О древнем королевстве Пантуфлия известно очень мало. Аборигены говорят по-немецки. Но царствующая фамилия, как водится, иностранного происхождения. В Англии, в той правили монархи из норманнов, шотландцев, немцев, ну а короли Пантуфлии ведут свое происхождение от древнегреческого семейства Сонливцев, которые попали в Пантуфлию во время крестовых походов. Они хотели, как они объясняли, избегнуть походов, считая их неблагоразумными и утомительными. Герб царствующего дома — соня, спящая на зеленом поле, — украшен девизом, который, если перевести с греческого, означает: «Любой ценой — без войны».

Юного читателя может удивить, что такой храбрый принц, как Зазнайо, ноги которого всегда были в стременах, а копье наготове, происходил из семейства Сонливцев, отличавшихся феноменальной ленью и миролюбием. Он, очевидно, унаследовал дух своей великой прародительницы, чью биографию нельзя обойти молчанием. Покинув свое родное королевство, дабы не участвовать в крестовых походах, будущий основатель монархии Пантуфлии высадился на остров Кипр, где, спасаясь от полуденной жары, забрался в пещеру и прилег отдохнуть. Между тем, в пещере обитал громадный дракон весьма неприветливого нрава. Представьте себе ужас беглеца, когда его пробудили от сна огненное дыхание и обвившиеся вокруг него чешуйчатые кольца!

— Отстань ты со своими дурацкими шутками! — воскликнул принц, вообразив со сна, что над ним подшутил кто-то из свиты.

— Это ты называешь шуткой? — И на уровне глаз его высочества возник раздвоенный хвост.

— Убери эту штуку прочь, — раздраженно приказал принц, — и дай человеку спокойно вздремнуть.

— Поцелуй меня! — проревел дракон, сожравший на своем веку немало храбрых рыцарей, отказавшихся целовать его.

— Только и всего? — сонно пробормотал принц. — Да пожалуйста. Любой ценой — без войны! — И он поцеловал дракона, который в ту же минуту обернулся красивейшей из принцесс. Дело в том, что ее заколдовал злой волшебник, и она должна была томиться в облике дракона, пока ее не рискнет поцеловать какой-нибудь храбрец.

— Любовь моя! Мой герой! Мой повелитель! Как долго я тебя ждала! Отныне я навеки твоя! — Так шептала ласковым тоном леди Драконесса, как ее с тех пор прозвали.

По убеждениям своим холостяк, принц, однако, был слишком хорошо воспитан, чтобы оказать сопротивление.

Леди Драконесса, дама необычайной силы воли, энергии и честолюбия, взяла в свои руки командование супругом и его приверженцами, повела их вверх по Дунаю, захватила княжество, чей владетель отсутствовал по причине крестового похода, посадила на трон своего супруга и с течением времени стала матерью маленького принца, который приходится прапрапрапрадедушкой нашему принцу Зазнайо.

От сей предприимчивой прародительницы и унаследовал наш принц отважный, деятельный характер. Но, говорят, окружающие не раз слыхали, как супруг леди Драконессы повторял в слегка измененном виде фамильный девиз: «Любой ценой — без жены».

Ну вот, теперь вы знаете о ранней истории Пантуфлии ровно столько же, сколько и автор.

Собирая материалы к нижеследующей истории в архивах Пантуфлии, издатель стал неоплатным должником людей ученых. «Возвращение Бенсона» (гл. XII) — плод исследований покойного Алана Квотермена. Тогда как последним пожеланием принца Зазнайо я обязан фантазии, а возможно, эрудиции одной дамы. Монография об огненном драконе в Южной Африке, где его называют Нанабуэлеле (ничего не поделаешь, трудное слово), опубликована на французском (перевод с языка племени басуто) господином Полем Себильо в «Обзоре народных преданий». Ледомахой издатель обязан «Путешествию на Луну» господина Сирано де Бержерака.

Правили некогда Пантуфлией король с королевой. Все у них было для счастья, недоставало лишь одного — детей. Короля это огорчало еще больше, чем королеву, женщину умную, ученую, которая не признавала кукол далее в раннем детстве. Но и она, несмотря на все книги, которые читала, и картины, которые писала, не прочь была стать матерью маленького принца. Король с удовольствием посоветовался бы с феями, но королева и слышать об этом не хотела. Она в них не верила, считала, что их нет и никогда не было, и стояла на своем, хотя «История королевского дома» изобиловала рассказами про фей.

В конце концов у них все-таки родился сын, и все в один голос заявили, что прекраснее ребенка никто не видал, Даже ее величество, уж на что она привыкла не верить всему, что говорили ей придворные, и та соизволила признать, что дитя и в самом деле прекрасное, что есть, то есть.

Приближалось время крестить младенца, и вот однажды, сидя за завтраком в летней гостиной, король с королевой принялись обсуждать это событие. Комната была роскошная, вся увешанная портретами августейших предков. Тут была Золушка, бабка нынешнего монарха, выставившая вперед ножку в хрустальном башмачке. Был тут маркиз де Карабас, достигший, как всем известно, положения принца-консорта благодаря женитьбе на дочери короля. На ручке королевского кресла примостился знаменитый кот, обутый в сапоги. Висел на стене портрет прекрасной девушки, погруженной в сон: то была Спящая Красавица, тоже родоначальница правящей королевской фамилии. Там можно было видеть еще целое множество разных знаменитостей.

— Ты пригласила всех, кого надо, моя дорогая? — спросил король.

— Всех, кого следует пригласить, — отвечала королева.

— Люди в подобных случаях очень склонны обижаться, — продолжал его величество. — Ты не забыла ни одной из наших тетушек?

— Не забыла. Уж эти мне старые ведьмы! — Тетушки короля были старомодны и относились к королеве неодобрительно. И она это знала.

— Они по-своему очень милые старушки, — заметил король, — и были так добры ко мне, когда я был мальчиком. — Он сделал небольшую паузу и сказал: — Ну, фей ты, разумеется, пригласила. В нашей семье всегда было принято приглашать их по таким поводам. Тем более что в последнее время мы их как раз немножко забросили.

— Как у тебя язык поворачивается говорить такие глупости! — вскричала королева. — Сколько раз я должна повторять: фей на свете не существует! А даже если бы и существовали… Впрочем, неважно, что тогда. Оставим эту тему, прошу тебя.

— Они старинные друзья нашей семьи, дорогая, вот ведь что, — робко вставил король. — Сплошь и рядом они бывали нашими крестными. Одна из них в особенности была добра к Золушке Первой, моей родной бабушке, и оказала ей немало услуг.

— При чем тут бабушка! — прервала его королева. — Вздор какой! Если такой чепухой будут забивать головку моему маленькому Зазнайо…

Но в эту минуту кормилица внесла малютку, и королева бросилась осыпать его поцелуями. И таким образом феи остались без приглашения! И удивительная вещь: никто из знатных людей тоже не смог явиться на крестины, узнав, что феи не приглашены. Одни уехали за границу, другие заболели, кто-то застрял в плену у сарацин, остальные отсиживались в логовах у великанов. Кончилось дело тем, что король и королева уселись на противоположных торцах длинного стола, накрытого на сто персон. Из ста гостей не явился ни один!

— Супу, дорогая? — прокричал король в рупор.

Неожиданно в воздухе послышалось шуршание, как от шелеста множества птичьих крыл. Ш-ш-ш! — раздавалось со всех сторон; королева взглянула вокруг, и — вот так штука! — за столом на каждом стуле сидела прелестная фея, все они были в зеленом и каждая держала в руке весьма заманчивого вида пакет. Любите ли вы разворачивать подарки? Король любил и вел себя с феями с безукоризненной вежливостью и дружелюбием. Но королева, отчетливо их видевшая, полностью их игнорировала. Она, как известно, не верила, в фей и поэтому не доверяла своим глазам. Она разговаривала с королем через их головы так, будто в комнате больше никого нет. Но король обращался с ними любезно, как если бы они существовали на самом деле. И так оно, кстати, и было.

Когда обед закончился и кормилица внесла мальчика, феи преподнесли ему замечательные подарки. Одна подарила кошелек, который никогда не истощался; другая — семимильные сапоги; третья — шапку-невидимку; четвертая — волшебную шапочку, исполняющую желанья; пятая — ковер-самолет. Одна из фей наградила его непреходящей красотой, другая — храбростью, еще одна — удачливостью. Но последняя, злобная старушонка, подковыляла к маленькому принцу и прошамкала: «Ты будешь слишком умным, дитя мое».

Этот дар, несомненно, понравился бы королеве, которая и сама была очень умна, больше остальных, если бы она верила во все волшебное. Но королева сделала вид, что ничего не произошло, и феи разлетелись кто куда, каждая в свою страну, и ни одна не осталась ночевать во дворце, где в них никто не верил, кроме короля, — и тот чуть-чуть. Королева немедленно зашвырнула все сапоги, шапки, ковры, кошельки, мечи и прочее в темный чулан, полагая, естественно, что все это вздор — книжный хлам или реквизит для детских рождественских представлений.

Итак, маленький принц рос себе да рос и наконец вырос. Я, кажется, упоминал, что его звали Зазнайо? Да, таково было его имя. Вы представить себе не можете, до чего он был умен. Он спорил со своей кормилицей, едва начав говорить, а начал он рано. Он протестовал, когда его мыли, из-за того, что мыло попадало ему в глаза. Но как только ему объяснили, что в коже есть поры и следует их промывать, если хочешь быть здоровым, он сразу перестал протестовать, так как был необычайно разумен. Он вел споры со своим отцом, вопрошая, почему короли должны быть богатыми, а бедняки нищими и почему король (который был порядочным обжорой) ест на завтрак яйца всмятку и в полдник кекс с коринкой, тогда как некоторые вообще не обедают. Король так удивился и обиделся, что дал принцу оплеуху, добавив: «Я тебя отучу умничать». Правда, он тут же вспомнил про страшное заклятье старой феи и посетовал в душе на невежливость королевы. Но когда, получив оплеуху, принц заявил, что «сила — не довод», король опять рассвирепел.

Не могу даже передать, до какой, увы, степени все невзлюбили принца! Он спускался в кухню и учил кухарку варить суп. Он посещал хижины бедняков и учил их стелить постели и приготовлять кексы с коринкой из ботвы репы и телячьи котлетки — из прогорклого бекона. Он показывал учителю фехтования, как надо фехтовать, профессиональному игроку в крикет — как подавать мяч, а крысолову — как натаскивать терьеров. Он задавал арифметические задачи лорду-казначею и уверял королевского звездочета, что Солнце не вращается вокруг Земли (лично я с ним не согласен). Молоденькие фрейлины не любили танцевать с ним, несмотря на его красоту, потому что он все время выспрашивал: «Читали вы то?» да «Читали вы се?», — и если они отвечали «нет», он насмешливо улыбался, а если отвечали «да», выводил их на чистую воду.

Он выводил на чистую воду всех своих учителей и наставников самым неприятным образом: исправлял ошибки в произношении учителя французского и пытался отучить учителя немецкого есть с ножа. Он дошел до того, что учил вдовствующую королеву, свою бабушку, рукоделию, которым она владела давно и в совершенстве. Словом, вечно-то он знал все лучше всех и, самое противное, что так оно и было! Он никогда не бывал неправ и то и дело повторял: «Я же вам говорил». И он действительно говорил!

Время шло, и у принца Зазнайо появилось два младших брата, которых все без исключения любили. Умными они не были, но зато были веселыми. Принц Альфонсо, младший, был низенький добродушный толстяк, храбрый, как лев. Принц Энрико, средний, был высокий и худой, может быть, чуть печальнее младшего брата, но ни в коем случае вы не назвали бы его умным. Оба были влюблены в своих кузин при полном одобрении дражайших родителей, и все вокруг говорили: «Какие славные, бесхитростные принцы!» Что же касается Зазнайо, то он чуть не вверг страну в несколько войн, не в меру умничая перед чужеземными послами. А поскольку Пантуфлия была страна богатая, ленивая и воевать терпеть не могла, то народу это пришлось не по вкусу и он не стал лучше относиться к принцу Зазнайо.

