное.

— Мария, — пробормотал он. Имя это выбрала Верания. Она так и говорила, что «если родится девочка, назовем ее в честь Богоматери».

Верания посмотрела на мужа.

— Беспокоиться нужно о тебе, — сказала она. — Спал ли ты сегодня? Бедный, ты совсем измотался.

Он пожал плечами:

— Что поделаешь? Сейчас очень много дел.

— Что-нибудь еще случилось со вчерашнего вечера?

Он сел на табурет напротив нее.

— Я только что отправил римлян назад. Саломон их сопровождает.

«Бывший мой легион».

Радость ее тут же сменилась беспокойством. Он не понял, страх ли то был или огорчение.

— Ты бросил жребий, — медленно произнесла она.

Он скорчил гримасу:

— Это сделали за меня. Снова и снова повторяется одно и то же. Теперь вот Константин…

— Ты затеял опасную игру.

— Теперь это другая игра.

— Теперь и Саломону угрожает опасность.

Хотя упрека в ее голосе не было, Грациллоний взмолился:

— Разве мог я остановить его? А он нам нужен. Я и раньше говорил тебе об этом. Все любили Апулея, и помнят его. Теперь они с радостью поддержат его сына, как никого другого.

Голос ее дрогнул от гордости:

— Кроме тебя.

— Я не вечный, — он заметил ее испуг, вскочил, положил руки ей на плечи. — Успокойся, милая. Я проживу еще много лет, назло врагам.

На губах ее задрожала робкая улыбка.

Грациллоний выпрямился и заходил по комнате.

— Но нужно подумать о будущем, — сказал он. — Когда придет мой час, Марк будет еще слишком молод. Вот если бы я был королем и оставил трон сыну… я до сих пор не привыкну, что у меня уже нет Иса.

Глаза ее расширились. Она поднесла руку к губам и испуганно прошептала: — Король…

Стараясь объяснить, ругая себя за то, что не умеет найти нужных слов, продолжил:

— Мне необходимо закрепить за собой лидерство. Заложить основание. Остальное сделает после меня Саломон.

— Неужели ты собираешься порвать с Римом? — дрожащим голосом спросила она. — Ты, мой муж? Он, мой брат?

Он остановился:

— Милая моя, ты так страдаешь!

Она взяла себя в руки и грустно заметила:

— По-моему, ты страдаешь больше меня.

— О мятеже я речи не веду, — сказал он. — За исключением мятежа против Константина, оставившего Британию ради собственных амбиций. В молодости я ошибся в отношении Максима и не хочу повторить свою ошибку. Позднее, может быть, когда Арморика станет сильнее… — Он и сам не знал, что будет тогда.

Она кивнула. Вроде бы успокоилась.

— Понимаю. Ты употребил это слово «король» — короткое слово, имея в виду нечто более сложное и изменчивое.

— Может, в конце концов, у него останется его первое значение, — признался он. — Я не провидец. Молись за наше завтра. Господь услышит тебя скорее, чем меня.

— Он услышит всех, кто к Нему обращается, — она на мгновение отвернулась от него и посмотрела на солнечное небо. Он стоял молча. За спиной его жужжало веретено.

Верания снова к нему обернулась.

— Нет, я думаю, ты сделал лишь то, что и должен был делать, — сказала она.

Он сжал кулаки.

— Я думал об этом, и мысль моя металась и билась, словно волк, угодивший в яму. Что делать — забрать тебя, Марка, Марию и бежать? Но куда? Нет для нас места во всей империи. Не поможет и перемена имен. Какую работу смогу найти я в своем возрасте, не имея к тому же профессии? Если только рабочим на плантации или рабом. Где поселиться? В лесу, у варваров? Разве это жизнь для тебя и детей? Нет, Верания, мы будем жить и умрем как римляне.

Голос Верании обласкал его:

— Понимаю. Люди погибнут без тебя и Саломона. Ведь ты облегчаешь им жизнь. Делай то, что должно, с моим благословением. Да и с Божьим тоже, — улыбка ее расцвела, как цветок. — Милый мой сторожевой пес.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, а она обхватила его голову руками. Исцеляющая волна подхватила его, и невольно припомнилось ее стихотворение — «Отличишь ли ты Собаку от Волка?»

Выпрямился.

— Благодарю тебя, — сказал он. — Пойду посплю немного.

— А потом?

— Напишу письма, в том числе и Нимете с Эвирионом. Они могут теперь вернуться домой.

«А потом, — думал он, — надо бы найти кузнеца, лучшего в Озисмии, а, может, и во всей Арморике». В Конфлюэнт охотно шли такие мастера. Он прикажет ему отложить в сторону остальные работы. Пусть выкует меч, достойный короля.

Пошел дождь, не безжалостный, как в прошлое лето, а мягкий; от него наливалась пшеница и шептались листья. Выглянуло солнце и осветило паутину. Она повисла, словно драгоценная сеть с запутавшимися в ней звездами. Армориканцы так привыкли к своему дождливому климату, что не обращали на эти ливни никакого внимания. Они даже шутили, что семь сухих дней подряд — опасная засуха; ведь из-за нее увядает мох, которым они обросли.

Грациллоний, стараясь снять накопившееся за день напряжение, работал в комнате, отведенной под мастерскую, когда услышал вдруг возглас Верании. Он поспешил к ней и нашел ее в атрие. Тут же столпились взволнованные слуги. Входная дверь была открыта. В комнату вплывал воздух, несущий городские запахи — дыма и лошадиного навоза, к которым примешивались запахи зелени и земли. В дом вошли двое — мужчина и женщина. С них стекала вода. На полу образовалась лужица.

Грубая шерстяная одежда их потемнела от грязи. Грациллонию показалось, что к ним пожаловали беглые из леса. Крупный мужчина с окладистой бородой и давно не стрижеными волосами. Вооружен он был до зубов: ножи, меч, лук и палка с металлическим наконечником. Женщина завернулась в плащ с капюшоном. Видневшиеся из-под него тонкие щиколотки указывали на ее хрупкое телосложение.

Верания кинулась обнимать ее, капюшон свалился, и растрепанные волосы вспыхнули костром.

— Нимета! — заревел Грациллоний и бросился к дочери.

Какой худенькой она была! Казалось, он чувствует все ее ребра, бедная сухая рука беспомощно болталась, зато левая крепко сжала его плечо. Сделав шаг назад, он увидел чистую кожу, зеленые, как у кошки, глаза. Несмотря на долгий путь, она твердо держалась на ногах.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — захлебывался Грациллоний, поглупев от восторга. — Какая же долгая у вас была дорога! Но вот вы и дома. Как мы это отпразднуем!

Нимета перевела взгляд с него на Эвириона и придвинулась к молодому человеку. Он бросил палку, и она со звоном упала на кафельный пол. Взял Нимету за руку.

— Всю дорогу дождь. Да и проголодались. Виндолен хотел сходить для нас на охоту, но мы слишком торопились. Питались сыром да сухарями, что захватили с собой. Рвали в лесу ягоды.

— Да вы, должно быть, умираете от голода, — сказала Верания. — Что вы хотите сначала — поесть или принять ванну и переодеться в сухую одежду?

Они ей не ответили.

— Как дела? — спросил Эвирион у Грациллония и, вспомнив о его жене, перешел на латынь.

— Вы как раз вовремя, — ответил ему Грациллоний. — Послезавтра мы с Саломоном отправляемся в Воргий. Поедем с нами, если ты в состоянии. Ты нам очень нужен. Писал я тебе, что у тебя до сих пор есть и твой дом, и корабль? Все это было конфисковано и продано в городскую казну, но… Саломон оказался единственным покупателем.

Эвирион моргнул, а потом, хлопнув себя по бедру, захохотал.

— А ты, Нимета, должна остаться с нами, — сказала Верания. — У нас много места.

Она покачала рыжей головой:

— Спасибо, нет.

— Она будет со мной, — заявил Эвирион, почти вызывающе.

Грациллоний опечалился не так сильно, как мог бы предположить. Ведь они прожили в лесу вдвоем целый год. Оба молоды, красивы, их связала общая опасность…

— Мы собираемся пожениться, — сказал Эвирион.

Верания захлопала в ладоши.

— Ох, Нимета, это замечательно! Поздравляю, Эвирион. Все будут за вас так рады… — И тут же опечалилась. — Нет, боюсь, епископ скажет…

Нимета подняла голову и посмотрела на отца и мачеху.

— Я стала христианкой.

— Заявление прозвучало, как вызов. — Я готова принять крещение, как только Корентин согласится.

Верания расплакалась и опять обняла ее. Грациллоний неуклюже поздравлял ее, а потом, повернувшись к Эвириону, взял его за руку и, задыхаясь, сказал:

— Благодарю тебя. Ты в-вернул мне дочь.

Эвирион постарался улыбкой прикрыть смущение:

— Это было нелегко, сэр. Я ведь не миссионер. Нас объединили черные месяцы. Мы все говорили, говорили… и она захотела узнать обо мне все, обо всей моей жизни. И сама ничего не утаила. Ее жизнь была такой ужасной. — Он понизил голос. — Она боялась. И дело тут не в трусости. Смелее Ниметы нет никого. Душа ее была ранена, оттого все и произошло. Но постепенно рана эта стала затягиваться, и она поняла, что ей будет прощение.

— Выходит, боги Иса потеряли последнего своего почитателя, — сказал Грациллоний с нахлынувшим на него злорадством.

— Я, сэр, конечно же, не святой, но ведь крещение и в самом деле смывает все грехи, правда? — смирения в его вопросе не было. Эвирион стоял, сжимая рукой эфес, словно подтверждая свои слова.

Грациллоний кивнул:

— Епископ часто говорил мне об этом. Он хочет, чтобы я принял крещение. И я сделаю это, но пока еще не чувствую себя подготовленным. Хотя Нимета… — Он посмотрел Эвириону в глаза и тихо продолжил: — Чем быстрее, тем лучше. Ты, думаю, знаешь, почему. Корентин тоже должен знать, если этот старый лис сам обо всем не догадался. Никто другой знать об этом не должен.

Возлюбленный его дочери взял его за руку. Они постояли так молча.

В это время Нимета отвечала Верании в ответ на ее просьбу:

— Мы не можем. Прошу прощения, но нам нужно сразу же уйти.

— Куда? — Верания была в шоке.

— В мой старый дом, в лесу, если он все еще там стоит. Идти туда далеко. Если припозднимся, то не успеем до ночи. Может, вы дадите нам фонари или, что еще лучше, лошадей?

— Для чего, о Боже милосердный?

— Не колдовать. Я все оттуда уберу, обещаю. Но… — Нимета собралась с духом и посмотрела в глаза отцу. — Ты знаешь, — сказала она.

Он вспомнил их разговор в лесу. Радость его разодрало, словно когтями. Полетели перышки, и закапала кровь.

— Дахут, — сказал он.

— Я боюсь оставаться возле рек, впадающих в море, — сказала Нимета Верании. Прислушивавшиеся к их разговору слуги отпрянули от нее с жестами, отгоняющими зло. — Она приплыла сюда из моря и отомстила Руфинию за убийство Ниалла. Я помогла убить его. Она сразу узнает, что я здесь, — она уже знает, — и она придет за мной.

— В этих местах она пока не показывалась, — сказал Грациллоний, чувствуя полную свою беспомощность.

— Не знаю, почему, — последовал безжалостный ответ. — Могу лишь догадываться. Ты в убийстве замешан не был. А может быть… нет, не знаю, почему.

— Но это ужасно! — едва не завопила Верания. — Ты должна уйти из-за страха перед этой нечистью… — Она увидела выражение лица Грациллония, пошла к нему и, положив голову ему на грудь, зарыдала. Он старался утешить ее, как мог.

— Я уже думал, не может ли епископ чем-нибудь помочь, — сказал Эвирион.

Грациллоний покачал головой, обнимая плакавшую жену.

— Нет, — ответил он. — Чем он может помочь? Разве только попробовать изгнать из нее злых духов. Он переехал в Конфлюэнт, но его по большей части не бывает дома. С другой стороны, не можете же вы вечно сидеть в его доме, трясясь от страха. К тому же, — усмехнувшись, сказал он, — он не потерпит неосвященных отношений под своей крышей.

— Мы сейчас уйдем.

— Незачем вам скрываться в лесу. Ведь вы нам нужны! Я все вам объясню. Да разве вам уже не надоела такая жизнь? Не представляю, как вы столько времени терпели.

— Без Ниметы я бы не вытерпел.

В мозгу всплыла идея, словно плавучий груз после кораблекрушения.

— Погодите. Вы можете жить ближе. Я построил дом возле лошадиных выгонов. Это менее трех лиг отсюда. Там просто хижина для пастуха или для любого человека, задумавшего там переночевать. Во всяком случае, там тепло, туда можно принести все, что вам понадобится. Если захотите, можете подменить пастуха. Он только рад будет вернуться в город. Позднее увидим, что можно сделать.

— Вода, — сказала Нимета. Огромные глаза выделялись на белом лице.

— Ручей. Он впадает в пруд, к которому лошади ходят на водопой, а оттуда — в Стегир. Соли там нет и в помине. — Грациллоний даже заставил себя рассмеяться. — Повторяю, место ничего особенного, но по сравнению с тем, где жили вы, — просто дворец. Вы можете переделать его, как вам будет угодно.

Верания отошла от мужа, утирая глаза, но они все лились.

— Ну конечно же, Грэдлон. Это хорошая мысль.

— Пока же, — сказал он, — до темноты еще далеко, и мы можем отпраздновать ваше возвращение.

Радость его была вымученная. Перед мысленным взором вставала Дахут. Не такая, какой он видел ее в последний раз, — сирена в окровавленной воде посреди обломков города, — а живая девушка, кричавшая о помощи в тот момент, когда волна уносила ее в море.

Свет от двух свечей и огня в очаге выхватывал из темноты лица и обнаженные тела Ниметы и Эвириона. За стеной хижины шумел дождь.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее. Зашуршал соломенный тюфяк. Она погладила здоровой рукой его гладко выбритую щеку.

Дремотно улыбнувшись, она сказала:

— Теперь колдовства больше не будет.

— Что? — спросил он, изумившись. — Я думал, ты…

— Да, я поклялась, когда приняла христианское имя. И все же… было бы неразумно мне забеременеть там… в лесу, не зная, что с нами будет, когда нам удастся выбраться оттуда. Я читала совсем маленькие заклинания в определенное время, между фазами луны. И, похоже, они помогли. Вот и все. Клянусь тебе, милый. А теперь и этого больше не будет. Мы уже дома. И я открыла для тебя свое лоно.

Армориканцы отмечали в тот год праздник Луга без своих вождей. Устраивали ярмарки и фестивали, те, что можно было себе позволить в то неспокойное время. Собирали цветы и травы на землях, с незапамятных времен почитавшихся у них святыми. Празднества проходили на горах, у рек и ручьев. Со страхом гадали о будущем. Народу в церквях собиралось больше обычного.

Лидеры их находились в то время в Воргие, и те, кто уехал туда раньше, и те, кто прибыл недавно. Решался вопрос жизни и смерти. Как только на небо вышла полная луна, отправились в условленное место.

Один христианский священник украсил гирляндой менгир, стоявший за городской стеной. Так его предки отмечали праздник Луга с тех самых пор, как первые кельтские колесницы докатились до Арморики. Вполне возможно, что до них так поступали и древние аборигены. Рядом с менгиром возвышался и другой памятник — дольмен. Между памятниками развели костер. Потом совершили религиозный обряд: сначала срезали омелу, а потом поклялись на мечах и, уколовшись ножами, посвятили свою кровь Лугу, Христу и Триединой матери.

Грациллоний со сложенными на эфесе меча руками стоял на верхней ступеньке дольмена. «Интересно, — размышлял он, — что же думают обо всем этом люди цивилизованные (а их, как он знал, собралось здесь немало). Может, испытывают отторжение или считают необходимым пойти на уступки союзникам? А, может, древний обряд тронул их сердце?» Трепещущий огонь то выхватывал из темноты, то прятал во мраке ночи клановые эмблемы, мечи, диковатые лица. Высоко в небе обвился вокруг Полярной звезды Дракон. Луна освещала верхушки деревьев. Призрачный свет ее и пламя костра превращали поля, полуразрушенные крепостные стены и траву, росшую среди обломков, в нечто нереальное. Крики замерли, и в наступившей тишине послышалось уханье совы. Рим, который Грациллоний готов был защищать, но который никогда не видел, да скорее всего, и не увидит, казался сейчас таким же далеким, как эти мерцающие звезды.

