Первую свою книгу на родном языке кременчугский инженер Григорий Терещенко опубликовал в 1968 году. Молодой автор писал о людях, работающих на новостройках, на монтаже высоковольтных линий, о бурильщиках, о тех, кто добывает гранит, о каменотесах.
В дилогию «Гранит» входят романы «За любовь не судят» и «Счастье само не приходит». В ней писатель остается верен теме рабочего класса. Он показывает жизнь большого предприятия, его людей, полностью отдающих себя любимому делу.
За дилогию “Гранит”, как за лучшее произведение о рабочем классе, в 1978 году получил республиканскую премию.
1.0 — создание файла by JeunneEve
Остап Белошапка вошел в здание речного вокзала, остановился у широких дверей ресторана. Оттуда доносились соблазнительные запахи жареного мяса и острых приправ, слышались хриплые звуки радиолы. Невольно глотнув слюну, Остап тяжело поплелся в самый дальний угол зала ожидания, нашел там свободную скамью и плюхнулся на нее.
Он был голодный и злой. Ноги гудели от усталости. Хорошо бы растянуться сейчас прямо здесь и поспать часика два! Но не может он позволить себе этого среди дня. Ни к чему становиться посмешищем, как вон тот мужик, что храпит на соседней лавке и почесывает обнажившуюся во сне грудь. Прилечь можно будет после двенадцати ночи, а не сейчас, когда на тебя смотрят люди.
Остап сидел, тяжело прикрыв веки. Медленно тянулись минуты. И так же медленно оставляла тело усталость. Зато все сильнее донимал голод. Сегодня ему совсем не пришлось поесть. Да и вчера обошелся всего двумя пирожками. Ведь в кармане — одна-единственная рублевка. Но сам виноват, что остался без денег. Зачем понадобилось ему покупать эти самозаводящиеся ручные часы?!
Мысли опять вернулись к другой волнующей его теме.
Где искать работу? Раньше он поднял бы на смех каждого, кто спросил об этом. Работу? У нас? Стоит только оглянуться — повсюду висят объявления... Иди работай!.. Но теперь... То ли ему не везет, то ли действительно место оказывается занятым. А может, узнав, что он из заключения, его просто не хотят брать?.. Куда бы ни обращался Остап — повсюду слышит отказ. Нужен был слесарь-сантехник: «вчера взяли». Кочегаром просился — время, говорят, летнее, своих не знают куда пристроить. На автомобильном заводе, казалось, все было уже согласовано. Даже медицинскую комиссию прошел. И вдруг — снова отказ. Ссылались на экономиста по труду,— мол, предвидится сокращение штатов, надо думать, куда определять своих. А он — не «свой». Да к тому же еще — «оттуда»...
Остап отчетливо вспомнил высокого, с живыми веселыми глазами заместителя директора завода по кадрам. Совсем молодой, наверное с комсомольской работы. Он обещал Остапу, что направит слесарем в сборочный цех. Твердо обещал... А на следующий день, не глядя в глаза, отказал — экономист, понимаете ли, запретил...
Странно иногда получается в жизни. Казалось бы — все может планироваться, учитываться... А вот о рабочей силе каждое предприятие само заботится. Куда это годится? Надо бы поскорее придумать электронную машину, чтобы все делала вместо бюро по трудоустройству, которое не всегда четко работает. Пришел, скажем, Остап к этой машине, заполнил карточку или какие-то кнопки нажал... Пощелкала бы машина задумчиво, потом зеленым глазком подмигнула и выдала ответ: специалисты вашего профиля требуются там-то и там-то...
А радиола продолжает играть, зазывая пассажиров в ресторан. Только не его, не Остапа... Стараясь заглушить острое чувство голода, которое все настойчивее дает о себе знать, он смотрит в окно на безбрежную ширь весеннего Днепра. Там —всюду солнце. Оно, кажется, залило и мутные весенние воды, и голубое небо, и далекие берега, и белокаменный молодой город... В его лучах отчетливы, как туго натянутые струны, пока голые, безлистые, но уже налитые живительным соком ветви деревьев.
Весна!..
Конечно, хорошо и то, что сейчас весна. Ну что бы он делал, если бы на улице был трескучий мороз? Разве смог он тогда проспать ночь в скверике над Днепром, как пришлось ему вчера? Правда, под утро замерз так, что еле отогрелся потом на утреннем солнце. Но все же это не тот холод, который загоняет человека в теплое помещение.
«Но где же Зоя? — в который раз задавал себе этот вопрос Остап. — В Комсомольске сказали, что выехала в Днепровск. А здесь в справочном бюро говорят: «Не проживает».
Снова напомнил о себе голод. Остап даже застонал, как от боли. И тут же заметил, что на него с подозрением покосилась соседка, а потом, насколько позволяла длина скамьи, отодвинулась. Наверное, заметила, выглядит он очень неряшливо и болезненно — под глазами синева, заросшие рыжеватой щетиной щеки ввалились. Да и костюм на нем весь измят.
У Остапа на душе стало совсем скверно оттого, что женщина, продолжая с подозрением поглядывать на него, передвинула подальше свой чемоданчик и небольшую сумку.
Он поднялся и медленно пошел к выходу.
Издали увидел милиционера, который стоял возле газетного киоска. Сердце екнуло. Но Остап тут же отругал себя: чего волноваться?
А радиола зовет...
Собственно, почему бы и не зайти? Можно заказать стакан чаю или бутылку воды. Ведь у него еще есть рубль, целый, неразменянный, — на крайний случай...
«Но стоит ли менять? — подумал Остап. — Сколько еще придется искать работу? День? Два? Неделю?..
А может, в Казахстан податься? Подъемные, ссуда, командировочные. .. Эх, если бы не Зоя, не Днепр, сразу уехал бы!»
Сколько он о Днепре думал, как мечтал снова увидеть его плесы, раздолье, задумчивость синих вод, шепот зеленых плавней... И, конечно, встретить Зою...
«А может, пойти в дворники? Вот эту должность предлагают. И место в общежитии дадут. Только неудобно. Стыдно ведь будет ему, Остапу, метлой на улице махать. И обидно...»
Спохватился, что стоит у открытых дверей ресторана. Решил все-таки зайти. Свободных мест много. Но лучше будет присесть там, где рассчитывается подвыпившая компания. Он подождал немного, пока все поднялись, и направился к тому столу.
Хорошо здесь пассажирам ожидать свой пароход. Конечно, если есть деньги. В открытые окна тянет прохладой, днепровской свежестью. Играет радиола... В такие минуты так хорошо на сердце. Сиди себе. Отдыхай. Слушай музыку, пока посадку объявят.
Остап подошел к столу. На нем куски хлеба и гора посуды. Официантка не торопится прибирать. Это — хорошо. Остап, словно нехотя, протянул руку за ломтиком хлеба. Взял и незаметно опустил в карман. Кажется, никто не видел. Может, лишь тот, что сидит в углу направо, — черноглазый... Так и есть, заметил. Взгляды их встретились. Но, собственно, что тут плохого?
Однако Остап отвел глаза.
А официантки все нет. Вероятно, ушла перекусить.
Взглянул в угол — за столиком никого уже не было. Остап протянул руку, взял еще несколько кусочков хлеба. «А если заказать чашку кофе?» — мелькнула мысль.
Сзади послышались шаги. Остап повернул голову. К нему подходил черноглазый.
«Чего доброго, еще привяжется, — подумал Остап. — И что ему от меня нужно?»
— Можно присесть? — спросил тот.
— Отчего ж нельзя? Места свободные.
— Далеко едем?
— Приехал... Здесь моя остановка, — нехотя ответил Остап и в упор посмотрел на собеседника.
Это был человек лет сорока, чисто выбритый, в хорошо сшитом сером костюме. Глаза его казались усталыми, но добрыми. Нет, человек с такими глазами не может сделать зла.
Тем временем незнакомец внимательно разглядывал Остапа.
— Получается, вокзал — ваш дом?
— Да нет, здесь я временно...
— Значит, некуда податься?
— Вроде так, — устало промолвил Остап и сам удивился, что этот вопрос не вызвал у него недовольства.
— Откуда же едем, если не секрет?
Остап опустил глаза, замялся. Потом решительно ответил:
— Отбывал наказание.
Черноглазый не удивился.
— Я так и подумал... Не обижайтесь, юноша, на мои расспросы, — добавил мягко. — В жизни всякое бывает... Куда же теперь? К родным?
— Нет у меня никого... Ищу работу... Вот уже больше недели болтаюсь по Днепровску, но...
— Что «но»?
— Не берут.
— Как это не берут? — искренне удивился незнакомец.
— А так — не берут... В газетах объявления печатают, мол, требуются рабочие. Но приходишь, поговорят с тобой, расспросят, а потом извинятся и скажут: к сожалению, место уже занято.
— А-а... Ну, а если на комбинат нерудных ископаемых? На гранитный карьер...
Остап недоверчиво посмотрел на собеседника:
— Я не против... А там примут?
— Примут. Как величать-то?
— Остап Белошапка.
— Вы, должно быть, голодны? Ели сегодня?
— Перебиваюсь пока.
— Ну хорошо, договорились. Приезжайте на комбинат.— И незнакомец крепко пожал Остапу руку.
Длинное приземистое здание конторы комбината нерудных ископаемых. Слева от дверей вывеска на стекле: «Управление 447». Остап постоял немного на ступенях и вошел в коридор. Здесь шумно. Снуют из кабинета в кабинет служащие, слоняются из угла в угол «толкачи». Их много: «окают», «акают», сибиряка сразу узнаешь — нет-нет и закончит фразу вопросительным «ага?». Говорят по-украински, по-русски, но всё об одном. Нужен гранит, щебень...
Бродят по коридору «толкачи». Мается с ними и Остап Белошапка.
— Ты за щебнем, парень? — спросил его грузный мужчина в шляпе.
— Нет... Я на работу...
— Ты к Комашко?
— К директору.
— Директора-то сняли. А новый еще не приехал... А пока — главный инженер Комашко и за себя и за директора... Поймать его трудно. Можно просидеть целый день и не увидеть. Мотается...
— Вот как!
— А ты запишись у Любки. У секретарши.
«Да, — подумал Остап, — видно, здесь можно долго прождать да ни с чем и остаться!»
Он решительно направился к застекленной перегородке, за которой сидела секретарь. Стол у нее маленький, а на нем — три телефона и пишущая машинка. Но машинка сейчас отдыхала. Люба все время отвечала на телефонные звонки.
— Мне к Комашко, — сказал Остап, улучив момент, когда секретарь положила трубку.
Девушка смерила взглядом Остапа с ног до головы и спросила фамилию.
— Вы будете двадцать шестой... Но не знаю, попадете ли? Сегодня планерка.
— Я не за щебнем... Я — на работу.
Люба с удивлением посмотрела на него.
— Тогда ждите, — указала она на стул и дала ему старый, истрепанный журнал.
Остап сел и начал нехотя переворачивать страницы.
Вскоре посетители заволновались. По коридору пронеслось:
— Комашко... Комашко идет...
Выстроилась очередь. Остап тоже поднялся. Но Люба сказала:
— Нет, вы пока посидите.
Распахнулась дверь, и по коридору быстро прошел Комашко. Был он еще молодой. На нем новенький, безукоризненно отутюженный костюм. Лицо тщательно выбрито, розовое, с редкими рыжеватыми усиками. На приветствия людей Комашко небрежно кивнул головой и прошел в кабинет.
— Я пойду первым, — заявил худой высокий мужчина с небольшой бородкой клинышком.
— Нет, вам придется подождать, — возразил кто-то из толпы. — Меня Арнольд Иванович сам вызывал.
— А я — за ним, — донесся третий голос.
— Нет, пойду я! — твердил свое высокий. — У меня срочное дело!
— У всех у нас — срочное!
— Я здесь с шести часов!
— Так уж и с шести. Мы вот с товарищем в семь пришли, а вас и в помине не было!
— Как это не было! Может, отлучился по надобности...
— Не нужно было отлучаться!.. У секретаря мы первыми записаны.
«Может, завтра пораньше прийти? — подумал Остап. — Разве всех переждешь? Но вдруг завтра Комашко вовсе не будет? Мало ли разных совещаний у начальства?.. Нет, нужно сегодня попасть! Неужели не примет?.. Дело совсем не в том, что пропадет еще день. Эти вот могут сидеть здесь и сегодня, и завтра... Они на службе числятся, им и суточные, и квартирные идут. А мне работать надо. Жить-то ведь не на что...»
Остап сидит рядом с секретарским столиком. То в окно посмотрит, то журнал полистает, изредка поглядывая на Любу.
Он заметил, что у девушки красивые ноги. Правда, лицом она не удалась — слишком скуласта. Однако симпатичная. Глаза карие, теплые, опушены черными ресницами.
«Ничего себе, — решил Остап. — Молодая. Строгая, наверно...»
Ему приятно смотреть на ее стройную фигуру, проворные маленькие руки.
«Если бы не скулы, она была бы прехорошенькой,— мелькнула мысль. — И прическа ей к лицу. Не пользуется косметикой. Даже брови не подводит».
Люба выдвинула верхний ящик стола и стала пристально смотреть внутрь. Там, в ящике, очевидно, лежит учебник: Люба взяла красный карандаш и что-то подчеркнула.
«Учится на заочном или вечернем, — подумал Остап.— А мой техникум пропал. Все пропало. Да-а, не по той колее жизнь пошла...»
Люба прикрыла ящик и встала. Остап взглянул на часы, что висели над дверью. Без четверти двенадцать. А в двенадцать — планерка. Он еще мог бы попасть к Комашко, если...
— Товарищи, прием закончен. Приходите к концу рабочего дня, — объявила Люба.
Все начали нехотя выходить во двор.
— А вы можете пройти, товарищ, — улыбнулась Люба Остапу.
— Благодарю.
Когда Остап вошел в кабинет, Комашко стоял у стола и говорил по телефону. Лицо круглое, улыбающееся. На голове лысина, окаймленная золотистым венчиком редких волос.
«Кажется, добряк», — подумал Остап.
Зазвонил еще один телефон. Комашко поднял трубку, кинул в первую:
— Одну минуточку...
А во вторую строго:
— Слушаю!
Мгновенно его лицо изменилось, насупилось.
— Умнее придумать не могли? Гнать с работы за это! А вы панькаетесь!..
Комашко со злостью бросил трубку и поднес к уху первую, но из нее донеслись короткие гудки. Сжав ее в руке, поднял глаза на посетителя. Остапу стало не по себе от тяжелого, холодного взгляда.
— Чего тебе?
— Да вот... На работу. Вам не звонили?.. Белошапка я, Остап...
— Откуда ты?
— Ну... отсидел...
— Даже если бы и звонили... Нет работы. И без того хватает тут всяких... — кивнул Комашко на телефон, вызвавший у него раздражение. — Комбинат — не исправительная колония!
— Спасибо, что объяснили!.. Но мне работать надо.
— Работы у меня нет! Я должен план давать, а не перевоспитывать вашего брата!
Остап изменился в лице.
— Разве это предприятие ваше собственное?
Комашко удивленно поднял брови:
— Ну знаешь!.. — и ожесточенно нажал какую-то кнопку, давая понять, что разговор окончен.
Остап продолжал стоять. Обида душила его.
Дверь распахнулась. Первой в кабинет вошла женщина. Симпатичная блондинка с пышной прической. Короткое светлое платье едва прикрывало колени. За нею стали входить на планерку и остальные. Рассаживались вокруг длинного узкого стола.
Но Остап их не замечал. Он видел сейчас только Комашко.
— Вам бы лет на семьдесят раньше родиться. Вот был бы управляющий на заводе какого-нибудь Терещенко или Рябушинского! Первый сорт! — со злостью бросил Остап и повернулся к двери.
В кабинете все умолкли. Стали недоуменно переглядываться. А Комашко, словно оправдываясь перед своими сотрудниками,пояснил:
— Зековец...
Как бичом хлестнуло это слово Остапа. Он пулей вылетел из кабинета, хлопнув дверью.
— Ну что, устроились? — встретила Люба его улыбкой.
— У вас тут устроишься!.. Директором у вас такой...
Он не закончил. По коридору твердой походкой шел его новый знакомый.
«Только его здесь и не хватало, — подумал Остап.— Пообещал, а толку...»
Черноглазый подошел, поздоровался с Любой, представился ей:
— Григоренко Сергей Сергеевич. — И повернулся к Остапу: — Ну как, хлопче, получили работу?
— Как же! Целую охапку! Держать бы покрепче! — раздраженно ответил Остап.
— Как это? — удивился Григоренко.
— А так... Не принимают!
— У директора вы были?
«И что ему нужно? — подумал Остап. — Чего привязывается?» И не ответил.
Григоренко взглянул на Любу, спросил:
— У себя?
— Планерка, — ответила девушка. — Только что началась. О вас доложить?
— Нет, спасибо! Я из главка. Сам зайду, послушаю... — и спросил, обращаясь к Остапу: — А какая у вас специальность?
— Специальность?.. Плотник, каменщик, шофер. Подрывником приходилось... Да кем только я не работал! — не мог сдержать досаду Остап.
— Образование?
— Техникум. Строительный. Только диплом не успел защитить...
— Понятно. Думаю, что работа для вас здесь найдется.
— Нету, отказали уже...
— Будет! Пишите заявление и подождите меня здесь! — улыбнулся Григоренко и решительно открыл дверь директорского кабинета.
Цыган, да и только. Лицо открытое. Плечи широкие, сильные. Взгляд внимательный, пытливый.
— Кто это? — спросил Остап, когда закрылась дверь.
— Не знаю... Кто-то из главка, — пожала плечами Люба. — Одним словом — начальство. Я уже научилась издали их узнавать.
Когда Григоренко вошел, все повернулись в его сторону. Смотрели кто с удивлением, кто недовольно, а кто — с нескрываемым любопытством. Комашко, прервав речь на полуслове и смерив взглядом прибывшего, сухо сказал:
— У нас планерка, товарищ!
— Догадываюсь. Продолжайте, пожалуйста!
Решительный тон и уверенность вошедшего смутили главного инженера, он смирился и указал на свободный стул:
— Садитесь. Подождите, пока закончим.
Арнольд Иванович был озадачен приходом незнакомца, его поведением. Кто он? Из главка? Но там он, кажется, знает всех руководителей. Отрекомендоваться не торопится. Может, наедине хочет...
Григоренко кивком головы поблагодарил, сел на стул у самых дверей и внимательно осмотрелся. Отсюда хорошо было видно всех.
— Михаил Андреевич, — обратился Комашко к одному из присутствующих, — как это ваш камнедробильный завод умудрился выполнить суточный план всего на восемьдесят процентов?
С места быстро поднялся высокий человек.
— Вы же сами знаете, что нас негабарит замучил. Прищепа виноват... — повернул он голову к соседу.
— А что я могу сделать? — ответил тот, к которому он обратился. — Три бурщика два дня уже не выходят на работу. Да и не только в этом дело. Полсмены дробилку сваривали. А сейчас Михаил Андреевич все на горняков свалить хочет.
— Будете давать качественную продукцию, тогда и мы план выполним, — отозвался Михаил Андреевич.
— Ладно... Послушаем механика. Как идет работа по изготовлению кронштейнов? — спросил главный инженер.
Медленно встал мужчина лет сорока пяти. Лицо бледное. Волосы растрепаны. Тонкий, чуть заметный шрам пересекал лоб.
— Файбисович до сих пор металл не привез...
В проведении планерки не было ни целеустремленности, ни последовательности. Со стороны все это походило на школьный урок, к которому учитель не подготовился.
Наконец Арнольд Иванович обратился к женщине с пышной прической:
— Оксана Васильевна, а как у вас дела с реализацией?
Она отвечала спокойно, по-деловому, лишь в больших, серых с прищуром глазах искрилась улыбка. Губы полные, свежие. Говорила четко, цифры приводила на память.
По ее выступлению Григоренко понял, что она — экономист.
«Умеет держаться! И, видно, дело знает... А как посмотрела, когда закончила?! Словно одержала победу! Над кем?..»
И еще заметил Сергей Сергеевич: она не раз украдкой поглядывала на него.
В открытую форточку влетел мохнатый шмель. Облетел весь кабинет, а выбраться обратно не мог. Бился о стекла. Но напрасно. Потом затих, стал ползать. Наверное, устал.
— Надо подтянуть третью смену! Это наш главный резерв, товарищи! — сказал Комашко после некоторой паузы.
«Вот как, у них и третья смена есть!»
Еще в дороге, когда ехал в Днепровск, Григоренко под монотонный стук колес раздумывал над тем, как вывести комбинат из прорыва. В главке сказали — никак не идет план. Первый квартал выполнили только на семьдесят процентов. Апрельский — тоже срывается. Как же найти то звено, за которое прежде всего надо ухватиться?
И вдруг: «Подтянуть третью смену!» Не в этом ли выход из положения?..
Григоренко понимал, что главного инженера не на шутку беспокоит угрожающее положение, сложившееся на комбинате. Ведь именно главный инженер персонально отвечает за план. Но видно по всему, что Комашко глубоко производства не знает.
...Все вопросы вроде исчерпаны. Пора бы отпустить людей на обед. Но Комашко планерку не закрывал. То ли ощущал внутреннюю неудовлетворенность, то ли не был уверен, что все уже сказано. Коснувшись пальцами реденьких усиков и пригладив пушок вокруг лысины, он вдруг спросил:
— А почему Николай Фролович не ведет борьбу с бурьяном? Территория комбината заросла сорняком, замусорена. Нужно все прибрать, перекопать, цветы посадить...
В ответ никто не поднялся. Словно не было здесь того, к кому обращался главный инженер.
— Товарищ Пентецкий! — повысил голос Комашко.
Пожилой человек, который клевал носом возле окна, встрепенулся, вытаращил глаза. Силился сообразить: о чем шла речь, что хочет от него главный инженер?.. Ответ его был совершенно неожиданным:
— Арнольд Иванович, так ведь рабочих чертежей-то нет!..
Какое-то время царила тишина. Потом кабинет содрогнулся от хохота. Задрожали стекла. Пентецкий растерянно и беспомощно смотрел на коллег. Дрожащими руками расстегнул воротник серой сорочки, платочком вытер вспотевшую толстую шею, заросшую седыми волосами.
Григоренко стало жаль этого пожилого и, очевидно, доброго человека с карими глазами, который неожиданно попал в такую переделку.
— При чем тут чертежи? Вы что — спать сюда пришли, Пентецкий? — выкрикнул главный инженер. — Какие могут быть чертежи для того, чтобы вскопать цветники?
Глаза Арнольда Ивановича так и сверлили прораба.
«Ну и прохвост этот Драч, — досадовал Пентецкий. — Ишь что подсказал!..»
Смех утих.
Комашко с досадой махнул рукой, как бы подводя итог неудавшемуся совещанию, и сказал:
— Вот и работай с вами... Если нет вопросов, можете идти.
— Разрешите, — вдруг поднялся Григоренко и направился к столу.
Все с интересом посмотрели на него. Заметно было, как внутренне напрягся Комашко.
— Здравствуйте, товарищи!.. Извините, но я еще на несколько минут задержу вас. Будем знакомы: Григоренко Сергей Сергеевич. Приказом по министерству назначен директором вашего комбината. Я немного опоздал на планерку и не хотел вам мешать. Но это, наверное, к лучшему, так как я человек новый и, конечно, ничего не смог бы сказать по поводу поточной технологии...
На лице Комашко появилась бледная улыбка. Он протянул руку и боком-боком пошел к Григоренко.
— Приветствуем вас, Сергей Сергеевич... Мы очень рады. Прошу занять место за своим столом!
Сам судорожно думал: «Новый директор... Как же так? Ведь Соловушкин обещал, что назначат меня. Это ведь было почти решено... Что же не сработало?.. Почему меня обошли?.. Даже не позвонили, не предупредили!..»
А Григоренко спокойно сказал:
— Ну, приветствовать не за что, сами понимаете... Однако работать будем. Но — по-новому!
— Как по-новому?
— Сначала вот так: с завтрашнего дня начнем работать в две смены...
— Позвольте, — заморгал Комашко, — но это распоряжение главка — работать в три смены! У нас и так план горел!
— Знаю. Вот мы и должны сделать так, чтобы не горел!.. Я твердо убежден, что третья смена мало что дает. Наоборот, она создает излишнюю напряженность. Некогда готовить фронт работ, ремонтировать технику... Поэтому будем добывать камень только в две смены! Третья — ремонтная!.. И еще одно: курить на планерках, совещаниях, собраниях не разрешаю!.. Все, товарищи! Пора обедать... Вас, товарищ главный инженер, прошу задержаться.
Когда все вышли, Григоренко открыл дверь кабинета и кивнул Остапу:
— Зайдите...
Комендант — полная молодящаяся женщина с ярко накрашенными губами — привела Остапа в комнату и показала:
— Вот ваша кровать. Располагайтесь.
Комната небольшая, но светлая. Ничего лишнего.
— А ваза у вас найдется?
— Ваза? — удивилась женщина. — Для чего?
— Для цветов.
Комендант удивилась еще больше, но вазу принесла.
Остап нарезал прутиков вербы, поставил в воду. Ему нравились нежные пушистые «котики» вербы.
На него сразу повеяло домашним уютом. Как хорошо! Долгими вечерами, в заключении, он часто мечтал об этом уюте. И еще о Зое... Где она? Куда уехала? На конверте письма, которое возвратилось к нему, стоял штамп: «Адресат выбыл...» Значит, испугалась Зоя. Уехала!
Скрипнула дверь, и на пороге появился невысокий широкоплечий парень — казах. На смуглом продолговатом лице улыбались темные глаза.
— Новичок? — спросил парень. — Давай знакомиться... Сабит.
Пожав Остапу руку, он сел возле стола. С загоревшего лица не сходила улыбка.
— Сыграем в шахмат, мало-мало? ..
— Ну что ж, сыграем, — согласился Остап.
Не хватало двух коней и нескольких пешек.
— Мы этих аргамаков заменим копейками, а пешка...— Сабит разломал спичечную коробку, сделал квадратики.
Остап сначала играл невнимательно и терял фигуру за фигурой. Но и Сабит думал о чем-то своем, так как тоже делал ошибочные ходы.
Сабит был в недоумении, когда проиграл партию.
— Шайтан забирай, дал маху!.. Давай еще!
Теперь он сосредоточился и играл внимательно.
— А-а, прикрылся пешками, шайтан тебя забирай! Как за стеной спрятался!.. Э-э, достану! Мало-мало, достану! Подожди, черный король, я тебя достану!..
На этот раз победил Сабит и был очень доволен.
— Теперь мы квиты! — улыбнулся он.
— А где же третий? — спросил Остап.
— Вано?.. Так он у Марины. Или у Светланки. Девчата любят Вано. Отарой ходят... Пошли пить пиво! Ты ужинал?
Остап не только не ужинал, но и не обедал. Лишь утром сжевал зачерствевший хлеб, взятый в ресторане. Однако есть не хотелось: переволновался.
Сабит понял это по-своему.
— Что? Денег нет? Я дам взаймы. У меня деньги мало-мало водятся.
— Мне аванс дали.
— Еще не работал, а дали?
— Директор выписал.
— Комашко писал?.. Он никому не дает аванса, а посылает в кассу самопомощи.
— Новый директор выписал, а не Комашко.
— Новый?.. Прислали? Наверное, хорош человек новый директор, — сделал вывод Сабит.— А тебя куда приняли?
— На строительство.
— К Пентецкий, значит. Я тоже там...
— А Иван?
— Вано в карьере — бурщик.
Поужинав в заводской столовой, они пошли на танцы. В парке играл оркестр. На площадке кружились пары. Но порядка не чувствовалось.
— Вано сегодня со Светланой танцует, — сказал Сабит.— Да ты не туда смотри. В шелковый рубашка Вано!.. А когда сердитый на Светлану, танцует с Мариной. Есть здесь такой... красавица! Сам посмотришь!
Танцевальная площадка круглая, как пятак. Огорожена. У входа — две женщины. Проверяют билеты. Те, кто не хочет заходить, смотрят со стороны.
Иван тоже заметил Сабита, поднял левую руку. Он танцевал со стройной белокурой девушкой, которая смотрела на него влюбленными глазами.
Сзади кто-то подошел и грубой ладонью провел по стриженой голове Сабита.
— Ассалам алейку-у-ум! Ты все еще колешься? — послышался голос, а потом смех.
Остап повернулся и увидел парня с мелкими желтыми, очевидно прокуренными, зубами. За ним стояли еще двое. Один из них тоже протянул руку к голове Сабита.
— Не тронь, туримтай! И зубы не оскаль!
— Ну-ну, тише ты! Тсс!.. Еще слово — и...
Все трое загоготали. Нахально, вызывающе, громко. И двинулись на танцплощадку.
— Билет у последнего, мамаша, — сказал тот, с мелкими зубами.
Последний же, наверное, показал только один билет, потому что женщина возмутилась и схватила его за рукав. Но парень шепнул ей что-то на ухо, и она отшатнулась от него.
— Что за ребята? — спросил Остап Сабита.
— Лисяк с дружками. В карьере работают. Скотин бессовестный. Зеки...
— А что это за словечко ты ему сказал — туримтай?
— Туримтай — по-казахски: ястреб-перепелятник. Плохой птица!.. Эх, был бы у меня сила батыра, я бы им показал!..
— Ну, силой тебя природа не обделила!
— Мало-мало сила есть. Но я один, а их много!
— Слушай, Сабит. Вот ты презрительно назвал их зеками. .. А знаешь, я тоже такой. Только что освободился.
— Как? — Сабит был поражен. — А зачем тебя на стройка посылали? Таких в котлован пускают, бурить!
— Говоришь — в котлован?
— Морочишь мне голова!..
— Честное слово, Сабит.
— Гм... А за что?
— За убийство.
— Вай-вай-вай! Убил?! Неужели? Ну, должно, сильно плохой человек был?
— Нет, не плохой. К тому же — женщина... Как-нибудь расскажу.
— Вай-вай-вай!
— Ну, как, пойдем на пятачок или отсюда будем ворон считать?
— Ты иди, Остап. Иди! А я в общежитие вернусь.
— Это почему? Меня испугался? Или Лисяка?
— Я — нет, не пугался...
— Вместе пришли, вместе и назад пойдем. Мы, может, еще хорошими друзьями станем!
Домой они возвращались молча. В комнате так же молча разделись и легли. Но Остап чувствовал, что товарищ не спит, притих и лежит с открытыми глазами. Наверное, думает...
Далеко за полночь пришел Иван. Свет не включал, ходил на цыпочках. Но все же споткнулся о стул, и что-то с грохотом упало на пол. Он тихо выругался, затем долго раздевался. В темноте слышалась его возня у кровати. Иван что-то бурчал себе под нос. Потом его голос прозвучал решительно:
— Надо кончать со Светланой. Не высыпаюсь... И вообще, подумает еще, что хочу жениться на ней...
Через минуту он уже крепко спал.
После обеда Григоренко на комбинате не было. Не сказав никому ни слова, он сел в машину и поехал не в гостиницу, как показалось кое-кому из управления, а на Клинский комбинат.
Миновав проходную, машина остановилась у белого двухэтажного дома.
К директору Клинского комбината попасть не так-то просто. В приемной сидело уже человек восемь.
— Нельзя! — предупредила секретарь, как только Григоренко подошел к дверям.
— Скажите — приехал директор Днепровского комбината.
Девушка с подозрением посмотрела на Григоренко. Правду ли говорит? Многие таким вот образом без очереди проходили.
Скрылась за дверями. И сразу же вышла.
— Проходите, пожалуйста, — и щеки ее зарделись.
Кабинет был просторный.
Из-за стола поднялся человек лет пятидесяти.
— Лотов, — подал он руку.
— Григоренко, новый директор Днепровского комбината.
— Рад вас видеть у себя. Прежний, ну как его... Краснолюбцев, так ни разу и не побывал у нас. Романов приезжал, Комашко навещал... Откуда, если не секрет, прибыли в наши края?
— Из Прикарпатья, тоже с должности директора комбината. Только другой отрасли.
— Хвалиться у нас нечем, — заходил по кабинету Лотов. — Правда, мы недавно вас опередили. В прошлом году...
Сергей Сергеевич вспомнил, что об этом карьере читал в отчетах главка. Здесь ввели новый режим беспрерывной рабочей недели.
— Меня интересует опыт вашей работы.
Лотов прошел к столу. Сел.
— План трещал, вот и перешли на непрерывку. А теперь от делегаций отбоя нет... Новый метод, мол! Новый режим! Четырнадцать смен в неделю! А ничего ведь в этом необычного нет. Просто жизнь подсказала...
Григоренко тоже собирался послать сюда инженера изучать опыт, но не успел, потому что его самого перевели.
— Ну что ж, сосед, пошли знакомиться. Покажу свое хозяйство.
Рядом с корпусом управления квадратный новенький домик. При входе табличка: «Дом-музей».
Большие комнаты. В одной из них развешаны наглядные таблицы, графики.
— Здесь мы проводим политинформации, — пояснил директор.
Дальше — комната поменьше. В ней — документы истории карьера. На одной стене — портреты ветеранов, на другой — рабочих и служащих, погибших на фронте. Передовики производства. Орденоносцы. Первый слеза— директор с орденом Октябрьской Революции.
«Нам надо тоже хотя бы одну комнатку выделить под историю комбината», — подумал Григоренко.
Лотов шел с указкой, как настоящий экскурсовод. И по тону, и по манере, с которыми он рассказывал, чувствовалось, что музей — его инициатива, его детище.
Музей заканчивался комнатой, где хранились знамя комбината, грамоты, кубки. Хороший музей. Ничего не скажешь.
— Молодежь, которая приходит на карьер, прежде всего посещает наш музей. Здесь проводим и традиционные праздники посвящения в рабочие,— заговорил Лотов, но в это время его позвали.
Отсутствовал Лотов недолго.
— В горком вызывают, — сказал он и торопливо пожал руку. — Я пришлю главного инженера. Он покажет производство.
— Одну минутку. Вы сами ведете строительство? — спросил Григоренко.
— Только помогаем.
— Как помогаете? Строит подрядчик или комбинат?
— Подрядчик. Вам главный инженер обо всем расскажет. А мне, извините, пожалуйста, пора ехать.
«Как же так, — размышлял Григоренко. — Для одних комбинатов все строят — от завода до жилых домов. Другие вынуждены строить сами. И все это происходит на однотипных предприятиях, но в разных министерствах. Одни главки более деятельны и добились подрядчиков-строителей. А иные не смогли. Потому и строят сами...»
Главный инженер не спешил.
Пять минут. Десять. Пятнадцать...
Сергею Сергеевичу ничего не оставалось, как начать знакомиться с предприятием без провожатого.
Камнедробильный завод был новый, мощный. И не какой-нибудь середнячок на сто тысяч кубометров щебня в год, а на полмиллиона. На первой операции стояла мощная дробилка ЩКД-7. Работал также и старый завод.
«Ничего себе «трещал план», — усмехнулся Григоренко.— Для таких заводов любой план будет посильным».
В котлован Григоренко спускаться не стал. Остановился у края, посмотрел вниз. Все как на ладони. Два четырехкубовых экскаватора грузили гранит. Три других— стояли. Сергей Сергеевич заметил, что возле одного из них возятся люди, очевидно занимаются профилактикой.
На верхнем и нижнем уступах раскиданы шарошечные бурильные станки. Других станков в карьере не было.
«Сколько техники! Вдвое больше, чем у нас. А план нам придется тянуть на тех машинах, которые имеем в наличии. Но они уже износились, устарели...»
С невеселыми мыслями возвращался Григоренко с Клинского карьера.
Прораба Пентецкого найти на строительстве не просто. Сабит посоветовал Остапу ждать его к началу работы в управлении. Рано утром он обычно сюда заходит. Но сегодня почему-то его не было и здесь.
У Пентецкого не один объект. Строили дом, и не маленький — сорокаквартирный. Строили депо, склады. Прокладывали железнодорожную колею, рыли котлован для камнедробилки...
На строительстве технического склада Остапу сказали, что Пентецкий только что был здесь и, скорей всего, пошел на железнодорожную ветку.
Еще издалека Остап увидел группу парней и девушек, которые возле насыпи окружили седоголового мужчину. Остап подошел к ним и, хотя прораба никогда не видел, сразу узнал — так хорошо обрисовал его Сабит.
Пентецкий размахивал вишневой папкой и, казалось, старался вырваться из окружения. Но на него наседали со всех сторон. Кольцо все суживалось.
— По два рубля за день!.. Видали?.. Кто вам будет работать за такую плату? — слышались выкрики.
Прораб снял очки и запустил пятерню в свою пышную седую шевелюру. Потом развернул папку, долго рылся в ней, достал какую-то бумажку. Поднял ее и стал угрожающе трясти над головой.
— Фонд! Понимаете?.. Фонд зарплаты не позволяет! .. Вам это понятно?
— При чем тут фонд? Платите, что положено!.. Ведь в карьере бурщики по две сотни получают!
Пентецкий вспылил. Бумажка так и запрыгала в руке.
— Иди бурщиком! Кто тебя не пускает!.. Ишь, нашелся!..
Но рабочие не сдавались.
— А сколько простоев?! Разве мы в этом виноваты? .. Я в прошлую получку кассе задолжал! Вот до чего доработались! — Здоровенный юноша сунул прорабу почти под самый нос расчетную книжку.
Пентецкий потер ладонью подбородок, посмотрел поверх очков на ее хозяина, устало отмахнулся:
— Ну ладно, посмотрим. Проверим расчеты... Подправим...
— Тогда — другое дело.
Парни и девушки расступились, начали приниматься за работу.
Пентецкий вытер платком взмокшую шею, вздохнул и тут заметил Остапа.
— Вам чего? — посмотрел неприветливо.
— Я на работу. К вам направили.
— На работу? — голос Пентецкого смягчился. — А выписка из приказа есть?
— Директор к вам послал.
— До этого кем работал?
— Бетонщиком, каменщиком, плотником, подрывником...
— Ого!.. Ну что ж, иди к Самохвалу.
— К Самохвалу? — переспросил пораженный Остап. Эта фамилия всколыхнула всю его душу. — Какому Самохвалу?
— Ну, к бригадиру... Якову Самохвалу... Да вот и он!
К ним подходил невысокий, с виду крепкий парень с невыразительным плоским лицом. Увидев Остапа, остановился. Глаза полезли на лоб.
— Ты?.. Вот не ожидал!.. Неужели к нам на работу?
— На работу, — глухо произнес Остап.
— Ну, тогда здравствуй, — и протянул руку ладонью вверх. Он не всем так подавал руку. Остап знал, что у Самохвала этот жест издавна означал высокое доверие.
Остап не торопился пожать протянутую руку. Какое-то мгновение будто разглядывал ее. И это мгновение показалось Самохвалу нестерпимо долгим. Чувствовалось, что он боялся, вдруг Остап не подаст ему руки.
Остап наконец обменялся рукопожатием. Правда, вяло, без воодушевления. Как с незнакомым.
«Надо же было ему прийти именно сюда, ко мне в бригаду, — подумал Самохвал. — Мало ли предприятий в Днепровске?..»
Попытался улыбнуться, но вместо искренней улыбки получилась вымученная гримаса. Чувствовал он себя неуверенно, не знал, о чем говорить.
— Так, значит, к нам, друже? Это здорово!.. Вот теперь дела пойдут — всем чертят станет тошно!
Остап иронически скривил губы.
— Говоришь — друг?.. А почему ни на одно мое письмо не ответил? Я ведь тебе писал. Почему «Угрюм-реку» не прислал? Я же просил... Друг!.. И про Зою ничего не написал...
— Ты просил? Не помню... А писем я не получал. Сразу же после того случая переехал я сюда, в Днепровск... Зоя там еще оставалась... Ну хорошо, хорошо, я потом все расскажу... А сейчас иди в бригаду. Вон туда — к ребятам на колею...
Остап молча пошел.
Пентецкий посмотрел ему вслед.
— Ты бы его сначала по технике безопасности погонял. И пускай в книге распишется. Случись что-нибудь — отвечай потом.
— Николай Фролович, зачем вы его приняли?
— А что? — Пентецкий насторожился. — Ты его знаешь?
— Знаю... Белошапка только что вернулся после заключения. Я его еще по Комсомольску знаю... Пускай бы шел в горный цех. У нас своих уголовников хватает.
— А за что он сидел? За хулиганство? Или за воровство?
— За убийство!
— За уби-и-йство? — Пентецкий был поражен.— М-м-да... Так вот что это за птица!.. Ну, ты приглядывай за ним, раз он тебе знакомый. Это даже лучше, что он к тебе попал. — Пентецкий снял очки, начал протирать стекла. Это был верный признак, что он сильно нервничает. — Пускай поработает. Не отправлять же его сразу назад... А с Комашко я поговорю.
— Может, все-таки в другую бригаду? А?
— Нет. Если переводить, то совсем со строительства. В другой цех. Понял?.. Тебе лишь бы со своей шеи спихнуть, а на моей пускай остается? Умник какой!
— Да нет... Я что... — замялся Самохвал.
— Сказано — присмотри за ним.
— Ладно.
Пентецкий ушел. Самохвал почесал затылок, плюнул с досадой себе под ноги и стал подниматься на крутую насыпь.
— Тяжелая работа у нас, — сказал, подходя к Остапу, который вместе с Сабитом укладывал шпалы. — Лом, лопата, вибратор...
— Думаешь, я к легкой привык?
— Да ты не сердись... Я к тому говорю, что ты техникум закончил, а в комбинате есть работа и поинтересней...
— Как тебя понимать? Избавиться хочешь?..
— Ну что ты! Работай! Я рад, что тебя в мою бригаду направили. Как-никак друзьями были...
— Дружба дружбой, а ты мне вот что скажи: почему шпалы подбиваете мелким щебнем и гранитным отсевом?
— Каким же еще?
— Каким, каким!.. Крупным надо!
— Так Николай Фролович велел...
— А у самого голова для чего? Через мелкий щебень воздух не проходит. Год, два — и шпалам конец! Сгниют... Я этих шпал знаешь сколько уложил!?
Самохвал оглянулся. Ребята прислушивались к их разговору. «Знаток какой нашелся, — подумал со злостью Самохвал. — Не успел появиться — а уже поучает! Пусть попробует! Обожжется!.. На таком щебне мы уже половину пути уложили. Теперь что же — переделывать? Нет, мелкий щебень легче под шпалы подбивать. И так лежать будут, куда они денутся! Сгниют? Ну и что ж?.. А тебя мы еще обломаем! Не будешь умничать!..» На языке вертелись обидные слова, но он сдержался, так как знал характер Остапа и понимал, что тот говорит правду.
— Пока что будем работать так! Не стоять же нам!.. А я выясню у прораба. — И, круто повернувшись, ушел.
Во время перерыва Остап и Сабит прилегли на доски, которые приятно пахли свежей смолой. Небо было чистое, голубое. Только у горизонта плыли белые облачка. Да вдали, над Днепром, носились быстрокрылые чайки.
Сабит пристально вглядывался в небо.
— Ты что, Сабит, там увидел? Или тоскуешь, «чому ты не сокил», как поется в нашей песне?
— Сокол — якши... Сокол — чудесно!.. Но я думаю про другой...
— О чем же?
— О звездах... Ночью их на это же самый небо — миллион, а сейчас нет. Не видно.
— Потому что светит солнце.
— И там есть много планеты. А на них жизнь... Есть там жизнь, Остап, а?
— Безусловно, есть. Иначе невозможно... Другие, далекие планеты. А на них — какие-то неведомые нам существа. И они, наверно, тоже сейчас строят свои заводы, дома, дороги... И гранитные карьеры у них, возможно, есть...
— Может, у них все просто и красиво? — задумчиво произнес Сабит. — Может, они живут не так, как мы? Без забота, без пота, без мозоль?
— Не думаю. Жизнь везде достается с боя. И повсюду, где живут существа с руками, на их руках всегда есть мозоли...
— Ты правда сказал, — согласился Сабит. — Человек начинался с работы, где он ни есть — на Земле, на Марсе или на всякий другой планета...
Он замолчал, углубленный в свои мысли, и только в его карих раскосых глазах вспыхивали сверкающие искорки.
Остап тоже молчал. Он думал о Самохвале, с которым так неожиданно встретился. Вдруг его взгляд остановился на серых холмах, поднимавшихся огромными верблюжьими горбами вокруг карьера.
— Сабит, что это за горы? Неужели столько грунта вынули во время вскрышных работ?
— Ха, чудак! Какой грунт? Грунт гидропомпа смывает. .. Отходы это. За много-много год гранитный отсев набрался.
— Гранитный отсев?! Но это же ценный строительный материал!.. Из него — и бетон, и асфальтовые дороги... Почему его не промывают? Ведь на поверхности прямо лежит...
