— Товарищи, главк предлагает нам освоить выпуск полированных гранитных плит. Сначала плит, потом — лестничных маршей и других изделий.

Григоренко обвел взглядом всех, кто собрался в его кабинете. За длинным столом и на стульях вдоль стен сидели начальники цехов, главный инженер, главный механик, мастера, секретарь парторганизации, члены завкома.

— Машины дадут, — продолжил Сергей Сергеевич.— Средства выделят. Остальное ложится на наш коллектив. И новый карьер, и установка машин, и подготовка специалистов. Но все это никак не означает, что темпы строительства завода вторичного дробления можно снизить. Нет. Мы должны ускорить это строительство за счет других объектов. По предварительным расчетам, нам придется выполнить целый ряд сверхплановых работ...

Григоренко перечислил и распределил дополнительные задания цехам.

Когда он закончил, никто не решался выступать первым. Наконец заговорил Прищепа — горному цеху, что в его подчинении, как раз и предстояло осваивать изготовление этих самых плит.

— Соглашаться никак нельзя, — начал он. — Возьмемся, а потом провалим... Плохо будет! Лучше сразу отказаться...

— Вначале всегда обещают золотые горы, а затем...— подскочил Драч. — Это не одного Прищепы касается. Разве можно такой объем работ взваливать на наш цех? Неоткуда мне людей выделять. Все на машинах заняты. Мне щебень дробить нужно, а не строительством заниматься.

«Будто не для него завод строится, — подумал Остап Белошапка. — Ведь это — основная база дробильного цеха».

Драч совсем разошелся:

— Если дирекция считает, что дробильный цех сверх своей основной работы может дополнительно такой объем работ выполнить, значит, планирование у нас ни к черту не годится... Или... Или...

Скрипнув стулом, поднялся главный механик Гамза.

— Почему начальник энергоремонтного цеха молчит? Я считаю, что предложение главка о выпуске гранитных плит является волюнтаристским и технически неграмотным...

— Я попросил бы, товарищ Гамза, выбирать выражения, — перебил его Григоренко.

— Готов везде отвечать за свои слова, — огрызнулся Гамза и продолжил: — Только что вошли в ритм, а тут — на тебе. Если нас обяжут делать еще и плиты, это приведет к полному хаосу в энергоремонтном цеху. Мы не можем брать на себя такую обузу. Я хочу, чтобы цех нормально мог выполнять план. Драч абсолютно прав, дадут машины и сразу же план — по самую завязку!..

— Товарищи Драч и Гамза действительно во многом правы, — встал Михаил Петрович Боровик. — Ясно, что трудности будут. Но давайте соберем людей по цехам, объясним все до тонкостей, и люди подскажут резервы. Задание важное, большое и сложное, товарищи! Мы даже не представляем его в полном объеме. Но пятилетка зовет! Надо делать! Надо!..

— Собственно говоря, мы пока услышали мнение только двух начальников цехов, — сказал Григоренко.— Я просил бы высказаться начальника энергоремонтного цеха. Что он думает?

— Нужно прикинуть, — отозвался Александр Александрович Вовченко. Он посмотрел сначала на директора, потом на главного механика. — Думаю, двух-трех сварщиков сможем выделить на строительство.

— А ковши сваривать кто будет? Кто, по-вашему? .. — выкрикнул Гамза.

— Товарищ Гамза, я призываю вас к порядку,— остановил его Григоренко. Затем, отыскав взглядом Остапа Белошапку, обратился к нему: — А что скажут строители?

— Без помощи основных цехов нам не управиться с новым заданием. Слишком большой объем, — произнес Белошапка. — Но что касается плит, то мы — «за». Мы — за прочность и красоту. Строители давно ждут такие плиты.

— Выгодно ли комбинату за них браться? — бросил реплику председатель завкома Коваленко.

— Сергей Сергеевич, дайте мне слово! — раздался голос Комашко. Он встал и подошел к Григоренко. — Задача освоения полированных плит является своевременной,— проговорил медленно, с расстановкой Арнольд Иванович. — Раньше у нас просто руки до них не доходили. Если и вспоминали, то говорили — дорого, забывая добавить — красиво. А теперь — время настало. Нам придется наверстывать упущенное. Управимся ли? Считаю, что да. Тем более нам отпускают средства. Мы не можем сейчас раздумывать, рентабельно это или нет. Любое новое производство, требующее освоения, поначалу нерентабельно...

Главный инженер долго и убедительно говорил о необходимости и пользе освоения полированных плит, лестниц, бордюров из гранита.

Григоренко смотрел на него и думал, что, возможно, Комашко и в самом деле становится другим. После возвращения из Москвы его словно подменили. Он стал чаще бывать в цехах, глубже вникать в дела. Провел совещание с мастерами, с общественными инспекторами по технике безопасности. Вывесил список тем для рационализаторов. Конечно, на сердце у него кошки скребут: не на том месте сидит, на котором чуть-чуть не оказался. Но что поделаешь, придется еще побыть главным инженером. Григоренко знал — на Дальний Восток Комашко и не очень-то хотел ехать... «А может быть, он надеется, что его скоро выдвинут и осваивать плиты придется другим, не ему, — подумал Сергей Сергеевич, но тут же отогнал эту мысль: — Нет! Он даже Белошапку поддерживает...»

После Комашко начали выступать мастера, профорги. Многие говорили о том, что надо все же оказать помощь строителям и взяться за освоение производства полированных плит из гранита.

— Так и решим, — подвел итог совещанию Григоренко.— Настраиваемся на изготовление гранитных плит. И вот что еще я хочу сказать. Строим современное предприятие вторичного дробления, которое будет оснащено новейшей техникой, а пол планируем бетонный. Лев Давидович, надо будет достать для пола бруски из пихты.

— Из пихты?! — возмутился Файбисович. — А заявки в главк знаете когда отослали?! Кто же нам без наряда что-нибудь даст?

— Надо попытаться... Ну посудите сами: телевизионные установки и бетонные полы! Разве это совместимо?

— Хорошо, попробую, — нехотя произнес начальник снабжения. — Но не обещаю...

— И последнее, — сказал Григоренко, когда Файбисович сел. — Автономную линию дробления щебня закроем. Михаил Андреевич, договоритесь о передаче ее Межколхоздорстрою. А людей переведите на основное производство.

Автономная, или отдельная, линия была построена лет пять назад. Построена не от хорошей жизни. План тогда не выполнялся. Вот и искали выход. Смонтировали примитивную технологическую линию. Головным агрегатом поставили СМ-16, затем транспортер, грохот и снова транспортер. Получали обычный щебень. Автономная линия хотя и давала за смену кубометров двести — триста, не больше, но это была все же солидная прибавка к плану. С пуском мощной дробилки ЩКД-8 автономную линию надо было поставить на консервацию или демонтировать. Производительность ее небольшая, а людей для обслуживания требует много. Но Григоренко решил передать ее Межколхоздорстрою. Там люди маются без щебня, рады будут и такой установке.

Когда совещание закончилось, Сергей Сергеевич попросил остаться Боровика и Файбисовича.

— Секретарь горкома советует взять на работу условно-освобожденных, — сказал он. — Как вы считаете, брать или не нужно?

— М-да... — протянул озабоченно Боровик. — Если безвыходное положение... Только помощи от них будет мало. Разнорабочие. А нам специалисты нужны... Вот демобилизованных солдат из строительных частей набрать бы...

— А что, это дело!.. — воскликнул обрадованно Григоренко. — Они ведь в течение всей службы — на стройке. Может, командируем вас, Михаил Петрович, как начальника отдела кадров, как офицера запаса...

— Куда?

— Как куда? В воинские части нашего округа... Вы, случаем, не в строительных частях служили?

— Нет. Я — артиллерист.

— Ну ничего, справитесь. Тем более сейчас идет демобилизация. Заготовим письма от горкома, обкома...

— А не поздно ли?

— Оно конечно, поздновато, но, думаю, кое-что все же успеем сделать. В Клесове, помню, к нам поступали демобилизованные. У большинства из них хорошие гражданские профессии. Нам бы человек пятьдесят таких уговорить... Не забудьте о лирике. О Днепре расскажите, о городе, о красивых наших девушках...

— Попробую.

— А вас, Лев Давидович, прошу проследить за переоборудованием барака под общежитие. Не жалейте ни сил, ни отделочных материалов...

— Разрешите? — в двери показалась голова начальника горного цеха Прищепы.

— Заходите. У нас пока с вами все, — кивнул Григоренко Боровику и Файбисовичу.

— Я, Сергей Сергеевич, заявление принес. Хочу увольняться, — прямо с порога проговорил Прищепа.— Поищу работу поспокойнее. В карьере у меня что-то не получается. Ругаете без конца за взрывы... Негабарита действительно много... А теперь еще и новое производство осваивай...

— Что же вы раньше молчали?..

— Думал. Ведь уйти мне с комбината не так просто. Это все равно что на развод подать. Но теперь решил. И никто меня не отговорит. Возьмите заявление... Можно идти?

— Ну что ж, идите.

Вот тебе и на... Всего недели три назад приезжал инженер из Днепродзержинска. Просился на работу в карьер. Судя по всему, толковый парень. Кандидатскую готовит по горному делу. Правда, Григоренко во время беседы насторожило то, что слишком уж много перечислил тот неполадок, замеченных в горном цехе. Есть такие люди, что со стороны многое примечают, критикуют, а поставь их на это место — дела еще хуже пойдут. Ну, а в остальном парень ничего. Рекомендовал даже Григоренко связаться с Днепропетровским институтом геотехнической механики и заключить договор на проведение исследовательских работ. Считает, что выход негабаритов можно сократить до семи - десяти процентов. Высказал он и интересную идею — взрывы в зажатой среде. Григоренко тогда подумал, что такой инженер, конечно, находка для комбината, но не увольнять же Прищепу. Прищепа практик, горный техникум закончил. И пришлось отказать инженеру. Как же теперь его найти? Хорошо, что фамилию запомнил — Борзов.

