— Ты, Кефир Александрович, благополучный человек.

— Почему?

— Чем человек благополучнее, тем мельче неприятности, которые его расстраивают. Это не моя мысль, но Шопенгауэра.

— Ни черта себе мелочь… Шопенгауэру легко говорить — у него пистолет не пропадал! Да еще накануне переаттестации!

Благополучный человек по-военному четким и резким движением опрокинул остатки кальвадоса в широченный рот и шарахнул пустой рюмкой по столу так, что опытные бармены за стойкой на всякий случай выполнили команду «смирно». Закусывать не стал, хотя закуска имелась и далеко не постная. Просто на той стадии застолья, когда речь заходит о Шопенгауэре, потребность в пище уже отпадает и организм остается один на один с алкогольным демоном.

Организм выпившего мужа отличался тренированностью и закалкой — третья поллитровка яблочного бренди ушла в историю, а никаких признаков упадничества под стол и потери разума. Издали муж напоминал постаревшего Стивена Сигала, продолжавшего суперменить на экране в образе неподкупного легавого, несмотря на брюшко и одутловатую харизму. Прозвище Кефир происходило от родовой фамилии Никифоров. Звали же мужа Евгений Александрович, и, согласно служебной характеристике, он тоже отличался неподкупностью и физической крепостью, что делало сходство с героями Сигала еще более разительным. Правда, лично он давно уже не крушил челюсти и не таранил лбом грудные клетки преступного элемента. Сии следственные действа теперь являлись прерогативой низшего состава. Никифоров же просто заседал в кабинете районного управления внутренних дел Великобельска и руководил охраной конституционных прав граждан по телефону, таская на погонах подполковничьи звезды, а на кителе — медаль «Десять лет безупречной службы». Сейчас он, разумеется, был без кителя и, как можно понять из контекста, без пистолета. Темно-фисташковый костюм-двойка турецкого покроя дополняли клетчатый джемпер с окатышами и бледно-розовая рубашка. Да еще однотонный галстук с подразвязавшимся узлом.

— Аккуратно. Стол не сверни, — мягко предупредил второй собутыльник, помянувший всуе Шопенгауэра.

Ему тоже было чуть за сорок, клинообразная бородка, круглые очки и ранняя седина придавали ему сходство со всесоюзным старостой Калининым. Да и имя совпадало. Михаил. А полностью — Михаил Геннадьевич Шурупов с ударением в фамилии на первом «у», что, впрочем, не помогало. Все по привычке ставили ударение на втором слоге. Прозвище Шуруп, заработанное еще в детские годы, больше подходило какому-нибудь уркагану, нежели интеллигентному человеку. Залатанный на локтях свитерок с оленьим орнаментом, часы с символикой московской Олимпиады, университетский значок, да не первой починки ботинки подсказывали наблюдательному взгляду, что материальный достаток не является для их владельца жизненным приоритетом. И действительно, разве мог хранитель, он же директор краеведческого музея — единственного в городе культурного очага — радеть о собственном кармане, когда экспозиция нуждалась в пополнении, а уже имеющаяся — в реставрации.

А экспозиция, к слову, радовала глаз. Один камень со скрижалями древних землепашцев чего стоил. Недаром бывший выпускник исторического факультета Ленинградского университета потратил на коллекцию лучшие годы и все выделенные бюджетные деньги, не взяв себе ни копейки. Увы, Великобельский краеведческий музей — не Лувр и не Эрмитаж, лишнего рублика из городской казны не доклянчишься. Про прибыль от очага вообще лучше не говорить. Гробами бэушными выгоднее торговать, чем культурой. Пришлось два зала сдать в аренду предприимчивым горожанам, прорубив в музейной стене отдельный вход. Горожане поначалу решили обустроить в культурном заведении найт-клуб, но Михаил Геннадьевич встал в позу кота, загнанного собаками в угол. «Не допущу кощунства и глумления! В лучшем случае — книжный магазин. И не суйте мне своих денег!»

Предприниматели пытались пробить защиту — все-таки алкогольные коктейли, подпольный кокаин и женские прелести на шестах гораздо рентабельнее книжного окультуривания масс. Но в итоге нехотя согласились. Однако спустя месяц после открытия торговой точки книголюб имел удовольствие наткнуться на стоящую между Донцовой и Акуниным бутылочку коньячного напитка производства Кизлярского ликероводочного завода. И мало того — мог купить ее вместе с упомянутыми изданиями. Так сказать, для лучшей усвояемости чтива. Михаил Геннадьевич про эти тонкости книготорговли не знал, ибо был человеком порядочным и в силу этого по-детски доверчивым. Главный жизненный принцип — не создавай проблем другим, увы, создавал проблемы для него самого. Безжалостный закон сохранения энергии. Если его нечаянно толкали в автобусе, он извинялся, а когда отнимали в темной подворотне мобильный, пытался объяснить грабителям особенности данной модели. Правда, едва дело касалось защиты музея, он превращался в зеленого монстра Халка из одноименного комикса. И, к примеру, узнав, что власти урезали расходы на содержание очага культуры, мог пристыдить любого чиновника, применяя слова с крестообразной буквой. В других же обстоятельствах никто и никогда не слышал от него бранных оборотов. «Матерый представитель великобельской интеллигенщины» — как когда-то сказал о Шурупове бывший ведущий местной аналитической программы «Час Белки» Родион Панфилов.

Родион, к слову, был третьим и последним участником застолья в небольшой арт-харчевне «Белка и Стрелка», приютившейся на западной окраине города, в двух верстах от лесопарковой зоны. Он сидел напротив Никифорова, нацепив на нос огромные солнцезащитные очки, совершенно неактуальные в текущий момент. На дворе конец декабря, вечернее время… Но ничего не поделать — издержки популярности. Несмотря на предпринятые предосторожности, официантка, облаченная в картонный космический скафандр, узнала телезвезду: едва он сел за стол, подскочила с мобильником и попросила сфоткаться на память. Родион милостиво позволил, известность не переформатировала его положительных душевных качеств.

— Моя дочка вас так любит, так любит! — застрекотала дамочка, пряча мобильник в скафандр. — Вы не могли бы для нее расписаться?

— С удовольствием… Передайте дочке, что я ее тоже люблю.

— Ей еще пять лет.

— Любви все возрасты прикольны, — пошутил Родион, ставя божественный автограф на салфетке.

— Ой, она будет просто счастлива!

— Как, порой, не много надо человеку для счастья… У меня просьба — не говорите никому, что я здесь. Мы хотим посидеть спокойно.

— Конечно, конечно! — Официантка приложила к большой материнской груди драгоценную салфетку с корявым росчерком, и, повизгивая от восторга, умчалась в директорский кабинет выкладывать фотку в социальных сетях.

— А она могла бы помочь мне пережить последствия семейного разрыва, — оценивающим взглядом проводил Родион служительницу кулинарных муз, — хотя бы временно.

Как человек публичный, он жестоко страдал от повышенного женского внимания. Хотя слово «страдал» здесь неуместно. Скорее, наоборот — жестоко получал удовольствие. Что не могло не сказаться на семейных узах. Третья по счету и младшая по возрасту жена, точнее, сожительница, не выдержав популярности телезвезды, на прошлой неделе оставила его трехкомнатную жилую площадь, вернувшись в коммуналку к предыдущему супругу — неизвестному, но верному дальнобойщику. Слова, которыми она сопровождала означенное действие, редкость даже в колониях усиленного режима. Именно эта ее тирада больше всего огорчила Панфилова. Ведь все можно решить по-человечески, без угроз плеснуть серной кислотой ниже ватерлинии. И было бы из-за чего? Страдавшая от хронической ревности избранница проникла в форум поклонников популярнейшей детской программы «Волшебный посох», где муж звездил два последних года в качестве ведущего. И восприняла все слишком серьезно. Ну как можно серьезно относиться к фразам типа «Любимый Родя, я назвала нашего малышку Рюриком в честь дедушки». Да хоть Шариком назови! Кричать-то в сети об этом зачем?

Собственных официальных детей Родион пока не нажил, из-за чего порядком переживал. Все-таки пятый десяток разменял, а отцовский инстинкт так и не реализован. По молодости думал, что еще успеет, а потом закрутил веселый гламур, женщины, с которыми вальсировал по жизни, категорически не желали сидеть дома подле люльки, предпочитая зажигать на тусовках и курортах. Понимая, что звезда в любой момент может подцепить новую свободную от проблем спутницу, и есть риск оказаться за порогом с кричащим свертком на руках. А звезда, между прочим, как все, ходит по земле и просит у судьбы счастья. И ревет, и грустит иногда. Звезды — они такие же люди. Только светятся в темноте.

Последний брачный дефолт его, конечно, огорчил, но организм уже выработал некий иммунитет, поэтому бросаться с крыши, лезть в петлю или вливаться в ряды «несогласных» любимец телезрителей не торопился.

— Все мы, в общем, благополучные люди, — поддержал он Шурупова, — хотя бы потому, что опять сидим здесь целые, невредимые и без исполнительных листов в кармане.

— А не взять ли нам, други, в силу сказанного еще по двести? — как-то обреченно предложил Никифоров, словно озвучив последнее желание приговоренного.

— Не возражаю, — согласился Родион, кинув взгляд на вторую официантку, — как эмпирическим путем выявил Пастер — в бутылке вина заключено больше философии, чем во всех книгах мира.

— Мне хватит, — отказался директор музея, — завтра важная встреча, надо быть в форме.

— Какая у тебя встреча? — поморщился подполковник. — Червь музейный.

— Француз приезжает. Фонд содействия культурному наследию России.

— Французам есть дело до нашего культурного наследия? У них своего не хватает? — не отрывая глаз от официантки, уточнил ведущий «Волшебного посоха».

— Дело в том, что глава фонда — бывший русский, сорок лет назад уехавший в Париж. Но корни не отпускают. Создал фонд, агитирует местный зажиточный контингент на пожертвования, ездит по российским музеям и помогает наиболее нуждающимся. Завтра наша очередь на подаяние.

— Фонды создаются не затем, чтобы помогать кому-то. Они нужны, чтобы помочь себе, — показал знание жизни Евгений (Кефир) Александрович, похлопав дланью по богатому подполковничьему животу, — видать, у мужика совсем плохи дела.

— Ну, я этого не знаю… Главное, предлагает… Хотя, боюсь, нам ничего не светит. Во-первых, ни одного по-настоящему ценного артефакта, а во-вторых…

— Ты не сможешь предложить откат, — продолжил подполковник, — увы, Шуруп Геннадьевич, ты никогда не был практичным человеком.

Призывным жестом он подозвал женщину-космонавта.

— Еще бутылочку кальвадоса… Хорошая, кстати, штука. Не знал.

— Может, освежить салатики?

— Да они, вроде, еще не стухли.

— Хорошо. — Официантка умчалась на орбиту выполнять приказ центра управления полетами.

Директор музея виновато пожал плечами.

— Не в откате дело. Просто… Я же не Никита Михалков. Французу выгодно ту же Третьяковку отспонсировать — реклама на весь мир. А какая с нас реклама? Он сюда для галочки приезжает, вроде как — объективность соблюсти.

— Ну, я ж говорю — откат!.. Эх, Мишаня, мне б твои заботы…

Женщина-космонавт вернулась со скоростью падающей ракеты, неся на борту-подносе очередной сосуд в виде первого в мире спутника — шарика на ножках, только с горлышком.

Харчевня, как следовало из названия, в качестве антуража предлагала космическую тематику — когда-то в здании располагалась часть местной обсерватории. Но специальная комиссия признала помещение непригодным для наблюдения за звездами по санитарным нормам и передала в ведение рестораторам. Те не стали ломать старое, добавив нового. На стенах и потолке — виды открытого космоса, на полу, под пуленепробиваемым стеклом — лунная поверхность. Кратеры, песок, следы лунохода, хабарики. Земля в иллюминаторе, зеленая трава у дома, крошит метеоритами простор, космическая музыка, вступающая в деловой разговор… Летные кресла для гостей — словно вырваны из кабины пилотируемой станции, официантки в легких скафандрах, но с обязательным декольте, глубина которого не превышает установленные сертификатом нормы. Предупреждение на дверях туалета: «Осторожно, невесомость!» Портреты героических собачек, рискнувших шкурами на благо прогресса. Фото Хрущева, дарящего Жаклин Кеннеди щенка Белки. В соседнем зале — квадратный бассейн, куда со звездного потолка спускался шест. В разгар вечера по нему через дырку в потолке соскальзывали специально нанятые синхронные пловчихи и радовали своим искусством и формами гостей. Гостям, кстати, тоже не возбранялось нырнуть в воды за дополнительную плату, что многие и делали, дойдя до состояния невесомости. Как правило, не раздеваясь. Правда, сейчас, в канун новогодних праздников, вместо шеста из бассейна торчала наряженная искусственная елка. За дизайнерские изыски расплачивались те же гости — ценники за блюда космической кухни приближались к звездным высотам. Кто истинный хозяин заведения, не знали даже бармены и официантки, которые, согласно закону о барменно-официантской деятельности, должны знать все. Поговаривали, что это недавно перебравшийся в Великобельск из Новоблудска храбрый авторитет Гена Бетон, мечтавший в детстве стать космонавтом. А, может, зам. главы администрации по вопросам науки. Да и какая в принципе разница? Главное, заведение приносило людям неземную радость.

Идея остановиться именно в харчевне принадлежала Родиону, получившему здесь тридцатипроцентный дисконт за то, что пару раз упомянул в прямом эфире адрес «Белки и Стрелки». Причем сделал это так искусно, что коммерческий отдел канала не заметил рекламного подвоха. Зато Родион получил в подарок кусочек пластика, оберегающий кошелек от укуса цен. К тому же в харчевне, даже сейчас, в пору новогодних корпоративов практически никогда не наблюдалось избытка гостей, можно посидеть спокойно, не думая о пьяных соседях.

Сегодняшнее мероприятие тоже с определенной натяжкой можно было назвать корпоративом, хотя все трудились в различных местах. Но у собутыльников имелся связующий момент — двор, в котором они когда-то родились и созрели. Обычный великобельский двор на тенистой Абрикосовой улице, не являющийся памятником, охраняемым ЮНЕСКО, где первые семнадцать лет молодые люди были вынуждены терпеть присутствие друг друга. А когда пути-дорожки разошлись, то вдруг поняли, что этого присутствия им теперь и не хватает. Поняли не сразу, а лет через пятнадцать. Встретились, посидели, выпили, поплакались. Понравилось. Детские прозвища «Кефир» или «Шуруп» переросли в уважительные «Кефир Александрович» и «Шуруп Геннадьевич». Решили продолжить. У кого еще можно свободно порыдать на груди, как не у друга детства, которому ничего не надо объяснять? Здесь не было ни званий, ни регалий, ни чинов, ни рейтингов. Двор уравнивал всех.

Время встреч выбрали осознанно — в конце года. Дабы подводить символическую черту. Вроде как отчитаться за плановый период — что сделано, сколько выпито, какие возникли проблемы и каковы возможные пути их решения. Нынешнее застолье в «Белке и Стрелке» было уже традиционным. В восемь вечера сели в космические кресла и отправились в полет.

Увы, человек гораздо охотней рассказывает о своих несчастьях, нежели делится радостью. Какой смысл делиться радостью? Только зависть вызывать да должников плодить. А тут посочувствовать могут, сигареткой угостить и коньячком. И денег точно никто не попросит.

Поэтому после традиционной «За встречу» и легких сплетен об общих знакомых друзья детства перешли к жалобам на жизнь-жестянку. Больше всего накопилось у Кефира Александровича. В основном, служебных. Что закономерно — чем выше кресло, тем оно неудобнее. Слишком многие хотят тебя с него несправедливо столкнуть. И приходится балансировать, словно девочке на шаре. Соответственно, иногда забываешь поздравить жену с днем рождения, а у сына проверить дневник и содержимое карманов. В итоге, папироску с травкой у наследника находишь не ты, а соответствующие службы, которые заглянули в кармашек не случайно, а потому, что на папу нужна управа… Конечно, папа ситуацию разрулит, наследнику по юной жопе настучит, но осадочек в виде пары газетных статеек и обсуждений в сети останется.

Родион по количеству жалоб занимал вторую позицию. Его проблемы крутились, в основном, вокруг личной жизни. Женщины ведущему «Волшебного посоха» попадались какие-то ущербные, эгоистичные и не способные простить даже мелкую, чисто формальную измену. Хотя сами!.. Друзья предлагали посильную помощь — Кефир Александрович пообещал свести его с симпатичной незамужней дознавательницей из райуправления — девушкой, не бравшей взяток, то есть потенциально честной. А раз честна на службе, будет честна и в любви. Родион от предложения не отказался, но предупредил, что сначала должен человека узнать. Он вообще зарекся приглашать кого-либо в постель, не расспросив перед этим о жизненных идеалах и планах. Самое обидное, что женщин было много, но планы у всех примерно одинаково глобальные. И это настораживало.

Меньше всего очков в рейтинге неприятностей набрал Михаил Геннадьевич. Женат никогда не был, сожительствует с кошкой, завистников и кровных врагов не имеет, здоровье, тьфу-тьфу, не подводит. Ну, да, в музее прохудился потолок, и по весне экспозицию затопит, но разве ж это неприятность? К лету все высохнет. Какой-то сумасшедший плеснул кислотой в самую монументальную картину экспозиции «Купание в первом снегу». Пришлось отправлять полотно в Москву на реставрацию, в Великобельске восстанавливать шедевр никто не взялся. Сумасшедшего признали вменяемым и дали два года условно за хулиганство, а «Купание», тьфу-тьфу, вернули к жизни. В общем, без катаклизмов. Поэтому директор меньше всех и пил.

Евгений (Кефир) Александрович, несмотря на протесты Шурупова, наполнил все три космические рюмки, кашлянул в здоровенный кулак и провозгласил актуальный для себя тост:

— Ну, чтоб без потерь.

Как уже говорилось, мужчиной он был крупным, статным и выпить мог много. В юности занимался боксом и навыков не растерял. В комнате отдыха висела груша, с помощью которой снимались стрессы. Иногда на грушу приклеивались фотографии недругов из числа руководства. А когда груша не спасала, приходилось прибегать к более надежному средству. Но без злоупотреблений. Особенно после случая в первой чеченской командировке, куда он отправился в составе сводного отряда. Собственно, сама командировка прошла без экстрима и даже стрельбы. Можно сказать, скучно и неинтересно. А какое развлечение в подобной ситуации? Конечно, местная бодяжная водка, покупаемая у дружественного населения. Пили много, закусывая в основном тушенкой. Организм, тьфу-тьфу, выдержал, сбоя не дал.

Когда вахта благополучно завершилась, Евгений Александрович обнял однополчан, вылил в себя последние двести фронтовых граммов и сел в поезд, идущий домой, в родной Великобельск, названный так не в честь кобелей, как почему-то считали некоторые, а в честь аномально крупных белочек, водившихся здесь некогда в огромных количествах. В вагоне догнался с сослуживцем самопальным коньяком, закусил тушенкой и, помолившись, лег спать на верхнюю полку. Ночью, когда состав притормозил на какой-то крупной станции, Никифоров проснулся, выглянул в окно и чуть не свалился. По перрону бежали зверушки. Слоны, жирафы, львы…

Вывод был один. Допился, бля, чеченской водки! Черная горячка! Дал, все-таки, организм сбой!

Зажмурился, открыл глаза — та же фигня. Бегут, скачут звери по перрону, словно по саванне. Спрыгнул с полки, растолкал сослуживца, молча показал в окно. Тот чуть не подавился.

— Чего это, блин?!

Евгения Александровича немного отпустило. Вместе с ума не сходят. Натянули штаны, бросились из вагона. А к ним женщины незнакомые подбегают. «Купите, купите, нам детей кормить надо!» И суют им в лицо тех самых жирафов, львов, слоников. Плюшевых, здоровых, в человеческий рост.

— Мы на фабрике игрушечной трудимся, — продолжали объяснять дамы, — а зарплату игрушками дают. Здесь не продать, у всех уже есть. Купите Христа ради, дай вам Бог здоровья и счастья.

— Товарищи женщины, — мягко упрекнул успокоившийся Евгений Александрович, — вы же так честных, непьющих людей до инфаркта доведете! Предупреждать надо.

Слоника, однако, купил. Зеленого. Сыну подарил. Не водку ж ему везти паленую и не патроны из командировки.

— Так что ты там, Шурупик, насчет Шопенгауэра? — вспомнил он, подцепив вилкой вареную креветку.

— Шопенгауэр сказал, что ты, Евгений, счастливый человек.

— А откуда он знает? Я ему, вроде, не докладывал.

— Это диалектика… Не обязательно знать о каждом, улавливаешь? Достаточно понимать природу отношений в целом. Гении это умеют.

Наверное, последняя рюмка была пограничной, отделяющей предельно-допустимые нормы от критических, после которых произнесенные слова не являются осмысленными носителями информации. А просто напоминают, что собеседники не разучились говорить.

— Не усложняй нам жизнь. Она и так сложная, — Никифоров не любил малопонятных слов типа «диалектика».

— Да, да, Мишаня прав, — вновь поддержал музейщика Панфилов, — мы слишком зациклены на мелочах. Ну что такое пропавший пистолет на фоне того, что мы вообще появились на свет белый? Радоваться должны, что повезло, что дышим.

— Жизнь состоит из мелочей, — хмуро возразил подполковник, — и, как правило, из неприятных.

— Через год ты про этот пистолет и не вспомнишь, а сейчас сидишь, словно завтра на плаху! — неожиданно громко воскликнул директор музея. — Друзья, мы стали замечать только плохое! Но это же неправильно! Мы состоялись как личности, нас не сбила машина, не покалечила случайная пуля, не свалил сердечный приступ или рак!

Шурупов постучал указательным пальцем по космическому столу, официантка тут же подлетела.

— Это я не вам… Мы счастливые люди! Вы посмотрите… Прекрасный зимний вечер, скоро Новый год, мы сыты, пьяны, не замерзаем в каком-нибудь подвале, а сидим в фантастическом ресторане!

— Еще не хватало замерзать, — буркнул подполковник.

— Да, неприятности неизбежны, но это всего лишь неприятности. А не катастрофа!.. Пойдемте, пойдемте на улицу! Вдохнем полной грудью запах этих полей, посмотрим на небо! Умоемся первым снегом! Ну, ей-Богу, так же нельзя! Уныние — смертный грех!

Алкоголь, как известно, действует на всех по-разному. Кто-то поет и танцует, а кто-то дышит полной грудью и умывается снегом.

Михаил (Шуруп) Геннадьевич вскочил из-за стола и устремился к дверям космического корабля, забыв свой потертый полушубок из козлиного меха на вешалке.

— На воздух, на воздух!

Сидящие за столом переглянулись, пожали плечами, затем последовали за другом детства.

— Мы вернемся и доедим, — мимоходом предупредил Родион официантку, — не убирайте.

Директор музея таращился на небо возле обвешанной гирляндами елочки.

— Смотрите, смотрите, как прекрасен этот мир!

Вечер действительно радовал. Осень в этом году выдалась затяжная, слякотная, и только сегодня утром выпал снег. Но зато какой снег! Настоящий, новогодний! Чистый и мягкий, как дорогая туалетная бумага! Циклон, накрывший снегом половину Европы, добрался наконец и до здешних широт. Сугробы выросли буквально за пару часов. Белые хлопья не переставая сыпались с неба, искрясь в свете ресторанных огней. Такие снегопады в Великобельске редко случаются. Раз в двадцать лет. Даже дома словно нахохлились под белыми шапками.

Холодный, но не морозный воздух устремился в легкие, наполняя дыханье свежестью, будто из кислородной подушки. Ощущение, что после душного восточного зиндана ты окунулся в прохладу родного отечественного карцера. Михаил Геннадьевич стащил с себя свитер, снял очки, зачерпнул горсть снега и обтер им лицо и шею.

— Такой снегопад! Такой снегопад! Вспомните, когда наши места видели такой снегопад?! Давайте, мужики, давайте! Смотрите, как кружится снег! А как летает, летает! И поземка клубится! Сейчас все заметет!

— А завтра в сети появится телега, что начальник райуправления, директор музея и телеведущий в пьяном угаре валялись в сугробе, — предположил бдительный Панфилов.

— Ну и что?! Тебя это беспокоит?! — крикнул Шуруп. — Да хоть десять угаров! Мужики, перестаньте смотреть на жизнь через жалюзи! Кому какое дело?! Это касается только нас! Да я специально в сугроб упаду! Пускай все смотрят и завидуют!

Слова не разошлись с делом. Директор раскинул руки и грохнулся лицом в снег.

— Шуруп. Простынешь. Кончай дурить.

— Господи, да что вы такие зашоренные?! Расслабьтесь и получайте удовольствие!

Он вынырнул из сугроба, слепил снежок и метнул в Никифорова. Не попал, но положение дел изменил. Кефир Александрович махнул рукой и тоже зачерпнул горсть свежего снега. Осторожно макнул лицо, словно в родниковую воду. Хо-ро-шо…

— Это же чудо! Настоящее чудо! — продолжал восторгаться Шурупов. — Сидим как крысы канцелярские по своим кабинетам и студиям и ничего, кроме негатива, не видим! Радоваться разучились! А жизнь — вот она! Настоящая!

Он зачерпнул еще снежка и швырнул вверх. Родион, сняв темные очки, подошел к сугробу.

— Не очень холодный?

— Как в Анапе! Теплее не бывает!.. Хоть купайся! Кстати, мужики! А это идея! — Михаил Геннадьевич выпрямился и посмотрел на друзей игривым взглядом дембеля, попавшего на дамский пляж.

— Еще выпить? — попытался угадать подполковник.

— Это можно по ходу… Помните, я про картину говорил, которую сумасшедший кислотой облил? «Купание в первом снегу». Там три барышни барахтаются…

— Видел. Барышни голые, — уточнил любвеобильный ведущий «Волшебного посоха», — совсем. Ничего такие. Грудастые.

— Обнаженные… Картина, между прочим, конца девятнадцатого века. Художник, увы, не известен, но полотно подлинное.

— Конечно подлинное, раз неизвестен.

— Суть не в этом… Я покопался в истории и выяснил, что на Руси купание в первом снегу было традиционной забавой! Даже, можно сказать, обычаем. Особенно в сельской местности.

— Конечно, тогда ни ти-ви, ни Интернета, ни ночных клубов. Что еще людям делать?

— Существовало поверье: тот, кто искупается в первом снегу, может загадать желание, и оно сбудется!

— Подобные байки я слышу в любой туристической зоне, — скептически ухмыльнулся Родион, — обойдите священный дуб триста раз и ударьте по нему лбом. Потрите член каменного идола, омочите ноги в священном фонтане и попейте из него… И все, блин, сбудется! Вот и бьемся лбами. А кроме грибка и поноса никаких чудес.

— Тут совсем другое! Люди просто снимали усталость, стресс. Радость жизни вкушали! Это полезно даже с медицинской точки зрения. А чудеса — так, для рекламы… Но! Что мешает нам проверить?!

— Ты предлагаешь тоже искупаться? — спросил подполковник.

— Конечно! Это же дело трех минут! Загадаем по желанию, разденемся, окунемся и назад! А вдруг действительно сбудутся?

— Ну, тогда в сеть завтра вообще лучше не заходить.

— Родя, ну что ты со своей сетью?! Параноик какой-то! Кому мы нужны?! И потом, я ж не здесь предлагаю купаться. Вон, в парке можно. Там ни души сейчас.

— А чего, кстати? — неожиданно поддержал Кефир Александрович. — Я бы искупнулся. Никогда в снегу не купался.

— А в новом году сразу к урологу.

— Я ледяной водой каждый день обливаюсь и в прорубь ныряю, — похвастался директор музея, — и никаких урологов! За три минуты ничего с тобой не случится, звезда экрана.

— До парка два километра, не меньше.

— Тачку поймаем! Цивилизация!

— Я готов! — подтвердил подполковник. — Но сначала вкусим радости еще по сто. Для контраста!

— Не вопрос! А лучше взять с собой!

Михаил Геннадьевич вылез из сугроба, размахивая свитером, как флагом, и, притоптывая ногами, устремился обратно на космический корабль.

— Снег с бороды стряхни, купальщик, — крикнул вслед Родион.

Вообще-то ему уже тоже хотелось искупаться, но, как истинная звезда, он должен был хоть для вида поломаться. Имидж.

Такси решили не вызывать. Пока доедет, весь задор пропадет. Кальвадос из графина-«спутника» перелили в пластиковую бутылку, очень кстати оказавшуюся в портфеле директора музея, — он постоянно таскал с собой воду, чтобы запивать витамины для глаз — зрение садилось. Без окуляров Шуруп Геннадьевич уже не различал предметов и лиц, находящихся дальше трех метров.

Машину поймали сразу же, возле «Белки и Стрелки», — харчевня располагалась на оживленной трассе. Водитель «девятки», с виду благополучный молодой человек лет двадцати пяти, практически не торговался. Всего за две сотни согласился отвезти до парка, подождать десять минут и вернуть пассажиров обратно.

Раздеваться начали прямо в прокуренном салоне, благо он был теплым.

— Молодой человек, — вежливо пояснил застрельщик мероприятия, стягивая рубашку, — мы не причиним вам никаких неудобств. Вещи свои оставим у вас. Буквально на три-четыре минуты. Хорошо?

— Не вопрос, — без тени удивления кивнул водитель, вероятно, наблюдавший и не такие причуды выпивших клиентов.

Через пять минут он притормозил у входа в парк, возле одинокого фонаря и вывески «ВЫПАС КРУПНОГО И СРЕДНЕГО РОГАТОГО СКОТА ЗАПРЕЩЕН!» Тут же, на фонаре, бликовала жестяная табличка, прикрученная проволокой. «Ветеринар. Избавлю от мучений. Недорого. Телефон:…» Вполне резонно. В парке многие выгуливают домашних любимцев, лучшего места для подобной рекламы и не найти.

— Как-то тут неуютно, — опять заканючила звезда экрана, — да и с трассы видно.

— Молодой человек, можно чуть подальше? Вон туда.

Водитель ответил традиционным «Не вопрос» и свернул на дорожку, ведущую вдоль парка и еще не окончательно засыпанную снегом.

— Между прочим, здесь маньяк орудует, — блеснул служебной эрудицией подполковник, — шесть эпизодов уже. Женщин насилует.

— Надеюсь, убивает? — не без надежды поинтересовался свежеразведенный Родион.

— Еще не хватало… Я б тогда сейчас с вами не бухал, а торчал в штабе по раскрытию. Без выходных, отгулов и перерывов на ланч.

— И как это происходит? Изнасилование? Открой тайну следствия законопослушным обывателям.

— Да обыкновенно. На той стороне парка дорожка есть. Напрямки от трассы к домам. Женщины и ходят. Со своими пакетами-авоськами. Руки заняты, идут не быстро. А он, гад, сзади подбирается, по темени стук, под мышки подхватывает и в кусты. Ну и дальше, как в учебных фильмах немецкого производства… Когда тетки в себя приходят, от него только ванильный запах. Его наши за это и прозвали «ванильный маньяк». В прессу не даем, паника начнется.

— Напрасно… Народ осторожней будет.

— Так он в другое место перейдет…

— Плохо работаете. Может, пригласить Декстера?

— Кого?

— Персонаж такой веселый из американского сериала. Тоже маньяк, но со знаком плюс. Членит таких, как сам, только плохих. Он и вашего в момент отыщет.

— Обойдемся… Есть у нас вообще-то зацепки, повезет — на днях приземлим. А то бригаду из Москвы хотят прислать. В помощь. Чувствую, печень не сдюжит.

Евгений Александрович, наморщившись, погладил правую половину живота.

Через сотню метров дорожка свернула на девяносто градусов. Водитель проехал еще около километра и остановился.

— Дальше нельзя — обратно не выберемся. Забуксуем.

— А нам дальше и не надо! — Михаил Геннадьевич открыл дверь и вылез из салона. — Гляньте, красотища какая!

Он по-царски обвел руками перспективу.

— Вы не знаете, отчего так шумят березы? Мне кажется, они так шумят только здесь, в России. И еще мне кажется, они все понимают. Нет, правда. Смотрят на нас и понимают! Как живые!

— Шурупу больше не наливать, — шепнул Панфилов.

— А шумят не березы, а пурга.

Действительно, снегопад усиливался, постепенно превращаясь в среднестатистическую пургу. Парковые ели в белых треугольных платьях напоминали ку-клукс-клановцев, нестройными рядами идущих жечь негров. К слову, в чистом виде парком территория не являлась. Просто лесной массив, находившийся в черте города. В нем водились белки, зайцы и даже еноты. Осенью жители ближайших домов ходили сюда по грибы-ягоды, жарили шашлыки и купались в небольшом карьере экскаваторного происхождения. Конечно, власти Великобельска облагородили лес — прорубили несколько просек, установили мусорные контейнеры и даже один бесплатный туалет для инвалидов, не приносивший, впрочем, никакой практической пользы. В перспективе планировалось открыть здесь парк аттракционов и соорудить к неудовольствию «зеленых» и белок пару теннисных кортов. Тренированный лыжник мог обежать массив по периметру за три часа, а уж пешеход затратил бы все шесть. Парк был велик и прекрасен. Словно из книги сказок Шарля Перро. Сейчас объявится великан-людоед и начнет петь караоке.

Кефир Александрович и Родион тоже выбрались из салона. Оставалось снять брюки, исподнее и ботинки.

— Ну что, готовы, православные? — тоном старшины спросил Шуруп Геннадьевич, расстегивая брючный ремень.

— А свежо, однако. Возле кабака теплее было, — поежился подполковник.

— В городе всегда тепло и сыро. А за городом — зима! Зима! Зима!..

— Его уносит, — шепнул Родион, — в звенящую даль…

— Чего стоите? Ныряем!

Директор музея стянул брюки, оставшись в широких полосатых труханах.

— А ногам-то зябко. В ботинках лучше.

Он на всякий случай оглянулся по сторонам, скинул трусы и влез в ботинки, не надевая носков.

— Ура! Да здравствует качество жизни по разумной цене!.. Не забудьте загадать желание!

Высоко задирая тощие ноги, он поскакал к ближайшей полянке, напоминавшей застывший пруд. Разогнавшись, прыгнул двумя ногами вперед.

— Кла-а-а-а-сс!!! — и проорал пушкинское: — Отдайте мне метель, и вьюгу, и зимний долгий мрак ночей!

Друзья детства не стали дожидаться повторного приглашения. Лишь подполковник, как настоящий профессионал, предупредил водилу, что запомнил номер, поэтому скрываться с ценными вещами смысла не имеет. Будет немедленно обнаружен и препровожден. Через полминуты он мчался следом за Родионом по снежному бездорожью к месту купания. Тоже в одних ботинках, сжимая в руке бутылку с согревающим эликсиром. Не рассчитал скорость-дистанцию и налетел прямо на уже поднявшегося директора музея, сбив того с ног. Очки у жертвы столкновения спрыгнули с носа и утонули в сугробе, метрах в трех от хозяина.

— Черт! Куда они упали?! Не вижу ничего!

Кефир Александрович бросился к месту предполагаемого приземления. Наверно, будь подполковник хоть на полпромилле трезвее, он бы без труда нашел очки. Но, увы, в жизни всегда не хватает пресловутого «чуть-чуть». В результате окуляры оказались окончательно погребенными, и отыскать их теперь не сумел бы и весь Скотланд-Ярд, окажись он сейчас в Великобельске. Оставалось дождаться весны или ближайшей оттепели.

— Родион, помоги!

Родион помог не сильно. Немного поковырявшись в снегах звездными руками, ничего, кроме микрофона, не державшими, он предложил прекратить бесполезное занятие и выпить, пока холод не проник в самые потаенные участки организма.

Подполковник охотно поддержал, пообещав, что завтра пригонит взвод постовых и пару экспертов-криминалистов, и при свете дня очки непременно найдутся. А сегодня они с Родионом станут для друга Шурупа поводырями. Да и чего в лесу рассматривать?

Он открутил крышечку у бутылки, поднял руку на уровне лица.

— Загадываю желание!

Ровно треть яблочного бренди поменяла местоположение. Сосуд перешел в дрожащие от холода руки незакаленного ведущего «Волшебного посоха».

— Присоединяюсь! С наступающим! За высокий рейтинг и дорогой баррель!

В два глотка Панфилов заглотнул свою дозу, заел чистым снежком и, словно Кинг-Конг, саданул кулаками по груди, на которой синела татуха — полногрудая русалка — след бездарно проведенных армейских будней.

— А на Руси народ умел зажигать! Никогда бы не подумал, что купание в снегу такой кайф!

— Много неизведанного есть в истории, — подтвердил ослепший Шурупов, протягивая руку за бутылочкой.

Выдохнув порцию пара, он припал к горлышку. Допив кальвадос, довольно крякнул, погладил бородку и вновь прыгнул в сугроб.

— Давайте, давайте, православные! Очистим души от скверны! Почувствуем себя свободными!

И понеслось!

Неслось две минуты. Потом стало холодать. Все-таки, зима. Эх, сейчас бы в баньку!

…Через секунду банька и случилась. Друзей детства окатило жаром. Контрастный душ…

Они одновременно услышали характерный звук отъезжающей машины…

Вряд ли сейчас в парке находилась другая машина…

Это была их машина…

Вернее, ее уже не было…

* * *

Денег категорически не хватало. Вообще-то их не хватает все время, но бывают моменты, когда включить печатный станок просто необходимо. Новый год, расходы, хлопоты.

Печатный станок давно заржавел и покрылся пылью. Пришлось пойти на непопулярные, но проверенные меры. Заложить в ломбард фамильные драгоценности. Выбор был невелик. Пара бабушкиных колечек, собственные сережки с маленькими брюликами или серебряный кулончик на цепочке. Остановилась на колечках и кулончике. На подарки хватит.

Знакомый приемщик, поздравив с наступающим, предложил три тысячи, что по текущему грабительскому курсу Центробанка было чуть больше сотни долларов.

— Так мало?

— Голубушка, это много. Учитывая, что вы постоянный клиент. Другим я бы не дал и двух.

— Хорошо, оформляйте…

«Нина Михайловна обещала завтра выписать премию, две тысячи… Должно хватить», — прикинула Надя.

Она трудилась в районной библиотеке, на абонементе. Место совсем не хлебное, на гособеспечении, но хорошо, хоть такое есть. В их Великобельске с работой катастрофа. По вечерам редактировала тексты по договору с небольшим издательством. Иногда помогала мама, в основном продуктами с собственного огорода. В прошлом году мама окончательно перебралась на дачный участок и оставалась там даже зимой, изредка приезжая в город за пенсией. Жить в маленькой двушке вчетвером тесновато. Дети подрастают. Двое. Леночка и Вадик. Леночке пять, Вадику семь. Уже в школу пошел. Уроки надо делать, а письменный стол поставить некуда. А на даче спокойно, воздух, соседки-болтушки.

Им еще повезло. Несколько лет назад соседний квартал вообще под снос пошел, а людям взамен нормальных квартир дали развалюхи в области. А на месте старых домов торговый комплекс до сих пор возводят. Страшно представить, что было бы, попади их домик в зону стройки.

Один-то ребенок не шутка, а уж двоих попробуй поднять в одиночку! В период беспредельного разгула цен! Детские туфельки дороже взрослых. Надорвешься. Но Надя старалась ни в чем не отказывать детям. От бывшего мужа толку мало, героин забирал все. Хорошо, хоть больше не ворует. А то, пока замок не сменила, захаживал. Собиралась заявление в милицию написать, да пожалела.

Надя познакомилась с ним на практике в обычной школе, куда ее направили из библиотечного лицея. А Коля, будущий супруг, преподавал физкультуру. Педагогического образования у него не было, зато имелся разряд по бегу и дальняя родственница — завуч школы.

Красавец, спортсмен, детей любит. Грех не влюбиться. Влюбилась. Не отказала. Признание, клятвы, запретный плод. Свадьба, рождение Вадика, рождение Леночки. Счастье! А потом покатилось счастье по наркотической дорожке. Скучна и безнадежна жизнь в Великобельске, как на самой дальней станции. Кругом трава. По пояс. Кто подсадил педагога на иглу, супруга доподлинно не знала — по слухам, какой-то десятиклассник, заправляющий в школе трафиком. Однажды педагог застукал, отобрал, попробовал… Потом отобрал еще. И еще. Поставил ученику условие: хочешь торговать в школе — гони дозу. Или получишь годовую двойку по физре и не перейдешь в одиннадцатый класс. Ученик согласился. Надя заподозрила неладное, когда Коля предложил убить соседей, которые якобы мешали спать. И потом зачем-то сбегал в овощной, купил апельсинов и что-то долго-долго рассказывал вслух… Но вида не подала.

Когда десятиклассника прихватили органы на продаже дозы, тот с чистым сердцем педагога сдал. На первый раз учителя простили, но из школы турнули. Ну и все, конец фильма. Змей Героиныч требовал дань. Все лучшее из дома. Поначалу Надя пробовала давить на чувства. «Коленька, помнишь, как-то вечером мы стояли на крыше кочегарки и смотрели на небо… И в вышине плыли две звезды. А потом они вдруг погасли. Я тогда не придала этому значения, но лишь теперь поняла, что это были мы с тобой… Пожалуйста, не колись…» Не помогло. Мир не прост. Совсем не прост. И грозы, и бури. Не скрыться…

Через три месяца Коля распустил руки, нанеся жене легкие телесные повреждения. И было бы за что?! Попросила, чтобы не ел сваренный с любовью борщ руками. Это было последней каплей. Искового заявления Надя не подала, но мужа выставила за дверь маминой квартиры. «Прощай. С нашего вокзала поезда уходят в дальние края…» «Я имею право видеть детей! — ломился обратно Коля. — Пусти, сука!!! Детям нужен отец!!! Это я тебе как педагог говорю!»

Подала на развод, но процесс затягивался: дележ отпрысков — не скорое дело.

…Больше она ни в кого не влюблялась, хотя один парень ей нравился. Приходил в их библиотеку. Причем, не за книгами. Милиционер из местного отдела. Оперуполномоченный. Старший лейтенант. Высокий, симпатичный, как Джонни Депп. Глядя на него, Надя вспоминала первые дни с Колей. И какая-то шальная радость всходила, словно заря. И даже походка становилась летящей. Оперуполномоченный выписывал должников, а спустя время приносил невозвращенную литературу и просил подписать бумагу, что библиотека к нерадивым читателям претензий не имеет. Как-то Надя поинтересовалась, чего ради он это делает? Старший лейтенант томно улыбнулся и ответил, что в детстве не сдал книгу в библиотеку и теперь хочет искупить вину. Надежда не поверила, но больше не допытывалась. Помогает, и помогает. Они б сами ни одной книги не вернули. Нина Михайловна, кивая на оперуполномоченного, подмигивала — давай, не зевай. А после его ухода делилась житейским опытом — мол, лучшее средство от одиночества — это новая встреча. Правда, о том, что было, тоже надо помнить. Не забывать. И мечты сбудутся.

Муж Коля, как уже говорилось, периодически захаживал под предлогом общения с детьми, но каждый визит заканчивался исчезновением какой-нибудь вещицы, имевшей рыночную стоимость. Когда пропал старый пленочный фотоаппарат, подаренный подругами на свадьбу, Надя заявила, что все свидания теперь будут проходить на детской площадке. И на всякий случай поменяла дверной замок. Сначала Коля канючил — пусти, я больше не буду. Я не понимаю, что со мной происходит. Ни минуты покоя. Да что там минуты? Ни секунды! «Ширяться не надо, тогда и ломать не будет». Потом он принялся угрожать. Дескать, теперь за себя не ручается. Без женской ласки ему нельзя. «Ну и не ручайся, — просто ответила Надя, — мне теперь все равно. Сколько потеряно дней? Кто мне их вернет?»

Десять дней назад Леночка сильно простудилась в детском саду. Садик был единственным на микрорайон, и легче встретить на улице саблезубую белочку, чем без блата устроить туда ребенка. У Нади блат имелся — сокурсница по лицею, работающая нянечкой и разъезжающая на новеньком «пежо». Но от простуды блат не помогал. Температура тридцать девять, врач, лекарства, компрессы, деньги, больничный. На третий день немного отпустило. Леночка, словно маленькая снегурочка, лежала на диване и с завистью смотрела на детей, которым дядя Родя в программе «Волшебный посох» дарил спонсорские подарки. Ей очень нравилась эта передача. И дядя Родя. Такой смешной, такой добрый… Иногда он Леночке даже снился. Ее подружка Ирка была на передаче и теперь задается, прямо звезда. Вот бы туда попасть.

Кстати, когда-то ведущий «Волшебного посоха» заходил в Надину библиотеку. Взял книжку по организации праздников и сборник тостов. Якобы для диссертации. До сих пор не вернул, но Надя не сдавала его старшему лейтенанту. Панфилов — это ж звезда, мог просто забыть вернуть в звездной суете. Зачем же человеку жизнь портить? К тому же, книги не представляли библиографической ценности.

Вообще-то, Панфилов ей тоже нравился. Как мужчина. Обаятельный, симпатичный. Чем-то напоминал доктора Джека из «Остаться в живых». Но Надежда поганой метлой гнала мысли о сближении с Родионом, например, через сайт программы. Он звезда, а она кто? Каждый сверчок знай свой шесток. Лучше и не дергаться, узнавая об изменениях в его семейном положении из газеты «Житуха».

— У тебя тоже будет подарок, — пообещала библиотекарь, заметив грустную зависть в глазах дочери.

— И Дедушка Мороз?

— А ты хочешь, чтобы к тебе пришел Дед Мороз?

— Очень хочу… Ты говорила, он приходит ко всем послушным детям. А я тебя слушаюсь.

— Конечно, малыш… Не волнуйся. Дедушка Мороз обязательно придет.

— Со Снегурочкой?

— Да, со Снегурочкой… Поправляйся.

— А где они живут? В лесу? Или в нашем парке?

— В лесу. У них там домик… Спокойной ночи, милая.

— А сказку?

— Ты уже большая девочка, а сказки рассказывают только маленьким.

— Ну, пожалуйста, мам. Про принцессу.

— Хорошо. — Надя подтянула одеяло к подбородку дочери и начала. — Однажды, прекрасную принцессу решила погубить злая волшебница Алкоголина. Но одной ей было не справиться. Тогда она призвала на помощь коварного тролля Никотиния. Они тайно пробрались во дворец, спрятались и стали подмешивать в напитки принцессы отраву. Вся подлость заключалась в том, что бедной принцессе нравилось пить эту гадость. Но с каждым днем она чахла. Сначала похудела, затем ее прекрасное лицо стало бледным и морщинистым, пальчики пожелтели и тряслись, а по утрам сильно болела голова и дурно пахло изо рта. Бедняжка с трудом ходила, держась за стенку, чтобы не упасть. Но самое печальное, ее стали одолевать зеленые чертики и ужасные чудовища… И никто не знал, что делать, чем помочь…

— Мама, мне страшно…

— Но, слава Богу, мимо проезжал храбрый богатырь Трезвегор, никогда не пивший, не куривший и не нюхавший клей. Когда ему рассказали о беде, он сразу понял, что это проделки злобной Алкоголины. Он нашел ее во дворце и вызвал на смертельный бой.

— И победил?

— Конечно, хотя бой был трудный, ведь Алкоголина хорошо маскировалась, меняя обличие. Но пока они сражались, подлый Никотиний вызвал на подмогу своего повелителя — Змея Героиныча.

— А Трезвегор? Погиб?

— А об этом я расскажу завтра. Спать…

Надя еще раз поцеловала дочь и выключила торшер.

Она сама придумывала такие сказки. Пора готовить девочку к школе.

Однако, что же делать с Дедом Морозом? Пообещать легко… В «Бюро добрых услуг» ознакомили с прейскурантом вызова дедушек, больше подходящим для «Бюро злых услуг». Пять тысяч за визит, плюс отдельно подарок. Наживаются на несчастных, верящих в сказки детях. Но, представив глаза Леночки, к которой не придет обещанный дедушка, Надя тут же приняла положительное решение. Поговорила с соседкой Викой, у которой тоже росли пара маленьких отпрысков. Можно пригласить Дедушку на четверых. Просто когда он придет, Вика переместится в их квартиру. Количество детей в договоре не оговорено, главное, адрес один. Соседка нашла предложение разумным, все-таки две с половиной тысячи экономии и детям радость.

Но на подарки не хватало. А значит — прямая дорога в ломбард. Получив деньги, добежала до «Бюро». Увы, свободен только поздний вечер, Дедушка Мороз расписан буквально поминутно. Но ничего не поделать. Составили договор.

— Белгородская, два, квартира четыре? Все правильно? — уточнила приемщица заказов на дедушек.

— Да, — подтвердила Надя.

— Завтра, в двадцать три пятнадцать. Четверо детей. Лена, Вадик, Катя и Алеша.

— Совершенно верно.

— Код? Домофон?

— Домофон. Первый этаж.

— Распишитесь у галочки… Подарки оставьте в прихожей, пакеты подпишите. Детей подготовьте — стишок, песенка, танец… И отдельная просьба…

— Да?

— Не наливайте… Он склонен…

— Хорошо… А Снегурочка будет?

— Я и есть Снегурочка.

Приемщица в силу предпенсионного возраста на Снегурочку не тянула, но заработать хотела. Осуждать нельзя. У нее, наверное, тоже дети.

…Сегодня утром Надя сбегала в библиотеку, получила обещанную премию и после обеда отпросилась — надо успеть купить подарки, прибрать комнату и нарядить Леночку с Вадиком.

Она купила дочке обещанную куклу, поющую с сильным китайским акцентом, а Вадику — полицейскую машинку с сиреной, больше похожей на мышиный писк. Упаковала в блестящие обертки. Вообще-то Вадик просил компьютер, но это нереально. Да и рано еще. Когда дети были еще совсем маленькими, Надя пугала их перед сном Интернетом. «Кто туда попадет, обратно не выйдет. Там живут страшные вирусы, заражающие все живое…» Не помогло, Вадик тайком бегал в компьютерный клуб, где ему бесплатно разрешали поиграть в ужастики и стрелялки.

На оставшиеся деньги она набрала сладостей. Хотелось устроить детям настоящий праздник.

Ближе к вечеру, словно по заказу, пошел снег. Такой сильный, что через час выросли сугробы. Но это лучше, чем уличная грязь и слякоть.

— Леночка, смотри, какой снежок! Это Дедушка Мороз постарался. Специально к своему приходу. Потому что Дедушка Мороз не может без снега.

— А Вадька говорит, что никакого Деда Мороза нет.

— Он просто не знает. А сегодня убедится сам. Осталось немножко подождать.

— А можно я пока посмотрю «Волшебный посох»?

— Конечно, родная. Но сначала надо смерить температуру.

Надя включила телевизор и стряхнула градусник.

* * *

— Гоп-стоп на оба ваши дома!.. У меня ж там все! Мобила, бумажник, ксива, наконец! Понимаете?! Удо-сто-верение! Мало мне пистолета!

Да, Кефиру Александровичу в этом смысле не повезло больше остальных. Мент без ксивы все равно что караоке без певца.

— Какая ксива?! Кефир, о чем ты?! — вопил ведущий «Посоха», прикрывая собственный посох руками. — В воде с нулевой температурой человек погибает через пятнадцать-двадцать минут! У нас не вода, но зато и не ноль! А все минус десять! Да при такой влажности! Если не выберемся через полчаса, здесь будет висеть мемориальная доска! А ты о ксиве какой-то! Куда ты? Куда?!

— На трассу, куда ж еще?! Остановим кого-нибудь!

Мгновенно протрезвевший подполковник медвежьими шагами принялся выбираться с полянки к тому месту, где они бросили машину.

— Сволочь… Я убью его!.. Вот найду пистолет и убью! Я ж предупредил, что номер запомнил!

— А ты запомнил?

— Хрен там! Я ж для блезиру!

— Поэтому и укатил! — чуть не плача, подвел дедуктивную черту Родион.

— На трассу бесполезно! — проорал вслед друзьям виновник торжества. — На дворе ни людей, ни машин. Завируха! И кто нас в таком виде посадит?!

— И что ты предлагаешь?! Здесь подыхать? Лучше уж на трассе, хоть найдут сразу! Бля, покупались в снежке!

— Надо через парк, к домам! Тут дорожка есть, минут за двадцать добежим! Я знаю!

Подполковник с ведущим притормозили.

— А там в любом подъезде обогреться можно.

— А точно за двадцать минут уложимся? — дыша ненавистью, уточнил Кефир Александрович.

— При хорошем раскладе можно и за пятнадцать… Только дорожку найти надо. Если б не очки и не пурга, я бы сразу нашел!

— Блин, окочуримся, пока отыщем! Где она?! Какие-нибудь ориентиры помнишь?

— Да какие в лесу ориентиры?! От того места, где машину бросили, левее на тридцать градусов!

— И как, интересно, мы эти тридцать градусов отмерять будем? Транспортира, видишь ли, не захватили.

