Питер Мейл Приключение на миллион

1

«Что-нибудь обязательно подвернется», — убеждал себя Беннетт. В хорошие дни, когда на небе сияло солнце, а в почтовом ящике не обнаруживалось новых счетов, он и сам верил в то, что нищенское состояние его кошелька не более чем досадная клякса на ярком пейзаже жизни, зловредный плевок судьбы, всего-навсего временное недоразумение. Однако, даже глядя на мир сквозь розовые очки, Беннетт не мог не замечать печальные, но очевидные факты: что в кармане у него — дыра, что выписанные чеки он скорее всего не сможет обналичить и что его финансовые перспективы находятся в крайне неопределенном или, еще хуже, в неудовлетворительном состоянии. Последнее сообщил менеджер его банка, угрюмо смакуя каждое слово (что вообще свойственно банковским работникам, преподносящим клиенту плохие новости).

Однако Беннетт страдал чувством оптимизма в запущенной стадии и не желал уезжать из Франции. Вооружившись скудным запасом знаний о продаже недвижимости и движимый жизненной необходимостью добыть себе пропитание хотя бы в виде комиссионных, он примкнул к бродячей стае agents immobiliers.[1] Конечно, в запасе у Беннетта имелся хоть и любительский, но приличный вкус и довольно острое чутье на перспективные объекты продажи, да и многие из его собратьев по ремеслу были обучены ничуть не лучше, чем он сам. И вот так же, как и они, он колесил по долинам Прованса, проводя дни за высматриванием руин «с характером», сараев «с потенциалом», «многообещающих» свинарников, загонов для скота «с огоньком», заброшенных голубятен и любых других вертикально стоящих зданий, которые, используя фантазию и деньги, можно было бы превратить в соблазнительный объект продажи.

Это было непросто. Иногда Беннетту казалось, что количество агентов по недвижимости на один квадратный метр каменистой земли Прованса сильно превышало количество их клиентов. Рынок падал, и главным виновником тому был французский франк. Стоимость франка поднялась слишком высоко, особенно для американцев, англичан, голландцев и шведов. В Швейцарии деньги водились, но их обладатели, с присущей им осторожностью, не спешили, ожидая неизбежного падения французской валюты. Так что агентам приходилось довольствоваться немногими перепадавшими на их долю клиентами: либо набитой марками немчурой, либо парижанами, искавшими, куда бы вложить наличность, доставшуюся им из бабушкиного сундука. Но и этих клиентов катастрофически не хватало.

И вдруг предыдущим летом благодаря нескольким брошенным вскользь словечкам, шутке, по мнению самого Беннетта, не самой лучшей пробы он получил небольшую, но весьма перспективную работу, и при этом его репутация знающего агента по недвижимости в глазах местных английских богачей значительно окрепла.

Вот как это произошло. Его пригласили на очередную вечеринку, устраиваемую членами местной эмигрантской диаспоры по случаю ежегодного приезда в Прованс за очередной порцией солнца и чеснока. Поскольку Беннетт был не только постоянным жителем этих мест, но и обладал такими общественно полезными качествами, как приятная внешность и статус говорящего по-английски холостяка, — иными словами, был идеальным «свободным мужчиной», — он не испытывал нехватки в приглашениях подобного рода. А Беннетт, в свою очередь, без жалоб сносил пустую болтовню гостей в обмен на набитый желудок.

Скука — профессиональное заболевание агента, лучшим лечением от которого служит оживляющая тусклую жизнь шутка, поэтому в тот лунный августовский вечер Беннетт не раздумывая вступил в разговор. Камни террасы были все еще теплыми от солнца, и с нее открывался прекрасный вид на долину и на средневековые крыши Боннье. Беннетт, одуревший от бесконечных рассуждений о британской политике и возможной карьере младших отпрысков королевской семьи и к тому же будучи слегка навеселе, внезапно переменил тему, рассказав гостям о новом кошмаре, который подстерегает состоятельных владельцев сельских домов. В принципе он не преследовал никаких глобальных целей, просто решил, что для них полезно будет обсудить что-нибудь новенькое по возвращении домой. Вот и предложил им, помимо обычных тем, связанных со взломами, прорванными трубами, портящими бассейны вандалами и нечистыми на руку местными жителями, нечто новое и экзотическое.

Однако предостережение Беннетта, которое он с затаенным лукавством преподнес изумленной аудитории между двумя сэндвичами с копченым лососем, неожиданно попало прямо в цель: проблемы с канализацией мучили всех. Он рассказал, что слышал о новом и крайне зловредном виде навозного жука, которого недавно заметили в регионе. Этот жук откладывает личинки в бачке унитаза, разводит там потомство, а потом учиняет полный беспредел в системе канализации. Конечно, проговорил Беннетт презрительно, власти пытаются замять эти слухи. Сами понимаете, навозные жуки и туристы — не самое удачное сочетание. Однако жуки уже устроили свои гнезда в сливных бачках и теперь просто выжидают, пока все туристы не вернутся в города, чтобы всласть налетаться в пустых трубах водопроводов.

Аудитория Беннетта, две сестры из Оксфорда, сопровождаемые такими же румяными и круглолицыми, как они сами, мужьями, выслушала его, приоткрыв рот от нескрываемого ужаса. Он же, к своему удивлению, понял, что сестры восприняли его всерьез.

— Как все это чрезвычайно неприятно, — сказала одна из сестер с легко узнаваемым акцентом престижной частной лондонской школы. — Что же делать? Наш дом зимой пустует месяцами.

— Ну, даже и не знаю, — протянул Беннетт. — Есть, впрочем, надежное средство: надо просто спускать воду по крайней мере дважды в неделю. Утопить в воде маленьких засранцев, да простят меня дамы. Это же жуки, а не амфибии, они не живут под водой. Кто-нибудь хочет последнюю креветку? Тогда я возьму, не пропадать же ей.

Он улыбнулся, слегка поклонился и направился через террасу к одной симпатичной девушке, которую, если судить по тоскливому выражению ее лица, надо было срочно спасать от известного своим занудством дизайнера интерьеров. Когда он подошел поближе, до него долетело знакомое унылое бормотание о вечном очаровании жатого ситца при украшении стен. С молодым рвением Беннетт поспешил на помощь несчастной даме.

Он и не подозревал, что в это самое время сестры из Оксфорда так активно распространяли слухи о нашествии полчищ навозных жуков на местные туалеты, что к концу вечера предполагаемый размах этого нашествия приобрел статус эпидемии, угрожавшей всем пустым домам от Сен-Реми до Ая. Объединенные общей угрозой, полдюжины взволнованных домовладельцев образовали коалицию и подстерегли Беннетта на выходе из дома.

— Это дело с жуками, — с расстановкой произнес делегат от группы, бывший член кабинета, отдыхающий между выборами, — нам кажется, оно может обернуться для нас весьма неприятным образом.

Головы с румяными от солнца серьезными лицами склонились в знак согласия.

— Вот мы тут и подумали, — продолжил делегат, — не будете ли вы так любезны приглядеть за нашими домами? Быть нашим местным резидентом, так сказать. — Он понизил голос, как это обычно делают англичане, когда им необходимо обсудить вопрос вульгарного свойства. — Само собой разумеется, мы компенсируем все причиненные вам неудобства. Подведем, так сказать, соответствующую финансовую базу.

Беннетт взглянул на эту группу богачей, у которых, безусловно, полно таких же богатых друзей, и инстинктивно принял решение.

— Ну конечно! — воскликнул он. — Я с радостью помогу вам. Но только с одним условием — никаких разговоров о деньгах!

Он замахал руками в ответ на их изъявления благодарности. Оказанные услуги имеют тенденцию перерастать в рекомендации, а рекомендации — в сделки, по крайней мере об этом ему говорили другие агенты. Большинство их уже выполняло разного рода поручения во время отсутствия клиентов, от покупки продуктов для заполнения холодильника до увольнения запойного садовника. Однако никто из них, с гордостью подумал Беннетт, не удостоился такого полного доверия клиентов, не получил такой почетной должности, как он: отныне он был официальным сливателем унитазов, стражем сливных бачков, inspecteur sanitaire.[2] В последующие зимние месяцы он забавлял себя тем, что честно выполнял придуманный им сливной ритуал.

* * *

Он спустился на первый этаж, прошел сквозь гостиную, обставленную зачехленной, похожей на привидения мебелью, включил сигнализацию и вышел из дома. Стоя на разровненной граблями дорожке, он глубоко вдохнул свежий ароматный воздух и поднял голову. Вокруг уже явно чувствовалось приближение весны: утренний туман таял в долине, а на ярко-голубом фоне небес покачивались ветки цветущего миндаля. Скажите, ну как можно уехать из этого рая? Где еще можно жить? Ему припомнились слова одного из друзей, сказанные во время вечеринки по поводу его отъезда во Францию. «Замечательная страна, старик. Но люди… сплошное дерьмо. Не хочу каркать, конечно, но ты еще вернешься». А ему как раз понравились французы, и он так и не возвратился.

Однако… сколько еще времени он сможет продержаться? Все те контакты и сделки, на которые он рассчитывал, безвозмездно помогая клиентам, так и не материализовались. О, конечно, они были ему ужасно благодарны. Они посылали рождественские открытки, фотографии своих детей верхом на пони, пудинги в жестяных банках и бутылки хорошего портвейна. Но пока — никаких новых клиентов. Скоро уж Пасха. В недалеком будущем серые чехлы снимут с причудливо изогнутой мебели, домовладельцы вернутся в свои резиденции и сами начнут исполнять ту обязанность, которую всю зиму истово делал за них Беннетт. Ну что ж, может быть, что-нибудь и подвернется, пусть не сейчас, так хоть летом.

Никаких срочных дел у Беннетта не было, он сел в машину и направился к своему крохотному домику в Сен-Мартин-ле-Вью, по дороге размышляя о возможных перспективах. Заняться, что ли, опять телерекламой? Но ведь он уже когда-то отдал ей десять лет жизни, и в Лондоне, и в Париже, и она его совсем не привлекала. Он тогда сбежал как раз вовремя — сейчас этот рынок захвачен небритыми молодыми людьми с серьгой в ухе, выраженной манией величия и пучком немытых волос на затылке — главным отличительным знаком артистического темперамента. А у него уже не хватит терпения прогибаться перед ними. Беннетт стал слишком привередлив, конечно, ему ведь посчастливилось работать с истинно талантливыми режиссерами, большинство из которых уже давно переехало в Голливуд. Теперь здесь господствует новое племя, наглое и невоспитанное, оно маскирует спецэффектами отсутствие идей и живет в надежде получить заказ на съемки видеоклипа для третьесортной рок-группы. Да, похоже, назад дороги нет.

Может быть, скопить немного денег и отправиться на поиски мерзавца, укравшего его яхту? Но ведь Карибское море — это огромная территория, и сейчас и его яхта, и Эдди Бринфорд-Смит вполне могут называться совершенно по-другому. Он припомнил вечер в «Синем баре» в Каннах — тогда они, изрядно хлебнув шампанского, окрестили свою яхту «Плавучий фунт», смеялись, дурачились и строили грандиозные планы будущей счастливой жизни. Беннетт дал денег — все, что заработал на телерекламе, — а Эдди должен был отвечать за обслуживание яхты. На следующий день, набрав команду из длинноногих, мускулистых девиц, Эдди отплыл в сторону Барбадоса, и с тех пор Беннетт ничего о нем не слышал. На письма Эдди не отвечал, а когда Беннетт обратился в яхт-клуб Барбадоса, ему сказали, что ни яхты с таким названием, ни ее шкипера они и в глаза не видели. Эдди Бринфорд-Смит исчез с лица земли. В минуты депрессии Беннетту хотелось, чтобы этот негодяй вместе с яхтой отправился к праотцам где-нибудь посреди Бермудского треугольника.

Беннетт вынужден был признать, что на этом перечень его деловых перспектив заканчивался. Хорошенькая альтернатива — или возвращаться к деградирующей карьере рекламщика, или ввязываться в дорогостоящую авантюру по поискам незнамо чего. И правда, пора серьезно задуматься о будущем. Он решил посвятить этому остаток дня, посидеть дома, поломать голову над возможными вариантами и свернул на узкую, круто поднимающуюся вверх дорогу, ведущую в деревню.

Деревушка Сен-Мартин не могла похвастаться репутацией шикарного курорта. За это надо было благодарить ее мэра, старого коммуниста, который в силу своей партийной принадлежности недолюбливал все связанное с правительством, средним классом или прогрессом. Поэтому Сен-Мартин была последней деревней в Любероне, где замостили улицы и провели водопровод. Конечно, многие ретивые иностранцы пытались испросить разрешения на ремонт обваливающихся фасадов и восстановление старинных домов — некоторым из них было по триста-четыреста лет, но все эти попытки тотчас же пресекались самым жестким образом. Мэр был неумолим. За одно это Беннетт готов был голосовать за него снова и снова. Ему нравилось жить в живописном городке-анахронизме, в прямом смысле нетронутом рукой дизайнера по интерьерам, в доме, который не знал ни «вечного очарования» жатого ситца, ни обтянутых шелком стен, ни стоящего на постаменте унитаза. Зимы в Сен-Мартин были холодными и тихими, а летом аромат цветущей лаванды и тмина перемежался с легким, но настойчивым запахом сточной канавы. Туристы приезжали и уезжали, но никогда не задерживались. Собственно говоря, задержаться было совершенно негде.

Дом Беннетта стоял на узкой, ведущей вверх аллее в самом конце главной улицы. Основное достоинство дома заключалось в том, что он достался Беннетту практически даром. Вообще-то строение принадлежало местному доктору, тоже холостяку, с которым Беннетт познакомился на одной из вечеринок. Доктор в полной мере разделял интерес Беннетта к молодым женщинам и старым винам, что легло в основу их быстро начавшейся дружбы. В результате, когда доктору предложили трехгодичный контракт на Маврикии, он оставил дом Беннетту. Единственное условие, которое поставил доктор, уезжая, — не увольнять домработницу Жоржет, рослую даму неопределенного возраста.

Беннетт открыл покрытую шрамами дубовую входную дверь и поморщился от грохота музыки, доносившейся с кухни. «Радио Монте-Карло» орало и стонало вовсю — поп-музыка, застрявшая в семидесятых, рвалась на свободу. Попытки Беннета приобщить Жоржет к восторгам от музыки Моцарта и Брамса были отвергнуты с презрением. Жоржет нравился ритм, он помогал ей во время работы. Беннетт прошел в гостиную.

Вся мебель в гостиной — темного дерева, простая и тяжелая — была отодвинута к стенам. Жоржет стояла на четвереньках посреди комнаты, задрав кверху покачивающийся в такт, музыке обширный зад, и яростно надраивала и без того чистейший пол смесью воды и льняного масла. Для нее дом представлял собой не столько объект для работы, сколько желанную игрушку, маленький бриллиант, который надо было постоянно чистить, скрести, вощить и полировать. Пыль в доме не допускалась, неряшливость приравнивалась к преступлению. Беннетт часто думал, что, если бы он достаточно долго постоял посреди комнаты не шевелясь, его бы тут же вычистили, сложили и аккуратно убрали в комод.

Он глубоко вдохнул и заорал, пытаясь перекричать радио:

— Bonjour,[3] Жоржет!

Жоржет с кряхтением поднялась с колен, повернулась к Беннетту, уперла руки в крутые бока и критически осмотрела его с головы до ног. Ее черные с проблесками седины волосы выбивались из-под ярко-желтой бейсбольной кепки, которую она всегда надевала при исполнении «тяжелой» работы. Оценить возраст Жоржет было довольно сложно — казалось, она навсегда застряла в том загадочном периоде между сорока и шестьюдесятью годами, который галантные французы называют «неопределенный возраст дам». Под стать мебели в гостиной, Жоржет была крепкой, низкорослой и тяжеловесной, выносливой и долгосрочной в употреблении. В настоящий момент ее загорелое лицо, покрытое сетью мелких морщинок от постоянного пребывания на солнце, выражало крайнее неудовольствие.

— Вы опять пили коньяк в постели, — сказала она басом. — Я нашла бокал на полу возле кровати. Еп plus,[4] зачем бросать исподнее и грязные рубашки в биде? У меня что, без этого мало забот? — Она махнула в его сторону тряпкой. — Ну ладно, не стойте тут на мокром полу. Я приготовила вам кофе и tartine.[5] Отправляйтесь на кухню!

Под ее пристальным взглядом Беннетт на цыпочках проследовал в микроскопического размера кухню, сверкающую чистотой. Застеленный накрахмаленной скатертью стол был накрыт к завтраку. На белоснежной салфетке стояли кофейная чашка, вазочка с лавандовым медом и лежал свежий багет, разрезанный пополам и густо намазанный бледным нормандским маслом. Беннетт включил кофеварку, убавил звук радио до выносимого и с наслаждением вгрызся в хрустящую корочку. Утолив первый голод, он приоткрыл кухонную дверь и позвал:

— Жоржет?

Бейсбольная кепка оторвалась от созерцания блестящего пола.

— Ну что еще?

— Вы еще долго будете тут убирать? Я бы хотел сегодня поработать дома.

Последовало неодобрительное ворчание. Жоржет села на пол и взглянула на Беннетта снизу вверх.

— Impossible![6] Вы что, считаете, что дом сам себя вычистит? Его надо подготовить к весне. Жозефин придет сегодня, поможет мне вытрясти матрасы. Еще я пригласила Жан-Люка, он помоет окна на втором этаже со своей лестницы. Да, и не забудьте про ковры — их надо хорошенько выбить.

Она выжала тряпку с таким видом, будто сворачивала голову цыпленку.

— Вы нам будете мешать. Что это вам в голову взбрело? Пойдите в кафе, там и работайте. — Нахмурившись, Жоржет поглядела под ноги Беннетту и всплеснула руками. — А ну-ка идите сыпать крошки там, там! Прочь отсюда!

Беннетт с виноватым видом вытер рот и вернулся на кухню. Он знал, что для Жоржет с ее чувством порядка и чистоты он ежедневно представлял собой пресловутую «красную тряпку», однако она питала к нему слабость — это было ясно из ее поступков. Жоржет могла отчитать его как провинившегося школьника, но она предоставляла ему поистине королевское обслуживание — и готовила, и стирала, и чинила одежду, и суетилась вокруг, когда он заболел гриппом, а однажды он даже услышал, как в разговоре с подругой она назвала его «мой маленький английский milor[7]». Однако высказывание комплиментов явно не входило в список ее обязанностей, равно как и почтительное отношение к хозяину дома. Напротив, когда Беннетт спустя полчаса выходил из дома, Жоржет закричала вслед, чтобы он и не думал возвращаться домой до вечера, а когда вернется, чтобы не забыл как следует вытереть у порога ноги.

— Jeune homme![8]

Мадам Жу поманила его из открытой двери соседней épicerie.[9] Он повиновался ее указующему персту и приблизился, опасаясь самого худшего. Мадам Жу изначально не хотела давать ему кредит, она вообще никому ничего не продавала в кредит и лишь после нескольких горячих перепалок с Жоржет решилась на неслыханное нарушение собственных принципов, а вот теперь он задолжал ей за несколько недель. Да, покупки в кредит, на которые любой уважающий себя обитатель французской глубинки и так глядит с вящим подозрением, похоже, подошли для него к концу. Это прямо в воздухе витало.

Он взял крепкую руку мадам Жу в свои и почтительно склонился над ней, вдыхая ароматы рокфора и копченой колбасы, которые накрепко въелись в кожу.

— Мадам, — произнес он тоном заправского придворного, — как всегда, ваша красота добавила прелести этому утру.

Краем глаза он заметил, что на ее лице начала растекаться самодовольная улыбка, и это придало ему уверенности повернуть разговор на возможность продления кредита:

— Я в отчаянии, мадам. У меня кончились чеки. Вы не представляете себе, как плохо работают нынче банки. Я сам…

Мадам Жу слегка отступила и игриво ткнула его пальцем в грудь.

— Не будем о мелочах, мой мальчик, — сказала она. — Я доверяю тебе, как собственному сыну. Écoute,[10] моя маленькая Соланж приезжает на выходные из Авиньона. Ты должен прийти к нам на ужин — ничего торжественного, соберемся en famille.[11]

Улыбка слегка сползла с лица Беннетта. Мадам Жу уже несколько месяцев упорно пыталась свести его со своей «маленькой Соланж» и вызвать в нем искру любви. Не то чтобы Беннетту совсем не нравилась девушка — вообще-то она была очень даже мила. Прошлым летом во время праздника урожая, когда они танцевали пасодобль под сенью деревьев, Беннетту даже показалось, что он немного увлечен ею, однако мысль, что этот союз может привести к тому, что ему придется стать продолжателем семейной династии бакалейщиков Жу, была мгновенно отрезвляющей.

— Мадам, — сказал он. — Ничто не могло бы сделать меня счастливее. Если бы не моя тетушка…

— Это которая из ваших тетушек?

— Тетушка из Ментона, та, что с варикозными венами. Я должен быть у ее одра в эти выходные. Доктор говорит, возможно, придется оперировать.

Мадам Жу была известной любительницей рассказов об операциях, особенно радовали ее какие-нибудь особые, неизвестные науке и непредвиденные осложнения. Она слегка надула губы и озабоченно кивнула. Беннетт потрепал ее по плечу и поспешил удалиться, боясь, что она надумает пригласить эту фиктивную тетушку в гости в Сен-Мартин после ее выздоровления. Что ж, за все надо платить — теперь ему придется отсидеться где-нибудь в выходные, а потом вдохновенно и убедительно, в мельчайших подробностях изложить весь ход перенесенной тетушкой операции. Неспешной походкой он продолжил свой путь по центральной улице, размышляя об особенностях деревенской жизни, и вдруг почувствовал, насколько она ему по душе.

Он подошел к зданию почты и протиснулся в узкую дверь. Глава Сен-Мартина — мэр, одним словом, — отменил в деревне службу доставки, так как считал эту услугу элитарной и совершенно излишней, поэтому жители Сен-Мартина должны были сами забирать почту у деверя мэра, месье Папина. Последний страдал болезненным любопытством и не мог пропустить мимо себя ни один конверт — поговаривали, что все приходящие письма он вскрывал над паром в надежде узнать хоть какие-нибудь подробности личной жизни сограждан. Месье Папин приветствовал Беннетта легким цоканьем языка, напоминающим кудахтанье, и покачал головой.

— Увы, ни одного любовного письма сегодня вам не пришло, месье. Да-с, никаких billets-doux.[12] Только два счета. — Он положил на заляпанный чернилами прилавок два обшарпанных конверта и подтолкнул их Беннетту. — Ах да, и ваша газета.

Беннетт засунул счета в карман, кивнул Папину, забрал свою «Интернэшнл геральд трибьюн» и отправился в кафе «Крийон», в самый центр общественной жизни Сен-Мартина. Здесь собирались местные любители игры в шары, boules, здесь же каждый день начиная с двенадцати часов можно было пообедать за пятьдесят франков. Зал кафе был длинным и темным, по одной стене от края и до края простирался необозримый оцинкованный прилавок бара, весь в царапинах от долгого использования, столы и стулья были расставлены на кафельном полу без какого-либо намека на систематичность, а в углу стоял игровой автомат. Правда, этот автомат потерпел поражение в поединке с игроком-энтузиастом еще пару лет назад и с тех пор не работал.

Но кафе, безусловно, имело некую особую атмосферу, которую создавали его владельцы, Анн-Мари и Леон, молодая чета, променявшая офисную жизнь в Лионе на то, что Анн-Мари шутливо называла «карьерой доброжелательности и гостеприимства». В деревне к ним относились настороженно и с изрядной долей скепсиса, местным жителям они казались чуть ли не иностранцами, а их веселость и неуемный оптимизм и вовсе вызывали серьезные подозрения. Однако Анн-Мари была уверена, что не пройдет и двадцати лет, и их наконец примут как родных. Беннетт, еще один иностранец, не познавший жизнь настолько, чтобы навсегда перестать улыбаться, всегда радовался их шуткам. Хозяева кафе представляли собой приятное разнообразие по сравнению с селянами, изо дня в день мрачно игравшими в карты в глубине зала, видимо в ожидании конца света.

Леон оторвался от газеты «Ле Провансаль», которую внимательно изучал за своей стойкой.

— Bonjour, chef. Du champagne?[13] — он потряс руку Беннетта и поднял брови. — Biere? Pastaga?[14] — По мнению Леона, хороший клиент начинал принимать алкоголь сразу после завтрака, поэтому он разочарованно принял заказ Беннетта на чашку кофе. Вдруг его лицо прояснилось. — Может быть, немножечко плеснуть вам в кофе? Я бы рекомендовал Calva[15] — совершенно изумительная, домашнего приготовления.

Беннетт покачал головой.

— Может быть, после обеда. Что Анни готовит нам сегодня?

Розовое лунообразное лицо Леона расплылось в улыбке, и он поцеловал кончики толстых пальцев.

— О, настоящий шедевр — чечевичная похлебка с беконом и лионскими колбасками. По-моему, слишком жирно за пятьдесят франков. — Он пожал плечами. — Ну что тут поделаешь? Все они хотят не просто обед, а настоящий банкет, но за те же деньги.

— А кому сейчас легко, Леон?

— Bien súr.[16] А потом мы все помрем. — Он ухмыльнулся и налил себе пива, а Беннетт захватил чашку кофе и отнес ее к окну, чтобы при свете дня почитать газету.

Газета «Геральд трибьюн» была одним из немногих излишеств, которые Беннетт мог себе позволить. Ему нравился ее небольшой формат, сбалансированное, выверенное редакторами содержание и достаточно сдержанное отношение к скандальным новостям. Последнее помогло газете избежать печальной судьбы ее британских сестер, которые давно превратились в кричащие таблоиды, занимающиеся лишь обсасыванием пустых сплетен. Он перестал читать британские газеты, когда вдруг понял, что не знает даже имен людей, чьи жизненные перипетии, выходки и проступки обсуждались на их страницах.

Прихлебывая кофе, он начал просматривать заголовки международных новостей, помещенные на первой странице. Так-так, в России неспокойно. Европейский парламент опять передрался. А что в Штатах? Ну конечно, тоже грызутся между собой в Сенате. Умер известный голливудский актер. Да, не самый веселый сегодня денек, подумал Беннетт и обратил взгляд через окно на деревенскую площадь, где миниатюрные французские флаги, установленные над военным мемориалом, весело трепетали на ветру. Солнце уже поднялось высоко, небо приобрело ярко-синий цвет, а серо-зеленые горы вдалеке, наоборот, как будто подернулись дымкой. Боже, как была противна Беннетту даже мысль о том, что он может отсюда уехать, променять это место на зубодробительно-скучную офисную работенку в каком-нибудь заледеневшем северном городе.

Но проблема требовала решения: как же ему здесь остаться? В задумчивости Беннетт начал покрывать словами заднюю сторону конверта. Так, что у нас в запасе? Прекрасное здоровье, разговорный французский, которым он овладел за годы жизни в Париже, отсутствие семьи, небольшой гардероб не новых, но вполне респектабельных костюмов, не забыть часы «Картье», пока еще не заложенные, ах да, еще подержанный «пежо» и примерно двадцать тысяч франков наличными, остатки комиссии, полученной за последнюю продажу дома. А что у нас в минусе? Неоплаченные счета, зарплата Жоржет за последний месяц и полное отсутствие коммерчески перспективных идей. Да, при условии жесткой экономии пару месяцев он, конечно, еще продержится. Но Беннетт никогда не страдал избытком экономичности, да и десять лет телевизионного бизнеса, когда все его расходы возмещала компания, привили ему массу дурных привычек.

Стоп. Не надо расстраиваться. Он что-нибудь придумает. Ведь раньше у него это получалось! Беннетт отодвинул от себя конверт, встал и подошел к стойке бара.

— Леон? Я бы хотел бокал шампанского. Только хорошего, понятно? Не того, что вы подавали на Новый год, — тот уксус пить было невозможно.

Он положил стофранковую купюру на мятый цинк стойки.

Дружелюбное выражение лица Леона ничуть не изменилось.

— Так оно было дешевым, — согласился он.

— Друг мой, оно было ужасным.

— Да, при цене десять франков за бокал его действительно можно было назвать ужасным. — Леон поднял вверх указательный палец. — Подождите, сейчас принесу вам настоящее сокровище. — Он вышел за дверь, находящуюся позади стойки, и вскоре вернулся, картинно прижимая к груди бутылку. Ее он гордо продемонстрировал Беннетту. — Voilá. «Перье-Жуэ» тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. — Он поставил бутылку на стойку и содрал серебряную фольгу с горлышка. — Вы что-то празднуете?

Беннетт, пытаясь поймать то привычное ощущение радостной надежды на лучшее, которое ему всегда придавало шампанское, смотрел, как Леон с видом знатока выкручивает пробку. Наконец она с тихим вздохом вышла из горлышка.

— Похоже, у меня скоро родится прекрасная идея, — ответил Беннетт.

Леон кивнул и наполнил высокий узкий бокал. Беннетт прислушался к деликатному шепоту игристого вина и наклонил голову, чтобы вдохнуть его восхитительный аромат. Пожилые крестьяне в глубине зала прервали игру в карты, повернулись, чтобы посмотреть на это новое проявление иностранной экстравагантности, сурово покачали головами и вернулись к кувшинам розового вина, которое они потягивали все утро.

Беннетт глотнул шампанского и, с наслаждением почувствовав на языке бег прохладных пузырьков, обратился к разделу «работа для иностранцев / работа за границей». Здесь в основном размещалась реклама офшорных зон и новых возможностей бизнеса, однако попадались и объявления более частного характера. На четной странице международное брачное агентство предлагало — «только для людей с высоким чувством ответственности» — знакомства с элитой делового мира, владельцами мегасчетов в банках и альфа-чутких сердец. На другой стороне, видимо на случай, если отношения все-таки не сложатся, давался телефон юридической конторы, осуществляющей быстрые разводы всего за четыреста девяносто пять долларов США. Пока Беннетт просматривал целую выставку машин, продающихся без НДС, квартир класса grand luxe в Париже, эскортных агентств с огромным персоналом девочек любого калибра от Мейфейр до Висбадена, в голове у него действительно появилось нечто похожее на идею.

Зачем ждать, пока судьба соизволит повернуться к нему благосклонным боком? Он возьмет инициативу в свои руки и сам попытает счастья. Он поместит объявление о себе, вот что.

После получаса вдохновенных усилий, чему весьма способствовал второй бокал шампанского, Беннетт положил ручку на стол, откинулся на спинку стула и взял исписанный листок бумаги, чтобы оценить плод своих трудов:

ОДИНОКИЙ АНГЛИЧАНИН, тридцати лет, представительной внешности, свободно владеющий французским, ищет интересную и необычную работу, предпочтительно в районе Авиньона. Рассмотрю любые варианты, кроме брака.

После обеда он позвонит в редакцию «Геральд трибьюн» и разместит свое объявление. Сезон вот-вот начнется. На такое объявление кто-нибудь да клюнет — наверное, будет много откликов. Сердце Беннетта забилось от предвкушения неминуемого приключения, и сразу же прорезался здоровый аппетит. Он отодвинул от себя исписанные листки и перенес свое внимание на кулинарные шедевры Анн-Мари.

2

— Нет, это лето они точно не переживут, — сказала Жоржет, критически рассматривая на просвет последние белые хлопковые брюки Беннетта. — Похоже, они полностью исчерпали свой ресурс. Все. Fini.[17]

— Мне они кажутся вполне прочными, Жоржет. Ну чуть-чуть поношены, и что с того? Я вообще люблю старую одежду.

— Non. Они свое отжили. Я слишком часто терла их о стиральную доску. Вино, суп, соус — каждый раз, когда вы едите, случается катастрофа. Что, у англичан пользоваться салфетками вообще не принято?

Она тряхнула головой и решительно бросила не угодившие ей брюки в кучу рубашек и трусов, которые ранее не смогли удовлетворить ее привередливый портновский вкус. Позже она отнесет этих несчастных в церковную миссию, где их раздадут бедным.

— Жоржет, как вы не понимаете, невозможно есть écrevisses[18] в этой одежде и хоть немного не запачкаться. К сожалению, даже во Франции пока не разрешается обедать в голом виде.

Жоржет содрогнулась:

— Quelle horreur![19] Представьте, что стало бы с Папином. Или с мадам Жу.

— Совершенно не обязательно переходить на личности, Жоржет.

— D’accord.[20] Эти брюки я выбрасываю.

Беннетт вздохнул. Он и правда совершенно не умел есть аккуратно. Правда и то, что после каждой еды эти белые брюки приходилось стирать; а иногда они не доживали в чистом виде даже до десерта. Но в его нынешнем положении обновлять гардероб было совершенно немыслимо. Он решил сделать последнюю попытку спасти брюки. Они, ко всему прочему, были ему дороги еще и потому, что их подарила одна девушка из Сен-Тропе, о которой у него остались самые приятные воспоминания. Еще одно лето они протянут.

Жоржет наклонилась к нему и несколько раз ткнула в грудь железным пальцем.

— Non, non et поп. Вы что, собираетесь в лохмотьях ходить перед всей деревней? Выставить меня на посмешище решили? А?

Беннетту стало не по себе. Однажды ему уже пришлось столкнуться с неудовольствием Жоржет, когда, несмотря на ее настойчивые просьбы, он отказался выбросить старинный, но еще довольно прочный твидовый пиджак. Тогда он был наказан недельным молчанием, да к тому же она так накрахмалила его исподнее, что у него потом… уфф, ему совсем не хотелось снова сердить эту дамочку.

— Ну хорошо, Жоржет. Я прикажу своему шоферу отвезти меня в Париж на следующей неделе и куплю себе новый летний гардероб. От Шарве.

— Несомненно, — в тон ему ответила она. — А я пока выиграю «Тур де Франс».

Жоржет подобрала с пола одежду и с широкой улыбкой триумфатора вернулась на кухню.

Беннетт взглянул на часы — ух ты, уже одиннадцать! Почта уже должна прийти, и, наверное, будут ответы. Прошло больше двух недель с того момента, как он разместил в газете свое объявление. Сам он провел большую часть этого времени впустую — занимался клиентом из Цюриха, который в последний момент решил, что для того, чтобы реализовать давнюю мечту о загородной жизни, совершенно не обязательно покупать дом в Провансе, а вполне можно обойтись квартиркой в Женеве. Беннетт услышал, как Жоржет на кухне довела радио до привычного ей рабочего состояния, то есть включила на полную громкость, и тихонько вышел из дому. В состоянии нетерпеливого ожидания он направился к почте в надежде на мешок ответов, сулящих ему радужное будущее.

Месье Папин прищурился из-за окошка выдачи корреспонденции, кивнул и положил на прилавок газету и большой коричневый конверт, тяжелый и пухлый на вид. Газету он придвинул к Беннетту, а конверт взвесил на ладони.

— Вам важный пакет, — сказал он. — Из Парижа.

— Ah bon,[21] — произнес Беннетт.

— С вас семь франков пятьдесят сантимов, на конверте не хватает марок. Но, если вам угодно, я могу отослать его назад.

В деревне было всем известно, что таким образом Папин зарабатывает себе маленькие pourboire:[22] немного прибавит здесь, возьмет сверху там, правда только в том случае, если знает, что это сойдет ему с рук. Три франка да два франка — глядишь, и наберется на несколько бутылок хорошего вина на Рождество. Беннетт вручил ему семь с половиной франков и попросил квитанцию. Папин нахмурился и пообещал на днях выписать ему парочку. Мужчины вежливо, но холодно раскланялись, и Беннетт вышел на воздух. Редко случалось, чтобы люди были ему настолько несимпатичны — здесь Папин побил все рекорды.

В кафе было тихо, только слегка потрескивал холодильник да из глубины зала доносились резкие хлопки карт об стол. Старики за столом дружно повернули головы в сторону Беннетта. Он вежливо кивнул. Головы отвернулись, хлопки возобновились. Беннетт заказал бокал розового домашнего вина и уселся за столик у окна. Он ощупал конверт. Какой толстый! Выглядит многообещающе. Прежде чем высыпать на стол содержимое, Беннетт поднял молчаливый тост за здоровье святого — хранителя всех обнищавших англичан.

В конверте оказалось довольно много разнообразной корреспонденции: первым выпало приглашение инвестировать миллион франков в «Пицца-Симпа» — активно развивающуюся цепь пиццерий на Лазурном Берегу. Пожав плечами, Беннетт отложил его в сторону. За ним последовало письмо, написанное лиловыми чернилами, от мужчины из Нейи, который предлагал стать его компаньоном в поисках совместных телесных утех. Далее шло письмо от эскортного агентства в Каннах — джентльменам хорошего происхождения и отменного воспитания предлагалось существенное вознаграждение за оказание приятных услуг по выбору заказчика, необходимым условием была фотография в обнаженном виде. Беннетт подумал, что неплохо было бы отдать это письмо Папину.

А, вот работа, которую он, по крайней мере, может выполнять одетым. Лицу королевской крови из Саудовской Аравии требуется на лето шофер-переводчик — вилла на Кап-Ферра, три «мерседеса» на выбор, бесплатное проживание, выделяются средства на покупку униформы, однако необходимы рекомендации. Да, это неплохой вариант, подумал Беннетт, только надо решить вопрос с рекомендациями. У кого их можно взять? У Жоржет? У Леона? У его клиентов по унитазному ритуалу? У него есть несколько листков писчей бумаги с гербом палаты лордов — остались от графа, который снимал в Провансе дом прошлым летом. Конечно, он может и сам написать себе рекомендации. И письмо от принца легло на стол по другую сторону бокала с вином, как первая реальная возможность заработка.

Больше ничего путного Беннетту долго не попадалось, хотя он пытался подойти к вопросу поиска работы без всякого пристрастия. Но его как-то не прельщала перспектива стать Свидетелем Иеговы, гидом по городам Прованса, учителем английского языка в средней школе (частичная занятость) или зазывалой на плавучий бордель в Антибах, впрочем, последнее предложение он отверг, потому что все, связанное с лодками, до сих пор вызывало у него неприятные воспоминания. В конце концов остался один конверт — его Беннетт приберег напоследок.

Конверт был сурового синего цвета, столь любимого английской знатью, и Беннетту немедленно вспомнился элитный канцелярский магазин на Бонд-стрит, где собирались сливки делового британского мира, чтобы обсудить такие недоступные простолюдинам, но жизненно-важные вопросы, как слепое тиснение или искусственно состаренные края писчей бумаги. Он осторожно вскрыл конверт и увидел, что внутри тот был выложен папиросной бумагой еще более темного синего оттенка, идеально совпадающего по цветовой гамме с выглядывавшим строгим тисненым заголовком. Беннетт вытащил небольшой листок и поднес его к свету.

ИМЕНИЕ ДЕ РОШЕР

Я пишу в ответ на Ваше объявление. Мне кажется, мы можем достигнуть договоренности в определенной области, интересующей нас обоих. Если хотите обсудить детали, соизвольте позвонить по телефону 90-90-00-77.

Джулиан По

Голос на другом конце провода явно принадлежал французу и был сдержанным и безличным голосом слуги. Беннетт попросил позвать месье По.

— De la part de qui?[23]

— Беннетт. Нет, не так. Подождите минутку. Скажите, что это восемьдесят четвертый ящик из «Геральд трибьюн».

Линия прервалась на переключение, и Беннетт пощелкал пальцами, показывая Леону, что хочет еще вина. На душе у него вдруг стало легко — каким-то шестым чувством он понял, что этот разговор к чему-то да приведет. Может быть, все дело в темно-синем конверте и бумаге с водными знаками? Обычно такая бумага производит неизгладимое впечатление на человека, который только что потерял свою последнюю пару белых брюк. В трубке опять щелкнуло.

— Как таинственно! Мне называть вас восемьдесят четвертый ящик или у вас есть имя? — Голос соответствовал качеству бумаги, такой же гладкий, глубокий и уверенный в себе. Голос барина. С неистребимой английской привычкой классифицировать людей по акцентам Беннетт поместил По куда-то на самый верх социальной лестницы. Может быть, он даже выпускник Итона, как тот маленький подонок Бринфорд-Смит.

— Ах да, простите. Беннетт.

— Что ж, мистер Беннетт, нам надо встретиться. Как я понимаю, вы живете недалеко от Боннью?

— Вообще-то в Сен-Мартине. Это около получаса езды.

— Прекрасно. Приезжайте ко мне сегодня вечером, часиков в шесть. Если у нас не возникнет чувства немедленного отвращения друг к другу, то можем вместе поужинать.

Беннетт записал, как проехать к дому По, с аппетитом пообедал и еще раз прошелся мысленным взглядом по их короткому разговору. На первый взгляд месье По показался ему приятным человеком, достаточно расслабленным и, судя по размеру его поместья, владеющим чуть ли не всей горой, возвышающейся над Боннью. Беннетт поломал голову над тем, что же за работу ему собираются предложить, а потом сосредоточился на выборе подходящего для встречи наряда.

Беннетт стоял перед зеркалом посреди своей спальни, пытаясь оценить со стороны, как он выглядит в глазах перспективного клиента. Рост метр восемьдесят пять, стройный, можно сказать худой, какими часто бывают забывающие вовремя пообедать холостяки. Лицо удлиненное, кожа обтягивает высокие скулы, около глаз веселые морщинки, рот хорошо очерчен, губы решительно сжаты. Темно-каштановые прямые волосы чуть длиннее, чем надо, но сияют здоровым блеском, спасибо марсельскому мылу, к которому приучила его Жоржет.

Ниже шеи он был просто безупречен. Бледно-розовая рубашка, темно-синий мягкий шелковый галстук, блейзер и серые фланелевые брюки, которые он сшил у Хейворда, когда деньги еще текли рекой. Костюм был дополнен ботинками кордовской дубленой кожи с Сент-Джеймс-стрит. Беннетт всегда стремился покупать только первоклассную одежду классического покроя и никогда не бежал вслед за модой, поэтому время не имело власти над его гардеробом. Хороший, дорогой «прикид» — всегда плюс в деловом общении, особенно когда дела идут не так уж гладко. Может быть, миллионеры и могут себе позволить одеваться как дворники, но у Беннетта не было такой привилегии. Он и не страдал от этого — по правде говоря, ему самому нравилось чувствовать себя хорошо одетым, облаченным в дорогие ткани, качество которых со временем только улучшалось.

Он взял с полки белоснежный шелковый носовой платок и начал запихивать его в нагрудный карман, как вдруг почувствовал там посторонний предмет. Улыбаясь, он вытащил небольшой мешочек с сухой лавандой. Последнее время у Жоржет появилась привычка «приправлять» его одежду местными пряностями, и он постоянно находил там и сям то пучок тмина, то веточку розмарина, а то и маленькие кусочки душистого мыла, разложенные между носками. Лавандовое саше — это что-то новенькое. Спасибо Жоржет хотя бы за то, что не выбрала лук или чеснок ароматом месяца! Беннетт изящно загнул уголок торчащего из кармашка платка, вышел из дому и отправился в имение Де Рошер.

* * *

После Боннью дорога Д36 изгибается и уходит на юг, переходя в районе Люберона в Д943, а потом ведет на равнину, в пышные и зеленые долины Лурмарина. Однако около Сен-Мартина она представляет собой что-то вроде узкой тропы, прорубленной в цельной скале, идеальное место для налетчиков XX века. В последнее время в деревенских кафе ходили упорные слухи о грабежах, случающихся на этом участке дороги, и схема ограбления всегда была практически одинакова. Ничего не подозревающий автомобилист видит на дороге сломанную машину, преграждающую ему путь, и одинокую беспомощную фигуру с гаечным ключом в руке. Добрый человек останавливается и предлагает свою помощь, и тут-то гаечный ключ идет в дело, правда не совсем по назначению. Приятели «беспомощной фигуры» прыгают вниз с окрестных гор, потрясая пистолетами. В итоге горе-джентльмен оказывается один на дороге в десяти милях от ближайшего цивилизованного пункта, избитый и без денег, а его машину отгоняют на ближайший пункт перекупки в Марселе.

Но приятным весенним вечером такие страхи Беннетту и в голову не приходили. Солнце еще освещало розовым светом верхушки гор, виды с дороги были просто потрясающими, и Беннетт пришел в еще более приподнятое расположение духа. Он притормозил и проехал сквозь чугунные ворота усадьбы с тяжелой медной табличкой с именем владельца. Посыпанная черным гравием дорожка была хорошо укатанной, гладкой, ухоженной и вела вверх, повторяя контуры ближайших холмов. По телефону По извинился за расстояние до дома, которое составляло примерно десять миль, однако сказал, что стоит проделать этот путь.

И не соврал! У Беннетта дух захватило от вида, который открылся перед ним после последнего поворота. Он остановил машину, вылез на дорогу и застыл, пораженный красотой места.

Казалось, что верхушку горы срезали, образовав огромное, абсолютно ровное плато, и на нем располагалось невиданного размера поместье. Широкая, обсаженная платанами аллея двумя идеально прямыми линиями вела к массивной арке, сооруженной в высокой каменной стене. За стеной Беннетту были видны черепичные крыши особняка, отсвечивающие на вечернем солнце мягким терракотовом цветом. Над ними, видимо над внутренним двориком, возвышалась голубятня. Вдали за домами и до самого восточного горизонта простирались долины Великого Люберона. На севере белела снежная шапка горы Мон-Ванту, на юге — низменности, ведущие в сторону Марселя и Средиземного моря. Но нигде не было видно ни столба, ни линии электропередач, ни другого уродливого признака цивилизации. Это был самый идеальный из всех объектов недвижимости, который Беннетт видел в своей жизни.

Он медленно проехал вдоль аллеи из платановых деревьев, мысленно прикидывая, что человек, живущий здесь, будет делать, если в дождливый вечер у него кончится молоко или сигареты? До ближайшей деревни пятнадцать миль, не меньше. Но, с другой стороны, у таких людей, как По, продукты не кончаются. Об этом заботятся слуги.

Немного вспотев от волнения, Беннетт проехал сквозь арку и припарковался рядом с зеленым «рендж-ровером» и длинным черным «ситроеном», которые стояли в углу просторного двора. Дорожка к дому вела мимо внушительных размеров фонтана, которому скорее пристало стоять на центральной площади небольшого городка, чем во внутреннем дворе частной резиденции. Три огромные каменные горгульи с шумом изрыгали воду в круглый бассейн. Беннетт в некоторой растерянности пытался найти что-нибудь хоть издали напоминающее звонок, когда высокие резные двери перед ним неслышно распахнулись. Мужчина в черном сюртуке, похожий на японца, но намного выше, чем среднестатистический представитель этой национальности, наклонил голову.

— Месье Беннетт?

Беннетт поклонился в ответ.

— Пожалуйста, следуйте за мной.

Они прошли по длинному коридору. Гулкость полированного камня смягчали иранские ковры теплых оттенков, устилавшие пол. Беннетт украдкой провел пальцем по блестящей столешнице антикварного дубового комода. Ни пылинки. Жоржет бы одобрила, подумал он, а затем про себя присвистнул: комната, в которую они вошли, была настолько велика, что Жоржет хватило бы работы до самой пенсии.

Низкий потолок, характерный для классических загородных домов Прованса, был полностью снят, так что комната занимала сейчас как минимум несколько этажей. Маленькие фермерские окошки были заменены на высокие, широкие цельные стекла, врезанные в каменные стены. Казалось, что окружающий пейзаж был частью комнаты. За кустами лаванды и группами оливковых деревьев виднелась изгородь для выгула лошадей, за ней изящная гнедая кобыла томно глядела на закат. Казалось, эта пасторальная сцена была специально подготовлена фотографом для рекламного цикла «назад к природе». Беннетт невольно вздохнул и оглянулся вокруг, оценивая интерьер комнаты. Он не разочаровался.

Живое пламя шипело и брызгало искрами в высеченном из мрамора камине высотой в человеческий рост. На кремового цвета стенах висели десятки картин и старинных черно-белых фотографий разного формата в причудливых рамах. Сислей соседствовал здесь с Хокни, а Хоппер с Лартигом. Мебель была довольно громоздкая, с мягкими сиденьями, обитыми искусно состаренным шелком, который обычно приводит в восторг дизайнеров по интерьерам. Это была удобная в использовании и стильная комната, а у задней стены спиной к Беннетту, держа около уха мобильный телефон, стоял хозяин этого великолепия, сам Джулиан По.

— Monsieur?

Беннетт повернулся так стремительно, что чуть не сшиб бокал шампанского с подноса, но японский слуга вовремя отклонился назад с изяществом боксера, парирующего удар. Он кивнул Беннетту.

— Может быть, месье угодно присесть?

Беннетт взял бокал и улыбнулся.

— Благодарю вас, лучше я постою. Разомну ноги, так сказать.

Японец опять склонил голову и неслышно удалился, а Беннетт подошел к камину, чтобы поближе взглянуть на картины. Одну или две из них, он был уверен, он видел в музеях Парижа. Может быть, По одолжил их на время? А может быть, это подделки? Выглядят они вполне натурально, но сейчас от картин всего можно ожидать. Беннетт размышлял о том, насколько уместно будет задать деликатный вопрос о подлинности картин хозяину, когда услышал шаги у себя за спиной. Обернувшись, он наткнулся взглядом на улыбающееся лицо и протянутую для пожатия руку.

— Восемьдесят четвертый ящик, я полагаю?

3

Первым впечатлением, сложившимся у Беннетта, было то, что хозяин будто сошел со страниц глянцевого журнала, посвященного самым успешным людям современности. Джулиан По в прямом смысле слова сверкал с ног до головы — от идеально подстриженных седеющих волос до носков темно-коричневых туфель, излучающих то глубокое, навеки впитавшееся в кожу сияние, которое достигается только годами упорной полировки. Черный кашемировый кардиган был небрежно наброшен на плечи; рубашка из тяжелого шелка цвета топленых сливок и бежевые габардиновые брюки дополняли ансамбль. Про себя Беннетт порадовался, что тщательно продумал собственный костюм, и дал себе мысленное обещание отправиться к портному, как только у него опять появятся деньги.

— Я вижу, Симо уже дал вам бокал. Интересно, а для меня у него еще осталось шампанское? — По оглянулся на японца, который уже скользил к нему по паркетному полу. — А, прекрасно! — Он взял бокал и отдал телефон Симо. — За ваше здоровье, мистер Беннетт.

Беннетт приподнял свой бокал, наблюдая, как По делает первый, нерешительный глоток. Он гадал, сколько По лет. На вид не больше пятидесяти, хотя и для этого возраста он прекрасно сохранился: на загорелом лице ни морщинки, тело мускулистое, подтянутое, живот плоский.

— Ах, так гораздо лучше. — По улыбнулся Беннетту. — Если я начинаю пить до обеда, то к вечеру засыпаю, а если нет, так к шести вечера я уже места себе не нахожу. Как вы доехали, без приключений?

Беннетт покачал головой:

— Должен сказать, я в полном восторге от вашей усадьбы. Я прилично знаю Люберон, но никогда ничего подобного здесь не встречал.

— А здесь ничего подобного и нет. Я пять лет потратил, чтобы разыскать это место, а потом еще столько же, чтобы придать ему нужную форму. — Он повернулся к окну. — Давайте-ка выйдем на воздух, погреемся на солнышке, пока оно не зашло.

Он вынул из кармана маленькую пластинку, размером с кредитную карту, и направил в сторону окна. Стеклянная панель медленно отъехала в сторону. Мужчины прошли на террасу и спустились к загону.

— По дороге сюда, — сказал Беннетт, — я думал, а как вы решаете сугубо практические вопросы — ну, электричество или свежие батоны… Вы ведь находитесь довольно далеко от ближайшего супермаркета, верно?

— О, справляемся кое-как, — сказал По. — В сарае установлены два генератора, у меня с десяток слуг, и раз в неделю мы затовариваемся в Ницце. Это сорок пять минут отсюда. Вот, посмотрите туда, на ту кипарисовую рощу. Вон там, видите?

Беннетт проследил взглядом за указующей рукой и увидел вертолет, притаившийся за завесой деревьев, как огромный темно-зеленый кузнечик. Он уже начал было вежливый разговор о вертолетах, но приближающийся топот копыт заставил их обоих повернуть головы. Из-за деревьев по ту сторону загона показались две лошади, грациозно несущие своих седоков. Всадники быстрым галопом поднялись вверх по холму. Беннетт услышал девичий смех, затем резкий окрик, и через минуту лошади были уже рядом с ними.

Девушка легко и изящно соскользнула с седла. Ее спутник, коренастый мужчина с лицом цыгана, притронулся к козырьку кепи, взял обеих лошадей под уздцы и повел их к конюшням, расположенным рядом с загоном.

Улыбка По расползлась до ушей, и Беннетт его мысленно поддержал. Девушка была ростом под метр девяносто, вьющиеся каштановые волосы рассыпались по плечам, полные, нежные губы улыбались, а легкий румянец подчеркивал идеально вылепленные высокие скулы. Обтягивающие кожаные бриджи ясно показывали, что проблем с весом у нее нет, а когда она побежала им навстречу, Беннетт с восторгом отметил, что девушка к тому же еще и не признает бюстгальтеры. Он был уверен, что где-то видел ее лицо, но совершенно не мог вспомнить где.

— Salut, chéri.[24] — Она подставила По обе щеки для поцелуя и обратила на Беннетта взгляд зеленовато-кошачьих глаз под приподнятыми бровями.

— Шу-Шу, это мистер Беннетт. Он живет в Сен-Мартине.

Шу-Шу протянула затянутую в перчатку руку. Хотя Беннетт и предпочел бы скулы, он склонился над ее рукой, гадая, кто она такая. Дочь По или еще одно безупречное дополнение к усадьбе?

— Enchanté.[25]

По обнял девушку за талию, и его рука задержалась на ее бедре. Это скорее собственнический, а не отцовский жест, подумал Беннетт и с сожалением отказался от своей теории отцов и дочерей.

— Становится прохладно, — сказал По. — Пойдем в дом, поболтаем.

Шу-шу, извинившись, поднялась наверх принять ванну и переодеться, а мужчины устроились около камина. Вездесущий Симо снова наполнил их бокалы и растворился в воздухе. Беннетт с иронией заметил, что оба они невольно приняли позу под названием «богатый хозяин — бедный проситель»: По расслабленно откинулся на спинку кресла, а Беннетт всем телом наклонился вперед.

— Меня заинтриговала одна фраза в вашем объявлении, — сказал По. — Помните? Рассматриваю все предложения, кроме женитьбы. А вы не выглядите как человек, покрытый шрамами матримониальных отношений. — Он склонил голову набок и еще раз изучающим взглядом окинул Беннетта. — Или они уже зажили?

Беннетт пожал плечами:

— Нет, я никогда и не пытался. Мне было вполне достаточно опыта моих родителей.

Смущенно улыбаясь, подбадриваемый сочувствующими кивками По, Беннетт углубился в историю отношений своей семьи. Его мать была итальянкой с неплохим, но слабым сопрано и амбициями примадонны; отец же был одним из тех эксцентриков, которыми так богата английская земля — полуписатель, полуизобретатель, неудачник, рожденный не в свое время. Его никогда не было дома: то он путешествовал на велосипеде по Гималаям, то изучал флору в Андах, то жил с кочевниками в Гиндукуше. Его привлекали удаленные от цивилизации, пустынные места, и он очень редко возвращался в Лондон. Но во время одного такого кратковременного визита он познакомился с матерью Беннетта, у которой была тогда небольшая роль в оперном театре «Ковент-Гарден». Страсть, которую они приняли за любовь, привела их к алтарю. В результате появился маленький Беннетт, однако домашняя жизнь не привлекала ни одного из его непутевых родителей. Младенца отдали на воспитание дальнему родственнику из Дорсета, а затем отправили в школу-интернат. Отец в очередной раз исчез, прижимая к груди рюкзак и разговорник банту, а мать сбежала в Милан с молодым тенором, чьи мускулистые ноги не на шутку тронули ее сердце. Беннетт вырос в компании таких же, как и он, брошенных детей, сирот при живых родителях.

Тут Беннетт остановился, чтобы передохнуть и глотнуть шампанского. По сочувственно кивнул.

— Да, — сказал он. — Могу себе представить, что у вас сложилось предубеждение против радостей семейной жизни. А теперь вы видитесь со своими родителями?

Беннетт усмехнулся и отрицательно покачал головой. Встреть он сейчас свою мать на улице, он не узнал бы ее. Отца он видел последний раз, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Отец тогда вызвал его пообедать в свой лондонский клуб, чтобы обсудить будущее сына. Он прекрасно помнил эту встречу — еда была совершенно безвкусной, а вино подали изумительное, помнил лицо отца, изможденное, изрезанное морщинами, его безумные глаза, привыкшие созерцать далекие пейзажи и высматривать воду в пустынях и поэтому неспособные сосредоточиться на лице собеседника. За кофе отец высказал Беннетту свои пожелания на будущее: «Мне, собственно, безразлично, чем ты будешь заниматься, сын. Только не становись балетным танцором!» Этот перл мудрости сопровождался чеком на тысячу фунтов и бокалом портвейна. Больше Беннетт не встречал своего отца, правда, однажды получил из Кашмира поздравительную открытку с совершеннолетием. Ему тогда исполнилось двадцать четыре года.

По засмеялся.

— Простите меня, — сказал он. — Не хочу задеть ваши чувства, но согласитесь, это довольно забавный эпизод. — Он посмотрел на часы. — Надеюсь, вы не откажетесь поужинать с нами. Я бы с удовольствием послушал еще, а у нас как раз сегодня на ужин остатки зимнего меню. Кстати, один из наиболее приятных аспектов семейной жизни. Да вы и сами убедитесь в этом.

Беннетт с радостью согласился. Похоже, первый экзамен сдан, а сам он чувствовал растущее расположение к По, как это часто случается по отношению к людям, которые умеют слушать. Он допил шампанское и попытался представить себе, во что оденется к ужину Шу-Шу. Может быть, наденет маленькое платье décolleté? Да, похоже, жизнь налаживалась.

— Если хотите помыть перед ужином руки, прошу сюда, прямо и направо, в холле.

К этому времени Беннетт мог работать экспертом по части любой сантехники, поэтому воспользовался возможностью нанести в туалет визит непрофессионального характера. Ванная комната напоминала скорее миниатюрную фотогалерею, обустроенную унитазом и биде. Стены были покрыты памятными фотографиями из жизни хозяина — По на лыжах, на яхте, с ружьем над убитыми животными разных мастей и размеров, видимо в Африке, а вот он же рядом с исполинской рыбой, подвешенной за хвост. На снимках присутствовали спутники По — мужчины, все как один загорелые, улыбающиеся в том вечном свете солнца, который освещает жизнь богатых и привилегированных. Интересно, чем он расплачивается за все это? — подумал Беннетт и, вытерев руки о полотенце с монограммой, вернулся в гостиную.

По опять беседовал по телефону, и Беннетт решил было получше рассмотреть картины, но тут в комнату вошла Шу-Шу, шурша платьем и двигаясь с грацией модели. Платье было прилично коротким, ноги — длинными, каблуки — высокими. Беннетт инстинктивно поправил галстук.

Шу-Шу улыбнулась:

— Джулиан всегда занят, когда мне требуется его помощь. Может быть, вы поможете? — Она протянула Беннетту тяжелую золотую цепь. — Ее так трудно застегнуть. — Девушка повернулась к нему спиной и грациозным движением убрала волосы с шеи наверх. Беннетт встал на цыпочки и вдохнул аромат ее духов, тяжелый, сладкий и дорогой, поднимающийся от теплой кожи. Руки его слегка задрожали.

— Извините, — сказал он. — У меня не так много опыта по надеванию цепочек и колье. Вот если вам понадобится помощь с галстуками, милости прошу. В них я дока. Ну все, готово. — Он отступил назад, завеса волос опустилась на место, а его пульс вернулся к норме.

— Спасибо, — поблагодарила Шу-Шу. — Как вы ловко управились. Джулиан обычно копается гораздо дольше.

И я его прекрасно понимаю! — подумал Беннетт.

— Скажите мне, — произнес он вслух. — Я знаю, что раньше мы не встречались, но совершенно уверен, что мне знакомо ваше лицо. Может быть, вы работаете моделью?

Он передернула плечами:

— Раньше работала, но Джулиан…

— Пожалуйста, о Джулиане только хорошее! — По закончил разговор и с легкой улыбкой наблюдал за ними. — Мистер Беннетт, простите мои бесконечные телефонные звонки. Эти люди с Уолл-стрит не имеют никакого представления о европейском времени. Мне часто кажется, что они специально ждут, пока я не сяду обедать. Ну что, все готовы? Я просто умираю от голода.

Шу-Шу пошла вперед, покачивая бедрами. Беннетт шел позади, тщетно пытаясь отвести глаза от ее соблазнительных округлостей и впечатляющих длинных ног. Наблюдать за хорошенькими женщинами — одна из немногих привилегий мужчины, подумал он. Шу-Шу пришлось наклонить голову, чтобы пройти сквозь низкую дверь в следующую комнату меньшего размера со сводчатым потолком, освещенную свечами. Симо провел их к своим местам за столом и кивнул молоденькой служанке, стоящей в углу. По расправил свою салфетку и засунул ее за воротник рубашки, и Беннетт, вспомнив уничижительные замечания Жоржет об англичанах и салфетках, последовал его примеру.

По потер руки:

— Надо сказать, мистер Беннетт, вам повезло. У нас сегодня последние трюфели этого сезона. Трюфели — моя слабость. Но я уверен, что вы знаете о них все.

— Немного. Их стоимость чуть выше того бюджета, который я сейчас могу себе позволить потратить на еду.

По понимающе кивнул:

— Да, ужасно. В этом сезоне они стоили четыре тысячи франков за килограмм. Моим американским друзьям сложно такое представить — четыреста долларов за фунт. И это еще по «дружеской» цене, которую мне выставляет этот жулик из Карпентра. В Париже цена, конечно, удваивается. Вообще, весь трюфельный бизнес буквально кишит проходимцами. Удивительно. А, спасибо, Симо. — По поднял бокал, оценил цвет вина на свет, поднес к носу и глубоко вдохнул. Беннетт подумал, что По, наверное, из тех людей, которые и дома могут отослать назад в погреб вино, если оно не оправдает их ожиданий.

— Ну-с, мистер Беннетт? На каком месте мы остановились? Помнится, вам не очень понравилась идея стать балетным танцором, или это она вашему отцу не понравилась? Надеюсь, вы смогли пережить это разочарование. И что же случилось дальше?

А дальше была череда случайных работ, переезды из страны в страну. Он без особого удовольствия преподавал английский в небольшой частной школе в Коннектикуте, затем попробовал свои силы в рекламном агентстве в Нью-Йорке, потом перебрался в Лондон и там начал работать в компании по производству рекламных и телероликов. Эта работа пришлась ему по душе, и он так хорошо проявил себя, что его послали в Париж возглавить французское отделение. Во Франции он наладил работу местного отделения компании, приобрел в нем акции, в общем, процветал.

По поднял руку:

— Пока достаточно. Оставим вас процветать в Париже, а нам надо немедленно разделаться вот с ними. Нельзя дать им остыть.

Девушка-служанка поставила перед ними большие белые тарелки. На каждой, нелепо контрастируя с элегантностью белого фарфора, лежала свернутая калачиком фольга размером немного меньше теннисного мяча.

— Презентация не столь элегантна, как в ресторане, — сказал По, — зато гораздо более практична. Внутри находится единственный трюфель и кусочек паштета из гусиной печенки. Когда трюфель разогревают, паштет начинает таять и обволакивает его своим жиром. — Он развернул фольгу и склонил голову, одобрительно вдыхая аромат. — М-м-м-м. Убедитесь сами.

Беннетт последовал его примеру и втянул сложный запах приготовленного трюфеля, маленьким облачком поднявшийся над развернутой упаковкой. Черная, комковатая масса трюфеля блестела от жира, уродливая, восхитительная, невообразимо дорогая. Беннетт прикинул — его трюфель потянет на четверть фунта, а то и больше: вот так, сто долларов, и то по сходной цене.

— Прекрасно, не правда ли? — пробормотал По. — А теперь посыпьте его вот этим. — Он указал на небольшую серебряную вазочку, стоящую перед Беннеттом. — Это fleur de sel,[26] мне ее привозят из Геранда. Ее собирают каждое лето. Лучшая соль во всей Франции, уж поверьте.

Беннетт щедро посыпал свой трюфель грубой серо-белой солью, отрезал кусочек и с наслаждением впился в него зубами. Раньше ему приходилось пробовать трюфели, но он никогда не видел такие большие, сочные и хорошо приготовленные экземпляры. Вкус был изумительный, и он заметил, что Шу-Шу атаковала свой трюфель с таким видом, будто ее неделю не кормили, и даже собрала остатки паштета хлебной корочкой.

Беннетт и По разделались с едой одновременно, и оба сделали по глотку вина.