— Миллионы кубов в решете как моешь? Это не горсть риса.
— Я и не говорю — в решете. Разве специальных машин нет?
— Значит, нет, если не промывают. Для золото — есть, так то золото! А для гранита нет...
«Для гранита, выходит, нет, — стал, размышлять Остап.— А почему? Разве гранит менее нужен, чем золото? Особенно сейчас. Без него — ни шагу ступить! Дома, мосты, дороги, памятники... Гранит — это великолепная основа любого строительства! Здесь гранитный отсев лежит прямо под небом, как обыкновенный песок. Бери и вывози на стройки! Единственная помеха — он сильно загрязнен. Его надо очистить. Но неужели промыть дороже, чем добывать из карьера? ..»
Белошапка забыл и про Самохвала, и про шпалы, которые сейчас нужно будет укладывать. «Почему это люди иногда у себя под ногами добра не замечают, — думал он, — а углубляются за ним на сотни метров в землю?.. »
Директор Днепровского комбината нерудных ископаемых Григоренко сидит за столом в своем кабинете. Перед ним — целая простыня: недельно-суточный график. С одной стороны листа — выполнение плана, а перевернешь — отгрузка.
Григоренко внимательно смотрит ту сторону, где отмечено выполнение плана. Он изучает цифру за цифрой. И всюду отставание. Суточный план дробления, рассчитанный на две смены, не выполнялся и тремя. Что же будет теперь, когда перешли на прежние две смены?.. Сергей Сергеевич задумался.
А в это время по всем цехам и участкам люди говорят только о нем. Обсуждают: что он за человек? Сразу же третью смену отменил. Видно, решительный. С цехами знакомился внимательно, придирчиво. И до всего ему дело. Не торопится, как Комашко... Того люди окрестили «метеором»: прибежит, накричит — и нет его. А кого невзлюбит — берегись! Этот, кажется, совсем не такой...
Внезапно загорелась красная лампочка. Григоренко берет трубку.
— Алло!
Долго и путано что-то объясняет прораб Пентецкий. Григоренко никак не может уловить его мысли и от этого начинает сердиться: «Ну зачем звонит по такому мелочному вопросу? Неужели не может разрешить его сам? Или так уже привык?» Но отвечает сдержанно:
— Николай Фролович, обратитесь к главному инженеру. Вы же знаете, что я со строительством еще не ознакомился.
Положил трубку.
В кабинете тишина. Посетителей стало меньше после того, как он собственноручно на четвертушке ватмана написал: «По вопросам отгрузки обращаться только в отдел поставок». Это объявление Люба вывесила у директорского кабинета.
Вдруг без стука открылась дверь. Сначала появилась седая голова, потом показался среднего роста дедок. Осторожно переступил порог, бережно прикрыл дверь и медленно приблизился к столу. На нем — новая телогрейка, в руке — вылинявшая кепка.
— Здравствуйте. Извиняйте, что потревожил вас.
— Садитесь, пожалуйста. Вы по какому делу?
Однако старик, видимо, садиться не хотел. Переступал с ноги на ногу. От него пахло дымом и свежей весенней землей.
— Шевченко моя фамилия. Тимофей Иванович. Может, слыхали?.. Я тут, почитай, тридцать лет работал бутоломом, гранит шлифовал... Но все одно, вы меня не знаете. А документы дома забыл. Извиняйте старого...
«Значит, он работал вместе с моим отцом, — подумал Григоренко. — Может, тоже стахановцем был... Интересно, зачем ему понадобилось ко мне?»
— Извиняйте меня, — повторил старик.
— Да вы садитесь, пожалуйста. Я слушаю.
— Сына у меня война забрала, — взволнованно начал Шевченко, — а старуху зимой похоронил. Один я как перст.
Он посмотрел в глаза Григоренко, словно раздумывая, стоит ли продолжать разговор или нет. Удостоверившись, что директор смотрит на него доброжелательно, продолжил:
— Крыша на хате совсем прохудилась. Дождь пройдет — так три дня с потолка капает. А сам я уже ничего не могу сделать. Вот соседи и посоветовали: обратись в комбинат...
Старик опустил голову и, как показалось Григоренко, даже покраснел. Видимо, не привык просить... Сидел понуро, словно в забытьи, сжимая кепку в руках.
Григоренко вызвал Любу и приказал пригласить к нему председателя завкома.
Через минуту вошла Оксана Васильевна Марченко, экономист.
— Извините... Но я просил председателя завкома Коваленко.
— Он на трехмесячных курсах.
— Тогда секретаря парторганизации.
— Боровика положили в больницу... Ночью «скорая» отвезла. Придется вам говорить со мной, Сергей Сергеевич,— улыбнулась Оксана Васильевна, и от этого она стала еще более красивой. — Я — заместитель председателя завкома.
— Вот как!.. Простите, я не знал. Садитесь, пожалуйста.
Оксана Васильевна села рядом со стариком. Тонкий запах дорогих духов дошел до Григоренко. Он скользнул взглядом по ее стройной фигуре, по красивому лицу. «До чего же хороша, — подумал невольно. — Каждую черточку лица словно великолепный художник выписал. А какие большие глаза, что так спокойно смотрят из-под густых ресниц! Чудо!.. Под стать ей и прическа. Наверное, немало хлопот доставляет ежедневно! Попробуй-ка за полчаса накрутить такое. Но ничего не скажешь — красиво. Есть у женщины вкус. Есть! И следит за собой. ..»
— Вот заслуженный пенсионер — Тимофей Иванович с просьбой к нам. Крыша у него протекает. Надо бы помочь.
— Почему же вы, Тимофей Иванович, до сих пор молчали, не заходили к нам? — спросила Оксана Васильевна.— Давно бы починили... Конечно, поможем.
— Спасибо вам. Извиняйте старого. — Шевченко поднялся и медленно заковылял к выходу. — Бывайте здоровы!
— Будьте здоровы, Тимофей Иванович. — Голос Оксаны Васильевны прозвучал искренне и тепло.
Уходить она не торопилась. Сидела и уверенно ждала, что директор заговорит с нею. Уже давно — было ей за тридцать — убедилась, что нет мужчины, который не обратил бы внимания на привлекательную и красивую женщину. Потому сидела спокойно, предоставляя инициативу Григоренко. Чувствовала, знала, что произвела на него приятное впечатление.
Григоренко, просмотрев какие-то бумаги на столе, спросил сухо, официально:
— Скажите, пожалуйста, Оксана Васильевна, почему комбинат перешел на новую систему стимулирования? Ведь план не выполняется?!
— Я тоже считаю, что мы поспешили.
— Однако вы не ответили на мой вопрос.
— На него лучше может ответить Комашко.
— Вы тоже должны бы. Вы — экономист.
— Видите ли, в прошлом году мы также не выполнили плана. Но нам дали дробилку СМ-16, и Комашко надеялся на значительный прирост продукции. К тому же он ввел третью смену... Чтобы заинтересовать рабочих, комбинат и был переведен на новую систему стимулирования.
— Ну знаете, такие расчеты — здания на песке... Это ведь волюнтаристский подход к делу. А экономика волюнтаризма не терпит...
— Я согласна с вами... Дробилка уже в январе вышла из строя.
— Вы считаете это основной причиной срыва?
— Возможно... Если бы дробилка работала так, как мы надеялись... Да еще в три смены. Не сомневаюсь что тогда план был бы выполнен. Все подсчеты говорят об этом. Однако наш гранит — порода очень крепкая, не известняк. Вот дробилка и не выдержала.
— Вы за третью смену?
— Нет, в принципе я против нее. При трехсменке не подготовить фронта работ, не отремонтировать как следует технику...
— Вот-вот, вы правильно мыслите... Почему же допустили третью смену?
Оксана Васильевна с нескрываемым удивлением взглянула на Григоренко:
— Разве я решаю такие дела? Директор...
Сергей Сергеевич опустил утомленные глаза, в задумчивости побарабанил пальцами по столу, потом вдруг сказал:
— Вы свободны, Оксана Васильевна. Благодарю за информацию.
Оставшись один, он снова стал просматривать переписку прежнего директора и Комашко с главком.
Вот интересное письмо. Директор просил установить в комбинате мощную дробилку ЩКД-8, поскольку дробилки СМ-16 малопроизводительны, обладают небольшим запасом прочности и от местного гранита, для разрушения которого необходимо усилие почти две тонны на квадратный сантиметр, беспрерывно ломаются.
Правильно требовал директор! Григоренко вспомнил, что сам видел на камнедробильном заводе целое кладбище этих маломощных дробилок. А те три, что пока еще работают, все в шрамах от сварки. Как говорится, на ладан дышат.
Интересно, что же ответил главк?
Быстро перелистал подшивку. Нашел. И не поверил своим глазам. Главк отказал. Рекомендовал «...улучшить организацию труда». Подписал за начальника отдела какой-то Соловушкин. Гм, побывал ли хотя бы раз этот Соловушкин здесь, на комбинате? Видел ли, что здесь творится?
Вот новая директива: «Посылать в командировку директоров и главных инженеров комбинатов без разрешения начальника главка запрещаю». Что ж, не будем ездить... Ну, а если позарез понадобится — неужели надо обращаться в Москву?
А это что? «С первого января следующего года весь амортизационный фонд перечислять в главк». Странно! На какие же средства комбинат будет приобретать новое оборудование?
В дверь постучали. В кабинет вкатился низенький толстяк в белом халате. Он мелкими шажками подбежал к столу, протянул руку:
— Буфетчик Капля, Максим Данилович.
Вид у него был мрачный, почти трагичный.
— Что же это будет, товарищ Григоренко?! — выкрикнул он, как только ухватил руку директора.
— О чем вы?
— Как о чем? Вы меня еще спрашиваете?! Ведь это для меня полная катастрофа! Да разве только для меня — для всей нашей торговли!
— Вы заблуждаетесь, если думаете, что из всего этого я что-нибудь понял.
— Я заблуждаюсь?.. Если бы я заблуждался, то давно бы сидел не в буфете, а совсем в другом месте! Я систематически перевыполняю план! Я — передовик торговли! Да-да, я все время был передовиком!.. А теперь? Теперь я покачусь вниз! В настоящую пропасть, если хотите знать!
— Да скажите толком, в чем дело, — рассердился Григоренко.
— Как в чем дело! Вы запретили продавать водку! Только сухое вино! Да и то в строго обозначенные часы! Сухое!.. — Он саркастически хмыкнул. — Да разве это торговля? Вы хотите выполнять план, а я, по-вашему, не хочу? Разве я могу в таких условиях внести свой посильный вклад в государственный бюджет? Ведь главная статья дохода — водка! А вино — ффу!.. Кто его пьет? Рабочему человеку водочку подавай! А вы запрещаете даже завозить ее на территорию комбината!
— Запрещаю. Категорически! Вы знакомы с постановлением правительства?
— Постановление, постановление... А план? Пускай, по-вашему, горит?.. Нет, я тут торговать не буду! Немедленно закрою свой буфет и открою его в другом месте! Я поставлю вопрос о нерентабельности...
Григоренко усмехнулся:
— Так уж и закроете!.. В случае чего, откроем без вас!.. Вы лучше завезите побольше ходовых продуктов. Минеральной воды, сухого вина, можно пива...
— А коньяк? — оживился Капля.
— Можно и коньяк. Иногда граммов сто с удовольствием могу выпить... Если, конечно, очень захочется.
— Да, с коньяком не разгуляешься, — вновь помрачнел Капля.
— Так это же чудесно!.. Зато он всегда будет!.. Идите и торгуйте. До свидания!
— Всего хорошего, товарищ директор. — Капля протянул руку. — Так я ловлю вас на слове — хотя бы сто граммов коньячку выпейте у меня.
И он выкатился из кабинета.
«Вот еще одна из причин, почему комбинат не выполняет план, — подумал Григоренко. — Этот Капля — находка для слабовольных! И где? На территории комбината. Нет, так не пойдет! Постановление правительства очень своевременно!..»
Оксана повернула за угол и оказалась на своей улице. Шла медленно. В последнее время она всегда с тяжелым сердцем возвращалась домой. Если бы не дочка, не задумываясь ушла куда глаза глядят. Бросила бы все — и работу, и квартиру, и мужа...
Мысль о муже вызвала брезгливую гримасу на ее усталом лице. Никогда не думала, что можно так возненавидеть человека, с которым прожила почти шесть лет!
Вот и ее дом за дощатым забором. Калитка открылась с натужным скрипом. Второй этаж. Три коротких звонка. Никто не открывает. Она порылась в сумочке, нашла ключи, открыла дверь.
Скрипнула под ногами половица.
Первое, что бросилось Оксане в глаза, — стол. На нем недопитая бутылка портвейна, куски черного хлеба, огрызки вареной колбасы, луковица.
Муж лежал на тахте и громко храпел. Пиджак, сорочка, кепка и туфли в беспорядке валялись на полу.
Верочка свернулась калачиком в широком кресле. На розовом нежном личике ребенка — блаженная улыбка.
Оксана на миг замерла. Потом безутешно разрыдалась. Тяжело опустилась на табуретку и закрыла лицо руками. Отчаяние и безысходность терзали сердце. Ну чем она заслужила такую участь? И это она, самая красивая девушка института! Подружки предсказывали ей безоблачное счастье — умного, порядочного и красивого мужа, семейное согласие, прелестных детей.
Где все это? Где? Тот, которого любила, выбрал другую. С горя она пошла за того, кто первым сделал ей предложение. И вот тебе на!.. Нашла счастье, нечего сказать!..
С неприязнью взглянула на мужа, нелепо раскинувшегося на тахте, и бросилась к дочке, стала будить ее.
— Верочка, милая, проснись! Проснись, деточка!
Девочка не просыпалась.
Оксана Васильевна подняла расслабленное тельце, раздела спящую дочку, перенесла в маленькую кроватку, стоявшую в спальне. Сама же, распахнув окно и облокотившись на подоконник, невидящим взглядом уставилась в синеватые весенние сумерки.
«Что делать? Боже, что делать?.. Взять дочку, бросить все — и выехать так, чтобы никто и не знал. Или выгнать этого пьянчугу ко всем чертям?.. Да разве выгонишь? Будет приходить и, как уже не раз было, плакать пьяными слезами и, взяв на руки дочку, клясться... Перед людьми стыдно... А годы-то идут, летят как осенние тучи... И молодость уходит... Нет, так больше жить нельзя!.. Почему должна я терпеть такую муку?.. Чем провинилась я, что не встретился мне мужчина, которого любила бы, уважала? Разве мало есть хороших на свете? Таких, как... Григоренко, например...»
Мысленно представила себе нового директора. Умный, волевой, сильный. Не красавец, правда. Но разве это главное для мужчины? Вот такого она может полюбить! Ради него пошла бы на край света!.. А этот?.. Пьяница, ничтожество! И вспоминать тошно!
Отошла от окна, остановилась у двери. С ненавистью посмотрела на пьяного мужа, который, полуоткрыв рот, что-то бормотал в полузабытьи...
Григоренко поехал на строительство вместе с главным инженером.
Остановились возле корпуса первичного дробления. Собственно говоря, никакого корпуса и в помине не было. Одни котлованы да рвы, поросшие молодым бурьяном.
— Работать здесь опасно, — пояснил Комашко.— Снаряды остались, с войны... Саперов надо вызывать, чтобы обнаружили их и обезвредили.
— Какие же перспективы строительства этого корпуса?
— В прошлом году мы истратили двадцать тысяч рублей на котлован. На этот год отпущено пятьдесят тысяч.
— Мало. Нужно установить дробилку ЩКД-8. Только тогда сможем выбраться из прорыва.
— Вы так думаете? Эту дробилку сняли с поставки. Да и карьер к работе с ней не готов. Если установим ЩКД, план сразу же увеличат процентов на пятьдесят. А то и на все сто! Где мы гранит возьмем? Карьер и сейчас отстает. У нас всего один буровой станок. У соседей же — на Клинском карьере — шесть!
— Сами виноваты. Они, видимо, больше заботились. .. И долго мы будем работать на слабосильных СМ-16?
— Видите ли, какое дело, — замялся Комашко.— Буду с вами откровенен, ведь работать нам вместе...
— Слушаю вас внимательно.
— По пану и кожушок... Пока у нас дробилки небольшой мощности, то и план нам дают соответственный. Не такой большой.
— Однако он тоже не выполняется.
— Новая дробилка подкузьмила. Сразу по швам расползлась. Виноват начальник цеха Драч. Говорил я ему, поставь сразу бронехомуты! Не послушал. Теперь, что ни смена, — сваривают. Получим новые — закуем в броню. Тогда не подведут.
Григоренко ничего не ответил и направился к машине.
— Поедем, Арнольд Иванович, к магазину.
Магазина тоже еще не было. Только котлован под фундамент вырыли. Люди сидели без дела. Не подвезли бутового камня, хотя в карьере его сколько угодно.
— Прораб был? — спросил Григоренко у рабочих.
Никто не встал, не подошел.
— Был. Бригадира прихватил с собой, только их и видели, — пробурчал кто-то.
— Ну, я ему шею намылю! — вскипел Комашко.— Камня и того не подвез!.. Разве это работа?
«Странно, — думал тем временем Григоренко. — Никто не обратился ни с чем, полное равнодушие. Почему такая инертность? .. Ведь везде на других предприятиях, стоит только появиться директору, его мигом окружают, спрашивают, требуют, жалуются... А здесь... Не подвезли материала — сидят себе преспокойно, подвезут — начнут работать».
На строительстве депо прораба тоже не было.
— Словно в воду канул, — удивлялся Комашко.— Мы за ним, а он от нас... Но зато бригадир у него толковый. А вот и он.
Самохвал подошел, вытянулся по-военному.
— Добрый день, — поздоровался с ним Григоренко. — Расскажите, как у вас идут дела?
— Как видите, работаем, — Самохвал удовлетворенно указал рукой.
Несколько плотников сбивали щиты и устанавливали опалубку. Арматурщики тянули железные прутья. Две девушки спускали по лотку бетон в тачки, парни катили эти тачки к месту укладки. Людей было немного, все заняты... Но... «Как в старой кинохронике, — подумал Григоренко. — Строительство тридцатых годов... Никакой механизации, специализации. Одни лопаты, тачки, лотки...»
— Наряды у вас есть? Аккордные наряды.
— Нет.
— Почему?
— Нельзя. Перерасход будет.
— Перерасход?.. Поясните, пожалуйста.
— Ну, скажем, не подвезли бетон. Я обязан бетонщику другую работу обеспечить. Да он и сам потребует... А где я ему эту работу возьму? И как платить буду?..
— Следовательно, вам все равно, — перебил его директор, — сидят рабочие или работают!..
— Ну, как сказать...
— У вас же нормы на тачки рассчитаны? На носилки... Как же вы укладываетесь в фонд заработной платы?
— Сами строим, сами и принимаем. В этом вся арифметика. Иначе, конечно, погорели бы. А так — все равно одно предприятие. Там отрежем — тут добавим.
— Значит, случается, на вас работают другие?
— Бывает и так...
— Наряды вам придется выдавать, товарищ бригадир! — строго произнес Григоренко и обратился к Комашко: — В других бригадах тоже нет нарядов?
— Наверно, нет, — уныло ответил Комашко, вытирая белоснежным платком вспотевшую лысину.
«Как же они здесь работают, черт побери! — подумал Григоренко. — Надо перестраиваться. И немедленно!»
У самого здания управления Григоренко остановила женщина лет сорока пяти — пятидесяти. Дородная, с целей копной волос на голове. Густо накрашенная. Видимо, специально его ожидала: быстро поднялась со скамейки, подала руку. Пожалуй, даже не подала, а поймала его руку и не выпускала.
— Здравствуйте, Сергей Сергеевич! С приездом вас!
«Кто это? — пытался вспомнить Григоренко. — Я, кажется, ее никогда раньше не видел».
— Говорю я Арнольду Ивановичу — пригласи, — затараторила женщина. — А он — вот, мол, приедет его семья, тогда пригласим... Нет, думаю, как это можно, не пригласить начальника, ведь вместе работать придется!
«Значит, это — мать Комашко или, может, теща? .. — раздумывал Григоренко. — Нет, должно быть, его мать».
А та не унималась:
— Я и говорю ему, если нет квартиры, пускай к нам пока привозит семью... Места всем хватит.
— Простите, как вас звать?
— Юлия Варфоломеевна, — женщина ненадолго отпустила его руку.
— Видите ли, Юлия Варфоломеевна, у меня жены нет. А дочка у бабушки. То есть у моей матери.
— Ах... дочка. У вас есть дочка, а жены нет. Бывает... Бывает... — по-своему истолковала Юлия Варфоломеевна слова Григоренко. Слащавое выражение исчезло с ее лица, и оно теперь приняло печальный и сочувственный вид.
— Вы не так меня поняли. Моя жена умерла...
— Умерла! — воскликнула Юлия Варфоломеевна.— Ай-ай-ай, от чего же, голубчик вы мой?
«Зачем ей все это? Вот привязалась! — досадовал Григоренко. — И я хорош — первому встречному рассказываю!»
Однако, сдерживая нараставшее раздражение, пояснил:
— Попала в аварию...
— Ай-ай-ай, надо же... Значит, дочка у вашей мамы. .. Так вы к нам переходите, на квартиру. Пока свою получите. И дочку забирайте. Она большая?
— Школьница. Первый класс закончила.
— Вот и хорошо... А пока, Сергей Сергеевич, пожалуйста, навестите нас. Будем очень рады.
— Как-нибудь загляну.
— Нет, нет, не как-нибудь. Сегодня же и приходите. Обещаете?!
Она снова поймала руку директора.
— Сегодня не могу. А завтра — обещаю.
— Вот и чудесно, — сразу же успокоилась Юлия Варфоломеевна. — Не подведите же, голубчик!
«Почему приглашает мать, а не сам Комашко?» — удивился Григоренко, прощаясь с Юлией Варфоломеевной.
Перед обедом Самохвал подошел к Белошапке и Сабиту.
— Хлопцы, есть работа...— Он хитро улыбнулся.— Поедете к главному инженеру, поправите ограду. Кирпич, цемент подкину машиной... Сделайте как следует! На уровне!
Остап удивился, но промолчал. Сабит коротко ответил:
— Сделаем... Наряд напишешь, начальник?
— Конечно!
Ребята быстро собрались, взяли свой нехитрый инструмент и через полчаса уже стояли перед белоснежным особняком, утопавшим в зелени сада. На калитке черная кнопка.
Сабит позвонил.
— Ты что, часто в гостях у главного инженера бываешь? — спросил Остап.
— Мало-мало инженеру помогал. Огород копал. Виноград обрезал...
На крыльце показалась девушка в домашнем халате.
— Заходите! Прошу вас!
Голос показался Остапу знакомым. Услышав его, он торопливо открыл калитку.
Девушка разговаривала с кем-то, кто был в доме, и поэтому стояла вполоборота к вошедшим. Но Остап мгновенно узнал и высокий лоб, и прямой точеный нос, и чуть припухшие губы, и густые русые косы, все такое знакомое, родное...
— Зоя?!..
Девушка вздрогнула от неожиданности, резко повернулась и взглянула на ребят. Увидев Остапа, побледнела и схватилась за сердце.
— Остап?.. Ты?.. Откуда?..
В первое мгновение она рванулась к нему, но какая-то сила удержала ее на месте. А в глазах застыл страх.
Страх в ее глазах заставил и Остапа остановиться на нижней ступеньке крыльца.
— Как откуда?.. Оттуда... — произнес он глухо, чувствуя, как внутри сразу что-то оборвалось. — А ты... Как оказалась здесь?.. В справочном бюро мне сказали, что в Днепровске такой нет...
— Я?.. — Зоя побледнела еще сильнее. — Ты... прости меня, Остап... Я...
— Ну!.. Что? ..
— У меня теперь другая фамилия...
— Другая фамилия?.. Почему?
— Я... я... вышла замуж.
— Замуж?!.. Зоя!.. Ты... вышла замуж? За кого?
— За Комашко...
Остап замер. Долго молчал. Сабит тоже опустил голову.
— Как же ты... могла? Ты же обещала ждать! Помнишь?.. Меня ждать!..
Зоя вздрогнула, словно от удара. Как не помнить! Разве может она забыть те слова, которые, услышав впервые, каждая девушка хранит в своем сердце навсегда? Это было на берегу Днепра. Синий вечер. В воде отражались огни фонарей, а он целовал ее и шептал нежные слова: «Зоя, я люблю тебя... — и прижимал к своему лицу ее руки. — Ты для меня — ярче солнца, самая большая радость! Я всегда, всегда буду любить тебя, звездочка моя ясная!»
Разве можно забыть такие слова?
Она едва не зарыдала, но, сдержав себя, неестественно громко сказала:
— Как не помнить... Но почему ты ничего не писал... Как осудили, от тебя ни одного письма...
— Как ни одного?!
— Да вот так... А Яков Самохвал прохода мне не давал. Ни на день не оставлял в покое. Жениться предлагал... По утрам и вечерам маячил перед окнами... Потом стал запугивать... Угрожал...
— Вот гад ползучий!
— А в прошлом году сказал, что ты женился. Мол, видели тебя с нею в поезде.
— «Женился»... Ты разве не знаешь, что все это время я в заключении был?.. Меня только что освободили...
— Ты правду говоришь, что только сейчас освободили?
— А как же ты... Зоя!.. Как ты могла изменить нашей любви? Нарушить слово!.. А я... за тебя... Эх, ты!
Зоя схватилась руками за косяк двери. Молчала, словно окаменев.
Остап тоже молчал, угнетенный и растерянный.
«Так вот где, оказывается, Зоя! А я искал ее, торопился встретить. Надеялся... Дурень, ну и дурень! На что надеялся? Ведь меня не было так долго! Вокруг столько женихов... Зое тогда было девятнадцать. А сейчас — двадцать четыре... Думал, она будет ждать целых пять лет? Долгих, как вечность, пять лет!..»
Во рту у него пересохло, в глазах потемнело.
Сабит стоял рядом подавленный. Он все понял.
На крыльце появилась полная женщина. На голове модная прическа — копной, на щеках — искусственный румянец.
— Это к нам рабочих прислали, Зоя? Ну, пускай полчасика подождут, покурят. Пусть почитают — я сейчас им журналы вынесу... Арнольд Иванович только что прилег отдохнуть после обеда...
— Юлия Варфоломеевна, разве так можно?! — покраснела Зоя. — Как вы смеете так говорить! Разбудите своего Арнольда Ивановича!
— Что тут такого?.. Не работать же я их заставляю. Начальник отдыхает — пусть и рабочие отдохнут...
Остап и Сабит переглянулись.
— Ты слышал, Сабит? ..
— Не глухой.
— Как же ты можешь терпеть такое? А?.. Ты как хочешь, а я пошел... Для меня здесь климат не подходит. Душно...
Не прощаясь, он резко повернулся и быстро вышел на улицу.
— Остап! — послышался голос Зои. — Оста-ап!..
Но он, не оглядываясь, словно подстегиваемый ее голосом, ускорял и ускорял шаг, пока не завернул за угол и не нырнул в толпу людей...
Зоя сорвала с вешалки подвернувшееся под руку платье, быстро переоделась и бросилась вслед за Остапом.
— Ты куда? — крикнула вдогонку Юлия Варфоломеевна.
Но Зоя ничего не слышала.
Остапа нигде не видно.
Шла по улицам сама не своя. Наталкивалась на прохожих, как слепая, и те с удивлением оглядывались на молодую красивую женщину. Удивлялись — что это с нею?
Остановилась только на набережной, когда перед ней вдруг засинела блестящая гладь Днепра. Подошла к гранитному парапету, облокотилась на его холодный серый камень.
«Что я наделала! — роились в голове мысли. — Остап вернулся. А я... Я не дождалась его... Побоялась в старых девах засидеться... От приставаний Самохвала устала... Поверила слухам, которые сам же Самохвал и распустил... А Остап ради меня ни суда, ни тюрьмы не испугался... Пять лет в заключении пробыл... Вот как он меня любил!.. А разве я меньше любила его?.. Он же для меня был всем...»
Нахлынули воспоминания.
Была июньская суббота. Остап как раз готовился к защите дипломной работы в техникуме, устал от занятий и решил отдохнуть, хотя бы один день. Взял моторную лодку напрокат. С ними увязался Яков Самохвал. Зоя давно замечала, что он влюбленно поглядывает на нее, но не придавала этому значения. Яков молчал, ни разу не говорил ей о своих чувствах, а Остап ничего не подозревал. С Самохвалом он не дружил, даже когда работали с ним вместе, но и против ничего не имел, когда он настойчиво навязывался в их компанию.
Остап захватил удочки. И поплыли они втроем, веселые, счастливые, на далекий Зеленый остров, где песок на берегах был словно перемыт специально, а в заводях водились судаки, серебристая плотва и колючие окуни.
Как там было хорошо! Шумели сосны, от легкого дуновения ветра шептались нежно-зеленые листочки ивы. Величественно покачивались высокие травы, а между ними — цветы, которые пряно пахли медом. Летнее солнце приятно щекотало кожу, пробегало по воде ослепительными зайчиками.
Быстро наловили рыбы.
Зоя сварила уху. И хотя уха была без специй, все равно получилась она вкусной и ароматной. Обед вышел на славу. И зачерствевший немного хлеб, и бычки в томате, и уха, и терпковатый портвейн — все казалось необычайно вкусным.
Потом, когда Остап снова закинул удочки, Самохвал сел в лодку и позвал:
— Зоя, садись — промчимся с ветерком!
Весело смеясь, не предполагая, какое несчастье их ожидает, она опустилась на теплую крашеную скамью, и Самохвал запустил мотор.
— Осторожно! — крикнул Остап. — Смотрите, не долго!
— Ревнует, — поморщился Самохвал. — Считает, что ты уже его собственность... Но пока что права у нас с ним на тебя одинаковые...
Зоя засмеялась и ничего не ответила, поскольку знала, что любит Остапа, одного его, единственного на всем свете. Самохвал же был ей совсем безразличен, и ее потешало, что этот нескладный, с плоским блинообразным лицом парень так настойчиво добивается ее взаимности.
Сначала плыли медленно. Потом Яков прибавил газ, и лодка быстро полетела по голубому простору Днепра.
— Хочешь, Зойка, научу управлять лодкой? — предложил вдруг Самохвал. — Садись сюда. Это совсем не трудно.
И он подвинулся, освобождая место для нее.
— Хочу, — обрадовалась она и села рядом.
Сначала не получалось. Мотор чихал, дымил. Но вскоре она приноровилась.
Некоторое время держались на середине реки. Затем повернули к берегу. Зоя была довольна, ощущая, как лодка слушается малейшего ее движения. Она даже не замечала, что рука Самохвала, которой он придерживал руль, подстраховывая ее действия, все крепче и крепче обнимает ее талию.
Все произошло внезапно. Как выстрел.
Сначала Зоя ничего не поняла. Только почувствовала мягкий удар, будто лодка скользнула по мели. Но в тот же миг увидела за кормой женскую голову. И кровь...
Она не поверила своим глазам. Женщина медленно опускалась в прозрачную воду, беспомощно раскинув тонкие белые руки. Над ней поднималось красное облачко.
— Женщину убили! — вскрикнула в отчаянии Зоя и бросила руль.
Мотор чихнул раз, другой и заглох. Лодку стало сносить течением.
— Молчи! — не своим голосом крикнул Самохвал, зажимая ей рот ладонью. — Никого нет! Никто не видел! Поняла?
Зоя оттолкнула его и снова закричала:
— Женщина тонет! Спасите!
— Молчи, дура! — обозлился Самохвал. — Надо сматываться, потом поздно будет!
Торопливо стал заводить мотор.
Но Зоя опередила его — сильно оттолкнувшись, прыгнула туда, где расплывалось на воде красноватое пятно. Самохвал выругался и вывалился из лодки за ней. От берега плыл Остап.
К ним отовсюду спешили лодки. Одна, вторая, третья...
Зоя скоро обессилела, и ее, еле живую, испуганную, втащили в катер и отвезли на берег. Другие лодки долго еще кружили на том месте, где пошла ко дну женщина, но ее так и не нашли.
Зоя сидела у самой воды и безутешно плакала. Самохвал, с пепельно-серым лицом, поникшей головой, нервно потирал мокрые руки.
— Что вы наделали? — сурово спросил Остап, выходя из воды. — Это же тюрьма!
Зоя заплакала громче. Сразу представила себя на суде. Сотни глаз смотрят на нее, убийцу. По бокам — милиционеры. Потом — серая тюремная камера...
Самохвал, возбужденно взмахивая руками, стал вдруг выкрикивать:
— Это не я! Не я!.. Это она!.. У меня старая, больная мать!.. Кто будет ей помогать? Кто?..
Остап выругался:
— Женщину утопил, подлюка, а сам — в кусты?
— Не я! Ей-богу, не я!..
— Ты!
Подплыл милицейский катер. Лейтенант на ходу стал расстегивать планшет с бумагами.
— Это не я! Не я! — продолжал, как завороженный, выкрикивать Самохвал. — Это она! Она!..
— Молчи, собака! — прошипел Остап. — Запомни — на лодке были мы с тобой. Я и ты! Зои не было! Слышишь, Зоя?.. Я все беру на себя!
— Остап! — вскрикнула девушка. — Любимый!.. Зачем?
— Молчи! Ни слова!
Подошел лейтенант.
— Чья лодка?
— Моя, — глухо ответил Остап.
— Ваши права!
— Пожалуйста. — Остап достал из кармана маленькую книжечку.
— Кто управлял лодкой, когда случилось несчастье?
— Я, Остап Вавилович Белошапка.
Лейтенант записал.
— Кто с вами был в лодке?
Зоя вскочила на ноги, обняла Остапа.
— Не он! Не он!.. Остап, что же ты?.. Опомнись, родненький ты мой!
— В чем дело, гражданка? — строго спросил лейтенант. — Не мешайте!
— Зоенька, успокойся, — прошептал Остап. — Все будет хорошо...
— Остап! — вскрикнула Зоя. — Что ты делаешь?!
...Вспоминая сейчас события тех дней и последовавшие за ними мучительные годы, Зоя разрыдалась. Она, только она виновата во всем! Ведь клялась дождаться его...
Остапа осудили на пять лет. Самохвал остался ни при чем. Пять лет ожидания для нее — девятнадцатилетней — казались вечностью. Но она решила ждать, как обещала. А потом... Писем все не было и не было. Как она ждала их!.. Но вот ей уже двадцать третий пошел... Яков Самохвал все не отступал, не давал ей проходу. Подстерегал вечерами, нашептывал: «Выходи за меня, Зойка! На руках носить тебя буду... Когда еще Остап вернется! А придет — ты уже старой девой будешь. Он и не взглянет на тебя — вон сколько вокруг молоденьких и хорошеньких подрастает».
Самохвала она все же отвадила. Но поползли слухи о досрочном освобождении Остапа и его женитьбе... В это время, как на грех, подвернулся Комашко. Вышла за него замуж. Прямо говоря, соблазнилась тем, что ее мужем будет инженер. И не простой, а главный!.. Так и не сберегла она верность Остапу. Чем она теперь может оправдаться? Слухам поверила... Что же она, глупая, наделала!..
Зоя, понурив голову, смотрела на темно-синие воды Днепра и чувствовала себя совершенно опустошенной. Стояла неподвижно, и по ее лицу текли горькие, обильные слезы...
Заместитель начальника отдела карьеров Марк Соловушкин вышел из кабинета начальника главка с испорченным настроением. За окном шумела весенняя Москва, а у него на душе было по-осеннему серо и мрачно.
Действительно, что мог сказать Соловушкин в свое оправдание? Чем объяснить систематическое отставание Днепровского комбината? Его поездка ничего толком не дала. Он настоял тогда, чтобы комбинат перешел на трехсменную работу. Ну и что? Всем ясно, что за три смены камнедробильный завод должен дать больше щебня, чем за две. Но не идет план. Не идет, да и только!
«Будут теперь валить на меня, а ведь виноват во всем начальник главка Шер, — думает Соловушкин. — Надо было еще в прошлом году передать этот комбинат республиканскому министерству. Как раз подходящий момент был. Я же настаивал! Приводил факты! Так нет, Шер уперся! А почему, спрашивается? В Днепровске тяжелые условия работы. Одного грунта лежит над гранитом двадцать метров! Попробуй-ка его вывезти или размыть! Прошлый год дорого нам обошелся — двести тысяч убытка. Да и в этом году картина будет не лучше... Одни неприятности. Вот теперь и приходится стоять как мальчишке, выслушивать нравоучения...»
Ну, чем он мог оправдаться сегодня? Три смены по дроблению организованы... Назначен новый директор, говорят, толковый человек. С прежнего места работы характеристика, если верить ей, неплохая. Но Соловушкин в душе не очень надеялся, чтобы новому директору удалось добиться чего-то существенного. Надо было Арнольда Ивановича назначить. Инженер! Все с полуслова понимает. Но его, Соловушкина, в главке не послушали. Теперь, видите ли, с него же и спрашивают. Ведь он закреплен за этим комбинатом!.. Выход один — уменьшить план комбинату. Но что подумает Комашко? Когда он надрывался, тянул директорские обязанности, этого не делали, а новому директору сразу план срезали... Правда, главный инженер тоже за план отвечает... Впрочем, другого выхода нет. Да, надо план снимать! Тысяч тридцать передать Плявинскому комбинату. Там доломит, легко дробится... И тысяч десять — Клесову, он идет с опережением графика... Но когда наконец Шер поедет в командировку? Это надо делать в его отсутствие,— заместитель быстрее подпишет перераспределение плана.
— Командировка начальнику главка не предвидится? — спросил Соловушкин у секретаря.
— Что, консультантом думаете с ним проехаться?
— Хотя бы и так.
— Через несколько дней уезжает за рубеж.
— О, загранкомандировка!.. Не подходит. Денег еще не поднакопил.
Настроение у Соловушкина сразу улучшилось. Он озорно подмигнул девушке, даже на комплимент не поскупился и вышел в широкий светлый коридор.
Водитель автомашины «ГАЗ-69» хорошо знал квартиру, вернее, дом, где одну половину занимало семейство Комашко, а другую — бывший директор комбината. Домик государственный, не свой. Но архитектурой отличался от соседних. Облицован керамической плиткой. Белоснежный, аккуратный, как игрушка.
У калитки ждала Юлия Варфоломеевна. Как только подъехала машина, по ступенькам с веранды сбежал Арнольд Иванович, за ним шла молодая женщина.
«Кто она? — подумал Сергей Сергеевич. — Сестра? Жена?»
Молодая женщина была в ситцевом платье, в голубой косынке. То ли от хлопот по хозяйству, то ли от ожидаемой встречи с новым человеком, щеки ее горели. Волосы, заплетенные в две длинные косы, блестели от заходящего солнца. А в глазах была грусть.
«Прелестная, — подумал Сергей Сергеевич. — И косы не срезала. Ничего кричащего, все скромно и со вкусом».
Арнольд Иванович был одет, словно для торжественного приема: модный черный костюм, галстук. Только орденов и медалей не было. Наверное, он их еще не заслужил.
Комашко расплылся в улыбке, показывая золотой зуб, раскланялся, даже пристукнул каблуками лаковых туфель.
— Мать, — кивнул в сторону Юлии Варфоломеевны. — Жена, Зоя... Степановна...
Мать можно было и не представлять. Они уже были знакомы.
«Жена?! — подумал Сергей Сергеевич. — Где это он сумел отыскать такую красавицу? Оказывается, главный — парень не промах. А я-то думал — мямля!»
Перед домом сад, огород. Небольшой участок, соток шесть.
Всюду порядок. Ровные, строго ровные грядки. Подстриженные деревья. Виноградная лоза на лесенках из металлических прутьев. Виноград, видно, устойчивый, на зиму не укрывается, уцепился усиками за проволоку мертвой хваткой. Крепко держится.
Помидоры только что высажены, маленькие, а у каждого куста колышек. Дали первые ростки георгины. И розы. Много роз, и у некоторых уже бутоны, вот-вот распустятся.
— Это особый сорт, — перехватив взгляд Григоренко, сказала Юлия Варфоломеевна. — Цветут с весны до заморозков. Арнольд из Киева привез.
«Такой бы порядок на комбинате завел», — подумал Сергей Сергеевич о Комашко.
У забора, рядом с беседкой, расцветала сирень. Рос грецкий орех. В беседке накрытый стол. Богато сервирован. В вазе яблоки. Зимний сорт. Симиренко. На специальной фарфоровой доске — ломтики сыра. Белые грибы. На красивой тарелке форшмак. Сливочное масло в причудливой масленке. Пластинки белого хлеба. Открытая коробочка с черной икрой. Изящные рюмки с золотым ободком и большие фужеры рядом. Хрустальные. В центре бутылка коньяка, вино, два сифона с минеральной водой. И ваза с цветами.
Вокруг стола — плетеные кресла.
Арнольд Иванович открыл бутылки. Наполнил рюмки и фужеры.
«Угощение изысканное, — подумал Сергей Сергеевич.— Только в дом почему-то не приглашают».
Первый тост провозгласила Юлия Варфоломеевна.
— За приезд нашего дорогого Сергея Сергеевича,— сказала она.
Григоренко попытался было возразить, но куда там, ему и слова не дали вымолвить.
Дзинь.
Выпили стоя. Не сядешь же, когда хозяева стоят.
Когда сели, Юлия Варфоломеевна намазала себе хлеб маслом и потянулась к коробочке с икрой.
Комашко начал длинную, но интересную беседу. О проблемах кибернетики, о счетно-вычислительных машинах.
— Знаете, Сергей Сергеевич, если и дальше так пойдет, к восьмидесятому году все будут заняты учетом и управлением. Некому станет выполнять физическую работу. Только счетно-вычислительные машины могут спасти нас...
Комашко говорил и говорил.
Может, может блеснуть эрудицией Комашко. Но Сергей Сергеевич невольно удивился: неужели человек настолько потерял чувство меры, что вот так, безудержно похваляется своими знаниями.
Григоренко быстро надоели эти словоизлияния Арнольда Ивановича. Не на диспут же он приехал к нему, а в гости.
Он взял вилку, достал грибы.
— Свои? — спросил Сергей Сергеевич.
— Арнольд с женой собирали. В двадцати километрах отсюда. Как поедут — по две корзины привозят.
Григоренко взглянул на Зою. Она чуть-чуть опустила голову. Глаза светло-серые. Печальные. Зоя взяла сифон с минеральной водой.
— Грибки отменные, — похвалил Сергей Сергеевич. — Вкусные!
«Почему она такая грустная, ушедшая в себя. Слова не произнесла за все время, пока я здесь, — подумал Григоренко. — Что-то у нее не так!»
Хотелось Сергею Сергеевичу спросить у Комашко о жене, где она работает, но не спросил. Может, она и вовсе не работает. На душе у нее, по всему видно, не легко. Но расспрашивать неудобно. Могут счесть его вопрос бестактным.
Говорили здесь вычурным языком, неискренне. Беседа велась, как на дипломатическом приеме, и Григоренко вдруг захотелось поскорее отсюда уйти.
Вокруг лампочки, что висела в беседке, вились причудливые бабочки. В деревьях жужжали майские жуки.
На землю опускалась ночь. Светло-голубая, огромная и короткая...
Свое пребывание в больнице Михаил Петрович Боровик переживал тяжело. И надо же было попасть ему сюда именно теперь, когда приехал новый директор! Как-то он поведет себя? Видно — с характером. Только бы не горячился. На первой планерке директор ему не понравился. Не познакомившись с предприятием, не вникнув в причины невыполнения плана, сразу распорядился: «На дробилках работать в две смены!» «А ведь нам многое виднее! Мы тоже не лыком шиты. Не мальчишки! Все болеем за общее дело и вместе ответственность несем».
Михаил Петрович любил, когда его навещали. Приходят, — значит, не забывают. Он очень обрадовался, когда утром в воскресенье сестра сказала, что внизу его ждет какой-то незнакомый мужчина.
Боровика мучила не одна болезнь. Еще в армии он заболел желтухой. Комиссовали. Нужна была диета. А тут еще и желудок дает себя знать! Но как ни придерживался Боровик диеты, все равно часто болел.
На комбинате, кроме основной работы — начальником отдела кадров, его выбрали секретарем партийной организации. Нагрузка немалая. Но уж если доверили — надо работать. И не как-нибудь, а в полную силу. Да иначе он и не умеет. Не привык. Партийная совесть не позволяет...
Михаил Петрович спустился вниз и возле окна увидел Григоренко с кульками в руках. Поймал себя на мысли, что никак не ожидал такого посетителя. С новым директором они виделись всего один раз.
— Как с планом, Сергей Сергеевич? — спросил Боровик, поздоровавшись.