Люди ждали его слова.

Он поднял меч, поцеловал лезвие и, очертив им круг над головой, опустил в ножны.

— Благодарю вас, — сказал он, вспомнив невольно, как он, будучи центурионом, обращался к солдатам. — Благодарю за оказанную мне честь и за ваше терпение.

«Зачем вспоминать о бесконечных пререканиях, мелочных обидах, гневе, о том, как два раза едва удалось избежать кровопролития?»

— Более всего благодарю вас за лояльность к людям и к закону. Клянусь, что не обману ваше доверие.

Ну что уж тут поделать? Оратором он никогда не был. Слова его звучали обыденно и грубовато.

— Вы выбрали меня командующим. Забота у меня одна: увидеть вас, ваших жен, детей ваших, и стариков, и молодых, и тех, что еще не родились на свет, свободными. Я хочу, чтобы жизни ваши не омрачали грабители, убийцы, работорговцы — ни местные, ни заезжие. За это мы и должны побороться. Когда-то я был солдатом. Сейчас мне опять придется взяться за оружие. И вам тоже предстоит стать солдатами. Скажу сразу: я буду мучить вас и тех, кто придет за вами, вы будете целыми днями проливать пот, пусть даже в эти дни нам ничто не будет угрожать. Зато у нас будет меньше ран и смертей, когда придет время сражаться. Вы будете исполнять все мои приказы беспрекословно. Наказывать буду нещадно. А что касается наград… что ж, наградой вам будут ваши жены и дети и крыша над их головой. Ясно?

Они закричали. Он знал, что ночь, обступившая их, требовала каких-то других слов, которых он не мог им дать. Кто он такой… старый пехотинец. Им нужен был человек, который пел бы им, молодой Бог, мечта, обретшая плоть.

— Я всего лишь военачальник, — сказал он. — И пока что ваш лидер, но одновременно и солдат. Не король. Пока мы не можем ни одного человека назвать королем. Никто не скажет, что с нами будет, что надо делать. Все, что мы можем делать в грядущие годы, — это защищать наши очаги. Но у вас есть право приветствовать моего заместителя — его, кто займет мое место, если Бог или смерть в бою отнимут меня у вас, кто продолжит мое дело. И это Саломон Верон.

Никто не удивился. Все знали это заранее. И все же клинки сверкнули, и ночь огласилась криками. Даже птицы испуганно слетели со своих гнезд.

— Салаун! Салаун! Салаун!

Сын Апулея легко вскочил на дольмен, и пламя костра осветило его. Грациллоний нагнулся и взял то, что лежало возле его ног, развернул. Сталь сверкнула, словно льющаяся вода. Бронзовая гарда, серебряный эфес, украшенный сверху рубином, символом Марса. Он высоко поднял оружие.

— Возьми меч Арморики, — воскликнул он и вложил его в руки Саломона.

Собрали урожай, освятили последний сноп пшеницы, принесли в жертву кастрированного молодого барашка. Дома и амбары украсили колосьями. Многое, правда, оставалось еще не сделано, однако колдуньи уверяли, что прекрасная нынешняя погода продержится не меньше месяца. Вожди же говорили, что на данный момент самым главным для всех делом является война.

Нежданно-негаданно в Порт Намнетский вступили войска. Малочисленные гарнизоны, напуганные мятежами и беспорядками в собственных рядах, сдались без боя. Часть войска Грациллоний оставил у трибуна Дариоритума Венеторума для охраны территории и трофеев. Он был уверен: солдаты у Вортивира не займутся мародерством и не применят насилия. Основные силы под командованием Друза отправились в долину Лигера. Грациллоний же спешно выехал с отрядом конников. Большая часть его людей сражаться в седле не умела. Правда, сейчас это было неважно. Отряд выглядел столь внушительно, что войска в Юлиомагусе не осмелились остановить его. Ночью его тоже никто не побеспокоил.

На третье утро они с грохотом пронеслись мимо монастыря. Не успели монахи воззвать к святому Мартину, как всадники скрылись из вида и подъехали к Турону.

Часовые со страхом смотрели на них с крепостной стены. Каменный мост звенел под копытами лошадей. Развевались штандарты. С ближайшего знамени часовым улыбалась волчица. Копья колыхались, словно пшеничные стебли под ветром. Солнце отражалось от шлемов и кольчуг. (Большая их часть досталась им от поверженных германцев.)

Три сотни сильных всадников остановились на берегу реки. На этом расстоянии их не смогли бы достать выпущенные стрелы. Вперед выехал стентор с зеленой ветвью в руке. Громким голосом воззвал к переговорам. Грациллоний, как подумали часовые, по всей видимости, не собирался наносить ущерб городу. Если бы захотел, то спокойно взял бы его. Отряду его ничего не стоило сломить их слабую защиту. В крайнем случае он мог и подождать свою армию. Если бы пришлось провести здесь лишние дни, вдали от дома, нуждавшегося в защите от варваров и в рабочих руках (ведь надо же было, в конце концов, обработать собранное зерно), солдаты могли и рассердиться. Грациллоний не разрешил бы им грабеж, но гарантировать жизнь гарнизону не мог. Так что имперским чиновникам, видимо, придется поторопиться с переговорами.

Для переговоров вышли Бакка и Брисий. Сопровождали их с полдюжины писцов и помощников. Грациллоний принял их под большим тентом. Вокруг кипела лагерная жизнь: слышались оклики, смех, треск костра, топот ног, бряцание металла, лошадиное ржание. Кто-то затянул песню. Бело-голубая парусина давала тень, но от шума не защищала.

Грациллоний, все еще в воинском облачении, поприветствовал переговорщиков и указал на несколько седел.

— Боюсь, в качестве стульев ничего другого предложить не могу. И выпить нечего, разве только речную воду. Мы ехали налегке, чтобы быстрее поспеть к вам.

Дородный Брисий, в красной шелковой мантии, с золотым крестом на груди, возмущенно запыхтел.

— Свое достоинство ронять не собираюсь. Я не дикарь, чтобы сидеть на седле.

Бакка криво улыбнулся:

— Можем и постоять. Вряд ли мы тут задержимся надолго. Чего вы хотите, Грациллоний?

Епископ поднял указательный палец, сверкнув драгоценным камнем.

— Берегись! — предупредил он. — Ты поднимаешь бунт против помазанника Божьего. Сатана уже готовит тебе место.

Бакка несколько разрядил обстановку, сказав:

— Некоторые считают Божьим помазанником Гонория.

— Мать Церковь не вмешивается в земные ссоры детей своих, — заторопился Брисий. — Она лишь сокрушается оттого, что горды они и жестокосердны. Господь вознаграждает праведников. Для тебя же, Грациллоний, авторитетов не существует. Покайся, пока не поздно, в грехах своих. Господь низвергнет тебя, и страданиям твоим не будет конца.

— Епископ Корентин говорит мне совсем другое, — ответил Грациллоний. — А раз христиане не могут договориться, во что им верить, то и церковь не имеет права вмешиваться в их земные дела.

— У меня сложилось впечатление, что и епископ Корентин пренебрегает этим положением, — притворно улыбнулся Бакка.

— Я всегда прислушиваюсь к духовным советам человека, честность которого не вызывает сомнений, — возразил Грациллоний. — Ваше преосвященство напрасно потратили время, придя сюда. Не растрачивайте же попусту и наше время.

— Да это дерзость! — простонал Брисий. — Писцы, вы ничего не пропустили?

— Записи эти никому не пригодятся. Вы, ваше преосвященство, монахи и все клирики могут, разумеется, остаться. Ни вам, ни вашему имуществу урона не нанесут. Здесь будет поддерживаться порядок, и торговля пойдет как обычно. Короче, город не пострадает. — Грациллоний повернулся к Бакке. — Но администрации провинции — губернатору Глабриону, правителю Мурене и вам, прокуратор, вместе со всеми чиновниками, придется уехать. И офицерам гарнизона — тоже, если только они не подчинятся тем, кого мы поставим на их место. То же самое и в отношении обычных солдат. Думаю все же, что они, как люди местные, предпочтут остаться. Во всяком случае, так обстояло дело в Порту Намнетском.

Брисий злобно забормотал. Бакка холодно посмотрел на Грациллония и сказал:

— Уверенности у нас не было, но прерванная связь явилась признаком того, что вы заняли порт. Что теперь?

— Мы сделаем то же самое в Юлиомагусе, но это уже не такая трудная задача. Поэтому сначала я занял Турон.

— Решили снять правительство, как вы это сделали в Арморике. Но, друг мой, сейчас от нее очень далеко.

— Послушайте, — Грациллоний смягчил тон. — Напоминаю: этих людей мы сняли без кровопролития.

Почти. Несмотря на его приказ, разборки были. Не мог же он быть во всех местах одновременно.

— К вам пришли немногие, те, кто отказался присоединиться к нам. Арморика никогда не была хорошо защищена, поэтому там сейчас и междоусобицы. Мурена пытается собрать из этих солдат войско и отобрать наши завоевания. Он написал Константину письмо, в котором просит прислать подкрепление. Не отрицайте. Нам удалось перехватить письмо. В ваших краях полно недовольных. Я знаю это, потому что многие годы собирал информацию через своих агентов.

«Руфиний делал это для меня».

— Какие-то письма Мурены, разумеется, дошли до адресата. Такой угрозы мы позволить не можем: ведь отсюда до Редонума можно свободно добраться за шесть дней.

Бакка поднял брови:

— А могут ли ваши пылкие галлы усидеть на месте, если к нам от Редонума можно доехать так быстро?

Грациллоний хохотнул:

— Вы умный дьявол. Может, присоединитесь ко мне? Обещаю вам интересную жизнь.

— Был бы я молод, возможно, подумал над вашим предложением. Боюсь, я слишком ценю свой комфорт, книги, разговоры. Надеюсь на то, что Константин мне все это гарантирует. Разве вы не боитесь его мщения?

— Он занят на юге. Впереди него римляне, сбоку — германцы. Если мы нейтрализуем равнину в нижнем течении Лигера и пойдем на компромисс с саксами, у него не будет опоры. Зачем ему посылать войска? Они завязнут в войне, которая стратегически не оправдана. Думаю, он это прекрасно понимает. Допустим, он все же одолеет теперешних своих врагов и наладит дела на Юге, все равно, на Север он сможет обратить внимание лишь через несколько лет, а к тому времени и мы сумеем подготовиться.

— Так вы не собираетесь удерживать долину?

— Мы могли бы отправиться в Порт Намнетский. Мне бы этого хотелось, но все зависит от того, как пойдут дела в ближайшие месяцы, и от нашей договоренности с саксами в Корвилоне. С другой стороны, раз вашего правительства здесь не будет, мы просто будем приглядывать за Юлиомагусом и Туроном. Такое положение всем будет выгодно. Передайте это Константину.

— Вы предполагаете, что я… скоро встречусь с императором?

— Вам больше ничего не остается. Послушайте, я не собираюсь торговаться ни с вами, ни с Глабрионом, ни с Муреной, ни с кем-либо еще. Поговорим только о практической стороне дела: как вам поехать на юг. Я хочу, чтобы вы отбыли как можно скорее. Понятно?

— Короче говоря, вы призываете нас к капитуляции. Подумали ли вы о том, что Мурена не сможет поступиться своей честью и откажется?

— Предлагаю вам заняться его честью, — тягуче сказал Грациллоний.

Прокуратор рассмеялся.

— Вам тоже не откажешь в уме. Черт побери, жаль, что мы не можем работать вместе. Мне будет вас не хватать. Ну ладно, перейдем к делу.

Брисий, овладев собой, хранил вежливое молчание.

На следующее утро правительство тронулось в путь. С ними поехали их семьи, хорошо оплачиваемые чиновники и некоторые слуги. Остальные отказались следовать за хозяевами и остались в городе, надеясь получить свободу. Грациллоний надеялся, что горожане не будут в обиде. Взять их под свое крыло он не мог. Он отвечал только за армориканцев.

Сначала римляне нервничали, поглядывая на галлов, вставших с обеих сторон дороги. Что-то они будут делать? Солдаты вынесли носилки, укрытые богатым пологом. Там наверняка был губернатор Глабрион. Возглавлял процессию правитель, на высоком коне, в полном боевом облачении. Он смотрел только вперед. В глазах застыла ярость. Лошади и мулы везли людей или имущество. Скрипели тяжело нагруженные тележки. Когда парусина приподнималась, видно было, как много ценностей увозили чиновники, несмотря на протесты Грациллония. С таким эскортом, правда, караван мог справиться с бандитами. До ближайшего города Пиктавума было только шестьдесят миль.

Армориканцы отъезжавшим не досаждали и над ними не смеялись. Просто наблюдали, обмениваясь тихими репликами. Похоже, они были немного напуганы тем, что все прошло так легко, и империя уходила на их глазах.

Грациллоний увидел невозмутимого Бакку на легконогом мерине. Рядом с прокуратором катилась крытая повозка. В ней сидели два подростка и пухлая хорошо одетая женщина. Возницей был у них юноша постарше. Грациллоний слегка удивился. Ему почему-то казалось, что у прокуратора нет семьи.

В нескольких ярдах от них ехала всадница. Она уверенно держалась на серой лошади. Ветер шевелил полы плаща, обнаруживая при этом облегающее платье из дорогого коричневого материала, на груди сверкал маленький крестик. И опять Грациллоний удивился. Разве римлянки ездят на лошадях, пусть даже и на дамском седле? В Британии ему приходилось видеть всадниц, но обычно это были небогатые провинциалки.

И тут на него снизошло озарение.

— Оставайтесь на месте, — обратился он к своей охране и пришпорил Фавония. Народ взволновался, послышались восклицания, кто-то даже взвизгнул. Не обращая внимания на переполох, он приблизился к женщине. Она оглянулась, увидела его и тут же, отвернувшись от него, устремила взор перед собой.

— Руна, — обратился он к ней на языке Иса. — Руна, этого я никак не ожидал. Я думал, ты останешься в городе, вместе с монахинями. Там они будут в полной безопасности, клянусь.

Она по-прежнему смотрела вперед. Он видел ее четкий профиль и кожу цвета слоновой кости, потом перевел взгляд на тонкие руки. Когда-то они обнимали его. Сквозь кожу проступали тонкие вены. Красивее ее пальцев и ногтей видеть ему не приходилось. Как много красоты родили эти руки, запечатлев ее на папирусе и пергаменте.

— Быть может, тебе было здесь так плохо, что ты предпочла этой жизни опасное путешествие? — спросил он. — Поедем тогда со мной в Конфлюэнт. Мы предоставим тебе хороший дом. И относиться к тебе все будут с должным уважением. Мы с тобой подружимся, вспомним Ис…

— Я еду в цивилизованное место, — прервала она его. Говорила она на латыни и лицо к нему не поворачивала. — Здесь ты цивилизацию уничтожил.

— Как же так, погоди! — запротестовал он, тоже перейдя на латынь. — При взятии города мы ведем себя куда лучше римлян, вернее, их наймитов-варваров и союзников. Если бы мы не остановили германцев в Лугдунской Галлии, от Турона бы осталась лишь гора пепла. Разве я приказал убрать последних защитников Британии с тем, чтобы они шли сражаться против своих братьев-римлян? Уничтожил цивилизацию? Все, чего мы хотим, — это спасти ее!

Она наконец посмотрела ему в глаза. Полились слова, холодные, как вода при зимнем наводнении.

— Ты всегда умел оправдаться. И выдвигал благородно звучащие планы общественного благополучия. На самом же деле шел по головам. И не то чтобы ты не обращал внимания на крики несчастных. Ты просто их не слышал. Ты никогда не слушаешь того, чего слышать не желаешь. И не видишь, не чувствуешь. Ты причинил мне тяжкую обиду. А тебе это даже и в голову не пришло. Ты для меня чужой. Ты хуже кровожадного варвара. У него, по крайней мере, есть сердце, пусть и волчье. А у тебя на этом месте камень. Иди к своей жеманной маленькой жене. Ты ведь женился, насколько мне известно. Бедная женщина. А, может, ей нравится испытывать боль. Надеюсь, она счастлива с тобой. Уходи…

— Спасибо, я ухожу, — сказал он и отъехал.

Наверное, Руне бы не понравилось, узнай она, что он в этот момент испытал облегчение. Рана на совести, мучившая его до сих пор, враз затянулась. Теперь он о ней больше никогда не вспомнит.

