На самом краю Италии, там, где суша отделена морем от Сицилии, наступила зимняя ночь.

Шел дождь со снегом.

Всюду пылали костры, синеватые языки пламени метались под ветром.

Вооруженные люди ходили между кострами или сидели на корточках плечом к плечу, грея руки над огнем. Слышались тяжелые удары, возгласы, пронзительные звуки трубы.

Над обрывистым берегом горел большой костер. Рядом с ним, скрестив руки на груди, стоял человек. Он произнес:

— Я, Спартак, предводитель рабов, дам сражение десяти римским легионам проконсула Лициния Красса!

Золотая цепочка скрепляла на его плечах пурпурный плащ, наброшенный поверх кожаного панциря и спускавшийся до упругих икр, на которых перекрещивались ремешки сандалий. На поясе висел короткий меч.

Спартак подошел ближе к огню.

— Послушайте меня, Посидион, и ты, Иаир, — начал он, обращаясь к сидевшим у огня. Они подняли головы и не сводили с него глаз.

Он казался огромным и походил на несокрушимую глыбу.

— Ты еще победишь, Спартак! — раздался голос.

Из расщелины в скале появилась женщина с длинными светлыми волосами, которые ниспадали ей на плечи. Она подошла к огню и сбросила покрывавшую ее шкуру ягненка, обнажив стройное тело в льняной тунике.

— Я просила Диониса защитить тебя, и сын Зевса услышал меня. Я танцевала для него.

Она опустилась на колени и обняла ноги Спартака, который положил руку ей на голову.

— Аполлония, — сказал он, поглаживая ее волосы. — Дионис больше не говорит твоими устами, как раньше. Слова, что ты произносишь, принадлежат тебе.

Он отвернулся от костра и посмотрел в ночной мрак, где бушевал ветер.

— Вы слышите? — спросил он.

Из глубины полуострова, называемого Бруттий, доносились тяжелая барабанная дробь, протяжные звуки трубы, лязганье металла и голоса.

— Там Лициний Красс со своими легионами, — продолжал Спартак. — Он велел возвести частокол и вырыть ров. Он загнал нас в ловушку. Так охотятся на дикого зверя и ловят рыбу в сеть, а потом убивают, и земля или море становится красным от крови. Вот что готовит нам Лициний Красс. Победить — его единственное желание. Все остальное у него уже есть. Он — самый богатый человек в Риме, и Сенат передал ему всю власть. Но и это пока не помогло Крассу привести легионы к победе. Мы — его желанная добыча. Он хочет, чтобы его плащ обагрился нашей кровью. В этом пурпурном одеянии он с триумфом войдет в Рим.

Он взглянул на Посидиона, затем на Иаира и тихо добавил:

— Вы ведь знаете римлян. Они не допустят, чтобы хоть один народ, будь то нумидийцы, греки, евреи или фракийцы, остался свободным. Все мы — рабы. Мы бросили вызов самому Риму, и он уничтожит нас. Что ты скажешь на это, Аполлония?

Она развела руками, продолжая стоять на коленях.

— Ты помнишь, Аполлония? — продолжал Спартак. — Нас связали и загнали в мрачный зал в Велабре, неподалеку от рынка рабов в Риме. На следующий день мы должны были вернуться в Капую, в школу гладиаторов. Нас было около двадцати, и мы были обречены сражаться друг с другом на арене или погибнуть в лапах диких зверей. Никому не дано предугадать свою судьбу. Каждый боялся, что ему выпадет участь, которую он готовил другому. Что если бы меня зарезал тот галл? Что если бы я убил того нумидийца, или ланиста[1] выпустил против меня тигров, медведей, львов или гладиаторов — германцев и даков? В ту ночь мне приснился странный сон. Я видел змею, обернувшуюся вокруг моей шеи, и раздвоенный язык слегка касался моих губ. Проснувшись, я рассказал тебе этот сон. Тогда в тебе еще жил дух Диониса. Ты слушала, широко раскрыв глаза. Задрожала, стала раскачиваться и плясать. Потом ты заговорила, и твой голос наполняла такая сила, что я не усомнился в верности пророчества: «Спартак, эта змея — знак великого и ужасного могущества. Ты станешь владыкой. Закованные в цепи люди всех племен примкнут к тебе, чтобы обрести свободу. Ты встанешь во главе армии. Победишь легионы. Захватишь знамена квесторов и консулов, фасции[2] ликторов. Будешь брать города. Заставишь трепетать Рим!»

Спартак замолчал, сделал несколько шагов, затем, снова подойдя к Аполлонии, добавил:

— Дионис не обманул. Рим трепетал передо мной, фракийским воином, беглым гладиатором, предводителем рабов!

Он поднял руки, и плащ соскользнул, обнажив мускулистые плечи.

— Я благодарю Диониса, сына Зевса, и всех богов за то, что они дали мне эту радость и славу.

Он положил руки на голову Аполлонии.

— Ты ведь говорила, Аполлония, что судьба предводителя обернется для меня несчастьем. Даже в минуты торжества я не забывал последние слова пророчества. Я знал, что этот миг настанет. И он недалек, Аполлония, я жду его сегодня ночью или завтра. Конец неминуем. Скоро нам придется склонить головы под властной рукой судьбы.

Аполлония застонала, согнулась, накрыла голову шкурой ягненка и пошла прочь, спотыкаясь на каждом шагу. Ночь постепенно поглотила ее.

Спартак сел у костра лицом к Посидиону и Иаиру.

Мое имя Гай Фуск Салинатор.

Я был легатом проконсула Лициния Красса, самого богатого и могущественного человека в Риме.

Сенат дал ему всю власть, приказав уничтожить армию Спартака, бывшего фракийского гладиатора, который собрал вокруг себя десятки тысяч восставших рабов и нищих плебеев. Уже почти два года его полчища грабили и разоряли Италию от реки По до полуострова Бруттий.

Он унижал и убивал преторов, консулов и их солдат, выступавших против него. Он казался непобедимым, войска под его натиском обращались в бегство и Рим дрожал. Наконец Рим поручил его поимку Крассу, который назначил меня одним из своих легатов.

Наша армия, десять легионов, выступила в поход.

Постоянно находясь рядом с Крассом, я не мог не восхищаться его бешеной энергией и волей к победе, но не мог не заметить и его лютой жестокости.

Мы преследовали Спартака так, будто охотились на диких зверей.

Через несколько недель нам удалось загнать Спартака на полуостров Бруттий, на самый край Италии. Красс решил именно там уничтожить войско восставших рабов. Он отрезал пути к бегству, велев возвести частокол высотой в два человеческих роста и вырыть ров более пяти шагов в ширину и трех в глубину.

Эта преграда, стена, простиравшаяся от одного конца перешейка до другого, от Ионического моря до Тирренского, казалась нам непреодолимой.

Море и наши легионы окружили Спартака и его сброд.

Однажды зимней ночью, когда я с двумя центурионами шел вдоль частокола, на нас из засады напали рабы, около десяти человек. Они, должно быть, зарезали часовых и кинулись на нас, как тигры. Рабы убили центурионов, которые не успели ни оказать сопротивления, ни позвать на помощь.

Меня ранили, связали и утащили в лагерь рабов. Я подумал, что знаки отличия легата ненадолго спасли мне жизнь, и меня приберегут для публичной казни, о жестокости которых шла молва.

Я потерял сознание.

Аполлония и Спартак были родом из Фракии, страны свободных людей.

В тот день их судьбы соединились.

Они стояли в круглом зале, посреди которого на треножнике возвышались бронзовая чаша и статуя Диониса из мрамора в красных и черных прожилках.

В чаше гудел огонь, и пламя освещало золотой венец на голове Диониса. То и дело подходили молодые женщины в белых туниках, чтобы подлить в огонь масла, и языки пламени взмывали вверх, ярко освещая гирлянду цветов на шее бога, и поднятый жезл, с которого свисали две грозди винограда.

К ним подошел Кокс, оракул храма Диониса.

Худое лицо старика было до половины скрыто бородой и длинными волосами.

Он взял руки Аполлонии и Спартака, соединил их, и, сжав костлявыми пальцами, сказал:

— Будьте свободными, как это священное пламя, которое горит для Диониса! Он пришел во Фракию и зажег этот огонь, чтобы ни один мужчина и ни одна женщина не становились рабами. Будьте верны воле Диониса! Пусть никогда цепь не опутает ваши запястья. Аполлония, ты — дочь Аполлона, твои волосы цвета солнца. В тебе, Спартак, — сила потоков и гор, ты — сын царя.

Молодая женщина подала ему маленькую серебряную амфору. Старик торжественно поднял ее, отпил, передал Спартаку и Аполлонии, и они в свою очередь поднесли ее к губам. После этого девушки окружили их, а музыканты принялись играть на флейте прекрасную мелодию, которую порой заглушал свист весеннего ветра.

Спартак и Аполлония были свободны, как волки.

Они шли вместе, не отходя друг от друга ни на шаг.

За ними следовала группа из десяти воинов и трех молодых жриц Диониса.

Спартак остановился, поднял руку, и воины подошли к нему. Он указал вдаль, на горы, возвышавшиеся над побережьем Эгейского моря, на частокол и караульные башни римского лагеря.

Легионы высадились во Фракии несколько месяцев назад, но не углублялись в долины, а разбили палатки в нескольких сотнях шагов от берега. Однако дозор из нескольких воинов с центурионом выходил далеко за пределы лагеря, добираясь до гор Хаймос и Истранджа.

Аполлония первой почувствовала их приближение, раньше, чем их можно было увидеть или услышать.

Она удержала руку Спартака, не дав обнажить меч, убедила его скрыться за кустами и пропустить маленький отряд со сверкающими щитами, копьями, мечами и доспехами.

Наступила зима. За каждую козу приходилось драться с волками. Их изголодавшиеся стаи подходили к огню, на котором жарилось мясо, так близко, что Аполлония даже сквозь вьюгу видела их серые глаза.

Она призывала Диониса, просила, чтобы он прогнал этих зверей, диких и жестоких, как даки, варвары, пришедшие с севера, с того берега великой реки, которых ледяной ветер, казалось, гнал в сторону Фракии.

Однажды, когда мороз выдался настолько суровым, что промерзшая земля скрипела под ногами, а камни трескались с жутким грохотом, Аполлония подняла руки, призывая всех замолчать. Тогда она смогла расслышать удары мечей и крики раненых. Она описывала то, что было недоступно глазу, но Дионис дал ей силу пророчества, чтобы слышать неслышимое и видеть невидимое.

Спартак говорил, что она была похожа на волчицу, которая поднимает уши и чувствует врага даже тогда, когда вокруг все спокойно.

— Даки! Они победят, — устало сказала она.

Она знала, что не сможет остановить Спартака и его воинов. Подняв мечи, они шли в направлении, указанном Аполлонией.

Спартак не склонил головы перед трибуном Кальвицием Сабинием.

— Что ты хочешь получить в награду, ты, сражавшийся за Рим? — спросил трибун.

Он сидел на возвышении, на перекрестке двух дорог, проходивших через лагерь VII легиона. Его подбородок был высоко поднят, рот скривила презрительная гримаса, голос был утомленным, а тон снисходительным.

Легионеры выстроились в стороне от возвышения, слегка расставив ноги, прижимая левый кулак к груди, правой рукой сжимая древки копий. Рядом с трибуном стоял знаменосец.

У возвышения, положив руку на гарду меча, стоял центурион Номий Кастрик. Он будто боялся, как бы Спартак не бросился к возвышению и не убил Сабиния.

— Что он просит? — повторил трибун, наклоняясь к Кастрику.

Спартак отвернулся, посмотрел на дорогу, проходившую от одних ворот до других и разделявшую лагерь на две части. Ему казалось, будто с тех пор, как он перешел ров и проник в лагерь, он с каждой минутой все сильнее запутывается в сетях, из которых не выбраться без помощи богов.

Он посмотрел на Аполлонию. Девушка улыбалась и казалась спокойной. Она будто порхала над снегом, в окружении трех жриц Диониса. Он слышал вопрос трибуна и ответ Кастрика. В нескольких сотнях шагов от лагеря была собрана вспомогательная пехота из воинов фракийского и греческого происхождения. Спартак и его воины должны были присоединиться к ней. Он принадлежал к царскому роду и мог сам производить вербовку. А ведь армия нуждалась в пехотинцах, чтобы надзирать за этой страной гор и лесов и отражать набеги варваров.

Увидев море, Аполлония остановилась, протянула руку к горизонту, опустилась на колени, а затем распростерлась на земле, приникнув губами к сухой земле.

Снег давно растаял, небо было голубым и ясным.

Аполлония и Спартак шли по густым мрачным лесам северной Фракии, где лиственные деревья постепенно сменяли сосны.

Прислонившись к дереву, Спартак посмотрел вдаль. Сверкающая поверхность моря ослепила его, но потом всего в нескольких сотнях шагов, на возвышении, он различил храм с высокими резными колоннами, поддерживавшими плоскую крышу из белых мраморных плит.

— Кибела, великая богиня, Мать всех богов, ждет нас в своем храме, — воскликнула Аполлония, раскинув руки.

Внезапно они услышали крики, звуки флейт, тамбурина и кимвалов, пение. Из храма Кибелы вышли обнаженные мужчины и женщины в белых туниках.

Вокруг них собралась небольшая толпа.

— Это день крови, — сказала Аполлония и направилась к храму.

Спартак последовал за ней, но остановился, когда она затерялась в толпе.

Обнаженные мужчины издали резкий крик и подняли руки, в которых сжимали ножи и черепки. Они били себя в грудь, раздирали бедра и лица. Кровь текла ручьями. Некоторые отрезали себе половые органы и потрясали ими. Затем толпа отступила, и кровавая процессия обошла вокруг храма.

Несколько мужчин упали на колени, другие стояли, покачиваясь. Все выкрикивали имя Кибелы, великой Матери, ради которой проливали свою кровь, желая соединиться с ней.

Спартак подошел к Аполлонии. Ее глаза были широко раскрыты, она пела вместе с другими женщинами.

Она повернулась к Спартаку и, казалось, испугалась, увидев выражение отвращения на его лице. Он крикнул, что увечить себя таким образом — настоящее безумие, что свою кровь можно проливать лишь в сражениях, защищая свободу, землю, свой род, но не во время подобных оргий.

Он пошел сквозь толпу, отталкивая Аполлонию, пытавшуюся удержать его и повторявшую:

— Это день крови! Нужно почитать великую Кибелу, Мать богов. Она требует этой жертвы. Она питается кровью мужчин, чтобы производить на свет богов!

Спартак, казалось, не слышал ее. Он шел к обнаженным мужчинам, тела которых были сплошь покрыты ранами. Они поддерживали друг друга, чтобы не упасть, резали себя, пытались идти на дрожащих ногах, кровь текла по их ногам. Из обрубков половых органов сочилась кровь.

Спартак преградил им путь.

— Вы служите не богам жизни, не богам-защитникам, не великодушным богам, — прокричал он, — но владыкам мрака и бездны! Вы — рабы подземных сил и поступаете с вашими телами так, будто это тела животных. Вы оскорбляете богов. Освободитесь!

Он достал меч, попытался выбить из их рук ножи и черепки, но мужчины защищались и отталкивали его. Толпа взревела, будто охваченная безумием. Некоторые женщины убежали, остальные, повалившись на землю, в отчаянии ломали руки.

— Великая богиня, Мать богов, не желает этого! — крикнул Спартак. — Не будьте рабами черных божеств, которые пожирают людей, питаясь их кровью. Будьте свободными!

Из храма с пронзительными воплями выбежали женщины в белых туниках. Они кричали, что кто-то потушил священный огонь, разграбил жертвенный алтарь, опрокинул статуи, осквернил храм великой богини. Несчастье обрушится на людей, небо окутает мрак, ветер вырвет с корнем деревья и снесет крыши домов, похитят детей, на берег высадятся непобедимые армии, которые обратят народы Македонии и Фракии в рабство.

Взбешенные женщины окружили Спартака, стали царапать и кусать его, и он стал мокрым от крови, как связанный хищный зверь, которого охотники пронзают своими копьями.

Аполлония увидела, что лоб его рассечен, и бросилась к нему. Она оттаскивала женщин за волосы, швыряла их на землю, топтала ногами.