По вытер рот салфеткой и откинулся на спинку стула.

— Итак? Вы процветали?

Да, какое-то время процветал. Но после того как первый капитал был заработан и будущее более или менее определено, Беннетт начал страдать профессиональным заболеванием бизнесмена. Он стал беспокойным и раздражительным, его начала бесить необходимость постоянно облизывать клиентов, он не мог заставить себя поддакивать их недалекому мнению о роликах и о том, каким образом должен протекать его творческий процесс, тошнило от бесконечных обедов с нужными людьми и перспективными клиентами, от неизбежных заискиваний перед моделями и режиссерами. Ему казалось, что он превратился профессиональную высокооплачиваемую няньку в психбольнице. И вот в один апрельский день он понял: ему не пережить еще одно такое лето в Париже. И уволился. Продал свои акции, продал квартиру и отправился на юг. Там, в баре на пристани в Антибах, он и повстречал Эдварда Бринфорд-Смита, не самого лучшего из выпускников Итона.

При упоминании об Итоне По улыбнулся.

— Я и сам там учился, думаю, немного раньше, чем ваш друг. Хотя сейчас развелось столько двойных фамилий, и не запомнишь их все. Впрочем, продолжайте, прошу вас.

Бринфорд-Смит любил называть себя человеком, живущим на пособие. Он действительно жил на деньги, которые ему время от времени приходили из семейного траста, но не брезговал и сомнительными сделками с недвижимостью, и работой наемного капитана яхт. Он был невысокого роста, брызжущий энергией, с привлекательным лицом и с виду очень открытый, прямо рубаха-парень, вот качества, которые сразу же бросались в глаза. Его талант выискивать недотеп с деньгами и способность врать без запинки с ясными глазами был не столь очевиден, и Беннетт тут же попался на удочку. Однажды вечером за стаканом рома Бринфорд-Смит описал Беннетту план, который должен был обеспечить им безбедное существование на всю оставшуюся жизнь. Лето они могли бы проводить на Лазурном Берегу, а зиму — на Карибских островах. Все, чего им не хватало, — это яхты.

Беннетту идея понравилась — он вообще любил море во всех его проявлениях: плавать, наблюдать, слушать шум прибоя. Но он ненавидел яхты. Там он чувствовал себя в западне. Ему не нравилось, что они такие маленькие, что тут невозможно уединиться, что с них нельзя сойти на ближайшей остановке. Однако больше всего его пугала трансформация личности шкипера — буквально за считанные часы, как только земля исчезала за горизонтом, любой из них из тихого, нормального парня превращался в разнузданного, брызгающего слюной параноика, этакого современного капитана Флинта. Но Бринфорд-Смит развеял его сомнения: «Десять месяцев в году яхту можно сдавать, старик, доход абсолютно гарантирован». Беннетт признал, что идея в коммерческом смысле безупречна. И вот он выложил практически все свои денежки за яхту и договорился с Эдди, что встретится с ним позже на Барбадосе, куда прилетит на самолете. А потом Эдди Бринфорд-Смит исчез.

Лоб По пошел морщинами то ли из сочувствия к Беннетту, то ли из-за неодобрения его доверчивости при ведении денежных дел.

— А что, вы даже не заключили с ним никакого соглашения?

— Что вы, был составлен контракт длиной в целый том, да только что с этого толку? Контракты составляются для людей, уважающих закон. Их сложно использовать, если твой партнер сбегает со всеми деньгами, а ты даже не знаешь, где его искать.

Шу-Шу внимательно слушала, теребя золотую цепь, которая обнимала ее лебединую шейку.

— Может быть, вам стоит туда поехать? Не думаю, что так легко спрятать большую яхту.

— К сожалению, в Карибском море можно спрятать не только яхту, но даже небольшую флотилию. Кроме того, буду с вами откровенен — я на мели.

— На мели? — не поняла Шу-Шу. — Как это — на мели?

— Faucheé, моя дорогая, — сказал По. — Без денег. Ну что же, мистер Беннетт, посмотрим, чем вам можно помочь. По крайней мере, голодным отсюда вы не уйдете.

Подали следующее блюдо — густое темное рагу из говядины, приготовленное с вином, беконом, луком, морковью, травами и оливками, дымящееся и ароматное.

— Это любимое зимнее блюдо моей поварихи, — сказал По. — Четырехдневное daube.[27] Мясо стояло под маринадом все выходные. Правда, эта негодница крадет мое лучшее вино и пускает его на маринад — не знаю, что с ней и делать! Впрочем, попробуйте. Мясо ужасно вкусное.

Беннетт попробовал нежное, пряное мясо и подумал, что некоторые англичане определенного класса почему-то употребляют для выражения похвалы слова, совсем для этого не предназначенные, — ужасно хорошенькая, например, или ужасно умный. Он спросил об этом По. Тот, прежде чем ответить, сделал в задумчивости глоток вина.

— Да, интересный вопрос. Лондонский кокни так никогда не скажет, а йоркширский фермер и подавно. Наверное, Бернард Шоу мог бы на это ответить, а я — увы! Возможно, англичане среднего класса боятся показаться слишком увлеченными чем-то и потому смешными? Может быть, в этом дело? — Он улыбнулся. — Но мясо действительно ужасно вкусное, вы не находите?

Беннетт в полной мере наслаждался вечером. По был очень приятным собеседником и, казалось, тоже чувствовал к Беннету искреннее расположение. Правда, кроме того, что он сам учился в Итоне, По ничего не раскрыл из своей прошлой жизни и ничего не рассказал о сфере своей деятельности. Беннетт был уже готов перевести разговор на перспективы собственного будущего, когда Симо неслышно появился в дверях, подошел к стулу По и что-то прошептал ему на ухо. По нахмурился, затем кивнул и поднялся из-за стола.

— Простите. Меня опять требуют к телефону.

Беннетт остался в столовой в обществе Шу-Шу. Она только что расправилась с порцией daube, способной насытить и дровосека после дня непрерывной работы, и теперь осматривала стол голодными глазами. Он уже раньше встречал таких девушек во Франции — изящных красавиц с тонкой талией и с аппетитом целой стаи саранчи. Наверное, это галльские гены виноваты. Он решил продолжить начатый ранее разговор:

— Вы говорили, что работали в модельном бизнесе.

— О да, я была лицом «Этуаля». Знаете? Это такая большая компания по производству косметики. Они покупают твое лицо на три года, на эксклюзивной основе, конечно. Платят тебе ипе grosse fortune,[28] так что потом можно купить себе лошадиную ферму и больше не работать. — Она улыбнулась. — Только у меня вышло не так.

— А как?

Шу-Шу вынула сигарету из серебряной коробочки и зажгла ее до того, как Беннетт успел проявить галантность и поднести ей свечу. Она выдохнула дым в сторону сводчатого потолка. — Я встретила Джулиана, когда моему контракту исполнилось шесть месяцев. Ему не понравилось, что я работаю.

— И что?

— А то, что он встретился с директорами «Этуаль». Et puis voilá.[29]

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Он купил мой контракт.

Беннетт прикинул, что состояние По, должно быть, еще на несколько миллионов больше, чем он думал. Из собственного опыта он знал, что топ-модели с эксклюзивными контрактами зарабатывают в год кругленькие суммы с семью нулями.

— Кажется, он всегда получает, что хочет.

Шу-Шу без тени улыбки кивнула:

— Всегда.

Девушка-служанка убрала со стола, и к тому времени, как По вернулся в столовую, Беннетт уже покончил со свежим козьим сыром и грушами и с увлечением слушал рассказы Шу-Шу о ее бывших коллегах по модельному бизнесу. Выходило, что большинство из них находилось в наркотической зависимости: некоторые от героина, а оставшиеся от своих парикмахеров и дерматологов.

По несколько секунд постоял, прислушиваясь к их разговору, затем посмотрел на часы.

— Дорогая, мне ужасно не хочется прерывать твой увлекательный рассказ о грешниках мира сего, но нам с мистером Беннеттом надо поговорить. — Он улыбнулся ей и провел кончиками пальцев по ее щеке. — Увидимся позже, договорились? — Он повернулся к Беннетту: — Пойдемте, нам будет удобнее в гостиной.

Беннетт встал, пропуская Шу-Шу к выходу.

— Передайте привет вашему дерматологу. Как его зовут? Случайно не месье По?[30]

Она хихикнула.

— Спокойной ночи, мистер Беннетт. Надеюсь, мы еще увидимся.

По слегка поморщился от каламбура Беннетта и повел своего гостя по коридору обратно. В гостиной он помедлил у стоящего рядом с диваном столика.

— Кофе? Коньяк? Угощайтесь и, будьте любезны, сделайте мне то же, что и себе.

Пока Беннетт наливал кофе и разбирал пузатые бутыли коньяка, спрашивая себя, а есть ли на свете какое-нибудь дело, которое этот хозяин делает своими руками, По пересек комнату и вернулся, держа в руках большую коробку сигар.

— Курить будете? — спросил он. — Рекомендую. Это «Коиба» — любимые сигары Кастро до того, как он бросил эту вредную привычку.

— С удовольствием, — ответил Беннет. — А что, их можно купить здесь?

— Не имею ни малейшего представления. К счастью, он присылает их мне с Кубы. Время от времени мы с ним сотрудничаем. Куба меняется на глазах. Что за интересное место! — Он отрезал кончики у двух сигар и протянул одну из них Беннетту.

Они уселись в кресла, стоящие у камина. Дымок сигар поднимался вверх, голубые колечки светились на фоне пламени камина, и Беннетта охватила приятная нега, особенно когда первый глоток коньяка скользнул в горло, растекаясь теплом в желудке.

— Последний вопрос, — произнес По. — Если мы действительно собираемся работать вместе, думаю, можно обойтись без формальностей. Я же не могу все время звать вас мистер Беннетт. Как ваше имя?

— А его у меня нет, — смущенно улыбнулся Беннетт и выпустил еще одно колечко дыма. Вообще-то, конечно, есть, но я его не употребляю. Дурацкая идея моей матери. В школе все смеялись, так что я перестал на него отзываться.

— Дайте-ка угадаю… Что-нибудь итальянское?

— Луциано.

— Боже праведный, все понятно. Лучше я буду называть вас Беннетт. — По поставил свою рюмку на стол. — Хорошо. Ну-с, перейдем к делу. Я собираюсь нанять вас на работу, которая, строго говоря, не является таковой в привычном смысле этого слова, но из того, что я услышал о вашем прошлом, не думаю, что это вас серьезно обеспокоит. Не волнуйтесь — она не совсем нелегальна. По крайней мере, долгий тюремный срок вам не грозит.

4

— Существует любопытная статистика, — сказал По, — которая имеет непосредственное отношение к моему предложению. Представьте себе: около сорока процентов французов работает на государственной службе. Вы, конечно, понимаете, особенно если сами работали в Париже, что сие означает для честных трудяг вроде меня и вас.

Беннетт кивнул. Он прекрасно помнил лавины запутанных формуляров и многостраничных отчетов — он называл их «бумажными поносом», — угрюмый саботаж самоуверенных бюрократов и часы, убитые в душных, пыльных офисах за отбиванием налоговых атак на доходы его компании.

— Да, — произнес он. — Это, кстати, было одной из причин моего ухода. Мне казалось, что вскоре я окажусь погребенным под грудой отчетов и циркуляров.

— Совершенно с вами согласен. А теперь представьте себе: все эти миллионы и миллионы лентяев, способных только перебирать бумаги, тоже хотят получить свои денежки в конце каждого месяца. А еще медицинскую страховку, и немалую, и пять недель отпуска в год, и пенсии с индексацией. — По в задумчивости стряхнул пепел с сигары. — Прелестная система, согласен, но только если вы находитесь на том конце, откуда капают деньги, так? Увы, для остальных она совершенно неприемлема. Вы в курсе, какие налоговые ставки придумали французы для тех несчастных, что осмелились заработать себе на жизнь и не прогорели? Шестьдесят, семьдесят процентов. Иногда больше. — Он помолчал, потягивая коньяк.

— Ну да, это правда, — согласился Беннетт. — Но все же уходят от налогов.

По улыбнулся.

— Да, справедливое замечание. И с вашей помощью я хочу примкнуть к их рядам. Еще рюмочку? — Он вопросительно взглянул на Беннетта. Молодой человек вскочил, принес графин и разлил по рюмкам бледно-золотую жидкость, глядя на причудливые узоры, которые коньяк создавал на стеклянных стенках. Мысль о том, что ему предлагают сменить жалкое существование надзирателя унитазов на роль помощника такого человека, как По, принесла ему странное удовлетворение, и в эту минуту Беннетт решил принять предложение хозяина, в чем бы оно ни заключалось.

По поблагодарил его за коньяк и продолжил:

— Уже несколько лет у меня есть небольшая собственность в Монако, там власти занимают более умную позицию по отношению к богатым людям и их налогам. Но все-таки существуют две основных загвоздки. Во-первых, в Монако я чувствую себя примерно так же, как вы на самой маленькой яхте, — мне тесно, мне не хватает простора, там слишком много людей. А во-вторых, несмотря на все это бюрократическое сумасшествие, мне нравится жить во Франции. Так утомительно и неудобно сокращать время жизни во Франции до шести месяцев в году.

Знания Беннетта о подоходном налоге для богатых были довольно поверхностными.

— Почему только шесть месяцев?

— Проведете во Франции больше шести месяцев хотя бы на день — и вас тут же объявят резидентом для налоговых целей и набросятся на вас со всех сторон. — По глубоко затянулся сигарой и выпустил колечко дыма. Беннетт с удивлением увидел, что оно было идеально ровным. — И это как раз и подводит нас к нашему маленькому и абсолютно невинному розыгрышу. Как вы знаете, официальной границы между Монако и Францией не существует — ни таможни, ни паспортного контроля, ни иммиграционных стоек. Конечно, властям довольно сложно определить, сколько времени человек проводит по ту или по эту сторону границы.

— И они не желают верить вам на слово, верно?

По поднялся, повернулся спиной к камину и оглядел Беннетта сверху вниз, медленно покачивая головой.

— Нет, мой мальчик, все не так. Видите ли, не они должны доказывать, где я нахожусь, это я должен им это доказать. Я должен представить неоспоримые доказательства того, что каждый год более полугода обитаю в Монако. А будучи французами, они всегда пользуются своим правом брать мои слова под сомнение. Понимаете мою проблему?

— Конечно понимаю, — подтвердил Беннетт. — Но как же вы докажете, что вы там находитесь? Попросите аудиенции у князя Ренье? Или будете каждый день отмечаться в полицейском участке?

— К счастью, до этого дело пока не дошло. Но мне придется представить достаточно убедительные доказательства — счета из ресторанов, квитанции из прачечной, химчистки, от уборщиков, из винных магазинов и так далее. Ну и конечно, солидный счет за телефонные переговоры. Вы же знаете, что французские власти просто обожают телефонные счета. Другими словами, надо установить мое постоянное бумажное присутствие в Монако.

— Ага, — догадался Беннетт.

— Я так понимаю, что суть предложения до вас дошла.

— Кажется, да. Вы хотите, чтобы я стал вами.

— На бумаге. И только в течение следующих шести месяцев, а дальше поглядим. Я буду платить вам наличными, поэтому проблем с налогообложением у вас не возникнет. Конечно же, вы будете жить в моей квартире в Монако. Будете ездить на моей машине, подписываться моим именем, расплачиваться с местными торговцами от моего лица, регулярно посещать два или три ближайших ресторана. Я дам вам образец моей подписи. Вам будет легче ее подделать, если повернете документ вверх ногами. Пара часов тренировки, и вы станете подписываться лучше меня. — По ухмыльнулся и широко развел руки в стороны. — Ну, что вы думаете? Не слишком тяжелое испытание для вас?

Беннетт прикончил остатки коньяка и подавил желание налить себе еще. Он с трудом сдерживал нарастающее волнение от мысли, что ему будут платить за то, чтобы он жил как миллионер. Ну конечно, это мошенничество, однако он с радостью согласится быть его участником.

По сам налил еще коньяка в рюмку Беннетта, проигнорировав его слабые попытки возразить.

— Ну что, как, на ваш взгляд, достойная схема? Вопросы? Возражения? Предложения?

— Должен признать, пара вопросов у меня возникла. Например, вы ведь только что познакомились со мной, а уже предлагаете стать вашим соучастником в утаивании налогов.

— А вас это беспокоит? Вы же сами сказали — все утаивают. Наш маленький план касается только нас двоих — вас и меня. Что, французская экономика разорится? Стариков-пенсионеров выбросят из домов престарелых? Больницы закроются? Может быть, вся нация придет в упадок? Произойдет девальвация франка? Может быть, президент нашей республики откажется от четырех перемен блюд на обед в ресторане «Липе», а то он повадился ходить туда каждый день…

— Да нет… — задумчиво произнес Беннетт. — Если смотреть с этой стороны, то вроде бы все не так уж страшно.

— То есть если мы договоримся о том, чтобы не тревожить наше общественное самосознание, то нам особенно не о чем беспокоиться? Хотя, конечно, существует риск разоблачения.

— Да, кстати, это так.

— Риск минимальный, — заявил По. — Конечно, если кому-нибудь из нас не придет в голову самому раскрыть нашу тайну. — Он улыбнулся, брови поползли вверх. — Но, уверяю вас, это буду не я.

— Ну а если представить себе — только представить, заметьте, такую гипотетическую ситуацию, в которой я оказываюсь «нескромен». — Коньяк придал Беннетту смелости. — Ну, например, через шесть месяцев я… ну, в общем, решаю вас кинуть. Начинаю шантажировать или что-нибудь в этом роде. Почему вы решили, что мне можно доверять?

По вздохнул с таким видом, как будто объяснял наивному ребенку общеизвестные истины.

— В бизнесе, друг мой, такого понятия, как «доверие», просто не существует. Я думал, ваш печальный опыт с господином Бринфорд-Смитом вас этому научил. — Он внимательно посмотрел на Беннетта, давая молодому человеку возможность уяснить, что эта сторона дела была им давно продумана. — Вы понимаете, что мы обсуждаем гипотетическую ситуацию, поэтому прошу не принимать мои слова как направленные лично против вас. Но если вы решите предпринять что-нибудь… ну, выходящее за рамки наших договоренностей, мне придется отказаться от вас. Я скажу, что никогда в жизни вас не видел, и притяну вас к ответу по суду за подделку документов, кражу и преступное самозванство. Мне, конечно, это будет весьма утомительно, но вам будет гораздо хуже. Мои адвокаты не очень дружелюбные люди, да и французские тюрьмы имеют плохую репутацию. По крайней мере, мне об этом рассказывали.

Беннетт моргнул.

— А что, если я сбегу из Франции?

— Я вас найду. Не сам, конечно, Симо найдет, к примеру. А у него очень богатая фантазия, у нашего Симо.

Беннетту представилось, что беззвучный японец может с ним сделать, уж по крайней мере не бокал шампанского подать. Он взглянул на По. Его лицо сохраняло привычное, благожелательно-расслабленное выражение. По упомянул о возможной расправе с добродушным видом, но от этого равнодушного тона по спине Беннетта пробежал холодок. Почему-то он не сомневался в том, что По не моргнув глазом выполнит любую из своих угроз.

Внезапно По рассмеялся и похлопал Беннетта по спине.

— Давайте не будем портить такой приятный вечер. В любом случае мое предложение останется нашим маленьким секретом, взаимовыгодным союзом. Обдумайте его. Вы проведете лето в комфорте, с деньгами в кармане, а я останусь здесь. Мне здесь нравится. Единственным пострадавшим будет безликий налоговый агент, но мне кажется, мы и так слишком много переплатили ему в прошлом. — По докурил сигару и бросил окурок в камин. — И кто знает? Может быть, мне удастся найти вашу пропавшую яхту. Я знаком с несколькими влиятельными людьми на Карибах.

Беннетт представил себя в Монако — какое-то время он будет богат, ему не придется думать о хлебе насущном и он сможет спокойно обдумать перспективы своей будущей жизни. Да и какие у него альтернативы? Стать офисной крысой, да и то при условии, что он найдет себе работу. Или возить саудовского принца по Провансу? Или провести еще одно лето в нищете, пусть даже в распрекрасном Любероне? Черт побери! Разве это не тот шанс, которого он ждал, на который надеялся, когда размещал в газете объявление? Почему же не попробовать? Не пожить для разнообразия как богач?

Он поднял глаза на По.

— Я согласен.

— Молодец, мой мальчик! Я очень рад. — За этим последовал еще один удар по спине. — Оставьте свой адрес, утром я пришлю Симо, чтобы оговорить детали. — По зевнул, потянулся и посмотрел на часы. — О, как поздно, прошу меня простить, мне необходимо выспаться.

Они вышли в тихую прохладу ночи. Звезды пронизывали нависшую черноту неба, создавая на нем причудливый узор. Проехав сквозь арку, Беннетт глянул назад и увидел фигуру По на фоне одной из освещенных дверей, тот махал на прощанье рукой. Массивные ворота закрылись за его машиной. Беннетт слегка поежился. Ему показалось, что этот вечер был тщательно продуман и скрупулезно выверен с начала и до самого конца. А может быть, так проходили все вечера в доме По?

* * *

Симо припарковал свой черный «ситроен» на деревенской площади. Его экзотическая внешность и строгий черный костюм произвели впечатление на группу женщин, болтающих около бакалейной лавочки. Они замолчали и с неприкрытым любопытством уставились на него. Когда он повернул на аллею, ведущую к дому Беннетта, они со значением покивали друг другу и вернулись к прерванному разговору. Вечером они расспросят Жоржет о том, что за дела у ее англичанина с этим странным посетителем. Симо не обратил на них внимания. Он привык, что на него вечно пялятся, — как и следовало ожидать, местные варвары также не имели ни малейшего представления о манерах.

Он постучал. Беннетт открыл дверь, и мужчины торжественно поклонились друг другу.

— Bonjour, Monsieur Bennett.

— Bonjour, Monsieur Shimo.

— Bonjour, bonjour. — Жоржет появилась из кухни. Глаза ее под желтой бейсболкой горели любопытным огнем. — Alors, ип petit café?[31] — Она бегом вернулась на кухню и выключила радио, чтобы удобнее было подслушивать. Беннетт задумчиво почесал затылок. Симо стоял не шевелясь. Обсуждать дела при Жоржет, сделать ее, а потом и ее деревенских кумушек неофициальными участниками заговора было все равно что объявить о нем по национальному радио. В кафе тоже не пойдешь — там на них бы насело еще больше любопытных.

— Мне кажется, вы говорите по-английски?

Тень улыбки коснулась губ Симо.

— Конечно. Я говорю на всех европейских языках.

Беннетт с облегчением вздохнул.

— Тогда мы будем говорить по-английски. — Он кивнул в сторону кухни. — Она не понимает ни слова. Давайте присядем здесь.

— Наверное, вам следует кое-что записать, — сказал Симо. — И прежде чем мы начнем, прошу вас вернуть мне письмо нашего общего друга.

Беннетт отправился за письмом, а Жоржет, воспользовавшись моментом, принесла кофе. Она пыталась заговорить с Симо, но, фыркнув, снова ушла на кухню, когда он упорно продолжал отвечать на все ее вопросы по-английски.

— Вот, пожалуйста. — Беннетт протянул Симо конверт.

Симо проверил, на месте ли письмо, убрал конверт в карман, закурил сигарету и начал говорить тихим и монотонным голосом:

— Адрес: резиденция Гримальди, авеню Монте-Карло, это совсем рядом с Плас дю Казино. Два верхних этажа. Машина — темно-синий «мерседес», номерной знак 380 SL, зарегистрирован в Монако. На прошлой неделе прошел техобслуживание. Будет стоять в подземном гараже. Рядом с ним есть место для вашей машины. Кредиты открыты в трех ресторанах — «Купол», «Людовик XV» и «Рожер Верже». За еду не расплачивайтесь, только подписывайте счета. В конце месяца, когда получите все счета, позвоните мне и назовите сумму. Я пришлю вам чеки, а вы перешлете их на центральный почтамт в Монако. Той же системы будем придерживаться в отношении телефонных счетов и электричества, так же будем поступать и со штрафами за неправильную парковку. Пожалуйста, три или четыре раза в месяц нарушайте правила, хорошо? Вам все понятно?

— Пока все выглядит несложно. А скажите, кто-нибудь будет приходить убирать квартиру?

Симо затушил сигарету.

— Предыдущую femme de ménage[32] отослали назад на Филиппины. Вам надо будет нанять новую. — Он кивнул в сторону кухни. — Не ее. Платите наличными.

— Ах да. — Я как раз хотел об этом спросить. Понимаете, сейчас у меня совсем нет денег, а мне надо оплатить счета, которые…

Симо поднял руку, и Беннетт в первый раз заметил, что косточки указательного и среднего пальцев у него гораздо крупнее и тверже остальных, а по внешнему краю ладони тянется гребень затвердевшей кожи, наподобие черепашьего панциря. Наверное, он может разбить кирпич с одного раза, подумал Беннетт. По крайней мере, сломать шею.

— Раз в месяц, пятнадцатого числа, вам будут приносить на квартиру двадцать тысяч франков. — Он вытащил из кармана коричневый конверт. — Здесь первый платеж. Тут же ключи от машины и от квартиры и образец подписи нашего друга. Я позвоню вам в Монако завтра в восемь вечера, чтобы удостовериться, что вы на месте и устроились. — Он посмотрел на часы. — Вопросы есть?

Беннетт какое-то время изучал свои записи, затем покачал головой:

— Вроде бы все ясно.

Симо встал, и Беннетт проводил его до двери. На пороге японец обернулся и слегка поклонился.

— Желаю вам приятно провести время в Монако.

Почему-то это прозвучало как приказ.

Беннетт неторопливо вернулся в гостиную, где его уже ждал инквизитор в бейсбольной кепке. Жоржет, все еще обиженная холодностью посетителя, убирала чашки с кофе со стола и с неодобрением поглядывала на раздавленную в пепельнице сигарету Симо.

— Итак, — сказала она, — это был японец. Не сомневаюсь, что у вас с ним какие-то дела.

Беннетт выдержал паузу.

— Вообще-то, Жоржет, я подумываю о том, чтобы купить машину. «Тойоту». Очень хорошие машины, эти «тойоты». Такие надежные.

— Но не дешевые. — Жоржет склонила голову набок, ожидая дальнейшей информации.

Беннетт набрал в легкие воздуха.

— Совершенно верно. Поэтому я решил принять предложение о работе на следующие несколько месяцев. У меня будут сплошные разъезды. Начинаю прямо завтра. — Он увидел, что глаза Жоржет сузились. — Не беспокойтесь, я вам заплачу.

— А кто будет заботиться о вашей одежде? Кто будет ее чистить? Чинить? Кто будет стирать ваши рубашки, заботиться о вас как о собственном сыне? А?

— Не волнуйтесь об этом, прошу вас. Я буду жить в гостиницах.

Жоржет презрительно хмыкнула:

— Эти дикари. Они же не отличат крахмала от сливового варенья. Я-то знаю, мне об этом рассказывали.

* * *

Вечером, пока Беннетт морально и физически готовился к отъезду, Жоржет зашла в кафе «Крийон» за ежедневной порцией ликера и сплетен. Как обычно, на высоком стуле у стойки бара сидел месье Папин. Он отдыхал после утомительного дня, целиком посвященного мелкому вымогательству и вскрытию конвертов над паром. По крайней мере три деревенские дамы уже сообщили ему о том, что у Беннетта был неизвестный посетитель — «японец в костюме, совершенно невероятно», — и он бочком подобрался к Жоржет, чтобы разведать обстановку.

— Et alors, та belle,[33] — прошептал он ей тихонько на ухо, как будто назначая свидание под старой липой на заднем дворике кафе. — У тебя сегодня был жаркий день?

Жоржет не хотела признавать, что и сама не имеет представления о цели сегодняшнего визита, и к тому же она терпеть не могла Папина, поэтому несколько мгновений помедлила, прежде чем ответить с многозначительным видом:

— Не твое дело. В некоторые вещи лучше не совать свой нос.

Она глотнула ликера и с наслаждением ощутила, как мягко он проскользнул в горло.

— Японец приехал на очень дорогой машине. Une grosse Citroën.[34] А один костюм чего стоит! Наверняка он очень серьезный мужчина. Это друг месье Беннетта?

— Папин, я могу тебе сказать только одно: месье Беннетт завтра уезжает из города и вернется он не скоро. Ох как не скоро! Уезжает по делам. А больше я тебе ничего сказать не могу.

Папин кивнул и постучал пальцем по кончику носа.

— Наверное, он захочет, чтобы его письма пересылались по новому адресу.

— Да, — сказала Жоржет. — Мне. И, если возможно, чтобы приходили нераспечатанными.

Она допила свою рюмку, со стуком поставила ее на стойку бара и вышла из кафе повеселевшая. Как она его уела! Вот противный маленький уродец, вечно сует нос в ее дела. Ну ладно, в этот раз не совсем в ее дела, надо признать, но это ничего не меняет.

5

Жоржет настояла на том, что сама будет паковать вещи Беннетта, и сейчас она стояла на коленях перед чемоданом, старательно заворачивая каждую туфлю в отдельный полиэтиленовый мешок. Рубашки были уже переложены папиросной бумагой, носки и галстуки наглажены и уложены рядами, а Жоржет все бормотала о зверском обращении с бельем и некомпетентности коммерческих прачечных и о вездесущей моли, которая подстерегает простофиль вроде Беннетта буквально в каждом гостиничном номере. Там же никто никогда не убирает! Беннетт искренне жалел, что не может взять ее с собой. Она никогда не выезжала за пределы Авиньона — пентхаус в Монако показался бы ей просто другим миром.

— Я буду очень скучать, Жоржет.

— Паф!

— Нет, правда. Но я буду писать. Уверен, время от времени я смогу возвращаться сюда.

Жоржет шмыгнула носом, пригладила верхний слой папиросной бумаги, закрывающий три аккуратно сложенных свитера, и со вздохом удовлетворения захлопнула потертую крышку чемодана.

— Voilá.

Беннетт проверил карманы пиджака, два тяжелых свертка купюр придавали уверенности. Так, ключи на месте. Паспорт тоже, на всякий случай. Ну все, он готов.

— До свидания, Жоржет. Берегите себя.

— А если кто-нибудь о вас спросит? Что им сказать?

— Скажите, что я уехал в путешествие. — Он поднял чемодан. — Я пришлю вам открытку. Много открыток.

Жоржет поняла, что больше он ей ничего не скажет, еще раз шмыгнула носом и неловко потрепала его по руке.

— Бедный мальчик, не забывайте каждый день менять носки.

* * *

Беннетт вел свой маленький автомобиль по шоссе со скоростью семьдесят пять миль в час, то и дело переходя в правый ряд, чтобы пропустить то БМВ, то «мерседес», которые пролетали мимо, презрительно обдавая его выхлопными газами. Сезон еще только начался, но машин с немецкими и швейцарскими номерами на дороге было уже полно, а их водителям после долгой зимы не терпелось побыстрее добраться до жаркого южного солнца. Неделя-другая, и они помчатся назад в свои офисы в Мюнхене или клиники в Женеве демонстрировать свеженький загар коллегам и будут мечтать о втором отпуске в конце лета. Постепенно Беннетт проникался мыслью об уникальности своего положения. Дурные предчувствия, которые он было начал испытывать, развеялись как дым при мысли о полностью оплаченных целых шести месяцах тепла и солнца. Как это По назвал их план? Невинный розыгрыш. Пострадает только безликий налоговый агент. Хе-хе, убедительный аргумент, действительно, это не большее преступление, чем те сложнейшие финансовые схемы, что ежедневно разрабатываются в крупных компаниях со священной целью увеличения дивидендов и удовлетворения интересов акционеров.

Мимо пронеслись дорожные указатели на Канны и Антибы. Беннетт посмотрел на часы — слишком поздно останавливаться на обед. К тому же ему хотелось увидеть свою летнюю резиденцию, вдохнуть кондиционированный, разреженный воздух квартиры, оглядеть город, который Бринфорд-Смит с завистливой иронией называл городом «Миллионер-Сюр-Мер», и начать новую жизнь по законам По. Не доезжая Ниццы, он свернул с шоссе и поехал по дороге, петляющей вдоль побережья, мимо Вильфранша, Болью и Эза. Пейзажи, мелькающие за окном, вызвали у него легкую ностальгию — каждый напоминал счастливые деньки, а в особенности ночки, которые он провел в местных отелях в компании старлеток и моделек, празднуя окончание очередного проекта. В то время поездка на Ривьеру была логическим завершением удачных съемок. Ну и покутили же они тогда! В отчетах для бухгалтерии они указывали: «Поиск новых съемочных площадок», пока главный бухгалтер компании не положил конец этому безобразию. Беннетт усмехнулся: да, пожалуй, объяснять покупку револьвера «Магнум ’73» как «средства для снятия напряжения рабочей группы» — это было немного слишком…

Беннетт пересек границу Монако, и ему сразу же стало неудобно за свою маленькую, не очень новую и весьма запыленную машину. Пожав плечами, он повернул в сторону порта, а затем остановился, чтобы сориентироваться.

Монако — совсем маленькая страна. Все княжество можно было бы разместить на территории нью-йоркского Центрального парка, поэтому последние десятилетия страна росла и развивалась вверх. В итоге практически все двадцать тысяч местных жителей нынче обитают в небоскребах. Исключение составляет только глава государства — князь, представитель одной из старейших правящих династий мира. Он живет во дворце, окруженном неким подобием сада. Кроме дворца в его распоряжении находится придворный оркестр, дворцовая охрана и целая батарея средневековых пушек, готовых в любой момент прогнать назад захватчика, посмевшего встать из-за карточного стола или оторваться от своего игорного автомата. Полиции в стране много, полицейские щеголяют в наглаженной униформе. Преступность — это что-то, о чем горожане читают в газетах в разделе «Новости из-за границы». В общем, Монако — идеальное место для человека, желающего остаться наедине со своими деньгами и в полной мере насладиться ими.

Беннетт медленно проехал вдоль залива, свернул на холм, который вел к казино, и вскоре подъехал к парковке у подножия резиденции Гримбальди. Он открыл замок на шлагбауме своим ключом, осторожно объехал высунувшуюся из-за других машин морду белого «роллс-ройса» и припарковался рядом с «мерседесом» По. Пока все было так, как рассказывал Симо. Беннетт вылез из машины, потянулся и огляделся по сторонам — да, эта парковка легко сошла бы за выставку современных машин класса А. По сравнению со стоящими рядом начищенными и отполированными красавицами «пежо» показался Беннету еще меньше и еще грязнее. Интересно, а не штрафуют ли здесь за немытую машину, подумал он.

Лифт был сверху донизу обит коврами и обвешен зеркалами. С гидравлическим вздохом он понес Беннетта наверх, в пентхаус, как будто возражал против его потрепанного чемодана. Беннетт пересек небольшой холл и отпер дверь, на которой не было ничего, кроме круглого дверного глазка.

Похоже, По выбирал себе собственность, руководствуясь видом из окна. По крайней мере, открывавшаяся из квартиры панорама поражала воображение. Сквозь стеклянную стену гостиной, за террасой, уставленной горшками с геранью и олеандрами, Беннетт видел Средиземное море, блестящее и переливающееся в свете вечернего солнца. Комната была отделана в современном стиле — стекло, натуральная кожа и фурнитура из нержавеющей стали, — совершенно безликая, за исключением нескольких книг, стопки компакт-дисков около стереосистемы и коллекции подписанных и обрамленных в рамки плакатов тридцатых годов, рекламирующих зимние развлечения Канн и Монте-Карло. В дальнем углу находилась винтовая лестница, которая вела на нижний уровень. Беннетт не замедлил по ней спуститься. Он тотчас же обнаружил, что весь нижний этаж представляет собой спальню с огромной кроватью и пристроенной рядом гардеробной и ванной комнаты с туалетом — исключительно эгоистическое, но очень комфортабельное расположение. Забавно, но эта огромная квартира совершенно не предполагала наличия гостей — если только они не собирались разделить постель с ее хозяином. Беннетт поставил чемодан, открыл скользящую вбок дверь и вышел на вторую террасу, которая была немного меньше первой и смотрела на восток. Вот идеальное место для встречи рассвета. Воздух был теплым, ласковым, градусов на десять выше, чем дома, а далеко внизу миниатюрные лодки, подгоняемые легким бризом, скользили по зеленоватым волнам залива. Беннетт особенно отчетливо осознал, как ему повезло. Да, лето в таком месте не будет обременительным.

Ладно, распакуемся позже. Сначала дело. Начнем с «мерседеса» — его срочно нужно объездить, да, еще найти неположенные для парковки места и набрать штрафов. Он спустился на лифте и несколько минут провел в машине По, прилаживая под себя сиденье и зеркала, вдыхая запах новой кожи, поглаживая сверкающую приборную доску. Дверца машины захлопнулась с тихим мелодичным хлопком, напоминающим звук закрывающегося банковского сейфа, и Беннетт вставил ключ в замок зажигания. Машина сыто заурчала. «Да, дружок, — сказал себе Беннетт, — это другой мир, здесь не место малышу „пежо“, и манера езды должна быть другая». Видимо, вместе с машиной он получил право первому трогаться с места у светофора, по крайней мере, Беннетт почувствовал непривычное уважение к себе со стороны других водителей. А может быть, дорожные разборки и грубость, подобно преступности, нищете и подоходному налогу, не допускаются в эту страну и не имеют права нарушать привычный, размеренный ритм, которому следуют жители княжества Монако?

По дороге Беннетт несколько раз останавливался, чтобы купить вина, хлеба, кофе, молока и подарок себе любимому — пару солнечных очков от Армани, — но так и не смог получить талон за неправильную парковку, хотя специально стремился к этому. Что, на владельцев «мерседеса» правила парковки не распространяются? Он решил хорошенько испытать терпение полиции и оставил машину прямо у ступеней казино, а сам пошел в «Кафе де Пари», купив по дороге новое издание «ресторанной библии» Монако. Он выбрал столик на террасе и заказал пиво. Официант, принявший заказ, улыбнулся ему весьма натурально. В конце сезона, к августу, официанты утратят способность улыбаться — вместо этого их уставшие губы будут демонстрировать лишь подобие тоскливого оскала.

Со своего места Беннетту была видна вся площадь. Налево от него возвышалась громадина казино, построенная в стиле рококо; когда-то неудачливые игроки прозвали ее «адским собором». Направо виднелись тенистые сады, разбитые при казино, — белоснежные мраморные статуи начищены, газоны выбриты, деревья политы, а между ними, как тени, бродили полчища садовников, готовых уничтожить любой сорняк, который будет настолько глуп, что полезет на свет в этом священном месте. Напротив стоял «Отель де Пари», здесь впервые в мире приготовили crêpe Suzette,[35] сюда же первым делом направлялись вновь прибывшие туристы, желающие инвестировать свои честно заработанные деньги в рулетку и покер. Вот к парадной лестнице подъехал черный лимузин, из которого вышел чрезвычайно пожилой господин, держа на согнутом локте чрезвычайно белокурую девицу. Господин нахмурился и неодобрительно оглядел залитую солнцем площадь, затем повернулся к дверям. И тут же целый лес услужливых рук буквально поднял его и почтительно понес внутрь, в прохладу и полумрак игральных залов.

Принесли пиво, а вместе с ним и счет, из которого Беннетт узнал, что пиво в этом заведении стоит тридцать франков, ровно в три раза больше, чем в кафе Леона в Сен-Мартине. «Ну а мне-то что, в конце концов? — сказал себе Беннетт. — Сегодня я уже не плачу. Сегодня я только подписываю». И он раскрыл свою «ресторанную библию». Ему необходимо было вдохновение. Внимательно изучив все три ресторана, которые назвал ему Симо, он решил начать с самого верха и отведать стряпни знаменитого Алена Дюкасса, шеф-повара ресторана «Людовик XV». Французский справочник по ресторанам относил его к десятке лучших — ему был присвоен рейтинг девятнадцать из двадцати возможных баллов. Совершенно очевидно, что он также был самым дорогим из всех ресторанов, в которых Беннетт ужинал последние несколько лет. Теперь он был даже рад, что не перекусил по дороге.

При мысли об ужине Беннетт вспомнил о своей домашней работе — надо было хорошенько натренировать руку, чтобы изящно и точно повторять все взлеты и выверты причудливой росписи По. Он дал официанту на чай, получил в ответ усталый кивок и направился к своему «мерседесу». Там его наконец-то ждал штрафной талон, заткнутый за левый дворник. Со вздохом облегчения Беннетт сунул его в карман и поехал в свой новый дом (точнее, завернул за ближайший угол) с приятным чувством исполненного долга.

Вечернее солнце еще освещало террасу, и теплые отсветы играли на стенах гостиной. Беннетт порылся в музыкальном наследии По — фу, сплошная опера. Он мельком подумал, а не послушать ли для разнообразия оперу, вдруг он расслышит в коллективном звучании хора голос мамочки, передернул плечами и поставил сборник арий в исполнении Френи. Пусть прекрасная музыка сопровождает его творческий процесс. Интересно, а подделка подписи с согласия ее владельца — это преступление или как? Ладно, это вопрос чисто эмпирический, он тут ни при чем. Он живет здесь, в квартире По, и поэтому будет вести себя как По и подписываться как По. Беннетт устроился поудобнее на диване за кофейным столиком, разложил на стеклянной поверхности блокнот и вытащил образец подписи. Поначалу ему пришлось повернуть ее вверх ногами, как По и советовал. Этот процесс почему-то вызвал у него болезненные воспоминания о школьных годах: в наказание за разговоры на уроке его заставляли написать сто раз фразы типа: «я не буду болтать на уроках» или «болтун остается невеждой». Все же насколько проще переписывать всего четыре буквы, пусть хоть и сто раз. Через час его вариант подписи «Дж. По» был вполне похож на оригинал — достаточно для того, чтобы провести скучающего официанта.

Взгляд Беннетта упал на одну из книг, лежащих на столе, — квадратный томик небольшого формата, на обложке — фотография грязной натруженной руки, держащей бесформенный черный комок. Название, написанное белым шрифтом по черному фону, гласило: «Трюфель: загадка черного бриллианта». Он полистал книгу. Она была полна иллюстраций — фотографий роющих землю собак, грязных рук, сжимающих трюфели, или чистых рук, сжимающих пачки банкнот, десятков морщинистых, обветренных лиц. В начале главы под названием «Трюфельные мошенничества» Беннетт обнаружил несколько листков бумаги, исписанных летящим почерком По, — какие-то цифры и комментарии. Как забавно, подумал Беннетт и решил почитать заметки По за ужином.

Его собственные знания о самых дорогих в мире грибах, хоть их и нельзя было назвать энциклопедическими, все же выходили за рамки сведений простого обывателя, который пробует трюфели раз в жизни, и то во время неукротимого приступа экстравагантности. Но Беннетт долго жил во Франции, а там невозможно пробыть хоть сколько-нибудь длительное время, не почувствовав всей важности, нет, скорее священной силы, которой обладают эти удивительные природные феномены с их острым, пикантным вкусом. Да, французы преклоняются перед трюфелями, бесформенные черные комки считаются бриллиантами в короне La France gastronomique.[36] Колебания цен на трюфели становятся предметом обсуждения в газетах. Об их качестве, которое год от года меняется в зависимости от погодных условий, ведутся жаркие споры в барах и ресторанах по всей стране. Гурманы-патриоты от Лилля до Каркассона сходятся во мнении о том, что качество французских трюфелей многократно превышает вкусовые свойства белых итальянских — и горе тому, кто осмелится с ними спорить. Если в англосаксонских странах чистоту превозносят настолько, что порой путают ее с благочестием, то французы не такие. Они, по крайней мере, честны в том, что главное для них — желудок, и плевать им на мыло и кувшин с водой, поэтому, наверное, трюфели и стали иконой именно здесь. Кстати говоря, в некоторых деревнях до сих пор проводят «трюфельные службы» в честь окончания особенно удачного сезона. Другими словами, трюфели для французов — священный объект, а к этому добавляется трепет при мысли об их совершенно неприличной дороговизне. Если, конечно, вам надо самому платить за них, усмехаясь про себя, подумал Беннетт.

Когда-то ужасно холодным днем, в январе, он провел целый день на склоне горы Мон-Ванту в компании дяди Жоржет по имени Бертран, который зимой занимался braconnage,[37] или нелегальным добыванием трюфелей. Вся деревня знала об этом, но все молчали, поскольку дядя, не скупясь, раздавал сельчанам некондиционные грибы и очистки. Он никогда не занимался торговлей, нет, ему было достаточно самого процесса поиска, невероятной радости от находки очередного гриба, чувства невиданной свободы, что они достаются ему бесплатно, ну и конечно, он обожал их готовить и поглощал во всех видах. Дядя Бертран работал вместе со своей таксой — низкорослой, кривоногой и крепкой сучкой. Перед мысленным взором Беннетта сразу же предстала картина: грузный пожилой мужчина стоит на четвереньках и осторожно ковыряет землю тонкой палочкой, а рядом с ним в нервном ожидании застыла собака и наблюдает за его работой. В тот день они наковыряли немало трюфелей, а потом у себя дома Бертран приготовил ему лучший омлет, который Беннетт когда-либо пробовал. Даже сейчас при мысли об этом омлете рука Беннетта сама потянулась к телефону.

Он заказал столик в «Людовике XV» и проверил, открыт ли там для него счет. «Bien sûr, Monsieur Рое, bien sûr. À très bientôt»,[38] — произнес профессионально приветливый голос на том конце провода. Однако как мило люди разговаривают с богатыми, подумал Беннетт и пошел вниз принять душ. В гостиной его приветствовали звуки «Травиаты», лившиеся из стереосистемы. Благодаря встроенным колонкам опера была прекрасно слышна и в спальне, и в ванной комнате размером с олимпийский бассейн.

Спустя полчаса, облаченный в легкий светло-серый костюм, белую рубашку и небрежно повязанный галстук в черный горох, который, по его замыслу, должен был придать ему вид беззаботного процветания, Беннетт налил себе бокал вина и вышел на террасу. Уселся в кресло и стал разглядывать освещенные неоновыми фонарями пальмы и поблескивающую вдали черноту залива. В воздухе висело ощущение магического присутствия — неуловимого, эфемерного, но от этого не менее ощутимого. Подумать только, он — часть гламурного мира, ну кто бы мог себе такое представить? Через полчаса его ждет лучший в мире ужин. Единственное, чего ему не хватает, — это компании, с которой он мог бы разделить прелести жизни миллионера на содержании. Завтра надо будет позвонить и выяснить, остались ли еще свободные девчонки из числа его прошлых знакомых. Время бежит, многие из них променяли свободную жизнь на «набор счастливой женщины»: деревенский домик, пару сопливых ребятишек и «вольво» в гараже.

Он вошел внутрь, чтобы подлить себе вина, и застыл на месте при звуке телефонного звонка. Посмотрел на часы. Ровно восемь.

— Это Симо. У вас все в порядке?

— Лучше и представить себе нельзя. Я даже умудрился заработать штраф за парковку.

— Проблем никаких? Никто не звонил?

— Нет, а что? Мне должны были звонить?

Последовала короткая пауза.

— Нет, скорее всего, никто не позвонит. У вас есть наш номер телефона?

— Ну конечно.

— Хорошо.

Беннетт с негодованием посмотрел на издающую короткие гудки трубку, но потом пожал плечами и рассмеялся. Да, наш месье Симо болтливостью не отличается, подумал он. А может быть, опаздывает на очередное занятие по каратэ?

* * *

На другом конце провода Симо положил трубку на блестящий черный пьедестал и повернулся к По.

— Он там. Говорит, что у него все в порядке и что никто не звонил.

По потянулся к вазочке с оливками, выбрал одну и задумчиво оглядел ее.

— Я и не думал, что он позвонит. Ты же знаешь, как он нервничает, когда ему надо хотя бы подойти к телефону. Так когда доставка?

— В субботу вечером. Я позвоню Беннетту чуть позже, предупрежу его, чтобы сидел дома.

— Хорошо. — По закинул оливку в рот. — Ах, Симо, мы так долго ждали, старина, правда?

Легкая улыбка тронула тонкие губы японца.

— Слишком долго, месье Джулиан, — сказал он. — Но это того стоит.

* * *

В огромной зале ресторана с золочеными стенами и зеркалами до потолка Беннетт позволил проводить себя к столику и уговорить выпить до ужина бокал шампанского. Он уселся и начал размышлять о прелестях ужина в одиночестве. На ум ему пришла история, которую он когда-то слышал об одиноком богатом мужчине, принадлежавшем к сливкам лондонского общества, который был объектом вожделения всех без исключения обремененных дочерьми мамаш. Одна особенно ретивая вдова, рассердившись на его вечную занятость и не желая сдаваться без боя, пригласила его к себе на вечерний прием через три месяца. Вежливо, но без спешки он достал из кармана свой дневник, полистал его, нашел нужную дату и печально покачал головой. «Какая жалость, — сказал он. — Прошу меня извинить, мадам, но в этот день я ужинаю в одиночестве».

Беннетту очень понравилась эта история. Он и сам любил одиночество, может быть, унаследовал это качество от отца, а время от времени ему было просто необходимо уединиться за трапезой, есть и пить медленно, смакуя каждый глоток, не отвлекаясь на пустую болтовню. При этом разрешалось подслушивать чужие разговоры или просто наблюдать за соседями по столикам, если, конечно, они были этого достойны, а если нет — так читать.

Сегодняшняя публика вряд ли может кого-нибудь заинтересовать, подумал он, медленно оглядываясь по сторонам. Уж слишком они ровные, гладкие, практически все среднего возраста или кажутся таковыми, за исключением парочки гламурных «девочек с Ривьеры». Это особая категория девочек, у них тонкие, гибкие фигуры, перманентный загар и такая же перманентная улыбка, они с ног до головы обвешаны драгоценностями и всегда ходят в сопровождении престарелых «папочек». К июлю все бутики Монако будут заполнены ими, они будут свешиваться с бортов яхт, их птичьи голоса будут слышны в ресторанах и казино, в ночных клубах позвякивание их petit bijoux[39] от Картье и Булгари будет заглушать музыку. Драгоценности — лучшие друзья девушки! Беннетт поймал взгляд одной из них — прелестной азиатки с кожей оттенка бледного шафрана, затянутой в темно-зеленый шелк. В ее ушах сверкали изумруды, но во взгляде читалась смертельная скука. Беннетт, недолго думая, подмигнул. Девушка вздрогнула, ее глаза метнулись на полметра выше его головы и застыли там. Беннетт вернулся к изучению меню.

После короткого, но тщательного изучения меню, которое ни к чему не привело, но от которого аппетит Беннетта разыгрался не на шутку, он решил сдаться и прибегнуть к помощи профессионалов. В меню было указано слишком много блюд, и все они выглядели просто великолепно, поэтому сам он не мог ни на что решиться. Он только поднял взгляд на официанта, как тот уже спешил к его столику.

— Да, месье По?

— Отдаю себя в ваши руки. Что вы мне порекомендуете? Что-нибудь легкое, пожалуйста.

Первая часть обсуждения заняла минут пять. Был вызван метрдотель, подошел старший официант, и вместе они наклонились над меню, тихими голосами рассуждая о вкусах, запахах и особенностях блюд, о достоинствах винных погребов и винтажей. Беннетт откинулся на спинку стула и чувствовал себя совершенно счастливым. Посмотрите, хотелось ему крикнуть, вот три профессионала, искушенных в каждом нюансе гастрономической науки, и они спорят о том, какое сочетание вкусов и текстур доставит мне наибольшее наслаждение. Он вспомнил, что в последний раз он «выходил в свет» в кафе к Леону — обед за пятьдесят франков и бумажные салфетки. Ах, как бы ему хотелось пригласить Анни и Леона в подобный ресторан! Вот уж они бы тут развернулись… Да и кто бы не развернулся? Все-таки приятно быть богатым или хотя бы чувствовать себя таковым.

Наконец совещание закончилось, верхи ресторанного менеджмента удалились на кухню, и к Беннетту подплыл официант с бокалами и серебром, которые он с ловкостью фокусника разложил на столе. Он переставил вазу с живыми цветами на сантиметр влево, разгладил рукой воображаемую складочку на белоснежной скатерти и неслышно отступил назад. Беннетт вытащил записки По и начал читать.

Первая страница начиналась с неподписанной цитаты: «Человечество изобрело вакцины, антибиотики, компьютеры, человек полетел в космос и установил антенны на Луне, однако до сегодняшнего дня он так и не научился выращивать трюфели в искусственных условиях». Ниже была изображена простая диаграмма, иллюстрирующая количество собранных грибов во Франции за последние сто лет. Беннетт пригляделся: так, в 1905 году собрали почти тысячу тонн, а хуже всего пришлось в 1987-м, тогда урожай не превысил шестидесяти девяти тонн. Прогноз на 1995–1996 годы был совсем пессимистичным: ожидалось собрать всего двадцать тонн, хотя предполагаемый спрос оценивался в шестьдесят-восемьдесят тонн. Беннетт глотнул шампанского. Да уж, теперь понятно, почему модные деликатесные лавки в Париже заламывают такие цены — восемь тысяч франков за килограмм. Этот рынок напрямую зависит от поставщиков. Беннетт попытался подсчитать, сколько стоит тонна трюфелей, но тут за спиной его возник сомелье — специалист по винам. «„Шассань-Монтраше“ тысяча девятьсот девяносто два», — сказал он почтительным шепотком. Беннетта кивнул. Фольгу размотали, пробку вытащили с должным уважением, и до носа Беннетт донесся изысканный запах виноградного нектара. Он отложил в сторону листки бумаги и целиком сосредоточился на еде.

На первое подали спаржу — свежую, чуть припущенную, бледно-зеленую с лиловыми верхушками, залитую смесью бальзамического уксуса и оливкового масла, разложенную на тарелке с искусством художника. Беннетт съел все и подтер остатки соуса кусочком хлеба. Это блюдо напомнило ему первый французский батон, который он попробовал много лет назад. Нет ничего слаще вкуса ностальгии, решил он. Когда тарелка выглядела так, будто ее облизала дюжина кошек, он откинулся на спинку стула и снова взялся за заметки По.

Судя по всему, интерес По к трюфелям не был чисто гастрономическим, и любопытство Беннетта разыгралось не на шутку. Он был заинтригован. По что, пробовал выращивать трюфели? Почему он подчеркнул вот этот абзац? «В момент созревания спора прошлогоднего трюфеля переносится (насекомым, животным, дождем, ветром) в землю. Там она прорастает в эмбрион, чье вегетативное тело, или мицелий, состоит из нитеподобных волокон, называемых гифами. Гифы грибницы образуют симбиотическую систему с корнями деревьев, называемую микоризой, и высасывают из корней сок, который кормит паразитирующую культуру трюфелей». За этим следовали замечания о типах почвы, розе ветров, широте, видах деревьев, количестве выпадающих осадков, а также выкладки по «прорывам» в сборе трюфелей, замеченным в разных районах Франции на фоне общего обнищания страны этой культурой.

Однако в Монако недостатка в трюфелях не замечалось, как отметил Беннетт, приступив ко второй перемене — молодой мерлузе, три часа назад еще плававшей в Средиземном море, приготовленной на гриле, установленном над живым огнем из березовых дров, фаршированной измельченными трюфелями, сбрызнутой растопленным маслом и поданной со слегка обжаренным базиликом. Ему еще не доводилось пробовать такой букет изысканных вкусов, и он с сочувствием посмотрел на «ривьерскую девушку», которая в двух столиках от него уныло жевала что-то похожее на капустные листья. Он мельком подумал, не лижет ли она свои изумруды между переменами, чтобы хоть как-то взбодриться.

За вторым блюдом последовал неспешный ритуал очищения стола и подготовки к финалу — тарелки были убраны, хлебные крошки сметены в подобие серебряного гробика, скатерть разглажена. Перед Беннеттом положили приборы для десерта, а он в это время потягивал вино, искренне печалясь при мысли о том, что не сможет забрать с собой всю бутылку. Простые вина он мог пить стаканами, но когда случалось попробовать нечто из ряда вон выходящее, его норма потребления резко падала. Да, есть сермяжная правда в том, что, покупая продукты лучшего качества, достигаешь существенной экономии, подумал он. Можно начать экономить прямо сейчас — отдашь триста-четыреста франков за бутылку, зато пить ее будешь два дня. Он сделал последний глоток и отставил бокал в сторону. Официант, изогнувшись так, что казалось, он воздает жертву кулинарным богам, поставил перед ним десерт — лесная земляника, запеченная в песочном тесте с сыром и обильно посыпанная кедровыми орешками. Как же чувствуют себя те, кто может позволить себе такое существование изо дня в день и всю жизнь? Эх, заразное это дело, богатство, быстро к нему привыкаешь, посетовал Беннетт и решил не налегать на десерт.

За кофе он дочитал записки до конца. Последний раздел был посвящен расчетам, проделанным По в отношении средней рыночной цены за килограмм трюфелей, а именно — четыре тысячи франков. На полях По пометил: «Не менее пяти тонн в год» — и дважды подчеркнул эту фразу. Приняв за основу указанную цену, которая, кстати сказать, была средней по стране, Беннетт быстро подсчитал, что пять тонн трюфелей будут стоить двадцать миллионов франков или четыре миллиона долларов. В год. Боже всемогущий! Он покупает или продает? В любом случае этот его так называемый ужин — лишь капля в море, поэтому Беннетт поставил под счетом подпись с залихватским росчерком и оставил внушительные чаевые. Новости распространяются быстро везде, а в ресторанах в особенности, и поэтому Беннетта проводила до дверей маленькая армия официантов во главе с метрдотелем. Все они выразили глубокое и искреннее желание увидеть его снова и как можно скорее.

Не волнуйтесь, увидите, подумал довольный Беннетт. Он прошел пешком через сады Казино и лег спать счастливый.

6

Кафель террасы был еще по-утреннему прохладным и приятно холодил босые ноги Беннетта. Он разложил на столике свой завтрак: кофе, солнечные очки, записная книжка и телефон. Небо было рекламно-голубым, одно лишь облачко белело высоко над горой, украшающей задний план живописной декорации — над пиком Голова Собаки. Подступающая жара уже чувствовалась в воздухе, и Беннетт скинул банный халат, чтобы подставить раннему солнцу свое еще зимнее тело. Он унаследовал золотистую кожу матери и за неделю загорал как шоколадка. Эта способность быстро приобретать бронзовый загар радовала его, и он пользовался ею каждый год, несмотря на многозначительные кивания головами, причмокивания языком и страшные истории о пересохшем эпидермисе и раннем старении, которыми пугали его врачи. Плевать на морщины, главное, что загар Беннетту шел, и он сам это прекрасно знал. Поэтому сейчас он передвинул стул так, чтобы солнце попадало на все части его пока еще бледного тела, уселся поудобнее и начал листать записную книжку в поисках необременительного женского общества.

Его любовные приключения с женщинами имели сценарий, знакомый многим холостякам, не желающим менять свой матримониальный статус, — приятные интрижки, которые, к сожалению, заканчивались под действием назойливого тиканья биологических часов партнерши. Иногда полюбовно, а иногда и со скандалом. Беннетт горячо признавал право женщины на создание семьи, но все эти полночные шепотки о замужестве, о радостях обустройства гнездышка и о маленьких Беннеттах действовали на него, как ушат холодной воды на изнывающего от страсти пса.

Он отдавал себе отчет и даже отчасти надеялся, что когда-нибудь все изменится, однако до сих пор не встретил женщины, способной заставить его отказаться от холостяцкой жизни. Ну а покуда это знаменательное событие не произошло, он будет продолжать в том же духе — заводить интрижки, замешанные пополам на похоти и легкой симпатии. Да и в таких отношениях ничего плохого нет, только уж слишком быстро они кончаются. Он просмотрел номера телефонов, пытаясь припомнить, как именно он расстался с той или иной дамой. Помнится, Шанталь старалась держаться храбро и сдерживала слезы. Карин обвинила его в женоненавистничестве, обозвала плохим словом и посоветовала повзрослеть. Мари-Пьер швырнула в него вазой. Или это была Рашель? Ай-ай, а ведь не так-то просто будет найти себе партнершу на лето, подумал он.

Его палец остановился на букве «С», и эта буква напомнила ему о неделе, проведенной в Лондоне два года назад, когда он приехал туда по делам. Ее волосы цветом напоминали солнечный свет, они поужинали в «Капризе», а потом были смятые простыни, обещания позвонить ей из Парижа. Почему же он не позвонил? Может быть, был слишком занят, прячась от Мари-Пьер? Он помедлил. А что, сейчас уже поздно звонить? Или лучше поздно, чем никогда? Он решил попробовать и набрал номер офиса, который она ему продиктовала.

— Добрый день, студия «Воскресшее кино».

— Здравствуйте. Могу я поговорить с Сюзи Барбер? — Беннетт хлебнул остывший кофе, почти уверенный в том, что она там больше не работает. Два года в кинопромышленности — очень долгий срок. Здесь люди меняют работу чаще, чем выходят на улицу пообедать. Может быть, она получила повышение и теперь трудится в Лос-Анджелесе. Может быть, у нее есть любовник, или муж, или ребенок. Поток его пессимистических мыслей был прерван деловым «алло», сопровождаемым резким щелчком зажигалки, вдохом и выдохом. Беннетт вспомнил, как она рассказывала ему, что не может разговаривать по телефону без сигареты во рту.

— Сюзи? Это Беннетт. Как поживаешь?

Молчание. Выдох.

— Что ж, я удивлена, как ты, наверное, догадался.

— Слушай, извини, что я тогда не позвонил. Я сказал, что позвоню тебе из Парижа…

— И что же?

— Ну, понимаешь, я совсем замотался. На работе просто как трубу прорвало, когда я вернулся, одного из режиссеров уволили за день до съемок, я просто по уши сидел в этом дерьме…

— Беннетт!

— Что?

— Это было два года назад.

— Я знаю, знаю. Что я могу сказать, Сюзи, я работал на этой работе как раб, я был бессердечной гориллой, мной двигало только одно чувство — честолюбие, дни и ночи я проводил в своем вонючем офисе, ты бы знала, как я выглядел! Глаза ввалились, на щеках щетина, со мной и встречаться-то было страшно. Ужас!

— Ты закончил? У меня сегодня много дел.

Но она не повесила трубку, и Беннетт ринулся напролом:

— Но сейчас все не так. Все изменилось. Я сам полностью изменился. Вообще-то я ушел с работы. — Ответа не было, но Беннетт почувствовал, что рыбка любопытства вот-вот проглотит его крючок. — Вообще-то я сейчас как раз решаю, что мне делать дальше. Я в Монако. Тебе понравится Монако — тепло, светло, терраса выходит на море, полицейские не грубят, еда великолепная, местное население вполне приветливо. Мы могли бы прекрасно провести время.

— Мы?

— Я тебя приглашаю, Сюзи. Я оплачу твой билет, буду приносить тебе шампанское в постель, натирать тебе спинку лучшим средством для загара, набирать ванну, очищать тебе виноград от косточек и водить гулять в сады Казино. Все, что захочешь! Ты поймешь, что я не такой уж ужасный. Я буду заботливым и добрым. Хозяйственным. Вот увидишь.

— Подонок.

— Прекрасно. Когда ты приедешь?

— Я не сказала, что приеду. А откуда ты знаешь, что я одна?

— Ах, я так надеялся, что ты сохранишь себя для меня. Что ты привнесешь радость в жизнь одинокого мужчины. Сюзи, подумай, ты поступишь по-христиански и в придачу получишь прекрасный загар. Да, кстати, как там погода в Лондоне? Как обычно? Серо и сыро? Ну а здесь двадцать пять, и солнце светит вовсю. Я тут завтракаю на террасе.

— Ах, да заткнись ты!

Но он не заткнулся и после пяти минут уверений в бесконечной страсти, уговоров и лести самого грубого пошиба она согласилась прилететь в Ниццу в субботу утром. Беннетт с удовлетворением положил трубку, сделал себе мысленную пометку не забыть купить цветы и забить едой холодильник и остаток дня провел жарясь на солнце, подобно ленивой ящерице.

Неделя пролетела незаметно. Беннетт опробовал два других ресторана из списка По и нашел оба выше всяческих похвал. Он съездил в Италию на известный блошиный рынок в Вентимилья, где приобрел несколько внушительного вида подделок. Каждый вечер он заходил в «Кафе де Пари», чтобы выпить аперитива и поглядеть на парад тщеславия, марширующий перед ним на площади. И с каждым днем ему становилось все проще и удобнее чувствовать себя в новой роли богатого бездельника. Деньги, как хорошая смазка, облегчили этот переход. Беннетт обнаружил, что привыкать к бедствиям и нищете приходится годы, в то время как привыкание к богатству не занимает и двух недель.

