Изабель появилась из комнаты при ударе колокола, призывающего к вечерне на закате. Ее настроение значительно улучшилось после теплой ванны, которая смыла грязь от поездки, а также после того, как она надела чистую сорочку под красивое новое платье из алой, цвета мужества, шерсти с вышивкой по подолу и по краям разрезных рукавов, завязанных через промежутки узлами ленты. Когда она сидела перед углями камина, пока Гвинн расчесывала ей насухо волосы и укладывала их наверх под чепец и вуаль, у нее нашлось также время подумать.

Изабель избежала выполнения супружеского долга с Брэсфор-дом до брачной церемонии, хотя едва могла в это поверить. Возможно, он передумал, или эта вероятность была не более чем плоским юмором Грейдона? Хотя ответов на эти вопросы она не знала, но почувствовала значительное облегчение. Слава Богу, ее везение продолжается.

Не то чтобы она боялась близости на брачном ложе. Перспектива ее действительно не радовала, но дело было не в этом. Нет, брак в целом — вот чего она хотела избежать. Слишком многие из ее подруг были обручены с колыбели, выходили замуж за мужей намного старше их в тринадцать или четырнадцать, рожали детей в пятнадцать или шестнадцать и становились матерями троих или четверых детей к двадцати годам. Так было, если они не умирали от тяжелых родов. Первый брак ее собственной матери был подобным, хотя достаточно счастливым, возможно, потому что отец Изабель, лорд Крэгсмур, проводил много времени при дворе.

Во втором браке ее матери не все было гладко. Шестой граф Грейдон был жестоким и деспотичным человеком, который относился ко всем, кто был рядом с ним, с таким же презрением, которое он проявлял по отношению к людям, прикрепленным к его землям. Его слово было законом, и он не допускал ни обсуждений, ни неповиновения в любой форме от своей жены, падчериц или сына и наследника от предыдущего брака. В течение многих ночей Изабель и ее две младшие сестры съеживались вместе в кровати, слушая, как он бил их мать за то, что она осмелилась усомниться в его умении управлять хозяйством, раздала слишком много денег на милостыню или отказалась разделить с ним супружеское ложе. Дети наблюдали, как она превратилась из улыбающейся, энергичной женщины в бледную и запуганную тень самой себя, видели ее выкидыши, которые происходили от побоев, или как она рожала мертвых младенцев. Не было большой неожиданностью, когда она не смогла оправиться от одних таких родов. Спасительное чудо было в том, что монстр, который был ее мужем, вскоре погиб вследствие несчастного случая на охоте.

Нет, Изабель не хотела никакого мужа.

Но если она будет сопротивляться Брэсфорду, это не принесет ей никакой пользы и может рассердить его до такой степени, что он станет жестоким, как ее сводный брат, который сформировался по образу своего отца. Единственным оружием, если ей суждено избежать того, что хранит в запасе ночь, было терпение и ум, данный от Бога. Что хорошего они могут ей принести, она не догадывалась. Боль от ее сломанного пальца — слабая отговорка, более того, Брэсфорд, по всей вероятности, будет настаивать на том, чтобы она рассказала, как это произошло. Если она признается в своем упрямом отказе от брака, эта причина вряд ли расположит его к ней. Она могла заявить о начале месячных, но не была уверена, что это удержит его. Обет безбрачия мог бы остановить его, хотя только на то время, пока он не сделает вывода, что ее бы не прислали к нему, если бы она была им связана.

Нет, должно было быть что-то другое, неотложное и жизненно важное, что нельзя было бы игнорировать. Сейчас, подумала она с осознанной иронией, было прекрасное время для проклятия Трех Граций Грейдонов, чтобы почувствовать его силу.

На самом деле, она боялась, что ничто не остановит Брэсфорда в его стремлении обладать ею. Столько женщин, должно быть, молили о спасении из этой ловушки, в основном бесполезно. Девушкам ее положения суждено было стать пешками монархов, передвигаемыми по королевской воле от одного мужчины к другому, и все их слезы и мольбы ничего не меняли. Самое большее, что Изабель могла сделать, — стараться угождать во время празднования, наблюдая и ожидая чуда. Если оно не произойдет, она должна вытерпеть что бы ни случилось в кровати хозяина Брэс-форда со всем достоинством, которым она могла располагать.

Отыскать дорогу в большой зал было не сложно. Следовало только идти на низкий гул мужских голосов и запах сальных свечей, дым от огня на кухне и аромат теплой еды. Она послала Гвинн вперед, чтобы та позаботилась об удобствах за столом для нее, так как хозяйство здесь вели преимущественно мужчины. Служанки, конечно, имелись в большом количестве, но, видимо, здесь не было ни одной женщины, служившей экономкой, ни одной матери, сестры или жены надежного друга. Также, если Гвинн права, не было и шлюхи, привыкшей согревать постель хозяина и напускать на себя важный вид, хотя Изабель сомневалась в том, что это было ей во благо. Мужчина, предпочитающий спать с любовницей, не будет испытывать такую настойчивую потребность в жене.

Когда она приблизилась к началу лестницы, в дальнем конце коридора мелькнула тень. Ее очертания стали увеличиваться по мере того, как она приближалась к ярко горящему факелу, отмечавшему начало лестницы, принимая форму ее сводного брата. Он только что появился из облицованной камнем уборной, которая была выдолблена в толще торцевой стены: коренастый и приземистый, с тяжелой поступью, большой головой, покрытой до бровей копной рыжевато-каштановых волос, бородой оранжево-красно-го оттенка и водянистыми голубыми глазами. Пока он шел, он поправлял гульфик между зеленой и красной штанинами своих двухцветных рейтуз, продолжая делать это дольше, чем было необходимо, когда увидел ее. Запах эля служил достаточным доказательством того, как он провел время с момента их прибытия. Его губы были мокрыми, и один из уголков изогнулся, когда он увидел ее.

Дыхание сперло у нее в груди, но она приказала себе не мучиться и не бояться.

— Хорошо, что мы встретились, Грейдон, — сказала она мягко, когда он подошел ближе. — Я надеялась поговорить с тобой наедине. Ты был прав, хозяин Брэсфорда не собирается ждать, пока будут произнесены наши клятвы, а опробует меня как обычный пастух, чтобы убедиться, что выбранная им невеста детородная.

— И что из этого?

— Мне было бы комфортнее, если бы сначала нас благословил священник.

— Когда ты уже поймешь, дорогая сестра, что твой комфорт не имеет значения? Пастух — твой муж. Лучше свыкнись с этим и с тем, тебе придется с ним спать.

— Разве это не оскорбительно, что я должна выходить замуж за ничтожество? Ты мог бы поговорить с ним, настоять на том, чтобы он подождал в знак уважения.

— О нет, я не сумасшедший, чтобы конфликтовать с тем, кто пользуется благосклонностью короля. Ты сделаешь, как велят, и точка. Если только ты не хочешь, чтобы еще один твой палец стал кривым?

Пока он говорил, он схватил ее руку, отгибая назад мизинец. Жгучая боль пронзила ее, как укол меча. Ее ноги подогнулись. Она упала на каменный пол перед ним в озере алого бархата, крик застрял в горле.

— Ты слышишь меня? — спросил он, наклоняясь над ней.

— Да. — Она остановилась, чтобы сделать шипящий вдох. — Я только...

— Ты раздвинешь ноги и выполнишь свой долг. Ты будешь медово-сладкой, о чем бы он тебя ни попросил. Ты послушаешься меня или, клянусь кровью Господа, я возьму палку и отхле...

— Я не думаю!

Это возражение, сказанное тоном глубочайшего презрения, прозвучало откуда-то сверху. Темная тень выросла на стенах, когда высокая фигура взошла на последние две ступеньки лестницы, которая вела из зала внизу. Через мгновение Грейдон отпустил ее руку с сердитым проклятием. Он упал на колени рядом с ней. Позади него стоял Рэнд Брэсфорд, заломив руку ее сводного брата назад и прижав ее между лопаток.

— Вы в порядке, моя леди? — спросил ее жених с требовательной заботой.

— Да, да, думаю, да, — прошептала она, не поднимая на него глаз, ее взгляд был прикован к его темной тени, которая отбрасывалась на пол вокруг того места, где она стояла на коленях.

Брэсфорд переключил внимание на мужчину, которого он без усилий держал крепкой хваткой.

— Ты принесешь извинения моей леди.

— Будь проклят ты и она... — Грейдон запнулся с хрипом боли, когда его руку завели выше.

— Немедленно, если тебе дорога твоя правая рука.

— Ради всего святого, Брэсфорд! Я только делал за тебя твою работу.

— Мою? Ни в коем случае! Я жду извинений!

Черты Грейдона скривились в гримасу, которая выражала насмешку и раболепный ужас, когда его плечо затрещало под напором Брэсфорда. Он тяжело дышал сквозь стиснутые и пожелтевшие зубы.

— Я сожалею о повреждении, — выдавил он из себя наконец. — Да, сожалею.

Рэнд Брэсфорд толкнул его так, что он растянулся на полу. Ее сводный брат поспешно попятился на корточках, пока не ударился о стену. Он вскочил на ноги, тяжело дыша, с лицом, пур-пурно-красным от ярости и досады.

Будущий муж Изабель не обратил на него внимания. Он наклонился, чтобы помочь ей встать на ноги. Она посмотрела ему в глаза, изучая их темно-серые глубины. Обеспокоенность, которую она увидела в них, была как бальзам на старую рану. Под ее воздействием, хотя и против своей воли, она медленно протянула ему здоровую руку. Он обхватил ее запястье крепкой, теплой силой своей хватки и притягивал к себе, пока она не встала рядом с ним. Он поддерживал ее рукой за запястье, пока она не восстановила равновесие. Затем он отпустил ее и отошел назад.

На мгновение она почувствовала, что лишилась этой поддержки. Она обернулась, чтобы посмотреть туда, где стоял Грейдон.

Его там больше не было. Пыхтя и ругаясь под нос, он удалялся вниз по лестнице, вымещая на ступеньках ярость.

— Пойдемте, — сказал Брэсфорд, провожая ее назад к комнате, быстро коснувшись ее спины, — позвольте мне взглянуть на ваш палец.

Она пошла с ним. Что еще она должна была делать? Ее воля, казалось, странным образом находилась в состоянии неопределенности. Ее палец пронзила невыносимая боль, которая распространилась вверх по руке до локтя, из-за чего она чувствовала себя немного больной и еле держалась на ногах. Более того, у нее не было ни малейшего желания встречаться с Грейдоном прямо сейчас. Он будет винить ее за унижение от руки Брэсфорда, и кто знает, на что он способен, чтобы успокоить уязвленное самолюбие.

Лицо Брэсфорда было мрачным, когда он закрыл дверь в комнату. Он указал на табурет рядом с догорающим огнем. Она подошла и села, он последовал за ней, подтащив железный канделябр поближе, прежде чем встать на одно колено перед ней. Они встретились взглядом на долгое мгновение. Затем он потянулся, чтобы взять ее раненую руку в свою и осторожно положить ее вверх ладонью на свое согнутое колено.

Странное ощущение, словно маленький всплеск искр от упавшей в костер ветки, пробежало по ее нервам до плеча и вниз по спине. Она задрожала, ее рука затрепетала в его руке, но она отказалась это признавать. Вместо этого она сконцентрировалась на его лице, которое находилось так близко. Две линии пролегли между густыми бровями, когда он нахмурился, а черная бахрома ресниц скрыла его выражение лица. Небольшой шрам пересекал одну скулу, и корни его бороды проложили сине-черную тень под гладко выбритой кожей. Почему-то она начала задыхаться, и чтобы восстановиться дыхание, вдохнула медленно и глубоко.

Он не смотрел вверх, а изучал ее мизинец, осторожно прикасаясь к углу перелома и нащупывая место, где кость была сломана. Он крепко сжал ее запястье свободной рукой, обхватил поврежденный участок большим и указательным пальцем, схватив изящный, изогнутый пальчик, плавно и сильно дернул.

Она вскрикнула, упав вперед из-за внезапной слабости, так что ее голова оказалась на его широком плече. Тошнота подступила к горлу, и она с трудом сглотнула, часто дыша. Она слышала, как он шептал ей в волосы какие-то слова, которые она не могла разобрать, слышала, как он бормотал ее имя.

— Простите меня, прошу вас, — сказал он немного громче, хотя его голос был спокойным и немного хриплым. — Я бы не причинил вам боль и за златые горы. Это было необходимо, иначе ваш бедный палец навсегда бы остался изогнутым.

Она пошевелилась и отодвинулась, чтобы посмотреть на их соединенные руки. Медленно он ослабил хватку. Ее мизинец больше не имел изгиба и снова был прямым.

— Вы... — начала она, затем остановилась, не в силах сообразить, что хотела сказать.

— Я хуже дьявола, я знаю, но было жаль, что такие изящные, аристократические пальчики должны выглядеть несовершенными.

Она этого не отрицала, даже была благодарна в некоторой степени. Она не могла простить того, что это было сделано без предупреждения. Ей снова не предоставили выбора.

Он не стал дожидаться ее ответа, а повернулся, чтобы осмотреть тростник, который покрывал пол за ним. Выбрав одну ветку, он быстрым щелчком разломил ее стебель вдоль на две равные части, приложил их с каждой стороны пальца, а затем без всяких церемоний потянулся, чтобы развязать шелковую ленту, которая держала разрезной рукав над ее левым локтем. Вытащив блестящую полоску, он быстро обернул ее вокруг импровизированной шины.

Изабель смотрела на его склоненную голову, пока он работал; взгляд перебегал с широких плеч на бронзовую кожу на тыльной стороне шеи, там, где волнистая темнота волос падала вперед; с его проворных пальцев, которые действовали так умело, на сосредоточенное выражение лица. Его лицо золотил свет от свечей, загорелая кожа отливала медью и бронзой, скулы были высечены из золотых тонов, а тени, отбрасываемые на щеки ресницами, контрастно выделялись на их фоне глубоким черным цветом.

Странное горячее осознание поднялось в ней, пронизывающее ощущение ее реакции на его прикосновение, присущей ему силы, его чисто мужского присутствия. Они были совершенно одни здесь, в комнате, в сгущающейся темноте, которая давила на толстое оконное стекло, и только единственный ряд угасающих свечей давал свет. У нее не было защиты против того, что бы он ни сделал с ней в ближайшие несколько минут, и никаких ожиданий насчет предупредительности его рук.

Муж, он уже был ее мужем по церковному праву со всеми привилегиями, которые прилагались. Будет ли он нежным, овладевая ею? Или он будет грубым и возьмет ее со всеми церемониями оленя, покрывающего лань? Ее желудок сжался, когда расплавленная волна прокатилась вниз по телу. Дрожь, неконтролируемая по своей силе, пронзила ее.

Брэсфорд посмотрел вверх, когда эта дрожь достигла пальцев, которые он держал:

— Я причинил вам боль?

— Нет, нет, — еле выговорила она сдавленным голосом. — Я просто... Я должна поблагодарить вас за то, что пришли мне на помощь. Как удачно вы оказались рядом.

— Удача здесь ни при чем, — ответил он, опуская взгляд на маленький, плоский узел, который завязывал на ленте. — Я шел, чтобы проводить вас в зал.

— Правда? — Ее удивление быстро прошло. — Предполагаю, вы чувствовали, что мы должны войти вместе.

— Я подумал, что вы, возможно, предпочтете выйти к компании не одна. Поскольку среди присутствующих не будет другой леди или хозяйки дома, чтобы вы чувствовали себя комфортно, то... — Он поднял широкое плечо.

— Это было любезно с вашей стороны. — Она помолчала, затем продолжила: — Хотя это так странно, что больше не присутствует женщин моего положения.

— У меня нет семьи, — сказал он, и в его голосе появились жесткие нотки. — Я внебрачный сын служанки, которая умерла при родах. Мой отец был хозяином Брэсфорда, но признал меня только в том, что дал мне образование, чтобы я занял пост его управляющего. Это было до того, как несколько его поместий, включая Брэсфорд, были конфискованы, когда он был лишен прав состояния как предатель.

Изабель заинтересованно наклонила голову набок:

— Предатель при каком короле, могу я спросить?

— При Эдуарде IV. Мой отец был верноподданным старого короля Генриха VI и погиб вместе с двумя моими сводными братьями, двумя из трех его законных наследников, пытаясь восстановить его на престоле.

— Вы пошли по его стопам, поддерживая Ланкастеров? — Она должна была знать такие вещи, но едва слушала что-либо, сказанное о ее женихе, так как известие о том, что она должна выйти замуж, привело ее в отчаяние.

— Эдуард отрубил голову моему отцу и выставил ее на Тауэр-ском мосту. Должен ли я был любить его за это? Кроме того, он был узурпатором, регентом, который слишком пристрастился к власти, заняв место своего дяди, когда тот стал праведным безумцем.

Ее покойный отец присягал на верность Белой розе Йорков, но Изабель не чувствовала сильной привязанности к этому символу. Эдуард IV украл корону у своего благочестивого и немощного дяди, Генриха VI, и убил его, чтобы тот не смог вернуть ее себе. Он также обезглавил своего родного брата Клэренса за измену, чтобы удержать власть. Когда Эдуард умер, другой его брат объявил малолетних сыновей и дочерей Эдуарда незаконными наследниками и взял корону себе, как Ричард III. Ходили слухи, что он приказал убить двух мальчиков, чтобы предупредить любую попытку восстановить их преемственность; безусловно, они исчезли. Сейчас Генрих Тюдор одержал победу и убил Ричарда на Босворт-ском поле, став королем Генрихом VII по силе и праву. Он также женился на Елизавете Йоркской, старшей дочери Эдуарда IV, таким образом объединив Красную розу Ланкастеров с Белой розой Йорков и положив конец десятилетиям борьбы.

Столько крови и смертей, и ради чего? Ради права принимать присягу других людей? Ради власти, которая дала возможность брать то, чего они хотели, и убивать тех, кто им мешал?

— И нынешний Генрих полностью заслуживает корону, которую он получил? — спросила она.

— Осторожно, моя леди, — мягко сказал Брэсфорд. — Новоиспеченные короли более чувствительны к изменническим комментариям, чем те, кто привык к тяжести короны.

— Вы не донесете на меня, я думаю, поскольку это означало бы конец брака, который вам так выгоден. Кроме того, я бы не стала этого говорить перед кем-либо другим.

Он встретился с ней долгим взглядом — его темные глаза смотрели оценивающе; затем он наклонил голову:

— Я ценю доверие.

— Да, конечно, — быстро ответила она. По своему опыту она знала, что мало кто из мужчин утруждал себя слушать женщин и гораздо меньше прислушивались к тому, что они говорят.

— Я уверяю вас. Только имейте в виду, что в некоторых местах даже стены имеют уши. — Он продолжил без паузы. — В любом случае Генрих VII — последний из своего рода, последний наследник законного короля, потомок Джона Гонта, деда Генриха VII, по материнской линии. Наряду со всеми остальными претендентами, которые были обезглавлены, погибли в бою или предположительно убиты, он имеет столько же прав на корону, как и любой другой, и даже больше, чем большинство.

— Потомок незаконнорожденного сына Джона Гонта, — заметила она.

Его губы изогнулись в улыбке, осветив серые глаза:

— Так бы сказал только истинный сторонник Йорков. Все же незаконнорожденный может быть признан законным королевским указом, как и было с детьми Джона Гонта от Катерины Свинфорд, не говоря уже о новой супруге Генриха, дочери Эдуарда IV — Елизавете. И за послушание они иногда наследуют и земли.

— Вы говорите о Генрихе, — спросила она, немного подумав, — или хотите сказать, что вы наследовали поместья вашего отца, поскольку он когда-то был хозяином Брэсфорда?

— Я, скорее, получил их в награду за службу Генриху VII. И я вам клянусь, что заработал каждый гектар и деревню.

— Получили в награду и невесту, — сказала она немного резко.

Он наклонил голову:

— И это тоже, по милости Божьей и Генриха.

Прежнего владельца Брэсфорда, если ей не изменяет память, звали Мак-Коннелл. Будучи незаконнорожденным, Рэнд взял имя поместья в качестве своей фамилии, связав себя с землей, а не со своим отцом. Это был решительный поступок, который характеризовал его как человека.

— Я слышала, что награда, вероятнее всего, была дана за то, что вы нашли золотой венец, который был утерян Ричардом в кустах боярышника при Босворте. Ну и за то, что сохранили самообладание и отдали его лорду Стэнли, рекомендуя короновать Генриха на поле боя.

— Пожалуйста, не вздумайте говорить этого при матери короля. — Кривая улыбка промелькнула у него на лице. — Она верит, что это была идея ее мужа.

Мать Генриха, леди Маргарет, была замужем за лордом Стэнли, графом Дерби, как всем известно. Хотя она расположилась со своим двором в Вестминстерском дворце со своим сыном, живя отдельно от мужа по взаимному согласию, она все же защищала доброе имя Стэнли.

— Но это было причиной, не так ли? — настаивала Изабель.

— Такие вещи получают время от времени от королей в знак благодарности.

Его голос был ироничным, черты лица угрюмыми, почти грозными. Он не был глупцом и хорошо знал непостоянную природу королевских особ, которые могли забрать так же легко, как давали. Получить лакомый кусок в виде прекрасного поместья, которое ранее принадлежало предателю, было не так уж необычно. Недавняя кровопролитная война, названная каким-то трубадуром Войной Роз, продолжалась так долго, ее фракции менялись так часто, сопровождаясь взлетами и падениями тех, кто называл себя королем, что титулы и поместья переходили из рук в руки много раз. Человеку, сидящему на престоле сегодня, восхваляемому как лорд и одетому в бархат, подбитый горностаем, могла быть назначена встреча с палачом назавтра. Мало кому удалось умереть в своей постели.

Внезапно она заметила, что Брэсфорд, казалось, избегал ее взгляда, чувствовал себя почти неловко, поглаживая большим пальцем стебли тростника ее шины, как будто проверяя их на шероховатость. Ее охватило беспокойство, когда она подумала,

2 - Тоlко ро lubvi слышал ли он то, что она недавно сказала о нем. Прочистив горло, она сказала слегка смущенно:

— Если так получилось, что вы оказались достаточно близко, чтобы слышать разговор между мной и моим сводным братом...

Он остановил ее решительным жестом:

— Это не важно. Вы были правы. Я — никто.

— Вы были посвящены в рыцари Генрихом на поле боя, — ответила она с застенчивой честностью, покраснев до корней волос. — Это что-то значит.

— Так и есть. Тем не менее я всегда буду никем для таких людей, как ваш брат, которые были рождены в почете.

— Мой сводный брат, — пробормотала она, поправляя его.

— Ваш настоящий отец, первый муж вашей матери, был тоже графом. Следовательно, вы разделяете это право на титул по рождению. — Внезапно он посмотрел вверх, его глаза смотрели жестко, как полированные доспехи. — Вы всегда будете леди Изабель, за какого человека вы бы ни вышли замуж.

— Если мне от этого будет хоть какая-то польза. Но земли, которые вам дали, обеспечат достаточный доход, чтобы сохранить место при дворе, с которого вы можете получить больше почестей.

Он так решительно покачал головой, что свет от свечей проскользнул по блестящим черным прядям его волос голубыми и желтыми проблесками.

— Я всегда буду простым управляющим этого поместья, фермером в душе, бесполезным для двора Генриха и его интриг. Я хочу только жить в этом доме, возвышающемся над зеленой долиной. Останьтесь здесь со мной, и клянусь, что вы и ваши аристократические пальчики всегда будут в безопасности, в том числе и от вашего мужа.

Это было обещание, предназначенное для того, чтобы прогнать страх из ее сердца. И так бы и было, если бы Изабель рискнула поверить в него. Но она этого не сделала, так как прекрасно знала, что клятвы, данные женщинам, почти никогда не чтились так, как те, что связывали мужчин.

Высвободив свои пальцы из его руки, она поднялась:

— Пока что буду рада, если вы меня проводите вниз.

Если он и был разочарован, то не показал этого. Он легко встал на ноги и предложил свою руку. Вместе они спустились на свадебный пир.

Зал сверкал светом от фитилей, плавающих в больших плоских чашах, установленных на треногах. Двойной ряд столов на козлах вел к низкому деревянному помосту, на котором стоял высокий стол с огромной солонкой. Ниша за ним была обшита выбеленными деревянными панелями и разрисована аллегорическими сценами. Пара сундуков с серебряными тарелками располагались по обе стороны от большого каменного камина. Над ними висели яркие стяги, которые слегка колыхались в поднимающихся потоках теплого воздуха.

Гарнизон Брэсфорда насчитывал самое большее тридцать воинов. Это была небольшая сила: тех, кого сводный брат Изабель взял для защиты в поездку на север, было в два раза больше. Воины из крепости и чужаки развалились на скамьях, приставленных к длинным столам, комната казалась переполненной мужчинами, одетыми в лен, шерсть и бархат.

Их голоса создавали низкий гул, который резко стих, когда Брэсфорд появился под руку с ней. С сильным скрипом и шорохом они поднялись на ноги, встав по стойке смирно. Наступила тишина, прерываемая только кашлем или низким рычанием одной из собак, лежащих между стеблями тростника под столом, в то время как две из них бежали к столу на возвышении.

Изабель слегка покраснела под прицелом сотни мужских глаз. Посмотрев на выстроившихся мужчин, она заметила, что на лицах одного или двух промелькнула неприкрытая догадка. После комментариев Грейдона во внутреннем дворе они были уверены, что ее прибытие задержало приятное времяпровождение в интимной обстановке ее комнаты. То, что они думали, безусловно, не имело значения, но она чувствовала презрение от мысли о тех картинах, которые, должно быть, проносились в их головах.

Брэсфорд усадил ее, затем подал знак компании занять свои места за столами. Трапеза началась тотчас же, когда слуги вышли вперед, чтобы наполнить кубки, выложить из больших корзин подносы с тонко нарезанными кусками хлеба и разложить на них аппетитную смесь из засахаренных фруктов, приправленных пряностями, порезанных овощей и кубиков хлеба, вымоченных в бульоне.

Изабель потянулась было к кубку с вином, который стоял между ней и будущим мужем, но сразу же отдернула руку. Деля место с одной из своих сестер, как она обычно делала, она имела право как старшая пить первой или предложить вино по своему выбору. Сейчас, когда она делила столовые приборы с Брэсфордом, это было его привилегией.

Он заметил это движение, как, казалось, замечал большинство вещей. Коротким, но изящным жестом он позволил ей взять кубок. Она подняла его, осторожно отпила.

Вино было молодым и почти не разбавленным, так что оно с трудом прошло через ее сжатое горло. Этого вкуса было достаточно, чтобы она поняла, что не сможет есть. Запах пищи, смешавшись с запахом дыма, горящего масла от ламп и потных мужских тел в несвежих одеждах, вернул ее раннюю тошноту. Она надеялась, что будет достаточно того, что она будет притворяться, что ест. Последнее, чего она хотела, — отвергнуть с презрением гостеприимность Брэсфорда. Между тем хорошие манеры и здравый смысл побуждали ее вести беседу со своим будущим мужем, чтобы установить некоторое подобие хороших взаимоотношений, которые могли послужить ей, чтобы избежать близости этой ночью.

Она не могла придумать, что сказать. Достаточно скоро празднование закончится, и что тогда? Что тогда?

— Моя леди?

На кончике ножа Брэсфорд предлагал ей сочный кусок жареной свинины с большого позолоченного блюда, поставленного на серебряный поднос между ними. Она взглянула на острый как бритва нож, на мгновение — в его темные глаза, быстро отвела взгляд:

— Я... не могу. Благодарю вас, сэр, но нет.

— Тогда небольшая корочка хлеба, чтобы заесть вино. — Сверкнув белыми зубами, он сам съел мясо с острия ножа, затем отрезал кусочек хлеба с их подноса и протянул ей.

Она взяла хлеб, откусила кусочек и отпила еще вина. Однако как только она поднесла кубок к губам, она поняла, что присвоила его себе, в то время как должна была делить его между ними. Поспешно вытерев ободок краем скатерти, ниспадающим на ее колени, она пододвинула кубок к нему.

— Ваш палец причиняет вам боль, — сказал он, смотря на то, что она делала. — Мне жаль. В деревне есть женщина, как я вам говорил раньше, целительница, она сделает настойку из коры ивы, которая может помочь. Я пошлю за ней сейчас же.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. — Она опустила ресницы. — Ночи отдыха будет достаточно, я уверена.

— Уверены? А я думаю, две ночи или даже три или четыре было бы лучше.

— В самом деле, да, — начала она с жаром, но остановилась, когда посмотрела вверх и уловила серебристую тень иронии в его глазах, подергивание уголка его твердого, словно высеченного из камня, рта.

— В самом деле, — повторил он, протягивая руку к кубку с вином, медленно поворачивая его и отпивая там, где она пила. — Вы никогда не замечали, что то, чего вы боитесь, редко оказывается таким плохим, как кажется, когда оно позади?

— Нет, — убежденно сказала она.

— Это так, я обещаю. Несомненно, воспоминания принесут облегчение наутро.

Он протянул руку, чтобы взять ее за здоровое запястье, убрав кусочек хлеба, который она мяла, и оставив легкий поцелуй на костяшках пальцев, прежде чем забросить корочку себе в рот. Она сидела совершенно неподвижно, чувствуя теплый, покалывающий отпечаток его губ на своей руке, который вызвал легкую дрожь по всему телу, наблюдая в странном оцепенении за движением его челюстей, пока он жевал и глотал.

— Клянусь кровью Господа, — со своего места громко сказал Грейдон, который вместе с виконтом Хэнли сидел рядом с помостом. — Не сомневаюсь, что эту привычку — целовать даме руку — ты приобрел во Франции. Англичанин может придумать более интересные места, над которыми можно поработать ртом.

Хэнли, будучи менее грубым, чем ее сводный брат, закашлялся и пригнул голову вместо того, чтобы присоединиться к разрозненному гоготу. Тем не менее его лицо стало пунцовым — реакция на похотливое предложение.

— Но не за столом, я полагаю, — ответил Брэсфорд Грейдону, пронзив взглядом Хэнли и остальную компанию, — и не когда речь идет о моей леди, — его голос обрел твердость стали.

Наступила тишина, не прерываемая даже стуком кубков с элем о столы. В ней была отчетливо слышна нервная неуверенность в фырканье Грейдона. Изабель внезапно почувствовала вину за своего сводного брата, который получил выговор от Брэсфорда дважды за один час. Хотя ей пришлось терпеть бесконечные вариации его пошлых свадебных шуточек в течение последних дней, и она страстно желала, чтобы кто-нибудь закрыл ему рот, она не могла наслаждаться его замешательством.

— Э... неуважение не предполагалось, — пробормотал Грейдон. Хэнли и полдюжины остальных промямлили нечто похожее на сбивчивые извинения.

Брэсфорд сделал глоток вина и поставил кубок:

— Я верю. Эта женщина — моя, поэтому ее честь находится под защитой моего меча.

— О да, как и должно быть, — пробормотал Грейдон. — Праведный Генрих не позволил бы иначе, учитывая, что он отдал ее тебе.

— И я ценю его подарки выше бриллиантов, планирую всегда держать их крепко.

Произнося эти слова, ее будущий муж повернул голову, чтобы встретиться с ней взглядом. То, что Изабель увидела в нем, заставило ее сделать резкий вдох. Затем она потянулась за кубком с вином, который он все еще держал. Взяв кубок двумя руками, она осушила его до дна.

Трапеза продолжилась со всеми видами блюд и потребовала трех смен скатертей, покрывающих столы, по мере того как они становились слишком запачканными. Кроме обычной похлебки со специями, им подавали мясной пирог, сваренные в соусах и приправленные уксусом овощи, устриц, приготовленных различными способами; на больших плоских блюдах выносили жареных поросят, бекасов, языки жаворонков и даже лебедя, сначала запеченного, а затем снова покрытого своими перьями. Хозяин

Брэсфорда затратил немало усилий, чтобы собрать такую провизию для своей невесты и почетных гостей, но Изабель не была поражена, она без восторга слушала трио музыкантов, которые играли с галереи над ней, равнодушно взирала на танцоров, которые кружились вокруг столов, жонглеров и мимов, вызывающих у мужчин взрывы смеха. Во-первых, она привыкла к таким вещам при дворе, во-вторых, она прекрасно знала, что пышное празднование и веселье зачастую определялись положением, а не утолением чьего-то голода или жаждой развлечений.

Некоторое время спустя поверх шума и веселья до них донесся звук трубы. Этот сигнал оповещал о том, что какая-то важная особа приближалась к внешним воротам Брэсфорда.

Мелодия, которую играли лютня и арфа, умолкла, и наступила тишина. Голоса стихли. Все повернулись к входным дверям. Командующий воинами Брэсфорда встал из-за ближайшего стола. Он кивнул полудюжине мужчин и в их компании оставил зал.

— Вы ждете посетителей? — тихо спросила Изабель, наклонившись к мужу.

— Совсем нет, но не беспокойтесь. Вряд ли это что-то важное.

Он предполагал, что это мог приехать соседний землевладелец

и его люди по местным делам или опоздавший на праздник. Все же она знала так же, как и он, что это могла быть команда присоединиться к армии короля, выехать немедленно, чтобы подавить бунт против короля или защитить границы. Кто это? Вооруженный отряд конников или посланник короля? Только они предупреждали о своем прибытии звуком трубы.

Им не пришлось долго ждать. До того места, где они сидели, донесся отдаленный стук каблуков по камням внутреннего двора и звяканье шпор. Затем топот сапог послышался уже на ступеньках башни. Слуги бросились открывать двери, позволяя кадровому составу солдат под королевским знаменем с красным драконом промаршировать внутрь. Они протопали по открытому месту между столами, пока не дошли до высокого стола. Приказав воинам остановиться, вперед вышел офицер и отдал честь хозяину замка облаченной в кольчугу рукой.

Брэсфорд встал, нахмурив свои темные брови:

— Добро пожаловать, Уильям. Я думал, что ты поселился в Вестминстере. Что привело тебя так далеко на север?

— Приказ короля. — Мужчина, которого звали Уильям, вытащил бумагу из мешка, который висел на поясе, и передал ее Брэсфорду.

Изабель узнала в новоприбывшем Уильяма Мак-Коннелла, человека, которого она видела при дворе. Пока она вспоминала его имя, изучала его черты и манеру держать себя, у нее возникло дурное предчувствие. Он был похож на Рэнда габаритами и чертами лица, хотя волосы Мак-Коннелла были цвета барсучьего волоса, а не черные, линия носа была не такой четкой, глаза карими, а не серыми. В памяти всплыли распространяемые шепотом сплетни более чем годичной давности — это был единственный оставшийся в живых единокровный брат Брэсфорда, младший из троих. Тот, кто когда-то думал наследовать замок Брэсфорд, пока его не конфисковали после казни их отца.

— Что это? — спросил Брэсфорд, принимая свиток пергамента, развернув его так, что стала видна большая печать короля, вдавленная в воск, красный как кровь.

— Неприятное дело, по правде говоря. — Мак-Коннелл направил взгляд куда-то выше высокого стола, на семейные стяги, которые там висели.

— И какое же?

Его единокровный брат со скрежетом прочистил горло, голосом, который достиг самых удаленных углов комнаты, провозгласил:

— Рэндалл из Брэсфордов, вы обвиняетесь в убийстве ребенка, рожденного два месяца назад мадемуазель Жюльет д’Амбуаз. По приказу Его Королевского Величества, короля Генриха VII, в течение часа вы должны выехать в Лондон в компании вашей невесты, леди Изабель из Грейдонов. Там вы предстанете перед Королевским судом по обвинению, выдвинутому против вас.

Убийство. Гнусное убийство ребенка. Изабель сидела неподвижно, отказываясь верить, и едва могла принять последствия обвинения, тем не менее три вещи были ей смутно очевидны.

Не будет ночи, проведенной в постели хозяина Брэсфорда, если она должна была сразу же поехать вместе с ним в Лондон.

Свадьбы может и не быть, если его признают виновным в убийстве.

Проклятие Трех Граций Грейдонов не подвело.

Изабель едва хватило времени снять чепец и вуаль, прежде чем дверь ее комнаты, одной из многих предоставленных менее важным особам, живущим при дворе, распахнулась. Шквал юбок и летящих вуалей обозначил прибытие двух ее сестер, с которыми она делила это крошечное пространство, прежде чем уехала в свадебное путешествие, и будет делить снова в настоящее время. Первой вошла Кэтрин, на три года младше и известная всем как Кейт, по пятам за ней следовала самая младшая пятнадцатилетняя Маргарита. Смеясь, восклицая, они приветствовали ее пылкими объятьями и потоком вопросов, выражающих их беспокойство:

— Почему ты вернулась так быстро, дражайшая сестра? Не то чтобы мы не рады этому, поверь, но мы думали, что ты уехала на месяцы, даже годы.

— Что случилось? Самый преданный сторонник Генриха отказался от тебя? Ты убедила Грейдона вернуться назад?

— Возможно, наше проклятие одолело указ Генриха? Скажи нам сразу же, пока мы не сошли с ума от любопытства!

— Нет, нет и да, — ответила Изабель, глотая слезы, пока возвращала своим сестрам их радушные объятия. Как дороги они были ей, и как она скучала по ним, их болтовне, их улыбкам и безусловному одобрению.

— Провоцирующая негодница! Это все, что ты скажешь? — подшутила над ней Кейт. — Давай, расскажи все. Ты знаешь, что должна, иначе тебе не будет покоя.

Изабель угождала им, как только могла, пока ее сестры усаживались на две из трех узких кроватей, которые занимали большую часть комнаты, напоминающей монашескую келью. Пока Изабель говорила, она сбросила свою грязную дорожную одежду и быстро умылась в холодной воде из таза.

— Я знала это! — воскликнула Кейт, когда она закончила. — Ты считаешь проклятие простой глупостью, я знаю, но ты ошибаешься. Как еще объяснить прибытие людей короля в самый последний момент? Признай это. Ты веришь, что мы ходим под ним.

Изабель криво улыбнулась своей сестре. Кейт всегда была готова видеть лучшее в любой ситуации. Да и в людях также.

— Даже если я взяла его из воздуха?

— Даже так!

— С этим сложно не согласиться, я признаю.

— Чудеса возможны, — сказала Маргарита, — так говорят нам священники. Мы должны только верить. Ты защищена, дорогая Изабель, пока не найдется муж, который сможет полюбить тебя всем сердцем.

— Да, конечно, — сказала Изабель, устремляясь к младшей сестре, чтобы быстро обнять ее мимоходом. Маргарита хотела уйти в монахини, когда была девочкой, почти стала послушницей во время их учебы в женском монастыре рядом с Грейдон-Холлом. Она ходила по длинным коридорам в плате, держа требник в руках, как мать короля леди Маргарет.

Этот порыв не выдержал ее первой влюбленности, предметом которой стал французский воин, служивший у их сводного брата. Это была опасная привязанность, но она прервалась, когда Маргарита обнаружила, что у него изо рта плохо пахнет из-за гнилых зубов. Она оставалась все еще спокойной, набожной и пессимистичной, пока не оказалось, что предмет обожания довольствуется мужчинами. Тогда она сделалась довольно непочтительной, хотя была склонна доверять любому мужчине, который бряцал блестящими доспехами рыцаря и имел за душой стерлинг и благородные качества.

Все трое — Изабель, Кейт и Маргарита — были очень похожи внешне, все имели густые золотисто-русые волосы, немного светлее у Кейт, немного темнее у Маргариты. Кейт была приблизительно на дюйм выше Изабель, а Маргарита была намного ниже их обеих. В то время как глаза Изабель сияли различными оттенками зеленого, глаза Кейт были глубокого голубого цвета осеннего неба, а Маргариты — карие и искрящиеся, как хороший английский эль. Черты лица у них были правильными, хотя разрез глаз Кейт был по-кошачьи проказливым, а темные, резкие брови Маргариты, даже если она слегка хмурилась, делали ее взгляд сердитым.

Изабель и Кейт были стройными, Маргарита не совсем потеряла детскую округлость. Однако все они могли поместиться в поставленном вертикально сундуке с доспехами в Грейдоне, их секретном месте. Здесь они прятались от гнева отчима, когда были детьми. Сундук и сейчас был необходим, чтобы укрыться от ярости их сводного брата. Несмотря на богатое наследство, которое составляли земли и содержание от их настоящего отца, их считали намного менее значительными, чем гончие и охотничьи соколы Грейдона, поэтому для защиты и поддержки они с детства держались вместе. Свадебное путешествие Изабель — это первый случай в жизни, когда их разлучили более чем на несколько часов.

Они проводили свои дни в уединении в Грейдон-Холле и его окрестностях. Это было до того, как Генрих VII взошел на трон. Король приказал им явиться ко двору вместе с дюжинами таких же, как они. Королевская казна была опустошена в ходе войны и срочно требовались средства для ее пополнения. Более того, монарху нужно было раздавать земли и Титулы, чтобы обеспечить преданность своего окружения. Назвать титулованных незамужних женщин и вдов всего королевства своими подопечными — просто идеальное решение финансовых проблем. Король мог распоряжаться доходом от их поместий, устраивать выгодные браки, чтобы получить солидный выкуп за невесту, или принять солидную компенсацию, чтобы позволить им избежать брака.

Изабель не дали ни единого шанса. Ее саму и долю состояния ее отца Генрих жаловал в качестве награды своему товарищу по оружию.

Кому король пожелает отдать руку Кейт и Маргарет было все еще не ясно. Они ждали его решения, тем временем полагаясь на действие проклятия.

— Грейдон вернулся с тобой? — спросила Кейт и продолжила в ответ на кивок Изабель: — Должно быть, он исподтишка смеется над поворотом событий.

— Точно. Он был довольно весел на обратном пути. Я слышала, как он напевал себе под нос, пока ехал верхом.

— Возможно, он поговорит с королем, — сказала Маргарита, — и скажет, что мы слишком опасны, чтобы выдавать нас замуж.

Их сводный брат, привыкший считать обширные поместья, которые получили в наследство Изабель и ее сестры, своим собственным феодом, пришел в ярость, узнав, что может потерять контроль над ними. Он метался по Грейдон-Холлу, проклиная законы кровного родства, которые мешали ему жениться на одной из них, чтобы сохранить по крайней мере часть состояния, — поскольку они были его сводными сестрами, брак между ними был запрещен церковью так же безоговорочно, как если бы они были его родными сестрами. Пока все трое забавлялись при дворе, он поехал с ними, чтобы держать под башмаком. Однако по мере того как проходили недели и месяцы, он, казалось, привык к мысли о том, что они выйдут замуж. Он даже говорил, что прекращение опеки — это жест верности короне, который пойдет ему на пользу. Связавшись с горсткой других недовольных, он все свое время играл и охотился, пил и таскался по бабам. Изабель была рада только тому, что он не тратил энергию на более опасные занятия, такие как планирование мятежа.

— Всегда надеешься на выход из отчаянного положения, — подразнила она младшую сестру, весело взглянув на нее и поднимая волосы, чтобы провести холодным полотенцем по тыльной стороне шеи. — Ты никогда не согласишься, я полагаю, что мы можем подстроить обстоятельства под наши желания?

— Что касается этого, ты устраивала это для нас довольно часто, дорогая Изабель. Возьми, к примеру, то, как ты заставила Грейдона поверить в идею о том, что мы должны обучаться у монахинь, — превосходное спасение. — Маргарита мяла уголок своей вуали. — Я имею в виду, это было таким же превосходным спасением?

— Какое впечатление произвел на тебя Брэсфорд как мужчина? — спросила Кейт. — Каким он был?

— Ты была рада или пожалела, что тебя увезли перед самой свадьбой? — добавила Маргарита. — Мы требуем рассказать все!

Изабель переводила взгляд с одной сестры на другую, пытаясь решить, как ответить. Казалось почему-то важным быть честной.

— Он интересный мужчина, и сильный, — сказала она наконец. — Несложно понять, почему Генрих решил наградить его за службу короне. — Она отвернулась, изучая содержимое своего дорожного сундука, который был поставлен в ногах кровати, в поисках чистой сорочки.

— Все это очень хорошо, но как он выглядит? — спросила Маргарита немного резко. — Он красив? Соответствует ли он тому описанию, которое тебе дали перед отъездом? Был ли он образцом рыцарства?

— Не говори глупостей.

— Безусловно, ты можешь сказать больше, чем то, что он сильный и достойный! — протестовала Кейт.

Изабель не ответила, так как в этот момент в комнату вошла ее служанка с платьем из золотого бархата. Она брала наряд на кухню, чтобы прогладить складки. Гвинн, которая присматривала за ними с детства и заботилась об их матери до того, как она умерла, поприветствовали почти с таким же количеством объятий и восклицаний, как и Изабель. Когда все успокоилось и Гвинн зашнуровывала сзади золотой бархат поверх чистой льняной сорочки Изабель, Кейт хитро посмотрела на служанку:

— Ты видела жениха нашей сестры, дорогая Гвинн?

— Да, видела. — Женщина потянула шнуровку так, что Изабель чуть не задохнулась.

— И что ты о нем думаешь?

— Не мне думать.

— Но правда, ты должна была заметить что-нибудь в нем.

— Прекрасный, смелый джентльмен. Большой.

— Большой? — Кейт устремила светящийся взгляд на Изабель.

— Ну ладно, — сказала она, закатывая глаза в притворном раздражении. — Он высокий и хорошо сложен, сильный, каким должен быть человек, который выжил в турнирах и битвах. Он действительно говорит грамотно, как подобает компаньону Генриха. Я должна предупредить вас, что он говорит на французском так же хорошо, как и король, так что остерегайтесь говорить за его спиной. Но мы сами можете его увидеть. Он вернулся со мной, или, скорее, я с ним. — Она продолжила рассказывать им о поездке обратно в Вестминстер, опустив несколько моментов, проведенных с Брэсфордом внутри паланкина.

Маргарита тяжело вздохнула:

— Если Брэсфорд здесь, тогда проклятие не послужило истинным спасением. Оно должно действовать лучше.

Губы Изабель немного изогнулись:

— Может статься, что его заточат в Тауэр на несколько лет.

— О нет, не говори так! — Маргарита была самой мягкосердечной из троих: она подбирала выпавших их гнезда птенчиков и бережно возвращала их обратно, спасала котят, зацепившихся за виноградную лозу, перевязывала колени и открытые раны уличных мальчишек, которые толпились у задней двери Грейдон -Холла, ожидая остатки пищи, которые она приносила с кухни. Сейчас она не могла выйти за стены дворца без того, чтобы полдюжины маленьких оборванцев не цеплялись за юбку, называя ее их ангелом. Безусловно, ей было суждено быть прекрасной женой какого-нибудь лорда, заботясь о благополучии людей в его деревнях, помогая старикам и больным и ведя переговоры со своим мужем, чтобы улучшить их судьбу.

— Конечно, я не имею это в виду, — сразу же заверила ее Изабель, что было правдой. Было что-то в нем, что делало саму мысль невыносимой. — Я бы никому не пожелала такой судьбы, только...

— Только ты не хочешь выходить за него замуж, — закончила Кейт за нее с готовностью и сочувствием, затемнившим голубизну ее глаз. Маргарита ничего не сказала, а лишь сжала руки на коленях с болезненным выражением лица.

— За него или любого другого, — незамедлительно согласилась Изабель.

— Ты считаешь, что он виновен? Мог ли он убить этого новорожденного по приказу короля?

Изабель резко посмотрела на Кейт. Этот вопрос часто крутился у нее в голове за последние несколько дней:

— Почему ты так думаешь? Ты что-то слышала в мое отсутствие?

— Точно нет, но Генрих был обеспокоен здоровьем королевы. Я слышала, как одна из фрейлин сказала, что он со своей матерью беспокоятся о том, сможет ли она выносить ребенка. Они волнуются, если она выходит на улицу, волнуются, если она не выходит, волнуются, если она ест слишком много, волнуются, если она ест слишком мало. Она тщедушного телосложения, ты же знаешь, а от нее зависит, будет ли у него наследник.

Изабель не ответила. Они хорошо знали, что долгом королевы-супруги было производить на свет маленьких принцев, которые наследуют трон, и принцесс, чтобы укрепить отношения с другими дворами и странами. Некоторые говорили, что это и есть ее единственная обязанность.

— Он будет крайне недоволен, если что-то помешает, — продолжила Кейт. — В интересах короны он может пресечь любой слух о ребенке, рожденном его любовницей, сейчас, так близко до родов королевы.

Гвинн, дергая за складки бархата вокруг Изабель, чтобы они стали на место, тихо пробормотала:

— Прорицатели, как мне только что сказали, обещали королю, что малыш будет принцем.

— Я тоже это слышала, — сказала Маргарита.

— Так и есть. — Кейт слегка пожала плечами, как будто это

все объясняло.

Возможно, подумала Изабель. Большинство мужчин хотели иметь сына, который носил бы их имя и продолжил их кровную линию. Для короля это было главным. Более того, набожность и суеверие ходили рука об руку везде, но особенно при дворе — не было ничего необычного в том, чтобы молиться на коленях в один час и посещать астролога в следующий. Генрих мог легко верить в одно и то же время, что он правит волей Божьей и что пол его ребенка можно предсказать. Если он думал, что нерожденный наследник трона находится в опасности, он бы сделал все, чтобы защитить его.

Зачем король вызвал Брэсфорда в суд по обвинению в убийстве? Было ли это простой формальностью правопорядка, представление, призванное успокоить слухи об убийстве? Или Генрих действительно собирался казнить его за то, что Брэсфорд выполнил приказ, который он же сам и дал? Изабель не могла радоваться в любом случае. Это означало, что она была обручена с человеком, который мог убить новорожденного ребенка. Это предположение отнюдь не прибавило ей радости.

В этот момент послышался тихий стук в дверь. Гвинн чопорно подошла к двери, чтобы ее открыть.

За дверью стоял Брэсфорд. Он поклонился, когда Изабель пошла вперед, чтобы встать рядом с Гвинн.

— Прошу прощения, леди Изабель, — сказал он глубоким размеренным голосом. — Я бы не побеспокоил вас, но нас вызывают к королю, вас и меня. Он ждет нас в Звездной палате.

* * *

Рэнд хорошо понимал, что ему и Изабель не дали времени, чтобы поесть перед аудиенцией у Генриха. Он чувствовал, что ему повезло, что ему позволили хотя бы умыться и сменить одежду. Уступка была сделана из-за Изабель, он был почти уверен. Был бы он один, ему бы приказали явиться к королю уставшим, голодным, воняющим потом и лошадьми и грязным после нескольких дней путешествия. Генрих не был терпеливым человеком.

Рэнд послал попросить, чтобы Изабель освободили от аудиенции. Это была не просто забота о ее благополучии. Гордость ему не позволяла, чтобы она стала свидетельницей его унижения и наказания. Кроме того, ее могли посвятить в дела, знать о которых было для нее опасно. Она была мало искушенной в дворцовых интригах.

Его просьба была отклонена. Генрих хотел видеть их обоих, и все тут.

Вместе они проходили через бесконечные ворота, внутренние дворы со сводчатыми галереями и проходные комнаты, которые вели в личные апартаменты короля. Ее рука лежала на его запястье. Его черты были спокойными, но ее пальцы жгли его, как раскаленное клеймо.

Так называемая Звездная палата представляла собой длинный зал со стенами, обшитыми панелями, которые местами смягчали гобелены, изображающие библейские сцены, и очень высоким сводчатым потолком, разрисованным золотыми звездами на синем фоне. Именно здесь Генрих встречался с самыми доверенными советниками, чтобы вершить правосудие по делам не публичной природы. Когда они вошли, король стоял у окна: высокий мужчина с узким лицом, тонкими, но чувственными губами и неприступным выражением лица. Он был одет в сверкающую серую шелковистую дамастную ткань поверх белой шелковой рубашки, черные рейтузы и черные кожаные сапоги. В знак конфиденциальной природы их аудиенции на его длинных светлых волосах не было короны, а только серая шерстяная шляпа с загнутыми полями, заколотыми золотыми розетками.

Когда о них было доложено, Генрих оставил женщину и двух мужчин, с которыми он совещался. Прошагав через комнату с изящной белой борзой, следующей по пятам, он уселся на тяжелый стул с подушками и атласным балдахином в выбранных им зеленом и белом цветах, который стоял на низком каменном возвышении в дальнем конце комнаты. Непринужденно сидя с собакой в ногах, он ждал, пока они подошли к нему.

— Мы рады видеть, что вы наконец прибыли, — сказал он после того, как они застыли в поклоне и реверансе, и махнул им, разрешая выпрямиться. — Мы надеемся, путешествие не было утомительным?

— Если и так, причиной тому была спешка выполнить ваш приказ, — ответил Рэнд. Он не мог привыкнуть к использованию Генрихом королевского «мы» после тех лет намного менее формального обращения в изгнании. Он часто удивлялся тому, что Генрих так быстро освоился с ним.

— Но наше повеление не страшит вас, мы надеемся?

Король собирался перейти прямо к делу, понял Рэнд, нахмурившись. Это не сулило легкого окончания разбирательства.

— Совсем нет, Ваше Величество.

Повисла небольшая пауза. Рэнд быстро взглянул на остальных, кто подошел, чтобы присоединиться к ним, встав по обе стороны от импровизированного трона Генриха. Леди была его матерью Маргарет Бофор, герцогиней Ричмонда и Дерби — маленькая и довольно строгая фигура в своем привычном черном платье, похожем на монашеское, и головном уборе в виде фронтона с белыми лентами вокруг лица. Ее кивок в знак частного приветствия символизировал многие годы их совместной работы на благо Генриха. Рядом с ней Рэнд увидел приземистую фигуру Джона Мортона, бывшего епископа Илая и нынешнего канцлера Англии, а лицом к ней стоял Реджинальд Брэй, нормандец, который был недавно назначен Канцлером палатината и герцогства Ланкастер. Никто из них не улыбнулся.

— Мне нечего бояться, — твердо повторил Рэнд, — не имею ни малейшего представления о причине обвинения, выдвинутого против меня.

Генрих поджал губы на мгновение, прежде чем сделать небольшой жест одной рукой:

— Вы недавно развлекали гостью, посланную к вам, чтобы получить защиту и помощь при родах. Нам сказали, что она больше не с вами. У вас есть сведения об этой леди, которые вы бы хотели сообщить нам?

Смертельный ужас шевельнулся внутри Рэнда при этом заявлении. Он почувствовал, как рядом с ним вздрогнула Изабель, но не мог уделить ей внимание, чтобы понять, как она восприняла обвинение.

— К сожалению, нет, сир, — ответил он тоном таким ровным, каким мог заставить себя говорить. — Леди оставалась со мной в течение семи недель и родила ребенка в срок. Когда последний раз я ее видел, она была веселая и энергичная и направлялась к вам.

— К нам?

— Под охраной ваших воинов, посланных сопровождать ее в особняк, пожалованный ей в качестве награды за родовые муки.

Король нахмурился:

— Следите за тем, что говорите, Брэсфорд. Мы не посылали никакой стражи.

Рядом с Рэндом Изабель сделала свистящий вдох. Он не мог винить ее, поскольку чувствовал, как будто таран глухо ударил его в живот. Посмотрев вниз, он увидел, что ее глаза были широко распахнуты и ее нежные карминовые губы были раскрыты, хотя она сразу же вернула своему лицу безразличное выражение, когда встретилась с ним взглядом.

Она стояла с величественной гордостью аристократки до корней волос в платье из темно-золотого бархата почти того же оттенка, что и ее волосы, которое открывало край сорочки, вышитый золотой нитью по вырезу и краям рукавов. Ее чепец был таким же, как и края вуали, которые доходили до локтей. Грудь Рэнда наполнилась странной гордостью за то, что она была рядом с ним.

— Клянусь честью, сир, отряд воинов пришел за ней, — ответил он наконец.

— А младенец?

— Был с ней, конечно, у нее на руках. Я бы послал, чтобы оповестить вас о ее отъезде, но сообщение, доставленное капитаном вашей стражи, запрещало коммуникацию для соблюдения осторожности. Кроме того, я думал, что вы уже знали.

— Да. Мы понимаем, что вы хотите сказать. Тем не менее мы получили другой отчет от человека, который следит за северным регионом нашего королевства. Он дополняет слух, переданный нам вторым источником.

Король сделал паузу, его взгляд был непроницаем. Рэнд, встретившись с его бледно-голубыми глазами и изучая продолговатое лицо с квадратным подбородком и маленькой красной родинкой у рта, почувствовал, что его сердце бьется где-то в ребрах.

— Могу я спросить, — сказал он спустя бесконечное мгновение, — что это был за слух?

Генрих наклонился вперед, поставив локти на подлокотники своего стула.

— В ту ночь, когда эта леди мучилась родами, у нее возникли осложнения. Вы послали за повитухой, которая была знакома с такими осложнениями. Мы пока что правильно говорим?

— Абсолютно верно, сир.

— Повитуха пришла, и ребенок родился, а вы оставались рядом, чтобы убедиться, что все проходит хорошо. На самом деле вы находились в той же комнате. Разве не так?

Рэнд наклонил голову, выражая согласие, хотя страх того, к чему это может привести, лег свинцовой тяжестью внутри.

— Повитуха, женщина средних лет, но не имеющая проблем со зрением, клянется, что девочка была рождена в срок. Она была совершенна и энергично кричала, когда была произведена на свет. Она клянется, что вы, сэр Рэндалл Брэсфорд, сразу же взяли ребенка и покинули родильную комнату вместе с ним, перейдя в соседнюю комнату и закрыв за собой дверь. Она говорит, что в течение значительного количества времени, пока она устраивала поудобнее молодую маму и убирала признаки рождения, ребенка больше не было слышно.

— Маленькая Маделин, как назвала дитя ее мать, успокоилась, пока я держал ее, — начал было Рэнд, но остановился, когда король сделал знак замолчать.

— Мы не закончили, — уточнил Генрих. — По-видимому, иовитухе не было разрешено остаться с леди, но ей дали щедрое вознаграждение и выпроводили, как только она закончила. И она утверждает, что, когда она спускалась вниз по лестнице, она почувствовала смрад горящей плоти, доносившийся из комнаты рядом с родильной.

Изабель негромко вскрикнула и приложила руку ко рту. Мать короля выглядела нездоровой, а Мортон и Брэй стояли со строгим осуждением на лице. Рэнду пришлось сглотнуть желчь, прежде чем он смог заговорить.

— Нет! Тысячу раз нет!

— Вы отрицаете свою вину?

— Клянусь честью, я не жег никакого ребенка, — настаивал он. — Я не могу сказать, солгала повитуха или просто неправильно поняла то, что видела и слышала, но новорожденная дочь мадемуазель д’Амбуаз спала у меня на руках, когда повитуха села в дамское седло за моим человеком и уехала. Позже ребенок пососал материнскую грудь. Она чувствовала себя хорошо и определенно была жива, когда покидала Брэсфорд. В этом я клянусь священным словом Господа и крыльями всех его ангелов.

— Тем не менее мы не получали никаких известий от мадемуазель Жюльет с тех пор, как вы послали, чтобы оповестить нас о том, что она родила дочь. Она не появлялась в обычном месте ее проживания, ее не видели с тех пор, как она вошла в ворота Брэсфорда. Где тогда, — закончил король спокойно и просто, — леди сейчас?

Это был отличный вопрос. Рэнд хотел, чтобы у него был ответ. Он сглотнул, сделал беспомощный жест одной рукой:

— Я даже не догадываюсь, мой сеньор. Все, что я могу сказать, это то, что конный отряд воинов приехал и забрал ее.

— У них был приказ, я полагаю? Вы же не отдали леди и ее ребенка без письменного приказа?

— Мне показали послание с вашей подписью и печатью, — ответил он с коротким кивком.

— Вы знали капитана этого отряда?

— Нет, не знал. Но как вы, несомненно, понимаете, сир, я провел много лет вдали от берегов Англии, и не так уж мало месяцев вдали от двора. Не все ваши офицеры и воины знакомы мне.

— Нам тоже, — сухо сказал Генрих. — Но зачем кому-то изобретать такую тщательно продуманную и загадочную шараду?

Рэнд открыл рот, чтобы сказать, но мать короля его опередила:

— Кажется, ясно, что намерение недоброе, — сказала она тихим, ровным тоном, который разительно контрастировал с ее словами. — Единственная цель, которая может быть, — вовлечь корону в историю, связанную с мертвыми принцами в Тауэре.

— Да. — Мрачное согласие отразилось на лице Генриха.

Это была резонная мысль. Учитывая шаткое начало правления Генриха и слабые основания занимать трон, все, что связывало его с убийством малолетних сыновей Эдуарда IV, могло вызвать волну презрения, которую непременно использует оппозиции. Это послужило бы основой для обвинения его в убийстве принцев трехлетней давности. Хотя в то время Генриха не было в стране, члены его фракции, включая главарей, которые сейчас находились в комнате, были. Следовательно, их можно обвинить в том, что они совершили это преступление от его имени.

— Еще одной целью может быть захват заложника, который потребуется в будущем, — предположила Изабель.

Рэнд, удивленный тем, что она выступила в его защиту, повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Она прямо встретила его взгляд, хотя румянец окрасил ее щеки. Признание в серо-зеленых глубинах ее глаз заставило его сердце забиться быстрее в груди. Почти сразу же повернувшись обратно, он заговорил, развивая ее мысль:

— Определенные силы в Европе могут обрадоваться такому рычагу, если им потребуются союзники в конфликте внутри региона.

— Или это сделано ради выкупа, — сказал канцлер Англии, потирая двойной подбородок, который свисал ниже его челюсти.

Наступила тишина, в которой можно было услышать отдаленный звон колокола, призывающего к вечерне. Солнце садилось. Хотя долгие летние сумерки задержались за высокими окнами комнаты, за каменными стенами дворца было темно. Фитиль свечи гас, и Рэнд внезапно почувствовал запах пчелиного воска, духов и пота от тяжелых церковных одежд Мортона. Его грудь поднималась и опускалась в неглубоком вдохе, пока он ждал мнения Генриха.

— Мы не должны торопиться, — сказал наконец король. — Мы пошлем людей обыскать владения, где может скрываться или удерживаться мадемуазель Жюльет. Если ее найдут, и ребенок с ней...

— Я прошу привилегии присоединиться к поискам, — сказал Рэнд, говоря с облегчением, которое стиснуло его горло, когда Генрих замолчал. — У кого еще может быть причина искать так усердно и так долго, как не у меня.

— Ваше рвение и обещание проявить усердие делает вам честь, но этого нельзя позволить.

— Я дал клятву и не нарушу ее, как и не обману доверия Вашего Величества.

— Мы знаем. Но дело деликатное. Допустим, вы правы, и леди держат против ее воли. Что может помешать тем, кто захватил ее, покончить с ее жизнью в тот же миг, когда вас увидят? Она будет мертва и не сможет подтвердить вашу историю, а вы будете как раз под рукой, чтобы повесить обвинения на вас. Более того, слух, который дошел и до нас, ходит по всему двору, так что мы были вынуждены вынести обвинение и привезти вас сюда на допрос. Мы также слышали о том, что вас могут убить в засаде, чтобы вы не смогли опровергнуть его. Вероятность последнего заставила нас послать так быстро за леди Изабель, приказывая привезти вас обоих под нашей защитой. — Генрих покачал головой. — Нет, вы останетесь рядом с нами, сэр Рэнд. Кроме того, будет выглядеть неподобающе, если молодой муж будет повсюду искать женщину, которая не является его невестой.

— Сир!

Это протестующе воскликнула Изабель, перебив Рэнда, который хотел сказать слова благодарности за предусмотрительность Генриха. Когда король обратил на нее свой смертоносный взор, она опустила ресницы:

— Я не собиралась говорить. Простите меня. Это было... удивление.

