С допроса он вернулся поздно вечером. Подождав, когда повернется ключ в двери и стихнут в коридоре шаги коменданта, мешком опустился на тюремную койку и, стянув с головы шапку, вытер лоб платком.

В мутном куске окна, не забранном козырьком, видны были жгуты вьюги. Она заметала город, будто хоронила под собой тюрьму; последний островок адмирала, его самое конечное прибежище. Это парализовало волю, отнимало надежды на спасение. Однако адмирал заставил себя все-таки подумать о крошечных шансах на жизнь, попытался овладеть собой.

С первого дня заключения он постоянно готовился к разговорам с членами Чрезвычайной следственной комиссии по его делу, стараясь предусмотреть самые неожиданные вопросы и ловушки. И все же допросы измочалили его совершенно, и он с трудом выдерживал огромное напряжение.

Слава богу еще, что им занималась Следственная комиссия Политцентра, а не большевики! Колчак долго и подробно рассказывал о своей юности, о Северной экспедиции, о сражениях японской и мировой войн.

Всякий раз, когда члены комиссии корректно спрашивали Колчака о неприятных для него вещах, он быстро и без особых ухищрений уходил от ответа.

Однако сегодня все изменилось. В комнате Следственной комиссии появился новый руководитель. Он был солдат, судя по его гимнастерке и сапогам. В умных, выразительных глазах незнакомца адмирал без труда прочел выражение бескомпромиссной ненависти и холодного презрения.

Новый глава Комиссии оказался председателем губернской ЧК большевиков Самуилом Чудновским. Чуть потирая усы и волосы, зачесанные назад, Чудновский ставил вопросы без пощады и требовал на них прямого ответа. Да и остальные члены Комиссии в его присутствии уже не рисковали играть в беспристрастных и беспартийных судей.

Выслушав первый же вопрос чекиста, Колчак внезапно почувствовал, как у него холодеют кисти рук, шея, ноги, и, криво усмехнувшись, упрекнул себя за то, что, кажется, умирает раньше собственной смерти.

…Торопливо высосав папиросу и швырнув окурок в угол камеры, адмирал немного успокоился. Нет, нет, не может быть, чтоб жизнь была кончена! Наперед, до мелочей, продумать все, с чем ему придется столкнуться там, в комнате Комиссии. Чем сложнее обстоятельства, тем крепче надо держать в кулаке нервы и память. Да, и память, ибо разговор постоянно будет идти о его прошлом.

Колчак лег на койку и по старой привычке с головой накрылся шинелью. Сукно, подбитое мехом, быстро согрело его. И снова стали мучить воспоминания.

Омск… Все рушилось и разваливалось на глазах. Красное наступление породило не только в дивизиях, но и в его собственном штабе растерянность, грызню, сплетни, слухи. Его армейские генералы вдруг оказались трусами и болтунами, их заботили лишь собственные благополучие и карьера, и даже в ту трагическую пору они рвали друг другу горло и пытались свалить вину за поражение на других.

Адмиралу стало зябко под шубой. В память лезли слова и физиономии министров и генералов, ядовитые слова и ядовитые лица важных и ничтожных людей. Былые события налезали без всякого порядка, громоздились одно на другое, как льды на корабль.

Он еще с детства обладал точной и глубокой памятью. В иную минуту Колчаку казалось, что память обременяет и давит его мелкими подробностями, абсолютно ненужными не только ему, но и другим. Некоторые приказы он держал в уме от слова до слова.

В эти минуты он вспомнил свою речь в Екатеринбурге, на объединенном заседании городской думы и земской управы.

Тогда, восьмого мая девятнадцатого года, он был уверен в конечной победе и декларировал жестокость, истребление врага без пощады, и едва ли теперь можно рассчитывать на снисхождение. Пошел по шерсть, а воротился стриженый…

Он вспоминал детали заседания, почтение слушателей, не жалевших аплодисментов и улыбок. Рудольф Гайда, генералы Сахаров и Пепеляев как-то странно кивали головами, и адмиралу казалось, что они, как кони, подрагивают шеями, отгоняя оводов. Это сердило, и, продолжая твердить об истреблении коммунистов, он старался смотреть поверх голов, но это ему почему-то не удавалось.

Рядом с Колчаком сидел, поджав губы, мрачный и надменный Гайда. На его кителе вздрагивали два Георгия, и позванивание этих железок тоже раздражало верховного правителя. Бывший фельдшер австро-венгерской службы, чех Гайда сделал карьеру, которой зло завидовали многие тщеславные люди. Храбрый и деятельный пройдоха, с одинаковым риском ставивший на карту свою и чужую жизнь, Гайда весьма быстро вошел в роль полководца. В Екатеринбурге, на вокзале, верховного правителя встречали почетный караул ударного полка имени Гайды, с его вензелями на погонах, и личная охрана эксфельдшера, одетая в форму… царского конвоя!

Командующий Сибирской армией, рапортуя адмиралу, с трудом подбирал слова: он скверно знал русский язык. Будберг, приехавший с Колчаком, тут же окрестил рослого генерал-лейтенанта «здоровенным жеребцом очень вульгарного типа», и решительно отказался вступать с ним в какие бы то ни было разговоры.

Бок о бок с Гайдой ерзал в кресле Анатолий Николаевич Пепеляев, младший брат последнего сибирского премьера Виктора Николаевича. Генерал в свои двадцать восемь лет расплылся и был малоподвижен. Он выступал последним, говорил трубным басом, помогая себе медленными, маловыразительными жестами. Тучная фигура колыхалась перед глазами главнокомандующего, и адмирал подумал, что Пепеляев похож на одну из огромных бесформенных медуз, которых море иногда выбрасывает на берег.

Сын генерала, он быстро продвигался по службе и, начав войну четырнадцатого года поручиком, дослужился до полковничьих погон. Чин генерал-лейтенанта младшему Пепеляеву присвоил Колчак.

Вся речь Анатолия Николаевича была сплошное бахвальство. Генерал утверждал, что его полки войдут в Москву через полтора месяца.

Колчак, слушая, одобрительно раздвигал в улыбке тонкие губы, глаза его то вспыхивали, то потухали под тяжелыми веками, но в душе адмирал печально усмехался: неужели этот ожиревший мальчишка верит в то, что говорит?!

Колчак косился на барона Будберга и замечал, что старик тоже кривит губы и ядовито усмехается.

Адмирала странно влекло к барону. Они неоднократно выезжали вместе на фронт, Колчак делился с генералом соображениями о ходе боев и планами операций, хотя превосходно знал, что Будберг — невозможно ехидный старикашка, что он вечно каркает и пророчит неуспех даже там, где, кажется, все складывается наилучшим образом. Самое печальное заключалось в том, что его желчные прогнозы и характеристики постоянно сбывались, и как-то, в минуту депрессии, Колчак со страхом и гневом подумал: этот убежденный монархист, — вполне возможно, тайный агент врага. На войне случаются и не такие вещи. Однако у адмирала хватило самообладания и ума посмеяться над своими страхами.

Будберг, занимавший в штабе скромную должность начальника снабжения, вел себя совершенно независимо и даже не пытался скрывать свою язвительность. Он достаточно прозрачно утверждал на заседаниях в ставке, что совет верховного правителя состоит из недоучек и прохвостов, и называл министра финансов Ивана Михайлова, хитрого и ловкого проныру, «Ванькой-Каином», — совершенно так же, как звали министра любые недоброжелатели Колчака. Близким ему людям барон говорил, что в штабе и правительстве собрались такие проходимцы, которых и в порядочности-то заподозрить нельзя. Он утверждал, что генерал Сахаров, которого еще в военном училище звали «Бетонной головой», недалеко ушел от Аракчеева.

В одной компании с Сахаровым Будберг числил и генерала Лебедева — надменного и резкого молодого человека. Юнец постоянно вмешивается в армейские распоряжения, не терпит возражений, ни с кем не считается.

Лебедев накануне Февральской революции был всего лишь капитаном. В Сибирь он приехал от Деникина кружным путем через Константинополь, Сингапур, Шанхай, Владивосток. Отправившись из Одессы двадцать седьмого марта девятнадцатого года, Лебедев лишь в конце июля добрался в Омск. К тому времени полковник генштаба, он остался по сути младшим офицером и готов был в бою лезть на рожон, но не более того. Лебедев быстро сумел войти в доверие к адмиралу и тотчас после переворота получил чин генерал-майора.

Генерал Косьмин, выскочка, недавний поручик, как и Лебедев, отличался храбростью на поле боя, но совершенно не представлял себе, что существует мужество стратегии и тактики.

Нет, что ни говори, а желчный старикашка прав, черт бы его совсем взял! Впрочем, Колчак не хуже других знал, что Будберг — старый, кадровый офицер, генерал генерального штаба, участник русско-японской войны, обладает огромным военным опытом и трезвым, хотя и насмешливым умом. В отличие от многих генералов Колчака, не имеющих за душой ничего, кроме, может быть, решительности и нахальства, этот старый остзейский дворянин и монархист уже в семнадцатом году командовал корпусом, и это было соединение, которое меньше других частей били большевики.

Вполне возможно, именно потому Колчак не только не гневался на Будберга, но даже собирался назначить его управляющим военным министерством, а то и министром. И он проведет эти назначения, невзирая на постоянные доносы Сахарова о болтовне старика. А болтовня эта, по словам «Бетонной головы», принимала совсем дурные свойства. Будберг якобы утверждал, что верховный ничего не понимает в сухопутном деле и от того легко поддается советам и уговорам. Еще старик высказывал убеждение, что какой-то злой рок преследует адмирала в составе его главнейших помощников — от командующих и министров до личного адъютанта ротмистра Князева, пьяницы, спекулянта и прохвоста.

Барон не раз, в знак протеста против бестолковщины в Совмине и главном штабе, подавал в отставку, требовал назначения в строй, но Колчак решительно отказывал ему в этом. Так, восемнадцатого июня девятнадцатого года, в пору, когда красные уже стали захлестывать Урал, Будберг заявил верховному, что больше ни одного дня не останется ни в совете правителя, ни в штаверхе.

Колчак тотчас пригласил старика к себе и спросил грустно и растерянно:

— Вы, действительно, хотите уйти от работы в такое тяжелое время?

— Я чувствую, что сам глупею среди идиотов, ваше высокопревосходительство. Среди всех этих «бетонных голов» и «каинов». Сахарову надлежало бы начальствовать над карательной экспедицией или дисциплинарным батальоном. Расстрелы и порки удаются ему значительно лучше, чем вождение Западной армии!

У адмирала было в ту пору скверное настроение, и он, нахмурившись, внезапно спросил барона:

— Мне говорили, генерал, что вам не нравится моя неискренность и что она напоминает вам в этом отношении несчастного Николая Второго. Далее вы утверждали, что вам жалко смотреть на бедного Колчака, ибо своих решений у него нет, и он болтается по воле тех, кто сумел приобрести его доверие. Вы и впрямь так утверждали, барон?

Колчак не стал уж говорить, что старик, по доносам контрразведки, называет его, адмирала, дряблым, безвольным, не знающим жизни и дела человеком, утверждает, что этот человек избалован, капризен, несдержан и прочее, прочее.

Будберг, выслушав вопрос, постучал сухими длинными пальцами по столу, пососал сигарету, проворчал, морща сухое, землистое лицо:

— Вы ставите меня в затруднительное положение, господин адмирал. Если я скажу «да», вы сочтете, что я хам. Если я стану отрицать, вы, возможно, мне не поверите. Разрешите не продолжать разговор на эту тему. Единственное, что я могу сказать, — каждый ваш промах ранит мне сердце. И сочтем, что тема исчерпана.

…Колчак уныло оглядел серые, в подтеках стены камеры, и снова вспомнил теплый и яркий зал екатеринбургского совещания.

После долгих и, как помнится, бесполезных разговоров Гайда пригласил главнокомандующего к себе на домашний ужин. Колчак отказался, ссылаясь на утомление и мигрень.

Позже, когда они, Колчак и Будберг, отдыхали в салон-вагоне, старик, морщась, сказал адмиралу:

— Вырастают эти бурьяны легко, а вырываются с превеликим трудом. Поверьте, господин адмирал.

— О ком вы?

— Да о фельдшеришке этом, об атамане из австрияков — любителе поблажек, подачек и наград.

— Перестаньте, право! — рассердился Колчак. — Гайда — боевой генерал, и я запрещаю вам говорить о нем в таком тоне. Это бестактно!

— Бестактно другое. Бестактно называть полки собственным именем и одевать своих башибузуков в форму императорского конвоя. Кстати, на одежку охраны Гайда истратил, по достоверным сведениям, три миллиона рублей. Всего-навсего!

На другой день Колчак и Будберг отправились в штаб Сибирской армии. Возле автомобиля, к которому их привел Гайда, топтался конный эскорт; на физиономиях казаков странно уживались смесь лакейского почтения и унылого равнодушия.

Потом, когда машина затряслась по пыльной булыжной мостовой, конвойцы вихлялись в седлах, по бокам и позади машины, и лошади, гремя подковами, высекали из камней слабые искры.

Чудовищное честолюбие и провинциальная помпезность Гайды чрезвычайно раздражали Колчака. Он ерзал на сиденье, нервно хрустел пальцами и бросал на чеха злые взгляды. Наконец не выдержал и, велев шоферу остановиться, приказал Гайде:

— Немедля отошлите казаков домой, генерал!

Чех поглядел сверху вниз на невысокого адмирала, буркнул:

— Не можно.

И кивнул шоферу:

— Допреду![1]

Через квартал Колчак вновь остановил автомобиль. Руки адмирала нервически дергались, под кожей скул набухли желваки.

— Уберите конвой!

— Не можно, адмирал, — опять отказался Гайда. — Так принято.

И процессия снова двинулась в грохоте и пыли. Колчак, багровея от трудно сдерживаемого озлобления, подозвал начальника эскорта, распорядился:

— Охрану немедля — в казармы!

И видя, что офицер косится на Гайду, закричал, теряя над собой контроль:

— Вон! Сию же секунду вон, болван!

Офицер, вздрогнув, прокричал команду, казаки повернули коней, и вскоре цокот копыт по мостовой затих за ближайшим поворотом.

Гайда с откровенной иронией глядел на Колчака, даже не пытаясь скрыть презрения к истерике верховного. Многочисленные адъютанты чеха усмехались и демонстративно пожимали плечами.

В штабе армии к приехавшим присоединились генералы Пепеляев, Богословский и еще кто-то. Гайда и Богословский, расстелив на большом дубовом столе карту с пометками, наперебой докладывали обстановку. Это был вздорный, пустой доклад, в котором точные расчеты, сведения о собственных силах и силах противника, тактика ближайших сражений были заменены бахвальством, надеждами и ожиданиями. Это бахвальство казалось тем более несносным, что в нем сквозила радость в связи с неудачами собственных соседних армий.

Генерал Пепеляев снова повторил свое заявление, что он через полтора месяца будет в белокаменной и отслужит благодарственный молебен в Кремле.

Вся эта болтовня, показная и ни на чем не основанная, то и дело вызывала злые реплики Будберга, но Колчак тем не менее верил ей и радостно улыбался.

Может быть, потому он вполне благосклонно отнесся к сообщению Гайды, что их всех нынче ждет парад, специально подготовленный к приезду верховного правителя и верховного главнокомандующего.

Будберг пытался отговорить Колчака от участия в параде — сейчас не до бутафории, дела на фронте не располагают к смотрам. Но из этого ничего не вышло, адмирал рассмеялся и сказал старику:

— Парад — отличный способ проверки войск, и я не вижу оснований отменять его. Ну, будьте хоть раз оптимистом, голубчик!

— Я постараюсь, — язвительно пробормотал Будберг.

Гайда, обожавший помпезность и масштабы, вытащил на парад тридцать тысяч войск.

Войска! Это было черт знает что, а не строевые части! В первых рядах каре стояли роты, которые еще с известной натяжкой можно было назвать русскими воинскими частями. Мятые защитные погоны топорщились на грубых английских хаки, на половине солдат вместо отечественных фуражек торчали колпаки, без всякого сомнения позаимствованные в каптерках чешских ударных полков.

Но это еще куда ни шло. За первыми рядами строя топтались унылые оборванцы в выцветших, залатанных гимнастерках, в жеваных фуражках, в обмотках и сапогах, голенища и подошвы которых держались на одном честном слове. Физиономии солдат не выражали ничего, кроме смертельной усталости и скуки.

— Это михрютки какие-то, а не войска, — сказал Будберг, склоняясь к уху адмирала. — Они побегут в первом же бою с большевиками, если, разумеется, не запутаются в собственных обмотках.

Колчак потемнел, полез в карман за папиросами, закурил.

Затем лицо его судорожно передернулось, и он ядовито заметил барону:

— Снабжение армии, насколько мне помнится, ваша обязанность, генерал.

— Совершенно верно, — не помедлил с ответом Будберг. — Моя и нашего общего друга сэра Нокса. Однако что же можно сделать? Генералы ни с кем и ни с чем не желают считаться. Пепеляев захватил в Перми все запасы, какие там были, и не поделился с другими армиями. Гривин, Вержбицкий, Казагранди наложили лапу на склады, которые им не принадлежат, — и плюют на мои приказы и распоряжения. К тому же я хотел бы заметить, что огромная часть военных ресурсов, направляемых армиям, попадает к большевикам.

Колчак молча махнул рукой.

В свой поезд вернулись лишь вечером, усталые и злые. Начальник охраны верховного правителя генерал Попов, зная о склонности Колчака к приятным сообщениям, сказал с излишней живостью:

— Смотр был весьма, весьма внушителен, ваше высокопревосходительство! У меня осталось отменное впечатление!

— Что вы имеете в виду? — осведомился Будберг. — Чешские колпаки или, возможно, холщовые заплаты на штанах нашего воинства?

Попов растерялся, вопросительно посмотрел на адмирала, ответил, вздыхая:

— Ну, вы — известный пессимист, вам ведь ничем не угодить, — и поспешил удалиться в свое купе.

Девятого мая Колчак позволил уговорить себя отдохнуть. Состав передвинули на станцию Исеть, где загодя были подготовлены егеря для охоты и лодки со снастями для рыбной ловли. Однако адмирал был в дурном настроении, высказал недовольство погодой и приказал Попову немедленно отправлять поезд в Екатеринбург.

В уральскую столицу приехали на следующий день, утром, а вечером открылся съезд деятелей фабрично-заводской промышленности Урала и Приуралья. У входа в особняк Колчака ждал Сахаров.

Верховный правитель выступил на съезде с тусклой длинной речью, глухо и невыразительно жевал слова о значении промышленности, ее роли в грядущей победе, и, как он сам хорошо видел, вызвал лишь скуку и разочарование. Фабриканты полагали, что речь пойдет о цифрах, субсидиях, сырье, станках, а вместо этого выслушали школьные прописи, известные даже магазинным приказчикам.

Ужинали в доме суконного фабриканта Злоказова. Столовая без всякого смысла была набита коврами, хрусталем, массивной, будто на железнодорожных вокзалах, мебелью, весьма фривольной живописью, бог знает какого века и происхождения.

Колчак сидел между Будбергом и Сахаровым, искренне и глубоко ненавидящими друг друга, и молча копался вилкой в серебряной тарелочке, совершенно не желая есть.

Мысли его неизменно вращались вокруг своего ближайшего окружения. Это случалось с ним всякий раз, когда рядом был Будберг, и адмиралу приходилось слушать его скрипучий, как протез, голос.

Колчак вполне достоверно знал, что в его Совмине властью полностью распоряжается Иван Андрианович Михайлов — министр финансов, торговли и промышленности. Наглый, льстивый при нужде, далеко не дурак — «Ванька-Каин» сколотил в правительстве свою собственную группу, которая боготворила и безоговорочно слушалась ловкого прохвоста. В группу входили подголосок Михайлова — министр иностранных дел Иван Иванович Сукин, наштаверх Дмитрий Антонович Лебедев и бывший полицейский чиновник Павел Павлович Иванов-Ринов. Последний получил чин генерал-лейтенанта от Колчака и был поставлен во главе Сибирского казачьего войска. «Полицейский ярыжка», как заглазно звали Ринова в омском штабе, со страстью держиморды обожал Сахарова, и тот, в свою очередь, отзывался о Павле Павловиче с неизменной нежностью.

За ужином, изрядно выпив, Сахаров размахивал руками и решительно утверждал, что Ринов еще покажет большевикам, где раки зимуют, «это уж поверьте мне!»

Будберг с отсутствующим видом слушал разглагольствования «Бетонной головы» и натужно старался подавить демонстративную зевоту. Адмирал делал вид, что не замечает ни того, ни другого, но внутри у него все кипело. В эти минуты он ненавидел, кажется, и Будберга, и Сахарова, и весь белый свет.

Ночью, в салоне поезда, они долго не спали, и Колчак страдальчески морщился, наблюдая, как худой и зеленый от истощения барон капает в стакан какие-то лекарства.

Перехватив эти взгляды, старик проворчал:

— Нездоровится.

И добавил в своем обычном тоне:

— Я всегда чувствую себя скверно, когда речь заходит о Михайлове, Сукине, Ринове, Сахарове и прочих парвеню́[2]. Это не правительство, а бардак, господин адмирал.