Из тех, кто не любил Зазнайо, хуже всех к нему относился его родной отец, король Грогнио. И было отчего. Он отдавал себе отчет в том, что сам умом не блещет. Когда ему случалось, сидя в казначействе и пересчитывая свои деньги, произносить: «Шестнадцать шиллингов плюс четырнадцать плюс два пенса будет три фунта пятнадцать шиллингов» — и он слышал, как Зазнайо шепчет: «Один фунт десять шиллингов два пенса» (что, конечно, было правильней), король впадал в дикую ярость. Он боялся, что Зазнайо составит заговор, чтобы сесть вместо него на трон, хотя Зазнайо меньше всего хотел этого. Он предпочитал бездельничать и знать все, не прилагая видимых усилий.

Король долго размышлял над тем, как бы избавиться от Зазнайо и сделать своим преемником. Энрико или Альфонсо. Он перечитал кучу книг по этому вопросу, и всюду говорилось, что, если король пошлет на ратный подвиг трех своих сыновей, то подвиг совершит непременно младший и в результате получит корону. Король мечтал, чтобы подвернулся удобный случай. И случай наконец подвернулся.

Стояло неслыханно жаркое лето! Жара наступила уже в марте. Все реки пересохли. Трава завяла. Пшеница не росла. Термометры взрывались от жара. Барометры замерли на ясной погоде. Народ страдал и время от времени бил стекла во дворце — как водится в Пантуфлии, когда что-то идет не так.

Король посовещался с придворными учеными, и те предположили, что в округе появился огненный дракон по прозванью Огнемет.

Надо вам сказать, что Огнемет — не то зверь, не то птица размером со слона. Тело у него покрыто железом, и он всегда раскален докрасна. Существо ужаснее и безжалостнее трудно вообразить: стоит подойти к нему поближе, как тут же изжаришься живьем.

Король, однако, при этом известии не испытал неудовольствия. Он подумал: «Всем моим сыновьям придется, отправиться на охоту за чудовищем, и прежде всего — старшему. Чудовище, разумеется, уничтожит первых двух и будет побеждено младшим. Конечно, это немножко жестоко по отношению к бедняге Энрико. Но любой ценой избавиться от Зазнайо!»

И король пошел к Зазнайо и сказал, что страна в опасности и он отдаст корону тому из сыновей, кто принесет ему рога и хвост чудовища (оно к тому же было еще и рогатое).

— Справиться с ним, конечно, нелегко, — закончил король, — но ты — старший, сын мой! Иди туда, где тебя ждет слава! Надевай доспехи и — марш!

Так сказал король, надеясь, что либо Огнемет изжарит принца Зазнайо живьем (а сделать это он может запросто, так как пышет жаром, как раскаленная кочерга), либо, если принцу повезет, страна, по крайней мере, будет избавлена от чудовища.

Однако принц, который лежал на диване и от нечего делать выводил признак делимости на семь, ответил самым вежливым образом:

— Благодаря образованию, которое ваше величество изволило мне дать, я знаю, что Огнемет, равно как сирена, фея и так далее, есть животное мифическое, на самом деле не существующее. Но даже если допустить, чисто метафизически, что Огнемет на самом деле есть, посылать меня нет ни малейшего смысла, и ваше величество прекрасно это знает. Испокон века первым отправляется старший сын и неизменно попадает в беду, а одерживает победу всегда младший сын. Пошлите Альфонсо, и он в два счета справится с этим делом. А если вдруг не справится, что будет против всяких правил, следующим попытать, счастья может Энрико.

И он снова углубился в арифметические выкладки, которые производил на грифельной доске. Королю ничего не оставалось, как послать за принцем Альфонсо и принцем Энрико. Оба вбежали очень разгоряченные, так как с утра гоняли кубарь, а день был жаркий, как никогда.

— Послушайте-ка, вы оба, — сказал король, — вы только поглядите на своего старшего братца! Сами видите, какая жара, а ему ни тепло ни холодно. Страна мучается, и виноват во всем дракон, который свил себе гнездышко неподалеку. Так вот, я посылаю этого лежебоку убить дракона, а он, видите ли, заявляет…

— Что не верит в драконов, — прервал его Зазнайо. — В такую жару охотиться просто нелепость,

— Не веришь в Огнемета? — воскликнул Альфонсо. — А во что же ты тогда веришь?! Пошлите меня, уж я покажу дракону! (Я уже упоминал, что Альфонсо был храбр, как лев.) Эй, паж! Подай кольчугу, шлем, копье и щит! «За Молинду! За Молинду!» (Таков был его боевой клич.)

Паж бросился за доспехами, но, обжегшись, уронил их и с плачем сунул пальцы в рот — так раскалился металл!

— Легкий спортивный костюм в данном случае будет уместнее, — заметил принц Зазнайо. — И на твоем месте я бы захватил с собой садовый насос с запасом воды, чтобы залить Огнемета.

— Удачная мысль! — обрадовался Альфонсо. — Непременно возьму!

И он поцеловал свою милую Молинду, велел оставить за ним большую часть танцев (во дворце ожидался бал, после того как он убьет дракона) и помчался на поле брани.

Но оттуда он уже не вернулся!

Все горько плакали, то есть все, кроме принца Зазнайо. Он-то полагал, что брат сыграл с ними шутку и, воспользовавшись случаем, удрал, чтобы повидать мир.

— Произошло ужасное недоразумение, сэр, — сказал Зазнайо отцу. — Вам не хуже меня известно, что до сих пор победа всегда доставалась младшему сыну. Но я возлагаю большие надежды на Энрико!

Говоря это, он насмешливо улыбался, ибо считал, что все это вздор и драконов на свете не существует.

Энрико, когда брат утешал короля таким бессердечным образом, находился тут же.

— Энрико, сынок, — проговорил его величество, — тебя ждут подвиг и почести. Когда ты вернешься с рогами и хвостом Огнемета, я сделаю тебя наследным принцем. А Зазнайо мы назначим младшим учителем в школе — больше он ни на что не годен.

Энрико не проявлял той самоуверенности, какую проявил Альфонсо. Он пожелал составить завещание, а потом написал поэму о том, как приятно и выгодно умереть молодым. Вот отрывок из нее:

Поэма доставила Энрико некоторое утешение, и он показал ее Зазнайо. Тот лишь засмеялся и сказал, что вторая строка последнего четверостишия не слишком удачна: фиалки не могут сгореть, свариться и изжариться.

Энрико попытался исправить поэму, но не сумел и прочел ее как есть своей кузине леди Кэтлине. Та поплакала над стихами (хотя, подозреваю, не вполне поняла их смысл), Энрико тоже немного всплакнул вместе с ней.

На другой день он выехал в путь, вооруженный копьем, рефрижератором и большим количеством бутылок, которые швыряют в огонь, когда хотят потушить его.

Но и он не вернулся назад! Пролив потоки слез, король вызвал к себе Зазнайо.

— Презренный негодяй! — закричал он. — Трус! Настала твоя очередь, хотя ты должен был идти первым. Теперь ты принесешь мне рога и хвост Огнемета. Даст бог, ты изжаришься, но кто мне вернет Энрико и Альфонсо?

— Извините, ваше величество, — сказал Зазнайо, — с вашего разрешения, я бы хотел указать на некоторые недостатки в вашей линии поведения, Единственной побудительной причиной того, что вы послали ваших сыновей на опасного, но, по моему мнению, вымышленного зверя, было желание убедиться, кто из нас троих более достоин занять трон в случае вашей прискорбной — да наступит она как можно позже! — кончины. Сейчас вопрос этот отпал сам собой: я, недостойный, представляю собой единственную надежду королевского престола. А посему посылать меня сражаться с Огнеметом опасно и неразумно[1]. Опасно, потому что, обойдись он со мной так же, как он, по-вашему, обошелся с моими братьями — вот уж не повезло! — трон Пантуфлии останется без наследника. Но если я вернусь живым, я ведь все равно не стану более законным наследником, чем я есть сейчас. Разве не так? Спросите у лорда главного судьи, если не верите мне.

Доводы его были столь неоспоримы и верны, что король, не найдя что возразить, удалился в ему одному ведомое уединенное место, где мог побушевать вволю и свободно выразить вслух свои чувства и мысли.

Между тем принцу приходилось несладко, Несмотря на то что он был наследным принцем и доводы его были неопровержимы, все его чурались как труса. Одна лишь королева, тоже не верившая в драконов, приняла его сторону. Мало того что его избегали, ему вдобавок пришлось перенести два пренеприятнейших объяснения со своими кузинами, леди Молиндой и леди Кэтлиной. Леди Молинда, встретив его в саду, не поклонилась.

— Дорогая Молли, — сказал принц, которому она правилась, — каким образом я заслужил твою немилость?

— Меня зовут леди Молинда, сэр, — ответила она горделиво. — Вы послали своего родного брата на смерть!

— Прошу прощения, но я не сомневаюсь, что он просто путешествует и вернется, когда ему надоест. Драконов на свете ее бывает! Один французский писатель пишет, что они являются «purement fabuleaux», чистым вымыслом.

— Ах, принц Альфонсо путешествует и вернется, когда ему надоест? — вскричала бедная Молинда. — Значит, я ему тоже надоела? — И она разразилась слезами, не думая больше о своем достоинстве.

— Ох, прости, пожалуйста, я и не заметил ничего, мне, право, очень жаль! — воскликнул принц, который ни в кого еще не влюблялся и потому был невнимателен к влюбленным. Он взял Молинду за руку, но та вырвалась и побежала через сад к дворцу. И принц Зазнайо остался стоять, чувствуя себя впервые в жизни глупым и пристыженным.

Леди Кэтлина, та вообще проплыла мимо, как королева, не удостоив его ни единым словом. Так что ум умом, но радоваться было нечему.

Прошло несколько дней, и король вернулся из своего уединения, где мог свободно облегчать себе душу. Он несколько успокоился и чувствовал теперь себя крепче. Но едва он вернулся во дворец и увидел принца Зазнайо, который качался в гамаке, переводя для своей матушки египетские иероглифы французскими стихами, как потерял самообладание и позволил себе кое-какие грубые и невежливые выражения.

Наконец он отдал приказ двору паковать вещи, чтобы переехать в другой свой замок, удаленный от этого на большое расстояние, а принца Зазнайо велел оставить во дворце одного. Принц стал совершенно невозможен, и он, король, не может владеть собой при виде сына. Король ходил как туча, и далее королева стала его бояться.

Бедная королева плакала не переставая: ведь Зазнайо был ее любимым сыном благодаря своему всеми признанному уму и способностям. Зато придворные с великой радостью расставались с принцем. Что касается его самого, то он с завидным добродушием показал им кратчайший и наиболее удобный путь до города Фалькенштейн, куда они направлялись, без труда продемонстрировав министру путешествий и командующему армией, что они ничего в своем деле не смыслят, — а так оно и было.

Неблагодарные придворные, проходя мимо принца, свистели и улюлюкали; они до такой степени ненавидели его, что забыли о том, что когда-нибудь он станет их королем. Поэтому он напомнил им об этом мелком факте из будущей истории, чем поверг их в немалое смущение, а потом улегся обратно в гамак и уснул.

Когда он проснулся, похолодало и начинался дождь. Принц решил сходить пообедать в городской трактир, поскольку слуг ему не оставили. Какова же была его досада, когда выяснилось, что его сапоги, меч, шапку, плащ и вообще всю одежду, кроме той, что была на нем, придворные унесли с собой — просто так, назло ему. Гардероб его был перерыт, и все, что не было унесено, было изрезано на куски, сожжено и уничтожено. Такой картины злобного хулиганства еще никто не видывал! Все его имущество было разнесено вдребезги, А самое худшее, в кармане у него не осталось ни гроша, чтобы купить себе что-то новое, и отец к тому же перестал выплачивать ему установленные пятьдесят тысяч фунтов ежемесячно.