— Удивление, когда вы знали в течение нескольких недель, что будете женой Брэсфорда?

— Эта история с ребенком, — тихо сказала она, — все говорили... То есть нам сказали, что это может кончиться повешением.

— Так и будет, если леди не найдут. В то же время мы приказали, чтобы вы были должным образом выданы замуж. Наша прекрасная королева-супруга с нетерпением ждет этого дня празднования, турнира, пира, представления и танцев как последнего развлечения, прежде чем она должна покинуть нас. Приближаются сорок дней уединения перед родами, поэтому нет времени откладывать. Завтра будет благоприятный день для ваших клятв, я полагаю. — Он повернулся к бывшему епископу Илая. — Правильно мы говорим, канцлер?

— Крайне благоприятный, сир, — сказал Мортон в мгновенном согласии.

— Но... но объявление о предстоящем бракосочетании, сир?

— Объявление можно не делать при определенных обстоятельствах, леди Изабель. Так было устроено. Вы подпишите брачные контракты, когда уедете отсюда. Все, что останется тогда, — церемония.

— Как прикажете, сир, — сказала она с небольшим реверансом в знак согласия, добавив под нос: — Хотя все это потрясающе удобно.

Рэнд подумал, что только он находился достаточно близко, чтобы услышать последнюю фразу. Он не мог винить ее за это мгновение насмешки. Если Генрих решил обойтись без оглашения бракосочетания, значит для этого определенно был сильный политический стимул.

Что могло стоять за решительной подготовкой короля к свадьбе? Знак высокого расположения или ширма для прикрытия истинных целей?

— Отлично, — удовлетворенно сказал Генрих. — Тогда это будет завтра.

Что могли они оба сказать на это? Рэнд чувствовал напряженное сопротивление Изабель и даже разделял его в какой-то степени. Он думал избавить ее от стыда быть выданной замуж за подозреваемого в убийстве. Как скоро она может стать вдовой, следовательно готовой к еще одному из устроенных Генрихом браков? Приказать им идти к алтарю сейчас, совершенно не учитывая последствия, было неоправданным вмешательством в их жизни.

Тем не менее, наблюдая за тем, как Изабель наклонила свою голову и сделала еще один церемонный реверанс, выражающий подчинение королевской воле, Рэнд был благодарен, что это решение приняли за него. Его собственный поклон был жестом полного согласия. И это было все, что он мог сделать, чтобы скрыть внезапную вспышку предвкушения, которая прошла сквозь тело и душу, когда он подумал о том, что скоро наступит брачная ночь.

Изабель хотелось озвучить свои возражения против этого брака, когда она стояла рядом с Брэсфордом, хотелось иметь возможность полностью отклонить королевский приказ. Однако никто не бросает вызов королю, как бы ни было унизительно покориться его воле.

Изабель подумала, что ее вызвали специально для того, чтобы она услышала этот приказ. Других причин для ее присутствия не было. Хотя, не исключено, король хотел, чтобы она узнала подробности преступления, в котором обвинялся Брэсфорд? Невеста должна полностью понимать, почему жениха может забрать у нее палач.

Дело казалось ужасным. Кто-то, должно быть, организовал конвой для француженки и подделал бумаги, представленные в Брэс-форде. Этот человек должен досконально знать двор, подпись и печати Генриха. Ну или иметь влияние на тех, кто знал.

Это было так, если предположить, что ее будущий муж не лгал. У них было только его слово против того, что случилось. Некоторые из его воинов могли подтвердить его, конечно. Их преданность была сильна, как она заметила во время их путешествия на юг, поэтому то, что они могли сказать о нем, было сомнительно.

Что касается повитухи и ее подозрений, было странно, что такие сплетни достигли ушей короля. Обычно они бы не распространились дальше соседей этой женщины. Более того, по ее собственному признанию, она не видела ничего действительно убийственного. Она только подозревала убийство. В любом другом случае король не дал бы ход этому делу, тем не менее произошло исчезновение француженки и ее ребенка. Где они были сейчас, если были живы и здоровы? Да и почему эта мадемуазель Жюльет не послала сообщить королю о своем местопребывании?

Всегда оставалась вероятность того, что Генрих знал, где она, потому что сам устроил ее похищение. Пленники обычно не посылают сообщений своим тюремщикам, прося помощи.

Столько возможностей для предательства. Ее голова шла кругом только при мысли о них. Она не видела четкого пути, как избежать его, потому что едва знала мужчину, который должен стать ее мужем.

Она не знала его, но им суждено быть связанными навечно.

Затем вперед вышла мать короля, требуя внимания Изабель, хотя она говорила с Рэндом. Освободив руки из колоколообразных рукавов платья, она указала на пару свертков, которые лежали у трона:

— Мы с королем молимся о том, чтобы дело, которое привело вас сюда к нам, вскоре было улажено, мой добрый и верный рыцарь, и таким образом, который удовлетворил бы всех, — сказала она спокойно и четко. — В знак нашей веры, что так и будет, и в честь вашей свадьбы мы преподносим эти дары вам и вашей даме. Слуга доставит их в ваши комнаты своевременно. Мы очень надеемся, что вы будете носить их с радостью и благословением небес вашего союза.

Рэнд сказал все, что было должно, и Изабель добавила слова благодарности. Позднее их отпустили. Через опущенные ресницы, когда она покидала общество короля, она взглянула на дары. Их обертка казалась шелковой, а содержимое мягким. Король часто дарил материально зависимым от него и своим фаворитам одежду на Рождество или свадьбы, крестины и тому подобное. Такова была, она чувствовала это, природа и их даров.

Она не ошиблась.

Когда Изабель вернулась в свою комнату и ее часть королевского подарка была доставлена, она не решалась его открыть. Она заказала платье из кроваво-красного шелка к свадьбе, везла его на север и обратно. Эта замена создавала ощущение подкупа, по крайней мере, ей так казалось. Изабель подумала, что если она примет его, то это будет окончательное подчинение своей судьбе. Но отказ от него будет выглядеть ребяческим вызовом. Кто пострадает от него, кроме нее самой? Негнущимися пальцами она распустила веревку, которой была связана обертка.

Внутри было роскошное шелковое платье зеленого и белого цветов, так любимых Генрихом Тюдором. На платье был красиво вышит рисунок из листьев папоротника и золотых гроздьев винограда на белом шелковом фоне с каплями росы между ними, сделанными из жемчужин. Его рукава, прикрепленные шнуровкой на плечах, были также расшиты и такие широкие и свободные у запястий, что ниспадали складками почти до пола. Здесь был и пояс на бедра, который был украшен золотой нитью и гроздьями изумрудов, а также повязка из плетеной золотой проволоки, чтобы держать ее волосы, которые останутся непокрытыми единственный раз в ее жизни.

Было необходимо примерить новое платье и пояс, чтобы Гвинн могла их подогнать по фигуре. По словам Гвинн, платье легло идеально, поэтому ничего не нужно было делать, сама Изабель мало чего могла сказать о своем отражении в крошечном круге полированной стали, который держала служанка.

— Это чудесное платье достойно принцессы, миледи. Я никогда не видела такого мягкого и тонкого шелка, — сказала Гвинн, распуская рукава, чтобы они ниспадали складками так, как нужно, затем отойдя назад, наклонив голову набок, чтобы оценить эффект. — Король позаботился о вас, в самом деле.

— Да. Я думаю почему?

— Вы его подопечная, и его долг одеть вас к вашей свадьбе. Должно ли быть что-то еще?

— Всегда есть, я боюсь.

— Вы думаете, это награда? Но за что? Вы полагаете, есть другие причины? Если не...

— За суровое испытание выйти замуж за низшего, несомненно.

— Но этот рыцарь может сам удержать любую.

Это было правдой, что вызвало странную, горячую тяжесть под золотой сеткой ее пояса, когда она подумала об этом. Он стоял высокий и непреклонный во время их аудиенции у Генриха, проявляя должное уважение, но не подобострастие. Она видела, как знатные люди ее сословия проявляли намного меньше достоинства перед лицом королевского недовольства.

Такие мысли были далеко не комфортными. Умышленно она сказала:

— Но всего лишь рыцарь.

Гвинн подняла бровь:

— Вы получите треть Брэсфорда по праву выкупа. Что еще вам нужно?

— Ты прекрасно знаешь.

— Граф или герцог в качестве мужа вместо Брэсфорда? Неужто вы бы взяли хромающего худосочного старика с титулом вместо этого прекрасного представителя мужской половины? На самом деле, миледи, я скажу, что это была бы жалкая сделка.

Изабель желчно взглянула на нее:

— Тебя всего лишь пленили красивые плечи, признай это. В мужчине есть намного больше.

— Так вы заметили его плечи, не так ли? И его ноги тоже, я уверена, сильные, как дубы. Что касается того, что у него есть между ними...

— Это не то, что я имела в виду!

— Но вы не будете утверждать, что это не важно.

Нет, она не могла сказать этого, хотя она намеренно пыталась не думать об этой его части или о том, что произойдет в их брачную ночь. Ей это совсем не удавалось. На самом деле она металась и ворочалась в своем паланкине после того, как он оставил ее, пытаясь забыть силу его рук, то, как он, казалось, заполнил то маленькое качающееся пространство, которое они делили. Да и беглый намек на то, что значит чувствовать его вес на ней, его силу внутри нее.

Его руки были нежными, когда он бережно держал ее раненый палец в Брэсфорде, прежде чем он безжалостно потянул за концы сломанной кости и вправил ее. Будет ли он таким же за балдахином их брачного ложа — нежным сначала, но безжалостным, когда овладеет ею?

Быстро тряхнув головой, чтобы вытеснить беспокойные мысли и головокружительное ощущение, которое сопутствовало им, она сказала:

— Богатство может также указывать на ценность союза с Генрихом.

— Каким образом? — спросила Гвинн, нахмурившись.

— Из-за знаменательной услуги, которую оказал ему Брэсфорд несколько недель назад, той, которая пошла не так, как надо. — Она продолжила рассказывать все, не чувствуя никаких угрызений совести за то, что обсуждает это дело с Гвинн. Эта женщина была личной служанкой их матери и сделала все возможное, чтобы защитить и девочек, и их мать во время ее второго брака: лгала, чтобы их выгородить, просила прощения за них, приносила им еду и питье, когда они были заперты в наказание за какой-то промах. Она презирала графа Грейдона и винила его в смерти их матери, радовалась, когда он умер. Она не любила его сына и наследника, их сводного брата.

— Да, — сказала Гвинн с мудрым кивком. — Я слышала что-то такое от слуг в Брэсфорде. Все там знали, что леди была любовницей короля, знали людей, которые приехали и забрали ее.

— А младенец? — резко спросила Изабель.

— Леди несла сверток, когда уходила. По крайней мере, так говорили после того, как об обвинении было объявлено в большом зале тем вечером. Некоторые клялись, что видели младенца, хотя никто не входил и не выходил из комнаты леди, кроме служанки, которую она привезла с собой.

Было ли это то, что должен был знать король? Изабель гадала, будет ли он слушать, или, имея такую сеть шпионов в различных частях королевства, знал ли он уже об этом.

— Король упомянул слухи, распространяющиеся здесь.

— Я слышала хихиканье раз или два, хотя оно ничего мне не сказало. Вот так вот обстоят дела, видите. Они боятся говорить что-то мне в лицо, поскольку вы и Брэсфорд пользуетесь расположением короля.

— Правда? — Изабель грустно хмыкнула.

Гвинн пожала плечами:

— Вы можете судить о том, что к чему по костюму, который Брэсфорд получил от короля.

Это имело смысл, подумала Изабель. Одежда, если она была такая же прекрасная, как и ее собственная, могла определять его положение как личного друга короля.

Это также могло означать не более чем то, что Генрих послал его хорошо одетым на смерть. И почему эта последняя мысль вдруг показалась такой ужасной, она не могла сказать. Она едва знала этого человека. Безусловно, его смерть совершенно не трогала ее.

Сестры Изабель были где-то во дворце. Хотя она бы с радостью показала им свое новое свадебное убранство, сейчас для этого не было настроения. Близилось время вечерней трапезы. Она бы предпочла перекусить кусочком хлеба с вином и лечь спать, но это было невозможно. Предстоящая свадьба будет определенно у всех на устах до конца вечера. Если она будет прятаться, это будет выглядеть так, как будто она оскорблена или, упаси Господи, боится ее. Гордость была большим недостатком, но она не могла бы вынести, если бы кто-нибудь считал так. Гвинн помогла ей снять белое шелковое платье и снова надеть золотое.

Большой зал представлял собой огромное гулкое пространство, самое крупное сооружение из известных в мире, в котором потолок был выполнен без опор и держался только на стенах из кремового камня, вдоль которых тянулись галереи для зрителей и увенчивались рядами ланцетных окон в массивных выступающих деревянных рамах. Зал был приготовлен для вечерней трапезы с длинными рядами столов, покрытых большими скатертями, — на высоком столе под золотым балдахином стояли тарелки и кубки, на низких столах — подносы и стаканы.

Задача была сложной, так как кухни в Вестминстере должны были обеспечивать едой несколько сотен гостей каждый вечер. Еще больше людей кормил раздающий милостыню от имени короля, который передавал подносы с остатками еды тем, кто просил подаяния у задних ворот. Слуги ходили туда-сюда с кувшинами вина из кладовой, выставляя их на боковые столы. Большие корзины, заполненные доверху дополнительными подносами только из печи и восхитительно пахнущими, ставили рядом на серванты. Придворные и их дамы, дипломаты из полдюжины стран, члены новой личной охраны короля, знать, семьи со всей страны и прихлебатели всех мастей слонялись по залу, наталкиваясь на слуг, болтали и смеялись, создавая низкий гул, играли в карты и кости.

В толпе Изабель заметила яркие головки сестер. Легко пробираясь через толпу, кивая и разговаривая со знакомыми там и сям, она направлялась к Кейт и Маргарите, которые сидели на обитой скамье.

Рядом с ними стоял джентльмен, поставив одну ногу на их скамью и положив лютню на поднятое колено. Его пальцы вяло перебирали струны, когда он сделал какое-то краткое замечание, которое вызвало взрыв хохота.

Тут Кейт отвела взгляд от трубадура. Ее лицо осветилось в приветствии, и она подняла руку, чтобы помахать. Джентльмен, проследив за ее взглядом, посмотрел через плечо. Он сразу же выпрямился, когда Изабель подошла ближе.

— Mademoiselle1, — воскликнул он, отвешивая глубокий поклон, — какое счастье видеть вас среди нас! Мы думали, что потеряли вас на месяцы, возможно, навсегда, но вы снова здесь. Я сочиню мадригал в честь этого события, который изумит публику и порадует ваше девичье сердце.

Это был Леон, Мастер празднеств, джентльмен, который так удачно распространил сказку о проклятии Трех Граций. Француз с безграничным шармом, он естественно тяготел к самым привлекательным женщинам в любой комнате. Изабель, как и ее сестры, наслаждались его экстравагантной болтовней, но никогда не совершали ошибку и не принимали ее всерьез. Иногда она думала, что это и была причина, по которой он искал их компанию так часто.

— Уж постарайтесь, сэр, — ответила она со сдержанным юмором. — Мое возвращение, безусловно, будет недолгим, а затем что вы будете делать, одержимый редкой песнью, не имея возможности спеть ее?

— Улыбка с ваших губ сделает ее стоящей.

¹ Мадемуазель {фр.).

Взгляд Леона был трогательно-нежным. Неудивительно, что так много дам уступали его сладким речам. С темными волосами, которые буйно вились на его голове, глазами, такими темными, что зрачки сливались с их блестящим темно-коричневым цветом, и оливковой кожей, слегка тронутой розовым оттенком на щеках, он должен был выглядеть женоподобным. Но он, напротив, выглядел как архангел, нарисованный мастером, само воплощение мужской красоты. Он знал это тоже, но так подшучивал над этим, что было почти невозможно обвинить его в тщеславии. Его одежда этим вечером была броской, как всегда, — дублет из малинового бархата, рейтузы в золотую полоску и желто-коричневая шляпа с фазаньим переливающимся пером. Искусно сделанная лютня, на которой он снова начал бренчать, была формы инжира и украшена вставками дерева разных пород в итальянском стиле.

— Я безутешна, Леон, — сказала Кейт с притворным огорчением, — я думала, что вы сочиняли оду моим губам, сравнивая их с закатом.

— Так и было, моя милая, и я все еще держу ее в уме. Она не потребует большого труда, учитывая такое вдохновение, поэтому будет закончена в одно мгновение.

— Когда вы будете свободны от более важных поручений, предполагаю, вы хотите сказать. Какой вы негодяй.

— Вы ранили меня, светленькая, — пожаловался он, его красивые черты приобрели печальный вид.

— Не обращайте внимания, — сказала Маргарита, пронзая его суровым взглядом своим темно-карих глаз. — Вы рассказывали нам о вашем представлении завтрашним вечером. — Она повернулась к Изабель. — Это будет прекрасная пьеса с криками, и стонами, и огнем.

— Очень занимательно, я уверена, — сказала она, поморщившись.

— Придира, да защитят меня небеса, — простонал Леон. — Я должен потрудиться, чтобы поставить новую и лучшую пьесу. — Он наклонил голову в раздумье, прежде чем возобновить свою игру на лютне. — Или, возможно, я откажусь от будущих аплодисментов ради присутствующей компании.

— Не отказывайтесь из-за меня, — посоветовала Изабель с легкомысленным жестом, прекрасно понимая, что у него нет намерения покинуть их. Однако даже пока она говорила, она осознавала, что уровень шума в большом зале стал ниже и за этим последовал распространяющийся шепот, как звук ветра, дующего по папоротнику. Оглянувшись вокруг, она увидела, что толпа вокруг них расступается, оставляя свободный проход, по которому шла королевская особа. Это была королева-супруга, сопровождаемая двойным рядом фрейлин и шутом королевы, миниатюрной женщиной ростом не более ярда.

Повернувшись полностью, Изабель приподняла юбки и сделала глубокий реверанс. Ее сестры сделали то же самое, Леон снял свою шляпу с самым изящным поклоном.

— Вы не должны пренебрегать вашими трудами из-за меня, монсеньор Леон, — сказала Елизавета Йоркская, когда присоединилась к их маленькой группке медленным и тяжелым шагом женщины, обремененной ребенком. — Результат всегда восхитительный, независимо от того, какими тягостными они могут быть для вас.

— Ваше Величество! — радостно воскликнул Леон, опускаясь на одно колено перед королевой Генриха, выражая глубокую благодарность за комплимент. — Ни одно задание, выполняемое для вашего развлечения, не может быть трудом. Оно всегда исполняется с величайшим удовольствием.

— Встаньте, сэр Рэскал, — сказала королева Генриха своим легким, музыкальным голосом, — и не льстите мне больше. Я неуязвима, как Вы можете видеть по моей огромной фигуре. — Она повернулась к Изабель, жестом поднимая ее и сестер. — Мне сказали, что вы снова с нами, леди Изабель. Приятно видеть вас в добром здравии.

— И вас, мадам, — ответила она совершенно искренне. Елизавета была любимицей всех, любима больше Генриха, который не обладал легкостью ее манер и, по правде говоря, ее истинно королевским видом. Это было неудивительно, поскольку ее обучали с рождения быть супругой короля, даже если это означало быть при каком-то иностранном дворе. Некоторые говорили, что Генрих держал ее вдали от общественного взора, насколько это было возможно, боясь, что она станет слишком популярной среди народа. Как старшей дочери Эдуарда IV, у нее было намного больше права на трон, чем у него. Хотя прошли века с тех пор, как Британией правила королева, в законах страны не было ничего, что препятствовало ей стать королевой-регентом.

Божественно прекрасная как истинная представительница династии Плантагенетов, Елизавета была само воплощение нынешнего идеала красоты со своими белокурыми волосами, прекрасной кожей и хрупким телосложением. Ее платье из голубой дамастной ткани идеально подходило к ее голубым глазам, хотя и было сшито просто, и только вырез был украшен жемчужинами. Маленький золотой обруч, который она носила как корону, был надет низко на лоб как повязка, и удерживал красивую белую вуаль, которая покрывала волосы. С пояса, вместо ключей хозяйки дома, свисала маленькая, украшенная драгоценными камнями книга в мешочке из серебряной сетки. Прекрасно расписанная деревянная обложка показывала, что это была история любви и искупления де Лорриса, «Роман о Розе». Она казалась такой же цветущей, как и эта история, в позднем сроке беременности, несмотря на страхи Генриха по поводу ее способности выносить наследника.

— Но как так вышло, что вы снова среди нас? — спросила Елизавета с любопытством на ее безмятежных чертах. — Я была уверена, что вы уехали на север, чтобы выйти замуж, но мне не сказали, что Его Величество отдал другие распоряжения. Какие-то непредвиденные обстоятельства помешали свадьбе?

Это служило свидетельством того, что королеву держали в неведении касательно обвинений, выдвинутых против Брэсфорда. Также она не должна была знать о любовной связи Генриха с мадемуазель Жюльет д’Амбуаз, хотя по опыту Изабель такие вещи всегда раскрывались. Грубый жест здесь, шутливое замечание там, и вскоре фрейлины уже шептали на ухо королеве. Если притворное неведение иногда служило защитой для умной женщины — а Елизавета такой и была, с детства обучаясь у домашнего учителя, так что иногда переводила документы на латинском для своего царственного мужа, — это было другое дело.

— Это была просьба короля, — ответила она. — А почему, кто может сказать? Возможно, это его прихоть присутствовать на свадьбе?

— Истинная правда, нас всех держат в неведении, — сухо ответила Елизавета Йоркская. — Во всяком случае я рада, что увижу, как вы выходите замуж. Сэр Рэнд — любимец, прекрасный и верный компаньон короля в его бедствиях и сильная правая рука на поле боя. — Ее улыбка смягчилась. — Он был так добр ко мне, когда я впервые появилась при дворе, когда многие были менее добры. Вы не могли желать более достойного джентльмена в качестве мужа.

Изабель не знала, как ответить на такую похвалу, поэтому не стала и пытаться.

— Мы с Брэсфордом почтем за честь ваше присутствие, — сказала она, продолжив сразу же: — Я полагаю, вы вскоре удалитесь от двора. Когда вы уедете, могу я спросить?

— Через несколько дней после того, как ваши клятвы будут произнесены, я думаю. Такая суматоха поднялась здесь по этому поводу. Я должна уехать в монастырь св. Свитина в Винчестере, по легенде он был построен королем Артуром, или так говорят. Прекрасное совпадение, да?

Изабель, увидев теплоту в глазах королевы, ответила на нее с понимающей улыбкой:

— И будет ли ребенок назван Артуром, если это будет мальчик?

— Вы слышали, что такова воля Его Величества, да? Я согласна, хотя все Ланкастерские короли до этого дня носили имя Генрих. В этом виноват Кэкстон, вы же знаете, он напечатал «Смерть Артура» сэра Томаса Мэлори в прошлом году как одну из первых книг, вышедших из печати в этом королевстве. — Она положила руку на живот с нежной заботой. — И Боже упаси, если это не будет сын и наследник. Генриху пообещал это его предсказатель, и я не осмелюсь его разочаровать.

Слова были сказаны легко, но тем не менее Изабель восприняла их серьезно. Елизавета Йоркская, хотя и носила корону, была хозяйкой своей собственной судьбы не более, чем она сама. Брак королевы был династическим союзом с мужчиной, который долгое время считался врагом ее семьи. Она не видела Генриха до обручения. Он пришел к ней в постель по праву монарха с целью получить наследника посредством ее тела. Каково это, подумала Изабель, чувствовать, что носишь ребенка от человека, который ничего к тебе не испытывает и к которому ты равнодушна.

Возможно, она скоро это узнает. Ее колени подгибались при этой перспективе.

— Король присоединится к нам сегодня вечером? — спросила она, чтобы отвлечься самой и отвлечь Елизавету.

— Весьма вероятно, хотя он пока не объявил о своей воле. — Королева улыбнулась всем. — Но я должна торопиться. Моя дорогая свекровь ждет меня, чтобы я присоединилась к ней вышивать одеяло для маленького принца. До встречи.

Она смотрела, как Елизавета уходит, медленно продвигаясь по направлению к королевским апартаментам и к своей личной комнате с той же грацией, с которой и появилась. Изабель, думая об отсутствии королевы в Звездной палате, слегка нахмурилась. На это была причина, конечно, но мать короля присутствовала, как будто по естественному праву. Видимо, Генрих доверяет леди Маргарет больше, чем своей жене. Справедливо ли такое отношение к дочери короля?

— Благородная леди, — сказал Леон со вздохом.

— Вам следует написать ее историю и положить на музыку, — сказала Кейт, ее голубые глаза были серьезными.

— Я могу, — пробормотал Леон, — и сделаю это.

Изабель отвернулась первой, чувствуя, что не может смотреть дольше.

— Итак, — сказала она с напускной оживленностью и быстрым взглядом на Леона. — У вас есть какое-то особое развлечение, запланированное на сегодняшний вечер?

— Группа цыган, которые играли перед королевской семьей на западе от Рейна, включая танцора редкого умения, также жонглера, который глотает огонь, и, bien entendu\ бельканто к вашему возвращению, которое играет сейчас в моей голове.

— Прошу, только не последнее.

— Ни в коем случае, если вам не нравится, — ответил он сразу же, — но время от времени я должен черпать вдохновение в чем-то новом, иначе Генрих заскучает с моими спетыми тысячу раз песнями и отошлет меня.

— Никогда! — воскликнула Маргарита.

— Неистовые крики и рыдания среди дам будут нестерпимыми, — заявила Кейт с шаловливым взглядом из-под ресниц.

— Мы не можем этого допустить, поэтому я вскоре определенно сочиню что-нибудь. — Он наклонил голову набок, смотря на Изабель. — А сейчас я должен сосредоточиться на большом представлении для вашего свадебного празднования. Когда оно будет?

— Я боюсь, завтра.

— Боитесь? Le diable!⁵ Тогда уместно развлечение, чтобы отогнать мысль о брачной ночи. Что подойдет? Хор миннезингеров, поющих о счастье в браке? Военное представление с рыцарскими поединками и другими играми с льющейся и запекшейся кровью?

— Ни то ни другое, — сказала она поморщившись. — Кроме того, не будет времени.

— Тогда пусть это будет мой спектакль, который уже запланирован, только с огнем, громом и движущимися механизмами.

— Всего лишь?

— Вам он очень понравится, я уверен в этом.

Без сомнения, понравится, подумала Изабель, улыбаясь искреннему или притворному выражению страха на лицах ее сестер перед предстоящей угрозой. Мастер празднеств имел талант сооружать механизмы, способные делать необычные вещи, и, используя их, ставил спектакли, которые развлекали и удивляли. В Италии он служил подмастерьем у малоизвестного мастера Леонардо Прокрастинатора. Вместо того чтобы использовать свои изобретения для практических целей, Леон посвящал их развлечению знати и королевских особ государства.

Как он попал во двор Генриха, никто не знал, — не потому что он не объяснял, а потому что рассказывал так много различных версий этой истории, что было невозможно выделить правду. То он заявлял, что приходится внуком свергнутому с престола королю и теперь вынужден сам прокладывать свой путь в этом мире. То он представлялся его младшим сыном, который страстно влюбился в жену аристократа и убедил ее бежать с ним через море. Разбушевался шторм, и она трагически погибла. Он также утверждал, что убил влиятельного человека в поединке и был вынужден покинуть родину, чтобы бродить по миру. Опять же, он был священником, который полюбил закрытую вуалью послушницу очень сильно, но ненадолго. Это только те выдумки, которые она помнила.

— Я буду с нетерпением ждать этого спектакля, — сказала она, — хотя я не очень понимаю, как вы успеете что-нибудь грандиозное.

— О, я работал над этим некоторое время. Я рад, что у меня есть подходящая возможность показать его.

Кейт поставила руки на бедра с видом напускной обиды:

— Видишь, Изабель? Он намекает и дразнит, но не хочет объяснить, каково его новое хитроумное изобретение. Да и он работает в амбаре вне стен дворца, никого не пуская внутрь.

Изабель наклонила голову:

— Тогда я почту за честь, когда это будет раскрыто для меня. — Пока она говорила, ее младшая сестра Маргарита тронула ее за руку и махнула головой в сторону чего-то, что находилось позади Изабель. Предупрежденная, она только слегка вздрогнула, когда глубокий голос, наполненный иронией и мрачной снисходительностью, достиг ее ушей:

— А также и я как мужчина, который будет сидеть рядом с ней на этом спектакле.

Губы Леона, смотревшего мимо нее, побледнели, а вспышка чего-то холодного и жесткого прошла по его лицу. Изабель повернулась в вихре бархатных юбок и оказалась лицом к лицу с Брэсфордом. В то же время она обнаружила, что люди вокруг них перешептываются, толкают друг друга локтями, гримасничают и, шаркая по полу, переходят на место тех, кто отошел.

Первым опомнился Леон, его лицо просветлело, как будто принять обвиняемого в убийстве в их круг было пустяком.

— Ну и счастливчик же вы, поскольку у вас будет самое лучшее место в зале — за исключением трона, разумеется, — рядом с прелестной Изабель.

— Простите, но я ставлю мое более низкое место превыше самого высокого.

— Хорошо сказано! — сказал Мастер празднеств вкрадчивым тоном. — Вы можете даже быть достойным ее, хотя это не означает, что мы не будем оплакивать ее исчезновение в супружеской неволе. Увы.

— О, но мы еще здесь, — сказала Кейт, берясь за руки с Маргаритой и многозначительно смотря на Изабель.

Изабель поняла намек и представила своих сестер будущему жениху. Все они улыбались и смотрели одобрительно, приседая в реверансе, хотя быстрый взгляд, который Кейт бросила на нее, казалось, выражал полное восхищение. Что это означало, Изабель хорошо знала. Ее сестра ценила сильных мужчин. Более того, любую женщину, выдаваемую замуж за мужчину, у которого все еще были свои волосы и зубы, можно было поздравить независимо от обстоятельств.

Брэсфорд поприветствовал Маргариту и Кейт, спросив их о здоровье, прежде чем повернуться обратно к Изабель:

— Мне жаль забирать вас из такой приятной компании, но есть дело, которое нам надо обсудить.

— Сейчас?

— Если вы не возражаете.

Слова были сама вежливость. Приказ выражался в том, как он предложил свою руку, подумала Изабель. Она могла отказаться идти с ним, но это казалось неразумным. Более того, учитывая скрытую враждебность тех, что их окружал, она бы охотно покинула зал. Изабель положила руку на его рукав, попрощалась и ушла с ним.

Внешний двор замка был полон шума и суеты в наступающих сумерках: поспешали пажи и герольды, проходили с важным видом воины, лошадей вели в стойло на ночь, там и сям встречались священники с бледными лунами бритых голов, обозначающих их тонзуры. Мужчины ругались, собаки лаяли, кто-то пел непристойную песню в таверне «Кабанья голова» через дорогу, служанок звали из окон над узкими проходами, которые вели из зала.

Изабель и Рэнд обошли большое открытое пространство, держа путь мимо деревянной кухни, которая находилась за стенами большого зала. Пройдя через тяжелые ворота между каменными столбами, они ступили в сад. Здесь шум утих до отдаленного гула. Стояла усыпляющая жара, было слышно вялое жужжание пчел и птичье пение. Они шли по протоптанной тропинке сквозь заросли буйной растительности. Тимьян, мята и шалфей источали свои характерные ароматы. Среди больших вилков капусты они спугнули черного дрозда, он взлетел перед ними с пронзительным криком тревоги и сел на верхушку яблони, растущей у каменной стены, откуда стал подозрительно наблюдать за их продвижением.

— Кажется, вы хорошо знаете Мастера празднеств, — сказал Рэнд, когда они прошли несколько ярдов.

Она ждала подобного комментария. То, что он был намного более искусным, чем ожидалось, не делало его менее раздражающим. Убрав правую руку с его руки, она бережно прижала ею свой раненый палец к талии.

— Он приятный собеседник и проверенный друг.

— Ваш брат должен был запретить вам водить такую дружбу.

— Вы не знаете Грейдона, если думаете так. Он придает мало значения благополучию сводной сестры. Кейт, Маргарита и я были брошены на произвол судьбы и вынуждены сами прокладывать путь при дворе. Но если вы предполагаете, что Леон мог воспользоваться любой из нас, вы оговариваете его.

— Воспользоваться может любой мужчина при соответствующих условиях.

Мысленный образ их двоих, запертых внутри паланкина, встал у нее перед глазами, и она залилась жарким румянцем. Онемевшими губами она сказала:

— Ваше предупреждение сейчас необходимо не более, чем раньше. Я вполне сознаю, какое поведение требуется от жены.

Он коротко кивнул, и они продолжили идти молча. Изабель взглянула на его неподвижные черты лица и снова отвернулась.

Каким видным он был по сравнению с Леоном. Рэнд был не только выше и шире, но более мужественным по существу, имел внушительный вид. Ей пришлось признать, что он очень привлекательный в своем грубоватом стиле. Изабель заметила, что не только Кейт была впечатлена, но и другие женщины оборачивались, чтобы посмотреть ему вслед, когда они уходили из большого зала.

На интерес к своей особе Брэсфорд не обратил ни малейшего внимания. Тщеславие, видимо, не было в числе его недостатков, хотя, возможно, он был слишком сосредоточен на том, чтобы увести ее из компании Леона. Смотря на серого котенка, который сидел впереди рядом с тропинкой, вылизывая протянутую заднюю лапу, она размышляла о том, что ее жених мог ревновать. Она отбросила эту мысль почти сразу же, так как не смогла найти для этого ни одной причины. Он не испытывал к ней нежных чувств, в конце концов. Разве нет?

— Поздно спрашивать, но раньше мне это не приходило в голову, — сказал он через мгновение. — Ваше сердце занято кем-то?

Она слегка нахмурилась:

— Вы все еще думаете о Мастере празднеств? Если так, вы можете быть спокойны. Леон предпочитает вдов и авантюрных замужних дам для своих любовных похождений.

— Мудро с его стороны, — сухо сказал Брэсфорд, — хотя вы так говорите, как будто у него завоеваний легион. Господь обладает странным чувством юмора, делая некоторых мужчин намного более привлекательными, чем остальных.

— Возможно, сам Леон делает себя привлекательным.

Он повернулся и снова посмотрел на нее, нахмурившись, но не возразил ей:

— На самом деле, я подумал о любимом человеке другого сорта. Возможно, каком-нибудь аристократе, которого вы встретили здесь, в Вестминстере.

— Нет и не было никого, кроме глупой влюбленности молоденькой девушки. Такие привязанности нежелательны, поскольку приводят только, как уверяли нас добрые монахини, к разочарованию.

— В таком случае вы свободны от привязанностей.

— Можно и так сказать.

— Поразительно, что никто не потрудился приблизиться к вам.

— Существует проклятие, вы должны помнить.

Он безразлично поднял плечо:

— Даже если так.

Такая непрямая лесть не требовала ответа, особенно потому что она не могла быть уверена в том, что он имел в виду под ней. Они продолжали идти мимо котенка под деревом, увитым розами, которые издавали сладкий аромат в вечернем воздухе, вдоль грядки живой зеленой петрушки. Наконец она спросила:

— Вы хотели обсудить мои привязанности?

— Отчасти. — Тон его голоса был ровным, он бросил на нее беглый взгляд. — Вы держите вашу руку. Ваш палец все еще болит?

— Не больше, чем вы можете ожидать. — Она сразу же опустила поврежденную руку вдоль тела. Защищать ее уже вошло в привычку, так что она едва заметила, что делает. То, что он обратил внимание, было странно приятно, но она не хотела задумываться почему.

Он остановился, протянул свою руку:

— Можно мне?

Изабель остановилась рядом с ним. Как будто вынужденно она уступила свои пальцы его хватке.

Его касание было таким же нежным, как когда он привязывал тростниковый стебель, и таким же беспристрастным. Тем не менее сердце в ее груди забилось чаще. Стоя совершенно неподвижно, она наблюдала, как он исследовал перевязку, поворачивая ее руку так и эдак, прежде чем завязать потуже ленту, которая держала эту шину на месте. Угасающий свет пробегал по его лицу, смягчая жесткие черты, подсвечивая изгиб рта, оставляя глаза в тени.

Рассматривая ее кисть, он спросил:

— Скажите, думали ли вы насчет обвинения, выдвинутого против меня. После нашей аудиенции у короля, я имею в виду.

— Какая разница? — спросила она с трудом. — Мы... мы должны пожениться независимо от этого.

— Вы казались... Я бы хотел знать, что вы думаете.

Это было новое отношение к ней в ее жизни. Безусловно, ни ее отчим, ни Грейдон никогда не спрашивали ее мнения. Настороженно относясь к странному чувству благодарности, которое росло в ней, она осторожно ответила:

— Я не вижу причин, по которым вы бы хотели причинить вред ребенку, рожденному в Брэсфорд-Холле.

— Я весьма признателен вам по крайней мере за это, — сказал он слегка охрипшим голосом. — А насчет остального?

Она сглотнула, отведя взгляд от него:

— Воины, должно быть, приходили за любовницей, как вы сказали, так как слишком многие могут подтвердить это, так что не может быть иначе. Что до того, кто послал их, напрашивается единственно возможный вывод — это сделано по приказу Генриха.

— Все же вы слышали, что он отрицает это. Вы сомневаетесь в его словах? Вы можете поверить, что он способен убить свою собственную плоть и кровь? — Он посмотрел на нее, нахмурившись, его глаза потемнели.

— То, что человек может сделать своими собственными руками, и то, что он может приказать сделать другим, — зачастую две разные вещи.

— Вы считаете, что я способен на такой поступок?

— Мужчины делали и худшее, чтобы сохранить расположение короля.

— Но не я, — сказал он, его голос был как кованая сталь.

Она бы хотела верить ему, но как она могла? Многочисленные

предательства за последние годы оставили ей мало веры в клятвы любого мужчины. Некоторые даже говорили, что честь и благородство умерли в кровавых баталиях между Йорками и Ланкастерами. Также она не будет идти по легкому пути и уверять его в том, во что она не верила. Пусть он докажет свою невиновность, и она изменит мнение о нем.

Тем не менее у него был такой могучий вид, когда он стоял в тускнеющем свете дня, что казалось невероятным, чтобы его могли скрутить воины и пригнать на какую-нибудь виселицу, чтобы казнить. Зияющая пустота образовалась внутри нее при мысли, что он может умереть.

— Вы говорите прямо, и это радует меня, — сказал он мгновение спустя, хотя его голос не звучал радостно. — Есть еще один вопрос, который я должен обсудить с вами. Генрих предложил нам комнату недалеко от королевских покоев. Она больше, чем любая из тех, что мы занимаем сейчас, но ставит нас под надзор личной охраны короля. Мы могли бы, если вы предпочтете, поселиться вне стен дворца, побыть в более интимной обстановке и не быть всецело в распоряжении нашего суверена. Сложность состоит в том, что, если мы откажемся от его предложения, Генрих может расценить это как оскорбление и настоять на том, чтобы я принял это как форму домашнего ареста.

— И что здесь обсуждать? — спросила она, подняв бровь. — Кажется, вы решили это дело на свое усмотрение.

— В любом случае я хочу знать ваши предпочтения и передам их Генриху.

Это был еще один необычный поворот событий, что с ней советовались по поводу того, где она будет жить. Она не была уверена, что ей это нравится, учитывая ответственность, сопутствующую этому.

— Я, признаться, предпочла бы менее публичное жилье, — сказала она наконец. — Но, кажется, глупо отказываться от щедрости короля.

— Тогда мне согласиться за нас обоих?

— Если это то, что вы предпочитаете.

Он хмыкнул:

— Что я бы предпочел, так это отправиться в Брэсфорд, как только будут произнесены наши клятвы, оставив короля, двор и празднование. Или еще лучше — никогда не уезжать оттуда.

— Но вы не можете. Мы не можем.

— Да. — Он задержал ее руку в своих руках на мгновение дольше. Затем он наклонил голову, чтобы прижаться губами к ее ладони в покалывающем прощании. — В таком случае, — сказал он, отпустив ее, — вряд ли имеет значение, где мы будем спать завтра ночью, пока мы вместе.

Последнее было важным условием, подумала она, таким, которое было у обоих на уме, пока они говорили о комнатах для ночлега и королевской воле. Когда это было сказано вслух, оно стало казаться более реальным. Ее желудок сжался, когда осознание закружило ей голову. Однако вместе с этим пробежала волнующая дрожь любопытства: как это будет — лежать обнаженной в объятиях этого мужчины, подчиниться его воле, его касаниям, отдаться ему.

Она бы хотела, чтобы он не говорил о брачной ночи вслух. Она действительно этого хотела.

Улыбка осветила лицо Рэнда, когда он увидел, как Изабель приближается к нему, улыбка облегчения от того, что она появилась, собственничества и чисто похотливого предвкушения. Она была прекрасной и благородной леди до корней волос в своем свадебном наряде из зеленого и белого шелка, расшитого золотой нитью и изумрудами. Скоро она будет принадлежать ему. Он чувствовал себя почти достойным в соответствующей одежде из блестящей ткани. Почти, но не совсем.

По милости его величества их клятвы были произнесены в частной королевской часовне св. Стефана, как указал Генрих накануне вечером. Выбор этого места можно было расценить и как знак высокой благосклонности и как уловку, чтобы убедиться, что все произойдет так, как повелел король. Резные стены этого темного и величественного помещения были позолочены и разрисованы вермильоном, а окна были украшены рубинами, сапфирами и изумрудами. Сами камни пропитались запахом затхлого дыма, пыли, ладана и святости.

Рука Изабель была холодной и слегка дрожала, когда она вложила ее в его руку. Рэнд крепко сжал ее. Они повернулись лицом к епископу Мортону, который вел церемонию. Позади них сидели несколько свидетелей — король, королева, мать короля, сводный брат Изабель Грейдон и его единородный брат Уильям Мак-Коннелл. Этого было более чем достаточно, по мнению Рэнда.

Ничего не помешало им произнести клятвы. Не было ни вооруженного нападения, ни священного вмешательства, и, разумеется, никакого проявления пресловутого проклятия Грейдонов. Рэнд не ожидал его, но тем не менее почувствовал облегчение, когда они закончили.

Затем он прошел со своей невестой по галерее, которая вела из часовни во дворец, вдыхая свежий вечерний воздух как женатый мужчина. И он не мог оторвать взгляда от своей жены, изучая ее спокойное бледное лицо, грудь, вздымающуюся под покровом мягкого шелка, ее длинные блестящие распущенные волосы, в которые ему хотелось зарыться лицом. Он не мог подавить ликование внутри себя при мысли о ночи, которая должна наступить, независимо от того, каким будет его будущее.

Он подумал, что Генрих должен был включить один из новых гульфиков в свой подарочный свадебный костюм. Хотя и неудачное обмундирование, по мнению Рэнда, этот фальшивый атрибут мог скрыть тот, настоящий.

— Что? — спросила Изабель, говоря тихо, чтобы те, кто шел впереди, не слышали. — Я запачкала лицо, почему вы смотрите на меня так?

— Вы само совершенство, — ответил он с улыбкой. — Я просто восхищаюсь моей невестой. Ну и пытаюсь думать, как попросить у нее знак ее расположения.

— Моего расположения, — повторила она, в то время как ее глаза расширились и густой румянец залил щеки.

Кривая улыбка изогнула его рот, а жар пробежал по позвоночнику.

— Не этого рода, хотя я приму его охотно и в любом месте, в котором вы назовете. Нет, знак, чтобы надеть на турнир или, скорее, побоище, которое было приказано провести.

— Побоище? — спросила она, хватаясь за эту тему, несомненно, чтобы избежать его предложения. — Разве такой импровизированный бой не запрещен?

— Король приказал провести его как специальное мероприятие. Разве вы не видели приготовления, которые шли во внутренних дворах?

— Я думала, они, должно быть, для какой-то военной экспедиции, которую он пошлет за город.

— Я предполагаю, что между ними нет большой разницы.

Длинные колоколообразные рукава, прикрепленные к плечам

ее платья, раздуло ветром, когда она повернулась к нему:

— Вы же не будете участвовать? Безусловно, молодой жених является исключением?

— Мне приказано выйти на ристалище, — сказал он ровным тоном. — Генрих, я верю, считает это судом Божьим. — Рэнд думал о нем, скорее, как о хорошем способе ускорить долгий день празднования, который предстоял впереди, чтобы ночь могла прийти скорее.

— Вы имеете в виду...

Один утолок его рта поднялся в грустном признании ее удивления.

— Если меня убьют или серьезно ранят, тогда я виновен. Если я выживу, это будет Божий знак моей невиновности. Победа, вы же понимаете, не исключит законного суда в Королевском суде когда-нибудь позднее.

— Это варварство!

— Это традиция, хотя, возможно, я придаю себе слишком много важности, и королевская цель заключается в том, чтобы просто развлечь толпу. Генрих хочет использовать публичное мероприятие себе во благо. Ничто так не убеждает массы в могуществе короля, как его рыцари, которые сражаются на ристалище.

— Или как те, кому он благоволит, разодетые в шелка и атлас, — сказала она, указав рукой на его свадебный костюм, который, как и ее платье, был выполнен в белом и зеленом цветах Генриха.

— Мы составляем прекрасную пару, разве нет? — протянул он, — как подходящие друг другу надгробные фигуры.

Она подавилась смехом. При этом звуке Генрих, который шел впереди, держа под руку королеву, оглянулся. Изабель сразу же напустила на себя торжественный вид, но король все понял и мягко улыбнулся, радуясь проявлению согласия между ними.

Рэнд был также рад видеть, что его невеста стала менее церемонной. Ее руки были как лед там, в часовне, и не согрелись за всю церемонию. Ее прикосновение сквозь его шелковый рукав было теплее сейчас, слишком теплым, чтобы его тело и ум находились в покое, и ее лицо, которое было мертвенно-бледным до этого, приобрело естественный нежный оттенок.

Они прошли несколько шагов. Изабель смотрела прямо перед собой, пока следы веселья не исчезли с ее лица. Через мгновение она сделала быстрый вдох и сказала, не глядя на него:

— Некоторые новобрачные, как мне говорили, следуют обычаю Ночи Тобиаса.

— Возможно, в деревне. — Рэнд надеялся, что Грейдон и МакКоннелл, которые плелись где-то сзади, не слушали особенно этот обмен репликами. Он очень легко разнесется по двору как грубая шутка. Ночь Тобиаса была древним ритуалом, иногда соблюдаемым набожными людьми. Кроме пылких молитв, произносимых стоя на коленях на жестком каменном полу, он включал воздержание от близости свадебной ночью в честь святого Тобиаса, известного своим строгим обетом безбрачия. Такая перспектива его не прельщала.

— Привыкнуть друг к другу под ее воздействием кажется цивилизованным, — упорно продолжала она.

— Это будет для меня мукой, если придется делить одну комнату, одну постель без возможности прикоснуться.

— Такие испытания, говорят, хороши для души.

— Чья душа это будет, моя или ваша? — спросил он. — Ваша, полагаю, не требует очищения, а богохульство, которое я, безусловно, совершу, очернит мою. Кроме того, король приказал провести и свадьбу, и брачную ночь.

Ее взгляд ошпарил бы шерсть со шкуры кабана, хотя вспышка чего-то, похожего на страх, пробежала через него.

— Вы подчинитесь его воле, несмотря на возможность оставить после себя ребенка, если это обвинение в убийстве обернется против вас?

— Или из-за этого, — спокойно ответил он. — Брэсфорд перейдет к вам, если от нашего брака будет ребенок, который его унаследует, и я пришел к выводу, что вы сумеете управлять поместьем. — Сейчас Рэнду хотелось видеть ее беременной, такой же умиротворенной и красивой, как сама мадонна.

Если она оценила его уверенность в ней или поняла его мечту, она не показала этого.

— Так вы не согласитесь.

— Нет. — Он дал простой ответ, хотя мог, если потребуется, быть более убедительным.

Она подняла подбородок и сказала отчужденным, четким голосом:

— Тогда я не думаю, что могу дать вам знак моего расположения для турнира.

Она думала отказать ему в публичном расположении, если он не согласится воздержаться от личного, дарованного ему в соответствии с их клятвами. Гнев, вызванный этой угрозой, прожег ему тыльную сторону шеи, отдаваясь в висках странной пульсирующей болью. Отвергнуть с презрением его просьбу? Принесет ли это ей какую-нибудь пользу?

Он понимал, что у нее есть опасения и страхи по поводу брачной ночи, но он не был животным, чтобы получать удовольствие, не давая ничего взамен. Он ждал дольше, чем ему хотелось, чтобы сделать ее своей женой. Разве она не осознавала, что он мог овладеть ею прошлым вечером, взяв ее там, в саду замка, на грядке мяты и петрушки? Он откладывал ради нее, потому что думал, что она предпочтет комфорт, и уединение, и уверенность. Он не будет ждать ни мгновения дольше, чем нужно.

Она просчиталась, если думала отказать ему в чем-то. Он получит знаки ее расположения, все до единого так или иначе.

* * *

Изабель негодовала про себя, сидя на почетном месте за высоким столом на свадебном завтраке. Как она презирала свое положение пешки в игре короля, передвигаемой туда-сюда, приносимой в жертву по его королевской воле.

Должным образом быть обвенчаны и разделить супружеское ложе.

Эти слова Генрих использовал во время аудиенции в своей Звездной палате, слова, которые дали Брэсфорду такую власть над их свадебной ночью. Это был приказ короля, чтобы союз был консумирован. Это и традиция, конечно. Предполагалось, что женщины должны быть уступчивыми в этих делах, отдавая свои тела в руки мужей без малейшего протеста или роптаний.

Это было невыносимо.

Тем не менее она должна это вынести. Что ей еще делать? Она не могла убежать, поскольку женщина одна на улицах или дорогах находилась во власти любого мужчины. Если она попросит защиты, любой джентльмен, достаточно сильный, чтобы похитить ее у мужа, может оказаться хуже, чем Брэсфорд. Воззвание к королю было бесполезно, так как он же и приказал ей подчиниться.

Единственным человеком, на которого она могла рассчитывать, была она сама. Она еще может найти способ избежать того, что должно случиться. Но если нет, тогда она могла, по крайней мере, убедиться, что была не единственной, кто страдает.

— Вина? — спросил ее муж, предлагая золотой кубок, который они делили как почетные гости.

— Спасибо, нет, — сказала она кратко. Она не могла есть, и не будет пить на пустой желудок. Ей нужны были ее мозги.

— Вы не проглотили ни кусочка. Вы так заболеете.

— Я тронута вашей заботой, хотя и запоздалой.

Его улыбка была такой же холодной, как и ее тон:

— Ваше здоровье представляет для меня большой интерес. Я не хочу иметь невесту, упавшую в обморок.

— Тогда, может быть, вам поискать где-нибудь в другом месте.

— Или приложить дополнительные усилия, чтобы оживить вас. Мне интересно, что можно получить помимо поцелуя. Я мог бы, например, обнажить грудь и проложить языком дорожку от...

Шок и что-то более опасное пробежало по ее венам.

— Прошу вас! Кто-нибудь услышит.

— И это его развеселит, я не сомневаюсь, но что странного? Мы женаты, в конце концов?

— Мне не нужно напоминать, — сказала она взвинченным голосом.

— Не могу согласиться. Видимо, вам нужно напоминать об этом почаще. Получив благословение Генриха, будет большим удовольствием восполнять недостаток каждый день, каждую ночь, утром и в полдень. Пойдемте со мной сейчас, и я покажу вам...

— Ничего! Вы не покажете мне ничего, так как еще целый день впереди, прежде чем мы должны...

— Не так, — поправил он ее, его черты были неподвижными и темными. — Нет установленного часа. И это вы, кто должен, а для меня все наоборот. Я хочу этого. Я страстно желаю этого. Я умру, если этого не будет.

Не утренняя жара позднего августа в зале заставила ее покраснеть.

— Не говорите глупостей.

— Это вы поступаете глупо, лишая нас обоих, хотя уже ненадолго. Разве вы не испытываете любопытства по поводу того, что вы упускаете? Вы не желаете попробовать до полуночного празднования? — Он потянулся под свисающий край скатерти, чтобы положить твердую, теплую руку на ее бедро.

Мышцы ее бедра дернулись, как будто их ударила молния. Она тоже засунула руку под скатерть и уцепилась за его запястье:

— Я... я согласна подождать.

— Зачем, когда нет нужды?

Он двигал пальцами, собирая ее юбку в складки под своей рукой, поднимая ее выше с поразительным проворством.

— Прекратите это, — сказала она отчаянным, свистящим шепотом.

— Расплатитесь и, возможно, прекращу, — предложил он, дерзость в его глазах была похожа на сверкание стального лезвия. — Поцелуй подойдет.

— Это угроза?

— Вы должны были распознать уловку.

Она распознала, хотя от этого она не стала более терпимой. Он достиг ее подола, так как она могла чувствовать теплые кончики его пальцев, которые скользили вверх по внутренней сто-

роне бедра. Жаркая дрожь пробежала по ее телу вместе с волной паники. Она схватила его за пальцы, но он легко освободился от хватки, продвигаясь выше к месту соединения бедер. Казалось, что все смотрят на них, слегка ухмыляясь, как будто догадываясь, что происходит за высоким столом. Они не могли видеть из-за того, что тяжелая скатерть свисала с другой стороны. Конечно, они не могли.

— Перестаньте немедленно! — сказала она, слегка задыхаясь. — Я прошу вас.

— Поцелуйте меня, — прошептал он низким голосом, его глаза удерживали ее взгляд.

Она не будет. Она не может. Это было слишком унизительно. И все же он прикасался к чувствительному изгибу между ее бедром и животом, нащупывая прекрасные кудряшки, незащищенные панталонами из-за летней жары, задевая вершину маленького холмика, откуда они начинали расти. Движимая отчаянием, она вцепилась ногтями в его кожу.

Он улыбнулся:

— Так вы царапаетесь на вершине страсти? И кусаетесь?

Она могла догадаться, что он имеет в виду, но не имела достаточных познаний, чтобы быть уверенной в этом.

— Нет, я не могла бы...

— Поцелуйте меня, — прошептал он, его глаза потемнели, пока он касался ее, мягко погружаясь в небольшую расщелину, проталкиваясь в мягкие складки легким вкрадчивым движением.

Она затаила дыхание, глубже погрузила ногти. Казалось, он не чувствовал боли. Потрясенная потоком возбуждения в венах, необычным чувством, как будто сами кости растворяются, Изабель изучала лицо Рэнда. На его лбу выступал пот, грудь поднималась и опускалась в более глубоком ритме. Он не был беспристрастен к тому, что делал под столом. В этом было некоторое утешение.

Удерживая ее взгляд, он стал продвигаться глубже при помощи одного длинного пальца, на виду у всей собравшейся знати, на расстоянии не более фута от короля и королевы. Изабель не могла больше терпеть это. Она закрыла глаза, приняв решение. С негромким возгласом, что-то между молитвой и проклятием, она наклонилась, чтобы прижаться своими губами к его.

Он открыл рот навстречу ей, провел языком по ее губам, проскользнул между ее зубами. И его вторжение совпадало с легкими волнообразными движениями, которые он делал в самом центре ее тела. Она задохнулась и вздрогнула, когда огонь пробежал по ее коже. Мгновение спустя это чувство дошло до низа ее живота, слилось с расплавленным жаром у его ладони.

Он весь напрягся рядом с ней, мышцы его плеча, к которому она прислонилась, затвердели как камень. Долгие секунды он не двигался. Затем она почувствовала его вздох на своей щеке. Он медленно отодвинулся, опустил юбку ее платья на место. Она отвернулась, скрывая свой взгляд под ресницами.

В тот же момент она услышала перешептывания голосов со скрытым смехом. Горячее унижение настигло ее. Ей хотелось вскочить на ноги и оставить возвышение, потеряться среди низших, которые находились ниже солонки, удалиться в комнату, которую она делила со своими сестрами в девственной безопасности, и никогда больше не думать о браке или муже.

Это было невозможно. Что-то надо вытерпеть, какова бы ни была цена.

Она подняла подбородок и выпрямила спину, посмотрела прямо в серебристо-серые глаза своего жениха и заставила губы сложиться в улыбку.

— Вы получили расплату, сэр, и пусть она удовлетворит вас.

— Вряд ли, — сказал он с ленивой улыбкой. — Я боюсь, это только возбудило мой аппетит. Такой нежный кусочек, который я обнаружил, не могу дождаться, когда попробую все целиком.

— Сэр!

— Хотя я считаю, что после того, что мы разделили, вы можете называть меня Рэнд.

Он имел в виду их клятвы. Что касается того, что он хотел попробовать, он не мог иметь в виду — нет, конечно, нет! Он только пытался встревожить ее.

Она не могла позволить ему добиться желаемого. Или, по крайней мере, не могла позволить, чтобы он это узнал. Контролируя свое воображение с отчаянным усилием, она отвернулась от него и взяла маленький кусочек мясного пирога, который остался на тарелке между ними. Она укусила его, намереваясь не показывать виду, если он ее убьет. А он может, подумала она, жуя и глотая через силу. Она не могла сказать, что было внутри слоеной корочки. Она ничего не почувствовала во рту, кроме праха и сожаления.

Свадебный турнир проводился на полях Тотхилл-Филдс в окрестностях Вестминстера. Открытая местность, обсаженная группками деревьев, была местом, где проводилась ежегодная трехдневная ярмарка, травля собаками привязанного быка, схватки медведей с собаками, петушиные бои и казни через повешение. Для короля, королевы, их приближенных и почетных гостей был построен павильон, покрытый навесом, чтобы можно было спрятаться от августовского солнца. Кроме того, сегодня для состязания были поставлены островерхие белые палатки для рыцарей и их лошадей. Все остальные сидели на своих лошадях или на повозках, образуя неровные ряды с обеих сторон. Некоторые привезли сарациновые ковры, стулья и корзины с провизией для большего комфорта, а также слуг с опахалами, чтобы отгонять жару и мух. Позади титулованных особ шумной, беспокойной толпой теснились горожане. Среди них ходили продавцы эля, вина, тортов, и пирогов, и диких фруктов, промышляли вездесущие карманники и попрошайки.

Как и предсказывал Брэсфорд, это должен был быть не цивилизованный рыцарский турнир, на котором противники в доспехах, вооруженные копьями, бьются один на один.

Это было жестокое побоище. В гуще схватки телесные повреждения и вражда были неизбежны. В Англии и в Европе такого рода турниры проводятся только для развлечения королей, в них запрещается участвовать чистокровным аристократам.

В этой маленькой битве рыцари выстраиваются в две шеренги на противоположных сторонах поля. По сигналу противники скачут навстречу друг другу. Сходятся посредине со страшным лязгом. Единственным оружием, которое разрешалось, были мечи, притупленные на концах, и щиты. Рыцаря, уклонившегося от драки, могли догнать, схватить и удержать для выкупа. Воин, которого посчитают самым храбрым, сильным и искусным в битве, получит большую награду от короля. Бывало, что смертельные раны наносились острым оружием, что только подогревало жаждущую крови толпу.

Солнце палило нещадно, от копыт лошадей, которые бродили по полю, поднималась пыль, и толпа гудела, как растревоженный пчелиный улей. Под навесом, где Изабель сидела как почетный гость, стоял горячий воздух. Она обмахивалась листом пергамента, вставленным в изогнутую ивовую раму, но все равно чувствовала, что лицо горит. Ее самым большим желанием было находиться где-нибудь в другом месте. Она никогда не присутствовала на побоищах, но слышала о них. Она не горела желанием увидеть, как над кем-то будут насмехаться за его неуклюжесть или трусость, кого-то порежут острием меча, выбьют из седла и затопчут, покалечат или еще хуже. То, что король приказал провести турнир в день ее бракосочетания с Брэсфордом, могло быть честью, от которой она бы с радостью отказалась.

По-видимому, было неизбежно, что ее муж и Грейдон займут противоположные стороны поля. Массивная фигура виконта Хэнли виднелась рядом с ее сводным братом, а единокровный брат Брэсфорда Уильям Мак-Коннелл, видимо, был распределен в тот же отряд, что и Рэнд. Она узнала еще нескольких воинов по цветам их одежд и развевающимся флажкам, отмеченным гербами и эмблемами, — кабан Грейдона, медведь виконта, ворон Брэсфорда, — но не могла вспомнить имена их всех. Отчасти причиной было то, что они не оставались на одном месте, а ездили туда-сюда, чтобы размять мышцы, проверить надежность своего снаряжения или успокоить коней.

Она держала в поле зрения бело-голубой флажок Брэсфорда, на котором был изображен черный ворон с расправленными крыльями. Вместе со своим оруженосцем Дэвидом он, казалось, изучал площадку, где в назначенное время произойдет главное столкновение. Он ездил верхом, устремив взгляд в землю, покрытую травой, рыская вперед-назад, хотя она не была уверена в том, что он ожидал что-то найти. Возможно, это было просто мерой предосторожности против неожиданностей в виде сырой, неровной земли или кроличьих нор.

Наконец он, казалось, был доволен, так как некоторое время спустя развернул коня, оставил своего оруженосца и медленно подъехал к павильону. Король Генрих как раз усаживался на трон, и Брэсфорд поприветствовал его во всеми формальностями, прежде чем повернуться к ней.

— Мадам Брэсфорд, моя леди, — выкрикнул он, приветствуя ее, ударяя кулаком в перчатке себе в защищенную кольчугой грудь на уровне сердца и склоняя голову, которая пока не была покрыта шлемом. — Тысячу приветствий вам в этот наш свадебный день! Я, бедный рыцарь, собирающийся участвовать в турнире, прошу знак вашего расположения для ободрения и защиты в этой борьбе. Вы дадите мне его?

Она уже сказала ему, что не даст, но здесь он был с публичной просьбой. Она смотрела на него, поджав губы и с возмущением в глазах, но он казался непоколебимым в соответствии со своим личным лозунгом. Мужчина ждал, невероятно красивый в своей кольчуге, прекрасно подходящей под его мощное телосложение и покрытой белой туникой, на которой была вышита его эмблема — лазурный щит с вороном с расправленными крыльями, и которую пересекала левая перевязь незаконнорожденного. Он бросил ей вызов, и она могла отказать, сделать из него посмешище, показав, что она, его невеста, не преподнесет ему знак расположения и не даст ему благословения.

Она должна отказать. Это то, чего заслуживал Брэсфорд за его упрямство по поводу ее просьбы о Ночи Тобиаса и особенно после того, как он подло воспользовался ею за завтраком. Было невероятно, что сейчас он требует такого дара. Пусть делает то, что может, без него.

Король тоже ждал, на его суровом лице застыло хмурое выражение. Елизавета Йоркская казалась смущенной. Одна из ее фрейлин захихикала и зашептала что-то другой, прикрыв рот рукой. В конце павильона, прислонившись к угловому столбу, Леон, Мастер празднеств, бренчал на своей лютне и слегка улыбался

сам себе. Конечно, было невозможно сказать, забавляла ли его ее дилемма или только глупость человечества.

Именно в этот напряженный момент на поле выбежал маленький мальчик. Не старше трех лет от роду, белокурый ангелочек, он весело смеялся от того, что убежал на открытое пространство; он перебирал своими пухленькими маленькими ножками под коротеньким дублетом, и его прекрасные кудряшки сияли на солнце. Он смотрел назад через плечо, не обращая внимания, куда бежит, улепетывал от женщины, которая пронзительно кричала. Он пронесся позади Брэсфорда, уклонился от оруженосца, который вел коня, глаза которого были наполовину прикрыты конским налобником, и бросился навстречу скачущему галопом рыцарю.

Раздались вопли и пронзительные крики. Изабель встала со своего сиденья, приложив руку к губам. Король выкрикнул команду, и полдюжины человек бросились ее выполнять.

