В прошлый раз я поступила ужасно, поскупившись на слова благодарности, так что предупреждаю: теперь я собираюсь это компенсировать. Я не смогла бы написать «Бегом на шпильках» без помощи множества хороших, терпеливых, великодушных людей. Итак, огромное спасибо: Филу, за твою любовь, поддержку, шутки и гениальность (прости, но нам с Шерил об этом говорить можно); самой Шерил, за все вопросы, относящиеся к еде; Мэри, за то, что выдержала очередной кошмар в образе вымышленной мамы; моей самой лучшей на свете сестре Леони, за то, что исправно передавала мне все анекдоты типа: «Да, он носит тапочки. Ну и что? Он же не из Лондона»; Джонни Геллеру, моему нерегулярному компаньону по обедам и самому лучшему агенту в мире; Линн Дрю, за ее блестящие редакторские правки и готовность присутствовать на пантомимах; Энди Маккиллопу, за его сердечность и поддержку; Марку Маккаллуму, за обеды; умнейшей бабушке Эштон; Рону Бирду, который никогда не сдается; Карен Гиббинс, моей соседке по самолету; Кейт Паркин, за общее очарование; Гленну О’Нилу, за шикарную обложку; и всем талантливым людям в издательстве «Рэндом Хаус», без помощи которых эта книга до сих пор была бы лишь смутной фантазией в моей голове.

Мне было очень весело (некоторые даже скажут: чересчур весело) собирать материал для «Бегом на шпильках», и я чрезвычайно благодарна всем перечисленным ниже людям за их время и знания: красавчику Джиму (я тебя обожаю); Энн Сакс, моей замечательной, верной подруге; «червоной даме» Джо (ты такая обаятельная); Элизабет Фергюсон и Джейн Дивайн, вы были великолепны; Джейн Пэрис, ты тоже; Джону Пери, «а это шикарный ресторан?» (неужели такое действительно было, что ты мне когда-то не нравился?); Полу Бирну, прости мне мою дислексию; Стиву из «Контемпо»; Джудит, Рею, Венди, Софии, Мартину, Пьеру, Джону Натану (я все это выдумала, честное слово); Кэзу Мерсеру (за то, что знает все); Джейсону Рэкхаму (без тебя у Тони ничего бы не вышло); Джине Шорт (Франни обязана именно тебе, самым что ни есть положительным образом); Гарри Селби, мастеру на все руки; Эмме Битти, за вдохновение и за то, что разрешила мне прокатиться в пожарной машине; ребятам из ее смены (откровенно говоря, вы могли бы и сами зажечь кого и что угодно: даже свое собственное здание); Стиву Васселлу, ты герой; Маурицио из «Амики Дели», все возможные ошибки — только мои; дяде Кену, мы с Филом считаем, что ты просто супер; Элеаноре Бейли, моей наставнице по группе начинающих; Тревору Блаунту, гуру пилатеса; Анне Чивли, ты просто сумасшедшая; Сэму Невиллу, за разговоры, разговоры и еще раз разговоры; Фрэнку Таллису, ты очень умный парень; Люси, за то, что знает итальянский; Тиффани Смит, за информацию по Австралии; Дин Джейд, за ее экспертизу; Элизабет Дэвис из «Национального общества по проблемам остеопороза», спасибо.

И, наконец, это книга о дружбе и одновременно (за исключением пощечин) — дань уважения Лие Харди, Алисии Дрейк-Риис, Джо Кессел, Саре Малтиз, Венди Бристоу, Саше Слейтер, Лоре Дубинер, Эмми Далли, Анне Мур и Карен Гестетнер, которые помогли мне с «Давайте покончим с этим», — и много-много в чем еще.

Невеста лезет на дерево.

— Осторожней, Бабс, там ветка какая-то хлипкая. Ты точно уверена?..

Хрусть! Бултых!

— Ну вот, — говорит она, хлюпая к берегу: довольное чудище, все в зелено-коричневой грязи. — Зато мяч сбила.

Изумленное «ах!» вытягивает меня из круговорота мыслей, и я вдруг понимаю, что невеста давно уже не та двенадцатилетняя, насквозь промокшая девчонка. Теперь это роскошная, взрослая девушка: ожившее полотно Боттичелли. Нежный шелест шелка и мягкое шуршание тафты — моя лучшая подруга останавливается и поворачивается к своему жениху. Во взгляде столько интимного, что я не выдерживаю и отвожу глаза. Неподалеку вдруг гогочет гусь, хотя, возможно, это сморкается моя мама. Сердито улыбается викарий, — ждет, пока все утихнут, — а затем начинает сравнивать семейную жизнь с постройкой дома.

Я вытягиваю шею поверх рядов колышущегося оперения шляпок — и чувствую, как острый локоть брата впивается мне в ребра:

— Все-таки невеста в теле — это что-то! Сразу хочется отложить подальше пирожок.

Заливаясь краской, я шепчу:

— Тони, пожалуйста! Бабс — просто амазонка.

Моему братцу непременно нужно быть в центре внимания, как другим людям — дышать; однако даже его беспардонные замечания не могут испортить сегодняшний праздник — главный день в жизни Бабс. Ее собственную маленькую сказку, сбывающуюся наяву в легкой дымке кружев и конфетти. Она вся сияет. А я сижу в толпе гостей, вздыхая и воркуя вместе с ними, и знаю, что этой свадьбы мне не забыть никогда. Это — начало и конец. Начало замужества и конец прекрасных отношений. Наших отношений.

Я знаю Бабс очень давно. Я знаю, что заставляет ее смеяться, — названия разных местечек, типа Пиддльхинтон или Браун-Вилли.[2] Я знаю, что заставляет ее плакать, — все что угодно: от газетных репортажей о голодающих детишках до финала фильма «Тернер и Хуч», когда Хуч умирает, но оставляет после себя щенячье потомство. (Она тогда орала во всю глотку: «Но ведь это не одно и то же!») Я знаю, что она ненавидит мелкие зубы и абрикосовую мякоть. Я знаю, что от бюстгальтеров с проволокой у нее выступает сыпь. Я знаю, что она может побить Тони в армреслинге. Я знаю, что у нее над левой коленкой крошечная, черная точка, — память о детской шалости с острым карандашом. Я знаю, что ее любимые слова — это «хали-гали» и «тыковка». Я знаю, какие звуки издает Бабс, когда занимается сексом.

Так что можете представить себе мое негодование, когда Бабс стала по новой знакомить нас с Саймоном.

— Так, ага, а откуда вы знаете Барбару? — спросил он.

Я не поверила своим ушам: да как он мог такое сморозить? Это же все равно что спросить Господа Бога: «Так, ага, а откуда вы знаете Адама?»

— Откуда я знаю Барбару?! — пронзительно взвизгнула я. Правда, тут же постаралась взять себя в руки, поскольку с деревьев градом посыпались летучие мыши, в ужасе затыкавшие свои ушки. — Да я ее уже тыщу лет знаю! — У меня даже перехватило дыхание. — Мы с ней закадычные подруги.

Я была так поражена, что не сказала больше ни слова, однако его вопрос еще долго бушевал в моей голове, словно хулиган в детской песочнице. Какими же надо быть одержимыми, если за целых семь дней ускоренного курса интимной близости Бабс ни разу не упомянула обо мне? Но скоро я все поняла. Их увлечение было взаимным и тотальным. Эти их бесконечные ласки в моем присутствии. Меня так и подмывало заорать: «Да прекратите вы, в конце-то концов!» Но они не хотели ничего видеть и слышать. Когда я что-нибудь говорила или даже просто улыбалась, эти двое становились слепыми и глухими. Меня исключили как класс. Это было ужасно обидно. Все равно как если бы вор не пускал вас в ваш собственный дом. Я не могла в это поверить. Мой бойфренд мог бы написать целую диссертацию о Бабс уже через две недели после знакомства со мной. Хотя, возможно, Сол Боукок просто не так сильно влюблен, как Саймон.

Возможно, Сол — слишком благоразумный человек, чтобы так вот просто взять — и влюбиться.

Мы едем — с благоразумной, разумеется, скоростью — в направлении Хендона, к уединенному белому домику моей мамы, где нас ждет праздничный ужин по случаю недавнего повышения Тони. (С Исполнительного-Менеджера-по-Маркетингу до Вице-Президента-по-Маркетингу в звукозаписывающей компании «Черная Луна». Хотя, как однажды заметил мой босс Мэтт: «Бьюсь об заклад, в „Черной Луне“ найдется даже Вице-Президент-по-Чайным-Пакетикам».)

Солу нравится бывать у моей мамы, поскольку та постоянно клохчет и суетится вокруг него в тщетной надежде, что он сделает мне предложение.

— Может, остановимся и купим Шейле цветов? — говорит он, притормаживая на желтый свет вместо того, чтобы надавить на газ, как это делают все нормальные люди.

— Хорошая мысль, — киваю я.

В этом-то и заключается вся беда Сола. Да, он внимателен к другим, но при этом он дико правильный. У него аллергия на любое отклонение от заведенного распорядка. Сол полагает, что «импульс» — это название дезодоранта. Я смотрю на его профиль и стараюсь думать о чем-нибудь хорошем. Сол — очень милый. Честный. Надежный. Предсказуемый. Нежный. Единственный из всех моих знакомых, кто может осторожно постучать девушку по спине и спросить: «Можно тебя обнять?»

— В смысле, трахнуть? — с сомнением спросила как-то Бабс, когда я рассказала ей об этом.

Нет! В смысле, обнять — в полном обмундировании и без всяких там фривольностей. Сол не похож на других мужчин. Мы познакомились девять месяцев назад, в педикюрном салоне, и его «подкатной» заготовкой — с сожалением должна отметить — было: «У вас такое умное лицо. Чем вы зарабатываете на жизнь?»

Поскольку ни с одной женщиной на свете он никогда не продвинулся бы дальше этого безнадежного речитатива, — наверняка даже у Папы Римского язык и то поострее, — у меня просто не хватило жестокости осадить его.

— Я старший пресс-секретарь «Балетной компании Большого Лондона», — вежливо ответила я. — А вы?

— А я — бухгалтер, — ответил он совершенно серьезно. — Но машина у меня хорошая.

Ну не доверяю я распущенным волосам — еще с тех пор, как узнала про Рапунцель. Стоило той распустить свои космы, глядь — а на них уже болтается здоровенный детина, да еще верхом на лошади. Распусти волосы — и не успеешь опомниться, как начнешь носить эластичные пояса, трескать пиццу, не вылезая из постели, и придумывать себе всякие сомнительные оправдания покупки пальто за 800 фунтов в «Харви Николз»:[5] мол, детей у меня нет, подтяжку на лице я не делала и на яхте месяц в Монте-Карло не отрывалась, — а, значит, женщина я экономная и вполне могу потратиться на себя любимую.

И все равно: стоит мне подумать о Крисе, как я начинаю пускать слюни. После того как на свадьбе Франни — с грациозностью тяжелого фугаса — разрушила тот восхитительный момент, суровая действительность шмякнула меня обратно об землю, и мои щеки немедленно покраснели.

— Мне очень жаль, — я перешла на серьезный тон, — но я встречаюсь с другим человеком. Я… э-э нет, ты классный парень, правда. Но я не должна этого делать. Это нехорошо.

Однако Крис отнесся к вмешательству Франни с полной невозмутимостью. Посмотрел на нее и спросил:

— А ты… почему такая белая? — И когда та отвалила, проглотив язык и вся ощетинившаяся, Крис недовольно заметил: — Если и есть на свете вещи, которые я терпеть не могу, так это, прежде всего, невоспитанность!

Я поспешно закурила, глубоко затянувшись никотином, словно… ну, словно опиумом. А Крис продолжал:

— Нехорошо, говоришь? Да ты просто не знаешь, что такое «нехорошо».

Осознавая, что вступаю на путь Марии Магдалины, неожиданно очутившейся в общей сауне, я пропищала в ответ:

— Нет, как раз знаю.

— А мне так хочется тебе показать! — невозмутимо продолжал Крис.

— Вообще-то… — начала было я.

— Так можно мне получить номер твоего телефона? Или он засекречен? — не дал он мне закончить мысль.

— У меня нечем записать, — хрипло ответила я.

— Может, принцессе не составит труда поставить автограф помадой прямо у меня на груди? — моментально отреагировал Крис.

Я улыбнулась, видя, как он извлекает из пиджака элегантную ручку и протягивает мне. За ручкой последовал маленький листочек папиросной бумаги. С овечьей покорностью я нацарапала свой номер. Простите, но в этом парне было столько дерзости и нахальства! А мне в мужчинах такая черта ужасно импонирует, — по крайней мере, в первые пять минут знакомства.

— Однако звонить мне не стоит, — поставила я точку, дабы хоть как-то успокоить голос совести. Перематываю сообщение еще раз. Сердце трепыхается, словно сверчок в спичечном коробке. Мой пояс верности готов расстегнуться сам собой, хотя в голове предостерегающе пульсирует: «Берегись! Опасно для здоровья!» И все равно — я не позвоню: это будет нечестно по отношению к Солу. Ведь Сол такой доверчивый. Будь он ревнивым и подозрительным, я чувствовала бы себя вправе так поступить. Но — нет. Я не могу звонить Крису. То есть я и вправду не могу — у меня же нет его номера. Нажимаю кнопки 1471 — и номер у меня уже есть.

Тупо гляжу на бледно-голубые стены прихожей, пока те не начинают сливаться в одно сплошное пятно. Начинаю рассуждать. Итак, я не могу ему звонить. И не позвоню. У меня есть Сол Боукок. У нас здоровые отношения (как говорил Ромео своей Джульетте). Я не могу его обманывать. Это нечестно. И прервать отношения я тоже не могу. Сама я их никогда не прерываю: это меня чересчур расстраивает. Сол мне нравится. Правда-правда. Он такой милый. Как жаль, что Бабс сейчас нет рядом! Уж она-то бы точно знала, что делать, как и с кем. Запираю дверной замок на два оборота и тащусь в спальню. Пора бы ей вернуться из этого своего Маврикия; а то мне уже начинает казаться, что их медовый месяц длится как минимум десяток лет.

Не могу смотреть телевизор в одиночку. Когда крутят «Бруксайд»,[8] кто-то обязательно должен находиться со мной в комнате, — иначе я начинаю думать, что жизнь не удалась. Безусловно, есть исключения. Например, «Баффи — истребительница вампиров» — еще туда-сюда. Но только не «Розуэлл» — чересчур удручающее зрелище. «Китайский городовой» — где-то на границе. А вот «Колесо фортуны»[9] вгоняет меня в такую депрессию, что хочется сбежать куда подальше и провести остаток дней где-нибудь в автоприцепе с биотуалетом. Наверное, я просто не умею быть одна. Хотя, — если уж говорить начистоту, — одинокой я себя почувствовала еще задолго до того, как Бабс съехала к будущему мужу. Она так увлеченно тренировала новую роспись, была так одержима дилеммой — что вплести подружкам невесты в прически: розочки или ленточки, — что «Радио-2»[10] стало моей единственной компанией. Нет, не хочу сказать, что я одинока, но…

— Эй, принцесса, — перебивает Крис. Мой монолог обрывается так резко, что слышен «клац» захлопнувшейся челюсти.

— Прости, — невнятно бормочу я, салютуя бокалом в его сторону. — Мне достаточно пробку понюхать — и меня тут же начинает нести. — Говоря эти слова, чувствую, как внутри все клокочет.

«Достаточно пробку понюхать!» Да стоит мне лишь слегка понервничать, — и я начинаю тарахтеть почище какой-нибудь бабульки из радиоспектаклей Би-би-си года эдак 1973-го. А Крис — он такой глубоко и мрачно сексуальный, что меня пробирает до самых печенок, и остатки разума испаряются на глазах. Я — типичный обыватель-консерватор, а он — весь такой крутой; и чем больше пытаешься под него подравняться, тем активнее из тебя начинают вылезать слова-паразиты вроде «разумеется» или «вне всякого сомнения». Похоже, я одержима демоном от бюрократии.

— Принцесса, — вновь повторяет Крис. Мы сидим в засаленном, холодном баре, и он поглаживает мне изнутри запястье. — Ты похожа на сосульку, панически боящуюся растаять.

Я бы сказала точнее: на сосульку, панически боящуюся столкнуться со своим бойфрендом. Украдкой бросаю взгляд на огромную оконную витрину из красного стекла, отделяющую нас от улицы.

— Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? — добавляет он, наклоняясь ближе. Отрицательно качаю головой. Стряхивая пепел на гранитный пол, Крис объявляет: — Городскую лису. Ты вся такая… настороженная. И дикая — в глубине души.

Понимаю, что это комплимент, но, поскольку городскую лису — эдакого отожравшегося до хриплой одышки рыжего мусорного фуражира — мне довелось видеть только раз в жизни, я лишь спустя некоторое время делаю вид, будто мне лестно. Склоняюсь к жалкому свечному огарку на нашем столике, прикуриваю сигарету и говорю:

— О, спасибо… Э-э, а ты ведь так и не рассказал, чем занимаешься.

Крис делает большой глоток коктейля.

— Я менеджер группы, — говорит он, пристально глядя на меня своими усыпляющими, карими глазами. Затем улыбается и добавляет: — Я — служитель рока.

Поскольку подобную нелепицу можно сморозить лишь в шутку, — будь ты хоть сам Оззи Осборн, — я изумленно фыркаю, и из носа у меня вырывается — и задувает свечу! — клуб дыма.

— Прошу прощения, — говорю я, поспешно поднося к фитилю спичку. — По нелисьим дням я по совместительству работаю огнедышащим драконом.

Крис веселится от души — забавно, но я вдруг чувствую облегчение. Чувствую, что могла бы прожить на одном лишь звуке его смеха. Лихорадочно пытаюсь придумать еще что-нибудь веселенькое.

Пауза.

Вскоре до меня доходит, что Криса — к его счастью — ничуть не стесняет то, что свойственно любой светской беседе (т. е. необходимость ее поддерживать). Так что вновь беру инициативу:

— Как вы познакомились с Саймоном? — Похоже, Крис несколько озадачен, и я уточняю: — С женихом.

— А, Саймон! Один из тех чудаков, которые, типа, постоянно путаются под ногами. Не могу сказать, что он поступил правильно. Саймон — нормальный малый, но ему ведь всего двадцать пять. Можно сказать, еще пацан. А вы с его миссис закадычные подружки.

По-моему, последняя фраза звучит как вопрос.

— Да. С Бабс. Она хорошая. Вообще, странно: Бабс — и вдруг миссис. Знаю, звучит ужасно, но я чувствую себя так, будто меня обокрали. Я говорила тебе, что она — пожарный?

Крис ухмыляется.

— То есть, по-твоему, это не он, а она перенесла его на руках через порог?

Хихикаю.

— Так как же называется твоя группа? — спешно возвращаю я разговор в прежнее русло. — Я могла о ней слышать?

– «Венозные монстры», — отвечает он с гордостью, словно новоиспеченная мамаша, объявляющая имя своего первенца. Порывшись в кармане, Крис достает помятую листовку. — Пока их мало, кто знает. Но скоро от них будут торчать все.

— Классное название, — говорю я, зная, что Тони бы просто передернуло. («Какое название — таков и группешник. Если у них не хватило мозгов придумать себе нормальную кликуху, то чего еще от них ожидать?») — А с какой студией они работают?

Крис отвечает:

— Я вот-вот заключу мегасделку.

Смотрю на листовку. Похоже, последний раз «монстры» лабали в «Красном глазе», рядом с Каледониан-Роуд. В музыкальной индустрии это что-то вроде — как бы помягче выразиться? — «за Бродвеем».

— Здорово, — говорю я осторожно. — А еще где-нибудь они играли?

— В «Апельсине», — отвечает Крис. (Выезжаете за Бродвей, потом — налево, по кольцу и…)

Решаю не говорить то, что слышала от Тони: группе без контракта не стоит постоянно выступать за городом — «ребята из „Эй энд Ар“ не поедут на них смотреть больше одного раза». (Тони не жалует «эй-энд-арщиков», так как ему приходится, — передаю своими словами, — «работать с тем мусором, что они притаскивают».)

Вместо этого говорю:

— Уверена, скоро «Продиджи» будут у них на разогреве.

Крис улыбается: луч солнца после дождя.

— Я потом тебе поставлю их демо, — говорит он. Его наждачный голос наполняется страстью. — Тебе понравится.

Я вся сияю. И вдруг начинаю чувствовать себя женщиной, которая «сечет в музоне». (На прошлой неделе мы с Солом отстояли длиннющую очередь вместе с толпой откровенно агрессивных пенсионеров на «Ипподроме» в Голдерс-Грин, чтобы послушать Баха в исполнении симфонического оркестра Би-би-си.)

— Ты мне нравишься, Крис, — выпаливаю я. — Ты забавный. Знаешь… — я чувствую, как пузырьки шампанского лопаются у меня в мозгу, удаляя одну извилину за другой, — знаешь, так здорово сидеть здесь, в этом баре, просто болтать, глазеть по сторонам и, спорим, спорим, никто из этих людей не жен…

Крис останавливает меня, притянув к себе и впиваясь поцелуем. На вкус — что-то недозволенное и восхитительное. Губы в губы, он шепчет:

— Поменьше слов — побольше дела, пожалуйста.

И пусть мне известно, что это цитата из Элвиса, она ничуть не умаляет притягательности его фразы. Слабея на глазах, млею от желания. Встаю и позволяю Крису увезти меня домой.

В современном обществе считается неприличным отпускать бороду. (Во имя равенства и справедливости надо отметить, что это относится и к женщинам.) Борода — это что-то такое несвежее, клочковатое и может отращиваться лишь в экстремальных ситуациях. Особо опасной я лично считаю модельную щетину, которую вообще нужно запретить законом. Если бы мое мнение хоть что-то значило, то мой подбородок не выглядел бы сегодня так, словно его мутузили сырной теркой, а Сол не пялился бы молча на дорогу и не вел бы свой «лотус» с более старческой скоростью, чем обычно. Меня одолевает ужас. Сползаю поглубже в кресло и принимаюсь накручивать волосы на палец. Последние десять минут мне было совсем не до веселья.

— Что значит: что это у меня на подбородке? — прошептала я в тот момент, чувствуя, как внутри медленно раскручивается завиток страха.

Рука взлетела сама собой, инстинктивно закрывая раздражающий прыщик. Вот только прыщик оказался вовсе и не прыщиком. А подсыхающей коричнево-красной коростой. Раной, полученной от долгого, неистового трения о чью-то небритую челюсть.

— Я должна тебе кое-что сказать, — проговорила я тихим голосом.

Ждала, что Сол, вмазав кулаком в стену, как любой нормальный мужик, проорет: «Ах ты, сука! Я его убью!». Но он ограничился лишь следующим:

— Ты, видимо, забыла: у нас на полвосьмого заказан столик в «Оксо Тауэр». Там все и обсудим.

У меня даже челюсть отпала. Правда, тут же захлопнулась, и я согласно закивала головой. Сол распахнул передо мной дверь, так что пришлось раболепно сгибаться, проныривая у него под рукой. И только подойдя к машине, я сообразила, что розы так и остались умирать на столе в кабинете.

— Как на работе? — пищу я тоненьким голоском.

— Нормально, — отвечает Сол и принимается что-то насвистывать себе под нос. По-моему, тему Селин Дион из «Титаника».

С силой сцепляю ладони, чтобы перестали трястись. Напряженность такая, что можно спятить. Никто не удивится, если я сейчас лопну как воздушный шарик, замусорив салон клочьями красной резины. До недавнего времени мне казалось, что Сол — безвольный человечек, мямля и тряпка, не более страшный, чем какое-нибудь кино с Мег Райан. Но теперь мое мнение изменилось. Теперь Сол — это Грязный Гарри с арифмометром в руках. Искоса продолжаю поглядывать в его сторону: хочу убедиться, что он не впал в спячку.

— Можно я включу радио? — слышится мое блеянье.

— На твоем месте я бы этого не делал, — говорит он.

Поспешно отдергиваю руку, которая уже практически дотянулась до ручки магнитолы. А ведь раньше Сол всегда со мной соглашался, чего бы мне ни захотелось. Как-то раз он нечаянно разбил грязную тарелку, и я попросила его вымыть осколки прежде, чем выбрасывать в ведро, — я просто не смогла бы спокойно спать, зная, что они лежат там грязные, — так он выскоблил их с «Фэри» и с любовью в голосе сказал: «А ведь мы с тобой совершенно одинаковые!» И купил мне новую тарелку. У него доброе сердце, и он умеет прощать. Надеюсь.

Мы молча поднимаемся в серебряном лифте и входим в бар. Внутри полно светящихся, довольных лиц. Как же мне хочется стать одним из них! Да я готова даже стать табуреткой у пианино — лишь бы вырваться из холодного ада спокойствия Сола.

— Что-нибудь выпьешь? — бормочу я в его левую ноздрю.

— Да, спасибо, лимонад, — отвечает он. И кивком головы указывает в сторону свободных стульев у стойки. — Я пойду договорюсь насчет столика.

Смотрю, как он целеустремленно шагает в сторону зала. В этом темном костюме он выглядит еще более тощим. Плачу за водку с клюквенным соком, мечтая лишь об одном: как бы смыться в параллельные миры.

— А вот и я, — возвещаю я хриплым голосом.

— Я весь внимание, — говорит Сол.

Жуя кончики волос, приступаю к рассказу. По мере развития монолога до меня начинает доходить, что Крис не позвонит и что я стала жертвой обычного мужского обмана, поставив под угрозу практически идеальные взаимоотношения. Неужели я и вправду поверила, будто человек, который говорит «Поменьше слов — побольше дела» и при этом не краснеет от стыда, непременно позвонит, если сказал, что позвонит? Вся съеживаюсь на стуле, пытаясь унять грызущую изнутри боль. Ты нужен мне, Крис; мне нужны твои прикосновения; ну почему, почему мне всегда не везет; почему все всегда получается через одно место? Напоминаю самой себе: так мне и надо, Сол — вполне достойный человек, чтобы связать с ним остаток жизни. Собираюсь с духом, готовясь к потокам брани. До смерти боюсь приступа ярости Сола, но это все же лучше, чем ужасное ожидание. Когда стрелки часов показывают 19:30, мне уже хочется упасть на колени перед официанткой и умолять ее побыстрее разделить нас столиком.

Эта мегера усаживает нас в самом укромном уголке. Сол запросто мог бы сейчас зарубить меня кухонным тесаком, и никому бы не было до этого ровно никакого дела. Кстати, он и в самом деле обрубает мою исповедь на самой середине, чтобы заказать тунца и потрепаться с официанткой насчет того, какое из «шардонне» — французское или калифорнийское — оттенит блюдо с лучшей стороны. «Какая тебе разница? — думаю я про себя. — Это всего лишь дохлая рыбина, и ты все равно ее сожрешь». Внимательно вглядываюсь в непроницаемое лицо Сола: пытаюсь понять, сколь глубоко ранили его мои слова. Вообще-то сам виноват: слишком уж мягкотелый. И всегда звонит, если обещает. Откуда тут взяться сексуальному возбуждению?

Однако, как я вижу, от бесхребетности не осталось и следа. То, как он держится, не предвещает ничего хорошего. Мне так страшно, что кусок в горло не лезет. Зажигаю еще одну сигарету.

— Продолжай, — говорит Сол.

Давлю сигарету в пепельнице. Чувствую себя деревенщиной-фермером, пытающимся на полном серьезе объяснить Дане Скалли факт своего похищения инопланетянами. В какой-то момент Сол мягко дотрагивается до моей руки, давая понять, чтобы я на секундочку перестала болтать, пока он попросит официантку принести еще перца! Я чувствую себя облапошенной. Да-да, облапошенной! Почему он не сходит с ума от ревности? Почему его лицо не зеленеет от гнева? Почему он не воет волком? Неужели я такая никчемная баба, что ему абсолютно наплевать, изменяю я ему или нет? Что бы сделал Саймон, если бы Бабс наставила ему рога? Готова поспорить: прикончил бы их обоих и сам отправился бы в тюрьму, — вот как он любит ее!

Изучаю содержимое своей тарелки.

— Что-нибудь не так с камбалой? — спрашивает Сол, и я едва сдерживаюсь, чтобы не швырнуть рыбину ему в лицо.

— Все хорошо, — отвечаю я, презирая себя за предательскую дрожь в голосе. — Вот только она на меня посмотрела, и я сразу стала вегетарианкой.

И тут он начинает смеяться.

— Что? — шепчу я.

Сол кладет на стол нож с вилкой.

— Натали, — говорит он успокаивающе, — это не проблема.

— Что не проблема? — вырывается у меня.

Улыбка Сола зависает где-то между сожалением и беспокойством.

— Ну, — отвечает он, разглядывая меня поверх невидимых очков-«половинок», — все равно ведь все это несерьезно.

— Что ты имеешь в виду? — говорю я едва слышно.

— Я имею в виду, — продолжает Сол, щедрой струей наполняя мой бокал, — что наши отношения всегда были немного забавными, но забавность постепенно улетучилась, и им — теперь это очевидно — просто пришел конец.

«Конец» — гротескное слово из пяти букв резонирует у меня в ушах, словно «бдзэннь» спущенной тетивы. Конец. Как это — конец? Как это Сол может сказать: «конец»? Да он же обожает меня! И с каких это, интересно, пор наши отношения вдруг стали «немного забавными»? Да они никогда и не были забавными!

— Но, но… — Батарейки моего голоса садятся окончательно.

— Натали, — продолжает Сол все тем же бодрым тоном. — Нам обоим хорошо известно, что последнее время у нас все как-то не складывалось. Будь же честной. Последние несколько месяцев ты столько времени посвящала Бабс и ее предсвадебным хлопотам, что мы друг с другом практически не виделись. А когда все же встречались, то все разговоры были только о ней. Не пойми меня превратно: я очень хорошо отношусь к Бабс, она потрясающая девчонка. Но вся эта бесконечная трескотня о ее любовных приключениях привела к тому, что я наконец-то понял: понятия «мы» больше не существует. Однако, — утешающее похлопыванье по руке, снисходительный жест победителя, — если тебе хочется, мы можем остаться друзьями.

Я настолько потрясена, что у меня начинают чесаться глаза. Ему все настолько безразлично, что он даже готов остаться друзьями!

— Не вешай нос, — говорит он шепотом. — Этот твой Крис, судя по всему, неплохой парень.

Я готова разреветься как белуга, но черта с два я позволю себе такое в «Оксо Тауэр». Мой внезапно ставший «бывшим» наливает мне полный бокал воды и предлагает вызвать такси, если мне «нехорошо». Сопя носом, согласно киваю и сквозь зубы цежу, что мне надо в уборную: умыть лицо. Сол делает паузу — ровно на одну вежливую секунду — и добавляет:

— Так ты будешь свою камбалу или я могу ее съесть?

— Выше голову, дамочка, — говорит таксист. — Все еще наладится.

Отвечаю благодарной улыбкой на такую сказочную жемчужину прозорливости и думаю про себя: «Как раз только что разладилось».

Таксисту явно не терпится почесать языком, так что извлекаю из сумочки мобильник и звоню Тони.

— Говорите, — раздается его властный голос. На заднем плане — чей-то невнятный разговор, прерываемый пронзительным хохотом.

— Это Нэт, — ору я в трубку. — Меня только что бросил Сол!

Жду слов сочувствия.

— Ты уже открыла шампанское, дорогуша? — говорит он.

— Что?! — пищу я.

— Ой-ой-ой, какие мы нежные, — отвечает мой брат. — Подумаешь, Боукок. Тоже мне — пуп земли. Завтра ты о нем уже и не вспомнишь. И все будет нормально. Как всегда.

Благодарно киваю в трубку.

— Но маме все же говорить не стоит, а то ее удар хватит, — добавляет Тони. — Спасибо. Сдачи не надо.

Глубоко вздыхаю.

— Ладно, пока, — говорю я и отключаю телефон.

Шлепаюсь на сиденье — и тут же раздается голос таксиста:

— Тяжелый денек, а? Работу закончили? Все на сегодня, да?

— Не совсем, — отвечаю я и прошу, если его, конечно, не затруднит, отвезти меня к Холланд-Парку.

Затем набираю номер автоматической справочной точного времени и изображаю оживленную беседу. Когда водитель, описав дугу, медленно притормаживает у двери, выкрашенной в едко-зеленый цвет, поспешно сую ему несколько банкнот и выпрыгиваю из машины. Нажимая на кнопку звонка, вдруг соображаю, что не проверила заранее, дома ли она. И когда Бабс, в фартуке, открывает дверь, испытываю такое огромное облегчение, что тут же взрываюсь заготовленными впрок рыданиями.

— О господи, — восклицает Бабс. — Что с твоим подбородком? Ты в порядке?

— Все пропало! — стенаю я. — Крис не позвонил, а Сол меня бро-о-о-о-сил!

Планирую в слезах рухнуть в ее объятья, но она, живенько хлопнув меня по спине, ловко отклоняется от намеченной мною траектории.

— Прости, что без звонка. — Я спотыкаюсь, продолжая шмыгать носом. — Я была просто не в состоянии.

Бабс глядит на меня.

— Ничего страшного, — говорит она. — Муж — ох-ха-ха-ха, никак не могу привыкнуть к этому слову, — сейчас играет в регби. Зато мой брат здесь. Входи же. Осторожно, не споткнись о коробки.

Моя радость от отсутствия Саймона омрачена присутствием Энди. Осторожно протискиваюсь между стеной коридора и Килиманджаро покупок и следую за Бабс, в ее кухоньку из дерева и стали. Энди замечает потеки туши у меня на лице и проворно вскакивает со стула.

— Может, мне лучше уйти в другую комнату? — спрашивает он.

Я прикрываю рукой подбородок и мечтаю, чтобы Бабс ответила «да», как раз в тот момент, когда она говорит: «Нет».

Игнорируя Энди, усаживаюсь на стул.

— Ты выглядишь так, словно завербовалась в спецназ, — говорит он с поразительно неудачно сформулированным намерением подбодрить меня.

— Нет, это не так, — моментально реагирует Бабс.

— Согласен. Это не так, — соглашается Энди, замечая, как моя улыбка трансформируется в зловещий оскал. — Я только хотел сказать, что у тебя, мм, тушь потекла. Э-э, я все-таки пойду в другую комнату, ладно?

И стремительной рысцой покидает кухню. Провожаю его злобным взглядом. Бабс с любовью тыкает вилкой здоровенный кусок сырого мяса на сковородке и говорит:

— Энди сейчас слегка на взводе.

— Надо же. Как странно — после годового-то отпуска! А я думала, ты не ешь красное мясо, — говорю я, не желая, чтобы разговор перескакивал на другую тему.

— Теперь ем. Хотя это — для Сая, — объясняет Бабс. — Он должен вернуться с минуты на минуту.

Просто диву даешься: вот ты знаешь кого-то очень хорошо, — вернее, думаешь, что очень хорошо, — и вдруг, в один прекрасный день, тебя вдруг ошарашивает выбор партнера, сделанный этим человеком. И ты начинаешь понимать, как глубоко ошибалась. И получается, что вы и вполовину не были так близки друг с другом, как ты себе навоображала.

— Бедный Энди, — добавляет она. — Он сейчас вынужден жить у родителей. И уже готов лезть на стенку.

— Разве у него нет своей квартиры в городе? — нетерпеливо говорю я.

— Он сдал ее, когда уезжал, — отвечает она и добавляет: — До конца аренды еще несколько месяцев. Энди сейчас подыскивает себе комнату, но цены в Лондоне просто неподъемные.

У меня смутное ощущение, что Бабс чего-то недоговаривает, что ей хочется рассказать нечто большее. Пытаюсь нащупать скрытый смысл, но отступаю, не солоно хлебавши.

— А в Стритэме[12] он поискать не пробовал? — вежливо спрашиваю я.

Судя по выражению лица Бабс, следователь из меня никудышный. Мне становится не по себе. В конце-то концов, кого тут терзают душевные муки? Меня или меня? Меня. И я возмущена тем, что Энди пытается завладеть моим колпаком мученицы с помпончиком на макушке. Волосы у него сейчас короткие, и он ему совсем не идет.

— Все еще расстроен из-за своей невесты? — интересуюсь я из чувства долга.

— Не то слово, Нэт, — говорит Бабс. — Ведь они с Сашей были вместе целых три года.

Подумаешь! Мои родители были вместе шестнадцать лет. И что? Три года — самое время, как сказал бы Мэтт, «начать поглядывать на сторону». Добавляю в голос притворной скорби и тяжко вздыхаю:

— Бедный Энди, как это, должно быть, тяжело.

В глубине души я считаю, что Энди давно пора снять венец «королевы школьного бала». Вся эта шумиха вокруг него сводится к тому, что Энди был обручен с девушкой, которая ушла от него к другому парню за месяц до свадьбы. Безусловно, для Энди это был сильный удар, но зато его буквально завалили соболезнованиями, и, кроме того, ему достались все подарки. Плюс ко всему, в ту же минуту, как она собрала манатки, он бросил свою страшно денежную работу брокера, сдал в аренду свой напичканный хромом и кожей пентхаус в Пимлико, продал свою «ауди» и устроил себе веселенький отдых под солнцем на целых двенадцать месяцев: подрабатывал в пляжных барах, плавал в море с дельфинами, вплетал (кто бы сомневался?!) бусинки в свои длинные волосы и, видите ли, искал себя. Такой вот мученик! Насколько мне известно, все мои знакомые находят себя, валяясь на диване и засунув руку себе в трусы.

Даже не верится, что телега сочувствия к Энди все еще продолжает поскрипывать. Будь он женщиной, его пожалели бы для вида, ну, скажем, недельку. Но зато уже в следующий понедельник взялись бы за него всерьез, наставительно убеждая продолжать дальше свою маленькую обывательскую жизнь. Да еще распускали бы за его спиной сплетни о том, какая дрянная у него стряпня и как много времени он тратит на служебную карьеру. Женщина, попавшая в беду, — это потаскушка; зато мужика только что не поощряют к этому. В общем, Энди у нас — большой брошенный ребенок, тогда как любая обманутая женщина на его месте была бы покрыта позором на всю оставшуюся жизнь, словно мужская неверность — это ее вина; и не удивительно, что…

— Итак, — говорит Бабс, протягивая мне чашку с травяным чаем. — Значит, Сол дал тебе от ворот поворот.

Не очень-то уверена, что ее фраза полна сострадания, но решаю не заводиться.

— Бабс, — говорю я, — ты не поверишь, как отвратительно он себя вел.

— А, кстати, это его отвратительное поведение как-то связано с Крисом? — спрашивает она.

Я стискиваю зубы:

— Возможно.

— Quel surprise,[13] — говорит Бабс.

Пристально гляжу ей в глаза. Чувствую себя Юлием Цезарем с кинжалом в спине. В то время как Бабс — это Брут, с интересом наблюдающий, как я истекаю кровью.

— Бабс, — взвизгиваю я, — за один день меня кинули сразу два мужика!

Выкладываю свою печальную историю (за исключением той части, что касается оргазма, — не хочу отвлекаться от своей печали).

По мере повествования губы Бабс постепенно сжимаются, пока ее рот не превращается в цыплячью гузку. И тут она начинает:

— Знаешь, Нэт, мне действительно очень жаль. Но давай посмотрим правде в глаза. Крис — это иллюзия. На свадьбах все только и делают, что клеятся друг к другу. Просто раскрой глаза и загляни немного дальше. Сай говорит, что у Криса дурная слава. Когда человеком движут амбиции или наркотики, — а Крисом движет и то, и другое, — он перестает быть надежным. Хотя откуда тебе было знать? Ты просто поддалась соблазну. Все мы рано или поздно поддаемся соблазнам — на то мы и люди. Но, с другой стороны, ты же прекрасно знала, чем рискуешь. Давай подведем итог: ты изменила Солу, а он об этом узнал. И чего ты ожидала? Да, мы частенько подсмеивались над Солом, но ведь он отнюдь не идиот. Ты только подумай, как ему должно быть больно.

Бабс стискивает мою руку и добавляет, уже более мягко:

— Ну же, Натали. Ты ведь знаешь: я тебя обожаю и не могу спокойно смотреть, как ты мучаешься. И все же: чего ты ждала от меня? Каких слов?

Скривившись, оглядываю комнату в поисках пурпурной порфиры: судя по всему, она — втайне от меня — сама посвятила себя в архиепископы. Даже моя мать вкупе с Папой Римским не дерзнули бы вылезти на трибуну с подобной проповедью.

— Вся моя жизнь пошла псу под хвост! — выпаливаю я.

Бабс со стуком опускает кружку на стол.

— Да нет же, дорогуша. Она не «пошла» псу под хвост. Ты сама ее туда засунула.

Мне не терпится ответить ей, но слова прилипают к языку. Уставившись на горький чай в новенькой чашечке, — размером с наперсток, из ведж вудского фарфора, — размышляю, как бы сбежать отсюда, не потеряв при этом чувства собственного достоинства. И тут, к моему величайшему изумлению, — я-то полагала, что она собирается шлепнуть мне на лоб клеймо изгоя и выставить вон, пока я еще не успела загадить своим присутствием их семейное гнездышко, — Бабс поднимается из-за стола, наклоняется и прижимает меня к себе. Я сжимаю ее в ответ.

— Дай Солу время, Нэт, — шепчет она. — Может, он еще вернется.

Киваю головой, а сама кричу про себя: «Да я не хочу, чтобы он возвращался! Я хочу Криса! И еще я не хочу, чтоб ты была замужем!» Господи, что за ребячество! Убеждаю себя: нельзя быть такой дурой и эгоисткой. Я же очень рада за нее. А меня бросили для моего же блага.

Улыбаюсь Бабс и говорю:

— Ты права. Спасибо. И, кстати, твоя новая кухня просто великолепна. Мне… мне нравится, как ты поместила в рамочку план рассадки гостей.

— Да? Правда?! Ты просто прелесть. — Бабс вся сияет и на какое-то мгновение вновь превращается в ту Бабс, которую я когда-то знала.

Не успеваю опомниться, как она исчезает, — и тут же появляется вновь. Я только и смогла, что промокнуть глаза платком.

— Энди подбросит тебя домой. Ему все равно по пути.

Я не хочу домой — и тем более не хочу, чтобы меня подвозил Энди. И тем не менее — вот она я: трясусь по Элгин-Авеню в бледно-голубом «вокс-холле-астра» в надежде, что никто меня сейчас не видит; молча выслушиваю россказни Энди, которые — я в этом более чем уверена — он почерпнул в каком-нибудь потрепанном номере австралийского «Космо». Вот он, Энди, — во всей своей красе: «Я считаю, что всякого нового парня нужно расценивать как акцию с высокой степенью риска. Представь, что твои эмоции — это твои сбережения. Самая лучшая стратегия — вложить не более 10 процентов. Вложишь все — и ты в прогаре!»

Энди нес всю эту чушь с того самого момента, как Бабс выпроводила нас. Я поняла, что поездка предстоит долгая, когда он сказал:

— Скажи, Натали, а как ты обычно расслабляешься?

Что за глупый вопрос!

— Каждое лето езжу за границу, на две недели, — ответила я. (При этом очень хотелось добавить: «жаль только, что Саймон увел мою партнершу по отпуску».)

Пробка. Лекция — ни в жизнь не поверите, о чем, — о йоге. Ей-богу, не вру! Похоже, удар для него и вправду оказался чересчур тяжелым. И уже через девять минут посвящения в чудеса Шивананда-йоги (оказывается, это не просто мурлыкать себе под нос, скрестив ноги) Энди предлагает мне найти свой собственный способ расслабляться: пусть даже не йогу — что угодно, лишь бы «освободиться от самой себя».

Я чуть не сцепилась с ним, посчитав это оскорблением, но тут он неожиданно сказал:

— Знаешь, Натали, а я ведь так и не могу забыть нашу последнюю встречу. Кажется, года четыре назад? Когда мы всей толпой пошли кататься с Бабс на картодром, помнишь? Ты была просто как ненормальная! Хотела во что бы то ни стало прийти первой. У меня до сих пор перед глазами картина: расплывшееся пятно в белом шлеме и зеленом комбинезоне; твой торжествующий смех, когда ты пересекаешь финишную черту; и потом — как ты удираешь от Бабс, а она пытается обрызгать тебя диетической «колой»; а ты ведь бегала быстро, но теперь, теперь… ты совсем другая. Мне кажется, ты как-то приутихла, что ли.

Пришлось напоминать ему, что я только что выкарабкалась из переплета множественных взаимоотношений, а у него еще хватает наглости вылезать с рассуждениями про «акции с высокой степенью риска»!

Смотрю на его загорелый профиль и поражаюсь, до чего же коротка человеческая память. «Итак, святой Эндрю, — хочу я сказать ему. — Значит, ты уже забыл. Пятнадцатилетие Бабс, вечеринка, ты целуешь меня взасос в бельевом шкафу своих родителей (с тех пор мое отношение к бельевым шкафам резко изменилось), бормочешь подогретую тестостероном чушь о том, чтобы я приезжала к тебе в колледж, что ты мне напишешь, что будешь звонить, что мы куда-нибудь сходим, что я останусь на ночь, что я такая застенчивая, но боже, какая же красивая! А мне было пятнадцать, и я поверила тебе! И вот я все ждала, и мечтала, и планировала, какое на мне будет платье, и никому ничего не рассказывала. Я не могла рассказать Бабс, и я не могла рассказать Тони. Спасибо тебе за это, Энди, лживая ты дрянь. Твои мимоходные поцелуи еще долго не выходили у меня из головы».

Акция с высокой степенью риска. И я отвечаю:

— По-моему, очень умное замечание.

Энди смотрит на меня и смеется.

— Нет, ты так не думаешь, — говорит он: весь такой зеленоглазый, с безукоризненной кожей. — Что с тобой, Натали? Ты на меня волком смотришь еще со дня свадьбы.

В младенчестве со мной было очень легко. По крайней мере, так считает моя мама, без устали хвастаясь этим перед своим дантистом, банковским клерком, миссис Парех из магазинчика на углу, почтальоном, своими коллегами по регистратуре в хирургии и еще перед кучей других людей, которым на это абсолютно наплевать. А вот с Тони — ну, надо же! — все было очень непросто: малыш постоянно орал, да так громко, что маме приходилось запирать его в комнате и бежать в дальний угол сада, дабы не поддаться соблазну всыпать ему как следует. Само собой, об этом в нашей семье предпочитают помалкивать, и мне все это известно лишь потому, что кое у кого из наших родственников чересчур длинный язык. Мне кажется, мама так упорно напоминает мне о моем детстве лишь потому, что с возрастом сладить со мной становится все труднее. В смысле, я до сих пор так и не смогла выйти замуж, нарожать кучу детишек и вскарабкаться по служебной лестнице, не обломав при этом ногтей. А если б она видела меня сейчас, то расстроилась бы еще больше. Ее шансы заполучить идеального зятя безвозвратно утеряны, а я — вместо того, чтобы посыпать голову пеплом, — спешу в студию, на репетицию Мелиссандры, с лучезарной улыбкой на лице. Я улыбаюсь потому, что мужчина, заменивший собой моего перспективного мужа; мужчина, который, по утверждению моей лучшей подруги, скорее пожертвует свой пенис колбасной лавке, чем наберет мой номер телефона;, — в общем, этот самый мужчина только что звонил мне (уж лучше на три дня позже, чем никогда), и сегодня вечером у нас свидание. Вот так.

И вообще, день сегодня идет как по маслу. Получила ответ на свой факс из пресс-офиса Государственного управления Италии по туризму, и хотя, по сути, их ответ сводится к тому, что, мол, «вот сами и платите за свои развлекушки», все же они проявили достаточную любезность, сообщив номер телефона турбюро в Вероне. Сейчас занимаюсь изучением расписания рейсов и гостиниц и держу на связи фоторедакцию «Телеграф». Мэтт доволен, и я снова в любимчиках у босса. Мне ужасно понравился его вердикт по поводу саги о Соле и Крисе: «Тому, кто не любит животных, не хватает лишь шага, чтобы стать серийным убийцей». (Сол очень боится Падди.) И еще он посоветовал не звонить Крису, пока подбородок окончательно не заживет. Но Крис позвонил сам, и в 22:30 мы встречаемся в «Пончо». Раньше бы я сказала, что затащить меня в «Пончо» можно только в мешке для трупов, но мне не хотелось, чтобы Крис думал, будто мне некуда пойти в пятницу вечером. Тусовку в «Пончо» организовал Робби, приятель Энди, в честь его возращения. А пригласил меня — само собой, из жалости и сострадания — сам Энди, когда я томилась в заточении в его «астре». У меня хватило ума не отказываться. (У меня также хватило ума не освежать его память.) Я иду потому, что идет Бабс. Предположительно, Саймон тоже придет, так что для Криса, по крайней мере, будет хоть одно знакомое лицо. Я не стала говорить Крису, что они собираются устроить караоке, но зато сказала, что, возможно, там будет мой брат Тони — вице-президент по маркетингу звукозаписывающей компании «Черная Луна», — на что Крис ответил:

— Класс!

«Единственная поварешка дегтя в этом блюдечке меда, — размышляю я, осторожно входя в студию, где мы с Мел договорились встретиться, — это короста на моем лице». Испытываю непреодолимое желание отсечь на фиг подбородок ножом. Жаль, что иду не на маскарад: а то напялила бы чадру.

Сижу на стуле рядом с пианисткой и наблюдаю за балеринами. Хочется вскочить и восторженно завопить: «Господи, до чего ж вы все талантливые!» Никак не могу привыкнуть к красоте классического балета. Я смотрела «Лебединое озеро» — в профессиональных кругах более известное как «долбежка» — уже раз пятьдесят, и при первом же трепетании отороченной перьями пачки я буквально таю. Когда я только пришла работать в компанию, то, посмотрев одну из репетиций, спросила у Мэтта: «А кто тот бог в головном платке?» На что получила в ответ: «У нас правило: не трахаться с персоналом».

Будто у меня есть выбор! Танцовщики, как правило, «штатскими» не увлекаются. Как сказала однажды Джульетта: «Стоит разок проехаться в „мерседесе“ — и больше уже никогда не захочется сесть за руль другой машины». Смотрю сейчас на Оскара: как он поправляет свою бандану, глядя в зеркало. На этой неделе компания репетирует к весеннему сезону. Мел сидит на полу, одетая в нечто, напоминающее детские ползунки. Нарезая кусочками пластырь, она обклеивает мозоли на ногах. Ее ступни просто ужасны! Меня всегда поражало, сколько грязи, пота и слез скрывается за кажущимся спокойствием этого чистейшего из искусств. Балерины — те же спортсменки. Разница лишь в том, что они не имеют права показывать зрителю, как им больно, и меня всегда приводили в благоговейный трепет их дисциплинированность и самообладание.

В следующий момент в зал со свистом влетает худрук, приказывая всем «немедленно скидывать лишнее барахло». Худрука боятся сильнее, чем какого-нибудь мстительного божества, и вся труппа второпях принимается сбрасывать с себя верхнюю одежду. По тому, что они надевают на репетицию, можно практически безошибочно сказать, чувствуют они себя толстыми или нет. Порой появляется ощущение, что ты не в балетной студии, а в какой-нибудь лыжной секции. Репетитор, — чья работа состоит в том, чтобы вдыхать жизнь в постановку и стучать на танцовщиц худруку, — уже прогоняет ведущие пары по сцене.

Сегодня у репетитора просто геркулесова задача — переводить на английский язык инструкции Анастасии Косовой, бывшей примы Кировского театра, которая «ставит» у нас «Ромео и Джульетту». Анастасии шестьдесят семь, у нее осиная талия, и вряд ли ей удастся вдохнуть в эти грушевидные английские тела даже малую толику своей гениальности. Все дело в том, что они буквально деревенеют от страха перед ней. Мел торопится занять свое место: «простите, пожалуйста». Худрук, словно стервятник, наблюдает за происходящим.

Пианистка наяривает, танцовщики и танцовщицы танцуют до головокружения, Анастасия кричит:

— Сразу видно, вы делать работа! Вот это, — делает грациозное па, — достоинство. А это, — передразнивает танцовщиц, изображая деревянную марионетку, — не достоинство! Где грация? Не дергаться! Порыв! Я не видеть ваш дуга! Давайте еще раз écarte! Внимание! — Вспотевшие и едва переводящие дух солисты уныло смотрят на ее демонстрацию. — Мягко, мягко… подъем! Подъем! Контролировать сам! Держать, держать, теперь нести сам! Нести, нести, маленький ronde de jambe — маленький, а? Теперь ставить на землю! Пока идти вперед — прогибаться, но не сильно! Да! Хорошо, давать, не уронять! Как, — она поворачивается к репетитору, — объясняй это на технический английский?

Спустя сорок мучительных минут репетиция окончена. Мел выглядит разбитой, и я искренне ей сочувствую. В балете все построено на муштре. И все, кто им занимается, помешаны на достижении совершенства. Ни для кого не секрет, что большинство звезд балета — это смесь тщеславия и неуверенности в себе. Когда Мел проходит мимо худрука, тот негромко говорит:

— Сегодня неплохо постаралась, дорогуша.

Мы идем в кафе на углу, и я вижу, как она измотана. Мне неловко об этом говорить, но сегодняшнее исполнение Мел трудно назвать замечательным. Пару раз она даже спотыкалась. И хотя у Мел конституция перышка зеленого лука, бедра ее выглядят округлыми и мягкими. Внезапно она взрывается:

— Это все Оскар! Он меня сдерживает! Каждый раз отстает на поддержке! И вообще — танцует как окоченелый труп!

Мне что-то совсем не хочется насаживать на вертел несогласия молочного поросенка нашей едва зарождающейся дружбы. И я предлагаю утешительный приз.

— Бедняжка, — говорю я ей. — А знаешь что… — скрещиваю пальцы на удачу, — я переговорила с «Сан», и они согласились дать о тебе статью.

Мел от радости даже подпрыгивает на месте, как маленький зайчонок.

— Когда? — выдыхает она, втискивая остатки надежды в одно коротенькое слово.

Я улыбаюсь, но мое сердце беспокойно подпрыгивает в груди. Стараюсь не обращать внимание. Такова цена, за которую продаешь свою профессиональную душу дьяволу. Так или иначе, но оно того стоит: достаточно взглянуть на благодарное выражение лица Мел. В ее собственном, маленьком мирке я сейчас — персона номер один. Говорю, что в это воскресенье и что статья будет для раздела «Красота и здоровье».

— Они хотят сравнить твою физическую подготовку с показателями регбиста. Так что статья будет с юмором, и еще они собираются сделать шикарные фотки: ты в балетной пачке, крупный план, плюс разные стилисты-визажисты; а у «Сан» такие тиражи, что ты моментально станешь еще более знаменитой, чем сейчас!

Мел улыбается во все свои тридцать два зуба. Мы усаживаемся за столик в кафе. Она заказывает батончик «Марс» и кока-колу.

— Моя первая еда за два дня, — сообщает Мел.

— Ого! И как ты себя чувствуешь?

Она снова улыбается.

— На верху блаженства.

Вспоминаю, как наш диетолог как-то увещевал одну юную балерину лучше питаться, чтобы не отбросить коньки к сорока годам. «Подумаешь, к сорока! — фыркнула та. — Да я и не собираюсь жить так долго».

Сдержанно улыбаюсь, пытаясь не думать о том, стоило ли вообще затевать эту канитель. По идее, надо было заранее согласовать все с худруком, но я этого не сделала, а Мэтт полагает, что все согласовано.

— Мне кажется, — говорю я, — тебе нужно больше есть.

Мел хмурит брови.

— Натали, у меня широченные бедра. Ноги коротенькие, а шеи вовсе нет, так что я просто не могу позволить себе жрать как свинья.

Я и не говорила: «жрать как свинья»; я сказала: «есть».

— Хочу, чтоб было видно кость! — добавляет она, цитируя недавно почившего хореографа: четырежды женатого — и все на своих балеринах (текучка в этой индустрии весьма высокая).

Вздыхаю. Ее неуверенность в себе просто поражает. В прошлом году компания приглашала двадцатитрехлетнюю балерину из Сербии: замечательная лирическая танцовщица, правда, чуток полновата по сравнению, скажем, с бамбуковой тростью. Посмотрев, как она — в черной пачке, исполняет партию Одилии в «Лебедином озере», Мел с издевкой заметила: «Спорим, она считает, что черный цвет ее стройнит. А сама напоминает дельфиниху с подкрашенным чернилами брюхом».

Кому-то может показаться, что Мел злая и жестокая, но это не так: она просто всего ужасно боится. Мел напоминает мне щенка, с которым плохо обращались. Для нее любой человек — это угроза, пока она не убедится, что ему можно доверять; и лишь тогда она становится нежной, ласковой и беззаветно преданной.

Замечаю, как за нами наблюдает хозяин кафе, и, — пусть это звучит глупо, — горжусь тем, что нас видят в одной компании. В детстве все балерины казались мне феями: прелестными, сказочными существами в бело-розовых одеждах, умеющими летать, — завораживающее воплощение мечтаний маленькой девочки. И мне так и не удалось вырасти из этого благоговения.

Мел сжимает мою руку. Ее настроение сменилось от сумрачного к солнечному. Мы продолжаем болтать. Мел перескакивает с одного на другое, будто маленькая тропическая рыбка, поверяя мне самые сокровенные тайны: как ее достал Оскар; как ей хочется «расслабиться» с каким-нибудь «штатским» (т. е. не с танцовщиком балета); какая все-таки сука эта новая инструкторша; и как однажды она заставила ведущую солистку танцевать с привязанной к спине шваброй, чтобы «держать спину»; и что, — здесь ее речь прерывается драматической паузой и переходит в хриплый шепот для достижения максимального эффекта, — хотя сегодня Анастасия и похвалила Джульетту, но зато вчера Мел сама слышала, как та говорила: «Дело не в танце, с танцем все в порядке. А есть поменьше ты не пробовала?»

— Да что ты?! — Я открываю рот в изумлении.

У Джульетты обмен веществ как у гонщика «Формулы-1». Ее «проблема» как раз в том, чтобы удержать вес. В то время как Мел, стараясь похудеть, курит как паровоз и жует резинку, Джульетта может тоннами поглощать калории, оставаясь при этом стройной как статуэтка. Даже не верится, чтобы Анастасия сказала такое.

— Ну, по крайней мере, мне так послышалось, — мурлычет Мел.

Некоторым людям просто не суждено стать «крутыми», и мы с Паффом Дэдди[16] — как раз из их числа. У него — вечный перебор с ювелирными изделиями (одно из правил моей мамы гласит: «либо браслеты, либо кольца — и ни в коем случае ничего тяжелого вокруг шеи»), а я чересчур преклоняюсь перед авторитетностью и властью. Как говорит Тони, я единственный человек, кто называет копов «полицейскими». Я из числа девушек, которые живут, подчиняясь правилам, а не нарушая их. Все остальные умудряются как-то ходить по краю, но если я когда-нибудь попробую последовать их примеру, то обязательно упаду. Вот поэтому-то я еще ни разу не пробовала наркотики. Мне всегда казалось, что, пока все остальные будут ловить кайф, у меня обязательно случится какой-нибудь тромб. Вот почему последние двенадцать часов явились для меня полной неожиданностью. Я попробовала кокаин.

С помощью клубной карточки «Теско» Крис выложил порошок аккуратной белой дорожкой, — и мой рот онемел, и на вкус это было как ушная сера, и я давилась и давилась и давилась, и потом был мощный прилив крови, и я вцепилась в раковину, и все мое тело превратилось в один сплошной «бум-бум-бум», в теплую пульсирующую энергию, и я смотрела на себя в зеркало в ванной и была смертельно бледной, но сильной, и хохотала над темными кругами под глазами, потому что я была великолепной храброй красивой — девушкой в окошке из цветного стекла, — впервые в жизни я ничего не боялась и мне не было равных на всей земле и это меня возбуждало.

А второй неожиданностью оказалось то, что «Никогда не разговаривайте с незнакомцами», оказывается, очень верное правило, даже для двадцатишестилетних. И не потому, что так учил меня папа, а потому, что сегодня утром, в 8:25, когда я валялась в постели, пытаясь прийти в себя после ночного кошмара, в котором меня переезжает грузовик, мой мозг прорезал пронзительный телефонный звонок.

— Натали?! — резко сказал голос в трубке.

— Мэтт! — шепотом ответила я. — Что случилось?

Было слышно, как он набирает полные легкие воздуха.

— Жду тебя на работе, — сказал он. — Немедленно.

Холодный плевок ужаса сполз по моему позвоночнику. Я прохрипела:

— Зачем?

В трубке послышались короткие гудки.

— Мне придется ехать на работу раньше, — сказала я Крису, только что вышедшему из душа: его волосы блестели и лоснились как тюленья шкура. Я старалась не замечать, что баночка моего любимого розового геля для укладки «Э’Спа» вычерпана больше чем наполовину.

«А ведь надо-то всего лишь каплю», — подумала я. Мужики не привыкли себе ни в чем отказывать; увидев то, что им хочется, они немедленно хапают это, не задумываясь ни на секунду.

— Хорошо, принцесса. Я позвоню, — ответил Крис.

— Ох. Ладно, — сказала я, в ужасе обозревая беспорядок вокруг (обычно здесь царит девственная чистота, но Крис, как магнит, буквально притягивает к себе грязь). — Когда будешь уходить, закрой, пожалуйста, замок на два оборота — запасной ключ на верхнем крючке в кухне. И потом брось его в щель для газет, хорошо? Что-то я неважно себя чувствую, — добавила я. — Кажется, мое тело объявило забастовку.

На самом же деле чувство вины буквально захлестывало меня своими тошнотворными зелеными волнами, но мне не хотелось демонстрировать слабость.

Крис ухмыльнулся.

— Обычное дело после кокса.

«Первый и последний раз, — вертелось в моей голове, пока я подползала к офису. — Я просто не гожусь для этого. Я умираю от жажды. Я на грани колласпа. В смысле, коллапса. Из мозгов будто высосали всю жидкость». Но уже в следующий момент передо мной возникло взбешенное лицо Мэтта, — и красные глаза Падди, съежившегося под столом, — и боль моментально испарилась, уступив место жуткому страху.

— Читай, — властно приказал Мэтт, швыряя мне сегодняшний номер «Рекорд».

Я посмотрела в текст, теша себя напрасной надеждой, что все это какая-то шутка. Перед программой телепередач была напечатана статья о Джульетте, приме-балерине «Балетной компании БЛ»: о том, как она — «по словам представительницы компании, стремительно набирает килограммы». Дальше шла фраза, слово в слово повторяющая то, что я выболтала вчера вечером любопытному незнакомцу: «Дело не в танце, с танцем все в порядке. А есть поменьше ты не пробовала?» Я даже пошатнулась, увидев такое. Рядом с именем автора статьи — Джонти Хоффман — была фотография: мужчина на ней выглядел худее, моложе и гораздо симпатичнее, чем тот, с которым я познакомилась на вечеринке у Энди.

— На себя посмотри, — пробормотала я под нос.

— За это утро, а еще не было восьми, мне звонили четыре раза. Хочешь узнать, кто? — говорит Мэтт. Покорно киваю. — Худрук, директор по связям с общественностью, Джульетта и репортер из «Гардиан». Мы по уши в дерьме! О чем ты думала? Это так на тебя не похоже.

Мэтт трет глаза, а мы с Падди пялимся в пол. Мой обезвоженный мозг воспален так, что вот-вот взорвется. Жую кончики волос. Что со мной происходит? Я же никогда не делаю ошибок. По крайней мере, не на работе. Никогда. Мэтт всегда ставил меня в пример, характеризуя как «вполне приемлемый вариант педантичного профессионализма». Правда, не в последнее время.

Шепчу:

— Как ты догадался, что это я?

— По описанию источника информации: «пожевывающей кончики волос от волнения». Кто же еще это мог быть?

Тяжело опускаюсь на стул. Мысли взбиваются в яичницу-болтунью: «Энди, сволочь такая, как ты мог приглашать бульварного писаку на свою отстойную гулянку, не предупредив меня; а Мел — почему я вообще ей поверила, почему не держала язык за зубами, и вообще: почему я всегда влезаю в то, что меня не касается; неужели я — меня аж передергивает — пиарщица до мозга костей?» Спрашиваю:

– «Балетная полиция» уже знает, что это я?

Мэтт бросает на меня сердитый взгляд.

— Мне удалось убедить их, что статья сфабрикована от начала до конца. Тебе очень повезло, что наш президент и исполнительный директор газеты вместе учились в Оксфорде.

Что можно расшифровать как: «А ну! подать сюда этого сраного гомика». Улыбаюсь от мысли о том, как наложивший в штаны Джонти давится газетным листом со своей же статьей.

— Спасибо, Мэтт, — говорю я. — Если хочешь, я сейчас же начну готовить опровержение.

— Да, хочу.

Всю оставшуюся часть утра я работаю, высунув язык, как собака, — в то время как единственный (а может, я себе льщу?) из присутствующих в офисе, кто имеет право на это определение, добрых четыре часа проводит, развалившись на полу с громким храпом. Не слезаю с телефона до тех пор, пока «Санди таймс» не дают свое согласие на «Один день из жизни Джульетты Петит», а поездка «Телеграф» в Италию — уже забронированная на четверг — не подтверждается на 95 %.

— Я иду обедать, — объявляет Мэтт в десять минут второго.

Падди награждает меня холодным взглядом, в котором читается: «Ну что, кто из нас останется в будке?»

Поджав губы, печально киваю головой. Мозг больше не воспален — наоборот, он съежился до размеров грецкого ореха и теперь, побрякивая, перекатывается внутри черепа, отчего ужасно болит голова. Чувствую себя вялой и апатичной, но сидеть на одном месте тоже не могу. Надо сходить в тренажерный зал. Встаю и тут же спотыкаюсь о свою спортивную сумку. Обычно я просто бегаю, но сегодня мне необходимо хорошенько отвлечься. Позаниматься в полную силу. Выскакиваю из здания и перехожу через дорогу. Вот и мой спортзал (маленький, функциональный; сюда ходят в основном голубые; и, хотя Мэтт и говорит, что его сюда «можно затащить лишь в виде трупа», мне здесь нравится: на меня здесь так же не обращают внимания, как Господь — на адресованные ему просьбы маленьких детишек).

Спустя пятьдесят минут сумасшедших подскоков я, согнувшись в три погибели, сижу на скамейке в раздевалке: с меня в три ручья льется пот, я едва дышу, а все лицо покрылось алыми пятнами. Теперь-то я знаю точно: балет — это не мое.

— Хотите воды? — раздается чей-то голос: из разряда тех сиплых, прокуренных голосов, от которых в голову сразу же лезут мысли о ларингите.

Поднимаю глаза и вижу перед собой соблазнительно стройную женщину: она смотрит на меня сверху вниз, улыбаясь и хмуря брови одновременно.

— Жутко. А то у меня уже ноги не идут.

С трудом перевожу дыхание. Она протягивает мне бутылку с водой, и я осушаю ее в два глотка.

— А вы даже не вспотели. Как вам это удается? — хнычу я, кивая на ее талию. Сил приподнять голову выше у меня просто нет.

— Я просто не так напряженно занималась, как вы, — отвечает она. Подкупающая ложь. Интересно, почему женщины так любят пробуждать в других зависть, но скорее умрут, чем признаются в этом?

Улыбаюсь. Я еще раньше обратила на нее внимание в зале. Безусловно, мужики не сводят с нее глаз, но и женщины косятся. А когда такое случается, вы понимаете, что добились, чего хотели.

— Нет, просто вы в гораздо лучшей форме, — каркающим голосом отвечаю я.

— Ну, так и должно быть. Я же тренер — работаю здесь. Слышали про систему Пилатеса?[17] Это, конечно, не аэробика, но тем не менее вещь очень интенсивная.

— О! — восклицаю я. — Я знаю, что такое этот пилатес. Я работаю в «Балетной компании», и у нас многие балерины этим занимаются. Например, Джульетта Петит, — вы, наверное, слышали о ней, — она только об этом и говорит. Сама-то я не пробовала, хотя уверена, что это, э-э, здорово. Да, кстати, я — Натали.

— Привет. А я — Алекс. Я тебя здесь довольно часто вижу.

Что ж, такое внимание к моей скромной персоне приятно, и я предлагаю:

— Хочешь чашечку кофе? В смысле, с меня причитается.

Она смотрит на часы.

— Десять минут у меня есть. Почему бы и нет?

Мы быстро идем в душ и переодеваемся: я — в темно-синий топ крупной вязки и длинную юбку, она — в новенький тренировочный костюм, и направляемся в ближайший соковый бар. Узнаю, что Алекс раньше была адвокатом, сейчас живет в Шепердз-Буш и недавно развелась.

— Да тебе же на вид лет двенадцать! — восклицаю я прежде, чем соображаю, что мое замечание можно расценить как грубую лесть.

Видя мое озабоченное лицо, она хохочет. Смех у нее живой, искренний, словно у именинника, только что получившего подарок.

— Мне пора, — говорит она, морща нос. — У меня встреча вполтретьего.

С шумом поднимаюсь из-за стола.

— Спасибо за воду, — говорю я застенчиво. — Может, увидимся на занятиях, на следующей неделе. Если доживу.

Алекс широко улыбается и, направляясь к выходу, кричит:

— Еще как доживешь!

Улыбаюсь ей вслед: я немного смущена, но мне так хорошо в тепле закатных лучей ее присутствия. От нее исходит какое-то свечение, напомнившее мне о Бабс. Будто маленький ребенок, я так радуюсь новому знакомству, что забываю о том, что сегодня я в немилости, и рассказываю обо всем Мэтту.

— И ты, — говорит он, — конечно, тут же выболтала своей новой закадычной подружке о том, что Падди набрал четыре фунта в силу своего пристрастия к печенью для бассетов с арахисовым маслом?