Григоренко улыбнулся:
— Михаил Петрович, я пришел проведать вас, узнать о вашем здоровье, а вы — о плане...
— Поправляюсь... В норму вхожу... Диету расширяю...
— Может, в отпуск после больницы? Взять бы путевку в Трускавец или в Моршин? А?
— Нет, нет. Только не теперь... Я ведь по глазам вижу, Сергей Сергеевич, что у вас на уме другое.
— Что же, по-вашему?
— То, что и у меня, — дела комбината... Давайте о них и побеседуем.
— Ну что ж, рад поговорить по душам... Скажите, Михаил Петрович, почему комбинат из года в год отстает?
Они сели в кресла, покрытые чехлами из белого полотна.
— Причин много, Сергей Сергеевич. Одна из первых, на мой взгляд, в том, что на комбинате не было хорошего хозяина. Отсюда — неорганизованность, низкая трудовая дисциплина, расхлябанность... Затем: на первичном дроблении стоят маломощные дробилки, которые от нашего гранита расползаются по швам. Ставить мощную дробилку боятся — план сразу вдвое увеличат. С добычей тоже отстаем. Как видите, заколдованный круг.
— Все же прежний директор настаивал на установке дробилки ЩКД-8. Я читал его письма в министерство.
— Настаивал, но в главке его не поддержали. Может, и сам не очень добивался... Кадры наши знаете какие?! В карьер не каждый пойдет: работа не из легких. Идет тот, у кого трудовая книжка не в порядке. Значит — либо лодырь, либо летун, а не то и хулиган... Извините за откровенность, но так оно и есть: толку от них мало, а хлопот не оберешься. Вот и миримся. Ничего не поделаешь — план-то надо выполнять.
— Понятно, — вздохнул Григоренко, помолчал, раздумывая, а затем спросил: — Так вы за то, чтобы поставить мощную дробилку, Михаил Петрович?
— Ну, как вам сказать... Я, конечно, — за, но с нею тоже горюшка хватим. Пока установим, пока наладим, пока повысим добычу гранита... Говорю все это для того, чтобы вы знали: есть еще и третий путь...
— Какой же?
— Попросить несколько новых маломощных дробилок. Их и установить легче, и сырья для них хватит...
— Ну знаете, я не сторонник половинчатых мер... Если уж работать, то на полную мощность!
— Желаю вам успеха.
— Вы-то... поддержите?
— Безусловно... Сколько сил хватит, — виновато улыбнулся Боровик.
К ним подошла женщина лет пятидесяти с подростком.
— Вот и мои! — обрадовался Михаил Петрович. Привлек к себе жену и сына, поцеловал их. — Знакомьтесь — это наш новый директор, пришел навестить меня.
Сергей Сергеевич назвал себя и пожал мягкую маленькую руку женщины.
— Не буду вам мешать. Появится возможность, загляну еще. Не торопитесь выписываться, поправляйтесь, Михаил Петрович.
— Я провожу вас, — предложил Боровик.
— Нет, нет. Оставайтесь с семьей.
Григоренко попрощался и ушел.
Пентецкий по вызову директора прибыл сразу. В руках держал обшарпанную папку, из которой выглядывали какие-то тетрадки, бумаги...
— Николай Фролович, сколько строительных объектов вы ведете? — спросил Григоренко.
— Семь.
— Не восемь?
— Э-э-э... — Пентецкий открыл папку, нашел какой-то документ, быстро пробежал глазами, неуверенно сказал: — Если не принимать во внимание корпус первичного дробления и склады взрывчатки, то семь.
— Ну вот... А не кажется ли вам, Николай Фролович, что корпус первичного дробления — это главный объект? Да-да, главный!
— Я вас не понимаю... Зачем же строить корпус для дробилки, которую сняли с поставки. В этом году нам ее не получить.
— Поживем, увидим... Скажите, сколько лет вы работаете прорабом?
— Шестой.
— Шестой?! И такая механизация! Скажите откровенно: вы не любите механизацию или не придаете ей серьезного значения?
— Люблю.
— Что-то не заметно... Какое же у вас освоение средств за первый квартал?
Пентецкий стал копаться в бумагах.
— Мизерное освоение... Зима. Зимой какая работа!..
Он ничего не находил и молчал.
— Ну хорошо, тогда скажите хотя бы, сколько истрачено на корпус первичного дробления.
— Тысяч пятнадцать... двадцать. Это в прошлом году.
— Попрошу точнее.
Прораб снова стал рыться в папке.
— Как вы думаете, план второго квартала выполните? Какие объекты обеспечены материалами? Какие нет?..
— План четырех месяцев мы не вытянем. Но второй квартал выполним. Обязательно выполним!
— Каким образом?.. Носилками? Тачками?.. Бетон вам на строительство доставляют в десять часов, а то и позднее... На строительстве магазина нет бутового камня. И это у нас, где гранита — сколько угодно!
— Не пришла машина... А бетон... Мы ведь работаем с восьми.
— Бетонный завод тоже — с восьми?
— И бетонный...
— Почему бы заводу не начинать работу на час раньше?
— Так взрывы же в карьере!..
— Они заканчиваются в семь.
— Иногда позднее...
— Тогда выводите бетонщиков на работу в девять. Нельзя же заранее планировать простои! Графики ведения работ у вас есть?
— Видите ли...
— Почему нет аккордных нарядов?
«Повторяю истины, которые всем давно известны, — сердился в душе Григоренко. — Ну, а что такому скажешь нового!»
— Выдача аккордных нарядов отнимает много времени и мало что дает...
— Вы выдавали такие наряды?
— Пробовали, но ничего не вышло.
— Пробовали... А какие ваши, Николай Фролович, планы на будущее? — тихо спросил директор.
— Вы спрашиваете о квартальном плане? Я уже говорил...
— Нет, я интересуюсь вашими личными планами на будущее... До пенсии вам далеко? ..
— Шесть лет еще.
— Да-а, — разочарованно протянул Григоренко.— И до пенсии далеко, и строительства наладить не можете. Ну, мы еще вернемся к этому разговору.
«Сурово это, — подумал он, — но что поделаешь? Придется принимать и крайние меры».
Остапа увлекла идея — перемыть громаднейшие горы отходов. Подсчеты показали, что в них около миллиона кубометров мелкого щебня. Около миллиона!.. Он сначала сам себе не поверил. Это же двухгодичный план комбината! А затраты, по сравнению с выгодой, просто ничтожные... Только бы сконструировать мойку! Тогда с комбината потоком пойдет почти даровой щебень... Он — строитель по призванию и знает, как всюду ждут этот щебень. На железобетонных заводах без него — как на хлебопекарнях без муки... Автодороги!.. Домостроительные комбинаты!.. Не пересчитать!
Пока что он ни с кем не говорил о своем замысле. Боялся, что мечта останется только мечтой, если не удастся убедить руководство комбината. Рассказал одному только Сабиту.
— Посмотри, Сабит, — показал он чертежи. — Вот приемный бункер. Сюда будут возить отходы самосвалами. Дальше они по транспортерам направятся в моечные корыта. А оттуда, уже чистые, — в другой бункер. Затем самосвалами прямо в вагоны или на склад. Совсем не сложный процесс! Нужно только одно — достать корытную мойку. Я недавно в журнале читал о такой...
— Мало-мало понимаю, Остап. Давай делай. Ты с директором говори об этом...
— Ну, так сразу и к директору!
— К кому же? Директор разрешит, начинать можно. Не разрешит, твой план верблюд без горба!
— Да я знаю. Конечно, нужно к директору, но еще рано. Пока нет чертежей, расчетов, пока не все продумано как следует и, главное, нет мойки, нечего беспокоить директора... Ты мне поможешь, Сабит?
— А что нужно? Класть кирпич — в этом я мало-мало разбираюсь... Забивать костыль в шпала — тоже... А чертеж делать...
— Чертежи я возьму на себя. Вот мойку — ее одному не сделать. Здесь руки нужны. Такие, как у тебя, Сабит. Ну, и мои тоже.
— Если только руки...
— Вот и хорошо... Смотри. Вот это — первый эскиз.
Они склонились над белыми листами плотной бумаги и так увлеклись, что не заметили, как в комнате потемнело. Работа захватила обоих. Самые скромные подсчеты давали колоссальную цифру — миллион кубометров щебня. И это при том условии, что в отходах его только пятнадцать — двадцать процентов, как получилось у Остапа после перемывки взятых на пробу десяти килограммов. Ну, а если больше?
Они не услышали, как тихо приоткрылась дверь и в комнату вошла девушка с маленьким чемоданчиком.
— Привет, ребята!
— А-а, Светлана! Привет. Ты к Вано?
— Да.
Светлана улыбнулась, и на ее лице весело проглянули мелкие, едва заметные веснушки. Они так ей шли, что без них трудно было даже представить девушку.
Чувствовала она себя здесь как дома. Порылась в шкафу, достала носовые платки Ивана, грязные носки, майки, свитер, кинула все это в чемоданчик.
— Где же мой?
— Кто — мой? — раздраженно кинул Сабит.
— Как кто? Не ты, конечно! Иван.
— Вано! Ах, Вано!.. Мало-мало знаю. К Марина пошел...
— К Марине?.. Ишь чего выдумал: все знают, какая Марина... Ты что — смеешься надо мной? Или дурака валяешь?
— Зачем дурака, — рассердился Сабит. — У него не только Марина, еще жена есть!
— Жена? Откуда ей взяться?.. Ты говори, Сабит, да не заговаривайся. Он же сказал, что не женатый!.. — Девушка побледнела. Пристукнула крышкой чемодана.
— Говорю, — значит, знаю!
— Вот как!.. Ну, смотри, если наговариваешь, глаза выцарапаю! — И, хлопнув дверью, выбежала из комнаты.
— Зачем ты так, Сабит? — укорил его Остап. — Может, Иван вовсе не к Марине пошел.
— К Марина! Я знаю. Сам сказал... А мне шибко все надоел! Придет, сядет — до полночи шепчутся... Иван ничего серьезно не думает, она напрасно надеется.
— Значит, влюбилась, Сабит. Подожди, и ты влюбишься.. .
— Я?! Никогда! Нельзя им верить!.. Клятва дает, обещает, обещает, а потом за другого — прыг!...
Остап побледнел, опустил глаза. Слова Сабита больно ударили его по сердцу.
Сабит заметил состояние друга и замолчал. Он ни разу не спросил Остапа о его отношениях с Зоей, но все понял из разговора перед домом Комашко и сейчас мысленно корил себя за то, что неосторожно задел его свежую рану.
— Да брось, Остап, волновать себя! — не удержался все-таки Сабит, увидев боль в глазах товарища. — Зачем сердце терзаешь! Не хотела ждать, — значит, не любила! Вон, помнишь, жены декабристов за сколько тысячи верста поехали к мужьям... И расстояний, и время, и каторга не пугал их... Зачем думать о такой, что из армии дожидать не могла...
— Постой, постой... Значит, и у тебя такая же история?
— Ты думал, зачем я приехал с Алтая? — горько усмехнулся Сабит. — Был и у меня любовь! .. Та-акой любовь!.. А пока я служил здесь, у вас в Днепровске, она за другого выскочил... Приехал домой, как узнал — сразу на поезд и опять сюда! Чтоб мало-мало забыть измена...
— Вот оно что! — Остап с сочувствием взглянул на друга, обнял его за плечи. Горько усмехнулся. — Выходит, не только у меня...
— Не только у тебя... А, пропадай он все пропадом...
И друзья снова склонились над чертежами...
Сегодня третья ремонтная смена не подготовила фронта работ, и первая — начала дробить камень с опозданием. Как только Григоренко узнал об этом, сразу же помчался на камнедробильный завод. На душе было тревожно: нарушится ритм всего комбината. Завод, как сердце, ни на минуту не может останавливаться!
В цеху он застал Михаила Андреевича Драча, директора завода. Высокий, худой. Держится вызывающе.
— В чем дело, Михаил Андреевич? Почему третья смена снова не выполнила задания? — с трудом сдерживаясь, спросил Григоренко. — Почему завод так плохо работает?
— Об этом нужно спрашивать начальника горного цеха Прищепу. Он, наверное, забыл, что у нас стоят дробилки СМ-16, которые принимают гранит кусковатостью не более полуметра диаметром, а не ЩКД-8, которым и полутораметровые по зубам... Негабариты замучили! Вот полюбуйтесь сами!
Они спустились к дробилкам.
Там действительно лежала гора огромных глыб гранита, так называемых негабаритов. Серый, крепкий, как сталь, гранит — ни одной трещинки в нем! «Такой и вправду не по зубам нашим дробилкам, — не мог не согласиться Григоренко. — Это не клесовский, ноздреватый, трещиноватый, который и под молотком разлетается вдребезги».
К ним подошел запыленный машинист.
— Товарищ директор, что же это такое? Сколько негабарита за смену подали, будь оно... Такой застрянет — приходится полчаса из дробилки вынимать! Больше стоим, чем работаем!.. Дробилка давно на ладан дышит! Принимайте меры!..
Григоренко молчал. Что он мог ответить? Машинист был прав.
— Пошли в горный! — бросил коротко.
В карьере не было слышно шума механизмов, где-то в стороне трещали два пневматических молотка. Зато вовсю гремела ругань начальника цеха Прищепы.
— Что вы — ослепли? Что грузите? Что?.. Здесь в каждой глыбе больше двух метров!.. Кто их будет дробить? Чем?..
— Мы тут при чем? — огрызнулся маленький белокурый экскаваторщик. — Гранита в карьере нет. За каждым камнем, как за зайцем, гоняемся!
— Лучше стойте, а негабарит не грузите! Ясно?
— Да ладно!.. Давно все ясно!
Увидев директора, экскаваторщики пошли к своим машинам.
Прищепа протянул тяжелую, как гиря, руку.
— Сил моих больше нет! — прогудел он вместо приветствия.
— Не прибедняйтесь, — сумрачно усмехнулся Григоренко, окидывая взглядом могучую фигуру Прищепы. — Лучше скажите, как это случилось, что ваш цех срывает общий план!
— Что я сделаю?! Четверо бурильщиков вчера не вышли на работу. Прогуляли. Сегодня вся бригада Лисяка не работает.
— Как это — не работает? А где же они?
— Там, — указал Прищепа на приземистое железобетонное сооружение, — возле конторки...
Как только Григоренко и Прищепа приблизились к конторке, их сразу же окружили молодые парни в брезентовых спецовках.
— Оформляй, начальник, простой! — закричал высокий, чернобровый, обращаясь к Прищепе и подчеркнуто игнорируя директора, словно его здесь вовсе не было. — Оформляй!
— Или подпиши наряд! — послышались голоса.
— Как это так — подпиши! — рассердился Прищепа.— Вы что, с неба свалились?.. Норму выполните, тогда и подпишу!
— Выполнишь тут! Компрессоры не работают!
— Сами виноваты... Сплавили карбюраторы!
— Мы сплавили?! А ты докажи, начальник! Докажи! Наше дело бурить, а не карбюраторы охранять!
— Вот так вы бурите! Одни разговоры!
— Попробуй, сам побури! Возьми молоток и побури!.. Когда сам с молотком не работаешь, то давай, обеспечь! Охрану поставь!
— К каждому механизму охрану не поставишь! Тогда вообще некому работать будет!
— Не можешь охранять, акт подписывай! Обязан подписать, по закону обязан!..
— И не подумаю!
Все кричали, перебивая друг друга. Только Лисяк стоял в сторонке и вяло ухмылялся, обнажая мелкие зубы.
— Мы в местком пойдем!
Григоренко поднял руку:
— Товарищи! Давайте поговорим спокойно... Вы болеете за план, за наше предприятие?
— Как же, директор? Когда бы не болели, не пришли сюда! Сами работы просим.
— Ну, если так, то вот вам ответственное задание: найдите карбюраторы, снятые с машин ночью. Чужие сюда не могли прийти... Без машин вам тут делать чего! И акта о простое вам никто не подпишет!
Лисяк перестал ухмыляться. Все замолчали. Григоренко подозвал его:
— Вы, Ростислав Романович, — если не ошибаюсь, вас так величать? — сами и найдете... — Лисяк хотел что-то возразить, но Григоренко повысил голос. — И второе: негабариты разбуривать на куски! Иначе мы все дробилки выведем из строя... Понятно?
— Понятно, — усмехнулся Лисяк. — Пошли, братва!
«Братва» стала молча расходиться.
— С ними надо говорить по-хорошему, — сказал Григоренко.— Они понимают. Не все же среди них разгильдяи!
— Все! — подчеркнуто выпалил Прищепа. — Все! Ни капли совести у них нет!
— Ну-у, так уж и ни капли...
Зоя быстро поднялась и пошла навстречу мужу. На ней — белоснежный фартучек. Волосы аккуратно и красиво уложены.
«Я женился на тебе не для того, чтобы ты работала и приносила домой свои несчастные семьдесят рублей! — заявил Комашко сразу же после свадьбы. — А для того, чтобы дома был уют, вкусный обед, чтобы ты меня провожала, ждала и встречала... Поняла?»
С тех пор Зоя сидела дома, готовила со свекровью обед, убирала квартиру, стирала, подавала на стол, встречала мужа, когда он приходил с работы.
— Подавать обед? — спросила она.
У Арнольда Ивановича чуть было не вырвалось: «Чего ради, по-твоему, я домой приехал?» Но он сдержался. Последнее время Зою словно подменили. Замкнулась в себе, как улитка. Стала совсем молчаливой, задумчивой. «Может, забеременела?» — подумал было Арнольд Иванович, хотя определенно знал, что детей от него никогда не будет. На его же расспросы Зоя ничего не отвечала.
Комашко молча моет руки, садится к столу. Ждет. Зоя также молча наливает тарелку борща. Борщ с молодой капустой — вкусный, ничего не скажешь.
Зоя, присев к столу, наблюдает. Муж мрачен, как осенняя туча. Наверное, опять с планом не ладится. Но Зоя решила сегодня обязательно поговорить с ним.
Арнольд Иванович замечает напряженное состояние жены и спрашивает:
— Ты мне что-то хочешь сказать?
Зоя положила руки на край стола, переплела пальцы, округлила лучистые глаза. Комашко знает, что жена так делает всегда, если обижена или сильно нервничает.
— Да, мне нужно поговорить с вами, Арнольд Иванович!
Она так и не привыкла говорить ему «ты». Но Комашко и не настаивает на этом. Ему даже приятно, что жена чувствует его главенство, интеллектуальное превосходство и, наконец, материальную от него зависимость.
— Говори, — ответил он, прихлебывая борщ. — Я слушаю.
— Знаете, я хочу предложить... — начала нерешительно Зоя.
— Что именно?
— Думаю, вы не станете возражать.
— Да говори же... Чего тянешь?
— Нам обоим будет лучше...
— Ну?
— Хочу пойти на работу... Истомилась я дома. Что у меня — дети? Или хозяйство?.. Мама сама управится...
Комашко удивленно посмотрел на жену. Что-что, а уж такого от нее он не ждал. Сначала мелькнула мысль, что Зоя откуда-то дозналась о тех его грехах, о которых жене не стоит знать. Да нет, конечно, она ничего не подозревает... Ну, тем лучше!
— На работу?.. — задумался Комашко. Знал, что двум женщинам сидеть дома не к чему. Но чтобы работала его жена... — И куда же ты надумала идти?
— В комбинат. На любую работу...
— Ты — жена главного инженера. Я не позволю тебе работать где угодно. Да и какой в этом смысл? Что — тебе денег не хватает?
— Их у меня никогда и не было. Вы даете только на продукты. К тому же не мне, а матери. А она выдает мне, — обиженно сказала Зоя.
— Ну, ты это брось! У нас одна семья!
— Так что вы скажете о моей работе?
— У нас нет свободных вакансий, которые бы тебе подходили.
— Как нет? Я могу пойти нормировщицей в горный цех...
— Нормировщицей... в горный? Откуда ты об этом знаешь?
— Знаю... Там нормировщица ушла в декрет. Ее не будет около года.
— Вот как! Ты, оказывается, все проведала!.. А представляешь ли ты, что это за работа? Целый день — и зимой, и летом, и в жару, и в дождь — под открытым небом! Ругаться с каждым бурильщиком, бригадиром, мастером.
— Это меня не беспокоит... Наоборот, я боюсь оставаться в четырех стенах!
Комашко насупился и долго смотрел на жену из-под рыжеватых бровей.
«Какая ее муха укусила? — думал он. — Может, попробовать наладить отношения? Подойти сейчас к Зое, обнять, приголубить. Как легко и естественно получалось это у него раньше. А теперь? Теперь ничего подобного не будет. Она, видите ли, к директору насчет работы побежала! А мужу — ни слова. Да, таким только дай волю. Сегодня к директору, завтра в горком... Ну что ж, пусть идет работать. Может, это и к лучшему. Меньше времени на всякие мысли останется...»
Арнольд Иванович отложил ложку, вытер салфеткой рот.
— Ты твердо решила?
— Да!
— Если так, я не возражаю. Приходи. Скажу, чтобы оформили.
— Спасибо.
Когда Соловушкин, взяв трубку, услышал, что звонит Григоренко, то засыпал его вопросами: почему приехал в Москву без вызова? Почему не командировал кого-нибудь другого?..
Григоренко терпеливо объяснял, все время нажимая на то, что ему необходимо поговорить с начальником главка. Для этого ему нужен пропуск.
Соловушкин недовольно пробурчал еще что-то, но пропуск заказал.
Григоренко поднялся на третий этаж и вошел в кабинет. Соловушкин встретил его внешне по-дружески. Куда девались официальный тон, строгость и недовольство в голосе.
— Ну, как там в Днепровске, рассказывай, — положил он руку на плечо Григоренко, усаживая его в мягкое кресло. — Днепр разливался в этом году? Рыба хорошо ловится?..
Сергей Сергеевич отвечал нехотя. Его привели сюда более серьезные дела, а Соловушкин расспрашивает о каких-то пустяках, далеких от гранита, щебня, дробилок.
— Ну, а как с планом? — спросил наконец Соловушкин, очевидно заметив кислую мину Григоренко. — Какие меры приняли, что наметили?
— Это и заставило меня приехать в главк.
— Да ты храбрец! Вот так просто сел и приехал в Москву! За это, брат, строго наказывают. Узнает начальник, будь уверен — перепадет на орехи!
— Мне в Днепровске делать нечего.
— Не понимаю...
— Все дробилки вышли из строя. Если не дадите ЩКД-8, придется закрыть дробильный завод. Вы же хорошо знаете, у нас очень крепкий гранит!
— Крепкий, крепкий! Гранит должен быть крепким! На то он и гранит! Но... Мы запланировали вам на третий квартал еще одну дробилку СМ-16. Новую!
— Новая тоже долго не выдержит... Нет, нам нужна ЩКД-8! Иначе из прорыва не вылезем!
— Известно ли вам, — Соловушкин вдруг перешел на «вы», — какой план дадут комбинату после установки ЩКД-8? Увеличат на пятьдесят процентов! А это миллионом пахнет! Миллионом кубометров щебня!
— Зато будем работать ритмично, уверенно. Перестанем опасаться, что дробилка каждую минуту может подвести.
— Где вы столько горной массы возьмете?
— Заглубимся на третий горизонт... Увеличим объемы бурения...
— Дробилка ЩКД-8 снята с поставки по просьбе вашего комбината. Кто теперь будет восстанавливать наряд? Надеетесь, что начальник главка подпишет?
— Думаю, подпишет, — уверенно сказал Григоренко. — Вот поэтому и хочу попасть к нему на прием.
«К нему ты, голубчик, уже не попадешь, — соображал Соловушкин. — Сегодня он в министерстве, а завтра уедет за границу.... Это и к лучшему, а то этот Григоренко черт знает что может наговорить. Ведь идея о снятии ЩКД-8 с поставки комбинату — моя. В свое время она была вполне обоснованна... Но теперь... Неизвестно, как отнесется к этому начальник?»
Вслух произнес:
— Ну, а деньги? Титул в этом году никто корректировать не будет. А как строить новый цех первичного дробления, которого нет в титульном списке вашего строительства? За такое под суд отдают!
— Начальник главка вправе перераспределять средства. Другого выхода у нас нет.
— Не так все это просто, даже для начальника главка. Мой вам совет: используйте в этом году отпущенные вам пятьдесят тысяч на строительство запланированного корпуса первичного дробления. На следующий год мы запланируем вам ЩКД... Вы же знаете, как бьют, если оборудование не установлено до первого января? Безусловно, я в этом уверен, вам не успеть, если бы мы и дали вам ЩКД. Что тогда?.. Кроме того, в первую очередь вы обязаны думать о выполнении плана этого года! От продукции вашего карьера зависит работа нескольких больших строительств! Вы же сорвете поставку щебня!.. Не выполните годовой план. Сами знаете, чем это пахнет!
— А вы нам помогаете?
— Так, как и всем. Однако другие выполняют!
— Дайте нам ЩКД — и мы выполним!
— ЩКД у нас нет... Еще раз говорю: вы сможете установить ее только весной.
— В четвертом квартале начнет работать!
— Вы просто не представляете, чего добиваетесь! — выкрикнул Соловушкин и посмотрел на часы. — Впрочем, походите по отделам, порасспрашивайте — может, кто знает, где достать ЩКД. К механикам загляните, с ними посоветуйтесь... Помог бы вам, но через час надо ехать к проектировщикам. Вы уже обедали?..
— Нет.
— Тогда пошли, перекусим в буфете.
Утверждают — есть телепатические импульсы. Идет, скажем, человек по улице, и что-то непонятное, неосознанное, недоступное разуму заставляет его оглянуться. Человек останавливается, оглядывается — и видит знакомого!..
Так было и с Григоренко. Он вышел из главка. С начальником, конечно, не встретился. Механики, к которым посоветовал обратиться Соловушкин, оказались влюбленными в свое дело молодыми инженерами, многое знающими и понимающими. Они-то и подсказали, где можно получить дробилку ЩКД-8. Ну кто бы подумал — в Красноводске! Далековато! Но если она там действительно не нужна, как говорят механики, то следует побыстрее туда съездить...
Григоренко шел по вечерней Москве, углубленный в свои мысли, но вдруг стал подсознательно ощущать какую-то неясную тревогу. Казалось — кто-то упорно смотрит в затылок. Он оглянулся и от неожиданности выпалил:
— Вы?!
К нему подходила Оксана Васильевна. В легком светлом платье, с модной, очевидно московской, прической, румяная от быстрой ходьбы, улыбающаяся, она показалась такой красивой, что Григоренко даже зажмурился.
— Сергей Сергеевич?! — не скрывая радости, воскликнула Оксана Васильевна, протягивая к нему руки. — Вот приятный сюрприз! Здравствуйте!
Он тоже очень обрадовался. Крепко пожал ее руки.
— Вы в Москве?! Как оказались здесь?
— Я в отпуске... Приехала сегодня утром. В Москве живет моя тетушка... Хочу просто побродить по музеям, выставкам, посетить столичные театры...
Они стояли посреди тротуара, не замечая, что мешают другим. Над городом плыли одинокие тучки. Солнечные лучи, словно прутья огромной метлы, подметали асфальт,
— Ну как там у нас? Как с планом?
— Пока что дробилки держатся. — Оксана Васильевна сделала ударение на «пока что». — Но замучили негабариты. И третья смена не сможет спасти...
— Как — третья смена? Я ведь отменил!
— Только вы уехали, Комашко приказал снова работать в три смены. Хотел подогнать план... Вы уж не судите его строго.
«Опять, значит, за старое... — выругался про себя Григоренко. — Не хотят понять, что третья смена должна быть только ремонтной. Она обязана подготавливать для работы все — механизмы, транспорт, карьер... Постой! Постой! А почему бы в третью смену не дробить и негабаритные глыбы гранита? Накладными зарядами, малыми взрывами?!»
Оксана Васильевна молча следила за тем, как помрачнело лицо директора, как по нему пробежала сумрачная тень. Непонятно почему, но ей хотелось видеть его именно таким — озабоченным и строгим, как на работе.
— На сколько отстали? — спросил Григоренко.
— На три тысячи кубов...
— Ого!
— А как у вас?.. Дробилку обещают?
— Ничего утешительного. Но кое-что наклевывается. Нашел в Красноводске, в неликвидах, ЩКД-8. Представляете?
— Дробилка в неликвидах?! — в глазах Оксаны Васильевны промелькнули и удивление и негодование. — Шутите? Дробилка не запчасть, чтобы ее в неликвидах держать.
— Я тоже возмущен. Но больше, конечно, — рад. Механики главка каким-то образом пронюхали, что в одном тресте есть такая дробилка. Тут я подвернулся. Заказали разговор с Красноводском. Действительно, есть. Но за нее просят паровые котлы... Итак — никакой ошибки. Даже заводской номер запомнил — тридцать шестой. Выпущена еще в шестьдесят втором...
— Десять лет назад! — возмутилась Оксана Васильевна. Глаза ее сузились. Только что были голубыми, лучистыми, а тут вдруг стали серыми, суровыми, стальными. — И до сих пор не была в работе?
— Представляете, сколько щебня дала бы она за это время?
— Удивительно!..
Григоренко неожиданно засмеялся:
— Не это удивительно. А то, что мы вот уже полчаса говорим только о дробилке. С моей стороны это по крайней мере невежливо. Вам куда? Я вас провожу...
— Сама не знаю куда... Брожу просто так, преимущественно по магазинам. Знакомые кучу заказов надавали — сапожки, кофточки, фотобумага...
— Я не любитель толкаться по магазинам. Вот в кино — пошел бы... Да еще с вами!.. Ей-богу, с удовольствием сходил бы. Как вы на это?..
— Я не против, — неожиданно покраснела Оксана Васильевна.
Они смотрели какой-то заграничный фильм с замысловатым названием, которое и запомнить-то было трудно.
Первые минуты Оксана Васильевна сидела словно в полусне. Ведь рядом — Сергей Сергеевич... Ей казалось, что она его знает давным-давно. Правда, он немного скрытный, но в то же время интересный...
Оксана Васильевна смотрела на экран, но смысла картины почти не улавливала. «А что, если Сергей Сергеевич возьмет сейчас меня за руку? — подумалось ей. — Ведь руки наши совсем рядом... Ну, что это мне в голову взбрело. Нет, а все же...»
Из кинотеатра вышли молча. С облегчением вздохнули, окунувшись в свежую прохладу вечера. Медленно шли по Арбату, залитому огнями.
Время ужинать, но они единодушно решили, что идти в ресторан, где жарко и душно, не стоит.
Григоренко предложил пойти к его сестре.
— Ну что вы?.. Что она может подумать?! — стала возражать Оксана Васильевна.
— Да сестры дома нет. Она геолог и сейчас путешествует где-то в Восточной Сибири... Вот я и останавливаюсь всегда у нее... Или вы меня опасаетесь?
— Нет, не опасаюсь, — просто ответила Оксана Васильевна. — Если приглашаете, то пойдем.
Квартира была необжитой. Занавески потемнели. На подоконнике пылища. Кровать кое-как прикрыта одеялом.
— Это я здесь «нахозяйничал», — несколько смущенно признался Григоренко, ставя сковородку на газовую плиту. — Сейчас быстренько наведу порядок и что-нибудь приготовлю.
— Чего уж там, — возразила Оксана Васильевна, — я сама. Разрешите-ка, Сергей Сергеевич.
Она потянулась к сковороде, и руки их встретились. Григоренко почувствовал, как вздрогнули ее пальцы...
Ужин получился на славу. Оксана Васильевна, наливая в чашки ароматный кофе, спросила:
— Вы, наверное, любите свою сестру?
— Конечно. Она у меня одна. Когда бываю в Москве, сестра всегда провожает меня на поезд. Это хорошо, когда тебя провожают, правда?
Оксана Васильевна вздохнула и ничего не ответила. Потом улыбнулась и как бы сама себе сказала:
— Мне больше нравится, когда встречают.
Оба помолчали. Разговор как-то не ладился. Но тем не менее им казалось, что после этой встречи они уже как-то по-иному будут относиться друг к другу.
— Вы когда выезжаете? — спросила Оксана Васильевна.
— Как только раздобуду дробилку, так и отправлюсь отсюда. Возможно, в Красноводск придется слетать.
— Вы счастливый...
— Почему? — удивился Григоренко.
— Мне еще никогда не приходилось летать. Это, наверно, так интересно. Я лишь во сне видела нашу землю с высоты... Но, нет-нет, ради бога, не подумайте, что я хочу лететь в Красноводск... с вами...
— Нет, я вовсе не думаю...
Снова наступила тишина. Нарушила ее Оксана Васильевна. Она заметила, что Григоренко смотрит на нее как-то необычно, словно впервые увидел.
— Вы знаете, Сергей Сергеевич, у нас на комбинате мало кто верит, что дробилку установят в этом году. И ваши заместители тоже не верят.
— А вы?
— Я? Я верю.
— Спасибо. Благодарю вас. — Григоренко накрыл ее маленькую руку своей ладонью и слегка пожал.
Лицо Оксаны Васильевны вспыхнуло. Она торопливо освободила свою руку и поправила прическу.
— Мне уже пора, — сказала Оксана Васильевна дрогнувшим голосом.
— Вас кто-нибудь ждет? — спросил Григоренко.
— Нет. С чего вы взяли? Просто уже поздно...
— Позвольте вас проводить.
— Нет, нет. Не нужно. Пожалуйста, не провожайте!
Сергей Сергеевич провел ее до дверей. Он чувствовал, как эта неожиданная встреча сблизила их, и не понимал, почему Оксана Васильевна так неожиданно заторопилась, ушла. Не обидел ли он ее чем-либо?
Еще минуту слышались ее шаги, а потом все стихло. Сергей Сергеевич подошел к окну и посмотрел на улицу. Оксана Васильевна остановилась на миг и помахала ему рукой.
Случилось это в четверг. Самохвал снова послал Сабита и Остапа в город к незнакомым людям, где нужно было выложить кирпичные стены.
Ехали троллейбусом. Не доезжая до Днепра, сошли и еще квартала четыре добирались пешком. Сабит впереди, за ним — Остап.
— Похоже, Сабит, ты уже здесь работал?
— Работал. В ту субботу. С бригадиром.
— И подручные были?
— Были. Много подручных.
Сабит сказал правду. Подручных и сейчас было много. Да все старушки, старики. Руководил ими дородный пожилой мужчина с густой черной бородой.
Работу начали организованно. Раствор был уже заготовлен, кирпичи лежали на подмостках. Бери и клади. Только поспевай за подручными.
До обеда ребята успели сделать немало. Сабит надеялся, что к вечеру закончат кладку стен. Но произошло неожиданное.
По улице проходили два пожилых рыбака с удочками. Шли медленно, разговаривая. Вдруг остановились напротив Остапа. До него донесся их разговор.
— Гляди, — сказал седоусый, — как стараются! Так и горит все в руках! Школы бы так строили!
— Э-э, да тут калым! — ответил ему другой, сухощавый, с жилистой загорелой шеей. — По четвертаку за день загребут! Общине что? Заплатит! По рублику соберут... — Он сплюнул и пошел с приятелем дальше.
Слова эти поразили Остапа.
— Слушай, Сабит, что мы строим? Разве это не жилой дом?
— Жилой? Ха!.. Это, брат, мечеть.
— Что?
— Мечеть. По-вашему — церковь.
— На церковь что-то не похоже, — с сомнением сказал Остап и положил кельму. Сойдя с подмостков, зачерпнул кружку воды, выпил. Спросил чернобородого: — Что мы строим, папаша?
— Пристройку, сын мой. Пристройку к молельному дому... Ныне церкви божьи не строят... Вот мы и достраиваем. Расширяем. Как теперь говорят, реконструкция! Вот так-то!
Остап с негодованием посмотрел на Сабита. Махнул ему рукой:
— Ну-ка, Сабит, слезай!
— Ты что?
— Кончай работу, тебе говорят!
— Остап, ты, случаем, не сдурел мало-мало?
— Слезай!
Сабит уложил еще три кирпича, подобрал кельмой раствор и только после этого спустился.
— Ну, что?
— Тебе, Сабит, надо бы морду набить! Вот что!
— Ай-ай-ай, зачем кричишь?
— Ты знал, что мы строим?
— Знал... Так мы не сами пришли. Бригадир посылал. Для всей бригады стараемся. Полсотни вечером принесем...
— Мне плевать на ваши полсотни! — Остап рассвирепел не на шутку. — Калымщики несчастные!.. С Самохвалом я еще поговорю! Больше он меня на такие дела не пошлет!.. Идем!
— Идем так идем. Только что теперь бригадир скажет?
Они сложили свои вещи, вымыли руки.
— Ребята, куда же вы? — заволновался чернобородый.
— Клади, дядя, сам, — сдержанно ответил Остап и быстро пошел к выходу. — Мы тебе не работники!
Сабит поплелся следом.
Самохвал заметил их издалека и вышел навстречу.
— Что так быстро, закончили? А-а, решили искупить вину за тот случай, у главного...
Остап молча приблизился к нему, схватил за ворот.
— Гад!
— Ты что? — Лицо Самохвала стало серым.
— Ты куда нас посылаешь? А?
— Как куда? Подработать!.. Мы тут тоже не гуляли. За вас двоих отдувались!.. И работа не страдает, и мы будем по пятерке на брата иметь!.. Да пусти ты, черт! Задушишь!
— И задушу! Как мокрицу раздавлю!.. Сволота, молельные дома строишь, а здесь приписками занимаешься? Всех обманываешь? ..
— Ишь какой ты честный стал! Пять годочков отбухал за убийство! А краля тебе хвост показала. За другого выскочила. За того, кто побогаче! Инжене-ерша!..
Ярость затуманила Остапу разум. Еще миг — и он задушил бы Якова Самохвала. Но голос Сабита вернул его к действительности:
— Остап! Остап!! Отпускай его!
Остап так тряхнул Самохвала, что посыпались отлетевшие пуговицы.
— Ах ты сволочь! Из-за кого я отбухал пять годочков? А? Из-за тебя, подонок!.. Ты во всем виноват! Не Зоя, а ты! Слышишь?!..
Остап с такой силой швырнул Самохвала, что тот отлетел к насыпи, упал на просмоленные шпалы.
— Ну, ну, ты не очень! — вскочил Самохвал на ноги. — Я тебе покажу! Ты у меня запоешь!..
— Я тебе так запою, что своего голоса не услышишь, гад!
Самохвал снова отлетел назад и схватился рукой за лицо. Глаза его налились злостью, но кинуться на Остапа он не осмелился.
— Ребята! Он меня убить хотел! Меня, бригадира! — закричал вдруг Самохвал, обращаясь к рабочим, которые стояли неподалеку. — Вы все видели?!.. Я в суд подам! Будете свидетелями!
Сабит мрачно глянул исподлобья.
— Не видал я, — сказал твердо и отвернулся.
— Как это не видел?
— Да так, не видал — и все! Пусть в свидетели идет, кто видал!..
Другие тоже стали отворачиваться. Некоторые отходили в сторону.
— Кореши, куда же вы? Ведь вы видели?
— Ничего мы не видели, — буркнул кто-то.
— Вот, значит, как! Ну подождите! — прохрипел Самохвал.
Никто не откликнулся. Тогда он отряхнул с брюк песок, застегнул на рубахе уцелевшие пуговицы и побежал вдоль насыпи.
— Что с тобою, Остап? — спросил Иван Середа, когда ребята пришли в общежитие. — Ты мрачнее тучи!.. Неприятности? Заболел?
Такое уж лицо у Остапа Белошапки — все на нем написано, ничего не скрыть! Плохо на сердце — лицо хмурое. Радость — улыбкой светится. Лукавить никак не может.
— Спроси у Сабита, — сердито отмахнулся Остап.
— Зачем Сабита? Сабит — что? Бригадир послал! Попробуй не пойти! Он найдет как прижать!.. — обиженно забубнил тот.
— Сегодня послал молельный дом класть, а завтра — красть, — неожиданно для себя в рифму сказал Остап и поэтому улыбнулся.
— Сабит красть не пойдет. Сабит честный... Нет, нет, Сабит не вор! — обиделся Сабит.
— Ну, ладно. Затараторил! Нечего теперь вывертываться!.. Что касается меня, то со строительства я уйду. Ко всем чертям Самохвала! С ним мне не сработаться!.. Поеду куда-нибудь, наверно в Комсомольск..
— Правильно говоришь, — согласился Иван Середа.— Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Я бы тоже ушел с карьера, да мне бульдозер обещали дать. Новый. Прищепа обещал.
— Жаль мне уезжать отсюда. Полюбил я вас, друзья. Даже вот этого бывшего калымщика Сабита, которому так и дал бы хорошего тумака, полюбил...
Сабит посмотрел на Остапа печальными глазами-маслинами, потом вскочил со стула, обнял.
— Ну, давай мне тумак! Давай, Остап!.. Заработал я! Только не поезжай в Комсомольск!
— Нет, поеду!
— Прошу тебя — не поезжай!.. Плюнь на Самохвала!
— Так и плюнешь! Если бы только Самохвал...
Сабит понял, что скрывается за последней фразой Остапа. Зоя! Жена главного инженера... Вот кто бередит сердце его друга!
— Ну, а мойка?! Разве тебе легко бросить мойка?
— Мойку?..
— Ну да... Сколько думал! Сколько вечер работал! Я мало-мало помогал... Все якши стал. И в техникум ты заявление посылал. Ответ ждешь. Тебе разрешат диплом защищать. Техником станешь. Может, мойка как дипломный работа посчитают! Вот будет праздник!.. Ну, Остап, думай-думай: зачем ехать? Я мало-мало так никогда не сделаю!
Печаль Сабита была настолько искренняя, что Остапу стало жаль его. Он обнял друга за плечи, провел рукой по колючей, коротко стриженной голове.
— Ну и хитер ты, Сабит!.. Ладно, пока останусь. Вот только уйду в другую бригаду, обязательно!
Радости Сабита не было границ. Он готов был расцеловать друга.
— Вот, мало-мало разум видно!.. Я тоже перейду! Куда ты, туда и я!
— Давай, ребята, к нам, — предложил Иван Середа. — В бригаду бурильщиков... Остап бригадиром может стать. От нас бригадир ушел, с Лисяком не ужился.
— Что Самохвал, что Лисяк — один шантан. Шакалы! — сказал Сабит.
— У тебя, Остап, из родных кто-нибудь есть? — спросил Иван, который улегся на кровати прямо поверх одеяла. — Братья, сестры?
— Нет ни братьев, ни сестер. Отец после войны инвалидом вернулся. С осколками. Без счета. Один — лет шесть под сердцем лежал. Потом зашевелился и... в сердце. Через год после отца похоронил мать...
— У меня отец живой. Только слабый очень, — сказал Середа. — Тоже покалеченный пришел с войны. И мать жива. Все хозяйство на ней. Получу квартиру, заберу к себе стариков.
— А жена? — спросил Сабит.
— Я с ней, можно сказать, разошелся. Да мы и не регистрировались.
— Письма получаешь... — не отставал Сабит.
В комнату вошла Марина.
— Ваня, вставай, — тихо позвала. — Ты же обещал пойти со мной на танцы!
Иван Середа, не меняя позы, продолжал лежать и безразличным взглядом смотрел на девушку.
— Обещал. Но вечером... Сейчас еще и семи нет. Мне отдохнуть надо. С молотком так натанцевался, что голова как с похмелья гудит!.. Это тебе не котлеты пальчиками на тарелочки раскладывать...
— Вовсе не пальчиками, — надула губы Марина.— Мы вилками раскладываем...
— Дай часок отдохнуть!
— Отстань от него, Марина, — вмешался Сабит. — Человек, мало-мало, спать хочет...
— Это дело наше, Сабит, — тихо ответила девушка. — Ваня, ты часочек поспи. Только не больше. Я тебе ужин принесу, а потом пойдем.
Глаза влюбленные, преданные.
Сабиту даже неприятно, что Марина, веселая и жизнерадостная девушка, так страдает от любви, так смотрит на Ивана.
Она ушла, но через полчаса снова появилась. Быстро прибрала на столе, сложила стопкой газеты, поставила на освободившееся место тарелку с гречневой кашей, которую больше всего любил Иван. Сверху положила три котлеты. Затем достала из сумки бутылку пива. Для Ивана это и не ужин вовсе, если он пива не выпьет.
Марина готовила из редиски салат и поглядывала влюбленными глазами на Ивана. Тот крепко спал.
Поставив салат и отрезав два больших ломтя хлеба, Марина подошла к кровати и осторожно присела с краешку. Подождав немного, легонько погладила Ивана по голове:
— Проснись, Ваня. Проснись. Я тебе пивка принесла.
Это подействовало. Иван открыл один глаз, потом другой. Поднялся и сел на кровати.
Марина, казалось, ничего не замечала. Она не обращала никакого внимания ни на Сабита, ни на Остапа, которые молча наблюдали за тем, как священнодействовала девушка.