— Перестаньте!

— Нет, право, поверьте мне — вертеп. Михайлов и Сукин, по общему мнению, устроили из своих ведомств «министерства удовольствий и самоснабжений», ставка и главный штаб живут, как кошка с собакой. Всюду сплетни, слухи, провокации, корысть. Военмин Степанов — старательный, но бесцветный человек, Сахаров интригует против Дитерихса и меня, Лебедев — против Гайды, Ринов и генерал Андогский бахвалятся без удержу, не имея на то никаких оснований. И все в том же духе.

— Кончите вы когда-нибудь?

— И генералы, и министры возят с собой гаремы шлюх, водку, гардеробы, личную охрану. Это плохо кончится.

— Вы иногда напоминаете мне Кассандру, — глухо сказал Колчак. — Неужели вам не наскучила эта роль зловещей греческой прорицательницы?

Будберг ответил с неожиданной искренностью и горячностью:

— На меня многие смотрят, господин адмирал, как на маньяка и брюзгу. И никто не понимает, как мне хочется ошибиться в своих выводах. Надеюсь, вы знаете, что мои слова — не одно стариковское ворчание. В противном случае, вам ничего не стоит отрешить меня от должности. Я готов хоть нынче взять под команду дивизию или полк.

Он помолчал и сказал, вздыхая:

— Кассандра — увы! — прорицала правду. Беда в том, что ее никто не хотел слушать. Ваше окружение когда-нибудь предаст вас, не моргнув даже глазом. Пока оно предает только армию и дело.

Колчак и сам знал все это из донесений контрразведки и наговоров своего круга. В иные минуты он жаловался, что испытывает чрезвычайные трудности прежде, чем принять какое-нибудь важное решение. Приходится сначала мирить наштаверха с министром, а потом уже, уговорив Лебедева и Степанова, отдавать приказ. Военное министерство и главный штаб распухли, в них болтается множество бездельников, бабников, пьяниц.

Пятнадцатого мая девятнадцатого года Колчак, Будберг и Сахаров вернулись в Омск. Город, изнуренный жарой и пылью, казалось, вымер. По дороге на иртышскую набережную встретилось несколько пролеток, тащивших куда-то офицеров в обществе дружинниц «Святого креста». И те, и другие распевали песни, глупые, пьяные песни, в которых то и дело повторялась фраза «Ах, шарабан мой, американка!»

Колчак обернулся к своему адъютанту, сказал сердито:

— Прикажите от моего имени, ротмистр, чтобы власти города прекратили вакханалию. Это в конце концов наша столица, а не портовый кабак!

— Слушаюсь! — отозвался Князев, и Колчак по его тону понял, что этот пьяница и не подумает выполнить распоряжение.

В тот же день, вечером, на квартире Будберга внезапно для старика появился начальник штаверха генерал-майор Бурлин. Это был один из тех немногих военных, с которыми барон поддерживал добрые отношения.

— Поздравляю вас, мой друг, — сказал Бурлин, и лицо его осветилось искренней улыбкой, — верховный правитель предлагает вам занять пост военного министра. Наконец-то у нас будет начальник, достойный своей высокой службы.

Он несколько секунд вглядывался в темное, изможденное лицо старика, спросил:

— Вы не рады?

— Я не займу эту должность, Петр Гаврилович. У меня не тот возраст и не тот характер, чтобы заигрывать с каждым фельдфебелем, воображающим, что он Бонапарт.

Бурлин пожал плечами.

— Что же я доложу верховному?

— Доложите то, что я сказал.

Бурлин ушел, огорченно покачивая головой.

На другой день к Будбергу в девять утра, без стука влетел ротмистр Князев, от него за версту несло водкой, и у барона от злости затряслись губы.

— К верховному, генерал, и побыстрее, пожалуйста! — прохрипел ротмистр и повернулся к двери. — Приказано: немедля!

— Вы свободны, — сдерживая себя, отозвался Будберг. — Если угодно выпить — водка у меня в шкафу на кухне.

Князев резко повернулся, посмотрел на старика исподлобья и внезапно усмехнулся.

— Водки у меня хватит и для себя, и для иных прочих, ваше превосходительство. Адье!

Будберг вызвал штабного парикмахера, привел себя в порядок, надел выцветший костюм, служивший ему, кажется, еще со времен японской войны, и отправился к Колчаку.

Толкнув тяжелую резную дверь и войдя в кабинет, тотчас понял, что сейчас будет «шторм», как называли, истерики адмирала его приближенные.

— Так вы не хотите занять пост военмина, барон? — почему-то шепотом спросил адмирал, и глаза его налились кровью.

— Нет, не хочу, ваше высокопревосходительство.

— Так вы… значит… выходит… вы…

Колчак выхватил из ножен, лежавших на столе, блестящий флотский кортик, и генералу показалось, что верховный сейчас бросится с оружием на него.

Но Колчак в бешенстве стал кромсать ножом ручку дубового кресла, и барон с удивлением отметил, что делает он это вполне успешно: щепки от кресла летели во все стороны.

Немного остыв, адмирал вытер лоб платком, поджег папиросу, сказал хриплым, прерывающимся голосом, смахивающим на рыдания:

— Я приказываю вам! Или вы займете пост военмина, или я расстреляю вас!

Будберг иронически поглядел на Колчака:

— В таком случае, я должен подумать, Александр Васильевич.

— Никаких «подумать»! — закричал Колчак, и его рука с кортиком снова задергалась над подлокотником кресла. — Тотчас принимайте дела.

— Хорошо, — чуть склонил голову старик. — Но вы должны запомнить, что я соглашаюсь под угрозой смерти. Впрочем, мне и так осталось недолго жить, господин адмирал.

Колчак махнул рукой, отпуская Будберга. Однако в последнюю секунду внезапно сказал:

— Идите, но я еще подумаю, стоит ли вам доверять этот пост.

Все последующие дни Будберг без злобы, скорее сострадая, думал о Колчаке. Беспомощный политик, неуравновешенный и раздражительный человек, верховный правитель производил жалкое впечатление. Он часто ошибался и, не желая видеть неприятных ему людей, непрерывно ездил на фронт. Когда ему докладывали тяжелую, горькую правду, правитель кричал, не умея сдержать себя, грозил, требовал немедля принять неведомые меры, сникал и съеживался, жалуясь на отсутствие дельных людей и честных помощников. И тут же, закипая, сулил расстрелять всех подряд. Он ничего не понимал в сухопутном деле, во всяком случае, не более Лебедева и Сахарова, и, не умея быть искренним, продолжал вести недостойную трагическую игру.

Будберг в эти дни работал день и ночь, стараясь составить себе точную картину положения в армиях и хоть как-то повлиять на ход операций. Увы! Это была непосильная задача даже для него, отменно знавшего функции штабов. Бахвальство, путаница, разнобой в донесениях, желание свалить вину на других, непреднамеренная и умышленная ложь — все это до такой степени уродовало и погребало истину, что барон иногда приходил в ужас.

Единственное, что не вызвало сомнения — непрерывное продвижение красных. Они шли, эти большевистские войска, потрясая противника упорством, терпением, самоотверженностью, ломая хребет дивизиям Колчака без остановки и пощады. Положение многократно ухудшали массовые восстания в тылу.

Заведующий оперативными сводками ежедневно наносил на огромную карту, висящую в кабинете Будберга, красные точки — пункты народных волнений и мятежей. Эта сыпь делалась все гуще и гуще, покрывая собой Урал, Сибирь, Дальний Восток. Обстановка накалялась. Впрочем, это началось не сегодня и не вчера. Еще в начале июня девятнадцатого года по городу поползли настойчивые слухи, пугающие своим правдоподобием: Гайда послал из Перми премьеру Совмина Вологодскому, в обход верховного, ультимативную телеграмму. Чех требовал убрать наштаверха Лебедева — «преступника, намеренно мешающего моим действиям и разрушающего фронт». Он также предлагал передать всю оперативную власть одному из его приближенных — генералу Богословскому, и на крайний случай милостиво соглашался сам возглавить фронт.

Колчаку доложили об ультиматуме Гайды. После истерики, вызванной этой наглой бумажкой, адмирал вызвал к себе Будберга и предложил вместе отправиться в Пермь: может быть, удастся потушить скандал.

— Увольте, ваше высокопревосходительство, — скривился барон. — У меня от одного вида этого прохвоста начинается тик. И я не гожусь на роль уговаривающего. Вы знаете это.

Колчак уехал в Пермь без барона. Уже хорошо зная Гайду, он взял в поездку свой конвой и прихватил еще в Екатеринбурге пехотный батальон.

Разговор с чехом в штабе армии сильно смахивал на перебранку баб — крик, взаимные упреки, угрозы, оскорбления.

Гайда, наградивший когда-то Колчака Георгием третьей степени за победный зимний поход и взятие Перми, теперь кричал в лицо верховному:

— Господин адмирал! Управлять кораблем и управлять Россией — две огромные разницы. Вот именно, господин адмирал!

Колчак в эти минуты смог взять себя в руки, внешне успокоился, сказал ледяным тоном:

— Я отрешаю вас от должности, генерал. Сдайте дела Богословскому.

И, не простившись, уехал в Омск.

Но уже через сутки там же появился Гайда и, как ни в чем не бывало, отправился на аудиенцию к Колчаку. До штаба чеха сопровождал его пресловутый конвой — триста пятьдесят шесть обалдевших от безделья казаков, впрочем, готовых ради своего генерала пуститься во вся тяжкая.

Колчаку было трудно разговаривать с Гайдой ровным тоном, но адмирал сделал вид, что принял объяснения чеха за извинение и вполне удовлетворен. Он отпустил эксфельдшера в Пермь, на прежнюю должность, ругая себя за бесхарактерность и слабость духа. Впрочем, адмирал всегда помнил, что нью-йоркская «Народная газета» в свое время напечатала интервью с Гайдой. Эксфельдшер заявил: «Я сочувствую избранию в диктаторы именно Колчака».

…Заключенный устал лежать на жесткой тюремной койке. Застарелый ревматизм, приобретенный на Севере, то и дело давал себя знать. И все-таки адмирал валялся в кровати: надо было сохранить силы, заставить себя отоспаться, чтобы не проиграть, во всяком случае, глупо не проиграть свой последний бой — схватку с Чрезвычайной комиссией.

Но сон не шел, а черные мысли скопом лезли в голову. Тогда он подумал, что следует не огорчаться этому, а благодарить воспоминания, ибо они — хоть какое-то подобие деятельности, предохраняющей от безумия.

Память немедля подсунула ему глупую и печальную картину: его речь двадцать второго августа девятнадцатого года. Он приехал тогда на позиции ижевцев вместе с Будбергом и добрых полчаса жевал с трибуны слова о том, что он такой же солдат, как и все остальные, и что лично для себя ничего не ищет, а желает лишь процветания России и победы над большевиками. Солдаты уныло смотрели на адмирала, пропускали, как он явственно видел, глухие, тусклые фразы мимо слуха. Даже офицеры не всё понимали в этой мудреной книжной речи, и Будберг морщил лицо, видя, что адмирал мнется и совершенно не умеет произвести впечатление на слушателей.

Тогда Колчак резко оборвал речь, стал раздавать подарки и ордена, но все равно чувствовал, что между ним и людьми — стена.

По дороге в ставку спросил Будберга:

— Скажите, барон, я говорил не то, что следует?

Кандидат в министры отозвался, пожимая узкими плечами:

— Мне кажется, ваше высокопревосходительство, солдаты слабо догадываются о целях, из-за которых мы ведем бой. Вы полагаете, это не так?

И хотя в словах старикашки явно звучала издевка, Колчак поверил в их правоту.

Вернувшись в Омск, он сочинил приказ — увы! — кажется, совершенно дурацкий приказ: «Ко мне поступают сведения, что во многих частях до настоящего времени остаются неизвестными цели и задачи, во имя которых я веду и буду вести с большевиками войну до полной победы…»

Господи, каким надо быть простофилей, чтобы, приняв на себя верховное главнокомандование и провоевав целый год, оставить истории такой автопамфлет!

Чуть позже ему сообщили из контрразведки, что перлюстрировано письмо некоего Нечкина, рядового Ижевской бригады. Солдат уведомлял родных, что в полк приезжал английский генерал (фамилия Колчака была немыслимо искажена), говорил темные речи и раздавал папиросы.

Эти строчки не могли не возмутить Колчака, но поистине злобу у него вызвал конец письма. Ижевец отмечал: «Генералишка хоть и английский, а мелет по-русски так, что некоторые слова и обороты очень даже можно разобрать».

Вот тебе и верховный правитель народа, прости, господи, нам прегрешения наши…

Нет, нет, он не может упрекнуть себя, что правил спустя рукава и не делал всего, что было в его силах. Он не только часто посещал фронт, но и выступал на земских и городских собраниях в Челябинске, Перми, Екатеринбурге, на заседаниях Казачьего круга в Троицке.

Память снова вернула его в Челябинск — город его катастрофы и позора.

Черт дернул послушаться Лебедева, которому открыто подпевал Сахаров, и дать согласие на ужасную челябинскую операцию! Это они, генералы, которых Будберг называл не иначе, как «стратегические младенцы», впутали Колчака в безнадежное дело! Это они утверждали, что красные совершенно выдохлись после Златоуста и, попав в челябинскую западню, будут разбиты наголову.

Еще четырнадцатого июля девятнадцатого года, когда был отдан Златоуст и одна из дивизий почти открыла фронт под Кыштымским заводом, вследствие чего Западная армия беспорядочно откатилась к Челябинску, к нему, Колчаку, без стука вошел Будберг. Верный своей обычной манере, он чуть не с порога прошелестел сухими губами:

— Ваше высокопревосходительство, мне только что по секрету стало известно, что Лебедев вырвал у вас согласие на передвижку резервных дивизий к фронту. Так ли это?

— Я никак не могу привыкнуть к стилю ваших речей, барон, — устало отозвался Колчак, не отвечая на вопрос.

— Господин адмирал, — не отступал Будберг, — вам известно мое прошлое. Я военный и мне не двадцать лет. Корпуса не перебрасывают просто так. Я хотел бы знать, что имеется в виду?

— Полноте, барон. Я ничего от вас не скрываю. Резервы для того и существуют, чтобы в подходящий срок отправиться на передовую. Только это.

Колчак говорил неправду. Передвижка резервов и назначение наштаверха Лебедева уполномоченным ставки в Западной и Южной армиях были связаны с планом Челябинской операции. О ней знали лишь Колчак и Лебедев. Ни командующий фронтом Дитерихс, ни командармы никакого участия в ее разработке не принимали. Тем более адмирал ничего не хотел говорить Будбергу, зная его неверие в силы «стратегических младенцев» штаба.

Барон в тот раз пожал плечами, покачал головой и попросил разрешения удалиться. Но через десять дней, двадцать четвертого июля, когда причелябинские станицы уже пылали в огне боев, старик снова спросил верховного, что такое «Челябинская операция»?

Однако, сколько он ни настаивал, адмирал загадочно глядел мимо генерала и намекал, что «вскоре всё разрешится, и произойдут очень крупные события, которые круто изменят положение».

Будберг, зная, что Лебедев еще две недели назад умчался на фронт, хмуро сказал адмиралу:

— Я не верю в крутые повороты фортуны, когда эту безглазую бабу поручают Лебедеву, Сахарову или Гайде. Поводыри такого рода способны лишь  и з г а й д и т ь  дело.

— Вы несносны, барон! — вскипел Колчак, не принимая издевки Будберга и порицая его за глупую игру с фамилией чеха. — Потом сами увидите, насколько были неправы и недоброжелательны.

Однако от старика нелегко было отвязаться. Уже на следующий вечер, нет, пожалуй, через два дня — двадцать шестого июля, — Будберг снова влетел в кабинет верховного. Оказалось, что он узнал в ставке план пресловутой операции и теперь находился в состоянии крайнего раздражения.

— Ваше высокопревосходительство! — начал он почти в истерике. — Я, член совета верховного правителя, но от меня многое скрывают. Теперь мне ясно, что весь этот блеф был задуман уже давно, и вояжи наштаверха на фронт связаны с ним. Лебедев и Сахаров нарисовали на карте «мешок» и посулили удушить в нем красных. Но бои не выигрывают по бумажкам, господин адмирал! Все надежды возлагаются на последние наши резервы, вытащенные из Омского округа. Однако все три дивизии только что кое-как слеплены и не готовы для боя. Они превратятся в толпу и стадо при первых же ударах врага.

Колчак молчал, морщился, кусал губы, пальцы его шарили по столу, нащупывая спички и папиросы. Наконец он нашел их, закурил, бросил на Будберга взгляд, полный злобы и страха. Генерал колол его в самое уязвимое место, в его ахиллесову пяту, но ничего уже нельзя было изменить.

Нет, Колчак бросился в это сражение не очертя голову. Он долго и тяжко изучал план операции, подсунутый ему Лебедевым. Ставка собиралась очистить челябинский узел, вовлечь армию Тухачевского в город и концентрическими ударами быстро и беспощадно добить ее. Адмирал терзался, не веря в сложный и туманный маневр окружения, в котором главную роль захлопывающих крыльев отвели последним, еще не обстрелянным резервам и измотанным в боях конным частям.

Многим его генералам было ясно, что успех операции по меньшей мере проблематичен, что нет никаких надежд на промах Фрунзе и Тухачевского, людей, несомненно, талантливых, осмотрительных, воодушевленных победами от Уфы до Златоуста. Дитерихс дважды навещал Колчака, чтобы отговорить его от этой трагической глупости.

Но Лебедев, Сахаров, Сычев, Розанов наперебой доказывали выгоды операции, сулили непременную удачу, и адмирал в конце концов склонился на их сторону.

Колчак снова исподлобья взглянул на Будберга, непроизвольно вытер ладонью мокрый лоб и внезапно сказал:

— Знаете что, барон? Сейчас начнется оперативный доклад, пойдемте вместе, и вы убедитесь (он хотел бы сказать «мы убедимся»): не так все плохо, как рисует вам ваше воображение!

— Не смею отказаться, — проворчал Будберг, поднимаясь со стула. — Но я более чем уверен: этот безумный план — надежда наштаверха спасти свою подмоченную репутацию, а заодно и престиж Сахарова. Жажда славы не предосудительна сама по себе, но должна опираться на разум и расчеты. В схеме операции на них нет и намека, господин адмирал!

На оперативном докладе Колчак вскоре повеселел и даже иронически поглядывал на барона: чиновники штаба сообщали обстановку в одних розовых тонах. Большевики втянулись в Челябинск, теперь их там захлопнут, и гибель красных — лишь дело времени. «Be ви́ктис!»[3] — вот чем это все кончится.

Дитерихс подсел к Будбергу, сказал, косясь на огромную карту, распластанную на столе:

— «Большевики втянулись»! Они захлестнули Челябинск на неделю раньше запланированного Лебедевым срока. В городе произошло восстание рабочих, направленное, разумеется, против нас. Разбиты лучшие арьергардные части, утрачены «забытые» на станции эшелоны. Потеряна большая часть пушек и пулеметов, погибли многие десятки тысяч винтовок, унесенных или брошенных дезертирами. Еще вчера из вечерней сводки было известно: в районе Челябинска действуют четыре красные дивизии весьма сильного состава. Большевики ведут энергичное наступление в разрез восточного заслона 3-й армии, и один бог знает, чем это кончится. Неужели верховный ничего не видит?

Уходя с доклада, Колчак почти весело сказал, что он верит в успех, хотя и понимает — его достижение связано с большой кровью. Он также сообщил, что завтра же издаст указ о прибавке ста рублей к жалованью каждого бойца, находящегося на фронте.

Будберг не выдержал и кинул вслед уходящему адмиралу:

— Господа, помните, что у вас идет не Челябинское наступление, а Челябинское преступление!

Колчак плохо спал в ту ночь, беспрерывно звонил по телефону то в штаверх, то в армии, и лишь к утру забылся тревожным неглубоким сном. В девять утра он выслушал безмятежные доклады штаба и, ухмыляясь, взглянул на Будберга.

— Ну, что скажете, барон?

— Положение крайне тревожно. Вы совершенно сбрасываете со счета: район Челябинска — это массы рабочих, ненавидящих нас, и множество коммунистов. Я полагаю…

— Да перестаньте же хныкать, генерал! Право, я удивляюсь собственному долготерпению!

— Вы спрашиваете мое мнение, и я говорю его. Если вы хотите знать, что думают по этому поводу Лебедев или Гайда, то зря обращаетесь ко мне.

— Ну, ладно, я погорячился. Простите мне слово «хныкать», я устал и задерган. Однако и вы… Взгляните на это донесение: оно вполне успокаивает. Или вот телеграмма: красные отходят — и в их обозах паника.

Будберг бросил взгляд на депеши и усмехнулся.

— Лебедев и Сахаров, разумеется. Вундеркинды не желают признавать собственных заблуждений. Однако безумно играть жизнями тысяч людей, спасая свою карьеру. Это безнравственно и подло, господин адмирал!

— Хорошо, — перебил его Колчак, — я сам еду на фронт. Распорядитесь, чтобы авиаторы тотчас подготовили мой «Ньюпор», предупредите пилота: мы вылетаем в четыре утра.