Ну можно ли вообразить более жестокое и несправедливое поведение? Ведь не вина принца, что он был такой умный. Таким его сделала злая фея. Но даже если принц уродился умником (с любым может случиться), надо ли винить его за это? В таком случае, другие в равной степени виноваты в том, что родились глупыми. Но мир, дорогие мои, не желает усвоить эту истину. Если вы умны, лучше скрывайте это от окружающих — тогда они будут к вам хорошо относиться.

Да, в хорошеньком положении оказался наш принц. Ни гроша в кармане, ни сапог, ни шапки, чтоб выйти на улицу под дождь; еда — одна холодная говядина, и ни души, кто бы отозвался на звон колокольчика.

Принц долго блуждал по дворцу из комнаты в комнату, но так и не нашел ничего, в чем бы выйти, — оставалось разве завернуться в оконную драпировку. Наконец он поднялся по винтовой лестнице в башенку в самой старой части замка, где никогда не бывал. Лестница привела его к круглой комнатке, что-то вроде чулана. Принц открыл дверь с некоторым трудом, — она не была заперта, но ручка заржавела и дерево разбухло от сырости. Внутри был полумрак, лишь последний сумеречный свет дождливого дня проникал в узкое оконце, почти щель, — одну из тех прорезей, откуда в старинные времена выпускали стрелы. Присмотревшись, принц разглядел на полу и на столе груды каких-то вещей. Среди них он увидел две шапки, одну он надел на себя — старую серую безобразную войлочную шапчонку. Нашлась там и пара сапог. Принц тотчас скинул комнатные туфли и влез в сапоги. Они были изрядно поношенные, но подошли ему, как по мерке. На столе лежал кошелек с тремя, тоже стертыми, золотыми монетами. Кошелек принц с большим, как можно понять, удовольствием положил себе в карман. Мечом, при котором была портупея, он опоясался, остальное — совсем уж хлам — оставил лежать, где лежало. Затем, сбежав по лестнице, вышел на улицу.

К этому времени принц уже довольно сильно проголодался. До города было всего три мили, но голод его достиг таких гигантских размеров, что он не желал утолять его плохой стряпней, а жители королевской столицы отнюдь не были гигантами по части стряпни.

«Вот бы оказаться в Глюкштейне», — подумал принц. Ему помнилось, что повар в трактире «Медведь» превосходный. Но, увы, городок отстоял от столицы на двадцать одну лигу, то есть на целых шестьдесят три долгих мили.

Не успел принц это подумать и сделать три шага вперед, как очутился у входа в трактир «Медведь» в Глюкштейне!

«Какой удивительный сон!» — сказал себе принц. Его выдающийся ум, естественно, не позволял ему верить в семимильные сапоги. Но как раз они-то и перенесли его в три шага из столицы в Глюкштейн.

А дело все в том, что, рыская по дворцу в поисках одежды, принц нечаянно попал в старый чулан, куда зашвырнула волшебные подарки его умная матушка, которая в них не верила. Принц же об этом ничего не знал.

Надо пояснить, что семимильные сапоги делают такие великанские шаги, только если выразить желание перенестись на далекое расстояние. Иначе они причиняли бы одни неудобства, в случае, скажем, если бы вы захотели просто пересечь комнату. Быть может, гувернантка вас об этом не предупреждала?

Итак, принц вошел в трактир, и ему показалось странным, что никто на него не обращает внимания. А между тем лицо его достаточно примелькалось жителям Пантуфлии, по крайней мере на портретах. Он так удивился, что его не бросаются обслуживать, как то бывало обычно, что совсем позабыл снять шапку. Он сел за столик и закричал:

— Кельнер!

Все официанты вздрогнули и принялись озираться, но к принцу все равно никто не подошел. Сперва он подумал, что они заняты, но скоро ему пришло в голову другое объяснение.

«Король пригрозил казнить каждого, — сказал он себе, — кто заговорит со мной или окажет мне какую-либо помощь. Ну так я не желаю умирать с голоду, когда вокруг такое изобилие. Была не была!»

И принц, поднявшись, подошел к столу в центре комнаты, куда только что поставили блюдо с громадной жареной индейкой. Он взял себе полгрудки, затем немного начинки из каштанов, несколько колбасок, хлебной подливки, картофеля и бутылку красного бургундского. Потом он вернулся за свой стол в углу и прекрасно пообедал. На него по-прежнему не обращали внимания. Насытившись, принц закурил сигарету и стал разглядывать обедающих. В это время в трактир вошел высокий гвардейский офицер и, подойдя к столику, за которым сидел принц, приказал:

— Кельнер, уберите со стола и принесите меню!

С этими словами офицер сел прямо на колени принцу, словно вовсе его не видел. Мужчина он был рослый, тяжелый, и принц, в бешенстве от такого оскорбления, оттолкнул офицера и вскочил на ноги. При этом шапка свалилась у него с головы. Офицер тотчас повалился на колени и закричал:

— Простите, мой принц, простите! Я не видел вас!

Этому принц уж никак не мог поверить.

— Вздор, граф Фридрих фон Маттерхорн! Вы, должно быть, пьяны, сэр! Как подданный вы оскорбили своего принца, как офицер — старшего по званию. Считайте себя арестованным. Завтра вас отведут в тюрьму!

Заслышав это, бедняга стал жалобно призывать в свидетели присутствующих, и те поклялись, что тоже не видели принца и даже не подозревали, что он почтил своим присутствием их родной город.

В конец разозлившись, убежденный, что все сговорились раздражать и оскорблять его, принц подозвал хозяина, потребовал счет, швырнул на стол три свои золотых и, не взяв сдачи, вышел а улицу.

— Это недостойный заговор, — решил он. — Король у меня за это поплатится. Немедленно напишу в газеты!

На улице настроение у него не улучшилось, так как люди беспрерывно толкали его. Они налетали на него, словно не заметив, а потом отшатывались с изумленным видом и оглядывались по сторонам, ища, о кого же они ударились. Во время одного из столкновений принц с такой силой пихнул нищую старуху, что та упала. Будучи человеком добрым и вежливым, принц снял шапку, чтобы извиниться, но нищенка вдруг испустила душераздирающий крик и хлопнулась в обморок. Начала собираться толпа, и принц, забыв, что отдал все деньги в таверне, достал кошелек. Тут же он все вспомнил, но, машинально заглянув в пустой, как он думал, кошелек, нашел там три золотые монеты! Вне себя от изумления, он сунул деньги старухе и снова нахлобучил шапку. В тот же миг глазевшая на него толпа в ужасе разбежалась, крича, что в городе объявился волшебник, который то возникает, то исчезает, когда ему заблагорассудится.

К этому времени вы, или я, или любой другой человек, не обладающий умом принца Зазнайо, давно бы догадались, в чем дело. Сам того не ведая, он надел не только семимильные сапоги, но и шапку-невидимку взял Фортунатов кошелек, который не бывает пуст, сколько ни бери из него денег, — словом, прихватил все те восхитительные вещи, которые подарили ему феи на крестины и которые он нашел в темном чулане. Но принц был такой умный, такой ученый, так по-научному мыслил, что не верил в фей и в их волшебные дары. «У меня несварение желудка. Значит, колбаски были несвежие, а бургундское неумеренно крепкое. Все это мне только кажется».

В ту минуту, когда он убеждал таким образом самого себя, его чуть не переехала роскошная карета, запряженная шестеркой лошадей, но кучер словно и не заметил его. До крайности раздосадованный, принц вспрыгнул на запятки, столкнул двух лакеев, не оказавших никакого сопротивления, и таким способом доехал до роскошного особняка. Сперва принц намеревался бросить вызов находившемуся в карете господину, но, увидев, что рядом с ним сидит очень красивая незнакомая юная дама, последовал за ними в дом, не желая пугать незнакомку и решив поговорить с джентльменом, когда тот останется один.

В особняке шел великолепный бал. Никто опять-таки не замечал принца; он бродил между гостями, стараясь ни с кем не столкнуться и слушая их разговоры.

Все они разговаривали о нем! Каждый уже прослышал об опале, которой принц подвергся, и почти каждый восклицал: «И поделом ему!»

Говорили, что важный вид, который он на себя напускает, совершенно невыносим; что крайне невежливо быть всегда правым; что умным, конечно, быть хорошо, но не следует заходить в этом слишком далеко, уж лучше родиться глупым. («Как вы все», — подумал принц) В целом, ни у кого не нашлось о нем доброго слова.

Нет, у одной особы все-таки нашлось. Этой особой оказалась как раз та красивая девушка, которая приехала в карете. Не могу и передать вам, как она была хороша: высокая, щеки — как рдеющие румянцем лепестки белой розы, темные волосы, огромные темно-серые глаза и добрейшее в мире личико. Сначала принц заметил, как она мила и добра, а потом уже — как она хороша! Она защищала принца Зазнайо, когда ее партнер начинал злословить о нем. Принца она никогда не видала, поскольку лишь недавно прибыла в Пантуфлию, но утверждала, что чрезмерный ум — его беда, а не вина.

— И потом, подумайте: сколько его заставляли заниматься, когда он учился в школе! Кроме того, — добавило это кроткое создание, — я слыхала, что он очень красив, и очень храбр, и у него доброе сердце. Говорят, он помог одному мальчику из бедной семьи: написал за пего экзаменационные работы, так что тот прошел по всем предметам первым, И теперь он министр образования, хотя не умеет перевести ни строчки с греческого!

Принц покраснел. Он знал, что поступил тогда нечестно. Он без памяти влюбился в юную незнакомку, чего с ним не случалось ни разу, — обычно он твердил: «Женщины так глупы!» А как же иначе: сам-то он был умен до невозможности.

И вот в ту самую минуту, когда принц внезапно влюбился по уши, как какой-нибудь безмозглый офицер, из тех, что танцевали в зале, произошло нечто из ряда вон выходящее! В голове у него — трык! — что-то повернулось, и он сообразил все! Он вдруг поверил в фей и в их подарки, догадался, что шапка на нем — невидимка, сапоги — семимильные, а кошелек — неистощимый. Раньше он про все это читал в исторических книжках, сейчас он в это поверил.

Он сообразил все это и расхохотался, до смерти напугав стоявшую рядом старую даму. Ах, как ему захотелось быть в бальном костюме, чтобы пригласить на танец прелестную незнакомку! Но сейчас, покажись он кому на глаза, он был одет скорее для охоты, а вовсе не для бала. Раньше ему это было бы совершенно безразлично, но теперь нет, ему было далеко не все равно.

Но недаром же принц был такой умный. Он задумался на минутку, а затем вышел на улицу и в три шага оказался у себя — в пустынном, холодном, темном дворце. Он высек огонь из огнива, зажег факел и взбежал по винтовой лестнице в башню. Яркий свет факела упал на груду, как выразилась бы королева, «хлама», и принц начал в ней нетерпеливо рыться. А нет ли тут… да, тут имелась еще одна шапочка, красивая, зеленая, с красным пером. Принц стащил с головы шапку-невидимку, надел зеленую и сказал:

— Хочу, чтобы на мне был мой лучший наряд — белый с золотым шитьем — и королевские фамильные бриллианты!

И вмиг он предстал в своем белом с золотом наряде, — ослепительный и несравненный красавец и щеголь!

«А как быть с сапогами?» — подумал принц. Действительно, высокие ездовые семимильные сапоги не годились для бала, и принц был теперь в изящных шелковых башмаках с золотом.

Он сбросил шапочку, выполняющую желания, снова надел шапку-невидимку и сделал три больших шага в сторону Глюкштейна. Но приблизился к нему всего на те же три шага, а семимильные сапоги так и остались стоить рядом.

— Нет, — решил принц, — ни один человек не может быть обут в две пары башмаков одновременно. Это ясно, как дважды два — четыре.