Она увлекла Спартака за собой, и он, склонив голову, нетвердым шагом последовал за ней. Толпа рассеялась, лишь несколько женщин бросали им в след оскорбления и проклятия. Затем они отвернулись и склонились над обнаженными, еле дышащими мужчинами, которые стояли на коленях вокруг храма.

— Свободным! — повторял Спартак, следуя за Аполлонией. — Человек должен быть свободным! А вы — рабы!

Больше для себя, чем для него, жрица Диониса ответила, что быть покорным богам, почитать их, отдавать им свою кровь и даже жизнь не значит быть рабом. Кибела — Мать богов Олимпа. Почитать ее, соединяться с ней через кровавые жертвоприношения необходимо, чтобы она оставалась милостива.

— Казалось, Африку охватил огонь или поразило стихийное бедствие, — начал Иаир.

Вдруг он замолчал, закрыл глаза и продолжил лишь после долгого молчания:

— На Сицилии было очень много рабов. Они вскапывали землю, сеяли хлеб, собирали урожай на таких обширных угодьях, что границ им не было видно. Ни один хозяин не мог перечесть их по головам, размножались они быстро, как звери, и детей отправляли работать, как только они начинали ходить.

Управляющие били их, истязали, насиловали и убивали без разбора. Все забыли мудрые слова Катона Старшего, который сказал, что «рвение к труду у рабов, говорящих орудий труда, тем сильнее, чем мягче к ним относятся, позволяя перерывы в работе». Но никто не ценил этот разумный совет, и в порт Сицилии прибывали тысячи рабов, фракийцев, парфян, сирийцев, евреев, греков, и с ними обращались как с пленниками.

Иаир положил руку на колено Спартака.

— Позже и я стал рабом. Но воспоминание о том, что происходило в странах, граничащих со Средиземным морем, живо во мне, будто я сам видел, как легионеры и торговцы рабами продают и покупают пленников, загоняют их в трюмы кораблей, направлявшихся на Сицилию. Там находились огромные поместья, где сеяли и собирали хлеб, который был нужен Риму, ненасытному Риму, чтобы накормить его горожан, обогатить сенаторов, трибунов, заплатить легионерам.

На Сицилию привозили столько мужчин и женщин, там рождалось столько детей, что хозяева и их управляющие решили, что поступают правильно, обращаясь с ними более жестоко, чем с животными.

Когда не хватало рук, они сообщали об этом купцам в Делосе, которые быстрее других доставляли рабов по Средиземному морю.

Иаир откинул голову назад.

— Меня продали в Делос, — сказал он. — Каждый день на этом маленьком острове продавали более десяти тысяч рабов. Нас было так много, что мы напоминали пчелиный рой.

Он скрестил руки на груди и улыбнулся.

— Я говорил тебе об огне и стихийном бедствии, поразившем Африку, о войнах рабов. Пастухи, которые в начале войны были детьми, вспоминали о ней с ужасом, их глаза сверкали так, будто они выпили крепкого вина.

Восстание началось с того, что четыре сотни рабов недалеко от города Энна подняли мятеж. Они были приговорены к смерти, а теми, кто не боится за свою жизнь, нельзя управлять. Они собрались вокруг одного сирийца. Пастухи говорили, что он был огромного роста. Может быть, он был таким же большим и сильным, как и ты, Спартак. Его звали Евн, и он провозгласил себя царем.

Через несколько дней он стоял во главе двадцатитысячной армии. К нему пришли рабы со всего острова, свободные крестьяне, бывшие солдаты, пастухи, погонщики быков и женщины. За короткий срок они проделали путь в двести миль. Они взяли города Энну, Агригент, Таормину. Восстание охватило остров, как огонь сухую траву. Восставшие сражались насмерть, их армия была как тучи саранчи, пожирающей корни, листву и кору деревьев. Да, Спартак, война рабов на Сицилии была похожа на стихийное бедствие. Если консулу удавалось потушить пожар в одном месте, возникали новые очаги пламени, и костер снова разгорался.

Когда Евна казнили, появились новые цари, которые встали во главе новых повстанцев. После Евна были Сальвий и Афинион, о которых с уважением говорили, что один — фракиец, а другой — грек. Они были еще более жестокими, чем Евн, потому что знали, какая судьба уготована им легионами нового консула.

Трупов было так много, что их гниющие горы напоминали стаи саранчи, потопленные сильным ветром у берегов Африки. Тогда одно бедствие стало причиной другого: тысячи людей умерли от гниющего воздуха, возникшего от скопления мертвых насекомых.

Так же было и на Сицилии. Земля, говорили пастухи, была пропитана кровью и покрыта разлагавшимися трупами: травы были отравлены, и любой, кто ел мясо или хлеб, умирал.

Спартак шел далеко впереди Аполлонии.

В полдень она перешла на бег, чтобы нагнать его. Она обняла его, желая, чтобы он полюбил ее там, среди высоких полевых трав. Он сжал ее руки, огляделся, будто желая пронзить взглядом мрак северного леса. Они вернулись сюда, потому что здесь было легко охотиться.

Аполлония обняла его, повисла, обхватила ногами. Их тела раскачивались, и он вошел в нее, выгнув спину, подняв голову к небу, закрыв глаза.

Но внезапно он оттолкнул ее и она упала на землю. Спартак пошел прочь, и Аполлония отправилась за ним, снова отставая.

Иаир следовал за ними в нескольких сотнях шагов, но они заметили его только ночью, когда Спартак нашел подходящее место и разжег огонь, ударяя камнем о кремень над хворостом.

Иаир сел там, где свет огня не разрывал пелену ночи. Он скрестил руки, опустил подбородок на грудь, поел ягод, которые собрал по дороге, не обращая внимания на аромат мяса, которое Аполлония жарила на раскаленных углях. Спартак ходил взад-вперед, часто останавливался возле Иаира, наконец сел перед ним. Иаир протянул руку ко лбу фракийца, коснулся шрама.

— Очень просто вылечить тело, — сказал целитель. — Но, чтобы излечиться от мыслей, терзающих нас, нужны долгие годы. Иногда и целой жизни мало.

Он наклонился к Спартаку.

— Я знаю, что ты думаешь о восстании рабов на Сицилии. Ты мечтаешь…

Иаир помолчал, качая головой.

— Никогда, ни в одном царстве, ни в одной провинции республики, — а рабы уже поднимали мятежи в Италии, недалеко от Рима, в Аттике и даже на Делосе, — не видали такого мощного восстания. Я говорил тебе: это был поток, который, казалось, мог затопить всю Сицилию. Затем на берег высадились консулы с легионами, и началось массовое избиение. Ты хочешь, чтобы я снова рассказал тебе все с самого начала? Я видел, как ты шевелил губами, ты думал об этом всю дорогу. Если бы ты знал Владыку Справедливости, он поговорил бы с тобой о нашем Боге, о том, чему Он учит людей. Ты бы понял тогда, как следует жить.

Иаир положил руку на плечо Спартака.

— Нет ни рабов, ни хозяев. Один повинуется, другой командует, один страдает, другой думает, что живет в радости. Но оба умрут. Они станут равны, когда начнется суд Господень. И с тем, кто был хозяином, будут обращаться не лучше, чем с рабом. Для того, кто знает правду, люди равны. Хозяин может быть рабом, а раб — хозяином. Раба делают рабом его мысли, а не цепи или клеймо. Учись думать, Спартак!

Иаир поднялся, сквозь ветви деревьев внимательно посмотрел на небо, по которому быстро плыли рваные облака.

Светало.

Острием копья Спартак разбросал угли костра.

Наступил новый день после побега.

Внезапно из леса появились легионеры.

Аполлония взвизгнула, подпрыгнула, но они уже набросились на Спартака и повалили на землю. Она упала на колени и принялась, воздев руки к небу, призывать Диониса защитить Спартака.

Легионеры не обращали на нее никакого внимания. Они придавили Спартака к земле, стали топить в грязи. Связав его, они отошли, пропуская вперед центуриона Номия Кастрика. Тот поставил ногу на голову Спартака, а затем наклонился и схватил фракийца за волосы.

— Я предупреждал тебя!

Кастрик колебался. Ему было достаточно оставить ногу на затылке Спартака, чтобы тот захлебнулся в грязи и умер.

— Не убивайте его, — сказал Посидион, подходя к ним.

Он показал Кастрику кошелек.

— Я покупаю его жизнь.

Запустив руку в кошелек, он достал кусок золота, и Кастрик замер.

— Если ты его убьешь, я пожалуюсь трибуну Кальвицию Сабинию.

Кастрик убрал ногу, отпустил волосы Спартака и взял золото, которое протягивал ему Посидион.

— Он напал на нас, ранил нашего караульного, — сказал Кастрик. — Он дезертир и заслуживает смерти. Трибун должен выполнить закон.

— Ты продал мне его жизнь, — ответил Посидион.

Он вытащил из кошелька еще несколько монет.

— Я покупаю у тебя и женщину, — добавил он, указав на Аполлонию, которая продолжала молиться.

Кастрик пожал плечами.

— Ее берет любой, кто захочет. Она как собака.

На его лице появилась гримаса отвращения.

— Но ты грек, — продолжал он. — А вы, греки, другие. Даже ты, ритор, такой же пес, как и все остальные. Так бери же ее.

— Я купил у тебя и жизнь мужчины, — повторил Посидион.

Он склонился над Спартаком, распухшее, залитое кровью лицо которого исказила гримаса боли.

— Это ценный товар, а ты с ним дурно обращался.

Номий Кастрик изо всех сил ударил Спартака в бок. Фракиец скорчился от боли.

— Я продал тебе его жизнь, — сказал Кастрик. — Но его будет судить трибун. Только он может решать.

Он взмахнул рукой, и двое легионеров подняли Спартака на ноги. Тот покачнулся, затем выпрямился, бросился, опустив голову, на Кастрика, и повалил его одним ударом кулака. Легионеры стали бить Спартака древками копий, и тело его вскоре покрылось широкими красными рубцами.

— Останови их, — сказал Посидион, — или потеряешь богатство.

Кастрик приказал легионерам оставить Спартака.

— Он сбежал. Ты поймал его, — продолжал Посидион. — У тебя есть на него права, но его жизнь также принадлежит мне. Если ты убьешь его, считай, что выбросил золотой слиток в море.

Центурион смотрел на Посидиона, но, казалось, не понимал его.

— Пусть его судят боги, — сказал грек. — Пусть он даст бой на арене. Трибун согласится. Если фракиец умрет, значит, боги наказали его. Если выживет, станет рабом. В любом случае он от тебя не уйдет.

— А ты?

— Мне интересно наблюдать за судьбами людей и выбором богов, — ответил Посидион. — Как ты верно заметил, я грек.

Спартак лежал обнаженный, закрыв глаза и вытянув руки вдоль тела.

Кровь засохла на его истерзанной коже.

Легионеры бросили его в деревянную клетку посреди лагеря VII легиона. Они развязали его и поставили рядом миску с похлебкой и глиняный кувшин с водой. Иаир-целитель принес из леса травы, измельченных насекомых, бутылочки со змеиным ядом и принялся лечить Спартака.

С пленником обращались бережно. Он был так огромен, а его сила так велика, что он казался сыном богов. Спартак заслуживал особой смерти, и его оставили в живых, потому что трибун Кальвиций Сабиний решил — безоружный фракиец должен биться с варваром Гальвиксом.

По приказу трибуна дака Гальвикса притащили в лагерь и привязали к возвышению на площади. Он сидел, натянув цепь, как злой сторожевой пес. Легионеры бросали ему хлеб и куски мяса и подталкивали древками копий сосуд с водой.

Гальвикс визжал, пытаясь порвать цепь, и спал прямо на земле, подложив кулак под щеку.

— Это будет хорошая драка, — заметил трибун, когда ему показали Спартака.

Иаира и Аполлонию так грубо втолкнули в клетку, что они кубарем покатились на пол.

Иаир опустился на колени возле Спартака. Он не касался неподвижного тела, а будто окутывал его неторопливыми движениями рук. Затем, достав кусок ткани, принялся размачивать корку засохшей крови, омывать края рваных ран. Вода, в которой он мыл руки, стала красной.

Мышцы Спартака были напряжены, губы сжаты, глаза закрыты. Он не шевелился.

Слышалось бормотание Аполлонии. Она раскачивалась, сидя на корточках и обхватив себя руками за плечи.

Наконец тело Спартака было отмыто от крови и грязи. Иаир приоткрыл ему рот, и по телу фракийца пробежала судорога. Положив руку на лоб Спартака, а другой нажимая на грудь, Иаир принялся вдыхать в него воздух. Тело Спартака выгнулось дугой, он начал прерывисто дышать. Иаир разложил перед собой склянки и стал растирать Спартака маслом, змеиным ядом и какой-то зеленой жидкостью. Перевернув на живот, стал разминать ему плечи и спину. Перевернул обратно, уселся верхом, нажал на живот. Его руки осторожно скользили снизу вверх, стараясь не касаться ран, из которых сочилась кровь.

Спустилась ночь. Иаир отошел в угол клетки, сел, скрестив ноги.

Он призывал Единого Бога, который спасает и судит. Он молил Его дать сил Спартаку-фракийцу, которому предстоит сразиться с Гальвиксом-даком, способным одной рукой согнуть железный прут.

— Я знаю, — пробормотал Иаир, — что Спартак знает Тебя, о Всевышний, хотя еще не встречался с Тобой. Позволь ему проделать путь, который приведет его к Тебе, Владыка Справедливости!

Он услышал голос Аполлонии. Она шептала что-то, лежа рядом со Спартаком, лизала и ласкала его. Иаиру показалось, что Спартак вздрогнул и застонал, пытаясь подняться.

На рассвете жизнь вернулась к нему.

Это был второй день исцеления.

Иаир продолжал растирать тело Спартака, посыпать его раны размельченными травами и насекомыми.

Спартак попытался схватить его за руку, но Иаир разжал пальцы фракийца.

— Не позволяй смерти соблазнить тебя, — процедил он сквозь зубы. — Время вечного сна для тебя еще не настало.

Он указал на Аполлонию, которая бормотала что-то, стоя на коленях в нескольких шагах от них.

— Если ты умрешь, они убьют ее.

Потом тихо добавил:

— И меня тоже!

Спартак снова взял его руки, приподнялся, прислонился спиной к прутьям решетки. Его глаза были открыты, но сил поднять голову не хватало.

— Они убьют нас всех, — пробормотал он.

Иаир покачал головой.

— Ты должен бороться. Ты выживешь, если победишь Гальвикса. И мы выживем вместе с тобой.

— Я не знаю этого дака.

— У него руки будто из свинца. Он дробит, ломает, раскалывает. Ударом головы он сокрушит тебе челюсть или нос или пробьет грудь. Если ему удастся сжать тебя бедрами, то он задушит тебя. Не позволяй ему приближаться, прыгай вокруг него, постарайся схватить за горло, чтобы он не мог дышать, или ударь по лодыжкам, чтобы он упал. Он сильный, но неповоротливый. Ты должен победить.

Иаир поднялся.

— Я знаю его тело, — сказал он. — Я лечил его. Помни: если ему удастся схватить тебя, ты покойник. Ты должен убить его.

Спартак развел руки.

— Он не мой враг, он тоже узник римлян. Он — мой союзник. Я не желаю драться с ним.

Иаир сел на корточки рядом с фракийцем и принялся массировать его тело.

— Я вылечу тебя, ты снова наберешься сил. Ты будешь драться. Кальвиций Сабиний велел построить скамьи вокруг площади. Он устраивает игры для своего легиона. Сначала будут драться тридцать пар узников-даков. Те, что останутся на ногах, сразятся с голодными псами, обученными перегрызать горло. Никто не выживет. Затем на арену выведут тебя. Ты будешь голым, как и Гальвикс, ваши тела будут намазаны маслом. И вы будете бороться до тех пор, пока один из вас не умрет.

Иаир скрестил руки.

— Посмотри на меня! — приказал он.

Спартак поднял голову.

— Тебе выбирать, хочешь ли ты умереть с раздробленным черепом, как козленок, которого убивают ударом молотка, прежде чем перерезать ему горло, или хочешь бороться как свободный человек.

— Я не хочу убивать того, кто не враг мне, — ответил Спартак. — Не лечи меня больше, Иаир, позволь мне умереть.

— Но ведь на кону не только твоя жизнь, но и наша, и жизнь тех, кого ты сможешь защитить и спасти, если победишь. Бог послал нас друг другу, чтобы я научил тебя.