Поздно. Слишком поздно.

Но Брэсфорд уже разворачивал своего большого серого коня, чтобы броситься за мальчиком. Он наклонился в седле, протягивая одну руку в кольчуге. Он схватил ребенка за дублет сзади и стал поднимать его, выше, выше, выше, пока не прижал его к своей груди как раз тогда, когда его серый конь врезался в скачущего рыцаря.

На одно мгновение Изабель подумала, что Брэсфорд будет выбит из седла, подумала, что мужчина и ребенок будут сброшены на землю и попадут под копыта движущихся лошадей.

Этого не случилось.

Рэнд развернул коня, остался в седле, пустил серого рысью и вскоре остановил его. Он сказал что-то ребенку, который сейчас прижимался к нему и всхлипывал ему в тунику, затем наклонил голову, чтобы услышать его ответ. Ребенок успокоился, посмотрев вверх на Брэсфорда, на его маленьком личике появилось некоторое удивление сравни благоговению.

Странная удушающая боль возникла в горле Изабель. Она глотала соленые слезы, откинувшись на сидении и сжав руки на коленях так сильно, что поврежденный палец пульсировал от ужасной боли. Она едва чувствовала это, наблюдая за Брэсфор-дом, подъехавшим к боковым рядам, чтобы передать маленького беглеца женщине, которая выбежала на поле и стояла там, заламывая руки с мокрым от слез лицом.

Раздались громкие аплодисменты из королевского павильона вместе с криками радости, удивления, похвалы. Два десятка женщин начали снимать вуали с усеченных конусов их головных уборов, вытаскивать платки из своих длинных рукавов и ленты из выреза платья.

— Возьмите это, сэр Рэнд! — звали они. — Мой знак расположения! Мой знак расположения! На удачу, сэр Рыцарь! На везенье!

Изабель посмотрела на свой свадебный костюм. У нее не было ни платка, ни лент. Ее волосы были непокрыты, так что она была без вуали. Все, что у нее было — один из ее длинных рукавов, которые были прикреплены к плечам платья завязками. Выдернув длинный кусок вышитого белого шелка, сняв его с руки, она вскочила на ноги. Она вращала его над головой и выкрикнула вместе с остальными:

— Брэсфорд! Ко мне, Брэсфорд!

Он не смотрел в ее сторону, так же как и игнорировал остальные звонкие женские голоса. Поговорив еще с ребенком, он передал его в руки матери и повернул своего коня прочь.

— Брэсфорд!

Он как будто не слышал и удалялся, чтобы присоединиться к своему отряду, который выстраивался в дальнем конце поля. Он уходил без ее защиты, без знака ее расположения. Он принял ее отказ даровать его.

— Рэнд! — прокричала Изабель с сожалением и мольбой.

Он напрягся, повернулся в седле. Улыбка засияла в его глазах,

когда он увидел рукав, который она держала. Повернув коня, он прогарцевал назад, подъехал близко к деревянной ограде павильона. Вокруг них затихли пронзительные крики мольбы, как и хвалебный гул.

Улыбка Изабель была нерешительной, когда она встретилась с ним взглядом. Его темные глаза были острыми, как сталь, пока она повязывала целый рукав ему на руку выше локтя. Когда она закончила, он резко наклонился, чтобы обнять ее за талию рукой, покрытой кольчугой, и подтянул выше ограждения, притягивая к себе. Твердая стальная рука сжала ее талию в жестком объятии, прижала ее грудь к кольчуге, одетой под туникой. Она почувствовала жар от нее и от разгоряченного тела под ней, когда протянула руку, чтобы опереться. Затем его рот, жаркий, властный и невероятно сладкий завладел ее губами, врываясь как захватчик, требуя покориться.

На одну секунду она уступила и прижалась к нему, позволяя войти, сплетая свой язык с его языком. Шум вокруг них стих. Красный туман появился перед ее закрытыми глазами. Подвергшись атаке чистейшего вожделения, она забыла, что надо дышать.

Рывком он поставил ее обратно на ноги и поддержал мгновение, чтобы она могла восстановить равновесие. Его серый конь встал на дыбы, сделав курбет, когда он снова сел прямо в седле. Ударив кулаком по сердцу в знак приветствия, Рэнд смотрел ей в глаза бесконечную секунду, в его собственных серебристых глазах просматривалась четкая цель. Затем он повернулся и умчался прочь с ее белым рукавом, развевающимся с его руки как личный флажок.

Смотрящую ему вслед Изабель внезапно охватил страх, что знака ее расположения будет недостаточно, чтобы уберечь его. Возможно, от проклятия Трех Граций вообще нет защиты.

Побоище было неистовым: вихрь ударов, звенящих по щитам, пыль и пот, вопли, ржущие лошади, мучительные стоны, крики ярости атакующих. Долгие мгновения в гуще этой беспощадной рубки внимание Рэнда было поглощено раскаленным жаром битвы и ощущением, от которого бросало в дрожь, — он был снова на Босвортском поле, и все зависело от того, убьет ли он раньше, чем могут убить его.

Мысль об Изабель, сидящей в павильоне короля, отвлекла его от этого. Она наблюдала, и вряд ли ей нравилось видеть поверженные тела. У него был знак ее расположения, и он должен нести его с честью и доблестью.

Она передумала. Почему она это сделала? Почему?

Рэнд не мог поверить, что она позвала его назад. Он был уверен в том, что она презирает связь с человеком низкого происхождения, ненавидит его за то, что он настаивал на своих правах мужа. Изменила ли она свое мнение о нем? Было ли это способом сказать, что она с нетерпением ждет ночи?

Это казалось невероятным. Что тогда подвигло ее? Приказ Генриха? Смущение королевы? Осознание того, что за ней наблюдает толпа? Она не была такой жестокосердной, как хотела казаться. Также было возможно, что она не хотела отвергать его на людях.

Или перемена в ее сердце могла произойти из-за малыша на поле и его усилий спасти его. Это было сделано не для того, чтобы получить ее одобрение, а для спасения ребенка. Все же, возможно, она увидела, что он ценит молодые жизни.

Опять же, двигать ею могла ревность, нежелание позволять мужу носить знак расположения другой женщины. Не то чтобы он собирался принять знак от любой другой женщины, кроме своей жены. Он бы не оскорбил ее так перед всем двором, как бы она ни вела себя с ним. Это было делом принципа.

Высокие принципы — вот чем он руководствовался. Он попросил у нее знак расположения, потому что иметь его было его правом, а ее обязанностью было его дать. Он не имел особого значения, никакой необычной силы, не служил талисманом. Шелковое трепетание его на руке не воодушевляло его или заставляло его сердце наполняться гордостью. Нет, совсем нет.

Стук копыт позади него переключил его внимание на драку. Он развернул своего коня, Тень, чтобы отразить атаку с тыла. Грейдон и Хэнли атаковали одновременно с обеих сторон. Их клинки свистели над его головой. Увидев блеск острия меча Грейдона, он мрачно признал, что оно не было затуплено.

Защищаясь щитом против колющего удара Грейдона, он попытался уклониться от удара Хэнли, который все же был настолько сильным, что обрушился на его шлем, примяв его к черепу. Он увернулся от второго колющего удара Грейдона, блокировал еще один. Хэнли, матерый ветеран турниров, пришпорил своего коня, так что он врезался боком в серого, пока Рэнд был занят Грейдо-ном. Однако вместо того чтобы рубить тяжелым клинком, он рванулся вперед в седле, протягивая свою ручищу в перчатке и пытаясь сорвать знак Изабель.

Слепящая ярость снова охватила Рэнда. Он рубил и делал обманные выпады с беспощадным искусством и всплеском безграничной силы. Его мышцы скользили с неистовой хорошо смазанной точностью одного из адских механизмов Леона. Боевой меч звенел о меч Хэнли с такой силой, что казалось оба разобьются вдребезги от такого удара. Где-то справа он заметил, как его единокровный брат мчится к нему, чтобы присоединиться к односторонней битве. К его удивлению, Мак-Коннелл подъехал в облаке поднятой пыли, но внезапно изменил направление и снова ускакал прочь.

Тут же Рэнд нанес удар слева, который выбил Грейдона из седла. Лошадь противника встала на дыбы, запутав ногу в стремени, так что сводный брат Изабель взвыл и упал головой вниз. Животное в ужасе унеслось прочь, волоча за собой всадника. Хэнли, ругаясь, отступил и помчался за своим другом, чтобы конь не затаскал его до смерти.

А Рэнд, чувствуя, как ярость кипит и жжет его вены, продолжал драться. Он атаковал, рубя направо и налево, притесняя силы противника до тех пор, пока вдруг он с его отрядом не достигли дальнего конца поля и рев толпы, наконец, рассеял туман жажды крови.

Радостные возгласы, одобрительные восклицания и крики победы — ничего из этого не имело значения. В ушах у Рэнда звенело, его кожа горела под нагретой солнцем кольчугой, и каждая мышца его тела болела. Пот заливал ему глаза. Никто из окружающих мужчин не был ему знаком. Его единокровный брат преследовал блуждающего рыцаря из лагеря противника до дубовой рощи, собираясь взять выкуп. Брэсфорд поскакал к палаткам рыцарей на дальнем конце поля.

Не успел он проехать и половину пути, как раздался звук труб. Герольд короля вышел вперед и назвал его имя. Он должен подойти и получить свою награду как победитель турнира.

Рэнд сделал, как должен был, хотя эта честь ничего не значила. Он уже получил единственную награду, которую ценил. Он получил

Изабель в супруги и заявит о своих правах на нее, даже если сам дьявол попытается помешать этому.

Наградой было золотое кольцо, украшенное резным сердоликом, которое Генрих снял с собственной руки. Рэнд сидел и долго смотрел на королевский перстень. Это было то, что можно было однажды передать по наследству сыну, вместе с историей, как оно было выиграно в борьбе за его жизнь против брата его жены. Скажет ли он, что его жена хотела, чтобы он погиб? Это он должен был узнать.

Между тем по обычаю необходимо было подарить награду, полученную в турнире, даме, чей знак расположения носил победитель. На короткое мгновение его рот растянулся в улыбке при этой мысли. Он поцеловал кольцо и протянул его жене с глубоким поклоном. Затем, пришпорив коня, уехал с поля.

Некоторое время спустя оруженосец Дэвид нашел его, наполовину ослепшего от боли в голове и шатающегося среди воинов, которые шумно праздновали вокруг бочки эля. Парень провел его и серого назад к Вестминстеру. Там он помог Рэнду снять кольчугу, обнаружив, что удар по шлему так изогнул его, что его нельзя было снять. Кузница была единственным выходом, и они направились туда. Огромный детина и его молоток почти оглушили Рэнда, когда он с лязгом отбивал металл по кругу, пока тот стоял на коленях, положив голову на наковальню, в позе, слишком похожей на обезглавливание, что не утешало.

После этого Дэвид, неся шлем под мышкой, провел Рэнда в новые апартаменты, предназначенные для него и его невесты. Там они и обнаружили Изабель, которая ждала их с гневом и нетерпением на бледном лице.

— Где вы... — начала она, затем остановилась, когда посмотрела на его висок. — Вы ранены. Я боялась этого.

— Боялись? — спросил он, огорошенный удивлением и пульсирующей мучительной болью в голове.

— Когда я увидела, как Грейдон и Хэнли атакуют вас. Это была подлая уловка напасть на вас вместе и из-за спины.

— Все считается честным на побоище, — сказал он, дотронувшись пальцами до своей головы и увидев, что они запачкались кровью.

— Это было трусливое нападение, два на одного, недостойное рыцаря или дворянина.

— Но такое, которое, я думаю, вы бы не отказались увидеть.

Она изумленно смотрела на него долгое мгновение; ее глаза

стали скорее хмуро-серыми, чем зелеными.

— Как вы можете говорить такое?

Она тревожилась за него. Это было изумительная новость, так как он подозревал, что атака могла быть по ее просьбе. Он почувствовал, что головная боль начала утихать.

Какой холодной она выглядела здесь, в тишине их комнаты, и настолько далекой от жестокости Тотхилл-Филдс, как будто ему приснилось, что она там присутствовала. Ее служанка заменила белый шелковый рукав, который остался у нее после того, как она отдала ему другой, на два новых из бледно-зеленой парчи⁶ с золотой нитью. Они подходили не идеально, но достаточно близко. После этого Изабель, должно быть, отпустила женщину, поскольку ее не было в комнате. Если только она не пряталась за балдахином кровати.

Балдахин в комнате, предоставленной им по приказу Генриха, был из синей шерсти, вышитой полевыми цветами. Кровать была такой большой, что занимала добрую треть комнаты. Он отвел от нее взгляд, но тот вернулся против его воли.

Изабель не обратила никакого внимания на его смущение. Обернувшись к Дэвиду, она нахмурилась:

— Почему ты стоишь? Сейчас же принеси теплой воды и бинты.

Улыбка пробежала по четким, правильным чертам лица юноши,

несомненно, потому что забота, скрытая под раздражением, была более знакома ему, чем беспокойство. Оставленный своей матерью у ворот женского монастыря в День святого Давида, выросший с его острыми на язык обитателями, он испытывал ее на себе большую часть своей жизни. Закрыв голубизну глаз ресницами, он склонил золотую, как гинея, голову в поклоне и пошел выполнять ее поручение.

Рэнд не ошибся, когда думал, что беспокойство о нем Изабель было личным, независимо от ее тона. Он был ее мужем и был ранен, нося знак ее расположения. Ее обязанностью было поухаживать за ним, и она этим займется. Этого только и следовало ожидать.

Ему не нужна была безразличная помощь. Внезапно ему захотелось ее сострадания, ее женской ласки, интимной близости. Причиной этого опасного желания, он знал, было безумие битвы. Все мужчины, когда она заканчивалась и они обнаруживали, что все еще живы, требовали этого основного подтверждения жизни. Если бы он овладел ею сейчас, это было бы отчаянное и бездумное соитие.

Она заслуживала большего. Она требовала нежного и более предупредительного введения в интимные отношения на брачном ложе. Осознание этого не помешало ему покачнуться к ней под действием тяги инстинкта, такой сильной, что ее отрицание жгло в глазах, как кислотой.

— Садитесь, пока вы не упали, — сказала она, беря его за руку и ведя к табурету. Стоя перед ним так близко, что он мог протянуть руку и схватить ее мягкое тело, если бы осмелился, она подняла руку, чтобы запустить пальцы в его потные прилипшие волосы.

Это было так хорошо, что из его горла вырвался низкий стон. Он закрыл глаза, чтобы насладиться этим ощущением.

— Я причинила вам боль? — Она отдернула руку. — Простите, но что-то надо сделать. Порез на вашей голове кровоточит.

— Нет, — хрипло сказал он в знак протеста против того, что она перестала прикасаться к нему. Он жаждал ее прикосновения, даже если это было не лаской.

— Вы не можете оставить так, как есть.

Конечно, мог, и часто так и делал после турнира. Медленная влажная струйка, которую он чувствовал, была скорее неприятна, чем опасна.

— Дэвид может позаботиться об этом позже.

— Ваш оруженосец вряд ли умеет орудовать иголкой, а это умение необходимо, я считаю.

— Вас бы удивили его умения. — Со светлыми волосами и мозгами, Дэвид оказался незаменимым во всем. Хотя Рэнд называл его своим оруженосцем, парень не стремился стать рыцарем, называя себя вместо этого слугой. В том, что он не всегда им останется, Рэнд был убежден. Поэтому он научил Дэвида тому, что знал о хороших манерах, учтивости и галантности вдобавок к практическим навыкам владения мечом и копьем, которые ему потребуются, чтобы остаться в живых.

— Остается еще праздничный пир и представление, где вам надо присутствовать, прежде чем вы сможете отдохнуть, — настаивала она. — Вам придется снова переодеться в свадебный наряд, и вы не можете запачкать весь шелк кровью.

— Нет, — сказал он со вздохом. Рубашка, дублет и рейтузы, которые он носил во время турнира, были грубой одеждой. Более подходящей для крестьянина, чем для джентльмена, хотя соответствующей этой цели. Они были пропитаны запахом горячего металла, чистого жира, лошадей и возбужденного мужчины, но он ничего не мог с этим поделать, пока не вернется Дэвид. Ей придется терпеть это, как и все остальное в их браке. — Простите.

— За что? Не ваша вина, что вы истекаете кровью. Я не могу понять, чего добивался Грейдон. Выкуп ему не нужен.

— Я сомневаюсь, что это была его цель, — сказал Рэнд, скривив губы.

— Что же тогда?

— Возможно, Хэнли хотел увидеть меня мертвым.

Она очень мило поджала губы, и ее кожа покраснела над вырезом платья. Она начала дергать за узел, который держал ее шелковый рукав, сильно запачканный, на его руке и который Дэвид укрепил по его настоянию, когда снимал кольчугу:

— Это ему бы ни принесло никакой пользы, так как король заявил о праве выбирать моих мужей для меня.

— Или еще Грейдон мог видеть себя управляющим Брэсфордом и его рентой от вашего имени. — Он схватил ее за запястье, когда она развязала шелковый рукав и хотела отбросить его в сторону. Взяв невесомый шелк, он сжал его в руке.

Она едва взглянула на то, что он делает:

— Он мог также затаить злобу на вас за то, что призвали его к ответу в Брэсфорде за мой сломанный палец. Он злобный примитивный человек.

Можно было сделать вывод, что остальные не были такими. Причисляет ли она его к более достойным людям?

— С другой стороны, моего единокровного брата, — сказал Рэнд, размышляя, — нельзя назвать простым. Я сомневаюсь, что он стал бы делать что-то столь очевидное, как попытка довести меня до виселицы. Тем не менее было бы полезно узнать, дружеские ли у него отношения с Грейдоном.

— Высчитаете...

— Он мог присоединиться ко мне, чтобы отразить атаку Грейдона и Хэнли. Он этого не сделал.

— Возможно, он думал, что вы способны справиться с ними сами.

Это было правдой.

— Может быть.

— Должно быть, его возмущает то, что вы находитесь на его месте.

— Не его место, а мое сейчас, — ответил он. Ее грудь была так близко, ее нежный изгиб над лифом был более притягателен, чем медовуха. Он ошеломленно смотрел, как его рука поднялась сама по себе и обхватила округлость, касаясь огрубевшим большим пальцем там, где, как он думал, должен был быть спрятан сосок. Чувствовать, как он немедленно затвердел под тканью, видеть его маленький, четкий контур, было неосознанным удовольствием.

Она тихо вдохнула через раскрытые губы. Когда они встретились глазами, в ее глазах горела страсть. Казалось, она даже наклонилась к нему, прижимаясь к его руке.

Шаги, легкие и быстрые, послышались в коридоре. Ее ресницы опустились вниз, и она отошла от него:

— Не надо.

Он позволил своей руке произвольно упасть.

— Кажется, я должен подчиниться вашим желаниям еще раз, — сказал он тихо, когда Дэвид отпихнул дверь локтем и внес в комнату две кадки горячей воды из кухонных котлов. — Но это не будет длиться вечно.

Она оставила его на попечение Дэвида, как он и ожидал, а также чего он хотел, пока был так уязвим к ее близости. Хотя он не был уверен, что придет время, когда он будет действительно сильнее. Его верный оруженосец сделал три стежка на его брови без всякой суеты, как будто зашивал дырку в его рейтузах, и был намного менее смущенным, пока этим занимался. Затем парень принес ивовую кору от головной боли и кружку эля, чтобы запить горечь, а потом одел его снова как жениха. К тому времени, как протрубили к обеду, он был готов занять место за высоким столом в зале Генриха.

Им прислуживал Дэвид, следя за тем, чтобы у них с Изабель была свежая вода с запахом мяты и кардамона, которой можно было помыть руки, и чистые полотенца, чтобы их вытереть, наливая им пряное и разбавленное вино, принося им тарелки с едой и сладостями. Они отведали копченого угря, бульон с жареной говядиной, оленину в красном вине, свиные ножки с яблоками, запеченными в собственном соку, фаршированного журавля, который был подан в перьях, и ржанок в пирогах, кресс-салат и горох, приправленный медом и шафраном. Тем временем хор мальчиков из аббатства спел а капеллу, его сменил жонглер, который жонглировал драгоценными апельсинами, а также египтянин, который сыграл зажигательную мелодию на виоле, пока танцоры крутились и топали позади него. Марципан и нуту подали вместе с дикими грушами, мягким сыром, орехами и более пряным вином.

В середине трапезы среди мелкой знати за одним из боковых столов Рэнд заметил Хэнли. Грейдона не было нигде видно, неудивительно, так как Дэвид доложил, что он лежит наверху в кровати с ранами, полученными на турнире. Мак-Коннелл был, видимо, так далеко, что его закрывали другие гости, поскольку он не мог увидеть его ни над солонкой, не ниже ее. Рэнд почувствовал сожаление из-за этого удаления, считая, что его единокровный брат должен сидеть среди дворян. Все же, он ничего не мог с этим поделать.

Насытившись наконец, они с Изабель помыли руки снова в струе воды, пахнущей травами, которую лил Дэвид, вытерли их полотенцем, затем откинулись назад в ожидании представления. Это действо театра масок в какой-нибудь аллегорической пьесе и другой комической чепухе будет, безусловно, последним развлечением вечера. Слава небесам за эту небольшую милость.

Леон, Мастер празднеств, представил произведение собственного сочинения, стоя перед ними с изяществом и уверенностью в черного-белом костюме, вышитом бриллиантами и увешанном по краям шелковой туники и швам рукавов колокольчиками. Его поклон королю и леди Маргарет, его матери, был глубоким; его королеве, Елизавете Йоркской, даже глубже. Его голос был хорошо поставлен, так что достигал дальних углов гулкого зала и ушей каждого из присутствующих, когда он попросил внимания. Он создал живую картину специально для этого события, такую, которая популярна при веселом дворе молодого Карла VIII Французского под регентством его сестры Анны. Она была улучшена неким образом, но времени на подготовку было мало. Он попросил их снисхождения к несовершенствам. Повернулся к концу зала, где находились входы и выходы в кладовую, буфетную и деревянную кухню. Сейчас они были закрыты занавесом. Леон взмахнул рукой, и нестройно зазвенели колокольчики.

— Ваши величества, благородные джентльмены и прекрасные дамы, — звонко огласил он, — я представляю вам La Danse Macabre1!

Занавес отдернулся при помощи невидимых рук. За ним показалась группа мужчин и женщин в черно-белых костюмах, освещенная сзади толстыми свечами в напольных подсвечниках. Мантии с капюшонами покрывали их головы, как саваны. По их одеяниям можно было узнать священника и короля, аристократов, купцов, горожан и крестьян. Некоторые имели зияющие раны, а другие были истощены болезнью. Среди них были старые и молодые, даже дети. Лица актеров были вымазаны белым с нарисованными черными овалами глаз и кругами, выражающими горе, там, где должны были быть их рты.

— Мертвый... — прошептали пол дюжины голосов, включая Изабель. Рэнд, посмотрев на нее, увидел, что ее лицо было таким же бледным, как и фигуры, предоставленные для их развлечения. Посмотрев в направлении ее дикого взгляда, он увидел почему. Одна из женщин была молодой матерью. Ее можно было узнать

¹ Пляска смерти (фр.).

по набитой кукле, которую она несла; та свободно свисала с ее рук в безвольной наготе мертвого младенца.

Посмотрев на королеву, Рэнд обнаружил, что Елизавета Йоркская не упустила подтекст пьесы. Она держала руку у рта, пытаясь подавить протест или тошноту, и ее длинные аристократические пальцы слегка дрожали. Леди Маргарет сидела рядом с ней с другой дальней стороны с видом сурового терпения, поджав губы с презрением.

Глаза Генриха сузились, когда он обратил свой взор на Мастера празднеств. Он откинулся на высокую спинку трона, стуча кончиком пальца в медленном постоянном ритме.

Сейчас тошнотворная живая сцена двигалась, выстраиваясь в линию, качающуюся под медленный и ровный ритм барабана. Треть участников продвигалась, шаркая, вперед между рядами столов, волоча за собой свои извивающиеся простыни, а несколько самых дюжих из них тянули и тащили что-то, похожее на коробку, которая катилась неуклюже, с грохотом и скрипом. Когда оно стало перемещаться вслед за остальными, последняя часть мимов последовала за ней.

Это представление вряд ли можно было назвать веселым, таким, какое обычно ждут на свадьбе. Волосы на тыльной стороне шеи Рэнда встали дыбом. Нахмурившись, он сел прямо на стуле, каждый его нерв был напряжен.

Лютня, арфа и псалтерион сменили равномерный ритм барабана воющей мелодией в минорном ключе. Болезненные фигуры начали резвиться, обниматься и забавляться в медленной и похотливой пародии. Некоторые притворялись, что испытывают наслаждение, чмокая губами. Некоторые имитировали совокупление. Некоторые периодически тыкали пальцем друг в друга. Мужчина как будто снял свою голову и засунул ее под мышку.

За одним из нижних столов одна женщина застонала. В другом конце зала мужчина пробормотал непристойный комментарий и его товарищ нервно усмехнулся.

Мимы приблизились к высокому столу, спотыкаясь, чуть не падая, когда кланялись и делали реверанс королю и королеве с таким преувеличенным почтением, что это было чистой пародией.

Рот Генриха превратился в линию, но он воздерживался от действий.

Рэнд мог догадаться почему. В прошлом о короле говорили, что он не обладает чувством юмора, и он не хотел, чтобы этому было подтверждение. Если французская королевская семья могла найти немного развлечения в этом мерзком спектакле, тогда все будут ждать, что Генрих выкажет презрение к нему, которое припишут его суровой природе, а не неудачной забаве. Кроме того, он может еще измениться в середине акта на какую-нибудь безвкусную, но смешную сатиру о счастье в браке.

Сам Рэнд не видел в спектакле ничего смешного. Однако он имел смысл. Все были равны в этой пышной процессии мертвых, говорил он. Молодые и старые, богатые и бедные — никто не избежал чистилища душ, никто не нашел вечной жизни. Это была идея, которая казалась ему разумной, хотя, по его мнению, не имела отношения к свадебному пиру. Также она не подходила для того, чтобы представлять ее перед королем, чье право занимать трон было спорным, поскольку он не мог доказать своего происхождения от законного царственного предка.

Было легко увидеть в этом заговор Йорков или, по крайней мере, что к этому приложили руку сторонники Йорков. Наклонившись немного к Изабель, Рэнд тихо спросил:

— Что вы думаете?

— Пошло, — она произнесла так тихо, что только он мог услышать, — и довольно страшно. Я не могу понять, чего добивался Леон.

— Это надо остановить, но я не вижу Мастера празднеств.

Она пробежала глазами по мимам, столам и за ними:

— Кажется, он ушел. Я думаю... Я считаю, что Генрих должен увести Елизавету.

— Предложите это ему, — живо прошептал Рэнд.

Она сделала, как было сказано: потянулась, порхнув пальцами как раз над напряженной рукой короля, не прикасаясь к нему, чтобы привлечь его внимание, и зашептала ему в ухо после того, как он разрешил ей говорить. Мгновением позже Генрих дал знак своей матери, которая встала и, не оборачиваясь, покинула зал.

Затем встал король и предложил руку королеве. Они начали поворачиваться.

Мимы достигли незанятого пространства перед высоким столом, рассредоточиваясь таким образом, чтобы большая коробка, которую они катили со скрежетом и лязгом металлических колес, оказалась прямо перед троном. Когда король повернул голову, чтобы посмотреть, один из крепких механиков вышел вперед и раскрыл двойные двери, которые находились спереди коробки.

Из них с шумом вырвались высокие языки пламени, пылающего внутри самодельной огневой коробки. Короля отбросило назад, и он увлек за собой королеву, хотя, казалось, был заворожен огненным содержимым нового хитроумного изобретения. Повернув голову, Рэнд увидел, что в огне горели крохотные металлические фигурки мужчин, женщин и детей. Грохочущий механизм заставил их корчиться от боли, как будто в агонии, мучаясь от обжигающего жара.

Коробка была миниатюрным адом, и ее пламя разгоралось все выше и выше.

— Уходите, сир! — прокричал Рэнд Генриху. — Сейчас же!

Генрих сделал длинный шаг назад, затем еще один. Он развернулся, заставляя королеву идти впереди него в задний коридор, который вел в их апартаменты. Рэнд схватил Изабель за руку и поставил ее на ноги, поворачивая ее, чтобы она последовала за королевской четой.

Огневая коробка взорвалась с приглушенным грохотом. Огонь вырвался из нее, достигая высокого стола. Рэнд пнул ногой тяжелую доску стола. Когда она упала, он схватил Изабель и увлек ее за собой, бросаясь на пол за этим прикрытием.

Крики боли и ужаса, стоны страха раздавались со всех сторон. Возгласы, проклятия и отчаянные молитвы звенели под высоким потолком. Скамьи были перевернуты, многие столешницы сорвало с козел. Глухой стук бегущих ног создавал приглушенный шум, а за этим всем был слышен треск пламени.

Рэнд вскочил, бросив один взгляд, чтобы убедиться, что король и королева исчезли в заднем коридоре. Изабель была потрясена, но невредима.

— Стойте! — прокричал он паникующей толпе. — Не бегите! Снимите скатерти со столов, чтобы сбить огонь. Принесите бочки с вином и водой. Затаптывайте пламя на тростнике. Приступайте! Сделайте это сейчас же, или все погибнут в дыму!

Несколько мужчин задержались, попытались вернуться назад. Этого было недостаточно. Поставив Изабель на ноги, он скомандовал ей следовать за королем и королевой и проследил за тем, как она ускользнула в этом направлении. Он схватил королевскую скатерть, спрыгнул с возвышения и начал сбивать пламя.

Все было готово. Горячая вода наполняла дубовую ванну с льняной обшивкой. От сквозняков купающегося защищала ширма. Емкость с мылом, пахнущим ценным сандаловым деревом, стояла рядом. На столике у кровати был наготове серебряный кувшин с разбавленным вином. Чистая льняная сорочка большого размера согревалась у камина. Не хватало только мужчины, для которого были сделаны эти приготовления.

Изабель отослала Гвинн после того, как та помогла ей искупаться, раздела и подготовила ко сну. Дэвид также был отпущен. Она сама позаботится о сэре Рэнде.

Роль служанки была не той ролью, от которой она была в восторге, но это было ее обязанностью как жены. Более того, она была обязана Рэнду за то, что спас ее от мучительной боли, а она отдавала свои долги. Он провел долгий, утомительный день на импровизированной битве, получил по крайней мере одно ранение, о котором она знала, и, возможно, больше, затем собственноручно защитил Генриха, королеву и ее еще не рожденного ребенка от травм или смерти. Затем он спас древние стены Вестминстерского дворца от пламени. Последнее, что она могла сделать, — убедиться, что он смыл дым и сажу, что его раны от побоища и огня были обработаны и что он не чувствовал недостатка ни в вине, ни в комфорте.

Она не будет думать о том, какой комфорт он может предпочесть в вечер их свадьбы.

Она не видела его несколько часов. Когда пожар был потушен и слуги начали приводить в порядок зал, он пошел к королю на частную аудиенцию. Что там происходило, никто не мог сказать, хотя Изабель предполагала, что Генрих каким-то образом выразил свою благодарность. После этого Рэнд присоединился к поискам Мастера празднеств, которые уже начались и вышли за пределы дворца на улицы Вестминстера и его речные причалы и даже за ворота Лондона.

По крайней мере это были те вести, которые принес ей Дэвид. Она не получила ни слова от своего мужа, ничего, чтобы показало, что он помнит, что теперь у него есть жена.

Она искупалась раньше, с мылом смыв вонь дыма и горячего металла с волос и тела. Одевшись в свободную сорочку с длинными, широкими рукавами и круглым вырезом, как подобает быть одетой в приватной обстановке, она ходила туда-сюда, в ее голове пробегали тысячи мыслей.

Почему Леон поставил такое отвратительное представление? Было ли это как-то связано с обвинением против Рэнда? Говорило ли оно о сожжении и наказании за это?

Должен ли был механизм взорваться по замыслу Леона, или это была случайность? Если он был создан как оружие, кто за высоким столом должен был стать его жертвой — король, королева, Рэнд и она сама? Да и почему?

В чем тут логика?

Мастер празднеств был источником остроумия и песен, трубадуром, который переезжал с места на место по воле своих патронов и по своей собственной прихоти. Он мало интересовался коронами, династиями и властью. Король в данный момент не имел для него никакого значения, кроме того, что он давал ему комнату, стол и периодические вознаграждения в обмен на развлечения. У Леона не было причин наносить вред кому-либо, подумала Изабель. Убить Генриха означало бы лишиться средств к существованию, и она не могла поверить, что он умышленно подвергнет опасности Елизавету Йоркскую.

Тем не менее, если взрыв был несчастным случаем, почему его не могли найти? Почему он не вышел вперед, чтобы объяснить оплошность и попросить прощения? Единственное объяснение, которое видела Изабель, состояло в том, что он боялся, что его обвинят, несмотря на его невиновность, боялся, что его тотчас же повесят за то, что он подверг опасности короля.

Возможно, он был прав. В последнее время слишком легко оказаться в числе повешенных.

Приговоры всех видов, вынесенные без разбирательства, были слишком распространенными. Взять к примеру турнир этим утром. Генрих приказал, чтобы он был испытан сражением. Надеялся ли он, что Рэнд может быть убит, что стало бы удобным решением проблемы его вины или невиновности?

Этого не произошло. Вместо этого благодаря своему умению и мужеству Рэнд выиграл турнир.

Его отвага и мастерство на поле, неослабевающая сила руки, успешность его тактики, его управление боевым конем, противники, которые спасаются от него бегством — все это отпечаталось в ее мозгу. Она посчитала его воином, когда он впервые появился перед ней. Он доказал, что она была права. Такое она не скоро сможет забыть.

Не то чтобы она дрожала в глупом экстазе при виде бесподобного рыцаря на поле и его противников, трепещущих перед ним, но следовало отдать ему должное. Это было всего лишь справедливо.

Тихий скрип двери вывел ее из задумчивости. Она развернулась в лавине льна, когда Рэнд перешагнул порог. Он остановился, держа руку на щеколде; его взгляд перебегал с ее распущенных волос, которые каскадом падали на одно плечо, вниз по ее сорочке до ступней, обутых в тапочки из парчи, вышитой бусинками. Усталость и боль запечатлелись на его лице и в темных тенях под глазами. Его некогда прекрасная одежда была помята и запачкана жиром и сажей. Несмотря на это, или даже благодаря этому, он никогда не выглядел таким мощным, таким мускулистым и сильным.

Она открыла губы, но не нашла что сказать, не могла произнести ни звука из-за комка в горле.

— Почему вы еще бодрствуйте? — спросил он удивленно хриплым голосом. — Я ожидал, что вы будете в постели.

Она сглотнула и обрела дар речи:

— Как я могла спать, когда все так неопределенно? Что сказал король? Он... он помиловал вас?

— За несколько слов предупреждения, вы имеете в виду? Нет. — Он закрыл дверь, вошел в комнату, отстегивая кошелек, который висел у него на поясе. — Он пожаловал это мне за мои усилия.

Перевернув кошелек, он высыпал на свою ладонь золотую цепь. Она засверкала в свете свечей, особенно на медальоне, который имел форму розы, эмалированной белым и красным цветом, сочетая символы Йорков и Ланкастеров. Взяв его в обе руки, он подошел ближе, чтобы надеть цепь ей через голову, расположив массивные золотые звенья на ее плечах, так что медальон тяжело лег на изгиб ее груди.

— На вас она лучше смотрится, — сказал он с улыбкой, подняв один уголок рта.

Она подняла медальон. Нахмурилась:

— Но это же...

— Орден Подвязки, сделанный по новому эскизу Генриха? Он и есть, хотя мне он еще не пожалован. И не будет, если мадемуазель Жюльет и ее ребенок не появятся вскоре.

— Генрих, должно быть, ожидает этого, — сказала она почти про себя.

— Может быть, хотя с ним невозможно быть уверенным. Это может быть также дар, который ему ничего не будет стоить, если меня признают виновным.

— Не говорите этого, не надо! — Протест был инстинктивным.

Он усмехнулся:

— Слова истинной жены. Хотелось бы, чтобы вы так и думали.

На это у нее не было ответа. Она отвела взгляд, отыскивая в уме,

на что бы отвлечься.

— Много пострадавших в огне? — спросила она наконец.

— Дюжина или около того обгорели, те, которые находились ближе всех к хитроумному изобретению, хотя они должны благодарить Бога, что остались живы. По Его милости никто не погиб.

— Да, большая милость, — сказала она, перед ее глазами все еще стоял взрыв, треск пламени. Она отогнала эти видения усилием воли. — Проходите, вода для купания готова. Позвольте мне помочь вам раздеться.

Он изучал ее лицо долгое мгновение, его черты лица ничего не выражали. Оглянувшись, он окинул комнату глазами:

— Где Дэвид?

— Ушел в свою комнату, — кратко сказала она. Дотянувшись до пояса, который обхватывал его дублет на талии, она расстегнула и сняла его. — Как жаль, что подарок короля испорчен.

— Правда?

Она сказала не подумав, что было признаком того, что она не могла собраться с мыслями. Бело-зеленый костюм придавал ему более утонченный вид, так что он стал походить не на фермера-рыцаря, а скорее на придворного.

— Учитывая его стоимость, я хочу сказать.

— Ах да, стоимость.

Он наблюдал за ней с каким-то ошеломлением на лице. Под его взглядом она стала неуклюжей, поэтому отпустила ремень слишком быстро. Он соскользнул с табурета на пол, но она не обратила на это внимания. Развернувшись, она начала дергать застежку его дублета.

— Я признаю, что вы представляете собой более приятного слугу, чем Дэвид, но я бы хотел знать причину этого, — сказал он с хрипотцой в голосе.

Она только мельком взглянула на него:

— Это не больше, чем то, что я должна делать для ваших гостей, когда поселюсь в Брэсфорде как хозяйка.

— Кто сказал?

— Моя мама говорила, прежде чем умерла, а также монахини, которые обучали меня моим обязанностям.

— Но я надеюсь, не тогда, когда вы тоже раздеты.

— Нет.

— Хорошо. — Он поймал ее руки, останавливая ее попытки. Быстро расстегнув застежку, передернув плечами, снял дублет и бросил его к поясу, затем отошел к табурету, который стоял

рядом с ванной. Не останавливаясь, он сел на него и вытянул одну ногу. Он ждал с вызовом в серебристых глубинах глаз.

Изабель поняла: он хотел посмотреть, будет ли она расстегивать пуговицы, которые держали его рейтузы. Они были заправлены в петли снизу рубашки, поэтому находились на изгибе, где его торс переходил в мускулистые бедра. Единственным способом дотянуться до них было встать на колени.

Что ж, раз она начала это, то должна продолжать.

Решившись, она преклонила перед ним колени. Он сразу же усадил ее между своих расставленных бедер, охватив ее локти. Он притянул ее ближе, так что она неуклюже переминалась на коленях с тяжелой золотой цепью, качающейся взад-вперед между ее грудей.

Она была окружена, сидя в запахах дыма, теплого шелка и мужского мускуса, которые не были неприятны. Достаточно странно, но она чувствовала поддержку вместо угрозы. Однако она не должна мешкать. Лучшим способом вырваться было закончить свою задачу. Она принялась отстегивать ряд петель, которые держали верх рейтуз.

В комнате стояла тишина, которую нарушали потрескивание пламени на фитиле свечи, топот копыт где-то за стенами, когда группа всадников проскакала по поручению короля, пьяное пение из таверны в этом городе, переполненном кабаками. Сердце билось так сильно, что казалось, оно сотрясает все ее тело. Пальцы путались. Локти Изабель касались тугой мускулатуры его бедер, покрытых рейтузами. Она чувствовала их жар даже через сорочку.

Сколько же требуется пуговиц, чтобы удержать мужские рейтузы? Казалось их тысячи.

Протянув руку небрежным жестом, Рэнд потер кончиком пальца ее сосок, который проступал через мягкий лен сорочки.

— Так это только ради меня?

Ее тело предательски напряглось под его лаской, сосок превратился в маленький, твердый узелок. Недовольство этим нежелательным откликом окрасило ее ответ:

— Вряд ли. Это обычное дело снимать лишнюю одежду в приватной обстановке.

Он убрал руку, веселье в его взгляде потухло.

— Я не думаю, что мне бы хотелось делить с кем-то внимание моей жены. Достаточно будет послать служанку, чтобы поухаживать за моими гостями.

— Она не будет в безопасности, тогда как жену своего хозяина гость не обесчестит.

— Послать старую и уродливую служанку, — сказал он.

Она была бы рада подчиниться. Перспектива ухаживать за

всеми подряд ее не привлекала.

— Как вам будет угодно.

— Сейчас я воняю как боров, поджаренный на огне. Вы еще

не закончили?

Он прекрасно знал, что ей еще осталось расстегнуть пуговицы сзади. Сжав челюсти, она потянулась, чтобы расстегнуть их, когда он встал с табурета. Затем она стянула и вывернула его рейтузы наизнанку, как будто сняла шкуру с животного, и села на пятки.

Он улыбнулся ей с коварным блеском в глазах, изучая ее разгоряченное лицо. Мгновение спустя он скрестил руки и снял рубашку через голову.

Внезапно он стал почти обнаженным, только свободно одетые брэ служили прикрытием. Он был близко, так близко. Его твердая грудь вздымалась, как стена перед ней, рифленая поверхность его мышц, плоский живот, высеченные изгибы его ног находились в нескольких дюймах от нее. Легкомысленное чувство охватило ее. Все, что ей надо было сделать, — опустить его брэ и протянуть руки...

— У меня жажда, как у любимцев дьявола, — сказал он, его голос был грубым. — В кувшине есть вино?

Она почувствовала облегчение, получив повод отойти от него подальше. Положив руки ему на бедра, она приготовилась оттолкнуться и встать, так радуясь свободе, не заметив, что использовала в качестве опоры.

Рэнд вдохнул со свистом. Она встретилась с ним взглядом, широко раскрыв глаза от беспокойства, испугавшись, что причинила ему боль.

Мужчина выглядел так, как будто испытывал муки. Его челюсти были крепко сжаты, капельки пота выступили над верней губой. Порез на лбу вздулся, вена пульсировала на виске. Он посмотрел вниз.

Она проследила за его взглядом, где ее пальцы касались передней части брэ около соединения бедер. Ее бросило в жар, когда она разглядела твердую продолговатую форму, вырисовавшуюся там, осознала что ее большие пальцы охватили с двух сторон.

С резким толчком она встала на ноги. Быстро повернувшись, она подошла к подносу с вином. Ее руки так сильно дрожали, что кувшин ударялся о край серебряного кубка, пока она наливала.

Она спросила первое, что пришло в голову, лишь бы отвлечься от смущения, вызванного тем, что только произошло между ними:

— Вы нашли Леона? — пролепетала она, не смотря на Рэнда. — Он сказал, что что-то пошло не так?

Он ответил не сразу. Однако когда он заговорил, слова были ровными, без интонаций:

— Что заставляет вас думать, что что-то пошло не так?

Она поставила кувшин, подняла полный кубок:

— Для меня непостижимо, как может быть иначе. Он никогда бы не причинил вреда королеве.

— Так Ее Величество и сказала. Однако Генрих думает иначе.

Когда она повернулась с вином, она увидела, что он спустил

брэ и как раз залезал в ванну. Кубок задрожал в ее руке, пока она усилием воли не уняла дрожь. Она глубоко вдохнула один раз, дважды. Да что это с ней? Вид обнаженного мужчины не должен так волновать ее. Другие женщины выдерживали это, не будучи ошеломленными до идиотизма.

О, он был потрясающим в своей наготе! Более совершенным, чем любая статуя святого мученика. Его тело было таким твердым, как и дерево, из которого вырезаны эти изваяния. Как и эти святые, он был отмечен страданием. Белая полоса, которая проходила по диагонали через одну руку, выглядела как старый порез от меча, на его ногах было в избытке шрамов. Его спина была отмечена уродливым кровоподтеком размером со щит, а под ним были видны многочисленные белые перекрещивающиеся линии, которые могли быть нанесены только кнутом.

Разглядывая эти свидетельства битв, боли, отваги, Изабель почувствовала внутри себя странную перемену чувств. Он так отличался от женской компании, которую она знала лучше всего, ее сестер и монахинь, которые учили ее латыни, арифметике и письму, вышиванию и искусству хранения продуктов. Он был больше, тяжелее, с длинными костями, которые, должно быть, сделаны из стали, так как выдерживали страшные удары. Он был угловатым и твердым в тех местах, которые были округлыми и мягкими у нее. Он мог сконцентрироваться и призвать всю ярость, когда требовалось, сражаясь с ожесточенной волей и каждой унцией своей значительной силы. Он жил по строгому кодексу, который не давал поблажек человеческой слабости.

Поскольку он дал слово, он пойдет в тюрьму Вестминстерского дворца и покорится, если потребуется, воле своего короля и безжалостным рукам палача. Он умрет как рыцарь, не протестуя, потому что дал клятву чести.

Ей было жутко думать, что его могут утащить и повесить в каком-либо темном внутреннем дворике дворца. Она не могла вынести мысли о том, что он умрет без всяких причин, только чтобы спасти королевство для человека, с которым он разделил изгнание. Так как это было целью его приезда в Лондон, Изабель была почти уверена. Он будет козлом отпущения, если будет обнаружено, что француженка и ее ребенок убиты. Рэнд будет приговорен к смерти за это преступление, чтобы вина не пала на Генриха VII.

Эта несправедливость была больше, чем может вынести любой человек. В тот момент ей казалось больше, чем могла бы вынести она.

Рэнд погрузился в ванну, хотя его ноги были такими длинными, что колени торчали из воды. Он намылил волосы, промыл их, сильно разбрызгивая воду, и пальцами пригладил длинные пряди назад, так что они проложили блестящие черные борозды. Слегка сощурившись, чтобы стряхнуть воду, которая могла попасть ему в глаза, он протянул руку за вином, которое она держала.

— Вам не следует мочить ваши швы, — сказала она, отдавая кубок ему в руки. Пока он пил, она потянулась за полотенцем и вытерла рану насухо, как и волосы вокруг нее.

— Я сомневаюсь, что это имеет значение.

— Потому что... — Она остановилась, так как не могла оформить мысль в слова.

— Потому что это пустяковый порез, у меня все быстро заживает, — сказал он. — Вы думали, я имел в виду что-то другое?

— Могли, — сказала она защищаясь. И вправду, она подумала, что он имел в виду, что порез не будет иметь значения, если дыхание его жизни оборвется.

Он вылил остатки вина в рот и протянул ей кубок, прежде чем откинуться на край ванны, вытянул руки по краям, задрапированным льном, и закрыл глаза.

— Я не потерял веру в то, что мадемуазель Жюльет будет найдена. И у меня бы было ее больше, если бы мне разрешили присоединиться к поискам.

Безусловно, это было безумием, но Изабель очень хотела, чтобы проклятая женщина объявилась.

— У вас есть какие-нибудь идеи, где искать?

— В сельской местности. Ее присутствие было бы легко заметить в городе, я думаю. Какой-нибудь слуга, королевский страж или купец проявил бы любопытство, и во дворец проникли бы слухи. — Он замолчал, посмотрел на тряпку, которую она держала. — Пока у вас это в руке и вы исполнены сознанием долга, можете это использовать.

Это было разрешение выкупать его или, возможно, просьба. Она не могла протестовать, так это ожидалось от нее. Однако что-то в его тоне, слабый гул предвкушения тревожно оповестил ее о близости. Игнорируя его, как только могла, она встала на одно колено рядом с ванной и окунула тряпку в теплую воду. Она хорошо намылила ее, думая, с чего начать.

— Не намочите вашу шину, — сказал он с мягким предупреждением.

Он наблюдал за ней сквозь щели между веками, а уголок его рта изогнулся во что-то, опасно близкое к ухмылке. Он знал, как она себя чувствует, она была в этом уверена. Вдохнув, собираясь с мужеством, она шлепнула тряпку в центр его груди и начала тереть небольшими кругами.

Он проворчал, мурашки рассыпались по его коже, пробежали по его плечам и вниз по рукам. Несмотря на это, он не протестовал. Ресницы всколыхнулись, и глаза полностью закрылись. Грудь поднималась и опускалась, пока он глубоко дышал. Через мгновение мурашки исчезли. Напряжение начало покидать его мышцы.

Он наслаждался ее прикосновениями. Это радовало ее каким-то нелепым образом. Ее движения замедлились. Она ослабила давление до легкого скольжения. Через мгновение она обернула тряпку вокруг своей руки и провела ею по упругой мускулатуре его груди, втирая мыло в волосы, покрывающие ее. Она обнаружила, что его соски затвердели, как и ее, когда до них дотрагивались, хотя они были цвета дубленой кожи.

Пока он лежал в полудреме, она смогла поближе изучить его черты. Какими длинными были его ресницы, каким твердым был изгиб рта. Это лицо не было грубым, несмотря на его силу, а было отмечено чувственностью и острым умом. Тонкий шрам разрезал пополам одну бровь и пересекал скулу, но у него были более свежие раны. Его волосы с правой стороны головы были опалены на кончиках, и воспаленные красные ожоги тянулись от его челюсти вниз по шее до ключицы. Ушиб на спине распространялся от плеча, захватывая почти всю верхнюю часть спины.

Осторожно наклонив его вперед легким нажимом своей поврежденной руки, она начала мыть между лопатками, хотя была очень осторожна на этом участке.

— Эти ушибы, вот здесь, возникли вследствие атаки Грейдона, не так ли?

— Возможно. — Одно слово было низким рокочущим звуком.

— Мне жаль.

— Ему тоже, я уверен, поскольку у него множество собственных ушибов. Я не буду сильно удивлен, если его нога окажется сломанной.

— Он ее только сильно растянул и вывихнул колено, как сказал Дэвид, — ответила она, — не то чтобы он не заслужил худшего. — Когда он не ответил, пребывая в полудреме, она продолжила: — А шрамы, откуда они?

— Шрамы? — Он поднял бровь, хотя не открыл глаза.

— Вот здесь, — сказала она, протирая тряпкой по сетке тонких белых линий.

Рэнд дернул плечом:

— Это пустяки.

— Они не кажутся мне пустяковыми. — Она разглядывала отметины, пока осторожно терла их. — Они, должно быть, очень давние, еле видны.

— С десяти лет.

— Десяти! Кто сделал такое с ребенком? — Она не могла сдержать возмущение в голосе.

Его смех был безрадостным, когда он наконец мельком взглянул на нее через плечо:

— Единородный брат, не намного старше меня. Уильяму было тринадцать, и он бесновался от того, что наш отец привез меня в Брэсфорд, чтобы обучить как будущего управляющего поместьем. До этих пор я жил с моей бабушкой и дядей на небольшой ферме, но они умерли от лихорадки. Мак-Коннелл — Уильям — хотел указать мне на мое место. Двое крепостных прижимали меня к земле, а он пустил в ход свой хлыст для верховой езды.

— Он ревновал, — сказала она.

— Возможно, хотя не было оснований, ведь, в конце концов, он был законным сыном. Когда Уильям избивал меня, неожиданно зашел отец. Чтобы загладить его вину, он привел меня в дом, чтобы я разделил привилегии Уильяма и занимался с его учителем. Хотя, конечно, не дал мне фамилию Мак-Коннелл.

— Вы взяли ее и так, — сказала она, начиная понимать. — Или, по крайней мере, взяли название поместья вашего отца как собственное имя.

— Оно казалось подходящим.

Он принял подарок Генриха — отцовские земли и имя Брэсфорд, которое шло с ними. Но он предпочитал, чтобы его называли по имени, данному ему при рождении, как он так умело доказал сегодня. Было ли это потому, что он все еще думал о себе так?

— Кажется, вы ладите с Мак-Коннеллом сейчас, — сказала она осторожным тоном.

— Он научился терпеть меня, так как от этого зависело уважение нашего отца. Мы даже стали компаньонами в каком-то роде, когда оба обучались в Пембруке.

— Где Генриха держали как пленника после того, как у его дяди забрали поместье, я полагаю. Это там вы встретились?

— Как вы и говорите. Мы подружились, Генрих и я. Когда он уезжал из страны, он просил меня поехать с ним как своего оруженосца.

— Но не вашего брата.

— Уильям остался с людьми его матери. Некоторое время спустя он пошел служить Эдуарду.

— Но ведь это Эдуард IV обезглавил вашего отца!

— Нашего отца, — кивком согласился Рэнд, — не то чтобы Мак-Коннелл простил ему. Но, как и многие сыновья аристократов в последние годы, он в конце концов примирился со своей совестью. Он присоединился к армии Эдуарда, чтобы сделать карьеру и в надежде получить вознаграждение.

— Возвращение Брэсфорда, например.

— Именно. Он уважал младшего брата Эдуарда — Ричарда — как военачальника и служил под его предводительством достаточно охотно. После смерти Эдуарда он не мог мириться с присвоением Ричардом короны. Он выжидал, затем снова сменил белую розу Йорков на красную Ланкастеров. Он думал, что Генрих будет в достаточной степени благодарен за поддержку и может вернуть ему Брэсфорд. То, что он не учел, так это мое возвращение вместе с Генрихом.

— Но уже не в качестве оруженосца.

Рэнд слегка потряс головой:

— Пребывание в Бретани в качестве изгнанников более десятилетия дало мне возможность приобрести его дружбу и более высокое место на его службе. Годы, проведенные на периферии иностранных дворов, где не было чем заняться, кроме участия в тренировочных состязаниях с мечом и копьем или совершенствования навыков в турнирах, были достаточным периодом времени, чтобы превратиться из оруженосца в солдата.

Она выдержала паузу, затем сказала с сухим недоверием:

— Вы вполне уверены, что это было все, на что у вас хватало времени?

— Почти все, если вы хотите знать. — Он фыркнул и сказал с сухим юмором: — Это не была монашеская жизнь, так как наши хозяева — бретонский аристократ и позднее французский король — оба известны роскошью своих дворов. Там было вино и танцы, уроки французского и итальянского, игра на лютне и арфе, а также поездки за город в компании дам, прекрасных и не очень. Но Генрих был тогда и является сейчас набожным человеком с серьезными мыслями в голове. Он уделял больше времени молитвам и политическим маневрам, чем кутежам.

Она верила ему, что было достаточно странно. Что было еще более необычно, что она была благодарна ему за ту картину его изгнания с Генрихом, которую он обрисовал.

— Так вы были посвящены в рыцари на Босвортском поле и получили Брэсфорд-Холл. Ваш единокровный брат, должно быть, негодовал.

— И был сердит на Генриха за то, что тот отдал его мне. Сейчас он, должно быть, негодует еще и из-за невесты, которую я получил.

Она промолчала, выжимая воду на его плечи и наблюдая за тем, как она стекала вниз по позвоночнику длинными, тонкими струйками.

— Что?

— Уильям влюбился в вас в прошлом году, когда вы впервые появились при дворе. Он и сейчас влюблен. Вы не замечали?

Она хотела бы увидеть лицо Рэнда, но все, что она видела, были жесткие мышцы на тыльной стороне его сильной шеи.

— Нет.

— Так и есть. Я видел, как он смотрел на вас и в Брэсфорде, и сегодня утром. Его заживо съедает зависть, он также убежден, что был бы более достойным женихом.

— Он ничего не говорил об этом, — настаивала она.

Он мягко фыркнул, затем вздохнул:

— Возможно, я ошибаюсь. Я сердит на него за то, что он был рожден в браке и получал больше любви нашего отца. Возможно,

он хотел прийти мне на помощь на поле сегодня, а не присоединиться к Грейдону в его атаке.

— Как вы можете думать иначе?

— Легко, когда думаю, что любая личная атака запрещена на поле, но я столкнулся с одной в любом случае.

Она пробежала тряпкой по большому кровоподтеку, который был багрового и синего оттенков и через центр которого проходила длинная красная линия. Должно быть, только кольчуга спасла его от более глубокого ранения, полученного от того удара, который нанес Хэнли сзади.

— Вы победили Грейдона, могли нагнать его и потребовать выкуп, — сказала она задумчивым тоном. — Да и Хэнли тоже, я думаю. Почему вы этого не сделали?

Он дернул плечом:

— Я боялся, что могу убить его, а не схватить. Я предпочел не добавлять грехов с поля битвы, которые тяготят мою совесть.

— Грехи с поля битвы?

— Убитые при Босворте, — сказал он прерывисто. — Мужчина становится — я становлюсь — животным в разгаре битвы, зверем, который не думает ни о чем, кроме боя. У рыцаря единственная цель — выполнить королевский приказ и уцелеть ценой жизни других людей.

Она снова протерла синяк, глубоко тронутая его ненавистью к самому себе, которую она услышала в его голосе.

— И все же у вас хватило присутствия духа, чтобы не убить Грейдона.

— Это было другое.

Она взвесила твердость в его тоне, но все равно спросила:

— Как так?

— Побоище было сравнительно не кровопролитным по сравнению с... — Он остановился, сказал через мгновение: — Это было другое.

— Или вы не такое животное, как думаете.

— Более расчетливый, вероятно. Но не берите в голову. Скажите мне, насколько покорной женой вы собираетесь быть в эту брачную ночь?

Она не обратила внимания на сознательную смену темы, так как хотела только прекратить ненужное самоистязание, которое услышала в его голосе. Его насмешка, которая ее сопровождала и решительный огонь в его глазах, когда он посмотрел через плечо, были также нежелательны. Бросив тряпку, которую она держала, в воду с мыльными разводами, покрывающую его бедра, она положила здоровую руку на край ванны и начала вставать.

Он обхватил одной рукой ее запястье, а другой потянулся, чтобы схватить другое запястье. Крик возмущения застрял у нее в горле, когда она была сбита с ног. Вода расплескалась яркими каплями, когда она упала в ванну; ее ноги изящно свесились через край ванны, а нижняя часть тела была крепко зажата в коконе его бедер.

— Что вы делаете? — возмущенно спросила она. — Моя сорочка вымокнет. Мне нечего будет надеть завтра.

— Она вам может и не понадобиться, — сказал он, положив руку на ее живот, чтобы удержать ее внизу, пока она боролась, пытаясь встать. Другой рукой он обхватил ее и нашел точку опоры, охватив округлость ее груди.

Она удвоила усилия, извиваясь, брыкаясь, чтобы обрести равновесие.

— Мои волосы тоже намокнут. Дайте мне подняться.

— Я пытаюсь не замочить их, но вы усложняете задачу — усложняете также и все остальное, — сказал он со смехом в голосе, прижимаясь губами к ее виску. — Если вы не успокоитесь, вы можете разделить супружеское ложе в ванне.

Каждый ее мускул напрягся, когда она почувствовала столбик твердой плоти под изгибами ее ягодиц. Ее сердце колотилось в ребрах. Ее грудь вздымалась и опускалась в соответствии с быстрым темпом ее дыхания.

— Чего... — начала она, прежде чем ее горло стиснуло. — Тяжело сглотнув, она попыталась снова: — Чего вы хотите?

— О, Изабель, как вы можете спрашивать? — Он потряс головой, даже пока он держал ее внизу локтем, его пальцы под водой скользили, хватали и сжимали изгибы ее тела. — Хотя чего я действительно хочу в данный момент — это найти тряпку, которую вы бросили в меня...

— Я не бросала! — запротестовала она.

— Которую вы бросили в меня, — непреклонно продолжил он, — чтобы я мог услужить вам, как вы услужили мне.

— Я уже приняла ванну, спасибо. — Она сделала небольшой рывок, пытаясь сбежать, но сразу же прекратила попытки, когда он сел прямо вместе с ней, каким-то образом прижимаясь крепче к тому месту, где сходились ее ноги.

— К моему сожалению.

— Вы не должны купать меня. Это неподобающе.

— Я ваш муж, и вы моя жена. Оказывая друг другу различные мелкие услуги до того, как мы получим удовольствие и получим его весело, — как раз то, как должно быть.

— Весело, — повторила она с издевкой.

— Именно. — Найдя тряпку, он вытащил ее, с нее стекала вода. Затем он сжал ее в кулаке, так что вода полилась каскадом вниз, намочив ткань на ее груди. Розовые венчики зацвели под мокрым полотном, а ее соски стали бусинками, как круглые спелые ягодки. Наклонил голову, он втянул мокрую ткань над одним из них и плоть под ней в рот.

Ее дыхание превратилось в стон изумленного наслаждения. Совсем не собираясь этого делать, она подняла руку к его мокрым волосам. Она запустила в них пальцы, чтобы удержать его голову на месте, пока он лизал, сосал, горячо дышал и обводил языком вокруг ее твердого соска, прежде чем снова взять его в рот. Она забыла, что хотела вылезти из ванны, забыла свой страх перед тем, что он собирался сделать. Все, что она знала, была твердая сила его руки, которая поддерживала ее, упругость его груди там, где ее плечо было прижато к ней, теплая вода, которая плескалась вокруг ее живота, и опьянение, которое пробегало по ее телу.

Рэнд поднял голову, взяв ее рот своим, так же уверенно овладевая им, как и грудью. Она встретилась с его языком, принимая его скольжение, его мародерское обследование, его трение по ее языку. Его вкус подтолкнул ее к собственной авантюре. Она уступила соблазну, касаясь изгибов его губ, их гладких поверхностей, где бился его пульс, протискиваясь внутрь, когда она почувствовала его мягкое посасывающее приглашение.

Он скользнул рукой под ее сорочку, прежде чем она это осознала, проскальзывая между ее ног, сжимая, задерживаясь. Дрожь пробежала по ее телу при этом интимном вторжении, и она задержала дыхание на мгновение, выдыхая ему в рот с тихим звуком невольного наслаждения. Жар лился из нее, теплее, чем вода, которая остывала вокруг них.

Он зарычал, оторвался от ее рта и поднял ее, чтобы усадить на край ванны, держа ее, пока она не села прямо. Поднимаясь на ноги, он схватил ее, снял с нее мокрую сорочку и бросил ее. Затем, взяв ее на руки, он вышел из ванны. С него текла вода, оставляя мокрые дорожки на циновках, пока он нес ее до кровати. Дойдя, он упал на перьевой матрац вместе с ней.

Она повернулась к нему, когда он вытянулся рядом с ней, почти зарыв ее в перьевую мягкость. Дрожа, жаждая чувствовать его на своей коже, она цеплялась и почти кричала, когда он отодвинулся. Но он перекатил ее на спину, прежде чем зарыть лицо между ее грудей, отодвинув в сторону тяжелую золотую цепь, его награду, прежде чем проложить губами дорожку вниз, вниз к ее влажных кудряшкам. Он пропустил язык между ними, нашел маленький, самый чувствительный бутон, спрятанный там. Пока она металась, поворачивая голову из стороны в сторону на простынях, он пробовал ее как какую-нибудь сочную августовскую грушу, насыщаясь ее сладостью. И когда он довел ее до полусознательного состояния и она стала задыхаться, обезумевшая от желания, он скользнул вверх, широко расставил ее ноги, чтобы примостить свои твердые бедра, и наполнил ее одним плавным, скользящим движением. Барьер внутри был найден и прорван так быстро, что у нее не было времени сопротивляться. Ее пронзила жгучая боль, но утихла почти сразу же.

Он стал неподвижен, каждый мускул сжат. Она подумала, что его челюсти слегка скрипнули, когда он открыл рот, чтобы прошептать ей в волосы:

— С тобой всё хорошо?

Она кивнула. Это было большее, что она могла сделать, пока он наполнял ее до такой степени, что это было больше, чем она могла выдержать. Он отодвинулся немного, и она вдохнула, как будто он не оставил ей воздуха. Все же она хотела, чтобы он снова вернулся, потянулась расставленными пальцами, чтобы провести ими вниз по его твердой линии спины до самого низа. Схватив за тугие изгибы, она притянула его к себе снова, наслаждаясь жаром, медленным трением.