В отсутствие Грациллония делами в Конфлюэнте заправлял Саломон. На рассвете к нему прискакал мальчик на взмыленной лошади. Длинные тени ложились на луга, блестела роса на траве. Над городскими крышами распростерлось ярко-голубое небо. Принц, как называли его латиноговорящие жители, — только что приехал из Аквилона, чтобы приступить к своим утренним обязанностям в базилике. Там он проводил встречи, выносил решения, осуществлял посреднические операции. Работу эту он считал невыразимо скучной, но Грациллоний утверждал, что правитель обязан ею заниматься.

По булыжнику простучали копыта. Всадник остановился у крыльца. Люди уставились на паренька, примчавшегося на взмыленной лошади. Все немедленно замолчали. Крик его эхом раздавался в их ушах:

— Помогите! Скотты в Аудиарне. Их очень много, нам с ними не справиться. Ради Бога, помогите!

Саломон сбежал с крыльца и новел посланника в дом.

У Грациллония заведена была привычка: оставлять возле крыльца базилики двоих часовых в те часы, когда она была открыта для посетителей. Саломон приказал им успокоить собравшуюся толпу, а сам увел мальчика в уединенную комнату, усадил его и послал слугу за медом. Потом заговорил со спокойствием, удивившим его самого:

— Все в порядке, ты добрался до нас, ты в безопасности. Отдышись и успокойся.

Худенькая фигурка дрожала. Он тер запястьем глаза, саднившие от пота.

— Сэр, там, в Аудиарне… скотты, сотни, много сотен…

Саломон почувствовал, как по телу пробежали мурашки.

О пиратах к нему не поступало никаких сообщений. Самые ближние были на северном побережье, ближе к Корсике, и то были саксы. Если бы их увидели рыбаки, то сразу же передали бы предупреждение. Сеть из маяков и курьеров, созданная Грациллонием, работала исправно, и он получил бы известие прежде, чем корабли пристали бы к берегу.

Слуга принес мед. Большой глоток принес облегчение.

— Они приплыли по реке при заходе луны. Тогда только-только занимался рассвет. К тому времени, когда их заметила охрана и подняла нас, они высадились на землю и приблизились к крепостным стенам. Мы насчитали сорок шлюпок. Командир приказал мне прорваться сквозь них и принести к вам известие. Я еще долго слышал погоню. А случилось это все… более часа назад. Как-то они сейчас там? Сэр, можете ли вы помочь нам?

Сорок шлюпок. Саломон быстро прикинул в уме. Если это были большие лодки, стало быть, на берег высадилось около четырехсот варваров, а, может, и пятьсот. Грациллоний, разумеется, не увел с собой все войска, но взял он с собой почти всех лучших воинов. В Арморике оставались разные братства, занятые сейчас своими делами. Имелось, правда, небольшое количество профессиональных воинов. Остались они на всякий случай, хотя какое-либо непредвиденное обстоятельство казалось почти невероятным.

Жители Аудиарны были к тому времени обучены военному делу, чего скотты явно не ожидали. С другой стороны, применять свои умения на практике им еще не приходилось. К тому же население города понесло большие потери во время эпидемии, случившейся шесть лет назад. Скотты не обладали искусством осады: они либо брали город штурмом, либо уходили. Чем бы дело ни кончилось, к утру следующего дня оно должно было решиться.

Саломон поманил пальцем и повел посланника в комнату для переговоров. Там люди нетерпеливо дожидались его появления. Это были двое вождей, йомены, ремесленники, торговцы, моряки и лесники. Присутствовали там и три женщины. Грациллоний разрешал женщинам приходить к нему с жалобами. Все сразу стихли, завидев лицо Саломона. Он поднялся на возвышение.

— Отложите до времени ваши дела и выслушайте этого мальчика. И пригласите курьеров.

Эвирион, откликнувшись на приглашение, примчался из дома. Он все еще хватал ртом воздух, когда Саломон отвел его в сторону и объяснил ситуацию. Эвирион так и вспыхнул.

— Святой Михаил! — воскликнул он. — Что я должен делать?

— Как быстро можешь ты добраться на своем корабле до Аудиарны? — спросил принц.

Эвирион вздрогнул, потом овладел собой и задвигал губами, подсчитывая.

— Обещать пока ничего не могу, — сказал он. — Мы с командой можем еще успеть до отлива, но путешествие по реке отнимет много времени. Ты должен дать мне много сильных мужчин на буксир. — Сможешь? Хорошо.

— Ладно, пройдем мы бар,[23] но неизвестно, какой еще в море ждет нас ветер. Потом придется как следует потрудиться, чтобы взять направление на юго-запад, ну а потом дело пойдет легче. Хорошо бы прийти на место до заката, правда, когда мы явимся туда, настанет прилив, а это нам не с руки.

— Да пошлет вам Бог удачу. На твоем корабле будут самые лучшие воины гарнизонов.

— Я просто счастлив, — сказал Эвирион. — Граллон оказался прав. И я, и мои моряки страшно злились, когда он оставил нас здесь, но оказалось, он был прав. Мы подготовили «Бреннилис», ты знаешь, очистили дно, в общем, сделали все, что следует. И команда у нас готова, хоть и провела целый год на берегу. Неужели он предвидел все заранее?

— Вряд ли. Иначе оставил бы здесь больше солдат, — ответил Саломон. — Но он всегда подстраховывается.

Он бы, со свойственной молодости беззаботностью, так не поступил. Саломон мельком подумал, что, возможно, с годами он научится. Хорошо бы Господь даровал его учителю долгие годы.

Отряд двинулся на запад. Кавалерией назвать его было трудно, хотя все ехали верхом. Некоторые хорошо управлялись с мечом, другие могли удержаться в седле во время боя и успокоить запаниковавшую лошадь. Некоторые специализировались в копьеметании. Те, кто умел все, были сейчас в долине Лигера. Большая часть Саломонова войска являлась пехотинцами, а лошади просто довезли их до места сражения. Саломон берег лошадей, они меняли аллюр. Ехать им было далеко, и надо было беречь силы четвероногих друзей.

Над землей поднимался дым: это горели фермы. Трижды скотты бросались на городские стены, и трижды горожане сбрасывали их вниз, неся при этом ощутимые потери. Атаки накатывались волнами, и каждая следующая волна была выше предыдущей.

Послышался радостный крик: это блеснуло оружие приближавшегося на помощь отряда. Скотты побросали импровизированные лестницы и с дикими криками кинулись навстречу пришельцам.

Штандарт Саломона — золото на голубом — бился на ветру. Перед юношей вырос полуобнаженный воин. Искаженный гримасой рот… дикий яростный крик… вихревое движение меча над головой. Копье вошло с глухим хрустом. Скотт повалился на своего товарища. Из живота ударил фонтан крови. Саломон вытащил лезвие вместе с обвившими его кишками. Стряхнул и тут же оглушил другого врага эфесом меча. Натянул поводья, ударил шпорами, и лошадь его, ставшая невероятно высокой, поднялась на дыбы, заслонив собой солнце. И затрещали кости под опустившимися копытами. Саломон углубился во вражескую толпу. Топор варвара разрубил его копье надвое. Бросив на землю обломок, Саломон схватил меч и стал рубить направо и налево.

Далеко он, правда, не продвинулся: скоттов было слишком много. Его всадники утонули бы в этом водовороте. Юноша сделал знак шедшему сзади трубачу, чтобы тот протрубил отбой. Выбравшись из толпы, они присоединились к пехотинцам. Количеством они намного уступали скоттам, да и вооружены с бору по сосенке, зато боевой дух их был на высоте.

Варвары отступили ярдов на пятьдесят. Они кричали и угрожали, но контратаковать не пытались. Потерь у них было больше, чем у армориканцев.

И все же численное превосходство их было неоспоримо. Объединившись, они вполне могли завалить отряд Саломона, как собаки заваливают лося. Однако цена победы даже для них, презиравших смерть, была слишком велика. Тогда бы они потеряли всякую надежду на захват города. Саломон увидел тощенького человечка, поднятого на щит. Тот обратился к ним с речью, длинной и цветистой. Так было принято у скоттов с древних времен. Отлично, подумал Саломон. Каждая минута была для них подарком. За это время они могли отдохнуть, а друзья, шедшие на помощь, становились чуть ближе.

Солнце спускалось к горизонту. Скотты приняли решение. Основная масса пошла в бой, а в резерве осталась примерно сотня бойцов.

Саломон на это и рассчитывал. Скотты, очевидно, не знали, сколько человек должны были прийти к нему на помощь. Хотя природная кровожадность могла их сделать безразличными к смерти. Кто знает, что за мысли бродят в головах этих дикарей?

Враги пошли в атаку со страшным воем. Они брали количеством, зато у Саломона были лошади, и среди пехотинцев имелись легионеры с их римской дисциплиной. Люди эти сомкнули ряды и держались стойко. Всадники наступали на фланги и арьергард. Началась кровавая бойня.

Потом битва превратилась в серию схваток. Команда Саломона отбивала атаку за атакой, а между схватками контратаковала основные силы противника то с одной, то с другой стороны. Тактика их заключалась в атаке и быстром отступлении. Врагов это сбивало с толку. Они знали лишь прямолинейное наступление. Лишь страх перед Морригу мог обратить скоттов в паническое бегство. Тактика Саломона притупляла наступление варваров на крепостную стену, где воодушевленный гарнизон держался намного увереннее.

Хотя армориканцы несли потери, число их, тем не менее, увеличивалось. К ним час за часом присоединялись все новые группы озисмийцев, прослышавших о сражении. Прибыла, наконец, и основная часть жителей Конфлюэнта. После долгой дороги они устали, но никто из них в поле не остался.

Скотты отступили от стен. Собравшись в одну огромную массу, они двинулись на врага, намереваясь разорвать ему глотку. Убедившись, что город им не взять, они хотели получить хоть какое-то утешение.

— С нами Бог, — обратился Саломон к отряду. — Знайте это и ничего не бойтесь. Пусть девизом нашего сражения будет — «Арморика и свобода».

Должен ли он был сказать «Озисмия»? Идея Арморики как нации была пока в зачаточном состоянии… так что ж… надо эту идею вырастить и напоить собственной кровью.

Армориканцы издали радостный крик, враги же завопили от ужаса и разочарования.

В устье реки из моря торжественно вплыл парусник, преодолевая прилив. Длинные закатные лучи падали на его черный с красной полосой корпус и бушприт с позолотой. Корму украшала гигантская лошадиная голова. Казалось, римская кавалерия прискакала сюда прямо по волнам. Но корабль был не римский. Врагам показалось, что это корабль Иса, поднятый Немезидой со дна морского. Войдя в реку, он тут же протаранил несколько вражеских шлюпок. Катапульта, установленная на носу, работала на полную мощь. Залп ее уложил несколько человек из Эриу. Команда, соскользнув вниз по веревкам, перешла реку вброд и, выйдя на берег, построилась и двинулась на врага. Казалось, на них идет лес пик. Несколько человек, оставшись на месте, занялись уничтожением остальной флотилии.

И тут скотты дрогнули. Воины завопили, и слепой поток понесся к реке, к шлюпкам. Армориканцы пустились в погоню, нанося удары.

Хотя урожай и был велик, без потерь не обошлось. Даже будучи деморализованными, варвары, словно раненые звери, представляли большую опасность. Морякам, оставшимся на корабле, пришлось здорово поработать, так как скотты старались выкарабкаться на борта. В конце концов, примерно две трети из оставшихся в живых врагов сели в шлюпки, взялись за весла и исчезли.

Ничего, подумал Саломон. Дома они расскажут о случившемся, и это надолго отобьет у них охоту к дальнейшим авантюрам. Аудиарна спасена, а народ обрел надежду на будущее. Он вытер меч и вложил его в ножны, а потом воздел руки и, не сходя с седла, вознес хвалу богу войны.

Над кромкой океана приподнялись тучи, и закатное солнце Осветило небосвод, выложив на нем узор из разноцветных слоев — сначала цвета пламени, потом растопленного золота и, наконец, дымно-фиолетового. С востока тем временем наступала ночь. Огромная луна поднималась над темными деревьями и крепостными стенами. Над головой небо сохраняло пока зеленоватый оттенок. Там, в высоте, летела на ночлег стая бакланов. Тихонько плескалась вода в реке. Ветер притих, а в воздухе посвежело.

Перед сном Саломону предстояло много работы. Сначала — разместить и накормить людей, позаботиться о лошадях. Заняться ранеными. О мертвых тоже надо позаботиться. Павшие скотты могли и подождать. На следующее утро их похоронят в общей могиле. Армориканцев же надо было уложить рядом друг с другом, выставить охрану и привезти домой.

Поблагодарить людей, похвалить, утешить, помолиться вместе с ними. Допросить пленных. Было их около дюжины. На вид они казались вполне здоровыми, поэтому из предосторожности их связали. Они сидели на притоптанной траве возле реки, стреноженные, с заведенными за спину и связанными руками. Лица выражали немой протест. Охранявшие их люди устало опирались на копья. «Бреннилис», стоявшая в устье, казалась скалой, блокирующей выход в море.

Саломон подошел к пленным вместе с Эвирионом, знавшим их язык. — Я даже и не знаю, какую информацию можно от них получить, — сказал он, — да и скажут ли они что путное. Но Грациллоний придает этому большое значение.

Не успел шкипер объяснить, кто такой его молодой спутник, как один из пленных неуклюже приподнялся. Для воина он был уже не молод: седые редкие волосы на голове, почти белая борода. К давним шрамам прибавились глубокие раны и ссадины, полученные в сегодняшнем бою. Порванная туника висела на худом теле, однако на шее и руках поблескивало золото. В лице его было что-то ястребиное.

— Неужели это он самый? — сказал он на латыни. Слова эти, произнесенные с легким акцентом, и само построение фразы прозвучали, как музыка. Он улыбнулся щербатым ртом. — Сражались вы замечательно. Не стыдно и потерпеть поражение от такого, как вы.

Изумленный Саломон невольно спросил:

— Кто вы такой?

Покрытое шрамами лицо выразило обиду.

— Недостойно смеяться над человеком, попавшим в беду. Боги осуждают это.

Верания, вспомнил он, говорила, что варвары не такие уж дикие звери, как принято считать. Очень может быть, что они когда-нибудь придут к Христу.

— Прошу прощения, — ответил Саломон. — Вы так меня измотали, что я не помнил себя.

Человек рассмеялся. Смех был звонкий, как у мальчика. Друзья посмотрели в его сторону.

— А, ну так-то лучше. Я Вайл Мак-Карбри из Миды. Вам повезло, ведь это я привел сюда войска из Эриу.

— Как? — Удивительное везение. Хотя нет, народ его ни за что его не опозорит и не предложит за него выкуп. И все же… — Я командую здесь армориканцами. Зовут меня Саломон, сын Апулея. Наш правитель, Грациллоний, сейчас в отъезде, иначе он встретился бы с вами.

— Я это знал, — сказал Вайл. — Поэтому мы сюда и пришли. Никак не ожидали, что молодой волк будет сражаться так же упорно, как старый.

— Вы знали? Но откуда же? Может, колдовали?

Вайл лукаво улыбнулся.

— Так я вам и скажу.

— А ну говори! — прорычал Эвирион.

Вайл посмотрел ему в глаза и спокойно сказал:

— Ваши римские пытки лишь плотнее закроют нам рты.

И обратился к Саломону:

— Давайте заключим друг с другом сделку. Как вождь с вождем.

Черты лица его в наступавшей темноте можно было различить с трудом.

— Говорите! — сказал Саломон и внезапно почувствовал, как похолодало.

— Я отвечу на ваши вопросы при условии, что они не нанесут урон моей чести или чести моего короля, до той поры… — Вайл посмотрел на восток. — …пока на небе не появятся семь звезд. Считаю, что поступаю справедливо. В эту пору они появятся еще не скоро. Затем вы можете отрубить нам головы.

— Вы что же, с ума сошли?

«Наверное, так заведено у варваров».

— Нет, и я говорю от имени вот этих парней. Они молоды, а я уже прожил жизнь. К тому же я пережил своего короля. Ведь если вы нас не казните, то сделаете рабами, так? Заставите вскапывать ваши поля и вертеть жернова на мельницах. Так как наши будущие владельцы будут нас бояться, то, возможно, выколют нам глаза или кастрируют, а нам не повезет, и мы останемся в живых. Давайте договоримся: я отвечу на ваши вопросы в обмен на нашу свободу. Готовы поклясться всеми нашими богами. Ну, так что? Принимаете наши условия?

— Соглашайся, — прошептал Эвирион на ухо Саломону. — Это лучшее, что мы можем сделать. Только не позволяй ему болтать вздор до истечения времени.

