Год 1896-й. Книготорговец и самый хитроумный в Париже сыщик Виктор Легри принимает решение: он больше не будет заниматься расследованиями… Но когда обнаруживает свою знакомую старьевщицу повешенной, желание найти убийцу берет верх. Накануне днем эта дама передала ему некий предмет, и Виктор уверен, что он как-то связан с ее смертью, как, впрочем, и скульптура, удивительно напоминающая мумию…
Посвящается Бернару, Этья, Жему и Морису
Лизе и Дени Селем и их трем сыновьям
Монике Брийон
Густой мелкий снег засыпал улицы белой пудрой. Париж дремал в объятиях зимней ночи. Однако, как и в любом другом городе, далеко не все его обитатели впали в оцепенение: нетвердой походкой возвращались домой гуляки, бодрствовали сутенеры, а те, кому просто не спалось, слонялись по городу, проклиная свою жалкую участь. Большинство тех, кто оставался на ногах, делали это не по своей воле: они подчинялись некоей неумолимой госпоже — работе. Это по ее прихоти бессонно гудел среди дремлющих кварталов порт Сен-Николя, где непрерывно подходили к причалу все новые баржи, покуда мирные рантье острова Сите посапывали на своих мягких перинах.
«Утренняя звезда», доставившая товар из Гавра, завершала свой путь по темной воде, в которой отражались кормовые огни и свет уличных фонарей. Она прошла вдоль купален Вижье, недалеко от Королевского моста, а когда оказалась у моста Карузель, небо побледнело и озарилось первыми лучами солнца. Павильон Флоры тенью мелькнул на фоне светлых облаков. Вот показался острый угол сквера Вер-Галан, возник силуэт Нотр-Дама с ее башнями, похожими на дымоходы. «Утренняя звезда» дала гудок и прошла среди драг[2] и подъемных кранов. Она пришвартовалась между трамповым судном из Лондона и огромной баржей, на которой, выбиваясь из сил, портовые рабочие кидали лопатами известь в огромные корзины. Эти корзины затем переправляли вниз, на набережную.
У берега покачивались, стукаясь бортами, лодки. Здесь же бродила черная дворняга, похожая на изможденного волка. Ее терзал мучительный голод. Ей бы хоть что-нибудь проглотить, свернуться калачиком у мотка троса и провалиться в небытие. Неподалеку искал себе пристанища вихрастый мальчишка в разбитых деревянных башмаках. Его тощее тело едва выдерживало груз непомерно большой головы, постоянно клонившейся вправо. Час назад он заморил червячка овощным бульоном в столовой для нищих, и теперь хотел лишь одного — найти укромный уголок, где можно было бы согреться и поспать. Родители бросили его два года назад на перекрестке, сказав, что скоро вернутся, и с тех пор он бродяжничал, побирался и почему-то надеялся однажды вновь увидеть родные лица. Когда у него спрашивали, куда он направляется, заморыш хрипло отвечал: «За город». Это было почти правдой, потому что летом он ошивался в Венсенском лесу и парке Сен-Клу. Там ему, возможно, попадалась и собака, рыскавшая по лесной просеке в поисках чего-нибудь съедобного — крота, лесной мыши или любых объедков. Несколько раз люди устраивали облаву, намереваясь поймать собаку и поместить в установленную на телеге огромную клетку, из которой доносился громкий лай, исполненный ярости и отчаяния. Несмотря на жалкий вид и запавшие бока, собака была сильна и осторожна. Инстинкт самосохранения помогал ей избегать многих опасностей и проявлять чудеса изобретательности, так что до сего дня ей удалось избежать живодерни, где погибло множество ее бездомных сородичей.
Когда солнце робко коснулось куполов Ла Монне и Института Франции и шлейф тумана растянулся вдоль Нового моста и моста Искусств, нависая над шлюзами и узким притоком Сены, собака наконец нашла себе прибежище и, свернувшись калачиком, задремала. По берегу взад-вперед сновали грузчики. Они сгибались под тяжестью огромных ивовых корзин, до краев заполненных каменным углем. Уголь грузчики сваливали в огромную кучу и снова возвращались к трюму за очередной порцией. У груды песчаника суетились женщины в повязанных вокруг головы платках. Этот камень, столь необходимый для строительства новых домов, везли из Сенара. От «Утренней звезды» к пристани протянулась цепочка людей, которые передавали друг другу тяжелые ящики.
Из своего убежища собака могла исподволь следить за портовой суетой. Она уж было смежила веки, как вдруг ее тонкий нюх различил едва уловимый запах. Поджав уши, на полусогнутых лапах, она отважилась выйти из укрытия. Ее тут же заметили грузчики и принялись что-то кричать. В панике собака метнулась по льду на разъезжающихся лапах и забилась под груду досок. «Держи! Держи ее! Ату!» — вопили вслед.
Но голод оказался сильнее чувства опасности. Когда шум немного затих, собака высунула из укрытия морду, но в нее тут же кто-то запустил камнем. Собака затаилась.
Из-за кучи песка за ней внимательно наблюдал мальчик. Он ей сочувствовал, ведь и ему самому приходилось несладко, и все это время он постоянно сталкивался с человеческой несправедливостью, равнодушием и жестокостью. А потому он придумал уловку, чтобы помочь четвероногому товарищу по несчастью. Подхватив брус, он поднял его как можно выше и резко бросил на груду щебня. Щебень с шумом осыпался на мостовую. Грузчики, ругаясь на чем свет стоит, никак не могли сообразить, что произошло. Тем временем собака, воспользовавшись суматохой, смогла наконец пробраться к источнику запаха — мешкам, выгруженным с «Утренней звезды».
Мальчик наблюдал, как дворняга с рычанием разодрала джутовую ткань и засунула в дыру морду. Когда она ее вытащила, морда оказалась перепачканной чем-то бурым. Мальчик сделал резкое движение, и собака испуганными прыжками вернулась в убежище. Удостоверившись в том, что никто на него не смотрит, мальчик отважился подойти к мешку. Он уже собирался засунуть в дырку руку, чтобы извлечь содержимое. Но тут увидел то, чего предпочел бы не видеть никогда. Взвизгнув, он как безумный ринулся к лестнице, ведущей с набережной на парапет.
А тем временем торговка вопила:
— Рюмашку! Кому рюмашку?
На правой руке у нее висела корзина, в которой позвякивали разноцветные бутылки, а в левой она держала термос с горьковатым кофе. Горячий кофе и выпивка отлично согревали грузчиков, береговых рабочих и бурлаков. К тому же это пойло неплохо заглушало голод. Торговка видела, как в мешке копались сначала голодная шавка, а потом этот заморыш, испугавшийся собственной тени. Сгорая от любопытства, она быстро подошла к мешку — и ее чуть не вывернуло наизнанку. Отвратительное зрелище! Отставив прочь корзинку, она бросилась к знакомому носильщику, который, недовольно морщась, все-таки согласился ее сопровождать.
Когда они наконец оказались на месте, страшный мешок исчез. На земле валялся лишь вывалившийся из дыры осколок человеческого черепа с ошметками окровавленной плоти.
Маленькая стрелка часов, казалось, застыла на цифре три. Айрис вернется около пяти. Виктор думал, что Дафнэ наконец устанет и он сможет передохнуть, но стоило ему уложить ее в кроватку, как она тут же вскочила и протянула ручонки, прося, чтобы он ее поднял и посадил к себе на плечи.
Сестра позвонила утром. Ей нужно было отлучиться, и она попросила его присмотреть за племянницей. Кэндзи был занят в книжной лавке, у бабушки разыгрался ревматизм, а Жозеф был занят — он разносил книги, так что без помощи старшего брата было не обойтись.
Виктор сослался на то, что не умеет обращаться с детьми. Айрис возразила, что это полезный опыт, ведь рано или поздно и у него появятся свои дети. Виктор неохотно согласился, ругая себя за уступчивость. Айрис уже покормила дочку, и ему нужно было всего лишь присмотреть за ней во время дневного сна.
Дневной сон? Утопия, мираж, несбыточная мечта!
Они строили на полу домики из кубиков с буквами, наряжали кукол, а потом затерялись в джунглях кресел и диванных подушек, охотясь за деревянным медведем, жирафом и слоном, которых Жозеф раздобыл в прошлом году у торговцев, попавших в затруднительное положение.[3] Наконец, превратившись в лошадку, Виктор несколько раз обежал на четвереньках квартиру. Девочка, сидя верхом, крепко держала его за волосы и визжала от радости, когда он громко, с удовольствием, ржал.
В конце-то концов ему даже понравилось возиться с этой крошкой, но сил уже не было никаких. Он предпринял очередную попытку уложить ребенка в постель. Безуспешно. Стоило ему уйти из комнаты, как Дафнэ принималась горько плакать, и перед ее слезами не мог бы устоять даже человек с каменным сердцем, не то что Виктор. Он посмотрел на часы. Было без четверти четыре.
— Не плачь, сейчас пойдем играть! — вздохнул незадачливый дядя.
Усадив Дафнэ на детский стульчик, Виктор огляделся и заметил под раковиной стопку старых газет. Он вспомнил, как в детстве, когда оставался один в резиденции Слоун-сквер, папа разрешал ему вырезать ножницами фигурки из старых номеров журнала «Таймс», правда, при условии, что на полу не будет валяться обрезков. Виктор взял газету, оторвал страницу и сложил гармошкой.
Он вырезал из сложенной страницы фигурку с толстым животом и огромным шиньоном на голове. А когда ее развернул, одна фигурка превратилась в десяток тетушек-близнецов, танцующих фарандолу.
— Мадам Толстушка! — объявил он.
Дафнэ посмотрела на фигурки, хитро улыбнулась и отрицательно покачала головой.
— Не тойстушка, — возразила она, — это баба Фосина! — Довольная, она рассмеялась и нежно прошептала: — Хочу сказку.
Виктор поднял с пола газетные странички и вдруг увидел заметку, обведенную красным карандашом:
Человек, встретивший смерть вчера ближе к вечеру у Дворца колоний, вероятно, тоже был ужален пчелой. Это американский исследователь-натуралист. На днях приехав в Париж, он…
Эта заметка уже канула в Лету, ее постигла участь всех прочих подобных публикаций, но теперь, нарушив ход времени, она вдруг оживила события семилетней давности, и Виктор представил себя таким, каким был тогда. Он вспомнил, как бежал по лестнице с букетом маргариток, белых солнышек с желтыми сердцевинками. Вот Таша открывает ему дверь своей мансарды, босая, в широкой блузе. Ее собранные гребешком рыжие волосы переливаются в радужном свете, проникшем в комнату через слуховое окно…
Это видение вызвало у него счастливый вздох.
Таша… Без нее жизнь не имела бы смысла…
Он почувствовал, что его дергают за рукав, и мгновенно вернулся к реальности.
— Тише, Дафнэ! Это бумаги Жозефа! 1889 год, Всемирная выставка, наше первое расследование![4] Если твой папа обнаружит, что бабушка опять использует его газеты как туалетную бумагу… Ой, что будет!
Он скомкал обрезки и, от греха, сунул в мусорное ведро, чтобы Жозеф ничего не заприметил. Ополоснув руки, подхватил Дафнэ и направился в комнату. Девочка прижалась к нему щекой, ее веки дрогнули.
— Бай-бай, — прошептал Виктор, подхватил вырезанную фигурку и, скомкав, сунул в карман.
Дафнэ, словно в насмешку, тут же широко раскрыла глаза.
— Тото, сказку!
— Ну хорошо, хорошо… Но какую? Я уж и не помню никаких сказок…
Ему странно было возиться с этой крошкой в своей бывшей квартире. Когда-то они с Таша целую неделю наслаждались здесь друг другом, почти не выходя из дома.
Испытывая легкую грусть, он принялся напевать:
— Не пой! Сказку!
Он подумал о маргаритках, о том, как Таша встретила его на пороге своей мансарды: «Извините за мой вид, я ужасно выгляжу…» — и начал рассказывать.
— Жил-был цветок, и был он совсем некрасивым… Э-э-э… Даже уродливым. У него было всего четыре крошечных серых лепестка, тонкий, как проволока, стебелек и два невзрачных круглых листика. Он был так безобразен, что пчелы, сновавшие вокруг, жужжали: «Ж-ж-ж… Ах! Какой уж-ж-ж-жас!» И перелетали на другой цветок. А бабочки, порхавшие поблизости,
Виктор рассказывал ребенку сказку впервые в жизни, он не знал, как это делается, и потому, подражая какому-то комедийному актеру, строил рожицы, размахивал руками и даже делал вид, что плачет. Дафнэ невозмутимо наблюдала за ним, засунув в рот большой палец.
«Неужели ей интересно?!» — подумал он, не представляя, чем закончить свой рассказ.
— Сказку, Тото! — потребовала девочка.
— Погоди минуточку…
Разве может мужчина тридцати шести лет устоять перед просьбами полуторагодовалой кокетки?
— …И вот однажды, когда стало совсем одиноко, — продолжил Виктор, — некрасивый цветок отважился заговорить с другим цветком, своей соседкой. А соседка была очаровательна, с яркими лепестками, зелеными листочками и прямым стебельком. «Скажи, пожалуйста, как тебе удается быть столь лучезарной?» — спросил безобразный цветок. «Это так просто! — ответила красавица. — Я дружу с солнышком». — «С солнышком? А как же с ним подружиться?» — «С ним надо поговорить». — «Отлично!» — сказал безобразный цветок, принялся размахивать своими жалкими листочками и даже вырвал из земли свои тощие корешки. Цветок закружился в нелепом полете, развеселившем пролетавших мимо птичек, и добрался до солнышка. А очутившись наверху… Э-э-э… Ну… Неизвестно, что с ним произошло дальше, потому что, когда смотришь на солнце, так больно глазам, что приходится зажмуриваться. Закрывай глазки, Дафнэ, баю-бай, баю-бай…
Кто-то вдруг захлопал в ладоши. Виктор поднял голову: в дверях, в мокром плаще, стоял Жозеф.
— Браво, Тото!
— Тсс! Она спит. И не называйте меня Тото! — прошептал Виктор.
— Конечно, извините, — промямлил Жозеф. — Поздравляю, из вас вышел бы прекрасный сказочник!
— Жозеф, прошу вас, я едва стою на ногах. Не представляю, как вы со всем этим справляетесь…
— Наконец хоть кто-то посочувствовал. Я и сам не знаю. Когда разрываешься между книжной лавкой, нашими расследованиями, вами, Кэндзи, моей матерью, доставками, написанием книг… Кстати, вам не кажется, что моя дочь еще маловата для этой истории про безобразный цветок?
— Я не думаю, что это может ей навредить.
Жан-Батист Бренгар, так называемый Бренголо, перестал горланить песню и глотнул еще ратафии.[7] Целый день он бродил под колючим дождем, мелким и пронизывающе холодным. Под этой мерзостью промокаешь порой сильнее, чем под ливнем. Он попал в Жантийи вечером, когда не боявшиеся восточного ветра прохожие отважно тянулись к дому. И уже почти отчаялся найти приют, когда поток света, разорвав мутное небо, словно перст Божий, указал ему на невзрачную хижину. Бренголо, не раздумывая, направился к бедной лачуге, на двери которой даже не было замка. Там он обнаружил грабли, лопату и мешок с гнилой картошкой. Самое Провидение привело его к этому райскому жилищу, хорошо бы только, чтобы никто его не потревожил.
Увы, очень скоро в дверях появился худощавый человек с корзиной на плечах.
— Простите, мсье, на улице я бы просто околел! — воскликнул Бренголо.
— Не беспокойтесь, дружище. Я просто вспомнил, что не запер дверь… Но раз уж вы здесь… — Хозяин лачуги махнул рукой. — Огород был нашей с женой радостью. Мы сажали капусту, салат, лук-порей. Это, конечно, не рай земной, но зато, когда обрабатываешь клочок земли, тебе кажется, что ты богач. А какой был горох! А помидоры! Мы удобряли почву куриным навозом, а лучшего удобрения для овощей и не придумать!
— Отличное удобрение, к тому же бесплатное, — поддакнул Бренголо. Ему хотелось завоевать расположение хозяина. Вдруг тот позволит ему остаться здесь на пару деньков?
— Увы, жена умерла, а огород хотят отобрать. Мол, он мне не принадлежит. Да что уж тут поделать! Когда-то мы с Монетт приезжали сюда каждое воскресенье, она возилась с грядками, я пил охлажденное в ведре с водой пиво и дремал, надвинув на затылок соломенную шляпу… Без нее все утратило смысл…
— Кстати о пиве… Может, у вас остался хотя бы глоточек?
— Нет, дружище, ни капли. Вот, держите… два су… Я не богач, сколько могу… А если что — в двадцати метрах отсюда стоят фургоны старьевщиков, они хоть и живут в постоянной нужде, но всегда выручат, если что.
— Да-да, это правда. Всегда найдутся люди несчастнее тебя. Уж я-то знаю, как меня встретят в деревушке. Слава богу, что ненароком не арестовали: ведь что бы ни стряслось, легче легкого обвинить в том бездомного. А я и мухи не обижу! — воскликнул Бренголо.
— Мне-то кажется, честного человека сразу видно… Оставайтесь здесь, если хотите. Эту лачугу снесут только в августе, а я буду сюда захаживать, когда в огороде что-нибудь поспеет.
— Вы так добры! Знаете, для таких, как я, нет ничего страшнее, чем в холодрыгу ночевать на улице.
— Я попрошу у соседа сена, вот вам и постель.
— А кто ваш сосед?
— Он держит нечто вроде постоялого двора. Там ночуют возницы, а лошадям дают овса. Вам не кажется, что тут как-то странно пахнет?..
С этими словами хозяин домишки вдруг удалился, и Бренголо даже не успел попросить у него хотя бы похлебки. Придется довольствоваться краюхой хлеба и почками, которыми его угостила добродушная колбасница.
Бренголо давно уже усвоил нехитрые правила, совершенно необходимые для таких, как он. Во-первых, никогда не отказываться от чьей-либо помощи, даже полицейских. Во-вторых, как можно реже мыться. Корка грязи не только спасает от палящих лучей солнца и кусачего мороза, но и отпугивает докучливых комаров. Что до вшей, то черт с ними, пусть живут: этих тварей нипочем не изничтожить, они — неизменные спутники всякого оборванца. В-третьих, профессиональному бродяге полагается иметь два вида одежды: для лета нужно как можно больше дыр (так лучше проветривается тело), а для зимы сгодятся сильно штопанные обноски, своим видом вызывающие жалость у прохожих и в то же время хорошо удерживающие тепло. В-четвертых, никогда не напиваться в стельку и предпочитать потроха любому другому мясному блюду: они богаты железом. Если повезет, следует употреблять сухофрукты и сырую морковь — они также очень полезны. Ну а духовную пищу черпать из книг, которые, пару раз прочитав, можно безжалостно выбросить. Сейчас у него была с собой «Песнь оборванцев» Жана Ришпена.[8] В ожидании возвращения своего благодетеля, он открыл первую попавшуюся страницу и начал декламировать:
Согретый этими строчками, он поплотнее укутался в свои лохмотья и задремал.
Фирма «Романт», специализирующаяся на производстве парфюмерии и косметики, не поскупилась. Просторный холл, где прежде хранили заказы, освободили и украсили разноцветными гирляндами. На буфетных столах, застеленных скатертями, расставили подсвечники. А на стене красовался транспарант с надписью:
Да здравствует Бенуа Маню!
Мы благодарны ему за долгую и верную службу!
Тут собрались управляющие предприятием, мрачные и торжественные, словно гробовщики на похоронах, одетые в одинаковые черные костюмы; у всех были одинаковые бакенбарды, а из-под одинаковых цилиндров выглядывали седеющие волосы. Несмотря на разницу в росте и телосложении, они казались братьями, семьей, единым целым. Сложно было представить, что у кого-то из них могут быть собственные мысли или свое, отдельное мнение. Сейчас их неподвижность и сплоченность выражала одну идею: Бенуа Маню должен нас покинуть, это неизбежно, alea jacta est![10]
Остальные служащие, сгрудившиеся в сторонке, были одеты не так строго и держались непринужденней. Поглядывая на бутыли игристых вин и сдобные булочки, щедро оплаченные дирекцией, каждый думал, как лучше ко всему этому подступиться. Речь главного управляющего никого из них не интересовала.
— Друзья мои, мы собрались здесь сегодня, чтобы проводить на заслуженный отдых нашего доблестного сотрудника, на протяжении долгих лет много делавшего для процветания компании. Так давайте воздадим должное его преданности и…
Старик вдруг затрясся от приступа кашля и не мог произнести ни слова; один из коллег бросился к нему со стаканом игристого вина, которое, увы, не помогло (управляющий чуть не захлебнулся, пытаясь сделать глоток), — а многие тем временем восприняли его жест как приглашение к угощению и ринулись к буфету. Остальные пытались их остановить, но безуспешно: их призывы напоминали рев осла при виде полчища саранчи. Наконец главному управляющему удалось справиться с кашлем, он отдышался и продолжил:
— …И пусть отныне мсье Маню, отдыхая от забот, наслаждается заслуженным покоем.
Кто-то тихо, но отчетливо сказал: «Аминь». Последовала пауза, во время которой оголодавшие служащие с бешеной скоростью поглощали закуски.
— Благодарим вас, мсье Маню, — в заключение сказал управляющий, — эффективность вашей работы превзошла все наши ожидания!
Раздались жидкие аплодисменты. Управляющий после паузы извлек из кармана футляр — ему не сразу удалось его нащупать, так как он затерялся между носовым платком, табакеркой и зажигалкой, — и продемонстрировал коллегам.
— Административный совет по такому случаю заказал в честь мсье Маню серебряную медаль. На лицевой стороне выгравирован его профиль, а на реверсе — витой флакон и ветка мимозы, в память о нашем первом успехе, духах «Мимозетт». Позвольте вручить вам медаль, мсье Маню!
Под звуки трубы из группы сотрудников выбрался человек в поношенном шевиотовом костюме. Нос, похожий на клюв попугая, глубоко запавшие глаза, незаметный рот, подбородок с ямочкой. И все это окружал нимб из взлохмаченной, с проседью, шевелюры. Бенуа Маню поправил пенсне, слушая дрожащий голос управляющего:
— Дирекция, президент и служащие говорят вам…
— … идите к черту! — вновь встрял записной остряк, но оратор пропустил эту колкость мимо ушей и громогласно закончил:
— Вы — наша гордость!
Вновь раздались жидкие аплодисменты. Бенуа Маню решил, что ему, видимо, следует взглянуть на медаль, что он и сделал, поблагодарив всех легким кивком головы. В левую руку ему вложили футляр, а правую лихорадочно пожали.
— Речь, речь! — проблеяла высоченная дама в желтом платье, заговорщически посмотрев на свою соседку, коротышку в розовом.
Бенуа Маню взглянул на коллег, среди которых у него не осталось ни единого друга, и невнятно пробормотал:
— Я вам… бесконечно признателен… — Но его никто не слушал. Его голос потонул в выкриках «ура!» и «браво!». Маню прошептал управляющему:
— Спасибо, мсье Кларанс. — Дыхание у него перехватило, и непрошенная слеза скользнула по щеке.
Оркестр, состоявший, помимо трубача, из тромбониста, саксофониста и барабанщика, заиграл самый модный шлягер, «Вальс тыкв». Сквозь слезы Бенуа Маню различал кружащиеся в танце пары — желтую даму в объятиях пижона с пышными бакенбардами, розовую коротышку рядом с громилой с ассирийской бородой. Никто уже не обращал на виновника торжества ни малейшего внимания, кроме одного сутулого близорукого человечка, который, подойдя, похлопал его по плечу. Он почувствовал себя таким одиноким в этой толпе! Маню задыхался, голова шла кругом, его то и дело толкали и пихали бывшие сослуживцы. Всем было на него наплевать. Шатаясь, хотя не выпил ни капли, нетвердой походкой он направился во двор. Там стояли телеги, а в расположенной рядом конюшне лошади жевали сено.
Было холодно и совсем темно, но он знал, что у него в запасе еще много времени. Если повезет, он успеет на пароход, который отходит в половине седьмого. Он с досадой сжал кулаки. Его трясло и от холода, и от обиды: как внезапно и несправедливо его выпроводили из компании, которой он верно служил тридцать лет!
Тридцать лет рабства!
— Пустяковая ошибка в дозировке, — заявил он начальству.
— Непростительная рассеянность, — жестко ответили ему. — Вы больше не можете занимать эту должность. Не упорствуйте, дорогой мсье Маню, ведь ваше время истекло.
Гнев заставлял его ускорять шаги, пока боль не сковала колени. К счастью, он был уже у моста Шарантон, а там рукой подать до пристани Бато Паризьен. Бенуа Маню едва успел на суденышко, разрисованное рекламой шоколада «Менье» и бульона «Магги». Контролер за десять сантимов вручил ему металлический жетон, который следовало вернуть при выходе.
Маню заметил среди пассажиров несколько знакомых и поприветствовал их. Мужчины покуривали сигары, облокотясь на леер,[11] на скамейках нижней палубы вязали женщины. Он скользнул рукой в карман сюртука, чтобы удостовериться, что медаль на месте. Ничтожная благодарность за годы самозабвения, за творчество, итогом которого стало создание неповторимых ароматов!
— Вы допустили прискорбную оплошность. Но не беспокойтесь, мсье Маню, мы просто отправим вас на пенсию. Случай не будет предан огласке, и ваша репутация не пострадает. С вашими рекомендациями вы сможете даже подыскать новое место работы, — улещивал его заместитель директора мсье Тадорн.
Новое место работы! Это в сорок шесть лет! К тому же из послужного списка видно, что в шестнадцать он нанялся на фирму подручным и обучался ремеслу прямо на месте, не получив при этом специального образования!
Глаза застилали злые слезы, и берег, усыпанный огоньками фонарей, расплывался. Это был уже не прежний берег, а как будто некое чистилище, где его ожидали новые мучения. «Они избавились от меня, как от обузы! Посмотрим, что они запоют, когда их записные гении станут наливать вместо духов кошачью мочу!»
Его мутило, голова кружилась, и он заметил, что судно находится возле набережной Аустерлиц только в тот момент, когда оно уже собиралось отчаливать. Он поспешил на берег и бросился к лавке торговцев сладостями.
— Уже без одной минуты, мсье Маню! — воскликнула немолодая хозяйка в кокетливом кружевном чепце. — Вам как обычно, миндального печенья?
Мост Берси он пересек, жуя на ходу печенье, сладкий вкус которого, скрашивавший его вечера, ничуть не сглаживал душевную боль. Порт де ля Рапе, заваленный штабелями досок и грудами кирпича, производил жалкое впечатление. Бенуа Маню заметил грузчиков и огромное количество бочек с вином, отгороженных от дороги решеткой. Грузчики подтаскивали бочки к подъемникам, подъемники зажимали их металлическим захватом и переносили на повозки, которые развезут их на винные склады. Маню представил, как подъемник захватывает не бочку, а его тело, сжимает своими металлическими челюстями и бросает в черную воду. Поперхнувшись, он выплюнул печенье и завопил:
— Я отомщу! Я никогда не клялся им хранить тайну! Я продам их формулы конкурентам, и эти подонки разорятся, подчистую!
Он воинственно махнул рукой и решительно направился к бистро, намереваясь нарушить сегодня строгую диету и отужинать тушеным мясом или жарким и бокалом красного вина.
Лунный луч скользнул между занавесок и нежно коснулся книжного шкафа. В тишине комнаты было слышно только дыхание подруги. Виктор осторожно ворочался, стараясь ее не разбудить. В голове его бешено роились мысли, увлекая в веселый хоровод. Обычно, когда по ночам не спалось, он вставал и закрывался в лаборатории, где с увлечением предавался любимому занятию: ретушировал негативы. Но Таша непременно за ним приходила, скреблась в дверь: «Иди спать, Виктор!». Он подчинялся, возвращался к ней, и тогда, в полусне, она уступала его ласкам, и они вместе уплывали куда-то в ладье счастья.
Вот уже несколько дней он радовался подарку, который преподнесет ей по случаю дня рождения. Надеясь, что общее увлечение еще больше их сблизит, и повинуясь порыву, он купил ей велосипед фирмы «Альсион». Как только она научится на нем ездить, они погрузят велосипеды на поезд и поедут вместе далеко-далеко, гонять по сельским дорогам. Она будет рисовать на пленере, он — заниматься фотографией. Он намерен вести себя благоразумно: больше никаких расследований, с этим покончено.
Он давно мечтал проследовать по пути Роберта Льюиса Стивенсона и его ослицы Модестины…[12] И от одной мысли, что мечта вот-вот осуществится, его охватила радость.
Косой луч покинул книги и добрался до волос Таша.
Приподнявшись на локте, Виктор любовался этим мирным зрелищем, которое навеки запечатлелось в его душе.
Альфонс Баллю колебался, не умея выбрать между желанием надеть обновку — полосатый саржевый костюм — и ошеломить всех, появившись в офицерской форме. В конце концов, поборов искушение, он решил не пачкать новый мундир. Комиссованный из армии по причине слабого здоровья, Баллю сменил службу в Сенегале на должность в военном министерстве, где служил секретарем генерала Варне. Первое время эта работа не вызывала у него ничего, кроме отвращения, но вскоре он уже радовался тому, что в его жизни больше не будет форсированных маршей в непогоду, не говоря уже о том, что теперь, выйдя со службы, он мог себе позволить удовольствие сесть за столик летнего кафе и полюбоваться прелестями проходящих мимо девиц, которые иногда строили ему глазки. Именно так ему удалось соблазнить некую Люси Гремий, которая стригла и помадила его соратников в салоне-парикмахерской на улице Антрепренер. Эта девица, надо признать, оказалась весьма ловкой и умелой: она его буквально преобразила, побрив подбородок, чтобы подчеркнуть роскошные длинные усы, и сделав ему косой пробор.
Когда, налюбовавшись своим отражением в зеркале шифоньера и сделав выбор в пользу полосок, он величественно спустился по лестнице, хозяйка семейного пансиона вдова Симоне воскликнула: «О, вас и не узнать!» — и это доказывало, что он не ошибся в выборе.
— Что вы хотите этим сказать, Арманда?
— Ах, мсье Баллю!.. Я запрещаю вам называть меня по имени! Хватит красоваться, идите завтракать, кофе и яичница остывают!
Мадам Симоне проводила взглядом любимого квартиросъемщика и, терзаемая смутным беспокойством, вернулась на кухню. На самом деле вдовой она не была: ни с кем и никогда мадам Симоне не была связана узами брака. Однако, понимая, что статус незамужней дамы может смутить квартирантов, которым она предлагала кров и пищу, а также желая опередить неприятные расспросы, она придумала себе трагическую биографию. В ней все было как надо: ветреный супруг, измучивший ее изменами, его преждевременная гибель под колесами экипажа и наконец законное наследство.
О своем реальном прошлом Арманда Симоне предпочитала не вспоминать. С юности она жила исключительно за счет своих прелестей, но в конце концов ей повезло: она стала содержанкой у богатого старика, хозяина дома на улице Рамбютто. Длившиеся пять лет отношения не были освящены церковью, но зато он оставил ей неплохое наследство. С годами Арманда располнела, сменила прическу и теперь не боялась, что кто-то из прежних клиентов может ее узнать. Почти все свои средства она вложила в этот дом в зажиточном квартале Гренель, расположенный недалеко от мэрии, церкви и старинного замка, где теперь стояла пожарная часть.
В дверь позвонили. Катрин, служанка, пошла открывать. Она впустила пухленькую низкорослую женщину, укутанную в шали и в шляпке с перьями. Мадам Симоне сразу узнала Мишлен Баллю, кузину самовлюбленного Альфонса.
Мадам Симоне ее недолюбливала: каждое второе воскресенье эта толстуха отправлялась с братцем на прогулку, а после они обедали в каких-то дешевых забегаловках, вместо того чтобы столоваться у нее.
— Капитан Баллю завтракает, — объявила она с плохо скрытой неприязнью.
— Ну что ж, я пока с ним поболтаю! — невозмутимо ответила та.
Мадам Симоне пожала плечами. Она считала ниже своего достоинства общение с какой-то консьержкой. Что ж, тем хуже, капитан Баллю останется без дополнительных бутербродов. Она не станет долго терпеть присутствие этой расфуфыренной тушки.
Кроме Альфонса Баллю, за столом сидел Адемар Фендорж, бывший преподаватель латыни в религиозном училище. Теперь, выйдя на пенсию, он часами гулял в саду Тюильри, куда в обеденный перерыв приходили молоденькие девушки, которых он развлекал с помощью своей латыни. Этот дородный книгочей с длинными крашенными волосами произвел сильное впечатление на Мишлен, особенно после того как кузен рассказал ей о том, что тридцать лет назад, в молодости, латинист участвовал в раскопках останков доисторических животных в песчаном карьере на улице Сен-Шарль.
— Представляешь, Мимина, — так звал свою кузину Альфонс Баллю, — он обнаружил коренной зуб гиппопотама и берцовую кость гигантского ископаемого оленя!
— А эти штуки… которые он обнаружил… они редкие?
— Да ты смеешься?! Они ис-то-ри-чес-ки-е!
Войдя в столовую, Мишлен Баллю присела в неловком реверансе, а мсье Фендорж, кивнув в ответ и промокнув салфеткой рот, неторопливо направился на поиски новых, все более и более миловидных поклонниц.
— Вот это я понимаю! Какой интересный господин! Братец, тебе сказочно повезло иметь таких соседей!
Когда оба ушли, мадам Симоне принялась убирать со стола.
— О капитане Баллю могу сказать только хорошее. А вот его кузина — просто бестия, — проворчала она служанке.
— Да уж, мадам! Хорошо хоть, другие ваши постояльцы ее не видели, особенно мсье и мадам Дюссо. Они и без того такие угрюмые!
Но супруги Дюссо, бывшие фармацевты, как раз столкнулись с Баллю и его кузиной перед особняком, принадлежавшим когда-то химику Ансельму Пейену, а ныне — его дочери, устроившей в нем дом престарелых. Мадам Дюссо, плоская, как доска, несмотря на все попытки набрать вес с помощью особо питательной диеты, окинула презрительным взглядом пышнотелую мадмуазель, а когда обе пары разминулись, ехидно процедила:
— Того и гляди, она скоро лопнет, эта консьержка с улицы Сен-Пер! А строит-то из себя!
— Куда ты поведешь меня сегодня, Пулэ?[13] — поинтересовалась Мишлен Баллю.
Она не имела права оставлять дом на улице Сен-Пер без присмотра, но договорилась, что ее подменит Лулу, племянница хозяйки «Потерянного времени», где потягивали пиво ученики Школы изящных искусств. Когда эти выходы в свет стали для Мишлен и ее кузена традиционными, они договорились, что Альфонс будет их организовывать, а его кузина — оплачивать.
— Ну, Мимина, мне бы хотелось пройтись до моста Гренель. Мы сможем посмотреть на уменьшенную копию статуи Свободы, из-за которой Париж похож на французский Нью-Йорк. Я никогда не видел ее вблизи! А потом пойдем пировать в кафе на улице Жавель.[14]
При слове «жавель» Мишлен Баллю поморщилась: она порядком устала от этого едкого раствора, которым чуть ли не каждый день ей приходилось драить лестницы в доме на улице Сен-Пер.
— Какая глупость! — проворчала она. — Тащиться в рабочее предместье, когда сам живешь на улице Лили…
— У нас, кстати, ужасно шумно и полно тараканов… Да и чем тебе не угодило рабочее предместье? Заводы — это здорово! Вообрази, что было бы, если бы в нашем округе построили фабрику игрушек, гидравлический цех, машиностроительный завод или еще что-нибудь в таком духе. Железный город… Это страшно интересно, тебе понравится. Я покажу тебе несколько заводов, если нам хватит решимости дойти до площади Бретей.
Он не стал оглашать цель первой части программы: пройтись по улице Антрепренер. Парикмахерская наверняка будет уже закрыта, зато не исключено, что Люси выглянет в окно.
Приятная беседа с кузиной была прервана грохотом: по улице галопом неслись две белые лошади, тащившие повозку с пожарной помпой из казармы Виоле.
— И тем не менее, — вздохнула Мишлен, — я бы предпочла посидеть в каком-нибудь местечке, где у меня поднимется настроение…
— Где же это у тебя оно поднимется? Разве что на Эйфелевой башне?.. — сказав это, он тут же представил себе утомительный подъем на башню и украдкой зевнул.
Бенуа Маню вытянул затекшие ноги. Всю ночь ему снились кошмары. Он оторопело уставился на блеклые обойные цветочки, и ему вдруг показалось, что из всех этих цветочков на него смотрят злобные маленькие глазки. Чуть ли не выпрыгнув из кровати, он плеснул воды из кувшина и смочил лоб. Странный звук заставил его напрячь слух. Уже десять минут десятого! Почему не били часы? Надо скорее бриться, одеваться, черт, кофе кончился, а варить слишком долго. Тем хуже, придется обойтись без кофе. И только приготовив кисточку для бритья, он вдруг все вспомнил. Он уволен! Ему некуда больше торопиться. Ему вручили эту дурацкую медаль, отправив на свалку с нищенской пенсией. Он рухнул на матрас с кисточкой в руке. Впереди был бесконечный пустой день. День безделья и скуки.
— Ты — отброс, тебя обрекают на нищету, и у тебя есть все шансы закончить жизнь на помойке! — бормотал он себе под нос.
Мысли, проносившиеся в голове, были одна чернее другой.
Он не читал романов, никогда не ходил в театр или кабаре, ненавидел деревню, не увлекался живописью. Женщины?.. Ничтожные создания, безрассудные, лишенные изобретательности. Секс? Раз в две недели в доме терпимости на улице Прованс, для здоровья. Его политические взгляды были точно такими, как у большинства буржуа. Все имело смысл: мораль, полиция, армия, начальники, деньги, — только в том мире, в котором у него была его работа. И вот теперь эта прекрасная конструкция рухнула.
Холод и голод вывели его из неподвижности. Накормив печь коксом, а себя яблоком и камамбером, он раздвинул шторы. Его окна выходили на бульвар Берси. Ни солнце, ни утреннее небо не могли его утешить. Он не скажет ни слова соседям и торговцам. Будет возвращаться домой как обычно, делая вид, будто продолжает ходить на службу. Маню носился по комнатам в поисках беспорядочно разбросанной одежды, на ходу оделся. Замешкался лишь, чтобы повязать галстук вокруг шеи, запрятать поглубже медаль и пригладить шевелюру перед трюмо, втиснутым между книжным шкафом со всевозможными учебниками и справочниками по химии и столиком, заваленным ретортами и пробирками.
Маню направил свои стопы в бухгалтерию фабрики «Романт». Они, небось, думают, что рассчитались с ним сполна. Не тут-то было! Он не откажется ни от сантима из положенной компенсации.
Консьерж мерил шагами тротуар, покуривая короткую трубку и ворча на детвору, высыпавшую из школы на переменку. Иногда — когда был уверен, что никто не вмешается, — консьерж развлекался тем, что шпынял робкую молоденькую служанку, которой не хватало решимости постоять за себя. Этот злющий цербер по имени Жюль испытывал садистское наслаждение, издеваясь над теми квартиросъемщиками, которые представлялись ему слабаками. Но истинными козлами отпущения были у него одноглазая старуха, прозябавшая под самой крышей и когда-то работавшая матрасницей, и Бенуа Маню.
— А, вот и вы, а я вас с позавчерашнего дня поджидаю. Вы помните о сроке платежа? Вы обязаны безотлагательно заплатить, домовладелец ждать не будет!
— Сегодня вечером точно заплачу, а сейчас, извините, я очень тороплюсь.
— Проспали, да? И теперь несетесь как угорелый! В воскресенье! Так вы и по воскресеньям на своей парфюмерной фабрике вкалываете? Ну дела!
Бенуа Маню поднял брови. Он и забыл, что сегодня воскресенье. Непринужденным жестом достал из кармана часы.
— Неотложное дело, — пробормотал он.
Консьерж усмехнулся.
— Все хотел спросить, почему у вас-то в квартире розами не пахнет? А дом вы не спалите из-за своих дурацких опытов?..
Что-то бормоча в ответ, Бенуа Маню быстро отвернулся и почти бегом направился к берегу Сены. Он уже не мог видеть, как консьерж изменился в лице, когда двухместная карета, стоявшая до того метрах в десяти от парадного, тронулась за ним вдогонку, а поравнявшись, остановилась, и из открытой дверцы показался рукав, отделанный кружевом. Его поманила рука в белой перчатке.
Бенуа Маню остолбенел. И оглянулся вокруг. Без сомнения, жест был адресован ему. Он тщетно пытался сообразить, кто эта незнакомка, и на мгновение заколебался, но как устоять перед таким судьбоносным призывом? Мсье Маню вздохнул. Ему необходимо решиться. Но на что? Наконец, справившись с болезненной робостью, он подошел к распахнувшейся дверце и уселся в карету, которая тут же тронулась с места.
— И этому типу хватает наглости ходить по девкам вместо того, чтобы вовремя платить за жилье! Неотложное дело! Я не позволю над собой насмехаться! Я тебе покажу неотложное дело! — орал консьерж, выронив трубку.
В широких шароварах для велосипедных прогулок Хельга Беккер сзади напоминала клоуна. И то, что несмотря на свою тучность, она передвигалась с такой легкостью, совершенно противоречило закону притяжения. Виктор с удовольствием наблюдал, как она гоняла вокруг фонтана в Люксембургском саду. Это могло бы стать сюжетом для кинематографического скетча, даже более смешным, чем «Политый поливальщик» братьев Люмьер.
Он недавно сфотографировал одного такого силача с улицы Дюранс, который давал представления на площади Домниль, и теперь Виктор представлял себе те трюки запечатленными на кинопленку. Он был убежден, что изобретение братьев Люмьер в техническом плане ничуть не совершеннее хронофотографии Этьенна Жюля Марея,[15] хотя видел в нем замечательное средство художественного выражения, позволившее придать движение застывшей вселенной фотографии. Но когда наконец появятся цвет и звук?
Виктор уже позабыл свою фантазию о Хельге Беккер, барахтающейся в пруду среди лебедей и крошечных парусников, которых пускают, вооружившись шестами, мальчишки в матросских костюмчиках. Он теперь любовался Таша в изящном костюме от модного дома Френкель, что специализируется на спортивной одежде. Новенькие велосипеды-близнецы посверкивали на солнце. Таша еще нетвердо держала руль, но ей уже удалось объездить это грациозное животное. Правда, не обошлось без падений…
Таша тем временем миновала женщину, сдающую стулья напрокат, которая немного испугалась внезапному появлению этой девушки-кентавра, и остановилась возле коляски, в которой сидели улыбчивые девчушки.
Хельга Беккер порекомендовала Таша свое любимое средство от простуды: кусочек сахара, пропитанный мятной настойкой.
— Эта машина, какой бы прекрасной она ни была, может стать причиной всяких неприятностей, моя дорогая! Взять хотя бы макияж. Я использую изобретение доктора Диса, наклеиваю эти его полоски, а вечером их снимаю. И ауфидерзейн морщины! А с тех пор как я стала носить корсет без пластинок и с отверстиями для доступа воздуха, я распрощалась и с болью в желудке!
— Таша решила эту проблему по-своему, она вообще отказалась от корсета, — встрял в разговор Виктор.
— О! Мсье Легри, мужчины не должны обсуждать такие вопросы, вы вгоняете меня в краску! — так громко завопила Хельга Беккер, что человек, сдающий лодки напрокат, бросил на нее веселый взгляд.
Хельга посмотрела на часы.
— Уже поздно, и я должна вас покинуть. Я обещала мадам де Флавиньоль пойти с ней на соревнования по медленной езде на велосипеде, от парка Монтрету до моста Сен-Клу. Это теперь так модно! Я, должно быть, смущаю вас тем, что так громко говорю… просто не могу прийти в себя после победы Массона на велогонках в Афинах,[16] на Олимпийский играх! Вот это скорость! Промчался, как стрела! А ехать медленно, по-черепашьи, совсем не интересно!
Когда, неуверенно покачиваясь, Хельга покатила прочь, Виктор и Таша тоже оседлали своих железных коней и направились к киоску под крышей с кованым козырьком. Торговка как раз испекла вафли, которыми они лакомились, наблюдая, как маленькие девочки качаются на лошадках.
Сначала Таша отнеслась к велосипеду, этому странному и громоздкому изобретению, настороженно, но в конце концов согласилась учиться на нем ездить, при условии, что обучать ее будет женщина, например Хельга Беккер, непонаслышке знакомая с трудностями и опасностями, которые приходится преодолевать при этом слабому полу.
— Ты ни слова не сказал о моем костюме. А ведь я его надела сегодня в первый раз.
В отличие от Хельги, широкая шотландская юбка которой легко превращалась с помощью завязок в шаровары, Таша выбрала облегающий костюм: короткую куртку, бриджи, открывающие икры в черных чулках, и ботинки. Этот выбор, нисколько не лишая женственности, еще больше стройнил ее. Однако Виктору ее вид был непривычен.
— По-моему, слишком облегающе. Я не уверен, что женщина должна выставлять свои прелести напоказ. Прощай, тайна, скрываемая под ворохом шелков!
— Здравствуй, свобода движений!
— Боюсь, что в проигрыше от этого нового мировоззрения будет любовь. Если женщины откажутся носить платье, грань между мужским и женским сотрется, уделом всех станет нечто усредненное, не оставляющее места мечтам.
— Похотливым мечтам придворных Эдокси Аллар, эрцгерцогини Максимовой, срывающей нижнее белье на сцене театра «Эден»?.. Неужели и тебе это интересно?! Сегодня вечером я докажу тебе, что снимать этот костюмчик можно так же эротично, как развязывать нижнюю юбку! А что до стирания различий — ты сам виноват, ведь это ты, по собственному недомыслию, сделал из меня спортсменку! Спорим, ты меня не догонишь?..
И она помчалась. Преследуя ее под узорчатой тенью платанов, ведущих к фонтану Медичи, Виктор испытывал чувственное наслаждение. Тень вековых деревьев, отраженных в воде, делала устремленный вперед силуэт причудливым и особенно романтичным. Эта наяда — или танцовщица? — казалась ему неуловимой, а оттого еще более желанной.
Притаившись среди девственного леса, дом дремал. Он был построен на углу Итальянского бульвара и улицы Корвизара обувщиком с улицы Комартен, нажившим состояние во времена Второй империи. Быстро разбогатев, тот пожелал жить в роскоши. Но в этом доме на него обрушилось страшное несчастье: супруга сбежала от него вместе с детьми. Обувщик пустил себе пулю в висок, а дом остался недостроенным. Из-за бесконечных тяжб наследников, которые так и не были улажены, вот уже много лет здание тихо ветшало, а парк превращался в дикие заросли.
В ближайшем от него квартале кипела жизнь. Бульвар был запружен повозками, груженными сельдереем, морковью и свеклой. Там же толпились разносчики товаров, блеяло стадо овец, расхаживали кухарки с корзинами в руках. В воздухе носились запахи прогорклого масла, лука и отхожих мест, отовсюду слышался звон колокольчиков и песенки, которые насвистывали или напевали прохожие. Старьевщики и ремесленники ссорились, отвоевывая себе место, где можно было бы разложить товар, а заводы располагались так близко, что дым из труб затягивало в окна винных лавок. Здесь жили бедняки. В их ветхих жилищах не было мебели, ее заменяли ящики из-под мыла. В таких же ящиках выращивали на продажу морских свинок и лаковые деревья,[17] под ветвями которых играли одетые в лохмотья дети.
Дом, спрятавшись под покрывалом из плюща и ломоноса, угрюмо смотрел своими темными пустыми глазницами на аллеи, заросшие сиренью, акацией и орешником. Правое крыло, судя по всему, было задумано в псевдоренессансном стиле, но ныне больше походило на неудачно спроектированное административное здание. Центральная часть, увитая молодым виноградом, имела величественный вид. Ее украшали орнаменты: аканты, ионики, вязи. На барельефах над окнами были изображены женщины и дети в античных одеяниях. Верхний полуэтаж поддерживали колонны, на капителях которых были вырезаны листья и плоды. Серовато-синюю крышу из сланца украшало декоративное навершие. Два каменных льва, сидевших на задних лапах, охраняли вход, рядом с которым находилась привратницкая, ныне уже почти разрушенная. Левое крыло возвести так и не успели: на этом месте виднелось только основание будущих стен, обнесенное ветхим забором.
Для того чтобы обойти огромный заброшенный сад, нужно было иметь хорошую физическую форму: его разбили на склоне холма, и, хотя когда-то здесь были лестницы, но они так обветшали, что по ним уж было не пройти. Приходилось карабкаться, цепляясь за кусты. В гуще сада притаился пруд, покрытый ряской и заросший камышом. Время от времени на свободной от тины и ряски поверхности появлялись круги: признак того, что в нем водилась рыба. Впрочем, кроме бездомных кошек, здесь бывали лишь отважные мальчишки: в тишине пруда было что-то тревожно-пугающее. Облупившаяся статуя Девы Марии указывала пальцем куда-то в небо, словно предупреждая о возмездии. Было ли услышано ее предупреждение? И неужели ничего, кроме тайн, не осталось в этом доме с перебитыми из рогаток стеклами? Ходили слухи, будто в нем живут привидения, что, кроме обувщика, здесь покончил с собой некий отвергнутый поклонник, а сутенер задушил проститутку.
Тишина царила в этих зарослях, где даже птицы не спешили вить свои гнезда. На протяжении многих лет дом словно терпеливо караулил, покуда какая-нибудь жертва запутается в его тенетах. Момент был близок. Бездушные камни чувствовали, что вскоре здесь произойдет нечто ужасное.
— Официально сообщают, что погибли тысяча триста шестьдесят человек! А по слухам их не меньше трех тысяч! — возвестила Рафаэль де Гувелин, размахивая газетой и волоча за собой отчаянно упиравшихся собачек, мальтийскую болонку и шипперке. Те никак не хотели заходить вместе с хозяйкой в книжную лавку «Эльзевир» на улице Сен-Пер 18.
Кэндзи Мори оторвался от своих карточек, а Жозеф обратился в слух.
— А что случилось? Землетрясение? Извержение вулкана? — полюбопытствовал он.
— Вот и не угадали! Но это ужасно, ужасно!
— Мы почему-то так и подумали.
— …Это случилось в России, на Ходынском поле, на торжествах по случаю коронации Николая II. Это поле — сплошные промоины и ямы, рядом овраг глубиной двадцать метров. Несчастные, бросившиеся получать подарки царской четы — фунт белого хлеба, сласти, платок и кружку, — сами создали давку, и их затоптали те, что напирали сзади.
— Я читал репортаж о том, как царский кортеж пересек Красную площадь. И что в честь восшествия на престол Николая II был дан семьдесят один пушечный залп. Сломать себе шею ради подарка от самодержца — в этом что-то есть! — воскликнул Жозеф.
— Когда собирается такая тьма народа — это уже таит в себе опасность, — проговорила Рафаэль де Гувелин, прикрываясь веером, как щитом. — Но, полагаю, вы предпочли бы, чтобы я рассказала об убийстве. Вы ведь обожаете подобные происшествия!
— Ну да, признаться, меня это больше занимает. Например, такая история: человек убил знакомого, чтобы украсть у него коллекцию марок стоимостью десять тысяч франков. А тело спрятал в сундук и сдал в камеру хранения в городке Кувилль, недалеко от Шербурга. Оригинально, не правда ли?
Его собеседница пожала плечами и обратилась к Кэндзи.
— Дорогой мсье Мори, вы так цените шик в одежде, что вы думаете о революции, которую эти великосветские щеголи пытаются совершить против цилиндров?
— Думаю, последствия их бунта против цилиндров менее пагубны, чем последствия коронации русского царя. Полагаю, вам известно изречение Виктора Гюго о том, что мыслящая голова лучше головы в модной шляпе.
Рафаэль де Гувелин рассеянно погладила песиков и вновь обратилась к Жозефу, который расставлял на полке приобретенные накануне восемь томов «Тысячи и одной ночи».
— Не посоветуете, где мне поискать корзинку для моих крошек? К несчастью, они сгрызли ту замечательную ивовую корзинку, что подарила ваша супруга. Она так изысканно украсила ее тюлем и сатином… А может, ее не затруднит сделать мне такую же?
Жозеф открыл было рот, чтобы ответить, но тут в дверях появилась дама в туалете желтого шелка и широкополой бархатной шляпе. Она склонила голову, приветствуя Рафаэллу, и громко воскликнула:
— Здравствуйте, мсье Мори!
— Мое почтение, мадам. Какая неожиданность! Значит, наши конкуренты вас не устраивают?
Олимпия де Салиньяк никогда не признавала своих ошибок. В прошлом году она демонстративно перестала посещать книжную лавку, недовольная тем, как ее обслуживали. По правде говоря, ее недовольство было случайным капризом, и она здорово скучала по приветливым владельцам, по располагающей к беседе и тому неподдельному интересу, который все здесь выказывали к книге и книжным знаниям. Не обратив никакого внимания на реплику Мори, она продолжила:
— Терпеть не могу этого вашего Эмиля Золя! Он порочит благородные просветительские идеи. Но мне хотелось бы полистать его последний роман «Рим», что вышел в издательстве Шарпантье. Говорят, он пишет, что город так и остался языческим и что по берегам Тибра разгуливают наследники цезарей, одержимые манией величия. Мне хотелось бы уточнить, так ли это, ведь послом при святейшем престоле назначили моего друга мсье Пубеля.[18]
— Читала я эту книгу! — воскликнула Рафаэль де Гувлин. — Ее герой — молодой священник, который порицает современную католическую церковь. Какая дерзость!
С нескрываемым раздражением Кэндзи отложил свои карточки.
— У нас этой книги нет. Заказать?
— Да, закажите. Лучше две… И добавьте еще «Супружеские тайны» мадмуазель де Бове, вышедшие в издательстве «Лемер». Моя племянница, мадам де Пон-Жубер, жаждет углубить свои познания.
Жозеф воспринял эти слова как колкость в свой адрес. Когда-то он увлекся Валентин де Салиньяк, но та вышла замуж за знатного франта. Жозеф натянул куртку и собрался уходить, но Рафаэль де Гувлин его окликнула.
— Так что с корзинкой?
— Попробую узнать у Айрис. Но вообще-то мы здесь больше не живем. Всего доброго. До понедельника! — бросил он с заговорщическим жестом Кэндзи, и тот, отвечая ему, поднялся.
— Дамы, нам пора закрываться.
— Как это — они здесь не живут? — повторила Рафаэль де Гувлин.
— Птицы покидают гнездо, едва научатся летать, а люди — когда у них появляются деньги на арендную плату, — со вздохом пояснил Кэндзи, выпроваживая покупательниц на улицу.
Жозеф испытывал благодарность к Реми де Гурмону,[19] который не только частенько посещал книжную лавку «Эльзевир», но и охотно читал его странные рассказы. Разумеется, Жозеф понимал, что не может соперничать с автором «Таинственной латыни» и «Сикстины», с человеком, которого за статью «Игрушечный патриотизм» изгнали из Национальной библиотеки, после чего он стал одним из основателей журнала и издательства «Меркюр де Франс», где и работал до конца своих дней. Но было у них и нечто общее: оба страдали от своих физических недостатков: у одного был горб, у другого — волчанка. И оба были влюблены в книги, которые Реми де Гурмон увлеченно собирал. К тому же он не гнушался продавать кое-какие экземпляры через букиниста с набережной Малакэ. Когда мсье де Гурмон узнал, что Жозеф хочет переехать, он, запинаясь, сообщил, что один его родственник намерен выехать из трехкомнатной квартиры с очень умеренной арендной платой на улице Сены 31.
Убедить Айрис покинуть отчий дом оказалось проще, чем ожидал ее супруг. Она очень любила своего отца, но оставаться в его доме не могла: ей хотелось чувствовать себя хозяйкой и избавиться от его властной заботы. Поскольку жили поблизости, они могли часто навещать друг друга — это было тем более важно, поскольку в квартире на улице Сены, в отличие от квартиры на улице Сен Пер, не было ванны. Что до мадам Пиньо, чья квартира находилась на пересечении улиц Висконти и Сены, то и она не имела ничего против того, чтобы сын с семейством жил на несколько десятков метров дальше от ее дома.
Жозеф и Айрис влюбились в новую квартиру. Комнаты были просторными, окна выходили на сад, а под одним из окон росла липа. Им пришлись по вкусу и шторы бежевого репса, и недавно поклеенные зеленые, в разводах, обои. Не было необходимости ничего в квартире менять, а это позволяло еще и сэкономить. Когда же хозяин квартиры, друг Реми де Гурмона, предложил им приобрести по сходной цене несколько предметов мебели красного дерева, они мигом подписали арендный договор и почти сразу переехали.
Этим вечером сердце Жозефа, как обычно, забилось быстрее, когда он поднимался на третий этаж по лестнице со стертыми ступенями и коваными перилами. Подумать только, здесь жила Жорж Санд! И именно здесь в двадцать семь лет она впервые переоделась в мужское платье. Жозеф, конечно, был бы против, если бы Айрис пришло в голову последовать ее примеру, однако этот факт его воодушевлял: ему представлялось, что дух знаменитой писательницы окажет покровительство его литературной карьере.
Войдя, он почувствовал аппетитный запах гратена,[20] фирменного блюда Эфросиньи, имевшей обыкновение ужинать вместе с сыном и невесткой. Зюльма Тайру, помогавшая ей на кухне у Кэндзи Мори, вышла замуж за Андре Боньоля, бывшего дворецкого Легри, и перебралась в Нант, где готовила в местном кафе жареный картофель по-парижски. Так что теперь Эфросинья буквально разрывалась на части, помогая и семье сына, и Виктору с Таша. Мсье Мори отказывается от ее услуг? Что ж, это даже к лучшему. И пусть тогда сам разбирается со своей новой экономкой!
Пока Жозеф обсуждал новости с матерью, Айрис сидела в гостиной, где вышивала суконный чехол на пианино, напевая дочке колыбельную. Та лежала рядом, посасывая палец. Слушая ровное дыхание дочери, Айрис погружалась в сладостный, волшебный мир. Три тетради сказок с рисунками Таша лежали на письменном столе. Последняя история, «Кот с острова Мэн», была еще не закончена. Ее герой, белый кот, так горевал из-за того, что у него не было хвоста, что решил купить на континенте кошку-девятихвостку…[21] Она унеслась мыслями очень далеко, но тут свекровь позвала всех за стол.
— Ты слишком много работаешь, сынок! — ворковала Эфросинья. — И переутомляешься! Понимаю, ты стал компаньоном, но почему бы мсье Легри не подменять тебя по субботам? Я только что видела их с мадам Легри… Она одета в один из этих дурацких костюмов. Все так и пялились на ее ноги, стыд-то какой!
— Мама, я тебе уже объяснял, мы распределили обязанности. Виктор дежурит три утра и три полных дня в неделю. А Кэндзи главным образом разыскивает у букинистов и на аукционах раритеты. Я по понедельникам свободен, а по вторникам и четвергам разношу книги. Таким образом нам не приходится нанимать еще одного работника, а у Виктора остается свободное время для занятий фотографией… Скоро мы сменим вывеску, и на ней будет значиться: «Древние и современные книги. Мори−Легри−Пиньо»!
— Мне тоже кажется, что все идет хорошо, — поддержала мужа Айрис. — Жозеф может больше времени уделять семье и своему писательству. Он говорил вам, что «Месть призрака» выйдет в «Пасс-парту» на следующей неделе?
— Конечно говорил! И все же я убеждена: его эксплуатируют! И платят мало! Небось, Пьер Декурсель[22] не страдает от безденежья! — возразила Эфросинья.
— Ну послушай, мама! У него же толпа помощников, а я все делаю сам!
Не так давно Матильда де Флавиньоль подарила ей билет в театр Амбигю-Комик на «Двух малышей»; Эфросинья вышла из зала в слезах и теперь только и говорила, что о том спектакле.