Он прижался к ней гладью горячих, сильных мышц, затем установил ритм, от которого она стала дышать прерывисто и стонать. Она встретила его, подстроилась под него, сплела свои ноги с его ногами, чтобы подтолкнуть его, подтянула колени, чтобы принять больше и больше его. Все ее существо открылось ему, цеплялось за него с глубокими внутренними сокращениями. Все осознание того, кем и чем она была, исчезло. Она не хотела ничего больше, только это, бесконечное исследование тела и души, близкую и природную связь.

Экстаз проложил свой путь вверх откуда-то глубоко изнутри, разрастаясь, поднимаясь, распространяясь, пока не осталось ничего во вселенной, кроме его горячего кроваво-красного сияния и человека, который держал ее. Ее душили слезы, которые лились из ее глаз, стекая на ее волосы.

— О, Рэнд! — она издала низкий крик изумления, смешанный с рыданием.

Он открыл глаза, посмотрел глубоким взглядом в ее глаза, его лицо исказилось, выражая мучительную агонию. Она почувствовала пульсации глубоко внутри себя, первую нарастающую силу его взрывного завершения. Изабель закрыла глаза и уткнулась лицом ему в плечо. Понимая, что должно произойти, но все же не желала это видеть.

Рэнд проснулся внезапно, все его чувства были обострены. Он лежал не шевелясь, и вглядывался в полумрак раннего утра внутри балдахина. Через мгновение он расслабился, улыбнувшись сам себе, когда впитал ощущение наполненности в своих руках и теплых, женских изгибов, прижатых к нему. Он был насыщен, и почему нет? Он овладевал своей невестой не один или два раза, а множество раз между темнотой и этим рассветом, последний раз, когда запели петухи. Как удачно назван этот первый час дня, когда человек и зверь начинают шевелиться и вставать.

Его тело было на грани готовности всего лишь при одной мысли об Изабель. Казалось, его голод, который он испытывал к женщине, едва можно утолить. Она была так отзывчива в своем свойственном леди стиле, что разожгла его желание до невообразимых размеров. Какие еще запасы страсти скрываются за ее холодной и отстраненной манерой держать себя? Он был готов снова и снова разгадывать эту загадку, пока его леди не сможет выражать свои чувства легко и свободно, а также смотреть ему в лицо, когда они вместе достигнут le petit mort\ маленькой смерти — апогея любви.

Все будет, если он не лишится головы. Страх того, что у него не будет такой возможности, побудил его так жестоко использовать ее. Она была девственницей, незнакомой с любовными играми, непривыкшая к их суровости. Он должен был проявить больше заботы и внимания, должен был дать ей время привыкнуть. Но, дьявол, время было той ценностью, которой он не обладал.

Его тело было таким же неуправляемым, как самец на охоте за самкой. Достаточно было мысли о влажной, горячей мягкости Изабель, и оно возбуждалось, пронизывалось волнами, устремляясь к ней. Лучше всего ему покинуть постель, пока он не сделал что-то, о чем пожалеет. Не совладав с собой, воспользуется ею еще раз, несмотря на ее болезненные ощущения. Он должен дать ей передышку, по крайней мере, пока снова не наступит ночь.

Успокаиваясь, он выскользнул из-под простыни, которая укрывала их. Привстав с матраца, он замер. Изабель повернулась, потянулась в сибаритской томности, протянув одну руку, как будто искала его тепло в прохладе раннего утра. Господи, как же она прелестна! Небесное создание с волосами, разбросанными по подушке, ресницами, лежащими как шелковистые перья на легких

¹ Маленькая смерть (фр.).

тенях под глазами и молочно-белой округлостью выступающей над покрывалом груди, увенчанной пиком цвета подрумяненного солнцем персика.

Рот наполнился слюной, и глаза стало жечь: горячее желание пронзило его. С проклятием про себя, он вскочил, задернув балдахин за собой. Обнаженный, он прошел к маленькому окошку, прорубленному в каменной стене комнаты. Он встал на колени в оконной нише, встроенной в углубление, открыл тяжелые деревянные ставни и высунулся наружу, глубоко дыша.

Он был околдован, находясь в плену одной из проклятых Трех Граций Грейдонов. Все же последнее, чего он хотел, — чтобы это закончилось. Самое последнее.

Изабель дала ему отпущение грехов за ранения ее сводного брата. Означало ли это, что она действительно видела в нем человека, а не бесчувственного разрушителя, подобного одному из адских механизмов Леона? Или она презирала Грейдона больше, чем не любила его, своего мужа? В любом случае он был благодарен за то, что она сняла с его сердца груз. Он чтил этот ее порыв так же высоко, как он чтил ее как свою жену.

Его жена. Наконец. Он закрыл глаза, прошептал короткую молитву, чтобы этому чуду не было конца. По крайней мере пока.

Блуждающий ветерок донес до него ароматы утра: запах лошадей и сена, пекущегося хлеба, жарящего мяса, бродящего пива, навоза и сугубо человеческий запах. Вернувшись к реальности, он увидел, что окно выходило на конюшни и рядом с ними на клетки королевских охотничьих ястребов. Воробьи чирикали, сидя в ряд на коньке крыши конюшни, и рылись в сене, заполнявшем все пространство переднего двора. Кошка подкралась из дверей конюшни, и птицы взлетели, как листья, поднятые бурей. Один взмыл выше, чем остальные, порхнул перед лицом Рэнда, а затем сел на подоконник перед ним.

— И тебе доброе утро тоже, — сказал он воробышку. — Должно быть, тут кто-то кормил тебя хлебными крошками.

Воробей наклонил голову и клюнул воображаемую крошку. Рэнд протянул руку, ожидая, что создание улетит. Но вместо этого он прыгнул ему на большой палец и уселся там в ожидании.

Он тихо засмеялся, очарованный против своей воли. В этот момент начали звонить колокола аббатства. Маленькая птичка не обратила никакого внимания. Его пернатый друг или уже поприветствовал рассвет с благодарным сердцем или был приучен к шуму, который созывал блаженных к их утренним молитвам.

В комнате послышался шорох. Рэнд повернул голову к кровати. Изабель отодвинула балдахин и лежала, наблюдая за ним. Легкая улыбка изогнула ее губы, делая теплыми ее глаза до цвета летних листьев. Странное чувство нахлынуло на него, сжимая его сердце в такой сильной хватке, что его стук изменился.

Прежде чем он успел заговорить, кто-то поскребся в дверь. Рэнд знал, кто это мог быть, но все равно спросил, не открывая взгляда от лица Изабель.

— Это Дэвид, сэр. С хлебом и вином — вам нужно утолить голод.

Изабель задернула балдахин. Прежде чем подойти к двери,

Рэнд убедился, что нигде не осталось ни щели. Открыл дверь. Вошел Дэвид с нагруженным подносом. Он быстро бросил один голубой взгляд по направлению к кровати, ставя свою ношу на стол, затем стал сосредоточенно выкладывать корзинку с хлебом, кувшин вина и серебряный кубок. Сделав это, он поставил на него полупустой кувшин и заляпанный вином кубок с прошлой ночи. Нетронутый сыр, орехи и яблоки он оставил.

— Отлично, — сказал Рэнд. — Возвращайся через час.

Дэвид наклонил свою светлую голову:

— Как прикажете, хотя вы, возможно, хотите услышать последние новости.

— Произошло что-то важное?

— Королева покинула замок на рассвете. С ней поехали ее мать, сестры и мать короля, герцогиня Ричмонда и Дерби, в сопровождении охраны из тысячи воинов. Официально объявлено, что они путешествуют до Винчестера, где королева останется на сорок дней уединения до родов. При дворе ходят слухи о том, что король сходит с ума от беспокойства за безопасность Елизаветы и его нерожденного наследника. Он считает, что Danse Macabre прошлым вечером был покушением на убийство.

— Значит, боится, что они могут попробовать снова.

— Так точно.

Рэнд провел рукой по щетине на подбородке, в то время как его мысли протекали, как ртуть, через его мозг:

— А Мастер празднеств?

— Его ищут повсюду. Пока безрезультатно.

— Очень плохо, — сказал Рэнд, нахмурившись. — Я подозреваю, что Леон мог бы многое нам рассказать.

Улыбка Дэвида была мрачной.

— Так думает и король. Он не будет миндальничать с ним, если он покажется.

— Хорошая причина остаться в тени.

— Будучи виновным или нет, — сухо ответил Дэвид, соглашаясь.

За балдахином раздалось шуршание. Хотя и он, и Дэвид услышали его, оба притворились, что ничего не слышали.

— Куда он мог поехать? — спросил он. — Кого он может знать, кто бы укрыл его?

— Никто не может сказать, — ответил Дэвид. — Он знал всех, был любим дамами, но имел мало настоящих друзей.

— Он не мог исчезнуть, если не добрался до побережья и не переправился на континент на пароме.

— Невозможно, — казалось, Дэвид не раздумывал ни минуты. Он подошел к ванне, где стояла холодная, мыльная вода с прошлой ночи. Наклонившись, подобрал рейтузы Рэнда, его дублет и рубашку, перекинув их через руку.

— Невозможно, — повторил Рэнд задумчиво, — но это вероятно? Оставил бы он всех тех, кого знает здесь? — Он подумал о людях, которых знал трубадур, особенно об Изабель. На месте Мастера празднеств он бы не покинул ее, не попытавшись очистить свое имя.

— Вы думаете, он пытался убить короля? — спросил Дэвид, наклонив голову, так что смотрел на него искоса.

— Один Господь знает, — сказала Рэнд. — Любой за высоким столом мог быть избранной жертвой.

— Или все вы, — сказал его оруженосец.

Рэнд промолчал. Это было слишком близко к истине, чтобы требовался ответ.

— Так мы проведем день в поисках вместе с остальными?

— Провели бы, если бы я мог, но король не разрешит. Возможно, я каким-то образом могу руководить поисковой кампанией из зала. Не знаю, что еще можно сделать.

Его оруженосец подобрал сорочку Изабель там, куда она приземлилась — рядом с ножкой кровати. Встряхнув ее, он подержал ее навесу одно мгновение, затем перекинул через руку. Рэнд подумал, что он, должно быть, собирается отнести ее служанке Изабель для стирки, но не стал спрашивать.

— Вы уверены, что способны на это? — спросил юноша, не отрывая взгляда от того, что делает.

Рэнд невольно посмотрел на кровать:

— Я уверен.

— Я имел в виду из-за травм, полученных во время побоища, и ваших ожогов.

— Конечно, — сказал Рэнд ворча, пока шел к двери и открывал ее. — Ты не возвращайся, а жди меня на конюшне в нужное время. Можешь послать служанку моей жены к ней, но не сейчас. Через час подойдет. Возможно, через два.

— Да, — сказал Дэвид, его лицо ничего не выражало, хотя озорные искры промелькнули в голубых глубинах его глаз.

Рэнд захлопнул за оруженосцем дверь. Отвернувшись, он налил вина, добавил воды, взял корзинку со свежеиспеченным хлебом и подошел к кровати. Балдахин распахнулся, и Изабель взяла вино, схватила его за запястье и втянула в укрытие.

* * *

Это было как раз перед полуденной трапезой. Прошло несколько долгих часов после того, как Рэнд оставил ее, когда Изабель получила записку. Она прочитала ее с некоторой опаской. Леон просил встретиться с ним в аббатстве. Он будет ждать ее прихода.

Она могла догадаться, почему он выбрал церковь. Он мог заявить о неприкосновенности убежища, если будет обнаружен, как и многие другие в последние годы, особенно королева Эдуарда IV и ее дети, когда трон захватил Ричард III. Изабель гадала, помнил ли бывший Мастер празднеств, что люди Генриха нарушили неприкосновенность убежища после победы на Босвортском поле и могут сделать это снова.

Ей не следует идти. Тайно встречаться с человеком, которого разыскивает король — смертельно опасно. Более того, она была замужем и понимала, что Рэнда вряд ли обрадует свидание жены с другим мужчиной, особенно с красивым трубадуром. Она видела его ярость в битве и не хотела быть ее объектом.

С другой стороны, Леон был другом. За его кокетливым подшучиванием скрывалось доброе сердце. Он дал ей и ее сестрам безопасность при дворе, был их защитой от алчных мерзавцев задолго до того, как она была обещана Рэнду/Изабель не могла поверить в то, что он пытался навредить кому-либо, особенно ей или Елизавете. Он был любимцем женщин и ценил их больше, чем большинство мужчин. Он также защищал их. То, что он послал записку, могло означать только одно: он отчаянно нуждался в помощи. А что ему еще оставалось делать, когда все было обращено против него? Сейчас, как никогда, ему нужны его друзья.

Кроме того, она очень хотела знать, что он может сказать о взрыве. Если она узнает от него, что стало его причиной, кто взорвал и почему, разве не будет это полезным?

Рэнд, кажется, считает, что взрыв был направлен на всех, кто сидел за высоким столом. Она не могла согласиться с этим. Это был несчастный случай. И все. Если бы у него была возможность, Леон бы объяснил это и все могли бы вздохнуть спокойно.

Мастер празднеств не представлял для нее угрозы. Если ее увидят с ним, она, безусловно, сможет объяснить это Рэнду. У ее молодого мужа нет причин сомневаться в ее верности; он должен знать, что был единственным мужчиной, к которому она была расположена в данный момент. Не то чтобы она испытывала к нему какие-то чувства, не относящиеся к мощной привлекательности его тела, но у нее просто не было сил, чтобы расходовать их на другого.

Что чувствовал к ней Рэнд, она не могла даже предложить. Он желал ее, казалось, был без ума от ее поцелуев и ее прикосновений, но мужчины были загадкой в этом отношении. Они брали то, что хотели, и шли по своим делам, как будто это ничего не значило. Возможно, так и было, и Рэнду будет все равно, если она пообщается с Леоном.

Да и, возможно, никто не увидит их, никто никогда и не узнает, что она говорила с ним.

Аббатство было пустынным, когда она вошла, так как все готовились к главной трапезе дня. Витражные стекла окон светились в полумраке. Свечи мерцали, едва рассеивая темноту, дым от них спиралевидно поднимался вверх и образовывал серо-голубую дымку под высоким потолком. Изабель преклонила колени, помолилась, затем села на скамью и откинулась на ее спинку в ожидании.

Никто не ждал ее. Никто не пришел и не искал ее.

Она сидела и смотрела на изваяние Девы Марии, пока ее мысли бродили вокруг свадебной церемонии в королевской часовне. Каким далеким это казалось, подумала она, хотя произошло только вчера. Столько всего случилось. Она вспомнила совокупления с Рэндом за балдахином. Она прогнала эти мысли с виноватым румянцем, так как они были неподходящими для целомудренной окружающей обстановки. Она размышляла, достаточно ли хорошо чувствовала себя королева для поездки, предпринятой по приказу короля. Боялась ли она предстоящих родов? Сожалела ли о разлуке с Генрихом или испытывала облегчение, удалившись от его священной, требовательной персоны?

Женщины, окружающие Елизавету, безусловно, пошлют за ним, когда начнутся роды. Поскачет ли он к ней, предложит ли помощь женщине, на которой женился, потому что это было необходимо для укрепления его царствования? Или он будет ждать, пока не услышит, что она родила сына, которого он страстно желал?

Ребенок, появившийся на свет, будет наследником Генриха, но он будет также и наследником его матери, Елизаветы Йоркской. Приходило ли когда-нибудь в голову Генриху, гадала Изабель, что он узурпировал трон у женщины, которая будет носить его ребенка? Думал ли он когда-нибудь, что его сын, если таковой родится, как ему обещали, будет единственным действительно законным претендентом на трон мужского пола по прямой линии?

Если эта мысль и приходила время от времени в голову нежной, хрупкой Елизавете, то она никогда не упоминала об этом.

Сколько времени Изабель сидела в тихом аббатстве, она не знала, хотя это было достаточно долго, чтобы устать от жесткого сиденья. Мимо прошел священник, улыбнувшись ей с жестом благословения, пока шел своей дорогой. Пожилая женщина пришла, помолилась и ушла. Две монахини пришли для ритуальных молитв, между которыми они шептались.

Леон не появился. Он передумал или ему помешали прийти.

Изабель встала, чтобы уйти, двигаясь по направлению к большим главным вратам. Она не дошла до них несколько ярдов, как раз проходила мимо затемненной ниши, когда из тени раздался голос:

— Рад встрече, миледи. Стойте там, где стоите, и слушайте. Нет! Не оборачивайтесь.

Этот голос, она бы поклялась, не был мелодичным баритоном Мастера празднеств. Она пыталась узнать его, но тембр был не более, чем грубым шепотом.

— Кто вы? — спросила она, смотря прямо перед собой, как было приказано. — Чего вы хотите?

— Я передаю сообщение. Если вы хотите освободиться от нежелательного брака, вы должны действовать. Кое-кто скажет вам, что нужно делать. Будьте бдительны. Ждите, когда он придет. Это будет скоро.

Говорящий не задержался, чтобы услышать ответ. Шаги быстро удалялись. Хотя она повернулась на звук, она увидела только тень, мелькнувшую в темноте. Боковая дверь с треском открылась и закрылась с глухим стуком. Аббатство снова погрузилось в тишину.

Изабель дрожала, как будто от зимнего холода. Она сделала шаг, затем еще один. Она резко бросилась бежать и не остановилась, пока не миновала большие ворота аббатства и не очутилась на теплом августовском солнце.

— Милосердная святая Катерина, Изабель! Где ты была? Ты выглядишь так, как будто увидела привидение!

Это Кейт окликнула ее, когда она подошла к ней в коридоре дворца. С Маргаритой, следующей по пятам, она быстро взяла руку Изабель, на которой не было шины, в свои руки. Маргарита встала рядом с ней, обняв за талию.

— Где ты была? — спросила ее младшая сестра. — Тебя и Брэс-форда не было на обеде. Мы подумали, не держит ли он тебя как пленницу.

Эта возможность, будучи так далеко от истины, удивила Изабель и вызвала у нее небольшой приступ нервного смеха. — Нет, нет, он бы не опустился до этого.

Сразу же она удивилась, как может быть настолько уверенной. Она не знала, но была уверена на самом деле.

— Ему не нужно опускаться ни до чего, насколько я вижу, — сказала Маргарита унылым тоном. — Он разрушил проклятие, так что ему нечего бояться. А также и другим мужчинам.

Изабель подхватила Маргариту с одной стороны и Кейт с другой. Обнявшись, сестры пошли дальше.

— Что-то произошло, определенно. Ведь никто пока не устраивает ваших браков?

— Пока нет, но не все так радужно, — пожаловалась Маргарита. — Нас осаждают, я клянусь. Я получила шесть приглашений разделить место за столом. Никогда еще не была так рада иметь сестру, чтобы прибегнуть к этому предлогу для отказа.

— Две баллады и песня были посвящены мне, и четыре джентльмена сказали о намерении поговорить с Грейдоном. — Кейт покачала головой.

— Мы обречены, — сказала Маргарита со стоном, кладя голову на плечо Изабель и закрывая глаза.

Изабель прижалась на мгновение щекой к маленькому чепцу под вуалью своей младшей сестры:

— Хотела бы я иметь возможность что-то сделать, но...

— Ты не можешь защищать нас всегда, хотя ты заботилась о нас, как овца, охраняющая своих ягнят, с тех пор как мама умерла, — сказала Кейт со вздохом. — Мы должны сказать спасибо за то, что избегали замужества так долго.

— Или поблагодарить Грейдона за жадность, — сказала Изабель с некоторой резкостью. — Нет, но действительно, я думала, что слухи, которые ходят вокруг Рэнда, заставят вашего самого храброго поклонника подумать дважды.

— Он все еще свободен в пределах дворца, что совсем не является препятствием. — Маргарита посмотрела сердито. — Если ты не думаешь, что его скоро заберут в тюрьму?

— Нет, — резко сказала Изабель, и была удивлена тем, какой нежелательной была для нее эта мысль. Разве не хотела она того же самого еще не так давно?

— Что стало с Брэсфордом? — спросила Кейт. — Он, случайно, не слег? Если бы его раны были хуже, чем кажутся. Это могло бы отпугнуть остальных, ты знаешь.

— У него хорошая способность к заживлению, — ответила Изабель, избегая глаз своей сестры, размышляя над доказательством этого утверждения, которое у нее было.

— Или мы можем сказать, по крайней мере, что проклятие привело к Ночи Тобиаса?

Изабель покачала головой.

— Ты имеешь в виду... О, Изабель!

— Мы действительно женаты, — сказала она, пожимая плечами.

— Я говорила тебе, что мы обречены, — сказала Маргарита, обращаясь к Кейт с мрачным видом.

— Не совсем, еще нет. — Изабель рассказала им, что произошло в аббатстве.

— Это звучит так, как будто этот мужчина, кем бы он ни был, ожидает, что ты сделаешь что-нибудь, чтобы избавиться от Брэс-форда, — сказала Кейт нахмурившись. — Он не потрудился посмотреть на него? Неужели он действительно думает, что ты можешь нанести вред такому грозному рыцарю?

— Даже если бы я могла!

— Это означает, что ты не стала бы, — спросила Кейт, наклонившись, чтобы изучить лицо Изабель, — что ты не возражаешь против него в качестве мужа?

— Ничего подобного, — решительно сказала Изабель. — Единственное, что есть и худшие судьбы. — Воспоминания о Рэнде всплыли в ее мозгу — высеченное совершенство его плеча, темная твердость его взгляда, его страстная сосредоточенность, когда он занимался с ней любовью. Если бы ей отказали

в этой близости или магии его жара и силы внутри нее, это было бы потерей. Не то чтобы оно что-то значило. Конечно, нет.

Кейт скривила губы, но не ответила.

— Как это странное сообщение касается Леона? — спросила Маргарита. — Он вообще имеет к нему отношение?

— Думаю, вряд ли.

— Я тоже, так как какую бы пользу извлек Мастер празднеств, устранив Брэсфорда? Король никогда бы не разрешил тебе выйти замуж за простого трубадура.

— Леон бы на это и не рассчитывал, что заставляет меня думать, что просьба о встрече была послана кем-то другим от его имени.

Изабель пожала нежное запястье своей сестры, пока они продолжали идти. Самая младшая из сестер, Маргарита, зачастую лучше всех понимала людей и могла объяснить их поступки:

— В самом деле кто-то, кто знал о нашей с ним дружбе.

— А если Леон был убежден, что оказывает тебе услугу, делая тебя вдовой? — заметила Кейт.

Изабель нахмурилась, прежде чем отбросить это предположение:

— Никто из вас не видел его, не так ли?

— Он исчез, — сказала Кейт. — Это самое неприятное.

— Думаю, его держат в неволе, — заявила Маргарита.

— О да ладно, — сказала Кейт с едким отрицанием.

Изабель посмотрела на нее подавляющим взглядом старшей

сестры, прежде чем повернуться к своей младшей сестре:

— Генрих, ты имеешь в виду?

— Или кто-то, действующий в его интересах. Это имеет смысл, не так ли? Леону могли не дать сказать, что случилось с его машиной и кто мог что-то с ней сделать. Могло быть подстроено так, как будто он подкуплен Йорками, желающими свергнуть Генриха. И это обеспечит его безопасность до того времени, пока он не потребуется как жертва.

Жертва, козел отпущения.

Это было как раз то, что она думала о Рэнде, вспомнила Изабель. Но если ветер дул в эту сторону, тогда не следует ли из этого, что огненный взрыв и исчезновение мадемуазель Жюльет как-то связаны?

Какая связь может здесь быть? Да и какой смысл в двух козлах отпущения?

Она с сестрами достигла передней, которая вела к маленьким комнатам, отданным придворным. Одну из этих комнат Изабель сейчас делила с Рэндом. Она посмотрела в том направлении.

Ее муж стоял в проеме, прислонившись спиной к косяку и скрестив руки на груди. Его темные глаза были прикованы к ней, черты его лица были грозными.

— О, дорогая, — шепотом сказала Маргарита. — Он выглядит не слишком довольным.

Кейт подняла бровь:

— Он выглядит голодным, я бы сказала, как будто он пропустил обед и ожидает, что ты возместишь потерю.

— Кейт! — проворчала Изабель в знак протеста, хотя она не могла ей возразить. Дрожь смятения пробежала по ее телу. Или это было предвкушение?

— Какова бы ни была его цель, думаю, мы должны пойти своей дорогой, — сказала Кейт, делая небольшой реверанс в сторону Рэнда. — Мы с Маргаритой оставим тебя здесь и надеемся увидеть в большом зале сегодня вечером.

— Это, — добавила Маргарита, — если он не съест тебя до этого.

У Изабель перехватило дух, так как воспоминание о рте Рэнда

на своем вызвало горячее пульсирование крови в венах, и ее грудь поднялась над лифом. Ее сестры повернулись к ней с вопросительным взглядом, но она проигнорировала их.

— Я буду там вовремя, но... вам не обязательно оставлять нас.

— О, думаю, обязательно, — поспешно сказала Кейт, когда Рэнд вытянулся во весь рост.

— Да хранят тебя небеса, — прошептала Маргарита.

Ее сестры быстро обняли ее и повернулись назад, откуда пришли. Изабель пошла одна.

— Молились? — спросил Рэнд, когда она подошла ближе, его голос был похож на камень, который терли о камень.

— Почему вы так думаете? — Она вошла в комнату с некоторой осторожностью, когда он отступил назад, давая ей войти.

Он последовал за ней внутрь и закрыл дверь.

— Кое-кто видел вас в аббатстве.

Как она могла быть уверенной, что он поверит, что она ходила встречаться с Леоном, человеком, которого он знал как ее воздыхателя, из чисто дружеских чувств и заботы? О, и как она могла сказать, что ей предложили расторгнуть их брак и даже назвали цену — его жизнь?

Она не могла. Мужского гнева нужно избегать любой ценой. Она усвоила этот урок давно. Сняв чепец и вуаль, потирая голову в том месте, где они ей надавили, через плечо она сказала частично правду:

— Я пропустила мессу, лежа так долго в кровати.

— Надеюсь, что вы не молились о том, чтобы избавиться от внимания вашего мужа.

Его голос был близко, как будто он следовал за ней. Он положил руки на ее талию, останавливая ее движение, притянул к себе. Ее ответ был сбивчивым:

— Нет. Почему я должна?

— Потому что эта молитва не будет услышана, — сказал он шепотом, обжигая ее шею своим дыханием.

Дрожа от реакции и того, что она смутно распознала как угрызения совести, она повернулась в его объятиях, провела руками вверх по твердой стене его груди и обвила их вокруг шеи. Он притянул ее ближе и прижался ртом к ее губам, скользя руками вниз по ее бедрам, чтобы прижать ее к своему горячему, твердому, бархатистому сверху и железному внутри естеству, расположенному между твердыми колоннами его ног, спрятанному за дублетом.

Никто из них не спустился к ужину в большой зал в течение долгого вечера, который последовал, но это не помешало им утолить голод.

«Двор стал не таким без Елизаветы Йоркской», — подумал Рэнд, наклонившись над лютней, которую он нашел на скамье в большом зале, тихо перебирая струны. Обладая кроткой наружностью, она производила эффект луча света, который достигал самых удаленных уголков. В ее отсутствие король был угрюмым и вспыльчивым. Придворные обменивались острыми словечками по поводу процедуры и предшествования. Слуги не спешили выполнять свои обязанности и ругались между собой. Кухня не поставляла все лучшее ни на высокий, ни на низкие столы, серебряные и золотые тарелки, которые украшали сундуки большого зала, потеряли свой блеск, потускнев от пыли и отпечатков пальцев. Добавить к тому же отсутствие Мастера празднеств, а значит и самих развлечений, и картина различий была полной.

Не то чтобы Рэнд винил Генриха в том, что он удалил королеву. Кто знает, какую историю могут донести до ее ушей и насколько она может взволновать ее? Король расскажет ей упрошенную версию загадочного исчезновения ребенка позже, но ей не нужно знать это сейчас. Некоторые говорят, что такое дурное событие может оставить шрам на ребенке в утробе матери. Не говоря уже об испуге от взрыва во время представления.

Ощущение напряженного ожидания витало во дворце. Все ждали новостей из Винчестера: получит ли Генрих наследника или должен будет предпринять попытку снова, что довольно обременительно. Но это было еще не все. Леона не нашли, хотя отряды воинов прочесали город и пригород, заходя в каждый дом. Никто не знал, почему его адская машина извергла пламя и дым, или кто должен был стать жертвой. Никто не вышел вперед, чтобы обвинить врага или друга. Слухи о заговорах, целью которых было свергнуть короля, всегда ходили, но серьезных доказательств такого альянса не обнаруживалось.

Чем больше Рэнд думал об этом деле, тем меньше оно ему нравилось. Машина была неуклюжим и ненадежным способом устранить короля. Намного более действенные средства убийства были у француза в руках, если таково было его намерение. Яд был одним из них, любимое средство при французском дворе. Удар хорошо заточенным ножом был другим. Бросок аркебузы с башни, гадюка в королевской кровати, случайная стрела, выпущенная из длинного лука во время охоты — любое из этих средств может завершить дело, если человек не заботился о своей безопасности. Воспользовавшись ими, Мастер празднеств мог избежать вины, тогда как La Danse Macabre указывал прямо на него.

С другой стороны, кто-то, кто хотел избавиться от короля, воспользовался благоприятным для покушения моментом. Леон, человек острого ума, мог распознать заговор и скрыться, чтобы спасти свою шею от повешения.

Была еще одна вероятность, которую видел Рэнд. Смертельный танец маленьких душ внутри огненного жерла стального механизма проводил волнующую параллель с сожжением новорожденного, которое ставилось ему в вину. Хотел ли Леон испугать его и, следовательно, короля, напомнив об этом предполагаемом убийстве? Знал ли Леон, француз, мадемуазель Жюльет д’Амбуаз достаточно хорошо, чтобы беспокоиться о ее судьбе и ее ребенке?

Рэнд, нахмурившись над сложной последовательностью аккордов в мелодии, которую он играл, размышлял над тем, как лучше найти ответы на эти вопросы. Они должны быть найдены, иначе это может стоить ему жизни. Долгое время Генрих не предпринимал никаких действий из-за дружбы в прошлом и благодарности, но это не может продолжаться вечно. Если мадемуазель Жюльет и ее ребенок не появятся в скором времени, он будет вынужден действовать.

Предупреждающее покалывание подняло волосы на затылке Рэнда. Он поднял голову, его взгляд безошибочно уперся в Изабель, когда она пересекала большой зал в компании своих двух сестер. Она наклонила голову, встретившись с ним взглядом, но не улыбнулась. Это не было проявлением равнодушия, несмотря на то, как это выглядело, а только следование придворному этикету, который гласил, что леди не должна публично выражать благосклонность своему мужу. Он тоже не улыбнулся, хотя было сложно удержаться от улыбки, испытывая тайное удовольствие, когда он осмотрел ее с ног до головы, останавливаясь по пути на всех изгибах.

Только этим утром он наблюдал, лежа на кровати, как она одевалась, — Гвинн наряжала ее на день в парчу цвета морской волны поверх льняной сорочки с гофрированным вырезом. Именно он выбрал рукава цвета осеннего неба, которые она носила, также узлы голубой и зеленой ленты, которые держали их на месте. Голубой — цвет супружеской верности, который он выбрал, льстил самолюбию и вызывал тайное удовольствие.

Он также точно знал, что было одето под нетронутым великолепием, и это было совсем ничего. Он знал это, потому что отпустил ее служанку и воспользовался этим фактом, овладев своей прелестной женой, просто подняв ее юбки и закинув ее колени на свои плечи, пока она лежала на их кровати. Он заставил балдахин качаться, как будто на сильном ветру, и до сих пор чувствовал отпечаток на своей талии, где она обхватила его стройными ногами.

Она была сильнее, чем выглядела.

Господи, но когда же он насытится ею?

Он не думал, что это будет скоро. Все, о чем он мог думать, — как не встать в этот же момент, подобно своему неуправляемому члену, бросить лютню и увести ее прямо в их комнату.

Она очаровывала его. Он мог наблюдать за ней часами, впитывая то, как она двигалась, нежный изгиб ее щеки, изящество, с которым она пила из кубка вино или отбрасывала вуаль с лица. Сияние ее кожи, как блеск жемчужины, было изумительным для него. Ее мягкие и вместе с тем упругие изгибы, ее теплые, влажные глубины притягивали его, как будто невидимыми узами. Ее ум был загадкой, которую он желал разгадать. Погруженная в сдержанные и личные раздумья, она казалась холодной, гордой, рассчитывающей каждый свой шаг. Однако внутри она была теплой и заботливой, сочувствующей боли других людей, справедливой и умной в своих рассуждениях. В ее прекрасном теле не было подлости, и она не говорила плохо ни об одной душе.

Она чтила свои клятвы и на словах, и на деле, придя к нему в постель, не избегая и не протестуя. И когда она была там, ее отклик на него был невообразимо приятным, извергаясь из источника чувственного восторга так широко и глубоко, что ему еще предстояло найти его предел.

Он отыскал его. Действительно отыскал и, дай Бог, скоро отыщет снова.

Бессознательно его пальцы нашли мелодию сладострастной французской баллады о парне и девушке, которые ходили по ягоды в погожий летний день, и обо всех способах, которые они нашли, чтобы насладиться ягодами, всех местах, которые они запачкали соком, отдыхая в тени. И он ухмыльнулся, когда увидел, как на щеках Изабель появился румянец, увидел пламенный зеленый блеск ее глаз, прежде чем она отвернулась.

Он подумал, можно ли достать ягоды в буфетных комнатах дворца.

Кейт наклонилась к уху Маргариты, после чего та покатилась от смеха. Они быстро прошли через комнату, хотя Рэнд заметил, что их шаги подстроились под темп мелодии, которую он наигрывал. Когда сестры дошли до двери, которая вела в покои королевы, где придворные дамы вышивали покрывало для ребенка, надеясь, что родится молодой принц, Изабель остановилась. Положив руку на дверной косяк, она повернулась, посмотрела назад и улыбнулась ему в глаза.

Рэнд привстал со своего сиденья, чтобы последовать за ней. Он мог взять ее за руку и провести в их комнату, если бы не невнятный голос, который раздался позади него.

— Ты счастливый ублюдок, но, о, дьявол, не заслуживаешь ее.

Рэнд обернулся и увидел виконта Хэнли, смотрящего стеклянными глазами на то место, где стояла Изабель. Его рот был открыт, и его глаза полны слез, когда он опрокинул кружку с элем себе в рот. Пот оставил пятна под мышками его рубашки, эмблема медведя, вышитая на плаще, который он носил, была испачкана остатками не одной трапезы, и кислый, плотский запах указывал на то, что или пил несколько дней, или не чувствовал потребности помыться.

Горячая ярость забурлила в венах Рэнда, и он выпрямился, сделал шаг по направлению к виконту.

Хэнли развернулся к нему и поспешно отступил назад. Под его коленями оказалась скамейка, и он плюхнулся с таким сильным ударом, что эль выплеснулся ему на колени. Вид у него был такой, как будто он вот-вот заплачет.

Гнев улегся в венах Рэнда, когда он увидел пьяные страдания мужчины. Его первым порывом было продырявить кожу большого болвана несколькими удачными колющими ударами меча. Однако, будучи мужем леди Изабель, он мог позволить себе быть щедрым.

Хэнли можно было редко встретить без Грейдона. Он был, безусловно, одинок сейчас, потому что сводный брат Изабель лежал наверху с ранениями, полученными на турнире. Ему некуда было себя деть, и ему нужно было поделиться с кем-то своими пьяными жалобами.

— Не могу не согласиться с тем, что не заслуживаю мою леди, — сказал Рэнд с дружелюбной учтивостью. — Ни один мужчина не достоин ее, поскольку она несравненна.

— Она была бы моей, если бы не вмешательство Генриха. — Слова были задумчивыми, с долей бессильной ярости.

— Разве?

Хэнли покачал своей большой головой:

— Грейдон пообещал мне это. На словах все было решено. Затем... — Он не договорил, снова погрузив лицо в кружку.

— Контракт не был подписан, безусловно. — Поставив ногу на скамью рядом с компаньоном Грейдона, Рэнд отбросил знак расположения Изабель, который все еще носил завязанным на локте, и снова начал наигрывать на лютне песню о ягодах. Однако он слушал внимательно, так как брачные контракты могли связывать, аннулируя и делая недействительной любую церемонию, проведенную позже.

— Не было времени составить его, так он мне сказал. Уже тогда он вел переговоры с Генрихом за моей спиной.

Рэнд позволил себя вдох молчаливого облегчения:

— Но вы остаетесь товарищами, вы двое, так как приехали в Брэсфорд вместе и вместе бились на турнире. В самом деле, друг мой, у тебя, должно быть, щедрая душа.

Хэнли выглядел по-совиному мудрым. Его рот работал мгновение, прежде чем он нашел слова:

— Грейдон сказал, что все, что я должен делать, — это ждать. Проклятие Граций настигнет тебя, затем будет моя очередь.

— Твоя очередь погибнуть? Не большая это честь, — прокомментировал Рэнд так мило, как только мог.

— Моя очередь на леди Изабель. Но проклятие еще не настигло тебя, тысяча чертей. Возможно, ты победил его, возможно, нет. — Хэнли засмеялся, это был грубый, мерзкий звук, и щелкнул пальцами в направлении рукава Изабель, завязанного на руке Рэнда. — Ты все еще носишь знак расположения своей жены. Быть может, ты находишься под ее чарами и не знаешь этого. Может быть, ты должен умереть медленно.

Хэнли покачнулся. Рэнд перестал играть, положил руку на плечо мужчины, чтобы удержать его.

— Не исключено, что я ее пленник, — сказал он с мрачной искренностью. — Если так, я молюсь о том, чтобы это продолжалось. Ну и чтобы никто не решил поспособствовать этому проклятию.

— О да, лучше гляди в оба, — сказал Хэнли, подмигивая, от чего стал выглядеть косоглазым. Он снова засмеялся.

Рэнд отложил лютню в сторону.

— Так Грейдон предложил союз между мной и леди Изабель. Это была мысль не Генриха.

— Не сказал бы. Это была, конечно, воля короля. — Хэнли помолчал одну минуту, глубоко задумавшись. — Хотя Грейдону это понравилось. Видишь, он получит больше с ренты Брэсфор-да, чем с земель, которые она наследовала.

Сводный брат Изабель может наложить руки на ренту с поместья Рэнда в одном единственном случае — если Изабель останется вдовой с ребенком. Как ее ближайший родственник мужского пола и глава ее семьи, Грейдон возьмет под контроль ее наследство от покойного мужа, по крайней мере пока она не выйдет замуж снова. Если он вскоре отдаст ее Хэнли, маловероятно, что виконт будет оспаривать его постоянное пользование доходом или, по крайней мере, пока он будет его делить.

И если она останется вдовой без ребенка, она все равно наследует долю Брэсфорда, хотя должна будет вернуться в Грейдон-Холл, и ее второй брак будет устроен сводным братом или королем. Брэсфорд-Холл и большинство его земель перейдут к следующему родственнику Рэнда. Поскольку у него никого нет, кроме единокровного брата, что странного в том, что Уильям получит награду и руку леди в придачу?

Эти свежие мысли отнюдь не были приятными, но между ними стала усматриваться логическая связь.

Если его повесят, думал Рэнд, а также кто-то позаботится о том, чтобы у Изабель не было сводного брата... Вдова, не имеющая близкого родственника мужского пола, может иметь гораздо больше независимости. За исключением вмешательства короля, она может собирать свою собственную ренту, покупать и продавать имущество, инвестировать в торговлю и другие такие предприятия.

— Грейдон вряд ли будет наслаждаться доходом, которого так домогается, — сказал Рэнд. — Ты можешь сказать ему это.

— Да я и говорил. Говорил ему также, что это проклятие Трех Граций — выдуманная история, сочиненная сестрами. Он не хотел ничего слышать.

— Это было, — спросил Рэнд самым тихим тоном, — когда он сломал палец леди Изабель?

Хэнли нахмурился:

— Он это сделал?

— Да, и радовался этому, использовал это, чтобы вынудить ее выйти замуж.

— Ему не следовало. — Хэнли попытался осушить свою кружку, но она оказалась пустой. Он сидел, уставившись в нее долгие секунды. Потрясая головой, пробормотав что-то о дополнительной порции эля, он оторвался от скамьи и ушел, шаркая ногами.

Рэнд позволил ему уйти, хотя его взгляд был прикован к удаляющейся фигуре. Возможно, он принес больше вреда, чем пользы своими откровениями.

Что бы ни вышло из них, последствия не должны коснуться Изабель. Он позаботится об этом.

Утро проходило с мучительной медлительностью. Рэнда раздражало вынужденное безделье. Удерживаться здесь и мерить шагами дворец — с таким же успехом он мог быть запертым в тюрьме Тауэр. Он жаждал быть в седле вместе с воинами, которые все еще прочесывали луга и болота, холмы и долины за городом в поисках мадемуазель Жюльет и Леона. Казалось, что инстинкт приведет его к одному из них, если ему только позволят присоединиться к погоне.

Наступил полдень, о чем оповестил колокол аббатства. Скоро обед. Он направился в комнату, предназначенную для него и Изабель, отчасти чтобы вымыть руки, прежде чем разделить еду и питье с ней, но также потому, что рассчитывал, что она сделает то же самое, и надеялся украсть поцелуй. Или что-то большее, если она была расположена.

Приближаясь, он насвистывал мелодию, которую играл раньше. Она засела у него в голове, сводя с ума своей игривостью и образами веселых любовных игр. Его мысли крутились вокруг использования ягод, когда он появился в прихожей, которая вела в его комнату.

В тени с дальней стороны длинной комнаты топтался какой-то мужчина, мрачно одетая фигура в черно-белом. Неизвестный поправил шляпу с широкими полями с плюмажем из лебединых перьев, наклоняя ее под изящным углом, который скрывал большую часть его лица. Прогулочным шагом он стал удаляться по направлению к другой двери, которая вела в лабиринт коридоров и старый садик в задней части дворца.

Походка была знакомой. Рэнд нахмурился в нерешительности. Не может быть. Нет, конечно, нет. Леон не может быть здесь, во дворце, когда половина солдат Генриха сбились с ног, отыскивая его след. Разве не так?

Рэнд быстрым шагом направился следом за мужчиной. Щеголь в большой шляпе ускорил шаг, достигнув дальней двери и пройдя в нее. Рэнд перешел на бег. В следующее мгновение он услышал бегущие шаги впереди него. Ворвавшись в полуприкрытую дверь, он посмотрел вправо, влево, услышал слабое позвякивание колокольчиков, уловил мелькание белого с черным и скрип ступеней служебной лестницы. Он пустился в погоню.

Кот и чертовски проворная мышь — он и его добыча — бежали по коридорам, кружили в водовороте комнат, похожих на драгоценные камни своими гобеленами и сарациновыми коврами, врывались в кладовые и чуланы. Затем заскользили по двору, мокрому от воды и старой мыльной пены, протопали по пустой прачечной и нырнули в узкую аллею. Выбежав на внутренний двор, который был превращен в скотобойню, они маневрировали между слугами с ножами, кружили вокруг чанов, в которых топились свиные головы, и осторожно перепрыгнули дальний угол, выделенный для потрошеных кур. Хлопанье крыльев оповестило о том, что Мастер празднеств обошел голубятню.

Через несколько мгновений фигура, облаченная в черное и белое, устремилась к пыльным теням конюшни, где ряды боевых коней и верховых лошадей поднимали любопытные головы над низкими створками дверей. Теперь Рэнд знал, куда ему идти. Он свернул к задним дверям длинного здания. Резко остановившись, он прижался спиной к воротам, имеющим форму подковы. Когда Леон вылетел через них, он схватил его за дублет крепкой хваткой, бросив на стену рядом с собой с тяжелым ударом плоти о камень. Затем он придавил его к земле.

Они дышали с хрипом, как кузнецы. Пот струился по их лицам, их волосы были мокрыми. Леон выглядел полумертвым с шишкой размером с ястребиное яйцо, выскочившей на линии волос, и кровью, которая сочилась из носа. Его глаза были тусклыми, и бледность его лица имела синеватый оттенок под оливковой кожей.

У Рэнда была свиная кровь на сапогах, куриные перья на рукаве и полное отсутствие жалости в душе. Нависая над беглецом, прижав колено к его вздымающейся груди, он вытащил нож из ножен и приставил острие к горлу Леона.

— Что ты замышлял рядом с комнатой моей леди? — спросил он строго и требовательно. — У тебя есть один вдох, чтобы ответить, прежде чем я вырежу тебе новые дыхательные пути.

— Ничего, я клянусь... клянусь в этом.

Рэнд усилил давление острия лезвия:

— Что ты делал там тогда?

— Леди милосердна... добра.

— В каком смысле добра? — спросил он, в его ушах стучал пульс.

— Она говорит... понимает... не ставит себя выше меня. Я думал...

Это не было похоже на условленную встречу. Рэнд слегка ослабил давление своего колена, а также острия ножа:

— Что?

— Что она может рассказать мне... рассказать мне, что вы и король сделали с моей Жюльет.

Рэнд сел на пятки. Он мог ожидать всего, но только не этого.

— Твоей Жюльет?

— Моей, — сказал задыхаясь Леон с уверенностью. — Моей, пока Генрих не вскружил ей голову драгоценностями и красивой одеждой, пока она не стала думать, что может быть его леди-любовницей или даже его королевой. Моей, все еще, даже если она согревала его постель и его холодное сердце.

На самом деле, это было оскорблением монарха делить ложе с любовницей короля.

— Тебя могут повесить за такое признание или заставят исчезнуть без следа.

— Мне всегда было все равно. Жюльет чувствовала... иначе.

— Я представляю. В отличие от сарацин, английский король не зашивает неверную любовницу в мешок и не выбрасывает ее в море с утеса, но все же может быть не добрее.

— А она никогда не боялась за себя.

— За тебя тогда?

Леон удалось сделать кивок и выдавить улыбку, которая была и болезненной, и причудливой.

— За отца ее ребенка.

Это было выше понимания, улыбающаяся двуличность женщин, подумал Рэнд. Он играл роль хозяина для мадемуазель Жюльет шесть недель или больше, сидел с ней за своим столом, разговаривал с ней долгими вечерами, пока она сидела и шила маленькую одежду. Он прошел с ней ее первые родовые муки и стоял рядом с ней, пока она не родила дочь. Ни разу за все это время она не проронила ни слова, указывающее на то, что ребенок, которого она носит, не приплод короля.

— Ты думаешь, Генрих раскрыл обман и расправился с ней?

— Я не знаю. Я не могу выяснить, не могу найти ее, и это сводит меня с ума.

Это правда. Рэнд мог представить, как бы он чувствовал себя, если бы это Изабель... Он резко осадил себя, прежде чем закончить мысль.

— На что вы с Жюльет рассчитывали, — спросил он с напряженным терпением, — на хорошее жалованье, на которое можно жить, пока вы бы продолжали любовную связь? Или ты собирался прийти и забрать ее?

— Какой шанс у меня был на то, чтобы уехать с ней? Или что вы отпустите ее без приказа Генриха?

— Она пошла так охотно, когда прибыл эскорт, как будто ждала его.

— У нас не было планов, не было денег на это, — настаивал трубадур, говоря более ровно, когда восстановил дыхание. — Она могла думать, что может ускользнуть от внимания Генриха и прийти ко мне, когда вернется в Вестминстер.

Это было отчасти возможно. Люди могли убедить себя почти в чем угодно. Только Жюльет не доехала до города.

— На представлении La Danse Macabre, — догадался Рэнд, — женщина с мертвым ребенком указывала на мадемуазель Жюльет, а не на королеву.

— Я хотел заставить Генриха задуматься, если он держит ее где-то. Что касается королевы, это не должно было доставить ей не больше беспокойства, чем проповедь любого священника об адском пламени. Я очень надеюсь, что не было плохих последствий.

— Даже если это ребенок Генриха?

— Вы считаете, я желаю ему зла?

Рэнд посмотрел ему прямо в глаза. Лишь мгновения назад он сам чувствовал, что способен на убийство на почве ревности. Он едва мог представить, как это переживать такое месяцы подряд.

— Нет?

— Я хотел преподать урок смирения, показать ему, что жизнь слаба, а смерть сильна. Мои танцующие мертвые должны были сказать всем: «Мы когда-то были такими, какие вы есть сейчас. Какие вы есть сейчас, такими и будете».

Рэнд хрюкнул, признавая это мнение, прежде чем продолжил:

— Так значит ты не брал на себя роль сурового чистильщика?

— Никогда! Механизм не должен был взорваться. Он должен был только проехать мимо высокого стола как напоминание того, что, по слухам, произошло с ребенком Жюльет. Кто-то что-то сделал с ним.

— Этот кто-то хотел, чтобы король получил более страшный урок. Кто мог это сделать? Кто имел доступ к твоей мастерской?

Леон закрыл глаза и потряс головой. Было ли это от отчаяния или нежелания размышлять, сказать было невозможно.

— Ты абсолютно уверен? Не было никого, кто приходил, пока ты работал над этим хитроумным изобретением, никого, кто задавал больше вопросов, чем обычно?

— Многие интересовались, но никто не больше других, насколько я помню. И я не всегда был там.

— А у тебя нет еще причин, своих личных, чтобы хотеть смерти короля и его королевы? Или если нет, то тебя убедили, что они могут быть?

Мастер празднеств поднял ресницы, чтобы встретиться с взглядом Рэнда, его темно-шоколадные глаза были тусклыми:

— Что вы хотите узнать? Не являюсь ли я шпионом какого-нибудь иностранного государства, инструментом для выполнения их приказов? Разве при дворе недостаточно дипломатов для этой роли?

Это определенно было правдой, подумал Рэнд. Он коротко кивнул.

— Моя забота — это моя дочь, нежный младенец, и ее мать, моя любовь. Я не успокоюсь, пока не узнаю, что король с ними сделал.

— А если он ничего не сделал, если он пребывает в таком же неведении, что и ты, касательно их местонахождения, так же волнуется за ребенка, которого считает своим?

— Тогда я узнаю, кто забрал их и куда. Если им причинили вред, если их больше нет в живых, тогда я не успокоюсь, пока не отомщу болью за боль, смертью за смерть.

Это была клятва, которую Рэнд мог понять.

— Если окажется, что ты говоришь правду, — взвешенно сказал он, — тогда я присоединюсь к тебе в этом.

— И будете желанным союзником, — сказал Мастер празднеств, его глаза прояснились.

Рэнд встал, протянул руку, чтобы помочь ему встать. Леон взял его руку за запястье, крепко сжал. Он начал подтягивать себя вверх.

Внезапно он сбил Рэнда с ног, толкнув на стену конюшни. Затем умчался как двухцветная черно-белая тень, исчезнув в лабиринте хозяйственных построек дворца.

Рэнд смотрел ему вслед, не пытаясь преследовать. Ему нужно было многое обдумать, многое сделать, чтобы узнать, правдив ли тот рассказ, который он услышал. Будет достаточно времени, чтобы схватить Мастера празднеств, если окажется, что он солгал.

На данный момент самым важным для него было поговорить с Изабель. Предстоящий разговор страшил его, сердце сжималось в груди, но он не собирался откладывать его. Ему нужно было только услышать, сколько знала его леди-жена о том, что он услышал, сколько она скрывала от него.

Изабель очнулась от восхитительного сна и почувствовала изысканную ласку на самом пике ее груди. Настолько чувствительной стала она к таким вещам за последнее время, что ее сразу же захлестнула волна желания. Из горла вырвался глубокий гортанный звук, и она попыталась повернуться, но не смогла. Рэнд наклонился над ней, опершись одним локтем на матрац рядом с ней и придерживая ее одним коленом, так что она была зажата между его рукой и нижней частью его тела.

Она спала без одежды, как делали многие летом. Он снял с нее простыню, чтобы грудь была обнажена. Сейчас он дотрагивался до нее только огрубевшей от меча поверхностью ладони, водя маленькими кругами по ее соску, едва касаясь тугого и нежного бутона.

Она медленно подняла ресницы, все еще до конца не проснувшись. Лицо ее мужа было серьезным, сосредоточенным. Он смотрел на то, что делает, и ее реакцию, как будто не было на свете ничего столь же очаровательного. Прикосновение с таким вниманием было волнующим само по себе.

— Вы сегодня поздно, — сказала она улыбаясь.

— Были дела.

— Правда? — спросила она, но без особого любопытства. В глубине его взгляда был жар, который она научилась распознавать. Он не собирался спать, подумала она, сейчас, когда присоединился к ней на перьевом матраце. Он был абсолютно обнажен.

— Мне нужно было сходить по ягоды.

Небольшая складка пролегла между ее бровями. Она не была уверена, что правильно расслышала:

— Ягоды?

— Вот они. — Он отнял ладонь от ее груди и потянулся, чтобы взять небольшой горшочек, который стоял на матраце рядом с ее плечом.

В горшочке была малина. Ее сладкий, сочный аромат донесся до нее. Легкое подозрение о его намерении возникло у нее, когда она вспомнила песню, которую он наигрывал, хотя она не могла в это поверить.

— Едва ли задание для рыцаря, — сказала она слегка охрипшим голосом.

— О, я не собирал их сам, а только поискал в городе.

Сунув руку в горшочек, он взял пригоршню. Приблизившись

к ее груди, он положил ярко-красные ягоды, по одной, глубоким полукругом от одного плеча до другого, так что линия изгибалась как раз над ее сосками. Несколько ягод не удержались на молоч-но-белых холмиках, которые он пересек, и скатились в ложбинку между ними. Он наклонил голову, его лицо было серьезным, когда он подобрал беглецов губами и языком и с хрустом раздавил их своими белыми зубами.

Чувство влечения охватило нижнюю часть ее тела:

— Рэнд...

— Шш, — сказал он, его теплое дыхание обдувало ее грудь.

— Что ты делаешь?

— Делаю ожерелье на замену ордену Подвязки, который ты сняла. — Еще одна пара ягод сорвалась с кручи, и он последовал за ними, оставляя дорожку поцелуев там, где они катились.

— Это не обязательно, — запротестовала она, задыхаясь. — Только дай мне подняться и...

— Не отказывай мне, прошу. Я думал об этом весь день.

— Правда? — Поверхность ее груди горела. Пульсирующий жар пронизывал ее вены. Ее сердце билось под грудью, добавляя неустойчивости съедобному украшению, которое он пытался сделать.

Он наклонил голову в торжественном согласии, когда, бросив цепь из малины, он выстроил маленькую пирамиду из ягод в ложбинке, где скопились упавшие.

— С тех пор как я увидел тебя в большом зале, мой рот жаждал попробовать их вкус и тебя.

Какую женщину не соблазнит такое признание, не говоря уже о сладком посасывании его рта на ней, когда он захватывал ягоду и ее сосок вместе с ней? Она закрыла глаза, в то время как по ее венам потекло опьянение и ее нежная женская суть стала нагреваться, набухать. Хотя одна ее рука застряла между их телами, другая была свободна, и она подняла ее, запуская пальцы в его волосы.

Он застонал от удовольствия, или так показалось. Через мгновение она почувствовала, что он передвинулся, потянулся за чем-то, возможно, еще за ягодами.

Ощущение на ее коже было другим, он почувствовала брызги, легкие, как перышко. Через ресницы она увидела бледно-золотой сахар, который сыпался с его пальцев, падая на ягоды, которые он положил. Должно быть, стоило больших усилий, чтобы при помощи ступы и пестика перемолоть его так мелко, думала она почти бессвязно. Или, может быть, Дэвид был привлечен в этому занятию. Хоть бы он не имел понятия, для чего это нужно его хозяину.

— Ягоды оставят пятна, — сказала она, пытаясь рассуждать разумно. — Что подумает Гвинн?

— Мне все равно. Если она скажет что-нибудь, пошли ее ко мне. — Рэнд продолжил таким же задумчивым тоном, его взгляд был сосредоточен, когда он взял еще щепотку сахара и наблюдал за тем, как он рассыпается по коже. — Я видел твоего друга сегодня.

— Д... да? — спросила она, запинаясь, когда он начал, очень нежно, давить малину в сладком сахаре одним твердым кончиком пальца.

— Леона, Мастера празднеств.

Ее глаза широко распахнулись:

— Правда?

— Кажется, он в порядке. Ты знала, что он все еще во дворце? — Он говорил, прикасаясь губами к ее коже, как раз перед тем, как его бархатистый теплый язык слизнул капельку подсахаренного малинового сока с ее соска, затем совершил набег на чувствительный бутон, требуя большего.

— Как... как я могла? — ответила она сбивчивым шепотом.

— Он был недалеко от нашей комнаты. Я думал, что ты могла ожидать визита.

Она слегка покачала головой:

— Я понятия не имела, что он рядом.

Рэнд пододвинул еще одну ягоду к пику такого же розово-крас-ного цвета, который привлек его внимание.

— Он хотел поговорить с тобой, чувствовал, что ты проявишь сочувствие. Казалось, он... не хотел признавать во мне твое доверенное лицо, но в конце концов я его уговорил.

Ее голова начала проясняться, преимущественно из-за стальной нотки, которую она услышала под спокойным тембром голоса Рэнда. Игнорируя пульсацию между бедер, как только могла, она сказала:

— Вы дрались?

— Как ты могла подумать? Твой Леон говорил свободно, поскольку у него тоже были ко мне вопросы. Он хотел знать, видишь ли, могу ли я направить его к мадемуазель Жюльет.

— Мадемуазель... но почему?

Он посмотрел на нее, его взгляд был суров:

— Я думал, ты знаешь. Он беспокоится о ее здоровье и благополучии — учитывая, что он ее любовник и отец ее ребенка.

— Нет, — прошептала она, ее глаза были широко распахнуты, когда она встретилась с ним взглядом. Это было совершенно невозможно, она была уверенна.

— Он дал слово.

— Но это бы означало...

— Что он был нечестен с тобой.

— Совсем нет, — сказал она отвлеченно. Если Леон хотел, чтобы Рэнд поверил в эту историю, у него, должно быть, были причины.

Она должна знать какие, прежде чем говорить большее. — Я говорила тебе, что между нами только дружба. Я думала о короле, как он будет себя чувствовать, если услышит о такой измене.

— А что, если, — спросил он, размышляя вслух, — Генрих уже узнал об этом?

Она села, оттолкнув Рэнда от себя так резко, что он был отброшен назад, чуть не свалившись с кровати, пока не выпрямился снова при помощи твердых как камень мышц живота.

— Тогда он мог послать людей за мадемуазель Жюльет, в конце концов, — заметила она. — Он может держать ее взаперти, пока не будет уверен, чьего ребенка она родила.

— Или он может не давать ей сделать заявление против королевского кошелька за ее бастарда.

— Пока ты подозреваешься в его убийстве. Это бесчестно!

Вместо ответа он снова оперся на локоть, потянулся и указательным пальцем провел по дорожке малинового сока с кусочками подсахаренных ягод, которая текла между ее грудями до ее пупка, затем вниз по ее животу в треугольник мягких, золотисторусых волос между ее стиснутых бедер. С тихим звуком неодобрения он сказал:

— Только посмотри, что ты наделала.

— Я ничего не делала!

У нее перехватило дух, когда он провел пальцем между упавшими ягодами со скрупулезной тщательностью, затем поднял палец и облизал его. Он закрыл глаза, застонав от удовольствия.

— Рэнд? — сказала она совершенно другим тоном, напряженным, хоть и мягким. Жар пронизывал ее насквозь, обжигая, как горячая, сладкая влага, которая струилась между ее бедрами. Она забыла думать, забыла даже дышать.

— Что? — Он нащупал горшочек с малиной, не отрывая глаз от нее. Взяв его, он высыпал ягоды в маленькую V-образную ложбинку, где сходились ее ноги.

— Я не понимаю... — начала она немного бессвязно.

— Знаю, но неважно. Нужно сделать более важное дело. — Он снова нырнул в гроздь раздавленных и подсахаренных ягод, которая украшала ее мягкие кудряшки, и всосал результат в рот.

— Ты имеешь в виду...

Он тяжело вздохнул, как от долгих страданий, и повернулся к ее животу, перемещая свой вес, пока она не раскрыла ноги, чтобы он мог лечь между ними. Опершись на локти, он вздохнул снова, обдувая ее живот своим теплым дыханием в самый центр ее существа, и протянул:

— Кажется, я должен пойти по ягоды снова.

* * *

Изабель проснулась, когда Рэнд покинул их постель на рассвете. Она наблюдала украдкой за тем, как он прошел по затемненной комнате, искупался в холодной воде, оделся без помощи Дэвида в одежду, которую сбросил прошлой ночью. Его синяки от турнира сходили, она увидела, когда он надевал свои рейтузы, что порез на его лбу почти зажил. Вчера он грозился снять швы острием ножа, отступив только тогда, когда она сказала, что у него останется больший шрам.

Он потянулся за рубашкой, вывернув ее лицевой стороной наверх. Она смотрела на мышцы, которые перекатывались на его спине и вдоль боков, когда он надевал ее. Она почти чувствовала их под кончиками пальцев, между ног. Воспоминания о прошлой ночи проносились в ее мозгу, и медленный жар поднимался от ее кудряшек до линии волос. Неужели она делала те вещи, производила те звуки, молила в таком малодушном вожделении?

Должно быть. Она чувствовала себя липкой от сахара, ягодного сока и других жидкостей, которые даже не запомнила. Она была невероятно уязвимой в различных местах из-за его пылкого внимания к ним. И она чувствовала, почти определенно, укол малинового семечка под одним бедром.

Господи, неужели все любовники были такими нежными и ненасытными, требовательными и внимательными? Она так не думала. Мужья, насколько она знала, такими не были.

От простой мысли о том, как он пробовал ее, наполнял ее, врывался в нее в ритме, который совпадал с тяжелым, быстрым стуком ее сердца, по ее коже пробежали мурашки. Она чуть не окликнула его, чуть не потянулась к нему.

Она с усилием сдержалась. Она не должна цепляться. Желание, которое двигало им прошлой ночью, казалось, было забыто этим утром. Он не прикоснулся к ней, прежде чем выскользнуть из постели, не смотрел в ее сторону сейчас. Сосредоточенный на деле, которое гнало его из дому, он покинул комнату, не оглянувшись.

Или, возможно, это было из-за предупредительности, потому что он хотел позволить ей отдохнуть сейчас, чтобы быть готовой, когда он возжелает ее в следующий раз, подумала она со вздохом. Это было приемлемо.

Вместо того, чтобы снова заснуть, она сразу же встала. Быстро двигаясь, она перевернула простыни, чтобы скрыть пятна от ягод, а затем воспользовалась холодной водой, которую оставил Рэнд, чтобы смыть липкость с кожи. Когда это было сделано, она повернулась к своему сундуку, чтобы найти что-нибудь, что можно одеть. Она надеялась уйти из комнаты до того, как придет Гвинн с хлебом и разбавленным вином, до того, как ее служанка обнаружит свидетельства того, как она провела часть ночи. Не то чтобы она сильно беспокоилась о том, что подумает Гвинн, но она была не в настроении выслушивать ее ворчание.

Ей не повезло. Она все еще стояла на коленях перед сундуком, когда Гвинн вошла в комнату с подносом в руках. Не оставалось ничего, кроме как завернуться в накидку от прохлады раннего утра и усесться на табурет, чтобы принять хлеб и вино.

Гвинн суетилась в комнате, пока Изабель подкрепляла свои силы. Она подобрала брошенную одежду Рэнда, вылила воду, оставшуюся после их купания, в стульчак уборной и выложила свежую сорочку, платье из сливового шелка с широкой и тяжелой каймой с вышитыми розами по подолу и конусообразный чепец, усеченный атур, который Изабель могла надеть с вуалью.