Саломон облизал пересохшие губы. Пульс у него частил.

— Хорошо, Вайл, — сказал он. — Клянусь Иисусом Христом и надеждой на спасение и своей честью.

— А я — головами своих предков, триединой Моригу, своей честью и честью своего короля Ниалла.

— Ниалл! — воскликнул Саломон.

Голос Вайла зазвенел:

— Многие годы был я его соратником, а он — моим королем, отцом, дорогим братом. И этих молодых людей позвал я для мщения, а не ради добычи и славы, хотя и то и другое манило их. Я хотел отомстить за него его убийцам. Увы, сделать этого мы не сумели! Увы, мы потеряли наших товарищей! Увы, нам не удалось отплатить за причиненное нам зло! Кроме меня, чья старая голова скоро упадет, в живых не осталось никого! И все же мы отправили к нему немало новых душ, так?

— Но ведь Ниалл умер на юге, от руки другого скотта.

В голосе послышалась ненависть:

— А, вам это стало известно.

Тяжело вздохнув, Вайл заговорил почти дружелюбно:

— Ладно, я не верю, что вы, Саломон, с вашим честным лицом, принимали участие в этом подлом убийстве. Да вряд ли это и работа короля Граллона, хотя боги знают, ему было за что мстить, и я не думаю, что он запретил…

— Как вам удалось добраться сюда? — прервал его Эвирион. — Никто не видел вас до рассвета.

— А, мы поставили мачты и поплыли. Днем и ночью ветер благоприятствовал нам, море спокойно, и мы были спокойны, хотя вокруг нас был океан Лера. Я знал, что мы идем на правое дело, а глядя на меня, и парни мои набирались смелости…

— Нечего болтать о пустяках, время уходит! — вмешался опять Эвирион. — Где вы делали остановку?

— Да там, где хотели, у мысов Иса. Мы проплыли мимо скал без сучка, без задоринки, и вот там-то нам удалось немного отомстить за Ниалла. Там, на берегу, были люди, они ломали то, что там еще не упало. Мы высадились и побежали за ними, как лисы за зайцами, и, убивая их, смеялись. Можете пойти и посмотреть. Там вы найдете их кости и кости их мулов. Мулов мы поджарили на костре и съели, ну а птицы, наверное, угостились человечиной.

«Да, — думал Саломон с горечью, — несмотря на страшные слухи, бесшабашные люди по-прежнему совершали набеги на побережье Иса. Золота и драгоценных камней там уже не было, зато оставались красивые камни. Не ради наживы туда ездили. Гнала нужда. Людям надо было строить дома, ведь жилища их разрушили варвары. И дороги замостить от зимней распутицы, и могильный камень поставить, да и церковь построить. Гезокрибату требовалось много строительного материала, хотя бы для того чтобы восстановить разрушенные варварами фортификационные сооружения…»

— Стало быть, лунными ночами вы плыли в Аудиарну, — говорил Эвирион. — Что бы вы стали делать, взяв ее?

— Да что же, грабить стали бы, убивать, а город превратили бы в погребальный костер в честь Ниалла. Ну а после… это уж как боги бы распорядились. Их ведь у нас много. Каждый воин это знает… и моряк. А главное мы до вашей Одиты добраться собирались. Хотели учинить там то, что Ниалл сделал в Койкет-н-Уладе. Такой был бы от нас подарок Граллону по его возвращению. А, может, и не стали бы. Я все-таки не такой опрометчивый, как вы обо мне думаете.

— Постойте! — закричал Саломон. Сумерки сгущались. Луна осветила траву и лежавших на ней мертвецов. Его охватил озноб. — Кто сказал вам, что Грациллоний уехал?

— Она сказала, — ответил Вайл. — Пошел я тут ночью, оплакивая своего короля, а она поднялась из моря и запела. Было это в том месте, где Руиртех впадает в море…

Саломон ухватил его за рваную тунику обеими руками и заколотил в грудь.

— Кто она? — завопил он.

— Белая женщина, — ответил Вайл… — Она плыла всю дорогу перед нашим кораблем, и вела нас, и… — Он посмотрел через плечо Саломона на восток и радостно воскликнул: — Ну вот, ваша честь, посмотрите — семь звезд.

К востоку, на бывшей окраине Иса, сохранилась рыбачья деревушка Вэйлстрэндс. После потопа жители деревни примкнули к соседнему клану из Озисмии и стали возить свой улов в Аудиарну. Местный рыбак Катто, обозлившись на богов Иса, перешел в христианство.

Экономя на всем, приобрел наконец собственную лодку и назвал ее «Крачка». В море ходил со взрослыми сыновьями Эсуном и Сюрахом. Сравнительно с другими дела их шли неплохо. Рыбаки устыдились, прослышав, что скотты прошли мимо них незамеченными, пусть даже и ночью. Зато как же радовались они, глядя на удиравших врагов.

Решив, что опасность миновала, Катто поднял парус и вышел в море. Сезон подходил к концу. Надо торопиться, пока не начались бури. Ведь нужно обеспечить себя на зиму. «Крачка» не могла ходить далеко и надолго, но они знали, где возле Сена проходят рыбные косяки. Сети там частенько приносили богатый улов. Мало кто отваживался рыбачить в тех опасных местах.

Как только лодка миновала мыс Рах, ветер затих, и с юга поплыл туман. Несколько часов судно их качалось на волнах в полной темноте. Ослепленные рыбаки слышали лишь слабое журчание воды. Холодный влажный воздух пробирал до костей.

Время тянулось бесконечно, а затем сначала слабо, а потом все сильнее зашумела волна.

— Дело плохо, ребята, — сказал Катто сыновьям. — Нас относит куда-то течением. Сколько плаваю, такого еще не бывало.

Он выглянул из-под надвинутого на голову капюшона, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в сплошном тумане. За румпель можно было уже и не держаться.

— Похоже, Бог не хочет нас услышать. Молитесь теперь о спасении святому Мартину. Сами себе мы уже не поможем.

— А он увидит нас в этом тумане? Сможет дойти к нам по волнам? — спрашивал отца Сюрах.

— Они все могут, — задрожав, сказал Эсун.

Тьма сгущалась, но все же они разглядели, что лодка их проплывает мимо длинного черного рифа.

— Я отдам морским силам все, что они запросят, лишь бы оставили нас в живых, — воскликнул в отчаянии Катто.

Сказав это, он тут же пожалел о своих словах и хотел исправить ошибку, но в тот же миг налетел резкий ветер, поднял волну, и они ощутили на губах ее соленый вкус. Туман отодвинулся от лодки, хотя тучи затягивали небо по-прежнему. Справа и слева от борта проступили неясные, но могучие очертания. Они становились все ближе.

— Христос милосердный, это же бухта Иса, — закричал Катто. — Как получилось, что мы заплыли так далеко? Ветер несет нас прямо на нее.

— Что будем делать? — прокричал Эсун. Сюрах схватился за висевший у него на шее амулет из моржовой кости и забормотал полузабытые заклинания.

— Старайтесь отойти в сторону, — мрачно ответил Катто.

Молодые люди старались изо всех сил, но увы: «Крачка» не слушалась. Парни работали отпорными крюками, а отец сидел у штурвала. Скалы здесь были не природные. За несколько лет, что прошли со времени потопа, большая часть обломков легла на дно, но все же руины погибшего города до сих пор торчали из воды. Их до сих пор можно было распознать, хотя соленая вода сильно их разъела. Вон там виднеется кусок стены, под которой они когда-то гуляли, а здесь пьяно наклонилась обломанная колонна, чуть подальше статуя уставилась на них слепыми глазами, а за шхерами поднялась груда мраморных осколков. Горло стиснуло, и дело было не только в усталости.

Прилив доходил до своей высшей точки, но в этот вечер всю свою ярость он обрушивал на скалы, а к берегу подходил почти ласково. Лодка заскребла килем о песок.

— Бросайте якорь, — приказал Катто.

— Переночуем на берегу, — сказал он сыновьям. — Завтра утром начнется прилив, тогда и отправимся.

Юноши обрадовались. Провести ночь в лодке им явно не хотелось. Перешли вброд на берег, захватив с собой еду, рыбачье снаряжение и канат, чтобы надежнее закрепить лодку.

Ветер усилился и, разбросав по сторонам туман и тучи, надвинул их на оба мыса. Тусклый закат погорел немного и исчез. С востока шла ночь, соленый холодный ветер пробирался сквозь одежду.

— Ветер с севера, — сказал Катто. — Если к утру не переменится, доставит нас прямехонько к рыбным местам. За это надо благодарить святого Мартина.

— Да, это он, — согласился Сюрах.

В полуразрушенный амфитеатр они пойти не осмелились: кто знает, может, там скрываются привидения. На траве валялись кости мулов и головешки от костров. Видно, на кострах этих мулов и жарили, а в качестве топлива использовали повозки, которые мулы сюда притащили. Повозки сгорели не полностью, валялись обломки.

— Это работа скоттов, — задумчиво произнес Катто. Рыбаки взяли охапки деревянных обломков и отнесли их на берег к скале. В этом месте у них была привязана лодка. Спокойнее как-то, когда она рядом. Катто достал кремень, и они разожгли костер. Вспыхнуло желтое пламя.

Потом развернули постели и поужинали возле огня сухарями, сыром и сушеной рыбой. Напились воды из кувшина. Ночь подбиралась к ним, посвистывала, бормотала.

— Да, жутковато, — заметил Катто, — но, слава Богу, завтра мы отсюда уберемся.

В темноте раздался звонкий смех. Еда вывалилась из рук. Рыбаки вскочили на ноги и посмотрели в направлении звука. Высокий мелодичный голос насмешливо запел:

Катто воздел кверху руки и простонал в темноту:

— Святой Мартин, помоги, помоги нам.

Певица, похоже, приблизилась.

Завидев ее, Белую женщину, они тут же развернулись и побежали от берега. Песня преследовала их. Казалось, пение, начавшись на мысе Рах, доходит до мыса Ванис и обратно, звучит в долине, наполняет весь мир, стучит в головах и отдается в грудных клетках.

Они бежали, пока не свалились, и лежали так до рассвета. Очнувшись, поморгали, недоверчиво глядя друг на друга. Потом с усилием поднялись на ноги и захромали в поисках людей.

Вернулись они вместе с несколькими бесшабашными любителями приключений. Они даже не могли рассказать, что с ними произошло и было ли что на самом деле. У них осталось лишь ощущение ужаса. Должно быть, о таком ужасе рассказывали им священники, когда описывали преисподнюю. «Крачка» была для них жизнью, но она исчезла. Никто из местных рыбаков ее не видел.

Они потащились обратно. В дороге Катто почувствовал жар. Он лежал дома в постели, пока жидкость, собравшаяся в легких, не задушила его. Эсун нанялся матросом на корабль, а Сюрах за нищенскую плату нашел себе работу в Аудиарне, на берегу.

О несчастье их быстро узнали, и рыбаки больше не осмеливались выходить в море, а многие зареклись рыбачить и на следующий год. Это означало, что пострадают теперь все. Арморика очень зависела от уловов. Людей страшил голод, и все же Дахут боялись сильнее.

Улетели аисты. За ними потянулись и другие птицы. Ночью слышались крики ржанок и чернозобиков, чибисов и лебедей, диких гусей и уток, а камни и пожелтевшая трава покрывались инеем. Бледно-желтые листья берез полетели на землю. Олени готовились сбросить рога. В мокрых лесах трубили охотничьи горны. Пламенели гроздья рябины. Со стуком падали на землю яблоки. Казалось, то стучится в двери зима.

Грациллоний и Эвирион с Ниметой вышли из хижины. День был холодный, безветренный и ясный. С неба окликнул их косяк диких гусей. За дощатым забором, над лесом, купался в солнечных лучах орел. Лошади, мирно щипавшие траву, подняли головы и посмотрели на подошедших людей. Некоторые сорвались в галоп по широкому пастбищу, хвосты и гривы весело летели за ними.

Грациллоний не мог сказать того, что хотел, в задымленной темной хижине. Говорить он собирался с Эвирионом, но и Нимета последовала за ними. Они пошли по тропинке вдоль забора. Места на ней хватало только для Грациллония, так что Эвирион шел слева от него по мокрой траве, а Нимета, босиком, — позади мужа.

— Знаю, время для плавания позднее, — говорил Грациллоний. — С другой стороны, равноденствие только-только прошло. Очень может быть, что осень в этом году будет такой же мягкой, как весна и лето. Моряк ты первоклассный, и корабль у тебя замечательный. Саломон на некоторое время успокоил скоттов, да и другие племена, прослышав о случившемся, поостерегутся. Саксы отправились домой или на зимние квартиры, оттуда далеко не пойдут, если и вообще тронутся с места. Подтверждение этому я получил и от короля Корвилона. Он относится к нам по-дружески. Если бы думал, что тебе угрожает опасность, обращаться бы не стал. — Помолчал. — Во всяком случае, не большая опасность, чем другим мужчинам в наши дни.

На лице Эвириона не было и тени сомнения.

— Это в Британию? — спросил он. — А что делать?

— Я хотел бы договориться с несколькими вождями на Западе. Сам подумай, в каком они сейчас положении. Константин выводит из Британии последние легионы. Гарнизоны он там, конечно, оставит, только случись что — толку от них не будет никакого. Часть британцев, должно быть, пришла в отчаяние; есть и те, кто по-прежнему верит его обещаниям, а некоторые кипят от возмущения. Они чувствуют, что их предали, как и нас здесь, в Арморике. Должно быть, им хочется узнать, что намерены делать мы. Бог свидетель, мы дорожим каждым союзником.

— Чем они смогут нам помочь?

— Это мы и должны выяснить. Я предлагаю совместные патрули на море и даже совместные экспедиции. Необходимо очистить берега от самых опасных банд. На организацию и подготовку уйдет время, возможно, многие годы. Но чем раньше мы начнем, тем лучше. Сейчас у нас благоприятный момент: Риму пока не до нас. Этим надо пользоваться.

— Что ж, в тех местах у меня есть знакомства, так что могу прозондировать почву.

— Вот в этом и состоит цель путешествия. Я дам тебе письма, адресованные нескольким тамошним лидерам. С тобой поедет Ривал и еще двое британцев. Они тебе и посоветуют, и помогут.

— Сколько времени это займет? — тихо спросила Нимета.

— Не так уж и много, — постарался успокоить ее Грациллоний. — Это ведь не дипломатическая миссия. Как только позволит погода, он вернется к тебе еще до зимнего солнцестояния.

— Я смогу там торговать, — радостно сказал Эвирион. — Это станет моим прикрытием, к тому же и выгодно. Наши склады заполнены товарами, оттого что все боятся выходить в море. Так что, девочка моя, я приеду с барышом. Мы тогда построим хороший дом.

— Верно, — подтвердил Грациллоний. — Как скоро ты сможешь отправиться?

— Да через несколько дней. Матросы мои в нетерпении: соскучились по соленой воде, и новые берега посмотреть охота.

— Дахут.

Мужчины разом остановились и оглянулись на Нимету. Она смотрела куда-то вдаль, на запад. Огненные волосы и нефритовые глаза — словно осенние краски на раннем снеге. На худеньком лице, как и на мертвой руке, проступали кости.

— Ты пойдешь мимо Сена, — прошептала она на языке Иса. — Она узнает.

Эвирион забрал в ладони ее левую руку.

— Не бойся, родная, — ответил он громко на том же языке. — Мы будем держаться как можно дальше от берега.

— Она может плыть, куда захочет. Лишь бы устроить кораблекрушение.

Он нахмурился:

— Да, сила у нее большая. Она в состоянии утащить мужчин на дно. Но все же не такая, чтобы справиться с кораблем. Он плывет быстрее дельфина.

— А как же рыбаки…

— Они просто запаниковали. Что, собственно, случилось тогда ночью в Исе? Если бы рыбаки не напугались, она просто уплыла бы к своим угрям и обломкам. Моя команда смогла противостоять ей в Аудиарне. Мы даже хотели бы сразиться с ней.

Взглянув на Грациллония, молодые люди замолчали.

Он слегка покачнулся и сжал кулаки. С трудом проговорил:

— Я не забыл ее. Эвирион, должно быть, прав, говоря о ее силе. Иначе она погубила бы всех нас, когда мы воевали с Ниаллом в Исе, в ее владениях. Она, возможно, обладает не только физической силой…

Эвирион притянул к себе Нимету.

— Но, видно, и у нее есть пределы, — продолжил Грациллоний. — Похоже, и погода на нее влияет. Если пойдете как можно дальше от Сена, никакой шторм вас на шхеры не бросит. Так что, Эвирион, от путешествия не отказываешься?