— Ах! Какая трогательная пьеса! Мне так жаль Фанфана и Клодине, ведь они стали жертвами бандита Ля Лимаса и его сожительницы Зефирины. Вот какие истории следует сочинять! Больной чахоткой мальчик, отец которого несправедливо обвиняет свою жену в измене и мстит, отдав сына Ля Лимасу… Это даже лучше, чем «Две сироты».
Но Жозеф не слушал. Он уставился в тарелку, вспоминая случай, произошедший совсем недавно, в феврале: лошадь фиакра номер 10 536, устав ждать пассажира, поднялась вверх по улице Эльзас, дошла до соседней станции и остановилась, пока кучер искал ее повсюду как одержимый.
— Вот и сюжет будущего романа: экипаж, который тянет заколдованная кобыла… И называться он будет «Адский фиакр» — успех гарантирован! — произнес наконец Жозеф, прежде чем положить в рот изрядную порцию картофеля и расплавленного грюэра.
Ему так не терпелось записать скорее свою идею, что он в мгновение ока покончил с ужином — к удовольствию матери, которая отнесла это на счет своего кулинарного таланта.
Стена на улице Корвизар была увита вьюнком. Его не было лишь на ржавых створках ворот, ведущих в поместье. Над Бютт-о-Кай уже сгущались сумерки, когда двое с сумками, один широкоплечий, а второй — тщедушный, повернули в замке тяжелый ключ и направились по заросшей тропинке к дому, силуэт которого темнел на фоне золотистого вечернего неба. На полпути тщедушный замедлил шаг и бросил в пруд пригоршню крошек. На мутной поверхности появились круги волны: карпы, лини и золотые рыбки наперебой хватали крошки.
— Зачем ты их кормишь? Лучше давай поймаем одного и сами полакомимся, — проворчал здоровяк.
Он схватил тщедушного за рукав, но тот вырвался и первым устремился в заросли.
Перед небольшим строением они остановились. Тщедушный снял навесной замок с подгнившей двери и зажег фонарь. Они шли по узкому, затянутому паутиной коридору, в конце которого была лестница с крутыми ступенями, ведшая в погреб. Фонарь осветил канделябр со свечными огарками и окно, наглухо закрытое ставнями, а потом выхватил из темноты покрывало, которым был накрыт какой-то длинный вытянутый предмет. Тщедушный испуганно отшатнулся.
— Ты уверен, что он действительно… — прошептал он.
— Если бы он был жив, мы были бы в курсе. Давай скорее!
Они откинули покрывало. Перед ними лежал окоченевший труп мужчины в брюках и рединготе, с прижатой к груди рукой. Глаза мертвеца были закрыты. Здоровяк ощупал одежду, порылся в карманах покойника. Достав бумажник, тут же в него заглянул, но там лежали только две купюры, которые он сунул себе в карман.
— Раздевать не будем.
— А башмаки?
— И что это даст? Я все обдумал, никто его не опознает.
Тщедушный возразил, перекрестившись:
— Это не по-христиански, вот так хоронить человека!
— Не по-христиански? А убивать вообще по-христиански? Держать его в этом тайнике по-христиански? Мы взялись за грязную работу, и теперь у нас один выход — закончить ее как можно скорее, иначе мы рискуем оказаться на тюремных нарах, где у нас будет достаточно времени, чтобы перебирать четки и благоговейно призывать на помощь Святую Троицу. Раньше надо было думать! И не забудь, ты сам затеял эту игру.
— Надо было запихнуть его в мешок, набить туда камней и бросить в пруд. Он бы утонул, и рыбы бы его сожрали.
— Не смеши меня! Это ведь не пираньи и не аллигаторы. Давай, доставай инструменты. Наш приятель бледен, и я его сейчас разукрашу. Но прежде всего — одеяние. Шевелись, подавай инструменты!
Тщедушный взглянул на подельника со смешанным чувством восхищения и отвращения. Но тот сурово повторил приказ, и ему пришлось повиноваться. Присев на корточки, тщедушный достал из первой сумки отрез сукна и расстелил его на земле. Затем вынул инструменты, разложил на ткани, и здоровяк принялся за дело. Тщедушный же поднялся, шепотом произнес: «Матерь Божия!» — и свернул пыльное покрывало.
Как ни жаль, но Жану-Пьеру Верберену не удалось отстоять свои права на хижину в Жантийи. Бренголо находил в ней приют с зимы до середины лета, не уставая благодарить приютившего его хозяина, а тот, верный своему обещанию, делился с ним собранным урожаем. Их повседневной пищей были сырые и вареные овощи, а импровизированный стол — сбитые вместе и положенные на две бочки доски — буквально ломился от даров земли.
Но настал день, когда сюда явились почтенные господа в костюмах, с гербовой бумагой и складным метром в руках. Когда с замерами было покончено, хозяин лачуги и бродяга расстались. Первый направился в Порт де Брансион, в меблированную квартирку, где он прозябал на жалкую пенсию бывшего переписчика, второй — просто в город. Он не пошел дальше XIII округа, чтобы как можно чаще навещать своего приятеля Жано, как он его называл. Удача ему сопутствовала, и, проведя несколько ночей под открытым небом, он наконец добрался до приюта на улице Жан-Мари-Жего, возле артезианского источника Бютт-о-Кай. Тем, у кого не было за душой ни гроша, подавали там краюху хлеба и миску похлебки. А за десять сантимов, которые раздобыть несложно, прося милостыню, можно было и попировать: поесть рагу, сосисок, макарон или батата. Клиентами таких приютов были не только нищие, но и рабочие, которым не доставало времени заниматься домашней стряпней. Ребятишки, жившие в этом самом убогом столичном квартале, могли помыться в приютской больнице, где их к тому же поили молоком, а также снабжали лекарствами и одеждой.
Некто Полен Анфер организовал раздачу бесплатного супа в бывшем здании театра на улице Мартен-Бернар, построенного из материалов, что остались после выставки 1889 года. Бреголо регулярно наведывался туда за похлебкой, которую им выдавали под девизом «Мы не должны отказывать беднякам в крошках хлеба, которые скармливаем воробьям».
Как-то Бренголо забрел в заброшенное поместье обувщика с улицы Комартен. И хотя от дома остались только стены и местами провалившаяся крыша, Бренголо счел это жилье роскошным. Он заложил дыры в стенах камнями, затолкал в оставшиеся щели соломы, и теперь ему оставалось соорудить печь и вывести наружу трубу.
— Я теперь богат! У меня свой замок! — хвастал Бренголо приятелю. Сообщив Жано адрес замка, он пообещал, едва все доделает, пригласить того на новоселье, поесть до отвала лапши.
— А пока пойдем промочим глотку в забегаловке на пустыре. Я угощаю!
Взобравшись на вершину холма, они увидели цыганский табор. Яркие повозки стояли полукругом. Из котелков, висевших над огнем, доносился аппетитный пряный запах мясного рагу. Смуглые стройные женщины стирали белье, лущили фасоль и раздавали подзатыльники ребятне. Мужчины с важным видом курили трубки. Старик плел корзину, прислонившись спиной к дереву, к которому был привязан ослик. Бренголо и его приятеля пригласили поужинать, и они согласились. Бренголо чувствовал себя в таборе, как дома. Жан Пьер Верберен, напуганный гортанным языком и грубыми манерами, немного оттаял, когда ему налили стакан самогона. Две девчонки в пестрых юбках сплясали перед ними, стуча, как в бубны, в пустые кастрюли.
— Подайте су на свадьбу, мсье!
— На свадьбу? Но вы же еще маленькие! — удивился Жан-Пьер Верберен.
— Ну, на понарошечную свадьбу, вон с ними! — Маленькие цыганки показали на двух мальчишек в узких брючках и огромных шапках.
— А ну-ка прочь отсюда, негодницы! — прикрикнула на них старуха, запахивая шаль на тощей груди. — Еще стаканчик, мсье?
— Почему бы нет? — оживился Бренголо. — Эх, Жано, вот это жизнь! Полная свобода! Твой дом там, где твоя повозка… и женщины! Да, женщины мне не хватает. Как устроюсь, подыщу себе какую-нибудь.
Выпив залпом третий стакан, Бренголо вспомнил о девушке Луизе, которая тридцать лет назад обучила его искусству любви и наполнила его жизнь смыслом, пока вдруг не выставила вон. Он все еще хранил в душе ее образ, но уже не мог вспомнить ни голос, ни черты лица. Еще помнил название деревушки на берегу речки… как же она называлась… Бенез?.. Да, кажется, Бенез. Ах, как страстно он обнимал Луизу, когда они отплывали подальше от берега на лодке! Она была очень красива, но в деревеньке слыла то ли колдуньей, то ли сумасшедшей. А однажды утром она вдруг захотела погадать ему по руке.
— Тебя, мой блондинчик, не заарканит ни одна женщина. Ты увидишь мир, а потом состаришься и окажешься на небесах. Если бы ты знал, как там чудесно!
Покидая приют Монморийон, Жан-Батист Бренгар еще не был Бренголо. Ему было всего четырнадцать. Он был безусым коротко стриженным юнцом, со взглядом, полным любопытства, когда отправлялся в Шательро, где собирался поступить в ученики к столяру. Но после приюта с его казарменной дисциплиной учиться парню не хотелось.
— Ах! Это было чудесное время, Жано. В любом городке я легко находил работу. Летом ночевал на лугу или в лесу на берегу ручья. Голодать мне не приходилось: уж кусок хлеба с сыром у меня был всегда. А зимой я прятался в амбарах или зарывался в стог сена.
— Неужели у тебя никогда не было желания остепениться?
— Было! Только я не люблю об этом вспоминать. Ее звали Луиза, она была стегальщицей обуви. Темноволосая, пухленькая. Это она подарила мне этот ножик. Видишь, я даже вырезал на рукоятке сердечко.
Глаза Верберена увлажнились.
— Моя Монетт… мне ее никто не заменит… Она была такая нежная… Почему она меня покинула?
— Не переживай, Жано, как только подцеплю бабенку, я с тобой поделюсь! — пообещал Бренголо. — Знаешь что, приходи послезавтра, одиннадцатого. К пяти часам. Я приготовлю царский ужин!
— Сельдерей с пармезаном несъедобен, — заявил Виктор.
— Зато куриные окорочка по-римски — просто объеденье! — отозвалась Таша. — Причем после плотного ужина тебя почему-то не тянуло в сон, и мне ты тоже не давал заснуть, — заметила она, вытянувшись рядом на развороченной постели. — Настоящее поле битвы, правда, Кисточка? — спросила она у кошки, свернувшейся клубком на подушке на полу.
Они расправили простыни и снова легли, но прежде Виктор запер кошку на кухне. Он не знал, что она научилась, подпрыгивая, открывать дверные ручки, а это значило, что как только хозяева уснут, готова была пробраться в спальню.
Они пожелали друг другу спокойной ночи, но сон все не шел — каждого терзали свои проблемы.
Таша продолжала задаваться вопросом о том, когда наконец у них будет ребенок. И если с ребенком ничего не выйдет — расстанутся они или нет. Она гнала эти мысли, придумывая иллюстрации к «Эмалям и камеям» Теофиля Готье, заказанные ей одним швейцарцем, представляла, как оформила бы «Вариации на тему “Венецианского карнавала”»: под высокими сводами, на ступенях лестницы, танцуют под дождем из блесток Арлекин, Коломбина и Пьеро, на которых равнодушно смотрит случайный прохожий в рединготе и цилиндре. Видение растаяло и уступило место воспоминаниям о посещении салона Общества французских художников: «Мадам Дождь» — женщина в вуали, рядом с горгульей Собора Парижской Богоматери, «Литургия в церкви Капри», «Выпуск голубей на борту миноносца в Ла-Манше», или «Пастушка из Ролльбуаза». Вот что нравится публике. Так стоит ли удивляться, что ее картины не покупают? И все же ей грех жаловаться, разве сэр Реджинальд Лимингтон не приобрел ту, где изображена ярмарка, и в толпе бродят легендарные исторические личности? Он отправлял всех своих знакомых англичан, прибывавших в Париж, к ней в мастерскую на улицу Фонтен, и двое из них уже стали ее постоянными покупателями. А между тем многие коллеги Таша были в гораздо худшем положении.
Она переживала из-за того, что, много лет занимаясь живописью, так и не обрела известность. Остался ли у нее шанс добиться успеха? А вдруг Виктору все это надоест? Нет, конечно, ведь он ее любит! А она терпит его приступы ревности и безумные полицейские расследования. Конечно, так и будет и впредь. Ведь они созданы друг для друга.
«В следующем году мне исполнится тридцать. Это — рубеж. И почему мне не достался дар Камиля Писсарро?»
Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором встали нарядные руанские крыши, которые восхитили ее в галерее Дюран-Рюэля.[23] Щелкнула кухонная дверь — это Кисточка бесшумно прокралась в спальню, — и Таша наконец провалилась в сон.
Виктор пребывал на грани сна и бодрствования. Он тяжело переживал кончину Поля Верлена. Бедный Лелиан, разделявший с уличной девкой[24] убогое жилище на улице Декарта, скончался в январе. Ужасная судьба!
«А во мне, изнеженном комфортом, есть ли хоть искра священного огня, горевшего в душе поэта и озаряющего работы Таша? Талантливы ли мои фотографии? Или образ Таша на велосипеде достоин лишь семейного альбома?»
Виктор наконец решился воспользоваться аппаратом «Pocket Kodak», подаренным ему Таша 14 января на тридцатишестилетие. Он был горд и счастлив, что два его увеличенных фотоснимка были выставлены в помещении парижского фото-клуба, в галерее на Елисейских полях. И тем не менее его снедали сомнения. Портреты андалузского кузнеца и пастушки из Ларзака, те, что он отобрал для выставки из множества снимков, сделанных во время восхитительных летних каникул с Таша, вряд ли могли соперничать с «Лозерским извозчиком», «Современной Мадонной» и «Ястребами в гнезде». Виктор страстно желал научиться использовать все возможности фотоаппарата. Он уже закрыл глаза, и в тот момент, когда кошка укладывалась клубочком у него на животе, сон перенес его на парижский бульвар. Таша шла рядом, они разглядывали газовые фонари и прохожих, толпившихся у лотка уличного торговца. Черно-белый сон стал цветным, появился звук; ветер раскачивал замшелые ветви каштанов, словно дергал за ниточки огромных марионеток.
Первые восемь месяцев 1896 года были богаты природными катаклизмами. Более сорока гроз обрушилось тогда на столицу. 26 июля парижане пережили целых четыре грозы, а ливень с градом нанес значительный ущерб Ботаническому саду.
Но в тот четверг, 10 сентября, ничто не предвещало беды.
Бренголо проснулся, когда от голода подвело живот. Он зажег два фонаря, которые стащил ночью на стройке, и сварил на керосинке кофе. Представив себе сочное жаркое с картошкой, судорожно сглотнул слюну.
— Вот незадача: в брюхе пусто и мне нечем его набить. Ведь коли есть хоть корочка хлеба, ты вроде и не голоден.
Было еще слишком рано для благотворительных обедов, и он решил стянуть кувшинчик молока из тех, что молочник ставил возле дверей домов. Усталые ноги нещадно болели, но пришлось пройти довольно далеко, на площадь Италии. В своем квартале, среди развалюх с окнами, затянутыми промасленной бумагой, он вряд ли раздобыл бы себе еду. Потому, перекинув через плечо сумку, в которой лежала пустая бутылка, Бренголо доковылял до площади Италии и, не замеченный консьержем, потихоньку проскользнул в один из домов. Там он отлил молока из кувшина и направился в обратный путь.
Проскользнув в парк через прореху в заборе, скрытую зарослями крапивы и жимолости, он пробрался в чащу, где притаился его дворец. Там он выпил полбутылки молока, порылся среди старых удочек, выбрал одну и открыл жестяную банку с червями.
Бренголо подошел к пруду, мимоходом погладив по щеке потрескавшуюся Деву Марию.
— Ну что, красавица моя, помоги мне поймать пару рыбешек. Карпик меня бы вполне устроил, я продал бы его матушке Аделаиде и на пять франков купил бы добрый кусок говяжьего филе. Ты не захотела помочь мне с силками… Но рыбы-то тут полно.
Дева безмолвствовала, зато ворона согласно закаркала. Бренголо перекрестился и посмотрел на другое божество, царствующее посреди пруда — хотя было бы правильнее назвать эту статую чудовищем, а не божеством, настолько устрашающим было ее лицо. Бренголо питал к ней отвращение, но вел себя почтительно, опасаясь, что в противном случае она принесет ему несчастье.
— Ну и видок у тебя… Не то человек, не то волк… но ты не думай, я вовсе не хотел тебя оскорбить… — Он вздохнул. — Пожалуй, не такой уж ты и урод, старина. В любом случае, ты не помешаешь мне поудить рыбку. Я вижу там, в воде, какое-то движение, и чутье подсказывает мне, что меня ждет неплохой улов!
Он опустился на четвереньки и вгляделся в мутную воду, где отражались пролетавшие над прудом птицы. А вот и водомерки заскользили по поверхности.
— Наверное, там есть и глубокие места. А ты, — снова обратился он к статуе, — напоминаешь мне водяного. Нас пугали таким в приюте, якобы он хватает за ноги мальчишек, которые уходят купаться без спроса, и утаскивает на дно… К черту этот вздор, пора заняться делом! — Он взял червяка и стал старательно нанизывать его на крючок. — Не получается! Ну и кривые же у меня руки!..
Вдруг сильный ветер зашумел в кронах деревьев, и над парком повисли грозовые тучи.
— Пора закругляться, похоже, сейчас пойдет дождь, и сильный!
Бренголо не знал, что несколькими мгновениями раньше над центром Парижа зародился ветер. Усиливаясь с каждой минутой, он поднимал с земли опавшие листья. Устремился на улицу Мабийон, к Новому мосту, к воротам де Пантен через Шатле, Репюблик и Бютт-Шомон. Уже собираясь пересечь Сену, он не смог устоять перед искушением и дохнул в направлении Ботанического сада. А потом, настоящим ураганом, обрушился на поместье на улице Корвизар.
Пригнувшись под его резкими порывами, Бренголо огляделся в поисках укрытия. Между кустов орешника была небольшая канавка, и он поспешил туда. Он повидал на своем веку немало бурь, поэтому та, что трепала сейчас парк, его не испугала. Он лег в канавку, свернулся калачиком и приготовился заснуть, но громкий треск ломавшихся веток мешал ему. Бренголо на всякий случай обеими руками ухватился за самую толстую ветку. В этот момент торнадо достиг пруда, и перед Бренголо предстало фантастическое зрелище: воду, рыб, кувшинки завертело и подняло в воздух в огромной воронке. Казалось, какое-то гигантское существо через огромную соломинку пытается втянуть в себя пруд и всех его обитателей. А статуя словно ожила. Бренголо похолодел, увидев, как она зашевелилась на пьедестале и склонилась, словно приветствуя кого-то, но тут же верхняя ее часть обрушилась: торс покатился к берегу, руки отвалились, и из обрубков потекла вязкая зловонная жижа. Бренголо казалось, что настал конец света. Он прижался к земле, обхватив руками голову, но потом сообразил, что его может придавить упавшим деревом, и вскочил.
Казалось, сад околдовали злые чары. Деревья были изломаны, по земле бежали потоки воды, на мокрых листьях фосфорически светились какие-то зловещие искорки. А вдруг это они вдохнули в статую жизнь? Надо бежать! Но куда? Его прибежище от таких мощных ударов могло вообще распасться на куски. Все вокруг гудело, стонало и завывало, резкие порывы ветра сбивали несчастного с ног. Он присел на корточки, не в силах отвести взгляд от обломков ужасной статуи. Ему хотелось оглохнуть и ослепнуть!
И вдруг ветер резко стих. Над парком еще висели мрачные грозовые тучи, но бледный луч солнца прорвался сквозь них и осветил акации на берегу пруда. Мимо Бренголо проскользнула ондатра. Решив, что опасность миновала, он встал и отряхнулся, но тут ливень и ураган обрушились на сад с новой силой, и рядом с Бренголо, чуть не задев его, на землю с треском упала толстая ветка.
— Да это просто какая-то казнь египетская! — воскликнул он и поднял голову к небесам. — Эй, вы там, наверху! Вы ошиблись, я не фараон!
Он опустился на землю, голова у него кружилась. Пережитые невзгоды оставили его, отпустив в мир видений. Не чувствуя тела, он воспарил над землей…
Через некоторое время Бренголо очнулся. Все тело у него затекло. Он шевельнулся, чихнул, перекатился на спину и увидел над собой безмятежно синее, без единого облачка небо. Неужели ураган ему привиделся? Нет, он еще не сошел с ума — это подтверждала лежавшая неподалеку береза, вырванная из земли с корнями. Но это было не самое худшее. Бренголо наткнулся на что-то носком башмака, посмотрел, что это, и застыл от ужаса: собачья голова статуи уставилась на него пустыми глазницами. И хотя она лежала отдельно от изуродованного тела, Бренголо стало не по себе: ему показалось, что поверженное чудовище вот-вот оживет. Он затаил дыхание и попятился. Подойдя к пруду ближе, Бренголо с изумлением увидел, что уровень воды в нем понизился на две трети, и было видно, как на дне бьется уцелевшая рыба.
— Вот это да! — обрадовался Бренголо, тут же позабыв все свои страхи. — Эх, жаль, нет с собой сачка! Придется обойтись терпением, хитростью и смекалкой!
Он огляделся: поблизости был чудом уцелевший куст дикой смородины. Бродяга отломал раздвоенную ветку, снял рубаху. Оставшись в одних штанах, начал безудержно чихать. Бренголо привязал рубаху к ветке, соорудив из нее что-то вроде верши, и вошел в воду, осторожно обходя обломки статуи, а потом опустился на четвереньки прямо в грязь, сея панику среди рыб.
— Это ж надо — достаточно нагнуться, и вот он, чудесный улов! Жаль, шарахнуло по голове, реакция не та. Ох, какая там, подальше, с золотистой чешуей… Да это карп!
Он гонялся за добычей добрую четверть часа, карп сопротивлялся гораздо серьезнее, чем можно было ожидать. Это была славная схватка. Когда Бренголо прижал к груди рубаху с рыбиной, он закоченел так, что пальцы у него не разгибались, а кожа посинела.
— Придется довольствоваться этим, не то заработаю пневмонию. Красавчик! Жирный, как щука. Что ж, за остальными можно вернуться позже, если, конечно, они не подохнут в этой маленькой лужице…
Одеваясь, он с опаской поглядывал на обломки статуи, готовый удрать, если та возобновит попытки пошевелиться.
— Вот проверну сделку с рыбой, приду и раздроблю тебя на мелкие кусочки!
Юбка, пальто, чулки и туфли Мишлен Баллю так запачкались, будто она побывала в трясине. План кузена сводить ее в парижские катакомбы удался. А поход в Оперу было решено перенести на четверг. Мишлен не сомневалась, что не скоро забудет груды черепов вдоль стен парижских катакомб. Гордясь тем, что ему выдали в префектуре пропуск, Альфонс провел ее сквозь толпу туристов, предвкушавших жуткое зрелище подземного некрополя. Ей не слишком улыбалась перспектива бродить по лабиринту, но разве могла она отказать любимому кузену? И она утешила себя мыслью, что это гораздо лучше, чем если бы они, как планировали раньше, отправились в Оперу: в тот самый день, 20 мая, огромная люстра не удержалась на крюке, сорвалась и упала в зал, прикончив на месте одну из зрительниц.
Подходя к дому на улице Сен-Пер, Мишлен заметила какую-то женщину, украдкой проскользнувшую в дверь, хотя в столь поздний час книжная лавка была уже закрыта.
— Ну да, конечно! Я давно это подозревала. С тех пор как мсье Мори живет один, он вряд ли избегает женского общества! Неужели они думали, что я ничего не замечу? Не выходят из комнаты, опасаясь, что я их выдам… Да если б я захотела, давно бы оповестила об этом весь город, но я не скажу ни слова, ведь мать мадам Таша несомненно лучше, чем прежние подружки мсье Мори.
Кэндзи встречал Джину Херсон на пороге. Он обнял ее и поцеловал в губы, а его пальцы уже расстегивали ее корсаж.
— Не торопись, дай мне отдышаться, — шепнула она. — Экипаж довез меня только до бульвара Сен-Жермен, пришлось идти пешком… Что случилось? У тебя неприятности? Твое письмо меня напугало, ведь сегодня еще только четверг!
— Знаю, — прошептал Кэндзи. — Я больше не мог ждать, так соскучился…
Он с трудом перенес разлуку с Джиной, которая почти всю прошлую зиму провела в Кракове у своей старшей дочери Руфи и новорожденного внука Маркуса. «Неужели я стал сентиментален, — спрашивал себя Кэндзи, — оттого, что от меня съехали Айрис, Жозеф и Дафнэ?» Теперь в его полном распоряжении были две квартиры, и он мог позволить себе принимать Джину гораздо чаще, и каждый раз набрасывался на нее, как голодный на еду.
Он даже приобрел широкую двуспальную кровать, но оставил все по-прежнему в своей аскетической спальне, где на дощатом настиле лежали лишь циновка, деревянный валик вместо подушки и тонкое хлопчатобумажное одеяло. Он спал там, когда был дома один, чтобы оставаться в форме.
Джина не решалась показываться с Кэндзи на людях. Конечно, она знала, что близкие догадались о том, что происходит между ней и Кэндзи, и не стыдилась этого, но ей не хотелось обыденной семейной жизни. Она уже познала ее со своим мужем Пинхасом, который жил теперь в Нью-Йорке. Сознание того, что она снова желанна, воодушевляло ее всю неделю и помогало забыть о том, что ей далеко за сорок.
— Твоя экономка дома?
— Я дал ей выходной.
Кэндзи нанял экономку в апреле, он отдыхал от деспотичной Эфросиньи. Мели Беллак рекомендовала ему тетушка мсье Шодре, аптекаря с улицы Жакоб. Шестидесятилетняя вдова родом из Брив-ля-Гейард оказалась скромной и работящей. Правда, у нее была привычка постоянно напевать:
Песенка оказалась привязчивая, и Кэндзи часто пел ее Дафнэ, когда приходил ужинать на улицу Сены. Он так привык к лимузенскому диалекту, что иногда в разговоре путал гласные звуки, чем вызывал удивление клиентов и насмешки Жозефа.
Еще одним недостатком новой экономки, с точки зрения Кэндзи, было увлечение блюдами из картофеля, яиц и фарша — вкусными, но слишком тяжелыми для него.
Однако во всем остальном он был доволен Мели — краснощекая, с черными виноградинами глаз и носом картошкой, в чистеньком светло-сером платье, она всегда была весела и приветлива.
— В таком случае, раз уж мы тут одни, я бы хотела принять ванну, — сказала Джина и, прежде чем он успел ответить, высвободилась из его объятий и поднялась по винтовой лестнице.
Ванная располагалась в дальнем конце квартиры. Джина постояла перед зеркалом, любуясь своим нарядом, который Кэндзи подарил ей в начале весны: темносиним барежевым[26] платьем с высоким воротником, вельветовым палевым жакетом и серой бархатной шляпкой, украшенной жемчугом.
«Ты уже не в том возрасте, чтобы вертеться перед зеркалом, — сказала она себе. — Хотя у Таша еще нет детей, младшая дочь уже сделала тебя бабушкой!»
Она пустила воду и начала раздеваться, стараясь не смотреть на фотографию, стоявшую на мраморной полке. На ней была изображена молодая брюнетка и очень похожий на нее мальчик лет двенадцати. Подпись гласила: «Дафнэ и Виктор. Лондон, 1872 год».
Джина ревновала Кэндзи к этой Дафнэ, и тот факт, что соперницы давно уже нет в живых, ничего в ее чувствах не менял.
«Мог бы и убрать отсюда это фото», — подумала она.
— Можно посмотреть, как ты раздеваешься? — раздалось у нее за спиной.
Джина вздрогнула и смущенно прикрыла грудь нижней юбкой, которую только что сняла.
— Надеешься увидеть что-то вроде «Невинных забав инфанты»? Вряд ли я могу составить конкуренцию знаменитой Фьямметте…[27] У меня не хватает смелости выставлять свое тело напоказ!
— Забудь о ней! — сказал Кэндзи и сам стал ее раздевать. Правда, задача оказалась сложнее, чем он предполагал. В конце концов Джине пришлось прийти ему на помощь, и вот наконец последние предметы туалета скользнули на пол.
— Вода сейчас польется через край! — спохватился Кэндзи. — Какое мыло ты предпочитаешь, лавандовое или жасминовое?
— Постой-постой! Думаешь так легко отделаться? Теперь моя очередь.
До поездки в Краков собственная смелость шокировала бы Джину, но из Польши она вернулась свободной от предрассудков. По пути в Париж, в поезде, какой-то усатый господин бросал на нее красноречивые взгляды, а на перроне ее ждали пылкие объятия Кэндзи. И если у нее иногда и случались приступы стыдливости, ей уже не сложно было их побороть.
Она стянула с Кэндзи пиджак и расстегнула рубашку. Он сам снял остальное, и они вместе шагнули в воду. Постояли немного, держась за руки и любуясь друг другом. Потом их тела переплелись, и у Кэндзи вдруг промелькнула неуместная мысль о том, что после таких водных упражнений он бы с аппетитом съел булигу[28] Мели Беллак.
— Я так счастлива! Наконец-то мои Белинда и Шерубен обручились!
Затянутая в корсет, в красной юбке, Рафаэль де Гувелин, обмахиваясь веером и едва сдерживая слезы, смотрела на своих собачек, сидевших на усыпанном флердоранжем возвышении. Оставшись вдовой, она посвятила себя собакам, которые заменили ей детей. Она заказывала им у модного портного Ледубля пальто для путешествий, резиновые сапожки, пляжные туалеты из кремового батиста и матроски с вышитыми на воротниках якорями.
Роль шафера исполнял позаимствованный у ювелирши с улицы Колизея йоркширский терьер с длинной шелковистой шерстью.
— Невеста похожа на Клео де Мерод,[29] вы не находите? — спросила Рафаэль де Гувелин, обращаясь к гостям.
— На воспитанницу Национальной музыкальной академии? Сколько шумихи подняли в Париже из-за этой интриганки! Ее называют прелестной и соблазнительной, а между тем ходят слухи, что она носит прическу, как у красавиц с картин Боттичелли, чтобы скрыть оттопыренные уши.
Гостей на свадьбе было немного. Рафаэль де Гувелин пригласила Виктора и Таша, поскольку хотела заказать мадам Легри свой портрет.
Завтрак был накрыт в роскошном салоне, декорированном в серебристо-зеленых тонах, с мебелью в стиле модерн и множеством прелестных вещиц работы Лалика и Галле, которые хозяйка имела обыкновение приобретать в художественной галерее Самюэля Бинга.[30]
— Дорогая моя, у вас трехметровые потолки! — заметила слегка завистливо Бланш де Камбрези, которую в книжной лавке «Эльзевир» с легкой руки Жозефа за глаза звали Козой.
Виктора раздражала абсурдность ситуации, в которой он оказался. Он отошел к книжному шкафу и стал рассматривать книги, надеясь угадать, что намерена заказать им мадам де Флавиньоль.
Таша чувствовала себя не лучше. Она сослалась на то, что ей надо припудриться, поднялась по лестнице, украшенной гобеленами и комнатными растениями, и случайно попала в спальню, где стояла кровать из палисандрового дерева с позолоченными бронзовыми статуэтками. К спальне примыкал будуар с раскладным диваном. При виде его Таша подумала, что, вероятно, покойный Октав де Гувелин страдал бессонницей и нередко покидал супружеское ложе. На круглом столике лежала пачка перевязанных ленточкой газет и распечатанная почта. Одна из карточек привлекла внимание Таша. Она взяла ее в руки и прочитала. Нет, этого не может быть! Это не он! Быть может, это приглашение прислано давно, несколько лет назад? Но дата на карточке не оставляла никаких сомнений:
Это был знаменательный день для Бренголо: он ждал к ужину Верберена. Ранним утром Бренголо отправился на авеню де Шуази. Здесь было множество магазинов, магазинчиков и лавок, а у витрин со сластями и игрушками толпилась ребятня. Бренголо поминутно отворачивался, борясь с соблазнами. Он уже жалел, что обменял своего карпа на продукты вместо того, чтобы продать, но теперь поздно — что сделано, то сделано. Ему повезло: когда он со смиренным видом занял свое место на паперти достраивающейся церкви Святой Анны в Бютт-о-Кай, туда прибыл свадебный кортеж, и он получил столь щедрую милостыню, что теперь мог устроить для приятеля настоящий пир. Бренголо купил у старьевщика колченогий стол и выпросил у торговца фруктами пару деревянных ящиков, побольше и поменьше — вот вам гостиная!
Вернувшись, он поставил на импровизированный стол бутылку кислого вина, — не украденную, а честно купленную. Ведь когда приглашаешь друга поужинать, не стоит скупиться. Потом вырыл в земле достаточно глубокую ямку, чтобы в ней можно было развести огонь: к приходу Жано угли будут готовы, и он поджарит на решетке, которую стащил на стройке, сосиски. А еще сварит картошку. Бренголо довольно потирал руки. Вода в котелке, подвешенном над костром из хвороста, еще не закипела, и он мог позволить себе немного передохнуть.
Он открыл свою любимую «Песнь нищих» наугад и прочел вслух, четко выделяя слоги:
Послышался шум. Бренголо поднял голову от книги и негромко окликнул:
— Жано?
Ответом ему была тишина. Бренголо снова уткнулся в книгу.
Раздался треск. Бренголо вновь прислушался, гадая, действительно ли что-то слышал или ему почудилось. Потом обернулся, но не увидел ничего, кроме дворца-развалюхи, кустов и деревьев. «Наверное, это потрескивает огонь», — успокоил он себя и уже хотел продолжить чтение, когда снова что-то услышал.
— Эй, дружище, это ты? — громко крикнул он.
Кто-то приближался, насвистывая. Бренголо знал эту мелодию, он выучил ее в приюте Монморийон. Перед его мысленным взором тут же возникла столовая с решетчатыми окнами и изможденное лицо сестры Марии Доминики, сидящей у фисгармонии. Тут из тумана вышел человек, и когда пламя вспыхнуло ярче, Бренголо успел различить искривленное гримасой лицо и руку, замахнувшуюся молотком. Он дернулся, пытаясь увернуться от удара, но не успел: крик замер у него на губах, голову пронзила резкая боль. Бренголо кулем упал лицом вниз. Раскрытая книга осталась лежать в траве.
— Монетт, милая Монетт… Надеюсь, малыш Шарло предупредит Бренголо, и он на меня не обидится. Он, небось, с ног сбился, бедолага, готовя угощение…
Жан-Пьер Верберен положил портрет своей супруги на тумбочку. Ее не стало три года назад. Он скучал по ней, особенно вечерами. Не то чтобы они много разговаривали, но ему достаточно было просто сидеть рядом, смотреть, как она строчит на машинке, и знать, что он принадлежит ей, а она — ему. Они вместе вырастили сына, и им не нужно было говорить друг другу о любви: когда их глаза встречались, в них можно было все прочесть… Это как мелодия, слов которой не знаешь, но которая постоянно вертится у тебя в голове…
Жан-Пьер отказался от квартиры на улице Сен-Поль, где стало слишком просторно для одного. Сын Андре жил в Лионе, писал нечасто, хорошо если раз в год, и все обещал приехать…
Жан-Пьер Верберен снял в квартале у Брансионских ворот за сто двадцать франков в год очень скромную, но вполне приличную меблированную квартирку, состоявшую из крошечной спальни и кухоньки без вентиляции. Его пенсии едва хватало на оплату жилья и еду. Когда он возвращался домой, ему в нос бил зловонный запах на лестнице. Уборная находилась в конце темного коридора, стены которого были размалеваны непристойными рисунками, а за водой приходилось ходить к колодцу, за двести метров от дома.
Он встал, опершись на спинку стула, и с трудом поплелся к окну. Его опять скрутил приступ ревматизма, поясница мучительно ныла. Жан-Пьер всю жизнь проработал делопроизводителем: весь рабочий день он сидел в кабинете среди бумажных завалов и гор картонных папок. Мозоль на искривленном среднем пальце, наверное, не пройдет уже никогда. Интересно, можно ли сосчитать, сколько букв он вывел каллиграфическим почерком, сколько поставил точек, запятых, дефисов и тире? Наверное, миллион…
Каждую неделю, в выходные, они с Монетт ездили в Жантийи в свой садик, вскапывали грядки, что-то высаживали. К вечеру они падали от усталости, но как приятно было потом привозить домой корзины овощей и цветов!
«Только бы Шарло не заблудился», — подумал Жан-Пьер. Он отправил к Бренголо старшего сына своей соседки мадам Люсетт. Она работала на обувной фабрике обметчицей и у нее было трое детей. Хотя двенадцатилетний Шарло уже подрабатывал резчиком кожи, им никак не удавалось свести концы с концами. А мсье Люсетт почти не выходил из тюрьмы. В последний раз его посадили за то, что, не уплатив налог, он занимался продажей шнурков и ремешков для туфель. Обвинение гласило: нарушение правил торговли и оскорбление представителей закона, приговор — четыре месяца заключения в Пуасси. В семейном бюджете мадам Люсетт вновь образовалась брешь. Жан Пьер Верберен знал, каково им приходится, и платил Шарло за мелкие услуги.
Бренголо очнулся: все вокруг было как в тумане. Теперь, он лежал на спине, потому что перед глазами у него были листья какого-то кустарника. Пахло анисом. Где-то далеко бил колокол. Бренголо почувствовал, что озяб. Вдруг послышался шепот. Медленно, с большим трудом он повернул голову и только тогда осознал, в какой странной позе лежит: одна нога подтянута почти к самому подбородку, левая рука вывернута за спину. Он попытался пошевелиться, и его пронзила такая резкая боль, что в глазах потемнело. Что произошло? Где он? В висках пульсировало. Бренголо увидел светлое прямоугольное пятно примерно в метре от лица. Книга? Он начал осторожно раскачиваться, пытаясь высвободить руку. Наконец его ладонь, испачканная липкой горячей жидкостью, струившейся из рукава, легла на страницу. Голова у него кружилась, мысли путались. Невероятным усилием ему удалось заткнуть книгу за пояс. Перед тем как потерять сознание он увидел протянутые к нему руки. И почувствовал, что словно вырывался из собственного тела и плывет среди яркого света… Ему снова было двадцать, он шел по лугу… Луиза… Она говорит: «Посмотри на небо! Какая красота!» Она права. Это огромное поле пшеницы, усыпанное маками, действительно великолепно. Вон там, совсем рядом, у реки, показалась фигура с голубым нимбом над головой… Это Луиза, и она идет ему навстречу.
Человек бросил неподвижное тело Бренголо на опавшие листья, насвистывая, наклонился и прижал два пальца к сонной артерии. Никаких признаков жизни. Этот пронырливый оборванец никому больше не доставит проблем.
Мишлен Баллю решительно взялась за дверной молоток семейного пансиона, где жил Альфонс: они с кузеном больше не пойдут на прогулку ни в промышленный район, ни на кладбище, ни тем более в музей. Зато она охотно согласится пройтись вдоль витрин «Самаритена»,[31] где среди новинок осенне-зимнего сезона приглядела себе чудесное платье из мохера песочного оттенка и без пышных рукавов — в модном стиле а-ля рюс.
В дверях появилась Катрин, при виде мадам Баллю любезная улыбка на лице служанки сменилась выражением крайней досады. «Опять пришла эта зануда», — думала Катрин, провожая посетительницу к кабинету хозяйки.
Мадам Арманда Симоне гадала на картах. Ее преследовал бубновый король, и она подозревала, что это учитель Фендорж.
— Здравствуйте, мадам, я пришла к Альфонсу.
Мадам Симоне ответила легким кивком.
— К сожалению, мсье Баллю не появлялся тут со вчерашнего дня. Мне хорошо известно, что он ведет беспутную жизнь, но до сих пор в таких случаях он меня предупреждал. Впрочем, я о нем не беспокоюсь, он наверняка у некоей Люси Гремий, парикмахерши с улицы Антрепренер.
Мишлен Баллю от возмущения чуть не выронила сумочку.
— Это переходит все границы! Мы с мсье Баллю должны были вчера ехать в Руан, я откладывала деньги на это путешествие с самого Рождества! Билет третьего класса, к вашему сведению, стоит целых двенадцать франков! Но кузен позвонил мне в книжную лавку «Эльзевир» и сказал, что все отменяется. Я расстроилась, но он обещал мне взамен прогулку по Парижу. Я пришла, а его нет!
— В котором часу он звонил?
— Было почти десять, я уже готова была отправиться на вокзал Сен-Лазар. Мы бы вернулись только после полуночи, но зато какое бы получили удовольствие…
— За ним пришла женщина.
— Какая? Парикмахерша? Ну, он у меня получит!
— Нет, та, что приходила вчера, мне не знакома. Но мсье Баллю вел себя с ней как со старинной приятельницей.
— Опишите ее! — потребовала консьержка.
Арманда Симоне не привыкла, чтобы с ней разговаривали в таком тоне. Она нарочно выдержала долгую паузу, поправила кочергой поленья в камине и только потом соизволила ответить:
— Среднего роста, волосы наверняка крашеные, терпеть не могу этот вульгарный золотисто-каштановый цвет! Совершенно заурядное лицо.
— Ее имя?
— Что-то вроде Пийош… Черт! Не могу вспомнить… Амандина, Альбертина… Судя по всему, она занимается торговлей, мне сказали об этом мадам и мсье Дюссо, они видели мсье Баллю и его спутницу, когда выходили из дома. Надо думать, товар у этой торговки привлекательнее, чем ее внешность. Никогда бы не поверила, что такой видный мужчина, как мсье Баллю, мог ею увлечься. Хотя, если поразмыслить, парикмахерша, у которой он торчит по воскресеньям… Кстати, вы не задумывались, почему он перенес ваши прогулки на будние дни?.. Так вот, эта Люси тоже довольно вульгарна…
— Альбертина Пийош… Или может, Александрина Пийот? — воскликнула Мишлен Баллю.
— Да, кажется, так. Значит, вы ее знаете?
Но вопрос мадам Симоне повис в воздухе — Мишлен Баллю выбежала вон, мысленно проклиная Виктора Легри. Ведь именно он познакомил ее дорогого кузена с этой отвратительной торговкой!
— Если Альфонс с ней крутит, я ему устрою, этому мсье Легри! — проворчала консьержка.
Морис Ломье трижды прошелся по двору, собираясь с духом, и уже занес руку, чтобы постучать, но передумал. После того как в 1894 году Виктор Легри оказал ему серьезную услугу, их отношения были вполне сносными, но Ломье не мог забыть Виктору, что тот когда-то отнял у него прекрасную Таша.
«Он чертовски ловко проводит свои расследования и самоотверженно искал в свое время Лулу,[32] но при этом слишком самодоволен. Фотограф-дилетант, который строит из себя мастера! И все же он, наверное, единственный, кто согласится одолжить мне денег. Так что долой сомнения!» — решился Ломье и постучал.
Вышла Таша, одетая по-домашнему просто: в легкую длинную блузу, из-под которой виднелась нижняя юбка, с распущенными волосами — и Ломье отметил про себя, что в такой одежде она еще краше.
— Морис! Какой сюрприз! Вы к Виктору? Он бреется, сейчас я его позову… — Она хотела направиться в ванную, но художник сжал ее локоть.
— Минутку, ласточка, позволь мне побыть хоть минутку с тобой наедине. Ты хорошеешь с каждым днем!
— Дорогой! — крикнула Таша, мягко высвобождаясь. — К тебе пришли!
Морис Ломье разочарованно вздохнул. Услышав громкое мяуканье, опустил взгляд и увидел, что о его черные брюки трется кошка.
— Чудесно, теперь я буду весь в шерсти! — пробормотал он, и в этот момент к нему вышел Виктор.
— Ломье! Какими судьбами? Вы уже завтракали? Хотите кофе?
Они прошли на кухню, где Таша уже готовила для них кофе.
— Как поживает Мими? — вежливо поинтересовался Виктор.
— Она передает вам привет. Если позволите, я стащу у вас для нее один круассан. Мими редко ест досыта, бедняжка.
— Что вы говорите?! — воскликнула Таша.
— Чистую правду, моя красавица! Простите за фамильярность, Легри. Вы, должно быть, уже забыли, что удел живописцев — пустой кошелек.
— Но вы, кажется, не так давно были на пути к успеху. Помните, вы показывали мне наброски к портрету Жоржа Оне?[33] — возразила Таша.
Морис Ломье и Виктор искоса поглядывали друг на друга. Виктор вертел сигарету между пальцами.
— Вы в затруднительном положении, Ломье? Двадцати франков достаточно?
Тот поначалу отказался, но когда Виктор протянул деньги, живо спрятал их в карман.
— Увы, пристрастия меняются так быстро. Мой стиль письма наскучил господам литераторам и светской публике. Они считают его слишком академичным… И вот, извольте, я снова не у дел. — Ломье стряхнул крошки с рукава и поднялся. — Благодарю вас, верну как только смогу. О, кстати! — Он достал из кармана и вставил между кофейником и чашкой два приглашения. — Вы непременно должны посетить эту выставку. Ваш покорный слуга тоже внес свой скромный вклад. Там будет представлена акварель, масло, скульптура, в том числе работы Родена. Открытие послезавтра, в кафе «Прокоп», в семь вечера.
Таша пробежала глазами приглашение, в котором было перечислено несколько имен. Опять он!
— До скорого! У меня назначена встреча с приятелем на площади Сен-Сюльпис, — бросил Морис Ломье и направился к выходу.
— Подождите меня, я оденусь… — остановила его Таша. — Мне нужно к покупателю на набережную Конти, пойдемте вместе.
— Ты мне ничего об этом не говорила, — расстроился Виктор.
Она поцеловала его в щеку и шепнула:
— Это знакомый сэра Реджинальда, он в Париже проездом… Прости мою забывчивость. Я вернусь до полудня, обещаю, милый.
— Можешь не спешить, я весь день буду в книжной лавке, — буркнул Виктор.
Так всегда — Таша свободолюбива, и с этим ничего не поделаешь. Кошка подошла к нему, и он задумчиво почесал ее за ушком.
— Привет, Пятница, меня зовут Робинзон… Придется нам с тобой набраться терпения, крошка, — прошептал он.
Недалеко от оперного театра экипаж застрял в пробке, образовавшейся из-за столкновения парового трамвая и грузового фургона. Обругав все средства передвижения, которые не только наполняют столицу смрадом, но и представляют собой опасность, кучер надвинул шапку на глаза и задремал. Морис Ломье протянул к Таша руки, она резко отодвинулась.
— Итак, ты на мели? — спросила она.
— У меня всегда бывали взлеты и падения. В сентябре нам с Мими было совсем туго, но я верю, благоденствие не за горами. Один мой приятель знаком с торговцем, который продает картины буржуа, желающим украсить свои дома. Их не интересует современное искусство, им нужна только классика, ты меня понимаешь?
Улучив мгновение, он попытался ее обнять.
— Держи руки при себе, Морис! — с напускной строгостью сказала она и щелкнула его по носу.
— Злюка! — нахмурился он.
— Это тебе не только за нахальные ухаживания, но и за то, что ты предаешь свои идеалы!
Пробка наконец рассосалась, и экипаж тронулся с места.
— Легко читать мораль другим, когда ты замужем за обеспеченным книготорговцем. А что касается меня, то я ни от чего не отрекался, все осталось здесь. — Он выразительно постучал указательным пальцем по голове. — Но пока искусство не дает мне средств к существованию, придется зарабатывать на жизнь иначе.
— Интересно, как?
— Все просто: поступает заказ на дюжину одинаковых сюжетов. Каждый художник — а я вхожу в команду пейзажистов — выбирает себе три темы. У меня это долина, по которой течет река, рыбаки в бретонском порту и деревенская свадьба. Кто-то пишет натюрморты, охотничьи сцены, лунный свет в горах… да все что угодно. Я могу намалевать такой шедевр за двенадцать часов. Конечно, поначалу больших заработков не будет, к примеру, за полотно размером сорок на тридцать три мне заплатят тридцать сантимов, да еще и краски придется покупать за свой счет.
— Не слишком воодушевляет!
— Согласен. Поэтому я хочу открыть свое дело и продавать свои работы гуашью с торгов по двенадцать-пятнадцать франков за пару, в позолоченной рамочке. Вешай в столовой и любуйся на здоровье!
— Это еще хуже! Морис, тебе не стоит растрачиваться на подделки!
— Брось! Мы с Мими хотим жить как люди. Тебе это кажется странным? То, что нам надоело перебиваться с хлеба на воду. А так я поднакоплю деньжат, сниму студию, и тогда… все узнают про мой талант!
Таша посмотрела на него с сомнением, но решила не спорить. Она вспомнила, как еще не так давно сама прозябала в мансарде на улице Нотр-Дам-де-Лоретт. Разве вправе она осуждать менее удачливого товарища? К тому же она поехала с ним вместе вовсе не для того, чтобы выяснить источники его доходов.
— На этой выставке в «Прокопе», судя по всему, будет много участников. Я знаю кого-то из художников?
— Двух-трех человек. Там будет много иностранцев: девица из Шотландии, которая пишет портреты пастухов в килтах, скульптор из Румынии, отливший столько бюстов Дидро, что ими можно заставить весь Монмартр, бельгиец, изображающий шахтерские поселки под дождем… А еще какой-то итальянский скульптор, я о нем ничего не слышал, как и о двух немцах: один, по слухам, добился успеха в Берлине. Кажется, все: нет, еще гречанка-миниатюристка.
Экипаж резво катил к улице Риволи, и скорость раззадорила художника, но его поцелуй скользнул мимо щеки Таша, вовремя предугадавшей этот маневр.
— Как, неужели мне не положено даже скромного поцелуйчика в память о прошлом? Телемская капелла, Бибулус… И несколько сеансов, когда ты мне позировала… У тебя восхитительная грудь! О, я предчувствую, что скоро к ней прильнет маленький крепыш!
— Ты ошибаешься, — улыбнулась Таша.
— Вы не планируете ребенка? О, ты была бы замечательной матерью!
Таша начала сердиться: она запрещала себе думать об этом, но идиот Ломье не умолкал!
— Я не собираюсь бросать работу, — пробормотала она, не желая признаваться Ломье в том, что она очень хочет ребенка, но у них с Виктором пока ничего не получается.
Ломье заметил, что она расстроилась.
— Прости, я вел себя, как болван.
— Прощаю, — кивнула она и вдруг добавила: — Меня это пока устраивает.
— Что именно? — не понял Ломье.
— Нам с Виктором вполне хватает друг друга…
— Жаль, что ты выбрала его, моя прелесть. Мы с тобой легко преодолели бы любые трудности.
— Не стоит сожалеть о том, чего уже не изменить, — философски заметила Таша. — У тебя есть Мими, а наши с тобой отношения все равно не продлились бы больше полугода. Ну вот, я приехала. Держи, оплатишь поездку, — сказала она, оставляя деньги на сиденье.
— Я буду с нетерпением ждать открытия выставки и рассчитываю увидеть там тебя! — крикнул он вслед.
Таша дождалась, пока экипаж скроется из вида, и окликнула другой. Она солгала Виктору: никакого друга сэра Реджинальда на набережной Конти не было, Таша надеялась разузнать у Ломье о нем. И теперь возвращалась домой, на улицу Фонтен, твердо решив: она обязательно пойдет на выставку в «Прокоп».
— Мишель! Эй! Форестье! Прошу прощения, что опоздал, причина уважительная, вот десять франков, которые я тебе должен!
В начале извилистой улицы Феру стоял парень в драповых брюках и пальто, задумчиво созерцая двух сфинксов, охраняющих дверь особняка. Он повернул к Морису Ломье безусое лицо, увенчанное густой шевелюрой.
— Ты узнал меня со спины?
— Еще бы! Твое драное пальто ни с каким другим не спутать. Хочешь пропустить стаканчик?
— Сейчас, только загляну в лавку, удостоверюсь, что заказ готов, и я в твоем распоряжении.
Они направились на улицу Сен-Сюльпис, где продавали ризы, шляпы, псалтири и молитвенники, не говоря уже об иконах и свечах, и вошли в одну из лавочек. Покупатели тут были серьезные и почтенные — сестра милосердия в белом чепце, пожилая дама в плаще с капюшоном — и повсюду висели изображения святых: святая Тереза Авильская на коленях перед Жанной д’Арк, Франциск Ксаверий, проповедующий евангелие непосвященным, угрюмый Бенедикт Лабр в лохмотьях, святой Рох с собакой,[34] сонмы ангелов… Наконец они подошли к художнику, расписывавшему одежды Святой Девы с Младенцем на руках.
— Рад вас видеть, мсье Форестье. Святую Розу Лимскую[35] как раз упаковывают для отправки в Бразилию. Приданое будем отправлять?
— Непременно, счет уже оплачен.
Морис Ломье недоверчиво приблизился к деревянной статуе с синими эмалевыми глазами, подкрашенными нежно-розовой краской щеками и в алом бархатном плаще.
— Ей нет цены!
— Напротив, приятель! Плащ для Святой Розы — полторы тысячи франков, платье — порядка девятисот, нижние юбки — пятьсот… На деньги, полученные за ее гардероб, можно пировать с января по декабрь.
— Белье для святой, ты шутишь?
— У нее оно такое же, как у любой парижанки, — батистовая сорочка, нижние юбки, черные шелковые чулки, атласные туфли.
— Так вот чем ты занимаешься!
Мишель Форестье покачал головой.
— Я отвечаю только за формы, в которые заливают гипс, чтобы отлить статуи Святого Николая. А еще организую отправку товара за границу.
— И что, прибыльное дело?
— У меня есть постоянные клиенты, я даже открыл маленькую частную мастерскую, — и Мишель Форестье прошел в застекленный холл, где дал какие-то указания подмастерью, работавшему над париком для статуи Святого Иосифа.
— Пойдем, я отведу тебя в один кабачок, где подают грог с корицей, и ты расскажешь мне последние новости.
Заведение располагалось на углу улиц Вье-Коломбье и Бонапарта. Усевшись перед дымящимися стаканами, приятели с удовольствием вспоминали прошлое.
— А помнишь, как ты организовал выставку в «Золотом солнце»? У меня тогда были покупатели, и хоть я не купался в роскоши, мне не приходилось штамповать статуи святых.
— Я тебя понимаю! Ты не представляешь, сколько сейчас продается посредственных картин! Вкусы общества становятся все более примитивными, настоящих ценителей почти не осталось. Что поделаешь, такие времена! Придется приспосабливаться. Если я считаю, что картина должна стоить больше двадцати франков, смело ставлю свою подпись, так что если ты когда-нибудь прочтешь на картине подпись «А. Талия», выполненную готическим шрифтом, знай, ее автор — твой покорный слуга.
— Но это же имя героини Расина!
— И греческой музы, которая высмеивала человеческие слабости и пороки. Признай, в этом что-то есть: Ален Талия, подающий надежды художник, получает двенадцать франков из двадцати, вырученных за его картину. А еще я хотел тебя пригласить… — Морис Ломье протянул Мишелю Форестье карточку. — Там будут подавать птифуры,[36] придут торговцы, меценаты и известные люди. Некий Кемперс пригласил даже Огюста Родена.
— Как! Родена? Это гениальный скульптор! Бюст Пюви де Шаванна[37] его работы просто великолепен! В прошлом году Роден давал ужин в отеле «Континенталь» по случаю своего семидесятилетия, мне удалось туда попасть… Я обязательно приду в «Прокоп»!
Приятели беседовали еще долго. Морис Ломье с завистью говорил о своем кумире Гогене, который сбежал в Папеэте,[38] как он писал одному из своих друзей, устав от «вечной борьбы с глупцами». Мишель Форестье мечтал получить заказ на портрет Бальзака в полный рост, чтобы отказаться от ужина у Доде или Гонкура, сославшись на то, что завален работой.
Они не заметили, как один экипаж замедлил ход, и за его запотевшим стеклом мелькнул отороченный кружевом рукав женского платья.
Альфонс Баллю изнемогал от немоты, тоски и неизвестности. Как ему выбраться из этого темного сырого подземелья?! Он потерял счет времени и уже не мог бы сказать, как долго пребывает в заточении. Какой же он кретин! Как можно было сесть в тот экипаж!
Очнувшись, он обнаружил, что сидит, прислонившись спиной к неровной каменистой стене, с повязкой на глазах и связанными запястьями и щиколотками. Он напряг слух. Сколько их, похитителей? И где они? Альфонс понял, что должен освободиться во что бы то ни стало! Или хотя бы оставить какой-то знак… на случай, если его будут искать. Но где же бумажник, ключи, носовой платок, расческа? Он попытался, насколько это было возможно, ощупать свой пиджак. Пусто. Его обчистили! Ботинок! Он может оставить здесь свой ботинок! Но щиколотки были так туго стянуты веревкой, что снять ботинок не получалось. Похитители скоро вернутся. Возможно, они потребовали за него выкуп! Тогда все пропало: платить за него некому, и его убьют. Альфонс ухитрился сдвинуть рукой повязку. Место, где он находился, напоминало овраг, заваленный ветками и каким-то мусором. Что это, лес? Или свалка? Он пригляделся: невдалеке, под кустарником, виднелось какое-то светлое пятно. Быстрее, быстрее, надо действовать, пока они не… Карточка! Быть может, это его единственный шанс спастись! Изгибаясь ужом, двумя пальцами извлек карточку из кармана, дополз до пятна. Это была книга. Спина затекла, все тело болело. Еще одно усилие! Ему удалось положить карточку на раскрытую страницу книги и подпихнуть ее ногой под кучку опавших листьев. Теперь надо быстро вернуться на место и поправить повязку.
Потом его подхватили за руки и за ноги и бросили в подвал без окон. Там была печка, которая совсем не грела. Кормили дважды в день черствым хлебом и похлебкой, которой побрезговала бы и собака. И постоянно твердили, что скоро освободят, что не надо отчаиваться, что как только выяснят, чем именно он может быть полезен, его отпустят. Альфонс решил, что скорее сможет выпутаться, назвавшись важной шишкой. Но поможет ли ему эта хитрость? Вот в чем вопрос…
Виктора одолевали мрачные мысли. Когда Таша ушла из дома с Морисом Ломье, он захандрил, в очередной раз теряя веру в их счастливое совместное будущее. Но потом взял себя в руки и, рассудив, что спасение в работе, оседлал велосипед и отправился в лавку. Там он воспользовался отсутствием Жозефа, чтобы рассортировать и спокойно разложить по порядку тома. Кэндзи не было видно, что означало, что он поздно лег. Виктор догадывался, что могло быть тому причиной, но предпочитал делать вид, будто ничего не замечает.
Ему не суждено было долго пробыть в одиночестве: горбатый хромой старик, бывший учитель химии из Коллеж де Франс, появился на пороге.
— Здравствуйте, мсье Мандоль, как поживаете? — любезно приветствовал его Виктор.
— Как поживаю? Да я чуть не отдал концы на набережной Малакэ во время этого чудовищного урагана! С окрестных домов срывало черепицу, и она падала прохожим на головы! Видите шрам возле правого глаза? Еще чуть-чуть, и я бы окривел!
— Да-да, — сочувственно покивал Виктор, — ураган нанес огромный ущерб, кровельщикам будет много работы.
— По меньшей мере пятеро погибли и сотни ранены. Ураган вырывал с корнем платаны, подбрасывал их в воздухе; поднятые в воздух обломки разбивали окна и черепицу на крышах! А лодки прачек[39] разнесло в щепки. Я сам видел их на парапете! До сих пор я был уверен, что такое бывает только в романах Гюстава Эмара.[40]
— А мне пришли на ум романы Поля Бурже, который преклоняется перед страданием и верит в его очистительную силу. А вот доктор Анкосс[41] утверждает, что у парижан столько капризов и прихотей, что они в конце концов слились в единый поток отрицательной энергии и вызвали ураган, — возразил Виктор.