Спартак встряхнул головой, ухватился за решетку, встал и сделал несколько шагов.

— Я думал, что твой Единый Бог против убийств, — ответил он. — Ты говорил о Владыке Справедливости, который судит людей. А теперь ты хочешь, чтобы я убил Гальвикса, которого никогда не видел? Ты хочешь спасти свою жизнь, Иаир, вот почему ты толкаешь меня на битву. Но римляне не пощадят нас. Ни меня, ни тебя. Так что бороться бессмысленно. Лучше сразу умереть.

— Решай сам, Бог подскажет тебе, — ответил Иаир. — Но каждый человек имеет право защищаться, даже если для этого ему придется убить.

Спартак покачнулся. Аполлония поспешила к нему, обняла и поддержала его.

— Дионис поможет тебе победить, — сказала она. — Ты убьешь Гальвикса.

Римляне сняли цепи со Спартака и приказали Иаиру-целителю обильно смазать его тело маслом. Затем заперли его в огромной палатке, которая служила складом и мастерской для VII легиона. Она находилась на берегу рва, окружавшего лагерь.

Гальвикса увели в другую палатку, расположенную на четыре сотни шагов дальше.

Спартак шел вперед, опустив голову.

Он не смотрел на мужчин и женщин, с которыми был связан одной шершавой веревкой. Рядом шли Иаир и Аполлония. Они повторяли ему:

— Ты жив, Спартак.

Аполлония благодарила Диониса, а Иаир призывал Единого Бога, который решает судьбы людей и преграждает дорогу смерти.

— Теперь ты принадлежишь Ему, — добавил Иаир.

Спартак стоял, обнаженный, прикрыв руками низ живота, со связанными руками и ногами. Другой веревкой он был привязан за шею к столбу посреди возвышения, по которому расхаживал работорговец Пакий.

Это был невысокий, толстый и подвижный человек. Он указывал на Спартака.

— Граждане Рима, — кричал он хриплым голосом, — посмотрите, что мне удалось раздобыть у греков на Делосе!

Он расхохотался.

— Вы когда-нибудь видели более совершенное, более сильное тело?

Он подошел к Спартаку и дотронулся сначала до торса, потом до бедер фракийца, все мышцы которого напряглись.

— Вот тело гладиатора, самой природой предназначенное для великих игр в Риме! — продолжал Пакий.

Подойдя к краю возвышения, он посмотрел на толпу, теснившуюся между Палатином и Тибром. На Бычьем форуме было выстроено несколько помостов, и каждый день здесь шла торговля рабами.

Рабов привозили изо всех провинций республики, побежденных Римом и подчинившихся ему. Победители забирали мужчин, женщин и детей и продавали их на Делосе или здесь, в Риме, где были самые высокие цены и где любили тела чужеземцев, как пресытившийся изысканными яствами любит острый перец.

— Вместе с ним я продаю еще двоих! — воскликнул Пакий, указав на Иаира и Аполлонию, сидевших на корточках и привязанных к столбу.

Аполлония обхватила руками колени. Иаир невозмутимо смотрел прямо перед собой.

Пакий схватил их за волосы, приказывая встать. Он задрал тунику Аполлонии, обнажив ее тело, и сказал, что она — жрица Диониса, прорицательница, и все ее тело — это один ласковый, дарующий наслаждения рот.

— А этот, обрезанный, знает все секреты исцеления. Он высушивает язвы и залечивает раны.

Пакий подошел к краю сцены и раскинул руки.

— Если кто-то из вас когда-либо видел на этом рынке лучший товар, пусть выйдет вперед! Я продаю троих за тридцать талантов. Гладиатора-фракийца Спартака, тело которого, красивое, сильное и гибкое, напоминает скульптуру Праксителя. Женщину, Аполлонию, которая приласкает любого, кто попросит. Иаира-еврея, который избавит вас от расстройства желудка и удалит гнойники! И за всех троих — тридцать талантов!

Пакий пристально всматривался в публику.

— Они доставлены сюда из Делоса. Я купил их у тех, кто их поймал и нам известно, что они могут. Этот победил самого сильного из даков, эта за два дня предсказала бурю и тем самым спасла мое судно. Наконец, этот поставил на ноги моряка, которому упавшая мачта сломала спину. И за всех троих — тридцать талантов!

Спартак прыжком поднялся на ноги.

Он осмотрелся, будто сон заставил его забыть этот мрачный зал с низким потолком. Люди лежали на земле или сидели, прислонившись к кирпичной стене с облезлой штукатуркой.

Он положил руку на бедро Аполлонии, свернувшейся рядом с ним.

Внезапно он громко вздохнул, будто задыхался от запаха тухлой рыбы, пропитавшего весь квартал Велабр, куда привел его Гней Лентул Батиат. Говорили, что этот квартал выстроен на трупах умерших от сифилиса, гнилых фруктах, грязи, нечистотах и крови.

Он повернулся, стараясь задержать дыхание, как это делал Иаир, который сидел рядом с ним, скрестив ноги и выпрямив спину. Казалось, он смотрит в небо, видневшееся между крышей и стеной, вдоль которой взад и вперед расхаживали стражники гладиаторской школы.

Слуги Батиата привели сюда новых рабов, расталкивая толпу, жадно глазевшую на будущих гладиаторов. Они же указали комнату, куда будут приводить для них продажных женщин, которые бродили по ту сторону стены и крутились возле стражников. Бывшие гладиаторы, те кого не забрала смерть, уже не сражались. Они стали смотрителями, учителями, служителями школы Гнея Лентула Батиата. Их тела были покрыты шрамами и рубцами. Один из них рассказывал, как однажды лезвие меча лишь скользнуло по его горлу, будто сам Зевс остановил руку противника, который решил, что пронзил ему шею. Это заблуждение стоило ему жизни.

— А я жив, хоть и в ошейнике, — продолжал мужчина, ощупывая длинный шрам на шее.

На теле другого виднелись три длинные и глубокие борозды, рассекавшие торс от шеи до пояса.

— Медвежьи когти, — гордо объявил он и добавил: — Если гладиатор хочет остаться в живых, он должен полюбить смерть, спать с ней ночью, а днем ходить рука об руку. На арене он должен быть ее рабом и убивать, чтобы возвеличить ее. Быть готовым безропотно повиноваться, когда победитель поднимает меч, ожидая знака хозяина и приказа толпы. Ваша судьба — умереть, гладиаторы!

Он крикнул еще:

— Все женщины мечтают о вас. Они называют вас бесстыжими, но сами желают ласкать вас, раскрыв рты и раздвинув ноги!

И Спартак увидел этих женщин. Накрашенные, они окружали сторожей, упрашивали их пропустить в зал к гладиаторам.

Иаир изо всех сил зажал ладонями уши, надеясь, что шум крови в голове заглушит вой, доносившийся со ступеней амфитеатра, расположенного над подземными залами, где он находился.

Он съежился, поджал ноги и уткнулся головой в колени.

«Убей! Убей!»

Толпа хрипло и ритмично выкрикивала:

«Убей! Убей!»

Вой проникал сквозь люки, отражался от низких сводов, катился дальше по переходам, которые вели к школе гладиаторов, расположенной рядом с амфитеатром Капуи, на берегу реки Вольтурно.

Достаточно было сделать несколько сотен шагов, чтобы дойти до гладиаторской школы по этим подземным коридорам, где гладиаторы собирались перед тем, как подняться на арену и выйти на пропитанный кровью песок.

Вдруг наступила тишина. Иаир поднял голову, осмотрелся и подошел к подвальному окну. Прямо перед собой, на другом краю арены, он увидел ложу, где сидели магистраты и патриции Капуи, а рядом с ними стоял, опершись о балюстраду, Гней Лентул Батиат, хозяин школы, ее владелец, устроитель игрищ.

Раздался резкий, пронзительный крик:

«Убей! Убей!»

И толпа подхватила этот призыв.

Иаир отошел от окна, сжался в сумраке.

Он не хотел видеть, как претор поднимет руку, сожмет кулак, помедлит мгновение, прислушиваясь к реву толпы: «Прикончи! Убей!» И претор уступит, опустит большой палец, подавая победителям знак прикончить тех, кому они приставили меч или трезубец к горлу или наступили на грудь.

Снова наступила тишина, затем будто вздох удовлетворения донесся со стороны скамей, на которых теснились зрители.

Внезапно яркий свет залил зал, прогнав мрак. Ворота, ведущие на арену, открылись, пропуская гладиаторов, которые, спотыкаясь, стали спускаться в подземелье.

Все, кто остались из двадцати купленных в Риме рабов. Они сидели плечом к плечу у стены в Велабре, вместе ехали на повозках из Рима в Капую, по Аппиевой дороге, напевая каждый на своем языке.

На остановке в Минтурно кельту удалось разорвать путы и убежать в деревню, прячась среди оливковых деревьев. Стражники нагнали его и били до тех пор, пока его голова не упала на грудь и уже нельзя было определить цвет его волос — они покрылись черной запекшейся кровью.

Лентул Батиат приказал облить его водой. Кельт вздрогнул и поднял голову. Батиат несколько раз повторил:

— Он жив, собака, он жив! Благодарение богам!

Кельта связали и бросили на повозку. По приезде в Капую, когда новые гладиаторы увидели город излучину Вольтурно, а вдалеке мыс и гору конической формы, окутанную серой дымкой, Батиат подошел к Иаиру:

— Ты целитель, Иаир, поэтому тебя и купили.

Он повернулся к Аполлонии:

— Ты жрица Диониса? Хорошо.

Он указал на кельта:

— Хочу, чтобы завтра он уже стоял на ногах. Вам дадут все, что нужно для его исцеления. Но если он умрет или не сможет ходить…

Он долго смотрел на Иаира и уходя сказал:

— Мои ливийские львы всегда голодны.

Иаир намазал тело кельта маслами и снадобьями, растер затылок и бедра, промыл светлые кудри, перевязал раны.

Дыхание кельта постепенно выровнялось. Он приоткрыл опухшие глаза, посмотрел вокруг и сказал, что его зовут Гэл, что он боролся с римлянами и победил их, он воин и не желает быть обреченным на постыдное и низкое положение гладиатора. Он обратился к Спартаку, но тот не понимал его языка. Тогда галл Крикс и германец Эномай, которых тоже купили в Риме, объяснили Спартаку, что кельт призывает их отказаться от боев, поднять мятеж и попытаться бежать. Неужели они не понимают, повторял он снова и снова, что они намного сильнее, если будут действовать сообща, что они могут использовать против стражников оружие, которое выдают им для сражений на арене?

Иаир увидел, что грудь Спартака в крови.

Он подошел к фракийцу, на правом плече которого зияла глубокая рана. Струйка крови сбегала по руке черной лентой.

Спартак постоял в нерешительности, потом тяжело опустился на землю. Иаир склонился над ним. Рана оказалась неглубокой. Человек, который нанес этот удар, видимо, был убит в ту же секунду, когда лезвие его меча опустилось на руку Спартака.

Иаир остановил кровь и приложил к ране лекарство.

Спартак, казалось, даже не замечал, что его лечат. Он сидел, сгорбившись, опустив голову на грудь.

Он не посмотрел на Крикса, который постоял над ним, а затем внезапно рухнул, будто покошенный. Напрасно он пытался подняться на ноги. Эномай, грудь которого пересекали красные борозды, помог ему развязать кожаные ремни, с помощью которых на спине, голове, поясе и бедрах крепились оружие и доспехи. Другие гладиаторы прислонились к стене и, закрыв глаза, сползли на землю. Сначала они молчали, а затем стали требовать вина.

Иаир смотрел на них. На арену вышли двадцать воинов — новая группа гладиаторов, рабы, купленные в Риме. В подземелье спустились только семеро.

— Ты помнишь Гальвикса, который пощадил меня? — опять начал Спартак. — Дак предпочел умереть, но не убивать меня. Когда я увидел сегодня, как нумидиец поднял секиру, я бросился вперед, сжимая меч. Я ударил его в живот, и он уронил оружие.

Он положил правую руку на грудь.

— Его кровь брызнула на меня, смешалась с моей. Он был моим братом, Иаир, а я убил его. Мне не хватило храбрости Гальвикса.

Спартак опустил голову. Казалось, он плачет, но его глаза оставались сухими.

— Я убил брата, — повторил он.

Лица гладиаторов постепенно растворились в полумраке подземных залов.

Из люков, освещая плечи, руки, торсы, падали полосы света, в которых клубилась пыль. Иаир находился в самой гуще толпы гладиаторов, когда, содрогнувшись, они направились на арену. Он отступил обратно под своды, слушая крики, доносившиеся со ступеней, рев животных, метавшихся в соседнем зале в ожидании, когда откроются ворота, чтобы вырваться на арену и насытиться человеческим мясом.

Аполлония встала на колени перед Спартаком и взяла его руки, заставила разжать кулаки. Она прикоснулась губами к его раскрытым ладоням.

Они сидели на полу в помещении, находившемся за строениями гладиаторской школы. Там Лентул Батиата размещал гладиаторов, которые уже боролись и победили. Их имена стали известны в Капуе, и за ними следовало ухаживать, как за дорогими животными, которые станут украшением следующих игр. Глашатаи разнесли по берегам Вольтурно, по площадям и рынкам Капуи весть о том, что Крикс-галл, Эномай-германец, Виндекс-фригиец и Спартак-фракиец выйдут на арену, чтобы драться насмерть с пятью парами гладиаторов. Выжившие сразятся с дикими зверями. Игры начнутся в полдень и продлятся до наступления ночи и, если потребуется, их продолжат при свете факелов. Зрителям будут раздавать вино и хлеб по приказу претора Клавдия Глабра, который приехал из Рима, чтобы присутствовать на играх величайшего ланисты республики Гнея Лентула Батиата!

Гладиаторы вошли в каморку Спартака. Они были безоружны.

Они толпились, не сводя глаз с фракийца, скрестившего руки на груди. Иаир стоял рядом с ним.

Отстранив Крикса и Эномая, вперед вышел Виндекс. Он сказал, что видел Вакерру-шакала, глаза и уши Лентула Батиата. Рабы по его приказу убирали прочь все оружие, хранящееся в школе.

Виндекс поднес левую руку к горлу, а правую к груди, будто хотел защититься от ударов мечей и копий.

— Мы безоружны, — сказал он. — Что, по-твоему, мы можем сделать? Вакерра не оставил ни тренировочных кольев, ни сетей. Они убьют нас, когда захотят, или отдадут на съедение зверям. Так сказал Курий. Вакерра добавил, что они начнут с тебя, Спартак. Они отрубят тебе кисти рук. А позже придет наш черед. Что нам делать?

Кто-то сказал, что Лентул Батиат не может убить всех. Гладиаторы нужны ему для игр. Что подумают в Капуе, если Батиат покажет бой одноруких? «Если он хочет, чтобы мы сражались, он оставит нам руки и выдаст оружие. Предлагаю разойтись и ждать!»

Другой ответил, что Лентул Батиат бросит их в клетки к животным, как только купит новых рабов.

— Те, кто придут, не знают нас. Они будут убивать нас на арене, как и мы добивали раненых гладиаторов. У каждого из нас только одна жизнь! — выкрикнул третий. — И каждый должен защищать ее. Пусть погибнут другие, а я выживу!

— Никто из нас не выживет! — сказала Аполлония.

Она вышла на свет, ухватила Крикса и Эномая за шею и взобралась к ним на плечи.

— Дионис сказал мне, что нужно бежать этой ночью. Шакалы Батиата изуродуют нас, потому что так решил ланиста. Вакерре приказано очистить школу. Потом они бросят наши тела на арену и выпустят животных. Так откроются новые игры в Капуе. Крови и резни хватит на всех. А потом на арену вытолкнут Курия и нескольких шакалов. Им тоже придется сражаться!

Опираясь о головы Крикса и Эномая, Аполлония повторила:

— Нужно бежать этой ночью, прямо сейчас!

Она соскользнула вниз. Наступила тишина, потом раздался голос Виндекса:

— Куда бежать? Мы безоружны. Они схватят нас, и счастлив будет тот, кто погибнет сразу! С других бичами сдерут кожу и распнут.

Спартак тряхнул Виндекса за плечи.

— Тот, кто хочет, чтобы ему перерезали горло, останется здесь, — сказал он. — Тот, кто не боится умереть, как волк, пойдет со мной!