— Ерунда, на глаз… Бежим… Только меня не бросайте… Без очков не вижу ни зги!

— Тут что в очках, что без. Пурга полная!

Выбор был невелик. Либо искать дорожку, либо возвращаться на трассу и пытаться остановить машину. А морозец уже начал свой обратный отсчет. Хорошо, хоть на ногах остались ботинки.

Подполковник протянул руку временно ослепшему другу.

— Держи!

Ведущий пристроился сзади. Веселый паровозик.

Вышли на исходную. Следы от машины уже занесло. Снежная королева зажигала от души.

— У меня в мобильнике все телефоны, — продолжал хныкать Панфилов, — я ж пропаду без него.

— В гробу мобильник не нужен! Дорогу ищи! — Подполковник приложил руку ко лбу, защищая глаза от снега.

Дорогу, разумеется, подзамело. Но контуры пока остались.

— Есть! Вон она! Бежим!

Друзья, выстроившись гуськом, помчались через парк. Возглавлял колонну, конечно, подполковник, как старший по званию и самый крупный по комплекции. «Ледокол Александрович Ленин», сказал бы про него бегущий последним ведущий «Посоха», находись он в более позитивной ситуации. В центре группы, словно зомби, выставив вперед трясущиеся руки, припрыгивал директор краеведческого музея. Широкая спина друга служила надежным ориентиром.

— Мне даже не столько за ксиву обидно! — перекрикивал пургу начальник райотдела. — Я новую выпишу! С трусами головняк будет! И с костюмом! Это ж Ларискин подарок на сорок лет! Хрен поверит! Она ж ревнивая, как Отелло! Ну, вы знаете!

— Мы подтвердим! На Библии!

— Ага! Как же! Для нее Библия не авторитет.

Жена у Евгения Александровича отличалась не только ревностью, но и дотошностью офицера гестапо. На слово мужу не верила. Однажды даже заявилась в засаду, которую начальник райотдела возглавлял лично в связи с особой опасностью преступника. О засаде знал узкий круг сотрудников во избежание утечки информации. Но Лариса Михайловна вычислила преступный адрес самостоятельно, посидев полчаса в сети. И нагрянула с проверкой, чуть не поплатившись здоровьем. Лишь в последний момент кулак Евгения Александровича затормозил в двух сантиметрах от напудренного носа суженой. Убедившись, что муж не врет, а действительно сидит в засаде, она посоветовала не ждать врага напрасно, ибо, по данным интернетовского поисковика, тот неделю назад уехал на гастроли в Сочи. Бомбить гостиничные номера отдыхающих.

И вряд ли Ларису Михайловну устроит версия с купанием. Нормальные люди купаются в снегу в трусах. Вернее, совсем не купаются.

— А ты сам хорош! — проорал замыкавший Панфилов. — Мент называется! Оставить у левого частника кошельки и мобильники!

— Нечего на милицию валить! Я хоть водилу предупредил, а вы и этого не сообразили!

— Друзья, успокойтесь! Это я виноват. Но мы должны держаться! И не надо печалиться. У нас впереди вся жизнь! Главное — надеяться и ждать!

Бег чуть согрел, но не настолько, чтобы прилечь и позагорать. Растаявший на коже снег в случае остановки тут же мог превратиться в ледяную корку. Через пять минут мучительного спринта обнаженные мужчины оказались на парковой развилке, чем-то смутно напоминая трех граций.

— Сейчас налево! — подсказал директор музея.

— Какое лево?! — возразил, испуская клубы пара, подполковник. — Направо! Как раз к Белгородской и выйдем!

— Белгородская налево!

— Ерунду не мели, да? Я что, своей территории не знаю? Налево — к свалке выйдем, а направо — как раз к Белгородской.

— Мужики, тут еще прямо дорожка есть, — указал пальцем ведущий «Посоха» на развилку.

— Не может здесь быть никакой третьей дорожки, — тоном опытного гида заявил Шурупов.

— Откуда ты знаешь? Или навигатор в башке?

— Знаю и все! Мы не туда прибежали! Надо вернуться назад и найти правильную дорогу!

Все обернулись. Их следы почти буквально на глазах исчезали, словно стираемые ластиком художника.

Заметало следы, заметало…

— Ну, на фиг! Сам возвращайся, — выдохнул Кефир Александрович, — а я налево.

— Нет, Кефир! Не смей! Видишь, вон, поворот?! За березой? Откуда мы знаем, что там?! Может, пропасть! Или, наоборот, горка, на которую не залезешь! И не разберешь!

— Я не вижу причин пугаться! Я — мужчина! И кое в чем силен!.. В последний раз спрашиваю. Вы со мной?

— Кефир, это тупик! Надо вернуться!

— Короче! Оставайтесь здесь! Я дойду один! И сразу вышлю помощь. Двадцать минут продержитесь?

— У меня, вообще-то, простатит, — признался телезвезда, — хронический. Застужу, станет острым. Я то переживу, а женщины…

— Херня! Это лечится. Массаж — и вернешься в строй! Ждите.

Подполковник вскинул голову и осмотрел белеющие на черном фоне верхушки деревьев, затем тоном армейского прапорщика приказал:

— Вот, стойте возле той сосны! И ни шагу в сторону! Я быстро! Вернусь по следам!

— Заметет!

— За двадцать минут не заметет!

Трясущимися от холода пальцами он завязал развязавшийся шнурок и, прикрывая глаза ладонью, побежал в глубину парка. Через десять секунд он полностью исчез из вида.

Пурга усиливалась…

Панфилов смахнул снег с русалки. Русалка совсем посинела, грудь ее уменьшилась на пару номеров.

— Девочка моя… Держись… Скоро согреемся…

— Не согреемся, — прошептал Михаил Геннадьевич, прислонившись к березовому стволу. — Кефир не туда побежал…

— Да откуда ты знаешь?

— Умею ориентироваться по звездам… Город в другой стороне… Слушай… От меня толку мало… А ты дойдешь… Беги направо. Примерно через триста метров будет еще одна развилка со сломанной березой, там повернешь налево. Не перепутай.

— Вместе бежим.

— Нет, я буду ждать Кефира, вдруг он вернется. Не бойся, я обливаюсь холодной водой, час смогу продержаться. Это ж не мороз, так — морозец. У нас в музее, когда отопление вырубают, и то холоднее.

— Уверен?

— Я вас втравил, мне и расхлебывать, — Шурупов подул на пальцы, сложив их лодочкой.

— Блин, двадцать первый век, а в парке нет ни одного магазина, торгующего навигаторами. Позор, — Родион старался показать силу духа, — кому рассказать.

— Кончай острить. Беги. Каждая минута на счету.

— Ладно, не скучай тут без нас. И женщин не води. По парку гуляют дети. Увидят еще.

Он хлопнул музейщика звездной ладонью по сутулой спине и устремился на поиски сломанной березы. Но, пройдя метра три, остановился и обернулся.

— Чего ты так на меня смотришь?! — прищурился Шурупов. — Искоса?

— Слушай, Шуруп… Тогда, два года назад у меня не было выхода…

— Ты уже говорил.

— Но ты вряд ли поверил… А сейчас мне таить нечего. Денег я не брал, клянусь… Короче, не считай меня козлом… Так, на всякий случай.

— Я и не считаю… Беги, холодает… Никуда не сворачивай с дорожки.

Родион как-то неуверенно кивнул и, махнув рукой, побежал, высоко, по-страусиному, задирая ноги.

…Тот, кто заснял бы сейчас его на мобильный и выложил ролик в сеть, получил бы завидный рейтинг. Популярный ведущий в голожопом виде, оскорбляющем человеческое достоинство, несется по зимнему парку. Да еще вопит как матрос, которому снарядом оторвало руку.

Ведущий и рад был бы оказаться героем эпатажного ролика, но, увы — в столь странный час в парке папарацци не промышляли. Какой идиотизм! Представить страшно, что напишут желтые газеты. «Смерть под березой! В парке найден обнаженный окоченевший труп популярного ведущего». «Новая жертва великобельского маньяка!» «Убийство или самоубийство?!» «В крови обнаружена смертельная доза кокаина». «Мама: „Я не верю в несчастный случай. Это месть“».

Блин, да какая месть? Говорят, есть книга — «Самая глупая смерть». Он реально претендует на место в первой десятке. Замерзнуть в парке в нескольких километрах от города… Глупее не придумать.

Нет, не дождетесь… Панфилов прибавил газу. Но бег уже не согревал. Теплу негде задерживаться. Разве что в ботинках.

Чертов снег забивал глаза, правая рука стала походить на «дворник» лобового стекла. Но самое страшное, что спасительная дорожка окончательно исчезла из вида. Ориентироваться по звездам Родион не умел, да и звезд на почерневшем небе уже не было видно. Он вяло, для галочки, проорал печальное «Эй», но на зов, разумеется, никто не откликнулся, даже белочки.

Русалка на груди превратилась в синюю скрюченную воблу, но Родиона это уже не волновало. Волновало отсутствие перспективы. Сильно волновало. После пятиминутного спринта он остановился и попытался отыскать в мутной снежной пелене верное направление. С таким же успехом можно собирать грибы в зимнем лесу с помощью миноискателя.

Здравый смысл и логика предсказуемо уступили место инстинкту сохранения и панике. Заметив спасительный просвет между березами, Родион бросился в него без колебаний.

И секундой позже почувствовал, что земная твердь под ботинками напрочь отсутствует. И он, согласно законам физики, летит вниз, а не вверх, как бы этого ему ни хотелось…

Не очень далекое прошлое

— Осторожней, Родион… Не ушибся?

— Ничего…

— Может, приложить лед?

— Нет, нет, все в порядке.

— Что ж… Тогда прошу.

Родион, почесывая голову, прошел к небольшому антикварному столику, сервированному сырными бутербродами и жареными семечками подсолнуха, и присел в легкое плетеное кресло. Еще раз огляделся. Интерьер впечатлял. Одна картина чего стоит. «Купание в первом снегу». Без сомнения, подлинник. Конец девятнадцатого века. Да и остальное не подделка. Плохо, дверной проем низковат, с непривычки можно башку разбить.

Сам хозяин яхты, сидевший напротив в таком же плетеном кресле, интерьеру соответствовал не очень. Застиранная футболка, тренировочные штаны со следами то ли кетчупа, то ли крови, «вьетнамки» на босу ногу. В подобном виде сейчас даже в наркопритон не пустят. Пушистый ковер под его ногами был усыпан шелухой в радиусе полуметра.

— К сожалению, яхта строилась китайцами. И не по моему проекту, — словно угадав мысль ведущего, посетовал сидящий напротив человек, — я же купил ее готовую. Кое-что, конечно, переделал, но высоту дверей не изменить — нарушится жесткость корпуса.

Угадывать чужие мысли — очень ценная способность. Обладая таким даром, покупать яхты становится гораздо проще. Судя по всему, человек чудесным даром обладал.

Его звали Кириллом Анатольевичем. Но чаще Хомутом. От фамилии Хомутович, если это, конечно, была настоящая фамилия. Он же любил, когда его величали просто Отче. Что-то было в этом прозвище волнительное. На его визитках с легкой позолотой и платиновыми вкраплениями стояло всего одно слово — «Директор». Он не переносил всяких там «президентов» и «управляющих». Директором какого именно предприятия был Кирилл Анатольевич, визитка не сообщала. Что, впрочем, и не нужно. Все знали и так. Он являлся директором всех предприятий.

Биография его не имеет к повествованию никакого отношения, поэтому нет смысла на ней притормаживать. Достаточно заметить, что путь от техника лесного хозяйства до директора он прошел без особых претензий со стороны правоохранительных органов, если не считать двух месяцев следствия за якобы изнасилованную малолетку. Но это было явным недоразумением, подтвержденным справкой от ведущих светил великобельской медицины о том, что Кирилл Анатольевич надругаться над женщиной не может в принципе. Только над мужчиной. Гей от рождения. Конечно, тайну следствия нерадивые прокурорские работники не соблюли, копия справки попала в СМИ, но нетрадиционного сексуала это не огорчило. Ибо после небольшой психотерапии он от приставки «гомо» избавился, стал полноправным мужиком, женился, родил двоих дочерей и чувствовал себя вполне благополучно. (Есть проблема? Есть решение!) И в смысле здоровья, и в смысле финансового положения. Не последнюю роль в упомянутом положении играли великобельские углеводороды, контроль над которыми Кирилл Анатольевич получил в трудную, но веселую для страны годину младореформаторства. Как ему это удалось, теперь уже никого не интересовало. Потому что удалось. Конечно, великобельские углеводороды по масштабам не «Лукойл» и не «Юкос», но с голоду умереть не дали бы. Впоследствии к углеводородам добавились лесные запасы, коими великобельское княжество изобиловало еще со времен Киевской Руси. К запасам грамотно присовокупились пара банкирских домов, два десятка депутатских кресел в городском собрании, ну и, как принято у уважающих себя директоров, местный телевизионный канал, вещающий в дециметровом диапазоне. Плюс тройка газетно-журнальных издательств. Яхта, на которую директор пригласил ведущего «Часа Белки», во времена высоких понтов не была чем-то из ряда вон. Ну, яхта, ну подумаешь. У Абрамовича их, как вшей у бомжа. Но! Понт заключался не в яхте. А в том, что в Великобельске не имелось крупных водоемов. Речка Великобелька не в счет. Там и на надувном матрасе можно на мель сесть. Город снабжался водой исключительно из подземных источников. Но Кирилл Анатольевич привык ставить высокие цели и добиваться их исполнения любой ценой, даже бюджетно-федеральной. Опытные экономисты выдали обоснование, что Великобельску просто необходимо собственное водохранилище и канал, соединяющий его с морем. В том числе и для того, чтобы сохранить поголовье реликтовых красноухих белок, занесенных во всем известную книгу. Ибо белки не могут самостоятельно добраться до подземных источников — это вам не кроты. И вынуждены погибать от жажды. С обоснованием Кирилл Анатольевич съездил в столицу, потусовался в правительстве и за счет личного обаяния получил гарантии, что поправки в госбюждет будут внесены. И город получит наконец выход к морю.

И ведь не обманули! Видимо, так велико было обаяние. Спустя пару месяцев, едва в Госдуме утвердили поправки, карьерные экскаваторы приступили к делу! Надо ли говорить, что принадлежали они тоже Кириллу Анатольевичу, проведшему, как полагается, строгий тендер. Правда, все предприятия, принимавшие в нем участие, тоже контролировались Хомутовичем, но кто об этом вспомнит, когда город получит собственный водоем, где летом можно купаться? Конечно, он мог поставить яхту в любом мировом порту, но, как патриот, предпочел родной Великобельск.

Поэтому пока яхта стояла на бывшем футбольном стадионе на специальной платформе с колесами. Когда директору хотелось поиграть в морского волка, несколько мощных джипов, запряженные цугом, таскали ее по городским улицам и площадям, а мощные поршни, установленные вдоль бортов, создавали эффект качки… Кое-где улицы пришлось расширить… Но ничего, через год пригнанные на строительство гастарбайтеры закончат облицовку канала кафелем, и можно отправляться по морям-океанам.

Забота о родном городе этим не ограничилась. На месте выкупленного и снесенного стекольного завода Кирилл Анатольевич возвел Зимний Дворец. В смысле, его чуть уменьшенную копию. Один к одному, как в Питере. Даже статуй на крыше навтыкал и Александровскую колонну во дворе поставил. Сначала планировал возвести копию верхнего дворцового парка Петергофа, но идея оказалась не свежей, кто-то уже строил его под Москвой.[1] По слухам и публикациям в газете «Житуха», внутренняя отделка и убранство псевдо Зимнего соответствовало оригиналу. Только мировые шедевры заменяли очень приличные копии. Но это всего лишь слухи. Дворец охранялся великобельским спецназом, и никто, кроме хозяина, туда попасть не мог. На вопросы журналистов «А на хрена, собственно?» Хомутович без тени иронии отвечал, что после его смерти все останется простым горожанам. И даже демонстрировал копию завещания.

Родион не решился отказаться от приглашения, хотя ничего хорошего от встречи не ожидал. Но «Час Белки» размещалась именно в сетке упомянутого Хомутовского канала. Стало быть, надо забыть о личных антипатиях и воспринимать общение как чисто производственную необходимость.

— Угощайся, — Кирилл Анатольевич кивнул на семечки, насыпанные горкой на позолоченном блюде, — сам жарил. У бабки знакомой покупаю. В магазинах не то.

— Нет, спасибо, я только пообедал.

— Ну, хоть бутербродик съешь. Сыр вкусный, плавленый… Не откажись уж…

Панфилов прикинул, что пригласили его не для того чтобы травить, и взял бутерброд, напоминавший раздавленную слоном лягушку. Такой же плоский и такой же зеленоватый. Осторожно надкусил и тут же положил обратно на поднос.

— Чай? Кофе?

— Чай.

Кирилл Анатольевич дернул за веревку, свисающую с потолка, где-то за стеной звякнула рында, и секунду спустя в каюте появился молодой стюард, облаченный в белый форменный китель и белую бабочку.

— Сережа, сделай Родиону чая.

Сережа кивнул, подошел к резному трюмо самое позднее восемнадцатого века и извлек картонную коробочку чая «Принцесса Нури». Выудил один пакетик, метнул в хрустальный стакан, залил кипятком из серебряного самовара, дал настояться, выкинул за борт пакетик и поставил напиток перед Родионом. Но не уходил. Таращился на ведущего, словно продавец гербалайфа на потенциального клиента.

— Сережа, Родион наш гость, — мягко напомнил директор, — я предупреждал, что брать чаевые с гостя неприлично… Ступай к Виктору Афанасьевичу и доложи о проступке.

Стюард побледнел, ослабил бабочку, часто задышал.

— Кирилл Анатольевич, да как же… Извините, Кирилл Анатольевич… Это ж по ресторанной привычке проклятущей… Я ж не со зла… Отче, зачем же сразу к Виктору Афанасьевичу?

— Ступай, Сережа, ступай, — еще более мягко повторил хозяин яхты, — с вредными привычками надо бороться. Он поможет.

Стюард обмяк и совсем не летящей походкой убрался из директорской каюты.

— Не обращай внимания, Родион. Эти халдейские повадки надо выжигать каленым железом… А Афанасьевич мастер, умеет…

В том, что Афанасьевич мастер, ведущий имел удовольствие убедиться, едва ступив на палубу. Фотография его физиономии могла украсить любой стенд «Разыскиваются». Панфилова он обыскал быстро, грамотно и умело. Нашел даже женскую шпильку, провалившуюся за порванную подкладку пиджака.

— Как рейтинги?

— По последней программе — тринадцать, доля тридцать пять. Это по региону, конечно.

Ответив, Родион отхлебнул «Принцессы». «Принцесса» отдавала дустом. Видимо, прежний хозяин продал Хомутовичу яхту вместе с клопами.

— Неплохо, неплохо… Но, согласись, это не предел. Собственно, я по этому поводу тебя и пригласил.

Олигарх протянул руку к подносу и зачерпнул горсть семечек.

— Детская страсть… Ничего не могу с собой поделать… Помню, как мама их жарила… С солью. Я так и не научился. По мешку за вечер мог умять. Это сейчас — жевачки всякие, да «Чупа-Чупсы», а тогда одна радость — семечки. Бери, не стесняйся.

— Спасибо, я не очень их люблю.

— Ну, хозяин — барин. Так вот, о рейтингах… Хочу тебе помочь, — Кирилл Анатольевич пронзил ведущего взглядом, отчего глоток «Принцессы Нури» застрял в последней трети пищевода последнего, — подсобить с материалом. С темой, так сказать.

Опытный Родион сразу понял, о чем речь. Видимо, на этот раз заказ будет серьезным. Обычно редактору звонили из окружения хозяина, а сегодня он пригласил ведущего лично.

— Слушаю вас, Кирилл Анатольевич.

Хозяин яхты и телеканала сплюнул на ковер шелуху и вытащил из кармана треников флешку в виде большого автоматного патрона с гравировкой «7,62 Гбайт». Вставил в гнездо ноутбука, лежащего на сервировочном столике, повернул экраном к Родиону.

— Посмотри, по-моему, любопытно.

На экране появился осколок великобельского пейзажа — рядок частных домиков, огороженных непрезентабельными заборами. Это, кажется, южная окраина, рядом с Белгородской улицей. Домики строились сразу после войны как временное пристанище для трудившихся на лесоповале — градообразующем предприятии. Но из временного превратившиеся в постоянные. Жили здесь, в основном, наследники тех самых лесорубов, по большей части пораженные алкоголизмом и тяжелейшим кариесом. Перед ближайшим к объективу забором собралась кучка политически активных пенсионерок и пенсионеров, вразнобой требующих защитить их от произвола строительной компании. Когда камера повернулась, в фокус попал предполагаемый защитник — не кто иной, как благополучно действующий губернатор Великобельска. Он был в джинсах, и рубашке с короткими рукавами, и своей любимой бейсболке, то есть в демократическом, неофициальном гардеробе. И хотя запись не отличалась качеством, вряд ли на экране размахивал руками человек, похожий на губернатора. Это был сам губернатор. И без экспертизы понятно.

Градоначальник, активно жестикулируя, клялся обиженным пенсионерам, что ляжет костьми, но не допустит здесь строительства торгового комплекса, что это происки московских акул, которые скупают земли, а мирных беззащитных жителей оставляют без крыши над головой. И что, пока он у власти, крыша у горожан будет.

Родион вспомнил эту встречу, она широко освещалась в местных СМИ. Якобы городские власти выставили на торги несколько гектаров городских угодий, которыми заинтересовались московские деловые круги. Торги выиграла одна из двух принимающих в ней участие компаний, после чего объявила, что построит здесь торгово-просветительский комплекс. Хотя перед торгами застройщики поклялись властям на Жилищном кодексе, что возведут здесь несколько современных многоэтажек в рамках государственной программы «Доступное жилье». А господам, чьи бара…, пардон, дома, случайно оказались на упомянутых гектарах, предоставят бесплатные квартиры в новом доме.

Но что-то в планах не срослось, и вместо обещанного доступного жилья москали принялись воздвигать каменно-стеклянного монстра с каким-то боулингом и 3D-кинотеатром. И местный пролетариат резонно возмутился. Вместо квадратных метров они получат стереоочки. Да и то за свой счет. Москвичи встретились с негодующими и предложили альтернативу — год бесплатных киносеансов. Что окончательно вывело народ из себя. «А жить нам где? На местах для поцелуев?!» — «Хорошо, мы предоставим вам альтернативное жилище в Великобельской области. Практически со всеми удобствами», — «А не катились бы вы сами в область!»

Место предполагаемой стройки окружили живым кольцом, а строительную технику, направленную на снос домов, встречали коктейлями Молотова и камнями. Два сгоревших бульдозера напоминали подбитые немецкие танки на Курской дуге.

В ситуацию был вынужден вмешаться губернатор. Этот исторический момент и отображал экран ноутбука Кирилла Анатольевича. Губернатор в простой, доходчивой форме уговаривал граждан разойтись, а завтра утром всем до единого жертвам произвола прийти в администрацию для встречи со специально нанятыми юристами. Бабули кричали «Ура», хлопали в ладоши, а дедули со словами «Получили, фашисты?» радостно грозили кулаком в сторону стройки. Потом губер поинтересовался у оказавшейся здесь случайно девчушки, какие она приносит из школы оценки, и ласково потрепал ее по щеке. Девчушка засмущалась, народ зааплодировал.

Наконец, когда страсти немного улеглись, городской глава простился с пикетчиками и в окружении четырех крепких телохранителей, оберегавших его от всплесков народной любви, переместился в служебный джип. Причем камера, снимавшая его, переместилась следом, из чего напрашивался вывод, что оператором подрабатывает кто-то из ближайшего окружения. Причем, подрабатывает негласно. Скорее всего, объектив был вмонтирован в пуговицу или авторучку, чем в эпоху высоких технологий никого не удивишь.

Дальше случилось самое любопытное. Едва захлопнулась дверь внедорожника, губернатор повернулся к сидящему на заднем сидении «вице» и мрачно приказал:

— Позвони в УВД, пусть завтра подгонят ОМОН. Поставят у каждой калитки, чтоб эти горлопаны выйти не смогли. А я свяжусь с москвичами, чтобы ускорились. А то тянут кота за яйца, давно бы уж снесли эту рухлядь к едрене фене.

— А что будет объяснять народу ОМОН?

— То и объяснит. В городе угроза теракта. И сюда ваххабиты добрались.

— Но… Как сносить дома? Там же люди… Барахло, обратно…

— Бля! Ты чем слушал, Василич? Все ж у юристов будут. Кстати, подтяни кого-нибудь из болтливых. А насчет барахла не беспокойся. Выдадим компенсацию из резервного фонда, тыщ по пятьдесят. Еще и очков заработаем.

— А жить-то им где потом?

— В палатках! — засмеялся народный заступник. — Им же предложили жилье в области, а не хотят — их проблемы.

— Я видел это жилье… Если откровенно, палатки лучше.

— А что ж им, евростандарт подавай?! Ничего, отремонтируют…

Дальше губернатор сменил тему, перейдя к разговору о подготовке к грядущему городскому юбилею — четырехсотлетию упоминания в летописях о первой белочке, поселившейся в здешних местах. Но это было уже не интересно, и Кирилл Анатольевич остановил запись. Разумеется, разговор в джипе в средства массовой информации и даже в сеть пока не попал.

Приговоренные дома на следующий день были благополучно снесены, губернатор сделал заявление для СМИ, в котором заклеймил московских акул, сделал распоряжение выдать пострадавшим по полтиннику и пообещал в ближайшем будущем выделить достойное жилье, а пока временно поселиться в области. Народ опять аплодировал, кое-кто даже пустил слезу и хотел пожать главе руку, но его не пустила охрана.

— Вот такой у нас, оказывается, губернатор, — вздохнул отче, — не очень положительный. А еще метит на второй срок. Перед народом одно, в джипе другое. Лицемер.

— Это подлинная запись? — скорее формально поинтересовался Панфилов.

Кирилл Анатольевич улыбнулся и посмотрел на ведущего так, что «Принцесса» поползла по пищеводу вверх.

— Родион… На этой яхте все подлинное, начиная от семечек, заканчивая картинами.

— Да… Понял…

— Как тебе материальчик? На какой рейтинг тянет?

— Ну, вообще сильно… Программа «Максимум» закроется от зависти.

— Вот и я так думаю… Так что же мешает нам поставить это в праймтайм и поднять рейтинг до рекордных высот? А?

— Не знаю…

— Правильно. Ничего. Ничего не мешает… Согласен?

Не согласиться было трудно.

— И куда вы хотите поставить этот ролик?

— Разве ты еще не понял?

Родион все понял давным-давно, но оттягивал неприятный момент.

— В «Час Белки»?

— Конечно, — отче выплюнул на пол очередную шелуху, — по-моему, неплохая идея. Только мат «запикать» надо. Все ж — уважаемый человек. Некрасиво…

Идея была плохой. Очень плохой. С последствиями. Тяжкими. Губернатор — это не клерк конторский, может ответить по полной. Тем более, по слухам, за его спиной Москва, и отступать ему некуда. На следующий же день у телеведущего найдут подпольную лабораторию по производству героина, объявят наркозависимым и отправят на длительное лечение. Это в лучшем случае. И отче-директор не спасет. Если вообще будет спасать.

— Понимаете, Кирилл Анатольевич… У «Часа Белки» несколько иной формат. Мы почти не затрагиваем политических тем. Да и герои наши — люди обычные, незатейливые. Лучше дать материал в «Однажды». Чисто их тема.

— А где ты видишь здесь политику? Выборы не скоро, электорат может спать спокойно. Здесь не политика. Здесь обычный бардак, коррупция, неуважение к простому, как ты говоришь, незатейливому человеку в особо циничной форме. Все по теме. И потом, насколько я в курсе, у «Однажды» детский рейтинг. Ее же никто не смотрит, кроме тех, кто ее делает.

— Да, но… Я совершенно не представляю, как подать эту информацию, — не сдавался Родион, — обычно я приглашаю гостя-эксперта и обсуждаю с ним проблему.

— Ну и пригласи. Что мешает? Видел же, сколько недовольных. Любого зови. Тем более, стройка вовсю идет, из желающих выступить очередь выстроится. Поговорите, а потом запусти ролик.

— Хм… Может, сначала в сеть выложить?

— Не будет эксклюзива. Да и сетью, по моим данным, пользуется двадцать процентов населения. Ящик, только ящик… Что у тебя с лицом? Берусь угадать — ты испугался.

Еще б тут не угадать? Как не испугаться? Все равно что пьяного крокодила с рук хлебушком кормить.

— Не бойся, Родион, не бойся… Удача — награда за храбрость. А после эфира губеру будет не до тебя… В Москве только и ждут, что он накосячит, прости за эвфемизм. Приказ о снятии уже лежит.

— У меня другие сведения…

— Поверь, отсюда, из глубинки, издалека, многое теряется из вида. А из Москвы смотрят по-другому. Что для нас нелепица, то для них обида. Это же циничный беспредел — на большую камеру одно, на малую — другое. Да еще в разгар борьбы с коррупцией. Случись такое на Западе — импичмент без суда и следствия.

Родион как человек прозаичный на поэтические метафоры смотрел трезво. Это его потом без суда и следствия…

Истинную подоплеку конфликта он прекрасно знал. Месяц назад губернаторская дочурка, мажорка в законе, плотно сидящая на коксе, пересеклась с Кириллом Анатольевичем. Историческая встреча случилась на презентации первого в городе мехового салона. Под занавес мероприятия на аукцион выставили шубку из натуральной мексиканской реликтовой белки, занесенной в Красную книгу. В финал аукциона вышли директор и дочурка. Победил директор, купив вместе с шубой и сам салон. Дочурка впала в истерику и пожаловалась папке — обижают, сволочи! «Кто посмел, солнышко? Какой-такой отче наш? Что он о себе возомнил?!! У нас в городе один отче! Сотру! Принеси-ка, доча, папке мобильник…»

Силовые и судебные структуры тут же отреагировали. Великобельский ОБЭП нагрянул в офисы директора, уголовный розыск — домой и на яхту в поисках чего-нибудь незаконно хранимого. Нашли, но Хомутовичу удалось отделаться легкими подарками. Губернатор, естественно, не успокоился и грозился подтянуть на помощь следственный комитет Генеральной прокуратуры. Поэтому Кирилл Анатольевич и предпринял ответные шаги. Завербовал оператора. «Оскара» последний вряд ли получит, зато новую иномарку уже огреб, как минимум.

Плюс подготовил почву в столице. Как отреагировали высокие власти, Родион, разумеется, не знал. Оставалось положиться на твердое слово директора. Но полагаться не хотелось. Приходилось прикидываться идиотом.

— Кирилл Анатольевич, хм… Я вовсе не боюсь. Но, если вам известно, тему для программ утверждает руководство канала. Я могу записать, не вопрос… Но не факт, что это поставят в эфир.

— Ты уж запиши, а с эфиром разберемся.

— И второе. После выхода программ и на канал, и на меня лично администрация подаст в суд. Слишком серьезный компромат. Мне придется объяснять, откуда у меня ролик. А помимо суда губернатор захочет выяснить это напрямую… И как мне себя вести?

— Вести себя надо хорошо… Только послушные дети получают компот… Не волнуйся, Родион. На следующий день после передачи ты полетишь на Бали или в Таиланд, выберешь сам. Отдохнешь месяцок, забудешься. Жену с собой захвати молодую… А через месяц здесь будет другой губернатор.

Директор бросил взгляд на вставленный в декоративный штурвал портрет президента, как бы намекая, что вопрос согласован.

— Кстати, я всегда помню золотое правило социализма — от каждого по возможности, каждому по труду… Материальную часть согласуем в рабочем порядке.

На последний пункт ведущий «Часа Белки» особо не рассчитывал — бутерброды и семечки на столе и «Принцесса Нури» служили прекрасной иллюстрацией щедрости олигарха. Но тот вновь прочитал мысль Панфилова, словно у него на лбу светился встроенный в голову монитор.

— Не волнуйся и не встречай по одежке. Поверь, я уважаю чужой труд… Итак? Когда назначим эфир?

«Отче» прищурил глаз, и несчастная «Принцесса» в желудке телеведущего моментально превратилась в аммиак, не дойдя до соответствующего органа.

— Я думаю, в ближайший понедельник. Как раз европейская делегация прилетает. Из Брюсселя. По правам человека. Вот радости будет.

«Блин, они там между собой разобраться не могут, а ты — крайний… И что делать? Как говорят англичане — из двух зол лучше не выбирать ни одного. Можно, конечно, отказаться. Но это значит — на улицу без выходного пособия. После отказа придется искать работу на другом канале. А свободных мест нет. И все же лучше быть безработным, чем нечаянно выпасть с балкона последнего этажа или попасть под биты случайных хулиганов».

— Видите ли, Кирилл Анатольевич… Я опасаюсь, что после эфира на меня обрушится такая слава, от которой я не скроюсь даже на Бали. А уж тем более в Таиланде. Я уступаю право первой ночи программе «Однажды». Ее ведущему не страшна никакая слава. Он привык.

Семечка повисла на губе директора. Видимо, отказ ведущего глубоко ранил его трепетное сердце. Так не должно быть… Нет, нет, никогда… Но через двадцать пятую долю секунды он вернулся к исходному состоянию, а семечка скрылась во рту.

— Жарко сегодня… Все-таки июнь… Тополиный пух, опять же… Не люблю. Аллергия на него. И ночи какие-то длинные. Не замечал?

Родион не знал, куда клонит «отче», но в том, что наклон грозит обрушением, не сомневался.

— Ночи как ночи…

— Это смотря чем ночью заниматься. Если, к примеру, на звезды смотреть или мирно спать с женой, то, действительно — ночи как ночи. А ежели журналистке какой-нибудь интервью давать, то о-о-чень длинные.

Реплику директора оборвал чей-то сдавленный крик, донесшийся с нижней палубы. Вроде рекламной паузы. Длился он недолго, секунд десять, после все стихло.

— Не обращай внимания, — успокоил Кирилл Анатольевич, выплюнув очередную шелуху, — Афанасьевич профи, но и у него бывают не лучшие дни… Про журналистку-то вспомнил? Или показать?

— Что показать? — У Родиона мгновенно пересохло в горле так, что не помогла бы никакая «Принцесса».

— Ну, как что? Как интервью у тебя берет.

Не дожидаясь ответа ведущего, директор поводил пальчиком по встроенной мышке ноутбука и нажал воспроизведение.

— На, любуйся.

Полюбоваться было чем… Журналистка по имени Жанна. Обожаема, блин, и жеманна.

…Она позвонила где-то с месяц назад. Представилась. Журнал «Звездочет». О звездах, но не космических. Региональный глянец. Хотим сделать большое интервью с героем эфира. Родион не отказал. Не потому, что ему нужна дополнительная реклама, просто сам когда-то начинал в прессе. Понимал: для журналистов это хлеб насущный, возможность заработать. Зачем же отказывать?

Пригласил в студию. Дома вечный бардак, в кафе неудобно — поклонники одолеют. Жанна пришла вовремя, что говорило о ее профессионализме. Длине ног, размеру бюста, талии, макияжу позавидовали бы топ-модели ведущих агентств. Гардероб удачно подчеркивал перечисленные достоинства. Она достала из рюкзачка диктофон, фотоаппарат и пару номеров «Звездочета». В рюкзачке Родион заметил ствол травматического пистолета и газовый баллончик — еще одно доказательство, что профессия журналиста экстремальна, а то и опасна.

Но разговора не получилось, ведущего постоянно дергали и отвлекали. И тогда Жанна предложила поговорить у нее. После записи «Часа Белки». В спокойной, домашней обстановке. Там же она сделает снимки. Живет она одна, на съемной квартире, и никто не будет мешать. Родион, если бы и хотел возразить, то не смог бы. Чисто физически. Мозг еще обдумывал предложение, а губы уже говорили: «Конечно, да, йес, без вопросов, само собой, ноу проблем!»

…Интервью удалось. И ведущего даже не насторожило отсутствие в Жанниной ванной зубной щетки и пасты. Вещички можно хранить у родственников и друзей, но зубы-то дома чистишь по-любому…

И ладно бы щетка… Родион общался не с одной журналисткой, но никто из них во время секса не вел таких интеллектуальных бесед. Это было подозрительно, но до подозрений ли в подобные счастливые моменты?

— А ты знаешь, что в Великобельске бывал Пушкин? — спросила она, ритмично покачиваясь в позиции «пулеметчик на тачанке» в такт звучащей из сидюшника песне местной звезды Валькирии, которую совсем недавно Родион приглашал на запись своей программы.

— Да, ладно… Что он тут забыл? У нас бы, как минимум, доска сейчас висела.

— Просто это малоизвестный факт. Он останавливался здесь всего на пару дней, по дороге на Кавказ. Помнишь строки: «Белка песенки поет и орешки все грызет»? Идея пришла ему в голову именно у нас, в Великобельске. Гуляя вечером по парку, он увидел белочку и вдохновился. Ты никогда не задумывался, почему в сказке он описал именно белку, а не какого-нибудь медведя или хорька?

— Честно говоря, нет… Белочка и белочка… Еще, еще…

— Я тоже сначала не задумывалась. А теперь поняла… Родя, немного потише…

— Да, да… Ты чудо-человек, мой пятый океан… А откуда про Пушкина знаешь?

— Он, когда в гостинице останавливался, письмо в Петербург отправил. А хозяйка гостиницы на почту его не отнесла. Все-таки Пушкин в ту пору звездил уже реально. Письмо сохранила на память, потом сыну передала и так далее. Последним, кто видел письмо, была моя прабабка.

— А что с ним стало?

— Прабабку большевики раскулачили. Ну, в смысле, отобрали все. Она письмо спрятала, они нашли, посчитали, что это контрреволюционная переписка, и передали в НКВД. А в сорок втором, перед немецким наступлением, архив сожгли. Ксероксов, как помнишь, в то время не было… Помедленней, помедленней… Вот так, хорошо…

— Слушай, Жанна-а-а-а… Но неужели твои предки никому об этом не рассказывали? Это же сенсация-я-я-я…

— Бабушка говорила, что боялись. И потом, письмо же отобрали, а без него это пустые слова. А представляешь, сколько бы такое письмецо могло бы сейчас стоить?

— Представляя-я-я-я… Ох… Это же классный сюжет… Практически сенсация, если умело преподнести. Пушкин в Великобельске, обалдеть. Прикинь, какие перспективы… Уступишь тему?

— Забирай… Выпить хочешь?

— Не откажусь…

Собственно, описанную сцену Родион и имел удовольствие увидеть на экране ноутбука Хомутовича. Камера, судя по ракурсу, притаилась в люстре. Никакой мебели, кроме тахты, в квартире Жанны не имелось. Телеведущий не придал тогда этому значения, да и не до того ему было.

И в общем-то ничего принципиально нового в эротическом плане он не изобрел. Обычный секс со звездой. Нынешнего зрителя, избалованного компроматом, таким не удивишь. Были у нас на мониторах и прокуроры, и чиновники, и оппозиционеры. Подумаешь, звезда телеэфира трахает звезду журналистики. Практически деловые отношения… Наоборот, напишут в форумах — нормальный мужик, не какой-нибудь педераст гламурный… И даже если жена молодая увидит, ничего страшного… Она, наверняка, сама не без греха… Договоримся…

Но… Пушкин, блин…

Словно снова угадав направление мыслей собеседника, Кирилл Анатольевич запустил очередной видеофайл. Фрагмент недавней программы «Час Белки», где Родион на пару с директором краеведческого музея Шуруповым с умным видом разглагольствовали о великом поэте и о неожиданном счастье, свалившемся на родной город. Шуруп, порывшись в архивах, нашел какие-то данные, что поэт теоретически мог останавливаться в здешних краях, и зачитал отрывки из стихотворений, где в иносказательной форме сей факт подтверждался. Ну и конечно, эпизод с белочкой, грызшей изумрудные орешки с золотыми скорлупками, стал краеугольным камнем дискуссии.

Что началось после эфира… Беспокоили даже из ЮНЕСКО. Пушкиноведы потянулись косяком. Губернатор тут же попросил у правительства грант на восстановление исторической гостиницы и создание памятника поэту. В перспективе планировалось открыть в Великобельске туристический комплекс наподобие Михайловского… И правительство пообещало…

А спустя неделю позвонила Жанна.

— Родь, ты зачем эту пургу в эфир запустил?

— Какую пургу?

— Да про Пушкина… Я ж прикололась…

— Как прикололась? Чего, дура, что ли?

— Ну, нам же надо было о чем-то разговаривать во время секса? Но ты не волнуйся, я никому не скажу. И ты не говори. Какие проблемы?

И сейчас, увидев запись программы, Родион понял, что она точно не дура. А вот он дурак. И после такого удара ниже пояса рискует завершить карьеру в расцвете лет. «Яйца — чистый изумруд…» Да, это компромат так компромат. Не какой-то там перепих подпольный на тахте… «Смотрите, смотрите, люди добрые, где звезда берет сюжеты для своих программок! Да еще под песенки певички Валькирии! Помидорами его тухлыми, помидорами!!! Звезда по имени Родя!»

И Шуруп хорош… «Не исключено, не исключено». Эксперт хренов.

Интересно, у Кирилла Анатольевича на всех есть ролики? А Жанка подлая? На него работает?

Директор, вновь угадав направление мыслей Родиона, покачал головой.

— Нет, Жанна случайный человек… Кстати, она не Жанна и никогда не печаталась в «Звездочете». Но это не важно… Ты понимаешь, Родион, что материал тоже довольно рейтинговый. Не хочешь показать его в своем шоу? Или предложить в «Однажды»? А?

Родион понимал. После такого в грузчики не возьмут. Без пластической операции или марлевой повязки в родном Великобельске на улицу не выйдешь…

— Если сомневаешься, что запись подлинная, могу оплатить экспертизу.

— Не сомневаюсь.

Директор вытащил флешку-патрон и поставил ее на столик острием пули вверх.

— Забирай и используй на здоровье. Премиальные — после эфира.

— Премиальных не надо.

Родион мгновенно срубил, что тогда окончательно попадется на крюк директора и будет висеть на нем до конца дней. Конечно, он не был святым и деньги зарабатывал, как умел. Но одно дело — фирму пропиарить незаметно, другое — компромат вылить на городского главу. Тут же разборки начнутся. А ежели про премиальные узнают?.. Совсем уж некрасиво. Нет, он не телекиллер.

— Почему? — удивился отче. — Тебе деньги не нужны? На том же Бали на слонах покатаетесь…

— Нужны. Но долг любого журналиста — доносить до людей правду. Безо всяких премиальных.

— Как это верно! Как это верно! Не в бровь, что называется, а в челюсть! Все бы так! Доноси! Люди ждут!

Родион забрал патрон.

— Чай-то допей, — улыбнулся директор.

— Спасибо… Он остыл…

— Хорошо… Если возникнут какие-то проблемы, звони Виктору Афанасьевичу. Он продиктует свой номер. Всего доброго, Родион. Тебя проводят. Был рад пообщаться вживую… А то все через экран. А экран искажает.

Олигарх дернул шнурок, звякнула рында, в каюту ввалился уже знакомый Виктор Афанасьевич, чем-то похожий на Микки Рурка в фильме «Рестлер».

— Проводи Родиона…

«Ничего… Сюжет-то я запишу без проблем, а вот поставят ли его в эфир, даже на подконтрольном канале — еще большой вопрос. Никто не захочет рисковать…»

…Бутербродный сыр все-таки оказался просроченным. Когда ведущий, согнувшись в поясе, блевал под киль яхты, глаз остановился на белом предмете, валявшемся рядом с колесом платформы. Присмотревшись, Родион понял, что это галстук-бабочка, полчаса назад украшавшая шею стюарда Сережи. Тут же лежал небольшой заостренный ломик, сделанный из куска арматуры.

Панфилов поднял его. Ломик был еще теплым, даже горячим… «Каленым железом…» Кирилл Анатольевич требовал буквального исполнения приказов. И приказы выполнялись.

И Родион лишний раз убедился, что поступил разумно.

Губернаторский сюжет, как и пожелал Кирилл Анатольевич, вышел в понедельник в семь вечера, а запись состоялась двумя часами раньше. Руководство канала, увы, не рискнуло отказать хозяину, но тут же на всякий случай сбежало в отпуск. Запланированную на это время программу о собирателе и исследователе русского мата профессоре Зильберштейне пришлось передвинуть, к крайнему недовольству последнего. Родион пригласил в студию одну из участниц манифестации, чей дом попал под снос. Она с надрывом повторила свою печальную историю, поблагодарила губернатора за заботу и поддержку и даже всплакнула. Специально обученный человек вскинул табличку с надписью «Аплодисменты», зал захлопал в ладоши. Ведущий подсел к приглашенной пенсионерке, приобнял ее за плечо и сообщил, что в редакцию был подброшен любопытный ролик. После чего попросил редактора дать картинку, что тот, перекрестившись, и сделал.

Человека с табличками так впечатлило увиденное, что вместо плаката «Гул, недовольство, свист» он вновь поднял «Аплодисменты». Послушный зал зарукоплескал, но опытный звукооператор кивнул ведущему, что все под контролем. В чистовом варианте он звук хлопков уберет, а рукоплескания можно списать на комаров и мух, залетевших в жаркую студию.

Пенсионерка, поддавшись стадному чувству, тоже зааплодировала, хотя губы шептали: «Господи, да что ж это такое творится на белом свете?» И что-то еще, собираемое и исследуемое Зильберштейном.

— Я не исключаю, что запись является подделкой, — попытался смягчить удар Родион, — это пускай устанавливает экспертиза, но в любом случае губернатор просто обязан прокомментировать ее. К сожалению, на момент записи передачи нам не удалось до него дозвониться…

Само собой, никто и не дозванивался…

Реакции на программу властей, мировой общественности, президента и других официальных лиц Родион дожидаться не стал. Когда она выходила в эфир, он сидел в купе поезда, мчавшего его к ближайшему от Великобельска аэропорту. Напротив смотрела в окошко вторая жена Аленка. Оба отключили мобильники и пили легкий алкоголь. В аэропорту с максимально возможной скоростью прошли регистрацию, погрузились в самолет и через восемь часов приземлились в жарком Бангкоке. Таиланд выбрала Аленка. Родион предлагал Мальдивы, которые еще не стали российской туристической колонией, но у Таиланда были преимущества — отсутствие визы, дешевизна и высокий уровень коррупции, что позволяло в случае каких-либо проблем быстро решать вопросы с властями. Кирилл Анатольевич не подвел — проплатил перелет и месячное проживание в пятизвездочном бунгало на одном из островов. Родион не считал это взяткой. Накладные расходы, не облагаемые налогом.

Пару раз за время вынужденного отпуска Родион включал телефон, дабы узнать, кто его беспокоил. Список беспокоивших не поместился в память мобильника, из чего ведущий сделал вывод, что программа, возможно, привела к революционной ситуации в городе, а то и в регионе. Конечно, некрасиво прятаться от последствий собственных неправедных поступков по всяким там Таиландам, но он успокаивал себя тем, что другие тоже прячутся. Да и поступок по большому счету праведный. К тому же, как пообещал «отче», к возвращению все должно устаканиться. Была идея заглянуть в сеть, но Родион ее отверг — все равно ничего не изменить, так зачем нервные клеточки тратить?

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, они съездили на экскурсию в соседнюю Камбоджу, посетили соседние райские и коралловые острова, а в остальное время жарились на пляже, ходили на массаж, катались на слонах и пожирали дешевую папайю, восстанавливающую, как говорят, печень. Ибо здоровая печень могла сильно пригодиться после возвращения в родной Великобельск.

Как все хорошее, конспиративный отпуск закончился гораздо быстрее, чем хотелось.

В самолете стюардесса, предлагавшая пассажирам воду, якобы случайно не заметила ведущего и прошла мимо… Это насторожило.

В Великобельск они вернулись ночью. Интернет провайдер отключил за неуплату, пришлось дожидаться утра, чтобы узнать, кто победил. Часов в десять, помолившись, набрал друга Шурупа.

Молитва не помогла. Наши проиграли.

Как и следовало ожидать, поначалу программа подняла волну народного гнева. Несколько кирпичей долетели до губернаторских окон, а находившиеся поблизости со зданием администрации магазины бытовой техники были разграблены наиболее радикальной толпой в знак протеста. Прилетевшая в Великобельск европейская комиссия по правам человека, не проходя таможенный и паспортный контроль, улетела обратно в Брюссель.

Губернатора срочно дернули в Москву для объяснений. Что он там объяснил, пресса не сообщала, но вернулся он из столицы в оптимистичном настроении, в новой кепке и даже без синяков. Выступил со специальным обращением по ящику и отписался в персональном блоге. Ролик был объявлен провокацией, подделкой, что на днях должны были подтвердить независимые эксперты. А жильцам снесенных домов выпишут еще по пятьдесят тысяч в знак любви и уважения.

Откуда дует ветер, городской голова догадывается. Не с моря, но с яхты. Куда тут же вторично была направлена группа быстрого реагирования во главе с представителями следственного комитета генеральной прокуратуры и ФСБ. И не напрасно. В личном ноутбуке Хомутовича обнаружилась пиратская программа «Фотошоп», его незамедлительно арестовали и препроводили в московское Лефортово. Потому что в Великобельском следственном изоляторе гарантировать безопасность олигарху не могли — слишком непопулярное в блатных кругах преступление. Пиратить лицензионные программы — это же хуже изнасилования малолетки — любой урка подтвердит. Откупиться подарками на сей раз не удалось. Кирилл Анатольевич все обвинения отрицал, заявляя следователям, что ноутбук приобрел с уже заряженной программой, но ему не верили, ибо нашелся свидетель, утверждавший, что видел олигарха на вещевом рынке, когда тот покупал диск. Причем продавец предупредил, что это голимая паленка, но Хомутович якобы не отреагировал. Свидетель, к слову, проходил по нескольким уголовным делам в качестве подозреваемого в убийствах, но после показаний на олигарха ему заменили меру пресечения с ареста на подписку о невыезде.

Стройку торгово-просветительского комплекса продолжили, но охрану объекта усилили. «Зимний Дворец» олигарха взяли штурмом те самые спецназовцы, что его охраняли, перейдя на сторону постоянного правительства. Газета «Житуха» солгала, никаких копий шедевров никто не обнаружил. Как и прочих материальных ценностей. В общем, революция совершилась.

Программу «Час Белки» убрали из сетки, а руководство канала добровольно сбежало в отставку за пределы города. Сюжет с Зильберштейном так и не вышел в эфир, по поводу чего профессор со знанием дела высказался в сети.

Самого Родиона объявили телекиллером номер три, наймитом и проституткой. Правда, губернатор пообещал не мстить ведущему, понимая, что он — всего лишь орудие в преступных руках. Но это не утешало. Отомстит, обязательно отомстит, чтоб другим неповадно было. Иначе какой же он губернатор?

Яхту Хомутовича опечатали, ценности поизымали, а картину «Купание в первом снегу» передали к большому удовольствию Шурупова в краеведческий музей. Так сказать, возвращение народу культурных ценностей.

Краевед поддержал опального друга:

— Родя, не печалься, не надо. Впереди вся жизнь. Просто жди и надейся.

— Чего ждать?

— Неважно чего. Главное, ждать.

Утром на дверях квартиры Родион обнаружил надпись, выполненную несмываемой краской. Простое английское слово «Bitch». Из чего стало ясно, что губернатор опять не сдержал слово. О прилете бывшего ведущего не знал никто, но глава мог попросить паспортный контроль, чтобы оттуда просигналили.

Рупор губернатора — газета «Вестник Великобельска» заклеймила продажного наймита печатным словом, а желтый ежедневник «Житуха» добил фотографиями особняка, по слухам, полученного продажным ведущим от Хомутовича. Снимок был сделан с вертолета неизвестным фотографом. Тот же фотограф запечатлел человека, похожего на Родиона, в гей-клубе «Меньшевик». Да он еще и пид…

Через неделю, когда изгой все-таки вышел из дома, чтобы выбросить мусор, на него напали трое неизвестных, обработали клюшками для гольфа и забрали ведро, ибо больше забирать было нечего. И хотя в милицию несчастный не обращался, представители органов пояснили, что преступление носит случайный характер, потерпевший пал жертвой грабителей, и они, органы, приложат все силы для задержания негодяев, о чем и было объявлено по всем каналам.

Вернувшись из больницы, Родион понял, что у него два выхода. Либо валить из города навсегда, либо жрать. Выбрал второй, как наиболее простой. Тем более что валить особо было некуда.

Печень, закаленная папайей, удар приняла стойко. Аленка пробовала положительно повлиять на мужа, но в результате запила сама. Спустя две недели ее забрали родители, а еще через неделю ее поверенный объявил, что она Родиону больше не жена, а имущество будет поделено в судебном порядке. Бедняга новость воспринял болезненно, но к Аленке не побежал, а двинулся к холодильнику, где хранились стратегические запасы спиртного. Дабы не достались судебным приставам.