Григоренко попросил инженера зайти еще раз: пока, мол, должности подходящей нет, но недели через две кое-что, может, прояснится. Но Борзов больше не приходил. Не на Клинском ли комбинате устроился? Лотов, конечно, такого не упустит. Надо будет у Оксаны узнать — работает ли он у них? Постой, постой, а какие у него были мотивы... Во-первых, работать непосредственно на производстве, во-вторых — поближе к родным, которые где-то недалеко живут. Вроде бы в Лубнах.

«Да, поисками Борзова надо заняться самому, — решил Григоренко. — Для начала в Днепродзержинск съезжу. Здесь недалеко, каких-то сто километров...»

Перед самым Новым годом Григоренко привез Оксану к себе домой. Никакого торжества по этому поводу решили не устраивать.

Сергей Сергеевич купил на базаре большую пушистую елку и установил ее посредине комнаты, на месте круглого стола, который вынесли в коридор.

В восемь вечера зазвонил звонок. Первой в прихожую выскочила Ирина. На ней было короткое платьице и белый фартучек. В волосах — белый бант-бабочка. Пришли три девочки. Одна была совсем маленькая. Должно быть, и пяти лет не исполнилось. К ним подбежала Верочка, дочка Оксаны Васильевны.

— Ну, раздевайтесь скорее.

Минут через пять пришли еще две девочки.

Оксана Васильевна позвала дочку в комнату, прикрыла дверь и сказала:

— Доченька, ты что же, весь детский садик пригласила? Ведь Ирины подружки тоже придут.

— Нет, мамочка, не всех. Только лучших подруг.

— Ну и прекрасно. Будь умницей.

— Хорошо, мамочка, — ответила Верочка нетерпеливо, ей хотелось поскорее бежать к елке. За ней так темно и таинственно, как в настоящем лесу. Там удивительно пахнет хвоей и мандаринами...

— Хорошо, беги. Только не ссорьтесь! — отпустила ее Оксана Васильевна.

Верочка радостно выбежала из комнаты. Нет, без нее еще не начали играть. На елке много-много, пока еще не зажженных, электрических лампочек: красных, желтых, фиолетовых... Их бабушка купила.

Снова звонок. На этот раз — подруги Иринки.

Елизавета Максимовна выключила в комнате свет, подошла к елке, и... от неуловимого движения руки елка вспыхнула разноцветными огоньками.

«Судьба бабушек — по праздникам сидеть дома»,— подумала Оксана Васильевна.

Пришли Славик Драч и Вова Борзов. Славик был более стеснительным мальчиком, чем его приятель. Почти все время помалкивал.

Верочка уперла ручонки в бока и стала притопывать своими красивыми туфельками. Вова начал показывать, как нужно стоять на голове.

— В космонавты готовишься? — спросила его Рита Назаренко. — А у самого, небось, поджилки трясутся!

— Может, и в космонавты. — Вова стал на ноги и церемонно поклонился, размахивая над полом воображаемой шляпой.

Играли в «Теремок», «Гуси-лебеди», «Мышеловку».

В мешочках из цветной бумаги, которые лежали под елкой, были приготовлены для детей подарки: апельсины, яблоки, конфеты... Бабушка раздаст их позднее, когда станут расходиться. Но она все же не удержалась и выдала всем по мандарину и хлопушке раньше времени. Дети тут же начали стрелять из хлопушек и весело хохотать. Потом надели маски и стали прыгать вокруг елки.

«Сейчас только девять, — подумала Оксана Васильевна.— Чем же бабушка будет их развлекать? И Сергей где-то задерживается. Надо же такому случиться, чтобы тепловоз под самый Новый год вышел из строя. Кому праздник, а комбинат все равно должен за сутки два эшелона щебня отгрузить».

Звонок. Хорошо, если он.

В прихожую выскочила Верочка:

— Папка пришел!

Сергей Сергеевич поцеловал Верочку в щечку и подбросил вверх.

— А где же Иринка?

— Там, она — зайчик, — ответила Верочка и побежала к елке.

— Папка пришел! — радостно сообщила она всем.

— Это не твой папа, — надулась Ирина, — а мой.

— А у меня еще папа есть! — не осталась в долгу Верочка и ушла к подружкам.

Когда Сергей Сергеевич появился в комнате, ребята забрасывали друг друга мандариновыми корками.

— Так не годится, поскользнется кто-нибудь и ногу может сломать. Давайте-ка соберем все с пола, — улыбнулся он ребятишкам.

Вмиг все было прибрано.

— А кто из вас умеет петь?

— Я! — отозвалась Верочка.

— Ну, ребятки, пусть Верочка первой споет. Хорошо?

— Хорошо! Хорошо!

Верочка весело, тонким голоском начала:

После песенки ребята стали читать стихи.

Когда очередные аплодисменты утихли, Елизавета Максимовна подошла к сыну:

— Сережа, вам пора собираться. Я сама с ними займусь. Да их скоро уже и по домам разводить надо.

— Хорошо, мама.

Мать пошла к детям, а Сергей Сергеевич сказал Оксане:

— Знаешь, вчера твой бывший муж приходил.

— Зачем?

— Устраиваться на работу слесарем.

— И ты принял?

— Нет. Он же уволился от нас по собственному желанию. Пусть теперь работает в другом месте.

— Только поэтому?

— Не только... Хотя он вроде бы изменился к лучшему. Стал в вечернюю школу ходить. Пить бросил.

— Откуда ты знаешь?

— Сам рассказал мне.

— Он знает, что я к тебе переехала?

— Вероятно, нет.

— Значит, учится... Раньше, бывало, газету не заставишь прочитать, а тут... Может, еще за ум возьмется... Только зачем ты мне это говоришь? Давай условимся: о нем — больше ни слова.

— Хорошо.

На сердце Оксаны было тяжко. И не столько из-за разговора о бывшем муже, сколько из-за ссоры девочек. Неужели не поладят, не подружатся? Интересно, слышала ли мать Сергея их разговор? Наверное, слышала. Только виду не подала.

В десять вечера Сергей и Оксана поехали на новогодний бал-маскарад, во Дворец культуры.

Григоренко приходил на работу всегда без четверти восемь. С утра, как правило, он, не заходя в управление, ехал на основное производство. Это, конечно, не означало, что директор избегал кабинетных дел. Вовсе нет. Но если зайдешь в кабинет, то до самого обеда не выберешься. Пока почту прочтешь, пока со сводками ознакомишься, а там начнутся звонки... В рабочее время Григоренко просматривал только папку «К докладу», подписывал лишь самое неотложное. Остальные же бумаги читал вечером, когда в управлении наступала тишина. И сколько бы ни было документов, ничего не оставлял на завтра.

Но сегодня ему не пришлось ехать на участки. Возле управления он увидел Шевченко и еще одного старика, примерно такого же возраста.

«Может, ко мне?» — подумал Григоренко и остановил машину. Пока шел, прикидывал, когда же они новое здание для управления построят? Ведь это уже лет тридцать стоит. Вон другие комбинаты прямо-таки дворцы отгрохали. «Но ничего, — вздохнул он, — потерпим пока. Вот построим еще один жилой дом, снесем последний барак, а тогда и за штаб примемся».

Увидев директора, старики заволновались, заспешили навстречу. Григоренко поздоровался, пожал обоим руки. Спрашивать о том, к нему ли они, не было надобности. И так ясно.

— Прошу в кабинет, — пригласил он, пропуская стариков вперед. Григоренко заметил, что Тимофей Иванович Шевченко шагает бодро. Год назад много хуже выглядел, а теперь, гляди, на поправку пошел.

Первым переступил порог кабинета Шевченко, за ним — его товарищ.

— Садитесь, пожалуйста! — предложил Григоренко, а сам подумал с тревогой: «С чем же они ко мне пожаловали? Не стройматериалы ли просить? Если так, то беда. За ремонт дома Шевченко и то не можем до сих пор оправдаться».

— Вот, привел вам, — начал Тимофей Иванович, — Степана Бороду.

Товарищ его, щупленький, низенький старичок, с волосами цвета выцветшей травы, застеснялся, стал покашливать в ладошку. Потом встал, лицо его покраснело.

— Извиняйте, если зазря беспокоим... Слыхали мы — гранит собираетесь оживлять. Мол, умелые мастера нужны...

— Степан с отцом по этому ремеслу до войны работал,— перебил его Шевченко. — На главной площади раньше бюст Ленина стоял — так это их работа. Украшения для домов делали... Ремесло наше теперь, почитай, погибает. Мы — последние, кто учился работать у отцов-дедов. А отцы наши жемчугом умели вышивать по граниту...

«Да, время бежит, — подумал Григоренко. — Гнали вал, план выполняли. Если кто и поднимал этот вопрос перед начальством, так слышал в ответ: «А это рентабельно?» Оживлять гранит, конечно, не так-то просто, как многим кажется. Умирали, не оставив преемников своего дела, мастера, а вместе с ними — искусство обработки гранита. Умирали умение, навыки, способы и приемы работы, умирали тайны красоты. Пройдет еще пять-десять лет — не станет и этих стариков...»

— Вот что я вам скажу, — встал из-за стола Григоренко. — Бригаду по изготовлению гранитных плит мы действительно формируем в горном цеху и вас с большим удовольствием примем.

— Из нас, Сергей Сергеевич, работники уже скверные,— сказал Степан Борода. — Вы лучше приставьте к нам молодых, кто научиться желает. Все, что сами умеем, им передадим. А зарплату можете нам не платить, у нас пенсия.