— Этот Папюс осел! Но я пришел сюда не для того, чтобы вывести его на чистую воду. Получили вы наконец монографии Шевреля?[42]
Виктор мысленно взмолился о помощи. Но к его радости, дверь магазина открылась, и вошла консьержка. Правда, вид у нее был отнюдь не благодушный.
— Это вы во всем виноваты! — напустилась она на Виктора. — Это из-за вас они встретились!
— Добро пожаловать, мадам Баллю! Простите, кто «они»?
— Старьевщица, приманившая моего кузена старинными военными медалями! И не говорите мне, что вы не знаете Александрину Пийот, эту базарную бабу с рыжими патлами!
Мсье Мандоль ехидно ухмыльнулся. Виктор отошел к камину и сделал вид, будто смахивает пылинку с бюста Мольера.
— Это уже слишком! — гремела Мишлен Баллю. — Альфонс рассказал мне, как однажды, когда он бродил по аукционному залу, вы познакомили его с этой Пийот! Она просекла, что за военные побрякушки он отдаст все что угодно, и впарила ему медали, заявив, что они якобы принадлежали зятю президента Жюля Греви,[43] который продал их из-под полы, чтобы выплатить долги!
— Этот скандальный случай давно в прошлом, — заметил мсье Мандоль.
— А ваш кузен давно уже вышел из детского возраста и волен тратить деньги по своему усмотрению, — возразил Виктор.
— Держу пари, эти медали фальшивые! А ваша Пийот хочет заполучить моего Альфонса!
— Я не имею никакого отношения к похождениям мсье Баллю. С чего вы взяли, что между ним и старьевщицей что-то есть?
— С чего я взяла?! Да с того, что, во-первых, Александрина Пийот позавчера выманила Альфонса из дома, и он не вернулся ночевать в свой пансион. И потом… интуиция меня никогда еще не подводила!
Виктор раздраженно закатил глаза, думая о том, как избавиться от крикливой консьержки, и не заметил, что спасение было рядом: мимо него в заднюю комнату тихонько пробрался Кэндзи. В шкафу, где он хранил экзотические вещицы, привезенные в качестве сувениров, между татуировочной иглой и флягой из тыквы с геометрическим рисунком лежал продолговатый предмет, упакованный в папиросную бумагу. Кэндзи развернул его и увидел бледно-голубой шейный платок, к которому булавкой была приколота записка: «Пусть он согреет тебя, любимый». Подписи не было, но он узнал почерк Джины и, взволнованный, уткнулся лицом в платок, вдыхая аромат знакомых духов любимой женщины.
— О, я не намерена соперничать с Генриеттой Кудон, якобы заручившейся поддержкой архангела Гавриила и предсказавшей торнадо! Но когда речь идет о мужчинах, в чутье мне не откажешь! Когда мой покойный супруг Онезим собрался завести интрижку со служаночкой с третьего этажа, я два дня не выпускала его из дома! — похвастала мадам Баллю.
— Скажите, чего вы хотите от меня? — устало взмолился Виктор. — Чтобы я взял вашего кузена под стражу?
— Зачем? А вот если бы вы сходили на улицу Друо и что-нибудь о нем разузнали… Вы ведь наверняка покупаете книги у этой старьевщицы…
— Мсье Легри, вы так и не ответили на мой вопрос о монографиях, — вмешался мсье Мандоль. — Я полагаю, труды Шевреля должны пользоваться популярностью. А раз так, вы обязаны иметь их в вашей лавке!
— Что ж, раз теперь у меня есть две причины, чтобы отправиться к мадам Пийот, я загляну в аукционный зал прямо сегодня, — пообещал Виктор.
Когда посетители наконец удалились, Кэндзи, в новом шейном платке, отважился покинуть свое убежище.
— Почему бы вам не отправиться туда уже сейчас? Мели тем временем приготовит нам телячьи мозги под соусом. Если не ошибаюсь, вы без ума от этого блюда.
— Но у нас есть другие дела…
— Жизнь слишком коротка, но не стоит становиться рабом времени, — заявил Кэндзи, указывая Виктору на дверь.
У торгового павильона сновали обивщики мебели, одна за другой подъезжали подводы с товарами, которые сразу несли к оценщику.
Виктор терпеть не мог суету и тесноту Кур-де-Массакра. Он вошел в зал, который остряки окрестили Свалкой, надеясь найти Александрину Пийот, или, как ее здесь звали, Тетушку, в этом чистилище, предназначенном для распродаж вещей умерших или разорившихся парижан. Траченные молью ковры, портняжьи манекены, зеркала и посуда из поддельного мельхиора… Около двадцати торговцев, вытянув шеи, ходили вдоль узкой комнаты, рассматривая предложенный товар, но среди них не было ни одной женщины.
Виктор решил подняться на второй этаж и заглянул в зал 13, где продавали часы, фаянс, гравюры, драгоценности и хрусталь. Тут было много экспертов и библиофилов, господ почтенного возраста в рединготах и цилиндрах, в очках и с орденскими ленточками. Виктор узнал среди них некоторых клиентов книжной лавки «Эльзевир», членов научных обществ и академиков. Они уже направлялись к выходу из зала, а значит, торги только что закончились.
«Что ж, если тетушка не здесь, я догадываюсь, где она может быть», — подумал Виктор, которого забавляла мысль о том, что Альфонс ухлестывает за женщиной, которая старше его на пятнадцать лет.
Он поднялся вверх по улице Шоша к знакомому бистро. Пятеро перекупщиков, среди которых была женщина с огненными волосами, пили пиво. До официального начала торгов они договаривались купить несколько лотов, а во время аукциона постоянно поднимали ставки, чтобы товар не ушел к другим покупателям. Участники отказывались от лота из-за слишком высокой стоимости, и он доставался одному из заговорщиков, а тот уступал соучастником кое-что из своей добычи. Вот и сейчас какой-то тощий суетливый субъект пытался оторвать от пола два бронзовых светильника.
— Фальшивая бронза, двенадцать франков. Кто даст больше? Я, Жозефин Гро, предлагаю четырнадцать. Мсье Алибер — шестнадцать, мадам Пийот — семнадцать, я даю восемнадцать с половиной, раз, два… — Он стукнул по столу вилкой. — Продано Жозефину Гро.
— Мсье Легри! Идите же к нам! — воскликнула Александрина Пийот, завидев Виктора. — Я расскажу вам последние сплетни. Мсье книготорговец, — объяснила она собравшимся. — Угадайте, что нашел кюре в томике Корнеля, который только что купил за кусок хлеба? Облигацию, которая позволила одному из его молодых прихожан избавиться от долгов отца.
— Этот священник наверняка попадет в рай, — заметил Виктор.
— А я как-то раз обнаружил стофранковую купюру в учебнике светских манер, — прошептал старик с моноклем.
— Александрина, у вас случайно нет текстов Шевреля? — спросил Виктор.
— Того, который дожил до ста лет? Возможно. Надо вернуться в свою нору и поискать. У меня там столько книг…
Тетушка была дородной женщиной лет пятидесяти с такими густыми пышными волосами, что когда она затягивала их в пучок, казалось, будто у нее к голове пришпилен небольшой мячик. Зимой и летом она носила черную вязаную шаль. Обладая коммерческой жилкой, она умела выгодно сбыть любой товар, но при этом не жадничала и жила очень скромно, в небольшой квартирке неподалеку от Кур де Роан.[44] Нора, о которой упомянула мадам Пийот, представляла собой старый сарай, который она приспособила под склад и вот уже лет тридцать держала там книги и безделушки, придерживаясь принципа, что на всяк товар рано или поздно найдется покупатель. Она ни на чем конкретном не специализировалась и продавала все подряд: подсвечники, украшенные эмалью, монеты, медали, — одним словом все, что могло привлечь хоть какого-нибудь простофилю.
Обычно сделка происходила примерно так:
— Сколько стоят эти часы, Тетушка?
— Они принадлежали Наполеону III. Полюбуйтесь на циферблат, какая красивая чеканка! Эти часы были на императоре во время его пребывания в городе Седане. Для вас — сто пятьдесят франков, почти даром.
— Да вы что?!
— Не нравится? Очень жаль…
Жертва сопротивлялась, умоляла, колебалась, но в конце концов платила сто франков за позолоченные карманные часы, стоившие на самом деле не больше пятнадцати.
Виктор взял экипаж, за что Александрина Пийот, которую мучил ревматизм, была необычайно признательна, и они всю дорогу болтали. Виктор все не осмеливался завести разговор на интересующую его тему. Ему было неловко расспрашивать ее об Альфонсе Баллю, и он решил, что благоразумнее вообще отказаться от этой мысли.
— Вы так предупредительны, мсье Легри, и в благодарность, помимо книг Шевреля, на которые вы получите скидку, я покажу вам еще одну необычную вещицу. Мне ведь прекрасно известна ваша слабость: стоит вам увидеть что-то загадочное, как вы делаете стойку, словно охотничий пес.
Извозчик привез их к перекрестку де Бюси. Они прошли пассаж дю Коммерс — грязноватый переулок, тянувшийся между задними дворами жилых домов, котельными, мастерскими, газетными киосками и бакалейными лавками. Когда шли мимо дома 9, Виктору стало не по себе: ведь именно здесь в 1790 году доктор Гильотен опробовал на овцах свое изобретение — машину для отрубания голов. В старинной башне времен Филиппа-Августа[45] теперь расположилась мастерская слесаря.
От пассажа дю Коммерс было рукой подать до Кур де Роан. Тесную площадь обступили потемневшие от времени особняки XVI–XVII веков, некоторые из которых были такими старыми, что, казалось, не могли стоять прямо и старались прислониться к соседу. Несмотря на очевидную бедность здешних жителей, на подоконниках верхних этажей весело цвели левкои, а в клетках щебетали птицы.
На одном из домов висело объявление:
Виктору стало понятно, почему у некоторых прохожих в волосах застряли посеребренные веточки и нитки.
В одном углу проходного двора были выставлены пустые бочки — видимо, из крошечного трактира с террасой, увитой чахлым вьюнком, в другом валялась ржавая утварь, трухлявые оконные рамы и печные трубы.
У сарая Тетушки, расположенного на первом этаже здания эпохи Людовика XIII, сохранилась «подставка для мула» — возможно, единственная сохранившаяся в Париже. Этот невысокий металлический треножник когда-то служил для того, чтобы какой-нибудь толстый монах или пожилой профессор Сорбонны могли без посторонней помощи забраться в седло. У порога мастерской столяра щенок резвился в стружках, пахнущих хвоей.
Квартира старьевщицы располагалась на втором этаже: там, дома, Александрина Пийот хранила самый ценный товар, который предлагала только серьезным клиентам. Виктор не раз приобретал у нее, не торгуясь, редкие книги и фотографии, в том числе три снимка Гюстава ле Гре.[46]
Если сарай Тетушки был похож на свинарник, то ее двухкомнатная квартирка сияла чистотой. Стены, кровать и три кресла с кретоновой обивкой были словно из кукольного домика. На полках стояли горшки с анютиными глазками и резедой, фарфор и книги с золотым обрезом; к каждой был прикреплен ярлычок с указанием цены. Виктор с интересом стал разглядывать эти сокровища, но вскоре разочарованно отметил, что редких и действительно ценных томов среди них нет. И все же, хотя это был второсортный товар, распродав его, Тетушка Старьевщица могла бы несколько месяцев провести на курорте. Но она не собиралась оставлять свое занятие, понимая, что без него ее жизнь потеряет смысл.
— Торговля — моя страсть. Каждое утро я повторяю себе: «Ну уж сегодня ты точно добудешь нечто небывалое!». Я верчу в руках старинные вещицы из Кур де Массакр, хожу по залам, и порой та или иная вещь словно шепчет мне: «Мы созданы друг для друга, забери меня…» Чашечку кофе, мсье Легри?
Она принесла к кофе тарелочку лукума, вытащила откуда-то из складок юбки кисет и свернула папироску, лукаво поглядывая на Виктора. Потом повернула ключ в ящике письменного стола, достала оттуда коробочку из-под мигренина и приоткрыла ее.
— Вашу руку, пожалуйста.
Виктор повиновался, и хозяйка положила ему на ладонь крохотную книжечку.
— Это что, сделано для ребенка? — спросил он.
— Рассмотрите хорошенько.
Пять бумажных лент были сложены гармошкой и грубо сшиты, так что получилась крошеная записная книжка в пять сантиметров длиной и четыре шириной. Обложкой послужил папирус, испещренный иероглифами, на обратной стороне неразборчиво нацарапан адрес.
— Мне стало интересно, что означают эти формулы, — объяснила Александрина Пийот.
Виктор раскрыл книжечку: она была вся заполнена цифрами, знаками сложения, процентами и латинскими терминами.
— Ваша миниатюра чем-то пахнет… С каких это пор вы ловите рыбу?
— Эту книжечку при мне достали из рыбьего брюха, а точнее из карпа. Как он ее проглотил — загадка!
— Это было давно?
— В четверг. Я как обычно обедала в «Уютном уголке». Хозяйка трактира, Аделаида Лезюер, — моя приятельница. Это было в тот самый день, когда случился ураган. К счастью, когда он начался, я уже была дома.
Виктор снова задумчиво пролистал блокнот. Страницы были расчерчены как в расчетной книжке. На одной он увидел надпись:
На других были записаны полустертые цифры, и только два слова целиком:
— Какая-то тарабарщина! Ясно одно — эти листочки не имеют никакой ценности и их не так давно скрепили. Боюсь, никто не захочет пополнить свою библиотеку книгой, даже такой миниатюрной, если она воняет рыбой.
— Мсье Легри, вы что, пытаетесь заговорить мне зубы, чтобы получить ее задаром? На вас не похоже! Впрочем, я не собираюсь с ней расставаться. Она будет моим талисманом. Можете смеяться, но я убеждена, что у вещей бывает несколько жизней. Конечно, эти каракули не такие древние, но мой мизинчик нашептывает мне,[47] что тут кроется какая-то тайна. В детстве я читала сказку о карпе, проглотившем волшебное кольцо. Эти буквы… А вдруг, если правильно их произнести, можно вызвать черта?
Сказав это, она надолго умолкла. Виктор тоже не говорил ни слова. В комнате стояла такая тишина, что шум во дворе казался громче, чем обычно. Там звучали смех и веселые голоса, крики молочника, расхваливающего свои сыры и масло…
Виктор напомнил мадам Пийот про монографии Шевреля.
— Заходите денька через два-три. Если я не найду их здесь, они наверняка внизу, а если они там, то чтобы их найти, мне понадобится время, а главное — силы. Что касается записной книжки, надеюсь, вы не сердитесь на меня, мсье Легри. Я так же любопытна, как и вы, и мне ужасно хочется узнать, что означает эта тарабарщина. Я обратилась за помощью к вашему знакомому, коллекционеру медалей, но, увы, он не сумел помочь.
— Вы имеете в виду Альфонса Баллю? Так вот в чем дело! — и Виктор расхохотался. — Представляете, его сестра, которая работает у нас консьержкой, заподозрила, что он… состоит с вами в интимной связи.
Виктор ликовал: без всяких усилий с его стороны ему удалось выполнить просьбу мадам Баллю. «Правда сама идет ко мне в руки», — самодовольно подумал он.
— Да ну?! Нужен мне этот чинуша из военного министерства! Вы же его видели — тощий, как швабра, начищенный, как ружье новобранца, и неуклюжий, как медведь! Если б я и захотела завести интрижку, то выбрала бы кого-нибудь посимпатичнее. Да только я давно пришла к заключению, что от мужчин одни проблемы.
— Мужчины то же самое говорят о женщинах… Мадам Пийот, может, вы разрешите мне скопировать то, что написано в этой таинственной книжице?
— Почему бы нет, мсье Легри! Я вас уважаю и доверяю вам. Эх, была бы я годика на три-четыре помоложе…
Виктор ее уже не слушал: он старательно переписывал в свою записную книжку каждую букву и цифру, уверенный, что загадка заинтересует и Жозефа.
Перед уходом он попросил разрешения помыть руки: ему показалось, что и они пропитались резким запахом рыбы.
Бютт-о-Кай просыпался. Жан-Пьер Верберен шел по немощеной улице, вдоль которой струился ручеек грязной воды, а на стенах домов мелькал дрожащий свет газовых фонарей. Кое-как залатанные, эти стены грозили в любую минуту рухнуть прямо у вас на глазах. Женщина выплеснула помои прямо перед домом, хлопали двери, кричали младенцы, на старом деревянном ящике кукарекал петух. На улице Барро слышалась смачная ругань — это угольщики и поденщики расходились по домам после ночной смены.
Из заводских труб шел серый дым. Телеги молочников грохотали по улицам. Освященные керосиновыми лапами лавки. Громыхание омнибуса…
— Что это за бульвар? — обратился Жан Пьер к молодому рабочему, что спешил на завод с сумкой через плечо и корзиной с обедом в руке.
— Бульвар Италии, — ответил тот.
Жан-Пьер Верберен понял, что его цель близка. Ему очень не хотелось выходить из дома, и он буквально заставил себя отправиться на улицу Корвизар. Ему было стыдно, что он подвел Бренголо, и он хотел искупить свою вину. Записка, которую должен был доставить Шарло, с объяснениями и приглашением отведать фасоль с бараниной в воскресенье у Брансионских ворот, не дошла до адресата: мальчишка не застал Бренголо дома.
Жан Пьер Верберен сразу узнал поместье, описанное Бренголо. Оно было обнесено высокими стенами, и Жан-Пьер колебался. Войти означало без спросу вторгнуться на чужую территорию, да и подниматься с больной спиной по полуразвалившимся ступеням — нелегкая задача. Но тут он заметил дыру в стене, сквозь которую виднелся запущенный сад. Пригнувшись, Жан Пьер пролез в нее и ступил на траву.
Он шел очень медленно, хватаясь за ветки, обходя корни и осторожно спускаясь по склонам. А на берегу пруда поскользнулся на глине и плюхнулся на живот.
Поднялся на ноги Жан Пьер с трудом. Мокрые брюки прилипли к бедрам, холод проникал под одежду, ныла спина, но он не мог уйти, не извинившись перед приятелем. И упрямо продолжил путь.
Углубившись в рощу, он вдруг почувствовал, что ему стало не по себе. Казалось, за ним кто-то наблюдает. Он резко обернулся. Никого. Только потрескавшаяся статуя Девы Марии. Невдалеке, на островке посреди водоема возвышалось что-то непонятное, чуть дальше виднелось что-то вроде хижины, сложенной из камней и веток… Не это ли дворец Бренголо?
Верберен устремился к хижине, как потерпевший кораблекрушение к спасательному плоту. Сейчас он согреется и выпьет чашечку кофе, слушая дружеские упреки.
Каково же было его разочарование, когда он обнаружил, что лачуга явно пустует уже не первый день! Может, он пришел не туда? Однако все соответствовало описанию Бренголо. Или заблудился в предрассветных сумерках? Нет, все точно: он хорошо помнил и адрес, и описание местности.
Жан-Пьер повернул обратно, но в последний момент заметил пень и, кряхтя от боли, перешагнул через него. Не задерживаясь, прошел мимо каменных львов-привратников, охранявших вход в поместье, и направился к низенькому домику с наспех залатанной досками дверью, решив, что это и есть жилище Бренголо.
— Точно. Скорее всего, он перебрался сюда после урагана.
Он попытался открыть дверь, но все усилия оказались тщетными, она не поддавалась. Только сейчас Жан-Пьер заметил замок.
Он окликнул друга. Ответом ему была тишина.
Верберен пошел прочь, внимательно глядя под ноги и стараясь больше не падать. Из-под кучки опавших листьев выглядывал бумажный прямоугольник. Это была раскрытая книга, лежавшая домиком. Он поднял ее и повертел в руках: «Песнь нищих» Жана Ришпена.
— Это же книга Бренголо!
Книга была открыта на стихотворении «Кровавая идиллия». К странице прилипла рекламная карточка салона-парикмахерской. Но что это? Какие-то пятна…
— Похоже на ржавчину или… на кровь! — выдохнул Жан-Пьер.
Его охватил ужас. С Бренголо случилось что-то страшное! Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что надо немедленно бежать отсюда, но ведь Бренголо его друг… Жан-Пьер поборол страх и решил осмотреть все вокруг. Кое-как он перелез через разрушенную часть стены и направился к каменным львам. Увидев узкий ров, пошел вдоль него, с трудом сохраняя равновесие. Здесь его ждала еще одна находка: перочинный нож.
— Боже мой! На рукоятке выгравировано сердечко! Это ножик Бренголо.
Ужас охватил все его существо. Верберен вздрогнул и испуганно огляделся.
Бежать! Надо немедленно бежать отсюда!
Эфросинья Пиньо мыла витрину книжной лавки «Эльзевир».
— Сейчас, когда фонари уже погасили, если еще и стекла останутся заляпанными, никто не разглядит, что у нас продается, — ворчала она, выжимая тряпку, с которой стекала грязная вода.
— Да хватит тереть стекла, и так все видно! — засмеялась Мишлен Баллю, подходя. — Вы отлично постарались, чего не скажешь о мсье Легри. Я на него в обиде.
— Да как у вас язык поворачивается говорить такое?! Благодаря ему вы сохранили свою комнату, да и в мансарду он вас пустил!
— Так и есть, но речь не об этом. Вы ведь, наверное, слышали, мой кузен Альфонс бесследно пропал! У меня комок к горлу подкатывает, когда я думаю о том, что с ним могло случиться! Я обратилась за помощью к мсье Виктору, и что? Ничего!
— А может, мсье Баллю выполняет какое-нибудь ответственное задание? Он ведь человек служивый, а у военных принято держать язык за зубами… Вы, небось, слышали про эту странную историю?
— Какую еще историю?
— Про Альфреда Дрейфуса, которого подозревают в шпионаже.
— Что значит «подозревают»? Альфонс говорит, он действительно изменник и заслуживает не разжалования и ссылки, а смертной казни!
— В прошлом году его сослали на Чертов остров.[48] Мсье Легри и мсье Мори обсуждали вчера вечером статью, где говорится, что Дрейфуса обвинили несправедливо, и упоминается о каком-то секретном документе, закодированном послании, которое немецкий военный атташе переправил в Италию, мол, чертов Дрейфус становится слишком требовательным. «Дело тут нечисто», — сказал мсье Мори.
— Нечисто? Говорят, в этих документах содержится неопровержимое доказательство!
— А в статье написано, что, хотя эту записку, и передали в Военный суд, адвокаты ее не видели. Значит, можно предположить, что дело сфабриковано… По крайней мере так полагают мсье Легри и мсье Мори. А мой Жозеф повторяет их слова как попугай! Мне это не нравится. Я прошу его быть осторожнее, а он посылает меня к черту!
Она выжала тряпку над ведром.
— Вполне естественно, что ваш сын разделяет их взгляды, ведь жена и теща мсье Легри — его родственники, — заметила мадам Баллю.
Рука Эфросиньи с тряпкой застыла у оконного переплета.
— Да, но сам-то Жозеф шарантонец, по моей линии, а по отцу вообще потомственный голландец из Гронингена.
— Да, а мадам Таша и ее мать — они ведь еврейки, как и Дрейфус, не так ли?
— Ничего подобного! Мадам Легри — француженка, пусть только по мужу, мадам Херсон — русская, а Альфред Дрейфус — эльзасец. Вы имеете что-то против русских и эльзасцев?
Мишлен Баллю возмущенно выдохнула.
— Эти иностранки — еврейки, и Дрейфус тоже!
Эфросинья с грозным видом нависла над консьержкой. Она была крупнее и выше ее на голову. Мишлен Баллю съежилась.
— Если так рассуждать, то моя внучка Дафнэ — тоже иностранка, поскольку моя сноха Айрис наполовину англичанка, наполовину японка! И с теми, кому это не нравится, я готова разобраться!
— Но я ничего такого не имела в виду, — пошла на попятную консьержка, — я лишь сказала, что…
— Впредь думайте, прежде чем соберетесь что-то сказать, мадам Баллю! — Обе вздрогнули от неожиданности, услышав голос Жозефа.
— Успокойся, котик, мадам Баллю оговорилась, — поспешно сказала Эфросинья.
— У меня с собой заметка Эмиля Золя, напечатанная в «Фигаро» 16 мая. Я вам ее зачитаю, — заявил Жозеф. — «Мы готовы разрушить границы, мечтаем о содружестве народов… говорим, что все мы — братья, хотим избавить людей от нищеты, объединиться в сострадании к ним! Но есть среди нас горстка дураков и интриганов, которые кричат каждое утро: “Смерть евреям!”».
Жозеф читал страстно, голос его дрожал, и прохожие настороженно замедляли шаг. Эфросинья застыла от ужаса, но не решалась прервать его. Мадам Баллю готова была провалиться сквозь землю.
Закончив читать, Жозеф добавил:
— Мама, вытри поскорее стекла! мы там, внутри, чувствуем себя как в баке для кипячения белья! — И тут он заметил покупательницу. — О! Здравствуйте, мадам де Реовиль, прошу вас, заходите, я придержу дверь!
Бывшая мадам де Бри поднесла к глазам лорнет и высокомерно, словно сеньора своих вассалов, окинула взглядом всех троих. Ее лицо, и без того почти неподвижное из-за одностороннего паралича, казалось, окончательно окаменело. Ее теперешний супруг, полковник де Реовиль, вдалбливал ей: те, кто осмелится, вопреки исчерпывающим доказательствам, оспаривать тот факт, что капитан Дрейфус — предатель, враги Франции. Она пришла в книжную лавку «Эльзевир», чтобы заказать «Разочарованное сердце» Эдуара Дельпи,[49] но, услышав пламенную речь Жозефа, отказалась от своего намерения и молча прошла мимо магазина.
— Это, наверное, из-за погоды, — растерянно пробормотал Жозеф. — Похоже, собирается гроза, и нервы у всех шалят.
— Жожо, не сердись на Мишлен, у нее нет новостей от кузена, и это ее беспокоит. Ей бы так хотелось, чтобы мсье Легри помог ей и наведался к одной особе, торгующей антиквариатом…
— А сколько лет мсье Баллю? — спросил Жозеф.
— Тридцать четыре, — ответила консьержка.
— В таком случае, он сам отвечает за свои поступки. Если бы счел нужным, он прислал бы вам записку. Ну хорошо, — смягчился он, заметив слезы на глазах мадам Баллю, — я напомню Виктору про вашу просьбу, как только он почтит нас своим присутствием. Опять опаздывает…
— Осторожно! — схватила его за руку консьержка. — К нам идет Примолен, она всегда подслушивает… Здравствуйте, мадам Примолен, как ваше люмбаго, вам уже лучше? — заискивающе осведомилась она.
Виктор энергично крутил педали. Ему хотелось только одного — ехать куда глаза глядят, пытаясь убежать от своих страхов, от себя самого и даже от своей любви к Таша, потому что любовь эту разъедала ревность. Быстрая езда словно очищала его, ветер бил в лицо, и Виктору казалось, что он становится другим человеком.
Он мчался на набережную Малакэ в надежде наверстать время, потраченное на починку проколотой шины. Жозеф опять обвинит его в том, что он забросил работу в лавке. И будет прав. Если любовь к книгам и не ослабла в нем, с ней теперь соперничали не только увлечение фотографией, но и интерес к синематографу. Он нащупал бумажник, где лежал заветный кусочек картона:
Виктор был вчера в синематографе, но ему хотелось посмотреть все еще раз. Сюжеты коротеньких фильмов были очень простыми — это мог быть завтрак малыша, партия в карты или снос стены, которая, о чудо, тут же вырастала заново. Виктора потряс этот удивительный эффект. А в ленте, снятой в кузнице, с экрана внезапно повалил дым! Виктор предвкушал новые незабываемые впечатления: Жорж Мельес обещал показать в театре «Робер-Уден» эпизоды, которые снял в своем владении в Монтрее и в Нормандии летом с помощью кинетографа.[50]
Насвистывая мотив «Хабанеры» Эммануэля Шабрие,[51] он вошел в книжную лавку и, оставив велосипед в задней комнатке, проследовал к покупателям. Эфросинья Пиньо и Мишлен Баллю уже удалились: первая, взяв корзинку, пошла на рынок, вторая была вынуждена отправиться мыть ступени. Жожо беседовал с бывшим преподавателем химии из Коллеж де Франс, только что избавившись от будущего инженера, который искал книги о строительстве мостов и дорог.
— Рад видеть вас обоих! — приветствовал и Виктор. — Жозеф, вчера вечером я не успел показать вам кое-что любопытное. А на вас, мсье Мандоль, я очень рассчитываю…
— Речь пойдет о монографиях Шевреля?
— Нет, о загадочных формулах. Я переписал их из одной книжицы, которую показала мне дама. Она как раз обещала достать то, что вы ищете. Мсье Мори наверху?
— Он изучает последние поступления от букинистов, — сообщил Жозеф.
— Очень хорошо! — обрадовался Виктор. Он открыл свой блокнот и рассказал озадаченным слушателям, что формулы были записаны в крошечной книжечке, которую извлекли из желудка карпа.
— Бессмыслица! — пробормотал Жозеф.
— Минутку… Вы позволите? — Мсье Мандоль выхватил у Виктора блокнот и поправил пенсне.
— Что означают эти слова?
— Все очень просто, мсье Легри, это латынь:
— А что означает
—
— А это
— Неужели вы признаете свое поражение, Жозеф? Ведь криптограммы — ваше любимое развлечение!
— Хорошо, тогда дайте мне на время этот ценный документ.
Виктор неохотно повиновался, надеясь, что в блокноте нет ничего такого, что он не хотел бы показывать окружающим.
— Благодарю вас за помощь, мсье Мандоль.
— Не стоит. Лучше побывайте еще раз у той дамы — не знаю ее имени…
— Александрина Пийот, так называемая Тетушка…
— Знакомое имя! Я слышал его от мамы! — воскликнул Жозеф. — Мишлен Баллю подозревает, что ее кузен переехал к ней жить. Мы-то считаем, что Альфонс имеет право сам устраивать свою жизнь, но мадам Баллю, когда чем-то раздражена, становится просто невыносимой! Вы бы слышали, что она сейчас говорила на улице…
— Нет-нет, не продолжайте, Жозеф! Мне не хочется омрачать такой чудесный день: смотрите, небо прояснилось! Я воспользуюсь этим, чтобы нанести визит мадам Пийот. Если повезет, у меня есть шанс застать ее дома.
— Мне тоже пора, — сказал мсье Мандоль, — меня ждут в Коллеж де Франс. Я рассчитываю на вас, мсье Легри.
Бывший учитель вышел, и дверь за ним закрылась, звякнув колокольчиком. Жозеф устало закатил глаза.
— Как же он мне надоел со своим Шеврелем! А вы тоже хороши! Это неслыханно! Вы провели здесь всего пять минут и снова удираете! — возмущенно воскликнул Жозеф.
— Послушайте, разве не вы только что просили, чтобы я помог мадам Баллю? Боюсь, я опять проколю шину, так что лучше пешком… Я доберусь туда минут за двадцать. Присмотрите за моим велосипедом.
— Услуга за услугу: у вашей сказки о цветке есть продолжение? Я начал рассказывать ее Дафнэ, и она тут же заснула. Что там было дальше?
— Да я уже забыл, о чем там речь, — растерялся Виктор.
— Об уродливом цветке, который отправился навстречу солнцу.
Виктор почувствовал себя Шахерезадой.
— М-да… Когда безобразный цветок вернулся, он стал неслыханно красив! Пчелы слетались к нему, радостно жужжа. Бабочки, привлеченные его чудесным ароматом, наперебой махали над ним крылышками… Э-э-э… Жозеф, это смешно! Неужели вы всерьез хотите, чтобы…
— А как вы думали?! Мне тоже надо иногда отдыхать! Если не буду высыпаться, я стану для вас бесполезен. А ваша сказка действует на мою дочку лучше, чем успокаивающая микстурка.
— Ну спасибо.
— Да не за что, это чистая правда! Итак, безобразный цветок стал безумно счастлив…
— До поры до времени. Потому что через несколько дней он осознал, что из-за такой бешеной популярности у него не остается ни единой минутки на себя. Поэтому, когда дуновением ветерка его пригнуло к тонкой былинке, он спросил у нее: «Скажи, как тебе удается быть такой маленькой?». И она ответила: «Все очень просто, я дружу с луной». Вот и все, вы довольны, Жозеф?
— Я понял, это бесконечная история…
— Конечно! Вы и сами можете сочинить такую.
Виктор неторопливо шел по пассажу дю Коммерс. Напротив дома 8 в 1794 году располагался читальный зал вдовы де Бриссо, где были собраны труды по юриспруденции, принадлежавшие когда-то ее мужу-жирондисту. Когда его повесили, вдова с сыном находилась под наблюдением полиции. Недалеко от читальни стоял дом, где в 1793 году Марат писал свои статьи, подписывая их словами «Друг народа». «Казалось, все это происходило вчера», — думал Виктор, представляя себя одним из революционеров, арестованных за распространение запрещенных памфлетов.
Он очнулся от размышлений лишь у Кур де Роан. Под окнами домов росли каштаны; лошади жевали в стойле сено.
Из сарая с приоткрытыми створками высыпали полосатые котята, а за ними — кошка.
«Кажется, мне повезло: не придется идти на улицу Друо», — подумал Виктор. Все говорило о том, что Тетушка дома.
Он заглянул в сарай. После яркого света глаза не сразу привыкли к полумраку, но, приглядевшись, он увидел там и пыльную модель трехмачтового парусного судна, и амфору без ручки, и чучело выдры, и букетики искусственных цветов, и глобус…
— Тетушка! — крикнул он.
Ему почему-то стало не по себе, словно среди старых вещей бродили тени их бывших хозяев, готовые окружить незваного гостя и бросить в темницу, где он будет прозябать до самой смерти.
Виктор поспешил выйти. Вид тощих кошек, растянувшихся на солнышке, его немного успокоил. Сложив руку козырьком, он поднял взгляд на окна второго этажа. Увы, они были занавешены, и он смог различить лишь стоявшие на подоконнике горшки с геранью.
Поднявшись, он постучал, подождал немного и, не получив ответа, повернул ручку. Дверь отворилась. Войдя, он споткнулся о скамеечку для ног и раздраженно отшвырнул ее в сторону. Ему вспомнилась неприятная сценка из детства: когда ему было шесть лет, он проснулся среди ночи, побежал в спальню родителей и, ворвавшись туда, наткнулся на сервировочный столик. Грохот, крики, ярость отца…
Виктор прошел в комнату мадам Пийот. Сквозняк шевелил занавески на приоткрытых окнах. В мягком полумраке полки вдоль стен, заставленные безделушками и коробочками, казались геометрическим орнаментом, нарисованным прямо на обоях. На пол спланировал какой-то конверт. Виктор поднял его и, выпрямившись, вздрогнул, увидев силуэт, прислонившийся к сундуку.
— Вы здесь! Что вы задумали? Вы что, не слышали, как я стучал?
Тетушка медленно повернулась к Виктору. Он улыбнулся, радуясь, что застал ее дома, но через долю секунды его улыбка исчезла. Поза женщины была неестественной, и он вдруг понял, что ее ноги не касаются пола.
Этим осенним днем коридоры префектуры казались мрачнее и грязнее обычного.
Огюстен Вальми медленно поднимался по ступеням главного полицейского управления в свой кабинет, ранее принадлежавший инспектору Лекашеру, — невзрачное помещение с геометрическим темно-коричневым рисунком на обоях, который действовал Вальми на нервы. Единственное, что ему здесь нравилось, — это раковина, установленная под зеркалом с облезлой амальгамой.
Он шел по коридору бледно-зеленого цвета, когда услышал, как его окликнул дневальный.
— Господин инспектор, начальник управления приказал вам незамедлительно отправиться в Кур де Роан. Комиссару Перо из Шестого округа позвонили: некто обнаружил труп женщины в доме 12. Комиссар Перо побывал там и установил факт смерти. Он отправил туда двух своих полицейских, Шаваньяка и Жербекура, которые охраняют место преступления. Начальник настаивает, чтобы именно вы провели расследование.
— Но Шестой округ закреплен за Раулем Перо! Я занят по горло, скопилось много бумаг, которые нужно разобрать. Мое присутствие действительно необходимо?
— Я лишь передаю вам указания. Начальник уточнил, что тревогу поднял некий Виктор Легри, хорошо известный полиции нашего округа, и еще — что дело серьезное и не подлежит огласке.
Когда девять месяцев назад Огюстен Вальми принимал дела от инспектора Аристида Лекашера, тот предупредил его насчет Виктора Легри. Лекашер сообщил, что сей книготорговец имеет обыкновение соперничать с полицией. Мало того, что сует повсюду нос, мешая расследованию, — еще и совершает ошибки, которые всякий раз должны были бы привести к катастрофе, но почему-то все выходит наоборот: при помощи своего шурина или других лиц, а также благодаря необычайной удаче, он задерживает убийц с такой же легкостью, с какой первоклассный стрелок попадает в яблочко.
Огюстену Вальми было тридцать семь, и он успел прослыть талантливым сыщиком. Он тщательно следил за собой, отличался спокойным, даже флегматичным характером и никому не доверял. Когда Лекашер предупредил его о возможном вмешательстве Виктора Легри в дела полиции, Вальми лишь невозмутимо пожал плечами. Он был уверен, что проблем с сыщиком-любителем у него не возникнет. Значит, мсье Легри появился на сцене! В Кур де Роан погибла женщина, и это чертов книготорговец первый оказался на месте преступления.
Огюстен Вальми отправился туда незамедлительно. Его не покидало странное ощущение, будто он забыл что-то очень важное. Руки! Он собирался намылить их, когда ему передали приказ начальника. Не выполнив этот ритуал, Вальми чувствовал себя не в своей тарелке. Он развернул носовой платок и тщательно вытер пальцы. Затем изучил свое лицо в карманном зеркальце, поправил воротник, расчесал на пробор жесткие каштановые волосы и одернул рукава модного пальто из мягкой вигони.[53]
— Вы не передвигали мебель?
Еще не оправившись от волнения, Виктор молча покачал головой. Позвонив в полицию, он выпил бокал коньяку в небольшом кафе, а потом стоял у сарая Тетушки в ожидании своего давнего приятеля комиссара Рауля Перо.[54] Но того отстранили от расследования в пользу преемника Аристида Лекашера, нового инспектора, фамилия которого напоминала об известном сражении времен Революции.[55] При виде него Виктор отметил, что тот держится неестественно прямо, точно кол проглотил.
— Начнем с самого начала, мсье Легри. У вас была назначена встреча с мадам Пийот?
Здесь только что погиб человек, и смерть ощущалась так близко, что Огюстен Вальми умирал от желания поскорее вымыть руки. Если бы не этот книготорговец, он бы без колебаний вошел в квартиру, чтобы воспользоваться рукомойником.
— Сколько можно повторять: меня привела в этот квартал случайность, мадам Пийот обещала поискать для меня книги, которые нужны одному из моих клиентов, и вот…
— Признайте, любопытное совпадение, особенно если учесть ваше пристрастие к расследованию преступлений. Ваше присутствие на месте вероятного убийства не выглядит случайным.
— А вы не думаете, что это самоубийство?
— Скамеечка для ног наталкивает на подобную мысль. Но странный факт — она слишком далеко от трупа. Хотя… женщина могла оттолкнуть ее, когда затянулся узел. Поскольку вы утверждаете, что ничего не передвигали…
Виктор отвел взгляд от пронзавших его серо-голубых глаз инспектора и стал разглядывать три кресла, столик на одной ножке, кровать и полки вдоль стен. Сам он на всякий случай решил умолчать о том, что споткнулся об эту скамеечку. Инспектор задернул занавески, и холодный дневной свет, проникая сквозь прозрачный красноватый кретон, создавал в комнате тревожно-гнетущую атмосферу.
— Не понимаю, почему бы она могла покончить с собой? В последний раз, когда я с ней беседовал, она была весела и довольна жизнью.
— Мсье Легри, для вас было бы лучше, если бы мадам Пийот повесилась сама, потому что если ей кто-то помог, боюсь, вы будете главным подозреваемым.
— У вас нет никаких улик! Я пришел сюда к одиннадцати. Мой шурин и один из клиентов могут подтвердить, что до этого я полчаса находился в лавке. А тело мадам Пийот уже окоченело.
— Что ж, надеюсь, судебно-медицинский эксперт подтвердит ваши показания и установит, что смерть наступила до вашего прихода. Но меня смущает одна деталь: где вы были до встречи со своим помощником?
— Я покинул свой дом в половине девятого, но по дороге проткнул велосипедную шину и вынужден был заняться ее починкой.
— Это кто-нибудь может подтвердить?
— Откуда мне знать? В это время дня по бульвару Капуцинов прогуливаются сотни прохожих!
— Что вы делали на бульваре Капуцинов? Он находится на правом берегу, а мы с вами — на левом, неподалеку от вашей лавки.
— Я живу на улице Фонтен.
— Подытожим: вы выехали с улицы Фонтен на велосипеде, проткнули шину, починили ее и приехали в лавку поздним утром. В котором часу вы пешком отправились с улицы Сен-Пер в Кур де Роан?
— В одиннадцать или в пять минут двенадцатого. Я не смотрел на часы.
— На то, чтобы починить шину, вам понадобилось два часа? Вы заметно нервничаете, мсье Легри.
— Я больше не стану отвечать на ваши вопросы, пока сюда не прибудут судебно-медицинский эксперт и другие ваши коллеги.
— Не беспокойтесь, они появятся с минуты на минуту. Я уверен, мы раскроем преступление по горячим следам. Что находится во второй комнате?
— Кухня, которая также служит столовой.
— Пойду взгляну. До скорого, мсье Легри!
Инспектор Вальми прошелся по квартире в поисках крана с водой, а Виктор нащупал в глубине кармана помятый конверт, который подобрал на полу. Сидя в кафе в ожидании инспектора, он несколько раз перечитал послание, которое находилось в конверте, а оно вызывало немало вопросов. Почему Александрина Пийот решила завещать свое состояние ему, ведь она его почти не знала? И означает ли этот конверт, что она действительно покончила с собой?
Я, нижеподписавшаяся Александрина Пийот, перекупщица, проживающая по адресу Париж, Кур де Роан 12, завещаю господину Виктору Легри, торговцу книгами с улицы Сен-Пер, все мое имущество, находящееся в квартире, лавке и сарае.
Составлено и написано мною лично
в Париже 2 февраля 1896 года.
Далее шла подпись.
Виктор не знал, как поступить с этим документом. Если он оставит его у себя, а инспектор узнает о том, что старьевщица отписала ему все свое имущество, подозрения в отношении него еще более окрепнут, и его арестуют. Может, лучше спрятать завещание на полке между книгами, чтобы полицейские обнаружили его позже? Но Виктор не питал иллюзий: профессионалы найдут все что угодно. Неужели эта бумага существует лишь для того, чтобы указать на него как на убийцу?
Огюстен Вальми снял перчатки и с наслаждением окунул руки в миску, где была замочена белая фасоль. Она напомнила ему скользкую гальку, по которой он ступал в жаркий полдень, когда плескался в реке Гиль, недалеко от дома родителей. Увидит ли он когда-нибудь родные Альпы? И покинул бы их когда-нибудь вообще, если бы в одно воскресенье, когда ему шел десятый год, не увидел девушку в горной речке с кинжалом между лопаток? Это был первый в его жизни труп.
Он осмотрел кухню, заметил вафельное полотенце, висевшее на оконном шпингалете, потянулся к нему, но передумал. Вытер руки носовым платком, аккуратно взял полотенце и положил в бумажный пакет, который достал из кармана пальто.
— Когда ты прекратишь таскать мне полузадушенных мышей? Вот место для твоих охотничьих трофеев!
Таша брезгливо взяла мышь за хвост и, бросив в мусорное ведро, поспешно закрыла крышку. Кошка отчаянно мяукала, требуя вернуть добычу, но Таша вымыла руки и вышла, заперев кошку на кухне. Потом надела строгую черную кофточку с высоким воротником и воланами на рукавах и юбку синего бархата. Ей нравилась сдержанность этого наряда: в нем проще будет пресечь ухаживания Мориса Ломье. А что до него… Если бы только она могла о нем не думать!
Утром Виктор сообщил ей, что сможет прийти в кафе «Прокоп» только когда закроется книжная лавка, и добавил:
— Я понимаю, как тебе хочется пойти туда. Ты иди, не дожидайся меня — встретишься с друзьями, насладишься атмосферой искусства…
Таша с нежностью погладила подаренное мужем колечко с аквамарином, которое никогда не снимала. Надев пару кружевных перчаток, новую шляпку, украшенную черешней, и шерстяное пальто, заперла дверь квартиры. Мастерская в дальнем углу двора манила ее, словно шепча: «Куда ты собралась? Иди лучше сюда. Твоей картине скучно. Ей хочется, чтобы ты ее завершила».
Стараясь не поворачивать голову в ту сторону, Таша быстрым шагом пересекла двор.
С мольберта на нее с едва заметной улыбкой смотрел Виктор. Она начала писать его портрет, когда ей надоели аллегорические сюжеты и иллюстрации к «Эмалям и камеям» Готье. Она работала увлеченно и вдумчиво, как всегда, стремясь постигнуть внутренний мир того, чей портрет писала, и передать свои впечатления зрителю. Это было нелегкой задачей, но Таша не сдавалась. В данном случае она пыталась передать противоречивую натуру Виктора — его мужество и ранимость, энергию и медлительность, дружелюбие и почти непреодолимую властность.
Чистый прозрачный воздух, блекнущие краски, возвещающие о приходе осени… Легкой походкой Таша прошла по улицам Фонтен и Пигаль, пересекла площадь Святой Троицы и с удивлением обнаружила, что находится на улице Скриб, рядом с «Гран кафе». Она забрела не туда, куда собиралась. Перед лавкой гаванских сигар стояли, бурно жестикулируя, южноамериканцы, которые проводили ее жадными взглядами. Какой бы простой и скромный туалет Таша ни надела, она всегда привлекала мужское внимание, и это ее сердило. Она взяла экипаж. Угрызения совести терзали ее, словно злобные гарпии.
«Ты лицемерка! — говорила она себе. — Утверждаешь, что обожаешь мужа, но стоит ему выйти за порог, как бежишь на выставку якобы для того, чтобы поддержать коллег, хотя на самом деле хочешь видеть
Таша гнала назойливые мысли, но чувство вины не исчезало. Стоило ей узнать, что она может увидеть
В ней словно спорили два человека. «Еще не поздно все отменить», — подсказывал один, в то время как другой нашептывал: «Зачем отказываться от встречи? Почему бы просто не поболтать с
Виктор старался курить меньше, но он был рад, когда ему позволили выйти для этого на улицу, пока судебно-медицинский эксперт производил осмотр тела, а полицейские методично обыскивали квартиру. Он был рад, что больше не видит несчастную мадам Пийот.
Время шло, сгущались сумерки. Виктор попросил у инспектора разрешения позвонить своему помощнику и супруге. Тот кивнул, и Виктор отправился в кафе на бульваре Сен-Жермен, но вернулся оттуда ни с чем: телефон книжной лавки был занят, а у Кэндзи и на улице Фонтен никто не отвечал. Должно быть, Таша уже в «Прокопе».
Виктор вдруг понял, что страшно проголодался, купил кулек жареного картофеля, и только потом поднялся в квартиру Тетушки. Несчастная лежала на своей кровати. Врач, который долго осматривал ее, наконец со вздохом выпрямился и, растирая затекшую спину, принялся что-то докладывать инспектору Вальми. Тот сделал Виктору знак подойти.
— Дорогой мсье Легри, доктор Шеналь сообщил мне, что, по его мнению, женщина скончалась более пятнадцати часов назад. Точнее будет известно, когда произведут вскрытие. Таким образом, если коллеги и супруга подтвердят ваши показания, вы вне подозрений.
— Вы что, собираетесь вызвать мадам Легри в префектуру?! — в ужасе воскликнул Виктор.
— Могу побеседовать с ней дома. Я не тороплюсь. Мы с доктором склоняемся к версии самоубийства, остается только прояснить мотивы. И понять, какую роль сыграла эта несчастная скамеечка для ног… Впрочем, это вас не касается. Однако я прошу вас не покидать город, пока расследование не будет закончено. Ах да, чуть не забыл!
Огюстен Вальми взял чернильницу, перо и чистый лист бумаги.
— Будьте любезны, напишите ваш домашний адрес и адрес вашей лавки.
Виктора не обмануло показное благодушие инспектора. Попрощавшись с ним и с судебно-медицинским экспертом, он отправился на перекресток де Бюси, откуда собирался доехать на фиакре на улицу Фонтен, переодеться. По дороге он пару раз обернулся, уверенный, что за ним следят, и с облегчением убедился, что это не так.
Жан-Пьер Верберен тщательно все осмотрел, но не нашел больше никаких следов своего друга Бренголо. Он подумал, что имеет смысл поинтересоваться местом, обозначенным на карточке, что лежала в книге.
В омнибусе было тесно, но плавное движение успокаивало. Потом Жан-Пьер шел по улицам, пробираясь сквозь толпу.
Улица Антрепренер была освещена слабо, и салон-парикмахерскую было видно сразу: под оранжевой вывеской с изображением огромных ножниц горели три газовых фонаря, и крупная вывеска бросалась в глаза:
Миловидная девушка в фартучке с оборками предложила ему присесть и подождать, пока она и владелец салона закончат беседу с двумя клиентами. Хозяин крутился вокруг дородного господина, подравнивая ему бакенбарды и попутно комментируя новости из газет.
— Я считаю, что эти белые жезлы, которыми собираются снабдить наших полицейских, — просто абсурд. Разве это помешает машинам давить пешеходов?!
— О, от этого быстро откажутся, — скептически заметил клиент. — Отменили ведь оплату за проезд в омнибусе!
— Но пока что, — продолжил парикмахер, — полицейские гордятся своими жезлами, им кажется, они похожи на французских маршалов. Они даже называют префекта полиции маршалом правопорядка.
Девушка, склонившись к седовласой даме, плечи которой были прикрыты специальной накидкой, говорила, намазывая ей щеки вязким, как смола, кремом:
— Мы стремимся к прогрессу, потому что нетерпеливы. И все же вряд ли пойдем на то, чтобы отправлять назначения больным с помощью почтовых голубей, как это делает один шотландский доктор.
Дама в ответ промычала что-то невразумительное: не решаясь открыть рот из-за крема.
— Повторите, мадам Бюрган, я не разобрала!
Клиентка вытерла губы накидкой.
— Это ненадежный способ, ведь голубя в любой момент могут подстрелить!
Парикмахер энергичным движением стер с щек почтенного господина мыльную пену и принялся расхваливать ему чудодейственное средство, которое можно использовать и как лосьон после бритья, и как средство от выпадения волос. Клиент, видимо, чтобы отвязаться от надоедливого парикмахера, согласился купить флакон. Хозяин салона проводил его до дверей:
— До скорой встречи, мсье Фендорж, надеюсь, вам у нас понравилось: вас не только обслужили по первому разряду, но и снабдили последними новостями!
Он подал клиенту шляпу и пальто, смахнув с них щеткой пылинки, и получил щедрые чаевые.
— Что ж, приступим? — обратился он к Жану-Пьеру Верберену.
Тот и охнуть не успел, как его укутали в пеньюар, обмотали шею скатанным в жгут полотенцем и намазали помазком подбородок. Несмотря на протесты, ему подкрутили густые усы и, властным движением откинув голову назад, защелкали ножницами. Ловко приведя шевелюру клиента в порядок, парикмахер щедро плеснул ему на голову лосьона, и Верберен почувствовал, как струйки затекли ему за воротник. Он взглянул на свое отражение в зеркале, перед которым стояла целая батарея флаконов и пузырьков и лежали всевозможные щетки и расчески. На него смотрел незнакомец — помолодевший и элегантный. Парикмахер, который во время работы беспрерывно болтал о чем угодно, начиная с обсуждения визита русского царя в Копенгаген[56] и заканчивая информацией о последних моделях велосипедов, бегах и урагане, произошедшем десятого числа, в четверг, произнес:
— А вы не слишком разговорчивы, мсье. Надеюсь, вы остались довольны стрижкой?
Девушка тем временем уже прощалась со своей клиенткой:
— Всего доброго, мадам Бурган, не забудьте нанести крем на ночь, и завтра у вас будет прекрасный цвет лица! — напутствовала она клиентку.
Хлопнула дверь.
— Спасибо, все отлично, — пробормотал Жан-Пьер Верберен.
Пока ему отсчитывали сдачу, он набирался смелости и наконец спросил:
— Вы случайно не знаете моего друга? Его зовут Жан-Батист Бренгар, для близких — Бренголо.
Парикмахер и его помощница отрицательно покачали головой.
— Он клоун? Фокусник? С таким именем…
— Нет, он… э-э-э… путешественник, — пояснил Верберен.
Девушка взяла веник и принялась подметать ошметки волос на полу. Верберена очаровал ее хорошенький вздернутый носик, аппетитные ямочки на щеках, светлые кудри, завитушки на висках и сине-зеленые глаза.
— Люси, закройте салон, — распорядился хозяин. — Я убегаю, жена будет ворчать, если суп остынет!
— А почему вы решили, что этот ваш… Бренголо посещает наш салон? — спросила Люси у Жана-Пьера.
— Я нашел карточку вашего салона в его книге, он использовал ее как закладку.
— Здесь бывают не только постоянные клиенты, — сказала девушка. — Вот вы, например, пришли к нам впервые. Мы с мсье Шамланом иногда обслуживаем совершенно незнакомых людей. Оставьте мне ваш адрес, и если что-нибудь узнаю о вашем приятеле, я вас извещу. — И она протянула Верберену тетрадку, где записывала выручку.
Он написал:
Жан-Пьер Верберен
тупик де Лабрадор 4а
Пятнадцатый округ
— Это недалеко от Брансьонского моста, — уточнил он.
— У вас красивый почерк.
— Я почти тридцать лет работал делопроизводителем.
— Завидую образованным людям! — призналась девушка. — Мой жених работает в военном министерстве. Хотя какой он мне жених! — печально добавила она. — Вот уже неделю он не дает о себе знать…
Смутившись под ее пристальным взглядом, Верберен сослался на поздний час и удалился. Он корил себя за то, что стушевался: наверное, надо было рассказать обо всем, что с ним приключилось: и про Бренголо, и про его книгу, и про кровавые отпечатки, и про найденный ножик. Но он всю жизнь испытывал трепет перед противоположным полом (единственным исключением была Монетт). Вдруг эта молодая особа сочла бы его поведение двусмысленным? К тому же он боялся, что станет запинаться и краснеть. Он и не подозревал, что Люси Гремий с первого взгляда прониклась к нему симпатией.
— Какой приятный мужчина! — прошептала она, снова берясь за веник.
Морис Ломье и Мишель Форестье встретились на улице Ансьен-Комеди у дома 13, где находилось кафе «Прокоп», одно из самых старых в Париже. Морис указал другу на великолепный балкон с кованой решеткой и сообщил, что Фонтенель, Шамфор и Ривароль[57] сочиняли здесь каламбуры, которые, к сожалению, не вошли ни в одно издание произведений.
— Мими осталась дома, сидит у камина с грогом, у нее сильный насморк, — сообщил Ломье. — И это к лучшему: она мастерица закатывать сцены, а если учесть, что здесь будут хорошенькие женщины…
— Сколько полотен ты выставляешь?
— Всего четыре, мне нужно найти заказчиков.
Жарко натопленный зал был полон. Таша прошла мимо работ Мориса Ломье не задерживаясь, она считала эти поделки недостойными его таланта. А вот у пейзажа, изображавшего шахты на севере Франции, замедлила шаг: ей показалось, они написаны углем. Рядом с автором, бледным и худым, стояла хорошенькая, как кукла, молодая женщина, с темными волосами и множеством украшений на шее и пальцах. Она схватила Таша за руку и потянула к столику, на котором были разложены миниатюры, некоторые размером не больше медальона. Все они были посвящены национальному костюму Греции, родины мадмуазель Электры Стаматис. Так она представилась Таша, болтая без умолку.
— Я тут самая одаренная, а меня задвинули в дальний угол! Теперь, когда умер Верлен, один из моих соотечественников, Жан Мореас[58] наконец избран королем поэтов! Ах! Верлен недостойно обругал его в своем недавно вышедшем сборнике «Поношения»,[59] он обвинил Мореаса в том, что тот якобы возомнил себя основателем школы… Ходят слухи, будто подружка Верлена Эжени Кранц страшно нуждается и что она чуть ли не торгует на базаре трубками своего великого любовника…
Ее злоба, сильный акцент и просторечные выражения вызвали у Таша отвращение, и она поспешила отойти к скульптуре белого мрамора, изображавшей обнаженную пышнобедрую женщину с двумя ведрами в руках.
— Безвкусица и разврат! — отрезала дама в зеленой шляпке.
— Мадам, эта молочница — олицетворение крестьянского труда! — возразил итальянский скульптор, раскатисто произнося звук «р».
— Вам нет причин оправдываться, мсье. Во Франции принято считать опасными всех, чей образ мысли отличается от общепринятого, — спокойно заявил человек с внушительной бородой и носом с горбинкой.
— Мсье Франс! Как я рада вас видеть! — воскликнула Таша.
Анатоль Франс поцеловал ей руку и прошептал:
— Тише, дитя мое, я всего лишь обычный посетитель. Здесь есть талантливые художники, им реклама гораздо нужнее. Простите, я вас оставлю, хочу выразить почтение Огюсту Родену, вице-председателю комитета по возведению памятника Верлену в Люксембургском саду.[60]
Таша проследила за писателем взглядом: он подошел к коренастому человеку, тоже с густой бородой, который оживленно беседовал с… Она его тут же узнала, хоть он и стоял вполоборота. Чуть постаревший, с сединой на висках. У нее комок застрял в горле. К тому же
— Мсье Кемперс, — говорил автору Роден, — вы делаете большие успехи. Фотографии, которые вы мне отправили, не смогли передать, насколько хороши ваши работы. Мне особенно нравится влюбленный, пытающийся удержать свою возлюбленную.
— Я принимал участие в десятке выставок в Берлине, — ответил тот, — и критики были ко мне весьма благосклонны. Но ваше мнение бесценно для меня. Я был в Кале этим летом, ваши «Граждане Кале» — просто чудо! Каждый персонаж — отдельная история. Здесь так убедительно передано движение, эмоции людей, готовых отправиться на казнь ради спасения своего города! Гордая осанка говорит о том, что они достойны звания Человека. Они храбры — и в то же время исполнены отчаяния. А «Поцелуй»! Сколько любовного пыла, чувственности! Вы воспеваете вечную женственность, это прекрасно!
— Дорогой мой, подобно кусту, который обкорнал садовник, женщина сохраняет красоту, даже когда ее уродует беспощадная мода.
— Вы правы, женщина — украшение жизни.
«Неужели для них и я была бы всего лишь моделью?» — подумала Таша.
Знакомый хрипловатый голос, безупречный слог, манера произносить носовые звуки вызвали в ней невыносимую боль.
— Вы любить Дидро? — тихо обратился к ней плотный мужчина с дергающейся щекой. — Я принести сюда часть своих работ, девяносто три других оставаться в мастерской. Вы согласиться на них взглянуть?
Она отрицательно покачала головой и пошла к выходу, но Анатоль Франс пригласил ее выпить с ним бокал шампанского. Они направились к буфету, над которым висели портреты Вольтера, Д’Аламбера, Пирона, Руссо, Мирабо.[61]
— Подумать только, здесь я слушал, как Гюстав Эмар, забыв про своих любимых краснокожих, рассказывал анекдоты, Эмиль Гудо декламировал сонеты, Верлен читал свое первое произведение, «Мадам Обен». Казалье собирал каждый четверг и воскресенье литераторов-новичков, мы пели на мотив Каде Русселя: «Ах! Ах! “Прокоп” — чудесное кафе!». — Он вздохнул. — Где наши молодые годы? Увы! Если раньше вся литературная жизнь Парижа проходила в кафе «Прокоп», теперь молодые поэты обретают славу на Монмартре!