— Мои волосы, — начала Изабель, когда Гвинн повернулась к кровати, но было слишком поздно. Служанка откинула простыни, которые Изабель завернула вверх, и встала, смотря на них. Наконец она повернулась:

— У вас были месячные как раз перед свадьбой, миледи. Вы поранились? Я могу что-нибудь сделать?

Изабель бросило в жар, но у нее также было безумное желание залиться смехом.

— Это не кровь.

— Но миледи...

— У сэра Рэнда было сильное желание поесть малины, и он взял ее в кровать. Она... рассыпалась.

— А... — Гвинн повернулась обратно к кровати, но перед этим вспышка понимания промелькнула у нее на лице. — Вы не заметили этого, я вижу, так что лежали в ягодах. Несомненно, вы были заняты другими вещами.

— Да. — Изабель протянула одно мгновение, прежде чем заговорила снова: — Все мужчины посвящают себя любовным играм?

— Я считаю, что они больше почти ни о чем не думают.

— Но они...

— А как они это делают, зависит от мужчины и от его дамы, — ответила она с невозмутимой практичностью.

Изабель оставила эту сухую оценку без ответа, наблюдая, как Гвинн освободила перьевой матрац от липких простыней и застелила его свежими простынями, принесенными из-под пресса для белья. Она попыталась представить, какой еще мужчина из ее знакомых стал бы уделять столько внимания любовных играм, как Рэнд, но не могла. Казалось, целью большинства было их собственное удовольствие, что, безусловно, касалось и спальни. Единственным мужчиной, который, вполне вероятно, рассматривал это как время бесконечной взаимной радости, был Леон. Ей представлялось, что он мог быть нежным и изобретательным любовником, ему, правда, не хватало твердой силы и выносливости Рэнда.

Это было загадкой, как кто-то, кто не претендует называться джентльменом, может проявлять такую галантность придворного рыцаря.

— Ты веришь, Гвинн, — спросила она через мгновение, — что любовь рыцаря к своей даме, как показано в рассказах трубадуров, так же невинна, как они воображают. Рыцарь, хороший и настоящий, никогда не разделит ложе с дамой, которой он предан?

— Тьфу! — ответила служанка с презрением, взбивая перьевую подушку. — Как будто этого будет достаточно им обоим. Нет, нет, услуга, которую рыцарь оказывает своей даме, не ограничивается тем, чтобы бросить плащ, чтобы защитить ее изящные ножки от грязи или даже отдать за нее свою жизнь. Он укладывает ее в постель, запомните мои слова, и после этого выполняет любой приказ своей дамы.

Ее приказ. Это была интригующая мысль. Что она могла приказать Рэнду?

Святые небеса, что же ее беспокоило? Она не хотела от него ничего. Она не была заинтересована в услугах своего мужа, не имела никакого желания ни начинать их, ни, безусловно, продолжать.

То, что кто-то, видимо, намеревается убрать его из ее жизни, должно быть тайной радостью. Она должна распространять известия об этом, превозносить силу проклятия Граций и пророчить его триумф. Оно не спасло ее от замужества, как раньше, но это было не то, что оно обещало, по правде говоря. Оно только предвещало бедствия для любого, кто возьмет в жены одну из сестер Грейдон без любви. Угроза быть казненным нависла над Рэндом. Если это случится, она получит свободу.

Свободной, она хотела быть свободной. Она хотела распоряжаться своей жизнью, не давая отчета никакому мужчине. Она жаждала жить, не волнуясь об осуждении других, без необходимости отчитываться, куда она ходила и что она там делала, сколько она потратила из своего кошелька. Да, свобода была ее мечтой.

В то же время она хотела жить в поместье, которое ей принадлежало по праву, где она бы была в безопасности, где бы ее защищали и заботились о ней. Сможет ли она когда-нибудь обрести и то и другое? Это казалось невероятным.

Все же она чувствовала себя в безопасности, когда Рэнд был рядом. Более того, страсть, которую она познала в его объятиях, постоянно вызывала изумление, такое, которое она еще не устала изучать. Не надоела и новизна видеть его великолепно голым в ванне или постели, дотрагиваться до него, принимать внутрь себя. Хотя некоторое негодование по поводу того, что ее принудили к замужеству, осталось, она не могла вынести мысли о том, что его могут повесить. Также она не могла видеть свободы в его смерти, так как это будет только означать, что она снова вернется во власть Грейдона.

Она не встречала своего сводного брата со дня свадьбы. Ему уже было лучше сейчас, после ранения. Мысль о нем была напоминанием о том, что у него есть объяснение нападения на Рэнда и ответы, которые он должен дать.

Пусть это произойдет этим утром.

Грейдон ел утренний хлеб с вином в своей комнате, когда слуга доложил, что в прихожей его ожидает Изабель. Он набросил дублет поверх туники и рейтуз. Оказалось, что он ни мылся, ни брился, ни расчесывал волосы за эти дни. Он шел с палочкой, и его левая нога была без сапога. Его стон, когда он упал на скамью рядом с ней, сопровождался сдержанным проклятием.

— Как поживаешь? — спросила она, пробегая глазами по желто-фиолетовым пятнам, которые украшали его лицо, и ободранной коже на лбу. — Выздоравливаешь?

— Достаточно хорошо, — сказал он с едким сарказмом, — хотя тебе потребовалось время, чтобы прийти и узнать.

Он был прав: она была невнимательна. Ей просто в голову не приходило, что он может ожидать заботы. Они никогда не были в таких отношениях. Он всегда был старше, грубее, не имел склонности задерживаться в женской комнате с ней и ее сестрами, даже когда они жили в одном доме. Его страстью была охота и битва. Насколько она знала, других у него не было.

— Я посылала Гвинн спросить о тебе и принести такие вкусности, которые могут помочь тебе.

— Студень из телячьей голяшки и куриный бульон. Что хорошего может мне дать такое свиное пойло?

— Не много, так как ты бросил их ей в голову.

— Чертова старая ведьма! Она скорее отравит человека, чем побалует его. Лучше пришла бы сама как тогда, когда тебе не было и двенадцати. Я хорошо это помню, хотя тогда мне разбили голову дубиной.

Так и было. Мама послала ее к нему с пряным молочно-вин-ным поссетом. Он снял перед ней штаны и засмеялся, когда она убежала.

— Я здесь сейчас, — сказала она спокойно. — Тебе больно? Ты думаешь, твоя нога будет долго заживать?

— Она должна быть в порядке через день или два. И все благодаря твоему Брэсфорду. Я считаю, что он хотел меня убить.

Изабель не вздрогнула под его тяжелым взглядом.

— С того места, где я сидела, было видно, что ты и Хэнли нанесли первые удары и из-за спины. Я не думаю, что ты бы возражал, если бы он погиб.

— Ему посчастливилось избежать этого только благодаря самому дьяволу.

— Так это была умышленная атака.

— Это было побоище, — возразил он, смотря сердито на конец своей палки. — Твой муж был по другую сторону. Хотя я признаю, что хотел нанести ему один удар или два, поставить его на место.

На чье место, подумала она. В тот момент ее муж оказался сильнее и благороднее.

— И это все?

— А что еще должно быть? — спросил он, его глаза сузились под кустистыми бровями, хотя неловкость промелькнула по его грубым чертам.

— Как говорит его оруженосец, судя по кольчуге, что твой меч не был затуплен. — Это Гвинн передала ей эти сведения, получив их, когда они с молодым оруженосцем Рэнда вместе выполняли свои поручения.

— Такое случается.

— Особенно когда запланировано. — Она помедлила, прежде чем продолжить с осторожным нейтралитетом. — Ты это подстроил, Грейдон? Или кто другой предложил, что это будет заслуженное наказание, если Брэсфорд упадет во время состязания?

— Ты думаешь, мне нужен кто-то, чтобы шевелить мозгами за меня? — спросил он с ворчливым презрением.

— Я думаю, что ты выразил свою ненависть к Брэсфорду слишком явно. Есть те, кто может посчитать это удобным.

— И тебя волнует, что они могут, не так ли? Ты перешла на сторону врага? — Презрительная усмешка подняла его верхнюю

губу. — Вот и доверяй женщине, которая благоволит мужчине, который забрался ей под юбки.

Горячий румянец покрыл ее лицо. Она сцепила руки на коленях, чтобы сдержать желание дать ему пощечину.

— В этом нет необходимости, особенно если учесть, что ты заставил меня выйти замуж.

— Это была невыгодная сделка, так как мне пришлось собрать приданое для тебя, в то время как я должен был получить все. Но я заберу его назад, вот увидишь.

— О чем ты говоришь? — спросила она, в то время как настороженность пощипывала ее вены.

— Это дело недоступно женскому пониманию. Лучше возвращайся назад, чтобы согревать постель Брэсфорда, и оставь такие вещи мужчинам.

— Ты имеешь в виду, что Брэсфорд скоро умрет, и ты сможешь насладиться моей вдовьей долей.

— Я не рассчитываю на нее, хотя не буду отрицать, что она мне не помешает.

— Что ты слышал об обвинении против него? Что говорят в городе или среди воинов?

Он пожал плечами:

— Не много. Все ждут решения короля.

А чего же ждет король? Сначала это была свадьба, думала она, и, возможно, исход побоища. Но сейчас?

Генрих мог медлить, пока не родится обещанный ему сын. При праздновании этого события с его обещанием безопасности для королевства, которое олицетворял ребенок и с Йоркской, и с Ланкастерской кровью в венах, исчезновение простого провинциального рыцаря пройдет незамеченным. Так, очевидно, и будет, поняла она с упавшим сердцем.

Она не испытывала особой радости по поводу своего брака, но такой способ покончить с ним казался ей мерзким.

— Слышал ли ты что-нибудь о любовнице, которая пропала, или... Она замолчала, пытаясь подумать, сколько она может сказать. Грейдон присутствовал, когда читали официальное обвинение против Рэнда, поэтому прекрасно знал, что его обвиняли в исчезновении и матери, и ребенка.

— Или о приплоде короля? Ни слова. Держу пари, что женщина знала, что ее дни в качестве шлюхи Генриха сочтены, и нашла другого, царственного или нет, кто мог бы трахать ее.

Трахать ее. Какая точная фраза, подумала Изабель, в роли самца может быть любой тяжелый, раскачивающийся объект или грубый баран. Она была также чрезвычайно пошлой, но этот аспект она предпочла проигнорировать, испытывая облегчение от того, что Грейдон сказал «приплод короля», а не Леона. Эта возможность, какой бы ошибочной она ни была — а она знала убедительную причину, чтобы считать ее ошибочной, — не была еще общим достоянием.

— Но опять же, Брэсфорд мог отослать женщину сам, — продолжил ее сводный брат с хитростью в глазах. — Он может украдкой сбегать каждый день, чтобы насладиться королевскими объедками.

Ее взгляд выражал полное презрение.

— Рискуя быть повешенным? Я как-то сомневаюсь в этом.

— Но он думает, что это стоит того, будучи таким склонным доставлять удовольствие дамам, — сказал ее сводный брат. — Я слышал, что он был известен таким plaisance⁷, пока жил на континенте.

В ее груди возникло такое ощущение, как будто ее стянули веревкой, не давая дышать. Она пыталась не представлять Рэнда с другими женщинами, знатными, утонченными леди иностранного двора, но это было невозможно. Это бы объяснило его старание доставить ей наслаждение, его медленную и внимательную заботу об этом.

Plaisance, слово, которое означало удовольствие, земное, физическое удовольствие. В устах Грейдона оно звучало некстати — «трахать» было намного больше в его стиле. Ее сводный брат знал мало французских слов и презирал те, что знал. Английский был достаточно хорош для него, говорил он, и если ему нужны были другие, для этого были писцы. Он позаимствовал это слово у кого-то, как и сплетни о занятиях Рэнда в изгнании с Генрихом.

Что говорило о том, что осведомитель не был неправ.

— Кто сказал тебе это? — спросила она резко. — Кто хочет убрать Брэсфорда с дороги?

— Не терзай себя, моя прекрасная сводная сестра, — сказал он с грубым презрением. — Некоторые вещи тебе не нужно знать. Возвращайся к своему вышиванию и обязанностям жены. Когда они закончатся и для тебя будет найден другой муж, кто-нибудь пошлет сообщить тебе.

Спорить было бесполезно. Больше он не скажет ей ничего. Возможно, он и не мог сказать ничего больше. Но он ошибался относительно того, что ей нужно было знать, а также что она должна делать.

Изабель была измучена до смерти тем, что ее держали в неведении, устала от того, что ей приказывали против ее воли, чувствовала отвращение от того, что решения принимаются за нее. Больше она не будет принимать все это. Она не будет сидеть и вышивать, пока решается ее судьба. Она узнает все, что можно узнать.

Затем она сама решит, что с этим делать.

— Голубой, чтобы продемонстрировать верность своей леди-жене, — сказал придворный с шепелявым акцентом какой-то страны за пределами побережья Англии, остановившись перед Рэндом. — Очень скоро с ее пчелиной маткой ты будешь играть роль трутня. Ты уже не сможешь вставить свой хоботок в нее, так как обнаружишь ее жало в своем сердце.

Рэнд посмотрел вверх с того места, где он сидел, откинувшись на спинку скамьи в большом зале в группе шести-семи рыцарей и воинов, старых товарищей, которые расчистили место в тростнике, чтобы бросать кости. Мужчина казался знакомым, хотя он не мог точно вспомнить, кто это. Видел ли он его с Леоном в прошлом году, или он был просто одним из прихлебателей двора. Какое бы положение он ни занимал, сказанные слова были чистой провокацией, подумал он. Поддаться на нее до того, как узнает ее причину, будет ошибкой, хотя его кровь закипела в венах в ответ на эту непристойную манеру изъясняться.

— Если ты говоришь о моем дублете, — протянул он, — он серого цвета.

— Мне он кажется голубым.

На самом деле он был нежного серо-голубого цвета, как облачное небо, и был выбран именно с той целью, о которой заявил придворный. Тем не менее, если леди, которой предназначался этот жест, и заметила его, она не озвучила свое мнение по этому поводу.

— Возможно, но некоторые мужчины не различают цвета, — сказал Рэнд с небрежной непринужденностью.

Один из его приятелей-игроков, седой наемник и ветеран войн в полудюжине стран, фыркнул, глянул единственным здоровым глазом на пестрый костюм, в который был одет пришедший, состоящий из ржаво-красного дублета с рейтузами в зеленую и черную полоску и шляпы из желтой шерсти с фиолетовым пером.

— Брэсфорд поймал тебя на этом, милорд.

Лицо придворного покрылось красными и белыми пятнами. Его взгляд был свирепым, и его рука потянулась к рукоятке ножа.

— Я говорю, что он голубой. Я говорю, что он петух, который ждет, когда станет рогоносцем.

Это было слишком. Рэнд вздохнул, бросил монеты за проигрыш и вскочил на ноги.

— Снаружи во внутреннем дворе, — сказал он. — Что выбираешь — мечи или дубинки?

— Здесь! — воскликнул мужчина, его глаза стали расширяться. — Я встречусь с тобой на рассвете, но не раньше!

Ответ был произнесен так быстро, что у Рэнда шевельнулось подозрение. Он рассмотрел придворного. Он не был внушительного телосложения, а оказался жилистым и подтянутым. В его жилах текла смесь испанской, мавританской и итальянской кровей, он держал себя с надменностью того, кто знаком со стычками по делам чести. Однако, как казалось, кишка у него была тонка для спонтанного поединка. Это было видно.

Напустив на себя простодушный вид, Рэнд спросил с улыбкой:

— Ты и кто еще встретится со мной?

— Ты хочешь сказать, что это не будет честный поединок⁸?

— Что же навело тебя на эту мысль? — Он хлопнул придворного по плечу, затем забросил руку ему на шею и увел от тех, кто их слушал. — Пошли, давай выпьем и решим, как лучше всего уладить это дело.

Зачинщик поединка попытался освободиться, но Рэнд не позволил. Игроки в кости, лишенные того, что, как они рассчитывали, будет увлекательным зрелищем, с недовольством вернулись к своей игре. Однако несколько человек наблюдали за ними, возможно, не имея ничего другого, чтобы развеять скуку.

— Я не буду пить с тобой, — сказал придворный, слегка задыхаясь при этих словах, когда Рэнд схватил его рукой за рубашку сзади.

— Я тоже не расположен пить с тобой, — сказал Рэнд вполголоса и твердо, — но могу, если будет необходимо, устроить так, чтобы вино никогда не влилось в твое горло снова. Кто устроил этот маскарад? Нет, не пытайся солгать. Только возвращайся и скажи им, что это не сработало. И если грубое слово о моей леди-жене когда-нибудь снова сорвется с твоих уст, я остановлю их за тебя, начиная с твоей жалкой шеи.

Они дошли до коридора, который соединял много различных прихожих и залов и заканчивался паутиной спальных комнат далеко от королевских апартаментов. Сильным ударом между лопаток со всего маха Рэнд послал своего противника в тусклую тень коридора. Спотыкаясь, мужчина восстановил равновесие и одернул свой дублет. Со злобным взглядом через плечо он повернулся и ушел.

Возможно, было ошибкой унижать придворного перед всеми. Мужчины почти никогда не были такими злобными в отношениях, как когда их выставляли дураками. Все же, было сложно придумать, как этому можно было помочь. Последнее, что нужно было Рэнду сейчас, — быть вынужденным участвовать в поединке, который он не мог выиграть. Ведь если он получит смертельный удар — Изабель станет вдовой. Если он убьет сам, когда одно обвинение в убийстве уже висит над его головой, он будет дважды проклят.

Этого они добивались? Был ли придворный послан как жертва в надежде накинуть петлю палача на хозяина Брэсфорда? Или, возможно, он видел сложности там, где была только засада, в которой он должен был получить смертельную рану?

— Что там произошло? — спросила Изабель, подойдя к нему сзади так тихо, что он вздрогнул, как оруженосец на своем первом турнире, прежде чем повернуться к ней.

— Ничего, — сказал он, — только один идиот, у которого спеси больше, чем здравого смысла. — Чтобы предупредить дальнейшие расспросы, он перешел в наступление. — Чем ты занималась? Я посмотрел в комнате королевы, но не увидел тебя среди других дам, занятых вышивкой.

— Я иду, чтобы присоединиться к ним. Что ж ты не задержался, чтобы сыграть им французскую мелодию или две в качестве развлечения? Я удивлена. — Она обернула его же тактику против него.

Восхищенная улыбка изогнула один уголок его рта.

— Я приберег мои лучшие мелодии для своей жены, — сказал он беспечно. — Мне интересно, оценит ли она это.

— Я знаю из достоверного источника, что она не может недооценить, — ответила она, ее взгляд был прикован к серо-голубому дамасту его дублета, — так же как она уважает твою демонстрацию верности. Но она не будет мишенью для шуток ни из-за того, ни из-за другого.

— Она предпочитает степенную скуку в ее замужнем положении. — Он ждал ее ответа с замершим сердцем.

Глубокий румянец залил ее лицо.

— Нет... совсем нет. Но некоторые вещи...

— Слишком рискованно упоминать?

— Личные, — закончила она, бросая на него взгляд из-под ресниц, который обжигал его душу. — Слишком личные.

— И требуют уединения для их дальнейшего обсуждения, — сказал он глубоким голосом, наклоняясь, чтобы провести губами по изгибу ее шеи, затем лизнуть ее мочку уха.

— Сомневаюсь, что это будет разумно. — Она положила руку ему на грудь, чтобы он не смог придвинуться ближе. — Хотя это интригующее предложение, оно привлекает гораздо больше внимания, чем нужно.

Так и было. Быстро взглянув из-под бровей, он увидел, что их разговор, казалось, занимал и мужчин, и женщин, которые слонялись по залу. Их с Изабель беседа заинтересовала всех даже больше, чем его короткое столкновение с придворным.

Он мгновенно забыл об окружающих. Шалунья, которой была его жена, безошибочно нашла его плоский сосок через дублет и рубашку, сжимая уплотнение между пальцами легким пощипыванием. Огонь ударил ему в пах, как выстрел китайской аркебузы. Он думал, что его челюсть, должно быть, отвисла, когда она отняла руку и быстро повернулась, чтобы уйти. Ее бедра качались больше, чем обычно? Он бы поклялся, что так и было, также поклялся в том, что это сделано для него, потому что она знала, что он смотрит.

Ошеломленный смех сотрясал его грудь. Он пока что отпустит ее, решил он. Возмездие позже будет слаще из-за ожидания. Хотя плохо соображая, когда дело касалось его леди-жены, он желал обладать ею и сейчас, и позже.

Было мучением покидать их комнату сегодня утром. Ее вкус, смешанный с ароматом малины, долго оставался у нею на языке. Это был сводящий с ума, более сильный афродизиак, чем какой-то там рог единорога. Он собрал свою разбросанную одежду и оделся, не глядя на кровать, так как вид ее обнаженного плеча или гладкой, белой икры, вытянутой из-под простыни, мог помешать его добрым намерениям. Он, безусловно, сбросил бы одежду и снова овладел ею. Он мог бы не вставать с постели целый долгий день.

Он не мог позволить себе такого безумия. Обстановка накалялась, что не сулило ничего хорошего. Он чувствовал это в той дистанции, которую установил Генрих со дня свадьбы, также в хитрых взглядах тех, кого встречал в коридорах дворца, настороженности охраны, когда он входил и выходил из дворца. Оно проявлялось также здесь, в изоляции, в которой он жил. Дворяне, которые были его товарищами по оружию во Франции и на Босвортском поле, избегали его, как будто он был заражен чумой. Никто не рисковал запятнать себя дружбой с убийцей или разделить его долю, если он лишится благосклонности короля и Генрих позволит его повесить.

Изабель стала частью его судьбы независимо от ее желаний. Он сожалел об этом, но ничего не мог изменить.

Это было неправдой. Он мог поклясться епископу Мортону, который выслушивал их клятвы, что не хочет жениться на ней. Это бы решило дело, так как церковь не потворствует насильному браку, даже по воле короля. Он был слишком сосредоточен на своих собственных желаниях, чтобы жертвовать. Более того, ему бы пришлось лжесвидетельствовать и позже признаться в грехе, так как он не хотел ничего больше в этой жизни, чем взять Изабель в жены.

Он почти ожидал, что она выскажется на службе, заявив о своем собственном нежелании. Он готовился к этому, обдумывал, как будет поддерживать ее, если Грейдон попытается заставить ее дать согласие, как делал раньше. Он почти хотел, чтобы она осмелилась на это. При сложившихся обстоятельствах он понятия не имел, вышла она за него замуж, потому что действительно хотела или потому что боялась отказать.

И все же, и все же...

На один короткий, великолепный час в Брэсфорд-Холле он чувствовал себя полноценным. Казалось, его бедное, беспокойное сердце бастарда наконец нашло свое место. Они с Изабель, так он мечтал, построят что-то вместе, что будет крепким и долговечным.

Прежде, когда он получил Брэсфорд в качестве подарка короля, он рассчитывал гордиться своим приобретением. Он думал, что возможность называть себя сэром Рэндом Брэсфордом, хозяином земель, которые нельзя было охватить взглядом, будет приносить ему удовлетворение всю жизнь. Эта честь скоро истощилась. Чего-то не хватало. Он понял чего, когда увидел Изабель из Грейдон-Холла, танцующей в большом зале Вестминстера. Он наблюдал за счастливой улыбкой, которая освещала ее лицо мириадами огней, и возжелал ее, внезапно, как голодный человек жаждет еды и питья. Он подумал, что заплатит любую цену, чтобы обладать ею, любую цену.

Это приобретение может стоить ему жизни, но какая разница? Оно того стоило, даже если это была только мечта.

Прозвонил колокол к вечерне, день уже приближался к концу, когда Дэвид нашел его в дворцовых конюшнях, куда он пошел, чтобы проверить Тень и накормить коня упавшим яблоком. Парень был красный и задыхался, его глаза были темно-синими от беспокойства. Увидев Рэнда здесь в темном интерьере большого, гулкого здания, он бросился бежать.

— Сэр, послание! Оно пришло меньше часа назад. Я везде искал вас.

— Леди Изабель? — спросил он резко.

— Нет, нет, — заверил его Дэвид, быстро поняв его тревогу. — Я видел ее в комнате для дам только что. Она послала меня искать вас здесь.

Как она узнала, гадал Рэнд, если только она не знала о его привычках больше, чем он думал, или она наблюдала за ним из окна их комнаты? Он подумает над этим позже.

— Из Брэсфорда?

Дэвид быстро покачал головой, от чего вечерний свет заблестел на волнах его светлых волос. Быстро оглянувшись вокруг, чтобы убедиться, что за ними не наблюдают, он вынул свернутый свиток пергамента из туники.

— Его принес виллан в служебный зал.

Рэнд знал, что виллану, рабу своего хозяина, но вольному человеку по отношению ко всем остальным, могли приказать почти все. И он не будет говорить об этом позже, боясь телесного наказания.

— Принес тебе, а не мне? — спросил он, нахмурившись.

— Возможно, кто-то показал ему на меня, как на вашего оруженосца. Я не видел его раньше, могу поклясться.

Пергамент захрустел, когда Рэнд развернул его. Строчки были разбросаны по всей странице, неровный подчерк был украшен завитушками, дефисами и изобретательным правописанием безупречного французского языка. Рэнд наклонил его к свету.

«Cher ami⁹...»

Колющее ощущение настороженности пробежало по его позвоночнику, когда первые слова бросились в глаза. Его пальцы сжались в смертельной хватке, когда он пробегал взглядом по нескольким строчкам.

Отправительница просила снисхождения за то, что адресовала свое послание ему, но она не знала, к кому еще обратиться. Она осмелилась положиться на его доброту, которая была проявлена к ней во время ее недавних родов, прося помощи. Цитадель, которая была представлена ей как убежище, оказалась тюрьмой. Бежать было необходимо срочно, поскольку она боялась за свою жизнь и за жизнь своего ребенка. Он должен быть осторожен на своем пути, так как враги были повсюду. Она будет ждать его приезда с горячими молитвами за его безопасное прибытие. Она была его признательной и любящей Жю-льет д’Амбуаз.

Рэнд прошептал проклятие. Записка была, как и леди, немного драматичной, но вежливой и заботливой. Это было также секретное эссе, полное страха.

— Сэр?

Рэнд пересказал своему оруженосцу содержание послания, в то время как его брови сдвинулись.

— Больше ничего не было? — спросил он, — не дано никаких указаний?

— Виллан, который принес его, ждет, когда вам будет удобно. Он хрипит, а не разговаривает, но он показал, что должен вас проводить.

— Сейчас? И кому он может служить?

— Он не носит ливреи, только крестьянскую одежду, когда его спросили имя его хозяина, он не смог дать вразумительный ответ. — Дэвид покачал головой. — Это настораживает.

Рэнд был полностью согласен. Он хотел найти мадемуазель Жюльет. Да, но мысль о том, чтобы спешно уехать в ночь с проводником, которого он в жизни не видел, его не прельщала.

— Это может быть уловкой, чтобы заставить вас нарушить обещание не покидать дворец, чтобы у короля была причина послать вас в Тауэр.

— Может быть, — ответил он, постукивая пергаментом по большому пальцу, — но что, если нет?

Это был вопрос, на который его оруженосец не стал пытаться отвечать:

— Кажется, этот человек проехал много лиг. Вам нужно скоро выезжать, если вы хотите вернуться до рассвета.

До того, как его хватятся, имел в виду Дэвид. На размышления было мало времени. Он не мог игнорировать вероятность, что мадемуазель Жюльет может нуждаться в его помощи.

— Кажется, ты не мог найти меня в более подходящем месте, — сказал он с сухим одобрением, потянувшись, чтобы провести пальцами по гриве Тени.

— Тогда мы едем.

— Я еду. Ты остаешься. — Он заколебался. — Ты ничего не говорил леди Изабель?

— Нет, ничего.

Дэвид говорил обиженно, как будто его преданность ставилась под сомнение. Или это было отклонение от его обязанностей как оруженосца, что стало причиной проявления высокомерия.

— Я хочу, чтобы ты остался рядом с моей леди, — сказал Рэнд, положив руку на плечо парня. — Я не могу защищать двух леди одновременно.

Дэвид вздохнул, затем расправил плечи:

— Как вам будет угодно, сэр.

— Отлично, — сказал он, вселяя в свой голос уверенность. Но на самом деле он был совсем не уверен.

* * *

Где же Рэнд?

Изабель не видела его с тех пор, как они поговорили раньше днем. С тех пор время тянулось с тягостной медлительностью. Она уколола свой палец столько раз, пока вышивала, что боялась, что на гобелене, над которым корпели дамы королевы, навсегда останутся пятна ее крови. Мелодии, которые играли на лютне и клавикорде для их удовольствия, пока они работали, казались фальшивыми и вялыми. Она поужинала с Кейт как компаньоном по тарелке и кубку, но рассчитывала разделить трапезу со своим мужем. То, что он не появился к концу вечера, вызывало беспокойство. Изабель решила, что его не было, потому что она отказалась разделить с ним ложе, когда ему хотелось.

Когда длинные, туманные сумерки медленно перешли в темноту и он все еще не появился, она начала серьезно волноваться. Где он может быть? По приказу короля ему нельзя покидать дворец и его окрестности. Его не было в большом зале, ни на тренировочной площадке во внутреннем дворе, ни в тавернах, приютившихся внутри его просторных стен, куда она посылала Дэвида посмотреть. Он не был у Генриха, потому что все знали, что король большую часть дня заседает со своим советом. Что еще оставалось?

Рэнд должно быть ушел к другой женщине. Она не сомневалась, что любое их количество с радостью успокоят его уязвленную гордость вместе с определенными мужскими частями тела, но как он мог перейти из ее постели в их постель так легко? Как он мог раздеться и ласкать какую-то другую женщину теми же руками, губами и языком, которые использовал, чтобы останавливать ее сердце и делать ее кости таким же мягкими, как расплавленный воск?

Ей все равно, конечно, говорила она себе, шагая взад-вперед по комнате. Все же это было оскорбительно, что он не проводил различия. Она думала, что была чем-то большим, чем телом, которое он использовал для своего удовольствия. В конце концов, она была его женой.

Почему он не вернулся? Сколько времени нужно, чтобы — как это сказать? — переспать с какой-нибудь покладистой женщиной? Но нет, она не будет думать об этом. Это может занять всю ночь, как она узнала к своему изумлению. Это был не вопрос выносливости, а преданности этому делу, сознательно вызываемых реакций и бесконечных ласк, связанных с ненасытным желанием. Рэнд был таким...

Она не будет думать об этом, не будет.

Дэвид, будучи тенью Рэнда, точно должен знать о любом адюльтере. Такое невозможно было скрыть от него, даже если хозяин и хотел этого. Добавить к этому дополнительное внимание парня к ней последние несколько часов, как будто чтобы компенсировать отсутствие ее мужа, и все стало мучительно ясно.

Дворец погрузился в тишину на ночь, хотя все еще были слышны звуки попойки из городских таверн и песнопения из аббатства, когда она послала за Дэвидом. Гвинн открыла ему дверь комнаты, затем принялась чистить бархатный лиф и менять его шнуровку. Изабель стояла у открытого окна, вглядываясь в грозовую ночь, пока не стала уверена, что ее лицо приобрело спокойное выражение. Тогда она повернулась лицом к оруженосцу Рэнда:

— Где он?

— Миледи?

— Не притворяйся дурачком. Я прекрасно знаю, что ты искал его сегодня после полудня. Ты нашел его?

— Да, миледи.

— Где?

Он рассказал ей, но не добавил никаких подробностей, ничего, что могло позволить ей догадаться, что сейчас делал ее муж или что он собирался делать. Он сомкнул челюсти, когда закончил говорить, его голубой взгляд был направлен куда-то выше ее головы.

— Он покинул дворец?

Неловкость отразилась на лице парня, как будто он понимал, что любой ответ, который он даст, принесет ему еще большие неприятности.

— Я не могу сказать, миледи.

— Не можешь или не хочешь? Неважно. Почему ты не поехал с ним?

— Он сказал, что я должен остаться и приглядывать за вами.

— Он сейчас... — Она сжала зубы, пытаясь придумать, как вырвать правду из хватки преданности. — Он пошел увидеться с другой женщиной?

— Миледи...

Она пронзила его суровым взглядом:

— Да?

Он поджал губы в твердую линию, ничего не сказав. Это было так же убийственно, как любое признание.

Она не ожидала на самом деле такого от Рэнда,. Она почувствовала это сейчас, когда боль прокралась, окружив ее сердце. Она думала, что он преданный и искренний, по-рыцарски верный,

добрый — само воплощение всех рыцарских добродетелей. Понять, что она ошибалась, было ударом.

Она была наивной. Она больше не повторит эту ошибку.

Ее голос заскрежетал в горле, когда она наконец спросила:

— Ты знаешь, когда он вернется?

— Нет, миледи.

— Можешь идти, — сказала она, поднимая подбородок, отворачиваясь прежде, чем оруженосец Рэнда мог увидеть слезы, которые жгли ей глаза, угрожая пролиться с ресниц.

— Ему нужно было поехать, я клянусь в этом, — тихо сказал Дэвид, — но он вернется, миледи. Он вернется.

Да, конечно, вернется. Он вернется, и она будет ждать. Он проскользнет в кровать и потянется к ней, притворяясь, что все, как раньше. Но будет разочарован.

Он будет сильно разочарован.

Багрово-серые облака покрывали вечернее небо, и воздух был сырым. Сгущающаяся темнота не была так заметна, пока Рэнд и его проводник проезжали по Вестминстеру, где были зажжены свечи и лампы. Света от таверн и домов, которые были расположены так близко, что через узкие улочки соседи могли шепотом обмениваться секретами, было достаточно. Однако к тому времени, когда они достигли открытых полей, где беспорядочно разбросанные тропинки вели с дороги к редким деревням, стало по-настоящему темно.

Ночной ветер доносил запахи созревшего зерна и сырой земли. Мелкий дождик моросил по их лицам, хотя не переходил в ливень. Время от времени гавкали собаки и мычала корова, когда они объезжали возвышающиеся формы сельских домов с покатыми крышами. Они проехали через лесистую местность, принадлежащую какому-то дворянину, где шелестящая, вздыхающая листва смыкалась над ними, как туннель. Ухнула сова, пролаяла лиса, а затем снова наступила тишина, прерываемая только стуком копыт их лошадей. Этот звук отражался от наступающих деревьев приглушенным эхом, как отдаленный звук конного отряда. Прошел час, возможно, больше. Затем впереди протянулась дорога, пустынная, хорошо протоптанная между живыми изгородями, поглощающая тени и стук копыт в мягкой грязи.

Проводник молчал. По его хрипам и грубым жестам Рэнд сначала подумал, что он обычный неразговорчивый крестьянин. Вскоре он обнаружил свою ошибку. У этого мужчины зрелого возраста, широкоплечего и тяжеловесного в своей тунике с капюшоном из черной крашеной шерсти и грубых топорных башмаках отсутствовал язык.

Язык у мужчины могли вырезать за предательство на словах, распространение ложных слухов, клевету на соседа или по прихоти его хозяина. Наказание же за это было одинаковым. Рэнд сочувствовал своему спутнику, но не мог позволить, чтобы это имело значение. Главное, чтобы виллан знал, куда едет, даже если он не мог указать направление.

Конечно, он не сказал, где это. И не мог объяснить словами, почему ему не хотелось выезжать, когда Рэнд появился. Он подпрыгивал, махал руками и произносил звуки протеста. Рэнд сообразил, что он не ожидал его так рано и настаивал, что они должны подождать до полуночи, чтобы отправиться в путь, когда все будут спать.

Рэнд потерял терпение. Мадемуазель Жюльет просила, чтобы он приехал незамедлительно. Он не будет сидеть сложа руки, когда опасность нависла над ней. Кроме того, чем быстрее выедут, тем быстрее он вернется.

Он беспокоился о том, что нарушил обещание оставаться в распоряжении Генриха. Сделать это было нелегко: воля монарха священна и не должна быть нарушена. Но он также не мог подвести кого-то, кто зависел от него. Если ему придется каяться перед королем или священником за то, что поехал на помощь даме, пусть будет так.

Покинуть дворец незаметно было трудно. Поскольку он не мог просто сесть на Тень и выехать за ворота, пришлось прибегнуть к некоторым ухищрениям. Он ослабил одну из подков Тени, чтобы был предлог вывести его из конюшни. Затем Дэвид вывел серого за ворота дворца, жалуясь на каждом шагу на то, что хозяин слишком своенравный, чтобы ждать, когда кузнец из королевских конюшен справится с заданием.

Когда парень ушел, Рэнд направился в свою комнату, где переоделся в самую темную, самую прочную одежду. Он думал, что увидит Изабель, возможно, украдет поцелуй на дорожку, но она все еще была занята в комнате для дам. Недовольный, он прошел через лабиринт комнат к задней служебной лестнице, спустился по ней, проскользнул через кухни и по аллее дошел до сада. По старой яблоне Рэнд забрался на каменную стену и, спрыгнув с внешней стороны, очутился на улицах Вестминстера.

Несколько слуг наблюдали за тем, как он сбегал. Поскольку большинство из них были женщины, он подмигнул и улыбнулся в надежде, что они подумают, что его намерения продиктованы потребностями его промежности. Если повезет, он вернется до того, как его хватятся, так что их не вызовут рассказать о его перемещениях.

Дэвид и Тень ждали его в конюшне, примыкающей к таверне и постоялому двору, где Рэнду было указано встретиться с проводником. Они нашли мужчину, припавшего к кружке эля. Рэнд договорился с Дэвидом о том, чтобы он вернулся в конюшню таверны ранним утром в случае необходимости. Затем он начал поторапливать проводника, чтобы немедленно отправиться.

Сейчас, скача сквозь темноту, Рэнд был так же неспокоен, как олень в период гона. Он проклинал отсутствие лунного света, щурясь в сырости, желая иметь при себе фонарь, чтобы разглядеть дорогу. Время от времени он останавливался, глядя назад на дорогу, по которой они ехали, и прислушиваясь, нет ли погони.

Ничего.

Он понятия не имел, далеко ли надо ехать, и не мог получить информацию от мужчины, который неуклюже сидел в седле рядом с ним. Чем дольше его не будет, тем больше вероятность, что его хватятся. Дэвид не будет поднимать тревогу, если он не вернется до рассвета, но он боялся, что Изабель сделает это. Вся надежда была на оруженосца, хотя он понятия не имел, как парень справится с этим.

Время перевалило за полночь, думал он, когда они свернули с главной дороги, пропетляли некоторое расстояние по заросшей тропинке и замедлили шаг, приблизившись к каменной сторожке у ворот. Она принадлежала затемненному зданию, которое возвышалось над ней, на вид небольшому замку, такому древнему, что он стоял в руинах. У него была каменная крепостная стена, укрепленная насыпью, и подъемный мост, который перекрывал сухой ров. Никто не помешал им проехать, ни прозвучали трубы, и никто не вышел их встретить.

Копыта лошадей простучали по прогибающимся доскам подъемного моста, и они нырнули под зубчатую опускающуюся решетку, которая, казалось, скорее пронзит любого наездника, чем даст ему войти. Неровное пламя единственного факела освещало путь во двор замка с грубыми каменными стенами. В его центре было большое двухэтажное каменное здание с зубцами и с бойницами вместо окон. Башни с конусообразными крышами охраняли каждый из его передних углов, и каменные ступени поднимались к центральному входу. Никаких попыток смягчить природу защитного бастиона предпринято не было, никаких действий, чтобы сделать это место более комфортным для жизни. Это было место, чтобы отваживать всех приезжающих или чтобы держать в плену тех, кого хотел хозяин.

Факел, который бросал оранжево-желтый свет на двор, был закреплен в кольцевидном держателе рядом с прочным входом, освещая бронзовые шляпки гвоздей на широкой двери и выбоины на высоких каменных ступенях, где проходили тысячи сапог. Этой крепости было по крайней мере три сотни лет, возможно, больше. Она могла служить убежищем во время последних тридцати лет войны, но деревня, которую она, безусловно, защищала, видимо, исчезла, уничтоженная чумой или голодом, так что у нее больше не было предназначения.

Рэнд так резко остановился во дворе, что Тень встал на дыбы. Успокоив коня твердой рукой, он оглянулся вокруг. Никакого движения: ни часового, ни одного воина или крепостного. Не развивалось никакого флажка, который показал бы, кому принадлежала цитадель, так же не было видно или слышно какого-нибудь животного.

Его сердце громко стучало о стенки груди. Каждое чувство обострилось до почти болезненной бдительности.

Тут внезапно ему пришел на ум вопрос, который лежал наполовину оформленный в уголках его сознания с того момента, когда он открыл послание мадемуазель Жюльет. Если она была пленницей с того времени, как покинула Брэсфорд несколько недель назад, как она узнала, что надо направить свою просьбу в Вестминстер?

— Где все? — спросил он, оборачиваясь в седле, чтобы посоветоваться со своим проводником.

Мужчины больше не было позади него. Он остановился как раз за воротами. Сейчас, развернув своего коня, проводник поскакал обратно под опускающуюся решетку, его локти хлопали по бокам. Копыта лошади процокали по подъемному мосту, затем он скрылся в темноте.

Тишина навалилась на Рэнда. Он сидел, оглядываясь вокруг еще мгновение, замечая осыпающиеся укрепления цитадели, просевшие деревянные ворота, встроенные в заднюю стену, старые листья, гниющую солому и старый лошадиный навоз, который остался на нижних ступенях. Спешившись, он снял уздечку с головы серого и провел его к лошадиному корыту, полному дождевой воды. Он оставил его там, а сам осторожно поднялся наверх к тяжелому входу и постучал.

Никто не вышел.

Место было слишком тихим, как будто никого не было здесь в течение нескольких лет. Несмотря на это факел, горящий рядом с его правым плечом, оставляющий копоть и смолу на стене, служил сигналом. Инстинкт Рэнда говорил ему: это ловушка, лучшее решение — бежать, как сделал его проводник.

Рэнд не мог этого сделать. Если существовал хоть какой-то шанс, что мадемуазель Жюльет и ее младенец заточены в этих осыпающихся руинах, он не мог покинуть ее.

Дверь содрогнулась, когда он постучал по ней снова. С последним ударом она выскочила из каркаса, затем со скрипом открылась на несколько дюймов. Рэнд помедлил, все еще держа поднятым кулак. Быстро толкнув ее, он проскользнул внутрь и сразу же встал спиной к ближайшей стене

Потребовалось мгновение, чтобы глаза привыкли к полумраку. Он находился в своего рода вестибюле, лишенном каких-либо удобств, кроме каменной скамьи у одной стены. Из него вели три открытых двери с каждой стороны, самая большая была прямо впереди. Он пошел вперед, его шаги скрипели в грязи, которая лежала на каменном полу.

Факел за ним излучал неяркий, неровный свет через открытый дверной проем, отбрасывая тень в пещерную черноту того, что оказалось большим залом цитадели. Только войдя внутрь, он снова остановился, прислушиваясь и изучая гулкую пустоту.

Ни звука.

Он прокрался через открытое пространство, из которого коридор вел в буфетную, кладовую и кухню. Здесь тоже все было тихо. Ни воинов, бросающих кости при свете сальной свечи, ни слуги, храпящего на столе, оставленном накрытым к позднему ужину, ни охотничьих собак, вычесывающих блох в тростнике. Все, что он увидел, была суетливая мышь, которая неслась прочь, остановившись только раз, чтобы поискать крошки на треснувшей доске для хлеба. Ничего не существовало здесь, кроме пустоты и запахов разлагающихся остатков пищи, гниющего тростника, прогорклого жира и мышиного помета.

Или было все же что-то еще, какой-то металлический, слишком человеческий запах? У Рэнда сжался желудок, когда его мозг с запозданием определил запах свежей крови. Желчь поднялась у него в горле и он сглотнул ее, выругавшись шепотом.

Отойдя обратно к входу, он снял факел с держателя. Крепко зажав его в кулаке, он с неохотой пошел по своим следам.

Жюльет д’Амбуаз неуклюже лежала у подножия лестницы, которая вела в личные комнаты хозяина цитадели прямо за возвышением в большом зале. Ее глаза были остекленевшими, голова повернута под странным углом, но она не упала из-за несчастного случая, она умерла не из-за сломанной шеи или травмы головы. Ее горло было перерезано, перерезано так жестоко, что голова наполовину отделилась от тела.

Ее волосы казались живыми, сверкая медными бликами в неровно горячем свете факела, который он держал над ней, а ее кожа отражала его розоватое сияние. Рэнд, вспоминая ее смех в начале лета, ее мужество, когда она рожала, ее радость и гордость быть матерью, почувствовал, как его горло стиснуло. Он закашлялся, почти задыхаясь от ярости и мучительного неожиданного горя. Она была такая молодая, такая веселая в ее затруднительном, неопределенном положении и прожила так мало, так мало.

Свет факела блестел также на кончиках ее распущенных волос, которые переходили в лужу крови. И хотя ее кожа все еще сохраняла слабый след тепла, это не имело значения. Он пришел поздно.

Слишком поздно.

Если только это не было бесплодной затеей с самого начала. Была ли ее просьба о помощи настоящей, тайно переправленной из места заточения каким-то образом? Или она была написана по приказу того, кто убил ее? На эти вопросы, возможно, никогда не будет ответа.

Рэнд ничего не мог сделать для этой леди. Но он мог помочь ребенку, которого она родила.

Поднявшись, переступив через тело, он начал искать комнату за возвышением. Он ничего не нашел, но не отчаялся. С непреклонным упорством и тщательностью он обошел оставшиеся комнаты цитадели, сначала на нижнем этаже, затем выше. Он не пропустил ни одной комнаты, сундука, склада оружия, вделанного в каменные стены, — ни уголка, ни щели. Он нашел разные маленькие предметы одежды младенца, грубую деревянную колыбель, которую используют вилланы в своих домах, но которая не годится для нежного грудного младенца, названного Маделин.

Когда он проходил по верхнему коридору, в дальнем конце которого находилась бойница, он мельком увидел вспышку света. Добравшись до бойницы за несколько длинных шагов, он опустил факел, встал с одной стороны и осторожно выглянул.

Отряд людей подъезжал к цитадели, их головы качались в унисон с факелами, которые они держали. Пламя отбрасывало огненное, адское зарево на пыль, которая оседала на их пятках. Они были в доспехах, так как металлические кирасы сияли медью и золотом, отражая свет, и их копья и пики ощетинились, как мех какого-нибудь большого зверя.

Древняя цитадель была действительно ловушкой и хорошей приманкой.

Рэнд отпрянул от бойницы, рванул по коридору и вниз по мелким каменным ступеням. Впрыгнув в большой зал, он зашагал к выходу.

Он был почти там, когда услышал хныкающий плач, как писк наполовину притопленного котенка. Циновка заскрипела и разорвалась под его ногами, когда он резко остановился. Подняв факел высоко, он оглянулся вокруг.

Что-то бледное под столом на козлах бросилось в глаза. Мгновенно он был на коленях рядом с ним, вытаскивая его из-под досок, которые держались на шатких опорах. Это была маленькая, твердая доска, шире вверху, чем внизу и обмотанная ярдами белой ткани. К ней был привязан слабый и несчастный младенец.

Нельзя было терять ни минуты. Вытащив нож из ножен, он разрезал льняные пеленки, вытащил из них ребенка. Жюльет, должно быть, несла ребенка, когда ее настигли сзади. Доска, обмотанная тканью, защитила маленькую Маделин от серьезных повреждений, но, возможно, она была потрясена резким падением и поэтому молчала. Или убийца не заметил ее, или оставил умирать, если никто не отзовется на мольбу ее матери.

Освободив младенца от неудобных пеленок, он засунул его в свой дублет, поморщился, почувствовав запах, который исходил от него. Поддерживая головку своим плечом, он застегнул дублет, но не до конца, чтобы попадал воздух. Возможно, тепло его тела и биение его сердца дали какое-то утешение, так как младенец прекратил плакать.

Встав на ноги со своей ношей, Рэнд затоптал пламя факела, затем в несколько прыжков достиг входа. Он простучал каблуками по каменным ступеням, чуть не упав на живот в спешке. Тень стоял там, где он его оставил. Он схватил поводья и потащил большого коня к задним воротам, которые заметил раньше механически — результат слишком многих битв против превосходящих численностью войск.

Он не сразу сел на коня, когда покинул цитадель, а повел коня вниз по набережной, на которой возвышалась внешняя стена. Используя огромную каменную глыбу как прикрытие, он пробирался через широко разросшийся кустарник и папоротник, уклоняясь от веток, цепляясь за колючки шиповника, пока не добрался до леса. Затем он сел на коня, но сдержал порыв броситься вскачь. Держась глубокой тени границы леса насколько это было возможно, он вел Тень медленным шагом. Только когда он был уверен, что отряд мужчин въехал во двор замка и был уже внутри его, он пришпорил серого и пустил галопом. Наклонившись к мощной шее коня, держа младенца одной твердой рукой, он поскакал в Лондон, в Вестминстер.

Дождь, который собирался всю ночь, начался, когда он был на полпути. Рэнд был рад ему, так как из-за серой завесы будет гораздо сложнее найти след. Он также проклинал его, так как он пресекал все его попытки услышать погоню, превратил дорогу в реку грязи, что замедляло ход, и промочил его насквозь, кроме того места, где он согнулся над ребенком. Тем не менее маленькая Маделин была более-менее в сухости и тепле, и это все, что имело значение.

Что же с ней делать? Он вряд ли мог появиться во дворце с младенцем на руках. Ее плач и потребность в кормилице привлекут внимание и вызовут неизбежные вопросы среди слуг. Генрих узнает об этом до рассвета.

Изабель узнает об этом даже раньше. Что подумает она, если он появится с ребенком другой женщины? Будет ли она рада доказательству того, что он не убивал малютку? Придет ли в ярость, когда он попросит помочь спрятать ребенка? Возьмет ли она младенца в нежные руки или поднимет шум?

Конечно, он мог передать Генриху. А если король узнает, что Маделин — дочь Леона? Что станет с ней тогда? Или Генрих уже знал это, и смерть мадемуазель Жюльет была расплатой за ее измену? Если Маделин была уже оставлена умирать, что мешало этому случиться снова?

Нет, требовалось какое-то временное убежище для этой малышки, и скоро. Должно быть, прошло несколько часов с тех пор, как ее кормили. Она не протянет дольше без этого.

Было только одно решение, которое он видел, как ни старался найти другое, пока мили грохотали под копытами боевого коня. Рэнд презирал его, чувствовал, что подводит Жюльет, рассматривая его, и все же это было лучше, чем отдать ее врагу.

Дэвид ждал у конюшни рядом с таверной, как и договаривались. Когда Рэнд обратился к нему за советом, парень сразу же назвал женский монастырь святой Терезы. Все, что мог сделать Рэнд, — выразить согласие. Трус, которым он себя в этот момент считал, отдал теплое тельце младенца в молодые руки оруженосца, затем ушел, чтобы не видеть, как его забирают монахини.

Изабель спала, когда он проскользнул в комнату. Или он думал, что спала, когда стоял, прислушиваясь к ее тихому, ровному дыханию за балдахином. Он вздохнул, благодарный за этот маленький дар. Перемещаясь с большой осторожностью, он разделся догола, помылся с большим количеством пены, понюхал свою грудь, куда прижимал младенца, и помылся снова. Он растер свое тело полотенцем, чтобы хоть немного согреться, затем отбросил его в сторону и украдкой направился к постели.

— Ты можешь идти и спать с лошадью, которой пахнешь, — сказала Изабель в холодном гневе. — В моей постели нет места для неверного мужа.

Он пахнул лошадью? Рэнд поднял свою правую руку с носу, думая, что проглядел эту вероятность. Не обнаружив ни следа его, он стал подозревать, что запах исходил от одежды, которую он бросил в кучу на пол. Однако он не будет спорить, так как давно заметил, что у женщин более чувствительные носы. Все же несправедливость этого и ее обвинение были как удар хлыстом после предательств, горя и тяжелых испытаний этой ночи. Ярость придала огня его голосу, когда он за один шаг добрался до кровати и раздвинул занавески.

— Моя кровать, — поправил он, — и единственная, которую я использую для любви, единственная женщина в ней, которая у меня будет сегодня.

Изабель села, так что льняная простыня, которая покрывала ее, соскользнула вниз на колени. Он мог разглядеть только ее очертания в полумраке комнаты, стройную и теплую фигуру; у него руки чесались прикоснуться, почувствовать, обнять ее. То, что он вообще мог ее видеть, говорило о том, что через непрекращающий-ся дождь приближался рассвет.

— Ты ожидаешь, что я поверю в эту сказку, когда тебя не было всю ночь? — требовательно спросила она.

— Мне все равно, во что ты веришь, пока ты будешь лежать и позволишь мне обнимать тебя. — Откинув простыню, он проскользнул под нее и лег рядом с Изабель, укрыв их обоих.

— Нет, — резко сказала она, отталкивая его, когда он потянулся к ней.

Это было слишком. Он устал, замерз и был удручен смертью молодой француженки, которая не сделала ничего, кроме того, что позволила любить себя. Его гордая, высокомерная жена уже однажды отказала ему сегодня. А сейчас он был к тому же несправедливо обвинен, как несправедливо обвинялся с тех пор, как она приехала к нему. Ну уж нет! Она ему уступит.

Рывком он перекатился на нее, прижимая ее бедра своими длинными ногами. Схватив жену за предплечья, он проскользил пальцами вверх, чтобы придавить ее запястья к матрацу рядом с лицом Изабель, при этом обращаясь осторожно с травмированным пальцем. Он протолкнул свое колено между ее коленями и развел ноги Изабель, придавив ее своей грудью, впитывая мягкость ее груди, трепет ее живота. Жар, который шел от ее кожи, бросил его в сильную дрожь с головы до пят.

Он ожидал, что она будет бороться, задыхаться и угрожать, пока не станет умолять. Он думал заставить ее лежать неподвижно, признавая его право лежать рядом с ней, если не больше.

Этого не произошло.

— Ты замерзший, — сказала она удивленно, когда дрожь передалась ей. — Где ты так промерз?

— Дождь, — с трудом вымолвил он, — и долгая поездка почти впустую. — Он не мог разжать челюсти больше, иначе его зубы начинали стучать. Он чувствовал, что весь дрожит, почти болен. Это был не просто холод, внезапно понял он, а последствия опасности, сильная пульсация крови, которая осталась после того, что произошло. Как и с безумием битвы, в ее центре была потребность противостоять страху, отрицать человеческую слабость, человеческую смерть.

Он хотел рассказать Изабель, что он видел, чтобы облегчить словами вину за то, что не смог предотвратить беду. Объяснить, что он не имел отношения к конечному исходу, и услышать, что она освобождает его от ответственности. Это было невозможно. Начав, он не смог бы остановиться. Кроме того, ей не нужно держать в уме такой ужас, если он сможет сдержаться.

Вместо этого он ее поцеловал, нуждаясь в теплых глубинах ее рта, ее сладкой готовности и еще более сладком прерывистом дыхании. И чудо из чудес, она встретилась с ним губами, открылась ему, впустила его язык в свое драгоценное тепло.

Внезапно он стал жадным, алчным зверем, который не мог прижаться к ней достаточно сильно, не мог до конца наполнить руки ее телом, его мягкостью, ее влагой и исходящим теплом. Она стонала, извивалась в его объятьях, такая же дикая в своем желании, как и он. Они сошлись, задыхаясь, сжимая руки, скользя по холмам и впадинам, ныряя в чувствительные долины, исследуя губами и языком с бездумным намерением. Они катались по кровати, их ноги были сплетены. Он передвинулся, чтобы поднять ее над собой, и посадить на свою вставшую плоть, подставив руки под ее бедра, побуждая ее, молча требуя ее окружения. Она приняла его, немного задыхаясь от глубины его проникновения. Затем она выгнулась, опускаясь на него еще больше, закрыв глаза, с низким гортанным звуком удовлетворенного желания.

Он поднял голову и верхнюю часть тела, нашел ее грудь с отчаянным голодом. Сосок был таким сладким на его языке, такой нежный кусочек. Он сосал его, скользя руками по ее ребрам, чтобы прижать ее ближе для своего удовольствия. Она слегка покачивалась на нем, затем сильнее, и еще сильнее, пока он не вынужден был отпустить ее, чтобы она могла двигаться свободнее.

Тогда она наклонилась вперед, покачивая густым, сладко пахнущим занавесом своих волос. Он чувствовал, как их концы хлещут по его лицу, как она крепко вцепилась руками в его плечи, сжимая кости под ними, когда скользила в горячей влаге, которая текла из нее потоком. Он выгнулся к ней, врезаясь вверх, устраиваясь так крепко в ней, что он чувствовал биение ее сердца, чувствовал ее быстрое, тяжелое дыхание, чувствовал дрожь глубоко внутри нее. Он чувствовал быстрое течение ее крови, ее жизни и был безумно рад.

Внезапно она напряглась, держа его твердой хваткой наездника, сильнее, чем он мог представить, торжествующая в своем обладании. Он дал ей то, что она хотела, его неподвижность, его принятие. Дал ей это, пока она не вздохнула, пока не расслабилась и не упала ему на грудь.

Тогда он повернулся вместе с ней, подняв ее колени, чтобы полностью подогнать под себя, когда взял ровный ритм, такой же бесконечный, как и дождь, который лил с крыши и стекал во двор конюшни. Он взял ее, проникая в нее, подгоняя ее под свою форму, наслаждаясь ее жаром, ее принятием, которое ничего не утаивало. И все же он боролся каждым мускулом, твердым, как камень; твердым, как сталь, намерением; каждой йотой своей воли, ожидая, нуждаясь в том, чтобы она сдалась.

Ее глаза широко раскрылись, и она посмотрела в его лицо, когда ее тело напряглось снова, содрогаясь перед ним, вокруг него, втягивая его глубже. Он удвоил усилия, заставляя их обоих кружиться в безумии до того мига, когда их больше не было двое, а только одно целое. Она была его, он — ее, хотела она его или нет. Она не будет спать отдельно от него, не будет избегать его, не будет, не сможет, никогда...

Если только...

Если только он будет вынужден отпустить ее.

Позднее, когда он лежал потрясенный в полудреме с Изабель, прижатой к изгибам его тела спиной, так что ее ягодицы упирались ему в низ живота и ее грудь лежала в его руке, обутые в сапоги ноги протопали в его сны. Он не мог пошевелиться, хотя знал, что предвещал этот звук. Он был охвачен почти суеверным страхом от того, как все происходило, фаталистическим повиновением воле его Бога и его короля.

Так и должно было быть. Он знал это с самого начала, боролся с этим со всей своей силой и волей, но бесполезно. Конец был там, в начале.

Проклятие Трех Граций настигло его.

Дверь комнаты с грохотом открылась, ударившись о стену за ней. Изабель вскрикнула, села. Она отодвинула балдахин одной изящной рукой, держа простыню у груди. Она была взъерошена, прелестна с волосами, струящимися вокруг нее, завиваясь на одном плече и сияя в утреннем свете, который пробивался через окно, в то время как ее грудь поднималась и опускалась вместе с быстрым дыханием.

Рэнд вспомнил на мгновение распущенные волосы Жюльет, запятнанные кровью, которые сверкали в свете факела. Отгоняя этот образ, он сел в кровати, подтянул колени к себе и натянул на них свою часть простыни.

Комната наполнилась вооруженными воинами в кольчугах и с алебардами. Они протопали внутрь, разбились и заняли позицию с обеих сторон двери. Между выстроившимися воинами прошло трио дворян. Среди них были Грейдон и Хэнли. Им предшествовал Мак-Коннелл, единокровный брат Рэнда, его лицо выражало боль, почти скорбь, когда он остановил свой взгляд на нем.

— Вставай, брат, и оденься, — сказал он, выходя вперед и останавливаясь меньше чем в ярде от кровати, положив руку на рукоять меча. — Мне жаль приносить дурные известия, но тебя приказано немедленно доставить в Тауэр.

— Нет, — прошептала Изабель, ее взгляд перебегал с мужчины на мужчину, как будто она не могла понять смысл их присутствия.

— Указ подписан собственной рукой и скреплен печатью Генриха, леди Изабель. Вот он, если хотите увидеть его.

Она вытянула руку тотчас же. Это был смелый жест, подумал Рэнд, для женщины, лежащей едва прикрытой в комнате, полной воинов, которые притворялись, что смотрят прямо перед собой, но украдкой бросали взгляд в ее направлении. Тем не менее ее взгляд был надменным, держалась она столь же величественно, как если бы была одета в бархат, вышитый драгоценностями. Взяв тяжелый пергамент, она пробежала глазами вниз по близко расположенным строчкам, легко разбирая латинские фразы. Цвет сошел с ее лица. Она закрыла глаза и снова посмотрела вверх только спустя мгновение:

— Но обвинение другое. Здесь говорится...

Рэнд знал, о чем там должно говориться. Несмотря на осознание того, что она увидела, это обожгло его сердце, как кислота. Его кулаки сжались на простыне, которая покрывала его бедра. Тихий звук чего-то рвущегося прервал тишину.

— В самом деле, — ответил Мак-Коннелл, его лицо было мрачным, когда он продолжил грубым голосом: — Обвинение теперь заключается в двойном убийстве. Мне жаль говорить вам, что мадемуазель Жюльет д’Амбуаз, мать ребенка, в сожжении которого обвиняется ваш муж, была убита. Она погибла прошлой ночью в месте, расположенном на некотором расстоянии от Вестминстера. Ее тело нашли после того, как мужчина, отвечающий описанию Брэсфорда, был замечен покидающим место преступления.

Пока Мак-Коннелл говорил, Грей дон прохромал вперед. Он наклонился, опираясь на палку, чтобы подобрать с пола промокшую рубашку, дублет и мятые, мокрые рейтузы, которые снял Рэнд.

— Да и вот доказательства того, что он был за пределами дворца. Было поздно, когда он ложился, полагаю, поэтому его оруженосец не привел это в порядок.

Мак-Коннелл быстро пожал плечами:

— Это все, что требуется.

Изабель сделала отпускающий жест, хотя она была так бледна, что ее кожа казалась почти прозрачной.

— Удалитесь, все вы, и дайте моему мужу одеться. — Она перевела взгляд с Грейдона на Хэнли, который стоял сзади с жадным взглядом в глазах, затем на открытую дверь, где появился Дэвид, топчась на месте с отчаянным беспокойством на лице. — Он присоединится к вам, когда покинет руки своего оруженосца.

— Боюсь, нам нельзя рисковать, — сказал Мак-Коннелл непреклонным тоном.

— Но у вас есть обещание Рэнда... — начала она.

— Которое он нарушил, когда его заметили за Вестминстером. Вы должны понимать...

— Хватит, — прервал его Грейдон, швыряя мокрую одежду в Рэнда, так что вода разлилась, когда она ударилась ему в грудь. — Он может надеть то, что под рукой, или идти без этого. Нам все равно.

Мак-Коннелл выглядел страдальчески. Рэнд гадал, было ли это притворством. Однако у него не было времени подумать над этим. Иначе Грейдон и Хэнли будут рады предлогу вытащить его голого из постели и комнаты, а он не хотел доставлять им такое удовольствие. Также он не хотел позорить Изабель таким недостойным уходом.

Он выскользнул из кровати и быстро надел мокрую рубашку и рейтузы, застегнул достаточно пуговиц для приличия и натянул свой дублет. Как только он одернул его, пара воинов подошла к арестованному. Рэнда резко повернули и заложили руки ему за спину. Они начали двигаться по направлению к двери, толкая его между собой.

Одним сильным рывком, который потащил обоих воинов за ним, он повернулся к Изабель.

— Я никого не убивал, — сказал он, говоря быстро и кратко, так как не знал, сколько ему позволят сказать. — Доверяй Дэвиду. Сама заботься о себе. Не верь ничему, что не исходит от меня.