Единственным минусом в этой неделе счастливого одиночества был звонок от Симо, который в приказном тоне порекомендовал Беннетту остаться дома в субботу вечером, поскольку ему должны доставить посылку для По. «Это очень важно, да, в субботу, именно в квартире», — потом промямлил Симо своим неприятным бесцветным голосом. Он сам приедет за посылкой в тот же день, только чуть позже. Все понятно?

Беннетту было понятно, что его субботние планы накрывались медным тазом. Он собирался отвести Сюзи к «Людовику XV», чтобы сразу же рассеять ее возможные сомнения относительно его финансового положения. Однако, позлившись минут пять, решил, что простой ужин на террасе в непосредственной близости от спальни может внести более личную ноту в празднование, которое он собирается устроить по поводу ее приезда. Что же подать на ужин? Для начала копченого лосося, а потом что-нибудь холодное и экзотическое, он закажет какое-нибудь заливное блюдо в лучшей траттории города. Ну а в конце сыр, фрукты — и прыжок в постель! Чего еще может желать девушка?

В субботу утром он — уже загорелый, тщательно выбритый и слегка сбрызнутый одеколоном, повел свой «мерседес» по дороге Корниш в сторону аэропорта. Когда-то аэропорт в Ницце был маленьким, почти деревенским зданием, пропахшим жевательным табаком и маслом для загара, где по воскресеньям собирались пожилые английские эмигранты. Они приходили туда в тапочках и ветхих халатах, чтобы купить свежий выпуск лондонской «Таймс». Сейчас сложно в это поверить, подумал Беннетт, сворачивая на перепутанные ленты развязок, ведущих к разным терминалам аэропорта мимо пылеотталкивающих пальм и сверкающих современных зданий складов и таможен, построенных еще при мэре, который правил Ниццей во времена ее расцвета.

Беннетт не стал выяснять, куда прибывает рейс из Лондона, — это было видно издалека. Унылый поток пассажиров бросался в глаза: все они отличались каким-то странным серовато-желтым цветом лица и все, а в особенности мужчины, пытались компенсировать недостаток цвета в лице яркостью одежды. В зависимости от социальной принадлежности их одежды ранжировались от ярчайших панам, рубашек в дикую полоску или двубортных блейзеров с огромным количеством медных пуговиц — для высших слоев общества до мятых джинсов, потертых кроссовок и сумок, заполненных выпивкой из дьюти-фри, — для простого класса. Беннетта особенно поразил высокий худой мужчина в шортах, обнажающих ярко-белые ноги в синих прожилках вен, на которые были натянуты черные носки и поверх надеты сандалии. В толпе прибывших он заметил волосы цвета спелой пшеницы и двинулся к Сюзи, которая изо всех сил махала ему рукой. Сюзи, по-видимому, не стала делать скидку на мелочи вроде пляжа и оделась так, будто собиралась идти на прием в ООН. На ней был туго обтягивающий фигуру черный костюм, туфли на шпильках и строгая сумочка через плечо. Правда, Сюзи пошла навстречу отпускному настроению и закрепила волосы маленькими, стильными черными очками. Они лязгнули, столкнувшись с очками Беннетта, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее.

Беннетт шагнул назад и оценивающе оглядел гостью.

— Ты смотришься просто великолепно! — И это было правдой.

Ее волосы были еще светлее, чем раньше, косметика наложена так, что лицо сияло, а не блестело, тело демонстрировало результаты часов, проведенных в тренажерном зале, — в общем, Сюзи представляла собой более зрелую, опытную и привлекательную версию той хорошенькой хихикающей девочки, которую он знал два года назад.

Она сняла очки и в свою очередь осмотрела его с ног до головы, склонив голову набок.

— Да, тебе определенно идет загар. Приятно видеть тебя, особенно после того, с чем рядом мне пришлось сидеть всю дорогу.

— Случайно не с тем экземпляром в шортах? — Беннетт взял ее под руку, и они двинулись в зал выдачи багажа.

Каблучки Сюзи четко кликали по бетонному полу, отмечая каждый шаг. Она кивнула.

— Он спросил меня, люблю ли я пеший туризм. Ну не придурок ли? Посмотри на меня — я что, выгляжу как пеший турист?

— Ты выглядишь как мечта, нет, скорее как неразвернутая конфета.

— Кретин, я тебя еще не простила, и лесть тебе не поможет. Вот, лови его, вон тот черный чемодан — мой.

Она указала на огромный квадратный ящик размером с паровозную топку. Беннетт, пыхтя, стащил его с ленты конвейера, не переставая удивляться портновским запросам современных женщин.

— У тебя там что, стальные купальники?

— Как смешно! Кстати, о купальниках, хорошо, что ты напомнил, — я как раз ни одного с собой не взяла. Потому что, конечно же, их лучше покупать во Франции. И еще шляпу. Солнце плохо влияет на состояние волос.

Рискуя получить вывих плеча, Беннетт забросил чемодан на тележку.

— А ты не можешь прожить без шляпы еще пару часов? Я думал заскочить в Ниццу пообедать. Там есть одно симпатичное местечко рядом с цветочным рынком.

Сюзи одобрила его «мерседес» и была в восторге от простого рыбного ресторана на дороге Кур Салея. Она сообщила Беннетту, что сегодня ее протеиновый день, поэтому мидии, устрицы и зажаренная на гриле свежая дорада ей прекрасно подойдут. Она теперь серьезно занялась здоровьем, знает, как важно не смешивать протеины и углеводы. На этом Сюзи закурила очередную сигарету и одним глотком осушила бокал сухого муската. Беннетт, улыбаясь, смотрел, как она ест, пьет, курит и болтает о том, что произошло в ее жизни за последние два года.

С работой все в порядке, ее повысили до уровня помощника Режиссера — «с большой буквы „Р“», отметила она, — и сообразно повысились ее статус и размер оклада. Зато теперь приходится соответствовать: телефон всегда должен быть при ней, одежда — от хороших дизайнеров, но только черного цвета, и обязательные посещения самых престижных тренажерных залов Лондона. Как там? Да ничего, утешает то, что, помимо борьбы за создание скульптурных форм бюста и ягодиц, способных устроить начальников с большой буквы, она и другие несчастные вроде нее могут обмениваться душещипательными историями о подлецах-мужчинах и несправедливости жизни вообще. Да, что касается мужчин, то в этой области новости неутешительные. Сюзи позволила Беннетту подлить себе еще вина и сочувственно потрепать по руке.

— А в чем проблема, Сюзи? Что, все стоящие уже женаты?

— Хуже, — сказала она драматическим шепотом, наморщив лобик. — Они уже разведены и в себя не могут прийти от жалости к себе. Ты не поверишь, сколько раз мне пришлось провести четыре часа за ужином в компании придурков, которые пересказывали мне ужасы своей семейной жизни. А уж их бывшие жены, выходит, просто демоны во плоти! И после этого они смеют как ни в чем не бывало запрыгивать на тебя! Животные, просто животные, вот что я тебе скажу.

— Но это просто ужасно, — сказал Беннетт, пытаясь отвести взгляд от обтянутого шелком бедра Сюзи, которое приоткрылось, когда она откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу. — Но не надо расстраиваться. Век джентльменов и рыцарей еще не совсем прошел. Допивай свое вино, и потом пойдем и купим тебе самую прелестную шляпку во всей Ницце.

Сюзи взглянула на него поверх бокала.

— Я так и не спросила тебя. Ты-то сам, случайно, не женился?

— Я?

— Глупый вопрос. — Она широко улыбнулась. — Такая дура еще не родилась.

* * *

Держась за руки, они прошли по залитым солнцем пешеходным улицам, расположенным за знаменитым приморским бульваром Променад дез Англе. Там располагались торговые кварталы, подстерегающие туристов, чьи мысли и кошельки были расслаблены хорошим обедом и готовы на траты. Обычно Беннетт не выносил даже мысли о том, чтобы провести больше получаса в магазине, но сегодня он решил сделать исключение. Он безропотно следовал за Сюзи в бутики Сен-Лоран, Армани, «Кашарель», а затем опять в Сен-Лоран. Он держал ее сумочку, пока она примеряла купальники в крошечных примерочных кабинках, он работал критиком, стилистом и переводчиком, когда она выходила из кабинки в очередном шедевре портновского искусства и продавщицы встречали ее бессовестной лестью.

— Mais с’est génial, — в экстазе объявила одна из них, когда Сюзи вышла из кабинки в прозрачном сарафане микроскопического размера, сшитом, казалось, из трех носовых платков. — Moi, j’adore çа. C'est très, très cool.[40]

Сюзи повернулась к Беннетту:

— А ты что скажешь?

Беннетт в растерянности поморгал.

— А где же платье? — спросил он.

— Так и знала, что тебе понравится.

Через два часа, навьюченные трофеями, они загрузились в «мерседес». Сюзи сказала, что устала от магазинов, поэтому больше никуда заезжать они не стали. Беннетт откинул кожаный верх, и они медленно поехали через заторы прочь из Ниццы, любуясь вечерним солнцем и наслаждаясь прохладой морского бриза, доносившегося со стороны Средиземного моря. Беннетт предложил поужинать на террасе у себя в квартире. Сюзи лениво одобрила эту идею: все равно она не сможет выходить в свет в Монако, пока как следует не загорит — вокруг полно этих тупых поджаренных блондинок, она должна хоть немного догнать их по цвету. Беннетт неторопливо вел машину вокруг Плас дю Казино и думал о том, как хорошо все сложилось. Ведь часто бывает, что старые обиды не забываются, а воспоминания лучше даже не ворошить. Но в случае с Сюзи, похоже, особых эксцессов можно не опасаться.

Беннетт открыл дверь квартиры и с трудом затащил в прихожую пакеты и чемодан.

— Располагайся, — сказал он, — это моя скромная обитель. Местечко небольшое, но, по крайней мере, это мой дом. — Он отодвинул дверь, ведущую на террасу. — Вид неплохой, правда?

Сюзи посмотрела на запад, на море и на солнце, которое уже готово было нырнуть под воду.

— Великолепный вид, — сказала она и, обернувшись, улыбнулась ему вполне дружески. — Что ж, надо сказать, ты значительно вырос с тех пор, как мы не виделись. Это что же, все твое?

— Что-то типа этого. Ну, по крайней мере в течение шести месяцев. Это долгая история. Если хочешь, я расскажу тебе за ужином.

Они спустились на нижний уровень, где Сюзи сразу же объявила, что совершенно влюбилась в огромную ванную с такими мягкими, пушистыми полотенцами и обилием стеклянных бутылочек с муссами, гелями, солями, пенками и прочими совершенно необходимыми вещами, которые требуются современной женщине, чтобы себя таковой почувствовать. Зеркальные стены отражали ее хорошенькую мордашку и ладную фигурку в трех разных проекциях, а когда Беннетт указал на колонки, встроенные по четырем углам комнаты, Сюзи пришла в абсолютный восторг.

— Боже, это просто чудеса какие-то, — сказала она. — Думаю, самое время мне принять музыкальную ванну. Знаешь, милый, может быть, ты пока пойдешь на кухню и займешься там настоящими мужскими вещами?

Беннетт надеялся заняться настоящими мужскими вещами в ванной, но решил не торопить события и выбросил мысли о гигиеническом слиянии под классическую музыку из головы. Зачем спешить? У него и так полно времени. Нет, лучше он сыграет роль идеального хозяина, терпеливого, заботливого, живущего только ее интересами.

— Я займусь музыкой, — сказал он, — и подам шампанское через пять минут. Ты как, пьешь шампанское?

Вопрос был чисто риторическим, и Сюзи не соизволила на него ответить. Она послала ему воздушный поцелуй и наклонилась, чтобы открыть краны. Бросив последний взгляд на стройные ноги и аппетитную круглую попку, Беннетт поднялся, поставил симфонию Брамса и уже направился за шампанским, как вдруг остановился, услышав резкий звонок в дверь.

В круглом дверном глазке виднелось смуглое, почти коричневое лицо над смятым воротничком рубашки и съехавший набок галстук. Глаза мужчины бегали из стороны в сторону. Беннетт открыл дверь. Он не успел ничего сказать, как мужчина бросил ему прямо в руки небольшой, но увесистый кейс.

— C’est pour Monsieur Рое, d’accord?[41] — Он повернулся, бегом пересек холл и стал нетерпеливо бить ладонью по кнопке лифта. Беннетт в недоумении замер на пороге, сжимая в руках кейс. Даже издалека он почувствовал запах пота незнакомца. И запах его страха. Похоже, доставлять посылки для Джулиана По было весьма нервным делом.

Беннетт передернул плечами и закрыл дверь. Он осмотрел кейс — обычный дипломат в алюминиевом корпусе, под ручкой — небольшой замок с комбинацией цифр. Может быть, просто люди По передали шефу его карманные расходы на выходные? Беннетт все же попытался поднять металлические застежки, чтобы открыть кейс, но они были заперты. Ну что же, это в любом случае не его дело. Он положил дипломат на столик в прихожей, поскольку не собирался приглашать в дом Симо, когда тот приедет забирать груз, и вернулся на кухню. В раковине уже накопилась масса грязной посуды, в основном бокалы. Когда это он успел столько выпить? Ладно, на следующей неделе ему придется все-таки нанять домработницу. Богатые мужчины сами посуду не моют.

* * *

Сидя в запыленном «фиате» на парковке напротив, два итальянца нервничали все больше и больше. Им не удалось припарковаться рядом с домом, а каждый раз, когда они пытались устроиться сбоку от машин, включив аварийку, к ним немедленно подходил очередной сопливый мальчишка-полицейский и прогонял их с места. Приходилось делать еще один круг вокруг дома. Наверное, поэтому они его и пропустили. Просто чудо, что они увидели его уже на выходе. Он нервно огляделся вокруг, повернулся и почти бегом направился в сторону подземной парковки на другой стороне Плас дю Казино.

Водитель изо всех сил нажал на тормоза.

— Merda![42] Смотри, вот он!

Его пассажир был намного моложе и крупнее водителя, его плечи начинались от уровня ушей. Он быстро открыл свою дверцу. — Я его сейчас достану. Не проблема.

Водитель покачал головой.

— Да нет, какой смысл? Он уже сбросил груз.

— Merda.

— Придется доставать груз из квартиры.

— Merda.

* * *

Беннетт превзошел сам себя. Он нашел небольшой серебряный поднос, поставил на него маленькую вазу в форме бутона и воткнул в нее алую розу, взятую из букета, заготовленного для атаки на Сюзи, которую он готовился предпринять за ужином. Он поставил бокал с шампанским рядом с вазой, осторожно спустился по винтовой лестнице и постучал в дверь ванной.

— Обслуживание номеров. Ваш заказ готов, мадам.

Из глубины душистого облака, поднимающегося от ванны, донесся восторженный визг. Сюзи возлежала в мыльной воде, до плеч укутанная ароматной пеной. Она вытащила из уютных глубин одну руку, чтобы принять бокал.

— Какой ты милый, — сказала она. — Спасибо, это просто чудесно.

— Наша цель доставить вам удовольствие, мадам. — Беннетт поставил бокал на бортик ванны и критически посмотрел на Сюзи сверху вниз. — Дорогая, мне почему-то кажется, что ты неправильно намылилась. Здесь, как я вижу, требуется моя помощь.

— Беннетт, вообще-то ты действительно можешь мне помочь, если, конечно, захочешь. — Она подняла брови. — Обещаешь?

— Все что угодно.

— Я забыла купить сигареты в Хитроу и думала, может быть, ты будешь ангелом и купишь мне пару пачек? Обещаю, что буду ждать тебя частично одетой. — Она втянула щеки и отчаянно захлопала ресницами. — Может быть, я даже дам тебе чаевые.

Беннетт улыбнулся, зачерпнул горсть крепко взбитой пены и водрузил ей на голову.

— Хорошо, я ухожу, — сказал он мужественным голосом, — но я вернусь.

Плас дю Казино была забита толпами гуляющих, и Беннетту пришлось отправиться в «Кафе де Пари», где, похоже, проходил конгресс бизнесменов, по крайней мере их там собралось не меньше сотни, все в темных костюмах и с именными ярлыками на лацканах. На террасе все места были заняты, около маленького киоска, где продавались открытки, путеводители и сигареты, собралась небольшая толпа, ожидая, пока девушка-продавщица договорит по телефону. Беннетт решил пойти в бар.

Он занял место рядом с одним из конгрессменов, на бедже которого красовалась надпись: «Привет! Меня зовут Рик Хофман», и заказал рюмку виски. Он расплатился купюрой в сто франков, а Хофман покачал головой.

— Вы не поверите! — проворчал он. — С меня только что взяли шесть баксов за пиво. И они надеются, что я им дам еще и чаевые. А за что, спрашивается? Говорят со мной как с умственно отсталым, слова сквозь зубы цедят. Вот кукиш им. — Он опять покачал головой и взглянул на Беннетта более пристально. — А вы что, не из «Международных символов»?

Беннетт поблагодарил за это свою счастливую звезду и пробормотал:

— Боюсь, что нет. Я здесь живу.

Лицо Хофмана просветлело.

— Вы местный? Скажите мне, — он наклонился к самому лицу Беннетта. — Где тут движуха?

— Вы имеете в виду казино? Да вот оно, напротив, через дорогу.

— Да нет, движуха. Ну, девочки…

— А, тогда вам лучше обратиться к портье в отеле. — Беннетт счел необходимым добавить: — Это будет недешево.

Хофман кивнул и придвинулся еще ближе.

— А эти французские цыпочки, они что… — он замолчал и глотнул пива.

Беннетт приготовился услышать вопрос интимного свойства о какой-нибудь эротической фантазии Хофмана, идущей корнями в глубокое детство.

— Что цыпочки?

— Они принимают «Американ экспресс»? У меня золотая карта.

Лицо Беннетта приняло серьезное выражение. Он нагнулся к уху Хофмана:

— Вы не поверите, что эти девочки вытворяют с картами «Американ экспресс». Особенно золотыми. — Он допил виски и поднялся. — Ну что ж, мне пора, желаю удачи.

Он купил целый блок сигарет в киоске и направился к дому через площадь, надеясь, что поиски райского наслаждения по кредитной карте принесут Хофману желаемые результаты. С приятным чувством он подумал и о собственном наслаждении, ожидающем его после ужина. Да, приятно снова оказаться в женском обществе. Если неделя пройдет успешно, вероятно, Сюзи сможет выбраться сюда опять, попозже. Тогда он повезет ее в Канны и в Сен-Тропе. В лифте он продолжал строить радужные планы. Назавтра надо организовать ей настоящий, серьезный французский воскресный обед. Он улыбнулся. Все устроилось как нельзя более удачно.

Вместо Брамса квартиру наполняли звуки джаза — видимо, Сюзи поставила компакт-диск, который купила в Ницце. Сама она выплыла из гостиной, чтобы поприветствовать Беннетта, покачивая бедрами и салютуя ему бокалом с шампанским.

— Виопа sera, signore.[43] — Она захихикала и, встав на цыпочки, сделала пируэт. — Ну как, оно тебе все так же нравится?

Крошечные обрывки тюля выглядели еще более прозрачными и вызывающими, чем в магазине, и Беннетту пришлось сделать над собой усилие, чтобы его голос звучал равнодушно:

— Я рад, что ты выбрала такой консервативный наряд, Сюзи. Это очень благоразумно с твоей стороны. Твоя мама бы одобрила этот выбор, не сомневаюсь.

Сюзи надула губки.

— Ну, знаешь, это так по-английски. Ты бы видел этих итальянцев — вот уж они своих чувств не скрывали, и пальцы целовали, и глазами вращали, а уж орали «Bellissima!»[44] так громко, что комната ходуном ходила. Усилий немного, а девушке приятно.

Беннетт нахмурился.

— О чем это ты? Что еще за итальянцы?

— Эй, ну-ка перестань хмуриться, а то я подумаю, что ты ревнуешь. Ну, в дверь позвонили, я подумала, что ты забыл ключ, открыла, а они там. Они просто пришли забрать тот маленький чемоданчик, что стоял в прихожей. И они были действительно очень милы. Кстати, и ты мог бы поучиться у них хорошим манерам. Да не только ты, все англичане! Только итальянцы могут произнести «Ciao, bella!»[45] и при этом не выглядеть полными идиотами.

— Да подожди ты хоть минуту, Сюзи, не тарахти так. Симо должен был прийти забрать кейс. Он не говорил мне про двух оборванных итальянцев.

— Да они не были оборванными. Очень милы, просто очаровательны. А кто это, Симо?

Беннетт почувствовал, как внутри его что-то сжалось от нехорошего предчувствия.

— Это кое-кто, и мне надо срочно ему позвонить.

Но Симо не подошел к телефону. Он был на пути в Монако. Месье желает узнать номер его мобильного телефона? Беннетт положил трубку на рычаг.

— Вот черт!

— Да что случилось?

— Кажется, мы конкретно вляпались.

7

— Беннетт, ты выглядишь так, как будто тебя вот-вот стошнит. Что с тобой? Что происходит? — Сюзи перезарядила бокал новой порцией шампанского и подошла к нему сзади. Беннетт стоял на террасе и мрачно смотрел в черную средиземноморскую ночь.

— Я и сам толком не знаю, Сюз, но что-то подсказывает мне, что все идет не так, как надо. — Он тяжело вздохнул. — Ладно, иди сюда, садись рядышком. Похоже, настало время для объяснений.

Надо отдать Сюзи должное — она без звука выслушала его рассказ. Ее глаза расширились, когда он дошел до инструкций по поводу кейса.

— Бог ты мой! — сказала она. — Так я не должна была отдавать его этим итальянцам?

— Ну откуда же ты могла это знать? Я, наверное, и сам отдал бы им кейс, если бы был в это время в квартире. Скорее всего, подумал бы, что Симо их прислал.

Они молча взглянули друг на друга. Сюзи еще не понимала серьезности происходящего, но Беннетт ощущал растущее чувство беспокойства и начинающуюся панику. Похоже, его карьера миллионера готова была закончиться, так и не начавшись. Вот черт, кто бы мог подумать, что какой-то дурацкий кейс перерастет в такую проблему? Ему вспомнились слова Симо: «Это важно. За кейсом я приеду сам. Вам все понятно?» Ничего не может быть проще, подумал он, и все же он умудрился облажаться. Он поднялся, чтобы налить себе виски, и тут в дверь опять позвонили.

Симо приехал не один. За его плечом возвышался человек-гора, у которого на лбу как будто горели буквы: «телохранитель». Он был одет в черный костюм — обычную униформу прислуги По. Беннетт провел их в гостиную, и они уселись на краешке дивана как две черные, злобные вороны и хранили молчание все время, пока он, запинаясь, пытался обрисовать им сложившуюся ситуацию.

Наконец Симо зажег сигарету и глубоко затянулся. В горле у него возник странный свистящий звук. Он выдохнул и повернулся к Сюзи.

— Итак, — произнес он, — вы утверждаете, что это были итальянцы. А почему вы в этом так уверены? Может быть, они были французами?

— Просто они говорили по-итальянски. Мне всегда казалось, что итальянцы говорят по-итальянски, а французы — по-французски, знаете, иногда это помогает определить национальность…

Симо бесстрастно рассматривал девушку. Беннетт слегка подтолкнул Сюзи локтем:

— Не надо шутить, дорогая, сейчас не время. Правда.

Японец чуть подался вперед, стряхивая пепел на край хрустальной пепельницы.

— Опишите этих людей.

— Ну, оба были темноволосые, одеты в темные куртки и джинсы, очень вежливые. Что еще? Один был, как бы это выразиться, бугристый такой, ну, как будто куртка на нем вот-вот лопнет. — Она взглянула на молчаливого коллегу Симо. — Знаете, он был немного похож на вашего друга. Мясистый такой, понимаете?

Симо кивнул.

— Ну а второй?

— Более щуплый и старше по возрасту. У него еще были такие маленькие усики. — Лоб Сюзи сморщился от напряжения. — Ах да, вот еще что. Он немного хромал. Но он был такой душка, настоящий симпатяга.

— Хромал? — Симо опять кивнул. — Понятно. Похоже, я слышал о нем. Что же, вам очень повезло, что он был в хорошем расположении духа. Очень часто у него бывает плохое настроение. — Он повернулся к телохранителю: — По всей вероятности, это был Валлоне. Один из людей Туззи. — Он поднялся, прошел к письменному столу в углу комнаты, поднял телефонную трубку и повернулся к ним спиной. Сюзи и Беннетт обменялись испуганными взглядами. Телохранитель зевнул, потянулся и рыгнул, прикрыв рот рукой.

Симо закончил свой короткий, практически неслышный разговор и вернулся к дивану. Он встал над Беннеттом, глядя на него сверху вниз.

— Собирайтесь. Вы поедете с нами. Ваша подружка может пока остаться здесь и развлечь себя сама.

Несмотря на страх и мрачные предчувствия, Беннетт не мог сдаться без боя.

— Но это совершенно исключено! — воскликнул он. — Она только что приехала! У нас были планы на вечер. — Он постарался понимающе улыбнуться. — Мы не виделись больше двух лет, столько надо рассказать друг другу, войдите в наше положение. — Симо не реагировал. — Ну послушайте, мне очень неприятно, что кейс попал не в те руки и так далее, и конечно я сделаю что могу, чтобы вам помочь, но давайте не сегодня вечером. Давайте завтра, прямо с утра, идет?

Симо уронил окурок в пепельницу.

— Мистер Беннетт, мы сейчас уходим. Либо вы пойдете с нами добровольно, либо Жерар поможет вам идти, но это может оказаться несколько болезненно. Выбирайте, мне-то совершенно безразлично.

Беннетт взглянул на Жерара. Тот радостно улыбнулся и с хрустом размял костяшки пальцев. Почему-то этот звук вызвал в воображении Беннетта груду переломанных костей. В отчаянии он повернулся к Сюзи.

— Детка, мне так жаль. Ты продержишься тут одна? Я вернусь, как только смогу.

— Но когда?

Беннетт встал с дивана и посмотрел на Симо:

— Когда?

— Я не могу сейчас этого сказать.

Сюзи со звоном поставила бокал на стол и достала сигареты.

— Прелестно, что и говорить, — пробормотала она. — Добро пожаловать в сраную страну Монако. Только я могла так вляпаться.

* * *

Поездка до аэропорта в Ницце прошла в молчании. Симо сидел на заднем сиденье рядом с Беннеттом и игнорировал все попытки того выяснить, куда и зачем они направляются. В результате Беннетт сдался и угрюмо замолчал. Разговоры Жерара сводились к коротким, но емким ругательствам, которыми он награждал каждого водителя, не сумевшего с должным проворством увернуться с дороги. Беннетт решил, что они едут в поместье По, и чувствовал противную пустоту в животе — тупой ужас преступника на пути к лобному месту. Вот так поворот, такого он совсем не ожидал. Ну и подлость со стороны судьбы так с ним поступить. Только он расслабился и решил, что все у него в шоколаде, как ему немедленно наносят удар такой силы, что он и не знает, сможет ли от него оправиться. Все с тем же чувством неотвратимой гибели он залез в вертолет и пристегнулся. Что с ним сделает По? Уволит? Конечно уволит, но оставит ли в живых, вот вопрос!

Да, думал он, по мере того как вертолет летел на север, удаляясь от ярко освещенной полоски прибрежной курортной зоны и погружаясь в черноту французских лесов, что ему помешает поступить так, как он считает нужным? По — влиятельный человек, а его слуги, по крайней мере те двое, что летят сейчас вместе с Беннеттом, — самые неприятные, зловещие личности из всех, которых ему доводилось встречать, с тех пор как он распрощался с киноиндустрией. Там-то хватало собственных вышибал и в Париже, и в Лондоне.

Вертолет резко поменял курс, и он инстинктивно вцепился в спинку сиденья пилота. Симо тонко улыбнулся.

— Нервничаем, мистер Беннетт?

Беннетт вытер липкие от пота руки о брюки.

— На вашем месте я бы не сидел так близко ко мне. Если меня вырвет, а рвет меня в полете очень часто, я все вокруг забрызгаю. Просто удивительно, сколько в человеке помещается жидкости. И не только…

Симо брезгливо скривился и отодвинулся подальше. Для бедного Беннетта это был единственный приятный момент за все время полета.

* * *

Они зависли над освещенной посадочной площадкой, глядя, как кивают и качаются внизу кипарисы под напором ветра, поднимаемого пропеллерами. Вертолет стал плавно снижаться, пока не приземлился на лужайку так мягко и деликатно, как птичка садится на насиженное яйцо. Пригибаясь от порывов ветра, Симо и Беннетт прошли через сад и террасу к задней части дома. Стеклянная панель отъехала в сторону. По стоял перед камином, держа в одной руке пульт дистанционного управления, а в другой — незажженную сигару.

Беннетт услышал за своей спиной звук закрывающейся панели, кивнул По и проследовал к креслу за указующей сигарой. Симо сел неподалеку и застыл, как каменное изваяние.

— Что же, мистер Беннетт, вы сели прямо в лужу. Нет, скорее даже в кучу дерьма, согласны? — По нагнулся, вынул из камина зажженную лучину и стал неторопливо раскуривать сигару, дожидаясь, пока огонек на ее конце не замерцал ровным багровым светом. — Я вами не доволен. Пока что вы проявили себя с самой нелицеприятной стороны.

Беннетт глубоко вздохнул:

— Послушайте, мне очень жаль, что все так получилось, но как я уже говорил…

По сделал предупреждающий жест.

— Оставьте при себе свои извинения. Симо передал мне все, что вы ему рассказали. Однако меня интересует еще одна маленькая деталь — вы уверены, что люди, которые забрали кейс, не видели вас в лицо? — Он впился холодными, прищуренными глазами в лицо Беннетта.

Тот передернул плечами и махнул рукой, разгоняя клубы серовато-синего дыма.

— Да нет, откуда? Они ушли по крайней мере за десять минут до того, как я вернулся.

— Уверены? Ну ладно, это хоть маленькое, но все же утешение. — По сел и скрестил ноги, блики света играли на полированном носке его изящной туфли. — Так-так. Если все обстоит, как вы сказали, вам наверняка будет приятно узнать, что ваша служба продолжается. Пока. И по слегка измененным условиям. Ну что, вы рады?

— Ну да, наверное. Я имею в виду, конечно, я очень рад. Это было бы превосходно.

— Прекрасно. — В первый раз за время их встречи По позволил себе улыбнуться. — Я знаю по опыту, что люди работают гораздо лучше, если делают это с охотой, если вкладывают в работу свою душу. Да, интерес к работе — это мотивация, которая ничем не хуже денег. Хотя, безусловно, главной мотивацией человека все равно остается страх. — Он опять улыбнулся и сделал затяжку. — Но простите меня, я совершенно забыл о манерах. Прошу вас, налейте себе выпить, а затем обсудим детали.

Беннетт щедро плеснул себе скотча в широкую рюмку и выпил залпом. Фу-у-у, пронесло, подумал он, могло быть значительно хуже. По крайней мере из вертолета его не выбросили, да и По вроде бы не так сильно сердится. Наверное, радоваться было рано, однако виски помог расслабиться, особенно когда горячащий напиток прошел по пищеводу и разлился по стенкам желудка. Беннетт налил себе еще, наклонился к По и приготовился слушать.

— Мне кажется, что я уже упоминал о своем интересе к трюфелям. Не только из-за их удивительного вкуса, но во многом также из-за таинственной атмосферы, которая окружает это явление природы. Все эти тайны и интриги, непредсказуемость рынка, безумные цены, мошенничество и обманы — мне всегда было так интересно! — По с таким смаком произносил слова, как будто уже в них чувствовался вкус трюфелей. — Конечно, самое главное в этой истории то, что человек так и не смог подчинить себе эти удивительные создания — ведь трюфели в неволе не размножаются. Поверьте, немало французов положило свои жизни на то, чтобы это наконец-то случилось, и не только простые фермеры, существовали даже государственные программы.

По помедлил, чтобы взять бокал из рук Симо, а Беннетт вспомнил записки, которые он видел в квартире в Монако. Да, ясно, что По серьезно увлечен идеей выращивания трюфелей, но Беннетт никак не мог представить его себе в образе «фермера По» — с грязью под ногтями, в заляпанных сапогах, выковыривающем из-под земли свои сокровища. Он даже улыбнулся от такой картины.

— А что смешного в том, что я говорю, мистер Беннетт?

— О, я просто представил себе, как вы бродите по лесу с палкой и свиньей на поводке, собирая трюфели, — довольно забавная получилась картинка.

По поднял брови.

— Боже, что это вам в голову взбрело. Я попрошу вас умерить пыл своего воображения и свою смешливость заодно и выслушать меня со всей внимательностью. — Он взглянул на потолок, а его голос приобрел размеренность и монотонность профессора, читающего лекцию студенческой аудитории. — Несколько лет назад я наткнулся на труд одного необыкновенно одаренного ученого. Этот ученый-экспериментатор в области сельского хозяйства обладал потрясающим талантом, интуицией и знанием, однако, как водится у гениев, был довольно высокомерен и начисто лишен дипломатических способностей. Не «командная личность», одним словом. В результате он поссорился со всеми, с кем только можно было, включая важных шишек из Министерства сельского хозяйства, и его прогнали с поста. Когда я его повстречал, он был безработным, нищим и горько обиженным на жизнь. Он считал, что его подсидели, что его научные работы игнорировали из зависти, что некомпетентные министерские крысы нарочно зарезали его изыскания. Что же, такое случается сплошь и рядом.

По выдохнул кольцо дыма и задумчиво проследил путь дымного нимба к потолку.

— Вот тогда-то мой интерес к трюфелям в корне изменился. Я уже больше не рассматривал их как вожделенное блюдо, но стал думать, каким образом их можно использовать в качестве бизнеса. Потому что, мистер Беннетт, наш маленький ученый друг утверждал, что он стоит на пороге разгадки культивирования трюфелей, что он разработал некое химическое соединение, назовем его сывороткой, которая будет гарантировать стабильный рост Tuber melanosorum. Конечно, и почвы, и сорта деревьев, и погодные условия тоже имеют большое значение, но их достаточно просто обеспечить. Во Франции есть огромные территории, удовлетворяющие всем необходимым требованиям.

Беннетт, чувствуя себя студентом-двоечником, поднял руку:

— Простите, как вы это назвали? Tuber?..

— Melanosorum. Черный трюфель. Он также известен, кстати вполне незаслуженно, как «трюфель Перигор». А здесь, в Провансе, его называют rabasse. Он растет в диких условиях, — до сих пор рос так, по крайней мере, — преимущественно под корнями каштанов и дубов. И он обладает гетеротрофными свойствами.

— Неужели? — спросил Беннетт, изо всех сил кивая. Признаться, он мало что понимал.

— Это значит, что трюфель по природе своей ближе к животным, нежели к растениям. Удивительно, не правда ли?

— Абсолютная правда. — Беннетт сомневался, что действие скотча продлится в течение всей лекции, которую он пока что находил довольно скучной. К тому же он не мог взять в толк, какое отношение все это имеет к его будущей деятельности. Но По вошел во вкус роли просветителя и продолжал вещать, и Беннетт мудро рассудил, что сейчас лучше его не останавливать.

— Не буду утомлять вас деталями, однако для того, чтобы вы могли оценить по достоинству гениальность моего знакомого, вы должны знать, что рождение трюфеля подчинено множеству сложных и взаимосвязанных обстоятельств. Прежде всего это вопрос качества споры.

— Ага, — сказал Беннетт, — спора, вот в чем дело!

— Да, спора, взятая от гниющего трюфеля. Во время процесса разложения спора может переноситься — животными, насекомыми, ветром, не важно чем — с одного места на другое. Если ей посчастливится найти доброжелательно настроенное и гостеприимное дерево, например молодой дуб, она укоренится в земле и присосется к корню. И, если условия будут благоприятствовать, она начнет расти.

— Потрясающе! — воскликнул Беннетт.

— Согласен. Потрясающе. Но совершенно непредсказуемо. Любой фермер скажет вам, что матушка-природа — весьма ненадежный партнер в бизнесе. — По оглядел длинный, кривой столбик пепла, который вырос на его сигаре, потом стряхнул его в камин. — В этом-то и заключается основная проблема. Сколько было сделано попыток, и не перечесть. Был разработан план Сомиселя, а потом — план Синьоре, а потом — план ИНРА. Все эти попытки предпринимало французское правительство, заметьте, и с единственной целью — заставить трюфели расти. И что же? Ни один из них не удался. Но, дорогой мой мистер Беннетт, хотя все схемы французского правительства и провалились, мой маленький ученый друг одержал победу над природой — не без моей помощи, конечно. Я дал ему средства. Купил участок земли в департаменте Дром, построил там лабораторию, дал ему время — годы, и денег тоже, конечно же, выдал немало. Но самое главное, я проявил уважение к его таланту. Вот это было умно с моей стороны, скажу без ложной скромности. — По с удовлетворением покивал сам себе. — Я верил в него. И он оправдал мои надежды.

Боже мой, какая же у тебя щедрая натура, подумал Беннетт. Интересно, а что же ты хотел в обмен на твои золотые горы?

— Поздравляю, — сказал он вслух. — Представляю себе, как вы рисковали. Хорошо, что это того стоило.

— Уверяю вас, стоило. Я получил свое сторицей. Два года назад дубы с моем имении в Дроме были обработаны сывороткой, которую впрыснули им в корни. В первый сезон мы оценили коэффициент результативности в семьдесят процентов. Во второй сезон — в девяносто. Представьте себе, мистер Беннетт, теперь мы можем производить тонны трюфелей в год, а по прибыльности этот бизнес не уступает добыче алмазов. Сейчас средняя цена за килограмм варьируется от трех до восьми тысяч франков. То есть мы говорим о весьма существенных суммах. О миллионах. — По почесал кончик носа, копируя жест французских крестьян. — Конечно, из-за природы бизнеса основные суммы мы получаем в наличных деньгах.

Последовала минута молчания, в течение которой По медленно тянул свой виски. Он поставил бокал на стол и наклонился вперед.

— Ну а теперь перейдем к неприятным новостям. — Его голос внезапно изменился, стал суше и острее. Он стал таким неприятным, что Беннетту сразу же захотелось исчезнуть из этой комнаты и перенестись куда-нибудь километров так за тысячу.

— Кейс, — сказал По. — В том маленьком дипломате, который ваша подруга, не подумав, отдала незнакомым ей людям, были пробирки с сывороткой, формулы ее изготовления, полевые заметки, инструкции по применению — короче, все, что относится к делу о трюфелях. Вы отдаете себе отчет в том, что тот, кто владеет этими сведениями, контролирует и трюфельный рынок. Соображаете, как это важно?

Во рту у Беннетта пересохло.

— Но ваш друг ученый, он что, не может приготовить еще сыворотки?

— В том то и дело, что нет. Увы, наш бедный друг покинул этот мир. Что-то случилось с тормозами его машины — вот ужас, они отказали на крутом повороте. Такой удар для сельского хозяйства! — Похоже, По не слишком переживал по поводу этой утраты.

Беннетт допил свой виски одним длинным, нервным глотком.

— Можно задать вам один вопрос?

По кивнул.

— Если кейс имеет такую ценность, зачем было доставлять его в Монако? Почему не прямо сюда?

— Понимаете, невозможно реализовать долгосрочный проект вроде этого, не приняв мер по сохранению его полной секретности. И что вы думаете, все равно слухи распространяются, как лесной пожар. Кто-то ляпнет неосторожное слово в баре, кто-то — в деревне, остальное доделает людское воображение. Конечно, мы, как могли, пытались соблюсти строжайшую тайну, но у меня есть сведения, что за последние несколько месяцев по крайней мере четыре заинтересованных стороны послали своих людей прочесать Прованс, чтобы найти лабораторию. — По поднял руку, загибая пальцы. — Корсиканцы — это раз, затем японцы, один калифорнийский синдикат, ну и, конечно, итальянцы, куда же без них. Некоторые из этих группировок просто представляют интересы крупных бизнесменов, но кое-кто занимается бизнесом в не вполне традиционном смысле этого слова. Вы меня понимаете?

Беннетт хотел спросить, не является ли намеренная порча чужих тормозов признаком такого «нетрадиционного» бизнеса, но вовремя спохватился.

— Что вы имеете в виду?

— О, подлог, взятки, физическое воздействие — примитивные вещи, но, знаете, они весьма эффективны, если применить их вовремя и к соответствующему типу людей.

Ну да, людей вроде меня, подумал Беннетт.

— И зачем же тогда я был вам нужен в Монако? На случай, если что-нибудь пойдет не по плану, так? Большое спасибо.

По покачал головой.

— Нет, мистер Беннетт, вы слишком плохо обо мне думаете. Конечно, вы пришлись нам очень кстати, но мы не собирались использовать вас как мишень. Понимаете, итальянцы знают, где я нахожусь. Может быть, другие группы тоже это знают. В любом случае за моим имением следят. Поэтому я и счел необходимым подстраховаться и доставить груз в Монако. — Он с сожалением посмотрел на Беннетта. — Похоже, что я серьезно ошибался.

Беннетт выдавил из себя улыбку и пожал плечами.

— Все мы совершаем ошибки.

— Да, и за них нам приходится расплачиваться. Иногда весьма дорогой ценой. Что возвращает меня к вам, мой друг. — По протянул Беннетту свой пустой бокал. — Плесните мне еще, старина, пожалуйста.

Беннетт в молчании наполнил оба бокала и вернулся на свое место. По задумчиво рассматривал потолок. Когда он начал говорить, его голос уже не напоминал лекцию профессора ботаники — это был командный голос генерала, произносящего речь перед сражением.

— Мы знаем, у кого находится кейс. У человека по имени Энцо Туззи. Этот коротышка-итальянец хоть и не джентльмен, но весьма успешно действует своими, надо признать, грубыми, жесткими методами. У нас с ним было в прошлом несколько разногласий, которые тогда закончились для него довольно плачевно, и поэтому он будет особенно счастлив, что ему удалось раздобыть этот кейс — мой кейс. В нем, знаете ли, сохранилась эта юношеская склонность к мстительности.

— Но вы же бизнесмен. Есть ли какой-нибудь способ, ну, я не знаю, прийти к соглашению, что ли?

— К соглашению? — По посмотрел на Беннетта так, как будто тот плюнул в его виски. Его губы сжались, в углу глаза задергался мускул. — У меня украли мою собственность, дело многих лет, в которое я вложил немалые средства, а вы мне толкуете о соглашении? Да еще с этим долбаным козлом, который умеет только дрочить да ломать окружающим кости?

— Простите, я не хотел вас обидеть! — воскликнул Беннетт. — Просто спросил. Хотел помочь.

По глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Да, мистер Беннетт, вам придется мне помочь, хотите вы этого или нет. Так вот, одним из многочисленных недостатков этого недоноска является жадность. Он просто не сможет пройти мимо плохо лежащих денег, даже если это будет стоить ему задницы. Я предполагаю, что он захочет продать формулу и, наверное, устроит что-то вроде аукциона между другими группировками. Но что бы он ни захотел сделать, ему придется объявить о своем решении, и мои люди так или иначе узнают об этом. Думаю, это случится в течение ближайших нескольких дней. Туззи не отличается терпеливостью и не захочет ждать долго.

Беннетт вздрогнул, услышав за спиной скрип зажигаемой спички. Он совершенно забыл про Симо. Надо же, сидеть вот так в течение часа в потемках и не проронить ни звука. Что за противный, скользкий тип!

— Итак, по моим расчетам, должно случиться следующее. — По встал и, заложив руки за спину, прошелся по комнате. Отблески камина бросали тени на его лицо, превращая его в жутковатую маску. — Как только я узнаю, где и когда состоится сделка, я пошлю моего представителя со встречным предложением…

— Превосходная идея, — сказал Беннетт. — За исключением того, что если Туззи узнает, что и вы тоже в этом замешаны…

— А как он узнает? Он же никогда вас не встречал. И его люди вас не видели.

— Меня? Вы что, хотите, чтобы я вступил в этот торг?

— Не совсем так, мистер Беннетт. Нет. Я уже заплатил достаточно за формулу. У меня нет никакого желания платить за нее дважды. Поэтому план таков — вы находите кейс и приносите его мне.

— Что, я должен выкрасть кейс?

— Ну почему же выкрасть, мистер Беннетт? Возвратить его мне, вот и все. Я вас даже отблагодарю. Выдам вознаграждение, чего вы вообще-то совсем не заслужили. А затем вы можете отправляться назад в Монако и играться дальше со своими девочками.

Беннетт почувствовал, как его желудок медленно, но неуклонно пытается выдавить назад проглоченный виски, и непроизвольно схватился рукой за горло.

— Но я не могу. Эти люди — вы же сами сказали, что они бандиты, да они, в конце концов, просто опасны. Они же ни перед чем не остановятся! А я не Джеймс Бонд, черт подери. — Он решительно потряс головой. — Нет, нет и нет. Прошу меня простить, но я не могу этого сделать.

— А я не прошу вас это сделать. Я вам приказываю.

— Ну а если я откажусь?

— Вот это было бы крайне опрометчиво с вашей стороны. — По взглянул на часы. — Ладно, утро вечера мудренее, мистер Беннетт, поспите, а заодно обдумайте ваше положение. Поверьте, у вас немного альтернатив. А точнее, их просто нет. Симо проводит вас в вашу комнату.

Беннетт проследовал за японцем по длинному коридору в большую уютную спальню. Постель была расстелена, занавески на окнах задернуты. На прикроватных столиках стояла ваза со свежими цветами, бутылка минеральной воды и несколько книг — биографии великих людей и последние бестселлеры на английском и французском языках. Через приоткрытую дверь Беннетт видел мраморный пол ванной комнаты. Он чувствовал себя в западне, гнев, страх, раздражение и усталость волнами накатывали на него. Хорошо бы сейчас принять горячую ванну! Он вспомнил, как Сюзи лежала в душистой пене, и чуть не застонал. Потом повернулся к Симо.

— Я хотел бы позвонить моей подруге в Монако.

— Завтра.

— Завтра. — Беннетт устало кивнул. — Ну хорошо, хоть ванну принять мне правила разрешают?

Симо смотрел мимо него, как будто не слышал последнего вопроса.

— Не вздумайте пытаться бежать через окно. Сработает сигнализация и разбудит доберманов мистера По.

Беннетт опять кивнул. Вот это стало бы прекрасным окончанием удачного дня — встреча с разъяренными доберманами под покровом ночи.

Симо закрыл за собой дверь, и Беннетт услышал, как в замке повернулся ключ. Он начал раздеваться, но остановился, сел на постель и опустил голову на руки. Боже, во что он вляпался? И как он собирается выпутаться из этой жуткой, чертовски неприятной ситуации?

8

Беннетт плохо переносил свое вынужденное заключение. Ему не разрешалось покидать комнату. Три раза в день горничная приносила еду, правда, вечером, после наступления темноты, он выходил на короткую прогулку в компании дрессировщика собак и печально знаменитых доберманов По. Псы неслышно скользили между деревьями, точно стая четвероногих акул, а их глаза в свете фонариков светились багровым светом. Один раз Беннетт отважился погладить одного из них; к счастью, у него хватило ума остановиться на полдороге, когда он увидел ощеренные зубы под сморщенной верхней губой и прижатые к голове уши. Дрессировщик с нескрываемым интересом наблюдал за этой сценой и, казалось, был разочарован, что Беннетт не довел дело до конца.

Вертолет сновал туда-сюда по пять-шесть раз в день. Из окна комнаты Беннетту был виден уголок посадочной площадки. Однажды рано утром он заметил Шу-Шу, которая торопливо шла к вертолету, сопровождаемая По и двумя слугами, согнутыми под внушительным количеством чемоданов от Луи Витона. За этим последовали объятия, поцелуи, прощальные взмахи руками. По стоял на площадке и махал белым платком до тех пор, пока вертолет не набрал высоту. Куда он отослал ее и зачем? — подумал Беннетт. В Париж, запастись на лето новой бижутерией? Или он пытается оградить ее от возможной опасности на случай, если на его имение нападут? Второе предположение казалось более вероятным. Количество крепышей в черных костюмах увеличивалось день ото дня. Беннетта не выпускали из виду ни на минуту. В воздухе висело напряженное ожидание, и постепенно имение Де Рошер стало напоминать хорошо оснащенную крепость.

Однако, черт побери, какую все-таки красивую крепость! — вздыхая, думал Беннетт. Погода стояла великолепная, и он тоскливо смотрел из окна на залитые солнцем далекие поляны. Лето уже пришло — рано в этом году, — но безжалостное солнце еще не успело сжечь траву дочерна. Сейчас пейзаж казался нарисованным акварельной краской, причем небесный художник не поскупился на все оттенки ярко-зеленого цвета, переходящего в оливково-коричневый там, где поляны смыкались с лесом. Эта чудесная картина была подернута легкой дымкой прозрачно-голубого тумана, деликатно таявшего в лазурном своде небес. И от этой красоты ему становилось еще тоскливее.

Он несколько раз звонил в Монако под пристальным взглядом Симо, но поговорить с Сюзи ему не удалось. Она не подходила к телефону, и все, что он слышал, это был его собственный голос на автоответчике, обещающий перезвонить при первой возможности. Он говорил себе, что скорее всего она устала ждать и вернулась в Лондон, добела раскаленная от ярости. Н-да, вот тебе и романтическая неделька на пляже. Вот тебе и новая жизнь, черт ее подери.

* * *

В дверь постучали. Горничная принесла Беннетту его единственный костюм, вычищенный и выглаженный. По крайней мере, в этом По не откажешь — он не допустит, чтобы его гости ходили грязными и вонючими, подумал Беннетт. Он скинул халат и переоделся в ожидании еще одного скучного дня, посвященного попыткам чтения, наблюдениям за погодой и переживаниям о своем будущем. Сегодня Беннетт выбрал биографию Бальзака в надежде, что ему удастся сбежать из реальности в XIX век.

Однако он не успел прочесть и страницы, как в замке со скрипом повернулся ключ. Беннетт поднял глаза и увидел одного из неотличимых друг от друга головастиков в неизменном черном костюме, которых развелось на территории имения как грибов после дождя. Стоя в дверях, костюм дернул головой: «Venez».[46]

В молчании они проследовали по коридору мимо кухни, а затем спустились по выщербленным каменным ступеням, ведущим в подвал, который занимал весь объем дома. На последней ступеньке Беннетт помедлил, всматриваясь в сумеречный интерьер погреба. Да-а, промелькнуло у него в голове, вот идеальное место для того, чтобы устроить пыточную камеру для трезвенников. Стены по всему периметру комнаты были до потолка застроены кирпичными, аккуратно побеленными ячейками, до краев заполненными бутылками с вином. Бутылки были классифицированы по сортам вин и годам разлива. Рукописные названия на лакированных деревянных дощечках горделиво возвещали о великолепных марках и изысканных винтажах. Все самые известные сорта были в полной мере представлены здесь, и Беннетт не сомневался, что все они — специально отобранные урожаи лучших лет.

— Приятное зрелище, не правда ли, мистер Беннетт? Это один из самых богатых винных погребов Европы, уж можете мне поверить. — По сидел за маленьким столиком, изучая книгу учета в кожаном переплете. На кончике его носа висели очки в золотой оправе. Он снял их и встал одним резким движением. — Но я пригласил вас сюда не для того, чтобы осматривать мои бутылки. Пойдемте со мной, хочу показать вам одно зрелище, которое должно поразить ваше воображение.

Он говорил негромко, дружелюбным, приветливым тоном, но у Беннетта сразу же возникло опасение, что его ждет новое неприятное испытание.

По прошел по гулкому полу подвала и открыл незаметную дверь в самом дальнем углу. Они зашли внутрь, и Беннетт невольно прищурил глаза от ослепляющего света, отражающегося от простых белых стен просторной комнаты.

— Добро пожаловать в святая святых — личный додзё нашего Симо, — сказал По. — Он здесь может тренироваться часами. Я его попросил устроить нам небольшую демонстрацию боевых искусств, так, пустячки, просто чтобы немного развеять вашу скуку. Надеюсь, вам будет интересно взглянуть на его мастерство — воистину, иногда я сам удивляюсь возможностям человеческого тела.

Комната была четырехугольной формы, примерно десять на пятнадцать метров, со встроенными в стены зеркалами и идеально отполированным полом из сосны. Мебели в комнате не было никакой, кроме узкой скамьи при входе. С другой стороны комнаты помещалось приспособление не очень понятного Беннетту назначения, чем-то похожее на доску для ныряния, поставленную вертикально и наглухо прикрепленную к полу. Верхние десять сантиметров ее поверхности были обвязаны связками соломы.

— Вот это — стойка для отработки ударов, японская «груша», — сказал По. — Не припомню точно японского названия, но она идеально подходит для того, чтобы поддерживать руки, а в особенности костяшки пальцев, в тонусе. Иногда Симо увлекается, и тогда он может колотить свою грушу по тысяче раз и больше без остановки. А, да вот же он сам.

Симо вошел через боковую дверь, не глядя на них и не здороваясь. Он был босиком, одет в белый холщовый тренировочный халат, перевязанный на талии черным поясом. В руках у него была короткая бамбуковая палка около сантиметра толщиной. Он положил ее на скамью, а затем прошел в центр комнаты и застыл там.

Голос По упал до шепота:

— Вы только посмотрите на этот пояс. Видите, он уже протерт чуть ли не до дыр? Это потому, что Симо получил его очень давно, еще будучи совсем молодым человеком. Теперь у него шестой дан. Наш японец — очень одаренный человек, по крайней мере мои японские друзья перед ним буквально преклоняются.

Беннетт шепотом спросил:

— А бамбуковая палка для чего?

— Один из коронных трюков Симо. Подождите, до нее еще дойдет очередь.

Симо начал выполнять упражнения для разогрева: он расставил ноги на ширине плеч и плавными, перетекающими друг в друга движениями рук и корпуса стал выполнять затейливые па. Его руки то скрещивались на груди, то взмывали, как крылья птицы, губы были сжаты, глаза обращены в себя, лицо напряжено и сконцентрировано. Да он бы мог запросто выступать танцором, в удивлении подумал Беннетт.

Затем ритм упражнений изменился. Плавные, легкие движения сменились четкими, контролируемыми ударами в воздух. Симо, чуть покачиваясь, сдвинулся с места и понесся по комнате, совершая выпады, парируя удары невидимого противника, ставя блоки, кружась и приседая. Казалось, его пружинистое тело полностью подчинялось воле своего хозяина, куда бы он его ни направил. Удары рук и ног были настолько мощны, что даже наблюдавшему издалека Беннетту стало не по себе. Да, сказал он себе, беру свои слова обратно. Симо — не танцор. Симо — двуногая машина для убийства.

А японец тем временем продолжал выполнять ему одному ведомую последовательность резких, сконцентрированных движений, постепенно приближаясь к скамье, на которой сидели два его зрителя. Последний грациозный поворот, выброс ноги в мощном ударе в голову, и Симо застыл в глубоком приседе перед Беннеттом, ни на секунду не отводя глаз от его лица. Он издал низкий, горловой рык, и его рука вырвалась вперед и метнулась к Беннетту, как развернувшаяся пружина.

Беннетт, испуганный странным криком, невольно отшатнулся назад и закрыл глаза. А когда он решился взглянуть на Симо, то увидел, что загрубевшие, распухшие костяшки правой руки японца зависли в доле сантиметра над его сердцем.

— Браво! — сказал По, когда Симо выпрямился и отступил на несколько шагов назад. — Вам повезло, что он может рассчитать расстояние вплоть до миллиметра. Еще совсем немного, и он бы вас убил, ха-ха. А как вам понравились звуковые эффекты? Интересно, не правда ли? Они называются «последний крик духа». Идея состоит в том, чтобы объединить разум, тело и дух и шокировать противника в момент, когда ему наносится смертельный удар. — По добродушно улыбнулся Беннетту. — После таких представлений по-другому начинаешь смотреть на современный бокс, правда?

Беннетт с трудом выпустил воздух из груди и проглотил слюну.

— А что, он только в зале тренируется или ему случается применять свое искусство на практике — ну, на человеке?..

— Знаете ли, в мире немногие дотянут до его уровня, и все они живут в Токио. Слишком далеко лететь туда, чтобы подраться… Ну а если случится ситуация, то он уж не оплошает… А, смотрите, сейчас начнется.

Симо занял положение перед стойкой, глядя на нее с такой яростью, будто ожидал, что она от ужаса сама развалится. Он начал наносить удары, прямые, идущие от плеча, точные, мощные и злобные. От каждого удара стойка прогибалась, потом распрямлялась вновь.

— Это называется сфокусированный удар, — сказал По. — Даже страшно становится, если представить себе, что он может сделать с человеческой головой.

Сто, двести ударов, Беннетт устал считать, но Симо не выказывал ни признаков усталости, ни уменьшения концентрации. Наконец он нанес последний удар, сопровождаемый его воинственным рыком — полукриком-полуворчанием, и стойка задрожала до самого основания. Симо отошел назад, повернулся и направился к скамье. Не отводя от Беннетта глаз, он взял бамбуковую палку и установил ее на уровне лица Беннетта. Его тело напряглось. Беннетт, загипнотизированный жутковатым зрелищем, во все глаза глядел на руку, сжимающую палку, и видел, как постепенно пальцы охватывали ее все крепче, как приподнялась мышца у основания большого пальца и как палец медленно проткнул бамбук, раздвинув волокна, и проник внутрь полой палки.

Симо опустил руку. Он протянул палку Беннетту, поклонился По и вышел из додзё.

По взял палку из рук растерянного Беннетта и медленно провел пальцем по рваным краям отверстия, проделанного Симо.

— Не представляю, как ему это удается. Конечно, это все его упражнения на концентрацию энергии и тренировку силы. В условиях реальной опасности эта же сила должна быть применена для того, чтобы вырвать противнику кадык или проткнуть ему дыхательное горло. Или лишить его глаз. — По улыбнулся и вернул палку Беннетту. — Замечательный человек наш Симо. Надеюсь, вы в этом убедились. Вот, возьмите ее себе на память.

Вернувшись в комнату, Беннетт сел у окна и постарался выбросить из головы все, что он только что увидел. Ну конечно. По показал ему неприглядную альтернативу на случай, если у Беннетта еще остались какие-либо сомнения. Нда, надо быть последним идиотом, чтобы отказаться, особенно после такого спектакля. Беннетт невольно схватился за горло, и ему показалось, что он уже ощущает на кадыке стальные пальцы Симо. Ладно, убедили, но когда наконец начнутся боевые действия?

* * *

На следующий день после обеда Симо опять появился в его комнате. Беннетт последовал за японцем со смешанными чувствами — с одной стороны, после недели бездействия он был рад практически любому развитию событий, но, с другой стороны, ощущал холодный ужас от того, что ему предстояло сделать. На этот раз они поднялись по лестнице в ту часть здания, которую Беннетт видел только снаружи. Это была круглая башня, построенная в углу основного корпуса. Симо постучал, а затем открыл тяжелую дубовую дверь, они переступили порог и разом перенеслись в XXI век.

По сидел за овальным офисным столом из полированного тика, установленным на единственной ножке из хромированной стали. Стена, располагающаяся перед столом, была сплошь покрыта мониторами, на каждом из которых мигали и шевелились беззвучные изображения. За его спиной помещалось еще с десяток мониторов, в настоящее время выключенных, и парочка факсов. Ниша с правой стороны была почти полностью занята серой массой компьютера. Вся эта куча техники издавала еле слышный, но отчетливый шум, звук дыхания электроники. Это была холодная комната без намека на уют. Идеальный офис — ни картин, ни книг, сплошь прямые углы, — вся обстановка настраивала на активные действия.

Симо кивнул Беннетту, и тот устроился на одном из низких хромированных стульев, стоящих перед столом. Некоторое время По продолжал делать заметки с блокноте, затем снял очки, приветственно кивнул и, к удивлению Беннетта, улыбнулся.

— Ну-с, дорогой мистер Беннетт, похоже, ваше временное пребывание здесь скоро закончится. Надеюсь, вам было у нас удобно. Жаль, конечно, что вы не могли гулять при свете дня, но, к сожалению, в лесах по периметру натыкано столько соглядатаев, что впору покупать пулемет, и я не хотел, чтобы кто-нибудь из них увидел ваше лицо. Это не было бы нам на руку. — Он опять осклабился, ни дать ни взять гостеприимный хозяин, озабоченный только удобством для дорогого гостя. — Должен вам сказать, приятно, когда противники действуют так, как ты предполагал. Предсказуемость — вот что я ценю в противниках, ха-ха. Меня это радует, как вы, наверное, заметили. — Он откинулся на спинку стула, поглаживая темно-синий шелковый галстук холеной загорелой рукой с отполированными ногтями.

— Как я и думал, наш итальянский друг Туззи не выдержал и пал жертвой собственной жадности. Впрочем, не в первый раз. Он уже объявил аукцион. Заинтересованные стороны соберутся в Каннах, а дальше их переправят на яхту Туззи. — Углы рта По брезгливо опустились. — Ragazza di Napoli, как вам нравится такое название? Яхта — сплошное уродство и доверху набита низкосортным джином и прочим непотребством, а он величает ее «Девушка из Неаполя». Вот вам итальянец — все они такие. Сентиментальны до мозга костей. Ну да ладно, перейдем к делу. Аукцион будет проходить прямо в море, вы поплывете на запад. У Туззи есть имение на Ибице, он ездит туда каждое лето — корчит из себя эсквайра и соблазняет наивных испанских девушек. Вонючий козел.

Комментарии По о характере Туззи и о его летних планах доносились до Беннетта как сквозь ледяной туман. Ужас при мысли о том, что он будет заперт на яхте, да еще в компании шайки бандитов, на которых и пробу некуда ставить, парализовал его сознание. А он что, должен их всех перехитрить, выкрасть кейс, видимо, вплавь добраться до земли, а затем чистым, сухим и благоухающим прийти к По? Что за бред? Нет, наверное, он спит и видит кошмарный сон.

— Что-то вы побледнели, мистер Беннетт. Неужели плохо переносите морскую качку?

Беннетт схватился за последнюю соломинку.

— Ужасно. Блевать начинаю еще в порту. Даже когда я вижу бассейн…

По нахмурился и нетерпеливо помахал рукой:

— Что же, примете таблетки, и все пройдет. Так, я говорю, яхта поплывет на запад. После аукциона всех высадят в одном из портов по дороге, но я надеюсь, что к этому времени вы уже сможете подменить кейс. Если нет, вам придется держаться как можно ближе к покупателю.

— Подменить кейс? — Беннетт подумал, что ослышался.

По удовлетворенно хмыкнул, наслаждаясь собственной находчивостью.

— Гениальный план, сейчас вы все поймете. Ну конечно же я не послал бы вас на такое дело без тщательной подготовки. — Он повернулся на стуле и наклонился под стол. Когда он выпрямился, в руках у него был кейс, идентичный тому, что Беннетт видел в Монако. По положил его на стол. — Смотрите, его легко спрятать в любой более или менее вместительной сумке. — Он открыл дипломат. — Видите, вроде бы все на месте, но, конечно, все документы — это подделка, а пробирки заполнены фторированной водой. Однако выглядит все это вполне натурально. И к тому же я очень надеюсь, что никому в голову не придет заподозрить неладное. Вот, убедитесь сами.

Беннетт придвинул к себе кейс, чтобы повнимательнее рассмотреть его содержимое. В верхнем ряду были уложены ряды пробирок, защищенные пенопластовым наполнителем. Каждая была закупорена и запечатана воском, на каждой красовалась надпись, сделанная по-французски неверной старческой рукой. Остальное место занимали папки с бумагами. Беннетт взял наугад одну из них и стал просматривать ее: страниц, заполненных формулами, распечатками диаграмм и схем, заметками о состоянии почвы и осушения земли, кривыми температур, более чем достаточно, чтобы провести человека, не знакомого детально с сельским хозяйством. Он почувствовал нечто схожее с восхищением перед стратегическим талантом По.

— Меня бы это убедило, — сказал он.

— Я в этом не сомневаюсь, — произнес По. Он закрыл крышку и повернул цилиндрики шифра. — Я поставил шифр на первоначальное значение. Вы любите женщин, мистер Беннетт, поэтому вам легко будет запомнить: девяносто-шестьдесят-девяносто. — По достал маленькую темно-синюю коробочку и подтолкнул ее в сторону Беннетта. — Ваше прикрытие.

Беннетт открыл коробочку. В ней было около ста визитных карточек, выполненных на толстой матовой бумаге, где он значился как Достопочтенный Л. Беннетт, президент компании «Консолидированные европейские инвестиции», с офисом в Цюрихе.

— Видите, мистер Беннетт, я произвел вас в ранг «достопочтенных». Итальянцы просто без ума от титулов, а сам Туззи — ужасный сноб, наверное, потому, что этот болван был зачат и рожден в канаве. Он будет польщен принимать у себя такого человека. Вообще-то мои люди уже связались с его людьми и послали ему вашу визитку и короткое письмо. Ответ был получен незамедлительно. Они бесконечно счастливы, что аристократический представитель швейцарского инвестиционного синдиката тоже примет участие в аукционе. Кстати, номер телефона и факса на визитке — действующие. Любой звонок на эти номера будет немедленно переведен сюда. Новейшие технологии — великая вещь!