Мимо них прошла быстрым шагом женщина, на лице которой было очень много косметики, явно ради того, чтобы выглядеть моложе. Она остановилась возле Мориса Ломье, который в этот момент чокался с Мишелем Форестье.
— Наконец-то! — воскликнул Форестье. — Морис, это моя тетя, мадам Фелисите Дюкрест, страстная поклонница современного искусства.
Художник посмотрел на мадам Дюкрест: тонкий прямой нос, кроваво-красный рот и мелкие ровные зубы. «А она ничего…», — подумал он.
— Мой друг работает в технике клуазоне,[62] но вынужден растрачивать свой талант на куда более примитивные вещи.
— Ты склонен к преувеличению, — сказала племяннику дама и повернулась к Ломье. — Ваши картины вовсе не примитивны, они лаконичны, и это очень современно.
Морис Ломье был польщен.
— Вы будете разочарованы, я не способен превзойти неописуемую мазню, которую нынче вывесили в салоне на Елисейских полях.
— Вы слишком категоричны. Мне нравится академичность, классические жанровые сценки… Рано или поздно начинаешь уставать от фиолетовых лошадей, оранжевых женщин и шоколадных деревьев… Я шучу, молодой человек, — заметила дама, увидев выражение лица Ломье. — Для меня нет художника лучше Гогена. Хотя мне нравится и Ренуар, а несколько его полотен украшают мое скромное жилище.
— Черт возьми, в наше время всюду царит вульгарность! — воскликнул Мишель Форестье. — А критики превозносят посредственность! Например «После бани». Они пишут, что это ода материнству, а я вижу лишь толстых щекастых купидонов, которые пристают к робким нимфам. Что за пошлость! Мои гипсовые святые и мадонны с большим правом могут именоваться произведениями искусства…
— Ну-ну, дорогой племянник, — похлопала его по руке перчаткой мадам Дюкрест, — придет и твой час, и ваш тоже, мсье…
Перед тем как оставить их, Морис Ломье огляделся и с удовольствием увидел стоявшую неподалеку Таша. Он потянул ее за руку.
— Но, Морис, это невежливо… — попыталась воспротивиться она.
— Он прав, зачем вам этот старый сатир, мадмуазель! — воскликнул Мишель Форестье.
— Как не стыдно, мсье, это же великий Анатоль Франс!
— Да хоть президент Республики, это ничего не меняет. Разрешите представиться, меня зовут Мишель Форестье, мы с Морисом вместе учились в школе искусств, на отделении скульптуры.
— Здесь меня знают как Таша Херсон, но теперь я мадам Легри, — представилась Таша.
— Боже мой, как здесь душно, я вот-вот потеряю сознание! Надо же было выбрать эти кости именно сегодня! — проворчала Фелисите Дюкрест.
— Простите, не понял… — оторопел Ломье.
— Мсье, нам с этой милой девушкой нужно посекретничать.
И она увела Таша в другой конец зала, где было почти пусто — лишь несколько особо любопытных посетителей разглядывали статуэтки шотландских горцев в килтах.
— О чем вы? — прошептала Таша.
— О корсете, дорогая, — косточки расходятся в стороны и великолепно поддерживают грудь. Это новая модель. Выглядишь в ней очень эффектно, но при этом страшно жарко и неудобно.
— Мне трудно вас понять, я вообще не ношу корсет, — тихо призналась Таша.
—
— Кто эта рыжеволосая Венера? — спросил Мишель Форестье у Ломье. — Фантастическая женщина! Жаль, Фелисите ее увела…
— Таша занимается живописью. Но, увы, она замужем за книготорговцем, а он ужасно ревнив.
— Мне нет дела до чьих-то мужей. Это несносное племя, от которого стоило бы избавиться. Но… что это с ней? — И Мишель Форестье со всех ног бросился к Таша, которая чуть ли не упала в его объятия. Он помог ей дойти до стула, и она попросила Фелисите принести ей стакан воды.
— Что с вами?
— Здесь так душно!
— Вам лучше?
— Да, только слегка подташнивает, — пробормотала она.
Воспользовавшись моментом, Мишель Форестье сунул клочок бумаги в ее сумочку.
— Тут имя и адрес, умоляю, не откажите в свидании! Увидев вас, я почувствовал…
Подошла Фелисите с водой, и он умолк. Таша, сделав глоток воды, поднялась.
— Благодарю. Мне пора домой.
— Позвольте хотя бы нанять для вас экипаж.
— Спасибо за заботу, но, думаю, мне лучше пройтись.
— Одной?! Ночью?! После того, что с вами было? Я вас провожу…
— Нет, мсье. Этим займусь я, — остановил его стройный, гладко выбритый мужчина с каштановыми волосами.
К удивлению Форестье и его тетушки, Таша не протестовала. Они изумленно смотрели, как пара удаляется.
— Если она так легко согласилась уйти с этим Кемперсом, — буркнул Форестье, — то почему противится моим ухаживаниям?..
— Ты взял фамилию матери, Ганс? — поинтересовалась Таша, когда они зашли в кабачок на площади Одеона.
— Я решил навсегда покончить с прошлым. Поскольку мы с Фридой разошлись, я…
— Значит, ты ее бросил, — Таша старалась говорить непринужденным тоном. — И наверняка нашел новую Галатею. Кто она, певица, писательница, художница, скульпторша?
Они сидели так близко друг к другу, что она спрятала руки под стол, чтобы устоять перед искушением и не погладить его по макушке, как часто делала когда-то.
Он грустно рассмеялся и, осушив полкружки пива, ответил:
— Ошибаешься, это она меня бросила: влюбилась в офицеришку из Лейпцига. Теперь они растят нашего отпрыска.
— У тебя есть сын?
— Гельмут, ему уже пять. А у тебя?
— Я вышла замуж за книготорговца, его зовут Виктор Легри, и мы очень любим друг друга. Детей у нас нет.
— Понятно. Судя по всему, он тебя никогда не критикует. Поэтому в твоих картинах, хотя ты, несомненно, выросла по сравнению с берлинским периодом, слишком много светлых оттенков, да и перспектива порой искажена. Или таков твой авторский замысел?
Таша решила не отвечать на этот укол.
— Ты шпионил за мной? — спросила она.
— Я в Париже уже два месяца. Старые связи помогли мне получить доступ к частным коллекциям, в том числе к тем, в которых есть и твои работы.
— Я должна гордиться таким интересом? И поблагодарить тебя за похвалу?
— А почему бы и нет? Ты ведь ничего не забыла. А мы с тобой пережили незабываемые моменты…
— Да, втайне от твоей жены. И не говори, что ты страдал из-за нашего разрыва!
— Страдал.
— И сожалеешь, что мы расстались…
В ожидании ответа ее сердце ухнуло куда-то вниз.
— Да, — ответил он серьезно.
— Слишком поздно, Ганс!
— Я знаю. И все равно рад тебя видеть. Ты сердишься на меня, но… То, что я говорил тебе по поводу твоих работ, я считал правильным тогда и не изменил своей точки зрения сейчас. Не смотри на меня так! Ты очень талантлива, и хотя мои замечания казались тебе обидными, я лишь хотел помочь. Мне тоже не удалось избежать нападок, но именно искренние оценки настоящих друзей помогли мне добиться успеха.
— Браво, Ганс! — с иронией воскликнула Таша. — Раз уж тебя превозносит до небес Роден, думаю, ты и правда способен разъяснить, что подразумевается под правильной перспективой и композицией.
Он печально вздохнул.
— Ты ничуть не изменилось. И все равно мне жаль, что ты меня оставила…
— Сначала я, потом твоя супруга. Не повод ли задуматься? Может, женщин раздражает твой менторский тон?
— У каждого свои недостатки. Однако признай: мы очень подходим друг другу. Никогда, слышишь меня, и ни с какой женщиной — ни до тебя, ни после — я не испытывал такого физического наслаждения.
Очарованная звучанием его бархатистого голоса, Таша погрузилась в их общее прошлое. Воспоминание о желании, которое он ей внушал и с которым она неистово боролась, заставило ее прийти сегодня в кафе «Прокоп». Но она горячо любила Виктора, и с ним ей было хорошо, ведь их связывала любовь, основанная на взаимном уважении… Неужели все дело в том, что Ганс был ее первым мужчиной, и ее тело до сих пор помнит его ласки?
Она встала.
— Мне пора, прощай.
— Ладно тебе, давай помиримся. Да, я справлялся о тебе. Заходил на улицу Сен-Пер, беседовал с Виктором Легри. Должен признать, как это ни горько, он славный человек.
Таша в ужасе посмотрела на него.
— Он знает, кто ты?!
— Нет, успокойся. Я для него обычный клиент. К тому же скоро покину Париж.
Таша ощутила облегчение и одновременно легкую грусть.
— Подожди меня, — попросил он. — Я на минутку зайду в «Прокоп», чтобы объяснить, куда запропастился, и вернусь, чтобы проводить тебя домой. Обещаю, буду вести себя благоразумно.
Когда он ушел, Таша захотелось ускользнуть. Зачем ей возвращаться в ту, другую жизнь? И все же она почему-то осталась, дождалась его возвращения.
— Ну вот, я испачкалась маслом, не поищешь мне «Бензин Коллас»,[63] сынок? — попросила Эфросинья, лакомясь форелью с миндалем.
Жозеф недовольно поморщился, но повиновался. Айрис и Кэндзи молча переглянулись.
— Мсье Мори, какая неприятность! Я прочла в одной из газет, которые рву для туалета, что цунами ужасной силы разрушил три японских провинции, погибло двадцать семь тысяч человек! Надеюсь, никто из вашей семьи не пострадал!
— Успокойтесь, мадам Пиньо, у меня нет родственников в провинциях Мияги, Ивате и Аомори.
— Тем лучше. А в Киото у вас есть родственники?
— Троюродный кузен.
— Он, наверное, как и вы, обожает прогресс. В вашей стране пустили первый электрический трамвай в двадцать шесть вагонов, который может проехать восемнадцать километров.
— Моя страна Франция, но я рад, что вы так интересуетесь Японией.
— Что ж поделаешь, если моя внучка тоже имеет к Японии отношение! Как знать, может, в один прекрасный день я отправлюсь туда вместе с вами. Вот пока и собираю информацию.
— Мама, держи свой пятновыводитель, — протянул ей бутылочку Жозеф. — Пахнет он не очень, думаю, лучше воспользоваться им после ужина. Айрис тебе поможет.
— Что ж, форель вам удалась, — заметила Эфросинья, — но, если бы ее готовила я, то жарила бы чуть дольше и добавила чуточку молока и муки. Ну и, конечно, положила бы меньше масла.
— Дорогая Эфросинья, — улыбнулась Айрис, — если путешествие к самураям, которого вы так ждете, действительно состоится, туда отправится целая делегация…
Все недоуменно посмотрели на нее, не понимая, к чему она клонит. Айрис смущенно потупилась:
— У нас скоро будет прибавление…
Кэндзи и Жозеф молча уставились друг на друга. Эфросинья поперхнулась.
— Что… Что это значит? — пробормотал Жозеф.
— Я сегодня была у доктора Рейно, и он подтвердил: я беременна. Малыш родится в апреле следующего года.
Жозеф был рад и напуган одновременно. Прокормит ли он еще одну кроху?
Он поцеловал Айрис, и Кэндзи тоже обнял дочь, мечтая о внуке. Что до Эфросиньи, то она скороговоркой забормотала свои «Хвала Господу!», «Иисус-Мария-Иосиф!» — и всевозможные советы.
— Надо ввести в рацион хоть немного мяса, не то родите хилого мальчишку с соком репы вместо крови в венах! И вообще, с сегодняшнего дня я беру стряпню на себя!
— Меня зовет Дафнэ, извините… — сказала Айрис и вышла.
— У тебя будет сестричка! — объявила она малышке и добавила то, что не решилась сказать в лицо свекрови: — А я все равно не стану есть мясо! И сама буду готовить!
Она села за пианино. Ей никак не давалось адажио из Первой сонаты Баха. Айрис знала, что у нее нет способностей пианистки, но ей нравилось играть. Она мечтала о том, что у Дафнэ, когда малышка подрастет, это будет получаться лучше, чем у матери. А еще о том, что во время беременности у нее будет время, чтобы закончить сказку о коте с острова Мэн и даже начать новую, о тигре-вегетарианце, начало которой она придумала бессонной ночью.
Жозеф, Эфросинья и Кэндзи тоже пришли в гостиную. Жозеф, не вслушиваясь в неуверенные звуки, извлекаемые женой из инструмента, погрузился в мысли о своем творчестве, которое — он этого страстно желал — в конце концов принесет ему успех и богатство. Теперь ему придется содержать четверых, а это не так-то легко! Он вновь вернулся к сюжету романа «Адский фиакр», но довольно скоро зашел в тупик.
«Ну хорошо, начало у меня есть, но что же будет дальше?..» — спросил себя Жозеф и почти тут же задремал под звуки Баха.
Эфросинья мысленно подсчитывала пеленки и слюнявчики, которые предстояло приобрести, не говоря уже о колыбельке, ее тоже придется покупать, ведь колыбельку Дафнэ непутевые сын и невестка зачем-то отдали в пользование двум гадким собачонкам, которые моментально разгрызли ее в щепки.
Тем временем Кэндзи представлял себя старым, сгорбленным, опирающимся на любимую трость с набалдашником в форме лошадиной головы, в сопровождении целой толпы озорников. Еще один внук? Значит, старость уже на пороге! Расстроенный, он вышел на улицу, сославшись на мигрень. Но путь его лежал не на Сен-Пер, нет! Он нуждался в поддержке: ему хотелось получить доказательства того, что он еще полон сил.
Когда он позвонил в квартиру на улице Дюн, Джина уже собиралась ложиться спать. В расшитой гладью сорочке из белого нансука[64] и чепчике с оборками, она стелила постель. Ее кровать стояла в углу просторной комнаты с палевыми обоями, где висели вперемешку копии японских гравюр и акварели Таша.
Она приоткрыла дверь. Кэндзи был взволнован, он прерывисто дышал:
— Прости, что пришел без предупреждения! Я так хотел тебя видеть, ждать не было сил… Мысль о том, что проведу эту ночь в одиночестве, для меня невыносима. Если я мешаю, готов подремать на диване, а завтра рано утром уйти…
Джина легонько стукнула его кулачком в грудь, делая вид, что рассержена, хотя в глубине души ликовала.
— Кажется, мы договорились…
— Умоляю, всего один поцелуй, чашка зеленого чая, и я уйду!
— Ну уж нет, я тебя не отпущу! Значит, ты меня любишь?
Ей хотелось услышать от него эти слова, ведь до сих пор он всегда уходил от прямого ответа.
— Ты сама знаешь.
— Так скажи это!
Он сжал ее в объятиях.
— Да, люблю!
Виктор метался по квартире как тигр в клетке: спальня, лаборатория, кухня, коридор, спальня. Кошка следовала за ним, но он ее не замечал.
Таша рассердится! Что придумать в свое оправдание, как объяснить ей, почему он не пришел в «Прокоп»? И почему она задерживается? Рассказать ей про это самоубийство? Или убийство… Нет, она придет в ярость, узнав, что он начал очередное расследование! А еще его мучила мысль о том, что он скрыл от полиции завещание Тетушки…
Он услышал шаги и голоса. Подошел к окну. Две нечеткие тени на тротуаре то расходились, то сближались. Таша. Но не одна. Мужчина поддерживал ее под локоть, а она склонилась головой к его плечу, а он шел прямо, словно не замечая ее восхитительной близости. Внезапно Таша резко повернулась и очень быстрым шагом направилась в мастерскую. Мужчина несколько секунд помедлил и двинулся к воротам.
Виктор стоял, прижав лоб к стеклу, и слушал, как неистово бьется сердце. Наконец, сделав над собой усилие, пересек двор. Войдя в мастерскую, увидел на кровати Таша. Она зажгла всего одну свечу и теперь лежала неподвижно.
— Прости, я не мог… у меня возникла проблема. Торговка, которая обещала книги… она… Что с тобой, ты заболела?
— Нет, просто устала. Все эти самодовольные мазилы, не признающие женщин в искусстве… А еще я снова столкнулась с антисемитизмом. Мне стало плохо. Знакомый Ломье подвез меня на фиакре.
— Я звонил, чтобы предупредить, но тебя уже не было дома… Ни с Кэндзи, ни с Жозефом мне тоже не удалось связаться…
— Это неважно, любимый, ты ничего не потерял, эта выставка — просто собрание безвкусицы!
— Ты останешься здесь?
— Ты иди, я скоро приду.
Виктор вернулся в квартиру. Он солгал ей, она ему тоже. От этой мысли его затошнило. Он запер кошку на кухне и нырнул под одеяло. Когда Таша легла рядом, ему захотелось ее обнять, но она отвернулась.
Виктора мучило чувство вины. Ну почему он не пошел в кафе «Прокоп» прямиком с Кур де Роан? Все из-за этого инспектора!
Наконец все мысли оставили Виктора, и он отдался во власть Морфея.
А Таша снилось, что ее преследует разъяренная толпа, и в последнюю минуту ее спасает от толпы брюнет, чье лицо она никак не может разглядеть.
Ночь была теплой. Через несколько часов дневной свет проникнет сквозь шторы, и все пойдет своим чередом. В полумраке Огюстен Вальми не различал коричневые прямоугольники бежевых обоев, которыми были оклеены стены, и кабинет казался ему почти приятным.
Он зевнул, посмотрел на свои ногти и удобно устроился в кресле, приготовившись выслушать судебно-медицинского эксперта.
— Рассмотрев под микроскопом полотенце с кухни мадам Пийот, — начал тот, — мы обнаружили мельчайшие частички эпидермиса, которые могли попасть туда, если бы шею сильно сдавили вафельной тканью. Таким образом, жертву могли сначала удушить, а затем повесить.
— А более точный вывод сделать нельзя?
— Убийцы редко вешают свои жертвы.
— Не так уж мало самоубийств, которые принимают за убийства, привлекая к ответственности невиновных. Дело Каласа[65] — самый известный тому пример.
— Того самого, в защиту которого выступил Вольтер?
— Именно. Эксперт, утверждавший, что Жан Калас убил собственного сына, в прошлом сам был палачом. У него спросили, мог ли человек повеситься на притолоке двери, и он ответил, что такое случается — хотя и редко.
— Зачем нам обсуждать события двухвековой давности?! Лучше скажите, что нам дают эти частички кожи на полотенце?
— Этого недостаточно для подтверждения версии об убийстве. Мадам Пийот могла и сама им вытираться… Однако когда шею затягивает удавка, от нее остается характерный след, так называемая странгуляционная борозда. При суициде она почти горизонтально идет через гортань и трахею, в то время как у повешенных поднимается к затылку. В данном случае мы имеем второе, то есть мадам Пийот сначала была задушена, возможно, с помощью полотенца, а затем повешена.
— Следовательно, это убийство?
— Согласно установленным фактам, да.
Огюстен Вальми покинул полицейское управление только к двум часам ночи. Он возвращался домой пешком, вдоль Сены. Поравнявшись с мостом Нотр-Дам, он почему-то вспомнил Жавера из «Отверженных». Именно здесь глубокой ночью, терзаемый угрызениями совести, тот бросился в воду. Огюстен Вальми вздрогнул. Ему был симпатичен инспектор, старавшийся держаться холодно и отстраненно, но не чуждый человечности и сострадания. «Отверженные» и упомянутое сегодня дело Каласа вызывали в нем меланхолию, он терял уверенность в себе.
— Не нравится мне эта история… Однако если эту несчастную женщину все-таки убили, я это выясню. Прежде всего следует найти мотив.
Кошка вьюном вилась вокруг ног Виктора и пронзительно мяукала, требуя еду. Он даже не сразу услышал стук в дверь. Едва успев накинуть халат, Виктор провел инспектора Вальми в фотолабораторию, чтобы Таша могла одеться. С взъерошенными после сна волосами и в халате он стоял перед безукоризненно одетым полицейским и чувствовал себя не в своей тарелке.
— Чем обязан столь раннему визиту?
— Примите мои извинения, я, должно быть, вытащил вас из постели. Но меня ждет тяжелый день, и я решил начать его с визита к вам, потому что у меня хорошая новость. Сегодня ночью мы изучали бумаги мадам Пийот. Своим наследником она назначила вас, мсье Легри, отписав вам все свое движимое имущество. Вам надлежит уплатить налоги и расторгнуть договор аренды на квартиру и сарай. Вот ключи.
«Вот все и выяснилось!» — подумал Виктор.
— Вы пришли, чтобы меня арестовать?
— Почему?
— Но у вас есть отличный мотив!
Огюстен Вальми изобразил улыбку.
— Ну что вы, мсье Легри, разве я могу заподозрить в вас преступника? Среди безделушек мадам Пийот нет ничего ценного, а продажа всего этого добра отравит вам существование на несколько недель, если не больше. Если только последнюю волю мадам Пийот не оспорит какой-нибудь неизвестный нам родственник. Впрочем, судя по всему, она была совершенно одинока. Версию о самоубийстве подтвердило медицинское освидетельствование, которое погибшая проходила еще в июле: мадам Пийот страдала серьезным заболеванием сердца. Она была обречена и, вполне вероятно, знала об этом. Следовательно, мы не будем производить вскрытие.
— Вскрытие? Кто-то умер? — воскликнула Таша, входя. Она была в бледно-зеленых блузке и юбке, и этот цвет очень шел к ее белой коже и рыжим волосам, свободно спадавшим на плечи.
«Какая хорошенькая!» — подумал инспектор Вальми.
— Мадам Легри? Я инспектор полиции Вальми.
Таша вопросительно посмотрела на Виктора. Он сделал вид, что занят кошкой.
— Доброе утро, мсье Вальми. Если я вам не нужна, не буду нарушать ваш тет-а-тет.
— Ошибаетесь, мадам, требуется ваше присутствие. О, это пустая формальность! Скажите, ваш супруг не отлучался от вас в ночь со вторника на среду?
— Позвольте, но… — возмутилась Таша.
— Дело в том, что вчера он имел несчастье обнаружить тело некоей мадам Пийот, старьевщицы. Ее повесили… Невиновность вашего супруга очевидна, однако я обязан взять у вас свидетельские показания, таков порядок.
Виктор боялся поднять голову и встретиться глазами с Таша, а потому по-прежнему гладил кошку.
— Теперь ошибаетесь вы, мсье Вальми. Разумеется, я в курсе дела, мне всего лишь хотелось вас проверить. Да, муж был со мной этой ночью, как и всегда. И надеюсь, так будет и впредь.
— Нисколько не сомневаюсь! Разве можно оставить такую обворожительную даму одну!
— Благодарю за комплимент, инспектор. Однако вы, мужчины, порой бываете легкомысленны, а потому мы, женщины, всегда готовы к худшему.
Инспектор поцеловал Таша руку, задержав ее в своей немного дольше, чем требовала простая любезность. Он был очарован этой женщиной: красота и молодость сочетались в ней с острым умом и достоинством.
Виктора возмутило поведение инспектора. «Мужлан! Он что, не знает, что женской руки губами следует едва коснуться?!»
— Только безумец способен огорчить такую женщину, как вы, мадам, — пробормотал инспектор. — Мсье Легри, прошу вас ознакомиться с вашим наследством, полученным от мадам Пийот. Если найдете что-нибудь, проливающее свет на возможную причину самоубийства, прошу незамедлительно об этом сообщить.
Кошка проводила гостя до самых дверей.
— Ты опять солгал мне! — воскликнула Таша, закрыв за инспектором дверь. — Сказал, что старьевщица исчезла, а она, оказывается, умерла! И возможно, убита!
— Я не хотел тебя волновать.
— Но ты попал под подозрение!
— Это уже в прошлом, медицинская экспертиза доказала, что я тут ни при чем.
Виктор пытался ее обнять, но она вырвалась и отпрянула.
— Всегда одно и то же! Лжец, лжец, гадкий лжец!
— А ты, любовь моя, всегда говоришь правду? Тогда скажи, кто этот человек, который провожал тебя, когда ты возвращалась из «Прокопа»?
Таша залилась краской, но быстро взяла себя в руки.
— Это приятель Ломье, скульптор, не припомню его имя… Я говорила тебе, мне стало плохо, и он любезно предложил проводить меня домой.
— И был очень нежен… Или мне показалось?
— Прекрати, Виктор! Ты изводишь меня своей ревностью! И мне надоели эти твои расследования! — Она зарыдала и бросилась вон, чуть не наступив на кошку.
Виктор подхватил ее и сжал в объятиях.
— Давай не будем ссориться! Я доверяю тебе, а ты, пожалуйста, ответь мне тем же! Возможно, вчера мы не поняли друг друга…
Таша всхлипнула и подняла к нему лицо.
— Обещай мне, что будешь осторожен!
— Дорогая, ну что может быть опасного в том, чтобы разобрать всякое старье и безделушки? Я только одного не могу понять: почему мадам Пийот завещала все мне?..
— Может, она была в тебя влюблена?
— Хочешь поменяться со мной ролями? — пошутил Виктор. — Мне надо позвонить Жозефу, хочу, чтобы он присоединился ко мне в Кур де Роан. Я позавтракаю в городе.
Таша слышала, как Виктор беседует с Жожо, и думала о том, что этот лукавый инспектор лишь сделал вид, что не подозревает Виктора. Но потом все затмил образ Ганса.
Люси Гремий проснулась в дурном настроении. Она опять провела ночь в одиночестве на двуспальной кровати, которую купила, когда стала встречаться с Альфонсом Баллю, и это была для нее серьезная трата, образовавшая ощутимую брешь в бюджете. Не говоря уж о том, что кровать заняла очень много места в комнатке, которую снимала Люси. Там умещался еще только громоздкий шифоньер орехового дерева с резными дверцами, а клетка с двумя канарейками и маленький туалетный столик, на котором стояли таз и кувшин для умывания, едва втиснулись между окном и шифоньером.
Каким бы тесным ни было это гнездышко, Люси пришлось немало потрудиться, чтобы позволить его себе, ведь в 1894 году она приехала из Бордо без гроша в кармане. Ей нравилось работать в парикмахерской у Модеста Шамлана, он не приставал к ней, не критиковал и всегда вовремя платил. Но Люси этого было мало, и хотя ухажеры у нее были всегда — Люси Гремий была хорошенькой, — ей хотелось более серьезных отношений. Она мечтала о постоянном партнере, который в конце концов сделает ей предложение, и тогда ей не надо будет больше работать. Детей у них будет двое. И, конечно же, просторная светлая квартира.
Когда она познакомилась с Альфонсом Баллю, ей показалось, что он — тот, кто ей нужен. И вот, пожалуйста, Альфонс исчез! Почему? У нее появилась соперница? Необходимо все выяснить и добиться от любовника объяснений. Люси отправила Модесту Шамлану записку, отпросившись с работы по причине ежемесячного недомогания, припудрила носик и спустилась вниз.
Во дворе она увидела Жаклин, двенадцатилетнюю дочку портье, болезненную девочку, которая постоянно читала в журналах романы с продолжением, а затем воображала себя прекрасной бедной модисткой, в которую влюбился принц, переодетый нищим. Люси подозвала девочку.
— Жаклин, я дам тебе десять су, если ты отнесешь это послание в парикмахерскую.
— У меня нет времени, я должна дочитать роман Поля Феваля[66] и потом пересказать его маме.
— Ну и лентяйка же ты! Хорошо, двадцать су. Это очень большие деньги! Ты сможешь купить себе шелковую ленточку в косу!
Жаклин смилостивилась. Она нехотя взяла конверт и поплелась со двора, еле переставляя ноги. Люси Гремий убедилась, что девочка ушла, и направилась к площади Богренель.
— Вам телеграмма! — объявил Адемар Фендорж накануне вечером, кладя конверт на сервировочный столик семейного пансиона. Арманда Симоне вскрыла послание и прочла:
Не болтай об исчезновении Альфонса Баллю. Иначе все узнают, что почтенная хозяйка семейного пансиона — бывшая потаскуха.
Мадам Симоне провела бессонную ночь. Кто это написал, мужчина или женщина? Откуда ему известно о ее прошлом? К чему эти угрозы? Анонимка, даже спрятанная под бельем в глубине комода наводила на Арманду Симоне ужас. Но ей не хватало мужества ее уничтожить. Кто пытается запугать честную вдову? Один из квартиросъемщиков? Сосед? Александрина Пийот? Или сам Альфонс Баллю, который опасается, что она предаст огласке его непристойное поведение? Если так, сюда он больше не вернется — она уже отправила пожитки бравого капитана на улицу Виоле.
— Вы чем-то обеспокоены, душа моя? — поинтересовался Адемар Фендорж.
Покончив с завтраком, он зашел на кухню, где Арманда Симоне давала служанке указания. Фендоржу больше нравились молоденькие девушки, но он мудро рассудил, что в его возрасте следует соблюдать осторожность и жениться не по любви, а по расчету. Именно поэтому он в последнее время стал оказывать хозяйке знаки внимания.
— Цены опять подскочили! Завтра постный день, так что будем есть рыбу на обед и ужин.
В дверь позвонили. Катрин вышла, а потом вернулась и сообщила хозяйке, что к ней пришла некая Люси Гремий.
— Очаровательная парикмахерша, — весело прошептал Адемар Фендорж.
— Я приму ее в гостиной, — объявила Арманда Симоне.
Она однажды видела в окно эту девицу под ручку с Альфонсом Баллю и сразу возненавидела Люси за молодость и красоту.
Знает она этих жеманниц! Охмурят какого-нибудь простофилю и потом всю жизнь пьют его кровь. Уж ей ли, Арманде Симоне, не знать, насколько они лицемерны!
Люси Гремий нервно ходила по комнате. Хозяйка сухо с ней поздоровалась.
— Мадам, скажите, бога ради, что случилось с мсье Баллю? Он заболел? Или занят по службе? Он не показывался у меня уже почти неделю!
— А почему он должен информировать вас о своих планах?
— Потому что мы с ним друзья! — весело объявила Люси Гремий.
— Мсье Баллю покинул мой пансион в субботу без каких-либо объяснений. Не получив от него вестей, я сделала вывод, что он уехал. Тайком.
— Но это невозможно! Он ведь военный!
— Почему же? — проворчала Арманда Симоне, сдувая пыль с засушенного поблекшего букета. — Военные тоже люди.
— Он бы меня предупредил! Скажите, у него есть в Париже родственники?
— Мне об этом ничего не известно.
— Но он, кажется, упоминал о какой-то кузине…
— Вы неправильно его поняли. Он сирота.
Люси Гремий поняла, что ей ничего не удастся узнать — хозяйка пансиона настроена к ней столь враждебно, что даже отрицает очевидное. Люси знала, что Альфонс каждую субботу встречается с кузиной, и обижалась за это на любовника. Жаль, что она не спросила ее адрес! Что ж, раз здесь она потерпела неудачу, у нее остается единственный шанс его найти — обратиться в военное министерство. Но Люси не решалась туда отправиться из опасения рассердить Альфонса. Она распрощалась и вышла.
Арманда Симоне бросилась к окну.
Их было нетрудно заметить, этих двоих, пристроившихся в разных углах Кур де Роан. Лохмотья были слишком тщательно изорваны, а позы нарочито беспечны. Виктор понял: инспектор ему не доверяет. И дело не только в том, что он получил от старьевщицы наследство. Если за ним организовали слежку, значит, версия о самоубийстве не нашла подтверждений. Он и сам сомневался, что мадам Пийот покончила с собой — ему не давала покоя пресловутая скамеечка для ног. Она не могла находиться там, где он об нее споткнулся, даже если бы Тетушка оттолкнула ее ногой.
Значит, лишь кто-то третий мог оставить скамеечку слева от сундука. И эта деталь из тех, какие помогают раскрыть даже безупречно спланированные убийства. И хотя инспектор Вальми предположил, что мадам Пийот предпочла сразу расстаться с жизнью, нежели медленно умирать от болезни, Виктору трудно было поверить, что такая энергичная и жизнерадостная женщина способная принять подобное решение. Но тогда каков мог быть мотив убийцы?..
Ночью в его сознании промелькнул какой-то неясный образ, но он не мог понять, как это связано с преступлением. Ему привиделась коробочка из-под мигренина, из которой торговка вытряхнула тогда на ладонь миниатюрную книжечку, воняющую рыбой. И все же это была зацепка, и она манила Виктора, словно запах мыши кошку.
Это состояние было ему хорошо знакомо: оно накатывало внезапно, словно приступ лихорадки, и в такие мгновения разум непостижимым образом улавливал тайную связь событий, скрытые намерения людей и мотивы их действий.
Он решил начать расследование с квартиры мадам Пийот. После обыска тут повсюду валялась одежда, на матрасе лежала скомканная простыня, на полупустых полках осталось несколько книг и безделушек. У Виктора сжалось сердце, он подумал об иронии судьбы: совершая Великий Переход, человек совсем ничего не может взять с собой… А ведь все эти вещи так много значили для несчастной Тетушки! Он поднял упавший горшок с резедой и аккуратно поставил на полку — между фарфоровыми фигурками собачек.
Он обшарил всю квартиру, но так и не нашел того, что искал. Вероятно, коробочку из-под мигренина забрали полицейские… Или убийца? А может, Александрина Пийот унесла ее и спрятала среди хлама в сарае… «Рано или поздно мне придется тут все разобрать», — подумал Виктор, но пока у него еще не хватало на это решимости.
Он перекусил бифштексом с картофелем в ресторанчике на улице Эперон и вернулся в квартиру в ожидании Жозефа. Тот пришел через час, запыхавшийся и мрачный.
— Кэндзи мечет громы и молнии, он уверяет, что вы обещали весь день быть в лавке, а я должен с утра до ночи разносить заказы. Я сказал, что отправляюсь к Шанморю, букинисту с моста Сен-Мишель.
— Которого постоянно арестовывают за неподчинение властям?
— Именно. Он обещал оставить для вас книгу с экслибрисом Антуана Шевалье.[67] Возможно, он врет, но я слышал, как он хвастал этой покупкой перед своим соседом, тоже уличным торговцем.
— Будем надеяться, что Кэндзи не потребует от него подтверждения этих слов, — проворчал Виктор.
— Ну, рассказывайте, зачем вы меня вызвали? Здесь все перевернуто вверх дном, разве можно что-то отыскать в таком бардаке?
Виктор изложил ему ход событий, начиная с откровений Тетушки и до не слишком приятного визита инспектора Вальми на улицу Фонтен.
— Александрина Пийот назначила меня своим наследником. Полиция, похоже, склоняется к тому, что ее убили… Я стал предметом их пристального внимания, я…
— Постойте! Александрина Пийот — это та самая, которая, по мнению мадам Баллю, похитила ее кузена Альфонса?
Виктор кивнул. Он совсем забыл про Альфонса. Какова его роль в этом деле? И куда же он исчез?
— Итак, мы снова начинаем расследование! — с воодушевлением воскликнул Жозеф. — Что у нас есть?
— Помните загадочные формулы, которые я переписал в свой блокнот? Кстати, вы мне его так и не вернули!
— Конечно помню! Да они у меня из головы не идут! Я полночи пытался понять, что это может означать.
— Миниатюрную книжечку, из которой я их скопировал, мадам Пийот хранила в коробочке из-под мигренина.
— Ну и что?
— Не могу ее отыскать. И перепоручаю эту миссию вам, поскольку Кэндзи жаждет видеть меня в книжной лавке. Имейте в виду, квартиру я уже обшарил, осталось поискать в сарае, но там беспорядок еще хуже, чем здесь. Боюсь, на поиски уйдет не один день. Уходя, запрете дверь на ключ. И не обращайте внимания на субъектов, что бродят поблизости, наблюдая за нами.
— Жаль, инспектор Лекашер ушел на покой… Он предоставлял нам полную свободу действий. Ну, ладно, идите, вас ждут, а я, как всегда, займусь самой черной работой.
— Перестаньте, Жозеф! Я вам очень благодарен! И люблю вас не только как соратника, но и как родственника.
— Кстати, вам нравится роль дядюшки?
— Что за странный вопрос?
— Мы с Айрис ждем появления на свет еще одного маленького Пиньо.
— Но это же здорово!
Виктор завидовал шурину. У них с Айрис вот-вот родится второй ребенок, а они с Таша… Виктор успокаивал себя мыслью, что не годится на роль отца.
Наконец Виктор ушел, и Жозеф глубоко задумался. Ему казалось, он понимал, что переживает Виктор, у которого пока нет еще своих детей. Но ведь рано или поздно это неизбежно произойдет! Зато они снова столкнулись с загадочным преступлением. И пусть пока все выглядит туманно, они несомненно получат удовольствие, расследуя этот случай.
— Подведем итоги, — пробормотал Жозеф себе под нос. — Некто Пентаур что-то изобрел, записал в книжечке формулу, рыба ее слопала, хозяйка таверны извлекла книжечку из ее брюха и отдала своей подруге Александрине. Та спрятала подарок в коробочку из-под мигренина, и ее укокошили… И что же дальше?..
Он решил сдвинуть мебель и тщательно осмотреть паркет. Проползав по полу на четвереньках около часа, он так ничего и не обнаружил. Тогда Жозеф занялся полками. Там стояли произведения Даниэля Дефо, Шарля Перро, Александра Дюма с иллюстрациями Гранвиля и Родольфа Топфера.[68] Там же почему-то стояла книга в восьмую долю листа, озаглавленная «Планеты и их влияние».
В конце концов Жозеф выбился из сил. Он растянулся прямо на полу, смежил веки и заснул. Ему привиделось, что он оказался на луне — у расщелины, по краям которой лежат стопки книг, — и идет по ковру из белых страниц, подсчитывая, сколько прибыли получит, продав все это. На всех обложках без исключения стояло одно и то же имя: Жозеф Пиньо. Стопки книг все росли, выстраиваясь в огромные серые башни, и опасно кренились, грозя рухнуть и погрести под собой автора. Жозеф попытался убежать, но ноги у него вдруг сделались ватными…
Он открыл глаза. Уже утро? Нелепая мысль пришла ему в голову: как же можно подружиться с луной? Он пробормотал себе под нос:
— Безобразный цветок замахал лепестками и, поднявшись вверх… Непонятно, что произошло дальше, потому что он отправился на темную сторону луны, которую никому не видно. Я тоже ничего не вижу. Мигренин, ты где?..
Жозеф чувствовал себя таким уставшим! Он повернул голову, посмотрел на полку с книгами, и его внезапно осенило:
— Обратная сторона луны!
Он схватил «Планеты и их влияние», и из книги выпал перевязанный сиреневой ленточкой сверток. Жозеф развернул его и увидел десяток расплывчатых фотографий старого аукциониста без головного убора с поднятой, как у дирижера, палочкой и пачку писем, датированных 1883 годом. Все они почему-то оканчивались одинаково:
Меркурий, посланник богов, кладет свое сердце к твоим несравненным ногам.
Еще там были счета и копия документа:
В 1840 году, 17 июля, в пять часов вечера, зарегистрировано рождение Александрины Эжени Просперины Пийот, женского пола, родившейся накануне, 16 июля, в три часа утра, в доме своих родителей, отца Антуана Пийота, двадцати трех лет, краснодеревщика, и матери Филомены Фурнье, двадцати лет, кастелянши, проживающих по адресу: улица Эсперанс 12а.
Составлено нами, Эженом Сюльпис Бурсо, мэром, заведующим отделом записи актов гражданского состояния коммуны Мезон-Бланш, на основе предъявления ребенка и заявления, сделанного его отцом, в присутствии Мишеля Андре Реми, тридцати девяти лет, каменщика, проживающего…
Жозеф хотел было вложить листочки обратно в «Планеты и их влияние», но передумал. Раз уж он не нашел коробочку из-под мигренина, так хотя бы принесет Виктору этот документ.
Модест Шамлан великодушно отпустил свою помощницу пораньше — симптомы ее недуга были ему хорошо известны по собственной супруге.
Пройдя по улицам, освещенной лучами закатного солнца, Люси Гремий почему-то чуть не заблудилась и только в сумерках добралась до квартала «Деревня будущего», созданного около сорока лет назад неким Шовло.[69] Он назвал улицы и переулки нового квартала в честь побед, одержанных Францией в войне с Италией в 1859 году, а также в честь национальных героев и завоеванных территорий. Люси Гремий с трудом отыскала в свете масляных фонарей табличку с надписью «Тупик Лабрадора» и свернула туда.
Жан-Пьер Верберен сидел за столом, разложив на нем головку сыра и свежий багет и наливал себе бокал вина. Он изучал рекламную брошюру, где рабочим и пенсионерам предлагали жилье за скромную сумму в девятьсот девяносто пять франков. Домик площадью не больше двадцати пяти квадратных метров нужно было обустроить самостоятельно. В смету входили лишь каркас здания и крыша ценой восемь франков за метр. Там, где была глинистая почва, как в случае Верберена, владевшего кусочком земли на окраине Жантийи, советовали ставить фундамент на слой песка. Жан-Пьер совсем запутался в подсчетах, когда услышал стук в дверь.
Увидев незваную гостью, он собирался уже захлопнуть дверь, но девушка его остановила:
— Мсье Верберен, не бойтесь, я вас не съем! О, вижу, вы ужинаете, простите…
— Ничего страшного, садитесь, пожалуйста! — и он смущенно протер ладонью плетеный стул.
— Красиво! Сами сшили? — воскликнула она, показывая на кресло, прикрытое покрывалом из разноцветных кусочков ткани.
— Это Монетт, моя жена. Она пришивала по лоскутку каждую неделю, приговаривая, что, когда покинет меня, мне нужно будет лишь пересчитать лоскутки, чтобы узнать, сколько дней она боролась с болезнью.
— Мне жаль. И вы пересчитали?
— Нет, я и так никогда не забуду: девяносто два дня. Я сохранил восемь лоскутков, которые она не успела пришить. Она была уверена, что не проживет больше ста дней.
Люси было очень жаль его, и она стала лихорадочно искать повод сменить тему. Тут ее взгляд наткнулся на брошюру.
— Хотите построить себе домик?
— Да, у меня есть небольшой клочок земли и кое-какие сбережения, и вот теперь, когда образовалось достаточно свободного времени… Это, конечно, не бог весть что, но меня устроит и такой. Здесь все обветшало, да и сосед мне не нравится — бывший мясник, пристрастился к выпивке…
— А вы сможете сами справиться со строительством?
— Думаю да. Монетт говорила, у меня золотые руки, я ведь сам сделал здесь всю мебель.
— Вам можно только позавидовать!
— У вас руки не хуже, вы отлично стрижете…
— Знаете, я ведь пришла поговорить с вами о той рекламной карточке, которую ваш друг…
— Бренгар, Жан-Батист Бренгар по прозвищу Бренголо. Да, он использовал ее как закладку.
— Мой жених, капитан Альфонс Баллю из военного министерства, тоже носил с собой такую карточку. Он исчез неделю назад, и… Конечно, вряд ли такое возможно, но… я подумала… а вдруг ваш друг с ним подружился. Мне больше некуда обратиться.
Жан-Пьер Верберен поджал губы и с сомнением покачал головой.
— Вряд ли. Бренголо не из тех, кто захаживает в министерства. Я сказал, что он путешественник, но на самом деле он обычный бродяга. Живет одним днем и спит под открытым небом.
Вопреки его предположениям, Люси Гремий эта новость не обескуражила.
— Ну и что! Это все глупые предрассудки! Бывает и так, что люди из разных слоев общества сходятся…
— Пожалуй, у этих двоих есть нечто общее: Бренголо тоже бесследно пропал.
— Вот видите! А где он живет?
— Когда мы в последний раз виделись, он обитал в заброшенном доме недалеко от улицы Корвизар.
— Почему бы нам не пойти туда вместе?
— Прямо сейчас?!
— Может, завтра?.. Нет, лучше в воскресенье, у меня выходной. А сейчас знаете что? Я бы с удовольствием съела бутерброд с камамбером, я очень проголодалась!
Жан-Пьер засуетился, доставая тарелку, а Люси тайком за ним наблюдала. Ее умиляла его застенчивость, ей нравилось его выразительное лицо, коротко стриженные волосы, серебристым венчиком обрамлявшие макушку, добрые карие глаза с морщинками вокруг них. В конце концов, не такой уж он и старый. И Люси представила себе, как он вручает ей ключи от кукольного домика, покрашенного в яркие цвета, в точности как на странице брошюры, лежащей на столе. Жан-Пьер что-то говорил, но она, погрузившись в мечты, слушала его рассеянно.
— Это сборник «Песнь нищих». Бренголо имеет обыкновение избавляться от книг, как только их прочтет. Но эта была для него особенной, он ею дорожил… А вы читали Жана Ришпена?
— Не говорите мне, что не получали «Двух сфинксов» Абеля Эрмана,[70] эта книга вышла еще в начале месяца!
— Сожалею, мадам де Салиньяк, но из двух экземпляров, что у нас были, оба уже проданы. Я закажу еще один специально для вас, только наберитесь терпения, — заверил ее Виктор.
Кэндзи тихонько улизнул, и как нарочно покупатели сплошным потоком потянулись в книжную лавку «Эльзевир». Матильда де Флавиньоль назначила здесь встречу Хельге Беккер, с которой собиралась отправиться на соревнования велосипедистов. Они все не уходили, и Виктор уже терял терпение, а тут появилась еще и графиня де Салиньяк со своими претензиями, а следом — какой-то любитель средневековых романов.
— Я недавно встретила мадам Легри: она была на велосипеде! Итак, она тоже не устояла перед «механическим волшебником», как называют его журналисты? — поинтересовалась Матильда де Флавиньоль.
— О да, я ее учу, — закивала фрейлейн Беккер, — и она очень одаренная ученица.
— Но костюм! Это же неприлично! — пробормотала графиня де Салиньяк. Она не скрывала своего презрения к юбке-брюкам, в которую наряжалась Хельга Беккер.
— Зато практично, — парировала та. — Хотя, не спорю, такая одежда больше подходит молодежи, чем нам. Кстати, я где-то читала, что самому юному велосипедисту Франции всего три года, он живет в Лиможе, а его отец — глава национального общества велосипедистов. Этот ребенок настоящее чудо! Он увлекается еще и греблей, и управляется с лодкой даже лучше, чем с велосипедом!
— Интересно, а ходить он при этом научился? — с иронией поинтересовался любитель средневековых текстов.
— Конечно! И я думаю, если он займется танцами, то несомненно освоит покоривший парижские салоны вальс-бостон, — выдохнула Матильда де Флавиньоль, желавшая выглядеть в глазах Виктора современной и просвещенной.
— А что вы думаете о фотографии, сделанной с помощью рентгеновских лучей, герр Легри? — спросила Хельга Беккер.
— Какой ужас! — воскликнула графиня. — Показывать то, что находится под кожей, еще более неприлично, чем открывать ноги! Нет, я решительно ненавижу прогресс!
Они с медиевистом обменялись возмущенными взглядами, но Хельга Беккер решительно возразила:
— Вы неправы! Благодаря Вильгельму Конраду Рентгену, моему соотечественнику из Вюрцбурга, открывшему такое излучение, медицина совершит гигантский скачок!
— Мсье Легри, ходят слухи, вы побывали на первом кинематографическом сеансе братьев Люмьер в подвале «Гран кафе». Это правда? — Матильда де Флавиньоль не оставляла попытки завязать с Виктором беседу. Если бы она только знала, что он готов стереть в порошок всех присутствующих, включая ее самое.
Спасение явилось в образе Жозефа. Едва закрыв за собой дверь, он победоносно замахал каким-то листком.
— Я выяснил, где она жила раньше, — в Тринадцатом округе!
Виктор пробежал бумагу глазами.
— Вы уверены? Речь идет о коммуне Мезон-Бланш.
— Я позвонил Исидору Гувье, и он предоставил мне сведения об истории присоединения к Парижу этой части коммуны Иври. Это произошло в 1860 году. На самом деле Шестнадцатый округ должен был стать Тринадцатым. Но как известно, число это несчастливое, и даже была поговорка, мол, выйти замуж в Тринадцатом округе означало остаться старой девой, вот богачи и выбрали себе шестнадцатый номер, а тринадцатый достался беднякам.
— А что за улица Эсперанс?
— Она в Бютт-о-Кай, районе, который до 1860 года был… чтобы не соврать… — Жозеф заглянул в свои записи. — Вот… был одной из деревушек, которая вместе с Пти-Жантийи, называемом также Ледник, и Бель-Эр образовывала Мезон-Бланш.
— Значит, там и будем искать, едва удастся отсюда улизнуть.
— Завтра?
— Завтра я собирался заняться проявкой пленок. А вы дежурите в лавке.
— Что ж, к утру я наверняка что-нибудь придумаю и, как только освобожусь, присоединюсь к вам на улице Фонтен. А пока разрешаю вам похвалить меня за находку.
— Конечно-конечно, вы воистину заслужили похвалу!
Кэндзи пригласил Джину на ужин в «Максим». Они лакомились устрицами, омарами и морским языком, пили шампанское и слушали цыганский оркестр. Правда, в начале вечера ресторан заполонили богатые, но не отличавшиеся изысканностью манер буржуа, но Джина с удовольствием заметила в зеркалах с золочеными рамами с изображениями наяд и водяных лилий отражение княгини Шиме, урожденной Клары Вард. После десяти вечера появились и знаменитые завсегдатаи: великий князь Кирилл и звезды сцены — Режан, Лиана де Пужи, Эмильена д’Алансон, Каролина Отеро.[71]
Дома Кэндзи налил себе воды с содой и, сделав пару осторожных глотков, чтобы успокоить желчный пузырь, дававший о себе знать после обильного застолья, спустился в лавку, где давно уже хлопотал Жозеф.
— Учтите, сегодня я никуда вас не отпущу, — пробормотал Кэндзи слабым голосом.
— Об этом не может быть и речи, я ни за что не упустил бы прелестную Венеру, что посетила нас вчера за пять минут до закрытия. Она обещала, что придет сегодня, чтобы изучить ассортимент наших книг. Она не только хороша собой, но и на редкость эрудирована. Так что можете отдохнуть, вы ведь, похоже, почревоугодничали вволю, а я с удовольствием займусь покупательницей.
— Мне обидны ваши намеки! — нахмурился Кэндзи. — Вам известно, что сказал Карем?[72] «Если люди перестанут наслаждаться едой, они не будут писать писем, не смогут изысканно выражаться и общаться с друзьями, и всему придет конец». Так что я сам приму эту клиентку. А вы уже доставили все заказы?
Изобразив раскаяние, Жозеф признал, что не заходил накануне ни к Саломее де Флавиньоль в Пасси, ни к профессору Мандолю на площадь Пантеона, ни к студенту-архитектору.
— Так займитесь этим сейчас! — распорядился Кэндзи.
— Непременно! — обрадовался Жозеф, притворяясь расстроенным, и тут же отнес все упакованные книги в кафе «Потерянное время». Ничего страшного не произойдет, если клиенты получат их чуть позже.
— Только не говорите ничего мсье Мори, это сюрприз, — предупредил он хозяйку кафе, привыкшую к его чудачествам.
Нестор Бельгран широко зевнул, потянулся и замер. Из страха встать с левой ноги он предпочитал вообще не вставать. Зачем пускаться в столь рискованное предприятие, если конечности причиняют такие страдания, а славная Аделаида, как водится, придет ему на помощь.
Скрестив руки на затылке, он думал о том, как станет на досуге писать мемуары. Если воспоминания двух известных полицейских пользуются таким успехом, что же будет, когда на суд публике будут представлены откровения настоящего преступника! Кто лучше, чем он, сумеет описать лжемонахинь, умоляющих торговок на Центральном рынке пожертвовать на приюты для сироток? Разве не он был в начале своей криминальной карьеры их пособником, разве не он притворялся ангелом-хранителем подвыпивших господ, помогая добраться до дома и обчищая по пути? Разве не прибегал он, вместе с двумя приятелями, откликавшимися на прозвища Гнилой Томат и Ущипни-Меня-За-Нос к «приему папаши Франсуа»? Он представлял, как напишет рецепт популярного убийства:
Вооружившись шелковым шейным платком, вы набрасываетесь на клиента со спины и душите. Затем выгребаете у него из карманов монеты. Теперь у вас есть деньги, женщины и новая шляпа! Занавес.
— Лучший жизненный урок — папаши Франсуа пинок! — пропел он.
Нестор Бельгран отказался от этого многообещающего литературного проекта лишь потому, что не так-то просто было перевести на нормальный французский язык нарочито путанное (чтоб было понятно только посвященным) воровское арго, да и вряд ли удалось бы найти издателя, который не выдал бы своего автора полиции. Не говоря уже о том, что Нестор Бельгран не был обучен грамоте.
— Ненес! Иди сюда, булки закончились! — услышал он хорошо знакомый визгливый голос.
Он спустился на первый этаж, в узкую темную комнатушку с двумя столиками, где можно было поесть за восемь су: два — за хлеб, четыре — за мясо с овощами. Два су за вино надо было уплатить заранее. Каждый посетитель брал себе приборы на входе и шел к стойке, где колдовала над кастрюлями кухарка. Сейчас она, руки в боки, поглядывала на любовника. Ему было около сорока и красивым его было трудно назвать: квадратное лицо с мощными челюстями, короткая бычья шея, коренастая фигура, сильные руки и ноги.
Аделаида, хоть и была старше его на шесть лет, все еще оставалась вполне привлекательной: талия у нее была по-прежнему тонкой, а темперамент — пылким. Эта женщина с фиалковыми глазами и светлыми волосами подобрала его прямо на улице, недалеко от ее харчевни, где, тяжело раненный в драке, он истекал кровью. Поправившись, Нестор остался в «Уютной каморке», присматривая за заведением, с хозяйкой которого его связывало отныне что-то вроде соглашения. Они не обменивались любовными клятвами, но привязались друг к другу и уже не хотели расставаться.
Нестор занимался закупками, подсчитывал выручку, забирая из нее сумму, причитавшуюся ему на табак и мелкие расходы, а Аделаида готовила еду, мыла посуду и убирала. Если по случаю праздника или свадьбы клиентов было слишком много, они нанимали еще одного работника, но обычно справлялись сами, и ссоры между ними случались редко: со своей спасительницей Нестор вел себя смирно.
— Булки? Сколько нужно?
— Хватит десятка, со вчерашнего дня еще остались, я их слегка обжарила. Сейчас мало народу. Ах, да! Еще возьми фунт сала и три десятка яиц, пусть матушка Блондо запишет на наш счет.
Он ушел, и Аделаида вздохнула с облегчением. Наконец-то она осталась одна. Можно проветрить комнату и принарядиться. Она быстро справится с блюдом дня, это будет омлет с ветчиной. Она уже направилась к лестнице, когда в заведение вошли двое мужчин, непохожих на ее обычных посетителей.
— Мадам Аделаида Лезюер? Мы друзья Александрины Пийот, — заявил более элегантный.
— Мы с трудом вас нашли. К счастью, ваш ресторанчик широко известен, и нам наконец указали нужное направление, — добавил тот, что помоложе.
— Что ж, здравствуйте, господа. Мы виделись с Александриной на прошлой неделе, в то самое утро, когда один чудак выменял у меня карпа на антрекот.
— У нас для вас плохая новость, — понизил голос Виктор. — Позавчера мадам Пийот покончила с собой. Она повесилась.
Аделаида Лезюер ахнула, всплеснула руками, задев при этом буфет, и вскрикнула — на сей раз от боли.
— Да что вы говорите! Не могла она совершить такую глупость! Александрина любила жизнь, да и побоялась бы гореть в аду!
— Увы, такова действительность. Простите, а что у вас с рукой? — спросил Виктор.
— Я порезалась, когда чистила карпа в тот самый четверг. Александрина приходила сюда каждые две недели, как часы. И тут какой-то тип, с виду настоящий голодранец, предложил мне огромную рыбину в обмен на обед и бутылку красного вина. Александрина сидела за стойкой, попивая кир,[73] и ждала, когда приготовится мясо под белым соусом. Было одиннадцать, в заведении почти никого, а мне предстояло в обед кормить каменщиков-итальянцев. Когда тот тип предложил мне карпа, Александрина прошла со мной на кухню и понюхала рыбину, чтобы проверить, не протухла ли она. Она обожает жареную рыбу, и я пригласила ее пообедать со мной и моим ненаглядным Нестором, как только обслужу рабочих.
— Тогда вы и порезались? — поинтересовался Виктор.
— Ну да. Александрина перевязала мне палец платком, Нестор не выносит вида крови. Довольно странно, учитывая его прошлое. Александрина занялась рыбой вместо меня, я пошла в зал, а потом вернулась на кухню. «Посмотри-ка сюда!» — воскликнула Александрина. Оказывается, когда вспорола карпу брюхо и хотела выпотрошить, она нашла у него в желудке что-то вроде полотняного мешочка. Мы его разорвали, и внутри оказалась крохотная записная книжка, исчерканая какими-то непонятными буквами и цифрами.
— Надеюсь, вы ее выбросили! Такие находки приносят несчастье, — сказал Жозеф.
— Александрина предложила мне за нее сто су, сказав, что книжечка напомнила ей тетрадки, какие мы в детстве мастерили, когда играли в школу. Я и согласилась. А в том, что карп проглотил эту штуковину, я не вижу ничего удивительного, эти бестии хватают все подряд!
— Но где же тот бродяга поймал свою рыбину?
— Мы пытались его расспросить, но он был уже сильно пьян. Болтал что-то бессвязное о проклятом доме, о чудище на пруду… Мой Нестор считает, что речь шла о заброшенном поместье недалеко отсюда. Может, и так. Мы все тут не можем дождаться, чтобы его снесли! Люди побаиваются туда ходить, говорят, по ночам там светятся болотные огни. Короче, двое каменщиков схватили бродягу под мышки и выпроводили отсюда. Я не приваживаю пьянчужек, это портит репутацию заведения. Он прикорнул на скамейке, а часа через два, когда Нестор вышел купить табака, там уже никого не было. Ох, бедняжка Александрина! — Аделаида пригорюнилась и даже промокнула глаза фартуком, но коммерческая жилка взяла верх над горем, и она предложила гостям выпить по глоточку. Виктор заказал вермут, Жозеф — бокал вина.
— А что если бродяга выловил рыбу в Бьевре? — предположил Жозеф.
— Вы смеетесь! Это не река, а сточная канава, если учесть, сколько дряни туда сливают дубильные цеха! Мы бы не смогли проглотить ни кусочка такой рыбы, а эта была просто объеденье.
— Архангел предположил, что бродяга стащил рыбину у торговца, но тот клялся, что это не так, — вмешался в беседу плотный коренастый мужчина, внося в ресторанчик картонную коробку.
— Познакомьтесь, это Нестор. Нестор, эти господа — друзья Александрины. Ты только вообрази: она повесилась!
Нестор Бельгран свернул себе папироску и, склонившись к Аделаиде, прошептал ей на ухо:
— Осторожно! Это, возможно, дознаватели из полиции.
— А кто такой Архангел? Один из ваших посетителей? — спросил Виктор.
— Ну да, можно и так сказать. У него мастерская в двух шагах отсюда — настоящий рай с настоящими святыми!
— Он что, монах? — удивился Жозеф.
— Нет, он отливает гипсовые статуи святых, которыми украшают часовни, — объяснила Аделаида, не замечая выразительного взгляда Нестора. — Он и сам рыбак, любитель уклейки. Как только выдается свободная минутка, закидывает удочку в Лa Варенн.
— И где же находится его рай?
— Посреди улицы Мишаль, вы сразу увидите.
Виктор и Жозеф попрощались.
— Успокойся, Ненес, — сказала Аделаида Нестору, — эти не из полиции, тех я за версту чую, от них у меня сразу крапивница начинается. А тут ни одного прыщика!