Наступили суровые дни. Никто, кроме матери, звезде не звонил и морально не поддерживал. Забегали Шуруп с Кефиром, пытались образумить друга. Потом нагрянули ОБЭП и налоговая. Уточнить, на какие шиши Родион летал в Таиланд. Не на черную ли зарплату? Губернатор не успокаивался. Слава Богу, Никифоров смог договориться со своими коллегами, и от несчастного ведущего отстали.

Деньги, оставшиеся от поездки в Таиланд, в конце концов иссякали. А новых никто не приносил. Вернуться на телевидение было так же нереально, как победить коррупцию. Едва узнав в трубке голос бывшего ведущего, собеседники притворялись, что оборвалась связь, отключали телефон и больше не отзывались. Возвращаться к матери, а собственную квартиру сдавать? Родительский дом, конечно, начало начал, но насчет надежного причала можно и поспорить.

Когда запасы кончились, а денег осталось разве что на кулек семечек, Родион понял, что обречен. И стали его посещать небогоугодные мысли суицидного свойства. Ибо для творческой личности забвение страшнее пистолета. Он часами лежал на тахте и смотрел в потолок. И виделось ему вместо потолка голубое небо. А под ним — странный золотой город с прозрачными воротами. А вместо лампы — яркая звезда. Он проходил через ворота и оказывался в огромном саду с зеленой травой, цветами и невиданной красы животными. Одно из них напоминало льва с огненной гривой, но это был не лев, стопудово. А только как бы лев. Следом тащился большеглазый вол, а замыкал композицию небесный орел со светлым и каким-то незабываемым взором. Родион протягивал руки вперед и бежал к ним по появившейся дороге… А они не видели его, хотя он светился. Неужели стал святым?

И случилось бы непоправимое, если бы однажды несчастный не решил встать с тахты и выйти во двор посмотреть на мир. Может, в последний раз… Он не боялся, что его узнают и забросают камнями. Последние две недели он не брился, не стригся месяц и примерно столько же не менял носков.

Сушняк был таким, что дыхни несчастный на траву, она загорелась бы. Во дворе, на детской площадке резвился чернокожий мальчик — внук бывшей проститутки. И пил «пепси» прямо из горлышка.

— Угостишь «пепси»? — протянул трясущуюся руку экс-ведущий.

— Сначала обыграй меня. — Мальчик вытащил из нагрудного кармана замусоленную колоду карт.

— Да ты хоть знаешь, кто я такой?! — по инерции возмутилась потухшая звезда.

— Козел беложопый, — просто ответил мальчик и убежал вместе с бутылкой.

На первом же перекрестке Панфилова едва не сбил белый «шевроле». В последнюю секунду машина затормозила, едва коснувшись бедра. Но и этого хватило. Бедняга упал, несильно приложив темечком об асфальт.

Из машины выскочила хозяйка и, схватившись за голову, принялась рассматривать царапины на бампере. На Родиона она не обращала никакого внимания. Когда же повернулась, чтобы обозвать его и пнуть шпилькой по заднице, он узнал ее. Это была журналистка Жанна. Вернее, девушка, назвавшаяся журналисткой Жанной.

Какая неожиданная встреча. Теория вероятности в действии.

— Жанна?

Она замерла, присматриваясь.

— Родион?!

— Ты меня чуть не убила.

— Надо же смотреть по сторонам, когда дорогу переходишь.

— Я не про сегодня…

Она помогла ему подняться, отвела на тротуар, предложила вызвать «скорую» или отвезти к врачу. Он отказался.

— Ты плохо выглядишь, Родион. Какие-то проблемы?

— Я очень расстроился, что интервью в «Звездочете» так и не вышло. Теперь вот бухаю, как скотина. Пойдем, выпьем… Классная у тебя тачка. Кирилл Анатольевич подарил?

— Нет, сама купила. В кредит… Извини, ты, наверно, злишься… Но я не могла иначе. Сердце — не камень. У него был ролик и на меня… Где я на кастинге у режиссера… А на режиссера тоже есть ролик… На всех есть ролики… Понимаешь?

— Прекрасно понимаю.

— Нет, ты не понимаешь…

— Не одолжишь денег? Пару тысяч… Очень надо. А почку не хочу продавать.

— Пропьешь?

— Да. Но буду употреблять только качественный алкоголь. Клянусь честью.

— Молодец, что не врешь. Нет, не одолжу, налички с собой нет, а карточку не отдам… Где ты сейчас?

— Нигде.

— А пытался?

— После такого-то?

Жанна открыла сумочку, пошарила в ней ручкой и достала блокнотик с авторучкой. Вырвала страничку и написала на ней номер телефона.

— Вот, позвони. Скажи, что ты от Наташи… Тебя возьмут.

— Ты Наташа?

— Нет. Но ты скажи, что от Наташи… Только переоденься и приведи себя в порядок. Там солидное учреждение… Извини, мне пора.

— Так как тебя звать?

— Не все ли равно? Совместное порновидео — не повод для знакомства.

— Наташ… Давайте, выпьем сухого вина… Жизнь-то одна…

— Нет, Родион… Ступай домой. А вечером позвони им, позвони… И еще, — девушка виновато посмотрела на пострадавшего, — не осуждай напрасно… Мир бесконечно разный…

Она села в свой «шевроле» и скрылась из глаз в пелене октября. А Родион остался с бумажкой и со ссадиной на темени.

Вернувшись домой, он прикинул, что свести счеты с жизнью всегда успеет. А сначала действительно позвонит. По уху не ударят. Набрал номер с бумажки. А почерк у Жанны красивый. Твердый и уверенный.

— Здравствуйте… Я от Наташи. По поводу работы.

— Прекрасно, нам мужчины очень нужны, — ответил приятный, как звук волшебной флейты, женский голосок, — но вам надо подойти на собеседование. Завтра в двенадцать. Вы сможете?

— Смогу. Надеюсь…

— Отлично. Тогда запишите адрес. Орехово-Зуевская, восемнадцать, строение два. Второй подъезд, квартира три. Первый этаж. Скажете, что на собеседование.

— Хм… Простите… А чем вы занимаетесь? Просто Наташа не сказала.

— Завтра, в двенадцать. Вам все расскажут… До свидания.

«Надеюсь, это не контора по торговле органами. Хотя не все ли равно?»

В этот вечер он уже не пил и в первый раз за последний месяц уснул относительно спокойно.

Утром, побрившись и надев новый галстук в синий горошек, он отправился на Орехово-Зуевскую. Найденной в закромах лудяги едва хватило на автобусный билет. Назад, в случае чего, придется возвращаться пешком. В автобусе на него косились, но автографов никто не просил. Правда, никто и не лез с кулаками. Не исключено, уже просто забыли.

Контора, если верить табличке, называлась «Звонок не работает, стучите». Располагалась она на первом этаже обычного жилого дома, недавно пережившего косметический ремонт. Родион постучал. Дверь открыл валуевского вида амбал с розовым бейджиком «Дикая Белка», смотревшийся на нем как голая красотка на вывеске конторы ритуальных услуг.

— Я на собеседование. От Наташи, — не дожидаясь вопроса, упредил Панфилов.

— Второй офис, — «дикая белка» посторонился и указал на дверь, за которой в обычной квартире находится кухня.

— Благодарю.

На коридорной стене висели ксерокопии свидетельств о регистрации «Дикой Белки» в налоговом органе, но прочитать их содержание Родион не успел.

В офисе «два» за письменным столом сидела средних лет и комплекции дама и раскладывала на айфоне 3G «косынку». «И зачем нужен прогресс? — подумал Родион. — Сначала были карты, потом 286-й, 386-й, 486-й, пентиум, айфон, айпад. А итог один. „Косынка“». И стоило ли?

Весь интерьер бывшей кухни состоял из стола, пары стульев, кулера и сейфа, на котором белел древний принтер. Дыру от газовых труб маскировал лик президента в раме. Что удивляло, назвать «Дикую Белку» госучреждением язык бы не повернулся. Видимо, президент висел здесь не в качестве главного чиновника, а как просто симпатичный мужчина. Сама дама была облачена в кремовый бутиковый костюм, подчеркивавший не только ее формы, но и устойчивое материальное положение. Ювелирные украшения не отставали. На среднем пальце правой руки сверкало сразу три кольца. Хотя, не исключено, и костюм, и ювелирка брались напрокат, для создания видимости процветания, как принято на некоторых загнивающих капиталистических предприятиях.

— Здравствуйте… Я от Наташи. На собеседование.

— Здравствуйте, — закрыла пасьянс дама. — Да, меня предупредили. Родион? Ведущий «Часа Белки».

— Бывший ведущий.

— Извините, я никогда не видела этой программы, но много о вас слышала… Очень приятно. Меня звать Катериной. Без первого «Е».

Панфилов хотел уточнить, настоящее ли это имя, но передумал. Какая разница?

— Я знаю, у вас проблемы с работой, — то ли спросила, то ли констатировала Катерина тоном чуть более теплым, чем тон вокзального диктора.

— Ну, не то, чтобы проблемы… Просто хотелось попробовать себя в чем-то новом, — уклончиво ответил Родион, — телевидение надоело. Одно и то же… А нужно развиваться.

— Что ж, приятно слышать… Тогда начнем.

Отложив айфон, Катерина извлекла из ящика стола толстую папку с биркой «Собеседование» и микрофон с уходящим вниз шнуром.

— Сейчас я дам вам текст, вы должны его прочитать вслух, — она вытащила из папки листок и протянула Родиону, — это обычная проверка дикции. В принципе формальность, но начальство должно утвердить. Читайте в микрофон. Готовы?

— Готов, — чуть растерянно ответил Родион, взяв лист.

Вообще-то он уже проходил подобное на телевидении. Может, «Дикая Белка» — какая-нибудь мелкая некоммерческая радиостанция? А ему предложат кресло диджея?

— Прошу, — Катерина запустила диктофон.

— «Ароматы ванили, белой ваты клубы»…[2]

Родион прервал чтение и посмотрел на Катерину с легким недоумением.

— Простите, но тут ошибка.

— Какая еще ошибка?

— Слово «ароматы» в данном контексте неверно. Оно может употребляться здесь только в единственном числе. Аромат ванили.

Катерина недовольно поморщилась, взяла листок и перечитала тест.

— Аромат, ароматы — не все ли равно? Зато звучит хорошо… Ладно, давайте следующее предложение.

— Хм… «Всю жизнь глядятся в ночь усталые глаза — в пути шофер-дальнобойщик»…[3] Пардон, Катерина, но тут — полная ерунда.

— Что еще не так?

— Глаза не могут «глядеться» по определению. Они могут только глядеть… Это же элементарно. Кто вам пишет такие тексты? Неужели нельзя нанять грамотного человека?

— Кто надо, тот и пишет. Хорошо, хоть такие есть… Подумаешь, ошибки… Что ж нам теперь, новый тест сочинять? Опытный логопед, между прочим, рекомендовал… Не бесплатно, к слову…

Родион почесал висок — телевизионная привычка. Когда он чесал висок на записи программы, оператор менял картинку, и ведущий успевал заглянуть в шпаргалку. Сегодня шпаргалки не было.

— Новый текст сочинять не надо. Можно исправить старый.

— Каким образом?

Панфилов взял со стола авторучку, почиркал в бумажке и прочитал.

— «Аромат, блин, ванили, белой ваты клубы…» «Всю жизнь глядят, блин, в ночь усталые глаза…» Будем считать, что «блин» — это междометие. Для связки.

Катерина в свою очередь почесала висок и одобрила:

— Блин, а неплохо… Давайте дальше…

— О’кей… «Мы разошлись, как в море корабли расходятся в тумане, маяком маня…»[4] Послушайте, Кать, но это уже ни в какие ворота… Абракадабра голимая. У нас же не китайский язык.

— Что опять не так?

— Но вы сами подумайте… Как корабли могут манить друг друга маяком? У них что, маяки вместо мачты? Маяк, он же на берегу стоит… И я даже не знаю, как это можно исправить. Здесь никакое междометие не поможет… Гоните своего логопеда к черту. А текст возьмите попроще. У Пушкина, там… Или Гоголя.

— Родион, вы еще не зачислены в штат, а уже капризничаете… Пушкин, Гоголь… Читайте, что дают… В конце концов, вам лично какая разница, с ошибками текст или без? Это в эфир не пойдет…

— Кто знает, — горько ухмыльнулся Панфилов, — в эфир, может, и не пойдет… Но есть, например, сеть.

— Не волнуйтесь, мы сохраняем полную, — Катерина заглянула в лежащую под стеклом шпаргалку, — кон-фи-денциальность. Читайте, время — деньги. Минута — рубль, две — червонец.

Родион махнул рукой и скороговоркой прочитал текст, насчитав по ходу с десяток несуразностей и ошибок.

— Не очень, если честно, — оценила Катерина.

— Что, с дикцией проблемы?

— С темпераментом… Читаете, словно кукла заводная… А работа творческая. С людьми.

— У патологоанатомов тоже с людьми, — пошутил Родион.

— Вы не в морг пришли. — Собеседница убрала микрофон и папку.

— Кстати… Наташа не сказала, чем вы занимаетесь. Радио?

— Нет… Но прямой эфир есть.

— А, понял… Он-лайн радио.

— Опять не угадали, Родион… «Дикая Белка» — это оказание определенных услуг. По телефону.

Ах, определенные услуги… Ну конечно! Куда еще могла отправить его продажная Жанна?! Хорошо, хоть не на панель.

— Да, но… Я же мужчина, — спохватился несостоявшийся телекиллер, — а мужчины, насколько я знаю, как раз пользуются подобными услугами…

— Мужчины бывают разными, — загадочно прошептала Катерина.

— То есть… В смысле…

— Именно… А этот сектор совершенно не охвачен… При этом спрос огромный. Видите, приходится расширять штат…

— Вы хотите предложить мне, Родиону Панфилову, ублажать всяких педи… Нетрадиционных?

— Во-первых, молодой человек, — тоном проповедника ответила Катерина, — в нашей стране демократия и толерантность, и все имеют право на секс. Во-вторых, мы вас не приглашали, вы позвонили сами, а в-третьих… Родион Панфилов — это не то имя, которым можно гордиться.

И, увы, в последнем она была совершенно права. Не то… Но даже такое имя нельзя затаптывать окончательно. Он представил, как шепчет в трубку всякую мерзкую похабень, а на том конце какой-нибудь потный засранец ублажает свою плоть… Тьфу, междометие! А не дай Бог это попадет в сеть? Смотрите, люди добрые, чем занимается эта Хомутовская проститутка! Совсем оскотинился! «Горбатая он белка, а не дикая!»

Катерина, видимо, как и директор, умела читать мысли собеседника.

— И, в-четвертых, как я уже говорила, у нас, — она снова заглянула в шпаргалку, — кон-фи-денциальность. Между прочим, певица Валькирия начинала здесь… И ничего, стала звездой. Не важно, как начинать, главное, как закончить. Согласитесь?

Хороша конфиденциальность. Рассказывает первому встречному… Певица Валькирия… Они бы еще это на дверях написали вместо рекламы.

— Согласен, но, боюсь, не смогу даже начать. Дело не в огласке, а в собственных принципах.

Телекиллер номер три решительно поднялся и шагнул к двери.

— Вы даже не хотите узнать о зарплате? — лукаво улыбнувшись, спросила Катерина.

— Да хоть миллион. Есть вещи, которые не купить за деньги.

— А два миллиона?

— Что, серьезно? — притормозил оскорбленный в чувствах ведущий.

— Вот, видите… У всего есть цена… Шутка, Родион… Мы не миллионеры… Но подождите… Могу предложить другой вариант.

Панфилов убрал ладонь с дверной ручки.

— Надеюсь, не с животными?..

— Через пару недель мы открываем еще одну линию. «Застолье по телефону».

— Это как?

— Мы изучили рынок… Ниша совершенно свободна. Представьте, сколько людей желает посидеть вечерком в хорошей компании, выпить, поболтать… Но не у всех есть компании, да что там компании, друга-то нет. Вот и бухают с телевизором, пока не отключатся. И тут появляетесь вы… Ну, в смысле, не в натуре, а по телефону. Вы можете поддержать разговор, сказать тост, просто выслушать человека… А он параллельно употребляет! Когда почувствуете, что он созрел, останавливаете разговор…

— А мне что, тоже бухать?

— Ни в коем случае. Только имитировать… Вам же с другими клиентами работать. Да и потом, через неделю спиться можно. У нас есть алкотестер, до и после смены будете дышать в трубочку. Хоть сотая доля промилле — штраф. Только ноль. Режим работы плавающий. На буднях после четырех, по выходным и праздникам — с девяти.

— А выходные-то будут?

— Разумеется. Вы же не один… Оплата сдельно-премиальная. В зависимости от того, сколько клиент будет оставаться на линии.

«Ну, это еще куда ни шло, — прикинул Родион, — алкоголизм в отличие от нетрадиционной ориентации позором у нас не считается. Наоборот — почет».

— Желательно подготовиться. Выучить тосты, байки… Этого добра полно в Интернете. И вообще мыслите креативно. Как говорится, капля креатива убивает лошадь. — Катерина наклонилась к Родиону, ненавязчиво демонстрируя размер бюста, и перешла на шепот. — Начальство любит устраивать контрольные звонки. Для проверки на профпригодность…

— Не проблема, выучу. То есть через две недели я смогу приступать?

— Может быть, и раньше. Мы позвоним… Значит, как я поняла, вы не против?

— Ну, в принципе, нет.

— Тогда заполните анкету. И будем надеяться, что начальству вы понравитесь. Между прочим, на эту вакансию больше двадцати претендентов… Но вы идете вне списка.

— Потому что я — Панфилов? — с надеждой спросил опальный ведущий.

— Потому что вы — от Наташи…

— Но на аванс я пока рассчитывать не могу?

— Увы, только после зачисления в штат.

— А на ваше дружеское участие? — Родион метнул изголодавшийся взгляд точно в центр декольте.

— Ну, если ради Наташи…

Интернет без денег включать категорически не хотели, а когда Родион назвал фамилию, извинились и повесили трубку. Кефир одолжил, но все ушло на оплату коммунальных услуг, еду и мыльно-рыльные принадлежности. Приведя себя в относительный порядок, Панфилов сгонял в районную библиотеку и взял пару книг — пособие по организации праздников и сборник тостов. Вызубрил несколько самых юморных и незаезженных. К алкоголю старался не прикасаться, ведь теперь у него появилось занятие — накачивать алкоголем других.

Через неделю позвонила Катерина и сообщила, что он прошел отборочный конкурс и может приносить трудовую книжку.

В конторе Родиона сфотографировали и сделали бейджик, который каждый день придется демонстрировать одному и тому же вышибале. Вышибалу контузило в девяносто пятом на бандитских фронтах, и он теперь помнил человека только одни сутки. Помимо Катерины и упомянутого вышибалы, вновь принятый заметил еще троих девушек, бабулю и двоих парней. Но те на контакт не шли, видимо, стеснялись или не желали засветки. Катерина предупредила, что общаться между собой, конечно, можно, но все вопросы решать — только через нее, дипломированного юриста. После чего предоставила на подпись трудовой договор, обещавший рай и ежеквартальную премию.

В первый рабочий день она провела его в пятиметровую комнату-студию, обшитую для звукоизоляции поролоном, усадила в кресло и пододвинула столик с телефонным аппаратом, поллитровкой и граненой стопкой.

— А это зачем? — указал новичок на водку. — Вы ж сказали, не бухать.

— Для полной достоверности. Во время разговора желательно наливать, чокаться и пить. Там минералка.

— Тогда уж и закусывать надо.

— Это за свой счет. Впрочем, я скажу руководству. В принципе, это накладные расходы, должны оплатить.

— Скажи, скажи… Еще какие накладные.

— Желаю удачи, Родион. Надеюсь, вам понравится… И помните про контрольные звонки.

В первую рабочую смену позвонили трое. Двое ошиблись номером, а от третьего ушла любовница, отчего возникла острая необходимость с кем-нибудь погрустить.

— Слушай, — после первой рюмки спросил клиент, — а мы с тобой раньше не пили? Голос знакомый.

— Вряд ли… А голос… Меня часто путают с Панфиловым. Телеведущим.

— Точно! Один в один… Наливай.

До полной отключки собеседника ушло полтора часа — весьма неплохой показатель. Телефонный секс занимал от силы минут тридцать. Родион довольно профессионально изображал пьяного — курсы актерского мастерства при телеканале не прошли даром. Самое интересное, к концу смены он действительно ощущал себя вдетым, и хорошо, что в конторе имелся алкотестер. В медицине это называется пассивным пьянством.

На будущее он решил добавить немного гнусавости, для чего надевал на нос бельевую прищепку. Плохо, если по городу поползут слухи, что телекиллер номер три опустился до «Застолья по телефону». И естественно, ни друзьям, ни матери он не собирался рассказывать о новом месте работы. «Так, подхалтуриваю на озвучании импортных сериалов…»

Следующий вечер подтвердил слова Катерины о свободной нише — народ буквально оборвал телефон. Сказались медийная реклама и сарафанное радио. Родион «пробухал» без перерыва восемь часов и едва шевелил языком. Последней позвонила молодая студентка, завалившая философию и жаждущая с кем-нибудь пофилософствовать. Видимо, желающих не нашлось, но зато под рукой был номер телефона. А на другом конце приятный молодой человек с голосом Родиона Панфилова, правда, чуть гнусавым.

Наверно, со стороны это смотрелось забавно. Человек в поролоновой комнате с прищепкой на носу еле шевелил языком, но едва вешал трубку — трезвел и снимал прищепку. Иногда по прихоти звонившего приходилось курить, петь, танцевать, а однажды даже ползать и «блевать за компанию». Но Родион уже не боялся скрытых камер.

Еще через неделю пришлось сокращать одну единицу «Секса по телефону» и добавлять в «Застолье». Публика просекла тему. Теперь в соседней комнате «пьянствовал» второй ведущий — бывший профессиональный конферансье, невостребованный на эстраде.

Некоторые клиенты звонили не по одному разу. Требовали брата Арнольдыча. Такой псевдоним выбрал себе Родион. Принимавшая заказы Катерина была вынуждена создать очередь с предварительной записью.

Набивший язык в ток-шоу Панфилов справлялся с новой работой великолепно. Катерина не успевала подливать в бутылку минералку. Однажды он так вошел в образ, что грохнул рюмку о стол. На том конце клиент тоже грохнул. Но не рюмку и не об стол. Кто-то закричал «Милиция!», и «Арнольдыч» от греха подальше положил трубку. А часто он вообще не произносил ни слова. Клиенты напивались сами, рассказывая историю своей жизни. Им просто хотелось хоть кому-то ее рассказать, особенно если история была печальной. Многие, дорвавшись до истинной свободы слова, матерно и от души поносили федеральные и местные власти. Здесь рот не затыкали и репрессиями не угрожали. Наоборот, чем больше наболтаешь, тем лучше.

Материальное обеспечение в силу бешеной популярности бизнеса не могло не радовать. Через месяц оно превышало прежнее телевизионное. Учредитель (как выяснилось, в прошлом военный журналист из Кизляра) не жлобился, платил в срок и даже обеспечил закуской. Панфилов воспрянул духом, рассчитался со всеми долгами, расширил жилплощадь до трех комнат и теперь смеялся над суицидальными мыслями. Но, самое главное, он практически завязал с алкоголем. Исключения составляли посиделки с Шурупом и Кефиром, причем никаких тостов он там не произносил. Это — не работа, за это деньги не платят. Как говорят музыканты, ни ноты без банкноты.

Учредитель срочно расширил владения, арендовав еще пару помещений в центре города. И объявил конкурс на должности «говорунов». Теперь одним тестом на дикцию дело не ограничивалось. Желательно было иметь актерский диплом или не менее пяти лет проработать в «свадебно-юбилейном» бизнесе ведущим.

Появились и рекламные контракты. Первыми нагрянули производители местной водки. Теперь «говоруны» были обязаны ненавязчиво пропагандировать их продукцию. Знакомый с продактплейсментом[5] Родион врубился сразу и вопросов не задавал. Следом подтянулись фармацевты со своими таблетками, устраняющими якобы похмельный синдром и увеличивающими потенцию до космических масштабов. А затем и все остальные — пивовары, косметологи и бытовые химики. Дольше всех держались страховщики, но и те в конце концов сдались. Теперь перед «говоруном» рядом с бутылкой лежал список рекламируемого дерьма. И попробуй не упомяни. Контрольный звонок, штраф, после второго раза — улица. Конкуренция бешеная. Газпром позавидует.

Тут же, как принято в любом удачном деле, появились нахлебники. ОБЭП, антимонопольный комитет, налоговая, участковый и оперуполномоченный по борьбе в сфере общественной нравственности. Последним притащился местный пахан со своими пристебаями, но их никто уже и не слушал. Родион свел хозяина с Кефиром, тот за небольшие премиальные взялся решать вопросы. Панфилов друга не осуждал — жить надо всем. А «за бесплатно» — это к коммунистам.

Появились также недобросовестные конкуренты-двойники, использующие брэнд «Дикой Белки», и клиент мог нарваться на голимый контрафакт. Опять выручил Кефир, вычислив и обезвредив пару-тройку пиратов.

Бизнес развивался, и не было причин для уныния и пьянства. Но через полгода в дверь фирмы постучалась беда, и даже храбрый вышибала не смог удержать ее на пороге. Губернаторская дочка, случайно узнавшая про «Дикую Белку» от подружки, вышла на учредителя. «Продай дело по-хорошему, а? Иначе папке скажу». Военный журналист, участник боевых действий, ответил не очень гордым отказом: «С какого то это перепоя? Я с нуля начинал». — «Нулем и кончишь», — пообещала дочка и побежала к родителю. Тот снова позвонил в Москву и попросил прислать бригаду: «В городе рассадник разврата и пьянства, своими силами, боюсь, не справимся».

Бригада приехала, но не по душу «Дикой Белки», а по губернаторскую. Вот ведь в жизни как бывает подчас… Руководитель бригады десять лет назад жил в одной палатке с военным журналистом. Разумеется, не в туристической. Им под одной шинелькой спать доводилось… В хорошем смысле этих слов. И журналист за спинами не прятался и консервы втихаря не жрал.

Встретились, обнялись, помянули… А утром ударил присланный коллектив в противоположном направлении. И удар пришелся по больному бюджетному месту. Не слишком ли много государевых денег ушло на ремонт центральной улицы Великобельска? И кому принадлежат фирмы, проводившие означенный ремонт? Дочке?! Какое совпадение! И почему это отремонтированное дочкой дорожное покрытие развалилось уже через два месяца? Ах, климат такой… Понимаем. Придется заменить. Нет, не асфальт, а климат.

Губернатора взяли на федеральной трассе по дороге в ближайший аэропорт. Вместе с дочкой. Он доказывал, что летит в Израиль исключительно для водных процедур в соответствии с графиком отпусков, что готов явиться к следователю по первому зову, но ему не поверили. Опять позвонил в столицу, но там отреагировали вяло. Видимо, градоначальник просрочил платеж наверх. Либо вообще посчитал, что время откатов прошло, и можно жить по собственным правилам. Но по собственным правилам живут только боги. Да и то не факт.

В итоге вместо Мертвого моря городской головушка оказался в живом Лефортово, по соседству с Хомутовичем, которому к прежнему компьютерному греху добавили обвинения в паре заказных убийств и шпионаже в пользу Молдовы: под видом гастарбайтеров, рывших канал, в страну, оказывается, проникали вражеские элементы.

Задержание показали по всем каналам, объявив его результатом начавшейся в стране войны с коррупцией.

Безвластие в городе длилось недолго. Из Москвы прибыл наместник — чиновник федерального уровня. Серьезный человек, не любящий белок, если верить служебной характеристике. К захвату теневой ниши приступил некий Гена Бетон, бежавший от разборок из соседнего Новоблудска. Пока господа не пересекались в открытом противостоянии, изучали повадки друг друга заочно и готовились к грядущим боям без правил.

Политическая ситуация не могла не сказаться и на Родионе. Все, кто находился в опале, теперь садился на коня. Конечно, ему было вполне комфортно и в «Дикой Белке», но душа просила большего, и глаза поглядывали в сторону телецентра. В итоге, в один прекрасный день после «застолья» с бывшим олимпийским чемпионом он решился и набрал номер старой знакомой из отдела культуры.

— Алло, привет, Вер… Это Арнольдыч.

— Какой, на хер, Арнольдыч?

— Ой, извини… Перепутал. Панфилов это.

— А, Родя?! Привет, привет, пропащий…

Поболтали, повспоминали, обсудили. Власть хоть и сменилась, но недостатка в кадрах не наблюдалось.

— Попробуй поговорить с Фроловой, — посоветовала культурная Вера, — ее мужик недавно бросил.

Дама по фамилии Фролова, судя по всему исполняла обязанности руководителя канала после бегства предыдущего.

— Спасибо, Вер. А как ее звать?

— Эдуардовна. Мария Эдуардовна. Любит пирожные «буше» и казино. Ездит на зеленом «Киа».

— Так казино, вроде, у нас нет.

— Казино нет, но никто не запрещает его любить.

Тем же вечером, отпросившись у Катерины, Панфилов набросил аркан на зеленую «Киа» и ее хозяйку. Хозяйка, потерявшая мужчину, особо не сопротивлялась. Тем более что ковбой был моложе ее лет на пятнадцать. Да и наездником оказался неплохим. Родео удалось. Казино, к слову, спокойно функционировало на прежнем месте под вывеской фонда «За гуманизм и милосердие».

Утром, когда молодой ковбой принес лошадке кофе с буше и сигарету в постель, она тут же перешла к производственным вопросам.

— Я хочу пару программ запустить. О здоровье и детскую. Нужны будут ведущие. Не хочешь попробовать?

— Немножко не мой профиль.

— Брось ты. У нас у всех один профиль… Главное, на экран вернешься. А там поглядим.

Родион выбрал детство. В медицине он не разбирался совершенно, если не считать противопохмельных средств и таблеток для повышения потенции. Новая программа называлась «Волшебный посох». В студию приглашались детишки, демонстрировали врожденные таланты, и победитель получал спонсорский приз, якобы наколдованный с помощью того самого волшебного посоха. От ведущего зависело очень многое, если не все.

Катерина, узнав о намерениях лучшего говоруна, конечно, огорчилась. Все-таки Родион был лицом — в смысле «языком» «Дикой Белки».

— А может, останешься, Родя? Мы скоро три филиала открываем. Один в Москве.

— Извини, Кать. Москва — мелковато. Ладно б, еще Лондон.

— В Лондоне, кстати, тоже наших полно. И пьют не меньше. Так что никогда не говори «never».

«Арнольдычу» устроили достойную отвальную, учредитель подарил ему на память почетную грамоту, кубок и бутылку фирменной водки, а вышибала прослезился.

И началась новая гонка за рейтингом. Первые программы, как и следовало ожидать, не показали высоких результатов. Но талант не пропьешь. Ведущий, выучивший в «Дикой Белке» огромное количество тостов, мог разговорить даже самого замкнутого ребенка. «Дядя Родя» быстро стал своим в доску. На созданный при канале форум пошли восторженные отзывы, запись желающих продемонстрировать свои таланты не умещалась на одном мегабайте.

Ведущего вновь стали узнавать на улице, особенно дети. Пришлось купить солнцезащитные очки и машину — звезде не пристало ездить в маршрутке. Интервью, фан-клуб, тусовки. Одно плохо — опять «развязал».

Через месяц количество эфиров увеличилось до четырех в неделю. В студии записывали восемь программ в день, потом ведущий сутки «отмокал» и утром ехал на следующую запись.

Размахивающий волшебным посохом Родион постепенно становился для многих великобельцев виртуальным членом семьи. В определенный час дети бежали из подворотен и притонов к экрану телевизора, бросая по пути недокуренные сигареты и недопитое пиво. Дядя Родя жег. От него ждали чуда.

А он — ждал любви. И дождался.

Как-то после очередной записи познакомился с пришедшей в студию для массовки кареглазой пышногрудой брюнеткой. Вообще-то Панфилов дал зарок — не клевать исключительно на внешность. Не так давно он сидел в жюри конкурса красоты и задавал участницам вопросы для проверки интеллекта. Ни одна из десяти не смогла ответить, в каком году приключилась Великая Октябрьская социалистическая революция. А трое промолчали после наводящей подсказки: «А уж не в семнадцатом ли?»

Но, увы, инстинкт победил разум. Доказано, что при знакомстве с девушками девяносто процентов мужчин реагируют прежде всего на их внешность. Оставшиеся десять — слепые, слабовидящие и неверно ориентированные. Родион был ориентирован верно.

Брюнетка просто попросила автограф, но ведущий, разбиравшийся в женщинах, сразу уловил, что она готова поделиться с ним своим роскошным телом. А возможно, и душой. Пригласил на чашечку. Девушка назвалась Ритой, недавно ей исполнилось двадцать два. Она состояла в законном браке за дальнобойщиком, училась на ветеринара, потому что любила животных. Родион было огорчился, но Рита дала понять, что муж не может быть препятствием для глубоких чувств. Тем более что его глаза всю жизнь глядят в ночь, а в настоящее время он в рейсе.

На всякий случай он поинтересовался, когда произошла революция.

— В семнадцатом, конечно, — без запинки ответила девушка, что вселяло надежду, что не все молодое поколение знает только о вампирах из «Сумерек».

Ему хотелось стабильных отношений — надоело самому засовывать в стиралку грязные рубашки и носки, а ей — романтики. Спустя месяц Рита переехала к ведущему «Волшебного посоха». Он, помня о двух предыдущих попытках обустроить семейную жизнь, настаивать на бракосочетании не спешил. Любовь не требует документов, если это любовь, как сказал классик. А романтика, как правило, хороша за чужой счет.

Разница в возрасте пока на чувствах не сказывалась. Он намекал, что не прочь реализовать отцовский инстинкт, но молодой сожительнице идея не нравилась. Она ж еще молода и хочет «пострадать е-ерундой». Для чего тут же бросила ветеринарный колледж и основательно уселась к звезде на шею.

Год пролетел как день. За ним второй. Живот рос, но рейтинг пока не падал. Родион хоть и встал к конвейеру, но планку держать старался. Каждый день его электронный почтовый ящик распухал от детских писем и спама.

Рита ревностно охраняла звезду от ненужных контактов, особенно женского происхождения. Даже прицепилась к русалке, выколотой на его груди: мол, кто такая, где живет и сколько ей лет? Это тяготило свободолюбивого Панфилова, но пока не настолько, чтобы дать сожительнице по зубам.

Но Родион заскучал. Все вроде отлично — дом, грудастая подружка, стабильная работа, популярность, в конце концов. Живи да радуйся. А у него опять свербит. «Волшебный посох» — предел мечтаний? Потолок? Я же способен на большее! Гораздо большее.

Как-то, будучи в плохом настроении, он позвонил в «Дикую Белку». С Ритой, кроме тряпочных проблем, говорить особо не о чем, а общения хотелось. Но сидевший на том конце «говорун» на все его слова отзывался зазубренными тостами, и Родион бросил трубку. Поделился проблемой с Шурупом.

— Я согласен, — поддержал друг детства, — рост необходим, это нормальное желание. Но… Ты сейчас на своем месте. Ты нужен детям. А будешь ли интересен взрослым? Вспомни «Мимино». Человеку хорошо там, где он нужнее…

— Так то ж кино…

— Сценарий — ложь, да в нем намек… Я, между прочим, скоро как двенадцать лет сижу в своем музее. Конечно, Третьяковка или Эрмитаж заманчивы, но как представлю, что утром не пройдусь по родным залам, не стряхну пыль с чучела медведя, так аж колбасит. Да и музей без меня пропадет.

Шуруп, по-своему, прав, но он не вкусил славы…

Дней за десять до очередного Нового года, когда дядя Родя, вытирая пот, возвращался с павильона в гримерку после записи очередной программы, затрещал мобильник.

— Привет… Узнаешь?

— Нет, — раздраженно ответил Панфилов, не терпевший подобных загадок.

— Я хотела бы взять у тебя интервью… Для журнала «Звездочет».

— Жанна?!

— Молодец, память хорошая. Ну, так как? Не желаешь пообщаться?

— Уже разок пообщался.

— Но я же объяснила, что не со зла, а по обстоятельствам. И теперь хочу загладить. Например, сегодня в пять возле памятника Белинскому.

— Прямо у памятника будешь заглаживать?

— А почему бы и нет?

— Хорошо, я подъеду… А как мне тебя все-таки называть?

— Для тебя я по-прежнему Жанна.

Она сменила белый «шевроле» на красную спортивную «ауди». И теперь курила через мундштук, украшенный стразами. Надо ли говорить, что сорт сигарет тоже был другим. И еще ему показалось, что она вытянула ноги. Говорят, есть такие операции. Про увеличение бюста с уверенностью сказать не мог, мешала шубка из шкурок реликтовых белок. Не исключено, та самая. Когда Родион подошел, она чмокнула его в щечку, словно старинного приятеля.

— А тебе идут темные очки. Особенно на фоне зимы. Но, говорят, постоянно их носить вредно.

— Скоро придется носить с линзами. Годы, знаешь ли…

Они зашли в ближайшее кафе, сели в темный угол и заказали по кофе.

— Надеюсь, нас снимают? — кольнул Панфилов.

— Родион, ну прекрати… Это не смешно…

— Извини… Ты, кажется, что-то хотела загладить. Верно?

— Верно. Тебе случайно не надоело кривляться перед малолетками?

Жанна прикурила от серебряной зажигалочки «Картье» и небрежно бросила ее на столик. Родион знал, сколько стоит такая зажигалка, хоть и не курил.

— Ты имеешь в виду «Волшебный посох»?

— А ты кривляешься еще где-то?

— С какой целью интересуешься?

Это был странный диалог. Из одних вопросов.

— А как ты думаешь?

— Хочешь предложить что-то другое?

— Хочу. И уверена — тебя это заинтересует.

— Откуда такая уверенность?

— Опыт. Все повторяется… Итак. Москва, федеральный канал, шоу в прайм-тайм на буднях. Прямой эфир. Приглашенные звезды, острые темы. Соответствующий заработок. И главное, удовлетворенные амбиции.

Да, с амбициями Жанна попала в десяточку. Действительно, опыт.

— Что-то вроде «Давай подружимся»? — усмехнувшись, уточнил он.

— Нет, — без иронии ответила девушка, — гораздо круче. «Бремя славы».

Родион посмотрел в ее зеленые глаза. Наверно, из-за них в детстве ее дразнили таксисткой.

— Жанна… Ты красиво вошла в мою жизнь… Кто ты?

— Я человек, привыкший всего добиваться сама, — отчеканила она, — чего и тебе советую.

— Исчерпывающий ответ… Хорошо. Почему я?

— Потому что ты талантлив, профессионален, остроумен… Но, главное, умеешь мочить. Ты уже это доказал… И кто надо — помнит. Как видишь, иногда и ошибки помогают.

Она, словно кошка, сначала понюхала кофе и только после этого сделала глоточек.

— Ага… То есть придется кого-то мочить.

— Не исключено. Но лучше один раз взять нож, чем всю жизнь махать посохом.

— Да ты прямо цитатник ходячий, — Родион, не принюхиваясь, одним глотком осушил всю чашечку, — может, для кого-то и лучше, а мне прошлого раза хватило. Еле выкарабкался.

— С моей помощью, между прочим… А насчет прикрытия не беспокойся. Прикроют. Здесь все по-другому.

— Охотно поверил бы, если б жил в волшебной стране, где сумма откатов не превышает пяти процентов…

— Родион, ты что, не понимаешь? Это федеральный канал! Не какое-нибудь сраное спутниковое TV. Трансляции на весь мир! Какая перспектива! Другие годами пробиваются, чтоб на дециметре рожей светануть! А тебя уговаривать приходится! Совесть поимей!

— Это меня и смущает, — спокойно ответил ведущий.

— Я тебе уже объяснила… Есть люди, которые в той истории с Хомутовичем увидели не только плохое. И им не нужно доказывать профпригодность.

— И склонность к продажности.

— Не надо фарисействовать… Продаются все. Абсолютно все. Разве сейчас ты не продаешься? Будто не знаешь, кто спонсирует твой «Волшебный посох». И зачем… Купят ребенку машинку, а по бухгалтерии проведут «бентли». Разницу, как ты догадываешься, не в детский дом отдадут… Так что не надо прикидываться последним героем… Сколько тебе стукнуло?

— Сорок два.

— А рассуждаешь, как школьник… Впрочем, дело хозяйское… Иди, развлекай детишек. К пенсии заработаешь на новую машину и покоришь весь Великобельск! Как это здорово!

Жанна понимала толк в вербовке. Ей бы в ФСБ работать. Сколько лет, спросила не случайно. Мол, другого такого шанса может и не быть, а возраст пограничный…

Она допила кофе и убрала зажигалку в сумочку. Полюбовались — и хватит.

— От таких предложений не отказываются, дядя Родя… После уже никто ничего не предложит. А «Посох» не вечен. Рейтинг рано или поздно упадет. Закон шоу. Даже самые успешные проекты надоедают.

И тут не обошлось без тонкого намека. Откажешься — зажгут красный свет и на других проектах.

— Я могу подумать?

— Можешь, но не долго. Сразу после новогодних праздников надо дать ответ. Мой телефон у тебя высветился… Кстати, с наступающим…

— Спасибо, взаимно.

Жанна достала из сумочки пятисотенную и положила рядом с блюдцем.

— Сегодня я угощаю…

Еще один жест. Хорошо живет тот, кто умеет хорошо жить.

— Буду ждать звонка. Пока, Родион.

Едва звякнул колокольчик на закрывшихся дверях, он набрал номер Катерины.

— Кать, привет, с наступающим. Арнольдыч это… Все забывал спросить: а кто такая Наташа, от которой я пришел?

— А ты разве не знаешь? — удивилась бывшая коллега.

— Представь, нет.

— Так я тоже не знаю. Мне шеф сказал — кто придет от Наташи, принимать по высшей категории. Я, если не забыл, тебя приняла…

— Помню… Такое не повторяется. Никогда… Как бизнес?

— Не очень, сейчас время корпоративов, народ бухает в компаниях. В одиночку — только пенсионеры. А про секс я вообще молчу…

— Ну, держитесь там…

— Спасибо, Родион. А насчет Наташи я у шефа спрошу.

— Договорились…

Он отключил связь, крикнул официантке, чтобы принесла чек.

Да, заманчивый вариант… Москва, федеральный канал, шоу. Там действительно кастинг — не то, что в «Волшебном посохе». Откуда у Жанны-Наташи такие связи, Родион даже не задумывался. Style life. Но почему пригласили именно его? Вряд ли былые заслуги… Но, как бы то ни было, это реальный шанс шагнуть наверх.

А что там, наверху?.. Так ли уж шоколадно? Какая разница — пять человек в тебя на улице пальцем ткнут или десять? Еще хорошо, если ткнут, а не плюнут. На шоу-то не женить, а мочить придется… С другой стороны — материальная составляющая. Не верьте тому, кто, имея миллион, говорит, что не захотел бы два. Да, нелегок выбор у лирического героя…

…Свет в городе давным-давно погас. Власти не успели подготовиться к зиме, батареи просили огня, народ обогревался электричеством. Сети не выдерживали нагрузок, приходилось экономить на уличном освещении. Веерные отключения. Поэтому Родион даже если б захотел, не увидел, как на следующем от кафе перекрестке Жанна остановила «ауди», покинула салон и подошла к припаркованному джипу. Заднее тонированное стекло опустилось, сидящий в джипе серьезный человек в серьезном костюме серьезно поинтересовался:

— Ну что? Согласился?

— Попросил подумать… Но я уверена — согласится.

— Ну и славно, трам-пам-пам… Спасибо, снегурочка… Шубку положи в багажник, если не в тягость.

Девушка протянула мужчине ключи от «ауди», затем сняла шубку и затолкала в багажник джипа.

— Зажигалка, — напомнил серьезный человек.

Она нервно открыла сумочку и нехотя вернула «Картье».

— В кафе я потратила тысячу. Чек не взяла.

— Не волнуйся, все компенсируем. Хотя плохо, что не взяла. После праздников я позвоню. Счастливого Нового года и двух Рождеств.

Стекло поднялось, джип плавно тронулся и через секунду был таков. Жанна открыла багажник припорошенного первым снежком «шевроле» и достала свою дубленку из «кожи молодого дерматина». Она не обманула Родиона, утверждая, что в этой жизни всего добивалась сама.

Родиона же вечером ждал предновогодний подарок. Неприятный. Несостоявшаяся мучительница домашних животных Рита, не стесняясь тяжелых словесных оборотов, сделала официальное заявление, что не в силах терпеть измены и возвращается к мужу-дальнобойщику, прибывшему наконец из рейса. Формальным поводом для разрыва отношений послужил форум на сайте «Волшебного посоха», заваленный любовными признаниями, а неформальным — отказ купить шубу на католическое Рождество. Уходя, сожительница попыталась присвоить кое-какую бытовую технику, якобы нажитую совместным трудом, но попытка провалилась.

Панфилов, конечно, огорчился, но в ногах не валялся и не кричал: «Ри-и — та-а-а, что же так жестоко нас развела судьба». По большому счету, в отношениях с бывшей студенткой им двигала не столько любовь, сколько необходимость иметь «эскорт-сопровождение», как это принято сейчас называть. Для него происходящее оставалось частью шоу, а шоу, даже самые рейтинговые, как сказала Жанна, рано или поздно надоедают.

Но напоследок он спросил:

— А в каком месяце была революция?

— В декабре, естественно.

— Почему?

— Потому что декабристы, дурак!

А на следующий день позвонил Шуруп и предложил где-нибудь посидеть в сугубо мужской компании.

* * *

Парк, настоящее время

Яма оказалась не достаточно глубокой, чтобы свернуть шею. Скорее всего, это был высохший парковый прудик. К счастью, щедро приправленный первым снежком. Родион приземлился удачно, на пятую точку, испытав ощущения, возникающие при посадке на стульчак деревенского сортира в морозную пору. Свежо…

Но, оступившись, он подвернул ногу, и боль в районе лодыжки на холоде усилилась многократно. Наверное, сверху он походил на вареную креветку на тарелке из «Белки и Стрелки». Только не розовую, а синюю. Застонав, встал на четвереньки и кое-как, по-собачьи, выбрался из ямы. Матерясь, выпрямился, придерживаясь за тощую березку. Осторожно ступил на ногу. Дьявол! Больно! Холодно! Антинародно!

Но еще больнее было от осознания того, что он реально может покинуть этот чудесный мир таким вот бездарным, нелепым и чудовищно несправедливым образом. Ну, ладно бы грешил, как маньяк, людей убивал, животных мучил. Тогда не так обидно — награда нашла героя. А ему-то за что?

Сегодня утром ему на глаза попался свежий номер «Житухи». Раздел «Гороскоп». «Стрельцов» ждала неожиданная встреча, любовное приключение и продвижение по службе. Еще бы. Никакой гороскоп не сообщит, что «Стрелец» или «Рыба» замерзнет в сугробе в голожопом виде. Кто ж такое купит? Только — встреча, приключение, продвижение. Сплошной позитив.

Он представил диктора Леночку Сергееву с их канала, как всегда монотонно, словно отличница-зубрилка, сообщающую народу о его смерти. Ни один мускул не дрогнет, хотя он имел с ней интимную связь. Профи. «Вчера в городском парке был обнаружен обнаженный труп ведущего популярного шоу „Волшебный посох“ Родиона Панфилова. По предварительным сведениям, смерть наступила от переохлаждения. Тем не менее возбуждено уголовное дело по статье „изнасилование“, ведется следствие… Творческий путь Родиона начался в родном Великобельске, в детском журнале „Твердый орешек“… Прекрасный человек, профессионал, преданный своему делу, любимый десятками тысяч зрителей… Ушел в расцвете лет, навсегда останется в наших сердцах. Вечная память. Аминь».

Нескончаемый поток людей у здания телецентра. Цветы, венки, речи, почетный караул. Мама на скамеечке, три жены — претендентки на наследство, официальные лица, друзья. Шепот в толпе: «Говорят, он того, не только с женщинами, поэтому и голый…» — «Чушь! Просто по пьяни замерз, а одежду украли, у нас народ не брезгливый, когда халява». — «А мне сказали, это рука Москвы. Очень много знал. Убрали, а на изнасилование спишут…»

Нет, не дождетесь! От мертвого японца суши вы получите, а не поминки. Не спешите меня хоронить, есть у меня еще тут дела…

Родион нагнулся и с третьей попытки сломал под самый корешок тощую, родившуюся в парке елочку. Перевернул, оперся на нее, словно на посох, и, сжав зубы, решительно захромал вперед, второй рукой согревая русалку.

Злобный ветер пел похоронный марш, и пурга не кончалась.

Парк, настоящее время

Тропинка в лесу не пахла весной…

Но подполковник милиции Евгений Александрович Никифоров особо и не принюхивался. Мысли об утраченной ксиве, трусах и вероятной служебной и семейной проверках уступили место более актуальным — что, бляха, делать? Тут не до ксивы — выбраться бы.

Поганая пурга! Он же прекрасно ориентировался в парке, неделю назад выезжал на очередную проделку ванильного маньяка, изнасиловавшего пенсионерку. Перепутал, гадюка, в темноте с молодкой. Никифоров лично возглавил розыск. Прочесали парк вдоль и поперек, но никого не поймали, кроме медвежонка, сбежавшего из передвижного зверинца. Повесить изнасилование на невинного зверя он посчитал негуманным, хотя заместитель такую богатую идею выдвигал, благо пенсионерка в силу слабого зрения примет насильника не запомнила.

И Евгений Александрович прекрасно знал, в какой стороне Белгородская улица, что бы там ни говорил Шуруп. Он молодец, конечно. Подкинул проблем друг.

Подполковник бежал вперед, прикрывая ладонью глаза и с каждым шагом все отчетливее понимал, что все-таки ошибся. Никакой улицы за деревьями не проявлялось. Даже если и была, то проклятое веерное отключение электричества делало ее невидимой. Надо успокоиться и взять себя в руки. Паника — основная причина трагических финалов, как показывает история.

Он остановился, отдышался и осмотрелся, приложив ладонь ко лбу, словно васнецовский Илюша Муромец. Бесполезно — никаких вменяемых ориентиров. Долбаная администрация, не может в месте общественного пользования повесить указатели и хоть пару-тройку фонарей. Туалет для инвалидов открыла, а на указатели денег нет.

Кстати, не она и открыла… Пункт отправления естественных надобностей для людей с ограниченными возможностями, как сообщалось в городском путеводителе, находился на центральной аллее, метрах в пятистах от выхода. И к нему, словно паутинки к пауку, вели все остальные дорожки парка. И если найти хотя бы одну…

Пункт год назад возвел некий Аполлон Семиструев, учредитель фонда «За гуманизм и милосердие», которого в начале девяностых Никифоров сажал за организацию в Великобельске концертов левых «Ласковых маев», «Миражей» и прочих исполинов отечественной эстрады. И хрен бы с ним, народ в обиде не был, но чашу терпения переполнил фальшивый Олег Газманов, которого в те годы Евгений Александрович очень уважал за контрреволюционные песни о пристреленных лошадях. И лично решил посетить концерт, воспользовавшись служебным положением оперуполномоченного уголовного розыска. И что же получил вместо любимого артиста? Какого-то прыгающего недомерка, явно не попадающего губами в слова звучащих песен. Подлец Семиструев велел напустить на сцену побольше дыма, дабы зритель не смог заметить подмены. Офанатевший народ не заметил даже, что пару раз заедала «фанера», а «звезда» трижды подряд «спела» одну и ту же песню. Но на отработавшего в органах целых три месяца лейтенанта дешевые уловки не действовали. За десять минут до окончания шоу он покинул зал и занял позицию у служебного входа среди уже поджидавших певца поклонниц. Занял не один, а с парой крепких, переодетых в гражданское сержантов, оперативно вызванных по телефону. Благодаря им задержание прошло относительно спокойно, охранники звездного тела, почуяв неладное, разбежались, потому что тоже были липовыми. С Лже-Газманова прямо в присутствии фанаток стянули кудрявый парик и темные очки, но — несмотря на это, некоторые особо преданные тинейджеры долго бежали за милицейским «козликом» с криками: «Олег, мы будем тебя ждать!» и «У нас от тебя дети!»

Застуканный с поличным «певчий Олег» не отпирался и тут же подтянул к ответу Аполлона. Взяли организатора шоу в Доме культуры «Ореховый стан», где тот заключал с директором договор о выступлении Вадима Казаченко, тоже популярного в те славные времена. Семиструев повел себя дерзко, нагло заявив, что его «Газманов» настоящий, а остальные — фальшивые. Документов у задержанного не оказалось, пришлось провести следственный эксперимент — заставить спеть вживую. Увы, автор не знал слов ни одной «собственной» песни, да и пел фальцетом, как Пресняков-младший. Зато имел судимость за кражи велосипедов. Никифоров вызвал обэповцев, и те довели дело до ума, а Семиструева — до скамьи. Конечно, в нормальном правовом государстве за подобное сажают на электрический стул или вводят смертельную инъекцию, а у нас осужденный получил всего три года общего режима, хорошо хоть — с конфискацией. И то хорошо, сейчас бы откупился, но в те славные времена рука коррупции лишь подбиралась к горлу системы.