Я заливаюсь краской, но делаю для себя вывод: раз он перешел на шутки по поводу моей непростительной ошибки, значит, я наполовину прощена. Подобное умозаключение плюс распирающее самодовольство от недавней физической тренировки приводит меня в такое замечательное расположение духа, что я решаю позвонить Бабс.

— Прости, что отрываю тебя от работы, — бормочу я, — но нам вчера так и не удалось поговорить. А мне столько всего нужно тебе рассказать! И, конечно, — добавляю поспешно, вспомнив о перепадах настроения, свойственных ей в последнее время, — мне не терпится услышать твои новости. Тебе уже сделали видеокассету со свадьбы?

— Кассета сейчас у моих родителей, — говорит она. — Я собиралась съездить за ней вечером. Сай, бедняжка, опять задерживается на работе. Может, мне заехать к тебе по дороге назад?

— О! — отвечаю я. (Мне не хотелось бы уезжать из дома на случай, если Крис вдруг позвонит, но, с другой стороны, Бабс вряд ли останется у меня надолго: последнее время мы вообще почти не видимся.) — Разумеется. Ты ведь заканчиваешь в шесть, да? Может, потом сразу ко мне?

— Ну, скорее всего, у своих я пробуду где-то до половины седьмого, так что к тебе доберусь примерно без четверти семь. Кассета на целых полтора часа, но нам ведь совершенно не обязательно смотреть целиком, правда?

Изображаю бурный восторг:

— Отлично, договорились, буду ждать!

Кладу трубку и строю гримасу. Скажите-ка, «на целых полтора часа»! Разумеется, это свадьба Бабс, но я-то знаю по опыту, что все свадебные видео абсолютно одинаковы: бесконечная тягомотина: какие-то люди слоняются туда-сюда, давят друг другу ноги во время танцулек, череда взрослых дядек с их бессюжетными историями и бородатыми анекдотами. Правда, тут будут итальянцы, — хоть какое-то разнообразие. И конечно же Крис.

Домой еду на такси. Чувствую себя как прогоревший лист бумаги: малейшее прикосновение — и я осыплюсь пеплом. Так что сегодня я никак не могу доверить себя общественному транспорту. Мне ужасно приятно, — хотя и удивительно, — что Крис все-таки запер замок на два оборота, как я его и просила. Ищу ключ, но на коврике его нет. Перевожу взгляд на афганский ковер, — и тут у меня перехватывает дыхание. Он — он — он пропылесосил! Несусь в гостиную и, все еще не веря своим глазам, провожу пальцем по каминной полке. Ни пылиночки! «Невероятно, — шепчу я, — просто невероятно».

Заскакиваю в спальню. Безукоризненно. В восхищении трясу головой: исчез даже использованный презерватив, который он бросил на пол вчера ночью. Знаю по опыту, что понятие «уборка» у большинства мужчин вызывает серьезные затруднения; и даже когда они вдруг удосуживаются прибрать за собой, то делают это с такой рассеянной небрежностью, что у вас порой возникает чувство, что, только будь вы Робертом Де Ниро или Мохаммедом Али, они, возможно, отвлеклись бы на вас. И если все только что увиденное мной не доказательство страстной влюбленности Криса, то я тогда вообще ничего не понимаю. Заскакиваю в сияющую кухню и обнаруживаю на столе записку. Надо же, у него почерк точь-в-точь как у…

Моей мамы.

Если ты год встречаешься с парнем, а он все не делает тебе предложение, — бросай его к чертовой матери. Он попусту убивает твое время. Когда мне было двенадцать, мама твердила об этом почти каждый божий день (не понимая, что девчонки, которым еще нет двадцати одного, встречаются с парнями как раз для того, чтобы попусту убивать время). Однако теперь, когда мне уже двадцать шесть, и я стремительно приближаюсь к сорока, мамина настойчивость заметно поутихла. То есть, когда в воскресенье, за утренним кофе в кондитерской «Луи», в Суисс-Коттедже я выкладываю как на духу сокрушительную новость о нас с Солом, на ее лице читается такой испуг и смятение, что пожилая официантка немедленно подскакивает к столу: узнать, все ли в порядке с маминым миндальным круассаном.

— И… и кто же… — Даже моя мама, обладающая социальной деликатностью сучки в период течки, не может заставить себя закончить вопрос, который прояснил бы тайну использованного презерватива.

Мы молча крошим пищу по своим тарелкам и внутренне умираем миллионом разных смертей. (Хотя то, что лежало в моей тарелке, раскрошить было не так-то просто: не спрашивая моего мнения, мама заказала для меня огромное, сочное датское пирожное — кричаще яркую сладость, от которой я, возможно, пришла бы в восторг, будь мне, скажем, лет пять с половиной.)

— И кто же — что? — бормочет Тони, набивший рот яблочным пирогом.

На нем солнечные очки «Катлер & Кросс», не переодетая со вчерашнего вечера дорогая рубашка и стильные «Ливайсы». «Сумасшедшая ночка в „Метро“, — громко оповестил он нас по прибытии, — с Ноэлем Галлахером[19]», — бахвальство, понапрасну растраченное на посетителей кондитерской, которые, возможно, и впечатлились бы, проведя Тони сумасшедшую ночку, скажем, в «Блумс» и, скажем, с Фрэнком Синатрой.

— Дело в том, что мы с Солом друг другу не подходим, — говорю я извиняющимся тоном. — Сейчас у меня новый и очень хороший парень.

Если бы мама истолковала слово «новый» не как «очередной», а как «современный», т. е. тот, кто «сам гладит одежду, посещает групповые занятия у психолога и не стесняется в открытую обсуждать свои чувства», меня бы это вполне устроило. Но, к сожалению, не похоже, чтобы ее мозг переработал мою информацию столь глубоко и тщательно.

Мама вздрагивает.

— Ты совершенно о себе не думаешь, — вздыхает она. — Я уже не знаю, что с тобой делать. Ты только посмотри на себя! Ну и видок!

Этот трюк мне хорошо известен. Когда мама не согласна со мной, она притворяется, будто ничего не слышала. А вместо ответа начинает цепляться ко мне по поводу и без повода. И лишь потом, когда обида выкипит и мое чувство собственного достоинства сравняется с нулем, мама неожиданно набрасывается на мое первоначальное заявление, разбивая его в пух и прах. Думаю, схожий метод применяют к заложникам террористы.

Тони приподнимает свои темные очки. С волнением ловлю его взгляд: вчера Крис сказал, что я одеваюсь, точно какая-нибудь библиотекарша, и потащил меня в магазин, где убедил приобрести желтую футболку с тигром на груди и широченную серую юбку из плащовки.

— Да-а-а, — произносит Тони одобрительно. — А видок, кстати, что надо.

Благодарно улыбаюсь брату. Наши совместные воскресные завтраки в кондитерской раз в месяц — всегда тяжелое испытание, но они стали семейной традицией. Что в общем-то одно и то же. Зато у мамы появилась возможность выяснять про нас все, не вламываясь в наши дома.

— Итак, кто же он? — спрашивает она сухо.

Тони лихо свистит и щелчком пальцев подзывает официантку: заказать еще горячего шоколада.

— Его зовут Крис, — отвечаю я кротко, как ягненок. — Крис Помрой. Он был у Бабс на свадьбе.

— Что?! — восклицает мама. — Не тот ли, кого назвали в честь пуделя?

Плотно стискиваю зубы. Да она готова раскритиковать даже радугу за то, что та кривая, и, хотя я уже привыкла, на сей раз меня это страшно раздражает.

— Он старый друг Саймона. И работает в музыкальном бизнесе, — добавляю я, намеренно повышая голос, так как внимание Тони начинает куда-то уплывать.

— Да? — оживляется Тони. — И чем он там занимается?

Отхлебнув кофе, я говорю:

— Он сидел за нашим столом, помнишь?

Тони отрицательно трясет головой.

— Так чем он там занимается?

— Было бы здорово, если б вы двое познакомились поближе. Он… менеджер группы. Называется, э-э, — неожиданно для себя оскопляю их: — «Монстры».

Тони фыркает.

— Впервые слышу.

Моя левая рука инстинктивно тянется к волосам.

— Я на днях рассказывала ему о тебе, — говорю я, — и он… очень впечатлился…

— Группа, естественно, без контракта, так?

— Да. Но мне кажется, вы друг другу понравитесь. Он такой увлеченный, и его парни тоже, мы были вместе вчера вечером, они выступали в «Красном глазе»…

— Приплатили, чтоб их впустили?

— Э-э, я не знаю, но было очень здорово, правда, и Крис сказал, что публика реагировала даже лучше, чем когда они играли в…

— Понятно. И на кого они похожи?

— Крис говорит, у них «своеобразный» стиль: что-то вроде «неоромантического рока», смесь «Айрон Мейден» и «Шпандау Балет» плюс энергия «Ярости против маш…»

Я замолкаю, сообразив, что меня никто не слушает. Все это время хранившая гробовое молчание, мама переводит взгляд на дверь, на которую точно зачарованный уставился Тони. В дверях, в черной шубе до пят, застыло видение: крошечная эскимоска с гладкими, темными волосами и огромными голубыми глазами. Едва уловимый налет беспокойства омрачает ее кукольное личико.

— Мел! — кричу я, вскакивая из-за стола. — Молодец, что приехала! Ты даже рано.

— Ты ее знаешь? — шепотом спрашивает Тони.

— Это одна из наших ведущих танцовщиц, сегодня у нее интервью с «Сан», с фотосъемками, а я в роли полиции нравов, мы договорились встретиться в спортзале через… час… Мел! С такси все было нормально? Водитель знал, куда ехать? Я его подробно проинструктировала, прекрасно, садись к нам, заказать тебе что-нибудь? Познакомься: это моя мама, мой брат Тони, а это Мелиссандра Притчард, звезда нашей «Балетной компании».

Мел здоровается с мамой за руку и хлопает ресницами в сторону Тони. Реши она вдруг сменить профессию, могла бы хлопать ресницами за сборную Англии.

— Очень приятно, — говорит мой братец, глядя на Мел с благоговением, какое он обычно приберегает для дорогих автомобилей.

— Привет. — Мел склоняет свою кукольную головку так низко, что ее изящный подбородок практически утопает в воротнике.

Оглядевшись по сторонам, Тони замечает свободный стул с выцветшей позолотой, к которому в этот момент прихрамывающей походкой направляется какая-то старушка, вскакивает, перехватывает добычу и триумфально преподносит Мел. Все так же, не говоря ни слова, мама наблюдает за тем, как я поднимаюсь из-за стола, иду за другим стулом и предлагаю его старушке, остановившейся, чтобы немного отдышаться, тяжело опираясь на свою палочку.

— Простите, пожалуйста, — говорю я, морщась. — Мой брат вас не заметил.

Возвращаюсь к столу как раз в тот момент, когда Тони спрашивает:

— А шпагат вы делать умеете?

Смотрю на Мел. Улыбнувшись, та отвечает:

— Конечно!

Тони, чьи знания о балете на этом исчерпываются, в восхищении поджимает губы.

Мел снова улыбается и шепелявит:

— Это шамое меньшее, что я могу!

Мой брат прищуривает глаза и хрипит:

— Мне кажется, вы самая талантливая девушка на свете!

Дрожа от восторга, Мел громко вскрикивает:

— О, вы правда так думаете?!

Перевожу взгляд на маму. Выражение ее лица — изящно скрываемая борьба радости и боли — напомнило мне о тех временах, когда четырнадцатилетний Тони с гордостью похвалялся, как «по-легкому» заработал себе на стереосистему. (Все каникулы он гонялся с фотоаппаратом за машинами скорой помощи, пожарными и полицейскими, а потом продавал снимки нашей местной газете.)

— Это, должно быть, так чудесно, моя дорогая, — наконец говорит мама. — Танцевать в красивом платье перед всеми этими людьми, с обожанием глядящими на тебя.

Мел удостаивает ее улыбкой, полной сожаления. А взгляд ее продолжает искриться в сторону Тони.

— О, да, — отвечает она. — Только к этому быстро привыкаешь. Хотя нашим зрителям много и не надо: они начинают сходить с ума от самого элементарнейшего танца, лишь бы было ярко плюс оборот-другой для порядка. Самое лучшее — это выступать перед теми, чье мнение может что-то значить.

Мама кисло улыбается: максимум ватт на 20.

— Вы вот вся такая тонкая, такая воздушная, — говорит она, — практически прозрачная. Вы вообще едите?

Если бы я только могла осмелиться, я дала бы ей хорошего пинка под столом (и не по лодыжке, нет, я серьезно, пнула бы ее изо всех сил прямо по косточке: что она вообще себе позволяет?). Мел вся трепещет, будто заработала комплимент от самого Всевышнего, и говорит:

— Мое тело — это мой рабочий инструмент. Я должна быть легкой, чтобы меня легко было поднимать. И я должна постоянно упражняться.

— По-моему, вы выглядите сногсшибательно, — восклицает Тони, перебивая маму, которая начинает бормотать себе под нос что-то про «кожу да кости».

— Я думаю, нам пора, Мел, — встреваю я. — Мы же не хотим опоздать, правда?

Целую на прощание маму и Тони, и — к маминому удивлению и изумлению Тони — Мел проделывает то же самое, поочередно обвивая их шеи своими ручками-спичками и повторяя нараспев:

— Было очень приятно познакомиться, надеюсь, еще увидимся, вы просто обязаны прийти на мой спектакль!

Мама вытирает губы салфеткой и тихо ворчит:

— Очень любезно с вашей стороны.

— Вы только скажите, когда, дорогая, — и Тони, сложив пальцы в подобие пистолета, посылает в Мел воображаемый выстрел.

— Это у него такой дружеский жест, — объясняю я по дороге к моей машине.

Мел сияет.

— Я знаю, я видела по телевизору, так делают гости на ток-шоу, не могу поверить, что у тебя такой брат, он такой симпатичный! Интересно, как он целуется… Ой, Натали, даже не верится, что я такое сказала! Я такая испорченная! А чем он занимается?

Рассказываю. Мел реагирует так, что я начинаю бояться, что по ошибке сказала, будто он исполнительный директор Королевского балета.

— Ты непременно должна привести его к нам в студию, — говорит она тоном, скорее напоминающим приказ, чем приглашение, — а потом мы все вместе могли бы куда-нибудь сходить. — Я смотрю на Мел, не понимая, шутит она или говорит серьезно. — Хотя твоей маме, скорее всего, будет ужасно скучно, — добавляет она, любуясь своим отражением в автомобильном зеркальце.

— Ладно, — говорю я и жму на газ. — План такой. Сначала едем в спортзал — тестироваться на выносливость. Там тебе проверят пульс, гибкость и все такое, сравнят с показателями регбиста, думаю, это не займет много времени, журналист будет наблюдать и делать пометки, а фотограф — все снимать. Спортивный костюм не забыла? Помнишь, я дважды напоминала тебе по телефону? Затем едем в студию, — у меня в багажнике лебединая пачка, колготки и пуанты, — там тебя подкрасят и сделают прическу. Думаю, будет весело.

Смотрю на Мел, которая все это время энергично кивает головой.

Набираю полные легкие воздуха и очень осторожно добавляю:

— И вот еще что. С гримершей можешь болтать о чем угодно, это нормально, но, если она или журналист начнут задавать наводящие вопросы на тему еды, просто отвечай, что на завтрак у тебя обычно мюсли и фрукты, на обед — сэндвич и банан, в промежутках ты иногда позволяешь себе легкий перекус, — йогурт там или что-то вроде того, — а ужинаешь ты рыбой, или макаронами, или печеным картофелем с сыром плюс шоколад и, мм, много-много воды. А такая стройная ты потому, что каждый день упражняешься по пять-шесть часов, сжигая по 600 калорий в час. Не знаю, слышала ли ты что-нибудь о статейке в «Рекорде», — шум-то был тот еще, — но мы ни в коем случае не должны допустить, чтобы в прессе появилось хоть что-то, что бросило бы тень на звезд нашей «Балетной компании».

Лицо Мел искривляет гримаса. Она говорит:

— Да в меня столько еды в принципе не влезет!

Я остаюсь непреклонной:

— В настоящий момент ты лицо компании, и наш худрук обязательно прочтет статью. Если он узнает, что ты ничего не ешь, как думаешь: предложит он тебе главную роль?

Мел переваривает мои слова и говорит:

— Думаю, предложит!

Я выношу суровый приговор:

— А я думаю: нет. Особенно после фиаско с Джульеттой.

Мел смиренно кивает. А затем говорит шепотом:

— Бедная Джульетта! Теперь все считают, что она толстая!

— И, кстати, ничего не говори о Джульетте, — добавляю я. — Сегодня речь не о ней, а о тебе. Сегодня твой шанс блеснуть, и мы не должны позволить ей затмить тебя, правда?

Подумав немного, Мел отвечает:

— Да.

Облегченно вздыхаю (Маккиавелли в сравнении со мной — жалкий, бестактный болван) и прикуриваю две сигареты: для себя и Мел. Хотя, будь моя воля, я выкурила бы обе, причем сразу.

Сегодня утром я проснулась в ужасе от самой себя. Идиотка! Дура психованная! Пожалуйста, забудьте все, что я вчера наговорила. Похоже, совсем потеряла контроль над гормонами. Зато теперь они снова в норме, и я звоню маме: падаю в ноги, вымаливая прощение за то, что заставила ее поволноваться. Победитель милостив, особенно когда я сообщаю, что Мел, кажется, без ума от Тони.

— Я позвоню ему сразу же, как доберусь до работы, — добавляю я.

— Он на совещании, — отрезает его секретарша: неизменный ответ, когда бы ты ни позвонил. — К одиннадцати должен освободиться.

В двенадцать, так и не дождавшись звонка, набираю номер сама. Зная, что от фразы «передайте, что звонит его сестра» пользы будет ровно столько же, сколько от картонного ледореза, прошу секретаршу передать, что «звонит его сестра по поводу балерины». Не проходит и пяти секунд, как Тони снимает трубку.

— Йо, — говорит он.

— Привет, — начинаю я весело, но моментально перехожу на формальный тон, сообразив, что Тони на громкой связи. — Слушай, я по поводу Мел. Э-э, нас еще кто-нибудь слышит? У нее вечерние спектакли сегодня и в четверг, а в субботу — дневной. Я тут подумала: можно пригласить Криса и вместе посмотреть ее выступление. Балет называется «Коппелия» — очень миленькое шоу; ну, знаешь, когда селяне танцуют вокруг телег с сеном, и все такое; и вы бы с Крисом заодно познакомились; а потом можно взять Мел и вместе пойти послушать «Монстров»: они сейчас как раз тоже выступают…

— Киска, — говорит Тони. — Идея нормальная, но в эти два дня я точно никак. Работы по горло. Можешь прислать все, что сейчас говорила, по факсу?

— Превосходная мысль, — отвечаю я. Но, поскольку сарказмом я блещу редко, да и Тони в этом плане все равно непробиваем, он просто грохочет в ответ:

— Ладно, давай, пока, — и отключается.

На следующее утро, в 7:30 мама приветствует меня по мобильнику словами:

— Сочные «болоньезе» с мятой.

— Чего? — отвечаю я.

— Узнать, как прошел вчерашний вечер!

— А, извини. — Зеваю и усиленно моргаю, заставляя себя проснуться. — Концерт был довольно громкий. Уши до сих пор заложены.

Мама тут же советует хорошенько их проспринцевать.

— А ты, вообще, где, дорогуша? Я звонила тебе домой, но никто не ответил.

— Я… мм, у Криса.

Деликатное молчание.

— Значит, Сол так и не проявился. А как у Тони с той девушкой? Забавная она все-таки, маленькая такая: все равно, что здороваться за руку с разреженным воздухом.

— Все очень хорошо, — говорю я, ухмыляясь. — Очень хорошо. — Бросаю взгляд на спящего Криса и прикрываю трубку рукой. — Они с Мел, похоже, увлечены друг другом. А вот с Крисом получилось как-то неловко: ребята из его группы ужасно расстроились и даже пригрозили разойтись, так как не получили одобрения «Эй энд Ар».

Мама презрительно фыркает.

— А, ну да, от этих дождешься, — говорит она. — Эти свое мнение каждую неделю меняют. Передай ему, чтоб не принимал близко к сердцу. Один удачный сейшн — и эта братия повалит валом. А что у них за стиль? Фанк-металл? Спид? Трэш?

— Крис называет это «ромо-металл», — отвечаю я.

— Что-то новенькое, — говорит мама с ноткой сарказма в голосе. — Они что — долбят и оттягивают?

— Мама, это довольно личный вопрос, в смысле…

— Ты все-таки смешная девочка, Натали! Что у них за саунд? Там есть гитарные соло в стиле Ван Халлена?

— Конечно, э-э, нет.

— А что за усилители они используют?

— Господи, откуда же мне зн…

— Если это металл, дорогая, то им следует использовать «маршаллы», нельзя брать старье вроде «Вокс Эй-Си 30», у них кошмарный «фидбэк».

Я мрачно ухмыляюсь Ленину — то есть копии гравюры Энди Уорхолла на стене спальни Криса — и думаю о том, не чересчур ли глубоко мама погрузилась в карьеру своего сыночка. Казалось бы, мне-то что, но неделю назад она спросила у меня, что такое пируэт: «Это что, куколка такая деревянная?».

— А как у тебя с «Весонаблюдателями»? — пытаюсь я сменить тему.

— Нормально, спасибо, дорогая. Перед взвешиванием я сняла свой шифоновый шарфик. — Она ненадолго замолкает, а затем добавляет: — Хотя надо сказать, теперь все совсем не так, как раньше. В былые времена, стоило тебе сбросить вес, — и тут же начинался звон во все колокола. Потом громко объявляли, сколько ты сбросила, и все вокруг принимались хлопать в ладоши. Но сейчас все по-другому. И в колокола больше никто не звонит.

— И… э-э… у тебя… как дела? — осторожно справляюсь я.

— Неплохо. За прошлую неделю сбросила полтора фунта. Но зато в позапрошлую — фунт набрала. Один — туда, один — сюда. Один — один. Тони говорит: это все равно, что слушать по радио результаты футбольного турнира. — Ее высокий, звонкий смех звучит неискренне. И мой — тоже, когда я присоединяюсь к ней.

— Ну, и ладно, — говорю я. — Как пришло, так и ушло.

— Пришло гораздо легче.

— Ты уже разговаривала с Тони?

— Послушай, Натали, не могу же я звонить ему в такую рань! Он наверняка еще спит!

После такого заявления моя склонность к продолжению сей милой беседы тает на глазах. Я выключаю мобильник. Затем забираюсь обратно в постель, пытаясь вновь погрузиться в сон, но мне мешает нос Криса, издающий свистящие трели. Как будто делишь ложе с колли. Будь на его месте Сол, я заставила бы его замолчать, защемив ему ноздри, но, как и все задиры, в душе я ужасная трусиха. (Крис терпеть не может, когда его будят, и с удовольствием растянет свое мстительно дурное настроение на все следующие двадцать четыре часа.)

Украдкой приподнимаюсь. Из доступного чтива в наличии только стопка журналов «Керранг»,[22] словарь рифм и две книги — «Цитатник Мао Цзэдуна» и «Как написать хитовую песню».Перекатываюсь на живот и ловлю свое отражение в зеркальной спинке антикварной кровати. Зеркало сплошь заляпано отпечатками женских пальцев, а мои волосы — жирные и грязные. Что ж. Может, хорошая ванна заставит меня проснуться? Осторожно переступаю через валяющиеся на полу рубашки, медленно прокрадываюсь в ванную и потихоньку поворачиваю краны в стиле «арт-деко». Чтобы приглушить шум бьющей струи, подкладываю губку.

Опускаюсь во чрево чугунного монстра, выжимаю на волосы каплю шампуня «Аведа» (у Криса тут парфюмерии больше, чем у царицы Савской) и начинаю втирать. Затем смываю пену прямо в ванной: душем не пользуюсь, чтобы, не дай бог, не разбудить своего господина. Затычку тоже не вынимаю — все по той же причине. И лишь начав отжимать волосы в полотенце, я вдруг замечаю ЭТО. Застываю на месте, а рука словно прилипает к полотенцу. Не веря своим глазам, вглядываюсь в поверхность воды. Горло словно сдавливает клещами. Склоняюсь над мыльной водой до тех пор, пока до носа не остается каких-то несколько дюймов. Кровь пульсирует в голове паническими толчками. Что ЭТО?!

Десятки, нет, сотни светлых волосков плавают в воде, словно трупики. Мои волосы. Еще какое-то мгновение я не могу отвести взгляд, но зрелище до того неприличное, что я рывком выдергиваю затычку. Затем медленно поднимаю руку к голове и осторожно тяну. Пять волосков. Тяну еще. Семь волосков. Еще. Четыре волоска. Еще. Восемь волосков. Восемь. Мое сердце топочет в ритм «Маников», и я ощущаю себя героиней фильма ужасов, вдруг ставшего явью. О боже, только бы это был сон! Вот только не сон это, нет, потому что, когда это настоящий сон, ты не думаешь: «О боже, только бы это был сон». Крутанувшись волчком, поворачиваюсь к огромному зеркалу, щелкаю выключателем и принимаюсь изучать свой череп. Белая кожа между прядями, болезненно-молочно-белая кожа…

— Чем это ты там занимаешься? Вшей, что ли, ищешь? — раздается голос Криса: раздраженный серый призрак в дверном проеме.

— Я лысею… у меня вылезают волосы!

Крис хрюкает:

— Не сходи с ума. Женщины не лысеют.

— Посмотри сам! — истерически визжу я и тяну себя за волосы. Три волосины послушно отделяются от головы и остаются у меня в руке.

— Естественно, они будут вылезать, если ты будешь их тянуть, — говорит он. — Не тяни — и все дела.

— Посмотри в ванну! — умоляю я. Крис неохотно идет к ванне: так, будто она где-то очень-очень далеко.

— Бррр. Да ты линяешь, принцесса.

Я начинаю нервно крутить волосы — о боже, может быть, в этом все дело?! — и тут же останавливаюсь.

— Возможно, это из-за стресса, — добавляет Крис. — Тебе надо взять больничный.

Больничный?! Я никогда не беру больничные! Я — Работник Месяца, причем каждого. (Ну, если бы «Балетная компания» была «Макдоналдсом», точно была бы.) Я такими вещами не занимаюсь, хотя… По-прежнему не отводя глаз от ванны, начинаю рассуждать: «А почему бы и нет? У меня вылезают волосы; Бабс утверждает, что я не могу сказать „нет“; я вся вымотанная после концерта, — точнее сказать, после того, как до четырех утра прикалывалась над Крисом, скакавшим вверх-вниз, словно игрушка „йо-йо“, — и к тому же мне действительно не хочется тащиться на работу». Очень осторожно высушиваю волосы здоровенным феном из нержавейки, ревущим как реактивная турбина и трансформирующим меня в Бонни Тайлер. В 8:45 я наговариваю сообщение на голосовую почту Мэтта.

— Мэтт, мне очень жаль, но, похоже, я серьезно заболела, — шепчу я в трубку. Крис сидит рядом: слушает, кивает. — У меня ужасная мигрень, и тошнит, я осталась у мамы, она за мной ухаживает.

Тут Крис подает знак «стоп», прерывая мой монолог.

— Принцесса. Чересчур много информации: выдаешь себя с головой.

В ужасе смотрю на него.

— Но ведь я же специально это сказала. Чтоб он не звонил мне домой, и чтоб не вызвать подозрений, когда там никто не ответит, — тихонько пищу я.

Крис смеется.

— Беру свои слова обратно. Ты просто профи, — говорит он, взъерошивая мою новую прическу:

«Династия» встречается с «Ночью страха».

Едва справляюсь с желанием вывернуться из-под его руки.

— Ты действительно думаешь, что это из-за стресса? — спрашиваю я, касаясь своих волос, — едва-едва и очень мягко, — и тут же отдергивая руку, будто это какая-нибудь ледяная скульптура.

— Конечно, блин, из-за чего же еще? — отвечает Крис. — Не думай об этом, а то будет еще хуже.

Я улыбаюсь. В этих своих трусах-«боксерах» он выглядит таким худеньким: совсем мальчишка. Мне отчаянно хочется поверить ему. Но из головы никак не выходит картина: сотни волосинок, кружащися в водовороте слива, и каждая из них — предвестник ужасной погибели. Мне нельзя волноваться. Если я буду волноваться, они начнут вываливаться пучками, и я облысею, не пройдет и месяца. Нужно переключиться на что-то другое. Измеряю Криса взглядом:

— Итак, чем сегодня займемся?

Мне хочется, чтобы он снова увлек меня в постель и сделал мне хорошо. Разумеется, после того, как почистит зубы.

Беда в том, что сегодня Крис, похоже, не в том настроении: после вчерашней-то ночи, когда у него просто сорвало башню. Сегодня — и теперь мне это точно известно — день регресса: одно сплошное раздражение. Лично я вчера обошлась без этого. Все, с кокаином покончено: с того самого момента, когда я чихнула, пустив на ветер сотню фунтов за одну секунду. И еще: из-за того, что мне очень-очень хотелось, я точно знала, что делать этого не следует. (Для себя я уже давно решила: просто я очень быстро ко всему привыкаю. У меня нет аллергии на злаки или арахис; мне просто нужно что-то, чтобы почувствовать себя как-нибудь по-особенному.) Крис хватает меня за руку.

— Знаешь-ка, — говорит он, — я думаю раздобыть нам запас на выходные.

Внутри у меня все опускается, но я решаю не обижать Криса отказом. И спустя пару тоскливых часов у него в руках оказывается пластиковый пакетик с нашим развлечением на сегодня.

Здорово, конечно, почувствовать себя маленьким чертенком в компании с плохим мальчиком, в то время как все остальные усердно пашут на работе. Но что меня потрясло, так это то, какое, оказывается, это нудное дело — покупка наркотиков. Пришлось тащиться аж в Уимблдон, где в крошечном одноквартирном домике обосновался Крисов снабженец (белый, из среднего класса), а потом не меньше десятка лет выслушивать его идиотские шуточки насчет причесок и парикмахерских. Сказать по правде, я ожидала чего-то более грязного и смертельно опасного.

— Только после вас, — говорит Крис. И добавляет, заметив мои колебания: — Кокаин — наркотик чистый и безопасный!

Я продолжаю колебаться. Тони говорит, что только законченные придурки умирают от наркотиков, но, зная о том, как мне обычно везет в таких делах, мое второе «я» немедленно ощетинивается, кричит «оо-оо-оо!» и цепляется ногтями за землю.

Крис шепчет:

— Похоже, ты из тех правильных девочек, для которых порошок бывает только от кашля, да?

Меня буквально вынуждают втянуть в себя дорожку.

— Оттягивает, правда? — хихикаю я, и мы падаем в кровать: молодые и влюбленные в свои раздваивающиеся личности.

Когда звонит мобильник Криса, тот как раз занят совершенно не подходящим для этого делом.

— Ал… ле! — отвечает он грубо.

— Это тебя, — говорит Крис осуждающе. Я округляю глаза, резко сжимаю ноги и, поймав брошенную мне наживку, мурлычу:

— Хеллоу!

— Миллер, какого хрена ты вытворяешь? — говорит голос на другом конце линии.

Мое чудесное настроение улетучивается в момент. Сглатываю слюну: на вкус горько.

— Как, как ты… — Не могу закончить фразу.

— Твоя мама мне звонила.

Втягиваю носом и прижимаю кисть руки к ноздре. Не хочу, чтобы кокаин попал в трубку.

— Понятно, — говорю я. — Но этот номер. Откуда…

— Из твоего. «Ролодекса».[23] Просто ты чересчур организованная, Натали. Правда, только когда это касается лично тебя, — добавляет Мэтт.

— Мне действительно очень жаль, что так получилось, — шепчу я. И мне действительно жаль. Жаль, что меня вычислили. Спасибо тебе, мамочка.

— Ты уже видела сегодняшнюю «Сан»?

— Еще нет, — бормочу я.

— Мм, а стоило бы! Потому что именно сегодня, к вящей радости десятка миллионов читателей, они тиснули ту самую статейку про здоровье, что ты устроила для Мел; вкупе с экспертным заключением врача-тире-диетолога о том, что содержание жиров в ее теле чрезвычайно низкое. Мол, он не желает ставить поспешный диагноз, но тем не менее: низкое содержание жиров в организме симптоматично для пациентов, страдающих ГРЕБАНОЙ АНОРЕКСИЕЙ НА ФОНЕ НЕВРОЗА! — орет он мне в самое ухо.

Образно говоря, я грохаюсь в обморок, не сходя с места. На самом же деле издаю протяжное и абсолютно бесполезное:

— Ооооооооооо!

— Ты что там, кокаин нюхаешь? — добавляет он вдруг.

У меня делается виноватый вид. Это все равно, что прятать под свитером попугая, который все время орет «Арррааа!», а ты упорно стоишь на своем: «Нет, что вы, это была я». Извинения расталкивают друг друга локтями у меня в голове, но сваливаются в одну кучу прежде, чем мозг успевает конвертировать их в речь.

— Господи, Натали, — вздыхает Мэтт. — Не делай этого. — Голос у него мягкий, как теплое масло, и я уже готова разреветься. — Ты облажалась.

Сгибаю ноги и натягиваю одеяло до самого подбородка. Мэтт делает паузу, а затем, когда я так и продолжаю молчать, добавляет:

— Бог его знает. Иногда я сам смотрю на Мел и думаю: вот женщина, которая пишет самое длинное на свете письмо самоубийцы. Одно дело, об этом знаем мы, компания в курсе маленькой проблемы Мел, бедное дитя живет с этой проблемой уже давно, мы пытались помочь ей, но она не меняется, ей самой это нравится, это ее собственный путь к совершенству. Но если об этом узнаёт весь мир — это уже плохо. Я знаю, вы с ней теперь подруги, но это — твоя работа. Ты могла бы выбрать любую другую танцовщицу. По сравнению с Мел большинство из них — жирные пингвины. Мне очень жаль, Нэт. На этот раз я не смогу тебя защитить. «Балетная полиция» в бешенстве, и, должен тебе сказать, ничем хорошим это не пахнет.

Мое сердце начинает качать ужас.

— Что… что ты имеешь в виду?

Он вздыхает.

— Нэт, ты же прекрасно знаешь нынешнюю обстановку: они только и ждут удобного повода для сокращения персонала. Но послушай. Я не думаю, чтобы они стали принимать скоропалительные решения, и, если поездка с «Телеграф» пройдет успешно, будь уверена: я сделаю все, чтобы лавры достались тебе. Все от меня зависящее… — я быстро скрещиваю пальцы на удачу. Если б у меня были длинные, мягкие, бархатистые уши, а изо рта воняло, как из сточной канавы, я легко смогла бы очаровать Мэтта, — … но, Нэт, с другой стороны, я должен делать только то, что приносит пользу компании.

— Я знаю, — шепчу я.

Страх заполняет меня целиком, и все же крошечный лучик надежды еще брезжит где-то в груди. Насколько мне известно, я отлично все организовала с поездкой в Италию. Билеты на самолет заказаны; Мэтт с Джульеттой вылетают в Верону в среду вечером; фотограф с визажистом — днем; номера в гостинице забронированы; съемки согласованы с местными властями и начнутся ранним утром в четверг; таким образом, у «Телеграф» будет достаточно времени отшлепать снимки нашей Джульетты, позирующей на балконе Джульетты настоящей. И они успеют тиснуть их в свой пятничный номер — в День святого Валентина и нашей премьеры «Ромео и Джульетты».

— …не брала, так что сейчас самое время.

— Прошу прощения?

— Нэт! Ну-ка, соберись! Я сказал, что в этом году ты еще отпуск не брала, и предлагаю тебе взять несколько дней. Исчезни, затаись — заодно порядок в голове наведешь. Договорились? Жду тебя на работе в среду к обеду.

Тупо гляжу на мобильник, безмолвная и оцепеневшая, и только сердце в груди отстукивает «боп-боп-боп».

В спальню вваливается Крис в халате стриптизера. Или, скорее, боксера, но, если честно, сейчас это больше похоже на халат стриптизера.

— Можно я возьму свой мобильник? — говорит он. — Ты провисела на нем целую вечность. — Тут он вглядывается в мои полные слез глаза и добавляет: — В чем дело? Надеюсь, тебя не переполняют чувства ко мне, а?

Скрежещу зубами. Чувства к нему?! Еще вчера ночью ты был просто бесчувственный чурбан с пустой кастрюлей вместо головы!

— Не волнуйся. С чувствами — это не ко мне. А разве ты не собираешься спросить, что все-таки произошло?

— Нет, но уверен: ты сама мне все расскажешь.

Стараюсь быть краткой, то есть держаться в рамках диапазона его внимания. Крис трет лицо-так, будто хочет стереть его совсем.

— Он нарочно все преувеличивает. Просто злится, что ты взяла больничный. Знаешь, куколка, ты обломала весь кайф. Кайф обломан — из-за тебя.

У меня нет никакого желания вступать с ним в споры, так что я просто говорю, что мне ужасно жаль, после чего Крис слегка теплеет и предлагает вызвать мне такси. Кроме того, он нежно-нежно говорит, что брать больничные — это мой долг, и вообще, если каждый из нас будет брать свое, всем остальным будет только легче. Меня это ничуть не утешает и не убеждает.

Час спустя, — до смерти утомив таксиста причитаниями, — вваливаюсь к себе в квартиру. Не знаю, чья тут вина, — моя или кокаина, — но я чувствую себя трупом. Нависаю над телефоном, уставившись на него, словно вампир в искушении заказать пиццу с чесноком. А чего я, собственно, боюсь? Хватаю трубку и давлю на кнопку ускоренного набора.

— Эй! — радостно приветствует меня Бабс, похоже, забывшая о нашем недавнем споре. — Я тут как раз подстригала газон.

— Мне очень жаль, — отвечаю я (последнее время «очень жаль» стало моим автоответом на любой вопрос).

Мысленно рисую картинку: Бабс подстригает квадратик травы размером с кухонную салфетку, в то время как соседи в ужасе наблюдают за этими упражнениями, удивляясь, почему это она не может, как все нормальные люди, нанять консультанта по садоводству. Уже, было, открываю рот, собираясь завести скулеж про работу, как Бабс вдруг добавляет:

— Я сама собиралась тебе звонить. У тебя появился поклонник.

— Неужели?! — взвизгиваю я. Тщеславие слоновьей ступней раздавливает все мои животрепещущие проблемы. — И кто же это?

— Робби! — восклицает она. — Он без ума от тебя. Такой славный парень. Он…

— Он же плешивый, — говорю я лицемерно, поскольку я тоже теперь плешивая. — К тому же я встречаюсь с Крисом.

— А-а, с этим, — отвечает Бабс, намеренно окуная коротенькую, невинную фразу в гадкие помои скрытого смысла. — С тем, кому плевать на этикет и кто не дарит свадебных подарков?

— Ты не должна принимать это на свой счет, Бабс, — говорю я, отчаянно стараясь быть милой и любезной. — Крис… э-э… Крис просто не считает свадебные подарки обязательными. Он не очень-то верит в знаки и символы.

Ответная реакция Бабс наводит на мысль об оскорбленном религиозном фанатике. И где-то посреди вспышки ее раздражения до меня доходит, что «знаки и символы» были не самым удачным примером.

Я понимаю, — и для меня это большой удар, — что не хочу говорить с ней о работе: больше не чувствую, что понимание с ее стороны гарантировано. Не хочется мне выкладывать Бабс и мои интимные подробности. Подумать только: а мне-то казалось, что наши с ней отношения всегда были простыми. Но теперь я стала чувствовать себя с ней ужасно неловко, словно пришелец, пытающийся имитировать человеческое существо. И, чтобы хоть немного успокоить ее, говорю:

— Хотя, знаешь, ты права. Робби — приятный парень.

— Послушай, позвони ему, сходите куда-нибудь, выпейте по рюмочке, просто так, ничего серьезного.

Я давно заметила, что замужние подруги неизменно и, естественно, из самых лучших побуждений стараются подыскать пару своим непристроенным товаркам, — вот только их великодушие и благородство крайне редко распространяется на поиск парней, которые выше ростом и более сексуальны на вид, чем их собственные мужья. Вообще-то я намеревалась призвать к перемирию, но вызвала лишь обиду. Молча записываю номер телефона Робби и обещаю позвонить ему.

Что меня всегда поражало, так это сколько в мире людей, которые делают ставки и выигрывают, рискуют и побеждают, в то время как я, — человек, который с момента своего рождения только и делал, что неукоснительно придерживался правил, — попадаю в беду, как только делаю шаг в сторону. Как же мне быть? Последние шестнадцать лет Бабс тащила меня через все, — неважно, через что. Когда нас бросил отец, — и пусть даже я не очень-то расстраивалась по этому поводу, — Бабс целый год делила со мной школьную парту (Франни тогда тщетно пыталась раздуть семейную ссору между своими родителями). С Бабс мне ни разу не пришлось следить за собой. Она вселяла в меня уверенность. И вот теперь, когда ее увели, я разваливаюсь на куски.

Нет, это не так. Я не разваливаюсь на куски, у меня все хорошо. И чтобы это доказать, схожу-ка я в спортзал. Или, может, лучше в бассейн? Не плавала уже тыщу лет, а ведь я обожаю плавать. Рядом с Хендоном есть бассейн, не хуже олимпийского, и, когда я жила в родительском доме, то каждое воскресенье проплывала по сотне раз туда и сюда, после чего пешком возвращалась домой и валилась спать. Я очень выносливая девушка. «Ты же с самого начала знала, что это будет спортзал», — думаю я, входя в тесный холл. Даже если это означало, что придется тащиться в город. Не могу устоять перед искушением бегущей дорожкой. Бабс же, наоборот, предпочитает бегать вдоль обочин: бегущая дорожка дает ей ощущение «быстрого движения в никуда». А мне нравится.

— Знакомые все лица, — слышится сиплый голос.

Жму на красную кнопку «СТОП», и, повернувшись, вижу перед собой богиню в черно-белой лайкре.

— Привет, Алекс!

И все — иначе я тут же брошусь обниматься. Я без ума от приветливых, дружелюбных людей — ну, вы сами знаете, тех, что благодарно поднимают руку, когда вы останавливаете свой автомобиль перед «зеброй», давая им возможность перейти улицу; тех, что ловят ваш взгляд и понимающе улыбаются, когда какой-нибудь религиозный фанатик заводит свои нудные проповеди в вагоне метро; тех, что обязательно скажут: «Вы уронили пятерку, девушка», когда вы ее действительно уронили, — в общем, тех, что на фоне всеобщей враждебности дарят случайные мгновения счастья просто так, ничего не требуя взамен. Тех, кого, к сожалению, не так много.

— Ты прямо слиплась с этой машиной, — говорит она. — Думаю, моя миссия на сегодня — затащить тебя на наши занятия по пилатесу.

— О! Спасибо. Я польщена. — Только через мой труп. Неаэробика. Фу! Черта с два ей удастся завлечь меня на своего пилатеса. Бессмысленная потеря моего драгоценного эндорфинного времени!

Четыре минуты спустя я уже лежу на голубеньком половичке, знакомясь со своими поясничными мышцами. Не уверена, что мне это нравится. В плане потоотделения — почти совсем ничего, и к тому же в зале сплошь жирные тетки, одна из которых все время пердит как тромбон, пытаясь дотянуться до пальцев ног. Едва не прокусываю губу, стараясь сдержать смех. Хотя упражнения с виду кажутся легкими, но не тут-то было. Даже простая команда, вроде: «Теперь садимся на седалищную кость, спину держим прямо, ноги вытянуты перед собой. Держим голову. Выше! Еще выше! Еще прямее! Работаем мышцами спины и живота», на поверку оказывается мучительнейшей из пыток. Растяжка — это сплошь страдание и скучища, и я прихожу к выводу, что поступаю очень благоразумно, лишь делая вид, что работаю. Следующий маневр требует сесть на пол, упершись кончиками пальцев в согнутые колени, — «пальцы ног не должны касаться пола!», — втянуть живот и, сгруппировавшись, перекатиться на спину, наподобие мячика, после чего — вернуться в сидячее положение, используя «трансверсус абдоминис», что, как я полагаю, является не чем иным, как пижонским термином для мышц живота. Мне удается — опять же хитростью.

Алекс недовольно качает головой и ухмыляется.

— Ты используешь ноги для толчка, Натали. Забудь про ноги. Представь, что их у тебя нет!

Ненавижу, когда у меня не получается быть идеальной ученицей с самого начала. А тут еще эти нудные напоминания о том, что дышать надо «правильно». Знаете, я всю свою жизнь дышала так, как мне удобно, и почему-то до сих пор не задохнулась. Чего еще вам от меня надо, а? В какой-то момент вдруг ловлю себя на том, что чувствую какое-то опасное спокойствие, из-за чего начинаю переживать, что работаю недостаточно упорно. Добавляю темпа в упражнение на низ спины, и Алекс тут же приказывает: не увлекаться! Цитирую: «Не надо убивать себя — это только кажется, что пилатес не требует особых усилий. На самом деле это не так, — на самом деле все очень серьезно: по чуть-чуть, но как можно дольше».

Я не верю ей, но, когда занятие заканчивается, чувствую себя изнуренной. Должно быть, от скуки.

— Это было здорово! — говорю я Алекс. — Мне понравилось!

— Слава богу, — а то я переживала, что совершила смертный грех: стащила тебя с беговой дорожки. Мне правда очень приятно. Послушай, — она смотрит на часы, — у тебя найдется время для чашечки кофе?

Наблюдаю, как Алекс пьет горячий шоколад, заедая пирожным с карамелью и изюмом. Улыбаясь, она говорит:

— На Новый год дала себе зарок включать шоколад в каждое блюдо. А ты?

— О господи. У меня этих зароков не меньше миллиона! Больше заниматься спортом, меньше есть всякой дряни, пить больше воды, тратить меньше денег, быть аккуратнее, — мм, уверена, там была еще целая куча всего, но я уже все позабыла. Кажется, они у меня где-то даже записаны.

Алекс улыбается.

— Моя сестра Луиза точно такая же, как ты, Натали. Дала себе обещание отказаться от чипсов, клетчатки, алкоголя, сигарет и заниматься спортом по четыре раза в день. Четвертого января она позвонила мне и сказала, что нарушила все пять обязательств в один день. Сказать по правде, Натали, я была искренне удивлена, что она продержалась так долго.

Я хихикаю, но про себя думаю, что вряд ли найдешь двух таких не похожих друг на друга людей, как мы с ее Луизой. Говорю:

— Полагаю, все дело в самоконтроле.

Вместо того чтобы вставить свое мнение, Алекс ждет продолжения. Я вдруг начинаю чувствовать себя как-то неловко и выдавливаю:

— Мне правда понравилось. Просто досадно, что я не смогла правильно выполнить ту штуку с «перекати-полем».

Алекс взрывается смехом и легонько стискивает мне руку.

— Натали. Не надо быть такой строгой! Ты справилась просто блестяще. Ради бога, это же твое первое занятие. К тому же у нас нет такого понятия: «правильное выполнение упражнений». Главное — делать все так, чтобы твоему телу было хорошо. Именно поэтому мне пилатесовский метод нравится больше других. Надеюсь, ты придешь еще не раз. Думаю, мне удастся тебя убедить! Еще несколько занятий — и тебя палкой будет не выгнать.

«Очень сомневаюсь», — размышляю я, запихивая сухой и девственно чистый тренировочный костюм в стиральную машину у себя дома. Хотя Алекс — просто душка. Мне кажется, что мы знакомы гораздо дольше, чем на самом деле. Вот она-то бы точно посочувствовала, если б я рассказала ей, что меня отстранили от работы. Вот черт! Я же совсем забыла. Плюхаюсь на стул в кухне и убиваю время, дергая себя за волосы и наблюдая, как они падают на стол. В десять минут шестого раздается телефонный звонок.

— Как ты, дорогуша, я звонила тебе утром на работу, но у Мэттью создалось неверное впечатление, будто ты заболела и осталась у меня, и я так разволновалась, что тут же тебе перезвонила, но твой мобильник был отключен, и я весь день места себе не находила, какие планы на вечер? — Не дожидаясь ответа, мама добавляет: — Я приготовлю тебе ужин, может, заедешь где-нибудь в половине седьмого, раз уж ты все равно не на работе?

После встречи с Алекс я и в самом деле почувствовала себя относительно уравновешенной. Но теперь все куда-то улетучилось. По пути в Хендон меня ослепил солнечный зайчик, и я подпрыгнула от неожиданности, решив, что это вспышка полицейской камеры, и я попалась на превышении скорости.

— Немедленно возьми себя в руки, Натали! — рычу я. Потом заставляю себя подпевать «Пет Шоп Бойз» и пытаюсь убедить себя, что мое увольнение — пока лишь угроза, а не свершившийся факт.

Однако стоит мне поделиться этой мыслью с мамой, она немедленно принимается возражать.

— Ох, Натали! — пускает она слезы, пользуясь костяшками пальцев вместо платка и уставившись на меня так, будто клеймо «Голодающая и бездомная» уже проступило на моем челе. — Как же ты теперь? Тебе же не найти другую работу!

С этими ободряющими словами мама водружает передо мной тарелку с картофельным пюре и печенкой, размером с парусную шлюпку. Перед собой же ставит: бокал белого вина, пакетик с соленым арахисом и обезжиренный шоколадный мусс. (Ужин явно не из рецептов «Весонаблюдателей», но мама воображает себя экспертом по калориям, ошибочно полагая, что может обмануть систему.) Вдыхаю воздух через рот, чтобы избежать запаха печенки. «Ты что, мама, забыла, что это Тони у нас любитель печенки, а не я?» — беззвучно ору я про себя. Что же до меня, то меня тошнит от одной мысли о том, чтобы съесть куриную печенку. Да, собственно, любую печенку, не обязательно куриную, — я непривередлива.

— Мам, — говорю я успокаивающе, — меня еще никто никуда не выгоняет. Может, все и обойдется.

Мама закусывает губу, словно не может понять, чем же она так провинилась, что Господь послал ей такую тупую дочь. Потом выпаливает:

— Может. Но никогда не обходится!

— А вдруг на этот раз обойдется? — говорю я почти неслышно, поскольку не доверяю своему голосу.

Мама швыряет на стол салфетку.

— Я знала, что этот твой Крис Пудель до добра не доведет! Но уже слишком поздно: Сол ни за что не примет тебя обратно!

Думаю о Соле. Хочется пронзительно завизжать: «Да у него сиськи больше моих! А язык вообще как у муравьеда!»

Поскольку вслух я ничего не отвечаю, мама резко меняет позу под названием «бедная я, бедная», и в ее взгляде появляется осуждение.

— Я ничего не понимаю, Натали, — говорит она. — Ты ведь даже не объяснила, что же такого ты там натворила. Должно быть, действительно что-то ужасное, раз Мэттью так с тобой поступил!

Я не вполне уверена, что она имеет в виду: то ли что мое преступление и в самом деле настолько тяжелое; то ли жалеет бедняжку Мэтта из-за душевных страданий, которые ему пришлось пережить, сдавая меня «Балетной полиции». Мну в руках салфетку до тех пор, пока та не становится невидимой человеческому глазу. И мямлю в ответ:

— Я сделала несколько глупых ошибок.

— Каких ошибок? Должно быть, в высшей степени глупых, раз случилось такое!

Рассказываю о Мел и статье в «Сан».

Она хватает воздух ртом:

— Надеюсь, не та Мел, что с нашим Тони?

— Та самая. Что с нашим Тони.

Шейла Миллер хватает салфетку со стола и швыряет ее, уже во второй раз, прямо на шоколадный мусс, — признак того, как сильно она расстроена. Мама всегда считала ужасно дурной манерой оставлять что-либо в тарелке, а нарушителей правила неизменно упрекала: «Вас ваша мама вообще чему-нибудь в детстве учила?!»

Когда она снова заговаривает, ее голос превращается в тихий хрип. (Я называю такой голос «онкологическим».)

— Натали, как ты могла? Какое безрассудство, какое невиданное безрассудство. Не могу поверить, что ты можешь быть такой безрассудной. Какой стыд для Мел! И для…

Когда мама произносит «Тони» в миллиардный, по самым скромным оценкам, раз за последние шесть минут, я чувствую, как жгуче острая слеза прорезает мне грудь: так явственно, словно от тела отламывается кусок. И прежде чем я понимаю, что происходит, печенка с луком плюс картофельное пюре уже стекают по стене, а я ору так громко, что соседям совершенно незачем пользоваться стаканом для подслушивания.

— Ну, почему, почему всегда Тони? Меня сейчас стошнит! Тони — то! Тони — это! Такой, блин, весь распрекрасный, а я — всего лишь жалкая, презренная неудачница… — злюсь на себя за то, что, даже теряя самообладание, пользуюсь словами типа «презренная», — Так вот, мамуля, послушай теперь ты меня! Не такой уж он расчудесно-распрекрасный, этот твой Тони. Почему бы тебе ни спросить кое о чем у своего сокровища? Пусть-ка он расскажет о своей кровной, блин, дочери, существование, блин, которой он держит в тайне целых, блин, одиннадцать лет; вот-вот, пусть расскажет. Такой, блин, весь безупречный, подцепляет такую же безупречную, блин, женщину, а?! Сочную, сладкую такую девочку, в своей гребаной Австралии. Что может быть удобнее, а? Раз в год она посылает ему фото и не требует с него денег. А он зарывает в землю ошибки юности и живет своей безупречной жизнью сраного гедониста, ездит на авто, весь такой преуспевающий, такой…

— Натали, — прерывает меня мама очень тихим голосом.

Мои челюсти защелкиваются, словно пара кастаньет; реальность происходящего бьет с силой несущегося на полной скорости многотонного грузовика. Я в ужасе не могу отвести от мамы глаз. По комплекции маму можно сравнить с большим бочонком, но в этот момент она выглядит крошечным лилипутом в стране великанов: маленьким таким чурбанчиком перед мешаниной из пюре и лука, сползающей по стене.

— Положа руку на сердце, — продолжает она, все тем же ничего не выражающим тоном, — за всю свою жизнь мне ни разу не было за тебя стыдно. Но сегодня, сейчас, как это ни прискорбно, мне впервые стало стыдно за свою дочь.

Это как пожаловаться на боли в животе и услышать диагноз: беременна от инопланетянина. Когда испытываешь сильные спазмы, но даже представить себе не можешь, какая мерзость свирепствует у тебя внутри. Я не слышу себя, пока не прекращаю говорить, а потом не могу поверить, что из моего рта могла вылиться подобная грязь. Такое чувство, будто это не я, и что вот-вот разорвется пупок, и оттуда вылезет зеленая, когтистая клешня. Кто засунул туда это? Мама тоже не может поверить. Так мы и сидим, словно окаменевшие, настороженно глядя в глаза друг другу — две кошки, выбирающие момент для прыжка. (Будь у нас хвосты, они сейчас со свистом рассекали бы воздух.) Я не смею пошевелиться до тех пор, пока мама не опускает глаза на скатерть со словами:

— Наверное, надо убрать со стола.

Развернувшись, я убегаю.

Что же я наделала? А что я наделала? И, вообще, она сама виновата. Знает ведь, что я терпеть не могу печенку. Стою в потоке машин, а водитель сзади нетерпеливо сигналит: горит зеленый, а я не удосужилась разогнаться на желтый. Показываю ему палец, но тут же пугаюсь, что он сейчас выскочит из своего «ниссана» и бросится на меня с монтировкой наперевес. Кстати, оказал бы мне неплохую услугу: наверняка Тони не станет орать слишком громко, попади я в реанимацию. Такое чувство, будто проглотила вулкан. Вожусь с дверцей, склоняюсь над дорогой, и меня выворачивает. Покрываюсь испариной и вся дрожу. Что лучше: тяжелая травма головы или ярость брата? Естественно, повреждение мозга, — нечего и спорить.

Когда я вхожу в квартиру, телефон надрывается вовсю, и мне ужасно хочется сорвать его со стены. Вот сейчас инопланетяне были бы как раз кстати: рр-аз! и умчали бы меня в свой космос, — хоть какая-то польза. На ум приходит мысль: будь я Падди, мне все было бы до лампочки. Мое существование состояло бы сплошь из бесконечной дремоты, попердываний и сюсюканий окружающих. В грезах о сладкой жизни бассет-хаунда — аксессуары от Гуччи и без семьи с шести месяцев — подношу трубку к уху, словно револьвер.

— Принцесса, — слышится голос Криса.

Готовая разрыдаться от облегчения, хриплю:

— Привет.

Он шмыгает носом. А затем выстреливает очередью стаккато:

— Ты и я. В воскресенье. В три тридцать. У меня. Подъезжай.

Все равно что разговаривать с АК-47. Хотя в моем нынешнем положении как раз то, что нужно. Хочется рассказать ему все, но я не могу. Ему неинтересно. (Вот ведь дилемма: Крис привлекает меня как раз своей грубостью и необузданностью, но все же ужасно хочется, чтобы мои проблемы были ему небезразличны. Неужели эти желания-близнецы идут из моего мозга?) Крису все равно: стыдно моей маме за меня или нет. А моей маме за меня стыдно. О боже! Порой подозреваешь о чем-то таком, но — знать наверняка… Мерзкое чувство вернулось, тяжестью отозвавшись внутри. Она сама виновата. Тащусь в спальню и бревном лежу в кровати, пока вновь не раздается телефонный звонок. Все равно что ждать поезда, когда опаздываешь на работу.

— Алло? — мямлю я в трубку.

— Ах ты, глупая девчонка, — говорит мой брат. Слова, вроде, мягкие, но тон буквально пышет злостью. — До сих пор не верится, что ты это сделала.

Поначалу голос у Тони тихий, но постепенно громкость усиливается. Его недовольство — весьма краткое, если исключить мат, — заключается в том, что я все усложнила. Что правда — то правда. Жизнь Тони проста как детские книжки. Я же превратила ее в «Войну и мир».

И дело тут вовсе не в морали и нравственности (кажется, я уже говорила, что я ужасно старомодная и консервативная, но только, пожалуйста, не надо равнять меня с Энн Уиддекомб[24]). Я лично никогда не считала чем-то возмутительным, что у Тони есть дочь от мимолетной связи, поскольку женщина, с которой эта связь случилась, ужасно обрадовалась ребенку (а бегство Тони наверняка даже стало для нее своеобразной наградой). По шкале безответственности ему можно смело ставить два балла, — просто есть кое-кто и похуже. Франни утверждает, что видела, как один парень оплодотворил — точнее, она видела результат оплодотворения этим парнем — пятерых женщин в течение года. Отцовство моего брата не является какой-то постыдной тайной, несмотря на то, что могут сказать наши хендонские соседи.

Однако оно действительно представляет собой обстоятельство, которое мой брат всегда предпочитал игнорировать, поскольку участие семьи в этом случае весьма и весьма нежелательно. Одна из причин, благодаря которым мой брат добивается успехов в жизни, как раз и заключается в его граничащем с шизофренией умении делить свою жизнь на изолированные друг от друга отсеки. В противном случае возникает слишком много препятствий.

— Тони, мне очень, очень жаль, что так получилось, — шепчу я.

— Да знаешь ли ты, твою мать, что это означает? — орет он мне в самое ухо.

Молча киваю. И хотя Тони вроде как потакает нашей маме в ее одержимости каждым его шагом, на деле он так ни разу и не позволил ей копнуть чуть глубже поверхности. Щедро раздавая информационные закуски («Мам, ты только никому не говори, но Такой-то-и-сякой-то отказался садиться в Лутонском аэропорту, потому что, по его мнению, Лутон — это не рок-н-ролл»… «Мам, жаль, что ты не видела, как эта группа, помнишь, те, которым мы отказали с контрактом, арендовала двухэтажный автобус без крыши, устроила из него концертную площадку и барабанила под окнами „Черной Луны“ до тех пор, пока их не выперла оттуда дорожная полиция»), самые вкусные факты Тони оставляет для себя. Истинный маркетолог. Будто и впрямь собирается честно сказать все, что думает. А мама лишь скребет по твердой скорлупе личной жизни своего сыночка, словно крот, пытающийся вырыть нору в гранитной породе.

— И это, — кричит он, — лишь верхушка громадного, жирного айсберга по имени «бабушка», посягающего на наши жизни!

Точнее не скажешь. Молча киваю в трубку. Жирный айсберг-бабушка вошел в дрейф, и его гигантская, разрушительная махина плывет к нам, давя и круша любое препятствие, возникающее на пути. Тони никогда не хотел ничего такого. С тех пор, как наш отец сбежал в Лос-Анджелес, Тони превратился в самостоятельного, независимого человека. Да, он по-прежнему играет роль послушного, заботливого сына и брата, но дистанцию при этом сохраняет. Он никогда не спрашивал, не желаю ли я нюхнуть кокса. Несмотря на дружескую болтовню, Тони держится особняком. Таков его принцип. И о Келли с Тарой я узнала лишь потому, что он проболтался как-то на Рождество, напившись в сосиску.

Сказать по правде, мне ужасно хотелось бы с ними познакомиться. Тайное семейство Тони всегда вызывало у меня восхищение. Во-первых, я считаю, что иметь семью на стороне — уже само по себе очень эффектно. А во-вторых, мне кажется, мы быстро нашли бы общий язык. Келли — художница и, по-моему, классная девчонка, — рассудительная и в то же время веселая и забавная, а Тара, судя по всему, — та еще дурочка. В своем ежегодном письме № 5 Келли написала, что, когда вырастет, Тара хочет быть как Симпсоны. Тони рассказал мне об этом, будучи под коксом. Еще и хихикнул: «Прямо как ее папочка».

Он показывал мне фото, и я тогда подумала: как же это может быть, что ему не хочется встретиться с этим маленьким мышонком: с бронзовой кожей, длинными светлыми волосиками и ярко-голубыми глазками, цветом точь-в-точь как у ее отца? Моя племянница. Думая о Таре, я понимаю, что до тех пор, пока Тони не выложит все до единой подробности об этой паре, — включая любимый сорт хлопьев и девичью фамилию матери Келли, — наша мама от него не отстанет: будет кидаться на него, словно фурия на распродаже дамских сумочек в «Харродз».[25] И это всего лишь начало. Дни моего брата сочтены — и виновата в этом я.

— Она же перетащит их сюда, в Хендон! — орет он во всю глотку. — Моя гребаная душа станет достоянием общественности!

И хотя это вопиющая художественная вольность, — у Тони, насколько мне известно, души отродясь не было, — я понимаю, что он имеет в виду.

— Ты уверен? — Мой голос дрожит. — В смысле, променять пляжи Бонди на… Брент-Кросс и «Блокбастер-видео»… навряд ли они…

Тони переходит на визг:

— Да мама уже мчится сюда! А мне завтра с утра улетать в Нью-Йорк! Этому же конца не будет! Она достанет меня! Меня ждет не жизнь, а сплошная мыльная опера!

Боюсь, что здесь он отнюдь не перегибает палку. Изо всех сил стараюсь не заплакать, и мне это удается.

— Я тебе вот что скажу, — рычит он. — Тот придурок, с которым ты зависаешь, и его сраная группа, — они меньше, чем ничто! Другие приходят и уходят, а эти — ушли раньше, чем пришли! Так и передай ему от меня, родная: говно не отполируешь!

Он швыряет трубку с такой силой, что у меня едва не разрываются барабанные перепонки. Тяну себя за волосы. «Три волосинки», — думаю я совершенно бесстрастно. Хочу позвонить маме и все исправить, но не могу. В любом случае, она уже на пути к Тони: эдакое бедствие для остальных участников движения, в своем голубом «метро», движущемся со скоростью садовой тачки, прямая как жердь, нос в дюйме от ветрового стекла, кисти рук сжимают руль в положении «без десяти два». Обязательный макияж перед выходом из дома. Никто не красит губы так, как это делает моя мама. Нанеся первый слой, стирает его бумажной салфеткой и наносит помаду еще раз. Затем сует в рот палец и резко, с хлопком, выдергивает его. «Иначе, дорогуша, зубы будут красные, а это вульгарно», — объяснила она однажды. Представляю ее напудренное лицо, отмеченное годами забот и сериала «Она написала убийство», и мне становится стыдно. Мама не виновата. Ни в чем. Мое раздражение съеживается, на его место приходит приторно-тягучее чувство вины. Мама всегда хотела только самого лучшего, а я сделала ей больно. Вот только себе я сделала еще больнее. В каком-то приступе умопомешательства решила, что могу сбросить Тони с его пьедестала. Словно какая-нибудь ханжа из Викторианской эпохи, пыталась вызвать в маме неприязнь ужасными историями о бесчестии, позоре и незаконнорожденных младенцах! Но вместо этого лишь подлила масла в огонь эдиповой одержимости. А себя выставила мелочной склочницей и курицей безмозглой. Я — всеми позабытая крестная, пытающаяся разрушить брачные перспективы Спящей красавицы. Моей маме за меня стыдно.

Однако даже сильное чувство вины не может полностью смыть несправедливость всего произошедшего. Да, признаю, я сама накликала на себя беду, но одна мысль никак не выходит у меня из головы: пусть я в немилости, но почему это репутация Тони всегда безупречна? Разве это я сбила с толку обученную на поиск наркотиков собаку на рок-фестивале в Ридинге, специально положив на заднее сиденье своего черного «бимера» пакет с сырными булочками? И разве я избавилась от беременной девушки, словно от мешка с засохшей капустой, потому что она, видите ли, причиняет мне «неудобства»? Но маме, все равно, стыдно за меня.

Сижу дома, жду ее звонка. В одиннадцать звоню сама. Звоню еще раз в полночь. Ответа нет. Делаю вывод, что она «фильтрует» входящие звонки. Мысль сама по себе абсурдная. Мама боготворит телефоны. Их пронзительная трель означает, что кому-то — пусть даже какому-нибудь извращенцу, позвонившему наугад, узнать, какое на ком белье, — она понадобилась. Снова звоню в 7:30 утра, в субботу. Ответа нет. Кусаю губы. Существует три степени гнева: визгливый, с брызгами слюны и безмолвный. Безмолвный гнев — это передовой метод психологической пытки. Мне известно, что как-то на день рождения Тони подарил маме «Руководство по подготовке агентов КГБ». Но я не думала, что она и в самом деле прочтет его.

Звоню Тони на мобильник. Ответа нет. Я даже звоню Мел — ответа нет. Чувствую себя так, будто получила полсотни тычков в пузо. Втягиваю живот. Больно. Надавливаю на него. Ох! Наверное, что-нибудь психосоматическое. Да-а, впечатляет! Это серьезно. Но, полагаю, потерять работу и превратиться в изгоя — уже серьезно. Возможно, по той же самой причине, у меня еще и ноги ломит. Едва ими передвигаю. Игнорируя боль, весь выходной скачу по бегущей дорожке, словно какой-нибудь хомячок. До хруста в коленных чашечках. Это отвлекает меня от разных мыслей. В воскресенье утром вижу Алекс: она бодро проходит через зал, пока я обливаюсь по́том на тренажере. Заметив меня, она обхватывает голову ладонями, словно не верит своим глазам, но ко мне не подходит. Я рада. Чувствую себя так неуютно, будто это не я, а какой-нибудь робот, маскирующийся под меня. Не могу придать лицу нормальное выражение, а светская болтовня таит в себе опасность: до смерти боюсь, что меня заклинит, и я сболтну лишнее.

В воскресенье днем еду к Крису. Оказывается, у него на завтра, на 10 утра назначена встреча с одним из менеджеров в «Черной Луне», так что, мол, не хочу ли я забить на работу и поехать с ним. Крис не говорит, как ему это удалось, но, подозреваю, без обмана тут не обошлось.

— Крис, но это же просто замечательно!

Он широко улыбается.

— Да, я их сделал. — Пытаюсь изобразить улыбку, но ничего не выходит. — Что такое?

— Я… я просто немного удивлена, вот и все, — вздыхаю я.

Он страшно обижен моей реакцией, так что выкладываю ему всю правду: как я нечаянно вызвала гнев Тони, который поклялся отомстить, сославшись на «Монстров» (у меня все же хватило здравого смысла пропустить его замечания по поводу «полировки»). Крис смотрит на меня так, будто я только что проорала: «Майкл Болтон — самый лучший певец на свете!»

— Не волнуйся, — заикаюсь я. — Уверена, он говорил это несерьезно. Тони — человек незлопамятный.

Похоже, Крис в ярости: оказывается, во время спектакля мой брат сказал, что тот менеджер в «Черной Луне» «не такой, как все остальные», и Крис решил, что Тони тем самым предлагает ему устроить встречу. Все это плюс волшебные слова: «Мы выступали на разогреве у „Маников“» обеспечило Крису завтрашнее мероприятие. И что теперь? Что, если они случайно пересекутся в лифте и Тони наговорит про группу черт знает что?

— Послушай, — говорю я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Тони сейчас в Нью-Йорке; вероятно, пробудет там несколько дней; так что у тебя все получится. Я не думаю, что кто-нибудь из «черных лунатиков» был на концерте, так что все будет нормально.

Крис сердито хмурит брови.

— Не будет. Спасибо тебе.

И, хотя я и думаю: «Au contraire[26], все у тебя будет — и именно благодаря мне», ему ничего не говорю: просто соглашаюсь встретиться с ним завтра, в 9:45, в приемной «Черной Луны». От меня отреклась семья, меня изгнали с работы — чем еще-то заниматься?

— Он прилетает завтра днем, — говорит она так, словно оправдывается, словно спрашивает: «да что же я такого сделала?» Хотя сама прекрасно знает, — что. — Он остановится в отеле «Сент-Мартинз Лейн».

Ну, еще бы.

— Он приезжает по целому ряду причин.

Не верю.

— Я думала, ты обрадуешься.

Мой мозг — сплошной гуляш.