В этом пригороде Парижа не было добротных каменных домов, только покосившиеся хибары, часто столь плотно заселенные, что двоим-троим жильцам приходилось делить одну кровать. Улицы были едва намечены среди наделов земли, в летнюю пору засеянных пшеницей и маком. Зная, что нищета и преступность часто идут рука об руку, Жозеф шел осторожно, озираясь по сторонам. Виктор же думал о том, что здесь, на узких улочках, больше похожих на тропинки, вдоль которых располагались забегаловки, бакалеи и фруктовые лавки, можно сделать неплохие фотографии торговца ослиным молоком, продавцов метел и скребков или точильщика.
— Починка старых ведер, кузнечных мехов, зонтов! — заорал лудильщик в дырявом берете, когда они подошли к улице Мишаль.
В углу двора, заваленного мешками с гипсом и бревнами, стояли, словно на посту, Святой Николай и Святая Роза Лимская, сработанные из какого-то белого с желтоватым отливом материала. Над потрескавшейся дверью висела табличка:
Виктор и Жозеф вошли и увидели двух подростков, которые переносили от стеллажа к ящику статуэтки разного размера под присмотром парня, развалившегося на соломенном тюфяке.
— Здравствуйте, вы здесь главный? — обратился к нему Виктор.
Тот поднялся. Если густые светлые волосы и делали его слегка похожим на ангела, то атлетическое сложение и грязный халат скорее подошли бы грузчику. Он внимательно смотрел на гостей, поглаживая выбритый подбородок.
— Хотите сделать заказ?
— Нам посоветовали обратиться к Архангелу.
— Это меня так называют.
— Говорят, вы рыбак.
Парень улыбнулся.
— Архангелы никогда не грешат.[74] А если серьезно, то мне и правда нравится посидеть с удочкой в свободное время. Хотя я кручусь тут, как белка в колесе. И от пустых разговоров мои доходы не увеличатся.
— Мы пришли к вам от мадам Лезюер.
— Вот как? И что же? — Он повернулся к подмастерьям. — Пошевеливайтесь, ребята, надо подготовить еще три заказа на доставку. Арман, осторожнее, не поломай! Этих пострелов надо все время подгонять, — снова обернулся к Виктору и Жозефу Архангел. — Если они будут прохлаждаться, наш хозяин, фабрикант из Бондье,[75] будет очень недоволен.
Увидев удивленные лица Виктора и Жозефа, он пояснил:
— Он продает статуи в лавке на улице Сен-Сюльпис, где я вкалываю большую часть недели, и направляет ко мне мальчишек, чтобы я их обучал. Когда работа закончена, они ее упаковывают. Итак, что там хотела Аделаида?
— Она рассказала нам историю о чудо-карпе. Вы тогда еще сказали, что его, должно быть, стащили с лотка торговца рыбой…
— Да, помню. Конечно так и было, иначе где этот босяк мог выудить такой отменный экземпляр, неужто в Сене? Если б я устроился на Новом мосту, то поймал бы только какую-нибудь мелюзгу. Правда, в Марне водится неплохая рыба, но карпов там все равно нет!
— Вы знаете этого бродягу?
— Бренголо? Его знают все! Он вечно слоняется тут, ищет, чем поживиться. В последний раз я видел его дней двадцать назад и даже позволил переночевать здесь две ночи. Он, конечно, пьяница и пустозвон, но неплохой человек.
— Где же он живет?
Архангел покачал головой.
— Этого вам никто не скажет. Бренголо из тех, кому не сидится на месте!
— А вы не знаете, где тут какой-то заброшенный дом? — спросил Жозеф.
— Ну и любопытны же вы! — присвистнул Архангел. — Это недалеко от улицы Корвизар. В один прекрасный день он рухнет, и наверняка будут жертвы, потому что ребятня играет там в жандармов и воров, а молодые парни и девчонки — в зверя с двумя спинами.[76] Там повесили табличку: «Частная собственность, вход запрещен, за нарушение — штраф», но все бесполезно. Поскорее бы его снесли! Поговаривают, в лачуге обитает привидение, а ночами там видели болотные огни. Ну вот что, господа, — Архангел смотрел уже сердито, — если вам охота поболтать, я буду свободен завтра в этот же час, а теперь мне надо работать. Я как раз начал обтачивать ствол липы, из которого выйдет херувим, не хуже, чем у Микеланджело, и возьмусь за него, как только Арман и Гастон помогут мне отлить ноги и туловища еще нескольких святых. А самое приятное я оставил на вечер: буду отливать с натуры обворожительную девушку…
— Это как, с натуры? — удивился Виктор.
— Очень просто! Намажу ей кожу смесью гипса и масла.
— Но она же задохнется! — воскликнул Жозеф.
— Ничего подобного, — успокоил Архангел. — Как только смесь высохнет, я выну ее из формы, как пирог, а в оболочку залью специальный состав. Мне заказал ее не служитель культа, а один богач, что торгует заморскими фруктами. Это дело требует особого мастерства, но зрители до двадцати лет на сеанс не допускаются! — И Архангел наградил пинком Армана, который подслушивал разговор.
— Я читаю ваши мысли, Жозеф. Ответ — нет. И потом, на решетке висит замок.
Они уже некоторое время шли по улице Корвизар, пытаясь найти заброшенный дом, когда начался страшный ливень.
— Взгляните-ка сюда! В эту дыру легко пролезть!
Виктор взобрался на каменистый пригорок, надеясь увидеть объект их поисков. У него внезапно закружилась голова, и он почувствовал, что теряет равновесие.
Ему стало не по себе, этот дикий заросший сад пугал его, тут, казалось, витали странные видения. И он подумал, что, как ни велико его желание найти и расспросить бродягу, лучше будет как можно скорее покинуть это неприятное место.
Жозеф же проявлял невиданный энтузиазм. Он забыл свои страхи и представлял себя членом экспедиции доктора Дэвида Ливингстона,[77] мужественно шлепая по грязи и сражаясь с кустарниками. Он чувствовал себя первооткрывателем неизведанных территорий и каждые два метра устанавливал воображаемый флаг. Жаль только, он не прихватил с собой мачете… Лишь начавшийся ливень охладил его пыл, и он повернул обратно.
Выбраться из зарослей кустарников было нелегко, и Виктор выбранил себя за тягу к приключениям. Хорошо еще, тут нет жандармов, и никто не может обвинить его в нарушении неприкосновенности частного владения.
— Я считаю, надо прекратить поиски этого… как его, Бренголо, — сказал он напарнику. — В конце концов, даже полиция не может определить, было это самоубийство или убийство… Я слишком увлекся интригующей версией, согласно которой Александрину Пийот убили из-за коробочки, в которой она хранила миниатюрную книжку….
— А мне кажется, это весьма правдоподобно.
— Всего лишь гипотеза. Возможно, старьевщица кому-то продала или подарила книжечку. И повесилась по каким-то одной ей известным причинам.
— Вчера вы были более решительно настроены. Что это с вами, я вас не узнаю — делаете шаг вперед, и тут же пятитесь назад!
Они дошли уже до проспекта Италии. У лавки фермера какой-то бродяжка напевал дрожащим голосом:
— «Моя голубка, она упорхнула!»
Жозеф охотно подхватил бы припев, но Виктор уже тянул его за руку к стоянке фиакров, где, несмотря на дождливую погоду, дворник поливал мостовую.
— Угомонитесь, вам сегодня еще предстоит работать в лавке.
Жозеф притих, но подумал про себя: «Если он воображает, что я отступлюсь, то ошибается! Я все равно разгадаю эту шараду! Не зря мама утверждает, что я упрям, как осел!»
Эфросинья напевала, накрывая на стол:
Мадам Пиньо и не подозревала, что автором слов был Жюль Жуи.[79] Она думала только о том, что невестка опять вынудила ее готовить морской язык под соусом, тогда как она предпочла бы говяжью вырезку с капустой.
В дверь позвонили. Пришла Мишлен Баллю, растрепанная, в шали наизнанку.
— Что случилось? У вас неприятности?
Консьержка кивнула:
— Только вам могу рассказать. Я вам помешала?
— Нет-нет, ничего страшного. Жозеф еще не вернулся, ужин я приготовила, так что мы можем спокойно посидеть на кухне и поболтать.
— Как же я устала! Еще немного, и заработаю язву.
— А меня мучают мозоли, надо купить пластырь, говорят, это лучшее средство.
Мишлен Баллю уселась и тут же разразилась рыданиями.
— Ну-ну, успокойтесь, расскажите, что случилось? Вам не дают отпуск? Давайте-ка я вам чего-нибудь налью. Как насчет испанского вина? Мигом согреетесь, и вам полегчает.
— Ой нет, спасибо, здесь и без того жарко… — отказалась мадам Баллю. — Дело в том, что мой кузен…
— Альфонс?
— Слава богу, у меня только один кузен. Так вот, сегодня утром… — Она всхлипнула. Эфросинья налила себе полный стакан малаги и тоже уселась.
— Ох, уж этот ваш Альфонс!
Мишлен Баллю взяла себя в руки.
— Сегодня утром ко мне приходили из военного министерства и задавали кучу вопросов: давно ли я видела Альфонса, знаю ли я, куда он переехал, говорил ли о своих планах… После смерти Онезима он мой единственный родственник, но вот уже неделю как и носа не кажет на службу! То есть выходит, что мой Альфонс — дезертир!
— Он наверняка с этой своей подружкой. Вот уж она взяла над ним власть! Когда мужчинам приспичит, они становятся хуже гиен! Точно вам говорю — во всем виновата женщина, он просто потерял голову.
Айрис, ведя за руку Дафнэ, которая скакала, размахивая бубном, пришла узнать, когда будет готов ужин.
— Думаю, мы дождемся Жозефа, но ребенка можно уже покормить, — ответила Эфросинья. — Кушай, радость моя, и отправляйся смотреть интересные сны!
Дафнэ вопросительно взглянула на нее:
— Закрыть глазки и смотреть?
— Ну разве не умница! Она у нас сообразительная, как все Курлак и Пиньо, — восхитилась Эфросинья.
— Вы поужинаете с нами, мадам Баллю? — предложила Айрис, усаживая дочь на колени.
— Ах нет, спасибо, вдруг он даст о себе знать… Я ведь ушла, даже не предупредив Лулу, на меня это совсем не похоже!
— Иисус-Мария-Иосиф! — вздохнула Эфросинья, подливая себе вина.
— Вы о ком говорите?
— О кузене мадам Баллю, который работает в военном министерстве. Он пропал.
— Я уверена, этому найдется объяснение, и он рано или поздно объявится, — сказала Айрис.
— Вашими бы устами… Я просила мсье Легри о помощи, но мне кажется, он не воспринял это всерьез. А вы говорили с Жозефом? — повернулась к Эфросинье мадам Баллю.
Та кивнула.
— Если ваш кузен не подает признаков жизни… Простите за нескромный вопрос, мадам Баллю, но, возможно, у него есть подруга? — отважилась спросить Айрис.
— И не одна! — рявкнула консьержка. — В этом деле Альфонс просто чемпион! Только я никак не пойму, чем могла привлечь его женщина, которая годится ему в матери! Еще подцепит от нее гонорею!
— Мишлен, замолчите! — проворчала Эфросинья, прикрывая ладонями уши Дафнэ.
Консьержка громко высморкалась.
— Простите меня. Подумать только, я стираю ему белье, крахмалю воротнички, делаю запеканки. А что мне теперь делать с его мундиром?
— Может, отнести ему? — раздался мужской голос, и все три женщины вздрогнули, а Дафнэ закричала:
— Папа!
— Ты надел тапочки, котик мой? Я натерла полы.
Жозефа возмутило упоминание о таких глупостях, как тапочки и полы.
— Вы знаете его адрес? — обратился он к мадам Баллю.
— Да, пансион Симоне, улица Виоле 37, Гренель.
— Хорошо, мадам Баллю, даю вам слово, как только у меня появится немного свободного времени, я отправлюсь туда и все выясню!
Мадам Баллю рассыпалась в благодарностях и ушла, Эфросинья отправилась за тапочками, Айрис увела Дафнэ спать, а Жозеф, оставшись один, задумался о том, как бы ему получить завтра выходной.
«До вечера придется поработать, учитывая, что в субботу Виктор будет в разъездах, а Кэндзи уедет к своей возлюбленной… Значит, мне следует посетить сначала улицу Корвизар, а потом — Виоле… Не слишком ли это будет для одного дня?..»
Плавучую прачечную у Нового моста, искореженную в прошлом году ураганом, кое-как починили, и прачки снова отстирывали там белье. Неблагодарный труд! Роза Варле поняла это с самого начала, когда в середине лета нанялась в помощницы к гладильщице с улицы Пуллетье. С шести утра до поздней ночи мальчишка-подручный носил ей от хозяйки тонкое, среднее и грубое белье, которое приходилось сортировать, замачивать, намыливать, тереть, выжимать и складывать. Брюки, носовые платки, рубашки, простыни и полотенца она тщательно пересчитывала из опасения, что что-нибудь потеряется. Роза платила сорок сантимов за место в прачечной, пять сантимов за ведро, куда складывала выстиранное белье, а еще за аренду помещения для просушки — все это обходилось ей в сорок пять сантимов, а она зарабатывала три франка в день. Она знала, что к сорока годам превратится в развалину, ее будет мучить варикоз, и скорее всего она станет прикладываться к бутылке. Это произойдет, конечно, еще не скоро, однако, когда торчишь то у раскаленного котла, то на ветру у реки, рискуешь получить воспаление легких.
И все же Роза дорожила своей работой. Она нередко наблюдала потасовки между товарками, и старалась вести себя тише воды ниже травы, не поддаваясь искушению выпить абсента. А когда ей поручали отнести тюк чистого белья какому-нибудь холостяку, никогда не отвечала на заигрывания.
Зато ей нравилось танцевать, и она позволяла себе пропустить рюмочку абсента в субботу вечером с подругой Роландой. Именно там она в прошлом месяце танцевала с мужчиной, который ей настолько понравился, что она дала ему свой адрес. С тех пор каждый раз, возвращаясь домой на набережную Анжу 13, где снимала мансарду, Роза мечтала увидеть у подножия лестницы его широкоплечую фигуру. Не то чтобы она питала какие-то надежды, ей ведь уже приходилось слышать заверения в любви, а потом горько плакать, проснувшись в одиночестве в измятой постели. Да и мать ее ругала:
— Хорошо еще, что ты в подоле не принесла! Даю руку на отсечение, в Париже такая недотепа окажется в чьей-нибудь постели быстрее, чем любая уличная девка. Но учти, мы с отцом тебе такого не простим!
В сумерках остров Сен-Луи с его маленькими лавками, плохо освещенными пустынными улицами и окна со ставнями напоминал Розе родной город.
Она постояла немного, заглядевшись на судно, медленно двигавшееся к порту Берси. Будь у нее деньги, она зашла бы в таверну «Встреча моряков» и заказала мясные биточки и пирожок с рисом. А если бы повезло, могла бы завлечь какого-нибудь мужчину, и тот бы ее угостил. Она готова была лечь с кем-нибудь в постель, но при условии, что не придется сожалеть о последствиях.
Газовые фонари на мосту Марии отражались в черной воде. Розе нравились строгие и изящные арки, преданно охранявшие ее, покуда она стирала внизу белье. Ее взгляд упал на порт Сен-Поль, откуда мигали огромные глаза барж. Она уже хотела пересечь мощеный двор своего дома, когда кто-то преградил ей путь. Роза испуганно отпрянула.
— Не бойтесь, это всего лишь я. Вот наконец решился прийти. Меня подвела модель, она не пришла. Мне стало так одиноко…
— Архангел! — радостно прошептала Роза.
При виде каждого снимка у него начинало быстрее биться сердце. Он погружал в ванночку с проявителем девственно-чистый лист, и начиналась магия: там, где секунду назад не было ничего, проступали темные пятнышки: одно, другое, третье… Они увеличивались, сливались друг с другом и наконец превращались в изображение — причем довольно часто оно сильно отличалось от той картинки, которую Виктор видел в видоискатель фотоаппарата, нажимая на спуск. Сейчас он наблюдал, как появилась лежащая Таша, обнаженная, небрежно положившая руку на лобок, похожая на чувственную и целомудренную «Олимпию» Мане. На ее лице читалась чуть насмешливая улыбка, головой она опиралась на левую руку (которая вышла чуть размытой), и Виктору казалось, что Таша вот-вот кивнет ему, приглашая подойти поближе.
Почему из всех женщин он выбрал эту? Да, она красива, а их тела, соединяясь, испытывают неистовое блаженство. Но для него было немыслимо представить страсть как «контакт двух эпидермисов», как описал ее Шамфор.[80] Из какой загадочной алхимии она возникала?
В памяти всплыли странные слова, переписанные из миниатюрной книжечки Александрины Пийот. Какая-то формула, предположил профессор Мандоль. Лекарство? Мазь? Эликсир молодости? Наркотик? Он прошел в спальню.
Открыв блокнот, достал старую фармакопею с полки книжного шкафа.
— Циннамон: кустарник, произрастающий в теплых районах Азии. Мирра: камедистая ароматическая смола, получаемая с бальзамического тополя. Нард: травянистое экзотическое растение… Что там еще? Алоэ…
Приход почтальона прервал его поиски. Тот принес почту и «Иллюстрасьон», еженедельный журнал, который они выписывали с Таша. Он не устоял перед соблазном пробежать его глазами и прочел формальное опровержение предполагаемого побега капитана Дрейфуса, все еще находящегося в ссылке на Чертовом острове. Эмиль Шотан, бывший министр колоний, сообщал общественности, что осужденный, отныне закованный в цепи, особо охраняется унтер-офицером с револьвером за поясным ремнем, которому дан приказ стрелять прямо в голову при малейшей попытке к бегству.
— Бесподобно, — проворчал Виктор.
Взгляд на часы вынудил его закрыть журнал и фармакопею: Эфросинья не задержится, поэтому благоразумнее выйти из дома вовремя, жаль, киносеанс Жоржа Мельеса начнется лишь в половине первого.
«Надо будет показать этот список мсье Шодре, аптекарю. Может, у него возникнет логичная гипотеза?»
Пока возился с фотографиями, он прокрутил в голове последовательность событий, которая накануне привела их с Жозефом на территорию поместья на улице Корвизар. Он упрекал себя в малодушии.
«Я постоянно колеблюсь между двумя противоположными версиями. Александрина Пийот покончила с собой или это было убийство? Я обязан докопаться до истины».
Как только закончится показ в театре Робер-Гуден, он заскочит в книжную лавку за Жозефом.
Идея заболеть ангиной была просто отличной! Жозеф пожаловался тестю на самочувствие и к четырем часам был свободен.
«Бедняжка мадам Керсон, согревающие компрессы, это так неприятно… Неужели она думает, что я не узнал ее голос?! Благодаря ей я организую свою экспедицию тихо и мирно», — думал Жозеф, идя по улице Висконти. К счастью, Эфросинья в это время как раз посвящала Мели Беллак в основы игры «желтый гном». Они сидели в бывшей квартире Виктора на улице Сен-Пер.
— Главное — не говорите маме, она способна отказаться даже от игры ради того, чтобы приготовить мне гоголь-моголь и горчичный порошок! — попросил он Кэндзи.
Отец Жозефа, букинист с набережной Вольтера, оставил сыну в наследство квартирку, до того забитую старыми книгами и вещами, что она напоминала ему пещеру контрабандиста. Вход был со двора, рядом располагались каретные сараи.
Согласно неизменному ритуалу Жозеф погладил кончиками пальцев фотографию, прикрепленную кнопками к перегородке. На него, улыбаясь, смотрел пухленький букинист, облокотившись на парапет.
— Здравствуй, папа! Как там, наверху? У меня потрясающая новость: ты снова будешь дедом. Будь бдителен, отведи от меня неприятности, потому что мне нужна защита, особенно сегодня вечером.
Он долго собирал свое исследовательское снаряжение и после тщетных попыток найти лампу Румкорфа схватил свечи и спички. Он отыскал компас, валявшийся в коробке, доверху наполненной изъеденными молью шерстяными вещами, которые Эфросинья свято хранила на случай очередной войны, вытащил новую записную книжку из-под «Жиля Бласа», оценил вес заржавевшей сабли национальной гвардии, отложил ее, сунул в карман несколько карандашей. Уже собираясь выйти, он взял еще моток бечевки и ножницы.
— Ну вот, я ухожу, но скоро вернусь.
Сгибаясь под тяжестью ноши, он заскочил на кухню, откуда стащил четверть палки колбасы, полбатона и нож. Эта кража отягощала его совесть, пока он не добрался до лавки «Маленький мавр». Там, среди мешков с сушеными овощами и бочек с сельдью, хозяин предлагал отличный кофе. Жозеф зашел на минутку, радуясь своей выдумке с мнимой болезнью, пробудившей в нем ностальгическое воспоминание о тех случаях, когда мальчишкой он ускользал от надоедливого надзора матери.
— Чем обязан такой честью? Мы нечасто видим вас, мсье Пиньо, — заметила официантка.
— Работа, мадам Бушарда, работа. Кстати, вас не затруднит отнести записку моей супруге?
Он нацарапал для Айрис записку, прося ее успокоить мать и ложиться спать, так как он вернется поздно.
— Это ведь на улице Сены 31? — уточнила мадам Бушарда, кладя в карман записку и чаевые.
— Все верно, третий этаж. Спасибо, мадам Бушарда, до встречи!
Фиакр привез его на улицу Сенк-Диаман, где он надеялся еще раз поговорить с Аделаидой Лезюер. Если повезет, ее бандитского вида дружка не будет дома. Ехал он довольно долго, и за это время заново пережил давнее ночное вторжение в развалины мрачной Счетной палаты.[81] Там он едва избежал смерти, и даже воспоминание об этом пугало и волновало.
Ставни в «Уютной каморке» были закрыты. Удивившись, что хозяева покинули кабачок в субботу вечером, Жозеф расспросил шорника, лавка которого располагалась по соседству.
— Аделаида? Она в больнице из-за раны на руке, которая воспалилась и сильно распухла. У бедняжки так подскочила температура, что Тотор заволновался, — объяснил мужчина, не вынимая папиросу изо рта.
— В какой больнице?
— Я ничего об этом не знаю. Тотор молчит, как рыба!
«Решительно, куда ни закинь удочку — всюду попадается эта проклятая рыба! Придется идти в замок с призраками», — подумал Жозеф.
Он сбился с пути и сориентировался только дойдя до колодца с конической крышей, из которого брали воду жители квартала Бют-о-Кай. Повернул назад. Выйдя на бульвар Италии, а затем на улицу Корвизар, заметил наконец аллею, ведущую к зарослям кустарника, которую окрестил «Автономной территорией Пиньо, известного французского географа».
Он шагал взад-вперед по тротуару, пока не улетучились последние прохожие, и только тогда углубился в чащу. Пока не было необходимости зажигать свечу, меркнущего дневного света было достаточно, чтобы прокладывать себе дорогу. Он вооружился веткой, чтобы раздирать ею стебли плюща и ломоноса, обвившиеся вокруг деревьев. Казалось, этот зеленый ад ждал его прихода, он словно вбирал его в себя, тут же скрывая его следы.
— Вот булыжники Виктора. Здесь я увяз в грязи, до сих пор видны мои следы. Только бы не угодить в болото! А вдруг я что-нибудь себе сломаю, или меня укусит змея, или я окажусь в зарослях ядовитого плюща? Нужны крепкие ноги, чтобы дойти до конца этого проклятого лабиринта, он то поднимается вверх, то спускается. Я бы здесь все выровнял, засыпал землей и построил диспансер или школу, где местным жителям станут вдалбливать, что их предки были галлами.
Он без конца терял равновесие, бранился и, не заметив ступеньку, покрытую опавшими листьями, чуть не врезался в акацию. Мох, выстилавший аллею, был пропитан водой сильнее, чем саварен — ромом.[82] В мокрых насквозь ботинках он осмотрел водоем, где плавало что-то, напоминавшее куски пробковой коры. Присмотревшись, он понял, что это дохлые рыбы.
— Это еще что за дрянь? Морда как у шакала… Отвратительно! Сюда бы санитарную службу, чтобы вычистить всю эту зловонную клоаку. И поставить аптечный киоск, в котором бесплатно раздавали бы хинин. А это что посередине?
Он прищурился, чтобы рассмотреть что-то вроде островка, на котором возвышалась облезлая статуя с воздетыми к небу руками.
— Ну, голубушка, тебя немного подштукатурят, а потом наденут на голову симпатичный фригийский колпак, чтобы все помнили достижения Республики. А аборигены будут возлагать к твоим ногам кокосовые орехи.
Пока он ступал по доскам и щебню, у него между ног проскочила лесная мышь. Жозеф зажег свечу, капля воска обожгла запястье. Боевое ранение.
Парк поредел, над деревьями показалась острая крыша дома. Приближаясь, Жозеф различил двух львов, сидящих на задних лапах.
Даже самые отважные завоеватели делают передышки, чтобы записать свои наблюдения, которыми будут наслаждаться потомки.
Он прикрепил свечу к лапе одного из львов, чтобы сумбурно описать неизведанные земли, на которые ступил.
Ну и куда ему идти?
Он решил направиться к центральному зданию. Ветхая дверь отворилась, стоило ее посильнее толкнуть. Он вошел и закашлялся от зловония. Справа находилась просторная комната с тремя окнами без рам. Из мебели здесь имелся только деревянный ящик, перевернутый так, чтобы получилось подобие стола. На него были брошены какие-то засаленные тряпки. Рядом лежал мятый перегонный куб. Слева обнаружилась темная узкая комната. Скрипучий паркет был покрыт слоем земли и камешков. Свеча осветила матрас, из которого с шумом высыпалась целая ватага крыс.
Мерзкое отродье!
Коридор заканчивался лестницей с железными перилами. Ступени были такими ветхими, что он боялся, как бы они под ним не провалились. Тем не менее он дошел до лестничной площадки, а следующий пролет привел его на второй этаж, где все было так же, как на первом.
На западной стороне располагалась такая же пустая комната, как и внизу, с той лишь разницей, что ставни, хоть и поломанные, здесь были закрыты. Со стен свисали лоскуты обоев, а пол был усеян отбросами, некоторые из них, казалось, были органического происхождения. Отблеск свечи скользнул на облупившийся потолок, пробежал по пыльному лоскуту, который, должно быть, когда-то был обивкой. Пахло плесенью и грибами. Взгляд привлек какой-то зеленый стебелек. Он нагнулся. Это была тонкая бархатная ленточка, которую он поднял и положил между страницами блокнота.
В восточном крыле воздух был таким спертым (ставни давно были плотно закрыты), что Жозеф зажал нос. Камин с крохотным очагом и два заколоченных стенных шкафа свидетельствовали о давнем отсутствии человека.
— Отличные декорации для двойного убийства на улице Морг, — проворчал он, рассматривая одно из заколоченных окон.
Ему стало любопытно, какой вид открывался бы из окна, если бы не мешали ставни. Наверное, он увидел бы сад и крышу вычурного левого крыла. Надо будет наведаться туда чуть позже.
Пламя свечи позволило ему прочесть надписи, нацарапанные углем. Большинство из них были непристойными, некоторые дополнялись рисунками, имевшими целью пояснить утверждения, касающиеся анатомических подвигов, которые индивиды мужского пола намеревались совершить в неопределенном будущем. На разрушенном карнизе виднелась надпись, отличавшаяся от этих постыдных обещаний:
Марсель Топен, катафалк на колесах![83]
Жозеф презрительно фыркнул, переписывая в записную книжку эти свидетельства примитивной культуры. Ему хотелось поскорее убраться отсюда, тем более что пауки, которым, похоже, нравилось в этом законопаченном помещении, все здесь оплели своими сетями.
Но он не успел никуда уйти, так как внезапно он услышал шум, и, похоже, это были чьи-то шаги. Жозеф остановился, придя в ужас от мысли, что он отрезан от цивилизации, заперт в этой мрачной постройке, проглотившей и переварившей одного за другим всех предыдущих обитателей. Призраки вновь вступали во владение этим местом, куда они вернулись из-за вторжения чужака. Здесь было что-то сверхъестественное, и учащенный пульс Жозефа это подтверждал. Окна отказывались открываться, а у подножья лестницы притаилось чудище, созданное, вероятно, при помощи обряда вуду.
Жозеф никак не мог вдохнуть воздух. Стоит ли подниматься выше? С дрожью в коленях он уже хотел было на это решиться, когда вдруг понял, что ритмичный шум, столь напоминающий шаги, раздается как раз с верхнего пролета.
Близость опасности привела его в чувство. Он стал тихо пробираться вперед. Незваный гость бродил у него над головой. Кажется, этот призрак носил страшно тяжелые ботинки.
Свет, окруженный оранжеватым ореолом, мелькнул на этаже. Жозеф загасил свечу и пригнулся. Кто-то спускался, насвистывая. Жозеф знал мотив: эту колыбельную пела ему каждый вечер мать, не осознавая, что порождает в малыше чувство страха. Но слов было уже не вспомнить.
Скрежет, покашливание, хлопнувшая дверь.
Жозеф подбежал к одной из сломанных ставен. Под орешником возник расплывчатый силуэт и исчез.
Не заботясь о надежности ступеней, Жозеф помчался вниз. Пот застилал глаза, он предпочитал не думать о том, что ожидало его снаружи, и влетел бы в кустарник, если бы не споткнулся о какое-то препятствие. Он рухнул, как куль с мукой. А придя в себя, нашарил в кармане свечу и спички.
Залезть в подвал? Ну уж нет! Там, наверное, полно тараканов и крыс. Лучше пойти за тем типом!
Но незнакомец в тяжеленных ботинках был уже далеко, а Жозеф не мог позволить себе остаться в памяти потомков трусливым исследователем, пренебрегшим своим долгом и повернувшим назад в самый ответственный момент. А вдруг там, внизу, пещера, где растут огромные кристаллы, от которых пришел бы в восторг сам Линденброк?
И собравшись с духом, он шагнул к лестнице, бормоча, как жюльверновский герой: «Там, вероятно, остались следы доисторической жизни, и я обязан их отыскать. Вперед, профессор!» «Вот докембрийские отложения! Мы на верном пути, пошли! Вперед!»
В отличие от хлипких деревянных пролетов, по которым ему пришлось подниматься до этого, лестница в повал оказалась каменной и весьма надежной. Запах, ударивший в ноздри на этот раз, напоминал вонь разлагающейся плоти.
— У них забился туалет? Или это кладовая огромного паука-птицееда? Спокойно, представь, что читатели заинтересовались твоими приключениями, позабыв о своих хлопотах, не замечая окружающего мира. Насладись пережитым опытом. Ты просто глянешь и тут же уберешься восвояси.
Он приблизился к углублению в стене, нише, наполненной странными предметами.
— Должно быть, здесь обитают анималисты. Похоже на останки… Они воняют! Может, куклы?..
Жозеф вскрикнул от ужаса, чуть не уронив свечу. Но даже в такой ситуации он не забывал о своем блокноте. Дрожащей рукой он вывел:
— Мамочки!
От приступа тошноты он согнулся пополам. Ему казалось, он сейчас выблюет все, что у него внутри, но вдруг под нишей что-то блеснуло. Рука нащупала нечто твердое, застрявшее между двух кирпичей. Он поднял металлическую безделушку, слегка выгнутую, с крошечным колечком на обратной стороне, похожую на пуговицу от униформы. Выделялась рельефная надпись: «Колониальный пехотный полк». У него мелькнула мысль об Альфонсе Баллю. Альфонс Баллю замешан в этом деле?
Волнение, вызванное эти предположением, остановило приступ тошноты. Не чувствуя, как на руку капает горячий воск, он вскарабкался по ступеням, движимой одной мыслью — наполнить легкие кислородом.
Обессилевший исследователь добрался до дыры на улице Корвизар.
— Надо отмыться, прежде чем лечь спать, от меня, кажется, воняет… Бальзамирование! Я обнаружил в Париже место, где изготавливают мумии!..
Из-под полуприкрытых век Айрис наблюдала за Жозефом. Он смотрел в потолок, сложив руки на одеяле, скрестив пальцы. Переносицу прорезала вертикальная морщинка, что, как она знала по опыту, свидетельствовало о мыслительных усилиях.
В последнее время Жозеф изменился. Не то чтобы он с меньшей нежностью стал относиться к ней и дочери или забросил работу. Она чувствовала, он чем-то озабочен. Когда он возвращался по вечерам, он не бросался к дочке, чтобы поиграть с ней. Ему трудно было набросать план будущего романа, а выход в свет «Мести призрака» его не воодушевил. Может, причина была в том, что он снова станет отцом?
На этот раз он явился домой поздно ночью. Она слышала, как он умывался. На рассвете, когда дал себя знать токсикоз, она обнаружила в корзине для грязного белья его одежду, всю в пятнах и с отвратительным запахом. Она точно знала, что он явился в столь поздний час не из-за женщины.
Он заснул. А она смотрела, как он сопит, вытянувшись на спине, с приоткрытым ртом, подложив руку под затылок, и улыбается во сне.
«Мой хитрый братец, видимо, заморочил ему голову, и он снова принялся за очередное расследование. Ведут себя как мальчишки! Лишь бы и на этот раз они остались целы и невредимы…»
Тихонько встав, она накинула халат и на цыпочках вышла. Усевшись у пианино, разложила на закрытой крышке листочки: кот с острова Мэн, высадившись в Шербурге, бродил вдоль доков, как вдруг встретил себе подобного. Айрис подумала и решила, что у представителей семейства кошачьих не существует языкового барьера, а потому им нет необходимости таскать с собой двуязычный словарь.
— Блэки, так будут звать кота-француза, — прошептала она. — А что касается нашего героя с острова Ман, назовем его Шорти. Шорти сетовал на отсутствие хвоста, — закончила она, услышав мелкие шажки.
Это была Дафнэ, которой почему-то тоже не спалось.
Жозеф уже минут десять колотил в дверь, решив во что бы то ни стало поговорить с Виктором. Тот, с припухшим лицом, наконец отворил.
— Жозеф! Что это на вас нашло? Сегодня воскресенье! У вас круги под глазами, вы плохо спали?
— Мне нужно срочно рассказать вам одну вещь. Вообразите, я вернулся на улицу Корвизар, и…
— Так вот почему я не застал вас в лавке! Кэндзи сказал, у вас ангина! Я чуть не заявился к вам, хорошо еще, вовремя спохватился, зная вашу мамашу и ее сильнодействующие средства. Когда она берется вас лечить, я всякий раз опасаюсь, что однажды это закончится трагически. Заходите, не то я простужусь до смерти! — проворчал он, дрожа в своей пижаме.
— Таша спит?
— Нет, заперлась в ванной. Мигрень, головокружение… это меня беспокоит…
— Может, она тоже простудилась?
— Почему «тоже»? Вы правда заболели?
— Да нет, заболела мадам Керсон. Ничего страшного, Кэндзи позаботится о ней. Между прочим, после такой ночи, как сегодняшняя, у меня может начаться воспаление легких, но вам, кажется, на это наплевать!
Появилась Таша, бледная и пошатывающаяся. Виктор бросился к ней и проводил в комнату.
Вздохнув, Жозеф опустился на стул и вытянул из стопки под столом газету. Это был выпуск «Пасс-парту». Он пробежал глазами несколько рубрик, обратив внимание на заметку, которая была обведена красным карандашом:
Уличная торговка чуть не умерла от разрыва сердца, обнаружив фрагмент человеческого черепа в порту Сен-Николя. Полиция ведет расследование.
— Невероятно! Это ведь моя газета! Я сам выделил эту заметку! Черт возьми, ну, мама! Что мне с ней делать!
Он достал следующую газету, нервно пролистал ее и не мог сдержать негодования.
— Она рылась в моей кладовке! Я этого так не оставлю!
В Руанском порту обнаружены три поддельные мумии, предназначенные для коллекционеров. После того как из свежих трупов были извлечены внутренности, преступники набили их бумагой и обмотали бинтами. Рядом с телами, украшенными дешевыми амулетами, находилось около тридцати животных, также мумифицированных, из которых полдюжины — кошки.
Так значит, Эфросинья снова нарушила строгий запрет. Она позволила себе стащить часть его ценнейшего собрания о необычных происшествиях. Он посмотрел дату последнего выпуска: 10 января 1896 года — и продолжил чтение:
Как отличить подлинник от контрафакта? Фальсификаторы подделывают предметы искусства, вводя в заблуждение даже знатоков. Примером может служить скандал со скипетром Карла Великого, который выставлялся в галерее Аполлона в Лувре с 1805-го по 1882 год, после чего обман был раскрыт. Этот скипетр оказался всего лишь посохом менестреля.[84]
— Ну, это просто нахальство! Стянуть у меня такой ценный материал, чтобы сложить газеты у Виктора и использовать для розжига плиты! Проучить бы ее как следует! — воскликнул раздосадованный Жозеф.
— Это за что же? — прогремел голос позади него.
Эфросинья в ярости швырнула хозяйственную сумку к раковине.
— За что мне такое наказание? Собственный сын угрожает физической расправой!
— Это была метафора, — пробормотал Жозеф.
— Мета что? Ну давай, насмехайся над матерью, побеседуй с ней языке «бессмертных» академиков! Я вкалывала с восьми лет, у меня не было привилегии учиться в школе! Твой несчастный отец научил меня читать. Ах, если бы он был здесь, он бы тебе показал! Да, я женщина простая, и тебе придется с этим смириться! И вообще я ухожу, так что предупреди мсье Легри, что я приду сюда попозже!
И она величественно удалилась.
— Хорошо нападать на других, когда сам виноват! — крикнул Жозеф.
Продолжение статьи отвлекло его от инцидента.
Что касается мумий, спрятанных среди ящиков с апельсинами на грузовом судне «Дакар», возможно, их погрузили на борт во время остановки в Каире. Вероятно, в Египте таможенники проявляют великодушие, соблазнившись магарычом. Но египтян можно понять — экономике их страны был нанесен такой урон Европой и Америкой, что жители зачастую нарушают закон, пытаясь заработать немного денег. Впрочем, покупатели-европейцы, прекрасно понимая незаконность торговли антиквариатом, тем не менее охотятся за египетскими древностями. Ловкие арабы, пользуясь ситуацией, выкапывают свежезахороненные тела и мумифицируют их, выдавая за останки фараонов. Только на этот раз…
— С кем тут была перебранка?
Виктор подошел к Жозефу, недовольному, что пришлось прервать чтение.
— С матерью. Она утащила сюда мои газеты. Я сказал, что об этом думаю, а она разозлилась. Как Таша?
— Она приболела, и я позвонил доктору Рейно.
— Может, уйдем в какое-нибудь спокойное место, где нам никто не помешает? То, что мне надо рассказать, чрезвычайно важно, и как нарочно…
— Вы предлагаете мне оставить супругу в таком состоянии?
— Всего на час. В любом случае, мама с ней побудет. Она вышла на улицу — обижаться. Пойдите, объясните ей все, она поймет. У вас это получится лучше, чем у меня.
— Вы ее обидели?
— Ну, это уж слишком! — воскликнул Жозеф, сворачивая газету в трубочку.
— Успокойтесь! Я пошел одеваться. «Бибулюс» вам подойдет?
Виктор был не особенно религиозен. Его представления о загробной жизни сводились к одному большому вопросительному знаку. Но при этом он верил, что дорогие и любимые люди, уйдя из жизни, продолжают наблюдать за живыми и помогать им, и еще верил, что места могут хранить память о тех событиях, которые там когда-то произошли. В харчевню «Бибулюс» на улице Толозе когда-то захаживала Таша. Потому она была дорога его сердцу. Заходя туда, он с наслаждением вдыхал запах пива и табака. Кофеварка, газовые фонари, коридор, заканчивающийся бильярдной, — всего этого не было в то время, когда Таша встречалась со своими друзьями-художниками в мастерской под названием «Телемская капелла», однако старая обстановка навсегда осталась у него в памяти.
Фирмен, краснощекий трактирщик, с гордостью показал фотографию своих наследников и, поправив очки, стал расхваливать четырехлетнего Рюпера и Серве, которому было два с половиной. Усевшись друг напротив друга на плетеных стульях, Виктор и Жозеф не признавались себе в тоске по былым временам, когда зал был заставлен простыми трехногими столами и бочками вместо стульев. Жозеф рассказал о своей экспедиции и тут же зачитал статью из «Пасс-парту».
— Любопытное, что вы просмотрели эту газету именно сегодня утром!
— Да, в самом деле. Вы ведь могли выкинуть ее, ничего не подозревая. Но вот видите красный карандаш? Это означает, что заметка уже привлекла мое внимание. Я отложил газету в сторону, а мама… Ну не будем больше об этом. Не могу же я повесить замок на дверь! Она бы мне этого не простила. Как бы то ни было, я бы…
Внезапно Жозеф, сам тому удивившись, стал довольно громко и фальшиво насвистывать мелодию, услышанную в доме на улице Корвизар, чувствуя, как у него на затылке волосы встают дыбом. Виктор наблюдал за ним, нервно постукивая по столу.
— Жозеф, вы не обидитесь, если я проявлю нетерпение?
— Что? Да нет, я привык! Есть связь между тем, что напечатано здесь, и Аделаидой Лезюер, это очевидно! Как она порезалась? Когда чистила карпа, принесенного бродягой! Где, по его словам, он его выловил? В водоеме, полном дохлой рыбы, в двух шагах от барака, где валяются руки, ноги, перебинтованные кошки и собаки и иссушенный баран.
— Прочтите концовку еще раз.
Однако на этот раз произошел несчастный случай. Жан Дуссар двадцати четырех лет, отец тройняшек, был госпитализирован после жалобы на ранение плеча во время разгрузки «Дакара». Когда весь багаж тщательно осмотрели, были обнаружены останки, описать которые нам не позволяет приличие, настолько их состояние было плачевным. Компаньон мсье Дуссара заявил: «Жить-то надо! Мы рады любой работе. Бригадир зовет нас, и мы разгружаем все, что прикажут».
— Кто подписал репортаж?
—
— Он предоставил нам слишком мало сведений. Одно из двух — либо окончание было напечатано в следующем номере, либо Клюзель решил придержать информацию. Единственный способ узнать правду — это встретиться с ним. Я предлагаю сделать это завтра. У меня мало надежды застать его в офисе в воскресенье, и потом, я хочу посвятить день Таша.
— Отличная идея. Если симптомы у этого грузчика окажутся такими же, как у Аделаиды Лезюер — отек руки, высокая температура — мы будем уверены, что эти случаи связаны между собой… Мумии, вы отдаете себе отчет? Мумии в Париже!
— Мумии… Вы уверены, что вас не обмануло воображение? Останки животных — вы ведь говорили об овцах? — которые вы видели в отблеске свечи, могли быть принесены с подпольной скотобойни.
— Странное место для скотобойни! Полагаю, еще одна вечерняя прогулка могла бы вас разубедить. Вам имеет смысл отправиться со мной, чтобы воочию убедиться, что это не галлюцинации.
— Хорошо. Хотя день обещает быть нелегким.
Виктор поднялся. Он чувствовал себя уставшим.
— Постойте! Я вам не показал еще вот это! Я нашел ее в том месте, которое вы называете подпольной скотобойней.
Виктор покрутил в руке пуговицу.
— «Колониальный пехотный полк», — разобрал он.
— Ну! Кого вам это напоминает?
— Альфонса Баллю? — предположил Виктор.
— Кого же еще? Он ведь пропал, да? К тому же мама рассказывала, что двое военных приходили к Мишлен Баллю, чтобы допросить ее. И вот, я сказал себе, старина Жожо, придумай план, чтобы удостовериться в этом, и я его придумал, этот план. Я возьму у мадам Баллю сменную форму ее кузена, найдя предлог. Я знаю, она у нее, мадам ведь всегда кричит, что гладит вещи своего дорогого Альфонса. Затем отнесу ее к нему домой, на улицу Виоле 376, и потребую у хозяйки поменять ее на вторую форму, а если на ней не хватает пуговицы…
— Но если она сейчас на нем?
— По крайней мере мы узнаем, правда ли, что он удрал! Мне хочется хоть какой-то ясности после всех этих туманных догадок.
Виктор вздохнул, не выдержав натиска шурина. Тот даже проводил его на улицу Фонтен, чтобы справиться о здоровье Таша. После гоголя-моголя и материнских забот Эфросиньи ей стало гораздо лучше, и она отменила вызов доктора Рейно. Когда Виктор предложил прогуляться по Жуанвилю, она с радостью согласилась. Помирившись с матерью, Жозеф ушел, бурча себе под нос, что его одного занимает это расследование.
Виктор же уединился в лаборатории. В полудреме он закрыл глаза. Перед ним мелькали карусели, речные трамвайчики, игроки в карты. Потом он увидел площадь Опера, по ней шла женщина… потом его внутреннему взору предстал берег моря… волны разбивались о скалы… Показ в театре Робер-Гуден впечатлил его больше, чем киносеанс братьев Люмьер. Одни картинки сменялись другими… Он предчувствовал, что Жорж Мельес со своими помощниками создадут фантасмагории, которые превзойдут самые смелые мечты, и больше всего на свете ему хотелось в этом поучаствовать.
Арманда Симоне рассмотрела непрошеного гостя. Белокурый и голубоглазый, он мог показаться весьма привлекательным, если бы не небольшой горб.
Когда, держа сверток в руках, он изложил ей свою просьбу, она не предложила ему сесть и отказалась выполнить его желание.
— Мне очень жаль, но я против вторжений к моим постояльцам в их отсутствие. Поскольку вы были так любезны и принесли мсье Баллю его сменную форму, я повешу ее на вешалку до его возвращения.
— Так он действительно уехал? А куда? Его кузина, да и я сам очень хотели бы переговорить с ним.
«Не вы одни», — подумала Арманда Симоне, униженная допросом, которому ее подверг накануне чиновник из военного министерства.
— Я сдаю меблированные комнаты, а не заведую общежитием. Мои постояльцы — взрослые люди, свободные в своих передвижениях, пока они вносят плату. Мсье Баллю заплатил за месяц вперед, поэтому меня мало интересуют его похождения. Возможно, ему поручили сверхсекретную миссию.
— Вряд ли! Мишлен, то есть мадам Баллю, допрашивал военный, начальник ее кузена. Он тоже ищет Альфонса. В любом случае, с ваших слов она знает, что он удалился в обществе перекупщицы в прошлую субботу. А после его следы теряются.
Она подняла бровь, шокированная фамильярностью его речи.
— Скажите мне хотя бы одно: он надел форму перед тем, как скрыться?
Собеседница не желала отвечать. А если этот горбун и есть автор письма, угрожающий раскрыть ее беспутное прошлое? Вдруг эта сцена — хитрость, предназначенная для того, чтобы испытать ее? Она покачала головой.
— Я этого не знаю.
— Ну, это легко проверить, вам следует всего лишь порыться в его шкафу!
Она отпрянула и возмущенно приказала ему убраться.
— Какое нахальство! Попросить меня, его хозяйку, порыться у него в комнате! Вы меня путаете с консьержкой?
Этот намек на мадам Баллю окончательно вывел Жозефа из себя, и он удалился, не попрощавшись.
Он столкнулся с тремя людьми, двумя мужчинами и женщиной пожилого возраста, которые, по всей видимости, подслушивали их разговор. Они тут же принялись наперебой обсуждать останки доисторических животных, обнаруженные недавно в одном из карьеров.
— Сумасшедший дом! — бросил Жозеф служанке, которая провожала его до двери.
— Тише, мсье, зайдемте-ка на минутку на кухню, у меня есть что сказать, — шепнула хорошенькая девушка, осторожно оглядев коридор. — Проходя мимо салона, я слышала, как вы расспрашивали мадам Симоне. Мсье Баллю был одет в свою форму, когда пришла та женщина. А новый полосатый костюм висит в его комнате. Он — его любимый, странно, что мсье за ним не пришел!
— Мадмуазель, вы оказали мне огромную услугу! — воскликнул Жозеф.
Она шепнула, покраснев:
— Меня зовут Катрин.
Жозеф стоял на остановке омнибусов. Жаль, что эта грациозная субретка не смогла описать ему, в каком состоянии форма, в которой ушел Альфонс. Все ли пуговицы на месте? Мундир, который он выпросил у Мишлен Баллю после долгих увещеваний, и который должен был вернуть обратно, был безупречен. И хотя Жозеф не смог все как следует разузнать, у него уже появилась уверенность: капитан Баллю действительно пропал.
Он пересчитал монетки в кармане. Фиакр был доступной для него роскошью. Он удалился как раз в тот момент, когда Люси Гремий, разодетая и завитая, подошла к остановке омнибуса, который должен был отвезти ее к бывшему переписчику.
Они поужинали на авеню Шуази, недалеко от газового завода, в небольшом кафе, хозяином которого был отец бывшего коллеги Жана-Пьера Верберена.
После ужина они принялись бродить, дожидаясь наступления темноты.
Молчаливые и испуганные, они рассматривали решетку с замком, надеясь, что она чудесным образом приоткроется. Уже два раза они ходили осматривать дыру в заборе, ведущую в поместье. Напрасно Жан-Пьер уверял девушку, что это единственный вход на пустырь, она отказывалась туда лезть.
— А если кто-нибудь увидит? И потом, я не так одета. Лучше вам пойти туда одному, я вас здесь подожду.
— Квартал пользуется дурной репутацией, особенно ночью, мне не хочется оставлять вас одну. Лучше отложить до завтра.
Так они переговаривались шепотом, когда, покачиваясь, к ним приблизился какой-то здоровяк. Они бросились в темный закоулок, в нескольких шагах от фонаря.
Здоровяк был под хмельком. Шатаясь, он опустился перед дырой на колени и произнес ряд ругательств, заканчивавшихся воинственным криком:
— Я сдеру с него заживо кожу, с этого чертова бродяги!
Ему пришлось приложить почти столько же усилий, чтобы пролезть в дыру, сколько требуется младенцу, чтобы выбраться из материнского чрева.
Когда Нестор Бельгран выпрямился и вновь обрел шаткое равновесие, он ничуть не был похож на младенца. Человек, затаившийся в гуще ветвей, прежде чем исчезнуть, пробормотал сквозь зубы:
— Добро пожаловать в мои владения, паршивая собака!
Нестор Бельгран не расслышал его шепота, утонувшего в шуме листвы.
Несмотря на остроту взгляда, человек из тени не заметил с другой стороны парочку, тоже стоявшую в полумраке. Он был озабочен лишь этим пьянчужкой, неверной походкой бросившимся к дому, ничуть не заметив, что за ним наблюдают.
— Вы дрожите, — сказал Верберен, положив руку на талию Люси.
— Ведь этот человек ищет вашего друга? Какое жуткое место!.. Умоляю, пойдемте отсюда!
Они пошли, пошатываясь, по неровному тротуару. Люси вцепилась в спутника, будто боялась, что ее от него оттащат. Однако ей нечего было опасаться — он прижимал ее даже крепче, чем собственную супругу.
Мели Беллак чуть не плакала. Она рассчитывала задобрить Эфросинью, приготовив первоклассный обед по рецепту, который не могла знать мадам Пиньо. Почему эта женщина к ней придирается? И зачем вмешивается в дела других? Мели Беллак отыгралась на луке, безжалостно измельчив его и решительно бросив в кастрюлю, где он присоединился к главной причине спора — филейной части говядины, которую, по словам Эфросиньи, готовить таким способом
— Мсье Мори обожает мясо, запеченное в духовке! Вы рискуете вызвать у него несварение!
— La charonha![85] — в который раз процедила сквозь зубы Мели.
Она ужасно жалела, что согласилась на это место. С мсье Мори совершенно невозможно поговорить, а в его квартире полно возмутительных гравюр с изображением обнаженных узкоглазых мужчин и женщин в непристойных позах. На их создание художника вдохновил сам дьявол, не иначе! И в довершение всего еще и мадам Пиньо, которая повсюду сует свой длинный нос…
С карандашом за ухом Кэндзи складывал в стопку демонстрационные экземпляры книг, выставленные в витрине и выцветшие на солнце. Он мурлыкал под нос песенку Мели Беллак, не замечая, что мешает попыткам Жозефа припомнить мотив, который насвистывал незнакомец в доме с призраками.
Именно этот момент выбрала Матильда де Флавиньоль, чтобы появиться в книжной лавке в наряде из поплина в крупную клетку и круглой шляпке, украшенной пышным бантом.
— Какими судьбами? — поинтересовался Кэндзи.
Матильда де Флавиньоль слегка растерялась, но тут же развернула рекламку велосипедов «Буксель» и «Дюбуа», гордясь, что ей удалось ее выклянчить у расклейщика афиш.
— Отдам Хельге Беккер, она их коллекционирует. Она случайно не здесь?
С простодушным видом она осмотрела лавку и увидела одного Жозефа. В глубине души она надеялась встретить Виктора Легри.
Но тот именно в это время беседовал с букинистом Шанморю, пытаясь добиться с его помощью осуществления своих и Жозефа планов. Для этого ему пришлось потратить немало силы убеждения и даже несколько франков, так что когда он появился, Матильда де Флавиньоль уже убралась восвояси. Виктор поставил велосипед рядом со шкафом, где Кэндзи хранил сувениры, привезенные из путешествий. Жозеф тоже проскользнул к этому убежищу.
Наклонившись к стопке книг Артура Шницлера — то была повесть «Смерть», переведенная с немецкого и вышедшая в издательстве «Перрен», — Кэндзи вспоминал, как Джина сказала, что они могут встретиться лишь на следующей неделе. Он настаивал, но в ответ слышал: «Я ужасно выгляжу, у меня синие круги под глазами. Лучше меня такой не видеть…» Надо ли было настоять? А вдруг она потом упрекнет его, что он ее послушал? Женщин так сложно понять! Можно ли быть уверенным, что их запрет не предназначен для того, чтобы его нарушить? Он судорожно вздохнул. Он сожалел о своих прежних связях, в частности, об отношениях с Евдоксией Аллар. С ней не было никакого жеманства, они раздевались, совершали что должно, одевались и назначали следующую встречу, в интервале с пяти до семи.
— Эта хозяйка пансиона — лицемерка, она не позволила мне подняться к Альфонсу, потому что скрывает что-то подозрительное! А если она его прикончила и повесила в шкафу рядом с полосатым костюмом?
— Вы преувеличиваете, Жозеф. Успокойтесь, а то мы не сможем одурачить Кэндзи.
Будто только и ждавший этой реплики, колокольчик прозвенел. К Кэндзи направился любопытный персонаж. Под расстегнутым пальто виднелась зелено-желтая рубашка, подбородок был укутан кашне. На ногах красовались деревянные сабо, громко стучавшие по полу. Длинные светлые волосы прикрыты бобровой шапкой. Незнакомец зарос бородой до самых глаз — маленьких, небесно-голубого цвета, похожих на яркие камешки, вдавленные глубоко в лицо. Войдя, он немедленно устремился к новинкам.
— Hello, дорогой собрат. Надеюсь, ваша лавка примет мой план социального обновления, и когда я создам профсоюз, будет подчиняться его правилам.
— Что это будут за правила, мсье Шанморю? — холодно спросил Кэндзи.
— Не продавать ни одного произведения по цене ниже установленной мною. Комитет утвердит расценки. Все книги будут рассортированы в алфавитном порядке, на этикетке указано заглавие и цена, приложена закладка, а на карточке, составленной на старофранцузском, будут написаны разумные советы по уходу за книгами, а также строгий запрет сыпать на них пепел от сигарет.
— А из кого будет состоять этот комитет?
— В основном из меня. Но я еще с вами об этом поговорю. Hic et nunc меня интересует совсем другое. Два ваших компаньона обещали мне прийти оценить тома, украшенные экслибрисом каноника Антуана Шевалье, которыми набита моя кладовка, как бочка селедкой. Раритет 1650 года.
— А что это вы сказали вначале? На каком языке?
— Латынь, мсье Мори, латынь. Я сказал: «здесь и сейчас».
Виктор и Жозеф показались из задней комнаты. У обоих были такие детски невинные лица, что это сразу показалось Кэндзи подозрительным.
— Я намеревался пойти в Друо, — запротестовал Кэндзи.
— Клянусь собственной матерью, вернусь к полудню! — завопил Жозеф.
— Аккуратнее с клятвами, а не то ваши выходки отразятся на здоровье вашей матери и положат конец терпению вашего тестя!
«Они принимают меня за идиота! Шанморю, раритет! Как же!» — размышлял Кэндзи, следя за тремя мошенниками через витрину.
— Главное, держите язык за зубами и не забудьте упаковать два тома с пресловутым экслибрисом, — посоветовал Виктор Шанморю, чьи сабо уже стучали по тротуару улицы Сен-Пер.
Полицейский Шаваньяк и Жербекур, подручные комиссара Рауля Перо, следили за Роанским двором, замерев, как два огородных пугала. Они должны были отслеживать визиты в дом Александрины Пийот Виктора и Жозефа. Шаваньяк сделал знак Жербекуру быть начеку: подозреваемые как раз проскользнули к сараю.
При виде свалки, где, возможно, была погребена коробочка из-под мигренина, Виктор тяжело вздохнул. Жозеф тоже.
— Представьте, что через тысячи лет археологи, перерывая этот квартал, найдут чучело выдры, шляпки, корсет и кринолин. Какой вывод они сделают? Наверняка решат, что предки были маленькими волосатыми млекопитающими, носившими дырявые шляпы и запиравшими своих врагов в клетках из китового уса.
— Жозеф, мы торопимся! Давайте не тратить время на всякие глупости!
Следующий час они потратили на то, что копались в грудах странных предметов, назначение которых было порой сложно определить. Например, там была ракетка для бадминтона без ручки, но зато с прикрепленными к ней искусственными цветами. Иногда перед ними вдруг открывалось месторождение вафельниц или рудная жила ложек для абсента. Заметив какую-нибудь коробочку, они старались поскорее вытащить ее из-под груды хлама, а потом, чихая от пыли, смотрели на упаковку из-под ливонских капель, шоколада Menier или ликера на травах.
— Это бесполезно, мы зря теряем время, — в конце концов заметил Виктор.
— Не совсем, — возразил Жозеф, держа пачку листочков в руке. — Здесь говорится о жирах и стеариновой кислоте, а подписано Шеврелем. Это понравится мсье Мандолю!
— Браво, Жозеф! Он будет в восторге, а мы воспользуемся этим, чтобы спросить о химической формуле из книжечки. Или вы хотите подвергнуть мсье Шодре такому же допросу?
— Нет, спасибо, он мне постоянно талдычит об Эжене де Миркуре, чьи работы я никак не могу достать. Ну что, мы правда сматываемся? Здорово! Вы позволите?
Жозеф нацарапал несколько слов в своем блокноте, почему-то насвистывая мотив, услышанный на улице Корвизар. Сдерживая раздражение, Виктор проворчал:
— Вы мне все уши прожужжали своими трелями!
— Не сердитесь, Виктор, когда я слышу надоевшую мелодию, слова которой забыл, она отпечатывается у меня в мозгу, и я месяц не могу от нее отделаться. Мы правда уходим? В самом деле?
— Это все равно что искать иголку в стоге сена. Уводите Шаваньяка и возвращайтесь домой, а я займусь Жербекуром и сбегаю в «Пасс-парту». Встречаемся сегодня вечером в «Потерянном времени», оттуда и отправимся в этот чертов особняк.
Выйдя из фиакра, Ганс некоторое время выждал. Отправиться на улицу Фонтен — сложное испытание. Все это время он вспоминал о Таша со всей теплотой былой нежности и мучительной тоской. Приехав в Париж, он пробежал по всем местам, где мог надеяться на мимолетную встречу: посещал тех же людей, что и она, даже нашел удовольствие в беседе с эти проклятым книготорговцем, за которого она вышла замуж. Утверждали, будто тот раскрывает преступления. Что из того? Ганс был не из таких. Его мало что интересовало, кроме собственных желаний. Согласившись принять участие в выставке в «Прокопе», он уступил своим амбициям, а также желанию возобновить отношения с женщиной, чей образ не давал ему покоя и чье лицо он запечатлел на нескольких своих скульптурах. Статуи, расставленные по мастерской, обладали не только лицом, но и телом Таша. Он был убежден, что сумеет убедить ее уступить. Ведь он испытывал к ней такое сильное влечение. Лишь бы она была одна.