— Только таких давайте, чтоб талант к рисованию имели, — добавил Шевченко.

«Да, пожалуй, подходящий момент настал — заняться этим. Станем делать полированные плиты и одновременно, осваивая опыт старых мастеров, «оживлять», как они говорят, гранит. Это может пойти по статье ширпотреба. Если в главке не захотят заниматься этим докучливым для них делом, или предложат повременить, обратиться позднее, после того как они изучат вопрос,— придется идти к Шеру. А учеников найдем. В крайнем случае обратимся к людям по радио, через газеты. Это и министр разрешит».

Григоренко собрался было идти на строительство завода вторичного дробления — дела там не ладились, — как в кабинет вошла секретарь и подала телеграмму.

Сергей Сергеевич задумался: «Привезти образцы полированного гранита с экономическими расчетами...»

Секретарь стояла и ждала. Но Григоренко забыл о ней. Он мысленно перенесся в Москву. В главк. В кабинет Шера.

— Вызовите, пожалуйста, экономиста Зинченко,— повернул он наконец голову к секретарю.

Собственно, докладывать еще не о чем. Карьера нет. Зимой его не построишь. Вскрышу, когда вода превратилась в лед, не снять. Резальные и шлифовальные машины еще не пришли. Но Москва торопит. Правда, кое-что сделано. В горном цеху начала работать маленькая бригада каменщиков. Привозили глыбы гранита, раскалывали их металлическими клиньями. Потом обрабатывали вручную. Работа трудоемкая и дорогая. Производительность низкая. Когда Григоренко спросил Борзова о себестоимости изделий, тот ответил, что подсчитать трудно: половину людей он держит за счет других бригад.

Изготовление плит начал еще Прищепа. Для цеха установили план, выделили фонд зарплаты. Завезли первый самосвал гранитных глыб. Прищепа поставил на эту работу четырех рабочих. Новый же начальник цеха Борзов увеличил бригаду до десяти человек.

И вот по вопросу изготовления гранитных плит его, директора, вызывает начальник главка. Нужно ехать докладывать. Значит, надо подготовиться. Производство гранитных плит — дело не простое. Мирон Моисеевич Шер должен понять, насколько это тяжелая и сложная работа. Григоренко все ему объяснит. Иначе плановый отдел спустит задания. Определит ГОСТ. Тогда отказываться будет поздно. Тем более он, Григоренко, сам давал согласие.

Сергей Сергеевич думал о том, что сделано еще очень мало. Надо было, конечно, начать вскрышные работы на новом карьере. Зима? Ну и что же, что зима. Если разрыхлить взрывами верхний пласт, то грунт можно брать экскаваторами. Да и зима выдалась теплая. Однако они отложили вскрышные работы до весны. Да, в этом виноват он сам, ничего не скажешь. Все внимание уделял только строительству. А тут еще фундамент под конусную дробилку... Неожиданные неприятности с грунтовыми водами. Пришлось пускать специальные дренажные помпы. Кладку вели день и ночь, без выходных... Вот теперь и ломай голову, что докладывать.

«Ну что ж, так и доложу. Врать не стану. Не до плит, мол, было... Конечно, прежде всего нужно получить камнерезные и шлифовальные машины. Но от ручной работы, хотя она и дорогая, отказываться пока тоже нельзя».

Вошла Люба Зинченко.

— Я вас слушаю, Сергей Сергеевич.

— Любовь Александровна, скажите, пожалуйста, нет ли у нас каких-либо данных о себестоимости гранитных плит? Ну, тех, что Борзов изготовляет. — И мысленно ответил сам себе, что таких данных, безусловно, нет.

— Кое-что есть. Завтра подготовлю.

— Любочка! — воскликнул Григоренко, забыв официальный тон. — Мне сегодня нужно! Завтра в десять утра я должен докладывать начальнику главка.

— Хорошо, до вашего отъезда я успею.

— А как с составлением промфинплана?

— Закончила.

— Главный смотрел?

— Сейчас у него.

— Сегодня же все цифры посмотрю и подпишу. Очевидно, на днях вас тоже вызовут с промфинпланом в Москву... Значит, вы прикидывали себестоимость гранитных плит?

— Подсчитывала. В три раза больше, чем отпускная цена.

— Втрое больше? Да, так и следовало ожидать, работаем вручную. — Григоренко задумался. — Надо быстрее новый карьер открывать. В этом — гранит весь в микротрещинах от взрывов.

— У нас есть такой карьер, — сказала Люба.— Здесь неподалеку. Говорят, там до войны вручную гранит добывали, плиты для памятников тесали. Только теперь он отсевом и грунтом засыпан.

— Вы про этот карьер слышали или сами его видели?

— Видела. Когда была маленькой, мы там с ребятами карасей ловили.

— Почему же раньше вы мне о нем не сказали?

— Вы же не спрашивали...

— Ну хорошо, об этом поговорим потом. А сейчас прошу подготовить мне материалы для доклада начальнику главка.

За окном завывает ветер. Гонит поземку, громыхает жестью крыш, с тонким посвистом проносится в ветвях. Сквозь щели в окнах струится холод. Но в комнате тепло. До батарей не дотронуться.

Сабит в столовую не пошел. Поставил на электроплитку чайник, нарезал колбасу, достал масло, сахар.

Сабит в комнате один. Никто ему не мешает сегодня заниматься своими делами. Македон Тришкин, новый жилец, у своих товарищей. Хорошая, дружеская сплоченность у демобилизованных воинов. Иван Середа ушел в клуб рисовать. В последнее время за ним часто заходит дочка Файбисовича. Но в комнату не заглядывает, ждет его, как правило, возле общежития. Иван не заставляет девушку долго ждать. Мечется, как угорелый, по комнате, торопливо одевается, хватает краски, кисти и, бросив от двери: «Иду в клуб, рисовать», пулей вылетает на улицу.

Картины Ивана висят почти в каждой комнате общежития. Комендант готов его прямо на руках носить. Всю мебель в их комнате на новую заменил. Даже две настольные лампы выдал.

Рисовал Середа хорошо, только ленился. Больше копировал известных художников. Рисовал он обычно в комнате, но иногда, весной или летом, брал самодельный мольберт, подрамник с натянутым холстом, тюбики с красками, кисти и уходил к Днепру.

Прошлой весной на берегу Славутича Середа нарисовал отличную картину. Она и сейчас висит над его кроватью. На ней изображены обрывистый берег, могучий дуб на нем и серо-голубое небо. Весенняя вода подмыла корни, но дуб не сдается. Немного наклонившись набок, он продолжает крепко держаться за грунт сильными корнями. Сохранив прошлогодние желтые листья, он дает жизнь новым — зеленым. Ниже, у самых корней, покачивается на воде несколько байдарок.

Иван хорошо передал пропорции натуры, сумел подобрать удачные, мягкие и теплые тона. Когда Сабит смотрит на эту картину, его каждый раз поражает искусная передача воздуха, насыщенного влагой. Картина так и дышит весной, радостным ожиданием яркого солнца, которое вот-вот должно пробиться сквозь тучи и коснуться лучами Днепра.

Иван оставил свой бульдозер и пошел в новую бригаду. К «скульпторам» — как говорили ребята. Но скульптор сначала лепит из глины, а Ивану пришлось сразу взяться за молоток, зубило, перфоратор и специальный резак, изготовленный на заводе в Днепровске.

Закончив ужин, Сабит принялся расхаживать по комнате и бубнить под нос английские слова. Затем, когда основательно устал, он взял лист бумаги и сел к столу.

«Дорогая мама, — начал старательно выводить Сабит.— Ты не обижайся, что мало пишу. Я учусь, и дел очень много. Назначили меня бригадиром на самый важный объект — на строительство завода вторичного дробления гранита. Но это будет не завод, а настоящая лаборатория. Автоматы, телевизионные установки. Пыли там совсем не будет, хоть в белых халатах ходи. Правда, это настанет через год-полтора. А пока мы кладем фундамент, стены, ставим опалубку. Больше трех недель я уже на этом строительстве. Работа пока не клеится. Некоторые не хотят меня слушать. Одного пьяницу я прогнал с участка, а прораб возвратил его и предложил разобрать на собрании бригады. И знаешь, мама, половина бригады голосовала, чтобы оставить. Тогда и я за него проголосовал. На один голос получилось больше. Его сейчас отправили на карьер бурильщиком. Может, исправится парень. Есть у нас и хорошие ребята, особенно из демобилизованных. Очень хороший у них старший — Македон Тришкин. Он в нашей комнате живет. Помогает мне и Лисяк. Я про него тебе уже писал. Это из-за него в прошлом году чуть было не погиб Остап Белошапка. Трудно понять Лисяка, но он дело знает и меня поддерживает.

Вчера кто-то испортил вибратор. Это такая машина, которая бетон уплотняет. Испортили нарочно, чтобы дела в моей бригаде хуже шли. Находятся еще и такие негодные люди.

Есть у нас такой каменщик, по фамилии Конопля. Он все время выдает брак. А сделаешь замечание — отвечает, что сам знает, как укладывать кирпичи. Хвалится, что на трех ударных стройках работал. Вот и попробуй с ними по-хорошему. Приходится ругаться. Однако мой прораб Остап Белошапка говорит, чтобы я меньше кричал. Что криком делу не поможешь.

Один грозился: смотри... в карьере работаем. Но он это, наверно, сгоряча.

Меня часто ругают. Мастер все время поглядывает искоса. А секретарь партийной организации Боровик говорит, что радоваться надо, если ругают. Значит, дело делается. Выходит, якши, если ругают.

Ты, мама, спрашиваешь, как у меня с учебой. Троек у меня нет, значит — успешно.