Он подтолкнул Виндекса, Крикса, Эномая. Одни последовали за ними, другие расступались, пропуская их, прижимались к стенам и, понурившись, возвращались в свои каморки. Некоторые спохватившись, передумав, оборачивались и присоединялись к отряду, который дошел до ворот школы, выходящих на берег Вольтурно.

Они толкали створки дверей плечами и ногами, приподнимали балки, которые блокировали дверь, наконец вышибли их, и свежий ветер лунной ночи ворвался в школу вместе с ревом Вольтурно, протекавшего внизу, под холмом.

— Эти собаки сбежали ночью! — воскликнул Гней Лентул Батиат.

Он сидел на своей вилле в Капуе и, подняв голову, внимательно разглядывал фрески на стенах и своде колоннады внутреннего сада.

Сквозь анфиладу комнат виднелась аллея раскидистых сосен, ведущая к Вольтурно. К берегу причаливали лодки.

— Сколько их? — спросил претор Клавдий Глабр, сидевший в кожаном кресле.

Его руки лежали на резных подлокотниках, а пальцы сжимали головы деревянных львов с глазами из голубых камней.

Лентул Батиат, не поворачивая головы, медленно крутил большими пальцами рук.

— Больше семидесяти. Может, семьдесят пять, не считая служителей и моего оружейника Курия. Люди видели, как он шел рядом с фракийцем, которого ты продал мне, Пакий.

Торговец рабами приехал утром из Рима вместе с Посидионом и двумя юношами, повсюду сопровождавшими греческого ритора. Сейчас они стояли на пороге виллы. Их тела были прекрасны, как статуи.

— Ты продал мне фракийца, еврея-целителя и жрицу Диониса за пятьдесят талантов.

— Ты сам предложил эту цену, — заметил Пакий.

Он сидел, сгорбившись, в маленьком кресле с крестообразными ножками. Под его белой туникой угадывался выпуклый живот.

— Это ты, Посидион, — сказал Лентул Батиат, обращаясь к греку, — хотел положить себе в постель этого фракийца. И теперь ты здесь…

— Я бы хотел увидеть его в бою, я бы даже согласился перекупить его у тебя.

— Сначала догони его! — пробурчал Лентул Батиат, усмехнувшись. — Они перешли мост, — продолжал он. — Один раб видел их на рассвете, они шли к Везувию.

Он кивнул в сторону молодых людей, болтавших у входа.

— Я-то думал, что ты не замечаешь ничего, кроме гладкой кожи юнцов и их бритых задниц. А ты и на гладиатора глаз положил?

Он поднял руку и погрозил пальцем:

— Трибун войск Капуи бросился в погоню. Я знаю Амилла, он поймает их и приведет обратно живыми. Я хочу, чтобы они были здесь, — он стукнул ногой о выложенный плитками пол, — закованные в цепи, напутанные, покрытые песком, похожие на загнанных животных. А ты предлагаешь мне тысячу талантов и упрашиваешь как любовник, ослепленный страстью. Я не уступлю тебе!

Он наклонился к Клавдию Глабру.

— Претор, я устрою для тебя такие игры, каких ты и представить себе не можешь. Видел, что я сделал с кельтом? Он бегал по арене, надеясь убежать от ливийских львов. А с этим Спартаком, Посидион, я устрою зрелище, которое не забудут в Капуе. Мои львы любят живое мясо, и я угощу их! Я знаю своих зверей, они растянут удовольствие. Эти игры станут самыми красивыми из всех, что когда-либо устраивались в республике. Даже в Риме, претор, ты не видел того, что я покажу здесь!

— Сначала поймай их, — мрачно сказал Посидион.

Он поднялся, прошелся по саду, у фонтана подставил руки под струю воды.

— Этот фракиец как вода, — продолжал он. — Он просачивается сквозь пальцы. Во Фракии трибун VII легиона Кальвиций Сабиний посадил его в клетку и заставил сражаться с варваром, который мог раздробить ему череп одним ударом кулака. И знаешь, что произошло? Дак Гальвикс отказался убивать его.

Посидион снова сел рядом с Глабром.

— Спартаку покровительствуют боги, — продолжал он. — Я в этом уверен. Жрица и еврей-целитель заботятся о нем. Он умрет не раньше, чем это будет угодно богам. Ты хотел бросить Спартака львам? Он сбежал. Он ускользает от тебя, Батиат, а если однажды вернется, то за тем, чтобы убить.

— Ты заговариваешься, ритор! Ты грек и твоя голова полна выдумок и лжи. Здесь правят меч и закон Рима. Никто не смеет бросить нам вызов. Ганнибал, Карфаген и сотни тысяч рабов, восставших на Сицилии, были разгромлены, а ты думаешь, что фракийский гладиатор сможет нас победить? Ты заблуждаешься, ритор!

Лентул Батиат хлопнул в ладоши. Рабы принесли амфоры, наполненные свежим вином, чаши с жареными грибами и салатом, блюда с жирными сочными дроздами.

— Я кормил этих собак, как патрициев, — Лентул Батиат говорил с набитым ртом, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И теперь они заплатят мне за мясо и вино своей плотью и кровью!

Вечер постепенно окутывал все пурпурным и серым покровом. Раскидистые сосны таяли в тумане, поднимавшемся от Вольтурно.

Факелы чадили, в светильниках трещало масло. Молодые рабы Посидиона разлеглись на мозаичном полу.

Внезапно послышались голоса, кто-то быстро шел через атрий.[4] Один из вновь прибывших остановился перед Батиатом.

— Трибун Амилл ранен.

Лентул вскочил, схватил человека за плечи и проревел:

— Я говорил тебе, Вакерра, — или ты, или они!

Вакерра показал окровавленные руки.

— У них есть оружие, — объяснил он. — К ним присоединились рабы. Они рубят плодовые деревья, режут быков. Они все как помешанные. Армия бежала. Трибун Амилл и я…

Лентул Батиат оттолкнул Вакерру.

— Возвращайся в школу гладиаторов, — зарычал он, медленно опускаясь в кресло. — Будешь моим оружейником.

Претор Клавдий Глабр подал Вакерре знак приблизиться.

— Расскажи мне все по порядку, — попросил он.

Прославленные и высокочтимые сенаторы,

я, Клавдий Глабр, претор республики, приехал в Капую, чтобы восстановить здесь Правосудие, и подаю сигнал тревоги.

Уже несколько дней здесь дует дурной ветер. Гладиаторы сбежали из школы ланисты Гнея Лентула Батиата. Семьдесят три человека были без оружия, но теперь они вооружены, и к ним присоединились рабы, работавшие в полях.

Они направились к горе Везувий, и никто не смог остановить их.

Покинув здание школы на берегах Вольтурно, они, вместе с оружейником, свободным гладиатором, ограбили харчевню, расположенную рядом с амфитеатром Капуи.

Там они завладели кухонными ножами и вертелами, а также забрали съестные припасы.

Ланиста Гней Лентул Батиат узнав о побеге, добился, чтобы магистраты города отправили отряд из Капуи в погоню за гнусными мятежниками.

Посоветовавшись с Батиатом и магистратами, я принял решение. Триста солдат под командованием трибуна Амилла были снаряжены той же ночью и на рассвете вышли из Капуи. Все были уверены, что к концу следующего дня Амилл приведет беглецов, закованными в цепи.

Ланиста Батиат уже мечтал об играх, на которых он заставит мятежных гладиаторов сразиться с его львами.

Я слишком хорошо знаю дикую натуру рабов, чтобы поверить в быстрое и счастливое окончание того, что, боюсь, является лишь началом бедствия.

В моей семье еще живы воспоминания о восстании рабов, которые залили кровью Сицилию, разрушили лучшие житницы и хранилища и убили многих.

Раб, сорвавшийся с цепи, превращается в дикого зверя. Еще хуже, если он — гладиатор, который умеет сражаться и не боится смерти.

Всего за несколько дней беглецы из школы Капуи показали, что они способны нанести нам не меньший ущерб, чем армия варваров. А их пока всего сотня.

Собирая рассказы тех, кто преследовал их и пытался поймать, я смог восстановить проделанный ими путь.

Вооружившись в харчевне ножами и вертелами, наевшись мяса и напившись вина, они направились к Везувию, по дороге вырубая фруктовые деревья, разоряя амбары, поджигая хлеб в полях.

Казалось, им помогают боги.

Впереди танцевала и пела жрица Диониса, спутница фракийского воина, которого они выбрали своим главарем. Он был солдатом вспомогательных войск республики, его имя Спартак.

Жрица выбрала одну из дорог, ведущих к порту города Кумы, по которым следуют многочисленные обозы.

Гладиаторам удалось ограбить обоз с оружием, которое везли в гладиаторскую школу Капуи. Так они получили в свое распоряжение трезубцы, сети, мечи, которые в руках гладиаторов стали смертоносными.

Трибун Амилл, которого я видел раненым и униженным, рассказал мне об этой битве.

Его армия в три раза превосходила рабов численностью, но те ревели, как дикие звери, и обратили в бегство большую часть легионеров. На поле боя осталась лишь малая их часть, а также сам трибун. Амилл рассказал мне, что был изумлен, увидев, что рабы, как солдаты, подчиняются фракийцу Спартаку, рвутся в бой, захватывают оружие противника. Они, не раздумывая, убивали врагов, которые продолжали сопротивляться.

С ужасом в глазах трибун повторял, что Спартак был настоящим предводителем, решительным, хладнокровным, а толпа гладиаторов и рабов беспрекословно слушалась его.

Я расспросил ланисту Гнея Лентула Батиата, и он признал, что гладиаторы действительно слушались Спартака.

Батиат грозится сурово наказать Спартака, подтолкнувшего оружейника школы к измене и убедившего его бежать вместе с рабами.

Греческий ритор Посидион, который находится в Капуе, знает Спартака-фракийца. Его, кажется, привлекает этот человек, и он неоднократно упоминал о его храбрости. Он говорит, что судьба была к нему благосклонна уже во многих его делах. Спартак выжил в поединке, который устроил трибун VII легиона и который, по всем правилам, должен был окончиться для него гибелью. Но противник отказался убивать Спартака и предпочел умереть сам.

Фракиец — воин, гордящийся своим родом, своим царским происхождением.

Жрица Диониса и еврей-целитель, которые сопровождают его, твердят, что он — избранник богов, в этом уверен и Посидион. Восстание гладиаторов, возглавляемое таким человеком, может представлять собой большую опасность для республики.

Капуя богата, десятки тысяч рабов работают здесь на виллах и плантациях.

Если слух о восстании распространится, то оно охватит всю провинцию, подобно тому, как огонь, раздуваемый ветром, уничтожает леса, урожай и житницы.

Капуя недалеко от Рима. Если мятеж не будет подавлен, начнется война рабов, которая, как прежде армии варваров, будет угрожать столице.

Сегодня беглецы начали подъем на склоны Везувия.

Возможно, это знак того, что боги лишили мятежников разума, поскольку на вершине их будет легко окружить.

Сейчас у них есть оружие: мечи, копья, кинжалы, а также латы, шлемы, щиты, которые они захватили, ограбив обозы, или отняли у солдат Капуи.

Прославленные и высокочтимые сенаторы, если вы поручите мне подавление мятежа, я сделаю это прежде, чем весть о нем распространится за пределы провинции.

Я прошу вас дать мне право поднять армию в три тысячи пехотинцев, командование которыми я возьму на себя.

Я окружу Везувий железной стеной щитов и мечей, завладею ею и покрою склоны трупами мятежников. Некоторых, в том числе Спартака, я не стану убивать. Мы подвергнем их такой казни, что она навечно оставит память о непобедимой мощи Рима.

Спартак шел по серой, словно запорошенной пеплом земле.

Сквозь тонкую пелену пыли оружие мерцало, как далекие звезды на грозовом небе.

Он остановился, поднял голову.

Каждый день, когда наступали сумерки и море становилось цвета крови, вершина Везувия исчезала в черных облаках.

— Посмотри, — сказала Аполлония. — Дионис заснул.

Она взяла Спартака за руку, сорвала гроздь чахлого дикого винограда с толстыми узловатыми ветками, похожими на руки гладиатора.

— Это земля Диониса! — воскликнула Аполлония.

Она раздавила виноградину пальцами, намазала губы липкой мякотью.

— Это кровь Диониса! — сказала она.

Спартак высвободил руку и подошел к краю плато, за которым начинались крутые, отвесные склоны. До сих пор они взбирались на гору бегом, прыгая со скалы на скалу, боясь, что их настигнут римские войска. Рабы, работавшие в полях, сказали им, что войска вышли из Капуи. Эта новость передавалась из поместья в поместье, от одного раба к другому.

У подножия горы пастух показал им равнину, простиравшуюся до Капуи:

— У них три тысячи пехотинцев, — сказал он. — Ими командует претор Клавдий Глабр. Среди солдат есть стражники из школы гладиаторов Лентула Батиата. Говорят, будто ланиста уже объявил, что скоро покажет жителям Капуи игры, равных которым еще никто никогда не видел. Он заставит драться гладиаторов, сбежавших от хозяина. Даст им возможность умереть достойно, доказать свою храбрость. Одним он выколет глаза, другим отрубит руки или ноги. Это будет битва раненых, обезумевших от боли, утративших человеческий облик людей.

Пастух проводил их до склонов Везувия, сказал, что там, на вершине горы, находится жилище богов, которые иногда, рассердившись на людей, заставляют землю дрожать. Под их жилищем находится плато, широкое, как ладонь великана.

Туда ведет единственный путь — через ущелье, такое узкое, что в него можно протиснуться только по одному, да и то боком. Это плато, где скрываются беглые рабы, и никому и в голову не приходит искать их там. Любого, кто появится в ущелье, можно убить метко брошенным камнем.

— Сквозь эту серую землю пробивается дикий виноград. Там раб становится равным свободному человеку, — добавил пастух.

Спартак посмотрел на небо.

Луна была похожа на глиняный черепок, ее то и дело закрывали облака и постепенно она исчезла за ними.

Он наклонился над черной бездной, в которой гасли костры, поскольку римляне не давали себе труда поддерживать огонь.

— Сейчас! — сказал фракиец.

За ним стояли обнаженные гладиаторы, тела их были покрыты пеплом. В руках они держали длинные веревки, сплетенные из виноградной лозы.

Несколько дней подряд они вили веревки и проверяли их на прочность. То и дело они бросали работу и начинали роптать: «Гладиаторы так не воюют!»

Крикс то и дело подходил к Спартаку, качая головой. Спутанные волосы спадали ему на лоб.

— Мы сломаем себе шею, — говорил он. — Им останется только перерезать нам горло.

— Я спущусь первым, — ответил Спартак.

Спартак обернулся. За ним шли Аполлония, Иаир, Крикс, Эномай, Виндекс, а дальше, среди шумной толпы рабов и гладиаторов, — Курий, оружейник гладиаторской школы Капуи.

Вдалеке Спартак увидел скалы Везувия, вершину, уже окутанную легкой дымкой.

Он прищурил глаза. Ему казалось, что он видит черную тучу хищных птиц, которая отбивает у волков тела римских солдат.

Он представил себе претора тело Клавдия Глабра, прибитое рабами к кресту, с которого сняли Генуэзца. Едва они распяли претора, как птицы выклевали ему глаза.

Тогда Спартак побежал по склонам вниз к долине Кампании.

Он не заботился о том, следуют ли за ним остальные. Но едва потянулись первые фруктовые сады, виноградники, ячменные и пшеничные поля, как он увидел мужчин, женщин и даже детей, которые пробирались среди апельсиновых и лимонных деревьев, яблонь и виноградников. Целые толпы шли по обочинам дорог.

Среди них были пастухи и погонщики быков. Они сказали, что бросили стада, чтобы примкнуть к армии свободных людей, победившей армию претора. В Кампании узнали об этом, увидев, как перепуганные римляне бегут в Нолу и Капую.

И пастухи, и погонщики быков заявили, потрясая острыми кольями, что умеют драться — они охотились на волков и смогут отразить врага. Некоторые из них были старыми легионерами, свободными людьми, римскими гражданами, но нищета и голод преследовала их, как рабов.