— Я пойду к королю, как только будет возможность, — сказала она слова не громче шепота.

— Ты можешь попробовать, — сказал он. — Но если это ничего не даст...

— Нет! — закричала она, приложив руку ко рту, и слезы выступили на ее ресницах.

Он был так ошеломлен, когда увидел такое свидетельство беспокойства о нем, не веря своим глазам, что не сразу обрел дар речи:

— Если это ничего не даст, помни это. Я ни о чем не жалею.

Они снова развернули его и силой вытащили из комнаты. Дэвид

подобрал его сапоги и поспешил за ними. Рэнд посмотрел назад, пытаясь разглядеть жену между вооруженной охраной, которая выстроилась за ним и его тюремщиками. Изабель сидела на том же месте, оцепеневшая от шока, в кровати, которую они делили, льняная простыня и ее распущенные волосы были единственной защитой от пристальных взглядов. Казалось, она едва замечает их похотливый интерес. Она выглядела потрясенной, повергнутой в ужас.

Но Рэнд увидел еще кое-что, то, что научился распознавать с тех пор, как сделал леди Изабель своей женой. Это было то, что вызвало у него тихий смех и заставило его сердце подпрыгнуть высоко в груди.

Это была вспышка ярости, элегантной, свойственной леди, но убийственной в твердом взгляде ее насыщенно-зеленых глаз.

Мало кто возвращался из заточения в Тауэре.

Изабель, сидя в кровати прямо, пока топот обутых в сапоги ног не стих, была поражена в самое сердце. Она не могла дышать. Ее руки дрожали, она вцепилась в простыню, прижимая ее к себе. То, что Рэнда увели, чтобы запереть в тот древний дворец у Темзы, который часто использовался как тюрьма, было ударом. В то же время это казалось непостижимым. Здесь, должно быть, какая-то ошибка.

Генрих и его мать знали Рэнда в течение нескольких лет. Они с королем разделили тяготы изгнания и триумф завоевания короны на поле битвы. Генрих бы не позволил выдвинуть это новое обвинение, не позволил бы повесить Рэнда.

Действительно ли не позволил бы?

Вспоминая сомнение в глазах Рэнда, когда она сказала, что пойдет к Генриху, и признание в его словах, сказанных тихим голосом, она подумала, что у него нет веры в королевское вмешательство. Неважно. Оно предстоит.

Она позаботится об этом, потому что она не могла вынести, чтобы кто бы ни было, устроивший такой презренный заговор против Рэнда, взял над ним верх. Это было бесчестно и несправедливо, что он должен был страдать от королевского греха и его последствий. Ее намерения не касались того, что она могла или не могла чувствовать к нему. Конечно, нет. Они будут воплощены из преданности мужу. Это все.

На одно мгновение она почувствовала почти отчаянный порыв задернуть балдахин, натянуть простыню на голову и искать забвения во сне. Несомненно, арест окажется ночным кошмаром, когда она снова проснется.

Нет, и снова нет. Не было времени спать или прятаться — у нее не было на это времени. Она должна встать и действовать. Жизнь Рэнда могла зависеть от этого.

Через час она вышла из комнаты. Одевшись в платье из дамаста цвета морской волны и надев головной убор, отделанный кружевом, с которого свисала кружевная вуаль, развевавшаяся за ней как крылья, она направилась в королевские апартаменты. Однако не все время она потратила на туалет, подходящий для королевской аудиенции. Она также послала Дэвида и Гвинн собрать все необходимое, о чем она могла подумать, чтобы скрасить тюремное заключение ее мужа, — от сухой одежды и сапог до книг, пера, пергамента и бруска чернил, также лютню, вино, и сладости, и деньги, чтобы купить более существенную пищу и напитки у охраны.

Это ничего не значило, что она проявила такую заботу, конечно, нет. Простая доброта требовала этого.

Король не принимал. Он взял своих гончих, несколько избранных джентльменов и поехал на охоту.

Гнев закипел в венах Изабель при этих известиях. Покинув королевские апартаменты и направляясь в большой зал, она почти бежала. Как мог Генрих вести себя так, как будто это был обычный день, ничем не отличающийся от других? У него, должно быть, такое холодное сердце, как утверждают все, раз он мог уехать, когда его другу грозит смертельная опасность.

Охота, конечно! Выпускать большого хищника с когтями острыми как ножи в небо, чтобы он набросился на беззащитных голубей и жаворонков, едва ли было честной охотой, по ее мнению. Это было, безусловно, типичным королевским развлечением, когда что-нибудь или кто-нибудь мог умереть к удовольствию короля.

Она прошла мимо Уильяма Мак-Коннелла, не замечая его там, где он сидел рядом с кабинетом, разговаривая с другим джентльменом. Только когда он встал со скамьи, низко поклонившись, она остановилась.

— Леди Изабель, минутку вашего времени, я прошу вас.

Ее реверанс был таким неглубоким, что от него даже не образовалась складка на подоле ее платья.

— В другой раз. У меня есть важное дело, как вы должны знать.

— Да, к сожалению. Вы знакомы с Дерби?

Она едва заметила мужчину рядом с Мак-Коннеллом. Это был Томас Стэнли, граф Дерби, третий муж матери короля. Он получил глубокий реверанс и улыбку в ответ на официальное представление. Он отвесил ей красивый комплимент, но сразу же откланялся, ссылаясь на дела.

— Хороший человек, — сказал Мак-Коннелл, когда они смотрели, как тучная фигура графа удаляется по коридору, — из тех, кто способен на понимание.

— О, в самом деле. Он отлично понимает, что лучше, чтобы его не видели с женой обвиняемого в убийстве.

— Вы злитесь, и кто может винить вас? Но нет, я имел в виду, что граф позволяет своей госпоже жить отдельно от него, сопровождая своего сына. Говорят, что она хочет подать прошение в суд об отдельном месте проживания. Решительный шаг, согласитесь.

Согласиться было бы неразумно, особенно если учесть, что королева-мать хотела бы остаться при дворе. Такие оговорки могли означать для ее мужа немедленное изгнание.

— Я уверена, — сказала она ровно, — что вы заговорили со мной не для того, чтобы поговорить о брачной договоренности леди Маргарет.

Он слегка улыбнулся, посмотрев вниз на нее:

— Только в том, что она может отражать вашу.

— Мою?

— Смотря какой выбор вы сделаете. Вы можете свободно вернуться в комнату, которую делили со своими сестрами, если хотите, или даже под протекцию Грейдона.

— Зачем мне делать что-нибудь из этого?

— Вы сейчас одна, — он сказал рассудительно. — Никто не подумает о вас плохо, если вы предпочтете покинуть двор.

Он пытается узнать, подумала она, опечалил ли ее арест Рэнда или она почувствовала от этого облегчение. Она не доставит ему такого удовольствия.

— Кроме, возможно, короля, который, видимо, посчитал проживание отдельно от моего мужа необходимостью.

— Его королевская прерогатива. Вы шли, поругавшись с ним?

— Его Величество отсутствовал, — сказала она, подняв подбородок.

— О да, я совсем забыл. Вы можете, если хотите, излить свой гнев на меня.

— На вас? — Он должен был прекрасно знать, что Генрих был на охоте, подумала она. Его обязанность знать это. Удивительно, что он не поехал с ним.

— Я уверен, вы сердитесь на меня за арест вашего мужа, так же как и на короля.

— Не на вас, сэр, а на ту роль, которую вы сыграли.

— Вы успокоили меня. Я только подчинялся воле Генриха, когда ворвался в вашу комнату сегодня утром.

Вспышка в голубизне его глаз заставила ее внезапно осознать, что брат Рэнда видел ее голой в кровати. Правда, она была закрыта простыней, но он должен был заметить, что она обнажена. Возможно, что запах близости задержался вокруг нее как свидетельство того, как она и его единокровный брат развлекались всего лишь некоторое время до этого.

Его щеки горели от неловкости. Это чувство раздражало ее, поэтому она сказала не раздумывая:

— Так же как исполняли свой долг, прервав свадьбу в Брэс-форд-Холле?

— Да, в самом деле, хотя я думал, что в тот раз вы были благодарны.

Она и была, хотя ничего не заставит ее признаться в этом в данный момент.

— Это ли не бесчестно прикрываться долгом, который позволит вам вернуть себе Брэсфорд-Холл и его земли?

— Мое положение незавидное, я признаю. Переживать за моего единокровного брата, в тот момент как я провожаю его в тюрьму, сожалеть о его возможной судьбе, хотя она может принести мне пользу? — Он беспомощно развел руками. — И все же Брэсфорд, который хранит все мои детские воспоминания, был местом проживания моей семьи поколение за поколением.

— Которое ваш отец потерял из-за своих ошибок.

— Или из-за преданности другому Ланкастерскому королю, совсем другое дело, вы согласны? — Мак-Коннелл покачал головой. — Я предполагаю, что Рэнд успел до меня со своей версией этой истории. Я сомневаюсь, что она такая же, как моя, но не могу согласиться с фактами.

— А как вы объясните то, что служили Эдуарду IV, который убил этого короля, и Ричарду Глостерскому после него?

— А как бы вы поступили? Я был юношей без гроша в кармане, когда Эдуард взошел на трон. Аристократы тоже хотят кушать. Сотни других делали то же самое. Эдуард был сильным и имел сыновей, чтобы основать династию. Кто мог подумать, что он умрет молодым или что Ричард захватит корону.

— Или убьет своих племянников, чтобы сохранить ее.

— И это тоже, к сожалению, — согласился он со вздохом.

— Но затем вы оставили Ричарда на Босвортском поле.

— Но я правда сражался, так что заслужил мое нынешнее положение.

Это была правда, хотя кто знает, кому был предан этот мужчина в действительности. Возможно, что, как и другие, которые смотрели, куда дунет ветер, он не был предан никому, кроме себя.

— Но вы не получили обратно ваши семейные земли, — отметила она.

— Пока не время для этого.

— Вы должны понимать, что даже если их отберут у Рэнда, нет гарантий, что их отдадут вам, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Право собственности будет возвращено Генриху, который может предпочесть получать с них доход вместо того, чтобы покупать вашу преданность.

Если он и уловил язвительность в ее словах, то не отреагировал на нее.

— Тогда я должен сделать себя более ценным для него.

— Я уверена, вы найдете путь. — Она отступила в сторону, как будто собираясь обойти его.

— Подождите, пожалуйста, — воскликнул он, положив ладонь на ее руку, чтобы остановить ее движение. — Я не хочу, чтобы вы смотрели на меня как на страшного человека в этом деле.

Она опустила глаза на его руку, стоя чопорно и молча, пока он не убрал ее.

— Как еще я могу смотреть на вас, — спросила она, — особенно увидев шрамы моего мужа?

Он озадаченно нахмурился, но внезапно его лицо разгладилось.

— Его шрамы, да. Это было так давно, что почти стерлось из моей памяти.

— Как и из его. Хотя я считаю, что это сложно забыть.

— Это было зло, я согласен. Но я был маленьким и гордым, и не привык делить с кем-то любовь отца. Рэнд рассказывал вам, что старина выпорол меня хлыстом в качестве наказания?

— Он сказал мне, что его привели в дом учиться у вашего учителя.

— Также делить со мной комнату, мою одежду, мое охотничье снаряжение и моих собак. — Мак-Коннелл криво улыбнулся. — Я не был счастлив, но привык. Со временем мы примирились с нашими отличиями, Рэнд и я. Было необходимо выдержать нашего учителя, который испытывал большую симпатию к березовому пруту, чем было необходимо, также пережить учителя по ратному делу в Пембруке, которому нравилось, когда сыновья аристократов бились о столбы с мишенью.

Она поймала его быстрый взгляд, который, казалось, спрашивал, была ли она знакома с этой мишенью для практики с человеческий рост, которая крутилась, когда по ней ударяли копьем, нанося болезненный удар любому, кто не успевал отскочить. Конечно, она знала ее по тренировочной площадке ее отца. Игнорируя его остроту, она сказала:

— И все же вы низвели вашего единокровного брата до положения вашего оруженосца в то время.

— Правда, леди Изабель, — сказал Мак-Коннелл, качая головой. — Он был незаконнорожденным, в конце концов.

Это было так просто для него, подумала она. Его невозможно было винить, ведь недавно она думала так же.

— Несмотря на это сэр Рэнд получил свое рыцарское звание, дружбу будущего короля и право называться Брэсфордом из Брэсфорд-Холла.

Уильям Мак-Коннелл удивленно поднял брови, возможно, из-за того, что она выступила в защиту.

— Верно, леди Изабель, но сейчас он узник в Бэлл Тауэр, одной из самых охраняемых башен на территории Тауэра. Если он будет осужден по обвинению, которое выдвинуто против него, его лишат всего, что он имеет, как и его жизни. Есть только одно, что он может сохранить по Божьим законам, чему любой мужчина должен завидовать.

— И что же это?

Он наклонил голову:

— Вы, прекрасная леди, его жена.

— Пожалуйста, — сказала она, отмахнувшись. В памяти всплыло утверждение Рэнда, что его единокровный брат желал ее. Может ли это быть? Думал ли Мак-Коннелл о том, что ему отдадут жену вместе с поместьем, возможно, вдову его единокровного брата? Эта мысль привела ее в ужас.

— Вы обижены, и я уважаю это. Нет, я почитаю вас за это. Все же я бы хотел, чтобы вы знали, что вы не будете чувствовать себя покинутой в этом деле. Я обещаю помогать вам во всем, ради моего брата.

— Ради Рэнда, — сказала она и не потрудилась скрыть недоверие.

— Как я позаботился о его благополучном пребывании в его комнате в Тауэре, приказав, чтобы его тюремное заключение было, по возможности, сносным.

— По крайней мере за это я вас благодарю. — Ее голос смягчился, когда она сделала эту уступку. Она могла быть почти милосердна к нему.

— Я не мог сделать меньше. Его заключение может быть долгим, прежде чем состоится суд.

— Или нет, если удастся убедить Генриха проявить благоразумие.

Мак-Коннелл нахмурился:

— Вы не слышали? Через день-два Генрих уезжает в путешествие по стране. Он будет медленно двигаться на запад в течение нескольких недель, чтобы оказаться в Винчестере как раз к родам королевы.

Страх охватил Изабель:

— Он точно не...

— Повесит Рэнда до отъезда? Вряд ли. Мой брат может, как сэр Томас Мэлори и многие другие, «гостить» в Тауэре в течение десятилетий.

— Его также могут освободить.

Что он ответил, она не могла сказать, поскольку ушла от него быстрым шагом. Он остался там, где стоял, удивленно смотря ей вслед. Она чувствовала его взгляд на спине, пока не вышла из его поля зрения.

Она замедлила шаг, борясь со странной опустошенностью, когда покинула комнату короля и пошла по длинной колоннаде, которая вела из одного крыла дворца в другое. В один момент она была одна, а в следующий рядом с ней появился Дэвид. Он не стал делать из этого много шума, а просто выскользнул из-за столба и зашагал в ногу с ней.

Она посмотрела в его сторону, заметив мрачность в красивых юношеских чертах. Тут она совсем сникла.

— Ты видел его? — спросила она, говоря тихо и наблюдая за придворными, которые сновали вокруг них. Дэвиду не было необходимости говорить, кого она имела в виду.

— Да, миледи.

— И он был в порядке? — В подсознании у нее сидел страх, что Рэнда могли избить, даже мучить, чтобы добиться признания в предполагаемых преступлениях.

— Да, миледи.

— Ты смог отдать ему вещи, которые я послала?

— Да, миледи, — сказал он, затем, заметив предупреждающий взгляд в ее глазах, ответил более полно. — Я отдал их в его собственные руки, но мне не разрешили говорить с ним. Его комната небольшая, хотя и не камера, и он не обязан делить ее.

От облегчения у нее ноги заплелись на мгновение. Возможно, что влияние Мак-Коннелла было небесполезным. Пока с Рэндом обращаются не как с обычным преступником, оставалась надежда.

Они прошли несколько ярдов, пока она не заговорила снова:

— Он...

— Нет, миледи. Никаких сообщений.

Слабая улыбка дернула уголок ее рта в ответ на его восприимчивость.

— Как ты догадался, что я спрошу?

— Сэр Рэнд хотел знать то же самое.

Эта мысль волной боли пришла через нее. Рэнд спрашивал о сообщении, а она ничего не послала. Ее ум был занят другими вещами, конечно, но было бы так легко передать несколько слов ободрения.

— Он спрашивал что-то ещё?

— Нет, миледи.

Нет, он бы не стал, подумала она. Было слишком рано для новостей. Снова взглянув на юношу, она увидела, что он шел рядом с ней с грацией придворного, таким же длинным и мощным шагом, которым ходил Рэнд, или настолько похожим на него, насколько он мог. Особенная нежность коснулась ее сердца.

— Я знаю, что сэр Рэнд наказал тебе оставаться рядом со мной, — спокойно сказала она, — но тебе не нужно проводить все время на посту. Если у тебя есть другие дела, которые нужно сделать, я прекрасно обойдусь сама.

Парень повел мускулистым плечом, накачанным, несомненно, в ходе практики владения мечом у своего хозяина:

— Мне больше нечего делать, миледи. Я вернул Тень из города в стойло во дворце. Я также отдал мокрую одежду сэра Рэнда прачке, те вещи, которые он мне передал, переодевшись.

Она была рада узнать, что ему разрешили использовать свежую одежду, которую она собрала для него. Однако это было напоминанием того, что она не знала, где он был прошлой ночью или, точнее, что он делал за пределами дворца.

Каким холодным он был, когда проскользнул в кровать рядом с ней. Она собиралась отказать ему в близости после его побега и полуночных хождений, но это было невозможно перед лицом его вожделения. Более того, она загорелась, как порох, в то же мгновение, когда он дотронулся до нее, цеплялась за него в неистовстве желания, такого сильного, что она содрогалась от него, как он дрожал от холода рядом с ней. Страсть, которая проскочила между ними, была всепоглощающей, испепеляющей, так что они сцепились на матраце, крича, как воины при смерти. Это была действительно крайность, яростное и бурное завершение, и в подтверждение этого у нее были болезненные ощущения этим утром. Все же она не могла поверить, что мужчина, который обнимал ее, который заставил ее скакать на нем, как какое-то магическое создание, мог прийти к ней сразу после убийства Жюльет д’Амбуаз.

Она отказывалась верить в это.

Прочистив горло от необъяснимого комка, она заговорила, не смотря на Дэвида:

— Ты знаешь, где был сэр Рэнд прошлой ночью?

Дэвид послал ей молниеносный кобальтовый взгляд, прежде чем отвести глаза, быстро покачав головой.

— Но ты же знаешь, как все было. Я предполагаю, что вывести Тень к кузнецу в город было уловкой, чтобы сэр Рэнд мог воспользоваться им, когда покинет дворец.

Искра чего-то, что могло быть уважением к ее сообразительности, загорелась в его глазах, прежде чем он неохотно кивнул.

— Ты также должен знать, когда он уехал и когда вернулся, так как ты поставлял средства для поездки. Ты знаешь, почему он поехал?

— Он получил послание.

— Какого рода, прошу тебя?

Дэвид поджал губы и не ответил, но Изабель не сдалась. За короткое время она узнала точно, какое сообщение получил Рэнд и что оно было в руке дамы.

— Так он поехал встретиться с этой леди. Да и его видели рядом с тем местом, где умерла мадемуазель Жюльет. Тогда очевидно, что послание должно было быть от...

— Она была мертва, когда он приехал туда. В этом он клянется.

— Да, — прошептала Изабель. Она верила в это без сомнений, что было достаточно странно. Но думать по-другому было просто невозможно.

— Похоже, кто-то не хотел, чтобы он говорил с ней.

— Или не хотел, чтобы она говорила с ним.

— Разве это не одно и то же? — спросила она, нахмурившись.

— Нет, миледи, если она могла сказать ему что-то важное.

Она могла только согласиться:

— Есть ещё одна возможность.

— Да, — сказал он, его юношеское лицо помрачнело. — Они хотели, чтобы она умерла, но собирались переложить вину за это на него.

Это казалось настолько вероятным, что не было смысла отвечать. В любом случае боль от этого была слишком острой, чтобы говорить. Они продолжали идти молча, в большом зале он ее покинул.

Король оставался недоступным. На следующий день Изабель пришла к комнате для аудиенций и попросила доложить о себе. В этот вечер она ушла, не будучи принятой. Генрих не мог уделить ей даже одну минуту, когда проходил из одной комнаты в другую с заново набранной королевской охраной и своей свитой. Она была как будто незнакомкой, судя по вниманию, которое он уделял ей.

Тем временем распространялись слухи, поднявшие вихрь догадок, ехидного смеха и невероятно злых обвинений. Изабель была избавлена от худшего, возможно, потому что мало кто хотел, чтобы его видели говорящим с ней, но она слышала достаточно от сестер, Гвинн и Дэвида, чтобы догадаться об остальном. Чего она не могла избежать, так это перешептывания и хихиканий за спиной. За ними таилась скрытая враждебность, или так казалось, как будто она разделяла вину, приписываемую Рэнду.

Это не имело значения. Она не сдастся. Она отказывалась украдкой уйти, не будучи услышанной, не попросив хотя бы один раз обоснования обвинений, брошенных Рэнду. Ей было нужно, чтобы кто-нибудь рассказал ей, что будет с мужем и дал ей разрешение его посетить.

Никакой аудиенции не предвиделось. Ее вопросы остались без ответа. Рано утром на третий день после ареста Рэнда Генрих собирался отбыть в поездку по стране.

Множество тех, кто будет путешествовать вместе с королем в его медленной поездке, собралось во внутреннем дворе за пределами дворца. Почетная знать, воины с боевыми конями в полном снаряжении, придворные, менестрели, танцоры, шуты, священники и слуги — все беспорядочно бродили вокруг повозок с багажом. Наконец появился Генрих в окружении королевской стражи. Они сели на коней и процессия двинулась. Шум и суматоха растаяли вдали. Вестминстер стал таким тихим, как будто вся жизнь покинула и город, и дворец.

Дни проходили один за другим, бесцельно и тоскливо. Изабель чувствовала, что попала в цивилизованное чистилище, она была при дворе, но вне его круга, замужем, но не настоящей женой в отсутствие Рэнда, утратившая стремления и радости жизни. Она спала, но не чувствовала себя отдохнувшей, ела, но не была голодна. Казалось, она ждала чего-то и одновременно боялась, что оно никогда не произойдет или произойдет слишком скоро.

Однажды на рассвете через неделю после того, как Рэнда забрали, она стояла у окна своей комнаты. Она отламывала кусочки хлеба, который предназначался ей на завтрак, кроша их на подоконник. Полдюжины маленьких птичек чирикали и щебетали, принимая щедрый дар, который она разбрасывала перед ними. Среди них был воробей, который подошел поближе, наклонив головку набок и смотря на нее.

На Изабель нахлынули воспоминания о Рэнде. Он стоял у окна, прекрасный в своей наготе, держа воробья, который уселся на его большой палец. На его лице отразилось удивление от доверия маленького существа, и он повернулся, чтобы разделить его с ней. Насколько моложе он выглядел в ту минуту, такой юный, каким он мог быть, когда был юношей, до того, как дворцовые интриги и государственные дела поймали его в свои сети.

— Нет, сэра Рэнда нет здесь сегодня, чтобы покормить тебя, — сказала она тихо маленькому крылатому созданию. — Да, я уверена, что ты скучаешь по тому, как он свистел тебе. Возможно, ты мог быть полетать вокруг Тауэра позднее. Я уверена, что он бы хотел увидеть...

В горле встал комок, как будто его сжала гигантская рука. Она глубоко вздохнула, несмотря на боль. Она не была замужем достаточно долго, чтобы скучать по своему мужу, конечно, нет. Почему тогда ей было так больно думать, что он заперт в старом замке у Темзы?

В дверь спальни постучали. Хотя это был легкий стук, птицы улетели. Изабель повернулась, чтобы пригласить того, кто был снаружи, войти.

— Ты встала, хорошо, — сказала Кейт, с треском открыв дверь и просунув голову в дверной проем. Ее взгляд остановился на красных глазах Изабель. — Ты не заболела?

— Ничем подходящим, — сказала она со слабой улыбкой. — Входи, дорогая сестра, составишь мне компанию. Ты завтракала?

— Давно. — Кейт, встававшая раньше всех из трех сестер, говорила с добродетельным видом, проскальзывая внутрь и крепко закрывая за собой дверь. — И хорошо, кстати. Я как раз поворачивала за угол внешнего коридора, когда ко мне подошел мальчик. Он спросил, не твоя ли я сестра, и когда я сказала, что да, он дал мне это.

Из сумки, которая висела на шнурке на ее талии, она достала пергамент, сложенный квадратом и запечатанный воском. Страх охватил Изабель при его виде. Он был так похож на тот, в котором ее просили прийти в аббатство так много дней назад.

— Какой мальчик? — спросила она, не делая никаких движений, чтобы взять послание.

— По виду просто уличный мальчишка. Он никак не связан с дворцом, я могу поклясться. Я дала ему шиллинг, хотя он сказал, что ему уже заплатили за доставку.

Это необязательно должно было быть послание от того же мужчины. Сотни сообщений доставлялись во дворец каждый день уличными мальчишками, желающими заработать монету или две. На самом деле это был способ, которым Рэнд мог ухитриться послать сообщение, если ему представилась такая возможность.

Шагнув вперед с внезапной решимостью, она схватила пергамент и сломала печать. Когда она стряхнула кусочки воска в протянутые руки Кейт, ее сестра подошла к окну, чтобы выбросить их. Изабель развернула послание, пробежала взглядом по строчкам.

Обращения не было. Инструкции были краткими и по делу. Она может добиться свободы от ненавистного брака, поклявшись перед королевским советом, что ее мужа не было во дворце с сумерек до времени далеко за полночь в день прискорбной кончины мадемуазель. Она также должна сказать, что руки у него были в крови, когда он вернулся в их комнату.

Ни подписи, ни печати в конце страницы. Почерк был четким, как будто послание было написано писцом, которому заплатили за него. Такие меры предосторожности могли быть приняты из-за того, что автор боялся, что его руку узнают, или это могло быть просто, чтобы быть уверенным, что кто бы его ни послал никогда не будет связан с его последствиями.

Ей хотелось разорвать листок на тысячу кусочков. Или оставить его на видном месте в уборной в корзине с сеном, которое предназначалось для подтирания, чтобы кто-нибудь использовал его для более подходящей цели.

— Что такое, Изабель? Ты в порядке? Плохие новости? Это... это Рэнд?

— Нет, нет, — сказала она, быстро встряхнувшись. — Это пустяки.

— Да и предполагаю, известие о том, что королева родила тройню, все наследники мужского пола, тоже было бы пустяком.

Этот комментарий получил кривую улыбку.

— Это не так важно, безусловно, всего лишь просьба, чтобы я помогла повесить моего мужа, дав показания против него. И ложные сведения, если тебе будет угодно.

— Ты не хочешь?

— Поразительно, не правда ли? — На краю сознания всплыл намек на идею, связанную с этим фактом, хотя она не могла полностью осмыслить ее.

— Едва ли. У тебя всегда было нежное сердце, дорогая Изабель, хотя ты пытаешься это скрыть. Что ты будешь делать?

— Ничего, так как не знаю, куда отправить отказ.

Кейт выглядела жалостливо.

— Это твоя единственная мысль, отказать?

— Я могла бы отправить посланника к королю с официальным письмом, если бы думала, что он изволит прочитать его.

— Что, как он ясно дал понять, не доставляет ему удовольствия. Очень плохо, что его мать не здесь.

— Леди Маргарет?

— Ей нравится Рэнд, она использовала его в течение многих лет. Она также является тем человеком, который разработал план, который привел Генриха на трон, той, кто держит сердце сына в своих миниатюрных ручках. Она лучше всех понимает его, хотя они только и делали, что писали друг другу в течение нескольких лет, она, чья кровь является подтверждением его королевского происхождения, и таким образом...

Изабель подняла руку, чтобы остановить убедительный поток слов:

— Я понимаю, спасибо. Но она вряд ли вернется из Винчестера до родов королевы, даже если это не окажутся тройняшки.

— Ты права, — тяжело вздохнула Кейт.

— Если только, — сказала Изабель, в ней начала зарождаться надежда.

Ее сестра подняла голову:

— Да?

— Если только не убедить ее, что трон в опасности.

Тревога отразилась на лице Кейт:

— Изабель! Ты не будешь.

— Не буду? Она может увидеться со мной, даже если ее сын отказывается. Что касается опасности...

— Это два дня тяжелого пути до Винчестера, самое меньшее.

— Почти ничего по сравнению с долгим путешествием на север и обратно. Если Генрих послушает кого-то, так это будет его мать. — В уме она уже начала составлять список вещей, которые ей надо упаковать, и того, что она должна сделать.

— В этот раз я поеду с тобой, — заявила Кейт.

— Думаю, нет. Ты потребуешься здесь, где ты будешь навещать меня в моей комнате и докладывать о том, что я впала в меланхолию, всем, кто будет спрашивать.

— Но ты не... Ох!

— Или, возможно, приступ потовой лихорадки, которая подкосила многих, если считаешь, что это лучше послужит цели. Гвинн поможет тебе, принося еду, которую вы вдвоем можете съедать, чтобы поднос не возвращался на кухню нетронутым. Дэвид может раздобыть лошадь для меня, также одну для себя, так как он должен ехать со мной.

— Нет, правда, тебе потребуется большая защита чем...

— Пожалуйста, Кейт. Я не хочу втягивать тебя и Маргариту в это дело. Я не перенесу, если одна из вас подвергнется опасности из-за этого.

— Но ты не можешь. Предположим, что Рэнд узнает об этом. Что он скажет?

Он будет в гневе, подумала Изабель, или, вероятнее, в ярости из-за того, что она собиралась переманить Дэвида, чтобы он помог ей. Он в самом деле будет разгневан из-за того, что они собирались выехать без полного личного состава воинов.

— Ничего страшного, поскольку он надежно заперт на данный момент, — ответила она.

— А Грейдон?

— Может никогда не услышать о поездке, если повезет, — поспешно ответила Изабель. — А даже если и услышит, что из этого? Я замужняя женщина, по милости Его Величества, так что не должна больше отчитываться перед сводным братом. Нет, не продолжай ставить препятствия на моем пути, милая Кейт, так как у меня нет на них времени. Иди сейчас же и пришли ко мне Дэвида и Гвинн тоже, если можешь. Многое нужно сделать, и на это не так уже много времени.

Ее сестра сделала так, как она просила, хотя не без возражений и зловещих предупреждений. Когда она наконец ушла, Изабель стояла в центре комнаты, сложив руки перед собой. Она должна была быть охвачена страхом перед предстоящей поездкой, представляя всевозможные бедствия. Ее колени должны были трястись при мысли об аудиенции с матерью короля, так как она была суровой и набожной леди, которая не была столь благосклонна, чтобы терпеть дураков. Вместо этого чистейшее оживление бурлило в ее венах.

Она была вольна осуществить то, что решила, ухватиться за это, пройти свой собственный путь. Ощущение свободы разлилось по ее венам со сладким опьянением, как от неразбавленного вина. Никто не возражал ей, никто не требовал или ожидал подчинения его решениям. Она могла приходить или уходить по своей воле, в соответствии со своими собственными желаниями и разумом.

Это не будет продолжаться долго. Если что-нибудь случится с Рэндом, Грейдон или король снова будут контролировать ее и то состояние, которое она будет иметь. Если Рэнд выживет, это право вернется к нему. Но сейчас никто не руководил ею. Никто.

Она насладится этим, насколько это будет возможно.

Рэнд лежал на узкой кровати, поставленной у одной стены, — главный предмет мебели в предоставленной ему маленькой комнатке. Он подложил под голову кулак, и его взгляд был устремлен на высокий кессонный потолок. Почерневшее со временем дерево сверкало серебристым кружевом новой тонкой паутины. Прилежный паук усердно расширял ее еще одним участком драпировки. Время от времени он спускался по тонкой линии шелка, как будто желая поближе рассмотреть узника. Хотел ли он проверить, насколько опасен человек, вторгшийся в его владения? Или просто попробовать, каков он на вкус? Повисев над арестантом, паук поднимался к потолку и продолжал свою работу.

Матрац под Рэндом был набит беспорядочными охапками соломы, так что состоял из комков различного размера. Простыня и тонкое одеяло, которые покрывали его, были не особенно чистыми. Он едва это заметил. В воспоминаниях он переносился в свою кровать во дворце и сжимал Изабель в объятиях.

Удивительно, как уступчива она была в его воображении, впуская его в горячие, сладкие глубины своего рта, пробуя его, доставляя ему удовольствие и при этом улыбаясь ему в глаза. Он провел свободной рукой по глазам. Он должен подумать о чем-то другом, о чем угодно, кроме неискушенных, но глубоко чувственных развлечений с женой.

С этим нельзя было покончить. Его поглощало желание быть с ней и чистая, неукротимая ярость оттого, что его забрали из ее постели, лишили ее компании, ее утешения. Что еще имело значения по сравнению с этой потерей?

Он не собирался быть таким одурманенным. Когда она будет его, так он думал, он насытится ею и его больше не будет беспокоить горячее вожделение и неутолимая жажда. Вместо этого вожделение и жажда усилились в тысячу раз. Он желал ее сейчас, здесь, рядом с собой, близко, в своих объятьях. Он хотел ее нежнопокладистую, совершенно обнаженную и готовую принять его.

Он был шутом гороховым. Все, чего ему не хватало, — это шапочки со звенящими колокольчиками.

Шаги пробудили его. С ними послышалось бряцанье ключей, а не звон колокольчиков из его воображения. Он встал одним гибким и сильным движением и стоял настороже, слегка расставив ноги для равновесия. Он не находился еще взаперти так долго, чтобы отчаяние и плохая еда сломили его гордость, хотя он боялся, что до этого дойдет в конце концов. Или, возможно, нет, если палач придет за ним первым.

Загремел замок. Дверь открылась. Стройная фигура вошла внутрь.

— Полчаса, не больше, — сказал тюремщик и захлопнул дверь, закрыв их внутри.

Дэвид.

Это был Дэвид, а не Изабель. Он должен был знать. Он сделал хриплый вдох, отбросил свое разочарование, затем вышел вперед, чтобы поприветствовать его рукопожатием.

— Какие новости? — спросил он. — Мне ничего не говорят, я ничего не слышал с того времени, когда ты был здесь в последний раз.

Дэвид пожал плечами:

— Двор тот же, хотя без короля, который отбыл в поездку по стране. Младенец, которого вы спасли, в добром здравии. Леон не показывался снова, несмотря на слухи о том, что его видели то там, то здесь. Ничего важного.

Ничего, имел в виду юноша, что могло способствовать его освобождению. Этого Рэнд и ожидал. Ничего не будет слышно, пока его не отведут на королевский суд и оттуда прямо к палачу. Следующие новости, которые он услышит, могут быть последними.

— А как твоя госпожа? — спросил он без интонаций, когда повернулся, чтобы пройти шесть шагов до дальней стены и обратно. — У тебя есть сообщение от нее в этот раз?

— Она просит вас крепиться. Она вскоре едет добиваться вашего освобождения.

— Что? — Мозг Рэнда, казалось, замедлил свою работу до скорости ползания паука. — Как?

Дэвид рассказал ему, его голос был сдавленным, как будто он боялся, что его обвинят. Когда он закончил, он остался стоять рядом с дверью, сцепив руки за спиной.

— Она едет в Винчестер, — повторил Рэнд, в то время как смесь страха и надежды внутри него заставила его сердце биться неровно.

— Ваша жена знает, что вы были полезны матери короля в прошлом и что она симпатизирует вам. Это все, что осталось, поскольку король не хочет ее видеть.

— Она пыталась добиться аудиенции?

Золотые кудри Дэвида качнулись вперед, когда он коротко кивнул:

— Да, и ждала в течение нескольких часов, так что ничего не вышло из этого.

Рэнд резко посмотрел на своего оруженосца, когда услышал восхищение в его голосе. Еще одно завоевание этой леди, по-видимому. Что было в ней такое, что покоряло мужчин. Это также делало то, что она планировала, невозможным. Винчестер

был утомительной, долгой поездкой по дорогам, кишащим всякого рода опасностями.

— Она не должна ехать. Я запрещаю.

Дэвид наклонил голову, сведя брови.

— Даже если это может спасти вашу шею от виселицы?

— Что хорошего будет в этом, если мы оба умрем? Нет, я отказываюсь рисковать.

— Она попросила, чтобы я поехал с ней.

— Даже если так.

— Я не думаю, что нам надо будет беспокоиться о ворах и головорезах, если нанять нескольких воинов для защиты.

Рэнд потянулся, чтобы положить руку на плечо юноши.

— За этим стоит больше, чем кажется на первый взгляд. Одна женщина уже умерла. Нет, моя леди не должна покидать дворец. Возвращайся и скажи ей, что я не потерплю этого.

— А если она не послушает?

Было возможно, что леди Изабель не послушает. Нет, можно было поклясться всеми святыми, что она не послушает.

— Передай ей, чтобы пришла ко мне. Устрой это через МакКоннелла тайно, если потребуется. Я должен видеть ее немедленно. Скажи ей.

Его оруженосец сделал церемонный поклон:

— Я слушаюсь, сэр, но сомневаюсь, что леди сделает то же самое.

— Сделает. Она должна, или я...

— Да, сэр Рэнд?

Брэсфорд отвел взгляд от интереса и сочувствия в насыщенной голубизне глаз юноши.

— Неважно. Только передай ей мой приказ, — сказал он и добавил разные другие приказы, чтобы облегчить душу.

Его оруженосец снова поклонился, выражая молчаливое согласие, начал поворачиваться.

— Подожди.

— Сэр?

Рэнд заколебался, наконец спросил:

— У тебя мой меч? Ты держал его в сохранности?

— Конечно, сэр.

— Если так получится...

— Да, сэр Рэнд? — Терпение на лице юноши оставалось неизменным.

— Возьми его для защиты моей леди. Держи его наготове. — Он снова отвернулся, не желая видеть жалость в глазах Дэвида.

— Но сэр, я только...

— Ты хорошо обучен, у тебя есть умение и сила. Ты готов.

— Как скажете, — сказал юноша, его голос дрожал от боли, — я бы хотел, чтобы вы знали: я всегда мечтал стать рыцарем, как и вы.

Рэнд повернулся к нему, встретившись с ним взглядом на долгие мгновения. Они многое прошли вместе за прошедший год. С Божьей помощью они выдержат больше до того, как Дэвид заслужит звание рыцаря.

— Как и я, — повторил он с едва заметной улыбкой. — Поскольку это невозможно, используй его, как бы использовал я.

Дэвид снова поклонился. Дверь комнаты с железной решеткой лязгнула за ним.

Рэнд заказал воды и стал мыться и бриться, затягивая этот процесс, чтобы скоротать время. Затем он сел и стал ждать. Он ждал весь день, и следующий, и следующий. Наконец он перестал бриться каждое утро, перестал требовать больше чистой воды, чистой одежды или чаще опорожнять вонючий pot de chamber¹⁰, который стоял в углу. Он лежал на кровати, уставившись в потолок.

Иногда он разговаривал с пауком, который усердно плел свою паутину над ним. Он обвинял это существо во всех грехах женщин, во всем эгоистичном тщеславии той, которая плетет сети в угоду своему собственному своенравному капризу и с явным пренебрежением к своему мужу. Он проклинал всех женщин, которые делали то же самое.

* * *

Она не будет подчиняться требованиям Рэнда, поклялась Изабель. Во-первых, не было времени. Во-вторых, она негодовала, что ей указывают из-за двери тюрьмы. Она была также разгневана тем, что он мог предположить, что она бросит все и прибежит к нему для поспешного совокупления в его комнате в Тауэре. Она не сомневалась, что до этого дойдет. И если она избегала его, потому что боялась, что может уступить, это было ее тайной.

Сейчас было подходящее время уезжать, пока двор пребывал в суматохе. Поступили новости о небольшом мятеже в Уэст-Марчис. Герольды сновали туда-сюда весь день и далеко за полночь, скача по дороге между королем, который совершал поездку по стране, и его советниками и знатью, которые остались во дворце. Несколько недель военной кампании должны были уладить это дело, или так говорили те, кто претендовал на осведомленность. Когда это будет решено, Генрих обратит свое внимание на обвинение в убийстве, выдвинутое против его бывшего компаньона. Его оценка фактов по этому делу будет строгой, как и его указания по правосудию Королевского суда. Никто не сможет обвинить его в фаворитизме.

А что плохого в небольшом фаворитизме, возмущенно спрашивала себя Изабель, когда отправилась в Винчестер. Разве преданность и служба не в чести? Генрих мог и не быть королем сегодня, если бы не его верные солдаты, такие как Рэнд, которые сделали его дело своим, придерживались этого курса, несмотря на огромные трудности, прошли с ним бок о бок от высадки в Уэльсе до побоища на Босвортском поле.

Это была настоящая кавалькада, которая выехала из города вместе с ней на рассвете. Кроме Дэвида, Изабель сопровождали двое придворных, у которых было дело к матери короля, испанский дипломат, которому было приказано передать письменный отчет о рождении, воины, приставленные к придворным, и шесть наемников, нанятых Дэвидом с помощью кошелька Рэнда. Дополнительные лошади были также заказаны заранее и ждали их на постоялых дворах по дороге.

Итак, они устремились по дороге к Уокингу и дальше, в приорат при Винчестерском аббатстве, где монахини будут помогать королеве при родах. Они мчались через деревни, мимо ферм с загонами для овец, вдоль живых изгородей, где дикие цветы роняли семена, и полей, где сено было уложено в копны. Несмотря на приказ Рэнда оставаться на ее женском месте, Изабель чувствовала, что находится под его защитой.

Они достигли Винчестера на второй день поздним вечером. Изабель решила подождать до утра, прежде чем идти к леди Маргарет. Она не спала много долгих ночей из-за беспокойства, которое снедало ее, и к тому же очень устала от поездки. Отдых должен был прояснить мозги, которые ей потребуются, когда она предстанет перед матерью короля. Кроме того, она не хотела появиться в перепачканном дорожном костюме, как будто отчаявшись в своей миссии.

Судя по тому, сколько ей удалось поспать, она могла с таким же успехом постучать в ворота дворца в полночь. С красными глазами и тяжелым сердцем она послала просьбу об аудиенции сразу после завтрака. То, что просьба была удовлетворена тотчас же, заслужило ее горячую благодарность.

Она была принята в комнате, которую пасторальные картины гигантского размера и использование сарациновых ковров вместо циновок делали уютной. Мать Генриха была одета в свои обычные черный и белый цвета, и ее маленькое лицо покрывал остроконечный головной убор. Она сидела на большом стуле с подлокотниками, поставив ноги на табурет, чтобы они не болтались, не касаясь пола. Отложив свой требник, когда Изабель появилась перед ней, она засунула руки в свободные рукава.

— Какое удовольствие видеть вас, леди Изабель, — сказала герцогиня Ричмонда и Дерби своим тихим, модулированным голосом. — Я надеюсь, вы не принесли нежелательных новостей из Вестминстера?

В её бледно-голубых глазах леди Изабель увидела беспокойство. Это был естественный страх матери, которая за пять десятилетий своей жизни видела, как короли приходят и уходят.

— Нет, ваша милость, — поспешно заверила она. — С королем все хорошо, за исключением небольшого мятежа, который, я полагаю, он хорошо контролирует.

— Я рада слышать это и скажу больше позднее, после того, как прочту депеши по этому делу. Между тем я надеюсь, что вы расскажете мне, что привело вас, поскольку я не могу предположить, что вы здесь без причины.

Изабель точно знала, что хотела сказать, так как у нее было достаточно времени, чтобы подумать, скача галопом на эту аудиенцию. Она сразу же перешла к смерти Жюльет д’Амбуаз и аресту Рэнда по обвинению в ее убийстве:

— Мы уже обсуждали, леди Маргарет, попытку врагов короля провести параллель между смертью ребенка француженки и принцев в Тауэре. Его Величество может не осознавать этого, но многие при дворе прекрасно знали, что леди была отослана в Брэсфорд-Холл для рождения ребенка. Это было сделано ради королевы, конечно...

— Короля не беспокоят последствия его любовных связей, — сурово сказала Маргарет.

Было бы хорошо, если бы беспокоило, по мнению Изабель, хотя едва ли было бы полезно говорить об этом.

— Конечно, нет, но что насчет последствий для будущего наследника?

Мать короля отвернулась, шагая вдоль комнаты. Повернувшись с такой силой, что распятие на ее талии описало круг, она пошла в обратном направлении.

— Мой сын, безусловно, осознает последствия своего приказа об аресте, — сказала она, проходя мимо Изабель в противоположный конец комнаты.

— Возможно. Или он может не осознавать, что люди, зная, что Рэнд действовал по указанию Генриха, скрывая француженку, должно быть, верят, что он также действовал по его приказу, убивая ее. Позволив повесить Рэнда, он вовлечет себя в убийство.

— Вы допускаете, что сэр Рэнд невиновен?

— Да. — Изабель не могла сказать, что вселило в нее такую уверенность, если только не то, как он спас маленького мальчика на турнире, и то, как он держал малыша после, как будто его детская жизнь имела огромную ценность. Он почувствовал ту боль, которую испытывала она от своего травмированного пальца; она увидела это по его лицу. Ни один мужчина, такой нежный и заботливый, не мог отнять жизнь новорожденного или его матери.

— Такая преданность похвальна, но вы подразумеваете, что мой сын может допустить судебную ошибку, позволив его повесить.

— Он может поступить необдуманно, чтобы сохранить свою корону.

Маргарет бросила на нее холодный взгляд:

— Очевидно Генрих имеет достоверные доказательства того, что сэр Рэнд виновен.

— Тогда почему не посадить его в тюрьму в тот момент, когда он прибыл в Лондон? Зачем ждать? Нет, ваша милость. Я считаю, что король был вынужден действовать против своей лучшей натуры. Смерть мадемуазель д’Амбуаз была предназначена для того, чтобы сбить его с толку и принудить его к действию. Кто-то хочет, чтобы сэр Рэнд подвергся его суду, а доказательствами против него можно было манипулировать и опорочить короля. Когда Генрих будет заподозрен в том, что приказал совершить мерзкое убийство своей собственной плоти и крови и матери младенца, его могут осудить так же всецело, как Ричарда III, и лишить власти так же легко.

Леди Маргарет замедлила шаг, чтобы посмотреть на Изабель:

— Мысль не нова.

— Но то, каким образом Рэнда привязали к убийству мадемуазель Жюльет, добавляет ей веса, вы согласны?

— Если бы мы только знали, кто пришел за ней. Да и куда ее увезли.

Это был тот вопрос, которого ждала Изабель.

— Вы можете это выяснить, леди Маргарет, — сказала она, пряча руки, сжатые в кулаки, в складках платья. — Вы мать короля, и он любит вас больше всех. Никто не сможет отказать в любой вашей просьбе. Более того, мне говорили, что вы иногда собираете совет по мелким делам с благословления короля, что вы выслушиваете петиции и выносите приговоры, чтобы Его Величество мог направить свои силы на более весомые дела. Вы не могли бы созвать трибунал по этому делу?

— Трибунал. — Лицо пожилой женщины стало задумчивым.

— С вашим влиянием и под печатью ваших приказов можно найти капитана отряда, который тайно похитил француженку из Брэсфорда. Можно вызвать повитуху, которая принимала роды, и опросить ее. Можно установить личность владельца цитадели, где убили мадемуазель, чтобы он объяснил, как она поселилась там или, по крайней мере, почему она умерла в том месте, а не в каком-то другом.

— Вы предлагаете мне провернуть это, пока Генрих отсутствует в Вестминстере и занят этим бунтом.

Изабель покраснела:

— Я не имела в виду что-то такое... такое нечестное. Просто сейчас самое время.

— Как скажете, — сказала мать короля с пренебрежительным жестом, прежде чем снова отвернуться, позволяя взгляду остановиться на своей скамеечке для молитвы из черного дуба, покрытой бархатом, которая стояла в углу. Она понизила голос до шепота. — Но что если ответы окажутся... ошибочными?

— Осмелюсь думать, что они не окажутся таковыми, — ответила Изабель. — Но если и так, вы должны исправить это дело, ваша милость. Вы не можете быть той, кем вы являетесь, и с чистой совестью допустить, чтобы было иначе.

Повисла пауза. Где-то монотонно бубнили мужские голоса, которые были низкими и спокойными, но гудели со сдержанной силой. Залаяла собака. Куры закудахтали в тревоге, затем затихли. Изабель стояла так натянуто и прямо, что ее колени болели. Она начала раскачиваться, легкое движение, которое стало более заметным с каждой проходящей секундой.

— Нет, — наконец сказал леди Маргарет. — Генрих не может быть виновен, я отказываюсь верить в это. Также не могу этого принять и в отношении сэра Рэнда. Если... если что-то нужно сделать, это должно быть сделано в скором времени и в Вестминстере, поскольку там у меня есть доступ к печатям, и герольдам, и к ведомостям, в которых указано, кому платили, когда и за какую услугу. Мне придется оставить Елизавету.

Это было полное согласие, поняла Изабель. Она выиграла. Облегчение было такое сильное, что ее колени подогнулись, заставив ее резко прийти в себя:

— Мне жаль, но у королевы-супруги... есть еще несколько недель до срока, я полагаю?

— Так думают и все остальные, считая от даты ее свадьбы. Я не уверена. Но не важно. В отношении ее безопасности мы должны положиться на ее врача и тех, кто кружит вокруг нее, как осы вокруг созревшего фрукта.

— Я уверена, все будет хорошо. Ее Величество может быть... и не крепкого телосложения, но она и не слабая.

— Верно. — Леди Маргарет сделала глубокий вдох, позволяя воздуху выйти из ее легких в протяжном выдохе. — Мне потребуется помощь, чтобы сделать это дело в надлежащее время. Вы должны переехать в комнату рядом с моей и стать моим писцом для посланий, которые выйдут под моей личной печатью. Возможно, вместе мы сможем разрешить эту безумную ситуацию и сохранить жизни мужчин, которых мы любим.

Мать короля думала, что она любит Рэнда. Изабель открыла рот, чтобы опровергнуть это, но снова закрыла его. Позволяя этому предположению задержаться, она могла извлечь из него пользу. Подняв подбородок, она сказала:

— Если вы помните, ваша милость, комната, которую мы делили с Рэндом, располагалась рядом с королевскими апартаментами.

Леди Маргарет кивнула:

— Так и есть. Отлично. Тогда идите и собирайтесь. Мы выезжаем в Вестминстер, как только все будет приведено в порядок.

Изабель приняла ее разрешение уйти с глубоким реверансом. Через мгновение она уже вышла из комнаты, и за ней закрылась дверь. Она остановилась там, смотря в пустоту.

Она выиграла.

Уступка, которой она думала добиться, с трудом, но была сделана для нее.

Она должна была радоваться. Эйфория должна нести ее кровь, как мельница, по ее венам, заполняя ее сердце, готовое разорваться. Вместо этого она внезапно почувствовала себя уставшей, такой уставшей. И в голове бесконечно повторялся вопрос, который леди Маргарет прошептала Богу, с которым советовалась на своей скамеечке для молитвы:

«Что, если ответы, полученные в ходе их трибунала, действительно окажутся ошибочными?»

Приготовления к возвращению из Винчестера заняли вечность, или так казалось. Служанки бегали туда-сюда с кипами сложенного белья. Слуги мужского пола разбирали кровати, чтобы погрузить их, и паковали серебряные и золотые тарелки, чашки, тазы и кувшины. Лошади и мулы, повозки и тележки были пригнаны. Герольды были посланы вперед, чтобы объявить об их приезде в тавернах, где они могут остановиться. Споры между сопровождающими леди Маргарет о том, кто поедет и кто останется, разгорелись не на шутку.

Изабель ждала в лихорадке нетерпения. Она бы хотела поторопить слуг, заставив их двигаться быстрее. Она хотела сесть верхом и умчаться галопом так быстро, как она приехала. Ничто из этого не было в ее силах. Она не имела права приказывать слугам и не могла обидеть мать короля, оставив ее.

На третий день сборов, когда Изабель искала покоя в саду приората, она встретила Елизавету Йоркскую. Она видела ее мимоходом или за трапезой, но королева Генриха обычно была окружена фрейлинами и монахинями, так что было невозможно с ней поговорить. Сейчас она сидела в золотом сиянии летних солнечных лучей, пробивающихся сквозь розовые кусты, читая книгу в мраморной обложке. Она с тревогой обернулась на звук шагов.

— А, леди Изабель, это вы, — сказала она, сразу же расслабившись.

— Простите меня, Вашего Величество, — быстро сказала Изабель, делая реверанс. — Я не хотела помешать.

— Ни в коем случае, вам всегда рады. Я только думала, что это может быть... — Она замолчала, сделала быстрый вдох. — Достаточно сказать, что это не вас я старалась избегать. Подойдите, присядьте рядом со мной на скамью. Она более чем широкая для двоих, даже учитывая мои нынешние размеры.

Отказаться от королевской просьбы было невозможно. Пробормотав слова благодарности, Изабель выполнила ее. Некоторое время они сидели, обмениваясь обычными любезностями.

— Вам хочется уехать, я предполагаю, — вскоре сказала Елизавета с проблеском улыбки в прекрасных лазурных глазах. — Требования королевской семьи могут быть утомительными, не так ли?

— О, я бы так не сказала.

— Нет, будучи слишком вежливой. Я говорю это за вас, которая выносит это каждый день.

— По правде говоря, я удивляюсь, что вы можете выдерживать это, особенно сейчас.

Королева посмотрела искоса:

— Ваш отъезд должен облегчить это.

Горячий румянец залил лицо Изабель:

— Я приношу извинения, если причинила вам неудобства, приехав сюда.

— Нет, нет, я только имела в виду, что вы заберете мою свекровь, когда уедете, — это большое благо. — Она повела плечом. — Леди Маргарет — сильная женщина, сильнее, чем я, по правде говоря. Ее идеи о том, что требуется для того, чтобы произвести на свет королевского ребенка, сталкиваются с представлениями моей матери, которая родила восьмерых, пока была замужем за моим отцом, так что имеет больший опыт. Их бесконечные споры, их правила и инструкции нарушают мой покой.

— Я вас понимаю.

— Конечно, я действительно ношу будущего короля, основателя новой династии Тюдоров, как мне говорят. Моя госпожа-свекровь отвечает перед Генрихом за его сохранность, так что я должна придерживаться ее советов в первую очередь.

— Я удивляюсь, что она согласилась оставить вас.

— Как и я, поверьте. Я могу только предположить, что потребность была острой.

В этом мягком комментарии была едва заметная вопросительная интонация. Изабель уже была готова рассказать причину и события, которые привели к этому, но вовремя прикусила язык. Как ужасно было бы, если бы она так расстроила королеву, что у нее начались преждевременные роды:

— Я уверена, леди Маргарет расскажет вам все, если вы спросите.

— А я уверена, что нет, — сказала Елизавета Йоркская. — Меня отгородили от всех неприятностей на время беременности. Или навсегда, быть может. — Она положила руку на свой раздутый живот, нежно потирая его. — Я не жалуюсь, зная, что это хорошо для ребенка, которого я ношу, который также является наследником моего отца и моим собственным.

Изабель посмотрела королеве в глаза, при этом ее взгляд смягчился, так как она понимала, что дочь Эдуарда IV прекрасно знала, что королевский род Плантагенетов ее семьи продолжится, хотя и по женской линии. Однако через мгновение истинный смысл слов, которые произнесла королева Генриха, дошел до нее. Она нахмурила брови, сказав:

— Если вы знаете, что дело неприятное, тогда...

— О, я знаю намного больше.

— Ваше Величество?

— Я знаю, что Генрих, что естественно, привез с собой из Франции любовницу, также что у этой женщины был ребенок. Я слышала, что младенец не выжил, и я склонна в это верить после спектакля на вашей свадьбе с сэром Рэндом.

То, что она узнала все это при дворе, было объяснимо, поскольку каждый, кто не любил Изабель за ее связь со старым режимом Йорков, мог взять незаметный реванш, нарушив ее покой сплетнями. Сочувствие к этой леди, состоящей замужем за человеком, который рассматривал ее как средство достижения цели, охватило Изабель; ее окружали те, кто был менее чем друзьями, если не прямыми врагами.

— Мне очень жаль, — сказала она с тихой искренностью.

— У вас доброе сердце, леди Изабель, но я прошу вас не сожалеть слишком о моем положении. Я нахожусь там, где Бог и моя судьба распорядились, чтобы я была. Я упомянула о небольшом недовольстве, только чтобы объяснить мою признательность за передышку, которые вы обеспечиваете. За это, так же как и за дружбу, на которую вы так щедры, я бы хотела отблагодарить. Если когда-нибудь я смогу что-то сделать для вас, вы должны только попросить.

Это был ценный дар, и Изабель знала, как оценить его. Елизавета Йоркская не плела интриг и не претендовала на влияние на двор своего мужа, но это не означало, что она не имела власти. Женщина, которая спала с королем и носила его детей, никогда не была бессильна. Изабель выразила свою признательность, как только могла. Они долго сидели под деревом, вокруг них витал аромат роз и лепестки падали, как легкий дождик. И в последующие дни они с Елизаветой Йоркской часто встречались на том же месте, разговаривая там о многих вещах, включая мужчин и их слабости, о том, как это выйти замуж, дав вынужденное согласие, о том, как научиться жить с незнакомым мужчиной. В конец концов Изабель даже стало жаль, когда пришло время уезжать.

Они выехали в жаркий день, хотя август подошел к концу. Стены Винчестера остались позади, колонна всадников, стражи, придворных, слуг, повозок с багажом и телег с провизией двигалась медленно и величаво. У Изабель, которая сдерживала своего коня, подстраиваясь под размеренный шаг, предпочитаемый леди Маргарет, скоро разболелась голова от жары, пыли и воспитательных лекций обо всем, начиная с того, как носить чепцы и вуали, и заканчивая тем, как часто ей нужно молиться. Она должна притворяться улыбающимся собеседником ради будущих услуг и, прежде всего, из-за благодарности, что расследование смерти Жюльет д’Амбуаз было начато, пусть даже таким неторопливым шагом. Никогда еще в своей жизни она не была так рада приблизиться к разросшемуся Лондону и сверкающей ленте Темзы, повернуть с громким стуком копыт на Королевскую улицу, которая вела в Вестминстерский дворец.

Вскоре она устроилась в своей свадебной комнате рядом с королевскими апартаментами. На следующий день послания с печатью леди Маргарет были разосланы по всем направлениям. Многочисленные свидетели по делу — дворяне и солдаты короля — входили и выходили по приказу матери короля, но никто не мог сказать, кто командовал отрядом, который уехал на север, чтобы забрать француженку из Брэсфорда. Никто понятия не имел, кто служил в нем или куда они ушли после. Некоторые намекали, что воины могли быть наемниками, которых набрали на службу и экипировали королевским обмундированием, но ни одна душа не осмелилась предположить, кто их снабдил или зачем. Какое это имело значение, в конце концов? Женщина была всего лишь любовницей короля, немногим лучше шлюхи, так что едва стоила того времени, которое требовалось, чтобы ответить на вопросы о ней.

Изабель, заметив это отношение, не могла не задаться вопросом, считали ли эти опрашиваемые, что защищают интересы короля или дома Ланкастеров? Это бы многое объяснило.

Но нет, это было неприемлемо, так как если Генрих виновен, что это говорило в пользу Рэнда?

В должное время повитуху, принимавшую роды в Брэсфорде, привели в Вестминстер под конвоем, который был послан, чтобы найти ее. Ее поспешно провели прямо в зал для совещаний леди Маргарет, длинную комнату с панно и гобеленами, которые изображали подъемные ворота замка, эмблему семьи Бофор.

Изабель стояла по правую руку от леди Маргарет вместе с ее духовником и неприметным джентльменом, который сидел, положив на колени перо и бумагу, и чья работа заключалась в том, чтобы вести протокол судебного разбирательства. Предвкушение звенело в ее венах. Казалось, что они могут наконец узнать, что же действительно произошло в Брэсфорде, вместо того, чтобы полагаться на слухи.

Повитуха, полная женщина с широкими бедрами, круглым лицом и мягким, почти бесформенным носом, казалась напуганной до полуобморочного состояния. Ее лицо было бледным, глаза широко распахнуты и губы дрожали. Ее одежда была грубой и запачкана в дороге, а простая льняная косынка, которая покрывала ее голову, съехала набок, так что повитуха казалась слегка подвыпившей.

Изабель почувствовала боль из-за усталости и ужаса этой женщины, но закрыла свое сердце от нее. Чем больший страх вызывала у женщины окружающая обстановка и человек, который задавал ей вопросы, тем вероятнее, казалось, им скажут правду.

— Ваше имя? — спросила леди Маргарет в качестве вступления.

Повитуха стала пунцовой. Она поправила головной убор, хотя

без улучшений своего внешнего вида.

— Дейм Агнес Уэллмен, миледи.

Допрос продолжился. Устанавливался статус женщины как вдовы освобожденного раба, где она проживала, как долго она там жила, есть ли у нее дети, сколько она была повитухой, как стала заниматься этим ремеслом, сколько младенцев приняла и сколько выжило, и дюжину других вещей. Наконец была затронута суть дела.

— В одну из ночей июля этого года вас вызвали принять роды в Брэсфорд-Холле. Это так?

— Да, миледи.

— Вы приехали в надлежащее время, когда женщина начала рожать, я полагаю. Расскажите нам, что тогда произошло.

Женщина выглядела так, как будто сейчас упадет в обморок. Она судорожно глотала и постоянно моргала, так что движение было похоже на тик.

— Я выполнила свои обязанности так хорошо, как только знаю. У леди возникли трудности.

— Она была леди? — Выражение на лице леди Маргарет, когда она задавала этот вопрос, явно говорило, что она сомневалась в этом.

— Да, была, хотя иностранка. Она кричала, молилась словами, которые я не могла понять.

— Она родила ребенка?

— Это да, хотя это был долгий, утомительный процесс. Ребенок лежал неправильно, видите ли, но в конце концов он повернулся. Младенец был девочкой, такой милой малышкой.

— И она была жива и здорова?

— О да. Она кричала и все остальное, поскольку я прочистила крошечное горлышко, чтобы она могла дышать. Леди была немного уставшей от долгих родов, но так же совершенно здорова.

— Что произошло потом?

— Я показала дитя ее матери. Какой же гордой она была! Но детское место отходило, видите ли, и я должна была проследить за этим. Джентльмен, который находился там, сам Брэсфорд, взял младенца и ушел в соседнюю комнату. Я была так удивлена, большинство мужчин не любят касаться крошек. Они боятся навредить им, видите ли.

— Да, да, а потом?

— Ну, бедный младенец внезапно перестал кричать. О нем я больше не думала, так как у матери было сильное кровотечение. Только позже я...

— Кровотечение у матери остановилось?

— Да, так как у меня были с собой травы для этого.

Леди Маргарет удовлетворительно кивнула:

— И сколько прошло времени, прежде чем вы подумали о младенце снова?

— Около часа, возможно. Брэсфорд пришел спросить о леди. Он сказал, что служанка леди выкупала девочку и завернула в пеленки, и она быстро заснула.

— Так тогда вы покинули особняк. Вас не попросили остаться, чтобы присмотреть за матерью и ребенком?

— Нет, миледи. Служанка, иностранка, как и ее госпожа, знала пару вещей о рождении. Она должна была знать, так как это она пыталась принять роды, пока меня не привезли. Мне заплатили и отослали. — Повитуха выпятила губу, пока говорила, как будто в негодовании за то, что ее отпустили, когда она, несомненно, рассчитывала на несколько дней услуг няньки за дополнительную плату.