…Полет из Омска на фронт прошел вполне благополучно, и «Ньюпор», подергавшись на кочках лётного поля, замер возле автомобиля, поджидавшего Колчака.

Уже вскоре он был на месте.

Положение на фронте, как он убедился, было уже если не безнадежное, то, во всяком случае, драматическое, и адмирал поспешил в полевое управление армии.

Он остановился в селе Баландино, верстах в двадцати пяти от Челябинска, вошел по телефону в связь с Войцеховским и Каппелем и пытался выяснить обстановку на линиях боя. Офицеры управления и штадивов давали противоречивые сведения и попросту врали, доводя его не раз и не два до истерики. Он, в свою очередь, то и дело дергал приказами и угрозами 13-ю пехотную, 4-ю Уфимскую, 8-ю Камскую дивизии, кавалерию генерала Волкова, чешские и сербские полки. Связь постоянно прерывалась, портились телеграфные и телефонные аппараты, а когда их восстанавливали, выяснялось, что положение все хуже и хуже и нет надежд на то, что оно исправится.

Колчак заперся в деревенском доме и никого не впускал к себе, кроме адъютанта. Главнокомандующего нервировали внезапные, даже тихие звуки, и он вздрогнул, услышав робкий стук в дверь.

Открыв ее, адмирал увидел на пороге молоденького флотского лейтенанта Трубчанинова. Адъютант переминался с ноги на ногу, прижимая к груди папку с бумагами.

— Разрешите, ваше высокопревосходительство?

— Зайдите. В чем дело?

— Донесение от генерала Войцеховского.

— Есть что-нибудь от Владимира Оскаровича?

— Нет. Генерал Каппель молчит.

Трубчанинов огорченно развел руки.

Отпустив адъютанта, Колчак взглянул на телеграмму, подписанную Войцеховским, и на сухом, мрачном лице адмирала вздулись темные жилы.

— Черт знает, что такое, — пробормотал Колчак, вскакивая со стула. — Где Тухачевский взял резервы?

Войцеховский сообщал, что по его группе ударили какие-то не опознанные им полки, беспрестанно ревут пушки, и все свидетельствует о том, что красные неожиданно подтянули к линиям боя свежие части. Судя по степени натиска, эти полки сплошь состоят из коммунистов и комиссаров. Генерал просит немедленно подкрепить его пополнениями, в противном случае он долго не продержится.

Колчак попытался закурить, переломал все спички, скомкал папиросу, бросил ее себе под ноги.

— Все рушится… все кончено… — бормотал он, тщетно пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу френча.

Адмирал вызвал Трубчанинова, накричал на него без всякой причины и потребовал, чтобы ему немедля принесли спички.

Чуть успокоившись, вновь перечитал телеграмму и обессиленно откинулся на спинку стула.

«Где я ему возьму резервы? — хмуро подумал Колчак. — Он забыл, болван, что сейчас не март, а июль!»

Адмирал вскочил и стал быстрыми шагами вымеривать комнату. Все его тело нервически дергалось, по лицу пробегали судороги.

В Баландино долетали тяжелые всплески орудийных залпов, стёкла в избе звенели и дребезжали, будто сыпали скороговоркой, издеваясь над  с у х о п у т н ы м  адмиралом.

Колчаку все труднее становилось оценивать обстановку и находить правильные решения. Зачем он дал санкцию на Челябинскую операцию? Верил в успех? Не очень. Но вот — поди ж ты!..

Только четвертого дня у него был разговор по этому поводу с Виктором Пепеляевым, и правитель сказал министру:

— Я ставлю, может быть, на последнюю карту, принимая бои под Челябинском. Генерал Дитерихс против сражения и за отход без боев от города. Но я приказал дать бой. Это риск: в случае неудачи мы потеряем армию и имущество, но без битвы армия все равно будет утрачена из-за разложения. Я решил встряхнуть войска.

Он «решил встряхнуть войска»! Как бы не так! Еще в начале июля в его штабе сложились две противостоящие группы. Наштаверх Лебедев и командарм Сахаров сумели тогда доказать адмиралу необходимость и выгоду «челябинского мешка». Дитерихс и Будберг, напротив, настаивали на отводе войск к тобольскому оборонительному рубежу.

Отвергая доводы стариков, Колчак пытался объяснить себе это тем, что оба генерала имеют существенные изъяны, и он, адмирал, не может позволить им руководить войной. Будберг постоянно язвит и сомневается в успехе, а генерал-лейтенант Михаил Константинович Дитерихс, как это хорошо известно всем, крайний мистик и верит во всяческие приметы. А может статься, к этим соображениям примешивалась антипатия Колчака к бошам. Совсем недавно отошла в прошлое долгая война с Германией, и адмирал побаивался, что ему могут вменить в вину близость к Дитерихсу и Будбергу. Оба генерала, кажется, из обрусевших немцев.

Короче говоря, Колчак отверг их доводы и вот — приходится платить за авантюру Лебедева и Сахарова, этих болванов, вообразивших себя стратегами!

Колчак сделал, кажется, все, чтобы использовать естественные преграды, разбить красных на дальних подступах к Златоусту и перейти в контрнаступление. Опорную зону обороны вдоль Самаро-Златоустовской железной дороги занял корпус генерала Каппеля. Его позиции на Аша-Балашевских высотах казались совершенно неуязвимыми. Артиллерия загодя стала на позиции и надежно подготовила огни. Резервный корпус Войцеховского прочно оседлал район Сулея — Айлино — Насибаш, перекрыв все дороги на Златоуст. Восточный берег реки Уфы и Бирский тракт обороняла уральская группа Западной армии. У красных было двадцать две тысячи штыков и сабель. Им противостояли двадцать семь тысяч солдат и офицеров Ханжина.

Тогда Колчак был убежден: 5-я армия Тухачевского не сможет одолеть Уфимское плоскогорье и мощные хребты. Все перевалы через Урал находились в руках его войск, все было подготовлено к тому, чтобы устроить красным кровавую баню, и вот — на́ тебе! — 26-я дивизия большевиков вдруг оказалась за спиной Каппеля, пройдя горной тайгой по долине Юрюзани почти сто двадцать верст. Одному богу известно, как большевикам удалось прорваться через пропасти и ущелья, как сумели они навести висячие мосты, протащить на руках пушки и покрыть эти сто двадцать верст в трое суток. В трое суток! Выходит, неприятель шел все три дня и три ночи без сна и отдыха. Подумать только!

27-я дивизия красных прорвалась по Бирскому тракту в Верхние Киги. Начдивы Павлов и Эйхе установили локтевую связь и теперь могли не слишком опасаться за свои фланги.

Положение чрезвычайно усугубляли партизанские отряды большевиков — десять тысяч готовых на все и ко всему людей, не знавших пощады и не просивших ее у врага. Один из отрядов, составленный из рабочих Симского завода, вышел лесными тропами на линию фронта и присоединился к третьей кавбригаде 26-й дивизии Генриха Эйхе. Симцы вывели красных казаков на исходные позиции для атаки и второго июля общим маневром заняли завод.

Дело дошло до того, что в те же сутки, среди бела дня, партизаны разобрали путь на перегоне Михайловский — Сергинский и спустили под откос штабной эшелон Сводного конного корпуса генерала Волкова! Паровоз и пять вагонов были разбиты вдребезги, и убитых солдат и офицеров хоронили до ночи.

Западная армия откатывалась к Златоусту, теряя людей не только в боях: из белых дивизий бежали солдаты. Впрочем, они бежали и раньше. Еще десятого июня 21-й полк 6-й дивизии перебил своих офицеров и перешел к красным. Под Орском к большевикам переметнулся 42-й Троицкий полк — со всем оружием и обозами!

Падение Златоуста совершенно ошеломило адмирала. Теперь его полки, оборонявшие железную дорогу Уфа — Златоуст, были полностью отрезаны от основного ядра армии.

Сдать с такой поспешностью отменную позицию, скатиться с перевалов через Уральские горы! Какой позор! Командир его 12-й пехотной дивизии устроил парад полкам на центральной площади Златоуста, — парад с молебном и водосвятием в день сдачи города! Генерал не ждал красных и растерялся, как нашкодивший гимназист, когда те свалились ему на голову. Если бы не казаки-добровольцы… Да-а…

Утрата Златоуста была болезненна Колчаку еще по одной причине: здесь когда-то служил его отец, и адмирал представил себе, что мог бы сказать генерал по поводу воинских талантов своего сына.

Кто мог ожидать, что дела обернутся так скверно! Чехи, державшие в своих руках железную дорогу от Урала на восток; английские батальоны Хемпширского и Мидльсекского полков в Омске и Екатеринбурге; 27-й и 31-й пехотные полки американцев, прибывшие в Сибирь с Манилы в августе восемнадцатого года; французский батальон в Челябинске; итальянцы в Красноярске; чуть не сто тысяч японцев на Дальнем Востоке! Еще и года не прошло с тех пор, как эти союзные войска вгрызались в горло красным, и победа казалась Колчаку такой же естественной и неотвратимой, как приход нового, девятнадцатого года. А казачьи тылы адмирала! Пятьсот пятьдесят тысяч бойцов Сибирского, Енисейского, Забайкальского, Уссурийского, Амурского казачьих войск! А множество людей, бежавших от революции в Сибирь и на Дальний Восток! А тысячи пудов золота, захваченных чехами в Казани и отданных Колчаку!

В феврале девятнадцатого года он провел военное совещание в Челябинске и окончательно утвердил план наступления. Четыре его армии — Западная, Сибирская, Оренбургская и Уральская — должны были опрокинуть большевиков и кратчайшим путем пройти к Москве. У него, Колчака, было больше людей, больше оружия и припасов, чем у противостоящих красных армий. На исходных рубежах к сигналу атаки были готовы сто тридцать тысяч солдат и казаков, тысяча триста пулеметных расчетов, двести десять орудийных команд. Да еще в ближнем тылу, на линии Челябинск — Троицк — Курган, спешно формировался трехдивизионный корпус Каппеля, оснащался ударный корпус в Екатеринбурге, и три дивизии ставились под ружье в Сибири.

Пятого февраля девятнадцатого года Колчак, совершенно уверенный в успехе, подписал директиву о подготовке решительного штурма. Через месяц, в первых числах марта, Сибирская и Западная армии пошли в наступление.

Дело двинулось совсем превосходно, хотя и не обошлось без внушительной ложки дегтя. Двадцать первого апреля адмирал бросил в атаку 4-й армейский корпус генерала Бакича: его полки должны были отрезать красные войска в районе Оренбурга от ядра 1-й армии и выйти в тыл ударной группе красных. Вместо этого Бакич попал под удар большевиков сам. Севернее Оренбурга, близ Сакмарской и Янгизского, генерал потерпел жесточайшее поражение и бежал за реку Салмыш. В конце апреля и начале мая почти та же участь постигла 6-й и 3-й корпуса.

Но даже эти сильные неудачи, поначалу страшно взвинтившие адмирала, не остановили победного марша Гайды и Ханжина. Отходили, отбиваясь, 2-я и 5-я армии красных; южнее Самары уральские казаки прорвали фронт и быстро продвигались на север. 5-я армия красных похоронила и отправила в госпиталя почти половину своего личного состава. Приказы Гайды и, особенно, Ханжина были переполнены ликованием. Калпель доносил Колчаку: «Красные банды бегут. Владычеству комиссаров приходит конец». Командарм Западной Ханжин уверял солдат: все лишения остались позади, «впереди же солнце, тепло и благовест златоглавых московских соборов». Генералы требовали от своих войск последних усилий для прыжка за Волгу, к столице. Адмирал поспешил переименовать свою 3-ю армию в «Московскую».

Казалось, ничто не предвещало грозовых туч. И когда все-таки грянул гром, Колчаку померещилось, что наступило светопреставление. От многотысячного перевеса в силах, с которыми адмирал начинал операцию, не осталось и следа. Каким образом Фрунзе сумел, отступая, стянуть на главное направление — от Волги на Уфу — свежие полки и создать здесь преимущество в десять тысяч штыков, Колчак так и не понял.

Лишь много позже, когда минул шок и можно было взглянуть на прошлое с необходимой трезвостью, он с трудом разобрался в причинах поражения. Колчак сверх меры растянул свои армии по фронту, допустил резкое отставание левого фланга и центра Западной армии, ему нечем было заткнуть оперативные дыры — не было резервов. Однако и резервы не смогли бы поправить дело: в тылу адмирала не было рокадных[4] железных дорог, уже наступала распутица, и он лишился возможности маневрировать силами.

Фрунзе отменно использовал эти обстоятельства. Обороняясь самыми малыми силами на оренбургском и уральском направлениях, красный командующий главные силы своей Южной группы бросил во фланг и тыл белых армий в общем направлении на север, отрезая Колчаку пути отхода на восток. Красные тоже были разбросаны по фронту на сотни километров, их тоже хватала за ноги весенняя грязь, и все-таки Фрунзе в непостижимо короткие сроки перегруппировал силы, перебросив войска по железной дороге и походным порядком на многие сотни километров! Он с дьявольской прозорливостью выбрал момент перехода в атаку и главное направление удара. Получив от своей разведки сведения, что между 3-м и 6-м Уральскими корпусами Колчака обозначился разрыв в пятьдесят верст, Фрунзе ударил в стык корпусов, разъединяя их и получая возможность бить противника по частям.

Красные несли в боях немалые потери, однако не только восполняли их с большой быстротой, но и многократно наращивали силу войск.

Из сводок контрразведки следовало, что в апреле и мае девятнадцатого года тысячи коммунистов поспешили на свой Восточный фронт. Партийная конференция Нижнего Новгорода отправила сюда каждого десятого большевика, Владимир — каждого третьего, Калуга, Тверь, Кострома, Курск — всю боеспособную часть комячеек. Массами уходили на позиции рабочие красных профсоюзов. Тридцатитысячная московская организация металлистов бросила на борьбу с ним, Колчаком, пять тысяч человек, текстильщики столичной области — десять тысяч, Петроград — десятую часть союзов.

Красная Армия росла, как снежный ком. Двадцать девятого мая восемнадцатого года ВЦИК отменил добровольческий принцип комплектования армии и установил всеобщую воинскую повинность для трудящихся. А уже к марту девятнадцатого года численность большевистских войск достигла миллиона четырехсот тысяч человек.

В начале апреля красные газеты и листовки пестрели лозунгами партии Ленина: «Все — на Колчака!», «Все — на Урал!», «Смерть или победа!».

Чуть не на всех уральских заводах — Михайловском, Бисертском, Нязепетровском, Симском, Миньярском и многих других, названия которых Колчак не запомнил, в Сибири и Оренбуржье полыхал огонь восстаний и партизанской борьбы. Адмиралу приходилось отвлекать войска с фронта, чтобы хоть как-то обезопасить свой тыл.

Но враги были всюду, и его контрразведка, работавшая, кажется, без сна и отдыха, все-таки не справлялась с обязанностями.

Двадцать второго июля девятнадцатого года, на пороге челябинского сражения, восемнадцать рабочих и разведчиков 27-й красной дивизии проникли на Кузнецовскую дачу Челябинска. Здесь квартировала пехотная рота, отдыхавшая перед боем. В час ночи, без единого выстрела, кучка красных разоружила и разогнала роту, даже не пытавшуюся сопротивляться! Двумя часами позже в Челябинске, на Мишкинской улице, металлисты «Столля и К°» закололи офицерский пикет. Дело дошло до того, что коммунисты Троицка внедрились не только в канцелярии уголовного розыска, милиции и тюрем белых, но и в самую контрразведку.

Кажется, он забежал вперед. Что же было тогда, весной? В начале мая 5-я армия красных взяла Бугуруслан и Сергиевск. До конца месяца пали Бугульма, Белебей, Стерлитамак. Девятого июня Фрунзе ворвался в Уфу.

6-й корпус генерала Сукина понес чудовищные потери: были убиты и взяты в плен около пяти тысяч бойцов. Немногим лучше обстояло дело в 3-м Уральском корпусе. На сторону красных — подумать только! — перешли полностью полк имени Тараса Шевченко, роты Саткинского и Миасского полков.

А дальше? Дальше были Аша-Балашевские высоты, Златоуст, Челябинск. Челябинск… Чем кончится эта гигантская схватка, в которой с обеих сторон участвуют восемьдесят тысяч солдат? Неподалеку от Баландино, в районе Долгодеревенской и Есаульской, надрывались орудия, и адмиралу мерещилось: в воздухе плотно, точно туман, стоит запах сгоревшей взрывчатки.

Что же сейчас творится там, на позициях?

Колчак внезапно подошел к двери, толкнул ее и спустился в палисадник, заросший пропыленными цветами и подсолнухами. Нервно чиркнув спичкой о коробок, закурил и стал медленно прохаживаться по двору. Его взгляд то и дело натыкался на казаков личной охраны и сотрудников контрразведки, но это не успокаивало, а сердило адмирала.

Вдруг он круто обернулся, ощутив на себе чей-то прямой взгляд.

На улице, рядом с калиткой, стоял молодой человек в шинели, сразу видно, что новобранец. Солдатские погоны, обшитые цветным крученым кантом, офицерская кокарда на фуражке — свидетельствовали о том, что перед адмиралом вольноопределяющийся.

Колчак непроизвольно нащупал в кармане шероховатую рукоятку кольта. Но тут же вокруг молодого человека выросла охрана, и верховный главнокомандующий опустил оружие в карман.

Заметив, что адмирал видит его, солдат вскинул пальцы к козырьку фуражки.

— В чем дело? — мрачно поинтересовался Колчак.

— Он к вам, ваше высокопревосходительство, — объяснил Трубчанинов, вышедший вслед за адмиралом. — Я не решался беспокоить по пустякам.

— Что вам угодно? — спросил Колчак, останавливаясь возле мальчишки.

— Меня мобилизовали неделю назад. Я из станицы Еткульской…

— И что же?

Русые волосы парня выбивались из-под козырька мятой фуражки. Кудри слиплись от пота, и он мутными каплями натекал на карие выразительные глаза. Колчак подумал, что эту фуражку и шинель, которая явно не по росту новобранцу, и ботинки с обмотками сняли с убитого солдата. И это тоже сердило адмирала.

Трубчанинов, смущаясь больше обычного, сказал тихо:

— Вольноопределяющийся Россохатский. Кажется, Андрей. Назначен в контрразведку, к Сипайло. Он возражает, ваше высокопревосходительство. Просит перевести его в строевую часть или отпустить совсем из армии.

— Вот как! — пробормотал Колчак, и веко на его левом, прищуренном глазу вздрогнуло, как от укола. — Образование?

— Петроградский университет.

Колчак пожевал губами, прислушиваясь к грохоту и треску снарядов, в упор взглянул на солдата, заметил трехцветный шеврон на левом рукаве.

— Доброволец?

— Нет.

— То есть как — нет? Вольноопределяющиеся вступают в военную службу по добровольно выраженному желанию. Ну-с?

— Не знаю. Меня мобилизовали.

— Хорошо, передайте Сипайло, пусть переведет в действующий полк. А командиру полка скажете, что я повелел примерно наказать вас за распущенность и незнание воинских уставов. Идите.

В другое время адмирал не только не стал бы разговаривать с солдатом, но просто не заметил бы его. Однако сейчас не мог позволить себе действовать так, как привык, как хочется. Приходилось сдерживаться, награждать офицеров и солдат орденами, повышать строевых командиров в чинах без всякой очереди, завоевывая пошатнувшееся доверие армии к нему всякими путями.

Солдат откозырял, неловко повернулся и быстрыми шагами направился на южную окраину Баландино, где помещались люди Сипайло.

— Трубчанинов! — раздраженно крикнул адмирал.

Стоящий рядом лейтенант вздрогнул от неожиданности.

— Я здесь, ваше высокопревосходительство.

— Телефонируйте Лебедеву, что я немедленно еду в Омск… И еще квасу, холодного квасу, черт вас всех побери!

Колчаку казалось, что он вполне согрелся, что ему даже жарко, и ноги перестали ныть. Он поднялся с койки, скользнул взглядом по заиндевевшим стенам камеры, и лицо его внезапно исказила гримаса. Еще совсем недавно он грозил рассовать по таким камерам большевиков, чтоб потом уничтожить их всех до единого, всех, всех! Он неоднократно говорил об этом  с в о е м у  правительству и  с в о е м у  штабу, союзникам и казачьим офицерам. Он надеялся: на всех столбах его победной дороги будут висеть коммунисты и те, кто им сочувствовал. Никакой пощады, никаких сантиментов! И вот теперь ему самому грозит намыленная веревка, и он лично должен заплатить кровью за моря крови, пролитой им.

Нет, о будущем не стоит думать, лучше о прошлом. «Лучше»… Один бог знает, что хуже…

Двадцать девятого июля, вечером, он прилетел в Омск, и ему тотчас доложили, что под Челябинском идут бои, еще неведомо, чем они кончатся, но он уже вполне понимал, что красные не только не выдыхаются, согласно прогнозам Лебедева и Сахарова, а, напротив, напирают с еще большей силой.

Тридцатого июля даже адъютантам и писарям штаба стало ясно, что Челябинская операция окончилась провалом, если не катастрофой.