— Пошли, Сабит. Нам ужин никто не принесет, — встал Остап.
Они неторопливо оставили комнату.
Григоренко проснулся от собственного крика. Какое-то мгновение прислушивался. Не слышал ли кто, как он кричал? Нет, тихо. У соседей ни шороха... Может, ему только показалось? Но нет. У него до сих пор стоит в ушах этот страшный, отчаянный крик.
Приснилась ему мощная дробилка ЩКД-8. Новенькая, прямо из сборочного цеха. И вдруг подходит к ней Лисяк с ацетиленовым резаком и начинает кромсать металлическую станину. Режет, как масло.
— Что вы делаете? — закричал Григоренко и почувствовал, как зашлось у него сердце.
— Металлолом делаем, — хищно оскалился Лисяк. — Братве на выпивку! Металлолом сдадим — деньгу получим, директор!
— Остановитесь! — неистово закричал Григоренко.— Прекратите немедленно!
И проснулся. Сердце болезненно сжималось и часто стучало.
С улицы доносились какие-то неприятные звуки. Это грузили контейнеры на мусоровоз, заменяя их пустыми.
Сквозь щели штор тоненькими ленточками пробивались солнечные лучи. Ему казалось, что он слышит такие знакомые удары кремлевских курантов. Однако отсюда, с Арбата, с Калошина переулка, их не услышать. Это, наверно, радио. Да, радио... куранты отбивают шесть. Утро.. .
«Что день грядущий мне готовит? — подумал Григоренко. Конечно, как и все, он ожидает ясного дня. — Каким он будет для меня? Днем удач или разочарований? Надо же, какой нелепый сон!»
В коридоре послышались шаги.
«Не Наташа ли приехала? Нет, прошли дальше. .. Сегодня обязательно побываю в Кремле. Интересно, какой стала та яблоня-красавица? Сколько же это лет прошло? Десять!»
Тогда у него тоже было подавленное настроение. Все мечты о дальнейшей военной службе вдруг рухнули. В двадцать девять лет капитан Григоренко был уволен из армии. Попал под сокращение.
Сергей Сергеевич лежит с закрытыми глазами. Так лучше представить Кремль и стоящую возле только что построенного Дворца съездов яблоню. Она цвела тогда. Площадь обнимала ее, белоцветную, как мать дочку. Лепестки цветов на ней были широкие и сочные. Она стояла среди людей, среди каменных громадин, в праздничном белом наряде, как образ чистоты и ясности. Григоренко вслух произнес тогда:
— Все-таки это здорово — жить! К чертям мрачное настроение! Ведь я молод, и все еще у меня впереди!..
«Обязательно посмотрю на ту яблоню, — раздумывал Григоренко. — Не уеду, пока в Кремле не побываю».
Потянулся к столику, взял папиросу, закурил. Сколько еще придется ему здесь пробыть?
Быстро поднялся, оделся и поехал в главк.
Григоренко, очевидно, успел намозолить глаза девушке-секретарю. Увидев его, она сказала:
— Подзадержались вы в Москве, — и скрылась в кабинете.
Вернулась, пожала плечами:
— Не принимает.
Григоренко упорно ждал. Наконец вышел последний посетитель. Начала собираться на обед и секретарь.
— У него никого нет, — заговорщически кивнула она в сторону двери.
Сергей Сергеевич зашел в светлый просторный кабинет.
Заместитель начальника главка поднял глаза от бумаг, которые читал, смерил Григоренко с ног до головы.
— Разве не видите, что я занят?
— Я директор комбината, — ответил Григоренко.— Из Днепровска, — и подал подготовленное им отношение об отпуске ЩКД-8.
— Ничего не поделаешь, — вздохнул заместитель, — садитесь, пожалуйста.
Он пробежал глазами поданный документ.
— Значит, для вашего карьера необходима дробилка ЩКД-8?
— Очень нужна, — ответил Григоренко.
— Так-так... Две недели назад главк от нее отказался. Я сам подписывал отношение в Госплан...
Лицо его было спокойным, только густые седые брови сошлись на переносице.
«Так вот почему Соловушкин послал меня с отношением именно к нему, — соображал Сергей Сергеевич. — Всего две недели тому назад решилась судьба дробилки. Я в то время был уже в Днепровске».
Настроение у Григоренко упало.
— Так что же будем делать? У дядюшки просить или как? — продолжал заместитель. — В Госплан, конечно, теперь не суйся. Сами знаете, что нам скажут...
«Не подпишет...» — расстроился Григоренко.
Заместитель поднялся и стал ходить по кабинету. Потом остановился у стола.
— Ну хорошо, отдадим за дробилку несколько паровых котлов. Иначе ничего не получится. — Немного погодя спросил: — Успеете установить ее в этом году? — и пристально посмотрел на Сергея Сергеевича.
Григоренко почувствовал, как теплая волна радости поднимается к сердцу.
— Обязательно установим; надеюсь, и щебень давать начнем!
— Хотя бы успели монтаж закончить в этом году. Ну, а щебень будем ждать в первом квартале. Не запустите дробилку к сроку — строго спросим!
— Не подведем, будьте уверены!
Заместитель взял ручку и не торопясь вывел разборчивую подпись.
— Желаю успеха, — сказал он, подавая Григоренко отношение. — Вы, как вижу, человек смелый и настойчивый. Все бросили — и в главк. Ну что ж, пожалуй, иногда так и нужно! — И заместитель улыбнулся каким-то своим мыслям.
Бурильщика Ивана Середу Остап Белошапка нашел сразу. В карьере это просто. Ведь что такое карьер? Тысяча двести метров в длину, девятьсот — в ширину. И глубина метров сто. Это огромный котлован, или, попросту говоря, яма. Сначала снимают слой грунта, а потом добывают гранит, который залегает пластом в сотни метров.
Увидев Ивана, Остап подошел к нему:
— Ну вот, принимай пополнение.
— Давно бы так, — хлопнул его по плечу Середа.
— Рассказывай, что здесь к чему... Где я буду работать? Сказали — к тебе подручным. Мол, Середа у нас — бог бурильщиков. Он научит...
Иван отложил в сторону перфоратор.
— Серый гранит, Остап, вещь неодолимая. Его так просто, голыми руками, не возьмешь. Надо технику и к ней голову иметь!.. Сначала делают скважины — каждая метров по пятнадцать глубиной. Мощными шарошечными станками бурят, если они, конечно, есть. На Клинском карьере их много, а у нас — только один. Поэтому приходится закладывать штольни. Куда деваться?.. Штольня — это большая нора в граните. Тоннель. Вон видишь, там, прямо в откосе... Сначала бурят перфораторными молотками. Вот таким, как у меня... Сделал шесть-семь метровых шпуров, заложил взрывчатку — и бабах! Готова метровая ниша... Вычищают ее от обломков и снова бурят. Опять подрывают... И так до тех пор, пока не пройдут десять — пятнадцать метров. Все это на коленях, потому что бурить выпрямившись не выгодно. Чем уже дырка, тем меньше бурить приходится. А шире — больше. Платят же не за объем, а за длину.
— А что дальше?
— Потом в штольню закладывают взрывчатку. Сколько? В зависимости от высоты уступа карьера. Иногда по десять тонн. Одновременно всё и подрывают. Горняки это называют большим взрывом. Сразу двадцать или тридцать тысяч кубометров камня взлетает вверх! Вот как!.. Потом подходят экскаваторы и грузят на самосвалы. Те везут каменные глыбы на завод дробить. Большие — дробилка СМ-16 не берет. К сожалению, мощной дробилки ЩКД-8 у нас на заводе нет. О ней пока только мечтают. Поэтому в больших глыбах гранита снова бурят шпуры перфоратором, закладывают взрывчатку и подрывают... Малые взрывы — так называют их горняки. Малые — если взрывчатки кладут килограмм, не больше... Вот это и будет твоя доля работы в нашей бригаде. Сила есть — гроши будут! С Прищепой я сам договорюсь.
— Почему от вас бригадир ушел?
— Почему? Не поладил с Лисяком. Лисяк начал со своими дружками ножки ему подставлять...
— Но почему?
— Лисяк делает то же, что и мы, и не хочет, чтобы кто-нибудь его перегонял...
— Но это же подло!.. И вы не защитили своего бригадира?
— Об этом, друг, долго рассказывать... Вот поработаешь здесь — сам раскумекаешь! — закончил Иван и деловито спросил: — Ты никогда не бурил?
— Нет, не приходилось.
— Ничего. Дело несложное. Смотри. Нажимаешь на этот вот рычажок, и бурильный молоток готов работать — весь трясется от нетерпения. Прижимаешь к груди — и бур входит в гранит. Конечно, молоток не пулемет, но за минуту тысячу семьсот оборотов делает. Понял?
— Да. Это совсем не сложно!
— Ну, тогда начинай!
Белошапка взялся за перфоратор. Поднял, примерился. Тяжеловат — килограммов тридцать. «Ничего, привыкну,— подумал. — Другие же бурят». И нажал на рычажок. Молоток ожил, затанцевал. Завертелся бур.
Руки сразу свело. Жиденькие рукавицы не защищали от вибрации. Но Остап на это не обращал внимания — все сильнее нажимал на молоток.
Иван Середа искоса смотрел на него.
— Силу надо беречь. Сумей распределить ее на восемь часов! В этом — мастерство бурильщика. А ты хочешь атакой совладать — будто надеешься за час весь гранит в карьере перебурить. Не выйдет!..
Остап понял, благодарно взглянул на товарища.
Григоренко в купе был один. За окном плыла теплая синяя ночь с далекими огнями. Доносился легкий мягкий перестук вагонных колес.
Он лежал на верхней полке и смотрел в окно. Вспоминал свою жизнь.
Какая она у него неустроенная! Два месяца уже в Днепровске, а живет в общежитии. Его мать и дочка — за тридевять земель. Из вещей — один только чемодан с бельем, бритвой, зубной щеткой...
«Может, заехать за ними? Забрать в Днепровск?.. Но куда я их привезу? Квартиры-то пока нет. И не скоро будет. Новый дом, в котором должен жить, сдадут не раньше августа, ко Дню строителя... Мать и слушать о таком сроке не хочет. Пишет и пишет — забери!.. И дочку в школу надо отдавать уже здесь, на новом месте, чтобы с начала года шла вместе с классом... — Он поправил подушку, тяжело вздохнул. — Может, все-таки заехать сейчас за матерью и дочкой? Когда еще выберусь?.. Нет, на поездку уйдет два, а то и три дня. Я и так слишком долго отсутствую на комбинате. Что там делается? Все ли хорошо?.. Комашко по телефону говорил, чтобы был спокоен. Но как можно быть спокойным, когда на тебе лежит такая ответственность?»
Поезд отстукивал и отстукивал километры. За окном проплывали города, села, станции... А сон никак не приходил к Григоренко. Снова нахлынули воспоминания. На этот раз о недавней встрече с Оксаной Васильевной. Неужели он влюбился?.. А почему бы и нет! Оксана — такая женщина, в которую просто грех не влюбиться. Красивая, умная... Правда, моложе его лет на семь-восемь. Но разве это препятствие для любви?.. Он обратил на нее внимание на первой же планерке. Потом не раз ловил ее взгляд на себе, но не придавал этому никакого значения, озабоченный делами с утра до самого позднего вечера. Но в Москве... Он улыбнулся, вспомнив те несколько дней, проведенных вместе с Оксаной, снова сделавших его счастливым. Эти дни растопили ту холодную, ледяную броню, в которую было заковано его сердце...
Из глубин памяти возник образ Клавы, его покойной жены.
С нею, тогда хрупкой, голубоглазой девушкой, он познакомился в госпитале. Товарищи по палате, все как один, завидовали Сергею Григоренко, видя, как Клава тянется к нему. Он, не понимая, какое глубокое чувство пробудил в девушке, говорил ей пустяковые комплименты, а она сияла от счастья. Искренняя и откровенная, она первой призналась ему в любви.
После госпиталя судьба забросила его в летние военные лагеря, и он больше от одиночества, чем от любви, написал, что скучает по ней. Клава сразу ответила: «Тогда я приеду к тебе». «Приезжай», — позвал ее Григоренко, хотя в глубине души не был уверен, правильно ли поступает, — потому что знал, что его чувство не было таким сильным, как у Клавы. Но в то время ему очень был нужен близкий и верный друг. Таким другом могла стать только она — душевная, преданная...
Клава приехала. Они поженились. Был ли он счастлив с нею? Такой вопрос возникал у него и раньше, когда жена была еще жива. Задал он его себе и теперь. Григоренко с уверенностью мог сказать: «Да, я был счастлив». Клава оказалась нежной, заботливой женой и, хотя природа не наделила ее красотой, после рождения дочки стала прямо-таки обаятельной.
Особенно оценил он ее характер тогда, когда был вынужден демобилизоваться из армии. Клава никогда ни в чем не упрекала, ни разу не сказала, что уменьшился бюджет семьи. Наоборот, сама пошла работать в карьер, куда его приняли сменным мастером. А как поддерживала, когда он заочно учился в институте...
Клава, Клава...
Григоренко снова вздохнул. Прошло больше года, как умерла Клава, а воспоминание о ней опять откликнулось болью в сердце... Он остался вдовцом с маленькой семилетней дочерью Иринкой. Из Москвы от сестры приехала его мать. Но она никак не хотела жить в Клесове и все время стремилась в родной Днепровск, где родилась и где пролетели ее молодые годы. Сюда влекла также память о муже и старшей дочери, которые погибли во время войны.
— Поедем, Сереженька, — уговаривала она не раз.— Поедем в Днепровск. Там для тебя тоже найдется работа. Смотри, как осунулась Иринка. Почти каждый день бегает к матери на могилку...
В ее глазах стояли слезы. И он сдался, хотя сердцем прирос к Клесову.
Так оказался в Днепровске...
Воспоминания наплывали и наплывали под равномерный перестук колес. Лишь перед самым рассветом, когда на востоке зарозовела полоска неба, Григоренко забылся в тяжелом тревожном сне.
Остап издалека заметил Зою, когда она еще только спускалась в карьер с начальником цеха Прищепой.
«Чего это ей здесь надо? Кто ее пустил сюда? .. Впрочем, жене главного инженера пропуск не нужен... Гм, кажется, идет сюда».
Он видел, как Зоя на мгновение остановилась на широкой каменной приступке, а потом, что-то сказав Прищепе, решительно направилась вниз.
«Значит, ко мне», — взволнованно подумал Остап.
Зоя легко перескакивала с камня на камень и быстро приближалась. Остап, не выключая перфоратор, исподлобья следил за ней. Когда она остановилась рядом, поднял глаза.
— Да останови ты его! Ничего не слышно! — прокричала Зоя, показывая на перфоратор. — Выключи совсем.
Остап повернул рычажок. И сразу наступила тишина. Только издали, с соседних участков, доносился грохот.
— Ну, здравствуй, Остап! — протянула Зоя руку и пристально посмотрела ему в глаза.
Эта встреча Остапу была неприятной. Сам он, узнав, что Зоя вышла замуж, не искал встречи с ней и не думал, что она когда-нибудь тоже захочет увидеться. Но она почему-то решилась на это и ведет себя так, словно не чувствует за собой никакой вины.
— Здравствуй, — сухо ответил Остап и после некоторого колебания пожал протянутую руку.
Зоина рука была нежная, теплая.
— Работаешь?
— Работаю, — ответил Остап, все еще не понимая, зачем она сюда пришла. Он мял в руках большие брезентовые рукавицы.
— Что у тебя вышло с Яковом?
— Ты пришла сюда поинтересоваться, что произошло между нами?
— На комбинате говорят, что ты его избил.
— Спроси лучше у него!
— Мне незачем с ним разговаривать. Вот тебя хочу предупредить: не связывайся с этими — Самохвалом и Лисяком. Главный инженер и тот их побаивается...
«Говорит о муже, как о постороннем человеке»,— отметил про себя Остап.
— Зачем же ты за труса выходила? — резко спросил он, воспользовавшись возможностью перевести разговор на больную для него тему.
— Не обижай меня, Остап. Не надо! — спокойно сказала Зоя, и ее глаза потемнели. — Если хочешь знать, почему вышла за другого, не дождалась тебя, то сначала позволь спросить: почему я не получила ни одного твоего письма?
— Как... ни одного? — Остап побледнел. — Я столько писал!..
— Не знаю, кому ты писал...
— Тебе, тебе же писал! А вот ты мне не отвечала!
— Как я могла отвечать? Куда же писать?..
Остап в растерянности молчал.
— Это неправда! — с болью выкрикнул он.
— Нет, Остап, правда, — внешне спокойно ответила Зоя. — Я не получила от тебя ни одного письма. Ни одного!.. А тут еще Самохвал проходу не давал! Все уговаривал выйти за него замуж...
— Самохвал?! Так, может, и письма... его работа?
— Не знаю... Только опротивело мне все... и я уехала из Комсомольска... Но разве от Самохвала убежишь? И он сюда!.. Еще сильнее стал приставать...
— Ну?..
— Да лучше было в Днепр, чем за Якова... Да и что о нем говорить?! Ты его сам знаешь... Потом пошли слухи, что тебя освободили... что видели тебя с другой... Тут появился Комашко... Вроде бы неплохим человеком показался. Ну, я и...
— И...
— Сдуру вышла за него...
Зоя внезапно умолкла и порывисто отвернулась. Губы ее дрожали.
Остап увидел, как на ее ресницы набежали слезы и медленно покатились по щекам.
Он растерялся. Не знал, как поступить. Утешать и сочувствовать? Не мог. Слишком горячей болью наполнено сердце. Ругать ее? Но какое он имеет право? В конце концов, каждый может распоряжаться своей судьбой, как ему хочется.
— Так зачем же ты сюда пришла? — тихо спросил он. — Найти защиту и утешение?
— Нет, Остап. Мне не нужны ни защита, ни утешение. Что сама посеяла — то и пожинаю... Но мне казалось, что ты должен знать, как все это было... Знать правду... Потому что я теперь подозреваю — Яков мог наговорить тебе всего... Разве тебе нечего сказать мне, Остап?
Тон, которым было сказано это, заставил Остапа вздрогнуть.
— А что я могу вам сказать, Зоя Степановна? Вы выбрали свою стежку — идите по ней дальше... Я вам не помеха...
— Остап!.. Зачем так официально со мной?.. Ты не прав...
— На нас уже смотрят... Мне-то все равно. А вам... Что скажет муж? ..
— Мне тоже все равно... Я здесь работаю.
— Ты работаешь? Здесь? Вот не думал!
— Работаю. Чтобы тебя видеть, — совсем тихо, скороговоркой выпалила Зоя. — Хотя главный инженер и не пускал на работу...
— Вот как... Ну что — повидала? Теперь иди... Мне работать надо... И прошу тебя — не ходи ты ко мне. Не посыпай солью рану, когда она только стала затягиваться.
Остап понимал: он поступает жестоко. Но что можно ей сказать после всего... Отвернулся и рванул рычажок перфоратора. Зоя еще что-то проговорила, но за грохотом он ничего не услышал, боялся услышать.
И тут же проревела сирена.
— Шабаш! — закричал Иван Середа.
Ребята пошли к родничку. Любят они, прежде чем уйти домой, посидеть здесь, на этой площадке, где сквозь толщу серого гранита бьют холодные прозрачные ключи.
Родниковая вода не хуже газировки. Родничок служит и холодильником. Целая флотилия бутылок плавает в воде: молоко, кефир... Чуть дальше — купальня. В цехе есть и душ, но летом все ребята предпочитают купаться здесь.
Уходить никто не торопится... Все ждут результатов замера.
— Долго она меряет участок Лисяка, — говорит кто-то.
— Ты что, спешишь? Так иди!.. — отвечают ему спокойно.
«Приживусь я здесь, — подумал Белошапка, — ребята хорошие».
Появилась учетчица Светлана. В спортивных брюках, с линейкой и блокнотом порхает она между глыб негабаритов. Фигурка гибкая, тонкая. Посмотришь — словно бабочка перелетает с цветка на цветок. Если, конечно, представить глыбы серого гранита пестрыми цветами.
Вот она закончила промеры и идет к родничку, к ребятам. Еще издали поднимает руку и кричит:
— Поздравляю! Сто двенадцать процентов!
— Небось Лисяку процентов пять перебросила.
— Честно, мальчики. Честно! — говорит Светлана. И на лице ее улыбаются веснушки.
— Остап, здравствуйте! У вас — двадцать шесть, перевыполнение на четыре метра!
— Ему другую норму нужно установить. Повышенную!
Ребята поднялись, нестройно двинулись вверх. Светлана пошла рядом с Остапом.
— Что вы сегодня вечером делаете? — спросила вдруг она, смешно сморщив нос.
— Не знаю.
— Пойдемте в кино. Картина новая, студии Довженко. Моя подруга четыре билета взяла.
Светлана сказала это просто, доверчиво, как будто знакомы они были еще со школьной скамьи.
— А Иван?
— Иван?! Я смотреть на него не хочу. Мы с ним рассорились. Непостоянный он человек.
«Вот возьму и, назло Зойке, начну гулять со Светланой,— подумал Остап. — Тем более девушка свободная... А заявление об увольнении я, пожалуй, заберу».
На привокзальной площади Григоренко сразу узнал свою машину. Навстречу шел, улыбаясь, шофер.
— С приездом, Сергей Сергеевич, — поздоровался Юрко, глазами отыскивая чемодан. Но, кроме портфеля, у директора ничего не было.
«Откуда он узнал, что именно сегодня приеду? — подумал Григоренко. — Я же не сообщал...»
Ехали молча. Григоренко это нравилось, он не любил болтливых. Еще ему было приятно то, что автомашина, как всегда, ухожена, блестит чистотой.
Когда проехали половину пути, Юрко вдруг сказал.
— Сергей Сергеевич, мы не в общежитие едем, а на базу отдыха.
Базой отдыха на комбинате называли дачу на берегу Днепра.
— На базу отдыха? Это почему так? — удивился Григоренко.
— Там сейчас ваши мама и дочка.
— Мать и дочка?! — еще больше удивился Сергей Сергеевич. — Как они там оказались?
— Вчера приехали. Поездом. Я и вещи с вокзала перевез... Главный инженер хотел поселить их к себе, но ваша мама не согласилась. Тогда он распорядился разместить их на даче. То есть, простите, на базе отдыха... У нас там многие останавливаются...
— Гм... Значит, едем на базу... — сказал Григоренко и почувствовал, как вдруг радостно забилось сердце.
Снова замолчали.
«Сделала все-таки по-своему мать. Приехала в родной город сама. Не дождалась, пока заберу... Только ведь ничего в этом городе у нас не осталось. Где похоронены отец и сестра — даже неизвестно. Разве найдешь — в Днепровске фашисты расстреляли более девяноста тысяч. Население целого города!»
Григоренко вспомнил, что из командировок всегда привозил дочке подарки. Сегодня не привез. Не знал, что она здесь. Возвращаться в город, в магазин, тоже не хотелось. Спешил скорее увидеться. Мать встретила сына слезами, обняла его, прижалась лицом к груди.
— Вот мы и приехали, Сереженька. Не ждал?.. Прости, не могла там без тебя, сынок!
Он стал успокаивать мать:
— Конечно, я рад. Теперь мы опять вместе. Где же Иринка?
— Должно быть, к Днепру побежала... Понравилось ей здесь.
Мать была такой же, как и всегда, сколько он ее помнил,— скромно одетая, аккуратно причесанная, немного строгая. Только глаза сейчас влажные и на лбу появились новые морщинки. В уголках рта тоже.
— Мы расположились здесь, как дома. Заняли одну комнатку. Главный инженер распорядился... Уж слишком он предупредительный человек...
Григоренко мысленно усмехнулся. Мать наблюдательная, всегда точно определяет характер людей. «Слишком предупредительный...» Так и ему подумалось, когда впервые столкнулся с Комашко.
В комнате было прибрано. На стене мать успела повесить репродукцию картины Крамского «Неизвестная», которую как-то купила Клава. Даже лимонные деревца привезла!..
Вдруг в комнату вихрем ворвалась Иринка:
— Папка приехал! Папка!
Она кинулась к нему на руки, вскарабкалась, как белочка, и щечкой прижалась к его запыленной колючей щеке. Он поцеловал ее, подбросил вверх. Иринка завизжала от восторга и радости. Только теперь с особой остротой Григоренко почувствовал, что без дочки не смог бы жить.
— Ох, как она выросла!
— А как же! Перешла во второй класс!.. До школы отсюда близко?
— Да. От нашего нового дома совсем недалеко.
— От этого? Здесь так хорошо!
— Отсюда мы переедем.
— Куда? — спросила мать.
— Ко мне в общежитие. Там у меня комната.
— Почему не здесь?
— Видишь ли, мама, — несколько замялся Григоренко, — будет лучше, если мы отсюда переедем...
— Понимаю, понимаю, сынок, — сразу согласилась мать и стала готовить ужин.
Через полчаса все четверо — шофер Юрко отказывался, но Елизавета Максимовна не хотела и слушать — сели за стол. Григоренко, проголодавшийся в дороге, ел сосредоточенно, словно делал важное дело. Мать готовила очень вкусно. Особенно нравились ему макароны с сыром. Иринка посмеивалась над отцом, но и сама старалась не отставать от него.
Незаметно спустилась темная ночь. Ветерок доносил с Днепра перекличку пароходов и барж. Вдалеке вспыхивали светлячки — загорались огни большого города.
Собрание проходило бурно. Все заварилось вокруг дробилки ЩКД-8. Говорили и «за» и «против».
Выступление главного инженера Комашко было долгим, обстоятельным, веским.
— В этом году, — закончил он, — об установке ЩКД-8 не может быть и речи. Все уже распланировано. Кто позволит нам нарушать титул? Где взять деньги? Я, конечно, за установку, но эту работу возможно начинать только с нового года.
«Это уже достижение, — усмехнулся Григоренко, оглядывая зал. — Главный, оказывается, тоже за ЩКД-8. Неужто перестал бояться, что план увеличат вдвое?.. Ну и перестраховщик!..»
Неожиданно выступили против дробилки главный механик Гамза и начальник снабжения Файбисович.
— Про установку ЩКД-8 говорить рано, — с места кинул Гамза, глядя прямо на Григоренко. — Еще фундамента нет! Не возведены стены корпуса! И вообще, по-моему, если уж и брать дробилку, то новенькую, с завода, а не какое-то неликвидное барахло!
— Где материалы, я вас спрашиваю?! — восклицал с трибуны начальник снабжения Файбисович и большим носовым платком вытирал широкую лысину. — Заявок на этот год не подавали! Все знают: цемент, металл и все прочее дают только по фондам! Как вы думаете поднять такое строительство? Это же не общежитие построить!..
— А что скажет товарищ Драч? — спросил Григоренко. — Начальник камнедробильного завода почему-то отмалчивается.
— Мое мнение вы знаете, Сергей Сергеевич, — поднялся долговязый Драч. — Я — за установку мощной дробилки... И чем скорее, тем лучше! .. Чего это мы тут дебаты разводим. Каждому ясно, что дальше так работать нельзя. Наша задача — давать стране гранит, щебень. Сколько мы даем? Курам на смех! А можем давать вдвое, втрое больше! И то мало будет. Посмотрите, сколько людей к нам за щебнем едет?!
Выступление Драча убедило остальных. Никто больше не просил слова. Все ждали, что скажет директор.
Григоренко не любил долгих речей. Говорил и сейчас конкретно, по-деловому:
— Товарищи, с сегодняшнего дня главным объектом строительства у нас становится корпус первичного дробления. Арнольд Иванович, — обратился он к главному инженеру, — надо все силы мобилизовать, чтобы вытащить это звено.
— Однако у нас есть и другие важные объекты, Сергей Сергеевич, — откликнулся Комашко. — Сроки введения их в эксплуатацию определены титулом! Их тоже надо строить! Да и денег на корпус первичного дробления отпущено мало. Практически их почти нет!
Григоренко молча выслушал Комашко, а потом твердо сказал:
— Корпус первичного дробления надо возвести в этом году! — На его лбу появилась глубокая морщина.— Это — наша главная задача! Не решив ее, нечего и думать о приросте продукции на комбинате!
Секретарь парторганизации Боровик тревожно поглядывал то на директора, то на главного инженера и мысленно прикидывал, что собой означает выделение первоочередного объекта. Это, прежде всего, концентрация лучших, квалифицированных кадров. Во-вторых, концентрация основных строительных материалов: металла, леса, цемента, не говоря уже о механизмах... Это все равно, что направление главного удара на фронте!
Как всегда, Боровик думал четко, конкретно, по-военному. На его бледном лице выступил от волнения нездоровый румянец. «Все-таки перед собранием нужно было руководству прийти к единому мнению, — размышлял он. — Выходит, что у директора оно одно, а у главного инженера — другое».
— Сергей Сергеевич, за использование средств не по назначению по головке не погладят! — снова бросил Комашко.— Строго спросят! Не забывайте этого!
— Знаю. И все же отступать не будем! — решительно ответил Григоренко. — Добьемся и пересмотра титула!
— Воля ваша, — теперь уже тоном ниже произнес Комашко. — Вы директор! Свое мнение я высказываю до принятия вами решения. Но когда вы его примете, я буду выполнять его неукоснительно.
Всем было ясно, что Комашко хочет снять с себя всякую ответственность. Свою позицию — «против» — высказал перед людьми, а там — будь что будет! Не я, мол, затевал это строительство, а директор...
Взгляды присутствующих обратились к Боровику. До сих пор секретарь парторганизации не проронил ни слова. Интересно, на чью сторону станет он?
Боровик откашлялся, провел языком по сухим, шершавым губам.
— Согласен с директором, — сказал он. — Корпус первичного дробления должен стать главным объектом! Здесь говорили о механизмах, материалах, деньгах... Резервы у нас есть, товарищи! И первый из них — это добиться ритмичной работы комбината. Штурмовщина, которая у нас еще процветает, всегда несла и несет разбазаривание сил, неразбериху, снижение производительности. Все это приводит к тому, что труд на комбинате еще не стал радостным, вдохновенным, каким он должен стать для каждого... Второе — экономия и еще раз экономия на других объектах. Экономия кирпича, металла, цемента, экономия средств!.. И, наконец, нужно разъяснить всем работникам важность новостройки. Нет сомнения, что люди нас поймут и поддержат... Повторяю — я «за»! Ведь пока не наладим первичное дробление, мы будем плестись в хвосте, не избавимся от штурмов и авралов!.. Но, Сергей Сергеевич, нужно обязательно добиться, чтобы строительство корпуса первичного дробления было включено в титул. Надо настаивать. Писать в главк. Министру. Верю — нам пойдут навстречу.
Михаил Петрович сел, тяжело дыша. На большом, с глубокими залысинами лбу выступили мелкие капельки пота. Все с сочувствием смотрели на него, понимая, как трудно было прийти, выступить на собрании ему — очень больному человеку.
— Писать будем, — сказал Григоренко. — Но нельзя упускать ни одного дня. Не растягивать строительство до зимы! Нам нужно завтра же — нет, сегодня! — приступать к работе!.. У кого есть конкретные предложения, товарищи?
Все молчали. Молчал и Комашко, сосредоточенно рассматривая свои длинные пальцы с блестящими ногтями. Вдруг в задних рядах вспыхнул смешок. Кто-то выкрикнул:
— Эй, Лисяк, выискивай резервы!
— Поищем... Чего ж! — откликнулся тот.
— Этот найдет! Держи карман шире!
— А твои резервы, Сажа?
— От его резервов только сажа и осталась.
— Ну, хватит вам! — послышался чей-то строгий голос. — Не время зубоскалить!
— Разрешите мне сказать!
Григоренко нашел глазами того, кто просил слова. Это был Остап Белошапка.
— Хватит! — выкрикнули из задних рядов.
— Пускай говорит, — загудел зал.
Проходя к сцене, Остап встретился взглядом с Боровиком, глаза которого светились добротой. С живым интересом смотрел на него и Григоренко. У Остапа перехватило дыхание. «Ну как не поймут, со стыда сгоришь!»
Поднявшись на трибуну, Остап глубоко вздохнул и, волнуясь, заговорил:
— Мы тут обсуждаем вопросы, которые касаются всех нас. От директора до рядового рабочего. О работе нашего предприятия говорим. Мы его хозяева!.. А бригадиры Лисяк и Самохвал зубы скалят и насчет резервов смеются...
Зал затих, замер. Правильно говорит этот белочубый парень!.. Задние ряды тоже примолкли. Послышался лишь одинокий голос:
— Гляди-ка, оратор какой нашелся!
Остап откашлялся в кулак. Реплика не сбила его, а, наоборот, только подзадорила.
— Я в ораторы не собираюсь, но сказать хочу.. . Секретарь парторганизации правильно говорит — надо искать внутренние резервы. Их, если как следует посмотреть, действительно немало. Все мы видим, сколько у нас отходов щебня. Горы! Миллионы кубометров! Если их перемыть и просеять...
— Промыть?
— На сите бабки Моти! — закричали в задних рядах.
— Не на сите, а на корытных мойках! Есть такие, к вашему сведению... Промышленность их выпускает. Короче говоря, надо сделать такую мойку!
— Ну и сделай! Давай, давай! — донесся голос Самохвала.
— За год такая мойка может сто тысяч кубометров мелкого щебня переработать. Это — четверть того, что производим сейчас. Железобетонные заводы с руками будут отрывать этот щебень!
В зале тишина стала напряженной, ощутимой. Двадцать пять процентов прироста продукции! Это — ошеломило.
Предложение Остапа было таким же неожиданным, как и простым. Все привыкли к горам отходов, громоздящимся вокруг карьеров, но до сих пор мало кому приходила мысль, что там миллионы кубометров щебня. Если и приходила, то немедленно отбрасывалась: как взять его, тот щебень?!..
— Как же вы предлагаете построить мойку? — спросил Григоренко. — Вы думали над этим?
— Думал. У меня есть проект. Есть чертежи и расчеты.
— Ребячество! — вдруг подскочил Комашко. — Угробим и время и деньги... В Клинском карьере мойку уже строили. Ничего не вышло. Щебень не отмывается. Драч может подтвердить.
Драч медленно, нехотя встал.
— Да, не вышло у них с мойкой.
— Почему не вышло? — спросил Григоренко.
— Гранитный отсев не отмывается, потому что имеет глиняную оболочку и очень мелкий.
— А может, там было что-нибудь не так? Может, другая причина?
— Не знаю, — ответил, садясь, Драч.
— Считаю, что это предложение заслуживает серьезного внимания, — обратился к собранию Григоренко.— Мелкий щебень нужен всем! Мойку, в конце концов, построить несложно. Стоит попробовать. Но перед этим надо выяснить причину неудач на Клинском комбинате, чтобы не повторять их ошибок... Товарищ Белошапка, зайдите ко мне с чертежами.
Остап спустился со сцены и пошел к своему месту. Передние ряды молчали. На задних захихикали.
— Директорский прихвостень! — прошипел кто-то со злостью.
Злобное слово поразило Остапа в самое сердце. «Прихвостень!.. Почему? Потому, что болею за производство? Так разве о нем должен заботиться только директор? А мы все?..
Он молча сел на свое место. Незаслуженная обида так потрясла его, что он уже не слышал, что дальше говорилось на собрании. Только когда стали хлопать и скрипеть откидные кресла, когда все начали подниматься и двигаться к выходу, он понял, что собрание закончилось.
Оксана Васильевна, прежде чем войти в кабинет директора, подошла к столу секретаря. Люба заметила, что та взволнована. Не могла не заметить. И зрачки у нее расширены, и серо-голубые, в густых ресницах глаза казались темными, глубокими. Раньше Люба никогда не видела, чтобы Оксана Васильевна была взволнована, когда ее вызывал к себе директор. Это другие, нервничая, присаживались к ее столику, вели невпопад пустячные разговоры. Оксана Васильевна всегда заходила смело. Да и чего ей было волноваться? Как-никак экономист, заместитель председателя завкома. Можно сказать — сама начальство.
Оксана Васильевна действительно волновалась. Чтобы не выдать себя, она сначала постучала в дверь, а затем уже открыла ее. Хотя обычно сначала открывала дверь, а потом спрашивала разрешения войти. Люба и это приметила.
Сергей Сергеевич оторвал взгляд от бумаг. Увидев Оксану Васильевну, растерялся, но быстро овладел собой, поднялся навстречу.
— Здравствуйте, — пожал он Оксане Васильевне руку, чуть-чуть задержав ее в своей. — Вы уже вернулись? Так быстро?
«Быстро»! — значит, не ждал», — отметила она про себя.
Директор был в хорошем настроении. В глазах так и бегали веселые огоньки.
— Приятная весть, Оксана Васильевна, — широкая улыбка расплылась по лицу Григоренко. — Драч прислал телеграмму, что дробилку ЩКД-8 получил и отправляет. Теперь мы на коне!
— Сколько времени понадобится на ее установку?
— Месяца... — Григоренко рассек ладонью воздух, — три-четыре...
— Так быстро?
— Объявим объектом номер один. Подберем лучших рабочих. Поднимем молодежь, комсомольцев. Обратимся в горком комсомола.
Сергей Сергеевич то и дело поглядывал на Оксану Васильевну и замечал, как изменялось ее лицо, становясь все более красивым. От этого в душе у него возникала неясная тревога, и слова он говорил совершенно не те, что хотелось, какие-то деревянные.
Григоренко не стремился к этому, но вот оно — пришло. Он чувствовал и боялся самому себе признаться, что оно — это любовь.
После встречи в Москве он часто думал об Оксане Васильевне. Конечно, нельзя сказать, что думал только о ней. Но что бы ни делал, помимо воли мысли возвращались к ней, хотя ничего между ними, казалось бы, и не произошло, что могло бы их сблизить.
Григоренко был далек от стремления к мимолетным любовным связям. Нет, здесь было другое.
Он хотел сказать ей многое.
И вот она рядом, здесь, в его кабинете. Возьми и скажи.
Но он молчит.
Сидит и перебирает телеграммы. Как их много. И руководящих, и с требованиями, и с просьбами. Больше с просьбами.
Оксана Васильевна тоже сидит задумчивая. Взять и сказать бы ему прямо: «Я же к тебе приехала. Из Москвы сбежала. Так что же ты сидишь, уткнувшись в какие-то телеграммы? Скажи — когда встретимся. Я приду. Обязательно приду!» Но она тоже ничего ему не говорит.
Молчание становится гнетущим.
— Ой, что же это я у вас время отнимаю, — словно спохватилась Оксана Васильевна. — Ведь на минутку зашла. Просьба у меня. Разрешите выйти на работу раньше. Неделю отгуляю потом, — и она подала заявление.
— Хорошо, — ответил Григоренко, написал резолюцию и не стал спрашивать, зачем ей потом понадобится эта неделя.
— Спасибо, — тихо сказала Оксана Васильевна и вышла.
Под потолком барака клубился густой табачный дым.
Григоренко и начальник цеха Прищепа, переступив порог, закашлялись. Кто-то распахнул окно.
Когда дым немного разошелся, Григоренко поздоровался, снял фуражку и положил ее на подоконник. Вокруг— настороженная тишина.
— Здравствуйте, товарищи! — повторил он.
— Здра-авствуйте, — протянул кто-то лениво.
За ним, из глубины, громче:
— Здравствуйте, коли не шутите!
— Нет, не шучу... Когда захожу в дом к людям, то первым делом здороваюсь, снимаю фуражку. — И Григоренко со значением обвел взглядом ребят, которые, все как один, сидели в головных уборах.
Оглядываясь друг на друга, они нехотя стали снимать фуражки. Большинство из них были нестрижены, лохматы. Все с любопытством рассматривали директора. Многие видели его вблизи впервые.
— Начнем? — тихо обратился Григоренко к Прищепе, который успел примоститься на краю скамьи у стены.
— Начинайте, товарищ директор, — неожиданно донесся басок. — Интересно начальство послушать...
В голосе чувствовались вызов, ирония. Но Григоренко был к этому подготовлен: он уже кое-что слышал о бригаде Лисяка. Знал, что в ней собрались разные люди, среди них были и такие, кто за хулиганство отсидел год или два в тюрьме. Многие смотрели на работу в карьере как на неприятный и временный эпизод в своей биографии. Они пережидали здесь время, подыскивая другую работу, полегче и повыгоднее. Поэтому честью коллектива никто из них не дорожил. В бригаде царило панибратство, круговая порука и пьянство. Сам бригадир своих рабочих называл не иначе как «братва». Это была единственная бригада на комбинате, в которой не было ни одного коммуниста и даже комсомольца.
Григоренко рассказал о новых заданиях, которые поставлены перед комбинатом, и в особенности перед его ответственным участком — карьером, где добывается гранит. Сказал и о том, что бригада из месяца в месяц не выполняет план, что в ней много нарушений трудовой дисциплины, прогулов и что с этим пора кончать.
«Лисяковцы» слушали не перебивая. Некоторые — серьезно. Большинство — с усмешкой. Сзади тихонько перешептывались. Но слушали. Даже реплик не подавали.
Григоренко взглянул на часы. До начала работы — двенадцать минут.
— Вопросы есть, товарищи? Прошу!
Молчание. Ни о фронте работ, ни о новых шлангах, ни о рукавицах, ни даже о зарплате к директору вопросов не было. Странно...
Но вот молчание нарушил Лисяк. Он встал, расправил узкие плечи в брезентовой куртке, пятерней пригладил блестящие черные волосы.
— Гм... Так вот, братва, хорошую, так сказать, лекцию прочитал нам директор. Очень даже интересную... И о производстве, и про моральный кодекс, так сказать... Все правильно. Доходчиво. Жаль только, что не в рабочее время. До вечера слушали б. Вы почаще к нам заходите. А то от начальника цеха, — кивнул он в сторону Прищепы, — путного слова никогда не услышишь...
Григоренко передернуло от этих слов, и от явной иронии, и от панибратского тона, но он сдержался и ответил спокойно:
— Очевидно, кое-кому непонятно. Это — вовсе не лекция, а производственная беседа директора с подчиненными.
— А-а, — протянул Лисяк, — вот теперь дошло... Вы уж нас извините, товарищ директор, тугодумов, до нас действительно иногда на третий день доходит...
В сердце Григоренко накипал гнев. Этот мальчишка просто издевается над ним! Даже подмигивает своей «братве», и у многих уже вспыхивают в глазах веселые искорки. Но по-прежнему спокойно, не повышая тона, он сказал:
— Товарищ Лисяк, вчера в вашей бригаде прогуляло четверо... Что с ними? Где они?
— Ну, один — это я, Роман Сажа, — глянул мрачно из-под бровей парень. — Не прогулял я, больной лежал.
— В поликлинике были?
— Не был. Голова болела.
Кто-то прыснул в кулак.
— Где остальные трое?
— Ведут борьбу с сивухой, товарищ директор, — с серьезным видом сказал Лисяк.
— Как это понимать?
— Вы сами как-то говорили, что с нею надо бороться. Вот они и борются. Пока не выпьют ее, клятую, к работе не приступят...
— Все прогульщики будут уволены. Подайте мне, товарищ Прищепа, докладную, — сказал Григоренко.
— Кто же будет работать, товарищ директор? — плаксиво спросил Лисяк, хотя его сухощавое лицо с курносым носом ехидно усмехалось. — Кто гранит будет бурить?
— Найдутся люди! — отрубил Григоренко и шагнул к окну, где лежала фуражка.
Он протянул было руку, чтобы взять ее, но тут же невольно отдернул. В фуражке белела горсть перловой каши... Григоренко почувствовал, как задергалась левая щека.
«Сдержаться! Только бы сдержаться! — твердил он про себя. — Только не сорваться!..» И он сдержался. Оставив на подоконнике фуражку, Григоренко спокойно вышел. Через открытое окно донесся крик Лисяка:
— Кто сделал? Кто? .. Морду набью!
«Интересно бы взглянуть на его лицо, — подумал Григоренко. — Искренне это или разыгрывает гнев? Но кто же направляет ребят? Возможно, сам Лисяк... Нет, он не так глуп!.. Тогда кто? Не Сажа ли? Пожалуй... Уж больно нахальные у него глаза...»
Остап вышел от директора в приподнятом настроении. Еще бы! Григоренко полностью его поддержал! Мойка будет!
Он подмигнул Любе:
— Ты все печатаешь, Люба? Трудовой день уже закончился. Кончай — пойдем со мной в кино!
Люба зарделась.
— Ну что ты, Остап?!
«Удивительно, — подумала Люба, — как после всего, что пришлось пережить, он «остался неунывающим и веселым. Внешне он беспечный, а чувствуется твердый характер, уверенность в себе. Эти плечи не согнутся в беде, вынесут любую тяжесть».