Беннетт взял из коробки карточку и провел пальцем по выпуклым буквам золоченого тиснения.

По засмеялся.

— Как видите, визитки самого высшего качества — я решил не экономить на вашем имидже. Мы же не хотим, чтобы они подумали, что вы ужасный скряга?

Беннетт молча смотрел на визитку. Внутри у него росло чувство тоскливой безнадежности. Похоже, ему все же придется через это пройти. Он поднял глаза на По, который наблюдал за ним с терпеливым, слегка насмешливым выражением лица. Беннетт решил сделать последнюю попытку сорваться с крючка, который с каждой минутой впивался в него все глубже.

— Послушайте, но вы же понимаете, что ваш план не сработает. Я не тот человек и совсем не подхожу для этой работы. Я не представляю, как это я должен противостоять целой банде разбойников…

— Ладно, ладно, мистер Беннетт, не скромничайте, вы прекрасно справитесь. И куда девался ваш авантюрный дух? Не дрейфьте, в любом случае вы будете не один. Все время, которое вы проведете на земле, за вами будут приглядывать мои люди. Мы также будем следить за продвижением яхты. А когда вам потребуется бежать в море, ваш ассистент — очень компетентный ассистент — будет с вами на борту. Все уже готово.

Беннетт невольно взглянул на Симо.

— Нет, мистер Беннетт, это будет не Симо. Хочу сделать вам сюрприз. Завтра утром поедете в Ниццу, встретите самолет авиакомпании «Дельта», прилетающий из Нью-Йорка. Возьмите вот это, чтобы вас узнали. — По протянул Беннетту экземпляр лондонской «Файнэншл таймс». Ее розовая бумага отчетливо выделялась на темной полированной поверхности стола. — К вам подойдут. Все понятно?

Беннетт смирился с неизбежным и кивнул:

— Только давайте обсудим еще один момент. Помнится, вы упоминали вознаграждение…

По посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Да, кажется, вы наконец-то начинаете проникаться духом нашей с вами авантюры. Десять тысяч долларов вас устроит?

Беннетт помедлил, потом решил не искушать судьбу:

— Вполне.

— Прекрасно! Отправитесь сегодня вечером, как только стемнеет. Позвоните мне завтра, когда вернетесь из аэропорта, и я дам вам инструкции о том, как и где встречать яхту. И, мистер Беннетт, — По положил обе руки на стол и поднялся, — не пытайтесь бежать. Постарайтесь не делать глупостей — они будут вам очень дорого стоить. Да и я расстроюсь, а вы и так уже причинили мне кучу неприятностей.

* * *

Беннетт, голодный, злой и обиженный, добрался до квартиры в Монако только около полуночи. Он зажег свет в гостиной, и сразу же ему в глаза бросилась лежащая на столе записка:

Дорогой Беннетт, представляешь? Я влюбилась!!! Встретила умопомрачительного француза на следующий день после твоего отъезда, и у нас закрутился роман… Это потрясающе! Он ужасно милый. Я тебе страшно благодарна за то, что ты меня вытащил в Монако. И надеюсь, что ты решишь свои проблемы с блеском, как всегда.

Должна бежать. Жан-Поль везет меня в Париж. У него квартира на острове Сен-Луи. Как романтично, правда?

Целую,

Сюзи

Беннетт слишком устал, чтобы испытывать хоть какие-то эмоции по поводу чужого счастья. Он прошел на кухню, нашел совершенно зачерствевший багет и открыл холодильник. Крем для лица, забытый Сюзи, лежал на самом видном месте. Рядом притулился подсохший кусочек сыра бри. Беннетт сжевал его целиком, не чувствуя вкуса, поставил будильник на пять утра и завалился спать прямо на покрывало, слегка попахивающее духами.

9

Беннетт встал с рассветом, разбитый и полный жалости к себе. Чтобы поднять настроение, он вышел на террасу с чашкой кофе и стал наблюдать, как первые лучи солнца появляются над поверхностью моря, разгоняют тьму и постепенно освещают купол небес. Вдалеке слышалось урчание уборочной машины, которая спускалась с горы, смывая грязь струями воды и подметая ее щеткой, чтобы и тротуары, и проезжая часть были идеально чисты и не оскорбляли высоких чувств жителей Монако. Для них-то начинался еще один прекрасный весенний, залитый солнцем день. До обеда они, наверное, не спеша прогуляются до банка, проверят свои капиталы — ах, как бы ему хотелось тоже так жить! Как бы он наслаждался своим неспешным, размеренным бытием. Но нет, надо взглянуть в лицо реальности: ему предстоит поездка в аэропорт, где он должен будет встретить очередную гориллу По, потом дорога прямиком в бандитский притон, умопомрачительное задание, которое он вряд ли выполнит, и в конце, скорее всего, его ждет смерть либо от рук бандюганов, либо от благодарного нанимателя. Кофе вдруг показался ему ужасно горьким. Он выплеснул остатки в горшок с геранью и пошел внутрь одеться, чтобы начать свой крестный путь.

Беннетт проехал вдоль побережья, глубоко вдыхая прохладный морской воздух, еще не загрязненный дымом сотен машин. Солнце вставало у него за плечами, воздух прогревался на глазах. Он припарковал машину за зданием терминала за десять минут до прибытия рейса из Нью-Йорка. Однако самолет прилетел раньше намеченного времени, и к тому моменту, как Беннетт добрался до нужных ему ворот, первые пассажиры уже выходили — полусонные, с красными глазами, зевая после ночи, проведенной над Атлантикой. Беннетт прижал «Файнэншл таймс» к груди и стал гадать, как будет выглядеть его будущий спутник. Поскольку деловые партнеры По день ото дня все больше напоминали записных гангстеров, Беннетт решил, его помощник будет одним из них. Должно быть, По нанял кого-то из членов мафиозных итальянских группировок Нью-Йорка, чтобы тот смог по-свойски разобраться с местными итальянцами. Наверняка это будет сицилийский эквивалент Симо, равно хорошо владеющий искусством ножа, пистолета и удавки. Он еще раз просканировал взглядом толпу пассажиров, пытаясь отыскать своего персонажа по иссиня-черному подбородку и такому же костюму.

Прошло пять минут, но никого, соответствующего составленному им роботу, он не увидел. Может быть, у гориллы проблемы с паспортным контролем? — с надеждой предположил Беннетт. Хорошо бы, его арестовали. Он вздрогнул, когда над ухом раздался женский голос.

— Вас зовут Беннетт, не так ли?

Он обернулся и увидел девушку — высокую, темноволосую, ее брови были подняты в ожидании его ответа.

— Ну что же вы? Это вы или не вы?

Беннетт кивнул, не сразу придя в себя от удивления.

— Да, я Беннетт, а вы-то кто?

— Меня зовут Анна Херш. Где ваш черный костюм? Вы не похожи на обычного головореза.

— Господи помилуй, так вы?..

Девушка улыбнулась, видимо, его удивление позабавило ее.

— А кого вы ожидали встретить? Дядю Винни из Бронкса? Вам что, По ничего не сказал?

— Нет, велел просто приехать в аэропорт и ждать с газетой в руках.

Улыбка исчезла с ее лица.

— Да, он любит играть в такие игры. — Она покачала головой. — Ничуть не изменился.

Беннетт все еще пребывал в состоянии легкого шока. Он глядел — вернее, откровенно пялился — на эту красотку, которую получил вместо ожидаемого чудовища. Ее волосы были почти черными и удивительно блестящими. Впрочем, она была подстрижена под мальчика. Белки глаз были такими белыми, что казались голубоватыми, и этот контраст еще больше подчеркивался темно-карим цветом радужки. Длинноватый изящный нос, полные, твердо очерченные губы и смуглая кожа. Одета в джинсы, белую футболку и старенький кожаный пиджак. Ростом она была почти что с Беннетта.

— Ну как? — спросила она. — Удовлетворены?

— Ох, простите. Вы правы, я действительно ожидал кого-то вроде дяди Винни из Бронкса. — Беннетт взял себя в руки и попробовал заставить свой голос звучать по-деловому. — Ну что же, давайте заберем ваш багаж.

Девица кивнула на небольшую тряпичную сумку, — лежащую у ее ног.

— Это все. Я не планирую пробыть здесь долго.

Они выехали с территории аэропорта, и Беннетту удалось втиснуться в стремительно несущийся поток машин, направляющихся в сторону Ниццы. Его голодный желудок урчал в унисон с мотором, и Беннетт вдруг понял, что в последний раз нормально ел в своей обитой войлоком камере еще вчера днем. Он взглянул на Анну.

— Послушайте, я просто умираю от голода. Вы не возражаете, если мы остановимся и позавтракаем?

— Конечно, нет. Я уже забыла вкус французского кофе — не пила его целую вечность. — Она повернула голову и подставила лицо солнечным лучам.

Беннетт гадал, почему она совсем не нервничает. Может быть, она знает что-то такое, чего не знает он? В любом случае ее беспечность оказалась заразительной, и Беннетт почувствовал, как его утренняя тоска постепенно рассеивается. Он решил не думать о возможных ужасах, ожидающих его в будущем, и сконцентрировался на настоящем. Тем более что на дороге ужасов хватало. В отличие от расслабленных жителей Монако, французские водители, казалось, имели что-то очень личное против его «мерседеса». Они изо всех сил мигали ему фарами, сигналили и всячески пытались обогнать его, протискивая свои облезлые маленькие недоразумения в сантиметре от его сияющих бортов и прыгая из ряда в ряд, как стая обезумевших кузнечиков. Беннетт всегда думал, что французским водителям не хватает третьей руки: одна рука им нужна, чтобы держать сигарету, вторая — чтобы показывать неприличные знаки другим водителям, ну а третья — чтобы крутить руль. С некоторым облегчением он наконец свернул на Променад дез Англе и занял очередь в череде едва передвигающихся машин, ползущих по узким улицам Старого города.

Они нашли столик под зонтиком у одного из баров, расположенных рядом с рынком, и сделали заказ. Анна сняла пиджак, вытянула ноги и потянулась, как кошка на солнышке, обхватив тонкой рукой спинку стула.

— Ну, рассказывайте, — сказала она. — Вы ведь не работаете на По постоянно? У вас для этого слишком интеллектуальный вид. Как же вы с ним связались?

Беннетт вкратце пересказал ей свою историю, начиная с объявления в газете и заканчивая похищенным портфелем и запиской от Сюзи. Анна потягивала свой кофе с молоком и успела съесть почти половину багета с ветчиной, который Беннетт заказал себе.

— Ну вот и все, — закончил он, подзывая официанта. — А сейчас у меня нет выбора. По настроен очень серьезно, и я думаю, мне несдобровать, если я попытаюсь сбежать.

Анна кивнула:

— По — человек серьезный и не любит проигрывать. К тому же у него есть влиятельные друзья по всему миру, можете мне поверить. За пять-десять тысяч долларов они и родную мать готовы похоронить. — Она посмотрела на пустую тарелку Беннетта и расплылась в улыбке. — Кстати, хорошие сэндвичи. Очень рекомендую.

Он заказал себе еще один сэндвич и два кофе.

— Похоже, вас не очень-то огорчает необходимость работать на убийцу-психопата. Сами-то вы кто — наемный убийца? — Он склонил голову набок и еще раз оглядел ее. — Прекрасная у вас маскировка — ни черного костюма, ни оборванных ушей, ни даже выглядывающей из-за пояса рукоятки револьвера. — Он нахмурился. — Правда, я замечаю некие криминальные тенденции, проявляющиеся в поедании чужих завтраков, но в остальном вы вполне сойдете за хорошо воспитанную, образованную юную даму. Скажем, библиотекарша на отдыхе или что-то в этом роде. Девушка, на которую можно без опасения оставить свою собачку.

Анна одарила Беннетта долгим взглядом. Официант принес свежий кофе и новый сэндвич, который Беннетт крепко ухватил обеими руками.

— Боже, а я и забыла, какой англичане учтивый народ и как щедро сыплют комплиментами. — Она освободила кубик сахара от бумажной оболочки и обмакнула его в кофе, наблюдая, как он меняет цвет. Беннетт заметил, что на ее пальцах с коротко остриженными, ухоженными ногтями не было колец. Она отпустила сахар, и он медленно провалился сквозь молочно-пенную поверхность.

— Что же, теперь моя очередь рассказывать, так?

— Конечно, всегда полезно узнать хоть немного о человеке, с которым собираешься работать, — образование, профессиональные навыки, семья, религиозные убеждения, группа крови, хобби и увлечения…

— О’кей, о’кей, достаточно. — Она бросила на него взгляд. — А вы знаете, что на вас надета часть вашего бутерброда?

Беннетт смахнул крошки с подбородка и рубашки и наклонился вперед, приготовившись слушать.

— Вы знаете Нью-Йорк? — Беннетт кивнул. — Так вот, я родилась и выросла на Риверсайд-Драйв. Папа был преподавателем в Колумбийском университете, а мама сидела дома, обо всех беспокоилась и варила куриный бульон. Я росла хорошей, послушной еврейской девочкой. Думаю, мои родители надеялись, что я выйду замуж за дантиста и поселюсь на соседней улице, но я всегда мечтала о путешествиях. Правда, по инерции поступила в колледж, но на второй год бросила учебу и сбежала в Париж. В первую же неделю я устроилась в модельное агентство, начала курить сигареты «Житан» и носить только черное. Обычное дело. А затем встретила одного человека. Он был французом и к тому же фотографом, а это самая ужасная из всех возможных комбинаций. Его эго было ростом не меньше, чем этот дом. — Она мельком взглянула на соседний дом, поежилась и отхлебнула кофе. — И ко всему. прочему, он баловался кокаином. Все, что мы зарабатывали, прямиком выдувалось через его нос. К тому же я поняла, что работа модели не для меня. Уж слишком это было просто — надо было только не забыть оставить мозг дома и успевать переодеваться в течение трех секунд, больше ничего от меня не требовалось. В общем. я почувствовала, что пора сваливать из Парижа. Тогда мне пришло в голову, что, может быть, пришло время отдать долг предкам. В конце концов, я же еврейка и нахожусь как раз рядом с Израилем. Заеду, думаю, к Стене Плача, найду свои корни, пошлю папе открытку из Иерусалима. Мы в Штатах сами не свои до корней. Вот так я и оказалась в армии.

Беннетт взглянул на нее с недоумением:

— Вы что, записались в армию?

— Да, хотите верьте, хотите нет. Мне было двадцать лет, и я никогда в жизни не видела ничего подобного. В то время в Израиле все жили и дышали националистическим духом: вот мы, маленькие гордые евреи, противостоим всему миру — и Саддаму, и арабским экстремистам, и я чувствовала себя частью общей идеи. Что, мне надо было возвращаться в Нью-Йорк? Колледж выглядел как-то несерьезно. Поэтому я сама пошла в армию. Кстати, мне там жилось совсем неплохо. Я даже получила звание сержанта. Сержант Херш.

Беннетт не мог представить эту изящную фигурку подтягивающейся на брусьях в мокрой от пота солдатской гимнастерке.

— А что вы там делали?

— Ну, вначале было очень весело — мы патрулировали границы, боролись с терроризмом. Затем это стало настолько привычным, что превратилось в рутину. Знаете, все превращается в рутину, даже если вы рискуете жизнью каждый день, и постепенно чувство опасности утрачивается. Под конец я чувствовала себя обычным полицейским. Но я многому научилась. — Она улыбнулась застенчивой девичьей улыбкой. — Думаю, я единственная женщина в Ницце, которая умеет водить танк.

Беннетт оглянулся по сторонам. Несколько десятков начищенных и отполированных женщин разных мастей и возрастов уже собрались на утренний кофе, чтобы запастись энергией для атаки на магазины.

— Я действительно не вижу никого, кто подходил бы для этой роли, — сказал он. — Это скорее легкая кавалерия Сен-Лорана, до зубов вооруженная кредитными картами. Впрочем, продолжайте. Вы остановились на том, что все же решили не становиться первым генералом-женщиной в истории Израиля.

Анна покачала головой.

— Я не амбициозна. И три года в армии было больше чем достаточно. А в последние несколько месяцев на оккупированных территориях наши солдаты тоже вели себя не лучшим образом. Я никак не могла на это повлиять, но и видеть все это я тоже больше не могла. Меня замучили кошмары. Я просыпалась утром и гадала, сколько изувеченных, искалеченных, взорванных людей мне предстоит сегодня увидеть. К тому же я американка. Это была даже не моя страна. — Он пожала плечами. — Поэтому я просто не продлила свой контракт. У меня были кое-какие деньги, которые я сумела отложить, и поэтому решила не торопиться с возвращением домой, проехать через Европу. — Она поднесла к губам чашку и посмотрела сквозь Беннетта, ни видя его, полностью уйдя в свои воспоминания.

Он не прерывал ее, в молчании ожидая продолжения рассказа.

Наконец Анна тряхнула головой.

— Что же, я решила начать с Венеции. Всегда хотела там побывать. Мои родители провели в этом городе медовый месяц, и я всю жизнь слышала их рассказы о том, какое это чудесное место. Ну вот, я подумала, что неплохо было бы приехать туда и вызвать их, чтобы мы все встретились в самом романтичном городе на земле. Но вместо этого я встретила По, и мне стало не до родителей. А он, кстати, просто подцепил меня в одной из кафешек на площади Сен-Марка.

— О, я сейчас угадаю, как это произошло. Он предложил покатать вас в своей гондоле.

— Ну, что-то вроде этого. Да вы же сами встречали его, знаете, если ему что-то нужно, он горы свернет, чтобы добиться своего. Ну а мне после нескольких лет общения с мужиками, которые ничего, кроме обжимания за стаканом пива, не могли предложить, было приятно такое внимание. Надо отдать ему должное, он умеет поразить женщину. Лучшие отели, частные самолеты, дизайнерские шмотки, цветы, да все на свете. Я пала очень быстро. Гордиться нечем, но это факт. — Она слегка скривилась и передернула плечами.

Беннетт попробовал представить себе контраст между армейской жизнью и золотым коконом, который предложил ей По.

— Да, после танков, наверное, трудно было устоять. К тому же он в своем роде привлекательный мужчина, если, конечно, вам нравятся богатые немолодые выпускники Итона.

Анна оставила последнее замечание без комментариев.

— В то время у него была квартира в Женеве, и мы там обосновались, по крайней мере я. Сам-то По все время был в разъездах, занимался своим бизнесом.

— Каким бизнесом?

— Ну, валютными спекуляциями, недвижимостью — по крайней мере, о них он постоянно говорил. Наверняка были и другие области, о которых он помалкивал. Может быть, торговал оружием. У него слишком много подозрительных друзей для обычного бизнесмена. К тому же многие его друзья — военные или бывшие военные высоких рангов. Генералы. В общем-то он не слишком много мне рассказывал. Я проводила время в его квартире, совершенствовала французский и ждала его приездов. Так прошло несколько лет, а в один непрекрасный день он просто не приехал. Прислал своего лакея с запиской, что все кончено.

— Негодяй! Он хоть объяснил почему?

— О, потом-то все стало ясно — наш По обожает молоденьких девушек. Ну а мне тогда было уже двадцать пять или двадцать шесть, наверное, я казалась ему глубокой старухой. Вот он и обменял меня на товар посвежее. Я слышала, что сейчас он тусуется с какой-то французской шлюшкой. Это так? Вы с ней знакомы?

Беннетт кивнул.

— Шу-Шу. Вот уж кто не в состоянии водить танк. Наверное, вам это было неприятно.

— Господи боже, неприятно! — Она передразнила его британский акцент. — Неприятно?! Нет, дорогой мой, я была на грани помешательства. Я бы своими руками задушила сукина сына. Подумать только, прислать мне записку. Как будто я — просроченная подписка на какой-нибудь долбаный журнал.

— Но я не понимаю, — сказал Беннетт. — Если это было для вас так мучительно, почему же сейчас вы согласились ему помочь?

Она вздохнула и надвинула на глаза солнечные очки.

— Помочь? Ну нет, слова «помощь» и «По» в моем словаре больше не сочетаются. Пятьдесят тысяч долларов — вот причина. Мой папа умер в прошлом году, мама тяжело болеет. Я была моделью, а сейчас работаю в художественной галерее в Сохо, но врачи и лекарства пожирают мои деньги еще до того, как я их зарабатываю. Поэтому, когда По позвонил мне на прошлой неделе и предложил пятьдесят тысяч за несколько дней работы, я согласилась. Он сказал, что моя боевая подготовка может пригодиться, что бы это ни значило. Ну а мне деньги очень не помешают, и поэтому я здесь. Так что это не любовное рабство, а нормальная деловая сделка. — Она допила свой кофе и поставила чашку на стол. — Все, пошли работать.

Беннетт тоже поднялся:

— Есть, сержант, слушаю, сэр. Я пойду обеспечу вам транспорт, сэр. Сверим часы?

Анна надела пиджак и вздохнула:

— О господи, все время забываю, что вы — англичанин, и принимаю вас за слабоумного. Скажите, англичане рождаются с таким чувством юмора или это какая-то зараза, которую они подцепляют в воздухе?

По дороге в Монако Анна задремала, а Беннетт почувствовал, что настроение его стремительно улучшается. Хорошенькие девушки всегда поднимали ему настроение, а если По собирается заплатить этой такую кучу денег, ее подготовка должна действительно чего-то стоить. Правда, она невысокого мнения об англичанах, но после того, как обошелся с ней По, это и неудивительно. Он слишком быстро повернул направо, головка Анны соскользнула и легла ему на плечо, и остаток дороги он провел в приятных мечтах: а что, если не останавливаться в Монако, а рвануть в Италию, поселиться в маленьком отеле на побережье, а уж там он постарается изменить ее отношение к англичанам? Ага, подумал он, а потом в одно прекрасное утро они спустятся к завтраку и наткнутся на Симо, который голыми руками разорвет их на куски и выбросит в океан на съеденье акулам. Бр-р-р.

Анна проснулась, когда они въезжали на парковку, резко вскинула голову и протерла руками глаза.

— Вот мы и дома, — сказал Беннетт. — Вы уже были тут?

— По рассказывал об этой квартире, но меня сюда уже не пригласили.

Беннетт нажал на кнопку верхнего этажа.

— Вообще-то квартирка так себе, зато вид замечательный. И казино расположено поблизости, на случай если возникнет желание пощекотать себе нервы.

— Нет уж, щекочите сами, а я пойду приму душ.

Беннетт взглянул на часы.

— Погодите минутку. Наверное, надо позвонить По. Мне кажется, он хотел с вами поговорить.

Анна закатила глаза.

— Не могу дождаться.

По все еще пребывал в состоянии генерала, отдающего войскам последние команды перед решающим сражением. Он продиктовал Беннетту телефон ассистента Туззи, который должен был доставить их на борт яхты, несколько минут объяснял ему детали, а потом попросил передать трубку Анне. Она взял трубку из рук Беннетта с таким видом, будто боялась заразиться.

Ее разговор состоял от односложных слов, сказанных резким, холодным тоном. Анна была явно недовольна инструкциями, которые выдавал ей По. Потом она пожала плечами.

— Ладно, — сказала она. — Мне-то что, это твои деньги. — Анна в сердцах бросила трубку на рычаг и сердито взглянула на Беннетта. — Господи Иисусе!

— Что такое?

— Он хочет, чтобы я сыграла роль вашей секретарши. Маленькой мисс Херш. Что за бред!

— Ну почему бред?! — возмутился Беннетт. — По мне, так это совсем неплохая идея. Надеюсь, вы владеете стенографией?

— Не так хорошо, как искусством затыкать придуркам пяткой рот, так что оставьте при себе свои дурацкие шутки. — Она вскочила и направилась в прихожую за оставленной там сумкой. — Где тут ванная?

Беннетт показал рукой на винтовую лестницу, решив, что лучше он будет молчать, просмотрел записи, сделанные им под диктовку По, и набрал номер в Каннах. На другом конце провода ответила девушка, которая разговаривала с ним, как с любимым клиентом. О, как приятно, что месье позвонил. Она надеется, что перелет из Цюриха был не слишком утомительным. Где месье будет ужинать? Она может порекомендовать несколько уютных местечек. И если он соблаговолит быть в Порт-Канто назавтра в пять вечера, это будет просто великолепно. Соблаговолит? Прекрасно, там его будет ждать катер, чтобы доставить на борт Ragazza di Napoli. Мистер Туззи планирует устроить грандиозный ужин в честь своих гостей, так что месье Беннетт и его ассистентка (последнее было произнесено с чуть заметным пренебрежением в голосе) наверняка получат удовольствие. Она заверила Беннетта в том, что лично готова услужить ему по всем вопросам независимо от времени суток, и напоследок пожелала bon voyage.[47]

Ну вот, дело сделано. Назад дороги нет. Что у него есть — поддельный кейс, поддельные визитки и поддельная и очень недоброжелательная помощница. Разработать план в деталях невозможно, пока они не прибыли на место и не осмотрели яхту. Они должны хорошо представлять себе расположение кают и меры безопасности, которыми обеспечил себя итальянец. Ладно, ничего не поделаешь, остается только ждать.

— Беннетт? В этой дыре есть пиво?

Анна с мокрыми от душа волосами, одетая в джинсы и свежую футболку поднялась по лестнице в гостиную, и Беннетт попытался представить ее в роли секретарши. Его ассистент в джинсах и старенькой куртке? Нет, так не пойдет. Конечно, прекрасно, что девушка так легка на подъем и из багажа берет с собой только сменные трусы, но ей нужен нормальный гардероб. Он прошел на кухню и принес две бутылки «Кроненбурга».

— Анна, прошу вас не принимать мои слова близко к сердцу, но у вас достаточно одежды?

Она поднесла бутылку к губам и сделала солидный глоток, прежде чем ответить:

— Конечно.

— Я хотел спросить, у вас есть что-нибудь кроме джинсов и футболок? Вечерние платья? Юбки? Что-нибудь в этом роде?

— Вечерние платья? — Она покачала головой. — Нет, я их все оставила в Нью-Йорке, вместе с моими бальными нарядами, шляпами для коктейля и шубами из шиншиллы. А что такое? Вы хотите, чтобы я устраивала вам ежедневный показ мод? Хорошо, я буду каждый день менять футболки.

Да, непросто будет работать с этой дамочкой. Она нарочно над ним издевается.

— Дело в том, — терпеливо произнес Беннетт, хотя ему хотелось хорошенько встряхнуть Анну за шкирку, — что я должен изображать консультанта по инвестициям, а вы, извините, мою секретаршу.

— Вот спасибо, что напомнили.

— Не надо язвить. Это не моя идея, помните? Задумайтесь на секунду, пристало ли высокопоставленному специалисту по инвестициям из Цюриха — а там все просто помешаны на дресс-коде и тому подобной ерунде — разъезжать по миру с секретаршей, одетой в джинсы и футболки?

Анна пожевала нижнюю губу и неохотно кивнула.

— Нет, — сказала она, — не пристало.

— Поэтому вас надо приодеть. У вас в гардеробе должно быть несколько обязательных вещей, в том числе деловое платье или униформа, называйте как хотите. Придется возвращаться в Ниццу, но мне кажется, я знаю, куда именно мы поедем.

Анна подняла брови.

— Вы что, большой специалист в женской одежде? Впрочем, мне все равно — чем уродливее я буду выглядеть, тем лучше.

* * *

Был уже вечер, когда они подъехали к бутику, в котором — казалось, с того времени прошла уже вечность, — Сюзи очистила свою кредитку до последнего цента. Продавщица явно запомнила Беннетта и, пока Анна примеряла обновки, наградила его испепеляющим взглядом.

— Félicitations, monsieur. Toujors les jolies nanas, eh?[48]

— Это моя коллега по работе. — Он откашлялся. — Мы вместе работаем.

Девушка тонко улыбнулась и отправилась к полкам посмотреть, не забыла ли она предложить Беннетту еще какую-нибудь вещицу подороже.

Анна вышла из примерочной кабины, одетая в приталенный костюм из жатого шелка. Как она прелестно выглядит, подумал Беннетт, у нее даже походка изменилась, когда она оделась в нормальную одежду. Другая женщина! Походкой манекенщицы — бедра вперед, плечи чуть ссутулены, колени прижаты друг к другу — Анна прошла к зеркальной стене и критически оглядела себя, не обращая внимания на восторженный лепет продавщиц.

— Неплохой покрой, — сказала она Беннетту. — Как вы думаете, юбка не слишком короткая для Цюриха или надо поискать что-нибудь, закрывающее щиколотки?

Беннетт не спеша изучил ее ноги. Да, что за дура эта девчонка, на ее месте он бы забыл про джинсы раз и навсегда.

— Ну что же, длина чуть выше колена, — сказал он задумчиво. — Это деловой стиль, и одновременно выглядит вполне современно. В принципе, если секретарша может позволить себе такие юбки, значит, ее непременно ждет повышение, и в самом недалеком будущем. Но голые ноги — это уже перебор. Вам надо купить еще пару юбок и непременно чулки или что вы там носите. А за туфлями поедем к Клержери. Это совсем рядом.

Анна уже шла назад в примерочную кабину, но остановилась и оглянулась на Беннетта.

— Откуда вы знаете про все эти магазины?

— Помните, я рассказывал вам про Сюзи? Она-то накупила вещей на всю Англию.

Два с половиной часа спустя Беннетт объявил, что удовлетворен качеством амуниции для своей новой секретарши. Он был удивлен, поскольку неожиданно для себя понял, что ему приятно наблюдать за превращением «крутой» армейской девчонки в элегантную женщину. Да и Анна, несмотря на ее стоны и заверения в том, что следующий магазин окажется последним в ее жизни, была польщена таким неприкрытым интересом с его стороны. Хоть Беннетт и пытался не выказывать восхищения, сыпля своими низкопробными шуточками направо и налево, было очевидно, что он глаз не может от нее отвести, и это ее трогало. В отличие от По, чья лесть была отточена, а комплименты всегда выверены настолько, что их можно было записывать как образец придворного стиля, спонтанный энтузиазм Беннетта вызвал у нее теплое чувство благодарности. Беннетт вообще-то добрый человек, — сказала себе Анна, — он только редко это показывает.

На выезде из Ниццы они застряли в пробке. Разговаривать было практически невозможно из криков чаек, тарахтения двигателей и истерического громыхания проносящихся мимо скутеров. Беннетт с тоской думал о том, как бы ему хотелось сейчас выпить бокал прохладного белого вина. Да и поесть бы не помешало! Они ведь целый день потратили на шопинг. Внезапно приняв решение, Беннетт вдавил педаль газа в пол, резко вывернул руль, обогнал идущий впереди тяжеловоз и вклинился перед ним в сантиметре от огромного бампера. Возмущенный водитель наградил его оглушающим гудком, но Беннетт в качестве извинения помахал рукой и свернул на дорогу, ведущую к морю. Уровень шума сразу же понизился.

— Я тут подумал, что вам, наверное, захочется поклевать чего-нибудь после такого утомительного дня. — Он весело повернулся к Анне, которая вжалась в спинку сиденья, лишь мгновение назад пролетев в сантиметре от носа тяжеловоза. — Может быть, хотите отведать рыбки? Здесь неподалеку есть неплохой ресторан.

— Спасибо, быть живой уже приятно, — пробормотала она.

— А, извините меня, это было спонтанное решение. Знаете, в порту есть маленькие ресторанчики, где прекрасно готовят, да и нельзя маршировать на голодный желудок, как говорил Веллингтон.

— Наполеон. Это Наполеон так говорил.

— Правда? Ничего удивительного — эти французы только и думают что о еде.

* * *

Беннетту повезло — он быстро нашел место для парковки на плотно набитой машинами набережной. Ему показалось, что даже «мерседес» облегченно вздохнул, как будто поняв, что какое-то время он не будет находиться под прицелом французских авто. Беннетт и Анна медленно шли вдоль целой череды ресторанов, расположенных вдоль набережной. Для ужина было еще рано, и официанты суетились около стоящих на открытых террасах столиков: закрепляли защелками бумажные скатерти, с ловкостью заядлых картежников тасовали столовые приборы, с наслаждением выкуривали последнюю сигарету до того, как поток клиентов с разными стадиями солнечных ожогов устремится ужинать в порт.

Они просмотрели меню нескольких ресторанов — предлагаемые блюда были настолько похожи, что у Беннетта зародилось подозрение, что все эти рестораны обслуживает единая огромная кухня, — и в конце концов выбрали столик с видом на море и закат. Беннетт с удовлетворением изучил винную карту, сладко вздохнул и взглянул на Анну:

— Надеюсь, вы пьете вино?

— Пью, конечно, почему же нет?

— Ну, не знаю, армейская выучка, еврейская вера…

— Вы имеете в виду, что вино не кошерное?

— Вот, именно это.

— Но я же съела сэндвич с ветчиной прямо у вас на глазах.

Беннетт поднял глаза и увидел, что она улыбается.

— Ну да, как же я мог забыть! Вытащить еду прямо изо рта у рабочего человека. Вам должно быть стыдно.

— Хотя, — вдруг задумчиво произнесла Анна, — в еврейской религии есть много полезных для человека обычаев.

Беннетт оторвался от созерцания винной продукции Франции.

— О, я не сомневаюсь в этом. Какое вино предпочитаете, белое или розовое?

— Например, обрезание.

— О да, обрезание, как это справедливо подмечено, это действительно то, что нужно человечеству. Решено, будем пить розовое.

На полчаса они забыли о том, почему здесь находятся и что им предстоит вместе совершить, болтали, как болтают люди, которых судьба нечаянно свела вместе и которые оказались друг другу интересны, даже приятны.

Анна плохо знала Францию, ее знания в основном сводились к парижским бутикам, и она попросила Беннетта рассказать ей о южных провинциях. Он поведал ей о Сен-Мартине и Авиньоне, о людях, о погоде, о разных смешных происшествиях, случившихся с ним. Он говорил в свойственном ему шутливом тоне, но одновременно с такой задушевной ностальгией, что Анна была в очередной раз тронута. Она чувствовала, что броня защиты, которой она окружила свою душу после неудачного романа с По, потихоньку начинает слабеть. А Беннетту приходилось все время напоминать себе, что так откровенно пялиться на женщину, пусть даже очень красивую женщину, в хорошем обществе не принято. Но он не мог удержаться — солнце садилось в море и золотило последними лучами ее нежную кожу, зажигало в глазах мерцающий огонь.

Возникший около столика официант вернул их к реальности.

— Monsieur Bennett? Téléphone.[49]

Беннетт с неохотой вернулся в реальность. Он в раздражении последовал за официантом и взял лежащую на стойке бара трубку.

— Алло?

— Прошу меня простить за то, что нарушаю ваш романтический ужин на двоих, — произнес По совсем не извиняющимся тоном. — Вы договорились обо всем с людьми Туззи?

— Да. Мы приезжаем в порт завтра вечером.

— Великолепно. Мне так приятно, что вы и мисс Херш, похоже, прекрасно спелись. Походы по магазинам сближают, правда?

— А откуда вы узнали, что мы здесь?

— Я же говорил вам, что вы будете постоянно находиться под дружеским наблюдением моих людей. Будем надеяться, что, когда я позвоню в следующий раз, вы сможете меня по-настоящему порадовать. Воп appétite.[50]

Беннетт помедлил, вернул трубку на рычаг и нарочито небрежно осмотрелся по сторонам. На причале и на набережной народу заметно прибавилось. Толпы загорелых, разгоряченных людей бродили между столиками, кричали, болтали, смеялись. Где-то посреди этой веселой расслабленной толпы бродят двуногие доберманы По. И сейчас они наблюдают за ним. Они будут смотреть, как он ест, как беседует с Анной. Потом они поедут следом за ним в Монако. Интересно, а в квартире тоже установлены «жучки»?

Анна сразу же заметила перемену в настроении Беннетта и насторожилась.

— Постараюсь угадать, что случилось. С вами только что говорил наш обожаемый, несравненный вождь и заверил вас, что мы находимся у него на прицеле. Так?

Беннетт кивнул и налил им еще вина.

— Наверное, они целый день за нами следили. Неприятно даже думать об этом, правда? Я вас предупреждала. По вообще неприятный человек.

Несколько минут они ели в молчании, иногда поглядывая по сторонам на соседние столики. Сейчас все они были заняты, и оттуда доносились то обрывки оживленного разговора, то взрывы смеха, то мелодичный звон бокалов, поднятых в праздничном тосте. Еще один беззаботный вечер на Ривьере. Но аппетит у Беннетта пропал, и он отодвинул тарелку.

— Ну, — спросил он, — а у вас есть идеи по поводу завтрашнего дня?

Анна наклонилась вперед и поддела на вилку кусочек pommes frites[51] которую Беннетт не доел.

— Это зависит от того, где Туззи прячет кейс. Участники аукциона непременно захотят его увидеть, может быть, тогда мы найдем случай подменить его на наш. Но пока рано что-то предполагать. — Она старательно прожевала картошку, проглотила и передернула плечами. — Мне почему-то кажется, что с Туззи нам не справиться. Наверное, разумнее будет подождать до окончания аукциона. Проследим за покупателем, атакуем его, как только он сойдет на берег.

Беннетт с невольным испугом взглянул на решительное лицо Анны.

— А что, у вас было много случаев, когда приходилось вот так атаковать людей?

Анна глядела на него с легкой улыбкой.

— Больше, чем у вас, это точно.

— Ну ладно, решено. Атаковать будете вы, а я подержу ваше пальто.

Но настроение уже было испорчено, и Анна не улыбнулась его шутке. Беннетт расплатился по счету, и они пошли наверх по крутой улочке, ведущей к месту их парковки. Проходя мимо bar-tabac.[52] Беннетт решил купить газету и сигару. Анна с неудовольствием взглянула на толпу туристов у входа в лавку, облепившую со всех сторон стенды с открытками и яростно обсуждающую, каким из видов Ниццы им лучше украсить свои дома.

— Я подожду вас у машины, хорошо?

Беннетт вынырнул из магазинчика через пару минут и помедлил у фонаря, рассматривая заголовки первой полосы. Предвыборная кампания, обещания, обвинения. Все как обычно. Он засунул газету под мышку и свернул на крохотную площадь, где ему ранее посчастливилось запарковать свой «мерседес». Анна стояла около машины и, похоже, о чем-то оживленно разговаривала с незнакомым мужчиной. Господи, наверное, еще один посланник господина По с очередными инструкциями. Беннетт прибавил шагу.

Все кончилось, прежде чем он успел открыть рот. Он увидел, как мужчина замахнулся на Анну тяжелым предметом, как взметнулась вверх рука Анны и ее открытая ладонь с громким хлопком ударила его по лицу. Голова мужчины резко дернулась назад, и в этот момент Анна одной рукой обхватила его за шею, а тыльной стороной другой руки резанула по горлу. Колени мужчины подогнулись, и он, как куль с мукой, повалился на мостовую.

Беннетт пришел в себя.

— Анна! С вами все в порядке?

Она отвела глаза от бесформенной массы у ее ног и, чуть запыхавшись, пробормотала:

— Я в порядке. Вот, посмотрите, что он пытался сделать.

Она взяла двумя пальцами тонкий ломик, засунутый в щель водительской дверцы, и с трудом вытащила его.

— Маленький ублюдок. Еще минута, и он был бы уже внутри.

Беннетт наклонился над телом.

— Что вы с ним сделали, черт побери?

— Обычный удушающий захват. Не бойтесь, он придет в себя через пару минут. — Она зевнула и, обойдя машину, открыла пассажирскую дверцу. — Поехали, что ли? День был довольно тяжелый.

Беннетт вел машину медленно. Анна спала, прислонившись головой к его плечу, а его захлестывали смешанные чувства. Уже второй раз за последние несколько дней он стал свидетелем жесткой демонстрации силы. Сначала Симо с его ритуальными прыжками и взглядом убийцы — тогда он был просто в ужасе, но все же в той битве пострадала лишь невинная бамбуковая палка. А минуту назад нежная девушка Анна одним движением вырубила взрослого мужчину. Он вдруг с беспокойством осознал, что она могла бы спокойно убить этого горе-воришку, если бы захотела, причем эмоций у нее это вызвало бы не больше, чем у Симо. Беннетт смущенно повертел головой. Ведь он готов был уже влюбиться в нее. Нет, нельзя уходить от реальности. Он попал в мир, где слова «мораль» и «этика» совсем не в ходу, и он не должен забывать об этом ни на минуту.

Когда они прибыли в Монако, звезды уже зажглись над Плас дю Казино, освещая путь ранним неудачникам, сумевшим просадить все наличные средства еще до полуночи. Вот они, бедняги, понурившись, выходят из «адской кухни», сегодня удача им изменила, и теперь вместо ужина с икрой и шампанским их ждет скромная трапеза из сэндвичей и дешевого пива. А на их место уже спешит пополнение. К парадному входу «Отель де Пари» один за другим подъезжали лимузины и высаживали свою драгоценную ношу у широких ступеней. Воздух был пронизан звуками воздушных поцелуев и тихим позвякиванием дорогих ожерелий — это стукались друг о друга «ривьерские девушки», совершая обряд лобызания, прежде чем подхватить своих нынешних «папочек» под руку и поплыть навстречу ужину. Ах, как хочется забыть о предстоящих завтра событиях и выпить с Анной еще по бокалу шампанского перед сном, подумал Беннетт. Но нет, нельзя! Он посмотрел на нее — девушка свернулась на сиденье калачиком и тихо посапывала, измученная перелетом и тяжелым днем. Беннетт легонько потряс ее за плечо.

— Анна! Мы уже дома.

Он провел ее в квартиру, помог спуститься в спальню и бросил пакеты с покупками около кровати.

— Спасибо, — сказала Анна, открывая окно, чтобы впустить свежий ночной воздух. — А где ваша комната?

— В общем-то это единственная комната.

— Прости, дорогой, тебе сегодня не повезло, — устало сказала Анна, падая на постель. — Спи на диване.

— Ничего, если я приму душ?

— Делай что хочешь…

К тому моменту, как Беннетт вышел из ванной, Анна спала сном младенца. Она даже не сняла сапоги, подумал Беннетт с оттенком умиления. Ее лицо, раскрасневшееся от сна, казалось юным и беззащитным, одной рукой она обняла подушку. От внимания Беннетта не ускользнуло, что она назвала его на «ты» — то ли от усталости, то ли потому, что этот день действительно сблизил их. Беннетт мельком подумал, что, наверное, стоит снять с нее сапоги, но быстро отказался от этой мысли. Она, чего доброго, спросонья решит, что он собирается их украсть, и немедленно применит к нему какой-нибудь смертельный ножной пинок, от которого он вылетит в окно, и поминай как звали. Он вздохнул, выключил свет и пошел наверх в гостиную коротать ночь на коротком и неудобном диване.

Но сон как рукой сняло. Беннетт плеснул себе виски и, не включая свет, долго сидел в темноте, размышляя о превратностях судьбы. Сен-Мартин казался теперь таким далеким, спокойным и милым местом, но он остался в прошлом, а сам Беннетт в компании бандитов и бандиток ходит по лезвию ножа. Кто бы мог подумать, что все так сложится! Перед глазами его опять возникла рука Анны, оттягивающая голову мужчины назад, удар — и бесчувственное тело валится на землю. Боже праведный! Он залпом выпил виски и потянулся за бутылкой.

10

Беннетт проснулся под звуки французского шансона, доносящегося снизу. Из кухни отчетливо пахло свежим кофе. На одно мгновение ему показалось, что он опять в Сен-Мартине, что сейчас Жоржет принесет ему завтрак и начнется очередной день, полный приятных, хоть и пустячных дел. Какая замечательная была у него жизнь — без проблем, без подстерегающих на каждом шагу опасностей, без странных знакомых. Но потом он почувствовал боль в затекшей шее, открыл глаза и осторожно поднял голову с подушки, наспех сделанной из свернутых брюк. Голова раскалывалась. Видимо, кто-то ночью вставил в его череп отвертку и поворачивал ее каждый раз, когда он пробовал вертеть головой. Глаза слезились и болели. Он перевел взгляд на пол — вот его туфли, рядом валяются носки, рубашка, пустая бутылка из-под виски и перевернутый стакан. Пустой. Он застонал, с трудом встал с дивана и на ощупь проследовал на кухню.

— Боже, как ты паршиво выглядишь! — воскликнула Анна энергичным голосом. — Тебе надо выпить кофе.

Беннетт с трудом кивнул и, пытаясь не открывать глаза, чтобы не умереть от ожога сетчатки, протянул вперед руки. Почувствовав в своих ладонях горячую чашку, Беннетт приоткрыл один глаз и увидел перед собой улыбающееся лицо Анны. Девушка выглядела отдохнувшей и посвежевшей, от нее пахло мимозой. Взгляд Беннетта скользнул вниз по его собственным мятым трусам. Он почесал небритый подбородок. Да, надо признать, что он не только выглядит паршиво, он себя и чувствует точно так же.

— Я выйду куплю круассанов, — сказала Анна. — Может быть, примешь пока душ?

Он осторожно кивнул:

— Да, сержант. Пора оправиться. Прибуду к завтраку в восемь ноль-ноль по Гринвичу. — Он прошлепал босиком в ванную, сжимая в руках спасительный кофе.

Анна проводила его долгим взглядом. Особенно ее привлекла его загорелая мускулистая спина, переходящая в узкие, обтянутые трусами бедра. Да и ноги были вполне достойны внимания.

Через полчаса Беннетт, накачанный аспирином и защищенный от солнца темными очками, присоединился к Анне на террасе. Он порезался бритвой и теперь промокал салфеткой кровавые следы на подбородке.

— Я был ранен в бою, — сказал он, увидев, что она смотрит на его порезы, — прикрой меня, сестра. Дайте носилки — мне надо в госпиталь.

— Держись, мой герой, я с тобой! — сказала она в тон, передавая ему круассан. — Я тут подумала, — произнесла она уже другим тоном, — если мы не поменяем кейсы на яхте, нам придется какое-то время преследовать покупателя после того, как он сойдет на берег.

Беннетт откусил кусочек круассана и, почувствовав во рту сливочный, ароматный вкус свежей выпечки, решил, что, возможно, ему удастся пережить этот день. Наверное, аспирин уже начал действовать.

— Но вот проблема, — продолжала Анна. — На чем мы будем следить за ним? Машина-то останется в Каннах!

Беннетт постарался включить сознание, чтобы понять, о чем ему говорит Анна, но не смог, поскольку был занят невыносимо сложной проблемой нанесения масла на булочку. Этот процесс требовал такого внимания и сосредоточенности, что отнял у него последние остатки энергии. Он закрыл глаза и попытался создать логическую цепочку будущих событий. Как говорит Анна, машина останется в Каннах, а им придется сойти на берег в каком-нибудь незнакомом порту. А как поведет себя покупатель? Наверное, его будут встречать доверенные лица. И, видимо, он не пойдет гулять по магазинам, а поедет прямиком в аэропорт. Каким образом мы сможем его атаковать, если мы будем без машины, а он на машине? Возьмем такси и попросим водителя поехать следом? А что дальше? Беннетт почувствовал новый приступ головной боли, но где-то в подсознании, борясь с остатками похмелья, зрело решение, готовое выскочить на поверхность.

— Беннетт? Алло? Ты меня слушаешь?

Он молча протянул ей пустую чашку, и внезапно его озарило. Люди По наверняка будут следить за продвижением яхты, они будут ждать во всех пунктах ее следования, торчать во всех портах. У них-то будут машины, и вооружены они будут до зубов. К тому же они привыкли выполнять грязную работу. Все просто. Они покажут им покупателя, а сами отойдут в сторонку. Пусть головорезы поработают. Беннетт пришел в восторг от собственной изобретательности и, схватив остаток круассана, энергично замахал им в воздухе, подобно дирижеру, ведущему свой оркестр к бравурному финалу.

— Подкрепление, сержант, — сказал он. — Вот наше спасение. Надо ввести войска.

Анна внимательно выслушала его соображения, но потом покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я не согласна. Если не мы достанем этот чертов чемодан, то нам не заплатят. — Она смотрела на него немигающим взглядом, лицо ее приобрело холодное, отстраненное выражение. — Пятьдесят кусков. Я рассчитываю на эти деньги. И мамины врачи тоже.

Беннетт разгорячился и продолжал настаивать на своем, выдвигая все новые аргументы в защиту такого, с его точки зрения, быстрого и безболезненного решения.

— Дай мне поговорить с По. Это же только страховка на случай, если мы не сможем подменить кейс на борту. Лучше уж сделать так, чем совсем не выполнить задание, правда?

Анна молчала. В ее голове начинал созревать собственный план по захвату кейса, и помощь По в этом плане не предполагалась. Но Беннетту было рано говорить об этом, он бы раскудахтался как курица, если б узнал, что она замышляет. Поэтому она дала ему возможность уговорить себя и после получаса жарких споров с видимой неохотой согласилась на звонок По.

Десять минут спустя Беннетт вбежал в комнату с улыбкой триумфатора на лице.

— Ура, можешь меня поздравить. Я обо всем договорился. Головорезы будут поджидать нас в порту при сходе на берег. Они будут одеты как французские полицейские. Если мы не сможем обменять кейс на борту, передадим им фальшивый экземпляр. Тогда они под видом дорожной полиции задержат покупателя на пути в аэропорт и обыщут машину как бы из-за наркотиков. Отвлекут его внимание, заберут чемодан, а взамен положат липовый. — Беннетт перевел дыхание и уважительно покивал. — У этого По, я тебе скажу, голова прекрасно варит. Он хочет, чтобы покупатель в конце концов выяснил, что ему подсунули фальшивый кейс, — а он выяснит это, как только отправит сыворотку на проверку в лабораторию, — и тогда он помчится мстить Туззи. Знаешь, что сказал твой дружок? «Какое-то время Туззи будет слишком жарко — сомневаюсь, что ему будет охота гоняться за девчонками на Ибице».

— Да, наш По — мастер по части слов.

Похмельное состояние Беннетта уступило место огромному облегчению с легким оттенком головокружения и тошноты. Какое счастье, неужели он сорвался с крючка? Теперь все, что им потребуется сделать, — это поиграть свои роли пару дней достаточно убедительно, не выиграть аукцион и передать дело сыскной полиции мистера По. Голове сразу стало лучше. Надо бы отпраздновать это событие.

Он широко улыбнулся Анне.

— Ну а сейчас, мисс Херш, выслушайте меня. Я знаю, что политика компании не приветствует сближение начальников и подчиненных во внерабочее время, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, полагаю, мы можем пренебречь жесткими правилами, как вы думаете?

Его лицо просто сияло от счастья. Ладно, поживи еще немного без забот, подумала Анна и улыбнулась ему в ответ.

— А что вы конкретно имеете в виду, мистер Беннетт? Хотите устроить офисную вечеринку?

— Обед, мисс Херш, вот что я конкретно имею в виду. — Он спустил солнечные очки на кончик носа и взглянул на нее поверх темных стекол. — Сделайте мне одолжение, хорошо? Наденьте юбку и туфли на каблуках. Мы будем обедать «У Бейкона», и я ручаюсь, что шеф-повар выйдет из кухни, чтобы поцеловать край вашей одежды, настолько он будет потрясен неземной красотой. Серьезно, Анна, обещай, что ты оденешься как нормальная женщина. Ты не пожалеешь — там очень вкусно готовят рыбу.

Они по очереди переоделись в спальне и упаковали вещи. Настроение Беннетта было заразительным, и Анна одевалась с особой тщательностью. Ей вдруг захотелось ему понравиться. Она выбрала короткое кремовое платье без рукавов из чистого льна, перехваченное в талии узким пояском, надела туфли на каблуках и слегка надушила шею и ложбинку между грудей. «Место для поцелуев должно хорошо пахнуть», — вспомнила она старинный рекламный плакат Коко Шанель. Она посмотрела на свое отражение в приглушенном свете ванной комнаты. А она что, хочет, чтобы Беннетт поцеловал ее? Ладно, подумаем об этом потом.

Он уже ждал ее наверху, чистый, умытый, в блейзере и брюках со стрелкой. Он позаимствовал итонский галстук из коллекции По и повязал его на свою лучшую голубую рубашку. Мда, осталось застегнуть ширинку, и хоть на прием к королеве, одобрительно подумала Анна. Она благосклонно кивнула Беннетту.

— Неплохо. Быстро ты пришел в себя.

Беннетт поклонился.

— Да и ты прекрасно выглядишь для сержанта пенсионного возраста.

Беннетт опять поймал себя на том, что рассматривает интересные детали, двигающиеся под ее платьем, особенно когда она, покачивая бедрами, прошла впереди него в холл, а потом нагнулась, чтобы поднять с пола сумочку. Скоро их армейская миссия закончится, подумал он, и тогда он попробует уговорить ее задержаться во Франции. Понравится ли ей в Сен-Мартине? А что Жоржет подумает о ней?

— Все взяла? — спросил он. — Вечером нас ожидает шикарная вечеринка по поводу начала аукциона. Надеюсь, ты не забудешь прицепить свои боевые медали на стратегические места.

Анна открыла входную дверь и оглянулась на него.

— Вперед, солдат, — скомандовала она, — но сначала застегни ширинку. И это приказ.

* * *

Во все времена, по крайней мере насколько помнил Беннетт, ресторан «У Бейкона» на Кап д’Антиб пользовался славой уединенного местечка, где можно было прекрасно поесть, не опасаясь стать предметом внимания со стороны желтой прессы. Здесь собирались люди, которым было интереснее обсудить детали приготовления камбалы, нежели наряд сидящей за соседним столиком знаменитости. Сам ресторан не пользовался славой среди сильных мира сего, это было место, которое французы назвали бы sérioux[53] — изысканные кушанья, официанты, обладающие телепатическими способностями, длинная, тенистая терраса с выходом на море, атмосфера спокойствия и уюта и надолго запоминающиеся счета. Беннетту, как истинному гурману, нравилась уютная обстановка ресторана и идея сосредоточения на еде, а в этот день его настроение еще больше поднялось при мысли о сыщиках По, наверняка сидящих неподалеку в жаркой машине и вынужденных поедать хот-доги.

Он заказал два бокала шампанского и предложил тост.

— За лучшего в мире сержанта.

Анна склонила голову.

— А сколько еще сержантов ты знаешь?

Беннетт пожевал губами, сделав вид, что подсчитывает в уме количество знакомых ему сержантов.

— Не очень много, и всем им приходится ежедневно бриться. Вообще-то я хотел сказать тебе комплимент.

Они посмотрели друг другу в глаза и одновременно улыбнулись. С минуту они сидели в молчании, улыбаясь и не притрагиваясь к шампанскому, пока дипломатическое покашливание официанта не вернуло их к реальности. Беннетт раскрыл меню.

— Можно кое-что тебе порекомендовать? — спросил он. — Здесь выдают прекрасные слюнявчики для людей, которые, знаешь ли, не всегда себя контролируют. Было бы жаль испачкать такое прекрасное платье.

— М-м-м, я надеялась сдержаться и не пускать слюни сегодня, но ты прав, на всякий случай надо заказать слюнявчик.

— Какая разумная девушка. Еще что-нибудь закажешь?

Их неспешная церемония трапезы началась с бутылки белого вина и равиоли, сделанных из папиросно-тонкого теста, размером не больше почтовых марок. Беннетт смотрел на свою спутницу и недоумевал, как эта девушка, так прекрасно одетая, так хорошо воспитанная, могла одной рукой уложить здоровенного мужчину. Она была совсем не похожа на солдата в юбке, скорее наоборот, принадлежала к кругу людей, подобных По.

— Скажи, — спросил он, — что ты будешь делать, когда получишь свои пятьдесят тысяч?

Анна посмотрела на море, затем перевела взгляд на Беннетта. Его лицо казалось особенно загорелым на фоне белого слюнявчика.

— Наверное, вернусь в Нью-Йорк, — сказала она. — Заплачу врачам, повидаю маму. Расскажу ей о парне, которого встретила во Франции.

— А что ты ей расскажешь?

Анна наморщила лоб.

— Что тут скажешь? Не зубной врач. Не юрист. Не еврей. И к тому же безработный.

Беннетт подтер остатки соуса хлебной корочкой.

— То есть ты хочешь сказать, что этот парень — мечта каждой американки?

— Ну а ты что расскажешь своей маме?

— Не знаю, — сказал Беннетт, — для этого мне сначала придется изловить ее. Она сбежала в самоволку, когда мне было семь лет. С тех пор я числюсь неофициальным сиротой.

Он поведал ей о своих горе-родителях. Анна, может быть, и пожалела бы его, если бы он выказал хотя бы малую толику жалости к себе. Но его рассказ был полон юмористических, нелепых деталей, и временами она не могла удержаться от смеха. Все-таки чувство юмора — большое дело, подумала она, с ним и жить становится гораздо проще. Особенно оно ценно в мужчинах.

Разговор прервался с прибытием официанта, несущего на вытянутых руках горячее. Последующие десять минут Беннетт и Анна завороженно наблюдали, как официант, вооруженный лишь ложкой и специальной вилочкой, с точностью хирурга отделяет мясо рыбы от ее костей, не меняя при этом ее форму. Они принялись за еду, время от времени бросая друг на друга умиротворенные взгляды. Беннетт решил быть поосторожнее с вином, Анна чувствовала, что постепенно проникается атмосферой ресторана.

Покончив с рыбой, оба откинулись на спинки кресел. Беннетт взглянул на свой слюнявчик и, улыбаясь, покачал головой.

— У меня в Сен-Мартине есть дама, которая убирает в доме и следит, чтобы я не играл в грязи. Так вот, она обожает говорить мне, что англичане — самый нечистоплотный народ в мире и что, когда они едят, брызги и крошки летят у них во все стороны. Теперь я склонен поверить ей.

— Ты всегда веришь тому, что тебе говорят женщины?

— Абсолютно, вообще я — глина в руках женщины, так уж повелось с раннего детства. Когда-то я был влюблен в старшую воспитательницу школы-интерната, где я жил. — Он улыбнулся. — Однажды она зашла к нам в спальню, когда мы стелили постели, и заявила: «Беннетт, если ты не научишься правильно стелить постель, у нас с тобой ничего не получится». Потом сама сообразила, что сказала, и даже покраснела. Я целый семестр по ней с ума сходил.

— А сколько тебе тогда было лет?

— Тринадцать. А потом она окончательно разбила мне сердце, сбежав с учителем музыки. Я так и не оправился от этого удара. До сих пор чахну. Давай закажем лесную землянику, она прекрасно идет с сrèте fraîche.[54]

Принесли землянику, и оказалось, что она действительно прекрасно сочетается со сметаной. Беннетт заказал гаванскую сигару и кофе. Они продолжали болтать, стараясь продлить этот миг беззаботного счастья и не думать о будущем. Обед растянулся на два с половиной часа, но им казалось, что прошли лишь минуты. Только очередное покашливание официанта спустило их с небес на землю.

Беннетт расплатился пятисотфранковыми купюрами и оглянулся — ресторан уже практически опустел. В мягком свете послеобеденного солнца ему показалось, что от Анны исходит сияние — от ее рук с шелковистой кожей, от чуть раскрасневшегося лица, от глаз, в которых плясали золотые искры. Беннетт наклонился вперед и взял ее за руку.

— Мы можем остаться здесь до ужина.

— Вот это мне в тебе и нравится: потехе время, а делу час — таков твой жизненный принцип. — Она наклонилась и стряхнула пепел сигары с лацкана его пиджака. — Но знаешь, иногда надо уйти, чтобы было куда вернуться.

* * *

Морское такси Туззи уже ждало их в каннском порту — два здоровенных детины в белых футболках и брюках. На груди у каждого красовалась надпись Ragazza di Napoli, а мускулы их, казалось, готовы были разорвать тонкую ткань обтягивающей одежды. Они быстро разместили скромный багаж гостей на корме. Сами Анна и Беннетт сели впереди. Детины развернули катер, картинно выстрелив струей воды, и, пустив мощную волну, на которой сразу же закачались стоящие рядом лодки, погнали его по водной глади к пришвартованному в полумиле от берега сооружению, чем-то напоминающему небольшой многоквартирный дом.

Вопреки опасениям, Ragazza не вызвала у Беннетта сильного ужаса. Несмотря на то что яхта была просто монументально уродливой, она также была огромной. Из крыши капитанской кабины, расположенной на верхней палубе, торчал целый лес антенн, радаров и спутниковых тарелок, придавая яхте вид современного города, застроенного небоскребами. Белые парусиновые зонтики закрывали средние палубы на носу и корме, а когда Беннетт и Анна поднялись по трапу, они оказались прямо на краю небольшого овального бассейна. Это же не яхта, а целый остров, с облегчением подумал Беннетт, причем прекрасно защищенный от любого нежелательного вторжения с моря.

Сбоку возник стюард в накрахмаленной белой форме, забрал их багаж и проводил до места будущего обитания. Туззи выделил им две смежные каюты на второй палубе. Сюда, пожалуйста, мистер Беннетт. Хотите, чтобы я помог вам распаковать багаж? Беннетт подумал о фальшивом кейсе, завернутом в два свитера и уложенном на дно его дорожной сумки, и о том, что бы сказал услужливый стюард, увидев его. Небрежным движением он извлек из кармана стофранковую купюру и слегка помахал ею в воздухе, прежде чем засунуть стюарду в нагрудный карман. Подождав, пока за стюардом закроется дверь, Беннетт произвел инспекцию своей каюты. Кровати, а не койки — прекрасно! Туалет небольшой, но, слава богу, воду не надо накачивать ногой, как это часто бывает на яхтах. В целом каюта настолько напоминала обычный гостиничный номер, что у него отлегло от сердца. Он открыл иллюминатор — единственную дань морскому стилю — и почувствовал на лице прохладное дыхание соленого бриза. Высунул голову и увидел мощный, слегка изогнутый бок яхты, уходящий вперед.

— Анна? У тебя все в порядке? Не тошнит?

Из ее иллюминатора появилась рука и пальчиком поманила в свой номер. Как только Беннетт переступил порог ее каюты, пальцы Анны крепко зажали ему рот, и она предупреждающе покачала головой. Затем прошла в туалет, принесла салфетку и помадой написала на ней: «Каюты могут прослушиваться».

Беннетт украдкой оглянулся и с раскаянием кивнул.

— Что же, мисс Херш, — сказал он голосом образцового бизнесмена. — Должен вам сказать, итальянцы умеют обустраивать свое жилище. Удобные комнаты, ничего не скажешь. Если вы готовы, думаю, мы можем пойти и поприветствовать нашего хозяина.

Анна одобрительно подмигнула и показала ему большой палец.

— Да, мистер Беннетт, я готова. Хотите, чтобы я взяла с собой блокнот?

— О, не думаю, что это необходимо. Впрочем, если я решу, что что-то надо записать, вы всегда можете сходить за ним, верно?

Анна улыбнулась ему сладкой улыбочкой, но в этот раз показала другой палец, средний.

По узкой лестнице Беннетт и Анна поднялись на палубу, где вокруг низкого столика уже сидела группа мужчин. Все они встали, чтобы поприветствовать вновь прибывших, а один вышел вперед, широко разводя руки в стороны.

— Ах, синьор Беннетт, как приятно видеть вас на борту моей маленькой Ragazza. Я — Туззи.

Цветом и фактурой его лицо напоминало выдубленную временем и иссушенную солнцем свиную кожу. Сейчас оно расплылось в улыбке, обнажив ряд белоснежных зубов под черной щеткой пышных усов. Глаза Туззи были странного, очень светлого серо-зеленого цвета. Портрет завершал крючковатый, слегка скошенный набок нос и сильно поредевшая шевелюра, которую Туззи носил собранной в «конский хвост», подставляя солнцу бронзовый от загара череп. Впрочем, волосы Туззи, похоже, поредели только на голове, по крайней мере в вырезе его рубашки виднелся густой лес курчавых завитков. Туззи с силой сжал руку Беннетта и несколько раз энергично потряс ее. Затем он перевел взгляд на Анну, драматично вздохнул, прикрыл глаза рукой и отступил на шаг.

— Простите. Должно быть, я умер и теперь в раю. Кто эта фея?

— Моя секретарша, мисс Херш, — представил Анну Беннетт.

— О, signorina. — Туззи склонился над рукой Анны, слегка пощекотав ее своими усами. — Non é vero.[55] Секретарша? О нет, принцесса!

Анна улыбнулась ему и постаралась тактично высвободить руку.

— Очень приятно познакомиться, синьор Туззи.

— Энцо. Для вас я — Энцо. — Он внезапно хлопнул себя рукой по лбу. — Но я забываю вежливость. Разрешите мне. Пожалуйста.