Лебедев, торчавший на Южном Урале, продолжал доносить адмиралу, что сражение идет с переменным успехом — на войне, как на войне, — но ему уже никто не верил, и в штабе начались поиски виновных, подлая погоня за стрелочниками, которые, как известно, всегда в подобных положениях являются козлами отпущения.

Вносили в этот кавардак свою долю лжи разведка и контрразведка. Они в один голос утверждали, что нажим большевиков вот-вот ослабнет, ибо Деникин, без всякого сомнения, в самое ближайшее время опрокинет коммунистов, и они побегут, непременно побегут, это же ясно, как божий день.

Лебедев, вернувшийся в Омск в начале августа, вел себя как ни в чем не бывало — был важен, беззаботен и даже весел, будто это не он уложил под Челябинском последние стратегические резервы и поставил белую армию на грань катастрофы.

Будберг, столкнувшись с наштаверхом в ставке, тотчас пришел к Колчаку. Вместе со стариком был его ровесник, начальник 1-й кавалерийской дивизии генерал Милович.

— Извольте выслушать генерала, ваше высокопревосходительство, — сказал Будберг, подталкивая мрачного фронтовика к столу верховного, — мы обязаны знать правду.

Милович кратко и без прикрас изложил обстановку. По его словам, под Челябинском уложили все, что было боеспособного в армии, потери в людях и технике не поддаются учету. Что касается его кавдивизии, то он не досчитался после боев не только многих строевых частей, но и двух школ, готовивших инструкторов и офицеров.

Сухо попрощавшись с Миловичем, Колчак покосился на Будберга и, заметив, что старик не собирается уходить, спросил:

— Вы еще не всё сказали? Вам хочется окончательно отравить мне настроение?

— Ваше высокопревосходительство, — проворчал Будберг, — я действительно хочу кое-что сообщить вам. Я далек от того, чтобы торжествовать по поводу провала операции, хотя вы, может быть, помните, как я относился к этой авантюре с самого начала. Но и забыть ничего не могу. Короче говоря, я прошу уволить меня от должности, господин адмирал.

Он помолчал.

— Против нас наступает регулярная Красная Армия, не желающая, вопреки всем донесениям разведки, разваливаться и кричать «караул!». Она без промедления гонит нас на восток, и я боюсь думать, чем все это кончится. Я не хочу отвечать перед историей за эту вакханалию.

— Хорошо, — внезапно заговорил Колчак, — я подумаю. Зайдите ко мне позже.

В два часа пополудни старик вновь явился к верховному.

Адмирал сказал, не глядя на генерала:

— Я освобождаю вас от должности, барон. Господь с вами.

Однако он тут же вскочил с кресла, забегал по кабинету и, также неожиданно упав в кресло, пробормотал:

— Нет, нет, я прошу вас нести обязанности военного министра хотя бы до приезда Головина. Он уже выехал из Парижа. Всё еще можно поправить. Да, да — всё… А вас я освобожу, непременно освобожу, конечно же…

Но отрешил он от должности не Будберга, а Лебедева. Последнего девятого или десятого августа заменили Дитерихсом: увы! — это ничего не изменило — армия без остановки катилась на восток.

Будберг продолжал отравлять жизнь Колчаку, его сообщения и оценки становились с каждым днем все мрачнее и резче. Послушать старика, все генералы вокруг были мерзавцы, пьяницы и дураки. Барон как-то встретился с Ивановым-Риновым и вошел к Колчаку, багровый от возмущения.

Казачий атаман, по словам барона, явился к нему вдребезги пьяный и бахвалился, что растреплет красных в самое ближайшее время.

Чуть позже, получив от Жанена бумажку, в которой чехи требовали девять миллионов франков «за спасение для России Каслинского завода на Урале», Будберг совершенно вышел из себя и почти кричал адмиралу:

— Какая наглость! Сначала они грабят Россию, а потом требуют золото за грабеж! Какой разбой! Какой Неслыханный разбой!

— Ну, что вы так кипятитесь, — уныло возражал Колчак. — Все уладим как-нибудь… У нас есть средства…

— «Средства»… — ухмылялся старик. — Мы отдаем золото Жанену, Ноксу, американцам, тыщи пудов золота за оружие и припасы, да еще выслушиваем нравоучения и попреки союзников. Скоро у нас не будет ни копейки, господин адмирал!

Язвительный старикашка был прав. Союзники нервничали, наглели и все меньше считались и с ним, Колчаком, и с его правительством.

В тот самый день, когда адмирал прибыл из-под Челябинска в Омск, двадцать девятого июля вечером, состоялось совместное заседание министров и высоких союзных комиссаров. На совет прибыли американцы — посол США в Японии и неофициальный агент президента Вильсона при Колчаке Роланд Моррис, командующий экспедиционным корпусом Вильям Гревс, англичане Альфред Нокс и Джордж Эллиот, главнокомандующий союзными войсками в Сибири Моррис Жанен, французы, японцы.

Колчак всех иноземцев знал изрядно, если не в лицо, то по фамилиям. Это были люди с внушительным военным опытом, скрупулезно изучавшие в свое время императорскую Россию и ее вооруженные силы..

Первым поднялся со своего места генерал-майор английской службы Альфред Вильям Фортефью Нокс. Начальник тыла союзных экспедиционных войск в Сибири, негласный, но деятельный участник переворота восемнадцатого ноября, он относился к Колчаку с тем подчеркнутым участием, с каким благовоспитанные люди относятся к своей креатуре, достигшей высокого положения. Но теперь дела у адмирала шли отвратительно, и Нокс не мог сдержать раздражения.

Он резко выталкивал изо рта слова и морщился. Перечислив все, что сможет выделить Колчаку Англия, Нокс развел руки.

— Право, не стоит помогать. Бесполезно. Более того, наше оружие в конце концов попадает к врагу. Мы привезли в Сибирь сотни тысяч винтовок, множество пулеметов, эшелоны орудий. Где они?.. Я становлюсь, черт возьми, агентом снабжения у красных. Это позорно, господа!

Адмирал слушал и молчал, раздражаясь все больше, но сдерживая себя. Он понимал: Нокс имеет право на такой тон. Британские офицеры из кожи вон лезли, вместе с Колчаком формируя новые дивизии и снабжая их всем — от оружия до бязи на подштанники. Сам генерал работал чуть не круглые сутки, мотался из Омска во Владивосток, и вновь — с берегов Тихого океана в белую столицу. Он следил за каждым шагом Омска, знал, что делается в правительстве и штабе, давал сибирским министрам больше указаний и советов, чем все остальные высокие комиссары, вместе взятые. Короче говоря, его гнев можно было понять.

Масла в огонь подлил своей репликой Роланд Моррис. Он проворчал:

— С тех пор, как Соединенные Штаты и Россия избрали совместный путь и первые американские войска — я говорю о 27-м и 31-м пехотных полках — прибыли с Манилы в Сибирь, это было год назад, мы передали вам тонны и тонны оружия, снаряжения и обмундирования. Лишь в июне на ваши склады поступили пушки, пулеметы, патроны, не считая ста тысяч аршин сукна и шестисот тысяч комплектов белья.

— Я полагаю, не бесплатно? — с ледяной вежливостью осведомился Будберг. — Именно в июне сего года союзники получили от нас тринадцать тысяч пудов золота.

— Ну, ну, господа! — пытался помирить генералов Колчак. — Я не вижу нужды в подобных разговорах.

После общей паузы что-то говорил Жанен, худой и сутуловатый, похожий на провинциального чиновника, Колчак запомнил оброненную французом ядовитую фразу: «У вас в ставке, господа, каждый прапорщик делает свою политику!»

Будберг склонился к управляющему делами правительства Гинсу, проворчал, усмехаясь:

— Мы сидим здесь в положении бедных родственников.

Гинс уныло потряс головой.

— Вы не согласны со мной, Георгий Константинович?

— Увы! Это невозможно отрицать.

Колчак слышал обрывки разговоров, но делал вид, что ничего не замечает. Он вынужден был надеть маску спокойной сосредоточенности, понимал, что не имеет права срываться и ссориться. Ни с союзниками, ни со своим ближайшим окружением.

Что бы там ни было, а союзники делали свое дело, без них нельзя и мечтать о победе.

После Челябинска все рухнуло и покатилось в пропасть. В прошлое ушли победы, надежды, армия, резервы. Адмирал лихорадочно искал выход, то и дело менял командиров, но лишь усиливал разброд.

Красные уже рвались к Омску, в городе бурлила паника, ссорились и обливали друг друга помоями генералы. Сахаров заверял, что ничего страшного для Омска нет, а Дитерихс, напротив, требовал немедля эвакуировать город, потому что его нельзя спасти. Наштаверх Лебедев и военный министр Степанов продолжали грызню.

Совершенно обессилевший, адмирал уехал в Тобольск, в действующую армию, и вернулся в Омск только в середине октября.

Двадцать второго октября Пепеляев записал в своем дневнике:

Сказав правду узкому кругу соратников (ее нельзя было скрыть!), адмирал всем остальным продолжал твердить ложь и вымысел, даже близким.

В ту пору один из морских офицеров, выезжавший в Париж, передал Колчаку несколько писем жены, живущей в местечке Лонжюмо, вблизи французской столицы.

Адмирал тогда работал почти без сна и отдыха, нервы его были напряжены, и он не стал тут же читать послания Софьи Федоровны. Дав себе поблажку, отправился в ближний лес пострелять из ружья. Для поездки выбрал канадскую кобылу — подарок генерала Нокса. Лошадь была смирная, она бесшумно перебирала ногами и без видимых усилий несла на себе сухую фигуру адмирала.

Велев охране уйти подальше, Колчак медленно прочитал письма жены, и на виске у него задергалась тонкая синяя жилка.

«Экая баба!» — произнес он почти вслух и, ничего не сказав конвою, вскочил на лошадь. Через полчаса был уже у себя в кабинете и сердито писал ответ, разбрызгивая чернила.

Письмо начертал на форменном бланке, чтобы жена все-таки понимала его положение и не позволяла себе упреков, свойственных какой-нибудь горничной, глупой и капризной деревенской девке. С той же целью на всех страницах большого письма он писал слова «ты», «тебя», «тебе» с больших букв, еще раз подчеркивая этим, что она носит фамилию человека, чья должность тоже пишется с прописных букв. На бланке стояло:

Затем он дописал от руки «На реке Иртыш» и вывел обращение «Дорогая Сонечка!».

Он, разумеется, знал, что упреки жены заслужены им, никакой любви между ними нет, что есть любовь с другой женщиной, но не желал распространяться на эту тему, а писал слова, которые можно адресовать разве политику или генералу.

Он был твердо уверен, что его эпистолярное наследие — достояние истории, и потому лгал в письме о ходе и уже видимых итогах войны, лгал, чтобы историки потом ахали и удивлялись его оптимизму, его всепоглощающей ненависти к большевикам.

Колчак писал жене:

Он лгал, зная о разгроме своих армий, отлично понимая, что никаких «смертельных ударов» он большевикам не нанес, лгал зло и даже, пожалуй, с немалым вдохновением.

Он снова и снова писал о себе в этом духе, и каждая его строка дышала ненавистью к красным и были клятвы уничтожить их, втоптать в грязь и кровь:

Через несколько дней он написал жене еще одно письмо и в нем тоже с упорством лгал и ненавидел своих врагов:

Он писал эту ложь менее чем за месяц до эвакуации Омска, до всеобщего бегства на восток.

Однако сам он и, вероятно, жена отлично понимали смысл и значение этой пропагандистской лжи. Самое главное, что он хотел сказать именно жене, только ей и больше никому, он приберег на конец. Там было сказано:

Колчак запечатал письма, передал их офицеру, уезжавшему в Париж, и тут же забыл о них. Не до того ему было!

В довершение ко всем неприятностям той поры, он получил письмо от атамана Дутова, полное страха и растерянности.

Текст был отпечатан на толстой бесцветной бумаге, поверху стоял гриф «Главный начальник Южно-Уральского края. Гор. Троицк». Слово «Троицк» было зачеркнуто и вместо него вписано: «Гор. Кокчетав, № 2985, 31 октября 1919 года».

Слова на листке отпечатались неровно, точно их знобило, и Колчаку казалось, что он видит дрожащие глаза человека, написавшего их.

Еще не дочитав письма, Колчак протянул его вошедшему в кабинет Будбергу и обессиленно откинулся на спинку кресла.

Генерал пробежал глазами листок и, против своего обыкновения, не стал тотчас ничего говорить. Он покопался в карманах, выудил какую-то бумажку и отдал ее адмиралу.

— Что это? — спросил Колчак.

— Извольте прочесть, ваше высокопревосходительство. Один из моих офицеров подобрал в Троицке, где, как известно, помещался третий отдел Оренбургского казачьего войска. Составлено правительством войска, сиречь тем же Александром Ильичом Дутовым. Весьма любопытный образец идиотизма.

Морщась, заранее зная, что барон подсунул ему очередную гадость, адмирал стал читать.

— Каково? — покосился Будберг на Колчака, увидев, что тот перестал читать. — Не правда ли, наших казаков никак не обвинишь в избытке ума?

— Перестаньте паясничать, барон… — уныло отозвался Колчак. — И как вам не надоест язвить в подобной обстановке!

Однако адмирал тут же вспомнил речь Дутова, которую тот произнес в его присутствии перед казачьим полком в станице Островной, под Курганом. Трудно поворачивая голову на толстой короткой шее, картинно выставив вперед правую ногу и похлопывая пухлыми пальцами по эфесу шашки, генерал говорил, нимало не смущаясь присутствием адмирала:

— Мы не с демократией, не с аристократией, не с той или иной партией, мы, казаки, — сами единая партия. Мы сначала казаки, а потом русские. Ура, братцы!

Казаки жидко кричали «ура!» и уныло глядели на двух офицеров, топтавшихся возле багрового от усердия командира полка.

Как-то, еще перед наступлением на Пермь, Дутов прислал главковерху депешу, над которой не один день потешался штаб. В телеграмме, которая не отличалась ни смыслом, ни связью, казачий атаман сообщал:

Это «где-нибудь» совершенно вывело Колчака из равновесия. А то он, Колчак, без Дутова не знает, что в белых тылах действуют агенты коммунистов!

М-да… Этот солдафон, ей-богу, отличная мишень для красных газет и красной пропаганды. Будберг прав, перо и бумага противопоказаны генералу!

Десятого октября 1919 года Черчилль телеграфировал в Сибирь и на юг России:

Это была почти катастрофа, сигнал бедствия, — престиж Колчака летел под откос. Он, Колчак, не оправдал доверия и надежд союзников, он обманул их чаяния на землю, на хлеб, на руду и теперь понимал: ему никогда не простят этого. В игре Великобритании он был уже битая карта.

В начале ноября развал в правительстве и армии, кажется, достиг предела. Белые войска стихийно катились на восток. Все попытки сдержать напор большевиков кончились впустую. Дело дошло до того, что генерал Гривин наотрез отказался выполнить приказ командующего 2-й армией — дать бой красным. Взбешенный его упрямством Войцеховский в упор застрелил Гривина.

Жанен, навестивший в эти дни Колчака, был весьма шокирован видом и настроением главнокомандующего. Француз записал в дневнике:

Десятого ноября правительство адмирала покинуло Омск, а двенадцатого, поздно вечером, на восток отправились пять литерных поездов, составлявших личный штаб верховного главнокомандующего. В их числе находился и поезд с золотым запасом России.

Днем позже генерал Сахаров, дождавшись Войцеховского и Каппеля, покинул Омск со своим штабом.

А четырнадцатого ноября красная волна затопила город, и белые войска превратились в плохо управляемую толпу.

Все, что было потом, от Омска до Иркутска, представляется сейчас адмиралу дурным сном. События вспоминаются без всякого порядка, — и даты, недели, месяцы постоянно мешаются в памяти.

Поезда под пятью литерами медленно тащились на восток, то и дело застревая даже на маленьких станциях и разъездах. В иные сутки едва покрывали два перегона. Колчак бесконечно совещался с офицерами и местными властями, но все уже понимали, что разговорами смерть не отпихнешь.

Все разваливалось и гибло в мучениях, и эти смерть и смрад носили его имя — «колчаковщина», имя, которое ненавидели не только чужие, но и свои, да-да, множество своих, когда-то преданных ему людей.

За Красноярском Колчак получил ультимативное письмо командира Сибирского корпуса Александра Константиновича Зеневича. Генерал, снюхавшийся с эсерами, захватил Красноярск и теперь требовал от верховного правителя немедля созвать земский собор и отречься от власти. Он прервал связь адмирала с армией, и Колчак перестал получать даже самые мизерные сведения о том, что делается на линиях боя. На «линиях боя»! Какие там «линии»…

Одновременно с письмом Зеневича пришло трагическое известие: 1-я Сибирская армия, сосредоточенная в районе Красноярска, частью разбежалась, частью перешла к большевикам. Двадцать тысяч угодили в плен.

Где-то на длинном пути отступления, может быть, в Красноярске к Колчаку присоединился новоиспеченный премьер правительства Пепеляев.

Подсев к Колчаку на диван, премьер долго молчал, вздыхал, хрустел короткими толстыми пальцами, потирал мизинцем усики. Потом сощурил маленькие глазки без яркого блеска, без выражения мысли и стал медленно ворочать языком. Его слова трудно доходили до хозяина салона.

Премьер говорил:

— Мы весьма запаздываем, Александр Васильевич. Это кончится худо. Красные захватят Иркутск еще до подхода своей армии, и тогда нам не вырваться из мышеловки.

Колчак покосился на бесформенную фигуру Пепеляева и мрачно сдвинул брови. Лидер кадетов тяжело дышал, даже сопел, нервно перебирая волосы на грузном затылке.

— «Весьма запаздываем»! — с внезапным озлоблением отозвался Колчак. — Вы должны помнить, что я еще в конце июля предлагал эвакуировать Омск, но правительство, к которому вы имеете честь принадлежать, стало в позу, — слепые, не знающие обстановки министры, вопияли: эвакуация города разрушит дух армии, да и в отъезде нет-де никакой необходимости — Омск не может быть сдан и не будет сдан. И я принужден был разделить вашу точку зрения.

На станции Тайга, куда литерные поезда пришли через несколько недель после отправки из Омска, Колчак вдруг с ужасом понял, что недалекий Пепеляев был прав. В Иркутске, по сведениям контрразведки, с огромной силой назревал бунт, и надо было как можно быстрее пробиться туда и укрепить там свои позиции.

Но уже очень скоро адмирал убедился, что время упущено и он не может предупредить события.

Вспомнилась фамилия командарма-2 Лохвицкого. Сразу после бегства из Омска Колчак послал этого генерала в Иркутск. Лохвицкому поручили тотчас по прибытии в город взять под свое начало все войска гарнизона. Генерал не должен был допустить восстания красных, а если оно все же случится, — решительно подавить бунтовщиков. Адмирал также вменил в обязанность своему эмиссару регулярно информировать ставку о настроениях и обстановке в Иркутске. Николай Александрович отправился по назначению — и исчез. Ни курьеров, ни телеграмм, ни писем.

Бегство принимало совершенно немыслимые формы. На восток, сломя голову, неслись военные, чиновники, буржуа, русские, французские, английские, японские негоцианты. Комендант штаба 2-й армии генерал Семенов, не размышляя, застрелил двух офицеров, вскочивших на подножку его вагона во время движения. Генералы Матковский и Голицын на одной из станций, под Боготолом, на день остановили движение: каждый требовал пропустить его поезд в первую очередь. Один захватил станцию, другой поставил на выходной стрелке пулеметы, и бог знает, чем это кончилось.

Несколько барнаульских купцов, убегая из города, захватили вагон начальника Алтайской железной дороги, силой прицепили его к проходящему поезду и уехали на восток. Буржуа подкупали станционных чиновников, и те продвигали их составы раньше военных.

Одна из бегущих дивизий бросила на Чулымской, в глухом тупике, вагоны с трупами солдат, и их сквозь открытые двери занесло снегом. Железнодорожники, Решив, что в теплушках топливо, пригнали поезд в депо, и только здесь с ужасом убедились, что перед ними кладбище на колесах.

Колчак все чаще и чаще прибегал к морфию.

Пепеляев заходил к нему в салон, молча садился на диван, беззвучно шевелил губами, морщился.

Они, кажется, уже обо всем переговорили, злобясь и не доверяя друг другу.

За Тайгой поезда адмирала уперлись в эшелоны чехов, спешивших оторваться от красных и уйти на восток из опасной зоны. Чехи по существу владели железной дорогой и управляли движением, ни с кем не считаясь. На сорок тысяч солдат они захватили двадцать тысяч вагонов, и можно было догадаться, что на восток уходили далеко не пустые теплушки!

Колчак быстро убедился: вчерашние союзники махнули на него рукой и не желали рисковать шкурой ради интересов банкрота.

Комендант адмиральского поезда генерал Занкевич метался на станциях от одного чеха к другому, спорил до хрипоты, требовал, угрожал, хватался за оружие, но ничего не мог сделать. На его требование немедля пропустить литерные поезда, чехи ответили грубоватым отказом. Шесть дней простоял Колчак в Красноярске, и все эти дни союзники, ссылаясь на приказы Жанена и главнокомандующего чехословаков Яна Сырового[5], пытались отцепить паровозы от литерных поездов.