Они полагали — разгром армии претора Клавдия Глабра свидетельствует о том, что боги защищают рабов и бедняков, желая, чтобы они объединились, поделили между собой богатства — поля, сады и виллы. Хлеб и ячмень, корзины полные сушеного имбиря, амфоры и бочки с вином в запертых амбарах. Богатство повсюду, достаточно лишь завладеть им и разделить между людьми, которые каждый день трудятся на полях, обрезают деревья и побеги винограда, собирают зерно и фрукты, выжимают виноград и получают за это, как собаки, миску дурно сваренной каши и гнилые овощи. А тех, кто поднял голову, в чьих глазах управляющие и хозяева увидели вызов, нещадно бичевали, бросали еще живыми в свинарники и псарни, где свиньи и собаки пожирали их яростней, чем дикие звери.

Спартак выслушал, но ничего не ответил, и они замолчали, оставили его одного.

Через несколько шагов он обернулся и увидел нищих, женщин и детей, смешавшихся с толпой гладиаторов и рабов Капуи, которые следовали за ним, спустившись со склонов Везувия. В первых рядах шли Крикс, Эномай, Виндекс, Иаир и Аполлония.

Спартак опустил голову и улыбнулся.

Позже он увидел, как к его отряду подошли около пятидесяти мужчин, вооруженных трезубцами и сетями, короткими мечами и кинжалами.

Не останавливаясь, он приказал им идти рядом. Они рассказали, что были гладиаторами в городе Кумы и сбежали, чтобы присоединиться к нему и гладиаторам ланисты Лентула Батиата. Даже в Кумах, в порту, расположенном на другом берегу залива, далеко от Везувия, стало известно, что три тысячи римских воинов потерпели поражение от беглых рабов и гладиаторов, претор Глабр был распят, сотням пехотинцев перерезали горло. У победивших рабов теперь наверняка есть оружие, туники и щиты римской армии. Они захватили знамена и искромсали мечами крылья римского орла.

Движением головы Спартак указал на эмблему легионеров, которую волочил один из рабов.

Затем он ускорил шаг, стремясь снова остаться в одиночестве. Кумские гладиаторы, отстав, смешались с его войском.

Обернувшись, фракиец увидел огромную реку людей, в которую постоянно вливались новые ручейки. Мужчины и женщины обнимались на обочине дороги, останавливались, чтобы сорвать с дерева яблоко или грушу, и, едва надкусив, отбрасывали прочь.

Иаир догнал Спартака и пошел рядом с ним.

— Это почти целая армия, — заметил он. — Пастухи, гладиаторы, несчастные, но свободные люди. Многие из них раньше были легионерами и умеют сражаться. Они хотят справедливости. Посмотри, их уже несколько тысяч, — сказал Иаир, обернувшись. — Но пока это всего лишь стадо. Они разоряют виноградники, грабят и пьют. Им необходим пастырь, иначе достаточно будет одной центурии, чтобы обратить их в бегство. Римляне перережут их как скот, а гладиаторов вытолкнут на арену с отрубленными руками. Ты ведь помнишь Гэла-кельта!

Наступило долгое молчание.

— Они будут преследовать нас, что бы мы ни делали, — наконец произнес Спартак. — Захотят отомстить за претора. — Я собирался обменять жизнь претора на нашу свободу.

— Галлы, германцы, кельты, фригийцы, пастухи, гладиаторы, рабы и свободные люди — каждый из них стремится к чему-то своему, — возразил Иаир. — Если ты позволишь им делать все, что они хотят, то лучше сразу подставить горло и руки под римский меч!

Аполлония схватила Спартака за руку.

— Слушайся Диониса, — сказала она. — Он ослепил римлян, наслал на них сон. Он позволил нам победить и защитил тебя!

Спартак оттолкнул Иаира и Аполлонию на край мощеной дороги, пересекавшей Кампанию.

Спартак смотрел на распростертые тела, которые лежали среди мраморных статуй и цветников.

Он стоял на террасе виллы. Сад и виноградник были такими обширными, что казалось, будто они простираются до горизонта, к Везувию и морю. От горы их отделяли ряд кипарисов и несколько раскидистых сосен.

Он прислонился к балюстраде, опустил голову, будто это зрелище вызывало у него тошноту. На земле валялись рабы, гладиаторы и женщины, многие были нагие. Некоторые сидели, опершись спиной о цоколи статуй с отрубленными руками и головами.

Спартак долго стоял, глядя перед собой, затем вошел в дом.

Повсюду он видел перевернутую мебель, разлитое по мозаичному полу вино, смешанное с кровью сторожей, которые пытались остановить рабов, ворвавшихся на виллу, чтобы разграбить ее.

Они погибли, так и не успев понять, что ничто не может помешать этому натиску. Их тела были истерзаны, каждый стремился вонзить в кинжал в тех, кто прежде бил, насиловал и унижал рабов. Рабы отрубили стражникам головы и бросили их вместе с головами статуй — они хотели показать, что стали свободны.

Спартак пересек атрий, затем комнаты, где в полумраке обнимались парочки. Мужчины, закрыв глаза, продолжали пить, хотя у них уже не было сил поднять сосуд и поднести его к губам. Они валились набок и засыпали в лужах блевотины.

Спартак перешагивал через их тела.

Люди это или дикие звери?

Армия или шайка?

В сумерках тело Аполлонии было похоже на статую, одетую в бордовую тунику.

Она прислонилась к одной из легких порфировых колонн, окружавших атрий и виллу.

Иаир стоял у стены, синеватые фрески таяли в темноте. Маленькая ниша, в которой прежде находились статуэтки ларов[5] и светильник, зияла черной дырой.

Все вокруг было разграблено, разбито.

Голоса Крикса, Эномая и Виндекса звучали в атрии, как в колодце.

— Боги хотят того, чего хотят люди! — сказал Крикс.

Он повернулся к Аполлонии.

— Твоя жрица выражает твою волю, Спартак, а не волю Диониса.

Он поднял руки.

— Мои руки и руки других гладиаторов, — он кивнул на Эномая и Виндекса, — плели веревки, и мы спустились со скалы, убили претора и его воинов!

Он ухмыльнулся.

— Я не видел рук Диониса. Не видел, чтобы он перерезал горло хоть одному римлянину!

Он указал на Спартака, который задумчиво сидел на краю имплювия,[6] время от времени касаясь пальцами воды.

— Ты просто хочешь быть нашим хозяином!

Он бросился в угол атрия и схватил Курия за руку. Оружейник оттолкнул Крикса, выхватил меч и выставил ногу вперед, готовый броситься в бой.

— Вот кем ты хочешь быть, Спартак, — продолжал Крикс. — Нашим новым хозяином, таким, как он!

Крикс сделал резкий выпад и, прежде чем Курий успел защититься, приставил ему меч к горлу.

— Я убью его! — воскликнул Крикс.

Он выбил у Курия меч, схватил за волосы.

— Если ты убьешь его, я убью тебя, — спокойно сказал фракиец и провел рукой по воде.

— Я поклялся, что больше никогда не убью никого из моих братьев, — продолжал он, — но если ты убьешь его, то сам умрешь раньше, чем высохнет его кровь.

Эномай и Виндекс отступили к колоннам и, скрестив руки на груди, делали вид, что все происходящее их не касается.

Спартак лежал обнаженный, раскинув руки, на холодных мраморных плитках, в самой большой комнате, окна которой выходили на атрий виллы.

Аполлония сидела на нем верхом.

Он чувствовал ее тяжесть. Аполлония держала его за плечи, сжимала коленями и бедрами. Она выгнулась, затем прижалась к нему, накрыла своими волосами и стала лизать его грудь.

Он не хотел обнимать ее, ласкать, направлять. Удовольствие, которое она щедро дарила ему, было острым и мучительным, как боль, и ему хотелось остановить ее.

Она лежала рядом, разговаривала, покусывая за ухо, как это делают всадники, подбадривающие скачущую галопом лошадь.

— Дионис ведет тебя, — сказала Аполлония. — Не противься ему.

Она вонзила ногти в спину и затылок фракийца.

— Иначе он бросит тебя на землю, и ты будешь побежден.

Она снова изогнулась, задыхаясь. Ее хриплое дыхание наполняло комнату, усиливалось, учащалось.

— Ты слышал их — галлов и кельтов, фригийцев и германцев, гладиаторов, рабов, пастухов! Они идут за тобой. Дионис дал тебе силу стать их владыкой, предводителем рабов. Предсказания сбудутся, Спартак!

Он не двигался, не отвечал, а она все теребила и мучила его, повторяя, что он должен немедленно встать во главе этой толпы из нескольких тысяч рабов. Крикс был прав: приближаются осень и зима, дожди обрушатся на землю, с деревьев облетят листья, виноград и пшеница будут собраны. Нужно идти туда, где есть вино, хлеб, сухие фрукты, — на виллы, к хранилищам съестных припасов, к амбарам.

— Прикажи им! Все повинуются тебе, потому что твоими устами говорят Дионис и другие боги, — добавила Аполлония.

Она прижималась к нему, лизала его шею, губы, и слова перетекали изо рта в рот.

— Наказывай и убивай тех, кто не повинуется тебе! — сказала Аполлония.

Он повернул голову, пытаясь отодвинуться от ее губ, от ее настойчивого языка.

Позы людей, смотревших на огни в долине, выдавали в них сильных мира сего.

Одним из них был претор Публий Вариний. Скрестив на груди руки, он стоял впереди всех на краю земляного вала, окружавшего кумский акрополь. Отсюда была видна вся долина — до Вольтурно на севере и до Везувия на юге.

Иногда претор поднимал голову, чтобы проследить взглядом за птицами, прилетевшими с моря, с островов. Привлеченные запахом смерти, они летели в глубь материка, чтобы желтыми и черными клювами рвать трупы римских граждан, уничтоженных взбесившимся стадом — пастухами, беглыми гладиаторами, рабами-варварами. Среди убитых был претор Клавдий Глабр, его нашли распятым посреди разоренного лагеря, заваленного телами сотен солдат, которых зарезали во сне.

Вариний, вытянув руку, медленно провел ею вдоль горизонта между Капуей и Нолой, розовеющими в лучах закатного солнца. Там пылали огни, сливаясь в один огромный костер. Дым затягивал небо, опережая и предвещая ночь.

— Они жгут поля, ячмень и пшеницу, — сказал Публий Вариний. — Этим крысам нужно вспороть живот!

Нетерпеливо откинув полы плаща, он повернулся к стоявшим позади.

— Крысы быстро размножаются, — негромко сказал он. — У них бывает по десять, двадцать детенышей. Рабы из той же породы. Если оставить в живых беглеца, вокруг него соберется толпа таких же, как он. Помните восстание на Сицилии? Пришлось убить миллион рабов, чтобы на острове снова восторжествовали закон и порядок.

Вариний остановился, переводя дыхание.

— Риму нужен хлеб. Народу нужен хлеб. Мы не позволим крысам бросить вызов Риму.

Он яростно топнул ногой.

— Мы здесь, чтобы раздавить их.

Посидион отступил на шаг и опустил голову.

Его лицо, которое до сих пор освещали отсветы пожара, скрылось во мраке.

— Эти двое с тобой, не так ли? — спросил его Публий Вариний.

Претор остановился перед Посидионом, который слегка отвернулся.

Скорп и Алкей, два молодых раба, которые всегда сопровождали грека с тех пор, как были куплены в Риме, сидели рядом, прислонившись к стене кумской крепости.

— Твои любимчики стали твоими хозяевами? — продолжал Вариний.

Хриплый голос претора звучал насмешливо и угрожающе.

— Смотри, Посидион, как бы они не сбежали. Если их увидят за пределами Кум, или даже на этом берегу…

Вариний наклонился и указал на реку, огибавшую скалистый холм, на котором возвышался акрополь.

— Ты, должно быть, пообещал им свободу? Но разве ты сам не вольноотпущенник? Все вы, греки, таковы!

Его тон был суровым. Потом он ухмыльнулся.

— Ты слышал, что я сказал легату Фурию и претору Коссинию? Не ходите на равнину или на берег, там вы рискуете потерять глаза и уши, руки и ноги! Что делать, ритор, настало время покончить с этими грязными животными! Ты согласен со мной?

Он положил руку на плечо Посидиона.

— Ты только посмотри, что наделали эти крысы! Они сжигают города и поля. Смотри!

Посидион, идя с Варинием вдоль земляного вала, медленно поднял голову.

Спартак шел в раскаленном рыжем дыму пожара к человеку, стоявшему на коленях на террасе виллы.

— Он грек, — сказал Крикс. — Говорит, что знает тебя.

Человек стоял неподвижно, опустив голову. Спартак разглядел лысину и венчик растрепанных волос, грузное тело. Крикс приставил меч к затылку человека.

— Он пришел не один, — продолжал Крикс, указывая на двух юношей, которых держали Эномай и Виндекс.

— Они были в Кумах и видели римский лагерь. Претор Публий Вариний велел своему легату и другому претору отрубить нам руки, ноги, уши и выколоть глаза.

Крикс усмехнулся и ударил ногой стоящего на коленях человека.

— Нужно вернуть их греку с отрубленными кистями рук.

Я, Посидион, был со Спартаком в те осенние дни, первые дни войны, когда боги еще не забыли о нем.

Армия Спартака старалась сбить с толку легата Фурия и преторов Вариния и Коссиния, которые отважились прийти в долину, дерзко и самоуверенно, как охотники, преследующие мелкую дичь.

Фурий первым потерял разум и жизнь.

Мы выследили его, прячась в полях, которые еще не уничтожил огонь, в виноградниках и фруктовых садах.

Он ехал верхом во главе своих центурий, таких многочисленных, что они растянулись от Кум до Нолы. Он шел сквозь дым и пламя пожара, уверенный, что именно там находится наш лагерь.

Но Спартак, выслушав все, что мне было известно о приказах, которые Вариний отдал легату, велел гладиаторам покинуть лагерь и спрятаться в полях и лесах. Раненых, стариков, женщин и детей он отправил к возвышенностям Кампании, чтобы они дожидались его там.

Вариний лежал в большом порфировом бассейне, наполненном горячей водой.

Он закрыл глаза и уперся руками в стенки бассейна. Обжигающая вода заставляла его извиваться от боли. Она не только растворяла засохшую грязь, казалось, она разъедает кожу, впивается в него, как лезвия мечей и копий, пронзившие ликторов на берегу Вольтурно.

Вариний до сих пор чувствовал, как ноет левое бедро. Его спасла грязь. Вариний погрузился в нее, полз, пытаясь выбраться из-под трупа коня, хватаясь за трупы ликторов и солдат, чтобы подтянуться еще на несколько шагов. Наконец он достиг берега и смог бежать с несколькими людьми, уцелевшими от его армии. Они укрылись в крепости Кум.

Но затем пришли крысы, стали кидаться на стены, пытались высадить ворота. Пришлось отражать их лавиной камней и стрел, даже не успев очиститься, отскрести кровавую грязь.

Спартак стоял на краю скалы, возвышающейся над долиной Кампании и виноградниками Лукании.

Фракиец смотрел прямо перед собой.

После дождливых дней небо очистилось, и солнце было ярким и свежим как только что разгоревшийся костер.

Городские стены появлялись из тумана, из сероватой дымки, которая стлалась по земле, нависая над долинами Силара и Вольтурно, пока морской бриз не начал рвать ее на лоскуты.

Среди деревьев, на склонах холмов и косогоров плато толпились десятки тысяч рабов, которые покинули поместья, убили управляющих, надсмотрщиков и хозяев.

Мужчины и женщины обнимались или хлопотали возле костров. Гул моря достиг мыса, накрыл плато. Но пронзительные голоса были громче, чем шум волн. Люди кричали: «Свободны, мы свободны!»

Вдруг раздался барабанный бой, и все смолкли.

Спартак медленно опустился на корточки и обвел взглядом собравшихся.

Он держал в руках меч, копье и кинжалы так, словно протягивал это оружие окружавшим его людям. Здесь был Тадикс, самый высокий из всех рабов и гладиаторов, со светлыми волосами, спадавшими на плечи. Рядом с ним сидели Крикс-галл и Эномай-германец, Виндекс-фригиец, ибер, кельт, галл из Цизальпины, фракиец и дак. Плечом к плечу стояли Курий, Иаир и Посидион. Аполлония танцевала вокруг, будто хотела окружить их чарами.

Спартак положил оружие перед собой.

Крикс первым последовал его примеру, а за ним и остальные. Тадикс сделал это последним. Они сложили оружие в перевернутый щит. Сняли шлемы.