— Почему? Чем я не парубок, а?.. — улыбнулся Остап. — И радость у меня сегодня. Даже две!.. Первая — директор утвердил проект моей мойки. Вторая — получил письмо из техникума: меня восстановили и разрешили защищать диплом!.. Такие счастливые дни не часто выпадают. Правда?
— Поздравляю тебя, Остап, с успехом, — сказала Люба и приветливо посмотрела на него раскосыми, черными как уголь глазами.— Теперь тебе пора и в комсомоле восстанавливаться.
Остап сразу посерьезнел.
— Ты думаешь, восстановят?
— Восстановят. Я уже говорила о тебе в горкоме... Пиши заявление!
— Вот так сразу?
— Ну и что... Пусть у тебя будет сегодня и третья радость! — Она подала ему чистый лист бумаги и ручку.
— Ну и чудесная ты девушка, Любочка! — выкрикнул Остап на весь коридор.
Он присел к столу и быстро написал заявление.
— Завтра разберем на бюро, — сказала Люба, убирая заявление в ящик стола.
Открылась дверь — на пороге кабинета появился Григоренко:
— Люба, если Оксана Васильевна еще здесь, попросите ее, пожалуйста, зайти ко мне.
Люба заметно побледнела. Глаза сразу поблекли. Еле слышно ответила:
— Хорошо, Сергей Сергеевич... Позову. — И к Остапу: — Завтра приходи на бюро. До свидания!
Любе не пришлось звать Оксану Васильевну. Она сама, словно почувствовав, что ее ждут, уже шла по коридору с высоко поднятой головой. Громко постукивали каблучки ее модных туфель.
Люба с завистью посмотрела на нее. Что ни говори — красивая женщина Оксана Васильевна: высокая прическа, статная фигура, в меру полные, стройные ноги. Лицо — нежное, с розовым оттенком. И глаза, всегда серые, теперь казались голубыми, наверное от голубого платья. На ногтях свежий маникюр.
«Кто ей, интересно, обед готовит?» — невольно подумала Люба.
Оксана Васильевна проплыла мимо Любы, даже не удостоив ее вниманием, словно той и не было в приемной. И лишь мимоходом взглянула на Белошапку, который отступил к окну, пропуская ее.
— Як вам, Сергей Сергеевич, — сказала Оксана Васильевна.
Григоренко шире открыл дверь.
— Очень хорошо. Заходите. .. Я только что хотел вызвать вас. Мы должны с вами кое-что подсчитать, уточнить. .. Прошу!
Оксана Васильевна прошла первой, Григоренко — за нею. Мягко закрылась дверь.
— Королева! — произнес Остап. — Красивая, черт побери. Но не хотел бы я иметь такую жену. Холодом веет, как от ослепительного айсберга...
— Удивительно навязчивая! — глубоко вздохнула Люба. — Не дает проходу Сергею Сергеевичу!
— Ну и пускай! — беспечно отозвался Остап. — Это их дело. А мы, Любаша, пошли в кино? Поддержи компанию!
— Нет, нет, Остап, иди сам... Я не пойду, — голос Любы дрогнул. — Позови кого-нибудь еще... Марину, например... Светлану. Да мало ли...
— Ну, раз не хочешь — что делать... Тогда до свидания! — немного помедлив, сказал Остап.
«Что это с ней? — подумал он, выходя. — Неужели на меня обиделась за то, что ни с того ни с сего в кино пригласил?»
По небу плыли серые, неприветливые тучи. Таким же серым и неприветливым был сегодня и Днепр.
«Еле удалось вырваться — и на тебе, такой день!» — нахмурился Григоренко, всматриваясь в даль.
Долго ждать не пришлось — белой птицей из-за поворота вылетела моторная лодка, а за рулем... Он сразу узнал ее.
Григоренко помахал рукой.
Лодка резко развернулась и на полной скорости помчалась к берегу. Лишь в нескольких метрах от берега Оксана выключила мотор, и лодка плавно врезалась в песок.
— Давно ждете?
Оксана Васильевна была в спортивном костюме, который подчеркивал ее стройную фигуру.
— Вас готов ждать еще столько же, — с нежностью сказал Григоренко.
— Вы не возражаете, если лодку поведу я?
— Пожалуйста, пожалуйста! Откровенно говоря, у меня нет уверенности, что смогу справляться с нею так же хорошо, как вы.
— Ну, я-то имею немалый опыт самостоятельного вождения. Знаю здесь каждый водоворот, каждую мель.
— Вот и хорошо, — согласился Григоренко. — Это ваша лодка?
— Нет, Файбисовича.
Оксана Васильевна завела мотор и повела моторку посредине реки. Одной рукой держала руль, другую опустила в воду.
Вскоре лодка медленно повернула влево, в приток Днепра — Гатку. Здесь и вправду были сказочные берега. Широко раскинули кроны огромные ветвистые дубы, за ними теснились заросли молодой ольхи, орешника...
Перед Григоренко и Оксаной Васильевной открывались картины извечной борьбы между рекой и берегом. Могучие столетние дубы стальными корнями, кажется, несокрушимо держат крутые обрывы. Здесь, в дни паводка, река неистово борется с деревьями, стараясь вырвать из их цепких объятий хотя бы песчинку, другую... И так из года в год... Пока из-под ног лесных великанов вода не вымоет песок, глину, землю. И пока не упадут в расцвете сил, застонав от боли, эти исполины в воду.
Недалеко от такого дуба, который навеки погрузился в омут, Оксана Васильевна пришвартовала лодку.
С ее полных губ не сходила улыбка. Григоренко откровенно любовался ею.
— Сергей Сергеевич, вот вам спиннинг. Надо на уху рыбы наловить. Я попробую вон у того дуба, а вы — здесь, с лодки.
— Не лучше ли вместе? — спросил Григоренко.
— Нельзя. Рыбу нужно ловить в одиночестве, — возразила Оксана Васильевна.
— Я думаю, что красивая женщина — наилучшая приманка. .. потому и прошу, чтобы вы были со мной.
— Ой, не говорите так, а то я, чего доброго, останусь,— отшутилась Оксана Васильевна, спрыгнула на берег и направилась с удочкой к облюбованному ею месту.
Прошло с полчаса. Григоренко неумело забрасывал блесну, но даже плохонькие окунишки обходили ее. Вдруг крючок зацепился за ремешок часов. Сергей Сергеевич снял их с руки и положил рядом на сиденье. Закидывал спиннинг еще и еще, но все напрасно.
Не клевало и у Оксаны Васильевны. Она уже собралась было перейти на другое место, как вдруг ее поплавок вздрогнул, стал торчком и поплыл от берега. Оксана легонько дернула и почувствовала, что на крючке порядочная рыбина. Удилище согнулось дугой.
Григоренко не выдержал и крикнул:
— Да тащите ее! Быстрее тащите!
Но Оксана Васильевна и не думала следовать его совету. Она дала рыбе походить, потом стала медленно подводить ее к берегу. Наконец в воде засеребрился чешуей крутобокий лещ. Он устал и едва шевелил хвостом. Оксана подтянула его поближе, схватила за жабры.
— О! Смотрите, какой красавец!.. Сергей Сергеевич, скажите, пожалуйста, который час, я хочу запомнить это мгновение! — крикнула она.
Григоренко опустил руку на скамью, где должны были лежать часы. Но их там не было. Заглянул под сиденье, поискал на дне — нет.
— К сожалению, вы не узнаете время, когда поймали леща.
— Не понимаю!
— Мои часы пропали.
Оксана Васильевна бросила леща в лодку и спросила:
— Как это могло случиться?
— Вот здесь они лежали... ну и... — стал растерянно объяснять он.
— Да вы, наверно, нечаянно сбросили их в воду.
— Видимо, так. Откровенно говоря, жалко. Именные. ..
— Сейчас вы их получите, — улыбнулась Оксана Васильевна. — Отвернитесь.
— Что вы? Вода холодная. Не стоит...
— Отвернитесь, вам говорят!
Быстро, не глядя на Сергея Сергеевича, она стала раздеваться. Ее движения были ловкими и красивыми. Мягкие русые волосы упали на округлые плечи. Она собрала их в пучок, надела синюю резиновую шапочку, расправила плечики купальника и прыгнула в воду. Только волны разошлись. Долго была под водой. Наконец вынырнула. Разжала руку — на ладони плоская ракушка... Разочарованно посмотрела на нее и отбросила.
— Оксана, залезайте в лодку. Да пропади они пропадом! — не на шутку взволновался Григоренко.
— Еще раз нырну... — и, глубоко вдохнув, ушла под воду.
Снова на ладони ракушка.
— Оксана, залезайте в лодку! Ну, прошу вас. Разве так можно? Простудитесь, холодно ведь!
Улыбнулась, ни слова не сказав, снова нырнула.
«Вот отчаянная! Как только покажется, силой затащу в лодку», — решил Сергей Сергеевич.
Вынырнула, смеется. В руках — часы.
— Сергей... тащите скорее меня... в лодку. Уф!.. Больше не могу...
Оксана действительно замерзла и устала. С помощью Григоренко она забралась в лодку. Поднялась на ноги, всем телом припала к нему, прошептала:
— Ну, согрей же...
Он чувствовал, как дрожит ее сильное молодое тело. Крепко прижал к груди. Обнял. Нашел ее губы. И они замерли в жарком поцелуе...
Над рекой опускался тихий летний вечер. С неба на гладь воды упали первые звезды и утонули в чистой, прозрачной глубине, а лодка все стояла в небольшом заливчике у дубовой рощи...
В понедельник Остапа и Сабита, по распоряжению директора, перевели в бригаду Лисяка.
«Лисяковцы» уже работали, когда друзья спустились на нижний горизонт. Увидев новичков, о которых им говорил бригадир, они выключили отбойные молотки и окружили прибывших.
— Вот, принимайте. Нас обоих в вашу бригаду направили, — сказал Остап, подавая руку Лисяку.
— Агитировать прислали? — смерил тот Остапа оценивающим взглядом. Кепка набекрень, из-под нее выбивается черная прядь, глаза беспокойные — так и бегают по сторонам, в уголке рта — папироска. — Слыхал, слыхал твое выступление! Трепаться умеешь! О-очень сознательно выходит!
— Зачем агитировать... Бурить мы пришли.
— От Самохвала чего сбежал?
— Это мое дело. Есть у меня счеты с ним!
— Бабу не поделили! — хихикнул Роман Сажа и скосил глаза на ребят: засмеются ли?
«Лисяковцы» загоготали. Сажа, довольный, подмигнул.
— Это — наше с ним дело, — снова спокойно ответил Остап.
— Самохвал — парень что надо, напрасно от него ушел, — будто не слыша, сказал Лисяк и тут же перевел на другое: — Послушай, откуда ты появился на комбинате? А?
— Из тюрьмы.
— Брешешь! Не похоже... Слишком лижешь начальству. ..
Остап сжал кулаки и сдержанно ответил:
— Такого за собой не замечал. А вот кое-кто из твоих дружков...
— Это ты про Самохвала?
— Просто так, к примеру говорю.
Лисяк с любопытством взглянул на Белошапку:
— Правду говорят, что ты человека убил?
«Самохвала, конечно, работа, — подумал Остап.— И все намеками. Даже своим дружкам правды не говорит».
— Подлюку и сейчас прибью! — сказал громко, со злостью.
— Вот как!.. — выступил вперед Сажа. — Горилку пьешь?
— Случается.
— Так, может, мы с тобой еще столкуемся?.. Ну, давай свою бралку, агитатор! — Он поймал руку Остапа и хотел ее сжать посильней. Но Белошапка ответил таким пожатием, что Сажа побагровел от натуги и боли. Однако ему было стыдно уступать перед дружками, и он все сильнее жал Остапу руку. — Мы и не таких фраеров видели!
Остап не сдавался. Руки обоих словно окостенели. Рукопожатие обернулось своеобразным поединком. Кривая улыбка, напоминавшая скорее гримасу боли, исказила лицо Романа.
— Здоровый, черт! Ничего не скажешь!
Остап отпустил его руку.
— Здорово! — похвалил и Лисяк. — Но запомни: найдется сила и на твои клещи! Так что...
Остап ничего не ответил на эту угрозу. Сажа, чтобы перевести все в шутку, скинул кепку и пошел по кругу.
— Ну, детишки, по рубчику?! Обмоем это дело!
— Не сейчас! — остановил его Лисяк. — Успеем. Сегодня план нужно дать. Иначе что скажут агитаторы?.. Да вон и нормировщица сидит с хронометром. Дожидается, пока мы тут треплемся!.. Чего стали? За работу!
Остап посмотрел в ту сторону, куда кивнул Лисяк, и увидел Зою. Она действительно сидела на глыбе гранита с папкой на коленях и молча наблюдала за ними. Была бледной и какой-то растерянной. Смотрела, как показалось Остапу, только на него.
На сердце стало тяжело. Неужели каждый день он будет встречаться с ней, говорить, притворяться равнодушным? Если бы знал, что она здесь работает, не согласился бы переходить к «лисяковцам». А может, еще не поздно? Пойти к директору — и попросить. Здесь останется Сабит. А он махнет снова на строительство! Работа знакомая, и с Зоей не придется встречаться. Не будет растравливать себе сердце...
Эта мысль стала еще более настойчивой, когда в обед нашел в кармане своей спецовки записку: «Белая шапка, если метишь на бригадирство — разбригадирим сами!»
«Это уже Лисяк старается. Боится, значит, за свое место. Не хочет расставаться с бригадирством... Дурной! Не знает, что не меня должен бояться, а себя... Я работать пришел, а не за должностями...»
В дверь постучали.
— Заходите! — крикнул Григоренко и удивился: на пороге стояла Люба. Она всегда заходила без стука, а на этот раз постучала. Странно. Наверно, случилось что-то особенное.
— Сергей Сергеевич, я прошу принять посетителя.
— Что, опять какой-нибудь «толкач»? Не коробкой ли конфет прокладывает он себе путь? Ох, не верьте, Любочка, «толкачам».
Люба покраснела и уточнила:
— Прошу от комсомольской организации.
— Ну, пускай заходит.
«Толкачей» Григоренко недолюбливал. Иной приходит, начинает упрашивать, чтобы вне очереди отгрузили щебень, а проверишь — щебень давно уже отправлен. Отметит «толкач» командировку и уезжает. Каждый из них старается урвать продукции побольше, доказывает, что их стройка самая главная, что за ней сам министр следит... а без щебня все стоит на месте. Методы выколачивания нарядов хорошо известны Григоренко.
В кабинет вошел молодой человек. На пиджаке комсомольский значок. Рядом с ним стояла Люба. Паренек чем-то сразу понравился Григоренко.
— Сергей Сергеевич, я — из Комсомольска-на-Днепре. Горнообогатительный комбинат строим. Меня комсомольский штаб командировал. У нас наряд на триста кубов щебня. А нам тысячу надо. Иначе строительство остановится...
— Но, дорогой товарищ...
— Лучина.
— Товарищ Лучина, еще никто от щебня не отказывался, и излишков у нас нет. Всем строительствам нужен щебень. Подумайте сами — я отгружу вашей стройке тысячу кубов. Значит, кому-то недодам семьсот кубов. Что скажут те? Применят санкции. Вы тоже применили бы. Правда?
Паренек помолчал. Впрочем, откуда ему знать. Он не снабженец, а член комсомольского штаба.
— Но нам ведь щебень очень нужен... Стройка остановится, — повторил упрямо и покраснел.
Юноша все больше нравился Григоренко. И он подумал, что на такое дело, как «выбивать» щебень, следовало бы послать кого-нибудь поопытней, а не такого стеснительного. Однако комсомольцам надо как-то помочь. Жаль, что на их комбинате они не очень активные. Нужно их растормошить.
— Вот что, молодой человек, триста кубометров отгрузим немедленно. Когда перевыполним план — дадим остальное. Договорились?
— Спасибо, — засиял паренек и с благодарностью посмотрел на Любу. Очевидно, у них был какой-то предварительный разговор.
— Вас, Люба, прошу проследить.
— Хорошо, — Люба потянула Лучину за рукав, мол, пора идти, а то еще скажет начальству чего лишнего.
Едва успели они выйти, как в приоткрытых дверях появилась седая голова.
— Можно? — спросил старик.
— Заходите, Тимофей Иванович. Заходите, пожалуйста.
Хотя на улице было тепло, Шевченко был в ватнике. Наверное, солнцу нужно светить еще жарче, чтобы согреть стариковские косточки.
Григоренко вышел навстречу, взял посетителя под руку и посадил у стола.
— Я опять к тебе, директор...
— Неужели еще не отремонтировали крышу?
— Отремонтировали. Теперь и не капнет. Хорошо сделали. Премного благодарен.
Старик помолчал и какое-то время сидел неподвижно, прикрыв глаза. Потом внимательно посмотрел на Григоренко:
— Скажи, директор... а тебя, случаем, не Сергеем зовут?
— Да, Сергеем.
— Отца твоего тоже Сергеем звали?
— Да.
— А я все думал — ты это или не ты? Я тебя вот таким мальчонком помню. Вместе с твоим отцом работали мы на этом карьере еще до войны. Потом...
— Что потом, дедуся?
— Потом эти каты... да ты же знаешь...
В кабинете наступила тишина... Наконец Шевченко вздохнул и сказал:
— Пришел я вот почему: сегодня ночью слышу — собаки заливаются. Думаю — с чего бы это? Хотел было выйти поглядеть, да суставы у меня скрутило! Уж так скрутило, что и двинуться не мог. Поутру пошел в угол двора — хворост у меня там сложенный. Ан глядь — с места стронуто. Разгреб я немножко. Что-то железное. Отбросил хворосту еще чуток, гляжу — а там вроде мотор какой-то. Ты слышишь?
— Слушаю, слушаю.
— Ну вот, и решил я прийти к тебе. Сперва хотел в милицию податься, а потом думаю: пойду к Григоренко. Не с комбината ли стянули?
— Да, дедусь, у нас украли.
Старик покачал головой:
— Ишь, подлецы какие, сами у себя крадут.
— Никому пока об этом не говорите, Тимофей Иванович. Мы вашу услугу не забудем. Может, что вам нужно?
— Да нет. Все у меня имеется. Пойду я, а то далече, пока доплетусь... Ох! Болят мои косточки, болят...
— Мотор тот пускай полежит. Не трогайте его с места, пожалуйста, и прошу вас еще раз — никому не говорите.
Григоренко вызвал Любу и велел ей отвезти Шевченко домой на машине.
Через полчаса Люба вернулась.
— Все сделано. Дедушку отвезли... Сергей Сергеевич, у меня к вам просьба.
— Слушаю вас. Люба.
— От комсомольского бюро просьба. Разрешите нам в выходной день на одной линии щебень дробить для комсомольской стройки, — она покраснела, опустила глаза.
Григоренко одобрительно кивнул головой:
— Хорошее дело начинаете. Хорошее! Конечно, позволяю. Только чтобы все ознакомились с правилами техники безопасности и строго их соблюдали.
— На заводе семь наших комсомольцев работают. Мы у них подручными будем. Вот если бы нам экскаватор еще дали.
— Выделим и экскаватор. Но вы сами договоритесь с кем-либо из машинистов. Среди них, по-моему, комсомольцев нет.
Григоренко с любопытством посмотрел на Любу и подумал, что и у них на комбинате есть хорошие комсомольцы. Надо только умело направить их энергию. И цель поставить конкретную. Тогда молодежь себя проявит.
— Спасибо вам, Сергей Сергеевич, — Люба одарила его теплым взглядом слегка раскосых глаз.
— А чем это пленил вас тот паренек, со стройки? — не без иронии спросил Григоренко. Ему хотелось, чтобы Люба еще немного побыла в кабинете.
— Вовсе не пленил, — насупившись, ответила она.— Щебень им очень нужен!
Возле самых дверей директор столкнулся с Пентецким.
— Я к вам, Сергей Сергеевич.
«Чего это он топтался у двери? Заходил бы прямо, если дело есть».
Григоренко с недовольным видом вернулся. Пентецкий вошел следом. Сергей Сергеевич сразу заметил, что прораб выглядит как-то необычно. Потом сообразил почему — не торчат у него из всех карманов блокноты, бумажки, нет в руках привычной папки. Отпускник!
— Как отдыхаете? — спросил Григоренко, чтобы прервать неприятно затянувшееся молчание.
— Як вам по личному делу, — несмело начал Пентецкий. — Хотелось бы выяснить, как мне быть дальше.
— Что выяснить? Вас никто с работы не увольнял. Ведь так?
— Так-то оно так, но я сам понимаю... Мне, конечно, все ясно. Разве прорабу летом отпуск дают?.. Мог бы и в другую организацию пойти. Строители всюду нужны. Но я не хочу с комбината уходить.
«Значит, он собирается подыскивать себе работу. Чудак!»
Собравшись с духом, Пентецкий произнес:
— Сам знаю, что не тяну эту работу. Должность прораба не для меня. Тут характер нужен, а его у меня нет. За это и от жены достается... На комбинате ведь есть должность инспектора по технадзору?
— Есть.
— Не доверите ли мне...
— Конечно, доверить можно. Но и там характер нужен. К тому же твердый.
— Справлюсь. Там я справлюсь. Поверьте мне.
— Хорошо. Пишите заявление. Считайте, что должность инспектора по технадзору за вами.
Пентецкий вышел. Григоренко задумался:
«Кого же прорабом назначить? Поискать здесь? Объявить в газете? Придет неизвестно кто, попробуй, узнай, какой из него прораб. Мастера Бегму? Опытен, хороший специалист. Но инертный. И с этой работы его уже снимали. А что, если Белошапку назначить? Парень энергичный, умный, защитил диплом, в комсомоле восстановили... Такой не примирится с тем, чтобы в хвосте плестись. Жаль только, что нет у него жизненного опыта. Нет выдержки, слишком прямолинеен...»
Вечером пошел дождь, молнии рвали в клочья темно-серые тучи, и ветер отбрасывал их куда-то за Днепр. Потом примчал одинокие, гладко обкатанные облака, которые вскоре тоже исчезли. Небо стало чистым, темно-голубым. После грозы еще сильнее запахла акация.
День постепенно угасал. Звезды замерцали ярче, словно небо опустилось поближе к земле.
Наступала теплая и тихая ночь. Слышно только, как яблони в саду стряхивают с себя капли дождя.
Белошапка и Сабит устроились под навесом на старой соломе.
— Скажи, Остап, долго так будет: пять, десять лет?..
— Что именно?
— А как сейчас — лежать в засада и ждать воров? Как это так: вместе с нами работают, в одном общежитий живут, и на всех нас позор будет. Откуда такой туримтай берутся?
— Говорят, пережитки прошлого.
— Ха, говорят... говорят еще, что почва у нас нет для такой пакость.
— Выходит, есть почва. Эта «братва», как видишь, нарождалась не только до Октябрьской революции, но и после.
— Знаю: сейчас скажешь — капиталистический окружений виноватый, — не унимался Сабит.
Остап усмехнулся:
— Теперь, Сабит, не они нас окружают, а мы их.
— Скажи, Остап, прямо. Как сам думаешь, не выкручивайся. Ты же грамотный. И прораб теперь. Как командир взвода. Даже выше, чем взвода.
— По-моему, все зависит от высоты сознательности. Но когда высокая сознательность будет воспитана у всех, трудно сказать — через пять, десять или, может, больше лет. Мы подошли ближе к коммунизму, но...
— Что «но»? Что? Зачем молчишь, Остап?
— Но насколько ближе — никто на это не ответит. Встретишь вот, к примеру, такого, как дедусь Шевченко... Давно он родился, и капиталистических пятен вроде мог нахвататься, а разве его сравнишь, скажем, с таким, как Самохвал.
— Мой отец совсем мало-мало грамотный, а на войне пять раз раненный. На груди девять ордена и медали. Вот какой сознательность иметь нада! Теперь некоторый человек — молодой, а смотреть на него...
— Ты, Сабит, тоже теперешний человек.
— Ну и что?
— Хороший ты человек. Не хуже своего отца.
Сабит прищурившись взглянул на Остапа и засмеялся:
— Ты мало-мало хитрый, Остап. Это я хотел говорить, что ты тоже теперешний человек. И тоже вроде без пятно.
— Было пятно...
— Скажи, за что сидел? Скажи честно, Остап. Не верю я, что ты убил...
— Как-нибудь потом, Сабит. Не сейчас. Все прошло, и я хочу выбросить это из памяти.
Помолчали. Сабит закурил сигарету и с удовольствием затянулся.
— Иногда я долго-долго ночью думал про Лисяк и Сажа... Таким только дай воля. Они все в свой карман положить будут...
— Правду говоришь. А Комашко лучше? Они по жадности друг друга стоят. — Остап помолчал, лег навзничь и сквозь прищуренные веки стал смотреть на небо. Звезды сразу будто приблизились.
— Вот ты, я работаем в карьер. Работа тяжелый. Не за длинный рубль мы пришли сюда. Я так думаю, что у нас есть сознаний, что наша работа нужна всей страна.
— Коммунизм — это новый дом. Жить в этом доме могут лишь честные и сознательные люди. Так я говорю?..
Надолго замолчали.
Сабит курил, пряча сигарету в кулаке. Где-то вдали проехала машина. Затеяли перекличку два петуха — кто голосистей. Но и они угомонились.
— Остап, скажи мне, чтоб я понял мало-мало. Зачем я живу?
Белошапка приподнялся, с удивлением посмотрел на Сабита.
— Зачем ты — не знаю.
— А ты? Зачем ты живешь?
— Чтобы после себя оставить след на земле.
— Какой? Скажи... какой след?
— Если будет построена мойка по моему проекту — вот и след. Каждый человек оставляет что-либо в жизни после себя.
Снова замолчали. Начал подкрадываться сон. Первым нарушил молчание Сабит:
— Остап, а меня можно принять в партию?
— Конечно. Парень ты правильный. Это мне теперь в партию дорога закрыта...
Коротка весенняя ночь. Вот уже небо посерело, мелкие звездочки погасли. Скрипнула дверь, и на крыльце появилась костлявая фигура Шевченко. С трудом переставляя ноги, он приблизился к навесу.
— Не спите, хлопцы?
— А вы, дедуся, чего подхватились в такую рань? — спросил в свою очередь Остап.
— Сколько того сну мне надо? Маленькую жменьку — и довольно... Ну, нету, значит, тех басурманов?
Словно в ответ на его слова неподалеку остановилась машина.
Прислушались.
— Пойду я, — тихо сказал Шевченко.
И побрел. Перед ним появились двое. Поравнялись.
— Чего шатаешься, старый? — спросил один.
— Не спится. Вышел вот...
— Давай топай в хату. Да живо.
Голос вроде знакомый.
— Вай, это Сажа! Вот туримтай! — прошептал Сабит.
Пришедшие подошли к куче хвороста. Стали раскидывать. Остап толкнул Сабита, и они поднялись.
— Стой, кто идет? — с тревогой в голосе спросил тот же голос.
— Свои, Сажа, — ответил Белошапка.
— Что? Откуда вы тут взялись?
— Пришли к дедусе в гости, да и засиделись. А вот вас кто сюда пригласил? — спросил Остап.
Наступило молчание.
— Ну, коли так, бывайте, — сказал Сажа, — но знайте, на всякий случай: мы эту встречу попомним.
— Мы тоже не забудем, — ответил Остап. — Кстати, вы с машиной... Так захватите двигатель.
— Какой еще двигатель? — разыграл удивление Сажа.
— Тот, за которым приехали. Что с компрессора сняли...
— Ничего не знаем мы... первый раз слышим...
— Возьмите лучше да отвезите туда, откуда взяли!
— Заткни глотку! — крикнул тот, что прибыл с Сажей.— Не то перо получишь!
— Оставь, — примирительно протянул Сажа. — Такое без свидетелей делают. Посмотрим — может, твое перо еще и пригодится... Бывайте! Для вас лучше будет, если мы тут вроде и не виделись.
Они ушли.
— Эх, жалко, — сказал Сабит, — номер машина надо было записать.
Остап долго молчал. Потом произнес:
— Может, ребята одумаются? Как по-твоему?..
Елизавету Максимовну опять разбудили взрывы. Уже два дня, как переехали в общежитие, но она все никак не может привыкнуть к ним. Да и гремят они что-то слишком часто — на заре и поздно вечером.
Сергей Сергеевич тоже подскочил с кровати.
— Поспал бы еще, сыночек, — сказала Елизавета Максимовна. Для нее он до сих пор оставался маленьким Сережей, и ей частенько хотелось, как прежде, подойти, обнять и поцеловать его.
— Сынок, а зачем так часто громыхают там у вас? Разве нельзя, чтобы днем?
— Нельзя, мама, никак нельзя.
Сергей Сергеевич подошел к кровати Иринки. Она сладко спала. Даже взрывы не могли нарушить утренний сон ребенка. Он поправил сползшее одеяло на дочке и залюбовался ею. Вое говорят, что похожа на него. Но нет, не совсем. Слишком нежные черты. Разве что глаза... У Клавы были голубые, а у дочки такие, как у него, — черные.
Мать наскоро приготовила деруны — любимую еду сына. К ним он привык с детства. Дерунами мама называет картофельные оладьи. Правда, готовит их по-особенному: сырой картофель натирает на терке, выжимает, затем добавляет немного муки — и сразу же на сковородку. Вкусно получается, особенно если жарить на сливочном масле! На подсолнечном тоже хорошо. Есть их можно без хлеба.
Иногда Сергей Сергеевич просит испечь ему пирогов с сыром. Таких, какие когда-то мама на всю семью готовила.
— Что за человек работает в вашем буфете? — спросила мать.
— Максим Капля. А что?
— Кажется мне, видела я его где-то? Но никак не припомню где. Не нравится он мне. Всегда подвыпивший. Невежливый, грязный. Зачем такого держите? Почему бы женщину в буфет не назначить?
— Что это он дался вам, мама?
— Ну, не надо о нем, так не надо. Только нехороший он человек, глаза все время бегают... Слышала я, что ты зря человека не обидишь, но пьяницам и бездельникам спуска не даешь... Молодец!.. А вчера какая-то женщина рассказывала в буфете, как хулиганы насмеялись над тобой — в фуражку каши положили. Неужто правда?
— Правда, мама. К сожалению, правда.
— Зачем же хулиганов держишь у себя? Гони их, сынок!
— Троих выгнал... Других воспитывать нужно... Гнать — проще всего...
— Как ты их воспитаешь, если они способны на такое... Кашу и в фуражку. И вообще ты с ними поосторожней... Да не торопись ты, хоть чай допей. Успеешь на свой комбинат. Твой отец тоже здесь работал. Но был поспокойнее тебя...
Все окна в кабинете директора были широко распахнуты. Приятная утренняя прохлада заполняла комнату. Пахло дождем, что прошел с вечера. Четверо дружков стояли молча. Немного впереди других с независимым, вызывающим видом — Лисяк. Чуб над самым глазом опустился, на губах ехидная улыбка. За ним Роман Сажа — жилистый, краснощекий.
Григоренко еще раз прочитал докладную, написанную Остапом и Сабитом, внимательно посмотрел на вызванных и спросил:
— Довольны ли жизнью?
— В восторге, товарищ директор, — ответил Лисяк, подмигнув дружкам.
Григоренко усмехнулся, не отводя взгляда от Лисяка.
— Продолжайте. Может, что-нибудь у нас не так?
Роман Сажа кашлянул в кулак.
— Все бы хорошо. Вот только зарабатываем мы не того... Не хватает, если регулярно причащаться...
— Понятно. Поэтому вы по ночам подрабатываете, не так ли?.. Или, может быть, с гулянки ехали да возле старика Шевченко остановились водички попить. Так?
— Угадали, директор, — обрадовался Лисяк, как плохой ученик подсказке.
— Точно, — подтвердил Сажа. — Ночь жаркая была.
— А о том, что у нас двигатель украли, вы, конечно, ничегошеньки не знаете?
Роман Сажа взглянул на сообщников, пожал плечами:
— Первый раз слышим. Неужто смог кто-то мотор украсть? Вот это да! Выходит, и у нас есть такие специалисты?
— Странно — весь коллектив знает, а вы только что узнали? — Григоренко встал из-за стола и подошел к окну. За спиной он услышал шепот, смех.
— Правда, директор, впервые слышим. Можем побожиться.
— Не нужно божиться. Поверю вам и так. Иначе не вызывал бы к себе. Действительно — какие есть вещественные доказательства, что именно вы украли? Кто докажет? А на чьей машине к Шевченко ехали? Впрочем, можете и не отвечать. Конечно же на попутной, не так ли?
— Святая правда, — снова проговорил Сажа и тряхнул чубом. — Нам очень приятно, директор, что вы все наши мысли угадываете.
— Да, угадываю. И еще думаю: передавать на вас дело в суд или пока не делать этого?
— Не надо. Мы больше не будем, — произнес парень, стоявший позади всех.
— Молчи, дурак! — зашипел на него Лисяк.
— Чего ж, пускай говорит. Что касается меня, то, может, и передал бы, да за вас Белошапка заступился. Говорит, пусть ребята подумают на воле, а то там, в тюрьме, тяжелее думать.
— Вот спасибо ему и вам. При случае мы его отблагодарим,— сказал Сажа. — Можем идти?
— Да, идите. И подумайте хорошенько, — посоветовал Григоренко.
— Всю жизнь будем думать, директор, — деланно поклонился Сажа.
Парни потоптались нерешительно и двинулись к выходу.
«Неужели не возьмутся за ум? — размышлял Григоренко. — Пожалуй, надо бы передать их в милицию. Следователь, конечно, выяснил бы вину каждого из них. Но нет, все-таки не стоит — сегодняшний разговор, хотя он и не совсем удался, должен пойти им на пользу...»
Марка Сидоровича Соловушкина встречали на вокзале Григоренко и Комашко. Такой порядок существовал издавна — представителей главка руководители комбината всегда встречали на вокзале.
Подошел поезд. Соловушкина, когда он появился в дверях, сначала не узнали. За плечом рюкзак, в руках спиннинг. Турист — да и только! Рюкзак Соловушкин тут же снял и передал Комашко, спиннинг — Григоренко.
Сергею Сергеевичу показалось, что начальство чем-то недовольно. Они уже встречались несколько раз, и манеру Соловушкина держаться с подчиненными Григоренко знал. Перед началом делового разговора он обычно рассказывал что-нибудь интересное о событиях в столице и только потом начинал «снимать стружку». Сейчас же только кивнул и сухо приказал:
— Везите на дачу.
Когда Соловушкин опередил их немного, Григоренко сказал Комашко:
— Но там же теперь профилакторий для рабочих. Где мы его поместим?
— Файбисович уехал туда с утра. Что-нибудь уже сообразил. В крайнем случае — палатку разобьем.
На базе отдыха, возле домика, были насажены цветы, посыпаны песком дорожки. Рабочие охотно здесь отдыхали. Возле берега стоял старый баркас, неизвестно когда приобретенный. Лодками еще не обзавелись.
Соловушкин оглядел берег, на лице появилась кислая улыбка. Обратился к Комашко:
— Вы же говорили, что поставите еще два домика. Что-то не вижу.
— Поставим. Сейчас горячая пора, руки не доходят,— сказал Григоренко и тут же пожалел. Вопрос был обращен к Комашко, следовало бы ему и отвечать.
— Ну, поезжайте, а я отдохну с дороги. Да, пришлите мне все необходимое.
Григоренко и Комашко, попрощавшись, ушли.
— Случаем, не знаете, на сколько он приехал? — спросил Григоренко главного инженера.
— Нет, не знаю. Говорил по телефону, что на недельку.
На следующий день, после обеда, Соловушкин зашел в кабинет директора. Был он в хорошем настроении и еще с порога похвастался:
— Трех судаков поймал. Вот такущих! — и широко развел руки.
— Поздравляю. А я все никак не выберусь. Да и рыбак из меня никудышный.
— На Днепре жить и не рыбачить? Это просто смешно.
Закурив папиросу, Соловушкин сел на диван. Лицо сразу приняло строгое выражение.
— Но я приехал не судаков ловить.
— Я так и подумал, — улыбнулся слегка Григоренко.
Соловушкин посмотрел на него еще строже, мол, нечего разговаривать со мной в таком тоне, если не знаешь, зачем я прибыл.
— Мы тебе помогли. План третьего квартала уменьшили, да и четвертый тоже будет ниже, чем планировалось. Фонд зарплаты подкинули. Теперь необходимо держаться на этом уровне.
— Хорошо. Будем держаться. Думаю, что план будет выполняться. Вот план четвертого квартала напрасно уменьшили. Дробилку ЩКД-8 пустим, дело веселее пойдет...
— Ты не торопись. Дробилка еще не стоит на месте. Разве не так?
— Нет еще. Но отгружена.
— Отгружена... Установить такую махину не так просто... Но об этом потом. Теперь объясни другое: почему без нашего разрешения, без утвержденных нами чертежей и титулов мойку стал строить? Как расценивать такое самоуправство?
— Мы это делаем за счет себестоимости продукции... Согласно «Положению о соцпредприятии», я сам имею право решать...
— Запомни, Григоренко, существует главк... Мы, по-твоему, для чего там в центре сидим? Чтобы напрасно зарплату получать или как? Кто, в конце концов, перед правительством за все отвечает? Ты или мы? Так что не зарывайся!..
— Значит, вы приехали, чтобы меня на место поставить?!
— Возможно, что и так. Жалуются на тебя, Григоренко. Понимаешь — жалуются! На хорошего руководителя не пишут анонимок. Прораба снял. Опытного человека вытурил с должности, а на его место мальчишку — бывшего уголовника поставил. Так?
— Простите, но вы ошибаетесь. «Опытный» прораб, о котором вы говорите, загнал строительство в тупик. Но я его вовсе не выгонял — он сам заявление подал.
— Не рассказывай мне сказок...
— Потом, — продолжал Григоренко, — на его место поставил хорошего производственника, Белошапку. Кстати сказать — у него диплом есть. Комсомолец. Дело знает. И не так уж он молод. Двадцать пятый год пошел.
— Бригаду бурильщиков разогнал...
— Не разогнал, а из двух бригад скомплектовал одну. Тоже для пользы дела. Правда, кое-кто ушел из бригады. Бывший бригадир Лисяк, например, стал подрывником, кое-кто совсем уволился... Но теперь бурильщики работают значительно лучше!
— Все-таки хочу предупредить тебя: смотри не зарывайся и помни — у тебя два глаза, а за тобой следят семьсот. Им виднее.
Остап Белошапка нашел мастера Бегму в деревянной будке-конторке. Поздоровались. Остап спросил:
— Что вам нужно на завтра? Ведь мы договорились, что будете сами заказывать.
Бегма недовольно пробурчал:
— Договориться-то договорились, да я, вишь, запамятовал... Ну, значит, бетона кубов пятьдесят надо. Пару самосвалов, одну бортовую машину...
— Все?
— Все.
— Поливочная машина нужна?
— Да.
— Доски?
— Нет. Обойдусь теми, что есть.
— Теперь, товарищ Бегма, послушайте, что я вам скажу: до сих пор ваши рабочие не имеют нарядов. Я же вас просил...
— Да на кой черт нужны эти наряды? В конце месяца выпишу.
— Так больше не будет. Этого требует директор. Я — тоже.
— Ты? Ты тоже требуешь? Так ты прежде-то вспоминай, что тебя временно поставили. Временно! Так что требовать тебе рановато. Когда я прорабом работал, ты еще в пеленках был...
— Сейчас не в этом дело. Кто и когда в пеленках был, никакого отношения к нарядам не имеет.
— Да послушай ты: наряды для нас, строителей, — могила.
— Это почему? По-моему, наряд дисциплинирует и рабочего, и нас с вами.
— Строим хозяйственным способом. Обеспечение паршивое. А простои рабочих будем актировать? Или как?
— Никакие акты не нужны. Но и простои не нужны. Вот так. Больше об этом разговоров не будет. Выполняйте, как требуется.
«Недоволен Бегма, — подумал Белошапка. — Грамотный, кадровый строитель и такое несет. Вот и попробуй держаться тут на трех китах, как советует Григоренко: нарядах, механизации и обеспечении строек. Попробуй, продержись. Один Самохвал чего стоит! Выслушает распоряжение и все сделает наоборот. Нет, дальше так не пойдет. Все смотрят на меня как на временного прораба. Завтра же скажу Григоренко, пусть кого-нибудь другого подберет на постоянную должность. Работать прорабом временно никак нельзя».
Не прошел Белошапка и двадцати шагов, как его догнала нормировщица и передала приказание инженера быстро идти на кладку бетона.
Остап пожал плечами. Он совсем недавно был там: просил Самохвала следить за бетонированием...
Комашко уперся взглядом в серую плоскость бетона и Белошапку будто не замечал. Постояли какое-то время молча, потом Остап спросил:
— Звали?
Комашко даже не взглянул в его сторону. Только вынул руки из карманов и надвинул на лоб белую шляпу.
— Ты кто будешь? — спросил строгим голосом.
— Да вот, выполняю обязанности прораба. Вы разве приказы директора не читаете?
Только теперь поднял глаза Комашко, снизу вверх посмотрел на наглеца, который осмелился при всех задать ему такой вопрос. Однако главный инженер смолчал. Кивнул головой на бетон и как хлыстом ударил:
— За брак будете отвечать персонально вы.
Белошапка посмотрел на залитый бетон и ужаснулся.
На поверхности образовались «блюдца». Вибраторщики не выдержали нормы, не загладили бетон. Вот и результат.
— Где Самохвал? — спросил Белошапка.
Никто ему не ответил.
Остап припомнил, как в техникуме преподаватель говорил, что бетон словно вино — от старости молодеет. Но в первые дни за ним нужно тщательно следить, оберегать от солнца, вволю давать воды. Через семь дней по нему может ездить грузовая машина. Однако прочность он набирает не скоро.
Бетон — сложный материал. Он боится солнца, не любит мороза, но спорит с всесильным временем: с годами становится прочнее. Бетон подобен живому существу. Как только стал жить — пои его водой, береги от солнца, и будет он дышать, с каждым часом, с каждым днем набирать силу, прочность.
Но если водой не поливать, не упрятать от зноя или холода, бетон не обретет своего удивительного свойства и постепенно начнет разрушаться.
— Кто укладывал? — стал допытываться Белошапка.
И на этот раз ответа не последовало. Тогда Остап натянул резиновые сапоги и прошелся по бетону, оставляя на нем глубокие следы. Рабочие с тревогой следили за Белошапкой. Теперь придется все переделывать заново. Особенно вибраторщикам.
— Мы Григоренко будем жаловаться! — раздался чей-то голос.
Остап как ни в чем не бывало сбросил сапоги, надел ботинки и медленно пошел на главный объект.
Возле котлована под корпус первичного дробления он снова столкнулся с Комашко. С ним был Соловушкин.
— Вы кто? — спросил его, подойдя вплотную, Соловушкин.
Остап хотел было ответить, но Комашко опередил:
— Это и есть Белошапка. Тот самый, о котором я вам говорил. Он временно исполняет обязанности прораба. Временно, Марк Сидорович.
Соловушкин критическим взглядом смерил высокую фигуру Остапа и произнес:
— С временных не много возьмешь. Однако дела у вас, молодой человек, идут совсем скверно. — Он подождал, не скажет ли чего Белошапка. — Вот, к примеру, как вы будете здесь строить? Котлован залит водой. Почему перед началом работ не разведали грунт?
— Видите ли, начинали не при мне, не мне и отвечать на этот вопрос. Пусть главный инженер скажет. Он тогда руководил непосредственно.
Комашко бросил злой взгляд на Остапа и ответил:
— Нами все уже решено, Марк Сидорович. Придется под фундаменты делать шахты-колодцы. Думаю, это — выход.
— Выход, выход. Можно было бы и другое место найти для корпуса и не вкатывать в него сверхплановые средства. — Взглянув на Белошапку, Соловушкин сказал: — Вы можете идти.
Но Остап и с места не двинулся. Он задумался о колодцах, про которые только что сказал Комашко. Почему же главный инженер ничего не говорил о них раньше? Копать их наверняка придется. А это намного увеличит объем работ. Обязательства взяли, а рытье колодцев не учли.
Комашко и Соловушкин были уже возле машины, когда подбежал Самохвал. Он размахивал руками, что-то кричал, указывая на Белошапку, явно на него жаловался. Что отвечал ему главный инженер, слышно не было.
Машина уехала, а Самохвал все стоял и растерянно смотрел ей вслед.
«Ну что, выкусил, — подумал Остап, — загладишь, утрамбуешь, завибрируешь — никуда не денешься. Будешь теперь знать, как халтурить, не выполнять распоряжения прораба».
Буфет Максима Капли кто-то назвал «телевизором». Почему его так назвали — неизвестно. Но пристало это название крепко.