Он опять пошарил вокруг и отыскал небольшой старый и разлохмаченный персидский ковер размером с каминный коврик. Спустившись в свою комнату и взяв в руки дорожную сумку, принц сел на ковер и сказал:

— Хочу очутиться в Глюкштейне.

И в тот же миг он был там. Это был знаменитый ковер, который принц Хуссейн купил в незапамятные времена на рынке в Биснагаре, а феи подарили принцу на крестины.

Подойдя к дому, где продолжался бал, принц спрятал ковер в сумку и оставил ее в гардеробной, получив взамен номерок. Затем он вошел в бальный зал во всем своем блеске (и разумеется, без шапки-невидимки). Все расступились, кланяясь до земли, а оркестр грянул «Марш принца»:

Принцу в прежние времена марш очень нравился, особенно слова (поговаривали, будто он сам их сочинил). Но сейчас марш почему-то не доставил ему удовольствия. Принц направился прямо к герцогу Болванбергу, потомственному церемониймейстеру, и попросил представить его красивой незнакомке. Она оказалась дочерью нового английского посла, звали ее леди Розалинда. Она чуть в обморок не упала, узнав, кто хочет танцевать с ней. Она знала, что никаким особым умом не отличается, а принц пользовался дурной репутацией у девушек за то, что обращался с ними свысока и постоянно задавал каверзные вопросы. Отказаться, однако, было неудобно, и она пошла танцевать с принцем, который, кстати, танцевал очень хорошо. Потом они посидели в оранжерее среди цветов, где их никто не беспокоил, а потом опять потанцевали, а потом принц повел ее к столу ужинать. И ни единого разу принц не спросил: «А читали вы то?», «А читали вы се?» или «Как! Вы не слыхали про Александра Македонского», или Юлия Цезаря, или Микеланджело, или еще про кого-нибудь — ни одного противного каверзного вопроса, которые он имел обыкновение задавать. То есть имел обыкновение раньше; теперь же он беседовал со своей дамой только о ней, и она перестала робеть и стесняться и принялась расспрашивать про Пантуфлию, про охоту на Огнемета и поведала ему, что сама ужасно любит охотиться. И принц сказал:

— О, только пожелайте — и завтра же вечером вы сможете повесить рога и хвост Огнемета у себя в холле.

Тут она поинтересовалась, не слишком ли опасна охота на огненного дракона, и принц ответил — пустяки, надо только знать, как это делается. И он попросил дать ему розу из ее букета. Короче говоря, он держался так непринужденно и был так любезен, что показался ей очень-очень милым.

Даже умник может быть милым, когда ему кто-то нравится, а главное, когда он не думает о себе. Принц же теперь думал только о дочери английского посла и о том, как бы понравиться ей. Она представила его отцу, и принц совершенно его очаровал. В конце вечера его пригласили отобедать на следующий день в посольстве.

В Пантуфлии имеется следующий обычай: бал длится до тех пор, пока хотя бы один человек королевской семьи продолжает танцевать. На сей раз бал длился до рассвета, и уже на деревьях запели птицы, и все мамаши, сопровождавшие своих дочек на бал, заснули. Но принц никак не мог угомониться и настоял, чтобы нее отправились по домам, распевая на улицах песни. Никогда еще в Пантуфлии не случалось более веселого бала. Принц самым внимательным образом перетанцевал со всеми барышнями и неожиданно сделался самым популярным членом королевской семьи. Но все рано или поздно кончается, и принц, надев шапку-невидимку и усевшись на ковер-самолет, полетел назад в свой опустевший замок.

Принц не стал ложиться спать. Уже вовсю светило солнце, а он обещал принести своей прекрасной даме рога и хвост Огнемета к концу этого дня. Хотя он и сказал, что убить Огнемета — пустяки, сейчас, раздумывая над этой задачей, он не чувствовал прежней уверенности.

«Прежде всего, — сказал он себе, — надо выяснить, где он».

По недолгом размышлении принц поднялся в башню.

— Она должна быть тут! — вскричал он, раскидывая во все стороны волшебные вещи, — А вот, клянусь святым Георгием и она!

Он нашел то, что искал, а именно: подзорную трубу из слоновой кости, которую принц Али из «1001 ночи» купил на базаре в Ширазе. Труба эта была устроена таким образом. что в нее вы видели что хотели и кого хотели с любого расстояния. Первым побуждением принца было посмотреть в трубу на свою даму сердца. «Но она не подозревает, что за ней подсматривают, — мелькнуло у него. — Нет, не стану».

Он решил отыскать Огнемета, — о том, чтобы щепетильничать с ним, и речи быть не могло. Принц приставил трубу к глазу, посмотрел в окно и — нате вам! — увидел Огнемета. Тот плавал в море расплавленной лавы на верхушке вулкана. Уж он и полоскался, и нырял, и вздымал кверху огненные волны, и выпускал из ноздрей фонтаны пламени — точь-в-точь резвящийся кит.

Принцу это зрелище не понравилось. «Никакая шапка-невидимка, никакие сапоги-скороходы и меч-остроруб не помогут мне подобраться к зверюге, — подумал он. — А если я и подкрадусь к нему, уничтожить его мне все равно не удастся. Бедненький Альфонсо! Бедняжка Энрико! Какими они были смельчаками! А я-то считал, что огненных драконов не существует, раз их нет в книгах по естественной истории. Я думал, мальчики валяют дурака и скоро вернутся назад, целые и невредимые. Как ужасно быть слишком умным! Что же мне теперь делать?»

И в самом деле, что? А что бы вы делали на его месте? Во что бы то ни стало он должен был принести рога и хвост — или погибнуть. Иначе как он покажется на глаза своей любимой? Да она сочла бы его заурядным хвастуном,

Принц сидел и сидел, думал и думал, а утро уже кончилось и наступил полдень. Наконец он вскочил и бросился в библиотеку — помещение, которое посещали только он и королева. Там он поспешно принялся перебирать книги, второпях отбрасывая их одну за другой, пока не наткнулся на одну старинную книгу, сочинение французского писателя мсье Сирано де Бержерака. Это было описание путешествия на Луну, содержавшее массу неизвестных сведений — ведь мало кто побывал на Луне. Почему-то принцу все время казалось, что именно в этой книге он найдет что-то такое, что он смутно припоминает и что ему должно помочь. И он действительно нашел! Так что, как видите, умная голова и старание запомнить прочитанное все-таки имеют свои преимущества. Из книги принц узнал, что существует на свете редчайшее существо Ледомаха, холодное в такой же степени, в какой Огнемет горячий,

«Эх, — подумал принц, — вот бы мне удалось стравить этих двух! Вдруг Ледомаха убьет Огнемета или хотя бы остудит его, и тогда я смогу к нему подобраться».

Схватив подзорную трубу, он опять приставил ее к глазу и стал искать Ледомаху. И вот он увидел кончик ее носа — белый как снег и гладкий как лед, он высовывался из трещины в ледяной горе, неподалеку от раскаленной горы, где плавал Огнемет.

— Ура! — тихонько закричал принц. Как безумный, он впрыгнул в сапоги-скороходы, нахлобучил шапку-невидимку, опоясался мечом-острорубом и сунул толстый ломоть хлеба с куском холодной говядины в дорожный мешок, который и закинул себе за спину. Никогда, если только есть такая возможность, не деритесь на голодный желудок. Берите с собой побольше еды для поддержания сил и бодрости духа.

Затем принц пустился в путь и вскоре достиг заветного вулкана.

Жара над вулканом была невыносимая, даже на той высоте, где, невидимый, висел принц. Из кратера вверх взлетали раскаленные камни, и принца несколько раз чуть не задело. Дым, пламя, пар, которые Огнемет, как пену, выбрасывал из ноздрей, вполне могли устрашить и самого отчаянного смельчака. Склоны были устланы обугленными останками его жертв — тех, кто хотел его убить и которых он зажарил. Садовый насос бедного Альфонсо валялся внизу в долине, сломанный и бесполезный. Но сам Огнемет, раскаленный докрасна, весело нырял и кувыркался в жидкой лаве, беспечно резвясь, словно дикий селезень посреди горного озера в Шотландии.

— Эй! — прокричал принц.

Огнемет вынырнул на поверхность, выставив свои изогнутые красными полумесяцами рога и взбивая пламя копытами и хвостом.

— Кто там? — отозвался он сердито хриплым голосом. — Погоди, дай только до тебя добраться!

— Это я! — забыв, что он невидим, ответил принц. Такая несообразительность была ему несвойственна, но уж очень он разволновался.

— Чего тебе надо? — зарычал дракон. — Эх, увидеть бы тебя! — И, неописуемо страшный, он расправил свои громадные огненные крылья, поднялся вверх и устремился прямо к принцу — на звук его голоса.

Надо сказать, что принц никогда не слыхал, что Огнемет умеет летать; но он и вообще-то в него не верил до прошлого вечера. На миг он оцепенел от страха, а затем камнем упал к подножью горы и оттуда подал голос:

— Эй!

— Послушай, в чем дело? — прорычал Огнемет. — Не можешь, что ли, вежливо ответить на вежливый вопрос?

— А можешь ты спуститься обратно в свое логово и дать честное слово Огнемета спокойно меня выслушать?

— Даю торжественное и нерушимое слово чести, — ответил дракон и походя испепелил орла, который пролетал мимо. На принца, потрескивая и позвякивая, посыпался град угольков. Потом Огнемет плюхнулся в свою лаву, пламя страшно взметнулось кверху, и вся гора загудела…

А принц взлетел над горой и закричал:

— Поручение от Ледомахи! Она говорит, что ты боишься с ней драться!

— Что-то не помню такой! — прогрохотал Огнемет.

— Она вызывает тебя на бой — не на жизнь, а на смерть!

— Вот как? — заревел Огнемет. — Дайте мне только до нее добраться! — И он взмыл в воздух, весь раскаленный докрасна.

— Предупрежу, что ты летишь! — успел крикнуть принц и в два шага перескочил через ледяную гору, где скрывалась Ледомаха.

Если только что принцу было невыносимо жарко, то тут его охватила невыносимая стужа. Гора представляла собой сплошную смерзшуюся литую массу, от которой веяло холодом, словно оттуда неслось дыхание ледяного зверя, — и так оно и было. Вокруг торчали ледяные глыбы, похожие на мраморные статуи рыцарей: это и были мертвые рыцари, которые в свое время пытались убить Ледомаху, а та заморозила их до смерти вместе с их доспехами и конями. У принца кровь застыла в жилах, он почувствовал дурноту, но взял себя в руки — время терять было некогда. Однако Ледомахи он нигде не видел.

— Эй! — крикнул принц.

И тогда из узкой трещины у основания гладкой темной скалы — а трещина была как щель под дверью, но с милю шириной — показалась отвратительная голова. Плоская, как у ската, бледная как смерть, с двумя ледяными мертвыми, как камни, глазами. Послышался свистящий шепот, похожий на дыхание резкого восточного ветра в зимний день:

— Где ты? Как подойти к тебе?

— Я тут! — отозвался принц с вершины горы.

И тогда плоская белая голова приподнялась на фоне склона, и медленно, словно снежный пласт, существо заскользило вверх, сворачиваясь кольцами и неуклонно подымаясь. Ему не было конца, оно ползло, присасываясь собственным холодом к скользкой поверхности склона. Скоро все основание темной скалы покрылось плоскими, до ужаса блестящими складками, а плоская голова по-прежнему возвышалась над ними, и ледяной холод приближался неотвратимо, как смерть.

Принц едва не потерял сознание, все поплыло у него перед глазами. Еще одно мгновение — и он, окоченев, свалился бы на вершину, и белая голова переползла бы через него, и ледяные складки проскользили бы по нему, превратив в мерзлый камень.

А чудовище все еще выползало из щели под горой.

Принц сделал над собой огромное усилие, отпрянул в сторону и в два шага очутился внизу, в долине, где все-таки было не так холодно.