Передавай всем привет. И братьям, и сестрам, и родственникам.

Пиши мне как можно чаще.

Целую. Твой сын Сабит».

Город начал погружаться в синие сумерки. Но звезд не видно. Их закрывают тучи, похожие на груды черной ваты. Они движутся навстречу друг другу. Те, что ближе к земле, — в одну сторону, а те, что повыше,— в другую, словно перестраивают свои боевые порядки перед грозой. Где-то далеко на западе, как огонек отсыревшей спички, изредка вспыхивают молнии, доносится глухое ворчание грома.

Первая весенняя гроза!.. Еще совсем недавно повсюду лежал снег. И вот гроза. Придет ли она сюда?

Весна!.. Как она прекрасна! Пора ожиданий, пора пробуждения всего живого. И дышится весною совсем иначе. Весной с особой силой чувствуешь всю полноту жизни.

Лисяк шел из города порядком нагруженный. Сетки у него не было, одни кульки и свертки. Кольцо копченой колбасы, полдесятка сырков, банка консервов, любимые конфеты, буханка хлеба... Одним словом — после получки.

Ростислав взглянул на небо — завтра должна быть чудесная погода. После грозы всегда так бывает.

Сзади послышались торопливые шаги. Не успел Лисяк оглянуться, как почувствовал сильный удар по голове. И сразу же перед его глазами поплыли, перекрывая друг друга, красные круги. В тот же миг — подножка и толчок. Упали, разлетелись в разные стороны его покупки.

«Наверное, перепутали меня с кем-то?» — подумал Ростислав.

На него навалились трое. В рот засунули кляп. Лисяк успел лишь заметить, как сверкнула молния. Больше ничего не видел. Голову закутали какой-то тряпкой.

«Здорово, сволочи, подготовились. Все предусмотрели».

Заурчал грузовик. Ростислав обрадовался; может, испугаются и бросят его. Но напрасно. Машина остановилась рядом. Значит, тот, кто привел грузовик, с ними.

— Бросай в кузов!

Это о нем. Это его будут бросать, как вещь, как мешок с грузом. Чей же это голос? Злой, хриповатый. Нет, не знакомый.

«Неужели конец? — пронеслось в голове. — Каюк. В двадцать пять лет...»

— Хочешь жить — лежи тихо!

Вот как. Жизнь обещают. Но зачем глаза завязали? И куда везут? За город, куда же еще.

Так и есть. Вот железнодорожный переезд. Остановились. Шлагбаум, наверное, закрыт. Ростислава душили стыд, злость, беспомощность. А рядом курили, непристойно шутили, смеялись.

Простучал мимо поезд. Лисяк помнил: за переездом справа лес. Так и есть, повернули направо... Вскоре грузовик остановился. Дальше ехать, видимо, боятся, можно забуксовать.

— Слезай! Приехали!

Лисяка столкнули. Как мешок с капустой. Хотя нет, мешок с капустой так не бросают. Его осторожно снимают, чтобы не повредить содержимое. А его сбросили.

Развязали ноги, размотали голову. Кляп Лисяк выплюнул сам. Перед Ростиславом стоял верзила. По сторонам от него — еще двое. Четвертый сидел в кабине. Он не показывался.

— Кайся, сука! — прошипел верзила.

— Не в чем мне каяться.

— Падай в ноги, землю грызи! Проси живым оставить.

— Я ни в чем не виноват!

— Бить будем. Убьем, как собаку.

— За что?

— За показания на суде. За то, что старых друзей продал!

— Каких друзей?

— Да у тебя что, память отшибло? Ничего, сейчас напомним.

«Бежать! — мелькнуло в голове Ростислава. — Улучить момент — и бежать!»

— Ну, чего молчишь?

— Нечего мне говорить! Ведь под Указ попадете...

Лисяк внезапно пригнулся и головой ударил одного, второго. Третий отскочил. Ростислав кинулся бежать к дороге, где одна за другой сновали машины.

«Только бы добежать туда, — думал Ростислав.— Там преследовать не станут. Побоятся».

Но его догнали. Заломили руки за спину. Свалили на землю, начали бить: остервенело, изуверски.

— Звери! — простонал Ростислав.

— Под печенку! Под печенку его!..

«Все, конец тебе, Лисяк. Амба», — мелькнула мысль.

Вскоре он перестал ощущать боль. Удары казались какими-то далекими, словно били не его.

Последнее, что он услышал, это сильный раскат грома...

Очнулся Лисяк от холода. Лил дождь. Попробовал подняться и не смог. Все тело ныло, одна нога — как деревянная. Но и лежать дольше нельзя, замерзнешь. Попробовал еще раз подняться, но напрасно. Отдохнул немного. Постепенно оперся на руки, потом встал на колени. Сделав невероятное усилие, поднялся на ноги, однако идти не смог. «Нужно ползти, — решил Ростислав.— Там, на дороге, люди, там спасение». Он пополз. Больно, но все же получалось. А дорога совсем рядом. Еще немного, еще... Вот наконец и мокрый, скользкий асфальт. Лисяк, пошатываясь, встал.

Проскочивший было «Запорожец» притормозил, сдал назад.

— Садись, друг. Ну и вымок ты. Давно голосуешь?

— С вечера, — попытался пошутить Ростислав, но шутка не удалась.

— Вот стервецы, проезжают и даже в дождь не возьмут человека! Тебе куда?

Но Лисяк не ответил. Он потерял сознание.

Недобрую весть принесла в управление инженер по технике безопасности Килина Назаренко. Едва переступив порог бухгалтерии, она сообщила:

— Слышали, опалубка на подкрановой балке поползла.

Назаренко сказала это таким тоном, что трудно было понять, огорчена она или довольна.

Да, собственно говоря, чего ей огорчаться. Она не прораб, не мастер и не бригадир. Пускай Сабит локти кусает, если недоглядел. Конечно, она теперь пройдет по всем участкам и настрочит предписания по технике безопасности. А копии передаст главному инженеру, иначе говоря — «доведет до сведения».

— Что?! Совсем поползла?

— Совсем.

— Что же теперь будет?

— Арнольд Иванович, — перебила всех Юлия Варфоломеевна,— так и говорил, что дело этим закончится. Должности позанимали, а знаний-то никаких!

Юлия Варфоломеевна произнесла это как давно известное. Словно она знала, что опалубка рухнет. Словно об этом предупреждала и раньше, но ее никто не послушал.

— Как это — нет знаний? — стали ей возражать.— Белошапка с дипломом техника-строителя, в институте учится. Бегма тоже с дипломом, Сабит — в институте.

— Бегма?! Хм... Бегмы там не было, — кинула Назаренко и вышла из комнаты. Тут же, следом за нею, вышла и Юлия Варфоломеевна.

В бухгалтерии долго еще стояла мертвая тишина. Как не повезло Сабиту, а работящий парень. Да и для Белошапки неприятность большая...

Юлия Варфоломеевна, оказывается, не просто вышла из комнаты, а направилась в планово-производственный отдел. И ноги у нее сразу же перестали болеть. А то частенько стонет, жалуется. На работу на машине ездит, сын подвозит.

— Слыхала? — обратилась она к Любе Зинченко, а на губах тонкая, как змейка, усмешка. — Подкрановая опора полетела. И это у хваленых работничков.

Сердце Любы обмерло: «Неприятность у Сабита!» Она хотела расспросить Юлию Варфоломеевну о подробностях. Но той уже и след простыл. Она тут же направилась в соседний кабинет к снабженцам. Файбисовича там сейчас нет. Ох и наговорятся, развяжут языки... Тем более, кажется, и Назаренко Килина туда же пошла.

Люба Зинченко набрала номер телефона прорабской. Но там никто не ответил.

«Бедный Сабит. Что же теперь будет? Неужели это его недосмотр?»

Люба быстро собрала со стола бумаги и вышла. Она направилась на участок строительства завода вторичного дробления.

Солнце едва взошло. Над Днепром курится, переливаясь в розовом отблеске зари, туман. В этот ранний час, как обычно, вовсю играет рыба. Сверкнет серебристой чешуей в воздухе и скроется, оставляя на воде медленно расходящиеся круги. Чайки тоже не зевают. Камнем падают до самой воды и мигом взмывают вверх. Одни с поживой — рыбешкой, другие — обиженно пища.

Красив Днепр на заре. Несет он свои воды неторопливо и гордо, как хозяин. Натрудившись в верховье, здесь он вроде отдыхает, набирается сил, чтобы потом снова поработать в полную свою мощь.

Над Днепром мост-великан. Смотришь на него, и кажется, что построен он лишь для украшения. Впечатляет мост своими строгими формами. Чтобы смягчить гранитную массу гиганта, создатели моста принарядили его кружевной железной резьбой.

— Какая красота!.. — кивнув на мост, проговорила Зоя. — Натянут, как струна. Коснись только — и зазвучит аккорд.

— Да, великолепное сооружение, — ответил Остап.

По выражению лица Ростислава трудно понять: любуется ли он утренним Днепром или смотрит вдаль, ничего вокруг не замечая. Ласковый ветерок, словно жалея, нежно гладит его коротко остриженные побелевшие волосы. Лисяк смотрит не в сторону моста, а на набережную, где должна вот-вот появиться Люба Зинченко. Но ее все нет. А ведь обещала поехать вместе с ними.

— Наверное, не придет наша Любочка, — вздохнула Зоя.

— Подождем еще минут пятнадцать, — попросил Ростислав. — Ладно?

Ну никак не везет Ростиславу с девушками. Понравилась ему медсестра, а когда выписался, узнал — у нее есть жених. Зря только голову морочила, надежду подавала. Любу вот тоже трудно понять.

Прошло почта полчаса. Но Любы все не было.