В тот вечер в «телевизор» никто из посторонних зайти не решался — гуляла «братва» комбината. Все, кого уволили, получили полный расчет. По этому поводу они и устроили себе праздник.
За одним из столиков шум громче всего — здесь пьют «лисяковцы».
— Что-то твое сухое вино не берет, — выкрикнул Роман Сажа. — Дай-ка нам чего покрепче!
— Коньячку? — улыбнулся Капля.
— Сам пей, — ответил Сажа. — Нам бы чего такого. ..
— Сбегай к Галине Марковне. У нее свой коньяк. Горит!
Самохвал, выпивающий с «лисяковцами» впервые, протянул Саже пятерку.
Прошло немного времени, и Сажа принес несколько бутылок.
— Вот это наша!
— Наливай!
Капля выждал, пока опустеют бутылки, и поставил на стол коньяк.
— Это — в кредит. Но прямо скажу: я вами, мальчики, недоволен.
Все смолкли, уставились на буфетчика.
— Это почему же? — спросил Сажа.
— Сами знаете, — уклонился от прямого ответа Капля и пошел за прилавок.
— А-а, это он про двигатель, — сообразил Лисяк.— Ну, что ж, мы тут и вправду маху дали... Прошляпили!
— Знаете что, ребята... — начал Самохвал.
— Тише! — приказал Лисяк. — Новенький говорить будет.
— Я вам скажу все по-честному. Не вы маху дали. Двигатель нашел дед Шевченко. Я сам видел, как он ходил к директору... Он и выдал. Точно!
— Ух, гад! — выдавил сквозь зубы Лисяк.
Капля склонился над прилавком и тихо бросил:
— Из-за него вы все погорите! Свидетель!.. — и многозначительно кивнул куда-то в сторону.
Все, кто сидел за столиком, притихли и выжидательно посмотрели на Каплю. На что он намекает? Убрать старика? Нет, не каждый согласится пойти на «мокрое» дело. Ведь кое-кто из них освобожден из исправительных колоний условно: и за пустяк два срока дадут, если погоришь. А за такое!..
Один только Сажа стукнул кулаком по столу и пьяно икнул.
— Точно, погорим! Перо бы ему в бок или красного петуха!
Остальные промолчали.
Среди ночи завыла сирена. По утрам и среди дня ею оповещали всех в карьере о том, что будут рвать гранит. Но это — утром и днем. Сейчас же сирена оповещала о необычном: о пожаре.
Остап с Иваном и Сабитом выбежала из комнаты.
Раньше они посмеивались над Файбисовичем, который для всех установил твердый порядок поведения в случае пожара. Каждого заставил расписаться — кто с чем должен прибыть: с топором, лопатой, ведром или лестницей. Заставлял даже повторить, как урок. Тогда они смеялись, а сейчас, когда увидели зарево вблизи карьера, вспомнили, за что расписывались.
А Тимофей Иванович Шевченко спокойно спит. И снится ему приятный сон. Будто он, еще совсем молодой, лежит на пляже и загорает, подставив солнцу спину. Шаловливые, ласковые волны то и дело подбегают к ступням; пощекочут, пощекочут и откатываются назад.
Солнце припекает все сильнее.
— Тимоша, — говорит, стоя в воде, жена, — иди сюда, не то сгоришь!
Однако он продолжает греться.
Но вот сын, который погиб на войне, берет его на руки и шепчет:
— Батя, не нужно гореть. Не нужно. Вам еще жить да жить. А солнце вас спалит.
— Солнце человека не может спалить, — отвечает Шевченко и вдруг чувствует, что действительно горит. Вот и дым стал душить. Дышать уже совсем нечем.
— Андрей, сынок! Спаси отца! Спаси!..
Шевченко кажется, что его куда-то несут... Потом везут. До его слуха доносятся слова:
— Пусть Сабита и Белошапку благодарит. Вовремя прибежали. Легкими ожогами отделался дед.
— Пи-ить... пить... — шепчет Тимофей Иванович.
Чует материнское сердце — что-то неладное творится с сыном. Задумчивым, неразговорчивым стал. Начнет читать газету и вдруг уставится невидящим взглядом в одну точку и сидит неподвижно. А иногда ни с того ни с сего возьмет да и усмехнется какой-то своей мысли.
Вот и сейчас — поднес ложку с борщом ко рту, и вдруг застыла рука.
— Ешь, сынок, ешь... Да что это с тобой происходит?
— Что?..
Улыбнулась Елизавета Максимовна:
— Кушай, тебе говорю. Борщ остынет.
— Да, да, правда...
Григоренко растерянно кивнул головой и стал быстро есть. Потом накинул пиджак и помахал матери рукой.
— Тороплюсь. Посмотрите, чтобы Иринка уроки выучила.
— Опять что-нибудь? ..
— Несчастный случай. Автомашина в карьере перевернулась. Ну, я побежал.
«Снова неприятность. Только стали налаживаться дела с планом, так на тебе, машина разбилась, — думает Елизавета Максимовна. Через окно она видит, как сын торопливо обходит клумбу с цветами. — Даже с дочкой не попрощался, — огорчается мать, и на сердце ложится тревога. — Правда ли, что несчастный случай, или, может, предлог, чтобы поскорее уйти?»
Да, чувствует материнское сердце — влюбился сын. Появилась какая-то новая привязанность и заслонила собою и ее и дочку. Так всегда бывает. Интересно — какую невестку ждать ей в дом? Кто она?
Грустно стало матери. Будет ли ее новая невестка верной женой сыну, будет ли хорошей матерью для Иринки?..
Перед вечером вышла Елизавета Максимовна во двор и села в холодке отдохнуть. Подошла к ней соседка, пожилая женщина. «Как ее звать-то, — пыталась припомнить Елизавета Максимовна. — Муж ее, кажется, начальником склада работает».
— Ой, соседушка, чего только люди не болтают! — заговорила женщина. — Я, конечно, не верю, не из таких я, чтобы всем сплетням верить. Но болтают все. Уж и не знаю, говорить ли вам?
— Почему же не сказать? Если все говорят, то и я могу знать об этом?
— Про твоего сына говорят. Да такое... Будто загулял он, говорят, с Оксаной. В конторе экономистом работает. Красивая, другой такой и не сыскать. Только вертихвостка — не приведи господь. Со всеми уже крутила, а теперь на твоего сына зарится. И в Москву к нему ездила. Там, говорят, у них все и началось. От своего мужа ушла. Видишь ли, не нравится ей, что выпивает. Да какой муж при такой не запьет?! Чем оно все кончится? Кто знает?..
Вернулась Елизавета Максимовна в комнату, села у окна и просидела так, пока сын не пришел. Но спрашивать его ни о чем не стала. Может, сам все расскажет...
Усталым возвращался Остап Белошапка с работы. С тех пор как стал прорабом, последним, как правило, приходит в общежитие.
День сегодня выдался какой-то особенный — каждый дергал Остапа, кому только вздумается.
Сначала испортил настроение мастер Бегма:
— Куда столько бетона? Зачем мне бетон, если арматуры нет. Вези его обратно!
Поленился, видно, Бегма позвонить Файбисовичу и узнать, есть ли на складе арматура. А она там была.
Потом вдруг Пентецкий:
— Где акты на испытания кубиков?
Хотелось сказать, что, когда он был прорабом, никогда вовремя не давал кубиков.
Но Остап смолчал, посоветовал обратиться непосредственно к мастеру.
Однако Пентецкий не унимался. Размахивал руками и выкрикивал:
— Запрещаю бетонировать! Не разрешу, пока кубики не предъявите. Можете на меня директору жаловаться.
Белошапка спокойно ответил:
— Не надо шуметь — кубики есть, испытаны. Акт я сам подписывал. Идите к мастерам.
Пентецкий недоверчиво посмотрел на прораба, вспомнив, наверно, что у него вечно недоставало этих кубиков, а проклятые акты всегда терялись.
Но тяжелее всего было на душе у Остапа оттого, что вот уже несколько дней он не видел Зою. Старался не думать о ней, но ничего не получалось, как встретит главного инженера, так и вспоминает Зою...
Бетон привезли почти перед окончанием смены. Рабочие собирались уже уходить домой.
— Друзья, затвердеет же, пропадет бетон! Каждый по десятку лопат кинет — и конец!
Остап взял лопату. Рядом встала учетчица Марина. Стройная, красивая, губы, даже на работе, всегда подкрашены.
— Не возражаешь, прораб?
— Нет, отчего ж?
Все дружно принялись за работу.
— Когда Марина с нами — дело пойдет.
— Иди к нам в бригаду!
— Все твоими женихами будем!
Марина не из тех, кто смутится:
— Мне всех не нужно. Одного, но стоящего.
— Так выбирай.
— А я уже выбрала!..
Кого имела в виду, никто не знал.
Подошел секретарь партийной организации. Лицо серое, худое. Давала себя знать болезнь.
— Пришли помогать? — первой нашлась Марина.
— Конечно! С молодыми и я молодею, — в тон ей ответил Боровик.
— Михаил Петрович, вам нельзя, — запротестовал Остап.
— Ничего, ничего. Я немножко...
Руководители месткома спохватились: лето проходит, а еще ни одного коллективного мероприятия не провели. Что станут говорить о них, когда придется отчитываться. Решили организовать вылазку на природу. Всякое массовое мероприятие начинается с объявлений. Их развесили на самых видных местах, повторили несколько раз по радио. Записалось человек пятьдесят. Определяя место для прогулки, сошлись на том, что лучше всего — Зеленый остров.
В субботний день Днепр во всех направлениях бороздят моторные лодки, катера, пароходы... Отдыхающие, спасаясь от жары, надеясь найти тишину, спокойствие, устремляются на берега Славутича.
Но... пустые мечты. Цивилизация заполонила все: лодки мчатся по Днепру друг за другом, натужно воя моторами. Сизый бензиновый дым стелется над рекой.
Нет покоя и на воде. Но все же здесь лучше, чем на улицах города.
На Зеленом острове шумно, весело. Отдыхать сюда приехали не только рабочие с карьера, но и с других предприятий Днепровска. Остров большой, для всех места хватит.
Файбисович привез вдоволь рыбы для коллективной ухи. Какой же пикник на Днепре, если ухи не попробуешь!
Ответственную роль шеф-повара принял на себя Михаил Андреевич Драч.
Григоренко взялся чистить колючих окуней. Женщины отказались от этого занятия: знали, что придется потом смазывать руки зеленкой — ведь обязательно наколешься.
К Григоренко подсела Люба:
— Я помогу вам, ладно?
— Буду рад, — улыбнулся он.
— Вы будете чистить, я — резать, хорошо?
Григоренко с удивлением, словно впервые увидел, посмотрел на своего секретаря — сегодня она была просто очаровательна. Кокетливый фасон платья подчеркивал ее стройную фигуру. А какие у Любы красивые и ловкие руки. И смеется она по-особенному — мелодично, звонко.
— О, здесь собралась веселая компания, — подошла Оксана Васильевна, — может, и меня примете?
— Пожалуйста, вот вам нож, — сухо ответила Люба.
— Ой нет. Я не люблю резать рыбу. Мне все время кажется, что ей больно. Лучше режьте уж вы, — Оксана Васильевна с явной неприязнью взглянула на Любу. Потом улыбнулась Григоренко: — Может, поплаваем?
— Не могу. Уху нужно готовить. Вы поплавайте сами, а я потом.
Сергей Сергеевич поднял глаза на Оксану Васильевну, и сердце его радостно затрепетало. Поистине лучше Оксаны никого не сыскать. Только ей осторожнее следует быть. Незачем на людях подходить. Но, видимо, она хочет почувствовать свою власть над ним.
Люба с грустью посмотрела на Григоренко и подумала — чем же она хуже этой Оксаны Васильевны?..
— Все, Люба. Теперь и мы имеем право на отдых.— С этими словами Сергей Сергеевич разбежался и бросился в прозрачную глубину Днепра.
«Так и есть — к ней сейчас поплывет», — с обидой подумала Люба. И правда — Григоренко направился к Оксане Васильевне...
Белошапка лежал на песке с закрытыми глазами. Жаркие лучи солнца нежно ласкали тело, а легкое дуновение ветерка приятно освежало.
— Остап, можно возле тебя? — внезапно послышался голос Зои.
— Как хочешь. Места всем хватит, — не глядя на нее, буркнул он в ответ.
— Почему ты так... — присела на песок Зоя. — Даже смотреть на меня не хочешь.
— Было время — насмотрелся, — холодно произнес Остап. Однако открыл глаза и взглянул на Зою. Она наклонилась к нему, в глазах блестели слезы.
— Остап, Остап... что со мной делается? Скажи, как мне дальше жить? Скажи, Остап. Ведь я поехала сюда, чтобы хоть немного побыть с тобой, а ты...
— Тебе не кажется, что твои вопросы немного запоздали? ..
— Понимаю, но...
— Ну вот и договорились.
Остап встал и направился к воде. С разгона нырнул и поплыл под водой. Вынырнул далеко от берега. И вдруг увидел, что он не один — рядом плыла Марина.
— Ой, и здорово ты ныряешь, Остап! — прокричала Марина и ухватила его за шею.
Остап засмеялся. Он и не думал освобождаться, пускай видят! Пускай и Зоя видит! Ему-то что!...
Поплыли по течению.
Потом, накупавшись вволю, повернули к небольшому островку.
Зоя сидела одиноко на берегу, поджав колени и положив на них подбородок. Она неотрывно смотрела в ту сторону, где виднелись над водой головы Остапа и Марины.
Возле нее опустился Комашко.
— Что это ты, женушка, загрустила?
Зоя не шелохнулась, даже головы не подняла.
— Я, кажется, к тебе обращаюсь? — в голосе Комашко зазвучал гнев.
— Отстань! Надоел!
Арнольд Иванович впервые услышал от жены такие слова.
— Мне кажется, что с Остапом ты разговаривала куда вежливее. Я, между прочим, кое-что уже знаю...
— Ну и молодец. Рада за тебя.
— Знаю, что были влюблены...
— Самохвал просветил?
— Хотя бы и так.
— А ты поинтересуйся у него, сколько раз он сам приставал ко мне со своей любовью. Не говорил тебе об этом? Вот как раз он идет. Позови и спроси. Ну?..
Комашко, конечно, и не подумал звать Самохвала. Он понял, с женой происходит что-то неладное. А то, что ему стало известно, стоит, пожалуй, попридержать — пригодится в дальнейшем...
— Ну хорошо, хорошо. Пошли есть уху, — примирительно произнес он, потянув Зою за руку.
Вскоре все собрались около двух котлов. Пили вино, пиво, с удовольствием хлебали горячую уху и похваливали поваров. Правда или нет, что Драч был раньше шеф-поваром, никто не знает, но уху сварил он отменную. Многие такую никогда и не пробовали.
— Что-то Остапа долго нет, — ни с того ни с сего сказал вдруг громко Самохвал.
— Ну, если его Марина из реки выловила, то ему не до ухи, — проговорил кто-то в ответ.
Все дружно засмеялись. Зоя отодвинула миску и быстро ушла.
...Этот маленький островок показывается из воды только в субботу и воскресенье, когда гидроэлектростанция работает не на полную мощность и вода ниже плотины спадает.
Остап и Марина уединились на этом островке. Лежат, прислушиваются, как солнце смахивает с их спин капли днепровской воды.
Неожиданно Марина придвинулась ближе к Остапу, обняла его, положила голову на плечо.
— Остап!..
— Что?
— Полюби меня, Остап. По-настоящему полюби!
Белошапка удивленно поднял голову и грустно усмехнулся:
— Разве об этом договориться можно?
— А почему бы и нет?.. Ты полюби... Поймешь, какая я!.. Поймешь мою любовь!..
— К чему эти разговоры...
— Ты мне очень нравишься, Остап. Очень! Я на самом деле голову теряю, когда думаю о тебе...
— Ну, не только обо мне?
— Знаю, знаю, что вы там про меня говорите. Все такие, все так думают, но каждый пристает, отбою нет,— в голосе Марины зазвучала горькая обида.
— Все?
— А разве нет?
— Ну и хорошо. Прошу, сними руку с плеча, и так жарко...
Марина отодвинулась и вдруг заплакала.
Теперь растерялся Остап. Он не переносил, когда кто-нибудь плакал. Особенно когда плакал ребенок или женщина.
— Что ты? Прости, если что не так. И перестань хныкать. Ну, перестань...
Марина еще несколько раз всхлипнула и утихла.
Некоторое время молчали. Потом Марина повернула к Остапу голову и еле слышно с надрывом в голосе заговорила:
— Знаешь, с чего все началось?.. Полюбила я еще в десятом классе... Каким чудесным он мне казался. Мечтатель, собирался всю жизнь путешествовать по свету. Как сейчас помню, после выпускного вечера вышли мы на луг, а перед нами — даль необъятная. Тогда мы и дали друг другу клятву — никогда не разлучаться... После этой клятвы все лето мы были вместе. Потом он уехал в институт, а я не прошла по конкурсу... Через три года он вернулся, но... с женой. Вот тогда я и решила, что моя жизнь кончилась. И... на свете начала жить другая Марина — мстительная, ненасытная... Она влюбляла в себя парня, гуляла с ним некоторое время, потом бросала. Слезы, обида, горе — а ей только этого и надо... А настоящая Марина затаилась, ушла куда-то далеко в себя и все ждала, что появится тот, кто разбудит ее, вернет к настоящей жизни. И тогда забудется навсегда этот страшный сон...
Марина замолчала, посмотрела печальными глазами на Остапа, затем медленно поднялась и вошла в воду. Не оборачиваясь сказала:
— Мне казалось, что разбудишь меня ты...
Она шла и шла, пока подбородок не коснулся воды. Тогда крикнула:
— Поплыли к своим, Остап!
...Когда они подошли к костру, там звучал смех, кое-кто пытался запевать.
— Ага-а-а, прибыли!..
— Привет!.. Эй, кто там, выдайте Марине и Остапу по две миски! Сейчас у них волчий аппетит!
— Угадали! Рыбки по этому случаю побольше положите! — засмеялась Марина.
Она казалась веселой и беспечной, и трудно было поверить, что всего каких-то полчаса назад эта девушка плакала горькими слезами.
К ним подошла Зоя, но Остап даже не взглянул на нее. Он с аппетитом ел уху, пил пиво, весело переговаривался с Мариной.
Григоренко читал приказ о выговоре, объявленном ему главком за самовольное использование средств на строительство мойки, и недоумевал. «Переборщили! В «Положении о социалистическом предприятии» сказано, что директор имеет право решать такие вопросы сам, без согласования с главком. Другое дело, если с мойкой ничего не выйдет...» Да, теперь ему стало понятно, зачем приезжал к ним Соловушкин.
Не успел Григоренко дочитать приказ до конца, как в кабинет без стука ворвался коренастый парень в синей спецовке, а следом за ним — растерянная Люба.
Парень, очевидно, всю дорогу бежал, потому что никак не мог отдышаться.
— Вот... ложка!.. Читайте! — еле переводя дух, выпалил он.
Сергей Сергеевич взял ложку и... не поверил своим глазам — на ней было нацарапано: «Григоренко Сергей».
На другой стороне: «Нас выдал Ка...» Кто этот «Ка...» — неизвестно, так как последние буквы совсем исчезли, металл окислился.
— Откуда у вас эта ложка?
— Я бульдозерист. Может, слыхали — Иван Середа. Снимал песок там, где должна пройти новая дорога... Вдруг вижу — скелет человека. Сначала один, потом второй. Стал вокруг смотреть — нашел вот эту ложку и еще книгу. Книга вся истлела. Но название разобрал. Это — «Как закалялась сталь».
Сергей Сергеевич не мог оторвать взгляда от ложки. «Григоренко Сергей». Так это же его отец... И ложка, конечно, его, отцова... Отцова!
— Больше ничего не нашли?
— Нашли. С другими рабочими мы раскопали могилу. Судя по остаткам обуви, это были мужчина и женщина. .. может, девушка.
Люба заметила, как побледнел Сергей Сергеевич.
— Отец и сестренка... — прошептал он и выбежал из кабинета.
Едва передвигая словно свинцом налитые ноги, возвращался Григоренко с того места, где нашли останки его родных. Сомнений в том, что это отец и сестра, не было: мать опознала остатки обуви... Следователь и судебно-медицинский эксперт, вызванные из города, также подтвердили, хотя и прошло с тех пор много времени: да, это они...
— Я все думаю о надписи на ложке. «Нас выдал Ка...» Кто бы это мог быть? Что ты можешь посоветовать? — спросил Григоренко Боровика, который шел рядом с ним.
— Ничего не могу посоветовать. Но разыскать предателя нужно, если он еще жив. Сообщим о находке кому следует.
Григоренко протянул руку Боровику. Ему хотелось поскорее остаться одному.
Сергей Сергеевич вспомнил тот вечер, когда ушли из дома отец и сестра... и не вернулись. Ждали их весь следующий день, но так и не дождались. А ночью пришел незнакомый человек и сказал матери, чтобы они немедленно покинули город. Мать плакала, допытывалась, умоляла сказать, где муж и дочка, но человек, потупив голову, молчал.
Всю ночь мать не спала, собиралась в дорогу. Перед рассветом она взяла детей — Сережу и Наташу — и молча вышла из дома.
Только за городом сказала:
— Если вернутся — разыщут нас.
Ждал маленький Сережа своего отца. Много лет ждал. И сестру свою Галинку — нежную, славную, самую лучшую — тоже ждал.
Но они не вернулись...
Григоренко только теперь заметил, что находится на холме, за карьером, откуда видны и Днепр, и весь Днепровск. Остановился и сел на камень. Долго сидел поникший. Представил их последнюю ночь. Ночь перед расстрелом. Они, наверное, избитые, истерзанные палачами, лежали в холодном погребе, пытаясь согреть друг друга.
— Нас расстреляют? — спросила Галинка.
— Да, доченька, — ответил отец и крепче обнял ее. — Тебе очень холодно?
— Нет... Не очень, папа... Когда?..
— Не думай об этом. Давай лучше говорить с чем-нибудь хорошем... Вот вырастет наш Сергунька и будет жить, ты даже представить не можешь, как счастливо!..
— Да, будет жить... Счастливо... — прошептала Галинка.
Отец знал, что расстреляют их на рассвете. Значит, через час. И может, за этот час он вспомнил всю свою жизнь? Свои юношеские мечты, первую любовь? Вспомнил, как чудесно было в Днепровске перед войной...
— Пап, а пап, ты уверен, что наши победят? Что фашисты не одолеют нас? — снова нарушила молчание Галинка.
Наверное, каждый осужденный, поднимаясь по ступеням на эшафот, таит в себе надежду, что перед самой казнью ему все же могут отменить приговор. Этой надеждой живет он до последней секунды.
У отца и сестры такой надежды не было. От фашистов пощады не может быть никому! Отец знал это. И он не хотел обманывать дочь. Нельзя обманывать человека в последние минуты жизни. Ложь — призрачное убежище труса, правда — опора сильного.
— Верю! Никогда не одолеть наш народ, — твердо сказал отец. — Никогда, Галинка!
— А как будут жить после победы?
— Честно и счастливо.
— И про нас вспомнят?
— Вспомнят, обязательно вспомнят, доченька...
Небо порозовело. Скоро рассвет.
Их вывели за город. Они шли по желтому сыпучему песку. В лицо дул, завывал ветер, поднимал песок, бросал в глаза, сек щеки.
В последний раз они шли по родной земле.
Остановились перед могилой. Фашисты загодя заставили военнопленных выкопать. А может, просто нашли подходящую яму...
Подошел офицер. Говорит по-русски почти без акцента.
— Расстреливать будем по одному. Кто-то из вас проживет на минуту больше. Выбирайте. Кто хочет первым?
— Первой ее, — сказал отец. Он знал, что видеть, как умирает родной человек, тяжелее, чем самому умереть.
В глазах дочери он прочитал благодарность.
— Я горжусь тобою, доченька. И люди будут гордиться тобой, ты все, что имела, отдала им, даже свою жизнь.
— Этому научил меня ты, отец. Спасибо тебе за все...
Два черных автомата сошлись прицелами у нее на груди. Мгновенье, и черные их зрачки вспухли бельмами дыма и кровью огня. Отец не дал дочери упасть. Он осторожно подхватил ее на руки, бережно положил на землю.
Прогремела еще очередь — и глаза отца еле успели уловить первый луч солнца над горизонтом...
Когда Сергей Сергеевич с матерью и дочкой вошли в клуб, оркестр играл траурную мелодию.
Два гроба, обитые черным крепом, стояли перед сценой. Возле них венки из живых цветов и сосновых веток.
Мать уже выплакала все слезы. Она лишь тяжело вздыхала, будто ей не хватало воздуха, и все сильнее опиралась на руку сына.
Каждые пять минут сменялся почетный караул. Сейчас стояли партизаны и ветераны войны. На груди у всех блестели ордена и медали.
А люди шли и шли, чтобы отдать последний долг героям...
Вдруг Иринка вырвалась из рук Сергея Сергеевича и, плача, громко закричала:
— Я хочу... видеть своего дедушку! Покажите его мне!.. Покажите!..
— Не надо, Иринка... Не надо! — стал успокаивать ее Григоренко. — Ты же взрослая уже. Нельзя...
К вечеру траурная процессия направилась за город, к Днепру, где были братские могилы воинов.
Мать еле шла. Ее оставляли последние силы.
— Мама, идите в машину...
— Нет, сынок... Им было тяжелее...
Людей становилось все больше и больше. На похороны вышел почти весь город.
На другой день местная газета поместила статью Боровика о двух подпольщиках и их героических подвигах.
Худенькая девчурка шла по коридору и медленно читала надписи на дверях. Вот остановилась около стеклянной перегородки и растерялась — где же кабинет?
— Здравствуй, Иринка, — заметила ее Люба. — Ты к папе?
— Ага. Где он?
— У него сейчас совещание. Возьми пока журнал, посмотри.
«Глаза и нос у нее отцовские, — подумала Люба,— а губы — нет. Губы и овал лица, очевидно, материнские».
Иринке быстро надоело листать журнал, хотя в нем и было много красочных иллюстраций.
— А вы здесь что делаете? — спросила она и посмотрела на Любу.
— Я — секретарь. Слышала, что есть такие работники?
— Знаю, знаю. Вы — чтобы к папе никого не пускать?
Люба засмеялась:
— Угадала.
— Мне папа про вас рассказывал.
— Да неужели?
— Говорил, что вы хорошо учитесь. Работаете целый день и учитесь, и у вас никогда даже троек не бывает.
— А у тебя тройки бывают?
— Когда бабуся помогала — не было. А вчера одну схватила, и папа мне про вас рассказал. Говорит, будто я не так, как вы, стараюсь.
— Ну, если хорошо стараться, то троек не будет.
— Я все думаю про папку и бабусю. И уроки из головы вылетают.
— А где бабушка?
— После похорон ее увезла «скорая помощь». И я теперь все время думаю о ней. Потом еще папке кушать готовлю и комнаты прибираю, все-все делаю...
— Наверно, потому и тройки?
— Ага. Потому.
— А хочешь, я тебе помогать буду?
— Как?
— Твой папа домой приходит поздно, правда?
— Правда.
— Вот, пока он придет, мы все и сделаем вместе. Хорошо?
— Хорошо.
— Только ты папе пока не говори об этом.
— Ладно. Вот будет здорово! — чуть не захлопала от радости в ладошки Иринка.
Наконец совещание закончилось. Люба взяла Иринку за руку и вошла с ней в кабинет.
— Иринка?! — удивился Григоренко. — Ты зачем пришла?
— Уже забыл? Ты обещал, что к бабусе поедем...
— Да, да... Но я думал попозже... Ну, раз пришла, поехали...
— Папа, а что мы повезем?
— Что? Я еще не знаю. По дороге купим что-нибудь в гастрономе.
Затрещал телефон. Григоренко взял трубку.
Звонил секретарь горкома.
— Слушаю вас... Что? Персональное дело будете разбирать?.. Опять анонимка?..
Люба увидела, как лицо Сергея Сергеевича покраснело, на лбу выступили капельки пота. У нее сжалось сердце — снова неприятности. Совсем недавно, сразу после отъезда Соловушкина, ему объявили выговор. По всем карьерам пошла молва, будто в Днепровске самовольно строят мойку, разбазаривают деньги без сметы, занимаются кустарщиной... А теперь вот — в горком вызывают... И все неприятности, большие и малые, падают прежде всего на его голову. «Да-а», — вздохнула Люба.
Григоренко положил трубку и некоторое время сидел как оглушенный. К нему подошла Иринка.
— Поехали, па-ап...
— Да-да, поехали... Ах, нет!.. Постой!.. Видишь ли, доченька, я должен немедленно ехать в другое место и не знаю, когда вернусь. — Григоренко в растерянности побарабанил пальцами по столу. — Так что поехать сейчас с тобой я никак не могу... Что же делать?
— Папка, а ты дай мне денег, я куплю чего-нибудь бабусе и поеду к ней сама, — пролепетала Иринка.
— Сама? Нет, одной тебе нельзя... — Григоренко посмотрел на секретаря: — Не могли бы вы, Люба, съездить с Иринкой?
— Конечно, могу! — обрадованно воскликнула Люба.— Мы вместе с Ирочкой навестим бабушку. А потом... приготовим уроки...
На работу Григоренко поехал с больной головой — за ночь даже не сомкнул глаз. Был рад, когда наконец настало утро. Скорее туда, где водоворот повседневных дел и обязанностей захватит его целиком и освободит от мыслей, палящих мозг после разговора с секретарем горкома. Его очень беспокоило и состояние матери. У нее — нервное потрясение, и ей еще придется побыть в больнице. Дочка после школы остается без присмотра. Все это, конечно, со временем устроится. Надо надеяться, что мать скоро поправится. А вот разговор с секретарем горкома не дает ему покоя. Как же это случилось, что его, Григоренко, будут разбирать на бюро городского комитета партии? И разберут. Громов слов на ветер не бросает...
На Григоренко не раз накладывали административные взыскания. Но то — совсем другое дело. Допустил ошибку, недоглядел — получай. Особенно в таких случаях он не расстраивался. Привык. Да и приказы с взысканиями доходили только до него. Другие, даже его заместители, не всегда знали о них. К людям же, на которых накладывали партийные взыскания, Григоренко сам относился не очень-то терпимо. А теперь вот будут слушать на бюро не кого-то, а его. Если бы просто наложили взыскание, записали в учетную карточку, то еще полбеды... Так нет, его персональное дело будут слушать сначала здесь, на партийном бюро комбината, а потом на общем собрании. И он, Григоренко, руководитель, который учил других, должен будет стоять перед коммунистами комбината, объяснять, оправдываться, доказывать... Но провинился ли Григоренко в действительности перед партией?
Сергей Сергеевич взвесил каждый шаг своего жизненного пути. Нет, перед партией он никогда ни в чем не провинился, не покривил душой. Конечно, он не идеальный человек. У него тоже есть слабости и недостатки...
Почему же тогда ты так переживаешь? Может, потому, что боишься — не будет ли подорван твой авторитет? О своей репутации волнуешься? Опасаешься, что по комбинату о тебе дурная слава пойдет?
Сергей Сергеевич представил, как у входа в управление появится объявление, в котором вторым или третьим пунктом будет значиться: «Рассмотрение персонального дела члена КПСС Григоренко С. С.» Все, конечно, обратят внимание на этот пункт повестки. «Докатился»,— скажут. И начнут перемывать косточки...
Вспомнились слова Громова: «Жалобы посыпались...» Жалоб не любят ни вверху, ни внизу. Да, после распределения квартир в новом доме их было много. И с подписями, и анонимных. Одни полетели в Киев, другие — в Москву; а оттуда все направлялись в горком: «На контроль» — и с резолюцией «Разобрать», «Рассмотреть». Только Роман Сажа с десяток телеграмм направил в ЦК и в министерство с просьбой прислать авторитетную комиссию из центра, чтобы тщательно разобралась, почему он не получил квартиры. Комиссию, конечно, не прислали (где их столько наберешь?), а все телеграммы пришли в горком — для принятия мер на месте. Но как дать квартиру Роману Саже, если он одиночка? Ему и в общежитии можно пока пожить...
На территории комбината еще со времен войны стояли четыре сборно-щитовых барака. Сначала их хотели снести, а потом передумали и, облицевав кирпичом, перестроили под квартиры. Построим новые дома со всеми удобствами, тогда, мол, и снесем. Но вводились в эксплуатацию новые дома, а бараки стояли. И не просто стояли. Их заселяли. Так уж получалось: бесквартирный рабочий просил какую угодно комнату, хотя бы «уголок». И его поселяли в бараке. Получая, каждый был доволен. Но не долго. Вскоре начинал точить червь неудовлетворенности (вполне возможно, в какой-то степени справедливой): чем он хуже тех, кто живет в светлых, хороших квартирах? И при распределении квартир житель барака забывал, что на комбинате работает, как говорится, без году неделю. Когда ему напоминали об этом в завкоме, начинал возмущаться: «А до вас я у частника, что ли, работал? Тоже на социалистическом предприятии...»
Три раза созывали заседание завкома, пока не пришли к единому мнению и не составили окончательно согласованный список. Вот тогда-то все и началось! Решение принималось завкомом и директором, однако жалобы писали только на директора. Завком — это коллектив, жаловаться на него неудобно. И никому из жалобщиков, конечно, в голову не приходило, каким образом можно удовлетворить всех, если в бараках живет более ста семей, а в новом доме всего сорок квартир.
В этом доме получил квартиру и Григоренко. Каждому вроде ясно: приехал руководитель предприятия, а живет с семьей в общежитии — нужно дать квартиру. Но в письмах писали, что директор «заменил» квартиру.
Были анонимки и другого рода. «Не успел приехать — дачу занял...» При этом воспоминании на душе Григоренко стало гадко. Три недели всего пожил, пока комнату в общежитии освободили, и вот, нате вам... «Деньги на ветер кидает...» Это про мойку. Скорее бы пустить ее в ход. Как дело пойдет — никто не станет писать. «Автомашины гробит...» — это справедливо, но не садиться же ему за баранку вместо шоферов.
И еще на что-то намекал секретарь горкома. Сергей Сергеевич вспомнил, как Громов со значением произнес: «И другое...» Что это могло означать? Наверно, очередная анонимка о его отношениях с Оксаной. Да, тут уж не оправдаешься перед горкомом. Всыплют ему, конечно, по самую завязку. Какая может быть любовь, да еще с сослуживицей? Моральное разложение — вот что это такое, скажут. Думал ли ты об этом, Григоренко? К тому же Оксана официально не разведена, хотя и ушла от мужа...
Мысли мучили Сергея Сергеевича, как тупая зубная боль.
Хорошо, что он сейчас в кабинете и телефонный звонок наконец прервал его горестные размышления.
Докладывал Драч: раздобыл мощную помпу для мойки. Потом позвонил начальник горного цеха Прищепа: все готово к взрыву.
Сергей Сергеевич оставил кабинет и пошел на строительство. «Интересно, как там Белошапка? Надо будет утвердить его в должности прораба постоянно. Работает парень хорошо!»
Когда в тот же день вечером Григоренко вернулся домой, Иринка сказала:
— А к нам дяденька приходил.
— Какой дяденька?
— Не знаю. Он тебе принес... Вот посмотри, — она показала на канистру, которая стояла в углу.
Григоренко открыл ее и почувствовал запах спирта. Он недоуменно посмотрел на дочку, на канистру и спросил:
— Какой это дядя? Как его звать?
— Ну, такой... как все... Как звать, не сказал.
— А какой он из себя?
— Красивый дядя, молодой... Сказал, пускай папа пьет на здоровье.
— Ты его раньше видела?
— Нет.
— Ну, зачем же ты открывала дверь, Иринка? Не нужно было открывать. Ведь тот дядя знал, что я на работе, потому и пришел сюда, когда меня нет.
— Разве он что-нибудь плохое сделал?
— Плохое. Очень плохое... Когда этот дядя нес к нам канистру, другой дядя позвонил в горком и сказал, что я получил спирт и что спирт у меня на квартире. Поняла?
Иринка кивнула, хотя, конечно, ничего не поняла.
Григоренко тут же отправился на комбинат. Вызвал из дома Файбисовича.
Когда улыбающийся Файбисович протиснулся в кабинет, Григоренко сразу же спросил:
— Скажите, Лев Давидович, только откровенно, когда наши «толкачи» уезжают в командировку, они спирт с собою берут?
— Спирт?.. Нет у нас спирта. Где его взять?.. Вот таранку возят. Когда с цементом туго было, а наряд нам не дали, возили таранку...
— Вы считаете это честным?
— Нет, разумеется. Но что Файбисович должен был делать?
— И часто такое случалось?
— Дважды. Второй раз — воблу отвезли за компрессор.
— Почему я об этом не знал?
— О боже мой!.. Да это же было еще год тому назад. Вы тогда здесь не работали.
— А как оформляли расходы?
— Как? Очень просто — как премию. Выписывали премию — ну, а на нее и покупали рыбу.
— Да будет вам известно, что мне сегодня на квартиру канистру спирта принесли. Взятку!..
— Кто же это?
— Не знаю. Кто-то из «толкачей», должно быть. Гоните их прочь!.. Вы никого не видели сегодня с канистрой?
— Как же — видел. Солидный такой мужчина ходил по коридору и все спрашивал: где главный инженер? Именно главного инженера искал.
Григоренко задумался: «Солидный мужчина, а домой принес канистру молодой человек. Неужели Иринка что-то напутала?»
Комашко, оказывается, еще был на работе: проверял, как обеспечена материалами на строительстве вторая смена. Разыскав его по телефону, Григоренко попросил зайти.
— К вам сегодня утром приходил представительный мужчина с канистрой? — спросил Сергей Сергеевич, едва Комашко переступил порог.
— Нет, что-то не припомню... — ответил тот.
— Прошу все-таки вспомнить.
Комашко задумался, подошел к окну.
— Нет. Не помню, — повернул он голову к Григоренко. — Никого не было.
— Что-то не так, — встал Григоренко. — Ведь есть люди, которые видели этого человека с канистрой и подтвердят, что он был у вас в кабинете.
— Сергей Сергеевич, с какой стати этот допрос? — поднял недоуменно глаза Комашко. — Я ничего не понимаю. Кто приходил? С какой канистрой? Не забывайте, что нам и дальше вдвоем руководить комбинатом. А вы позволяете себе такое...
— Я тоже часто думаю именно об этом — как нам вместе работать? Прежде всего мне необходима уверенность в честном отношении ко мне с вашей стороны. Но вы не хотите признаться даже в очевидном...
— У вас скверное настроение. Я лучше пойду.
— Идите.
Григоренко нервно заходил по кабинету. Потом снял трубку, набрал номер телефона Громова и все рассказал ему. После разговора с секретарем горкома у Сергея Сергеевича было почему-то такое чувство, что Громов ему не поверил.
На следующее утро Григоренко отправил спирт с шофером в медпункт.
Остап Белошапка с раннего утра на мойке. Сегодня решается ее судьба: что покажет пробный пуск? Пойдет ли? Будет ли хорошо отмывать отходы?
Вот уже собрались почти все руководящие работники комбината. Только Григоренко почему-то задерживается.
Комашко расхаживает вдоль длинного корыта мойки и о чем-то сосредоточенно думает. Остапу хочется подойти к нему и спросить: верит ли главный инженер в то, что все будет в порядке, что вся эта огромная груда гранитных отходов превратится в щебень? Но он не решается. Как подойдешь, когда Комашко так зло посматривает на него. С той поры, как Остап стал работать прорабом, Комашко постоянно бранит его...
Наконец пришел Григоренко. Лицо строгое, озабоченное.
«Директор тоже волнуется, — отметил про себя Остап. — Оно и понятно: в случае неудачи — с него три ставки вычтут... Да разве дело в этом! Погорит, как швед, наш директор!.. С меня ведь что возьмешь? Хотя главный виновник я! Это я убедил директора, убедил настолько, что он самолично принял решение строить мойку... Ну, лежали миллионы кубометров отходов многие годы — полежали бы и еще! Не испарились бы! А теперь...»
Заработали электромоторы, побежали ленты транспортеров, загудела мощная помпа. Самосвал высыпает в бункер гранотходы. Однако они никак не идут на транспортер. Приходится толкать их лопатой, ломом. Потом приспособили для этого пожарный багор. Наконец отходы попадают в корыто, и мойка выдает первые килограммы мелкого щебня.
Остап взял полную горсть камешков и почему-то понюхал их. Странно — они пахли хлебом. Или ему показалось? Нет, нет — действительно. Такой запах нельзя забыть. Он помнит его с детских лет. Он ничего не ел несколько дней, перед тем как попасть в детдом. Тогда-то одна женщина и дала ему ломтик черного ржаного хлеба. Запах этого хлеба навсегда остался в памяти Остапа. Теперь эти камешки тоже пахнут ржаным хлебом. Удивительно!..
— Что, Остап, доволен? — спросил Григоренко.
— Конечно, доволен и очень рад.
— Еще рано радоваться, — сказал Комашко.
— Это почему же? — спросил Остап.
— Вот принесут анализ из лаборатории — увидите почему, — ответил Комашко и отошел в сторону.
Стали ждать. Курили, разговаривали обо всем, только не о мойке. Неожиданно к Остапу подошла Зоя. Протянула руку:
— Поздравляю тебя, Остап. С победой!
— Благодарю, — смутился Остап, пожимая дрогнувшую в его ладони руку. — Но, пожалуй, с поздравлениями действительно надо повременить. Что-то твой благоверный недоволен.
— Ты не обращай на него внимания, Остап. Он такой...
Зоя хотела что-то добавить, но заметила мужа, который подходил к ним. Комашко улыбнулся, прищурив глаза.
— Значит, ты тоже пришла? Это хорошо, что так интересуешься нашим производством. Нравится тебе?
— Да. Нравится. Только вот Белошапка говорит, что ты вроде чем-то недоволен.
— Разве дело в том, доволен я или нет?.. Ну, вот и анализы уже несут.
На бумажке было написано, что щебень не отвечает государственным стандартам. Загрязнен больше допустимой нормы.
Григоренко подержал бумажку в руке, просмотрел ряды цифр. Раз, другой... Потом молча отдал Белошапке. Остап сразу не мог сообразить, что означают проценты, написанные чернилами. Когда понял, то почувствовал, как ледяной холодок пробежал по спине. Все! Конец всему! Такой загрязненный щебень никто не возьмет. Да и не позволят его продавать... Значит, провал! Полный провал. Как сейчас злорадствует Комашко! Что скажут товарищи?
Остап безнадежно махнул рукой и протянул злосчастный листок Михаилу Петровичу Боровику. Тот только взглянул на него и передал дальше...
Тягостное молчание нарушил Григоренко.
— Так в чем же причина неудачи? А? — он обращался не к Остапу, а к Комашко. — Чуть-чуть не дотягиваем до стандарта... Где же ошибка? В чем мы просчитались?
Все смотрели на директора и главного инженера. Остап чувствовал, как пылают его щеки, ведь это он — зачинщик, значит, и виновник всего. Как он был благодарен сейчас Григоренко за громко произнесенное «мы просчитались». Значит, директор все еще верит в идею, верит в него, Белошапку, и вину за неудачу возлагает не только на него одного, а на всех. Даже на главного инженера.
Под пронизывающим взглядом черных глаз Григоренко Комашко почувствовал себя неуютно. Но в душе злорадствовал: «Ага! Кто предупреждал, что ничего не выйдет? Разве не я? Кому поверили — этому молокососу-уголовнику? А мне, инженеру, нет? Так вот и получили!.. На бобах остались! Сами теперь расхлебывайте!..» Но высказать свои мысли вслух он, конечно, не мог. Боялся. Да и морального права не имел: как бы там ни было, а главный инженер тоже ответствен за неудачу! Комашко давно понял, что идея Белошапки стоит внимания. Но поскольку эта идея не его, главного инженера, а какого-то прораба, бывшего уголовника, он не стал подсказывать тех мелочей, от которых, он это хорошо знал, зависел успех. Нужно было только поставить грохот вместо корыта. И еще, пожалуй, надо бы установить в бункере вибратор. Вот и все... Но стоит ли говорить? Что он будет от этого иметь? Лавры все равно достанутся одному Белошапке.
Комашко стоял в задумчивости, а все с надеждой смотрели на него. Кто же, как не он, досконально знает и технику и технологию?..
Да, ему многое ведомо. И главное — он великолепно представляет, как исправить недочеты мойки. Вот только — говорить ли? Если скажет, значит, поддержит тем самым ненавистного Белошапку...
Но тут мысли Комашко приняли иной оборот. Ну, а если он сейчас не подскажет, что нужен грохот и вибратор, разве мойку тогда забракуют? Не получится ли так, что сам Белошапка, или Григоренко, или кто-либо другой предложит поставить грохот, додумается, что нужен вибратор... И тогда? Тогда он, Комашко, останется вовсе ни при чем...