За всю свою жизнь я ни разу не отказала ни одному мужчине. Что такое? У вас, кажется, перехватило дыхание? Не сто́ит, дышите свободнее. И на этот раз, когда Робби, домчав меня до дома на своем мотороллере, предлагает проводить меня до квартиры, в воздухе повисает тяжелый дух ожидания, и я чувствую, что просто обязана хоть что-нибудь сказать. Мычу что-то про то, как чудесно прошел вечер; однако, если он ничего не имеет против, сегодня я очень устала и не смогу пригласить его зайти; хотя он, правда, мне очень нравится и все такое, но я встречаюсь с Крисом и… Робби поднимает руки в кожаных перчатках, шутливо давая понять, что сдается.

— Тпру, тпру, тпру! — говорит он. — Натали. Я ничего не хочу. Расслабься.

Продолжая улыбаться, он исчезает из виду, ввинчиваясь в холодный ночной воздух. Я смотрю ему вслед — мои щеки пылают. Мне кажется, большинству людей все же кое-чего хочется.

Мэтт передал в отдел кадров, чтобы меня не выпроваживали пинками. Что я уйду сама, по собственному желанию. Я не плачу. Да и с чего? Искоса поглядываю на Белинду, — та увлеченно читает «Дейли Экспресс», параллельно поглощая свой ранний ланч. Белинда столь восхитительно невосприимчива к эмоциональной температуре на работе, что я готова поклясться: одновременно с прививкой от краснухи и кори она привилась и от служебных отношений. Уже, было, собираюсь сделать объявление, но тут звонит Крис, такой трогательно невозмутимый.

— Ну что, виделась с этим парнем, с Робби? — хрипло интересуется он.

— Да, мы встречались, выпили по стаканчику, — отвечаю я, удивленная, что еще способна нормально разговаривать. — Он просто друг.

Крис ворчит:

— Все они так говорят, пока не принимаются лезть к тебе под юбку.

В зависимости от того, что стоит за этим бредовым предположением, — зависть или направленность на собственное «я», — мне следует либо закипеть от злости, либо почувствовать себя польщенной. Не могу принять решение, а потому шепчу в трубку новость о своем увольнении. В моих услугах больше не нуждаются. Я — зеленая ботва на верхушке морковки. Ну, и что? Закуриваю сигарету, подчеркивая тем самым полное пренебрежение к правилам. Эмфизема и безработица — таков отныне мой стиль жизни.

— Я хотела рассказать тебе, — я выбрасываю дым из ноздрей, словно дракон-тинейджер, — но мне казалось, мы не разговариваем.

Крис молчит. Затем отвечает:

— Прости. Я должен был позвонить раньше. Похоже, я снова тебя подвел, да? Какой же я все-таки урод!

Признание, трогательное в своей непосредственности, но я чувствую, что должна как-то возразить.

— Да, в общем-то, нет, — говорю я.

— Нет, подвел.

— Да нет же.

— Все равно, я урод, — настаивает Крис. — Я подвел тебя.

Попререкавшись из приличия еще немного, прихожу к заключению, что Крис настроен решительно и соглашаюсь, что он урод. Кладу трубку на место и вижу, что Белинда изумленно таращится на меня.

— Ты! Куришь! В офисе! Что происходит?!

Я в нерешительности. Вонь от ее ланча такая, что хоть нос зажимай. Вот уж по чему я точно скучать не буду! Белинда ест как законченная толстуха: цельное молоко, арахисовое масло, шоколадные батончики, чипсы, картофельные вафли, фруктовые пирожные, ватрушки, — и все равно остается оскорбительно худой. В примерочных универмагов ее не раз встречали в штыки. «Это все гены», — как-то за обедом объясняла она Мел, пока та, для виду возя вилкой по тарелке с пожухлым салатом, щипала потихоньку картошку «фри» с тарелки Белинды.

Не поднимая глаз от пола, я резко говорю:

— Меня сократили.

Вместо ответа — какое-то горловое бульканье, словно ее душат. Поднимаю глаза. Лицо у Белинды кирпично-красное, рот широко открыт, и оттуда чуть ли не вываливается дымящийся кусок печеной картошки. «Хо, хо, хо!» — резко выдыхает она, лихорадочно обмахиваясь рукой на манер веера.

— Горячо? — интересуюсь я.

Белинда безмолвно кивает, в глазах у нее слезы. Протягиваю ей стакан воды, и она жестами благодарит.

— Я ухожу сегодня. Сейчас. Так что, мм, с тобой было очень весело работать. Может, еще увидимся как-нибудь.

Белинда уставилась на меня.

— Прямо сейчас? И чем ты планируешь заняться?

— Еще не знаю.

— Тебе надо зарегистрироваться на бирже.

Сдерживаюсь, чтобы не взорваться (как это трогательно — узнать, что твои коллеги верят в тебя), и тихо говорю:

— Ага, моя мама была бы вне себя от счастья.

— Да, но тебе ведь нужно что-то есть, — продолжает Белинда, подтверждая тем самым свою настырность: талант, которым, к сожалению, в работе она пользуется весьма экономно.

— Жизнь на пособие или голодная смерть, — вздыхаю я мечтательно. — Даже не знаю, что ей больше понравится.

Аккуратно укладываю все свое хозяйство в картонную коробку. Белинда помогает мне дойти до парадного входа. Когда мы проходим мимо гардеробщицы, та начинает таращиться на нас. Белинда зло сверкает на нее взглядом и резко огрызается:

— А ты чего уставилась?

— Спасибо, Бел, — говорю я.

Она подмигивает:

— Береги себя, Нэт. Все равно это место не для тебя. Ты заслуживаешь большего. Не пропадай, ладно? Надо будет как-нибудь выпить вместе.

Обнимаю ее и плетусь со своей коробкой в спортзал. Вахтерша любезно соглашается присмотреть за моим барахлом, пока я занимаюсь. Удивительно, но я больше думаю о звонке Криса, чем о своем увольнении. Я ведь уверилась, что мы больше не увидимся, и уже готовилась принять мученичество. Но такая зигзагообразная неопределенность — это даже здорово. Мы с Крисом играем друг другом, и меня подобный расклад вполне устраивает. Я — часть его вечного выпендрежа. А он — мой побег из Алькатраца девочки-паиньки. Крис — олицетворение всего, что так ненавидит моя мама. Дикий, необузданный, безнравственный антипод Сола и брачных уз. Полная противоположность образу респектабельного, надежного мужа: всегда аккуратно подстриженного, в дорогом костюме с отливом и солидной должностью где-нибудь в Сити. Бабс его, конечно, недолюбливает, ну и ладно. Крис скорее сунет голову в петлю, чем остепенится. Своим гедонизмом он как бы поддразнивает ее. Словно покусывает за ляжку эту почтенную матрону с ее вечными нравоучениями.

Натягивая кроссовки, думаю, что раньше бы я ужасно расстроилась. Что?! Этот человек любит меня вовсе не за то, что я такая удивительная и замечательная?! Его любовь не настолько безумна, чтобы потратить часть денег из тех, что уходят на дурь, и преподнести мне кольцо со сверкающим бриллиантом?! Он не хочет схватить меня и прижать к груди, словно бесценную реликвию, вроде той, что касался сам Элвис?! Я просто очередная дурочка вроде Бейби Спайс?! Фу! Фу! Фу! Что со мной не так, что он не хочет удержать меня навсегда?! Да как он смеет?!

Нет, ничего такого я не чувствую. Нет никакой страсти. И любви тоже нет. По сути, меня просто используют. И мне это даже нравится. Крис неотразим потому, что ему на все плевать. Сола я презирала как раз за то, что была ему нужна. Буквально бесилась от этого. И чтобы доказать, что он все-таки мужчина, Солу пришлось дать мне отставку. Что до Бабс, то мне ее жаль. Мне кажется, она очень слабая. Нет, в рабочее время она, конечно, герой. Но в остальном Бабс полностью зависит от Саймона. Я же не завишу ни от кого. Я — современная женщина. Франни бы мной гордилась.

Саймон и Франни, мои главные соперники.

Терзаю бегущую дорожку, с ухмылкой вспоминая о том, как Франни впервые встретилась с Саймоном. Ей хватило одного взгляда на это откормленное самодовольство, чтобы сделать вывод: этот человек понятия не имеет, что такое настоящее страдание. Отсюда — ее подробный, в красках ответ на его чисто символический вопрос: «А кем вы работаете?».

— Конечно, Саймон, самое худшее при эпизиотомии[34] — это тупые ножницы. Ты делаешь местную анестезию, — всаживаешь иглу поглубже в мякоть, — а когда схватки достигают высшей точки, начинаешь резать. Они и без того испытывают такие адские боли, что больше ничего не чувствуют, — только слышат какой-то хруст внизу. Знаете, Саймон, это все равно, что резать корку бекона. Довольно толстую. В идеале разрез должен быть правильным, но все зависит от того, насколько острые у вас ножницы: порой приходится чавкнуть не раз и не два. Самое последнее дело, если пойдет разрыв, при разрыве третьей степени можно повредить прямую кишку…

Я упиваюсь воспоминанием о том, как высокое и стройное тело Саймона грохается об пол, а зажатая в руке бутылка прочерчивает в воздухе прощальную дугу пивных капелек. Как-то раз Франни решила попробовать ту же тактику на Тони, но вышел обратный рикошет. Он просто прервал ее сагу словами: «Брехня! Никакого болевого порога! Да я в жизни такого говна повидал, что тебе и не снилось!» Морщусь, вспоминая ярко-багровое лицо Франни, — но тут передо мной вдруг возникает знакомая фигура: упругая, загорелая талия с пупком, от которого может перехватить дыхание. Резким рывком возвращаю себя в настоящее.

— Ты несешься так, будто за тобой гонятся, — замечает Алекс.

Я останавливаюсь и отвечаю с улыбкой:

— Вот ты меня и застукала.

Она весело смеется. И хотя развеселить ее никогда не составляло большого труда, все же где-то даже приятно, что смеется она благодаря мне. Бабс — точно такая же: рядом с ней буквально сияешь от счастья. Не то что Крис или Тони, — эдакая парочка фараонов, чью скупую благосклонность можно заслужить лишь рабским трудом. Как-то я спросила своего брата, почему, знакомясь с людьми, он никогда не улыбается, и тот ответил: «А они еще пока ничего не сделали, чтобы угодить мне».

— Итак, что новенького?

— Вообще-то много чего. Меня… только что отпустили на все четыре стороны. — Глупо скалю зубы (еще бы мне не скалиться — говорю о себе, словно о каком-нибудь барсуке, которого выпустили на волю активисты из «Общества защиты животных»).

Алекс испуганно зажимает рот ладонью.

— Ты имеешь в виду «уволили»?

— Как раз сегодня. Велели собирать манатки и выметаться, — выпаливаю я.

Мне хорошо известно, что раскрытие столь интимных подробностей может вдребезги разбить непринужденность дружеской спортзальной болтовни, но ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, что рассказать кому-то о своем секрете — это как сделать вакцинацию: и вреда никакого, и вроде как гарантия, что не заболеешь от перенапряжения, держа все в себе.

— Ты шутишь! — говорит Алекс. — Что такого ты сделала? Если, конечно, ты не против, что я спрашиваю, — добавляет она поспешно.

Я рассказываю. У ф!

— И как ты себя чувствуешь? Ты в порядке?

В уме провожу беглый осмотр и прихожу к заключению, что мое душевное состояние без существенных повреждений.

— Все нормально. Правда.

Алекс недоверчиво качает головой.

— Мне не хочется делать поспешных выводов, — говорит она, — но по тебе не похоже, что все нормально. По-моему, тебе надо отдохнуть.

Моя улыбка такая вялая, что Алекс тут же добавляет:

— Я все-таки сделала поспешный вывод. Прости.

Сидя в такси, еще раз прокручиваю в голове наш диалог с Алекс. Меня очень беспокоит, что я, похоже, так и не смогла до конца разубедить ее. Она из разряда тех женщин, к которым меня непреодолимо тянет. «Баба с яйцами», как сказал бы Тони: наивысшая похвала, которой он способен удостоить девушку. Алекс очень напоминает мне Бабс: та же твердая оболочка, но мягкая сердцевина. Внимательная, но, в отличие от некоторых, не пушистая овечка, жалобно блеющая о благополучии всех и каждого в трогательной надежде, что хотя бы один из них вдруг повернется и воскликнет: «А кто же позаботится о тебе?»

Хмурю брови. Бабс так и не позвонила: узнать, как все прошло с Робби и с отцом. Мне необходимо увидеть ее, мне необходимо поговорить с ней по душам. Больше не с кем. Никто не сможет возместить потерю лучшей подруги.

Добравшись домой, звоню Тони.

— Он на совещании, — отвечает секретарша.

Звоню маме и сообщаю, что я — безработная.

— Боже мой! Что же ты теперь будешь делать? — спрашивает она. Голос ее дрожит.

Что я теперь буду делать? Что же я теперь буду делать? В самом деле, что мне теперь делать? Пронзительная мамина паника насквозь буравит мой череп. Все это время я отгоняла от себя правду, но теперь правда набросилась на меня, будто полчище клещей: кишащее, извивающееся, вгрызающееся в плоть. С шумом опускаюсь на пол прямо в прихожей, ловя воздух открытым ртом, пытаясь ухватиться за бледно-голубую стенку. О, Бабс, пожалуйста, помоги мне, пожалуйста, ты так нужна мне.

Бабс буквально врывается в дверь. Ее лоб напоминает какую-то причудливую карту беспокойства.

— Господи, Натали, как ты меня напугала! С тобой все в порядке? Ты только посмотри на себя!

Она прижимает меня к себе. Мне становится тепло и уютно, и я уплываю куда-то далеко-далеко, чувствуя себя под надежной защитой, словно компьютер под паролем. Закрываю глаза, и комната начинает качаться вверх-вниз. Я тону в буквальном смысле слова, — дальше опускаться просто некуда; чувствую себя такой бедной и несчастной; а тут еще откуда-то этот резкий, всхлипывающий звук, будто из сливной трубы, засасывающей в себя остатки воды. Не сразу, но до меня доходит, что источник звука — я сама.

Бабс усаживает меня на диван, ласково убирает волосы с моего лица. Затем куда-то исчезает, но тут же появляется вновь: в одной руке — большая кофейная кружка с водой, в другой — длинный кусок бумажного полотенца размером с избирательный бюллетень.

— Вот, возьми, — шепчет она, усаживаясь у меня в ногах.

— Неужели я так много наплакала? — всхлипываю я.

Смотрю в ее темные глаза и вижу в них доброту и нежность. От этого слезы льются еще сильнее. Прояви Бабс суровость, я оставила бы их при себе.

— Натали, — Бабс берет мою руку в ладони так, будто ее прикосновение способно сделать слова менее мучительными. — Нам надо поговорить.

Я медленно киваю головой, и комната снова покрывается рябью.

— Подожди, я открою окно, — добавляет она, ослабляя свой красный шарфик. — Здесь душно.

Она настежь распахивает окошко, а затем тяжело плюхается рядом, на обитый светлой замшей диван.

— Нэт, этот разговор назревал уже давно, и мне кажется, ты сама это знаешь.

Я сижу, уставившись на свои ноги в удобной и практичной обуви и не смею сказать ни слова.

— Нэт, я скажу тебе то, что лично я думаю обо всем этом. Я думаю, ты плачешь не оттого, что потеряла работу. И не оттого, что так получилось с Тони. И, — ее голос становится хриплым, — даже не оттого, что считаешь, будто я тебя бросила.

Я ежусь. Бабс так спокойно говорит о том, что в принципе невозможно выразить словами!

— Нэт, — тихим голосом продолжает она. — Все эти… эти твои кризисы — всего лишь закономерное следствие. Они не зерно твоей проблемы, они — ее плод. Твоя мама вытащила твоего папу из Лос-Анджелеса вовсе не для того, чтобы тот поплакал вместе с тобой над твоим увольнением. Она бы и сама прекрасно с этим справилась! Дело не в работе. Да, потерять работу — это действительно серьезно, но дело вовсе не в работе, дело — в тебе. И твои родители об этом знают. Ты и твоя работа — это не одно и то же. Именно это и беспокоит ее, то есть их. Их беспокоишь ты. Увольнение — это не проблема, это побочный продукт твоей проблемы.

Я напрягаю лицевые мышцы, пытаясь напустить на себя озадаченный вид. Слов я не нахожу. Господи, иногда так удобно быть блондинкой!

— Нэт, я знаю, тебе не хочется все это выслушивать. Я знаю, что твоя мама пыталась с тобой поговорить… и папа тоже. Я знаю, тебе очень тяжело, что я вот так просто взяла и разрушила наше «статус кво», но мне не за что просить у тебя прощения, и я не буду просить у тебя прощения. Я не могу отвечать за то, что ты чувствуешь, Натали…

Из меня вырывается какой-то придушенный писк, и Бабс ненадолго замолкает. Но поскольку больше ничего вразумительного из меня не выходит, она продолжает:

— Я знаю, ты пытаешься всем вокруг что-то доказать своим поведением, а кто не пытается? Но иногда, Нэт, да почти всегда, лучше просто взять — и высказать все в открытую. И пусть даже ты кого-то обидишь при этом. Но держа все эти ужасы в себе, ты делаешь только хуже, ты убиваешь себя.

Бабс крепко сжимает мою руку, словно крестьянин, сворачивающий шею цыпленку. Несколько раз моргает, сердито отгоняя слезы. Затем, очень медленно, поднимается с дивана.

— Пойдем-ка со мной, — говорит она, и я тащусь за ней, словно крыса за дудочником, в мою прохладно-белую ванную.

Подтолкнув меня к зеркалу, Бабс приказывает:

— Сними джемпер.

Смотрю на нее умоляюще, но она неумолима:

— Снимай!

Я вся дрожу, ватные ноги подкашиваются.

— Давай, Натали!

В ее голосе столько твердости, что я безмолвно повинуюсь. Тем же властным тоном она велит мне снять юбку, колготки, футболку с длинным рукавом, — пока я не остаюсь стоять перед лучшей подругой в одном нижнем белье.

— Господи, Нэт! — восклицает Бабс.

Ее бравада куда-то исчезла, голос дрожит. Мы всматриваемся в заляпанное зеркало, — маленький оазис грязи в безукоризненной пустыне моей ванной, — так, будто там все ответы, будто можно пройти сквозь зеркало, подобно Алисе, в совершенно иную жизнь. Что ж, в моем случае так оно и есть.

— Есть такая поговорка, — возвещает Бабс. — «Невозможно быть чересчур богатым или чересчур худым». С учетом моей жалкой зарплаты, насчет первого я еще могу согласиться. Но что касается второго… Женщина, вы только посмотрите на себя! От тебя же осталась одна тень.

Немного помедлив, словно для того, чтобы всецело завладеть моим вниманием, она выносит вердикт:

— Ты как раз можешь быть чересчур худой, Нэт.

Быть худой — моя цель. Быть худой — моя единственная цель. Но я не худая. А так хочется! Таращусь в мерзкое зеркало, из которого на меня глазеет противная толстуха, похожая на огромный раздувшийся шар.

— Я не худая, — возражаю я.

Бабс смотрит так, будто я только что призналась в пылкой любовной связи с Франни.

— Ты права, Нэт, — соглашается она голосом, полным сарказма, — ты не худая.

С подозрением смотрю ей в глаза.

— Ты — тощая, ты — скелет. Мне больно на тебя смотреть. На эти тазовые кости. На эти ключицы. На эти ребра. Они так выпирают сквозь кожу, что даже страшно: как бы они ее не прорвали. Я серьезно, Натали. Ты должна есть.

Я никому ничего не должна.

— Я ем.

— И что же ты ешь?

— Много чего. На завтрак — кофе и хлебцы с маслом, на обед — яблоко, изюм, орехи, на ужин — салат, творог и овощи, может, и еще что-то, — просто сейчас не вспомнить. Я ем очень много. И всегда наедаюсь.

Чувствую себя огромной, жирной, уродливой: не женщина, а какая-то мерзкая, неповоротливая свиноматка, прожорливая, красномордая тварь. Я чувствую, как раздуваюсь с каждым проглоченным куском пищи. Я наказана за то, что нарушила первую заповедь[35] — есть не больше маленькой птички, ибо не подобает женщине много жрать. От еды толстеют, и никто больше не обратит на тебя внимания. Я чувствую, как сглаживается острота моих скул, как засасывает их рыхлая, губчатая трясина из мяса и жира; как теплым салом раздаются, слипаясь изнутри, мои бедра. В общем, будет гораздо спокойнее, если совсем завязать с едой.

— Хочешь, расскажу, чем питаюсь я? — говорит Бабс, присаживаясь на край ванны. — На завтрак — две больших тарелки хлопьев и два бутерброда с маслом, — обожаю намазывать масло толстым слоем так, чтобы оставались следы от зубов, — плюс чай и апельсиновый сок. На обед — пицца, или сэндвич с цыпленком, или печеная картошка с фасолью и сыром, и обязательно — пакет чипсов. В промежутках я, как правило, перекусываю шоколадкой или бананом. А ужинаю спагетти «болоньезе» и салатом, или жареной рыбой с картошкой и овощами, или тушеной говядиной с клецками, или карри, после чего непременно десерт: яблочная коврижка, или кусок шоколадного торта с кремом, или фруктовый салат с мороженым плюс бокал вина.

Меня аж передергивает. Это же неприлично — столько жрать! Как свинья!

— И это нормально, Нэт, — продолжает Бабс. — Иначе я почувствую себя голодной. Да и потом, я вообще люблю вкусно покушать.

Бабс смотрит на меня, и мне кажется, что она даже немножко дрожит. Когда Бабс вновь открывает рот, в ее голосе слышится сладостное вожделение.

— Ах, это сладостное чувство, — мурлычет она, — этот волшебный миг, когда отворачиваешь сверкающую серебристую фольгу и надкусываешь ароматную плитку молочного шоколада, мгновенно тающего на языке, заполняя всю тебя своей мягкой сладостью. Ну, скажи, Нэт, разве можно отказать себе в этом маленьком удовольствии?! А спагетти! Спагетти под соусом «болоньезе», таким густым и сочным. Ты даже представить себе не можешь, какое это счастье: чавкая, причмокивая, втягивать в себя длинные, шлепающие макаронины прямо с тарелки! Это же просто объедение! А потом с наслаждением жевать, и удовольствие от этого не передашь словами. У меня от одной лишь мысли о спагетти уже слюнки текут! А тост с маслом! Чуть-чуть влажный, маслянистый хруст; ни с чем не сравнимый вкус; да это же одно из основных прав человека!

Я чувствую себя половым извращенцем, который позвонил в «Секс по телефону» и теперь тяжело сопит в трубку.

Бабс замечает мои вылезшие из орбит глаза и спускается обратно на землю.

— Калории — это всего лишь энергия. Мне необходимо столько пищи, чтобы быть здоровой, чтобы выполнять мою работу. Если ты не одержима едой, то будешь есть ровно столько, сколько необходимо. Я лично ем достаточно много потому, что занимаюсь физическим трудом. Большая часть калорий все равно сжигается. Знаешь, один пончик, два пончика, — от этого не потолстеешь. Чтобы и вправду потолстеть, Нэт, нужно очень-очень постараться! Только и делать, что жрать с утра до вечера, — и никаких нарушений режима! Не меньше двенадцати пончиков в день — и это помимо обычного питания. Смотри…

Она забрасывает свой красный шарф на плечо и приподнимает спортивную толстовку.

— Разве я выгляжу нелепо?

Вверху это похоже на розовый чайник для заварки, а нижняя часть туловища напоминает гармошку из плотных валиков.

— Н-нет, — заикаюсь я, выпучив глаза.

— Натали, — тихим голосом говорит Бабс, — во мне метр семьдесят три, и вешу я семьдесят кило. Я — обыкновенный, средний человек.

Она произносит «средний» так, будто этим нужно гордиться.

— Ну-ка, давай, выкладывай, — приказывает Бабс. — Я же вижу, что ты не согласна. Меня не проведешь. Я всегда все вижу. Ты сразу становишься такой любезно-несчастной, будто тебя представляют королеве, а ты стоишь и молчишь, словно язык проглотила.

Борюсь с терзающими меня мыслями, но подавить их не могу: уж слишком они горячие, почти огнеопасные.

— А я не хочу быть средней, — рычу я. — Что может быть хуже? Я… я ненавижу середнячков. Кому хочется быть заурядной посредственностью? По-моему, это самое ужасное, что можно придумать. Как же надо опуститься, чтобы тебя все это устраивало?!

Стараюсь говорить почти шепотом, чтобы Бабс не почувствовала моей шипящей злобы, но, проследив за ее взглядом, замечаю, как яростно дрожат мои руки, лежащие на коленях, будто я только что убила человека.

Бабс желает, чтобы я посмотрела ей в глаза.

— Пойми же, Натали. Ты — это не то, сколько ты весишь. Твое тело — это всего лишь… контейнер. То, что делает тебя особенной, не посредственной, находится внутри. Твое остроумие, твоя сообразительность, твое обаяние, твои капризы и даже твоя глупость. Ты никогда и не была посредственной, Нэт. Ты была — и осталась — моей лучшей подругой. Тебе совершенно не нужно морить себя голодом, чтобы доказать свою незаурядность. Посмотри, что с тобой стало, ты практически испарилась, превратилась в какой-то бледный призрак. Я просто обязана сказать тебе: то, как ты выглядишь, — ненормально. Счастлива ли ты? Не думаю. Если счастье — это то, что тебе нужно от жизни, то поверь: просто похудев, ты его не найдешь.

— Так же, как и растолстев, — резко отвечаю я. — И вообще, я не чувствую себя худой.

— Анорексики никогда и не чувствуют себя худыми! — орет она. — Об этом все знают! Если так пойдет и дальше, ты все время будешь думать, что надо похудеть еще. И еще, и еще, — и так до тех пор, пока, проснувшись в одно прекрасное утро, не поймешь, что умерла.

Я бы поспорила с ее логикой, но не могу прийти в себя от неосторожной словесной пощечины, которую она мне только что влепила.

— Я не… — захлебываюсь воздухом, — я не анорексик!

Бабс пристально смотрит на меня.

— Возможно, еще нет. Но уже недолго осталось. Ты вся как-то ужалась. У тебя даже голова похудела! Если говорить честно, меня совсем не удивляет, что тебя уволили. Буду с тобой откровенной до конца: это уже вообще никого не удивляет. Тебя просто больше нет — вот и все. Это все равно что разговаривать с зомби. Ты едва существуешь физически, а духовно — вообще не существуешь уже давно. Ты практически никуда не выходишь: последний раз, когда мы ужинали в ресторане, ты весь вечер размазывала картофельный пирог по тарелке, словно четырехлетняя девчонка…

— Я не ем мучное, — отвечаю я.

— Нэт, это все отговорки. Все равно что сказать: я не ем цыпленка, потому что мне не нравится, как он выглядит в разрезе.

— Я чувствую себя толстой.

— Да ты так отвечаешь на любой вопрос! — кричит она. — Неужели ты… никогда не чувствуешь себя голодной?

Я и сама не уверена, что знаю ответ.

— Я просто хочу иметь тело с острыми углами, — отвечаю я, понимая, что Бабс все равно не позволит мне увильнуть от ответа. — Иногда я чувствую себя голодной. Вообще-то я постоянно голодная. Но, с другой стороны, когда я не ем, то чувствую себя лучше. Чище. Чувствую пустоту и легкость внутри — и это восхитительно. Чувствую, что мне все по плечу. Что я, к примеру, могу летать.

Бабс качает головой.

— Нэт, — тихонько произносит она, — ты же не святая, ты обычный человек. Никто не ждет от тебя ни безупречной чистоты, ни совершенства. Как бы мне хотелось, о боже, как бы мне хотелось, чтоб хотя бы раз, хотя бы один раз, мать твою, ты забыла про свою грязную посуду. Осталась невозмутимой, если кто-то случайно загнет уголок ковра. Стоит кому-нибудь сходить в твой туалет, — и ты уже несешься туда, галлонами сливая отбеливатель в унитаз. А если кто-то посидит на твоем диване, то не успеет он встать, как ты уже тут как тут: поправляешь подушки. Ты совершенно не позволяешь себе расслабиться! Хотя бы иногда заняться сексом…

— Неправда. Я занимаюсь сексом с Крисом.

— Это кокаиновый секс! Кокаин — наркотик для людей с пониженной самооценкой! Самообман! Не знаю, каким боком тут вписывается он, но трахается с ним отнюдь не Натали Миллер. С ним трахается наркотик!

Мне хочется кричать, что я давно уже соскочила с кокаина; что от вечно сопливого носа у меня развивается паранойя; что мне известно, почему ей не нравится Крис: потому что он не Сол, надежный, занудный Сол. Мне тут все уши прожужжали про то, что я, мол, «не расслабляюсь», и при этом Крис Пудель, — вакханальный Крис, который плюнет в глаза всякому, кто лишь заикнется о женитьбе, — отбрасывается в сторону, так как он, видите ли, дурно на меня влияет! Чего ей, в конце-то концов, от меня нужно?

— Если ты расслабилась из-за наркоты, то это не в счет, — продолжает брюзжать Бабс. Судя по всему, она могла бы поучить смыслу жизни самого далай-ламу. — Это всего лишь бегство от самой себя. Мне же хочется, чтоб ты расслабилась по-настоящему, чтобы ты стала довольной собой. А для этого нужно посмотреть на себя со стороны и принять то, что видишь. Какая радость в том, чтобы быть железной леди? Разве это победа? По правде говоря, я даже рада, что ты потеряла работу. Потому что эта работа лишь усугбляла твои проблемы.

Я знаю, ты обожаешь балет, но для тебя ужасно вредно все время видеть вокруг себя эту железную дисциплину, это ежедневную демонстрацию силы воли. Ты не можешь состязаться с ними. Я знаю — это искусство, это удивительно, захватывающе, бесподобно и все такое прочее; но это еще и нарциссизм. Ведь им целыми днями приходится торчать перед зеркалом, — а это последнее, что тебе нужно. Что тебе действительно нужно, так это нормальная компания, с кем можно запросто съесть пару пирожных, набрать пару лишних фунтов и при этом не чувствовать никакой вины.

Хочу, чтобы она ушла. Она ничего не понимает.

— Бабс, — бормочу я. — Для тебя это нормально. Ты — нормальная. Но я… Я стану еще более уродливой, я и есть уродина, я чувствую себя уродиной…

— Да какая ты уродина, Нэт?! — вдруг вопит Бабс, да так громко и пронзительно, что от неожиданности я едва не грохаюсь в ванну. — Ты красивая, очень красивая. Господи, да Энди с Робби вообще считают тебя восхитительной. Эта парочка просто сводит меня с ума! Но ты, именно ты сама должна поверить в себя! В этом вся соль. Красота — всего лишь оболочка, она практически ничего не значит, она преходяща. Внешность — ничто. Важно лишь то, что внутри, а внутри у тебя то, что нужно.

Удивительно, что в этот миг огромный указующий перст не пробивает окошко в ванной и не поражает Бабс прямо на месте. Внешность — ничто?! А как же Эсте Лаудер с ее многомиллиардной косметической династией? Как же мой бронзовокожий, словно заново родившийся отец и его тренер-тире-диетолог-тире-травник? Как же всякие знаменитости, обретающие прежние формы уже на третий день после родов? Как же моя помешанная на диетах мама, получившая отставку в пользу юной манекенщицы? Как же все эти наши косметически безукоризненные кинозвезды? Разве не мы сами заставляем их быть такими? Как же Кимберли Энн с ее надувными сиськами? Как же миллионы выкрашенных косметикой девушек с обложки? Как же коротышка Робби с его одержимостью физическими тренировками? Я брызжу слюной:

— Да как ты только можешь говорить такое? Как ты можешь утверждать, что внешность ничего не значит?

— Я и не утверждаю, что внешность ничего не значит, — отвечает Бабс. — Я только хочу сказать, что внешность значит гораздо меньше, чем ты думаешь. Да, если тебе хочется стать супермоделью, внешность действительно имеет значение. Но если — нет, то она уже не столь важна. Если тебе хочется привлекать мужчин, которые будут насмехаться над тобой всякий раз, когда ты потянешься за пирожным, и снисходительно ухмыляться, если тебе вдруг вздумается высказать свое мнение, — да, ты должна быть неотразимой. Если тебе хочется, чтобы неуверенные в себе женщины ненавидели тебя, — да, родись красивой. Но ведь люди, которых ты хочешь видеть рядом с собой, не станут судить о тебе по твоей внешности дольше чем пять минут. И, могу поклясться, Нэт, ты и сама этого не захочешь. — Она делает небольшую паузу. — Но на самом деле проблема вовсе не во внешности. Ведь так, Натали? Проблема не в том, как ты выглядишь: красавицей или уродиной. Проблема в том, что ты чувствуешь себя некрасивой. Я права? Ведь именно это ты чувствуешь?

Она говорит так мягко, что можно запросто уснуть под этот ласковый шепот.

Сухо отвечаю:

— Я чувствую только то, что я действительно уродина: от и до.

— О Нэт. — В голосе Бабс неподдельная грусть. — Ты разбиваешь мне сердце. А что еще ты чувствуешь?

От этого мучительного допроса мой позвоночник постепенно превращается в мел (хотя, возможно, это из-за того, что я уже битый час сижу на краю ванной, будто курица на насесте).

— Я чувствую… я ничего не чувствую. Я чувствую себя… некрасивой.

Бабс останавливает меня жестом.

— Послушай, Нэт. Позволь мне напомнить тебе один случай. Не так давно мы с тобой шли на вокзал. Сейчас уже не помню зачем. Так вот, идем мы себе спокойно, — как ты вдруг кричишь: «Постой!» Ты опускаешься на корточки, и тут я замечаю на асфальте эту омерзительную зеленую гусеницу. Самую, блин, здоровенную ползучую тварь из тех, что мне доводилось когда-либо видеть. Я побоялась бы даже наступить на такую. И тут я вижу, как ты подбираешь это страшилище…

— Да-да, — перебиваю я. — Такая хорошенькая, такая ярко-зеленая пампушка, такая бедная, такая несчастная…

— И вот я смотрю, как ты начинаешь суетиться в поисках подходящего листа, куда можно было бы положить эту мерзость, и, в конце концов, находишь, а гусеница не держится, соскальзывает с него, и я слышу, — клянусь, собственными ушами слышу, — как ты говоришь: «Ну же, солнышко, давай, надо постараться, ты же ведь хочешь превратиться в бабочку?» — Бабс делает паузу. — Вот это, — добавляет она нежно, — человек с добрым сердцем и прекрасной душой!

Все вокруг словно в тумане. После долгого молчания я тихо шепчу:

— Но я этого не чувствую. Не знаю — почему. Не чувствую — и все.

Бабс со шлепком обхватывает ладонями лицо. Я смотрю на ее роскошные волосы: пляшущие локоны, игривые завитки, шоколадные волны, ванильные полоски.

— Ты обманщица, — констатирует она. — Да, обманщица. Правда, ты об этом и не подозреваешь. Мне кажется, ты просто не хочешь принимать то, что на самом деле чувствуешь.

На секунду она замолкает, но тут же выпаливает:

— Ты такая упертая! Мне казалось, ты разозлилась на меня, когда мы с Саем поженились, но на самом деле ты разозлилась гораздо раньше. Возможно, Нэт, моя помолвка действительно сыграла роль спускового крючка, но это всего лишь оправдание. Если дети чувствуют, что родители не могут или не хотят оценить их по достоинству, они начинают искать для себя другие пути. И когда твоему отцу все осточертело и он сделал ноги, ты пережила сильнейший эмоциональный стресс. Но признавать этого не желаешь. И вот, с тех самых пор, ты просто проигрываешь один и тот же сценарий с каждым мужиком, что появляется в твоей жизни. То, что некоторые из них — неплохие люди, не имеет для тебя значения. Ты давишь, давишь, давишь на них, — и так до тех пор, пока они не уходят от тебя. Ты не чувствуешь, что тебя ценят, но обвиняешь в этом совсем не тех людей. Ты довела себя до толщины бумажной салфетки, но все равно позволяешь себе чувствовать лишь одно: «я толстая». Хотя это ключевое слово на самом деле относится к чему-то совсем другому.

— Толстая значит толстая, Барбара. В нашем западном мире нет ничего, — разумеется, за исключением педофилов и убийц, — более постыдного, чем толстая женщина. Разве что толстая женщина, пытающаяся говорить с набитым ртом. Быть толстой — плохо, Бабс. Быть толстой значит быть омерзительной, глупой, жадной, потакающей своим слабостям.

— Мне кажется, ты ошибаешься. Понятие «толстый» не означает ничего из того, что ты только что перечислила. У тебя искаженное восприятие действительности. Лично я знаю множество крупных женщин, которые умны, властны, щед…

— Если ты скажешь «Доун Френч»,[36] я закричу.

— Натали, — обрывает меня Бабс, — я сейчас говорю не о знаменитостях. Я говорю о женщинах, которых я знаю. Но когда ты говоришь «толстые», то имеешь в виду вовсе не тех тучных теток, кто действительно страдает ожирением. Ты имеешь в виду женщин, чей вес превышает 57 кг. А ведь это 90 процентов женской части человечества. Тебе никогда не приходило в голову, что твои представления не совсем нормальны?

— Толстых все жалеют. Считают неудачницами.

Бабс поджимает губы.

— То есть, ты хочешь сказать, что если ты «мисс Скелет», значит, ты удачлива и совершенна? Так, что ли?

— Именно так, — резко огрызаюсь я.

В голове вертится одна нехорошая мысль. Бабс будто прочитывает ее.

— О господи, — говорит она. — Ты думаешь, я просто ревную. Натали. Пожалуйста. Я ведь беспокоюсь о тебе. Я же хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И знаю, что худоба тут не поможет. Однажды, сто лет назад, в тот единственный раз, когда я решила сесть на капустную диету, — от меня стало вонять сортиром, и я все время пердела. Зато выглядела — закачаешься! Грудь стала плоской как Голландия. Лишь со временем я поняла, что меня вполне устраивало то, что было раньше. Я имею в виду мое тело. Я пользуюсь им. Я наслаждаюсь им. Я хочу нюхать розы, бегать по холмам, гладить собаку, наблюдать за закатом солнца, заниматься любовью с Саем. И пусть это звучит немодно, но мое тело не мешает мне заниматься всем этим. А что твое тело делает для тебя, Натали? Ты же относишься к нему как к тюремной камере.

Я качаю головой. Насколько я понимаю, я оказалась на скамье подсудимых из-за того, что не вылизываю тарелку до конца, и теперь мне, похоже, светит пожизненное. Из-за этого весь сыр-бор.

— Я ничуть не разозлилась, когда ты вышла замуж, — пищу я. — Я была только рада за тебя. Прости, пожалуйста, — добавляю я шелковым голоском, — если все выглядело именно так.

Бабс стискивает зубы.

— Нэт, — говорит она. — Ты постоянно играешь в одну и ту же игру: смирение, покорность, «простите, если что не так». Но на самом деле в тебе масса того, что никак не назовешь смиренным. Сила, энергия, власть. Ты — волчица, прячущаяся под овечьей шкурой. И иногда мне даже кажется, что ты издеваешься над нами.

— Над кем это: над нами? — спрашиваю я холодным тоном, недовольная аналогией с волчицей.

— Надо мной. Над своей мамой. Над своим отцом. И даже над Тони, — если он когда-нибудь соизволит открыть свои чертовы глаза и посмотреть на то, что творится у него под носом.

Какая наглость!

— Я прошу тебя никогда больше не говорить о моем брате в таком тоне, — обрываю ее я. Вонзаю ногти в ладони до тех пор, пока боль не становится нестерпимой. — Все это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к моей семье. И ты, и они — нормальные люди. Я прекрасно понимаю, что теперь, когда ты с Саймоном, на меня у тебя остается гораздо меньше времени. Всем известно, что мама у меня — тяжелый случай, но она добрая и заботливая, и я люблю ее. И еще я люблю папу и обожаю Тони. Да, он не любит размазывать слезы и сопли, ну и что с того?

— Они-то нормальные, но вот ты! Ты не нормальная. Морить себя голодом — далеко не лучший способ обратить на себя внимание, Нэт. Вспомни, что у тебя есть голос. Воспользуйся им.

Ну, все. Мне просто необходимо побыстрее сделать так, чтоб она заткнулась. И я говорю:

— Бабс, не надо беспокоиться обо мне. Я просто тщеславная маленькая дурочка, которой хочется выглядеть супермоделью.

Никто не любит, когда его милостыню швыряют обратно в лицо. Когда тратишь столько времени и сил, набивая пластиковый мешок для мусора испачканными и давно вышедшими из моды ошибками прошлого, чтобы те, кому не так повезло в жизни, могли походить по Косово в футболке с надписью «Фрэнки сказал: Расслабься!», полосатой юбке-трапеции и фиолетовой сеточке для волос, то ужасно больно и неприятно видеть, что твой щедрый дар отвергли.

Бабс вскакивает на ноги. Я смотрю на нее. Мое сердце колотится так, что кажется, будто вот-вот выскочит из груди.

— Ладно, — говорит она. В ее тоне столько холода, что рядом с ней даже белый медведь потянулся бы за пуховиком. — Если ты так ставишь вопрос, то — пожалуйста.

Высоко задрав голову, она решительно шагает в прихожую, а я мелко семеню за ней, словно маленький щенок. Протянув руку к замку, Бабс твердым голосом добавляет:

— По крайней мере, я попыталась.

Сильным рывком она распахивает входную дверь и громко хлопает ею за собой. Ну прямо как в дешевом сериале — если бы не красный шарф, который застревает в захлопнувшейся двери и, судя по удивленному вскрику, пытается придушить Бабс. С полминуты я слушаю, как Бабс воюет с шарфом, и решаю не дожидаться требовательного звонка и раздраженного «благодарю».

Открываю дверь сама. Я — в одних трусах, она — сердито насупившись: какую-то долю секунды мы стоим, уставившись друг на друга, — и обе взрываемся от смеха. Мы хохочем до колик в животе, и мне даже приходится сжать ноги и перейти на знаменитую походку Микка Джаггера, дабы предупредить постыдную катастрофу.

— Перестань! — Я едва перевожу дух. — Прекрати сейчас же, а то я… — корчусь, извиваюсь, дергаюсь, как марионетка на ниточке. — Нет, вроде все нормально, поднялось обратно!

Вся трясущаяся, уже на грани истерики, Бабс выдавливает из себя:

— Хренов шарф!

Постепенно наш смех ослабевает, из бурного потока превращаясь в тоненький ручеек. Застенчиво улыбаясь, я бормочу:

— Не уходи. Останься еще чуть-чуть, и мы, мы… — буквально выдавливаю из себя слова, — … обо всем поговорим.

Бабс улыбается в ответ. Такая сладкая, медово-сахарная улыбка и множество мелких морщинок вокруг глаз.

— Только при одном условии.

— Каком?

— Ты оденешься. Иначе простудишься и умрешь, — добавляет она, передразнивая мою маму.

А я и забыла, что стою в одних трусах: зубы стучат, руки синие.

— Хорошо. Только давай я принесу тебе чашку ча…

— Давай-ка я уж сама, — перебивает Бабс. — Я знаю, где у тебя чайник. Займись лучше собой.

Улыбнувшись, отправляюсь в спальню. Мне не хочется натягивать прежнюю одежду. О боже. Чувствую себя как боксер-тяжеловес перед вешалкой с кружевными блузками. Неужели в ее словах есть хоть малая толика правды? Бабс думает, я сержусь, что она вышла замуж. Неужели я такая эгоистка? Пытаюсь посмотреть на себя ее глазами: толстая, эгоистичная, краснорожая, бьющаяся в истерике девица. Может, надо было побольше потратиться на свадебный подарок?

Если все это правда, то мне ужасно стыдно. И даже если не все. Я просто не выдержу, если Бабс начнет думать обо мне плохо.

Вытаскиваю из шкафа мягкий, розовый топик в обтяжку, — тот, что выбрал для меня Мэтт, дабы подстегнуть на первый шаг к неверности. Влезаю в него: топ повисает, словно простыня на огородном пугале. Примерно с того момента, как Бабс обручилась с Саймоном, я всячески старалась избегать близкого контакта с зеркалом. Но сейчас я заставляю себя взглянуть правде в глаза. Мои волосы торчат пучками, — на голове, естественно; подмышки у меня, слава богу, всегда выбриты. Лицо цвета натурального йогурта. Здрасьте, «Эдвард Руки-ножницы».[37] Пристально вглядываюсь в зеркало, будто вижу себя впервые. Ну и уродина! Бабс права: я действительно не хотела, чтобы Саймон забирал ее у меня. И это делает меня еще уродливей. Но ведь она же первая бросила меня. Мы всегда были не разлей вода. Как две горошины в одном стручке. Покуда на горизонте не появился Саймон, — вальяжный, тощий, вечно выделывающийся дылда Саймон, — и не украл ее у меня.

В эту секунду я благодарю небеса за то, что не все наши мысли становятся достоянием общественности. Неужели я и вправду считала, что Бабс должна отказываться от всех романтических предложений только потому, что они могут причинить неудобство мне? Да я просто чудовище! Я — из тех психопаток, о которых пишут в бульварных газетенках. Мне должно быть стыдно. И мне действительно стыдно. За многое стыдно. За то, что выросла в Хендоне. За то, что не стала лучшей в университете. За свои лапищи седьмого размера. Хотя это уже что-то новенькое в моем и без того длинном списке позорных вещей. Неужели я ждала, что Бабс попридержит свою личную жизнь, покуда я не разберусь со своей?

Что со мной? Мне грустно? Или я злюсь? Нет, я даже не знаю, что такое злость. Но если засунуть руку поглубже в душу и пошарить там, то на нее наверняка налипнет мерзкая слизь. Я просто переполнена гадостью и мерзостью. Сделана вовсе не из того, из чего делают всех хороших девочек. Я сделана из улиток и слизняков. Тыкаю себя в живот: твердо. Эта внутренняя гниль — несомненно, нечто большее, чем маленькие конфетти зависти.

Что же мне делать? Знаю. Я сотворю что-нибудь эдакое, чтоб доказать: я все еще достойна ее дружбы. И я даже знаю, что нужно сотворить. И это будет сделано на шестьдесят процентов от доброты, на тридцать — из эгоизма, и на десять — из любопытства.

Я все-таки предложу ей это.

— Нэт, ты там в порядке? — слышится голос из-за двери.

Я даже подпрыгиваю от неожиданности.

— Да-да, все нормально, сейчас выхожу, еще буквально секундочку.

Натягиваю коричневые сапожки из змеиной кожи, — те, что заставил меня купить Мэтт. Шпильки такие высокие, что даже мои ножищи кажутся в них крошечными. Правда, расплата за такие каблуки — ломота в спине весь следующий день. Делаю глубокий вдох и распахиваю дверь в прихожую. От добрых намерений даже руки чешутся! Бабс протягивает мне чашку кофе.

— Черный, без сахара.

Чувствую благодарный трепет. Вообще-то я терпеть не могу черный кофе. Он такой горький, будто грызешь семечки от яблок. Бабс прекрасно знает, что я предпочитаю кофе с молоком, но пить его все равно не буду, так как от молока поправляются.

— Знаешь, — говорю я поспешно, — я, наверное, добавлю молока.

Чашка вздрагивает в руке Бабс.

— Хотя бы капельку. Я решилась.

Бабс несет кофе на кухню, словно преданный вассал, доставивший голову изменника своему королю. Я не обязана пить его. Сорок девять калорий на каждые сто миллилитров наполовину обезжиренного, то есть почти в шесть раз больше — в одной пинте. Ничего, завтра можно будет устроить двойную пробежку. А еще лучше — сразу, как она уйдет.

Я по капелькам цежу молоко в кружку. Бабс кричит:

— У тебя лягушка во рту!

Виновато поднимаю глаза. Она использовала наш секретный шифр (что означает: «не молчи! выплюнь!»), чтобы я почувствовала себя лучше.

— Нэт, — добавляет она мягким голосом. — Ты молодец, что не боишься.

Чувствую себя посмешищем.

— Ага, — говорю я. — Пятилетние дети борются с раком, а я, значит, такая храбрая, что не боюсь добавить каплю молока в кофе.

Бабс склоняет голову набок, знаком приглашая меня за собой в гостиную. Я плетусь следом, дрожа от страха. Ужасно боюсь, что она снова начнет ругаться, и потому сейчас мне хочется угождать ей во всем.

— Бабс, — говорю я. — Как там дела у Энди?

Если Бабс и удивлена, то умело это скрывает.

— Нормально.

— Так он… — мне хотелось задать вопрос очень тактично, но мои рецепторы тактичности по своему обыкновению вступили в перепалку с рецепторами бестактности, — подыскал себе жилье? Или все так и живет с родителями?

— Пока ищет. Я предложила ему пожить у нас, но, по правде говоря, Сай вроде как не в восторге от этой идеи. Сама знаешь: молодожены и все такое, — добавляет она с примесью сарказма.

— Ой, так это ж замечательно! — вскрикиваю я. — Ну, в том смысле, что у меня же комната пустует. Так что, если он хочет, то может пока пожить здесь!

Хочется верить, что широту моего щедрого жеста не ослабило то вопиющее обстоятельство, что на сегодняшний день, — если только я не хочу лишиться крыши над головой, — мне и в самом деле требуется квартирант.

— О! — умеренно радуется Бабс. — И что же заставило тебя передумать? Ой, прости, мне надо было самой догадаться: ну конечно же деньги.

— Нет! — пищу я. — Дело вовсе не в этом! В смысле, да, конечно, мне сейчас нужны деньги, но, правда, дело не в этом. Дело в том, что…

Я замолкаю. Некоторым мало унизить человека. Им непременно надо не только всадить нож, но еще и провернуть его.

— Я-знаю-что-последнее-время-я-какая-то-мрачная-и-мне-самой-от-этого-тяжело-и-я-знаю-что-энди-ищет-себе-квартиру-и-ты-подумала-что-он-мог-бы-пожить-здесь-а-я-проигнорировала-намек-и-теперь-хочу-наверстать-упущенное.

— Еще раз, пожалуйста, — Бабс закидывает ногу на ногу.

Ну, что я вам говорила? Садистка!

— Я знаю, — тяжело вздохнув, повторяю я, — что последнее время я какая-то мрачная, и мне самой от этого тяжело. Правда, очень тяжело. И я знаю, что у Энди проблемы с поиском временного жилья не дороже миллиона фунтов в месяц, и я поступила… э-э… необдуманно, не предложив ему пожить у меня. Так что сегодня я решила исправить свою ошибку.

Замалчиваю тот факт, что после того случая на караоке-вечеринке, мой интерес к ее брату неуклонно растет. Так что я совсем не прочь понаблюдать за Энди с более близкого расстояния. Чисто в научных целях, разумеется.

Бабс со стуком опускает кружку на мой стеклянный кофейный столик, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать: «Осторожней!»

— Как это мило с твоей стороны, Нэт. Просто чертовски мило! Я сегодня же спрошу его, хорошо?

— Да, — говорю я, розовея от удовольствия и молясь всем святым, чтобы Энди оказался не таким ужасным неряхой, как его сестра.

Бабс все продолжает улыбаться мне, и я уже не знаю, куда себя девать. Затем она поворачивает на пальце обручальное кольцо с рубином-булыжником (ей хотелось не такое кричащее, но Саю, наоборот, хотелось именно орущее) и выпаливает на одном дыхании:

— И прости меня, пожалуйста, за то, что я была такой черствой по отношению к Крису. Я знаю: он тебе нравится. Просто я… наверное, мне просто стало жалко Сола, а Крис… мне он показался каким-то фальшивым, но Сай говорит, что раньше он таким не был, — и вообще, главное, чтобы он нравился тебе и чтоб хорошо к тебе относился, а остальное не имеет значения.

Похоже, мы постепенно скатываемся в девчачьи поддавки («О нет, это ты прелесть, а никуда не годная — это я, и как вообще могло так получиться, что ты решила, будто я подумала, что это ты никуда не годишься, если на самом деле ты такая прелесть, и т. д., и т. п.»), и решаю не сопротивляться.

— Спасибо, Бабс.

Мне удается подавить неудержимое желание устроить ей хорошую словесную выволочку.

— Опять лягушка! — громко кричит она.

Быстро зажимаю рот рукой.

— Ужас! Как ты все замечаешь? Будто у тебя там встроенный детектор лжи.

— Давай выплюнь! — приказывает Бабс.

— Ладно, — покрепче хватаюсь за кружку с кофе. Меня бросает и в жар и в холод одновременно. — Я только хотела сказать, что вот ты все время твердишь, чтобы я перестала кукситься и чтобы взбодрилась, но, когда я решаю сменить Сола на Криса, ты почему-то сразу пытаешься сосватать мне Робби!

На всякий случай съеживаюсь. Стеклянная ваза тактичности уже валяется на полу: вся вдребезги.

— Я имею в виду… — начинаю я снова.

— Нет, — восклицает Бабс, — не надо, все нормально, ты должна высказаться! — Она тянет последнее слово так долго, что получается какая-то бесконечно длинная сосиска. — Ты права. Ты совершенно права. С Робби я погорячилась. Прости. Мне просто хочется видеть рядом с тобой нормального парня. В смысле, мне кажется, можно терять контроль над собой разумным образом, а можно — пагубным. А Крис — это как раз пагубный вариант. С ним ты забываешь обо всем — в отрицательном смысле слова.

— То есть, ты хочешь сказать, что я должна терять контроль над собой, при этом контролируя себя?

— Именно! — говорит Бабс. А затем фыркает: — Ой, иди ты знаешь куда! Хотя, — добавляет она, — по большому счету, так оно и есть. Скажу тебе честно: я мало что смыслю в расстройстве аппетита, — она бормочет так, будто пробует языком на вкус свою неловкость, — но я же вижу, как тебе тяжело… заставить себя съесть столько, сколько тебе действительно необходимо. Нэт, ты все же попробуй есть хоть чуточку побольше, получать чуть больше энергии, ну, хотя бы ради меня, а?

Голос у нее вкрадчивый, как у мамы, подкупающей свою пятилетнюю дочурку конфетками. Вернее, такой вкрадчивый, как у моей мамы, подкупающей свою пятилетнюю дочурку конфетками. И мне очень хочется угодить ей. А расстраивать — совсем не хочется.

Но и толстеть я тоже не хочу.

— Нэт, я тут сделала домашнее задание. И сейчас выдам тебе лишь маленький кусочек той информации, что я собрала. Оказывается, чтобы набрать полкило веса, человеку требуется 3500 калорий сверх нормы. А это двадцать батончиков «Марса»! Всего каких-то несчастных полкило!

— Вообще-то, — отвечаю я, — это двенадцать «Марсов». Но, — улыбаюсь, давая понять, что очень ценю ее информацию, — все равно, спасибо за намек.

Со стороны может показаться, что я спокойно сижу на диване, скрестив руки на груди, нога на ногу, но внутри у меня творится что-то невообразимое. Мне хочется забрать обратно предложение Энди. К черту интригу! Я не хочу, чтобы он все время торчал здесь: высматривал, вынюхивал, шпионил для Бабс. Три тысячи пятьсот калорий?! Всего-то?!

Смотрю на ее уверенное, плотное тело, развалившееся на моем диване, переполненное неподдельной, дружеской заботой, и сожалею, что не могу отогнать раздраженное выражение, ползущее по моему лицу, словно краб. Усилием воли заставляю себя поднести кружку к губам и сделать малюсенький глоточек. Проглатываю, и во рту тут же становится липко: молочность цепляется как напалм. Сглатываю еще раз, но липкость не исчезает. Чувствую, как все мои внутренности покрываются зловонной белой пленкой. Молоко. Мерзко и отвратительно.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Бабс.

Отрицательно трясу головой.

— Нэт, — говорит она мягко. — Не бойся. От одного глоточка ты не раздуешься, как борец-сумоист. Зато, если будешь больше есть, у тебя перестанут выпадать волосы. Твоему организму необходима поддержка.

Бабс хватается за диван, стараясь не хихикать. (Она вообще часто смеется в самый неподходящий момент: как-то раз ей даже пришлось убежать с похорон своей бабушки, чтобы не обидеть священника.) Так что я не принимаю ее хихиканья на свой счет. Волосы я действительно хочу сохранить. Разве можно говорить о каком-то успехе в жизни без волос? Что лучше: быть жирной и волосатой, или тощей и лысой? Ответ неутешителен. Чувствую себя старой девой, которую обвиняют в колдовстве. Если всплыву, то сожгут на костре как ведьму, а если пойду ко дну, то значит — всего лишь старая дева средних лет, — ой, извините, ошибочка вышла.

Сижу и фантазирую, как буду мыть волосы и не облезать при этом как кошка.

— Мне надо все хорошенько обдумать, — говорю я. Больше самой себе, чем Бабс.

Она кивает, медленно и осторожно, и протягивает мне руку, так же медленно и осторожно. Чувствую себя паценткой дурдома, которая может внезапно наброситься на лечащего врача с вилкой наперевес.

— Все нормально, Бабс. Я постараюсь есть побольше и быть хорошей. Не сомневайся.

— Нэт! — восклицает Бабс, сияя. — Да это же просто, блин, фантастика!

Она в очередной раз лупит чашкой по моему стеклянному столику и стискивает меня в объятиях. Я пытаюсь ответить тем же, — вы только представьте себе: изюминка в щипцах для колки орехов. Но, поскольку руки мои крепко прижаты к бокам, мне удается лишь слабо похлопать ее по бедрам: самое дальнее место, до которого я в состоянии дотянуться. А пресловутый красный шарф садистски щекочет мне подбородок. Не могу сказать, что мне удобно, — и, тем не менее, словно ниоткуда, вдруг всплывает ощущение полной умиротворенности и спокойствия, которого я не испытывала уже давно. А самое удивительное: когда я обещала Бабс постараться лучше питаться, я, похоже, говорила вполне серьезно.

Что есть правда? И какими килограммами ее измеришь?

Все-таки добрые намерения — великая вещь. Благодаря им можно понежиться в теплых лучах своих будущих заслуг, не сходя при этом с дивана. Это как формула: «записаться в спортзал» = «заняться спортом». Так что, когда Бабс уходит, я некоторое время мечтательно парю на блаженно-розовом облачке решимости.

Я найду себе идеальную работу, стану идеальной дочерью, идеальной сестрой, идеальной девушкой, идеальной бывшей девушкой (пора наконец извиниться перед Солом), идеальной подругой, идеальной хозяйкой (никаких упреков жильцам за то, что загнули ковер или бросили использованный чайный пакетик в мойку). Буду есть ровно столько, чтобы перестать линять. Буду такой, какой меня хотят видеть другие, и буду счастливой.

Первой в списке моих будущих унижений значится мама. Без особого пыла, свойственного новообращенным, набираю ее номер.

— Хирургическое отделение Аппер-Граунд, — объявляет равнодушный голос. — Алло?

— Это я, мам, — говорю я. — Я просто хотела сказать, чтобы ты не переживала за меня. Все будет хорошо. Я нашла себе квартиранта: Энди — сам брат невесты! — будет теперь жить у меня. Это поможет мне с выплатой закладной. И еще, я сейчас же приступаю к поискам работы. Я занимаюсь не тем… правда, я не совсем уверена, чем… в общем, не тем, чем мне хотелось бы. Тебе больше не придется так сильно за меня переживать.

— Отличная новость, но, я надеюсь, дорогая, ты все-таки будешь брать с Энди по нынешним расценкам, правда? — с беспокойством спрашивает мама. — Я знаю, он вроде как друг, но сейчас, когда ты без работы, тебе понадобятся деньги. Я даже не знаю, сколько нынче берут за двухместную комнату в престижном районе Лондона. Пятьдесят фунтов в месяц? Или все шестьдесят?

— Что-то вроде того, — говорю я, чувствуя, как опускаются руки. — Удачно все получилось, правда? По крайней мере, одна проблема решена, да?

— Шестьдесят фунтов! Одним беспокойством меньше. К тому же хорошо, когда в доме есть мужчина: квартирные воры теперь дважды подумают. А что до новой работы, Натали, — для меня это как обухом по голове. Что ты умеешь делать? Вот это заботит меня сейчас больше всего на свете.

Меня лично гораздо больше заботит, что полярные льды могут растаять и затопить всю планету, но я все же согласна, что перспектива провести остаток дней перед телевизором — проблема в не меньшей степени серьезная.

— Я думала, может…

— У нас тут все вакансии, к сожалению, заняты, так что я поговорила с моей коллегой, Сьюзан, и, на наше счастье, ее муж Мартин — владелец химчистки, ну, ты знаешь Мартина, такой веселый здоровяк, в местных кругах известный как «трепач», так вот он как раз ищет себе помощника, чтобы поставить за кассу. Не ахти какая, но все же вполне ответственная работа, и есть возможность карьерного роста. Сама химчистка — в Боремвуде, так что ездить недалеко, и ты могла бы начать уже со следующей недели. Знаю, дорогая моя, знаю, это не идеальный вариант, но нищим выбирать не приходится, да и вдруг тебе понравится?

У меня просто нет слов. Чувствую себя страшно униженной, словно кошка, которой повязали красный бантик. Живо представляю, как весь остаток жизни роюсь в чужом грязном белье. Мой вечный «День сурка»: вымученная улыбка, палец на кнопке, пафосная фраза: «С вас двадцать четыре фунта и пятьдесят пенсов, пожалуйста». Монотонная работа на окраине какого-то Скучингвуда, под буравящим присмотром Мартина-Трепача (старого пердуна, профессионально вгоняющего людей в смертную тоску).

— Мама, — пищу я в ответ. — Все это, конечно, очень здорово, но…

И тут же замолкаю, парализованная воспоминанием о том, как в последний раз была в химчистке. Какая-то тетка с тонкими губами толкнула меня тогда локтем в бок, презрительно фыркнув: «Видите тот малиновый брючный костюм из велюра? Это костюм моей золовки. Она ходит сюда раз в неделю. Будьте уверены, уж она-то может себе это позволить». И как бы мне ни хотелось стать идеальной дочкой, я все же не настолько праведница, чтобы приносить себя в жертву химчисточной империи Мартина Пипкина. Вот только как бы мне сообщить об этом маме?

— Мам, — щебечущим голоском восклицаю я. На меня вдруг снисходит вдохновение. — Это восхитительная идея. Если бы не одно обстоятельство.

— Какое еще обстоятельство? — Ее голос чуть надтреснут, и в нем явственно прослушиваются нотки обиды.

— Кассирша из боремвудской химчистки! Да меня же поднимут на смех все потенциальные женихи: отсюда и до самого Рейкьявика! После такого ни один уважающий себя дипломированный сноб даже не подумает пригласить меня на свидание!

Убийственная пауза.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — наконец говорит мама. — Я позвоню Тони. Может, он что-нибудь подыщет.

Ага, если только я первая ему не позвоню. Нажимаю кнопку ускоренного набора и думаю, что бы такое ему предложить. Наш Тони сродни любой знаменитости. В смысле, его нельзя тревожить по пустякам. Он сразу захочет знать, какая лично ему от всего этого выгода и какую цену ты готова заплатить. Я не могу предложить ему никаких супермаркетов (хотя, если буду вести неправильную игру, то, возможно, у меня вскоре появится доступ к химчисточному бизнесу), но зато у меня имеется — пусть и временный — доступ к Мел. Как бы там ни было, прошла уже неделя, как Тони оттолкнул меня от себя, и к настоящему моменту он, по идее, должен бы остыть. Тони может сколько угодно орать, сыпать угрозами, запугивать, но стоит вам отползти в угол, оставляя за собой тянущийся кровавый след, и начать зализывать раны, как его сердце смягчается, и он готов вас простить.

— Не могли бы вы передать ему, — умоляю я секретаршу, — что речь идет о жизни и смерти?

— Ну, удиви меня, — говорит Тони. И громко зевает, для пущего эффекта.

— Вот, — начинаю я, облегченно вздыхая: удостоилась-таки королевского помилования (подразумевается, что мне не оторвали голову). — Есть хорошая новость: ты нравишься Мел. Но ей… э-э, не нравится, когда все идет слишком просто, так что на твоем месте я бы пока не предпринимала никаких действий… э-э, конкретно ко Дню святого Валентина.

— В смысле, она откажется от уикэнда в Париже?

Я ошеломлена.

Максимум, чем мой брат когда-либо одаривал девушек на День святого Валентина, — так это пинком под зад.

— Я хотела сказать, что на твоем месте я бы не предпринимала никаких действий конкретно ко Дню святого Валентина, разве что пригласила бы ее провести уикэнд в Париже.

— Я так и думал.

— А теперь — новость плохая, — верещу я, пока он не успел повесить трубку. — Меня все-таки уволили, и мама хочет, чтобы я пошла кассиршей в химчистку в Боремвуде!

Услаждаю его урезанной версией моей запутанной истории (время — деньги). Тони даже присвистывает.

— Киска, — говорит он тихим голосом. — Один вопрос. Мы швыряемся в маму картофельным пюре; мы треплем языком про то, что вообще-то не нашего ума дело; нас пинком под зад вышвыривают с фабрики балетных пачек; мы крутим романы с менеджерами сомнительных дворовых команд. Мы — тихий омут, в котором черти нынче зажигают рок-н-ролл. А с башней у нас там как — все в порядке?

Даю колкостям время осесть.

— Насколько мне известно, — отвечаю наконец, — я пока еще в здравом уме.

— Черт!

— В чем дело? — спрашиваю я.

— В переводе на язык «Уловки-22», — говорит Тони серьезным тоном, — это означает, что ты — законченная психопатка.

Мой брат еще говорит, а я уже ищу номер гинекологической клиники Фэрбраш. Пусть даже все, о чем Тони распинается, не так уж лестно. И все же, моя решимость немного поутихла. Теперь я чувствую себя так, словно ею почавкала огромная крыса, и все, что осталось, — это лишь тоненькая жилочка.

Номер я набираю очень медленно.

— Гинекологическая клиника Фэрбраш! — щебечет регистраторша, судя по всему, хорошенько поработавшая над собой и вкладывающая всю душу в эту бесценную фразу. — С кем вас соединить? (Четкая дикция, мягкий — и в то же время жгучий — акцент на «кем», плавно переходящее в воркование Мерилин Монро «соединить», размеренность, ненавязчивая техника придыхания, — в совокупности весьма убедительно).

— Здравствуйте. Могу я поговорить с доктором Винсентом Миллером? Это его дочь.

— Секундочку, пожалуйста, я соединю вас с его ассистенткой.

Выдерживаю следующую порцию дежурных фраз, но доктор Миллер в данный момент занят с пациенткой.

— Простите, я могу оставить ему короткое сообщение?

— Конечно, — кисло произносит ассистентка, развеивая — в очередной раз — миф о неизменной вежливости американцев. Странно. Лично я всегда стараюсь угодить иностранцу: ведь в этот момент я представляю всю нацию!

— Передайте ему, пожалуйста…

— Подождите… Да, продолжайте.

— Просто передайте ему, пожалуйста, — стискиваю зубы, — что Кимберли Энн может позвонить мне в любое удобное время, чтобы обсудить известные ей вещи.

— Простите?

— Вещщи! — грохочу я. — Теперь вы должны сказать: «будьте здоровы»!

— Простите?

— Ладно, не обращайте внимания, — бормочу я, удивляясь сама себе. Ну, почему я постоянно унижаю себя, вылезая с разными шутками, причем такими бородатыми — куда там Санта-Клаусу! — Большое спасибо, до свидания.

На самом деле я отнюдь не собираюсь брать в голову всю ту новомодную чушь, которую станет нести Кимберли Энн. Дружеский жест — вот что важно. В общем, папа порадуется. Падаю на стул, рассуждая, что облачко-то облачком, но, по большому счету, добрые намерения — это суровое испытание, и у меня просто нет сил — ни моральных, ни физических — звонить сейчас Солу. Живо представляю себе его радостное лицо. Все же я скучаю по нему, чуть-чуть. Сол — джентльмен. Джентльмен, обожающий комфорт, — его собственные слова! — как домохозяйка средних лет. Нет. Неправда. Я ни капельки по нему не скучаю. Вместо Сола звоню Крису.

— Есть хоть какая-то надежда, что ты, мм, свободен сегодня вечером?

— Возможно, — отвечает он. — А что? Корешок тебя кинул?

Устало хихикаю.

— Ты же знаешь — Робби просто друг. Нет, даже не друг! Знакомый. В общем, я подумала, что, раз уж сегодня канун Дня св. Валентина, то я могла бы приготовить для нас ужин.

— Ужин? — переспрашивает Крис.

Я знаю, едок он тот еще: кожа да кости, и мне редко удается увидеть, как он ест.

— Э-э, да, — отвечаю я, искренне надеясь, что не сморозила, по глупости, чего-нибудь ужасного, что можно истолковать двояко.

— Канун Дня святого Валентина? — продолжает Крис.

— Это шутка, — невнятно бормочу я, слишком поздно сообразив, что 14 февраля, — особый день.

Получается, я занесла топор фальшивого романтизма над его невинной головой и нашими уязвимыми отношениями. Пожелала, чтобы его чувства вылились в пестрые букеты, слащавые открыточки и сентиментальные подарки.

— Я что хотела сказать, — добавляю я поспешно. — Я хотела сказать, что завтра — День святого Валентина, но не надо ничего такого делать.

Едва справляюсь с тем, чтобы не подавиться собственными словами.

— Ну, если ты настаиваешь, — растягивает он слова. — Я буду в восемь.

— Отлично, — бормочу я. — Договорились.

Взрыв.

Будильник я поставила на несусветную рань, но, когда он начинает пронзительно орать в семь утра, я давно уже не сплю. Так и не смогла заснуть после того, как в 1:10 позвонила Кимберли Энн: «обсудить известные нам вещи».