Взвинченный до последней степени Каппель потребовал от Сырового незамедлительно извиниться перед адмиралом и отменить предписание о паровозах. В ответ — чехи взяли локомотив от состава самого Каппеля.

Казалось, Владимир Оскарович потерял контроль над собой. Его адъютанты вызвали по телефону штаб-квартиру Сырового. Каппель плохо запомнил разговор с чехом. Молодой самоуверенный генерал отвечал с раздражающим равнодушием, не желал отменять свое распоряжение, и Каппель закричал в трубку:

— Вы — шулер, милостивый государь! Я вызываю вас на дуэль!

Телефон несколько секунд молчал, и наконец раздался апатичный голос чешского главнокомандующего:

— У меня нет времени на дуэли, генерал. Если у вас оно в излишке, употребите его на организацию дела и наведение порядка. С богом, ваше превосходительство…

Колчак решился на крайнюю меру и послал депешу атаману Забайкальского казачьего войска Семенову, которого презирал и боялся одновременно. Верховный просил тотчас пригрозить чехам, что их эшелоны не будут пропущены через Забайкалье, если они не дадут хода поездам адмирала.

Семенов, не подсчитав своих сил, не зная, сколько их у вчерашних союзников, наорал на них по телефону и двинул казаков к линии железной дороги. Дело кончилось потасовкой — и атаман вынужден был повернуть тыл и бежать с поля боя.

К слову говоря, это никого не удивило. Еще до приезда в Нижнеудинск Колчак, получив сведения о восстании в Иркутске, приказал Семенову занять город и подавить бунт. Атаман бросил на Иркутск полк Дикой дивизии. Тридцатого декабря казаки на трех бронированных поездах приблизились к городу. Семенова хватило на два часа боя. Двести пятьдесят казаков легло на поле сражения, двести угодило в плен. От полка почти ничего не осталось. Но что же теперь делать?

В бесконечные споры и дрязги пришлось вмешаться самому Колчаку, и чехи пошли на частичные уступки: они разрешили отправить на восток вне очереди два из пяти поездов адмирала — состав самого Колчака и золотой эшелон под литерой «Д».

В самом мрачном настроении подъезжал верховный правитель к Нижнеудинску. Колчак почти до конца понимал: все кончено, он движется навстречу гибели, и ее нельзя ни предотвратить, ни отодвинуть.

Еще двадцать первого декабря он получил телеграмму о восстании в Черемхово. Прямая связь с Иркутском была прервана, и теперь надо было думать, как проскочить через заслоны шахтеров. Эта мысль постоянно мучила адмирала, и двадцать третьего декабря он в пятый раз запросил Жанена: «Каково положение в Черемхово и Иркутске?». Двое суток телеграф молчал, и лишь двадцать пятого декабря из Иркутска пришел невнятный ответ, из которого можно было сделать единственный вывод: дела идут все хуже и хуже.

Морозным и хмурым утром двадцать шестого декабря девятнадцатого года эшелоны подходили к Нижнеудинску. В версте от станции машинист увидел красный фонарь. Как только состав замер, к литерному поезду направились три чеха. Прихватив с паровоза дежурного офицера, они тотчас пошли к вагону начальника штаба и коменданта состава.

Старший из чехов — им оказался командир ударного батальона майор Гассек — откозырял генералу Занкевичу и передал приказ союзного командования. Генерал Жанен распорядился задержать до особых указаний оба поезда Колчака.

— Что вам приказано еще? — хмуро поинтересовался Занкевич.

— Я должен разоружить конвой адмирала, — не моргнув глазом, заявил вчерашний союзник.

Занкевич вспылил.

— Можно подумать, что вы в своей стране, майор, а не в нашей!

Гассек пожал плечами.

— Я всего лишь солдат, господин генерал.

Занкевич попросил Гассека любым путем соединиться с Иркутском и запросить дополнительные указания.

В полдень чех сообщил: генерал Жанен предписал оставить адмиралу его конвой, но что касается поездов, то они не должны покидать Нижнеудинска. Оба эшелона объявляются под охраной союзных войск и, как только позволит обстановка, будут вывезены в Иркутск.

Затем чех порылся в карманах и передал Занкевичу телеграмму.

— Получена полчаса назад, — сказал он, вздыхая, точно сожалел, что вручает депешу так поздно. — Вельми обяжете, сообщив адмиралу.

Занкевич пробежал глазами текст бланка и раздраженно похрустел пальцами. Генерал Лохвицкий, тот самый, которому Колчак приказал взять под свою руку иркутский гарнизон, решительно советовал правителю приостановить движение к городу. Столица Восточной Сибири почти полностью находилась под контролем красных.

Прощаясь, Гассек сказал:

— Генерал Жанен просил указать адмиралу: если последний пожелает, ему будет предоставлена полная свобода действий.

— То есть?

— То есть он волен поступить, как хочет.

Это могло значить только одно: союзники ставят на Колчаке крест, как на верховном правителе.

Занкевич немедля доложил обо всем адмиралу и передал телеграмму.

Колчак не помнит теперь, какой была его реакция на подлое предложение Жанена: может быть, он кричал, а может, дьявольски усмехнулся и произнес подходящую хрестоматийную фразу. Потом, чуть поостыв, сказал Занкевичу:

— Всё тлен, Максим Иванович. Генерал Пепеляев переоделся в крестьянское платье и бежал из Томска на восток. Барон Будберг заболел и теперь воюет со смертью в Маньчжурии. Министры — ныне зрители, и я ничего не знаю. Положительно ничего. Ни с фронтом, ни с тылом, ни с союзниками нет связи. Я устал. Пусть будет, что будет.

Двадцать восьмого декабря Колчак сделал еще одну попытку апеллировать к чести и совести Жанена. Он послал в Иркутск депешу, в которой просил француза принять все возможные меры, чтобы продвинуть эшелон во Владивосток. Как адмирал узнал позже, телеграмма была перехвачена коммунистами в Иннокентьевской и попала не к Жанену, а в Иркутский и Черемховский комитеты большевиков.

Почти две недели торчали поезда Колчака, зажатые порожняком, в Нижнеудинске. Личный конвой адмирала и чехи день и ночь несли караульную службу на станции. Но это было совсем непрочное кольцо, его в любую минуту могли прорвать партизаны и бурлящие от негодования нижнеудинцы.

Колчак чувствовал себя заброшенным и обреченным. Он не верил уже никому: ни Занкевичу, пытавшемуся суетой и многословием прикрыть свою растерянность, ни адъютантам, ни конвою. Единственным человеком, который не давал ему окончательно упасть духом, была молодая женщина, связавшая без колебаний с ним свою судьбу. Немного неправильные черты лица не портили ее красоту, а спокойствие и обаяние, исходившие от этой женщины, не давали злым языкам слишком уж чернить ее и его репутацию. Колчак знал, что любители замочных скважин треплют ее имя, но все-таки делают это с опаской и внутренней робостью.

Анна Васильевна Тимирева, оставившая высокопоставленного мужа и ушедшая к Колчаку, была почти вдвое моложе адмирала. Однако Колчак ни разу не ощутил в ее поведении попытки покрасоваться этим преимуществом.

Теперь они сидели в салоне и молчали, не глядя друг на друга.

В салон торопливо вошел Занкевич, пробормотал, нервно потирая виски:

— Из Иркутска ничего утешительного. Формально там правит какой-то Политцентр — эсеры и земцы. Однако дышит на ладан. Командуют большевики. И в городе, и на запад от него.

Еще в ноябре Колчак получил сообщение из Иркутска. Контрразведка доносила о создании Политцентра и его программе. Последняя была приложена к сводке, В ней говорилось:

Колчак ничего не понял тогда в этой каше политических воплей, кроме одного: «И ты, Брут…»

— Пепеляев… Гайда… Эсеры… Воистину содом и гоморра… — бормотал он теперь, тоскливо глядя на Занкевича.

Наконец кивнул генералу.

— Вы свободны…

Минутой позже появился Гассек, чтобы передать новую инструкцию союзных войск. Штаб Жанена предлагал Колчаку прицепить свой вагон к эшелону чехов и под их охраной пробиваться на восток. Остальные гражданские и военные чины должны остаться в Нижнеудинске до особых распоряжений.

Это был, конечно, смертельный риск — ехать прямо в пламя красного пожара. И Колчак решил отказаться. Он спросил Гассека:

— Где высокие комиссары?

— Еще в Иркутске. Там же — японская военная миссия майора Токеда и, кажется, французы. Остальные — в пути на Дальний Восток.

— Хорошо… Идите, майор, я подумаю.

Попросив Занкевича на время оставить салон, Колчак остался один на один с Тимиревой.

— Я не вижу другого выхода, кроме пули в лоб, — сказал он, криво усмехаясь. — Это, вероятно, единственное, что может избавить меня от петли большевиков.

Тимирева сказала мягко:

— Вы не должны так волноваться и впадать в крайности. Всегда можно найти выход, если подумать.

— Вы что-нибудь предлагаете?

— Да.

Колчак раздраженно улыбнулся.

— Что же?

— Уйти в Монголию. У нас есть верные люди, и это немало. Чехи не станут мешать: у них приказ Жанена.

Адмирал долго молчал, тер щетинистый подбородок, ерошил короткие волосы.

Он знал: от Нижнеудинска к границе Монголии тянется почтовый, почти заброшенный тракт. Это триста верст заснеженного, гиблого пути, лишенного признаков жизни. К тому же на тракте, по сведениям чехов, то и дело появлялись отряды партизан. Правда, конвой адмирала — пятьсот шестьдесят офицеров и солдат — в силах был справиться с ними. Если, разумеется, люди не разбегутся куда глаза глядят.

Допустим, пойдут. А дальше? Перевалы, по которым следовало форсировать границу, бог знает, как высоки и покрыты глубоким снегом. А за ними — безбрежная Гоби, мертвая пустыня без жилья и людей. Редкие кочевья монголов — вот все, что в лучшем случае мог встретить беглый адмирал на этом белом, как сама смерть, пути.

Колчак вздохнул и растерянно посмотрел на женщину.

— Это весьма проблематичный выход, Анна. А вы? Пойдете со мной?

— Да. Путь в Монголию крайне опасен; в Иркутске красные или бело-зеленые[6]. Хрен редьки не слаще. Я готова к любой дороге, но вместе с вами.

— Благодарю вас, Анна. Но я ничего не скажу сейчас. Надо подумать, посоветоваться с Занкевичем и Пепеляевым.

Всю ночь в вагоне адмирала горел свет. Утром легко поддающийся уговорам Колчак был уже горячим сторонником бегства в Монголию. Занкевичу приказал принять на себя начальствование над экспедицией.

Генерал тотчас отправился к Гассеку и получил от него заверения, что чехи не станут чинить препятствий уходу адмирала.

Вечером Колчак собрал конвой и сказал речь. Он коротко сообщил о положении в Иркутске и на Дальнем Востоке и уведомил охрану о принятом им решении. Немного помедлив, заключил:

— Каждый из вас волен выбирать. Желающие остаются со мной.

Он всматривался в непроницаемо вежливые или непроницаемо холодные лица моряков, и где-то на самом дне горла у него рождался хрип злобы и отчаяния. Он хотел верить им и не мог: эти нижние чины были из того, чужого мира, с которым он воевал насмерть, и полагаться на них до конца было невозможно.

Но тем не менее сказал Тимиревой и Занкевичу, когда они остались одни:

— Хоть охрана не бежит от меня в трудный мой час. Я верю морякам.

Занкевич покачал головой.

— Извините, ваше высокопревосходительство, но я не разделяю вашего оптимизма. Большевики Нижнеудинска засыпали конвой прокламациями, зовя его к дезертирству и выдаче верховного правителя. Дай бог, чтоб все было, как вам хочется.

На другой день Колчак послал Трубчанинова узнать, что решил конвой. Адъютант вернулся совершенно растерянный.

— Там всего несколько человек, ваше высокопревосходительство…

— То есть как?.. А остальные?

— Ушли к большевикам. В город.

Колчак не спал всю ночь. Он сидел в темноте, подперев голову руками, и молчал. Рядом безмолвно терзалась Тимирева.

Утром она немного забылась в постели, а когда встала и подошла к адмиралу, слезы потекли у нее из глаз: короткая шевелюра Александра Васильевича была бела.

Колчак велел пригласить в салон Пепеляева и Занкевича.

Они вошли, бросили взгляды на поседевший ежик верховного правителя и переглянулись.

Адмирал сказал, глядя в сторону:

— Мы в мышеловке. Я отказываюсь от верховной власти в пользу генерала Деникина. Завтра уходим в Монголию. Идут только офицеры. Прошу вас, генерал, отдать распоряжения.

Занкевич вышел. Колчак несколько секунд стоял в глубоком раздумье, но затем, будто очнувшись, крикнул Трубчанинову:

— Верните генерала, лейтенант! Я не все сказал.

Занкевич снова появился в купе.

— Распоряжение офицерам отдадите в моем вагоне, Максим Иванович. Вечером. Я полагаю, мое присутствие не помешает?

— Слушаюсь, — вяло согласился генерал.

В сумерках в вагоне Колчака собрались офицеры, Пепеляев, кто-то из министров. Колчак был в черном френче, орлы на адмиральских погонах обвисли, будто им повредили крылья. Занкевич сообщил о плане экспедиции, намеченной в ночь на шестое января, и распределил обязанности. Он уже собирался отпустить людей, когда с места внезапно поднялся морской офицер, командир броневика, охранявшего поезд адмирала. Моряк спросил:

— Могу ли я получить слово, ваше высокопревосходительство?

— Да, говорите.

— Насколько я понял, союзники соглашаются вывезти вас в своем вагоне. Так?

— Да.

— Так почему бы вам, ваше высокопревосходительство, не использовать эту возможность? Одни мы уйдем гораздо проще — за нами никто гнаться не станет. Да и для вас будет легче и удобней.

Колчак медленно поднялся со стула, кровь отхлынула с его лица.

Тимирева побледнела тоже, боясь, что у адмирала случится сейчас взрыв нервов, — такие вспышки давно уже не были редкостью. Она умоляюще взглянула на моряка, но офицер сделал вид, что не заметил взгляда.

— Вы что же — меня бросаете?! — закричал Колчак, не сводя с офицера невидящих и ненавидящих глаз. — Вы — моряк — бросаете своего адмирала?!

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Если вы прикажете, мы пойдем с вами.

— Хорошо… Господин генерал, — повернулся Колчак к Занкевичу, — я больше никого не задерживаю.

Подождав, когда офицеры разошлись, прохрипел, судорожно ломая пальцы:

— Все меня бросили. Я обречен и ничего не могу сделать.

Потом сказал, узя хмурые безумные глаза:

— Надо ехать в Иркутск… Продадут меня эти союзнички… Ох, продадут…

Занкевич вмешался, суетясь и глотая концы слов:

— Распоряжения, отданные союзниками до сих пор, не дают оснований… Но вижу, у вас сомнения. Тогда советую настоятельно: тотчас, в крайнем случае — завтра ночью, бегите. Солдатская форма, один из чешских эшелонов. Возьмите Трубчанинова, он облегчит вам путь.

Колчак раздраженно взглянул на Занкевича: «Неужели и этот хочет отвязаться от меня? Похоже, хочет».

Чехи, французы, англичане, американцы, японцы — все теперь спасали свою шкуру, свой престиж, свои капиталы и плевать хотели на его судьбу и жизнь.

Он еще раз взглянул на Занкевича, предложившего ему переодеться в солдатскую форму и бежать в одном из чешских эшелонов.

Адмирал, разумеется, был осведомлен, что чехи, без большой охоты, но тем не менее беспрепятственно берут в свои поезда белых офицеров, ищущих спасения от большевиков. Колчак вспомнил о бабьем платье Керенского, о крестьянской одежке младшего Пепеляева, — и театрально скрестил руки на груди.

Занкевич ждал ответа, но пауза затянулась, и генерал заговорил снова:

— Я скрою от всех ваше исчезновение, Александр Васильевич. Двое суток никто ничего не будет знать.

Колчак отозвался, покосившись на Тимиреву:

— Не хочу кланяться чехам.

И снова иронически подумал про себя: «Не хочу кланяться… Меня выловят в любом эшелоне, с чехами или без них, выловят и пустят в расход на месте. Без лишних разговоров и суда».

Генерал продолжал настаивать:

— Бегите, господин адмирал!

— Кончим об этом, Максим Иванович. Я принимаю предложение Жанена и еду в своем вагоне. Теперь все надежды на два батальона японцев, еще задержавшихся в Иркутске.

Занкевич пожал плечами.

— Тогда я немедленно телефонирую маркизу Като о вашем согласии. Посол Японии, смею надеяться, окажет вам необходимую помощь.

Четвертого января двадцатого года к хвосту длинного, в сто двадцать осей, эшелона № 58-бис (он вез на восток роты первого батальона шестого чешского полка) подцепили пульман второго класса. Адмиралу в вагоне было отведено маленькое купе. На остальных местах и в коридоре теснились шестьдесят офицеров, взвинченных, растерянных, злых.

Второй пульман, присоединенный к тому же составу занимал премьер Пепеляев с остатками совета министров.

За час до отхода поезда из Нижнеудинска Занкевичу доставили телеграмму Като — ответ японца на просьбу о вывозе всего поезда Колчака. Депеша гласила: высокие комиссары сделали все, что могли, большего они предпринять не в силах, Като также сообщал: миссии покидают Иркутск и отправляются на восток.

— Господи! — уныло покачал головой Занкевич. — Все спасают лишь свою шкуру. — Но тут же подумал, что и он, генерал, беспокоится только о собственном благополучии, а отнюдь не о спасении адмирала и его дела.

Начальник штаба даже не стал докладывать главковерху о телеграмме японца.

Над вагонами подняли флаги Америки, Англии, Франции, Японии, Чехословакии, да еще, будто в насмешку над Колчаком, бился на морозном ветру русский андреевский флаг. Все это должно было означать, что состав находится под защитой союзных держав. Колчак рассчитывал пересесть в Иркутске в вагон Жанена или, на худой конец, укрыться в поезде японцев.

На первой же остановке в пульман (здесь в эти минуты находились Пепеляев, Тимирева и некоторые генералы) втиснулся начальник эшелона майор Кровак, здоровенный детина с трубным басом.

— Ха! — весело воскликнул он, ни к кому, собственно, не адресуясь. — Все идет как по маслу!

И ушел, будто явился с единственной целью изречь глупую фразу.

В эти дни получили запоздалые сведения: седьмого января пал Красноярск.

На станции Зима контрразведка доставила Колчаку копию телеграммы, которую послал на запад командир партизанского отряда Иван Новокшонов. Депеша гласила:

Доставивший в контрразведку копию телеграммы, сообщил, что Новокшонов обратился за указаниями к главнокомандующему Северо-Восточным фронтом Звереву. Главком приказал пропустить состав в Иркутск, где сделано все, чтобы арестовать адмирала.

Получив директиву, командир отряда посадил в вагон Колчака своего адъютанта Соседко и разрешил движение.

Долгие дни тащился эшелон до Ангары. И в Черемхово, и на других больших станциях красные собирались в большом количестве и требовали выдачи адмирала.

Они стягивали силы к железной дороге и грозили забастовкой, если чехи попытаются спасти ненавистного им человека в хвостовом пульмане. Все вокруг бурлило.

Но майор Кровак, выполняя инструкции Жанена и Сырового, повсеместно отказывал депутациям.

Занкевич понимал: не будь этих инструкций, майор без колебаний выдал бы эксправителя и его спутников — именно они сулили бегущим на восток чехам всяческие неприятности.

Вблизи Иркутска в купе Кровака явился представитель Черемховского военно-революционного штаба Василий Буров, прохрипел простуженным голосом:

— Вот что, майор, — ты посадишь в поезд меня и восемь вооруженных рабочих. Если нет — прикажу взорвать эшелон.

— А если я тебя — к стенке? — побагровел Кровак.

— Если меня — к стенке, поезд — на воздух. Ну?

Бойцы Бурова трое суток лежали в снегу, возле железнодорожной насыпи, ожидая Колчака и золото. Лица их были темны от мороза, обветрены, и в глазах, потемневших от ярости, гнездилась тяжелая, как свинец, злоба.

— Ну?! — повторил Буров.

И чех, ни с кем не советуясь и никому не докладывая, посадил в одну из солдатских теплушек девять красных дублеров чешского караула.

Пятнадцатого января, в полдень, прибыли в Иннокентьевскую[7], до Иркутска оставалось шесть верст. Настроение в вагонах под союзными флагами было подавленное, почти истерическое. Все понимали: в самое ближнее время, если не тотчас, решится судьба пассажиров, очень похожих на пленников.

Колчак знал со слов Занкевича, в свою очередь получившего сведения от чехов: все эти дни, пока они тащились из Нижнеудинска до Иннокентьевской, Жанен и Сыровой совещались о судьбе бывшего верховного правителя.

Нет, было бы неверно полагать, что высоких комиссаров не тревожила судьба Колчака. Они отлично понимали, что пленение адмирала, поставленного ими во главе контрреволюции — это и удар по ним самим, удар, подчеркивающий масштабы поражения и позора. Именно поэтому они обратились к Жанену с нотой.