Ему повезло: дверь открыла сама Таша. На ней была юбка и светло-серая блузка, похожая на ту, которую она носила в Берлине и под которой угадывалось обнаженное тело. Она тут же хотела захлопнуть дверь, но он удержал ее.
— Разве я некстати? Ведь ты, похоже, одна.
— Виктор здесь неподалеку, он сейчас вернется.
— Лгунья, я знаю, что его нет! Нам нужно столько всего сказать друг другу. Я тебе рассказывал о книге, которую друг Доде и Родена, корреспондент «Нойе фрай пресс», Теодор Герцль,[86] написал по делу капитана Дрейфуса? Это должно тебя заинтересовать, там речь идет о необходимости создать государство для евреев.
— Отныне я француженка, моя фамилия Легри, — возразила она, пятясь.
— Боюсь, смены гражданства недостаточно. В России или во Франции, ты все равно еврейка.
— Во Франции не устраивают погромов.
— Но здесь есть антисемиты. Разве ты не видишь? Дело Дрейфуса помогло все увидеть в верном свете. Твой Легри не сможет тебя защитить, а я смогу! И никто не будут желать тебя так, как я.
— Замолчи!
— Зачем с этим бороться? Ты и сама горишь желанием!
Он взял ее за плечи и привлек к себе. Она уступила с такой безучастностью, что Гансу показалось, будто он сжимает в объятиях куклу. Он отпустил ее, и она тут же попыталась ускользнуть, но он рывком приблизил ее к себе и стал целовать в губы. Она же не оказывала ни малейшего сопротивления. Сильные пальцы скульптора мяли ее одежду, жадно гладили бедра. Вместе они качнулись в сторону алькова. Несмотря на то, что голос внутри Таша кричал: «Нет!» — они медленно опустились на кровать, и Ганс, оказавшись сверху, рванул на ней блузу. Она не произнесла ни звука, будто загипнотизированная, но он слышал, как она с усилием дышала. Внезапно она резко оттолкнула его, почувствовав, что уже готова уступить.
— Нет, Ганс! — сказала она тихо. — Все кончено. Невозможно ничего вернуть.
— Но почему?
— Ты можешь цепляться за прошлое, если это доставляет тебе удовольствие, но для меня прошлое уже ушло.
— Не будь злюкой, ведь ты хочешь этого!
— Я вижу, ты остался таким же властным. Ничто и никто не может противиться твоим решениям, не так ли? — холодно бросила она ему.
Теперь она смотрела на него с презрением. Он не привык, чтобы с ним так обращались, и, охваченный яростью, грубо тряхнул ее. Она споткнулась обо что-то мягкое. Возмущенное мяуканье прервало их рукопашную схватку. Маленькая кошка, превратившись в комок вздыбленной шерсти, выпустила коготки и бросилась на обидчика хозяйки.
— Мерзкое животное! — завопил он и побежал к выходу, а кошка помчалась за ним.
Таша воспользовалась этим. Слизнув с запястья кровь и прижимая к груди порванную блузку, она бросилась запирать дверь.
— Спасибо, Кисточка! Ты спасла меня от себя самой! — шепнула она кошке, которая терлась у ее ног.
Наспех одевшись, Таша выглянула в окно в поисках кого-нибудь, кто помог бы ей избавиться от непрошенного посетителя.
— Не делай глупостей, открой! — умолял под дверью Ганс. — Прошу тебя, впусти! Ну, будь умницей!
— Уходи! Остановимся на этом, чтобы не опуститься до бранных слов, — сказала она.
Тут она увидела в окошко, как дочки столяра принялись бегать друг за другом вокруг фонтана, напевая веселую песенку. Таша схватила сумочку, открыла дверь, грубо оттолкнув Ганса, и кинулась на улицу.
— Зоя! Хлоя! Подождите меня!
Подбежав к девчушкам, она схватила их за руки и пошла вместе с ними. Она прошла всего несколько метров, как с ней поравнялся пустой фиакр. Она вскочила в него как раз в тот момент, когда Ганс собирался схватить ее за руку.
Куда ехать? В книжную лавку? Нет, только не туда! На улицу Сены, к Айрис, чтобы собраться с мыслями! Слезы застилали ей глаза, она стала искать платок и нащупала скомканную бумажку в глубине сумки. Улица Сен-Сюльпис, Мишель Форестье. Она смутно вспомнила друга Ломье, который поспешил к ней на помощь в «Прокопе», когда ей стало плохо, и воспользовался этим, чтобы распустить руки.
«Решительно, все они одинаковы!»
Она порвала бумажку на мелкие кусочки и засунула их между сиденьем и спинкой фиакра, в то время как экипаж выехал на набережную Малакэ. Улица Сен-Сюльпис напомнила ей Люксембургский сад и первые уроки езды на велосипеде с Хельгой Беккер. Прогулка вокруг водоема больше всего пойдет ей на пользу. Пройтись по саду, съесть горячую вафлю, забыть о минутной слабости, изгнать Ганса из своих мыслей. Постучав в перегородку, она велела кучеру изменить маршрут, выйдя на углу улицы Феру.
Едва она ступила на тротуар, как к ней подбежала немолодая, но шикарная женщина в каракулевом туалете.
— Вы помните меня? Фелисите Дюкрест, мы познакомились недавно в «Прокопе»! — воскликнула она, смеясь.
Таша узнала тетку Мишеля Форестье, жеманницу с торчащими, как у кролика, зубами.
— Простите мою нескромность, вы идете к моему племяннику?
Да как она смеет!
— Я хочу прогуляться по Люксембургскому саду. Я не знала, что ваш племянник здесь живет, — добавила она с наигранным удивлением.
— Он и работает здесь! Я подумала, раз у вас есть время, не согласитесь ли вы выпить чашечку чая у меня дома? Одинокой женщине как я лестно поболтать с художницей, а вы могли бы полюбоваться моими картинами — Ренуаром и Гогеном. Я живу на площади Вогезов.
Таша, не раздумывая, согласилась. Если Ганс попытается отыскать ее, ему придется побегать по Парижу.
— Моя карета стоит на улице Гизард.
Виктор поднялся на второй этаж здания, в котором располагалась редакция «Пасс-парту» на улице Гранж-Бательер. Давно он не вдыхал запах свежих чернил, а вид Антонена Клюзеля (он же Вирус) вместе с этим обонятельным воспоминанием вызвал у него ностальгию. Далеко уже было то время, когда он посещал гулкий мир газеты, для которой когда-то писал статьи!
— Мсье Клюзель, я проследил за маршрутом царя, он прибыл в Бреслау 5 сентября, ожидается 5 октября в Шербуре, почтив своим августейшим присутствием Лилль, Копенгаген и Балморал. Поместить это на первую полосу? — спросил молодой репортер в кепке.
— Читатели уже пресытились приторными, как кремовый торт, новостями. Поищите что-нибудь более оригинальное. Подождите-ка, вот: загадочный Тимбукту, занятый нашими славными войсками в 1893 году!
— Эта новость уже протухла.
— Ну хорошо, большие маневры или скорое открытие «Триумфа республики» Далу.[87] Это ваша работа, старина, будьте изобретательны. О! Боже мой! Легри!
Не успел Виктор опомниться, как его затащили в офис, где сидела пухленькая секретарша, постукивая по клавиатуре печатной машинки.
— Элали! Ты все так же верна своей работе, — заметил он.
— Тем более что отныне это ее священная обязанность. В июне мы поженились, — заявил Антонен Клюзель жестом собственника положив руку ей на плечо. — Радость моя, у нас больше нет секретов друг от друга, однако если тебе вдруг сию минуту захотелось полакомиться пирожным с кремом, я ничего не имею против.
— Можешь не волноваться, я ухожу, — проворчала Элали, хлопая дверью.
Антонен Клюзель закурил гаванскую сигару. Колечки дыма поднялись над письменным столом, из-под которого он быстренько достал бутылку Кюрасао.
— Поднимем бокал за встречу, приятель! Это две мои маленькие слабости, — заметил он, показав на сигару и бокал. — Жаль только, врачи запрещают! Вот я и нарушаю предписания, пользуясь малейшим отсутствием своей очаровательной супруги.
— Мне кажется, вы в отличной форме.
— Ах, быть и казаться — разные вещи!.. Ну, и на какой след напал сыщик? Не хмурьтесь, ваше появление позволяет надеяться на интереснейшую историю с преступлениями и тайнами.
— Это верно! Я прочел номер «Пасс-парту» за 10 января, и мне хотелось бы узнать подробности этой истории с «Дакаром».
— С «Дакаром»? Покажите… Ах да, припоминаю! Дорогой мой, не верьте журналистам: они наживаются на читательской страсти к грязным историям. — Антонен Клюзель открыл окно. — Вот, скрываю следы преступления, не хочу, чтобы милая Элали читала мне нотации. Устраивайтесь в этом кресле, а то вы так суетитесь, что у меня от вас голова кружится.
— Даю руку на отсечение, вы что-то знаете!
— Не стоит играть с огнем, Легри. К тому же статья от десятого января — это устаревшие сведения, газетная хроника хороша только с пылу с жару. Никто, кроме вас, не собирает старые газеты.
— Ну же, Антонен, я ведь не требую невозможного.
— Опять темная история, Легри? Ну хорошо, сдаюсь. Даже если я ничего не расскажу, вы все равно до всего докопаетесь, Это лишь вопрос времени.
— Что это вы осторожничаете? Ведь я — сама сдержанность!
— А может, я еще сохранил остатки профессиональной этики!
— Из альтруизма?
— Из осторожности, дорогой мой, из осторожности. Вы должны обещать…
— Я обещаю.
— Вирус посчитал благоразумным не тревожить своих подписчиков, я замял дело под давлением военно-морских властей. Но вам я готов предоставить информацию. Какая жалость, с «Дакаром» у нас были бы такие тиражи…
Он приподнял стопку материалов и вытащил из-под нее папку. В папке лежали два листка, которые он и протянул Виктору.
— Читайте, это первая составленная мною версия.
— Сибирской язвы! — воскликнул Виктор.
— Это установлено, дорогой мой. Я сам говорил с этим врачом, и у него не было никаких сомнений.
— А для чего скрывать информацию? Ведь вы даже цензурой временами пренебрегаете!
— Все указывает на то, что сумки, содержимое которых было предназначено для изготовления мумий, побывали в нашей дорогой столице. Сами посудите, что было бы, объяви мы об этом во всеуслышание. Врачам только бы и осталось, что успокаивать бдительных мамаш, которые со всеми царапинами и ссадинами волокли бы своих деток в больницы в ожидании страшного приговора. А полиция! Стоило бы Гюстену или Фифине припоздниться с возвращением домой, как в семействах поднималась бы истерика: все, их ребеночка уже зарезали и выпотрошили!
— А как же этика?
— Этика! Пф! Она тлеет, как эта сигара, а пепел от нее лучше замести под коврик… Будьте так любезны, прихватите с собой этот окурок, а я воспользуюсь вашей газетой как веером, ведь запах никотина должен рассеяться не долее чем через пять минут! Мое почтение вашей супруге.
В конце улицы де Бираг показалась площадь Вогезов. Фелисите Дюкрест жила в верхнем полуэтаже здания восемнадцатого века, постороенного из красного кирпича и с островерхой крышей. Кучер гнал фиакр в каретный сарай на улице Беарн, две женщины прошли по саду, прогрохотал омнибус, ехавший по маршруту Бастилия-Ваграм. И Королевская площадь, по которой когда-то прогуливались Нинон де Ланкло, Марион Делорм, мадам де Севинье, Рашель, Виктор Гюго и Теофиль Готье, вновь погрузилась в сон. Три стороны огромного четырехугольника площади были пусты, а вдоль четвертой протянулись скромные лавки — фруктовая, книжная, бакалейная и лавка старьевщика.
Квартира Фелисите Дюкрест состояла из нескольких комнат. Простенки гостиной, когда-то украшенные позолотой, изрядно облезли, а мраморный камин казался неуместно помпезным. Оттоманки, комнатные растения, мебель эпохи Директории и калорифер плохо сочетались друг с другом. В двух спальнях стены были обиты желтым утрехтским бархатом. Служанка в кружевном фартучке хлопотала в довольно тесной кухне, готовясь подать мясной пирог. В гостиной же хозяйка устроила музей: из всей мебели там были лишь несколько стульев черешневого дерева и диван, обитый тканью либерти с цветочным узором. Множество картин висели на стенах, выкрашенных в белый цвет — это сразу очаровало Таша: сдержанная белизна выгодно подчеркивала яркие оттенки полотен.
Особенно она отметила молодую женщину в лодке, в светлом одеянии и в темной шляпке, написанную Ренуаром в начале его карьеры.
— Мне нравятся эти красные и синие пятна на общем зеленом фоне, в этом есть что-то от Курбе, — заметила Таша.
Она надолго остановилась перед фермой, написанной Гогеном на Мартинике в 1887 году.
Вкусы хозяйки были разнообразны, от гравюр Дюрера до карикатур Домье. Другие произведения, более современные, заинтересовали Таша меньше, зато ей очень польстило, когда она обнаружила один из собственных натюрмортов, вазу с грушами и яблоками.
— Где вы купили эту гуашь?
— Я выпросила ее у одного из друзей сэра Регинальда Лимингтона. Он согласился уступить ее с хорошей скидкой. Неловко об этом говорить, но мое финансовое положение начинает страдать от моих прихотей.
Они сели, и Фелисите Дюкрест позвонила прислуге. На столике для триктрака как по волшебству появилось блюдо с закусками.
— Угощайтесь, я обожаю эти канапе с сыром и всегда пью бокал мадеры перед ужином, но если вы предпочитаете этот безвкусный британский напиток…
— Спасибо, чай я пью только за завтраком.
С некоторой неприязнью Таша наблюдала, как слишком красные губы хозяйки поглотили канапе.
— Вы произвели огромное впечатление на моего племянника, — вымолвила Фелисите Дюкрест. — Когда увидела вас рядом с магазином, где он работает, я подумала… Но я ошиблась, и тем лучше. Мишель очарователен, но он страшный ловелас. Он разъезжает по балам и приемам, делает всякие глупости, расплачиваться за которые приходится мне. Бывает, он напивается и бьет посуду, а иногда оставляет в обременительном положении девушек, скорее простушек, чем развратниц. Я устала утешать их разбитые сердца, а точнее — давать им адреса… ну, знаете, дам, делающих незаконные аборты… Кроме всего прочего, это стоит больших денег.
Таша встала.
— Уверяю вас, я счастлива в браке. Тем не менее если бы мне взбрело в голову наставить рога своему супругу, я бы уж точно выбрала для этого кого-нибудь другого, но не вашего племянника. Благодарю за приглашение, ваша коллекция восхитительна! — крикнула она уже у дверей.
Если бы не сирены, тихонько напевавшие ему свои протяжные песни о нераскрытых тайнах, Виктор без сожалений отказался бы от мысли снова забраться в заброшенный сад и полуразвалившийся дом, тем более после рассказа Жозефа. Однако тот почти силой всучил ему свечу и первым двинулся вперед.
— Статуя с головой шакала, дохлая рыба, человеческие останки… Все-таки вы большой выдумщик! Вы хоть сознаете, что речь идет о нарушении неприкосновенности жилища? — ворчал Виктор, когда они подошли к водоему.
— Посветите-ка в этот угол, вот сюда. Странно, ничего нет. И рыба… словно испарилась. Клянусь, это не было галлюцинацией! Может, был сильный ветер…
Как только они вошли в здание, в нос Виктору ударил гнилостный запах. Тут Жозеф явно ничего не придумал. Поднимаясь по лестнице вслед за шурином, Виктор колебался, как лучше: заткнуть нос или дышать с открытым ртом? Он выбрал второй вариант, тогда как с удовольствием остановился бы на третьем — незамедлительном и отчаянном бегстве. Но имидж, который он сам себе создал и которым так гордился, имидж сыщика, которому нет равных, мешал уступить этому соблазну.
Когда отблеск свечи робко колыхнулся, осветив ту мерзость, что была свалена на полу, он с трудом подавил приступ тошноты.
— Какой ужас!..
— Что мы возьмем? — шепнул Жозеф, который уже знал, что увидит, и был к этому готов.
— Вы что, на рынке?! Не трогайте! — воскликнул Виктор в тот момент, когда шурин был готов распеленать мумию кошки. — У нас есть сумка?
— Да, я прихватил мамину.
— Надо будет ее сжечь. Замотайте руку платком, я не шучу!
— Ну хорошо. Вы мне поможете или нет?
— Я бы с удовольствием, но мой костюм стоит двести франков…
Тут оба замерли, так как на лестнице послышались приглушенные шаги, затем показался какой-то смутный силуэт, который тут же, заметив их, метнулся к выходу. Жозеф схватил первое попавшееся под руку, запихнул в сумку и бросился за Виктором, который, пересилив страх, помчался за тенью через парк. Свечи сразу погасли, и Виктор с Жозефом наугад преследовали незнакомца, двигаясь по направлению к ореховой роще. В конце концов им удалось настичь его и схватить. Он нисколько не сопротивлялся.
— Прошу вас, отпустите меня! — взмолился незнакомец.
Они дотащили его до стены, отделявшей имение от улицы Корвизар. В бледном свете фонаря им наконец удалось разглядеть свою добычу: тщедушный мужчина лет пятидесяти, с глубокими морщинами на лбу и щеках, с седыми волосами и темными глазами.
— Кто вы? Чем здесь занимаетесь? — строго спросил Жозеф.
— Да отпустите вы его, наконец, тупицы! — вдруг крикнул высокий голос.
Он принадлежал молодой женщине, светловолосой и кудрявой, которая так яростно сверлила взглядом Виктора и Жозефа, словно хотела обратить их в камень.
— А вот и еще одна! Так вас много?
— Мы с Жаном-Пьером ищем своих друзей. Разве это запрещено?
— На территории частного владения? Кого же вы ищете?
— Какая вам разница? Мы не сделали ничего дурного, — уверенно сказала блондинка. — Мы пытаемся найти мсье Бренгара и мсье Баллю, они пропали где-то в этих местах.
— Баллю? Вы сказали Баллю? Альфонс Баллю?
— Вы его знаете?! — спросила изумленная женщина.
— А как же! Это кузен консьержки из дома, расположенного рядом с книжной лавкой.
— Жозеф, помолчите хоть минуту, я постараюсь объяснить все понятнее. Но прежде всего давайте представимся. Меня зовут Виктор Легри, а это мой шурин и компаньон Жозеф Пиньо.
— И писатель, — заметил Жозеф.
— Я — Жан Пьер Верберен, а мадмуазель — Люси Гремий, невеста мсье Баллю.
— Невеста — это громко сказано, — возразила Люси.
Полчаса спустя бывший переписчик и парикмахерша, перебивая друг друга и прерываясь из-за постоянных замечаний Жозефа, поведали о том, как был заселен заброшенный дом и как исчез Жан-Батист Бренгар, он же — Бренголо. Альфонс Баллю тоже испарился. Непонятно было, что связывало двоих пропавших, кроме рекламной карточки парикмахерской, где работала мадмуазель Гремий.
— Так значит, бродягу, который продал карпа Аделаиде Лезюер, зовут Бренголо, — подытожил Жозеф.
— Какого карпа? — спросила Люси.
— Неважно. И вы утверждаете, что он живет в этом поместье?
— Да, — подтвердил Жан-Пьер Верберен. — Он поселился здесь в середине августа, когда меня выгнали из моей хижины в Шантийи.
Жозеф задумался. А что если насвистывал тогда не кто иной, как Бренголо? «Какова же его роль? Хорошо бы разыскать его».
— У нас есть доказательство, что Альфонс Баллю был здесь, — сказал Жозеф. — Это пуговица от формы, я проверял, точно такие же пришиты на его сменном мундире. Если он заметил останки, которые гниют в подвале, он должен был драпать отсюда со всех ног.
— Какие останки?
— Типа этих, — ответил Жозеф и, обмотав правую кисть платком, осторожно вытащил из сумки человеческую руку.
Люси завизжала и вцепилась в плечо Жана-Пьера Верберена, которому и самому стало не по себе.
— Мертвец! — закричала она. — Разрезанный на куски!
— Там больше трупов животных, чем людей. Вероятно, из них изготавливают поддельные мумии, — объяснил Виктор.
— И Альфонс замешан в этом?!
— Либо он преследует преступников, либо входит в их банду, — ответил Жозеф.
— Он?! Не может быть! Он слишком добрый и, извините меня, слишком глупый.
— Мсье Мори, мой тесть, утверждает, что преступление рождается из глупости и алчности.
— Тем хуже для мсье Мори! Альфонс и мухи не обидит!
— Это уж слишком для военного! — пробормотал Виктор.
— Я охотно верю вам, мадмуазель, если только эта муха не охраняет сокровище. Возьмите, например, тех, кто позволяет крестьянам находить трюфели и…
— Мсье, и все же я опасаюсь, что мой друг Бренголо убит, — вмешался Верберен. — Видите эту книгу? Это «Песнь нищих» Жана Ришпена. Она принадлежит ему. Я нашел ее недалеко от разрушенного дома, и на странице, где поэт описывает убийство, можно видеть кровавый отпечаток ладони.
— Ну вот, мы запутались в этом деле безнадежнее, чем пресловутая муха в паутине! — простонал Жозеф.
— Мой компаньон прав. Лучше всего сейчас вернуться и лечь спать. Завтра утром мы объединим усилия, чтобы раскрыть тайну этого жилища.
— Завтра я работаю, — возразила Люси.
— А я не чувствую себя способным продолжить это дело, у меня слишком слабые нервы, чтобы выдержать такие волнения. Мне очень жаль, — добавил Жан-Пьер.
— Ваша реакция естественна. Ну а мы с Жозефом продолжим, — пообещал Виктор. — Если разгадаем эту загадку, я дам вам знать.
Они обменялись адресами и устремились друг за другом в проход, образованный деревьями, ветви которых низко смыкались над головой. Когда они выпрямились и отряхнулись, Виктор предложил всем вместе сесть в фиакр, но Верберен и его спутница отклонили его предложение.
— По-вашему им можно верить?
— Мне кажется, да. Жозеф, сложите эту сумку, свой платок и его содержимое в тщательно закрытую коробку. Никто не должен ее обнаружить. Положите ее в подвал.
— Почему?
— Я настоятельно прошу вас об этом. И помойтесь с мылом с ног до головы перед малейшим контактом с близкими. Обещаете?
— Ну да!
— А мы с вами продолжим на рассвете.
— Вы забываете об одной детали: Кэндзи.
— В таком случае я беру утренний осмотр на себя.
— Ну вот, так всегда! На самом интересном месте!
Они вышли, переругиваясь, на бульвар Италии, в то время как на противоположной стороне спешил в обратном направлении тот человек, что следил за парочкой из-за кустов. Он спешил обратно на свой пост, досадуя на себя из-за задержки, вызванной случившейся некстати ссорой. Теперь, из-за усталости и навалившихся дел, ему придется значительно сократить время наблюдения.
Устроившись рядом с Таша, Виктор никак не мог уснуть. Он размышлял. Куда мог деться Альфонс Баллю? Он дезертировал? Причастен ли он к смерти Александрины Пийот? Нельзя было отбрасывать эту версию. В конце концов, Баллю бывал в ее лавке.
«Может, с ним произошел несчастный случай? Тогда об этом знали бы в штабе… А его личные вещи? Ведь они остались на улице Виоле».
Виктор не мог выбросить из головы мысль об этом подозрительном исчезновении. Он бесшумно поднялся, прошел на кухню, где кошка настоятельно потребовала от него еще паштета. Он брызнул себе в лицо холодной водой и рухнул на стул. Виктор был взволнован и полон мрачных предчувствий. А инспектора Вальми, несмотря на его добродушный вид, не проведешь.
Если бы Таша не обещала швейцарскому заказчику «Эмалей и камей», находящемуся проездом в Париже, встретиться с ним рано утром, Виктор отложил бы запланированный обыск на улице Корвизар. Они расстались после тем более пылких поцелуев, что совесть каждого из них была нечиста. Вспоминая посещение Ганса, Таша ощущала отвращение женщины, считавшей себя виновной в недостойной слабости, а Виктор, накануне вернувшийся поздно, не знал что придумать в свое оправдание.
Жозеф был в лавке и почти сразу снял трубку. Однако разговор не получился, так как он говорил невнятно, что несомненно означало, что Кэндзи был где-то рядом. Испытывая смешанные чувства, Виктор решил в одиночку осуществить намеченную программу — вернуться на улицу Корвизар за мумифицированными останками, чтобы отправить их на экспертизу.
Южный ветер нежил улицы, омытые косым светом. Виктор сел в фиакр, который мчался полным ходом по дремавшему городу, и быстро достиг цели.
На умытых ночными дождями мостовых каждая капля преломляла солнечные лучи. Успокоившись, Виктор шел как бесцельно слоняющийся школьник, заново переживая давнее посещение Лондона, где в школьные каникулы парки превращались в экзотические леса.
На краю водоема, недалеко от остова сделанного на скорую руку жилища, вырисовался женский образ с рукой, устремленной в лазурную даль. Два каменных льва показались ему старыми приятелями. Он заинтересовался левым крылом, но на дощатом заграждении, заменявшем дверь, висел большой замок, который без инструмента не откроешь. Он займется им позже. Виктор натянул толстые перчатки и поправил на плече сумку. Взглянув на развалины пристройки для прислуги, он прошел в центральную часть и в волнении остановился на пороге. Внутренне он оправдывал внезапную робость тем, что глазам следовало вначале привыкнуть к темноте.
Наконец он решился. Запах падали показался ему не таким сильным. Будучи менее организованным, чем Жозеф, он взял с собой только спички. Виктор чиркнул спичкой и углубился под землю, к месту, где накануне ночью валялись страшные отходы. Но напрасно он обжигал себе пальцы — он заметил лишь мышь, проскользнувшую под камень. Он обшарил все вокруг. Ничего. Кто-то навел порядок. Горло сдавило от волнения, когда он смотрел на притоптанный, тщательно подметенный земляной пол. Все его существо исполнилось ужасом и паникой. Виктор резко повернул и бросился бежать.
Забравшись в кусты, он благодарил Провидение за то, что сохранило ему жизнь, которая была у него вполне счастливой, и умолял хранить его и впредь. Он просил лишь еще одну небольшую милость: согласиться на то, чтобы он целым и невредимым выбрался из этого страшного места.
Соседи ресторанчика «Уютная каморка» предоставили противоречивые сведения. Одни говорили, что хозяйку срочно увезли к августинкам Сакре-Кер де Мари, другие — в Международную больницу. Споры дошли до кулачных боев. Шорник, мастерская которого прилегала к харчевне, высказал иное мнение: Аделаида Лезюер борется со смертью в больнице де Лурсин, которая с недавнего времени носит имя хирурга Брока.
— Я знаю об этом от ее мужа, Нестора. Он так переживает, что забывает поесть, и вчера вечером я приглашал его на ужин. Перед тем как напиться в стельку он рассказал мне подробности. На рассвете он все еще был не в себе и молол вздор, но это не помешало ему пойти проведать свою ненаглядную.
— А что за вздор он молол?
— Об этом, мсье, я обещал не болтать, вопрос чести!
Виктор понял, что настаивать бесполезно. Он вернулся назад, поднялся по улице Корвизар и пошел по улице Паскаля.
Встретившая его медсестра, тучная брюнетка с томными глазами, объяснила, что в их заведении, вообще-то предназначавшемся для женщин с венерическими заболеваниями и заболеваниями кожи, действительно находится труп несчастной, которая страдала от заражения крови и скончалась на рассвете.
— Моги ли я встретиться с лечившим ее врачом? Я — журналист, — заявил Виктор, показывая старое удостоверение, выданное Изидором Гувье.
Медсестра оценила все «против» — доктор Сомбрен отдыхал после изнурительного утра — и «за» — этот посетитель был таким милым мальчиком. «За» одержало верх.
Виктор терпеть не мог запах фенола, пропитывающий палаты, в которых на одинаковых белых кроватях лежали больные. В основном это были женщины. Пациентки с интересом уставились на элегантного мужчину, и возможно, каждой казалось, что он пришел сюда, чтобы вылечить именно ее, а потому одна за другой они одаривали его улыбкой.
Недовольный, что его потревожили, врач отыгрался за вторжение, ущипнув за талию медсестру, и та поспешила удалиться. Виктора пригласили присесть в узком кабинете, где тоже пахло дезинфицирующим средством.
— Журналисты находят удовольствие в том, что суют нос в чужие дела, им все непристойности подавай.
— Я здесь по личному делу. Я обедаю в заведении у мадам Лезюер, мы стали друзьями, и, зная, что ее может видеть лишь член семьи, я позволил себе сообщить о том, что я журналист.
— Должен сказать, мы вынуждены были изолировать тело из гигиенических соображений. Я почти уверен, что у этой пациентки сибирская язва. Вскрытие покажет. Это очень неприятно, и мне бы не хотелось, чтобы вы предали этот факт огласке. Должно быть, она имела контакт с зараженным мясом, которое порой попадается на рынке или в лавках. Если с таким мясом неаккуратно обращаться, достаточно простой царапины…
— Как же, по-вашему, заразилась мадам Лезюер?
— У нее ведь был ресторанчик, да? Ее муж говорил о рыбьей кости… Это возможно, малейшая рана может спровоцировать заражение сибирской язвой. Через два дня после инцидента на коже становится заметной точка как после укуса вши, провоцирующая жжение и зуд. Затем появляется гнойничок, постепенно усиливается боль и развивается отек, образуются новые гнойнички. Если не лечиться антисептическими средствами и хинной настойкой, болезнь распространяется в клеточной ткани, поражает мышцы и внутренние органы. К сожалению, чаще всего исход летален.
— Может ли болезнь передаваться при употреблении в пищу зараженного мяса? — спросил Виктор, вспомнив, что ел на прошлой неделе бифштекс с картофелем в ресторанчике на улице Эперон.
— В жареном мясе иногда остаются бактерии, да, это возможно. Все зависит от качества кулинарной обработки. Главное, чтобы мясо было первого сорта и, конечно, хорошо прожарено. Вот и все, мсье. Я предупредил службу здравоохранения. Вам остается лишь сохранять рекомендуемое в таких случаях молчание. Сожалею, что пришлось рассказать вам то, о чем я поведал мужу этой женщины, тяжко переживающему ее кончину. Поскольку вы их друг, вам бы лучше присмотреть за ним, горе может побудить его совершить какую-нибудь глупость…
Сидя на скамье на бульваре Араго, какие-то бродяги с удовольствием жевали кусок хлеба с сыром. Виктор жалел, что, в отличие от своей сестры, не отказался от мясной пищи, как хотел было сделать после посещения скотобойни де ла Вилетт в 1894 году.[88]
Подумать только, это было два года назад! Куда уходят эти прожитые дни, недели и месяцы?.. И тем не менее это по-прежнему я, здесь, в Париже… Итак, Аделаида Лезюер порезала палец, когда чистила рыбу, выловленную в водоеме рядом с домом, где хранились зараженные останки. Эта версия неправдоподобна: мумифицированные фрагменты лежали в подвале, далеко от водоема… Ах, да! Торнадо! Бродяга продал карпа именно в этот день. Но ветер не мог проникнуть в повал. Если только не эта штуковина с песьей головой, которую осматривал Жозеф… Ураган ее опрокинул, она свалилась в пруд, рыбы стали ее есть — и мадам Аделаида Лезюер скончалась. Так же, как грузчик с «Дакара», о печальной кончине которого поведал Антонен Клюзель и симптомы у которого были такими же. А Александрина Пийот была убита за то, что владела записной книжкой с формулами, которые, вероятно, служат для изготовления какого-нибудь напитка. Эта записная книжка каким-то чудом попала в желудок карпа, резвившегося в водоеме заброшенного поместья. Бродяга по имени Бренголо выловил рыбку и отнес мадам Лезюер, подцепившей смертельную заразу. Все это нелепо… но складывается в единую картину. Правда, остаются неизвестные. Что с Альфонсом Баллю? Должен ли Виктор побеспокоиться об этом Несторе? И потом, половину из того, что записано в блокноте, невозможно разобрать! Надо немедленно предупредить Жозефа.
Вытаращив глаза, Жозеф самозабвенно перечитывал обрывки фраз, переписанные Виктором. К великому раздражению Кэндзи, погрузившемуся в свои карточки, он, не переставая, насвистывал мелодию, услышанную в проклятом доме. Поглощенный надписью C RE T N, которую в данный момент связывал с именем Корантен, он вздрогнул, когда звякнула дверь.
— Мсье Пиньо, подвиньте мне стул!
Олимпия де Салиньяк произнесла эти слова таким высокомерным тоном, каким генерал мог бы приказать своим войскам порубить себя на мелкие кусочки, и продолжила:
— У моих племянников, близнецов, такие способности к игре на фортепиано, что в три года они уже играют в четыре руки.
— Хорошо что не наоборот, — проворчал Жозеф.
— Что вы сказали, молодой человек?
— Ничего, это я так.
— Мне нужен подходящий учебник по сольфеджио, и поторопитесь!.. А как ваша дочь? Говорят, у нее есть музыкальный слух, в чем я сильно сомневаюсь.
— О! Моя дочь пока всего лишь ползает на четвереньках.
Кэндзи счел разумным выйти из своего убежища и лично заняться графиней, которая уже вышла из себя. В этот момент раздался резкий звонок.
— Извините меня, телефон, — сказал Жозеф, а Кэндзи повел графиню в дальнюю комнату.
— Алло! А, это вы?.. Что?!.. Сибирская язва?! — воскликнул Жозеф, прижав трубку к уху. — Да, я один… Нет, я не кричу… Вот черт! Я держал эту дрянь так близко!.. Легко сказать ничем не рискую!.. Да нет, по крайней мере, я их не трогал… Нет, у меня нет ни порезов, ни царапин… Я в точности последовал вашему совету, натерся мылом с головы до пят… Ну да, читайте теперь нотации!.. Я все сложил в подвал, упаковал в коробку… Да знаю, знаю, вы так же рисковали… Да, я вам доверяю… Кладу трубку, Кэндзи идет!
— Кто это? — спросил Кэндзи.
— Один покупатель. Сам не знает, чего хочет.
— Предложите графине сесть, спуститесь в хранилище и найдите мне «Мемуары парижского буржуа» доктора Верона.
Жозеф с готовностью повиновался. В хранилище он уселся в полумраке на сложенные стопкой книги.
«Ошибаешься, — убеждал он себя, — ты ничем не рискуешь. Виктор прав».
Он осмотрел свои бумажные владения и сосредоточился на поисках пяти томов «Мемуаров» доктора Верона.
Каково же было его удивление, когда после ухода мегеры, вместо того чтобы раскритиковать поведение зятя, тесть отпустил его за два часа до закрытия!
— Учитывая, что покупателей сегодня мало, я и один справлюсь. Дафнэ обрадуется, если папа придет пораньше.
Жозеф повиновался, удивившись непривычной предупредительности Кэндзи. Радость охватила его, когда он вошел квартиру, его маленький мирок, островок покоя и любви. Он прошел мимо кухни, где суетилась Эфросинья, и бросился целовать Айрис, у которой растрепались волосы и разрумянились щеки после прогулки в Тюильри с Дафнэ. Малышка развлекалась тем, что строила стену из кубиков, которую тут же ломала, и была в восторге, когда папа согласился присоединиться к этой увлекательной игре.
Внезапно Жозеф увидел букву C. Он положил ее рядом с R, E, T и N. Рассердившись, что у нее отобрали кубики, девочка хотела забрать свое добро, но Жозеф ей помешал. Он только что поместил букву А в середину ряда. Получалось название, и в нем зарождалась смутная идея.
— Найди букву, круглую, как колечко, моя радость, мы сейчас поиграем в новую игру.
Дафнэ тут же оставила свою стену, сломав ее, чтобы извлечь букву О. Она наблюдала, как рука отца меняет кубики, передвигая их.
— Чего-то не хватает, но чего?
— Чего? — повторила Дафнэ.
Заинтригованная Айрис оставила свои дела и склонилась над ковром.
— Какое название ты ищешь?
— Название города… мне кажется…
— C…A…REN…TON. Надо положить H рядом с C, получится Charenton, Шарантон, местечко, известное больницей для умалишенных. Надеюсь, ты не собираешься туда отправиться?
— Дорогая, ты просто волшебница! Шерлок Холмс, которого женщины оставляют равнодушным, влюбился бы в тебя!
— Шар! — воскликнула Дафнэ.
— Мне достаточно и моего собственного Шерлока. Ты случайно не взялся за новое расследование?
— Я?! Ни в коем случае! Я разгадываю ребус, который вырезал из «Пасс-парту»!
Не заметив недоверчивого выражения на лице жены, он бросился в спальню, где лежал справочник маленьких городских коммун, расположенных в окрестностях Парижа.
— Шантийи… Шапонваль… Шарантон! Осталось лишь рассмотреть улицы на плане. 2, re l’Arc v… Де л’Аршевеше! Тройное ура! Ну, и кто здесь лучший? Не хватает еще одного названия, этого R MA Т. Единственный способ разобраться — это сказать, что кое-что забыл и вернуться в лавку. Оттуда можно позвонить в справочную службу…
Это Жозеф и сделал, сокрушаясь, что ценный блокнот остался на прилавке. Но когда дошел до улицы Сен-Пер 18, он увидел, что окна лавки закрыты ставнями.
— Птичка вылетела из гнезда на час раньше! Какое невезенье!
К счастью, в «Потерянном времени» тоже был телефон, и Жозеф наконец услышал в трубке монотонный голос:
— «Романт», фабрика по производству духов, улица де л’Аршевеше 12, находится в…
— Я уже знаю! — воскликнул Жозеф. — Она находится в Шарантоне!
— Вы!.. Я получил вашу записку сегодня утром.
Невозмутимость Кэндзи внезапно улетучилась. Он так поспешно встал, что уронил свой стул.
— Я подождала, пока лавка опустеет, мне бы не хотелось вас компрометировать. Вот я и вернулась, мой дорогой микадо. Компаньонов на горизонте нет?
— Нет. Вы остаетесь в Париже? — спросил он, взволнованный душистыми мехами и загадочным взглядом темноволосой Евдоксии Максимовой.
— Вопреки желанию моего мужа! Но как устоять перед зовом Искусства? Вообразите, кинематограф настаивает на участии Фьямметты в трех-четырехминутном скетче, который будет называться «Подвязка невесты». Это будет более романтическая версия спектакля, в котором, если помните, я играла в прошлом году в театре «Иден». Злюка, ты так и не пришел ко мне в ложу, однако…
Помнил ли он! Его бросало в дрожь, стоило только вспомнить о Евдоксии, игравшей роль жены некоего Педро, который отправился воевать на Кубу. Посреди сцены стояла огромная кровать, и соблазнительная Евдоксия раскинулась на ней, смущая и волнуя зрителей низко открытой грудью, отсутствием корсета, чулок и нижних юбок, в одной только тонкой сорочке, ложившейся мягкими складками…
— Оставим прошлое, я здесь, ведь так? Это доставляет вам удовольствие?
— Огромное! — прошептал он.
У этой женщины был дар волновать его до исступления.
— Программа еще не совсем ясна, поэтому я настроена остаться здесь до весны. Одна из моих подруг, Ольга Вологда, — она танцует в кордебалете Опера, — любезно предложила остановиться у нее. Любовник снимает для нее квартиру возле сквера Монтолон… Ах! Я буду чувствовать себя одиноко в этом городе, где у каждой достойной женщины есть поклонник… Я полагаю, ваши отношения с этой дамой… не припомню ее имени… отныне не позволяют вам встречаться со мной. Вы благоразумный человек, а верность — это добродетель, которой я, дурная девчонка, не подвержена.
Она сняла соболиные меха, продемонстрировав роскошное декольте.
— Как жаль, мой дорогой Микадо, я больше не смогу вкусить прелести твоего общества! А я так предвкушала нашу встречу… Оставляю вам свой адрес, надеюсь, вы проведаете меня, так, по-дружески.
Она одарила его многообещающей улыбкой и, шурша юбками, выплыла за дверь, а он так и не успел ей ответить.
Кэндзи поднял свой стул и только потом взглянул на визитку: сквер Монтолон. Он весь был охвачен пламенем.
С Евдоксией все становилось так просто! Если бы мог, он немедленно бросился бы за ней, и это было бы столь же естественным, как стремление утолить голод или жажду. Его охватила дрожь. Он не хотел погружаться в прошлое, но помимо воли на него нахлынули сладостные воспоминания о связи с этой искусной соблазнительницей, связи, окрашенной чувственным наслаждением и сулящей осуществление всех мыслимых эротических желаний. С Евдоксией не нужно быть нежным и настойчивым…
Сквер Монтолон. Отныне он был убежден, что сдастся, какими бы глубокими и искренними ни были его чувства к Джине. Евдоксия Максимова — это авантюра, запретное лакомство, сводящее с ума. Джина — это надежность, с ней хотелось говорить, шутить, ее хотелось слушать и только потом заниматься любовью…
Он положил визитку в бумажник. Сквер Монтолон. Ему придется соблюдать конспирацию. Способен ли он воевать на два фронта без малейшего чувства вины? Ведь Джина ничего не узнает, а то, о чем не знаешь, не может причинить боль.
Стоя на пороге забегаловки под названием «Пьяный кучер», где топил горе в вине, Нестор Бельгран невидящим взглядом смотрел, как поливальщик пытается пристроить на голове своей лошаденки соломенную шляпу с прорезями для ушей, а шляпа никак не желает держаться ровно.
Взад-вперед по бульвару расхаживали двое полицейских, то и дело вытирая пот со лба. Они с подозрением оглядели Нестора, его помятую физиономию и красный носище. Однако пьянчужка вел себя смирно, порядок не нарушал, а полицейским было лень его задерживать. Они просто прошли мимо. Нестор икнул, и слезы потекли по его щекам. Умерла! Она умерла из-за бродяги, продавшего ей испорченную рыбу. Ему, Нестору, не дали даже с ней попрощаться.
«Эти мерзкие студенты-медики выпотрошат ее, как карпа! Не беспокойся, Аделаида, я за тебя отомщу!»
Нестор решил вернуться в дом на улице Корвизар. Он много раз видел бродягу, продавшего отравленную рыбу, и знал, что тот прячется в том парке за оградой заброшенного дома. Чего бы ему это ни стоило, он выманит его.
Мысли, проносившиеся в голове, только пуще распаляли его гнев и горе. Оборвалась счастливая жизнь в «Уютной каморке». С кончиной Аделаиды исчез уютный мирок, защищавший его от всех невзгод. Никогда больше он не прижмет к себе жаркое тело любовницы, которая была столь ему преданна, что даже носила ему кофе в постель. Никогда больше он не пойдет покупать булки к матушке Газелль, булочная которой благоухала хрустящим хлебом, или яйца к матушке Блондо. Отныне он один, без крыши, без денег. Все, что у него осталось — боль в пояснице. Перед ним открывалась лишь одна перспектива — лачуги Орлеана, городка Жанны д’Арк, притоны рецидивистов и нищих. Казалось, изголодавшийся вечер с жадностью пожирал дневной свет. Нестор выругался. Он слишком плотно поужинал, ноги отекли, и ему не хотелось никуда идти. Но желание отомстить за Аделаиду заставляло его собрать волю в кулак.
Две проститутки ходили взад-вперед по тротуару недалеко от бледного газового фонаря. Они сказали что-то ехидное в его адрес, и он обложил их, не замедляя шага.
Нестор заметил пролом в стене. Не раздумывая, он пролез к здоровенному валуну с надписью «Ноно любит Нини», и тихо усмехнулся, найдя неподалеку старую консервную банку, пустую бутылку и сломанный фонарь. Тот, другой побывал здесь, а раз так, он его разыщет.
Опустив голову, он пошел по аллее, ведшей к поместью. Он знал этот дом, так как не раз распивал в нем винцо, а парк выбалтывал ему свои секреты.
«Подожди-ка, я сниму с тебя шкуру, и ты узнаешь, что почем».
Свет между зарослями приближался. Он пробирался от дерева к дереву, идя вдоль тропинки, параллельной аллее. Прокричала сова.
— Вот же он!
Присев на корточки в высокой траве, он ощутил то же, что чувствовал, когда готовился совершить злодеяние.
Свет был почти рядом. Нестор прижался к земле. Через мгновение он понял, в чем дело. Это были огни тележки. Вдруг она свернула с дороги и поехала по извилистой тропинке. Нестор вскочил и тихо двинулся вдогонку. Он вдруг почувствовал себя охотником, выслеживающим добычу.
Тележка исчезла. Слабый свет мерцал на втором этаже. Должно быть, нищий выбрал себе жилье в одной из комнат. Нестор принялся было подниматься по лестнице, но гнилое дерево не выдержало его веса, и ступеньки провалились. Он упал вперед, вытянув руки, чтобы смягчить падение, и понял, что поранил себе ладони.
Свет переместился влево. Взобравшись на кучу кирпичей, он мельком увидел огромную тень, устремившуюся к другому выходу. Он взглянул на строительный мусор, которым был усеян пол, и достал свой нож с ограничителем.
Его внимание привлекла приоткрытая дверь. Он прислушался, анализируя малейший шорох, но услышал лишь собственное дыхание и скрип досок.
«Он там», — сказал он себе.
Внезапно все погрузилось во тьму. Он зажег спичку. Вторая лестница вела вниз. Он отважился пойти по ступенькам, ведя рукой по стене, пропитавшейся запахом гнили. Он чиркнул второй спичкой. Ботинки попали в какую-то лужу, и что-то проскользнуло у ног, чуть задев край брюк.
Черт, крысы!
Позади послышался скрежет. Он резко обернулся, сжимая нож, и смутно увидел какую-то фигуру. Упав на колени, он поднял руку, чтобы защититься. Металлический предмет размозжил ему ладонь. Он взвыл, уронив нож, на него кто-то навалился, и чьи-то жесткие пальцы сомкнулись на его шее.
Ночь была тяжелой. К грохоту молотка, который словно взрывал изнутри его череп, добавились мучительные бессвязные образы. Они мелькали в сознании, перетекая один в другой: руки подвешивают к балке женщину, задушенную петлей; голубь превращается в чудовище — получеловека-полуптицу; платье из тонкой блестящей ткани тает, тает, пока от него не остается крошечная красная лужица; человечек, заточенный в бутылку, взрывается, обращается в конфетти, конфетти засыпает дом подобно сухим листьям, а из пруда испаряется вода…
На коже выступил холодный пот. Он проснулся и сел в кровати, тяжело дыша. Эти дневные галлюцинации хуже ночных кошмаров. Но отныне и те и другие будут его постоянными спутниками, и ему никуда от них не скрыться.
Кошка мирно спала, свернувшись в ногах хозяев, но вот один из них неловко потянулся, потревожив ее, она мягко спрыгнула на пол и затаилась под кроватью. Виктор только что вернулся в реальность мрачного утра и ворочался, пытаясь утишить боль, сковавшую шею. Остеохондроз, только этого еще не хватало. Он повернулся к Таша, которая все еще спала, приоткрыв губы и ровно дыша. Она застонала. Кто ей снится? Его настойчивый взгляд словно разогнал ее сон, она приоткрыла глаза и некоторое время собиралась с мыслями.
— Виктор, который час?
— Еще слишком рано, — прошептал он и прижал ее к себе. Замерев, они насладились мгновением нежности, лишенным желания.
— В последние дни я чувствую, что ты как-то отдалилась от меня, моя милая. Ты не переутомилась?
Она высвободилась из его объятий, вздохнула и наконец произнесла:
— Я виделась с Гансом Рихтером.
— Тем, из Берлина?
Вот уж кого он выбросил из головы! Когда-то он ревновал к нему, так же, как и ко всем остальным мужчинам, которые приближались к Таша, но эта связь была в прошлом, том прошлом, в котором он, Виктор, еще не существовал в ее жизни.
— И что? Что ты почувствовала?
— Огорчение, — поспешила она ответить. — Я о нем не вспоминала. Он давно уже — восемь лет, целую вечность, — перестал что-либо значить для меня, и его присутствие в Париже вызывает неприятные воспоминания. Он участвовал в выставке под фамилией своей матери, Кэмперс.
— Он хочет обосноваться здесь?
— Он здесь временно, живет в пассаже Радзивилл 33, планирует скоро уехать. А пока он докучает мне, и я боюсь случайно встретиться с ним где-нибудь.
Она почувствовала огромное облегчение, избавившись от груза, давившего на нее с тех пор, как Ганс, раздосадованный, что она убежала от его страстного напора, написал ей, требуя новой встречи у него дома. Она сожгла его письмо. Она понимала, что без Виктор ей не избавиться от навязчивого ухажера.
— Ты хочешь, чтобы я с ним объяснился?
— Я бы хотела, чтобы он смирился с тем, что я твоя жена и что никогда уже не вернуть то, что когда-то нас связывало.
Виктор ликовал. Это было самым изысканным доказательством любви, которое она могла ему предоставить. Поручив ему роль примирителя, она давала Виктору возможность хотя бы на время освободиться от недоверия, которое его терзало. Ненавистный образ человека, прижавшегося к его Дульсинее в темном дворе, рассеялся. Он поцеловал ее плечо, ладонь, вырез ночной рубашки, и вот его руки, движимые страстью, которую он не мог контролировать, проникли под тонкий батист и сдавили округлые теплые груди.
По ритмичному движению, от которого тряслась кровать, кошка поняла, что лучше перебраться на кухню и провести остаток ночи там. К тому же у нее оставалось еще полблюдца молока, и это было неплохим утешением.
Покупатель был одет так, словно натянул на себя первое, что попалось под руку. Он был в глухо застегнутом, на редкость уродливом рединготе и бархатных брюках, заштопанных в нескольких местах. Довершали образ широкополая фетровая шляпа, белая борода и длинная фарфоровая трубка, которая, хоть была погашена, не покидала его рта. Утверждали, будто он сказочно богат. Жозеф как раз пытался ему продать «Любовь Психеи и Купидона» Жана Лафонтена, оригинальное издание, вышедшее в 1669 году у Клода Барбена.
— Такая редкость, в старинном сафьяновом переплете, украшенном Трауцем.[89] Всего тысяча пятьсот франков, это почти даром!
— Даже не знаю… — пробормотал человек.
Жозеф принял вдохновенный вид и принялся читать:
— Признайте, искушение велико! — сказал он.
— Да… Что ж, сдаюсь. Доставьте ее при первой возможности ко мне на улицу Вожирар.
— Мсье барон, сперва я должен получить аванс — таков порядок.
Жозеф положил три голубые бумажки в ящик, который запер на ключ, и проводил покупателя до двери.
— Вы действительно эксперт в искусстве убеждения, — заметил Виктор, присутствовавший при сцене.
— Барон де Вебер только что оплатил нам все счета за полгода, поблагодарите старину Лафонтена. У меня есть новости: я расшифровал адрес на миниатюрной книжечке! Это фабрика духов «Романт» в Шарантоне, улица де л’Аршевеше 12а и 12б.
Виктор предложил отдать кисть руки, подобранную в подвале заброшенного здания, на исследование специалисту мсье Мандолю. Мандоль был родом из городка Санлис, а в Париже снимал целый этаж в доме на площади Пантеон.
Жозеф неохотно спустился в хранилище, где накануне сжег сумку, которую теперь тщетно пыталась отыскать Эфросинья. Он взял руку, надежно укутанную в тряпки, и прихватил монографии Шевреля из запасов Тетушки.
— Если вы сядете на омнибус, то поедете в нем один. Это здорово воняет.
Виктор забрал принесенный Жозефом сверток с таким выражением на лице, с каким, вероятно, осужденный поднимается на эшафот.
Тремя часами позже он вернулся, сияя, и нетерпеливо притопывал, пока две покупательницы придирчиво выбирали книги. Когда они наконец ушли со сборником Франсуа Коппе,[91] он велел Жозефу набросить щеколду.
— Мели дома?
— Нет, она ушла за покупками. Ну, а Мандоля тебе удалось отловить?
— Мне повезло, он был дома. Хотя «повезло» — слишком сильно сказано. Там стоит такая вонь, что по сравнению с ней этот сверток пахнет ландышами.
— Насчет ландышей вы преувеличиваете, — пробормотал Жозеф, который, прежде чем слушать дальше, предпочел снова отправить сверток в подвал.
Они устроились на двух стульях, занимавших единственное свободное от книг пространство.
— Бюст статуи с песьей головой, который вы, как утверждаете, разглядели — это, бесспорно, египетский бог Анубис. Он был покровителем бальзамировщиков и — вместе с Осирисом — судьей в загробном мире. Скорее всего мы имеем дело с подпольной торговлей фальшивыми древностями. Представляете, Жозеф, увлечение древнеегипетскими предметами искусства сейчас чрезвычайно велико. Частные коллекционеры и работники музеев буквально с ума посходили. Соответственно, увеличилось число расхитителей гробниц и изготовителей фальшивых реликвий.
— Вам бы пришло в голову купить разлагающуюся руку и держать ее в гостиной?
— Мне — нет, а любителям древностей — да. Незаконная торговля мумиями процветает. Спрос превышает предложение. Порой умельцы бальзамируют свежий труп, обматывают бинтами и, снабдив подлинными украшениями, продают покупателю за очень большие деньги. Размах некоторых афер поражает воображение. Владелец одной из таких мумий обнаружил, что брюшная полость его приобретения набита газетной бумагой, а точнее, номерами «Таймс».
— Идеальный способ усвоить язык Байрона!
— В 1892 году в Берлинском королевском музее была выставлена целая когорта египетских царей и цариц самых древних династий. Многие из их величеств сохранились столь хорошо, что их прекрасный цвет лица вызвал подозрения знатоков. В результате они установили, что семнадцать мумий поддельные. Они были изготовлены в Александрии изобретательными, но не слишком порядочными египтологами.
— Ну, если уж и ученым нельзя доверять… Ну а что с нашей рукой?
— Она принадлежит обезьяне.
— Мы ведь не будем продолжать лезть из кожи вон ради шимпанзе или уистити! Зря я согласился положить наш трофей в мамину добротную хозяйственную сумку! Только вещь испортил.
— Мадам Пийот не покончила с собой, ее убили. Альфонс Баллю исчез. Жан-Батист Бренгар — тоже. А тут еще торговля мумиями, которая может привести к эпидемии сибирской язвы. Неужели вам все это безразлично?
— Но по большому счету мы по-прежнему ничего не знаем. Я запишу в свой блокнот то, что вам рассказал профессор, но меня это мало интересует.
Виктор вздохнул, готовый признать поражение. Упавший духом Жозеф схватил блокнот. Тоненькая ленточка зеленого бархата служила ему закладкой.
— Смотри-ка, а о нем-то я и забыл! Я нашел это рядом с пуговицей от формы.
— Кто угодно мог потерять. Архангел рассказывал, что в том доме частенько играют дети.
— Это улика или нет?
— Сдаюсь, положите ее к остальным предметам и держите наготове. Я устал. Думаю, велосипедная прогулка проветрит мне голову.
Виктор оставил велосипед на попечение консьержки, сидевшей верхом на табурете перед плитой, где на медленном огне томилась свинина. Девятиэтажное здание, в котором поселился Ганс Рихтер, долгое время считалось самым высоким в столице. Две узкие слабоосвещенные аллеи, начинающиеся на улице Валуа, тянулись до улицы Бонзанфан и объединялись в темный проход, заканчивавшийся лестницей, которая вела в другие закоулки. Двойная лестница была разделена перилами, так что те, кто поднимался, никогда не сталкивались со спускающимися. Виктор торопился, убежденный, что удача не может сопутствовать ему дважды и что если он застал мсье Мандоля в его жилище, маловероятно, что так выйдет и со скульптором.
Он едва не заблудился в лабиринте коридоров, но ему повезло: пышная дама с восхитительным декольте подсказала ему, куда идти. Наконец Виктор постучал в нужную дверь, та отворилась, и он увидел человека, которого, как он помнил, не так давно уже встречал в своей книжной лавке.
— Мсье Легри, чем обязан… Входите же и простите мой вид, я поздно лег.
Ступая за хозяином, одетым в домашний халат, Виктор пробирался среди статуй из бронзы и обожженной глины, изображавших, в своем большинстве, обнаженных женщин. Они быстро подошли к крошечному столику, на котором стояла плитка и куча грязной посуды.
— Кофе? — предложил Ганс.
— Нет, спасибо. Я буду краток. Моя супруга запрещает вам преследовать ее.
— Не понимаю, Таша боится меня или своих собственных порывов?
— Я был бы вам признателен, если бы вы взяли назад эти непристойные слова, — ответил Виктор, у которого непроизвольно сжались кулаки.
— Я приму во внимание вашу просьбу. Пусть Таша не беспокоится, я больше не буду настаивать на встрече. Она принадлежит вам, постарайтесь быть достойным ее и способным ее удержать. Эта бабочка порхает там, где ей вздумается.
— Да как вы смеете?!
Ганс принял оборонительную позицию, но на его лице вызывающее выражение мешалось с беспокойством. Виктор же не двинулся с места, не зная, как следует начать драку. Ударить в подбородок? В нос? В низ живота? Он представил себя зрителем, оценил нелепость ситуации и порекомендовал Виктору-боксеру сдаться. Его руки опустились.
— Я не собираюсь опускаться до драки, потому что доверяю своей жене.
— Браво, вы благородны! Если только это не свидетельство трусости.
Ганс даже сделал какой-то выпад, хотя на самом деле не был расположен к драке. Виктор был ему чем-то симпатичен. А что касается Таша, лучше временно от нее отказаться, чем рисковать получить фингал.
Он протянул Виктору руку:
— Оставим этот разговор, мсье Легри, не буду вас провожать. Прощайте, и лучше нам больше не встречаться.
На выходе Виктор резко обернулся и бросил:
— Ваше общество было мне куда приятнее, когда вы нанесли визит в нашу лавку, чтобы приобрести книги по истории искусства. Мой компаньон, который любит придумывать пословицы, сказал бы: маска украшает фата.
Отблагодарив консьержку чаевыми, Виктор сел на велосипед. Он ехал, не останавливаясь, вдоль Пети-Шам, замедлив ход лишь на улице Вольне. Он остановился там перед фасадом художественно-литературного кружка, чтобы полюбоваться фризом, который тянулся под карнизом второго этажа. Он был членом этого клуба в то время, когда встречался с Одеттой Валуа. Здесь он наводил справки о выходе книг и писал письма в роскошном зале корреспонденции. Слуги в коротких штанах сколь угодно наполняли его тарелку и бокал, а один раз в год у него была привилегия посетить новую театральную постановку.
Одетта… Тогда он был другим человеком — ветреным, светским. Любовь к Таша совершенно изменила его.
Он выехал на бульвары. Торговцы хрусталем, сапожники, ювелиры, лавки с безделушками, отели и рестораны зазывали покупателей. Пользуясь солнечным деньком, господа потягивали вермут на террасе кафе, дамы беседовали под каштанами и там же женщина, одетая в черное, сдавала стулья напрокат.
Его внимание привлек салон цирюльника, обитый ярко-желтыми панелями. Под вывеской находилась любопытная картинка: из прядей прямых, вьющихся и кудрявых волос всевозможных оттенков хозяин парикмахерской собрал изображение процессии жрецов перед египетской пирамидой. «Буквально все ведет меня в Египет», — сказал себе Виктор и вдруг увидел витрину парфюмерного магазина. Он попросил лакея в красном пиджаке присмотреть за своим транспортным средством, намереваясь купить бензойной смолы для Таша. Этот подарок смягчит неприятное впечатление, которое оставила у него в душе встреча с Гансом Рихтером.
Он прохаживался между прилавками, где женщины в мехах подставляли продавщицам запястья, а затем вдыхали аромат, который должен был превзойти запах лилий и роз. Он пренебрег новинками от
— Мсье хочет понюхать «Улыбку Индии»? Или вам просто нужен совет?