Он представил их своим гостям. Среди них был пожилой, иссушенный жизнью и солнцем корсиканец месье Поллюс из Кальви; маленький, чистенький и аккуратный мистер Касуга из Токио; смуглый мужчина средних лет, одетый в костюм для прогулок на яхте и обвешанный золотыми украшениями, Энтони Пенато из Калифорнии. Про него Туззи сказал так: «Правильный калифорниец этот Пенато, он пьет, он курит, не то что эти чертовы ублюдки, которые хотят умереть здоровыми». И наконец, последним руку Беннетту протянул англичанин с суховатым, умным лицом и пронизывающим взглядом — лорд Клеб, советник Туззи по всем делам, касающимся бизнеса.

— Ах, совсем запамятовал, — сказал вдруг Клеб, — мы не должны забывать и о моем маленьком друге Чингизе. — Он показал на карамельного цвета пекинеса, лежащего под столом на большой тарелке. — Кстати, поскольку я считаюсь единственным аристократом на этой яхте, то и у него должен быть титул, например «достопочтенный Чингиз». Это шутка, мистер Беннетт. Не обижайтесь.

— А, — сказал Беннетт. — Да, вижу, что вы шалун. Очень смешно. — Он присел на корточки и погладил шелковистую шерсть Чингиза. Песик открыл один глаз, изучил Беннетта и с неудовольствием фыркнул. — А почему он лежит на тарелке?

— Так ведь на тарелке прохладнее, старина, — сказал лорд Клеб. — К тому же это не простая тарелка. Восемнадцатый век, знаменитый ивовый узор. Я ее везде вожу с собой. Эти пекинесы все время маются от жары. Потеют, бедняги, особенно в причинных местах.

Закончились круговые рукопожатия, и гости опять расселись за столом. Невысокий крепыш в белой форме подошел к Туззи и что-то прошептал ему на ухо.

— Ah, si, si. Andiamo.[56] — Туззи повернулся к столу. — Надо сделать небольшой осмотр яхты до ужина. Signorina? Я заказал прекрасный закат специально для вас, но сначала надо погулять на экскурсию. Вы позволите? Идемте. Дирижерский тур специально для красавицы.

К удивлению Беннетта, Анна с энтузиазмом приняла приглашение, кокетливо улыбнулась Туззи и ухватилась за его мохнатую руку.

— Ах, мистер Туззи, я всю жизнь обожала лодки. А яхты — моя страсть. — Она искоса взглянула на итальянца. — А правда, что у вас непременно должна быть золотая заклепка в машинном отделении?

Они повернулись и, оживленно беседуя, проследовали в сторону кормы. В это время палуба чуть заметно покачнулась, турбины заработали, яхта вздрогнула, напряглась и стала плавно набирать ход.

Лорд Клеб обернулся к собравшимся вокруг стола:

— Что же, джентльмены, раз мы все уже здесь, давайте еще раз обсудим детали. Безусловно, наш мистер Туззи добавит что-нибудь от себя, но пока я объясню вам наши основные действия. — Он оглядел собравшихся поверх очков для чтения. — У мистера Туззи есть одна маленькая проблема — хотя он и пытается храбро говорить на английском языке, все же иногда выбирает для объяснений не совсем точные выражения. А мне не хотелось бы, чтобы среди нас возникло недопонимание. Вы согласны?

Он зажег небольшую манильскую сигару, затянулся и продолжил:

— Аукцион назначен на завтрашнее утро, конечно, после того как все вы ознакомитесь с содержимым кейса. Для меня оно является полной загадкой, но, наверное, вы знаете, что именно вам нужно. Так?

Беннетт вместе со всеми важно закивал.

— Прекрасно. Теперь прошу меня извинить, но я вынужден поднять вопрос об оплате. Завтра днем мы прибудем в Марсель и встанем на якорь в марсельском порту. Я уже предупредил банк относительно средств, которые будут перечислены на наш счет, — можете не сомневаться, все уже вымыли шеи, построились и ждут распоряжений. Надеюсь, что каждый из вас сделал соответствующие распоряжения своим банкам; если нет, вы можете связаться с ними с борта яхты. У этого парня, — он ткнул сигарой в сторону капитанского мостика, — чертова куча телекоммуникационного оборудования — все, что душа пожелает. Не то что в старые времена, когда и переносных телефонов-то не было. Прогресс, черт его дери! Ну что, вам все понятно? — За этим последовал еще один совиный взгляд. Все опять дружно закивали.

— Очень хорошо. Теперь следующее. Как только мы пришвартуемся в Марселе, мы с покупателем двинем в мой банк, удостоверимся, что платеж прошел, я передам ему чемоданчик — и дело в шляпе.

Поллюс, Касуга и Пенато обменялись недоуменными взглядами.

— А, — сказал Клеб, — прошу меня простить. Это просто идиома, означающая, что дело будет сделано. Шляпы у меня с собой нет. — Он улыбнулся. — Английский язык весьма забавен, правда? Нет более путаного языка. Неудивительно, что его так любят использовать дипломаты. Ну что? Есть еще вопросы?

Касуга поднял руку.

— Мы точно сходим на берег в Марселе?

Клеб кивнул.

— Тогда мне надо будет предупредить своих коллег, — пояснил Касуга.

— Разумеется, старина, разумеется. Я полагаю, вы все захотите поболтать со своими коллегами. Юный Бенито, или как его там, с удовольствием поможет вам с ними связаться. Он очень способный мальчик, знает, на какую кнопку надо нажимать и все такое. Так что, пожалуйста, звоните на здоровье вашим коллегам, секретаршам, телохранителям и любимым в любое время дня и ночи. — Он с улыбкой кивнул Беннетту. — Вам, мистер Беннетт, я полагаю, звонить не придется, поскольку вы додумались взять секретаршу с собой — она, кстати, чертовски хороша. Что, предоставляет услуги разного рода, да?

— Ничего подобного, — сказал Беннетт, — но работник она прекрасный.

Клеб понизил голос:

— Я бы на вашем месте не оставлял ее одну в компании старины Энцо. Он, конечно, ведет себя как принц, но готов трахать все, что шевелится. Не может пройти мимо юбки, чтобы не задрать ее. Вы понимаете, о чем я? Даже не знаю, откуда у него столько энергии. — Он наклонился ближе к Беннетту. — Кстати, хотел вас кое о чем спросить. Мне казалось, что я знаю все крупнейшие инвестиционные компании в Европе, а вот «Консолидированные инвестиции» что-то не припомню. Вы давно работаете на этом рынке?

Беннетт не успел придумать корпоративную легенду себе и Анне, поэтому несколько секунд лихорадочно соображал, как ему реагировать. Он неторопливо выбрал себе сигару, закурил ее и несколько раз затянулся.

— По правде говоря, лорд Клеб, и строго между нами, это мое прикрытие.

— А, — сказал Клеб, — я так и думал. На кого работаете? Бруней? Малайзия?

— Вообще-то на арабов, но я не хотел бы вдаваться в детали.

— Вы правы, не стоит. Деньги есть деньги, откуда бы они ни текли, верно? — Он взглянул на часы, потом повернулся к остальным. — Прошу простить меня, джентльмены, нам с Чингизом пора прогуляться по палубе. Коктейли в семь, ужин в восемь. — Он наклонился к спящему пекинесу. — Афф-афф, старина, пора вставать. Афф-Афф.

Чингиз сонно поднялся и поплелся вслед за хозяином, слегка чихая каждый раз, когда проходил сквозь клубы сигарного дыма.

* * *

Туззи отпер двойные двери, ведущие в его каюту, и картинным жестом распахнул их.

— А вот это, — сказал он, — мое маленькое бедное гнездо.

Анна окинула взглядом просторную каюту, кровать под балдахином, зеркальный потолок, камин, обрамленный двумя гигантскими слоновьими бивнями, шелковые занавеси винно-красного цвета, золоченую мебель с перламутровой инкрустацией — типичная обстановка богатого борделя. На широком столе мореного дуба, совершенно не соответствуя духу комнаты, стоял закрытый алюминиевый кейс.

Анна сделала несколько шагов внутрь и остановилась около голой статуи, которая одной рукой обнимала свою грудь, а в другой держала лампу.

— Боже мой, Энцо, какая прелестная комната!

Он тяжело и меланхолично вздохнул.

— Да, но она такая одинокая. Я имею короткий pisolino[57] после обеда, а потом опять прихожу сюда вечером. И всегда я сплю со своими подушками, со своей памятью. Только с ними. Это трагично! — Он посмотрел на Анну таким взглядом, как будто собирался разрыдаться, и взял ее за руку. — О нет, жизнь прожить — это не плевать в колодец. Это тяжело.

Она сочувственно погладила его по руке, потом как бы невзначай бросила взгляд на часы.

— Ах, Энцо, смотрите, как поздно! Мне пора переодеться к ужину.

— Si, si. Я вас провожу. — Он обнял ее за талию и повел к двери, и Анна почувствовала, что его пальцы скользнули по ее спине, потом опустились на десять сантиметров ниже и задержались там, легонько поглаживая ее ягодицы. В коридоре Анна постаралась идти рядом и всю дорогу болтала, не давая ему рта раскрыть. Перед ее каютой они наконец расстались после очередного тура целования рук, прижиманий и пожиманий. Оказавшись наконец в своей каюте одна, Анна села на постель, чувствуя себя совершенно «заглаженной».

Она услышала легкий стук в дверь. Нет, только не это, подумала она, закатив глаза, он уже вернулся за следующей порцией.

— Энцо, не сейчас, я собираюсь принять душ.

— Анна, это Беннетт. Ты можешь выйти? Нам надо поговорить.

Они нашли пустой участок палубы и свесились за перила, глядя на пенящуюся волну, бегущую рядом с яхтой. Беннетт заговорил первым, дав Анне полный отчет о том, как прошли переговоры, и о деталях будущего аукциона. Он уже полностью пришел в себя, успокоился и думал о возвращении на твердую землю. А люди По пусть позаботятся об остальном.

— Ну а ты как провела это время? Туззи хорошо себя вел? Я видел, как он скреб лапами землю.

— К сожалению, он любит лапать вовсе не землю. Причем такой шустрый! Мне показалось, что у него как минимум две пары рук… Но зато я нашла кейс. Он находится у него в каюте.

Брови Беннетта поползли вверх так интенсивно, что чуть не достигли линии волос.

— Что? Ты была у него в каюте? Анна, а ты не… я имею в виду?..

— Что ты имеешь в виду? Да, я его видела. Он стоит на столе, рядом с пресс-папье в виде Венеры Милосской.

— Ну так пусть он там и остается, — твердо заявил Беннетт. — Послушай, все очень просто. Все, что нам нужно, — это продержаться до завтра и проиграть на аукционе. И больше ничего, понятно? Никаких геройских поступков. Ты уже не в армии, детка, ты не забыла об этом? И к тому же тебе совершенно незачем играть в кувыркалки с этим престарелым толстяком. Клеб мне о нем все рассказал. Это же просто Казанова какой-то!

— Да нет, в основном он играет на публику. Он один из этих итальянских парней, которые принципиально не носят нижнее белье.

— То есть как не носит? — сказал Беннетт упавшим голосом. — Откуда ты знаешь?

— Это видно невооруженным глазом. По крайней мере девушкам. — Она усмехнулась, глядя на шокированное выражение его лица. — Беннетт, расслабься. Ты весь перекосился, а от этого на лбу появляются морщины. Перестань все время волноваться. И, кстати, иди уже, мне давно пора переодеться. Да не жди меня, я приду попозже.

* * *

Туззи велел украсить к ужину кормовую палубу Ragazza: по всему периметру огромного балдахина из небеленого холста, закрывающего круглый стол от вечернего зноя, были развешены разноцветные лампочки. Сам стол был накрыт по-царски: огромная цветочная композиция в центре, серебро и хрусталь, белоснежная скатерть и салфетки из тончайшего льна. Расставленные на палубе высокие корабельные лампы отбрасывали мягкий, неяркий, бледно-желтый свет. С одной стороны размещался небольшой бар, где в серебряных ведерках со льдом остывало шампанское. Они бросили якорь под углом к закату, и небо над яхтой постепенно меняло цвет, становясь багрово-красным. Беннетт подошел к остальным. Облаченный в голубой кафтан Туззи, яростно жестикулируя, рассказывал гостям очередную историю своих побед над врагами:

— И вот я ему говорю: друг мой, если ты думаешь, что тебе это пройдет с руки, ты очень сильно неправ. Ты такое сделал мне, Туззи? Да ты просто суешь свою голову в зад льву. Capisce?[58]

Лорд Клеб потихоньку объяснял изумленным гостям суть рассказа, но тут Туззи заметил Беннетта, который пошел за шампанским, и поспешил к нему навстречу.

— Ах, мистер Беннетт. Вы хотите попить? Вепе.[59] — Он дружески обнял Беннетта одной рукой за шею и отвел его в сторону от гостей. — Можно я задам неприличный вопрос? Как мужчина мужчине?

Беннетт как можно глубже погрузил нос в бокал с шампанским — от Туззи исходил невероятно сильный запах одеколона.

— Ну конечно, — сказал он. — О чем разговор? Спрашивайте.

— Эта bellissima[60] мисс Херш. Вы очень близки?

— Ну, как вам сказать. У нас хорошие рабочие отношения. Она превосходный секретарь, говорит на нескольких языках, в общем, вполне надежная девушка.

— Да нет же, я спрашиваю, если вы близки! — Туззи сгорбился, отвернулся от гостей и свободной рукой произвел несколько быстрых движений внизу живота, напоминающих работу насоса. Глаза его с надеждой впились в лицо Беннетта.

— А, это, — сказал Беннетт. — Вы имеете в виду, трахаемся ли мы?

— Si, si, — Туззи нетерпеливо закивал. — Ну конечно, я просто забыл. Трахаемся, точно.

Беннетт с достоинством пригладил свой итонский галстук.

— Упаси бог, дружище, — сказал он возмущенным голосом. — Ну конечно, нет. Правила «Консолидированных инвестиций» в этом отношении очень строги. Плохо для морали. Мы должны думать об инвестициях, черт побери, а не о всяких там глупостях.

Туззи расплылся в улыбке и опять яростно покивал.

— Bene, bene. Как я счастлив. — Он любовно потрепал Беннетта по плечу. — Понимаете, в Сицилии, если нравится подруга другого мужчины, — это очень pericoloso.[61] Вы играете со льдом. С очень тонким льдом, capisce?

— Да, я слышал, что в Сицилии жить непросто. — Беннетт сделал глоток шампанского и попытался подавить в себе растущую ненависть к итальянскому ублюдку, который тянул свои волосатые лапы к Анне. Сама идея того, что Анна может переспать с Туззи, вызывала у Беннетта чувство омерзения. Омерзения и — ревности, поскольку сам Беннетт был вовсе не прочь попробовать на ощупь те привлекательные выступы и изгибы, которые он подметил в ее фигуре. Благодарение Господу, что завтра они уже будут на берегу. Надо предупредить Анну, чтобы заперла дверь своей каюты.

— А, о! — вдруг взвыл Туззи, в последний раз потрепав Беннетта по плечу. — Смотрите, вот идет сама мисс Херш. Ай, ай, ай! — Он потряс рукой, как будто обжег пальцы. — Я не могу, не могу, это такое восхищение.

Беннетт с негодованием уставился на Анну. Она надела юбку, которая со времени покупки стала сантиметров на десять короче, и маленький черный топ, который практически ничего не закрывал. По крайней мере, живот ее был выставлен на всеобщее обозрение. Охваченный желанием Туззи, не в силах наблюдать такую красоту издалека, под предлогом очередного целования рук произвел подробный и тщательный осмотр верхней части тела Анны и, похоже, остался под впечатлением. Это до добра не доведет, подумал Беннетт. Он взял со стойки бокал шампанского, сунул его Анне в руку и оттащил ее в сторону.

— Ты что, с ума сошла? — прошипел он. — Этот сумасшедший бык вышибет дверь, чтобы тебя достать.

Анна картинно улыбнулась, как будто он отвесил ей лучший комплимент.

— Так тебе тоже нравится мой наряд? Замечательно, Беннетт, только не забывай, что это бизнес. Бизнес, и ничего больше. Понятно?

Беннетт не успел ничего ответить, потому что Туззи, как коршун, подхватил Анну под локоть и повел к столу. Он усадил ее между собой и лордом Клебом. Когда все гости расселись по местам, стюард торжественно внес на палубу тарелку с Чингизом и, встав на колени, осторожно поместил ее под стул хозяина. Клеб взглянул вниз и постучал стюарда пальцем по плечу.

— Дай ему немного паштета, Пьеро, — сказал он, — и одну галету, да не забудь ее мелко покрошить. И еще обычной воды, только без этого ужасного газа, а то у него начнутся ветры.

Калифорниец Пенато повернулся к Беннетту и пробормотал, качая головой:

— В жизни не встречал ничего подобного, а ведь думал, что видел в жизни все. Что, все англичане так носятся со своими собаками?

Беннетт в это время с тревогой наблюдал, как Анна, видимо неспособная сама разложить на коленях салфетку, позволяет Туззи под этим предлогом тщательно исследовать нижнюю часть ее тела.

— Что? А, простите — собаки! Да, англичане обычно обращаются с ними гораздо лучше, чем с женами.

Наконец Туззи закончил свои исследовательские изыскания и, разложив салфетку к собственному удовлетворению, постучал вилкой о бок хрустального бокала и торжественно оглядел собравшихся.

— Дорогие друзья, сегодня вечером — нет бизнеса. Сегодня — веселье в честь нашей прекрасной гостьи. После ужина будет фильм в маленьком зале, Ragazza остается на якоре всю ночь. Чтобы лучше есть и лучше спать. Виоп appetito!

Беннетт постарался вовлечь в разговор своих соседей по столу — Касугу и Поллюса, но ему это не удалось. Оба мужчины почти не разговаривали, не притрагивались к вину и в молчании наблюдали за остальными. После первой перемены Беннетт решил оставить их в покое и сосредоточиться на своем loup de mer,[62] приготовленном на пару в винном соусе. Время от времени он поглядывал в сторону Анны, все больше и больше возмущаясь ее поведением. Она отчаянно кокетничала — в самом вульгарном смысле этого слова — и с Тузи, и с лордом Клебом, а те из кожи вон лезли, чтобы перещеголять друг друга в ухаживаниях.

— Дорогая, позвольте мне преподнести вам нечто особенное, — лорд Клеб наклонился над своей рыбой и произвел ножом и вилкой таинственные махинации. — Так, минуточку — вот, пожалуйста! — Он осторожно протянул свою вилку Анне. — Скушайте щечку. Вкуснейшая рыба морской окунь, я вам доложу, а самое вкусное место у нее — это щечки.

Мужчины, сидящие вокруг стола, замолчали, глядя, как Анна наклонилась вперед, слегка ссутулив плечи для того, чтобы ложбинка под черным топом стала еще более заметной. Она медленно приоткрыла рот, облизала языком верхнюю губу и, не отрывая взгляда от лорда Клеба, слизнула с вилки крошечный кусочек белого мяса. Ну и представление, со смешанным чувством отвращения и восхищения подумал Беннетт. Настолько недвусмысленное, что даже неинтересно.

— М-м-м-м, — мечтательно пробормотала Анна. — Как это необыкновенно вкусно!

Мужчины разом выпустили воздух из легких. Они-то не сочли представление Анны неинтересным. Клеб широко улыбнулся и осторожно положил вилку на стол. Рука его слегка дрожала. Анна деликатно промокнула губы салфеткой и взглянула на Туззи. Итальянец не мог допустить, чтобы последнее слово осталось не за ним, и принялся ожесточенно ковырять ножом свою рыбу. Анна, деликатно улыбаясь, проводила собственные экскаваторные работы в тарелке. Беннетт глядел на нее со свирепым видом. Она беспечно смотрела мимо него. С другого конца стола Пенато окликнул Туззи:

— Эй, Энцо, хватит уже возиться с рыбой. Что за фильм ты нам сегодня покажешь?

— Момент! — Туззи скормил Анне свою порцию рыбьих щек и, удовлетворенный, откинулся на спинку стула, поглаживая Анну по руке. — Сегодня у нас гостит Феллини.

— О нет, — простонал лорд Клеб. — Почему опять Феллини?

— Друг мой, — покровительственно сказал ему Туззи, — Феллини маэстро. А твои помидоры зелены, потому что он не был англичанин.

Анна положила вилку и с восторгом на лице повернулась к Туззи.

— А я обожаю Феллини! — воскликнула она. — Он мой самый любимый режиссер.

Беннетт не знал, что и думать. Он был не в состоянии смотреть на Анну, но не мог не смотреть на нее. Что она делает?! — негодовал он. Неужели она не соображает, что Туззи только и ждет, чтобы уложить ее в постель? Совершенно точно вечер закончится слезами, и пусть не говорит потом, что он ее не предупреждал. Если только ему не удастся образумить ее во время показа фильма.

Однако когда ужин закончился и гости, забрав свой бренди, сигары и кофе, переместились в небольшой кинозал, Туззи опять настоял на том, чтобы самому всех рассадить, поэтому Беннетт оказался рядом с Клебом. Сам Туззи сел в заднем ряду вместе с Анной. Свет погас, и, когда раздались первые звуки музыки к «Амаркорду», Беннетт погрузился в мрачное, обиженное молчание, которое длилось на протяжении всего фильма. Лорд Клеб, сидевший рядом, немедленно заснул и тихонько, с присвистом, храпел, а из-под кресла, вторя ему, доносился храп Чингиза. Вдвоем они прекрасно дополняют саундтрек, морщась, думал Беннетт.

Наконец свет загорелся снова, и Беннетт потряс за плечо своего соседа.

— А? Что? А, конец. Ну и слава богу. Не выношу Феллини после обеда. Его надо смотреть на пустой желудок.

Беннетт встал, потянулся и обернулся. Да, надо было признать, что он этого ожидал. Два кресла в заднем ряду пустовали.

11

— Боже мой, — сказал лорд Клеб, заметив два пустых кресла, — похоже, мы потеряли нашего хозяина. — Он с легким раздражением оглядел комнату. — Ну что же. я полагаю, мне пора откланяться. Если вы, джентльмены, хотите выпить перед сном еще по одной рюмочке, идите в бар на палубе. Там молодой Пьеро вам нальет, чего попросите, если, конечно, вы не забудете сказать «пожалуйста». — Он нагнулся и поднял тарелку с Чингизом. — Все, мы отправляемся в страну богини Нод. Завтра у нас тяжелый день.

Беннетт пошел в свою каюту. Не надеясь на ответ, он все же постучал в дверь Анны, постоял пару секунд в коридоре, потом приложил глаз к замочной скважине. Никого. Он вошел в ее каюту, сел на пустую кровать. Вот паршивка! Что она задумала? Хоть Беннетт и понимал, что Анна никак не могла влюбиться в гротескного итальянца, от ее флирта у него остался неприятный осадок ревности и разочарования. Да, в такую ночь он точно не уснет. Беннетт опять поднялся на палубу.

На яхте царила абсолютная тишина. Сама морская громадина стояла на якоре и медленно и плавно поднималась и опускалась вместе с ленивыми волнами. Подсвеченная поверхность слегка переливалась то в одну сторону, то в другую. Воздух был мягким, теплым, соленым, на ясном небе сияли звезды.

Беннетт тихо выругался и посмотрел в сторону берега. Вдалеке виднелся небольшой порт, перед ним — освещенная лампами дуга залива, а за ними, возвышаясь за нагромождением домов, чернели холмы — они были даже темнее, чем, казалось бы, абсолютно черное небо. Что за прекрасная, но такая несчастливая ночь!

За спиной Беннетта раздался шорох, даже не звук, а намек на звук, но от неожиданности он вздрогнул и обернулся. Там, в одном из сгустков темноты за кругом света, падавшим от фонаря, что-то стояло. Наверное, пес Клеба вышел на ночную прогулку. Беннетт шагнул в сторону звука и застыл в оцепенении при виде фигуры, выступившей из темноты на свет.

Анна была совершенно обнажена, если не считать крохотного белого треугольника на бедрах. К груди они прижимала алюминиевый кейс. Ее глаза сверкали азартным блеском — не говоря ни слова, она взяла Беннетта за руку, кивком показала ему на нос яхты и повела своего опешившего спутника через всю яхту к трапу, который вел в море. Там она приставила губы к его уху и прошептала:

— Спускайся первым. Поплывешь на спине, будешь поддерживать меня сзади. Нельзя, чтобы в дипломат попала вода, — бумаги намокнут.

— Что случилось? Ты в порядке?

— Ну да, конечно я в порядке. Не дури, Беннетт, полезай в море.

Беннетт мягко опустился в теплую воду. Блейзер сразу же надулся парусом вокруг тела, а итонский галстук бодро расстелился по воде, как флаг. Беннетт осторожно принял Анну под мышки. Она легла на спину, а руки с кейсом держала над водой. Таким неловким тандемом они, гребя в основном ногами, медленно поплыли прочь от яхты. Постепенно их хаотичные толчки и пинки сменились более слаженными гребками, и они стали набирать скорость.

Минут через десять, выбившись из сил, они замедлили ход, чтобы немного перевести дух. На яхте царила темень и тишина, никто не включал сигнализацию, никто не бегал по палубе.

— Ну и что же в конец концов произошло? Куда ты дела Туззи?

— Я его вырубила, только не знаю, как долго он пробудет в отключке. Давай, поплыли дальше, времени совсем нет.

Они продолжали плыть, стараясь грести в такт, медленно, уставая все больше и больше. Намокшая одежда Беннетта, как камень, тянула его ко дну, вытянутые над водой руки Анны налились свинцом, но их глаза были неотрывно устремлены на Ragazza. Так прошел один из самых длинных часов в их жизни.

Вдруг плечо Беннетта уткнулось в острый нос стоящей на причале рыбацкой лодки. Он повернул голову и увидел огни порта совсем близко от себя. Спустя пять минут они уже стояли по пояс в грязной воде среди луж мазута и всяческого плавучего мусора. Еще пятьдесят метров, и они скорчились под фонарем на ступенях широкой лестницы, ведущей с пляжа к набережной. Свет лился на плечи Анны и на ее грудь, все еще вздымавшуюся от усилий.

— Беннетт, прекрати!

— Что?

— Хватит пялиться, сейчас слюни начнешь пускать. Лучше дай мне свою рубашку.

Беннетт снял блейзер, выжал рубашку и подал ее Анне, стараясь не смотреть на то, как мокрая ткань липнет к ее телу. Он так устал, что голова кружилась. Неужели они это сделали? И сбежали? Боже, люди По скорее всего находятся где-нибудь в порту, следят за яхтой. Надо найти их, отдать им чемодан, а потом домой, в горячую ванну. Он потрогал щеку Анны.

— Хорошая работа, сержант. Вам полагается медаль. Теперь надо найти горилл По и избавиться от чертова чемодана.

Анна покачала головой.

— Нам надо поговорить об этом, но не здесь. Сюда-то Туззи как раз и приедет нас искать в первую очередь. Нам надо убираться отсюда, да поскорее. — Она взглянула поверх плеча в сторону яхты. — Ну, Беннетт, пожалуйста, сделай усилие.

Беннетт снова напялил на себя намокший блейзер.

— Но отсюда пешком никуда и не дойдешь.

— А мы украдем машину.

— Что? А, конечно. Украдем машину, как это я сам не додумался? Какого цвета желаете?

— Черт, там надо просто соединить пару проводков, и можно завести двигатель. Я умею это делать. — Она посмотрела на него и внезапно улыбнулась. — Доверься мне.

Услышав самые зловещие слова, существующие в английском языке, Беннетт вздохнул и осторожно заглянул за стену, отделявшую пляж от улицы. Примерно в пятистах метрах располагался маленький отель и несколько магазинчиков, окна которых были наглухо закрыты ставнями. Рядом с ними — три ресторана, один прямо за другим. Дальше опять магазины, какие-то дома и дорога, ведущая к холмам. А где же машины? Беннетт ощутил прилив паники, поскольку на набережной не было ни одной машины. Но через мгновение ему показалось, что он видит что-то знакомое в этих трех стоящих рядом ресторанах. Еще мгновение — и он вспомнил. Он уже был здесь когда-то, несколько лет назад. Это же Кассис, а в Кассисе машины на набережную не допускаются. Теперь он отчетливо вспомнил, что ему тогда пришлось припарковать машину наверху, в холмах над деревней.

— Я никого не вижу, — шепнул он Анне. — Но лучше не будем рисковать. Давай двигаться как можно ближе к стене.

Они прошли вдоль стены к самому дальнему краю гавани, где уже не было огней. Ничто и нигде не шевелилось. Ничто не нарушало тишину, кроме скрипа цепей пришвартованных рыбачьих лодок да шуршания гальки под ногами. Беннетт подтянулся, взобрался на стену и помог Анне влезть следом. Спрыгнув с другой стороны, они пошли по дороге, ведущей к холмам.

* * *

В обшарпанной душной комнате маленького отеля в самой дальней стороне порта Жерар потер глаза и посмотрел на часы. Слава тебе господи! Его смена закончилась. Он встал со стула и начал трясти своего напарника.

— Давай, вставай, до рассвета осталось уже немного. Посиди у окна, развлекись.

Он с кряхтением растянулся на неудобной кровати. Ему было жарко и потно в полицейской форме. К тому же она ему жала. Напарник закурил, чтобы отогнать комаров, и уставился на далекие огни Ragazza, заранее скучая в предвкушении четырех часов бесцельного ожидания. Но что поделаешь, зато оплата была нескучная. Patron платил вполне сносно.

* * *

Анна и Беннетт медленно шли по парковке, выискивая машину без сигнализации, пробуя ручки дверей в надежде, что отыщется незапертая дверь. Они не хотели привлекать внимание шумом, поэтому предпочли бы не бить стекла. Беннетт остановился около запыленного «Пежо-205» с откидным верхом — он не видел ни наклеек, говорящих о том, что машина застрахована, ни мигающего красного огонька сигнализации. Он тихо окликнул Анну:

— Ты сможешь ее завести?

Анна подошла к машине.

— Попробую. Давай открывай ее, а я заведу.

Беннетт пошел ко входу на парковку — там стояли два огромных темно-зеленых мусорных контейнера для признающих цивилизацию водителей — и пошарил среди объедков, пока не нашел бутылку из-под пива. Она легко разбилась о стену, так что назад он пришел вооруженный острым стеклянным ножом, которым и проделал длинный разрез в брезентовой крыше. Он залез через него в машину и изнутри открыл дверь.

— Прошу вас, мадам.

— А ты делаешь успехи, — сказала Анна, нагнулась и стала шарить под приборной панелью.

Рубаха задралась аж до пояса, и у Беннетта дух захватило от вида мокрых белых трусиков, до предела натянутых на двух окружностях, о которых можно было только мечтать. Ему пришлось потрясти головой, чтобы выбросить из головы совершенно лишние мысли. Не время, сказал он себе строго, сосредоточься на работе.

Наконец маленькая машина чихнула, двигатель завелся. Беннетт зажег фары и проверил уровень бензина. Полбака есть.

— Бензина навалом, можем спокойно доехать до Монако.

— Беннетт, подумай. Какой еще Монако? Они наверняка следят за квартирой. Может быть, они уже в квартире. Нам надо поговорить.

— Поговорим по дороге. Они не следят за квартирой. Они думают, что мы на яхте.

— Нет, в Монако нам нельзя. Куда угодно, только не в Монако.

— Анна, посмотри на нас. Мы грязные, вымазанные в мазуте, мокрые, на тебе — только рубашка и трусы, мы едем в угнанной машине, и сейчас около двух часов утра. Куда ты хочешь ехать? Может быть, попробуем остановиться в «Хилтоне»? Мы что, выглядим как респектабельные туристы?

— Ну должно же найтись место, куда мы можем поехать.

— О, черт, придумал. Мы поедем в Сен-Мартин. — Беннетт захлопнул дверцу, развернул машину и погнал ее в сторону шоссе.

— Беннетт?

— Что теперь?

— Ты сердишься на меня?

— Да, представь себе, я вне себя от возмущения. Ты все сделала. Мы украли этот чертов кейс. Ты получишь свои деньги. Зачем все усложнять? Чего тебе теперь не хватает?

— Я скажу тебе, как только мы приедем в Сен-Мартин. — Анна откинулась на спинку пассажирского сиденья, зажав кейс между колен. — Рассказать тебе, как я это сделала?

— Не надо. — Он не отводил глаз от дороги, вжимая педаль газа в пол. — Ну ладно, расскажи. Только без скабрезных деталей.

— А не было деталей. Мы посмотрели фильм несколько минут, затем он сказал, что хочет мне кое-что показать.

— Давай я догадаюсь, что именно.

— Луну.

— Так не было никакой луны…

— Ну тогда звезды. Какая разница? Ну так вот, мы вышли, проверили звезды, все были на месте, а потом он спросил, а не хочу ли я выпить шампанского в каком-нибудь уютном местечке.

— Даже и представить себе не могу, где находилось ближайшее уютное местечко. Боже, я сам иногда, грешен, болтал что-то подобное, но чтобы унизиться до такой банальности…

— Я тоже в своей жизни слышала немало банальностей, поверь мне. Ну и конечно, вот так сюрприз, он ведет меня к себе в каюту, а там уже все готово к приему — свет притушен, негромкая музыка играет, но я нигде не вижу кейса! И я начинаю ходить вокруг да около, спрашиваю его, а где, типа, тот знаменитый чемодан, что снес крышу всем этим крепышам из большого бизнеса? А, говорит он, я его спрятал в сейф, позже на него посмотрим. А потом говорит: а не хочешь нюхнуть?

— Просто идеальный хозяин. Я надеюсь, ты чихнула.

— Нет, я не прикасаюсь к этой дряни. Но он «нюхнул», или как это называется, и как прыгнет на меня, ну мы и побежали вокруг кровати, несколько кругов сделали, только ему меня не догнать. Тогда он остановился и с таким хитрым видом мне говорит: «Давай играть! Я открываю сейф — ты снимаешь юбку, я открываю чемодан — ты снимаешь топ. Идет?»

Беннетт вздохнул.

— А еще говорят, что романтические отношения умерли. А потом что? Нет, не говори мне. Он хотел увезти тебя на Сицилию и познакомить с мамой.

— Нет. Он открыл сейф. Потом он открыл кейс — я хотела удостовериться, что внутри все так, как рассказывал По. Ну а затем уж я с ним поздоровалась по-свойски. — На секунду она замолчала. — Лягнула его по яйцам и вырубила при помощи прикроватной лампы. Потом я вставила ему кляп в рот и прикрутила к кровати шнуром от лампы. А под конец, по-моему, у меня сдали нервы, и я помчалась искать тебя.

Беннетт уже подъезжал к платной дороге и пошарил у себя в кармане в поисках мелочи. Он ничего не сказал, просто представил себе сцену в каюте Туззи, довольный, что дело у них не кончилось постелью. Наверняка Туззи сейчас рвет и мечет и сделает все, чтобы отомстить, как только его яйца и раненое итальянское эго немного оправятся от ударов.

— Да, — протянул он, — можно с уверенностью утверждать, что на яхту нас больше не пригласят. Ты сильно его ударила?

— Сильно.

— А по яйцам?

— Еще сильнее.

— Хорошо.

Они повернули на север. Два часа — и они будут в Сен-Мартине.

Анна задумчиво взглянула на лицо своего спутника, освещенное подсветкой приборной панели. А ведь он забыл пошутить, подумала она. Значит, действительно ревновал. Как приятно, сказала она себе, улыбаясь, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

* * *

Туззи страдал. Болела голова, болело причинное место, но больше всего страдало израненное самолюбие. Ему потребовалось около часа, чтобы прийти в себя, а потом еще тридцать чрезвычайно мучительных минут, чтобы освободить от пут одну рук, позвонить Клебу и приказать прочесать яхту. А теперь он с перевязанной головой полулежал в постели в компании своего советника. Пакет со льдом таял у него между ног. Клеб, в пижаме, рассматривал содержимое кейса, найденного в каюте Беннета.

Старый лорд нахмурился и покачал головой.

— Я должен был догадаться, что он не настоящий. Нормальные люди не ставят «достопочтенный» перед своим именем.

— Как так? — удивленно спросил Туззи. — Это же титул, нет?

— Что-то вроде. Вообще-то это означает, что молодой человек ждет, когда его папочка сыграет в ящик.

— Куда сыграет?

— Ну, умрет, другими словами. Не напрягайся, старик. Папаша умирает, титул переходит к сыну. — Клеб покачал головой и еще раз осмотрел поддельный кейс. — Да, — сказал он, — надо признать, что это очень чистая работа.

— Это По, больше некому. — Туззи хотел скрестить ноги, но весь сморщился от боли. — Этот маленький гаденыш. Только он знал, что есть внутри. Клянусь, я его урою, я выну его сердце, я заставлю его жалеть, что он вышел из робы своей матери…

Клеб поморщился:

— Утробы своей матери, старина, утробы, запомнил? Впрочем, другие же не знают, что это не настоящий кейс, а?

Туззи уставился на него. Повязка на голове придавала ему сходство с раненым пиратом.

— Ну, не знают. Так бумажки-то другие.

— Но ты знаешь, что они другие, только потому, что видел настоящие.

— Si.

— Ну а в таком случае, — медленно и раздумчиво сказал Клеб, — пусть все и остается как было. Мы проведем аукцион. Конечно, покупатель сразу обнаружит, что ему втюхали подделку. Он прибежит к нам. А мы будем, конечно, в шоке и все свалим на По, объединим наши силы и вместе всыплем ему по первое число. Ну а пока пошлем парней на поиски Беннетта и девчонки, а наличку со сделки пустим в оборот на валютном рынке, какой-никакой процент да набежит. Все лучше, чем ничего. Ну, что скажешь?

Туззи надул губы и несколько раз качнулся взад-вперед. Затем он улыбнулся, кивнул и нежно постучал указательным пальцем по щеке у себя под глазом.

— Вепе. Ты начинаешь думать как настоящий сицилиец, друг мой.

— Неужели?! — воскликнул Клеб. — Какой ужас. Должно быть, мне пора возвращаться на родину.

* * *

Беннетт пошарил рукой за каменной притолокой и нащупал ключ Жоржет. Он отпер парадную дверь, зажег свет и с наслаждением вдохнул знакомый запах лаванды, лака для мебели и льняного масла. Маленькая гостиная сияла чистотой, впрочем, как всегда.

Анна огляделась по сторонам и тихонько присвистнула.

— А ты точно уверен, что не женат?

— О нет, просто я обожаю хозяйничать по дому. — Беннетт пошел на кухню в поисках кофе. — Вообще-то, это Жоржет. Она — то, что называют сокровищем. — Он высунул голову из кухонной двери. — Душ расположен наверху. Я постараюсь найти тебе что-нибудь из одежды.

Пока заваривался кофе, Беннетт вывернул карманы в поисках денег. Он аккуратно расстелил размокшие купюры на дне сковородки и поставил ее на огонь. Паспорт? Остался на яхте. И паспорт Анны тоже. Значит, нечего и думать о том, чтобы сбежать из Европы.

Деньги зашипели. Он уменьшил газ и пошел посмотреть, осталась ли у него одежда, или Жоржет выкинула на помойку весь его гардероб. Все, что нашел, он разложил на кровати. Проходя мимо ванной, крикнул Анне, чтобы она выбрала, что ей больше подойдет.

Приятно, что она находится у него дома. На секунду он представил себе, что сейчас позвонит По и велит ему забирать кейс. Тогда все вернется на круги своя. Они поселятся в его доме, он покажет Анне Прованс, и они будут сидеть в кафе, есть в маленьких ресторанчиках и наслаждаться обществом друг друга. Без лишних свидетелей. Но нет, конечно, Туззи уже висит у них на хвосте, и сам он оттуда не слезет.

Он снял влажный блейзер и повесил его на спинку стула перед плитой. Несмотря на то что ночь была теплой, его бил озноб. Очень хотелось принять душ. Ну что она там застряла? Почему женщины сидят в душе по три часа? Что они так долго трут? Он нашел бутылку коньяка и плеснул немного себе в кофе. Держа кружку обеими руками, он смотрел на банкноты, которые начали наконец подсыхать на сковородке.

— Это что, наш завтрак? — Анна стояла в дверях, одетая в его футболку и шорты, босиком, с мокрыми волосами, чистая и улыбающаяся. Как милый, жизнерадостный эльф. Беннетт почувствовал, что его сердце подпрыгнуло и забилось сильнее обычного.

— Да, а как ты их любишь? Хорошо прожаренными или с кровью? Последи-ка за ними, пока я приму душ. Это все, что у нас есть.

* * *

— Что же, сержант, — сказал Беннетт десять минут спустя. — Пора поговорить. — Он провел Анну в гостиную и усадил на стул. — Что мы имеем? Одну украденную машину, несколько тысяч франков наличными, мои кредитки и команду озлобленных итальянских бандитов, которые, наверное, уже начали нас разыскивать, при условии что Туззи пришел в себя. А чего у нас нет? Во-первых, паспортов. Так что далеко уехать отсюда мы не сможем. Конечно, не будем также забывать о нашем друге месье По. Как только он узнает, что случилось, — а узнает он об этом завтра в Марселе, когда мы не сойдем с яхты, — он очень рассердится, так?

Анна кивнула, ее глаза сохраняли серьезное, почти торжественное выражение.

— Да.

Беннетт начал мерить шагами комнату.

— Но зато, — сказал он, — у нас есть злосчастный кейс. За этот кейс ты должна получить пятьдесят тысяч наличными, да и мне причитается небольшое вознаграждение. — Он остановился и взглянул на нее. — Так?

— Да.

— Прекрасно. Значит, план у нас таков: как только рассветет, мы заводим машину с помощью проводков, едем к По, вручаем ему чемодан, получаем деньги и — в бега. Так?

Анна помотала головой:

— Нет.

Беннетт вздохнул:

— У меня было неприятное предчувствие, что ты это скажешь. — Он достал бутылку коньяка и налил немного в пустую чашку из-под кофе. — Ты все время уходишь от ответа. С тех пор как мы сбежали с этой чертовой лодки. Что ты задумала? Мне всегда казалось, что со мной легко договориться — я чуток к голосу разума. — Он почувствовал, как коньяк приятно обжег ему горло. — Но, извини меня, в этом деле с чемоданчиком я замешан не меньше тебя. И поскольку под угрозой находится моя личная безопасность — или, если хочешь, моя задница, которая дорога мне как память, — я имею право знать, что ты собираешься делать. Ну, говори, что происходит в этой голове?

— Дай-ка мне тоже глотнуть. — Анна протянула свою чашку, и он щедро плеснул в нее коньяка. Она сделала глоток, содрогнулась и скривила губы. — Ужас, какой крепкий. Ладно, Беннетт, я расскажу тебе, что я задумала. — Она поставила чашку на стол и глубоко вздохнула. — Мы ведь оба знаем, что По — отпетый мошенник, верно? Но он к тому же богатый мошенник. У него денег куры не клюют. Опять же он такое человеческое барахло, что ты и представить себе не можешь. Он мне сломал жизнь настолько, что я с трудом оправилась. Правда. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом. Мне было совсем плохо, и очень долго. Он — ничтожество, его и человеком-то не назовешь.

— Ну да, а теперь ты жаждешь отмщения. Я, конечно, тебя понимаю…

— Да, я не прочь ему отомстить. Я ведь тоже человек. И мне нужны деньги на лечение матери. Пятьдесят тысяч — это очень мало, в Америке они улетят в один момент. Мне нужно больше. Это чемодан стоит больше. Гораздо больше.

— И о каких же суммах мы говорим?

Анна подняла указательный палец.

— Миллион долларов. За этот чемодан на аукционе меньше и не дадут.

— Миллион? Ты шутишь? А почему не два, не три? Почему не пять? — Беннетт упал на диван и закатил глаза. — Это смешно. Ты хочешь объявить войну заядлому преступнику. У него же на службе целая армия вооруженных громил. А ты хочешь, чтобы он заплатил тебе миллион долларов, а потом отпустил на волю? Да зачем ему это надо?

— Потому что ему нужен этот чертов чемодан.

— А что мешает ему просто забрать этот чертов чемодан в любое удобное для него время?

— Сначала он должен его найти. — Анна сурово посмотрела на Беннетта. Губы ее сжались в тонкую упрямую линию. — Слушай меня. Миллион для По — ерунда. Одна сделка с его дружками из Ирака или Саудовской Аравии. Он заплатит.

Беннетт посмотрел в ее глаза и понял, что она не отступится. Чертова баба всерьез решила воевать. Но ее план просто смехотворен! Да будь он проклят, если ввяжется в эту идиотскую авантюру. У него и так достаточно проблем с Туззи, но, слава богу, итальяшка хоть не знает, где его искать. А вот По прекрасно об этом знает, и он придет за ним или пришлет своего чертова японца. Нет, нет, даже подумать об этом страшно. Если Анна хочет заниматься опасными играми с опасными мужчинами — на здоровье, пусть делает, что хочет. Но без него, спасибо за честь, конечно, но, к сожалению, он вынужден отказаться. Да ни за что на свете!

Как бы подчиняясь негласной команде, оба одновременно встали и повернулись друг к другу. Анна подошла к Беннетту и взяла его лицо в свои ладони. Ее глаза, темные, огромные на осунувшемся лице, засветились сухим горячим блеском в сантиметре от его лица.

— Беннетт. Прошу тебя, помоги мне.

Он не мог отвернуться. Он почувствовал, что тонет. Однако какая-то часть его отделилась от тела и с высоты насмешливо наблюдала, как непоколебимая стена уверенности дрожит, слабеет и наконец рушится. Он вдруг осознал, что стоит, затаив дыхание, изо всех сил напрягая плечи и шею.

— Ах ты черт, — выдохнул он и затем опять: — Вот черт!

Лицо Анны озарилось улыбкой.

12

Темнота ночи за окном постепенно сменилась серыми, а потом розовыми тенями. Приближался рассвет, а Беннетт и Анна все обсуждали планы ближайшего будущего. Им нужна была легальная машина. Им также нужна была явка. И им нужен был стратегический план. На это у них оставалось лишь несколько часов временного пространства, пока все, кому они насолили, не объявили на них охоту.

Беннетт удивлялся сам себе. Сочетание коньяка, адреналина и благодарности, которая исходила от Анны, в один момент превратили его из дрейфующего по жизни беглеца от реальности в человека с высокой миссией. Вот уж он никогда от себя такого не ожидал! Теперь Беннетт жаждал перехитрить и По, и Туззи и получить миллион долларов. Ему отчаянно хотелось победить. Расхаживая по гостиной, он рассуждал вслух:

— Так, сначала машина. У нас есть машина! Правда, она находится в Монако, но я почти уверен, что никто за квартирой не следит. А зачем им следить за ней? По не узнает, что что-то не так, до тех пор, пока яхта не причалит в Марселе. У Туззи нет никаких причин связывать нас с квартирой в Монако. Мы можем пробраться на парковку и вывести машину без проблем. Но здесь возникает вопрос: а что дальше?

— А здесь мы не можем остаться?

Беннетт покачал головой.

— Нет, здесь слишком рискованно. Во-первых, слишком близко к По, а во-вторых, Симо знает этот дом. К тому же нам никак не спрятаться в деревне. Да о нас узнают еще до обеда. Можно, конечно, попытаться снять номер в гостинице где-нибудь на окрестных холмах, но что-то мне не хочется связываться с гостиницами. Наверняка люди По, переодетые полицейскими, будут шататься по отелям и просматривать регистрационные журналы. Нет, кажется, я придумал кое-что получше. — Беннетт остановился и, нахмурившись, уставился на кейс, который лежал на диване рядом с Анной. — Вот что, я не хочу таскать это за собой. Слишком большой риск. Мы оставим его Жоржет, пусть хорошенько его отполирует, а то дома ей уже нечего делать. — Он посмотрел за окно. Уже настолько рассвело, что стали видны очертания грубых камней, из которых был сложен стоящий через дорогу дом. Еще минут десять — и совсем рассветет.

— Беннетт? — Анна улыбалась. Она почувствовала произошедшую в нем перемену. Теперь вместо приятного, но пассивного компаньона рядом с ней был истинный сообщник, соучастник преступления. — Тебе вроде как нравится планировать наш побег?

— О да, что скрывать? Конечно, нет в мире ничего более приятного, чем убегать от банды вооруженных автоматами и револьверами головорезов по открытому полю. — Он поднял кейс и выключил свет. — Ладно, пошли, нам надо торопиться.

Быстрым шагом они прошли по все еще безлюдным улицам, которые хранили ночную сырость холодного камня, и свернули в тупичок к дому, где жила Жоржет. Беннетт позвонил в дверь и прислушался к переливам дверного колокольчика. Наверху скрипнула ставня, и в окно второго этажа выглянуло помятое от сна лицо под бирюзового цвета сеткой для волос.

— Eh, alors, — хрипловато сказала Жоржет, — наш англичанин возвратился из дальних странствий. А что случилось? Ключ потерял?

Беннетт приложил палец к губам и знаками показал Жоржет, чтобы она спустилась. Жоржет театрально вздохнула, закрыла ставню, а затем прогрохотала вниз по лестнице.

— А это Анна, — сказала Беннетт, когда Жоржет открыла дверь. — Она мой друг.

Глаза Жоржет скользнули по футболке и шортам вниз, к босым ногам, и неодобрительно расширились. Губы сжались.

— Жоржет, выслушайте меня. Я прошу вас об одной услуге. Пожалуйста, подержите у себя этот кейс, только спрячьте его хорошенько. Никому не говорите об этом, никому-никому, понятно? Это очень важно! Мы скоро вернемся и заберем его. Сейчас у меня нет времени объяснять.

Жоржет пренебрежительно взглянула на кейс и ткнула пальцем в его сторону.

— А что такого ценного в этом обтрепанном чемоданчике?

— Документы. Деловые бумаги. Ничего нелегального, я обещаю. Просто нам не хочется таскать его с собой. — Беннетт постарался изобразить на своем лице чарующую улыбку. — Доверьтесь мне.

— Все это дурно пахнет, я вам доложу. — Жоржет удовлетворенно кивнула, как будто только что разгадала невероятно сложную головоломку. — Нет никакого сомнения, тут явно пахнет какой-то аферой. Вы что, попали в беду?

Беннетт взглянул на Анну.

— Ну не то чтобы…

— Я так и знала, — сказала Жоржет. Она протянула руку. — Дайте его сюда. Я спрячу его в подвале под кучей гравия. Боже мой, теперь мне придется еще и об этом волноваться. У меня что, нет других забот?

— Жоржет, спасибо, я вам так благодарен. — Беннетт передал ей кейс и поцеловал в щеку. Она так и осталась стоять на пороге — одна рука уперта в крутой бок, в другой руке — кейс. Мрачное, подозрительное выражение ее лица как-то не вязалось с ярко-голубой сеткой на голове.

Беннетт и Анна торопливо шли по деревне, где уже обнаруживались первые признаки жизни: кошки бочком возвращались домой после ночных развлечений, где-то со пуком открывались ставни, из булочной повеяло теплым, ароматным запахом свежей выпечки, а из кафе донеслись звуки радио и виртуозный утренний кашель первого посетителя. За холмом чихнул и запыхтел старый трактор, который никак не хотел заводиться, и часы на здании церкви пробили шесть. Беннетт еще раз порадовался, что они запарковали машину в самом дальнем углу центральной площади за квадратным бетонным зданием общественного туалета Сен-Мартина.

Анна присела, чтобы соединить провода, а он скрестил пальцы, молясь, чтобы на площадь в этот момент никто не вышел. Ведь очень скоро престарелые дамы Сен-Мартина, чья жизненная миссия состоит в том, чтобы не оставить без внимания ни одного события, происходящего в родной деревне, выйдут на площадь и займут свои стратегические посты. Кто поскромнее сядет с чашкой кофе за кружевной занавеской у окна, а кто посмелее устроится на скамейках и стульчиках прямо на улице. И можно быть вполне уверенным, что вид босой молодой женщины в мужских трусах, угоняющей машину, не только не пройдет незамеченным, но даст им пищу для обсуждения на целое утро. Беннетт мельком подумал, а не одолжить ли ему у Жоржет юбку для Анны? Нет, времени на это уже не осталось.

Мотор наконец завелся, и Беннетт с облегчением выпустил из груди воздух. Они быстро въехали на холм, проследовали коротким путем к дороге N100 и устремились на запад, стараясь держаться подальше от шоссе в надежде, что жандармерия Прованса направит все силы на штрафование бедных отдыхающих, превышающих скорость на основных магистралях.

* * *

На борту Ragazza, которая теперь медленно дрейфовала в сторону Марселя, лорд Клеб совершал последние приготовления к аукциону. Забинтованную голову и неуверенную походку Туззи они решили объяснить неудачным падением после слишком большого количества выпитого шампанского. У Беннетта возникли непредвиденные проблемы с поручителями, объяснили они остальным участникам, и он в своей каюте проводит экстренное совещание. Скорее всего он выпадет из игры. Так что они решили, сказал всем лорд Клеб, не ждать у моря погоды, а начинать аукцион прямо сейчас, после того как все ознакомятся с содержимым кейса. Все они люди занятые и время свое ценят.

С видом фокусника, у которого в шляпе спрятано не меньше десятка белых кроликов, Клеб открыл кейс и положил его на стол на виду у трех участников.

— Конечно, ваши специалисты должны проверить содержимое склянок и журналов, но мне кажется, все должно быть в порядке — вот тут, смотрите, журнал учета дури, самогон в пробирках, советы начинающим садоводам и все такое прочее, хе-хе. А если серьезно, — он придал лицу выражение участливой искренности (оно всегда проходило «на ура» во время сонных обсуждений в палате лордов), — я должен вам напомнить, что вместе с кейсом покупатель получает контроль над всем рынком черных трюфелей.

Туззи истово перекрестился.

— Клянусь головой мамочки! — сказал он.

— Правильно, Энцо, да благословит Бог эту прелестную даму. Теперь вы понимаете, что тот, кто контролирует рынок черных трюфелей, может рассчитывать на прибыль, исчисляющуюся миллионами в год. Я уверен, что вы и сами уже успели подсчитать будущие барыши, так что я ожидаю от вас предложений, достойных этой инвестиции, — ведь возврат денег ожидается здесь получше, чем проценты, которые предлагал «Ллойдс банк», даже в былые деньки. Есть вопросы?

Три участника оглядели ряды пробирок и груду бумаг без особого интереса, только вежливости ради. Они ничего не смыслили в сельском хозяйстве, и задачей их было купить кейс, и только. Потом уже технари займутся изучением состава пробирок и записями в журнале. А если что-то пойдет не так, Туззи будет легко найти. Вопросов не было.

— Превосходно, — сказал лорд Клеб. — В таком случае, джентльмены, давайте начнем с суммы, кратной ста тысячам долларов. Кто предложит нам приятную круглую сумму в миллион долларов? Просто так, для разогрева?

Касуга поднял палец вверх. Пенато кивнул, затем кивнул и Поллюс. Касуга кивнул опять, последовала пауза.

— Я насчитал миллион триста тысяч, — сказал Клеб, — но это несерьезно. Сами понимаете, мы продаем не просто дипломат, это — будущая империя трюфелей. Давайте, джентльмены, взбодритесь. Вы можете предложить нам условия получше. Поверьте мне, сеньор Туззи и сам может воспользоваться содержимым кейса, так что цена должна его порадовать. — Он приложил руку к уху. — Что, неужели я слышу более реалистичное предложение? Два миллиона? Да? Да?

— О’кей, — сказал Пенато.

Касуга поднял палец.

Поллюс оглядел бесстрастные лица сидевших за столом. Как далеко они смогут пойти? Они-то были просто бизнесменами, их интересовала только коммерческая составляющая сделки. Но в отличие от них у Поллюса были другие, более высокие задачи: он хотел уесть мерзавцев французов. Его коллеги в Кальви поручили ему добыть формулу, несмотря ни на что. Он кивнул Клебу.

— Да здравствует Корсика! — сказал он и поднял вверх три пальца. — Три миллиона.

Клеб расплылся в улыбке.

— Браво, Корсика, — сказал он и потер руки. — Так-то лучше.

* * *

Жерар и его напарник сидели в ничем не примечательном черном «ситроене» напротив Морского клуба у входа в Старый порт, курили и ругали жару, скуку и свою неудобную, перекрахмаленную полицейскую униформу. Рано утром позвонил Симо и предупредил их, что яхта движется в Марсель. Они приехали на место раньше срока, но эта старая развалина еще явно не доплыла до порта, а температура в машине повышалась каждую минуту. Жерар обильно потел и ужасно хотел пить.

— Putain[63], — сказал он. — Убить готов за кружку пива.

Его напарник снял темные очки, чтобы вытереть вспотевшую переносицу, и, прищурившись, всмотрелся в морскую даль. Да, глотнуть пива было бы неплохо, а еще лучше пропустить рюмочку мятного ликерчика перед обедом, вот хотя бы в Морском клубе. Последние дни ему пришлось питаться только мерзкими пиццами да сэндвичами, и вот, пожалуйста, проблемы с пищеварением. Еще пара дней, и у него точно разовьется crise de transit intestinal,[64] он это нутром чувствует. Он поднес к глазам бинокль и начал изучать девицу в высоко обрезанных белых мини-шортах, которая отчаянно махала руками подплывающей лодке. Merde,[65] вы только посмотрите на эти ноги, подумал он. Растут прямо из-под мышек.

Жерар первым увидел Ragazza, она медленно появилась из-за поворота и бросила якорь посреди залива недалеко от острова Иф. Не успел он отнять бинокль у напарника, как с причала уже сорвалась моторка и на всех парах полетела к качающейся на волнах громадине. Ну наконец-то кончилось их томительное ожидание, сейчас что-то произойдет. Несколько минут он наблюдал за тем, как моторная лодка подошла к яхте, на корме которой уже столпилась группа фигур, потом поднял трубку установленного в машине телефона и набрал номер По.

— Ragazza прибыла. Катер забирает пассажиров на берег.

Голос Симо был едва слышен из-за помех на линии.

— Сколько их всего? Вы видите Беннетта?

— Подождите. — Жерар дождался, пока моторка развернется и, набирая скорость, понесется в обратную сторону. Странная фигура на борту яхты с белым тюрбаном или повязкой на голове махала на прощанье рукой. Жерар перевел бинокль на катер. — Так, здесь четыре пассажира. — По мере приближения расплывчатые изображения людей становились все более четкими. — Один седой. Один японец. Еще один старик, тощий, и один молодой человек с темными волосами.

— Это англичанин?

Жерар внимательно рассмотрел широкое лицо Пенато с грубыми, мясистыми чертами.

— Нет, это не англичанин.

— А девчонка?

— Девчонки вообще здесь нет.

Моторная лодка подошла к причалу. Три человека вышли из лодки и прошли к машинам, припаркованным на набережной около ступеней лестницы. Жерар продолжал комментировать увиденное:

— Высокий старик с седыми волосами несет кейс. Он и худой старикашка садятся в «мерседес». У двух остальных — «ситроены».

— Следуйте за кейсом. Преследуйте «мерседес». Докладывайте обстановку по ходу дела.

Симо снял наушники и закурил сигарету. Сидящий с другой стороны стола По кусал нижнюю губу и смотрел в окно, пытаясь проанализировать ситуацию. Какой из кейсов нес белоголовый старик? Удалось ли Беннетту и Анне подменить кейс? И где они сами? Скорее всего, их обнаружили. Вот проклятие! Интересно, Туззи все еще держит их на яхте или уже сбросил за борт на корм рыбам?

* * *

Измученный «пежо» медленно хромал по улицам Монако. Беннетт припарковал его в первом попавшемся свободном месте и с облегчением разъединил проводки. Им вообще повезло, что они доехали, ведь последние полчаса указатель уровня бензина показывал «минус ноль».

Они поднялись по склону холма к Плас дю Казино. Престарелая пара, выгуливающая своего завитого и выстриженного пуделя, остановилась и уставилась на них, неодобрительно качая головами и сурово поджимая губы.

— Что это с ними? — спросила Анна.

— Мне кажется, ты нарушила принятый в Монако неписаный закон о том, как принято одеваться. Здесь девушка, которая осмеливается выйти на улицу в мужских трусах, может легко пойти за это под суд. Дикий народ! Ладно, не обращай внимания, идем быстрее.

В квартире ничего не изменилось со времени их отъезда. Грязные чашки и тарелки с остатками завтрака лежали в раковине, постель была смята, а пустая бутылка из-под виски так и валялась на полу около дивана. Пока Анна забрасывала в сумку кое-какую одежду, Беннетт расстелил на столе карту побережья и провинции Воклюз, расположенной в глубине Франции. Где же было то место, на которое он случайно наткнулся в прошлом году? Нет, не здесь, значит, где-то еще выше, в районе Банона.

— Все, — сказала Анна, — я собралась.

Она переоделась в джинсы и футболку, надела сапоги, смочила водой и пригладила волосы и вообще выглядела свежей и отдохнувшей, как будто и не было этой бессонной ночи. Беннетт сложил карту и встал. Ну что же, пока они поедут на запад. Потом он вспомнит, где было то место, и найдет его.

Звонок телефона застал обоих врасплох. Они застыли с испуганным, виноватым выражением лиц, как будто одно движение или даже шорох одежды могли выдать их местонахождение. После четырех звонков телефон переключился на автоответчик. Последовала секундная пауза, пока Беннетт объявлял звонившему, что его нет дома, а затем послышался голос Симо, тонкий, четкий и суровый: «Доложите о происходящем мистеру По. Немедленно, вам понятно?»

Беннетт посмотрел на часы. Двенадцать тридцать. Значит, аукцион уже прошел.

— Ну вот, должно быть, они уже пронюхали, что что-то не так. Предлагаю уносить отсюда ноги, и побыстрее. Посуду мыть не будем.

Они гнали по шоссе так быстро, что приехали в Экс-ан-Прованс в середине дня, голодные и измученные до предела. Однако расслабляться было рано, так что они нашли столик в прохладе полутемного зала небольшого ресторанчика и заказали обед. Снаружи сияло солнце, по Кур-Мирабо двигались неспешные толпы туристов, кое-кто уже занял места в тени раскидистых платанов. Впрочем, сидеть на траве предпочитали в основном уставшие от бесконечных лекций студенты, которые смеялись, болтали, флиртовали и пересчитывали последнюю мелочь, чтобы коллективно заказать еще одну чашку кофе или еще одну бутылку мятной воды. Экс уже перешел на летний режим существования, ленивый, довольный собой и жизнью.

Официант принес пиво и steak pommes frites,[66] и они с жадностью набросились на еду. После обеда бросили на стол монетку, чтобы решить, кто из них будет заказывать кофе, а кто пойдет звонить По. Беннетт проиграл.

Он набрал ставший уже знакомым номер и услышал на другом конце голос Симо. Представившись, он попросил к телефону По.

— Я уже давно жду вашего звонка, мистер Беннетт, — прозвучал голос По. — Надеюсь, у вас для меня хорошие новости.

— И да и нет, — Беннетт набрал в грудь побольше воздуха. — Кейс у нас, но мы слегка изменили принятые ранее договоренности. Вам придется заплатить немного больше, чтобы вернуть чемодан.

Молчание.

— Мы решили, что нас устроит миллион долларов. Наличными.

Раздался смешок, низкий, самоуверенный и оскорбительный.

— Ну что же, мистер Беннетт, считайте, что ваша шутка удалась. Ха-ха-ха. Так где вы находитесь? Я пришлю за вами Симо.

— Я не шучу. Миллион долларов. Наличными.

— Ах вы не шутите, мистер Беннетт? Что же, это очень глупо с вашей стороны. Крайне глупо. Сейчас же перестаньте играть в эти недостойные игры. Где вы?

— Я позвоню вам опять через два дня. Приготовьте деньги, в противном случае кейс найдет себе другого хозяина.

Беннетт бросил трубку. Вот самодовольный ублюдок. Он надеялся, что голос его не дрожал во время разговора.

Анна оторвалась от изучения карты, которую она расстелила на столе, и с легким беспокойством взглянула на Беннетта.

— Как все прошло?

— Мне кажется, что это конец одной прекрасной дружбы.

* * *

По всегда гордился тем, что может держать свои эмоции под контролем, однако ему было нелегко сдержаться и не накричать на своего банкира в Монако, когда тот невинно спросил, почему его клиент хочет снять со счета миллион долларов. Ну ладно, думал он, если этот говнюк Беннетт считает, что все ему сойдет с рук, он горько ошибается. Так или иначе, он должен будет где-нибудь появиться, и тогда ему придет конец. Так какой же будет у него конец? По на секунду задумался. Может быть, сбросить его с вертолета на палубу яхты Туззи? Пусть итальянец расхлебывает ту кашу, что сам же и заварил. Да, пожалуй, такой конец был бы весьма изящным. От этой приятной картины По немного взбодрился и послал Симо в Сен-Мартин. Вряд ли Беннетт будет скрываться у себя дома, но новички и не такие ошибки совершают.