— Ладно, поехали, — сказал Лисяк.

— Но она обещала тебе? — стала допытываться Зоя. — Как говорила?

— Сказала: «Не знаю. Может, поеду».

— Ну, тогда ждать нечего.

Затарахтел мотор. С одного рывка завелся. Новый. И лодка у Остапа новая — «Прогресс».

Вскоре показались белоснежные домики базы отдыха комбината, Генеральские кручи, а там недалеко и Красные камни.

Кто-то с базы начал махать им рукой.

— Вон и наша Любка! — крикнула Зоя.

— Где? — обрадовался Ростислав.

— Да не туда смотришь. На базу отдыха смотри.

Остап повернул катер вправо.

— Да это не Люба, Светлана машет, — разочарованно произнес Ростислав.

— Подъезжай, узнаем, чего она хочет, — сказала Зоя мужу.

Пристали к берегу.

— Перевезите на ту сторону, — попросила Светлана.

— Садись.

В лодку Светлана прыгнула легко, ловко. Бодрая, веселая, с карими озорными глазами и слегка вздернутым носиком. Платье на ней широкое, как купол.

— Собрались с подругой покататься по Днепру, а к ней хлопец из Полтавы приехал. Вот и осталась я одна.

У Светланы полная авоська огурцов, зеленого лука, консервов, хлеба.

— Приехала на базу отдыха, а здесь одни старики да бабуси. Молодые же все разъехались.

— А может, с нами поедешь? — предложила Зоя, хотя и знала, что Остап недолюбливает Светлану. Но не оставлять же ее одну. Все-таки свой человек, вместе работают.

— Если не помешаю, то с большим удовольствием! Можно, Остап Вавилович?

— Поехали, раз села.

«Так и знал, — подумал Остап. — Сначала — перевези. Потом — примите в компанию. Хотя, впрочем, это ее Зоя пригласила...»

Лодка помчалась так, что у всех дух захватило. Вокруг, выглядывая добычу, носились чайки. Солнце сверкающими искрами рассыпало свои лучи по водной глади Днепра.

Но вот мотор затих, и лодка врезалась носом в песчаный берег.

Пляж. Чистый желтоватый песок похрустывает под ногами. Рядом лес. На деревьях нежная зелень молодой листвы, на полянках какие-то ранние цветы розового цвета. Светлана сказала, что это петушки. Но Ростислав назвал их плюшевками.

Надели купальные костюмы.

Зоя и Светлана сразу же улеглись на песок загорать.

Остап закинул донки. Ростислав — удочки.

Легкий ветерок с Днепра доносится порывами, как от взмаха крыльев какой-то гигантской птицы. Ощущать такой ветерок — одно удовольствие.

Рыба не клевала. Да и какой может быть клев, если солнце поднялось уже так высоко. Через плотину по воскресеньям воду не спускают, рыбу не тревожат, и поэтому она становится вялой. Разве что на зорьке порезвится немного.

А вода так и манила.

— Остап, кончай колдовать, — сказал Ростислав. — Не ловится, ну и шут с ней. Не на промысел же мы приехали. Вон и девчата уже загрустили.

Сам он давно воткнул удочки в землю и почти не смотрел на поплавки, а загорал, подставляя солнцу то спину, то грудь.

— Вот еще разок наживку сменю — и баста, — откликнулся Остап.

— У тебя и на руке ссадины, — заметила Зоя, когда Лисяк повернулся к ним боком. — А нога как?

— Все зажило, как на собаке. Живучий я.

«Он еще и шутит, — удивилась Светлана. — Тело все в шрамах. Сколько времени прошло? Месяца два...»

Ростислав посмотрел, улыбаясь, на девушек, на Остапа и с разгона бросился в реку. Левую руку он прижал к боку: болит еще. А нога — вроде ничего. Вода потихоньку понесла его по течению, у самых губ заплескались мелкие волны.

«Доплыву вон до той косы и там отдохну, — подумал Ростислав. — Как верно писал Гоголь: «Редкая птица долетит до середины Днепра». Широкий Днепр. Метров шестьсот будет, а то и больше».

Песчаная коса почти на середине реки.

Ростислав лег на спину отдохнуть. «До косы не так-то и близко, — прикинул он. — Течение только кажется медленным, а на самом деле — быстрое и сильное».

Когда он перевернулся, то увидел неподалеку розовую шапочку. Это была Светлана.

— Плаваете вы классно, — сказала она, подплыв ближе.

— Когда-то плавал, — откликнулся Ростислав и улыбнулся.

Светлана поравнялась с ним.

Белая полоска песчаной косы была пустынной. Первой туда доплыла Светлана. Она легла у самой воды, положила руки под голову и стала смотреть в небо.

— Сейчас и Зоя с Остапом приплывут сюда, — рассеянно сказала она.

— Так думаешь?

— Предчувствую.

— Это нельзя предчувствовать. Можно только предполагать...

На Светлане модный купальник. Тело ее шоколадного цвета. Ноги стройные, колени округлые, полные. Вся ее фигура была необъяснимо привлекательной.

Некоторое время лежали молча.

Набежала длинная, закрученная в тугой завиток волна и растаяла в песке у самых ног. Это недалеко протащился «утюг» — речной буксир.

Светлана взглянула на Ростислава:

— Какой же ты беленький! — Небольшой ее носик сморщился и стал еще курносее.

— Не до загара было. А ты, наверное, и весной загорала?

Светлана с любопытством рассматривала Лисяка.

— Эти синяки у тебя от той драки остались?

Лицо Ростислава помрачнело, и Светлана поняла, что ее вопрос для него неприятен.

Замолчали.

«Интересно, с кем она сейчас гуляет? — размышлял Ростислав. — С Середой порвала, с Бегмой у них что-то было, но Бегма женился на Марине. Потом в нее вроде монтажник какой-то влюблен был. А может, она сейчас одна? Нет, едва ли. Светлана — и одна?! Вряд ли».

— Ну, что я говорила?! Смотри, плывут! — воскликнула Светлана.

— Да ты у нас пророк, оказывается.

— Поплыли обратно.

Светлана вскочила и быстро пошла в воду. Потом повернулась и, улыбнувшись, поплыла. Следом за ней поплыл и Ростислав.

Посмотришь, вроде бы плита нормальная. На изготовление ее затрачено много труда, денег, времени. Но под давлением она рассыпается! И неизвестно, сколько еще придется начинять скважины порохом, взрывать, нарезать, шлифовать плиты, пока, наконец, пойдет гранит, не пораженный микротрещинами.

Валуны кончались. Здесь их не так много, как в Латвии или Эстонии. Да и происхождения они совсем другого. Всех волнует одно: когда бригада дойдет до качественного гранита? Долго ли еще придется собирать валуны вокруг Днепровска и завозить сюда?

Заработная плата низкая. Многие над ними посмеиваются. Но никто участок не оставляет. Бригада складывается, сплачивается. Все пришли сюда охотно. Еще бы! Резать и полировать гранит — дело новое, интересное. Можно стать художником, искусным мастером по обработке гранита. Говорят, что о полированных плитах каждый день докладывают в Москву, в министерство.

Сейчас готовятся взрывы на разрезной траншее. Ребята пообедали и сидят курят. Вскоре они примутся за дело. Сдуют с гранита струей воздуха песок, вручную выберут все камушки. Обобьют острые края плиты, ломиками подровняют зазубрины. Потом придет комиссия во главе с директором или главным инженером. Осмотрят серый, необработанный гранит, пощупают его, с подозрением присмотрятся к мельчайшим трещинкам...

«Нет, нельзя!» — решит комиссия.

И снова бригада будет отбойными молотками долбить гранит, чтобы заложить в него порох, снова взрывать. Потом опять отделять плиты гранита и выдувать песчинки. Но выровненные и выглаженные плиты по-прежнему от удара будут раскалываться. И при «простукивании» гранит, как и раньше, не ответит долгожданным звоном, а глухо-глухо загудит. И в который уже раз прозвучит огорчающее: «Нет, нет. Не то. Нельзя!»

И все начнется сначала. Кто-нибудь, возможно Середа, выругается:

— Бухтит, проклятый!.. Но ничего, доберемся и до настоящего!

Все верят, что скоро начнется гранит без микротрещин. Двадцать метров уже прошли. Еще немного, и красивые, всем на удивление красивые плиты станет выпускать комбинат! Они украсят станции метро, цоколи домов, фойе гостиниц... Их, эти плиты, будут фотографировать, описывать, воспевать... Но расскажет ли кто-нибудь о людях, которые создавали эту красоту?!

В проектных организациях часто слышится:

— Эх, здесь бы из архитектурно-художественных плит пол выложить! Да жаль, нет их. Придется чем-либо другим заменить.

А чтобы такая плита появилась, ребята уже столько времени выполняют черновую работу. Не слышно ни шуток, ни смеха. Молчат. Работают. Думают.

В котловане все еще стоит прохладная сероватая дымка.

— Сколько гранита наломали, а плит все нет! — сердится молодой рабочий.

— Не горюй, на твой век хватит.

— В космос летаем, а определить, где кончаются микротрещины в граните, не умеем!

— Если бы и определили, все равно бурить и взрывать надо.

— Дедусь, расскажите что-нибудь, — расправляя богатырскую грудь, обращается Середа к Степану Степановичу Бороде. — Как вы раньше гранит добывали?

— Работать, по правде сказать, тяжелее было. Да что там говорить — на глазах все меняется. В прошлом году еще бурильщики перфораторные молотки по тридцать килограмм таскали, а сейчас вместо них — ударно-импульсная установка. И в нашем художественном ремесле всегда нужно новое искать.

— А правда, что вы с вашим отцом первые в стране памятник Ленину сделали?