За дальнейшей судьбой носителя культуры в массы Евгений Александрович не следил и вспомнил о нем, лишь увидев его раздобревшую физиономию на обнаруженной в почтовом ящике избирательной листовке. Аполлон, глава фонда «За гуманизм и милосердие», метил в местное законодательное собрание. В краткой биографии, имеющейся в листовке, сообщалось, что в начале девяностых он пал жертвой политических противников и отсидел в лагерях по сфабрикованному делу целых семь годков. Но не сломался, выжил, а ныне полностью реабилитирован и готов отстаивать интересы простого народа. И в качестве подтверждения серьезности намерений возвел на средства фонда в городском парке бесплатный туалет для инвалидов. Правда, водоснабжение и электричество обещал подвести позже — сразу после выборов. В собрание, благодаря туалетному пиару, он благополучно прошел, но обещание не сдержал, сославшись на более неотложные вещи. В итоге через месяц заведение превратилось в благоухающий рассадник инфекций, и санитарная служба заколотила дверь сортира досками.

Но нет худа без добра. Сейчас подполковник мог ориентироваться на запах. Он запрокинул голову и втянул ноздрями воздух. Есть! Тропинка в лесу запахла… Тянуло слева. Да, видимо, Шуруп был прав. Лес — коварная штука. Минувшим летом поехал к сослуживцу в загородный дом, вечерком выскочил в ближайший лесок — по окраинке побродить, поглядеть, есть ли грибки? А вышел в десяти километрах южнее в пять вечера следующего дня. Да и то не сам, а с помощью вызванных сослуживцем эмчеэсников. Ночка под сосной запомнилась надолго, как первая любовь.

Держа нос по ветру, Евгений Александрович, словно служебно-розыскная собака, бросился в нужном направлении. «Бросился» — сказано смело, побежал с максимально возможной скоростью. И бег его был прекрасен. Представьте молодого скакуна, выпущенного на волю после долгого пребывания в стойле. Высоко поднятая голова, грудь вперед, грива — словно знамя, в глазах — огонь! И — жажда скорости! В галоп, в галоп, навстречу ветрам! Только стук копыт под песню Газманова! Препятствие — толчок, прыжок, полет, приземление! И дальше, дальше, не останавливаясь ни на секунду! Эх!

Вот так бежал подполковник милиции Евгений Александрович Никифоров по прозвищу Кефир! Словно олень в свою страну оленью, задевая облака сильными рогами. Вернее, лысиной.

Но годы не жалеют никого — ни маленькую улитку, ни человека, ни даже слона. Не пощадили и Евгения Александровича. Начал уставать старый мент. Подвела дыхалка. Работа, хоть и ответственная, но сидячая, из физических нагрузок — разве что кулаком по столу. Сбросил обороты, схватился за бок. Закололо. А Мороз Иванович не дремлет — тут же хвать одной рукой за горло, а второй — за обнаженную болтающуюся плоть. Хорошо, хоть до ступней не добрался — ботинки не пустили.

А за Мороз Иванычем и Кондратий Палыч пожаловал. Гонит поганые мысли в подполковничью голову — все, не быть тебе, Никифоров, полковником, примешь ты в лесу смерть жуткую-лютую. И никто, слышь, никто не примчится к тебе на подмогу. И никакой ветеринар не пристрелит, избавив от мучений.

И нарушается стройность мыслей, и стынет в жилах и без того холодная кровь. Вот и все, глава осталась незаконченной…

Боже мой! О чем он горевал? О каком-то потерянном или украденном пистолете! О каком-то итоговом совещании, где его вздрючат! О показателях! О «налоге на кресло»! О вероятном выходе на пенсию! Ерунда!

Говорят, люди, пережившие клиническую смерть, начинают по-другому относиться к жизни. Очень может быть…

Блин! Какая, на хрен, смерть?! Надо держаться, жизнь — не пиво, если закончится, в магазин за ней не сбегаешь. Нет, не таков российский мент, чтобы вот так, за бесплатно, с голой жопой, по идиотскому стечению обстоятельств уйти на вечный покой. Мент должен уходить красиво, как викинг — в бронежилете, в схватке с озверевшим преступником или злостным алименщиком. И не в парке, а в подотчетном районе. В квартале. В жилом массиве! Ну, на крайняк загнуться от инфаркта в рабочем кабинете в разгар совещания. И получать посмертный орден, а не жалкую запись в свидетельстве о смерти: «Умер в результате невыясненных обстоятельств». И салют над могилой непременно, и некролог в центральной прессе. Радости от этого мало, но…

Нет, нет. Как говорят англичане — из двух зол лучше не выбирать никакого. Надо бороться до конца. Хотя бы для того, чтобы доказать жене: он не проклятый изменщик и подаренный костюм с трусами у любовницы не оставлял. И чтобы поймать поганого ванильного маньяка… И еще. Тамагочи в его рабочем столе. Если он загнется, Лариса никогда не узнает, что он все-таки нашел его.

Усталость усталостью, но самое страшное, у Евгения Александровича кончился запас матерных слов, хотя знал он этих слов предостаточно — бери и словарь составляй. Все истратил, до последней нецензурной буковки, и за новыми в карман не полезешь — нет у него сейчас карманов. Без водки и порток продержаться можно, но как без живительного слова? Все равно что в атаку без патронов бежать.

Останавливаться нельзя — Мороз Иванович щекочет. Не можешь бежать — иди, не можешь идти — ползи, не можешь ползти — ори, не можешь орать… Посторонних нет, стесняться нечего. Спасение замерзающих — дело ног самих замерзающих.

Никифоров еще раз принюхался. Да, ошибки быть не может, этот запах он не спутает ни с чем — их сортир в управлении не ремонтировался с прошлого века. Это не ароматы ванили.

Подышал в ладони, двинулся дальше. Расцарапал плечо о сосновую ветку — пустяки, зацепился ногой за пень — фигня.

Вон он, вон он, родной! Стоит, воняет! Как прекрасна эта вонь! Он не променял бы ее и на сотню флаконов с «Шанелем» и тысячу с «Ванилью». Это и называется — «нужное время и нужное место».

В свете на минуту появившейся луны сортир для инвалидов смотрелся завораживающе, словно домик лесного волшебника или дедушки Мороза. Вмурованная в стену (чтоб не сняли) латунная табличка поясняла, что заведение построено на деньги фонда «За гуманизм и милосердие», основанного Семиструевым А. Г. А надпись баллончиком «НАТО — прочь с Украины» говорила, что оно популярно у политически активных масс. Увы, сам волшебник слинял, повесив на дверь амбарный замок. Тем не менее Евгений Александрович, надеясь на новогоднее чудо, подергал его. Чуда не случилось.

Зато он выбрался из лабиринта, словно древнегреческий герой Тесей. От туалета солнечными лучами разбегались полные людских надежд дорожки. Любая выведет из парка.

Выведет-то, выведет, а что дальше?! К кому обратиться за помощью? Кто одолжит куртку и телефон? А как быть с имиджем? Он же не Давид работы Микеланджело, а начальник районного управления внутренних дел! Не дай Бог, заснимут на мобильник и в сеть выложат! Позор! Была б еще фигура, как у Шварценеггера, а то брюхо, точно боксерская груша. Вон, шефа соседнего района засняли, как он по-пьяни малую нужду в кабаке справлял прямо под пальму искусственную. Ну и все — ксиву на стол! А почему, спрашивается? Потому что без фуражки был. Нарушил форму одежды. А шеф городской милиции — бывший вояка, и к таким вещам трепетный. Так и тут — размер живота не соответствует уставу. И объясняй, что это не он, Евгений Александрович виноват, а чертово время.

Мать вашу, до имиджа ли теперь? До устава ли? Что за детские комплексы? Лучше жопа в Интернете, чем макияж в гробу. Бежать, бежать!

Этот стон у нас бегом зовется… Дорожка казалась бесконечной. В иных обстоятельствах и минута — вечность, и метр — миля. Евгений Александрович напоминал утопающего, видевшего берег, но понимавшего, что сил доплыть до него не хватит.

Подполковник поскользнулся на припорошенной снегом замерзшей лужице, упал, растянул на ноге связку. Вскрикнул от боли. Прополз, поднялся, снова побежал.

Холодно. Очень холодно. Он прикинул: еще пять минут — и все. Скует мороз члены. Даже если и найдут живым, ампутация неминуема. Скольких бездомных и пьяных, замерзших насмерть, он оформил. Одетых. А он — в одних ботинках…

А члены уже стали подводить, потеряли гибкость.

Нужно согреться. Хоть на пару секунд! Иначе не дотянет. Хоть бы халатик драный валялся под березой. Или тулупчик заячий, тулупчик заячий, тулупчик заячий… Когда же кончится эта чертова дорожка?! Когда же кончится этот чертов парк? Когда же кончится эта чертова пурга?

А дорожка свернула. И Евгений Александрович свернул вместе с ней!

И увидел человека!

Человек был женщиной. В шубе! Она быстро шла к выходу, неся в руке объемный пакет. Видимо, с остановки — напрямки через парк. Подполковник огляделся. Точно! Слева проспект, там остановка.

Ура! Спасен!

Фигового листочка не нашлось, прикрылся ладошкой, задыхаясь, закричал:

— Эй!.. Стойте.

И по привычке скромно добавил:

— Милиция!

Но женщина не услышала и не остановилась. Потому как не крик и был, а так, шепот жалкий. Не осталось сил гаркнуть достойно.

Ничего, главное — цель видна. Только бы успеть.

Подполковник зарычал, словно раненый Минотавр, опустил безрогую плешивую голову и, выставив вперед руки, бросился в погоню. Ветер безжалостно обжег кожу и даже внутренние органы.

Десять метров, восемь, пять… Приготовиться к атаке! Есть — приготовиться к атаке!

…Когда осталось метра три, она, услышав тяжелое дыхание и скрипучий топот ног, обернулась.

…Шапка-ватрушка зашевелилась на голове. А у кого не зашевелится? Если прыгает на тебя прямо из пурги голый мужик с выражением крайней озабоченности на лице. И в здоровом теле — не только здоровый дух… Собака Баскервиллей отдыхает.

Замерла, выронила пакет. Из пакета выкатилась пара яблок.

— Снимай… Убью…

Ничего иного инстинкт самосохранения несчастного подполковника предложить не смог. Объяснять про «купание» — все равно что лепить в пустыне снежную бабу. Пальцы, несмотря на окоченение, намертво вцепились в воротник.

— Снимай…

Женщина наконец пришла в себя, вскрикнула и попыталась вырваться. Но куда там… Все равно что у опохмеляющегося отбирать бутылку пива.

— Быстро…

Она поняла, что сопротивление бесполезно.

— Не убивайте, я отдам…

Трясущимися руками начала расстегивать пуговицы. Слишком долго, Евгений Александрович не мог ждать. Рванул шубу с плеч. От рывка слетела и шапка.

— Что ты делаешь?! Новая же шуба!

Год выпуска мехового изделия интересовал подполковника меньше всего. Он накинул шубу на себя сверху, не засовывая руки в рукава. И зажмурился от удовольствия, словно курортник в шезлонге под первыми лучами солнца.

Сейчас он напоминал ныряльщика, до последнего державшегося под водой и наконец глотнувшего воздуха. Блаженство, неописуемое блаженство. Гораздо круче, чем оказаться по итогам года на первом месте по всем показателям.

Когда он немного оттаял и открыл глаза, женщины уже не было, скорее всего, убежала, захватив свой пакет. Осталась лишь меховая шапка-ватрушка и яблоки. Евгений Александрович поднял ее, отряхнул и с усилием натянул на макушку — не по размеру убор. Но не пропадать же добру. Вещи он вернет утром. Извинится, объяснит. Женщину разыскать не проблема, в конце концов, даст объявление.

А шуба теплая. Интересно, что за мех? Он попытался просунуть руки в рукава, но не смог — размер шубы на тройку номеров меньше. Еще порвется… Застегнул на оставшиеся пуговицы, руки сложил на груди… Опустил глаза на яблоки. А неплохо смотрятся на снегу. Розовые на белом. Замерзают. Только что с ними делать? Не греть же. И не есть. Наверняка немытые. Белочки пускай кушают, им витамины нужнее.

Все, за жизнь теперь можно не опасаться. Но надо поспешать. В парке замерзают голые друзья, а голыми, как известно, могут оставить только судебные приставы. Евгений Александрович оставить не может.

Постояв минуту-другую и наконец окончательно придя в себя и оттаяв, он выбрал направление и широко, по дед-морозовски, зашагал к выходу из парка, размахивая пустыми рукавами. Теперь не ошибется, просвет между деревьями виден без инфракрасных лучей даже в темноте. «А я иду такая вся — в Джоржи Армани…»

Но недолго шел дедушка-мороз-подполковник, недолго длился праздник. Глухой удар тяжелым предметом по затылку прервал песню самым грубым и решительным образом… И удар был явно не солнечным.

* * *

Несколько дней назад

— А что, отличная работа… Двадцать два процента в плюсе. И три десятых.

Евгений Александрович отложил калькулятор и поднял глаза на стоявшего перед ним оперативника с басурманской фамилией Китаев.

— Сам додумался?

— Ваша школа, товарищ подполковник…

Нравился ему этот молодой опер. Энергичный, инициативный, толковый.

Да и показатели лучшие в райотделе. И не пьет вроде. Хорошая смена. Надо только опыт передать да контролировать, чтоб с пути правильного не сбивался.

— Позвоните в следственный отдел, а то они отказываются дела возбуждать. Мол, пустой писанины много.

— Что значит «пустой»? Как квартальную премию получать, так они первыми в кассу, а как помочь с показателями — так писанина! — Никифоров повернулся к сидевшему по правую руку заместителю по оперативной работе: — Станислав Дмитриевич, свяжитесь со следствием.

— Хорошо, — Станислав Дмитриевич Касаткин, тридцатипятилетний натуральный блондин, сделал пометку в блокноте. — А в чем проблема? Я просто не в курсе.

— Плохо, что не в курсе… Надо на службе чаще появляться, а не арбузные точки трясти.

Зам посмотрел на шефа, словно вратарь на судью, назначившего в его ворота несправедливый пенальти.

— Наш оперативник, — продолжил Евгений Александрович, — поднял раскрываемость на двадцать два процента. А следственному отделу, видишь ли, не хочется работать.

— Каким образом поднял? Раскрыл что-нибудь?

— А это он тебе сам расскажет.

— Все аморальное просто, — улыбнулся Китаев. — У меня на земле библиотека. Кое-кто книги берет и не возвращает. Я принимаю от директора заяву, штампую и направляю в следственный отдел. Там возбуждают мошенничество. Потом нахожу должника, раскалываю, изымаю книги, он раскаивается, все возвращает, в библиотеке пишут встречное заявление, следствие дело прекращает, но раскрытие нам идет.

— Двенадцать дел только в этом месяце, — добавил Никифоров. — Кстати, сколько на нашей территории библиотек? Надо использовать положительный опыт.

— Не знаю, — опять растерялся Касаткин. — Три-четыре…

— Ничего-то ты не знаешь… Выясни и доложи. Кровь из носа, в этом году мы должны быть первыми в городе.

Всего в Великобельске было три районных управления, и конкуренты не дремали. На троне городского милицейского царства с недавних пор восседал армейский отставник, призванный помочь органам московским приятелем, катающимся на большой машине с очень большой мигалкой. И получил отставник лампасы, по слухам, не только благодаря дружбе. Ибо дружба — понятие не материальное, а должность — как раз наоборот. Да и никто в наше рыночное время не дарит кресло начальника городской милиции только потому, что когда-то спали на соседних койках в казарме. И на день рождения не дарит. В лучшем случае продаст со скидкой. И соответственно, «новоназначенному» приходится капиталовложения отбивать. А как? Естественно, через подчиненных. Ввести ежемесячный «налог на кресло». А кто будет против — ткнуть мордой в низкие показатели и отправить на пенсию. Или в ссылку, с понижением.

Евгений Александрович, единственный из начальников районного звена, кто налог не носил. Месяц, второй. Ему тонко намекнули через поверенных — дескать, так не принято в свободном обществе. Хочешь спокойно работать — плати. Никифоров выставил поверенных за дверь и велел передать, что заплатит, если прикажет лично министр или президент. В ответ услышал предсказуемое «Готовьтесь».

Уходить не хотелось. Куда на «гражданке» пойдешь? Охранником в ЧОП? Или шлагбаум на проходной поднимать? Это после такой-то должности.

Скинуть с кресла, как уже говорилось, могли за показатели. Это, что называется, на поверхности. Не придерешься и приказ не обжалуешь. Поэтому и надо быть первыми. Пускай хоть за счет библиотек, как это ни противно.

— Но! — ткнул пальцем в сторону Китаева Никифоров. — Книжками не увлекайся! Про другие преступления тоже помни, не забывай. А то выгоню к чертовой матери… Что там, кстати, по маньяку?

— Ищем, — скромно ответил зам.

— То есть ничего, — понял опытный Евгений Александрович, — я скажу Перилову, чтобы всех постовых перекинул в парк. Не поймают, так хоть отпугнут. А повезет — может, и прихватят… Все, ступайте. И бумаги в порядок приведите — чувствую, скоро проверяющие осчастливят проверкой.

Китаев вышел, а натуральный блондин притормозил на пороге.

— Ой, совсем забыл, — произнес он, словно разведчик, который на самом деле помнит все.

— Что такое?

— Да тут… Ерунда, — Станислав Дмитриевич раскрыл рабочую папку с тиснением белочки в фуражке, — благотворительная лотерея. К юбилею… Подпишите.

Он, словно стесняясь, положил перед Никифоровым позолоченный паркер и документ, украшенный угловой и гербовой печатями райуправления, на котором не хватало только подписи начальника.

— Какая еще лотерея? — нахмурившись, Евгений Александрович взял со стола очки. — «Свидетельство. Настоящим подтверждается, что фонд „За гуманизм и милосердие“ имеет право на проведение благотворительной лотереи в честь празднования четырехсотлетия упоминания о первой белочке…» Не понял, мы-то тут при чем?

— Это на всякий случай… Лотерея будет проходить на улицах… Чтоб не возникало вопросов.

— У кого?

— Ну, например, у постовых, участковых… И вообще граждан.

— И в чем будет заключаться лотерея?

— Ну, ничего особенного, — Касаткин походил на студента, отбивающегося на экзамене от надоедливого препода, — участник покупает билет, вытаскивает из барабана шарик с названием приза… Если выиграет, приз получает прямо тут же… Призы хорошие — бытовая техника, мобильные телефоны.

— То есть лохотрон?

— Почему? Все законно, с налогообложением… Билеты с голограммой. Деньги пойдут в фонд. А оттуда — на гуманизм и милосердие.

— Гуманизм нельзя купить. А уж тем более милосердие… Кто у нас там главный гуманист? Председатель фонда, спрашиваю, кто?

Станислав Дмитриевич потупился, словно фиктивный жених на венчании, и едва слышно ответил:

— Семиструев…

— Семиструев, Семиструев… Аполлон, что ли? Это которого я за липового Газманова прихватил?

— Евгений Александрович, тогда время такое было… Все мы не без греха. А сейчас он вполне, вполне… Изменился.

— Нечего на время пенять, коли рыло в пуху… Вижу я, как он изменился. Как был кидалой, так и остался. Благотворитель хренов. — Никифоров откинул бумагу так, что она соскользнула и плавно, словно дельтаплан, спикировала под шкаф.

Касаткину пришлось встать на колени, чтобы достать документ.

— Я главного не понял, Станислав Дмитриевич… Ты-то тут каким боком? Ладно бы еще Перилов подошел, это его фронт.

Вопрос был задан скорее формально, нежели по делу. Никифоров все понял сразу.

— Я по отделу дежурил от руководства, — пояснил зам, отряхивая колени, — Семиструев приехал, попросил принять… Оставил бумагу. Я пообещал разобраться.

— И сразу печатей на бумажку понаставил…

— Он купит в ОБЭП два компьютера… И сделает ремонт туалета. Но самое главное, проспонсирует замену удостоверений и изготовление жетонов.

После нового года родную ментовку переиначат в инородную полицию. Придется менять удостоверения и клепать жетоны. Деньги, конечно, на это выделят, но минимум половина из них потеряется по дороге. И, соответственно, половина сотрудников останется без документов — основного оружия. И опять придется искать добрых, но корыстных спонсоров.

— Сами сделаем… Безо всяких Семиструевых… Еще не хватало, чтобы кидалы нам удостоверения и жетоны штамповали. Еще липы наделают. Он потом этим прикрываться будет, как щитом… Придет снова — гони в шею.

— Хорошо, — голосом импотента, признающегося в бессилии понравившейся женщине, ответил заместитель. Из чего Никифоров сделал вывод, что он уже взял, и теперь придется аванс возвращать.

— Да, вот еще что… Ты зачем велел снять охрану с седьмой делянки?

Касаткин погрустнел окончательно.

— У нас же рейд идет… Люди нужнее на улице, чем в лесу. Я и перекинул.

— Я что приказал?! Людей с делянки не забирать ни при каких обстоятельствах! Весь лес растащили! Сегодня же верни!

— Хорошо…

— Ступай работать… Маньяка лучше лови, а не лотереи устаивай. Да, ручку свою не забудь.

Когда Касаткин по обыкновению бесшумно исчез, Евгений Александрович вылез из-за стола и подошел к окну. С тоской посмотрел на малолюдную улочку.

Эх, коммерция, коммерция… Как быстро все изменилось. Когда он пришел в органы, ни у кого и в мыслях не было крышевать всякие лохотороны. Да что там лохотроны? На презент за возвращенное потерпевшим барахло намекнуть стеснялись. А нынче не стесняются — в открытую требуют, причем за еще не найденное. Иначе, мол, работать не будем… Всех бы повыгонять… А работать тогда с кем? Да и попробуй выгони еще. Вон, того же Касаткина сверху прислали три месяца назад. А он не о раскрытиях думает, а лохотороны устраивает, потому как должность наверняка купил. Конечно, без коммерции не выжить — за охрану делянки от браконьеров лесозаготовители в райотдел денежку переводят. Но не в карман же начальнику! А на премии, ремонт, проверяющих и прочие бытовые нужды.

На последнем городском совещании к нему подошел начальник соседнего райотдела, не удержавшийся когда-то от коммерческого соблазна и имевший пару особняков в Испании. Поплакался в китель. Не знает, как отмечать юбилей. Если без размаха — коллеги не поймут, скажут — без понятий, уважухи не будет. А с размахом — опасно, ибо в стране борьба с коррупцией, да журналюги поганые камеры настроили. Их бы самих в камеру. Вместе с камерами.

«А что ж ты хотел? — спокойно ответил тогда Евгений Александрович. — Правила принял, играй…»

Вот такие нынче проблемы у руководителей… А он о каких-то показателях переживает, как маленький… Да, точка невозврата системой пройдена. Меняй название, не меняй. Сейчас, после переаттестации вышвырнут на улицу последних «стариков», начинавших еще в «советской милиции», еще помнящих про долг и совесть. И все! Останется поколение девяностых. Повальная коммерция. Самое печальное, что они коррупцию за грех не считают. Обычный бизнес. Совсем грустно…

Над городом кружились желтые листья, с тихим шорохом ложась под ноги прохожим. Осень. Не спрятаться, не скрыться. Интересно, а листьям снятся сны? Господи, о чем это он?.. Нервы. Еще бы. Проблема за проблемой. Почему этот маньячный урод выбрал именно их территорию? Ну, как почему? Здесь лесопарк, место для подобных проказ удобное. И маскироваться легко, и уходить. Хорошо, из потерпевших никто не умер, хотя трое до сих пор в больнице.

И как назло, все это происходит в конце года. Даже если поймать сейчас, то раскрытия в зачет не пойдут. Пока следствие, пока суд… А показатели нужны именно в этом году. И не потому, что Евгений Александрович так уж опасался происков нового шефа. Скорее, привычка. Просто, как сотрудник старого закала, он дорожил каждой «палкой» и был готов ради нее на подвиг. Но при этом никогда не переходил моральную границу. «Палки должны быть честными», — любил повторять он на служебных совещаниях. Никаких подкинутых наркотиков или патронов, никакого шельмования. Человек должен сесть в тюрьму сам. По доброй воле. Ну, в смысле, за дело. Находка с библиотекой данному принципу не противоречила. Нечего книги зажимать, культура и так на ладан дышит.

И вообще, ежели гад виновен, но улик не хватает, то можно с доказухой и «помочь». Но только при стопроцентной уверенности в виновности. Чтоб окончательно не борзели и на гнилую правозащитную демократию не рассчитывали. Чтоб знали: не перевелись еще Жегловы на Руси Великой.

Надо приниматься за бумаги, но отходить от окна не хотелось. Он любил осень. Граждане уже вернулись с дач и из отпусков, и количество квартирных краж сокращалось. Правда, возрастала уличная преступность, особенно грабежи в отношении школьников, но такие преступления раскрывать легче, все-таки жертва видит обидчика — есть зацепки.

Такой же вот осенью он пришел на службу в район. Так же дождь стучался в окно… Сколько ему тогда было? Двадцать три или двадцать четыре? Эх, годы молодые… Первое самостоятельное дежурство, первая потерпевшая. Девушка. Студентка колледжа котельного оборудования, второй курс, девятнадцать лет. Внешность — на тройку с минусом. Слегка картавит, очки, брекеты на зубах. Возвращалась после лекции в общежитие. В неуютной подворотне молодой неандерталец вырвал сумку с конспектами. Обычная сумка, не «Birkin» какой-нибудь. И неандерталец обычный, не Бельмондо. Правда, такой же здоровый. Но рванул так, что чуть руку из туловища не выдернул.

— Понимаете, — глотая слезы, картавила будущий спец по котельному оборудованию, — конспекты не самое главное, их переписать можно… У меня в сумке еще кое-кто был…

— Деньги, золото, документы?

— Нет, что вы… Динозаврик… Гоша.

— Чего?!. Какой динозаврик?

— Тамагочи… Если через четыре дня его не покормить, он умрет.

Девушка зарыдала так, как не рыдают плакальщицы на похоронах эмира.

— Я его столько растила… Как теперь без Гошеньки-и-и?!

Заглянувший в кабинет участковый, увидев слезы, тут же запер дверь, не став беспокоить оперативника по поводу чистого стакана.

— Ну, успокойтесь, успокойтесь, — милицейский новобранец налил воды из графина. — Вот, попейте. Увы, в этом мире нам не прожить без потерь.

Как учили на курсах, первым делом потерпевшего надо успокоить.

— И что теперь? Вы найдете его? — жадно глотая нефильтрованную воду, спросила студентка.

— Кого? Гошу или грабителя?

— Конечно Гошу. Зачем мне грабитель?

— Постараемся. Приложим все усилия.

Второе правило — пообещай разбиться в лепешку. Людям это импонирует, и они не сразу бегут жаловаться в прессу и в прокуратуру.

Затем он записал объяснение. Студентку звали Ларисой. Не местная, не великобельская. Из поселка городского типа. Не замужем. После окончания лицея вернется в родительский дом — начало начал. Больше просто некуда, а там причал. На причале есть работа по будущей специальности — небольшая котельная. Там трудился папа. Там и умер. И она умрет там же. Трудовая династия.

— Ущерб для вас значительный?

— Конечно! Он же… Он же. Как ребенок…

— Я имею в виду материальный ущерб.

— И материальный тоже. Я три стипендии за него отдала. Одним хлебом питалась. А этот… Сволочь…

Студентка снова заплакала.

— Прочитайте и распишитесь.

Лариса минут десять читала собственное объяснение, словно это было завещание, где важна каждая запитая.

— Все правильно?

— Тамагочи пишется через «а», а сволочь — с мягким знаком.

— Это не принципиально.

— Тогда правильно.

Она взяла протянутую автоматическую ручку и поставила противную закорючку.

— Теперь заявление… Я продиктую… Начальнику районного управления внутренних дел от такой-то, такой-то, проживающей там-то, сям-то. Прошу принять меры к розыску динозаврика Гоши и учебных конспектов, отобранных у меня неизвестным мужчиной по такому-то адресу при неизвестных обстоятельствах.

— Но они известны.

— Такова форма… Число, подпись… Написали? Отлично. Теперь сходим на место, покажете, где конкретно это случилось. Мне надо осмотреть место происшествия.

Третье правило — прими меры к обнаружению и закреплению следов.

Никаких следов Евгений Александрович не обнаружил, хоть и осмотрел, ползая на карачках, каждый сантиметр подворотни. Правда, нашел десяток хабариков от «Беломора» — самых популярных в городе папирос, проездной на автобус за прошлый месяц, сжеванную резинку (судя по аромату, «Орбит без сахара») и пробку от «Балтики-тройки». Холмс, в чистом виде Холмс, если не круче. Неизвестно, поможет ли это в поимке злодея, но подворотня стала определенно чище.

На поиск очевидцев время не тратил — даже если кто-то что-то и видел, то радовать своими показаниями служителей закона не будут. Ибо потом затаскают. А то и самого обвинят.

Аккуратно запаковал найденное в специально захваченный пакетик, повесил бирку, как требовал строгий Закон.

— Попробуем сделать анализ ДНК. Возможно, преступник есть в нашей базе.

— Здорово! Только побыстрее, если можно… Гоша…

Нашел понятых — двух алкашей, спавших в соседнем дворе на лавочке. Разбудил и попросил выполнить гражданский долг. Те долго сопротивлялись, но, увидев наставленный пистолет, долг, расписавшись на бирке, выполнили.

— Все, идите домой, — велел молодой специалист потерпевшей. — Если что-то найдем, сообщим.

— Звоните на вахту, в общежитие. Меня позовут или передадут.

— Позвоню.

На обратном пути он прикинул, что неплохо бы составить фоторобот грабителя. Сегодня же надо договориться с экспертом. Прикинул насчет зацепок. Проездной на автобус. Маловато. В Великобельске это основной вид общественного транспорта, да и не факт, что грабитель приехал на автобусе. Хотя студентка шла с остановки. Можно денек-другой понаблюдать за пассажирами. Не исключено, враг захочет повторить вылазку… А лучше самому прикинуться жертвой. Например, пьяненьким, не контролирующим свое поведение. Глядишь, и нападут. Да, это хорошая идея! Отлично! Он поймает его! И первое преступление будет раскрыто! Им, Женей Никифоровым, раскрыто!.. Он спасет Гошу! Но сначала — доложить начальнику!

Начальника на месте не оказалось, молодой оперативник попросил дежурного зарегистрировать заявление, что тот и сделал. Когда же руководитель вернулся с совещания, сыщик бодро постучал в дверь большого кабинета, горя желанием отрапортовать о наработках и идеях.

Шеф, старый волчара со стертыми клыками, сажавший народ еще при сталинизме, идею не оценил. Причем не оценил в грубой, нецензурной форме, больно оскорбляющей человеческое и милицейское достоинство. Слово «мудак» было самым мягким из всех произнесенных в пятиминутной речи. Даже спустя годы Евгений Александрович помнил тот монолог — настолько глубоко он запал в неокрепшую душу. И не просто запал, а стал путеводной звездой, направляющим рельсом, руководством к действию.

— Какой, мать-перемать, Гоша?! Она же больная! Сумасшедшая! В двадцать лет играет в динозавриков! И мы из-за каждой дуры должны портить цифры?!. Гнать ее надо было к… (мат)! А ты еще заяву заштамповал! Ай, молодца! И что теперь с этим дерьмом делать?

Седовласый шеф, похожий на громовержца Зевса, потряс пакетиком с хабариками, словно молниями.

— «Глухаря» возбуждать?! А?!

— Ну, почему «глухаря»? — голосом пойманного с поличным магазинного воришки возразил новобранец. — Можно составить фоторобот, установить наблюдение… ДНК…

— Ты тоже, что ли, больной?! Какой робот, какое ДНК?! Ты что, американских сериалов насмотрелся? Так и катись в Америку. Завтра же позвоню на курсы! Учат всякой херне, а нам расхлебывать! Ну, ни на минуту нельзя отдел оставить!

Немного успокоившись, шеф наконец отдал конструктивное распоряжение:

— В общем, делай, что хочешь, но эта сумасшедшая должна заявление забрать. Пусть пишет, что все это ей приснилось или по пьяни померещилось — без разницы. На все у тебя три дня. В крайнем случае — десять.

Евгений Александрович вспомнил рыдания студентки, ее наполненные влагой глаза и понял, что эта миссия невыполнима.

— Но… Как? Это не реально.

— В следующий раз будешь думать, прежде чем идиотские заявы штамповать. Да еще писать, что ущерб значительный. Можно было бы по малозначительности отказать, а теперь?! А насчет «как» — это твои проблемы. Хоть женись на ней, но чтоб глухаря у нас не было.

— Жениться? Да она страшная, как семь смертных грехов. И картавит…

— Ничего. Потом разведешься… Запомни, Женя… Никто, никогда, ни при какой системе не отменит показателей. Даже Господь Бог. Потому что к нему надо тоже идти не с пустыми руками. И не с клятвами. А с конкретными цифрами. Другого не дано. Как только не будет цифр — наступит апокалипсис… Вымрем, как этот Гоша… Поэтому впредь, прежде чем материал штамповать, показывай мне. Все, иди работай.

Десять дней… И как, интересно, ее уговаривать? Еще выбросится из окна с горя, даром что сумасшедшая…

Оставался второй вариант — по-быстрому поймать грабителя. Наверняка какой-нибудь местный наркот.

Посоветовался с бывалыми коллегами, расписывающими в кабинете детского опера «тысячу». Те отнеслись к идее поимки скептически.

— Старик, обработать девку — надежней.

— Она не откажется.

— Не спеши. Остынет, успокоится… Можно ее так достать, что любую бумагу подпишет… Дерзай, набирайся оперативного опыта… У меня марьяж.

— Что значит «достать»?

— Например, посади ее смотреть фотографии всех жителей города. В паспортных столах есть. Через пару дней она взвоет и заяву заберет.

— А если все посмотрит? Она упертая.

— Тогда отправь ее смотреть федеральную картотеку. Сломается…

— Погодите, мужики, но… Пускай в конце концов будет «глухарь». Подумаешь… Всего один. Не десяток же.

Игроки разом повернули головы.

— Лучше не надо, Женя… С первого все и начинается…

Нет, он не сдастся так просто. Покажет этим аксакалам, кто такой настоящий коп.

Следующий день азарта немного поубавил. Машину молодому сотруднику не дали, их всего две на отдел. А в городе осень. Слякоть, дождь. Плакать хочется. Пришлось мокнуть, глотая сопли и придерживая трясущимися руками фальшивые усы, оставшиеся со школьной театральной студии. Тактику выбрал простую, но надежную. Классику, можно сказать. Садился в автобус, сходил на следующей остановке и качающейся походкой тяжело пьяного человека тащился в направлении студенческих общаг, размахивая пухлой барсеткой. Надеясь, что грабитель клюнет и угодит в капкан. А клюнуть должен — оделся оперативник по-богатому — в изъятый на обыске костюмчик от «Бугатти», нацепив на руку швейцарско-китайский хронометр «Франк Мюллер», отобранный у уличного торгаша.

Но никто не клевал. На пятой попытке к нему подвалил местный авторитет, четырежды судимый карманник Белочкин по кличке Забава и, покручивая пальцами спичечный коробок, вежливо поинтересовался:

— Евгений Александрович, то, конечно, не мое дело, но зачем вы прицепили эти дурацкие усы? И чего ради ходите тут пятый раз подряд, словно лось по поляне? А вчера собирали хабарики… Порядочные граждане, ей-богу, озадачены. Может, у вас кончилось покурить? Я могу угостить от чистого сердца.

Рецидивист протянул початую пачку сигарет — словно индеец, предлагающий бледнолицему трубку мира.

— Сам ты лось, — огрызнулся молодой сыщик. — И откуда знаешь, как меня зовут?

— У вас свои источники, у нас свои.

Женя Никифоров узнал Забаву по фотографии из отделенческой картотеки. Видимо, у судимого элемента тоже имелась картотека. У какого-нибудь пахана в шкафу. В алфавитном порядке, с фотками и анкетными данными. Информационный центр. Наверняка платный.

Не взяв сигарет, он снова потащился на остановку. Сигареты у него и свои есть. Его на сигареты не купишь… И вообще, он положительный герой. А положительные герои не курят.

Решил не сдаваться. День все равно потерян.

Вечером увидел студентку Ларису. Видимо, ехала из своего лицея. Вместо сумки — обычный пакет со стертым рисунком. Зонтик со сломанными спицами, сапожки со сбитыми каблуками. На всякий случай решил проводить до общежития. Вдруг повезет, и ее снова ограбят? Хотя грабить уже нечего.

По пути она завернула в продуктовый, купила уцененный творог и упаковку дешевых пельменей. У кассы пересчитывала деньги, копалась в карманах курточки в поисках случайно завалившейся мелочи… Не хватило десяти копеек, но парень-кассир оказался добрым и простил. Наблюдая за ней, Женя вдруг испытал странное чувство. Что-то вроде теплой жалости. Теплой, как парное молоко, которым мама пичкала его в детстве. Бедная… Одна в чужом городе. Без денег, никому не нужная. И какие перспективы? Выучится на оператора котельных установок и всю жизнь проведет на причале в своей глухомани. И никогда не выйдет замуж, потому что все местные мужики или спились, или удрали.

Наверно, тот динозаврик для нее действительно единственное родное существо. Он не дразнится, не подкалывает, не обращает внимания на очки и брекеты. Кстати, динозаврику три дня осталось, потом с голоду окочурится.

В тот день на нее никто не напал. На пороге общежития она убрала зонтик, сняла очки и протерла линзы платочком. А не такая она и страшная. Семь смертных грехов — это чересчур. От силы четыре.

Увы, до полуночи Евгений по голове не получил. Мало того, опоздал на последний автобус. Ночевать в отделе на стульях не хотелось — вопли и стенания задержанных не самое лучшее снотворное. Домой пришлось ехать на ночной электричке. От расстройства за бездарно потерянный день хотел закурить, но спички промокли. Стоя на платформе в ожидании состава, он с грустью смотрел на зеленый семафор, горевший в ночи странной звездой. Потом загорелся красный свет. Прямо как в жизни — либо разрешено двигаться вперед, либо запрещено. Сегодня путь закрыт.

На следующий день он отправился к Ларисе. Специально не созванивался, решил подождать возле общаги. Предстоящий разговор не продумывал, сориентируется по ходу. На всякий случай захватил из картотеки несколько фотографий, в том числе Забавы. Кто знает? Может, тот переквалифицировался из карманника в грабителя? Конфет не покупал — визит чисто служебный. Хотя, может, и надо было. Для создания доверительной атмосферы, как советуют учебники по криминальной психологии. Да и просто подкормить. А то в голодный обморок загремит.

Последствия вчерашней ловли на живца сказались незамедлительно. Насморк, головная боль и подавленное состояние, но, как говорится, нет времени болеть.

Сегодня она немного задержалась. Прошла мимо него, не заметив, погруженная в свои мысли.

— Лариса…

— Ой… Здрасте! Вы нашли Гошу?!

Другого вопроса он и не ожидал.

— Нет пока… Ищу. Хотел кое-что уточнить. Можно к тебе? — Он перешел на «ты» для создания неофициальной атмосферы.

— Конечно… Только у меня не прибрано. Сегодня проспала, не успела.

— Не волнуйся. У меня тоже не прибрано.

Они поднялись на пятый этаж пешком — лифт был украден. Месяц назад, проходя практику в отделе, Женя выезжал на эту заявку вместе с дежурным опером. Вахтер божился, ежесекундно крестясь, что ничего и никого не видел. Правда, он выходил в туалет на несколько минут. Кому мог понадобиться лифт, так и осталось загадкой. В любом случае, материал списали в архив за отсутствием состава преступления — опер раздобыл справку, что срок годности лифта давно истек, и он ничего не стоит. А стало быть, налицо покушение на негодный объект.

Перед дверью в комнату Лариса попросила немного подождать. Ей надо прибрать. Через три секунды Женя услышал в щелку рассерженный шепот студентки: «Пошли прочь! Пошли!..» Вряд ли она гоняла динозавриков. Скорее, тараканов. Они не вымрут.

В комнате оказалось еще три койко-места. Над каждым веревочки с сохнувшим бельем. Женским бельем. Не кружевным. Соседки где-то болтались. На общем столе — старенький кассетник и стопочка кассет. «Ласковый май», «Мираж», «Комбинация». Толстый, отожравшийся на студенческих харчах таракан лениво, без тени смущения полз по висевшему над Ларисиной тахтой плакату свежего фильма «Красотка». В районе рта Джулии Робертс он остановился и зашевелил огромными усами.

— Пошел вон, — она смахнула насекомое конспектом и принялась снимать с веревки белье. — Извините… Это из-за соседок. Они из Казахстана. Гастарбайтеры. У них там таракан — священное животное, мол, они селятся только в экологически чистых местах. Я купила мелок, так они меня чуть из комнаты не выкинули. И коменданту не пожалуешься — я бесплатно живу, а они за деньги. Меня скорее выселят, чем их…

— Так, может… Я посодействую? — памятуя о психологии, предложил участливый сотрудник правоохранительных органов. — Они легально в Великобельске?

— Не знаю даже… Я не спрашивала.

— Ничего, я сам спрошу. Заодно у коменданта — на каком основании селит в гособщежитие посторонних, да еще за деньги?.. Пускай катятся вместе со своими священными животными в экологически чистое место.

— Ой, не надо… Меня тогда точно выселят.

— Хозяин — барин… Я что зашел… Вот, посмотри. Может, узнаешь кого?

Он протянул фотографии судимого элемента. Она сняла очки и принялась рассматривать прекрасные лики преступивших закон граждан. А Женя принялся рассматривать ее.

Да, очки ей не идут совершенно. Либо надо сменить оправу. Но даже без очков до Джулии Робертс далеко. Косметика бы не помешала, прическу подрихтовать, маникюр сбацать. Брекеты рано или поздно снимет. Опустил глаза на ноги. Стройность оценить не удалось — длинная юбка закрывала обзор. Заметил заштопанную дырочку на колготках. И опять почувствовал то странное тепло, что накануне в магазине. Представил, как она зашивает, как смотрит на свет — не заметна ли штопка?.. Тьфу, бред какой. Какие колготки? Он сюда не за этим пришел… Он сейчас не мужчина, он коп.

— Ну, что?

— Нет… Вот этого я в автобусе часто вижу, — указала она на Забаву, — хороший человек… Ой, а он тоже бандит?.. Никогда бы не подумала. Старушкам всегда зайти и выйти помогает…

«А потом старушки бегут в отдел… Помощничек хренов».

— Точно никого не узнала?

— Нет, тот помоложе был. А здесь все старые…

— Жаль, — Евгений забрал фотографии.

— А ДНК вы еще не проверили?

— Что? Ах, ДНК… Нет, не проверил… У эксперта очередь на месяц…

Лариса ничего не ответила, но Жене показалось, что тараканы под плинтусами заплакали.

И совершенно бессмысленно сейчас намекать на встречное заявление. Даже если упасть в ноги и сказать, что у него будут большие проблемы. Не поймет. Какие проблемы, если Гоша через два дня сдохнет?

Он чихнул, едва успев прикрыть рот. Достал из куртки влажный платок.

— Простудились?

— Да, немного… Вчера.

— У меня есть хорошее средство. Мама делала… Просто я тоже с насморком часто мучаюсь. Принести?

— Давай, — не отказался сопливый коп. Лекарство действительно не помешает, да и общение продолжится.

— Сейчас, — она вышла в предбанник, где урчал холодильник времен Карибского кризиса.

«Хоть женись… Ага, уже бегу… А потом что? Развод? Если на каждой потерпевшей жениться, чтоб она заяву забрала, придется заводить при отделе гарем. Да и кольцо обручальное — это же не простое украшение. А серьезное решение двух сердец. Нет, господа начальники… Свадьбы не будет!»

Лариса вернулась с майонезной баночкой, до половины заполненной какой-то коричневой мутью. Во второй руке держала пипетку.

— Вот. По две капли в каждую ноздрю. Там все натуральное, не волнуйтесь. Эвкалипт, чеснок, галазолин, ортофосфорная кислота… Все сразу пройдет. Пипетка чистая, я вчера кипятила.

Он закапал. Дышать сразу стало легче.

— Спасибо, Лариса.

— Не за что. У меня мама травница. Очень хорошая. Даже раковых больных поднимает. С четвертой стадией. Плохо, денег ни с кого не берет. Люди сами предлагают, а она не берет. Я считаю, любой труд должен оплачиваться.

— Да, абсолютно поддерживаю.

«Интересно, сколько бюджетных денег уйдет на обработку этой ведьминой дочки? И сколько кораблей и танков можно на них построить?»

— Ларис… Может быть, мы… Завтра походим по улицам? Если у меня вызовов не случится.

— Зачем?

— Ну, вдруг ты его увидишь… По моим данным, это кто-то из местных.

Никаких данных у детектива не было, но нужно же найти повод для дальнейших оперативных мероприятий.

— Да, конечно… Только завтра у меня до четырех лекции.

— Нормально. Самое злачное время. Давайте в половине пятого в той подворотне.

…На улице он обнаружил в кармане гигантского генномодифицированного таракана. Заполз, наглец. Сыщик выкинул и раздавил его, наплевав на святость.

…Жениться… Какие могут быть игрушки? Щщас!

…Естественно, они никого не поймали. Это было бы слишком просто. Да и как тут поймаешь, если вместо того чтобы высматривать среди честных граждан нечестного, она без умолку тараторила, рассказывая про свой поселок, школу, маму и бабушку.

— Поселок наш разделяет река. А берега совершенно разные. Мы с мамой живем на одном, а бабушка на другом, высоком, крутом… Я когда маленькой была, лет пяти, нечаянно с обрыва упала, головой о камень стукнулась… Тогда весна такая выдалась. Дождливая. Поскользнулась.

«Оно и заметно».

— Меня хотели в райцентр увезти, в больницу, а мама не дала. Травами вылечила… Правда, галлюцинации только через год прошли.

«Она еще и контуженная…»

— А вы местный?

— Слушай, Ларис… Можешь на ты?

— Если это не будет оскорблять, то — пожалуйста. Ты местный?

— Да, Великобельский. С родителями живу.

— А в милицию почему пошел?

— По нужде… Я, вообще-то, газорезчик по образованию. Газом резал. Ацетилен плюс кислород. На стекольном заводе год. Потом армия. А когда вернулся, завод уже продали. Чудику одному. Хомутовичу. Слышала, может?

— Нет, я ж не здешняя.

— Он завод снес, сейчас строит что-то.

— А я недавно тоже мимо одной стройки ехала. Представляешь, за забором Александрийский столп стоит. Как в Петербурге перед Эрмитажем. Я чуть не обалдела.

— Реальный столп?

— Да! С ангелом и оградкой!

«Ой, мама, не вылечили вы дочку от галлюцинаций, не вылечили. Александрийский столп… Хорошо, не мавзолей. Или Эйфелева башня».

— Ну, короче, новой работы я не нашел, никому газорезчики в наших краях не нужны. Спиваться не хотелось, да и не на что. Встретил приятеля, он участковым работал. Замолвил за меня словечко. А так бы и не взяли — желающих много. Послали на курсы, присвоили лейтенанта… Ну, если честно, я в детстве хотел стать сыщиком. У меня книжка была любимая. «Серые шинели».

— А я хотела учиться на стоматолога… Зубы людям рвать… Мне самой с зубами не везет. Это от дедушки досталось… Теперь с пластинкой хожу. Но через месяц снимут… Да на стоматолога конкурс сумасшедший, а в лицей — недобор, и комната в общежитии.

…Потом они зашли погреться в кафе. Он, как джентльмен, угощал. Она опять сняла очки, чтобы выбрать десерт.

Глаза у нее были бездонные, как океан. Два бездонных океана глаз… Нет, два океана бездонных глаз… Блин, чепуха опять. Два глаза бездонного океана… Зараза, как правильно сказать-то?! Два бездонных глаза в океане… Черт! Два бездумных глаза в заднице!

Какие глаза?! Не глаза надо рассматривать, а тонко намекать на толстые обстоятельства. Что динозаврика Гошу он, десять к одному, не найдет, так стоит ли портить другим жизнь? И не написать ли ей заявление, что все случившееся — это последствия падения с крутого берега, на котором живет бабушка.

…Юбочка на ней, кстати, сегодня другая. Покороче. И колготки без дырочки. Ножки ничего, не безнадежные. А в джинсе еще веселее смотреться будут. Губы накрасила, щеки подрумянила, колечко на пальчик нацепила, бусы стеклянные повесила. Сразу видно — готовилась к оперативному мероприятию не формально. В итоге выглядела на два смертных греха, не больше.

— Лариса… Слушай… Я понимаю, в десять лет тамагочи актуально. Ну, в двенадцать. Но в девятнадцать?

— Да, наверно, — опустив бездонные глаза, кивнула она. — Глупо выглядит, хотя многие и в сорок лет в них играют. Но… С ним хоть поговорить можно. Понимаешь?

— Как не понять… То есть моральная сторона для тебя важнее, чем материальная?

— Это ты к чему, Жень?

— Так просто… Для многих какая-нибудь фотокарточка или сувенирка дороже всех сокровищ мира… Выбрала пирожное?

— Да. Песочное… Мама их хорошо печет… Ты ведь не перестанешь искать Гошу? Конечно, я могла бы накопить на нового, но… Это уже не то. Не перестанешь?

— Не… Не перестану, — выдавил из себя будущий гениальный сыщик.

В зале «Eagles» играли свой бессмертный «Отель», нагнетая тоску. Играли, разумеется, не в живую, а под фонограмму. И не лично, а через посредников. Для поднятия авторитета он прогнал сочиненную на ходу героическую историю — о том, как поймал страшного маньяка, нападавшего на женщин в их лесопарке. Лариса слушала, разинув брекеты, иногда задавая уточняющие вопросы.

— Он их убивал?

— Нет. Просто насиловал. Но сначала оглушал. Ударит по голове — и в кусты. Восемь эпизодов. А на девятом я его и стреножил.

— Как?

— Есть такой прием. На живца. Просчитал вероятность его появления в конкретном месте, переоделся в женщину и принялся гулять туда-сюда.

— Ты? В женщину?!

— Ну, нижнее белье, конечно, не надевал. Платье, туфли на каблуках, парик, — сочинитель ткнул себя в начинающее лысеть темя, — у нас есть несколько штук. В сумочку пистолет спрятал и наручники.

— И он тебя оглушил?

— Не успел… «Двойка» по корпусу, потом прямым в челюсть… Восемь лет козлу дали. По году за тетку…

— Здорово. Хотя дали мало. Таких на электрический стул надо. Без суда и следствия. Или в газовую камеру.

После кафе они погуляли еще немного, и он проводил ее до общежития. Она все тараторила. Про учебу, котельные установки, как ее два года назад укусила пчела, как она выиграла в лотерею поездку в Пушкинские горы, но опоздала на поезд и так и не прикоснулась к священным поэтическим местам. Как мама пыталась вылечить папу, но не смогла. Других лечит, а его не сумела. Пять лет уже прошло, а с телефонного узла до сих пор приходят квитанции на его имя. И мама не переоформляет телефон на себя. Мол, пока человеку приходят письма, пускай даже такие, — значит, он кому-то нужен. А раз нужен, значит, жив… И так далее, и тому подобное. Нашла безвозмездного, благодарного слушателя. В комнату не поднимались, хотя она, кривозубо улыбаясь, приглашала. Слушателю не нравились священные домашние животные. На пороге общаги она сказала, что могла бы еще попатрулировать улицы. Он обещал перезвонить.

Всю ночь ему снился океан, в котором плавало много-много бездонных глаз…

На следующее утро Женя спросил совета у игроков в «тысячу».

— Она не напишет заяву. Без вариантов. Что делать?

— Попробуй собрать на нее компру.

— Зачем?

— Пускай выбирает — или тюрьма, или динозаврик.

— Она ж потерпевшая.

— Ха, удивил гусара триппером. Запомни, от потерпевшего до подсудимого — один протокол…

— Да какая компра? Студентка обычная. Да еще с берега упавшая…

— Ну, тогда напиши встречку сам… Я говорю — сто…

— Как это — сам?

— Сто двадцать… Берешь чистый лист, автоматическую ручку и сочиняешь новое объяснение. Так и так, все придумала сама, претензий ни к кому не имею.

— А подпись?

— Святых нет… Я пас… Сначала на бумажке потренируйся… И еще. Недельку-другую помозоль ей глаза. Мол, активно ищем, помним, стараемся… Чтоб она жалобу не накатала.