* * *

«Пежо» пересек реку Дюране и резво покатил на восток в сторону Маноска. По дороге Беннетт рассказывал Анне историю, которая приключилась с ним прошлой зимой, когда он выискивал подходящую для продажи недвижимость в гористой, слабо населенной местности От-Прованс. В тот день он колесил на машине до вечера, а когда за окнами стало совсем темно, несколько раз повернул не туда, а потом и вовсе остановился, поняв, что заблудился. Чтобы не стоять на месте, он свернул на первую попавшуюся дорогу. Сначала она становилась все уже, потом кончился асфальт и пошел гравий, но вдалеке он увидел слабый огонек.

— Ну, я и поехал дальше, — рассказывал он, — мне все равно ничего другого не оставалось. И вдруг оказался в этом удивительном месте, посреди виноградников, разбитых среди гор. А вокруг — абсолютно ничего. Вот идеальное убежище для нас, если, конечно, я смогу опять найти это место. Посмотри-ка на карту и найди мне Аргимо, это чуть к северу от Банона. Видишь его?

— А откуда ты знаешь, что мы сможем там остаться?

— Ну, в прошлый раз я там переночевал, и мы с аббатом сразу же подружились. Оказалось, что мы просто родственные души. Он приглашал меня заезжать в любое время.

— Вы с аббатом? Ты что, шутить? На религиозного фанатика ты явно не похож.

— Да и он тоже. Но тем не менее он главенствует над целым монастырем. Монастырь, понимаешь? Рясы, монахи, кельи и все такое. Он тебе понравится. Он законченный мошенник, считает себя реинкарнацией Дома Периньона, его нынешним воплощением, поэтому думает, что обязан хранить старые традиции.

Анна потрясла головой.

— Какие еще традиции?

— Ну как ты не понимаешь? На протяжении многих веков монахи бухали. Они и сейчас очень серьезно к этому относятся. Сами себя называют Братством Бахуса. Если нам повезет, мы еще успеем к коктейлям перед мессой.

13

После перенаселенного Экса с его заполненными туристами улицами От-Прованс показался Анне совершенно другим миром — пустынным, суровым и прекрасным. Эта страна не прощала ошибок фермерам: почвы были каменистыми, с тонким плодородным слоем, редко встречающиеся деревья были изогнуты ветром в причудливые петли. Они проезжали мимо полей, окаймленных рядами лаванды — пушистые, приземистые, с желтыми стеблями и сиреневыми цветами кусты прямыми рядами уходили вдаль. Они видели отары коз, тихо звеневших своими колокольчиками, ленивых пастухов и их поджарых пастушьих собак, выцветшие рекламные щиты давно забытых аперитивов и бесконечные виноградники, стелящиеся миля за милей до самого горизонта.

Движение редело все больше, а затем и вовсе прекратилось, только тракторы, тарахтя, возвращались домой после работы в поле. При виде движущейся машины редкие фигуры в рядах виноградников выпрямлялись и, приложив к глазам широкие ладони, провожали их медленными поворотами голов. В их движениях было что-то нарочитое и, как показалось Анне, даже враждебное. Она наугад помахала рукой одной из таких фигур, но та продолжала молча следить за их продвижением по дороге, никак не отреагировав на ее жест.

— Да что с ними такое? — не выдержала наконец Анна. — Они что, никогда в жизни машин не видели?

Беннетт пожал плечами:

— Так уж они устроены тут, в деревне. Они должны знать обо всем, что здесь происходит. И мышь не пробежит без их ведома. Еще хорошо, что мы не катим в «мерседесе» По. Тогда о нас сегодня вечером судачили бы во всех местных барах. Когда живешь в деревне, не успеешь почесаться, а уже с десяток кумушек кричат, что у тебя блохи.

— И что, тебе это нравится? Вот в Манхэттене человек человеку — незнакомец. Никому ни до кого нет дела. Я даже не знаю своих соседей по лестничной площадке.

Беннетт на минуту задумался, вспомнил Жоржет, Анни и Леона, и мелкие пакости месье Папина, и матримониальные устремления мадам Жу, которая на все готова ради дочки, и слухи, и сплетни, и бесконечное любопытство деревенских жителей.

— Да, мне это нравится. Мне кажется, что у меня появилась семья. Немного эксцентричная, но все же родная.

Анна легко прикоснулась к его руке.

— А я все испортила, да? Ты простишь меня?

Беннетт покачал головой.

— Не за что тут прощать. Ты дала мне возможность прикоснуться к другой жизни, полной опасностей и приключений. К тому же я познакомился с уймой интереснейших людей. Возможно, в эту самую минуту все они жаждут убить меня. — Они подъехали к развилке на дороге, и он затормозил. — По-моему, мы приближаемся к цели.

Щебенка на дороге сменилась укатанной землей. Они медленно въехали на небольшой холм, проехали сквозь сосновую рощу, потом между рядами стелющихся дубов, чьи стволы были навеки согнуты непрекращающимся ветром — мистралем. Машина шла прямо навстречу солнцу, поэтому их первым впечатлением о монастыре был низкий черный силуэт, внезапно появившийся в конце дороги. Беннетт запарковал машину около группы пыльных кипарисов. Тиканье остывающего двигателя заглушал негромкий, но непрерывный хор тысяч и тысяч невидимых вечерних цикад.

Монастырь был построен много сотен лет назад в форме буквы «Н».

— Вот там — внутренний двор, — объяснил Анне Беннетт. — Его окаймляют галереи, где расположены монашеские кельи. Ну а в центральном здании все остальное: кухня, столовая, комнаты для занятий, комната для дегустаций, перегонный цех и апартаменты аббата-настоятеля. Внизу — огромные подвалы. Замечательное место, правда?

Анна в недоумении посмотрела по сторонам, но увидела только длинные черепичные крыши без крестов и шпилей.

— А тут есть церковь или хотя бы часовня? Где же они молятся? Неужели просто так, где придется?

— Знаешь, вообще-то это не очень традиционный монастырь. Я же тебя предупреждал. Это скорее винный завод.

— Но они же называют себя монахами, так?

Беннетт улыбнулся.

— Да, потому что таким образом отец Жильбер может получать от властей то, что он называет «божественным освобождением». Подожди, он сам тебе все расскажет.

Они прошли по широкой, посыпанной гравием дорожке. По сторонам росли густые, высокие кусты лаванды, которые покрывали почти все пространство между двумя крыльями монастыря, образуя целое поле грязновато-лилового цвета. Перед ними возвышалась широкая лестница — за столетия шаркающие ноги протерли камень в середине ступеней. Лестница вела к массивной двери из мореного дуба, окованной железом. Над ней красовалась надпись, выдолбленная в камне: In Vino Felicitas[67] — лозунг и кредо монастыря.

Беннетт потянул на себя штуковину, которая висела на цепочке рядом с дверью, и услышал двойной удар колокольчика, приглушенный толстыми стенами.

— Ты когда-нибудь разговаривала с монахом?

Анна отрицательно покачала головой.

— А они похожи на раввинов?

— По-моему, не очень. По крайней мере эти.

Дверь со скрипом приоткрылась, и из-за нее показалось загорелое лицо под облаком курчавых седых волос. Монах медленно, подобно черепахе, высовывающейся из панциря, вытянул шею, оглядел их и спросил довольно приветливо:

— Вы сбились с пути, дети мои?

— Вообще-то нет, — сказал Беннетт. — Мы приехали повидать отца Жильбера.

— Да? — Лицо монаха так же медленно приобрело выражение удивления, как будто Беннетт открыл ему какую-то тайну. — Но отец Жильбер, да хранит его Господь, сейчас дегустирует. Он всегда дегустирует перед вечерней трапезой, иногда по многу часов подряд. Так велика его преданность нашему делу. Но вы, как я вижу, приехали издалека, чтобы повидать его, поэтому, прошу вас, входите. — Он распахнул дверь пошире и поманил их рукой.

Теперь они могли разглядеть, что он был одет в простую рясу из грубой темно-коричневой шерсти, подпоясанную бечевкой. На груди его на кожаном ремешке висела серебряная чашечка для дегустаций. Он пошаркал стертыми сандалиями по каменным плитам пола и провел их через высокую арку в длинную четырехугольную комнату. Анна и Беннетт остановились на пороге и с любопытством огляделись — лучи заходящего солнца проникали сквозь высокие стрельчатые окна и бросали причудливые тени на сидящих за столом монахов.

Их было около десяти — облаченные в темно-коричневые рясы фигуры, похожие на огромных, прикрытых колпачками соколов. Лиц под низко надвинутыми капюшонами совсем не было видно — все они склонились над своими вместительными, широкими стаканами. На столе были расставлены группы бутылок без наклеек и надписей. В комнате царила тишина, прерываемая только коллективным забором воздуха в десять пар ноздрей, совершаемым с регулярным интервалом.

Анна прошептала вопрос на ухо Беннетту, который прошептал его монаху:

— Что здесь происходит?

Монах приблизил к ней свое серьезное, строгое лицо.

— Отец Жильбер ведет братию свою по пути глубокого вдыхания.

— А зачем они все надели капюшоны?

Монах сомкнул пальцы обеих рук, поднес их к кончику носа и поднял глаза к небу.

— Таким образом они могут лучше постигнуть и впитать в себя суть божественных миазмов, что поднимаются от их бокалов, дочь моя.

— Букет, — сказал Беннетт Анне. — Они нюхают букет.

— Что, в этих колпаках? Ни за что не поверю.

Вокруг стола возникло оживление и раздалось разноголосое бормотание, монахи обменивались впечатлениями от ощущений, только что полученных их носами. Беннетт выхватывал обрывки комментариев и переводил их Анне: «ванильный тон…», «хорошо сбалансированная фруктовая нота…», «явно выраженная зрелость, удивительная в молодом вине, правда, братья?..», «чувствуются специи, дубовая отдушка, не слишком утонченный вкус, но не совсем безнадежный…».

Сидящий на председательском месте отец Жильбер поднял свой стакан.

— Что же, братья мои. Снимайте шляпы и воздадим должное нашему маленькому святому негоднику! — Он сбросил капюшон и только поднес стакан к губам, как заметил стоящих у двери Беннетта и Анну.

— Постойте. Кто тут у нас? — Он привстал и пригляделся к Беннетту, приставив палец к подбородку. — Что я вижу? Не обманывают ли меня мои глаза — это вы, мой мучимый жаждой прошлогодний путник? Вы, героический англичанин, способный в одиночку уложить полдюжины бутылок? Так и есть! Радость, вот радость-то. Проходите сюда, сын мой. Позвольте мне поприветствовать вас.

Жильбер заключил Беннетта в свои ароматные объятия и со смаком расцеловал его в обе щеки. На Беннетта дохнуло запахом вина, смешанным с запахами конского навоза и теплой шерсти рясы. Лицо Жильбера — большое, круглое, загорелое почти до черноты — сияло от счастья (по крайней мере, Беннетту было приятно думать, что оно сияло от счастья, хотя он предполагал, что это литр молодого вина, откушанный за обедом, привел отца-настоятеля в такое прекрасное расположение духа). Он представил Анну, которую тоже тепло приветствовали, расцеловали и повели вместе с Беннеттом знакомиться с остальными монахами.

Сидящая за столом братия не уступала аббату ни в округлости лиц, ни в свежести цвета лица, а некоторые даже превосходили его по степени одутловатости и красноты в области носа и щек. Все они улыбались, приветственно кивали и поднимали свои стаканы, по мере того как отец Жильбер представлял их гостям и описывал их монашеские обязанности.

— Брат Люк — опытный менеджер по продажам, мы производим приличное крепленое вино для святого причастия, которое продаем в страны третьего мира. А брат Ив занимается развитием новой для нас продукции, в основном ликеров и наливок, хотя в душе он остается преданным настоящему абсенту. Ах, хитрец, хитрец.

Анна взглянула на брата Ива, маленького, похожего на нахохлившегося, но благодушного воробья со слегка слезящимися глазами — воплощенного антипода понятию «хитрец».

— А что плохого в абсенте?

Отец Жильбер постарался принять суровый вид.

— Потому что это незаконно, дорогая моя. Производство абсента уже много лет как запрещено. Но это действительно божественный напиток. Если у нас еще осталась капелька, мы можем попробовать за ужином. И пищеварению помогает, и сны будут сниться превосходные.

Он продолжил представлять им свою братию. Одни занимались упаковкой, другие решали финансовые вопросы, третьи заведовали маркетингом, четвертые отвечали за рекламу и связи с общественностью. Как объяснил гостям отец Жильбер, во Франции с давних времен существует связь монашеских орденов с богоугодным процессом потребления алкоголя. Поэтому Жильбер считает своей благородной миссией продолжать, развивать и укреплять эту связь, с одной маленькой разницей — ему наплевать на духовные требования обычных монастырей. К нему могут приходить люди разных конфессий, и всем будет оказан одинаковый почет и уважение. Другими словами, его монастырь — это скорее небольшая винная корпорация, уютно устроившаяся в налоговом рае католицизма.

— Неужели вы вообще не платите налогов? — спросил Беннетт. — Ни сантима?

— Боже милосердный, ну конечно же нет! Ни одного сантима. — Отец Жильбер даже передернулся от отвращения. — Что за низкое, кощунственное изобретение, эти налоги! Мы не хотим иметь с ними ничего общего. Дом Периньон не платил налоги. А почему же мы должны?

— Но ведь вы не производите шампанское? — спросила Анна.

— Нет, дитя мое, не производим. Здесь неподходящие погодные условия. Но что такое шампанское, если разобраться? Пердящий виноград, вот что это, и ничего больше! — Отец Жильбер залился раскатистым смехом. — Ха-ха-ха, только не говорите нашим друзьям из Реймса. Вряд ли они со мной согласятся.

Он наполовину наполнил красным вином два кубка и передал их Анне и Беннетту.

— Надеюсь, что вы останетесь поужинать с нами. У нас на ужин marcassin,[68] которого брат Люк по ошибке переехал вчера трактором. — Он благостно улыбнулся им. — Видите, друзья мои, Господь посылает пищу.

— С удовольствием, — сказал Беннетт. — Святой отец, вообще-то мы хотели попроситься к вам пожить на несколько дней. У нас возникла небольшая проблема.

Жильбер взял со стола бутылку и, слегка переваливаясь, пошаркал к алькову, расположенному в глубине комнаты и отделенному от основного пространства книжными полками.

— Садитесь, дети мои, и поведайте мне о своих печалях.

Братья занялись приготовлением ужина, а Анна и Беннетт вкратце пересказали аббату события, которые привели их в его монастырь. Жильбер слушал внимательно, время от времени потягивая вино и кивая, но глаза и рот его округлились от изумления, когда Беннетт дошел до места их побега с Ragazza.

— Как это необыкновенно, — сказал он, когда они закончили рассказ. — Какая у вас, молодых, интересная жизнь! Столько событий, столько приключений. Боюсь, что монашеская жизнь покажется вам очень скучной. Но скажите мне кое-что, — он помотал в воздухе пальцами, показывая, что вопрос по большому счету ему не очень-то и интересен, — эта формула, эта магическая сыворотка, она что, работает? Вы уверены в этом?

— Так мне сказали, — подтвердил Беннетт. — По слухам, у нее очень высокий коэффициент результативности — семьдесят-восемьдесят процентов.

Отец Жильбер в задумчивости наполнил свой бокал.

— Здесь, в монастыре, такая сыворотка нам бы очень пригодилась. Если бы мы могли разводить трюфели, кроме винограда, о, кто мог бы придумать лучшее сочетание? — Он взглянул на Беннетта из-под косматых бровей. — А не могли бы мы с вами как-нибудь договориться? Не знаю, может быть, организовать партнерство?

— Ну… — начал Беннетт.

— К сожалению, нет, — отрезала Анна.

— Понимаете, отец, — сказал Беннетт извиняющимся тоном, — этот кейс вообще-то не совсем наш. Мы просто присматриваем за ним, что ли.

— Просто промелькнула у меня такая мысль, — пробормотал отец Жильбер. — Ладно, дети мои, допивайте свое вино и пойдемте к столу.

* * *

Молодого кабанчика зажарили на вертеле над кухонным очагом. Теперь он, блестящий от жира, лежал на деревянном блюде посреди стола. Из-под рыльца торчала запеченная картофелина. Отец Жильбер, закатав рукава своей рясы выше локтя, отрезал и раздавал монахам куски темного, со специфическим запахом, мяса, а его лицо лоснилось в свете свечей так же, как и залитый жиром бок кабана. Бокалы снова наполнились красным вином, на фаянсовых тарелках были разложены толстые ломти только что выпеченного деревенского хлеба. Если бы не два гостя в современной одежде, эта сцена вполне могла быть взята из средневековой монастырской жизни.

Разговор в основном крутился вокруг сельского хозяйства: какой нынче ожидается урожай винограда, с какими погодными трудностями пришлось столкнуться, как вывести плесень с виноградных лоз в кратчайшие сроки, какие овощи этим летом сажать в монастырском огороде. За столом царила атмосфера благости и довольства — ни споров, ни повышенных голосов, ни ссор. Анна была заинтригована. Откуда они взялись, эти люди, и почему им так нравится тут жить, в этом вневременном пространстве, на сотни лет застрявшем в прошлом?

— Мы все в свое время бежали от мира денег, — рассказывал отец Жильбер. — Например, я раньше работал в «Банк Насьональ де Пари». Да и другие братья тоже все работали в крупных компаниях. Мы ненавидели нашу корпоративную жизнь. Зато очень любили вино. И вот пятнадцать лет назад мы объединили наши финансовые ресурсы и купили этот монастырь — он пустовал с военных времен, — так мы и стали монахами. — Он подмигнул Анне. — Мы такие, скажем, неформальные монахи.

Анна спросила с некоторым удивлением:

— Скажите, отец, а что, разве ни у кого из вас не было семьи? Жены, например, или детей?

Отец Жильбер откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок, куда не доходил свет от свечей и где царила вечная тень.

— Это еще одна связь, которую мы ощущаем между собой, — сказал он. — Мы, в силу своих природных особенностей, не можем оценить достоинства женского общества. Жены — это не для нас. Напомните мне, как сейчас это у вас называется?

— Голубые, что ли? — спросила Анна.

— Ах да. Совсем не могу понять, какая связь между прелестным голубым цветом и тем, что он обозначает у вас, в миру. — Он помотал головой. — Голубые. Как нелепо. Уж лучше бы нас называли багровыми — по крайней мере многим из нашей братии такое определение было бы больше к лицу. Впрочем, какая разница? — Он поднял свой бокал и отсалютовал им Анне. — Давайте выпьем за счастье всех цветов и видов, хорошо?

Подали сыр, который принесли завернутым в виноградные листья и со всеми церемониями развернули прямо на столе. Однако Анна и Беннетт уже не могли по достоинству оценить всех деликатесов монастырской кухни. Почти двое суток они провели без сна, и теперь их силы были на исходе. Сначала они замолчали, потом глаза их стали закрываться прямо за столом. Отказавшись от абсента домашнего изготовления, который им настойчиво предлагал брат Ив, они поплелись за аббатом в келью для гостей, расположенную в спальном корпусе. Отец Жильбер оставил им свечу и вышел, весело напомнив, что монастырская жизнь начинается с рассветом.

Келья была маленькой, просто обставленной: прорезь окна, стол, на котором стоял кувшин с водой и небольшой таз, и две узкие койки, поставленные у противоположных стен. Анна упала на одну из них, тихонько постанывая.

— Мне кажется, я совсем опьянела. — Она приподнялась и вяло посмотрела на свои ноги. — Беннетт, сделай мне одолжение, пожалуйста…

— Сбегать принести стаканчик абсента?

Анна поморщилась от одной мысли об алкоголе.

— Нет, помоги мне снять сапоги. Я сама не справлюсь.

Беннетт подергал за один тесно прилегающий к ноге сапог.

— Нет, так не пойдет, видимо, придется снимать их старомодным способом. Что же, мадам, простите, но я должен повернуться к вам спиной.

Он действительно встал к ней спиной, зажал ее ноги между своих, нагнулся и с усилием стянул один сапог.

— Беннетт, — сказала Анна сонным голосом, — ты сегодня мне так помог. Я ценю это, спасибо…

— Рад услужить. — Беннетт принялся за второй сапог.

Последовал мягкий, сонный смешок.

— Кстати, для англичанина у тебя превосходная задница…

Но когда Беннетт обернулся, она уже спала. Он нагнулся и убрал волосы с белого лба, она улыбнулась во сне, прижимаясь щекой к его ладони, как кошка. Он погасил свечу и еще минуту постоял в темноте, прислушиваясь к ее дыханию. Последней мыслью, до того как Беннетт сам провалился в темноту, было спросить отца Жильбера, нет ли у него в монастыре кельи с двуспальной кроватью.

14

Поллюс отсчитал несколько пятисотфранковых купюр и сунул девице за вырез. Краем глаза он видел, как она вытащила их и начала пересчитывать опять — ярко-красные ногти слегка царапали по шуршащей бумаге. Удовлетворенная, она бережно сложила купюры и спрятала их в сумочку, чмокнула его в губы и исчезла за дверью. Поллюс принял ее ласку благожелательно — девчонка не схалтурила, вкалывала над ним всю ночь, почти глаз не сомкнула. Он тоже не остался в долгу и заплатил по полной ставке — приятная деловая встреча в конце крайне успешного делового дня.

Поллюс запер за девушкой дверь и поднял трубку телефона, чтобы заказать завтрак в номер. Из окна его комнаты был виден Старый порт, а за ним стелилась и блестела темно-синяя гладь Средиземного моря. Сегодня опять обещают жару — впрочем, ему все равно, перед отлетом на Корсику он поедет обедать в ресторан Пасседа. Там в любую погоду прохладно и кухня чудо как хороша. Поллюсу всегда нравился Марсель.

Он принял душ, побрился и переоделся, наслаждаясь ощущением свежести тела, физического комфорта, легкостью светло-голубой хлопковой рубашки и мягким отсветом льняного костюма. Мужчина должен одеваться красиво, но соответственно возрасту, так он считает. Не то что этот клоун Туззи с его нелепыми кафтанами и рубашками, расстегнутыми прямо до волосатого пупа. В дверь постучали. Поллюс аккуратно поддернул манжеты так, чтобы они выходили из-под рукавов пиджака не больше чем на сантиметр, и пошел открывать дверь. Официант внес на подносе завтрак.

Сидя у окна за чашкой кофе, Поллюс позволил себе немного пофантазировать о возможностях, которые Корсиканский союз получит благодаря чудодейственной формуле. О, сколько денег они смогут заработать, сколько придумают способов утереть французам их поганые носы. Как их отцы и деды, нынешние члены союза ненавидели и презирали своих континентальных соседей. Правильные корсиканцы, истинные корсиканцы всегда хотели одного — свободы! Французам, понятное дело, это совсем не выгодно, поэтому добром они свободу не отдадут. Что же, тогда Корсика добьется ее силой.

Поллюсу было не свойственно выказывать эмоции, но тут он не сдержался — улыбка невольно растянула его тонкие губы при мысли о том, как они завоюют французский трюфельный рынок и хорошенько обчистят карманы лягушатников — на много миллионов франков. Без сомнения, какой-то процент от выручки союз отдаст на финансирование движения корсиканских националистов; а уж эти ребята знают, как причинить французам максимальные неудобства, теперь еще за их же собственные денежки. Поллюс чуть не расхохотался от восторга, так ему понравилась эта мысль. А ведь он не смеялся уже много лет, с того самого дня, как его стерва теща, перепившись крепленого вина, свалилась со стула в баре Бастии и сдохла прямо там, на грязном полу.

Он взглянул на часы. Через полчаса он узнает результаты анализов, которые распорядился сделать еще вчера днем. Ладно, по такому случаю можно и покурить. Обычно он не разрешал себе курить до обеда, но сегодня — особый день, его надо отпраздновать, так что позволительно и расслабиться слегка. Он выбрал сигару «Монтекристо» из тисненой кожаной сигарницы и слегка сжал ее пальцами — у какая толстая, прямо-таки сочная. Отрезав кончик, он бережно зажег ее и сделал первую осторожную затяжку тяжелым, ароматным дымом.

Пепел на сигаре подбирался к шоколадно-коричневому ободку с белыми буквами, которые так нравились Поллюсу, и он с удовольствием вдохнул дым в последний раз, прежде чем раздавить сигару в пепельнице. К этому времени прибыли его подчиненные: младший из кузенов Бруно, который служил его личным охранником, и Арриги, химик-аналитик, изможденный мужчина с вытянутым лицом и в темной одежде.

После обмена приветствиями Арриги поставил кейс на пол, посмотрел в глаза Поллюсу и медленно, печально покачал головой.

— Мне неприятно приносить вам плохие новости, патрон, но это… — он презрительно махнул рукой в сторону кейса, — это совсем не то, чего мы ожидали. Документы просто-напросто бессмысленны. Обычный обзор статистики, который за сотню франков можно выписать из Сельскохозяйственной академии.

Выражение лица Поллюса не изменилось, только пальцы крепче впечатали сигару в хрусталь пепельницы.

— А сыворотка?

— Это простая вода, смешанная с примитивным гербицидом. Может быть, такая смесь и убьет пару гусениц, но это все, на что она годится. — Он развел руки в стороны и поднял худые плечи. — Мне очень жаль, патрон, но вас обманули.

Поллюс продолжал смотреть в окно, в груди его медленно закипал гнев. Ах, так это итальянский ублюдок и его ручной аристократ решили поиграть с ним в грязные игры? Они думают, что могут вот так просто обмануть его и насмеяться над ним? Ну он им покажет. Взяв под контроль обуревающую его ярость, он отпустил Арриги и велел Бруно ждать его в машине.

Поллюс позвонил Туззи в его офис в Каннах, и телефонистка перевела его звонок на яхту.

— Туззи? Поллюс у телефона.

— А, мой друг, как поживаешь? Скучаешь по жизни на море? — Туззи прикрыл трубку одной рукой и замахал другой стюарду: — Найди лорда Клеба, да поскорее!

— Я думаю, ты понимаешь, Туззи, почему я звоню.

Туззи постарался придать голосу удивленный тон.

— Ты что-то забыл на яхте, друг мой?

— Хватит играть в дурацкие игры, Туззи! Я отдал формулу на анализ. Это говно, а не формула. Этой формулой можно только сорняки душить.

За этим последовал взрыв фальшивого негодования Туззи:

— Я не могу поверить! Non е possibile![69] Стойте, вот идет Клеб. — Он повернулся и, держа трубку так, чтобы собеседнику были слышны его слова, принялся с жаром объяснять Клебу: — Тут мой друг Поллюс звонит нам, он говорит, что формула плохая, это обман. Его надирали по полное число! У него шок. И у меня шок. Что нам делать? Я клялся головой мамы. Мое доброе имя оподрочено…

— Опорочено, старина, опорочено, — пробормотал Клеб. — Дай-ка мне трубку, я сам с ним поговорю.

Туззи передал ему телефон и наклонился вперед, стараясь не упустить ни слова из разговора. Клеб начал излагать Поллюсу версию, придуманную ими вечером.

— Мистер Поллюс, говорит Клеб. Какой ужас, другого слова я не могу и придумать. Просто ужас! Но, с другой стороны, это объясняет некоторые очень странные события, которым до сего момента я не мог придумать объяснения. Вы же помните англичанина, Беннетта, и его девицу, да?

— Ну конечно.

— Так вот, когда я вернулся на яхту после нашего с вами визита в банк, они исчезли — тайно исчезли, заметьте, и явно второпях. Никто не видел, куда они скрылись, они даже оставили свои паспорта в каютах. Я полагаю, что они добрались до берега вплавь. Вы понимаете, куда я клоню, мистер Поллюс?

Поллюс уже понял, что ему придется давать отчет коллегам по союзу, и стал делать быстрые пометки в своей записной книжке.

— Продолжайте.

— Теперь я понимаю, что части головоломки начинают складываться друг с другом. Должно быть, они выкрали содержимое кейса — настоящую формулу — и заменили ее поддельной. — Голос Клеба даже зазвенел от негодования. — Мистер Поллюс, нас всех обманули. Всех до одного. Необходимо найти мерзавцев и призвать к ответу. Они должны быть наказаны. — Клеб, нахмурившись, обернулся к Туззи, который в восторге рубил воздух кулаком и широко ухмылялся. Вот черт, лишь бы он не фыркнул слишком громко. Тяжело с этими итальянцами, такой эмоциональный народ!

— Они будут страдать, я вам это обещаю, — сказал Поллюс. — Но сначала их надо найти.

— Я не думаю, что они смогли далеко убежать. Они так спешили, что даже свои паспорта оставили. Мы нашли паспорта в их каютах.

— Может быть, паспорта поддельные.

— Невозможно, — сказал Клеб. — Один из них — британский.

Поллюс записал имена в своей книжке.

— Переправьте их мне. У меня есть знакомые в полиции. Если у них будут паспорта, это значительно облегчит наш поиск.

— Полиция? — спросил Клеб. — Ну не знаю, старина, стоит ли привлекать к нашему делу полицию…

Туззи яростно тряс головой с выражением ужаса на лице.

— Месье Клеб, да будет вам известно, что половина каннской полиции — корсиканцы. Некоторые из них — истинные корсиканцы, вы меня понимаете? Мы уже сотрудничали с ними в прошлом.

Клеб взглянул на Туззи и кивнул.

— Великолепно. В этом случае все решено. Мы пойдем бок о бок, рука об руку с вашими молодцами в голубой форме. Мы немедленно пристанем к ближайшему порту. Вы получите паспорта сегодня вечером. Где вы остановились?

Поллюс дал ему адрес отеля и номер своего телефона.

— Сегодня вечером, не позже?

— Слово англичанина крепче клятвы, мой дорогой Поллюс.

— А что, к Беннетту это тоже относится?

— Боюсь, что Беннетт не настоящий англичанин, он ренегат и прохвост. Может быть, его няня в детстве била, а может быть, не в ту школу ходил.

— Merde. — Поллюс с отвращением повесил трубку и спустился к машине. Это дело крайней важности, и с капитаном полиции он должен поговорить сам. Он велел Бруно включить кондиционер и покатил по направлению к Каннам.

* * *

От смеха Туззи сложился пополам, а потом игриво ущипнул лорда Клеба за щеку.

— Браво, мой друг, браво! Ну и представление. Думаю, я буду тебя называть Макиавелли.

Лорд с отвращением вытер щеку белоснежным платком, сел и закурил манильскую сигарку.

— Мне кажется, разговор прошел довольно гладко. Давай оставим все как есть на сутки, а потом позвоним Поллюсу и скажем ему, что Беннетт работает на По. Представим дело так, как будто мы это только что раскопали. Таким образом, мы кошку к мышам и посадим.

— К каким мышам?

— Не бери в голову, Энцо. Просто фигура речи. — Клеб выпустил из ноздрей два столба дыма и улыбнулся. Но позволь заметить, что за всем этим волнением ты упустил самое главное.

— А?

— Поллюс забыл потребовать назад свои деньги!

Туззи изо всех сил ударил себя рукой по лбу, а затем раскинул руки и пошел на Клеба.

— Маэстро! Я сейчас целовать твои ноги!

— Не надо, прошу тебя, — сказал Клеб, — а то еще команда не так поймет.

15

По поднял голову от груды лежащих на столе бумаг и прислушался. Приближающийся низкий гул и последовавшее за ним затихающее тарахтение свидетельствовали о том, что вертолет, следующий из Монако с грузом в миллион долларов, предназначенных неблагодарному ублюдку Беннетту, приземлился. По еще раз поклялся себе, что Беннетт не потратит ни цента из этих денег. При обычных обстоятельствах По был человеком хоть и злопамятным, но умеющим сдерживать свои эмоции, чаще всего он был готов ждать подходящего момента, чтобы разделаться со своей жертвой и в полной мере насладиться местью. Он считал, что месть — это блюдо, которое лучше всего подавать холодным. Однако нынешняя ситуация слишком сильно действовала ему на нервы. Сначала годы неизвестности, неясной надежды, в течение которых он должен был вертеть хвостом и заигрывать перед унылым ученым нытиком, который все требовал, требовал — то денег, то времени, то похвал. Затем, когда надежда уже осветила горизонт, клоун Туззи поставил весь его великий план под угрозу. А теперь пожалуйста — два любителя-одиночки решили поиграть с ним в смехотворные прятки. Хорошо, у него тоже приготовлен для них сюрприз. Мысль об этом подняла его настроение, и он, насвистывая, спустился вниз, чтобы дать инструкции Симо.

Японец расстегнул молнию на дешевой сумке из нейлона и высыпал на стол туго перевязанные пачки банкнот.

— Я надеюсь, Симо, что мы расстаемся с ними ненадолго. Мне бы не хотелось их потерять. Почему-то я всей душой привязался к ним.

Симо кивнул.

— Этими деньгами мы выманим их на открытую местность, а затем прикончим. Что, англичанин уже звонил?

— Пока нет. — По поднял сумку и оглядел подкладку. — Как ты думаешь, куда нам лучше ее положить?

Симо вынул из кармана маленькую пластмассовую коробочку размером в половину колоды карт.

— Мы можем зашить ее в днище подкладки, вот здесь, в углу, прямо под деньгами. Диапазон приема у нее не очень большой, около пятисот метров, но зато она маленькая — легко замаскировать.

По с улыбкой взглянул на радиомаячок в руках японца.

— Ну держись, Беннетт. Ты у нас под колпаком.

— Мистер Джулиан, меня кое-что беспокоит. — Симо положил приборчик на стол и закурил сигарету. — А что, если англичанин общается не только с нами? Может быть, он хочет еще больше денег? Что, если он и Туззи уже звонил?

По должен был признать, что в принципе это было возможно. Если бы он был на месте Беннетта, он так бы и поступил: попробовал бы поймать удачу за хвост и попытался бы срубить еще пару сот тысяч долларов с помощью нескольких телефонных звонков.

— Ты прав, Симо, — сказал он. — Наверное, придется мне перемолвиться парой слов с господином Туззи. Глядишь, этот недоумок и сболтнет лишнего. Боже правый, и как такой придурок еще ходит по земле?

* * *

Туззи и По обменялись изысканными, витиеватыми приветствиями, как если бы они были давними друзьями, которые сто лет не виделись и теперь были крайне рады поболтать. Они были невыразимо счастливы, что оба пребывали в добром здравии — Туззи решил не упоминать злосчастное происшествие, от которого его мошонка до сих пор саднила, — и пожелали друг другу вечного и неустанного процветания в бизнесе. Затем По перешел к делу:

— Энцо, похоже, что мы оба стали жертвами гнусной кражи. Я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Формула?

— Совершенно верно. У тебя ее украли один раз, а у меня дважды — хотя я предпочел бы забыть об этом грустном факте и не будить спящую собаку.

— Ах, Джулиан, ну зачем нам собаки? Мы же деловые люди, ты и я. Цивилизованные люди.

По постарался, чтобы в его голосе не слышалось презрения:

— Конечно, Энцо, конечно. Помимо прочего, однако, мы еще и бизнесмены. Поэтому я и предлагаю объединить силы для поимки проходимца Беннетта и его девчонки. Будем обмениваться информацией. Ты согласен?

— Мой дорогой друг! — По даже передернулся от такой формулировки. — Для меня великая честь работать с тобой как перчатка с перчаткой. — Туззи понизил голос до конспираторского шепота: — Скажи, ты что-нибудь знаешь о том, где они находятся? Ты уже вступил с ними в контакт?

По посмотрел на свой стол, заваленный пачками денег.

— Ни словечка, ни вздоха. А у тебя, друг? Есть ли какие-нибудь зацепки?

Туззи подумал о паспортах, которые в данную минуту плыли навстречу Поллюсу, о нескольких корсиканских офицерах, участвующих в охоте за англичанином, и горестно вздохнул.

— Niente. Они пропали прямо в воздух, как плюнули в лицо земли. Тьфу! И мы остались без носа. А теперь нам надо искать булавку по всей Франции, так?

— А что, твои люди уже ищут их?

— Конечно. А твои?

— И мои тоже. Ну ладно, будем держать связь, Энцо, пока, дружище.

— Прошу тебя, располагай моей информацией как своей. Головой мамочки клянусь.

Туззи широко улыбнулся и положил трубку на рычаг. Он боялся, что Беннетт сразу же помчится к По со своей добычей, а это значило бы серьезные затруднения по возврату формулы. Но раз Беннетт и девчонка все еще на свободе, задача упрощается — просто надо первым их найти. А если Поллюс подключит свою корсиканскую мафию, сделать это будет не так уж сложно. Он велел поворачивать яхту назад, в Марсель. Ибица и девочки его немного подождут.

По не ждал многого от этого разговора и категорически не верил ничему, что бы Туззи ни болтал, однако он был уверен, что если бы у итальянца был в рукаве козырной туз, тот бы не удержался — или похвастался им, или бы постарался его продать. Итак, гонка началась — кто первым поймает Беннетта и девчонку, тот получит формулу. По мнению По, шансов у него было гораздо больше. Он решил никуда не выходить и на всякий случай остаться около телефона.

* * *

Беннетт и Анна встали поздно — когда они в поисках пищи пришли на кухню, в монастыре уже не было ни души. Все монахи с восхода солнца трудились на виноградниках, обирали вредителей, опрыскивали лозы химикатами, пололи, рыхлили и обрезали. Далекое тарахтенье их тракторов напоминало убаюкивающий, монотонный гул пчел в ближайших кустах лаванды.

Анна поставила ковшик с водой на дровяную плиту, а Беннетт тем временем попытался разрубить на куски засохшую буханку пресного хлеба, чтобы приготовить тосты. По какой-то причине оба они не могли глядеть друг другу в глаза. Еще утром Анна и Беннетт подверглись острому приступу смущения от близости, в которой они оказались, и невольно приняли в обращении друг с другом церемонный, нарочито вежливый тон. Они по очереди вымылись в открытой, выложенной камнем загородке для душа. Каждый старался подольше оставаться в келье, пока другой ухал и ахал под струями ледяной воды. У них был один кусок мыла на двоих. И одно на двоих полотенце. Сейчас оба находились в нервном ожидании того, что могло произойти (или не произойти) между ними в ближайшее время. Француз или итальянец в такой ситуации попытался бы воспользоваться женским замешательством и перешел в наступление. Беннетт предпочел приготовить тосты.

Анна исподтишка наблюдала за ним: брови нахмурены, лицо сосредоточено — мужчина готовит пищу! — пока он поджаривал куски засохшего хлеба на чугунной поверхности плиты. Темные волосы, влажные после душа, были зачесаны назад, открывая высокий, загорелый лоб. Беннетт напоминает мужчин с черно-белой с желтизной фотографии времен 1920-х годов, подумала Анна. Да, ей было легко представить себе его в ту эпоху — белые парусиновые брюки, кепи, беззаботная улыбка и теннисная ракетка в руке. Он подцепил наполовину зажаренный кусочек тоста кончиком ножа и перевернул его.

— Сложное это занятие — делать тосты, — сказал он, взглянув на нее. — Все зависит от времени приготовления: недодержишь — плохо, передержишь — еще хуже.

— А разве в жизни не так?

Беннетт мгновение смотрел на нее, не говоря ни слова, потом увидел, что она улыбается, и улыбнулся в ответ.

— Да, похоже, что так оно и есть.

Вода в ковшике закипела, и Анна отвернулась от него.

— Интересно, где монахи прячут кофе?

Они завтракали, сидя на каменной скамье в тени спального корпуса, жевали хлеб и обсуждали порядок будущих действий.

Одно дело — потребовать миллион долларов, совершенно другое — решить, каким способом их безопаснее всего забрать. Скорее всего По пошлет своего человека следить за тем, кто заберет деньги, может быть, соглядатаев будет даже несколько. Договориться о встрече в людном месте, например на вокзале? Это возможно, но что делать потом, когда они выйдут оттуда? Ответ ясен: на улице их будут ожидать громилы По. Ну а встреча в укромном месте без свидетелей была бы еще более безрассудна. И утро плавно перетекло в день, а они все сидели, не в состоянии прийти к определенному решению. В конце концов им стало казаться, что они сами себя загнали в угол.

Далекое тарахтение трактора нарастало, а потом и сама древняя машина появилась из-за поворота. Поднимая столбы пыли, трактор подъехал к центральному корпусу и, в последний раз содрогнувшись, остановился возле кипариса. Это вернулся с виноградников брат Ив, который сегодня дежурил по кухне. Беннетт вяло смотрел, как монах торопливо спрыгнул из кабины трактора и поспешил ко входу на кухню, на ходу вытирая пот со лба платком не первой свежести. Да, наверное, в этой рясе в такую погоду чертовски жарко, подумал Беннетт. И вдруг его осенило.

Он вскочил на ноги и начал расхаживать перед Анной взад и вперед, невольно приняв позу брата Ива: голова опущена, руки сложены перед грудью.

— Анна, — начал он возбужденно, — послушай, а ведь это может сработать! Мы скажем По, чтобы он оставил деньги в церкви — здесь в округе их десятки, всех мастей и сортов, и обычно там никого не бывает, кроме как в воскресенье.

Анна нахмурила лоб.

— Ну, не знаю, — протянула она, — церковь это, конечно, неплохо, но ведь они засекут нас, когда мы будем выходить. — Она взглянула на лицо Беннетта еще раз. — А что, разве не засекут?

— В том то все и дело! Мы туда не пойдем. Мы попросим отца Жильбера забрать эти деньги. Они будут ждать, что придут мужчина и женщина, верно? На простого монаха они и не взглянут.

Анна медленно кивнула, затем приподняла воображаемую шляпу.

— Беннетт, ну ты и мерзавец, с тобой приятно иметь дело, черт тебя дери!

— Нам нужен справочник всех местных церквей. Вставай, поехали. Купим его в Форкалькье.

* * *

Вооруженные путеводителем по церквям и историческим памятникам, они уселись в кафе на Плас дю Бурже и заказали розового домашнего вина. Хоть и неясная, но впереди у них забрезжила надежда. Беннетт определил для себя несколько церквей, с которыми им предстояло познакомиться ближе к вечеру. Они выберут одну из них, позвонят По, а затем попробуют уговорить отца Жильбера исполнить функцию «собирателя камней» по Экклезиасту. Вот на этом-то месте, к огорчению Беннетта, у Анны возникли тревожные мысли.

— Вообще-то речь идет об огромной сумме, — сказала она. — А ты едва знаешь этого парня. Ты уверен, что ему можно доверять?

Беннетт молча уставился в свой стакан. Он же сам говорил, что отец Жильбер — старый мошенник, что он всеми возможными и невозможными путями уходит от налогов, что он не монах, а бизнесмен, рядящийся в рясу. Он вспомнил Бринфорд-Смита и свою несчастную яхту и вздохнул.

— Не могу сказать, что я в нем уверен.

— Значит, нет. — Анна покачала головой. — Ну а я и подавно ему не доверяю. По крайней мере, миллионом долларов я рисковать не готова.

Настроение у них опять опустилось до нуля. Беннетт допил вино и просигналил официанту, чтобы тот принес еще. Кафе постепенно начало заполняться — приближалось время обеда. Продавщицы в цветастых летних платьях, широколицые, дочерна загорелые мужчины с тяжелыми руками, парочка жандармов — все собирались провести свои законные два обеденных часа за столом. Из кухни донеслись первые чарующие запахи чеснока, жареного мяса и картофеля фри — на улице бродячий пес остановился перед открытой дверью кафе, подергивая носом и слегка повиливая хвостом со слабой надеждой на людскую доброту. Проходящая мимо официантка махнула на него передником.

Вдруг Анна фыркнула от смеха и прикрыла рот ладонью.

— Ну и что нам теперь делать? — спросил Беннетт. — А ведь идея была совсем неплоха.

— Прекрасная идея, я от нее в восторге. Разве ты не понимаешь? Чего нам не хватает? Хорошего честного монаха, на которого мы могли бы положиться, который не сбежит от нас с миллионом долларов. И мне кажется, что я знаю как раз такого парня. — Она наклонилась вперед и положила руку ему на плечо. — Брат Беннетт! — Анна снова засмеялась. — Я думаю, что тебе пойдет ряса.

* * *

Поллюс и капитан Бонфис сидели за столиком в задней комнате ресторана «Пуассон д’Аржан», одного из десятка ресторанчиков, заполонивших улицы по соседству с Дворцом фестивалей, и потягивали пастис. Лицо Бонфиса было хорошо знакомо всем в ресторане, официанты прекрасно знали, что он проводит здесь неофициальные деловые встречи. Владелец ресторана, который очень дорожил покровительством жандармерии, обеспечивал конфиденциальность этих встреч тем, что держал заднюю комнату специально для таких целей. Здесь Бонфис мог говорить с клиентами в открытую, не боясь посторонних ушей.

— Chin-chin.[70] — Бонфис не торопясь отпил из рюмки ликера, но его глаза ни на секунду не оставались неподвижными, по привычке обшаривая взглядом пустую комнату. Когда-то Поллюс и его друзья в союзе помогли ему с карьерным ростом, иначе он до сих пор оставался бы рядовым полицейским. Но тогда в ход были пущены корсиканские связи, и дело решилось в считанные месяцы. Что ж, время от времени за такие услуги приходилось платить. Это нормально. Он взглянул на хорошо одетого пожилого мужчину, сидящего напротив него, и почтительно наклонил голову.

— Вы приехали из самого Марселя, и по такой жаре. Должно быть, дело действительно безотлагательное?

Несколько мгновений Поллюс разглядывал свои ногти, обдумывая, что можно сказать, а что нет.

— Да, дело срочное, и к тому же довольно деликатное. У меня и моих друзей украли ценную вещь, очень ценную. Нам очень важно, чтобы она к нам вернулась. — Его палец прочертил тонкую линию на запотевшей поверхности рюмки. — К счастью, мы знаем, кто виновен в краже. Это мужчина и женщина. Они путешествуют вместе. Сегодня вечером у вас будут их паспорта. — Тонкие губы Поллюса растянулись в улыбке. — Думаю, это серьезные улики, они должны вам помочь.

— Если только они не поддельные. И надеюсь, месье Поллюс, вы понимаете, как нам стало сложно работать теперь, с возникновением этого Евросоюза. Они ведь могут спокойно уехать в Италию, или Испанию, или Бельгию, или еще куда-то. Ни границ, ни паспортного контроля — езжай куда хочешь! — Бонфис вытащил из кармана пачку «Житана», вытряс одну сигарету и отломал фильтр, прежде чем поднести к ней зажигалку. — Но все равно, конечно, их паспорта нам очень пригодятся. Они оба французы?

— Мужик англичанин, баба американка.

Бонфис неодобрительно цокнул языком. Он ненавидел связываться с иностранцами. В таких делах необходимо соблюдать крайнюю осторожность. В прошлом году, например, они подобрали на помойке сущего бродягу и, понятное дело, швырнули его в тюрягу, так потом оказалось, что этот пидор был племянником немецкого посла. Дежурного сержанта чуть не четвертовали. Бедняга до сих пор оправиться не может, а повышения ему не видать как своих ушей.

— Это совсем плохо, но может быть, у них есть разрешение на жительство? Если они зарегистрированы и помещены в базу данных, то мы узнаем о них все — от даты рождения до цвета машины.

— У нас будут также их фотографии. — Поллюс наклонился вперед и постучал пальцем по столу, как бы подчеркивая важность своих слов. — Но самое главное — они должны быть найдены. И если это сделаете вы, Бонфис, то ваша будущая карьера представляется мне чрезвычайно перспективной. Вы меня понимаете? Я вам это обещаю.

16

Беннетт уже лет сто не бывал в церкви. Как и многие англичане его поколения, он считал, что свои отношения с Всевышним он может выяснить и не заходя в приемную к его толстым секретарям в рясах. Поэтому он помедлил на пороге, чтобы немного привыкнуть к забытой обстановке.

Воспоминания часто возвращаются через обоняние. Когда на Беннетта пахнуло запахом ладана, смешанным со старинной пылью, гнилью заплесневелых молитвенников и осыпающегося от старости камня, он как будто перенесся в школьные дни своего детства. Перед глазами промелькнули картины прошлого. Он вспомнил, как в воскресное утро их приводили в холодное чрево церкви, как они сидели на каменных скамьях в ожидании начала мессы, а потом священник с кафедры бормотал слова молитвы о вечном проклятии и плотских грехах, что только разжигало их и так воспаленное воображение. Отец Беннетта тоже не являл собой должного примера сыну, ибо всегда говорил, что предпочитает похороны свадьбам («потому что заупокойная служба короче, да и подарок не надо посылать»), А как-то раз, во время одного из своих нечастых визитов в школу, отец встретился с капелланом и за рюмкой тепловатого шерри изложил ему свои взгляды на роль религии в истории. Вкратце они сводились к тому, что, по его мнению, религия стала виновницей такого количества войн, мучений, пыток и людских страданий, что все остальные причины, побуждающие население планеты истреблять друг друга, можно даже не принимать во внимание. Понятное дело, это был его последний визит в школу. Беннетт же после этого прославился как единственный ученик в истории школы, чей отец был официально из нее отчислен.

И теперь Беннетту пришлось несколько раз тряхнуть головой, чтобы изгнать оттуда призраков прошлого и оценить церковь с точки зрения «зоны сбрасывания ценного груза». Ему придется прийти сюда и уйти пешком, поэтому необходимо найти церковь, которая не была бы слишком изолирована от городской жизни, чтобы ему не пришлось потом пробираться огородами, прижимая к груди мешок с миллионом долларов. С другой стороны, и слишком оживленная церковь, полная набожных, но крайне любопытных прихожан с весьма острым зрением и еще более острым языком, им также не подходила. Эту-то точно использовать они не смогут. Он подошел к Анне, которая в стороне изучала витраж, изображающий мученическую смерть местного святого, и сказал:

— По-моему, эта нам не подойдет — она слишком маленькая. А ты как думаешь? Может быть, нам стоит поискать собор?

До конца дня они ездили по церквям близлежащих городов — Банона, Симиан-ля-Ротонда, Сен-Сатурнина, — прежде чем повернуть назад к горе Ванту. Беннетт вел машину, а Анна следила за дорогой, сверялась с картой и путеводителем и объясняла, как проехать по мириаду мелких дорог к десяткам церквей, соборов, часовен, аббатств, базилик и приютов. В конце концов она нашла в путеводителе церковь, которая, как ей показалось, соответствовала всем их требованиям.

— Вот, послушай, что пишут, — сказала она. — Собор Нотр-Дам де Пулеск расположен на центральной площади оживленного торгового города. — Она покачала головой и цокнула языком. — Почему это торговые города всегда называют оживленными? Они что, там все время веселятся, что ли? Ну да ладно, вот что говорится про него в путеводителе. Слушай! — Она стала читать голосом профессионального экскурсовода: — «Пулеск — место захоронения святой Екатерины Лабуре. Обнаружение ее праха в конце двенадцатого столетия привело к сооружению первой постройки церкви Нотр-Дам де Пулеск. Очень скоро эта небольшого размера каменная церковь снискала небывалую популярность не только среди местных прихожан, но в отдаленных пределах Франции. Толпы пилигримов стекались к церкви, что подняло вопрос о необходимости ее реконструкции. В середине шестнадцатого века церковь была существенно увеличена в размерах. Южный портал, изначально украшенный скульптурами божеств, похищенными во время революции, является прекрасным памятником романской архитектуры, а центральный неф, по мнению многих специалистов, представляет собой один из наиболее ярких образцов готического стиля Прованса». — Анна подняла глаза от книги. — Я надеюсь, что ты конспектируешь эту лекцию. Дальше идет еще более интересная информация. — «Центральный неф соединен с шестью боковыми часовнями, украшенными изящными витражными окнами семнадцатого века. Мощи святой Екатерины хранятся в отреставрированной усыпальнице двенадцатого века». — Анна захлопнула книгу. — Итак, площадь собора достаточно велика, и к тому же в нем присутствует множество укромных местечек, альковов и часовенок, которые тянутся по всему периметру основного здания. Здорово звучит, тебе не кажется? Мы уже почти рядом с ней. Поезжай по D943, и мы через пять минут будем в Пулеске. Мне думается, эта церковь нам подойдет, поверь моему чутью.

Он улыбнулся ее энтузиазму.

— Помнится, я уже один раз доверился твоему чутью. Ну и куда это меня привело?

— Не ной, из тебя выйдет прехорошенький монах. Впрочем, тут есть одно серьезное «но».

— Какое еще «но»? Если ты про тонзуру, то я категорически против. — Беннетт увидел удивленно поднятые брови и пояснил: — Тонзура — эта такая прическа с плешью посередине.

— Не бойся, бриться тебе не придется, ты же будешь в капюшоне. Нет, проблема в другом — ты слишком тощий для монаха. Монахи-то все как один — толстяки, ты заметил? Веселые толстяки вроде нашего отца Жильбера. — Она скользнула взглядом по стройному, поджарому телу Беннетта и вдруг ударила рукой по приборной доске, от чего Беннетт инстинктивно затормозил. — Вот черт, это-то нам и надо! Вот что мы сделаем — приделаем тебе фальшивый живот из тряпок. Ты их выгрузишь в церкви, а взамен уложишь за пазуху деньги. Ну, как тебе такой план? Входишь с пузом, выходишь тоже с пузом, а в руках ничего нет. Говори, что я гений. Что бы ты делал без меня?

Беннетт всерьез задумался над этим вопросом.

— Даже и не знаю, что бы я делал — наверное, жил бы себе тихонько в Монако, ездил бы на «мерседесе», отбивался от девчонок, ел за троих, спал в удобной кровати…

Она наклонилась и поцеловала его в щеку. Ее дыхание, мягкое, теплое, пощекотало его ухо:

— Ты ужасный придурок!

* * *

Городок Пулеск безмятежно спал в свете закатного солнца. Хорошенький как картинка, он так и просился на фотографию. В одном конце площади в тени платанов группа мужчин в матерчатых кепках и выцветших рубашках, яростно жестикулируя, спорила о том, кто из них сжульничал в игре в boules. Из-под платанов доносились то взрывы смеха, то ожесточенные ругательства. Анна и Беннетт остановились посмотреть. Спор становился все более жарким, двое мужчин схватили друг друга за грудки.

— А я-то думала, что это такая тихая игра для старичков, — рассмеялась Анна. — Ты только посмотри на них. Они же готовы порвать противника на куски!

— Ну, обычно до этого дело не доходит, хотя игра сама по себе дикая. То же самое — крокет. Ужас что такое. Ты не представляешь, на какие подлости и гадости люди готовы пойти, чтобы выиграть. — Беннетт показал рукой на мужчину, который подошел к черте, процарапанной в асфальте. — Видишь вон того в зеленой рубашке? Кажется, он сейчас закинет бомбочку на вражескую территорию.

Зеленая Рубашка согнулся и присел; рука, держащая шар, отошла назад один раз, потом еще, а затем резко вылетела вперед. Стальная сфера шара поднялась вверх тугой, крученой аркой, на секунду блеснула на солнце серебристым боком и с глухим стуком приземлилась среди других шаров, ударив один из них с такой силой, что тот улетел далеко от деревянного шарика-мишени. Одна команда возопила от счастья и вознесла руки к небесам, другая разразилась проклятиями. Мужчины придвинулись ближе к площадке для того, чтобы лучше оценить общую ситуацию, обсудить свои шансы и шансы противников и всласть поспорить об этом.

— Ну и сколько это может продолжаться? — спросила Анна.

— Целый день, а то и больше. По крайней мере пока не стемнеет, или пока жены не растащат их по домам.

— Да, здесь так просто хорошо проводить время за ничегонеделаньем, правда?

— Я бы не назвал это занятие «ничегонеделаньем». Это жизнь, между прочим. В деревнях она еще не окончательно вышла из моды.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что здесь еще сохранилось это странное убеждение, что жизнь — не только работа и телевизор. — Беннетт передернул плечами. — Я не говорю, что у них нет проблем — ты сама знаешь, как они стонут каждый день в кафе и барах по любому поводу, начиная от цен на хлеб и заканчивая ядерной политикой страны, — но они хотя бы понимают толк в веселье. Играют в свои шары, смеются, болтают ни о чем, ходят в гости, могут провести полдня за обедом. — Он улыбнулся, все еще не сводя глаз с играющих. — Кто еще кроме французов может получить полноценный оргазм от пакета с трюфелями?

Сердце Анны сжалось, когда она увидела, с какой нежностью он следит за бросками игроков в boules, и она не в первый раз задумалась о том, что они будут делать, когда их вынужденная близость закончится и каждый сможет пойти своим путем. Ей придется вернуться в Нью-Йорк. Поедет ли она туда одна? Нет, сейчас ей не хотелось об этом думать. Она повернулась и просунула руку ему под локоть.

— Ужасно не хочется тебя отрывать, но нам надо посмотреть на церковь.

Центральная площадь действительно оказалась местом весьма оживленным. Домохозяйки сновали туда-сюда, меряя шагами расстояние от бакалейщика до мясника, а потом до булочной, выбирая, отмеривая и взвешивая продукты для вечерней трапезы.

— Видишь? — сказал Беннетт. — Они весьма оживлены, как нам и обещал путеводитель. — Под парусиновым тентом кафе смуглый официант флиртовал с двумя блондинками с рюкзаками и немецким акцентом. Всюду стояли бессистемно припаркованные машины, что вообще характерно для центральной Франции — некоторые были наполовину всунуты на тротуар, другие зажаты в непостижимо короткие пространства, а то и просто забыты посреди дороги на время, пока водитель пропускал стаканчик-другой у бара перед ужином. На западной стороне площади, там, где уже много столетий солнце ежедневно бросало на город свои последние лучи, возвышалась готическая громада собора.

Церковь была темной, пустынной и немного напоминала пещеру — вечные сумерки под типичными для готической архитектуры высокими сводами, стрельчатые окна с витражами, каменные детали конструкции. Анна и Беннетт прошли по длинному нефу, вдоль которого тянулись ряды пустых скамей, затем разделились, чтобы лучше исследовать маленькие и еще более темные часовни по обеим сторонам центрального прохода. К счастью, им повезло, укромных мест в церкви было предостаточно: глухие углы, всеми забытые ниши, широкие щели за массивными каменными подпорами, где пыль собиралась годами, а может быть, и веками. Беннетт испещрил пометками поля своего путеводителя и затем подошел к алтарю.

— Пс-с-ст.

Свистящий шепот разнесся по тихой церкви, как звук стрелы, выпущенной из арбалета, и Беннетт чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Иди сюда!

За углом в самом конце церкви он увидел узкое, темное отверстие входа, в котором светилась белая футболка Анны. Он поднялся по каменным ступеням за алтарь и протиснулся сквозь узкую дверь, в которую едва вошли его плечи.

— Беннетт, ты только посмотри! Это же то, что нам надо!

Они оказались в крошечной квадратной комнате, в которой с одной стороны стояли стол и стул, а на противоположной стене было натыкано несколько примитивно сделанных крюков для одежды. Этакая импровизированная гардеробная, здесь, наверное, священник надевал свои белые одежды для воскресной службы. Но самое главное — в ней была дверь, ведущая наружу. Беннетт распахнул ее и выглянул на улицу. Он увидел тенистую аллею, которая огибала церковь с двух сторон, сливаясь с улицами, ведущими на площадь. Прекрасно! Теперь он сможет зайти в церковь и выйти из нее так, что с центрального входа его никто не увидит.

Они отметили эту маленькую победу пивом в ближайшем кафе, а по дороге назад обсудили, где именно лучше всего спрятать деньги. Завтра они позвонят По и выдадут ему инструкции. Затем заберут деньги и рванут к границе с Италией. Их план идеален — он должен сработать как часы.

* * *

Ужин с монахами прошел даже в более дружественной, чем обычно, атмосфере, поскольку отец Жильбер решил, что винтаж 1992 года нуждается в серьезной, длительной дегустации. Бутылки приносили и приносили, и каждая, по мнению всех присутствующих, была лучше, чем предыдущие, так что, когда Анна и Беннетт встали из-за стола, головы их приятно кружились от смеси алкоголя и надежд на светлое будущее. По дороге из столовой Беннетт прихватил с собой рясу, которую ему одолжил отец Жильбер — не без приподнятых бровей, конечно. Были также и комментарии о том, что пора вдохнуть молодую кровь в их братскую обитель, и том, что Беннетту будут здесь всегда рады. Сопровождаемые добродушными подколками и напутствиями, Анна и Беннетт прошли по лавандовой тропе к своей келье.

Анна села на кровать, ее глаза блестели в свете свечей.

— Ну-с, молодой человек. Давайте посмотрим, какой из вас получится монах.

— Что, прямо сейчас?

— Ну да.

Беннетт приложил к себе рясу, чувствуя ее колкую тяжесть.

— Ну давай же! Надевай ее! Мне нужно знать, сколько у тебя останется места спереди.

Беннетт разделся до трусов и нырнул в толщу тяжелой, душной шерсти. Ему показалось, что он забрался в одноместную палатку. Он захватил горсть материи и, встав в профиль, отодвинул ее от живота, показывая Анне, сколько свободного места осталось.

— В этом сезоне, — сказал он, — приталенные рясы не в моде. Сейчас носят более свободные одежды, которые придают монахам небрежный, изящный силуэт, с намеком на таинственность в области головы. — Он надвинул на глаза капюшон. — Ну как, тебе нравится?

Анна усмехнулась, взглянув на его бесформенную фигуру, в которой даже она не смогла бы теперь узнать Беннетта.

— Я была права. Ты очень симпатичный монах. А теперь пора придать тебе объем.

Она связала в узел джинсы, футболку и свитер и с некоторым усилием засунула его Беннетту за пазуху. Узел застрял на уровне груди. Они взглянули друг на друга, два внезапно посерьезневших лица над выступающим бюстом Беннетта.

— Мне кажется, мисс Херш, вам требуется внести некоторую корректировку в мою фигуру. — Голос Беннетта звучал почему-то хрипло.

— Да, вижу. — Она опустилась на колени и взглянула на него снизу вверх. — В таком случае я прошу вас немного приподнять ваши юбки.

Он напрягся, почувствовав, как ее руки скользнули по его груди. Потом ее дыхание пощекотало ему живот, и она лизнула гладкую кожу над трусами. Раздался мягкий смешок, приглушенный складками ткани.

— Нам тут уже становится тесновато.

Он сомкнул пальцы на ее лебединой шее чуть пониже коротко остриженных волос и заставил ее подняться. Она раскраснелась и, улыбаясь, откинула капюшон с его головы.

— Беннетт, ну сними же ты, наконец, эту проклятую штуковину!

17

Вдохновленный обещанным повышением по службе, капитан Бонфис не терял времени даром. Его люди носом рыли землю — проверили все возможные электронные базы данных в поисках информации о двух подозреваемых. Ну что же, результаты были налицо, Поллюс должен остаться доволен. Бонфис закрыл дверь своего кабинета и снял трубку телефона частной линии связи.

— О девице удалось узнать немного, — сказал он в трубку. — Стандартный паспорт США, прибыла четыре дня назад, залетела из Нью-Йорка в Ниццу. Судимостей нет. Но зато нам удалось раскопать кое-что об англичанине. — Он отломил фильтр от сигареты и глубоко затянулся, прежде чем продолжить. — Беннетт, Луциано. Гражданин Великобритании, проживает во Франции, официально оформил carte de sejour,[71] в налоговой форме указал профессию profession liberale,[72] адрес проживания Сен-Мартин-ле-Вью в провинции Воклюз, машина — «Пежо-205» белого цвета, регистрационный номер 29 SKN 84. Вроде чистый, судимостей нет.

— Теперь будут, — проворчал Поллюс. Как иронично, подумал он, что эта проклятущая французская бюрократия, его заклятый враг, с ее раздражающей способностью вынюхивать и высматривать каждую мелочь частной и деловой жизни человека, временно стала его союзником. По крайней мере, теперь он может сообщить собратьям по союзу нечто обнадеживающее. — Ну что же, Бонфис, для начала неплохо. Молодец. Что теперь собираешься делать?

— Мы делаем все, что в наших силах, месье Поллюс. Фотографии и описания преступников разосланы, все сотрудники предупреждены. У нас много шансов задержать их, если, конечно, они еще не покинули страну. Я позвоню вам, как только будут какие-нибудь новости.

— Хорошо. Ты чисто сработал. Я этого не забуду.

Бонфис положил трубку с приятным чувством выполненного долга, но его радость продолжалась недолго. Дверь в его комнату распахнулась, и на пороге возник Моро, потрясая в руке ворохом бумаг. В углу его рта торчала трубка, с которой он никогда не расставался. Моро был его шефом, и родом он был из Шаранта, то есть для членов союза практически иностранцем. К тому же он был ярым поборником законности и имел репутацию неподкупного ублюдка. Между начальником и подчиненным уже давно шла скрытая война. Моро знал, что у Бонфиса есть влиятельные друзья, обеспечивающие ему не слишком заслуженное продвижение по служебной лестнице, и это бесило его без меры. Поэтому Моро всегда внимательно следил за делами Бонфиса в надежде, что корсиканец рано или поздно совершит ошибку. Бонфис же ненавидел Моро почти так же сильно, как мечтал занять его место.