— Мы — пастыри этого стада, — сказал Спартак, чуть повернув голову в сторону толпы, бесновавшейся на поляне. — И до сегодняшнего дня боги были благосклонны к нам.

Внезапно он встал, вышел в центр круга и принялся ходить, останавливаясь перед каждым из воинов.

— Но разве боги отвернутся от Рима, которому дали все — землю Италии и наши земли, море и наши народы? Боги просто хотят напомнить Риму, что они — его хозяева. Мы бич, которым они хотят наказать надменный город, напугать его, заставить уважать и почитать их, воздвигать в их честь святилища и храмы и приносить жертвы.

Спартак понизил голос и склонил голову.

— Они избрали нас не для того, чтобы уничтожить их город.

— Ты говоришь так же непонятно, как греческий ритор! — воскликнул Крикс. — Что ты хочешь сказать?

Спартак сел перед ним на корточки.

— Нам никогда не завоевать Рим, вот что я хочу сказать. Римляне могут выставить десятки легионов. У них есть осадные машины и флот, хлеб из Сицилии и Африки. Мы всего лишь шип, вонзившийся в пятку Рима. Он выдернет его, даже если это будет непросто, даже если нам удастся превратить стаю диких собак в настоящую армию!

Крикс слушал, глядя в землю. Затем, резко поднявшись, сказал:

— Кому нужна победа над Римом?

Расправив плечи, он посмотрел на небо и продолжил:

— Мне достаточно победы над его преторами, легатами и центурионами. Достаточно пить вино и есть хлеб, мясо и рыбу, хранящиеся в подвалах вилл, двери которых мы можем открыть всегда, когда пожелаем. Однажды Рим сгниет изнутри — в городе десятки тысяч рабов, они сами убьют своих хозяев. А нам хватит городов Кампании и Лукании — Нолы, Нуцерии, Кум, Абеллина, Нара… И все остальные! Говорят, что на другом берегу, в Апулии, Калабрии и Бруттии, города еще богаче. Амбары там ломятся, набережные завалены амфорами с лучшим вином. Женщин так много, что можно хоть каждый день выбирать себе новую. Кому нужен Рим? Давайте будем наслаждаться жизнью здесь, на землях, которые уже принадлежат нам, и пусть Рим посылает сюда своих легатов, преторов, консулов! Мы нанижем их головы на копья, а их воины в страхе разбегутся!

— Вслед за ними придут другие легионы, — сказал Иаир. — Они перебьют вас, пока вы, пьяные, будете спать в объятиях женщин.

Скрестив руки на груди, расставив ноги, Спартак стоял посреди дороги, ведущей в долину.

Он смотрел на людей, фигуры которых проступали все четче в лучах восходящего солнца. В первом ряду он увидел Крикса, Эномая, Виндекса, Тадикса и галла из Цизальпины, выделявшегося ростом и шириной плеч.

Они шли медленно, неся на правом плече копье, меч или кол, а в руке щит.

На обочинах дороги собрались рабы, женщины держались в стороне.

Был слышен только топот, и он становился все громче в тишине, царившей над плато.

— Настал момент атаковать их, разгромить и уничтожить, — сказал претор Вариний.

Он сидел за длинным низким столом, стоявшим посреди комнаты. Рядом трибун VII легиона Кальвиций Сабиний тянулся к блюдам, которые только что принесли рабы. Он замешкался, касаясь то жирных дроздов, то жареных зайцев, рыбы, листьев салата и шампиньонов. По другую сторону стола сидели два консула, Геллий Публикола и Корнелий Лентул, а по сторонам — преторы Гней Манлий и Квинт Аррий.

— Они разделились, — рассказывал Вариний. — Одна шайка идет к Апулии, другая на север.

Он подождал, пока рабы поставят на стол блюда с сушеными фруктами и кувшины с вином, и приказал им выйти.

— Мне стало известно… — тут Вариний остановился и приказал двум замешкавшимся рабам покинуть комнату. Так прогоняют надоедливых животных.

— Даже здесь, в Риме, никому нельзя доверять, — объяснил он. — Они подслушивают и выслеживают нас, а завтра сбегут к мятежникам и передадут то, что слышали. Ты, консул, должен отдать парочку из них палачу. Тогда остальные вспомнят, что их жизнь стоит меньше собачьей!

— Так что же тебе известно? — спросил Геллий Публикола.

Консул говорил как старик, медленно, через силу. Вытер губы тыльной стороной ладони, и, казалось, этот жест лишил его последних сил.

Вариний ответил:

— Фракийский гладиатор, этот Спартак, перебивший всех моих ликторов, двинулся на север. Спартак обещал тем, кто последует за ним, провести их через Альпы туда, откуда мы их пригнали, во Фракию, Галлию, Германию.

— Перестань верить всякой чепухе! — воскликнул претор Квинт Аррий.

Он возмущенно сказал, что смешно дрожать и бояться рабов. Они слабы и не представляют никакой опасности, а побеждали потому, что те, кто с ними сражался, трусливы и немощны.

— Я не говорю о тебе, Вариний. Но другие — претор Глабр, легат Фурий и этот претор, Коссиний, — ты думаешь, они как следует командовали своими легионами и центуриями? Солдаты разбежались, а полководцам не удалось остановить их. Сенат только что постановил поднять шесть легионов. Вариний, мы с Публиколой, Лентулом и Манлием уверены в победе.

Он поднял кубок.

— Присоединяйтесь к нам! Мы поймаем этих тварей и скормим львам на арене. С кого ты начнешь, Вариний?

— С тех, кто идет в Апулию, — не колеблясь, ответил Вариний. — Их около десяти тысяч. В основном это галлы и кельты, с ними германцы, фригийцы и толпы женщин. Они бросаются в бой, как дикие звери, но их головы пусты, и они стремятся не побеждать, а грабить. Между сражениями они пьют, спят, переваривают пищу и дерутся из-за женщин.

— Мы никого не оставим в живых, — сказал Квинт Аррий.

— А что Спартак? — спросил консул Лентул.

— Этот умеет сражаться, — заметил Вариний.

— Шесть легионов… Ты действительно полагаешь, что он может разбить нас? — воскликнул Квинт Аррий.

Вариний сжал кубок двумя руками и стал пить не торопясь, медленно откидывая голову.

Публий Вариний шел среди трупов.

Их было так много, что они покрывали весь песчаный берег. Некоторые тела смыло водой и они качались на волнах. Другие лежали на склонах Гаргано, там, где недавно шла битва.

Здесь погибли галлы.

Вариний остановился и посмотрел на вершину горы.

Спартак сидел на скале, на опушке соснового леса, где собрались последовавшие за ним рабы. Вдалеке, в долине Апулии, горели огни, около моря чернели горы Гаргано.

Склонившись вперед, подперев кулаками подбородок и прищурив глаза, он напряженно всматривался вдаль, будто стремился различить среди пылающих костров линии палаток, проходы, частокол и наблюдательные башни римского лагеря.

Он представлял себе дозорных, обходящих лагерь по квадрату. Самые яркие из пятидесяти костров горят перед палатками трибуна, претора, легата и консула.

Поблизости от большого четырехугольника виднелись два других, поменьше.

— Три лагеря, — сказал Спартак, повернувшись к Иаиру, стоявшему рядом с Посидионом и Курием. — Три легиона, — добавил он. — Они разожгли костры. Они уверены в себе. Они одержали победу над Криксом.

Он обхватил голову руками.

— Посмотри! — крикнул Курий, указав на другие огни, горевшие в долине Кампании со стороны Капуи, Кум, Нолы, Абеллина и Нуцерии.

— Еще три легиона! — мрачно сказал Курий.

Иаир сказал:

— Эти челюсти Рима сомкнутся и раздавят нас. Они разгромили Крикса и теперь готовятся напасть на нас.

Спартак поднялся и пошел по опушке леса.

В нескольких сотнях шагов позади раскинулся лагерь рабов. В ночном мраке едва можно было различить хижины, построенные из веток, и кожаные палатки.

Спартак запретил петь, кричать и разводить огонь.

Рабы возмущались, говорили, что, когда с ними были Крикс, Эномай и Виндекс, прятаться не приходилось. Они поджигали хлебные поля, виноградники, поместья, виллы и даже леса. Весь горизонт был объят пламенем.

Кто-то вышел вперед обвинив Спартака в нежелании и даже неумении сражаться, в том что он думает только об отступлении, о побеге, вместо того чтобы сразиться и победить римлян. Ведь с Криксом они убили претора и легата, захватили знамена и разграбили города.

Спартак прыгнул, схватил мятежника за горло и крикнул, что любой из них был волен присоединиться к Криксу и Эномаю, но в конце пути их ждала только смерть. Он, Спартак, знал это. Боги предупредили его.

Он отпустил раба, но тот еще долго пошатывался, согнувшись, с трудом переводя дыхание.

— Тот, кто последует за мной, останется жив, — продолжал Спартак. — Но для этого нужно подчиняться моим приказам.

Он повторил, что убьет любого, кто попытается разжечь костер, потому что единственное, чего боятся римляне, — это неожиданности. Если появиться там, где нас ждут, на той же дороге, по которой идут они, то можно сразу бросать оружие и вставать на колени.

— Пускай тот, кто не желает идти со мной, уходит! — добавил он.

Никто не пошевелился. Тогда он указал на лес: они проведут несколько дней там, потом направятся к северу и неожиданно нападут на римлян.

Тадикс с мечом в руках медленно расхаживал между римлянами, которые стояли на коленях, прижавшись друг к другу. Иногда он касался их лиц лезвием меча. Он прокладывал себе дорогу среди обнаженных тел, отбрасывая их ногой в сторону. Время от времени наносил пленным удар кулаком в висок. Они шатались, иногда падали, но чаще их поддерживали другие, и они снова поднимались. Кровь текла из рассеченных губ и разбитых носов.

Они стояли, глядя в землю, ожидая смерти, но Тадикс заставлял их поднять голову, хватая за волосы.

Иногда он наклонялся и вглядывался в лица. Из толпы рабов, окружавших лагерь, в котором по приказу Спартака были собраны римляне, оставшиеся в живых после сражения, послышались крики.

— Оставьте их в живых! — приказал фракиец, разглядывая пленных солдат VII легиона, которых гладиаторы раздели и начали убивать.

Но многие рабы, будто не слыша приказа, продолжали наносить римлянам удары мечами и кинжалами.

Нас было более четырех сотен, безоружных, коленопреклоненных, нагих.

Смерть, которой я искал на поле сражения, ускользнула от меня. Я надеялся, что эти дикари, захватившие нас живыми и вырвавшие у меня меч прежде чем я успел вонзить его себе в бок, сразу же зарежут меня.

Но я забыл, что рабы не люди, они сражаются не как солдаты наших легионов. Значит, они нас не убьют.

Они били нас, оскорбляли, унижали.

Нескольких пленных они отдали на растерзание своим женщинам. Те с воем вонзали зубы и ногти в их тела, выкалывали глаза, отрезали половые органы, рвали на части, сдирали кожу.

Дикари превратили римских граждан в кровавое месиво.

Но и после этого они продолжали яростно кричать. Они все еще жаждали крови.

Нас собрали в одном лагере.

Я испытал чувство стыда оттого, что был раздет и стоял на коленях, как побежденный.

Галл огромного роста вышел вперед и начал бить нас. Толпа ревела, требовала выдать нас, чтобы распять или разорвать на части.

«Они наши, мы — их хозяева! — кричали говорящие звери. — Мы свободны!»

Гигант узнал претора Публия Вариния, стоявшего на коленях возле меня. Я подумал, что он размозжит ему голову кулаком.

Но их предводитель, фракийский гладиатор Спартак приказал не убивать нас.

Гигант отпустил Вариния, и тот тяжело осел на землю передо мной.

Затем подошел Спартак, и гигант, схватив меня за волосы, заставил поднять голову.

— Ты Номий Кастрик, центурион VII легиона, — сказал предводитель рабов. — Я знаю тебя. Ты был во Фракии. Это ты посадил меня в клетку.

Я решил, что он перережет мне горло. Закрыв глаза, я с нетерпением ждал, когда его меч коснется моей шеи.

— Позже! — заявил Спартак.

Потом он узнал Кальвиция Сабиния, трибуна.

Он толкнул его ко мне и Варинию.

Мы стояли на коленях, а фракиец расхаживал по лагерю, останавливаясь перед каждым пленным, заставлял его подняться.

— Нужно было зарезать Кастрика, центуриона, — сказал Курий. — Он все видел.

Курий повернулся и указал Спартаку на толпу, очертания которой терялись в тумане. Вокруг был слышен шум, топот и гул голосов.

— Это войско рабов, — продолжал Курий.

Он сплюнул с ожесточением и пожал плечами, будто сознаваясь в собственном бессилии.

— Их сто тысяч, а может, и больше. Но сколько наберется мужчин, способных сражаться по правилам, отражать атаку центурий? Сколько колонн можно составить из них и бросить на врага? И я, и Посидион, даже Иаир говорили тебе, Спартак: если ты не будешь бить этих бродячих псов, которые думают только о вине, мясе и добыче, мы никогда не сможем сражаться по-настоящему, как армия против армии.

Курий схватил Спартака за руку.

— Номий Кастрик, центурион, понял это и рассказал сенаторам, консулам, легатам. С тех пор как мы вошли в Цизальпину, ни один город не открыл нам ворота и не сдался. К нам не присоединился ни один солдат из двух легионов проконсула Кассия Лонгина. Мы — просто толпа, а побеждать может только порядок!

Он заставил Спартака остановиться и с вызовом преградил ему путь.

— Бей этих обезумевших от свободы собак! Они будут слушаться только тогда, когда у них будет сводить желудок от страха.

Спартак освободил руку и пошел дальше, опустив голову.

— Ты хочешь свободных людей снова сделать рабами? Они пошли за мной, а ты хочешь, чтобы я обращался с ними как хозяин?

— Если хочешь победить, тебе придется это сделать. Но ты колеблешься, Спартак. Ты не захотел убить Кастрика, хотя он причинил тебе боль. Каждое слово, которое он произносил, ослабляло тебя.

— Боги хотели, чтобы он выжил, — сказал Спартак. — Но так ли уверен ты, что его стали слушать в Риме? Он мог рассказать лишь о разгроме римской армии и унижении консулов, о том, как солдаты стояли на коленях перед нами и мы обращались с ними как с рабами. Его могут убить, чтобы заставить молчать.

— Но мы, — сказал Курий после продолжительного молчания, — что мы здесь делаем? Просто скитаемся по Цизальпине! Здесь нет плодов в садах, нет хлеба в полях. Скот вернулся в стойла, хлеб в амбарах под защитой городских стен. Как ты хочешь победить здесь с этой сворой пьяных псов, которые отказываются даже слушать тебя?

— Они свободны, — сказал Спартак.

— Ты хочешь, чтобы они погибли? Кровь раба такая же красная, как и кровь римского гражданина.

Курий снова сплюнул.

— Мы не пройдем через альпийские ущелья, и если останемся в Цизальпине, тысячи умрут от голода, а оставшиеся от меча римлян.

Спартак остановился, скрестил руки.

— Рим — сын богов. Разве можно его победить?

Он закрыл глаза, будто пытаясь что-то вспомнить.

— Граждане Рима умеют умирать, — продолжал он. — Многие предпочтут смерть поражению и унижению. Ты видел претора Вариния? А солдата, который выжил во всех сражениях? Оба предпочли убить себя, а не другого.

— Можно быть свободными, но при этом соблюдать порядок! — возразил Курий.

Имя Спартака раздавалось в зале с узкими окнами, рядом с амфитеатром Сената в Риме.

Колонны и статуи богов отбрасывали тени на магистратов, чьи тоги в полумраке казались серыми.

Сенаторы, преторы, легаты сидели вокруг возвышения, посреди которого стояли два человека.

Это были проконсул Цизальпины Кассий Лонгин и Манлий, который командовал легионом в Пицене, расположенном на берегу моря к востоку от Рима, между Анконой и Аускулом. Небольшого роста, тощий, он, однако, постоянно вытирал лоб, как один из жирных одышливых магистратов с пухлыми щеками, которые расспрашивали его.

— Манлий, ты должен был помешать Спартаку войти в Пицен. А теперь он подходит к Риму с целой сворой, как новый Ганнибал!

Манлий молча поднял руки. Проконсул Цизальпины выступил вперед. Он говорил глухим раздраженным голосом.