Он разглядывал палевый шелк, которым была выстелена изнутри коробочка с духами. Внезапно сердце забилось так быстро, словно он оказался за рулем вожделенного автомобиля «Серполе»[92] от Регинальда Лимингтона, о котором мечтал год назад. Ему показалось, будто в тот момент мигнула маленькая красная лампочка, висевшая в книжной лавке рядом с бюстом Мольера. Что ему говорил Жозеф?..
«Ну и болван же я, улица де л’Аршевеше 12а и 126, фабрика «Романт»!»
— Мадмуазель, духи «Романт» такого же качества, как и у производителей-конкурентов?
— Отличного. Но духи не выбирают, как обычный товар, поскольку не все всем подходит. Есть духи для блондинок, рыжих и брюнеток. «Улыбка Индии» лучшего всего подходит брюнеткам, запах слегка пряный, чуть с кислинкой, однако…
— Я беру!
Расстроенная продавщица поставила флакон, с которого уже хотела снять колпачок, чтобы полить из него пальцы Виктора.
— Я полагаю, это подарок? Мы завернем его для вас.
— Минуточку! У вас есть бензойная смола?
Продавщица едва сдерживала улыбку. «У него уж точно нет ни жены, ни любовницы!» — сделала она вывод.
— Бензойную смолу тоже завернуть?
Виктор кивнул. Итак, формула из книжечки, проглоченной карпом, была формулой духов. Алоэ, нард, оникс, циннамон, мирра, — ароматические вещества, в определенной дозировке входящие в состав единого аромата. Но как фабрика «Романт» из Шарантона связана с происхождением эссенции, созданной неким Пентауром?[93] И какое отношение это имеет к смерти Александрины Пийот, у которой, в коробочке из-под мигренина, хранилась эта формула?
— Ваши свертки, мсье. Извольте оплатить на кассе, — с заискивающим видом сказала бирюзовая девушка.
Инспектор Вальми развернул бурную деятельность. Он долго и нудно расспрашивал соседей Александрины Пийот. Торговка пухом и пером, которой было едва пятнадцать, замерев от страха, опустив глаза, с пальцами, исколотыми и распухшими от постоянного перебирания перьев, рискнула намекнуть на военного, встречавшегося ей здесь несколько раз, мсье Альфонса Баллю.
— Он такой мерзавец! Он затаскивал меня в темный угол, требовал, чтобы я задрала юбку, и демонстрировал мне свой член… Только не говорите никому, а не то я лишусь места! И так уже мной все помыкают, заставляют бегать для них в лавку и относить любовные записки!
Испытывая одновременно отвращение и удовлетворение, Огюстен Вальми пошел помыть руки — ему казалось, будто он испачкался, слушая рассказ девчонки про всякие гнусности. Один из его подчиненных занялся поисками вышеупомянутого Баллю. К концу дня выяснили, что тот обедает у кузины, консьержки с улицы Сен-Пер, где как раз расположена книжная лавка господина Легри. Узнали и адрес этого чиновника военного министерства: улица Виоле 37.
Если мадам Арманда Симоне не выказала волнения по поводу визита полиции, то лишь благодаря своей выдержке. На самом деле в горле у нее пересохло, сердце сжалось, а колени дрожали, но она давно уже научилась не выказывать своего смятения. Указав инспектору на кресло, она села напротив и приготовилась отвечать на вопросы.
— Правда ли, что одного из ваших жильцов зовут Альфонс Баллю?
— Совершенно верно. Но в данный момент он отсутствует.
— Это отсутствие беспокоит генерала Варне, секретарем которого он является, поскольку разрешение на это ему не выдавалось. У вас есть предположения, где он может находиться?
— Жильцы редко предупреждают меня о своих передвижениях.
Она лгала. Огюстен Вальми догадался об этом по бегающему взгляду и по тому, как нервно она покусывала губы.
— Правда? Разве вы не начинаете беспокоиться, если они подолгу отсутствуют?
— Не особенно. Может, прикажете еще и письмами с ними обмениваться!
— Вы помните, в какой день исчез капитан Баллю?
Арманда Симоне сделала вид, будто размышляет.
Она и в самом деле размышляла: что опаснее, признаться или смолчать?
— В последний раз я разговаривала с ним в субботу 12 сентября. Он встретился с женщиной на улице, и они вместе удалились.
— Черт возьми, прошло уже полторы недели! Не могли бы вы ее описать?
— Она казалась старше его.
— Ее одежда? Прическа?
— С чего бы мне обращать на это внимание?
Недовольный инспектор встал. Дама оказалась упрямой. Однако официальный вызов на допрос, возможно, ее образумит. Заодно он пригласит эту кузину, Мишлен Баллю, так же, как и Виктора Легри, этого проныру, который вместе со своим родственничком перевернул вверх дном сарай перекупщицы. Выходя, он машинально провел пальцем по колпаку над камином. Ему пришлось долго тереть серый от пыли палец белоснежным платком, прежде чем он надел замшевые перчатки.
Арманда Симоне прислонилась к дверной раме. Она была в ярости. Какое право они имеют вмешиваться в ее частную жизнь? Неучтивые замечания, назидательные речи, немой укор по поводу чистоты жилища! Ей никогда не нравились визиты полицейских, и если этот наглец в перчатках надеялся ее запугать, то он ошибался, как и незнакомец, принудивший ее к молчанию.
Кэндзи и Виктор долго обсуждали книжные дела, пока Жозеф беседовал то со специалистом по Стендалю, то с последователем Огюста Конта, обрушив при этом целую гору книг в поисках фолианта для маркиза, увлекавшегося генеалогией.
Когда все разошлись, Кэндзи взялся за свои любимые карточки, терзаясь все тем же вопросом: если он хоть однажды уступит очарованию Евдоксии, означает ли это, что он потеряет Джину?
— Жозеф, найдите мне несколько книг по парфюмерии, — попросил Виктор, тихо добавив: — Есть новости, надо поговорить с глазу на глаз.
Как только они зашли в дальнюю комнату, он прошептал:
— Дайте мне ту зеленую ленточку!
Жозеф достал ее из блокнота, в то время как Виктор рвал сиреневую бумагу, в которую была завернута «Улыбка Индии». Они сравнили ленточки, одинаковые по размеру и текстуре.
— Вы записались на ускоренные курсы магии? Как вам это удалось?
— Пути Господни неисповедимы. Теперь пора нанести визит на фабрику «Романт». Я могу сделать вид, будто снимаю фоторепортаж.
— Отличная мысль, это поможет все выведать. Я сейчас туда позвоню. Завтра вас устроит?
— Я только что предупредил Кэндзи, что завтра мы с вами идем к Шанморю проверять списки иллюстрированных изданий.
— Готовьте ваш фотоаппарат, если они согласятся, я дам вам сегодня вечером по телефону два сигнала, а после отбоя — еще один. Это будет означать: встречаемся у моего дома в восемь утра.
Когда они вернулись, Эфросинья, засучив рукава, как живое воплощение Правосудия, вырисовалась в дверном проеме.
— Мама, я ж тебя просил…
— Я знаю, запретная территория! Бессовестный сын, это ведь твоя мать! А между тем бедняжка Мишлен так страдает из-за своего кузена, которого ты обещал разыскать. И вы тоже, мсье Легри!
— Мы очень заняты, но с завтрашнего дня…
— Ага, понятно, когда рак на горе свиснет! Скажи-ка, Жозеф, ты случайно не видел мою зеленую сумку?
— Нет.
— Ну и куда она могла запропаститься?
Она бросила подозрительный взгляд на сына, который притворился, будто листает книгу заказов.
— А это точно не ты?
— Что — я? Ну подумай, зачем бы мне понадобилась твоя зеленая сумка?
Эфросинья так яростно хлопнула дверью, что колокольчик чуть не отвалился. Кэндзи отвлекся от своей дилеммы и, опустив очки, пристально посмотрел на компаньонов.
— Мальчишки, играющие в конспираторов! Вам не совестно, в вашем-то возрасте!
Жозеф приготовился отпираться, но Виктор его опередил.
— Не могли же мы признаться Эфросинье, что кузен ее лучшей подруги завел шашни с торговкой сыром с центрального рынка!
Слово «шашни» вновь пробудило у Кэндзи угрызения совести, и он вернулся к своим карточкам.
Территорию фабрики окружала серая стена. За ней, в глубине парка, находилось собственно предприятие, а также лавки, склады и ателье. Навстречу Жозефу и Виктору, который нес на плече фотоаппарат на штативе, спешил низенький кругленький человечек в высоком, побитом молью цилиндре. Признав в гостях фотографа и его ассистента, он принялся исступленно махать им.
— Если он считает себя семафором, а нас двумя ореховыми скорлупками в море, то он недалек от истины, — проворчал Жозеф, поеживаясь на ветру.
— Приветствую вас, господа, вы, должно быть, из газеты «Пасс-парту»? Мне поручили показать вам наше предприятие. Мое имя Матиас Эрве, я — нос.
— Нос?! — воскликнул Жозеф, рассматривая картофелину, которая возвышалась над усами, смахивавшими на тюленьи.
— Я, если хотите, — из тех волшебников, которые создают аромат и душу духов. Мой мозг, хоть он и скромных размеров, способен определить состав и дозировку компонентов самого сложного и гармоничного запаха. Мой предшественник был невероятно одарен, но я надеюсь его затмить. Идите следом за мной, в нашем распоряжении всего час, не то мои дистилляторы меня заждутся.
Они прошли вдоль конюшен, где запряженные в двуколки лошади мотали головами и били копытами, с нетерпением ожидая, когда их освободят от сбруи. Матиас Эрве начал рассказывать:
— Фабрика «Романт» была основана в 1873 году Луи Романтом, братом Шарля Романта, министра финансов с июня по сентябрь 1890 года. Луи Романт женился на мадмуазель Сюрже, богатой наследнице из Граса. Ее отец создал там завод по перегонке лаванды, что позволило супругам покинуть Прованс и создать эту фабрику. А теперь следуйте за мной.
Он объяснил им, что они не смогут попасть в помещение, где создают духи, поскольку этот процесс окутан тайной и строго охраняется от посторонних глаз.
— Разглашать наши приемы запрещено. Тем не менее, желая просветить ваших читателей, господин директор разрешает вам сфотографировать механический аппарат для смешивания.
Он подошел к металлическому круглому столу, установленному на вертикальном стержне. За счет работы небольшого мотора начинали вращаться зазубренные железные полкуруги — к ним ремешками были прикреплены сосуды с экстрактами.
Виктор решил взять с собой камеру формата 18×24 на треноге и десяток пластинок. Нужно было произвести впечатление на персонал, а с простым
— Мы используем также экстракторы — жестяные цилиндры, в которых лопастями перемешиваются жиры и спирт, необходимые для создания ароматов. Дирекция не желает, чтобы и этот процесс предавался огласке. Вы закончили?
Виктор расставил снаряжение. У него не было намерения делать ни единого снимка: кроме всего прочего здесь было слишком темно.
Матиас Эрве повел их в зал, где духи «одевали».
Запыхавшись, они оказались под застекленной крышей, где гудел женский рой. Дыхание затруднил сильный свежий запах, исходящий от десятков растений. Мелкоцветная роза, розовый клевер, апельсиновое дерево, ирис, папоротник, мимоза, корица давали сильнейший аромат, к которому примешивался запах ванили и мускуса. Жозеф чихнул.
— Ну вот, теперь это надолго, — проворчал он.
Женщины указывали на них друг другу кивком подбородка, посмеиваясь. Работать здесь было и так нелегко, но тяжелее других приходилось тем, кто изготавливал рисовую и мыльную пудру. Когда ее засыпали в полотняные мешочки, а затем взбивали и трясли их, чтобы придать нужную форму, в воздух поднималось столько пудры, что работники становились похожими на учеников булочника. Готовые мешочки раскладывали по украшенным кружевом коробочкам, похожим на коробочки из-под драже.
Жозеф никак не мог остановиться и почти беспрестанно чихал, а Виктора пробрал сухой кашель. Ко всему прочему он опасался, что пудра проникла сквозь упаковку и привела в негодное состояние его фотоматериалы.
Они прошли в следующую мастерскую, где изготавливали упаковку для духов.
— Эти хрустальные флаконы производятся вручную в Баккаре. Наш директор предпочитает квадратные и прямоугольные формы, но ему случается поддаться игривому порыву, создав, например, вот такую амфору в греческом стиле. Как чудесно сочетается с этой формой янтарный отблеск стекла! Духи — не только запах, но и образ, сначала они становятся предметом вожделения, а потом — орудием соблазна!
Он расхаживал взад-вперед возле парня, который аккуратно укладывал на сатин удлиненный флакон с двумя ручками, перевязанный голубой тесьмой.
— Как вы можете убедиться, мы производим еще и кремы на основе животного или растительного жира. А вот это мыльце — сама изысканность, так и хочется намылиться с головы до пят!..Мы гордимся своей зубной пастой «Полли», нашим кремом «Мимозетт», ставшим классикой, пастой «Романт» для смягчения кожи рук, которая восхищает, очаровывает кокеток, и которую прописывают известные врачи своим пациентам от обморожения, кремом «Летнее облако», благодаря которому мужчины могут отныне бриться без воды и мыла.
— И без бритвы? — спросил Жозеф.
Виктор снова принялся расставлять штатив.
— Сейчас вы можете наблюдать важнейший процесс розлива духов во флаконы, — продолжал их проводник по царству ароматов.
Этим важным процессом занимались женщины в белых передниках. Они работали в командах по четыре человека, разливая духи по флаконам из огромных, объемом в двадцать-тридцать литров, сосудов с изумрудной, гранатово-алой, оранжевой и розовой ароматной жидкостью. Полный флакон затыкали плотно притертой стеклянной пробкой, наклеивали на него этикетку, клали в кожаную коробочку и перевязывали ее лентой.
— Мы следим, чтобы упаковка гармонировала с цветом духов, чтобы ленточка была изящной, прочной и легко развязывалась. У этих дам пальчики ловкие, как у фей. Они не станут вязать неуклюжие узлы, как простые модистки.
Виктор с сочувствием посмотрел на «фей». День-деньской стоять возле сосудов с духами и нюхать оглушающе сильный аромат — у них наверняка под вечер начинается мигрень.
— Знаете, господа, чтобы правильно надушиться, достаточно нанести несколько капель туда, где прощупывается пульс. Или одну-две капли на подушку и простыни. От этого меняется жизнь! — заявил человечек и начал декламировать:
— А вот эти, покрытые пылью, на полочке, — это какие-то особенные духи? — спросил Жозеф. Он указал Виктору на зеленую ленточку, похожую на ту, что украшала «Улыбку Индии».
Смутившись, человечек попытался уйти от ответа и шагнул в сторону, но Виктор преградил ему путь.
— Нет, просто их производство прекратили.
— По какой причине?
— Мне ее официально не сообщили.
— Вы хотите сказать, что в курсе дела? — оживился Виктор.
— Мы не глухи, не слепы, много чего слышим и знаем.
— Так о чем шепчутся в коридорах заведения «Романт»?
— Если я вам расскажу и вы это опубликуете, я получу выговор.
— Мы клянемся хранить молчание.
— Вы, журналисты?! За кого вы меня принимаете!
— Мы торжественно обещаем сохранить все в тайне, — шепнул Жозеф, разворачивая банковский билет под носом у человечка.
Тот посмотрел вокруг и спрятал купюру.
— В конце концов, это всего лишь слухи, и никто не знает, кто их распускает. Говорят, произошла ошибка в процессе изготовления духов. Наша дирекция была вынуждена отозвать из магазинов весь запас «Вечной женственности», так же, как и те флаконы, которые были предназначены для экспорта. Дело замяли, опасаясь скандала. Ведь у нас есть клиенты в мире
— Жинетт?
— Жинетт Мерсье. Неприятная особа. Она работала здесь год старшим мастером, для нас это было тяжелое время. Я рад был узнать о ее уходе, сразу после праздника, организованного в честь мсье Маню. Бедолага! Его выставили вон, хоть и сделали это красиво: в его честь отлили серебряную медаль, на которой был выгравирован его профиль.
— Так его уволили?
— Официально нам сообщили, что он добровольно вышел досрочно на пенсию, но на самом деле его выгнали, решив, что это он виноват в истории с «Вечной женственностью». Мне-то кажется, что Жинетт намеренно его очернила. У нее была связь с Сержем Романтом, сыном хозяина, сорокалетним холостяком, бабником и развратником, довольно бестолковым управленцем. А расплатиться за все пришлось бедняге Бенуа.
— А какую же должность он занимал?
— Ту же, на которой сейчас я. Я его преемник. Он посвятил меня в профессию. Он ведь самоучка, сам до всего дошел. Вначале у человека есть просто способности, но постепенно он совершенствуется. Для этого нужно обонятельное сознание, фантазия, вкус, упорство, метододика, размышле…
— А почему же эта самая Жинетт его невзлюбила? — перебил его Виктор.
— Я не знаю. Возможно, завидовала. Может, сама хотела создавать композиции, тем более что любовник уже пресытился ею. Она была настоящей ведьмой, помыкавшей всем персоналом, и ни один из нас не жалеет о ее уходе. Надеюсь, Бенуа удалось куда-нибудь устроиться, он ведь еще не стар, а на пенсию, которую ему выплачивают, не проживешь.
— Вы симпатизируете своему сопернику? — заметил Жозеф.
— Да, потому что он славный человек. Один раз он одолжил мне кругленькую сумму, чтобы я прожил до зарплаты. Я воспользовался его знаниями, чтобы занять его место, но он не держал за это зла. Великодушие — редкое качество. Он не заслужил того, чтобы с ним обошлись как с паршивой овцой. Профессия — вся его жизнь. Он продолжал исследования и дома. Я два раза заходил к нему, до сих пор не могу забыть его консьержа…
— Где он живет?
— Бульвар де Берси 28. Если узнают, что я все это рассказал…
— Не беспокойтесь, нам просто хотелось бы порасспросить его о вашей работе.
— Моих разъяснений недостаточно?
— Два рассказа лучше, чем один. Его мы тоже вознаградим, что, как вы понимаете, не будет лишним для его финансов, — объяснил Виктор.
— Только не упоминайте моего имени. Вам удалось хоть что-то снять? Да? В таком случае, господа, имею честь.
— Нюхач постарался поскорее нас выпроводить! — воскликнул Жозеф, когда они оказались на улице. — Для человека, сожалеющего, что отнял работу у коллеги, он не особенно сострадателен. Не удосужился даже узнать, как сейчас живет этот Маню.
— Вот этим я и займусь, — пробормотал Виктор.
— Вы? А я как же?
— А вы, дорогой шурин, отнесете мой аппарат в лавку, смените Кэндзи и как следует поразмышляете над этой загадкой.
— Ловко вы от меня избавились!
Жюль Фрике одинаково ненавидел и детей и квартиросъемщиков.
Первых он щедро награждал пинками, тумаками и оплеухами. Он использовал любую возможность унизить того, кто не мог за себя постоять. К этой трусливой жестокости добавлялось удовольствие прятать от детей их сокровища. В комнате, прилегающей к крошечной столовой его квартирки, было собрано множество таких трофеев: однорукая кукла, мячик, около двадцати волчков, фарфоровые шарики, стеклянные фигурки, плюшевый ослик, пять скакалок, — было бы чем заполнить магазин подержанных игрушек. А что до сладостей — леденцов, карамелек, пастилок и жевательных шариков, — их он держал в шкафу, и они были любимым десертом консьержа.
Квартиросъемщиков он не менее щедро одаривал притворной предупредительностью, но если приносил им почту, то умудрялся перепутать некоторые письма, а то и не отдавал их вообще. Под тщательно вычищенными ковриками у дверей скапливалась грязь. По лестницам, натертым мастикой, было опасно ходить, а после дверных ручек, испачканных смолой, руки становились отвратительно липкими.
Самые нищие из жильцов подвергались самым ярым нападкам. Если им случалось задержаться с платой, таз грязной воды мог некстати вылиться им на ноги, когда они выходили в вестибюль. На лестничной клетке неожиданно прорывало канализационную трубу, замочные скважины оказывались забитыми воском, а тараканы (которых переносили в спичечных коробках) заполоняли мансарды несчастных.
Хуже всех было Мадлен Дюмериль, старушке-матраснице, которая всю жизнь прочесывала шерсть на матрасах, взбивала соломенные тюфяки и чистила обшивку кресел под мостом Марии. Родственница, скончавшаяся недавно где-то в Пикардии, оставила ей немного денег, которые она получала в качестве регулярных выплат и которые позволяли ей платить за каморку, покупать картофель и бульон, а раз в неделю — мешок угля, чтобы согреться в холодное время года. Жюль Фрике не мог ей этого простить, равно как и правительству, которое, по его мнению, обязано высылать таких, как она, из столицы, а не оставлять жить под одной крышей с добропорядочными гражданами.
Вот у этой-то женщины, которая, согнувшись в три погибели и тяжко опираясь на две клюки, собиралась войти в дом 28 на бульваре Берси, Виктор и спросил о Бенуа Маню.
— Хотите, я помогу вам донести покупки? — предложил он, протянув руку к почти пустой сетке.
Она недоверчиво осмотрела его единственным глазом — второй был спрятан под квадратиком из черной ткани.
— Благодарю вас, я как-нибудь сама.
— Раз вы живете здесь, быть может, подскажете. Я ищу мсье Бенуа Маню.
Прежде чем она успела открыть рот, консьерж выскочил из своего закутка и вырос перед Виктором.
— Мамаша Выпей-Море вам уж точно не поможет! Она слишком редко просыхает, чтобы помнить соседей!
— Это неправда, я и в молодости не выпивала, а уж теперь и подавно!
— Ваше прозвище говорит само за себя! Да и все голодранцы имеют обыкновение прикладываться к бутыли.
— Если меня так и прозвали, то потому, что летом, под мостом, мы умирали от жары, и я пила воду литрами! — возразила возмущенная старушка.
Но тут в их перепалку вмешался Виктор.
— Мсье, относитесь к этой даме с уважением.
— К даме! Скажете тоже! Только ведь вам, мсье, нужен именно я, нравится вам это или нет. Ваш Маню, этот странный тип, который не удосуживался вовремя платить за жилье, исчез, испарился еще в феврале! Не заплатив! Несколько дней я переживал, что его не видно. Я подумал было, что у него срочная работа и он скоро явится. Как бы не так! Мы с домовладельцем ждали долго, но в конце концов вынуждены были воспользоваться моей отмычкой — на случай, если нас от этого мошенника избавила старуха с косой. И что же: никого! Хозяин обратился в полицию — никаких следов. Вещи на месте, документы, мебель, реторты, из-за которых, кстати, он десятки раз мог устроить пожар, одежда… Домовладельцу не хотелось тратиться на хранение, и он поручил мне сбыть все это с рук. Я позвал перекупщика, и в квартире поселился другой жилец, каналья Пьер Андре, который еще хуже, чем Маню. Ведь он, представьте себе, поэт! До чего дошла Франция!
— А мне очень нравился мсье Бенуа, — пробормотала старушка. — И заметьте, мсье Андре очень любезный.
— Не удивительно! Рыбак рыбака видит издалека. Вы довольны, я вам все выложил, ведь так? А эта старуха, бьюсь об заклад, сама ничего и не заметила!
— У «этой старухи» есть имя, и если бы вы позволили, она бы мне все рассказала не хуже вашего.
— Вот она, благодарность! А кто вы, собственно, такой? Родственник Маню? Если так, то вот, я подсчитал сумму его долга, — извольте оплатить!
Виктор достал из кармана удостоверение, выданное Изидором Гувье, и потряс им перед лицом консьержа.
— Я журналист. Могу обеспечить вам такую репутацию, что мало не покажется.
Жюль Фрике так поспешно скрылся в своей квартирке, будто его укусила бешеная собака. Старушка рассмеялась.
— Это правда, что вы пишете статьи? Я расскажу вам кое-что еще, о чем умолчал консьерж. Он все видел, как и я. Я как раз шла из булочной.
— Что же вы оба видели?
— Этот славный мсье Маню забрался в фиакр и уехал, как только кучер махнул хлыстом. С тех пор он здесь и не показывается. А в фиакре, как мне показалось, сидела дама. Добрый мсье Бенуа в конце концов завоевал чье-то сердце. Я рада за него. Всего хорошего, мсье.
Порывы ветра колыхали поверхность Сены, по которой плавали ветки и клочья промасленной бумаги. Боясь, что шляпа улетит, Виктор решил снять ее, проходя по мосту Берси. Возможно ли, чтобы Бенуа Маню оставил свое жилье ради чувственных шалостей? Он посмотрел на эту ситуацию с другой стороны: если бы Таша велела ему немедленно к ней переехать, согласился бы он вообще ничего с собой не брать?
«Это маловероятно. Я забрал бы некоторые сувениры. Но откуда нам знать, может, этот Маню набил пару чемоданов, которые тайно вынес за несколько дней до побега. Но он исчез в феврале! То есть уже полгода не дает о себе знать!»
Два часа спустя, изнуренный долгой ходьбой и насквозь промокший под сильным дождем, он поделился своими размышлениями с Жозефом, который один хозяйничал в лавке.
— Исчез! Они как будто заразились друг от друга этой манерой бесследно пропадать. И куда они все подевались?! — воскликнул он.
— Блокнот был сделан из чеков. Его заполнил Бенуа Маню? Формула духов, адрес «Романта» это подтверждают. Видно, он выронил эту книжечку в доме на улице Корвизар, а точнее — возле водоема, где ею полакомился карп… Но что он там делал? Этот человек — нос, а запахи там, однако, не могут быть ему приятны!
Виктор потер виски, пытаясь сосредоточиться. Ему была нужна тишина. Жозеф, в свою очередь, пытался привести мысли в порядок с помощью музыки. Он машинально стал напевать мелодию, которая не оставляла его в покое.
— Мои мысли путаются, вы не могли бы помолчать? — проворчал Виктор.
— Этот мотив постоянно вертится у меня в голове. Я его слышал в ту ночь, когда обыскивал поместье, там его насвистывал какой-то тип. Самое ужасное, я знаю эту песню, мама…
— Жаль, мы не знаем, как выглядит ваш свистун. Я пойду домой, у меня голова раскалывается, завтра поговорим.
— Завтра не рассчитывайте на меня раньше обеда. Я веду Дафнэ в мэрию, на кукольный спектакль. Айрис будет ожидать доктора Рейно, а моя мать займется генеральной уборкой у вас на улице Фонтен.
Узнав о такой перспективе, Виктор решил посвятить утро фотоделу, которое ему пришлось забросить из-за расследования. Ему нужно было бежать как можно дальше от веников и щеток, которые совсем скоро будут плясать сарабанду в его жилище.
При других обстоятельствах это было бы приятно — оказаться в центре внимания. Но сейчас Жозеф не слишком радовался тому интересу, который он вызвал. В праздничном зале мэрии установили скамейки, принесенные из соседней школы. На них теснились жены лавочников, буржуазки и служанки, пытающиеся усмирить свою детвору. За их ироничными взглядами скрывалась зависть к этому единственному среди них папаше с такой послушной девочкой. Дафнэ гордо восседала на его коленях, завороженная видом деревянной ширмы-будочки с алым занавесом, поставленной на возвышении. В первых рядах сидели дети постарше: девочки в бархатных платьях с кружевными воротничками и шляпках с завязками и мальчики в костюмах флотских офицеров и фуражках с козырьком. Они галдели, топали, шаркали башмаками по каменному полу, под удивленным и не одобряющим взглядом миндалевидных глаз маленькой девочки. Дафнэ не так часто выпадала возможность встречаться с другими детьми, и их поведение было ей непонятно. А еще она с нетерпением ожидала, когда наконец ей откроется чудесная тайна.
Сухая пожилая дама с седым шиньоном села за арфу и, едва поднялся занавес, принялась щипать струны. Дафнэ протянула ручонки, словно надеясь поймать мелодию, которая вдруг потекла, как извилистая речка. Но когда курносый круглолицый персонаж в коричневом суконном жакете и треуголке побил палкой бездельника за то, что тот стащил его яблоки, те же самые ручонки прижались к исказившемуся от страха лицу. Жозеф попытался успокоить дочурку, но кукловод, просовывая перчатки под платья кукол, тем временем пронзительным голосом озвучивал всех персонажей, и, к великому удовольствию публики, их проделки неизменно заканчивались взбучкой, какую Гиньоль устраивал Ньяфрону.[95]
Начался антракт, а за ним музыкальная интермедия, «Баллада толстых индюков» Эммануэля Шабрие,[96] которая успокоила Дафнэ. Жозеф старался развлечь малышку, подбрасывая ее на коленях — точно скакун, уносящий сказочную принцессу туда, где нет горя, — в далекую страну, в замок, защищенный рвами, толстыми стенами и пушками. Но вторая часть спектакля оказалась еще более мучительной. Кукольник остановил свой выбор на старых народных песнях. Песенки про кадета Русселя и его три дома,[97] дикого соловья и язык любви, о нантской темнице и ее узнике имели счастье понравиться Дафнэ. Но когда король приказал бить в барабан, а маркиза умерла, понюхав отравленный букет,[98] и потом, когда король Рено нес в руках собственные кишки, а земля поглотила его прекрасную супругу,[99] Дафнэ отчаянно разревелась. Няни и жены торговцев хмурили брови, глядя на девочку, которая извивалась, пытаясь выбраться из отцовских объятий. Апофеоз настал, когда Гиньоль, в окружении крохотных куколок, смело сразился с безумцем в окровавленном фартуке, который угрожал ему топором.
прогнусавил кукловод, которого Жозеф уже тихо проклинал.
Жозефу пришлось побеспокоить с десяток раздраженных матрон, наступая им на ноги и рассыпаясь в извинениях, когда он ринулся к выходу, унося свою орущую наследницу, в то время как в песенке все еще только начиналось.
На улице Дафнэ отвлекли от ее переживаний мальчишки, бежавшие гурьбой из школы на улице Мадам: эти ожившие марионетки в коротких штанишках понравились ей куда больше страшной куклы-мясника. А румяная булочка, купленная отцом, окончательно примирила ее с действительностью.
Жозеф вытер дочке слезы, и они сели передохнуть на лавке перед церковью Сен-Жермен-де-Пре.
«И это они называют спектаклем для детей! Этот ужас заслуживает того, чтобы… Стоп! Ведь это та самая мелодия, которую я слышал в бараке на улице Корвизар! «Легенда о Святом Николае», эта ужасная мамина считалочка, ставшая причиной стольких ночных кошмаров! Каким же я был кретином, что не вспомнил ее раньше!»
Он нагнулся к Дафнэ.
— Ты знаешь, моя милая, там в конце концов все заканчивается хорошо. Хочешь, я тебе спою?
— А сейчас, мой цыпленок, ты пойдешь к маме есть кашку, а потом баиньки!
— Нет! Я не хочу спать! — возразила Дафнэ. — Еще день!
Жозеф встал. Он дышал тяжело, так, будто только что бегом поднялся по лестнице.
Верберен утверждал, что Бренголо поселился на улице Корвизар в середине августа. Архангел же говорил, что тот бродит по Бют-о-Кай дней двадцать. Либо у этих двоих нет чувства времени, либо один из них лжет. Если Бренголо еще здесь, он может оказаться инфицированным сибирской язвой, и тогда…
«Так кто же тогда свистел? Верберен утверждает, Бренголо исчез. Где искать правду? Я не знаю адреса Верберена, остается Архангел. Нужно все уточнить, и поскорее».
Жозефу пришлось четырежды рассказывать дочери одну и ту же сказку, всякий раз приукрашивая ее новыми деталями, прежде чем Дафнэ, наконец, уснула. В конце концов она безропотно приняла печальную судьбу трех маленьких жертв мясника, ведь в итоге Святой Николай собрал их по кусочкам и вдохнул в них жизнь.
Доктор посоветовал Айрис побольше отдыхать. Перед уходом Жозеф рассеянно поцеловал жену, прилегшую после обеда. Айрис вздохнула. Она чувствовала себя брошенной. Неужели она обречена на жизнь в четырех стенах, и ее единственное развлечение — вышивать салфетки в ожидании очередного ребенка? Станет ли она похожей на женщин, обезображенных бесконечными беременностями, которые в гостиных у своих подруг обсуждают свое состояние и сроки родин? Когда жила в Лондоне, а затем в Сен-Манде, она ждала от жизни чего-то большего, чем просто роль матери семейства. Ей хотелось путешествовать, исследовать дальние страны, стать знаменитой. Прагматизм одержал верх над ребячеством, и когда появился Жозеф, она с радостью согласилась соединить с ним свою жизнь. Рождение Дафнэ дополнило их счастье. Она обожала девочку, играла с ней, как с куклой. Но теперь она знала, что эти радости сопровождают обязанности и тяжелый труд. Сможет ли она вынести все это снова? Посильна ли для нее необходимость постоянно заботиться теперь уже о двух детях? Сможет ли она любить второго малыша столь же горячо и полно, как любит свою дочурку? При мысли, что за вторым ребенком последует еще один, а потом еще и еще, она стиснула зубы. Эфросинья с каждым годом будет все больше командовать ею, навязывая свои требования, наводя критику…
На краткий миг воспоминание о настойчивом внимании художника Мориса Ломье вызвало в душе сожаление. Она любила Жозефа и не представляла, что может изменить ему, и все же сожалела о том, что ей больше не приходится отвергать ухаживания других мужчин. Она понимала, почему Кэндзи так стремился нравиться женщинам: когда соблазняешь кого-то, начинаешь больше верить в себя.
Она встала, нашла тетрадь со сказками — ее единственное средство от уныния и тоски, и перо побежало по бумаге:
Ресторанчик «Уютная каморка» был все еще закрыт, и это свидетельствовало о том, что у мужа покойной Аделаиды Лезюер не лежала к нему душа. Спеша добраться до мастерской Мишеля Форестье, Жозеф поскользнулся на очистках и едва не угодил в навозную кучу. Куры с кудахтаньем разлетелись, а кумушки, высунувшись из окон, зубоскалили:
— Вот умора! Да он пьян в стельку!
— Ну конечно! Эй, пьянчуга! Мотай, пока я тебя не взгрела!
Он поспешил в тесный дворик и притаился за кучей грязных матрасов и старых половиков. А когда все стихло, вышел на улицу Мишаль. По пути он миновал лавку упаковщика, мясника, водопроводчика, обогнул подводу, перегородившую дорогу, и даже обошел старушку, задремавшую на крыльце перед дверью.
Предоставленные самим себе подмастерья Гастон и Арман неплохо проводили время: они влезли на дерево и потихоньку выкурили там трубку, а потом принялись показывать друг другу языки и корчить рожицы — Святой Николай и Роза Лимская с осуждением взирали на их непристойное поведение, — а потом принялись играть в «кинет»: нужно было так ударить по заостренному с обоих концов колышку, чтобы он отлетел как можно дальше. Кончилось тем, что Гастон едва не выбил глаз не вовремя появившемуся Жозефу.
— Так вам за это платят, лодыри? Где Архангел?
Подмастерья готовы были прыснуть от смеха. Гастон лениво прошелся от одного мешка с гипсом к другому.
— У него интрижка в самом разгаре, так что, как закончит дела, он сразу удерет к Розе, своей любовнице.
Арман чертил носком деревянного башмака круги в пыли, насвистывая все ту же «Легенду о Святом Николае».
— Ты знаешь эту мелодию?! — воскликнул удивленный Жозеф.
— Еще бы! Патрон напевает ее с утра до ночи. Она просто намертво впечатывается в котелок и не выходит оттуда!
Вот это открытие! Неужели свистун из дома с привидениями и Архангел — одно лицо?!
— А где живет эта Роза?
— С чего бы мы стали вам это говорить?
— Вот этот аргумент подходит? — и Жозеф достал из кармана монетку в один франк.
— И все?! Ну нет, с вас пять франков, не меньше!
— Пять франков! Вы решили, что перед вами владелец золотых приисков?!
Жозеф выложил на ладонь всю мелочь, какая была в кармане.
— Придется довольствоваться тремя франками двадцатью шестью сантимами.
После долгих переговоров с товарищем Арман наконец согласился.
— Она живет на набережной Анжу 13. Ее зовут Роза Варле.
— Выходит, Архангел вам докладывает о своих романах?
— Да нет, просто он обронил записную книжку, — пробормотал Гастон.
— Значит, ты умеешь читать?
— Меня отец научил, он грамотный, работает кучером на катафалке.
— Отличная профессия! — прошептал Жозеф, огорченный тем, что пришлось так дорого заплатить за сведения, которые не казались ему надежными.
— Кроме шуток! А по вечерам отец играет в настоящем театре. Вместе с приятелями таскает носилки, на которых восседает китайская императрица!
Пожав плечами, Жозеф кое-как записал имя и адрес, которые сообщил подмастерье, и ушел. Как жаль, что именно теперь Виктора нет на месте!
— Забавно, едва я переступаю порог, как вы уходите. Я вам, случайно, не мешаю?
— Да что вы, Эфросинья, что вы напридумывали? У меня просто встреча.
Отправившись следом за Таша, которую пригласила к себе Рафаэлла де Гувлин, заказавшая портрет, Виктор положил в карман Pocket Kodak. Прослонявшись бесцельно два часа по улицам, не переставая размышлять о смерти Александрины Пийот, он проголодался. Он оказался рядом с церковью Сен-Филипп-дю-Руле. И вместо того чтобы заглянуть в один из шикарных местных ресторанов, выбрал кабачок, который посещали кучера фиакров. Полное меню, состоявшее из супа, помидоров с петрушкой, бараньих ребрышек, десерта и фруктового пюре обошлось ему всего в сорок су. Облокотившись на барную стойку, клиенты косо поглядывали на него, пробуя пальцем похлебку — не слишком ли горячая. Официант, подметавший опилки на каменном полу между горшками с углем, то и дело оглядывался на Виктора через плечо, будто пытаясь понять, что забыл в их заведении этот элегантно одетый господин.
Виктор предпочел уйти и дошел до «Неаполитанца» на бульваре Капуцинов, чтобы выпить там хорошего кофе. Длинноволосый мужчина с моноклем подсел за столик к высокому дородному человеку, напоминавшему ветхозаветного пророка, чей огромный кожаный портфель занимал целый стул. Он узнал критика Эрнеста Лаженесса и писателя Катюля Мендеса.[100] Пока угодливый официант выставлял на только что протертый столик мороженое и газированную воду, они обменивались последними сплетнями из мира литературы. Указывая на ресторан-кафе «Американец», расположенный на противоположной стороне, Катюль Мендес заговорил о хроникере Орельене Шолле.[101]
— Вы слышали, что он предложил одному управляющему? «Хотите, я подскажу вам отличную сделку? Покупать убеждения по той цене, какую они стоят, и перепродавать тому, кто в них верит!»
Виктор оценил остроту. Он хотел бы услышать побольше, но мешала собравшаяся поблизости толпа. Поднявшись из-за столика, он присоединился к сборищу, окружившему стоявший напротив автомобиль с бензиновым двигателем и пневматическими шинами Данлопа.[102] Его владелец щеголял в меховой шубе, сомбреро, очках с затемненными стеклами и к тому же курил фарфоровую трубку.
— Барон де Вебер! — прошептал Виктор.
Эксцентричный старик объяснял зевакам, что его автомобиль, созданный Эдуардом Роше и Теофилем Шнейдером,[103] может развивать скорость до 35 километров в час.
— Одна из таких машин поднялась до ущелья Галибье, что до этого не удавалось ни одному транспортному средству помимо лошадей!
Першеронов, жевавших овес неподалеку от этого чуда, автомобиль, казалось, нимало не впечатлил. С восхищением и завистью Виктор рассматривал хромированный металл, который так хотелось потрогать. Он отошел на несколько шагов, и взгляд упал на вывеску парфюмерного магазина. Не здесь ли он покупал бензойную смолу и «Улыбку Индии» с зеленой ленточкой фабрики «Романт»? Сутулая фигура Жоржа Фейдо на мгновение возникла перед витриной, где к нему подошел нервный мужчина с резкими движениями, одетый в красную куртку. Виктор узнал фотографа Феликса Турнашона, или Надара,[104] работами которого он восхищался и с которым с удовольствием бы побеседовал. Но его мысли неприятным образом вернулись к Гансу. Он никак не мог избавиться от подозрений. Тщетно желая развеять их, он попытался переключиться на чудо техники, красующееся перед любопытной толпой. От мысли о том, что вечером следует непременно поговорить о скульпторе с Таша, у него засосало под ложечкой. Лучше уж бродить по городу, чем запереться сейчас у себя, на улице Фонтен.
Жан-Пьер Верберен переминался с ноги на ногу на углу дома перед парикмахерской. Так он мог остаться незамеченным и наблюдать за Люси Гремий, видя лишь ее профиль и руки, державшие крошечные ножницы. Она взяла крошечную кисточку и принялась покрывать розовым лаком ногти клиентки, тощей и длинной, точно жердь. Затем достала из ящичка расческу и принялась приводить в порядок ее прическу. Хозяин тем временем запустил руку в банку с кремом для укладки и принялся приглаживать непослушную шевелюру мальчишки, сидевшего перед ним на высоком стуле. Тот отчаянно вертел головой, а когда парикмахер закончил, с наслаждением почесал макушку, сведя на нет все его усилия. Как привлечь внимание молодой женщины? Жан-Пьер Верберен колебался. Войти в салон? Приоткрыть дверь? Он не осмеливался объявиться с той самой ночи, когда они пытались разыскать пропавших. Девушка, обществом которой он имел счастье насладиться, волновала его. Он был слишком стар и некрасив и не мог надеяться, что она на него польстится. Он даже начал тихо ненавидеть этого Альфонса Баллю, в которого она влюблена. Хвала Всевышнему, спровадившему этого типа куда подальше.
Наконец он решился и тихонько постучал в окно. Люси его заметила и поторопилась завершить работу.
— Плохая новость? — спросила она, вглядываясь в его печальное лицо.
— Ваш жених…
— Альфонс… он не является моим официальным женихом. Но что случилось?
После небольшой паузы он внезапно выложил:
— Его нашли убитым в этом проклятом доме!
Она застонала, схватив его за руку.
— Вы хотите сказать, что его…
Он запутался в собственной лжи, но отступать было поздно.
— Убили! Не знаю подробностей, но я получил записку от книготорговца, которого мы встретили там четыре дня назад. Она какая-то странная, но общий смысл вполне ясен.
— О! Покажите мне ее!
— Я так разволновался, что забыл ее захватить.
— В таком случае почему бы нам не прочесть ее сегодня вечером у вас дома? — и она наградила его своей самой очаровательной улыбкой.
Он ожидал слез, обморока, всего чего угодно, но только не этого. Растерявшись, он открыл рот, но не смог произнести ни звука.
— Вы находите неприличным принимать меня у себя? Не стоит возражать, бесполезно. Тогда хотя бы согласитесь поужинать вместе. Я хожу в кафе на площади Коммерс, там вкусно и недорого… Я скоро заканчиваю, а вы могли бы пока погулять.
— Ну конечно, я с радостью соглашаюсь. Но только за ужин плачу я.
— Это ужасно: представить, что Альфонс… А ваш друг, этот Бренголо?
— Он не был упомянут.
У него разыгралось воображение или Люси и впрямь чмокнула его в щеку? Он уже жалел о своей лжи: сможет ли он выпутаться из нее, не ударив в грязь лицом?
Что ж, завтра он может заявить, что книготорговец ошибся.
Виктор ждал Таша, сидя на кровати, а кошка свернулась у него на коленях. Он листал блокнот, пробегая глазами записи из крошечной книжечки Тетушки. В предыдущих расследованиях тайна раскрывалась лишь с определенного момента, когда собиралось необходимое количество сведений, которые оставалось лишь объединить между собой. Сложнее всего было — выбрать нужную нить из спутанного клубка, угадать подлинную нить Ариадны. Он и прежде несколько раз выбирал тупиковый путь. Лучше ли справится на этот раз? Сейчас на кону несколько жизней. Он составил ребус из цифр и имен, связанных стрелками, вокруг которых закручивались спирали. А что если изложить дело в нескольких фразах? Он написал:
Появление Таша вынудило его быстро сунуть блокнот в карман. Кошка бросилась навстречу хозяйке.
— Кисточка, ты прямо как собачонка! — воскликнула она, бросая жакет на спинку стула.
Подойдя к Виктору, Таша прижалась к нему и вздохнула:
— Портрет выйдет кошмарный. Дама настаивает на чудовищном желтом пальто и юбке в клеточку. А ее ненаглядных собачонок в бантиках невозможно заставить усидеть на месте!
— Это тебе, — пробормотал он, протягивая ей флакон бензойной смолы.
Обрадовавшись, она сразу надушилась и захотела обрызгать и его. Он, смеясь, стал отбиваться, и их стычка закончилась нежными объятиями. В тот момент, когда она покусывала его ухо, он прошептал:
— Я разговаривал с твоим Гансом. Он полный кретин. Представь, он мне заявил, что провожал тебя до дома после выставки в «Прокопе», и ты позволила ему тебя обнять.
Она резко высвободилась и с вызовом посмотрела на него.
— Это ложь! — твердо сказала Таша, повысив голос.
Видя его недоверчивое и огорченное лицо, она смягчилась. Она была права, все отрицая, она чувствовала это, потому что если Виктор узнает правду, они оба будут страдать.
— Мы уже обсуждали эту историю, но раз уж ты настаиваешь… Когда я встретила Ганса в «Прокопе», у меня началось головокружение, ну так, пустяки, от удивления или от жары… Ко мне подошел один приятель Ломье, Мишель Форестье. Он настаивал на том, чтобы проводить меня. Он пытался приставать ко мне, но я поставила его на место, вот и все.
— Любопытное совпадение, ведь я его знаю!
— Правда? Откуда?
Он сжал губы. Он опасался совершить оплошность, ведь расследование еще не закончено.
Она подождала его ответа и с облегчением поняла, что он хочет закрыть эту тему. Ему было неприятно признаться себе, что его счастье зависит от умения держать язык за зубами. Что будет, если Виктор когда-нибудь поговорит с Фелисите Дюкрест? Она поспешила закрыться в ванной.
В дверь постучали. Виктор машинально крикнул:
— Входите!
В мастерскую, запыхавшись, влетел Жозеф.
— Вы дома! Какая удача! Я, похоже, знаю, кто насвистывал в бараке на улице Корвизар, когда я там был! И у меня есть адрес его любовницы! Архангел! Он каким-то образом связан с незаконной торговлей мумиями!
Пока пунцовый Жозеф произносил свою речь, не замечая отчаянных знаков, которые подавал Виктор, дверь ванной медленно отворилась. И лишь когда появилась ошеломленная Таша, он смущенно замолчал и отвел глаза.
— Выкладывайте все! Оба! — возмущенно воскликнула она.
— Послушай, дорогая, это глупая шутка, которую Жозеф…
— Лицемер! Обманщик! Ты опять взялся за старое! Тоже мне, поборник справедливости! А вы, Жозеф, вам должно быть стыдно, вы скоро снова будете отцом, и… вот! — подытожила она с дрожью в голосе.
Виктор ломал голову, пытаясь отыскать правдоподобное объяснение. Она вытянула палец в его сторону.
— И не думай мне зубы заговаривать, я не идиотка. Я требую правды!
— Дело в том, что… все очень запутано, — пробормотал Жозеф.
— Ну так упростите, а если не получится, ничего страшного: у нас впереди еще целая ночь.
Ясно дав понять, что она не отступит, Таша села в кресло и похлопала ладонью по колену, подзывая Кошку, которая не замедлила занять свое место на ручках у хозяйки.
Вернувшись из небытия, Альфонс Баллю вновь оказался в этом запертом помещении, где его держали пленником уже целую вечность. Из этого места, населенного призраками, исходил зловонный запах, от которого его постоянно мутило. Печка, для растопки которой имелись лишь опилки, и лошадиная попона не помогали согреться, и он стучал зубами. В самый первый день с него сняли путы, которыми он был связан. Вначале он принуждал себя ходить взад-вперед, чтобы не окоченеть, сейчас для этого уже не было ни желания, ни сил. Чего от него ждали? Он об этом не знал. Его тюремщик никогда с ним не заговаривал, он лишь приоткрывал дверь, чтобы поставить еду, затем крепко запирал ее и уходил, насвистывая детскую считалочку.
В обычной жизни Альфонс Баллю был здравомыслящим человеком, самовлюбленным, лишенным малейшего сострадания к ближнему. В Африке его военная служба ограничивалась парой-тройкой показательных маршей во главе отряда; остальное время он просиживал штаны в сенегальском штабе, штампуя толстые пачки бумаг, с удовольствием посещал приемы, которые устраивал губернатор, и утолял сладострастие с прекрасными женщинами, чья кожа была черной, словно эбеновое дерево. Правда, по мнению самого Альфонса, он прекрасно справлялся с миссией просветителя, возложенной на него родиной.
Прошлое превращалось в лихорадочный сон. Он все больше погружался в оцепенение, словно его разум и тело были одурманены наркотическим веществом, лишавшим его способности понимать, кто он и что с ним происходит…
Роза Варле проснулась внезапно. В ночном кошмаре ей привиделось чудище: оно скрывалось во тьме пещеры, рыча на девушку и сверкая желтыми зрачками. Рык перешел в низкое гудение, когда Роза открыла глаза. Оказалось, это было всего лишь буксирное судно, подходившее к острову Ситэ. Она встала, приблизилась к окну, облокотилась на подгнивший подоконник. Тревога постепенно оставляла ее. Забылись и дурной сон, и изматывающая работа, и крошечная сырая комнатушка под самой крышей, и невезение в любви. В оконной раме двигались живые картины: над рекой растекался молочный туман, волны сонно шлепали по каменной набережной Анжу; легкий ветер трогал ветви осин; рыбаки удили колюшек с утлых суденышек. Вот по Сене проплыла шаланда, а собачий парикмахер, как всегда, устроился на своем привычном месте на берегу. Под мостом де Сюлли купали коней, а на мосту устанавливал мольберт и потрепанный шелковый зонтик пожилой художник в шерстяном пиджаке и панаме.
На колокольне пробило семь. По субботам Роза пользовалась привилегией встать попозже. Она наспех оделась и налила себе кофе, забелив его каплей молока.
Она не знала, что в этот самый момент в мощеном дворе, обсаженном кустарниками, человек в клетчатом костюме и шляпе-котелке изводил консьержку, пока не выбил из нее нужные сведения, а именно: Роза Варле действительно живет в этом доме и вот-вот должна появиться.
Жозеф приоткрыл тяжелую дверь, подбитую гвоздями, и подошел к Виктору и Таша, которые сидели под фонарем на своих велосипедах.
— Я все уточнил. Она молодая, темноволосая, и в руках у нее будет большая корзина. Смотрите-ка, вот она! Сделаем безразличный вид.
Таша предпочла встать чуть свет, чем отказаться от принятого ночью решения. На этот раз она будет участвовать в расследовании вместо того чтобы сходить с ума, боясь, что с мужем что-то случилось.
Если бы Роза Варле догадалась, что на велосипедах, ехавших на почтительном от нее расстоянии, сидят ее преследователи, она бы рванула прочь, как заяц от гончих. Но Роза, разумеется, не могла помыслить себя столь важной персоной, удостоившейся настоящей слежки, а потому неторопливо дошла до улицы Пуллетье, поздоровавшись на ходу со старой продавщицей из табачного киоска — тощей очкастой старухой и ее сонными детьми.
— Вы не видали моего Гектора? Опять им овладел демон карамболя![105] Папаша Майен рассказал, что около полуночи он едва не затеял драку в кафе, — а все оттого, что пропустил удар накатом! Чертов бильярд, он нас погубит!
Девушка постаралась как могла успокоить безутешную продавщицу и поспешила в прачечную. Преследователи до боли в глазах вглядывались в окна, но за плотными занавесками ничего было не разобрать.
Роза подошла к застеленному голубым кретоном столу, на котором возвышалась невообразимая гора мятых рубашек и платьев. Над коксовой печью, подвешенные к перекладине, сушились кружевные чепчики; полки были забиты свертками с выстиранным бельем; на столе возле печи остывали до нужной температуры чугунные утюги. Гладильщицы, взопревшие, красные от жара, трудились не покладая рук среди хаоса щеток, ушатов с горячей и холодной водой и мисок с крахмалом.
Наполнив корзину, Роза засеменила к улице Сен-Луи-ан-л‘Иль, представлявшей собой прямую линию, вдоль которой лепились тесные лавчонки со ступеньками. У многих ремесленников — сапожников, рамочников, слесарей, краснодеревщиков, — не было даже такого угла, они раскладывали товар прямо на земле в конце темных закоулков, где на их присутствие указывала лишь скромная вывеска. Торговец рыбой мыл свой прилавок, щедро поливая его водой. На углу улицы Ле Регратье владелец кабака проветривал прокуренное заведение. Другие торговцы — кондитер, антиквар, флорист — откроют свои ставни лишь к полудню. Из булочной же доносился запах свежего хлеба, которым соблазнилась Роза Варле. Жуя слоеный пирожок с яблочной начинкой, она наклонилась к подвальному окну, чтобы поговорить со стариком в круглой шапочке и халате. Затем завернула в молочный магазин Брюна. Купив там кусок сыра, который вместе с багетом и составит ее обед, она ускорила шаг.
Взобравшись на багажник Виктора, Жозеф цеплялся за шурина, рискуя перевернуть их обоих. Он пытался делать вид, будто ему удобно, а сам боялся в любой момент грохнуться на мостовую. Но разве не прав Кэндзи, который говорит: «Если хочешь победить, ты уже близок к победе»?[106] Каждый преодоленный метр укреплял его уверенность в себе, если так и будет продолжаться, к сумеркам он одержит самую главную свою победу — над самим собой. Что до Таша, то она как ни в чем не бывало ехала впереди, правда, постоянно оглядывалась, желая удостовериться, что Виктор едет следом.
Как только они выехали на остров Сите, подул сильный ветер. В лицо летели листья и мелкие веточки, в глаза то и дело попадали соринки, так что они с трудом преследовали прачку, которой и самой нелегко было продвигаться вперед. Наконец она прошла Новый мост и спустилась по лестнице, у подножья которой ее поглотило судно-прачечная. Виктор остановился рядом с Таша на полукруглой площадке.
— Она может пробыть там целый день. Тебе лучше вернуться, милая.
— И речи быть не может, я остаюсь!
Неподалеку остановился фиакр. Женщина, укутанная в черную накидку, спрыгнула на землю и направилась к берегу.
— Надо же! Это тетя Мишеля Форестье, я встречалась с ней в «Прокопе»! — воскликнула Таша, которая сразу насторожилась, заметив женщину, столкновения которой с Виктором она опасалась.
— Это невозможно, должно быть, ты путаешь!
Она хотела бы, чтобы это было так, однако в судно-прачечную точно вошла Фелисите Дюкрест.
— Чем она здесь занимается?
— Неужели они сообщники? Ну и дела! Голову сломаешь! — проворчал Жозеф.
Снова показалась дама в черной накидке, которая держала за запястье плачущую Розу Варле. Они поднялись к карете, и непрошенная гостья, плащ которой развевался на ветру, словно крылья огромного насекомого, почти силой затолкала в нее девушку.
Не обменявшись ни словом, ни взглядом, трое сообщников оседлали велосипеды, собираясь преследовать фиакр.
Опустив голову и сжав зубы, они выехали на левый берег, по которому промчались до порта Сен-Бернар. Пальцы Виктора окоченели, он жалел, что из-за спешки не успел надеть перчатки. Жозеф ехал позади, тоже дрожа от холода, а Таша, которая возглавляла процессию, в своих брючках до колена и коричневой саржевой куртке, уж точно сполна насладилась утренней свежестью. Ее густые рыжие волосы были собраны в тяжелый узел и прикрыты шляпкой из бирюзового бархата. Несколько локонов выбились из прически, ветер тянул и трепал их. Виктор старался сохранять дистанцию, опасаясь, что их присутствие заметят. Он нервничал.
По мере того как фиакр углублялся в квартал де ла Гар, Виктора стало одолевать нехорошее предчувствие. Это направление ему не нравилось. Убежденный, что не лучше к этому маршруту относился и Жозеф, он тем не менее ехал вдоль госпиталя Сальпетриер, затем — мимо бойни де Вильжюиф, где забивали старых и больных лошадей, пересек площадь Италии, выехал на бульвар с тем же названием. Его тревога росла… И наконец, уже нисколько не удивившись, он увидел, как фиакр повернул на улицу Корвизар и остановился перед усадьбой, куда он предпочел бы никогда больше не заходить.
Таша остановилась за углом у забора. Виктор спрятался за тележкой, полной щебня. Когда фиакр затормозил, из него показались тетка Мишеля Форестье и Роза Варле. Они пролезли в дыру в заборе. Виктор шепнул Таша, чтобы та осталась у велосипедов, и жестом указал Жозефу на заброшенный дом.
— Где они? — прошептал Жозеф, когда они тоже оказались на заброшенной территории.
— А сам как думаешь?
Колючие кусты не желали пускать незваных гостей, цепляясь за одежду. Когда, изрядно потрепанные, они выбрались из зарослей и Жозеф хотел было рвануться вперед, Виктор удержал его:
— Погоди, надо дать им время… А теперь пошли!
Они проскользнули в дом и двинулись ощупью по коридору, то и дело задевая руками паутину. Жозеф успел подумать, что пауки со всего Парижа, должно быть, решили поселиться именно в этом отвратительном здании. Внизу мерцал свет. Женский голос резко произнес:
— Конечная остановка, ласточка моя, а вот и твой дружок!
Другой женский голос, совсем юный, воскликнул:
— Ты! Но что ты здесь делаешь?!
Первый голос продолжал:
— Вот так сюрприз, а? Хорошенько повеселитесь вместе. Скоро вы расстанетесь, голубки, и не вы одни!
Прежде чем Роза смогла ответить, кружок света дрогнул и поплыл в направлении Виктора и Жозефа.
— Обратный ход! — шепнул Виктор.
Они кинулись в ближайшие заросли. Присев на корточки на скользкой почве, они различили тень, которая, повернув в двери ключ, удалилась.
— Но там ведь Таша! Она ее узнает! — закричал Виктор.
Они бросились за женщиной, но не смогли ее догнать. Когда оказались на улице, фиакр уже удалялся, а Таша зачем-то устремилась за ним. Она на секунду отпустила руль и успокаивающе махнула Виктору.
— Не расстраивайтесь, Виктор, она и сама способна свести счеты с этой гадюкой. А нам нужно освободить пленников.
Виктор пребывал в ступоре. Если Таша будет ранена — а большего бедствия он и представить себе не мог — он этого не вынесет.
Несмотря на многочисленные уроки Хельги Беккер, гонка с одного конца столицы на другой оказалась суровым испытанием для Таша. Ей было неудобно сидеть, все тело затекло, и она устала жать на педали. К тому же Таша продрогла, а ее глаза слезились от ветра и того напряжения, с которым она всматривалась в фиакр. На улице Сен-Антуан она едва не врезалась в тильбюри.[107]
Фиакр останавливался на площади Вогезов, а затем отправился дальше, уже без своей пассажирки. Не раздумывая, Таша устремилась к дому, где жила Фелисите Дюкрест, и, спрятав велосипед за мусорными баками, взбежала на третий этаж с такой скоростью, что сердце чуть не выскочило из груди. Надавила на задвижку, открыла дверь. Когда она появилась в гостиной с зеркалами, Фелисите как раз резко обернулась. Какое-то время женщины молча разглядывали друг друга. У Таша перехватило дыхание, язык словно прилип к небу. Она следила за жестами своей противницы, которая, сжав губы и скривившись, медленно расстегивала накидку.
— Это грубо: врываться в дом к людям, которые вас не приглашали, — прошептала она.