— Нет, не первые. Первыми памятник Ильичу рабочие Глуховской мануфактурной фабрики воздвигли.

— Рассказали бы нам о своем памятнике!

— Давно это было...

Старый рабочий говорит, а ребята внимательно слушают. Шевченко тоже здесь. Он приложил к уху ладонь и ловит каждое слово, изредка кивая головой. Только сейчас узнали молодые рабочие, что один из первых памятников Владимиру Ильичу был сооружен здесь, в Днепровске. Создали его Степан Степанович с отцом. Перед мысленным взором ребят возникают далекие зимние дни, когда перестало биться пламенное сердце вождя.

...Над карьером разыгралась тогда метель. Холодная, злая, колючая. Камнерезы решили работать только до обеда. Ну что тут можно делать в такую вьюгу.

Неожиданно в карьере, словно его принесла метель, появился худенький чернобровый паренек. На нем старенькое пальтишко, подпоясанное отцовским солдатским ремнем. Большая, тоже, наверно, отцовская, шапка надвинута на самые глаза. Паренек подбежал к Степану Бороде:

— Татку!.. Татку, Ленина нету... помер он.

— Чего болтаешь? — не поверил отец.

Паренек прижался к нему.

— По проводам, говорят, передали... Нету его уже...

Степан постоял в тяжелой задумчивости, потом отстранил сына.

— Ленин не может умереть!.. Без Ленина нам никак нельзя!

Их окружили рабочие. Одни смотрели недоверчиво, строго. Другие — растерянно.

Степан Борода взглянул на товарищей и твердо сказал:

— Такие люди, как Владимир Ильич, никогда не умирают...

Подошел бородатый бригадир:

— Пойду поговорю по телефону... Может, напутал чего хлопец.

Ждали бригадира с нетерпением. Минуты казались часами... Наконец он появился. Шел с низко опущенной головой. Походка неуверенная, как у больного. И все поняли — правду сказал паренек. Страшную правду.

Бригадир развел руками, снял шапку. Рабочие тоже обнажили головы. Стояли молча, в печали.

В городе, на станции, в это время началась траурная перекличка гудков. Они разрывали воздух тревожными скорбными звуками, и метель разносила их далеко-далеко...

Но вот бригадир надел шапку и, помолчав еще немного, сказал:

— Чтобы он всегда оставался с нами, давайте памятник ему сделаем. Сами... из нашего гранита.

Согласия спрашивать у камнерезов было незачем. По глазам видно — все согласны.

В скором времени художник-самоучка Степан Борода нарисовал эскиз будущего памятника. Выбрал каменную глыбу — самую лучшую, из светлого гранита с тонкими прожилками —и принялся за работу. А молодые рабочие во главе с бригадиром готовили постамент. Вырезали они для него чудесную плиту с розовым узором.

Сын Степана Бороды не отходил от отца. Вместе с ним раньше всех появлялся он на работе, подавал инструмент, следил за каждым ударом молотка. Он первым и увидел в граните дорогие черты Ильича.

Место для памятника определили на самой лучшей, самой просторной площади города.

Вскоре постамент был готов. Закончил работу и Степан Борода. Но снова и снова он придирчиво сравнивал созданный им бюст Ленина с фотографиями, портретами вождя! Ведь каждая черточка дорогого лица должна быть похожей...

Наконец постамент и бюст Ильича доставили на площадь. Пока устанавливали постамент, наступила зимняя ночь. Темень вокруг. Только светлячки самокруток светятся в обветренных губах собравшихся. Но как поднять бюст Ленина на высокий постамент, чтобы не поцарапать, не повредить его? Кто-то снял и положил у пьедестала кожушок. Тут же еще десятка два кожушков и ватных телогреек легло рядом. Затем сильные мозолистые руки осторожно подняли бюст Ильича. Множество таких же надежных рук сверху бережно приняли его.

И вот — памятник Ленину установлен. Выплыла из-за туч луна, осветила его серебряными лучами, и всем показалось, будто памятник ожил...

Степан Борода, стоявший все время в стороне, подошел к памятнику и торжественно произнес:

— Дорогой Ильич! Я с оружием в руках защищал революцию от врагов... Тогда мы верили тебе... Теперь нет тебя... но осталась твоя партия. Записываюсь в партию и клянусь — буду верным ей!

Минута молчания... Затем над площадью раздался нестройный многоголосый гул мужских голосов:

— Клянемся...

— ...выполнить твои заветы!

— Клянемся!..

Когда Степан Борода закончил свой рассказ, кто-то спросил его:

— А где же теперь этот бюст?

— До самой войны простоял, — ответил Степан Степанович.— Перед приходом фашистов подпольщики спрятали его в надежном месте. Но никто из них, к сожалению, не дожил до освобождения. Потому и неизвестно до сих пор, где спрятан этот бюст. А после войны, на той же самой площади, Ленину поставили другой памяти... Вы все его хорошо знаете.

Наступило молчание. Рассказ старого рабочего глубоко взволновал ребят.

Парень, который сидел ближе всех к Бороде, спросил:

— Сможем ли мы научиться так же обрабатывать гранит?

— Обрабатывать научитесь, но мастером станет не каждый. Это дело такое... талант нужен. Талант!

— Если бы он у меня был, — вырвалось у Середы, — я стал бы вместе с вами, Степан Степанович, создавать монумент подпольщикам, которые погибли в борьбе за нашу Отчизну.

Борода внимательно посмотрел на Ивана Середу.

— А что? Хорошую мысль ты подал, сынок. Над этим стоит подумать...

Завыла сирена, и все направилась по своим рабочим местам.

Дуб-великан широко раскинул над рекою ветви. Иринка взобралась на одну из них и посмотрела вниз: сердце ее замерло от радости — почти прямо под ней целый косяк лещей.

— Папа, сколько здесь рыбы, а ты все где-то ходишь. Иди сюда!

— Сейчас, доченька, — откликнулся Сергей Сергеевич.

Оксана Васильевна устроилась возле большой гранитной глыбы и ловила окуней. Рядом скучала Верочка. У нее тоже удочка, но клюет пока только у мамы.

Легкий ветерок разогнал туман, и с крутого берега стало хорошо видно, как плывут лещи. Они медленно продвигались по водному коридору между берегом и кустами, занесенными весенним половодьем на отмель. Вода здесь текла едва заметно. Лещи двигались неторопливо, некоторые из них опускались на дно и, казалось, там что-то вынюхивали.

— Ну и красавцы! — восхищенно выдохнул Григоренко и быстро закинул удочку.

Стараясь не спугнуть рыбу, Иринка осторожно слезла с дерева и присела возле своей удочки у небольшого кустика.

Вдруг поплавок Сергея Сергеевича задрожал, потом приподнялся и, погрузившись снова в воду, быстро поплыл от берега. Григоренко потянул удилище изо всей силы, и леска стала резать водную гладь.

— Папа, тяни! — радостно закричала Иринка. — Ага, поймался!..

Оксана вместе с Верочкой поспешила к ним.

Сгибая удилище в дугу, большой темно-серебристый лещ бросался из стороны в сторону. Но Сергей Сергеевич не торопясь тянул его к берегу. Они словно мерились силой. И вдруг, уже у самого берега, лещ резко изогнулся и сорвался с крючка.

— Эх, что же ты! Нужно было водить его до тех пор, пока он не лег бы плашмя на воду, — начала сокрушаться Оксана.

— Да их тут тьма-тьмущая, Оксана Васильевна! — воскликнула Иринка. И тут же тихо добавила: — Мама, идите сюда скорей.

Оксана несказанно обрадовалась этому, внезапно вырвавшемуся у Иринки, как признание, слову «мама».

— Это вы, девочки, на лещевой ход напали, — заговорила она быстро, стараясь скрыть свое волнение.— Вы поймаете обязательно, поймаете еще не одного леща.

— А что такое лещевой ход? — спросила Иринка.— Разве есть такой?

— Есть, доченька. Рыбы — тоже живые существа. На земле вьются тропинки. Их люди протоптали. Птицы тоже летят в небе не как попало, а своими определенными путями. Человек давным-давно научился отличать друг от друга разные звериные тропы на земле или птичьи дороги в небе. Отсюда и названия такие пошли, как: «Сорочий лет», «Волчья тропа»...

— Зачем же рыбам тропинки? — недоверчиво спросила Иринка. — В воде вон как просторно, плыви, куда хочется.

— Нет, доченька, — начала объяснять Оксана Васильевна. — Когда рыба испугана, она кидается врассыпную. Это верно. Но когда вокруг спокойно — плывет своей дорогой. Вот, например, когда идет икру метать — ни на что не обращает внимания. Преодолевает пороги, водопады, ползет по отмелям, часто гибнет и все же добирается туда, куда ей природой назначено. Мой отец по рыбе даже погоду предсказывал... Бывало, скажет утром: «Окунь в ямы залег — быть холодной погоде». Глядишь — и действительно, вечером похолодало.

— Иринка, тяни! — вдруг крикнул Сергей Сергеевич.

У Иринки сердце в пятки ушло... Нет на воде поплавка! Подбежала, потянула. На крючке бился ерш.

— Для ухи лучшая рыбка, — похвалила Оксана Васильевна и улыбнулась. — Да еще с папиным лещом...

— Не смейтесь, папа еще поймает леща, — сказала Иринка. — Ишь какой, колется!..

Оксана Васильевна помогла снять ерша, отдала его Иринке и нанизала на крючок нового червячка.

Верочка подошла к Иринке, потянула к себе ее удочку:

— Дай мне, я ловить буду!.. Мама, Иринка не дает! Я тоже хочу ловить рыбу!.. На ее удочку лучше ловится.

«Ведь Сергей слышит. Почему же не вступится? Почему?»