— Но… Это же статья…

— Если поймают… Но пока еще никого не ловили… Не переживай, старик. Мир изменчив. Иногда приходится прогибаться… Марьяж…

Евгений вернулся в кабинет, запер дверь на ключ, задернул шторы. Достал из стола чистый лист. Минут пять смотрел на него, затем решительно сорвал с авторучки колпачок.

«В конце концов, это надо не лично мне. Это надо отделу. А в чем-то — даже государству».

Подпись получилась не очень похожей, хотя он и потренировался. Руки тряслись. Но переписывать не стал. В новом объяснении «Лариса» пояснила, что сумочку с конспектами и динозавриком она банально забыла в автобусе, а историю с ограблением придумала, чтобы оправдаться перед сокурсниками за потерю. Претензий ни к кому не имеет, уголовного дела просит не возбуждать. Число. Подпись.

В следующие полчаса он напечатал постановление об отказе и отнес шефу. Тот, прочитав, поздравил.

— Ну, с почином… А говорил, не сумеешь. Молодец… Я, кстати, тебя в список включил. На квартальную премию…

Через пару дней он узнал, что прокуратура благополучно «отказник» утвердила. И потерпевшей не перезванивала. Может, и перезвонила бы, но Евгений Александрович не указал номер телефона вахты. Материал сбросили в отделенческий архив, где согласно приказу он хранился бы три года.

Гоша на тот момент уже умер с голоду.

Следуя полученному от опытных коллег совету, молодой специалист не махнул рукой на потерпевшую, а тем же вечером навестил, дабы показать свое служебное рвение и неравнодушное отношение к обиженным соотечественникам. Предварительно обработал одежду средством для уничтожения тараканов. Средство дурно пахло, пришлось сверху облиться подаренной родителями туалетной водой. Волею судеб в тот исторический момент он не имел постоянной спутницы жизни, но душа и тело требовали женского присутствия. Поэтому, увидев Ларису в легком халатике, он прикинул, что сегодня студентка выглядит всего на один смертный грех. И очки ее вроде не так портили. Что-то было в них притягательное и милое.

Она обрадовалась его визиту, сбегала на кухню поставить чайник. Он поспешил доложить, что напал на след грабителя, что еще немного — и тот попадет в руки закона. Весть ее не слишком взволновала, видимо бедняжка смирилась с потерей друга Гоши.

После чая она попросила повесить оторвавшийся карниз. Их штатный слесарь в творческом кризисе, не может завершить поэму, поэтому на основную работу махнул рукой. А соседок-гастарбайтерш просить бесполезно — за это деньги не платят.

Возразить Евгений не посмел и покорно залез на подставленный к стене стол. Затем они поменялись местами — Лариса вешала шторку. И сыщик наконец смог в полной мере оценить ее ноги. Ноги оказались «безгрешны». Но самое интересное, что студентка позволяла их рассматривать, поворачиваясь в разные стороны, словно модель на подиуме.

И случилось бы в тот вечер обоюдное грехопадение, но благому делу помешали вернувшиеся со смены казахские гастарбайтерши.

Потом он приходил к ней еще несколько раз. Починил розетку, повесил новую полку, укрепил тахту, вставил во фрамугу стекло (купил за свои), а заодно утеплил окна — все-таки зима на носу. Лариса уже не так настойчиво требовала искать Гошу, и сыщик немного успокоился.

Но спустя неделю в дверь кабинета постучалась боль незванная-окаянная. Большая, как бубновый марьяж. Постучалась вместе со столичной бригадой, присланной в Великобельск выявлять оборотней в погонах. Бригада состояла из прокурорских и ментовских надзирателей. Но самое страшное, что она была малопьющей.

— Мужчины, если бы вы были блатными, — заявил на утренней сходке шеф, — я бы предложил податься в бега. Но мы не урки, а люди с чистыми руками и холодной головой. Поэтому уйдем красиво. Как джентльмены. — Он достал из сейфа пистолет и принялся его чистить.

Методы борьбы с оборотнями во всем мире схожи. Прежде чем забить в грудь провинившегося осиновый кол, надо найти улики. Искать проще всего в архиве. В каком-нибудь материале обязательно найдется повод для экзекуции.

Кто-то предложил сжечь архив, списав на случайно оставленный окурок. Но архив располагался в одном с отделом здании, и был велик риск спалить сам отдел. Оставалось молиться.

После сходняка Евгений задержался у шефа.

— Что такое, Жень? Тебе пока волноваться не стоит. Не успел еще нагрешить.

— Боюсь, успел.

Он признался в подделке подписи.

— Как же так, Евгений Александрович? — голосом отверженной любовницы возмутился шеф. — Ты что?! Ты что, спятил? Кто ж тебя просил подпись подделывать?! Тебе сказали: потерпевшую обработай, чтобы она сама, слышишь, сама написала!

— Не хотела она…

— И что теперь прикажешь делать? Одного этого косяка хватит, чтоб все руководство пинком под задок! Копают под нас, Женечка, копают! Понимаешь?! Думаешь, они просто так из Москвы к нам приехали?! Регион-то перспективный! Лес, беличий мех, углеводороды, наконец!

— Может, забрать материал из архива?

— Поздно! Он уже в бригаде!.. Как у тебя с этой потерпевшей?

— В смысле?

— Не сквернословит при встрече? Не грозится жаловаться?

— Нет, вроде…

— Короче, иди, покупай ей шампанского, водки, текилы, чего хочешь, но чтобы она сказала все, что нужно. Иначе сядешь. Реально сядешь! Года на три! В Нижний Тагил! В самый Нижний. Ниже некуда!

Да, это действительно было серьезно… Вряд ли шеф гнал пургу, чтобы напугать молодого подчиненного. Ему ведь, как руководителю, тоже перепадет… А значит, придется идти на решительные шаги. Безо всякой дедукции. Главное — добраться до Ларисы быстрее проверяющих.

В четыре он караулил ее возле общежития с букетом белых роз. Караулил негласно, спрятавшись за кочегаркой. Когда она скрылась за дверью, собрался с духом, перекрестился, хотя в Бога не веровал, и двинулся навстречу своему счастью.

Когда она открыла на его стук, вытащил спрятанные за спиной цветы и выдохнул:

— Лариса… Я, в общем, типа того, тебя люблю… До слез… Без ума… И мог бы застелить наше ложе лепестками белых роз…

— Ты… Ты серьезно?

— Абсолютно. Я душу дьяволу готов продать за день с тобой…

— И ты хочешь на мне жениться?

Подобного сюжетного хода лейтенант никак не ожидал. И в иной ситуации скрылся бы с места происшествия. Любовь любовью, а женитьба здесь причем? Но сегодня обстоятельства были сильнее. Ладно, если что, развестись можно. Лучше фиктивный брак, чем реальный срок. Любящая жена не сдаст своего мужа. Особенно если за бесплатно. А проверяющие вряд ли станут платить. Все платят им.

— Да. Я хочу на тебе жениться. Очень хочу. А ты пойдешь за меня?

В положительном ответе он не сомневался. Кому она еще нужна? Он, конечно, не Ричард Гир, но и не Годзилла. Офицер милиции, положительный герой, гроза маньяков… Правда, без машины и кредитки, но зато с родительской жилплощадью и неплохим окладом.

— Ой, Жень… Это так неожиданно… Надо маме позвонить.

— Погоди… Ты разве не согласна?

— Ну, что ты… Я тоже попала на любовь.

И они слились в голливудском поцелуе и сливались в нем, пока не вернулись гастарбайтерши и опять не обломали весь кайф.

Вечером он донес информацию до родителей.

— Ой, сынок, — опустилась на табурет мать, — сколько ж вы знакомы?

— Полгода, — не моргнув, соврал сынок, — девушка надежная, проверенная, не оборотень.

— А чего ты ее не приводил? Не познакомил с нами? И даже не сказал ничего.

— Чувства испытывали. Испытали. Я люблю ее, а она меня. Можно жениться.

— А жить где будете?

— Разве это главное?.. Ну, пока у нас, а потом поглядим.

— А у нее — что, негде?

— Общежитие лицея котельных установок. Девять метров и три соседки из Казахстана.

— Кошмар! А звать-то ее как?

— Лариса…

— Ну, хорошо, хоть не Зульфия…

— Ма, у тебя никого в загсе нет? Чтоб за неделю прописали, без проволочек. Ты не представляешь, как мы хотим пожениться.

— Господи, Женечка… На каком же она месяце?

— По моим оперативным данным, ни на каком. Но я завтра же допрошу… Ма, а чего ты расстроилась? Сама же говорила, что жениться пора.

— Сынок, ты не представляешь, как быстро летит время.

Знакомых в загсе у матери не оказалось, но выручил шеф. У него везде имелись знакомые в силу должностного положения. Евгений рассказал ему все без утайки.

— Учитесь, дармоеды! — воскликнул тот на утренней сходке. — Это вам не марьяж расписывать! Человек месяца не отработал, а ради отдела на заклание готов!

Однако после совещания отвел подчиненного в сторону и тихо поинтересовался:

— Слушай, ты что, серьезно?

— Ну да… А куда деваться? Посадят же…

— Эх, — тяжко вздохнул шеф, — еще неизвестно, что хуже. Три года на зоне или всю жизнь в рабстве…

Из чего сыщик сделал вывод, что начальник женился по любви.

Свадьбу сыграли в Доме культуры и отдыха работников лесной промышленности. Шеф договорился. Со стороны невесты присутствовали мама, бабушка, дедушка и три гастарбайтерши. Со стороны жениха — родственники, друзья — Шуруп с Родей и, конечно, коллеги по цеху во главе с начальником, выступавшим за тамаду.

Когда Лариса появилась в свадебном платье, без очков, брекетов, на шпильках, с прической и макияжем, народ, в том числе и жених, замерли от восхищения.

— И это ты называешь «семь смертных грехов»? — шепнул шеф. — Только не грузи мне больше, что женился по расчету.

Жить молодые переехали, разумеется, не в общежитие. Родители жениха выделили им комнату и полку в холодильнике. Пара тараканов спрятались при переезде в кассетах «Ласкового Мая», но их быстро выявили и обезвредили.

А через два дня после свадьбы шеф сообщил радостную весть: московская бригада укатила, не добравшись до заявления студентки. Мол, накопали другого дерьма.

— Извини, Жень… Если захочешь развестись, — предложил он, — я в суде решу вопрос влет… Оформят за день.

Но разводиться Евгений Александрович не стал. Лариса оказалось вполне вменяемой женой, хоть и немного ревнивой. И если бы он был декабристом, пошла бы за ним в Сибирь.

…Спустя год и три месяца у них родился сын. Назвали в честь Ларисиного отца — Михаилом. Мужу присвоили старшего лейтенанта.

Досрочно.

За отличные показатели…

* * *

«Пи-пи-пи…»

Евгений Александрович вздрогнул, вынырнул из воспоминаний, вернулся от окна к столу, выдвинул ящик, из которого доносился писк.

Гоша просился на прогулку. Слава Богу, не денег клянчит. Никифоров выгулял динозаврика и положил игрушку обратно в стол, рядом с табельным пистолетом.

Тамагочи он нашел случайно. Примерно через полгода после свадьбы. Сосед по кабинету попросил составить компанию на обыске у одного наркомана. Тот жил на другом конце Великобельска, но грабить народ ездил на территорию Никифорова. Там у него жила любовница, у которой он периодически зависал. Любовница его и сдала. Разлюбила и избавилась радикальным способом. На всякий случай решили обыскать и ее.

В шкатулке с ворованными драгоценностями Евгений Александрович и увидел игрушку. Зеленый корпус, красненькие кнопочки…

— А это что?

— Хрень какая-то… Тамагочи, вроде. Мой урод пол года назад подарил.

Гоша, как и следовало ожидать, давно издох и практически разложился. Новые хозяева его не кормили и не развлекали.

Доносить благую весть до супруги Никифоров не стал. Она могла потребовать возмездия, а материал с ее заявлением покрывался ажурной плесенью в архиве. Пришлось бы рассказать правду. По этой причине наркоману не вменили еще один эпизод. Впрочем, ему и так хватило лет на восемь.

Выкидывать игрушку было жалко. Все-таки судьбу изменила. Евгений Александрович хранил ее в столах служебных кабинетов. И даже реанимировал. Да так увлекся, что уже и не представлял себя без Гоши. Хотя мода на тамагочи давным-давно прошла. А молодежь и вообще не знала, что это такое.

Не сказать, что они с Ларисой жили душа в душу, конфликты, как в любой нормальной семье, приключались. Но пока он ни разу не пожалел, что тогда, пятнадцать лет назад, ее ограбили…

Отсидев от звонка до звонка три положенных года с ребенком, жена, получившая наконец диплом техника котельных установок, устроилась на местную ТЭЦ. Практически по специальности. А оттуда благодаря связям одной из бывших соседок по общаге переметнулась в одну из фирм Хомутовича, которому были нужны не только менеджеры, но и спецы по котлам.

А Хомутович — это вам не семечками торговать. Вскоре семья перебралась в отдельную квартиру в новостройках, купила «хюндай» и выбралась в Анталию.

В общем, стали они жить-поживать и добра наживать.

В прошлом году умер первый Никифоровский шеф. Тот самый, что был тамадой. Он остался совсем один, жил в коммуналке, из которой так и не смог выбраться. Сильно пил. На похороны пришли тройка родственников, несколько бывших сослуживцев и Евгений Александрович с Ларисой. Лариса заказала в мастерской памятник, а Евгений Александрович организовал салют. Вот и все показатели.

Затрещал телефон, соединявший кабинет начальника с дежурной частью.

— Слушаю, — Никифоров снял трубку.

— Евгений Александрович, у нас, похоже, опять изнасилование. В парке.

— Дьявол! Кто сообщил?

— Со «скорой» позвонили. Закрытая черепно-мозговая, состояние средней тяжести. Найдена прохожим в парке без сознания. Там постовой поблизости находился, я его отправил место охранять.

— А почему сразу изнасилование? Может, пьяная? Упала и ударилась.

— Следы волочения и… С гардеробчиком непорядок. Трусы, чулки…

— Личность установили?

— Да. У нее паспорт с собой.

— Хорошо, я сам съезжу, посмотрю. Пока не проверим, в прокуратуру не передавай. Китаева вызови, со мной поедет. И экспертам позвони.

— Понял.

Бросив трубку, Евгений Александрович накинул шинель прямо поверх рубашки, хлопнул ладонью по заднему карману брюк, проверяя, на месте ли удостоверение (рефлекс), и быстро вышел из кабинета.

Осенний парк встретил милиционеров угрюмым покачиванием деревьев. Белочки попрятались в норки, а медведи, едва заметив синий маячок, зарылись в опавшую листву, от греха. А то подсунут еще в берлогу анаши.

Машина промчалась мимо общественного туалета для инвалидов, углубилась в чащу и, проехав еще с полкилометра, затормозила у замерзшего постового, охранявшего место происшествия. Кепочка постового уже покрылась слоем снега, что делало его похожим на американского морячка.

Снег выпал очень кстати — на нем остались маньячные следы, но снег же мог их и замести, поэтому эксперт тут же принялся забрасывать отпечатки обуви еловыми ветками, как рекомендовали учебники.

— Привет, — буркнул молодой постовой вместо доклада. — Чего так долго? Я околел совсем.

Никифоров от такой борзоты чуть не подавился. Молодежь зажигала.

— Какой привет?! Мы тебе кто, дружки из клуба?! Руки в ноги и понятых искать!

— Да где я их возьму?

— Где хочешь! Хоть медведя притащи! Шагом марш!

Постовой сплюнул, развернулся и скрылся в кустах.

— Он не вернется, — кивнул ему вслед Китаев.

— Что значит, «не вернется»?

— А ему надо за пять тысяч в месяц в лесу понятых искать?

— Ну и пусть катится на гражданку.

«А где нового взять?.. Эх, какая там, к бесу, полиция?.. Лучше бы зарплату прибавили».

— Да ладно, без понятых обойдемся. Я потом найду кого-нибудь, впишу, — пообещал Китаев.

Судя по отпечаткам, преступник ходил в кроссовках. По такой погоде это не очень разумно. Скорее всего, он из бедных слоев населения — просто нет денег на зимние ботинки.

Следы волочения привели Евгения Александровича на дорожку. Похоже, потерпевшая шла с остановки. Вдоль дорожки протянулся засыпанный снегом кустарник — лучшего места для засады и не придумаешь. Тот же снег погасил звук шагов… А, нет… Она просто ничего не слышала. Она слушала музыку.

Он поднял с земли маленькие наушники со сломанной дужкой. Удар пришелся в них.

Никифоров прошелся вдоль кустов, пытаясь отыскать место, где прятался насильник. Там могут быть окурки, жвачка, сопли, паспорт в конце концов… Место нашел, но больше ничего. Негодяй был опытным насильником, лишних следов не оставлял. Но кое-что подполковник уловил. Легкий аромат ванили. На морозном воздухе он ощущался хорошо. Да, опять ваниль. Значит, это тот самый. Ванильный маньяк. Наглец. Уже днем орудует.

Шестой эпизод за две недели. Это если все изнасилованные дамочки заявляли. Стало быть, молодой или средних лет. С основным инстинктом полный порядок. Тому же Евгению Александровичу раз в два дня уже не потянуть. А этот — герой. Да еще на холоде, когда кровь стынет в жилах и не поступает, куда нужно.

Он вернулся к месту основного преступления. Эксперт фотографировал отпечатки кроссовок, Китаев ползал на четвереньках, что-то вынюхивая, словно служебно-розыскная собака. Кстати, настоящая собака сейчас бы не помешала, куда-нибудь по ванильному следу да вывела. Только нет в райотделе собаки. Кинолог воровал у Мухтара мясо, а его голодные обмороки списывал на чумку. Дескать, болеет песик. Когда безобразие вскрылось, Мухтарка уже еле ползал. Следственный комитет возбудил дело по статье «жестокое обращение с животными», Мухтарку отдали в добрые руки, а кинолога отправили на пенсию. Эх, загибался район…

— Есть что-нибудь?

— Кроме обуви, ничего. Даже если и остались всякие аморальные выделения, то в такую погоду…

— И какие есть идеи?

— Отпечаток хороший. — Китаев выпрямился и отряхнул с джинсов снег. — Я попробую пробить, как выглядит обувь, кто производит, куда поставляют…

— Ага… А за это время он еще пару десятков оприходует… Я договорюсь с нашим ОВИРом. Там женщин много. Пускай походят по парку, может, клюнет.

— Да кто ж согласится голову подставлять? И честь?

— Честь не пострадает, у них погоны на плечах. А с головой решим. Пластинку железную под шапку спрячут… Запустим сразу весь отдел, кому-нибудь да повезет. Только помалкивай, а то завтра все газеты напишут, что мы ловим маньяка на живца. А про Интернет я вообще молчу… Ладно, заканчивайте тут, я вернусь, пришлю за вами транспорт.

— Прокурорским-то сообщать?

— Да, пускай подключаются. Как потерпевшая в себя придет — сразу в больницу. Может, что вспомнит.

Евгений Александрович погрузился в машину и дал водителю команду возвращаться в отдел. По пути обогнали постового, шагавшего по улице с недовольной рожей. И явно не за понятыми.

Да, развалилась система. Окончательно и бесповоротно. Никакими реформами не восстановишь, никакими приказами сверху. И хоть в робокопов всех переименуй, ничего уже не изменить. «Рожденная демократией».

Но что-то делать надо… Другой системы не существует.

Когда подъехали к отделу, водитель попросил чаевых. За то, что быстро довез. Хорошо, хоть не потребовал.

— В такси иди.

— А вас кто возить будет?

— Сам на крайняк за руль сяду.

— Значит, не дадите?

— Не дам.

Зайдя в кабинет, Никифоров поднес руки к электрорадиатору — паровое отопление еще не включили, приходилось жечь электричество, отчего в самый неподходящий момент вылетали пробки. В шкафу хранился запас свечей на случай веерного отключения.

В столе запищал Гоша, тоже требуя на чай. Евгений Александрович выдвинул ящик.

И заметил небольшое изменение первоначального положения вещей. Да какое там небольшое? Очень. Очень большое.

В ящике не было пистолета.

Подполковник вскочил, быстро достал из кармана брюк связку ключей, распахнул сейф, вытряхнул содержимое на стол.

Пусто!

На всякий случай пошарил внутри рукой. Ничего. По очереди выдвинул все ящики стола — вдруг переложил?

Нет, не переложил.

Попытался взять себя в руки и сосредоточиться. Час назад оружие лежало в столе, он видел пистолет, когда выгуливал Гошу. Потом заявка, спешка… Обычно он брал оружие на выезды, сегодня не взял. Кабинет тоже не запирал, в приемной верная Вера, она никого не пустит…

Он выскочил из кабинета. Вера, женщина неопределимого возраста, отложила газету «Житуха».

— Вера! Ко мне кто-нибудь приходил?

— Да, человек десять.

— Ты кого-нибудь пускала в кабинет?!

— Нет… Никого… А что случилось, Евгений Александрович?

Это «что случилось» верную Веру выдало. Дрогнул голосок. Стало быть, уже не верна.

— Ты куда-нибудь отходила?

— Нет… Ну, если не считать… Туалет… Три раза. У меня цистит.

— Меня это не очень интересует. Дверь оставалась открытой?!

— Кажется… Господи, Евгений Александрович, так что все-таки случилось?

— Ничего… Лечиться надо.

Он вернулся в кабинет, сел за стол. Ящик по-прежнему был открыт.

Так… Хана! Что же делать? Докладывать нельзя — сразу служебная проверка и на гражданку без пенсии, новому начальнику что-то объяснять без толку. За утрату боевого оружия — расстрел без суда и следствия.

И не доложить — все равно что табурет у себя из-под ног выбить, стоя в петле. В январе, после праздников — комплексная проверка ожидается, и все вскроется. А после проверки переаттестация в связи с переименованием милиции в полицию. На это у похитителя и расчет.

Кстати, о похитителе… Недругов у Евгения Александровича накопилось, что вирусов в сети. Он, как мог, тормозил превращение райуправления в коммерческую структуру, что не могло не вызвать справедливого возмущения у передовой части сотрудников, стремящихся шагать в ногу со временем. И кто-то из них не выдержал, внес лепту.

…Не исключено, кстати, что недруг проявится. Намекнет, чего хочет. Для того по столам и лазил.

Разве можно в такой обстановке расслабляться хоть на секунду? И на долю секунды нельзя. «Друзья» не спят, ждут момента.

А настоящих друзей здесь и не осталось. Даже те, с кем начинал, с кем стакан делил, уже не друзья. И даже не партнеры. Не выдержали марафона, сошли с дистанции, превратившись в акул милицейского бизнеса… Да в каких там акул? В карасей, блин…

Нет, один друг все же остался. Настоящий. Который не предаст и не подставит.

Динозаврик Гоша. Он же — единственный свидетель, видевший гада. Жаль, сказать не может. Гоша, ну хоть подмигни, зря я тебя, что ли, столько кормил-поил-выгуливал?

Гоша! Ау! Ты где?

Тамагочи лежал справа, а Евгений Александрович оставил его слева, возле кистевого эспандера. Это он помнил точно. Значит, его переложил похититель, вряд ли Гоша сам переполз.

Ну конечно — хреновника необычная, диковинная. Как не посмотреть, как не потрогать? И потрогал…

Спасибо, Гоша! Ты — настоящий друг!

Никифоров рванул трубку, чуть не оборвав шнур.

— Федорова ко мне! Срочно. С чемоданом!

Через минуту лучший эксперт-криминалист уже раскладывал свой волшебный чемоданчик на столе шефа.

— Вот, — указал Евгений Александрович на игрушку, — проверь, есть ли пальцы?

— А чье это?

— Ну… Дочка приятеля оставила…

— Я к тому, что… Ваши пальцы на ней могут быть?

— Не исключено.

Больше опытный криминалист вопросов не задавал. Обработал Гошу своими порошками, скопировал отпечатки на пленку.

— Есть. Линии довольно четкие, можно идентифицировать… Теперь надо исключить вас, Евгений Александрович.

— Катай, — подставил ладони Никифоров.

Федоров профессионально дактилоскопировал шефа, тут же сравнил его отпечатки с изъятыми.

— Один палец ваш, без вариантов. Второй — чужой… Точно не большой и не мизинец. Либо указательный, либо безымянный. Детских, кстати, нет вообще.

— Отлично… Я постараюсь достать тебе образцы для сравнения. Только имей в виду, это неофициальная экспертиза.

— Я уже понял… У вас что-то случилось?

— Пока нет. Но хочу знать, кто лазает по чужим столам… Погоди. Сядь, — Евгений Александрович указал на стул и крикнул в приемную: — Вера, принеси два чая!

Когда секретарша вышла, оставив поднос с чайником и двумя стаканами, опытный эксперт сразу приступил к работе с посудой. И пять минут спустя выдал результат.

— Нет… На тамагочи не ее палец. И, вообще, он мужской…

— Ладно, ступай. И не надо рассказывать об этом в своем блоге… Погоди. Возьми графин, полей мне на руки. Над горшком цветочным…

Так, теперь предстояло откатать всех господ офицеров из ближнего круга, начиная с замов. Играть в Мюллера, угощая всех чаем из стеклянного стакана, не хотелось. Это долго, да и не качественно. Придется применить власть.

— Вера!

— Я здесь!

— Пиши приказ. Согласно распоряжения министра внутренних дел, в связи с обострением обстановки на Северном Кавказе и для предотвращения возможных террористических актов, приказываю. Первое. Перейти на двенадцатичасовой рабочий день, начиная с завтрашнего числа и до особого распоряжения. Второе. Отменить выходные, отгулы, отпуска. Третье. Дактилоскопировать офицерский состав подразделения до… Какое сегодня?

— Двадцатое.

— До двадцать первого декабря текущего года.

— А зачем это?

— Откуда я знаю? Позвонили из управления, приказали. Возможно, в связи с предстоящей проверкой. Приказы не обсуждаются… Когда напечатаешь — мне на подпись.

Борьба с терроризмом — вещь актуальная, никто не вздрючит начальника за личную инициативу. Утром он зачитает приказ на сходке, вечером отпечатки будут у него на столе. А там поглядим, кто любит брать без спросу чужое оружие.

Лишь бы сегодня никто не нагрянул. Пистолет не для того украли, чтобы на рынке продать. Не исключено, позвонят анонимно кому следует и предложат проверить наличие табельного оружия у подполковника Никифорова.

Почти тут же мобильник затянул старую оперскую балладу «Позови меня чисто по имени». Евгений Александрович бросил взгляд на дисплей и только после этого ответил.

— Да, Ларис…

— Ты где? — поинтересовалась жена.

— На работе вообще-то…

— Звонила Айгуль, приглашала в субботу на новоселье. Надо сходить. Неудобно отказывать.

Айгуль — одна из казахских гастарбайтерш. Неужели выбралась из общаги? Интересно, куда? В другую общагу?

— Не знаю пока… Нам отменили выходные. Терроризм.

— И кто отменил?

— Ну, как кто? Папа. Начальник УВД. Приказ прислал.

— А если я ему позвоню? И попрошу, чтобы он тебя отпустил.

— Ты что, мне не веришь?! Вон, Вера приказ печатает.

— Почему? Верю. Я просто позвоню и попробую договориться. Там всего на пару часов. Думаю, общественная безопасность не пострадает.

— Лар, ты с ума сошла? Ты как себе это представляешь? «Товарищ генерал, а не могли бы отпустить моего мужа на новоселье? А то он сам стесняется спросить». Ты хочешь отправить меня на пенсию? Вернее, даже не на пенсию, пенсия мне только через год полагается…

— Хорошо, отпросись сам. И подумай насчет подарка… Кстати, что у тебя с голосом? Ты чем-то расстроен?

— Конец года, что ж ты хочешь? Не до смеха.

— Ясный мой свет… Поверь, я могу отличить служебное расстройство от личного.

— Да, Ларис! Я только что расстался с любовницей! Насовсем! Так что можешь быть спокойна!

— Я всегда спокойна. А вот ты нервничаешь… Пока…

Вот ведь… Ей бы в разведке работать, а не в котельном бизнесе. Хрен обманешь… Ревность — двигатель любви. Придется идти на это дурацкое новоселье.

Поучаствовав в раскрытии не одного десятка бытовых убийств, Евгений Александрович заметил одну любопытную закономерность. Если муж убивал жену, то наносил множественные удары — ножом, кулаком, сковородой… А если жена убивала мужа, удара хватало одного. Раз — и готов. Из чего следовал вывод: женщина, даже убивая, продолжает мужчину любить. И не заставляет мучиться. И он был уверен: Лариса, (тьфу-тьфу, не дай Бог), доведись ей взяться за нож или скалку, тоже прикончит его одним ударом. Потому что любит.

Спустился в ОВИР, находившийся в здании райотдела. Нервные граждане, оформляющие паспорта, несмотря на его мундир, зашипели, когда он зашел в кабинет начальницы без очереди. Можно было вызвать ее к себе, но это тактически не правильно.

Увы, договориться он не сумел, несмотря на все свое обаяние. А приказать не имел права, в обязанности овировцев не входило исполнять роли живцов. Не помогло и обещание премировать всех к новому году.

— Мы вас, Евгений Александрович, конечно, понимаем, но и вы нас поймите. Кто будет оплачивать лечение, если с девочками что-то случится? Министерство? Или лично вы?

Крыть было нечем, и начальник убрался восвояси, еще раз попав под словесный обстрел недовольных граждан.

Вместо положенного по расписанию обеда он решил навестить одного старого знакомого. Если информация о пропавшем пистолете просочилась, тот уже должен знать.

Переодевшись в гражданское, подполковник прошел по Абрикосовой улице, свернул на Виноградную, немного передохнул, постояв в тени на Тенистой улице. Вспомнил далекое детство. Да, в этих дворах они с Шурупом и Родей выкурили первую тайную сигаретку. Кажется, болгарскую «Стюардессу». Выклянчили у дембеля. Здесь распили первую бутылку портвейна «Розовый». На троих, из горлышка. А потом тащили потерявшего человеческий облик Шурупа домой. А на той скамейке обсуждали, куда спрячутся, если начнется война с Америкой… Кажется, хотели слинять в Турцию. Эх, юность золотая, как ты быстро пролетела! Многое бы отдал, чтоб хоть на пять минут вернуться и сказать: «Парни, в двадцать первом веке выпивку, закуску и женщин можно будет заказывать домой прямо по компьютеру. И даже у лопаты будет USB-порт». Вот бы они обалдели…

Евгений Александрович вздохнул, затем перебежал дорогу в неположенном месте и нырнул в подъезд особняка имени Хрущева. Поднявшись на второй этаж, позвонил в хлипкую деревянную дверь, которую можно взломать даже часовой отверткой. Но никто не взламывал. И вряд ли взломает.

Хозяин оказался дома.

— Здравствуй, Забава…

— О! Кого видят мои старые больные очи? Евгений Александрович! Какая печаль привела вас ко мне без предварительного сговора?

— Мимо шел. Пустишь?

— А были моменты, когда я вас не впускал?

Лет пять назад Забава влип в крайне неперспективную историю. Проснувшись утром после ночного джем-сейшена на собственной хате, он обнаружил рядом с собой в постели грудастую красавицу с перерезанным от уха до уха горлом. Нож же, которым, по всей видимости, было совершено указанное членовредительство, сжимала правая рука, а ложе превратилось в кровавую ванну. Имени красавицы он не помнил напрочь, так же как и того, откуда она взялась.

— Что, бля, за перфоманс?! — воскликнул потрясенный Забава, и в этот момент в комнату вошел участковый, вызванный анонимом, слышавшим якобы крики о помощи. Участковый, хоть и был оборотнем, но на кровь отреагировал адекватно. Нацепил на Забаву браслеты и препроводил в служебный джип, подгоняя кричавшего о невиновности вора дубинкой.

И сидеть бы карманнику хорошо и долго, если бы в тот день по району не дежурил Никифоров. Узнав о случившемся, Евгений Александрович тут же спустился в кабинет, где молодой опер жестко склонял вконец одуревшего Забаву к даче правдивых показаний.

— Александрыч! Да не мог я! Вот те крест! — перекрестился рецидивист, увидев знакомое лицо. — Для меня женщина — святое! Без женщин мне жизни нет на свете! Нет! И как мокрушник я себя никогда не позиционировал!

Здесь Забава не лукавил — сумочки он резал исключительно у баб. Да и на мокруху не пошел бы в силу человеколюбия. Даже сильно под стаканом. Ну, в крайнем случае просто бы пырнул, но горло хладнокровно, как овце, резать не стал бы.

— Ты разберись, Александрыч. И скажи своему шнырю, чтоб по пальцам не бил. Пусть лучше по почкам. Пальцы — мой хлеб.

Никифоров разобрался. Установил личность убитой, поговорил с родственниками и знакомыми. Местная фотомодель, вышедшая в тираж и промышлявшая, по слухам, «клофелиновым» бизнесом. То есть, говоря строгим юридическим языком, воровка на доверии. Тусовалась с каким-то кавказцем, но на днях публично дала ему по небритой морде за то, что тот оскорбил ее непечатным словом.

Кавказца задержали в тот же день. На рынке, где он торговал анашой под видом лечебной амброзии. Нашли футболку со следами крови. Восточный гость все отрицал, но его проверили на детекторе лжи, собранном местными Кулибиными из веревочной петли и палки. После этого все встало на свои места. Джигит решил отомстить за обиду, проследил за бывшей подругой, засек, как та пришла в гости к Забаве. Подсчитал, когда хозяин отключится под действием клофелинового коктейля, пробрался в квартиру и полоснул подруге по горлу кинжалом, когда та шарила по шкафам в поисках сокровищ. Чтобы подлая тварь не смогла ответить на вопросы Аллаха и попала в ад. Обычай такой на Востоке. Потом уложил труп модели на тахту рядом с храпевшим, ничего не подозревавшим Забавой, сунул ему в руку кинжал и спокойно отвалил в свой рыночный вагончик. А утром анонимно позвонил в милицию, изменив до неузнаваемости голосок.

— Где ты эту шалаву подцепил? — поинтересовался Никифоров у Забавы, когда тот вышел из следственного изолятора на свежий воздух.

— Кабы я помнил, Александрыч?! Сидел в распивочной, глотал пивко. А дальше — как отрубило.

— В следующий раз, прежде чем привести бабу домой, обыщи ее. Тебе труда не составит, а душа будет на месте.

— Спасибо, Александрыч… Ты в евро возьмешь или в рублях можно?

— Не понял…

— Ну что ты, как коммунист? Адвокат бы за подобную отмазу червонец косарей, не моргнув бы, стряс.

— А, ты об этом… А у тебя есть?

— Кредит возьму… За год отработаю…

— Не надо… Обойдусь… Ты вот что, красавец… В моем районе кошельки не резать, понял? Поймаю — посажу безо всяких адвокатов. Если что, лично улики подброшу.

— Евгений Александрович, да я ж разве режу?! Да еще на родной земле?! Что ж я, совсем без понятий?

И вор еще раз перекрестился, словно добрый христианин перед иконой.

Но, надо сказать, больше на территории округа Забава не грешил, он, по оперативным слухам, теперь «щипал» на вокзале, договорившись о месте с тамошней братвой. И даже пару раз помог Никифорову совершенно секретной информацией.

Подполковник прошел на кухню, присел на табурет.

— Постарел ты, Евгений Александрович… Лысина, живот. Эх… Давно ль возле общаги хабарики собирал?

— Ты, Забава, тоже не комсомолец.

— Да, время — не кошелек — из кармана не вытащишь. А я бы пяток годков стырил. И с тобой поделился бы, ха-ха…

— Время можно украсть только у себя самого.

— Справедливые слова. Что за печаль привела ко мне в разгар рабочего дня?

— Хм… Тут у нас пионер один завелся… В парке.

— А-а-а… Ванильный маньяк? В курсе.

— Откуда?

— Социальные сети, личные связи, телевизор… Чай, не в пустыне живем. Высокие технологии… — Старый карманник покрутил на пальце выкидную флешку на цепочке.

— И что думаешь?

— Не знаю, Александрыч. Это не бродяга, не блатной. За блатного я бы знал. Новобранец… Братва нервничает, как бы ваши под это дело беспредел не задумали. Кое-кто чемоданы в Пицунду пакует — переждать.

— Не волнуйся, не задумаем… Сигаретой угостишь?

— Положительные герои не курят. Запретили.

— Да какой я положительный? Положительные нынче только в телевизоре. Да в «Единой России».

Они закурили, потрепались о погоде, болячках и событиях культурной жизни.

— Прикинь, Александрыч, я на вокзале чемоданчик подобрал — обронил кто-то. Хотел хозяину вернуть, да не нашел. Там барахлишко тряпичное и коробка с дисками. Сериал. «Остаться в живых», слышал, может? Я посмотрел пару серий и подсел на эту заразу! Чушь собачья, но интересно. Аж самому захотелось на какой-нибудь остров забуриться! Доктору Джеку подражать начал. Прям как на иглу сел. Не знаю, что и делать.

— Не смотри сериал «Декстер»… Ты, стало быть, еще на вокзале?

— Ну мы ж с тобой договорились… А место там не хуже…

О пистолете Забава не заикнулся, значит, информация в народ еще не просочилась.

Вернувшись в отдел, подполковник созвал экстренное совещание, на котором зачитал приказ о введении усиленного режима службы и поголовной дактилоскопии. Народ пороптал, но открыто никто не возмутился. Ничего не поделать — террористам помогают все, даже менты. Время лихое. Это вам не потешные девяностые…

Вечером того же дня о проделанной работе доложил Китаев.

— Потерпевшая в себя пришла, но ничего интересного не рассказала. Шла с остановки, потом удар по голове, провал в памяти. Перед провалом почувствовала аромат ванили.

— Сама кто по жизни?

— Обычная продавщица в минимаркете. Врагов нет, никого не подозревает.

— Если у человека нет врагов, это уже вызывает подозрения. Что-нибудь пропало?

— Только девственность. Вещи гада не интересуют… Я сгонял на нашу кондитерскую фабрику, они имеют дело с ванилью. Взял полный список трудового коллектива. Девушек фабричных, стариков и детей исключил. Реально осталось шестнадцать человек. Потом заскочил в обувной, показал след.

— И что? Опознали?

— Да, — оперативник достал из пакета и поставил на стол пару новых кроссовок, — изготавливаются в Китае по лицензии питерского завода резиново-технических изделий. Распространяются по всему СНГ. Но не исключено, на маньяке подделка. Закос под фирму.

— Нам-то не все ли равно?

— Как сотрудникам органов — без разницы, а как сыновьям великой страны — приятно.

— Ты что, купил их, сынок?

— Еще не хватало… Сами подарили, без намеков. Пригодятся… Теперь остается посмотреть, кто из работяг ходит в таких же.

— Если человек с фабрики.

— А откуда ж еще?.. Не из крематория же…

— Ступай…

Утром эксперт-криминалист доложил, что личный состав полностью дактилоскопирован, и через три-четыре дня он будет знать, чей отпечаток остался на тамагочи.

Оставалось только дождаться.

А спустя час позвонил Шурупов и предложил где-нибудь посидеть за бутылочкой кальвадоса.

* * *

Парк, настоящее время

В потусторонним мире, заполненном приятными воспоминаниями, Евгений Александрович пробыл всего полминуты, не больше. Там было тепло, сухо и уютно, хотелось остаться подольше, но инстинкт выживания вернул его на грешную холодную землю-мать-перемать. Первым вернулось обоняние — Никифоров уловил сладкий аромат ванили. Следом включился вестибулярный аппарат, он почувствовал, что медленно скользит на спине по снегу ногами вперед, цепляясь шубой за сучки и кочки. И наконец появилась картинка. Чья-то тощая задница в светлых джинсах. Снизу джинсы упирались в кроссовки. Аналогичные несколько дней назад стояли на столе в его рабочем кабинете.

Задница тащила подполковника за ноги, словно служитель арены убитого в поединке трусливого гладиатора. Безо всякого почтения и уважения к возрасту, званию и заслугам. А заслуг у Евгения Александровича, надо сказать, немало. Три медали, не считая почетных грамот. И даже наградные часы, врученные на сороколетие. В конце концов он без пяти минут полицейский!

Действие сопровождалось матерным ворчанием, из которого слегка попорченный контузией слух начальника райотдела уловил два слова: «Тяжелая, сука…»

В том, что он пришел в себя так быстро, никакого секрета не было. Во-первых, шапка смягчила удар, а во-вторых, он столько раз получал по голове от начальства, что там появилась ударопрочная мозоль.

Секунд десять спустя задница остановилась и отпустила подполковничьи ноги. Ее обладатель выпрямился, повернулся и принялся по-военному быстро расстегивать пуговицы на ширинке.

Несмотря на темень, в лучах косопадающего лунного света Евгений Александрович сумел рассмотреть физиономию. Где-то он видел этого джентльмена, но сразу вспомнить не мог. Пока решил не подавать признаков жизни, ибо понял, что волокут его не для того, чтобы кальвадосом угостить.

Нетрудно было догадаться, что под брюками джентльмена окажется вовсе не банан. И не фиалка. А качественно иной предмет, так сказать, оружие массового поражения довольно внушительных размеров, способное вызвать у особо впечатлительных дам приступ паники.

Но Никифоров-то не дама! Неужели этот оруженосец не видит?!

А ведь, блин, не видит! Перед ним, гадом, бабская шуба, шапка-ватрушка, голые ножки, правда — небритые и в мужских ботинках, но в темноте и суматохе на такие вещи можно просто не обратить внимания!

И что же этот козел собирается делать?!

Правильно! Совершать насильственные действия сексуального характера!

Сейчас он нагнется, расстегнет шубку, и…

Еще неизвестно, у кого больше…

Нагнулся… Расстегнул… Увидел…

Совсем не то, что предполагал… И даже не то, что там на самом деле имелось.

Увидел кулачок, летевший к морде. И почему-то не вместе с рукавом шубы — а отдельно. Как бы изнутри. И разумеется, увернуться не успел. Кулачок летел очень, очень быстро.

«Мы свое призванье не забудем. Смех и радость мы приносим людям!»

Не зря все-таки в комнате отдыха висела боксерская груша. И не напрасно Евгений Александрович хоть изредка подогревал ее. А сейчас вложил в удар всю обиду, все злость и где-то даже отчаяние.

Хруст сломанной челюсти поднял с веток лесных пернатых и разбудил белочек. Не дав противнику приземлиться, подполковник хлестким ударом ботинка снизу растревожил обнаженную плоть последнего. Удар был запрещен международной конвенцией о защите прав потребителя, но здесь — не до правил.

Тело, замерев секунды на две, как на стоп-кадре, рухнуло в сугроб, словно сброшенный с постамента памятник.

Где-то запела малиновка. Зимой — малиновка? Да в наших краях? Может, глюки? Хоть забытые свидания вспоминай.

Никифоров, потирая кулак, поднялся на ноги, снял «ватрушку», зачерпнул горсть снега и приложил к ушибленной лысине. Да, если бы не шапочка, быть ему изнасилованным. И все. Это гораздо хуже, чем утрата табельного оружия. А как прекрасно информация об этом выглядела бы в сводке… А в прессе… А на экране… А в сети… Такому рейтингу даже Киркоров с Малаховым позавидуют.

Он подошел к поверженному маньяку. Тот уже пришел в себя и пытался подняться. Да, ванилью от него разило, как от бомжа помойкой. Сомнений не оставалось. Евгений Александрович сделал это! Поймал урода! Лично поймал! Можно сказать, на живца. Не утратил еще хватку, рано, рано ему на пенсию…

Теперь оставалось отконвоировать гада до родных стен, не нарвавшись на голодного медведя. Но сначала — обыскать, как требуют приказы и здравый смысл. В данной особой ситуации они не противоречат друг другу.

— Лежать! — приказал подполковник, когда насильник встал на колени. — Мордой вниз! Убью! Я не баба!

После Нового года в подобной ситуации ему придется зачитывать права и разрешать сделать один телефонный звонок. Но новый год еще не наступил, и вместо прав можно ознакомить с обязанностями.

— Ты понял, извращенец?!

Ответить задержанный не смог по причине отбитой плоти, поэтому что-то промычал, согласно кивнул головой и улегся обратно в снег.

Ничего сверхъестественного в карманах его куртки и джинсов не нашлось. Двухкилограммовая гантель — «орудие производства», початая упаковка презервативов (предохраняется, гад!), связка ключей, спичечный коробок с остатками порошка с ароматом ванили и мятый рекламный проспект с рекламой клиники, восстанавливающей волосы безоперационным путем.

— Встать! Надеть штаны!

Когда поверженный с трудом, но выполнил команду, Евгений Александрович умеючи завернул ему руку за спину и потащил на дорожку, подсчитывая в уме, насколько поднимется процент раскрываемости после сегодняшнего приключения.

И процент радовал…

Не радовало, что тащить этого упыря придется не меньше часа. Если не повезет с патрульной машиной. Упирается, паразит. Конечно — кому ж на Новый год в тюрьму охота?

* * *

В четырехметровом кабинете оперуполномоченного Вадика Китаева диван не помещался, поэтому спать во время дежурств приходилось прямо на столе, подставив под ноги спинку стула. Неудобно, конечно, но человек привыкает ко всему.

Едва он по обыкновению улегся на свое ложе, подстелив старенькую шинель, и сомкнул утомленные секретным делопроизводством очи, телефон, соединявший кабинет с дежурной частью, побеспокоил противным треском.

— Вадик, просыпайся! — дежурный знал распорядок оперуполномоченного. — У нас опять попытка «износа».[6] В парке, минут пятнадцать назад. Потерпевшая здесь. Нарвалась на нашу машину, привезли. Разбирайся.

Китаев матюгнулся, бросил трубку, соскользнул со стола, быстро затолкал в пакет простынку и подушку, влез в джины и, сунув за пояс пистолет, поспешил в дежурную часть.

Дежурный уже принял меры к успокоению потерпевшей — женщины лет тридцати пяти, налив ей полстакана водки. Та бушевала, словно Жириновский на парламентской трибуне.

— Подонок, сволочь! Дайте пистолет, я убью его! Я требую пистолет! Шуба совсем новая! Мексиканская реликтовая белка! Второй день ношу! Знаете, сколько стоит шуба из реликтовой белки?!

— Так вас ограбили или изнасиловали? — вступил в разговор появившийся Китаев.

— Какая разница?!

— Ну, вообще-то, принципиальная. Успокойтесь и расскажите все по порядку.

Женщина достала из сумочки тощую сигаретку, дежурный услужливо поднес зажигалку.

— Я уже объясняла. Шла с корпоратива, с маршрутки. У меня машина есть, но сегодня выпивала, оставила дома. Решила срезать через парк. Дура… А тут этот голожопый из кустов!

— Что, совсем голый?!

— В одних ботинках… Схватил меня за воротник, кричит: «Раздевайся!» Потом как рванет! Аж шапка слетела. Тоже, кстати, дорогая, енот голубой… Я закричала — и бежать! А шуба осталась. Что вы стоите?! Может, он еще там, в парке?! Шуба пятерку штук евро, не меньше, стоит. Нулевая. Почти. Позавчера на рынке взяла.

— Чек на шубу сохранился? — Китаев сразу готовил плацдарм для возможного отказа в возбуждении уголовного дела.

— Какая разница?! Бегите в парк!

— Вы его запомнили? Возраст, рост, особые приметы…

— Ну, лет сорок… Брюхо…

— Узнать сможете?

— Ну, может, и узнаю, если снова увижу.

— Хорошо, сидите здесь… Машина есть?

Вопрос был задан дежурному.

— На заявку уехала… Я дал команду постам, чтобы подтянулись к парку.

— Постов мало, поднимай всех, кого найдешь. В ОВО позвони, в ГАИ, пусть у парка крутятся и всех тормозят… И по дорожкам проедут, где смогут… Это наш, похоже.

— Кто наш? — поинтересовалась потерпевшая. — Мент, что ли?

— Вы случайно запах ванили не почувствовали?

— Да от него кальвадосом разило.

— Чем?

— Яблочный бренди… Ремарк его любил…

Судя по последней фразе, женщина разбиралась в алкоголе. А возможно, и в литературе.

— Вы говорите, с корпоратива шли. Значит, тоже выпивали?

— Да, выпивала! Но в меру! Имею право!

— У вас шуба за пять тысяч, машина. А вы поехали на маршрутке. Неужели не было денег на такси?

— У меня просто не оказалось налички, а карточку ни один таксист не возьмет. Бежать же к банкомату не хотелось.

— Так, может, вас кто-нибудь провожал?

Китаев искал любую зацепку, чтобы уличить даму во лжи и доказать, что историю с нападением она придумала в каких-нибудь шкурных интересах. Например, была у любовника, но вернулась жена, пришлось бежать, оставив верхнюю одежду. А потом обставиться перед мужем, сочинив страшилку про маньяка… Такое уже случалось… Да и сегодняшняя история сильно попахивает дешевой беллетристикой. Голый мужик в парке в половине двенадцатого ночи… Ладно бы еще летом. А на морозе? Маньяки, конечно, люди больные, но не до такой же степени.

— К чему вы клоните?

— Вы замужем?

— Нет… И не собираюсь… Причем здесь мое семейное положение?!

— Просто вы могли бы позвонить мужу, или кто там у вас, сообщить, где находитесь. Он наверняка волнуется. — Вадик немного расстроился — перспективная версия рассыпалась, не успев сформироваться.

— Я лучше позвоню в прокуратуру! Чтоб они вас поторопили. И вы ловили бы ублюдка, а не пытались доказать, что я все это придумала!

Потерпевшая, видимо, разбиралась не только в литературе и алкоголе, но и в особенностях отечественной правоохранительной системы.

Ответить достойно Китаев не успел — за окном раздался грохот вернувшегося с заявки милицейского «козлика», который после нового года будет переименован в благородный «джип». Улучшатся ли его ходовые качества — неизвестно, но рейтинг в глазах общественности поднимется наверняка.

— Хорошо, сидите здесь. Я в парк… Да, шуба какого цвета?

— Рыжая. Если эта сволочь не успела ее перекрасить.

Михаил Геннадьевич Шурупов, с ударением на первое «у», хранитель-директор Великобельского краеведческого музея медленно замерзал в ночном лесопарке, словно яблоко на снегу. Закалки его хватило на первые двадцать минут, но потом конечности стали подозрительно белеть. Говорят, при обморожениях существует точка невозврата, после которой возможен только один способ лечения — ампутация. И эта точка неумолимо приближалась. Если ноги в ботинках еще сопротивлялись, то пальцы рук вот-вот капитулируют. Народные способы — разотри руки снежком — лишь усугубили положение. Видимо, народ, сочинивший подобные рецепты, отличался патологическим садизмом. Подыхаешь сам — помоги другому.

Он попытался делать физические упражнения, но они тоже не помогали, ведь теплу не за что зацепиться, кроме жидкого волосяного покрова на груди и в некоторых других местах. И после упражнений становилось еще холоднее.

Старая истина — люди тонут не потому, что нет сил, а потому, что у них начинается паника. Наверно, это относится не только к воде. Но как не запаниковать, когда ты неотвратимо превращаешься в ледяную статую, и, если через считанные минуты не придет подмога, отогреть тебя смогут только в крематории? И можно сколько угодно уговаривать себя — все будет хорошо, сейчас придут люди, надо продержаться еще немного, но… Ни аффирмации, ни животворящий крест в данной обстановке не работали. Не уговоришь, ибо в душе прекрасно понимаешь, что никто не придет, не прилетит и даже не вспомнит…

Михаил Геннадьевич себя не уговаривал, но и панике пока не поддавался. Выставил вперед руки, словно зомби из компьютерной стрелялки, и пошел вперед, куда глаза не глядят. Он будет идти, пока хватит сил. А думать о хорошем — например, розовом фламинго в лучах заката. О том, что многие люди живут и без ног-рук. Главное, сохранить голову.

Можно пофилософствовать, дабы отвлечься. Снежинка — это высшее проявление упорядоченности, а пурга — высшее воплощение хаоса. Так и люди: один человек — венец творений божьих, а коллектив — сплошной бардак. Одним словом, общество — та же пурга.

Философии хватило метров на десять. Он закричал — в надежде, что его услышит случайный прохожий, работающий в МЧС, но только мрачное эхо было ответом.

«Ха-ха-ха…»

Лишь бы мужики выбрались… Они-то ни в чем не виноваты…

…Потом они, конечно, все узнают… И возможно, поймут… Сейчас же он не рискнул сказать им правду. Они бы сильно огорчились.

Правда заключалась в том, что водитель, их подвозивший, скрылся не случайно. Вряд ли бы кто рискнул удрать с вещами, когда его предупредили, что запомнили номера. А этот уехал, поскольку номера были картонными. И стали они таковыми по просьбе Михаила Геннадьевича Шурупова, решившего в тот вечер устроить друзьям представление под условным названием «Уныние — смертный грех».

Ибо друзьям просто необходимо подобное представление. Какие-то они чересчур удрученные в последнее время. Одни жалобы, никакого позитива. Будто на каторге.