Вообще, Кимберли Энн — девушка умная, но, к сожалению, ее не интересует ничего, кроме Кимберли Энн, что в конечном итоге делает ее глупой. Она воображает, что умеет сопереживать, но, на самом деле, может смотреть на вещи лишь своими глазами. Да, она будет помогать вам, но не потому, что вы ей небезразличны, а потому, что ей ужасно хочется разнести по всему миру великое слово Кимберли Энн (по крайней мере, с моим отцом ей это удалось). И ведь добьется, в конце концов, того, чего хочет, — роли в кино, — так как это единственное, что ее волнует.

Как бы там ни было, я лежала в своей кровати, — слабая, безвольная, с опухшими глазами, — и мы вели весьма интересную беседу. Хотя, как я подозреваю, не совсем в том ключе, как предполагал папа. Кимберли Энн была в восторге, услышав, что я сбросила вес, но, судя по тому, как описал ситуацию «Винни» (брр!), мой случай можно квалифицировать скорее как «подклинический» и, похоже, мы имеем дело с «типичной анорексией», но все же я еще недостаточно истощена, чтобы немедленно везти меня в больницу и насильно пичкать калорийными обедами под присмотром квалифицированных экспертов.

Так? Э-э, так. Тогда, если я хочу прийти в форму, Кимберли Энн может подсказать — как. Во-первых, никакого голодания. Это вредно для здоровья, сообщает она мне. При голодании организм тут же начинает накапливать жиры. Ну, это как если тебя, типа, выбросило на необитаемый остров, у тебя сразу замедляется обмен веществ и, соответственно, ты толстеешь. Слышала ли я что-нибудь о «жироблокираторах»? Ну которые, типа, блокируют поглощение жиров при диете. Стоит проглотить одну такую малышку, и я смогу есть сколько угодно конфет и печенья, в общем, грешить с утра до вечера. О’кей, может, конечно, неожиданно приспичить в туалет, могут скапливаться и выходить газы, всякие там маслянистые пятна, жирный стул оранжевого, уф, цвета, но, черт возьми, зато отпадет необходимость постоянно контролировать сахар!

Облегчившись сей великой мудростью (и бог его знает чем еще), она желает мне спокойной ночи и, — самое главное, — крепкого сна, так как недостаток сна считается одним из решающих факторов, вызвавших эпидемию тучности в Соединенных Штатах.

Скорее всего, это шутка, но из-за вероятности, что шутка может оказаться правдой, до утра не смыкаю глаз. Несмотря на ощущение, будто в ухо всю ночь вливали расплавленный свинец, с радостью вылезаю из постели с первой же надрывной трелью будильника. Прихожу к заключению, что возможность выбора — это, конечно, здорово (разве не в этом основная идея демократии?), но все-таки жироблокираторы — это для тех, у кого отсутствует сила воли. У меня же и без того полно проблем, чтобы еще подтирать за собой оранжевое дерьмо.

Сегодня я твердо собираюсь сдержать обещание, данное Бабс. Буду есть столько, сколько необходимо, чтобы сохранить волосы. Отсюда и заведенный будильник. Намеренно долго одеваюсь, отодвигая момент, когда придется садиться за стол. Выставляю тарелку, кружку для кофе, достаю из морозилки ломтик хлеба.

— Даже один кусочек настоящего тоста — и то лучше, чем эти твои прессованные хлебцы, — учила меня Бабс вчера. — Хлебец — это один сплошной воздух, и больше ничего.

Забавно, но ее фраза так и не смогла переубедить меня. Зато следующая, — «настоящий зерновой хлеб буквально ломится от необходимых волосам витаминов», — подстрекнула к решительным действиям. Тончайший слой масла. Тончайший слой «Мармайта».[42] Ем очень-очень медленно, — словно улитка со скрепленной проволокой челюстью, — но все-таки ем.

Все это время сердце исполняет бешеный «бибоп», а желудок в ужасе грозится отторгнуть все обратно. Жую. Жую. Жую. Жую. Сглатываю. Тост застревает в пересохшем горле, царапает пищевод. Запиваю водой, но боль не уходит. Мои слабые, бесполезные волосы. А как же другие женщины? Они ведь тоже сбрасывают вес, но у них волосы при этом почему-то не выпадают. Как это типично для меня! Даже на диету толком сесть не могу. Чувствую покалывание в глазах и тяжесть во всем теле. Пристально вглядываюсь в мутную грязь густого кофе. У этой заразы ведь еще и слабительный эффект. Пью, — и в этот момент на белую поверхность стола падает тонкий светлый волосок. Мне никуда сегодня не нужно. Так чего было вообще вылезать из постели? И тут я вдруг принимаюсь тянуть, рвать, дергать себя за волосы, задыхаясь в бессильной злобе.

Разжимаю кулаки и с отсутствующим видом проверяю трофеи. Одиннадцать волосков. О господи, Натали! Ножницы в ящике буфета, — так почему бы не обкромсать остатки? Несусь в ванную, к зеркалу: рассмотреть ущерб. Очень аккуратно приподнимаю, распределяю волосы по прядям, словно шимпанзе в поисках вшей. Щурюсь, чтобы не видеть отмеченное позором лицо, а потому нет ничего удивительного, что никаких пролысин я не замечаю.

— Гиббонша недоделанная, — говорю я своему отражению.

После чего влезаю на весы. Все по-прежнему. Стараюсь не улыбаться, но внутренне чувствую удовлетворение. Разглаживаю ладонями джемпер, брызгаю холодной водой на пылающие щеки, уничтожаю все улики борьбы с самой собой, — похоже, я вела себя как женщина, в ухо которой залетела пчела, — и иду к газетному киоску.

«Волосы, волосы, шикарные волосы», — думаю я, сжимая кулаки. Я все еще тяжело дышу, словно клаустрофобик, вдруг оказавшийся в глубокой, темной яме. По крайней мере, теперь я свободна от необходимости страдать в метро: от всех этих женщин с подпрыгивающими при ходьбе доказательствами действенности рекламы дорогих шампуней; скалящих зубы, словно ходячие посмертные маски, в самодовольном предвкушении жирных букетов, ждущих их в их кабинетах. (Хорошо дрессированные мужчины всегда посылают букеты в офис, — а как же иначе?) Мне необходимо срочно поговорить с Бабс: еще раз во всем удостовериться. Она вернется домой со смены где-то после 21:30.

Тост так и засел у меня внутри, будто кусок металла. Чувствую, как он тащит меня вперед: живот превратился в шар для боулинга. И чтобы скрыть эту выпуклость, приходится горбиться при ходьбе.

Покупаю «Телеграф», — Джульетта мрачно лыбится мне с первой полосы, — и новую авторучку. Около часа бесцельно слоняюсь вверх и вниз по Хай-стрит, пытаясь насладиться свободой ничегонеделанья, а затем понуро тащусь обратно домой. Ах, этот бессердечный почтальон, — он так и не принес мне мою почту. Рассуждаю, не позвонить ли в отдел сортировки корреспонденции, как вдруг раздается телефонный звонок.

— Натали? Это Франни.

Я аж подскакиваю на месте. Держу трубку так, словно это сгнивший банан: между большим и указательным пальцами, на безопасном расстоянии от уха.

— Франни, — хрипло каркаю я. — С Днем святого Валентина! Как жизнь? А откуда ты знаешь, что…

— Говорят, ты больше не работаешь в «Балетной компании». Неужели ушла по собственному желанию?

— Ну естественно!

— Я поражена. Не думала, что ты на такое способна.

Испытываю страшное желание хряпнуть головой о стенку: убедиться, что это не сон. Двусмысленный — да, язвительный — без сомнения, но неужели все-таки… комплимент?

— Итак, Натали. Что собираешься надеть на завтрашний ужин у Бабс и Сая?

Что?!

Да, неожиданная вспышка человечности оказалась недолгой. Во-первых, мои наряды Франни интересны не больше, чем албанской беженке. Во-вторых, любые расспросы о внешнем виде Франни считает унизительными для обеих сторон. И, наконец, в-третьих, Франни раньше вступит в клуб фанатов «Пляжа»,[43] чем поинтересуется моим мнением.

Бабс с Саймоном устраивают вечеринку, а меня не пригласили! Мысли путаются в голове, словно стадо баранов. Франни просто спросила: кто еще придет? Или Бабс попросила Франни держать это в секрете? Бабс просто забыла пригласить меня? Или Саймон попросил ее не делать этого? Это потому, что Бабс неприязненно относится к Крису? И почему это меня, — проглотившую чертову пулю гордости и предложившую ее самодовольному братцу пожить в моей квартире, — вдруг вычеркнули из списка гостей? А он, интересно, приглашен? Неужели я обидела ее вчера? Как мне ответить на вопрос Франни, не выдавая секрета нашего с ней договора?

— Я… к сожалению, завтра вечером я не могу, очень много дел, так что меня не будет, — бормочу я.

— Ого! Так, значит, тебя не пригласили?

Скрежещу зубами. Особы вроде Франни чрезвычайно опасны: если у тебя есть слабое место, они тут же вычислят его и примутся терзать.

— Натали, а ты разве не знаешь, почему тебя не пригласили?

— Н-н-нет.

— Да потому, что ты ничего не ешь.

Мои губы слипаются от ужасного потрясения. Бабс… не могла же Бабс все рассказать Франни… или могла?

— Я… я не понимаю, о чем ты.

— Да ладно, — кричит Франни. — Брось! Все ты прекрасно понимаешь.

Но меня уже несет.

— Чт… что тебе рассказала Бабс? — заикаюсь я.

— Вот этого я сказать не могу, — отвечает Франни. «Вот энттого я скаазать не маагу». Как же мне хочется оторвать ее самодовольную башку! И ее, и Барбары. Предательница!

— Я уже в порядке, — говорю я тихим голосом. — Я ем.

— Ну, если это правда, то сия новость пока не дошла до твоих бедер. Хочешь знать мое мнение? Тебе давно пора взять себя в руки. Знаешь, это просто преступление, — так вести себя, в то время как население Африки и некоторых районов Манчестера умирает от голода!

— Я…

— А знаешь еще одну причину, почему тебя не пригласили?

— Нет.

— Твоя обида на Саймона слишком бросается в глаза. Тебе должно быть стыдно. Твоя проблема в том, что тебе непременно нужно быть «номером один». Пойми же, Натали, не все люди представляют угрозу твоему положению. И еще тебе следует понять, что дуются только маленькие детишки.

Трубка дрожит у меня в руке. Мне хочется огрызнуться, — свирепо и в тоже время остроумно, — чтобы у Франни отнялся язык, чтобы она обделалась от страха. Но, как ни прискорбно, мое творческое воображение напоминает высохшую пустыню: из растрескавшейся от зноя земли лезут сплошь доведенные до отчаяния сорняки, над которыми изредка вдруг прожужжит залетный сверкающий на солнце жук. Другими словами, эта гадина бросает трубку раньше, чем мне удается что-нибудь придумать.

— Влагалище, — сказал как-то мой отец, — это как старый носок. Прорывается пятка — ты ставишь штопку. Но за это время уже образуется новая дырка, где-нибудь на большом пальце. Так и с влагалищем: оно может попортиться сразу в нескольких местах. Только залечишь одно, — а в другом уже вылезает новая проблема.

То же самое я чувствую по отношению к дружбе. Только мы с Бабс постарались поправить наши разногласия, — и она тут же подбрасывает какую-то тайную вечеринку с ужином, прорывая тем самым новую дыру. Мне просто необходимо срочно выйти куда-нибудь из дома. В любом случае, надо купить какую-нибудь книжку про похудание. Шагаю по тротуару, фантазируя о том, как неожиданно заявлюсь на их вечеринку. «Привет, Бабс, я тут как раз шла мимо и подумала: надо бы зайти, поздороваться. Ой! У вас гости, я, наверное, лучше пойду, не буду вам мешать, нет-нет, не стоит беспокоиться, меня дома ждет чудесная миска овсяной кашицы с комочками, восхитительная водичка из-под крана, и замечательный собеседник: милый такой песик. — Взять, что ли, Падди напрокат? — Так что я как-нибудь справлюсь…»

Думаю, это будет вполне прилично, правда? А то, если просто перестать разговаривать с Бабс, она ведь решит, будто я на нее злюсь! О боже, да на мне уже давно поставили клеймо: «злючка»! И все прекрасно знают, что я обижена на Саймона. Но Франни-то ведь тоже не назовешь беспристрастной. Надо же, уверять, будто никто не угрожает моему положению, когда сама последние шестнадцать лет только этим и занимается, причем усердно! Что же до ее утверждения, будто в моем случае кто-то все время должен быть «номер один», то — да, я не собираюсь этого отрицать! Кто-то обязательно должен быть «номер один», и мне хочется, чтобы это была я! А какой смысл быть второй? Это же полный провал.

Минуточку, я же только что лишилась работы. Вот где полный провал. Побродив между полками, натыкаюсь на книгу «Отказ от карьеры: Путь к более простой и счастливой жизни». Наверняка валяется здесь с незапамятных времен. Отклоняю «Как по-легкому сделать деньги», — не хочу выглядеть вконец отчаявшейся в глазах участливо приветливых продавщиц. Спускаю 25 фунтов на «100 шикарных интерьеров» — чтобы сбить их со следа. Кроме того, книга может произвести впечатление на Энди, — моего постояльца уже с завтрашнего дня! Мысль подбадривает меня ровно настолько, чтобы признаться себе: да, я наполовину догадываюсь, почему мое имя не стоит первым в гостевом списке Бабс. Я не пригрела Саймона у себя на груди. А в последний раз, когда они приглашали меня в гости, не я ли весь вечер просидела, возя вилкой по тарелке, словно обиженный ребенок?

Эти мысли снова приводят меня в соответствующее расположение духа. Не могу избавиться от ощущения, что все вокруг только и стараются сделать так, чтобы я растолстела. А я изо всех сил отбиваю эти попытки, уговаривая других побольше есть. Как-то раз я скормила Падди целую упаковку шоколадных галет, способствующих пищеварению, — исключительно из удовольствия лицезреть, как другие полнеют (его потом еще вырвало в служебном лифте). Кроме того, я ужасно недовольна, что Крис так и не позвонил. 14 февраля — а от него ни слова! Мог хотя бы открытку прислать, что ли. Правда, вполне возможно, он так дает понять, что я ему нравлюсь? Жаль только, что у меня никак не получается до конца разгадать его секретный шифр.

Открываю ключом входную дверь, волоку ноги на кухню и застываю в изумлении. Там, на белом столе из ниоткуда вдруг возник терракотовый горшочек с неистово яркими фиолетовыми цветками. Отцепляю пришпиленный конверт. Неужели поездка в Париж? Читаю: «Дорогая, ты бы хоть позвонила Пипкиным, а? Я поставила в холодильник кое-какую провизию на выходные — магазинную, ты уж прости, в эту неделю у нас в хирургии был просто дурдом. Ты мне потом обязательно скажи, что Энди любит, договорились? Вечером у меня бридж, но завтра обязательно позвоню. Мама».

У меня опускаются руки. И все же, — было бы ребячеством не сделать этого, — я наливаю воду в кружку и с нежностью поливаю цветок. Затем поворачиваюсь кругом и рывком открываю холодильник. От количества провизии голова идет кругом. Тунец со сладкой кукурузой и лосось со сливочным сыром в изящных баночках; лосось копченый; паштет из крабов; суши, — господи милосердный, от моря, похоже, остался пустой котлован! — паста со спаржей; спагетти; паста с четырьмя видами сыра; паста со шпинатом и рикоттой; паста с сыром и вялеными помидорами; — аллергией на мучное еще никто не страдает? — ананас; два манго; зеленые песто; красные песто; соус из свежих томатов; прессованный творог; грибы; лук репчатый; мясной фарш; пицца «пепперони»; — и четыре приземистых банки светлого пива из «Маркс энд Спенсер». О господи, «Мужская Еда»!

Отшатнувшись, захлопываю дверцу. Обычно в такие моменты я беру большой пакет для мусора из левого ящика буфета и методично швыряю туда все до мельчайшего кусочка. Мне хочется выскрести холодильник начисто, вынести всю эту еду вон из квартиры, — и как можно подальше. Иначе ее зловещее присутствие заполняет каждую клеточку моего тела, словно запах гниющего трупа. Сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и жду, пока новая боль не заглушит старую. Срочно вон из квартиры! Уже в третий раз за сегодняшнее утро. Иду в видеопрокат, выбираю три фильма, под стать сегодняшнему дню, и топаю обратно домой.

Теперь у меня есть план.

Убираю в морозилку все, кроме фруктов, спагетти и соуса из свежих томатов: это я расставляю по порядку сбоку. Затем пылесошу «Дайсоном» комнату Энди, кипячу воду для мятного чая в электрочайнике «Порше», усаживаюсь на замшевый диван из «Хилз», ставлю сюиту из «Щелкунчика» на стереосистему «Накамичи», зажигаю ароматическую свечу от «Аведа» и читаю «Отказ от карьеры: Путь к более простой и счастливой жизни». Весьма информативная вещь. Оказывается, можно сэкономить деньги на массажных салонах, если сидеть дома и энергично тереть лицо теплой фланелью. Что же касается обращения в магистрат с целью регистрации моей заинтересованности в приобретении земельного участка, то Примроуз-Хилл — довольно большой парк, так что они легко могут позволить себе отгородить для меня маленький клочок.

Записываю адрес компании «Ориджинал Органикс Лтд.»: на случай, если дела действительно пойдут ни к черту и мне понадобится контейнер для выращивания червей. Затем вставляю первую часть моего «валентинового» развлечения в видеомагнитофон. «Цельнометаллическая оболочка». Делаю получасовой перерыв на ужин: полмиски спагетти, приготовленных без растительного масла, и тут же — чайная ложка соуса из свежих томатов. Пасту я разрезаю на аккуратные перекрещивающиеся кубики и медленно, но решительно отправляю их в рот. Четыреста калорий примерно. Еще сто — в манго. Цифры успокаивают, но сам процесс наводит смертельную скуку. Я не люблю есть. Это такая тоска. Я не чувствую вкуса. Обычная рутина. Очень хочется поступить, как Джоан Коллинз,[44] — разделить содержимое тарелки пополам и одну половину отставить, — но ведь любая уступка в сторону воздержания означает очередной отделившийся от головы волосок. Спасибо тебе, Бабс.

Втискиваю в себя последнюю, скользкую макаронину, — очень надеюсь, что каждая из них найдет свою дорогу прямиком к волосяным фолликулам, — и до блеска отдраиваю кастрюлю с миской. Закатные часы уходящего дня проходят за «Тонкой красной линией» и полной режиссерской версией «Лодки».

Когда мой отец впервые приехал в Лос-Анджелес, он остановился в «Беверли Уилшир» и однажды решил прогуляться за чаем в пакетиках до ближайшего магазина. Идти было ровно три минуты, вдоль дороги. И тут мимо него проезжает «мицубиси-сегун». Водитель высовывается из окна и орет во всю глотку: «Эй, приятель! Шел бы ты на хер отсюда — да купил бы себе тачку!» Папа тогда притворился глухим. Все дело в том, что мои родители не любят конфликты. Звездным часом моей мамы была фраза, обращенная к какой-то женщине в супермаркете: «Вы что, не можете контролировать своего ребенка?» На что получила отрывистое: «Нет» — и постаралась как можно быстрее ретироваться.

В общем, во мне сидят гены трусости, и очень быстро понимаю, что вовсе не хочу, чтобы Крис и Энди устроили из-за меня побоище.

— Крис, — глупо улыбаюсь я, — все нормально, это была всего лишь шутка.

И тут же ужасе оглядываюсь на Энди:

— Тебе помочь перетащить остальные вещи из машины?

Энди отрицательно качает головой.

— Как-нибудь справлюсь.

Обиженная физиономия вкупе с хохолком на макушке на секунду придают ему вид шестилетнего ребенка. Не могу понять, что с ним такое. Я уже отказалась, пусть и не очень охотно, от мысли, будто он вдруг воспылал ко мне страстью и в самом деле хотел получить поцелуй тогда, на вечеринке. С первого дня его возвращения я пристально наблюдаю за ним, и все это время он смотрит на меня как-то не так. Он не флиртует, не заигрывает. Не отводит глаза в сторону. Ведет себя со мной, как со старинным приятелем. То есть он не может ревноватьк Крису. Тут что-то другое.

— Послушай, с Энди все в порядке? — шепчу я Бабс десять минут спустя, аккуратно выкладывая печенье на тарелку. — Похоже, ему не очень-то нравится Крис.

Бабс строит гримасу и захлопывает дверь кухни ногой.

— О-о! — визжит она. — Бисквитные палочки! — Быстро схватив одну, с хрустом уничтожает ее и шипит: — Он… ну, вообще, это все из-за Робби. Я бы промолчала, Нэт, но Робби сильно запал на тебя, а ты дала ему от ворот поворот. Понимаешь, Роб — лучший друг Энди, и Энди считает, что Крис мешается под ногами.

Выражение моего лица говорит за меня: все это, конечно, очень трогательно, но ему-то какое до всего этого дело?! Он, вообще, кто? Сутенер?

Лицо у Бабс делается немного виноватым.

— Я тут ни при чем, — бормочет она.

— В смысле?

Она вздыхает:

— Вчера вечером у нас были гости, Энди тоже заглянул, ну, знаешь, то да се, в общем, заговорили о его переезде к тебе, и, само собой, речь зашла о Крисе. В общем, я им всем сказала… — ее шепот становится вызывающим, — … что, мол, по мне, так он тебе не пара. Господи, Нэт, я за тебя та-а-ак беспокоюсь!

Мое сердце начинает плавиться — да так стремительно и энергично, что я даже боюсь, как бы тягучая краснота не вытекла через пупок.

— Нет-нет, все нормально, я понимаю.

Бабс делает паузу.

— Я знаю, он хорош в постели, — говорит она наконец.

Я даже вздрагиваю: ей-то откуда это известно? Уж ее-то это никак не касается! Какого черта?! Кто ей рассказал? Какая бесстыжая тварь распустила свой грязный язык? Хотя, скорее всего, это была я сама.

— Я знаю, он смог достать до тех мест, до которых не смог достать ни один мужчина. Да, собственно, и ты сама не смогла бы, — продолжает она. В смятении зажмуриваю глаза и вжимаюсь в стул. — И это замечательно! — заявляет Бабс. — Честь ему и хвала. Молодец, Крис. Но он всего лишь сыграл роль стабилизатора. И теперь ты сама можешь гнать велосипед: «трах-тарарах, спасибо, Помрой, ты свое дело сделал, дальше мы уж как-нибудь сами!»

Бабс наконец-то замечает, что я обижена. Смахивает завиток с лица, с хрустом разламывает пополам еще одно печенье и говорит:

— Мне очень жаль, что так получилось с Энди. Послушай, это строго между нами: у них с Саем сейчас какая-то напряженность. Никто не знает, в чем тут дело. Сай мне ничего не говорит, да я и сама не особо лезу в их отношения. Вполне возможно, дело именно в этом. Крис ведь приятель Сая. Только, пожалуйста, не говори никому, — добавляет она поспешно.

— О нет, что ты! Я ничего никому не скажу, — громко обещаю я, крепко прижимая этот комочек привилегированной информации к груди.

Удивляю сама себя, хватая печеньку и жадно запихивая ее в рот. Та растворяется на языке, словно волшебный порошок, лишающий дара речи. Обещаю: завтра же сожгу все до единой калории в спортзале. Смахиваю крошки с губ с таким остервенением, словно леди Макбет, оттирающая кровь со своих рук.

— Может, перейдем в комнату?

Следующие тридцать минут превращаются в настоящее испытание, поскольку общая беседа не столько течет, сколько топчется на месте. Вот лишь несколько избранных примеров:

Что меня действительно восхищает в Бабс, так это ее умение всегда находить оправдание своим поступкам. Покупка — наперекор мнению родителей — громоздкого агрегата для приготовления капучино (четыре часа — чтобы оттуда тонюсенькой струйкой вытекло мизерное количество жиденького кофе, и семь часов — на последующую чистку) объяснялась так: «Когда-нибудь это станет бесценным антиквариатом». Трата недельной зарплаты на несчастливые лоторейные билеты завершилась легкомысленным взмахом руки: «Если б я этого не сделала, то до сих пор мучалась бы мыслью, что могла б ведь уже стать миллионершей». А поедание шоколадки «Тоблероне» размером с взлетное поле оправдывалось фразой: «Мне срочно нужен был заряд энергии».

Я следую ее впечатляющему примеру, пытаясь найти оправдание пицце:

Будь осторожней.

Я не произношу эти слова вслух, но прокручиваю их в голове раз двадцать за вечер и еще потом, на следующий день.

Извинившись, иду в ванную: чищу зубы, орудую зубной нитью и полощу рот до тех пор, пока там не остается ни следа от хлебно-томатного супа. Что ты хотела этим сказать? Сдираю с себя оранжевый джемпер и черные штаны, насквозь провонявшие моей жадностью, и тру себя щеткой до тех пор, пока кожа не начинает ныть. Поклонившись современному эквиваленту римского императора, встаю на весы. (Без изменений. Ура! Живу!) Свертываюсь калачиком, пытаясь уснуть. Что же ты, Бабс, хотела этим сказать?

Я совершенно точно знаю, что она хотела этим сказать. Не строй никаких планов насчет моего брата. Какое нахальство! Разжалованная, она все еще считает себя Генералом. Прости, Бабс, но теперь ты — рядовой пехотинец. Ты лишилась своего права отдавать приказы, когда перестала звонить мне по пять раз на дню. Пусть так, я не против, но ты нарушила субординацию. Запомни: отныне ты — моя «бывшая». Когда люди находятся в близких отношениях, они, не стесняясь, говорят друг другу в лицо все, что думают, — и не важно, насколько садистски звучат их слова. Это один из столпов интимности. Но стоит людям разойтись, — и все вновь возвращается в рамки приличия. Итак. Я буду делать то, что хочу и когда захочу, и мои ошибки — не твоего ума дело. Ну, по крайней мере, некоторые из них.

Интересно, а как это было бы: поцеловаться с Энди?

Что, впрочем, не мешает думать о том, что Энди поцеловал меня. Хотелось ли ему? Готовился ли он к этому? Может, я слишком много себе навоображала? Может, все это мне только кажется? А может, он действительно хотел, но почему-то передумал? Почему он передумал? Что со мной не так? Следует ли мне держаться высокомерно и презрительно при нашей следующей встрече? Или лучше изобразить беззаботное равнодушие? Какое поведение сделает меня более желанной? И поможет ли, если я все-таки куплю ту коричнево-белую гималайскую шаль с помпонами?

Мечусь по квартире. Мне срочно нужно с кем-то поговорить. Сама собой напрашивающаяся кандидатура явно не захочет беседовать со мной. По крайней мере, об этом. Тем более, еще и двадцати четырех часов не прошло, как она велела мне «быть осторожней». Однако нельзя же, чтоб все было так, как хочется ей. У нее и так есть все: красавец-муж, шикарное платье, медовый месяц с бирюзой, веджвудский соусник из нефрита, квартира-сад с цветочными ящиками на окнах, упакованная кухня с галогеновыми лампами, клубная карточка «Джон Льюис», — в общем, сбылись мечты куклы Барби. Столько всего — так чего жадничать? Почему бы не уступить какой-то сущий пустяк, можно сказать, совсем ничего? Почему «совсем ничего»? Да потому, что ничего, собственно, и не было. Я просто хочу поговорить.

Прежде чем поднять трубку, минуты две дискутирую сама с собой: а стоит ли? После пятого гудка раздается щелчок: включается автоответчик. Сухой мужской голос противно растягивает слова:

«Здравствуйте, вы позвонили в дом Саймона и Барбары Фридленд. Нас сейчас нет дома, либо мы очень заняты. Пожалуйста, оставьте сообщение, и мы перезвоним вам, как только сможем».

Я, конечно, извиняюсь, но мне так и хочется надиктовать в ответ: «Что за идиот! Если у тебя, Бабс, когда-нибудь родится девочка, будь готова назвать ее Симона. А еще лучше — Симоне». Однако сдерживаю свой порыв и просто говорю:

— Привет, Бабс. Это Ната…

Меня прерывает какой-то непродолжительный треск, и приглушенный голос сипит:

— Нэт?

— Эй! — вскрикиваю я. — Господи, мне так нужно поговорить с тобой!

— О чем, — говорит Бабс равнодушно.

— Ты только не сердись, — говорю я, — ничего такого не случилось. Просто между мной и Энди кое-что произошло. Совершенно случайно.

— Ради всего святого, Нэт!

Внезапно я напоминаю себе кошку, застукавшую обнаглевшего котенка у своей миски с едой.

— Прости. — Волоски на затылке ощетиниваются, а голос звучит как минимум октавы на четыре выше обычного. — Но с чего бы это тебя вдруг так задело?

Тут до меня доходит, что я сейчас натворила. Крепко зажмурившись, затыкаю рот кулаком. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не иду на конфликт первой (случай с пюре не в счет). Просто не иду — и все. Так какого же черта я вытворяю? Вытаскиваю кулак изо рта и поспешно добавляю:

— Говорю же, ничего не было.

В ответ — гробовая тишина.

— Бабс? — зову я испуганно. Может, она грохнулась в обморок?

— Бабс? — задыхаюсь я. — Бабс, ты в порядке? Послушай, я тебе клянусь, ничего не было, совсем ничего, просто я была ужасно расстроена, а он погладил меня по спине, по-дружески, а я по своей глупости истолковала все по-своему, и…

— Нэт, — раздается тихий шепот Бабс. — Ты все сделала правильно. Дело не… не… — Она замолкает, и я слышу какой-то икающий звук. Не похоже на счастливого человека.

— Бабс, — говорю я встревоженно. — Может, мне приехать к тебе?

— Да, — отвечает она. — Приезжай скорее.

«Слово скаута: я никогда больше даже не взгляну на этого парня. Аминь», — скулю я, обращаясь к стенам и хватая на ходу пальто.

До двери остается всего шаг — и тут мой телефон пронзительно верещит. Ну, кто там еще?

— Алло?

— Принцесса.

— Привет! — Мой энтузиазм прямо пропорционален чувству вины.

— Нам надо поговорить.

— Что случилось? — спрашиваю я, глядя на часы. Половина десятого. Ну, конечно. От меня ждут ночной услуги.

Крис долго молчит.

— Что-то происходит с Пирсом. Что-то серьезное, старушка.

— В смысле? — спрашиваю я.

— Он не отвечает на мои звонки.

Где-то в глубине моего мозга едва слышно звякает колокольчик. Не это ли имел в виду Тони, когда говорил: «Скоро поймешь»?

— Ну, может, его просто нет в городе.

— Не-а. Он здесь.

— Ну, может, он просто очень занят, в смысле, новая группа — это всегда куча обязательств, и, может, он…

— Парни из группы тоже не отвечают на мои звонки.

— Что?!

— Послушай, принцесса, мне нужно, чтоб ты переговорила с Тони насчет меня, пусть он устроит так, чтобы Пирс мне перезвонил, он же знает этого чувака. Это серьезно, старушка, я чувствую, тут какое-то дерьмо творится, а я вообще не в курсе.

Делаю глубокий вдох. Проблемы. Первая. Тони сейчас совсем не в том настроении, чтобы оказывать мне любезности. Вторая, третья и четвертая. Я тебе не «старушка», я спешу, и, вообще, Крису кто-нибудь когда-нибудь говорил, что есть такое волшебное слово: «пожалуйста»?

— Крис, — вздыхаю я. — Мне очень хочется тебе помочь, но нельзя ли подождать до… завтра?

— Нет, — отрезает Крис и кидает трубку.

— Придурок, — тихонько повторяю я, ползя по Лондону со скоростью хромоногого ежа. — Разбирайся сам со своими проблемами. — Черт знает, что происходит с Бабс, — говорю я вслух, тормозя на светофоре, который остается красным так же долго, как солнечный ожог. — Значит, чтобы быть ей подругой, я достаточно хороша, а чтобы флиртовать с ее братцем, выходит, недостаточно? Даже не верится, что я вообще об этом думаю. Ты же ненавидела его, помнишь? Вечно ссутулившийся как увядший тюльпан. Вечно торчал у себя в комнате и слушал «R.E.M». Из ступора вышел лишь однажды, чтобы поцеловать тебя и исчезнуть на одиннадцать лет. Инстинкт заставляет меня свернуть вправо, но я все же успеваю заметить, как мужчина за рулем соседнего «сааба» поспешно отводит взгляд в сторону.

«Ну и что? Все разговаривают сами с собой в машинах!» — говорю я в свое оправдание.

Но говорю это про себя, дабы не пугать других участников движения. Наконец добираюсь до Холланд-Парка, резво преодолеваю дорожку и звоню в дверь.

— Эге-гей! — воркую я, заглядывая в щель для писем. Дверь открывается. — Ох… Ты меня напуг… боже! Бабс, что с тобой?

Бабс выглядит ужасно. Она одета в бесформенную футболку с надписью «Я убила Кенни» и мешковатые серые треники: ни дать ни взять беженка из Косово. В руках сжимает чашку с чаем, словно это не чашка, а спасательный буй. Следов от слез не видно, но лицо выглядит измученным, постаревшим, а под карими глазами залегли темные круги. Вьющиеся волосы собраны сзади в диковатый хвостик. Похоже, она действительно не хочет, чтобы я путалась с Энди.

— Послушай. Я клянусь, это больше никогда не повторится. Я…

— Господи, Натали, — обрывает меня Бабс, расплескивая чай. — Почему ты считаешь, что все на свете крутится лишь вокруг тебя одной?! Дело вовсе не в Энди — дело в Сае!

— В Саймоне? — глупо повторяю я.

На какую-то секунду черты ее лица искажаются, словно Бабс хочется ответить сарказмом, — «Да, в Саймоне, это мой муж, ты еще помнишь такого?», — но она лишь медленно кивает, испуская какое-то мычание.

Я кидаюсь вперед, успевая перехватить чашку, падающую у нее из рук.

— Бабс?

Она молчит.

— Прости, прости меня, ну, что с тобой?

Бабс трясет головой. Ее челюсти стиснуты в отчаянном усилии сдержать рыдания. Никогда еще я не видела ее такой, и жуткий страх поднимается внутри меня, будто ледяной ветер, выдувая всю низость и подлость, скопившиеся там. Мне становится ужасно стыдно.

— Ну, пожалуйста, скажи, что случилось? — шепчу я. — Я сделаю все что угодно, только бы помочь тебе.

Возможно, она чувствует в моих словах искренность, так долго скрывавшуюся под фальшью вежливости, так как на лице у нее появляется улыбка, — бледный, мимолетный призрак улыбки, — и она кивком приглашает меня на кухню.

— Может, еще чаю? — говорю я, пока Бабс тяжело опускается на металлический стул.

Она отрицательно качает головой и машет рукой в сторону блестящего чайника, — очередного свадебного подарка, — что, как я полагаю, означает: «Если хочешь, налей себе».

Я сижу напротив нее и жду, мелко вибрируя от ужаса всем телом. Господи, только бы все оказалось не так плохо. Для нее. И для меня. Вряд ли я смогу совладать с такой степенью вины. Она сдавливает пальцами висок. А затем выплевывает:

— Все спрашивают меня: «Ну, как тебе замужем? как семейная жизнь?» Только это, блин, их всех интересует. И я отвечаю: «Прекрасно, замечательно, спасибо», ведь я же новобрачная, и мне полагается трахаться по пять раз за ночь, все семь ночей в неделю. Вот что я должна всем отвечать. А на самом-то деле моя семейная жизнь — одно сплошное дерьмо. Вот и надо отвечать: «Спасибо, дерьмово». И я не знаю, что мне делать. Господи, я не могу даже поговорить с ним об этом, он не слушает меня. Господи, я в отчаянии.

— Но, Бабс, почему? — лопочу я.

У меня не получается связать звуки в слова, и моя речь напоминает очкарика-библиотекаря из какого-нибудь дешевого фильма 1950-х годов. Моя подруга сидит, ломая пальцы, — хрусть, хрусть, — и я не выдерживаю: хватаю ее руки и крепко прижимаю к груди.

— Он… он… я не знаю. Тут так много всего.

Она отстраняется, скрещивает руки на груди.

Затем принимается смеяться, — таким тяжелым, горьким смехом.

— Натали, если у тебя когда-нибудь случится медовый месяц, а твой новоиспеченный муженек будет, не отрываясь, смотреть по видео «Семь самураев» две ночи подряд, знай — это плохой признак.

— Что… что за «Семь самураев»? — шепчу я испуганно.

Подозреваю по ее интонации, что это явно не какой-нибудь оригинальный японский вариант «Семи невест для семи братьев».[49]

— Трехчасовое черно-белое кино про каких-то японских бандюганов шестнадцатого века. А потом он еще смотрел «Сёгун». Девять с половиной часов. Примерно на ту же тему.

Я настолько шокирована, что не могу вымолвить ни слова. Про бандитов? В медовый месяц?

— Да я бы и не возражала, если б могла лицезреть его самурайский меч чаще, чем два раза за две недели!

Ее деланый смех больше напоминает всхлип. И тут она вдруг добавляет:

— Блин, это так несправедливо! Парни с его работы… Сволочи. Ты знаешь, ведь ни один из сослуживцев даже не поздравил его. Несли всякую чушь типа: «Еще один свалился вниз». И представляешь, у кого-то язык повернулся ляпнуть даже «Ты совершаешь самую ужасную ошибку в своей жизни!» Представляешь, этот козел меня даже не видел — и сказать такое Саю! А когда они узнали, что я работаю пожарным, — ну, это просто стало началом, мать его, конца. «Да, приятель, ты попал. Впрягли тебя в пожарную машину, кореш», — и это еще самое пристойное. Что не помешало им, кстати, притащиться на свадьбу и повеселиться за счет его родителей. А я-то думаю себе, что, мол, не-а, Саймон меня любит, он справится, он не будет слушать этих придурков. Но потом я поговорила с Аннелизой, ну, ты знаешь, вторая женщина у нас в депо, так вот она гуляет исключительно с пожарными, и она сказала, что ни за что не станет путаться ни с кем другим. Я-то думала, с Саем все будет по-другому, он не такой, как все; я думала, он и вправду другой, он восхищается моей работой, он гордится мной. Ну да, он зарабатывает в двадцать раз больше меня, и он кормилец в нашей семье, ну, ты знаешь, когда барабанят себя в грудь и волокут убитого мамонта в пещеру. И я вовсе не унижаю его мужское достоинство, изо всех сил стараюсь не быть ему нянькой; но, знаешь, похоже, у меня не получается, так как он вечно злится на меня. И это длится уже несколько недель. Мы почти не видимся, он все время торчит на работе допоздна или уматывает куда-то со своими приятелями, а потом возвращается домой поддатым. И вообще, он стал таким холодным, так отдалился от меня. А вдруг он загуляет где-то на стороне, а? Я жутко боюсь, что он сделает это нарочно, чтобы проучить меня за то, я даже не знаю за что. Наверное, за то, что согласилась выйти за него, что из-за меня он выглядит рохлей в глазах корешей. Они вроде как презирают его за то, что он перебежал в лагерь неприятеля, а он все это вымещает на мне, и, вполне возможно, уже изменяет. Не поверишь, прошло-то всего два месяца, а я уже роюсь в его чертовых карманах! О господи, Натали, мне так плохо! Прости, что вываливаю все это на тебя, — просто я уже не знаю, что мне делать. Что мне делать, Нэт?

В этот момент она поднимает на меня большие, полные тоски глаза, в которых столько надежды — будто я способна развеять злые чары и сделать так, чтобы все снова стало хорошо.

Как-то раз, — нам тогда было по тринадцать лет, — мы с Бабс чаевничали у них на кухне. Толстый слой шоколадной пасты на белом хлебе, черной и сладкой, как сироп, — сейчас себе такого уже не позволишь. Скорее всего, это был выходной день, так как ее отец сидел за столом вместе с нами. Так или иначе, но мама Бабс тихонько читала себе книжку на диване (моя мама и помыслить не могла о том, чтобы поставить на кухне «мебель для отдыха»), — и вдруг как пукнет! Наш ужас не знал границ. Пукнуть прямо при муже! Да где такое слыхано?! Разве ей не известно, что после такого мужья обычно уходят навсегда?! Моя мама скорее лопнула бы, чем пустила газы в присутствии папы. Представьте себе наше удивление, когда мой отец ушел от нас, а мистер Эдвардс — остался.

В половине второго ночи я распрощалась с Бабс (Саймон так и не нарисовался) и ушла в полном шоке. Тебе кажется, ты все знаешь, а на самом-то деле не знаешь ровным счетом ничего. Битые три часа я занималась психотерапией, что сравнимо с тремя месяцами в чистилище. Да, мне хочется, чтобы Бабс была счастлива, и я готова в лепешку разбиться — лишь бы восстановить ее семейную жизнь. Я знаю, что для меня она сделала бы то же самое. Я сказала Бабс, что первый год — всегда самый трудный (согласно «Миррор»), и что медовые месяцы — один сплошной кошмар, и их вообще нужно запретить законом, так как они никогда не оправдывают ожиданий. Еще я сказала, что Саймон ее обожает, просто он пока не может привыкнуть. И я посоветовала ей, — на всякий пожарный случай, — не пукать налево-направо.

Однако я умолчала о том, что каждый третий брак рано или поздно распадается (согласно «Гардиан»). И изо всех сил сдерживалась, чтобы не пройтись по адресу Саймона. Нужно быть очень и очень осторожной с критикой партнера своей подруги: стоит им помириться — и ты тут же станешь врагом номер один, пытавшимся опорочить любовь всей ее жизни.

И только устроившись в постели, я впервые за весь вечер вспоминаю об Энди. Бабс не хочет, чтобы он знал. («Он же совершенно не умеет скрывать свои эмоции, Нэт. И тут же пойдет и даст Саю в глаз».) Родителей она тоже посвящать не хочет. («Они дали мне двенадцать штук, чтобы помочь нам с новой квартирой. Ну, как я могу так с ними поступить?») От меня пользы тоже мало. Я — Лиз Тейлор брачных наставлений: мое манипулирование мужчинами не идет дальше того, чтобы спрятать от них телевизионный пульт. К кому же еще обратиться за помощью? Тони, Мел, Крис — троица дурачащихся шутов. Но есть еще один человек. Может, к ней?

К Франни?

Честно сказать, если б нужно было назвать человека, подходящего на роль ангела-спасителя, ее имя значилось бы в списке последним. Я всегда считала, что судьба предопределила ей менее святую карьеру. Давайте сравним. Возьмем, к примеру, Джеффри Дамера.[50] В детстве это был милый малыш: светловолосый, ямочки на щечках. И, кстати, вполне приличные родители. А Франни уже при рождении выглядела как Кристофер Уокен.[51] Напористости ее мамы позавидует любой тяжелый танк, а ее отец как-то заявил, что колледж — пустая трата времени: «Все равно, только закончишь, как сразу родишь, и дальше только этим и будешь заниматься». Ну, чем не учебка для будущих психопатов?

И все-таки она старается. Пускай по-своему, в присущей только ей крайне неприятной манере, но она действительно хочет помочь. Несмотря на полное отсутствие поощрений с моей стороны, Франни не прекращает попыток наставить меня на путь истиный. У Франни доброе сердце, хотя, как я подозреваю, по большей части это всего лишь видимость. И она обожает Бабс. Нисколько не сомневаюсь: узнай она про поведение Саймона, тут же откусила бы ему яйца. Именно поэтому я и не хочу рассказывать ей о Саймоне. Ни слова. Притворюсь, что неприятности у меня, и спрошу совета: как мне быть? Она придет в восторг. Не сможет отказаться от такой возможности: снизойти и поучить меня уму-разуму. На этот раз я поставлю Бабс выше моего эгоизма. Я — гений.

Согласно китайскому календарю, я родилась в год Петуха. Похоже, я еще легко отделалась (Белинда, к примеру, родилась в год Собаки, а Тони, если я не ошибаюсь, — вообще Крыса), но все равно мне никогда не нравилось быть Петухом. Естественно, мне хотелось быть Тигром (кажется, остальной выбор ограничивается Козой, Обезьяной, Лошадью и Змеей: судя по всему, китайцев не очень-то волнуют детские комплексы). Но, хотя все эти годы я и отвергала китайский календарь, теперь приходится признать, что он был недалек от истины. Я родилась в год Безмозглого Цыпленка.

— У вас там все в порядке, милочка? — интересуется таксист, разглядывая меня в зеркало. — Проблемы с парнем, да?

Тру губы и хрипло отвечаю:

— Нет, да, все нормально, спасибо.

Однако, когда я расплачиваюсь, таксист пристально смотрит на мои трясущиеся руки.

— Вы уж там повнимательней, милочка, — скрипит он, выставляя локоть из окна, пока я спешу к подъезду. — Лишняя осторожность не помешает.

Кому ты это говоришь? Впихиваю ключ в замок, вваливаюсь внутрь и иду прямиком в ванную. Смотрю на себя в зеркало — и меня бросает в дрожь. С запекшейся кровью вокруг губ, я сейчас похожа на плохо воспитанного каннибала. Брр, так хочется сорвать с себя одежду и тереть, тереть все тело, пока не слезет кожа. Но я не смогу вынести собственного вида: эдакой ходячей пустоты. Бабс права: я не толстая, я не толстая, теперь я сама это вижу; то, во что я превратилась, — ужасно.

Господи, что же я наделала!

Смываю с лица грязь, чищу зубы и сплевываю, сплевываю, сплевываю в раковину; и дрожу так сильно, что не могу даже ни за что ухватиться.

Вешаю полотенце обратно, и оно тут же сползает на пол. Зло хватаю его и снова забрасываю на вешалку: «сволочь ты! сволочь! долбаное полотенце! вот тебе! вот тебе!». И тут же задерживаю дыхание на тот случай, если я вдруг разбудила Энди. Что я ему скажу, если он увидит меня такой? «Я тут ела стейк — и чуток увлеклась»?

Приглаживаю волосы, поправляю блузку, проскальзываю на кухню и тихонько закрываю за собой дверь. Хочется лечь и проспать тысячу лет, но, боюсь, теперь я вообще никогда не усну. Я знаю, что собираюсь сделать, и возбуждение, словно злой ветер, дрожью проходит сквозь все мое тело. Открываю дверь в кладовку, встаю на стул и снимаю с верхней полки большую жестяную коробку. Беззвучно ставлю на стол.

Сезам, откройся!

В ярком свете лампы содержимое коробки сияет как бриллианты.

— Ты почувствуешь себя гораздо лучше, если съешь что-нибудь, — монотонно бубню я, подражая моей маме.

Не отвожу взгляда от коробки: все мои внутренности скручиваются жгутом. Протягиваю руку, пульс убыстряется, желание овладевает мной целиком, я одержима, не могу остановиться, я задыхаюсь от вожделения.

И вот я уже хватаю, рву, — дикое животное! — разрываю обертки зубами: пурпурные, золотистые, красные, серебристые, бронзовые, все до единой, кричащие, необузданные цвета желания. Запихиваю, набиваю, вталкиваю в себя эту густую, липкую, сочную сладость, расплавленный рай со вкусом мечты. Еще, еще, еще! Я голодная, голодная, эта пустота внутри, словно зевающий монстр: ворчащая, громкая, абсолютная. Я насыщаю, вскармливаю мою мерзость, успокаиваю, пытаюсь заставить ее исчезнуть. И вот оно счастье — я чувствую, что насытилась.

Чувство длится ровно минуту. И затем снова молотом бьет в грудь. Я сижу, уставившись на сладкие фантики, разбросанные на моем всегда девственно чистом, белом столе, и единственная мысль колотится в мозгу: что же я наделала? У меня только что случился припадок. А что еще тягостнее — мой желудок раздулся до размеров и веса перезрелого арбуза. Смотрю на свои коленки, сплошь усеянные коричневым и белым: шоколадно-кокосовая крошка. Пытаюсь смахнуть рукой — и крошки размазываются по брюкам отвратительной коричневой грязью, напоминающей дерьмо. Такого вам никогда не покажут в рекламе «Баунти». Чувствую, как внутри закипает непреодолимое желание: содрать ногтями кожу со своих костей. Из глаз сочатся слезы; я сгребаю улики со стола и хороню их в мусорном ведре. Нет, это не райское наслаждение, это адские муки; разве есть что-то хуже?

Снова сажусь за стол. Все мое тело вибрирует от отвращения, хотя отчасти в этом повинен кофеин, который содержался во всем этом шоколаде. Да уж, точно не от большого ума! Тупо глазею в стенку; в мозгу каким-то бесконечным кольцом, снова и снова прокручивается «обожеобожеобоже». Когда я поднимаю взгляд на часы, оказывается, что уже 2:17. Мне хочется немедленно кинуться на пробежку, выгнать из себя всю эту дрянь, я не хочу ложиться, но, учитывая, что жить мне тоже не хочется, пойти в постель — не такая уж большая капитуляция. Открываю дверь, крадусь на цыпочках в ванную, остервенело чищу зубы и неслышно вхожу в спальню.

И тут-то из меня вырывается пронзительный вопль.

Энди в моей постели!

Извращенец!

Не веря собственным глазам, смотрю на горб под одеялом и, — так как никто не вскакивает в ужасе, сгорая со стыда и с кучей извинений, — ору снова.

— Натали? — доносится сонный голос из коридора. — Это ты? Ты в порядке?

Тогда кто же, черт возьми… Взяв в одну руку тяжелый подсвечник, другой резко откидываю одеяло. Крис!

Бросаюсь к двери.

— Все нормально, спасибо, — пищу я в темноту.

Изумленно глазею на Криса. Какого черта он здесь делает? Я же была с ним так груба. Когда я нежная и ласковая, он может неделями ворчать и раздражаться, но стоит перейти на грубость, и он тут как тут. Пусть только скажет хоть слово насчет Тони — и ему крышка. Я не шучу. Я сейчас на сахаре, так что связываться со мной никому не советую. Тычу Криса в бок подсвечником. Он не просыпается. Пьяный. Ставлю подсвечник обратно на тумбочку и удивляюсь сама себе. Наверное, когда-то моему самолюбию страшно польстило бы, что какой-то неудачник предпочел мою кровать всему остальному миру, перебрав виски с колой. (Ох, он такой беспомощный. И ведь пришел не к кому-то, а ко мне! Ах! Он облевал мне все постельное белье! Как круто!) Но сейчас мне не до охов-вздохов.

Порывшись в нижнем ящике, выуживаю самую длинную, самую простенькую, самую страшную ночнушку, напоминающую о школьных воспитательницах времен королевы Виктории. Влезаю в нее и ложусь с краю, ощущая себя сивучом, обряженным в женское платье.

Просыпаюсь наутро с чувством тошноты. Поскрипев и полязгав, шестеренки мозга с хрустом цепляются друг за друга, и я медленно вспоминаю, что к чему. Снова накатывают ужас и омерзение. Во всем виновато это семейство Эдвардсов. Бабс с Энди давят на меня, заставляя жрать, жрать, жрать… Господи, как же меня тошнит. Щурясь, смотрю на будильник — и тут меня аж передергивает. Бррр! Коробка шоколадных конфет! Там, на тумбочке! И розы. На секунду мне даже кажется, что Господь решил надо мной подшутить. Но потом до меня доходит. Это Крис. С тем же успехом он мог купить костюм свиньи и яблоко, чтоб было чем заткнуть мне рот.

— Твою мать! Что это за хрень на тебе?

Закрываю глаза, потом открываю снова. Крис смотрит на меня взглядом, какой читатели «Дейли Мейл» обычно приберегают для нищих попрошаек в метро.

— Ты мне сейчас напоминаешь мамочку Нормана из «Психоза».[54]

— Это «Даффер оф Сан-Джордж»,[55] — лгу я.

— О, усек, это круто, — моментально производит он переоценку. — Тебе идет.

Хмурю брови.

— Как ты вообще оказался в моей постели?

Похоже, Крис сам удивлен не меньше моего.

— Я, э-э, понятия не имею. Ой, кажется, имею. Я был в Кэмдене, пытался уладить… ну, в общем, было уже поздно и, ну, твой дом был как раз рядом. Меня впустил этот твой придурок. Мне он не нравится, принцесса, и не нравится, что он здесь торчит.

У меня даже челюсть отвисает.

— Знаешь-ка что, Крис! Он здесь «торчит», потому что мне нужны деньги. Ты еще не забыл, что я безработная?

Крис пожимает плечами.

— Мне не нравится, что он здесь торчит, — повторяет он мрачно. Затем вылезает из постели и трет глаза. — А вчера ты вообще вела себя ужасно. Надеюсь, сегодня ты подуспокоилась, потому что нам надо поговорить. Кстати, вот: лучше поздно, чем никогда. С Днем святого Валентина тебя. — Он делает взмах рукой в сторону шоколадных конфет, какие обычно дарят матерям и теткам в возрасте. — Ладно, я — в душ. А потом поговорим. Я знаю, ты уболтаешь Тони, принцесса, у тебя это здорово получается. Послушай, — пауза, — ты моя женщина, да. Только ты и я, детка. И никаких Энди. Он здесь лишний.

Завершив сие высокопарное выступление (хотя, если честно, я почти ждала, что он закончит стихами: «Нас многое ждет, принцесса: покупки, поездки, любовь. Так стоит ли тратить время на парня, что портит нам кровь?»), он тащится в ванную. Смотрю ему вслед, и к горлу снова подступает тошнота. Срываю с себя страшилище-ночнушку и натягиваю мою любимую, — свободную и удобную, — одежду. Всю свою жизнь я вынуждена выслушивать чьи-то наставления. Что я, кто я, и какой мне надлежит быть. Все, баста! Я сыта по горло. Я не собираюсь слушаться приказаний какого-то ничтожества, которое, пока мы разговариваем, наверняка выдавливает громадных, извивающихся червяков крема-кондиционера «Аведа» из моего бесценного тюбика на свою неблагодарную, иждивенческую голову.

Застилаю постель и валюсь сверху.

Пятнадцать неторопливых минут спустя Крис появляется в спальне, сверля у себя в ухе уголком моего пушистого, белого полотенца.

— Этот твой новый кондиционер ужасно воняет! — звучит его приветствие.

— Какой еще новый кондиционер? — говорю я, усаживаясь на кровати.

— Та белая дрянь, в душе. Втирал ее в голову чуть не до посинения — ужасная вонь!

— Белая… — начинаю, было, я, но останавливаюсь на полуслове и говорю дерзко: — Послушай, Крис. Я подумала над тем, что ты сказал…

— Молодец. Хорошая девочка.

— Вот, — улыбаюсь я. — В этом-то как раз вся проблема. Я не хорошая девочка.

— О чем это ты? — справшивает Крис голосом безжалостно преследуемого праведника.

— В общем, мне нравится, что Энди живет здесь. И я не твоя женщина. Вот.

Крис, который в этот момент пытается высушить волосы полотенцем, замирает.

— Что? — отрывисто выкрикивает он. — Что ты сказала?

— Я сказала, что больше не позволю себя использовать. Все, финиш. Между нами все кончено. Я не твой адвокат и не буду говорить с братом, улаживая твои деловые проблемы. Так что можешь убираться из моей квартиры прямо сейчас. И больше я тебя видеть не желаю.

Из меня чуть было не выскакивает слово «пожалуйста», но, пока оно колеблется на кончике языка, я все же успеваю затолкать его обратно.

После обильных слюнобрызг и воплей «а как же группа?», и «ты, развратная телка», и «можно, я хотя бы посушусь феном?», он покидает квартиру.

Распрощавшись с Крисом навсегда, я еще немного хнычу. От облегчения. Сайонара,[56] крошка! Вот она — сила слова! Да, возможно, это самые дерзкие, самые смелые слова за всю мою жизнь, но я-то знаю, что храбрость и глупость очень тесно связаны между собой. В данном, конкретном случае моя храбрость подпитывалась обыкновенным страхом. Я страстно желала, чтобы Крис оказался как можно дальше от меня, когда попробует взъерошить свои черные кудри и поймет, что тюбик «белой дряни» был вовсе не новым вонючим кондиционером, а самым что ни на есть лучшим и эффективным кремом для удаления волос, что только можно купить за 5 фунтов 99 пенсов. Вечная проблема с этими мужиками. Чересчур, блин, много о себе думают: мол, делать нам больше нечего, только наклейки читать.

Знаете, это все равно как пропустить на дороге другую машину вперед себя. Ты вовсе не обязана ее пропускать, но ты чувствуешь себя праведницей, тебе хочется, чтобы весь мир жил в гармонии, — и ты бескорыстно машешь рукой: мол, проезжайте! И что же ты получаешь взамен за свое беспокойство? Еще большее беспокойство. Сто процентов — ты впустила на свою полосу придурка, который будет плестись со скоростью пятнадцать миль в час, непредсказуемо тормозить перед несуществующими препятствиями, неуверенно подкрадываться к зеленому светофору, словно тот заминирован или рвать вперед, стоит тому смениться на красный. В результате ты непременно опоздаешь на важную встречу и, вполне возможно, даже понесешь громадные убытки в виде трехфунтового штрафа в видеопрокате.

Вот только сейчас все в миллион раз хуже. Я безмолвно смотрю на телефон и едва сдерживаю ярость. «Нет, Франни, ты ничего не понимаешь: предполагалось, что это все во благо!»

— Нет, послушай, — хриплю я, осознавая свое бессилие.

— Я видела тебя, — повторяет Франни. — И знаешь, что? Я думала о тебе намного лучше. Но я ошиблась в тебе, Натали. Оказывается, ты настолько одержима собственной персоной, что даже не в состоянии осознать всю безнравственность, всю порочность своего поступка.

— Но я же не…

— Пожалуйста! не! надо! делать! все! еще! хуже! пытаясь! защитить! себя! — выстреливает Франни одиночными. — Этому нет и не может быть оправданий.

Меня охватывает леденящий ужас. Это же Франни! Все, что вы скажете, может быть впоследствии использовано против вас. Поступаю так, как мне велят: то есть закрываю рот. Франни принимает мое молчание за признание вины.

— Ты, — добавляет она, — самый самовлюбленный человек из всех, кого я когда-либо встречала. Но, даже зная об этом, я все равно, ни на минуту, не могла допустить, чтобы ты…

— Нет, я не такая! — кричу я. — Я ненавижу себя!

— Чушь! — гаркает Франни в ответ. — Все твое существование крутится вокруг того, как ты выглядишь! Твоя игра в женственность уже переходит все границы! Ты самоопределяешься через мужчин! Живешь исключительно как объект мужских взглядов! Твое самолюбие подпитывается исключительно от пениса! Ты настолько ненасытна в своем самоутверждении, что на пути к поставленной цели готова даже переступить через фаллос мужа своей лучшей подруги!

Франни, — даже в этот момент я не могу не подумать об этом, — буквально зациклена на пенисах. Пытаюсь вставить слово:

— Но ведь Саймон…

— А от Саймона я вообще вне себя! — вопит Франни. — Я просто в ужасе от Саймона! (Наконец-то, хоть в чем-то мы с ней сходимся.) Меня от всего этого тошнит. Жаль, конечно, но никуда тут не денешься: напяль на козу белый парик — и мужики наперебой ринутся приглашать ее на танец. Как он мог так предать Бабс? Как он посмел? А ты-то! Ей, видите ли, непременно нужно доказывать самой себе, что все мужчины от нее без ума! Сначала — Робби, теперь — Саймон! Боже, даже подумать страшно, на что ты еще способна, но нет, хватит, пора положить этому конец, дай только дождаться конца смены, и я, не теряя ни секунды, прямиком отправляюсь в Холланд-Парк и, уж поверь мне на слово, с огромнейшим удовольствием, — вернее, без всякого удовольствия, — открою Бабс глаза на ту низость и подлость, что творятся за ее спиной, вот так!

На нашу первую «годовщину» я подарила Солу топор. Оговорюсь сразу (прежде, чем вы приметесь меня осуждать): он пришел в восторг. Сол тогда только-только купил квартиру с садиком в Западном Хэмпстеде и буквально светился, предвкушая, как будет вырубать под корень беззащитные кусты. Когда же я открыла мой подарок, подтвердились самые худшие подозрения: он абсолютно меня не понимает. Сол подарил мне громадного и абсолютно бесполезного плюшевого пса, голубые с золотом каминные часы из разряда народных промыслов и кружку с мультяшным цыпленком. Собственно, я и не возражала, так как сразу почувствовала себя в полной безопасности. Знаю по собственному опыту: стоит мужчине начать понимать тебя, как он тут же уходит. И хотя Энди совсем меня не понимает, похоже, я все равно потеряла его навсегда.

— Что… что она сказала? — хриплю я, как только язык отлепляется от нёба.

Вообще-то я девушка довольно высокая, но сейчас он как будто нависает надо мной: зловещий, как тень в ночном переулке. Я стараюсь не смотреть ему в глаза. Вместо этого гляжу в сторону своей спальни, обдумывая, как бы ринуться туда со всех ног. Энди молчит.

— Ты сама знаешь, что она сказала, — наконец говорит он.

Читаю по выражению его глаз и жалею, что я не слепая и не безграмотная.

— Но, Энди, — мямлю я, — она все перепутала.

Вид у меня, разумеется, виноватей некуда.

Энди демонически хохочет.

— Да ладно тебе, Натали. Как-то неубедительно получается. Ты что, получше притвориться не можешь?

Я закусываю губу, пытаясь сохранять самообладание. Да, действительно, актриса из меня никудышняя.

— Энди, ты же знаешь, я никогда не поступила бы так с Бабс. Клянусь тебе.

— Ну да, — Энди складывает руки на груди, что на языке жестов наверняка означает: «Ну и подлая же ты тварь». — Франни видела, как ты совала язык ему в горло.

— Да, но…

— НО?! — орет Энди так громко, что я подскакиваю и роняю спортивную сумку. — Какое еще «но»? Гоооспааади! Она мне говорила, что у тебя проблемы из-за ее замужества, но…

— Это Бабс тебе сказала? — перебиваю я очень тихим голосом.

На какое-то мгновение Энди выглядит дезориентированным (дурацкое слово, которым я здесь пользуюсь в общем-то лишь для того, чтобы Энди не показался вам таким уж устрашающим, а я сама — такой уж испуганной). Однако он быстро приходит в себя и раздраженно отрезает:

— Мы сейчас не о Бабс говорим; мы говорим о тебе — ее мнимой закадычной подруге! Не могу в это поверить! Даже не знаю, что хуже: то, что ты предала лучшую подругу, или то, что этот пиндюк наставляет рога моей сестре. Я знал, что рано или поздно от него можно чего-то такого ожидать. Я… Боже, что ты наделала?!

Чувствую себя такой маленькой и жалкой, что даже не в состоянии по достоинству оценить столь метко подобранное для Саймона определение: «пиндюк». Энди пристально смотрит на меня.

— Ты хоть понимаешь, как ты с ней поступила? Это же предательство. Да знаешь ли ты, как это тяжело: быть обманутым человеком, которого любишь? Это все равно как если бы тебя напичкали битым стеклом. Что же ей теперь делать?

Гнев словно высосал весь цвет из его кожи. Я не могу смотреть ему в глаза. Я ошарашена. В голове полная пустота. Мне хочется объяснить ему все, но невероятность ситуации, в которую по моей милости угодили все вокруг, выдавливает весь воздух из моих легких. Энди качает головой.

— Тебе что, нечего сказать? — осведомляется он тоном, который колеблется где-то между потрясением и отвращением. — Мне-то как раз очень хочется послушать, что ты скажешь! Я хочу знать, как это все случилось, хочу знать, с чего все началось, хочу знать про каждый вздох, про каждое сказанное слово, хочу знать, как это — разрушить чужую жизнь!

Вряд ли Тони так заступался за меня, если бы застукал Бабс с Солом.

— Да, — наконец взрываюсь я. — Мне действительно есть что сказать. И скажу, если ты дашь мне возможность вставить хотя бы слово!

Энди поджимает губы. И кивает головой, всего один раз.

Никак не могу справиться с дыханием, и слова вырываются какими-то кусками.

— Будь моя воля — я и близко — к Саймону не подошла бы — я — она сама сказала, что он — расстраивает ее — приходит домой поздно — вечно недовольный — нет, она не думает, что он ей изменяет — но — считает, что рано или поздно — все может быть — мне хотелось помочь — честное слово — я чувствовала себя ужасно — из-за того, что обижалась на нее — я думала, ей так повезло — я ошибалась — хотела загладить — высказать все Саймону — дурацкая идея — он был ужасно пьян — совсем не контролировал себя — и тут он принялся говорить эти пошлости, нет, не из похоти, это не была похоть, это была агрессия, и затем — тот поцелуй, что видела Франни, он буквально набросился на меня, но, опять же только из злости. Потому что перед этим я ударила его головой в нос.

— Головой в нос, — повторяет Энди.

— Да, — тихо подтверждаю я, и лицо у меня дергается. Молю Бога, чтобы подергивание выглядело как застарелый нервный тик, — последствия перенесенной в глубоком детстве травмы, — а не как свежеприобретенный символ вины.

— И когда же она тебе это сказала? И что… постой, ты же говоришь: ничего не было? Ничего не было? Даже не знаю, верить ли тебе, Натали. Но тогда почему… — он хмурится, — ни хрена не понимаю. Если между вами ничего не было, то зачем ты туда вообще поперлась? Почему было просто не поговорить с ним по телефону? Бабс что, просила тебя сходить туда?

— Нет, — отвечаю я, чувствуя себя хуже некуда. — Нет.

— Так что? Получается, ты сама суешься туда, чтобы наехать на него, прекрасно зная, в каком он состоянии? Разве ты не видишь, как это все… не стыкуется? К чему ставить себя в такое дурацкое положение? Получается, ты вроде как сама…

— Напросилась? — вставляю я.

Кипящая внутри мерзость взрывается гневом, гневом, ГНЕВОМ!!!

Взрыв такой силы, что все мое тело словно разлетается на тысячи кровоточащих, обугленных клочков. «Так вот, значит, что это такое — приступ ярости», — думаю я, будто со стороны слушая свой собственный рев, состоящий из вполне тихих и мирных фраз.

— Я хотела все исправить, но он набросился на меня, а ты намекаешь, будто я сама хотела, чтобы все вышло именно так! Ты отвратителен, и если не веришь — можешь спросить у Саймона!

Энди делает шаг в мою сторону и шипит мне прямо в лицо.

— Если тебе хочется думать, что ты здесь ни при чем, — можешь так и думать! И можешь не сомневаться: я обязательно спрошу у Саймона. Нам с ним надо много о чем поговорить! Но запомни: ты совершила огромную ошибку, а расплачиваться за нее — Бабс. — Тут он перестает шипеть и тихим голосом добавляет: — Вот ты говоришь, что хотела все исправить, но, по-моему, где-то там, глубоко внутри, тебе хотелось чего-то совсем другого. И теперь тебе придется с этим жить. Что же до меня, то я ухожу — прямо сейчас. Вещи заберу в выходные.

С этими словами он рывком распахивает дверь и вылетает из квартиры, а я остаюсь стоять, тяжело привалившись к стене.

В конфликтных ситуациях мужчины, согласно мнению одного известного эксперта, стараются как можно быстрее отступить в так называемую «пещеру», где и прячутся долгие часы, игнорируя мольбы своей бедной партнерши: выйти и объясниться. Робко шаркая тапками, они выползают на свет лишь после того, как наконец-то переварят и извергнут наружу мрачные и темные плоды своего внутреннего напряжения. Для себя я сделала вывод, что «пещера» — это эвфемизм для слова «туалет».

Так или иначе, но, похоже, в этом действительно что-то есть, так как после моей чудовищной обжираловки я вдруг начинаю чувствовать типично мужскую потребность запереться в ванной на целых полтора часа. Неподвижно сижу на полу, мечтая об избавлении, но не надеясь на него. Может, выпрыгнуть в окно? Тогда Бабс поймет, как сильно я сожалею о случившемся. Целую бесконечность мусолю этот сценарий, но, в конце концов, неохотно признаю, что самоубийство — в отличие от конфет и цветов — довольно неудачный способ напомнить о себе. Таким способом можно добиться лишь сожаления у всех остальных. Ой. Нет, все это как-то нехорошо. Зато теперь я понимаю, что и вправду разгневана.

Я настолько шокирована этим открытием, что все мое тело непроизвольно дергается, принимая оборонительную позицию, и я едва не ударяюсь головой о раковину. Гнев? Нет, это все же не про меня. Я не такая, как Франни. Вот Франни — злая. Она постоянно живет в состоянии гнева. Большинству людей, чтобы дойти до такого уровня агрессии, необходимо сесть за руль, а Франни достигает его без всякой посторонней помощи. Она из тех, кто сразу бьет в морду только за то, что на нее косо посмотрели.

Как-то раз она затащила Бабс на футбольный матч, в Саутгемптон, и вот на обратной дороге в Лондон они сидят в поезде, — по словам Бабс: «бухие в хламину», — и тут какой-то мужчина средних лет наклоняется к ним через проход и очень вежливо просит не шуметь. Слово «простите» уже готово сорваться у Бабс с губ, как Франни вдруг начинает орать — да-да, именно орать: «Были бы мы мужиками, ты бы никогда такого не сказал. Так что отвали! Понял, козел?!»

Вот это, я понимаю, злость.

Но я-то не такая. Я — хорошо воспитанная. Я — управляемая. Я держу себя в руках. По крайней мере, держала — до того момента, когда моя жизнь начала распускаться, словно дешевый свитер. Посмотрите на меня! Пожираю шоколад горстями как… э-э… моя мама. Презрительно кривлю губы. Когда в дело вступает шоколад, мамино чувство собственного достоинства моментально куда-то улетучивается. Она уже не может устоять. Как наркоманка. Помню, как однажды родители Бабс пригласили нас на ужин. С самого начала мама нарочито отказывалась от десерта, но потом, — подобно плохому плотнику, состругивающему с двери лишнее дерево, — срезала и отправила в рот девятнадцать «тоненьких щепочек» с шоколадного торта, после чего на тарелке осталась лишь одна «тоненькая щепочка». И тогда она воскликнула, обращаясь к миссис Эдвардс, съевшей всего один скромный кусочек под свой эспрессо: «Джеки! Тебе так повезло с фигурой!»