— А затем?

— Ну я спустилась по лестнице. Снаружи меня встретил мужчина, который должен был проводить меня до дома. Пока я садилась позади него, я почувствовала вонь.

— Вонь?

— Это было как горящая плоть, я клянусь. Тогда я посмотрела наверх, и черный дым валил из дымовой трубы.

Леди Маргарет нахмурилась:

— Не могло это быть чем-то другим, то, что вы почувствовали? Огонь из кухни, скажем?

Женщина покачала головой, почти сбросив свой головной убор.

— Я бы сказала, что нет, миледи. Это нельзя ни с чем спутать. Это было больше похоже на... на...

— Тихо, — сказала леди Маргарет, обрывая ее королевским жестом.

В комнате наступила тишина, прерываемая только скрипом пера писца по пергаменту. Он прекратился, когда он записал то, что она сказала. Изабель ждала, что мать короля продолжит. Когда та не стала, она тихо прочистила горло.

— Да, леди Изабель? — сухо сказала леди Маргарет.

— Могу ли я задать вопрос?

Разрешение было дано взмахом маленькой руки. Изабель сразу же повернулась к повитухе:

— В камине уже горел огонь?

— Да, горел. Это была туманная и дождливая ночь, сырая и промозглая, хотя было лето. Хорошо было развести огонь в такой комнате. Я люблю, когда у меня под рукой есть горячая вода, видите ли, чтобы согреть руки, прежде чем приступать к работе.

— Так он горел все время. Вы удалили детское место, как вы сказали. Что вы сделали с ним?

— Ну ничего. Оно отошло и было оставлено с окровавленными тряпками и прочим. Это была работа служанки прибирать комнату. После, я имею в виду.

— Разве она не могла бросить тряпки и все остальное в огонь? Мог запах быть от сожжения детского места?

Женщина широко распахнула глаза:

— Ну... ну, я предполагаю, могло быть и так. Но я больше не слышала младенца.

— Младенец, должно быть, спал. Разве было так необычно не слышать его?

Женщина медленно покачала головой:

— Нет, на самом деле, так как роды были такими тяжелыми. Что было необычно, так это то, что джентльмен пришел и забрал его, видите ли.

— Была ли у вас какая-нибудь причина считать, что Брэсфорд может лгать? Было ли что-то сказано между ним и леди, что заставило вас думать, что новорожденному может быть причинен вред?

— Я не могу этого сказать сейчас, когда думаю об этом.

— И все же вы сразу же подумали, почувствовав запах горящей плоти, что младенца убили? Что насчет мужчины, который привез вас? Он тоже заметил это?

Лицо женщины прояснилось:

— О, это был не тот, кто раньше. Это молодой Том Крокер, сын старого Тома, привез меня в Холл, знаете. Человек, который отвез меня домой, был другой мужчина, которого я не видела раньше,

на вид джентльмен. Но он почувствовал вонь, точно. Он первым ее почуял, спросил, что я думаю и сказал, что странно чувствовать такое в летнюю ночь. Это ему напомнило то, как его молодой слуга упал в огневую яму и ему пришлось вытаскивать его оттуда.

Рэнд наконец подстриг изрядно отросшую бороду. Он помылся, потому что не мог больше себя выносить. Несчастные полведра холодной воды, за большие деньги предоставленные охраной, сильно отличались от роскошной ванны, которую Изабель приготовила для него после турнира. Ему не хватало полной, большой ванны с ее комфортной льняной обшивкой, не хватало душистого мыла, не хватало льняного полотенца, больше всего не хватало соблазняющего прикосновения прелестной женщины, которая встала на колени, чтобы искупать его, и которую он затащил к себе в воду.

Господи, какой Изабель была теплой и нежной, а ее кожа гладкой, как атлас. Если он закрывал глаза, он мог сбежать из каменных стен, в которых он был заключен, мог представить себя снова в их комнате с ней в своих объятьях. Ее рот был таким сладким, ее волосы — шелковым чудом, таким мягким, что он хотел зарыться в них. И он это делал, да, делал.

Вскочив с грубого матраца, он встряхнулся, зло ругаясь на английском, французском и лингва франка многоязычных солдат Бургундии. Если он не найдет, чем заняться, кроме того, чтобы мучить и украшать себя воспоминаниями, он сойдет с ума.

Занятый жестокой борьбой со слишком живыми воспоминаниями об ощущениях, он не услышал шаги. Он повернулся к двери только тогда, когда ключ заскрежетал в замке. На одно безумное мгновение он подумал, что у него лихорадка или он действительно сошел с ума, так как показалось, что Изабель проскользнула в его комнату, похожую на камеру, в сильной струе свежего воздуха, аромате сарациновых духов и великолепии.

Она была невероятно прелестной в светлой накидке из желтозолотого льна, вышитого красной нитью поверх красного платья из тонкого льна, в маленьком красном чепце и вуали бледно-оранжевого цвета на волосах. В руках она держала закрытую корзинку, из которой исходили такие восхитительные ароматы, что его желудок заурчал в предвкушении. Однако это ее он хотел проглотить, каждый дюйм ее, беспрепятственно, остановившись только тогда, когда насытится навечно.

— Ну, сэр, — сказала она, остановившись как раз перед дверью, которую страж Тауэра запер за ней. — Вы посылали за мной?. Мне не рады?

— Нет, — сказал он хриплым от долгого молчания голосом. Дыханье сперло в груди, когда он говорил, и гнев обуял его, как удар молнии. — Где, ради Бога, ты была, что это заняло так много времени?

Она смотрела на него, как птица может смотреть на змею, которая свернулась клубком, настороженно, но уверенно, осознавая, что может улететь. Обойдя его скользящими шагами, она поставила свой груз на маленький столик под высоким окном, отодвинув в сторону книгу, которую он читал, его лютню, несколько листов пергамента, перо, брусок сухих чернил. Он медленно повернулся, чтобы проследить за ее продвижением, как подсолнух за солнцем, все волокна его тела были опасно напряжены. Его желудок сжался и тыльная сторона шеи стала горячей, когда она сняла накидку с плеч и положила ее на единственный табурет.

— Я занималась делом по раскрытию правды о мадемуазель д’Амбуаз, — сказала она.

Ее голос должен был быть успокаивающим, подумал он. Вместо этого он подействовал на него, как песня сирены, так что он сделал шаг в ее направлении. Раздражение от этого невольного движения придало резкости его ответу:

— Я приказал, чтобы ты не занималась этим.

— А что я должна была делать вместо этого? Сидеть, вышивая прелестные цветочки и ожидая известия о том, что тебя повесили?

— Ожидания, скорее, известия о том, что проклятие Граций сбылось и ты свободна.

Ее ресницы упали вниз, но он успел заметить вспышку ясного осознания в живой зелени ее глаз.

— Мне не хватило терпения.

— Или послушания, в котором ты клялась перед священником.

— Мужское самомнение, я считаю. На мессе в прошлое воскресенье тот же священник заявил, что женщины являются низменными существами чрезмерных страстей и бесчестия. Если нам отказывают в чести, тогда зачем беспокоиться о клятве, которую мы не выбирали?

— Твои страсти чрезмерны, милая жена?

Он был награжден тем, что она подняла глаза с гневным взглядом.

— Это было описание священника, не мое. Ты хочешь услышать, чем я занималась, или нет?

Он хотел, но это было второстепенное желание после тех желаний, которые роились в его мозгу. Подняв руку, выражая согласие, он отвернулся; лучше спрятать свидетельство того, что его размышления о ее страстях сделали с его телом.

Краем глаза он увидел свою узкую кровать и длинную белую полоску шелка, которая лежала в изголовье. Это был рукав от свадебного костюма Изабель, который она дала в знак расположения на турнире. Пропускать его через руки, спать, уткнувшись в него лицом, стало привычкой после того, как он нашел его среди упакованных вещей, которые Дэвид принес ему для удобства. Он все еще был покрыт пятнами его крови, бледно-коричневыми на белом шелке, но в ткани также задержался слабый запах Изабель, запах ее духов и присущей ей сладости. Когда он прижимал его к носу, это успокаивало биение его сердца, или так казалось, и навевало ему распутные сны.

Его не устраивало, чтобы она догадалась о том, как зависим он стал от этого утешения. Двигаясь не спеша, он подошел к кровати и притворился, что расправляет грязную простыню, в это время пряча шелковый прямоугольник под нее. Повернувшись к ней, он сделал ироничный поклон, предлагая низкую кровать в качестве сидения.

Она посмотрела на бугорчатый матрац, затем снова отвела взгляд, прежде чем покачать головой:

— Я лучше постою.

Это было разумно с ее стороны избегать этого довольно очевидного шага к погибели, подумал он. Он мог легко присоединиться к ней там и покончить со всеми разговорами.

— Ты знал, — спросила она, поставив кончики пальцев на стол рядом с собой, — что мужчина, который вернул повитуху домой после того, как мадемуазель Жюльет д’Амбуаз родила ребенка, был не из Брэсфорда? Что он был, на самом деле, джентльмен?

— Джентльмен?

— Так сказала женщина. Она его не знала, и он ей не назвал своего имени. Кажется, это он вложил в ее голову мысль об убийстве ребенка.

Он не знал. Даже если у него были идеи насчет того, кто мог провернуть это дело, тем не менее мало что можно было сделать с этим.

— Что ты хочешь? Я боюсь, дело зашло слишком далеко, так что причины и уловки уже не имеют значения. — Он промолчал, жестом отбрасывая эту тему. — Я вижу, шину сняли с твоего пальца. Он зажил?

— Верно. — Она посмотрела вниз на него, затем встретилась с ним взглядом; ее был беззащитный и такой ласковый от воспоминаний, что его сердце сжалось. — За это я должна поблагодарить тебя.

Он мог придумать способы, которыми можно это сделать, но подавил слова, наклонив голову.

— Не стоит.

— Хорошо, — согласилась она, сделав быстрый вдох, который поднял ее грудь выше над лифом платья. — Где была я? Леди Маргарет собрала совет, и вот, что выяснилось. Позволь мне рассказать тебе, если тебе будет угодно?

Она продолжила рассказывать много чего, пока он стоял к ней лицом в маленькой комнате, большинства из этого он не знал. Надежда, эта фальшивая эмоция, которая завязывает людские души в узлы, пробудилась внутри него, пока он слушал, особенно когда он осознал масштаб вмешательства леди Маргарет в это дело.

Безжалостно он придушил ее. Нет, нельзя тешить себя надеждами пока он под замком, неспособный обеспечить даже самую малую долю защиты для своей жены.

— Ты понимаешь, — сказал он с сознательным презрением, — что женщина умерла, чтобы сведения, которые ты ищешь, не были обнародованы? Ты можешь понять или нет, что тебя могут убить, если ты продолжишь?

— Я не глупая, как бы сильно ты этого ни хотел, — ответила она, подняв подбородок. — Но я не терплю несправедливости, не могу выносить, что кто-то, кто бы ни навлек это на тебя, извлечет из нее пользу.

— Так это несправедливость подталкивает тебя. Тебя не заботит моя жизнь.

— Я не говорила этого. Какой бы женой я была, если бы смирилась с тем, что ты должен умереть за преступление, которого не совершал?

— Та, которую заставили выйти замуж против ее воли, — протянул он, пытаясь ее образумить. — Некоторые молятся об избавлении от таких союзов. Но если у тебя есть хоть какое-то уважение к тем узам, которые связывают нас, ты примешь во внимание мой приказ в этом деле. Возвращайся в Вестминстер и веди себя так бесшумно в нашей комнате, как только можешь. Забудь то, что произошло в Брэсфорде, потому что правда не изменит того, что должно случиться. Береги себя и ребенка, которого мы, возможно, зачали. Это лучшее, что ты можешь сделать для меня.

Взгляд, который он получил, выражал только презрение.

— Я не рассчитывала на благодарность, но думала, что ты мог хоть как-то оценить то, что я делаю.

— О, я ценю это, моя дорогая жена, намного больше, чем ты думаешь. Но я не хочу лежать здесь в страхе за твою жизнь, пока я не могу ничего сделать, чтобы предотвратить твою смерть. У меня нет желания узнать, когда меня повесят, что ты уже на той стороне, чтобы поприветствовать меня.

Ее глаза, темно-зеленые от беспокойства, изучали его лицо, в то время как цвет сошел с ее лица. Спустя долгое мгновение она вздохнула и опустила глаза.

— Ты считаешь, — сказала она тихим шепотом, — что Генрих действительно стоит за этим? Ты думаешь, он расправился со своей любовницей и ее ребенком?

— Королевство — слишком ценная вещь, чтобы его потерять.

— Все потому, что он разделил ложе с женщиной за несколько недель до того, как овладел королевой?

— Все из-за ребенка от другого мужчины, — ответил он, презрительно фыркнув.

— Другого мужчины?

— Разве я не говорил тебе? Я знаю из достоверного источника, что у мадемуазель Жюльет был не один любовник. Видимо, она также была любовницей Мастера празднеств короля.

— Это, безусловно, невозможно, как я бы сказала тебе раньше, если бы ты рассказал мне, что задумал.

Он вспомнил тот случай, а также горшочек с малиной, который он принес в их комнату в ту ночь. То, что он был так отвлечен, что пропустил те сведения, которые у нее были, не умерило его гнев.

— Ты так говоришь, потому что близко знаешь его? Ты думаешь, что он был так очарован тобой, что овладеть другой женщиной не приходило ему на ум? Мало мужчин настолько чистосердечны.

— Я говорю это, потому что связь между Жюльет и Леоном была бы кровосмешением. Я говорю это, потому что знаю, что она была его сестрой.

Шок и смущение ударили Рэнда двойным ударом. Он изумленно смотрел на Изабель, отыскивая правду в ясных, серо-зеленых глубинах ее глаз. Она лежала там, как только что отчеканенная монета на дне колодца.

— Ты знаешь это... как?

— Он рассказал мне несколько месяцев назад, когда я впервые была представлена ко двору. Он проговорился, я думаю, когда говорил о песне, которую он написал, о милой молодой девушке, соблазненной праздным желанием короля. Он сказал, что никогда не сможет петь ее при дворе Генриха, но должен прославиться с ней позже, когда вернется в...

— В Бретань, — подсказал Рэнд, так как там Леон присоединился к свите Генриха в качестве менестреля и позже как организатор его развлечений.

— Во Францию, — поправила она.

Во Францию. Конечно, во Францию. Леон и Жюльет, несомненно, состояли на службе у французской короны. Французской короны, которая веками пыталась стереть все следы английского господства на французской территории.

Господи, как он мог быть так слеп? Это был ребенок Генриха. Должно быть, он был зачат вследствие любовной связи Жюльет с Генрихом с единственной целью стать залогом благосклонности короля к французской политике.

Как досадно это должно было быть и как неизбежно стало причиной беспокойства то, что Генрих так быстро зачал другого младенца с новой королевой.

Польза от ребенка Жюльет могла уменьшиться, если бы Елизавета Йоркская родила королевского наследника, хотя и не нивелировалась полностью. Генрих все равно бы беспокоился о своей плоти и крови. Кто же тогда похитил младенца и зачем? Было ли это сделано для того, чтобы помешать использовать маленькую дочку Генриха против него? Могло ли быть так, что она была у тех, кто лучше знал, как использовать такую нежную пленницу.

Умерла ли Жюльет, пытаясь защитить маленькую Маделин, или ее убили совсем по другой причине? Умершая женщина не могла опознать своего ребенка, и о правах на ребенка без матери могла заявить любая женщина. Тогда не нужно было бы убивать малышку.

— Я взял ее, — сказал Рэнд, слова прорезали тишину в комнате.

— Взял кого? — спросила Изабель неожиданно холодным тоном.

Мимолетная мысль пришла ему на ум, что она подумала, что он

говорил о Жюльет. Могла ли она ревновать его к покойной леди? Это было, очевидно, смешно, поскольку Жюльет была на последнем месяце беременности, когда пребывала в Брэсфорде, но это его не веселило.

— Малышку Маделин, ребенка Жюльет, — сказал он, объясняя хриплым голосом. — Я обнаружил ее в крепость в ночь, когда меня арестовали.

Его леди-жена была неглупа: ей потребовалось не больше мгновения, чтобы сообразить, о чем он говорит:.

— Младенец был жив? Ее действительно увезли из Брэсфор-да с мадемуазель Жюльет?

Он услышал радостное облегчение в ее голосе и позволил себе момент иронии:

— О да, как я и говорил все это время.

— Но что произошло, куда их увезли?

— Было доставлено послание, в котором просили моей помощи, как ты, возможно, знаешь.

Она быстро кивнула:

— Да, продолжай.

— Проводник привел меня в разрушенную крепость, где якобы удерживали мадемуазель Жюльет. Меня должны были застать рядом с ее телом и младенцем, я думаю. По счастливой случайности я прибыл на место встречи раньше. Я нашел еще теплое тело Жюльет и младенца, лежащего там, где он упал, видимо, когда умерла Жюльет. Она была такой малюткой. Я засунул ее в мой дублет и сбежал через задние ворота. Вернувшись в город, я...

Он резко остановился, ужаснувшись, что чуть не сделал ошибку.

— Ты что? Куда ты ее дел? Что ты с ней сделал?

Он не хотел рассказывать ей. Когда Изабель узнает, где ребенок, она не успокоится, пока не возьмет малышку под свою опеку; такая у нее была натура. Кто мог сказать, что может из этого выйти? Из-за этого рождения уже произошло одно убийство, возможно не последнее.

— Ты не должна этого знать. Достаточно сказать, что она в безопасности и здорова.

— Ты уверен в этом? Ты знаешь это, несмотря на то, что был заперт здесь с тех пор, как была убита мадемуазель Жюльет?

— Абсолютно уверен, иначе и быть не может.

Она отошла от него, повернулась в вихре льняных юбок и остановилась напротив:

— Любой человек может уступить, если подкуп достаточно большой.

— А некоторым не нужны богатства, — сказал он с уверенностью.

— Что, если ты ошибаешься?

Если он ошибался, то ребенок станет залогом, как и было задумано. Те, кто использовал его, достигнут своих целей. Или Франция заставит Генриха оставаться в стороне, пока она будет присоединять бывшие английские территории, или Йорки вызовут скандал, который, как со смертью принцев в Тауэре, положит конец правлению Тюдоров прежде, чем оно начнется.

Трудно представить, что тот, кто стоит за этим, намеревается реализовать обе цели. Или что существует еще кто-то, кому выгодно сделать Изабель вдовой, чтобы Брэсфорд-Холл перешел к новому хозяину.

— Если я ошибаюсь, — сказал он взвешенно, — это не будет иметь большого значения. Генрих или приобретет или не приобретет новых союзников, создаст или не создаст новые союзы. Он удержит или не удержит трон. Ты или будешь матерью моего наследника, следовательно, уполномочена управлять Брэсфор-дом от имени ребенка, или бездетной вдовой, способной выйти замуж снова с пользой для Генриха с Брэсфордом в качестве твоего приданого или без. Твоя жизнь будет продолжаться, а моя...

— Что? — спросила она, изучая его лицо.

— Моя — нет.

— Ради любви к небесам, Рэнд, не будь таким стойким мучеником! — прокричала она. Сжав руки в кулаки, она подошла ближе к нему, подняв их к нему, в то время как гнев сверкал зеленым огнем в ее глазах. — Разве твой лозунг Неустрашимый ничего не значит?

— Он значит все.

— Почему ты не хочешь бороться? Ты не хочешь жить? Разве у тебя нет ничего, ради чего стоит жить?

Страсть, удерживаемая глубоко внутри него неделями, вырвалась на свободу. Он потянулся к ней, схватил ее за руки и притянул к себе, чтобы она слилась с ним от груди до коленей.

— Ты, — ответил он, слово такое жесткое, что оцарапало ему горло. — Ты — причина, по которой я буду жить.

Он поцеловал Изабель, как будто собирался проглотить, поглощая ее сладость, слизывая нежную, стеганую внутреннюю поверхность рта, гладкие края зубов, захватывая ее язык. Он заключил ее в кольцо своих рук и все же не мог прижать достаточно близко. Повернувшись вместе с ней, он прижал жену спиной к стене рядом с дверью, чтобы тот, кто мог заглянуть сквозь железную решетку, ничего не увидел. Прижавшись ближе, он придвинулся к мягкому соединению ее бедер, упиваясь ощущением тела Изабель на себе, чувствуя ее грудь, прижатую к твердой плоскости его груди.

Она не сопротивлялась, а встретила его в собственном неистовстве, скользя руками по его шее, хватаясь пальцами за его волосы. Он дрожал, когда она царапала ногтями его шею и кожу головы, громко застонал, когда почувствовал, что она выгнулась к нему и извивалась в собственном вожделении.

Она была соблазном и развлечением, успокоением и обещанием утешения, которого он никогда не знал. Обезумевший от этого ощущения и ее запаха, боясь, что никогда не прикоснется к ней снова, он не думал сдерживаться. Ничего, ничего не имело значения, кроме того, чтобы овладеть ею, взять ее, наполнить ее, потеряться в ней, чтобы никогда не найтись снова.

Он обхватил руками ее грудь, дразня соски, лизал и сосал тонкую кожу на ее шее, прикусывал мочку уха, пока она не вскрикнула и снова не повернула рот к его рту.

Он провел одной ладонью вниз, массируя полноту ее бедер, медленно терся об нее своим ноющим телом, подняв ее на цыпочки, чтобы лучше подогнать под себя. Слепой, глухой, безразличный к тому, где они находились или кто был рядом, он стал собирать в складки ее юбку одной рукой, хватая больше, подталкивая ее вверх, пока не достиг подола. Погружаясь под него, он проскользил по теплой, тугой плоти ее бедра, нашел ее мягкость.

Господи, она была такой влажной, нежно горя в его ладони, когда он обхватил ее. Он воспользовался ладонью и запястьем своей руки, чтобы стимулировать ее желание, почувствовал, как ее узкий бутон затвердел при его пульсации. Она задыхалась от подавляемого звука желания, дрожа в его хватке. Он слегка ослабил ее, чтобы наклонить голову и провести языком по вырезу ее платья, найти сосок, который выступал под тканью. И с неожиданным толчком он ввел длинный палец в лоно.

Она сразу же сжала его, горячо принимая, в то время как внутренние мышцы ласкали, приглашали внутрь. Ему больше ничего не было нужно. Подняв свой дублет, отрывая пуговицы, он опустил брэ, чтобы освободить себя. Подняв сначала одну ее ногу, затем вторую, он закинул их на свои руки, обхватив ее и прижав к стене, затем вошел в нее.

Это было совершенная ловушка. Она обхватила его, поглотила, взяла его глубже, чем она когда-либо входил, глубже, чем он мечтал. Потерявший голову от возбуждения, он бился об нее, проникая в ее бархатную мягкость. Его кожа горела. Она была слишком тугая, слишком наполненная, слишком чувствительная к каждому ее движению, каждому ее сокращению.

Она всхлипнула ему в шею, прошептав его имя. Это было все, что требовалось.

Он овладевал ею яростными толчками, все жестче и глубже. Он не мог остановиться, не хотел останавливаться, хотел продолжать вечно, пока они снова не станут одной плотью, одним телом, одной душой. Он чувствовал ее руки на себе, которые хватали, обнимали, в то время как ее дыхание, вздохи и крики стали громче. Он снова накрыл ее рот, повторяя свои движения языком, упиваясь ее сладким безумством, пока внезапно она не наклонилась вперед, прижавшись лбом к его плечу с гортанным стоном.

Он взорвался с силой заряженной усиленным зарядом аркебузы, дрожа, пока его жизнь, его надежда и все мечты изливались в нее. Он держал ее, тяжело дыша, его сердце стучало в ребрах, голова пульсировала с внезапным возвращением крови, а слезы жгли глаза.

— Ты, — прошептал он ей в волосы, — ты — причина, по которой я буду жить. Ты также причина, по которой я умру без страха.

Знающие люди говорили, что женщина может забеременеть, только если она получила удовольствие от акта порождения. Изабель не была в этом уверена. Спаривания, которые она видела на скотном дворе, быстрые покрытия протестующих самок давали мало подтверждений этой идеи. Как и в случае с Грейдо-ном, когда пьяные мужланы повалили служанку и оставили почти при смерти, но она все равно родила ребенка от одного из нападавших.

Все же ее удовольствие было неистовым во время, проведенное с Рэндом. У нее были покраснения на лице от его щетины, а также бледные пятна на шее, складки спереди на платье.

Кто бы мог подумать, что она будет так сильно скучать по его прикосновениям или как легко он может доказать это. Его сила, его уверенные ласки растапливали ее волю как сальную свечу на солнце. Дикая сосредоточенность на том, что он делал, мощная гладь его мышц, когда он двигался по ней, напоминали его грозное мастерство на поле во время турнира. Он взял ее у стены своей комнаты в Тауэре с той же решимостью одержать победу.

И как невероятно развязно она вела себя там, как какая-то служанка с похотливым воином. Ее лицо горело от мысли, как открыта она была ему, какой безразличной ко всему, кроме страстного, горячего воссоединения. Она поднялась против его силы, забирая у него все, что могла получить, желая большего, нуждаясь в еще большем.

Она не могла отделаться от мысли, что могла быть беременна. Часть ее рассматривала эту вероятность со страхом: женщина с ребенком всегда была в невыгодном положении, ограниченная даже еще больше, чем обычно, в том, куда она могла пойти и что она могла делать, вынужденная заботиться обо всем, что связано с жизнью, растущей внутри нее. Тем не менее она лелеяла эту мысль с такой нежностью, как будто это был сам новорожденный.

Рэнд все еще хранил ее свадебный рукав как знак расположения. Он пытался спрятать его, но она увидела. Он держал его у себя как одну из личных вещей, принесенных ему, чтобы облегчить тяготы заточения. Это радовало ее каким-то образом, что она не могла до конца понять.

А те слова, которые он произнес, когда они занимались любовью, она не хотела думать об этом.

Она не спрашивала, что он имел в виду. Она прекрасно знала — он предпочитал умереть, нежели допустить, чтобы она продолжала то, что делала. Услышать полное объяснение было бы болезненнее, чем иметь одну простую мысль в ее мозгу. Хотя как это могло быть больнее, она не могла представить.

Оставить его было мучительной агонией. Терпимой она была только потому, что она знала, что если устроить сцену, это может сделать невозможным ее возращение.

Дэвид ждал ее в конце коридора, который вел от тюремной камеры Рэнда. Увидев юношу, Изабель надвинула капюшон легкой летней накидки на лицо. Хотя она носила ее, чтобы защитить платье от уличного мусора и избежать нежелательного внимания, она была рада укрытию, которое она предоставляла. Она не жалела о тех мгновениях, которые только что испытала, но и не хотела показывать результаты всем подряд.

Дэвид посмотрел на нее и снова отвел взгляд, когда зашагал в ногу рядом с ней. Они прошли несколько ярдов, прежде чем он заговорил:

— Что он сказал?

Вопрос был грубым. Оторвавшись от своих размышлений, Изабель посмотрела на молодого человека рядом с ней. Он стал выше и шире за прошедшие дни, приобретя более уверенный вид. Время и ответственность оказали свое воздействие, подумала она, и тревога.

— Во многом как ты и предсказывал. Я должна заниматься вышиванием и оставить его умирать.

— Но вы не будете.

Он говорил так, как будто не было никаких сомнений.

— Нет.

— У вас есть идеи, что вы будете делать сейчас?

— Я должна найти человека или людей, которых нельзя подкупить.

Его голубой взгляд был проницательным.

— Это тайна?

— Можно и так сказать.

— Но вы знаете, где искать?

Она наклонила голову и рассказала ему, какая ей от него требовалась помощь. Он кивнул, его лицо было серьезным, почти суровым, и они продолжили идти в молчании общей ответственности, общей цели.

Дэвид оставил ее у ворот дворца, пошел выполнять ее просьбу, хотя это задание могло занять долгие часы. Изабель пребывала в раздумьях, пока шла к своей комнате рядом с королевскими апартаментами. Она так глубоко задумалась, что не заметила, как к ней подошла Гвинн, пока та не заговорила:

— Миледи, я пришла, чтобы предупредить вас, — позвала она. — Посетитель ждет в вашей комнате. Виконт Хэнли заявляет, что не уйдет, пока не поговорит с вами. — Лихорадочный румянец покрывал лицо служанки. Она тяжело дышала, как казалось, в той же мере от раздражения, как и от спешки.

— Правда? — Визит был для нее неожиданностью. Единственная причина, по которой большой детина осмелился нарушить ее уединение, заключалась в том, что Рэнда не было здесь, чтобы потребовать отчета.

— Я сказала ему, миледи, что вы его не примите, но он настоял. Если вы хотите держаться подальше, пока он не уйдет, я приду и скажу вам, когда будет безопасно вернуться. Или я могу вызвать одного из королевских стражей.

Изабель была не в настроении выносить суматоху или держаться подальше от своей комнаты и ее удобств.

— Он сказал, что такого важного?

— Нет, миледи.

— Возможно, это связано с Грейдоном. — Также не исключено, что его цель имела отношение к расследованию, которое они проводили с леди Маргарет. Хотя она ничего не говорила об этом своему сводному брату или его другу, она была уверена, что эта деятельность не прошла незамеченной. На самом деле, весь двор или то, что осталось от него в отсутствие Генриха, должен был знать об этом.

— А может быть и нет, — мрачно сказала Гвинн.

— Нам лучше пойти и посмотреть, я думаю, — сказала Изабель и продолжила идти воинственным твердым шагом.

— Леди Изабель, — прогудел виконт басом, вставая с табурета рядом с единственным окном в комнате, чтобы сделать поклон. — Простите за нежданный визит, прошу вас.

— Конечно, если вы не принесли дурных вестей. — Гвинн потянулась к ней, чтобы развязать накидку Изабель и снять ее, но она даже не заметила этого, занятая своим посетителем, пока не посмотрела вниз и не заметила складки, которые портили внешний вид ее льняного платья. Свет в комнате был тусклым из-за свинцового неба, которое нависало за открытым окном. Возможно, что ее посетитель не заметит. — Вы, вероятно, пришли от Грейдона? Я давно его не видела.

— Нет, миледи, хотя он достаточно хорошо себя чувствует, в приподнятом настроении и занят своими делами, как обычно.

— Рада это слышать, — сказала она, хотя с мысленной гримасой, представляя, какими делами может быть занят ее сводный брат. — А вы, сэр? Какое дело привело вас сюда?

— Просьба, так сказать.

— Какого рода, будьте так добры?

Он изменил положение, явно чувствуя себя неловко, выставив одну ногу вперед и засунув свою шляпу крепче под мышку.

— Я бы хотел, чтобы вы поговорили с королем о моих ухаживаниях, когда придет время.

Она изумленно смотрела на него некоторое время:

— О ваших ухаживаниях?

— Чтобы попросить вашу руку. Я долгие годы хотел видеть вас своей женой, миледи, и не потеряю вас снова.

— У меня есть муж, — сказал она с резким упреком.

— Это ненадолго.

— Вы не можете этого знать!

Разбитое лицо виконта приобрело упрямое выражение.

— Это очевидно, я думаю.

Она не будет спорить с ним. Это будет бесполезно, и может также показаться, что она допускает сомнения.

— Даже если бы мне потребовался другой жених, вы должны знать, что у меня нет права голоса в этом деле.

— Да, но вы пользуетесь благосклонностью короля и его леди-матери, герцогини Ричмонда и Дерби. Стоило только посмотреть, как вы совещались с леди Маргарет — это действительно знак расположения.

Что-то в его тоне заставило Изабель внезапно подумать, что виконт мог интересоваться этим союзом. Он не спросил прямо, но мог надеяться услышать, как он возник. Она упорно не хотела рассказывать ему.

— Это ничего не значит.

— Но говорят, что вы двое держите частные советы, как делает Генрих в своей Звездной палате, женский вариант того же самого, так сказать.

— Я бы так не сказала. Леди Маргарет старается помочь своему сыну, сняв с него бремя некоторых мелких судебных разбирательств. Безусловно, вы согласитесь, что у нее есть на это право.

— Поскольку она посадила его на трон, я уверен, она может заявить о любом праве, — ответил он, его глубокий голос был таким сухим, как могильная пыль.

Изабель коротко улыбнулась:

— Это так. Но ничего, что мы обсуждали на таких советах, не имеет отношения к моему будущему. А сейчас, простите, у меня было утомительное утро, и я бы хотела отдохнуть.

Он нахмурился, не пошевелившись, чтобы уйти, как будто держался корнями, вросшими в камень.

— Вы что-нибудь узнали? На этих советах, я имею в виду?

— Например? — Могло оказаться полезным, подумала она, знать, что он ожидал от них.

— Кто и почему убил француженку, если не ваш муж? И что стало с ее ребенком? Разве не это вы хотите узнать?

Он насмехался над ней? Она сомневалась, что он способен на это. На его бесстрастном лице не было и проблеска этого сейчас.

— Что касается этих вопросов, — сказала она осторожно, — мы мало продвинулись, будьте уверены.

— Будучи так близко к этому делу, вы не слышали, когда Брэс-форд предстанет перед Королевским судом за свои преступления?

Ей пришлось сглотнуть, прежде чем она смогла ответить:

— Нет, совсем нет.

— Но я предполагаю, вы знаете, как ответить, когда они спросят, где он был в ночь, когда умерла королевская шлюха, и как он появился, когда вы увидели его позже?

Изабель резко отвернулась, чтобы скрыть шок. Ее взгляд на мгновение встретился с взглядом служанки. Обе знали, что слова виконта были почти такими же, как инструкции в сообщении, которое она получила, как будто он читал его. Было это совпадением или он знал о нем? Если верно последнее, был ли вовлечен в это Грейдон как его близкий товарищ? Научился ли ее сводный брат осмотрительности наконец, думая заставить ее сделать то, что он хотел, не прибегая к насилию?

Да и что оба знали о смерти мадемуазель Жюльет? Стояли ли они за этим ужасным делом или только пытались извлечь из него выгоду?

Это не имело значения. Ее нельзя было склонить лестью или заставить помогать осудить Рэнда лживыми показаниями.

— Я знаю точно, что сказать, — ответила она совершенно искренне.

— А, хорошо. Тогда я надеюсь, что все обернется так, как желает Господь, — сказал он, кланяясь и прижимая шляпу к сердцу. — До следующей встречи, леди Изабель.

Затем он ее покинул, выйдя в дверь, которую открыла для него Гвинн. Двигаясь с силой какого-нибудь громадного животного, он нахлобучил шляпу на голову и затопал по коридору не оглядываясь.

Изабель застыла на месте, в то время как множество мыслей крутилось у нее в голове, ни одна из них не была утешительной.

Внезапно она повернулась, позвала Гвинн, чтобы та поспешила принести воды для купания. Она хотела поскорее сменить одежду, в складках которой все еще сохранялась вонь тюрьмы Тауэр. Мать короля должна знать о попытке Хэнли и Грейдона гарантировать Рэнду смертный приговор. Это могло быть очень важно и иметь опасные последствия.

Немного позднее, спеша по коридорам к королевским апартаментам, она хмуро смотрела на носки своих туфель, которые мелькали из-под юбки при каждом шаге. Действительно, что она знала о виконте? Он всегда был рядом, как табурет или скамья перед камином, которую редко замечали, но использовали при необходимости. Так или иначе она воспринимала его просто как неуклюжего друга ее сводного брата. Сейчас она призадумалась. Он мог быть хитрее, чем выглядел, его неуклюжесть могла быть простой неловкостью в ее присутствии или даже притворством.

Голоса, гомонящие в суматохе, заставили ее поднять глаза. Все мысли о Хэнли улетучились у нее из головы, когда она заметила впереди леди Маргарет. Мать короля была одета для поездки в прочное платье из тонкой черной шерсти, покрытое пыльной накидкой из той же ткани, вышитой серебряной нитью. За ней двигалась толпа из дам и служанок, ее духовника, управляющего и небольшого числа королевской охраны. Она бросала приказы через плечо, пока шла, в то же время натягивая вышитые кожаные перчатки.

— А, вот вы где, леди Изабель, — сказала она, увидев ее. — Я думала, что не увижу вас до отъезда.

— Вы покидаете Вестминстер? — спросила она взволнованно, когда королева жестом подняла ее из реверанса и разрешила следовать рядом с собой. Хотя с самого начала было ясно, что леди Маргарет не сможет надолго оставить королеву, она планировала побыть во дворце по крайней мере еще неделю.

— Из Винчестера пришли новости. Доктор королевы сообщает, что у нее начнутся роды в любой момент. Она может рожать, пока мы говорим.

Ребенок шел рано, по всем подсчетам. Хотя август сменил сентябрь, пока они держали советы, все равно прошло не более восьми месяцев с тех пор, как король женился на Елизавете Йоркской.

— Вы должны ехать, конечно. Я надеюсь, что не произошло никакого несчастного случая, не возникли осложнения?

— Совсем нет.

Слухи о том, что Генрих разделил ложе со своей невестой между обручением и свадьбой, явно были правдивыми. Или это, или леди Маргарет храбрилась перед всеми.

— Вы меня успокоили, — сказала Изабель. — Пожалуйста, передайте королеве мои искренние пожелания легких родов, также мои самые теплые поздравления, когда ребенок родится.

— Я передам.

— Королю сообщили?

— Герольд был послан со всей поспешностью. Несомненно, он будет в Винчестере раньше меня.

Изабель помедлила, не осмеливаясь говорить, но и боясь промолчать:

— А... а это дело, которое мы изучали здесь?

— Я, безусловно, поговорю об этом с ним, — сказала леди Маргарет, бросив быстрый, беспокойный взгляд. — Позже, после того, как наследник родится и будет должным образом крещен, мы с моим сыном расследуем его, насколько это будет в наших силах.

Изабель понимала, что леди Маргарет сделала для нее даже больше, чем можно было рассчитывать. Она признательно наклонила голову:

— Вы сама доброта, что думаете об этом.

Они приближались к парадному входу. Мажордом стоял, придерживая переднюю дверь, через проем которой была видна горячая белая верховая лошадь с дамским седлом, окруженная членами королевской охраны в их отличительной ливрее, а также двумя или тремя повозками для слуг и багажа.

Изабель остановилась, сделала реверанс и отошла в сторону.

— Я не должна вас задерживать. Бог в помощь, ваша милость.

— Да хранит Он вас в своих руках, — тихо ответила леди Маргарет. Она быстро продолжила идти, выскользнув из двери и вниз по ступенькам, ее плащ хлопал, развевался назад на ее узких плечах. Через несколько мгновений она уехала.

Оставшись одна, Изабель не знала, что ей делать в данный момент. Совет леди Маргарет прекратил свою работу, сама она не могла ничего достичь.

Так уж и ничего, подумала она, вспомнив младенца, которого спас Рэнд. Его быстрый арест помешал ему. Он успел только спрятать ребенка, утаив от Изабель, что он жив. Она давно могла позаботиться о благополучии малышки. А если кроху Маделин найти и показать на публике, разве это не помогло бы его делу?

И если это было так, почему Рэнд не устроил это? По какой причине он мог прятать ребенка от его отца сейчас, когда мадемуазель Жюльет больше не было? Может, он не доверял королю?

Убийство ребенка. Эти слова имели такое мерзкое звучание.

Некоторые говорили, что это не Ричард III, а Генрих повинен в смерти маленьких сыновей Эдуарда IV, которые умерли в Тауэре. Знал ли Рэнд, что это правда? Поэтому он прятал ребенка?

Была еще одна возможность. Рэнд возвращался из Бургундии с войсками короля, находился рядом с Генрихом на всех этапах его восхождения на престол. После Босвортского поля он достаточно долго жил при дворе. Получив в награду поместье, он покинул двор, похоронив себя в Брэсфорде, пока не вынужден был вернуться по приказу короля. Что, если он был любовником мадемуазель Жюльет и отцом ее ребенка? Предположим, это он похитил ее под охраной и позже убил?

О, но зачем ему убивать единственного человека, который мог поклясться, что младенец был жив и долгое время после того, как повитуха покинула Брэсфорд? Нет, нет, она отказывалась принять это. Он не мог сделать ее своей женой так всецело, не мог обнимать ее, любить ее так сильно, если бы другая женщина была в его сердце.

Или все-таки мог?

Рэнда подозревали в смерти младенца, но арестовали за убийство и ребенка, и матери. Оба обвинения были сфабрикованы, если не для того, чтобы скомпрометировать короля, то чтобы положить конец жизни Рэнда. А если предъявить младенца и опровергнуть факт первого преступления? Будет ли этого достаточно, чтобы подвергнуть сомнению его причастность к убийству матери?

Если было небезопасно отдавать младенца его отцу, Генриху, был еще один человек, на которого можно положиться. Он обезопасит крохотную Маделин от всякого зла, а также позаботится о том, чтобы выводы из того, что она жива, были представлены в защиту Рэнда, когда он предстанет перед Королевским судом. Леди Маргарет, герцогиня Ричмонда и Дерби, превосходно подойдет. Она сохранит этого младенца в безопасности, потому что это принесет пользу ее сыну, а также потому что, нравилось ей это или нет, она приходилась ему бабушкой.

Когда Изабель пришла к этим выводам, она точно знала, что должна делать. Она также знала, куда она должна идти. Для первого ей нужно было только довериться своему сердцу, для второго — просто положиться на Дэвида, который нашел, в соответствии с ее указаниями, единственных людей в королевстве Генриха, которым не нужны были богатства.

Изабель была почти уверена, что младенец был в женском монастыре на окраине Лондона. Вопрос состоял в том, какой из нескольких монастырей Рэнд мог выбрать в ту дождливую ночь, когда его преследовали по пятам.

Женский монастырь святой Терезы представлял собой комплекс зданий из кремового камня, находящийся под защитой стен из того же прочного материала. Королевство в королевстве, он имел собственную часовню, кухни и крытую галерею, которая вела в десятки маленьких келий, также свои сады, полные в это время года овощами и созревающими фруктами, трелями птиц и жужжанием пчел. Он выглядел как спокойное и гостеприимное место, но настоятельница монастыря была строгой, непреклонной. Какое право имела леди Изабель на ребенка, которого искала? Куда она заберет ее? С какой целью? Да, молодой человек рядом с ней привез им ребенка, но это мало что значило. Он отрицал, что он ее отец, только попросил помощи в том месте, которое знал.

Что насчет ее настоящего отца? Матери? Других родственников? Передать ее непонятно кому — не пойдет ей на пользу.

Полностью стемнело и взошла луна к тому времени, когда Изабель и Дэвиду вынесли, наконец, Маделин. Этого могло не случиться, если бы Изабель в конце концов не сослалась на леди Маргарет. Герцогиня, как выяснилось, была патронессой женского монастыря и оказывала честь аббатисе, время от времени останавливаясь в стенах монастыря для нескольких дней молитвы. Она была очень благочестивая и милосердная леди. Почему Изабель сразу не сказала, что пришла от матери короля?

— Сэр Рэнд выбрал надежное место, чтобы обеспечить безопасность ребенка мадемуазель Жюльет, — сказала она Дэвиду, когда он помог ей сесть на коня, затем передал ей запеленутого младенца.

— Да.

— Но, видимо, это ты привез ее сюда. Настоятельница узнала тебя.

— Мы не знали, куда еще можно ее отвезти. — Он стоял и смотрел на нее в чистом, ясном свете, не спеша сесть на Тень, коня Рэнда, которого он взял для своего пользования. Аббатиса настояла на том, чтобы послать кормилицу, которая кормила Маделин, с ними, и они ждали ее прихода.

— Ты мог — он мог — принести ее ко мне. — То, что Рэнд не доверял ей в достаточной степени для этого, отдалось глубокой болью в ее груди.

— Нет, иначе все во дворце узнали бы об этом. Казалось лучшим вариантом спрятать ее среди многих ей подобных.

— Не сказав мне ничего об этом, — возразила она.

Он покачал головой:

— Я дал слово хранить тайну. Что касается сэра Рэнда, он боялся, что вы не успокоитесь, пока не...

— Пока не буду держать ее в руках, да. — Видимо, Рэнд знал ее лучше, чем она догадывалась.

— Сегодня вы ходили к нему, — продолжал Дэвид. — Я слышал, сэр Рэнд рассказал вам немного — но не остался, чтобы послушать все, что он сказал.

— Я понимаю. Спасибо тебе, — сказала она просто. У нее не было права сердиться на то, что он не нарушил клятву. На мгновение, обратив взгляд на монастырь, она рассматривала его каменные стены, прежде чем снова посмотреть на младенца, которого она держала. — Здесь много таких, как она? — спросила Изабель.

— Так устроен мир. Люди легко умирают. — При звуке скрипящих петель он посмотрел в ту сторону, где из ворот монастыря появилась полная, розовощекая женщина, безусловно, кормилица, чтобы присоединиться к ним. Он пожал плечами, что было не так беспечно, как он хотел выглядеть. — Те, кого бросают, живут, как только могут.

— Ты вырос здесь, в этом месте. — Это была догадка, так как она никогда не слышала, чтобы он упоминал о своем детстве, как будто он был рожден оруженосцем Рэнда.

— Был оставлен у ворот менее часа отроду, так мне сказали. Повезло в этом. Меня могли бросить в каком-нибудь переулке с крысами.

— Должно быть, аббатисе платили за твое содержание, так как тебе дали образование вместо того чтобы отослать в подмастерья. У тебя есть какие-нибудь идеи, кто твои родители?

Он покачал головой, так что его кудри заблестели в свете восходящей луны.

— Мне никогда не говорили. Иногда... иногда я притворялся сыном короля.

Он мог быть Плантагенетом, подумала она: у него было такое же красивое, крепкое тело, такие же ясные голубые глаза и светлые волосы. Возможно, он был сыном Эдуарда IV, который, как говорили, мог оставить после себя любое количество внебрачных детей, или его брата Клэренса, который был даже более щедр на объятия. Это была безобидная фантазия.

— Ты бы был прекрасным принцем, — сказала она тихо, затем отвела взгляд от румянца, который залил лицо юноши.

Наконец они отправились в путь. Их шаг был медленным, отчасти из-за младенца, но также оттого, что кормилица сидела на своем муле со всем изяществом мешка с зерном. Животное, на котором она ехала, не испытывало восторга от наездницы, а также от корзин, свисающих по обе стороны от седла, в одной из которых была провизия для младенца, а вторая была приспособлена для перевозки ребенка.

Женщина сразу же предложила взять младенца под свою опеку, но Изабель отказалась. Они совсем не была уверена, что кормилица сможет одновременно управлять своим мулом и заботиться о безопасности младенца. Кроме того, ощущение маленького тельца в руках вызывало удовлетворение где-то глубоко внутри нее. Ей доставляло радость покрывать маленькое, спящее личико своей накидкой от холодного ночного ветра и держать ее близко к себе.

Не то чтобы она могла поклясться, что действительно сильно желала ребенка, как некоторые женщины. Она осознавала, что в ней жила маленькая надежда иметь своего. Это не имело ничего общего с Рэндом и его заключением или с вероятностью, что иначе его род прекратится с его смертью. Нет, это было просто естественно. И все.

— Стойте!

Два всадника подъезжали к ним из-за группы деревьев. В шлемах, одетые в плащи без всяких опознавательных знаков поверх кольчуги, они окружили их с обеих стороны. Они теснили их, орали, хватались за их поводья, как будто чтобы заставить их остановиться. Изабель почувствовала, как младенец вздрогнул, напрягся под пеленками, когда проснулся с приглушенным плачем. В тот же момент она услышала лязг — Дэвид обнажил меч.

Ярость нахлынула на Изабель безудержной волной, как ничто, что она чувствовала раньше. Она резко дернула голову своей лошади, отбиваясь от хватающих рук с такой силой, что кобыла встала на дыбы, чуть не сбросив ее с седла. Когда она опустилась, путь впереди был свободен, и Изабель пришпорила ее, склонившись над драгоценным грузом, который она держала, чтобы спрятать и защитить ребенка.

За собой она слышала, как кричала кормилица, ругательства двух нападавших, приглушенные скрывающими их шлемами, которые также были без определяющих эмблем. Металл лязгал о металл, и кони ржали в панике. Поверх всего раздавались хриплые крики Дэвида, пока он разрезал воздух серебряными молниями большого клинка, который он держал обеими руками.

— Скачи, глупая женщина! — выкрикивал он гневно и требовательно. — Скачи!

Посмотрев назад через плечо, Изабель увидела, что Дэвид кричал это не ей, а неповоротливой кормилице, которая пригибалась и раскачивалась в седле, когда один из всадников схватил ее, пытаясь стащить с мула. Дэвид хотел, чтобы нападавшие поверили, что кормилица держала младенца как крестьянского ребенка пристегнутым ремнем в корзине, которая была привязана к мулу. Он ударил по крупу животного мечом плашмя, так что оно вырвалось и ускакало испуганным галопом.

Но младенец был прижат к груди Изабель одной твердой рукой. Малышка плакала, но этот звук, заглушенный накидкой, которая покрывала ее, едва можно было услышать среди всего остального.

И она не отдаст ее благодаря удаче и героическим усилиям Дэвида. Но, хотя оруженосец Рэнда был храбрым и сильным, у него не было кольчуги и умения, чтобы противостоять ударам более тяжелых и опытных воинов. Все, что у него было, — его ловкость и быстрота боевого коня. Она не могла помочь ему, хотя ее душа съеживалась, осознавая это. Чтобы вознаградить его усилия, она должна использовать каждую секунду, которую он давал ей.

Изабель пригнула голову и поскакала, как богиня викингов в прежние времена, бросаясь в ночь; ее накидка летела сзади, и ее волосы вырывались из-под вуали, развеваясь на ветру. Она собиралась скакать в Винчестер, но решила, что лучше повернуть назад к городу, где было менее вероятно, что на нее нападут на глазах у прохожих. Через мгновения она уже едва слышала шум позади себя. Вскоре наступила тишина, нарушаемая только стуком копыт ее лошади, скрипом кожи и дребезжанием уздечки.

И в этой тишине, слыша в голове эхо криков и проклятий, которые извергали мужчины, появившиеся из ниоткуда, она с ошеломляющей ясностью поняла две вещи. Первая и главная — целью нападения был захват младенца во что бы то ни стало. Вторая — она узнала нападавших. Один из них — Хэнли, другой — Грейдон.

В предместьях Вестминстера ее догнал Дэвид. Он правил одной рукой, а с другой капала кровь, но он улыбался. Когда Тень поравнялся с ее лошадью, радость от того, что он был здесь и относительно невредим, изогнула ее губы в улыбке, хотя она вернулась к действительности почти сразу же.

— Где кормилица? — спросила она.

— Они погнались за ней, хотя они могут пожалеть, что взяли ее, так как она визжала как сумасшедшая. Я думаю, они ее отпустят, когда обнаружат, что с ней нет подопечного.

— Будем надеяться, — ответила она.

— Как младенец? — Его взгляд остановился на груде под ее накидкой.

— Снова заснула. Я думаю, ей нравится скакать верхом. — Она замолчала. — Ты будешь в порядке, пока мы не достигнем дворца?

Он кивнул:

— И после. Это пустяки.

— Я позабочусь о твоей ране, когда все устроится.

Дэвид скривился, но не стал спорить. Видимо, он научился у своего хозяина не только умению держать меч.

Было невозможно войти во внутренний двор, где находились королевские апартаменты, без того, чтобы дежурный камергер не заметил, что она принесла с собой младенца. Если мужчина был удивлен, то не подал виду. Он даже предложил ей помощь с обустройством. Через час колыбель и все необходимое по уходу за грудным ребенком было доставлено, включая безупречно чистую молодую кормилицу с трехмесячным ребенком, который спал на соломенном тюфяке в углу комнаты Изабель. Гвинн взяла на себя руководство, проследив за тем, чтобы и младенец, и его новая кормилица были комфортно устроены на ночь, пока Изабель обрабатывала рану Дэвида.

Это оказался порез вдоль его левой руки. Хотя он выглядел уродливо и было вероятно, что останется впечатляющий шрам, ничего жизненно важного не было задето: он мог сжимать и разжимать кисть, сгибать и поднимать руку. Когда она его зашила, он пробормотал слова благодарности и ушел. Изабель не ожидала, что найдет его спящим у ее порога на утро, но также она не ожидала, что он уйдет далеко. Он, как она поняла, серьезно относился к выполнению своих обязанностей. Это была черта, которую она не могла не оценить, так как она прекрасно послужила ей этим вечером.

Изнеможение навалилось на нее, прежде чем за оруженосцем закрылась дверь. Зевая, внезапно чувствуя, что может упасть на месте, она позволила Гвинн усадить себя на табурет, чтобы снять вуаль, которая запуталась в ее волосах, туфли, подвязки и чулки. Служанка взяла расческу из вырезанного рога, чтобы привести в порядок ее длинные локоны, когда раздался громкий стук в дверь.

Гвинн посмотрела на Изабель, которая просто покачала головой. Она положила расческу и пошла открывать.

Снаружи стоял камергер. Он прошел в комнату, когда Гвинн попятилась назад, затем выполнил точный полуповорот, остановившись с одной стороны двери. Избегая вопросительного взгляда Изабель, он вытянулся и торжественно произнес:

— Его Высочайшее Королевское Величество, король Генрих VII.

Воцарилась тишина, которую прорезал единственный судорожный вдох. Изабель не сразу сообразила, что он исходил из ее горла. В этот момент появился Генрих.

Он был великолепен в зеленом шелке, вышитом жемчужинами, бело-зеленых рейтузах в полоску и туфлях из выбеленной кожи. Его песочные волосы покрывала любимая зеленая шляпа короля в форме желудя с неровными краями, которые напоминали зубцы короны. Хотя он был явно одет для вечера веселья, улыбка не смягчала его черты. Его бледно-голубые глаза выражали только холодное спокойствие, когда он наблюдал за тем, как Изабель соскользнула с табурета и сделала реверанс.

Уставившись на Гвинн и кормилицу, камергер резко мотнул головой в направлении двери. Кормилица взяла своего ребенка, они прошли в коридор, мужчина закрыл за ними дверь. Он встал перед ней, как будто чтобы загородить вход и сложил руки на груди.

— Встаньте, леди Изабель, — сказал Генрих, но не добавил жеста, чтобы смягчить формальность, тем более, чтобы указать на дружбу. — Мы надеемся, что вы рады видеть нас, несмотря на поздний час.

— Конечно, Ваше Величество, — сказала она, ее голос был неровным из-за неистового биения сердца. — Если... если я кажусь удивленной, это потому что я думала, что вы находитесь на пути в Винчестер.

— Мы были вынуждены совершить объезд, — сказал он ровным голосом.

— Я осмелюсь надеяться, что ничего не... не угрожает королевству или вашей безопасности?

— Посмотрим. Информация, которую мы получили, указывает на то, что вы были заняты одним делом за пределами этих стен. Мы уверены, что вы хотите представить то, что вы обнаружили, и без промедления.

— Обнаружила, сэр?

— Возможно, мы должны были сказать, кого вы нашли?

Она знала, что будет невозможно утаить от него такое. Она

полагалась на то, что он находится слишком далеко, чтобы услышать об этом, и она успеет устроить то, что планировала.

Страдания стиснули грудь, так что она заболела. Она хотела возразить, схватить Маделин из колыбели и убежать из комнаты вместе с ней, умчавшись в ночь. Вместо этого она облизнула губы, бешено отыскивая что-нибудь, что угодно, чтобы оттянуть момент, когда она должна представить ее.

— Это всего лишь девочка, сир, едва ли стоит вашего драгоценного времени.

— Мы решим, что стоит нашего времени, леди Изабель. Покажите нам ребенка.

Изабель ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Ее мышцы были такими тугими от нежелания, что казалось, как будто они принадлежат кому-то другому; она повернулась к колыбели, взяла младенца. Маленькая Маделин проснулась при этом, открыла глаза и остановила взгляд на лице Изабель.

Она дотронулась до ее щеки, краткое касание пальцами, в то время как слезы жгли переносицу. Повернувшись, она подошла к Генриху и встала на колени, осторожно удерживая на руках запеленутого младенца, привязанного к доске.

Генрих взял ее, держа перед собой. Младенец посмотрел на короля, слегка улыбнулся, затем нахмурился, когда не получил улыбку в ответ.

— Ее имя Маделин, мы полагаем?

— Верно, сир.

— Маделин, — повторил он. — Имя надо будет поменять.

Она хотела возразить, хотела взять ее обратно, так как младенец

стал волноваться от того, что его держали так жестко на вытянутых руках, тогда как он привык, чтобы его прижимали к себе.

— Мы довольны, леди Изабель. Вы отлично справились.

— Я ничего не делала, сир. Это сэр Рэнд...

— Ваша скромность делает вам честь, но мы знаем, что он способствовал возращению ребенка.

Изабель собрала все свое мужество, подняла подбородок:

— Но он спас девочку, когда ее мать была убита. Вы согласитесь, я надеюсь, что тот факт, что Маделин жива, доказывает его невиновность в убийстве ребенка.

Король не отвел взгляда от своей дочери:

— Это всего лишь первое обвинение. Есть еще одно.

— Если первое ложно, тогда почему не ложно второе? Другие имели достаточно причин, чтобы навредить мадемуазель д’Амбуаз. У моего мужа их не было.

— Мы одобряем вашу преданность, как уже сказали.

Гнев пылал внутри нее, усиливаемый криками младенца.

— Меня волнует справедливость! Рэнд не должен быть в Тауэре! Будет справедливо, если вы его освободите!

Генрих опустил Маделин и положил ее на изгиб руки, затем с любопытством посмотрел на Изабель:

— Такая несдержанность позволяет нам предположить, что вы питаете нежные чувства к мужу, которого мы для вас выбрали.

— Сир? — сказала она, не вполне уверенная, что расслышала правильно.

— Или даже что вы любите его, если учесть ваши усилия ради него.

— Люблю? О нет, это только...

— Такое понятие не лежит за пределами возможного. Любовь жены к мужу или мужа к жене нужно высоко ценить. Мы — люди, знаете ли, имеем человеческие чувства, человеческие потребности.

Говорил ли он о себе в королевском множественном числе, о них двоих или о людях в общем? Невозможно было сказать, еще менее возможно попросить разъяснения. Все же она не могла не допустить мимолетной мысли о том, что Генрих мог влюбиться в королеву. Она была молода, прелестна и царственна. После нескольких лет одинокого изгнания она обеспечила его законность как правителя и дала надежду на будущее. Нужно было иметь жесткое сердце и огромное эго, чтобы не быть тронутым этим. Мог ли он выразить — это был другой вопрос. Короли редко могут себе позволить роскошь такой слабости, не могут рисковать, не будучи любимыми в ответ. Если Генрих хотел любви Елизаветы как своей жены, это могло только добавить ему решимости скрыть от нее сведения о его любовнице и ее ребенке.

Будучи мужчиной и, несомненно, человеком, он бы не подумал о том, что некоторые секреты невозможно сохранить. Будучи королем, он мог считать, что ничего нет важнее, чем удержать свою королеву, полученную вместе с короной. Любая жертва будет считаться оправданной, даже если это жизнь друга. Выбирая между жизнью Рэнда и троном Англии, что предпочтет Генрих?

Это был, по сути, не вопрос.

Но любила ли она Рэнда, как предположил Генрих? Было ли это желание быть рядом с ним, которое она чувствовала, эта пустота внутри при мысли о его смерти страданиями истинной любви? Как она могла понять это? Она, выросшая с убеждением, что только крестьяне и трубадуры испытывают такое смятение чувств? Все же она с радостью признает ошибку, если это смягчит короля по отношению к ее мужу.

— Возможно, я действительно люблю его, — сказала она, покраснев до корней волос. — Мой муж — хороший и благородный рыцарь и нежен в своей заботе обо мне.

Генрих наблюдал за ней с улыбкой в глазах, хотя она погасла прежде, чем успела дойти до его тонких губ.

— Мы проигнорируем вспышку вашей несдержанности ради вашего признания, а также в благодарность за услугу, оказанную нам сегодня. Тем не менее мы рекомендуем вам не испытывать наше терпение более.

— Если вы действительно считаете, что я послужила вам хорошо...

— Не предполагайте. Это неподобающе.

Она опустила глаза:

— Да, сир.

— Мы не можем позволить вам дальнейшей свободы вмешиваться в дела королевства. Вы останетесь заключенной в вашей комнате, пока будете размышлять о том, что женщина должна знать свое место. Когда вы поймете его границы, вы можете обратиться с просьбой присоединиться ко двору, но вас не будет видно до этих пор. Мы ясно выразились?

Реверанс был ее единственным ответом, поскольку она не ручалась за себя, если бы заговорила. Видимо, этого было достаточно, так как Генрих развернулся на каблуках и прошествовал к двери. Камергер прыгнул, чтобы отворить ее, и затем последовал за Генрихом из комнаты. Снаружи монарх сделал королевский жест, и кормилица подошла к нему, послушно зашагав за ним, когда он исчез в коридоре с младенцем на руках.

Изабель нащупала табурет за собой и упала на него. Наклонив голову, она закрыла лицо руками, в то время как все ее тело тряслось от яростной дрожи. Она ненавидела это, ненавидела, что кто угодно, пусть и сам король, мог так расстроить ее. Это было в его власти, решать жить или умереть другим в одно мгновение, продлевать боль или радость, запереть кого-нибудь от света навсегда или освободить. Никто не должен иметь такого права на деспотический контроль над другой душой.

Она была заключена в четырех стенах этой маленькой комнаты. И ничего больше не могла сделать, чтобы помочь Рэнду, ничего, чтобы помочь себе. Что случится сейчас, было в руках Господа.

Младенец был жив, но Рэнд был все еще в Тауэре. У Генриха не было времени приказать его освободить. Найдет ли он когда-нибудь время? Входило ли в его намерения, чтобы Рэнд, как многие другие, был оставлен там, забытый и одинокий? Или он в один прекрасный день тайно вынесет приговор: Рэнд будет безвинно и так же тайно повешен в каком-нибудь глухом дворе?

Маделин была у короля, и Изабель ничего не могла с этим поделать.

Быть может, Генрих решит, что будет лучше, если младенец снова исчезнет или посчитает, что для трона Англии будет безопаснее, если она не будет существовать, тогда с ней будет покончено. Изабель не могла поверить, что он примет такое решение, но так же не могла быть уверена, что не примет. Между двумя возможностями лежал ужасный страх.

Такой милый, прекрасный ребенок принес столько горя, такой крохотный и такой беспомощный против сил вокруг него. Как мог кто-нибудь причинить ей вред? Как он мог?

Если бы она не взяла младенца у монахинь, он был бы в безопасности. Она должна была оставить все так, как сделал Рэнд. Вина за это была как лезвие ножа в ее сердце.

Король думал, что ее усилия спасти Рэнда были продиктованы любовью. Горе и смятение, которые она чувствовала сейчас, когда ей запретили сделать для мужа больше, наводили на мысль, что он был прав.

Как это случилось? Было ли близости в постели достаточно, чтобы вызвать эти страдания? Всему виной его улыбка, его поцелуи, радость, которую он приносил ей, сопровождавшаяся затрудненным дыханием, ощущением его, горячего и твердого внутри нее? Была ли это забота о ее комфорте, его властный вид, его сила, которую он тратил на всех, кроме себя? Была ли это твердая мускулатура, его тело со шрамами от старых битв и старой преданности, которую он доказал? Было ли это потому, что он взял Дэвида в оруженосцы и превратил еще одного незаконнорожденного юношу в мужчину? Было ли это потому, что он рисковал получить ранение, следовательно, рисковал своим шансом на победу в побоище, чтобы спасти маленького мальчика, который был так полон беспечной радости, что побежал навстречу опасности на Тотхилл-Филдс?

Было ли все это?