В документе говорилось:

Жанен, получив ноту, подчеркнул красным карандашом слова «в пределах возможного» и желчно усмехнулся. Если все они: англичане, американцы, французы, японцы — хотят унести отсюда, из России, ноги, они не должны приводить в ярость красных, да и чехов, с которыми у адмирала теперь весьма натянутые отношения. Значит, надо выдать Колчака Политцентру, захватившему власть в Иркутске, и пусть эсеры и меньшевики грызутся с красными. А там, как бог даст.

Нет, право, можно подумать, что высокие комиссары свалились с луны и не знают, что творится на этой грешной земле, у них под носом!

— А это что?! — внезапно побагровел француз и ткнул пальцем в бумагу, только что доставленную адъютантом. — Это что, я вас спрашиваю?

Это был ультиматум интервентам, подписанный командованием красных черемховских партизан. Шахтеры требовали выдать Колчака и золотой запас России, угрожая, в случае сопротивления, большой бедой захватчикам.

Дочитав ультиматум до конца, Жанен, опираясь руками о стол, поднялся на ноги, несколько раз прошелся по салону, и генералу показалось, что вагон дрожит и кренится, будто летит по рельсам со страшного поворота в пропасть.

Однако никакого решения в голову не приходило, генерал на мгновение подумал о чешском составе, в котором тащился к Иркутску Колчак, совершенно по-солдатски сплюнул на пол и что-то пробормотал, кажется, «вивро́н, верро́н»[8].

Тем временем в пульмановском вагоне эшелона 58-бис предпринимались последние судорожные попытки спастись.

Занкевич писал короткое письмо Жанену, в котором, лукавя и потому презирая себя, благодарил француза за прошлые услуги по охране Колчака. Он обещал тотчас по приезде на станцию Иркутск навестить вождя союзных войск в Сибири. Генерал также намекал в записке, что еще в Нижнеудинске получил приказ адмирала любыми путями добраться до месье и установить с ним связь. Но — увы! — не смог.

Занкевич специально сделал этот намек, чтобы смягчить отношения между Колчаком и Жаненом. Максим Иванович знал: адмирал чрезвычайно обижен на француза, прекратившего всякую связь с главой белых войск. Словно забыв о реальной обстановке, Колчак не раз и с крайней нервозностью говорил, что первый к Жанену не пойдет. Ах, господи, первый или не первый! Сейчас не до ссор и не до гонора, и показная непримиримость адмирала может погубить всех.

Написав письмо, генерал попросил чехов немедля переправить пакет Жанену в Иркутск.

Однако уже через час Кровак вернул конверт Занкевичу. Жанен, по словам майора, выехал из города под охраной бронепоезда «Орлик».

— Куда? — упавшим голосом спросил генерал.

— Господин Жанен находится теперь на станции Байкал.

Занкевич несколько секунд уныло молчал. Наконец задал вопрос:

— Сумеете ли устроить мне поездку к генералу немедля?

— Полагаю, да.

— В таком случае, я осведомлю адмирала и вернусь к вам за окончательным ответом.

В купе Колчака, кроме него самого, находилась Тимирева. Женщина нервничала, постоянно прикладывала платок к глазам, но пыталась сдержать себя.

Это очень осложняло доклад, и генерал, стараясь не глядеть на нее, кратко изложил суть переговоров с чехами.

— Что ж поезжайте, Максим Иванович, — вяло отозвался Колчак, выслушав сообщение. — А вдруг он вас не примет? Теперь все можно ждать.

— Главное, добраться, — после короткой паузы заговорил Занкевич. — Шестьдесят верст — не бог весть какой конец, и дело не в расстоянии, а в красных. Но уж коли доберусь до Байкала, Жанен не откажет мне.

— Тогда с богом, генерал.

В штабном вагоне чехов, куда затем направился Занкевич, было многолюдно, но тихо. Казалось, офицеры вслушиваются в предгрозовую тишину.

Занкевич вопросительно взглянул на Кровака.

Начальник эшелона развел руки.

— Мы ошиблись, господин генерал. Жанен в Танхое.

Занкевич ничего не сказал, круто повернулся и вышел из вагона. До Танхоя двести шестьдесят верст, туда не пробиться через заслоны красных, и разговоры о поездке к французу теряли всякий смысл.

Внезапно на станции зазвучали воинские сигналы, вагоны дернулись и медленно покатились на восток.

Занкевич поспешил прыгнуть на подножку пульмана.

Через полчаса залязгали буфера, эшелон содрогнулся и встал. За окнами вагонов мутно тлели фонари станции Иркутск.

Как только поезд замер, Кровак почти бегом направился к чешскому коменданту станции прапорщику Вайсу.

В ту же минуту с запиской адмирала из вагона выскользнул Трубчанинов. Где-то на путях стоял эшелон с японцами, и Колчак пытался использовать последний шанс на спасение — укрыться у них.

Почти тотчас Трубчанинов вернулся: чехи не пропустили его к японцам.

Именно в эти мгновения Колчак впервые, может быть, понял полностью, что ему грозит. Его здесь, конечно, ждали и его не выпустят живым из Иркутска.

Вскоре резко скрипнула дверь, и в пульман поднялся майор Кровак. Он тер прихваченные морозом уши, отдувался, будто одолевшая гору лошадь, и наконец бухнул Занкевичу, что адмирала решено передать Политцентру. Вероятно, вместе с его представителями за Колчаком придут большевики.

— Что?! — Занкевич покрылся испариной. — Вы слышите, ваше высокопревосходительство?!

— Они не посмеют!.. Это ошибка!.. — не в силах сдержать себя, закричал Колчак, и никто из обитателей вагона, кажется, не понял, кто «не посмеют» — союзники, политцентровцы или коммунисты.

«За ним придут большевики…» — эта фраза чеха билась в голове Занкевича, сжимала сердце, мелкой дрожью сотрясала руки. — Большевики — те самые люди, которых беспощадно травил, вешал, стрелял, сжигал, топил Колчак, та самая суровая масса, которую адмирал требовал уничтожать во время своих бесчисленных выступлений… Они не пощадят его… Но вместе с ним могут попасть в петлю и его ближайшие помощники — я, Трубчанинов, мало ли кто… Нет, нет, надо бежать, при первой же возможности — бежать. Черт с ним, с адмиралом, потом как-нибудь оправдаюсь… Бежать!..»

Через четверть часа вагон стал пустеть. Чехи беспрепятственно отпускали офицеров и даже генералов, но строго предупреждали, чтобы никуда не отлучались Колчак и Пепеляев. Министры, офицеры, чиновники быстро исчезали в мешанине вагонов на станции.

Премьер несуществующего уже правительства перешел в салон адмирала и в полном молчании свалился в кресло. Толстые щеки Пепеляева тряслись; он хрустел пальцами рук и нервно кашлял. Даже ему было ясно теперь: бывший верховный правитель и его последний премьер — плата чехов бурлящему от гнева Иркутску. Плата за беспрепятственное продвижение на восток.

«Бежать!.. Бежать!..» — лихорадочно соображал Пепеляев и криво усмехался. Бегство не сулило никаких шансов на спасение. Их выловят тотчас, как они появятся на станции. Вагон, без всякого сомнения, находится под присмотром и Политцентра, и большевиков.

Будто угадывая мысли Пепеляева, Колчак сказал:

— Бежать бессмысленно… Да и куда?..

И в самом деле, как адмирал узнал позже, за его вагоном пристально следили член Иркутского губкома коммунистов и председатель Центрального штаба рабоче-крестьянских дружин Василий Букатый, только что сменивший эсера Бандейкина, член губкома и штаба Иван Сурнов и многие другие большевики.

Немного успокоившись, если можно успокоиться в такой обстановке, Колчак подумал о тех, в чьи руки союзники сейчас швыряют его судьбу. Ну, коммунисты — тут все ясно. А Политцентр? Он образован, как ему доносили, в ноябре прошлого года в Иркутске. Что это такое? Кажется, политическое кровосмешение, каша из эсеров, меньшевиков, земцев. С ними, пожалуй, можно и столковаться, если б не большевики.

Около девяти часов вечера за окнами послышались негромкие слова и скрип валенок или сапог. Вскоре в салон вошли Кровак, поручик-чех и несколько вооруженных людей в гражданской одежде. Это были уполномоченный Политцентра при штабе Народно-революционной армии правый эсер Мерхалев, помощник командующего этой армии Нестеров, член Политцентра Фельдман и кто-то еще.

Колчак сидел на диване, рядом с Тимиревой и Пепеляевым. Он давно пытался подготовиться к этой минуте, но не мог овладеть собой и испытывал крайнее напряжение. Среднего роста, худощавый, адмирал в эти секунды казался, вероятно, приземистым из-за того, что весь съежился, даже вобрал голову в плечи, как это делают люди в ожидании удара. Он непроизвольно теребил ворот наброшенной на плечи солдатской шинели с защитными погонами.

Чешский поручик, его фамилия, кажется, была Биревюк, прокричал прямо с ходу:

— Господин адмирал, приготовьте ваши вещи! Сейчас вас передадим местным властям.

В глубине души Колчака до этой минуты все еще теплилась надежда на спасение. Он уповал на то, что Жанен и Сыровой, англичане и японцы побоятся бога и не бросят его на произвол судьбы.

Значит, рухнула под откос и эта, последняя надежда! Нервы адмирала не выдержали. Он вскочил с дивана, бросил на пол шинель, и лицо его перекосили страх и злоба, похожие на судорогу. Колчак закричал хриплым от ожесточения голосом:

— Как?! Неужели союзники меня выдают! Но это же вероломство!

Он непростительно засуетился, схватил шапку-ушанку, потом кинул ее, достал из гардероба шинель-шубу и обессиленно остановился возле дивана.

Потом снова стал ругать союзников, бормотал что-то вполголоса, ни на кого не глядя. В этом вагоне никто не знал, что еще час тому назад помощник Жанена полковник Марино пытался уговорить японцев взять под свою защиту Колчака. Но те отказали, сославшись на отсутствие инструкций. Своя шкура ближе к телу. У японцев было достаточно собственных грехов в этой стране, и они не хотели спасать политического покойника, с ног до головы измазанного кровью.

Рядом с адмиралом переминался с ноги на ногу Пепеляев. Его крупная голова дрожала, короткие волосы, расчесанные на пробор, торчали во все стороны, над усами густо выступил пот. Пенсне то и дело съезжало на конец носа, и экс-премьер толстыми пальцами, тоже трясущимися, возвращал стекла на место.

Колчак попытался напиться, но зубы мелко вызванивали о край стакана. Тогда к адмиралу подошла Тимирева, взяла его пальцы в свои ладони. Она мягко посадила Колчака на диван, сказала, едва сдерживая дрожь:

— Успокойтесь, пожалуйста… Прошу вас — успокойтесь.

Села с ним рядом, погладила его захолодевшие руки, покосилась на вошедших.

Все молчали.

Наконец адмирал овладел собой.

Он чувствовал себя по-прежнему в сильном напряжении, был бледен и угрюм, но все-таки ему удалось надеть на лицо маску бесстрастия.

Даже в эти минуты крайнего расстройства адмирал обратил внимание на молодого красивого человека, лет двадцати двух-двадцати трех, в истрепанной офицерской шинели со следами споротых погон. Позднее выяснилось, что это капитан-фронтовик Александр Нестеров, помощник командующего Народно-революционной армии. Нестеров формально не принадлежал ни к одной партии. Но он был явный сторонник большевиков и по их поручению принял участие в создании армии Политцентра.

Сначала Колчаку показалось, что этот интеллигентный офицер с голубыми яркими глазами и высоким сократовским лбом более безопасен, чем остальные. Но вскоре стало ясно, что Нестеров — красный, что именно он верховодит арестом, хотя союзники и передавали адмирала Политцентру.

Нестеров, сухо взглянув на Тимиреву, сказал:

— Прошу Колчака и Пепеляева покинуть вагон. Остальные могут оставаться здесь.

Занкевич и Трубчанинов облегченно вздохнули и отошли от Колчака. Тимирева встала рядом с адмиралом.

— Я разделю участь мужа.

Капитан покосился на женщину, отрицательно покачал головой.

— Это ни к чему, княжна.

Тимирева взволнованно поправила прядь каштановых волос, выбившихся из-под пухового платка, сказала, пытаясь унять слезы:

— Я не княжна, и вы не можете запретить.

Нестеров мгновение помедлил, взглянул на закованное морозом оконное стекло, точно пытался угадать, что делается там, на перроне, проворчал:

— Хорошо. Прошу в вокзал. Там решим.

Трубчанинов в последний раз помог адмиралу облачиться в шинель, подбитую мехом, и снова отошел к Занкевичу.

Пепеляев, грузный, чуть выше среднего роста, но казавшийся квадратным из-за своей толщины, все время поправлял пенсне.

Вышли на мороз. Станция, казалось, вымерла. Но все знали, что это не так. Чехи, японцы, солдаты и офицеры Политцентра, дружины большевиков следили за каждым шагом человека, одетого в шинель с адмиральскими погонами.

Нестеров привел арестованных в комнату, служившую приемной для высокопоставленных гостей Иркутска. Это был большой, хорошо обставленный кабинет с длинным дубовым столом посредине.

Все сели. Нестеров кивнул Фельдману, и тот, положив перед собой лист бумаги, быстро стал писать акт о передаче Колчака.

Адмирал и Нестеров сидели друг против друга… Внезапно Колчак вздрогнул: офицер смотрел на него пристальным, пожалуй, даже напряженным взглядом. Почти тотчас Нестеров поднялся, сказал:

— Адмирал, отойдемте в сторону.

Они направились к дальнему окну. Молодой человек сухо спросил:

— У вас есть оружие?

Колчак молча отогнул полу шинели, нашарил в кармане кольт и, взяв его за ствол, подал Нестерову. Адмирал понимал: вероятно, там, в вагоне, офицер торопился, не хотел осложнять обстановки и не обыскал его.

Взяв кольт, Нестеров кивнул головой в знак того, что верит: больше оружия у арестованного нет.

Они вернулись к столу.

Все, в том числе чехи, подписали акт.

Нестеров поднялся, плотнее запахнул шинель, продырявленную германскими пулями и позднее аккуратно заштопанную. Тотчас за ним встали остальные.

Капитан сказал Тимиревой:

— Вам, Анна Васильевна, не надо идти с нами. Надеюсь, вы понимаете, куда и зачем мы идем.

— Да, но я — с ним.

— Мы доставим адмирала в тюрьму.

— Я знаю это.

— Арестованный будет заключен в одиночную камеру.

— В таком случае, я буду в соседней камере.

— Ну, как угодно. Идемте.

Вышли на Вокзальную улицу. Конвой тотчас оцепил арестованных плотным многослойным кольцом.

Зимние ночные переулки затаенно прислушивались к гулкому топоту шагов. Мороз доходил, кажется, до остервенения, а может, это лишь казалось Колчаку, шагавшему с Нестеровым впереди других.

Стали спускаться к Ангаре, к тому месту, где еще недавно стоял понтонный мост — единственное средство сообщения города с железнодорожной станцией.

В сильном морозе ничего не было видно, и Колчаку приходилось щупать тропу ногами.

Нестеров подозвал начальника конвоя, сказал вполголоса:

— Передай командование помощнику, займись Пепеляевым. Я поведу Колчака.

Затем вытащил из шинели наган, взвел курок и резко приказал, кивая на тропу:

— Вперед, адмирал!

У Колчака поплыли в глазах багровые круги, сердце рванулось к горлу, и липкий, будто кровь, пот потек из-под шапки. Он отчетливо знал, как расстреливали красных в «колчакии», с ними долго не возились, и был убежден: конвоиры теперь отплатят тем же и без особых церемоний выпалят ему в затылок.

«Всё… — почти в беспамятстве подумал он. — Конец».

Адмирал ссутулился, втянул голову в плечи и быстро, чуть ли не бегом зашагал по тропе, моля бога, чтоб он не лишил его присутствия духа в эти последние секунды жизни. Однако прошло мгновение, второе, а выстрелов не было.

«Может, осечка, — тоскливо подумал Колчак. — Замерзло масло в оружии».

Он оглянулся. За ним шел Нестеров, и его потрепанная шинель гулко хлопала на ветру. Дальше угадывалась тучная фигура Пепеляева, и в напряженной тишине слышались не то молитвы, не то всхлипывания бывшего премьера.

Противоположный берег Ангары был виден издалека. Оттуда, прорываясь через густые хлопья тумана, тянулись к середине реки толстые пучки огней. Адмирал понял: фары автомобилей. Его ждут.

Вскоре Колчак и Нестеров выбрались на берег.

Неподалеку от прогимназии, небольшого двухэтажного дома, выходящего на Набережную и к проезду бывшего понтонного моста, стояло несколько машин. Приплясывали, пытаясь согреться, стрелки и кавалеристы. Их было, вероятно, около двухсот человек, может, меньше, и Колчак с озлоблением подумал, что здесь хватило бы одной-двух батарей, чтобы сделать из них кровавое месиво. Но — увы! — у него уже давно не было под рукой ни пушек, ни надежных людей.

В громоздкий, резко пахнущий бензином и маслом «Чандлер» сели Колчак и Нестеров, в следующий за ними «Кадиллак» — Пепеляев, Тимирева и начальник конвоя.

Шофер Нестерова Иван Калашников круто взял с места, и машины, сопровождаемые конницей, направились к окраине города.

В тюрьме Колчака и Пепеляева развели в одиночки. Тимирева наотрез отказалась уйти в город, и ее тоже пришлось отвести в камеру.

Пепеляев вел себя отвратительно. По дороге в контору тюрьмы он всхлипывал, у него прыгала нижняя челюсть, тряслись щеки.

— Извольте держаться прилично! — выкрикнул злым фальцетом Колчак. — Не забывайте: вы сын и брат генералов!

— Отстаньте от меня! — в свою очередь взвизгнул Пепеляев.

Одиночка, куда привели Колчака, была мрачная и холодная комната, но в этом склепе все-таки можно было думать и готовиться к допросам.

Пока адмирал сидел в тюрьме и давал показания, в Иркутске что-то резко изменилось. Чрезвычайную следственную комиссию по его делу, организованную еще Политцентром и сохранившую свой состав после того, как эсеры и меньшевики вынуждены были отдать власть коммунистам, возглавил теперь человек, на пощаду которого Колчак не мог рассчитывать.

Председатель Иркутской губернской ЧК Чудновский лишь недавно выбрался из той же тюрьмы, где теперь сидел адмирал. Коммунист чудом избежал смерти. Он был вполне корректен на допросах, но эта внешняя учтивость только подчеркивала его холодную ярость и непримиримость к врагу.

Колчаку становилось все труднее уходить от ответов на жесткие прямые вопросы.

Раньше правые эсеры Алексеевский и Лукьянчиков, меньшевик Денике расспрашивали Колчака о его далеком и безобидном прошлом, выясняли мельчайшие детали отношений с государем, князьями и послами. У следователей, насколько мог судить арестованный, был разработан огромный перечень вопросов, и можно было надеяться, что к самому страшному — к «колчаковщине» — они приблизятся не скоро. А там, даст бог, спохватятся союзники или подойдет Каппель, уходящий от красных в Забайкалье и на Дальний Восток.

До появления Чудновского адмирал отвечал на допросах размеренными длинными фразами, которые должны были свидетельствовать о его самообладании в часы последних испытаний. Эта маска спокойствия стоила Колчаку огромных усилий. Он был издерган, резок, вспыльчив, и все это следовало прятать в себе.

Чудновский и его товарищ по партии Попов хорошо знали, о чем спрашивать экс-правителя. Они задавали вопросы о массовых расстрелах, об уничтожении заложников, уличали адмирала во лжи.

Где-то, кажется, этажом выше сидит в одиночке Пепеляев. Колчак вспомнил грузную, расплывшуюся фигуру премьера, его страх и бормотание в момент ареста — и громко выругался. Ведь старый кадет, черт бы их взял, этих штафирок, эти заячьи души!

Но тут же зло усмехнулся, вспомнив, что именно старший Пепеляев был лидером партии, предложившей ему, Колчаку, пост диктатора. Да и помимо того адмирал немало обязан Виктору Николаевичу, постоянно старавшемуся «приблизить верховного правителя к простому народу».

Впрочем, долг не остался без платежа. Тотчас после переворота, сделавшего Колчака диктатором, Виктор Пепеляев стал директором департамента милиции, вскоре — товарищем министра внутренних дел, министром. Все эти долгие месяцы он был членом совета верховного правителя. И вот теперь, наконец, Виктор Николаевич — премьер правительства. Он, Александр Васильевич, заплатил этому недалекому и трусливому человеку доверием за доверие.

Правда, назначение это состоялось в дни, когда армия и правительство бежали из Омска. «Доверие»! Оно явно смахивало на желание спихнуть с себя хотя бы часть власти и ответственность перед историей.