Не могу понять, как это вообще могло случиться со мной. Опираясь на ванну, прокручиваю в голове историю своего падения. Полное помешательство на еде, — и это после стольких месяцев строгого контроля потребления! Облом с Саймоном, затем — с Крисом, и вот теперь — с Энди. О господи, неужели все дело в мужчинах? Нет. Этого не может быть. Это не так. Фиаско с Саймоном — всего лишь примечание к моей дружбе с Бабс. Той, что дала трещину уже давно. Примерно в то время, когда Бабс познакомилась с Саймоном, а я села на диету. Злилась ли я тогда? Не помню, чтобы я что-то чувствовала. Разве что ошеломление. Жалость к себе в присутствии пары, столь беззастенчиво, откровенно, бесстыдно влюбленной друг в друга. И это притом что я была с Солом. Вполне приличным парнем, да, но вовсе не тем чувственным животным, что я мечтала видеть подле себя. А потом я встретила Криса — и это оказалось сродни пирсингу на языке, — и лишилась работы.

Как все запутано! И тем не менее, все, так или иначе, замыкается на Бабс. Что я чувствую по отношению к ней? Восхищение. Уважение. Любовь. Я обожаю Бабс. Вот только ужасно тяжело любить всем сердцем, когда тот, кого любишь, своей яркой, сверкающей жизнью лишь отчетливее высвечивает колдобины твоей собственной. Но, с другой стороны, это ведь только твоя проблема. А я взяла — и свою собственную проблему перенесла на Бабс. Дулась на нее. Как стыдно. Поступала с ней так, будто она передо мной в неоплатном долгу за то, что ее жизнь счастливее моей. Ну, зато теперь — благодаря моему поведению, — все стало как раз наоборот. Она думала, я на нее злюсь. Она так и сказала, когда отчитывала меня за мою худобу. Должно быть, я и вправду злилась на нее тогда.

Вжимаю голову в плечи, словно черепаха, прячущаяся в свой панцирь. Злость примитивна. Злость неприлична. Злость недостойна. Злость уродует лицо. От злости багровеют уши, кончик носа белеет, ноздри раздуваются так, что волоски вылезают наружу, злость выжимает из твоей кожи пот, — т. е. воду с мочой, — и получается, что ты вроде как обделалась всем телом. В злобе ты непроизвольно начинаешь плеваться, даже не замечая этого.

Страх — совсем другое дело. Когда ты боишься, твои глаза красиво расширяются, а грудь высоко вздымается, вводя в заблуждение окружающих, которые начинают думать, что твой бюст гораздо больше и пружинистей, чем на самом деле.

Или радость — ямочки на щеках и отличный цвет лица.

Меня всю передергивает. Внезапно хочется увидеть маму. Она просто незаменима, когда тебе плохо. Она обязательно скажет: «Все это чушь, дорогуша!» — и заставит тебя через силу веселиться. Мама никогда не станет ругать тебя в открытую, но ее эмоции будут бить через край, так что ты непременно прочувствуешь всю глубину своего позора: словно кубик льда скатится по позвоночнику. И ты будешь раздавлена. И вот тогда мама словно взорвется жизнью: примется ободрять, обхаживать, задабривать тебя, стараясь вновь вернуть в благодушное настроение.

Именно это мне сейчас и нужно. Силой заставляю себя подняться с пола и тащусь к телефону.

— Мама?

— Да, дорогая! А я весь день пытаюсь до тебя дозвониться! Чуть с ума не сошла! Ты в порядке? Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего, прости, все нормально, спасибо, как ты?

— Коль уж ты спросила: я места себе не нахожу! Когда мы с тобой разговаривали в последний раз? Я знаю, милая, ты была занята, я не хотела тебя беспокоить, не люблю вмешиваться, не хочу, чтобы меня считали занудой, ты же знаешь, но у меня столько новостей, столько всего произошло, что я буквально в смятении!

Неужели в универсаме «Уэйтроуз» передвинули полки с птицей?

— Мам, — тяжело вздыхаю я. — Пожалуйста, не говори так, ты же знаешь, что ты не зануда. У тебя голос какой-то стран… замечательный голос. Послушай, ты должна все-все мне рассказать. То есть можно я приеду к тебе?

— Сейчас? Господи, ну конечно же! Глупышка! Зачем ты спрашиваешь? Ты уже поела?

— Ой, я…

— У меня тут кое-что осталось в холодильнике, я сейчас что-нибудь соображу. Кстати, у меня есть чудный палтус, — свежий, прямо с рынка, в супермаркете такого не купишь, — если хочешь, я пока поставлю его на огонь, да, почему бы и нет?

Делаю глубокий вдох и стараюсь отвлечь ее — как можно дипломатичнее — от палтуса. После чего прощаюсь и кладу трубку. Судя по голосу, мама так страшно польщена моим звонком, будто я — это не я, а как минимум владелица поместья, снизошедшая до того, чтобы позвонить служанке домой. Взбиваю волосы и напяливаю самый объемистый свитер крупной вязки, чтобы сразу предупредить возможные нападки из разряда: «какая же ты худенькая!». Может, затолкать под свитер подушку? Хотя я и без того чувствую себя огромной.

Мама открывает дверь прежде, чем я успеваю нажать кнопку звонка, — интересно, она что, вообще никогда не снимает фартук? — и несильно сжимает меня в объятьях. Через две секунды она отпускает меня, но тут же несильно надавливает мне на спину, что я расцениваю как: «стой на месте». Я стою, не двигаясь, пока ее руки ощупывают мои плечи. Неуверенно улыбаюсь. Так отвечаю я требованиям или нет?

— Прости, я не звонила тебе несколько дней, — говорю я, дабы заполнить паузу. — Я, честно, собиралась. Да, так что там у тебя за важные новости?

— Пойдем на кухню. — Мамино лицо вдруг озаряется сияющей улыбкой. — Ты точно уверена, что не хочешь чего-нибудь поесть? Может, хотя бы чуть-чуть, а?

— Если честно, я с удовольствием выпила бы мятного чаю, — радостно отвечаю я, наблюдая за тем, как ее надежды вспыхивают и гаснут прямо на глазах.

Мама ставит чайник и принимается суетиться по кухне: ставит на стол жестяную коробку с печеньем, пододвигает стул. Все это время она улыбается и тихонько мурлычет себе под нос. Я сгораю от нетерпения. Ее любимый образ — «подавленность», но сегодня она какая-то чересчур бойкая. Может, у нее «передоз» диетической колы? Или она в пух и прах разбила оппозицию в «Весонаблюдателях»? Но тут мама стискивает пальцы, ее лицо искажается, и я с испугом замечаю в ее глазах слезы.

— Я сегодня разговаривала со своей внучкой, — дрожащим голосом говорит она.

— С Тарой? — изумленно спрашиваю я.

— А что, есть еще кто-то, о ком я до сих пор не знаю? — язвительно замечает мама.

— Ой, мам! — шепчу я. — И как? Что она тебе сказала?

Быстрым, хорошо отработанным движением мама поворачивает голову и принюхивается. После чего объявляет сухим и прозаичным тоном:

— Твой брат показал мне письма и открытки, что он получал все эти годы. И фотографии. Он держит их в буфете, у себя на кухне. Там был номер — куда звонить, — но я решила, что разумнее написать им. Сейчас не то, что раньше: письма в Австралию доходят довольно быстро. И сегодня Келли позвонила мне сама, — в 7 утра! — в пять вечера по их времени. Судя по всему, она как раз получила мое письмо. Я сразу догадалась, кто это. Мы… мы с ней проговорили семнадцать минут. Она — художница. У нее своя маленькая галерея. Очень любезная молодая женщина. А потом она позвала к телефону Тару, знаешь, в ней чувствуется такая же, точь-в-точь такая же энергия, как у Тони, когда он был в ее возрасте. Такая дружелюбная, жизнерадостная девочка, очень непосредственная и ужасно взрослая. Она обожает серфинг и компьютерные игры, — так она мне сказала. И только недавно рассталась со своим бойфрендом. Это в одиннадцать-то лет!

С интересом смотрю на маму и киваю, поощряя ее. Она улыбается.

— Тара хочет, чтобы я переслала ей по электронной почте свое фото. Если бы я еще знала, как это делается! В общем, я ей сказала, что сделаю и вышлю.

— Если хочешь, я тебе помогу. А что еще она говорила?

— Она хотела знать, идет ли у нас дождь. И должна ли она называть меня «бабуля». Свою другую бабушку она зовет «Элизабет». Представляешь?!

Если бы я не знала ее так хорошо, то непременно закричала бы: «Но что ты чувствовала? Как это? Разговаривать со своей внучкой впервые в жизни? Услышать ее голос? Как это, когда в первый раз тебя называют „бабуля“? Что ты почувствовала? Экстаз, раздражение, исступление, печаль, радость — что-нибудь?».

Но поскольку это моя мама, а я — это я, то я задаю совсем другой вопрос:

— А ты хочешь… ты собираешься как-нибудь увидеться с Тарой и Келли?

Откашлявшись, мама заявляет:

— Австралия отсюда довольно далеко, да и билеты весьма недешевые.

Использование слов «довольно» и «весьма» ясно говорит о том, что мама изучала стоимость и время перелета от Лондона до Сиднея примерно с 7:25 утра, и, таким образом, у нее было добрых четырнадцать часов, чтобы минимизировать в голове расходы и расстояние. На одну секунду — всего на одну дурацкую секунду — у меня возникает желание броситься на пол и разреветься.

Но поспешные мамины слова приводят меня в чувство:

— Я уже давно отвыкла от подобной суеты и чувствую себя совершенно измотанной. Да и ты выглядишь ужасно — впрочем, как всегда. Ты должна больше есть, Натали, у тебя болезненный вид.

Верный признак того, что тема внучек закрыта. Во всяком случае, на сегодня.

— У меня была тяжелая неделя, мам, — говорю я. — Но я стала есть больше. Я… — только бы не поморщиться, повторяя, как попугай, ее же любимое выражение! — стараюсь усиленно питаться.

Мама испускает недоверчивый вздох.

— Мартин был очень огорчен, что ты никак не проявилась, — тихонько ворчит она. — Я знаю, химчистка далеко не идеальный вариант, но я лишь пыталась тебе помочь. Думаю, не ошибусь, если скажу, что навряд ли после нашего разговора ты думала о том, чем собираешься заняться?

Спасает меня телефонный звонок. Мама опрометью бросается к нему.

— Алло? Джеки! Pronto! Как мило, что ты позвонила! Я знаю, ты весь день была у себя в кулинарии, не переживай, я все понимаю, да, о, да, было бы здорово, с удовольстием заскочу к тебе завтра, во сколько? В половине шестого? Отлично. Как ты, как Роберт? А дети? Да что это я, можно было не спрашивать, у меня тут Натали рядышком, она как раз расскажет, что там у них новенького.

Голос у миссис Эдвардс низкий, зычный, и, хотя мама и прижимает трубку к самому уху, мне прекрасно слышно каждое слово Джеки. Она интересуется, как у меня дела. Я заливаюсь краской.

Мама переключается в свой базовый режим: «заломленные руки».

— Не очень, — объявляет она с прискорбием. Ее взгляд пробегает по мне, но при этом всячески избегает моего. — Все такая же болезненно худенькая, но что тут поделаешь, меня она не слушает, я уже все перепробовала.

«Секундочку, — думаю я, — а как же те два фунта, что я набрала? Вот она — людская неблагодарность!»

— Но, что еще хуже, «Балетная компания» дала ей от ворот поворот. Я ужасно расстроена. В наши дни не так-то просто найти работу. Я тут подыскала ей местечко в химчистке, у моего знакомого, так нет, она, видите ли, даже слышать об этом не желает. Я понимаю, это далеко не идеальный вариант, но согласись, все-таки лучше, чем ничего?! О, Джеки, как ты думаешь, Натали сможет найти себе работу? Знаешь, я очень переживаю.

Исключительно чтобы не выскочить опрометью из дома, я использую «пилатесовскую» технику дыхания (каждый выдох длится в пять раз дольше обычного, так что после того, как ты медленно вытолкнешь из себя полные легкие двуокиси углерода, вероятность смерти от удушья становится настолько реальной и неизбежной, что все второстепенные дела и заботы забываются в момент). Делаю глубокий, судорожный, конвульсивный, отчаянный вдох и едва не пропускаю ответ Джеки. К счастью, ее слова столь выразительны, что легко проникают сквозь засасываемый воздух.

— Ну, конечно, Натали найдет себе работу! — рокочет она. — Еще лучше прежней — она же такая умница! Шейла, глупо даже сомневаться, ты должна верить в нее! Ах! Uno momento, тут Барбара хочет сказать ей пару слов.

Мамино лицо вытягивается, и она неохотно передает мне драгоценную трубку. Я в ужасе смотрю на нее.

— Это тебя, — восклицает мама, размахивая трубкой, словно гремучая змея своей погремушкой. — Бери, не бойся. Она не кусается!

Осознание вины — это аперитив к наказанию. Что-то вроде «вот тебе чуток для начала» перед тем, как влупить по полной. Чтоб ты прокляла тот день еще до того, как он наступит.

Когда мама протягивает мне трубку, я понимаю: представление начинается. У меня подкашиваются ноги, и мне приходится сесть. Если б я только могла стать… да хоть вон той фарфоровой корзиночкой с такими же фарфоровыми цветочками; если б я хотя бы могла получать удовольствие от скандалов! Ведь есть же люди, имеющие к этому склонность. Для меня же это все равно, что получать удовольствие от собственной казни. Или высидеть до конца концерт экспериментальных танцев.

— Ба… Бабс? — заикаясь, бормочу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— Натали. — При звуке ее каменного голоса мой пищеварительный тракт сводит судорогой. Такое впечатление, будто там анаконда до смерти сдавливает козу.

— Да?

Слышу, как Бабс глубоко вздыхает и говорит:

— Я очень зла на тебя.

При этих словах меня буквально выворачивает наизнанку. Роняя телефон, я несусь в туалет, — «В этом доме не говорят: „уборная“!», — и тужусь, тужусь, тужусь, пока извергаться больше уже нечему.

— Натали! — кричит мама, осторожно стучась в дверь. — Ты в порядке?

— Все хорошо, — булькаю я в ответ.

— Бабс говорит, чтобы ты перезвонила, когда тебе станет получше, — выкрикивает мама. — Может, позвать доктора Истгейта?

— Нет, спасибо, — пищу я, спрашивая себя: не означает ли фраза «когда тебе станет получше» на самом деле «когда ты искупишь вину за свое преступление»?

Три минуты спустя я выхожу из туалета: пошатываясь и дрожа. Должно быть, Энди ей все рассказал. Мама трогает мне лоб и цокает языком.

— Смотри, ты вся вспотела, и лоб холодный. Похоже, ты приболела. Я же чувствовала, что тебе нездоровится. Думаю, тебе лучше прилечь. Почему бы тебе не переночевать здесь? Твоя кровать застелена. Я просто не смогу спать спокойно, если ты поедешь домой в таком состоянии.

В обычной ситуации мысль провести ночь в своей бывшей спальне меня совсем не привлекла бы. Мама так и не сделала ремонт, и все там в гнусных розовеньких рюшечках и оборочках: пуховое одеяльце с кружавчиками, аккуратненько, в рядок — мишки и Барби, кукольный домик, пластмассовый чайный сервиз, игрушечная плита, детские книжки, ночничок со Спящей Красавицей.

Но еще страшнее то, что от всех свидетельств моей подростковой жизни тихонько избавились, словно их и не было: исчезли постеры «Дюран Дюран», моя скромная коллекция лаков для ногтей — тоже исчезла, вместо нее — кучка керамических зверушек. Наверняка в какой-нибудь дождливый выходной, вдохновленная очередной телепередачей из цикла «Изменим наш дом», мама решила перевернуть вверх дном весь чердак и вернуть вещам моего детства их законное место. Та же участь постигла и спальню Тони (голубой декор, игрушечные паровозики, «Лего», пластмассовые ружья, ковбойская шляпа, водяные пистолеты и т. п.). «Жжжуууть!» — как сказала бы Бабс.

И ведь именно Бабс — причина тому, что я с радостью принимаю любезное мамино приглашение. Если я сейчас поеду домой, то не исключено, что Бабс может просто-напросто выломать дверь. Впрочем, у ее брата есть ключ… Вздрагиваю всем телом. Капиталист, обращенный сначала в хиппи, а затем уже — в человека, страдающего эмоционально-словесным недержанием, Энди — это сила, с которой нельзя не считаться. Или, в моем случае, которой следует всячески избегать.

— Если захочешь что-нибудь надеть — твоя ночнушка с Белоснежкой под подушкой, — заливается мама, пока я взбираюсь по лестнице. И затем тихонько, себе под нос: — И будет очень жаль, если ты до сих пор в нее влезаешь. — А потом, уже громче, непосредственно мне: — Принести тебе молочка?

— Да, спасибо, — говорю я, планируя вылить его в умывальник.

Включаю розовенький ночник, и комната мгновенно трансформируется то ли в грот доброй феи, то ли в дешевый бордель. Медленно снимаю одежду, умываюсь, заползаю в свою до смешного мягкую постель и закрываю глаза. Странное это чувство — вновь оказаться в односпальной кровати: такое ощущение, будто лежишь в роскошном открытом гробу. Принимаю решение не усугублять иллюзию — и не надеваю ночнушку с Белоснежкой.

Как-то раз я послала Бабс в видеопрокат — взять что-нибудь «про девчонок», и она вернулась с «Жанной д’Арк».

— Тут тебе и история, и костюмы той эпохи, и девчонка в главной роли! — раскричалась она, увидев мое разочарование. — Чего тебе еще надо?

— Но это же про ВОЙНУ! — завопила я.

Мне казалось, я выразилась ясно и понятно. Как всегда, впрочем. Она знает меня так хорошо, что для меня всегда неожиданность, когда Бабс не может прочесть мои мысли. Особенно когда они такие виноватые, как сейчас. Я чуть было не начинаю умолять: «На самом деле, мы вовсе не целовались! Саймон был пьян!», как Бабс вдруг добавляет:

— Ты такая скрытная! Почему ты не сказала мне, что ищешь работу?

У меня отвисает челюсть. Деформация в мозгу такая, как если бы кошки вдруг начали гавкать. Наконец мне удается выдавить из себя:

— Что ты имеешь в виду?

— Что я имею в виду?! — гаркает Бабс. — Представь: я у своих родителей и что я слышу?! Я слышу, как мама болтает с Шейлой про то, что тебе придется работать в химчистке, хотя ты и не хочешь, — и это после того, как я решила, что все уже на мази и что ты собираешься заняться внештатным пиаром. Какая же ты все-таки! Помнишь, на днях, когда мы с тобой разговаривали, ну, ты знаешь, про супружество? Ты же ведь ни словом про это не обмолвилась.

Я сглатываю слюну. «Думай, Натали, думай. Наверняка он ей ничего не рассказал. И Франни, судя по всему, тоже. Это твой шанс». Открываю рот, из которого выходит буквально следующее:

— Ну, тот вечер, когда мы с тобой говорили о, ну, о супружестве, был вечером для, э-э, разговора о супружестве. И я думала, что было бы неправильно в такой вечер поднимать вопрос о, мм, химчистках.

Бабс смеется.

— Так ты что, совсем бросаешь пиар?

— Наполовину, — говорю я. — Буду время от времени писать кое-какие пресс-релизы. Вряд ли это означает: заниматься пиаром. Да это и не важно. С пиаром покончено.

— Тогда чем же ты собираешься заняться?

— Еще не решила. Я пока не думала.

— Я так и знала! — громче прежнего кричит Бабс. — Обычная твоя нерешительность! В общем, я тут кое-что для тебя придумала, на первое время. Вдруг тебе понравится. Да, возможно, зарплата не ах, но все лучше, чем отпаривать рубашки с утра до вечера. Ну-ка попробуй угадать.

— Понятия не имею, — блею я. Утирая пот со лба, пытаюсь понять: что же, черт возьми, произошло, что Бабс вдруг так расщебеталась? Я думала, она на грани развода.

— Ты могла бы — это пока всего лишь предположение, хорошо? — поработать в кулинарии!

— В кулинарии у твоих родителей?

Думаю, я меньше удивилась бы, предложи она мне записаться в пожарные.

— Нет, — с издевкой говорит Бабс. — У «Сейнзбериз».

Я — в кулинарии? Да это же все равно, что предложить куренку лис сторожить! Господи, кошмар какой! В окружении продуктов по десять часов в день! А себе я уже не доверяю: боюсь, не выдержу! Я ведь уже раз оступилась! Моя воля ослабла! Поезд ушел без меня! Работать на родителей Бабс… И они будут все время уговаривать меня покушать! Я превращусь в птенца, которому в глотку постоянно пихают червячков! С тем же успехом можно паковать сумки и прямиком двигать в клинику.

— Какая замечательная мысль.

Бабс вся сияет от удовольствия: я буквально слышу это в ее голосе.

— Ты тогда очень помогла мне. Я поплакалась тебе — и словно к психотерапевту сходила: почувствовала, что в голове все опять встало на свои места. Мне кажется, Сай догадался, что как-то не так у нас. Думаю, он почувствовал, что я на пределе. Мне даже не пришлось ничего ему объяснять. Прикинь! Последние несколько дней он приходит домой вовремя, покупает мне цветы и один раз даже приготовил ужин, повар из него, правда, тот еще, но разве это важно? А сегодня утром он присел ко мне на кровать и принялся извиняться за свои загулы: сказал, что все это из-за стресса на работе, что он совсем меня не жалел, что просит прощения, и что хочет все исправить. И что ты думаешь? Он пригласил меня на уикэнд в Прагу! В Прагу!!! Сегодня!!! Мы уезжаем в аэропорт через десять минут!

Тут ее голос переходит в шепот:

— Вообще, я не очень-то ему верю, ну, насчет всех этих стрессов на работе, и все-таки я оптимистка. В смысле, сейчас очень подходящий случай все наладить. Странно, правда? Наладить. Имеем в виду любовь, а слово такое, будто говорим о работе.

— Знаю по опыту, — хриплю я, — это и есть работа. С той минуты, как мужчина начинает наблюдать за тобой из дальнего угла комнаты, а ты изо всех сил стараешься сидеть прямо, усиленно втягивая живот.

Бабс хихикает:

— Ну нет. Это только с тобой так, дорогуша. Ну, и что ты обо всем этом думаешь?

— Я думаю, это… мм, хороший признак, — отвечаю я медленно, а сама думаю: «Черт, а может я и вправду помогла (меньше всего этого желая и так неуклюже, что дальше некуда) спасти их брак».

— В общем, смотри сама, если все-таки решишь поработать в кулинарии, предложение остается в силе. Тогда звони моей маме в эти выходные, ты же знаешь моих родителей — для них нет понятия «расслабуха». Думаю, ты можешь начать уже на следующей неделе. Но я на тебя не давлю, просто ты выручила меня, и я хочу выручить тебя. Ладно, Нэт, мне пора, еще созвонимся. Пока!

— Пока! — говорю я вслед.

Тащусь на кухню, с трудом держась на ногах.

— Снова облажалась, — докладываю я чайнику.

Вот вам еще одна моя проблема: я абсолютно не умею объясняться. Поэтому предпочитаю страдать молча: скажи я хоть слово — страданий будет значительно больше. И не только у меня — у Бабс в том числе.

Только я берусь за веник, — подмести пол на кухне (я всегда чувствую себя гораздо лучше, когда в квартире порядок), — как раздается звонок в дверь. Точно так же, как и у всех остальных городских девушек, мой «рефлекс Павлова» срабатывает исключительно на телефон. Я не доверяю людям, у которых хватает наглости заявляться без предварительного звонка. Прищурившись, тихонько заглядываю в глазок — и буквально отпрыгиваю назад. Он-то что здесь делает? Пришел заломить мне руки, оттащить к сестре и заставить во всем сознаться? Строю неприветливую гримасу, затем приклеиваю на лицо улыбку и открываю дверь.

— Я забыл свой утюг, — объявляет Энди фальшиво-бодрым голосом, обращаясь к дверному косяку. — Не думал, что ты уже дома. Хотел просто забрать — и уйти. И еще, я забыл вернуть ключи.

Пошире приоткрываю дверь. Он входит. Лимонный лосьон, мятая футболка, мятые джинсы. Похоже, и вправду забыл свой утюг. Видно, что ему хочется поговорить, но я не желаю его слушать. Поэтому начинаю быстро тараторить:

— Я еще не говорила с Бабс, кстати, она только что звонила, я бы рассказала ей все, но она не дала мне возможности. Они улетают в Прагу.

Очень хочется добавить: «И, пожалуйста, не смотри на меня так».

Энди засовывает руки в карманы. Он выглядит таким же счастливым, как муравей, попавший в осиное гнездо.

— Я поговорил с Саймоном, теперь чувствую себя как баран. Я…

— Ты говорил с Саймоном? — вскрикиваю я, ужасно довольная, что не я одна такая, из кого в моменты раздражительности выскакивают неуклюжие слова.

— Да уж. — Энди вынимает руки из карманов и начинает вертеть вылезшую из джинсов нитку. — Меня чуть не стошнило. Так и хотелось врезать ему между глаз. — От изумления у меня чуть брови не отрываются от головы. — Но я сдержался, — добавляет он. — Ты же знаешь Бабс. Если она посчитает, что он заслуживает хорошей взбучки, она сама ее ему устроит.

— Так Бабс все знает? Но как же, мы же только что, и она… она ничего…

— Нет-нет-нет, господи, я ничего ей не говорил! Саймон сам собирается ей все рассказать.

— Когда? — Я изо всех сил стараюсь не поддаться непреодолимому желанию громко заорать: «Ааааааааааа!»

Энди выпячивает нижнюю губу.

— Сказал, что при первой же возможности. Наверное, сегодня вечером или в выходные.

Каждое слово он произносит так, будто не желает с ним расставаться. Он ведь даже понятия не имеет, в чем соль всей этой истории. Чувствую себя простофилей-смотрителем из зоопарка, пытающимся заставить шимпанзе поделиться бананом. Крепко сжимаю кулаки, чтобы не устроить ему хорошую встряску.

— Так он… он… — прикуриваю сигарету и делаю глубокую затяжку, — ты случайно не знаешь, что он собирается рассказать ей обо мне?

— Он собирается сказать Бабс, что был пьян и стал приставать к какой-то женщине в баре. Он думает, что так будет лучше. Мне кажется, это не лишено смысла. Саймон считает, что кого конкретно он целовал — к делу не относится.

Типично по-мужски. Мне это нравится. «К делу не относится»!

— Если, — Энди кивает в мою сторону, безуспешно пытаясь улыбнуться, — ты сама захочешь рассказать Бабс остальное — что ж, это твой выбор. Саймон признался, что виноват. Он рассказал, что произошло. Это было просто омерзительно! Он сам себе противен. И не только из-за того, как отвратительно он обращался с Бабс. Ты, кстати, могла запросто привлечь его к суду за оскорбление действием! Он прекрасно это знает. — Тут Энди в первый раз смотрит мне прямо в глаза. — Я, правда, очень сожалею, Натали, что накричал на тебя. Прости. Это все Франни, нагородила черт-те чего. Я… ну, в общем, я не за утюгом пришел.

Я испускаю долгий — спасибо пилатесу — вздох облегчения и отвечаю милостивым тоном:

— Ладно, я не сержусь. Но ты действительно полагаешь, что Саймон… что у него все это серьезно? Бабс будет очень, очень обижена. Для нее ведь станет трагедией, если…

Энди вздыхает.

— Я не знаю. Он сказал, что настроен очень серьезно. Сказал, что просто испугался семейной жизни. А теперь надеется, что она даст ему шанс начать все сначала. Что тут скажешь? Конечно, он полный урод, но я не могу вмешиваться в их дела, и так уже влез. Не могу же я заставить его вести себя хорошо, хотя, если честно, у меня руки чешутся. В общем, они взрослые люди. Сами разберутся.

— Ну… Наверное, ты прав.

Наступает довольно продолжительное молчание, во время которого я размышляю: «Да уж, ну и натворила ты дел. В общем, считай: тебе крупно повезло, что вышла сухой из воды. А теперь оставь их в покое».

Неуверенно улыбаюсь, проверяя свою догадку: он на меня больше не сердится. Чувствую, что надо что-нибудь сказать, но Энди меня опережает:

— Да, кстати. В тот день. Когда я собирал свои вещи. Тебя искала какая-то женщина. Генриетта.

Хмурю брови в раздумье.

— У меня нет знакомых Генриетт. А как она выглядела?

Энди широко улыбается.

— Очень энергичная. Настоящая аристократка. Ржала как лошадь. Практичная юбка, куртка-«барбур», розовый джемпер и брошь.

— Брошь?! — восклицаю я, не веря собственным ушам. — Сколько же ей лет?

Энди морщит нос.

— Даже не знаю — слегка за тридцать?

— Слегка за тридцать? А по твоему описанию — так скорее сильно за пятьдесят. Не похожа ни на одну из моих знакомых. Даже ни на кого из маминых подружек. Она спросила меня по имени?

Энди едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— Вообще-то нет. Точно — нет, — говорит он. — Но она тебя знает.

— Откуда?

— Ты знакома с ее братом.

— Неужели?

— Судя по всему, — продолжает Энди, — этот брат не очень-то утруждает себя звонками домой.

«Мама с папой ужасно волнуются. А при папином-то давлении все вообще может кончиться ужасно. Ужжасно.» Твой был одним из двух адресов, что он ей дал. Она приехала в город на ярмарку народных ремесел. Думала сделать ему сюрприз.

— На ярмарку народных ремесел? И я знаю ее брата? Может, она этажом ошиблась?

— Не-а, — отвечает Энди, который явно находит мое замешательство уморительным. — Не ошиблась.

— Ладно, — говорю я, прекрасно зная, что надо мной издеваются. — Давай лучше вернемся к ее брату, которого якобы я отлично знаю. Как его зовут?

Энди разбирает смех. Он смеется так сильно, что целую минуту не может ничего выговорить.

— Его зовут… — Снова давится смехом. — Крис.

— Крис? — Тут уже начинаю хохотать и я… — Крис… Монстр Крис?!

— К счастью, об этом я понятия не имею.

— Но, — давлюсь я, — но… но… Крис… он же…

— Да-да, тот самый Крис: «мой старик горбатился на шахте, мать стояла на раздаче в школьной столовке, а сам я родом из Манчестера, из работяг, хочешь сосиску к чаю?!» — грохочет Энди. — Давайте же назовем его настоящее, столь приятно ласкающее слух имя… — Энди отбивает чечетку, как это обычно делают в ток-шоу, словно возвещая о прибытии новой звезды, — Криспиан!

Мы всё хохочем, сначала смущенно, затем все громче и громче. Оказывается, это ужасно заразно — как ветрянка. Мы хохочем так оглушительно, что в какой-то момент я вдруг чувствую, как жалко будет останавливаться. И еще, мне не хочется быть первой, кто нарушит компанию. Не перестаю думать об одном нацистском генерале, который как-то, на очередном партийном митинге, приветствуя вместе с остальными Гитлера бурными, продолжительными овациями, после двадцатиминутного стояния решил, что его ладоням уже больно, что всему есть предел, — и сел. Нет, я вовсе не хочу сказать, что, прекрати я кудахтать, Энди поставит меня к стенке, просто мне не хочется его обижать.

К счастью, в тот момент, когда я уже начинаю не на шутку беспокоиться, Энди сам приходит мне на помощь: тряся головой, он хватается за стул, его хохот ослабевает, переходя в подавленный смех, а затем — в глупую ухмылку. Втайне испускаю вздох облегчения и падаю на стул.

— Выпьешь что-нибудь? — спрашиваю я вежливо. — Или ты торопишься?

Энди колеблется.

— Ну, если у тебя найдется минутка, я бы выпил чаю.

— Минутка? — И выпаливаю, не подумав: — Да у меня вся ночь свободна! — И тут же поспешно поправляюсь: — В смысле, я никуда не тороплюсь.

И, чтобы уж до конца рассеять возможное недопонимание, скороговоркой бормочу:

— Мы сегодня встречались с друзьями с работы, я не знала, сколько это займет; так что ничего не планировала на вечер. В общем, вернулась еще до шести. Так что, когда я сказала, что у меня свободна вся, э-э, ночь, я имела в виду именно это.

«Да заткнись ты уже!» — советует внутренний (благоразумный) голос. И я подчиняюсь. Бросаюсь к раковине и наполняю чайник водой. Господи! Энди молчит. Ну, раз уж ему явно недостает воспитанности поддержать разговор, хотя бы из приличия, я сама хватаюсь за первую попавшуюся мысль из тех, что блуждают в мозгу:

— Так забавно — вот у вас с Бабс, несмотря на вашу маму, такие чисто британские пристрастия в еде. Бабс — та вообще подсевшая на чай, а ты — я имею в виду ту пиццу на дом, — это же все равно, что показать голую задницу всем своим предкам!

Повернувшись, вижу, что Энди улыбается.

— Bella! — Он начинает громко пародировать итальянский акцент. — А что ты хотеть? Моя мама, она вырасти в Италия, мама пробовать пицца в «Пицца Хат», и мама говорить: «Силы небесные! Нет уж, спасибо!», а моя с сестрой, мы жить в Стэнмор с самый детство! Мы любить чай «Пиджи типс», мы любить английский завтрак, мы не хотеть, чтобы дети в школа называть нас «макаронник»! — Вновь возвращаясь к нормальному голосу, продолжает: — Итальянцы тоже иногда пьют чай, Нэт. Если у тебя и в самом деле нет никаких планов на вечер, то можно ли считать, что ты свободна?

У меня дергается рука, кипяток брызжет во все стороны.

— Ну да, я свободна. А… ты?

Собираюсь с духом, готовясь к язвительному: «Нет, моя Печальная Девушка, как и большинство нормально функционирующих раздолбаев, в пятницу вечером я, естественно, нарасхват; я ведь просто так спросил, чтоб разговор поддержать».

— У меня сегодня сплошной вакуум. Чем бы тебе хотелось заняться? Можно заказать что-нибудь поесть… — Тут Энди, похоже, кое-что припоминает. — Впрочем, нет. Можно сходить в кино, хотя, по большому счету, это пустая трата времени: сидеть в тишине и пялиться в большой телевизор. Или — точно! — поехали в «Тейт Модерн», — я уже который год собираюсь туда съездить и чем дольше тяну, тем неудобнее перед самим собой. Чувствую себя каким-то неполноценным человеком. Хотя чай очень помогает, — добавляет он, прихлебывая из чашки.

– «Тейт Модерн!» — восклицаю я. — Современное искусство! Конечно, хочу! Но где это? Я слышала, они на каком-то пустыре?

— Да, — отвечает Энди. — В Южном Лондоне.

Я стараюсь придать лицу радостное выражение, но что-то во мне изменилось. Притворство не вполне получается. Моя улыбка сейчас похожа на крошечный клочок оберточной бумаги, в который пытались завернуть что-то очень объемистое.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Энди. — Я что-то не то сказал?

— Нет-нет. Все в порядке. Было очень мило. Просто я немного устала, вот и все.

— Да, конечно, — в его улыбке сквозит сомнение. — «Мило». Что ж, значит, ты сейчас домой? Могу подвезти, если хочешь.

— Нет-нет, спасибо. Я возьму такси.

Энди пожимает плечами и больше не предлагает меня подвезти.

Когда-то, не так давно, в голову мне пришла одна мысль: ты можешь месяцами жить себе спокойно, и никто тебя не обижает и не оскорбляет, а затем, в один прекрасный день, ты заводишь разговор с кем-нибудь из родственников и в первую же минуту нарываешься как минимум на три смачных оскорбления. Кроме того, моя мама — вообще не тот человек, кого хочется услышать в десять минут одиннадцатого, утром в воскресенье. Воспоминания о вчерашнем все еще нависают надо мной, словно петля, а у больного позвоночника гораздо меньше общего с ниткой жемчуга, чем с ржавой велосипедной цепью. Чувствую себя такой хрупкой, что, если мама, не дай бог, вдруг скажет что-нибудь нелестное, я запросто могу рассыпаться на тысячи мелких кусочков. В самом худшем своем состоянии мама — это отбеливатель с ароматом лимона, но только в человеческом обличье. Ее символический кивок в сторону мелких сантиментов лишь усугубляет ядовитый подтекст.

— Мам… Как ты себя чувствуешь?

— Жертвой! — рикошетом бьет ответ. Я сглатываю, лихорадочно роясь в недавнем прошлом на предмет возможных проступков с моей стороны.

— В… смысле?

— Вкуснятина — вот в каком смысле! — раздраженно отрезает мама.

Я жду, и она ждет. Я понимаю, что, сама того не ведая, оказалась втянутой в некое театральное действо, и теперь моя очередь подавать реплику в традициях диалога закадычных друзей:

— Вкуснятина? Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — пронзительно кричит мама, — вкуснятина, как в той рекламе! «Восхитительнейшая вкуснятина традиционного черного пшеничного хлеба, но гораздо меньше калориев!» Отвратительная дрянь — зато реклама чуть не на каждой странице. В конце концов, я почувствовала себя просто обязанной купить буханку на пробу. Мораг из «Весонаблюдателей» сказала, что буквально молится на него. Надо было сразу догадаться, что она брешет! Смех на палочке! Теперь меня нисколько не удивляет, что в каждом ломтике всего сорок пять калорий: ведь там один сплошной воздух! Мне пришлось съесть аж восемь таких ломтиков, чтоб хотя бы не загнуться от голода! Да как они смеют? «Восхитительнейшая вкуснятина»! Это же просто возмутительно: втюхивать солидным женщинам всякую дрянь! Делают из нас полных идиоток! А я-то, дура, купилась! Да хотя бы одно это: «Гораздо меньше калориев»! Ну, что за бред? Даже ребенок — и тот в падежах лучше соображает! Я серьезно собираюсь написать на них жалобу. Представь, а ведь у них даже свой сайт имеется! Целый сайт — ради какой-то буханки диетического хлеба! Им еще, кстати, очень повезло, что у меня нет компьютера! Уж я бы им показала!

Я тихонько хихикаю. Когда мама сбрасывает свой панцирь, она может быть вполне приятной и милой. Мы с ней настолько расходимся в наших убеждениях, что в тех крайне редких случаях, когда она вдруг выдает мысль, близкую мне по духу, я сразу теряюсь и не могу найти нужных слов, чтобы выразить свое согласие.

— Да уж, наглость та еще, — в конце концов выдавливаю я из себя. — А как, э-э… вообще продвигается твоя диета?

Поскольку мамина диета продвигается уже почти двадцать шесть лет, причем без каких бы то ни было признаков уменьшения (точнее, вообще без каких бы то ни было признаков) талии, мой вопрос — всего лишь обычная формальность. Но сегодня мне это и вправду интересно. Меня всегда восхищала эта бесконечная мамина борьба с весом, ставшая неотъемлемой частью ее натуры. И даже то, что за одну неделю она сбрасывает максимум пару фунтов, чтобы в следующую набрать минимум три, согревает и успокаивает ее душу своей стабильностью. И хотя, с одной стороны, меня раздражает то, что ей недостает силы воли, с другой стороны, я не знаю, смогла ли бы я выносить ее, будь она худой. На самом деле, я считаю, что быть пухленькой — долг каждой матери (это самое малое, что всякая мать в состоянии сделать, раз уж не сумела обзавестись большой материнской грудью). Между тем, если я и кажусь кому-то противоречивой, то знайте: с мамой в этом смысле я и рядом не лежала. Мамины двойные стандарты таковы, что она может восторженно рассказывать о своей борьбе с едой, в то же самое время сокрушаясь по поводу моей.

А ведь это мысль! Я изящно увожу разговор в другое русло: моя предстоящая вылазка на территорию продовольственного обслуживания.

— Джеки согласилась дать тебе работу?! — громко вскрикивает мама, да еще с такой признательностью в голосе, будто я какая-нибудь душевнобольная, выпущенная под опеку местного населения. — Какое замечательное, какое щедрое предложение! Так мило с ее стороны. Она наверняка оценила ту открытку с благодарностями, что ты послала после свадьбы Бабс. Видишь, как важно сближаться с людьми? Ах, да, надо будет позвонить ей и поблагодарить. Она знает, как я беспокоюсь за тебя.

Чувствую себя бобрихой, пытающейся запрудить Атлантический океан. Размышляю, стоит ли рассказывать ей об идее с пилатесом, и решаю, что не стоит. Если мама узнает, что я собираюсь спустить все свои сбережения на «очередную глупость» (ее любимое универсальное выражение, охватывающее все, что неведомо ей самой, будь то рефлексология, гомосексуализм, кубизм, nouvelle cuisine или метод Монтессори[63]), ее уже не остановишь. Ей хочется, чтобы у меня всегда было «кое-что про запас».

Шесть лет назад бабушка отписала мне в своем завещании небольшую сумму, и мама едва не грохнулась в обморок, когда Джеки поинтересовалась, на что я собираюсь ее потратить.

— Мне лично нравится, когда есть чем похвастаться! — кричала миссис Эдвардс, пока я в ужасе вжималась в стул. — Сказать: «смотрите, что у меня есть!»

После ухода миссис Эдвардс мама так прокомментировала ее слова:

— У тебя и так есть чем похвастаться! Балансом на твоем банковском счету!

— Есть какие-нибудь новости от Тары и Келли? — выпаливаю я. — Ты подумала насчет того, чтобы съездить к ним?

— Джеки считает, что я должна поехать, — отвечает мама так, словно ей необходимо разрешение.

— Лично я полностью согласна с Джеки, — говорю я, вспоминая свои горькие тирады в галерее искусств и желая реабилитироваться. — Мне кажется, это будет чудесная поездка. Ты заслужила хороший отдых.

Мама вздыхает.

— Ладно, посмотрим. — Если детские воспоминания меня не подводят, это означает: «Нет».

— Но мне казалось, ты и вправду хотела с ними увидеться?

— Послушай, Натали, наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями.

Я прикусываю губу. Возможно, мама и права, хотя это бывает крайне редко. Когда-то давным-давно, когда мистер и миссис Эдвардс пытались придумать какое-нибудь броское название для своего магазинчика, мама в порыве вдохновения предложила назвать его «Дели Белли[64]». Когда Энди и Тони, все еще задыхаясь от хохота, нашли в себе силы подняться с пола, Джеки, взглянув на обиженное мамино лицо, вдруг воскликнула: «„Дели Белли“ … „Дели Сирелли“! Блестящая идея! Браво, Шейла!» И хотя к маме эта идея не имела абсолютно никакого отношения (Сирелли — девичья фамилия Джеки, так что никакой логической цепочки здесь не наблюдалось), мама потом рассказывала всем и каждому, что это она додумалась до «Дели Сирелли». «Ей непременно нужно чувствовать себя полезной, — думаю я, — поскольку на самом деле она этого не чувствует».

Воспоминание детства позволяет мне распрощаться с мамой, оставшись несломленной. Я потягиваюсь и бреду в ванную. Тщательно осматриваю голову на предмет наличия розовых проплешин, — несмотря на витамины и усиленное питание, омертвевшие волосы продолжают выпадать все так же тихо и стабильно, как снег, — когда вдруг раздается пронзительная трель дверного звонка.

У меня перехватывает дыхание. Я сейчас похожа на пугало! Надо было встать пораньше, чтобы хоть как-то сгладить ущерб на лице и волосах. Но силком выталкивать пищу обратно — это, доложу я вам, занятие (выражаясь языком неисправимого оптимиста) холистически иссушающее. Проверяю, нет ли в уголках рта засохших слюней, и преодолеваю коридор в три широких выпада, словно легкоатлет, ускоряющийся перед прыжком в длину. На мне расклешенная вельветовая юбочка, высокие сапожки до колен и облегающая маечка. Если бы у меня было время на обдумывание, я вернулась бы обратно в свой привычный, свободный, многослойный камуфляж. (Мама как-то сказала, что я одеваюсь как капуста.) На новый образ меня вдохновил случай. Мчась вчера домой, я чуть было не врезалась в идущую впереди машину, засмотревшись на крупную, расплывшуюся женщину, неторопливо шагавшую по тротуару: в мини-юбке и коротеньком топике. Ее мягкий, белый живот выпирал между одеждами, а здоровенные, мясистые ножищи казались разбухшими на фоне крошечных туфелек на каблучке. Завороженная, я не могла отвести глаз. Настоящая слониха! Довольная улыбка и ни тени смущения. Подбородки — вверх, причем не вызывающе, а очень даже гордо. Словно никаких споров тут и быть не может! Получается, что даже у такой женщины-горы хватает духу существовать, в то время как я — мышиный писк — прячусь в нечто, наиболее похожее на спальный мешок, из всего того, что можно было подобрать в «Нексте».

Открываю дверь.

— Я вернулся, — говорит Энди.

Замечаю, как его взгляд освещает меня, словно луч прожектора. Сложив руки на груди, я смотрю на него. Я на каблуках, так что сейчас мы практически одного роста: мой «любимый» пунктик, так как я все время чувствую, что постепенно мутирую в Пятидесятифутовую Женщину.[65] Его грязно-светлые волосы сегодня грязнее обычного, а глаза — боже правый! — настоящие хамелеоны. Не в том смысле, что рептильные и без век: я просто хочу сказать, что они как будто меняют цвет в зависимости от того, во что он одет. В пятницу на нем была рубашка цвета «хаки», и готова поклясться: они были зелеными. Сегодня он в темно-синей футболке — и они серые с небесной голубизной. Везет же некоторым!

— Проблемы? — осведомляется Энди.

— О нет, все нормально, — громко отвечаю я. — Здравствуй. Входи.

Хотя одна проблема все же есть. Да еще какая! Проблема, назревавшая еще с той нашей краткой и так внезапно оборвавшейся встречи в коридоре. Вопреки его грубости, докапываниям и шотландскому халату (которому нет и не может быть оправданий, даже несмотря на то, что Бабс однажды простила одному парню его тапочки, объясняя это тем, что: «Он же не из Лондона»). Вопреки целой галерее преступных деяний, совершенных этим человеком в союзе с Тони, вопреки позорному бегству после поцелуя, вопреки семилетнему затворничеству в своей черной спальне, вопреки его оскорбительному отношению к еде как к празднику, вопреки тому, что в десятилетнем возрасте он как-то раз придавил Бабс к земле и, оседлав, громко пернул ей прямо на голову, вопреки несметному числу фактов, скопившихся не в его пользу, — мне ужасно нравится этот парень, и с каждым разом ситуация становится все хуже и хуже.

Хуже некуда. То, как он сейчас смотрит на меня, лучше всего выражается юридическим термином «с умыслом».

Нет, я не должна этого делать. А что, если…

Остатки моих сомнений глохнут сами собой: я вдруг оказываюсь висящей на шее Энди, а мои губы — прилипшими к его губам, словно банный лист к одному месту. Он так крепко прижимает меня к себе, что я не смогла бы освободиться, даже если бы очень этого захотела. А когда он, пошатываясь, входит в коридор, пинком захлопывая за собой дверь, мои ступни с их седьмым номером буквально волочатся по полу. Я бы расхохоталась, но наш поцелуй настолько яростный и дикий, что я и так едва дышу, и кислорода на такую роскошь, как смех, просто нет.

«О боже, — думаю я. — Все очень-очень плохо, что же ты делаешь… нет, он не просто восхитительный, он еще и… уф-ф-ф… приличный… и если даже это не вызывает в тебе отвращения, то ты, подруга, похоже, очень серьезно вляпалась…»

Не вызывает. Вляпалась. А Энди оказывается не таким уж и приличным, как навоображала себе моя мама; и я — как выясняется — тоже. То, чем мы занимаемся дальше, — восхитительно неприлично: по крайней мере, такого моя бледно-голубая прихожая еще не видела. (Крис, несмотря на свою преданность рок-н-роллу, редко когда позволял себе секс вне спальни. Сол же редко когда позволял себе секс и в спальне.) О! Да! Все это наяву. Чувствую себя зверем. Да, я хочу его, и плевать на все, кровь пульсирует так, что вот-вот вскипит, и мы движемся вместе, жестко, резко, его джинсы спущены до колен, мои трусики отдернуты на сторону, моя спина вжата в прохладную стену, да, да, так, еще, я никогда, это вовсе не я, но это я, он, мы, да, — как хорошо, о, подожди, о, черт, о, о, о-о-о!!! Мы проделываем это снова, на сей раз медленнее и спокойнее, в прохладной темноте гостиной, за задернутыми шторами. Энди не перестает произносить мое имя, и я чувствую, как толстая зеленая гусеница на глазах превращается в прекрасную бабочку.

Мы лежим, сплетенные, на моем афганском ковре.

— Ну что, ты все равно будешь брать с меня за жилье? — спрашивает Энди.

— Зависит от того, будешь ли ты доставать кое-что чаще, чем раз в месяц.

Я не смеялась так много с тех самых пор, как Франни обожгла себе подбородок паром, пытаясь вытащить питту из тостера. Всякие мелочи постоянно облепляют меня, словно мухи: только успевай работать мухобойкой. «Я не хочу, чтобы на моем ковре оставались пятна — все равно, от каких жидкостей». («Нэт, химчистка — замечательное изобретение».) «Энди, ты не мог бы переставить стакан с водой в центр стола: знаешь, любой нечаянный толчок — и он может упасть». («Нэт, постарайся с этим примириться, пусть это будет для тебя испытанием».)

Я стараюсь — и выхожу победителем. Ужасно трудно о чем-то беспокоиться, когда ты такая расслабленная. Если бы сейчас в квартиру ворвалось стадо разъяренных буйволов и отбило бы край у моего стеклянного столика, я бы лишь мило улыбнулась. В настоящий момент улыбка — это все, на что я способна. Мое тело тихонько гудит, и единственное, о чем я в состоянии думать, — это: я и Энди. Нэт и Энди. Мы, мы… по-другому все равно не скажешь. Да, мы трахнулись. Чувство — бесподобное. Он лежит, прижавшись ко мне: глаза закрыты, рука сжимает мою руку.

— Я не был уверен, нравлюсь ли я тебе, — тихонько говорит он вдруг. «Я тоже», думаю я. — И, — улыбка расщепляет его губы, — и я ждал хоть какого-нибудь знака с твоей стороны. Господи, это все равно, что томиться в ожидании Годо.

— Ну, по тебе это не очень-то было заметно, — жалуюсь я. — Я насчет тебя тоже была не уверена.

Я не добавляю, что и сейчас не очень-то уверена. Дальше-то что? Что все это означает? Первое попавшееся убежище от моросящего дождичка? Без сомнения, рядом с ним я чувствую себя очень уютно. Может, это какая-то шутка эволюции? С Крисом я тоже чувствовала себя уютно, когда он делал мне… ну, вы сами знаете, что… но все равно не так, как сейчас. Тогда это было скорее благодарностью, что ли: будто он помог мне найти ключи от машины. Теперь же это как сплав изумления и ужаса. Словно я поднялась на следующий уровень. Блаженство — да, но зато падать больнее.

Энди шепчет мне на ухо:

— Пойдем вместе в ванну.

Я напрягаюсь. Принимать ванну вдвоем — порочная выдумка, пришедшая в голову явно какому-нибудь женоненавистнику. Ладно, можно будет посушить волосы при свече.

— Да, пойдем, — тоненько блею я в ответ. Высвобождаюсь из объятий и натягиваю на себя его футболку, пытаясь отсрочить момент истины.

Поспешно покидаю тусклую безопасность гостиной: от моего счастливого состояния не осталось и следа. Мало утешает и то, что Энди, похоже, чувствует себя легко и непринужденно, — на грани самонадеянности, — расхаживая по квартире голышом. Он неторопливо идет по коридору, насвистывая что-то себе под нос, с блаженной самоуверенностью полностью одетого человека! Мое сердце трепещет: это вожделение вперемешку со страхом. Он как статуя Родена, — ну, разве что чуть помягче, — но это не имеет значения. Для меня он — само совершенство, мне хочется съесть его целиком. Вдруг соображаю, что сижу с открытым ртом, и немедленно стискиваю зубы, чтобы не поддаться жадности.

— Пытаешься рассмотреть получше? — говорит Энди с нахальной ухмылочкой на лице.

— Нет! Да! Да, точно, разглядываю тебя, такого шикарного мальчика!

— Мальчика? Мальчика! Натали, я не верю своим ушам! Мы же только что занимались этим! Какой удар по моему мужскому самомнению…

Он прикидывается потрясенным.

Я падаю в его объятья, вдыхая еще теплый запах секса. Запах опьяняет, и я борюсь с непреодолимым желанием втянуть его носом, словно бладхаунд.

— Так, значит, двух… — подыскиваю какую-нибудь изящную фразу, но не нахожу ничего более подходящего, — … э-э, моих оргазмов тебе мало? Ты, значит, хочешь еще, да?

Я заливаюсь краской. За всю свою жизнь я впервые произнесла вслух слово «оргазм» — если не считать того случая на уроке биологии, когда мы проходили амеб, и я перепутала его со словом «организм».

— Да, Натали. Я хочу еще. — При этих словах некоторые части моего тела начинают самопроизвольно подергиваться. — Сними с себя это тряпье, — тихо говорит он. — Я хочу видеть тебя.

Мы целуемся, и он начинает стягивать с меня футболку.

— Подожди… Я выключу свет, а то бьет прямо в глаза.

Энди приподнимает мне подбородок, так что я вынуждена встретиться с ним взглядом.

— Пожалуйста, Нэт, — шепчет он. — Дай мне посмотреть на тебя.

Мое желание тяжелым свинцом рушится вниз. Вяло и апатично, словно пятилетняя девчонка, поднимаю руки и жду, пока он осторожно снимет с меня футболку. Вздрагиваю, замечая его скорбный взгляд. На этот раз Энди, похоже, не знает, что сказать. Он пробегается руками вдоль моего тела: начиная с плеч и заканчивая кончиками пальцев. Он не отпускает меня. Мое прекрасное, волшебное, сказочное настроение превращается в сплошную муку: оно убито, уничтожено, растерзано и разорвано на тысячу мелких кусочков.

Высвобождая руки, я прикрываю свою наготу.

— Я, правда, ем больше, — оправдываюсь я. Похоже, мои слова его не убеждают. — Да, раньше я ела очень мало, у меня были проблемы, но сейчас я, правда, ем больше. Честное слово, — добавляю я, приседая к полу и пытаясь нащупать футболку. Но Энди откидывает ее ногой в сторону.

— Дело не только в этом, Нэт, — отвечает он ласково.

Я гляжу в зеркало и вижу там себя. Рядом с ним. У меня нездоровый вид. Я ужасно стесняюсь. Не могу придумать, что сказать.

— Набрать тебе ванну? — вдруг спрашивает он. — Похоже, тебе надо побыть немного наедине с собой.

— Нет, не надо, не беспокойся, я сама.

Энди несколько секунд колеблется, потом выпаливает:

— Тебе вовсе не нужно сдерживаться. Если хочешь, можешь поплакать.

Я едва удерживаюсь от смеха.

— Только не надо относиться ко мне, как к маленькой. А плачу я вот так! — И вдруг принимаюсь царапать свою тощую грудь. — Вот так!

Он стремительно отдергивает мою руку, — красные капли размазываются по коже, — и свирепо рычит:

— И чтоб я никогда больше этого не видел! Слышишь?! Никогда! Господи, Натали!

Оказывается, это так страшно — видеть, как мужчина приходит в такое бешенство, что даже не замечает, насколько комично выглядит со своим раскачивающимся членом. Но еще страшнее — когда понимаешь, что твоя собственная ярость так глубоко зарыта у тебя внутри, что единственный способ высвободить ее — это разодрать себя.

— О боже, — потрясенно шепчу я. — Что я наделала?

И тут из меня действительно начинают литься слезы.

Энди обрабатывает мои раны жидким антисептиком. Все это время я не перестаю громко рыдать.

— Я думала, быть худой — это хорошо! И я, я начала вызывать у себя рво-о-оту, — реву я. Да уж, не самый замечательный момент в нашей романтической истории.

— Что ж, — резко обрывает меня Энди, — придется прекратить. В этом нет необходимости!

Похоже, он сам в ужасе от своей бестолковости.

— Будто я сама не знаю! — невнятно бормочу я сквозь слезы. — Думаю, мне сейчас лучше пойти в ванную, если ты, конечно, не против.

Вымытая и одетая, чувствую себя немного лучше. Иду на цыпочках в кухню. Энди нашел, во что одеться, и теперь сидит за столом, читает газету и жует бутерброд с сыром. Заметив меня, он тактично улыбается.

— Как ты? — спрашивает он, поспешно вытирая губы и роняя бутерброд на стол так, будто хлеб весь в зеленой плесени.

Слабо улыбаюсь:

— Неплохо для психопатки. — Делаю паузу. — Ты ешь, не стесняйся. И не бойся — я не упаду в обморок. Я даже вроде как сама проголодалась.

— Неудивительно! — говорит Энди с благодарностью в голосе. — После таких-то упражнений!

Мы смеемся. Мы с ним сейчас больше похожи на пару одержимых маньяков, невольно попавших в переполненное, кишащее микробами метро в часы пик, чем на двух людей, только что славно потрахавшихся, — и не один, а целых два раза.

— Если я сделаю тебе бутерброд, ты его съешь? — спрашивает Энди, вытирая руки о джинсы.

— Ой! Н-ну да. Одна бровь Энди изумленно ползет вверх. — Смотря, с чем бутерброд, — добавляю я поспешно. Бровь чуть сползает вниз. — Без масла, — еще чуть вниз, — тонюсенький ломтик сыра и помидор, — вниз, — а хлеб обязательно серый, — бровь уже на обычном месте.

Я сижу за столом, наблюдая, как он сооружает бутерброд по спецпсихзаказу. Говорю себе: это прогресс. В конце концов, первый шаг к лечению арахнофобии — это показать арахнофобу фотографию хорошенького, миленького дитеныша-паучка, а ласкать здоровых, мохнатых тарантулов — это уже потом, гораздо позже. Возможно, Энди надо было сначала нарисовать мне маленькую булочку.

— Знаешь, Нэт, я считаю тебя такой привлекательной, что это даже неприлично. — Я жду. Чувствую, что сейчас последует «но». — Но уверенность в себе гораздо привлекательнее страха.

Вот вам, пожалуйста! Великая хартия под названием «Что с тобой не так».

— Я имею в виду, что это очень сексуально, когда ты требуешь то, чего тебе хочется. Жаль, что мне пришлось силой вытягивать из тебя это требование.

Энди кладет сэндвич передо мной, приоткрывая, словно банку сардин, чтобы я удостоверилась в отсутствии масла. Затем, облокотившись на стол, наблюдает, как я осторожно подношу его ко рту. Откусив крошечный кусочек, пережевываю не меньше сорока раз и только тогда проглатываю.

— Энди! — говорю я, переведя дух. — Можно тебя попросить не пялиться на меня, пока я ем. За такими, как я, нельзя наблюдать во время еды. Будет только хуже!

— Прости. — Энди потирает нос. — Ты же ведь не побежишь потом в туалет блевать, правда?

Я кладу сэндвич на тарелку, закрываю лицо руками и начинаю смеяться.

— В чем дело?

— Я… ну, — хриплю я. — Обычно о таких вещах за столом не говорят.

Определенно, какое-то разнообразие по сравнению с тем, как мужики обычно ведут себя после секса. Энди откусывает от своего сэндвича.

— Как ты думаешь, почему… почему ты это делаешь? В смысле, ничего не ешь. Или ешь, а потом блюешь?

Довольно долгое время я ничего не отвечаю. Хочу, чтобы меня поняли правильно.

— Это помогает мне блокировать разные вещи. Иногда, — добавляю я, — я себя ненавижу. Чувствую себя толстой и уродливой.

Он задает вопросы с неподдельным участием и безо всякого стеснения, и поэтому мне гораздо легче отвечать на них. Всякий раз, отвечая честно, я испытываю облегчение. Могу говорить все, что чувствую, зная, что меня не осудят. Это такая свобода, которую я мало с кем испытывала: даже Падди не исключение.

— Уродливой? — повторяет Энди, едва не подавившись. — Нэт. Если бы ты видела себя такой, какой вижу тебя я, ты бы представилась себе совсем в ином свете. Уж поверь мне.

Я не могу говорить.

Очень мягко он добавляет:

— Ты же такая хорошенькая! И отнюдь не оказываешь себе любезность, выглядя бледной и болезненной… — Он краснеет. — Здоровой ты выглядишь гораздо лучше, так что это просто замечательно, что ты стала больше есть.

Через секунду Энди добавляет:

— Да, я понимаю, какой у тебя мог развиться комплекс неполноценности, раз твоя мама всегда отдавала предпочтение Тони. Но я не думаю, что ты ненавидишь себя.

Теперь моя очередь давиться. Честное слово, это все равно, что выслушивать советы парового катка.

— Да что ты? — говорю я холодно. «Спасибо, но я уж как-нибудь сама решу, ненавижу я себя или нет!» — И как же это ты, интересно, пришел к подобному заключению?

— Натали. — Энди берет курс прямиком на эпицентр урагана. — Давай рассуждать так. Что помешало тебе сделать следующий шаг? Инстинкт самосохранения! — Я закусываю губу. Пас. — Я знаю, тебе не нравится то, что я сейчас говорю, но мне все равно. Я думаю, ты права. Ты действительно используешь еду как блокировку. Мне кажется, здесь многое связано с обидой. Кое-кто разозлил тебя, а ты — вместо того, чтобы сказать им об этом, — решила объявить голодовку.

— Если б все было так просто! — резко огрызаюсь я.

— Я знаю, что все не так просто, не такой уж я тупой! Да, возможно, ты не в восторге от самой себя, но только не говори мне, что ты ненавидишь себя, когда начинаешь вот так, как сейчас, — он делает жест рукой в мою сторону, — злиться на людей, которые посылают тебя подальше!

В качестве протеста я собираюсь впихнуть остатки сэндвича себе в рот, но тут до меня доходит, что я делаю, — и бутерброд падает на тарелку. Используешь еду как блокировку. Бабс говорила почти то же самое, но я заблокировала и это. Явственно чувствую мешанину из хлеба и сыра в своем желудке, мне не терпится сорваться в туалет и немедленно избавиться от нее. Используешь еду как блокировку. Я ляпнула это буквально пару раз, но уже чувствую, как фраза превращается в навязчивую мысль. Используешь еду как блокировку. «Все, — приказываю я себе, — хватит, отныне это не мой метод. Но тогда… как же мне быть?» Я парализована. Фокус с едой закончился полным фиаско. Злость так и сидит внутри. Она лишь на время затаилась.

Энди поднимает руку.

— Я просто сказал то, что думал.

Закуриваю, хотя руки так дрожат, что у меня уходит на это около минуты. Я знаю, что, по мнению Энди, мне нужно сделать. Но он тут абсолютно ни при чем. Я сама знаю, что мне нужно сделать. Оно уже и так делается — вот в чем вся проблема. Огромная такая проблема, с глазированной вишенкой (десять калорий) сверху.

Тони всегда обожал пользоваться методом, который сам он называет «коммунальные разборки» (т. е. когда разногласия становятся столь серьезными, что одна из сторон переходит на крики, которые по тональности и громкости приближаются к крикам болотной выпи). Я же, наоборот, отдаю предпочтение нравам и обычаям «среднего класса»: помалкиваешь себе в тряпочку и притворяешься, будто со всем согласна, пока твой оппонент находится рядом; но стоит тому отойти, как ты немедленно вступаешь, — тихо-тихо, почти шепотом, — в яростный спор. В общем, хотя у меня есть, что обсудить с братом, мамой и даже с папой, сейчас меня больше привлекают задачи, не требующие столько мужества и сил. Скажем, прыжок с самолета без парашюта.

Беда в том, что у Тони черный пояс по устрашению. Спорить с папой — все равно, что шлепать маленького щеночка за то, что тот сжевал твои туфли. А критиковать маму значит нанести ей смертельную рану, навсегда оборвать тоненькую нить нашей и без того непрочной связи, — а уж этого мне точно не вынести. Как-то раз она заявила нам с Бабс, что в идеале мужчину надо хватать, пока ему еще не исполнилось тридцати, так как: «Потом его уже не переделаешь».

На что Бабс бодро ответила: «Нет, Шейла, судя по моему опыту, хватать мужиков надо еще до того, как им исполнилось шесть». Мама тогда замолчала, и я знала: она посчитала, что ее послали куда подальше (хотя, скорее всего, сформулировала эту мысль в несколько иных выражениях).

Я представляю себе, как говорю: «Мам, можно мне наконец высказаться по поводу последних двадцати шести лет твоей материнской заботы?» — и мне сразу становится нехорошо. Что бы я ни сказала, смертельная рана ей обеспечена. Вспоминаю ангельское выражение маминого лица. Вспоминаю тот инцидент с картофельным пюре — и меня бросает в дрожь. Нет! Больше никогда и ни за что!

— Эй, — вежливо интересуется Энди. — Ты что там, в транс впала?

Я даже подпрыгиваю от неожиданности.

Энди встает из-за стола и небрежно сует грязную тарелку в раковину. Я слежу за ним с подозрением, но молчу. В памяти еще свежо то утро, после его хлебно-томатного супа, когда мне пришлось практически вымывать всю кухню из шланга. Энди ловит мой взгляд, провожает его до тарелки и одаривает взглядом меня. Этот взгляд не спутаешь ни с чем: почти такой же я частенько получала от Бабс, когда та еще была моей соседкой по квартире. Например, как-то раз я прокричала в глубину коридора:

— Это ты только что ходила в туалет?

Тяжелой поступью она вошла в гостиную, наградила меня в точности таким же взглядом и вопросила:

— А что?

Желая успокоить ее, я ответила:

— Ничего, все хорошо. Просто я услышала, как смывают воду, и подумала, что, наверное, это где-то у соседей. Мне невыносима мысль, чтобы, находясь у себя в квартире, слышать, как смывают воду в чьем-то чужом туалете.

Бабс снова одарила меня тем же взглядом и пропела из «Ред Хот Чили Пепперз»:

— Привет, психопатка!

Энди хоть и не поет «Привет, психопатка!», но эти два слова только что не выгравированы у него на лбу. Яростно крутанув холодный кран, он выдавливает на тарелку не меньше полпинты моющей жидкости и трет. После чего втыкает тарелку в сушилку.

— Лучше? — Я оскаливаюсь в ответ. — Знаешь, ты не поправишься, пока не разберешься со своей проблемой.

Я согласно киваю, пытаясь внушить, что лучше ему сейчас заткнуться. Ничего не выходит.

— Я говорю это только из-за того, что случилось с Сашей.

Из каких-то мазохистских соображений мне очень хочется услышать эту историю.

— А что? — одними губами произношу я.

— Я не захотел слушать ее объяснений. Не захотел ничего обсуждать. Для меня все и так было ясно. Я думал, что, если буду вести себя так, словно ее не существует, она и перестанет существовать в моей голове. Это сработало. На какое-то время. Но… — он смотрит на меня с каменным лицом, — больше не срабатывает. Я беспрерывно думаю о Саше. Мне постоянно хочется позвонить ее отцу, попросить ее номер телефона, связаться с ней. Единственное, что меня останавливает, — так это то, что она наверняка замужем за каким-нибудь парнем и завела пятерых ребятишек. Никак не могу заставить себя сделать это. Но буду с тобой откровенен: я не могу выбросить ее из головы. Черт! Прости, что нагружаю тебя, Нэт, особенно после того, как мы…

— Не глупи, — перебиваю я, натягивая на лицо то, что, как я надеюсь, можно считать слегка изумленной улыбкой. — Было бы о чем беспокоиться! Ты так говоришь, будто наши отношения, — изо всех стараюсь придать последнему слову максимум иронии и, впервые в жизни, цитирую Сола, — можно считать серьезными. Ну, трахнулись разок-другой. Было весело, немного оттянулись, и… — игривая пауза, — тебе все равно придется платить за квартиру!

Глаза Энди расширяются, рот захлопывается, — и тут он улыбается. И вот он уже кланяется, шаркает ножкой и мнет в руках шляпу. И лишь благодаря умению владеть собой не бросается наутек. Возможно, он все еще влюблен в свою легендарную Сашу. Но дело не только в этом. Я чувствую запах страха. Никогда не забуду, как Мэтт однажды отказал симпатичной претендентке со словами: «Никакого гонора, одно сплошное трудолюбие».

Ох уж эти мужики! Гомики или натуралы — без разницы! Пальцем не пошевелят, чтобы завоевать тебя, а если и пошевелят, то, вероятно, с ними что-то не в порядке.

Я расслабленно откидываюсь на спинку стула, на лице одно сплошное безразличие. Но на самом деле я буквально бешусь от злости: «За каким чертом он это сделал? Зачем вообще было утруждать себя раздеванием? Говорил о каких-то там знаках: что, мол, ждал он их. Тоже мне пастушок на склоне холма! Чего ж ты, мать твою, просто не вырвешь мое сердце да не зажаришь на вертеле, а?» Налицо все предпосылки для того, чтобы немедленно разреветься, но, к моему величайшему удивлению, холодный клин решительности застревает в голове, не позволяя мне этого сделать. Что ж, если Энди меня не хочет, то и я его тоже не хочу. Полная противоположность моей обычной реакции на отказ. И это приводит меня в замешательство.

— Пойду приму душ, — хрипло говорит Энди. И плетется из кухни.