Моро швырнул бумаги на стол подчиненному.

— Я уверен, что вы сможете объяснить мне это, — он кивнул на пачку распечаток, — поскольку сам я пребываю в недоумении. Мне показалось, что наше отделение, бросив все дела, занялось расследованием кражи, забыв указать при этом, что же именно было украдено. Не очень-то красиво, вы не находите? Как же наши люди будут искать украденную вещь, если они понятия не имеют, что надо искать? Да, Бонфис, грязная работа, нечего сказать.

Как обычно, Моро хотел унизить Бонфиса, ткнуть носом в его некомпетентность и глупость. Вот гад, уставился совиными глазами, как будто засек его за кражей наличности из общественной кассы. Бонфис сделал усилие, чтобы голос его звучал равнодушно:

— Мы получили информацию об этой парочке из надежного источника. Я жду, когда поступит полное описание украденных вещей.

Не сводя глаз с Бонфиса, Моро несколько раз затянулся своей трубкой, издавая при этом хлюпающие звуки.

— Что же, капитан, я тоже с нетерпением буду ждать описания украденных вещей. Позаботьтесь о том, чтобы полный список лежал у меня на столе к двум часам. — Он собрал со стола бумаги и, покачивая головой, как будто в недоумении от идиотизма подчиненного, вышел из комнаты.

Merde. Бонфис обезглавил еще одну сигарету. Поллюс не сказал ему о том, что именно пропало, потому, что Поллюс не хотел, чтобы он это знал. Наверное, речь идет о наркотиках. Как это неприятно, ему совсем не хочется ввязываться в грязную историю. Он нашел номер телефона гостиницы Поллюса и снял трубку.

* * *

В сотне миль от него Анна и Беннетт стояли, прижавшись друг к другу, в кабине общественного телефона на главпочтамте города Пулеск. Они физически и морально поддерживали друг друга (правда, больше все же физически) в ожидании, когда их соединят с По. Беннетт с неохотой оторвал губы от шеи Анны — он проводил очередное исследование на шелковистость ее кожи в этом районе, — когда в трубке раздался сухой голос По.

Разговор длился всего пару минут, и собеседники не тратили время на обмен любезностями. Беннетт дал исчерпывающие указания: оставить деньги в церкви, там-то и там-то, к пяти часам этого дня. Когда деньги будут у них, а они сами окажутся в безопасности, он проинформирует По, где тот сможет забрать кейс. Вот и все.

Во второй раз этим утром они зашли в церковь, прошли по нефу, остановились у места, где будут спрятаны деньги, а потом прошли в тайную комнату и вышли на улицу через заднюю дверь. Здесь будет ждать Анна с машиной. Они уехали из Пулеска и направились в Симиан-де-Ротонд, в маленький ресторанчик с прекрасным видом, чтобы в первый раз пообедать в качестве любовников. И, как это обычно бывает у влюбленных, они смотрели на мир сквозь розовые очки и строили воздушные замки.

Сначала они поедут в Италию. Они подадут заявление на восстановление утерянных паспортов и некоторое время проведут на Вилле д’Эсте. Как только паспорта будут готовы, они двинутся в Швейцарию и там найдут приличный маленький банк, куда положат свой миллион. Ну а затем… затем весь мир будет лежать у их ног.

Анна перегнулась через стол и сняла с Беннетта темные очки.

— Так-то лучше. Теперь я вижу твои глаза. Ты ведь понимаешь, что мне придется вернуться в Штаты. По крайней мере, на какое-то время. Ты поедешь со мной?

Уехать из Сен-Мартина, от опасного соседства с мстительным Джулианом По не представлялось Беннетту особой проблемой. Сложнее было смириться с тем, что ему придется покинуть Францию. Однако гораздо хуже будет, если они разлучатся хоть на день. Это Беннетт знал твердо.

Он отодвинул графин с вином в сторону и накрыл ее руку своими ладонями.

— Конечно я поеду с тобой.

— Точно?

— Если пообещаешь мне одну вещь. Никогда не проси меня надевать бейсбольную кепку, особенно козырьком назад.

Они заказали кофе и придвинули стулья к каменной стене террасы, чтобы насладиться открывавшимся перед ними пейзажем. Прямо под их ногами земля резко обрывалась на несколько десятков метров, а дальше переходила в низкую, поросшую изумрудного цвета травой равнину, которая простиралась почти до самых гор Люберона, призрачно маячивших на горизонте в голубоватой дымке полуденной жары. Сама равнина была как будто нарисована кистью живописца — слегка размытая акварель, обрамленная голубым. Голова Анны легла Беннетту на плечо, и он уставился вдаль в полудреме, представляя себе их совместное будущее. Надо сказать, эта картина ему очень нравилась.

* * *

Они сделали короткую остановку по дороге в Пулеск. Беннетт нырнул в кусты и вынырнул оттуда уже монахом, причем весьма упитанным монахом, с выпирающим животиком, который поддерживал широкий кожаный ремень. В конце концов они отказались от тряпок и сделали ему живот из бумаги — и легче весом, и не так жарко, — поэтому он ощущал кожей легкое покалывание от нескольких экземпляров Le Provençal, хорошенько смятых и помещенных в чулок Анны. Беннетт осторожно уселся на пассажирское сиденье. Напряженные, они в молчании проделали остаток пути, медленно въехали в город и остановились в нескольких кварталах от собора.

Беннетт сделал глубокий, нервный вдох:

— Пожелай мне удачи!

Проходящие могли бы увидеть удивительное зрелище — постриженный монах целовал в губы молодую женщину, но, к счастью, мимо них никто не прошел. Беннетт вылез из машины, обеими руками поддернул кверху свое новоявленное пузо, завесил лицо капюшоном и быстрой походкой направился к церкви — руки скрещены на груди, голова опущена, бумажный живот тихо шелестит в такт шагам.

Высокие платаны занавешивали аллею своей тенью, поэтому Беннетту пришлось на секунду остановиться, чтобы дать глазам привыкнуть к полутьме после слепящего света площади. Он подошел к задней двери церкви и быстро глянул направо и налево. Никого. Повернул ручку двери, дернул. Никакого результата. Идиот. Двери открываются внутрь. Он еще раз повернул ручку, толкнул дверь. Не поддается. Живот свело от нервного напряжения. Видимо, кто-то закрыл дверь на щеколду изнутри. Вот черт, ему придется идти через центральный вход.

* * *

На площади перед церковью Жерар и его напарник мучились, сидя в раскаленной на солнце машине. Громкость сигнала была снижена почти до нуля, поэтому они слышали только глухой равномерный гул, возвещавший о том, что маячок работает и что сумку с деньгами, которую они оставили в церкви, пока не забрали. Жерару уже надоело слушать жалобы напарника на ужасную жару.

— Ты думаешь, что нам плохо, — сказал он. — А вот каково вон тому несчастному, завернутому в одеяло? — Оба посмотрели на упитанную фигуру монаха, который торопливо взбирался по ступеням церкви. — Одного вида достаточно, чтобы навсегда остаться атеистом. — Он взглянул на непонимающее лицо напарника и покачал головой. — Ладно, забудь. Расслабься, недолго осталось ждать.

* * *

Беннетт стоял в конце нефа и ждал. Коленопреклоненная женщина перед алтарем поднялась наконец и пошла зажечь свечу. Она повернулась, увидела его, подошла и почтительно склонила голову.

— Отец мой, — сказала она.

Беннетт ощутил приступ паники. Что он должен на это ответить? И должен ли вообще что-то говорить? Он кивнул ей в ответ.

— Благословляю тебя, дитя мое, — сказал он.

Она благодарно улыбнулась. Хм, а ведь униформа — это не так и плохо, дает немало привилегий, подумал Беннетт.

Он нырнул во вторую боковую часовню и пошарил за почерневшей от времени ракой. Пальцы его нащупали нейлоновую ткань, и он выпустил из груди долгий выдох облегчения. Дрожащими пальцами расстегнул ремень и поменял новости вчерашнего дня на миллион долларов наличными. Газеты он засунул подальше за раку, туда, где нашел сумку с деньгами. Делая колоссальное усилие, чтобы не перейти на бег, прошел в тайную комнату, закрыл за собой дверь и вышел на улицу. Через несколько минут Беннетт уже сидел в машине, бледный, мокрый от пота, дрожащий от переизбытка адреналина. Он взял руку Анны и прижал ее к набитому деньгами округлому выступу под рясой.

— Ну что, дорогая, хочешь узнать, как это — быть миллионером?

* * *

Жерар повернул регулятор громкости сигнала на приемном устройстве. Сомнений не было — сигнал стал слабее. Значит, сумку уже забрали. Он завел машину, затем сморщился, когда сигнал вдруг заорал ему прямо в ухо. Из-за угла показался белый «пежо» и, медленно проехав через площадь, свернул на соседнюю улицу. Сигнал сразу же ослабел.

— Putain! Наверное, в церкви есть задняя дверь. — Он поехал вслед за «пежо», сохраняя приличную дистанцию.

* * *

Беннетт расстегнул ремень и позволил сумке с деньгами сползти по его ногам на пол машины. Он расстегнул ее и тихонько присвистнул, увидев туго перевязанные пачки стодолларовых купюр. Такого количества денег он в жизни своей не видел. Анна широко улыбалась и быстро вела машину по извилистой дороге, ведущей к холмам, в безопасность монастыря, отстукивая на руле ритм, пока Беннетт довольно фальшиво исполнял шлягер «Человек, который сорвал банк в Монте-Карло».

— Мы сделали это, — сказала она. — Черт побери, а ведь мы это сделали!

Беннетт повернулся и посмотрел назад. Ничего, кроме мерцающего отблеска жаркого солнца на стекле. Он почувствовал, как адреналиновый заряд покидает его тело и оно наполняется свинцовой тяжестью.

— Знаешь, — прошептал он Анне, наклоняясь к ее уху, — на Вилле д’Эсте во всех номерах стоят огромные кровати. И они застилают их прохладными, шелковистыми льняными простынями.

— Там что, можно и обедать в номере?

— В номере можно делать все, что захочется. Давай поужинаем в постели завтра вечером, хочешь? В настоящей постели? Ручаюсь, тебе там больше понравится, чем на монастырской койке.

— Вы только посмотрите, он уже жалуется. Эти богачи вечно чем-то недовольны, бесконечно ноют. — Она нажала на тормоза и свернула на дорогу, ведущую к монастырю. — А если честно, мне показалось, что мы неплохо провели время и на монашеской койке.

* * *

Беннетт оставил Анну пересчитывать деньги и отправился принять душ и переодеться. Скинув рясу, он встал под струи ледяной воды и попытался смыть с себя напряжение последних нескольких часов. Завтра в это же время они будут уже по другую сторону границы, далеко от По, от Туззи и от всех возможных неприятностей. Он вытерся их общим полотенцем, оделся в свою одежду и не спеша направился назад в келью, ощущая под подошвами босых ног приятный холодок шершавых камней дорожки.

Анна все еще раскладывала пачки горками на одной из коек, проверяя каждую пачку, чтобы удостовериться, что По не подменил банкноты резаной бумагой. Она подняла глаза на Беннетта.

— Пока все в порядке, — сказала она. — Посмотри, правда, прекрасное зрелище? — Она пошарила рукой в сумке в поисках последних пачек, и вдруг улыбка на ее лице сменилась гримасой паники.

— Что с тобой? — спросил Беннетт, все еще улыбаясь. — Он что, забыл оставить тебе чаевые?

— Посмотри-ка, здесь что-то спрятано, вот тут, в углу. — Она быстро вывернула сумку наизнанку. — Видишь? Да вот же! — Беннетт протянул руку и нащупал набольшую твердую выпуклость в подкладке.

— Похоже на маленькую коробочку.

Анна нашла пилку для ногтей у себя в косметичке и поддевала нитки шва до тех пор, пока не смогла разорвать подкладку. Она вытащила продолговатую черную пластмассовую коробку и поднесла ее к свету. Лицо ее стало мрачным.

— Я уже видела нечто подобное в Израиле. Наши парни брали их с собой в патрульную службу.

— Ну и что это такое?

— Судя по всему, радиомаячок, с коротким диапазоном приема. — Она швырнула маячок на койку. — Господи Иисусе. Это значит, что гориллы По все время следили за нами. Они знают, где мы находимся. И сами они затаились неподалеку.

18

Беннетт первым прервал молчание, судорожно пытаясь найти хоть что-то положительное в их ситуации.

— Не расстраивайся, могло бы быть хуже. По крайней мере, По не знает, что мы нашли устройство. К тому же он не тронет нас, пока мы не скажем ему, где находится кейс, а то бы он уже перехватил нас по дороге.

Анна покачала головой, явно не убежденная этим аргументом.

— Может быть, они просто ждут, пока стемнеет. А затем проберутся сюда, схватят нас прямо в постели, отвезут куда-нибудь в тихое место и уж там… — Она содрогнулась. — По — злобный сукин сын, поверь мне. И еще он крайне злопамятен. Думаю, ему не составит труда заставить нас рассказать ему все, что мы знаем, и даже больше.

Беннетт вспомнил, как Симо проткнул пальцем бамбуковую палку, и тоже содрогнулся. Он поднял с койки маячок и взвесил его на ладони.

— А что, если разбить его?

— Сигнал пропадет, и они придут искать нас сюда. Они сразу поймут, что мы нашли маячок.

За окном сгущались сумерки, и комната, так же как и настроение ее обитателей, все глубже погружалась во тьму. Как они ни пытались придумать выход из своего плачевного положения, ничего путного в голову не приходило. Из монастыря был только один путь — по грейдеру, который вел на шоссе. И где-то там, на этом пути, притаились люди По.

— Слушай, но ведь мы точно не знаем, там ли они, — сказала Беннетт. — Я имею в виду, может быть они нас потеряли по дороге. Маловероятно, но ведь возможно? Какой, ты говоришь, диапазон у этой штуки?

— Точно не знаю. Может быть, до полумили.

— Понятно. Если это так, то они должны сидеть где-то на дороге в пределах этого участка, если, конечно, они довели нас до монастыря. — Он встал и взъерошил волосы Анны. — Пойду посмотрю, где прячутся злодеи, а ты пока уложи деньги в какой-нибудь мешок. Я вернусь через несколько минут.

— Беннетт, умоляю, будь осторожен.

Он надел ботинки и посмотрел на нее с улыбкой, которая, как он надеялся, выглядела мужественной и вполне самоуверенной.

— Дорогая, в рядах бойскаутов я прошел специальную подготовку по ходьбе на цыпочках. Завоевал первое место.

Беннетт вышел на улицу и минуту постоял, прислонившись к стене, давая глазам привыкнуть к темноте. Со стороны основного здания раздавался раскатистый смех отца Жильбера, стук горшков о чугунную поверхность плиты, скрип отодвигаемых стульев. Впереди каменистая поверхность грейдера блестела при свете луны между иссиня-черными пятнами кустов с одной стороны и такими же черными деревьями с другой. Лучше по ней не идти, а то могут заметить. Он стал медленно пробираться сквозь колючую поросль рядом с дорогой, осторожно ставил одну ногу, нащупывал твердую поверхность, переносил на нее тяжесть тела так, чтобы ни камень, ни ветка не хрустнули под ногами. Руки он вытянул перед собой и продвигался вперед как в замедленной съемке — лунатик с широко открытыми глазами.

Через десять минут он дошел до места, откуда видна была дорога — он определил это скорее по запаху смолы и жженой резины, поднимающемуся от асфальта. Он ничего не видел, ничего не слышал, но терпеливо ждал, надеясь, что мимо пройдет машина. Так прошло еще десять минут.

И вот наконец два желтых столба света и натужный звук поднимающегося в гору автомобиля. Беннетт присел за куст, не сводя глаз с двух приближающихся ярких лучей. И вот наконец то, чего он ждал, — на долю секунды свет проходящей машины осветил переднее стекло другого автомобиля, наполовину спрятанного среди высоких зарослей ракитника не дальше чем в пятидесяти ярдах от него. Все, можно возвращаться назад, теперь он видел достаточно.

* * *

Анна услышала его шаги и, подбежав к двери, распахнула ее с криком радости:

— Господи, ты вернулся! Я уже думала, что ты меня бросил.

— Злодеи на месте, их машина спрятана в кустах около дороги. Они нас не пропустят, даже если мы поедем с выключенными фарами. — Он сделал жалкую попытку пошутить: — Ну что, ты готова пойти на прогулку?

— Куда это?

— В Италию, например. — Он сел на койку, взял маячок и стал бесцельно вертеть его в руках.

Анна подошла к нему и забрала маячок.

— А мы не сможем как-нибудь использовать его? Ну, как приманку, например?

Беннетт медленно покивал, не отрывая глаз от черной коробочки.

— Конечно. Дадим отцу Жильберу и накажем ему бежать по полю что есть духу.

Глаза Анны широко распахнулись, и она внезапно улыбнулась.

— Беннетт, — сказала она, хватая его за руку и заставляя подняться. — Иногда ты умнее, чем сам думаешь. Пошли.

* * *

Отец Жильбер поставил стакан на стол.

— Постойте, дорогие мои, я не уверен, что правильно понял ваше предложение. Вы хотите, чтобы я взял эту пустую сумку и поехал на тракторе через поля…

— Параллельно дороге, святой отец, только параллельно дороге, — сказала Анна. — Это крайне важно.

Отец Жильбер неодобрительно нахмурился.

— Может быть, это и важно, дитя мое, но у нас здесь почвы весьма неровные, каменистые и ездить вот так, в темноте… Да и тракторы у нас старые, того и гляди рассыплются. Я бы не хотел повредить мою технику, а это очень просто среди камней. — Он сделал паузу и глотнул еще вина. — Ужасные камни, просто звери, а не камни. Настоящие булыжники. Ну да, как же я мог забыть, в прошлом году мы потеряли несколько очень ценных запчастей от нижней части наших тракторов, так недолго и весь наш автопарк растерять. Да, а кстати, просто ради интереса, — спросил он с хитрой улыбкой, — а эта ночная миссия, которую вы так настойчиво мне предлагаете, она как-то связана с вашей трюфельной аферой?

— Ну, в общем… да, — сказал Беннетт. — Отчасти.

— Так что могу предположить, что в этом деле замешана порядочная сумма денег. — Старый монах меланхолично уставился в свой стакан. Когда он поднял глаза, то уже не мог скрыть их жадного блеска. — Что же, если вы желаете сделать пожертвование старому бедному монастырю…

Беннетт понял намек.

— Конечно, мы жаждем этого всем сердцем. — Он взглянул на Анну. — Мы будем счастливы, правда? А какое именно пожертвование вы имеете в виду, святой отец?

— Как насчет двух новых тракторов?

— Одного, — твердо сказала Анна.

— Марки «Джон Дир»?

— По рукам.

Через пятнадцать минут, надежно спрятав пачку долларов под каменной плитой у себя в келье и поставив пустую сумку между ног на пол трактора, отец Жильбер отправился в путь. Ему следовало ехать как можно ближе к дороге, проходящей за монастырем, два-три километра, затем оставить сумку под кустом и возвращаться назад.

Они увидели тусклый луч трактора, удаляющийся в сторону дороги, и вышли на грейдер. Беннетт осторожно шел перед машиной, ощупывая палкой дорогу, а следом за ним ехала Анна, ведя машину почти вслепую, ориентируясь только на белеющее пятно рубашки Беннетта.

* * *

Жерар застегнул молнию на брюках и потянулся, потом нехотя вернулся к машине. Ну вот, закончился еще один жаркий, утомительный день, и, похоже, началась длинная, не менее утомительная ночь. Наверное, не последняя. Его напарник сидел на пассажирском сиденье, закинув голову назад и открыв рот, и издавал такой богатырский храп, что его могла заглушить только пожарная сирена. И то не всякая, подумал Жерар, уважительно качая головой. Он потряс напарника за плечо, затем наклонился к приемнику. Ему показалось или сигнал действительно стал более глухим? Он увеличил звук, склонил голову набок. Merde. Да, сигнал действительно удалялся. Ну, по грейдеру проехать они не могли, а других дорог от монастыря нет, по крайней мере на карте они не указаны. То есть остается один вариант — они пошли напрямик через поля, чтобы выйти на дорогу в другом месте. Направо или налево? Скоро узнаем. Он завел двигатель и поехал направо.

Беннетт увидел, как вдалеке мигнули фары, машина медленно повернула и стала удаляться в направлении, заданном отцом Жильбером. Он бросился назад к «пежо». Не включая фары, Анна свернула на дорогу в противоположную сторону и, не ожидая, пока за горизонтом погаснет последний отблеск вражеских фар, нажала на педаль газа.

* * *

Беннетт предложил остановиться в гостинице в Кавайоне и поспать несколько часов перед долгой дорогой до итальянской границы, но он сильно переоценил гостеприимство провинциальных отелей. Было уже далеко за полночь, и все честные, благонадежные жители Кавайона мирно лежали в своих постелях, а посторонних в городе вовсе не ждали. После безуспешных попыток пробудить жизнь хотя бы в одном из попадавшихся по пути отелей Беннетт и Анна поняли, что им предстоит провести остаток ночи в машине, и заехали на муниципальную стоянку.

Анна положила голову Беннетту на плечо.

— О, ты знаешь, как побаловать девушку, правда?

Беннетт погладил ее волосы и улыбнулся в темноте. Завтра все будет по-другому.

* * *

Город Кавайон лежит на перекрестке многих дорог, и его еженедельный базар — событие весьма известное в округе. Поэтому уже на рассвете несколько кафе в центре города открывают свои двери, чтобы обеспечить водителям-дальнобойщикам утренний «приход» от кофеина и предоставить на завтрак рабочим, возвращающимся с ночной смены, необходимый им для здоровья кальвадос. Анна и Беннетт выбрались из машины в прохладу утреннего воздуха и с трудом разогнули затекшие за ночь руки и ноги. С парковки им было видно, что кафе на Курс-Бурниссак, практически напротив центральной gendarmerie,[73] было уже заполнено народом. Беннетт с трудом нашел столик, а Анна отправилась проводить эксперименты со сложной и не всегда дружелюбной системой местного туалета.

Ничего, сказал себе Беннетт, растирая руками щеки и пытаясь привести себя в бодрое состояние духа, несколько часов — и они будут дома, в тепле и безопасности. Он мельком подумал о том, сидят ли еще люди По в засаде над пустой сумкой, спрятанной под кустом. Им повезло, что Анна нашла этот радиомаяк, или как его там, а еще больше — что она знала, что это на самом деле такое. Вроде пока судьба охраняет их от возможных бед.

Коротко стриженный мужчина за соседним столиком, задумчиво поигрывая бицепсами размером со свиные ляжки, разворачивал свежий выпуск Le Provençal на спортивной странице. Беннетт мельком взглянул на первую полосу газеты, ожидая увидеть привычную смесь новостей о продвижении Тур де Франс, проведении чемпионатов по boules и местных политических завихрениях, характерную для начала лета. Вместо этого он с изумлением и ужасом обнаружил свою собственную физиономию, чуть ли не в полный размер страницы, глядящую на него с первой полосы.

Фотография Анны тоже была там — обе они красовались под заголовком, набранным огромными буквами: ВСЕМ, КТО ВИДЕЛ ЭТУ ПАРУ, ПРОСЬБА НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ В ПОЛИЦИЮ.

Беннетт поспешно отвел глаза, пытаясь побороть паническую атаку, от которой ему захотелось бежать что есть духу как можно быстрее и как можно дальше. Сделав над собой колоссальное усилие, он вытащил темные очки, надел их и мысленно приказал мужчине свернуть газету и убрать ее с глаз долой. Черт возьми, ну куда же подевалась Анна?

А, вот она идет из глубины зала и с деланным отвращением морщит нос.

— Боже, а я-то думала, что монастырский туалет не менялся со времен средневековья. Но нет, местные удобства ему сто очков дадут вперед. Тебе надо на это взглянуть. Расскажу, так не поверишь! — Она заметила напряженное лицо Беннетта. — Что это с тобой?

Он придвинулся ближе и прошипел:

— Молчи. Садись. Надень темные очки. Наши фотки на первой полосе. Надо убираться отсюда, да побыстрее.

Они вышли из кафе и на минуту остановились у входа. Напротив, у здания жандармерии, собирались полицейские утренней смены. Отвернув головы в сторону, Беннетт и Анна пошли назад к парковке. Беннетт оставил Анну в машине, призвал на помощь всю свою отвагу, быстро пересек площадь и вошел в газетную лавочку. Ему казалось, что через его грудь тянется красная лента в руку шириной с надписью ЕГО РАЗЫСКИВАЕТ ПОЛИЦИЯ. Однако продавщица у прилавка еще явно не проснулась, а может быть, вообще не читала местной прессы. Окинув его вялым взором, она пересчитала протянутые деньги и только пожала плечами, когда Беннетт выбежал из магазина, не взяв сдачу.

Беннетт и Анна прочитали статью сидя в машине. Она начиналась с пафосного вступления, в котором сообщалось о том, что чета иностранцев объявлена в розыск для дачи показаний по делу о крупной краже и что полиция мобилизована partout.[74] Всех видевших этих людей просили немедленно позвонить в жандармерию. Телефон указывался ниже. За этим следовал пространный, но не очень внятный абзац о растущем уровне преступлений в Провансе. Упоминалось также имя некоего капитана Бонфиса — следователя по особо важным делам, возглавляющего группу, ведущую расследование. Были и туманные намеки на некое вознаграждение за сотрудничество с полицией.

Удивительно, но в их случае журналисты умудрились ничего не перепутать. Все сведения: имена, фамилии, возраст, рост, цвет глаз и волос, даже марка и номер машины Беннетта — все было указано совершенно правильно.

— Господи Иисусе, — сказала Анна. — Откуда они все это выкопали?

— Очевидно, по нашим паспортам и моим документам на машину. Наверное, Туззи передал их полиции. — Беннетт нервно осмотрелся.

Кавайон начинал просыпаться. На углу улицы, рядом с овощным рынком, немолодая женщина в шлепанцах и переднике раскладывала на лотке свой товар аккуратными разноцветными пирамидками, затем, с трудом поднявшись на цыпочки, потянула вниз навес, чтобы защитить спелые фрукты от палящих солнечных лучей. А вот, позевывая, на дорогу вышел полисмен и, вытащив из-за пояса стопку талонов за неправильную парковку, огляделся в поисках первой жертвы.

— Ну что же, — сказал Беннетт, — здесь нам оставаться нельзя. До платного шоссе пять минут езды. Рискнем?

— А у нас есть выбор?

Они выехали из Кавайона, пересекли мост над рекой Дюране и начали спуск к шоссе. Беннетт разглядел колонны грузовиков, стоящих в очереди к будкам, где девушки в синей униформе получали деньги за проезд, но вдруг увидел нечто, заставившее его со всей силой вжать тормоза в пол и свернуть на обочину.

— Если есть в мире невезуха, то это она. Смотри внимательно.

Около каждой из шести будок, перегораживающих въезд на шоссе, стояло по жандарму. Их руки были скрещены на груди, а цепкий взгляд устремлен на поток подъезжающих машин. Эта четкая, зловещая шеренга полисменов, одинаковых в своих képis,[75] темных очках и голубых рубашках с короткими рукавами, почему-то внушила Беннетту почти первобытный ужас.

— Может быть, они не нас ищут? — спросила Анна слабым голосом. — Они ведь часто патрулируют въезды на шоссе, особенно летом.

— Нет, это слишком очевидное совпадение, — промолвил Беннетт. — Мы не можем так рисковать.

Анна промолчала и, пока Беннетт совершал абсолютно незаконный разворот и гнал машину назад в Кавайон, так и хранила траурное молчание. На душе у обоих было тяжело. Туззи ищет их. По ищет их. А теперь еще и полиция подключилась. В этот момент ужин в постели на Вилле д’Эсте показался им далеким, практически нереальным.

19

Моро аккуратно вытряс остатки табака из своей трубки, сделанной из корня эрики древовидной в Коголине, — драгоценный подарок дочери, с которым он никогда не расставался. С этой трубкой он и на пенсию выйдет. Поскорей бы! Он набил ее свежим табаком, одновременно просматривая записи, сделанные им по докладу капитана Бонфиса (Поллюсу пришлось-таки поделиться информацией после того, как капитан рассказал ему, что за неприятности могут их ожидать). Да, подумал он. Это возможно. Кажется почти невероятным, но все же допустимо. Моро припомнил, что когда-то уже читал статью, как государственные фермы пытались разрабатывать то, о чем рассказал ему Бонфис.

Он зажег трубку и посмотрел сквозь давно немытое окно на залитую солнцем улицу. В полном соответствии с обещаниями туристического бюро солнце согревало и освещало улицы и пляжи Канн триста дней в году. Как ему все-таки надоел юг с его аляповатыми цветами, несуразной растительностью, палящим солнцем и выжженной землей, а больше всего ему надоели эти вечно улыбающиеся, скользкие, смуглолицые, вертлявые южане. Он считал дни до окончания срока службы — уже скоро он сможет выйти на пенсию и поселиться в домике, который достался ему по наследству от матери. О, милый Шарант, там и воздух свежее и чище, и климат умеренный, и люди искреннее и более сдержаны в проявлении эмоций. Ну и конечно, было бы идеально уйти на пенсию с почетом — например, раскрыть громкое дело, — тогда и к пенсии прибавка будет.

Он взял телефонную книгу, полистал страницы, заполненные мелким, убористым почерком, и нашел телефон своего старого друга Шевалье, который тоже был родом из Шаранта. Шевалье служил в государственном секторе и занимал высокий пост в Министерстве сельского хозяйства. Моро знал его очень давно — у Шевалье были обширные связи почти во всех сферах государственной деятельности.

Обменявшись приветствиями и привычно поохав о том, что они редко встречаются, друзья перешли к делу. Моро решил действовать в открытую.

— До меня дошли слухи, — сказал он, — что, возможно, кто-то смог разработать особую формулу, с применением которой можно выращивать трюфели. Меня убеждают в том, что разработки тщательно проверялись и что результаты превосходят все ожидания. А теперь, топ vieux,[76] скажи мне, как на твой высокопрофессиональный взгляд — это возможно?

Последовало несколько секунд молчания — Шевалье переваривал информацию и, как профессиональный политик, обдумывал ответ. Шевалье никогда ничего не говорил сгоряча — он взвешивал каждое слово, как будто его в любой момент могли притянуть к ответственности за дачу ложных показаний.

— Еп principe,[77] такого рода открытие, конечно, возможно, хотя могу тебе сказать, что мы в нашем министерстве проводили множество аналогичных экспериментов, но все они оказались неуспешными. — Он остановился, чтобы перевести дыхание. — Да, старик, мы были крайне разочарованы. — Он несколько секунд приходил в себя после столь откровенного признания, а затем, собравшись с духом, пробормотал: — Однако это не значит, что какой-нибудь специалист — ученый в этой области, не работающий в государственном секторе, — не мог разработать формулу, о которой ты говоришь. Если это все же случилось, то, сам понимаешь, мы были бы очень заинтересованы в том, чтобы эта формула не попала в руки нечестных людей. — Он помолчал, потом добавил со значением: — Да, друг мой, самое главное — чтобы формула попала в правильные руки. Если, конечно, она чего-то стоит.

Моро не составило труда определить, чьи руки его приятель считает правильными.

— Ты хочешь получить ее сам?

Шевалье усмехнулся:

— Да, мой дорогой Моро, мне бы этого очень хотелось. Если бы мы смогли наладить производство трюфелей, это вызвало бы интерес в самых высоких кругах, в этом я не сомневаюсь. В очень высоких, Моро. — Последние слова были произнесены с большой буквы. — Ты ведь знаешь, что наш президент родом из Корриза — деревенский паренек, можно сказать, но такое говорят только шепотом, хе-хе-хе, и, как мне кажется, ему было бы очень приятно, если бы эксплуатация одного из главных сокровищ Франции происходила под контролем официальных инстанций. Если это случится, Моро, поверь мне, последует большая раздача и перьев на шляпы, и кое-чего более существенного. А в первых рядах будем стоять мы — ты и я. Понял, старик? Ну что, передаешь мне формулу?

Моро объяснил ему запутанные обстоятельства дела. Шевалье слушал внимательно, несколько раз перебил, чтобы прояснить те или иные детали, и Моро понял, что его министерский друг почуял запах денег: он становился все более возбужденным и настойчивым, конечно, насколько ему позволяло воспитание и опыт работы политика. В конце концов он пообещал Моро выяснить, «куда дует ветер в голове президента», по его собственному выражению, и перезвонить, как только что-то станет ясно.

К изумлению Моро, выяснение направления ветра, на которое обычно уходили недели, в этот раз заняло не больше часа. Да, президент заинтригован. Даже больше, чем просто заинтригован, он высказал совершенно определенное пожелание, чтобы такой ценный сельскохозяйственный секрет ни в коем случае не уплыл из цепких рук матери-Франции. Это значит, сказал Шевалье, что полиция должна приложить максимум усилий, чтобы задержать злоумышленников и отобрать у них формулу. Возможно, на карту поставлено гастрономическое будущее Республики, поэтому, если необходимо, к услугам Моро будут предоставлены все элитные полицейские подразделения. Он даже может послать войска, если возникнет такая нужда.

Моро вызвал к себе Бонфиса и продиктовал ему инструкции. Прежде всего надо было принять полицейское подкрепление, которое уже направлялось к ним, размножить и разослать фотографии и данные о злоумышленниках во все полицейские отделения, провести дополнительные проверки на всех крупнейших автодорогах, во всем проявлять высокую бдительность и пообещать повышение в чине тому, кто осуществит задержание. Растерянный Бонфис не успел подняться, чтобы выйти из кабинета, а Моро, размахивая трубкой и посылая вокруг искры огня и клубы дыма, уже звонил на областную армейскую базу и требовал к телефону командующего офицера.

Бонфис не на шутку испугался. Похоже, ситуация выходила из-под контроля. Некоторое время он провел в своем кабинете, терзая сигареты, мучительно обдумывая, как преподнести эти новости Поллюсу. Боже, они уже добрались до армии. И до всей полиции Центральной Франции. Тут вам и вертолеты, и посты на дорогах, и воздушная тревога. Такой охоты не устраивалось со времени легендарного происшествия, когда знаменитый медвежатник Спаггиари выпрыгнул из кабинета судьи прямо на стоящий под окнами мотоцикл и сбежал из Ниццы. Но его-то они так и не поймали, подумал Бонфис с нелояльным для полицейского удовлетворением и набрал номер своего шефа.

Поллюс был в ярости. Его голос, и так далекий от того, чтобы считаться дружелюбным, сегодня напоминал арктический бриз:

— Я надеюсь на тебя, Бонфис. И не только я, все наши коллеги тоже рассчитывают на тебя. Докладывай мне обо всем, что происходит, ты понял? Обо всем, и без промедления.

Merde. Ну и что ему делать? Как всегда, он оказался между двух огней. Теперь, как бы дело ни повернулось, его все равно отымеют — либо Поллюс, либо Моро. Да, он оказался по самые уши в этом самом пресловутом шоколаде. Бонфис встал и уныло поплелся выполнять инструкции шефа, всем сердцем желая, чтобы putain англичанин со своей putain подружкой и их не менее putain формулой оказались за пределами Франции.

* * *

Изумительные пейзажи вокруг маленьких деревушек, что рассыпались к северу от Боннью, знамениты тенистыми долинами, огромными полями, простирающимися до самого горизонта, и практически полным отсутствием местного населения. Эта местность также известна большим количеством cabanons или bories — небольших, грубо сделанных каменных хижин, которые когда-то, до всеобщей механизации сельского хозяйства, строили пастухи и фермеры, живущие на холмах. От многих из них сейчас остались только стены (поскольку по закону любая постройка, хоть издалека напоминающая крышу, облагается налогом, местные пастухи не торопились их реставрировать) или просто нагромождение камней, поэтому Беннетт и Анна лишь к полудню нашли то, что искали.

Они случайно наткнулись на заросшую травой дорогу, которая вела на просеку, где несколько столетий назад кто-то построил большой каменный ангар. Конечно. сейчас он был заброшен, половины крыши уже не было, да и стены покосились от времени, а некоторые участки держались только благодаря подпирающим их колючим кустам ежевики. Но все же они спрятали машину в одном конце ангара, укрылись от солнца и ненадолго расслабились, поскольку до ближайшей gendarmerie было не меньше десятка миль.

С того момента, как они наткнулись на полицейский пост у въезда на шоссе, прошло уже несколько часов. Все это время Беннетт пытался найти выход, путь к спасению, не зависящий ни от машины, поскольку ее номера были известны полиции, ни от неизбежного предъявления документов в аэропортах или на железнодорожных вокзалах. Он как-то пошутил, что им придется идти до Италии пешком. Что же, теперь это казалось реальной возможностью. Смогут ли они пересечь всю страну — прятаться по кустам днем, идти ночью, обходить деревни, спать на земле? Идти-то будет очень нелегко. Дай бог, чтобы они миль двадцать в день смогли пройти. Такими темпами путешествие займет у них несколько недель. Он невидящим взглядом уставился на карту, которую Анна раскрыла у себя на коленях, и пришел в себя, только когда почувствовал на шее ее теплые пальцы. Девушка пыталась снять напряжение, массируя мускулы шеи и плеч.

— Беннетт, я так поражена! Ты за десять минут не проронил ни слова.

— Извини. — Он попытался улыбнуться. — Признаюсь, я не в лучшей форме, но, понимаешь, мы тут попали в довольно серьезную переделку.

Анна посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Беннетт, я хочу тебе признаться. Может быть, сейчас не лучшее время говорить об этом… — Она помолчала, потом наклонилась к нему и поцеловала морщинку, залегшую между его бровей. — Но я ужасно хочу есть!

Когда они ели в последний раз? Беннетт уже и вспомнить не мог. Он тоже ощутил противную, сосущую пустоту в желудке и резко поднялся.

— Ты права, — сказал он. — Нам надо обязательно перекусить. — Перспектива деятельности, как всегда, немного взбодрила его. — Собирайся, мы поедем в Апт. Только не забудь приклеить фальшивые усы.

Они подошли к машине. Беннетт присел, набрал пригоршню грязи и тщательно замазал буквы и цифры на номерном знаке. Он поднялся и отряхнул руки, но тут взгляд его упал на мешок с деньгами, лежащий на заднем сиденье, — мешок с миллионом долларов. Беннетт вынул его из машины, внес в ангар и спрятал под грудой битого камня в дальнем углу, а потом еще и сухими ветками завалил. Анна в недоумении наблюдала за ним.

Он вернулся, вытирая грязные руки о штаны и пытаясь снять с лица паутину.

— Я не хочу таскать этот мешок по городу, — сказал он, заводя двигатель, — а оставлять его в машине слишком опасно. Ты знаешь, что в летнее время в Воклюзе машины угоняют каждые пять минут? Просто ворам не хочется ждать до сентября, они желают поехать в отпуск летом.

Сидя за рулем, Беннетт повеселел. Что-нибудь обязательно подвернется, как это случалось в последние дни, когда, казалось бы, дела их шли из рук вон плохо. Он чувствовал себя легким, почти невесомым, то ли от голода, то ли от усталости. Он искоса взглянул на свою соседку, положил руку ей на колено и легонько сжал.

— Так-с, дамочка, я принимаю заказы на завтрак, обед и ужин. Чего изволите?

— Во-первых, я хочу свежих круассанов с маслом, — сказала Анна мечтательно. — Потом два сэндвича с ветчиной, пиццу, пару порций этого чудесного жирного цыпленка, которого здесь везде подают, жареную картошку, сыр, бутылку красного вина…

— Я поражен. Неужели вы не закажете сосисок?

— Нет, сосиски я оставлю на обед.

Они пересекли D232 и спустились вниз по узкой, извивающейся дороге, которая подходила к Апту с юга. На окраине города было полным-полно машин, грузовиков и трейлеров, а в особенности столь любимых французскими подростками мотоциклов — у многих были сняты глушители, и они издавали вой, способный разбудить мертвых на другом берегу Средиземного моря. Беннетт вдруг вспомнил, что была суббота — рыночной день в Апте, удачная возможность затеряться среди толпы зевак и покупателей.

Беннетт отвоевал место на парковке у супружеской пары в ярких одеждах и в машине с британскими номерами. Он воткнулся на свободное место на секунду раньше их и с удовлетворением послушал возмущенные реплики.

— Как это типично для лягушатников, — сказала женщина ядовитым голосом. — Просто типично, другого слова не подберешь! Какой позор! Ты видел? Этот противный французишка ужом влез на наше место.

Беннетт улыбнулся ей и кивнул, потом выключил двигатель и вылез из машины. Да, сердечной дружбы между двумя державами никак не получается, подумал он.

Прежде всего, по совету Анны, они зашли с магазинчик, торговавший веревочными сандалиями, плетеными корзинами, дешевой и красочной провансальской керамикой, сделанной в Тайване, штопорами с гнутыми ручками и разнообразными головными уборами. По теории Анны, шляпы должны были хоть как-то замаскировать их голые лица, отвлечь посторонних наблюдателей от их физиономий, слишком похожих на свои фотографии в газете. Она выбрала соломенную шляпу с широкими полями, Беннетт купил плоскую матерчатую кепку, какие носят игроки в boules по всей Франции. Надвинув покупки на лоб по самые очки, Беннетт и Анна отправились на поиски съестного — рука об руку, как образцовая молодая пара в разгар летнего отдыха.

Базар в Апте тянется с одного конца города до другого, занимая все крупные площади и улицы и выплескиваясь на узенькие переулки и крошечные пространства между домами. Здесь можно купить практически все: от открыток и сувениров до газонокосилок и ловушек для ос. А больше всего предлагается пищи — она разложена на лотках и на раскладных столах, спрятана в магазинчиках, откуда доносятся чарующие ароматы. Вот, например, целый квартал, специализирующийся на козьем сыре, — тут вам и мягкие, влажные молочно-белые сырные головки, истекающие полупрозрачной сывороткой, и твердые бледно-желтые колобки, месяцами томившиеся в маринаде из оливкового масла. А вот продается свежий тунец — на заказ вам отрежут кусок от туши размером с десятилетнего мальчика. Дальше в булочной можно найти целые горы хлеба — fougasses, ficelles, boules, pompes a ‘huile — батоны вытянутые, круглые, шарообразные, выпеченные с оливками, розмарином или кусочками ветчины и сыра. Вот радугой красок сверкают фруктовые и овощные ряды. А дальше стоят серьезные мясники — кто-то специализируется на говядине, кто-то на свинине, а кто-то продает только конину. Но между этим сияющим и благоухающим великолепием Беннетт и Анна с упавшим сердцем заметили десятки голубых рубашек — под жарким полуденным солнцем, суровые, настороженные, по базару бродили жандармы.

И не только они — Беннетт увидел, что ряды местной полиции получили подкрепление в виде войск особого назначения, которые обычно призываются для разгонов демонстраций или борьбы с терроризмом. Это были люди из CRS, Французской национальной полиции, с тяжелыми лицами, жесткими глазами, в ботинках с глушащими звуки подошвами и с тускло-черными карабинами наперевес. Он заметил еще кое-что, от чего вдруг резко остановился, схватил Анну под локоть и быстро завел в ближайшее кафе.

— Я идиот! — сказал Беннетт. — Я должен был подумать об этом с самого начала. — Его пальцы отбивали взволнованный ритм на столе, а сам он разглядывал что-то в окне кафе. — Вот, посмотри на ту сторону улицы. Что это, знаешь? Это автобус! Он идет в Испанию. В каждом городе есть регулярное автобусное сообщение.

Они смотрели, как автобус отъехал от обочины и начал медленно набирать скорость.

— Следующая остановка — Барселона! — воскликнул Беннетт. — И не требуется никаких паспортов. Я знал одного парня, который все время так путешествовал. Он говорил мне, что туалет под Перпиньяном не работает, а в остальном — вполне комфортабельная езда. Ну, что ты об этом думаешь?

Анна взглянула на его лицо, полное неподдельного радостного энтузиазма. Он улыбался во весь рот и в дурацкой синей кепочке был похож на небритого школьника младших классов. Она невольно улыбнулась в ответ.

— Ладно, пойду упакую свои кастаньеты.

Беннетт отправился в туристическое бюро, а Анна заказала завтрак. Как странно, подумала она, ведь еще неделю назад я вообще не подозревала о его существовании, а теперь мы все время вместе и накрепко связаны друг с другом, почти как супружеская пара.

Она попросила официанта принести кофе и круассаны и отвернулась к окну, наблюдая за бесконечным движущимся потоком живой человеческой массы. Что бы ни говорил путеводитель об оживленных городах, здесь в основном наблюдалось медлительное спокойствие и размеренность. Она попыталась представить себе Беннетта в Нью-Йорке, в ее маленькой квартирке на Вустер-стрит. Интересно, умеет он что-нибудь делать по дому? Вероятно, нет. Из того, что она видела, его можно было скорее назвать домашним кошмаром. А для нее это важно? Нет, ни капельки не важно.

Через десять минут Беннетт появился снова, гораздо менее счастливый, скорее озадаченный. Нет, сегодня автобусов больше не будет. А завтра воскресенье, и автобусы тоже не ходят. Ну а в понедельник ожидается очередной национальный праздник, так что ни из Апта, ни из Кавайона, ни из Авиньона уехать они не смогут. Придется затаиться на развалинах до вторника. Что же, по крайней мере им необходимо затариться. Они написали список необходимых продуктов на обратной стороне подставки для пива, вышли из кафе и слились с человечеством на широком пространстве базара.

* * *

Беннетт шел за Анной по узкой улочке, поднимающейся к площади, на которой они оставили свою машину. Он не без труда тащил несколько синих полиэтиленовых пакетов с достаточным количеством еды и вина, чтобы два молодых, здоровых и влюбленных организма могли просуществовать в комфорте как минимум три дня. Конечно, обидно, что они не могут уехать раньше, но, с другой стороны, им хотя бы не надо никуда бежать. Эти дни мы проведем с толком, думал он, завороженно наблюдая за колыханием тугих ягодиц под облегающей тканью джинсов. Он вспомнил о речке, что протекала в долине недалеко от их ангара. Когда стемнеет, они могут пойти туда искупаться, взять из машины одеяло и бутылку вина и лежать нагишом под звездным небом — о да, уик-энд в деревне иногда бывает вовсе не плох, надо только правильно подобрать компанию. Он замурлыкал под нос модный мотивчик и прибавил шагу, чтобы догнать Анну.

Они сложили пакеты на крышу машины. Беннетт улыбнулся Анне и пошарил у себя в кармане, разыскивая ключи.

— Эй, а ну прекрати, опять ты принялся за старое! — строго сказала ему Анна.

— Это еще за что же?

— Того и гляди, съешь меня своими глазищами.

Он спустил на нос очки и подмигнул ей:

— Меня просто соблазнила твоя изумительная филейная часть — воистину она достойна всяческого восхищения. Вот я и подумал, что неплохо было бы нам поплавать в чем мать родила, так, между прочим, и природе угодно, а потом устроить небольшой пикник при луне. Но, конечно, если ты уже занята сегодня вечером, говори прямо, не стесняйся.

Однако Анна не успела ответить. В этот момент боковая дверь припаркованного рядом грязного микроавтобуса неопределенного цвета распахнулась и на Беннетта и Анну глянули четыре пары полицейских глаз.

20

— Снимите очки и шляпы.

В голубых рубашках и черных фуражках жандармы выглядели настоящими франтами. С непроницаемыми лицами они встали полукругом около машины Беннетта. Солнце отражалось от их мотоциклетных очков с зеркальными стеклами, что придавало им весьма неприветливый, даже зловещий вид. Анна и Беннетт сняли очки и сразу же заморгали от ярких лучей солнца. Один из жандармов тем временем вытащил из кармана лист бумаги, развернул его, сравнил фотографии с их незащищенными теперь лицами и удовлетворенно хмыкнул.

— Воп. Нет сомнения, это они и есть. Обыщите их — может быть, они вооружены.

Беннетта и Анну развернули лицом к машине и сосредоточенно, неторопливо обыскали — правда, не нашли ничего более инкриминирующего, чем ключи от машины. Старший офицер дернул головой в сторону микроавтобуса:

— Залезайте! — Он повернулся к своему более молодому коллеге: — Ты, Дефосс, поезжай за нами. Да не забудь включить сирену.

Внутри микроавтобус оказался специально оборудован для перевозки особо опасных преступников — тяжелая стальная сетка отделяла задний отсек от пассажирских сидений. Сзади сидений не было вообще. Через весь потолок на уровне головы тянулась вмонтированная стальная штанга, к которой самых буйных задержанных, должно быть, приковывали наручниками. Водитель резко тронулся с места, Анна покачнулась и ухватилась за рукав Беннетта, чтобы удержать равновесие. Они взглянули друг другу в глаза, все еще в шоке от случившегося. Все произошло так быстро, и вот теперь — кончилось. Спереди раздавался треск и пощелкивание радио помех и громкий голос офицера, пытающегося расслышать собеседника: «Англичанин и девушка у нас, мы их только что взяли. Что? Нет проблем. Готовьте медали, О’кей? Да, да, передайте капитану. Мы приедем через десять минут».

Микроавтобус набрал скорость, выехал из Апта и помчался в сторону N100. Трое жандармов, сидящих на переднем сиденье, закурили и начали спорить о том, у какой команды больше шансов выиграть в предстоящем чемпионате по футболу. На Анну и Беннетта они обращали не больше внимания, чем если бы те были двумя мешками картошки, только что купленными на местном базаре. Или обычными посылками, которые надо доставить по назначению, не более того.

— Ну и что же мы скажем?

Беннетт потряс головой.

— Не представляю. Наверное, нам надо молчать, ни в чем не признаваться. Говорить, что мы невиновны, и требовать адвоката. Может быть, надо звонить в британское консульство? Не знаю…

— А может быть, сказать им правду? — Анна на секунду задумалась. — Ведь собственно, в чем состоит наше преступление? Нас наняли для того, чтобы найти украденную вещь и вернуть ее владельцу.

— Вернуть?

— Ну да, что-то вроде этого.

Они опять подавленно онемели и хранили молчание на протяжении всего пути. Да ничего веселого не было и в пункте их назначения. Вообще-то полицейское отделение в тюрьме Ле Бометт было довольно чистеньким, на окнах даже стояли горшки с геранью, но у Беннетта оно вызвало приступ глухой тоски, как, правда, и другие присутственные места. Официальные учреждения всегда заставляли его чувствовать себя в чем-то виноватым. А в этот раз он даже знал, в чем именно.

Их отвели в комнату без окон в задней части здания, где попросили подтвердить, что их имена действительно Беннетт Луциано, англичанин, и Херш Анна, американка. Записав утвердительные ответы, полицейский вышел из комнаты, запер за собой дверь и оставил их наедине друг с другом и своими грустными мыслями. Прошел час мучительного ожидания.

Для капитана gendarmerie это, напротив, был час триумфа, час, который он хотел смаковать по минутам. Инспектор Моро из Канн рассыпался в комплиментах по поводу бдительности, расторопности и эффективности людей из Ле Бометт. Капитан с удовольствием слушал и вставлял скромные реплики. Конечно, частично это удача. Им просто повезло. Однако он позволил себе признать, что его парни действительно отлично натренированы: проверки, проверки и еще раз проверки — вот ключ к успеху любого поиска преступников. Он всегда говорил, что главное в деятельности полицейского — это скучная рутинная работа, которую тем не менее надо всегда выполнять с неослабевающим энтузиазмом. Что же, он оказался прав — юный Дефосс это только что подтвердил своей находкой. А ведь какой юнец! Еще молоко на губах не обсохло — только-только после полицейской школы. Он несколько дней изучал номера всех белых «Пежо-205», обошел более тридцати машин, и вот пожалуйста! Сорвал банк.

Втайне капитан больше всего радовался тому, что вертолет из Канн был уже в пути, чтобы забрать двух подозреваемых из-под его ответственности. Неприятная это вещь — ответственность, особенно если имеешь дело с иностранцами. Никогда не знаешь, кто у них папа, дядя или лучший друг. Он посмотрел на часы. Хорошо, что он успел предупредить знакомых журналистов из Кавайона. Фотограф и репортер должны были приехать с минуты на минуту, чтобы зафиксировать особо драматический момент в битве с преступностью.

Капитан хорошо знал, что хвалебные публикации оказывают весьма сильный стимулирующий эффект на карьерный рост полицейского, а в его случае дело скорее всего даже попадет на первую полосу. Жаль, что уже поздно для воскресного выпуска. Или еще нет? Он подошел к маленькому зеркалу, которое висело на задней стенке двери. Как лучше — надеть фирменный пиджак или не надо? Наверное, не надо — лучше, чтобы он выглядел работающим в поте лица, честным полицейским, которому наплевать на то, как он выглядит. Он слегка пригладил тонкие усики над верхней губой и вышел, чтобы немного полюбоваться на хаос, творящийся на шоссе N100.

А творилось там вот что: во-первых, сразу выяснилось, что вертолету совершенно негде было сесть. Холм, который располагался позади полицейского участка, был настолько кривым, что вертолет не смог бы там приземлиться, да и находящийся поблизости виноградник тоже не подходил. Поэтому после некоторых колебаний было решено перекрыть движение на шоссе в обе стороны, чтобы вертолет мог совершить посадку в двадцати метрах от здания gendarmerie. Поскольку само шоссе было весьма важной магистралью и движение на нем, особенно в субботу, в базарный день, было весьма плотным, образовавшийся затор можно было оценить как потрясающе impressionant.[78] Капитан закурил сигарету и с удовлетворением осмотрел панораму.

Колонны машин, грузовиков, прицепов и передвижных домов простирались в обе стороны чуть ли не до самого горизонта. Над ними клубились облака зловонного дыма. Несколько водителей вылезли из машин и подошли к ярко-оранжевым пластмассовым конусам, перегораживающим шоссе, в надежде поглядеть на эффектную автомобильную аварию. Разочарованные, что на дороге не валяется отрубленных конечностей и не разлиты кровавые лужи, они пошли выяснять у полицейского оцепления, долго ли им придется ждать. Полицейские хранили злорадное молчание, что вскоре привело к немалому оживлению диалога. Со стороны водителей доносились яростные крики, сопровождаемые неприличной жестикуляцией, оскорбительными выкриками и даже толканием плечами и игрой мускулатуры. Страсти разгорались с каждой минутой.

Вся эта кипящая жизнью сцена запечатлевалась вызванными фотографом и репортером, которые по совету капитана засели на крыше жандармерии, чтобы лучше оценить vue panoramique[79] огромного скопления машин, уходящего за горизонт. И как раз в этот момент с востока раздался низкий гул приближающегося вертолета.

Вертолет подлетел, снизил высоту и опасливо приземлился, как будто пробовал ногой температуру дорожного покрытия. Капитан махнул фотографу рукой, чтобы тот был начеку (такой момент нельзя было пропустить), и приказал вывести подозреваемых. Он лично проводил их до вертолета и, проходя мимо камеры, бросил в нее долгий, жесткий взгляд профессионального борца с преступностью.

Анна и Беннетт чувствовали себя на линии фронта под огнем противника. Они шли по коридору, образованному людьми в униформе, сопровождаемые эскортом из нескольких вооруженных до зубов вояк. Их подвели к небольшому военному вертолету, тускло блестящему на солнце своим закамуфлированным желто-коричневым боком. Внутри него другие вооруженные до зубов вояки усадили их на жесткие сиденья и крепко привязали ремнями. Вертолет поднялся и, развернувшись, устремился обратно на восток. Далеко внизу им было видно шоссе с огромной пробкой и маленькие фигурки полицейских, разбирающих оранжевые укрепления. За это время никто не сказал им ни слова. Они и друг с другом почти не разговаривали. Да и что они могли сказать?

* * *

Первая полоса воскресного выпуска Le Provençal вызвала огромный интерес у жителей одного небольшого городка в провинции Воклюз. Практически все жители Сен-Мартина с утра обсуждали, чем же все-таки зарабатывал себе на жизнь их британский гость и за что его посадили в тюрьму. Старики в кафе сдвинули вместе столы и, впервые за всю историю, заплатили Леону за газету. Они сгрудились вместе над ней, как мухи над куском тухлого мяса, и читали статью вслух, качая головами и скрипя тем, что осталось у них от зубов. Иностранцы. Чего еще можно от них ожидать? Это такой дикий, совершенно непредсказуемый народ, и чаще всего ничего путного от них не дождешься. И все же, что он стащил, этот Беннетт, и у кого?

Папин на почте с важностью излагал свою точку зрения всем, кто хотел послушать ее. Почитателей его детективных талантов нашлось немало, так что вокруг собралась маленькая толпа. Что тут можно сказать? Конечно, его взяли за наркотики, произнес он с убеждением, которое обычно происходит от полного невежества. Да, вполне тихий малый был этот Беннетт, но ведь в тихом омуте черти водятся. Beh oui. Нет сомнения, что это наркотики. Если бы это была обычная кража, какие случаются каждый день в этом помойном ведре, каким в последнее время стала Франция, разве о ней писали бы на первой полосе?

Жоржет, конечно, попала под перекрестный обстрел любопытных соседей. Она лучше всех знала Беннетта, следовательно, ей должно было быть известно что-то, чего не знали другие. Так оно и было, кейс был тщательно спрятан у нее в подвале под кучей гравия, и она была уверена, что он-то и является той самой украденной драгоценностью. Она закрыла ставни от невыносимого любопытства соседей, заперла на засов дверь и спустилась в подвал, где провела мучительный час, пытаясь подобрать код к замкам дипломата. Боже, как ей хотелось открыть этот секрет! Почему-то она не сомневалась, что ее маленький милорд не мог совершить ничего более существенного, чем мелкое правонарушение, это просто не в его натуре. Но, с другой стороны, омлет не приготовишь, не разбив яиц… Она потрясла кейс, надеясь по звуку определить его содержимое — звяканье старинных монет, например, или бренчание ювелирных украшений, но это содержимое кейса было настолько хорошо упаковано, что не издавало ни звука. Она встала на колени на пол подвала, осторожно уложила кейс обратно в небольшое углубление, сделанное ею в куче гравия, и хорошенько засыпала его. Она опять постарается открыть его, но попозже, когда ей не надо будет каждый раз вздрагивать, слыша шаги за окном. Ну почему люди не могут думать о своих делах и не лезть в чужие?

* * *

Джулиан По не читал газет типа Le Provençal, поскольку предпочитал «Уолл-стрит джорнал». Он не особо беспокоился за маленьких мерзавцев — он же знал, где они находятся. Его люди следили за сигналом радиомаячка в провинции От-Прованс и глаз не сводили с датчика приема. Жерар время от времени звонил ему и докладывал обстановку. Конечно, По уже немного надоело ждать. Если они не сдвинутся с места до темноты, он прикажет Жерару взять их и привезти к нему. Обычно По не любил доводить дело до физической расправы, оставляя ее на крайний случай, но сейчас его терпение было на исходе. Наверное, следует оставить Беннетта наедине с Симо на несколько часов, а уж Симо выбьет из него всю информацию, которая потребуется. Незаменимый человек этот Симо. В любом случае завтра в это время у него будет и кейс, и деньги. По удовлетворенно вздохнул — так вздыхает ученый, который только что нашел изящное решение сложного уравнения, — и стал думать о мести Туззи. Этот мерзавец тоже заслужил хорошую порку.

* * *

В аэропорту Манделье вертолет встречали две полицейские машины. Узников перегрузили в одну из них и повезли в Канны. Водители на шоссе послушно освобождали проезд ревущей полицейской машине, двигающейся на полной скорости с включенной мигалкой. Анна и Беннетт, все еще в шоке от того, с какой быстротой они превратились в официальных преступников, а также от вооруженного конвоя, приличествующего скорее личным помощникам Осамы бин Ладена, нежели мелким воришкам, сидя на заднем сиденье, сцепили руки в ожидании самого худшего. Им казалось, что их везут на лобное место.

Их ввели в комнату, которую сотрудники иронически называли «приемной» главного полицейского отделения в Каннах, — прямоугольную, с минимумом мебели, серыми стенами и зарешеченными окнами — и «зарегистрировали». «Регистрация» заключалась в том, что у них вывернули карманы и взяли отпечатки пальцев, не глядя в глаза и опять-таки не говоря ни слова, словно они были последними человеческими отбросами. Сержант, сидящий за столом, сорвал со стены плакат с их изображением, смял его и небрежно швырнул в корзину для мусора. Еще одна охота окончилась удачно, еще одно дело раскрыто.

Капитан Бонфис в синих джинсах и белой рубашке с расстегнутым воротом вошел в комнату через заднюю дверь и встал, глядя на арестованных с гримасой отвращения. Ну и кретины! Если уж им так захотелось быть пойманными, почему не сделать это во время рабочей недели? Но нет, надо попасться в субботу и испортить ему все выходные. Он раздраженно махнул им рукой, повернулся и повел их по коридору к офису Моро.

* * *

Моро всегда гордился тем, что он мастер перекрестного допроса. За многие годы службы и за тысячи часов, проведенных за выуживанием информации из преступников разных видов, уровней и калибров, за тщательным отделением правды от лжи, за выбиванием признаний, он выработал особую технику и довел до совершенства ритм и манеру ведения допроса, а также отточил свою и так неплохую наблюдательность. Инстинктивные сжимания и разжимания рук, неожиданно расширенный зрачок, непроизвольное подергивание глаза или изменение положения тела иногда могли сказать ему больше, чем обычные слова. Он воспринимал допрос как шахматную партию, в которой на первый взгляд несложные и ничем не угрожающие ходы загоняли преступника в угол, из которого ему было некуда деваться. После этого он ставил преступнику мат. Ему нравилось проводить допрос неторопливо — жаль только, что придурок Бонфис никак не обучится этому искусству. Бонфис сидел за тем же столом с раскрытым блокнотом и ручкой наготове. Да, думал Моро, качая головой, этот годится только на то, чтобы орать и выкрикивать угрозы, — у него на лице написано, что строить планы и сидеть в засаде он не в состоянии.

Моро медленно перевел взгляд на молодую пару, сидящую напротив. Симпатичные, ничего не скажешь, а девушка так просто хорошенькая, но видно, что они уже устали — глаза потухшие, углы губ опущены. Очень хорошо, значит, можно начинать работать. Он вытащил изо рта трубку и улыбнулся.

— Итак, мистер Беннетт, больше у вас нет «ролс-ройса»! Сочувствую.

Беннетт, конечно, не знал, чего ему ожидать, но от этого утверждения пришел в полное недоумение.

— Какого еще «ролс-ройса»? — Его губы слиплись, в горле пересохло, и поэтому голос звучал хрипло. — Что еще за «ролс-ройс»?

Древком трубки Моро указал на предметы, разложенные на столе: паспорта, кредитки, наличные деньги и ключи от машины, на которых болтался потертый кожаный брелок с эмалевой символикой «ролс-ройса».

— А, это. Это просто подарок друга из Лондона. Я его давно ношу.

Моро повернулся к Анне, и его лицо приняло доброжелательное, участливое выражение.

— Мадемуазель, я выражаю вам свое искреннее сочувствие. Как я понимаю, ваша мать серьезно больна.

Анна почувствовала себя именно так, как замышлял Моро, — сбитой с толку, потрясенной.

— Откуда вы знаете?

— У нас есть телефоны. И мы дружим с полицией Нью-Йорка. В наше время так просто получить информацию, наш мир как будто съежился. Это называется глобализация, я полагаю. Сейчас у людей не осталось ничего личного, ничего, чего нельзя было бы выяснить. Это просто ужасно, правда, Бонфис? — Моро вопросительно взглянул на своего подчиненного.

Заткнись и продолжай допрос, помпезный старый индюк, подумал Бонфис. Но вслух сказал:

— О да, шеф, как вы правы. Это действительно ужасно.

Моро вдруг заинтересовался своей трубкой — он начал выскабливать ее странным предметом, напоминающим узкую ложечку, и тщательно вытрясать обгоревшие остатки табака в пепельницу, потихоньку продувая при этом трубку через мундштук. В комнате было очень тихо, слышались только свистящие звуки, издаваемые Моро. Бонфис безмолвно скрежетал зубами. Анна и Беннетт обменивались недоуменными взглядами. Это для такого спектакля их везли в Канны — смотреть, как старый инспектор полиции чистит свою старую трубку? Беннетт кашлянул, но Моро проигнорировал его и стал набивать трубку свежим табаком, который он аккуратно вынимал из небольшого кожаного мешочка.

Наконец Беннетт не выдержал молчания.