И бросаясь на самозванку, швырнула ей в лицо свою накидку. Но Таша, ожидавшая нападения, увернулась и схватила фикус в горшке, держа его, как щит. Фелисите дернула за растение, выдрав его с корнем, и принялась хлестать им незваную гостью по ногам. Когда цветок сломался, она метнулась к камину, вооружилась кочергой и снова набросилась на Таша — та в последний момент отскочила в сторону, едва избежав удара по голове. Отбросив бесполезный горшок, она схватила мехи и что было сил дунула ими прямо в нос сопернице. Та зажмурилась от неожиданности, отшатнулась, споткнулась об оттоманку и чуть было не растянулась на полу. В ярости стукнув кочергой по полу, она ринулась на Таша, и некоторое время они метались по спальне, обитой утрехтстким бархатом.[108] Потом они оказались в кухне у стола, заваленного грязной посудой. На блюде красовалась поджаренная баранья нога, в которую была воткнута длинная вилка с двумя зубцами.
— Милочка, напрасно вы вторглись в мою частную жизнь! Полагаете, я не заметила вас, когда вы катили за мной на этом железном монстре? Чего вы добиваетесь?
— Хочу отправить вас за решетку. В доме на улице Корвизар творятся темные делишки, которыми непременно заинтересуется правосудие.
— Правосудие! Не бросайтесь словами, смысл которых вам не ясен. Правосудие — это удел Господа, и лишь Его одного. А то, что вы называете человеческим правосудием, — завуалированное лицемерие. Но раз уж вы так жаждете справедливости, то получайте ордалию[109] от меня.
Перед глазами Таша сверкнула молния, и она в последний миг загородилась шумовкой, подобранной в тот же момент, что и вилка, которую Фелисите в нее запустила. Противницы добрались до столовой, где они медленно ходили по кругу, не спуская друг с друга глаз. Внезапно Фелисите Дюкрест подскочила к натюрморту с вазочкой, работе Таша.
— Дрянь! Если ты не попросишь пощады, я разорву твою картину!
— Какое мне дело до этой мазни! Зато я искромсаю твою ренуаровскую лодку!
— Не смей!..
В Таша полетел стул вишневого дерева, та отпрянула, и он разбился о стену, едва не задев драгоценного Ренуара. Таша схватила одну из отломавшихся ножек, бросилась к Фелисите и огрела ее по затылку. Фелисите запнулась, сделала пару шагов, покачнулась и рухнула на пол. Таша тут же опустилась на колени рядом и принялась щупать ее пульс. Слава богу, жива! Но чем ее связать? Жаль, конечно, резать обивку дивана уж слишком хороша эта либерти[110] в мелкий цветочек, — но выбора нет…
Минут пятнадцать Виктор и Жозеф яростно ломились в полусгнившую дверь. Наконец им удалось ее разбить и они хотели было устремиться внутрь, как вдруг натолкнулись на следующее препятствие. Перед ними была прочная дубовая дверь, которую они с Виктором не заметили во время своего недавнего вторжения, вероятно, потому, что она не была заперта. Огромный навесной замок на внушительных железных скобах не позволял им рассчитывать легко проникнуть в подвал.
— Черт возьми, совсем новый, ни пятнышка ржавчины! Нам понадобится ножовка по металлу или кувалда! — воскликнул Жозеф.
— Может, камень подойдет? Я много узнал, читая о приемах грабителей.
— Ну тогда вам карты в руки.
Виктор подумал о Таша, надеясь, что с ней не случится ничего дурного. Как же ему хотелось, чтобы она была далеко от всего этого ужаса!
Жозеф пытался отыскать камень потяжелее. Это требовало времени. Виктор наблюдал за ним, нервно затягиваясь сигаретой.
— Поторопитесь, Жозеф.
— Готово! Сейчас увидите, что будет!
Сжав зубы, Жозеф сражался с замком, не добившись иного результата, кроме того, что ободрал пальцы. Один яростный удар стал роковым для указательного пальца на левой руке. Он аж подпрыгнул, чертыхаясь.
— Жозеф, покажите палец!
— О, как больно! Не знаю, смогу ли я в ближайшее время писать, — ответил он, со злостью глядя на невредимый замок.
— Ну, ничего страшного, небольшой ушиб, — успокоил Виктор. — Дайте, перевяжу.
Он замотал носовой платок вокруг пальца Жозефа, который морщился и ойкал, как нежная барышня.
— Вы бы иначе заговорили, будь это ваш палец! Ну и что нам теперь делать? Не можем же мы бросить здесь этих людей!
Выбивать двери противоречило принципам Виктора — от этого сильно страдали плечи. Поэтому он предпочел воспользоваться ручкой от ржавой лопаты, которую он заметил под настилом опавших листьев.
— Вот первоклассный рычаг, я сейчас надавлю, должно получиться.
— Успехов, — проворчал Жозеф, нежно прижимая к себе руку с ушибленным пальцем.
Виктор переоценил свои силы. Он то и дело прерывался, чтобы перевести дух и вытереть пот со лба. Ему пришлось сражаться три четверти часа, прежде чем замок наконец был взломан.
Повернувшись к Жозефу, который все это время просто наблюдал за ним и давал дельные советы, он любезным жестом пригласил его пройти первым.
— Почему это я? — вымолвил помощник. — Я ранен.
— Потому что вы умираете от нетерпения. С моей стороны было бы несправедливо захватить первенство в расследовании, которое было так удачно проведено благодаря вашей храбрости. Для вас, не испугавшегося среди ночи призраков и мумий, будет просто игрой освободить пленников среди бела дня!
— Там темно, хоть глаз выколи!
— Я одолжу вам спички.
Они испытали сомнительное удовольствие, снова ступив в темноту коридора, заселенного пауками. Жозеф чиркнул спичкой, пытаясь разглядеть лестницу.
— Есть здесь кто-нибудь? — прошептал он, боясь потревожить восьминогих обитателей тьмы.
— Мы здесь, внизу! Поторопитесь! Он не может пошевелиться, он связан, и этот, второй тоже! — крикнул женский голос.
— Второй? Кто это второй? Мадемуазель Роза? Это вы?
— Да, быстрее, умоляю вас, я никак не могу развязать их!
Потребовался целый коробок спичек, чтобы освободить заключенных. Наконец по влажным ступенькам поднялись четыре пошатывающихся силуэта во главе с Жозефом.
— Архангел! — воскликнул тот, разглядев наконец спутника Розы. — Это ведь вы насвистывали «Легенду о Святом Николае» ночью в субботу, девятнадцатого, в верхней части дома?
Но тот, хоть и смотрел на своего собеседника, казалось, не слышал его. Виктор, правда, уже утратил к нему интерес, с изумлением глядя на третьего узника, бледного человека, с лицом, покрытым отросшей за несколько дней бородой, в порванной военной форме, болтающейся на исхудавшем теле.
— Альфонс! И в каком состоянии! С ума сойти, что вы делали в этом подземелье, зачем эта чокнутая заперла вас там? Кстати, имя Бренголо ни о чем вам не говорит?
Роза Варле, прижавшись к Архангелу, направила указательный палец на заросли, как будто прицелилась из невидимого револьвера. Вытянув шею, Жозеф старался рассмотреть то, на что она указывала. Виктор бросился туда и исчез в орешнике.
Когда Жозеф добежал до шурина, тот уже ухватил какого-то крепкого парня, и оба катались в грязи у водоема. Рукопашная сопровождалась хриплыми восклицаниями. Едва один одерживал верх, как противник валил его на землю, пытаясь окунуть его голову в черную воду. Но прежде чем Жозеф подбежал к Виктору, раздался длинный свисток, и почти сразу два жандарма и капрал подъехали к водоему на велосипедах вместе с молодой рыжеволосой женщиной. Жандармы схватили обоих мужчин и развели их в стороны.
— Кто из них злоумышленник? — крикнул капрал.
— Вот этот здоровяк, — ответила Таша, спрыгивая с велосипеда. — Бог мой, да это же… Мишель Форестье!
— Форестье? Не может быть! — возразил Жозеф. — Он там!
Он показал на Архангела, который, в сопровождении Розы Варле и Альфонса Баллю, присутствовал при поимке.
— Вы ошибаетесь, мсье, я — Пьер Марселен, работник Мишеля.
— Но тогда… Виктор, мы олухи! — закричал Жозеф.
— Уж точно! Я не буду это оспаривать, — согласился ироничный голос.
Все повернулись к элегантному японцу в голубом галстуке-банте, опиравшемуся на трость с нефритовым набалдашником в форме лошадиной головы.
— Кэндзи! А вы-то как узнали?.. — прошептал Виктор, вытирая лицо, залепленное грязью.
— Айрис почувствовала неладное. Она рассказала все Таша, позвонившей ей из комиссариата. Я был у вас, дорогой зять, навещая внучку, и предложил помочь своей дочери, которая, как вы помните, скоро подарит вам нового наследника, если только подобные волнения не скажутся на ее здоровье.
Воспользовавшись общей растерянностью, Мишель Форестье ударил одного из жандармов кулаком в подбородок и, наградив тумаком другого, чуть не свалил его. Но тут Альфонс Баллю, с внезапным приливом ярости, набросился на преступника и удушил бы его, если бы не вмешался капрал.
— Дамы и господа! Я прошу вас успокоиться и направиться за нами в полицию.
— Мне не дает покоя одна деталь, — шепнул Жозеф Виктору. — Как велосипеды могли оказаться в парке?
— Через калитку, замок на которой распилили жандармы, — лениво ответил тот.
У него раскалывалась голова и очень болела спина.
— Мсье Легри, я очень огорчен тем, что вы так скверно сотрудничали с нами. А ведь я предоставил вам полную свободу…
— Свободу под надзором, инспектор Вальми, — возразил Виктор, упорно изучая коричневые прямоугольники на бежевых обоях.
— Я думал, вы излечились от этого странного недуга, о котором предупреждал мой предшественник, и перестали наступать на пятки полиции… Что было бы, если бы не ваша отчаянная супруга?
— Мы с шурином обезвредили бы Форестье.
— Вы, однако, никудышные боксеры. Ладно, полагаю, несмотря ни на что я должен быть вам признателен. Вы помогли распутать преступление, в котором еще многое нужно прояснить. Однако не стану вас благодарить, поскольку ваше вмешательство могло повлечь за собой тяжкие последствия. Поэтому довольствуюсь тем, что пожму вам руку. Предупреждаю, нам придется часто встречаться на протяжении ближайших недель. Велите своим друзьям оставить адреса и разойтись по домам, я буду записывать их показания, начиная с понедельника.
На этой угрожающей ноте Виктор поспешил распрощаться с инспектором. Едва он вышел, инспектор принялся тереть пальцы над раковиной с заляпанным мыльными пятнами зеркалом. Виктору Легри предстоят трудные времена, его так замучают допросами, что вряд ли он скоро захочет снова поиграть в сыщика. Эта мысль была так заманчива, что инспектор мыл руки дольше, чем необходимо, прежде чем вытер их и надел перчатки.
В тускло освещенном коридоре Виктор присоединился к своим приятелям, сидевшим в ряд на скамейке.
— Любопытство вынуждает меня узнать причины, по которым Мишель Форестье и… как зовут эту женщину, которую ты засадила за решетку, дорогая?
— Фелисите Дюкрест.
— Спасибо… и Фелисите Дюкрест заперли вас в подвале, мсье Архангел.
— Пьер Марселен. Я подозревал, что Мишель занимается какими-то махинациями. Однажды вечером я пошел за ним следом в дом на улице Корвизар и увидел, как он перетаскивает мешки и закапывает их в зарослях. Он не заметил меня, но когда я вышел, он меня выследил.
— Вы можете предположить, что находилось в этих мешках?
— Гипс, тяжелый, как бетон. Я пораскинул мозгами и решил, что ошибся. В чем же смысл всей этой истории?
— Это ясно как день, — ответил Жозеф. Всю подноготную этого темного дела можно было бы описать в нескольких словах: крохотная книжечка, рыба, повешение, незаконная торговля мумиями, формула духов…
— Избавим их от этой головоломки. После столь тяжелого дня нам всем лучше отдохнуть. Инспектор разрешает нам разойтись по домам, — сказал Виктор.
— Поблагодарим его за это, — заметил Кэндзи. — Жозеф наверняка торопится к жене, а вы, Виктор, должны предупредить мадам Баллю, что ее кузен жив и находится в больнице. Дорогая, позвольте проводить вас в экипаже до улицы Фонтен! Я попрошу кучера погрузить ваш велосипед.
Он галантно подал руку Таша. Затем ушли Роза и Пьер, она — энергичная и радостная, он — покорный и подавленный. Виктор и Жозеф, замыкавшие процессию, были рады, что положили конец деятельности двух преступников, и в то же время удручены тем, что предстояло еще столько объяснений как с близкими, так и с полицией.
— Ничего, мы и не такое пережили, — беззаботным тоном произнес Жозеф.
Виктор был ему признателен за оптимизм и немедля пригласил выпить анисовой водки в «Ноктамбуле» на улице Шампольон.
— А Айрис? А мадам Баллю… а Таша? Они ведь будут переживать, разве нет?
— «Я страдал, когда у меня не было обуви. И перестал страдать, увидев человека без ног».
— Это Кэндзи придумал эту тарабарщину?
— Нет, Жозеф, Конфуций.
Виктор толкнул дверь кабинета инспектора, стараясь изобразить на лице непринужденную улыбку. Комнату освещала газовая лампа, придающая ей вид монашеской кельи. В шкафу у стены лежали пыльные стопки личных дел. Инспектор Вальми, склонившись над раковиной, стоял спиной к посетителю. Он не спеша вытер руки и, не произнеся ни слова, показал ему, куда сесть. Виктор рухнул в единственное кресло, которое издало дикий скрежет. Инспектор Вальми скривился, затем сел напротив.
— Вы задали мне трудную задачу, мсье Легри. Вы, кажется, мечтаете упразднить полицию как ненужный орган?..
— Что вы, инспектор, я всего лишь любитель. Есть задачи, с которыми я не справился. Я знал, что мсье Маню пропал, но понятия не имел, что его убили. Вы нашли тело?
Огюстен Вальми спрашивал себя, почему этот книготорговец с такой поспешностью задал ему этот вопрос. И решил не отвечать.
— Все вы одинаковы, — медленно произнес он. — Вы сеете путаницу, вводите всех в заблуждение и считаете при этом, что вас должны чествовать как великого сыщика — раскатать перед вами ковер и приветствовать бурными аплодисментами. А еще вы самозабвенно запутываете следы.
— У меня нет причин хвастать этим, инспектор, я уважаю ваши методы расследования.
— Ну, уж это ложь, мсье Легри, хотя и приятная.
— Я говорю это совершенно искренне и с огромным уважением, поверьте.
— Очень любезно с вашей стороны. Кроме шуток, у меня есть основания обвинить вас в том, что вы чинили препятствия следствию.
— Да, но вы этого не сделаете.
— Почему же?
— У нас с вами общая черта: мы терпеть не можем административную волокиту, и потом, официально, это вы таскаете каштаны из огня. Я с самого начала не сомневался в вашей проницательности, вы единственный сразу поняли, что мадам Пийот убили.
Огюстен Вальми сосредоточенно рассматривал чернильницу. Потом кивнул.
— Это неудивительно, — сказал он с достоинством. — Профессию полицейского невозможно освоить, это то, к чему ты предрасположен с младых ногтей.
Казалось, он вот-вот скажет еще что-то, так как было похоже, что эта фраза приоткрыла дверь, за которой таился сонм воспоминаний, но инспектор подавил свой порыв.
— Мсье Легри, мы ведь с вами прекрасно понимаем друг друга. Я полагаю, вы хотите удовлетворить свое любопытство… Оба подсудимых решились на признание. Они не испытывают ни угрызений совести, ни чувства вины, особенно дама, Фелисите Дюкрест. Она утверждает, что никоим образом не участвовала в убийствах. На самом деле она была мозгом, а ее племянник и пособник — лишь исполнителем.
— Мишель Форестье ее племянник?
Инспектор Вальми соблаговолил улыбнуться.
— Вы принимаете меня за идиота, мсье Легри? Вы же читали прессу. Между нами говоря, журналисты обнародуют лишь ту информацию, которую мы им предоставляем! — Он посмотрел на часы. — Посвятить вас в подробности до или после обеда, которым вы меня угостите? — спросил он.
— Сначала обед! — встрепенулся Виктор. — Что вы скажете насчет «Фуайо»?
— Бедняжка Пулэ, разве это не ужасно? Посмотрите на него, мадам Пиньо, у него даже не осталось сил поднять ложку, я сама его кормлю! Ах, мерзавцы! Попадись они мне…
— Да, вид у него изможденный. Ему бы сейчас добрый кусок зайчатины под соусом и бокал бордо, это сразу придало бы сил.
— Что вы такое говорите! Доктор Рейно прописал ему куриную лапшу. Если Альфонс перегрузит желудок после голодовки пряной пищей, он может умереть!
— Заметьте, Мишлен, во всем нужно уметь видеть нечто позитивное. Его уволили из армии, назначив неплохую пенсию, и он теперь сможет вам помогать. Да и домовладелец не сможет вас выгнать.
— Ну, это уж на его совести. А пока Альфонс занял мою кровать. У вас есть газета?
— Я вам сейчас почитаю, идите же на кухню, не надо, чтобы он это слышал, а то у него волосы встанут дыбом.
На кухне они расселись, и Эфросинья взяла очки.
— Изначально было два сообщника, авантюристка Фелисите Дюкрест и скульптор, который изготавливает статуи святых, — Мишель Форестье.
— Не рассказывайте, читайте.
— Итак, слушайте:
Фелисите Дюкрест родилась в Журсаке департамента Канталь, в 1869 году. В возрасте восемнадцати лет она приехала в Париж и нашла место продавщицы в магазине одежды и колониальных товаров. В 1889 году она вышла замуж за англичанина, Хьюга Стивенса, служащего в бюро путешествий «Кук» в Луксоре…
— Где находится этот Луксор?
— Перестаньте меня перебивать! Извольте слушать дальше.
…Луксоре, деревне, расположенной напротив некрополя в Фивах, бывшей резиденции фараонов. Пара переезжает в Египет, где Хью Стивенс водит туристов на экскурсии. Улицы Луксора переполнены приезжими европейцами, египтологами-любителями и официальными экспедициями, ведущими раскопки. Они приезжают, чтобы посетить гробницы западного берега Нила и пощекотать нервы, разглядывая мумии.
— Какой ужас! — воскликнула Мишлен Баллю. — Вот в кого они хотели превратить единственного родного мне человека — в мумию!
— Да ведь он жив! Успокойтесь, Мишлен, не то перестану читать. Послушайте-ка, нам надо выпить портвейна, так будет легче слушать о злодеяниях, совершенных этими негодяями. Сидите, я налью.
Две женщины чокнулись и с удовольствием пригубили крепкий напиток. Эфросинья продолжила:
Хью Стивенс подрабатывает, осуществляя незаконную торговлю. Его доходы растут, а с ними усиливается и его археологическая лихорадка, ибо для европейцев мумия или один из ее фрагментов являются лучшим сувениром, привезенным из Египта. Тем более что это приобретение окутано тайной, поскольку все знают, что торговля египетским антиквариатом, в частности, мумиями, незаконна. Спрос настолько высок, что предприимчивые египтяне организуют подпольные фабрики человеческих и животных мумий, превращая свежие трупы в мумии, которым можно дать тысячу лет.
— Иисус-Мария-Иосиф! Нужно быть чокнутым, чтобы коллекционировать такую дрянь! — воскликнула Эфросинья, наполняя пустые стаканы. — И эта мерзость приносит доход?
— Ну да, здесь так и написано:
С 1890 до 1892 года пара обогащается, тайно сбывая с рук свои находки коллекционерам и торговцам. В Париже их принимает Мишель Форестье, скульптор, племянник Фелисите. Мишель Форестье находит заброшенное здание в квартале Бют-о-Кай. Именно в этом доме, окруженном парком, он складирует товар, который перевозят на барже. Поэтому он обустроил свою скульптурную мастерскую поблизости, на улице Мишаль.
В конце 1892 года Хью Стивенс умирает. Фелисите вновь берет свою девичью фамилию и возвращается во Францию, везя в багаже загадочный пергамент, содержание которого нам неизвестно.
— Мимина! Мимина, ты здесь? Я хочу пить!
— Мой Пулэ зовет меня! Оставьте мне газету, мадам Пиньо, я почитаю ее перед сном.
— Великолепно! — сказал Огюстен Вальми. — Изысканная кухня, столь же изысканная, как и замыслы мадам Фелисите Дюкрест. Она богата. Она сняла квартиру на площади Вогезов и могла бы жить на свои ежегодные доходы, но ей этого мало. Благодаря формуле, записанной на пергаменте, который был куплен в лавке Луксора, она могла попасть в высший свет. Вы хотели узнать мотив, месье Легри, так вот он!
Он порылся в кармане, вытащил из него листок и прочитал:
— «Ладан и мирра использовались в Египте во времена фараонов. Египтяне не могли устоять перед чарами этого аромата. Они пропитывали ими бинты, в которые заворачивали умерших для путешествия в вечность, они применяли их для всех актов религиозной и общественной жизни. В Александрии был свой квартал парфюмеров и свои фабрики духов…» Пентаур — египетское имя. Это Пентаур создал духи!
Уткнувшись в шоколадное суфле, Виктор разыграл наивность.
— Мадам Дюкрест хотела выпустить в продажу новые духи? Ей это удалось?
— И да и нет. Эта женщина вынашивала план, который не могла одна осуществить. Она посвятила в тайну своего племянника Мишеля. Торговля мумиями не давала большого дохода. В январе Мишель принял последний груз в порту Сен-Николя. За несколько месяцев до этого Фелисите Дюкрест сняла комнату в Шарантоне под именем Жинетт Мерсье, и ей удалось устроиться старшим мастером на парфюмерную фабрику. Для того чтобы преуспеть, двум сообщникам нужен был высококлассный химик. Фелисите Дюкрест хотела нанять «нос». Мишель Форестье должен был оборудовать лабораторию в одном из подвалов дома в Бют-о-Кай. В начале 1896 года Фелисите обнаружила редкую жемчужину. Речь идет о химике сорока шести лет, Бенуа Маню, холостяке, работавшей более тридцати лет на той же парфюмерной фабрике, что и она. Она намеренно испортила партию «Вечной женственности», духов, которые уже разошлись по самым роскошным магазинам. Покупатель, открыв флакон, чуял несусветную вонь! Это происшествие нанесло по фабрике сильнейший удар. Ответственность за случившееся была возложена на Бенуа Маню. Чтобы избежать скандала, его отправили на пенсию. Тогда Фелисите Дюкрест, она же Жинетт Мерсье, сделала ему заманчивое предложение. За серьезное вознаграждение он должен был изготовить духи по обнаруженной ею формуле. Он согласился, как, впрочем и на то, чтобы без предупреждения покинуть свое жилище и устроиться в заброшенном здании. Только Маню был недоверчив. Он записал формулу на клочках бумажки, сшил их и спрятал под стелькой ботинка. Он не знал, что сообщники намеревались убить его, а труп запрятать в статую.
— Как это?
— Обычно тело модели смазывают оливковым маслом, затем наносят на нее гипс и ждут, пока он высохнет. Потом модель извлекают из получившейся формы, а в образовавшуюся полость заливают другую порцию гипса, который, затвердев, превращается в почти готовую статую. Бедняга Маню испытал эту методику на себе, но не имел счастья быть вынутым из формы, а следовательно, умер. Ради шутки и чтобы скрыть его лицо, Мишель Форестье приделал ему голову египетского бога. Но убийцы совершили ошибку: они сочли излишним раздеть труп и установили его на возвышении, среди водоема. Торнадо нарушил их планы. Псевдостатуя разбилась, карп проглотил мини-блокнот с формулой и…
— Я знаю продолжение, — прошептал Виктор, с отвращением отодвинув от себя десерт. — Но как Фелисите Дюкрест и Мишель Форестье добрались до Александрины Пийот и почему они посадили в заточение капитана Баллю?.. Кстати, хотите кофе?
— С удовольствием. Мне нравится этот ресторан, здесь можно встретить интересных личностей. Человек с седыми бакенбардами — это случайно не председатель суда Фердинан Ламастр?
— Да, он столуется здесь. Рюмочку коньяка?
— Охотно. Вы не знаете того, мсье Легри, что Пьер Марселей по прозвищу Архангел присутствовал при обмене карпа в «Уютной каморке» и без всяких задних мыслей рассказал о происшедшем Мишелю Форестье, своему хозяину. Тот немедля позвонил своей сообщнице, которая решила действовать. На следующий же день она отправилась к Александрине Пийот. Никто не должен был знать, что записано в этом мини-блокноте…
— Вы мне не… Как же вы все-таки опознали тело мсье Маню?
Огюстен Вальми посмотрел на свои руки, прежде чем процедить сквозь зубы:
— По медали, мсье Легри, по медали, врученной этому бедняге за его верную службу. Мы обнаружили ее, вычищая бассейн. Где здесь можно помыть руки?
— Вот это да! — воскликнул Жозеф. — Это достойно романа Жюля Лермина![111]
Он развернул «Пасс-парту» на прилавке и погрузился в чтение:
Вчера в суде Сены открылось заседание по делу, всколыхнувшему общественность. Мы посчитали интересным воспроизвести заявления одной из обвиняемых, мадам Фелисите Дюкрест, опрошенной господином председателем Ламастром.
Я, нижеподписавшаяся, Александрина Пийот, перекупщица, проживающая по адресу: Париж, Роанский двор 12, настоящим удостоверяю, что мсье Жюие, проживающий по адресу улица Ампер 1, оставил в моем жилище несколько ценных вещей, а именно: 18 (восемнадцать) серебряных ложек и 2 (два) золотых кольца.
Составлено и написано мною лично, в Париже…
— Никакой фантазии не хватит придумать такое! Как после этого прикажете книги писать? Ну, если эта гадюка, чтобы спасти свою шкуру, захочет свалить все на своего племянника, о, ей быстро найдут укорот! — проворчал Жозеф, вооружившись ножницами.
Виктор получил разрешение инспектора Вальми уехать на три дня из Франции. Короткое путешествие в Англию показалось ему действенным средством, чтобы справиться с переживаниями, связанными с расследованием дела Форестье-Дюкрест, а также с изменениями, которые вскоре должны были перевернуть его жизнь. Оказалось, что Таша носит под сердцем их ребенка! Это известие наполняло его радостью, но было и причиной мучений. Он скоро станет отцом! Он был из тех людей, которые, получив то, чего истово желали, тут же начинают думать о тяготах, связанных с этим обладанием. И лишь работа помогала ему преодолевать свои сомнения. Поэтому он решил совместить приятное с полезным, отправившись в Кэмбридж, чтобы забрать там гравюры и старинные книги — наследство недавно скончавшегося кузена матери. Ненадолго остановившись в Лондоне, он присутствовал в театре Альгамбра на площади Лейсестер на показе серии фильмов Роберта Уильяма Поля, среди которых были и фильмы братьев Люмьер. Если большинство этих произведений основывалось на современности, то некоторые, в частности, «The Soldier’s Courtship», были скетчами, где были задействованы актеры.
Вернувшись в Париж, Виктор беседовал там с Жоржем Мельесом, проникаясь к нему все большей симпатией. Тот показал ему первому свой «Замок дьявола», вызвав такой же восторг, как когда-то Кэндзи, лет тридцать назад, когда рассказывал мальчику о подвигах легендарного Сунь Укуна, царя обезьян, или сказки о драконах и принцессе Сурабае.
Сидя за кухонным столом, он нехотя ковырял вилкой салат с картошкой и салом, приготовленный Эфросиньей. Не обращая внимания на мяуканье Кисточки, он то беспокоился о Таша, которой долго не было, то задавался вопросом, как удалось Мельесу превратить летучую мышь в мессира сатану, а потом — в облако дыма.[112] Люди, наконец, научились превращать самые экстравагантные образы в кинокадры. Этот новый вид искусства даст людям неограниченную возможность исследовать самые таинственные сферы воображаемого. И Виктор ощущал все большее желание участвовать в этом опыте.
— Слушая тебя, я теряюсь. Стать матерью — это в твоем случае благословение или кошмар? — спросила Айрис.
Таша вынудила себя улыбнуться. Как объяснить этот поток сложных эмоций, который нахлынул на нее, едва она поняла причину своих недомоганий? Через несколько месяцев она даст начало новой жизни, будет ответственна за нее и в то же время потеряет свою независимость. Но сколько счастья принесет им этот ребенок, Виктору и ей! Это будет их общая радость, они передадут ему свои знания, свой энтузиазм и, конечно, свою нежность…
— Это очень больно?
— Удовольствием назвать трудно, но даже в этих муках что-то есть. Первый крик младенца, первый контакт с тем, кто был частью тебя, а сейчас вдруг обрел отдельную жизнь… Это волшебно.
Она погладила по головке Дафнэ, которая, в обнимку со своей любимой куклой, спала, прислонившись к ее плечу.
— Но лично я бы предпочла, чтобы это счастье не накрыло меня в третий раз. Где можно достать… э-э-э… презервативы? — вздохнув, спросила Айрис.
— В фирме «Бадор». Достаточно написать заказ, и ты будешь получать их по почте. Не беспокойся, на упаковке не будет написано, что внутри. У тебя полно времени, чтобы позаботиться об этом. Ты закончила свою сказку?
— Почти.
Таша пролистала тетрадь с рассказом о коте с острова Мэн.
— Мне нравится. У меня есть несколько мыслей по поводу внешности обоих котов. Кошка будет мне моделью. Ты никогда не думала о том, чтобы опубликовать свою сказку?
Айрис сделала неопределенный жест.
— Позже, когда напишу другие. Одного писателя в семье уже достаточно! — кивнула она на «Ремингтон», на котором печатала тексты мужа.
Жозеф проклинал судьбу. Из-за отсутствия Виктора, а сегодня еще и Кэндзи, сославшегося на необходимость отдохнуть, он не мог вырваться в город, а ведь именно сегодня в Париже устраивались гулянья по поводу приезда царя.[113]
Всегда готовая сеять раздор, Эфросинья воспользовалась этим, чтобы досадить ему.
— А ты, котик мой, ты-то когда будешь отдыхать?
Ее сын находил жалкое утешение в том, что Мели Беллак тоже сидела под домашним арестом, и на протяжении всего дня ее «Pichounela» перебивала «Легенду о Святом Николае».
«Однако такую возможность нельзя было упускать! В газетах описывают берлину,[114] две упряжки цугом, пять колясок на восьми рессорах! Я бы поместил в роман как можно больше достоверных деталей…»
В отместку он пробормотал:
Ему пришлось ненадолго прервать размышления, чтобы продать иллюстрированный экземпляр «Жака-фаталиста».[117] Снова оставшись один, он стал журить себя. Разве сам он не считает себя писателем? Разве не обладает даром нагромождать интриги? И ведь у него под рукой всегда есть пресса, откуда можно почерпнуть самые неожиданные истории. Он схватил блокнот. Надо было поскорее записать слова, которые так и просились на бумагу.
Жан-Пьер Верберен жалел, что позволил Люси Гремий увести его на место будущего моста Александра III, первый камень которого скоро заложит русский император. На него давила атмосфера всеобщего лихорадочного веселья, однако он не осмеливался признаться в том своей молодой подруге. Ведь они ничего не смогут рассмотреть, утонув в море рединготов, шляпок с цветочками, плачущей детворы, то и дело отвлекаясь на тычки локтями в бок. Зато поучаствуют в происходящем, а потом, в парикмахерской, хозяйкой которой она станет, Люси будет говорить при первой возможности: «Я тоже там была!».
Внезапно выпустив руку своей подруги, он по ошибке вцепился в рукав какой-то матроны, которая в бешенстве отшвырнула его к провинциалке в шейном платке, затянутом на ее шее так туго, что, казалось, она вот-вот грохнется в обморок — тем не менее девица упорно пробивалась сквозь толпу, видимо, желая вскорости похвастать перед соседями рассказом о своем приключении. Крикун со светлой бородой запел писклявым голосом:
У Жана-Пьера Верберена было чувство, что он вязнет в болоте. Почему его преследует тень покойного друга Жана Батиста Бренгара?.. Какая нелепая смерть! Но ведь любая смерть — не что иное, как нагромождение нелепостей! Монетт, Бренголо, этот мумифицированный парфюмер и тысячи, миллионы предшественников обратились в землю, которую теперь топчет толпа, танцуя вечную джигу!
«Но я ведь тоже ее топчу», — думал он с грустью.
В этот момент кто-то цепко схватил его руку.
— Лучше больше не отпускать друг друга, а то потеряемся! — весело крикнула Люси.
Он кивнул, успокаиваясь и радуясь, что она выбрала его, а не того военного, что томился в подвале. На мгновение он проникся жалостью к тощему бледному человеку, который сразу после освобождения загремел в больницу. Но он стер это воспоминание и думал только о настоящем моменте, прижимаясь к этой веселой, пышущей здоровьем девушке. И с удивлением услышал собственный голос:
— Да здравствует Россия!
— Да здравствует царь! — воскликнула эрцгерцогиня Евдоксия Максимова, высунувшись в окно на набережной Вольтера, откуда тщетно пыталась увидеть императорский кортеж.
Увы, с ней не было того, чьего присутствия она так желала. Кэндзи Мори, ее обожаемый микадо, подарил ей лишь последнюю ночь любви в квартире возле сквере Монтолон, где она жила у одной из своих подруг, балерины Ольги Вологды, которая сняла по баснословной цене комнату у дамы благородного происхождения, посещавшей книжный магазин «Эльзевир».
— Вы отдаете себе отчет, дорогая, что мы переживаем исторический момент? Со своего поражения в 1870 году Франция принимала лишь одно иностранное величество, персидского шаха! — сказала балерина, старательно грассируя.
— Да, это признание союза двух наших стран, хотя французские дипломаты и отказываются произносить слово «союзники». Я слышала, ради этого визита построили вокзал в Булонском лесу. Сегодня вокзал, а завтра, кто знает, — велодром?
Евдоксия вздохнула. То, что ее супруг эрцгерцог входит в конную гвардию Николая II, для нее имело мало значения. Даже то, что ее снимут обнаженной, не так уж ей льстило. Зачем ей все это, если ни один достойный мужчина не ищет с ней встреч?
— Эта комната, должно быть, стоила вам целого состояния!
— Всего пятьсот франков в неделю. Мелочь по сравнению с шестью тысячами, которые потребовались на роскошный салон, четыре окна которого выходит на бульвар Сен-Жермен. Мне повезло, что мы знакомы! Если бы не вы, я бы скучала здесь, вдали от родины и семьи…
— Разве ваш любовник, Амеде Розель, не владеет несколькими фотостудиями? Разве не вы будете играть в следующем году Копелию на сцене Опера?
— Ах, ничто не заменит искренней дружбы! — вздохнула Ольга Вологда.
Евдоксия знала, что Ольга была когда-то любовницей Федора. А сама она ложилась в постель с Амеде. Да, Ольга права, делиться самым ценным — основа прочной любви.
— А я-то воображала, что Олимпия всецело мне доверяет! И вот теперь…
Рафаэлла де Гувлин расхаживала по роскошному кремовому со светло-зеленым салону, где красовалась картина, написанная Таша. Болонка и шиппер цеплялись за вышитые комнатные туфли и каждый раз, когда она разворачивалась, чуть не сбивались с ног.
— Белинда, Шерубен, прекратите мне докучать! Вы уверены в том, что говорите, дорогая моя?
— Абсолютно, — ответила Матильда де Флавиньоль. — Я знаю об этом от Адальберты. Пятьсот франков в неделю за убогую мансарду на набережной Вольтера. Неужели она без гроша?
— И неужели люди — идиоты? Это увлечение Россией просто вульгарно! Нас завалили франко-русскими кремами, франко-русским голландским сыром, франко-русскими каштанами…
— Но ведь донские казаки разбили когда-то лагерь в Париже, а их лошади щипали траву на Елисейских полях, — заметила Матильда де Флавиньоль. — Мой предок…
Рафаэлла де Гувлин резким жестом ее прервала и жестом подозвала к мольберту.
— Это полотно странное… Я немного похожа на королеву Викторию, разве нет? Самое удивительное — мое пальто. По-вашему, какого оно цвета?
— Э-э-э… зеленого, я полагаю.
— А на самом деле оно желтое! Одно из двух: либо у этой Таша Легри — а она русская, заметьте — проблема с восприятием цвета, либо она намеренно выбрала цвет надежды. Жаль, ведь мне гораздо больше к лицу все то, что делает меня похожей на канарейку.
«Бьюсь об заклад, у него желтуха», — подумала Арманда Симоне, когда Альфонс Баллю в сопровождении кузины вошел в холл.
— Я уже не надеялась вас увидеть. Вы болели? — прогнусавила она.
— Да, печеночный приступ. Я и сейчас не совсем здоров. Поэтому планирую завершить свое выздоровление у Мишлен, которая поднимется за моими вещами.
— Я сейчас вернусь, Пулэ.
— Я полагаю, вы рассчитаетесь со мной? — поинтересовалась вдова.
— Разве я похож на проходимца? Получите всю сумму до сантима. Мне жаль покидать такую очаровательную хозяйку, которая с возрастом только хорошеет.
Альфонс Баллю безуспешно попытался обнять свою хозяйку, которая ускользнула от его объятий, как змея при виде скорпиона.
— О, не пытайтесь заморочить мне голову своим притворством, я слишком хорошо знаю мужчин! Вам уже недостаточно вашей цацы, разбирающейся в папильотках?
— Этой жеманницы? Она легкомысленна, пустоголова, непостоянна. Ах, уверяю вас, Арманда, нет ничего лучше зрелой женщины!
— Как вы смеете называть меня Армандой и оскорблять, говоря о моем возрасте?!
Выйдя из столовой, Адемар Фендорж поспешил на помощь к ней на помощь.
— Пристало ли говорить о вашем возрасте, когда вы еще только расцветаете?! Фи! Грубиян! Мадам, не окажете ли вы мне честь пройти со мной в мою комнату, чтобы полюбоваться моляром гиппопотама? Мсье, я вам не кланяюсь!
— Ну, что тут стряслось? — поинтересовалась Мишлен Баллю, появившаяся с двумя внушительными чемоданами в руках. — Ты был желтым, как лимон, а сейчас красен, как помидор!
Мели Беллак приготовила им сырые овощи и пирог с птицей. Поужинав, Кэндзи и Джина устроились в переоборудованной спальне.
— Пинкус отправил мне несколько писем. Он не возражает против развода, однако боится, что его будет непросто оформить, учитывая расстояние, которое нас разделяет. Это первый шаг. Я вам уже рассказывала о Дусе, подруге детства Таша? Она эмигрировала в Нью-Йорк, где Пинкус подыскал ей жилье. Она работает секретаршей у него и у его помощника.
Кэндзи стоял к ней спиной, уставившись в окно. Он был недоволен или зачарован сумерками?
— Дуся, в свою очередь, написала Таша. Она ей рассказала, что у нее был жених в России, учитель математики, который расстался с ней, когда узнал, что она еврейка. Грустная история. Моя вторая дочь, Рулея, отправила мне несколько фотографий Маркуса. Он очень красив, копия отец…
Она не спускала глаз со спины Кэндзи.
— Какое счастье, что Виктор и Таша скоро станут родителями! Правда, я сразу стану еще старее: дважды бабушка…
Кэндзи резко обернулся.
— Вы прежде всего женщина, женщина, которую я люблю! Поэтому, умоляю, прекратите навязывать мне этих младенцев! Полагаю, не получив развода вы никогда не согласитесь переехать жить сюда, со мной…
Она внимательно посмотрела на него, сгорая от смущения, желания и радости.
— Вы неправы, любовь моя! Я всегда мечтала иметь ванну.
В 1896 году, согласно статистике, население планеты составляло 1 миллиард 480 миллионов человек.
Борьба великих держав за раздел мира продолжалась.
Английский авантюрист, доктор Джеймсон, пересекает границу Трансвааля и пытается захватить Йоханнесбург. Отряд взят в плен бурскими войсками, самого Джеймсона заключают в тюрьму. Вот какая заметка была опубликована в «Пти журналь»:
В Англии распространялись слухи о неизбежном конфликте с Германией.
Итальянцы, обосновавшиеся в Эритрее и Сомали, сражались в Абиссинии с войсками негуса Менелика II[120] и потерпели сокрушительное поражение в Адуа. Волнения, прокатившиеся по Италии, привели к отставке кабинета министров во главе с его председателем господином Криспи.
Англичанин лорд Герберт Китченер сражался против Махди,[121] ставшего правителем Судана.
На Антильских островах уже два года воевали против Испании за свою независимость кубинцы.
Япония подписала с Россией договор о Корее, ставшей кондоминиумом, то есть совместной собственностью двух держав.
В Турции с сентября 1895-го по февраль 1896 года число жертв среди армян достигло 25 тысяч человек. По Криту прокатились кровопролитные столкновения с правительственными войсками.
Джибути стал одной из французских колоний под названием Берег Французского Сомали.
Генерал Галлиени стал правителем Мадагаскара.
В том же году можно было прочитать в «Иллюстрасьон», что американский электрик господин Рич предложил использовать для бомбардировки городов авиаторпеду.
«Можно лишь порадоваться появлению подобных орудий, так как приближается время, когда мощность средств разрушения сделает войну невозможной».
Между тем во французской пехоте скорость передвижения уменьшилась со 127 до 120 шагов в минуту, а длина шага осталась прежней — 27 сантиметров.
«Быть любопытным, но ничем конкретно не интересоваться — вот в чем заключается работа репортера», — писал Фердинанд Брюнетьер, редактор «Ревю де дё монд», о котором так резко отзывался Верлен.[122]
Обыватели упивались рубрикой «Происшествия», появившейся во всех газетах. В феврале, после двадцатишестилетнего перерыва, вновь был проведен парад Жирной Коровы.[123] Фермер из Сены и Уазы с особой заботой растил странного теленка с двумя головами. Согласно полицейской статистике, в Париже насчитывалось невероятное число иностранцев — 181 тысяча человек. Но и эта «тревожная» цифра, по мнению «Пти журналь», была далека от истины: «Большое число иммигрантов из экзотических стран не заявляет о себе, так как им есть что скрывать». Замечательно практичное изобретение переворачивает повседневную жизнь французов: мухоловка, представлявшая собой вращающуюся металлическую пластинку с желобком, намазанным медом или вареньем. В конус, возвышающийся над пластинкой, попадали мухи и другие вредные насекомые. Это нововведение оказалось весьма полезным, особенно когда вдруг выяснилось, что, когда коврики вытряхивают в окно или плюют на землю, это способствует размножению микробов. Французов утешает только рекорд, установленный их соседями англичанами, у которых в мороженое, продававшееся на открытом воздухе, попадали угольная пыль, опилки, соломинки, текстильное волокно, табак, шерсть, мухи, лапки клопов и даже клопы целиком, что в сумме давало 7 миллионов микробов на один кубический сантиметр. Во Франции же в лимонаде известных фирм содержалось всего около 1 миллиона микробов на кубический сантиметр. «Монд иллюстре», в свою очередь, задавалась животрепещущим вопросом: «Следует ли среди других прав человека упомянуть право на плевок?»
Уже стали появляться первые автомобили марки «Форд», однако первенство оставалось за велосипедом, которому отдавали предпочтение даже перед серийным бензиновым автомобилем Леона Болле.[124] Во Франции насчитывалось 160 тысяч велосипедов, более 25 тысяч из них — в одном Париже. К концу 1896 года 300 фиакров в столице были оснащены шинами фирмы «Мишлен», благодаря чему значительно уменьшился шум от колес с железным ободом. Большим достижением также было то, что на специальных станциях можно было сесть на омнибус. В январе в Вене впервые были применены в хирургии рентгеновские лучи, в то время как в Гамбурге господин Кислинг посредством тех же лучей получил изображение скелета эмбриона.
Во Франции тогда насчитывалось 38 228 969 жителей. В Париже — 2 511 955, в Алжире — 4 393 698.
11 апреля сенат отклонил проект о налоге на доход, предложенный Полем Думером, обрадовав два с половиной миллиона рантье. А 52 500 работников с января по декабрь устроили 465 забастовок.
23 мая было учреждено Министерство почты и телеграфа. В тот же день господин Пубель, изобретатель урн, был назначен послом в Ватикане.
30 мая на банкете в Сен-Манде социалисты решили создать свой блок. Адвокат Александр Мильеран представляет, за неимением лучшего, реформистскую программу. Жан Дени Бреден в издании «Аффер» вкратце ее излагает и комментирует:
«Общественная собственность должна постепенно сменить капиталистическую. Некоторые отрасли промышленности, такие, как сахарная, уже сейчас готовы к социалистическому присвоению […] Социалисты являются интернационалистами, но у них нет “кощунственной и безумной идеи” разрушить родину. Да, они — патриоты. […] Сначала нужно войти в правительство. Так французские социалисты дисциплинируют себя.»
Жан Дени Бреден делает вывод: выходит, социалисты хотят укрепить буржуазную республику!
25 марта по инициативе барона Пьера де Кубертена в Афинах проходили первые Олимпийские игры: 285 атлетов представляли 14 стран. Спиридон Луис[125] выиграл марафон, самое популярное в Греции состязание.
В Париже все веселились. На Монмартре праздновали Вашалькаду. Королевой была худосочная «бешеная корова» из папье-маше, символизировавшая нужду и лишения, удел поэтов и живописцев. Ремесленники, художники, шансонье, иллюстраторы, юмористы добровольно принимали участие в организации праздника.
В апреле было завершено строительство моста Мирабо. Это был важный участок, соединивший широкую кольцевую артерию левого берега, берущую свое начало с моста Тольбиак.
Появились исследователи нового типа: Эжен Промио, Феликс Мегиш, Шарль Муассон, Франсис Дублие, Габриэль Вейр. Они не носили с собой измерительные инструменты, но были неразлучны со штативом и камерой, в которую входило до ста метров пленки, что обеспечивало пять минут непрерывной работы и долгие годы славы и всеобщего внимания.
В конце мая Франсис Дублие должен был снять в Москве первый новостной фильм: коронацию Николая II, милостью Божией государя всея Руси. Через несколько дней после церемонии, по старому обычаю, народ собрался, чтобы получить полагающиеся по случаю подарки. Более полумиллиона человек — кто босиком и в лохмотьях, кто в национальных костюмах, разнообразие которых весьма велико в этой огромной стране, — собрались в Москве. Неразбериха и давка были неописуемыми — и все ради того, чтобы получить кружку с памятной надписью и сласти. Народные гуляния устроили за городом, на Ходынском поле. В немецкой газете «Берлинер тагеблатт» так была описана эта драма:
Франсис Дублие, один из первых журналистов, снимавших репортажи, рискуя собственной жизнью, во всех подробностях запечатлел трагедию. И хотя за это его бросили в тюрьму, проявленную кленку конфисковали, а камеру, которой он снимал, вернули только через полгода, он продолжил путешествие по России, останавливаясь в городах, куда уже было проведено электричество: Севастополе, Архангельске, Тифлисе… Он проявлял негативы в подвалах гостиниц и использовал водку, чтобы пленка поскорее высыхала.
Тем временем реклама компании «Норд-экспресс» заверяла, что еженедельный поезд со спальными вагонами может преодолеть расстояние от Парижа до Москвы за 48 часов.
22 июня в Японии в результате цунами погибли 27 тысяч человек, а город Камаиси был разрушен; 12 августа во время полета на своем планере в Берлине разбился аэронавт Отто Лилиенталь.[126]
Вот уже два года капитан Альфред Дрейфус находился в ссылке на Чертовом острове. Выдвинутое против него обвинение в шпионаже уже не занимало умы, он был почти забыт. Матье Дрейфус пытался доказать невиновность брата, но никто не хотел его слушать. Матье Дрейфус обратился к английским детективам. В апреле он отправился в Лондон, в агентство, возглавляемое господином Куком. В июле Кук приехал в Париж и рассказывает ему, что корреспондент «Дейли кроникл» во Франции Клиффорд Миллэдж убежден в невиновности Альфреда Дрейфуса и намерен опубликовать в британской и французской прессе информацию о плачевных условиях содержания осужденного.
Как привлечь внимание к человеку, которого история почти забыла? Распространяя о нем ложные слухи, полагал Клиффорд Милладж.
В начале сентября «Дейли кроникл» опубликовала материал со ссылкой на некую газету города Ньюпорта «Саус Уэльс Аргус». Матье Дрейфус рассказывал: «В заметке, автором которой был Клиффорд Миллэдж, речь шла о том, что капитан Дрейфус якобы бежал из ссылки и что эту новость сообщил ему капитан судна «Нон парей». Я убежден, что ни указанная газета, ни капитан, ни его судно никогда не существовали в действительности».
Цель была достигнута, о деле Дрейфуса вновь заговорили. Дрюмон в «Либр пароль» и Анри Рошфор в «Энтранзижан» поносили тех, кто усмотрел в нем возможность юридической ошибки. 14 сентября в газете «Эклер» из-под пера журналиста-антисемита, желавшего изобличить Альфреда Дрейфуса, вышла информация о существовании секретного дела и даже часть его содержания, известная только судьям. Откуда у него эти сведения? От друзей полковника Пикара, выступавшего с требованием пересмотреть дело Дрейфуса. В газете был опубликован этот секретный документ, в котором содержалась фраза «Эта каналья Д.». 18 сентября Люси Дрейфус обратилась в палату депутатов с просьбой о пересмотре дела ее мужа и получила отказ. А в ноябре Бернар Лазар опубликовал брошюру «Юридическая ошибка. Правда о деле Дрейфуса».
«Правда», «дело» — теперь эти слова звучали все чаще…
В 1894 году венгерский журналист Теодор Герцль, корреспондент венской газеты «Neue Freie Presse», присутствовал при разжаловании Альфреда Дрейфуса. Он слышал, как толпа вопила: «Смерть евреям!». Даже в сердце Франции, государства свободы и прав человека, со стороны крайне правых и крайне левых поднимался этот вопль ненависти, столь знакомый современной Европе!
За несколько лет до этого, в Лондоне, Герцль лицезрел чудовищную нищету, скрывавшуюся за роскошным фасадом современной цивилизации. Он почти ничего не знал о еврействе, но увлекался еврейской историей и лелеял надежду создать для своих братьев государство, где они могли бы достойно жить. 19 января 1896 года, после недель упорного труда, он закончил свою работу «Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса», которая была опубликована в Вене 14 февраля 1896 года тиражом три тысячи экземпляров — и в том же году вышла на иврите, английском, французском, русском и румынском языках.
26 сентября департамент вероисповеданий вошел в состав Министерства юстиции, а 27 сентября на Тронной, ныне Национальной площади, был открыт «Триумф республики».
4 октября в ресторане «Жиле» в Булонском лесу чествовали трицикл де Диона,[127] победивший в гонке «Париж-Марсель-Париж». Со средней скоростью 25 километров в час он проехал расстояние в 1800 километров за семьдесят три часа сорок шесть минут. Рене де Кейфф занял второе место на трицикле Панара и Левассора.[128] Журналисты и энтузиасты утверждали, будто на отрезке между Версалем и Парижем он развил скорость свыше 60 километров в час!
Франция пережила метеорологически аномальный год, разбушевались ураганы и смерчи, Париж понес огромный ущерб. «Альманах Ашетт» утверждал, что прежде никогда не выпадало столько осадков. Тем не менее ничто не должно было помешать предстоящим празднествам. Через несколько дней должна была открыться «Русская неделя», с участием царя и царицы. 5 октября они высадились в Шербурге, где их встретил президент республики Феликс Фор в сопровождении членов правительства. И дожди наконец закончились.
Царская чета прибыла в Париж на собственном поезде из Санкт-Петербурга на вокзал Ранелаг. В течение нескольких дней перед их приездом в столице орудовал целый полк уборщиков. «Пти журналь» заключал: «Благодаря этому мы наконец осознали, в какой грязи нас вынуждают жить наши драгоценные власти».
Этот визит вызвал у французов воодушевление. Царю было двадцать восемь лет, он был невысок, коренаст, голубоглаз и нравился женщинам. Кортеж из парадных карет, три берлины, две упряжки цугом и пять колясок на восьми рессорах проехали через город. По всему Парижу были установлены декоративные мачты. Настоящий марафон: Версаль, Елисейский дворец, Монетный двор, Нотр-Дам, Пантеон, Дворец Правосудия, пять минут в Святой Капелле, Институт, Дом Инвалидов и наконец апофеоз: закладка первого камня будущего моста Александра III, строительство которого должны были завершить к Всемирной выставке 1900 года.
Поют гимн России и «Марсельезу». Хор детей Лютеции выводит «Бессмертную славу наших предков». Затем Поль Муне из Комеди Франсез выходит вперед и дрожащим голосом декламирует стихи, написанные для этого случая Жозе Мариа де Эредиа:
После семидневного визита Николай II покинул Францию. Император не присутствовал на премьере кинематографического показа первого настоящего фильма с актерами, снятого Жоржем Мельесом.
Отказ Антуана Люмьера продать ему камеру-проектор разжег желание Мельеса во что бы то ни стало приобрести аппарат такого типа. В январе 1896 года он отправился в Лондон, где встретился с Робертом Уильямом Полем, создателем аниматографа.[130] Он купил такой аппарат за тысячу франков. Вернувшись в Париж, с помощью своего ассистента Люсьена Релоса и инженера Корстена, после многочисленных проб, он собрал свою первую камеру, названную кинетографом. Мельес сам пробивал в темной комнате, при свете красной лампы, мотки пленки, стуча по шилу молотком. Он разрезал пленку ножницами и вручную наматывал на двадцатиметровую кассету, что позволяло вести съемку в течение одной минуты. Для того чтобы привлечь аудиторию Мельес прикрепил экран к одному зданию на Монмартре, у театра Варьете. Он показывал там каждый вечер короткие рекламные фильмы, нахваливавшие детское питание «Фальер», шоколад «Менье», горчицу «Борнибю», и это привлекало толпы зрителей. В своем поместье Монтрей-су-Буа он готовится создать первую кинематографическую студию в мире. В октябре он занялся полнометражным фильмом в 60 метров. «Замок дьявола» стал его первым фильмом, снятым по специально написанному сценарию, в котором он не только запечатлел свою вторую супругу Жанну д’Альси, но и воплотил на экране фантастический образ дьявола, но не злобного духа, а скорее лукавого Мефистофеля.
В том же году писатель Анатоль Франс стал членом Французской академии. Поставленная в театре «Эвр» драма Альфреда Жарри[131] «Король Убю» вызвала грандиозный скандал. Сара Бернар в это же время была занята в «Лорензаччо» Альфреда де Мюссе.[132]
Пьер Боннар написал картину «Партия в карты», Поль Сезанн — полотно «Курильщик», Одилон Редон — «Сновидения», Огюст Ренуар — «Семья художника». Пабло Пикассо в Испании создал картину «Нищий».
Поль Валери опубликовал «Вечер с господином Тэстом», Анри Бергсон — труд «Материя и память», Жюль Ренар — «Естественные истории», Марсель Пруст — «Удовольствия и сожаления», Реми Гонкур — первую «Книгу масок». В книжных магазинах появился «Рим» Эмиля Золя.
В Бельгии Эмиль Верхарн закончил сборник «Ранние часы», а Морис Метерлинк — «Сокровище смиренных», в то время как в Италии вышли «Девы утесов» Габриэле д’Аннунцио, а в России — «Чайка» Антона Чехова. В Англии Герберт Джордж Уэллс, один из первых писателей-фантастов, поразил своих читателей «Островом доктора Моро».
В «Опера комик» в Париже можно было насладиться музыкальной драмой Кристофа Виллибальда Глюка «Орфей». Камиль Сен-Санс только что закончил «Концерт для фортепиано с оркестром № 5 Фа мажор», Густав Малер — «Симфонию № 3», Джакомо Пуччини — «Богему». Рихард Штраус, под впечатлением от одноименного произведения Фридриха Ницше, создал симфоническую поэму «Так говорил Заратустра».
В январе 1896-го умер Поль Верлен и был похоронен на Батиньольском кладбище. В мае во Франкфурте ушла из жизни Клара Шуман, а в июле в США — Гарриет Бичер-Стоу, известная американская романистка, чье произведение «Хижина дяди Тома», написанное в поддержку освобождения темнокожих рабов, имело неслыханный отклик, было продано более чем миллионом экземпляров и переведено на множество языков. В октябре в Вене скончался композитор Антон Брукнер.
В этом же году родились писатели Джон Дос Пассос, Андре Бретон, Тристан Тцара, Антонен Арто, Эльза Триоле, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, кинорежиссер Говард Хоукс, актеры Жан Тисье и Дениз Грей, как и миллионы других людей, для истории оставшихся неизвестными… И свое восемнадцатилетие они отметили в 1914-м, в год начала Первой мировой войны.
«Танец времени».
Шуточная песенка французского композитора Эдуарда Дерансара, мелодию которой использовал Жюль Массне (1842–1912) в опере «Вертер» (1887).
Жан Ришпен. Идиллия бедных. Из сб. «Песнь оборванцев».
«Alea jacta est» (
Имеются в виду путевые заметки английского писателя и поэта Р. Л. Стивенсона (1850–1894) «Путешествие с ослом в Севенны» (1879).
Открытие состоялось 25 марта 1896 года по инициативе барона Пьера де Кубертена.
Имеется в виду особая порода бесхвостых кошек с острова Мэн. Согласно легенде, кошка опаздывала на Ноев ковчег и Ной, затворяя дверь, нечаянно прищемил ей хвост; кошка-девятихвостка — плеть с девятью и более хвостами, на конце которых либо узлы, либо крючья, либо острые наконечники.
Старинная песня на лимузенском диалекте окситанского языка, который отличается от литературного французского тем, что в нем звук [ое] часто заменяется звуком [а].
Вишневый пирог из дрожжевого теста.
Парижские прачки в те времена полоскали белье в Сене, забираясь в старые лодки, стоявшие на приколе у берега.
«Мне мизинчик нашептал» — франц. поговорка.
Остров Иль-дю-Дьябль во Французской Гвиане.
Предположительно созданный оператором
В 1896 г. Николай II совершил большое турне по Европе, посетив Данию, Великобританию и Францию.
Сборник опубликовал 12 сентября 1896 г. издатель Леон Ванье, который скончался буквально через неделю после его выхода в свет.
Памятник работы скульптора Огюста де Нидерхаузерна-Родо будет открыт лишь 28 мая 1911 г.
Запатентованное в конце XIX в. средство для удаления пятен жира и краски.
Игра слов. Французское слово
Игра слов: топоним звучит как словосочетание «Добрый Господь».
Идиома, означающая «заниматься любовью».
Так дети дразнили нытиков и плакс.
Достоверный случай.
Пер. Н. Я. Рыковой.
Ш. Бодлер. Призрак. II Аромат. Сб. «Цветы зла».
«Баллада о короле Рено» восходит к XIII в. В ней рассказывается о короле, который, будучи смертельно ранен в живот, возвращается к жене, матери и новорожденному сыну, где и умирает. Его супруга, не выдержав горя, просит землю поглотить ее, что и происходит.
Речь идет о спецэффектах во французском короткометражном художественном фильме «Замок дьявола» (
В 1896 году Николай II совершил большую поездку по Европе; завершением поездки стало его прибытие в Париж.
Цитата из книги
Песня шансонье Винсена Испа, которую он исполнял в кабаре «Ша нуар».
Германский император Вильгельм II приходился внуком королеве Виктории.
Менелик II (1844–1913) — император (негус, или негус негести, «царь царей») Эфиопии (Абиссинии) с 1889 г. Основал на территории провинции новую столицу империи — Аддис-Абебу.
Марка «Болле» (
Виконт Альбер де Дион, увидев маленькую паровую машинку, увлекся ею, познакомился с ее создателями Д. Бутоном и М. Трепарду и предложил свою материальную поддержку. В 1895 году Дион начал выпускать автомобили, работавшие на бензине, и разработал совместно с Бутоном легкий экипаж — трицикл. Трицикл представлял собой компактную одноместную тележку, нечто среднее между детским трехколесным велосипедом и мотоциклом, имевшую трубчатую раму на трех велосипедных колесах и обычный велосипедный руль, седло и педальный привод на два задних колеса.