— Эй! — опять крикнул он, как только зубы у него перестали стучать и язык начал ему повиноваться.

Раздался резкий, четкий свист, слова закапали, как замерзшие капли:

— Подожди, сейчас я спущусь. Что тебе надо?

Белые кольца заскользили по темной горе вниз, как ледяная лавина. Принц Зазнайо почувствовал, что позади него воздух сделался теплее, а впереди — холоднее. Он оглянулся и увидел, что деревья начинают обугливаться, трава полыхает, как от степного пожара, — приближался Огнемет.

Принц едва успел крикнуть:

— Огнемет пришел навестить тебя! — и взлетел на верхушку соседней горы. И оттуда стал наблюдать происходящее.

Страшное это было зрелище!

Услыхав имя своего заклятого врага, Ледомаха с невиданной быстротой потекла из своей трещины вниз, в долину. Она все текла и текла, по камням, по деревьям, точно река, если бы замерзшая река могла течь; дальше, вниз, и вот вся долина заполнилась милями ледяного льющегося чудовища. Зеленые листья сыпались с деревьев, когда оно приближалось; птицы падали замертво с неба, убитые его жгучим ледяным дыханием. Но как ни торопилась Ледомаха, Огнемет летел еще быстрее, грохоча огненными крыльями. Наконец Огнемет оказался прямо над Ледомахой и, ринувшись вниз, вонзил в ее ледяное тело свои пламенные рога и огненные ноги.

От этого поднялось облако такого густого белого обжигающего пара, что без волшебной подзорной трубы ничего бы не разглядеть. Со страшным ревом и рыком Огнемет попытался пробежать по плоскому телу Ледомахи и загнать ее обратно в трещину под скалой. Однако Ледомаха, хотя и издавала невыносимо пронзительное шипенье и подтаяла кое-где, не сдавалась. Принц увидел в свою трубу, как белые ледяные складки медленно наползали на копыта Огнемету, забираясь все выше по ногам, пока не достигли колен, и тогда огненный зверь заревел от боли, как сотня быков. Он подпрыгнул и, расправив огненные крылья, приземлился на середину Ледомахи, пронзив ее рогами. Но зловещая плоская голова изогнулась назад, и раненая Ледомаха, ползя в обратную сторону, стала снова медленно и алчно обвивать ноги Огнемета.

Тем временем принц, находившийся в полной безопасности на своей вершине, подкреплялся хлебом с холодной говядиной.

— Давай, Ледомаха, давай! А ну, Огнемет, поддай ей жару! Ты побеждаешь! Покажи ему, Ледомаха! — выкрикивал он вне себя от возбуждения. Никому никогда не приходилось наблюдать такого боя, он был единственным его очевидцем и наслаждался, как ничем и никогда в своей жизни. Принц так возненавидел Ледомаху, что почти желал Огнемету победить; из них двоих тот все-таки был более, так сказать, естественным существом. Тем не менее принц забеспокоился, когда увидел, что гигантское плоское тело Ледомахи медленно убирается назад, в щель под горой, и густейший туман свидетельствует о том, как она страдает. Но и Огнемет чувствовал себя не лучше: ноги его почернели и оледенели, рога тоже стали черными, только тело, особенно ближе к сердцу, светилось еще, как раскаленное железо.

— Вперед, Ледомаха! — закричал принц. — С ногами у него уже плохо, еще чуть-чуть — и он не сдвинется с места!

Ободренная Ледомаха снова заструилась наружу из трещины — белое ледяное тело ползло и ползло, казалось, что вся гора внутри заполнена ею. Силы ее убывали, это было видно по всему: пар поднимался густым облаком, злобный свист стал затихать. Но и рев Огнемета напоминал уже, скорее, стоны. И вот Ледомаха облепила его колени, забираясь все выше, и наконец обвила грудь, добираясь до его огненного сердца. Огнемет застонал, как черный бык, стоя по колена в снегу. А Ледомаха ползла все дальше.

— Давай, Огнемет, давай! — крикнул принц. Он понимал, что если победит Ледомаха, вокруг настанет такой холод, что ему будет не спуститься в долину, чтобы отрубить голову и хвост Огнемету. — Давай, Огнюша! Она выдохлась!

И неистовый Огнемет последним неимоверным усилием расправил крылья, поднялся кверху и ринулся прямо на спину врагу.

Раненая Ледомаха опять загнула назад голову и поползла к своему врагу, истекая паром. Но у отважной Ледомахи больше не было сил. Плоская жестокая голова двигалась все медленнее, пар из тысячи ран валил все гуще, и вот она наконец тихонько испустила дух в ту самую минуту, когда Огнемет повалился набок и, издав последний рык, мощный, как рев тысячи паровозных топок, околел.

Принц, наблюдавший сверху, сперва не поверил своим глазам: шутка ли, два чудовищных порождения Природы, столько лет разорявшие его страну, больше не существовали. Он смотрел не двигаясь; прошло полчаса; на том месте, где лежала Ледомаха, теперь текла река, а Огнемет валялся застывший и холодный. И тогда принц поспешил вниз.

Вытащив меч, он двумя ударами отрубил железную голову и хвост. Тяжесть была немалая, но несколько шагов в сапогах-скороходах — и принц в своем замке. Он скинул свою ношу и чуть не потерял сознание от возбуждения и усталости.

Но дворцовые часы пробили половину восьмого, а в восемь его ждали к обеду. И бедный принц на четвереньках пополз по винтовой лестнице в чулан. Там, надев шапочку, исполняющую желанья, он пожелал бокал шампанского, горячую ванну и свой лучший, черного бархата наряд с бриллиантами. Он получил все немедленно, принял ванну, оделся, выпил бокал шампанского, спрятал в дорожный мешок голову и хвост Огнемета, сел на ковер-самолет и стучал в дверь английского посла, как раз когда часы в Глюкштейне били восемь.

Точность — вежливость принцев. А как не быть вежливым, когда ты к тому же влюблен!

Принцу открыл дверь дородный привратник и провел его в холл, где его встретили несколько дворецких. Принц положил бренные останки Огнемета в холле, прикрыл их ковром-самолетом и был проведен наверх. Там ОН склонился в поклоне перед своей прелестной дамой, а она, разумеется, ответила ему элегантным реверансом. Она показалась ему еще красивее и милее, чем прежде. Принц был наверху блаженства и не заметил, как за обедом что-то пошло не так. Посол поискал кого-то взглядом, очевидно, не нашел, подозвал одного из слуг, что-то сказал ему шепотом, а тот тоже шепотом ответил нечто, явно не понравившееся послу. Но принц был так занят разговором со своей дамой и прекрасным угощеньем, что эти мелочи прошли мимо его внимания. Для него этот обед был самым приятным в его жизни.

Когда дамы удалились из-за стола и джентльмены остались одни, посол впал в еще большую мрачность. Наконец он отвел принца в уголок под предлогом, что хочет показать ему редкостную статую.

— Вашему королевскому высочеству не известно, — спросил он, — что жизнь ваша подвергается опасности?

— Все еще? — спросил принц, имея в виду Огнемета.

Посол не понял его, поскольку ничего не слыхал о сражении, но ответил многозначительно:

— Больше, чем когда либо. — И он показал два воззвания, которые были расклеены по всему городу.

Вот первое из них:

А вот второе воззвание:

— Хм, — произнес принц, — я и не знал, что у его величества такой хороший слог. — Ему очень хотелось добавить: «Не пора ля присоединиться к дамам?»

— Помилуйте, сэр, — сказал посол, — улицы кишат солдатами, не понимаю, как вы прошли сюда незамеченным. Здесь, под моей крышей, вы пока в безопасности, но это ненадолго. Ваше дальнейшее пребывание в моем доме, простите мне мое негостеприимство, нарушило бы гармонию отношений между правительством Пантуфлии и тем, которое имею честь представлять я.

— Мы не хотим воевать, и вы, я думаю, тоже, — с улыбкой заметил принц.

— Тогда каким способом намерено ваше королевское высочество ответить на воззвание?

— О, заслужив десять тысяч кошельков, разумеется! За миллион фунтов стоит, я вам скажу, постараться, Я доставлю в Фалькенштейн вышеназванного принца сегодня же до наступления ночи, а также рога и хвост вышеназванного Огнемета. Но жениться на кузине Молли я не имею желания.

— Смею напомнить вашему высочеству — отсюда до Фалькенштейна триста миль, Кроме того, мой старший дворецкий Бенсон исчез перед самым обедом, и боюсь, он пошел известить капитана стражи о том, что вы здесь!

— Это неважно. А вот не мог бы я, дорогой лорд Кельсо, поднести леди Розалинде небольшой подарок — проигранное мною вчера пари — всего лишь голова и хвост Огнемета, которого я сегодня выследил.

Посол до того удивился, что взбежал по лестнице, перескакивая через несколько ступенек, совсем забыв о хороших манерах, и закричал:

— Линда! Линда! Спускайся сейчас же. Тебя тут ждет сюрприз.

Леди Розалинда быстро сбежала вниз с улыбкой на милом личике. Она догадывалась, что ее ждет, хотя принц за обедом не проронил об этом ни слова.

— Ведите нас, ваше высочество! — воскликнул посол, и принц, предложив руку леди Розалинде, вышел в холл… где не нашел ни ковра, ни рогов, ни хвоста.

Он побледнел и сказал:

— Будьте любезны, расспросите ваших слуг, куда делся небольшой персидский ковер и пакет, который я принес с собой.

Лорд Кельсо позвонил в колокольчик, и вошли все слуги во главе с Уильямом, помощником старшего дворецкого.

— Уильям, — обратился к нему его светлость, — куда делся пакет и ковер его королевского высочества?

— С вашего позволения, ваша светлость, — ответил Уильям, — мы думаем, их взял с собой Бенсон.

— А где Бенсон?

— Не знаем, ваша светлость. Мы думаем, его унесли.

— Кто унес?

Но тут Уильям забормотал что-то невразумительное, явно затрудняясь с ответом.

— Быстро отвечай! Что тебе об этом известно?

Тогда Уильям заговорил и произнес целую речь:

— Ваше королевчество, милорды и дамы, дело было так. Его королевчество пришли с ковриком, а под ним еще что-то было. Положили они вещи вон на то местечко, и Томас проводил их в гостиную, А Бенсон и говорит: «Обед, — мол, — будет готов через пять минут. Ну и устал же я!» И тут он позволил себе сесть на коврик его королевчества и говорит, прошу извинения у вашей светлости: «Неохота мне что-то больше здесь служить, мне охота получить повышение. Вот бы попасть дворецким к самому королю». И не успел он вымолвить эти слова, вдруг — фр-р-р! — так и вылетел в открытую дверь и узелок его королевчества с собой прихватил. Подбегаю к дверям, смотрю, а он летит себе над городом и прямехонько на север целит, Вот и все, что мне известно. А что я ни словечка не приврал, кого хотите спросите. И я сам, и Томас, хоть он этого ничего не видал, и кухарка — все мы думаем: не иначе — Бенсона унесли. Кухарка, та говорит: удивляться, дескать, нечего, потому как такого жалобщика, такого сварлюги…

— Спасибо, Уильям, — прервал его лорд Кельсо, — достаточно, пока можете идти.

Принц молчал, молчал посол, и леди Розалинда тоже не проронила ни слова, пока они не оказались в гостиной. Стоял восхитительный теплый вечер, и балконные двери, обращенные на север, были распахнуты. Внизу текли прозрачные зеленые воды Глюкталя. Попрежнему все молчали.

Наконец принц проговорил:

— История весьма странная, лорд Кельсо!

— Весьма, сэр! — отозвался посол.

— Но правдивая, Мне, во всяком случае, неизвестно, что в природе вещей могло бы ей противоречить.

— Мне с трудом, верится, сэр, что поведение Бенсона, всегда казавшегося мне вполне респектабельным слугой, заслуживало, чтобы его…

— Чтобы его «унесли»? — закончил принц. — Нет, нет, это случайное стечение обстоятельств, и могло произойти с любым из нас, кто сел бы на мой ковер.