— Нет, — твердо ответил Эвирион.

— Хорошо. Обговорим все позднее. Сейчас я вас покину. Вам есть что сказать друг другу.

Грациллоний пошел в то место, где у него был привязан Фавоний. Дочь с зятем пошли было за ним, а потом остановились, обнявшись, и смотрели ему вслед. Новый караван гусей прокричал над их головами.

«Бреннилис» подходила к скалам Иса по спокойной воде. Эвирион стоял на носу, уперев невидящий взгляд в воду. Сзади послышался полный ужаса крик его спутника, Ривала. Странный туман сгущался вокруг. Эвирион печально улыбнулся и начал медленно поворачиваться, готовясь к встрече с Дахут.

День накануне зимнего солнцестояния выдался тихим и сумрачным. Изо рта шел пар, хотя холодно не было. Темные реки за земляными стенами Конфлюэнта, сливаясь возле Аквилона, неторопливо следовали в море. На улицах и в магазинах народ тихонько занимался своими делами. Природа и люди в тот день притихли, а отчего так произошло, никто не смог бы объяснить. Мир, казалось, застыл в ожидании.

Внезапно на дороге, окаймленной темными полями и голыми деревьями, появилось яркое пятно. Это был штандарт. На золотом его фоне с красной каймой — черная эмблема волчицы. Знамя стремительно приближалось, за ним летела конница. Раздувались плащи всех цветов радуги. По туникам и бриджам можно было определить принадлежность к многочисленным кланам. Поблескивал металл, сияли шлемы, кольчуги, наконечники стрел. Дружно стучали копыта. Похоже, и мулы разделяли общее волнение. Запел горн, хором грянули голоса: люди Грэдлона увидели свои дома.

Часовые радостно откликнулись и дунули в трубы. Новость окатила всех, как волна. Мужчины, женщины, дети, бросив свои занятия, побежали навстречу. Радостные крики бросили вызов сумрачным небесам.

— Он вернулся! Король вернулся домой!

Они не называли его командующим. Он по-прежнему был их королем.

Все громче звучали копыта, они слышали, как скрипит кожа, бряцает металл, слышали возгласы всадников. Грациллоний вглядывался вперед. Как хорошо он знал каждый зубец на крепостной стене, каждое бревно в воротах, каждый камень в мосту. Ведь за всем этим стоял труд, он видел, как поднимались дома, загорались очаги, в глазах людей загоралась надежда. Как там Верания? Что напроказил Марк? Подросла ли Мария?

Впереди были заботы и труд, неприятности и злоба. От этого никуда не деться, пока жив. Но к этому он был готов. Там, на востоке он хорошо поработал, заключил выгодные соглашения. Все это укрепило его дух. А сегодня он снова обнимет Веранию.

На мгновение ему представилась Дахилис. Она улыбнулась и помахала ему рукой. Простилась? Пропала. По его сигналу горнист протрубил галоп. Фавоний ринулся вперед.

Загремели по мосту копыта. Грациллоний посмотрел налево. Возле причала стояло несколько судов. Два из них можно было назвать небольшими кораблями.

«Бреннилис» там не было.

В потрясении резко натянул поводья. Фавоний, рассердившись, заржал, поднялся на дыбы и пугливо пошел вперед. Всадники столпились перед мостом. Нетерпение возрастало. Из открытых ворот послышались приветственные крики.

Неужели в Британии их подвела погода? На материке она долгое время оставалась очень хорошей. Только вчера Грациллоний с беспокойством расспрашивал крестьян в деревне, возле которой раскинул лагерь. Крестьяне подтвердили, что все эти дни, как никогда, были теплыми и спокойными. Несчастье? Для пиратов сезон уже закончился, да если даже и выйдут в море, то вряд ли вздумают атаковать такое грозное судно, как «Бреннилис». А на берегу Эвирион проявит осторожность: не такой он человек, чтобы угодить в засаду. Если британцы и отвергнут с ходу предложение Грациллония — что маловероятно, — то уж вряд ли причинят вред тому, кто это предложение сделал.

Он проехал через ворота. Охрана встала по обе стороны Главной дороги, выставила пики, сдерживая толпы. Теперь он свободно мог ехать по улице. На перекрестке с Рыночной дорогой стоял его дом. Он увидел Веранию с Марией на руках. Справа от нее кричал и прыгал Марк. По левую ее руку стоял Саломон в светло-зеленой тунике. Надо сдержать Фавония: как бы не задавить их ненароком. Ну вот, еще одна минута и…

С Апостольской дороги вышел Корентин.

— Тпру! — еле успел остановить Фавония Грациллоний.

Пеший человек, казалось бы, должен был смотреть на всадника снизу вверх, но, как ни странно, глаза их встретились на одном уровне. Шум, крики, суматоха отступили от Грациллония. Ему показалось, что они одни в незнакомом месте. Босые ноги Корентина обуты были в сандалии, на костлявой фигуре — грубая черная мантия, на голове широкополая шляпа. Волосы и борода были уже даже не седыми, а белыми. Правой рукой он сжимал палку, а левую поднял ладонью вперед, приказывая остановиться. Грациллоний невольно подумал о германском боге Вотане Страннике.

— Приветствую, — сказал он. Люди вокруг постепенно замолкли и стояли, глядя на них.

— С возращением, — ответил Корентин без улыбки. — Успешно ли все прошло?

— Да, но…

— Ну и хорошо, здесь же дела обстоят неважно. С семьей твоей все в порядке, сам видишь. Прошу простить за задержку, но, думаю, сначала тебе надо узнать… — Строгий голос потеплел, смягчилось и суровое лицо. — Старый мой друг. Долго не задержу. Скоро их обнимешь. Пойдешь со мной?

Грациллоний слышал, как стучит в голове пульс. Казалось, прошла вечность, прежде чем он ответил:

— Как хочешь.

И повернулся к заместителю, передавая свои полномочия.

Потом он опустил поводья и спешился. Перед тем как пойти с епископом, посмотрел в сторону Верании. Она махнула ему, как только что в его воображении махала Дахилис.

Корентин переехал из Аквилона в новый дом, что стоял возле построенного недавно собора. Здание было большое, приличное, хотя и строго меблированное: епископ встречал в нем важных людей, как по светским, так и по духовным делам. Паства его хотела, чтобы он представлял их достойно. Для молитв, размышлений и сна в доме этом у него была своя комната, вернее, келья с единственным маленьким окном. На грязном полу в качестве мебели стоял один табурет да лежал соломенный тюфяк с тонким одеялом. Штукатурка на стенах и потолке. Над кроватью висел маленький, выстроганный ножом деревянный крест (его когда-то освятил Мартин). В глиняной лампе на полке горело самое дешевое сало. Если бы не этот слабый свет, они были бы здесь, как кроты. В комнате стоял промозглый холод.

— Вот здесь и поговорим, — сказал Корентин, — надеюсь, здесь присутствует частица святого духа, ибо говорить мы будем о страшном.

Грациллоний, сгорбившись, опустился на стул и уставился на дрожащее желтое пламя. Корентин, возвышаясь над ним, в нескольких словах рассказал о случившемся.

— О нет, — прошептал Грациллоний. — Нет.

— Это так, сын мой.

Грациллоний с трудом повернул шею и поднял на него глаза. Он видел лишь волосы, бороду и блеск глаз.

— Нимета, как она?

— В горе, но здорова.

— Я должен к ней пойти. Где она сейчас, в хижине? Что думаешь о ее грехе? Погибла ли ее душа?

Корентин покачал головой.

— Нет, она храбрая девушка. С такой смелостью, как у нее, мне еще не приходилось сталкиваться. Она пришла ко мне сознаться в содеянном, думая, что проклята Богом, и готова была погибнуть, лишь бы только Церковь приняла ее ребенка, — узловатые пальцы сжали плечо Грациллония. — То, что она сделала, было ради тебя, Грациллоний.

Непролитые слезы сжали ему горло.

— Ч-что ты сделал?

— Сказал ей не грешить больше. И все же то, что она сделала, было не из страха и не из ненависти, а из любви. Именно поэтому она и не могла полностью раскаяться. — Усмехнулся. — Я спросил ее, действительно ли она сожалеет о содеянном, и она созналась, что нет. Вот тогда я и окрестил ее.

Грациллоний схватил его руку и горячо пожал.

— Я, разумеется, позабочусь о ней, — сказал он, справившись с волнением. — Не может же она оставаться одна в этой жалкой хижине.

— Она не осмеливается приходить в город, тем более сейчас, когда она ждет ребенка от Эвириона, — хрипло сказал Корентин. — И Верания беспокоится, думая, что твоим детям и ей угрожает опасность даже в родных стенах. Она не позволяет им выходить на улицу, на дачу, где они раньше так любили бывать, и уж тем более на мост и в дом ее матери, что стоит возле реки. Люди, чьи дома стоят на берегу, живут в страхе. Варваров они меньше боятся… те, по крайней мере, живые люди и зимой там не появляются.

Епископ говорил, а Грациллоний вдруг почувствовал, что его подхватил знакомый ему поток. Он слышал его бешеный рев, захлебывался, тонул.

— Дахут! — позвал он, стараясь перекричать разбушевавшиеся волны.

— Дахут!

— Ты не можешь больше закрывать на это глаза, — слышал он безжалостный голос. — Мы либо уничтожим дьявольское отродье, либо погибнем.

Грациллоний вскочил.

— Мы не можем! — закричал он. — У нас нет выхода!

Он со всей силы стукнул кулаком по стене. Штукатурка отскочила. Крест затрясся.

— Выход есть, с Божьей помощью, — сказал Корентин. — Нимета рисковала своей душой, чтобы узнать это.

Грациллоний уронил голову на руки и закрыл глаза.

Голос епископа слегка смягчился:

— Сама она этого не поняла, и нам лучше никому об этом не говорить. Сначала я тоже этого не понял, да и сейчас мне не все ясно. Нам нужно распутать запутанный узел. Быть может, нас ждет катастрофа.

Последние слова отчего-то подействовали на Грациллония живительно. Он отвернулся от стены.

— Ты хороший человек, — пробормотал Корентин. — Мне нужен твой совет. А после я отпущу тебя домой.

Грациллоний заставил себя кивнуть.

— Я пока не все рассказал тебе о бедном сумасшедшем Ривале, — сказал священник. — Когда на него наткнулся пастух, он крепко держал что-то в руках. Когда я позднее пытался поговорить с ним, он лепетал что-то о Дахут, белой женщине. Говорил, что она доставила его на берег. Об этом я тебе уже рассказал. Сделала она это, и магический сон Ниметы поначалу подтвердил мое предположение — из утонченной жестокости. Она хотела показать, что утопила корабль и погубила команду именно она, а не стихия. Я видел предмет, зажатый в руке умалишенного, и спросил, кто ему его дал. Он залепетал: «Для Грэдлона, для Грэдлона». И я до сих пор ничего не понимаю. Вот этот предмет.

Он наклонился над постелью со скованностью, свойственной пожилому человеку, и вытащил небольшой предмет. Грациллоний взял его в руки и поднес ближе к лампе. Дерево распухло от длительного пребывания в воде, его подточили черви, и все же он узнал его. Мороз пробежал по коже.

— Похоже на предмет культа или магии, — слышал он голос епископа. — А больше всего — на игрушку.

— Это и есть игрушка, — издалека слышал он собственный голос. — Лошадка. Я сделал ее для нее, когда она была маленькой девочкой.

— Чего ради… она тебе ее послала? Что это? Насмешка? Вызов?

— Вряд ли, — Грациллоний по-прежнему слышал свой голос со стороны. — Дочка всегда радовалась моим подаркам. Гордилась, что ее папа может сам их делать. А эта игрушка была ее любимой. Думаю, Дахут зовет меня.

Когда пара приблизилась к вершине Монс Ферруция, пошел снег. Ветра не было, а снежинки летели маленькие, но тугие. Очень скоро земля исчезла под белым ковром, а голые кусты и деревья приоделись в белые одежды.

Грациллоний остановился:

— Пожалуй, лучше пойти назад.

— Жаль, — ответила Верания. — Тебе так хотелось посмотреть сверху на свою землю.

Она смотрела на него из-под припорошенного снегом капюшона. Плащ ее был черным. Зимой ее светлая кожа становилась еще белее. Сейчас в серо-белом пространстве выделялись лишь ее губы, карие глаза и каштановый локон, выбившийся из прически.

— Разве я это говорил? — спросил он.

— Да нет, но я догадалась.

— Ты замечаешь больше, чем кажется.

Она покачала головой:

— Я обращаю внимание только на тебя, любимый.

— А, ладно, — вздохнул он. — С этим местом у меня связано много воспоминаний. — А потом улыбнулся, хотя глаза оставались серьезными. — Кроме того, мне хотелось уйти подальше вместе с тобой.

Она подошла поближе и прижалась щекой к его груди. Какое-то мгновение они обнимали друг друга, а потом двинулись назад, рука в руке. Дорожка была узкой, и часто то один, то другой отступали к кустам, издававшим неестественно громкий хруст в окружавшей их тишине, но рук они не разнимали.

— Во всяком случае, — сказал Грациллоний, — у меня сейчас останется больше времени поиграть с детьми, пока мы их не уложим.

— Им повезло, — сказал она. — Ты в этом похож на моего отца, и это редкое качество.

— Гм… — пробормотал он.

Она крепче сжала его руку и вдруг пронзительно закричала:

— Возвращайся к нам!

Он опять остановился. Нежное лицо ее искажала гримаса. Наконец ей удалось справиться с собой. На ресницах повисли слезы.

— Ну конечно, я вернусь, — пообещал он.

— Откуда я знаю? — слова наскакивали друг на друга. — Ты ничего мне не говоришь, кроме того, что уезжаешь.

В дальнозорких глазах его все расплылось, когда он над ней склонился.

— Не осмелился. Я ни с кем не делился. Поговорим потом.

— Ты уезжаешь…

— Для того, чтобы покончить со злом. Это ненадолго.

— Если только ты не погибнешь.

Он пожал плечами.

— И это может быть хуже смерти, — простонала она. — Грэдлон, это зло из другого мира.

— Ты слишком многое замечаешь, — повторил он.

Она отвернулась, потом взглянула на него опять и, вздрогнув, тихо проговорила:

— Я думаю об этом.

Он потянул ее за руку:

— Пойдем.

Они стали спускаться.

Когда он решил, что она немного успокоилась, сказал:

— Знаешь, Верания, ты всегда была разумна не по летам. Можешь ли теперь молчать об этом?

Она кивнула.

Заледеневшие пальцы ее потихоньку оттаивали в его руке. Наконец, она улыбнулась.

Снег пошел гуще.

— Странно, — сказал он в раздумье. — Я вдруг вспомнил, что сегодня день рождения Митры.

В голосе ее послышалась тревога:

— Но ты ведь больше не поклоняешься этому богу!

— Ну конечно нет. И все-таки день этот для меня важен. Все началось ровно двадцать пять лет назад… я стоял на часах возле Адрианова вала. И вскоре, так или иначе, все закончится.

— Нет! — закричала она. — Только не для тебя!

Подняла к небу лицо. Снег упал на него и растаял, превратился в дождь.

— Святая Мария, Богородица, — простонала она, — мы прожили с тобой всего четыре года.

В этот момент он вдруг почувствовал, что воля его закалилась, подобно клинку в руках кузнеца. Он сделает то, что обещал.

Ночи в середине зимы наступали рано, и были они обычно темны, но эта ночь выдалась ясной. Звезды светили так ярко, что он различал их цвета. Некоторые были голубые, как сталь, другие — желтые, словно медь, а вон и красные, цвета ржавчины. Блестел Млечный путь, то был мост в мир мертвых. Сверкающий твердый наст хрустел под копытами, гудела промерзшая земля. Грациллоний спускался в широкую долину. Холода он не чувствовал и ехал, словно во сне.

Когда Фавоний вступил на Аквилонскую дорогу, на небо вышла огромная луна. Ночь сделалась еще светлее, но звезд поубавилось, и на дорогу легли кривые тени. Жеребец замедлил ход: рытвины и разбитые плиты делали эту часть пути опасной. Кроме стука копыт и дыхания лошади, ездок услышал и морской шум.

Со времени отлива прошло два часа, но воды в бухте было еще много. Мерцала мокрая прибрежная полоса. Мысы поднимались в небо и уходили в океан. Свет они отвергали.