— Рим победил карфагенян, и мы поразим Спартака, — сказал он. — Но что мы могли сделать? У меня было два легиона в Цизальпине. Он атаковал меня с более чем сотней тысяч человек. Нас словно затопило волной нечистот. Мы закрылись в городах. И я помешал Спартаку захватить и разграбить города. Я одержал победу, потому что он отступил, отказавшись от намерения перейти Альпы. Он пошел по южной дороге.

— Он пошел на Рим! — воскликнул кто-то. — Если он придет сюда, рабы, которых здесь десятки тысяч, восстанут и примкнут к его армии. Лонгин, их войско будет страшнее, чем армия карфагенян! Манлий должен остановить их.

Поднялся ропот.

— Ты стоишь здесь, Манлий, перед нами, и объясняешь, — продолжал магистрат. — А в это время сто тысяч разбойников, убийц опустошают Пицен, Апулию, Кампанию, Луканию. Каким хлебом, каким ячменем мы будем кормить плебеев? Если наши самые богатые земли, поместья, виллы в руках грабителей, что будет с Римом? Если Фламиниева, Аппиева, Латинская и Валериева дороги больше не безопасны, если ни один путешественник, повозка и даже легион не могут пройти, не подвергаясь нападению, что станет с нашим имуществом, с нашей властью? Рим станет добычей грабителей! Их нужно уничтожить! Эти вредители хуже, чем саранча в Африке или Иберии, которая пожирает все на своем пути. Неужели возможно, чтобы один фракийский гладиатор держал в страхе Рим? Мы все помним восстание на Сицилии, которое пришлось пережить нашим предкам, но они победили. А сегодня рабы унижают нас и грабят. Это восстание — бедствие хуже наводнения. Что вы ответите на это — ты, претор Манлий, и ты, Кассий Лонгин, проконсул!

— Два легиона, — сказал Лонгин, — против этой разъяренной толпы, которая, как бушующий поток, смывают все на своем пути…

— Солдаты начинают дрожать, когда на них с ревом идет войско Спартака, — добавил Манлий. — Первые ряды когорты оседают, некоторые бросают оружие, чтобы было легче бежать.

— Позор! — раздались голоса. — Пусть их постигнет жестокое наказание Рима!

— Нужны новые предводители, — сказал один из магистратов. — Потерпевшие поражение не могут командовать легионами. Какой солдат пойдет за ними?

— Люди боятся этих дикарей, — продолжал Манлий. — Они знают, что рабы делают с теми, кого поймают. Они не хотят умереть, как гладиаторы, сражаясь друг с другом, и не хотят попасть в руки их обезумевших женщин.

Вперед вышел молодой человек.

— Я Гай Фуск Салинатор, легат претора Лициния Красса, — сказал он. — Вы знаете Красса. Я говорю от его имени. Красс, если вы окажете ему честь вашим доверием, клянется убить Спартака и всех, кто следует за ним!

— Лициний Красс — шакал, — сказал человек, сидящий перед Спартаком.

Он медленно повернул голову и посмотрел на Курия, Посидиона, Иаира и Тадикса. Они стояли, прислонившись к стене разгромленной комнаты, посреди которой прямо на сине-желтой мозаике горел костер из обломков мебели.

Аполлония сидела на корточках у огня, грея над ним руки.

— А кто ты? — спросила она, не глядя на человека. — Ты приходишь к нам, утверждаешь, что сбежал из дома Красса, говоришь, что ты раб. А если ты просто змея, пес, гиена Красса, которому приказано принести наши головы?

Она подошла к человеку, схватила его за плечи и встряхнула.

— Я сдеру с тебя живого кожу, если ты лжешь, — сказала она. — Знай, что Дионис просвещает меня, и я знаю, что ты думаешь и чувствуешь. Или ты боишься, стараешься не дрожать от страха, но жалеешь, что пришел сюда. Я сорву с тебя маску, как снимают кожу!

Человек оттолкнул руки Аполлонии.

— Я Питий, афинянин, архитектор, раб претора Лициния Красса, и я пришел затем, чтобы предупредить вас. Сенат назначил его проконсулом, дал ему легионы. Он собрал самых честолюбивых представителей Рима, которые хотят подняться еще выше, пройдя по вашим трупам. Среди них его легат, Гай Фуск Салинатор, военный трибун Гай Юлий Цезарь и многие другие, которых Красс может купить, если захочет, потому что он — самый богатый человек в Риме.

— Ты называешь его шакалом, — прервал Пития Спартак. — Но разве не все люди жадные?

Питий покачал головой.

— Ты не знаешь Лициния Красса. Он готов есть падаль. Он питается смертью. Он так алчен, что никак не может насытиться. Он готов на любое преступление, чтобы раздобыть новые богатства. Знаешь, чем я занимаюсь? Он поджигает дома, а потом выкупает их руины или место, где они стояли. При этом гибнут десятки римлян, других пожар выгоняет из домов. А я жду со своими каменщиками, и мы начинаем строить, хотя угли еще тлеют и не все тела извлечены из-под обломков. Лициний Красс угрожает нам, мучает и бьет нас. У него нюх на смерть. Он разбогател на крови и трупах тех, против кого выступал во время гражданской войны. Он служил Сулле, доносил на сотни граждан, чтобы овладеть их имуществом. Он — шакал, стервятник. Тот, кто хоть раз поймал его взгляд, не забудет его до конца своих дней. Его глаза пронзают как острие копья. Но страшнее всего его хищная пасть. Я боюсь Лициния Красса. У него нет губ, вместо щек — провалы. Провинившихся он пытает и наслаждается этими пытками. Рабам, которые что-то взяли из руин дома, сожженного по его приказу, он велел отрубить руки, поставить на лица клеймо раскаленным железом и продал их ланисте Капуи, а тот бросил их на съедение диким животным в начале ближайших игр.

— Я хочу, чтобы все они умерли, все до единого! — воскликнул Лициний Красс.

Наклонившись вперед, сцепив руки за спиной, проконсул размеренным шагом шел вдоль колоннады, окружавшей бассейн, в котором плавали мурены, бороздившие поверхность воды.

Он остановился, подождал, пока к нему присоединятся Гай Юлий Цезарь и легаты Муммий и Гай Фуск Салинатор.

— Нужно, чтобы люди запомнили только их казнь, — добавил он, сжав челюсти. Глубокая складка пересекла его лоб.

— Те, кто сражался с ними, утверждают, что смерть не пугает их. Эти твари умирают без малейшего страха, — сказал Цезарь.

Красс пожал плечами, на его лице отразилось презрение.

— Люди забудут о том, что они не боялись смерти, — заметил он. — Но я хочу, чтобы все помнили, какой смертью они умерли. Народ еще долго будет дрожать, вспоминая, каким пыткам я их подверг. Страх будет преследовать каждого раба до конца его дней. Никто из них больше не посмеет восстать против хозяина.

Он следил глазами за бликами на поверхности воды в бассейне.

— Нескольких я скормлю муренам.

Он усмехнулся.

— Этого центуриона, Номия Кастрика, я угостил хорошим мясом и свежим вином. Он только и говорил, что о гладиаторских боях, об этом позоре. Рабы заставили центурионов и римских граждан драться друг с другом. Спартак оставил его в живых, чтобы он рассказал нам об этом и мы ужаснулись. Знаете, что стало с этим болтуном, который все твердил: «Они оставили мне жизнь!»? Когда он, наконец, уснул, я приказал сбросить его туда.

Движением головы он указал на бассейн.

— Мурены в один миг набросились на него. Произошло настоящее сражение, вода бурлила, а потом стала красной. Мои рабы тряслись от ужаса и заснули у моих ног, как собаки. Потом я приказал зарезать всех рабов, которые работали с Питием, греческим архитектором. Он прятал от меня глаза, и мне это никогда не нравилось. Он сбежал и, наверняка, присоединился к армии Спартака. Но я найду его, и он пожалеет о том, что предал меня. Знаешь, Юлий, я ведь собирался отпустить его.

Он проворчал.

— Я купил его на Делосе. Он расхваливал передо мной свой талант. За несколько дней мог построить семиэтажный дом. А потом поползли слухи о восстании. Люди заговорили о том, что Спартак, предводитель рабов, новый Ганнибал, завоюет Рим!

Он крикнул:

— Вы слышите: завоюет Рим! Гладиатор, гнусная тварь, фракийский раб! Он силен только слабостью наших консулов, преторов и легатов!

Он схватил Гая Юлия Цезаря за руку.

— Ты военный трибун, Цезарь. Воевал в Азии, победил пиратов! Я хочу взять тебя с собой на охоту, которую мы начинаем. Ты должен это мне и Риму!

Он улыбнулся.

— Я давал тебе в долг много денег, Цезарь. Ты многим обязан мне. Когда мы вернемся победителями, Рим будет у наших ног. У нас будут слава, мощь и богатства. Ты станешь богачом, Цезарь! Вернешь мне долги, и мы откроем для плебеев игры, которые поразят их. Народ Рима будет наш!

Оставив Цезаря, он приблизился к легатам.

— Я подниму шесть легионов за свой счет. Сенат заплатит за четыре. С десятью легионами от нас не ускользнет ни один раб.

Он указал на Муммия.

— Ты будешь командовать авангардом из двух легионов. Помешаешь этим разбойникам войти в Луканию.

Он повернулся к Цезарю.

— Фракиец хитер и ловок. Он хочет завладеть портами и пробраться на Сицилию с помощью киликийских пиратов. На острове еще свежа память о мятеже рабов, и он надеется раздуть новый пожар.

Красс поднял голову, прикрыв глаза.

— Наши предки подавили восстание на Сицилии, но не стерли память о нем. В этом была их ошибка. Я же не оставлю в памяти людей ничего, кроме страха, страданий и крови!

— Эта кровь — наша кровь, — сказала Аполлония.

Она стояла на коленях перед плоским камнем, на котором лежал ягненок с перерезанным горлом и распоротым животом.

Аполлония медленно вынула внутренности животного.

Она сжала их, и кровь потекла по ее рукам и хлынула из горла ягненка, залив камень.

Птицы с черными и желтыми клювами начали кружить в красном вечернем небе.

— Ты видел Спартака? — спросил проконсул Лициний Красс.

Он стоял на пригорке, скрестив руки. Ветер развевал его красный плащ, позолоченные латы повторяли формы его тела.

У подножия холма неподвижно, опустив голову, стоял легат Муммий. Он был одет в простую тунику. Шлем, латы, пояс и меч лежали перед ним.

В сотне шагов от них собрались пятьсот солдат, с обнаженными головами и без оружия. Они так же, как и легат, стояли понурив головы, тяжело опустив руки. Их тела были покрыты пылью и грязью.

Этих безоружных людей окружали легионеры. Копья, мечи, шлемы и латы сверкали на полуденном солнце.

— Спартак был среди тех, кто напал на тебя и победил, — продолжал Лициний Красс. — Ты видел его, я в этом уверен!

Рядом с ним стояли легат Гай Фуск Салинатор и военный трибун Гай Юлий Цезарь.

— Я слушаю тебя, легат! — взревел проконсул, делая шаг вперед. Теперь он стоял прямо на вершине пригорка, возвышаясь над Муммием и долиной.

— Я видел его, — ответил легат, на короткое мгновение подняв голову, затем снова опустив ее, будто не в силах выдержать взгляд Лициния Красса, ослепленный солнцем, отражавшимся от его лат и шлема.

— Он был верхом, его окружала небольшая группа людей, — продолжал он. — Я решил, что…

Он остановился.

— Продолжай, легат! — вскричал Лициний Красс.

Его слова отдались эхом, будто тысячи воинов повторили их вслед за ним.

— Я решил, что мы застали его врасплох. Потому что он бежал, а мы его преследовали.

Лициний Красс усмехнулся, повернулся к трибуну Юлию Цезарю, а затем к легату Фуску Салинатору.

— Он заманил нас, а потом исчез.

Красс наклонился к легату Муммию.

— А ты, ослепленный жадностью и жаждой славы, поспешил за ним, не думая о ловушке, забыв о его коварстве. Ты вообразил, что поймаешь эту хитрую бестию, поставишь Спартака передо мной, перед Сенатом, закованного в цепи, и комиции провозгласят тебя претором, а может быть, почему бы и нет, консулом. Муммий-император — победитель!

Проконсул плюнул в сторону побежденного легата, который отступил на шаг.

— Не двигайся! — взревел Лициний Красс.

Легат вернулся на место.

— Продолжай, Муммий! Расскажи нам, как первые ряды твоей армии побросали оружие и разбежались, как ягнята, как рабы! Как ты затем потерял два легиона, командование которыми я тебе доверил. Расскажи нам, как ты проиграл сражение, легат!

Красс сделал несколько шагов по краю холма, затем вернулся и встал лицом к Муммию.

— Я слушаю!

— Их были десятки тысяч, — начал легат. — Они прятались во рвах, сидели под каждым кустом, под каждым деревом. Некоторые забрались на самые верхушки.

Легат поднял голову.

— Это была ревущая толпа. Она окружила нас со всех сторон. С деревьев сыпался град камней, мы были окружены. Каждому из нас приходилось сражаться с несколькими разъяренными тварями.

— А эти? — взревел проконсул Лициний Красс, указывая рукой на пятьсот безоружных людей. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что они сражались так, как должны сражаться римские воины, солдаты легионов, которые поднял я за свой счет, легионов, проконсулом которых являюсь я, Лициний Красс, и которые просто обязаны побеждать? Ты думаешь, каждый из них сражался с несколькими рабами? Да они думали только о том, как спасти свою шкуру!

Легат снова опустил голову.

— Они были нагими, — продолжал он. — Их тела были вымазаны грязью, маслом, а иногда и кровью, лица выкрашены в темный цвет. Они ревели нечеловеческими голосами, не обращая внимания на удары, которые мы им наносили. Я ранил многих, но тела с отсеченными руками продолжали драться, кидались на меня, чтобы вцепиться зубами. Среди них были и женщины, такие же голые и еще более свирепые.

— Твой голос все еще дрожит, Муммий! Ты показал своей армии пример не мужества, а страха. Твои солдаты думали лишь о спасении жизни и побросали оружие. Они бежали, как трусливые и глупые ягнята. Бежали до тех пор, пока не достигли моих легионов. Я увидел их с обнаженными головами, без оружия, без щитов и подумал, что умру от отвращения. Они стоят меньше, чем самые гнусные из рабов!

Легат сделал шаг вперед.

— Убей меня, Лициний Красс! — сказал он.

Проконсул посмотрел на него. Его лицо исказилось презрением. Он крикнул, отчеканивая каждое слово, указывая рукой на безоружных людей.

— Центурионы, соберите этих дезертиров, этих трусов, в группы по десять человек, и пусть жребий выберет по одному из каждой группы.

Один за другим те, на кого по воле богов пал жребий, выстроились в ряд перед вооруженными легионами.

Их набралось пятьдесят. Они стояли опустив головы, покорные своей участи.

Они не повернули головы, чтобы посмотреть на тех, кого пощадила судьба, на четыреста пятьдесят человек, так же как они, побросавших оружие, но избежавших смерти.

Прижавшись друг к другу, выжившие смотрели на то, как с обреченных начали снимать одежду, поскольку они должны были умереть нагими, как звери, как трусы, которыми они и являлись.

— Я видел костры, которые разожгли римляне, — писал Посидион. — Мы снова собрались на возвышенностях Кампании. Утро, наступившее после нескольких дождливых дней, было ясным. Небо — такой прозрачной голубизны, что горизонт казался почти белым.

И вдруг потянуло дымом от тех костров, и мы ощутили тошнотворный запах горелой человечины.

Через некоторое время к моим ногам бросили только что схваченного молодого римского солдата. Он дрожал всем телом, его глаза были наполнены ужасом. По происхождению грек, он родился недалеко от Афин, был рабом, затем вольноотпущенником. А потом его забрали в один из легионов, недавно собранных Крассом.

Произнеся имя проконсула, он испуганно оглянулся, будто опасаясь, что его услышат. Указав на дым, скрывший горизонт, он объяснил, что Красс казнил каждого десятого солдата из двух легионов, которые сражались с нами, и что легат Муммий покончил с собой, посвятив свою смерть Крассу.