И принц поведал им вкратце всю историю: как ковер оказался среди волшебных вещей, подаренных ему на крестины, сколько прошло лет, пока он это обнаружил, и высказал предположение, что ковер, вероятно, отнес дворецкого туда, куда он пожелал, — то есть ко двору короля в Фалькенштейне.

— Все бы не имело значения, — добавил принц, — если бы я не рассчитывал примириться с его величеством, моим отцом, при помощи этих рогов и хвоста. Он так о них мечтал. И если бы леди Розалинда не выразила желания получить их, они сегодня уже были бы в распоряжении его величества.

— О сэр, вы оказываете нам слишком большую честь, — прошептала леди Розалинда, а принц покраснел и сказал:

— Ну что вы! Разве это возможно!

После чего у посла уже не осталось сомнений в том, что дочерью его увлечен наследный принц, который находится в плохих отношениях с королем своей страны, — ситуация, для послов в высшей степени неловкая… а впрочем, для послов такие ситуации — дело привычное. «Как же мне быть с молодым человеком, ума не приложу, — размышлял он. — Навсегда он тут остаться не может, а без ковра ему моего дома не покинуть — у солдат есть приказ схватить. его, как только он появится на улице. Опять-таки Бенсон будет делать вид, что это он убил Огнемета, — сейчас он уже наверняка в Фалькенштейне, — и его захотят женить на королевской племяннице и сделать моего дворецкого наследным принцем Пантуфлии… Какой кошмар!»

Все это время принц рассказывал на балконе леди Розалинде, как ему удалось погубить Огнемета, и отвел себе при этом самую скромную роль.

— Так что убил его не я, — заключил он. — На самом деле бедняга Ледомаха должна была бы жениться на Молли. Но Ледомахи нет.

В эту минуту в воздухе послышалось «вжж!», мимо них что-то просвистело, и через открытую дверь в гостиную посла влетели король, королева, Бенсон и бренные останки Огнемета.

Первым присутствие духа и голос обрел Бенсон:

— Ваша светлость, кажется, звонили? Кофе? — спросил он спокойно и, услышав в ответ «да», поклонился и с величественной невозмутимостью удалился. Как только он вышел, принц бросился к ногам отца.

— Простите, сеньор, простите! — вскричал он,

— Не обращайтесь ко мне, сэр! — гневно ответил король, и бедный принц бросился к ногам королевы.

Но та словно не видела его, как будто принц был не принц, а фея; он услышал, как, ущипнув себя за свою королевскую руку, она шепчет:

— Сейчас я проснусь. Такие сны случаются, Доктор Румпфино приписывает их неправильному питанию.

Все это время леди Розалинда, бледная, как мраморная статуя, стояла, прислонившись к косяку балконной двери. Принц, решив, что ему не остается ничего другого, как постараться ее убедить, уговорил ее выйти на балкон и сесть в кресло; он чувствовал, что в гостиной в нем не очень нуждаются. И скоро они уже болтали о звездах, которые начали появляться на вечернем летнем небе.

Между тем в гостиной король, поддавшись уговорам посла, сел, но с королевой разговаривать было бесполезно.

— Это похоже на чудо, — сказала она себе, — а чудес не бывает. Стало быть, ничего этого нет, и я сейчас проснусь в постели у себя в Фалькенштейне.

Вскоре Бенсон, Уильям и Томас внесли кофе, но королева не соизволила их заметить. Когда слуги вышли, король с послом наконец остались одни (королева, в сущности, была не в счет).

— Вероятно, вас интересует, как мы здесь очутились? — угрюмо произнес король. — Что ж, вы имеете на это право. Мы как раз садились обедать у себя в Фалькенштейне — обед довольно поздний, но я замечаю, обед вообще с каждым годом все больше запаздывает, — и вдруг я услышал снаружи какой-то шум, и капитан стражи, полковник Мак Дугал, доложил нам, что прибыл человек с рогами и хвостом Огнемета и требует награды. Мы с ее величеством вышли во двор и увидели там респектабельного вида слугу, сидевшего со стаканом пива в руке на этом самом ковре; в человеке я узнал вашего дворецкого. Он уведомил нас, что только что убил дракона, и предъявил рога и хвост — вон они. Хвост смахивает на ручку от насоса, но рога, несомненно, подлинные. Во времена моего прадеда Перекориля[2] парочку точно таких же выбросило вулканом. Отличный у вас кофе! — Посол поклонился. — И вот на вопрос, где он убил Огнемета, он ответил, что в парке близ Глюкштейна. И сразу перешел к вопросу о вознаграждении и, как он выразился, «прилегиях», вычитанных, очевидно, из моего воззвания. Неплохо написано, я сам сочинял, — добавил его величество.

— И весьма по существу, — отозвался посол, недоумевая, к чему клонит король.

— Рад, что вам нравится. — Король был доволен как нельзя больше. — Да, так на чем я остановился? Ах да, ваш дворецкий сказал, что убил дракона в парке под Глюкштейном. Мне вся эта история пришлась не очень-то по душе: он, как вы понимаете, чужак, да еще тут моя племянница Молинда. Бедняжка наверняка стала бы упираться. Ее сердце погребено, так сказать, вместе с бедным Альфонсо. Но королева… женщина совершенно замечательная, можно сказать, необыкновенная…

— Именно! — с полной искренностью подтвердил посол.

— «Презренный! — кричит она вашему дворецкому. — Клятвопреступник! Ты лжешь, негодяй! Глюкштейн стоит в сотне лиг отсюда, а, по твоему утверждению, на то, чтобы убить дракона и добраться сюда, тебе понадобилось всего несколько часов?!» Мне самому это не пришло в голову, я король простой. Но до меня сразу дошла сила доводов ее величества. «Да, — сказал я, — как же тебе это удалось?» Но он, ваш слуга, и глазом не моргнул. «А что такого, ваше величество, — говорит, — я просто сел на этот ковер, пожелал быть здесь, и, пожалуйста, я здесь. И я бы уже не прочь за все свои хлопоты, да и временем я не располагаю, посмотреть на обещанные прилегии — какого они цвета». Тут ее величество еще больше разгневалась. «Вздор! — кричит, — Сказка из «Тысячи и одной ночи» не годится для современной публики, она не вызывает эстетического доверия». Доподлинные ее слова, сэр.

— Высказываниям ее величества всегда присущи тонкость и уместность, — заметил посол.

— «Садись на ковер, негодяй, — распорядилась она, — мы с нашим супругом — со мной то есть — сядем рядом, и я сама выскажу пожелание очутиться в Глюкштейне у твоего господина. И когда опыт провалится, голова твоя слетит с твоих плеч!» На что ваш дворецкий ответил только: «Как вам будет угодно, сударыня… то есть ваше величество», — и уселся на ковер. Королева села с краю, а я занял место между ними, и королева произнесла: «Хочу быть в Глюкштейне!» И тут мы поднялись вверх, полетели с неслыханной скоростью — и вот мы здесь! А стало быть, и все остальное, что рассказывает ваш дворецкий, тоже правда, как это ни печально. Но слово короля — священно, и ваш слуга займет место этого труса Зазнайо. А теперь, коль скоро мы покинули дом до обеда, а вы уже отобедали, могу ли я заверить вашу светлость, что с радостью удовлетворюсь чем-нибудь оставшимся от обеда в холодном виде?

Посол немедленно приказал собрать обильный ужин, которому король в полной мере отдал должное, после чего его отвели в королевские покои, ибо он пожаловался на усталость. Королева последовала за ним, повторяя, что крепко спит, но вот-вот проснется. Ни отец, ни мать не сказали принцу «спокойной ночи». Правда, они больше его не видели, так как он оставался на балконе с леди Розалиндой. Им много чего нашлось сказать друг другу, а под конец принц попросил ее стать его женой, а она ответила что если король и ее отец разрешат, то она, конечно, согласна. После этого она пошла спать. Но принц, который не спал уже прошлую ночь и охотно последовал бы ее примеру, знал, что сперва кое-что должен сделать. Он вернулся в гостиную, сел на ковер и пожелал оказаться… — где бы вы думали? — около дохлого Огнемета! Там он и очутился, И страшен же был дохлый Огнемет, окоченевший и холодный, в белом свете луны! Принц отрубил все его четыре копыта, спрятал их в дорожный мешок, в одну секунду долетел назад и как раз входил с балкона в гостиную, когда вернулся посол, провожавший короля в опочивальню. Затем принца тоже препроводили в отведенную ему комнату, где, оставшись один, он запер копыта, ковер, шапку-невидимку и все прочее в железный сундук. И тогда только улегся спать и во сне видел леди Розалинду.

Когда супруги проснулись на следующее утро, в голове у них стоял некоторый туман, В голове всегда бывает туман, когда просыпаешься в чужом доме, а тем более — когда накануне попал туда, прилетев по воздуху, как, то случилось с королем и королевой. Королева была в наиболее затруднительном положении: вот она проснулась, сомнений в том быть не могло, но проснулась вовсе не у себя дома, как она ожидала. Однако, будучи женщиной непреклонного характера, она вела себя так, как будто ничего особенного не происходит. Дворецкий проснулся с твердым намерением добиваться титула наследного принца и руки леди Молинды — другой такой случай получить повышение, как он справедливо сказал Уильяму, вряд ли скоро представится. Что касается короля, то его заботило одно — как бы поскорее вернуться в Фалькенштейн и уладить дело в полном соответствии с конституцией. Посол, тот рад был избавиться от всей этой королевской компании; было высказано предложение усесться всем на ковер и пожелать сей же час очутиться дома. По королева заартачилась; она утверждала, что это ребячество и абсолютно неосуществимо. Поэтому для нее приготовили экипаж, и она двинулась в обратный путь, ни с кем не попрощавшись. Король, Бенсон и принц, не привередничая, полетели в Фалькенштейн обычным порядком и прибыли туда в одиннадцать тридцать пять, притом неделей раньше, чем ее величество.

Король тотчас же созвал весь двор; собравшимся были предъявлены рога и хвост, вызвавшие бурный интерес, потом Бенсону и принцу предоставили возможность изложить свои притязания. Сперва были выслушаны показания Бенсона. Он отказался сообщить, где именно и каким образом убил Огнемета. Может, их много еще осталось, молодняка, объяснил он, с ними тоже еще придется повозиться, так что он своего секрета не выдаст. Но вознаграждение, как он напомнил, было обещано не тому, кто убьет чудовище, а тому, кто принесет его рога и хвост. Присутствующие адвокаты сочли это соображение очень обоснованным, и придворные бурно зааплодировали Бенсону, — вопервых, они решительно предпочитали в качестве преемника короля его, а не Зазнайо, а во-вторых, хотели сделать приятное будущему, в чем они не сомневались, наследному принцу. Леди Молинду раздирали самые противоречивые чувства: Зазнайо она, конечно, терпеть не могла, но мысль выйти за Бенсона была ей и вовсе невыносима. И тем не менее ей предстояло выбрать либо одного, либо другого. Бедная девушка! Ну выпадало ли на долю какой другой племянницы короля столько несчастий!

Затем вызвали принца Зазнайо. Он подтвердил, что вознаграждение было обещано за рога и хвост, а не за умерщвление дракона. Но входило ли с самого начала в намерения короля награждать просто так, зазря? Когда подданный делает что-то и действия его совпадают с его лучшими намерениями, он, разумеется, должен за это расплачиваться. Но когда король высказывает свои намерения, то говорит он одно, а подразумевать обязан нечто совсем другое. Любой обладатель фургона способен доставить в нем рога и хвост; убить дракона — вот в чем трудность. Если удовлетворить притязания Бенсона, королевская привилегия: говорить одно, а думать другое — окажется под угрозой.

Слушавший с большим увлечением эти хитроумные доводы король забылся до такой степени, что, крикнув: «Браво, отлично сказано!», — захлопал в ладоши, отчего все придворные стали кричать «ура!» и кидать вверх шапки.