Значит, если сейчас, при всех сказать, в чем ошибка Белошапки, и внести свои предложения об улучшении мойки, то есть шанс стать соавтором Белошапки... Соавтор — это уже звучит солидно!.. Кто тогда сможет упрекнуть его, Комашко, в том, что он выступал против мойки? Никто...
— Так что же вы думаете, товарищ Комашко? — нарушил Григоренко затянувшееся молчание.
Комашко откашлялся и ответил:
— Сама идея промывки отходов, безусловно, ценная... Но соответствующего технического решения она не получила. Малогабаритное корыто, неизмельченная масса, недостаточное количество промывной воды...
— Какие же ваши предложения?
Комашко самодовольно улыбнулся: его просят! Ждут его предложения! Ну, теперь можно сказать. И не одному директору, а всем, кто здесь собрался. После этого никто не сможет упрекнуть Комашко в том, что он «затирал» Белошапку, «подставлял ножку», «не давал ходу»! Нет, он, главный инженер Комашко, не такой, чтобы мстить бывшему поклоннику своей жены! Он заботится прежде всего о производстве, о рационализаторах и новаторах! Да он и сам — рационализатор и новатор!..
— Сергей Сергеевич, думаю, что дело пойдет. Но над мойкой надо еще серьезно поработать. В ней недостает нескольких очень важных звеньев...
— Каких именно?
— Я, как инженер, могу внести технически грамотные, научно обоснованные предложения. Но для этого мне нужно иметь согласие товарища Белошапки, как человека, подавшего идею... Кроме того, мне потребуется время для размышлений, расчетов, для переоборудования мойки, наконец... Работа большая и ответственная. Думаю, за неделю или две я все, что необходимо, сделаю и налажу технологический процесс. Но, конечно, я... как... как...
Все напряженно смотрели на Комашко. Неужели он действительно знает что-то такое, что поможет доработать мойку? Неужели через неделю-другую она станет давать чистый, первосортный щебень?
— Ну, что — «как»? Что? — не выдержал Григоренко.
— ...как соавтор усовершенствования, — не моргнув глазом произнес Комашко, — я прошу вашей письменной санкции на переоборудование мойки в связи с тем, что она в таком виде не может давать кондиционную продукцию. Прошу также распоряжения о временной передаче моих прямых обязанностей кому-нибудь из инженеров, чтобы я имел возможность творчески поработать вместе с товарищем Белошапкой над усовершенствованием мойки.
Он замолчал, переводя дух, и победоносно взглянул на Остапа.
«Ну, мальчишка, хочешь ты или не хочешь, а теперь будешь вынужден поступиться авторским приоритетом в мою пользу! И еще посмотрим — кто будет считаться настоящим автором! Ведь у тебя дело не пошло!..»
Конечно, это он только подумал, но сказанное им недвусмысленно утверждало: если мойка пойдет, то только благодаря ему, Комашко...
В глубине души главный инженер все же побаивался, что и Белошапка и Григоренко отклонят его предложение. Не о рационализаторском усовершенствовании, нет! О соавторстве... Но Остап Белошапка шагнул к Комашко и протянул руку. Лицо его светилось искренней радостью.
— Неужели правда, Арнольд Иванович? Значит, можно наладить? — спросил он, пожимая главному инженеру руку. — Если так, я согласен работать с вами день и ночь!
— Да, это возможно! Мы ее наладим, — сказал Комашко, стараясь быть спокойным. «Против соавторства не возражает», — удовлетворенно отметил он про себя.
Слова «возможно» и «мы» главный инженер произнес с нажимом, лишний раз подчеркивая, что мойка станет работать только при его, Комашко, помощи.
Но, кажется, никто: ни Григоренко, ни Белошапка, ни остальные присутствующие не придали этому никакого значения. Все вдруг облегченно вздохнули: мойка будет работать! Значит, будет давать ежемесячно тысячи кубов мелкого щебня!
— Что вам еще нужно? — спросил Григоренко и добавил:— Санкцию я даю, и время для работы у вас будет!
— Прежде всего надо найти грохот, — ответил Комашко, — и привезти его сюда. Нужен еще вибратор. Но это не проблема — вибраторы у нас есть. Над остальным я еще подумаю. Что понадобится — скажу...
— Хорошо. Работайте... Двух недель вам хватит?
— Постараюсь!..
У Любы Зинченко работа валится из рук. Вот уже третий раз перепечатывает телеграмму в главк, и все с ошибками.
«За девчонку меня считает, за маленькую, тихую девчоночку, и не знает, что стал для меня дорогим. Сколько ребят назначают свидание, но ни об одном из них мне и думать не хочется... Когда же это началось? Не с первого ли дня, когда увидела Сергея Сергеевича?.. Что-то в нем есть такое особенное, что можно почувствовать, но нельзя объяснить... Конечно, он намного старше, и я ему не пара. Да и смотрит он на меня только как на сотрудницу...»
Люба заложила в машинку новый лист бумаги и только тут заметила Оксану Васильевну, направляющуюся в кабинет Григоренко.
— Сейчас нельзя! — сказала ей Люба. — Директор велел никого не пускать.
— Никого? — удивилась Оксана Васильевна. — У него кто-нибудь из высокого начальства?
— Нет, один.
— Значит, можно. У меня важные дела.
«Знаем, какие у тебя дела», — мысленно ответила ей Люба, а вслух сказала:
— Так приказал директор.
Оксана Васильевна дольше, чем обычно, посмотрела на Любу. В этом взгляде не было ни гнева, ни вызова, ни осуждения. Было лишь простое человеческое любопытство. Как все странно: еще сегодня Люба казалась ей милой, приятной девчушкой. Неважно, что скуластенькая. В этом было даже что-то привлекательное, что делало девушку более женственной, симпатичной. Почему же сейчас...
— Думаю, это приказание меня не касается,— произнесла Оксана Васильевна. В ее голосе зазвучали нотки раздражения. — Я — по работе!.. — И открыла дверь.
Люба вспыхнула, но ничего не ответила. Как ей хотелось, чтобы Сергей Сергеевич выдворил сейчас Оксану из кабинета, сделал бы ей замечание или хотя бы вышел и сказал: «Люба, я же приказывал никого ко мне не пускать!» Даже это было бы чувствительным ударом по самолюбию заносчивой красавицы!..
Но ничего подобного не произошло.
Угрюмо чернел холодный дерматин на дверях директорского кабинета. В приемную оттуда не доносилось ни звука.
Три дня назад Соловушкину позвонил по телефону Комашко и сообщил, что мойку усовершенствуют и скоро она будет давать щебень.
Этот звонок для Соловушкина был как гром среди ясного неба.
— Немедленно высылайте чертежи! — закричал он в трубку.— Хотя нет — лучше командируйте кого-нибудь. Пусть срочно привезет!..
Соловушкин заметался по кабинету. Если бы здесь был Комашко, устроил бы ему разнос по первое число. По телефону — совсем не то, да и услышать кто-нибудь может.
«Ну и дурак этот Комашко — сам же доказывал, что все это пустая затея. Уверил меня, что государственные деньги без толку на ветер пускают. А теперь, видите ли: «Я усовершенствовал, мойка пойдет». Дурак!..»
Над головой Соловушкина снова нависли черные тучи. Ведь лично он, а не кто другой убедил начальство, что мойку строить не следует. Ничего, мол, из этого не выйдет. Напрасные траты... Как же теперь быть? Назад пятиться? Выкручиваться?.. Тогда, на комбинате, против мойки, как и он, были Комашко, главный механик Гамза, начальник цеха Драч. Да, эти трое сбили его с толку...
Сначала Соловушкин решил подготовить приказ о волоките с рацпредложением Белошапки, влепить выговор Комашко, Гамзе и Драчу. Но, подумав, не стал этого делать: такой приказ может навлечь и на него беду. Нет, надо искать другое решение... И оно, пожалуй, есть: рацпредложение Белошапки было несовершенное, бесперспективное, поэтому его дорабатывает и дотягивает главный инженер Комашко. Когда же недостатки будут устранены, он, Соловушкин, должен сразу поддержать Белошапку и его идею, размножить чертежи и разослать их по всем комбинатам: перенимайте, дескать, передовой опыт, стройте и у себя такие же мойки.
Да, задали ему хлопот Белошапка и Комашко, пропади они пропадом. Ну, а если Григоренко уже завтра пришлет телеграмму, что все, мол, готово, даем мелкий щебень из отходов? Ведь им, как сообщил Комашко, осталось раздобыть только грохот. Что тогда?.. Ничего, пусть они этот грохот еще поищут! Пока найдут, он успеет всем разослать чертежи мойки со своими рекомендациями.
Григоренко долго стоял на остановке, ожидая автобуса. Проходило их много, но не останавливались. Одни были переполнены, другие направлялись в гараж. Зря, конечно, он не вызвал машину. Понадеялся на городской транспорт и вот теперь стоит в напрасном ожидании.
Надвигалась ночь. Звезды густо усеяли небо.
Неожиданно возле знака «Остановка запрещена» затормозил «Москвич».
— Вам на карьер? Садитесь, подвезу, — предложил водитель, высунув из окошка пушистый чуб.
Григоренко улыбнулся и сел рядом с шофером.
— На автозавод еду. По дороге. Я вас знаю, моя сестра на вашем комбинате работает. На строительстве, а до этого — в столовой. Марией зовут.
Разговорчивый водитель старался завязать беседу, но Григоренко, по обыкновению, молчал. Паренек пожал плечами, прибавил газ — что поделать, если директор такой неразговорчивый?
Закурив сигарету, шофер решил ждать, когда пассажир заговорит сам.
— Остановите, пожалуйста, здесь, — произнес Григоренко. — Спасибо!
— Не за что. Может, и мне придется когда-нибудь к вам обратиться.
Григоренко посмотрел на юношу и подумал, сможет ли узнать его при встрече.
Поблагодарил еще раз и пошел напрямик к карьеру.
Густая тьма окутывала все вокруг.
«Как время летит. Скоро — сорок. И все один, один... Нет, хватит. Так дальше жить нельзя. Оксану я люблю, да и она, судя по всему, влюбилась по-настоящему... С мужем давно не живет, но развода до сих пор не взяла... Надо будет серьезно поговорить с нею...»
Где-то совсем близко, наверно, во дворе автопарка, работали электросварщики. Тропинка посветлела. Когда миновал забор — увидел залитую огнями стройку. Особенно ярко была освещена строительная площадка цеха первичного дробления. Это — предпусковой объект. Работа на нем шла круглосуточно.
Григоренко прошел еще немного и остановился. Перед ним открылся комбинат. В сиянии огней он казался могучим и величественным. Два мощных прожектора, как два солнца, освещали котлован.
Чего ради он среди ночи идет на строительство? Что ему там сейчас нужно? Не потому ли, что сегодня здесь дежурит Оксана? Вероятно, и поэтому.
Григоренко услышал приглушенный разговор. Беседовали мужчина и женщина. Сергей Сергеевич сделал еще несколько шагов — и замер, словно уткнулся в стену,— из темноты прозвучал голос Оксаны:
— Он — хороший, порядочный человек. Не чета тебе!..
— Значит, он стал у меня на дороге? — спросил мужчина.
Сердце словно оборвалось.
«Отчего она так взволнована? С кем она может так говорить?.. Нет, это не она, — старался отогнать тревожную мысль Григоренко. — Просто похожи голоса...»
Он не стал подслушивать чужой разговор и направился к строительной площадке. Неожиданно перед ним появился Белошапка.
— Здравствуйте, товарищ директор! Спасибо вам за помощь!
— Здравствуйте! О какой помощи вы говорите? — недоумевая посмотрел Григоренко на Остапа.
Белошапка сделал вид, что не заметил растерянности директора.
— Ночью лучше работают, чем днем. Комсомол взял шефство над стройкой.
Поняв, о чем идет речь, Григоренко улыбнулся:
— Это очень хорошо! Но благодарить нужно прежде всего Любу Зинченко.
Да, большое это дело — энтузиазм. Высокую сознательность проявили комсомольцы комбината. Даже из камнедробильного завода несколько человек пришли на строительство, хотя знали, что работы здесь больше, а заработок — меньше. Значит, есть у людей чувства более высокие, чем материальная заинтересованность...
— Покажите свой график,— обратился Григоренко к Остапу.
Тот сбегал к будке прораба и принес разграфленный лист ватмана. Григоренко внимательно просмотрел его, а затем спросил:
— Кто помог составить?
— Мастер Бегма и нормировщица. Но Файбисович не подписывает.
— Почему?
— Не было годовых заявок. Снабженцы требуют такие заявки подавать не позднее, чем за полгода вперед.
— Он правильно говорит... Как на новой должности?
— Что-то никак не получается, как хотелось бы, Сергей Сергеевич. За вибрацию бетона выговор от главного инженера уже получил. Вы замечания делаете. Стенгазета за недочеты ругает. Не под силу мне, видать. Был рабочим, меня хвалили, а теперь... Думаете, легко привыкать к такому?
— Привыкнете. Радоваться надо, если ругают. Не ругают только того, кто ничего не делает, к кому равнодушны. Мне тоже порой перепадает. Но, как видите, не унываю. Живу, работаю. Ваши переживания мне понятны. Только вы не огорчайтесь. Все наладится. Будет праздник, как говорится, и на вашей улице...
Григоренко еще раз просмотрел график и, не скрывая улыбки, поднял взгляд на Остапа:
— Придется все-таки переделать. Обязательно переделать. Вот посмотрите: получается, что дробить гранит мы начнем в конце ноября...
— Все ведь согласовано, рассчитано, — попробовал возразить Остап.
— А вы думаете, я не подсчитывал? Надо, чтобы дробилка начала работать в конце сентября. Ну, накину немного — в начале октября. Законсервируйте строительство складов и депо. Все силы бросьте сюда.
— Бывают непредвиденные работы, которые вызывают простои.
— Какие еще непредвиденные?
— Сегодня обнаружили две бомбы в только что начатой траншее.
— Так подорвите их. Пусть Прищепа даст людей.
— Главный инженер приказал остановить работы. Полчаса назад был здесь.
— Один?
— Нет, с дежурной, с Оксаной Васильевной.
Григоренко вздрогнул.
«Значит, это была все-таки Оксана и... Комашко. А я сомневался, когда услышал, что он приударял за Оксаной. Да-а... Но она же говорила, что любит меня!.. Я так поверил в ее искренность... А может, это всего лишь флирт, не больше...»
Чтобы Остап ничего не заметил по его лицу, Григоренко отошел и сел на бревно. Но Белошапка что-то почувствовал. Он встревоженно взглянул на директора и спросил:
— Что с вами? Может, воды...
— Ничего не нужно. Нервы...
— Нервы... Вот так и Боровик — до последнего тянул!
— Вы-то, кстати сказать, ему и удружили! Пришел больной человек, а вы — дали лопату. Намахался — вот теперь и отлеживается.
— Да я не давал!.. Но разве его переспоришь? .. Не человек — кремень!.. Вот и вы... Разрешите, я вызову грузовую машину и отвезем вас домой.
— Не надо, я сам...
— На вас лица нет, Сергей Сергеевич, куда вам одному в ночь? Автобусы уже не ходят... До дома вам не близко.
Григоренко почувствовал, как острая боль пронзила грудь. Он инстинктивно приложил руку к сердцу,— такое и раньше случалось, но массаж всегда помогал.
Белошапка быстро взглянул на Григоренко и, не говоря ни слова, кинулся со всех ног к машинам, которые, прорезая тьму светом фар, гудели вдали...
Минут через десять Остап вернулся на полуторке. Григоренко сел в кабину, с благодарностью кивнул молодому прорабу.
Когда Сергей Сергеевич пришел домой, Люба стояла у двери с черным ученическим портфельчиком в руках. Иринка в длинной ночной сорочке, расшитой небесно-голубыми листочками, укладывалась спать.
— Как у вас дела? — спросил Григоренко, обращаясь к Любе.
Но Люба не ответила. Она с испугом смотрела на осунувшееся, бледное лицо Григоренко.
— Мы сделали все уроки, папка, — защебетала Иринка.
— Молодцы, — проговорил Сергей Сергеевич, направляясь в гостиную. Но у двери он остановился и вопросительно посмотрел на Любу. Она будто приросла к полу — стоит и неотрывно смотрит на него.
— Вы... больны? — выдавила наконец Люба. — Может. .. «скорую помощь» вызвать?
— Не волнуйся, Любочка. Со мной такое иногда случается...
Люба покраснела. Как ласково он сказал: «Любочка...» Никогда никто ее так не называл. Или ей только показалось? Ведь она преувеличивает все, что касается его — самого дорогого для нее человека.
— Сергей Сергеевич, разрешите... — смущенно начала Люба.
— Что именно?
— Я прошу вас разрешить остаться мне... с Иринкой.
Услыхав это, девочка соскочила с кровати, подбежала к Любе и потянула ее за руку:
— Не уходите, тетя Люба. Не уходите. Завтра меня в школу проводите. Останьтесь, пожалуйста.
Григоренко усмехнулся:
— Да не стрекочи ты так, Иринка. В школу я тебя сам провожу. Хочешь, могу даже на машине подвезти.
— Не нужно меня подвозить. Пускай лучше тетя Люба проводит, как бабуся меня всегда водила.
Люба растерянно смотрела то на Григоренко, то на Иринку. Что делать? Уходить ей или остаться? А что решит он?
— Смотри, Люба, сама. Не пойдут ли нехорошие разговоры. Да и дома что скажут, если не вернешься.
«Разговоры уже идут, — подумала Люба. — Ну, добавится еще немножко». А вслух произнесла:
— Никаких разговоров я не боюсь. Мне их нечего бояться. Грязное к чистому не пристает, не так ли? А маму я предупредила, что иногда, когда уезжаете в командировки, буду оставаться ночевать у вас, с Иринкой.
— Смотри сама, Любочка, — мягко сказал Сергей Сергеевич.
Григоренко не знал, как горячо и самоотверженно любит его эта, на первый взгляд не очень красивая, девушка. Не ведал и того, как гордится она своей любовью. Только о нем всегда думает Люба, о нем — сильном, искреннем и честном. Но она никогда никому не скажет о своем великом и чистом чувстве. Эту тайну Люба сохранит на всю жизнь. Свою любовь она так глубоко скроет, что никто не догадается о ней. Люба будет жить его большой жизнью, радоваться его победам, переживать его неудачи. Все, что касается Сергея Сергеевича, будет всегда близко касаться также и ее...
— Спокойной ночи, — сказал Григоренко Любе, затем подошел к Иринке, поцеловал ее в обе щечки.
— Спокойной ночи, папка. Иди к себе. Мне с тетей Любой хорошо. Я ее попрошу, и она сказку расскажет. Тетя Люба их знает много-много.
Сергей Сергеевич ушел в свою комнату, сел за стол и опустил голову на руки.
«Неужели Оксана была близка с Комашко?.. Нет, надо с этим кончать! К чертям! Справлюсь с собою! Справлюсь! Останусь один! Навсегда...»
Чтобы успокоиться, Григоренко разыскал пузырек с лекарством, накапал в рюмку, налил воды и выпил.
Утром на строительной площадке появились двое: Лисяк и неизвестный Белошапке парень с болезненно-желтым лицом.
— Принимай гостей, начальник. Прибыли в твое распоряжение, — игриво повел бровью Лисяк. — Прищепа прислал. Сказал, что надо пару «тыкв» подорвать.
«Хорошая работа у Лисяка. Интересно, где он научился подрывному делу? Скверный парень, а вот поди ж ты... Сколько он ни шкодил на комбинате, но так ни разу и не поймался».
— В траншее две бомбы, — сказал Остап. — Нужно их взорвать.
— Это нам раз плюнуть. Показывай.
Пошли к траншее. По дороге к ним присоединился Яков Самохвал. Он небрежно поздоровался с Остапом и зашагал рядом с Лисяком. Белошапка не заметил, как Лисяк и Самохвал подмигнули друг другу, все идет, мол, как надо.
Заглянули в траншею. Она была глубиной в рост человека.
— Хороши «телятки»! — произнес Лисяк. — Фрицы, должно быть, оставили.
— Килограммов по сто каждая, — поддакнул Самохвал.— Такие штуковины здорово тряхнут!..
— Как будем подрывать? — спросил Лисяк. — На месте или, может, вывезем, а?
— На месте, — решил Белошапка. — Вывозить — времени много уйдет. И опаснее.
Лисяк принял серьезный вид и не терпящим возражения тоном произнес:
— Нужно подготовиться. Придем в обед. Не раньше. А тут пока пяток ступеней в стене выдолбите!
Белошапка приказал, чтобы к обеду все работы на строительстве прекратили, будут взрывать бомбы!
Но вот закончился обеденный перерыв, прошло еще полчаса, но у траншеи так никто и не появился. Остап стал волноваться. «На стройке все работы остановлены. А этого Лисяка все нет. Что, если он не придет? Переносить взрыв на завтра? Нет, никак нельзя! Каждый час дорог. Если сорвется график, никто не будет считаться ни с какими причинами. Ну где же Лисяк?..» Чтобы выяснить наконец, в чем дело, Белошапка послал к Прищепе Самохвала, приказав ему во что бы то ни стало привести подрывников.
Спустя полчаса тот вернулся вместе с Лисяком.
— А где же второй? — спросил Остап.
— Заболел. Он на желудок слаб. Как только дело доходит до снарядов, у него сразу начинается... — загоготал Лисяк.
— Зачем два патрона принес? — удивился Белошапка.
— Не знаешь? Эх, начальник! А ну как один откажет?
— Такого не бывает.
— Всякое бывает, — многозначительно заметил Лисяк, взглянув на Самохвала.
Подошли к траншее.
— Начинайте. Да поторапливайтесь, вся работа стоит.
Лисяк иронически посмотрел на Белошапку:
— Не подгоняй, начальник. Не люблю, когда надо мной кнутом щелкают. Вот выкурю сигарету, тогда и полезу к фрицевским «теляткам».
Не торопясь Лисяк прикурил сигарету, пустил в сторону Остапа кольца дыма и проводил их взглядом. Кольца, растворяясь, медленно плыли в воздухе. Белошапка понимал, что Лисяк нарочно тянет время, но ничего не мог поделать.
— Знаешь, начальник, как бегают мурашки по спине, когда сидишь верхом на таких вот «телятках», пролежавших в земле почти тридцать лет? Так что ты потерпи. Может, Лисяк выкуривает сейчас последнюю свою сигарету. Ты представь себе это!..
— Хватит. Надоела твоя болтовня.
— Перед смертью каждому хочется вволю наговориться.
— Почему перед смертью? — спросил Самохвал.
— Ты помалкивай. Жаль, некогда мне, а то прочитал бы я тебе лекцию о том, как ведут себя снаряды, что пролежали так долго в земле.
Вдоволь накрасовавшись, Лисяк стал осторожно спускаться в траншею. Склонившись над ее краем, Белошапка с Самохвалом видели, как он приладил взрывной патрон, подсунув его под бомбу, достал коробок специальных, не гаснущих на ветру спичек.
— Зачем там поджигать хочешь, отсюда нужно. Шнура хватит! — крикнул Остап.
— Не учи, начальник! — буркнул Лисяк и, чиркнув спичкой, поднес ее к бикфордову шнуру.
С шипением вырвался длинный тоненький жгутик искр и быстро скрылся, словно в тоннеле, внутри шнура. Отмечая быстрый бег огня, сквозь оплетку пробивался белый дымок.
— Руку, живо! — выдохнул Лисяк и, поставив ногу на нижний уступ, другой оттолкнулся от дна траншеи. Но со второй ступеньки нога соскользнула...
Самохвал успел схватить Лисяка за кисть правой руки, а удержать не смог, едва не свалившись вниз, следом за ним. Падая, Лисяк ударился головой о верхний край траншеи и рухнул вниз.
— Лисяк, режь шнур!
— Скорей режь шнур!
Ответа не было. Лисяк лежал неподвижно, видимо потерял сознание. А белый дымок над оплеткой, то вырываясь фонтанчиками, то пропадая, неумолимо приближался к бомбам.
— Бежим! — завопил Самохвал. — Сейчас рванет!
— Ты что?! — крикнул на него Остап и прыгнул вниз.
Удар!.. Нестерпимая боль пронизала ногу. По телу растеклась слабость. Напрягая последние силы, Остап дотянулся до патрона, вытащил его из-под бомбы и, отвернув лицо, рванул шнур из патрона...
И сразу же будто ударили во все колокола мира... Куда-то провалилась земля... Все пошло кувырком!..
Самохвал добежал до бетонной стены, упал, ожидая взрыва. Но его все не было... Самохвал поднялся и, пошатываясь, побежал к домику прораба, набрал номер «скорой помощи».
Когда прибыли врачи, рабочие уже подняли из траншеи Лисяка и Белошапку.
Узнав от Прищепы о случившейся трагедии, Зоя тут же бросилась к тому страшному месту. Бежала, не чувствуя земли под ногами...
Самохвал, в который раз, рассказывал о несчастье.
Услышав, что Остапа и Лисяка в бессознательном состоянии отвезли в больницу, Зоя кинулась к директору. Всхлипывая и часто дыша, она вбежала в кабинет. Григоренко подал ей стакан воды. Отпив глоток, еле переводя дыхание, Зоя проговорила:
— Прошу... очень прошу вас, дайте мне машину... Я должна быть возле него... Сергей Сергеевич, поймите, я должна!..
Григоренко попытался ее успокоить, все еще не понимая, отчего эта молодая женщина, жена Комашко, так взволнована...
Войдя в больницу, Зоя вытерла платочком слезы.
— Только не плакать!.. Только не плакать!.. — шептали ее дрожащие губы.
А коридор длинный, длинный. Казалось, ему нет конца. Но вот табличка: «Главный врач», Зоя постучала.
— Войдите!
За столом сидела пожилая женщина и что-то лизала. Потом подняла глаза, устало посмотрела на посетительницу.
— Это вы, Зоя? Прошу, садитесь. Я сейчас.
Некоторое время она продолжала писать. Наконец, закончив, отодвинула от себя бумаги.
— Я вас слушаю.
— Скажите, в каком он состоянии?
— Кто?
— Белошапка. Прораб комбината. Его только что привезли...
— Сейчас он в хирургическом отделении.
— Будет операция?
— Наверняка. И не одна, пожалуй... А почему это вас так взволновало? Кто он вам — брат, родственник?
— Он... он... — растерялась Зоя. И, решившись, вдруг сказала, глядя прямо в глаза врачу: — Он самый дорогой для меня человек! Позвольте хотя бы взглянуть на него!..
Главный врач сняла телефонную трубку и набрала номер. Долго кого-то расспрашивала. Затем сказала Зое:
— Белошапка все еще без памяти. Скажу откровенно — состояние его очень тяжелое. Тому, другому, значительно лучше...
— Умоляю... хотя бы краешком глаза, позвольте... У него же никого нет — ни родных, ни близких. Одна я...
— Вы?
— Да!
— Но позвольте, ведь вы замужняя женщина?!
— Какое это сейчас имеет значение...
Главврач пристально посмотрела на Зою.
— Возьмите халат и наберитесь мужества. Но знайте — позволяю только потому, что ваш любезный муж часто выручал больницу...
Снова бесконечно длинные коридоры.
Но вот Зоя и главврач повернули налево, поднялись на этаж выше и вошли в палату. Зоя, потрясенная, остановилась у порога. Потом кинулась к кровати, упала на колени у изголовья.
— Остап... Остап... Любимый... — зашептала она.
Белошапка лежал навзничь, голова забинтована, одна нога и кисть левой руки — тоже. Сквозь бинты проступают алые пятна. Он казался каким-то чужим. Глаза полузакрыты, губы черные, опухшие. Зоя не ожидала увидеть его таким.
— Разрешите мне остаться возле него, — обратилась она, всхлипывая, к главврачу.
— Сейчас ваша помощь не нужна. Через несколько минут его увезут в операционную. Потом — пожалуйста...
— Может, ему кровь нужна? Я дам свою...
— Какая у вас группа?
— Не знаю.
— Надо бы знать. Но это мы быстро установим. Кровь ему, безусловно, нужна.
Зоя встала и подошла к Лисяку. От неожиданности она всплеснула руками — он был весь седой. Лисяк кивнул ей и начал успокаивать:
— Не горюйте... Выживет. Должен выжить...
— Почему должен? — спросила Зоя машинально.
— Потому... как бы это объяснить... Из-за такого подонка, как я, человеку нельзя умирать, — сказал Лисяк и, пряча глаза, отвернулся к стене...
В палату вошли в белых халатах врачи и сестры. Из рук в руки они передавали результаты анализов, рентгеновские снимки...
— Вы его спасете? Спасете? — с замирающим сердцем спросила Зоя солидного мужчину в роговых очках.
Тот удивленно посмотрел на нее, потом на главврача — почему это здесь посторонние лица? Но, нахмурив брови, ответил:
— Сделаем все, что от нас зависит.
Главврач взяла Зою за локоть и сказала:
— Идите в лабораторию. Пожалуй, и вправду потребуется ваша кровь.
Зоя вышла в коридор, прислонилась к стене и разрыдалась.
— Это комбинат?
— Да.
— Мне нужен Григоренко.
— Слушаю.
— Говорит Соловушкин. Добрый день!
— Здравствуйте.
— Скажите, товарищ Григоренко, — с поучающей строгостью произнес Соловушкин, — вы еще долго собираетесь руководить комбинатом?
Сергей Сергеевич промолчал. Ему хотелось сказать, что готов хоть сейчас освободить место, если на него претендует Соловушкин, но сдержался.
— Вы меня слышите? Почему не отвечаете? Повторяю — долго ли собираетесь быть директором?
— Сначала объясните, к чему такой вопрос, а тогда попытаюсь ответить.
— Вы гоните сейчас план на сто двадцать процентов! А что в таком случае будете делать в следующем году? Ведь мы увеличим вам план вдвое...
Григоренко так и подмывало положить трубку. Его раздражал тон Соловушкина.
— Мойка дает немало. Да резервы кое-какие имеем...
— Вы думаете и ЩКД-8 сразу на полную мощность пустить?
— А как же?
— Когда?
— В октябре.
— А вы знаете, сколько мы вам тогда запланируем на следующий год? Выдержите ли?
— Если по-разумному запланируете, то выдержим и выполним, — спокойно ответил Григоренко.
— Вы что — один такой умный?! — вконец рассердился Соловушкин. — Я вижу, вы готовы поломать все традиции комбината...
— И поломаем, если они будут мешать нам двигаться вперед.
— Советую не забывать о принципах планирования, которые у нас существуют. Ради вас переделывать их не будем. — После короткой паузы Соловушкин уже совсем иным тоном спросил: — Что там у вас случилось?..
Григоренко не успел ответить. Их разъединили. Но Сергей Сергеевич понял: кто-то уже успел уведомить начальство о несчастном случае на комбинате.
Он знал, что в главке наверняка вернутся к этому вопросу: там недовольны его деятельностью. Недовольны, очевидно, потому, что он идет своим путем, выбился из проторенной колеи, не перестраховывается разрешениями и резолюциями сверху.
Вот ведь как получается: не выполнишь план — ругают, а перевыполнишь — тоже. Ругать вроде бы и не за что, а недовольны — выходит, что в главке не учли тех резервов, которые имелись, дали заниженный план.
«Что ж, останавливать завод и все предприятие на профилактику, как советует Арнольд Иванович? — начал раздумывать Григоренко. — Нет! Я — коммунист и буду стоять на том, чтобы давать стране как можно больше строительных материалов...»
— Черт побери — так работать нельзя! — воскликнул в сердцах Сергей Сергеевич и стукнул ребром ладони по столу. И словно от этого его удара вспыхнула лампочка и зазвонил телефон.
— Григоренко слушает.
— Сергей Сергеевич? Прими мое поздравление с успешным выполнением плана. На первое место вышли в городе. Получите переходящее знамя.
Григоренко с облегчением вздохнул. Он узнал голос первого секретаря горкома.
— Благодарю за добрые вести.
— За недобрые что скажешь? Тоже благодарить будешь?
— Нет, не буду. Догадываюсь — вы говорите о несчастном случае с Белошапкой и Лисяком?
— Это тот самый, который предложил мойку построить?
— Да.
— Как он себя чувствует? Выживет?
— Опасность будто бы миновала. Но состояние по-прежнему тяжелое.
Наступила короткая пауза.
— Понимаешь... получили очередную анонимку. Зайди прочитай.
— Да скажите по телефону, — вздохнул Григоренко. — Одной больше, одной меньше...
— О донжуанстве твоем пишут... Почему молчишь?
— До чего ж надоело по всякому поводу давать объяснения,— проговорил недовольным тоном Григоренко. — Ну что же — вызывайте, всыпьте, если заслужил!..
Теперь замолчал Громов. Потом перешел на шутливый тон:
— Ишь какой хитрый, — всыпьте... А как тебе, чертушка, всыпать, если переходящее знамя вручим? Ты пока сам себя как следует покритикуй. Понял?.. — И Громов повесил трубку.
«Значит, мое персональное дело рассматривать на партийном бюро все же не будут, — подумал Григоренко.— Наверняка Боровик отстоял. — Вспомнив о нем, Сергей Сергеевич покачал головой: — Эх, Боровик, Боровик... Надо же было тебе за лопату хвататься! В бетонщики захотелось! Личным примером... И вот результат... Скоро ли еще встанешь?.. Знал бы ты, как сейчас нужен здесь!..»
Оксана Васильевна прошла мимо Любы, даже не взглянув на нее. Она решила выяснить, почему Сергей Сергеевич совсем ее не вызывает. Хотя у него, конечно, тяжелые дни после несчастного случая с теми ребятами, но все равно должен был бы встретиться с ней. Ведь любит же он ее! Мог бы, в конце концов, хотя бы позвонить!
— Добрый день, Сергей Сергеевич. Я к вам,— подняла она на Григоренко серые глаза, в которых словно вспыхнули голубые искорки.
— День добрый... Только вас, кажется, я не вызывал?
Оксана Васильевна сначала даже не поняла, что он ей сказал. Это было так неожиданно, что она растерялась.
Стояла и ждала неизвестно чего.
— Свои вопросы можете решить с главным инженером. Когда понадобитесь — я вас вызову.
— Вот как?.. Извините...
Оксана Васильевна побледнела. Она почувствовала, как сжалось сердце. Что произошло? Почему он так сух, официален? Почему не смотрит в глаза, а в голосе чувствуется даже раздражение? Неужели в секретаршу влюбился? Она смеялась, когда слышала такую болтовню, потому что знала, была уверена — он любит только ее, Оксану... Хотя все может статься. Поговаривают ведь, что Люба ночует у него на квартире. Конечно, нужно за дочкой присмотреть, ведь мать еще в больнице и должен же кто-то ему помочь. А она секретарь, работает вместе с ним... Младше его почти вдвое... Кому же, как не ей, и помочь?.. Однако помощь помощью, а любовь может прийти совсем неожиданно... По себе хорошо знает... Но если он и полюбил кого-нибудь, то разве это причина, чтобы не здороваться с нею, Оксаной, чтобы избегать встреч даже по работе?.. Нет, здесь что-то не так!..
— Сергей Сергеевич, что случилось? Вы, может быть, объясните мне? — Оксана Васильевна ждала, что он поднимет голову, посмотрит на нее, и она по глазам догадается о причине его неприязни.
Но Григоренко сидел, словно окаменев, устремив неподвижный взгляд в бумаги, беспорядочно разбросанные по столу.
Пауза затягивалась. Он не отвечал, не предлагал сесть. Оксана Васильевна стояла у дверей, готовая разрыдаться.
— Идите же! — произнес вдруг холодно Григоренко.
— Сергей Сергеевич!.. — тихо вскрикнула она.
— Идите, Оксана Васильевна, — повторил он глухо и добавил: — И прошу забыть все, что было между нами...
— Что произошло?
— Вы это знаете лучше меня.
Наконец-то он поднял голову и взглянул на нее. Но лучше бы не смотрел. Оксане Васильевне показалось, что его взгляд убивает, уничтожает. Такое в нем было презрение...
Поникшая, подавленная горем, так толком и не поняв, откуда такое свалилось на нее, Оксана Васильевна повернулась и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.
Вид у нее был, наверное, ужасный. Оксана это поняла, когда взглянула на Любу. В глазах девушки светилась откровенная радость: ну что, мол, допрыгалась, добегалась, теперь получай... Всегда выдержанная, спокойная, Оксана Васильевна вспыхнула и, наклонившись, многозначительно, с вызовом прошептала:
— Так вот ты какая — тихо-оня!.. Добилась все-таки своего...
Не успела Люба и слова в ответ сказать, как Оксана Васильевна выпрямилась, гордо, как всегда, подняла голову и уверенной походкой пошла по коридору.
Когда за ней закрылась дверь, Люба вскочила с места и без стука ворвалась в директорский кабинет.
Григоренко поднял голову. Затуманенными глазами взглянул на секретаря.
— Что тебе, Люба? — спросил он тихо.
— Сергей Сергеевич, прошу вас... Скажите прямо... может, мне лучше на строительство...
— Что случилось, Любочка? С чего ты взяла?
— Если бы вы слышали, что сейчас сказала мне Оксана Васильевна! Если бы вы видели ее! Она... она...
Из глаз Любы брызнули слезы.
Григоренко через силу улыбнулся.
— Успокойся, Люба. Не обращай внимания. И кроме того... — он умолк.
— Что — кроме того? — всхлипнула Люба.
— Ну-у... Кроме того, я привык видеть тебя каждый день... Кроме того, ты прекрасный секретарь... Кроме того, я не знаю, кем тебя заменить... Видишь, сколько этих — «кроме того»!.. Так что иди — и спокойно работай. А на Оксану Васильевну не обращай внимания.
В голосе Сергея Сергеевича звучали такие мягкие, ласковые нотки, что Люба зарделась, вытерла глаза и молча вышла из кабинета.
Боль утихала и возвращалась снова. Вдруг глаза ослепила яркая вспышка, и тут же раздался невероятный грохот. А затем опять наступила тишина. Белошапка с трудом поднял тяжелые веки.
«Я — жив... Вот окно... вижу небо и солнце...» Остап снова закрыл глаза, вздохнул. Откуда-то, словно из другой комнаты, донесся голос:
— Остап, родной мой, любимый!..
Собравшись с силами, он чуть-чуть повернул голову и увидел знакомое лицо. Но кто это? Наконец он все-таки вспомнил.
— Зоя?.. Ты?..
— Я, мой милый! Я...
Глаза Зои наполнились слезами.
— Ты плачешь?
— Нет, не плачу.
— А где Лисяк? Что с ним?
— Здесь я, здесь... — отозвался тот.
Остап, превозмогая слабость, всмотрелся, и из тумана выплыли очертания второй кровати.
— Разве взрыва не было?
— «Телята» не взорвались. Только капсюль...— сказал Лисяк. — А патрон был пустой, болванка. Помнишь, я два патрона принес...
«Что это он такое говорит?» — никак не мог сообразить Остап.
— Не знал я, что ты такой...
— Какой?
— Ну, такой... Не могу я объяснить, да не в этом дело... — замялся Лисяк.
Остап хотел приподняться, но острая боль снова прижала его к кровати.
— Почему так болит голова? И нога как не моя...
— Не волнуйся и попробуй заснуть, Остап. Тебе нельзя двигаться. У тебя сотрясение мозга и повреждена нога, — сказала Зоя.
«Я просто разбился, — подумал Остап, — прыгнул неудачно».
— Ты давно здесь? — спросил он Зою.
— Не говори об этом. Лежи спокойно, любимый...
Но ее тут же выдал Лисяк:
— С первого дня. Только когда оперировали — не было. Потом же все время с тобой. А я уже ходить могу. Сказали — выпишут через два дня.
— Помолчал бы, Лисяк.— Зоя положила на лоб Остапу свою горячую руку, и в тот же миг словно теплые волны подхватили Остапа и понесли куда-то в темноту. Он закрыл глаза.
Дверь распахнулась, и на пороге появился в белом халате Григоренко.
— Тсс, — приложила Зоя палец к губам и на цыпочках пошла ему навстречу. — Прошу, разговаривайте тихо. Он задремал.
— Ну как? Пришел в сознание? — шепотом спросил Сергей Сергеевич.
— Да.
— Про меня спрашивал, — поднял голову Лисяк.— Понять невозможно — правда? Разве мог я подумать, что ради меня кто-нибудь пойдет на такое?! Что вы на это скажете, начальник?
Григоренко пожал плечами:
— Думаю, что Остап поступил правильно.
— А мне кажется — нет, — возразил Лисяк. — Вы ведь ничего не знаете, директор. Когда он поправится, я при нем все вам расскажу.
— Хорошо. А пока — поправляйтесь. Набирайтесь сил. Вам есть над чем серьезно подумать.
— Да. Теперь я многое понял...
В это время в открытом окне появилась черная стриженая голова Сабита.
— Ты как сюда забрался? — замахала на него руками Зоя. — Это же второй этаж!
— Тихо! Только мало-мало посмотрю на Остапа. Меня снизу двое держат. Я на плечах у Вано стою... Как он тут? — кивнул Сабит в сторону Остапа.
— Спит... Не шуми!..
— Ай-ай-ай! И туримтай тут!.. Плохой человек! Плохой!.. Такого парня мало-мало не угробил!
— Ассал ам алейкум, Сабит! Ругай меня, ругай! Виноват... — усмехнулся смущенно Лисяк. — Ругай меня... Заслужил!
— Шакал ты! Шакал!
— Тише. Сабит! Не ругайся! Тут же больница! — зашептала Зоя.
Сабит еще раз посмотрел на Остапа, покачал головой и, как привидение, исчез за окном.
Зоя и Григоренко вышли из больницы и сели на лавочке в скверике.
— Ушла я от Комашко, Сергей Сергеевич. Навсегда ушла. — Сказав это, Зоя почувствовала, будто сбросила с себя тяжелые цепи, которые сковывали ее.
— Бросили Комашко?.. Ничего не понимаю... Почему?
Зоя помолчала, словно мысленно охватывая все, что с нею произошло. Потом коротко сказала:
— Потому, что я люблю Остапа...
— Вот как! — в голосе Григоренко непроизвольно прозвучала ирония.
— Вы не так меня поняли, Сергей Сергеевич,— вспыхнула Зоя. — Я люблю его и сейчас, и раньше любила. Еще до того, как он попал в тюрьму... из-за меня...
— Из-за вас?!
— Да... Он тоже любил меня. Очень... Он спас меня от тюрьмы!
— Почему же... — Григоренко хотел спросить, почему она не дождалась Остапа и что означает «спас от тюрьмы!», но спохватился.
Зоя поняла это и не обиделась.
— Я была так подавлена... Меня обманули... сказали, будто бы Остап давно освободился и нашел себе другую... В трагической ошибке, которая принесла и мне и Остапу столько боли, я виню прежде всего себя...
Григоренко молчал. Лишь несколько раз вздохнул, видимо вспомнив что-то свое, сокровенное.
— Понимаю вас... И сочувствую.
— Спасибо... — прошептала Зоя и перевела разговор на другое: — Только что приходила моя свекровь. Ее в больницу не пустили, так она передала мне вот это письмо. Прочитайте.
— Зачем же я буду читать чужие письма?
— Нет, прочитайте... Увидите сами — у меня с ним все кончено... Навсегда.
«Зоя, как ты могла так поступить — уйти от живого мужа к другому!.. В полном ли ты уме? Пока не поздно — опомнись! Возвращайся домой. Арнольд все простит. Он добрый... Возвращайся, мы ждем тебя, Зоенька».
Григоренко читал, но смысл письма не доходил до сознания, все его внимание сосредоточилось на почерке. Точно таким же почерком написаны все анонимки: в горком, прокуратуру... Явно — одна рука!
— Зоя, вы уверены, что это писала мать Комашко? — спросил он с волнением.
— Конечно. Это ее почерк.
— Так, так. Скажите, а вы не могли бы оставить мне на некоторое время это письмо?
— Пожалуйста. Мне оно совершенно не нужно. Я к ним никогда не вернусь.
Григоренко машинально попрощался с Зоей и медленно пошел по улицам города.
Стоял теплый осенний день. Ярко светило солнце. Но Сергей Сергеевич ничего не замечал вокруг.
«Так вот кто, оказывается, поливал меня грязью! Все теперь становится ясным — анонимки писала под диктовку Комашко его мать. Что ж, пришло время делать выводы...»
Максим Капля лежит с открытыми глазами. Время давно за полночь перевалило, а сон никак к нему не идет. Жена рядом ровно и глубоко дышит, что-то бормочет во сне, а он смотрит застывшим взглядом в потолок, и страх все сильней и сильней охватывает его.