Молодой солдат сдавленным голосом повторил слова проконсула: «Судьба римского солдата — победить или погибнуть. Не будет жизни ни для тех, кто проиграл сражение, ни для тех, кого взяли в плен. Если враг вернет Риму пленных, Рим казнит их».

Я отвел глаза. Я не хотел знать, что произойдет с этим солдатом. Наверное, его свяжут вместе с другими пленными и толпа рабов будет унижать и мучить их, а потом убьет сразу или заставит сначала сражаться друг с другом.

— Слова Спартака и его решение не удивили меня, — рассказывал позже Иаир. — Фракиец был одним из редких людей, избранных, чтобы исполнить предначертанное до конца.

Спартаку было суждено сразиться с Римом во главе войска рабов, которые хотели стать свободными.

Спартак знал, что Рим беспощаден, а проконсул Лициний Красс настолько же упрям, насколько и жесток, — шакал, как называл его Питий. Фракиец часто расспрашивал его, желая познать всю глубину характера и всю меру извращенности своего противника, самого богатого человека в Риме, который велел изрубить и предать казни всех, кто следовал за Курием и Тадиксом-гигантом.

Он решил, что раз уж он должен сразиться с легионами Красса, то ему следует проявить себя таким же безжалостным, каким был проконсул.

Мы шли к морю среди оливковых деревьев по каменистой сухой земле Лукании.

Я видел, как Спартак, который обычно выступал в центре войска рабов, будто желая подчеркнуть, что является одним из них, сменил место. Теперь он ехал верхом во главе отряда, окруженный стражей под командованием Курия.

Он часто проезжал вдоль колонны войск, которая постоянно стремилась рассеяться. Он толкал людей грудью своей лошади, бил их по плечам древком копья, грозил мечом, призывая как можно быстрее вернуться в строй.

Я читал в их глазах удивление и страх, а иногда гнев и ярость. Некоторые угрожали, ворчали, что они не для того пришли в армию рабов и сражались с легионами, чтобы ими теперь помыкали как животными.

— Тело галла и его отрубленная голова высохли на каменистой земле, окружавшей стены Фурий и простиравшейся до побережья Тарентского залива. Я не видел, — продолжал Иаир, — чтобы хоть один раб попытался похоронить этого человека, которого они единодушно поддержали и за которым последовали.

Я наблюдал за ними.

Я сидел перед палаткой, которую Спартак велел поставить на возвышенности, откуда были видны город, его окрестности и весь залив.

Он ждал, когда прибудут суда киликийских пиратов.

Не скрывая нетерпения, он ходил по вершине песчаного холма, на котором росло несколько кустов, согнувшихся под ветром.

Он остановился передо мной, внимательно посмотрел, будто не решаясь заговорить, потом повернулся и взглянул на рабов, охранявших тело галла.

Они махали руками, пускали камни из пращи, кричали, потрясали оружием, отгоняя хищных птиц.

Рабы подбили нескольких птиц, отбросили их подальше, к палатке Спартака.

Мертвые птицы упали в сотне шагов от нас, черные и белые пятна на желтой земле.

— Они этого не забудут, — сказал я Спартаку.

Он отошел, будто не услышав меня, поговорил с Курием, спросил его, что воинам удалось узнать о легионах Красса, вышедших из Кампании и Лукании, и какой ответ дали киликийские пираты его посыльным, Питию и Посидиону.

— Я не видел Спартака с тех пор, — рассказывал Посидион, — как покинул Фурии вместе с Питием, бывшим рабом Красса, греком, как и я.

В сопровождении людей Курия мы несколько дней шли по лесам, покрывавшим горы, которые разделяли надвое полуостров Бруттий.

Спартак поручил нам встретиться с киликийскими пиратами, суда которых часто останавливались в порту Регия. Он надеялся, что один из пиратских главарей, грек, по имени Аксиос, согласится в обмен на золото переправить через пролив несколько тысяч рабов, и показал мешки, наполненные монетами и драгоценностями.

Спартак повторял, что мы должны убедить пиратов в том, что у нас есть настоящая армия, а не просто толпа рабов.

— Скоро я превращу этих животных в солдат, — добавил он.

Он убил дерзкого галла только для того, чтобы управлять теми, кто по-прежнему был всего лишь ордой.

В противоположность Иаиру, голова которого была забита заповедями его Бога, я одобрял этот поступок. Геродот и Фукидид, а также другие греческие риторы и историки писали: лишь страх наказания заставляет повиноваться людей, которым предстоит сражаться и встретиться со смертью.

Мы прибыли в порт Регия, и рыбаки проводили нас на самый большой из киликийских кораблей.

Мы с Питием старались побороть охвативший нас страх.

Пираты, покрытые шрамами, встретили нас насмешками. Их веселило наше высокомерие. Мы, толпа рабов, собираемся победить римские легионы? Они прекрасно понимают, почему мы хотим сбежать на Сицилию. Но знаем ли мы, что Веррес, римский пропретор острова, расставил свои легионы у берегов пролива? Он велел построить укрепления, стену, наблюдательные башни. Один из пиратов даже сказал: «Возвращайтесь к вашим римским хозяевам, попросите у них прощения! Может быть, они просто выпорют вас. По крайней мере, останетесь живы. Зачем нам рисковать, заключая союз с рабами? Мы всегда были свободны, и Рим боится нас».

Я не ответил, только потребовал отвести меня к их главарю Аксиосу.

Наконец, нас повели к нему.

— Ветер, который так быстро скрыл от наших глаз суда с пурпурными парусами, — это было дыхание Единого Бога! — рассказывал Иаир.

Он навсегда запомнил дни, последовавшие за предательством пирата Аксиоса.

— Спартак, — продолжал он, — долго смотрел на опустевшее море, не произнося ни слова.

Я сидел у входа в палатку, слушал и смотрел.

Колаиос вскрикнул, когда Курий схватил его за волосы, оттянув голову назад. Боцман проклял капитана, пославшего его на верную смерть. Он поклялся, что его ненависть настигнет Аксиоса, что он достанет его даже в самых отдаленных заливах, дойдет до Геркулесовых столбов, что он ценный союзник, потому что ему известны все места, где пираты бросают якорь.

Но его голос заглушило бульканье крови, хлынувшей из его перерезанного горла.

Спартак даже не обернулся. Он сидел сгорбившись, будто огромная плита давила на его плечи.

Думаю, он уже тогда знал, что ему суждено умереть, так и не увидев небо Фракии.

Казалось, он не слышал стонов Аполлонии. Она сидела на корточках, опустив голову на песок, и выпрямлялась каждый раз, когда до нашего слуха долетала барабанная дробь легионов Красса. Она призывала на помощь Диониса. Ее исступленный голос стал почти веселым, когда дробь ненадолго стихла. Тогда Аполлония воскликнула, что Дионис не покинул Спартака, что нужно ускользнуть от римлян, что нам, возможно, еще удастся победить.

Затем ветер снова принес барабанную дробь, еще более громкую и отчетливую, и Аполлония пронзительно выкрикнула имя Диониса.

Проконсул Лициний Красс приказал мне уничтожить курган, возвышавшийся у подножия стен города Фурии.

Я был его легатом. Я только что пробежал с десятком людей по улицам Фурий, в то время как легионы ждали, выстроившись в долине.

В городе я не обнаружил ничего, кроме изуродованных трупов, разграбленных и сожженных домов. Собаки и крысы, наевшиеся человеческой плоти, даже не убегали, завидев нас, а продолжали раздирать тела или, попискивая, ковырялись в их внутренностях.

Запах смерти наполнил мои легкие.

Некоторые тела высохли, но другие, лежавшие в тени, превратились в кучи разлагающейся плоти, за которую боролись между собой собаки и крысы. На окнах домов сидели хищные птицы, которые хрипло кричали и тяжело поднимались в воздух при нашем приближении.

Но среди этих трупов не было ни одного мертвеца из стада Спартака, как будто жители Фурий отказались защищаться, накрытые ревущей волной, которую мы преследовали от самой Кампании и которая смела легионы легата Муммия.

Я видел казнь дезертиров и слышал последние слова Муммия, отдавшего свою смерть проконсулу. Безразличие, с которым Красс отдал приказ убить пятьдесят римлян и наблюдал за их казнью, свидетельствовало о его беспощадности. Своим презрением, своими безжалостными словами он толкнул Муммия на смерть, а потом посмотрел на его тело так, будто это было тело раба.

Тогда я понял, что остается только подчиниться приказам Красса, что нужно непременно выполнить то, что он требует.

Легата звали Гай Фуск Салинатор.

Люди Курия поймали его, когда он ехал верхом в сопровождении двух центурионов вдоль частокола, который велел возвести проконсул Лициний Красс от Ионического моря до Тирренского, чтобы запереть Спартака и его людей на полуострове Бруттий. То, что могло стать нашим убежищем, стало ловушкой, где мы умерли бы от голода и холода, прежде чем легионы убили бы нас.

Курий бросил легата к огню, у которого, пытаясь согреться, сидели Посидион, Спартак, Аполлония и я, Иаир. Дул порывистый ветер, и время от времени с неба падали хлопья снега.

Жестом Спартак отослал Курия и его людей, и мы остались одни. Над нами, на склонах гор, простирались буковые и сосновые леса. Мы шли по гребням с тех пор, как покинули Фурии, направляясь в Регий, на границе полуострова.

Но вдоль всего берега, к которому мы намеревались спуститься, римляне разожгли костры. Легионы опередили нас и окружили.

Так умерла надежда Спартака уплыть на Сицилию.

— Я решил убить Спартака, — признался Курий, которого я укрыл на вилле легата Фуска Салинатора в Капуе.

Он боялся, что его узнают, если он выйдет на улицы города, в котором ланистой был все тот же Лентул Батиат, и прятался в хижине, куда рабы убирали мотыги. Она находилась в глубине поместья, наполовину скрытого изгородью и кустарником.

Однажды ночью я пришел к нему, и он рассказал мне обо всем, что случилось, после того как мы покинули лагерь рабов на полуострове Бруттий.

Я, Гай Фуск Салинатор, был легатом Лициния Красса и сообщить плохую новость проконсулу пришлось мне.

Центурионы, которые вместе со мной обыскивали склоны горы, тщетно стараясь отыскать следы Спартака и его отрядов, отступили, и я один вошел в палатку проконсула.

Он дремал, опустив подбородок на грудь, но его застывшее лицо казалось еще более жестоким. Губы его сложились в горькую усмешку. Глубокая морщина пересекала лоб. Толстые руки покоились на коленях. Меч лежал на низком столе, справа от кожаного кресла, в котором сидел Красс, завернувшись в длинный широкий плащ с красной каймой.

Я вспомнил о легате Муммии, который, стоя на коленях в день казни каждого десятого, предложил свою смерть проконсулу, унизившему его.

Я несколько раз кашлянул.

Красс выпрямился и тотчас же схватил меч. Его пальцы разжались, когда он узнал меня. Он смотрел на меня удивленно, без благосклонности, его глаза искали мой взгляд.

— Ну, что ты мне скажешь, Фуск Салинатор?

Я начал рассказывать ему о выпавшем на склоны гор снеге, таком плотном, что видимость составляла не более одного метра.

Он поднялся, подошел ко мне. Он напоминал змею, которая, вытянув голову, бросается на добычу. Ее раздвоенный, пропитанный ядом язык стремительнее, чем стрела.

— Что ты мне скажешь, легат? — повторил проконсул.

— На караульных напали внезапно, их зарезали. Спартак и его отряды…

Он поднял руку.

— Ты хочешь сказать, Фуск Салинатор, что этой ночью Спартаку и его собакам удалось перебраться через ров и частокол? Что центурии дали им пройти потому, что шел снег, и наша победа, которую мы одержали вчера, затоптана, погребена, уничтожена? Что Спартак выбрался из ловушки?

Он повернулся ко мне спиной и принялся ходить от одного конца палатки к другому, затем приказал центуриону стражи найти военного трибуна Гая Юлия Цезаря.

— Им удалось преодолеть ров и перелезть через частокол? — повторил он, снова повернувшись ко мне. — Где они? Может, тебе известно хотя бы это, легат?

Покачав головой, я был вынужден признать, что поиски, которые я, несмотря на снегопад и ночную тьму, вел со множеством всадников на склонах гор, оказались безуспешными.

Красс подошел ко мне, держа руку на рукоятке меча и глядя на меня с таким презрением и ненавистью, что я был не в силах выдержать его взгляд и опустил глаза, чего не делал даже перед Спартаком.

В тот момент я понял, что фракийский гладиатор не так жесток, как римский проконсул, и был счастлив оттого, что согласился на предложение Спартака, спас собственную жизнь и жизнь грека, еврея и фракийской женщины. Если я выживу, то соберу их рассказы и напишу историю этой войны, свидетелем и участником которой мне довелось стать.

Я ехал верхом впереди легионов, окруженный ликторами и центурионами.

Снег прекратился несколько дней назад. Подувший с юга ветер очистил небо, фруктовые деревья зацвели, поля, по которым мы шли, покрылись зеленью.

Мы настойчиво преследовали разрозненные стаи псов, каждая из которых действовала, не заботясь об остальных. Одна направлялась к Петелии, другая к Брундизию. А третья к Лукании; вот их мы и атаковали на берегу озера, где они разбили лагерь.

Мне еще никогда не доводилось видеть более дикого сражения.

В них летели дротики, мечи отрубали им уши и выкалывали глаза, а они все продолжали огрызаться и убивать легионеров. Они сражались на коленях, а затем бросались в озеро, чтобы утонуть, но не попасть в плен. Берега были сплошь покрыты телами, вода покраснели от крови.

Велев пересчитать тела, я отправил гонца к проконсулу Лицинию Крассу с вестью о том, что мы убили двенадцать тысяч триста рабов, что только двое погибли от раны на спине, а другие и не пытались бежать, но сражались кольями против наших щитов, дротиков, копий и мечей.

Тогда я решил, перед тем как продолжить охоту, сделать передышку на несколько дней. Работы по обустройству лагеря только начались, когда проконсул сошел на берег со своим эскортом, знаменами и значками.

Я повиновался проконсулу Лицинию Крассу и приказал легионам отправиться в путь. Ни один солдат не возразил мне, несмотря на одолевавшую их усталость. Напротив, все вспомнили о казни каждого десятого, а я не мог забыть смерть легата Муммия.

Я хотел положить следующую победу к ногам Красса как взятого в плен мятежника.

— Я видел, как Спартак во второй раз спас жизнь легата, — сказал Курий.

Он говорил медленно, приглушенным голосом, наклонившись вперед, будто готовый с минуты на минуту упасть, так велики были его уныние и усталость.

Я много раз протягивал руку к его плечу, но он противился, не давая мне даже дотронуться до него, словно подчеркивая недоверие, а может быть, презрение, с которым он ко мне относился.

Однако именно я подобрал его и спрятал в одной из хижин поместья того самого Гая Фуска Салинатора, о котором он мне рассказывал.

— Я узнал этого легата, — продолжал он, — это его я поймал на плато, ему Спартак помог бежать вместе с тобой, Посидионом и Аполлонией. Ему он оказал свое доверие, это стало совершенно ясно тогда, в ущельях Бруттия! Когда один из нас собрался убить его, Спартак снова спас его, не дав броситься в погоню за центурионами!

Он гневно смотрел на меня, выдвинув подбородок вперед, его глаза метали молнии.

— Спартак зарубил того, кто метнул копье в легата! А ты живешь, Иаир, у этого легата с Посидионом и Аполлонией, а Спартак мертв, и многие наши тоже. Выжившим, а их несколько тысяч, Красс уже приготовил казнь. Я знаю, я видел.

— Расскажи мне, — попросил я.

Я, Иаир, присутствовал при возвращении легата. Он лежал на повозке. На его бедрах виднелись глубокие раны, плечо было рассечено, горло перерезано.

За долгий переход от ущелий Бруттия до поместья он потерял так много крови, что у него не было сил даже открыть глаза. Солдаты положили его на стол посреди таблинума,[8] будто речь шла уже о трупе, которому осталось только воздать последние почести.

Ко мне пришла одна из любимых вольноотпущенниц Гая Фуска Салинатора. Она знала, что меня зовут Иаир-целитель, и умоляла помочь. Я тоже не хотел смерти легата. Он должен был сберечь память об этой войне. До сих пор он держал свою клятву. Он защитил нас, хотя мог бы отдать проконсулу. Посидион, Аполлония и я жили на его вилле.