Дальше принц заявил, что убивший Огнемета, естественно, может сказать, где лежит труп чудовища, а также доставить копыта. Он лично готов так поступить. А готов ли мистер Бенсон? Когда дворецкому перевели вопрос (по-пантуфельски он не понимал), он побледнел от страха, но продолжал ссылаться на воззвание. Принес он рога и хвост? Принес. А значит, ему причитаются «прилегии» и леди Молинда!

В голове у короля к этому времени настолько все перепуталось, что он решил предоставить решение самой леди Молинде.

В ответ бедняжка Молинда горько расплакалась. И тогда его величеству ну просто ничего не оставалось, как пообещать, что он отдаст награду тому, кто ровно через неделю принесет копыта. Не успел он это произнести, как принц достал копыта из своего мешка и показал всему честному народу. На том слушание дела кончилось, и Бенсона, угостив предварительно в мажордомной хересом с сандвичами, отправили к своему господину. И должен с сожалением добавить, что характер его отнюдь не улучшился после этой неудавшейся попытки получить повышение. Напротив, в течение нескольких дней он был пуще прежнего сердит и сварлив. Но, я думаю, мы должны сделать скидку на обманутые надежды.

Если разочарованный Бенсон терпел колкости от своих собратьев — слуг, то принцу Зазнайо тоже не позавидуешь. Он был восстановлен в своих правах, ко отнюдь не в милости короля. Король испытывал к нему прежнюю неприязнь и по-прежнему гневался на него из-за гибели Энрико и Альфонсо. Нет, пожалуй, теперь он гневался еще больше, и, быть может, даже не без оснований. Он повелел принцу явиться перед лицом всего двора, и, завидев его, придворные начали громко приветствовать его и приветствовали изо всех сил, пока король не крикнул:

— Тихо! Мак Дугал, первого, кто откроет рот, отвести в зоологический сад и запереть с гремучими змеями!

После этого наступила мертвая тишина, принц Зазнайо поклонился трону, и король заговорил:

— Принц, вы восстанавливаетесь в своих правах, ибо я не могу нарушить своего обещания. Но ваша низкая, недоброжелательная натура видна еще отчетливее на фоне вашего эгоистического успеха, нежели во время предшествующего трусливого пренебрежения своим долгом. Почему, будь ты проклят, — закричал вдруг король, отбросив высокопарный стиль и превратившись из монарха просто в отца, — почему, если ты все-таки смог убить Огнемета, ты допустил, чтобы твои младшие братья из… из… изжарились? А? Что ты там бормочешь, трус? Ах, ты не верил в то, что Огнемет существует? Вот результат твоего всегдашнего наглого самомнения! Если у тебя хватило ума найти способ покончить с чудовищем, а этого у тебя не отнимешь, то как у тебя не хватило ума понять простую истину: если что-то говорят все, значит, это правда. Ах, ты в этом не был убежден? Ну так теперь ты, надеюсь, убедился. И пусть тебе это послужит уроком. Хотя это слабое утешение — вряд ли тебе представится другой такой случай в жизни. (Заметим, что точно та же мысль пришла в голову и Бенсону)

Тут король зарыдал, и слезы его смешались со слезами лорда главного судьи, поэта-лауреата (который ужасно перепугался, услыхав про гремучих змей), фрейлин, придворного капеллана и вообще всех — кроме полковника Мак Дугала; этот шотландский наемник сохранял приличествующую солдату выдержку.

Наконец, совладав с собой, его величество сказал принцу Зазнайо (который тоже не плакал, поскольку был слишком поглощен своими мыслями):

— Слово короля — капкан. Подайте мне перо и чековую книжку.

Восемь пажей внесли чековую книжку короля в красном сафьяновом переплете, чернила и перо, и его величество заполнил и подписал нижеследующий убедительный документ:

— Вот! — произнес король, перечеркивая чек и посыпая его песком, поскольку промокательной бумаги в те времена еще не изобрели. — Вот, бери и убирайся!

Принц Зазнайо почтительно, но торопливо повиновался, так как хотел реализовать королевский чек как можно быстрее. Но его величество вдруг закричал ему вслед:

— Эй, вернись! Я кое-что забыл: ты еще обязан жениться на Молинде!

Принц успел уже уйти довольно далеко, когда король его окликнул. Как пригодились бы ему сейчас семимильные сапоги или хотя бы шапка-невидимка! Будь они у него с собой, он бы уже, заглянув в Глюкштейн, пересекал в эту минуту границу вместе с леди Розалиндой. Миллион фунтов может кому-нибудь показаться но столь большой суммой, но двое молодых людей, по-настоящему любящих друг друга, могли бы жить припеваючи, имея в кармане гораздо меньше, чем этот чек. Однако король кричал очень громко, как всегда в тех случаях, когда не шутя ожидал повиновения, и принц неторопливым шагом вернулся обратно.

— Зазнайо! — с негодованием обратился к нему король. — Куда это ты, интересно, помчался? Разве ты не помнишь, что сегодня твоя свадьба? В моем воззвании были обещаны не только деньги, но и рука леди Молинды, и сейчас придворный капеллан мигом вас окрутит. Поздравляю вас, сэр, Молинда славная девушка.

— Я питаю к кузине самые нежные и почтительные чувства, — проговорил принц, — но…

— Я ни за что не выйду за него! — закричала бедняжка Молинда, бросаясь на колени перед троном; струящиеся по ее лицу слезы и струящиеся по плечам волосы представляли собой прелестную, трогательную картину. — Никогда! Я презираю его!

— Я как раз собирался сказать, сэр, — продолжал принц, — что вынужден отказаться от удовольствия жениться на кузине.

— Фамильная виселица, надеюсь, в исправном состоянии? — осведомился монарх у королевского палача, высокого сухопарого человека, одетого в черный и алый цвета, чьими услугами пользовались только в тех случаях, когда казнили лиц королевского происхождения.

— Исправнее некуда, государь, — отозвался палач, кланяясь с долей изысканности, какой нельзя было ожидать от человека его профессии.

— Превосходно, — сказал король. — Принц Зазнайо, вам предлагается выбор: вот виселица, а вот леди Молинда. Долг мой тягостен, но ясен, а слово короля нерушимо. Молли — или виселица!

Принц почтительно поклонился леди Молинде.

— Я прошу у вас снисходительности, мадам, — сказал он, — простите мне мой ответ и не истолкуйте превратно кажущуюся невежливость моего поведения. Я вынужден, притом с крайней неохотой, пренебречь вашим очарованием и выбрать неумолимую строгость закона. Палач, приступай! Выполняй свою обязанность, «Зазнайо готов!» (Таков был его девиз.)

Несмотря на всю антипатию, которую ей внушал принц, бедняжка Молинда не могла не обидеться на то, что принц предпочел смерть браку с ней.

— Стало быть, жизнь для вас ничто? И я так отвратительна, что вы предпочитаете объятья смерти моим? — И она протянула вперед свои руки, очень, надо заметить, беленькие, пухленькие и хорошенькие. Молинда была, по существу, девушкой мягкосердечной, и ей было бы невыносимо видеть, как вешают Зазнайо. А кроме того, она, может быть, успела сообразить, что стать королевой Пантуфлии не так уж худо. Сколько ни плачь, а слезами Альфонсо не воскресишь!

— Ах, сударыня, — проговорил принц, — вы великодушны…

— Да, ибо вы храбры! — Молинда вдруг прониклась уважением к нему.

— И, однако, мы с вами не вольны распоряжаться нашими сердцами. Теперь, когда мое сердце принадлежит не мне, я так хорошо понимаю ваши чувства. Нет, не стоит покупать жизнь ценой счастья и чести. — И, обернувшись к королю, он сказал: — Сэр, неужели нет никакого иного выхода, кроме смерти или брака? Вы говорили, что не можете выполнять обещание наполовину. Если я принимаю деньги, то обязан также связать себя с кузиной, которая к этому совсем не склонна. Так нельзя ли взять назад воззвание и счесть сделку недействительной, если я порву сей ничтожный листок бумаги?

И принц взмахнул в воздухе чеком в один миллион фунтов.

На секунду король чуть не поддался соблазну, но потом подумал: «Неважно, добавлю лишний пенни к подоходному налогу», — а вслух сказал:

— Держи свой лоскуток (это он про миллион) и не мешай мне сдержать свое обещание. Сию минуту в часовню или же… — Он выразительно указал на палача. — Слово короля Пантуфлии свято.

— Слово наследного принца — тоже, — возразил Зазнайо, — тем более что я дал слово даме.

— Она обручится со смертью! — вскричал разгневанный король. — Если только… — он на миг запнулся, — …если только ты не вернешь мне Альфонсо и Энрико живыми и невредимыми!

На размышление у принца ушло времени не больше, чем у молнии на вспышку.

— Я согласен, — ответил он, — если ваше величество обещает выполнить мои условия.

— Назови их!

— Прикалейте доставить меня в Глюкштейн, снять стражу, и, если в течение трех дней я не верну моих братьев живыми и здоровыми, ваше величество будет избавлено от выполнения жестокого обязательства: Зазнайо, принц Пантуфлии, погибнет от собственной руки.

Король, соображавший довольно туго, обдумывал предложение несколько долгих минут. Наконец он додумался, что, согласившись на условия принца, он либо обретет своих дорогих сыночков, либо избавится от Зазнайо, не прибегая к неприятной необходимости казнить его. Хотя некоторые короли и предают смерти своих старших сыновей, а многие хотя бы мечтают об этом, народ потом не слишком одобряет их за такую римскую добродетель.

— Честное слово? — проговорил наконец король.

— Честное слово! — ответил принц, и впервые за много месяцев августейшие отец и сын пожали друг другу руки.

— А вам я обещаю, — торжественным тоном сказал принц леди Молинде, — меньше чем через неделю мы с вами совершим обряд перед алтарем, после чего из кузена и кузины станем братом и сестрой.

Бедняжка Молинда смотрела на него широко открытыми глазами. Откуда ей было знать, что он имеет в виду. Еще миг — и принц ушел. И, взяв с разрешения короля летающий ковер, тут же очутился в доме посла в Глюкштейне.

И кто, как вы думаете, обрадовался ему в этом доме? Леди Розалинда, разумеется, кто же еще… Белые розы на ее щечках превратились в алые, а потом снова в белые, испугавшись столь резкого перехода. Парочка отправилась в сад, где сперва они поговорили о разных разностях, а потом принц поведал ей, что не пройдет и трех дней, как с ним все будет либо раз и навсегда в полном порядке, либо раз и навсегда покончено. Или он доставит братьев живыми и невредимыми в Фалькенштейн — или он не переживет бесчестья.

— И это будет только справедливо, — заключил он. — Если бы я пошел на бой с Огнеметом первым, братьев никто бы уже не посылал после моей гибели. А я непременно погиб бы, дорогая Розалинда, если бы встретился с Огнеметом до знакомства с вами. — И когда она спросила, почему и чем же она ему помогла, рассказал ей всю историю с самого начала: как до встречи с нею он не верил в фей, в драконов, шапки-невидимки и в тому подобные славные и невозможные вещи, а верил только в противные бесполезные факты, в химию, геологию и арифметику, в высшую математику и даже в политическую экономию! В те времена Огнемету ничего бы не стоило его слопать.

Она страшно обрадовалась, услыхав это, что не помешало ей в равной степени встревожиться: она опасалась, что ему не удастся выполнить последнюю, самую трудную задачу. Ведь одно дело подбить Ледомаху сразиться с Огнеметом, а совсем другое — самому разыскать принцев, если они живы, или оживить их если они мертвы.

Но принц успокоил ее, заверив, что у него есть продуманный план. Ночь он провел в доме посла, а наутро поднялся чуть свет, когда все еще спали, чтобы не прощаться с леди Розалиндой. Затем он вмиг перенесся в свой старый заброшенный дворец, куда никто не заглядывал из боязни привидений, с тех самых пор, как двор переехал в Фалькенштейн.