Носятся слухи, что Сажа где-то влип... Лисяка словно подменили. После того как спас ему жизнь этот Белошапка, Лисяк заявил ребятам, что с прошлым покончил, «завязывает» навсегда. Будет теперь жить по-новому, так, как Остап.
Что будет, если Лисяк пойдет и обо всем заявит? Если расскажет о пожаре, об украденном двигателе?.. Да что двигатель! Мелочь, нашелся же... Даже пожар не так уж страшен. Отговорился бы. Мол, спьяну окурок бросил, и все...
Не дает покоя Максиму Капле другое. Давняя история, что произошла зимой сорок третьего... Подполье, антифашистские листовки, потом диверсии, в которых он не участвовал, но знал о них. Потом... потом... Нет, лучше и не вспоминать! Его схватили, бросили в тюрьму, били... И он не выдержал. Рассказал все... Начались аресты, расстрелы... Затем ему устроили фиктивный побег, чтобы выявить тех, кто еще остался на воле...
Правда, ему больше не пришлось предавать других — Днепровск освободили... Потом фронт. Чудом выжил, хотя мог и погибнуть. Вернулся домой без опаски, потому что из подпольщиков, кроме Шевченко и еще двух-трех молодых пареньков, которые никак не могли знать о его измене, никого не осталось. Даже героем иной раз себя чувствовал и в праздники вешал медали на лацкан пиджака. Однако страх продолжал точить его сердце... А что, если старик Шевченко кое-что припомнит да начнет сопоставлять факты? Или найдутся новые документы, где будет его имя... Взять хотя бы эту проклятую ложку!.. Хорошо, что надпись полностью не сохранилась, помогло время... А ведь он уверен, что там стояла его фамилия...
Да, покоя теперь не будет. Возможно, уже началось даже расследование... Надеялся, что во время пожара погибнет Шевченко. Так нет же — его спасли. А от него многое могут узнать. Начнут копаться, расспрашивать, сопоставлять... Так ниточка и доведет до клубочка!..
Он вздрогнул.
— Бежать! — прошептал Капля. — Бросить все к чертям и бежать. Хорошо, что есть еще один, запасной, паспорт... Страна велика. Можно махнуть в Сибирь, на Дальний Восток или на Урал... Ищи ветра в поле!.. Поживу полгода, год — и дальше... Золотишко есть. Если с умом, то можно и сбыть... Да-а, завтра же подам заявление об увольнении и — айда!..
Он растолкал жену.
— Что тебе? Снова печень болит? — спросила она зевая.
— Нет. Да проснись ты!
— Ну, чего тебе?
— Давай уедем отсюда! Немедленно!
— Да ты что? В самом деле заболел?
— Да не болен я! Надо уезжать. Понимаешь?.. Одну махинацию провернул, неудачную... Откроется — тюрьма!
— А как же дом?
— Дом продадим.
Пораженная услышанным, жена молчала.
— Я выеду дня через два-три. Но ты никому — ни гугу! Тем временем ты продашь дом. А когда устроюсь, приеду за тобой. Поняла?.. Деньги на житье я тебе оставлю...
Капля встал с кровати, взял топор и приподнял одну из половиц. Нащупал металлический сундучок — вытащил, открыл. Там лежали пачки денег. В отдельной банке звякнуло золото: кольца, коронки, сережки...
Яков Самохвал, покачиваясь, как-то бочком вошел в кабинет Комашко, уселся на стул возле двери и с издевкой спросил:
— Ну что — ушла и от тебя? Дурак ты, Арнольд, вот что я тебе скажу!
Комашко вытаращил глаза.
— Как вы смеете! — подскочил он с кресла. — Вы пьяны!.. Вы...
— Сегодня я все смею! Пьяному — море по колено! Впрочем, не это главное. Ты не знаешь, что Зойка сначала ушла от меня к тебе, а теперь от тебя к Остапу... Ха-ха-ха!..
— Вон отсюда! Я не желаю выслушивать пьяную болтовню!
— Присядь, не горячись, инженер. Будь я трезвый, не сказал бы тебе правды. Сперва я любил ее. И Белошапка. Ну, как ты знаешь, Белошапка в тюрягу угодил. Я хотел жениться на ней. И женился бы, если бы не появилась твоя морда! Ушла она от меня, на твои деньги позарилась. Теперь мы с тобой равны — и к тебе она тоже не вернется...
Комашко сел за стол и обхватил голову руками. Не драться же ему с пьяным!.. Больше всего встревожило то, что Самохвал может разболтать об этом кому угодно. Наконец собрался с духом и сказал:
— Ладно, понял. Теперь иди. Завтра будет приказ. Ты пришел на работу пьяным.
— Приказа не будет. На вот, заявление. Увольняй!.. Не хочу видеть довольную морду Белошапки!.. Он мне поперек горла стал. А тебе? Ты будешь терпеть? Отвечай! Будешь?
— Ну, знаешь, это уже слишком! — Комашко взял заявление, прочитал его и положил на край стола.
— Я пошел. Да только ты не задирай нос, инженер. Теперь мы с тобой равны!
Самохвал ушел, а Комашко долго смотрел пустыми глазами в окно.
Остап получил костыли, но начать ходить с их помощью все не решался. Стеснялся Зои.
— Да ты попробуй, Остап, — улыбнулась она ему.— А я тебе помогу.
Остап засмеялся и ответил:
— Не надо. Не хочу, чтобы ты меня, как ребенка, учила ходить. Ты должна всегда видеть меня сильным, а не беспомощным.
— Таким я и вижу тебя... Ой, Остап, ты ничего не знаешь... Теперь я живу одна. Нашли мне комнату. Когда сажусь завтракать, ставлю два стула. Один — твой! Эх, скорее бы тебя выписали!.. А пока — давай помогу...
Остап сделал два шага к окну и пошатнулся. Перед глазами завертелись зеленые круги. Еле добрался до кровати.
— Тебе плохо, Остап? Отдохни, милый...
Он послушно сел на кровать. И стал смотреть через распахнутое окно на позолоченный осенью сад. Зоя примостилась рядом.
— Сегодня впервые была на работе. Знаешь, кто меня встретил и удивил?.. Лисяк. Подошел и говорит: «Я все про вас знаю. Самохвал рассказал. Пьяный был и рассказал. Теперь мы с вами вдвоем будем оберегать Остапа. Для нас обоих он жизнью своей рисковал...» — Зоя немного помолчала, а потом проговорила: — Мне кажется, что Лисяк становится лучше. Седина ему даже к лицу...
— Я полежу немного, Зоя. Извини, мне что-то тяжко.
— Я помогу тебе... Вот так! — Ее руки осторожно и нежно помогли Остапу лечь.
— Можно спросить тебя? — немного погодя прошептал Остап.
— Тебе все можно...
— Что говорит Комашко?
Зоя наклонила голову. Щеки ее побледнели. Задрожали пальцы.
— Может, лучше не рассказывать об этом?
— Надо. Я должен все знать.
— Приходил ко мне с бутылкой вина. Сел у стола и начал: «Давай выпьем и помиримся. К чему нам эта ссора? Я все забуду, все тебе прощу». Я, как могла спокойно, ответила, чтобы он уходил от меня и никогда больше не появлялся. Сказала, что не люблю его и никогда не любила, потому что сердцем всегда была с тобою, Остап.
Зоя замолчала, стала смотреть, как за окном ветер раскачивает развесистый ясень.
— Он ушел?
— Нет. Выпил сам все вино, а потом сказал такое, от чего я до сих пор не могу прийти в себя. Он признался, что тоже никогда не любил меня и сейчас просит вернуться, чтобы избежать скандала. Меня взял только для того, чтобы иметь красивую жену... Женился, а у самого была любовница...
— Неужели это правда, Зоя?
— Похоже на правду. Я не стала допытываться, кто она. И это, наверно, его обозлило. Он начал ругаться. Тогда я ему сказала, что он может продолжать свои ухаживания и дальше. Что он мне не нужен. Одно потребовала от него — развод. И он согласился. Знаешь, как меня это обрадовало! Так что, Остап, скоро я буду свободной!..
Зоя ушла. На тумбочке у кровати Остапа оставила принесенные ею свежие астры.
Вечером к Белошапке пришел Лисяк. Ему как-то удалось уговорить дежурного врача, чтобы пропустили.
— Привет и лучшие пожелания, — произнес он с порога. — Как самочувствие?
— Все хорошо. А как ты?
— На бюллетене. Рекомендуют легкие прогулки и чтоб во рту не было ни капли божьей росы.
— Выдерживаешь?
— Трудно, но пока держусь.
Помолчали. Разговор не получался. Затянувшуюся паузу нарушил Лисяк.
— Знаешь, — проговорил он, не поднимая глаз на Остапа, — а ведь мы хотели ликвидировать тебя... Только не в этот раз...
— Откуда я мог знать? Скажи хотя бы — за что?
— Мне казалось, что ты всю нашу братву завалить хочешь.
— Разве было за вами что-нибудь серьезное?
— Было. Двигатели, карбюраторы и... многое другое. Ты ведь догадывался, чья это работа?
— Конечно. Знал, что твоя и Сажи. А вот «заваливать» не хотел. Думал, что есть голова у Лисяка на плечах. Жалко было упекать в тюрьму, по себе знаю, как там не сладко...
— Поверь — того Лисяка уже нет. Завязал! Только не пойму, на черта ты прыгнул в траншею? Я бы не смог. Самохвал тоже. А ты прыгнул! Неужто тебе моя жизнь была дороже своей?
— Так ты — человек. Сам знаешь, что значит человек... Ну, а если честно говорить, то думать мне было некогда. Шнур догорал — нужно было прыгать. Вот и прыгнул. А если бы сбежал, то никогда себе этого не простил бы.
Лисяк долго молчал. Потом взволнованно заговорил:
— Слушай, Остап, пока я лежал тут, рядом с тобой, много чего передумал... Еще не знал, что вся голова у меня белая. Когда увидел — как огнем обожгло. Прожил всего двадцать шесть лет и вот какое украшение заимел. Мы вместе с тобой в гостях у смерти побывали. Ты не испугался, а я от страха поседел...
— Что же ты, не знал, что от капсюля бомбы не могут взорваться?
— Знать-то знал, мало того — шестой номер вместо восьмерки поставил... И все же дрожал, вдруг сдетонирует взрыватель — вон сколько в земле пролежал!.. А ты и не подозревал, что патрон, приготовленный мной,— липовый! И все же не побоялся!.. Только тогда я понял, какой ты человек!
Лисяк замолчал. Остап попытался переменить тему разговора:
— Что это тебя на лирику потянуло. Забудем...
— Нет, ты послушай, — прервал его Лисяк. — Я тоже закончил десятилетку, и не плохое на уме было, но жизнь моя не в ту сторону повернула. А ты взял и выправил ее. На другой, можно сказать, путь поставил. Хотя он только начинается, но я твердо решил: всегда его держаться. Теперь всегда буду с тобой. В друзья не навязываюсь. Нет. Буду рядом для того, чтобы идти правильной дорогой...
Остап внимательно посмотрел на Лисяка, положил ему руку на плечо и произнес:
— Это — хорошо... Скорее бы мне поправиться да к вам, дел столько...
— Э-э, нет! Нет! Не скоро ты к нам придешь. Григоренко сказал, что на курорт тебя отправит... Ну, бывай здоров, Остап. А за нее не волнуйся.
— О ком ты?
— Будто не знаешь. О Зое. Будет под моей защитой!
В тот вечер Остап заснул рано. А утром проснулся с предчувствием чего-то светлого и радостного. Ничего, что болит голова и ноет колено, все это пройдет. Он снова вернется к своим товарищам, в свой коллектив, где бурлит трудовая, сложная и радостная жизнь. Там его место...
Утомленный возвращался Сергей Сергеевич домой. Теплая осенняя ночь укутала Днепровск.
Вот прошел еще один день. Он, как и все другие дни, был до предела наполнен заботами о плане, хлопотами о технике, а больше всего о новостройках.
«Устал? — подумал Сергей Сергеевич и улыбнулся. — А где это видано, чтобы директор возвращался домой не усталым? Такова наша доля... Когда прорабом стал Белошапка, наступило некоторое облегчение. Но сейчас опять приходится самому все проверять по нескольку раз в день. У Бегмы не все получается так, как надо. Без огонька работает человек...»
Незаметно появились другие мысли.
До сих пор еще мать в больнице. Отнесла ли ей передачу Люба?
Тяжело без матери. Кроме того, последнее время его не оставляет чувство тревоги. Он понимал, что причина этому —Люба. Ее присутствие в его доме. Кто ока для него? Почему так ревностно занимается Иринкой? Он должен был давно спросить себя об этом. Разве не замечал он порой, как черные, с раскосинкой глаза пристально и нежно смотрят на него? Конечно, замечал. Так чего же тогда спрашивать себя о ней, о Любе?.. Разве не ясно? Постой, постой? Тебе ведь за сорок, а ей — только двадцать. И любишь ты... другую... Другую? Оксану?.. Но ты же порвал с нею... Навсегда!.. Да, с Любой нужно будет поговорить откровенно...
Сергей Сергеевич потихоньку открыл дверь и тут же услышал Любин голос:
— Однажды собаки сильно потрепали лисицу, чтобы в курятник она дорогу забыла. Зареклась лиса с тех пор туда лазать, чтобы, чего доброго, не расстаться со своей шубкой. Но как-то раз, в сильную метель, заблудилась лисонька, проголодалась. Вдруг слышит — совсем рядом петух кукарекает. Еще сильнее захотелось ей кушать. Глотает слюнки, а к курятнику никак не приблизится. Петляет, петляет вокруг — зайти боится. Первый круг сделала большущий, второй — поменьше, а на третий раз совсем рядом прошла. В животе словно черти воюют, так ей, бедняге, есть хочется. Не удержалась лисичка и шасть в курятник. Тут капкан — клац! — и схватил ее за лапу. Лисица ни туда, ни сюда. Дергала, дергала лапу, а капкан не выпускает, ну и...
— Что? Что было дальше? Говорите, тетя Люба.
— Вот это я забыла. Спать тебе пора... А я пойду.
Но тут Люба и Иринка услышали:
— Дальше вот что было: рвалась, рвалась лиса, но освободиться из капкана не могла. Тогда перегрызла она себе лапу и убежала. Вот что с нею случилось, — сказал Сергей Сергеевич, заходя в комнату Иринки.
— Ой, мы и не слышали, как вы пришли, — сказала Люба. — Ну, спи, Ирочка, а мне уходить пора.
— Пойдем, Люба, я провожу тебя.
— Папка, папка, пускай тетя Люба не уходит! Пускай она всегда с нами живет!..
Люба вспыхнула и отвернулась.
— Хорошо, доченька, мы что-нибудь придумаем...
Люба еще сильнее покраснела и стала торопливо надевать плащ.
— Папка, ты не долго?
— Нет. Спи. Я провожу тетю Любу до троллейбусной остановки и вернусь. Не жди меня, спи.
Первый морозец опалил листву кленов и тополей. Даже в темноте они отсвечивали багрянцем. В домах потухали окна.
Шли молча. Сергей Сергеевич никак не решался заговорить. Он видел, как радостно сияют глаза Любы. И ему жаль было разрушать ее призрачные надежды.
А Люба со страхом и нетерпением ждала от него то единственное заветное слово, с которым приходит счастье. Неужели он не чувствует, как трепетно бьется ее сердце, как хочется ей услышать от него это ласковое слово? Хотя бы просто назвал Любочкой. Нет. Молчит...
Но что он может сказать ей, если все его мысли далеко-далеко?! Сергей Сергеевич понимает Любу. И у него не поворачивается язык сказать девушке то, что, казалось бы, должен. Вот и идут они молча.
Торопятся одинокие прохожие. С шуршанием проносятся автомашины. С деревьев, медленно кружась, падают листья, ложатся под ноги золотым ковром.
«Не совершаю ли я ошибку, отталкивая от себя эту любящую, преданную мне девушку? Не гублю ли сегодня и свое и ее счастье... — подумал Сергей Сергеевич. И тут же отогнал эти мысли: — А годы? Сегодня ты еще вроде молодец, а завтра — дед. Кроме того, Люба увлечена, наверно, высоким чувством, чувством первой любви, которое бывает только в молодости! А что, если это первое чувство скоро пройдет? Что тогда? Нет, лучше сразу отрезать!.. И потом... я все-таки люблю Оксану...»
Вот и остановка. Подошел троллейбус. Сергей Сергеевич пожал маленькую теплую руку девушки, помог ей войти.
«Старый дурак, надо бы сказать все по-честному. Было же время. Такой подходящий случай... Нет, такое нельзя откладывать!..» — Сергей Сергеевич поморщился и направился домой.
Зоя пришла в больницу, когда солнце клонилось уже к горизонту. Промелькнет всего полчаса, и осенний вечер опустится на землю. Когда-то давно, до того несчастного случая на Днепре, Остап сказал, что ей к лицу голубой цвет. Поэтому сегодня Зоя в голубом костюме. В руках — цветы: красные гвоздики и белые астры. Их так любит Остап!
Она подошла к скверику у больницы и попросила санитарку вызвать Остапа из палаты. Та улыбнулась и заговорщически шепнула:
— Любимый или муж?
— Любимый.
— Тогда позову.
Остап не задержался.
— Пришла! Целый день тебя ждал! Очень хотелось увидеть тебя, Зоя...
— Здравствуй, Остап. У нас сегодня такой счастливый день... Пустили дробилку!
— Знаю. У меня уже был Сабит — рассказывал. Хочет, чтобы я отпустил его со строительства на новую дробилку. Драч сманивает. Пока я поправлюсь, разбегутся кадры... Марина и та на завод ушла. Машинистом транспортера.
— Все не разбегутся. Посмотрел бы ты, как работает новая дробилка! Так и глотает беспрерывно самые большие глыбы гранита. Дробит их, как сахар, на кусочки. .. — Зоя помрачнела... — Жаль, что я не буду там работать... И на комбинате тоже...
— Как это не будешь работать? Почему? — удивился Остап.
— Сегодня подала заявление об уходе.
— Зачем?
— Не могу я каждый день с ним встречаться. Не могу и не хочу. Он напоминает мне самые тяжелые годы жизни... И...
— Что?
— О моей... измене. Ведь я так любила тебя! И клялась!.. Помнишь?
— Помню! И никогда тех слов не забывал. Хочешь — повторю, что ты говорила тогда?
— Не нужно, Остап. Я тоже помню. Вот потому и подала заявление. Где-нибудь в другом месте устроюсь.
— А если я тебя попрошу... остаться.
— Попросишь?
— Да. Прошу тебя. Я знаю, как тебе было бы тяжело уехать отсюда, расстаться со своим коллективом...
Он взял ее руку и крепко сжал. Лицо Зои покрылось румянцем, сердце стало биться часто-часто, и глаза засветились радостью и счастьем.
— Ты подумай, Остап... Обо всем подумай...
— Зоя!.. Милая моя Зоя! Все эти годы, где бы я ни был, ты всегда была со мной. Думал о тебе... Ведь я люблю тебя!.. — Остап бережно обнял и прижал ее к груди.
— Что ты делаешь? На нас смотрят, — прошептала Зоя, даже не пытаясь освободиться из рук Остапа. Своего Остапа...
Секретарь горкома партии осмотрел ЩКД-8 и спустился на площадку.
— Ну и молодцы! — обратился он ко всем присутствующим. — Сколько же теперь будете давать щебня?
— Около миллиона кубов в год, — ответил Григоренко.
— Миллион кубов!.. Цифра солидная!.. Мы теперь многое стали измерять миллионами... Здорово! Не правда ли?
— Конечно, здорово, — согласился Григоренко.
Через прозрачную крышу лился яркий свет, наполняя все помещение радостным праздничным сиянием. Григоренко взглянул на секретаря. Несомненно, цех ему понравился.
— А как с планом по дроблению? — спросил Громов.
— В эту декаду — на сто сорок процентов!
— Что ты говоришь! — воскликнул Громов. — Так ты же обогнал Клинский комбинат! А ведь Лотов твои нововведения считал пустыми затеями, не больше.
— Лотов живет свободно, широко, — ответил Григоренко.— Да что там... Один такой карьер в министерстве. Сам министр им занимается...
— Подумать только — на сто сорок! — повторил Громов.— Теперь посыплются на вас премии!
— Кому посыплются, а кому и нет!
— Как это так?
— Да вот так... Кое-кто премию получит... Может, даже тот, кто и рук к дробилке не приложил. А строители, которые работали здесь до седьмого пота, ничего не получат! Ни месячных премий, ни квартальных, ни тринадцатой зарплаты!..
— Почему?
— Закон не велит... Строительство мы ведем хозяйственным способом. А строители могут получать премии только тогда, когда досрочно вводят в эксплуатацию предусмотренный титулом объект. Наш же — не предусмотренный... Вот и останутся они без премии. Хотя потрудились на славу!
— А вы поставьте этот вопрос перед главком! — сказал Громов.
— Уже ставили. Безрезультатно.
— Министру напишите. В партийные органы!..
— Конечно, мы за строителей будем бороться. Они у нас работают больше на энтузиазме!..
— Это хорошо... Энтузиазм — всегда великая сила!
— Да, безусловно. По-моему, в последнее время мы слишком много рассуждаем о материальной заинтересованности и забываем о моральной стороне дела... О гордости за бригаду, за цех, предприятие! О патриотизме забываем... Будто стыдимся об этом говорить. А почему? Разве дело в рубле? Люди ведь думают иначе. По субботам и воскресеньям добровольно приходили на строительство. Разве рубль это определял? Конечно, нет. Высокая сознательность!..
— Все же премию строителям за дробилку надо выхлопотать! — проговорил секретарь.
— Вот вы, Георгий Михайлович, тоже видите, что значит для нашего производства такая дробилка, — ухватился Григоренко. — А знаете ли вы, с каким страхом мы ждем, внесут ли ее в конце года в титул? Ведь деньги на нее мы взяли с других объектов!
— Но ведь известно, победителей не судят! Директор — хозяин...
— Хозяин!.. —Сергей Сергеевич горько усмехнулся.— Разве это так? После выхода «Положения о социалистическом предприятии», иными словами — о правах директора, пришло сто девятнадцать директив в дополнение и изменение. Эти коррективы так сузили права директора, что он снова оказался механическим исполнителем распоряжений сверху, из министерства!
— Ну-ну, кое-что и вам осталось, — улыбнулся Громов и сразу посерьезнел: — Не сможете сами добиться— мы поддержим.
— Спасибо!
— А какие теперь планы? На будущее.
— Очередь за вторичным дроблением. Сейчас за него возьмусь. После пуска мощной дробилки узкое место — здесь.
— Будете реконструировать?
— Нет!
— А как же? — удивился Громов.
— Вот уже более двадцати лет вторичное дробление держится у нас на реконструировании без проектов. Кто что придумывал, то и лепил. Такого намудрили, что не разобраться — что к чему. Так что будем строить новый завод вторичного дробления по последнему слову техники. На всех узлах, требующих оперативного контроля, поставим телевизионные установки...
— Телевизионные? — переспросил секретарь.
— Да. На передовых предприятиях они уже применяются. Потом и лазерную технику начнем использовать.
— И когда же вы намечаете закончить это строительство?
— Быстрее, чем предполагают в главке.
— А конкретно?
— Года через полтора-два.
— Да-а, молодцы! Надо будет и Лотову подсказать, чтобы автоматизацию побыстрее внедрял. А теперь показывай мойку. Хорошо работает?
— Еще как!..
Громов с интересом осмотрел весь комплекс машин и механизмов, а затем спросил:
— Где тот парень, что все это придумал?
— Еще в больнице.
— Жаль. Хотелось бы с ним познакомиться. Знаете, меня подчас вот что удивляет: всюду у нас инженеры, немало людей с высшим образованием, и вдруг — рабочий находит такое, что должны были давным-давно сделать дипломированные специалисты. Почему так происходит?
— Не думал над этим. Вероятно, потому, что рабочий ближе к производственному процессу, чем инженер. Рабочий своими руками все перепробует, а мы — лишь на бумаге. Да, кроме того, и голова должна быть на плечах! Не так ли? А Остап Белошапка имеет среднее техническое образование.
— Он комсомолец?
— Да.
— Подготовьте документы, чтобы его отметить. Думаю, что он вполне заслужил, чтобы мы о нем позаботились...
— Конечно.
— Вот, пожалуйста, живой пример, какая у нас молодежь. Кое-кто из старшего поколения не скупится порой обвинить молодежь в легкомыслии, в том, что способны, мол, только длинные прически отращивать. Будто мы все в их возрасте были образцовее да разумнее. Конечно, в семье, как говорится, не без урода. Но все равно — будущее принадлежит таким, как ваш Белошапка.
— Полностью с вами согласен.
— Боровик тоже в больнице? — спросил Громов.— Хороший человек, но вот здоровье... Готовьте новую кандидатуру на должность секретаря. Скоро ведь отчетное собрание.
Уже подойдя к машине, Громов вдруг спросил Григоренко:
— А не думали вы о том, чтобы наладить выпуск гранитных плит?
— На ближайшие два года не намечали.
— Жаль, — сказал секретарь. — До войны здесь художественное ремесло процветало. Но откуда теперь таких специалистов взять?
Громов попрощался и уехал. А Григоренко, долго еще о чем-то раздумывая, смотрел вслед его машине.
Арнольд,Иванович был в приподнятом настроении. На полном холеном лице предупредительная улыбка. Черный костюм тщательно отутюжен, галстук завязан большим модным узлом. Но от сурового взгляда Григоренко улыбка стала как бы сползать с лица Комашко и застыла растерянной ухмылкой.
— Победа за нами, Сергей Сергеевич! — воскликнул Комашко. — Думаю, что поздравлений вы уже наслушались?
— Вы о какой победе? — холодно спросил Григоренко.
— Известно о какой. Мы же заработали переходящее Красное знамя Совета Министров СССР и первую денежную премию. Только что мне звонил Соловушкин. Разве он вам ничего не говорил?
— Нет.
— Собственно, ничего странного... Все нормально. Он сообщил, что я назначен директором комбината, на Дальний Восток. Ну, попутно сказал и о знамени.
— Это хорошо, что отсюда... назначили. Мы с вами все равно не сработались бы. Стиль вам менять надо... — посоветовал Григоренко и подумал, что откровенный разговор с главным инженером не получится.
Комашко засмеялся:
— Интересно. То же самое я хотел посоветовать и вам. Слишком много шума. Миллион!.. Миллион!.. А на следующий год какой вам план дадут, знаете?
— Знаю.
— Два эшелона в сутки! Вы заведете комбинат в такой тупик, из которого не выбраться. За три года все отходы перемоете, и что потом? А к тому времени вам запланируют два миллиона с гаком. У вас только гак останется. Вот перспективы вашего стиля руководства.
— Интересно вы мыслите. Как истинный экономист!
— Все экономисты существуют знаете для чего? Наши, то есть те, кто внизу, должны доказывать тем, которые вверху, что они дают план завышенный. А те должны доказывать нам, что, наоборот, у нас план заниженный. Так было, так есть и так всегда будет.
— Ну, а если бы все директора так мыслили и скрывали бы резервы? Куда бы наша экономика двигалась?
— Вы о себе думайте. Надо уметь работать, сообразуясь с обстановкой.
— Что еще скажете?
— Это мой вам добрый совет.
— Выкладывайте тогда всё.
— Я говорю с вами от души...
— Нет, не от души. Если бы так, то рассказали бы, почему анонимки на меня строчили.
— Да за кого вы меня принимаете? Сроду анонимок не писал.
— Писали!
— Ложь!
— Вы писали рукой своей матери.
Комашко опустил голову и глухо сказал:
— Неправда!
Сергей Сергеевич вынул из стола письмо, написанное Юлией Варфоломеевной Зое, потом — анонимку, которую ему дал Громов.
— Как же вы, такой изворотливый и предусмотрительный, не учли, что существует на свете экспертиза?
Комашко мгновенно побелел. Лысина покрылась капельками пота. Куда только и девался весь его апломб.
— Сын за действия матери не отвечает. Предъявляйте свои претензии ей.
— Ладно. Передам материалы следственным органам. Пусть привлекут ее к ответственности за клевету. Вас это устраивает?
Комашко еще больше сник.
— Сергей Сергеевич!.. Вы же добрый человек. Прошу вас — не делайте этого. Простите старую женщину. — В голосе Комашко послышались жалобные нотки. — Этими днями я уеду. Совсем. И мать заберу...
Григоренко перебил его:
— Ну ладно. Хватит об этом. Не то на самом деле расплачетесь.
Комашко тотчас приободрился.
— Правда? Благодарю. От всего сердца благодарю.— И сразу переменил тон: — Впрочем, мы с вами квиты! Вы мне тоже немало неприятностей доставили. Кем я был у вас? Главным инженером? Как бы не так! Козлом отпущения, вот кем!.. Вы со мной не считались! Вы разбили мою семейную жизнь! Где моя жена? К бывшему уголовнику ушла, к вашему выдвиженцу...
— Я-то здесь при чем? — удивился Григоренко.
Но Комашко совсем разошелся. Голос его звучал уже на весь кабинет:
— Да вы со мной ни разу откровенно не поговорили. А я ведь ваш заместитель!.. Заместитель?.. Числился только... Вы у меня из-под самого носа даже любовницу увели...
— Что?! — вспыхнул Григоренко и поднялся во весь рост. — Что ты сказал? Любовницу?.. Ты об Оксане Васильевне говоришь? — он не заметил, как впервые за все время их знакомства перешел на «ты».
Комашко отступил на шаг.
— Кого же еще? Конечно, ее, — голос его дрогнул,— Оксану Васильевну...
— Она была твоей любовницей? Ну, говори! Только честно. Как мужчина!.. — И совсем тихо добавил: — Прошу вас, Арнольд Иванович! Скажите правду...
Комашко зло взглянул на Григоренко, который стоял за столом со сжатыми кулаками, потом с деланным вниманием стал рассматривать массивный золотой перстень на безымянном пальце своей левой руки. Наконец произнес:
— Видите ли... Пока между нами ничего не было... Но, думаю, все могло бы получиться. Если бы не ваше появление здесь...
— Это — честно?
Комашко поднял глаза:
— Ну, знаете, Сергей Сергеевич, не такой я все же подлец, как вы позволяете себе обо мне думать!.. Говорю так, как есть.
Григоренко опустился в кресло.
— Спасибо за откровенность. Я вас больше не задерживаю... Дела можете передать Драчу.
— Драчу? — удивился Комашко, но тут же пожал плечами, какое, мол, мне теперь до этого дело. — До свидания!
Он протянул руку, но она повисла в воздухе.
Елизавета Максимовна была приятно поражена, когда, приехав из больницы, вошла в квартиру, — все здесь было чисто, прибрано. Она думала, что работы не на один день хватит, пока наведет порядок после долгого отсутствия. Но оказывается, ошиблась. «Кто же здесь хозяйничал? — раздумывала она. — Неужели это та раскосенькая девчушка...»
— Пап, а теперь Люба будет приходить к нам? — спросила за ужином Иринка. В голосе ее чувствовались огорчение и тревога.
— Не Люба, а тетя Люба... А вот будет ли она приходить к нам или нет, об этом надо у нее самой спросить,— посоветовал Сергей Сергеевич и посмотрел на мать. Но та лишь легонько улыбнулась.
— Мы же вместе уроки готовили, а теперь...
— Теперь тебе помогать буду я, — прервал ее отец.
— Ха! Разве ты сможешь? Ты все забыл. А с тетей Любой так было хорошо!
— О какой это вы Любе говорите? — проговорила Елизавета Максимовна. — Случаем, не о той, которая приносила мне передачи?
— И часто она у тебя бывала? — удивленно спросил Сергей Сергеевич.
— Каждый день. Молоденькая такая, приветливая...
«Когда это она успевала? Я же просил — бывать в больнице раз или два в неделю, а она каждый день».
В это время трижды звякнул звонок.
— Тетя Люба пришла! — крикнула Иринка и бросилась открывать двери.
Переступив порог, Люба заметила на вешалке пальто Елизаветы Максимовны и тут же отступила, видимо, намереваясь уйти. Но Елизавета Максимовна подошла к ней, нежно обняла.
— Заходи, заходи, моя милая. Я очень благодарна тебе за все.
— Добрый день. С выздоровлением вас!
Щеки девушки пылали.
— Раздевайтесь, Люба. Поужинаете с нами.
— Спасибо. Я уже ужинала. Только на минутку забежала, Иринку проведать.
— Тетенька Любочка, а вы еще к нам придете?
— Приду, Иринка, приду. А сейчас меня дома ждут.
— Сереженька, проводи девушку. Стемнело ведь.
— Нет, нет, что вы, я сама дойду, — запротестовала Люба. — До свидания!
Когда Люба ушла и Иринка отправилась спать, Елизавета Максимовна сказала сыну:
— Вот такую бы тебе женушку, Сереженька!
— Скажете, мама, такое. Ей ведь всего двадцать лет. Девочка!..
— Ну, смотри, сынок, тебе виднее...
Остап идет, гордо расправив плечи. Правда, слегка припадает на правую ногу. Чтобы это меньше бросалось людям в глаза, он с силой опирается на самодельную палку. В конце коридора заглянул за стеклянную перегородку. Хотел было произнести привычное: «Привет, Люба! Привет, секретарь!» Но, удивленный, застыл на месте. За Любиным столом сидела незнакомая женщина.
Остап вежливо поздоровался и кивнул на дверь директорского кабинета:
— Один?
— Один... Вы по какому делу?
Но Остап уже открыл дверь, переступил порог.
— Сергей Сергеевич, можно к вам?
— Остап Вавилович!.. — Григоренко положил ручку на бумаги, вышел из-за стола. — Заходи! Заходи!
Крепко пожали друг другу руки. Посмотрели один другому в глаза. Улыбнулись.
— Рад, что ты наконец поправился. — Григоренко, как близкого друга, обнял Остапа за плечи. — Твоя мойка работает на полную мощность. Из главка шлют похвальные грамоты. Люди к нам за опытом едут. Это ведь чудесно! Пошли, сам увидишь, как работает.
— А где Люба? — спросил Остап.
— Ушла на строительство. Никак не мог удержать. А работник она чудесный...
— Какие еще новости у нас на комбинате?
— Вообще-то, об этом я не имею права говорить, но тебе скажу. Знаешь, Лисяк пошел в милицию и все рассказал. И как двигатель украли, куда и кому карбюраторы сплавляли, и как Капля подговорил Сажу поджечь дом деда Шевченко...
— Лисяк? Сам?..
— Да. Сначала он, правда, со мной посоветовался. Сказал, что желает навсегда избавиться от всего, что тяготит душу, что хочет жить новой жизнью, такой, какой ты, Остап, живешь. Так и сказал. Понимаешь? — Григоренко немного помолчал. — А знаешь, кто руководил всей шпаной? Капля и Сажа. У Капли в долг брали, ну, он их и использовал потом, как хотел. Почувствовав, что тучи над ним сгущаются, Капля удрал. Поймали его где-то в Омске. Сейчас идет следствие... А Лисяк работает за двоих. И говорят, что чарку обходит за тридевять земель. Видишь, что ты сделал с человеком. Это, скажу тебе, пожалуй, самая большая наша победа! Твоя победа!
Подошли к окну. На скамейке, под кленом, сидела Зоя, в руках у нее роскошным букетом пылали кленовые листья.
— Вдвоем, значит, пришли? — спросил Григоренко.
— Да, вдвоем.
— Почему же она не зашла?
— Стесняется.
— Чудесный она человек. Желаю вам счастья!
— Спасибо. Только неудобно как-то получается. Все в городе болтают, что чужую жену украл.
— Пускай болтают, — ответил Григоренко, — за любовь не судят. Так в народе говорят.
Остап неотрывно смотрел в окно на Зою. Григоренко взглянул на него и проникновенно, словно благословляя по-отцовски, произнес:
— Вам теперь жить да жить вместе. У вас теперь даже кровь одна...
— Мне сказали... Я так благодарен... Но суть не в этом...
Остап умолк и опять посмотрел на Зою. Она продолжала складывать кленовые листья в букет. Словно почувствовав взгляд Остапа, Зоя подняла глаза и радостно улыбнулась ему.
— Да, понимаю... Не в этом суть... — тихо повторил Сергей Сергеевич и подумал: «Счастье их в том, что они нашли друг друга. Нашли! ..» Потом, тепло улыбнувшись, сказал: — Ну, иди... Иди к ней. Она, наверно, заждалась тебя!
Белошапка пожал Григоренко руку и вышел. Стоя у окна, Сергей Сергеевич видел, как Остап спустился с крыльца и, прихрамывая, торопливо направился к скамейке. Зоя поднялась ему навстречу. Они что-то сказали друг другу, затем обернулись и приветливо помахали Григоренко. Он кивнул им и тоже поднял в приветствии руку. Потом долго еще стоял и смотрел вслед, пока они не скрылись в золотистом осеннем листопаде.
Григоренко подвинул к себе альбом-календарь. Пробежал глазами записи. Все, что наметил на сегодня, кажется, выполнил. Хотя... «Сейчас придет начальник снабжения. Вот с него и начну...» Открылась дверь. Вошел Файбисович. Он степенно подошел к столу, опустился на стул.
— Сегодня у меня на подпись только два документа. Опять нашу заявку на трубы срезали. И рукавицы противовибрационные никак не могу выбить. Третий запрос пишу в главк, но ответа все нет и нет. И куда они наши запросы девают? Раньше хоть отвечали, а теперь и этого не делают.
Сергей Сергеевич внимательно прочитал письма. Подписал.
Файбисович стал было подниматься, но Григоренко его остановил:
— Лев Давидович, а что, если мы организуем для рабочих бесплатные обеды?
— Ой, что вы!.. — взмолился Файбисович. — Боюсь, из этого у нас ничего не выйдет.
— Почему вы так думаете? Мы согласуем все с профсоюзом. Пусть наш рабочий знает, что его ждут здесь не только производственные обязанности, но и добротный обед.
— Это дело сложное, — не сдавался Файбисович.— Это вам не ночное питание: два стакана кофе и булочка. Ведь у каждого свои требования, свои вкусы. Попробуй, угоди... Один ест все, а другому диету подавай.
— Вы слишком усложняете, Лев Давидович. Введем меню-заказы, и каждый сможет заранее выбрать себе блюдо по вкусу. Как в санаториях. А если не заказал — получай по общему меню.
— Но ведь карьер не санаторий, Сергей Сергеевич!
Резко зазвонил телефон.
— Хорошо, Лев Давидович, мы еще вернемся к этому разговору. А заявку в долгий ящик не откладывайте. Прошу помнить, что проект развития комбината будет утвержден на техническом совете. До свидания.
Григоренко взял трубку.
— Здравствуйте! — едва расслышал он.
Сергей Сергеевич механически ответил: «Добрый день!» — и только потом до его сознания дошло, что звонит Оксана Васильевна.
— У меня к вам просьба. Последняя...
Григоренко хотел ответить спокойно, но не смог. Горло перехватило. Глухо спросил:
— Какая?..
Трубка некоторое время молчала. Но вот откуда-то издалека послышался голос Оксаны Васильевны:
— Помогите мне приобрести билет на московский поезд. Оказалось, что сегодня это невозможно. А вы знаете начальника вокзала...
— Да, знаю, — машинально ответил Сергей Сергеевич. — Погодите, а почему на московский? Вы что — в командировку уезжаете?
— Нет, я уже не работаю. Уезжаю отсюда... Совсем...
Григоренко показалось, что она вот-вот заплачет.
— Как это совсем?.. Почему? Зачем? — спрашивал он, не скрывая волнения и понимая, что говорит совсем не то, что нужно.
— Так будет лучше... Прошу вас, помогите...
— Вы откуда звоните?
— Из автомата... Здесь, в зале ожидания...
— Хорошо, я вам помогу! Подождите! — решительно сказал он и положил трубку.
Возле вокзала сновали люди. Вечерело. От асфальта поднимался морозный дымок.
— Я недолго, — бросил на ходу Сергей Сергеевич шоферу и почти вбежал в помещение вокзала.
У билетных касс очереди. Шумно.
Навстречу ему шел парень: высокий, чубатый, глаза голубые. Вежливо поздоровался и спросил:
— Вы меня не помните?
— Нет, — ответил Григоренко и подумал: «Как бы не помешал встретиться с Оксаной».
— Когда-то я работал у вас бурильщиком вместе с Сажей. Но вы нас уволили. Помните?
Григоренко пожал плечами.
— Хочу попросить у вас прощения... Это я вам кашу в кепку положил. Теперь совесть мучит: для чего такую пакость хорошему человеку сделал?
Григоренко молчал.
— Но это еще не все, — каялся парень.— Один раз я даже на квартире у вас был... Догадываетесь зачем?
— Нет.
— Ну как же? Разве забыли про канистру со спиртом? Это я вам принес.
— Для чего?
— А черт меня забери, если я знаю. Приказал главный — я и занес...
— Комашко?
— Да. Только потом я понял, что через меня вам свинью хотели подложить.
— Поздно понял. Хотя — лучше поздно, чем никогда.
— Вот и я так думаю. Как увидел вас, сразу и подошел. Если можете — простите меня, дурака!
— Так и быть, прощаю, — сказал Григоренко и с интересом посмотрел на чубатого. — Сейчас ты где?
— В Комсомольске, на курсах электросварщиков.
— А твои дружки?
— Разъехались. Роман Сажа на автомобильном работал, да, видать, проворовался.
— До сих пор за ум взяться не может? Жаль... Закончишь курсы, возвращайся к нам. Примем... До свидания!
— Спасибо! — обрадовался парень. — Обязательно приеду. Желаю вам успеха!
Оксану Васильевну Григоренко заметил издалека. Она одиноко стояла у телефона-автомата и смотрела в в окно. Рядом с нею, у ног — два больших чемодана, в руках — черная сумочка. Одета была по-зимнему, — видно, подумала, что в Москве значительно холоднее, чем в Днепровске. Ей удивительно все шло — черная каракулевая шубка с белым воротничком, такая же белая шапочка, из-под которой выбился густой светло-пепельный локон, изящные сапожки подчеркивали стройные линии ног.
Он остановился. Их разделяло каких-то десять шагов, но она его не видела. Была такой же, как всегда, сколько он ее знал, — красивой и гордой. Однако лицо было грустное, осунувшееся, будто ее мучит тупая безысходная боль.
Григоренко подошел тихо, не сводя с Оксаны Васильевны взгляда.
— Добрый вечер...
Она вздрогнула от неожиданности, посмотрела на Сергея Сергеевича каким-то погасшим взглядом и сразу же опустила глаза.
— Доброго здоровья, Сергей Сергеевич. Я думала, что вы уже и не приедете... Спасибо вам!.. — Оксана Васильевна заторопилась, стараясь все сразу объяснить. — Вот видите, с такими вещами ни в очереди стоять не могу, ни отлучиться. К тому же объявили, что билетов на всех не хватит... А мне обязательно нужно уехать...
И во взгляде, и в голосе Оксаны Васильевны чувствовался душевный надлом. Сергей Сергеевич видел: за несколько дней она похудела, как после тяжелой болезни, под глазами залегли тени, даже губы, всегда розовые, свежие, теперь казались серыми, — их давно не касалась губная помада... Ему стало нестерпимо жаль ее. Это он, именно он виноват во всех ее страданиях.
Григоренко взял Оксану Васильевну за руку, выше локтя.
— А может, не следует вам уезжать?
Она удивленно посмотрела на него. Потом, словно доказывая и себе самой и ему, стала опять торопливо объяснять:
— Как это не уезжать?!.. Нет, нет, я должна ехать... Иначе нельзя... Для меня знакомые уже и работу подыскали... Хорошую...
— Работа не волк...
— Не понимаю вас.
— Что же тут непонятного, Оксаночка? — Он ласково сжал ей руку. — Я здесь... И без вас я не могу... Понимаете? .. Не могу!.. То, что произошло, — недоразумение. Да, недоразумение, в котором виноват я... Понимаете, я... Простите меня...
Оксана Васильевна молчала. Она смотрела на Григоренко широко открытыми глазами, в которых туманились слезы и вместе с тем сверкали искорки надежды...
— Правда? — спросила она вдруг еле слышно.
— Правда!.. Конечно, правда... Хочешь — я поцелую тебя вот здесь, при всех? Чтобы ты поверила... Сразу и навсегда!..
Оксана Васильевна улыбнулась сквозь слезы, какой-то беззащитной улыбкой ребенка.
— Нет, здесь не нужно... Не здесь... Я верю... Как я ждала этой минуты... Любимый мой!.. Иначе и не могло быть, ведь правда?..
Григоренко взял чемоданы, и они вышли на привокзальную площадь.
На темно-синем вечернем небе вспыхивали первые яркие звезды.