Я остаюсь одна. И почему это я совсем не расстроена? Очередная сигарета стимулирует мысль. Прокручиваю в голове события дня и понимаю, что Энди обратил внимание на мой болезненный вид лишь после того, как у нас был секс. До чего же поверхностный человек! Да, я совсем не расстроена! Ведь если бы мы с Энди стали встречаться и дальше, он бы и дальше доставал меня своей дальневосточной мудростью, пока бы я не согласилась вступить в конфронтацию со всем своим семейством. Можно сказать, чудом спаслась. Ха-ха. Из душа доносится шум. Меня невольно передергивает, но приступ быстро проходит.

В такие моменты меня обычно тянет на бегущую дорожку или, как показала недавняя практика, к банке с печеньем. Но сегодня мне мешает все тот же холодный клин решительности. Я боюсь двигаться с места: вдруг решительность исчезнет и оставит меня наедине с моими демонами. Они ведь никуда не делись. Желание набить брюхо и тут же выблевать все обратно вовсе не исчезло. Лишь чуточку ослабло. Я чувствую, что могу бороться с ним. Мне до смерти надоело, что все рвутся манипулировать мною. Пора избавиться от этого. Но самое поразительное: обдумывая слова Энди, я вдруг обнаруживаю, что один из моих постулатов рухнул. Я ненавижу себя. Да ничего подобного! Я ощущаю себя актрисой, измученной ролью. Мне очень жаль, дорогой, но это уже не я.

Подобно некоторым «живым» телешоу, мой мозг страдает врожденным запаздыванием между самим действом и его передачей. После того как папа открывает мне глаза на то, что уже дважды умолял маму принять его обратно, а она оба раза велела ему проваливать на все четыре стороны, мой разум затуманивается и я не могу придумать более связного ответа, чем: «О!» И лишь через минуту после того, как я кладу трубку, мои нейроны вдруг резко приходят в движение, и я принимаюсь хрипло бормотать: «Я ничего не понимаю». Я ничего не понимаю, я ничего не понимаю. Малибу, Хендон. Хендон, Малибу. Нет. Я ничего не понимаю. Зато понимаю, что мне просто необходимо сесть. Хотя с другой стороны, чувствую моральное обязательство продолжать стоять. Как это мама может не хотеть принять его обратно? Как это папа может хотеть вернуться? Он хотел вернуться обратно. Если бы не мама, у меня было бы все, о чем я мечтаю. Мой отец хочет вернуться обратно! Тяжело падаю на кровать. Она должна сказать «да», пока он не передумал. Она что, сумасшедшая? Хоть убей, не могу понять, с чего бы это папа вдруг решил бросить все: свою золотистую машину, беленький домик, зеленые пальмы, желтый пляж? С чего бы это ему добровольно отказываться от своего привилегированного статуса «бритта», практики в Беверли-Хиллз, пациенток-знаменитостей, голливудских тусовок, персонального тренера и Кимберли Энн, отделанной по индивидуальному заказу?

Ради Хендона! Ради этой помойки! Ради серой дыры на окраине Лондона, напичканной одноквартирными домиками-близнецами, у черта на рогах: слишком далеко от города, но не достаточно далеко, чтобы стать шикарным местечком или утонуть в зелени. Ради банального пригорода, где единственная уступка роскоши — маленький парк, усыпанный пустыми бутылками и пластиковыми пакетами; и где самая большая достопримечательность — огромные афиши блокбастеров. Он что, совсем спятил? Когда каждое посещение видеопроката станет мучительным напоминанием о том, чем он пожертвовал! Причем не просто симпатичной мордашкой — у Кей-Эй есть «целый ряд замечательных идей». Представляю, как она мчится по скоростному шоссе вдоль тихоокеанского побережья в своем надменно урчащем, черном «линкольне-навигаторе», со словами «УСТУПИ ПРИНЦЕССЕ» на номерном знаке. Эй, Принцесса, а как насчет того, чтобы уступить моей маме? Моей толстушке-маме, в ее вечной униформе-фартуке, — единственное, что осталось от статуса жены-домохозяйки (дом пуст, мужа нет, а всего хозяйства — лишь холодильник да кухонная плита). Моей маме, которая никогда не подписывала контрактов с киностудиями или телевизионными сетями. Которая до сих пор ездит в стареньком «ровере-метро». И которая всегда в курсе, если кто-то где-то что-то себе увеличит: «Вот я и говорю Сьюзан: что это Меллани Гриффит сделала со свом ртом?» — но при этом так же мало думает о том, чтобы обновить свою увядшую грудь, как и о том, чтобы сделать пирсинг на языке. Да уж, Принцесса вряд ли позавидует хоть чему-то из жизни моей мамы. Мои ноздри раздуваются, и, к своему стыду, я понимаю, что солидарна с Принцессой.

Помучившись еще немного, я сажусь в машину и еду в Хендон.

Обратно домой я еду без десяти двенадцать ночи, с выключенной магнитолой. Чувствую себя не так уж великолепно, как я надеялась. Да, я довольна, что высказала ей всю правду. Вернее, выкрикнула, если быть совсем уж точной. Это было как слабительное, — расслабление после длительной борьбы, — и все-таки вынуждена признать, что честность — политика эгоистичная. Предположим, я действительно поступила правильно и теперь морально чиста, как белое полотенце после кипячения. Но, как бы я ни старалась отделаться от этого чувства, оно не перестает меня преследовать. Я невежа и грубиянка.

И вот что интересно. Можно так долго строить предположения по поводу тех или иных людей, что со временем они закосневают в твоей голове как факт. Но потом ты вдруг узнаешь что-нибудь невероятное или неожиданное об этих людях, что объясняет, — если не извиняет, — их поведение. Все это время я винила во всем маму, но теперь вдруг обнаружила, что кое в чем она разбиралась гораздо лучше меня. Так что мой сегодняшний триумф несколько поблекший. Это напомнило мне, как в детстве, когда мне было лет шесть, мы с папой побежали наперегонки, и я победила. Целую минуту я важно задирала подбородок и ужасно гордилась собой, пока Тони не открыл мне глаза на то, что папа нарочно поддавался и полз как престарелая черепаха.

«И все-таки это позитивный результат, — говорю я себе, сворачивая на нужную улочку. — Это хорошо». Наша стычка стала светлым новым началом нашего светлого нового будущего: больше сострадания, больше взаимопонимания, меньше густой и тяжелой пищи. Да, возможно, это не по-взрослому — решать вопросы криками и воплями, но из всех взрослых, кого я знаю, мало кто решает вопросы без криков и воплей. А как, собственно, еще можно решать вопросы? Через адвокатов? Или через жестикуляцию? Через спокойный, конструктивный, рациональный диалог?! Моя первая «коммунальная разборка». Тони может мной гордиться. И Бабс тоже.

«Бабс», — думаю я, подходя к двери, которая вдруг резко распахивается прямо перед моим носом. Она стоит на пороге.

— Барбарелла! — кричу я, пуская пузыри от восторга.

Она решительно шагает ко мне, и ее лицо вспыхивает болью и обидой. Мне вполне хватает времени ощутить дрожь при виде ее неулыбчивого лица; я успеваю подумать, что, судя по ее холодному и взбудораженному виду, в Праге, должно быть, холодно и зябко в это время года; а также — предположить, что случилось нечто ужасное, раз она заявилась на Примроуз-Хилл в этот полуночный час. Энди? Крик о помощи?

Но тут Бабс неожиданно выплевывает:

— Сука!

И бьет меня, — резко, наотмашь, — по лицу. Вот тут-то до меня доходит.

Хватая ртом воздух, я держусь за щеку. Щека пылает, но я не уверена от чего больше: от боли или от стыда. Заикаясь, бормочу:

— Н-нет, постой, я собиралась т-тебе все рассказать…

Бабс глядит на меня с откровенной неприязнью:

— Считай, что тебе еще повезло.

Прекрасно помня, как однажды она уложила какого-то мужика, шлепнувшего ее по заднице в баре (мужик был отброшен немедленным апперкотом в челюсть), я не могу с ней не согласиться. Незаметно проверяя языком, не шатаются ли зубы, ощущаю металлический привкус крови во рту. Внезапно Бабс хватает меня за руку — да так сильно, что у меня щиплет глаза, — и тащит в мой собственный дом. Я окидываю взглядом гостиную, надеясь на спасение, но Энди нигде не видно. Еще несколько часов назад меня бы это обрадовало, но сейчас я молю о его присутствии точно так же, как крестьянин молит Господа о дожде. У меня не хватает смелости спросить, где он.

— Он пошел спать, — сообщает Бабс.

— Поговори с ним, — умоляю я. — Он тебе скажет, он…

— Как это типично для тебя, правда? — презрительно усмехается она. — Всегда сваливать ответственность на других. Только на этот раз номер не пройдет. — Она только что не швыряет меня на стул в кухне. — Ну, а теперь скажи мне, Натали, когда это в твою голову пришла такая мысль: отбить у меня мужа? Не тогда ли, о-о-о, когда ты наблюдала, как я иду по церкви в белом платье и не могла заставить себя просто порадоваться за меня? Или, — тут ее интонация входит в какой-то безумный, бубняще-монотонный ритм, — когда, исходя из какого-то совершенно идиотского предположения, что ты вроде как моя подруга, я решила довериться тебе и поделилась самой мучительной, самой болезненной, самой личной из всех проблем? Мать твою, да я не знала, куда деваться от стыда, — стыд, Натали, это то, чего тебе никогда не понять, — он разрывал меня, и сейчас разрывает, я чувствую себя листом бумаги, разорванным на мельчайшие клочки, и вот что я тебе скажу, да, я скажу тебе все, что думаю, ну да, ты сейчас издаешь очень правильные звуки, вместо того чтобы честно во всем признаться. Вот тогда-то ты и подумала: ого, парень, похоже, взялся за ум, не пора ли с ним перепихнуться, так? Потому что ты никак не могла понять одного. Ты никак не могла взять в толк: как это может быть, чтобы такой красавчик, как Саймон, — и вдруг выбрал такую жирнятину, как я. Только не лги мне, Натали, я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — кроме тебя, больше никто не думает обо мне так, но я в такой форме, о которой ты можешь только мечтать, хотя я-то знаю, что ты обо мне думаешь, тебе отвратительно то, что, хотя у меня и приличные формы, крупное тело, и я не играю в маленькую женщину, — и все равно у меня есть мужчина. Ты не могла этого переварить, ты должна была доказать самой себе, — своей неполноценной, пустой душонке, — что сможешь заполучить моего мужа, этот мелкий всплеск твоего больного эго значил для тебя больше, чем шестнадцать лет нашей дружбы; больше, чем вся моя жизнь.

Несмотря на страстность речи, произносит ее Бабс практически шепотом. Это все равно как если б на тебя очень тихо поливали нечистоты из сточной канавы. Я пристально смотрю на нее, с ужасом ожидая следующего потока.

— Ну? — шипит она. — Разве я не права?

Мне отчаянно хочется возразить ей. Пропахиваю себя в поисках храбрости. Где-то там, внутри должны же завяляться хоть какие-то остатки.

И говорю:

— Да, это правда, что я почувствовала себя… э-э… брошенной, когда ты вышла замуж, почувствовала, что осталась одна. Да, это правда: мне гораздо спокойнее, когда я вижу, что ты… — сглатываю, — … крупнее меня.

Делаю паузу — на тот случай, если Бабс вдруг ощутит потребность врезать мне еще раз. Но она этого не делает. Она просто сидит и слушает. Я вздрагиваю. Враждебность Бабс — это в сорок тысяч раз хуже враждебности кого-то еще. Если процитировать принцессу Диану (далеко не частая моя привычка): «Она — моя скала». И мало приятного, если эта скала вдруг рушится тебе на голову всей своей мощью.

— Это правда, я тебе уже говорила, я действительно ревновала к тому, что ты была влюблена, завидовала, что ты встретила подходящего парня. Но все остальное — неправда! — выпаливаю я. — Саймон, он… он… чудесный человек, но… он… не мой тип, и даже если бы и был моим, то я бы никогда, ни за что на свете! Я слишком уважаю тебя, Бабс, все уважаю: и то, что ты делаешь, и то, какая ты, и, и я никогда не считала тебя жир… такой, какой, по твоим словам, я тебя считаю. Ты — амазонка, и это тебе очень идет. Да, я… я знаю, мне бы это не пошло, но…

Я чуть было не добавляю, что воспринимаю ее как Чудо-Женщину[67] во плоти, но только, естественно, с более хорошим вкусом в одежде. К счастью, Бабс перебивает меня еще до того, как я успеваю это сказать и заработать очередную оплеуху.

— Да ты скорее умрешь, чем станешь такой, как я! — рычит она.

— Бабс, — шепчу я тихонько. — Я никогда не смогла бы предать тебя. И мне ужасно обидно, что ты думаешь так. Мне очень жаль, что я сделала тебе больно. Что бы там ни говорили Саймон или Франни, клянусь тебе: все не так!

Я замолкаю, сознавая, что слова прозвучали как ябедничество. Но все-таки не могу удержаться и добавляю:

— Когда она тебе все это сказала?

— Она звонила мне на мобильник в Прагу, — отвечает Бабс резко.

Ну вот вам, пожалуйста! Получается, я слишком корректная, по рукам и ногам скованная правилами этикета, чтобы звонить подруге на мобильник в ее выходной день и признаваться в непреднамеренном поцелуе с ее мужем. Зато Франни — та без зазрения совести влезает, куда ее не просят, топча своими плоскими, тупоносыми ножищами нежные розовые лепестки, и при этом ее еще и превозносят как героиню!

Кусаю губы.

— А что Саймон?

— Саймон? Саймон как раз собирался с духом все мне рассказать, когда позвонила Франни, — говорит Бабс таким кислым голосом, что в нем можно запросто мариновать лук.

— Но, — лопочу я, — Франни видела только то, что ей хотелось видеть! Разве Саймон не рассказал тебе, что произошло на самом деле?

— Ну и наглая же ты! — сердито рычит Бабс. — По-моему, сейчас ты не в том положении, чтобы задавать вопросы, не так ли? Да-а, Сай пытался взять всю вину на себя. Еще бы он не пытался! Но только я не такая дура, Натали: в баре сам с собой взасос целоваться не будешь, а Франни видела то, что видела, и к тому же я слишком хорошо тебя знаю.

«Да нет, Барбара, похоже, ты меня далеко не так хорошо знаешь. Да, возможно, мне недостает уверенности, но я отнюдь не… пустышка. И не пропащая душонка. Есть проступки, которые я не совершу ни за что на свете, даже для того, чтобы удовлетворить свое ненасытное эго. А увести у своей лучшей подруги ее страшилище-мужика — как раз один из таких проступков».

Все это я думаю про себя, но сказать вслух у меня не хватает смелости.

Мой последний шанс.

— Но Энди? Почему ты не спросишь ег…

Бабс с силой лупит кулаком по столу.

— Почему тебе непременно хочется втянуть во все это Энди? — огрызается она. — Я не хочу вмешивать мою семью — я тебе об этом уже говорила! Что же до Энди, то я просто заехала поболтать с ним перед сном.

Я чувствую в ее словах отчетливое и незаслуженное неуважение к Энди, и, как это ни глупо, лицо мое меняется. Бабс немедленно ощетинивается.

— Что такое, Натали? Тебе мало моего мужа? Тебе еще и брата моего подавай? Мне наплевать, что там было между вами. Покончи с этим! Я хочу, чтобы он съехал от тебя. Мне насрать, что ты ему скажешь. А что до работы в кулинарии — можешь об этом и не мечтать! Ты позвонишь моей маме и скажешь, что передумала.

— Н-но…

Для меня сейчас было бы легче разделить ванну с пираньями, чем пререкаться с Бабс, и оправдания застревают в горле. Отваживаюсь взглянуть на нее из-под опущенных ресниц. На ней голубой спортивный костюм, надетый поверх черного свитера с высоким воротом: она сейчас напоминает полицейского, работающего под прикрытием. Не хватает только — слава тебе господи! — пистолета. Глубоко вздыхаю. Я не понимаю Бабс и не понимаю Энди. Ведь он же прекрасно знал, что Саймон собирается во всем сознаться в эти выходные. Надо имеет в высшей степени низкий IQ, чтобы не сообразить, зачем Бабс барабанит в дверь поздним воскресным вечером. Это же очевидно, как чирей на подбородке: либо она выбила из этого придурка Саймона всю правду об «этой шлюхе», либо Франни все ей выболтала. Почему же Энди не вступился за меня? Уж кто-кто, а он молчаливостью не отличается.

— Сделай, как я сказала, — приказыает Бабс. С этими словами она поднимается из-за стола и топает к двери.

Я суетливо семеню следом. В полном отчаянии кричу:

— Я только хотела отругать его за то, как он обращается с тобой! Он сам стал ко мне клеиться… — И чуть было не добавляю: «Но тот поцелуй, — он не был сексуальным; это были злость, обида и девять пинт».

Но Бабс останавливает меня второй сверхзвуковой пощечиной, треск которой эхом отдается в квартире, будто ружейный выстрел.

— Хватит, — сердито огрызается она, покуда я пытаюсь решить, падать мне в обморок от боли или нет. — Прощай, Натали. Желаю тебе получить все, чего ты заслуживаешь.

В полубессознательном состоянии я ковыляю обратно на кухню. Одна дверь открывается, зато другая тут же захлопывается прямо перед моим носом. Интересно, можно ли считать пожелание: «получить все, чего ты заслуживаешь» проклятием? Вряд ли это было сказано в повелительном наклонении. Что же мне теперь делать? Трижды обежать вокруг церкви или это лишь удвоит силу проклятия? На самом-то деле мне сейчас хочется броситься к банке с печеньем, — вот только проблема в том, что я расправилась с ее содержимым за 0,02 секунды во время вчерашнего ночного «разгула». Можно, конечно, сгонять на заправку. Бросаю взгляд на ключи от машины. «Нет. Нет. Нет. Ты не сделаешь этого, Натали. Просто почувствуй себя плохо, почувствуй свою негодность и не пытайся превратить ее во что-то другое, потому что будет еще хуже». Крепко вцепляюсь в сиденье стула, слезы катятся по лицу. Так долго терпеть, чтобы вон как разволноваться: и все из-за того, что опять пришла второй. Неужели оно всегда такое — это чувство победы?

Мысли уносятся в прошлое, сквозь шестнадцать лет нашей бесценной дружбы, и боль обжигает так сильно, словно Бабс уже нет в живых. Мне хочется выбить дверь в комнату Энди и разбудить его, как следует тряханув. Интересно, будет ли это так уж тяжело — отказаться от человека, который, вообще-то говоря, вовсе и не мой? Ой! А что до его сестры, то мне кажется, этого просто не может быть, но я ее потеряла, навсегда потеряла. Бабс — самый добрый, самый смелый, самый щедрый человек из всех, кого я знаю. Она всегда была рядом со мной. И никто не сможет ее заменить. Что же касается меня, то я — прямая противоположность Бабс. Я — эгоистка. Просто поразительно! Быть такой податливой — и одновременно такой ужасно, ужасно эгоистичной. Сидя на кухне, я безутешно ворошу пепел.

Она всегда боролась за меня, и я позволяла ей это. Бабс — борец, во всех смыслах этого слова. Я помню, как Мэтт впервые увидел ее. Он сказал тогда: «Я восхищаюсь тобой, Барб, но мне кажется, ты чокнутая. Когда я вижу пожар, то несусь вон из здания со всех ног. А ты, наоборот, рвешься в самое пекло!» Моя бывшая подруга — настоящий герой. Она и в самом деле герой. Причем спасение жизней — далеко не самый главный из ее подвигов. Два года, целых два года — ровно столько понадобилось ей, чтобы ее приняли в пожарные. И затем — приветственное слово командира: «Попробуй только с кем-нибудь переспать — вылетишь в два счета». Издевательства. Три года ребята из ее смены отказывались принять ее как «своего».

Целых три года — и ни одной жалобы с ее стороны. «Они даже не осознают это как издевательство, — терпеливо объясняла она своему отцу, который хотел поехать и разобраться с ними. — Они думают, что так и надо». С того самого дня, когда она в первый раз доложилась своему командиру: «Здравствуйте, я ваш новый рекрут», — а он рявкнул в ответ: «Хрен тебе! Никакой ты не мой, мать твою, новый рекрут!», — ни одного писка. Как говорится, она приняла все как настоящий мужчина. Правда, ей так и не дали никакого прозвища, поскольку никто с ней не разговаривал. Все сидели за общим столом и ужинали, совершенно игнорируя ее, а она глядела в стол и молчала. Они играли во дворе в лапту — она молча штудировала учебники. После чего ее вызывали в кабинет начальника, и тот орал на нее: «Ты даже не пытаешься стать членом команды!»

А потом был тот пылающий ад. Бабс и еще один парень по имени Дин бились с пламенем на третьем этаже. И вот Дин делает шаг, пол уходит у него из-под ног, и он проваливается по пояс. Бабс выдергивает его обратно. «Это было как раз то место, откуда начался пожар, но тогда мы этого, конечно, не знали», — рассказывала она потом, явно преуменьшая свои заслуги. Дин, кстати, тоже не больно-то расстарался в благодарностях. Да и подколки не прекратились. «Барбара тебе все постирает, — говорили парни очередному новичку. — Возьмет домой и все постирает». Этот дурачок, ничего не подозревая, шел к ней со своим грязным обмундированием, и она, естественно, посылала его куда подальше. Она сносила насмешки до тех пор, пока самые упертые из обидчиков не перевелись в другое место или не ушли в отставку, а остальные не признали в ней пожарного на все сто. И что, вы думаете, Бабс сделала сразу после этого? Пригласила меня к себе в депо.

Бабс дала мне примерить свою форму: в этих их ботинках и с дыхательным аппаратом за спиной я едва не рухнула. «Это наша новая, облегченная экипировка, — ухмылялась она. — Старая весила больше тридцати кило». Бабс дала мне подержать шланг под давлением — меня чуть не сбило с ног. Она дала мне посидеть в пожарной машине и поиграть с сиреной. «Нажми ногой вон ту кнопку, Нэт, вот так, а теперь поверни этот выключатель.» Она позволила мне съехать вниз по столбу. «Старайся не держаться руками, только одними ногами». И при этом у нее хватило такта не говорить мужчинам из своей смены, что я специально разоделась и размалевалась как на праздник.

Очень трудно примирить яростный зубовный скрежет последних десяти минут с мягким светом этих шестнадцати лет. Слезы продолжают капать, но я даже не пытаюсь их утирать. Когда тебя бросает мужчина, ты всегда можешь успокоить себя тем, что он не знал либо не понимал тебя по-настоящему: секс есть секс, и только. Но когда это делает твоя лучшая подруга, отрицать уже невозможно: тебя судили и приговорили именно за то, какая ты есть на самом деле. Боль острая как нож. Но с болью я еще могу как-нибудь справиться. Не боль — причина моих слез. Я плачу потому, что Бабс как никто другой заслуживала «хеппи-энда», а я помогла ей все испортить.

Ночью я сплю как ребенок. То есть просыпаюсь вся в слезах раз пятнадцать. В конце концов сдаюсь и встаю в 6:37. Одеваюсь в черное — под стать настроению — и начинаю намеренно громко брякать и звенеть чем попало на кухне, чтобы разбудить Энди. Неважно, что этот бездельник пока ничего не знает. Хочет он того или нет, но сегодня он съезжает. Избавлюсь от него с огромным удовольствием. Окажу услугу не только Бабс, но и самой себе. Мною больше не будут пользоваться. Меня не будут больше употреблять (пусть мне и было это очень приятно). Меня больше не отшвырнут, как использованную бумажную салфетку. Его проблема — посткоитальная трусость, переросшая в трусость общего характера. Ведь знал же, что на карту поставлена моя дружба с Бабс! И что же он делает? Отходит в сторону и спокойно смотрит, как она догорает!

— Ты можешь прекращать свой грохот: я уже встал, — говорит Энди откуда-то из-за спины.

Я поворачиваюсь от мойки так резко, что телу нужно не меньше секунды, чтобы догнать голову.

— Надо же, почти как в «Изгоняющем дьявола», — добавляет он.

В кои-то веки я совсем не настроена шутить. И набрасываюсь на него:

— Ты же прекрасно знал, что должно было случиться вчера. Почему не встал на мою защиту? Почему не заступился за меня?

— Эй, куколка. По-моему, как раз-таки встал, причем не один раз.

Я изо всех сил стараюсь сохранить самообладание перед лицом этой чудовищной наглости.

— Перестань придуриваться! — захлебываюсь я. — Ты прекрасно понял, что я имела в виду! Тебе наверняка будет интересно узнать, что Бабс вычеркнула меня из своей жизни, начиная со вчерашнего вечера! Ты знал, зачем она приехала. Почему ты ничего ей не сказал? Я должна была сразу догадаться, что Саймон только все испортит!

Останавливаюсь, перевести дух.

Энди стирает ухмылку с лица.

— Нэт, ты уже большая девочка, — говорит он ледяным тоном. — И вполне можешь сама постоять за себя.

Мой рот открывается и закрывается.

— Я не прошу… я не просила тебя… постоять за меня. Я… о господи!.. забудь.

Вытянув из-за стола стул, с шумом грохаюсь на него. Энди одет в какую-то старую, ободранную бейсбольную рубашку. И хотя это полная антитеза понятию «стиль», рубашка ему к лицу: причем я нисколько не имею в виду этим его оскорбить.

Он садится за стол.

— Нэт.

— Что, — отзываюсь я, пряча взгляд.

— Не будь ребенком. Расскажи, что она там наговорила.

Закурив, рассказываю ему все: с вызовом и стараясь не хныкать и не скулить.

— Ты ведь знала, какой это риск, — говорит он, — не рассказать ей все сразу же. Всегда получается раз в пять хуже, если за тебя это сделает кто-то другой. А если это Франни, то вообще — в десять.

Я согласно киваю.

— Возможно, мне действительно надо было с ней поговорить, — добавляет он. — Но она этого не хотела. Это было видно.

Я качаю головой, стараясь казаться снисходительной и милосердной.

— Нет, ты правильно сделал, что не стал вмешиваться. Правильно сделал, что остался в стороне. Я должна была все рассказать ей раньше, не откладывая на потом. Так что я сама во всем виновата. Знаешь, и все равно… — Я медлю. Мне просто нужен был козел отпущения. — Все равно, я не могу поверить, что это конец нашей дружбы. Все так ужасно запуталось. И…

— И?..

— Ничего. Не важно. Просто очередная глупость.

— И все же?

— Ну… Я просто вспомнила один случай. Мы с Бабс как-то были на одной вечеринке, и дверь в туалет там очень плохо закрывалась, и мы договорились караулить друг дружку. А потом мы не меньше часа спорили, как ведут себя красавицы типа Наоми Кемпбелл, если их застукали на толчке: меньше они стесняются, чем обычные девушки, или так же. И я просто подумала, — с огромным трудом сдерживаю рыдания, — что мало найдется людей, с кем можно было бы запросто говорить на такие темы…

Я понимаю, что мое достоинство тает на глазах.

— Я же говорила тебе, что это глупость, — рычу я. — Не надо было вытягивать.

— Прости.

Закашлявшись, давлю окурок в пепельнице и тут же раскуриваю очередную сигарету.

— А ты, я смотрю, не на шутку увлеклась, — замечает он. — В такую-то рань.

— Безникотиновые, — я мрачно указываю на пачку.

— Нэт, — говорит он очень медленно, вынимая сигарету из моих губ и затягиваясь: поступок, который вроде как абсолютно не должен выглядеть сексуально, но все как раз наоборот. — Фу! Господи, хорошо, что я бросил: мерзкий вкус. Я уверен: рано или поздно, но вы все равно помиритесь. Просто она сейчас в шоке. И это может продлиться какое-то время.

— Энди, она ненавидит меня.

Гашу сигарету: а то она слишком отвлекает, особенно с учетом того, где эта сигарета только что побывала.

— Она ненавидит тебя, потому что предпочитает ненавидеть тебя, а не Саймона. Представь, что ты Бабс: кого бы ты больше хотела считать плохим мальчиком? Свою лучшую подругу или своего мужа? Да, выбор не из легких, но, будь я на ее месте, я выбрал бы лучшую подругу.

— О! Да, конечно, ты прав! — кричу я, но тут же вспоминаю, что не хочу быть Энди ничем обязанной. — Хотя, по большому счету, все-таки неправ. Знаешь, почему? Ведь даже если она признается себе в ошибке, даже если Саймон втолкует ей, что случилось на самом деле, даже если я напишу ей письмо, или… — возможность заступничества Энди я безжалостно отбрасываю, — …даже если нос Франни вдруг вытянется в три раза, Бабс все равно продолжит злиться на меня за то, что я стала кондуитом, — я настаиваю на этом слове, — Саймоновой неверности.

Энди щурится.

— Может, это случится и не очень скоро, но она все равно захочет помириться. С ней всегда так: наорет на тебя, выпустит пар — и все. А если не все, то представь себе ситуацию: ты и…

— О нет! Она запретила мне даже появляться в кулинарии!

— Так, — принимается квакать Энди, — так.

И закашливается. У него такой вид, будто он только что сел на дикобраза. Я уже готова объявить о предстоящих переменах в его жилищных условиях, как вдруг он говорит:

— Натали, есть еще кое-что, о чем я собирался тебе сказать.

— Что?

— Вчера. Помнишь, когда я говорил, что не могу перестать думать о своей бывшей?

— Смутно, — отвечаю я.

Господи! Откуда вообще возникла эта идиотская мысль, будто мне тяжело будет расставаться с этим полоумным?

— Я неправильно выбрал момент. Поэтому и результат получился не тот. Я рассказал тебе потому, что не хочу водить тебя за нос. Но ты не дала мне возможности закончить. Я больше не люблю Сашу. Дело, скорее, в вопросах, оставшихся без ответа. Я не понимаю, почему она бросила меня. И я не понимаю, почему это все еще имеет значение. Мне просто хотелось, чтобы ты знала, что со мной происходит. Мне пришлось через многое пройти. Когда она ушла, меня словно выпотрошили, и только теперь я начал понимать, насколько сильно выпотрошили. Я не хочу, чтобы это стало препятствием к тому, что… может произойти между нами. Не знаю, что чувствуешь ты, но ты мне очень нравишься. У нас могло бы что-то получиться. Если ты, конечно, этого хочешь.

Он смотрит на мое ошеломленное лицо и добавляет:

— Или нет.

Десять секунд спустя мы с Энди неистово сплетаемся на моей кровати, в то время как прозрачные белые шторы мягко колышутся под дуновением нежного весеннего ветерка. На самом-то деле все совсем не так. Но — эй! — ведь запросто могло быть так. Моя рука была в его руке: он нежно поглаживал мне ладонь. Я ощущала грубость и шероховатость его пальцев, и от этого ощущения по всему телу пробегала дрожь. Он посмотрел мне в глаза — и я узнала этот напряженный взгляд, это сдерживаемое желание. Мне хотелось раствориться в нем. «О боже, да, возьми же ты меня, всю без остатка, я вся твоя!»

Но я этого не сказала. А лишь пробормотала:

— Можно я подумаю?

Он ответил коротким, застенчивым кивком. Несколько секунд я жадно смотрела на его губы, а затем, пискнув: «Отлично. Спасибо!», убежала в свою комнату.

Вскоре я услышала, как хлопнула входная дверь. Ну и как я могла выселить его после всего этого? В лицо я сказать о выселении не смогла, а записок строчить не собираюсь. Так что я просто потерянно брожу по квартире, поправляя идеально висящие картинки. Ты, идиотка несчастная, надо было сказать ему «да»! Ловлю себя на том, что плавно перемещаюсь к холодильнику, вставляю — один за другим — четырнадцать ломтиков хлеба в тостер «Дуалит», густо намазываю маслом каждый поджаренный тост и с жадностью поглощаю все это.

Через двадцать секунд я чувствую себя отвратно. Унитаз манит и зовет, но я не поддаюсь искушению. И что? и что? и что? Мне осточертело притворяться, будто я схожу с ума по овощам. Я только что набрала фунт. Целый фунт! И что? Кто, кроме меня, заметит-то? С физиологической точки зрения, от набранного фунта меньше вреда, чем от общения с унитазом. В любом случае я обещала маме. Чувствую себя обрюзгшей и разжиревшей свиньей, но принимаю решение: пусть будет так, как есть. «Минута на губах — всю жизнь в окороках». Все самые гнетущие слоганы, когда-либо придуманные диетической индустрией, всплывают в памяти специально, чтобы подразнить, но меня так просто не возьмешь. «Ничто не может быть приятнее на вкус, чем ощущение стройности!» Итак, подведем итог 16-го размера: моя автобиография и так достаточно порочна. И вовсе незачем добавлять еще и булимию к списку моих и без того весьма сомнительных достижений.

«У нас могло бы что-то получиться. Если ты, конечно, этого хочешь».

Твержу про себя предложение Энди снова и снова, пользуясь им как заклинанием против притяжения унитаза. Это что: кульминация нашего романа? И пусть я ощущаю себя безмозглой овцой, — остается лишь противно проблеять: «бееее», — заклинание все-таки сработало. Да, я не могу сопротивляться желанию шастать и поправлять картинки обратно, но все же, — каким бы смешным это ни казалось, — я чувствую гордость. Там, внутри, где раньше была лишь холодная каверна, теперь прорастает зернышко тепла.

Хотя одного его предложения недостаточно. Раньше — может быть, но не сейчас. На данный момент сойдет и то, что он все-таки спросил. У меня вполне богатая фантазия, а фантазии иногда бывают на удивление реальными: часто даже более реальными, чем сама реальность (еще в бытность девочкой-подростком, мы с Томом Крузом провели вместе много-много лет, и наша жизнь была долгой и счастливой). Хотя на данный момент реальность была бы совершенно некстати. Да, я хочу Энди, но я также хочу помириться с Бабс. И сделаю для этого все. Я сейчас вовсе не настроена заниматься сексом на могиле нашей дружбы.

Но и это еще не все. Да, я согласна, — причем каждой своей клеточкой, — с Энди. Мне кажется, мы понимаем друг друга. Мы прекрасно подходим друг другу. Как повидло к капустному салату, правда, но подходим. Даже если это означает долгие годы бесконечных криков: «Когда ты наконец прекратишь запихивать свои грязные носки между стенкой и диваном?!» Пусть! Я знаю: у нас действительно могло бы что-то получиться. Я даже начинаю дрожать, стоит лишь подумать о том, что могло бы у нас получиться. Потенциал просто готический по своему масштабу. Само собой, я не имею в виду всякие жутики с привидениями и за́мки с рыцарскими турнирами тоже, я просто хочу сказать, что меня почти трясет от страха перед будущим. И от страха перед прошлым тоже трясет. Саша. Вряд ли я смогу занять место Саши до тех пор, пока оно не станет вакантным.

Совершаю очередную глупость: намекаю Мэтту о перевороте в отношениях между квартиросъемщиком и домовладелицей, — и он тут же принимается планировать участие в нем своей фракции («Я чувствую — тут дело серьезное!»). Пытаюсь убедить его, что здесь не о чем особо говорить, так как я полностью отказываюсь от мужчин, объявляя, э-э… Великий Пост. Мэтт тут же взрывается как баллистическая ракета. В чем дело?! Что происходит? Я что — перестала доверять ему как другу? Он не стал бы танцевать партию Щелкунчика-Принца для первого встречного. Объясняю, что после такого волнительного уик-энда я решила положить конец разговорам о себе.

— Меня бросила Бабс, — добавляю я, тут же нарушая свои зароки. Мой голос срывается. — Причем на этот раз — все официально.

Мэтт навязывается на «полный отчет» сразу же после работы.

Я говорю, что, раз уж ему непременно хочется навязать мне свое общество, то можно поступить как все культурные, воспитанные люди:

— Может, Мел и Бел тоже придут, а я что-нибудь приготовлю? Мне бы хотелось поблагодарить всех за пятничное шоу.

— В таком случае, — объявляет Мэтт, — не надо ничего готовить.

Он купит красного вина и нарисуется где-то в районе семи. И узнает, смогут ли остальные, хотя мне вовсе незачем думать, что чем больше народу, тем безопаснее. Через несколько минут звонит Белинда, чтобы сказать: «Я буду!» А вскоре и Мел: у нее сегодня вечерний спектакль, но она постарается забежать потом. С Тони. Не могу сказать, что прихожу в дикий восторг от перепективы встретиться лицом к лицу со своим братом, но, с другой стороны, перспектива встретиться лицом к лицу с Энди у меня тоже особых восторгов не вызывает. Баррикада из друзей — вот, пожалуй, что мне сейчас больше всего нужно.

Когда в 18:54 раздается пронзительная трель дверного звонка, я удивлена. Мэтт никогда не приходит раньше назначенного времени («Мещанская привычка. Да я лучше три раза обегу вокруг квартала, если потребуется!»). Тяну дверь на себя — и сталкиваюсь лицом к лицу еще кое с кем, от кого тоже не прихожу в дикий восторг.

— Крис… пиан!

Крис, который, судя по задиристо-хулиганскому выражению лица, явно собирался сразу же перейти в атаку, моментально краснеет. «Отлично придумано, Бэтмен», — хвалю я себя. Стараюсь выглядеть спокойной. Интересно, этот тоже собирается меня бить? Слава богу, Бабс успела меня размять. Сразу видно, что Крис не в восторге от своей новой армейской стрижки. Лучше нанести удар первой.

— Тут на днях заходила твоя сестра. Генриетта. Какое чудесное имя, не правда ли? А главное, такое традиционное.

Не дожидаясь приглашения, Крис вторгается в мое личное пространство.

— Эта твоя дрянь растворила мне волосы! Я стал вылитый Шерлок Холмс! Пришлось сбривать все «под ноль»! Теперь выгляжу как какой-нибудь скинхед! Ты и твой братец — вы чуть не свели меня в могилу! Ни группы, ни волос! Я хочу, чтобы ты знала: я намерен подать на тебя в суд. Я…

— О боже, какие прелестные волосы! Нет, ничего не говори! Майкл Джон? Тони и Гай? Никки! Ну, конечно, Никки, как я сразу не догадался? Пожалуйста, не надо меня стесняться, я просто обязан их потрогать, я настаиваю, ты должен позволить мне… О-о-о! О да, да, какие мягкие иголочки: настоящий ежонок! Стриженый ягненочек! О, как божественно, я словно в раю, милый, словно в раю… Наталия, скажи же мне быстрее: кто этот вкусненький, сочненький персик? Мы его теперь никуда не отпустим!

— Отвали! — голосит Крис. — Убери от меня свои лапы, ты, придурок! Кто ты вообще такой?!

Я изо всех сил стараюсь выразить Мэтту признательность и не расхохотаться при этом. Мэтт, закончивший свое виртуозное выступление в роли королевы из очередной серии кинокомедии «Продолжайте!»,[68] картинно прижимает руки к груди и напускает на себя обиженный вид. Падди с интересом обнюхивает ботинки Криса и задирает заднюю лапу.

— Это мой друг, Мэтт, — говорю я. — Ему очень понравилось, как ты выглядишь.

Мэтт жеманно улыбается и протягивает Крису вялую руку.

— Я просто балдею! И так счастлив, что пришел сюда!

Крис, подозревающий, что имеет дело с double entendre,[69] весь как-то сжимается.

Я прикусываю язык, пытаясь сдержать смешок.

— Крис, может, ты все-таки зайдешь…

— Ни за что. С тобой свяжется мой адвокат.

Назовите все что угодно, чего только можно испугаться, — и я немедленно испугаюсь. Я терпеть не могу всякие неприятности. Живу в постоянном страхе, что случайно наступлю кому-нибудь на ногу, и какая-нибудь компания из разряда «Вы получили телесное повреждение не по своей вине?» (а таких сколько угодно — достаточно посмотреть их рекламу на ТВ) немедленно потянет меня в суд, где меня обязательно приговорят как минимум к десяти годам тюрьмы. Но Криса я сейчас почему-то совсем не боюсь. Он сам, похоже, в ужасе от Мэтта.

— Ах, ты, большой глупыш! — продолжает напевать наш Энгельберт.[70] — Ну что ты, зайди, выпьем по чашечке чая! Тебе сразу станет гораздо лучше!

— Возможно, Тони тоже подойдет, чуть позже, — добавляю я.

Крис смотрит на меня волком.

— Каплю обезжиренного. И без сахара.

Когда я приношу чай и красное вино в гостиную, Крис сидит, забившись в угол дивана: его бледные руки крепко зажаты между ног, как у стыдливой девственницы. Мэтт буквально нависает над ним.

— Вот я ему и говорю: «Мой дорогой, он же член семьи и прекрасно знает, как вилять задницей!»

Мэтт оглушительно хохочет над своей, вероятно пошленькой, шуточкой. Крис сухо кивает, а затем вдруг вскакивает с дивана, хватаясь за свой мобильник.

— Мне надо срочно позвонить. Черт, тут не ловит. Я выйду на улицу.

И сломя голову выскакивает из квартиры. Мы с Мэттом чуть не задыхаемся от смеха.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Черт, как же я тебя люблю!

Мэтт шикает в сторону входной двери.

— Терпеть не могу грубиянов и скандалистов. Мудак хренов! Жаль, что я его тогда еще не оценил! Ну, слава богу, сегодня я здесь, чтобы оценить Энди! Итак, vite![71] Давай, рассказывай. Он здесь? Ну, пожалуйста, скажи, что он здесь!

Я объясняю, что никакого Энди в моей жизни не будет. И объясняю — почему. Я держусь нормально, пока не дохожу до того места, где Бабс, хлопнув дверью, выскакивает из квартиры. Тут мой подбородок начинает дрожать. Не могу поверить, что она ушла из моей жизни навсегда. Отхлебываю приличный глоток вина, чтобы погасить боль. Метод вроде бы срабатывает. Мэтт глядит на меня — и вдруг хлопает себя по лбу.

— Если и есть на свете человек, про которого можно сказать: «он способен сварить кашу из топора», то это ты, Наталия.

— Ужасно ироническое замечание, — говорю я. Задумавшись еще на мгновение над смыслом его слов, я начинаю хихикать (к этому времени в каждом из нас уже по два бокала красного, а мне и после одного-то все вокруг начинает казаться ужасно забавным).

— Эй! Есть кто дома? У вас дверь нараспашку!

— Белли! — в голос кричим мы оба.

Я бросаюсь к двери. Падди вразвалочку топочет следом.

— Да, это я, — широко улыбается она, посылая нам воздушные поцелуи. — Там какой-то тип болтается под домом. По-моему, чем-то ужасно расстроенный.

— А большинство типов, которые болтаются под моим домом, выглядят чем-то ужасно расстроенными, — говорю я.

Мы осыпаем друг дружку пулеметными очередями смеха.

— Классная стрижка. Он кто?

— Один из моих бывших. Пришел требовать возмездия.

— Почему бы тебе самой не спросить его, а, Бел? Может, он уже хочет войти? — добавляет Мэтт. — Его зовут Криспиан. Он немного угрюмый, но это лишь оттого, что он страшно стесняется. Частная школа как никак. Только для мальчиков и все такое. Не привык к дамам.

Глаза Белинды расширяются.

— Обожаю шикарных мужчин, — восклицает она и спешит на улицу.

— Бедный Крис, — вздыхает Мэтт. — Веселье-то еще только начинается. Ого! Бел, похоже, прочесывала магазины?

К настоящему моменту наши центры самоконтроля уже как следует залиты алкоголем, что позволяет нам без зазрения совести начать рыться в сумке Бел.

– «Выскочка-Пират»! — восторженно кричит Мэтт, вынимая яркую цветную коробку. — Какая она все-таки умница! Купила нам игрушечку! Теперь будет во что поиграться!

Я морщу нос.

— Мэтт, тут написано: «для детей от 4 лет и старше». Я думаю, она, скорее всего, купила это для племянницы или племянника.

— Чушь! Дети не в состоянии оценить всю прелесть таких вещей. И вообще, главное не физический возраст, а умственное развитие.

Когда возвращаются Белинда с Крисом, мы с Мэттом вовсю поглощены пятым раундом «Выскочки-Пирата». (Эта игра требует хитрости и стратегического мышления. Игроки по очереди тыкают красными, голубыми, зелеными и желтыми сабельками в круглые, как бочонок, бока Выскочки-Пирата до тех пор, пока кто-то случайно его не заколет. При этом голова Пирата подскакивает вверх и отваливается. Счет 2:3, в мою пользу.)

— Это все он! — пищу я. — Он открыл коробку!

— Ой, ну ты ж меня знаешь: я просто сам не свой до красных коробочек, — вкрадчиво мурлычет Мэтт, исключительно для Криса.

Бел, вся раскрасневшаяся от волнения, лишь мельком взглядывает на коробку.

— Ну же, ну, Криспиан, — журчит она, — ты говорил, что в школе, да, в школе, ты курил травку, да? Чтобы ловить кайф с девчонками и все такое? И как, ну как им? Что они говорили? Ну же, расскажи! Это потрясающе!

У Криса такой вид, будто он вот-вот разревется. О степени его возбуждения говорит тот факт, что, когда появляется Энди, он, кажется, ужасно этому рад.

— Ага! Наш восхитительный Андреас! — громко кудахчет Мэтт, который (поправьте меня, если я ошибаюсь) виделся с Энди всего один раз, да и то в течение одной минуты.

Падди тут же принимается изучать ботинки Энди, радостно виляя хвостом.

Оценив новоприбывшего на предмет возможной принадлежности к джентльменам, Белинда приходит к благоприятному заключению.

Единственный, кто не захлебывается от восторга, — это я.

— Привет, — говорю я неловко.

— Привет, — отвечает Энди. Он переводит взгляд с меня на Криса, затем — снова на меня, и хмурится. Мэтт отслеживает эту молчаливую пантомиму и, размахивая желтой сабелькой от «Выскочки-Пирата» в сторону Криса, громко кричит:

— Криспиан вернулся, чтобы отомстить. Судя по всему, он считает, что длинные космы его ужасно украшали. Хотя лично мое мнение: эта его новая, настоящая мужская прическа — это что-то суперсексуальное! Но попробуй-ка, скажи ему об этом! В общем, все было ужасно драматично. Падди, ну-ка, слезь — никто не собирается с тобой за руку здороваться! Ой, как мило, смотрите, он привел с собой своего маленького дружка!

Робби, который в этот момент как раз прошаркал в квартиру, сжимая в руках свои байкерские причиндалы (лиловый шлем, шлем для пассажира, шарф, кожаные перчатки, кожаная куртка — не хватает лишь самого транспортного средства), трет глаза. Он широко улыбается мне, затем — Мэтту:

— Поговори мне еще.

Я поспешно представляю всех друг другу. Крис молча кивает Робби, но не подходит. Бел с улыбкой машет рукой, но не отодвигается от Криса ни на миллиметр. Мэтт вскакивает и целует Робби и Энди в знак приветствия. Энди, явно благодарный Мэтту за Крисовы мучения, крепко стискивает его в медвежьих объятиях. Когда Энди бросает взгляд в мою сторону, я позволяю себе эдакую мини-улыбочку. Ага. Значит, я не одна такая, кто боится в одиночку предстать перед вчерашним партнером по сексу.

— Садитесь, мальчики, садитесь, — Мэтт приглашающе похлопывает по дивану рядом с собой. — Наталия, по-моему, у нас выпивка на исходе. У тебя дома еще что-нибудь найдется?

Спотыкаясь, я иду на кухню (которая почему-то вся качается), роюсь по полкам и ящикам и возвращаюсь с большим подносом позвякивающих бутылок.

— Я не знаю. Возможно, что-то тут уже просроченное.

— Господи Иисусе! — восклицает Робби, бесформенной кучей роняя свое барахло на мой афганский ковер. — Откуда ты взяла все это… это… дерьмо?

Мэтт выстраивает алкогольную сокровищницу в одну линию.

– «Мартини Экстра Драй», джин «Бифитер», «Бейлиз», «Мецкаль Лахита», — господи, а это что такое?! — водка «Советский удар», «Смирнофф», портвейн «Тейлорс», «Палвин» — боже, какой ужас, — «Палвин № 11», — Энди, дорогуша, сохраняй достоинство, сейчас будет еще хуже: тайский ликер «Санг-Тхип Рояль», «Джек Дэниелс», «Куантро», вишневый ликер «Хирингс», бутылка «Красного пса», — смотри-ка, Падди, что она для тебя припасла! — и три бутылки «Ньютон энд Ридли». Мм. Прямо-таки для настоящих ценителей!

— Я бы попробовал тайский ликер, — говорит Робби, косясь на этикетку. — Выглядит… интересно. Нэт, а лед у тебя есть?

Иду на кухню, приношу лед, стаканы, диетическую «колу» и тоник. Мэтт начинает играть роль «поилицы». Крис сердито принимает сибирскую водку с тоником, Энди предпочитает смерть от текиллы «Мецкаль Лахита» (Мэтт расстарался: насадил червячка на шпильку и стряхнул Энди в стакан), Бел получает полпинты «Бейлиз», Робби не изменяет своему «Санг-Тхипу», а я беру большой стакан вишневого ликера.

— Ну, а я буду «Палвин»! — храбро заявляет Мэтт. Закрыв лоб рукой, он кричит: «Барух атах адонай!», опрокидывает в себя одним глотком и заходится в припадке удушья.

— По звуку похоже на кошку, харкающую шерстью, — говорит Энди. И делает приличный глоток текилы.

Мэтт с удовлетворением наблюдает за его агонией.

— По крайней мере, — отвечает он, — хоть с виду не похож.

— Вы все спятили, — заявляет Бел. — Лично я сегодня пью только «Айриш Крим».

— Ну уж нет, дорогуша, — и не надо со мной спорить, — в конце концов, я твой босс, — будем пить по очереди, чтобы попробовать все. Сегодня мы расширим наши узкие, ханжеские горизонты. Правда, Криспиан?

Все поворачивают головы к Крису: тот сидит, схватившись обеими руками за горло, а лицо его на глазах наливается ярким багрянцем. Будучи не в состоянии произнести слово, Крис кивает головой и щелкает двумя пальцами в сторону Мэтта, что явно свидетельствует о его согласии. Учитывая, что Крис все это время старался держаться от Мэтта на безопасном расстоянии, я заинтригована таким потеплением в их отношениях. И, похоже, не я одна. Удивленно подняв брови, Мэтт вертит в руках бутылку «Советского удара», пытаясь прочесть этикетку.

— Тридцать семь с половиной оборотов, — тихо говорит он. — Русские точно вдарили, что надо. Что бы мы делали без алкоголя — этой смазки для любой компании?

— Уверен, ты нашел бы другую смазку, — говорит Энди.

Мэтт обиженно надувает губы.

— Выпей-ка лучше стаканчик «Санг-Тхипа», милый. Заодно рот свой промоешь.

Не в состоянии больше сдерживаться, я начинаю безудержно хохотать. И вдруг чувствую, как мне становится тепло и легко: я словно плыву куда-то, и жуткие события прошедших выходных постепенно теряются в тумане. Я не сопротивляюсь, когда Мэтт наливает мне сладкого, успокаивающего «Палвина».

— На твоем месте я бы не стал курить и пить одновременно, — советует Робби. — Штука, похоже, огнеопасная. А я, наверное, попробую «Мецкаль». Хотя боюсь, что после того, как отведаешь твоей янтарной амброзии под названием «Санг-Тхип», все остальное покажется сплошным антиклимаксом.

— А я хочу поиграть в «Выскочку-Пирата», — восклицает Энди. — Давай-ка, Натали, поднимайся! И чур — я буду голубой саблей. Мэтт, ты меня научишь?

— Осторожней, Мэтт, — советует Робби. — Энди сейчас на взводе! Береги свою задницу!

Мэтт скрещивает ноги.

— Думаю, я не буду беречь свою задницу. Пусть это окажется приятным сюрпризом! — Он стискивает мое бедро. — Натали… а нам с тобой, похоже, придется бросать монетку!

И хоть я уже и напилась, как говорится, в хлам, я все-таки еще в состоянии узнать в этом комментарии большой, хрюкающий, машущий поросячьим хвостиком faux pas, и угрожающе сверкаю глазами на Мэтта. Тот широко улыбается мне, отвечая нараспев:

— Никто все равно ничего не слышал! Да и вообще, посмотри на них, им уже все по барабану!

А затем, повернувшись к Энди:

— Итак, дорогуша. Берешь свою сабельку в правую руку…

С колотящимся сердцем, я бросаю взгляд на Робби. Закрывая рукой выпирающие губы и тряся головой в безудержном веселье, он протягивает свой стакан Бел. Крис расселся на полу: вливает вишневый ликер «Хирингс» себе в глотку. Его пристальный взгляд зафиксирован где-то на среднем плане, и, похоже, он совершенно не замечает красную струйку, сочащуюся по его подбородку. Бел осциллирует между передачей Его Светлости салфетки и дегустацией «Санг-Тхипа». Мэтт прав: им уже все по барабану. Украдкой бросаю взгляд на Энди. Тот улыбается.

— Я буду зеленой сабелькой, — говорит он.

Когда, два часа спустя, раздается звонок в дверь, Крис без рубашки храпит прямо на полу, тихонько поскуливая во сне. То же самое можно сказать и о Падди. Белинда на кухне: распевая во все горло «Бриллианты навсегда», она пытается отскрести вишнево-ликеровые пятна от Крисовой дубленки «Миу-Миу» с помощью «Фэри» и губки «Брилло». Робби, Энди, Мэтт и я заканчиваем, наверное, уже сороковую партию «Выскочки-Пирата». Меня слегка подташнивает, и поэтому я передала Робби все свои полномочия. Какое-то время назад Мэтт решил, что проигравший должен снимать с себя по одному предмету одежды. Этим объясняется тот факт, почему Робби сидит в одних трусах. На Энди остались зеленые «боксеры», футболка и один носок. Мэтт щеголяет в искусственной меховой ушанке и черных джинсах. Я же очень своевременно приняла превентивные меры, еще час назад сбегав к шкафу и натянув на себя семь кардиганов. Сейчас я уже не очень хорошо помню, когда это Робби вдруг решил пересмотреть правила и начать играть на деньги. И еще решил, что именно он будет Банкометом. («Ага, Фуеплетом, на букву „Х“», — поправил Энди.) Полагаю, теперь понятно, почему я на двадцать фунтов беднее, чем полчаса назад.

— Кто-то пришел! Слава тебе, Господи! — вопит Энди, с трудом поднимаясь на ноги. — Не знаю, кого там черт принес, но моя задница благодарна им от всего сердца!

Мэтт смотрит на меня и молча смеется. «Ну, пожалуйста», — говорят мне его губы.

«Бесполезно, — отвечают ему мои. — Что тут поделаешь?»

— Я согласен с Энди, — говорит Робби, прыгая по ковру и пытаясь запихнуть обе ноги в одну штанину. — По-моему, у нас тут уже столько всего… А я, пахож-же, еще и наварил-ся на шейсят фунтиков.

— Роберт, — отзывается Мэтт, наблюдая за тем, как Робби падает лицом вниз. — Попробуй вставлять ноги по очереди. Может, тебе помочь?

— Нет уж, спсибо. Стой, где стоишь.

— Ну, почему, — говорит Мэтт, — почему все нормальные в половом отношении мужчины, — даже самые последние жлобы, — всегда уверены, что ты только о них и мечтаешь?

Я трясу головой.

— Тебе лучше знать!

— Я — замужняя женщина, — добавляет Мэтт. — И вот еще что, Роберт. Ты, конечно, прелесть, слов нет, но все же далеко не самый хорошенький мальчик в нашей песочнице.

Робби выглядит обиженным.

— То есть?! — Он тыкает пальцем в его мягкий, белый живот. — Ты хочешь скзать, што если б я был, если б я был гомиком, — а я не гомик, понятно? да? я — Парень, Мужик, Чувак! ты понял? — ты бы не захотел со мной трахнуться?

— Роберт, — отвечает Мэтт с серьезным видом. — Ты просто душка, но… — тут его голос понижается до шепота, — …ты не мой тип.

Когда в комнату входит Энди в сопровождении Тони и Мел, мы всем скопом валяемся на диване, хихикая, словно маленькие дети.

— О НЕТ! — кричит Мел, сердито топая маленькой ножкой. — Они тут вовсю без нас развлекаются!

— Мел, ангел мой, — говорит Мэтт. — Тебе просто нужно нас догнать — вот и все. Хлебни-ка для начала «Санг-Тхипа»!

Мел резво пересекает комнату, но, заметив Робби, застывает на месте. Тот второпях застегивает молнию. Я в очередной раз исполняю ритуал официального представления: правда, на сей раз несколько менее твердым языком.

— Так значит, — объявляет Мэтт, вставая, — это и есть тот самый Тони, о котором я столько слышал. Так-так.

Тони смотрит на Мэтта с подозрением.

— Что «так-так»?

— Так-так, Энтони… Что тут скажешь? Ты — точно такой, как я тебя и представлял. Большой Папа-Мишка!

Прежде, чем Тони успевает прожевать эту фразу, Мел вдруг вскрикивает:

— А он что здесь делает?

И тыкает обвиняющим пальчиком в сторону похрапывающего Криса.

— Да, — вторит ей Тони, хмуря брови. — Что он здесь делает? И почему это вы, ребята, все полуголые?

Мел, привыкшая к наготе, игнорирует его замечание.

— Мне очень нравится твоя квартира, Натали, — говорит она. — Можно я похожу, посмотрю?

— Конечно, — отвечаю я, а Мэтт громко кричит:

— Чего это он такой ворчливый, а, Натали? Может, Мишка кашки хочет? Как думаешь?

— Мэтт, — шепчу я, — тсс! Мел, Тони, что-нибудь выпьете?

Мел заправляет волосы за уши и мысленно суммирует присутствующих мужчин. Ее порхающий, словно бабочка, взгляд останавливается на Энди.

— Как, ты сказал, тебя зовут?

— Энди.

— Точно. Энди! Что бы мне выпить, Энди? Ты ведь живешь здесь, да? Покажешь мне квартиру?

Тони внимательно смотрит на Энди. Энди не замечает его взгляда.

— Я не знаю, что тебе выпить, — отвечает он. — И это квартира Нэт. Уверен, она сама тебе все покажет.

Он улыбается Мел, но улыбаются лишь губы. Складка недоумения омрачает чело Мел. Она привыкла к тому, что мужчины хватаются за эстафетную палочку ее флирта обеими руками.

Мне становится ее жалко.

— Лично я думаю, тебе стоит попробовать «Советский удар», Мел, — советую я.

Тони, чье настроение к этому моменту из угольно-черного перерастает в черное как смоль, пихает Криса ногой. Судорожно дернувшись, Крис просыпается, морщит лоб и начинает стонать. Заметив Тони, он кое-как принимает сидячее положение.

— Ты! Нам с тобой надо кое в чем разобраться, — говорит он хриплым голосом.

— Да? Ну, давай, разберемся.

— Это ты подбил «Монстров» снюхаться с Пирсом, они нарушили контракт…

— Э-э, какой контракт? Разве у них был контракт? По-моему, нет. Еще что? Ничего? Вот и отлично. А теперь — заткнись.

Крис поднимается, с трудом удерживаясь на ногах.

— Но… но… А где моя рубашка? — бормочет он. — И дубленка?

— Вот твоя рубашка, — говорю я кротко, указывая на смятую, испачканную кучу на полу. — Боюсь, Бел еще не успела ее постира…

— Но зато закончила с дубленкой! — гордо похваляется Бел, потрясая чем-то, напоминающим замшу. — Правда, она немножко… немножко…

— Моя дубленка! Ты же испортила ее, мать твою! Ты, маньячка! Ты… Это же модельная вещь… да ты хоть знаешь, сколько я за нее отвалил?! Шесть с половиной сотен! Что ты… господи, голова просто раскалывается… все, я ухожу отсюда… зачем я вообще приходил… а вы, вы все тут… вешалки стоячие!

— Думаешь, тебя кто-то слушает? — говорит Энди.

— А что значит: «вешалки стоячие»? — интересуюсь я.

— Думаю, это значит: «придурки», — отвечает Энди. — Крис, должно быть, понабрался у каких-нибудь кокни!

— Да ты, я смотрю, у нас просто деспот, Тони, — воркующим голоском говорит Мэтт, пока Крис спасается бегством.

— Ты ведь не собираешься к нему клеиться, правда, Мэтт? — спрашивает Робби.

— Я столько времени угробила на эту его дубленку! — кричит Бел. — А он?! Ай, да пошел он! Все, я умираю с голоду. Иду в закусочную.

— Сомневаюсь, девушка, что вы найдете где-нибудь поблизости рыбу с картошкой!

Бел игнорирует Робби с его сомнениями и, нетвердо держась на ногах, делает вираж в сторону двери. Но тут в поле ее зрения попадает мой брат, и она останавливается.

— Ты ведь брат Нэт, так?

— Тебе-то что?

— Знаешь, — говорит Мэтт, — а ты и вправду гундос.

Я прицеливаюсь, пытаясь легонько пнуть Мэтта, но промахиваюсь.

— Перестань, Нэт, — говорит Энди. — В этой комнате только ты одна до смерти боишься Тони. Ой-ой-ой, наш Большой Папа-Мишка, с каких это пор ты у нас стал таким крутым?

Мел хихикает.

— Он не крутой, он самый милый! И, вообще, никто почему-то не спрашивает, как прошел спектакль.

— Никто не спрашивает, потому что все и так знают: ты была просто великолепна, дорогуша.

— Нет, я была ужасна! Спина болела, а ноги меня просто убивали. Это был не балет, а настоящая агония. Я была похожа на огромного, тяжелого слонопотама.

— Ерунда. Ты была легкой, блестящей, безукоризненной, — успокаивает ее Тони. — Правда, мне очень не понравилось, как на тебя пялился этот похотливый Оскар.

— Ну, — замечает Мэтт. — Все-таки это «Ромео и Джульетта».

— Я не с тобой разговариваю!

— Ой, смотрите, как все испугались, — ухмыляется Мэтт.

Пять голов дружно поворачиваются в сторону Тони. Он выглядит ошарашенным.

— Что?.. Не понял… Это что, подначка? Ты со мной подраться хочешь?

Пять голов дружно поворачиваются в сторону Мэтта.

— Ну, если ты настаиваешь.

Тони грубо хохочет.

— Хотел бы я на это посмотреть! И что же ты сделаешь? Ударишь меня своим ридикюлем?

Мэтт несколько раз быстро хлопает ресницами, демонстрируя, как ему все уже наскучило.

Тони наливается краской.

— Что? Что?! Ну же, давай! Пошли выйдем!

Уже через несколько минут Тони обнаруживает, что гомосексуалисты, — особенно если они родом из самой неспокойной части Эксмута, — прекрасно умеют постоять за себя. По крайней мере, один из них — умеет точно. Мэтт сбивает моего брата с ног первым же ударом. И несмотря на то, что затем портит весь эффект, пролив пару слезинок по поводу своих ушибленных костяшек, Энди и Робби провозглашают его героем сегодняшнего вечера. В глубине души не могу с ними не согласиться.

Телефон начинает трезвонить в 10:39, вытряхивая меня из сна, тревожного, дерганного, похмельного, сна, после которого чувствуешь себя еще более усталой.

— Пора вставать, лентяйка.

— Алекс, — скрежещу я. — Ты в порядке? (Раскалывающаяся голова и бурлящий желудок соглашаются со мной: «Ты в порядке?» — для них сейчас более выполнимо, чем «Доброе утро! Как поживаешь?»)

— Все отлично, спасибо, Натали. Ты-то сама как?

Говорю неправду.

— Вот и хорошо. Ну, какие еще номера откалывала в выходные? Что-нибудь интересненькое?

Полагаю, мои подвиги все же пока несколько тяжеловаты для нашей едва-едва зарождающейся дружбы, а потому снова говорю неправду.

— Звучит потрясающе! Слушай, у меня тут для тебя кое-какие новости. — Голос у нее громкий, как у командира на параде. — Вчера я разговаривала с Робином, моим преподавателем по пилатесу. Сегодня я как раз собираюсь к нему в студию, так вот, я сказала ему, что у меня есть подруга, которая хочет пройти обучение. И он ответил, что с удовольствием расскажет тебе об учебном курсе. В общем, если ты настроена серьезно, то Робин — это именно то, что тебе нужно. Можем встретиться у него в студии, в четыре. Если же ты занята, то договоришься по телефону на какое-нибудь другое время.

Я хриплю:

— Нет-нет, я свободна, увидимся в четыре.

Пошатываясь, тащусь на кухню и заношу детали встречи в мой громадный (размером где-то с «Кадастровую книгу»[72]) деловой ежедневник. Энди дома нет — что вовсе не удивительно. Мы прекрасно справляемся с задачей, стоящей перед большинством семейных пар: на публике мы замечательные друзья, а в остальное время старательно избегаем друг друга. Закусив губу, перемещаюсь в гостиную — и бледнею от ужаса. По виду и запаху она сейчас напоминает ночлежку. В нос шибает смесь псины и алкоголя. Повсюду валяются пустые бутылки, а на светлом, отполированном паркете — засохшая лужа вишневого ликера. Разноцветные пластмассовые осколки «Выскочки-Пирата» — кажется, это Энди случайно на него наступил, — втоптаны в ковер. А бежевая замша на моем любимом диванчике выглядит липкой.

Мчусь на кухню в поисках таблеток от головной боли, но в буфете — шаром покати. «Свежий воздух пойдет тебе на пользу», — говорю я саркастически, цитируя маму. Увы. Поскуливая, бреду в аптеку. К тому моменту, когда я возвращаюсь домой, у меня начинается трясучка. Искоса смотрю на телефон, — в надежде на сообщения, — но сообщений нет. Набираю 1471. «Вам звонили сегодня, в 11:01, — злобно объявляет телефонный робот. — Звонивший не предоставил информацию о своем номере».

Кто бы это мог быть? Бабс? Не может быть. Тони? О боже, только не это. Надо срочно нанимать вооруженного охранника. 11:01. Ну, конечно же. Ровно через минуту после начала маминого первого перерыва на кофе. Однако она всегда оставляет сообщение: точнее, пять, чтобы уж наверняка. Не хочу ей звонить. Вспоминаю, как наорала на нее в воскресенье, и мне становится не по себе. Причем все больше и больше. Я бы с огромным удовольствием замела этот эпизод под ковер, а затем намертво приклеила его к полу. Пытаюсь сконцентрироваться. Вот почему я дала себе слово никогда не напиваться в ночь с воскресенья на понедельник. Иначе вся неделя пойдет псу под хвост. «Думай, Натали!» Честно-то говоря, мама не показалась мне такой уж сильно травмированной, когда я уезжала. Она проводила меня до двери со словами: «Подумай хорошенько, что бы ты хотела получить на день рождения». Моя мама имеет такое же отношение к святости, как Техас — к нефти. С тех пор как я себя помню, на каждый мой день рождения она силком тащила нас с Тони в «Одетту», — модный ресторанчик в Примроуз-Хилл, — устраивая нам пышный ужин. По-моему, в качестве альтернативы, — «если это больше по душе тебе и твоему неврозу», — она предложила поход в театр. Мама — замечательный человек в смысле чуткости и понимания, но только каким-то своим, весьма раздражающим образом.

Хотя общий уровень моих знаний всегда был ужасающе низок (лично я объясняю это тем, что мне не разрешали иметь в комнате телевизор), я никогда не считала себя тупицей. Да, я могла сказать о себе: «Какая же я дура! Забыла выключить фары у машины!» — но на самом деле все женщины говорят, что они дуры, вовсе этого не подразумевая. Но сейчас именно это я и подразумеваю. Ну что за идиотка! Кретинка законченная! У меня мозгов не больше, чем у жареной курицы. По своей глупости я нахожусь на уровне игрока «Кто хочет стать миллионером», с треском вылетевшего на первых же 100 фунтах.

Из-за своей глупости я впадаю в депрессию, что опровергает еще одно мое давнее убеждение: депрессиям подвержены лишь интеллектуалы, поскольку все остальные слишком глупы, чтобы понять, насколько они глупы, и переживать из-за этого. Есть ли хоть что-нибудь, что может послужить мне оправданием? Да, в мою пользу говорит то, что мы не были знакомы с Алекс в тот период, когда она встречалась с Энди. Здесь налицо сочетание сразу нескольких факторов. Во-первых, я старалась не иметь с ним никаких дел, особенно после поцелуя. А во-вторых, в первый год своих отношений с Алекс Энди работал в Олдершоте, после чего сразу перебрался в Сити. А вот теперь факт не в мою пользу: даже если Хелен Келлер[73] крепко-накрепко завязать глаза, она и то увидела бы, что тут к чему.

Собравшись с силами, я благодарю Алекс за то, что познакомила меня с Робином, и обещаю не теряться. Затем еду домой, бормоча вслух: «И что теперь? Черт, откуда мне знать, что теперь?! Идиотка безмозглая!» Просто каким-то чудом, не замечая ни дорожных знаков, ни других водителей, я добираюсь до Примроуз-Хилл живая. Брожу туда-сюда перед собственным домом до тех пор, пока из соседнего окна не высовывается какая-то женщина и не спрашивает: «Я могу вам чем-нибудь помочь?».

— Нет, — отрезаю я, пристально глядя на нее до тех пор, пока та не засовывает свое туловище обратно в квартиру.

Возвращаюсь в машину: на случай, если эта тетка вдруг выскочит из дома с чугунной сковородкой наперевес. Похоже, я становлюсь такой же грубой, как Тони. Что я, черт возьми, скажу Энди? И надо ли вообще что-то говорить? Ему абсолютно незачем знать, что мы знакомы с Сашей. Но ведь он все равно узнает. Алекс уже звонила мне домой, что, если в следующий раз трубку возьмет он? Можно, конечно, сказать, что мне отключили телефон и чтобы впредь она звонила мне на мобильник. Я просто… не хочу, чтобы они встретились. Я боюсь. Несмотря на то что Алекс, Саша, или как она там себя называет, никогда не упоминала об Энди. Если бы она все еще любила его, то наверняка сказала бы. Если женщине нравится мужчина, она беспрестанно — к месту и не к месту — вставляет его имя в разговор. Но Алекс ни разу этого не сделала.