Грациллоний спустился на ровную поверхность и повернул на запад. Амфитеатр сгорбился под рваным снежным одеялом. Сквозь дыры в его стенах видны были звезды. Со времени сражения разрушений стало больше. К тому времени, как он умрет, возможно, и следа от Иса не останется.

Это в том случае, если удастся дожить до глубокой староста. Но он может умереть в этот час. Нет, страха в нем не было. Его ждали люди в Конфлюэнте. Его ждали дома.

Амфитеатр остался позади. Снег лежал заплатами: его смывала морская пена. На скалах и голых кустах сверкал иней. Он слышал низкий многоголосый морской шум.

— Тпру, — сказал Грациллоний и натянул поводья. Спрыгнул с седла и привязал Фавония к кусту. Снял с себя плащ и положил на холку коня. Пусть хоть немного согреется. Да и ему он только будет стеснять движения. Остался в галльской тунике, бриджах и мягкой обуви (в ней он будет крепко стоять на ногах). На поясе его были римский меч и кельтский кинжал, хотя он и не думал, что они ему пригодятся.

Фавоний заржал. Грациллоний погладил лошадь по голове, потрепал по мягкому носу.

— Все хорошо, дружок, — сказал он. — Храни тебя Господь.

Он повернулся и пошел к воде. Под ногами хрустели песок и галька. Бурые водоросли лежали, словно свернувшиеся змеи. Мороз приглушал запахи, но ноздри его ощущали острый соленый дух.

По двум пригоркам он догадался, что здесь стояли раньше Высокие ворота. Пройдя между ними, он заметил и другие холмики. Тот, что слева от него, был когда-то королевским дворцом, а тот, что справа, — храм Белисамы. Неясные очертания дороги и две-три разбитые плиты подсказали ему, что он идет по дороге Лера. Возле камня привязана была лодка. Да это спасательная лодка с «Бреннилис».

Он остановился у края воды и посмотрел вперед. Несмотря на отлив, океан все еще волновался, и небольшие волны лизали его щиколотки. Холода он не чувствовал. Вокруг остатков крепостной стены и одинокой колонны вздымалась пена.

«Я здесь, Дахут, — мысленно призывал он. — Я пришел на твой зов».

В течение короткого промежутка времени, который тем не менее показался ему вечностью, он видел лишь вздымавшиеся волны. Он, правда, ни на что и не рассчитывал. Разве может простой смертный предугадать, что произойдет сегодня ночью?

Если верить колдовству, она должна сегодня приплыть в Ис, но сатана, скорее всего, обманет. Грациллоний специально приехал к восходу луны, чтобы увериться в этом. С другой стороны, он и сам был не без греха, к тому же не крещен, поэтому бояться ей нечего. Говорят, она знает, где находятся люди, которых она ненавидит. Он не верил в то, что она слышит мысли людей, иначе вряд ли прислала ему этот символический дар. Но что он знал вообще?

Он хотел, чтобы она его услышала. Но как это сделать?

Поэтому он просто ждал.

В том месте, где когда-то открывались Морские ворота, появилась волна. Что это, быстрина? Быстро, как тюлень она двигалась в его сторону. За ней тянулся след. Все ближе… он увидел мелькнувшую в воде руку, длинные, густые волосы. Она доплыла до мелководья, в нескольких ярдах от него, и встала.

Вода колебалась возле талии. Лунный свет омывал лицо, грудь и протянутые к нему руки. Белая, словно морская пена, золотые волосы и глаза… помнится, они были цвета летнего неба. Такою он видел ее в последний раз возле Моста Сены, но тогда он испытал ужас от проснувшейся в нем похоти.

Сегодня все было по-другому. Она была прекрасна, а белизна делала ее непорочной. Перед ним стояла прежняя принцесса Иса. Улыбка на ее лице напомнила ему маленькую девочку, для которой он сделал деревянную лошадку. Она была его дочерью, рожденной от Дахилис, и она звала его.

Он услышал ее нежное пение, перекрывавшее шум волн, бившихся о скалы.

Христос милосердный! Нет, не может он это произнести.

Она застыла в ожидании. Если он так и будет стоять на берегу, то она уплывет.

Он шагнул вперед. Дно резко понижалось. Несколько футов, и вода его скроет с головой. Соленые брызги летели в рот.

Он физически ощутил ее радость. Она подалась ему навстречу, но с места не двигалась. Руки, протянутые к нему, дрожали.

Он раскрыл объятия, и она в них упала. Он крепко прижимал ее к себе. Она обнимала его за шею, положила голову ему на грудь. Тело его пронзил холод.

— Дахут, — сказал он, — о Дахут.

Она вдруг вывернулась и страшно закричала. Никогда раньше он не видел такого ужаса на ее лице.

Не оглядываясь назад, он понял, что это подошел Корентин и что он начал изгонять бесов.

Дахут нырнула. У нее еще было время бежать.

Грациллоний ринулся за ней. Вцепился в длинные волосы. Она уволокла его под воду. Ослепнув, задохнувшись, он вместе с ней ушел на глубину. Не выпуская волос, другой рукой ему удалось ухватить ее за ногу. Она старалась лягнуть его, но он держал намертво.

Головы их показались над поверхностью воды. Он увидел расширенные от ужаса глаза, открытый рот. Она вонзила в него ногти, и боль напомнила ему: когда-то она просила вытащить ее из моря. «Сегодня, наконец, я делаю это».

Сквозь шум волн слышался звучный голос:

— Изгоняю из тебя беса во имя Иисуса Христа, того, Кто изгонял бесов силой, данной Ему Святой церковью. Изыди, исчадие ада, враг Бога и человечества, устроивший войну на Небесах и с помощью лжи принесший в мир смерть, ты, корень зла, раздора и горя. Изыди. Изыди. Изыди. Аминь. Аминь. Аминь.

Дахут завизжала. Откликнулось многократное эхо. Она стала корчиться и упала.

Грациллоний нащупал под ногой что-то твердое. Это был обломок Иса. Он удержал равновесие и встал. В руках его лежала мертвая молодая женщина.

Занимался рассвет. Серые с белыми гребешками волны плескались между скалами. Вскрикивали проснувшиеся раньше других чайки. Усилился ветер.

Грациллоний с трудом поднялся на ноги. Корентин тоже встал и бросил на него встревоженный взгляд. Епископ разжег небольшой костер. Потом пошел к своей лошади и мулу. Снял с него тюк с сухой одеждой и заставил своего спутника переодеться. Они молчали. Корентин всю ночь молился, а Грациллоний сидел возле того, что он завернул в свой плащ.

— Тебе надо немного поспать, прежде чем мы тронемся в обратный путь.

— Нет необходимости, — ответил Грациллоний.

— А поесть? — Корентин указал на захваченную им еду.

— Нет.

— Что ж, положим тогда наш груз.

— Этого тоже делать не будем.

Корентин поднял брови.

— А как же тогда?

Грациллоний указал на лежавшее возле его ног тело.

— Я должен похоронить Дахут.

— Я думал, мы привезем ее с собой.

Голос Грациллония изменился:

— И что же? Положить ее на круп лошади? Чтобы все насмехались и проклинали ее? Нет. Она отправится домой, к королевам Иса.

— Но люди могут не поверить, если мы ее не покажем, — запротестовал Корентин. — Они могут подумать, что она до сих пор здесь, в этих водах.

— Пусть думают. Моряки, что посмелее, скоро поверят нам. Когда долгое время все будет спокойно, и остальные выйдут в море.

Корентин подумал немного, а потом вздохнул:

— Ну ладно. Хорошо. Они будут помнить о ней и о Исе, как о легенде. Будут рассказывать об этом зимними вечерами у камина.

Грациллоний смотрел на узел.

— Это и все, что останется в памяти.

Корентин заморгал, стараясь удержать непрошеные слезы.

— Сын мой… — голос дрогнул. — Трудно мне, старому и бездетному, понять, как тебе, должно быть, тяжело. Пусть заживут твои раны. А шрамы от них, сын мой, — залог награды на Небесах.

— Моя дочь… — Грациллоний поднял голову и встретился с глазами епископа. — Сейчас, перед смертью, она сказала, что любит меня.

Ответ был безжалостен:

— Еще одна ее ловушка.

— Не знаю, — сказал Грациллоний. — И никогда не узнаю, пока сам не умру. Должен ли был я ее удерживать для тебя?

Корентин кивнул:

— Да. Это был твой долг.

Грациллоний развел руками:

— Если она говорила правду, то отправится ли душа ее в ад? Быть может, Господь проявит к ней милосердие?

— Не нам устанавливать границы Его милосердия, — тихо ответил Корентин. Что еще мог он сказать? Потом он возвысил голос:

— Но ради Него и ради всех не мучай себя этими мыслями.

Грациллоний улыбнулся:

— О, у меня есть, о чем думать. Весной опять будет война.

Он присел, взял тело и понес его через прибрежную полосу к воде. Спасательная лодка находилась на глубине в несколько футов. Он положил в нее свой груз. Оглядевшись, нашел камень нужного размера. Это была капитель колонны с изображением цветка. Он положил камень в лодку и влез в нее сам. Мачта, нок-рея, свернутый парус были аккуратно сложены. Грациллоний вынул весла, оттолкнулся и погреб от берега. Отлив помог ему плыть. Корентин смотрел на него с берега, а потом сел. Годы брали свое.

Грациллоний миновал морские ворота и поплыл дальше. Поскрипывали в уключинах весла. Ветер усилился, и лодка подпрыгивала на серо-зеленых волнах. Утро было холодное, тускло светило солнце.

Он наконец добрался до погребальной акватории Иса. Там дно опускалось до неизведанных глубин. Он сложил весла на дно, и лодка поплыла по течению. Вдалеке виднелась темная полоса: это был Сен.

Он отрезал кусок веревки и привязал камень к щиколоткам, потом обвязал веревкой саван, но остановился. Ис сам совершал погребальный обряд. «Боги жизни и смерти, боги моря, питающего Ис, возьмите мою любимую…» — Нет, он не должен произносить эти слова. Да и не стал бы, если бы это было можно.

Помолиться Христу? Это тоже было бы неправильно.

Он откинул покрывало. Несколько часов, прошедших с момента смерти, разгладили ее лицо. С закрытыми глазами и подвязанной челюстью, лицо ее приняло выражение полного покоя. Он поцеловал ее лоб. Она была не холоднее ветра.

Опять закрыл лицо, надежно закрепил веревку и, встав на колени — стоять в лодке было бы опасно, а у него долг перед людьми, — он поднял ее и опустил через борт. Она тут же ушла на дно. Прокричала чайка.

Грациллоний уселся на банку, взял весла и погреб назад.

Обратная дорога была намного труднее: приходилось преодолевать сопротивление ветра и воды. Зато усталость принесла ему некоторое душевное облегчение. Причалив к берегу, он завернулся в одеяло и проспал около двух часов.

Проснувшись, в первый момент Грациллоний ощутил радость. Потом вспомнил: до Аудиарны им еще долгие мили. Там они отдохнут и отправятся в Конфлюэнт. Дома, с Веранией, он позволит себе заплакать, а она наверняка его утешит.

Фавоний в нетерпении перебирал копытами. Корентин уже упаковал вещи. Отправились. За спиной садилось солнце, они ехали в ночь.

Несмотря на то что, как нам кажется, повествование само себя объясняет, возможно, у читателей возникнут некоторые вопросы. Вполне вероятно, некоторые из них захотят узнать об описываемом нами периоде чуть больше. Им и предназначены наши заметки.

Обязательства Озисмии: несмотря на то что жители Озисмии настроены были вполне дружелюбно, следует иметь в виду, что в те времена не существовало такого понятия, как иностранная помощь. Римская империя и в самом деле часто субсидировала зерно (или деньги) государствам-клиентам, но лишь тем, кто был для нее полезен.

Суффеты: члены тринадцати аристократических семей Иса. См. предыдущие книги.

Эмайн-Маха: столица Койкет-н-Улада.

Предупреждение Корентина: ранняя христианская церковь не отрицала существование многих языческих богов, но считала их демонами, соблазняющими людей. Эвгемеризм (доктрина, объясняющая происхождение религии посмертным или прижизненным обожествлением знаменитых или наделенных властью людей. — Прим. перев.) предлагает альтернативное объяснение.

Гейс: сложный комплекс запретов и обязательств.

Килт: сначала это была не юбка, а одеяние. У бедного человека это часто была единственная одежда, закрывавшая все тело и служившая ему вместо одеяла ночью.

Железная руда: руда эта обычно лежала на поверхности. Шахты для ее добычи были не нужны.

Гарнизоны: в соответствии с сохранившимися письменными свидетельствами 425 г. н. э., в Майнце, Белгике и Арморике войска насчитывали около 10 000 человек. Представляется маловероятным, что за четверть столетия до этого солдат было намного больше. К войскам этим, без сомнения, присоединялись и регулярные местные отряды, но всем этим силам далеко было до старых легионов.

Комета: известно, что комету 400 года можно было наблюдать с 10 марта по 10 апреля (по григорианскому календарю).

Малиновка: Европейская птица мельче североамериканской и относится к другому виду.

Призывание богов: верования и ритуалы галлов почти неизвестны. Можно только догадываться. Кроме того, с течением времени они, вероятно, изменялись, и у разных племен обряды проходили по-своему.

Британское море (Oceanus Britannicus): Английский Канал.

Вороньи острова (лат. — Corvorum Insulae): земли в Английском Канале. Об их истории до средневекового периода почти ничего неизвестно. Там имеются следы римского завоевания, но очень слабые. То, что они являлись местом укрывательства пиратов, — предположение авторов.

Германское море: Северное море.

Кельтские языки: хотя и родственные, языки эти имели достаточно отличий. Авторы, однако, полагают, что ирландец мог усвоить материковый диалект довольно легко, и наоборот.

Даны: см. примечания об этом народе к книге «Дахут, дочь короля». Хотя эпоха викингов началась лишь спустя несколько столетий со времени описываемых событий, можно предположить, что некоторые скандинавы присоединялись к западногерманским племенам, грабившим империю.

Тунгры и континентальные белги: Племена, населявшие территории современных Нидерландов и примыкающей к ним территории Франции. Белги тоже поселились в Британии до римского завоевания.

Лигурия: район Италии, занимавший территорию современной Ломбардии. Современная Лигурия всего лишь узкая прибрежная полоса.

Медиолан: Милан. Очень мало известно о его расположении или о возникновении во времена Римской империи.

Аларик: король вестготов, армии которого неоднократно наводняли Италию, начиная с 401 года. Между нападениями с римлянами заключались иногда временные союзы.

(Несколько следующих примечаний повторяют объяснения, данные к предыдущим книгам.)

Руиртех: река Лиффи. Сейчас она не находится на границе Койкет Лагини.

Короли: в древней Ирландии у каждого туата имелся свой король, у которого прав было немногим больше, чем у военачальника. В мирное время он был арбитром. Они подчинялись обычно более могущественным королям.

Темир: Тара.

Женщины в древней Ирландии: у них было почти столько же прав и свободы, как и у мужчин, включая и сексуальные, даже после замужества.

Торфяной вал: описание постройки основано на экспериментальной работе Робина Бэрли и его команды. Римские легионеры вырезали куски торфа, размеры которых составляли 18x12x6 дюймов, а вес — немногим более 30 фунтов. Эдвард Лутвак утверждал, что главное достоинство такой защиты — дать возможность солдатам хорошо отдохнуть ночью.

Дариоритум Венеторум: Ванн.

Воргий: Карэ.

Гезокрибат: римский порт. Располагался примерно в том месте, где сейчас находится Брест.

Жекта: река Джет.

Почтовые льготы: имперскую почту пересылали с помощью многочисленных пересадочных станций: курьеры на них отдыхали и получали свежих лошадей. Если перегоны были большими, курьерам предоставлялся ночлег. Система была предназначена для официальной коммуникации, но привилегированным людям разрешалось ею воспользоваться. Обычные люди выходили из положения сами.

Египтяне: в четвертом столетии Египет был в основном христианским государством и оставался таким вплоть до мусульманского нашествия.

Декрет императора: издавался каждые пятнадцать лет. Он устанавливал подушный налог и налог на имущество. Составлялся на основании переписи. Налоги собирали ежегодно, большей частью натурой. Декрет этот не был единственным документом. В дополнение к нему часто издавались подзаконные акты. В 402 году вышел новый декрет.

Гонг: колокольчиков тогда, вероятно, не знали. Первое упоминание о колокольчике появляется век спустя. В Арморике в описываемый период времени их не было совершенно точно.