Да как можно всерьез страдать из-за каких-то пропавших пистолетов или бросивших тебя женщин, если выпала удача просто появиться на божий свет. Даже если он не божий, а основан на чисто материальных законах. Все равно!

А чтобы понять, как тебе повезло, необходимо хоть на пару минут оказаться на границе с темным царством. И тогда все неприятности просто перестанут быть неприятностями! Так, мелкие недоразумения. И на вопрос «Как дела?» всегда последует один ответ: «Прекрасно!» По-американски. Только те отвечают так из вежливости, а ты ответишь искренне! Была у меня любимая, а стала кому-то женой! Ну и черт с ней! Новую найду! Главное, живу!

Он не случайно помянул Шопенгауэра, уныние и завел разговор о картине «Купание в первом снегу». Правда, промолчал насчет основы уныния — гордыни. Ведь в христианстве именно вторая порождает первое. И грехи эти изображаются вместе — в виде змеи, пожирающей саму себя. Возгордившийся человек очень болезненно переживает изменение отношения к своей персоне и легко впадает в депрессию. А мужички, чувствуется, возгордились: один — телезвезда, второй — крупный начальник. И любая ерунда превращает их в унылых грешников. И кто, как не лучший друг, должен прийти на помощь и указать на недостаток?!

И ведь Кефир согласился с ним! И поддержал идею поехать в парк.

Естественно, он не знал, что за рулем подвернувшейся машины сидел не левый водитель, а студент, подрабатывающий ночным сторожем в городском музее.

И должен сторож-студент ждать их в условленном месте на другой стороне парка, куда вела нужная тропинка. Чем не программка «Розыгрыш»? Только без рейтинга. Психотерапия.

Но жизнь внесла в этот четкий план коррективы. Тропинку замело снегом. А Шурупов потерял очки. В очках он бы ее отыскал…

В итоге оказался в ловушке, устроенной собственными руками.

И не рискнул признаться друзьям… Какой теперь смысл?.. Если они замерзнут, то будут считать виновными самих себя, а не его. Хоть какое-то, но облегчение для души.

Оставалась еще надежда, что сторож, не дождавшись друзей в условленном месте, поднимет тревогу. Но, в лучшем случае, поиски начнутся через час. Пока позвонит, пока приедут…

Но самое парадоксальное, что хорошая встряска оказалась нужна и ему. Жизнь была похожа на копировальную машину, только вместо листов с одинаковым текстом штамповавшая дни. Серые, скучные и похмельные. Без намека на просвет.

Вот и получил… Встряхивайся, Михаил Геннадьевич… Дорозыгрывался.

Он оперся рукой о березу, согнулся в поясе, тяжело дыша… Нет, нет, он не сдастся. Он выберется! Еще немного…

Вспомнил деда, партизанившего во время войны. Тот рассказывал, что, когда в зимнем лесу сводило ноги от холода, он на них мочился…

Ноги как раз не сводит. Зато все остальное… Мочись, не мочись…

Ну, пожалуйста, хоть кто-нибудь… Помогите…

Он не пойдет в церковь ставить свечку, это всего лишь обряд. Но он постарается изменить свою жизнь…

Кто знает, может, очки потерялись не случайно, и кто-то там, наверху, решил преподнести наглядный урок?

У писателя Вербера есть такая зарисовка. В комнате замяукала кошка, а через пять минут на противоположном конце материка рухнул самолет. Вроде бы никакой связи. Но это — если убрать промежуточные звенья. А если не убирать… Кошка замяукала, разбудила хозяина, тот разозлился и швырнул в нее тапком. Но промазал, тапок вылетел в окно и приземлился на лобовое стекло проезжавшего автомобиля. Водитель испугался и дал по тормозам. Ехавший следом стукнул его в багажник машины. Говоривший в это время по телефону мужчина закричал «Авария!» А на том конце провода авиадиспетчер, отвлекшись, нажал не ту кнопку… Самолет разбился, пассажиры погибли… Конечно, это натяжка, художественное допущение, но что-то похожее в мире происходит…

Эй, вы там, наверху!.. Я все понял! Хватит…

Нет… Никого там наверху нет и быть не может. И очки здесь совершенно ни при чем… Ибо, как говорят великие, человек — сам капец своего счастья. Кто виноват, что один богат, а другой смешон, третий влюблен, четвертый — дурак? Да сами и виноваты!

И не стоял бы он сейчас голым возле березы, если бы тогда…

И предоставь боженька вторую попытку, он, конечно, сделал бы правильный выбор. И все было бы по-другому.

Эх, боженька хоть и режиссер, но дублей не предложит. Все играется с первого раза.

Шурупов сделал еще пару шагов, зацепился за березовый корешок и рухнул в снег.

«…Наверно, это все… Жаль».

Он закрыл глаза, но ровным счетом ничего не изменилось. И снаружи, и внутри — мрак. Либо зрение уже отказало… Он читал, что мозг у умирающего человека отключается последним. Сердце останавливается, а мозг продолжает жить. Так устроила эволюция.

Может, сердце уже остановилось? Сколько прошло? Сорок минут? Час?

Он пошевелил рукой. Нет, не остановилось… Сейчас он поднимется и пойдет дальше…

Открыл глаза. Береза вдруг распахнулась, и из ствола в клубах душистого пара вышел завернутый в простынку толстячок с двумя вениками в руках.

— В баньку не желаем?

— Простите, но у меня с собой нет денег. Они остались в шубе.

— Не беда! Сегодня для инвалидов и ветеранов — бесплатная помывка в рамках программы «Чистый город». Все оплачивает бюджет.

— Но… Видите ли… Я не инвалид. И пока не ветеран.

— Жаль, что не инвалид, — нахмурился толстяк.

— Но мой дед воевал. Партизанил в здешних краях… Может, зачтется?

— Дед?.. Что ж… Это, конечно, не по правилам, но так и быть — помою. Вижу, человек вы порядочный и интеллигентный. Прошу!

Михаил Геннадьевич поднялся и бросился в березу. Внутри, сквозь дымку пара, рассмотрел каменку, полок, чан с кипятком. Схватил деревянный ковш, плеснул на камни…

Но вместо жара его обдало ледяным ветром.

— А-а-а-а!!!

А банщик стоял и смеялся, размахивая своими вениками, на глазах превращавшимися в две здоровенные, ветвистые сосульки.

— С легким паром! Нету мани — нету бани! Привет деду-у-у!!!

Шурупов выскочил из березы, помчался вперед, раздирая кожу о ветки. Рыжие белочки скакали рядом… А банщик смеялся вдогонку…

…Но смех его стал вдруг другим… Ревущим, словно двигатель буксующей машины. И доносился он не со спины, а откуда-то спереди.

Да! Это же и есть машина!

Мелькнул спасительный свет фар, разогнавший белочек. Это эмчеэсовцы! Студент все-таки вызвал их! Либо Кефир с Родей! Да какая теперь разница?! Небольшая разница!

— Я здесь, здесь!!! Эй!!!

Михаил Геннадьевич уже не чувствовал боли. Он видел цель. Через минуту он выскочил из кустов на освещенную фарами центральную дорожку. И увидел на ярком фоне силуэты бегущих к нему людей. И он тоже побежал к ним, широко раскинув руки.

— Я здесь, здесь, братцы…

Он улыбнулся, поняв, что все закончилось. Он спасен, а значит, жизнь продолжается.

Эй, вы там, наверху?! Что, не получилось?..

Когда человек приблизился к нему на расстоянии метра, он опустил руки и прошептал:

— Успели…

— Успели, сука!

И в следующее счастливое мгновенье ночной парк озарила яркая вспышка, и сразу исчезли и фары, и лес, и люди… Но зато вновь появилась боль. Где-то в районе правого глаза.

Далекое прошлое

— Миша… Мишенька…

— Чего, дед?

— Водички принеси…

Миша сбегал на кухню, налил в кружку воды из-под крана и вернулся в комнату деда. Вообще-то это была его, Мишина, комната. Просто дед чувствовал себя совсем неважно, и родители взяли его к себе, а сын теперь спал на раскладушке в гостиной. Но ничего, как только дед поправится, переедет к себе. Он еще не был старым. Всего шестьдесят третий год. Правда, сейчас выглядел на все восемьдесят. Совсем недавно официально вышел на пенсию, но работу не оставил.

— Спасибо… — Больной сделал несколько глотков и поставил стакан на тумбочку.

— Еще что-нибудь?

— Да… Михаил, у меня к тебе очень серьезный разговор… Возьми мой саквояж, достань книгу. Зеленая обложка… — Чувствовалось, что слова давались деду с трудом. — Да, да, вот эту…

Миша посмотрел на обложку. «Тайны ненайденных кладов». Штамп школьной библиотеки. Сергей Михайлович (так звали деда) преподавал там немецкий.

— Сядь… Открой триста восемнадцатую страницу… Читай.

— Вслух?

— Как хочешь… Только выключи этого болтуна. Надоел. — Дед протянул сухую ладонь в направлении старенькой «Радуги», с экрана которой генсек Горбачев, «гыкая», вещал про новое мышление и плюрализм.

— Хорошо.

Миша выдернул вилку и поднес книгу к глазам. Деда он любил и никогда с ним не спорил. Открыл нужную страницу и начал:

— Из записок принца Евгения Богарне, полководца Наполеоновской армии… «Отчаяние на переправе сделалось общим, так как, несмотря на усилия сдержать русских, было ясно, что они наступают. Боязнь увеличивала опасность. Река замерзла только наполовину, и повозки не могли переходить, так что пришлось всем, не имевшим лошадей, бросаться в воду…

Положение тем более ужасное — приходилось покидать сотни орудий с большим количеством зарядных ящиков, телег, повозок и дрожек, в которых везлись остатки нашей московской провизии. Все бросились перегружать самые дорогие свои вещи с повозок на лошадей. Едва выпрягали экипаж, как толпа солдат не давала времени выбирать нужное, овладевала всем и грабила, пуще всего ища муки и вина…» Читать дальше?

— Да, — не открывая глаз, ответил Сергей Михайлович.

— «Крики переправлявшихся через реку, ужас готовившихся броситься в воду с крутого и скользкого берега, отчаяние женщин, крик детей, наконец, отчаяние самих солдат делали из этой переправы такую раздирающую сцену, что самое воспоминание о ней страшно. На целый лье кругом по дороге и вдоль реки лежали брошенное оружие, ящики и элегантные экипажи, вывезенные из Москвы. Всюду валялись вещи, брошенные из карет, неудобные для перевозки и на ярко-белом снегу особенно сильно бившие в глаза: тут были канделябры, античная бронза, оригинальные картины великих мастеров, богатые и дорогие фарфоры…» Прочитал…

— Это не все… Про собственное имущество Богарне даже не упомянул… А оно было… Но до Смоленска его личный обоз не дошел. Не нашли его и наши войска.

— Так, может, ничего и не было?

— Было… Открой страницу триста двадцать… Второй абзац. Читай.

Миша пролистнул страницу и продолжил:

— «Упомянутые записки были найдены у немецкого офицера, захваченного в плен партизанами в Великобельском районе осенью 1943 года. Офицер в одиночку исследовал местность. При нем оказались какие-то схемы и карты. Немец утверждал, что бумаги не его, он обычный курьер, заблудившийся в лесу. Партизаны, не долго думая, расстреляли офицера. Судьба же документов неизвестна. Но, по мнению историков, эти карты и схемы имели прямое отношение к пропавшему обозу принца Евгения…» Ну, так это по мнению историков, — внук поднял глаза на деда, — может, там были совсем другие бумаги.

— Нет, Мишенька… Не другие…

— С чего ты взял?

— Потому что… Потому что эти бумаги — у меня…

Дед зашелся в кашле, зажимая рот платком, потом отдышался.

— Я был в том отряде…

Дед действительно воевал в партизанах. Каждый год в День Победы надевал костюм с медалями и шел вместе с ветеранами по центральному проспекту города.

— Мне тогда было восемнадцать. Меня не хотели брать в отряд: родственники — кулаки, думали, шпионить буду… Но я неплохо говорил по-немецки, учил перед войной. В общем, взяли… Немца поймал Юра Молчанов… Оглушил, приволок в отряд. Его звали Генрих Вольф, тридцать два года. Мне велели переводить. Сначала фриц действительно утверждал, что курьер… Но когда его поставили к сосне, чтобы прикончить, признался… У него с собой была схема местности, где якобы принц Евгений спрятал свои сокровища. Схему, дескать, отдал какой-то француз, пытаясь спасти свою жизнь… Немец воспользовался тем, что местность находится на оккупированной уже территории, и попросился на восточный фронт. Потом он предложил командиру отряда сделку: если его оставят в живых, он скажет, где вторая часть карты… У него с собой была только половина. И еще он сказал, что там… Сокровища… Большие сокровища… Хватит и внукам, и правнукам…

Дед замолчал, вновь протянул руку к стакану, отпил воды и уронил голову на подушку.

— Возможно, я сделал подлость… Но я не хотел, чтобы сокровища достались им… Ты знаешь почему.

Дед не раз рассказывал, как в тридцать втором их раскулачили, отобрав даже комнатные цветы в горшках, и его мама и сестра умерли с голоду. Сам он выжил, но подорвал здоровье.

— Я воевал за родину, но не за них… Я не перевел предложение немца… А когда его расстреляли, выкрал карту и спрятал… Остальные бумаги передали на большую землю. Потом, после оккупации, меня вызывали в особый отдел и допрашивали, куда делась карта? Не только меня, но и остальных. У нас дома был обыск, но ничего не нашли… Но, увы, без второй половины это всего лишь бумажка. После войны я бросился изучать историю наполеоновского похода в Россию, нашел подтверждения, что клад существует… Но так и не отыскал его…

Миша вспомнил, что каждое лето, во время каникул, дед уходил в местные леса, якобы в походы — собирать материал для краеведческого музея, с директором которого дружил. Пропадал на неделю, возвращался уставшим и мрачным. Потом снова, запасшись провиантом, исчезал на неделю. И так — каждый год до глубокой осени…

— Я скажу тебе, где спрятана схема…

— А папа разве не знает?

— Твой папа — балабол и несерьезный человек… К тому же пьющий…

— А мне что с ней делать?

— На будущий год ты заканчиваешь школу. Поезжай в Ленинград, поступай на исторический в Университет. У меня на кафедре археологии кое-кто есть, я тебе потом напишу… С дипломом историка ты сможешь искать сокровища спокойно… Организуешь экспедицию…

— Но я собирался в Инженерно-строительный…

— Миша… Ты сможешь прославиться на весь мир… А строителей и без тебя хватает, строители, вон, в музыканты идут… Про синих птиц поют и марионеток… Ты найдешь их… Я верю…

— И что с ними делать?

— Отдашь в наш музей…

— А мне?.. Что-нибудь достанется?

— Если найдешь частным порядком — двадцать пять процентов… Это огромные деньги. Ты сможешь поездить по миру…

— Кто ж меня выпустит?

— Сейчас все меняется… Рано или поздно границы откроют… Но не думай пока о деньгах… Викинги говорили, что зарытые сокровища — это сокрытая правда жизни.

— А кто-нибудь еще знает про эту карту? В статье сказано про каких-то историков.

— Про пленного немца знали многие. Но куда пропала карта — никто. Она сейчас у меня дома, в тайнике… Вернее, рисованная копия. Подлинник я сжег. Сегодня же принеси ее мне…

— Почему сегодня? Мы в видеосалон собрались. С Родей и Никифоровым. На Ван Дамма.

— Сегодня… Прямо сейчас… Запоминай…

Дед объяснил, где находится тайник. В его квартире, под паркетом в комнате. Дед не взял схему с собой — если найдут в саквояже, начнутся расспросы.

— И никому не говори… Ты понимаешь…

— Хорошо, не скажу, — простодушно ответил Миша, еще не осознававший серьезности поручения.

Он взял у деда ключи, съездил к нему, на другой конец города. Дед жил один в однокомнатной квартирке. С бабушкой они расстались лет десять назад. Мише не рассказывали почему. Бабушку он время от времени навещал, она была доброй и каждый раз дарила ему подарки или угощала вкусненьким.

Во дворе дома митинговали жильцы, потрясая самодельными плакатами «Перестройка, гласность, демократия». Требовали у властей отремонтировать дом и отменить квартирную плату. Пара милиционеров, стоя у кооперативного ларька звукозаписи, лениво покручивали дубинки на ладошках и в происходящее не вмешивались.

Квартира давно не убиралась, видимо, больному Сергею Михайловичу было не до того. Миша достал из кладовой стамеску, отодвинул вытоптанный палас, отсчитал пятую от стены паркетину, ничем не отличавшуюся от соседних. Завел стамеску в щель, подцепил. Паркетина легко подалась. Следом — еще две. Миша сунул в образовавшийся проем руку, пошарил и извлек на свет небольшой круглый пакет, завернутый в несколько слоев полиэтилена и тщательно перевязанный изолентой. Потом положил паркетины на место и пододвинул палас. Пакет спрятал под куртку, запер дверь квартиры и быстро пошел на автобусную остановку.

То ли после предупреждения деда, то ли просто по причине внезапно нахлынувшего чувства тревоги он постоянно оглядывался, в каждом прохожем подозревая соглядатая. И как ему показалось, заметил слежку. Но до дома он добрался без приключений.

Родители были еще на работе, дед мог разложить схему спокойно. Это оказался обычный пожелтевший лист ватмана, произведенный явно не во времена Бонапарта. Да, дед же говорил, что это копия.

Он принялся объяснять, что есть что на карте, водя высохшим пальцем по чернильным линиям и карандашным отметкам. Попросил, чтобы Миша запоминал, ничего не записывая.

— Когда-то здесь протекала река, вот… Сейчас она высохла, а русло заросло лесом… Зато гряда валунов как была, так и осталась… Эту часть я обследовал. К сожалению, на карте нет никаких отметок, где конкретно спрятаны сокровища.

— А этот крест? — ткнул пальцем в схему внук.

— Старое кладбище. Там ничего нет. Вернее есть, но не обоз принца… Смотри: вот цифры, это координаты. Но не все. Указана только широта. Генрих не врал, существовала вторая половина карты. Видимо, на ней остальное. Я надеялся на удачу, но… Осталось обследовать вот эту местность, — Сергей Михайлович показал на обведенный карандашом участок. — Если не найдешь здесь, значит, где спрятали обоз, обозначено на той, второй половине… Главное — не сдаваться. И выучиться ждать.

— А он большой? Обоз?

— По различным данным, там было пять больших телег. Сами телеги, конечно, никто не прятал…

— И где в лесу можно спрятать столько барахла?

— Во-первых, не барахла… А во-вторых, здесь не всегда был лес. Вот это, например, пруд, который ошибочно могли принять за озеро. — Дед вновь обратился к карте. — Там толстый слой ила, и, если сундуки сбросили, они могли полностью погрузиться в него. Тут еще несколько прудов. В тридцатых годах воду спустили, остались ложбины.

— Но, когда спускали, увидели бы сундуки, — резонно предположил Миша.

— С восемьсот двенадцатого года на клад отложилось около двух метров донных осадков… Принеси еще воды… Мне что-то совсем нехорошо.

— Да, сейчас.

Миша сбегал на кухню и вернулся с целым чайником.

— Но вряд ли сокровища там… Я обследовал все пруды с сильным металлоискателем. Скорее всего, они где-то в земле. Специально никто бы яму не копал — зима, да и времени не было. Но могли воспользоваться готовой. В этих местах добывали песок, осталось много карьеров и даже небольших шахт. Пока река не засохла, песок переправляли по ней…

— Дед… А если их уже кто-нибудь нашел?

— Исключено. Это бы стало достоянием гласности. А тайно держать столько ценностей невозможно. Про них узнали бы на второй день…

— А ты не пытался найти вторую часть карты? Ведь у этого Вольфа наверняка остались родственники. Возможно, они что-нибудь знают.

— Ты правильно рассуждаешь… У меня есть институтский приятель, он уехал в Израиль, а оттуда в Германию. Позвонить я не рискнул, решил написать… Но меня тут же вызвали в КГБ. Зачем пишете, чего хотите? Хорошо, что не упомянул в письме Вольфа…

Сергей Михайлович свернул схему, положил ее в пакет и протянул внуку.

— Спрячь хорошенько… Если найдут, придумай что-нибудь… Миша, у тебя получится, ты упорный… И никому, слышишь, никому… Даже маме… А теперь принеси мне мой блокнот и телефон. Я позвоню в Ленинград…

Дед закрыл глаза и начал что-то шептать. Миша посидел еще немного и вернулся в гостиную. Схему он сунул за батарею — туда, где прятал журнал, подаренный соседом-моряком «PLAYBOY». Там удобное место, специально никто не полезет. Потом принес в спальню телефон…

Через три дня дедушка умер. Как впоследствии рассказала мать, у него был неоперабельный рак легких. Но они не хотели, чтобы он умирал в больнице.

Отгуляв выпускной и проспавшись, Миша заявил родителям, что передумал становиться строителем и решил посвятить себя истории. Мол, только сейчас понял, что это его призвание. Поэтому он едет в Ленинград, поступать в Университет. И ему нужны деньги на билет.

— Что ж вы такое пили на выпускном? — всплеснула руками мама.

— Советское Шампанское. Полусухое.

— И все?

— Все. Клянусь аттестатом!

Вообще-то пили еще «Розовый портвейн», но это уже не установить. Зачем же травмировать предков?

— А у кого ты будешь жить?

— В общежитии. А первые дни — у Павла Ивановича, это дедушкин друг… Я уже звонил ему. Он обещал помочь…

— Сынок, а как же строительный? Как же курсы? Ты что, зря ходил?

— Знания не бывают лишними. А дом себе я еще построю… А может, и дворец во Франции.

О том, что он готовился к поступлению, обучаясь на заочных курсах Университета, Миша родственникам не сообщал. Настоящий Индиана Джонс не болтлив.

На поезд, кроме родителей, Мишу провожали Родион и Женька. Они по-взрослому обнялись, попросили присылать открытки, посылки и звонить. Родион сказал, что его сильно беспокоит Гондурас.

— Друзья, мы встретимся, обязательно встретимся, — пообещал абитуриент, вытирая слезу. — Может, десять лет спустя. Или двадцать… И еще выпьем «Розового». Будут на нашем веку кубки и красавицы. А теперь — пора. Пора…

И он зашвырнул на багажную полку рюкзак, на дне которого лежала схема немца Генриха Вольфа.

Ленинград встретил будущего археолога июльской жарой, автобусной давкой и стройными рядами кооперативных ларьков — главной приметой того революционного времени. Павел Иванович жил в рабочем районе, за Нарвскими воротами. Он оказался гостеприимным дядькой, совершенно лишенным столичного снобизма. Выделил на несколько дней раскладушку и балкон, а потом помог с университетским общежитием.

Несмотря на приличный конкурс, Миша набрал необходимое количество баллов и был зачислен на первый курс. Что этому способствовало — авторитет Павла Ивановича или высокие знания — не столь важно. На несколько шажков молодой человек приблизился к заветной цели. Потом перебрался в общагу, где за соседней стенкой жила молодая пара, уже родившая отпрыска. Отпрыск спал на антресолях — в миниатюрной комнатке просто не хватало площади, чтобы пристроить даже коляску. По ночам младенец орал, пугая тараканов.

Мечта отыскать обоз принца Евгения из заветной постепенно превратилась в маниакальную. Иногда Миша видел принца во сне, допытывался, куда тот припрятал сундуки, но принц лишь смеялся, покручивая мушкетерский ус.

Разумеется, прежде всего, первокурсник интересовался войной восемьсот двенадцатого года. И курсовые писал на ту же тему. Это ни у кого не вызвало удивления, а преподаватели всячески поощряли студента. Отечественная война — направление патриотическое, почетное. Не то что сталинские репрессии или голодомор. Учился Миша прилежно, стипендию зарабатывал честно, так же честно разгружал машины на овощной базе, дабы не протянуть ноги с голоду. Ничего не поделать: путь к большим сокровищам и славе иногда начинается с гнилой картошки. А если ценности можно получить сразу и без труда — они обесцениваются. Просиживая за книгами, заработал близорукость и купил очки. Удивительно, но он почувствовал неподдельный интерес к истории и удивлялся тому, что хотел стать строителем. Дед угадал — внук был гуманитарием.

Страна тем временем все активней перестраивалась, коммунисты пытались задушить ростки демократии, а турецкий ширпортеб завоевывал рынок.

Именно на митинге в защиту гласности он познакомился с Ариной, студенткой-первокурсницей филологического факультета, изучавшей французский. И «подорвался» с первого раза. А кого бы не контузило? Она была красива до отчаяния. Глаза — два бриллианта по три карата, брови — колосятся под знаком Луны, волосы — водопад Ниагара, губы — две створки в ворота рая, талия — осиновый ствол, грудь — спелый виноград. И прочие человеческие достоинства. Одним словом, вся такая-растакая. Да и политическая ориентация: «Коммунистов — в Неву» — вызывала определенную симпатию. Все-таки демократия была еще слишком молода и слаба, как невылупившийся пингвин, девушка рисковала учебой, но выражать свои мысли не боялась. Когда омоновцы, сомкнув, словно тевтонцы, пластиковые щиты, двинулись на демонстрантов, Миша с Аришой оказались рядом. И вместе получили по революционным задницам жесткой резиной. И потом вместе поползли в травматологический пункт, шепча молитву «Рок-н-ролл жив».

Она оказалась из интеллигентной профессорской семьи, и провинциальный студент-разночинец, выходец из великобельских трущоб, поначалу чурался ее выражений вроде «метаболизм» и «измененное сознание», но уже через час обвыкся и даже получал удовольствие. Она была не такой, как остальные — по крайней мере никогда не курила в туалете, а только в специально отведенных для этого местах. Жила в Ленинграде с родителями и младшим братом. Учила французский на факультете филологии и мечтала съездить в Париж.

На следующий после митинга день они пересеклись в студенческой столовке. Миша предложил ей кофе с молоком и сосиску в тесте. Арина не отказалась, что сулило определенные перспективы. Тем же вечером он напросился проводить ее до дома.

Его любовный опыт пока ограничивался приглашением одноклассниц на танец во время школьных дискотек, поэтому первый поцелуй в подъезде ее дома вышел скорее любительским, нежели профессиональным. Но Арина взяла инициативу в свои руки. И чем-то напомнила дятла, извлекающего личинку из коры дерева длинным язычком. Потом она призналась, что постоянного ухажера у нее нет, а всякие прыщавые мажоры-прилипалы с потными руками ее не интересуют. Ибо она девушка серьезная, с дворянскими корнями. И вообще — чувства у нее на первом месте, а наличие у любимого человека жилплощади или богатого наследства желательно, но не обязательно. Поэтому Миша, не имевший возможности похвастать достойным происхождением и солидным состоянием, тем не менее не получил от ворот поворот. А ведь конкурентов, которые на «ты» с метаболизмом, хоть косой коси. Получив шанс, приступил к конфетно-букетной стадии. А соответственно количество разгружаемых вагонов увеличилось вдвое.

Через неделю он погряз в любви совершенно, и даже принц Евгений временно отошел на второй план.

Миша берег в душе каждый ее взгляд, каждый жест. Ее звенящий голос постоянно звучал в сердце. Нет, он никогда не сможет разлюбить ее… По ночам он кричал от горя, если ему снилось, что она с другим… Не хотел верить, что когда-нибудь придет разлука… И не сбудутся мечты…

Как-то она сказала, что романтика — это флер, который мы набрасываем на нашу унылую жизнь, чтобы она не казалась совсем уж беспросветной. Это не могло не радовать. Миша тоже был натурой романтической и даже на овощебазу ездил, словно за алмазными подвесками.

Иногда она затаскивала его на крыши домов, и они смотрели на город. И не только. С ее слов, если присмотреться, можно увидеть весь мир. А то и вселенную. Обычное, в общем, дело в таком возрасте.

Новый год они отмечали вместе, у нее. С предками и братом. После боя курантов пошли гулять на Невский, где пьяный и счастливый от свободы народ уже громил витрины. Возле Казанского собора он указал на памятник Кутузову.

— Знаешь, почему слева от собора стоит Кутузов, а справа Барклай? А не наоборот?

— Не знаю… А не все ли равно?

— Видишь мост? Его проектировал отец Кутузова. Поэтому сына решили поставить поближе к отцу.

— Надо же, не знала… Слушай, а тебя, кроме войны двенадцатого года, что-нибудь интересует?

— Конечно. Деньги, слава, власть. И этот, как его… Метаболизм. Как всех нормальных людей.

— А-а-а… Слава Богу, а то я черте что думала…

На летние каникулы Миша поехал в Великобельск, на родимую сторонушку. Большая демократия еще не добралась до дома, привокзальную площадь по-прежнему украшал лозунг «СЛАВА КПСС». Отдохнув с недельку и попив с друзьями портвейна, он устроился на заработки в археологическую экспедицию рядовым землекопом. Навыки обращения с лопатой не помешают — неизвестно, сколько землицы-матушки придется перекидать в будущем. Да и связями надо обзаводиться, команду подбирать. В одиночку, как дед, он все равно ничего не найдет. Экспедиция искала не наполеоновские клады, а захоронения тринадцатого века. Раз в неделю звонил Арине, оставшейся на каникулах в родном городе. В августе она с родителями уехала под Сочи, и связь временно прекратилась.

В сентябре каникулы и раскопки закончились, Миша вернулся в Ленинград. Накачанные лопатой плечи, суровый взор, щетина. Практически Индиана Джонс, только без шляпы и хлыста. Арина осталась ему верна и с югов нового кавалера не привезла.

Вновь потянулись серые студенческие будни, скрашенные вечеринками и ночевками у Арины. Бунтарского задора у молодых людей поубавилось, и предложи им сейчас пойти резать коммунистов, они, скорее всего, отказались бы. Да и рок-н-ролл незаметно все-таки умер. Арину теперь интересовало не столько измененное сознание, сколько цены на женскую обувь и косметику на барахолке. Лирика с романтикой постепенно выдавливались прагматизмом, как бездушный предприниматель выдавливает с рынка конкурента.

Однажды он заикнулся о будущем. И не пора ли, к примеру, узаконить отношения по типу его соседей по общежитию? «Сначала я хочу закончить учебу», — без раздражения ответила Арина. «Да, ты права, — согласился Миша. — Учеба и семейная жизнь сочетаются так же плохо, как сосиска с тестом».

Иногда, как все идущие вместе по жизни люди, они ссорились. Арина не снилась ему неделями, сны пролетали, словно белая метель, тая в воздухе. Потом он покупал тюльпаны, и они мирились. Ее подруги уже воспринимали Михаила как потенциального жениха и отбить не пытались. Да и родственники, рассчитывавшие на более удачную партию, смирились и уже потихоньку размечали гостиную для будущей перегородки. Правда, ухажеры попыток не оставляли. Один прикладной математик с пятого курса, ездивший на потертой «восьмерке», вообще целый год порог квартиры обивал. Пока с крыши не сорвался и ногу не сломал. Хотел спуститься по веревке и метнуть в форточку букет сирени. Да не рассчитал с земным притяжением, формулы подвели.

Будущий жених уже не ездил на овощебазу, а добывал хлеб и зрелища написанием рефератов и курсовых за нерадивых сокурсников.

Студенческая пора не тормозила на виражах. Семинары, зачеты, сессии, практика, каникулы, защита дипломного проекта, выпускная пьянка на кораблике. Именно там, проплывая мимо Петропавловки, Миша решил открыться. Что не по собственной воле прибыл он в Ленинград, а по поручению ныне мертвого деда, передавшего внуку секретную карту наполеоновского полководца Евгения Богарне.

— Прикинь, Аринка, теперь только мы с тобой в целом мире знаем о сокровищах! Представляешь?

— Представляю… И что ты предлагаешь?

— Ну как что? Распределений больше нет. Поедем ко мне, я сколочу бригаду, и будем искать!

— К тебе — это куда? В Великобельск?

— Конечно! Не в Техас же… Представляешь, мы будем жить в палатке, умываться росой…

Арина призадумалась и даже протрезвела.

— Давай поговорим об этом завтра. Сегодня — не место и не время.

И они продолжили веселье, хотя подруга как-то заметно потухла.

На следующий день, выспавшись на раскладном диване в ее родительской квартире и выпив пива, он возобновил вчерашний разговор.

— Миша, сколько твой дедушка искал эти сокровища? — мягко поинтересовалась любимая женщина.

— Ну… Лет двадцать. Или тридцать…

— И, как я поняла, не нашел.

— Просто он был один. И возможно, не там искал.

— А у тебя есть уверенность, что ты будешь искать там, где надо?

— Конечно, — не очень твердо заявил Индиана Джонс. — За год отроем. И все! Мы прославимся на весь мир!

— Миша… — по-матерински посмотрела на кладоискателя Арина, — если бы ты предложил мне это на первом курсе, я не задумалась бы ни на минуту. Университет бы бросила. Но сейчас нам не по семнадцать лет…

— Да какая разница, по сколько нам лет?! Дед и в пятьдесят пять искал.

Миша рассказал про поверье викингов. Дело не в ценности клада, а в зарытой правде жизни. И если ее найти…

— Знаешь, как погиб Ричард Львиное сердце? — неожиданно прервала она. — Один его вассал нашел в своем замке клад и отослал часть королю. Но тот решил завладеть всем кладом и осадил замок. После того, что ему удалось пережить на Востоке, это казалось ерундой. Во время штурма Ричарда легко ранило стрелой, и он умер от заражения крови… Это так, к слову…

— Ну, Ричард — это Ричард, а я — это я…

— А я — это я. И между прочим сейчас не о кладах думаю, а подыскиваю, у кого снять квартиру подешевле. Или ты собираешься жить у моих родителей? Папа не выдержит и двух дней.

— Погоди, погоди… Я же не предлагаю тебе остаться в Великобельске навечно. Найдем клад и вернемся.

— Мне предложили хорошее место. И никто не будет ждать год. И тебе я, кстати, подыскала… Менеджер в «Газпроме».

— Где?

— Говорят, очень перспективная организация. И потом… Как ты представляешь себе поиски? Кирка, лопата? На хорошую экспедицию нужны деньги, рабочие. Рано или поздно кто-нибудь узнает, что ты ищешь. В лучшем случае у тебя все просто отберут.

— Мертвецов бояться — могилы не грабить… Я что, зря ездил к себе летом? Деньги выделит наш музей, дед был другом директора. Музей же получит из местного бюджета… Официально будем искать первые поселения землепашцев. Ну и как бы случайно наткнемся на обоз Евгения.

— Не говори «как бы». Я ненавижу, когда засоряют речь.

— Хорошо, тогда «типа наткнемся».

— Вот, другое дело… Только я очень сомневаюсь, что мы на что-либо наткнемся…

— Но почему, Риша?!

— Потому что это — лотерея. А я не люблю азартные игры, ты знаешь. Я реалистка.

Действительно, в появившиеся не так давно казино Арину было не затащить. Сам же везунчик пару раз бывал и даже выиграл скидочный купон в какой-то магазин. На деньги купон не обменивали.

— И потом, что скажут родители, друзья?.. Нет, Миша… Я из Питера никуда не уеду. Даже за сокровищами Али-Бабы.

— Да какая разница, кто что скажет? Это — твоя жизнь!

Он поуговаривал ее еще немного, потом решил взять передышку. Вопрос-то серьезный, с кондачка не решается. Пока подыщет новые аргументы.

Следующую ночь они провели порознь, Шурупов остался в общежитии. Через неделю надо освободить комнату. Он, вообще-то, не задумывался насчет нового жилья. Не сомневался, что Арина, узнав о сокровищах, прыгнет ему на шею и поедет хоть на край света. Они могли бы остановиться на квартире деда, мама прописала туда отца, чтобы жилплощадь не досталась вражескому государству. Но Арина — о как! Не нужны ей сокровища!

Но он-то не за тем пять лет жил в чужом городе, не за тем отказался от перспективной профессии строителя! Сейчас богатых развелось — строй особняки, не хочу.

И что теперь? Чем он будет заниматься? Менеджер в какой-то непонятной газовой компании? Какое отношение газ имеет к археологии?! Да и он ничего в этом не смыслит! А завтра газ кончится, компания разорится, и что дальше? Нет уж, увольте. Он от своего не отступится…

А если она тоже не отступится? Она же реалистка. Работу уже нашла, угол ищет, планы строит. Да и Питер кто ж на провинцию поменяет без приговора суда? Даже самый отчаянный романтик не захочет.

Но это же не навечно. Всего на год!

В конце концов, если она его действительно любит — поедет! Иначе грош цена такой любви! Так завтра ей и скажет!

На следующий день, приехав к Арине, выдал домашнюю заготовку.

— А ты?.. Ты любишь меня? — вместо ответа на четко поставленный вопрос спросила она.

— Я… Конечно, но… Я приехал сюда ради принца.

— И что?

— Я должен вернуться домой. Это — мой осознанный выбор. Мое неизмененное сознание.

— Чтобы все в отношениях оставалось неизменным, приходится меняться.

— Только не надо цитировать Коко Шанель. Скажи прямо: едешь или нет?

— Не поеду… А ты выбирай. С принцем ты или со мной.

Переговоры снова зашли в тупик. И только на третий раз удалось найти относительный компромисс. Он возвращается в Великобельск, ищет обоз. Армия ему не грозила — плоскостопие сводило потуги военкомата забрить молодого специалиста на нет. Через год возвращается в Ленинград. Со щитом или без. Арина будет его дожидаться.

Окрыленный надеждой, он ринулся в бой, наплевав на плоскостопие. Директор музея Степан Антонович уже ждал его. Пара недель ушла на бумажную волокиту и согласования, археологическая экспедиция — это не колодец выкопать. Еще неделя — на обналичивание выделенных средств. Помог Родион, уже обросший связями, в том числе и в банковской среде. Из Молдавии выписали трех специалистов по копательным технологиям, они стоили на порядок дешевле местных и практически не пили. Оборудование и технику арендовал у приятелей-археологов, в командах которых работал во время каникул.

Параллельно Михаил, которого после университета уже называли по отчеству, проводил рекогносцировку на местности, прикидывая, откуда начинать раскопки. Примерно треть территории с дедовской схемы была еще не обследована. К тому же нельзя было исключать, что дед просто не нашел обоз. Да, вторая часть карты не помешала бы.

Он понимал, что это единственный шанс. Нет, конечно, можно найти еще денег, в конце концов пойти по пути деда — искать в одиночку… Но… Все это затянется, а в Ленинграде его ждала Арина.

Он звонил ей через день, докладывая о делах. Она уже устроилась на блатную работу — рекламным агентом в крупную фирму. Вскоре собирается съехать от родителей на съемное жилье. Скучает, но в Великобельск не поедет.

Время поджимало. Приближался сентябрь, скоро пойдут дожди, копаться же в грязи даже опытные и непьющие специалисты из Молдавии вряд ли захотят. А зимой вообще никто не копает. Переносить поиски на следующее лето — чревато. О результатах экспедиции надо отчитаться в текущем финансовом году, да и времени жалко. Что тут делать зимой даже с университетским дипломом?

Кстати, и о древних землепашцах тоже надо подумать. Ревизия обязательно поинтересуется, на что ушли государственные деньги? И кто вам сказал, что тут вообще обитали землепашцы, а не охотники? Поэтому, хоть черепки или палку-копалку, но отыскать придется.

Михаил Геннадьевич остановился на песчаных карьерах. Если отбросить пруды, это самый перспективный вариант. Он поставил себя на место принца. Времени в обрез, русские висят на хвосте, яму копать нереально. Проще всего затащить обоз в заброшенную горизонтальную шахту и взорвать вход, благо порох есть. Шахту никто специально отрывать не станет — решат, что это просто обвал.

Странно, что на карте нет никаких отметок, кроме координат. Или принц сам рассчитывал вернуться в Россию? Вряд ли, он понимал, что войну не выиграть. Мог запомнить какой-нибудь ориентир. Ориентир, который не исчезнет и через сто лет. Не он, так потомки воспользуются.

Камень? Гора? Озеро?.. (Ножницы? Бумага?) Михаил Геннадьевич прошел по указанной на карте широте. Обнаружил и камни, и горы, и высохшее русло.

У деда не было прибора для обнаружения пустот. У него есть. Это ускорит работы.

Первого сентября, в День знаний, экспедиция в составе начальника, водителя, трех молдаван и повара-корейца, нанятого в местной столовой, выдвинулась на поиски правды жизни на автомобиле марки «УАЗ».

Подъездных путей к правде не было, аппаратуру, провиант и воду пришлось перетаскивать от лесной дороги верблюжьим способом — на собственных горбах. Палаточный лагерь разбили в сотне метров от шахты, на ковре из трав и первых желтых листьев. Водителя отпустили, через два дня он вернется к условленному месту с провиантом. Молдаване не задавали никаких вопросов, кроме финансовых, а кореец и подавно. Когда начальник вручил им аванс, они вскинули вверх руки, сжимавшие лопаты, и прокричали, что готовы прорыть даже линию метрополитена или второй туннель под Ла-Маншем.

Обнаружив в ближайшем от лагеря склоне пустоту, нашел это место на карте. Внимательно осмотрел участок. А вот и возможный ориентир — три валуна, составляющие равносторонний треугольник. В центре — вход в явно горизонтальную шахту. Принц не заморачивался — использовал то, что под рукою. Поэтому и никаких отметок на карте не оставил, кроме координат. Широта тоже совпадала. Михаил Геннадьевич вооружился лупой и осмотрел каждый валун. Да, на каждом явные следы волочения, словно наскальные рисунки. Хранятся вечно. И просто так перетаскивать камни здесь никто бы не стал…

Он почесал щетину на подбородке и взмахнул рукой. Решил не бриться, пока не отыщет сокровища. Первым бросился в атаку со штыковой лопатой наперевес. Взрывать породу опасно, обоз тогда можно похоронить окончательно. Да и согласований кучу надо на взрывные работы. Но, слава Богу, есть молдаване. И, слава Богу, у молдаван есть лопаты.

Через неделю героического труда штык его лопаты провалился в пустоту.

Есть!

Неужели все? Неужели завтра он проснется знаменитым? Говорят, новичкам везет. Дед копал всю сознательную жизнь и ничего не выкопал, а он попал в десятку с первого выстрела!

Он объявил землекопам, что у них два выходных и они могут отправляться в город.

Ночью Михаил Геннадьевич вышел из палатки, разжег костер, чтобы согреться — температура опустилась до пяти градусов. В отблесках пламени практически наяву увидел французских пехотинцев, лошадей, повозки. Кирасы, перья, пушки с ядрами. Принц Евгений на вороном коне с саблей в руке…

О чем-то пела ночная птица. Одна в тишине осени. Наверное, о том, что завтра, расправив крылья, полетит в путь неблизкий… А может, о том, что жизнь глупа без риска. И правда восторжествует.

Он сможет вернуться в прошлое, словно на машине времени. Конечно, обоз Евгения Богарне — не Троя и не долина Царей в Египте, но и не спрятанный от раскулачивания на чердаке дома сундук с барахлом. Это — великая история!

Имя Михаила Шурупова встанет в один ряд с именами Генриха Шлимана и Говарда Картера! Разве какой-то «Газпром» может с этим сравниться? Арина будет его боготворить!

Он передаст сокровища в городской музей. Потом они организуют мировой тур с экспозицией. Лувр, Британский музей, Эрмитаж… Поступит в аспирантуру, защитит диссертацию… Да что там диссертацию! Он станет гражданином мира, его имя украсит учебники и энциклопедии!

Где, где лопата?!!

С первыми лучами солнца он вылез из палатки, выпил брусничного чая, оставленного корейцем, и приступил к решающему этапу.

На расширение прохода ушла пара часов. Михаил Геннадьевич укрепил его брусьями, надел на всякий случай респиратор и, освещая путь мощным фонарем, осторожно шагнул в шахту.

Та имела несколько веток, но он решил не сворачивать с центральной линии. Время от времени ему попадались полусгнившие остатки горных инструментов, обода огромных бочек, колеса телег, отдельные кости. Потолок подпирали старые, но еще не сгнившие брусья. Он оглянулся назад, проход сиял метрах в пятидесяти.

Остановился, поставил фонарь на землю. Прислонил ладонь к холодной стене, между пальцев заструился песок. Опустился на колени и осмотрел землю. Если обоз завезли сюда, обязательно должны остаться следы. Это не река, донного грунта нет… Да, след есть! Вот одна колея, вот еще. Телеги завезли внутрь, потом лошадей вывели из шахты. Вряд ли углублялись. Но могли замаскировать.

Михаил Геннадьевич поднял фонарь и пополз по колее. Он был в легкой куртке, но даже не обращал внимания на холод. Лоб покрыла испарина. Через тридцать метров колея уперлась в стену. Он поднялся и осмотрел ее. Нет, это не стена! Просто маскировка! Старые доски, прикрытые истлевшими мешками и присыпанные песком. За ними — пещера. Аккуратно приподнял одну из досок, она рассыпалась в прах. Расчистил вход от этой бутафории.

У него уже не оставалось никаких сомнений: он — у цели! Остается собраться с духом, успокоиться и сделать пару шагов.

Давай, Михаил Геннадьевич, весь мир смотрит на тебя, даже эскимосы и африканские племена.

Он, словно пловец, набрал в легкие воздуха и шагнул в пещеру.

…Первый ряд сундуков находился метрах в пяти от входа. Их было семь штук, составлены в ряд, словно баррикада. Мощные навесные замки подсказывали, что содержимое без сомнения представляет ценность. Дальше, в глубине, сундуки стояли один на другом. Навскидку их было около сорока. Принц Евгений, однако, ворюга еще тот. Лет на пятнадцать с конфискацией хватит.

Шурупов осторожно постучал рукояткой лопаты по крышке ближайшего сундука. Звук глухой. Древесина крепкая, не сгнила за столько лет. Видимо, обработана чем-то качественным. «Пинатекс», не иначе.

Достал индиана-джонсовский нож, поскоблил по замку. Металл, в отличие от древесины, испытание временем не выдержал. Петли проржавели, и сковырнуть их можно даже без инструмента.

Но сначала — фото. Для фиксации авторства открытия. Да и просто на память. Для потомков.

Фотоаппарат остался в палатке. Придется возвращаться. Заодно захватит металлоискатель, обследует сундуки, пока не открывая их.

Шурупов покинул пещеру и направился к выходу из шахты. Дырка по-прежнему светилась белым пятном, словно звезда по имени Солнце.

Когда до лаза оставалось метров двадцать, он услышал какой-то странный, доносившийся из недр, гул. Замер, прислушался. Странно: изнутри, со стороны пещеры подул сильный ветер. Похожие ощущения он испытывал, стоя на платформах некоторых станций ленинградского метро. Сначала гул, потом ветер и, наконец, поезд. Но здесь-то откуда взяться сквозняку? Если только не существует еще один выход.

Гул приближался. И явно не сулил ничего хорошего.

Михаил Геннадьевич сделал шаг, и в этот момент земля под ногами вздрогнула, со стен посыпался песок, что-то ухнуло, и через секунду свет из отверстия пропал. Солнце погасло. Кладоискатель бросился вперед, понимая, что произошло ужасное — он плохо укрепил проход, и его завалило!

Он добежал до завала, с размаху всадил лопату в грунт. Сверкнули искры — металл скользнул по камню! Дьявол! Его завалило не песком, а камнями. Большими тяжелыми камнями. Самому не выбраться!

А будут ли его разыскивать молдаване, неизвестно. Их дело маленькое: есть начальник — работаем. Нет начальника — уезжаем. Хорошо, если просто кому-нибудь расскажут. В любом случае, раньше чем через три дня его откапывать не начнут. Фонарика хватит на пару часов, закуски и выпивки нет вовсе. Как и теплых вещей. Если только в сундуках что-нибудь подходящего по размеру не найдется.

Забыв об университетском образовании и врожденной интеллигентности, он по пролетарски выругался и принялся с яростью пробивать завал лопатой.

И тут снова послышался усиливавшийся с каждой секундой гул.

Шурупов медленно обернулся…

И увидел три яркие фары приближающего из пещеры ужасов поезда. А через мгновенье раздался механический голос: «„Василеостровская“… Следующая станция „Гостиный двор“. Не забывайте свои вещи в вагонах».

Он вздрогнул и открыл глаза.

Дымящееся кострище напоминало сожженное игрушечными печенегами селенье бедных землепашцев. Михаил Геннадьевич поежился, посмотрел на часы. Три ночи. Перебрался в холодную палатку, забрался с головой в спальник и продолжил прогулки по тоннелям ленинградского метрополитена.

Сон не сбылся, шахта оказалась пустой. Радовало одно: что хоть поездом его не сбило. Он даже не был уверен, шахта ли это, а не просто природная расселина, засыпанная камнями. Да и идея с валунами, похоже, ложная. Принцу не до того было, чтобы перетаскивать такие камни.

Но Шурупов не сильно расстроился. Это — всего лишь пристрелочный выстрел. Никто сразу не становится первоклассным стрелком. Нужны терпение, надежда — компас земной и несколько экскаваторов.

Дабы не терять времени, он принялся искать новые пустоты и новые ориентиры. На следующий день вернулись отдохнувшие молдаване и кореец. И мир снова прилип к экранам телевизоров…

Увы, экспедиция, о которой так долго мечтал Михаил Геннадьевич Шурупов, ни хрена не нашла. Ни обоза принца Евгения, ни следов древних землепашцев, ни хоть какого-нибудь завалявшегося клада. Молдаване честно махали лопатами, пока не ударили первые заморозки. Потом заявили, что без отопления жить в палатках не желают. Они цивилизованные землекопы и прекрасно разбираются в трудовом законодательстве. Не можете создать условий — нечего и наемных рабов эксплуатировать. От отчаяния археолог даже хотел обратиться к яснослышащему, чье объявление об оказании соответствующих услуг прочитал в газете «Житуха». Вдруг услышит, где спрятан клад? Но в последнюю секунду передумал.

Поиски пришлось свернуть. Мало того, надо было отчитаться перед казной за деньги. Дедушкиного друга тоже подводить нельзя. Отыскал тот самый камень возле первой шахты. В принципе, царапины на нем могли сойти за древние руны. Правда, с большой натяжкой. Да и любая экспертиза сразу установит истину. Посоветовался со Степаном Антоновичем, хранителем музея. Тот осмотрел находку, затянулся из своей трубки и, подумав, сказал:

— Существует, Мишенька, одна красивая легенда… В двадцатые годы большевики без разбору сносили храмы и церкви. Но в одном местный краевед нашел табличку с текстом. Текст утверждал, что здесь похоронен не кто иной, как Андрей Рублев. Большевики призадумались: все-таки Рублев — хоть и контра, но в мире авторитетная. На всякий случай отправили табличку в Москву, к светилам истории. Пусть подтвердят, что это не фальшивка. А краеведа пока посадили под ружье. Если окажется, что табличку он сам смастрячил, чтобы храм уберечь, — тут же к стенке. А храм — под снос.

Московская профессура находку изучила и даже без экспертизы поняла — подделка. В тексте попадались речевые обороты, которых во времена Рублева просто не существовало… Да и самой могилы, скорее всего, быть не могло. Рублев, по некоторым данным, — творческий псевдоним нескольких монахов… Но ни одно из светил, узнав подоплеку, не дало правильного заключения. Все, рискуя жизнью, написали: табличка подлинная… Храм остался… Я это к чему, Миша? Большевиков сейчас хоть и нет, но музей наш снести хотят… Место здесь хлебное для всяких бутиков… Так что не волнуйся… Все, кто надо, подтвердят, что скрижали на твоем камне — настоящие…

Молодой археолог через Родиона тут же оповестил СМИ, на место раскопок слетелись спецкоры десятка изданий, в том числе федерального уровня, вроде деловой газеты «Калейдоскопъ». Не обошло вниманием и телевидение — сюжет о находке прокрутили даже в программе «Бремя».

Артефакт подняли и перевезли в музей. Как и обещал Степан Антонович, ряд авторитетных ученых мужей подтвердили, что скрижали — подлинные. После чего целый десант командированных столичных историков сошел на перрон Великобельского вокзала для расшифровки текста. Снос музея власти пока отложили, решив переждать ажиотаж.

В силу бесконечных семинаров, интервью и ученых советов Михаил Геннадьевич не смог выбраться в Ленинград, к Арине, по которой безумно скучал. А тут еще Степан Антонович призвал его и сделал неожиданное предложение.

— Миша… Я уже стар, и пора мне готовиться в дальнюю дорогу в Валхаллу. И не хочу я оставлять наш музей на растерзание проклятых кооператоров, мечтающих устроить в нем бизнес-центр или ночной клаб. Поэтому прошу тебя занять мое место. Я знаю, ты не подведешь, ты — весь в деда. Не пустишь врага на порог. Денег нам, конечно, подают мало, но не хлебом единым, как говорится… Надо сохранить культуру, надо.

— Хорошо, Степан Антонович… Я принимаю бой. Я сохраню культуру. Клянусь памятью деда.