— Объясните же, за что нас арестовали? Что мы сделали?

Моро взглянул на него с несколько удивленным видом, как будто он забыл о том, что они все еще находятся в комнате.

— Ну, лучше вы мне сами все и расскажите, молодой человек.

Беннетт минутку подумал, а потом осторожно проговорил, надеясь, что не раскрывает никакой тайны:

— Понимаете, нас попросили забрать дипломат с яхты…

— Кто попросил?

— Старый друг мадемуазель Херш. Вообще-то, он не просто попросил. Он нас некоторым образом нанял.

— Этот старый друг?

— Да.

— А кто он такой, старый друг мадемуазель Херш?

— Его зовут По. Джулиан По.

— Ах так. — Моро вернулся к своей трубке и истратил три спички, пока не удостоверился, что табак горит ровно. — Значит, этот дипломат, который месье По нанял вас вернуть, был на яхте. И что в нем было?

Беннетт помедлил, не зная, что ему говорить.

— Вообще-то он был закрыт. Я не знаю, что в нем.

— Ах, вы не знаете. — Моро взял со стола два паспорта. — Вы оставили ваши паспорта на яхте. — Он положил их в ящик стола. — Какая непростительная небрежность! Вы что, покидали яхту второпях? Спешили, а? — Он вынул из кармана связку ключей и запер ящик, в котором лежали паспорта.

— Наверное, мы просто забыли их. — Вторая ложь прозвучала еще более неубедительно, чем первая.

— Понятно. И в какое же время вы покинули яхту? Хотя бы приблизительно.

— О, не помню точно. Где-то после ужина.

— Дипломат вы взяли с собой?

— Да.

— И когда это было? Два дня назад? Три?

Беннетт не мог вспомнить точно, сколько времени прошло с того момента.

— Около того.

— Значит, у вас было время отвезти дипломат месье По и он расплатился с вами сполна.

— Вообще-то мы не могли с ним связаться…

— Беннетт, — сказала Анна, качая головой. — Не надо, не пытайся. Все равно не получится…

Моро внимательно посмотрел на нее сквозь клубы дыма и одобрительно покивал.

— Браво, браво, приятно видеть разумную молодую женщину. Что ж, месье Беннетт, придется нам начать с начала. Но прежде чем мы начнем, разрешите познакомить вас с определенными сведениями, которые должны облегчить ваше признание. — Он направил трубку прямо в грудь Беннетта будто маленькое ружье. — Первое: в кейсе находится формула, с помощью которой можно разводить трюфели. Полагаю, что вы это знаете. И второе: вы украли этот кейс.

— Но он уже был украден…

Моро поднял руку, призывая Беннетта к молчанию.

— Я просто излагаю вам те факты, которые известны нам. Вы можете добавить к этой картине свои детали — в ваших же интересах сделать это незамедлительно и как можно полнее. В настоящий момент вас задержали по подозрению в краже. Я не сомневаюсь, что это обвинение против вас будет доказано, но, понимаете, подготовка к процессу займет как минимум несколько месяцев, и, конечно, это время вы проведете в тюрьме. — Пока он произносил речь, трубка успела потухнуть. Моро опять начал возиться со своими спичками, потом выпустил несколько клубов дыма. — Затем вам вынесут приговор. Надо сказать, что обстоятельства вовсе не в вашу пользу. Ну а если вмешается французское правительство (кстати, оно уже вмешалось, если вы этого еще сами не поняли), то дело примет уж совсем серьезный оборот. Ваше преступление будет рассматриваться не как простая кража, а как угроза благосостоянию французской нации. Понятно, что приговор в этом случае будет гораздо более суровым.

— Но это немыслимо! Это дело не имеет ничего общего с правительством.

— Уже имеет. — Моро улыбнулся только губами, поскольку глаза его оставались безжизненными. — Из вашего досье, месье Беннетт, я вижу, что вы долгое время жили во Франции. Я уверен, у вас было время заметить, что в этой стране официальным лицам дана довольно большая власть — не безграничная, конечно, хотя некоторые иностранцы склонны считать именно так. Нам, полицейским, это очень на руку.

Моро подождал несколько мгновений, ожидая, когда его намек дойдет до слушателей. Он немного преувеличил, конечно, но совсем немного. Он поглядел на лица своих узников. Да, они выглядят совсем затравленными, подумал он с удовлетворением. Еще немного нажать, и они заговорят. Теперь, когда кнут использован, дадим им откусить немного пряника.

— Но если вы решите сотрудничать с полицией и все рассказать без утайки, то мы можем договориться, чтобы против вас не выдвигали обвинений. Понимаете, время от времени бывают случаи, что полиция арестовывает невиновных людей. Честных граждан, бывает, могут несколько дней по ошибке держать за решеткой. В таком случае, когда все выясняется, их отпускают на свободу и приносят им официальные извинения.

Беннетт взглянул на Анну. Больше всего он хотел забрать ее оттуда, увезти подальше от По, Туззи и поганой французской полиции и оставить всех этих подонков драться между собой за бедные трюфели.

— Ну, что ты скажешь? — спросил он, нежно проводя пальцем по ее щеке. — Как скажешь, так я и поступлю.

Казалось, весь воздух покинул ее тело в одном глубоком, всхлипывающем вздохе. Она наклонилась вперед, отвернулась от Моро и в изнеможении склонила голову на плечо Беннетту. Тихо-тихо, так что Беннетт скорее почувствовал, чем услышал ее слова, она пробормотала, обдав его шею теплым дыханием:

— Не говори ему ничего про мешок.

21

Беннетт начал рассказ неуверенно и сбивчиво, рассказал о своей безработной жизни во Франции и безуспешных попытках найти хоть какую-нибудь работу, постепенно обретая все больше уверенности. Моро наклонился к краю стола, подперев щеку рукой, хлюпая трубкой и не спуская с Беннетта красноватых глаз. Анна сидела молча, опустив голову, молясь, чтобы Беннетт расслышал произнесенные ею слова. Бонфис обиженно дулся в своем углу. Ему нравились быстрые допросы, сопровождаемые пинками по лодыжкам и ударами по почкам, а не эта занудная тягомотина.

Рассказ Беннетта о первых днях, проведенных им в Монако, и о том, как он потерял кейс, не вызвал никакой реакции, кроме слегка приподнятой брови Моро. Только когда Беннетт добрался до своего заключения в усадьбе По и описания содержимого кейса, Моро вынул трубку изо рта, чтобы задать ему вопрос.

— Меня интересует тот человек, — сказал Моро, — тот expert de truffes,[80] которого нанял По. Вы помните, как его зовут? Откуда он появился?

Беннетт покачал головой.

— Откуда мне знать? По никогда не упоминал его имени, да и слушал я вполуха. Впрочем, кое-что я запомнил. Помнится, раньше он работал в каком-то официальном учреждении — отделении чего-то, сельского хозяйства, что ли? Мне так кажется, но, впрочем, я не уверен на сто процентов.

— Служащий госдепартамента?

— Точно. По говорил, что там, где он работал, в министерстве, что ли, не оценили его таланты. Поэтому он вроде и ушел оттуда.

— А вы его не встречали во время ваших визитов к месье По?

Беннетт передернул плечами.

— Как я мог его встретить? К тому времени бедняга был давно мертв. По сказал мне, что он погиб в автомобильной катастрофе. Тормоза отказали или что-то вроде этого.

— Ах так. Очень своевременная смерть, ведь он закончил разработку формулы. — Моро повернулся к Бонфису: — Проверь Министерство сельского хозяйства — добудь мне досье всех, кто уволился из научно-исследовательского отдела за последние четыре года.

Он опять повернулся к Беннетту. Все шло даже лучше, чем Моро ожидал. Если исследование было проведено в период работы на правительство, то и результаты официально принадлежали правительству. С небольшой натяжкой, конечно, но это было вполне справедливо. А уж юристы позаботятся о том, чтобы все временные рамки были соблюдены в полной мере. Еп plus,[81] раз ученый мертв, он уже ничего не сможет возразить. Да, все складывалось как нельзя удачно. Моро уже видел награды и почести, с которыми он уйдет на пенсию. За преданную службу Франции. Медаль будет хорошо смотреться на лацкане его пиджака в родном Шаранте и сразу же определит его статус как homme serieux,[82] может быть, он даже сможет пробиться в кандидаты на пост мэра.

— Продолжайте, месье.

Беннетт описал, как он получил поддельный кейс, как встретил Анну в Ницце и как они прибыли на борт яхты Ragazza для участия в плавучем аукционе. Бонфис прилежно конспектировал, и даже Моро начал делать пометки в блокноте.

— Дайте мне их имена, — сказал он. — Перечислите всех, кто был на яхте.

— Ну, там был хозяин, Туззи, и его партнер лорд Клеб. Еще американец Пенато, японец Касуга из Токио, и еще один старик, мне казалось, что он с Корсики. Как же его звали? Поллюс? Что-то вроде этого.

При упоминании имени Поллюса Бонфис еще больше скорчился над столом, чуть ли не носом водя по бумаге. Его голова разрывалась от миллиона вариантов того, как может пойти дело дальше, но ни один из них не был приятным. Он уже понял, что повышения по службе он вряд ли добьется, но это была сущая ерунда по сравнению с тем, что могло с ним случиться, если он осмелится разгневать союз и не доставить кейс Поллюсу и его друзьям. Да они его в порошок сотрут, заставят всю жизнь собирать талоны за парковку и патрулировать по ночам улицы. Корсиканский союз не любил, когда его члены не выполняли своих обязательств, и таких членов он не щадил. Merde.

— Бонфис? — Моро повысил голос, и Бонфис вздрогнул. — Смотрите, там был один из ваших соотечественников. Вы его знаете, а?

— Никогда не слышал этого имени, шеф. Я его проверю. — Merde еще раз.

— Итак, месье Беннетт. — Моро посмотрел на свои записи. — Значит, вы плыли на Ragazza с вашим поддельным кейсом. Что же случилось потом?

Беннетт быстро пробежал по событиям злосчастного вечера и про путешествие до берега вплавь.

— Ну а потом, когда мы добрались до Кассиса, мы позаимствовали машину и…

— Как вы сказали? Позаимствовали?

Беннетт молчал. Моро добавил угон легкового транспортного средства к прочим обвинениям арестованного и с удовлетворением отметил, как быстро рос этот список: участие в схеме по уклонению от налогов, выдача себя за другое лицо с целью обмана, кража, а теперь еще и угон. Он зачитал список тихим, задумчивым голосом, с радостью наблюдая, как Беннетт корчится на своем стуле. После паузы, во время которой Моро опять вычистил трубку и снова зажег ее, он продолжил тем же задумчивым тоном:

— Мне казалось бы логичным, чтобы после похищения кейса вы направили свою угнанную машину прямо к месье По, отдали ему дипломат и получили расчет. Почему же вы этого не сделали?

В первый раз после того, как Беннетт начал свой рассказ, Анна встрепенулась на стуле.

— Это была моя идея. Я не доверяла По. Я его хорошо знаю, и он… понимаете, он такой… не знаю, как сказать…

Брови Моро поднялись к самой кромке волос.

— Может быть, нечестный? Вы это имеете в виду?

Анна решительно закивала.

— Вот именно. Он настоящая змея.

— Странно. Такая змея, а вы все равно согласились на него работать. Какая же вы доверчивая. — Моро взглянул на Беннетта. — Так что же, он вам так и не заплатил?

Анна затаила дыхание. Ну пожалуйста, мысленно взмолилась она, пожалуйста, Беннетт, не оплошай! Подумай, нам надо выбраться отсюда с миллионом долларов. Подумай о том, какое обслуживание ждет нас на Вилле д’Эсте. О чем хочешь думай, только скажи все правильно.

— По правде говоря, — начал Беннетт, — мы так до него и не добрались, очень боялись, что Туззи устроит за нами настоящую охоту и подстережет нас на пути к По. Мы прятались все это время, голову ломали, что нам дальше делать.

Анна тихонько выдохнула и про себя произнесла благодарственную молитву.

— Но в таком случае это означает, что вы не отдали ему кейс.

— Господи, нет, конечно. — Беннетт почувствовал такое облегчение от того, что Моро не стал расспрашивать его об оплате, что ринулся вперед очертя голову. — Я знаю, что он в безопасности. В полной безопасности. Спрятан. Мы смогли это устроить. Мы не хотели оставлять его в машине — сами знаете, после всех этих историй с угонами машин рисковать мы не могли. Если рассудить, так просто ужас что творится вокруг — и в таком чудесном месте, как юг Франции…

Моро оборвал его:

— Так где же находится дипломат сейчас?

Бонфис наклонился вперед, держа перо наготове. Если он сможет вовремя передать информацию Поллюсу, считай, что он сорвался с крючка.

Какое-то мгновение Беннетт соображал, что он может сказать Моро. Лучше всего, чтобы Жоржет держалась подальше от полиции — да старушку удар хватит, если она увидит все эти рожи.

— Вообще-то, — сказал он, — я точно не знаю, где он находится. Я оставил его на хранение другу. Но если вы разрешите мне сделать телефонный звонок, я попрошу его завезти кейс ко мне домой в Сен-Мартин.

— Bien.

Моро опустил голову, размышляя над тем, как лучше поступить. Трубка опять погасла. Самое важное — получить назад проклятый кейс. Тогда у него будет все — благодарность правительства, может быть, даже и самого президента. Наверное, он может рассчитывать и на материальное вознаграждение за преданную службу на благо Франции. Этот Джулиан По, конечно, виновен во всех смертных грехах. Уклонение от налогов, кража ценных сельскохозяйственных секретов, принадлежащих правительству, возможно, соучастие в убийстве — было бы неплохо и его тоже арестовать. А когда это лучше сделать, как не в момент передачи ему того, что технически может называться краденой вещью, да, это было бы весьма изящное окончание успешной операции.

— Bien, — сказал он опять. — Вот как мы поступим.

Он посмотрел на часы — время подходило к вечеру. Ему потребуется еще несколько часов, чтобы сплести свою сеть так прочно и незаметно, чтобы муха по имени По залетела туда без тени подозрения, но чтобы назад выбраться она уже не смогла. Торопиться не следовало. На нынешний момент кейс находится в безопасности. Передать его следует завтра — да, это будет идеально. Он пододвинул один из телефонов Беннету.

— Я хочу, чтобы вы сделали два телефонных звонка. Прежде всего, договоритесь о том, чтобы ваш друг доставил кейс к вам домой завтра утром. Это возможно?

Беннетт согласно кивнул.

— Второй звонок вы сделаете месье По и скажите ему, где и как он сможет забрать кейс. Как насчет десяти утра? Завтра ведь как-никак воскресенье, дадим ему немного поспать. — Моро потер руки, издав сухой трещащий звук, и позволил себе улыбнуться. — Может быть, это будет последняя ночь, которую бедняга проведет в комфорте, по крайней мере на какое-то время. — Он постучал по телефону. — Ну-с, смелее, месье Беннетт, помните — эти телефонные звонки принесут вам свободу.

Жоржет подняла трубку на втором гудке. Беннетт слышал вопли радио на заднем плане.

— Это я, Беннетт.

— Eh, alors! Вы читали газету? Что происходит? Где вы?

— Со мной все хорошо. Я в Каннах. Послушайте, мне надо вас кое о чем попросить.

— Attendez.[83] — Жоржет положила трубку на стол и пошла выключить радио. Беннетт слышал ее торопливые шаги, шаркающие по паркету. — Я не сомневаюсь, что эта просьба связана с кейсом, nоn? Вся деревня желает знать, почему вас арестовали, — этот salaud[84] месье Папин и мадам Жу, да все. Но я им ничего не говорю. Я молчу как устрица. Когда вы вернетесь?

— Скоро. Но прежде чем я вернусь, мне необходимо, чтобы кейс был у меня дома завтра утром. Положите его на стол в гостиной, хорошо? Не запирайте входную дверь. За ним придут в десять утра.

— Ah bon? А после этого вы вернетесь?

— Надеюсь, что да. Пожалуйста, не забудьте — в десять завтра утром, а потом сразу же уходите из дома. Идите к себе.

— Ну конечно! — воскликнула Жоржет. У нее не было никакого намерения уходить к себе домой — придумает же такое, в самом деле. Уйти и не увидеть наиболее интересного? Деревня ей этого в жизни не простит. Но Беннетту об этом незачем было говорить. — Не волнуйтесь, — сказала она, — я сделаю все, о чем вы просите.

— Спасибо. Большое спасибо. — Голос Беннетта дрогнул. — Я вам все объясню при встрече.

Он положил трубку и посмотрел на Моро.

— Кейс будет там завтра.

Моро заметил, что за время всего разговора Беннетт ни разу не назвал своего собеседника по имени. Скорее всего, какой-нибудь деревенский приятель, подумал он, и решил не заострять на этом внимания. — Прекрасно. А теперь давайте поговорим с месье По.

Симо ответил на звонок и переключил Беннетта на прямую линию с По. По даже не соизволил поздороваться.

— Где он?

— Его сейчас везут ко мне домой в Сен-Мартин. Номер три по аллее де Лис. Симо знает, где находится мой дом. Парадная дверь будет незаперта. Кейс будет стоять на столе в гостиной. Завтра в десять утра, вам подойдет? Его подвезут завтра к десяти утра.

— Проверим. — Линия отключилась.

Беннетт подвинул аппарат назад к Моро. Бонфис заерзал на стуле, затем встал и пошел к двери.

— Шеф, вы позволите? Я хочу pipi. Сейчас вернусь.

Погруженный в раздумья Моро проигнорировал его. Он выдал Беннетту лист бумаги и карандаш и заставил его нарисовать план деревни. Пока все шло как по маслу. Он не мог дождаться, когда сможет позвонить Шевалье и рассказать ему обо всем. Так, а сколько ему потребуется человек? Человек пять, наверное, будет достаточно, все в гражданской одежде, а вертолет они смогут вызвать в случае необходимости. Он поднял глаза, чтобы дать последние инструкции Бонфису, и нахмурился. Сколько можно писать, в конце концов?

* * *

Бонфис стоял около своего стола, приложив ухо к телефонной трубке и не сводя глаз со стеклянной двери своей комнаты. Он чувствовал, как холодный пот страха течет по его груди и впитывается рубашкой у пояса. Ну давай, сволочь, бери трубку, скорее же. Наконец он услышал знакомый голос.

— Месье Поллюс? Это Бонфис. Я не могу долго говорить. Кейс привезут завтра в деревню Сен-Мартин, адрес номер три, аллея де Лис. В десять завтра утром. Что? Нет, невозможно. Моро следит за каждым моим шагом. Он устроит там засаду. Да, я знаю. Мне очень жаль, но это все, что я могу сделать. — Бонфис положил трубку и поспешил назад в офис Моро. Мокрая рубашка противно холодила живот.

* * *

Поллюс отхлебнул горького аперитива и взглянул на море, до блеска отполированное вечерним солнцем. Ну и каша заварилась, сам черт ногу сломит! Это дело становится попросту опасным — он лично в такой заварухе участвовать не желает, большое спасибо. Его влияние в полиции, очень сильное в отношении корсиканцев, никогда не распространялось на Моро. Да, в прошлом он забрасывал крючки: всегда осторожно, деликатно, стараясь не спугнуть рыбку, но этот добродетельный старый идиот не согласился даже поесть за его счет, не то чтобы принять честную взятку. А теперь он руководит операцией. Может быть, что-нибудь и можно сделать, но шансов немного. Нет, рисковать надежными, ценными людьми в таком случае не стоит. К счастью, подумал Поллюс, у него есть прекрасный выход — кое-кто, кого не назовешь ни надежным, ни честным и кем рискнуть будет одно удовольствие. Он набрал номер Ragazza, пришвартованной менее чем в миле от берега.

— Туззи, у меня хорошие новости. Наши люди работали как звери, подключили все свои связи. — Тут в голову Поллюсу пришла неожиданная мысль: если Туззи заберет кейс, будет честно, чтобы он заплатил за информацию о нем. — За связи надо платить, сам понимаешь, но я могу с уверенностью утверждать, что завтра утром кейс доставят. И могу сказать куда.

— Bene, bene, мой друг. Я так рад за тебя. Я весь в радости.

— Спасибо, друг. Тут есть одна маленькая деталь, которую нам с тобой надо утрясти. Пока мы добывали эту ценную информацию, пришлось выложить кругленькую сумму. Мне кажется, будет логично, если мы включим наши расходы в стоимость кейса. Так, небольшая скидка между друзьями.

Туззи молчал. Как он ненавидел расставаться с чужими деньгами!

— Сто тысяч долларов.

Туззи втянул в себя воздух. Жадные, вонючие корсиканцы. Свиньи. Но что он может сделать?

— Ты прав, друг мой, это весьма разумное решение. Ты получишь чек в понедельник, головой мамочки клянусь. Я рад, что все это так хорошо для нас закончилось.

— Воп, — сказал Поллюс. — В таком случае лучше привези мне чек вместе с кейсом.

— Кто, я?

— Одним из условий сделки было то, что я получаю кейс из твоих рук. Только из твоих рук, Туззи, а больше я никому не доверяю. Я верю, что ты меня не обманешь. А теперь слушай внимательно.

Через пять минут Туззи уже пересказывал этот разговор лорду Клебу. Старый лорд, хорошо натренированный на десятилетиях парламентских интриг, сразу же почуял неладное и поспешил отстраниться от этой операции.

— Как жаль, что я не смогу поехать с тобой, старина, — сказал он, — поскольку меня срочно вызывают в Лондон. Я иногда думаю, что палата и дня без меня не сможет прожить. — Он наклонился и потрепал Туззи по руке. — Ну, ты же прекрасно справишься один, правда? Здесь нет ничего сложного. Возьми с собой юного Бенито.

— А как ты думаешь, это честная игра? Здесь нет никакого поддыха?

— Подвоха, старина, наверное, ты это имеешь в виду. Нет, я так не думаю. Должно быть, Поллюс использовал свои сомнительные связи и получил желаемый результат.

— Тогда почему он сам не может забрать кейс?

Клеб затянулся сигаркой, пытаясь придумать хоть одну убедительную причину, почему Поллюс не сделает это сам.

— Смешной народец эти корсиканцы, — сказал он наконец. — Они так много внимания уделяют понятию «уважение» — правда, вы, итальянцы, поступаете так же, не правда ли? Мне кажется, Поллюс считает, что ты тоже должен пострадать за те неудобства, которые он понес из-за этой кражи…

— А, — сказал Туззи. — Rispetto[85]

— Правильно, вот то самое слово, которое я искал. Жаль, что его так мало осталось в Англии. О чем у нас пишут в газетах? Застанут какого-нибудь конгрессмена со спущенными штанами и уж вой поднимают, как будто земля остановилась. Нет никакого уважения к правящим классам. Между нами, старина, — Клеб придал своему голосу конфиденциальную ноту, — именно поэтому мне и надо завтра ехать в Лондон. Газеты просто бушуют. Из-за чего, спросишь ты? Да просто один член Парламента, уважаемый человек, между прочим, был замечен разгуливающим в Гайд-парке в мини-юбке и на каблуках. Жутко неприятно для всех нас, доложу я тебе. Кошмарно неприятно. А все почему? Ходил не в ту школу, с этого все и начинается. Такого не скроешь, как ни пытайся.

* * *

День кончался, но впереди у Моро было еще много дел. Конечно, кое-что можно было поручить и Бонфису, но основные, более тонкие вещи — не говоря уже о переговорах с Парижем — ему пришлось взять на себя. Он внимательно изучил чертеж Сен-Мартина, выполненный Беннетом. В этой деревушке, как и во многих подобных поселениях, расположенных на холмах Воклюза, не было центральной дороги, которая бы проходила по всей деревне. Как будто она была специально спроектирована для его целей. Всего полдюжины грамотно расставленных людей, и из нее уже будет не выбраться. Прекрасно!

Анна и Беннетт в молчании сидели напротив и постепенно начинали выказывать признаки полного изнеможения — их лица становились все бледнее, глаза все больше западали, руки безвольно лежали на коленях. Моро почувствовал к ним что-то вроде симпатии: в конце концов, они показали себя с самой лучшей стороны и совсем не ломались при даче показаний. Благодаря им его карьера закончится на самой высокой, пафосной ноте. Наверное, надо их тоже как-то отблагодарить. Может быть, намекнуть об их сговорчивости в Париже?

— Bien, — сказал он. — Думаю, на сегодня мы можем закончить, тем более что завтра нам всем рано вставать. Ну а что касается сегодняшней ночи, — он развел руками, как бы извиняясь за причиненные неудобства, — придется вам побыть нашими гостями. Бонфис устроит вас поудобнее. Ты слышишь, Бонфис? Подбери для них самую тихую камеру, размести с удобством да позвони в ресторан за углом, пусть пришлют еды. — Он кивнул, давая всем понять, что аудиенция закончена, и опять взялся за телефон.

Бонфис вел арестованных вдоль ряда камер, с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться и не наорать на них — с какой стати он, капитан полиции, должен размещать их в камере как паршивый гостиничный клерк? Он толкнул дверь — две койки, окно за решеткой, острый запах хлорки — и пропустил их внутрь.

— Еду вам принесут, — процедил он и повернулся, чтобы идти.

— Капитан? — Голос Беннетта остановил его. — Мы бы хотели посмотреть меню. — Он наклонил голову. — Если вас не затруднит.

Бонфис напряг все мускулы тела, чтобы не броситься на англичанина и не избить его до бесчувствия. Повернулся на каблуках и отправился в поисках сержанта. С него хватит, больше унижений он не вынесет. Меню, черт его побери!

Беннетт обнял Анну за талию и привлек к себе. Она благодарно прижалась к нему, усталая, обессиленная, мягкая. Потом подняла на него глаза — серьезные, широко раскрытые, полные надежды.

— Все почти закончилось, да?

Беннетт кивнул.

— Дорогая, мы почти победили, но будет жаль, если на последнем этапе мы умрем от голода.

* * *

Этот ужин они никогда не забудут, не столько из-за пищи, сколько из-за экзотической обстановки, в которой они ее поглощали. Из ресторана прислали официанта, молодого алжирца, который работал во Франции без разрешения и поэтому был в ужасе, что ему придется накрывать ужин в полицейском участке. Его руки тряслись, поднос дрожал, он попытался открыть бутылку вина, но вместо этого вонзил штопор себе в палец. Когда Беннетт извинился и сказал, что, к сожалению, он не может дать ему чаевых, официант выскочил из камеры, посасывая раненый палец и закатывая глаза от изумления. Так вот как они содержат преступников во Франции! Какая это все-таки загадочная и таинственная страна, полная невиданных чудес, а ведь его папа в Оране именно так про нее и рассказывал.

Беннетт поднял бокал вина и взглянул на Анну.

— Я ведь обещал тебе обслуживание в номере?

Пока ели, они слышали множество шагов, раздающихся в коридоре и затихающих около их двери, и видели любопытные глаза, глядящие на них сквозь круглое отверстие — всем полицейским было любопытно взглянуть на бывших опасных преступников, а ныне привилегированных гостей отделения. Молодой жандарм вошел в камеру, чтобы убрать со стола, выдал им махровые, жесткие от постоянных стирок тюремные полотенца и проводил в пахнущую карболкой, но тем не менее лучшую в мире душевую с горячей водой. Наевшиеся, чистые и совершенно обессиленные, они упали на койки. Вскоре в соседние камеры начали поступать первые дебоширы, пьяницы и хулиганы, герои субботних попоек, но Анна и Беннетт не слышали ничего — они спали как убитые.

22

Анна и Беннетт проследовали за Бонфисом по коридору, по обеим сторонам которого располагались камеры для временно задержанных. Они не могли удержаться и то и дело поглядывали на своих вчерашних соседей, многие из которых были отделены от коридора лишь стальными прутьями. Грязные, оборванные, окровавленные тела лежали, скорчившись, на койках, издавая храп всех тональностей и мощностей, или сидели на полу, уронив головы на руки, и, видимо, думали об ожидающем их наказании. Бр-р, вот воскресное утро в трущобах — вонючее, грязное, безнадежное. Зато когда они вышли на улицу, сладкий, свежий морской воздух ударил им в нос соленой пеной прибоя. Было шесть часов утра.

Три больших «ситроена» того сизо-серого цвета, который французская полиция всегда использует, если хочет провести операцию инкогнито, ожидали перед зданием полицейского участка. Моро, Анна и Беннетт сели в первую машину. Бонфис проверил пассажиров двух других машин — семерых полицейских, закамуфлированных под обычных французских граждан, которые, как известно, ранним воскресным утром всегда выходят на улицу одетые в джинсы, зеркальные очки и наглаженные светло-голубые рубашки. Беннетт подумал, что со своими короткими стрижками они выглядят как десантники на отдыхе. Все они были в прекрасном настроении, шутили и смеялись, довольные, что им не придется провести этот день, уныло раздавая талоны за неправильную парковку, и счастливые оттого, что за такую опасную операцию им всем был обещан дополнительный выходной. Один Бонфис хмурился и нервничал. Он сел во вторую машину, кортеж двинулся в сторону бульвара Круасетт и вскоре выехал на шоссе.

Сидевший впереди Моро сосал трубку и без конца трещал по телефону. Он звонил всем, кому только можно было позвонить, раздавая поручения и снова и снова объясняя им детали операции. Он позвонил командующему на военно-воздушную базу и приказал ему подготовить к вылету вертолет. Затем долго объяснял капитану полицейского участка в Ле Бометт, как тот должен держать своих людей в напряжении, не позволяя им расслабиться ни на минуту, поскольку ему, Моро, может потребоваться подкрепление местных полицейских сил. Но «без шума, старик, без шума, мы же не хотим спугнуть наших голубей?». Он разбудил Леона из кафе «Крийон» в Сен-Мартине и напомнил ему, что мозговой центр операции будет размещен у него в кладовой, находящейся за баром. А когда он истощил список лиц, которых мог мучить по делу, то набрал номер Бонфиса, просто чтобы его немного подразнить.

Да, шеф, все наши люди вооружены. Да шеф, все знают последовательность действий. Нет, шеф, проблем возникнуть не должно. Бонфис прижал трубку к уху и мрачно уставился на идущую впереди машину. Проклятый индюк, старый утконос! Во что он превратил это дело? Выслуживается, ублюдок. А вдруг Поллюс сам появится, чтобы забрать кейс? Бонфис покрылся холодным потом. Нет, не может быть, Поллюс слишком умен для этого. Ну а все же, вдруг кейс ему так нужен, что он пренебрежет обычной для него осторожностью? Его арестуют по подозрению, и он окажется за решеткой раньше, чем успеет моргнуть своим старым глазом. И тогда что? Конец карьере молодого капитана Бонфиса. Он положил трубку, повернулся и рявкнул на своих людей, чтобы те заткнули рты. Несут всякую чепуху, как школьницы на пикнике. И если еще увидит хоть одну улыбку, он ее быстро сотрет кулаком. Это не чертов пикник, это боевая операция, понятно?

Три машины, в отличие от гражданских автомобилей не стесненные ограничением скорости, сохраняли скорость сто восемьдесят километров в час на протяжении всего пути, пытаясь обогнать солнце, которое медленно вставало у них за плечами. Анна и Беннетт с трудом сдерживались, чтобы не показать распиравшую их радость. Перед рассветом они шепотом посовещались и решили на протяжении всего дня сохранять постные лица несправедливо обвиненных людей, против воли участвующих в полицейской операции. Однако им было сложно сдерживаться. Каждый раз, когда они смотрели друг на друга, их так и подмывало расхохотаться от облегчения. В итоге они сцепили пальцы и, чтобы не поддаться искушению, отвернулись в разные стороны и уставились на мелькавший за окнами пейзаж.

Конвой пролетел мимо поворота, ведущего в аэропорт Мариньян, и въехал в сельскую местность, которая становилась все более неровной, дикой и неухоженной, в особенности по сравнению с плюшевыми пальмами и подстриженными газонами Канн. Моро в двадцатый раз посмотрел на часы — удовлетворенный прогрессом кавалькады, он позвонил Бонфису во вторую машину и приказал сделать короткую остановку в Кавайоне. Во-первых, необходимо было купить газеты и раздать всем полисменам. По замыслу Моро, его люди будут сидеть за столиками кафе Леона и наблюдать за дорогой к дому Беннетта, а развернутые утренние газеты придадут им сходство с местными жителями, пришедшими выпить свой кофе в утренней прохладе улицы. Конечно, все газеты должны быть разные, понятно? Купите подборку разных газет, а то ведь все как один раскроют свою любимую «Франс-диманш» на спортивных новостях. Моро мельком подумал, как справедливо утверждение: Бог познается в мелочах. Воистину так: Бог и полицейская работа. Аминь.

К восьми они были в Кавайоне. Полицейские вышли из машины, чтобы размять ноги, а Бонфис отправился за газетами. Все попытки выпить кофе были с негодованием отвергнуты Моро — по его мнению, чем раньше они прибудут в Сен-Мартин, тем лучше. Все равно им потребуется какое-то время, чтобы рассесться за столиками и принять небрежный вид. Там и выпьете кофе, сказал он своим людям, я и по свежему круассану вам добавлю, так и быть. Моро чувствовал прилив энергии и с юношеским энтузиазмом продолжал объяснять водителю, как лучше добраться до места — в принципе, в этом не было нужды, поскольку водитель уже давно выучил маршрут наизусть. До Сен-Мартина оставалось минут пятнадцать езды.

* * *

Энцо Туззи лег спать, мучаясь неприятной проблемой, но проснулся с ее готовым решением. Эти сто тысяч долларов, которые требовал Поллюс, терзали его и расшатывали нервную систему. Какое необоснованное требование и почему такая завышенная сумма? Туззи только одну минуту подумал об этом за ужином и сразу же получил несварение и изжогу. От этого он еще больше расстроился — ведь он привык гордиться тем, что его организм работает как часы, независимо от постоянно возникающих проблем. Однако к утру изжога прошла, а вместо этого в голове всплыла простая и изящная схема. Вот что он сделает: он выставит Поллюсу счет за доставку кейса в сто тысяч долларов, хочет того корсиканский мафиозо или нет. А не согласится, так Туззи продаст формулу в другое место. Bravo, Энцо, bravo, сказал он себе, напомаживая волосы и обрызгивая себя одеколоном перед отъездом за кейсом. Он аккуратно собрал волосы в пучок и закрепил над шеей красивой лентой.

Что же надеть? Наверное, лучше не надевать ничего кричащего. Он выбрал свободную рубашку в клетку и темно-синие джинсы. Затем взял с прикроватного столика свой любимый никелированный револьвер 38-го калибра в замшевой кобуре и прикрепил на пояс под рубашкой. Еще немного одеколона, расчесать усы, бросить последний горделивый взгляд в зеркало — ах, ну что за удалец! — и он был готов. Клеб прав, как всегда. Это действительно простая миссия. Может быть, следует пригласить молодого Бенито пообедать вместе с ним, чтобы отпраздновать этот удачный день? Видит бог, мальчик старается изо всех сил, и к тому же его дядя — авторитет в строительном бизнесе в Неаполе.

Он вышел на палубу и увидел, что лорд Клеб, в сером, как голубиное крыло, льняном костюме, который он обычно надевал для путешествий, уже стоит на корме, готовый спуститься в катер. На ногах лорда были расшитые бархатные туфли. Сердитым шепотом он отдавал стюарду последние распоряжения относительно кормления и ухода за Чингизом. Туззи отвел его в сторону и рассказал о своем плане по возвращению ста тысяч долларов.

— Что же, старина, стоит попробовать, — сказал Клеб. — Но мне кажется, нам следует ожидать некоторого сопротивления со стороны Поллюса. Думаю, ему это совсем не понравится.

— Ну и что? — спросил Туззи. Одним небрежным движением руки он смахнул сопротивление Поллюса с палубы прямо в Средиземное море. — У нас будет кейс. Хочет его забрать, пусть платит, а то кейс уйдет к другому. — Туззи радостно засмеялся, с энтузиазмом схватил Клеба за плечо и начал его массировать.

Клеб в панике поглядел на смятый пиджак и отступил от Туззи на безопасное расстояние.

— Хорошо, хорошо, я уже сказал, что ты можешь попробовать. Сам знаешь, для нас любая сумма имеет значение. Но советую сказать ему об этом только тогда, когда кейс будет у тебя в руках, а сам ты будешь на борту яхты в полной безопасности. Понимаешь о чем я, старина? А то эти корсиканцы такие взрывные.

— Что ты сказал? Они кого-то взорвали?

Клеб вздохнул. Как приятно будет провести хоть несколько дней в стране, где люди говорят по-английски или хотя бы на том языке, который нынче называют английским.

— Никого они не взрывают, старина. Эти корсиканцы очень горячие, то есть легко возбуждаются. Ну, вспыльчивые, понимаешь, тьфу, как же тебе объяснить?

— А! — сказал Туззи. — Vulcanico.

— Да, именно так, это я и хотел сказать. Ну ладно, старик, мне пора лететь. Удачи, или, может быть, мне надо сказать buona fortuna?[86] — Клеб подошел к борту и уже занес ногу, чтобы спуститься на катер.

Позади него Туззи воскликнул звучным баритоном:

— Я буду считать дни до твоего приезда!

Святой Иисус на небесах, подумал Клеб, взмахнув на прощанье сигаркой и спускаясь по трапу на катер, и что за привычка все превращать во второсортную оперетту?

Туззи заказал стюарду кофе и велел позвать Бенито.

— Дон Туз, я готов!

Дородный молодой крепыш встал перед Туззи, выпячивая вперед широкую грудь. Туззи поморщился, взглянув на надпись, красовавшуюся у него на футболке: Per favore, non mi rompere I coglioni! Она вызвала болезненные воспоминания. К тому же такой призыв совсем не подходил к воскресному утру. В это время люди в церковь ходят, между прочим. Надо же такое написать: «Пожалуйста, не разбейте мне яйца!» Туззи даже головой потряс от возмущения. Ну и молодежь пошла, ничего не могут сами сделать правильно. Он отправил Бенито переодеться и отхлебнул ароматного душистого кофе. Завтра он поедет на Ибицу. Хватит, он заслужил отдых, а там его ждут испанские девочки, горячие и сладкие, как спелые фиги.

* * *

Джулиан По стоял на террасе, любуясь рассветом, заливавшим верхушки гор Великого Люберона. У него было искушение приехать в Сен-Мартин пораньше, но потом он решил воздержаться от любых действий, которые могли бы спугнуть «разносчика кейсов». Если он к тому же еще и непрофессионал, то его легко напугать. Беннетт с девчонкой наверняка уже трясутся от страха под кустом, особенно с тех пор, как Симо продемонстрировал каждому из них свое искусство пробивания пальцем деревянных предметов. Вчера он дал задание Жерару — бедняга Жерар, сколько дней он уже просидел в машине? — схватить Беннетта и девку в месте, откуда до сих пор раздавался сигнал радиомаячка. Ему также было приказано с ними особо не церемониться.

В целом мне предстоит довольно приятный день, размышлял По, в особенности после того, как формула будет возвращена, а деньги доставлены вместе со сладкой парочкой. Тогда можно будет подумать и о мести. По посмотрел на часы и увидел, что у него еще вполне хватит времени, чтобы позавтракать. Сегодня утром он доест кумберлендские колбаски из «Харродз», а потом позвонит в Париж Шу-Шу. Наверное, ей пора возвращаться. А может быть, лучше встретиться с ней в Лондоне, прошвырнуться по Оксфорд-стрит? Да, приятно планировать такие встречи. Он вернулся в дом и увидел Симо, стоящего в дверях неподвижно, как статуя.

— Доброе утро, Симо. Я вижу, ты уже нарядился для воскресного променада?

Вместо обычного костюма на японце были мешковатые черные штаны, черная футболка и черные тенниски на рифленой подошве. Это была его бойцовская униформа — брюки достаточно свободного покроя, чтобы не сковывать движения ног, рифленая подошва — для лучшего сцепления с полом. Хотя По и не ждал неприятностей от их маленькой экспедиции, Симо был всегда к ним готов. Поэтому, собственно, По и был до сих пор жив.

Симо склонил голову.

— Доброе утро мистер Джулиан. Ваш завтрак готов.

— Прекрасно! — По потрепал Симо по плечу, даже через одежду чувствуя напряженные мускулы его спины и шеи. — Полагаю, ты не согласишься разделить со мной колбаски? М-м-м, они такие вкусные!

Симо отрицательно покачал головой.

— Я позавтракал в шесть. Рис и суп мисо. Вкусная и полезная еда.

Как всегда, По почувствовал в голосе японца легкое неодобрение. Симо поддерживал своего господина во всем, кроме диеты. Конечно, если По в своем рационе полностью перешел бы на проросшие побеги фасоли, он осчастливил бы Симо, но пока По был к этому не готов. С кухни донесся запах поджаренных на гриле колбасок, и чувство вины сразу же улетучилось.

— Ты прав, — сказал По. — Я знаю, что ты прав. Но я обожаю колбаски.

С этими словами он уселся за стол, наслаждаясь приятной прохладой льняной салфетки у горла, прозрачностью лиможского фарфора, солидной тяжестью столового серебра — удивительным, полным роскоши, привилегированным порядком собственной жизни. А говорят, что краденые деньги — горькие деньги, подумал он. Вот идиоты.

* * *

Жоржет встала задолго до рассвета, от любопытства и беспокойства она с вечера не находила себе места. Сейчас она уже точно не заснет. Она быстро оделась и отправилась в дом Беннетта, чтобы проверить, не залетела ли какая-нибудь наглая муха в дом за время ее отсутствия или не зашел ли из соседнего дома таракан? Да она умрет со стыда, если негодяи, втянувшие ее маленького милорда в неприятности, увидят, что она плохо отполировала кафельную плитку или забыла натереть паркетные полы в гостиной. Да пусть хоть сам президент придет за дипломатом — он не должен увидеть ни пылинки, ни соринки, ни грязинки! В конце концов, это не только ее честь — она отвечает за честь всей деревни.

Еще раз все хорошенько помыв, Жоржет вернулась домой, спустилась в подвал и вытащила кейс из-под гравия. Потратив еще полчаса на тщетные попытки открыть крышку, она тихо выругалась и, вздохнув, достала пасту для полировки металлических поверхностей. Еще через пятнадцать минут алюминиевый чехол кейса блестел так, что солнечные зайчики отражались от его ребристой поверхности. Она поставила кейс на кухонный стол и села пить кофе, задумчиво макая кусок вчерашнего багета в свой café сrèте[87] и следя за стрелками часов, которые медленно, но неуклонно ползли по циферблату. Какие лица будут у ее подружек, когда она расскажет им, что произошло здесь сегодня утром! А у этого придурка Папина? Да он умрет от зависти! Она чуть не рассмеялась вслух. А она-то уж торопиться не будет — им придется все сведения из нее выжимать по словечку, а самое интересное — что бы это ни было — она оставит на сладкое. Она закончила завтрак, убрала со стола, вымыла посуду и села ждать.

* * *

Один за другим утренние посетители, шаркая ногами, хрипя и кашляя, заходили в кафе «Крийон». Анн-Мари и Леон стояли за стойкой бара, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не происходит. На самом деле они все время прислушивались, не раздастся ли шум приближающейся машины. Конечно, их вид не смог обмануть бдительности самого старого из стариков, восьмидесятилетнего деспота, которого Леон за глаза звал chef des рéрé.[88] Он и в самом деле пользовался безграничным уважением других игроков в домино и даже имел негласный статус «шефа домино».

Он сразу почувствовал, что что-то здесь не так, как только порог переступил. Он остановился и медленно, с глубоким подозрением огляделся по сторонам, подобно старому псу, внезапно почуявшему кошачий запах.

С тех пор как доктор запретил ему пить коньяк после обеда, у него совсем разладился сон, и он вставал ни свет ни заря. Отсутствие алкоголя в крови и бессонница сделали его характер еще более невыносимым, чем раньше. Он стоял, опираясь на палку, вытянув вперед голову на тощей шее, а его уши с отвисшими мочками вздрагивали в ожидании дурных новостей.

— Eh, alors, — сказал он. — Eh, alors. Ну и что здесь происходит?

Анн-Мари притворилась, что не понимает вопроса.

— Что вы имеете в виду, рéрé?

Старик потряс палкой в воздухе, как будто разгоняя бесов. Он указал на стоящую на стойке бара вазу с цветами, на необычный порядок в зале, на подметенный пол, на столики, каждый их которых украшала настурция в маленьком бокале для коньяка.

— Вот это все, — выпалил он. — Цветы эти. Все эти безделушки и прочее. — Он медленно прошел к своему столу в задней части зала, стуча палкой об пол и изо всех сил шаркая шлепанцами. — А цены, что это за новости, — продолжал он. — Они что, за ночь так выросли? Вы что, включили в стоимость вина всю эту ерунду? — Он с кряхтением приложил руку к правому боку, где, как он знал, у него находилась печень, и тяжело опустился на стул.

— Вовсе нет, — сказала Анн-Мари. — Просто цветы очень украшают помещение. К тому же сегодня воскресенье.

— Ха! — скривился старик. — Ждете, что Всемогущий заглянет к вам после мессы? Куда они катятся! Цветы, подумать только. Скоро канделябры расставят, не иначе. Принеси как мне немного rose, девочка. Эй, а где мое домино?

Леон пошел было за домино, но тут с улицы раздался шум подъезжающих автомобилей.

— Это они! — Леон выскочил из-за стойки и поспешил на улицу.

— Кто «они»? — Старик забарабанил палкой по полу, но Анн-Мари, не обращая на него внимания, выскочила на улицу вслед за мужем. — Dieu et Jésus, мне что, тут от жажды помереть?

Леон направил все три машины во внутренний дворик за зданием кафе, где разгружались грузовики, доставляющие ему пиво «Кроненберг» из отеля «Мутзиг». Он обнял Беннетта, уважительно пожал руку Моро и повел их за собой через черный ход в кладовую.

— Voilà, — сказал он. Здесь не очень удобно, зато вас никто не увидит. А отсюда, — он приоткрыл жалюзи на окнах, — можно разглядеть всех, кто въезжает в нашу деревню. — Леон посторонился, чтобы Моро мог лично оценить вид из окна на центральную улицу и парковку. — Видите, месье? Все, как я рассказал вам по телефону. Надеюсь, вас это устроит.

Моро посмотрел на улицу, посасывая трубку и хлюпая горлом, потом удовлетворенно кивнул. Да, это его устраивало.

— Бонфис, пусть люди выйдут из машин. Устрой четверых на улице за столиками, только за разными, понял? А остальные пусть идут внутрь, стоят у двери в зал. — Он повернулся к Анне и Беннету. — Вы двое останетесь здесь, со мной. — Он сделал паузу и прислушался. — А это что еще за шум?

Стук палки старика становился все более громким и настойчивым. Леон приоткрыл дверь, ведущую в зал.

— J’arrive, j’arrive.[89] Анни, предложи чего-нибудь нашим друзьям, пастиса, а может быть, немного кальвадоса? — Стук нарастал. Леон покачал головой. — Merde! Вот неугомонный старик! J’arrive!

Рéрé уже забыл о своем домино и с возмущением разглядывал целую толпу молодых людей с газетами, рассевшихся за столиками снаружи и внутри. Все до единого не местные. Он заворчал на Леона, когда тот поставил перед ним кувшин с розовым вином.

— Сюда уже толпы ходят, — сказал он. — Даже вина нельзя спокойно выпить в воскресенье. Кто это еще такие?

— Туристы, — соврал Леон не моргнув глазом. — Простые туристы.

— Иностранцы небось?

Дневной дозор Сен-Мартина в виде престарелых дам уже давно заступил на свою вахту за кружевными занавесками или на скамеечках перед домами на площади, и теперь их взгляды были также устремлены на нездоровое оживление, царившее перед кафе. Столько молодых мужчин, все такие чистенькие, что они делают здесь так рано? Откуда они взялись? И почему, как только по улице проезжает машина, их газеты, как по команде, опускаются вниз? Что-то тут не так. Что-то ненормальное происходит сегодня в деревне.

Анна и Беннетт стояли на посту около окна в кладовой, пили кофе и пытались не обращать внимания на хлюпы, хрипы и бульканье трубки Моро и на испепеляющие взгляды, которые бросал на них Бонфис. Моро устроился на пивном бочонке, поставил перед собой две винные тары в качестве столика и разложил на них свои записки, мобильный телефон и часы. Он то и дело проверял время, потом, не в силах себя сдержать, схватил телефон и позвонил Шевалье.

После короткого, но, по-видимому, очень удачного разговора, если судить по его ежесекундным вскрикам «Ah bon?», горящим глазам и срывающемуся от волнения голосу, он подошел к окну, чтобы поделиться своей радостью с Анной и Беннетом.

— В Париже все удовлетворены ходом нашего дела, — сказал он. — Они очень и очень рады. За нашим прогрессом следят на самом высоком уровне. Вы меня понимаете? Сам президент объявил, что он будет сидеть у телефона в ожидании новостей. Забавно, вы не находите? Мы здесь ждем в кладовой деревенского кафе, а на самих Елисейских Полях пристально следят за нашим прогрессом.

Он опять посмотрел на часы и тихонько замурлыкал себе под нос. Ну все, теперь уже скоро.

* * *

Голова Жоржет появилась из-за входной двери и с величайшей осторожностью огляделась по сторонам. Ее глаза пробежались по окнам соседских домов. Все было тихо, кружевные занавески висели неподвижно, не колыхались. По правде говоря, большинство ее соседей, как магнитом привлеченные новостями, которые уже разнесли по деревне престарелые кумушки, внезапно почувствовали приступ невыносимой жажды и отправились в кафе. Анни и Леон с ног сбились, обслуживая посетителей — такого количества клиентов зараз у них не было много лет.

Убедившись, что никто за ней не подглядывает, Жоржет надвинула на глаза любимую канареечного цвета бейсболку, подхватила полиэтиленовый пакет, в котором лежал кейс, и быстро прошла по аллее де Лис к дому Беннетта. Она открыла дверь своим ключом и, как велел ей Беннетт, положила кейс на стол, стараясь не поцарапать сверкающую деревянную поверхность стола грубым металлом. Затем она пригладила покрывало на диване, смахнула несуществующую пылинку с двери шкафа и пошла на кухню. Здесь она опустилась на стул и стала ждать.

* * *

Темно-зеленый «ренджровер» плавно свернул на деревенскую улицу и остановился около памятника погибшим в Первой мировой войне. Четыре газеты сейчас же опустились чуть ниже уровня глаз. Престарелые дамы на площади замолчали, повернули головы в сторону джипа и насторожились, пытаясь получше рассмотреть вновь прибывших. Часы на здании церкви захрипели и стали медленно бить десять раз.

Беннетт увидел, как открылась дверь машины и оттуда выпрыгнул Симо и открыл дверцу По. Беннетт кивнул Моро, который дышал ему в ухо, стоя прямо за ним, и сказал:

— Это По. — Анна посмотрела на своего бывшего любовника, элегантного, как всегда, в черном пиджаке и бежевых брюках со стрелкой, и взяла Беннетта за руку. Он улыбнулся ей.

— Пунктуальный, мерзавец, правда?

Моро не сводил с По глаз.

— Бонфис? Дайте ему пять минут, затем идите брать. Я хочу, чтобы кейс был у него в руках, понятно?

* * *

По и Симо не обращали внимания на неприкрытое любопытство жителей деревни, поскольку считали его обычной вульгарной привычкой невежественных крестьян. Не поворачивая голов, они прошли по улице и свернули на аллею де Лис. Симо толкнул дверь дома номер 3, и они вошли в холл. Сидящая на кухне Жоржет затаила дыхание, прислушиваясь к мягким шагам, раздававшимся в направлении гостиной.

По склонился над кейсом.

— Давай удостоверимся, что все на месте, хорошо? — Он положил кейс боком на стол, повернул барабаны шифрового кода, нажал на пружины защелок, и крышка кейса послушно поднялась.

Жоржет на кухне изо всех напрягла слух, когда до нее донеслось слабое щелканье, а потом скрип поворачиваемых петель. Ага, кейс открывают! В трех метрах от нее раскрывался секрет, который мучил ее уже неделю и который она одна во всей деревне могла узнать во всех его необыкновенных подробностях. Ну как она могла устоять?

С криком «Bonjour, bonjour, bonjour!» она ворвалась в гостиную, и ее глаза устремились на лежащий на столе открытый дипломат.

— Un petit café pour les messieurs?[90]

Двое мужчин резко обернулись на крик, а Симо присел, инстинктивно заняв боевую позицию. Но через мгновение он узнал низенькую, пухлую фигуру в желтой бейсбольной кепке и поднялся.

— Что это за баба? — спросил По.

Симо пренебрежительно тряхнул головой.

— Это femme de ménage. — Он встал между Жоржет и кейсом.

— Не надо кофе. — Он медленно склонился, заглянул ей в глаза и кивнул в сторону кухни. — Иди туда!

Жоржет, испуганно стреляя в него глазами, попятилась назад. По опять повернулся к кейсу.

* * *

— Воп, — сказал Моро. — Пора. Пошли.

Жандармы опустили на стол газеты, поднялись из-за столиков, сплоченной группой вышли из кафе на центральную улицу и зашагали к дому Беннетта. Обитатели деревни как один подняли брови. Воистину, это было совершенно невообразимое воскресенье.

* * *

«Мерседес» Туззи с молодым Бенито за рулем резво въехал в деревню, пропылил по центральной улице и остановился возле кафе.

— Эй ты! — закричал Туззи, высовываясь из машины. — Где тут аллея де Лис?

Изумленный жандарм успел только рукой махнуть в направлении аллеи, как Бенито нажал на газ и умчался, оставив за собой черные следы на асфальте и запах горелой резины. Беннетт, все еще стоящий у окна кладовой, открыл рот от изумления.

— Но это же Туззи! — воскликнул он. — А он что тут делает, хотел бы я знать.

* * *

Бенито остановил джип около въезда в аллею и пожал плечами. Не проедет, уж слишком узкая аллея.

— Ладно, жди меня здесь, — сказал ему Туззи. — Я вернусь через две минуты.

В спешке Туззи оставил пассажирскую дверцу открытой, и когда Бенито наклонился, чтобы захлопнуть ее, он увидел нескольких молодых людей, проходящих по аллее мимо него. Какое оживленное место, а вроде деревушка-то такая маленькая, подумал Бенито, включил волну «Монте-Карло» и начал мечтать о девочках.

* * *

Дверь дома номер 3 была приоткрыта. Туззи распахнул ее, помедлил в холле, затем прошел в гостиную. Его сандалии ступали по паркету совершенно бесшумно. Он уже стоял в дверном проеме, когда По и Симо заметили его.

Секунду или две никто не шевелился — все трое замерли от изумления. По стоял, положив руку на кейс, Симо по левую руку от него, а Туззи закрывал своим телом дверной проем. По первым оправился от удивления. Он резанул воздух свободной рукой, как будто отгоняя назойливую муху, и пробормотал:

— Симо, разберись с ним.

Японец повернулся к Туззи и замер, прикидывая, каким образом лучше прикончить противника. Его любимый прием — фронтальная лоботомия пяткой, — достигаемый ударом вывернутой ноги в висок, был в данной ситуации невозможен. Туззи еще не вошел в комнату и половина его тела была под надежной защитой дверного косяка. Что же, тогда придется применить маваси-гэри-гэдан, удар голенью в бедро, а затем хадака-дзимэ, удушение сзади. Он скользнул к Туззи, взметнулся к потолку в прыжке и, как в замедленной съемке, увидел руку Туззи, вытягивающую из-за пояса револьвер.

* * *

Позже, в течение многих лет, в разной обстановке и при разном стечении народа, но всегда с неизменным успехом, Жоржет так описывала события, развернувшиеся в то утро в гостиной, свидетелем которых она невольно оказалась. Нога Симо, чье искусство было отточено годами тренировок, с невероятной скоростью выбросилась вперед и ударила итальянца в назначенное место. Туззи показалось, что его пах взорвался от боли, он согнулся, но при этом спазматически нажал на курок револьвера. Пуля, выпущенная из револьвера под несколько необычным углом, пролетела в сантиметре над плечом Симо и через секунду достигла своей цели. На лбу у По расцвел красный цветок, и он умер, не успев сменить изумленного выражения на своем лице.

В то время в дом, как лавина, ворвалась целая группа вооруженных до зубов жандармов, которые наставили на всех пушки. Побледневший Симо, ничем не выдавая смятения чувств, встал у стены и сложил руки на груди. Жоржет запоздало завизжала и подняла руки к потолку. По тихо истекал кровью на ковре, а Туззи, в позе эмбриона, стонал и рычал от боли, лежа на полу.

Пораженный Моро не мог пожелать более драматического исхода своей операции. Он даже забыл побулькать трубкой. Не выпуская ее изо рта, он бросился к телу По и склонился над ним.

— Бонфис, срочно вызовите из Авиньона специалистов из убойного отдела. Фотографа. «Скорую». Как обычно.

Жоржет, у которой шок постепенно сменялся восторгом оттого, что она стала свидетелем невиданной по размаху и динамичности драмы, тоже решила поучаствовать в процессе.

— Месье? Мой кузен Аристид работает на местной «скорой помощи». Он может забрать мертвое тело. И вон того, который стонет в углу. Это очень большая карета, она рассчитана на четырех человек.

Моро поднялся с пола, сурово взглянул на Жоржет и указал рукой на По.

— Его нельзя забирать, мадам. Он — улика для следствия. Его ни при каких обстоятельствах нельзя двигать с места, пока фотограф не сделает снимки, а врач не напишет заключения.

Жоржет подвинулась поближе и бросила на тело опасливый взгляд.

— А мой ковер? Посмотрите, что он сделал с моим ковром! Он же весь заляпан кровью.

Моро с досадой выпустил из легких воздух.

— Успокойтесь, мадам. Бонфис! Сделай себе пометку, чтобы ей возместили убытки за испорченный ковер. — Он взглянул на потрясенного Беннетта, который вместе в Анной стоял на пороге комнаты. — Ну, месье, скажите мне теперь, как по-вашему, это настоящий кейс?

Беннетт оторвался от Анны и перешагнул через тело По.

— Думаю, да. Можно я его открою?

Жоржет чуть не вывернула шею, пытаясь подобраться поближе к загадочному чемодану, пока Беннетт возился с замком. Как это говорил По? Девяносто-шестьдесят-девяносто? Замок щелкнул, крышка открылась. Пробирки, лежащие в пенопластовой упаковке, папки, распечатки — все было так, как он помнил. Не было сомнения, именно этот кейс он отдавал на хранение Жоржет. Он поглядел на Моро и кивнул.

Они оставили двоих жандармов сторожить тело и вышли из дома. Жители Сен-Мартина, высыпавшие на улицу из кафе, были вознаграждены сполна за свои утренние треволнения, ибо увидели целую процессию. Впереди, скрючившись и приволакивая ноги, шел Туззи, которого практически тащил на себе Бенито, за ним шагал Симо, скрестив руки на груди, а его, в свою очередь, сопровождали трое мужчин с автоматами наперевес. Все утренние дела были позабыты — мясник, булочник, бакалейщик, мадам Жу и все, кто еще мог ходить, присоединились к этой процессии, забрасывая Жоржет вопросами, на которые она, втайне крайне довольная, отказывалась отвечать.

* * *

Беннетт обнял Анну за плечи и почувствовал, как она напряжена.

— Что с тобой, моя радость?

— Со мной все в порядке. Я думаю о нем. Он ведь даже не понял, что его убило, да?

Беннетт вспомнил выражение непонимания на лице По, аккуратную дырку над бровью, удивленно округленный рот.

— Да, родная, он ничего не понял.

— Давай уйдем отсюда поскорее, хорошо? Я больше не в состоянии видеть ни полицейских, ни оружия.

Однако так просто уехать они не смогли. Моро объяснил им, что необходимо соблюсти некоторые важные формальности. Первой из них оказался звонок Шевалье. Он отправился звонить другу из кладовой, оставив Жоржет, Анну и Беннетта у стойки бара. Леон настоял на том, чтобы налить им всем по бокалу своего почти-самого-лучшего шампанского.

В кафе никогда не было столько народа. В основном все толпились вокруг Жоржет, а она, наслаждаясь неожиданной ролью суперзвезды, цедила ответы сквозь зубы, впрочем не забывая при этом налегать на шампанское. Старики за столом не слышали ее рассказа и сердито кричали, чтобы она говорила громче. Анна и Беннетт постояли несколько минут, а потом потихоньку улизнули на улицу и сели за столик.

Вскоре вышел и Моро, прямо-таки сияя от удовольствия.

— Думаю, больше я не буду вас задерживать. — Он положил ключи от машины и их паспорта на стол. — Я договорился с водителем — вас отвезут в Ле Бометт к вашей машине. Все, что я могу сказать…

— Месье Моро? — Раскрасневшийся Леон махал ему рукой из зала, затем приложил ее к уху, как телефонную трубку: — Вам звонят из офиса президента!

В кафе наступило мертвое молчание, даже старики прекратили стучать в домино. Все старались послушать, как Моро разговаривал с президентом. Моро поднес трубку к уху и вытянулся по стойке «смирно». Он несколько раз кивнул и несколько раз сказал «да». Когда положил трубку, всем показалось, что Моро стал по крайней мере на несколько сантиметров выше ростом.

— Да… — сказал он Анне и Беннетту, вытирая лоб клетчатым платком. — Должен вам сказать, что президент Республики очень доволен. Не только полным успехом проведенной операции, — он помедлил и с нарочитой скромностью передернул плечами, — но и вашей помощью в этом чрезвычайно важном деле. — Затем понизил голос: — Entre nous[91] возможно, вас представят к награде за заслуги перед сельским хозяйством Франции. Не забудьте оставить адрес капитану нашего отделения. — Тут он посмотрел на часы и с деланным ужасом всплеснул руками. — Боже мой, уже столько времени, а еще ничего не сделано. Прошу меня извинить. С мертвецами всегда полно мороки. — Он пожал им обоим руки, повернулся и нырнул назад в шумную толпу около бара, где Жоржет, чья бейсболка уже заметно сползла набок, рассказывала открывшим рот слушателям, как она ощутила у своей щеки ветер — да, ветер от той зловещей, смертельной пули, что пролетела мимо нее.

* * *

Анна и Беннетт отъехали от жандармерии, не в силах поверить, что они свободны, и каждую секунду ожидая, что над ухом вот-вот раздастся вой полицейской сирены. Беннетт все время поглядывал в зеркало заднего вида — рефлекс беглого преступника. Только когда доехали до холмов и разрушенных каменных построек древних пастухов, их напряжение начало постепенно спадать и они поверили, что свободны.

Беннетт очистил от пыли мешок и бросил его на, заднее сиденье своего автомобиля. Миллион долларов минус стоимость одного трактора.

— На обед нам, пожалуй, хватит, — сказал он Анне. — Кажется, мы его заслужили.

Он так часто думал об этом за последние несколько дней: куда они поедут после того, как все закончится и они обретут долгожданную свободу, что в конце концов все свелось к обеду в ресторане. Этот обед будет для них знаковым — он ознаменует конец одной жизни и начало другой, вознаграждение за храбрость и личный праздник их любви. И лучшего времени и места, чем Центральная Франция, двенадцать часов дня в воскресенье, было бы не найти во всем белом свете. Единственной проблемой стал практически неограниченный выбор ресторанов. После того как Беннетт чуть не сломал себе на этом голову, он решил не мучиться и пойти самым простым путем — выбрать тот ресторан, который первым придет ему на ум. И конечно, решение тут же нашлось — «Ле Ма Туртерон», каменная таверна приличных размеров, расположенная неподалеку, знаменитая как своей кухней, так и открывающимися из нее видами.

Они оставил «пежо» на стоянке между «ягуаром» со швейцарскими номерами и грязным местным «рено». Анна боязливо оглядела сервировку столов — бело-синие скатерти, рассеянный свет, огромные горшки с цветами вдоль стен, клиенты, читающие меню с богобоязненным видом истинных прихожан. Она провела рукой по волосам, посмотрела на свои джинсы и вздохнула:

— На кого я похожа! Меня же даже на порог здесь не пустят.

Беннетт взглянул на ее измазанные грязью сапоги, измятые джинсы, футболку, которая просто требовала ее постирать… А затем перевел взгляд на лицо, на светящиеся восторгом новой жизни глаза. Да, надо быть слепым, чтобы этого не увидеть.

— Ты выглядишь очень голодной, — сказал он. — Не волнуйся, они же не звери, они пустят тебя поесть.

Он взял ее за руку и поднял с земли мешок. Во внутреннем дворике их встретил улыбающийся супруг Элизабет, сам шеф-повар, и усадил в уголок по соседству с геранями.

— Хотите сдать в гардероб ваш мешок, месье?

Беннетт взглянул на Анну и улыбнулся:

— Пожалуй, нет. Спасибо. Уж лучше пусть он побудет с нами.