Сиденье: стулья были редкостью (за исключением Иса). Люди обычно сидели на скамьях или табуретах, хотя у людей обеспеченных они были изготовлены из резного дерева и обтянуты материей. Часто сидели и на полу, особенно бедные люди. Когда посетителю предлагали сесть на пол, значит, не слишком его уважали.

Рассказы о святом Мартине: имеются в виду два из них, когда сатана явился к нему в обличье Христа, но был разоблачен; и изгнание духов из лжесвятого.

Конфлюэнт Корнуалес: бретонское название «Кемпер», переделанное впоследствии — означает слияние. Вероятно, было и латинское слово с тем же значением, скорее всего, слово это имело форму множественного числа. Имеется исторический аналог — Кобленц в Германии. Территория, которую знимает Кемпер, известна как Корнуайль. Это не версия «Корнуолла», привнесенного иммигрантами из Британии, как часто думают. Этимология этого слова неясна. Место это называли Кизиловой землей, поэтому и Корнуайль, по версии авторов.

Месса: эта сцена воспроизводит галльскую мессу, сильно отличавшуюся от церковной службы в других местах. О службе этой мало что известно. По всей видимости, с течением времени в обряд вносились значительные изменения.

Епископ Корентин: не существует письменных сведений о епископе Кемпера в пятом столетии.

Лигер: река Луара.

Смерть святого Мартина: возможно, дата смерти — 8 ноября. (Современные биографы считают, что умер он 11 ноября. Однако, скорее всего, это дата похорон.) В связи с тем, что при переходе с одного календаря на другой были неточности, установить год смерти представляется невозможным. Это мог быть либо 397, либо 400. Авторы склоняются к последнему.

Изгнание бесов: в древней церкви эта процедура часто совершалась в отношении взрослых кандидатов на крещение.

Пиратство: на протяжении истории пираты предпочитали совершать набеги на берег, а не атаковать морские суда.

Церковная организация: древняя церковь сильно отличалась от современной. Священники являлись помощниками епископа. Самостоятельность их была ограничена. Они, например, не могли тогда самостоятельно осуществлять обряд крещения.

Ферма Друза: она не является ни типично кельтской, ни римской. Однако, в связи с особыми обстоятельствами, что сложились в то время в районе Аквилона, логично представить себе именно такую ферму среди новых поселенцев.

Язычество: хотя в то время языческие обряды были запрещены, закон по большей части был бессилен, за исключением особо вопиющих случаев, а крещение пока не охватило всю территорию.

Шпринтовов парусное вооружение: ранее считалось, что это голландское изобретение позднего средневековья, но судя по археологическим изысканиям, римляне им пользовались, как и треугольным парусом.

Козлиный мыс: Кап де ля Шевр. Предположительно, что жители Иса и их соседи дали этому мысу название, соответствующее современному значению.

Сапа: Плиний описывает эту субстанцию, ее приготовление и использование. В терминах современной химии, активные ингредиенты ее — это органические соли свинца. Свинец — средство, вызывающее аборт. Он осветляет кожу, вызывая анемию.

Иоанн: праздник его сейчас не совпадает с летним солнцестоянием, но праздники, с ним связанные, дошли до настоящего времени. В некоторых местах до сих пор в этот день разжигают костры.

Ведьма: маловероятно, что широко распространенное средневековое колдовство опиралось на старую религию, как это часто заявляют. Нет сомнения, некоторые ведьмы и колдуны были язычниками, вроде Ниметы, хотя, скорее, они были настроены монотеистически, а некоторые считали себя христианами (или в некоторых случаях относили себя к иудаистам). Некоторые монахи-летописцы сильно преувеличили значение магии. В течение столетий к магии относились терпимо, за исключением случаев, когда она отличалась открытым богохульством. Тогда Церковь рассматривала ее как угрозу. В Южной Европе до сих пор сохранились рассказы о деревенских колдунах, чьи заклинания помогали людям разрешить их мелкие проблемы. Это вовсе не означает, что колдунов не боялись или что с ними не было связано страшных историй. Зло существовало во все времена.

Египетская болезнь: под этим названием описана дифтерия. О причинах эпидемии ничего неизвестно.

Имперский сборщик налогов: в описываемый период ответственность за сбор налогов ложилась на куриала каждой области. Законы, запрещавшие продавать в рабство детей, начиная с десятилетнего возраста, игнорировались, так как у бедняков не было возможности получить доступ к высшим чиновникам или они попросту не знали, что такой закон существует. Сборщики налогов часто терроризировали население, прикрывали казнокрадство и вымогательство, пользуясь двусмысленностью изложения юридических положений. Просрочившие выплату налогов люди платили им потом огромный процент.

Далриада: первая ирландская колония, основания иммигрантами из Койкет-н-Улада. Дата основания неизвестна. Некоторые историки предполагают, что основана она была спустя столетие после описываемых в книге событий.

Ариагалатис: летопись называет его Габраном, но авторы поддерживают предположение Алексея Кондратьева, предпочитая более раннюю форму его имени. Хотя он и носил титул короля, независимым монархом он не был. Властные полномочия его были сильно ограничены. Он был командующим во время военных действий. Средневековые источники сообщают, что он предоставил Эохайду убежище, после того как он вынужден был бежать из Ирландии в связи с убийством сына поэта. То, что Эохайд поначалу действовал как пират, является предположением авторов книги.

Альба: старое галльское название современной Шотландии. Иногда оно включало в себя Англию и Уэльс.

Крусини: ирландское название племен, которых римляне причисляли к пиктам. До великого ирландского (шотландского) переселения они составляли основную часть населения, которое ирландцы называли «альба», а сейчас называют шотландцами.

Первое нашествие вестготов в Италию: точные даты неизвестны. Некоторые историки относят его к ноябрю 401 г.

Иллирия: политический статус и официальные границы этого района с годами менялись. В него входила большая часть Балкан. Около 400 г. это была префектура, поделенная между Западной и Восточной империей.

Данувий: река Дунай.

Эвксинский понт: Черное море.

Легион в Дэве: будучи поклонниками Стивена Винсента Бене, авторы с сожалением обнаружили, что легион этот не был последним из тех, что покинули Британию.

Этрурия: Тоскана и северная область Лацио.

Гистрия (позднее Истрия): теперь Триест.

Реция: сейчас территория восточной Швейцарии, большая часть австрийского Тироля и часть Ломбардии.

Британская иммиграция в Арморику: обычно считают, что она происходила в пятом — шестом столетиях, однако есть свидетельства, что началась она раньше. Некоторые современные исследователи считают, что в 400 г. она шла большими темпами.

Туле: географы не могут выработать общего мнения об этом месте. Авторы предполагают, что находится оно в Норвегии.

Республика: даже сейчас Западную империю рассматривают как республику, а императора — как главного судью, хотя и обожествленного.

Дьякон: как уже сообщалось выше, священники в древней церкви, имевшие сан ниже епископа, занимались мирской работой, чтобы заработать себе на жизнь. Ко времени повествования дьяконы должны были получать денежное вознаграждение, хотя сомнительно, чтобы это было так. Вероятно, это могли себе позволить лишь самые богатые церкви.

Брисий: известен как святой Брайс. Этот епископ ослабил строгие правила своего предшественника святого Мартина. Позднее его осудили за аморальность. Папа отпустил ему грехи, однако Брисий не вернулся в свою епархию, что косвенно подтверждает его виновность.

Пенула: римский плащ типа пончо из овечьей шерсти или кожи.

Переселение в Равенну: дата переноса столицы неизвестна. Возможно, это произошло летом или осенью 402 г.

Дело Кэдока: бретонская легенда рассказывает, как король Граллон освободил святого Ронана от аналогичного обвинения аналогичным способом. Авторы предполагают, что легенда эта основана на действительном происшествии, а потом приписана канонизированному святому.

Правитель: главнокомандующий Арморики, отвечавший за оборону этой территории Лугдунской Галлии.

Уничтожение Иса: более крупные города исчезли с лица земли. Современные археологи обнаружили многочисленные места, где когда-то были большие города. Нашли их с помощью исторических ссылок.

Почтовые курьеры: они часто сочетали свои обязанности с разведывательной работой.

Сава: река Драва (приток Дуная).

Далмация: провинция, занимавшая, по преимуществу, территорию Югославии.

Паннония: провинция, занимавшая территорию современной Венгрии и, частично Австрии и Хорватии.

Вторжение вестготов: снисходительность Стилихона по отношению к Аларику, возможно, была вызвана желанием сделать из него союзника для обеспечения превосходства Западной империи над Восточной. Политика эта провалилась.

Процедуры, направленные против жителей Конфлюэнта: современному читателю они могут показаться ограниченными. Следует иметь в виду, что, хотя римляне выработали много способов осуществления тирании с неизбежными социальными последствиями, мысль о подоходном налоге ни разу им в голову не пришла. Они, правда, не имели механизма для осуществления такой процедуры.

Женитьба: очень долгое время римляне при заключении брака ограничивались гражданским договором. Со времен Тертуллиана[24] христиане верили, что публичное благословение Церкви необходимо для того, чтобы брак вступил в силу. Однако только после святого Августина стали считать, что церковь его освящает. С тех пор брак с еретиками и язычниками не разрешался. В описываемый период этого пока еще не произошло. (Августин издал свое распоряжение в 401 г., и вряд ли оно дошло до Арморики к 403 году, тем более не стало доктриной.)

Молитва: древние христиане не вставали на колени во время молитвы. Они либо ложились на пол, либо стояли, подняв руки. В описываемый период начало входить преклонение колен. Руки пока не складывали. Делали это пока лишь некоторые верующие, остальная паства придерживалась старой традиции.

Дева Мария: поклонение ей началось с четвертого столетия. Оно не было пока похоже на то, что началось в средневековье. Порыв Грациллония в данных обстоятельствах кажется вполне естественным.

Лигер: в соответствии с историческими данными, он был королем Темира, когда в Ирландию вернулся святой Патрик. К миссионерам он был настроен дружественно, препятствий им не чинил. Он даже воспользовался советами Патрика при написании ирландского закона, действовавшего в течение нескольких столетий. Сам он, однако, христианскую веру не принял. Похоронили его, в соответствии с пожеланием покойного, в полном военном облачении.

Лиса и заяц: в Ирландии до сих пор считается плохой приметой, когда дорогу перебегает одно из этих животных. Рыбаки в этом случае возвращаются домой.

Колесница Луга и т. д.: неизвестно, какие созвездия служили ориентиром ирландцам и другим кельтам. В древности моряки держались как можно ближе к берегу. Впоследствии люди научились измерять расстояния, ориентируясь на расположение звезд. И более примитивные мореходы — ирландцы и саксы — со временем обучились этому, возможно, переняли опыт римлян.

Корвилон: город, упомянутый Страбоном (древнегреческий историк и географ). Являлся важным морским портом Галлии. Занимал территорию, соответствующую приблизительно Сен-Назеру. К концу четвертого столетия город пришел в упадок и был захвачен саксами, однако пользовался некоторой автономией.

Час между собакой и волком (L’heure entre chien et loup): Эта французская фраза означает «сумерки».

Конфликт между церковью и государством: конфликт этот в истории Запада длился несколько столетий. Во время повествования епископ был независим в церковных делах, да и в светских делах имел большое влияние. Папа был лишь первым среди равных (primus inter pares), арбитром в спорах между епископами, по во всех других отношениях он преимущества не имел.

Арелата: Арль. Время, когда он потеснил Августу Треверорум, точно неизвестно. По мнению авторов, случилось это в 404 г.

Изгнание духов: мнение Корентина, на взгляд современного католика, может показаться не вполне каноническим. Следует иметь в виду, что в пятом столетии доктрина еще не сформировалась, а разночтения и ереси были делом обычным. Более того, история с Дахут может считаться уникальной.

Молоко: детей — по сравнению с современными стандартами — кормили грудным молоком очень долго, и твердую пищу им не навязывали. Что же касается лактации, то на оплодотворение она не влияет.

Данувий: река Дунай. Похоже, что готы не задержались там для грабежа, а шли вперед, желая застать итальянских римлян врасплох.

Условия вербовки: из повествования ясно, каким отчаянным на тот момент было положение.

Преемник Ниалла: в соответствии с ирландскими летописями, это был Нат Ай, свирепый воин, погибший в 428 году от удара молнии во время похода в Альпы. Наверняка сюда вкралась ошибка переписчика: не Альпы, а «Альба», то есть Шотландия или Англия. После него правил сын Ниалла Лигер. Святой Патрик начал свою миссию во времена его царствия.

Лук: о старинной форме этого оружия известно мало. К пятому столетию, возможно, у него появилась собачка. Если прилагалось значительное усилие при натягивании тетивы, стрела, вполне возможно, пробивала кольчугу.

Святой Георгий: защитник солдат. Культ святых еще не достиг тогда высшей точки, но уже начал набирать силу. Распространение Евангелия в сельских районах империи этому способствовало.

Скифы: на этот период о них имеется крайне мало указаний. Предположительно, их составляли аланы, иранские племена с примесью алтайских племен. Обосновались на северном побережье Каспийского моря и продвинулись в степные районы России. Некоторые дошли до германских земель и ассимилировались там с местным населением.

Могунциак: Майнц.

Воргий: Карэ.

Дурокоторум: Реймс.

Самаробрива: Амьен.

Неметак: Аррас.

Турнак: Турней.

Эборак: Йорк.

Константин: сейчас его называют Константином Третьим или Константином Узурпатором. Практически ничего неизвестно о событиях, приведших к его попытке стать императором. Известны лишь имена его предшественников Марка и Грациана, причем последний правил всего четыре месяца (а это означает лишь, что Марк правил не дольше). О происхождении Константина тоже почти ничего неизвестно. Мало сообщено о его характере. Известно, что он был простым солдатом, но вряд ли он оставался солдатом, когда войска избрали его императором. В книге ему сочинили карьеру. Тот факт, что на момент избрания у него было два сына, принимавших активное участие в его кампании, дает возможность угадать его возраст. Традиционно считается, что он сын Магна Максима, легендарного героя бриттов. (Во всяком случае, на Западе — см. кн. «Девять королев».) Авторам это кажется маловероятным. Возможно, однако, что имелось отдаленное родство. Жена Максима могла быть теткой Константина.

Саксы и скотты: какими бы вожди варваров ни были неграмотными, свирепыми и импульсивными, глупыми они не были. Иначе миграции племен не случилось бы. Шпионы, разведчики, разговорчивые торговцы и другие источники должны были дать им идею о том, что происходит в этой части империи. Римляне вряд ли когда были способны хранить секреты.

Гезориак: Болонь (не путать с Гезокрибатом).

Гарнизон в Британии: точно ничего не известно, но есть причина предполагать, что Константин оставил там небольшой отряд, слишком небольшой, чтобы справиться с обороной, как впоследствии и подтвердилось.

Британско-Арморикский союз: в 407 г. этого союза быть не могло, но есть упоминание (дата неизвестна) о совместных действиях против германцев Галлии. Если такие действия были, то, вероятно, было это после 410 г., когда вышел указ Гонория, разрешивший бриттам самооборону.

Вотан: этот бог, как Гермес или Меркурий, перевозил мертвых в другой мир.

Луна: полнолуние было 30 декабря 407 г. (по григорианскому календарю).

Последствия: в 408 г. Стилихон выдал свою дочь Фермантию за Гонория, однако врагам его вскоре удалось достичь цели. Его обвинили в предательском сговоре с Алариком, королем вестготов. Войска его взбунтовались, а сам он был убит в августе этого же года. Затем началась такая волна антигерманских настроений, что солдаты-германцы и их семьи пошли за защитой к Аларику. Он пошел с войском на Рим, и только огромный выкуп спас город. На следующий год он вернулся и выдвинул марионеточного императора, кандидатуру которого Сенат сначала утвердил, но очень скоро снял. Аларик вернулся в 410 году, захватил и разграбил Рим, потом отправился в Северную Африку, но умер по дороге.

Константин III утвердился тем временем в Арле, провозгласив себя и старшего сына императорами. Он довольно успешно защищал территорию с границей по Рейну, держал под контролем вторгшихся в Галлию германцев. В 411 году в результате интриг свергнут и казнен.

В 410 году Гонорий издал знаменитый указ, разрешавший британцам организовывать собственную оборону, так как сам он помочь им был не в состоянии. Защищались они до середины пятого столетия успешно, отсюда и легенды о короле Артуре. Германцы продолжали свои походы на римскую территорию и основывали там свои королевства, например, Бургундию в 413 году.