Нет, вступился.

— Иринка, иди сюда, — позвал Григоренко дочь, — последи за моей удочкой. Леща поймаешь.

Но клев прекратился.

— Ишь ты,— сказала Оксана Васильевна. — Видно, лещи испугались чего-то. Не испортилась бы погода.

— Папа, а мы сюда еще приедем? — спросила Верочка.

— Приедем. Обязательно, в следующий выходной день.

— А лодку мы купим? Чтобы не у дяди Левы брать.

Сергей Сергеевич посмотрел на жену,

— На следующий год, думаю, приобретем лодку. Ведь это лето уже кончается. Через две недели Иринка поедет в пионерский лагерь. Во вторую смену. По воскресеньям мы все будем ее навещать...

Тихо и сонно стало на реке. Словно все замерло. Даже синие стрекозы, которые всегда снуют над водой, попрятались от полуденной жары в прибрежные камыши и осоку, рыба ушла на дно и стоит на перекатах. Изредка к поверхности, вяло шевеля жабрами, поднимаются только красноперки, но и они тут же снова уходят в глубину. Душно рыбам.

— Оксана, может, поедем на Красные камни?

— Как хочешь.

— Поедем! Поедем! — зашумели девочки. Им очень хотелось посмотреть на эти Красные камни. И хотя бы по кусочку взять с собою домой.

Вскоре вдалеке показался островок. Каменные глыбы высоко выступали из воды. На берегу, где у самой воды намыло песок, рос ивняк.

— Это красный гранит, — сказал Сергей Сергеевич девочкам. — У нас серый, а здесь, как видите, красный.

Григоренко достал плащ-палатку и разложил ее в кустах ивняка.

— Давайте пообедаем, — предложил он. — Потом еще порыбачим.

— А уху будем дома готовить?

— Из моего леща?

— Леща с гречкой запечем.

— Мама, какого леща?

— Которого папа поймал?

— Он пока ничего не поймал.

— Ну, поймает.

Небо между тем начало хмуриться. Быстро надвигались огромные, как гранитные глыбы, тучи. В них, словно там шла электросварка, вспыхивали молнии. Стали чаще набегать волны и сильнее бить лодку о гранитный берег.

Сергей Сергеевич зашел по пояс в воду и взялся за борт моторки. Ее раскачивало и бросало из стороны в сторону.

— Надо поскорее убираться отсюда! — крикнул он Оксане. — Иначе лодку может разбить.

Пошел дождь. Вокруг потемнело.

Мотор завелся с одного рывка.

— Ксана, укрой детей плащом. Ну, держитесь, доченьки!

Ветер дул против течения. Лодку подбрасывало на волнах. В нее стала просачиваться вода.

— Оксана, надень детям пояса. И вычерпывай банкой воду.

Родители были довольны поведением девочек. Дети не боялись. Да и чего бояться, если рядом папа и мама.

Вода в лодке прибывала.

Сергей Сергеевич одной рукой держал руль, а другой помогал жене вычерпывать воду.

Ветер ударил в нос лодки и поставил ее параллельно волне. Это ничего хорошего не предвещало. Сергей Сергеевич весь напрягся, даже в лице переменился. С большим усилием он развернул лодку поперек высокой волны. Нос поднялся и сильно ударился об воду. Григоренко старался направлять лодку к берегу, но его не было видно. Впереди стояла сплошная серая стена из воды. Вдруг все ощутили сильный толчок. Это лодка врезалась в прибрежный песок.

Сергей Сергеевич выпрыгнул в воду и прикрепил лодочную цепь к дереву. Потом подхватил на руки девочек и понес их на берег. Сквозь потоки ливня он заметил палатку.

— Можно? — спросил Григоренко, заглядывая внутрь. Увидев в палатке Пентецкого, он удивился: —Так это вы здесь?

— Заходите, заходите!.. Сергей Сергеевич?! Откуда вы взялись в такую погоду?..

— Как видите, не рассчитал.

— И дочки с вами? — спросила жена Пентецкого.

— Мы здесь с женой отпуск проводим, — объяснил Николай Фролович.— Лучше любого Крыма.

Палатка просторная. В центре — крепко сколоченный стол.

— Ты не испугалась, Верочка? — спросил Сергей Сергеевич.

— Нет, папа, ты ведь сильный!

— А ты, Ирочка?

— Я тоже...

— Вы переоденьтесь, — предложила жена Пентецкого. — Девочек заверните в сухие простыни и одеяла. А Оксане Васильевне я дам свой халат. И для вас что-нибудь найдем.

— Давайте к столу! Чаем согреетесь, — сказал Пентецкий. — Дождь перестанет — уху сообразим...

«Как хорошо, что своих встретили», — подумала Оксана Васильевна, кутаясь в просторный халат и отхлебывая из эмалированной кружки горячий чай.

Верочка, завернутая в простыню и одеяло, сидела на коленях у Сергея Сергеевича. Иринка насупилась, очевидно ревнуя отца. Он ведь ее родной отец, а взял к себе Верочку...

Это заметила Оксана Васильевна и стала что-то шептать на ушко Иринке. Та сразу же начала звонко смеяться...

Зазвонил телефон. Это встревожило Григоренко: ни сотрудники, ни начальство из главка так поздно домой не звонили. От ночных разговоров Григоренко отвык, а тут вдруг повелительный голосок в трубке: «Вас вызывает Москва!»

Говорил начальник карьерного отдела Петров. Его интересовало одно: изготовление полированных плит.

— В сентябре план выполните? Говорят, вы людей с этого участка срываете?

«Не иначе, про монумент кто-то успел доложить. Надо же... Но это вовсе не отражается на плане. Не справляются резальные и шлифовальные машины. Все дело в них», — думал Григоренко, а сам говорил:

— Мы наращиваем темпы, Антон Власович, и скоро войдем в график.

— Здесь вот на вас, Сергей Сергеевич, заявление пришло, — словно между прочим сообщил Петров. — На имя министра.

После некоторой паузы Григоренко спросил:

— Кто же это постарался?

— Письмо подписано... инженерно-техническим работником вашего комбината.

— О чем конкретно жалоба?

— Заявление у начальника главка, — ответил Петров.— Сам я не читал. Соловушкин ознакомился и говорит, что дело скверное. Транжирите средства, передали автономную линию дробления щебня колхозам, разбазариваете фондовые материалы! Что за памятник вы взялись делать?.. Министр возмущен. Особенно передачей автономки и щебня колхозам. И это в то время, когда в министерстве не хватает щебня. Поняли? В общем — ждите комиссию или комплексную ревизию. Возглавит комиссию, конечно, представитель министерства.

Петров замолчал на какой-то миг, но миг этот показался Григоренко бесконечно долгим.

— Вы действительно передали колхозам дробильно-сортировочную установку? — нарушил наконец молчание Антон Власович.

— Передал Межколхоздорстрою. До весны. Она нам понадобится недели на две, не больше. В период перехода со старого вторичного дробления на новое. Потом демонтируем. А может быть, ее не следует разбирать? Согласно положению, я имею право передать установку в аренду.

— Этот пункт положения давно отменен.

В тоне Петрова почувствовались холодноватые нотки, и Сергей Сергеевич не мог не заметить этого.

— Ну что ж, готов отвечать! Что касается разбазаривания фондовых материалов и растранжиривания денег, то это, мягко говоря, преувеличение.

— Погодите. С Днепропетровским институтом договор о внедрении счетно-вычислительной техники заключили? Не так ли? Но не рановато ли комбинату браться за такое дело? А автомобильные шины Сажевому заводу продавали?..

— Да, договор заключил. И я имею на это право. Шины нам пришлось отпустить за сорокатонный кран... А сколько материалов мы получаем в разных организациях? Там об этом не написано?

— Не знаю. Комиссия будет выяснять, что брали, а что отпускали... Как семья, Сергей Сергеевич?

— Спасибо, все хорошо.

— Передайте привет жене. И извините за поздний звонок. До свидания!

Оксана была рядом. Она слышала разговор, но не все поняла.

— Что-то случилось, Сережа?

Как Григоренко хотелось сказать ей: «Я люблю тебя, ты мне нужна сейчас, как никогда!» Но он произнес совсем другое:

— Заявление на имя министра поступило. Будет министерская комиссия или комплексная ревизия.

— Я уверена, что у тебя все в порядке и тревожиться нечего. Не так ли?

— За исключением чепухи, Оксаночка!

— А я-то думала, что прошлогодние кляузы тебя кое-чему научили!

Григоренко задумался. Собственно, чему эти кляузы могли его научить? Если бы пришлось начинать все сначала, он поступил бы точно так же. Не иначе! Пускай бы писали, ругали, наказывали. Ничего не изменилось бы. Он и тогда был уверен, и сейчас, что именно так и нужно действовать.

— Эх, Сергей, Сергей, плетью обуха не перешибешь! — вздохнула Оксана. — Гамза, наверное, написал.

— Допускаю, что он.

— Ты его хоть на другую должность устроил?

— Работает старшим механиком на камнедробильном заводе. Большего ему доверить нельзя!

— Говорила тебе, не берись за гранитные плиты! Вот и результат — не получается... Переходящего знамени комбинату не дали, премию срезали. Попомни: и с художественной резьбой горя натерпишься! Другие не берутся, и ничего! — изрекала Оксана поучительным тоном, с непоколебимой убежденностью в своей правоте.

Григоренко чувствовал, что не в силах больше слышать такое. Еще мгновение, и он сорвется, резко выскажет ей все.

«Неужели она в самом деле считает, что счастье — лишь в покое и личном благополучии?» — с горечью подумал Сергей Сергеевич.

— Ладно, Оксанка, давай спать!

Григоренко потянулся к выключателю и погасил свет.