— Спасибо… А теперь принеси мне указку. Я хочу уйти как воин, с оружием в руках…

Михаил Геннадьевич прикинул, что, заведуя музеем, ему легче будет продолжить поиски обоза. В том, что он их продолжит, сомнений не возникало. Он почувствовал азарт расхитителя гробниц. Подцепил заразу… И остановить его теперь не смог бы даже стопроцентный налог на добавленную стоимость. Бороду пока не сбривал, лишь привел ее в более пристойный вид.

Поездку в город над вольной Невой вновь пришлось отложить. Передача дел, обязательные застольно-культурные мероприятия, проводимые в стенах музея, отнимали кучу времени. Ехать же на два-три дня не имело смысла — только гусей дразнить. Он позвонил Арине и пообещал выбраться на новогодние праздники, благо до них недалеко. Арина, как показалось бойфренду, отнеслась к известию спокойно. Не умоляла приехать пораньше, а обронила простое «Хорошо». Вообще в последних телефонных разговорах избранница не проявляла должного любовного настроя, что несколько озадачило молодого человека. Но он успокаивал себя тем, что она устает на новой работе.

Сам он и не помышлял даже о легком флирте с местными дамочками, хотя многие были не прочь заарканить симпатичного и успешного археолога.

А местная предпринимательская братва действительно сразу приступила к осаде, пытаясь передать муниципальную собственность в частные руки. И даже заинтересовала кого надо в комитете по управлению городским имуществом. Но новый директор музея тут же, через Родиона подключил телевидение и первую атаку отбил. Когда же в кабинет пожаловали бритые любители искусства и пригрозили похоронить Шурупова под камнем со скрижалями, он позвонил другу Кефиру, который уже примерил милицейские погоны. Кефир забил визитерам стрелку и заявил, что музей крышует МВД совместно с ЮНЕСКО. Здесь принимают присягу молодые сотрудники, и целый зал выделен на экспозицию о великобельской милиции. И всех, кто посягнет на культуру, ждут Ельцинские лагеря.

Последствия первого наезда не прошли даром, зрение у впечатлительного Михаила Геннадьевича упало еще на пару единиц, и теперь он почти не вылезал из очков.

Жалование ему назначили скромное, не подобающее великому археологу, но, пока семьи не было, на жизнь хватало.

В последних числах декабря, подкопив денег и купив на вещевом рынке французские духи, он отправился в Ленинград. Бороду не сбривал, она добавляла дикой мужественности. Сел в купе и под аккомпанемент храпящего попутчика стал представлять встречу с любимой. Арине он о дате приезда не сообщал, решил сделать сюрприз. Она, конечно, была в курсе его достижений. Что раскопки перенесены на май следующего года (если найдет средства), что он стал директором музея.

Ленинград уж переименовали в Санкт-Петербург, а Ленина на Московском вокзале заменили Петром. Грязи на улицах от этого не убавилось. Хорошо, что их родной Великобельск не переиначили после Октябрьской революции в какой-нибудь Первомайск или Пролетарск. А то был бы Шурупов сейчас не гордым великобельцем, а позорным первомайцем.

Впрочем, в настоящий момент подобные вещи волновали Михаила Геннадьевича меньше всего. Предстоящая встреча с любимой женщиной, женщиной любимой — вот что будоражило сознание, а не Ленин с Петром. Вокзальные часы показывали девять вечера, Аришка наверняка дома. Правда, у родителей или на съемной квартире, он не знал. Кинул монетку — куда ехать сначала. Выпала квартира. Он помнил адрес наизусть, несколько раз отправлял фотографии с места раскопок.

Возле станции метро купил букет ее любимых тюльпанов, отдав половину оклада. Шоковая терапия не щадила несчастный рубль, унижая нулями на купюрах. Нашел нужный дом, парадную, поднялся на этаж…

Радости приходят, когда их ждешь меньше всего. Открывай, любимая! Это я!

Решительно нажал кнопку звонка…

Шаги, поворот ключа, свет в лицо, резкий, сбивающий с ног чесночный выхлоп, хриплый шансон из недр квартиры…

Это не Арина… И вообще — не женщина. Мужчинка. С неслабой золотой цепочкой на мускулистой шее.

Михаил Геннадьевич поднял глаза на номер квартиры. Квартира та, если, конечно, табличка не была подделкой.

— Хм… Великодушно извините, это дом шестнадцать, или, пардон, я ошибся?

— Шестнадцатый.

Голос показался ему знакомым. Он пальцем приподнял на переносице очки.

Что за?.. Это же… Тот самый, со сломанной ногой! Альпинист! Который по веревке с букетом лазал! Только тогда он был волосатый, а сейчас бритый. Какого беса он тут делает, да еще в турецком спортивном кос…

— Саша, кто там?

Она похорошела. Изменила прическу, чуть похудела. Парчовый халатик не мог скрыть достоинств фигуры, а косметика — красоты лица.

— Здравствуй, Арина… Это я.

— Миша… Привет.

Голос не то чтобы расстроенный, но и не обрадованный. Разве так встречают будущего отца твоих детей? Так встречают налоговых полицейских или претендентов на наследство дедушки.

— Рих, че за перец бородатый? — подал голос чесночный альпинист.

Видимо, падение с крыши не прошло для него даром. Часть мозга, отвечающая за память, сильно пострадала. Иначе он узнал бы гостя.

— Саша, иди в комнату, я сейчас. Это мой старый знакомый…

«Знакомый?!!!»

Арина быстро заняла позицию между мужчинами, словно рефери на ринге. Затем вышла из квартиры на площадку и прикрыла за собой дверь.

— Ну ты не долго там, — донеслось изнутри, — простудишься. Если че, зови.

Совершенно растерявшийся директор музея протянул ей букет.

— Вот… Это… Тебе…

— Спасибо. — Она взяла букет и поплотнее запахнулась в халатик, под которым, похоже, кроме мурашек ничего не было.

Объяснение не затянулось на долгие часы. Все оказалось банальным до икоты. Пока суженый рылся в земле-матушке, Арина переформатировала свои чувства. То есть — полюбила другого. Того, кто ближе и дороже. Во всех смыслах этого простого, казалось бы, слова.

Саша, сорвавшись с крыши, не оставил своей надежды. (Жаль, не шею сломал, сволочь, а только ногу.) Едва Миша уехал, возобновил домогательства. И она не устояла. Он оплачивает квартиру, парикмахера, фитнес. На новогодние каникулы они летят в Париж вместе с ребятами из его бригады. Увы, университетский диплом прикладного математика ему не пригодился. Но, конечно, она осталась с ним не из-за Парижа и фитнеса. Человек он хороший. Надежный. И питерский. А питерские, говорят, пойдут в гору. «…Прости, что не сказала сразу и заставила тратиться на билеты. Прости, что сделала больно. Если негде переночевать, она может договориться с подругой…»

— Не надо… Погоди, но мы же поклялись ждать друг друга, — лепетал словно в бреду несчастный археолог. — Всего год. Мне осталось искать совсем немного… А ты с этим бандюгаем…

— Нет, Миш… За этим годом последовал бы следующий. Ты бы не остановился… А я?.. Романтика хороша до определенных границ. Извини… Удачи тебе. Ты обязательно найдешь свой клад.

Она поцеловала его в бороду, подарила прощальный взгляд и аккуратно закрыла дверь. Словно обложку интересной книги, в которой, несмотря на окончательную завершенность, угадывался намек на продолжение.

А он остался с рюкзачком, поддельными французскими духами и разбитым сердцем.

Оставалось идти куда очки глядят. Обычно сразу после таких известий не анализируешь ситуацию, не ищешь причину, не пытаешься понять. Не до того. Просто уходишь в иную реальность с помощью подручных средств. Михаил Геннадьевич не отличался оригинальностью. Бутылка водки с плавающей внутри мухой, купленная в ближайшем ларьке, была выпита прямо из горлышка и без закуски. После чего потекли слезы, сопли, начались крики, нападки на невинных граждан, короче, защитная реакция на измененное сознание. Все закончилось в ближайшем отделении милиции. Метаболизм.

Утром, выйдя из «аквариума» с квитанцией на оплату штрафа и предписанием немедленно отбыть по месту прописки, он сел на ближайшую скамейку и просидел на ней до пяти вечера. В рюкзаке отыскал засохшие бутерброды, приготовленные матушкой, и с трудом затолкал их в рот. После чего его тут же вырвало остатками бодяжной водки… Эх, Аришка-балеришка… Куда ж подевался твой флер, накинутый на унылые будни? Куда ж подевались крыши, с которых виден весь мир?

Снегопад, снегопад, если женщина дура…

Наконец, сжав волю в кулак, добрался до вокзала и поменял билеты. Ему повезло, один из поездов делал остановку в Великобельске. Вытащил духи и поставил их под памятником Петру. Это все, что останется после него великому городу.

В вагоне забрался на верхнюю полку, закрыл голову подушкой и стал жестоко страдать, вспоминая ее глаза, улыбку, слезы…

А за окном все так же стонали провода, и поезд мчал его в великобельские морозы.

Сразу после праздников, которые несчастный Миша провел на тахте перед выключенным телевизором, он поехал на могилу к деду. Неподалеку провожали в последний путь какого-то безвременно ушедшего мужичка. То ли машиной сбило, то ли суррогатом отравился. Удивительно, но Шурупову полегчало.

Господи, не он первый, не он последний, кого бросают подлые бабы. Вон — дядьке не повезло, так уж не повезло. А тут… Тьфу. Я настоящий Индиана Джонс, я мужик!

Ничего… Она еще пожалеет, что осталась с этим бригадиром бритых математиков. Поймет, кого променяла на парчовый халатик, Париж и квадратные метры.

Надо только отыскать обоз принца! А дальше… Она будет локти кусать, волосы рвать, ногти выворачивать, глаза выкалывать… Она, зараза, поймет. Поймет…

Главное — не раскисать!

Он все равно станет счастливым. Даже если без нее. И зазвонят опять колокола.

Кефир и Родя, как настоящие друзья, не бросили Шурупа на произвол. Поддержали добрым словом и рюмкой. А Родя пообещал подогнать новую любовь, покруче прежней.

На следующий день отверженный археолог пришел в музей и с головой окунулся в работу. А дел поднакопилось — и ремонт здания, и реставрация экспонатов, и отражение атак капиталистических акул. Это отвлекало от сердечной раны, хотя боль по-прежнему мучила. От предложения Родиона он отказался, никаких самостоятельных попыток встретить новую любовь не предпринимал, боясь опять столкнуться с изменой.

От родителей переехал в квартиру деда, затеял ремонт. Что тоже отвлекало.

В марте начал было готовить новую экспедицию. Но не учел, что капитализм победил окончательно и бесповоротно. Государство полностью забило на финансирование музея, и никакие связи не помогали вымолить денег даже на новую половую тряпку. Шурупов поднял цены на музейные билеты, но народ тут же перестал туда ходить. Жрать не на что, какие уж тут камни со скрижалями? Опустил снова, но это не спасло ситуацию, коммунальные услуги пожирали весь доход без остатка. Пришлось сократить штат — двух бабушек-смотрителей и ночного сторожа. Итог оказался печальным — сумасшедший плеснул в картину «Купание в первом снегу» кислотой. Спонсоры культуру не баловали. Музей — не милиция и не городская администрация, какой с него толк? Спонсировать надо тех, кто пригодится.

Урезал зарплату, в том числе и себе, до прожиточного минимума. Но музей врагу не отдавал, это стало делом принципа.

В мае он разыскал молдаван. Те, как и следовало ожидать, в долг работать отказались. Технику в аренду — в счет будущих побед — тоже никто не дал. Блуждать же в одиночку по лесам с картой и лопатой в руках не имело смысла.

В итоге пропустил лето. И следующее тоже. На третьем он сломался. Ему стало ужасно скучно и тоскливо. Начались терзания и поиски смысла жизни, от которой он почти не получал радости скупые дивиденды. Кто он, чего добился? Велика радость — изо дня в день приходить в опостылевшие стены, видеть одни и те же картины и никому не нужные артефакты, воевать с администрацией, чтобы включили отопление, иначе грибок сожрет историю родного края, а моль — шкуру чучела медведя. Вот хоть тот же Родион. Звезда, автографы раздает. А ведь начинали в равных условиях…

Чем бы он, Шурупов похвастал перед Ариной, встреть ее сейчас? Заштопанным пиджаком, козлиным полушубком и сбитыми каблуками? Измененным сознанием? И вообще, так ли уж она виновата в случившемся? И не он ли сам сделал неправильный выбор, посчитав, что женщина после четырехлетнего знакомства автоматически превращается в собственность? И никуда не денется? Делась… Не она изменница, а он. А она просто адекватно отреагировала.

Судя по многочисленным примерам, смысл жизни ищется гораздо быстрее с помощью легких и тяжелых дешевых алкогольных суррогатов, количество которых на душу населения в ту пору возросло многократно. Не устоял и Михаил Геннадьевич. Плохая наследственность (у отца уже нашли цирроз), скучные вечера, тяжкие воспоминания, нереализованные проекты. И в итоге злая колдунья Алкоголина постучалась в дверь синюшной рукой. Начал с пивка, перешел на беленькое сухое, после — на беленькое не сухое. В утомительные запои, какие случаются у творческих личностей, не уходил, но каждое утро тонкий нос мог учуять в кабинете директора музея характерный аромат перегара. Финансовым источником грехопадения служили накопления, предназначавшиеся для экспедиции. А когда они закончились, он забрался в долговую яму, глубине которой вскоре могла бы позавидовать любая шахта.

Удивительно, но алкоголизация не очень сказывалась на внешности. Даже мать не догадывалась, что у сына серьезные проблемы. А друзья и коллеги не замечали и подавно. Михаил Геннадьевич Шурупов, дипломированный археолог с университетским образованием, расставшись с мечтой, потихоньку превращался в скрытого алкаша. С той лишь разницей, что алкаш, как правило, не признает, что он алкаш. А Михаил Геннадьевич признавал. Все-таки — образованный человек. И это его тяготило.

Попытался найти избавление от зависимости в философии. Шопенгауэр, Ницше, Бердяев… Не помогало. Наоборот, разбираясь в хитросплетениях философских мыслей, выпивал еще больше. Пробовал остановиться, делая зарубки на дверном косяке: сколько дней продержится. Сил хватало максимум на неделю. К наркологам не обращался по причине природной стеснительности. К тому же это могло стать достоянием гласности. Да и просто не на что.

Спутницей жизни так и не обзавелся. Встретив на пути какую-нибудь женщину, сравнивал ее с Ариной, и эта подлая тварь безоговорочно выигрывала. Вытравить ее из сердца не помогал даже чистый спирт, который Михаил Геннадьевич выписывал якобы на реставрационные работы. Но он даже не пытался узнать, что с ней, кто у нее. А когда в новостях показывали Питер, переключал канал.

Карту принца Евгения он засунул обратно под паркет и доставал ее раз в год, в день смерти деда. Была мысль повесить ее в музее, но надежда найти обоз все-таки не умерла, принц по-прежнему навещал археолога в тревожных снах.

Как-то в обычный серый великобельский вечер, бродя по улицам в дурном настроении, он заметил на автобусной остановке напечатанное на принтере объявление. В городе открылось общество анонимных алкоголиков «BLUE FACE»,[7] приглашающее всех страждущих на заседания. Возглавлял его американский миссионер Пол Севэн, якобы успешно избавлявший от зависимости пьющий народ по всему миру и якобы выводивший из запоя самого Элтона Джона. Выдумав себе новое имя и фамилию, Михаил Геннадьевич отправился по указанному в объявлении адресу. Хоть какое-то развлечение. А вдруг, глядишь, и действительно избавят.

Общество спряталось в бывшем бомбоубежище, на стенах которого еще сохранились советские плакаты по гражданской обороне. Нарисованный ядерный гриб, пять поражающих факторов. Люди — спокойно, без паники, в порядке очереди, спускающиеся в убежище. У каждого противогаз в сумке, кое у кого дети. Тоже с противогазами. Никакой лишней поклажи, все, что надо, выдадут… Идиллия. Так и хочется, чтоб кто-нибудь бомбу кинул.

Человек пятнадцать по большей части мужского пола расположились на скамейках в центральной комнате, освещенной двумя тусклыми сорокаваттками. У дальней стены, в офисном кресле под огромной фотографией печени, пораженной циррозом, сидел сам основатель «BLUE FACE», мужчина с такой же, как у Шурупова, бородкой и в таких же больших очках, только дорогих. Рядом — переводчица лет двадцати пяти с серьезным декольте, чертами лица напоминавшая Арину. Такую фигуру не побрезговал бы поместить на обложку и журнал «MAXIM». Между ними — судя по всему анонимный алкоголик с тощей косичкой, который исповедовался, не отрывая глаз от бюста переводчицы и пуская слюни.

Вышибала у дверей, оборудованных круглым штурвалом, шепотом поинтересовался у нового гостя, чего тот хочет, и, выслушав ответ, указал на свободное место на скамье. Михаил Геннадьевич втиснулся между дамой с первичными признаками беременности и интеллигентного вида мужчиной с трясущимися пальцами и дорогими часами на запястье. Встреча только началась.

Исповедуемый сбивчиво рассказывал историю своего грехопадения, переводчица переводила на английский, заменяя слова «блин», «екарный бабай» и прочие родные эвфемизмы на бесцветный «fuck», миссионер понимающе кивал. Когда алкоголик закончил, он предложил похлопать, и все зааплодировали.

— Первый шаг к избавлению — честный рассказ, — синхронно перевела его помощница. — А теперь давайте разбираться в причинах.

Разборка заняла минут пятнадцать и закончилась лобовым вопросом:

— Скажите, Виктор… Если бы у вас не было тех денег, которые вы тратите на алкоголь, вы бы остановились?

— Ну, блин, наверное, — смутился вспотевший от напряжения алкаш, — кто ж без бабла продаст?

— То есть, если я правильно понял, именно свободные средства, которым вы не можете найти достойное применение, и являются причиной вашей зависимости?

— Ну, можно и так сказать.

— Что ж, — плотоядно улыбнулся американец, — мы сможем вам помочь.

Ассистентка, точно так же улыбнувшись, перевела. В глазах алкаша промелькнул лучик надежды.

Целитель указал на стоящую на полу картонную коробку из-под бумаги для принтера и по-русски, с сильным акцентом произнес:

— Вынимайте все мани…

— Вынимайте, вынимайте, — тоном любящей наложницы повторила переводчица, гипнотизируя Виктора грудью.

Не отрывая глаз от декольте, тот извлек из заднего кармана джинсов жидкий бумажник и бросил в коробку пару тысячных купюр.[8]

— Это все? — удивился миссионер.

— Еще мелочь.

— Дайте, дайте сюда.

Не дожидаясь, он отобрал бумажник, проверил и нашел сторублевку.

— Я же предупреждал. Мы помогаем только тем, кто действительно хочет избавления. Мы никого не собираемся лечить насильно. Виктор, вы хотите вылечиться?

— Да, хочу, — сглотнув, согласился алкаш.

— Так в чем же дело?

— Я просто не заметил…

— Хорошо, я вам верю. Эти деньги никуда не пропадут. Как только вы поймете, что в жизни больше нет алкоголя, мы вернем все до копейки. Садитесь на место… Продолжим, господа, — швырнув купюру в коробку, целитель оглядел комнату, выискивая прилично одетых. — О, кажется, вот вам есть что сказать.

Интеллигент с трясущимися пальцами приподнялся со скамьи.

— Мне?

— Конечно! Не стесняйтесь. Здесь вы среди друзей. Расскажите нам свою историю.

Мужчина вышел к лобному месту и нудно принялся вспоминать этапы большого пути, постоянно вжимая голову в плечи, словно боясь удара невидимой руки. Как оказалось, он получил богатое наследство, после чего потерял интерес к жизни.

Под его бубнящий баритон Михаил Геннадьевич нечаянно уснул и проснулся от звуков аплодисментов, под которые исцеляемый выкладывал в коробку наличность из бумажника.

Кажется, у американца был единственный метод. Но зато надежный. Михаил Геннадьевич догадался, что его пригласят одним из последних — внешний облик соответствовал материальному достатку. Поэтому тихонько покинул заседание, почувствовав за спиной подозрительный и тревожный взгляд охранника. Но и уходить от бомбоубежища не стал, решив дождаться окончания заседания и наедине пообщаться с переводчицей. Говорят, люди, похожие внешне, схожи и по сути. Он расскажет ей свою историю и спросит, что сделал не так. А заодно пригласит в музей… А потом… Это была бы подходящая замена…

Заседание закончилось на удивление быстро — видимо, миссионер, не выслушивая очередную исповедь, сразу интересовался денежными знаками. Анонимные алкоголики покидали убежище по одному, словно конспиративную квартиру. Наконец показался сам миссионер, переводчица и охранник, тащивший под мышкой коробку из-под бумаги. Причем целитель был уже без бороды и очков. Они прошли мимо притаившегося директора музея.

— Завтра надень другое платье. С нормальным декольте, — на чисто русском языке, безо всякого акцента, велел даме целитель, — народ неактивный.

— Да куда уж нормальнее, Аполлон… Только если — в бикини.

— Не называй меня Аполлоном. А то ляпнешь где-нибудь. Я — Пол. А прикид другой организуй.

Окончания разговора Шурупов не слышал, троица скрылась в подворотне. Окликать переводчицу он передумал. Это — обычные шаромыжники, и открывать им душу — все равно что душмана перевоспитывать Библией.

Но визит в убежище не прошел даром. Вечером, достав из буфета бутылку с остатками разведенного спирта, Михаил Геннадьевич вдруг передумал пить. Вспомнились дрожащие пальцы интеллигента, слюни потного мужика с косичкой… Неужели он дойдет до такого же прекрасного состояния? Чтобы любой проходимец без труда сделал из него идиота? Они же уже не люди…

Собрав волю в тощий кулак, он вылил спирт в раковину. Парни, парни, это в наших силах…

Он не будет делать никаких зарубок, зарубки — это пустые уговоры самого себя. А уговаривать не надо. Надо просто не пить.

Продержался Михаил Геннадьевич десять дней. Потом приключился день рождения у заведующей экспозицией народных промыслов. И вновь продолжились мучительные поиски самого себя. Но надо справедливо отметить, что количество употребляемого алкоголя на душу Шурупова резко снизилось. Совсем он пить, конечно, не бросил, но и назвать его анонимным алкашом язык бы уже не повернулся.

Шли годы, а картинка за окнами его квартиры не менялась, оставаясь такой же бесцветной и холодной. Бандитские девяностые сменились нефтегазовыми нулевыми, денег на культуру стали подавать чуть больше, вернулись на работу сторож и смотрительницы, а картину «Купание в первом снегу» удалось реставрировать.

Чтобы хоть как-то «оживить» экспозицию, Михаил Геннадьевич по примеру Британского национального музея открыл у себя зал бытовой утвари семидесятых. Утварь собирал сам, где мог, благо некоторым она еще служила верой-правдой. Счеты, пишущие машинки, арифмометры, дисковые телефонные аппараты, утюги, логарифмические линейки. И даже сигареты «Stewardess» с портвейном «Розовый». Коллекция пользовалась у народа бешеной популярностью, гораздо большей, чем народные промыслы и камень со скрижалями. А на аппарат, продающий газировку, вообще ходили, как в Лувр на Мону Лизу. Пришлось даже спрятать его под стекло и повесить табличку «DON‘T TOUCH». Секрет такой популярности оказался прост: все представленное было своим, родным. Маде ин СССР. А сейчас, кроме нефти и газа, везде сплошной Китай, Америка и Еврозона. Скрепок канцелярских, и тех не производим. Вот и ностальгирует народ по-черному.

Появилась относительная хозяйственная самостоятельность. Шурупов сдал часть музея под книжный магазин, доходы же пускал на поддержание здания и экспозиции. Возродилась надежда на продолжение поисков обоза, если повезет со спонсором или филантропом, коих в силу цены на баррель заметно прибавилось. Для поддержания тонуса он стал обливаться по утрам холодной водой.

И, главное, теперь он не бухал в одиночку. Увидел как-то на здании бывшего дома пионеров рекламный плакат «Застолье по телефону». Заинтересовался. Позвонил. Представился псевдонимом. Саморезов Олег Иванович. Нарвался на гнусавого собутыльника с редким отчеством Арнольдыч. Неплохой оказался мужик. Поболтали, выпили, поспорили на политические темы. Еще выпили. Затронули искусство, коснулись женщин. Время пролетело незаметно. Через неделю позвонил снова. И вскоре стал постоянным клиентом. Требовал только Арнольдыча. Набивался на очную встречу, но не уговорил. Якобы у того инструкция. В конце месяца пришел телефонный счет. Можно было упасть в ножки спонсорам, но это дела не музейные, а личные. Нельзя нарушать кодекс чиновника. Продал дедушкин полевой бинокль. Все равно висел без дела. Больше с Арнольдычем не пил, но частенько поминал добрым словом.

Личная же жизнь оставалась перманентно-скучной. Случайные связи с приезжавшими в командировки научными сотрудницами или местными краеведками не радовали полноценными чувствами, а лишь слегка удовлетворяли плоть. Отважиться на серьезный роман Михаил Геннадьевич так и не смог. Увы, не все юноши превращаются в мужей, хоть и отпускают бороду.

На последний день рождения Кефир подарил ему спутниковый навигатор. Мол, подарок со смыслом — чтобы побыстрее найти спутницу жизни. Машины у именинника не было, и навигатор пылился без дела. Не в сортир же маршрут прокладывать.

Завел кошку, чтобы по вечерам было с кем разговаривать. Кошка оказалась вредной, разговаривать не желала, а обои ободрала капитально.

Месяц назад, скучая в кабинете, он залез в подаренный мэрией устаревший компьютер и набрел на какую-то социальную сеть. Зарегистрировался как Саморезов и набрал в поисковике фамилию Арины. Компьютер, погудев вентилятором, выдал положительный результат.

…Красота Арины так обманчива… Она опять изменила прическу. И перекрасилась в блондинку. А в остальном… Что ж он наделал? Как он мог променять ее на какой-то призрачный обоз… Он был бы сейчас счастливейшим из мужчин в этом бушующем мире…

Кроме анкетных данных и нескольких фото в курортной обстановке, на ее страничке ничего не имелось. Никаких сборищ по интересам, никаких душеизлияний. Попялившись с полчаса на облик далекой возлюбленной, он дрожащими от волнения пальцами набрал три слова:

«Привет. Как дела?»

Не подписавшись, отправил. Если ответит, он назовется. Сам факт, что он снова, пускай и виртуально, разговаривает с Ариной, заставлял сердце гнать кровь с удвоенной скоростью.

Она ответила на следующий день. Видимо, не сразу проверила свою страничку.

«Привет… Дела ничего. А вы кто?»

Был соблазн продолжить игру под псевдонимом. Поставить левое фото красавца-самца, выведать подноготную, а то и закрутить почтовый роман, договориться впоследствии о встрече. Только, что потом? Рано или поздно придется вместо аватара показать истинное лицо. Отношения, начинающиеся с обмана, обречены. Да и неинтеллигентно это как-то. Напишем правду. Но не всю.

— Это я.

Арина находилась на сайте. И почти сразу отозвалась.

— Миша?

Не исключено, она имела в виду другого Мишу. Не исключено, там вообще не Арина, а просто кто-то воспользовался ее данными. Но Шурупова в настоящую секунду это волновало меньше всего. Он разговаривал с ней.

— Да… Как ты догадалась?

— По интонации. Твое «как дела?» не замаскировать. И по «Саморезову». А как ты поживаешь?

— Прекрасно, — соврал он.

— Извини, я спешу. Спишемся позже.

Она не выходила на связь неделю. До полуночи Михаил Геннадьевич засиживался в рабочем кабинете у компьютера, объясняя сторожу Саше, что работает над диссертацией. А утром приходил чуть свет. А в среду даже остался ночевать, расположившись на стульях и укрывшись козлиным полушубком.

Наконец, не выдержал и напечатал для нее сообщение. Оно получилось длинным. Он рассказал, что так и не нашел клад, не завел семью, похоронил отца. Что работает в музее, что на новогодние каникулы к ним приедет с гастролями передвижная выставка импрессионистов. Затем выбрал приличное фото из периода затухающей молодости и вставил на свою страничку.

О том, что все эти годы она снилась ему, и что нет предела сожалению, он сообщать пока не стал. Надо дождаться, что расскажет о себе Арина.

И кто знает? Жизнь непредсказуема.

Арина ответила формальным «Я очень рада, что у тебя все хорошо». И ни слова не написала про свою жизнь.

Наверное, она все еще не простила его. Либо же у нее все хорошо, и нет смысла бередить былые раны.

Шурупов не представлял, как вести себя дальше. Если бы она хотела продолжения отношений, то как-нибудь намекнула бы. Типа, не хочешь ли приехать? Навязываться же в гости он не желал.

Но вдруг, когда он почти смирился с мыслью, что больше никогда не услышит ее и не увидит, получил странное письмо. Это было поздравление с наступающим католическим Рождеством. Скорей всего, Арине был нужен повод, если, конечно, за эти годы она не обратилась в католическую веру. После поздравления она приписала: «Единственная настоящая ошибка — не исправлять своих прошлых ошибок».

Она опять украла у кого-то цитату. Кажется, у Конфуция… Но это не суть. Что она хотела этим сказать?

А сказать она хотела одно: у Шурупова есть шанс! Значит, не все у нее распрекрасно, значит, терзается она… Значит… Она хочет увидеть его!

Ошалевший от такого намека Михаил Геннадьевич промчался по залам музея, обнял чучело медведя и затем прямо в пиджаке выскочил на холодную улицу. Ему хотелось орать от счастья и целовать каждого прохожего. Но он сумел удержаться — первый встречный шел в марлевой повязке и табличкой «Осторожно, брюшной тиф!»

Господи, зачем он терял столько лет? Почему он не написал ей раньше? Почему просто не позвонил?

Слякотная улица превратилась в тропический пляж, унылые прохожие — в танцующих весельчаков, смертоносные сосульки — в сверкающие гирлянды.

Ему самому захотелось отстучать цыганочку с выходом, и только гололед смог остановить его. Поднявшись и отряхнувшись, Шурупов вернулся в кабинет, потирая ушибленное колено. Душа рвалась из клетки.

Надо позвонить друзьям, рассказать им… Поделиться радостью. Но просто встретиться и выпить — не интересно. Они по обыкновению начнут жаловаться, не понимая, что все — в их руках! Надо только намекнуть им: жизнь — прекрасна!

Да! Он устроит им праздник! Им и себе! Купание в снегу! Как на картине, висящей на втором этаже. И не просто праздник, а праздник со смыслом. Розыгрыш. Чтобы поняли и держались за каждый миг!

Еще час назад подобная мысль вызвала бы у Михаила Геннадьевича панику — а не первая ли это весточка от дедушки маразма? Но сейчас все было по-другому!

Он уселся перед компьютером и посмотрел расписание поездов на Петербург. На тридцатое число оставалась пара верхних мест в плацкарте. Он забронировал одно. Он исправит ошибку, он сложит мозаику из разбившегося зеркала! Она разрешила! Господи, она разрешила!

Потом он по очереди набрал Кефира и Родиона и договорился о встрече. Родион предложил «Белку и Стрелку». Харчевня вполне подходила для розыгрыша — в пяти минутах езды лесопарк.

…И когда, спустя два дня, прыгнув в сугроб, он тоже на всякий случай загадал желание…

Парк, настоящее время

— Простите, вы не подскажете, где выход из парка?

Ничего не ответил ясень. Лишь забросал Родиона остатками осенней листвы. Спрашивать у тополя вообще не имело смысла.

Боль в лодыжке немного утихла. А точнее, казалась просто незаметной на фоне обледенения организма, ослабленного алкоголем, стрессами, телеэфирами и нехорошими излишествами. И оставалось существовать упомянутому организму не более двадцати минут, если, конечно, не попадется на пути хоть какой-нибудь леший или случайный спаситель. Пусть даже с топором в руке, пришедший в парк за новогодней елочкой. На базаре елка дороже пальмы, народ потянулся в леса.

Наверно, Родион тоже сейчас похож на елочного браконьера. И поймай его зеленый патруль — быть статье. Не посмотрят, что голый и без топора. Главное, елка при нем.

Но он бы только обрадовался. Это был бы первый в жизни штраф, который он заплатил бы с улыбкой на лице.

Пурга тем временем немного ослабела, но теплее от этого не стало. Постукивая зубами и похрамывая на правую ногу, ведущий смог выбраться на относительно широкую дорожку. Инстинкт выживания подсказал направление. Главное — не останавливаться, движение — жизнь.

Через десять минут он вырвался на свободу. Впереди, в сотне метрах от него начиналась Белгородская улица. Чуть в стороне, словно «Титаник» в ночном океане, светилась габаритными огнями замороженная стройка торгово-просветительского комплекса. Инвесторы пытались создать видимость работ, поэтому не выключали огней, не увозили краны и не отпускали гастарбайтеров.

Оставалось сделать последний бросок. Дохромать до ближайшего подъезда и припасть к теплой батарее. Если, конечно, в доме есть отопление.

Но тут Родион вспомнил, что он не простой гражданин великой страны, а в некотором роде публичный и популярный. И негоже публичному человеку прохаживаться по улицам родного города в новорожденном виде. Мобильники с фотоаппаратами даже у детсадовцев есть, завтра же ролик попадет в сеть и станет лидером просмотров. А потом руководство канала потребует объяснений. Какого лешего, вы, уважаемый ведущий детской передачи, гуляете по улице в одних ботинках и с елкой в руке? Здесь вам не нудистский пляж.

Одним словом, прежде чем идти в народ, надо хоть чем-то прикрыться. Прикрыть можно верх или низ. На выбор.

Во! Фанерка, прислоненная к дереву. Примерно пятьдесят на пятьдесят. С каким-то текстом. В темноте не разобрать, но в этом нет необходимости. Прикроет все, что надо.

Схватил, прижал к нижней половине туловища. Близость спасения придала сил. Бежал, позабыв про боль в ноге. Хорошо, что нет фонарей. Месяц назад одна девочка в программе попросила волшебный посох, чтобы на ее улице всегда было светло… Хорошо, что посох все-таки не волшебный.

Время позднее, непогода. Никаких прохожих, все по норам. Кроме трех голых идиотов. Место, кстати, знакомое. Да, точно. Давным-давно он вел отсюда репортаж о митинге профсоюза проституток. Профсоюз требовал провести митинг в центре, но власти сказали жесткое «нет» и отправили поближе к парку. Кажется, девчонки требовали зачисления их деятельности в общий трудовой стаж.

А вот и первый рекламный щит. Значит, спасение совсем близко. Где реклама, там жизнь. А жизнь там, где реклама. «Мир дрелей. Удовольствие даже от прикосновения».

Родион представил, как мог бы выглядеть мир дрелей. Во главе — дрель-президент. Такой здоровенный перфоратор с огромным пробойником-сверлом. И алмазным наконечником. Килограммов с десять весом, бензиновый привод. Пробьет танковую броню. Но один недостаток: кончится бензин — и все, отпрезиденствовал. Потом министры и чиновники — тоже перфораторы, меньшего калибра, сидят на электричестве. Но зато без розетки ничего не могут. И так далее по нисходящей. А в самом низу — коловороты. На ручной тяге. Надежные и безотказные, но не медийные.

А сколько других миров… Мир паровых батарей, шапок-ушанок, шуб, перчаток…

Помойка. Это уже практически победа. Помойки, кроме диких, никогда не обитают вдали от человеческого жилища. Не могут они без человека. Пропадут.

Копаться в контейнерах в поисках белья смысла нет — темно, да и снегом все завалено. Пробегаем.

До спасительного подъезда двадцать метров. Дом обычный, не элитный, без фонарей возле дверей и камер наблюдения. Здесь элитных и нет, район не престижный. Оно и к лучшему.

Черт! Замок кодовый! Без домофона. Подергал — ноль на фазе. Попытался подобрать шифр, но дрожащими от холода пальцами не смог попасть ни в одну из кнопок.

Забаррикадировались, словно от татаро-монгольского нашествия. То ли дело раньше — заходи в любой подъезд, грейся на здоровье. А теперь — пуганые. Еще бы. Демократия в стране и частная собственность.

Следующая дверь тоже на запоре. Стучи не стучи — не откроют. Люди, что ж вы делаете?! Столько вытерпеть, а теперь загнуться возле кодового замка. Ну хоть кто-нибудь! Откройте! Это приказ! Нет, это мольба!

Ситуация напоминала штамп из голливудских триллеров. Герой пытается скрыться от маньяка на машине, но та упорно не заводится. Из чего напрашивается единственный вывод: с зажиганием у всех американских машин серьезные проблемы.

Надо бежать к следующему дому. Это еще целых пятьдесят метров. А ноги уже не слушаются головы. И пальцы примерзли к елке и фанерке. Если и повезет с домофоном, то на кнопку вызова придется нажимать носом.

— Лена, ты очень долго стоишь у окошка. Быстро в кровать. А то опять поднимется температура.

— Я просто хотела посмотреть, где дедушка Мороз.

— Он немного опаздывает. Детей много, а дедушка один. Повтори лучше стих. И поправь бант. И не забудь: как только дедушка войдет, сразу начинай читать.

Дочка вернулась на диван и залезла под плед, повторяя про себя слова новогоднего приветствия.

— А если он совсем не придет? — убедившись, что стих не забыт, спросила она. — Он же может про нас не знать.

— Дедушка Мороз знает про всех.

— Как Бог?

— Ну… Вроде того. Только Бог живет на небе, а дедушка Мороз — в лесу.

На всякий случай Надя позвонила в бюро добрых услуг, там подтвердили, что сотрудник на линии, но где-то, по всей видимости, задержался.

Соседка Вика принесла с кухни пирог собственного приготовления и поставила в центр праздничного стола. Ее малышня возилась с Вадиком в углу комнаты, под елкой, собирая железную дорогу.

Подарки положили между дверьми, чтобы дед Мороз смог незаметно спрятать их в мешок.

Надя взглянула на часы. Безобразие. Он опаздывал уже на полтора часа. А праздновать когда? Ночью? Вадику вообще-то завтра на школьный утренник. И не просто в зале сидеть, а выступать.

Хорошо, хоть бывший муж не притащился, ума хватило.

— Может, свечи зажечь? — предложила Вика. — А когда он войдет, включим свет.

— Лишь бы приехал… Нет, ну это уже ни в какие ворота… Я завтра у них деньги обратно потребую.

— Надюш, не нервничай… Тебя ж предупредили — человек выпивающий, но ответственный.

— Я понимаю — задержаться на полчаса, но не на полтора же… Что мне детям объяснять? А если он в три ночи припрется?

— Во всяком случае, это гораздо лучше, чем в три пятнадцать… Я предлагаю сесть за стол и начать. Не пропадать же продуктам.

Надя мрачно кивнула, хотела что-то сказать, но в это мгновенье загудел домофон.

— Наконец-то… Беги, зажигай свечи.

Сама сняла трубку домофона и, не спросив, кто там, быстро проинструктировала:

— Подарки между дверьми. Возьмите и сразу проходите в большую комнату. Мы все там.

Нажала кнопку открывания дверей и повесила трубку.

Родион Панфилов, он же «Дядя Родя», он же говорун Арнольдыч, популярный ведущий популярной программы уже ничего не соображал. Холод полностью заблокировал нервные окончания, и даже если мозг велел конечностям выполнять прямые обязанности, те не подчинялись.

Кнопку домофона действительно пришлось нажимать носом. Судя по загоревшейся цифре, он позвонил в четвертую квартиру. Второй этаж. Если сейчас спросят «Кто там?», он не сможет ответить. В лучшем случае промычит. Челюсть тоже свело. А наверняка спросят, время не детское, мало ли кого принесла нелегкая…

Домофон зашумел, и через мгновение раздался строгий женский голос.

— Подарки между дверьми. Возьмите и сразу проходите в большую комнату. Мы все там.

После чего ригель замка щелкнул, а на домофоне зажглась надпись «Входите».

Боже мой! Неужели?! Не верю!

Дверь открывалась наружу. Родион бросил елку, сунул негнущуюся ладонь под ручку и дернул. Не отпуская фанерки — единственного прикрытия, ввалился в подъезд.

Гады! Температура воздуха в подъезде не превышала уличную. Виной тому — разбитое окно и не греющие батареи. Единственный плюс — не шел снег.

Четвертая квартира… Это второй этаж… Голос говорил про какие-то подарки между дверьми. И про комнату…

А в комнате, наверное, тепло…

Опираясь на покрытую грибком стену, он кое-как поднялся. Нога опять заныла — сказалась нагрузка. Панфилов представил выражение своего лица. Идущий на гильотину по сравнению с ним — Джим Керри. Но до выражения ли нынче? Не сдохнуть бы…

Быстрее, быстрее…

Дверь четвертой квартиры приоткрыта!

Есть! Не важно, за кого его приняли, важно, что он останется в живых.

На пороге лежало несколько пестрых коробок, Родион не обратил на них никакого внимания, не до того. Просто перешагнул.

Тут же он почувствовал, что кто-то накинул на его плечи теплый невидимый плед. Он выдохнул из легких остатки холодного воздуха и прислонился к вешалке, на которой висело женское пальто и две детские курточки.

Никогда в жизни ему не было так хорошо. Небольшая прихожая типовой пятиэтажки для бедных слоев населения освещалась тусклым бра. Здесь жили явно не миллионеры, но квартира показалась Панфилову дворцом. Замерзшая челюсть оттаяла, и он снова мог говорить.

— Проходите, — из комнаты раздался тот же женский голос, — мы тут!

До дверей комнаты всего два шага. А там еще теплее. Наверняка… В прихожей сквозняк. И его приглашают.

Будь он в менее экстремальной ситуации, то, конечно бы, сначала заглянул в комнату, извинился, представился, попросил бы одежку…

Но сейчас он просто хотел согреться. Очень хотел… Поэтому не заглядывал, не извинялся и не просил.

Просто ввалился, сжимая дрожащими пальцами спасительную фанерку, прикрывавшую его посиневшую мужскую суть…

Успел разглядеть несколько мерцающих свечей, но почти тут же щелкнул выключатель, и он зажмурился от яркого света…

И когда открыл глаза…

С Новым, блин, годом! Здравствуй, дедушка Мороз…

Краски смыты, лица тусклы… То ли люди, то ли маски…

За накрытым и украшенным свечами столом сидело несколько восковых фигур. Точно как в музее мадам Тюссо, только не звезды. Две симпатичные женщины и трое детей. Еще одна девочка лет пяти стояла на стульчике, держа в руках куклу. Новогодняя елка, гирлянды. Пастораль открыточная. В принципе ничего особенного, если не брать в расчет выражения на их застывших лицах. Обычно такое бывает, когда перепутываешь двери и вместо свадебной церемонии оказываешься в холодильнике морга. Или полевом лазарете. За тобой защелкивается замок, и возникает не сулящая ничего хорошего тишина. Или наоборот — идешь в холодильник, а попадаешь на свадьбу.

Первым подал признаки жизни один из мальчиков. Ткнул пальцем в фанерку и прочитал по слогам:

— Ве-те-ри-нар. Из-бав-лю от му-че-ний. Не-до-ро-го… Те-ле-фон…

Второй «ожила» девочка на стуле:

— Ой… Дядя Родя… А у вас снег на голове… А это кто? Снегурочка?

Маленький пальчик указал в направлении выколотой на его заиндевевшей груди большегрудой русалки.

— Это русалочка, — выдавил чуть оттаявший Родион и на автомате простучал зубами «морзянку»: — Добр-р-рый вечер, дети… В эф-ф-фире «Волшебный по-с-с-сох»…

— Дядя Родя, а почему у вас трясутся руки? Вас заколдовала Алкоголина?

— Д-д-да… Она…

— А вы из леса?

— Уг-г-адали…

— А можно прочитать вам стихотворение?

— Ни в коем слу-ч-ч-чае… Д-д-дайте, п-п-пожа-луйста, од-д-деяло… Я о-ч-ч-чень зам-м-м-мерз…

* * *

— А на курорт тебя не свозить? Баб трахать не холодно, а теперь, видишь ли, замерз.

— Я не понимаю, о чем вы… Просто мне очень холодно. Я всего лишь прошу дать мне какую-нибудь одежду.

— Шуба где?

— Там, — в неопределенном направлении махнул закованными в «браслеты» руками Михаил Геннадьевич Шурупов, директор краеведческого музея, матерый представитель великобельской интеллигентщины.

— Ничего, скоро приедем. Потерпишь.

Он сидел, вернее, полулежал на холодном сидении милицейского «козлика», прижимаясь разбитым лицом к покрывшейся инеем двери. Отсек для задержанных был огражден от теплого салона стеной с небольшим зарешеченным окошечком.

— Тогда пустите меня к себе. И еще там в парке друзья…

— Слышь, друг: будешь канючить — пристегнем к бамперу и побежишь по улице.

— Пожалуй…

— Заткнись.

Из машины до отдела его проволокли за руки по снегу. Сам идти он уже не мог, и даже пара ударов дубинкой не спасла положение. Он уже окончательно потерял ориентировку в пространстве и времени, словно персонаж сериала «Остаться в живых». Если это спасатели, то зачем они его избили? Зачем грязно обзываются и не дают теплых вещей? Почему волокут за руки?

Перед потухающим, словно у раненного терминатора, взором мелькнул стенд «Внимание, розыск», потрескавшиеся бетонные ступени, вытоптанный до дыр линолеум, серые брюки с узкими лампасами, крысиная отрава, разбросанная по углам… И наконец, портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского, рыцаря революции. Но, главное, здесь было тепло. Феликс улыбнулся и незлобно поинтересовался:

— Ну, как? Пришел в себя?

Михаил Геннадьевич моргнул в знак согласия. Вся остальная часть лица оставалась парализованной, словно у инсультника.

— Фамилия?

— Шурупов, — кое-как прошептал директор музея уголком разбитых губ, — Михаил Геннадьевич.

— Ну, а меня звать Китаев, — представился Дзержинский. — Оперуполномоченный криминальной милиции… Шубу-то куда дел?

— Там… Сторож забрал. Саша… Я его попросил…

— Хорошо, что не запираешься… Адрес помнишь его?

— Нет… Телефон… Но он в мобильнике… А я где?

— А ты еще не врубился?.. Попался ты… С поличным.

Михаил Геннадьевич оттаивал медленно, поэтому плохо анализировал услышанное. К тому же от удара сильно болела голова.

— Зачем вы меня избили? Мне скоро в Петербург…

— В Нижний Тагил ты поедешь, а не в Петербург, — пообещал рыцарь революции. — Чего на Феликса уставился? Не икона. Сюда смотри. Эй! Я тут, я тут…

Дзержинский растекся, а затем снова слился в совершенно незнакомую личность лет двадцати пяти с отталкивающей физиономией.

— Короче, эксгибиционист хренов… Расскажешь сам — получишь меньше… Сколько за тобой девок?

— Чего?

— Я спрашиваю — сколько конкретно женщин ты изнасиловал за свою поганую жизнь вообще и за последний месяц в частности?

Михаил Геннадьевич поднял неподбитый глаз и тихонько спросил:

— Простите, а почему вас это интересует?

— Издеваешься, урод?!

После этого закрылся и второй глаз. А резкая боль в районе правой почки опять заставила сознание куда-то потеряться.

…Очнулся несчастный Шурупов в относительно теплом, хоть и вонючем замкнутом пространстве размером десять кубических метров, освещенном морально устаревшей лампочкой накаливания. Он в одиночестве полусидел на деревянных нарах, обезображенных рисунками фривольного содержания и надписью на единственной двери с глазком: «Покидать помещение без разрешения строго запрещается». Вместо одежды кто-то набросил на него тощее байковое одеяло с пятнами машинного масла и соответствующим запахом. А ноги вместо родных теплых ботинок были обуты в совершенно новые, но холодные кроссовки.

Слух, помимо устойчивого звенящего гула, улавливал мужские голоса, доносящиеся из-за двери.

— Там было все, — канючил некто с сильным акцентом, — паспорт, кредитки, наличность, страховка… Мне теперь, как это сказать, не ехать в гостиницу…

— А вы уверены, что бумажник у вас украли, а не вы сами потеряли? И где вы видели его в последний раз?

— Нет, нет, я не терять его… Он лежал здесь… Когда я сходить с поезда, то проверил… А в такси его уже не быть. Я отдал драйверу часы. Пятьдесят ойро… То есть евро по вашему.

— И что вы хотите? Чтобы мы нашли ваш бумажник?

— Нет, нет, я понимать, что это не реально. Мне надо бумагу, что я к вам обращался. В гостинице попросили. Иначе меня не поселить. А потом я свяжусь с консульством. А деньги мне присылать из дома.

— Ну, бумагу не жалко. Только придется написать, что вы бумажник потеряли. Так проще.

— Хорошо, хорошо, я согласен.

— Как вас звать?

— Вольф… Питер Вольф. Я из Кельна… Здесь у меня дела…

Услышав сию фамилию, Михаил Геннадьевич понял, что окончательно переместился в иную реальность. И прекратил всякую мыслительную деятельность, решив отдаться на произвол судьбы.

* * *

Оперуполномоченный Китаев зашел в помещение паспортного стола, где сидела потерпевшая, и поплотнее закрыл за собой дверь.

— Взяли! — негромко, но довольно сообщил он. — Прямо в парке. Голым… А я уж, если честно, думал, что вы того… Все сочинили. У нас такое случается… Извините.

— Шубу нашли?

— Говорит, подельнику успел передать. Но не волнуйтесь, сейчас установим адрес, съездим на обыск и изымем… Я вот что вас попрошу… — Китаев перешел на шепот, — он в камере сидит. Мы вам его покажем. Незаметно, через дырочку. Вы говорили, что не уверены, что его узнаете. А нам надо наверняка. Приедет следователь, пригласит понятых, подсадных, проведет официальное опознание. И тогда вы на него покажете. Уверенно и без колебаний. А пока просто посмотрите. Только все сугубо между нами. По закону это не рекомендуется, потом адвокаты отбить смогут. Все поняли?

— Да что там понимать? В чистом виде нарушение уголовно-процессуального законодательства. Сама в прошлом адвокат… Но не волнуйтесь, я вас не подставлю. Шубу, главное, верните.

— Приятно иметь дело с профи. Тогда прошу.

Они переместились в коридор, Китаев снял со стены плакат «Как не стать жертвой преступления», под которым оказалось небольшое отверстие со вставным глазком.

— Окуляр выходит прямо в камеру. Не волнуйтесь, он вас не видит.

— Вляпаться не боитесь? — кивнула на приспособление потерпевшая.

— Пока не влетали. Глазок, в случае чего, легко вынимается, а дырка замазывается.

— Вас никакие реформы не переделают. Хоть полицией обзови, хоть шоколадками…

— Это ж не мы придумали. Мировая практика.

— Ладно, давайте.

Женщина смочила платочек духами, протерла глазок и только после этого прильнула к нему.

Реакция оказалась неожиданной.

— Послушайте… Но это… Не он.

Китаев выронил плакат «Как не стать жертвой преступления» и уставился на даму, словно бык на мясорубку.

— Что… Что значит «не он»? А кто?

— Откуда я знаю? Первый раз вижу… Что вы из меня дуру делаете, вместо того чтобы шубу искать?

Китаев отодвинул потерпевшую, сам посмотрел в глазок. Всякое ведь бывает. Дурень дежурный мог посадить задержанного не в ту камеру.

Нет, дурнем дежурный не был.

— Простите, я забыл, как вас звать?

— Катерина. Без первой «Е». Можно без отчества.

— Катерина, вы спокойно, внимательно посмотрите. Не волнуйтесь, здесь понятых нет.

— Да не волнуюсь я… А мужик не тот. Мой был здоровее, без бороды, с лысиной. И, кстати, без синяков. А это доходяга какой-то. Где вы его откопали?

— Как где?! — Китаев начинал закипать не по-детски. — В парке! В том самом! А синяк — так у нас ступени скользкие… Вы хотите сказать, что в пятиградусный мороз по ночному парку разгуливает шобла голых мужиков?! Извините, Катя, но Великобельск — не Паттайя!

— Знаю я ваши методы, сами только что хвастались… Привезли бомжа из подвала, раздели, а теперь все на него повесить хотите.

— Да какого бомжа? Его охрана вневедомственная задержала, им наши показатели до лампочки! Могу дать рапорт почитать! И потом… Он уже чистосердечное подписал… Кроссовки видите на нем? У нас уже семь эпизодов нападений на женщин. И везде такие же отпечатки… Это — ванильный маньяк. Катерина, у вас со зрением все нормально?

— Не жалуюсь… Я не знаю, кто у вас кого задерживал, но я верю только сама себе. Жизнь научила. И я еще раз повторяю: это — не тот!

— И про вашу шубу, наверно, мы ему рассказали, — громко возмутился оскорбленный до глубины души оперативник.