А сам Энди… Он ведь до сих пор от нее без ума — это и ежу понятно. Нет, не хочу, чтобы они встретились. Тогда ее образ, возможно, со временем поблекнет, а потом и вовсе сотрется из его памяти. Но как, почему, когда, — черт, черт, черт, — как так получилось, что Порочная Бывшая вдруг стала моей подругой? О боже! Энди ведь думает, что она до сих пор замужем! А теперь — по какому-то уродливому капризу судьбы — Порочная Бывшая вдруг оказывается крестной феей: доброй, милой, ласковой, раскаявшейся во всех своих грехах (по крайней мере, в том, что бросает своих мужей в последнюю минуту)? Это же так несправедливо! Порочные Бывшие по определению должны оставаться порочными на все сто. Тогда ты точно знаешь, как себя с ними вести. Можешь с чистой совестью их ненавидеть, можешь желать им зла, можешь надеяться, что молоко их жизни рано или поздно скиснет и свернется, — и все потому, что ты прекрасно знаешь: они — воплощение Порока и должны получить по заслугам.

Господи, я знаю: она снова западет на него. Снова увидеть Энди — это для нее все равно что влезть в любимые, обшарпанные кроссовки после энергичной, мучительной пляски в новых кричаще-красных лакированных туфлях на шпильках. Мне кажется, что я сейчас смотрю «Челюсти». Тот кусок, где люди в маленькой лодочке, ночью, посреди моря: подвыпившие, они распевают песни, им уютно и весело. И фантаст в моем лице надеется, что в этой версии фильма акула вдруг решит, что еще не вполне продвинулась в своем эволюционном развитии, чтобы иметь зуб против кучки людей, — и уплывет прочь, никого так и не сожрав. А я сижу, и смотрю, и знаю, что самое худшее случится наверняка, но в душе тлеет слабая надежда, что на этот раз крутят специальную версию — для чувствительных натур, что не могут открыто смотреть в лицо реальности.

Нет, никакого чуда не произойдет. Алекс получит Энди — и это так же верно, как и то, что акула получит свою человечину на ужин. Одно лишь упрямство все это время держало их порознь. Но мне ведь тоже хочется Энди. Я хочу его потому, что он хочет Алекс. Я хочу его потому, что знаю: Алекс тоже захочет его. Я хочу его потому, что Бабс не хочет, чтобы он у меня был. Я хочу его потому, что не могу его заполучить. Но больше всего я хочу его потому, что влюбилась. Не потому, что он зарезервирован для другой женщины, а потому, что люблю его. Из всех мужчин, которых я могла бы иметь, и из тех, которых не могла бы, — из всех я люблю одного его. Я бы любила его даже на необитаемом острове, я любила бы его даже в тяжелом клиническом состоянии, я любила бы его даже, если б на всем белом свете он никому не был бы нужен, кроме меня. Я бы любила его, — а вот это уже серьезная проверка, — даже если бы моя мама одобрила его кандидатуру. А уж она-то бы точно одобрила. Я действительно люблю его.

Представляю себе наше замечательное будущее, в котором мы с Энди просыпаемся вместе, живем — вместе, любим — вместе, готовим (к тому времени я уже стану здоровой) — тоже вместе, занимаемся сексом по два раза в день (среднестатистический показатель по стране — два раза в неделю, но мы обязательно его превысим), и у меня своя студия пилатеса (потому что я очень способная, и у меня всегда все получается, за что бы я ни взялась), и это мерзкое внутреннее напряжение — оно ушло навсегда, и… Моя мечта со скрипом тормозит, поскольку в окошко настойчиво стучится суровая действительность: «Я, конечно, извиняюсь, но как же Алекс? Ведь она твоя подруга. Ее приятель Робин учит тебя пилатесу, так что ваши жизни, так или иначе, должны в какой-то момент пересечься. Алекс и Энди наверняка встретятся. И что же произойдет потом?».

В общем, я принимаю решение: лучше узнать самое худшее немедленно, чем жить в тумане неопределенности и надежды долгие месяцы.

Следующие десять минут я сижу в машине, пытаясь определить, дома ли Энди, прежде чем до меня доходит, что можно просто посмотреть, здесь ли его «воксхолл-астра». Сканирую взглядом дорогу, и — о, да, вот он, как живой, стоит и ржавеет себе потихоньку, портя идиллический пейзаж нашего района. Будь я наглой и бесстыжей, то демонстративно прошествовала бы в дом, — в конце-то концов, это мой дом, — и с порога объявила, что нам надо «кое о чем договориться» и потребовать контракта (штраф в миллиард фунтов за любое нарушение), подтверждающего, что наши эксклюзивные взаимоотношения с этого момента становятся вечными? Я закусываю губу. После весьма продолжительного «закусывания» меня вдруг озаряет. Позвоню-ка я сперва Робби.

Роюсь в записной книжке.

— Chérie! — восклицает Робби: французское слово он произносит на английский манер. — Здорово повеселились, правда?! Надо же, а ты все равно со мной разговариваешь. Наверное, понравились мои трусы? То есть надежда у меня еще есть, да?

— Это зависит от того, Робби, что ты имеешь в виду под словом «надежда», — говорю я хмуро. — Если ты имеешь в виду надежду когда-нибудь попасть на Северный полюс или лично меня, то — нет.

— Знаешь, за что я люблю тебя, Натали? Ты чудачка. Что-нибудь случилось?

Я уже, было, собираюсь рассказать ему, как все хреново, но вдруг что-то меня останавливает.

— Ничего, — тоненьким голосом блею я. — Знаешь, я… Вчера вечером все действительно было очень здорово, но получилось как-то скомканно, правда? Вот и я и подумала: а не устроить ли сегодня что-то вроде ужина? Ну, не такого, знаешь, званого ужина; просто поужинать в тесном кругу, без всяких там официозов. Поэтому я никого и не предупреждала заранее, э-э, в общем, сегодня вечером, время — в зависимости от того, как смогут мои гости. Ты, кстати, один из них.

Что? Зачем я это сказала? Ужин?! Я же ненавижу есть, когда на меня смотрят.

Как бы я сейчас хотела, чтобы у Робби было назначено свидание с его широкоэкранным теликом, которое никак не возможно пропустить.

— Я не буду спрашивать, откуда такая срочность. Просто отвечу: «да» и поставлю видик на запись.

— Отлично, просто отлично, — говорю я, сникая. — В общем, сейчас шесть, давай я приглашу остальных и, если я не перезвоню в течение двадцати минут, то… э-э… увидимся в восемь.

— Замётано.

Я отключаюсь — и вдруг чувствую какую-то тень. Поднимаю глаза: огромное лицо прижато прямо к оконному стеклу. Я чуть было не захожусь криком, но тут до меня доходит, что это — Энди. С максимумом достоинства, которое мне удается из себя выжать (это с перекошенной-то физиономией), я нажимаю кнопку и опускаю стекло.

— Ты сидишь в этой машине вот уже полчаса, изо всех сил стараясь казаться незаметной, — говорит он. — То ли я вмешиваюсь в скрытое наблюдение со стороны полиции, то ли ты меня просто избегаешь.

— Вмешиваешься.

Энди пристально смотрит на меня.

— То есть ты подумала над моим вопросом, и твой ответ: «нет»?

— Энди, — выпаливаю я, — ты свободен сегодня вечером?

— Смотря для чего. Если речь идет о «Санг-Тхипе» или твоем братце, то, скорее всего, нет. А что?

— Я скажу тебе через минуту, — шепчу я. — Послушай. Ты пока иди домой, а я скоро, мне еще надо сделать один звонок.

Его зеленые глаза прищуриваются, и мое сердце раскалывается прямо посередке.

— П-подожди, — заикаюсь я. — Я думала над тем, что ты сказал. И, — крепко стискиваю руки в кулаки, — мой ответ не «нет». Но, — добавляю я поспешно, видя, как его лицо расплывается в улыбке, — мне нужно еще немного времени. Нет, я не играю с тобой, просто я буду точно знать ответ к концу сегодняшнего вечера. Ты потом сам поймешь.

— Надеюсь, — говорит Энди и топает в дом.

Я смотрю, как за ним захлопывается дверь, глубоко вздыхаю и набираю номер моей последней гостьи. Чувствую себя как Эркюль Пуаро, собирающий подозреваемых.

— Алекс! Слава богу, что я тебя застала! Ты где?

— Натали? Это ты? Я в автобусе — моя машина в гараже. Как раз еду на занятие. Ты хочешь подойти? Думаю, я смогу тебя втиснуть, если хочешь.

— О нет, нет, я бы с удовольствием, но сегодня точно никак. — «Почему такого никогда не происходит с Эркюлем?» — Алекс, скажи, когда ты сегодня заканчиваешь?

— В восемь. А что?

— Алекс… Пожалуйста, Алекс, пожалуйста, не могла бы ты прийти сегодня ко мне на ужин? Я знаю, что надо было предупредить заранее, и сегодня вторник, и ты устанешь после тренировки, и тебе придется брать такси. Но у меня есть для тебя сюрприз, ну, как бы в качестве благодарности за все, что ты для меня сделала, и…

— Хорошо.

— Я знаю, тебе это совсем не по пути, но ты сама поймешь, в чем дело, когда приедешь, и…

— Натали, расслабься. Все нормально, я же сказала: «да»!

Вот вам еще одна дилемма. Должна ли я заранее предупредить свою соперницу о том, что там будет присутствовать мужчина, из-за которого у нас с ней борьба? И я хрипло выжимаю из себя:

— Отлично. Просто чтоб ты знала: я пригласила еще несколько человек.

Не могу заставить себя выразиться более конкретно.

«Ну, вот ты и сделала то, что собиралась», — бормочу я себе и тащусь в дом.

Слышу, как Энди чем-то грохочет у себя в комнате. По звуку очень похоже, что он переставляет с места на место пивные бочонки. Осторожно стучусь в дверь.

— Да? — кричит он.

Поворачиваю ручку, но дверь заперта. И он еще назвает меня деткой?!

— Энди, я собираюсь приготовить ужин для вас с Робби, — ору я в замочную скважину. — Для вас с Робби — и еще для одной моей подруги. Робби подойдет часов в восемь, а моя подруга, ее звать Алекс, будет где-то в полдевятого или в девять. Ты не хочешь принять душ и привести себя в порядок?

Слышится щелчок, и дверь резко открывается.

— Ты прямо как моя мама!

— Только потому, что ты ведешь себя как подросток, — ворчу я, стараясь не рассмеяться.

— А что ты приготовишь? Я только что съел сэндвич с вяленой говядиной.

— Очень плохо, — огрызаюсь я. — Значит, придется запихивать ужин через силу.

Кстати, хороший вопрос. А действительно, что я приготовлю? У меня на все про все — полтора часа. Невидящим взглядом шарю по сторонам в поисках вдохновения — и тут замечаю, что у Энди на ногах. Не верю своим глазам! Ведь он же из Лондона!

— Что? — спрашивает он, заметив, как я поражена.

Я молчу. Пытаться устроить любовную жизнь других людей — все равно что работать воспитательницей в детском саду без надбавки за оплачиваемый отпуск в миллиард недель. Неужто взрослые вообще ничего не могут для себя сделать сами? Неужто мне еще и сталкивать их губами?

— Энди… Если что-то и мешает мне сказать «да», то это прежде всего твои мерзкие тапки. Прости, конечно, но даже мой дедушка не стал бы носить такое. Они даже хуже, чем этот твой кошмарный халат в клетку. Я их ненавижу. Господи, это же ужас! Загнутые кверху носки, пластиковые подошвы, эта ворсистость! Жалко, что Падди не помочился на них. Прошу тебя, пожалуйста, очень тебя прошу, обещай мне, что ты не наденешь их к ужину. Я серьезно, — тут я буквально захлебываюсь, — тебе только трубки не хватает!

Вся сжимаюсь в ожидании: сама не знаю — чего? Слёз? (Кто знает, а вдруг ему страшно дороги эти тапочки, не говоря уже о халате?) Но чего я точно не ожидала, так это того, что меня вдруг обнимут и поцелуют. О боже, что это за поцелуй! Сильный и мягкий, яростный и нежный, глубокий, проникновенный, сексуальный, от которого все тело начинает трепетать, который согревает каждую косточку, поцелуй, в который хочется вцепиться и никогда не отпускать, поцелуй, которым я могла бы прожить всю жизнь. Никаких слов, но как много может сказать всего один долгий, восхитительный, бесконечно тянущийся…

— Я знаю, что приготовить на ужин, — вскрикиваю я, отрываясь от его губ с неприлично-звучным чмоком. — Макароны с сыром!

Энди стоит передо мной: веки полуопущены, рот все еще слегка приоткрыт, губы припухли, а под штанами явственно проступает большой бугор. Замечаю, что тапок на нем уже нет. Оглядываюсь по сторонам, — ну, конечно, вон они, на полу, отброшены в глубину комнаты. Мне требуется вся моя сила воли, — вся, до по следней капельки, — чтобы снова не броситься к Энди в объятья. Облизываю губы, — его вкус еще чувствуется, — и сглатываю:

— Это было нечестно.

Энди хватает себя за волосы.

— Так, срочно в душ. Прости заранее, если использую всю холодную воду.

Жду, пока за ним закроется дверь ванной, а затем несусь на кухню и брызгаю водой себе на лицо. Впиваясь ногтями в ладони, сжимаю кулаки, чтобы не разреветься. Я хочу его. Мой. Не хочу, чтобы он достался Алекс. И мне плевать, какая она хорошая и сколько она для меня сделала. Ты опоздала, Алекс, поезд ушел без тебя. Проглотив слезы, открываю шкаф. Макарон нет, а времени — всего час. Мой пульс выходит из-под контроля. Есть какие-нибудь предложения? Готовые блюда от «Маркс энд Спенсер» для нечестных поваров, пытающихся обмануть своих приятелей? Но магазин уже закрыт. Забегаловки, торгующие на вынос? Нет, это противно моей религии: если б мама не была жива, она точно перевернулась бы в гробу. Мама!

И поделом мне, если она наорет на меня и швырнет трубку («И после всего, что ты наговорила в воскресенье, у тебя еще хватает наглости просить у меня еду для своей вечеринки?! Если ты думаешь, что после этого я дам тебе хотя бы вареную фасолину?! И т. д. и. т. п.»).

В общем, когда она снимает трубку после первого же гудка, я прошу ее об услуге, запинаясь на каждом слове и напряженно сжавшись в ожидании резкого, категорического отказа. Спустя несколько секунд я со вздохом облегчения опускаю трубку. Как я могла так думать о ней? Я еще вожусь с ножами и вилками, когда раздается стук в дверь. Открываю, и меня смывает длинным словесным потоком:

— Я принесла овощную лазанью тут хватит на восьмерых просто заверни ее в фольгу и по ставь в духовку прямо сейчас на 200 градусов и через час она будет готова так вот здесь еще четыре пинты шпинатного супа надо будет только сунуть его в микроволновку раз и все вот тут еще сливки для супа это конечно по желанию кому как нравится так что еще ага салат с авокадо он уже стоял у меня в холодильнике я просто подрезала немного авокадо надо сбрызнуть лимоном чтоб не потемнел лимон я тоже принесла и еще я подумала мало ли у тебя в доме нет хлеба в общем я купила три буханки оливкового да и еще пачку сливочного масла несоленого кстати завтра вечером я как раз собиралась к Сьюзен и Мартину так что представь какое удачное совпадение я как раз приготовила шоколадный мусс нет-нет никаких проблем я завтра еще сделаю что там делать просто взбить как следует но лучше всего если мусс подать с апельсинами так что я принесла упаковку там как раз шесть штук да и еще я подумала надо же чего-нибудь сладенького к кофе вот так что я принесла коробочку мятных «Бендикс» я же знаю что вы обязательно будете пить кофе правда я была не уверена есть ли у тебя молоко так что вот здесь полпинты обезжиренного я подумала ты цельного все равно не захочешь лучше обезжиренное так в общем не знаю как думаешь достаточно чтобы вы тут не умерли с голоду?

Мама с трудом ставит здоровенную корзину для пикников рядом с собой и улыбается: улыбка широкая и яркая, как полумесяц. Я поражена, так как вдруг понимаю, как же редко она улыбается.

— Спасибо, мам. Правда, спасибо. Потрясающе! Я обязательно всем скажу, что это ты. Чест ное слово, мне так неудобно, особенно после того, что я наговорила тебе в выходные.

Мама уже вовсю занимается разгрузкой корзины.

— То было совсем другое, — говорит она наконец. — Ладно, я лучше пойду. А кто будет на этом твоем ужине?

— Энди и еще пара друзей. Он бы обязательно вышел поздороваться — только он в душе.

— Что ж, не буду ему мешать, — остроумно отвечает мама, словно я предложила, чтобы она обязательно заглянула в ванную. — Приятного вам вечера.

— Спасибо. Ой, подожди, я выпишу тебе чек.

В первый раз за сегодняшний день мама выглядит оскорбленной.

— Только не за еду, — громко говорит она. — Никогда — за еду!

Мама уходит, и я вдруг понимаю, что время уже без двадцати восемь. Быстро сую лазанью в духовку, а суп — в микроволновку, и бегу к себе в комнату, чтобы подготовиться. Подготовиться — к чему? К тому, чтобы сыграть роль мученицы? Нет. Подготовиться к тому, чтобы стать мученицей. Подкрашивая губы помадой, смотрю на свое отражение в маленьком зеркальце и думаю: знаете, а не такая уж и несимпатичная мордашка. Конечно, не помешает чуток припудрить, но мордашка определенно неплохая. Пялюсь на себя в зеркало до тех пор, пока оно не запотевает от моего дыхания. Я так долго играла роль мученицы: не ела, не любила, не жила. Но, судя по всему, именно это и было мне нужно: я сама выбрала эту роль. И что, все равно считается, что это мученичество? Думаю — нет.

Вот предложить Энди Алекс на тарелочке с лазаньей, — вот это настоящее мученичество. Впервые в жизни я чувствую, как горит все внутри, и это ощущение мне ни чуточки не нравится.

Ровно в восемь, минута в минуту, Робби стучит в дверь: в одной руке — лиловый шлем, в другой — бутылка шампанского.

«Вот уж что нам точно не понадобится», — так и хочется сказать мне.

Но вместо этого я улыбаюсь:

— Привет. Спасибо, что пришел. Шампанское. Ну зачем ты? Право, не стоило.

Робби наклоняется для поцелуя.

— Для любимых — только самое лучшее, — тихонько мурлычет он. — И к тому же теперь, когда я знаю, что ты держишь в своем баре, мне просто не хотелось рисковать. Я и так утром еле встал. Да и ты, я смотрю, неважно выглядишь. Как, кстати, волосы?

— Волосы? Какие волосы? Ах, мои волосы! Неплохо. Я стараюсь вести более здоровый образ жизни. Выпадают, конечно, понемногу, но, наверное, они просто не успевают угнаться за остальным организмом. И я больше не принимаю ванну, так что пусть себе выпадают, сколько душе угодно: мне все равно незаметно размеров ущерба.

— Отлично придумано, — хвалит Робби. — Мне нравится! А мои — только все сильнее. В смысле, все сильнее лезут.

Я смеюсь. Очень трудно поддаваться панике рядом с таким парнем, как Робби. Мне хочется доверить ему тайну Алекс, но только я открываю рот, как он вдруг расплывается в широченной улыбке. Повернувшись, я вижу Энди: тот появляется из своей комнаты, волосы еще мокрые. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заскулить от вожделения.

— Как оно, Роб? — говорит Энди, кивая на кожаную байкерскую куртку Робби. — Помогает тужурочка-то? Должно быть, чувствуешь себя в ней настоящим мужиком?

— Да, Энди, жаль только, тебе этого испытать не дано, — отвечает Робби.

Я напряженно улыбаюсь. Момент истины неумолимо приближается. А мне позарез нужен союзник: на тот момент, когда Алекс войдет в дверь, и начнется светопредставление в стиле «ча-ча-ча». Чем бы отвлечь Энди, пока я буду совещаться с Робби? Послать его купить орешков? Притвориться, что не могу найти салфетки?

— Энди, мне нужно кое о чем переговорить с Робби в гостиной, не мог бы ты пока проверить духовку?

Энди послушно идет на кухню, а Робби смиренно следует за мной в гостиную.

Я закрываю дверь, запираю замок, вынимаю ключ, смотрю в замочную скважину, — убедиться, что Энди не подслушивает, — и рассказываю все Робби.

— Твою мать! — только и может вымолвить он. — Твою мать!

Смертельный ужас густой слизью расползается по всему моему телу.

— Робби! — едва слышно шепчу я. — Что значит: «Твою мать»?! Я сделала что-то не то, да? Скажи!

Робби тяжело падает на мой замшевый диван, — производимый при этом звук можно описать лишь одним словом: «бац!». «Ну, все, — думаю я, — точно прорвал». Робби проводит рукой по лбу, будто стирает пот.

— Не знаю, Натали, — вздыхает он. — Черт. Я не знаю, что с ним происходит последнее время, он не очень-то со мной откровенничает.

— Зато со мной откровенничает. Он все еще любит ее. Говори тише!

Робби понижает голос до проникающего сквозь стены шепота.

— Понятно… Вот что я думаю. Если бы он хотел увидеться с ней, то давно бы увиделся, а раз…

— Да, но он уверен, что она по-прежнему с этим парнем, он же не знает, что у них ничего не выгорело!

— Точно. Но все равно, нельзя же, чтобы он просто взял — и открыл ей дверь, без всякого предупреждения! А что Саша? Она когда-нибудь говорила, что хотела бы увидеться с ним?

Я пытаюсь увильнуть от ответа.

— Энди сказал, что она хотела остаться друзьями. Я точно не помню, может, она что-то такое и говорила, мол, сожалеет о случившемся и…

— В любом случае, — перебивает Робби. — Мы должны сказать ему прямо сейчас, пока она еще не пришла, и если он не захочет ничего знать, то может валить себе куда-нибудь в па…

Дрррррр!

Мы с Робби в смятении смотрим друг на друга и одновременно ныряем к двери.

Клац, клац!

— Заперто! — хриплю я.

— Ключ! — кричит Робби.

— Я открою! — орет Энди.

Клац, клац!

— Подожди! — ору я во всеь голос.

— Стой! — вопит Робби.

— Открываю!

Щелк!

Тишина.

Мы с Робби застываем на месте. Сейчас мы похожи на две жалких «морских» фигуры, замерших на месте на счет: «море волнуется — три». Медленно и бесшумно Робби протягивает мне ключ. Мы напрягаем слух.

— Черт! Саша?

— Ну… привет.

— Когда мы последний раз виделись, э-э… да, э-э… давно это было.

— Ровно столько, сколько ты не хотел меня видеть, Эндрю.

— А разве я в этом виноват? Как он, кстати?

— Кто?

— Слушай, Саша, давай только без этого! Как его там — Клинч, Клянч, — тот парень, с которым ты сбежала за месяц до нашей свадьбы. Или ты уже не помнишь этого хмыря?

— Митчелл, Энди. Его звали Митчелл. Откуда мне знать, как он? Мы расстались.

— О… Так. Ну. Не могу сказать, что мне жаль.

— Я тоже, Энди. Это был один сплошной кошмар. Уверена, тебе будет приятно это слышать.

— С чего бы это мне было приятно? Мне-то какое до всего этого дело?

— А раз тебе нет до этого никакого дела, то почему тогда просто не сказать, что тебе жаль, что мой брак распался?

— Ты… вышла замуж за Клянча?

— За Митчелла! Да, Энди! Я ушла от тебя не для того, чтобы просто с ним переспать!

— То есть белое платье таки пригодилось?

— Нет, ничего такого не было, если тебе обязательно нужно знать. Обычная гражданская регистрация при двух свидетелях.

— Даже не верится, Саша. Какой тонкий вкус, какое изящество. Мне как-то сразу полегчало.

— Чего они тянут? — шепчет Робби. — Нет чтобы просто трахнуться прямо в прихожей, да и покончить со всей этой лабудой?

— О чем это ты? — вскидываюсь я. — Господи, ты что, не слышишь?! Они же ругаются! Это не имеет никакого отношения к сексу. Это, это, это… подожди, мы и так с тобой пропустили целый кусок! Тсс!

— А почему, по-твоему, все так получилось, а, Саша? Есть какие-нибудь мысли? Ты не думаешь, что сделала мне больно? Я даже представить себе не мог, что можно быть таким несчастным.

— Энди, послушай, единственное, что я хочу сказать: не надо теперь делать из меня козла отпущения. Я знаю, что причинила тебе боль. Но ты что думаешь: мне было легко? Ты думаешь, мне легко было вот так поступить с тобой? Ты думаешь, я не переживала, глядя на тебя?

— Какое доброе сердце!

— Господи, Энди! А что бы ты предпочел? Чтобы мы с тобой сыграли свадьбу, съездили в свадебное путешествие, а на следующий день я начала бы гулять на стороне?

— Нет, Саша! Можешь считать меня идеалистом, витающим в облаках, но я бы предпочел, чтобы моя невеста никогда и ни с кем, блин, не гуляла на стороне! Ни с Клинчем, ни с Клянчем, ни с кем-то там еще!

— Прости.

— Что?

— Я сказала: «прости». Прости меня за все. Прости, Энди.

— Ну, что ж… Ты поступила так, как должна была поступить. Дело прошлое.

— Так что, Энди?

— Что?

— Что ты здесь делаешь?

— Я? Я здесь живу. А вот ты-то что здесь делаешь?

— Ты здесь живешь?! В смысле: с Натали?

— А ты откуда знаешь Натали?

Все, больше я этого выносить не могу. Буря улеглась — не хватало теперь только жарких объятий двух старых друзей. Намеренно громко бряцая замком, открываю дверь и врываюсь в прихожую.

— Сюрприз, — говорю я слабым голосом.

Два лица смотрят на меня осуждающе. Перевожу взгляд на Робби, ища поддержки.

Тот не заставляет себя ждать:

— Можете звать ее просто: Силла![74]

— Почему ты не сказала мне, что знаешь Сашу? — спрашивает Энди. По его тону ясно, что он в ярости.

— Алекс, — поправляет Алекс. — Мне надо было сразу сказать. Я больше не называю себя Сашей.

— Вот именно! — выпаливаю я. — Я не знала, что Алекс — это и есть Саша, для меня она всегда была Алекс… я только сегодня узнала и… и… и подумала, что вам обоим будет приятно вновь встретиться.

— Секундочку, давайте-ка, разберемся, — резко говорит Алекс. — Значит, вы двое живете вместе?

Подтекст понятен: если между мной и Энди романтические отношения, то зачем было приглашать на ужин его бывшую невесту? Я бы и сама задала точно такой же вопрос. Мне очень не хочется ничего прояснять.

Зато у Робби, похоже, с отсутствием колебаний все в порядке.

— Не в этом смысле! — кричит он. — Это не то, что ты думаешь! Он просто снимает у Натали комнату. А Нэт — подруга Бабс, сестры Энди. Между Нэт и Энди ничего такого нет. Дорогая, все нормально, он одинок и свободен как ветер!

Я награждаю Робби улыбкой: нежной, как серная кислота. То же самое — отмечаю я с удовлетворением — делает и Энди.

— Робби, — мурлычет Алекс. — Какое счастье снова увидеть тебя, сколько лет, сколько зим.

Не могу понять, издевается она или нет, но очень надеюсь, что — да.

— Натали, — говорит Энди очень холодным голосом. — Ты так и не объяснила, откуда ты знаешь Са… Алекс.

— Из спортзала, — отвечаю я грубо. — Именно Алекс пристрастила меня к пилатесу.

— Теперь все понятно, — вздыхает он. — То есть ты подумала… Подумать только, а я еще когда-то хотел стать психологом. Ладно. Мы собираемся сегодня есть или нет? Ты хочешь остаться… Алекс?

Тон его смягчается, и я чувствую, как мое сердце сдавливает холодными тисками ревности. Это не входило в мои планы. Ну да, я хотела испытать Энди — проверить, действительно ли он все еще любит Сашу, — но в глубине души я была убеждена, что эксперимент пройдет полностью под контролем. Ведь еще час назад мы с ним целовались! Но похоже, я ошибалась. Надо было подождать. Годы неуверенности — это все равно было бы лучше, чем то, что происходит сейчас на моих глазах.

— Я не хотела бы портить вам вечеринку, — растягивает слова Алекс, улыбаясь Энди из-под ресниц.

Напрягаюсь от досады и вопрошаю про себя: «Значит, уходишь?» Стараюсь не пялиться на нее. У этой женщины до неприличия шикарная фигура, которую выгодно подчеркивают яркая бирюзовая рубашка с открытым воротом, кремовые брюки в обтяжку и босоножки на высоком каблучке. Мне достаточно одной секунды, чтобы распознать откровенную сексуальность. Господи, как бы я хотела, чтобы Бабс оказалась сейчас здесь со своим огнетушителем. И еще я хочу, чтобы у меня были такие же формы, такие же изгибы. Впервые в жизни я этого действительно хочу. Чувствую себя каким-то карандашом.

— Вот и отлично, — говорю я, коряча губы в подобие улыбки. — Почему бы вам всем не пройти в гостиную? Проходите и рассаживайтесь.

Ставя ноги одна перед другой, я каким-то чудом умудряюсь добраться до плиты.

Я как раз переливаю суп в супницу, когда на кухню вваливается Робби.

— Да уж, дело-то принимало опасный оборот! Но ты молодец, Натали, сейчас вроде все нормально! Здорово, что ты прибралась в гостиной и все такое! Они сейчас пьют шампанское. Я подумал, будет лучше, если я оставлю их ненадолго наедине: ну, ты понимаешь — зачем.

Нет, мне, конечно, очень нравится Робби, но в этот момент требуется вся моя выдержка, чтобы не вылить горячий суп на его плешивую башку.

— Вообще-то, Робби, — отвечаю я сквозь зубы, — ты только что совершил очень большую ошибку. Без тебя они могут снова начать ссориться. И все может кончиться плохо. Возвращайся-ка лучше к ним, а?

— Но…

— Иди, Робби! — приказываю я, стараясь говорить как киношный фэбээровец. — Иди! иди! иди! иди! иди!

Робби бросает на меня удивленный взгляд и поспешно ретируется. Примерно так же Падди смотрел на Мэтта, когда тот отчитывал его за изгрызенный альбом «Мой щенок». (Как-то на Рождество Мэтт хвастался им: куча фотографий с подписями типа «Падди со своей игрушечкой-пищалкой» или «Падди кушает собачью галетку с арахисовым маслицем». По-моему, Падди счел эти картинки унизительными для своего собачьего достоинства.)

Вытаскиваю глубокие суповые тарелки из буфета и пронзительно кричу:

— Эй, народ! Ужин готов!

Первым в кухню врывается Робби:

— Есть, сэр! Слушаюсь, сэр!

Энди и Алекс плетутся следом с мечтательной поволокой в глазах. А может, у меня паранойя?

— Помощь нужна? — услужливо предлагает Робби.

— Нет уж, спасибо. Ты и так уже достаточно помог.

— Где мне сесть? — спрашивает Алекс.

— Где хочешь, — говорю я бархатным голоском. — Рядом с Робби.

Расплескиваю суп по тарелкам, словно маленький ребенок, разбрызгивающий краску из банки на полотно. Зеленый шлепок приземляется на рубашку Энди.

— Извини, давай вытру, — сердито рычу я.

Схватив грязное полотенце, начинаю с силой втирать пятно в рубашку.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, Нэт, — тихо говорит он, — то у меня сосок встанет.

Швыряю полотенце в раковину и сажусь за стол. Замечаю, что Энди уселся напротив Алекс. Первоклассная позиция для соблазнения! А я оказываюсь лицом к Робби.

— Восхитительный суп, Натали, — улыбается Алекс. Она уже покончила с шампанским и сейчас потягивает красное вино. Очень надеюсь, что у нее окрасятся зубы. По крайней мере, мои зубы и губы всегда окрашиваются от вина: после него я становлюсь похожей на свинью, побывавшую в кустах ежевики.

— Спасибо.

Мы дружно принимаемся за суп. Мне не терпится подпустить в разговор какую-нибудь гадость, что-нибудь вроде: «Ну, и как? Кто из них лучше в постели: Митчелл или Энди?» — но не позволяет строгое воспитание. Алекс тем временем разглагольствует о том, что я просто рождена для пилатеса, то и дело поглядывая на меня в поисках одобрения. Энди и Робби издают ободряющие звуки, а я умудряюсь кривить лицо в подобии улыбки. Напряжение вокруг такое — хоть ножом режь. Чего нельзя сказать о лазанье (которая, не спеки я ее до состояния окаменелости, была бы просто восхитительной).

— Нэт, — говорит Энди. — Не хочу показаться невежливым, но чем ты скрепляла макароны? Неужели бетоном?

Я как раз сражаюсь со своим языком, — который раздулся так, что заполнил собой весь рот и не дает мне возможности говорить, — когда в разговор встревает Алекс:

— Не обращай на него внимания, Натали. Он всегда был такой. Говорит: «Не хочу показаться невежливым», — и тут же выдает самую невежливую из всех возможных невежливостей. В силу какой-то необъяснимой причины он думает, что это его извиняет.

Улыбнувшись, она приглаживает волосы, которые забраны в высокий секусальный хвостик, и совершенно не нуждаются в приглаживании. Р-р-р! Еще и красоту тут наводит!

— Правда, что ли? — Я заливаюсь фальшивым смехом. — Как смешно!

Втыкаю нож в лазанью так, будто решила заколоть ее насмерть. Вот это нервы! Ведет себя так, будто он ее собственность. Смотрите-ка, она за него извиняется! Похоже, Алекс слаба на алкоголь. Да и на память тоже. Кто бы только знал, как мне хочется отшвырнуть этот бесполезный нож и с воплем выскочить из кухни! Однако даже в момент полного помешательства меня не покидает мысль, что сделай я так — и сама же об этом еще не раз пожалею.

— Да бросьте вы ее, — говорю я. — Я лучше подам дессерт.

— Это что — угроза? — интересуется Робби.

— Очень смешно.

Вываливаю основательные порции шоколадного мусса в три креманки и малюсенькую порцию — в четвертую.

— А знаешь, — бубнит Энди, — по-моему, когда человек считает что-то смешным, он не станет говорить: «очень смешно». Человек либо засмеется, либо улыбнется, либо… он не считает это смешным.

— Что ты хочешь этим сказать? — вскидывется Робби. — Что Нэт просто притворяется, что считает меня смешным?

— Робби, дружище, — вздыхает Энди. — Мне что, повторить еще раз, по слогам?

— Нет! — выпаливаю я. — Не надо. Кто-нибудь хочет апельсина к муссу?

Робби сдавленно хихикает.

— Сам не знаю, почему, но звучит похабно!

У меня даже руки чешутся: так и хочется взять Робби за шкирку — и сунуть этим его добродушным лицом прямо в мусс.

— Ммм, — Алекс облизывает ложку. — Просто объедение. Как мило, Натали, что ты не забыла мой новогодний зарок.

Она хлопает своими ресницами, пародируя полный экстаз. Украдкой бросаю взгляд на Энди. Он не сводит с нее глаз. Ну, все, с меня хватит! Я плюю в лицо этикету и закуриваю.

— Кто-нибудь хочет кофе? — Стараюсь, чтобы голос звучал как можно дружелюбней.

Гости реагируют так, будто под словом «кофе» зашифрованы либо «мышьяк», либо «игра в шарады».

Робби громко кричит:

— Не-а, мне не надо, спасибо, я еще после вчерашнего-то не отошел, который, кстати, час, черт, уже так поздно… — Я удивленно смотрю на часы, которые показывают 21:37. — …Я, пожалуй, буду выдвигаться, все было просто замечательно, Нэт, еще увидимся, пока, Энди, и очень приятно было снова увидеть тебя, Саша, ой, извини, Алекс, всем пока, до скорого.

С этими словами он целует меня, затем — Алекс (легонько, в щечку), жестом прощается с Энди и исчезает за дверью.

Алекс, слегка пошатываясь, поднимается из-за стола.

— Мне тоже пора, Натали. Я вызову такси. — Она улыбается. — Отличный вечер. Кто бы только знал!

— О… Я — знала.

Она крепко обнимает меня. Я слабо отвечаю. Энди болтается тут же. Ловлю его взгляд: он улыбается. Так и хочется влепить ему пощечину.

— Спасибо, — дышит она мне в самое ухо. — Спасибо тебе, Натали.

Для тех, кто не имеет ни малейшего понятия об истинном значении слова «подтекст», поясняю: Алекс благодарит меня за жесткий, как камень, ужин. Затем отодвигается и улыбается мне прямо в глаза: эдакой ужасно многозначительной улыбкой. Нет никаких сомнений: она дает понять, что снова хочет вернуть его обратно. О боже! Не будь она такой милой и славной, возможно, сердце щемило бы не так сильно. Не будь она моей подругой, я хотя бы выиграла утешительный приз: ненависть к ней. А так получается, что я злюсь на нее, одновременно злясь на себя. Энди неожиданно объявляет:

— Зачем тебе брать такси, Алекс? Я выпил всего один бокал, да и то час назад. Я отвезу тебя.

— Ты уверен? — спрашивает она застенчиво. — Это же в Западном Лондоне! Это совсем не обязательно.

— Все нормально, — говорит он, а мой мозг заходится истошным криком: «Один бокал — это все равно опасно! Говорят же: „Не пей за рулем!“», — если ты, конечно, ничего не имеешь против «воксхолла-астры».

– «Воксхолла-астры»? — смеется она. — Я смотрю, твой стиль изменился.

— У меня много что изменилось в жизни, — отвечает он с широкой улыбкой.

С таким же успехом я могу быть просто мухой на стене. Прихлопните меня кто-нибудь, пожалуйста.

К сожалению, никто не реагирует на мой зов. Когда голубки вылетают в ночь, до меня доносится смешок Алекс:

— Ты, похоже, забыл, Энди. Я сужу о мужчинах не по их машинам.

Мэтт ничуть не раскаивается в своем поведении вечером в понедельник. Он говорит, что практически захлебывался тестостероном и считал своим долгом быть «королевой ночи», тем более, что все от него только этого и ждали. Он на славу порезвился с Энди и Робби и до смерти запугал Криса. А Тони вообще давно нуждался в уроке скромности. Мэтт уверяет, что Мел совершенно не обиделась, поэтому с какой стати обижаться мне. Я отвечаю, что Мел не обиделась только потому, что решила, будто все дрались из-за нее.

— Я-то как раз не обиделась, Мэтт, я просто беспокоюсь. Тоже мне, королева ночи. Скорее, королева убийц.

Мэтт оправдывается, что сделал это ради меня.

— Я знаю, — вздыхаю я. Мой мозг как молочный коктейль, но я все же чувствую, что Мэтт искренне огорчен. — Мне жаль, что я сама не врезала ему. Спасибо, Мэтт.

— Кстати, и следовало. Знаешь, как Стивен разозлился на меня?! Мол, лезу в драки, веду себя как деревенщина.

— Ого, он-то что выступает? — изумляюсь я. — После того, как сам вывалился из окна, сломал обе ноги, да еще и трещину в бедре заработал!

— Я тоже ему на это указал. Ладно, давай не будем попусту тратить время. Как там твой красавчик-квартирант?

— Ну, есть кое-какие новости. И все до одной — плохие.

И рассказываю ему все.

— Шалунишка Энди, — говорит Мэтт, буквально задыхаясь от чувств. — Никому не может отказать.

Мне хочется добраться до того конца провода и придушить его.

— А может, он сделал это просто из вежливости? Может, он…

— Заголовок на первой полосе! — громко кричит Мэтт. — «Этот парень вовсе не хотел с ней трахаться! Он сделал это просто из вежливости!» — Отсмеявшись, он добавляет: — Прости, дорогуша, но таких в природе больше не осталось!

Тяжело опускаюсь на стул. Странно, но я так до сих пор и не научилась мириться с тем, что даже самые классные парни носят в себе тот самый сволочной ген, который может активизироваться безо всякого предупреждения. Энди так и не вернулся домой вчера, а я все еще ищу уважительные причины его отсутствию. Не могу поверить, чтобы мужчина сегодня клялся в вечной симпатии одной женщине, а завтра взял — и сбежал к другой. Как он мог?! Да запросто, судя по всему. Конечно, я сама все это устроила. Но ведь я всего лишь хотела прогнать призрак прошлого. Я ведь не думала, что он переспит с этим призраком. Но ведь мог хотя бы позвонить. Уж такой-то мелочи я, наверное, заслуживаю?!

А может, у него из «астры» вывалился двигатель, механики сказали, что ремонт займет кучу времени, и Алекс предложила ему переночевать у нее на диване? А может, они проболтали всю ночь и Анди просто уснул на диване? А может, Алекс поняла, что все еще любит его, а он понял, что уже не любит ее, и она расстроилась, расплакалась, а Энди остался из жалости и заснул на диване?

А что, если нет никакого дивана? Почему Энди не позвонил? Может, он ехал домой, попал в аварию и сейчас лежит где-нибудь в больнице? Не хочу даже думать о том, что лучше: авария или секс с Алекс.

— А вдруг он попал в какую-нибудь неприятность?

— О нет, — возражает Мэтт. — Энди, похоже, весьма благоразумный парень. Я уверен, он воспользовался презервативом.

Когда я кладу телефонную трубку, то едва сдерживаюсь, чтобы не броситься к холодильнику и не прикончить остатки шоколадного мусса. Чувствую, как меня переполняют злоба и гнев, и хочется опять, по старинке, заняться самоуничтожением. Рывком распахиваю кладовку: жестяная банка «Бендикс» призывно поблескивает: «Ну же, давай, ты же знаешь, что хочешь этого». Я представляю, как разрываю целлофан, лихорадочно вожусь с крышкой, отрываю ее и, одну за одной, вынимаю жирные, комковатые конфеты: эта сливочно-помадная масса, густая и липкая, это неудержимо-маслянистое ощущение набитого рта. Хватаю банку. Притупить боль. Ногти царапают обертку.

Швыряю банку в помойное ведро. А поскольку не могу сказать о себе, что я выше того, чтобы доставать продукты из ведра, вываливаю остатки мусса и лазаньи поверх «Бендиксов», чтобы уж наверняка. Мне хочется выскрести тарелку из-под лазаньи, облизать ложку из-под мусса, и есть, есть, есть: все что угодно, даже мой скраб для кожи с молоком, медом и миндалем. Поэтому пускаю сильную струю горячей воды, торопливо сваливаю все в раковину, и — вот теперь я в безопасности. Я отказываюсь заменять Энди мятной помадкой. Может, он и гад, но не стоит мешать его с грязью.

Хотя ужасно хочется. Кровь грохочет в ушах. Желание обожраться, чтобы потом выблевать все — не самая заманчивая перспектива. Это как договор с дьяволом. Наверное, именно это называют «навязчивым состоянием». Оно превращается в твоего лучшего друга, в то время как ты наивно считала, что это всего лишь случайный знакомый. Ты околдована. Тебе плевать на то, что будет потом; тебе важно набить свои внутренности сейчас. Знаю, это чистое безумие — пытаться объяснить мои странности нормальным людям. Но, быть может, у вас тоже бывает подобное состояние кайфа, когда вы, скажем, покупаете неприлично дорогую сумочку, зная, что ваш банковский кредит уже на пределе. Наступает момент, когда вы просто физически не можете остановиться. Когда кажется, что все ваше существование зависит только от этой сумочки, и ваша душа надрывается, вожделея ее. Вы готовы рискнуть своим домом, репутацией, карьерой, готовы сесть в долговую тюрьму, — и все ради этой сумочки. «Да, да, прошу вас, просто возьмите мою карточку, девушка, и дайте мне вон ту, мать вашу, су-моч-куууууу!!!»

Но даже такое безумие, такое лишенное всяческого достоинства отчаяние — это лишь миллионная доля того, что испытываешь при булимии. Когда ты счастлива — легко сопротивляться полным комнатам всяких разных сумочек, марципанов, крэка, да всего чего угодно. Но стоит настроению упасть — и твои демоны тут как тут. Попробуй теперь отказаться от соблазнов — вот настоящее испытание. Вплоть до сегодняшнего дня я категорически проваливала все тесты. Но сегодня что-то останавливает меня, и это что-то — я сама. Я понимаю, что не хочу оказаться в проигрыше дважды. И не окажусь! Собираюсь с силами, представляя, будто меня сейчас снимают скрытой камерой. Кому захочется низко падать на глазах у телезрителей?

Пускай смотрят, как я отмываю, отскребываю, отдраиваю квартиру до тех пор, пока запах духов Алекс («Шанель № 5» — что может быть более раздражающим?) полностью не исчезнет. Возможно, зрители и заметили, как я — пару раз, а может, и все сорок, — заглядываю в нутро холодильника, но даже это можно объяснить обычной скукой. Как и яростные взгляды на часы. А как насчет прыгания по каналам до двух ночи и наведения макияжа? Ну, и что? Да просто человеку нравится хорошо выглядеть для… самой себя. А что до монотонных ударов кулаком в подушку — так, может, человек — боксер-любитель. Или подушка чересчур жесткая. Сегодня утром я даже съела прописанный мне завтрак (возможно, телезрители подумали, что молоко просто скисло, откуда им было знать, что я галлюцинировала блинами?). Я не собираюсь портить свою репутацию, превращаясь в полную психопатку. Перебьетесь!

— Где тебя носит, ты, мерзкий, долбаный КОЗЕЛ?! — визжу я, колотя кулаками по столу. — СВОЛОЧЬ! Ненавиииииииииижу!

Нужно садиться за работу, но я слишком раздражена. Лучше позвоню маме. Ей наверняка не терпится услышать, понравилась ли гостям ее лазанья. Итак, набираю номер хирургии, выдерживаю долгие допросы «с пристратием» относительно аппетита кажого из гостей, а затем задаю вопрос, который все время забываю задать.

— Мам, — говорю я робко. — Ты хотела со мной о чем-то посоветоваться.

— Действительно, хотела.

Я жду.

— Мама? Ты все еще там?

— Подожди! — шипит она в трубку чересчур наигранным шепотом. — Тут Сьюзан чего-то торчит возле картотеки! — Наступает пауза, во время которой мама, вероятно, делает Сьюзан знак глазами, давая понять, что ее план раскрыт, а затем: — Натали. Я приняла решение. Я еду в Австралию.

— Мам! Да это же здорово! Когда ты решила? Когда ты едешь? А Тара и Келли знают?

— Я приняла решение в воскресенье вечером. Билеты заказала вчера рано утром. Дорогая, ну конечно, Тара и Келли знают. Нельзя же сваливаться на людей без предупреждения, как снег на голову! Тони я еще ничего не говорила. Собираюсь, но пока не было подходящего момента. Уезжаю я через две недели. Собираюсь пробыть там недели три: раз уж я все-таки решила тащиться в такую даль, да еще за такие деньги, то надо уж использовать возможность по максимуму. Келли предложила остановиться у нее, судя по всему, у них довольно миленький городской домик, в каком-то Паддингтоне, но, знаешь, я сказала, что первую неделю я поживу в гостинице, а там, мол, посмотрим.

— Очень хорошо, мама, — радуюсь я.

— Однако, — добавляет мама, — во всей этой бочке меда есть одна маленькая ложечка дегтя. Твой отец.

— Папа?

Мама вздыхает так, будто я сморозила какую-то глупость.

— Вот об этом-то я и хотела с тобой поговорить. В воскресенье, после разговора с тобой, мы беседовали с ним по телефону. И, похоже, он тоже не прочь поехать. Ему очень хочется увидеть внучку. Уж я-то знаю твоего отца. Пусть он и сотворил из себя эдакий гибрид Хулио Иглесиаса с Берти Вустером.[75]

— Ма-ам, — говорю я неодобрительно.

— Итак. Вопрос: должна ли я пригласить его? Или пусть этот старый дурак продолжает спокойно вариться в своем собственном соку с пониженным содержанием жиров?

— Мама! — задыхаюсь я от волнения. — Я думаю… я думаю, ты поступишь правильно, пригласив его. Если только… — сглатываю, — Кимберли Энн его отпустит.

— Натали, я была замужем за этим человеком целых шестнадцать лет. И готова поставить свой последний «бакс», так, кажется, говорят у них в Калифорнии, на то, что маленькая Мисс Глупышка-в-Трусишках отнюдь не главный начальник в этом семействе. Даже если она так не думает. Да, твой отец издает нужные звуки, но при этом все равно поступает так, как ему хочется. Единственное, что мешает ему сегодня же прыгнуть в самолет, — это его гордыня. Он никуда не поедет, пока я его не приглашу. А я как раз не уверена, что он заслуживает моего приглашения.

Втянув в себя щеки, я тихонько покусываю их изнутри. Хочется выкрикнуть: «Пригласи его!», но я знаю, что папа — не единственный, кто поступает так, как ему хочется. Наконец говорю маме, что мне очень лестно, что она решила посоветоваться со мной, но все же это не мое это дело — принимать такие решения. Но мама, не оценив моей почтительности, внезапно отключается. Или это Сьюзан опять подкралась к ней?

Пытаюсь сосредоточиться на заказе Мэтта, но беспрерывно отвлекаюсь на более срочные дела: проверить, все ли у меня нормально с зубами; вспомнить имена и фамилии всех моих одноклассников в четвертом классе начальной школы; отыскать подставку для яйца в форме снеговика. Когда-то я ставила будильник на семь, а в 8:30 уже сидела за своим рабочим столом, — успев при этом заскочить в спортзал, чтобы сделать десятимильную пробежку. А что теперь? С «бегущей дорожкой» мы последний раз виделись три дня назад, да и то — каждый шаг давался с огромным трудом! Ощущение было такое, что в груди не сердце, а пережаренный стейк. И это у человека, который занимался аэробикой по шесть дней в неделю! Конечно, от пилатеса тоже устаешь, но от него так не худеешь…

Кстати о пилатесе. Нужно позвонить Робину, — подтвердить, что буду на занятии в 17:00, — и выписать чек. И хотя мама санкционировала мое решение подкатить мое будущее к самому краю обрыва, остается еще одна проблема: заключая договор со знакомым Алекс, я тем самым усложняю ее любовную жизнь. Я — ее подруга. Правда, не думаю, что надолго: дружба кончится, стоит ей узнать, что мы соперницы в борьбе за Энди. И тут до меня вдруг доходит, что Алекс ведь может и не знать о соперничестве.

Почему это я решила, что Энди ей все расскажет? Она, конечно, обязательно поинтересуется, есть ли что-то между нами: на то она и женщина. Но Энди преспокойно может солгать: ну да, я им увлеклась, но без какой-либо взаимности с его стороны. И ведь Алекс ему поверит. Бабс будет кипятком пи́сать от восторга, узнав, что они снова вместе, и, разумеется, с радостью подтвердит его басню.

Набиваю пресс-релиз, барабаня по клавиатуре с такой силой, что чуть не ломаю палец. Может, позвонить Мел? Спросить, как поживает самолюбие моего братца, а заодно выяснить, не пронюхал ли он о мамином визите в Австралию? Готова поспорить, что мама так и не «соберется» сказать ему до самой последней минуты. Напрямую Тони я не звоню исключительно из трусости, но притворяюсь, что обижена на него. Несмотря на неожиданное открытие, что дерется мой брат как девчонка, я все равно его боюсь.

Прекрасно зная, что Мел на репетиции, я трусливо выбираю линию наименьшего сопротивления и оставляю сообщение на ее мобильнике. Еще раз смотрю на время. 14:25. Энди так и нет. Шмыгаю носом, вытираю тыльной стороной ладони и впадаю в печаль. «Это нечестно!» — жалобно блею я, обращаясь в пустоту кухни.

Барабаню пальцами по столу. Уверена: Энди не запер свою дверь. Возможно, он ведет дневник. Уже делаю первый шаг, обрекающий меня на вечные муки, но пронзительный телефонный зовнок заставляет меня подпрыгнуть на месте. Хватаю трубку, виноватая, но ужасно благодарная.

— Алло? — отвечаю я своим самым лучшим гортанным мурлыканьем.

— Натали? Что у тебя с голосом? Ты не заболела? Второй удар за неделю от бывших бойфрендов.

— Здравствуй, Сол, — говорю я, быстренько настраивая голос на «унисекс». — Какая неожиданная радо… какая… я не ожидала!

Наш разговор длится шесть минут, но такое впечатление, что несколько часов. Я все еще зеваю, когда добираюсь до студии. Растерянно оглядываюсь вокруг.

— Знаю, похоже на камеру пыток, — говорит Робин. — Потому что это она и есть!

Улыбаюсь, исключительно из вежливости. Честно говоря, я не ожидала, что кроме нас здесь будут еще и другие люди. Но они есть. Загорелая девушка с выбеленными волосами и проколотым пупком, одетая во все лучшее от «Найк». Солидная тетя с лошадиным лицом, в свободной футболке и мешковатых леггинсах. Невзрачного вида мужичок в тренировочном костюме. Все они растянуты на всевозможных дыбах: руки-ноги закреплены на всяческих блоках и воротах, и при этом они медленно двигаются вперед-назад. Инстинкт требует, чтобы я немедленно убиралась отсюда. Но я игнорирую его призывы — как всегда. Заполняю бланк, что выдал мне Робин, и жду вердикта.

Робин читает и улыбается во весь рот.

— Пи-Аррррр, — рычит он. — Понимаю. Целый день за столом. Ссутуленная спина. Думаю, сегодня мы поработаем над верхней частью туловища: сконцентрируемся на том, чтобы открыть твою грудь.

Какой бы благодарной я себя ни чувствовала, — «как же, мужчина собирается сконцентрироваться на моей груди», — но меня все равно тянет на извинения.

— Я знаю, я сутулюсь, я знаю, у меня не очень хорошая осанка. Мне постоянно делают замечания: говорят, чтобы я выпрямилась.

— Неужели? — Одна бровь Робина лезет вверх. — Вот ведь старые пердуны. Отвечай им, чтоб не лезли не в свое дело!

Я смеюсь, и плечи распрямляются сами собой. Но это последний раз, когда мне позволили расслабиться. Никогда не думала, что лежать на спине может оказаться такой тяжелой, изматывающей работой. Хотя вообще-то неправда. Кстати, о Соле: мы договорились встретиться позже. Тогда, по телефону, после бесконечных экивоков и обменов любезностями, Сол наконец-то перешел к делу. Его любимый галстук — «ну тот, с цыпленком Твити Паем», — и подписанный экземпляр «Сталинграда» все еще у меня.

Так что если я не занята (только Сол умеет так опустить человека до уровня кабинки в уборной, демонстрируя при этом предупредительность), то не соглашусь ли я как-нибудь на неделе где-нибудь перекусить в его компании? Я могла бы вернуть его имущество, а заодно и обменялись бы новостями, так сказать, убили бы сразу двух зайцев. Меня так и подмывало ответить: «А как насчет того, чтобы внести свой вклад в дело охраны природы, а имущество я могла бы выслать и по почте?»

Но тут же одернула себя: «Будь же справедливой. Он замечательный человек, а ты наставила ему рога».

Если уж быть честной до конца, то раздражение у меня вызывал в основном его вес. У Сола настоящее пивное брюхо (не просто живот: именно брюхо, расползающееся по бокам), притом, что он вообще не пил пиво. В общем, я согласилась встретиться с Солом. В 18:40, у входа в студию.

Я лежу на спине, — на чем-то, очень похожем на тощий матрас на четырех столбиках, похищенный из какого-то монастыря, — и, вцепившись в столбики за головой, поднимаю ноги в позицию, которую Робин почему-то называет «столешницей».

— Напряги живот и опусти ноги в сторону, — приказывает Робин.

Мне слышится: «в стороны» — и в результате я оказываюсь лежащей с разбросанными ногами, словно спаниель, который хочет, чтобы ему почесали животик. Если не хуже.

— В одну сторону, — поправляет Робин, не обращая внимания на пикантность момента. — Вот так. Хорошо. А теперь попробуй поднять ноги, работая только мышцами живота. Медленно, не торопись, расслабь шею. Вот так. А теперь — в другую сторону. Хорошо. Спину не выгибай…

Робин очень терпелив, особенно когда у меня не получается упражнение на спину. Предполагается, что я должна лежать на животе, опираясь на локти, и, сокращая «поясничные мышцы», приподняться «лебедем». Но моя спина похожа на старую деревянную линейку, которую пытаются согнуть о край стола, и вместо лебедя выходит какой-то слизняк.

— У меня не получается! — пыхчу я из своей лишенной всяческого благородства позиции.

— Натали, — негромко отвечает Робин. — Ты когда-нибудь видела настоящих мастеров боевых искусств?

— Нет, — говорю я раздраженно.

— Так вот, им всем примерно под девяносто.

Когда же я начинаю извиняться за то, что не могу отделить позвонки один от другого, он задает вопрос:

— Скажи, Натали, а если бы я пришел к тебе на занятие по пиару, ты бы бесилась, что у меня ничего не получается с первого раза?

— Возможно.

Но что мне больше всего нравится в Робине, так это его умение отчитывать людей.

— Натали, — говорит он нежно, — если ты сейчас же не прекратишь поднимать грудную клетку, я тебя сфотографирую, а снимок помещу в свою книгу о том, как не следует заниматься пилатесом.

Вообще-то не в моих привычках молча сносить подобные издевательства, но Робин делает это так элегантно, что все его замечания словно отскакивают рикошетом. Переодеваясь, я не перестаю поражаться этому его умению. Но что это? Одежда действительно стала теснее или это плод моего воображения? Если бы мои мышцы не напоминали пену, я бы наверняка испугалась, но сейчас на эмоции у меня просто нет сил. Натягиваю джемпер и слегка подкрашиваю губы: пусть Сол видит, что я не махнула на себя рукой. Одному господу известно, как сейчас выглядит этот любитель пирожных. Ну, ладно. Несколько часов, вычеркнутых из жизни. Жаль, что Сол — не Энди.

А эта скотина так и не позвонила: хотя бы поблагодарить за лазанью. Да пошел он! У меня все отлично. Посмотрите на меня: я плавно скольжу по студии, в то время как остальные торчат на работе. Да, я живу на острие ножа! Это — мое, я занимаюсь этим для себя, и мне плевать на то, что думают другие. Подпрыгивающей походкой я возвращаюсь в студию, чтобы выписать чек и договориться о следующем занятии. Это — момент моего триумфа, и я не позволю Энди испортить его. Ничто не сможет испортить его.

— С минуты на минуту подойдет Алекс, — сообщает Робин. — Она специально назначила это время.

Момент испорчен. Пять секунд спустя я несусь вниз по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Если Сол опоздает, я его убью. «Я не хочу встречаться с Алекс, прошу тебя, Сол, не дай нам встретиться, пожалуйста, окажись на месте, я не хочу встречаться с ней». Последние ступеньки я преодолеваю на цыпочках и тихонько выглядываю из-за угла. Вестибюль пуст, за исключением какого-то стильно одетого молодого человека: костюм с иголочки, стрижка «ежик», элегантный нос уткнут в еженедельник «Экстремальные виды спорта». Ни Алекс, ни Сола. Сверяюсь с часами. 18:40. Как это непохоже на Сола: с его-то врожденной пунктуальностью! Вздыхаю. Молодой человек поднимает глаза от журнала. Судорожно вглядываюсь в него еще раз.

— Чтоб мне провалиться! — хриплю я. — А ты изменился!

— Ты думаешь? — говорит Сол. — Ну надо же!

Он самодовольно ухмыляется, демонстрируя невесть откуда взявшиеся рельефные скулы. Ничего себе!

Стараясь выглядеть беззаботной, отвечаю с улыбкой:

— Просто я никогда не видела тебя с короткой стрижкой. Не думала, что бухгалтерам разрешают стричься так коротко.

И как он похудел!

— Да уж, — фыркает Сол. — У нас в офисе у всех глаза повылазили.

Хотя внешне я и присоединяюсь к его фырканью, но внутренне киплю от ярости. Да как он смеет так со мной поступать? Я знаю, зачем он здесь. Самый ребяческий из всех фокусов, что только можно найти в учебнике любовных связей! Галстук ему понадобился! «Сталинград» ему понадобился! Ага, как же! А я-то… Попалась в ловушку, как последняя дура! Он здесь, чтобы пощеголять своими новыми мышцами. Подразнить меня своей обновленной индивидуальностью. Чтобы до меня дошло, как я пролетела, изменив ему. И должна сказать, его план наполовину сработал.

— Ну, и куда же мы пойдем? — спрашиваю я поспешно.

Сол проводит рукой по стриженой голове — и у меня приоткрывается рот. На большом (большом!) пальце — широкое серебряное кольцо, прямо как у заправского диджея! Где он этого нахватался? Он что, смотрит ночные каналы?!

Да, знаю, это нормально, когда желаешь отомстить своей неверной «экс». Представляешь себе, как одинокая и подавленная «экс», наблюдает, как ты заливаешься довольным смехом в объятьях сногсшибательной красотки. Знаю, это нормально — втыкать булавки в интимные места Барби или Кену. Проблема в том, что такие, как Сол, на этом не останавливаются: они не успокоятся, пока не доведут свой план до трагического финала.

— Я взял на себя смелость заказать столик в ресторанчике по соседству, — отвечает Сол. — Прочел о нем в «Тайм ауте».[76]

Ах да, конечно: библия для тех, кому чужды экспромты.

— А ты сильно обидишься, если мы пойдем куда-нибудь подальше отсюда?

Сол хмурит брови.

— Но, Натали. Я ведь уже заказал.

Из его уст это звучит так, будто он уже выгравировал наши имена на лучшем столике в этом ресторане.

— Ладно, хорошо, как скажешь.

Сол ни капельки не изменился.

И как раз в этот момент распахивается входная дверь.

— Натали! Как хорошо, что я тебя застала!

— Алекс! — едва не поперхнувшись, говорю я. Сол смотрит на нее вытаращенными глазами. — Привет. Познакомься. Это мой… мой друг Сол.

— Твой друг Сол, — озорно подмигивает Алекс. — Привет, Сол.

— Рад познакомиться, Алекс.

Они обмениваются рукопожатием, а я наблюдаю за ними, стиснув зубы. Она не знает. Энди ничего ей не рассказал. Алекс поворачивается ко мне, и я выдавливаю из себя улыбку. И вот это называется: «наша потрясающая новая дружба»! Я знаю: вчера ночью они спали вместе. Мерзость!

— Прости, что не позвонила поблагодарить тебя за вчерашний вечер. Я надеялась, что застану тебя здесь. Сол, — Алекс широко улыбается ему, — я вам хочу кое-что сказать. Это такая девушка! Не упустите ее.

Я печально смеюсь. То же самое делает Сол.

— Натали, вы что, уже уходите?

— Да, к сожалению, — отвечаю я, глупо улыбаясь. Точно такая же глупая улыбка блуждает и на лице Сола. — В ресторан неподалеку.

— Отлично. Можно я вам помешаю, когда закончу? Буквально на секундочку? Я ничего такого не нарушу?

— Нет! — кричим мы с Солом хором.

— А она ничего, — выдыхает Сол, стараясь не отставать, пока я буквально несусь к заведению. — Она, вообще, как… пользуется спросом?

— Послушай, Сол, она не племенная свиноматка. И ты уже опоздал, буквально на двадцать четыре часа, — тихо говорю я, пока официант ведет нас к столику у окна.

— Думаю, — Сол сдавленно хихикает, — она решила, что мы с тобой…

— Точно…

В мозгу моем вдруг вспыхивает дьявольский план. Грубо сжав руку Сола, я говорю:

— Знаешь, когда мужчина с кем-то встречается, это делает его неотразимым для других женщин.

— О… Само собой!

В его голосе слышится приятная задумчивость. Я отпускаю ладонь Сола и следующие сорок пять минут провожу, бесцельно бродя по разговорному мелководью и поджидая Алекс. Сол делает то же самое.

В 19:35 она кладет конец нашим мучениям. Сол тут же принимается всячески ее обхаживать: вскакивает с места, придвигает стул, передает меню. Алекс заказывает апельсиновый сок и позволяет ему суетиться дальше.

— Ах, Натали, — тихонько шепчет она, пока Сол выдает официанту подробнейшие инструкции насчет степени крепости его «Кровавой Мэри». — Знаешь, мне так понравилось! Ну, ты понимаешь, о чем я. — Она дотрагивается до моей руки. Я киваю. Она явно не имеет в виду лазанью. — Я бы и сама рано или поздно позвонила Энди. Но, учитывая то, как мы расстались, телефонный разговор — не совсем то. Так что спасибо тебе.

— Пожалуйста, — мямлю я.

— Он должен подойти с минуты на минуту, — добавляет Алекс, глянув на часы. — После четырнадцати месяцев у нас с ним много есть о чем поговорить.

Конечно. Я так и знала. Извинившись, иду в туалет, где довожу до еще большего совершенства помаду на губах и упражняюсь в прищуривании глаз. Господи, сделай так, чтобы мое сердце покрылось коркой!

И когда пять минут спустя Энди неспешно входит в бар, я полностью готова к встрече.

Кроме Сола, у всех остальных моих знакомых мужчин напрочь отсутствует чувство времени. Как-то раз, когда мне было еще девятнадцать, я пригласила на ужин одного парня. Так вот, он перезвонил, — удостовериться, что все остается в силе, — всего за два часа до назначенного времени. И я, — поскольку он мне очень нравился, и меня страшно обидела такая небрежность с его стороны, — притворилась, что совсем забыла о нашем свидании. Когда я рассказала об этом Бабс, та рассвирепела и велела тут же позвонить ему и сказать, что я беру свои слова назад. Она никак не могла понять, почему мне непременно нужно судить о поведении мужчины на основании моих собственных стандартов. От мужчин в принципе нельзя требовать, чтобы они подходили под мои стандарты. А я постоянно об этом забываю.

— Сол, — говорю я, игриво ероша ему волосы.

— Натали, осторожней, пожалуйста. Эту прическу ужасно трудно поддерживать!

— Прости, — добавляю я, вытирая ладонь, испачканную гелем, о брюки. — Я просто хотела сказать: Энди, ты можешь взять мой стул, а я посижу у Сола на коленях. Да ведь, малыш?

Якобы поглаживая Сола сзади, у основания шеи, с силой тыкаю его кулаком между лопаток.

Сол корчит такую физиономию, словно солдат, которому только что выстрелили в спину. Но на середине предсмертной агонии до него наконец доходит. И он хрипит:

— Ну конечно же… милая. Давай, садись к папочке Солу!

Мне хочется глянуть на Сола как можно свирепее, — за то, что превратил наше «Ромео и Джульетту» в какой-то фарс про насекомых, — но чувствую, как Энди буравит мой череп пристальным взглядом. Так что я просто бормочу про закончившееся курево и ускользаю к сигаретному автомату. Абсолютно ясно, что Энди жаждет поймать мой взгляд, — он буквально извергает из себя умоляющую ауру, — но мне плевать. После его приветственного чмока в щеку я храню ледяное равнодушие. Если ему так не тереплось со мной пообщаться, надо было просто поднять трубку телефона. Злобно пихаю монеты в щель.

— Натали, — раздается сдавленный голос прямо у меня в ухе, — что происходит?

Рывком выдернув пачку из поддона, поворачиваюсь.

— Что происходит?! Это ты мне скажи!

Энди осматривает меня сверху донизу и обратно, словно продавец в магазине самого низкого пошиба.

— Я собирался сказать тебе, — рычит он. — Но знаешь-ка что? На хрен! Обойдешься!

Ощетинившиеся, мы скалимся друг на друга. У меня чешутся руки, так и тянет влепить ему хорошую пощечину.

— Ну и не говори, — слышу собственный голос. — Мне плевать.

Стою, уставившись на него и страстно желая высказаться. Чтобы он понял меня. Чтобы он узнал правду, — и к черту последствия. «Говори!», — приказывает рассудок. «Но как?» — мямлит сердце.

«Я так холодна, — говорю я беззвучно, — только потому, что люблю тебя. Я стараюсь сделать тебе больно, потому что мне самой больно. Все, что произошло, — это моя вина. Мне надо было поговорить, а не затевать игры. Я полная дура. И ты все понял неправильно. Я ненавижу тебя за то, что ты выбрал Алекс, но я ведь сама привела ее к тебе».

Я все таращусь на Энди, безмолвная и беспомощная. Годы нерешительности взяли свое.

Наконец, выдавливаю из себя:

— Я так полагаю, ты теперь переедешь. Снова.

— Завтра же утром! — рявкает он и уходит.

Когда я, собравшись наконец с силами, возвращаюсь к нашему столику, то застаю лишь одного Сола. Удрученный и подавленный, он крутит на пальце свое серебряное кольцо и смотрит в окно. Сол сейчас напоминает манекена-мутанта из отдела мужской одежды универмага «Харродз». Видно, что он абсолютно не рад моему появлению.

— Где ты пропадала, Натали? Энди вернулся из туалета какой-то взволнованный: вот только чем? Даже представить себе не могу. Сказал, что ему пора ехать, а Алекс попросила подвезти ее. Все как-то внезапно произошло. Ты ж говорила, что женщин привлекают мужчины, которые уже с кем-то встречаются?

На лице Сола написано возмущение, и — его привычка, когда срываются планы, — он подергивает себя за мочку уха. Когда-то эта привычка невероятно бесила меня, но теперь, благодаря ей, я вдруг чувствую свое превосходство.

— Да, — говорю я покровительственно. — И, увы, Алекс заинтересовалась Энди.

Сол окончательно сникает.

— Что будем делать дальше? — печально спрашивает он.

— Ну, — отвечаю я, подпуская в голос дружески-платонических ноток, дабы не возникло никакого недопонимания, — могу пригласить тебя к себе, на чашечку кофе.

Сол приободряется.