Или просто что-то внутри него притянуло ее: потерянный, измученный, незаконнорожденный мальчик, которого никто не любил, но который каким-то образом стал мужчиной, заслуживающий уважения и любви, взывающий к осиротевшей девочке, оставленной самой заботиться о себе и своих сестрах в жестоком семействе. Была ли это надежда, что он сможет однажды полюбить ее?

Причины все веские, все правдивые, но что они значили? Она любила его. Сейчас она верила, что это правда, потому что знала, что ради нее он готов умереть.

Нет! Она этого не допустит!

Изабель подняла голову и подушечками пальцев вытерла слезы под глазами. Она этого не допустит, хотя, чтобы это предотвратить, может потребоваться чудо. Чудо или роскошный королевский дар.

Оставалась еще одна последняя надежда.

Изабель встала на ноги, расправила вуаль и разгладила юбки. Подняв подбородок, она подошла к двери, положила руку на щеколду и открыла ее.

Снаружи стоял воин. Несомненно, он стоял на этом посту, чтобы не позволить ей покинуть комнату. Это не имело значения: она не будет бороться с ним.

Повысив голос, она позвала Дэвида.

Звон колокола прямо над его комнатой в Бэлл Тауэр оторвал Рэнда от стола, где он сидел, пытаясь составить свое завещание на листе пергамента. Это было грустное занятие, и он сильно не возражал, что его прервали. Подойдя к высокому окну, он прислонился плечом к камню, слушая.

Этот колокольный звон не был обычным, также он не был похож на сигнал тревоги, по которому Тауэрский подъемный мост был бы поднят и опущена решетка ворот. Каждая колокольня в городе, казалось, подхватила звон, как будто легион безумных звонарей захватил их все. Шум стал громче, отдаваясь нестройным эхом издалека и вблизи, были слышны выкрики и одобрительные возгласы.

Внезапно вероятная причина пришла ему на ум. Елизавета Йоркская, должно быть, родила сына.

У Генриха был наследник. Династия Тюдоров была в безопасности.

Рэнд тихо засмеялся. Как доволен будет Генрих, хотя его продолговатое, серьезное лицо может никогда не отразить этого. Сын и наследник. Законный претендент на трон Англии, который, даже больше чем брак родителей этого мальчика, символизировал действительное слияние домов Йорков и Ланкастеров.

Неудивительно, что люди шумно ликовали. Это означало стабильность, процветание, окончание войн, длящихся более тридцати лет. Да и сотни лет до этого. Конец постоянных побоищ, обезглавливаний и повешений.

Кроме его повешения, разумеется.

Прошлые короли были известны тем, что миловали некоторых преступников в знак королевского брака, рождения или смерти, иногда освобождая целые тюрьмы. Это было, по довольно предвзятому мнению Рэнда, хорошим обычаем. Не то чтобы он осмеливался надеяться на него.

Рэнд был рад за Генриха, искренне рад. На самом деле, даже если бы у него был малейший шанс, он бы хотел шлепнуть этого напыщенного идиота, который когда-то был его другом, по его королевской заднице.

Когда его рука сжалась в кулак, он посмотрел вниз и увидел, что его пальцы скомкали свисающий конец знака расположения Изабель, который был засунут за манжету его рубашки. Он вытащил его, протянул через ладони с чувственным удовольствием от скольжения шелка, как скольжение ее одежды под его твердыми руками. Но нет, он не должен теряться в таких вещах снова.

Несколькими умелыми движениями он завязал длинную полосу выше локтя, где она была в день турнира. Он намотал кусок шелка так, что он стал не больше лоскута. Первоначально белый, символизирующий чистоту, сейчас он был не более чем грязно-серым.

Однако он знал, что так и будет. О да, он знал. Теперь он носил его всегда, его должны непременно похоронить с ним.

Милая Изабель.

Его рот наполнился слюной, когда он думал о вкусе своей жены. Она приходила к нему в сотне снов, сидела рядом с ним, позволяла ему положить голову на ее колени, проводила пальцами по его волосам. Он составил список тысячи вещей, которые он хотел узнать о ней, и еще тысячи, которые он хотел с ней сделать. Он раздевал ее в своем воображении, постепенно снимая ее одежды, пробуя на вкус каждый дюйм ее кожи, наполняя руки ее атласной упругостью.

Воображения должно быть достаточно, поскольку она не приходила к нему с того визита, который оставил яркие воспоминания.

Где она сейчас? Что делает? Жива ли она вообще? И что она сделала с Дэвидом? Его оруженосец не приходил, чтобы облегчить фантазии незаконнорожденного, которые мучили его мозг.

Таким оглушительным был звон колоколов, что он перекрыл шум приближающихся шагов, скрип ключа в замке. Сквозняк от окна, когда дверь открылась, заставил его обернуться.

Перед ним стоял Дэвид как ответ на молитву. Казалось, он стал выше, шире и даже старше со времени последнего визита. Он был запачкан с дороги, или так казалось, его плечи и складки дублета были покрыты пылью, а по лицу стекали коричневые дорожки пота. Усталость была в его глазах, все же они были ярко-голубыми от удовольствия, и его губы изогнулись в улыбке.

Радость подтолкнула Рэнда к нему. Он сжал плечи юноши на мгновение, затем ударил его по руке:

— Где ты был? Ты, сын сатаны! Я думал, что ты уехал на какие-то поиски и забыл меня.

— Я ездил в Винчестер и обратно, сэр, не считая других мест.

— Тогда ты, возможно, знаешь, звонят ли колокола в честь наследника Генриха. Я прав, думая так?

Дэвид наклонил свою золотую голову, выражая согласие:

— Прекрасный мальчик, которого назовут в честь легендарного короля Артура. В последнем докладе сообщалось, что и ребенок, и королева находятся в добром здравии. Король в хорошем расположении духа, как вы можете догадаться, и заказал все торжества для крестин.

Рэнд улыбнулся, покачав головой, затем его веселье улетучилось.

— Но Винчестер? Что привело тебя туда в такое время? У тебя не может быть причин присоединиться к ожиданию рождения с остальным христианским миром. То есть у тебя не могло быть, если только... Моя леди там?

— Нет, сэр. Она здесь.

Он вздохнул, он был необъяснимо рад узнать это.

— А дочь Генриха, маленький херувим Маделин? Как она поживает?

— Тоже хорошо, — сказал юноша, скрывая взгляд золотистыми ресницами, прежде чем пожать плечом. — Она со своим отцом.

— Своим отцом, королем? — спросил Рэнд, его сердце колотилось о ребра, как будто ставя синяки.

— Да, сэр.

Страх, смешанный с яростью, угрожал перехватить дыхание Рэнда, так что он не сразу смог заговорить:

— И как это случилось? Ведь она должна была быть в безопасности в другом месте?

Дэвид ничего не сказал. Вместо этого ответил женский голос, чистый и сильный, из-за двери его тюремной комнаты:

— Она с Генрихом, потому что он забрал ее у меня.

Изабель.

Изабель, прелестная, как ни в одном из его страстных снов, в алой накидке, отделанной голубым поверх голубого платья и с бледно-голубой вуалью на волосах. Голубой, символизирующий верность. Голубой, хотя он отказывался поверить в то, что он нес смысл, который он желал. Она могла надеть его по своей прихоти или, вероятнее, чтобы убедить коменданта Тауэра в ее преданности, чтобы ей позволили навестить его снова.

Она была такой чистой по сравнению с ним, бородатым, немытым, нечесаным, такой свежей и безмятежной, что ему вдруг захотелось втащить ее в свою грязь и заставить ее разделить ее. Хотя это было низко, он хотел, чтобы она поняла его тщетную, отчаянную ярость в самой ее глубине и присоединилась к нему.

Вместо этого она казалась выше этого, безразличная к тем долгим дням, которые он провел, не зная, где она была и что де-

лала. Равнодушная к судьбе незаконнорожденного ребенка, от чьей незаметной жизни может зависеть судьба королевства, она только что объявила то, что может быть смертным приговором. Это, прежде всего, он не мог терпеть.

— И как получилось, что она была у тебя? — спросил он, его голос был как сани, которые тащат по гравию. — Какой безумный каприз заставил тебя забрать ее из тайного места, когда тебе сказали оставить все как есть?

Надменность отразилась в ее чертах, хотя он успел увидеть вспышку боли глубоко в ее глазах.

— Мой собственный каприз, сэр, — ответила она, — и почему нет? Какая может быть разница между вдовой, которая имеет возможность сама решать за себя, и женщиной, муж которой так жаждет умереть, что она может также считать себя лишенной его? Но у нас нет на это времени. В последние несколько дней твой оруженосец ездил в Винчестер и обратно, скакал всю ночь, чтобы доставить приказ о твоем освобождении. Он был должным образом представлен и принят, так что ты можешь быть свободен. У тебя есть час на то, чтобы привести себя в порядок, а затем мы должны поспешить в Винчестер на аудиенцию к королеве.

Это было слишком много, чтобы принять сразу. Рэнд положил ладонь на ближайший стол, чтобы опереться на что-то твердое, так как чувствовал себя в головокружительном тумане галлюцинаций.

— Ты имеешь в виду... ты не можешь иметь в виду, что Генрих подписал помилование.

— Самый что ни на есть официальный документ, с добавлением множества красивых фраз и скрепленный личной печатью.

— Но почему? Как?

Ее улыбка была краткой.

— Это был дар, который попросила Елизавета Йоркская в обмен на то, что родила ему сына. Ты польщен тем, что тебя так ценят? Но пойдем, у нас нет времени. Мы должны уходить.

— Елизавета... королева... не леди Маргарет.

Рэнд не мог прийти в себя. Он готовился к смерти и принял ее неизбежность так глубоко внутри себя, что было почти невозможно поверить в жизнь.

— Мать короля, возможно, заступилась за тебя. Но именно Елизавета Йоркская заключила сделку на твою жизнь.

Он покачал головой:

— Я не понимаю. Она едва знает меня.

Лицо Изабель покрылось румянцем, который мог быть от гнева, но выглядел как смущение.

— Она знает меня, этого достаточно.

— И я должен спешить, чтобы встать перед ней на колени, но по какой причине? Кроме возможности должным образом выразить мою благодарность, разумеется.

— Она желает убедиться, что тебя отпустили невредимым, как обещали. Несомненно, это связано с исчезновением других, кто был заперт в этих стенах.

Он не знал, что ответить, так как не мог поставить себя рядом с ее братьями, которые вошли сюда и больше их не видели. Пока он приводил мысли в порядок, Дэвид отстегнул пояс, на котором был подвешен меч. Взяв меч в ножнах в две руки, он шагнул вперед:

— Вы должны взять это, сэр. Он сослужил службу мне и вашей леди, как вы и хотели, но сейчас должен быть у вас.

Рэнд взял клинок, сжав ножны крепкой хваткой, чтобы успокоить дрожь в руке. Секунду он стоял неподвижно, смотря на меч, символ его притязаний на джентльменство и рыцарство. Да и его возвращения в этот статус.

— Пристегни его, достойный муж, так как это твое право, — сказала Изабель, легко хлопнув в ладоши. — Но затем собери то, что тебе нужно, и давай пойдем, пока Генрих не послал сказать, что передумал!

Это была отличная идея.

Все вещи Рэнда вошли в один мешок, его ценные книги и лютня, листы пергамента, которые он исписал, его лучший дублет и рейтузы, которые были сохранены, чтобы ему не пришлось идти в суд одетым как виллан. Он покинул камеру не оглядываясь, шагая вперед с целеустремленной решимостью. Его шаг по коридору был так быстр, что время от времени Изабель приходилось переходить на бег, чтобы идти вровень с ним, но он не мог заставить себя идти медленно, чтобы ей было удобно. Все его чувства были болезненно настороженны. Он боялся возгласа остановиться, боялся, что страж пойдет за ними, чтобы потребовать его возвращения в тюрьму, или какой-нибудь чиновник, полный чванства, выйдет вперед, чтобы объявить, что указ об его освобождении — ошибка.

Они проходили мимо стен и по различным дворам. Внезапно они вышли за ворота. Город окружил их, его шум был слишком громким, запахи слишком сильными, гуляющая толпа слишком плотной, затуманенные дымом солнечные лучи слишком яркими. Он чувствовал себя как какое-то существо, беззащитное от того, что его вынули из камня, таким испуганным этим внезапным изменением, что его единственной мыслью было стремглав бежать в укрытие.

Порыв прошел через несколько мгновений, но страх остался. Он еще находился под его воздействием, даже когда они достигли Вестминстерского дворца. Он цеплялся за него, пока мылся в самой горячей воде, которую только могли принести слуги, брился и переодевался в одежду, предназначенную для поездки. Когда они отправились в Винчестер, страх ехал в седле Тени вместе с ним. Он проявлялся в покалывании тыльной стороны шеи, зудящем ощущении между лопатками, желании скакать, как будто по его следам бежали гончие ада.

Если Изабель и понимала эти опасения, она оставила это при себе. Она не была болтливой, такой женщиной, которая считает своим долгом заполнять каждый момент молчания бессодержательными наблюдениями и вопросами, на которые она уже знает ответы. Она ехала с застывшим выражением лица и взглядом, устремленным вперед, она даже не разговаривала со своей служанкой Гвинн, ехавшей с другой стороны от нее, намного ближе к ней, чем он. Дэвид был таким же, хотя у него было оправдание, что он очень устал.

В любом случае поговорить толком не было возможности, так как они путешествовали не одни. Их сопровождали верховые в ливреях королевского дома, почетный эскорт королевской охраны, посланной по королевскому приказу. Они были желанной защитой от неприятностей по пути, хотя их истинной целью, подумал Рэнд, могло также быть не дать ему сбежать в противоположном направлении.

Постепенно Рэнд проникся чувством, что он действительно свободен. Солнце на его плечах чувствовалось как благословение, ветер в лицо — как ласка. Запахи свежего сена, высушенного хмеля и астр, которые доносились из-за рядов изгороди, никогда не казались слаще. Изабель, которая ехала рядом с ним, была так прекрасна, что его сердце замирало, когда он на нее смотрел. Мимолетное сияние ее волос под вуалью, изгиб ее щеки, взмахи ресниц, контуры ее рук, просматривающиеся под пыльной накидкой, и то, как она спадала на ее грудь, линия ее бедра, где ее нога огибала боковое седло — все очаровывало его.

Его жена.

Его жена, которая пришла за ним, непостижимым образом вытащила его из тюрьмы. Или это был, возможно, его побег? Она еще ответит на его вопросы. Суматоха приготовлений к отъезду помешала сделать это раньше, а присутствие людей короля делало это невозможным сейчас. Кроме того, ему не хотелось перекрикивать шум копыт, упряжи и ветра в ушах. Ему нужна была тишина и уединение, чтобы он мог быть уверен в ответах, которые хотел получить.

Среди всего остального.

Потребность оказаться наедине с Изабель причиняла отчаянную боль. Он желал обнимать ее, прикасаться к ней, чувствовать ее под собой и вокруг себя, сжимающей его, когда он полностью зарывается в нее. Он хотел спать целый год, крепко прижав ее к себе.

Желание было таким сильным, что его возмущало сдержанное выражение ее лица и то, что она почти не встречалась с ним взглядом. Его также раздражала легкая аура властной надменности, которая окружала ее, как будто сейчас он был ее пленником, хотел он этого или нет. Но это положение вещей можно было урегулировать.

По мере того как день заканчивался и мили оставались позади, он начал желать наступления ночи и прибытия в то место, где они смогут отдохнуть.

Это была маленькая таверна, в которой останавливались перегонщики скота, торговцы лесом и другие купцы, путешествующие по дорогам. Кирпичное сооружение на низком фундаменте, с обмазкой и импостами оконных рам и соломенной крышей, было грубым, но не было лачугой. В главной комнате располагались столы на козлах, установленные вокруг центрального камина, из которого дым спиралевидно поднимался вверх серым пером, чтобы выйти в дыру на крыше. Кроме того, была отдельная комната для мелкопоместного дворянства, выходящая на лестницу, которая вела в четыре спальни. Эти комнаты были простыми коробками с одним окном, без камина, ширм для купания, шкафов.

Рэнда ни капельки не заботили дополнительные удобства. Было достаточно, чтобы комната, которую он собирался делить со своей женой, не имела охраны и железной решетки, вделанной в дверь, через которую любой мог наблюдать за его движениями. Да, там должна быть кровать.

Как бы страстно он ни желал этого, он учел высказанное несколько недель назад желание Изабель не быть объектом непристойных шуток воинов. Он остался внизу выпить кружку медовухи, пока Гвинн готовила свою госпожу ко сну. Он заметил, когда служанка спустилась по лестнице, отхлебнула эля, съела суп с хлебом и завернулась в плащ в углу общей комнаты, чтобы спать. Все же он подождал полчаса, прежде чем осушить свою кружку и подняться по лестнице.

Хотя он постучал со всей вежливостью, он вошел внутрь сразу же. Изабель должна знать, кто пришел. Если она не осознавала, что попросить разрешения войти было простой вежливостью, потому что он собирался присоединиться к ней, хотела она этого или нет, тогда ей пора понять это.

Она сидела, опершись на подушки, у изголовья кровати. Простыня была натянута высоко и заткнута под подмышки, и ее волосы спадали сияющими, золотисто-русыми волнами.

Рэнд остановился на мгновение, оцепеневший и утративший способность двигаться. Господи, она была прекраснее, чем ког-да-либо.

Придя в себя усилием воли, он пошел вперед, шагая в такт тяжелому биению своего сердца, и не останавливался, пока не достиг кровати, обрамленной занавесками балдахина, которые были собраны в складки у столбов по обе стороны. Рэнд оперся руками на тяжелое дубовое изножье кровати. Он смотрел на свою жену, заметив, как часто она дышала, как появился персиковый румянец, который окрасил ее кожу от изгибов груди до линии роста волос. Боль в паху вызвала слезы в уголках его глаз.

— Увы, моя леди, — сказал он со спокойным упреком, — вы спасли меня от виселицы. Чего вы хотите сейчас?

Зеленый огонь зажегся в ее глазах, и она подняла подбородок:

— Ты так говоришь, как будто предпочел, чтобы я не утруждала себя.

— Я сказал тебе воздержаться от каких-либо действий.

— Прости, но то, что происходит с тобой, касается также и меня. Мне хватило дурной славы одной из проклятых Граций Грейдонов. Я не горю желанием становиться известной еще и как вдова человека, повешенного за убийство.

— Ты предпочитаешь быть женой бастарда.

— Да, в самом деле. Я выберу это, вместо того, чтобы снова находиться во власти Грейдона. Или быть переданной другому мужчине, которого Генрих захочет наградить.

Его улыбка была сардонической.

— Я, в конце концов, дьявол, ты же знаешь.

— Как скажешь.

— Которого ты не послушалась, бросившись на поиски младенца мадемуазель Жюльет.

— Я собиралась отвезти ее леди Маргарет, я клянусь, — сказала она, сглотнув с заметным движением в изящной линии ее горла. — Она бы была в безопасности с ней, даже... даже от Генриха.

В этом она была права. Почему он не подумал об этом?

— Возможно.

— Кроме того, если я смогла догадаться, где ты ее спрятал, другие могли сделать то же самое.

— Я бы сказал, что ты тоже знакома с дьяволом.

— Но факт остается фактом, что она не была в безопасности в монастыре. Ты должен быть рад, что я... что я...

— Не послушалась меня?

— Если ты настаиваешь!

Пылкий гнев был в этой капитуляции. Он подействовал как побуждение.

— Да, я настаиваю, — ответил он с мрачной непреклонностью, — хотя, по-видимому, мы хорошо подходим друг другу, ты и я. — Выпрямившись, он начал расстегивать свой дублет. — Разве ты бы так не сказала?

— Это непостижимо.

Не отрывая от него глаз, она облизала губы таким движением, которое заставило гореть нижнюю часть его тела.

— Что меня волнует, — продолжил он, отстегнув меч и положив его на край матраца кровати, сняв дублет и отбросив его в сторону, — это что тебе пришлось сделать, чтобы обеспечить мое освобождение. Поскольку Елизавета отослана в Винчестер, Генриху нечем было заняться, кроме размышлений о деле мадемуазель Жюльет. Я надеюсь, от тебя не требовали... скажем, поднимать его настроение?

— Ты думаешь, я бы стала спать с королем, чтобы спасти твою деревянную шею?

Другие части его тела были в худшем состоянии, если бы она только знала.

— Он — мужчина, и ему не чужд соблазн. На его месте я бы потребовал этого.

Ее глаза сузились, хотя она не отвела взгляда, когда он быстро расстегнул пуговицы, которые держали рейтузы, затем снял рубашку через голову.

— По-видимому, ты считаешь, что каждый мужчина при дворе хочет... трахнуть меня.

— Я не прав? — Это слово в ее устах было нелогично возбуждающим. Кто бы мог подумать, что она использует его?

— Вопрос в том, захочу ли я угождать им.

— И ты? — спросил он, слова в его горле звучали, как скрежет стальных клинков.

— Ни в коем случае, так как у меня другие вещи на уме! Как и у короля, я клянусь, так как он был довольно занят поездкой по стране, мятежом и ожиданием своего наследника.

— В отличие от твоего мужа, ты имеешь в виду, которому нечем было заняться в последнее время. Или мало чем другим. — Он боролся с приступом смеха, видя, как ее глаза расширились, когда он сбросил свои рейтузы и брэ, затем обошел край кровати вопиюще обнаженный.

Ее пылкий взгляд поднялся от его вставшего члена, чтобы встретиться с его глазами.

— Видимо! — фыркнула она.

— Но в этом разница между нами. Я способен уделять внимание двум вещам одновременно, в этом случае — твоему восхитительному телу и твоему непослушанию.

— Я не служанка, чтобы всегда покоряться твоей воле!

— Нет, ты — моя жена и поклялась слушаться меня. И это мое право наказывать тебя, как я решу.

Захватив угол простыни в кулак, он вырвал ее у нее из рук одним жестким поворотом запястья, оставив ее обнаженной, как Ева. В следующее мгновение он схватил ее за руку и поставил на колени, притягивая близко к себе, пока каждый ее изгиб не прилип к нему и его разгоряченной плоти, оказавшейся точно там, где он хотел, в колыбели между ее упругими, белыми бедрами.

— Рэнд... пожалуйста, — сказала она, когда дрожь пробежала по ней, оставляя мурашки.

— Пожалуйста, что? — Он пришел в ярость от того, что она извивалась в его объятиях, напрягаясь, чтобы освободиться от его хватки, так что он был вынужден провести рукой по ее спине и схватить бугорок мягкой плоти, чтобы удержать ее.

— Я ничего не сделала, чтобы опозорить наши супружеские клятвы, в этом я клянусь перед всеми святыми. Я только...

— Скажешь мне позже, — сказал он, опуская голову, пока его губы не прикоснулись к ее губам с каждым словом, которое он в них шептал. — Я разрываюсь между двумя желаниями: сначала поцеловать тебя в качестве наказания и трахнуть тебя позже, или сначала трахнуть тебя в качестве наказания, а затем поцеловать.

Внезапно она прекратила бороться с ним. Ее испуганная напряженность исчезла, хотя другая дрожь пронзила ее плоть и превратила ее соски в маленькие, твердые узелки, прижатые к его груди. Она облизала губы с легким щелчком маленького розового язычка:

— И это вся твоя идея наказания?

— Это все, о чем я могу думать в данный момент, — признался он, его взгляд был прикован к ее рту, прежде чем он взял его как человек, утоляющий жажду в пустыне, как пчела, берущая нектар, погружая свой язык в этот сладкий колодец снова и снова, пока она не соединила его со своим, втягивая его глубже.

— Ты можешь, — сказала она, задыхаясь, когда он наконец остановился, чтобы вдохнуть, — сделать и то и другое одновременно.

— Что и то и другое? — спросил он в хриплом потрясении, наклоняя голову, чтобы лизнуть изгибы ее груди, затем втянуть теплую и нежную твердость соска в рот.

— Трахнуть и поцеловать меня, поцеловать и трахнуть меня. — Она позволила себе поддаться, сжимая его шею, которую она обхватила руками, пока он был занят везде, увлекая его за собой, когда она упала назад на матрац, наполненный соломой, притягивая его между своих бедер.

Как он мог противиться такому приглашению? Это было эгоистично, он знал, но она была так открыта, ее суть такой влажной и горячей, что углубиться в нее казалось таким же естественным, как дышать. Он громко застонал от тугого совершенства слияния, блаженства зарываться в ее пульсирующие глубины. Он наслаждался этим долгие моменты, пока потребность двигаться, увеличить давление, трение стала слишком сильной, чтобы сопротивляться. Тогда он ворвался в нее, заполняя ее, растягивая, чтобы подогнать под себя, придавая ей такую форму, которая соответствовала самому жгучему его желанию. И это был неистовый триумф, безумное удовольствие, самое душераздирающее и радостное овладение.

На его пике он шептал сотни слов в душистую массу ее волос, среди них были и слова признания в любви, но его сердце билось так тяжело, что он не мог сказать, проговорил ли он их вслух, не мог знать, услышала ли она их из-за неистового экстаза.

Позже он скатился с нее, затем прижал к себе, расположив ее тело в изгибе своего, повернув так, чтобы ее бедра плотно прилегали к его паху. Ощущение было таким удовлетворяющим, что он глубоко вздохнул и сразу же заснул.

Он проснулся от стука копыт по дороге. Всадники выехали из дома поздно, подумал он. Судя по скорости их езды, они ехали из Вестминстера по делам короля, который был с королевой и своим сыном в Винчестере.

Бедный Генрих, его всегда будут беспокоить по вопросам управления королевством. Было невероятно, чтобы он когда-нибудь наслаждался пробуждением с теплой женой, устроенной так соблазнительно и удобно рядом с ним. Мягко нащупывая, Рэнд обхватил грудь жены рукой, воспользовавшись большим пальцем, чтобы возбудить ее прикосновением. Изабель что-то пробормотала во сне, прижавшись к нему. Это было то приглашение, которое ему было нужно.

Задолго до первого проблеска рассвета они снова были в пути. Это Рэнд разбудил их всех. Он проснулся охваченный нетерпением прыгнуть на коня, оставить мили за собой и поклониться королеве Генриха. Он догадывался, что она хотела узнать. Хоть она и родилась принцессой, а сейчас стала королевой, она была прежде всего женщиной. Он еще не знал, как ответит ей, но хотел, чтобы допросы остались позади. Только когда это закончится, он сможет взять свою жизнь под контроль и направить ее в том направлении, в котором хотел идти.

Они скакали весь день и до раннего вечера, останавливаясь только для того, чтобы отдохнуть или сменить лошадей. Дни становились короче, приближался сентябрь, поэтому к тому времени, как показались предместья Винчестера, уже наступила темнота. В городе было тихо, только лаяли собаки, потревоженные их приездом. Стук подков их лошадей по булыжникам отдавался эхом от стен зданий. Рэнду показалось, что эхо доносилось и сзади, но отнес это явление на счет усталости и воображения вследствие недосыпания.

То и дело он проскальзывал в мягкость между нежными бедрами жены, утоляя ненасытную жажду утешения, которое находил там. Она не протестовала, казалось, наслаждалась природным трением почти так же, как и он. Но бледно-лиловые тени появились под ее глазами, когда наступило утро, и сейчас она казалась наполовину спящей в седле.

Стены дворца замаячили впереди них. Хотя ребенок Генриха был рожден в приорате Винчестерского аббатства, Рэнд не думал, что королева оставалась там. В течение сорока дней после рождения ребенка она не будет исполнять свои публичные обязанности, а затем вернется к ним только после благословения церкви. Матери с ребенком значительно удобнее находиться во дворце, чем в приорате. Рэнд послал командира королевской стражи сообщить камергеру королевы об их прибытии. Он не ожидал, что его примут; по правде говоря, он не был уверен, что они увидят королеву в течение нескольких дней. Она, должно быть, родила только неделю назад или даже меньше.

Они еще не выбрали таверну для проживания в городе, когда посланник принес известие о том, что королева будет рада принять их сразу же.

Их встретил камергер королевы и попросил, чтобы они следовали за ним. Елизавета Йоркская ждала их в своей комнате.

Рэнд обменялся взглядом с Изабель, которая только покачала головой.

— Возможно, — сказал он так тихо, что только она могла слышать, — она предпочитает покончить с этим до того, как Генрих узнает, что ей потребовалось доказательство моего освобождения.

— Или узнает больше от тебя о мадемуазель Жюльет в его отсутствие, — согласилась Изабель.

Они оба ошибались. Елизавета Йоркская была не одна, когда они с Изабель, оставив Дэвида, Гвинн и королевскую охрану за воротами дворца, посетили Елизавету в ее комнате. С ней был новорожденный сын, спящий в большой, богато украшенной королевской колыбели. Рядом с сыном и наследником Генриха лежала маленькая девочка исключительной красоты, маленькая

Маделин, меньше двух месяцев отроду. Колыбель находилась рядом с креслом, похожим на трон, на котором сидела королева. Недалеко стояла молодая женщина в чепце и фартуке, несомненно, няня обоих детей. И за королевой, богато одетый в бургундскую парчу гранатового цвета, вышитую золотой нитью, стоял Его Величество, Генрих VII.

Рэнд услышал быстрый вдох Изабель, когда она остановилась рядом с ним и сделала глубокий реверанс. Осознавая, что он может быть в апартаментах королевы без разрешения своего короля, он встал на одно колено и склонил голову.

— Рад вас видеть, сэр Рэнд и леди Изабель, — сказал король сухим тоном. — Вы не ожидали увидеть нас?

— Я думал... то есть мы ожидали аудиенции с королевой, — ответил Рэнд.

— Которая у вас будет, хотя она пригласила нас присоединиться к ней ради такого случая. Можем мы сказать, как мы рады видеть вас снова на свободе?

— Спасибо, сир.

— Тогда встаньте, чтобы мы могли выразить наше сожаление по поводу времени, проведенного вами в Тауэре. Мы думали защитить нашу королеву, вы понимаете, но научились ценить силу ее проницательности, ее мудрость прийти к нам с ее сведениями или ее щедрое освобождение от наказания. Это заставляет... — Король замолчал, когда дверь, через которую они заходили, с треском распахнулась.

Громадная фигура ворвалась в комнату. Свет от масляных ламп, горящих на треугольных подставках, осветил эмблему медведя, украшающую плащ, и заблестел вспышкой серебристо-голубого цвета на клинке, который он поднял, как меч палача, высоко над его головой¹¹.

— Нет, не вставайте, сэр Рэнд, — выкрикнул виконт Хэнли, его голос повысился до хриплого победного возгласа. — Встаньте на колени и встретьте конец, который вы заслуживаете!

Удар, нацеленный на склоненную шею Рэнда, должен был отрубить его голову с плеч. Но его там уже не было.

С яростной силой Рэнд бросился в сторону, схватив Изабель, и отбросил ее из опасной зоны. Она слышала свист клинка, чувствовала горячую струю его прохождения, когда он разрезал воздух рядом с ее плечом. Она видела с дрожью ужаса момент, когда он, казалось, врежется в руку Рэнда, но попал вместо этого в завязанный узлом лоскут белого шелка, который он носил вокруг нее. В этот краткий момент промаха он увернулся и выпрямился прыжком.

Затем она отползла подальше, чтобы не мешать Рэнду, в то время как за ней няня причитала, королева вскочила на ноги с дрожащим криком, а король как простой смертный в своей ярости отпускал ругательства почище, чем бретонский моряк.

Рэнд выхватил из-за пояса нож, пригибаясь от еще одного удара меча, который Хэнли держал двумя руками, затем увернулся, как гонимый ветром дым, от третьего, который просвистел в воздухе. Столовый нож был его единственный орудием, так как он отдал свой меч страже, прежде чем войти к королеве. Казалось, он не осознавал этой несуразности, когда остановил свой взгляд на мужчине, который собирался его убить.

— Сэр!

Возглас исходил от Дэвида, самого преданного из оруженосцев, который следовал за ними. Рядом с ним лежали тела королевской охраны, все еще в смертельной агонии, стражи, которая должна была остановить вооруженное вторжение в личную комнату королевы. В твердой правой руке юноши был надежный боевой меч Рэнда, который он, должно быть, взял у охраны. В левой руке был клинок убитого караульного.

Дэвид бросил первое боевое оружие своему хозяину-рыцарю.

Рэнд перебросил нож в левую руку, поймав меч на лету правой. В тот же момент он повернулся лицом к нападавшему. Дэвид осторожно продвинулся вглубь комнаты, его молодой взгляд был предельно насторожен. Он ждал, потребуется ли его дальнейшая помощь.

Изабель сделала всхлипывающий вдох, такой глубокий, что он оцарапал ей горло. Звук был заглушен резким лязгом металла о металл, как первый удар похоронного колокола, когда Рэнд блокировал рубящий удар крестом из стали, образованным из ножа и поднятого меча. Он отбросил споткнувшегося Хэнли назад.

И сразу же отскочил в сторону, чтобы расширить поле боя. Он встал в стойку мечника, его лицо помрачнело, когда он столкнулся с новой угрозой.

Его противников стало больше.

Нахлынув через дверь, они встали по обе стороны от Хэнли, образуя полукруг. Их было только двое, хотя при первой атаке их казалось вдвое больше. И Рэнд встретил их с твердой решимостью и без дрожи в правой руке. Воистину неустрашимый, подумала Изабель с мучительным раскаянием за насмешку над его девизом, которую она бросила ему в его комнате в Тауэре. Ее сердце вздрогнуло в груди, и она сморгнула горячие слезы отчаяния, смотря на опасную сцену. Она должна была рассказать Рэнду о попытке Хэнли вместе с Грейдоном забрать Маделин у нее. Их неудавшаяся попытка почти вылетела у нее из головы, по правде говоря, вытесненная тем, что она отдала младенца Генриху. Отвлеченная прекрасным наказанием Рэнда прошлой ночью, она не вспомнила об этом.

Новоприбывшие подкрадывались к своей жертве, их согнутые фигуры отбрасывали гротескные тени, уменьшаясь и вырастая, как чудища из легенд. Их черты были ожесточенными и четкими, когда они повернулись к свету ламп. Не сильно удивившись, она узнала Грейдона и Уильяма Мак-Коннелла.

Трио объединило свои силы, у каждого из них были причины хотеть смерти Рэнда. Или они были сообщниками с самого начала, каждый со своей ролью в попытке победить его и короля вместе с ним? Тут она поняла, что они, должно быть, следовали за ними от самого Вестминстера. Рэнд говорил ей, что слышал призрачный звук всадников на расстоянии. Очевидно, они заявили, что приехали вместе с их компанией, и стража пропустила их сюда.

Ее сводный брат и Мак-Коннелл, должно быть, думали, что Хэнли возьмет ситуацию под контроль, пока Рэнд был безоружен. Они медлили, чтобы посмотреть на убийство. Сейчас все трое ходили вокруг него с осторожностью ласок, стоя лицом к лицу со своей жертвой, выжидая любое проявление слабости, полагаясь на превосходство в численности. Рэнд встал в оборонительную позицию, его взгляд был насторожен, он ждал их атаки.

В этот момент королевское величество превратилось в рыцаря, которым он стал в изгнании. Генрих вышел вперед, встав на защиту королевы и колыбели рядом ней. Драгоценные камни блеснули на его короткой бархатной накидке, когда он отбросил край ее в сторону, чтобы освободить рукоять церемониального меча. Тонкий клинок зазвенел, когда он вытащил его из раскачивающихся, украшенных драгоценными камнями ножен.

Эти трое были предателями. Они искали не только смерти Рэнда, но также и короля. Жребий был брошен. Они не могли удалиться сейчас, ничего не могли сделать, кроме как доиграть до конца.

Незваные гости обменялись короткими взглядами. С неподвижными лицами они прыгнули в атаку.

В тот же момент Генрих VII вступил в схватку с лязгом стали. Он с безумными глазами отразил тяжелый удар виконта Хэнли, увлекая его подальше от Рэнда. Рукоять его украшенного драгоценными камнями меча сияла красным, зеленым и голубым огнем, когда он парировал удары противника. Его высокая фигура двигалась с силой и изяществом. Мощно и умело налетая на своего врага, он заставил его пятиться шаг за шагом, отойти от колыбели и королевы. Изабель наблюдала за ним широко распахнутыми глазами, затаив дыхание. Она не могла поверить, что король пришел вооруженный на встречу с Рэндом, потому что опасался своего друга после того, как продержал его в тюрьме, возможно, не доверял ему даже сейчас.

Двигаясь с дальней стороны, Дэвид возгласом бросил вызов Грейдону. Изабель увидела, как ее сводный брат повернулся с гортанным проклятием, и его глаза загорелись уверенностью в своей способности устранить эту ничтожную преграду в лице молодого слуги. Ее сердце ускорило свое безумное биение, когда страх за парня обжег ее грудь. Дэвид был ранен в схватке с Грейдоном и Хэнли за Маделин. Его левая рука была порезана. Насколько он был готов к такой ужасной борьбе?

Рэнд остался лицом к лицу со своим единокровным братом. Они кружили друг вокруг друга, поджидая благоприятную возможность. Противники почти идеально подходили друг другу по габаритам и силе. Единственное различие, которое заметила Изабель, заключалось в том, что Мак-Коннелл казался немного крепче в верхней части тела, а Рэнд обладал большей длиной рук. На их лицах были твердая решимость и сосредоточенность.

Мак-Коннелл неожиданно сделал опасный выпад, вложив в него каждую унцию своей силы. Рэнд встретил его и устоял, лезвие его меча яркой вспышкой отразило свет от лампы. Затем они закружились в вихре звенящих атак и защит, рубя друг друга свистящими клинками с хрипами напряжения. Пот блестел на их бровях, заставляя их моргать, когда он попадал им в глаза и жег их. Мак-Коннелл попробовал отчаянную стратегию, бросившись в атаку такой мощи, что казалось Рэнд не выстоит, ведь раны, полученные на турнире, еще не зажили, а пребывание в тюрьме не прибавило ему сил. Но Рэнд отпарировал, так что острие меча его единокровного брата проскользило мимо его плеча, не причинив вреда, затем повернулся и нанес ответный удар, который связал его клинок, почти выбив его из руки. Освобождаясь от захвата, Мак-Коннелл отпрыгнул назад, его грудь поднималась и опускалась с тяжелым дыханием.

— Незаконченные дела, Уильям? — спросил Рэнд, встав в оборонительную позицию. — Ты переоцениваешь свои силы, по-видимому, пытаясь убрать не только надоедливого единокровного брата, который стоит между тобой и тем, что ты считаешь своим, но и должным образом коронованного короля. А нет, позволь мне внести поправку. Ты собираешься отделаться от новорожденного наследника и его матери, чтобы устранить всю угрозу. Иначе ты не доведешь дело до конца.

— И все еще это можно сделать, — ответил Мак-Коннелл, делая еще один выпад.

— Не потеряв при этом головы? — Рэнд отразил удар с быстрым изяществом и звоном клинков, как колокольчиков. —

Я бы сказал, что все наоборот. Взять вину за твои преступления, опять же, не входит в мои планы.

Мак-Коннелл усмехнулся, запыхавшись:

— Почему нет? Из тебя выходит такой прекрасный мальчик для порки!

При этом ехидном напоминании о прошлой боли Рэнд прыгнул вперед, чтобы оттеснить своего единокровного брата назад. Его слова были такими острыми, как его меч:

— Я вряд ли участвую в этой игре. Если Генрих не посылал воинов — или, скорее, наемников — в Брэсфорд за мадемуазель Жюльет, это значит, что их послал ты. Разумеется, ты не мог позволить себе приехать лично, но это было легко устроить. Кто еще обладает полномочиями использовать королевскую ливрею? Кто имеет доступ к таким распоряжениям, которые можно подделать для своей цели, или к наемникам, которым наплевать, как они будут зарабатывать свои деньги?

— Преимуществ у высокого положения множество, — ответил Мак-Коннелл с высокомерием, которое пронизывало каждое его слово.

— Это был ты с самого начала, околачиваясь рядом, когда родился младенец Жюльет, причиняя неприятности тем, что навел недалекую повитуху на мысль, что малышка была сожжена, принеся слух об этом во дворец, чтобы вынудить Генриха вызвать меня в Вестминстер. Ты, дьявольское отродье, даже подгонял своих людей, чтобы они достигли Брэсфорда по пятам Изабель, как раз вовремя, чтобы остановить свадьбу.

— Ты только сейчас это понял? Я думал, ты проницательнее.

— Или не так доверчив? Если бы я был таким! Бедная Жюльет. Представляю как она была напугана, обнаружив, что твои люди привезли ее совсем не в то место, которое было приготовлено королем? Ты навещал ее в ее тюрьме? Пыталась ли она сбежать, когда ты сбросил ее с лестницы, а затем перерезал горло?

— Зачем мне это было делать? Маленькая шлюха была довольно сговорчивой, можешь себе представить. — Мак-Коннелл фыркнул. — Она думала получить свободу, раз или два разделив ложе, верила, что будет освобождена, когда я устану от нее.

— Я не сомневаюсь, что ты ей пообещал это, и она ожидала, что аристократ сдержит свое слово.

— Тогда она еще глупее, я не намерен был держать слово, данное жалкой шлюхе. Но это Хэнли покончил с ней. Он был раздражен, что она отказалась услужить ему.

Это было сказано так легко. Изабель поднесла руку ко рту, чтобы сдержать крик отвращения, смешанного с тошнотворной яростью. Позади себя она слышала гневный возглас короля, затрудненное дыхание королевы и стоны няни. Над всем этим раздавались крики младенцев из их общей колыбели, неистовый скрежет, вызванный напряжением в комнате, повышенными голосами и звоном клинков.

Казалось, Рэнд не обращал внимания на все это, когда сощурил глаза, глядя на человека перед собой.

— Ты позволил Хэнли убить ее, — сказал он с суровым обвинением.

Мак-Коннелл дернул плечом:

— На тебя должна была быть возложена вина, в конце концов. Все было в порядке, послание было написано ею под мою диктовку, воины следовали за тобой на приличном расстоянии, когда ты благородно ехал спасать ее, ее смерть была в назначенный час, чтобы тебя могли застать рядом с теплым трупом. Но ты приехал раньше. Ты нашел ее до того, как мы прибыли, и, должно быть, видел, как мы подъехали.

— Таким образом ускользнул из твоей тщательно продуманной ловушки. Какое разочарование для тебя!

— Такие вещи зависят от того, куда подует ветер удачи. Однако твое бегство было временным. Дорогой Генрих подписал приказ о твоем аресте, как только я смог представить историю о смерти мадемуазель. Ты должен благодарить его, так как Тауэр может быть убежищем, как и тюрьмой. Мой следующий шаг, если бы ты был доступен, — поднять народ, чтобы они повесили тебя не раздумывая.

Слова были прерваны затрудненным дыханием Мак-Коннел-ла. Рэнд, черты которого были суровыми и волосы мокрыми от пота, отливающего золотыми и оранжевыми каплями в свете ламп, не дал ему времени восстановить дыхание, а пошел в атаку. Секущие и скользящие движения клинков были как аккомпанемент грубому грохоту их голосов. На фоне этого, как облигато, был слышен лязг и звон других поединков и нервные, раздирающие крики младенцев. Запах пота, горячего металла и масла из ламп тяжело висел в густом воздухе.

— Предприимчиво, — прокомментировал Рэнд. — Все же твой заговор провалился, как и попытка испортить огневую коробку Леона.

— Глупость Грейдона. Она должна была стать огненной смертью для Генриха, Елизаветы и наследника, которого она носила. И для тебя, к тому же, если бы Он предопределил иначе.

— С какой целью? Йоркский король на троне снова? Ты рассчитывал на Брэсфорд как награду за то, что провернул это?

— Поскольку ты был так неуступчив, что избежал смерти дважды в день свадьбы, да. На самом деле, да. Ты правда поверил, что я шел тебе на помощь на турнире? Нет, нет. Это был coup de grace¹².

— После того меня должны были выбить из седла Грейдон и Хэнли, конечно.

— Это так легко сделать в пыли и суматохе, но неуклюжие идиоты не справились с этим.

— А придворный, который хотел заманить меня на встречу на рассвете?

— Еще одно ненадежное орудие, с которым ты слишком легко справился. Но у меня тогда все еще оставалась надежда увидеть тебя повешенным за смерть бастарда французской шлюхи.

— Но младенец выжил, — сказал Рэнд, нападая на своего противника.

— Хэнли потерял ее в темноте. У тебя удача дьявола, раз ты так быстро нашел ее. Несомненно, ты позаимствовал это у своей проклятой жены. Я рассчитываю воспользоваться такой сам однажды.

— Ты собирался заполучить Изабель вместе с Брэсфорд-Хол-лом.

Мак-Коннелл проворчал:

— О да, ее я желаю получить в первую очередь.

— Неудивительно, так как она всегда будет запретным плодом для тебя, — парировал Рэнд тоном разбитого толстого стекла. — Как вдова твоего единокровного брата, она попадет в запретную категорию кровного родства.

— Кто сказал о браке? Проклятия Граций можно избежать, если я просто разделю с ней ложе. Но ты, как ее муж, должным образом повенчанный, должен умереть за то, что осмелился жениться без любви.

— Нет! — крикнула Изабель, наполовину обезумевшая от муки. — Нет, не должен! Нет никакого проклятия, никогда не было.

Мак-Коннелл грубо усмехнулся, окинув ее взглядом, прежде чем переключить внимание обратно на Рэнда.

— Она лжет ради тебя, разве это не очаровательно? Она проигнорировала мое предложение, сказанное шепотом, мою попытку переманить ее, чтобы лжесвидетельствовать ради нашей цели. Она не согласилась даже под угрозой давать ложные показания против тебя перед Королевским судом. Ты знал?

— Так это были вы, кто обращался ко мне в аббатстве, — выкрикнула она с дрожью, узнавая его. — Вы предположили слишком многое — мое желание присоединиться к вашему плану, во-первых, мое молчание, во вторых. — На мгновение ее отвлек поединок между Хэнли и королем. Он резко прекратился, так как король обезоружил виконта. Толкнув его назад, так что он споткнулся на сарациновых коврах комнаты, Генрих схватил клинок Хэнли, выпавший из его руки, за рукоять свободной рукой.

Дэвид, давая отпор Грейдону слева от него, продолжал сражаться с резким лязгом скрещивающихся мечей, от которых на пол сыпались голубые и оранжево-красные искры, и скрипом клинков, острие по острию. Грейдон пытался снова и снова взять верх над молодым человеком, как будто надеясь победить его простой мощью. Кроме того, между атаками и отражением молниеносных ответных ударов Дэвида, он обменивался хитрым взглядом с Мак-Коннеллом.

Дэвид, движения которого были изящными и расчетливыми, нахмурился, увидев это. Изабель, которая боялась за его жизнь, показалось, что юноша мог бы ловко одержать победу над ее сводным братом, если бы не сдерживал свои силы. Ей пришла в голову мысль, что он не хотел убивать Грейдона перед ней, боясь ее реакции на его смерть.

Прежде чем она успела полностью осознать догадку, борьба между Рэндом и его единокровным братом снова привлекла ее внимание.

— Твоя леди-жена не откажет мне, когда ты умрешь, — МакКоннелл говорил со злобным удовлетворением. — Она будет делать то, что я скажу, или присоединится к тебе в твоей могиле.

— Я думаю, нет, — ответил Рэнд, его лицо было железным.

Вслед за словами он бросился в атаку, тесня своего противника

назад и снова назад, подальше от Изабель. Мак-Коннелл споткнулся, восстановил равновесие, хотя движение было неуклюжим, почти некоординированным. Несмотря на это, на его лице не было растерянности. Вместо этого на нем отразилось коварство. Казалось, он падает назад быстрее и дальше, чем было необходимо.

В этот момент Изабель увидела ловушку. Дэвид слабо контролировал свою схватку с мечником, менее искусным, но превосходящим его в весе и хитрости. Еще несколько шагов и Рэнд дотянется до меча Грейдона. Все, что Мак-Коннеллу нужно было сделать, — заманить его вперед, где его сообщник сможет его достать, задержавшись на одну секунду в своей схватке, чтобы нанести смертельный удар.

Ее сердце застряло в горле. Она пронзительно вскрикнула, пытаясь предупредить Дэвида.

Это было необязательно. Рэнд разглядел уловку.

Он резко приблизился к Мак-Коннеллу и, прикрываясь его телом как щитом, схватил его в братские объятия, повернул к Грейдону и сильно толкнул.

Клинок Грейдона пронзил Мак-Коннелла в спину снизу вверх. Один гортанный звук вылетел из горла единокровного брата

Рэнда, прежде чем он упал на пол. Его колени ударились первыми, и он упал вперед. Его меч звякнул о каменный пол, смягченный ковром, затем покатился по шерсти с ярким узором, остановившись у подола плотной юбки платья королевы. Елизавета Йоркская наклонилась, чтобы подобрать его за тяжелую рукоять, держа его так, что острие тащилось по полу.

Шок от того, что он сделал, оглушил Грейдона на смертельное мгновение. Он резко вскинул клинок в оборонительную позицию, но было слишком поздно. Дэвид, наклонившись в своей атаке, миновал его защиту и пронзил его в сердце.

Тишина была такой внезапной, такой оглушительной, что треск пламени в лампах на масляных фитилях звучал, как полет птиц. Затем тишину прорвало проклятие Хэнли. Развернувшись кругом, он бросился к королеве. Прежде чем Генрих успел поднять свой меч, Хэнли вырвал клинок своего сообщника в пятнах карминного цвета из руки Елизаветы. С рычанием медведя, украшавшего его тунику, он повернулся к Изабель.

В этот момент из затененного угла двинулась тень. Гибкая, безмолвная как смерть, она выросла за Хэнли, бросив на него черный покров, который внутри имел серебристое сияние. Худая темная тень отвела назад руку и глубоко вонзила тонкое лезвие. И когда Хэнли упал вниз лицом, показался Леон, Мастер празднеств во всем великолепии желтого дублета, вышитого черными музыкальными нотами. Окровавленный нож из тончайшей испанской стали был в его руке, и улыбка удовлетворения на — красивых губах.

— За мою сестру, — сказал он, быстро охватив взглядом тех, кто стоял, наблюдая с видом ошеломленного одобрения, — и за леди Изабель. Этот мужчина был животным и заслуживал смерти.

Затем шагнув к колыбели, он протянул руки к девочке, которая лежала там, хныча, поднял ее и прижал к своей груди. Он повернулся и пошел к двери.

— Стойте! — скомандовал Генрих.

Леон повернулся, на его лице был просто вопрос.

— У вас наша дочь. Вы не можете забрать ее, чтобы она стала заложницей Франции.

— У меня ребенок моей сестры, моя собственная племянница — хотя я однажды объявил ее своей дочерью в надежде обезопасить ее. Жюльет нежно любила ее так же, как ее дядя нежно любит ее сейчас. Вы думаете, что она была зачата из-за какого-то государственного дела?

— Разве нет? — спросил Генрих с мрачным сомнением, избегая твердого взгляда своей жены.

— Не со стороны моей сестры. Она любила вас и стала жертвой этой любви. Если Вы хотите знать, кто получал плату у Франции, посмотрите на добропорядочного виконта. Это Хэнли продался короне Франции, прогуливаясь по Континенту с одного турнира на другой. Ему были нужны деньги, так как у него не было своих земель или поместий, которые бы шли с титулом.

Подбородок короля упрямо поднялся, хотя он прочистил горло, прежде чем говорить:

—- Кто брал деньги у Франции не так важно. Сейчас нас волнует, как может быть использована эта малютка. Вы можете гарантировать, что ей не причинят вреда из-за ее рождения, что она не будет служить залогом моей доброй воли? Даже если ее будут хорошо охранять, что вы можете ей дать по сравнению с богатством нашего двора или браком, который мы может устроить для нее в будущем?

Леон перевел взгляд с короля на младенца у себя на руках и снова обратно. Нерешительность, как туман, прокралась в ночную темноту его глаз.

Изабель вздрогнула, как будто проснулась от плохого сна. Сделав один шаг вперед, она заговорила с мягким убеждением:

— Дорогой Леон, как ты будешь оберегать ребенка, пока скитаешься с одного двора на другой? Какие меры безопасности ты можешь принять, если другие захотят использовать его в своих целях? Король обладает властью, чтобы обеспечить его безопасность. Разве не лучше согласиться на это?

— Как он обеспечил ее безопасность сегодня ночью? — спросил Леон, криво улыбнувшись, не отрывая взгляда от племянницы.

— Вина в этом моя.

Рэнд издал протестующий возглас и пошел вперед, как будто чтобы поддержать Изабель, пока его не остановил резкий жест короля.

— Что, если это произойдет снова? — спросил Леон. — Более того, что, если очарованный своим наследником, Генрих забудет о существовании маленькой Маделин?

— Это невероятно, особенно после сегодняшней ночи. — Она пробежала взглядом по телам упавших, чья яркая кровь впитывалась в ковры комнаты.

— Кто будет любить ее, обнимать, учить танцевать и петь, — продолжил Леон, как будто она не говорила. — Кто покажет ей, что есть радость; убедится, что она знает, как смеяться и любить? Кто проследит за тем, чтобы ее отдали мужу, который будет относиться к ней с нежностью? Эти вещи имеют большое значение. Для меня.

— Я уверена... — начала она.

— Я — нет. У короля есть другие заботы, другие намерения, которые могут оказаться более важными, чем жизнь одной маленькой девочки. Такую неопределенную судьбу нельзя допустить. Я не оставлю ее, если только...

— Если только что? — спросил Генрих, нахмурившись, как будто ему нанесли оскорбление, которое он стерпел.

— Если только ее передадут под опеку леди Изабель, — сказал Леон, устремляя ясный, но невидящий взгляд на короля. — Ей можно доверить заботиться о ней, дать свою любовь. Для защиты у нее есть твердая рука сэра Рэнда, являющего собой пример чести и благородства. Я бы мог оставить ее с ними двумя с вашего милостивого разрешения.

— Мы рады видеть, что вы предоставляете нам некоторую власть, — сказал сухо Генрих.

Изабель, игнорируя этот небольшой знак неприветливости, повернулась к нему:

— Ответственность большая, сир, но я бы приняла ее, если такова будет ваша воля.

— Как и я, — сказал Рэнд, встав рядом с ней, несмотря на запрет короля.

Генрих нахмурился, размышляя долгие мгновения. Затем Елизавета Йоркская подошла к нему с мягким шелестом шелковых юбок:

— Не мне вмешиваться в это дело, и все же, мой дорогой муж, кажется, согласие будет проявлением доброты.

Генрих посмотрел на свою королеву, на лбу все еще были морщины:

— Я редко бываю добр.

Это было признаком его смятения — он забыл о своем королевском «мы», подумала Изабель.

— Значит это тот случай, — просто сказала Елизавета, — и все же я знаю, что это не так.

Они стояли в течение нескольких вдохов, в это время за пределами комнаты раздавался топот марширующих ног. Затем Генрих потянулся, чтобы взять руку Елизаветы, подняв ее к своим губам, прежде чем положить на свою руку.

— Как я могу отказать матери моего сына и наследника? — пробормотал он. Он сделал глубокий вдох, распрямил плечи и вновь обрел свою королевскую осанку, словно надев тяжелый плащ. — Достаточно. Пусть будет, как вы хотите, наш Мастер празднеств. Только вы должны покинуть Англию и никогда не возвращаться. Мы больше не можем терпеть ни ваших трагических Danses Macabre, ни грустной музыки, ни еще более грустных историй.

Леон склонил свою кудрявую голову.

— Что касается вас, сэр Рэнд, — продолжил король, когда повернулся к нему, — мы снова у вас в долгу. Когда мы будем в Вестминстере в следующий раз и вы будете с нами, мы наделим вас почестями и привилегиями ордена Подвязки, который был выдан вам раньше. Затем мы обсудим баронство, чтобы должным образом наградить того, чья сильная рука и еще более сильное сердце высоко ценится нами.

Барон Брэсфорд. Это звучало достойно и благородно, подумала Изабель, хотя она видела, как ее муж покраснел до корней волос, видела его изящный поклон, выражающий признательность и уважение к королю.

Генрих поднял руку в прощальном жесте. Он взял руку Елизаветы и положил на свою. Король и королева с высоко поднятыми головами покинули комнату. Няня, которую позвали парой слов, побежала стремглав за ними с маленьким принцем Артуром на руках. Они вышли за дверь и ушли по темному коридору, пока наконец даже тени их не исчезли.

Поединок, произошедший в комнате, занял гораздо меньше времени, чем казалось. Как только их величества покинули комнату, камергер короля, привлеченный шумом, появился с полудюжиной воинов за спиной. В суматохе объяснений Леон подошел к Изабель, поцеловал нежную щечку Маделин, отдал ее Изабель и исчез. Рэнд повысил голос, чтобы пресечь поток вопросов и угроз, рекомендуя камергеру обратиться к королю за объяснением о мертвых, раненых, испорченных коврах. Затем предложил свою руку Изабель. Они вышли из комнаты, сопровождаемые Дэвидом, бледным и мрачным после своего первого убийства.

Когда они вышли из большого каменного колодца, который представляли собой стены дворца, на свежий ночной воздух, Изабель потянула Рэнда за руку, чтобы он остановился.

— Куда мы идем? — спросила она, говоря тихим голосом, чтобы не побеспокоить маленькую Маделин, которая успокоилась, прижавшись к ней. — Нам некуда идти здесь.

— Найти кормилицу или козу, — сказал он. — Любое подойдет. Затем, я думаю, мы можем отправиться в Брэсфорд.

— Брэсфорд?

— Вы возражаете, моя леди?

— Уже ночь, а путешествие дальнее. И ты больше не никто, даже не простой рыцарь, который может идти туда, куда пожелает, не раздумывая.

— Вот как? — спросил он, наклоняя голову.

— Ты мой лорд барон Брэсфорд из Брэсфорда, или скоро им будешь, мужчина со спешно возрастающей ответственностью, которая распространяется на жену и увеличивающуюся семью.

Он долго смотрел на нее там, в темноте, освещенной только мерцанием света факела, который падал на них издали. Затем напряженность исчезла из его черт, и улыбка изогнула четкие линии его рта.

— Возрастающей? — спросил он тихо.

— Именно так.

— Ты...

— Ношу ребенка, или так кажется. Гвинн заявляет это, а она никогда не ошибается. — Она ждала с тяжелым узлом опасения в груди того, что он скажет. Он был далеко от нее так долго, так долго.

Он издал тихий звук, как будто его ударили. Налетев на нее, он подхватил ее и Маделин и закружил их длинными шагами, пока смех грохотал в его груди.

Внезапно он остановился, осторожно поставил Изабель на ноги. Поддержав ее рукой за талию, он потянулся, чтобы прикоснуться к ее лицу:

— Ты в порядке? Не больна? Я не...

Полнота в ее сердце вызвала слезы на ее глазах.

— Нет, нет. Я прекрасно себя чувствую.

— Отец. Я буду отцом. И бароном. — Он наклонил голову. — С новой эмблемой, так что моему сыну никогда не придется носить левую перевязь, никогда не придется быть никем.

Ребенок может быть и девочкой, но Изабель не хотела уточнять и таким образом разбивать эту мечту. Со временем и она сбудется, с Божьей помощью, так как у них будет много детей. А сейчас она уважала его за то, что его мысли были о будущем их ребенка, а не о богатствах и поместьях, которые идут вместе с новым титулом

— С некоторых пор, — сказала она мягко и искренне, — как ты перестал быть никем для меня.

Глубоко вдохнув, он еще крепче обнял ее.

— Я считаю, что остаться здесь на ночь — это разумно, моя леди. — Он повернулся к Дэвиду, который шел за ними, отстав на несколько шагов. — Ты слышал? Нам требуется комната на постоялом дворе и коза.

— Или кормилица. Я слышал, — ответил Дэвид. — Хотя учитывая то, что сюда приехало столько людей на роды и крестины наследника короля, нам повезет, если мы найдем комнату хотя бы где-нибудь. — Обойдя их, юноша пошел выполнять поручение. Все же он обернулся, чтобы посмотреть на них с улыбкой.

— Я бы предпочел козу, — пробормотал Рэнд, когда они пошли снова, — если нам всем придется делить одну комнату.

Она бы тоже, если до этого дойдет, подумала Изабель, хотя она могла предвидеть и другие проблемы.

— Ты когда-нибудь доил ее?

— Не более чем ты, — ответил он. — Возможно, Дэвид...

— Или Гвинн, которая ждет с багажом. — Она нахмурила брови. — Но, может быть, твой доблестный оруженосец найдет кормилицу, которой нравится быстрая езда. Он действительно... действительно очень славный.

— Ты беспокоишься о нем. — Он посмотрел вниз на нее, внимательно изучая ее черты.

— Беспокоюсь, да, но это все. Ведь это ты хотел услышать? Я думаю, ему нужно сказать, что я не считаю его ответственным за смерть моего сводного брата, никогда не будут винить его за это.

— Я позабочусь об этом.

Она заглянула глубоко в его глаза, ее собственный взгляд был спокоен, когда она мужественно встретила там серебристую темноту. Он не только понимал ее опасения и невысказанные извинения, подумала она, он также видел ее сожаление о том, что смерть Грейдона легла тяжким бременем на душу Дэвида. Что поделаешь, ее сводный брат был не лучшим человеком, и не умел улаживать дела без ненависти, с большей добротой.

— Я знала, что ты позаботишься, — тихо сказала она.

— Ты знаешь слишком много обо мне, я думаю, включая то, что я полюбил тебя до того, как взял в жены. Я хотел только тебя с того момента, когда увидел в большом зале Вестминстера, танцующей с отблесками огня из камина в волосах и такой несдержанной радостью в глазах, что мне захотелось разделить ее.

— Так ты никогда не боялся проклятия Граций, потому что выполнил его требование? Или ты думаешь, что его нет?

— Я не боялся.

Он не стал высмеивать ее выдумку, так как это могло убрать ту защиту, которую она несла для Кейт и Маргариты. Это еще одно доказательство его заботы о волнениях ее сердца вызвало слезы в уголках ее глаз.

— Мои сестры... — начала она.

— За ними сразу же пошлют, чтобы они приехали в Брэсфорд. В порыве благодарности Генрих разрешит это, я думаю. А там они будут в безопасности.

Она позволила взгляду пробежать по сильным чертам его лица с улыбкой, которая трепетала на ее губах.

— Спасибо, Рэнд. Ты сама доброта.

Взгляд любящего мужчины был прикован к слезам, которые выступили на ее глазах.

С напускной суровостью в голосе он спросил:

— И это все, что ты скажешь на объяснение твоего мужа, как он разрушил твое проклятие? Тебя не взволновало мое признание в любви, моя леди? Ты ничего не скажешь мне в ответ?

— Если тебе нужна моя любовь, она у тебя есть, — сказала она, ее тон был не совсем ровным, так как дикая радость билась внутри нее, охватывая ее сердце, грудь, все ее тело.

Он снова остановился, повернулся к ней:

— О, мне она нужна, леди Изабель Брэсфорд, и я бы показал как сильно, если бы не младенец в пеленках, которого ты держишь в данный момент, и не кормилица, коза, упрямая служанка, две сестры, все еще проклятые, и рыцарь в обучении, который выглядит как ангел и боготворит землю, по которой ты ходишь. Как и я, моя леди. Да, как и я.

Она потянулась, чтобы ухватиться за ленту рваного белого шелка, все еще завязанного на его руке, медленно наматывая ее на свою руку, чтобы притянуть его к себе, в то время как радость сияла в ее глазах.

— Покажи мне, мой храбрый и самый желанный лорд-муж, — пробормотала она ему в губы, — так как я хочу точно знать, как тебе удалось победить проклятие.

Так счастливо было разрушено проклятие Грейдонов для старшей Грации.

Счастливо и навсегда.