Колчак передал тогда Пепеляеву «Грамоту», подписанную в Новониколаевске[9] двадцать третьего ноября минувшего года. Адмирал знал ее всю, от первого до последнего слова, и, точно издеваясь над собой, повторял сейчас, иронически растягивая слова:

Колчак усмехнулся. «Воля… энергия… стойкость…» Эта туша, бормотавшая по дороге в тюрьму что-то о своем примирении с Советской властью и жалко глядевшая на своих конвоиров, — это «воля» и «стойкость»?!

Им придется умирать вместе, им — совершенно непохожим друг на друга людям. На одно мгновение он представил себе Пепеляева — очки или пенсне, чиновничьи усики, парикмахерская точность пробора — и подумал о том, что этот ничтожный человек находится сейчас, вероятно, в состоянии прострации.

Адмирал закурил и стал жадно глотать дым.

В сорок шесть лет он достиг всего, о чем тщеславно мечтал, и вот теперь летит в пропасть и знает, что не встретится на его пути ни куст, ни дерево, ни камень, за которые можно зацепиться и спасти себе жизнь. Там, на самом дне гигантского провала, в зазубринах и обломках, громоздится скала, о которую он расшибется вдребезги, так что и кровавой каши в память о нем не останется на земле.

А может, большевики не поставят его к стенке? Может, вспомнят Север и войны, где он вел себя, пожалуй, вполне прилично? Нет? Он полностью заслужил у красных свою пулю, ибо не жалел не только их, но и тех, кто хоть сколько-нибудь сочувствовал им… Север? Тоже — нет! За кровь, слезы и звериную злобу его правления слишком малая плата — белые дали Заполярья…

Целы ли еще остатки его армии? На последнем допросе он случайно узнал кое-что о гибели своих генералов и полков. Один из самых надежных и способных офицеров главком Востфронта Владимир Оскарович Каппель умер совсем недавно, в один из последних дней января. Где-то в безвестной деревеньке Нижнеозерной генерал-лейтенант заболел воспалением легких, да к тому же еще отморозил ноги. Его тело чехи как будто перевезли в Читу. Он, Колчак, представляет себе, в каких условиях приходилось и приходится отступать войскам, если высшие генералы отмораживают конечности!

Каппеля заменил Войцеховский, и теперь он ведет войска к Иркутску. Не надо бы этого похода. Он может ускорить гибель адмирала… Гибель… развал… все прах…

Колчак исступленно и неподдельно верил в бога. И сейчас ему захотелось поклониться создателю, изложить последние просьбы.

Адмирал сбросил шубу на пол, стал на колени и принялся членораздельно и громко выговаривать слова молитвы. Но успел он лишь попросить всевышнего, чтоб покарал Жанена и чехов, предавших его, как дверь в камеру, скрипя, отворилась, и на пороге вырос комендант тюрьмы.

— Арестованный — на допрос!

Колчак надел шубу, надвинул на лоб шапку и молча, не переставая сутулиться, шагнул вслед за комендантом и караулом в полумрак тюремного коридора.

К вечеру обычно начинало пуржить, за высоким окном камеры косо летел снег, и метель скрипела и ухала, как несмазанная телега, летящая под уклон.

В эту ненастную ночь адмирал рано лег спать: его знобило и ныли ревматические ноги. Он долго ворочался, вздыхал, с отвращением думал о людях, бросивших его в темную и сырую, как колодец, камеру, вспоминал Тимиреву, которую, наверное, больше не увидит.

Заснул он с трудом, неглубоко, скрежетал в забытьи зубами, ругался.

Неожиданно в каменный пол камеры ударили тяжелые капли дождя, вода превратилась в лед, и град застучал по голове, спине и ногам резко, будто свинцовые пули по булыжной мостовой. Тотчас через решетку хлынула вниз тягучая липкая красная масса, быстро стала заполнять камеру, и Колчак с ужасом понял: кровь. Она попадала ему в нос, глаза, рот, заливала с головой — и заключенный стал задыхаться, кричать, пытался плыть, но только глубже уходил на дно, где уже недвижно лежали Каппель и генерал Гривин и что-то ядовито говорил Будберг, беззвучно открывавший и закрывавший губы.

Внезапно рядом с ними опустился, содрогаясь, клубок тел, и Колчак обнаружил, что у этой гидры — го́ловы Мадамин-бека, Юденича и Савинкова. Адмирал сначала никак не мог понять, отчего так и какая тут связь, но вскоре, кажется, догадался, зачем на всех одно тело. Он когда-то присвоил басмачу Мадамин-беку, предавшему красных, чин полковника, облагодетельствовал генерала Юденича, переслав ему миллион рублей золотом, направил своим эмиссаром в Париж — кто бы мог подумать! — пресловутого Бориса Викторовича Савинкова, который покушался на шефа жандармов Плеве и великого князя Сергея Александровича.

И вот теперь они тоже опустились на дно, чтобы захлебнуться в крови и застыть без движения вместе с ним, Колчаком!

Адмирал проснулся, вскочил с койки и, не помня себя, кинулся к двери. Он долго барабанил в холодную металлическую плиту, не ощущая боли в кулаках и мелко лязгая зубами.

Наконец глазок приоткрылся, и голос, приглушенный дверью, спросил с неудовольствием:

— Чего еще?

Колчак растерянно потоптался на месте, покашлял в ладонь, прохрипел первое, что пришло в голову:

— Число? Какое нынче число в календаре?

Дружинник по ту сторону двери молчал, и Колчак снова повторил вопрос.

— Не велено говорить.

— Я число спрашиваю, простофиля! «Не велено»!

Часовой молчал, вероятно, соображая, может ли он ответить на этот незначительный вопрос, не нарушая инструкций.

— Стало быть, пятое февраля. Одна тысяча девятьсот двадцатый год.

Адмирал помедлил несколько секунд и, поняв, что надзиратель еще за дверью, крикнул устало:

— Проси ко мне комиссаров, слышишь?!

— Ладно, — глухо отозвалась дверь. — Позову.

В полночь (Колчак все никак не мог заставить себя заснуть) ржаво заскрипели петли, дверь медленно распахнулась, и в камеру вошли двое. Колчак узнал председателя Чрезвычайной следственной комиссии Самуила Чудновского и коменданта Иркутска Ивана Бурсака.

Адмирал поднялся с койки, щелкнул кнопкой портсигара, закурил.

— У вас есть претензии к администрации тюрьмы? — спросил Чудновский, прикрыв за собой дверь.

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Мне нездоровится.

— Нам передали: вы просили комиссаров, адмирал. Но, полагаю, вам известно — мы не медики.

— Да… да… — ломая спички о коробок, чтобы разжечь потухшую папиросу, пробормотал Колчак. — Да, понимаю…

— Хорошо, пришлем врача. Мы уходим.

Адмирал колебался всего одну секунду.

— Я прошу вас задержаться, гражданин председатель.

Чудновский и Бурсак повернулись к арестованному.

— Слушаем. Имеются просьбы?

— Да.

Колчак помедлил, подождал, когда перестанет дергаться левое веко, сказал:

— Мне известно, гражданин Чудновский, что вы большевик. Я также знаю о вашей принадлежности к ЧК. У меня нет никаких оснований рассчитывать на пощаду. Но я хотел бы сказать, что моя смерть без суда и следствия вызовет возмущение в цивилизованном мире. Это может иметь далеко идущие последствия.

Чекист мрачно посмотрел на заключенного, однако ответил, не повышая голоса, даже, напротив, как показалось Колчаку — с подчеркнутым равнодушием:

— Следствие, как вы знаете, ведется и, если позволят обстоятельства, будет завершено. Что касается суда, то мы также намерены соблюсти закон и устроить гласный процесс. Не стану скрывать, обстановка напряжена, Войцеховский под городом, и ваша отправка в Москву на суд может не состояться. Не по нашей вине, разумеется.

Чудновский в упор взглянул на Колчака.

— Кстати, хотел бы заметить, что мы — я и товарищ Бурсак — только освободились из тюрьмы и что держали нас здесь не один месяц.

— Вот как! — не удержался адмирал.

Чудновский не обратил внимания на реплику.

— Избиения, голод, постоянная угроза расстрела — («мы тебя заставим травку щипать, красная сволочь!») — все это, представьте себе, совершалось без намека на следствие и суд. А ведь ни я, ни Иван Николаевич никого не убивали, не грабили, не разоряли…

— Я тоже никого не убивал! — хрипло закричал Колчак, чувствуя, что не сможет сдержать себя, и сейчас начнется истерика.

— Вон что! — вмешался в разговор Бурсак. — Значит, сотни тысяч людей сами расстреляли себя, сами размозжили себе головы и сами себя высекли казачьей плетью.

— Это ложь! — снова захрипел адмирал, комкая папиросу. — У вас власть и вы можете говорить все, что вздумается. Но я требую доказательств!

Чудновский загасил окурок, положил в пепельницу, сказал с внезапным раздражением:

— Хорошо, адмирал. У вас будут доказательства.

Подождав, когда закроется дверь и стихнет скрежет засова, Колчак забе́гал по камере, смахнул непроизвольно пепельницу со стола и, собирая окурки, разлетевшиеся по полу, вдруг почувствовал, что успокаивается.

Лежа на койке и пытаясь уснуть, он думал о том, что чекист, конечно, не выполнит обещания и никаких улик не даст. Причина для того, он полагал, самая простая: комиссия до Чудновского едва ли занималась ими, а новый председатель лишь теперь приступил к делу.

Главное было — выиграть время, отсрочить смерть, а там, может, вмешаются Америка или Англия, обменяют его на кого-нибудь, выкупят, наконец, пригрозят Ленину крестовой войной. Но он тут же горестно усмехнулся и заставил себя улечься на койку, натянул одеяло на лоб и почувствовал: засыпает.

Ему показалось, что он только-только задремал, когда дверь открылась и в камеру вошел Чудновский. Он был в своей неизменной кожаной тужурке, подбитой изнутри фланелью, и кисти рук у него посинели от холода. Чекист положил на стол толстую папку с бумагами, сказал сухо:

— Здесь одни документы и факты. Это малая часть того, что пока удалось собрать. В основном — Урал. Но, думаю, и этого достаточно, чтобы сложилось представление о бывшем верховном правителе и главнокомандующем.

Уже подходя к двери, заметил:

— Надеюсь, вы не станете жечь бумаги. Бессмысленно. Тут копии. Оригиналы у нас.

Помолчав немного, добавил:

— Бумаги доставлены с Урала аэропланом. Через линию фронта. Отнеситесь к ним с уважением.

Колчак остался один. Несколько минут он сидел за столом без движения, наконец развязал папку, вынул стопу бумаги, полистал ее.

Перед ним лежали двести страниц машинописи: акты, стенограммы бесед, приказы его офицеров, статьи из белой и красной печати, резолюции собраний и митингов.

Колчак бегло прочитал один лист, другой, третий, и на лбу у него выступил ледяной пот.

Он полагал, что большевики, мстя ему, прежде всего включат в досье его, адмирала, высказывания о коммунистах и народе, о борьбе с ними без сострадания и пощады.

Колчак был убежден, что встретит здесь собственную фразу, в свое время обошедшую газеты:

Нет, этого в папке не было. Чекист сказал правду: лишь документы и факты.

Он еще раз просмотрел первые страницы, где перечислялись разрушенные или разграбленные его правлением уральские заводы, выжженные станицы и села, списки рабочих златоустовских, карабашских, симских, кыштымских заводов, насильственно вывезенных на восток, «поезда смерти», увозившие в глубь Сибири заключенных челябинской, екатеринбургской, троицкой и еще каких-то тюрем. Здесь, он полагал, можно отбить обвинения следователей ссылками на военное время. «Интер а́рма си́лент ле́гес»[10] — это поняли, слава богу, еще древние.

Адмирал не обратил особого внимания на информацию о восстаниях обывателей и мобилизованных солдат в Екатеринбурге, Тюмени, Троицке, Перми, доведенных до отчаянья порками и притеснениями, о бегстве в горы и леса симцев, миньярцев, шадринцев, курганцев, нязепетровцев и так далее.

Чуть больше задержался он на документах собственной контрразведки, в частности — на донесении о «кустарных батальонах» Шадринского и Курганского уездов. Название свое отряды получили оттого, что скрывались в кустах и лесах Зауралья. Состояли они из дезертиров и лиц, уклонявшихся от призыва в белую армию. Особенно крупный отряд действовал в Кабанской и других волостях упоминавшихся уездов.

Однако и это сообщение не очень обеспокоило его.

Первые признаки волнения Колчак ощутил, обнаружив на одной из страниц сведения об избиениях заводчан Нязепетровска, о порках розгами рабочих Кушвы за опоздания на смену, о повальных обысках и экзекуциях железнодорожников Челябинского узла.

Теперь уже каждая страница пугала его все больше и больше. Где-то посреди папки он нашел акт об уничтожении в селе Месягутово, на Южном Урале, четырехсот душ населения; среди них была какая-то женщина, мать трех красноармейцев. Ей сначала показали смерть ее малолетних детей и лишь потом пристрелили. Еще там же убили тринадцатилетнего мальчишку за то, что его отец был председателем местного Совета, истерзали на глазах избитой матери двенадцатилетнего сына коммуниста Шумилова.

Далее значилось заявление казачьего офицера Колесникова, полагавшего, что «порки не достигают цели… и следует не пороть, а сжигать деревни дотла», хорошо бы вместе с жителями.

Потом была какая-то мелочь фактов о казаках села Сосновского — Иженцеве, Попове, Мансурове и Стрижаке, расстрелянных по дороге в челябинскую тюрьму просто так, для потехи.

В следующем документе сообщалось, что белогвардейцы расстреляли, замучили и угнали на каторгу 9 тысяч челябинцев, 5 с половиной тысяч златоустовцев и 3 тысячи троичан.

На отдельной странице была наклеена вырезка из газеты «Красный набат» от 21 сентября 1919 года: некий красноармеец Завьялов сообщал подробности пыток, которым подвергли двух крестьян села Шмаковского Курганского уезда — Мокроусова и Морозова, заподозренных в сочувствии Советской власти. Арестованных связали парой, пытали огнем, затем выпороли и, не добившись показаний, убили пулями и штыками.

Красноармейцы, освободившие Шмаковское, узнав об этом от мужиков-подводчиков, отыскали могилу и увидели изуродованные и обожженные трупы. Несчастных похоронили с почетом и слезами, и духовой оркестр играл «Вы жертвою пали».

Далее перечислялись сведения о подобных случаях на Среднем и Западном Урале, и цитировалась даже песня заключенных одной из тагильских тюрем:

Колчак передвинул стол и табуретку к окну и сел так, чтобы скупой утренний свет падал сверху на страницы. Затем он принудил себя читать листки медленно, по возможности запоминая их. Адмирал обратил внимание на то, что некоторые записи были подчеркнуты жирным красным карандашом.

Арестованный занимался этим пять часов подряд, со всем тщанием, на какое теперь был способен, иногда останавливался и пытался думать о прочитанном и о том, что он сможет сказать по этому поводу Комиссии. И с тоскливой ненавистью понял, что способен ответить лишь жалким лепетом или ссылками на свое незнание. Но все-таки огромным усилием воли снова заставил себя читать бумаги.

Колчак подумал о том, что подобные письменные свидетельства оставляют после себя лишь мелкие сошки, не умеющие изложить дельную мысль подобающими словами, но тут же наткнулся на приказ одного из своих ближайших помощников, генерала ставки Сахарова.

Дочитав приказ, Колчак несколько минут сидел не двигаясь и закрыв глаза.

«Воистину «Бетонная голова»! — думал он о Сахарове. — Ну, что это за фразы, черт бы его побрал! — «массовое предательство», «массовое выступление»! Мог бы сообразить, дурак: предает не масса, предают массу.

Однако он тут же покачал головой и криво усмехнулся. Все эти приказы и сотни им подобных — суть его собственные мысли, и он ругает Сахарова и Томашевского вовсе не за смысл распоряжений, а всего лишь за форму и безграмотность их бумаг. Колчаку не составляло труда вспомнить свои собственные приказы, речи и письма, в которых он называл своих соотечественников «домашними свиньями», а свой народ «обезумевшим, диким, неспособным выйти из психологии рабов».

Вероятно, именно эти мысли верховного правителя имел в виду какой-то врид начштаба 1-й отдельной Самарской стрелковой бригады, дислоцированной в самом сердце горнозаводского рабочего Урала, в Миньяре. В приказе, датированном 10 января 1919 года, штабист учил своих подчиненных:

— Господи! Болван на болване! Теперь любой член Следственной комиссии и суда скажет на допросе: «Вы очень ясно, господин адмирал, определили своих врагов. Простое лицо — в кутузку! Рабочий — к стенке! Мужик — в плети его!»

Да… нелегко будет ему от этих сокрушающих вопросов!

Он взял новую страницу. Это был длинный список, состоящий почти из одних цифр и названий. Досье перечисляло города, села, станицы — и число арестованных, выпоротых, расстрелянных там жителей. В Екатеринбургском округе выпороли двести тысяч крестьян — каждого десятого жителя. В Златоусте, небольшом, рабочем городе, в первые же дни белой власти арестовали две тысячи человек, в Челябинске к ноябрю восемнадцатого года — три тысячи. В челябинской контрразведке рабочих вешали вверх ногами, зажимали дверями и клещами кисти рук. В пермской тюрьме, рассчитанной на четыреста пятьдесят пять заключенных, томилось девятьсот два человека, в екатеринбургской — восемьсот сорок восемь вместо шестисот пятидесяти. Рядом со взрослыми сидели дети.

Захватив Шадринск, его армия принялась огнем и железом выжигать «красную заразу». Тюрьмы были забиты людьми, под камеры приспосабливались частные дома, прокатилась волна бессудных расстрелов. В сырых и вонючих застенках томились две тысячи рабочих, крестьян, учителей. Потом, накануне ухода белых из города, их выводили группами по двадцать-тридцать душ, связывали попарно и гнали под штыками в лес. Там казаки рубили пленников, кололи винтовками, забивали прикладами.

Из братской могилы, кое-как присыпанной землей, торчали сотни рук, ног, голов. Все вокруг было изрыто и залито кровью.

В том же Шадринском уезде у крестьян отобрали всех лошадей, жителям села Муратовки не оставили ни одного фунта хлеба, вымели сусеки подчистую.

В село Ивановское Белебеевского уезда казачью сотню привел бывший владелец местного имения, реквизированного Советской властью. Он расстрелял каждого пятого жителя и дотла спалил село.

Бывшее имение Вороновых того же уезда захватил отряд Каппеля. Сыновья помещика, узнав, что их дом отдали под школу, выпороли нагайками всех детей, изнасиловали учительницу, а крестьян от мала до велика объявили вне закона и чуть не всех уничтожили.

В Кизеле устроили публичную порку учительницы, заподозренной в принадлежности к комсомолу.

У села Тургояк Троицкого уезда зарубили и бросили в шахты девяносто рабочих, увезенных из Карабашского завода. К сообщению был приложен акт, из которого следовало, что на место казни пригласили иностранцев, и те, в числе прочих свидетелей, подписали документ.

В акте говорилось:

Читая эти документы, Колчак морщился, часто курил, но пока не испытывал ужаса: всегда можно сказать, что коммунисты сгустили краски, свалив в кучу случайные эпизоды. Но вот ему попался иной документ — и страх в его сердце смешался со злобой. Это было Обращение Центрального областного бюро профсоюзов Урала к властям, к его властям, отправленное из Екатеринбурга в Омск четвертого сентября восемнадцатого года. Лидеры бюро, весьма далекого от большевизма, легально работали в столице Урала и тесно сотрудничали с чехами.

Профсоюз жаловался в Омск:

Адмирал зло усмехнулся. «Мерзавцы! Сочиняют послания, попадет в печать, за границу, в Америку… Да…»

Перечитывая письмо, он вдруг обратил внимание на дату и с облегчением подумал, что бумага написана еще до его приезда в Омск. Но тут же махнул рукой: в конце восемнадцатого и в девятнадцатом было еще хуже.

Четвертого мая девятнадцатого года он получил доклад главного начальника Уральского края Постникова о беззакониях и насилиях казачьих офицеров. В копии документ был послан Будбергу, не отказавшему себе в удовольствии тотчас спросить у адмирала, какое впечатление на него произвел «кровавый реестр»?

Этот ходячий скелет, раскрашенный старостью и болезнями в черно-зеленый цвет (так генерал аттестовал себя сам), не раз отравлял настроение подобными разговорами. Много позже, в конце сентября девятнадцатого года, Будберг, тогда уже военный министр, зашел к верховному и, против обыкновения, долго молчал, морщась от папиросного дыма, витавшего над адмиралом, и покашливая в платок.

— Ваше высокопревосходительство, — наконец заговорил он негромко и грустно, — я не стану осведомлять вас о наших ближайших сподвижниках и друзьях. Вы и без меня знаете, что Лебедев и Сахаров — кретины, которым апломб заменяет знания и опыт, что генерал Андогский — демагог, болтавший о величайшей маневренности наших войск, будто бы проявленной под Челябинском, что Иванов-Ринов и Гривин — трусы и позёры, которые, я нисколько в этом не сомневаюсь, бросят нас при первой же серьезной опасности, и так далее.