Он, конечно, привык к напрасным обвинениям. И трупы, дескать, в квартиру подозреваемым подкидываете, и лучами невидимыми мозги промываете, и радиацией пытаете. Но чтоб обвинили в «подбрасывании» живого преступника?!

— Меня не волнует, что и кому вы рассказывали. Мне результат нужен. А конкретно — шуба из меха реликтовой белки стоимостью двести двадцать пять тысяч российских рублей! А пока я вижу избитого недомерка с байковым одеялом!

Михаил Геннадьевич, услыхав подобный эпитет, наверняка ужасно огорчился бы.

— Катерина! — не выдержал оперуполномоченный. — Вы, часом, на корпоративе не перебрали?! Может, к наркологу съездим? На освидетельствование! Что вы нам головы морочите?! Если не помните ни хрена, то так и скажите! Да, было темно, не разглядела! Все понятно! А пальцы перед нами ломать не надо!

— Шуба где?!

…И тут шуба появилась. Пушистая, рыжая, с серыми вставками на рукавах. Реликтовая мексиканская белка. И возникла она не сама по себе. А вместе с начальником райуправления, подполковником милиции Евгением Александровичем Никифоровым, на котором почему-то не было брюк, но зато голову украшала дамская шапка-ватрушка из голубого енота. Подполковник держал за шкирку какого-то субъекта, напоминавшего выпотрошенную коровью тушу, висящую на крюке в забойном цеху. Субъект не производил впечатления человека из высшего общества. И судя по распухшему носу, тоже поскользнулся на ступеньках. В коридоре запахло ванилью.

— Зараза! Ни одного патруля на улице! Всех разгоню к чертям собачьим! — прорычал начальник, словно разбуженный медведь, потом открыл дверь дежурной части, зашвырнул туда приведенного и зашел сам.

В принципе, если бы не отсутствие брюк, оперативник не удивился бы и моментально выстроил бы версию. Например: шефу доложили о подельнике ванильного маньяка, он лично съездил и изъял шубу и шапку. А брюки? Ну что, брюки… Может, промокли, вот и снял.

Голос потерпевшей вывел Китаева из раздумий.

— Это… Он…

— Кто?

— Сволочь… В моей шубе… И шапке…

— Знаете, женщина? Я не в курсе, что вы там на корпоративе пили или курили, но к наркологу я вас все-таки свожу.

* * *

— И тогда Трезвегор вытащил свой волшебный меч и отрубил Алкоголине голову. Вот. Но вместо крови из нее полилась противная водка. А на том месте, где она пролилась, появлялись черные цветы. Вот. Но Трезвегор вытоптал их, а потом забросал камнями. И принцесса сразу выздоровела. А Трезвегор сел на коня и поскакал дальше — спасать других принцесс. Вот. Все.

— Хорошая сказка…

— Это мама рассказала.

— Хорошая мама.

И Родиону было тоже хорошо. Он сидел на диване возле маленькой новогодней елочки, завернувшись в шерстяной плед и сжимая в руке кружку с дымящимся чаем. Мужской одежды в доме не оказалось, но хозяйка предложила свой махровый халат и шерстяные носки. Подвернутую ногу она туго перетянула бинтом. Девочка Лена рассказывала ему сказки, а мальчик Вадик возился с подарками, найденными в прихожей между дверей. Сама хозяйка не закатывала истерик и не звонила в милицию. Она догадалась, что ведущий не по собственной воле оказался в таком необычном положении, не прогоняла его, а сразу накрыла пледом и усадила на диван. После принесла горячую грелку и сунула под ноги. Соседка со своими детьми сразу ушла, понимая, что будет явно лишней.

Немного придя в себя, Родион объяснил, что на него напали хулиганы, избили и отобрали одежду. Даже трусами не побрезговали. Рассказывать про купание в снегу он не стал, это поймет не каждый. А про хулиганов — каждый.

— Может, вызвать милицию?

— Не надо… Хотя нет… Дайте трубку… Я сам позвоню.

Телефон «02» он еще помнил. Попросил соединить его с начальником райуправления Никифоровым. Если тот, конечно, уже вернулся из леса.

Кефир вернулся. А Шурупа вернули. Слава Богу, оба живы.

— А ты сам-то где?

— Здесь, — просто ответил Панфилов, — живой. В тепле. Приезжать не надо.

И отключил трубку.

Все-таки правильно говорят: кто стоял на пороге смерти, совсем иначе воспринимает жизнь.

Ему никуда не хотелось отсюда уходить. Из этой маленькой уютной комнаты, от этих добрых детей, от этой Нади, которую он видел впервые…

Почему у него нет ничего подобного? А сплошная суета, рейтинги, погоня за призрачной славой. Зачем он хочет уехать в Москву? Что его там ждет? И кто его там ждет? Да никто.

Почему он не может, как обычный человек, приходить по вечерам в такую же уютную квартиру, рассказывать сказки, играть с детьми в «Сайлент Хилл»,[9] видеть людей, которым ты нужен и дорог. Это же так просто. Казалось бы…

Когда в комнату с кухни вернулась Надя, неся еще одну кружку горячего, пахнущего мятой чая, он тихо спросил:

— А можно, я у вас еще немного посижу?

— Конечно, Родион.

Они сидели до самого утра. Только перешли из комнаты на кухню, чтобы не мешать уснувшим детям.

Он поведал о своей звездной жизни, о маме, друзьях. И что звездность — не синоним счастья. Надя не закатывала глаза в экстазе, не кричала дебильных «Вау!» и «Cool!» от того, что сам Родион Панфилов признается ей в сокровенном, да еще надев ее халат. Она общалась с ним как со старым знакомым, случайно встреченным на улице, правда, пока обращалась на «вы». Потом она рассказала, что у нее проблемы с бывшем мужем — вместо того, чтобы помогать, он ворует вещи и шлет угрозы. Но сейчас все ее мысли — о Леночке. У нее врожденный порок сердца, перспектив мало, но Надя делает все, чтобы дочка не чувствовала себя ущербной.

Настоящий дед Мороз так и не появился — видимо, проиграв схватку с колдуньей Алкоголиной вчистую либо по очкам. Но никто уже из-за этого не переживал, ведь настоящий дядя Родя гораздо круче фальшивого Мороза.

Утром Родион еще раз позвонил Кефиру и попросил прислать за ним какой-нибудь транспорт. И подвезти одежонку — в халате ехать неудобно, маловат. Кефир пообещал прислать. Мало того, все вещи Родиона якобы уже находятся у него, и если тот заскочит в отдел, то узнает массу интересного и неожиданного.

— Хорошо, заеду. Записывай адрес.

Когда к дому подкатил милицейский «козлик» с включенной сиреной и мигалкой, Родион спросил у Нади:

— Ты не будешь возражать, если я еще к тебе зайду?

— Да, Родион, заходите, конечно.

— Надя, мы же договорились на «ты».

— Да, да, извини… Ты забыл свою табличку.

— Пусть полежит у тебя.

Уезжая, он не сомневался, что вернется сюда этим же вечером. И уже одетым.

Надо же, а газета «Житуха» со своим гороскопом не обманула. Неожиданная встреча, любовное приключение… Осталось дождаться повышения по службе.

* * *

«Чистосердечное признание…

Я, Шурупов Михаил Геннадьевич, чистосердечно и добровольно признаюсь в том, что начиная с сентября сего года совершил несколько нападений на женщин с целью их изнасилования и грабежа. Первое изнасилование я совершил 15 сентября около 22 часов в Юго-Западном парке г. Великобельска. Женщина шла с остановки, я ударил ее по голове разводным ключом, обернутым в тряпку. Когда она потеряла сознание, я перетащил ее с дорожки в кусты и изнасиловал в обычной форме. Потом я забрал у нее бумажник, снял сережки и колечко с синим камушком. В бумажнике было около пятисот рублей, я потратил их на личные нужды, а украшения продал с рук неизвестным лицам. На мне в тот день была надета футболка с логотипом движения „Наши“, джинсы и кроссовки, в которых меня задержали. Как выглядела женщина, я помню плохо, кажется, ей было около тридцати, одета в красное, возбуждающее платье. Вторую женщину я изнасиловал и ограбил 1 октября в том же парке… Ты-ры-пы-ры-ты-ры, итого семь эпизодов… Последний сегодня ночью. Ударил, изнасиловал, забрал шубу, которую отнес знакомому по имени Александр, кличка Сторож.

В содеянном чистосердечно раскаиваюсь, готов сотрудничать со следствием, прошу смягчить мою участь.

Заявляю, что никаких методов психологического, физического или иного воздействия ко мне не применялось. Шурупов Михаил Геннадьевич. Число. Подпись.

Записано оперуполномоченным криминальной милиции Китаевым П. М…»

Никифоров снял очки, посмотрел на понуро сидящего на диване друга Шурупа и выдал единственно возможный в данной ситуации комментарий, созвучный со словом, которое рефлексирующие писатели стеснительно заменяют на «абзац». После поинтересовался.

— А «в обычной форме» — это как?

— Не знаю… Ты юрист, тебе виднее. Я сам такое написал?

— Подпись чья?

Подполковник перевернул распечатанный лист с закорючкой внизу.

— Я без очков… Дай, — протянул руку директор музея и, забрав бумагу, поднес ее к близоруким глазам. — Моя… Во всяком случае, похожа…

— Похожа… Вот так вы, вшивая интеллигенция, не глядя подписываете, а потом о попранной демократии вопите. Ты все бумажки так подмахиваешь? Если б я настоящего маньяка не поймал, сидел бы ты сейчас в ИВС под шконкой и пел бы шансон фальцетом.

— Где сидел?

— В изоляторе временного содержания. И даже я бы тебя не вытащил… Кроссовки чужие какого лешего напялил?

— Я не пялил… В смысле, не обувал… Я не помню ничего…

— Ну, Китаев, устрою я тебе… — Евгений Александрович забрал у Шурупова признание и спрятал в сейф. — У меня пусть полежит. А то потеряешь где-нибудь, а завтра на «компромат.ру» всплывет.

Подполковник уже переоделся в пока еще милицейскую форму, гражданская же его одежда, привезенная сторожем Сашей вместе с остальными вещами, лежала в комнате отдыха. Шуба из меха реликтовой белки и шапка-ватрушка были накинуты на статую Дзержинского, словно на манекен. Поперек железного Феликса шел уродливый шов, словно шрам от бензопилы. Последствия ремонта кабинета. В прошлом году выбил копейку из местного бюджета. Работяги вынесли в коридор мебель, потом взялись за статую. Но тут выяснилось, что Дзержинский настолько тяжел, что вытащить его без крана или лебедки совершенно невозможно. Как памятник оказался в кабинете, никто уже и не помнил. Пришлось резать на две половины автогеном. Рыцарь революции действительно оказался железным, в прямом смысле слова. Ровно разрезать не получилось. И выкидывать статую нельзя — на балансе стоит. В общем, после ремонта поставили одну половинку на другую (хорошо, хоть не перепутали), приварили, но шрам остался.

Единственное, чего не досчитался Евгений Александрович после ночного приключения, это своих трусов. По всей видимости, они выпали, когда идиот сторож газанул с «места происшествия». И это огорчало — трусы дизайнерские, привезены уважаемой супругой из Парижа, и рано или поздно она их отсутствие заметит. Вторых таких не купить. Конечно, можно соврать, что их стырили в бане, но на слово ревнивая Лариса не поверит и устроит дознание, которому позавидовал бы и старик Мюллер. И пусть трусы — не алмазные подвески, но искать их придется. Хоть в Париж поезжай.

— А ты поймал настоящего маньяка?

— А кто мне, интересно, чуть башку не проломил? Там, в парке. По твоей, кстати, милости, экспериментатор. Отправить бы тебя за такие эксперименты на пятнадцать суток.

— Вот видишь, если б мы не пошли купаться в снегу, маньяк бы до сих пор гулял по улицам. Нет худа без добра.

Несчастного друга Никифоров вытащил из отделенческого аквариума, перевез в райуправление, налил стакан водки и уложил в кабинете на диван, чтобы немного пришел в себя. Очнувшись под утро, тот признался, что вещички никуда не пропали, а находятся у водителя. И вообще, он просит прощения за неудавшийся розыгрыш-эксперимент. Все, что высказал по этому поводу Евгений Александрович, следовало бы запикать от первой до последней буквы.

— Нет худа без бобра… А что мне с этой сумасшедшей прикажешь делать?! У которой я шубу попросил напрокат?! Вежливо, кстати, культурно попросил. Не попроси, сейчас мой бюст вырубали бы из льдины, как Церетели статую. А она теперь крови требует, уже в прокуратуру заяву накатала. Ограбил, ограбил! Дура! Иди, объясняй ей про свои эксперименты. Мне она не верит. Не уговоришь — статью заработаю. Приятную такую, до восьми лет!

— Но шубу-то ей вернули…

— А толку? Она адвокатша бывшая. Факт нападения был? Был. За это и ответите. Возмещение ущерба по тяжким статьям не освобождает от ответственности!

— А это тяжкая?

— Нет, блин! Легкая! Мало мне пистолета, теперь еще и разбой повесят… Хоть в бега подавайся!

Михаил Геннадьевич, поняв наконец, что натворил, схватился руками за голову и согнулся в поясе, словно контуженый ополченец.

— Еще выпить хочешь? У меня осталось, — увидев, как тяжело друг переживает ситуацию, предложил Никифоров.

Шуруп отрицательно покачал головой, не отрывая от нее рук.

В дверь постучалась секретарша и доложила, что просит аудиенции эксперт-криминалист.

— Зови, — махнул рукой начальник.

Следопыт поздоровался, положил на стол заключение по тамагочи.

— Вот. Совпадение двух пальцев.

— Чьи пальцы?

Грамотный эксперт кинул взгляд на постороннего и негромко ответил:

— Там все написано.

— Хорошо. Ступай, спасибо. О результатах помалкивай.

Едва эксперт вышел, Никифоров схватил заключение.

— Вот, сволочь…

— Опять что-то из-за меня? — обреченно уточнил директор музея.

— Нет…

Вновь побеспокоила секретарша, сообщив, что привезли телеведущего Родиона Панфилова.

Одолженные водителем милицейский китель и брюки на Роде смотрелись совсем неплохо, хоть и не сочетались с сильно растянутой розовой женской блузкой и неуставными ботинками.

Друзья по очереди обнялись, словно не виделись несколько лет или вырвались из вражеского окружения. У одного богатыря разбито красно личико, у второго буйна головушка, у третьего подвернута резва ноженька. Словно со Змеем Героинычем бились. Никифоров кивнул на брошенную на диван кучу одежды.

— Одевайся. Надеюсь, твои труханы не пропали. А мне хоть домой теперь не приходи.

— Что, нашли ворюгу?

— Сам сдался.

Пока Родион переодевался из общественного в собственное, Евгений Александрович поведал радостную новость: они чуть не пали жертвой шуруповских фашистских экспериментов над живыми людьми. И, естественно, ведущий «Волшебного посоха» тоже высказался в неэфирных выражениях, показав свое истинное телевизионное лицо. Правда, в отличие от Кефира, ругался он не от души, а скорее формально.

— А эта адвокатша и слушать ничего не хочет! — подливал масла в огонь подполковник. — Она, видишь ли, милицию не уважает. Желает, зараза, отыграться по полной на моей шкуре.

— Какая адвокатша?

— У которой я шубку попросил. Катерина, без первой «Е». — Никифоров метнул молнию из правого глаза, так что шуба на Дзержинском чуть не задымилась.

— Катерина?.. Бывший адвокат? Рыженькая, с большим бюстом?

— Да, вроде…

— Не переживай, Кефир Александрович, — хитро подмигнул Панфилов, — в тюрьму ты не сядешь. Она заберет заявление. Сегодня же заберет. И напишет, что шубу дала поносить тебе сама. Еле уговорила взять…

— Да ну?

— Забудь про нее. А сейчас, други, мне пора на запись. Работа — прежде всего.

— Что-то рожа у тебя подозрительно довольная, — подметил Никифоров. — Колись, кто подобрал и обогрел?

— Просто хорошие люди.

— Ты гляди, кредитку от счастья хорошим людям не отдай с кодом.

— Уже отдал, — весело сказал Родион и исчез за дверью.

Подполковник посмотрел на тяжко страдавшего Шурупа.

— Слушай… У меня совещание скоро… Хочешь, ложись в тайной комнате.

— Нет… Пойду я. — Директор поднялся с дивана и стал рассовывать по карманам свое имущество. — Извини, что так вышло…

— Да ладно… Слушай, а насчет желаний ты тоже сочинил?

— Нет… И купание в снегу на Руси, и желания — все реально. Купались. А почему ты спрашиваешь?

— Просто… Я загадал, чтобы попался ванильный маньяк и нашелся пистолет. Почти сбылось.

— Что, и с пистолетом?

— Я ж говорю, почти… Но есть идея… А ты что-нибудь загадывал?

— Да… Но сбылось ли, пока не знаю.

Облачившись в свою старенькую козлиную шубу и повязав шарф, Михаил Геннадьевич вдруг что-то вспомнил.

— Жень… Тут… В общем… Может, мне все привиделось, но… Я когда в камере сидел, в тот отдел немец один приходил. Питер Вольф, из Кельна. У него документы на вокзале пропали.

— И что?

— Если не трудно, можешь узнать, где он остановился? Мне с ним поговорить надо. А еще лучше — документы найти, а я бы отнес.

— Ну, насчет документов не уверен, но попробую… Зачем он тебе сдался?

— Кажется, это знакомый моего деда…

Проводив друга до дверей райуправления, чтоб снова куда-нибудь не влетел, Никифоров вернулся, принял пару таблеток «Антипохмелина» и набрал номер на мобильнике.

— Забава… Это я. С наступающим. Вчера на вокзале немца одного пощипали. Питер Вольф. Возвратку надо сделать. Международный скандал. Наличку можете оставить, а паспорт верните. Очень прошу… А я и не говорю, что ты… Но возвратку сделайте. Паспорт вам без надобности, а человеку приятно.

Повесив трубку, он открыл ящик стола, покормил Гошу и, подумав о чем-то, переложил игрушку в карман брюк.

* * *

Снегопад закончился, город походил на торт, который нерадивый повар обильно присыпал сахарной пудрой, чтобы скрыть производственный брак. Проходя мимо магазинной витрины, Михаил Геннадьевич притормозил и посмотрел на свое печальное отражение. Ну и видок… Подбитый глаз, на втором ячмень, пластырь на подбородке, нос, что у зомби. Интересно, когда милицию переименуют, количество синяков уменьшится? И как в таком виде ехать в Питер? То-то Арина обрадуется. «Да ты, Мишенька, небось, алкоголик, как твой покойный папенька?» Хоть косметику покупай. Этакая красотища и за неделю не пройдет. А если еще и простуда накроет после такой ночки — вообще счастье.

Вспомнил про мобильник, проверил входящие. Никто ему не звонил, не беспокоился. Впрочем, и некому.

Автобусы не ходили, коммунальные службы как всегда оказались к снегопаду не готовы, ковбои-автомобилисты отрывали своих мустангов подручными средствами. Пришлось добираться до дома пешком, стыдливо пряча лицо под шарф.

Очень болели голова, ребра, печень, но выпить не тянуло. Потому что — удивительное дело — не болела душа.

Он ведь мог не шагать сейчас по этой улице, а остывать в сугробе под парковой елочкой. Он реально чуть не погиб. И не видел бы больше витрин, машин, рекламных щитов, граждан великой страны и собственного отражения… Страшно представить. Правильно говорят: уходит один человек, и исчезает целый мир. И что такое пара синяков или разбитый нос? Боже, какой пустяк… Спасибо, милиция.

А Питер Вольф?..

Нет, что-то определенно происходит. Может, и вправду купание в снегу исполняет желания? Он бы тогда каждый день купался.

Ведь, если б не купание, он бы не оказался в камере и не узнал бы про Вольфа. Теория Вербера нашла еще одно подтверждение. Конечно, это может быть однофамилец, но что-то подсказывало: он имеет к Генриху Вольфу прямое отношение. А стало быть, приехал сюда не белочек покормить.

Говорят, человек инстинктивно чувствует приближение перемен. Но только серьезных перемен. Что-то незримое витает в воздухе и улавливается на уровне подсознания. Михаил Геннадьевич улавливал. И еще он очень хотел жить. Поэтому внимательно смотрел на крыши, с которых свисали бронебойные сосульки, и чуть не сбил даму с коляской.

Возле подъезда остановился, чтобы отряхнуть ботинки от снега уже поставленным кем-то веником. Взялся за дверную ручку, и в этом момент кто-то тихо позвал его по имени. По-доброму, словно собираясь напоить ключевой водой.

— Михаил… Миша…

Резко обернулся, прищурился. Очки остались в парке, но даже без них он сразу узнал человека. Он узнал бы его из тысячи. По словам, по глазам, по голосу…

Это была Арина.

— Ты написал, что к вам приезжает выставка. Я очень люблю импрессионистов.

* * *

«Начальнику Управления внутренних дел города Великобельска

от начальника Юго-Западного районного управления

подполковника милиции Никифорова Е. А.

РАПОРТ

Настоящим докладываю, что в ночь с 27 на 28 декабря 2010 года в ходе оперативно-розыскных мероприятий по делу о нападении и изнасиловании женщин в городском лесопарке я работал личным сыском согласно разработанному плану, предусматривающему задержание преступника с поличным. Для успеха операции предполагалось, что специально подготовленная сотрудница из числа женщин управления станет жертвой нападения, то есть „наживкой“. Однако никто из сотрудниц не выразил желания участвовать в операции, а приказывать в подобной ситуации я не имею права. Поэтому роль псевдопотерпевшей решил исполнить лично. В данных целях я попросил у знакомой женщины ее верхнюю одежду — шубу из реликтовой белки и головной убор. Надев указанные вещи и вооружившись табельным оружием — пистолетом Макарова, я около 23 часов приступил к патрулированию лесопарка в том месте, где с наибольшей вероятностью могло быть совершено нападение.

Примерно в 0 часов 30 минут я получил удар тяжелым предметом в область затылочной кости (справка из травматологического пункта № 2), в результате на несколько секунд потерял сознание. Очнувшись, я увидел незнакомого мужчину славянской национальности, который пытался совершить в отношении меня противоправные действия сексуального характера. Я вынужден был применить приемы рукопашного боя, и после непродолжительной борьбы нападавший был задержан, а затем препровожден в ближайший отдел милиции.

Однако в ходе задержания на месте преступления мной был утрачен табельный пистолет с восемью патронами. Задержанный попытался незаконно завладеть им, я не давал, в результате чего пистолет оказался в сугробе, и найти его в темное время суток не представилось возможным.

Едва рассвело, мною для осмотра места происшествия и обнаружения оружия в лесопарк была направлена оперативно-криминалистическая группа во главе с начальником криминальной милиции Касаткиным. О результатах работы будет сообщено дополнительно.

Задержанный — Крутых Николай Андреевич, бывший учитель физкультуры средней школы, ныне неработающий, ранее условно судимый за хранение наркотических веществ. Ведется проверка на его причастность к изнасилованиям женщин в лесопарке.

В силу вышеизложенного прошу считать причину утраты табельного оружия служебной и не связанной с нарушением дисциплины».

Допечатав рапорт, Евгений Александрович вывел его на принтере, затем подписал и велел секретарше отправить по факсу в управление. Так быстрее — город по уши в снегу, и машина до главка дойдет только к вечеру. Даже с мигалкой.

Теперь, если интриган Касаткин, чьи отпечатки оказались на тамагочи, предъявит генералу пистолет, вопросов не возникнет. Он и должен был его найти и принести. Ну, а не «найдет» — и черт с ним. Ничего теперь подполковнику милиции не сделают, ибо он герой. Лично, рискуя жизнью, задержал опаснейшего преступника, проявив оперативное мастерство и профессионализм. Как настоящий мент, а не какой-то там дохлый полицейский. В сети уже ссылки о ванильном маньяке появились, а журналисты телефон оборвали. Победителей не судят — особенно раненных в голову.

Касаткина он действительно час назад услал в парк. Про отпечатки ничего не говорил. А просто предупредил, что если тот не принесет пистолет, получит на руки приказ об увольнении.

— За что это?! — возмутился зам.

— За потерю доверия. Есть нынче такая формулировка. Не можешь преступников ловить, так хоть пистолет отыщи в сугробе.

— Но меня не вы назначили…

— А уволю я. Имею право.

— А не боитесь, Евгений Александрович, что тоже выйдете из доверия?

— Как выйду — так и войду… Шагом марш в парк.

На случай внезапного приезда телевидения или генерала Евгений Александрович обмотал череп бинтом в десять слоев и капнул сверху имевшейся в аптечке разведенной марганцовки. Хотел повесить руку на перевязь, но потом посчитал это перебором. Ограничился пластырем на костяшках кулака. Переоделся в парадный китель с наградами и значками.

Родион не подвел, Катерина отзвонилась через полчаса и подтвердила, что претензий не имеет и заяву из прокуратуры заберет. Да, хорошо быть звездой. Всюду связи.

А с подлецом Касаткиным он разберется. Не вернет пистолет — пускай к Семиструеву замом идет и там козни строит. И даже если вернет… От таких попутчиков надо избавляться.

Покончив с писаниной, Никифоров вызвал опера Китаева.

— Ты что же творишь, самородок?! Кто это тебя научил чужие кроссовки на ноги невиновным одевать?

— Так вы и научили, Евгений Александрович, — вяло оправдывался фальсификатор. — Сами говорили: вор должен сидеть… И если сомнений в виновности нет, можно и… А какие тут сомнения? Голый мужик напал в парке на потерпевшую, а через пятнадцать минут в этом же парке охрана тормозит точно такого же. Тут, что называется, без вариантов. А потом, он сразу про шубу рассказал…

— Эта шуба из козла, а та — из реликтовой белки!.. Я тебя учил улики подкидывать?! Морды бить? Чистосердечные признания сочинять?

— Ну… Впрямую, конечно, не говорили, но… Жеглова в пример ставили постоянно. А в морду я и не бил — это охрана, они ребята простые. Хорошо, хоть вообще не пристрелили.

— В твоем кабинете никакой охраны уже не было.

— Ну… Он, кажется, со стула упал.

— А ты, кажется, пойдешь снег чистить без выходного пособия. Короче, еще раз смухлюешь или хоть пальцем кого тронешь, пеняй на себя.

— Ну, тогда и за показатели не спрашивайте, — обиженно буркнул Китаев.

— Ничего, с показателями разберемся…

— Что, и с библиотекой завязывать?

— Не завязывай, а прекращай. Как блатные уже разговариваете… Хватит фикций… Сколько эпизодов этот Крутых взял?

— Пока шестнадцать. Девять в нашем парке, остальные по городу. Но мы работаем, вспомнит еще.

— Гляди, чтоб лишнего не вспомнил. Потом пойдет в отказ — и реальные эпизоды отвалятся… Девять, ты сказал? Заявлений всего семь.

— Значит, не заявляли… Постеснялись.

— Шестнадцать раскрытий за раз. Безо всяких библиотек. Вот чему я тебя научить хочу.

— Повезло просто…

— Везет тем, кто пашет… Все самому приходится делать… Так… Созвонись с потерпевшей, которая его видела, пусть приезжает на опознание… Я договорюсь с прокурорскими, чтоб завтра провели уличную.[10] Надо закрепляться,[11] пока он в отказ не пошел. Все, иди работай… Стой… Он не сказал, почему от него ванилью пахло?

— Да полный цирк, — ухмыльнулся Китаев, — он решил кокаина попробовать. Сунулся к дилеру. А тот видит, что перед ним лох, — ну и разбавил кокс ванилью. А наш физкультурник нюхнул и не прочухал. Потом втянулся. Так ему дилер уже чистый ванилин подсовывал.

— И что? Неужели не замечал?

— В том-то и фокус, что ванилин его реально торкал. Но не в башку, а в… Ниже. Круче виагры. Он поэтому на женщин и нападал…

— Он женат?

— Разведен. Двое детей. Но они ему до фонаря.

— Ладно, ступай. И помни, что я сказал. Палки нам нужны. Но без мухлежа. Не шулера.

Евгений Александрович снял с Дзержинского шубу, отнес в комнату отдыха. В уголовном деле она фигурировать не будет. Как и Катерина. Это просто оперативная комбинация. Обычное дело.

В кармане запищал Гоша, требуя жрачки.

— Только что жрал, проглот, — недовольно отозвался подполковник. — Будь ты живым, давно бы продал на птичьем рынке.

…Впереди еще один разговор. Самый тяжелый. С Ларисой. Естественно, добравшись до телефона, он первым делом позвонил ей. Доложил, что не изменял ей, а ловил маньяка. «Вы же, кажется, на мальчишник собирались», — ехидно напомнила она.

«Ну, сначала мальчишник, потом маньяк». — «Когда придумаешь что-нибудь пооригинальней, позвони». И бросила трубку. Рассказывать правду про купание в снегу — вообще пустое дело. Про маньяка — реальней.

Он вызвал секретаршу и попросил градусник. Его слегка знобило — ночное приключение не осталось без последствий. Так и есть — тридцать восемь. Проглотил жаропонижающее из аптечки.

— Евгений Александрович, — сообщил по местному телефону дежурный, — вас начальник Главка вызывает.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Хорошо…

Нет, есть дела поважнее.

Он надел шинель, вышел в приемную.

— Вера, отмените совещания, я в Главк.

Служебный «форд» начальника райуправления, на капоте которого уже красовалось новое слово «Полиция», попытался вырваться из снежного плена, но диски выскочили из намертво вмерзших в лед покрышек.

Пришлось ехать на родном «козлике», привыкшем к российскому раздолбайству.

— Куда, Евгений Александрович? — спросил молодой водитель.

— Домой…

Лариса сидела на кухне. Красные от бессонницы глаза. Пепельница с десятком окурков, плита, залитая убежавшим кофе. Блин, неужели она серьезно думает, что он ей изменяет? С другой стороны, это лучше, чем равнодушие.

Он приготовился к атаке, но она, увидев мужа в орденоносном кителе и окровавленных бинтах, просто спросила:

— Тебе очень больно?

— Нет… Я ж мент. Дыркой больше, дыркой меньше…

— Будешь есть?

— Да, я не завтракал.

Лариса засуетилась возле плиты, налила в кастрюлю молока, чтобы приготовить его любимую овсянку.

Он достал из кителя тамагочи и положил на стол.

— Что это?

— Твой Гоша… Я все-таки нашел его…

Она застыла, рассматривая игрушку.

— Ты… Серьезно? Это… Он?

— Он… Смотри, какой большой. У него уже дети… Время летит быстро. Без тормозов. Он сидел на моей шее тринадцать лет.

— А почему?.. Почему ты не отдал его сразу?

— Потому что пришлось бы рассказать все остальное…

— Что остальное?

Евгений Александрович признался. Про показатели, про проверку и про возможное уголовное дело.

Каша подгорела.

— Значит, ты женился на мне по расчету?!

— У меня не было другого выхода, извини. Но это не значит, что я не люблю тебя.

Удивительно, но Лариса не затопала ногами, не швырнула в него кастрюлю с кашей, вообще не закричала грязных непечатных слов. О чем-то задумалась, а потом негромко призналась:

— Ну, если честно… Мне тогда прописка была нужна. Хоть какая. Чтоб в городе остаться.

— Че-го?!!

— А тут ты ухаживать начал. Я и не рассчитывала. На меня тогда парни вообще не смотрели. Ну, и…

— Постой, постой… Ты хочешь сказать, что вышла за меня из-за какой-то жилплощади?! По нужде?!

— Точно так же, как и ты женился на мне… А потом… Потом поняла, что ты — единственный мужчина, который мне нужен.

Евгений Александрович уставился на супругу, как на ювелира, который объявил, что купленный с рук бриллиант — поддельный.

— Хо-ро-шенькое дельце. Получается, мы скоро как пятнадцать лет полоскаем друг другу мозги?!

— Я разве сказала, что жалею о том, что вышла за тебя? А ты — жалеешь?

— Не жалею, но… Просто… Как-то это неправильно…

— Все мои подруги, которые выходили по любви, давным-давно развелись. А мы живем. Или ты тоже хочешь развестись?

— Нет, нет… Зачем? Мне хорошо с тобой… Да я просто не могу без тебя… Не представляю даже… Правда, ты ревнуешь не по делу.

— Поэтому и ревную, что тоже не могу без тебя…

Лариса взяла тамагочи, подошла к окну, открыла форточку и выкинула его на улицу.

— Будем считать, что я ничего не знала.

Затем подошла к мужу, осторожно дотронулась до его головы.

— Пойдем, Никифоров, я перевяжу тебя…

До начальника Главка Евгений Александрович в тот день так и не доехал. Но у него имелись уважительные причины. Любимая жена и высокая температура.

Бедный Гоша… Окончить свою электронную жизнь в сугробе кредитору не пожелаешь.

* * *

Наверное, это опять сон. Как тогда в лесу, возле шахты. Тогда приснился обоз, сейчас — Арина. А, может, он вообще замерз в лесу и попал в рай. Нет, в раю очистили бы улицы от снега и посбивали сосульки. Но на всякий случай Михаил Геннадьевич несколько раз украдкой щипал себя за запястье. Не просыпался. Значит, не сон, не виденье.

Арина не спрашивала, что у него с лицом, почему носки лежат в салатнице, а не в шкафу, а настенные часы показывают полночь.

— Миша, ты почти не изменился. Только возмужал.

— Ты тоже. Только возжен… Ну, ты поняла…

Чтобы взять себя в руки, он предложил ей чая, но потом вспомнил, что чай кончился. Хорошо, что она отказалась. Разведенным спиртом угостить постеснялся.

— Ты — правда, приехала на выставку?

Более идиотский вопрос трудно было представить. Но следовало сделать поправку на состояние хранителя музея, переживающего за одни сутки второй катаклизм подряд. Арина сделала.

— Я приехала увидеть тебя… Ты куришь?

— Я… Нет, но ты кури, если хочешь.

Она достала из сумочки пачку сигарет, он сбегал на кухню и принес вместо пепельницы стакан.

Пока дымилась сигарета, они не произнесли ни слова. Она не говорила банальностей типа «Ты все еще сердишься на меня?», а он не интересовался, надолго ли она, и какая нынче в Питере погода. Просто сидели и молчали, словно два шахматиста перед доской. Слишком много предстояло сказать, и никто не решался начать партию. Кошка по очереди смотрела на обоих, словно прикидывая, чью сторону занять в случае объявления войны.

— Хочешь, я покажу тебе музей? — первым прервал молчание Михаил Александрович, сделав неожиданный ход.

— Конечно, — улыбнулась она, — я же за этим и приехала.

Он не рискнул предложить добираться на автобусе или маршрутке, а позвонил сторожу Сашке и попросил подъехать.

В пути она не смотрела по сторонам, а только на него, но, когда добрались, сказала, что Великобельск очень красивый город. «Почти как Питер, только маленький».

На дверях культурного заведения уже висела картонка «Музей закрыт по техническим причинам» — Михаил Геннадьевич отдал распоряжение кассиру еще в дороге, позвонив по мобильнику.

Он провел ее по залам, которым отдал лучшие годы жизни, с гордостью рассказал о картине «Купание в первом снегу» и о других, дорогих сердцу шедеврах, угостил газировкой из советского автомата, поведал об истории края. Не жаловался на протекающий потолок, на отсутствие финансирования и на то, что полотно «Охота саблезубых белочек на мамонта» прикрывает осыпавшуюся на стене краску, а чучело медведя нагло пожрала моль.

Арина слушала, не перебивая. В конце экскурсии, когда они, пройдя по кругу, вновь оказались у «Купания», она взглянула на бывшего бойфренда с неподдельным восторгом и тихо произнесла:

— Как же ты многого добился в жизни… Не то, что я…

Они двинулись по второму кругу, но теперь говорила она. Про два неудачных брака, про одиночество-суку, нереализованность, про измененное сознание и метаболизм. И в конце подвела итог:

— Знаешь, Миш… Если бы Господь хоть на минутку вернул меня обратно, и передо мной снова стоял выбор — уехать с тобой или остаться, я бы выбрала первое. Не раздумывая.

— Ты отправилась бы искать со мной клад, даже зная, что я его не найду?

— Я отправилась бы просто с тобой… Прости меня…

Они, обнявшись, сидели в безлюдном зале на лавочке перед картиной неизвестного художника «Купание в первом снегу» и не шевелились, словно боясь помешать этому, заглянувшему на огонек из далекого прошлого, счастью.

И она так и не спросила, что у него с лицом, а он не интересовался, какая нынче в Питере погода.

Арина все таки не выкинула свой флер. Не сожгла и не порвала. Просто все эти годы носила его в кармашке сумочки.

На встречу с французским меценатом Михаил Геннадьевич в тот день не поехал.

* * *

Звонок мобильника побеспокоил ведущего программы «Волшебный посох» Родиона Панфилова, когда он с букетом белых шипастых роз подходил к дому на Белгородской улице.

— Привет… Это Жанна… Что ты решил с «Бременем славы»?

Родион хотел ответить, что пока ничего, но тут увидел в окне Надю и ее детей. Леночка махала ему рукой, а Вадик изображал монстра из фильма «Сайлент Хилл», показанного в преддверии праздников по одному из федеральных каналов.

— Думаю, «Бремя славы» мне не потянуть. Извини, не мой уровень.

— Ты серьезно? Или с бодуна?

— Абсолютно. Я остаюсь в «Волшебном посохе».

— Но… Родион… Это глупо. От таких предложений не отказываются.

— Я рискну… Даже если в сети появится тот ролик. Пока, Жанна. Извини, у меня розы замерзают.

— Ну и fuck you.

— Погоди… А кто такая Наташа? Ну, та, что дает рекомендации.

— Не все ли равно? Главное, приходишь от нее.

— И все-таки?

— А ты сам-то не понял?

— Я далек от мира коррупции.

— Это же Хомутович… Его после той истории со справкой блатные Наташкой прозвали. Как в песне. «Это я его зову своей Наташкой, потому что мы с ним оба — педерасты…»

— А что ж ты сразу не сказала?

— С ума сошел? Чтоб меня, как его связь — следом в Лефортово? С нашей инквизицией шутки плохи. А так — Наташка. Мало ли всяких Наташек?..

* * *

— Добрый день… Питер?

— Я… То есть — да.

— Вы позволите? Я по поводу ваших документов.

Немец тут же сменил настороженное выражение морды на дружелюбное.

— О да, конечно. Прошу. — Он посторонился, пропуская Михаила Геннадьевича в гостиничный номер. — Ви из полиция?

— Нет, я частное лицо.

Шурупов разулся, снял свой полушубок и, зайдя в комнату, присел на стул. Достал паспорт и бумажник.

— Пожалуйста. Питер Вольф. Все правильно?

— Да, да, — восторженно закивал европейский гость, продолжая улыбаться.

— Держите… Денег нет, видимо, их взяли.

— Это не пугать, — немец схватил паспорт, словно приговор о помиловании. — Пустяки… Где ви его нашель?

— На вокзале… Отнес в милицию, там назвали вашу гостиницу и попросили завезти.

— Да, да, я быть в полиция. Майн готт, неужели?.. Данке, данке зер. Ой, спасибо. Как вас звать?

— Михаил.

— Сколько я вам должен, Михаил?

— Нисколько. Сегодня вы потеряли, завтра я. Мир, дружба.

Немец засуетился, потом полез в мини-бар.

— Давайте, будем выпить. Я знать, у вас так делать.

— Спасибо… Я не пью… У меня другое дело. Скажите, Питер, если это не секрет. Зачем вы приехали сюда?

— О, никакой секрет… У меня есть друг. Француз. Анри. Он, как это — благотворитель… Помогает музей, театр. У вас есть музей… Анри попросить составить ему компания… Он приехаль раньше на день…

— Анри Перье?

— О, да! Ви его знать?

— В газетах писали.

— Я, я, он очень хороший человек… Помогаль много музей…

— Еще один вопрос, Питер… Вы случайно не имеете родственного отношения к Генриху Вольфу?

По мгновенно изменившемуся выражению лица собеседника Михаил Геннадьевич сделал вывод, что имеет.

Питер опустился на незаправленную кровать и голосом фрица, попавшего к партизанам, спросил:

— Ви… Ви из КГБ?

— Нет, не волнуйтесь. Я же сказал, что частное лицо. А КГБ уже нет. Вернее, есть, но это уже не тот КГБ. Он теперь добрый и пушистый. Просто Генриха Вольфа знал мой дед. Он же погиб, если я не ошибаюсь? В этих краях.

— Да… Это мой… Тоже дед. Я хотеть найти его могила.

— Только могилу?

— А что еще? — Житель объединенной Германии побелел, как снег за окном.

— Да мало ли что можно найти у нас в России? Например, обоз принца Евгения Богарне…

К белизне добавились красные пятна. Нет, не служить вам, Питер, в гестапо или Абвере. Не умеете скрывать эмоции.

— Я не понимать совсем… Энтшульдиген…

— Не бойтесь, Питер… Я хотел показать вам одну вещь.

Михаил Геннадьевич расстегнул свой потертый портфель и извлек черную картонную папку. Положил ее на журнальный столик, раскрыл и бережно достал пожелтевший ватман.

— Узнаете?

Это была карта, переданная Шурупову дедом. Не ксерокопия.

Вольф застыл, словно сосулька, затем полез в карман за очками.

— У вас ведь есть вторая половина?

— Ви за мной следить, да?.. Меня посадить в тюрьма? — обреченно, как на Нюрнбергском процессе, спросил иностранец, не ответив на вопрос гостя.

— Послушайте, Питер… Я вам в сотый раз объясняю, что никакого отношения к органам я не имею. Карту передал мне дед. Он же рассказал про Генриха и обоз принца. Когда я нашел паспорт — вспомнил и про карту. Вот и все.

— Вы нашель паспорт случайно?

— Разумеется. Случай играет в жизни огромную роль. Впрочем, никакого случая нет. Мы все равно бы встретились в музее. Я его директор. Это ко мне приехал Перье. Вернее, «как бы» ко мне. Теперь я понимаю, зачем на самом деле.

Не рассказывать же немцу про купание, ванильного маньяка и милицейскую камеру. Полный бред.

— Да, случаи бывать… Верно, ми иметь другая половина, — признался немец, — но она не со мной. Там, дома.

— Не сомневаюсь. Но мне это и не важно… Я не собираюсь искать обоз.

— Ми… Тоже.

— Для чего же вы приехали? Наших белочек посмотреть?

— Ну, я, — окончательно смутился Вольф. — Просто… Могила деда…

— Понятно. На разведку. Ну, Бог в помощь. Копайте.

Михаил Геннадьевич поднялся и застегнул портфель, оставив карту на журнальном столике.

— Погодите… Ви оставлять мне карта?

— Да, — просто ответил Шурупов.

— Но… Какая доля ви хотеть?

— Долю?.. Хм… По нынешним нашим законам вы не получите даже двадцати пяти процентов. А попытаете присвоить — сядете. Вот и вся доля. Желаю удачи.

— Но… Я не хотеть присваивать… Это ученая ценность… Можно стать знаменитость…

— А что дальше? Любоваться по утрам перед зеркалом? Или требовать льгот? Попасть в учебники? Может быть, знаменитость — это и неплохо. Только она пока никому не заменила счастья. Призрачно все в этом мире бушующем, как поется в одной песне. Всего доброго, Питер. Привет вашему другу Анри. Передайте, что музею его помощь пока не нужна.

Шурупов быстро вышел, оставив в номере ошалевшего немца.

Он немного слукавил. От доли он бы не отказался. Но…

Тогда в парке, прыгнув в снег, он загадал, что хотел бы вернуться в девяносто пятый и исправить ошибку, сделав иной выбор.

И кто-то там, наверху, его услышал. Назад не вернул, но попытаться исправить ошибку позволил. Вот — Арина, вот — клад. Выбирай.

Рисковать Михаил Геннадьевич больше не решился.

А сокрытую правду жизни он найдет и без всяких кладов.

* * *

Начальнику Юго-Западного районного управления внутренних дел,

подполковнику милиции Е. А. Никифорову

РАПОРТ

Настоящим докладываю, что в результате проведенных поисковых мероприятий в Южном лесопарке г. Великобельска мною был обнаружен пистолет Макарова, таб. № ТА-456, с восемью патронами. Пистолет осмотрен и доставлен в дежурную часть районного Управления внутренних дел.

Начальник криминальной милиции Юго-Западного РУВД,

майор милиции С. Д. Касаткин

— Ты, Кефир Александрович, — благополучный человек.

— Почему?

— Чем человек благополучнее, тем мельче неприятности, которые его расстраивают. Это не моя мысль, но Шопенгауэра.

— Ни черта себе мелочь! Шопенгауэру легко говорить. У него служебный автомобиль с секретными документами и жетоном не угоняли.

Евгений Александрович — шериф Юго-Западного округа, подполковник полиции плеснул себе кальвадоса и поднес бутылку к рюмке Панфилова.

— Мне хватит, — остановил его Родион, — я готовлюсь стать отцом третьего ребенка.

— Ты еще на сохранение ляг.

— Мне тоже не наливай, — предупредил третий участник застолья Михаил Геннадьевич Шурупов.

— А ты кем готовишься стать? Матерью?

— Бабушкой… Завтра москвичи приезжают, надо быть в форме.

— Какие москвичи?

— Из центрального археологического музея. Бригада. На наш камень со скрижалями глаз положили. Дескать, это достояние всего народа, и место ему — в столице.

— Тот самый? — уточнил Родион.

— Да… Если не отдадим — пришлют приставов. Прямо рейдеры какие-то…

— Кому в Москве понадобился твой булыжник? У них своих некуда девать. — Шериф Никифоров в одиночку маханул рюмку кальвадоса и довольно крякнул.

— В том-то и дело, что москвичам он не нужен. Это нашего Семиструева идея. Он в Госдуму баллотируется, причем в четырех партиях сразу. Вот и нашел повод для пиара, жук. Смотрите, какой борец за народное достояние! Переправляет в столицу провинциальные реликвии, чтоб весь рассейский народ мог любоваться. Заботливый! А какая в нашем Великобельске реликвия? Камень с письменами!

— Так пускай забирает, чего ты переживаешь? — хитро усмехнулся телеведущий. — А я еще в Москву позвоню, на пару центральных каналов, чтоб осветили. А потом разоблачим. В прессу просочится инфа, что камень поддельный, а раздуть из искры пламя никакой журналист не откажется.

— Да нынче журналисты не в авторитете. Замочить их — что в сугроб высморкаться, — мрачно констатировал Евгений Александрович, — вон, опять кому-то по голове настучали. Третий день в коме. Нам депеша пришла — ориентировать личный состав на розыск преступника. Ага. В Москве настучали, а мы должны искать. Ну, конечно… Великобельск — криминальная столица.

— А что за журналист? — спросил Михаил Геннадьевич. — Я просто не в курсе.

— Ну, ты даешь. Телевизор включай хоть иногда. Этот… Бородин. «Бремя славы» который ведет. Он тут на власти не по-детски накатил в эфире, а через пару дней огреб в подъезде. Запад опять на ушах — мочим демократию накануне выборов. Даже Обама с заявлением выступил — когда вы, наконец, прекратите расправляться с оппозицией?

— Ой, хорошо, что напомнил, а то я все забываю позвонить. Скажи-ка, — с интонацией интригана, готовящего дворцовый переворот, спросил Панфилов, — если, к примеру, ты выйдешь на заказчиков данного злодейства, тебе простят утрату служебного авто?

— Вряд ли. Его угнали не для того чтобы покататься. А чтобы меня убрать.

— Пистолет тоже украли не для того чтобы стрелять.

— Ну, если найду заказчиков… Может, Москва и заступится… Министр каждый день президенту докладывает о ходе расследования, а дело на нуле.

— Тогда после банкета поговорим в спокойной обстановке. Есть у меня для тебя кое-какая информашка. За умеренную плату готов продать.

К друзьям, сидевшим в отдельном кабинете харчевни «Крепкий орешек», заглянула официантка, наряженная в форму американского полицейского. Жетон, фуражка, дубинка, наручники — все без дураков. Правда, с совсем неформенным декольте. Перед ужином даже права зачитывала — вы имеете право взять первое, второе, третье и напиться… Сама харчевня, к слову, цинично использовала модный нынче тренд — полицию. Антураж американских полицейских участков был передан с максимальной реалистичностью: столики, разделенные пластиковыми перегородками, школьные доски со схемами мест преступлений, стенды с приколотыми фото разных подонков. И портрет Брюса Уиллиса вместо президента.

— Ой, Родион… А можно с вами сфотографироваться? Моя дочка вас так любит, так любит…

— Передайте дочке, что я тоже ее люблю. Только не говорите никому, что мы тут сидим. Хорошо?

— Хорошо, хотя уже все знают. Тут везде камеры слежения. А это правда, что вы живете с простой библиотекаршей? «Житуха» писала.

— Правда. «Житуха» никогда не врет.

Официантка приобняла за талию поднявшегося из-за стола Родиона, а Шурупов запечатлел их на ее мобильник. Обалдевшая от счастья «полицейская» чмокнула Панфилова в щечку и помчалась выкладывать фото в социальные сети.

— Слушайте, ничего не меняется, — заметил шериф, — словно и не было этого года. Ресторан только сменился. А у меня пропал не пистолет, а машина.

— Не согласен, — возразил Шурупов, — ты путаешь скоротечность времени с переменами. Лично у меня изменилось многое.

— У меня, кстати, тоже, — поддержал Родион, — а время действительно летит стрелою. Со скоростью триста шестьдесят дней в минуту. Хотя есть мнение, что время неподвижно, а движемся мы.

— А машина найдется. Главное, не унывать, — подбодрил Кефира музейщик, — не забыли? Уныние — один из самых тяжких грехов. Сходи, посмотри, может, она стоит за углом.

— Это вряд ли, — с грустью посмотрел на зарешеченное окно подполковник. — И чувствую, на этот раз никакое купание в снегу мне не поможет…

— Мы вернулись к исходной точке, друзья мои, — сделал неутешительный вывод Михаил Геннадьевич. — Вместо того чтобы хвастать успехами, опять плачемся в жилетку.

— Так устроен человек. Сначала — о плохом. Ты, между прочим, первым начал. Музей закрывают, камень отбирают…

— Музей не закрывают, а хотят перенести в другое здание. А старое продать с аукциона. Мол, на его ремонт все равно денег нет.

— Сам виноват, — Панфилов угостился креветкой, — нечего было карту отдавать. Тысяч на сто она тянула. У француза денег, как туристов у Эйфелевой башни. Не разорился бы.

— Ничего она не стоит.

— В смысле?

— Пустышка. Арина летом ездила во Францию. Она хорошо знает французский. Покопалась в архивах, поговорила со знающими людьми. Богарне прекрасно понимал, что за обозом вряд ли вернется, и прятать бы его не стал.

— А как же карта?

— В одном письме он упомянул, что изготовил фальшивку. Дескать, специально — чтобы доказать: сокровища остались в России, и во Францию он ничего не привез. Чтоб отстали. Пожалуйста — вот карта, езжайте, ищите. Да и не нужны ему были сокровища, человек-то не бедный. А если бы хоть что-то и оставил себе, за столько лет это обязательно бы всплыло.

— И что же? Перье, житель Франции, не смог это выяснить, а Арина смогла?

Шурупов улыбнулся.

— Влюбленный видит в человеке только хорошее и не желает знать о нем ничего плохого. Кладоискатель в чем-то тоже влюбленный человек. Он будет искать доказательства, что сокровища есть, но никогда — что их не существует… Анри с Вольфом были у меня летом. Хотели узнать, где можно найти дешевых рабочих для раскопок. Сначала я хотел рассказать о фальшивке, но, увидев их лица, передумал. Они просто светились от счастья. Не стоит убивать мечту… К тому ж, зря что ли Питер учил русский? Я свел их с молдаванами. Будущим летом они приедут снова.

— Да, мечту убивать нельзя, — согласился Родион, — лишь бы она не убила тебя.

— Хотя… Фальшивка ведь тоже может оказаться фальшивкой. Примеры в истории есть, и не один… А не выйти ли нам, други, на свежий воздух? — Шурупов поднялся из-за «полицейского» стола. — Смотрите, какой снег.

— Снежок на славу, — подтвердил Никифоров, выглянув в зарешеченное окно. — Но задницу макать в сугроб я больше не собираюсь.

Речь идет о так называемом «Миллергофе».

Ароматы ванили, белой ваты клубы… — песня из репертуара группы — «Hi-Fi».

Всю жизнь глядятся в ночь… — песня из репертуара Татьяны Овсиенко.

Мы разошлись, как в море корабли… — песня из репертуара Валерии.

Продактплейсмент — скрытая реклама.

Износ — изнасилование (сленг.).

BLUE FACE — дословно «Синее лицо» (англ.), в вольном переводе — «Синяк».

Пару тысячных купюр — по современному курсу около двадцати рублей.

Сайлент Хилл — популярная компьютерная игра ужасов. По ее мотивам снят одноименный фильм.

Уличная — проверка показаний на месте (сленг.).

Закрепляться — закреплять улики (сленг.).