— Это очень любезно с твоей стороны, Натали. — Он еще некоторое время крутит свое кольцо, а затем добавляет, подтрунивая над моими прошлыми грехами: — Если только это не «Нескафе».

Такие моменты я обычно репетирую в ванной. Можно было, к примеру, просто ответить: «Нет». И положить трубку. Или насмешливо съязвить: «Ты и твой братец — вы что, сговорились изводить меня по очереди?» Но, когда раздался звонок, я еще не вполне оправилась от последствий своей немоты. Ну и главное, я просто очень обрадавалась, и у меня хватило здравого смысла сообщить Бабс об этом. Правда, она не назвала меня лучшей подругой, но это было уже не важно.

— Возможно, что и она, — отвечаю я угрюмо.

— А это Бабс, — добавляет она, все тем же почтительным шепотом, — которая звонит сказать, что она полное ничтожество и поймет, если ты не захочешь больше никогда иметь с ней никаких дел.

— Ба-абс! — Я вся сияю от удовольствия. — Ты даже представить себе не можешь, как мне тебя не хватало. И никакое ты не ничтожество, ты — моя самая лучшая подруга, и я так рада, что ты позвонила. Ты где?

— Дома, сижу и сгораю со стыда. Я ударила свою подругу.

— Бабс, я все понимаю. Я заслужила ту пощечину. Вела себя как… — пытаюсь подыскать слова, достаточно драматичные, чтобы выразить всю мою глупость, и, покопавшись в памяти, извлекаю что-то, оставшееся от долгого вечера в компании Сола и «Гамлета», — «вертлявый, глупый хлопотун».[78]

— Мне бы вашу литературную образованность, мисс Миллер! Энди рассказал мне о Саше.

— Да?.. Кстати, он только что заходил за своими вещами.

— Просто поразительно! Это так мило с твоей стороны!

— Еще бы. Так, э-э…

— У меня был еще один разговор с Саем. И я беру назад, мм, большинство своих обвинений. Прости, Нэт. Слишком много всего сразу навалилось. Правда, кроме моего собственного мужа. Ой, заткните мне кто-нибудь рот!

— Кстати, как там Саймон? — спрашиваю я. А еще мне до смерти хочется узнать, когда она в последний раз разговаривала с Энди. Сомневаюсь, что в последние пять минут.

— Спасибо, хорошо. Он в порядке. Я полагаю, мы прогрессируем. — Последнее слово Бабс произносит нарочито аристократическим, слегка глуповатым голосом: чтобы я, не дай бог, вдруг не подумала, что она это всерьез. — А ты, Нэт, чем сейчас занимаешься?

— Я? О… работаю.

— Господи, ну конечно же! Прости, пожалуйста. Почему ты сразу не сказала? Не буду тебя отвлекать.

— Нет-нет-нет-нет-нет, ничего страшного, я вовсе не к тому. Не хочешь зайти?

— Прямо сейчас?

— Ну, если ты не заня…

— Не говори глупостей, у меня четыре выходных. Правда, я без сил, вчера у нас был пожар. Кроме того, я сходила на занятия по физподготовке, такой шок для организма! А теперь вот сижу перед ящиком, лопаю кексики и щелкаю полиэтиленовыми пузырьками от упаковки.

Чувствую угрызения совести. Мне тоже неплохо бы заняться физкультурой. Но только не той «качковой» физкультурой, что занимается Бабс (турник, штанга, велосипед, бег). А той физкультурой, которая по вкусу мне. Бег. Бег. Бег. Бег.

Подавив раздражение, переспрашиваю:

— Кексики?

— Мини-суфле, покрытые молочным шоколадом, бисквитная основа, сначала слизываем шоколад?

— Я и не думала, что их еще делают, — шепчу я, потрясенная. — Когда-то я их обожала!

— Надо просто знать, где искать, — счастливым голосом отвечает Бабс. — А в этом деле я профессионалка. Я захвачу несколько штук с собой, можно? Ты точно уверена, что я не помешаю твоей работе? Ведь я же тебя прекрасно знаю: заявляешь, что все нормально, а сама потом только и думаешь о сорванном графике тренировок и потерянном времени.

— Бабс, — говорю я серьезно. — Давай начнем с первоочередных задач. Я ставлю чайник.

Вскакиваю, чтобы навести порядок в квартире, но здесь и без того все сверкает чистотой. Кроме кофейных чашек. В пальцах начинает свербить. Но я оставляю чашки в покое, — пускай Бабс мной гордится, — и пытаюсь хоть немного поработать. Правда, из-за того, что в голове все — и хорошее, и плохое, — поперепуталось, словно вареные спагетти, места для работы там уже не осталось. Энди говорил, что Бабс простит меня, — хорошо; я заслуживаю золотой звезды героя за то, что свела их с Алекс, — хорошо и плохо; она, должно быть, полагает, что это я велела ему уйти, — хорошо; хотя на самом деле он ушел сам, по своей воле и очень обиженный, — плохо; ей очень не хотелось, чтобы мы с ним были вместе, — плохо; хотя раз уж я теперь больше не «Сука № 1», может, Бабс и не станет возражать, если я, ну, как бы «того» с ее братом — отлично.

А теперь взглянем с другой стороны. У меня, пожалуй, больше шансов, ну, как бы «того» с архиепископом Кентерберийским, чем с Энди. И от этой мысли я немедленно мрачнею (пусть архиепископ Кентерберийский не обижается). Да пошел он! (В смысле, Энди.) Когда раздается звонок, я караулю под дверью. После недолгих — смущенных и неточных — движений головами мы обнимаемся. «Господи, я так рада, что мы снова подруги, — думаю про себя. — Я так счастлива».

На деле это сводится к:

— Рада видеть тебя, Барбарелла.

В общем-то не так все и ужасно. Бабс отстраняет меня от себя.

— Натали! — Она приоткрывает рот в изумлении, потом широко улыбается. — Хорошо выглядишь!

Пробежав рукой по волосам, я оттягиваю рукава джемпера и бормочу слова благодарности куда-то в пол. Я всегда чувствую себя неловко, когда мне делают комплименты. Хотя Бабс говорит комплименты только тогда, когда действительно так думает. Точно так же, как она с огромным удовольствием — теперь мне это слишком хорошо известно, — скажет тебе прямо в глаза, если ты и в самом деле похожа на пугало.

— Нет, серьезно, — продолжает она, — ты выглядишь… даже не знаю, в чем тут дело, но ты выглядишь менее… иссохшей. Я имею в виду, что…

— Спасибо за комплимент.

Бабс принимается лихорадочно взбивать волосы, пока лицо ее не скрывается за взлохмаченными космами.

— Эй, ну-ка вылезай оттуда, — приказываю я. — Я знаю, что ты имела в виду.

Она отбрасывает волосы назад и, потупив взор, заканчивает:

— …то, что я наговорила тебе в воскресенье.

Я поворачиваюсь от буфета.

— Бабс. Не надо. Я это заслужила. Скажу тебе абсолютно честно. Твоя помолвка оказалась для меня самым ужасным… почти самым ужасным ударом в жизни. Я не хотела терять тебя. Когда папа ушел от нас… с тех пор все стало каким-то грязным. Знаю, это смешно. Знаю, что со временем все меняется, но, похоже, я боялась перемен. Для меня любая перемена означает утрату, хотя чаще всего она означает просто… перемену. Наверное, я думала, что, ворвашись в «Кувшин и кабачок», я улажу ваши семейные проблемы и почувствую себя нужной. А Саймон… — тут я решаю быть милосердной, — слабый и уязвимый. Я принесла тебе сплошные страдания и прошу у тебя за это прощения.

— Нэт, — говорит Бабс. — В жизни все действительно меняется. Но, знаешь, в глубине души я всегда считала… и буду считать тебя своей лучшей подругой.

Мое сердце скручивается, как пожухлая бумага. Хочется стиснуть живот и выдавить стон из самого нутра. Но вместо этого я спокойно наливаю воду в чайник и отвечаю:

— И я тебя.

Бабс откашливается.

— Знаешь, ты и вправду изменилась. Я имею в виду: не только внешне.

— Ты думаешь, сверху все-таки еще маловато?

— Ну, Нэт, ты никогда и не была Долли Партон.[79] Да и вообще, ты все еще слишком худенькая, но…

— Да нет же, Бабс, конечно, спасибо тебе, но я вообще-то говорила о своих волосах.

— О волосах? О… По крайней мере, отсюда, мне кажется, у тебя прекрасные волосы. А что с ними такое?

— Они ужасно лезут. Как ты думаешь, они не выглядят редкими или… нестойкими?

— Да вроде нет. Волосы как волосы, вполне нормальные и здоровые. Так что там у тебя произошло?

Я виновато дергаюсь на месте.

— Что ты имеешь в виду?

Бабс отклоняется на стуле так, что тот встает на две задние ножки, а я прикусываю язык, чтобы сдержать рефлексивную реакцию («Не надо качаться на моем стуле!»).

— Я имею в виду, — поясняет она, — что с тобой вдруг такое произошло? Во-первых, твоя квартира… — она кивает на две заляпанные чашки, — … просто помойная яма. Во-вторых, ты сама какая-то… уверенная в себе, что ли. Чего-то я не понимаю.

— Ты правда так думаешь? — отвечаю я, очень довольная. — Это я так тренирую себя, чтобы немного снять напряжение. Черт, я…

— Все-все-все, беру свои слова назад, — широко улыбается Бабс. — Ты нисколько не изменилась. Все так же чертыхаешься. — И добавляет: — Означает ли это, что ты сейчас спросишь, не хочу ли я йогурта к чаю?

Я корчу такую физиономию, словно меня только что засосало в аэродинамическую трубу.

— Неужели я и вправду тебе когда-то такое предлагала? Прости, пожалуйста. Вообще-то я собиралась спросить: не хочешь ли ты печенья к чаю?

— Ты спросила, я отвечаю: хочу. А какое у тебя есть?

— С обезжиренным шоколадом, полезное для пищеварения.

— Н-ну… Ладно, давай. Хотя, на будущее: я предпочитаю с молочным шоколадом.

— Я тоже. — Бабс выглядит заинтригованной. — Поэтому-то я и купила именно эти.

— Понятно. Хотя, знаешь, я вообще удивлена, что ты держишь в доме печенье.

Я смущенно поеживаюсь. Даже в худшие времена я всегда покупала печенье. Только я его никогда не ела. Прятала, как белка, на самой верхней полке в кладовке. Чтобы потом навязывать другим или просто смотреть на него, вдыхая запах. Как безутешная мать, вдыхающая запах одежды умершего ребенка. Как я дошла до такого?

— Я потеряла контроль над собой, — говорю я поддразнивающим тоном. — Как мне и прописывалось. Буквально спятила в магазине.

Бабс кивает.

— Я просто потрясена. И я нисколько не издеваюсь. На полном серьезе. Так чье же, — «тук-тук-тук», — это серебряное кольцо? Размер явно мужской. Ты что… снова с Крисом?

— Нет, конечно! — вскрикиваю я. — Я о нем уже и забыла. Нет, это кольцо Сола, если ты, конечно, сможешь в это поверить.

— Сола?! Ничего себе! Почему же ты мне ничего не сказала?

— Так мы же с тобой не разговаривали, — напоминаю я. — К тому же это совсем не то, о чем ты думаешь. У меня с ним ничего нет. Он решил снова нарисоваться, чтобы преподать мне урок: выпендриться своим крутым новым телом — сплошь мышцы и загар. Знаешь, я вот сейчас подумала: наверняка, едва мы расстались, он рванул в спортзал, да так и не вылезал оттуда вплоть до вчерашнего дня.

Бабс выглядит ошеломленной.

— Сол? Во дает! Хотя, с другой стороны, значит, ему не все равно. Ты ведь ничего от меня не утаиваешь, правда? Ты ведь не купилась на это, а?

— Все в порядке. Трюк не сработал. И все потому, что хотя тело крутое и новое, но хозяин-то у него старый: все тот же Сол.

— Бедный Сол, — мурлычет Бабс. — Ну, а как он вообще, этот твой юный консерватор? Господи, вот еще одна вещь, из-за которой меня гложет совесть. Что навязала тебе этого Боукока.

Удивленно смотрю ей в глаза.

— Так ты… с самого начала об этом знала?

Бабс макает печенюшку в чай.

— Нет, не знала, пока не задумалась над этим. И поняла, что для меня как-то уж чересчур важно, чтобы ты была рядом с таким здравомыслящим человеком, как Сол. Думаю, это защитная реакция на собственное замужество. Всегда трудно быть первой. Прости, — добавляет она.

— Да ладно, забудь. Ну, а с Саем-то у вас как? Можешь, конечно, не рассказывать, если не хочешь.

Бабс отмахивается.

— Потихоньку налаживается. Но медленно. В общем, не супер. Семейная жизнь — это совсем другое. Даже если до свадьбы живешь вместе, а мы не жили. Все иначе. Я знаю, звучит как хренотень какая-то, но по жизни так оно и есть. А сколько приходится подстраиваться! Со мной-то все проще — я ведь знаю, чего хочу. Но Сай гораздо меньше уверен в себе, в своих решениях. Он еще слишком, — и я не раз говорила ему об этом прямо, — молод в этом смысле. Он и сам это признает. Что в общем-то уже прогресс. Все это так забавно, Натали. Тебе кажется — вы прекрасно ладите друг с другом, ты чувствуешь себя счастливой и уверенной, и тут перед тобой открывается пропасть, в которой маячит огромная и гнусная проблема, которую вы оба так мастерски игнорировали раньше. И вы оказываетесь на краю этой пропасти. И чем ближе вы подбираетесь к проблеме, тем больше она раздувается в размерах. Это все равно что поднести спичку к нефтяному заводу. Вот что меня пугает больше всего, Нэт. Начинаешь чувствовать себя дико беспомощной. Хуже чувства я лично не знаю. Я к такому не привыкла.

— А что думает Саймон? Он понимает, как он с тобой поступил?

Бабс натянуто улыбается.

— Понимает и жалеет о случившемся. Я знаю, он любит меня. Он очень старается. Ему тяжело. Думаю, ему просто нужно привыкнуть, понять, что я не мешаю ему делать многое. Он по-прежнему самостоятельный человек и может делать практически все, что хочет. Знаешь, как они называют жену? «Пила»! Вдалбливают парням в голову это дерьмо, пока те не начинают верить. Подогревают страх у таких, как Сай, и те вдруг видят в каждой твоей фразе — даже в такой безобидной, как «передай соль, пожалуйста», — эту самую «пилу». А эти неудачники, его сослуживцы, чье развитие застряло где-то на уровне двенадцати лет, вечно подкалывают его. Господи, они такие придурки, искренне считают, что если ты не бросаешься на женщину с порога, то ты точно гей. Я знаю, что это за люди. Я же когда-то работала с ними. Школяры, вот они кто.

— А Саймону ты все это говорила?

— Да я ему все уши прожужжала. Они неудачники, им было бы плевать, что там у Сая за жена, если бы у них самих все было нормально. Они приняли бы все как есть. Но они такие слабаки, что воспринимают как личную угрозу все, что не похоже на их собственную жизнь. Вот почему они так озлобились, узнав, что он собирается жениться. Они просто испугались. И я пыталась сделать так, чтобы он понял: это у них проблема, а вовсе не у него.

— Ну, и как? Понял?

— Наполовину. Скажем так: принял к сведению. Но продолжает утверждать, что они счастливы. Это с их-то проблемами! Наркотики, пьянки, нервные расстройства и т. д. и т. п. — На лице Бабс появляется слабая улыбка. — Но одна вещь, похоже, попала в самую точку.

— Ну?

— Я потеряла всякое терпение. И заявила: «Знаешь что? Тебя никто не заставлял на мне жениться. И тебя никто не заставляет жить со мной. Ты не обязан. Это твой выбор. Ты сам сделал его. Ты связал жизнь со мной, потому что нам хорошо… было хорошо вместе». И он решил, что я собираюсь уйти от него. Как стоял — так и сел.

— Боже! — Я даже открываю рот от изумления. — Но ты же не станешь делать этого, правда? Бабс, такие вещи утрясаются не сразу. На это могут уйти годы. И он действительно еще молод. Дай ему шанс. Ведь он тебе… ни с кем, а?

Бабс трясет головой.

— Говорит, что нет. И я ему верю. Да, ты права. Хотя, знаешь, какое это ужасное дело — латать протершиеся отношения! Ведь неизвестно, как и когда все это закончится. И стоило ли все это стольких мучений.

— Конечно, стоило, Бабс. Просто надо иметь терпение — вот и все. Нельзя останавливаться на полпути, даже если тебе в этот момент хочется врезать ему по башке сковородкой.

— Не надо мне подбрасывать идеи. Вот я все время думаю: «Я же новобрачная! Я должна светиться от счастья, как китайский фонарик! Я должна доводить его член до полного истощения! Я должна буквально на крыльях лететь домой, к горшочку с карри, приготовленным его нежными, любящими руками!» А не сидеть, как мы с Саем, на диване — с напряженными физиономиями, съежившись каждый у своего подлокотника. Ты знаешь, у нас ведь даже ничего не было в первую брачную ночь. Сай тогда перепил.

— Бабс, — говорю я, — хватит твердить «должна, должна». Иначе точно станешь пилой. Ты ведь не знаешь, как там все происходит у других людей. Да, конечно, молодожены всегда разгуливают со счастливыми лицами. Потому что именно этого все от них и ждут. И вряд ли ты услышишь хоть от одной молодой пары: «Вообще-то мы не занимались сексом в первую брачную ночь, потому что очень устали». Их ведь никто не поймет. Хотя, скорее всего, это нормально.

Наклонившись вперед, Бабс сжимает мою руку.

— Ты настоящая подруга, — говорит она. — Настоящая.

Время может замедляться или убыстряться в зависимости от места. В церкви, синагоге или мечети время тянется бесконечно, превращая минуты в месяцы. На кухне же, в компании друзей и подруг, огромные его куски буквально пропадают без вести.

— Ничего себе! Уже полтретьего! — изумляется Бабс. — Мы с тобой проболтали целых три часа. Тебе, наверное, некогда? Хочешь вернуться к работе?

Я энергично трясу головой. Перерывы на кофе — вещь жизненно необходимая: мне не хотелось бы переутомиться, доведя себя до морального истощения.

— Нет-нет. Я так рада, что ты пришла! Можешь оставаться, сколько угодно. Хочешь чего-нибудь поесть?

— Ну так. А ты будешь еще кофе?

— Да, можно. Там есть кое-что в холодильнике. Посмотри сама, Бабс, ладно? — Тррр тррр! — Ой, подожди, я отвечу.

Бегу к телефону, в то время как Бабс повисает на дверце холодильника.

— Да?

— Я смотрю, тебе весело, — осуждающе говорит мама.

— Да, мам. Мне самой с трудом верится. Бабс у меня. Мы болтаем.

— Это хорошо, милая, — отвечает она монотонно. — Надеюсь, она не отрывает тебя от дел. Сейчас, когда у тебя нет постоянной работы, нужно быть особенно благоразумной. Как она? Я очень беспокоюсь за Барбару, естественно, я не говорю ничего Джеки, но, по-моему, это неподходящая работа для женщины. Я ни в коем случае не хочу казаться старомодной, Натали, но вся эта грубая сила…

— Мама, — говорю я настолько ласково, насколько это возможно, одновременно прикрывая ногой кухонную дверь. — Может, Бабс не такая сильная, как ее коллеги-мужчины, но силы у нее предостаточно. Она прошла точно такие же испытания, как и все остальные. Если уж на то пошло, она даже лучше мужчин: ведь ей пришлось больше доказывать.

Мама, которая с пеной у рта может доказывать, что небо зеленое, если уж ей так хочется, — фыркает.

— Ты в порядке? Что-нибудь случилось?

— Ничего, о чем тебе следует беспокоиться, — отвечает она колкостью. — Я спросила твоего отца, не хочет ли он съездить в Австралию. — Поступок, потребовавший от нее проглотить как минимум литр гордости. Должно быть, он ей отказал. — И этот бессовестный тип, этот подлец и негодяй сказал: «Да!»

— Но, мам… это же замеча… ну, не так уж и плохо. Ведь это же хорошо, когда рядом с тобой знакомый человек. Мне кажется, все совсем неплохо.

— Я велела ему заказывать себе другую гостиницу. Иначе одному Господу известно, что может подумать бедняжка Кимберли Энн.

Поскольку моя мама за все восемь лет ни разу не изменила своей озабоченности тем, что может подумать Кимберли Энн (фактически ставя под сомнение то, что Кимберли Энн вообще способна думать), я подозреваю, что за этим всплеском беспокойства скрывается желание наказать папу за его согласие ехать.

— Я специально спросила Келли, не кажется ли ей, что это перебор, если приедет еще и он. Ты не поверишь, что она ответила.

— И что же она ответила?

– «Без проблем!» Я не думала, что австралийцы и вправду так говорят! Ведь это я установила с ней связь, а он теперь примазывается! И еще Келли сказала, чтобы я паковала мои «поплавки», мои «стекляшки» и мои «ремешки». Я аж дар речи потеряла! Не знаю, что она имела в виду, но зато прекрасно знаю, что такое «ремешки», и уж точно не собираюсь брать такое с собой. В общем, я не знала, что ответить, а поэтому просто сказала:

«Посмотрим», — на том мы и распрощались…

— Мам, — говорю я поспешно, — я думаю, «ремешки» в Австралии означают шлепанцы, как у нас «вьетнамки». Я не думаю, чтобы она предлагала тебе взять с собой набедренную повязку или что-нибудь в этом роде.

— О… Теперь понятно. Ну, «вьетнамок» у меня тоже нет. Я тут почитала про эту Австралию: боже мой, да это же сплошное минное поле! Удивительно, что там вообще еще кто-то живет. Эта страна кишмя кишит разными ядовитыми тварями: можно сказать, мне очень повезет, если я вернусь оттуда живой. Если меня не сожрут акулы или не укусит красноспинный паук, то наверняка ужалит насмерть какая-нибудь австралийская медуза. Говорят, если тебя ужалила австралийская медуза, смерть наступает в считаные секунды. Дикость какая! А еще Сьюзан мне рассказала, что какие-то ее друзья были там и видели живую змею, а от жары там буквально задыхаешься.

— Мама, да не переживай ты так. Все будет нормально. Змею эту они наверняка видели по телевизору. И я очень сомневаюсь, чтобы в таком отеле, как «Хайатт Ридженси», водились ядовитые медузы. Там должно быть очень красиво. Наконец-то увидишь настоящее солнце: ведь ты никуда не ездила — уже сколько? — шестнадцать лет. Ты ведь очень ждала этой поездки, так почему тебе кажется, что папа непременно все испортит? Послушай, мам, может, мы попозже поговорим?

— И я никак не могу дозвониться до Тони, — продолжает плакаться мама. — Не знаю, куда он мог подеваться: живой он или нет — понятия не имею.

— Мама, насколько мне известно, в Кэмдене ядовитые медузы тоже не водятся. Наверняка он на каком-нибудь из своих бесконечных совещаний.

— Натали, с тобой невозможно разговаривать, когда ты такая. Возвращайся-ка ты к Барбаре. Мы продолжим разговор, когда ты сможешь уделить мне минуту без этого своего ребячества.

Бах!

Я возвращаюсь на кухню, плотно сжав зубы. Правда, они тут же слегка разжимаются, когда я вижу, что Бабс вытащила все продукты из холодильника, расставила на столе и теперь терпеливо ждет, когда я дам команду: «Начинай!»

— Начинай!

Она морщит нос.

— Черный хлеб, помидоры, листовой салат и прессованный творог. Скажи-ка мне, Нэт, какого черта здесь делает прессованный творог?

— Он очень полезен для здоровья.

Бабс испускает тяжелый вздох.

— Кто бы сомневался. Что с тобой, Нэт? Я же шучу. Творог — это круто!

Мрачно улыбаясь, я протягиваю ей «Принглс», припрятанные на верхней полке буфета (она изображает восторженный обморок). А затем рассказываю об Австралии.

Пока я говорю, Бабс кивает головой, а под конец звонко хлопает в ладоши.

— Мне только что пришла блестящая мысль. Ты тоже должна поехать!

— Я? — чуть не давлюсь хрустящей картошкой.

— Да, ты!

— Я не могу!

— Почему?

— Ну, у меня работа.

— Ах да. Кулинария. Конечно. Это же никак не отложить.

— Ой… Так все в силе? Нет, я про другую работу. У Мэтта. Плюс пилатес! Вот это действительно никак нельзя отложить!

— Это кто сказал?

— Но ведь я уже начала. И заплатила за первые полгода.

— И что с того? Ты разве берешь не частные уроки?

— Да, но…

— Значит, даже если ты пропустишь несколько занятий, то все равно ни от кого не отстанешь.

— Нет, но ведь Робин…

— Ты могла бы поехать месяца на три, а потом спокойно продолжить с того места, где закончила.

— Три месяца? — Я смеюсь. — С чего ты это взяла? Мама едет всего лишь на три недели!

— И что? А ты бы могла остаться, попутешествовать, посмотреть Австралию. Она ведь огромная, любовь моя.

— Что? В одиночку?

— А почему бы и нет?

— Но ведь это опасно!

— Ой, брось! Только если ты сама каких-нибудь глупостей не наделаешь. Найдешь себе кучу новых друзей из «рюкзачников».

Я подавляю невольное содрогание. Рюкзачники! И я — одна из них?!

— Ты что, не хочешь увидеться со своей племянницей? — лукаво добавляет Бабс.

— Конечно, хочу.

— А с папой?

— Все может быть.

— Ну?

Я вздыхаю.

— Просто все это как-то…

— Увлекательно? Рискованно? Неожиданно?

— Да, но…

— Легкомысленно? Глупо? Безрассудно?

— Точно.

Я киваю, признательная ей за то, что она меня понимает, но потом поднимаю на нее взгляд и вижу, что ни черта она не понимает.

— Нэт, я настаиваю, чтобы ты подумала над моей идеей. Ты не брала академку, как другие, — и упустила замечательную возможность. Сколько я тебя знаю, ты ни разу не позволила себе расслабиться. Для тебя это будет настоящий праздник. Тебе понравится, вот увидишь. И ты отлично проведешь время. Ах, Нэт, ты только представь! В конце концов, разве не для этого мы живем? Согласись, не для того ведь, чтобы изнурять себя работой и все время осторожничать, придерживаясь всяких дурацких, скучнейших и абсолютно бессмысленных правил.

— А я и не изнуряю себя работой, — говорю я, надувшись. — Я даже поправилась на четыре фунта. А как быть с деньгами?

— Да хрен с ними, с этими деньгами! — орет Бабс. — Превысь кредит или получи в банке четвертую карточку, как делают все остальные!

— Но…

— Ты меня извини, Нэт, но я припарковалась рядом с твоей машиной: так вот, она — единственная на всю улицу, где дверца «бардачка» открыта, а внутри — пусто. Точь-в-точь как рекомендует полиция, чтобы не привлекать воров. Боюсь, это уже ненормально. Тебе просто необходимо успокоиться и расслабиться.

— Ну я…

— Ведь Тара и Келли живут в Сиднее, так?

— Да.

— А в каком районе?

— Хм… — Морщу нос, пытаясь вспомнить, что мне говорила мама. — Паддингтон?

— Пад-динг-тон! — ухмыляется Бабс.

— Что? Что не так?

— Ничего. Все так. Лучше и быть не может! Паддингтон — это круто. Уютные кафешки и шикарные магазины. Можно сказать, центр цивилизации, и к тому же всего в двух шагах от роскошных пляжей. Кстати, будет очень интересно послушать впечатления твоей мамы от Паддингтона.

— Это почему? — спрашиваю я с подозрением.

— Да потому, что это такое место, где есть все, — говорит Бабс, сосредоточенно разглядывая крошки на своей тарелке. — Австралийский Сан-Франциско. Модный, шикарный, артистичный район, и очень популярный среди геев. Там, кстати, есть «Олбери» — самый известный гей-паб в городе, и каждую ночь голубые устраивают там свои тусовки. Фантастическое зрелище! Жаль, что вы не поехали чуть пораньше, могли бы успеть на Марди Гра.[80] Твоя мама пришла бы в полный восторг: стопроцентно семейное зрелище, когда всем семейством приезжают посмотреть на гомиков в обтягивающих трусиках, пританцовывающих парами на движущихся платформах…

— Ты это специально делаешь, да?

— Что? — Бабс распахивает глаза, имитируя удивление.

— Все, чтобы я не смогла не поехать.

— Вовсе нет. Я просто взяла на себя роль путеводителя.

— А заодно мелкой шантажистки — чтобы я почувствовала себя обязанной сопровождать маму.

— То есть?

— Чтобы не дать ей возможности спустить свою хендонскую натуру на бедных паддингтонских геев.

— Как ты можешь говорить такое?

— В общем, дело серьезное. И мне надо как следует подумать.

Бабс возвращается к изучению своей тарелки, но без особого успеха, поскольку улыбка ее такая широкая, что буквально достает до ушей.

Когда Бабс наконец уходит, на часах 16:30, и уходит она лишь потому, что позвонил Саймон: спросить, не хочет ли она посмотреть кино вечером.

— Вот видишь. Он в самом деле старается, — говорю я.

Бабс улыбается:

— Вероятно, он имел в виду пятый канал.

После ее ухода я принимаюсь за посуду и целую вечность вожусь с каждой чашкой. Я считаю, что мытье посуды в малых дозах обладает терапевтическим действием. Мы с Бабс обсудили, пожалуй, все на свете, кроме Энди: тема, на которую, как я полагаю, наложено табу — отныне и навсегда. Если не считать комментария в самом начале, Бабс так ни разу и не упомянула о нем. Я — тоже. Былые страхи вновь начинают колотиться в груди. Так или иначе, рано или поздно, но он все равно мог исчезнуть из моей жизни. Даже если мужчинам с тобой интересно, они ведь ужасные лентяи. И не желают прикладывать усилий, чтобы поддерживать отношения. Австралия. Почему бы и нет? Чем не приключение? Ведь у меня ни разу в жизни не было приключений. Мне всегда нужно точно знать, что я собираюсь сделать прежде, чем делать это. Я люблю режим и порядок: с ними я чувствую себя гораздо спокойнее. Хотя что такое спокойствие? Когда-то я считала, что спокойствие — это когда выходишь замуж. Получается, я ошибалась, — как и моя мама.

Моя мама.

Конечно, всем будет только легче, если я поеду с ними и буду сглаживать углы. Но если я и поеду, то вовсе не потому, что Бабс считает, что мне нужно ехать. И не ради мамы. Если я поеду, то только ради самой себя. Я поеду не для того, чтобы убежать как можно дальше от Энди. Я отказываюсь быть «беженкой от любви» — у меня, кстати, даже нет подходящей одежды. Энди никак не повлияет на мое решение. Он свой выбор сделал, и с ним покончено. Я все равно не захотела бы жить с человеком, который носит тапочки.

Сердце глухо шлепает в груди, словно старый пластмассовый мяч по бетону. Энди тут совершенно ни при чем. Австралия. Почему бы и нет? Готова поспорить, Робин простит меня и поддержит эту идею как полезную для духовного роста или чего-нибудь в этом роде. А заодно удастся избежать встреч с Алекс и не показаться при этом недружелюбной. Знаю, это признак слабости. Но, возможно, мне и в самом деле стоит месяца три поболтаться по стране Оз с рюкзаком: эдакая человекообразная черепаха. Короче, я прихожу к мысли, что меня ничто не останавливает, — и тут вдруг понимаю, что это не так.

Тони.

Тони меня просто убьет. Выскоблит мои потроха и запечет в горшочке. Он никогда не простит мне, если я поеду в Автралию. Он не хочет, чтобы мы добавляли Тару и Келли к нашему семейству. Да одной мамы хватит! А уж когда он узнает, что и папа едет… Папа, да еще вместе с дочкой! Когда папа ушел от нас, Тони решил отомстить ему. Отказавшись от общения с ним, он сделал все, чтобы папа не смог получать удовольствия от своего отцовства. (Хотя, если вы знаете, что из себя представляет Тони, то еще очень большой вопрос: такое уж ли это наказание?) Но Тара — это лазейка. К счастью для папы, Тони сам лишил себя возможности высказать ему все, что он думает о его поступке. Зато он обязательно выскажет это мне.

Накручиваю волосы на пальцы. Итак, теперь, когда между мной и Австралией возникает огромный барьер в виде Тони, я тем более хочу поехать. Причем с огромным удовольствием. Атака — лучшая форма обороны. Я должна позвонить Тони. Я еще никогда в жизни никого не атаковала. Ну разве что миску с салатом «Цезарь» — да и то потерпела поражение от сливочного соуса. А вдруг Тони позвонил маме и уже все знает? Лучше проверить заранее. И надо выяснить у мамы, а хочет ли она, чтобы я поехала с ней? А уж потом бронировать билет. Мама очень педантична в вопросах этикета.

— Но, Натали, ты точно уверена, что сможешь выкроить время? — Первая же реакция с ее стороны.

— Наверное, — мямлю я, сникая на глазах. (Естественно, я бы предпочла что-нибудь вроде: «Наконец-то! А я-то боялась, что ты так никогда и не спросишь!» Но — увы.)

— Вот что плохо, когда нет постоянной работы, — вздыхает она. — Берешь отпуск — теряешь деньги.

Я игнорирую ее колючки, мне хватает и той дюжины, что уже торчат у меня в заднице, и всаживаю в ответ свою.

— Можно подумать, я тут в золоте купаюсь.

Но, похоже, получается не так грубо, как хотелось бы. Решаю попридержать свой трехмесячный план до лучших времен.

— Надеюсь, свободные места на рейсе еще остались. Ты и так дотянула до последнего. Как выясняется, Австралия — невероятно популярное место.

— Уверена, это не единственный рейс. Но, мам, мне ведь вовсе не обязательно ехать. Если ты не хочешь, я никуда не поеду.

— Вздор! Я этого не говорила. Наоборот, мне будет приятно, если ты будешь рядом. Я уверена, Тара и Келли обрадуются. Мы с тобой могли бы пожить в одном номере. Правда, турагентство вряд ли придет в восторг от этой идеи. Они всегда хотят, чтобы их предупреждали заранее, но, — вздох, — я же не знала ничего…

— Мама, я знаю, тебе не нравится, когда вмешиваются в твою жизнь…

— Иногда выбирать не приходится!

— Да, и это действительно очень любезное предложение, — жить вместе — но, думаю, это несправедливо по отношению к тебе. Или ко мне, — тихонько добавляю я, дернувшись от сильного тычка со стороны совести. — Может, мне лучше повыяснять, какие еще есть варианты… — и выкладываю главный козырь, — по более умеренной цене?

— Натали, я все понимаю, ты не хочешь жить в одном номере со своей мамой. Ничего, я давно уже привыкла справляться в одиночку. Но я не хочу, чтобы ты испытывала какие-то неудобства… — долгая страдальческая пауза, — и думаю, твой отец способен заплатить за тебя.

— Что?

— И заплатит!

— Но…

— Я посмотрю в «Ведущих отелях мира», что там у них есть в Сиднее.

— Но…

— И это еще самое меньшее, что этот человек обязан сделать для своей дочери!

— Мам…

— Говори потише, дорогая, а то у меня уже мигрень начинается.

Поскольку любое упоминание о мигрени фактически означает: «будет так, как я сказала», признаю себя проигравшей в этом раунде и перехожу к следующему:

— Мам, а ты уже разговаривала с Тони?

— Нет, не разговаривала, и если он и дальше будет себя так вести, то узнает обо всем, когда мы уедем. Я заготовила для него полный холодильник. Полагаю, он и сам в состоянии заехать и все забрать. Насколько мне известно, у «БМВ» достаточно вместительный багажник, но…

— Мама. Не волнуйся. Я выясню, где он и что с ним.

— Не знаю, как тебе это удастся. Его секретарша — это не человек, а бультерьер какой-то! И мобильник у него тоже не отвечает.

Наступившая пауза пышет недовольством и раздражением, поэтому я быстро обещаю:

— Я найду его.

Распрощавшись, набираю короткое сообщение:

«Дорогой Тони, я беременна от Криса Помроя».

Но я чересчур труслива, чтобы послать такое. Удаляю и начинаю снова:

«Дорогой Тони. Пишу тебе из реанимации».

Стираю, начинаю снова.

«Дорогой Тони, мама, папа и я едем в Австралию, к Таре и Келли, с любовью, Натали. PS: Все уже заказано!»

Затем сажусь, подложив под себя руки, и трясусь, пока не раздается телефонный звонок.

Всем известно, что большинство политиков — бесчувственные, самовлюбленные типы, и сама политика — это ловкий и искусный способ лицезреть свой двойной подбородок во всех утренних газетах. И все же у меня никак не укладывется в голове: как это человек может сознательно выбрать для себя подобную карьеру? Наверное, нужно быть каким-то особенно бесчувственным и самовлюбленным, чтобы каждый божий день обращаться с речью к полному залу людей, которые в открытую начинают над тобой насмехаться, освистывая каждую твою фразу. Неужели такое не ранит? И разве после этого не чувствуешь себя раздавленным? Лично я не смогла бы: даже если б кучка консультантов по вопросам самоуважения постоянно передавали мне с галерки веселенькие записочки. Я бы каждый вечер притаскивалась домой, распустив нюни и причитая, что, мол, «никто меня не любит».

В этом-то и заключается моя проблема. Мне нравится нравиться другим. Всем без исключения. Начиная с мальчика-посыльного и почтальона, и заканчивая — ничего себе амбиции, да? — моими бывшими бойфрендами и родственниками. Да, такие честолюбивые мечты осуществить непросто. Для этого нужно сгибать себя в несколько сторон сразу. Причем даже тогда гарантии нет никакой. Однажды, возвращаясь с работы, я шла к метро, а чуть впереди шагала Миранда Морган, танцовщица из кордебалета. Я прекрасно видела, что она заметила меня, но Миранда, притворившись, будто не замечает, ускорила шаг. И хотя я считала Миранду самым скучным, бестолковым и пустым существом, тем не менее держалась с ней всегда дружелюбно и потому почувствовала себя уязвленной. Значит, я ей тоже не нравлюсь?! Какое нахальство! Само собой разумеется, у меня есть на это свои причины, но у нее-то — какие могут быть причины?!

К счастью, я изменилась — в лучшую сторону. За последние несколько месяцев я уже несколько раз рисковала тем, что могу кому-то не понравиться. Слава богу, посыльный с почтальоном по-прежнему мои самые горячие поклонники, но вот Криспиан Помрой — уж точно нет. Чем больше я старалась ему угодить, тем меньше он меня уважал, так что стимулов продолжать в том же духе у меня не было. Что, собственно, значительно облегчило мою задачу — стимулировать его неприязнь. А что до стычки с мамой, то это вообще было как выпрыгнуть из охваченного огнем здания в надежде, что кто-нибудь тебя поймает.

Думаю, то, что я отделалась несколькими мелкими царапинами и синяками, придало мне сил. Я поняла, что, если буду и дальше молчать, люди могут подумать, будто меня все устраивает. Я должна быть благодарна маме за такое открытие. А вот ссоры с Энди — это нечто совершенно иное. Этот человек вызывал во мне раздражение совершенно уникального свойства. Очень сложно сдерживаться, когда тебя дразнят так, как это делал он. Кроме того, у него была тревожная привычка выкрикивать свои эмоции вслух по мере их возникновения: на манер футбольных комментаторов. Энди вынуждал меня высказывать все, что я думаю, в том числе и то, что меня раздражало. Иначе я так и стояла бы немая, как столб, пока он орет на меня во всю свою глотку. И все же в критические моменты я сдерживала себя. Долгие годы тренировок все-таки взяли надо мной верх. А это предупреждение: несмотря на все мои недавние достижения, со старшим братом мне не справиться. Он — это все, чем я никогда не буду: ловкость, непринужденность и уверенность в себе. Если Тони благоволит к тебе, все остальное уже не имеет значения. Его покровительство настолько избирательно, что ты можешь считать себя осчастливленным. Когда я думаю о нем, на ум всегда приходит выражение: «Он озаряет тебя своим сиянием». Я уверена, что эта фраза из какой-то молитвы. И хотя кое-кому может показаться, что здесь я несколько перевозбудилась (как сказала бы моя мама), но все именно так… Точно так же, как и то, что, если уж он решил не осчастливливать тебя и не освещать своим сиянием, — можешь считать, что ты уже в аду.

Поднимаю трубку:

— Алло.

— Что это еще за хрень?

— Привет, Тони. Надеюсь, тебе уже лучше после понедельника, и почки не сильно ушиблены. Я… я просто подумала, тебе, э-э, захочется узнать. Мама никак не могла до тебя дозвониться.

— Ты никуда не поедешь!

— Но… — клянусь, что забронирую билет в ту же секунду, как закончу разговор, — все уже заказано.

— Ты что, глухая?

— Нет, но я думала…

— Я разве спрашивал тебя о том, что ты думала?

— Нет, но…

— Скажи мне, чего ты не сделаешь.

— Тони, я…

— Ты меня слышала?!

Я замолкаю. Это все равно что пытаться урезонить рассвирепевшую кошку.

После недолгой паузы Тони вновь берет слово:

— Заруби себе на носу. То, чем я занимался в свои каникулы, касается только меня одного. Наше семейство не имеет к этому ни малейшего отношения. Я и та женщина — мы пришли к обоюдному соглашению насчет ребенка. Все, конец. Она возвращается к своей жизни, я — к своей. И никакой херни. Никакого квохтания. Все были довольны. Пока ты не разинула свой поганый рот и не впутала всех вокруг. Я этого не хочу, Натали. Ты хоть понимаешь меня, — в его тоне слышится скептицизм, — или ты для этого слишком тупая?

— Нет, — отвечаю я жалко. — В смысле да. Да. Нет.

— Итак, — продолжает он уже мягче. — Скажи же мне, чего ты не сделаешь.

— Я не поеду в Австралию, — шепчу я.

Разговор окончен.

Я гляжу на трубку телефона, не веря своим ушам. Ярость закипает, вздымается пеной и взрывается.

— Ведь это же ТВОЙ ребенок! — кричу я телефону. — Это же твоя дочь, козел ты безмозглый! Да что с тобой такое?! Ты, идиот, ты же РАДОВАТЬСЯ должен! Мы едем ради тебя!

Обмахивая лицо рукой, пытаюсь отдышаться. Мне хочется снова схватить телефон и все рассказать Бабс: одним долгим воплем. Мой палец уже на кнопке ускоренного набора, но тут я понимаю, что Саймон уже с полчаса как дома, и, скорее всего, сейчас далеко не самое удачное время для звонка. Скрещиваю руки на груди. У нее и без меня проблем хватает. Так что не стоит отрывать Бабс от романтики своими разборками с Тони.

— Какой подлец! — говорю я с возмущением. — Подлец, подлец, подлец. — Повторяю до тех пор, пока мне не становится чуть получше. После чего поджимаю губы и пишу подлецу новое сообщение.

«Это же твой ребенок. Это же твоя дочь, козел ты безмозглый. Да что с тобой такое, ты, идиот, ты же радоваться должен. Мы едем ради тебя». (Без восклицательных знаков послание выглядит не таким уж плохим, и я отправляю его.)

Жую волосы и ногти на руках, — я с удовольствием сжевала бы и на ногах, если б могла дотянуться, — но телефон не звонит. «Спокойствие, — говорю я себе. — Это же классическая игра: демонстрация силы». Продолжаю сидеть так еще с четверть часа, — и тут начинает пронзительно верещать дверной звонок.

Дррррррррррррррррррррррррррррр

Это не Энди.

Мой брат, конечно, не хватает меня за шиворот, но выражение лица у него такое, будто вот-вот схватит. Приоткрываю дверь буквально на дюйм, но он врывается внутрь, впечатывая меня в стену.

— Я же сказал: ты никуда не поедешь, мать твою! — орет он. — Ты что, ни хрена не понимаешь?! Ты, жирная, безмозглая шлюха!

По-моему, он слегка встревожен. Я осторожно отклеиваюсь от стены.

— Я…

— Заткнись!

Отмечаю, что уши у Тони багровые. С багровыми ушами у него ужасно глупый вид. Интересно, знает ли он об этом: ведь это может послужить ему плохую службу на будущих совещаниях. Мой мозг встряхивается, как мокрая псина, и нанесенное оскорбление отдается громким шлепком. Жирная. Безмозглая. Шлюха.

— Как ты меня назвал?!

— Ты слышала, — огрызается он.

— Нет, Тони, — повышаю я голос. — Ты…

— Заткнись, — тихо обрывает меня он, так мог бы извиняться палач перед тем, как отрубить вам голову.

— Нет, это ты заткнись, — так же тихо отвечаю я.

Странно, но срабатывает. Моргнув несколько раз, Тони растерянно спрашивает:

— Что?

— Во-первых, Тони, я не жирная. Во-вторых — не безмозглая. В третьих — не шлюха.

Наношу ему три тычка прямо в солнечное сплетение: первый — за жирную, второй — за безмозглую и третий — за шлюху. Уставившись на меня, он хватает ртом воздух.

— Ты меня уже утомил, Тони, — говорю я в надежде, что он не слышит, как мое сердце колотится о грудную клетку. — Я устала от твоего отношения…

— Смотрите-ка, моська разлаялась, — хрипит он презрительно. — Ты сейчас похожа на мою бывшую директрису.

— …ко мне, к Бабс, к маме, да и ко всем женщинам на самом деле. Ты жалок. Тебе кажется, что так ты выглядишь значительнее, но ты ошибаешься. Все вокруг считают тебя говнюком и женоненавистником.

— Что это с тобой, а? Нет, серьезно, Натали? Ты что, хочешь меня завести?

— Вот, Тони, именно об этом я и говорю.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, дорогуша.

Тони, похоже, решил сменить тактику — прекратил орать.

— Все ты понимаешь.

— Куколка, — вздыхает он, — успокойся.

— Ты, — продолжаю я, — неуправляемый. Вопишь, как маленький, словно у тебя живот пучит. В общем, я еду в Австралию, с мамой и папой, и никто не собирается спрашивать твоего разрешения. Мы просто ставим тебя в известность.

— Я не хочу, чтобы ты ехала, — говорит Тони сквозь зубы. — И не хочу, чтобы он вертелся возле моей дочери.

— Твоей дочери! Да ты дочь свою с рождения не видел! И не тебе решать, кому вертеться… видеться с ней! И вообще, это бессмыслица — игнорировать папу! Ты сам-то разве не видишь, что свое отцовство ты точь-в-точь скопировал с него? Ты делаешь хуже только самому себе.

Тони вздрагивает.

— Неправда, — говорит он, да так тихо, что слов почти не разобрать. — Неправда, — повторяет он, уже чуть громче. — Я не хочу его видеть, и это убивает его. — Он ухмыляется, на секунду превращаясь в пятнадцатилетнего мальчишку. — А мне доставляет огромное удовольствие.

Пожимаю плечами.

— Ну, смотри. Просто будь готов к тому, что лет через десять твоя собственная дочь, возможно, скажет то же самое о тебе. Мы от души развлечемся в Сиднее, — и хотя данная фраза вряд ли применима в случае с мамой, я позволяю себе сию художественную вольность во имя моего дела, — вместе с Тарой и Келли, а ты…

— Эта жирная сука.

Но тон, которым он произносит эти слова, почти что механический. Словно его мысли заняты чем-то совершенно другим.

— Тони, по-моему, ты чересчур озабочен проблемой лишнего веса. Пока мы были маленькие, ты вечно изводил меня этим, хотя я была не толще автомобильной антенны. И маму ты изводил. Вдалбливая в нас свой собственный комплекс. Откуда он у тебя? Разве в детстве ты был жирным? Разве тебя дразнили в школе? Надо будет достать старые альбомы и найти фото…

— Натали, — резко говорит Тони. — Тяв-тяв-тяв. Хватит уже. Поступай, мать твою, как тебе хочется. Но если ты поедешь в Австралию — считай, что все. Больше ты меня не увидишь.

— Это что, обещание? — спрашиваю я устало. — Можешь убираться прямо сейчас.

Он поворачивается к двери.

— Никогда, слышишь, никогда больше не говори мне, на кого я похож.

К тому времени, когда до меня наконец доходит, кого он имел в виду, Тони уже разгоняет свой «бимер». Смотрю ему вслед и думаю про себя: а стоило ли оно того?

Черт, думаю я двумя минутами позже. Надо срочно предупредить маму.

— Ты сказала ему?! — У мамы перехватывает дыхание. — Я-то думала, ты просто собиралась его разыскать! Ты не говорила, что скажешь ему! И что он ответил?

Выдаю ей полную версию, без купюр.

— Ох, Натали! — вскрикивает она так, что я теряюсь: то ли она разочарована мной, то ли злится, то ли и то, и другое вместе.

Вся сжимаюсь, готовясь к граду упреков. Я расстроила его, я влезла не в свое дело, я прогнала его, ну почему я не могла просто промолчать?

— Ох, Натали, — снова вздыхает мама, голос ее полон сожаления. — Он такой трудный мальчик. Но поучить его нелишне.

Кладя трубку на место, я едва не задыхаюсь. Разумеется, я не уверена, но, похоже, мама на моей стороне.

Решаю пойти побегать. В голове чересчур много мешанины, так что хорошая пробежка меня освежит. А если уж быть честной до конца, я пока не могу свыкнуться с мыслью, что стала тяжелее. Уж если я собираюсь и дальше набирать вес, то мне обязательно надо ходить в спортзал, чтобы чувствовать себя уверенной. То есть в форме. Надо притереться к этой новой, потяжелевшей «мне», как к новой обуви. И еще одна причина, почему я решаю пробежаться, заключается в том, что, если я сейчас останусь дома, то рискую доверху набить желудок подсохшим бисквитом. Из-за всей этой пробы сил с Тони я себя как-то неважно чувствую.

Прежде чем отправиться в спортзал, сверяюсь с расписанием: не хочу встречаться с Алекс. К счастью, сегодня вечером занятий по пилатесу нет. И ее тоже нигде не видно. Направляюсь прямиком к беговому тренажеру, словно к старому другу. Стараюсь бежать, следя за осанкой: это ужасно тяжело, особенно когда твое единственное желание — опуститься на пол и устало свернуться в клубочек. Спустя пять минут слабости и пошатываний я сдаюсь и выключаю тренажер. Боже… Я просто не в состоянии больше бежать. Сердце — холодный маленький голыш, вставленный в грудь лишь для видимости. Выхожу на улицу, сажусь в машину и отправляюсь домой в подавленном настроении.

Вставляя ключ в замок, слышу, как разрывается телефон. Пальцы моментально превращаются в картофелины: ключи выпадают из рук, и, естественно, в квартиру я вваливаюсь, когда там стоит гробовая тишина. Кто бы это ни был, сообщения он не оставил. Нажимаю 1471. Незнакомый номер. Решительно набираю его.

— Натали? Это ты? — Гнусавый голос укутанной эскимоски. — Какое совпадение. Я как раз тебе звонила.

— Мел?

Это Тони попросил ее позвонить? Попытаться отговорить меня от поездки в Австралию? Нет, на него это не похоже. Тони не привлекает тяжелую артиллерию, он сам гаубица.

— Я звонила тебе на днях, — произношу я наконец, — хотела поговорить насчет «Алисы в Стране чудес». Хотя сейчас, наверное, уже несколько поздновато…

Шмыганье.

— Я как раз готовила пресс-релиз, и, поскольку ты у нас одна из Алис, я подумала…

Всхлип.

— Мел? Мел! Что с тобой? Ты в порядке? Послушай, я уверена, еще не слишком поздно, я думаю, мы еще сможем как-нибудь втиснуть твою цитату…

Пла-аааааааааач.

— Мел! О нет, пожалуйста, прости, что, что случилось?

После долгого, судорожного всхлипа с придыханием Мел прекращает плакать и находит силы выдавить из себя несколько слов. Из которых мне удается разобрать только «жадержка мешячных», «вшя моя жижнь — в балете» и «шоуш пармежан».

Соус пармезан?

— Прости, что?

— Они сказали: у меня ужасно низкий вес, и что мне обязательно нужно есть всю эту пищу, от которой толстеют, все это цельное молоко пинтами, и еще соус па-па-па-пармезан…

Мел, конечно, драматизатор из драматизаторов, королева всех трагических королев, но эта ее űber[81] — истерия — просто непревзойденное мастерство.

Меня почти парализует от страха.

— Мел… Мне ужасно жаль, но я не знаю, о чем ты говоришь.

— А пока еще никто не знает, даже Тони. Я подумала: ты лучше знаешь, как рассказать ему.

— Да о чем рассказать-то?!

После многочисленных подталкиваний с моей стороны высняется, что на прошлой неделе Мел поскользнулась в душе и ушибла спину. Она не придала этому большого значения, но к вечеру боль стала такой невыносимой, что соседка по квартире вызвала «скорую». Рентген показал трещину в позвонке. А костная авторадиограмма подтвердила низкую концентрацию минералов в костях, что, по мнению врачей, способствовало образованию трещины. Тот факт, что позвонок треснул с такой легкостью, свидетельствует о том, что снижение концентрации костных минералов достигло определенной стадии. То есть Мел своим голоданием довела себя до остеопороза. Врач сказал ей: «Я могу лишь строить предположения, но мое мнение такое: работа, постоянно требующая значительных усилий, серьезно увеличивает риск появления второй трещины».

Так что Мел не будет танцевать в «Алисе в Стране чудес». Возможно, она больше не будет танцевать вообще.

Прошло два дня, а терзания Мел все никак не выходят у меня из головы. В один из моментов она даже вскрикнула: «Ох, Натали! Ну почему плохие вещи всегда случаются с хорошими людьми?!» Словно протянула свою тоненькую ручку сквозь мою грудную клетку и сдавила сердце так, что оно засочилось кровью. Я была потрясена. Все считают Мел глупышкой. Вся эта ее наивность, все эти ее хихоньки подрывают ее талант, ее одаренность. Все стараются приласкать ее, побаловать, относятся к ней снисходительно, и я тут не исключение. Погладить по головке, назвать «солнышком», тихонько подсмеиваясь при этом над ее кукольной шепелявостью. Но остеопороз превращает ее в серьезную личность. И это ужасно.

Чувство вины и стыда не мешает мне, однако, съесть богатый кальцием завтрак: мюсли с полужирным молоком, клубничный йогурт с низким содержанием жиров и кусочками сушеного инжира, а также стакан свежевыжатого (не из концентрата) апельсинового сока. Надеюсь, у Мел все будет хорошо. Бедная Мел. Я еще дважды звонила ей и натыкалась на автответчик, но она мне так и не перезвонила. Я знаю: она расстроилась, когда поняла, что я не хочу помочь ей и сообщить эту новость Тони. Но, в конце-то концов, у кого трещина в позвоночнике? С какой стати так беспокоиться о Тони?

Я предложила ей перестать обращаться с Тони как с нежным растением. Мел сказала, мол, а что, если она ему разонравится, когда наберет в весе? На что я ответила (отчасти чтобы успокоить ее, но в основном потому, что я и в самом деле так думаю):

— Я никогда не видела, чтобы мой брат в кого-нибудь влюблялся, пока не встретил тебя.

Вообще-то я даже собиралась провозгласить это любовью с первого взгляда, но все же передумала.

— Клянусь, Мел, именно ты — любовь всей его жизни. Он же обожает тебя. Он никогда ни с кем не вел себя так, как с тобой. Никогда в жизни. И я думаю: этого уже не изменишь, что бы ты ни делала.

А тем временем, — возможно, опять же, благодаря Мел, — бронирую себе билет. Я лечу на реактивном самолете (одним рейсом с мамой, отчего блеск данного события несколько тускнеет) через три недели. Билет с открытой датой, то есть обратно я смогу улететь, когда захочу. От мыслей о белом песке и бирюзовом море у меня начинают течь слюнки, но я почему-то никак не могу собраться с духом и купить себе рюкзак. Вчера, прежде чем заплатить турагентству, я позвонила Робину. Сказала, что если он возражает, то я просто смотаюсь туда на пару недель — и все. Мол, трехмесячная поездка — это вовсе не моя идея, но все вокруг только и делают, что угрожают мне неким «приключением», хотя, если он считает, что прерывать занятия нехорошо…

— Натали, — ответил Робин. — Как правило, я не поощряю того, чтобы мои ученики отправлялись в длительное путешествие практически сразу же после начала курса. Чтобы получить квалификацию, нужно отработать как минимум шестьсот часов, и если ты хочешь начать преподавать самостоятельно до того, как тебе стукнет сто пять лет, то придется с этим смириться. Мне нужно знать, насколько твердо ты все для себя решила. («Ой, конечно, твердо, еще как твердо, и если ты скажешь „нет“, я никуда не поеду!») О’кей. Но еще очень важно правильно выбрать время. Я не вижу никакого смысла в том, чтобы заставлять тебя, если сейчас твои мысли заняты чем-то другим. В общем, так. Я сделаю исключение, и эти первые несколько недель мы будем считать предварительной подготовкой. Я бы предпочел начать с самого начала, когда ты вернешься. Ну, что, назначаем следующее занятие?

Потрясенная его доброжелательностью, я буквально рассыпалась в благодарностях. Хотя и опешила слегка из-за того, что меня рассматривают в качестве ученицы «с особыми потребностями». В общем, как бы то ни было, завтра в 16:30 я должна быть в студии. Я с удовольствием отправилась бы туда прямо сегодня, но сегодняшний день — сущий кошмар. Мне нужно написать небольшую заметку для театрального друга Мэтта. Потом заскочить в кулинарию, чтобы миссис Эдвардс показала мне, как готовить капучино и управляться с ломтерезкой. Потом надо бы сделать стрижку. Еще нужно позвонить в банк, договориться о превышении кредита. И наконец, Бабс с Саймоном пригласили меня сегодня вечером на ужин, и мне хотелось бы купить им какой-нибудь подарок. Учитывая, в каком состоянии был Саймон во время нашей последней встречи, шампанское и вообще алкоголь, как мне кажется, абсолютно неуместны. Бабс сказала, чтобы я не вздумала что-нибудь приносить, но мне самой хочется. Я была тронута и одновременно шокирована, когда она позвонила: мы ведь никогда раньше никуда не приглашали друг друга официально, «по-взрослому». И выпалила, не подумав:

— Пожалуйста, не считай, что ты обязана приглашать меня!

И в ту же секунду почувствовала себя неблагодарной скотиной. К счастью, Бабс восприняла мои слова правильно и ответила в том же духе:

— Пожалуйста, не считай, что ты обязана приходить!

— Я хочу, очень хочу, — сказала я поспешно, едва удержавшись от неуместных вопросов, так и вертевшихся на языке.

А я не поставлю Саймона в неловкое положение? Не получится так, что все мы только и будем думать, что о том нападении в баре? Неужели Бабс ничего не имеет против слонихи в своей гостиной?

— Если ты беспокоишься насчет Саймона, то прошу тебя: ради бога, не надо, — заявила Бабс абсолютно беззаботным тоном, в то время как я, вся съежившись, усердно корчила в телефон рожи из разряда «пожалуйста, только не это». — Он сам ужасно хотел, чтобы ты пришла: начать с нуля и все такое. Обещал на этот раз не набрасываться на тебя за канапе!

— Иди ты, Бабс!

— О, я знаю, — ответила она, изображая притворное отвращение. — Канапе. Никому не говори.

Мне отчаянно хотелось спросить, будет ли Энди.

— А кто-нибудь еще будет?

— Только один человек, — промурлыкала Бабс.

— Кто-нибудь, кого я знаю? — сказала я, стараясь придать голосу безразличную звонкость.

— Это будет сюрприз, — пропела она. — Могу подсказать: я подумала, сейчас самое время, чтобы вы наконец-то помирились и поцеловались. Увидимся около восьми.

Это значит: да!

Когда тебя одолевает желание быть любимой, ты можешь внезапно обнаружить, что способна на поступки, которые раньше привели бы тебя в ужас. Вот что-то такое сейчас и творится со мной.

Я почти не вспоминаю о Тони, и мне даже не приходит в голову связаться с ним. Меня даже не очень пугают предстоящие двадцать четыре часа в летающей консервной банке бок о бок с мамой. И самое невероятное, я не отвечаю на звонки Энди и не перезваниваю ему. Прошло две с половиной недели со времени ужина у Бабс, и за это время он звонил мне пять раз. Более того, в прошлую пятницу, в два часа ночи, он появился в садике перед моим домом, исполняя нетрезвое соло, — искаженную пародию на Тома Джонса. Чуть поодаль, на проезжей части маячил Робби — шатался по мостовой, водрузив на голову дорожный конус. Не стану утверждать, что эта умильная сцена не тронула мое сердце, но я твердо решила выдержать характер. И уж точно не поддалась на громкие вопли Робби: «Ооооо, как он меня достал со своей хандрой! Наталиииии, пожалуйстаааааа!».

Это может показаться полным идиотизмом, но я по уши в делах: тут тебе и визы, и дорожный набор для шитья, и специальные таблетки для очистки воды (я же не знаю, что там за вода у них в Австралии). Так что сейчас не самое удобное время для налаживания отношений. Пока не время. Ох, как это нелегко: учиться быть нормальной. Я все еще продолжаю думать об энергетической ценности всего того, что ем. Вина, беспокойство, подергивания — все это еще при мне. Не могу представить, что когда-нибудь наступит день, когда я без особых треволнений умну тарелочку пирожных. А отказ от маниакальных упражнений в пользу более холистических, — никогда не сумею привыкнуть к этому слову, — занятий высасывает из меня силу воли целыми галлонами. Но мало-помалу я все же прогрессирую. Если я смогу нормально чувствовать себя без Энди, то уж с ним — тем более. Мне необходимо убедиться, что мое душевное здоровье не зависит от другого человека. Ни от папы, ни от мамы и ни от брата, Бабс или Энди (хотя, если всех пятерых одновременно сдуло бы каким-нибудь цунами, думаю, мое душевное равноесие дало бы трещину).

Словом, я чувствую себя довольно спокойно. Вполне возможно, это как-то связано с пилатесом, — заряд, который я получила, овладев умением сгибаться над воображаемым мячом, не раздавливая его, нельзя недооценивать. И кроме того, теперь я точно знаю: Энди не солгал мне насчет своей бывшей. Мне кажется, я знала это еще в кондитерской. Но все равно спросила Алекс напрямую. Предложила сходить куда-нибудь выпить, выложила ей всю историю, и, к моему удивлению, она сообщила, что все уже знает. Энди признался ей после той катастрофы в ресторане. Я спросила, не возражает ли она, но Алекс рассмеялась и сказала: «Даже если бы и возражала. Разве это имеет какое-то значение?»

Вообще-то она права. Это не имеет никакого значения. Как, собственно, и то, что Бабс не собирается расстреливать меня за нарушение границ. (За все время после нашего ужина она не сказала об этом ни слова, и я предполагаю, что она просто решила не вмешиваться.) На данный же момент мне хочется разобраться с самой собой и заодно посмотреть, как будет вести себя он. Помимо распутывания собственных проблем с едой/телом/душой/и пр. странностями, мне необходимо убедиться, что Энди хочет меня больше всего на свете. И вот тогда я точно буду знать, чего же хочу я.

Американская рок-группа, популярная в 1960-х.

Пиддльхинтон и Браун-Вилли — на русский язык можно перевести как Письписьхинтон и Бурая Пиписька.

Богемный и дорогой район Лондона.

Любимый десерт английской королевы Виктории (основа: сливки, корица, коньяк).

«Харви Николз» — фешенебельный универмаг в Лондоне.

Австралийская феминистка, автор книги «Женщина-евнух» (1970); в настоящее время проживает в Англии.

Культурный центр в лондонском районе Барбикан.

Популярный сериал о жизни небольшой фешенебельной улицы в пригороде Ливерпуля.

Телешоу, аналог нашего «Поля чудес».

Второй канал Би-би-си; передает в основном легкую музыку, спортивные репортажи и развлекательные программы.

Противоэпилептический препарат; оказывает снотворное, успокаивающее и противосудорожное действие.

Квартал в Южном Лондоне, где располагается студенческий городок.

Надо же, какой сюрприз! (фр.)

В самую точку! (фр.)

Популярная в 60-е годы певица, пять раз удостоивавшаяся самой престижной музыкальной премии Грэмми.

Пафф Дэдди (настоящее имя — Шон Джон Комбс) — знаменитый рэпер.

Комплекс упражнений, созданный около ста лет назад Джозефом Пилатесом, где основной упор делается на растяжку.

Небольшая возвышенность в северной части Риджентс-Парка (буквально: «холм примул»; фигурально: «холм наслаждений»).

Автор песен группы «Oasis».

Дорогой сорт шампанского.

Закрытый богемный клуб.

Британский журнал о тяжелой музыке.

Фирменное название настольной офисной картотеки.

Министр внутренних дел теневого кабинета консервативной партии Великобритании.

Один из самых фешенебельных и дорогих универмагов Лондона.

Наоборот (фр.).

Британский политик-консерватор (1869–1940), занимавший пост премьер-министра в начале Второй мировой войны. По общепринятому мнению, совершил политическую ошибку, заключив в 1938 г. мирное соглашение с Гитлером.

Большой лондонский магазин женской одежды на Риджент-стрит.

Крупный английский банк.

Название фирменных продовольственных магазинов самообслуживания и универсамов.

Стивен Фрай — британский актер и писатель, снялся в роли Оскара Уайльда в фильме «Уайльд», автор пяти международных бестселлеров, Фрай — воплощение английского джентльмена и, по всеобщему мнению, обладатель лучшего британского произношения. Дик Ван Дайк — американский киноактер, четырехкратный обладатель премии «Эмми», играл в основном крутых полицейских.

На пуантах (фр.).

Ничего (ит.).

Рассечение промежности.

Натали путает десять заповедей с семью смертными грехами.

Британская комедийная актриса (род. в 1957), снявшаяся в таких картинах, как «Приключения Пиноккио» (1996), «Молоко» (1999), «Все возможно, детка!» (2000).

Фильм Тима Бёртона (1990 г.), у главного героя которого вместо рук — гроздья острых лезвий и очень бледное лицо.

Старейший английский телесериал, идет с 1960 г.

Острый мексиканский овощной салат с авокадо.

Большой лондонский магазин мебели и предметов домашнего обихода.

Понятно? (искаж. ит.)

Фирменное название питательной белковой пасты, использующейся для бутербродов и приготовления приправ.

«Пляж» — один из самых «долгоиграющих» сериалов за всю историю телевидения. Съемки начались в 1989 г. и продолжаются по сей день.

Писательница, автор дамских романов, снялась в телесериале «Династия».

Британская топ-модель и актриса.

Джейн Эшер, или «Пепельная Джейн», (род. 1946 г.) была помолвлена с Полом Маккартни. Это в ее лондонском доме на Харли-стрит появился первый международный хит «Битлз».

Американский киноактер (род в. 1963), младший брат голливудской звезды Алека Болдуина.

Вокалист британской группы «The Smiths», известной своей крайней заунывностью.

Голливудский мюзикл (1954 г.), получивший премию «Оскар».

Так называемый «милуокский монстр», серийный убийца, разделывавший трупы как мясник. С 1978 по 1991 г. убил 17 человек. В 1991 г. суд приговорил его к тюремному заключению в общей сложности на 1070 лет.

Американский киноактер (род. в 1943 г.) с характерной «страшноватой» внешностью.

Коктейль: 1 ч. л. малинового ликера, 1 ч. л. вишневого ликера и 100 мл охлажденного шампанского.

В англ. яз. эвфемизм для слова «член», «пенис».

Классический фильм ужасов Альфреда Хичкока (1960 г.).

Известная и очень дорогая марка одежды.

Прощай (япон.).

Между нами (фр.)

Американский художник (1912–1956; настоящее имя — Пол Поллок), один из наиболее известных представителей абстрактного экспрессионизма.

Здание оперного театра в Лондоне.

Персонажи «Щелкунчика».

Комплекс упражнений йоги, названный по имени гуру, разработавшего его: Свами Шивананда Сарасвати.

Оплошность (фр.).

Nouvelle cuisine — новая французская кухня, с пониженным содержанием калорий; метод Монтессори — воспитательная методика, разработанная итальянским педагогом Марией Монтессори (1870–1952) и направленная на развитие позитивного социального поведения и интереса к внешнему миру.

Слово «deli» в англ. яз. означает «кулинария», а слово «belly» — «брюхо», «пузо».

Героиня фильма «Нападение пятидесятифутовой женщины» (1958) — баскетболистка, сбежавшая из профессиональной баскетбольной команды.

Слабость (фр.).

Героиня культового комикса (вроде Бэтмена или Супер мена).

Пошловатый комедийный сериал (1958–1978 гг.).

Двусмысленность (фр.).

Энгельберт Хампердинк (род. 1936), эстрадный певец, пик популярности которого пришелся на конец 60-х — начало 70-х гг.

Здесь: к делу!

Земельная опись Англии, произведенная Вильгельмом Завоевателем (в 1086 г.).

Знаменитая американская девушка, слепая и глухонемая от рождения. Умерла в 1968 г.

Имеется в виду Силла Блэк (род. 1943) — певица из Ливерпуля, ставшая самой популярной телеведущей в Великобритании благодаря своей программе «Свидание вслепую» (выходит в эфир с 1984 г.).

Герой книг П. Г. Вудхауза.

Еженедельный информационный журнал прогрессивного направления; печатает рецензии на новые фильмы, театральные постановки и концерты в Лондоне, материалы о лондонских выставках, ресторанах, новинках музыки и т. п.

День искупления, еврейский праздник.

«Гамлет», акт III, сцена IV (перевод Б. Пастернака).

Американская певица и актриса, шикарная длинноволосая блондинка с высоченным бюстом.

Ежегодный карнавал секс-меньшинств, проходящий на Масленицу.

Сверх (нем.).

Добрый вечер, синьора! (ит.)