Тут же сверкнула молния, загрохотал гром. Усиливаясь, загудел за окнами ветер.

— Ожидали заморозков, а ударил гром, — произнесла Оксана. — Конец сентября...

Она умолкла, дыхание ее стало ровным. Но не спала. Разве уснешь в грозу.

После разряда молнии все погрузилось в кромешную тьму — не стало видно ни потолка, ни пола, ни обстановки. Крупная капля дождя ударилась в оконное стекло, за нею забарабанили другие. На город обрушился ливень.

Опять сверкнула молния. Сергей Сергеевич на миг увидел жену. Она лежала с открытыми глазами.

Небо гудело и грохотало так, словно кто-то гарцевал по железной крыше. «Это, наверно, последняя гроза,— думал Григоренко, а сердце тревожно билось. Вспомнились слова Оксаны: «Я уверена, что у тебя все в порядке и тревожиться нечего». — Ну на каком комбинате может быть «все в порядке»? В ноябре прошлого года Бегма допустил большой перерасход зарплаты. Людям платили за счет основного производства. А с шинами?.. Не отпустишь их, не получишь кран. Монтаж завода вторичного дробления, конечно, затянется... Автономную линию дробления отдал в аренду? Но она все равно простаивала. И потом, кому я отдал? Спекулянту, что ли? Государственному предприятию. В одной, стране живем! Ну ладно, хватит об этом! Вот и гроза прошла. Спать! Спать!..»

Но мысли Григоренко неумолимо, снова и снова возвращались к разговору с Петровым.

Забылся тревожным сном Сергей Сергеевич лишь глубокой ночью. Во сне его мучили кошмары. Он просыпался и лежал с раскрытыми глазами. Время тянулось невообразимо долго. Даже вставал покурить, чего с ним по ночам никогда не бывало. 

Назначенный министром председатель комиссии и куратор Соловушкин прибыли в Днепровск в воскресенье. Об их приезде Григоренко узнал от дежурного по производству Пентецкого.

— Наш куратор Соловушкин вместе с каким-то представителем по заводу ходят, — сообщил он по телефону.

«Даже не позвонили, когда приехали, — удивился Григоренко. — Впрочем, ознакомить с комбинатом представителя министерства может и куратор. К тому же он совсем недавно здесь был. Но от Соловушкина добра не жди. Наверняка он и словечка доброго о нас не замолвит. ..»

Сергей Сергеевич написал жене записку: «Прибыла комиссия. Еду на комбинат».

Когда он добрался до комбината, председатель комиссии еще осматривал завод.

Хотя солнце и поднялось высоко над горизонтом, было холодно. Земля, остыв за ночь, не успела прогреться. В воздухе плыли паутинки. Дышалось легко. Но на душе у Сергея Сергеевича тревожно. Щемит, ноет сердце.

— Директор Днепровского комбината Григоренко,— отрекомендовался он председателю комиссии.

Коренастый мужчина в очках, лет пятидесяти, чуть склонил голову с густой шевелюрой, заметно усыпанной сединой, и подал руку:

— Представитель министерства Гуль.

Рука твердая, сильная.

Подал нехотя свою руку-подушечку и Соловушкин.

— Знакомлюсь с вашим хозяйством, — сказал Гуль. — Времени у меня в обрез. Вас не хотел беспокоить в воскресенье.

«Не захотели, видите ли, нарушить мой отдых, — подумал Григоренко. — Будто не знают, что время у директора не нормированное. Просто решили ознакомиться с комбинатом без руководителя. Так бы прямо и сказали».

— Ну что ж, пойдемте к злосчастной автономной линии, — сказал Гуль. — Вы уже расторгли договор?

— Нет еще. Только вчера получил бумагу, подписанную Петровым.

— Не тяните!

Со стороны города показалась «Волга» — такси.

«Кто это сюда торопится? — удивился Григоренко.— Не Комашко ли?» Да, это был он. Арнольд Иванович вышел из машины и короткими торопливыми шажками направился к дробильной установке. Так быстро он обычно и ходил по комбинату. Но сегодня в походке его почему-то не чувствовалось прежней уверенности.

«Неужели главный инженер стал волноваться, болеть за производство? — подумал Григоренко. — Впрочем, вполне возможно, — раньше в выходные дни главного инженера нигде не отыщешь, а сегодня сам примчался. Чудеса!..»

Комашко отрекомендовался, пожал всем руки.

— Сколько щебня может дробить установка в месяц? — спросил Гуль.

— Три-четыре тысячи кубометров, — ответил Григоренко.

Комашко в знак согласия кивнул головой.

— Три-четыре тысячи кубометров в месяц?! — Брови председателя комиссии взметнулись вверх, строго нахмурились.— А как зачастую этих тысяч не хватает на наших стройках!

«На наших стройках», — мысленно отметил Григоренко, а вслух произнес:

— Да, могла столько бы дать! Но она бездействовала. Стояла и ждала, когда подойдет бульдозер и оттащит ее на металлолом.

— По правде говоря, это я предложил директору не демонтировать установку, — подключился к разговору Комашко. — На всякий, непредвиденный случай. Кроме того, она нам понадобится, когда завод вторичного дробления будет переходить в новое помещение.

«Смотри-ка, Комашко стал меня защищать!» — удивился Григоренко.

— А почему бы вам самим не дробить на ней?

— Нет никакой необходимости, — ответил Григоренко. — В конце прошлого года мы запустили мощную дробилку ЩКД-8. Выпуск продукции увеличится теперь больше чем на четыреста тысяч кубометров щебня за год. Автономная же линия маломощная. Кроме того, для обслуживания ее требуется двадцать человек, транспорт... А три-четыре тысячи кубометров дополнительно всегда можно надробить и на основном заводе...

— Но Межколхоздорстрой взял ее в аренду, — прервал директора Гуль.

— Так им некуда деваться, вот и взяли. Щебень-то им позарез нужен, дороги в колхозах надо строить. А своего карьера нет. У них себестоимость щебня до девяти рублей доходит... Но попробуй поработай наш завод несколько смен для них! Нельзя!

— Вы говорите сейчас, как представитель Межколхоздорстрой, — сказал Гуль.

— Я говорю со всей откровенностью, чтобы комиссия сумела объективно оценить то, что произошло!

«Нет, молчать я не стану. Пускай Соловушкин и Комашко удивляются моему тону. Пускай этот тон не нравится и председателю комиссии, пускай! Молчать все равно не буду...»

Сергей Сергеевич волновался, дыхание его стало прерывистым. Но он был доволен тем, что сказал все напрямик, и особенно тем, что по этому вопросу давал объяснения сам, а не куратор в его отсутствие.

— Давайте теперь пройдем к резальным и шлифовальным машинам, — сказал Гуль.— А работу над памятником вы прекратили?

— Да, — ответил Григоренко. — Временно, пока не войдем в график с полированными плитами.

Гуль изучающе посмотрел в глаза директору, но ничего не сказал.

Когда Григоренко вошел в кабинет, последние лучи предзакатного красного солнца падали на пол через большие окна. В комнате управления тишина. Сергей Сергеевич любит это время дня, когда молчат телефоны к никто тебя не тревожит. Он снял пальто. Садясь к столу, развернул папку. «К докладу». В ней лежал только конверт с пометкой: «Лично». Почерк показался знакомым. «Не анонимка ли опять?» — поморщился Григоренко. Разорвав конверт, он начал читать письмо, и брови его сразу же поползли вверх.

— Любопытно!.. — вслух произнес Григоренко, продолжая внимательно читать.

«Интересно, ушел Боровик домой или еще здесь?» — Григоренко набрал номер отдела кадров. Трубку взял Михаил Петрович.

— Вы еще не ушли?.. Знаете, проясняется причина, почему Комашко хотел поскорее оформить увольнение. Негодяй он отменный...

— Я давно так считал. Да и не только я... Что-то новое есть?.. Хорошо, иду к вам.

Минуты через три вошел Боровик.

— Вот полюбуйтесь, Михаил Петрович, письмо от Бегмы...

— От Бегмы?.. Что, на работу хочет вернуться?

— Нет, совсем не о том... Вы прочитайте.

Боровик стал читать.

«Товарищ Григоренко, что я вытворял на участке, трудно объяснить не только с глазу на глаз, но и написать в письме. Но я решился все вам рассказать...»

— Ишь ты! — воскликнул Михаил Петрович. — Девица красная, да и только!

«После того, — читал Боровик дальше, — когда вы прислали ко мне Сабита, я сильно обозлился. Думал, вот-вот заменит он меня. Откровенно говоря, заменить меня надо было...»

— Сам, значит, признает, что не справлялся...

— Вы дальше, дальше читайте!

Боровик снова углубился в письмо, то и дело проводя растопыренными пальцами по редким волосам. Дочитав, Михаил Петрович положил письмо на стол.

— Уму непостижимо! — заходил по комнате Боровик.— Мастер устраивает гадости своему бригадиру. Вибраторы портит, гвозди вытаскивает из опалубки. Пишет затем письмо министру. А натолкнул на это и факты ему подсунул, оказывается, Комашко. Ничего себе взаимоотношения— главного инженера с мастером! Сам свою подпись побоялся, подлец, поставить. Значит, милое это содружество существовало, пока Бегма не застал свою жену с Комашко. Так вот почему сбежал от нас главный инженер. Какой стыд, какая грязь!.. Я думаю, Сергей Сергеевич, Бегму судить нужно!

— Нет, Михаил Петрович! — сказал Григоренко. — Этим письмом Бегма сам себя осудил. А вот Комашко следовало бы разыскать. Чтобы в другом месте не пакостил.

Сергей Сергеевич вложил письмо в конверт и, поморщившись, бросил его в сейф.