Тем не менее, как сообщают летописи, примерно в 417 году римляне вернули себе Арморику и прилегающие территории Галлии. Подробности не сообщаются. Авторам представляется вероятным, что если это и произошло, то подчинение было номинальным, и армориканцы пользовались значительной автономией. Гонорий не мог подавить восстание, которое к тому же было против узурпатора Константина. Не смог он и ввести в этот район войска и потребовать подчинения.

В соответствии с бретонскими источниками, Салаун (Саломон) правил как король с 421 по 435 г. Он отменил римскую практику продажи детей в рабство, для того чтобы заплатить налоги. Убит был язычниками: им не нравились его усилия по обращению страны в христианство. Если этим источникам можно доверять, следует, что Арморика была свободной страной.

Большой наплыв иммигрантов из Британии тоже говорит в пользу этого вывода. Вряд ли люди поедут в страну, угнетаемую и опасную для проживания. Кельтский язык, на котором до сих пор говорят в Бретани, происходит от юго-западного британского диалекта.

У бретонцев сохранилось много легенд о затонувшем городе Исе, его короле и королевской дочери. Легенды эти часто противоречат друг другу. Попробуем сделать обзор основной истории.

Граллон (произносится иногда как «Грэдлон») являлся правителем Корнуайла, что на юго-западном побережье Бретани, с резиденцией в Кемпере (Конфлюэнте). (По некоторым сведениям, он этот город и основал.) Однажды он с большой флотилией пошел войной на Малгвен, королеву Севера. Вместе со страной он завоевал и ее сердце. Они вместе поехали к нему домой, но ужасная погода задержала их в море на целый год. Малгвен умерла в родах. Родила она девочку. Граллон страшно горевал. Вернувшись домой, он страшно баловал дочку и ни в чем не мог ей отказать. Дахут выросла прекрасной и злой.

Как-то во время охоты Граллон встретил отшельника Корентина, жившего в лесу. Человек этот питался чудесным образом: каждый день он ловил одну рыбу, половину ее съедал, а вторую половину бросал опять в воду. На следующий день рыба была живой и невредимой. Больше всего удивила короля мудрость отшельника. Граллон уговорил Корентина пойти к нему в Кемпер, и там святой человек наставлял людей на путь праведный. Другие легенды сообщают, что основателем города был Корентин и что он был первым его епископом.

Дахут раздражалась из-за царившей вокруг нее набожности, и она упросила отца построить для нее дворец в другом месте. Граллон построил на берегу моря Ис, город с сотней башен и высокой стеной, защищавшей его от моря. Граллон постоянно носил на груди серебряный ключ. Морские ворота можно было отпереть только этим ключом. Король предоставил Дахут полную свободу и закрыл глаза на ее неблаговидные поступки.

С ее легкой руки в Исе царило полное беззаконие. Богатые угнетали бедных и, погружаясь в нескончаемые удовольствия, забывали о своем долге перед Богом. Более того, богохульничали. Дахут каждую ночь принимала нового любовника, а утром, убив, бросала его в море.

В город призвали еще одного святого человека — святого Гуеноле. Его просили наставить людей на путь истинный. Некоторое время ему это удавалось, но тлетворное влияние Дахут было слишком сильно, и люди снова погрузились в порок.

Бог, наконец, решил уничтожить Ис и позволил Дьяволу выполнить эту миссию. Дьявол, приняв облик красивого молодого человека, явился к Дахут. Она его зазвала в постель, но на этот раз не убила, а, напротив, страстно в него влюбилась. Любовник потребовал от Дахут ключ Граллона в качестве доказательства ее любви. Дахут украла ключ, пока отец спал, и отдала любовнику. В ту ночь разразилась сильная буря. Дьявол отворил ворота, и море вошло в город.

Святой Гуеноле разбудил Граллона. Отец увидел кричавшую от ужаса Дахут и попытался спасти ее. Святой сказал ему, чтобы он не делал этого, так как тяжесть ее грехов унесет его вместе с ней. Кроме Гуеноле и Граллона никто не спасся, а Ис ушел на дно.

Гуеноле предрек, что город так и останется на дне, пока в Святую Пятницу не отслужат мессу. Дахут стала сиреной. Она заманивала моряков и устраивала кораблекрушения. Граллон отрекся от трона и кончил свои дни в основанном Гуеноле аббатстве Ландивеннек.

Другая легенда рассказывает о моряке, которого некие пловцы увлекли на морское дно. Он чудесным образом не утонул. На морском дне его привели в церковь подводного города. В это время там шла служба. Моряк побоялся отвечать на вопросы, которые задавали ему в церкви. Его опять вывели на поверхность и позволили уйти, но сначала с грустью спросили: «Почему ты не отвечал на вопросы? Мы бы тогда все спаслись».

Ис до сих пор находится на морском дне.

Легенды о затонувших городах не редкость на берегах Уэльса и Корнуолла. Люди, в пятом-шестом столетии эмигрировавшие оттуда в Арморику, принесли с собой и легенды. С течением времени их стали связывать с Граллоном и несколькими святыми Бретани.

Что касается разночтений, то это прежде всего ее происхождение. В Уэльсе и Корнуолле существует много легенд о затонувших городах. Во время массовой эмиграции пятого-шестого веков в Арморику люди из этих мест вполне могли привезти с собой и эти легенды. С течением времени их стали ассоциировать с Граллоном и несколькими святыми Бретани. С другой стороны, легенда эта вполне могла быть и местная.

Еще одно разночтение касается места действия. Разные источники по-разному определяют бухту, в котором находился Ис.

Перед авторами стояла трудная задача: сделать выбор. Прежде всего, надо было поверить в то, что Ис и в самом деле существовал.

Если это так, то когда он погиб? Время жизни святых Корентина и Гуеноле летописи относят к пятому и шестому веку соответственно, следовательно, оба они не могли быть причастны к этой истории. Авторы выбрали более раннюю дату. (Чем удаленнее время, тем вероятнее, что с тех пор не сохранилось никаких свидетельств о разрушении города.) Поэтому авторы предложили Корентину принять на себя роль, которую легенды отводили Гуеноле. Кроме того, легенды считают его основателем Кемпера и сообщают, что святой Мартин посвятил его в епископы.

Так как в то время королевства Корнуайла не существовало, Граллон, по версии авторов, начинал как король Иса. Королевство процветало задолго до его рождения. У него, соответственно, не было никакой причины начинать поселение, ставшее Кемпером, пока он не потерял Ис. Необходимость создания новой крепости в хаосе, охватившем Галлию, должна быть очевидна, если бы он сам был римлянином, поэтому авторы и сделали его римлянином.

Воспользовавшись записками географа первого столетия Помпония Мела, авторы позаимствовали у него рассказ о галликенах. Он их описывал как девственных весталок, но так как сам он пользовался не первоисточниками, то он мог и ошибаться. Историк шестого века Прокопий дает сведения о Перевозчиках Мертвых. Он говорит, что они перевозили своих невидимых пассажиров из Галлии в Британию. Авторы же, воспользовавшись этим рассказом, переносят место действия в Ис и на остров Сен. Король, добывающий свою корону путем победы в единоборстве, описан сэром Джеймсом Фрезером в «Золотой ветви». Так как легенды о такого рода схватках существуют у многих народов, авторы приписали ее Ису.

В остальном авторы старались как можно точнее придерживаться существующих легенд. Хотя содержание и выдумано, авторы заключили его в исторические рамки.

Для авторов началось это все в 1979 году, когда они отдыхали на ферме возле Медрека в Бретани, и Карен написала стихи, которыми заканчивается повествование. Ранее, в той же поездке, они посетили римские руины в Англии и постояли на Адриановом валу. Все эти впечатления соединились с Исом. Так и возник первый неясный замысел повествования. Дома они думали обо всем этом и обсуждали, пока, наконец, в 1982 году идеи стали яснее, и они вернулись в Бретань и посмотрели на места, которые до сих пор не посещали. Затем прошел год в сборе материала для книги, а потом уже и сама работа над нею, длившаяся до весны 1987 г.

Местонахождение того или иного древнего поселения в части случаев указано приблизительно. За дополнительной информацией следует обращаться к комментариям.

Имена выдуманных персонажей даются мелким шрифтом, исторические — крупным, те же персонажи, существование которых в истории не доказано, даются курсивом.

АЛАРИК: король вестготов

Амаир: дочь Фенналис от короля Хоэля

Амрет Танити: командир оставшихся в живых моряков Иса

Анмурег Мак-Сербалли: пират из Миды

Апулей Верон: сенатор Аквилона и трибун города

Арбан Картаги: суффет Иса, муж Талавир, отец Кораи

Арден, Септим Корнелий: преторианский префект Галлии, Испании и Бретани.

Ариагалатис Мак-Иргалато: король Далриады в Альбе

АРКАДИЙ ФЛАВИЙ: император Востока

Бакка Квинт Домиций: прокуратор Лугдунской Галлии

Бета: жена Маэлоха

Бодилис: королева Иса

Бойя: дочь Ланарвилис от короля Хоэля

Боматин Кузури: бывший моряк, делегат Совета суффетов в Исе

Бреккан: старший сын Ниалла, убитый в сражении при Исе

Бреннилис: старшая жена во времена Юлия и Августа Цезаря, отвечавшая за строительство морской крепостной степы.

БРИСИЙ: преемник Мартина, известный ныне как святой Брайс

Будик: легионер в отряде Грациллония, убитый им в Священном лесу

Бэннон: староста Дохалдуна

Вайл Мак-Карбри: последователь Ниалла

Верания: дочь Ровинды и Апулея

Виндилис: королева Иса, мать Руны

Виндолен: бывший багауд

Вортивир, Флавий: трибун Венеторума

ГАИНАС: римский генерал, происхождение из готов

Ганнунг Иварссон: дан, шкипер и пират

Гвилвилис: королева Иса

Глабрион, Тит Скрибона: губернатор Лугдунской Галлии

Гобан: лодочник из Озисмии и дьякон при Корентине

ГОНОРИЙ, ФЛАВИЙ: император Запада

ГРАЦИАН: офицер-легионер в Британии, очень недолго бывший императором

Грациллоний, Гай Валерий: римляннн-бретонец из белгов, центурион Второго легиона Августа, позднее король Иса

Грэдлон: арморикская версия «Грациллония»

Дахилис: королева Ис, мать Дахут

Дахут: дочь Дахилис и Грациллония

Дион: молодой человек из Неаполя

Дораний: молодой человек из Гезокрибата

Дракс: отец Веллано

Друз, Публий Флавий: британский центурион под командованием Максима, позднее житель Арморики

Иннлох: отец Маэлоха

Иоанн: сын Юлии и Кэдока

Истар: дочь Грациллония и Тамбилис

Карса: молодой галл и римлянин, останавливавшийся в Исе и убитый Грациллонием в единоборстве в Священном лесу

Ката: служанка на даче Апулея

Катуалориг: бывший багауд

Катуэл: возница Ниалла

Каэл Мак-Эриу: придворный поэт Ниалла

Кинан: 1. Легионер в отряде Грациллония в Исе. 2. Центурион в армии Константина.

Колконор: бывший король Иса, убитый Грациллонием

КОНСТАНТИН, КОНСТАНС: старший сын Флавия Клавдия Константина

КОНСТАНТИН, ФЛАВИЙ КЛАВДИЙ: офицер римской армии в Британии, позднее узурпатор, известный под именем КОНСТАНТИНА III

КОНУАЛЛ КОРКК: верховный король Муму

Кораи: внучка Бодилис

Корентин: святой, епископ Конфлюэнта и Аквилона, известный под именем святой Корантен

КУНЕДАГ: вождь вотадинов на западе Британии, союзник Рима

Кэдок Химилко: молодой человек, суффет

Лавиния: дама из Медиолана

Ланарвилис: королева Иса, мать Юлии

ЛИГЕР: младший сын Ниалла

Лидрис: жена Нагона Демари

Лэйдхенн Мак-Бархедо: придворный поэт Ниалла

МАКСИМ, МАГН КЛЕМЕНЦИЙ: командующий римской армией в Британии

Мария: дочь Верании и Грациллония

МАРК: легионер в Британии, недолго бывший императором

Марк: сын Верании и Грациллония

МАРТИН: епископ Тура и основатель монастыря, известный как святой Мартин

Маэлох: шкипер Иса, бывший ранее Перевозчиком Мертвых

Меций: священник Аквилона, ушедший в отставку

Мирейн: дочь Ланарвилис и Хоэля

Монгфинд: мачеха Ниалла, давно умершая, бывшая, по слухам, колдуньей

Морваналис: королева Иса, мать Гвилвилис

Мурена, Фламиний: командующий в Арморике

Нагон Демари: суффет в Исе, злейший враг Грациллония

Намма: повариха в доме Апулея

Нат Ай: племянник, танист, преемник Ниалла

НИАЛЛ МАК-ЭОХАЙД: известный также как НИАЛЛ ДЕВЯТИ ЗАЛОЖНИКОВ — король Темира, верховный король Миды

Нимайн Мак-Эйдо: старший друид при дворе Ниалла

Нимета: дочь Форсквилис и Грациллония

Нором: лодочник у Маэлоха

Оготориг: охотник, бывший багауд

Осрах Картаги: оставшийся в живых житель Иса, металлург

Парнезий: друг молодости Грациллония

Ривал: британец, переехавший в Конфлюэнтес

Ровинда: жена Апулея

Рулл, Септим: куриал в Гезокрибате

Руна: дочь Виндилис и Хоэля

Руфиний: бывший багауд, креатура Грациллония

Салаун: арморикская версия «Саломона»

Саломон: сын Ровинды и Апулея

Селлах Мак-Бласмакки: хозяин гостиницы в Клон Таруи

СТИЛИХОН ФЛАВИЙ: римский полководец, наполовину вандал, ставший диктатором на западе Римской империи

Субн Мак-Дунгадо: последователь Эохайда

СУКАТ: молодой монах, известный сейчас как святой Патрик

Сюрах: сын Катто

Тамбилис: королева Иса

Таэнус Химилко: отец Кэдока

Тера: крестьянка Иса

Тигернах Мак-Лэйдхинни: сын и ученик Лэйдхенна, убитый Эохайдом

Томмалтах Мак-Доннгали: молодой скотт, живший в Исе, убитый Грациллонием в единоборстве в Священном лесу

Торпа Эсес: величайший поэт Эриу, отчим Ниалла и Конуалла

Уна: дочь Бодилис и Грациллония

Усун: рыбак Иса, приятель Маэлоха на «Острее»

Фавоний: любимая лошадь Грациллония

Фенналис: королева Иса

Фогартах: последователь Эохайда

Форсквилис: королева Иса, мать Ниметы

Хоэль: король Иса до Колконора

Эбел: дочь Селлаха

Эвирион Балтизи: молодой человек из Иса, капитан

Энианн, Валерий: британский чиновник на службе у Константина

Эоган: сын Ниалла

Эохайд Мак-Энде: сын Энде, сосланный за убийство поэта, непримиримый враг Ниалла

Эпилл: легионер в отряде Грациллония в Исе, убитый в сражении

Эсун: сын Катто

Этайн: друидесса при дворе Ниалла

Юлия: дочь Ланарвилис и Грациллония

Современная Ирландия. — Прим. перев.

Менгир — культовый памятник.

Перевод стихов О. Верушкиной.

Вергилий. Буколики. — М., Худ. лит-ра, 1979, с. 46. Перевод С. Шервинского.

Одномачтовое рыболовное судно.

Книга Притчей Соломоновых. Глава 28, стих 6.

Евангелие от Марка, глава 12, стих 17.

Краткая молитва.

В античном мире — две складываемые вместе вощеные дощечки для письма.

Евангелие от Матфея, глава 26, стих 28.

Новый Завет, К Евреям, глава 13, стих 2.

Консигнация — комиссионная продажа товаров, при которой их владелец (консигнант) передает комиссионеру (консигнатору) товар для продажи со склада комиссионера.

Триклиний — столовая в древнеримском доме.

Манипула — древнеримская войсковая единица, состоящая из двух центурионов.

Отопительная система под полом или в стенах домов Древнего Рима в виде каналов и труб, проводивших нагретый воздух.

Один из главных праздников в году — проводы лета, 1 ноября.

Верховный бог в зороастризме, олицетворение доброго начала.

Документ, содержащий условия договора морской перевозки.

Бейдевинд — курс парусного судна при встречно-боковом ветре, когда угол между продольной осью судна и линией направления ветра меньше 90°.

Форпик — крайний носовой отсек судна, где обычно размещается цистерна для водного балласта.

4,83 км.

Солид — римская золотая монета.

Бар — наносный песок в устье реки.

Христианский теолог и писатель (около 160 — после 220).