До чего же там было тихо и пустынно! Никаких признаков жизни, а между тем принц искал именно что-нибудь живое. Он обшарил замок сверху донизу, но все было тщетно; тогда он зашел на конный двор, на псарню, в птичник. Но охотничьих собак давно разобрали, домашнюю птицу фермеры приютили у себя. Наконец принц наткнулся па старого, полуслепого, жалкого кота, который растянулся на солнышке. Несчастная тварь отощала, шерсть лезла клоками, ловить птиц и даже мышей кот был уже уке в состоянии, а поить молоком его было некому. Но кошки далеко вперед не заглядывают. Так и Фрэнк (как звали черного кота); этим утром он, видно, чем-то поживился и теперь нежился на солнце, довольный жизнью. Принц постоял, посмотрел на него сожалеющим взглядом и подумал, что, по-своему, даже больной старый кот счастливее иного человека.

— Что делать, — сказал себе принц, — долго он все равно не протянет, а без этого не обойтись. Он ничего не успеет почувствовать.

Он вытащил меч и одним движением кисти отрубил коту голову. Кот не превратился в тот же миг в прекрасную юную девушку, как вы, возможно, ожидали; нет, этого не случилось, да и принесло бы только лишние неудобства, поскольку принц и так уже был влюблен. Кот лежал себе, как и полагалось обыкновенному дохлому коту.

Затем принц притащил охапку соломы, накрыл ее ветками, а сверху положил бедного котика и — поджег солому. Скоро от черного Фрэнка осталась одна зола! Принц взбежал наверх, где стоял волшебный шкафчик. Сердце его колотилось от волнения. В башне солнечные лучи падали сквозь бойницы, в лучах плясали желтоватые пылинки. В шкафу осветились причудливые груды волшебных предметов — разные талисманы, магические заклинания. Принц обыскал все полки и наконец нашел шесть старинных сосудов из черной кожи, каждый с серебряной пластинкой, а на каждой пластинке было выгравировано: «AQVA DE FONTE LEONUM»[3].

— Слава богу! — воскликнул принц. — Я так и думал, что они не забыли мне ее подарить!

Он взял одну из кожаных фляг и, сбежав с лестницы, бросился к остывавшему костру. Там он откупорил флягу и капнул несколько капель воды на угли и золу, которые недавно еще были котом. Вверх взметнулся длинный колеблющийся язык белого пламени, и оттуда выпрыгнул ладный, сильный, жизнерадостный черный красавец кот! То был Фрэнк, каким он был в расцвете молодости; он тотчас узнал принца, потерся о его ноги и замурлыкал. Принц поднял Фрэнка в воздух и поцеловал его на радостях прямо в кос, и Фрэнк очень комично потер нос лапой.

Затем принц опустил его на землю, и тот стал крутиться на месте, пытаясь поймать свой хвост, а потом, задрав его кверху, гордо прошествовал вслед за принцем в замок.

— Ох, Фрэнк, — сказал принц, — ни за одним котом со времен Кота в сапогах не ухаживали так, как будут ухаживать за тобой. Ведь если волшебная вода из Львиного Фонтана оживила тебя, то можно попытаться оживить и Альфонсо с Энрико!

И Зазнайо принялся хлопотать: пошел в кладовую, взял кое-какие припасы, забрал все волшебные вещи, какие могли ему понадобиться, сел с пожитками на ковер-самолет и пожелал очутиться у горы Огнемета. «Король у меня в руках, — размышлял он, — если я не найду останков моих братьев, то, клянусь, я…»

Знаете ли вы, что он задумал сделать, если не найдет братьев? А вот попробуйте догадаться — каждый из вас.

Он взвился в воздух и в одно мгновение опустился возле садового насоса бедняги Альфонсо. Заметив рядом серую кучку золы, Зазнайо полил ее волшебной водой, и перед ним вдруг возник Альфонсо, как всегда веселый, с мечом в руке.

— Привет, Зазнайо! — вскричал он. — Ты тоже явился подраться с драконом? Знаешь, я тут заснул, и мне приснилось, будто он меня победил. Но вдвоем-то мы его одолеем. Как Молинда?

— Все хорошеет, — ответил Зазнайо, — но беспокоится о тебе. А об Огнемете больше не думай — с ним покончено. Где-то я потерял Энрико. Посиди минутку, подожди, пока я его приведу.

Принц не хотел, чтобы Альфонсо узнал, как бесславно закончился его поединок с драконом.

— Ладно, старина, — согласился Альфонсо, — а нет ли у тебя чего-нибудь закусить? Я зверски проголодался.

Принц Зазнайо предвидел такую просьбу, он дал ему холодных колбасок (до которых брат был большой охотник) и хлеба, и младший брат выразил свое полное удовлетворение. Затем Зазнайо оставил Альфонсо одного, предупредив, чтобы во избежание несчастного случая (какой приключился с Бенсоном) он, не дай бог, не садился на ковер. А сам полез в гору. И вот очень скоро он увидел в какой-то впадине меч, на рукояти которого в солнечных лучах играли алмазы, — то был меч Энрико. Рядом лежала кучка серого пепла. Принц полил ее водичкой из Львиного Фонтана, и перед ним возник Энрико.

— Ну и любишь ты поспать, Энрико, — сказал ему Зазнайо, — пойдем же, а то Альфонсо расправится с завтраком без нас, если мы не поторопимся.

Они подоспели как раз вовремя, чтобы получить свою долю, и когда Зазнайо рассказал им про битву чудовищ, они все выпили за здоровье Ледомахи. Но ни один из братьев так и не узнал, что они оба были уже безнадежно мертвы, — Зазнайо обманул их, сочинив историю, будто гора заколдована и, пока Огнемет был жив, все, кто попадал туда, засыпали. Про летающий ковер он им, однако, рассказал, но их это не очень поразило, они и сами читали про него в «1001 ночи» и в других исторических сочинениях.

— А сейчас мы с вами развлечемся, — добавил Зазнайо и, велев им тоже сесть на ковер, пожелал очутиться в долине Ледомахи.

Там они оказались в один миг — среди старинных рыцарей, замороженных, как мы помним, в ледяные статуи. Их там набралось целое войско, в самых разных видах доспехов — греки, римляне и рыцари-храмовники, вроде Фрон де Бёфа и де Буагильбера, словом, все те храбрые воины, которые пытались одолеть Ледомаху с тех пор, как стоит мир.

Зазнайо отлил братьям понемножку воды в шапки и велел обходить всех вокруг и капать на оледеневших рыцарей по капле — но две. Они быстро принялись за дело, и — о чудо! — каждый рыцарь по очереди оживал вместе со своим конем и кричал, потрясая мечом: «Да здравствует принц Зазнайо!», — на греческом, латинском, египетском, французском, немецком и испанском, — и принц отлично их понимал и свободно отвечал каждому на его языке. Потом он построил их в боевом порядке и выслал вперед в Фалькенштейн, наказав кричать по дороге: «Принц Зазнайо возвращается назад!» Копыта их коней стучали, знамена развевались, солнце сверкало на остриях копий, они скакали в Фалькенштейн, и когда король их увидел, уверяю вас, ему совершенно расхотелось вешать Зазнайо.

Принцы вернулись на ковре в Глюкштейн и, зайдя в лучший трактир, пообедали и легли спать. На другое утро, взяв с собой посла, которому все рассказали, и леди Розалинду, они все благополучно долетели на ковре до Фалькенштейна. Король долго заливался слезами на плече то у Альфонсо, то у Энрико, и они не могли взять в толк, почему отец и леди Молинда с леди Кэтлиной столько плачут, но скоро все развеселились и стали смеяться. И тут — ну кто бы додумал, что он такой коварный! — король отказался выполнять свое обещание и восстановить Зазнайо в правах наследника престола! Короли — они такие…

Однако Зазнайо спокойненько попросил принести ему голову Огнемета, а потом сказал, что польет ее волшебной водой и вернет Огнемета к жизни, если король не поведет себя должным образом. Угроза эта подействовала, и король Грогнио принес свои извинения. Он пожал при всех принцу Зазнайо руку, поблагодарил его и сказал, что гордится им. Что касается леди Розалинды, то старый джентльмен буквально влюбился в нее и немедленно послал за придворным священником, требуя быстро обвенчать всю молодежь сразу, не дожидаясь всяких там свадебных тортов, модисток и тому подобной ерунды.

Как раз когда они выстраивались процессией, чтобы шествовать в церковь, кто бы, вы думали, появился в последнюю минуту? Королева! Ее величество добиралось из Глюкштейна почтовой каретой и, к счастью, пропустило все события с той поры, как Зазнайо, Бенсон и король покинули Глюкштейн. Я говорю — к счастью, потому что если бы она услыхала о них, она не поверила бы ни одному слову. А так, видя Альфонсо и Энрико в добром здравии, королева, очень довольная, сказала:

— Гадкие мальчики! Где вы пропадали? Ваш отец рассказывал тут нелепую историю, будто бы вас убил сказочный зверь. Пф! Так я и поверила! Я все время говорила, что вы попутешествуете — и вернетесь домой. Правда, Зазнайо?

— Конечно, ваше величество, — подтвердил тот, — и я тоже так говорил. Я же вам говорил?

И все придворные хором ответили:

— Говорили, ваше высочество! — Но некоторые тихонько пробурчали: — Вечно он со своим «я же вам говорил»…

Королеве представили леди Розалинду, и королева сказала, что «помолвка была скоропалительной, но молодые люди, вероятно, сами лучше разбираются в своих личных делах». И это так и есть! Таким образом, три парочки были обвенчаны со всем возможным ликованием. Но королева так до конца жизни и не поверила, что к этому привели какие-то чрезвычайные события.

Свой медовый месяц принц Зазнайо и принцесса Розалинда провели в старом замке, где когда-то принца бросили одного. Но теперь замок был обставлен элегантнейшим образом. А господин Фрэнк бродил, задрав хвост, с таким видом, будто замок принадлежит ему.

На второй день медового месяца принц с принцессой сидели в саду, и принц спросил:

— Вполне ли ты счастлива, дорогая?

И Розалинда ответила:

— Да, вполне.

Но принцу не понравился ее тон, и он сказал:

— Нет, что-то ты скрываешь. Признайся, в чем дело.

— Да, ты прав, — ответила Розалинда, кладя ему головку на плечо и говоря еле слышным голосом, — мне хочется, чтобы все любили тебя так, как я. Нет, не так, конечно, но чтобы они хорошо к тебе относились. Сейчас они не могут к тебе хорошо относиться, потому что боятся тебя — ты такой ужасно умный! Не мог бы ты надеть свою шапочку, выполняющую желанья, и пожелать сделаться не умнее других? Тогда все тебя полюбят!

Принц подумал минутку и ответил:

— Твое желание — закон, дорогая. Я готов на все, лишь бы доставить тебе удовольствие, Подожди меня здесь!

И он в последний раз взбежал по винтовой лестнице на чердак и надел шапочку. «Нет, — подумал он, — этого я не пожелаю. У каждого мужа есть один секрет от жены. Это и будет мой секрет». И он произнес вслух:

— Хочу казаться не умнее других.

Потом он спустился вниз, и принцесса сразу заметила в нем большую перемену (на самом-то деле он нисколечко не переменился), и все остальные — тоже. И хотя принц оставался таким же умным, как раньше, никто этого не понимал, и поэтому он стал самым популярным из принцев, а в конце концов — самым любимым из королей, когда-либо правивших Пантуфлией.

И лишь изредка королева Розалинда говорила:

— Мне кажется, дорогой, ты так же умен, как и прежде.

И так оно и было!

Принц всегда был очень силен в логике.

Историю жизни этого монарха можно прочесть в трактате «Роза и кольцо» М. А. Титмарша (Лондон, 1855).

Вода из Львиного Фонтана (лат.).