Я хочу сказать о другом, Александр Васильевич. Есть высокие цели, и есть свинство, грязь, гадость, которые не перестают быть ими, если даже на хлев приколачивают вывеску «Институт благородных девиц». Каторжный Калмыков двух слов не скажет без того, чтобы не подчеркнуть — он идейный борец против большевизма. Но мы-то ведь отлично знаем, что этот хабаровский подголосок Семенова — просто-напросто хунхуз, грабитель и насильник. И японцы, вытащившие к власти эту сволочь, осведомлены обо всем не хуже нас с вами.

Что касается самого Семенова, то при одном упоминании его фамилии у меня начинаются позывы на рвоту. Этот битюг с могучей холкой и огромной головой имеет душу гиены, и вы знаете, ваше высокопревосходительство, я не сгущаю краски. Его подлая клика без разбора и удержа порет, грабит, мучает, насильничает, убивает. Ради высоких идей, ради России? Да полноте! Главари этой шайки просто мстят за потерянное, за поруганное, за поместья, за жирный кусок, за привилегии, отнятые у них голодной и озлобленной толпой. К чему же тогда рядиться в белые ризы идей? Унгерн, тот рубит головы черни только за то, что она чернь, и к камуфляжу не прибегает.

Вы знаете, господин адмирал, я — барон, монархист и генерал царской армии. Мои родители не были ни поломойкой, ни мужиком, ни наследниками Радищева или Перовской…

Он помолчал и заключил с легко различимой грустью:

— До Омска у меня похитили прошлое. Омск украл у меня будущее, разбил последние иллюзии, что я живу для восстановления России, — России, а не своих потерянных прав, которые я похоронил безвозвратно и воспоминание о которых меня уже не тревожит. Но невинная кровь… За нее нам когда-нибудь придется отвечать, господин адмирал!..

Колчак несколько минут прислушивался к свисту метели за тюремным окном, вздохнул, вытер несвежим платком пот со лба, усмехнулся: «Если свои говорят подобные вещи, стоит ли удивляться крику и воплям этой папки?»

Он перелистал несколько страниц, и почти на каждой были проклятия в его адрес — адрес «Александра 4-го», «грабителя» и «палача».

Ну вот, например:

Рядом с резолюцией воинов-мусульман Челябинского гарнизона, в которой участники митинга посылали «горячий привет революционным комиссарам в лице Ленина за их братское протягивание рук», значилась копия документа из Зауралья. Там было сказано:

Взгляд Колчака постоянно цеплялся за незначительные, второстепенные фразы, вроде «союза руки и спины», «протягивания рук» и прочего. Адмирал вдруг понял, что не хочет думать о пытках и расстрелах, грабежах и насилии, обо всем, что называлось «колчаковщиной». Но должен был думать, если не хотел потом, когда наступят допросы  о б  э т о м, оказаться в положении школяра, не выучившего урок.

Он сидел у мутного окна и, скрипя зубами, придерживая пальцем дергающееся веко, страница за страницей одолевал машинопись. Его выводила из равновесия прямая речь, зафиксированная в стенограммах, все эти «значит», «ихние», «оснимывали», он снова ловил себя на том, что смертельно боится сути этих страшных и, без всякого сомнения, подлинных документов.

В первой же стенограмме — это была запись беседы с Александрой Павловной Гочековой (урожденной Лобукиной), лысьвенской работницей — он нашел свое имя.

Гочекова рассказывала:

«Они» в стенограмме, разумеется, — солдатня, офицеры, контрразведчики — все те, кого эта чернь называла «колчаковцы».

Адмирал читал дальше:

На следующей странице свидетель, не пожелавший назвать свою фамилию («а вдруг  о н и  вернутся, а у меня ртов вон сколько, мал мала меньше») сообщал:

Затем свидетельствовал Елисей Филиппович Дегтярев, рабочий Половинских копей:

Колчак читал показания Леонида Шайдова, рабочего из Лысьвы, и снова им овладевал безотчетный страх, дрожала отвисшая челюсть.

Колчак снова почувствовал приближение приступа истерии и бессильной злобы, швырнул папку на пол, забегал по камере, и веко у него тряслось, слоено его дергали за нитку.

Но в эту минуту услышал в коридоре, за дверью приглушенные голоса, кинулся к рассыпанным документам, стал пляшущими пальцами складывать их в папку.

Когда в камеру зашел Чудновский, Колчак уже сидел за столом, смотрел пустыми, невидящими глазами в стену прямо перед собой и высасывал дым из папиросы.

— Вы прочли документы, адмирал? — спросил чекист.

— Да.

— В таком случае, я возьму их с собой. У вас есть просьбы или вопросы?

— Да.

— Я слушаю.

— Будет ли сегодня продолжено следствие?

— Нет.

— Почему?

— Все члены Следственной комиссии — на участках обороны. Вы должны понимать, отчего они там.

— Да… да… Я хотел бы знать, что меня ожидает?

— Я не полномочен отвечать на подобные вопросы. Это — компетенция Комиссии, ревкома, правительства. Могу сказать лишь одно: правительство распорядилось при первой же возможности доставить вас в Москву и судить там. Но я уже говорил: Войцеховский у стен Иркутска — и мы не можем отправить поезд на запад. Если обстановка осложнится, и бой придет на улицы города, — перебросим в партизанский отряд. Следственная комиссия держит для того надежные конные силы. Войцеховский может помешать и этому. В таком случае ревком примет решение в соответствии с обстановкой. Нам даны такие права.

— Могу я задать еще вопрос?

— Да.

— Неужели никто ничего не пытается сделать, чтобы спасти меня?

— Вы имеете в виду союзников или белые войска?

— И тех, и других.

— Союзникам не до вас. Гайда, Уорд, Гревс, Нокс, Такаянаги, Жанен бегут с тонущего корабля. Можете мне поверить, чувства, которые они испытывают к вам, симпатией никак не назовешь.

Колчак вздохнул.

— Допустим… Иностранцы бегут. Ну, а мой офицерский корпус?

Чудновский помолчал.

— Были совершены две попытки освободить вас и Пепеляева. Переодетые в нашу форму офицеры предъявили коменданту тюрьмы поддельные документы от имени ревкома. Офицеры расстреляны. Разумеется, не исключены рецидивы. Но, полагаю, с тем же успехом.

— Значит, расправа?

— «Расправа»? Вы сказали, что прочли документы, которые я вам дал. Вы пролили море крови и нагромоздили горы трупов. «Расправа» по отношению к палачу — звучит странно, не так ли?

Колчак с ненавистью взглянул в вежливо-ледяные глаза Чудновского, перевел взгляд на кожаную тужурку и солдатскую фуражку над высоким лбом чекиста и внезапно подумал, что вот этот безвестный комиссаришка будет жить, а он, Колчак, имя которого известно всем, вскоре сгниет в земле.

— Кем вы были в армии? — внезапно спросил он.

— Рядовой.

— И позволяете себе так разговаривать с адмиралом?

— С бывшим, господин Колчак. Если бы я любил метафоры, я назвал бы вас адмиралом кровавого моря. Но я предпочитаю факты и доводы без иносказаний. Я говорю с палачом своего народа, как он того заслужил. У вас нет никаких оснований для обид.

Еще долго после ухода Чудновского Колчак с тоской думал о том, что при аресте не взял с собой морфий и шприц. Он мог бы сейчас забыться, увидеть в забытье лучшие времена, побыть в обществе Тимиревой. Но наркотиков не было, а была вьюжная ледяная ночь за окном, злоба и страх, близкая смерть и позор. Он, называвший свой народ «домашними свиньями» и «рабами», воевавший против него с жестокостью Тимура и злобой крестоносцев, — сам втоптал себя в грязь, в вонючее болото забвения. Он, начинавший свой век трудами и риском, завершает его подло и лживо, уничтожив одних и обманув других, тех, кто когда-то верил ему и шел за ним…

Забылся он под самое утро. И снова, пенясь и клокоча, лилась на него нестерпимо красная кровь, и он опять уходил на дно этого моря, судорожно цепляясь за Пепеляева, а грузный премьер хватал его за шею короткими грубыми пальцами, и оба они, сплетаясь в злобный вертящийся клубок, бились головой, ногами, спиной о камни черного, беспросветного дна…

Шестого февраля за ним пришли чуть свет, и Колчак всем своим существом понял: последний допрос.

Он знал, что его ждет. Ему сказали об ультиматуме Войцеховского, уведомили: авангард генерала стоит в Иннокентьевской, в шести верстах от Иркутска.

Нет, адмирал не строил себе иллюзий. У него никаких надежд, и надо лишь выдержать последнее испытание, самый конечный допрос.

Он вошел в комнату Следственной комиссии медленными, внешне спокойными шагами, но почти тотчас выдержка покинула его. Он, правда, как и раньше, продолжал обдумывать ответы и был чрезвычайно осторожен в показаниях, но путался, бледнел, умолкал посреди фразы.

Адмирал, разумеется, знал об отношении Ленина к «колчакии». Еще летом прошлого года лидер большевиков назвал Колчака и Деникина главными и единственно серьезными врагами Советской Республики. Ленин утверждал, что белые армии — южная и восточная — немедленно развалились бы без помощи Антанты. И еще называл диктатуру Колчака самой эксплуататорской, хищнической, хуже царской.

Было бы, по меньшей мере, наивно после всего этого надеяться на пощаду и снисхождение. Юс талио́нис[11], кажется, так утверждает латынь? Да, так.

Он то и дело глядел исподлобья на следователей, и ему казалось, что члены Следственной комиссии нервничают тоже. Что ж, в эти часы жизнь каждого, кто находился в комнате, висела, может статься, на волоске. Гром пушек отчетливо доносился до Ангары и Ушаковки.

Его снова спрашивали о расстрелах, о заложниках, он бормотал в ответ нечто невнятное и, как на прошлых допросах, косился на стенографисток: слова улетают, а написанное остается.

В три часа дня допрос был закончен, а может, его прервали, наверное, прервали, и Колчака вернули в камеру.

Но даже и теперь он не позволил себе отдыха, а все искал самые малые возможности для спасения. Ничего путного не приходило в голову.

Откуда-то со стороны Ушаковки до него донеслась песня, там, вероятно, шли строевые занятия, и он содрогнулся, узнав слова́ своих врагов:

Песня затихла, и он стал прислушиваться к выстрелам с запада. Войцеховский бил по городу, бил редко и неуверенно, будто отдавал казенный солдатский салют ему. Колчаку, которого сейчас винит и проклинает Россия.

За окном уже была черная ночь, на одной низкой собачьей ноте скулила за стеною метель, и только эти звуки — уханье бури и удары снарядов — заполняли собой, кажется, весь мир.

Адмирал плотнее застегнул шубу, надвинул шапку на лоб и замер в неудобной позе возле мутного, грязного окна.

Так простоял он в темноте час, и два, и три, не шевелясь и уже ни о чем не думая, а только вздрагивая, будто пушки Войцеховского тупо били ему в грудь…

Молоденький солдат Иван Евстропов, стоявший в этот студеный зимний вечер на часах у гостиницы «Модерн», внезапно выругался и схватил за рукав человека, пытавшегося пройти в ЧК.

Тот обернулся, и на Евстропова удивленно взглянули большие черные глаза.

— В чем дело?

— Виноват! — смутился часовой. — Зреньем ошибся. Проходи, товарищ Чудновский.

Покачивая головой и коря себя за промашку, Евстропов проводил взглядом невысокую фигуру председателя Иркутской губЧК и снова застыл у подъезда бывшей гостиницы.

Чудновский поднялся в свой кабинет на втором этаже, с удовольствием скинул меховую шапку и насквозь промерзшую кожаную тужурку, присел к раскаленной печке. Дверка чугунной буржуйки покраснела от жара, и Чудновскому показалось, будто из нее, как из лета, веет томительным запахом трав.

Немного согревшись, он позвонил по телефону и вызвал к себе руководителя контрразведки Бориса Бака.

— Садитесь, Борис, — кивнул Чудновский на стул, когда Бак, высокий черноволосый парень, вошел в кабинет. — У меня к вам дело.

Председатель ЧК достал из стола тетрадь.

— Наши товарищи из Черемхова прислали любопытный документ. Это дневник казачьего офицера Андрея Россохатского. Впрочем, скорее воспоминания, без точных дат, мемуары. Он делал записи в черемховской тюрьме. Тетрадь взяли у него во время обыска, в первых числах января.

Чудновский потер мягкие каштановые волосы, зачесанные назад, заключил:

— Полагаю, вам сто́ит внимательно прочесть тетрадь. В ней верные и точные наблюдения. Судя по ним, офицер — случайный человек в войсках Колчака. Но влез в собачью шкуру — лай. Ознакомьтесь с записями. Вы многое узна́ете о враге и о том, что́ он такое сейчас.

— Хорошо, Самуил Гдальевич, — отозвался Бак. — Посмотрю. Однако теперь немало срочных дел — и позвольте мне заняться чтением как-нибудь потом, в свободную минуту.

— Нет, — покачал головой Чудновский. — Свободная минута у вас найдется нескоро, а это, — он указал на тетрадку, — вы и ваши люди обязаны знать.

Простившись с председателем, Бак прошел в свою комнату и, убрав бумаги со стола, раскрыл тетрадь.

Всю ночь в его комнате горел свет. Было тихо. Лишь временами безмолвие нарушалось шелестом страниц, негромкими шагами да дребезжанием стекол в окне: на западе устало и глухо били пушки.

На тетрадной обложке значилось:

«Андрей Васильевич Россохатский. Мысли и воспоминания в плену. Декабрь 1919 — январь 1920».

Бак перевернул страницу и стал читать.

«Записи в черемховской тюрьме.

Итак, я начинаю рассказ о дороге плача, позора и горя.

У войны бешеный ход, и все, что попадает под ее колеса, тотчас превращается в щепу, в пыль, в ничто.

Всего месяц ходил я вольноопределяющимся. Затем присвоили первое офицерское звание. К чему оно мне, и зачем мне эта служба? Впрочем, меня никто не спрашивает — и вот я послан в Омск, к генерал-квартирмейстеру, за назначением.

Армия отступает, красные висят на наших плечах, но после Челябинска, кажется, никто ничему не удивляется.

Схожу на станции Омск. Беды начались уже на перроне. Казалось бы, город, где находятся правительство, ставка и Колчак, должен резко выделяться порядком и дисциплиной. Ничего подобного! На перроне и привокзальной площади — масса бесцельно шатающихся офицеров. Держат они себя донельзя развязно и, по-моему, умышленно нарушают форму ношения одежды.

Сначала мне показалось, что это исключение из правил. Подумал: встреченное мною воинство Мамая — случайные на станции люди, командиры фронтовых частей, проезжающих через Омск.

Но вскоре выяснилось: в городе еще хуже. Я отправился по начальству и был поражен тем, что творилось перед самыми глазами правителей.

Конечно, я не наивная гимназистка и видел распущенность в войсках и офицерах от фронта (Петропавловск) до Омска. Но то, что совершалось в центре, превосходило все. Можно подумать, что офицеров в столице адмирала больше, чем нижних чинов. Все это войско с офицерскими погонами, утратившее свое достоинство, напоминало сброд лакеев, гуляющих в отсутствии господ.

Я облегченно вздохнул, получив назначение в один из формирующихся казачьих полков в городе Кокчетаве. Это что-нибудь верст триста на юг от Омска. К месту службы отправился немедля.

Кокчетав — небольшой уездный городок, населенный казаками и киргизами. Прибыв туда, я вступил в Н-ский Сибирский казачий полк, — он спешно готовился к отправке на фронт. Это, кажется, последняя часть, которую удалось наскрести в окрестных станицах. Она обильно снабжена оружием и обмундированием. И тем не менее нет полка, а есть куча вооруженных людей. Мобилизация произошла очень спешная, без всякой нравственной, моральной и даже технической подготовки. Да еще пустили глупую ложь, а местами и официальные сообщения, что полк составился добровольно, хотя волонтерами здесь и не пахло. Этим тотчас же воспользовались подпольщики и через пропагандистов стали раздувать в ротах искру недоверия к правительству.

Подготовка командного состава была низка. Офицеры совсем не изучали подчиненных, а те, что половчее, терлись в тылу, увлекаясь шумной жизнью.

Формирование полка произошло очень быстро, так что на седьмой день мы выступили на фронт, даже не закончив оборудования обозов. Причиной такой поспешности явились неудачи армии на линиях боя. Не могу умолчать: противник бил нас не одним оружием, но и словом. Иное пополнение, только прибыв на фронт, при первом выстреле, а иногда и без оного, в полном составе переходило на сторону неприятеля. В таких случаях нередко истребляли командиров.

Подъесаул Ш. сказал мне, что в Красной Армии железная дисциплина, но добавил, что держится она на трех китах: сильная агитация, тайные организации внутри армии и суровые меры наказания.

Думаю, что подъесаул Ш. зол и глуп. А наши правители? У них — неумелая оценка положения, пьянство, грабеж казны. Это я надежно знаю.

Получив раньше, чем думалось, приказ о передислокации, мы на другой же день были в походе. Не обошлось и здесь, при выступлении на позиции, без обычной помпезности. В восемь утра полк, готовый к маршу, выстроили на городской площади, фронтом к церкви. Был отслужен молебен с водосвятием. После молебна говорили отцы города и казачье начальство. В напутствиях, скудных искренностью и убедительностью, было больше прощальных слов и пожеланий вернуться живыми, чем упоминаний о цели и о деле, на которое шли эти и без того пораженные сомнением бойцы. Казалось, ораторы, провожавшие речами войска, были настолько уверены в победе, что не считали нужным о ней заботиться. А может, напротив, совсем не верили в победу и лишь прятались за словами, хотя давно известно: болтовней моста не построишь — нужны бревна. А ведь солдат ждала война гражданская, без компромиссов и пощады.

Выслушав заклинания, полк выступил в поход, провожаемый громким «Ура!», музыкой городского оркестра, стонами и воплями родных.

Выйдя за город, мы снова встретились с властями, опередившими нас в экипажах и машинах.

Прямо в степи нам выкатили бочки спирта и вина; через час на кострах жарились бараны. Колокольный звон, речи, «ура!» и музыка парада, слезы жен и матерей — всё ушло куда-то далеко. Началось разгульное пьянство, песни и пляски.

В таком виде полк кое-как совершил первый переход на фронт. Сомнения пытались залить вином.

Через восемь дней мы добрались до позиций, были введены в боевую линию и составили резерв дивизии, наступавшей на станицу Островную. Около девяти вечера успех боя склонился было совсем в нашу сторону: головные части вытеснили неприятеля из Островной и преследовали его. Мы же расположились в станице, составляя, как и раньше, резерв дивизии.

Наступила ночь. Была такая темь, как под землей. И тут сказалась недостаточная бдительность сторожевых охранений на правом фланге. Противник, не замеченный заставами, ударил под утро в тыл нашего полка, была паника, и мы потеряли станицу и одно орудие.

На рассвете, собрав часть в возможный порядок, пошли отбивать у красных потерянное. Конной атакой уничтожили до взвода неприятеля, взяли пленных.

Здесь случился инцидент между мной и подъесаулом Ш. Он подскочил к одному из пленных и ударил его по голове обухом шашки. Я вырвал у Ш. оружие и сказал:

— Вы не тут лютуйте, господин подъесаул, а там! — и показал на боевые позиции. — А над безоружными измываться — подло и недостойно русского офицера!

На что он мне в сердцах ответил: «Ты, либерал розовый, излукавился совсем», — и еще что-то.

В тот день нам удалось продвинуться вперед на семнадцать верст и занять станицу Екатерининскую. После чего нас отвели на отдых в Петровскую. Фронт охраняли заставы соседней дивизии.

В станице Петровской простояли сутки. Тут был устроен парад, и я впервые видел казачье начальство — атаманов Иванова-Ринова и Дутова.

Дутов, поздравляя нас с успехом боя, проговорился: «Благодарю вас за проявленную храбрость, ваши действия решили участь кампании».

Это у многих вызвало усмешку, хотя Дутов был отчасти прав, так как до этого боя положение фронта, действительно, сложилось плохое. Успех продолжительное время держался на стороне неприятеля, и ожидалась даже эвакуация города Омска.

Утром мы снова направились на позиции с задачей теснить противника. После полудня подошли всей дивизией (три казачьих полка четырехсотенного состава) к станице Кабань или Кабанья. Здесь нас заметили красные, и мы остановились в мертвом от обстрела пространстве.

На рассвете выбили неприятеля из Кабаньей и преследовали его до Чулочной (Чулошного) и Пресногорьковки 1-й, где красные возвели временные укрепления.

Ночью отдыхали в Кабаньей. Надо заметить, что все действия велись конным строем против пехоты, обильно снабженной пулеметами и артиллерией. Не только бойцы, но и кони теряли последние силы.

Утром, согласно приказанию, двинулись на Пресногорьковку 1-ю и Камышловскую двумя колоннами. Неприятель, атакованный под обеими станицами, отошел на юг, к Пресногорьковке 2-й.

Мы уже совсем собрались атаковать Пресногорьковку 2-ю, однако противник, не приняв боя, отошел в Крутоярскую. Дивизия не успела пресечь ему путь отступления.

Заняв Крутоярскую и передав позиции егерскому пехотному батальону, мы отправились на отдых в Камышловскую и Пресногорьковку 2-ю.

Ночь простояли спокойно, но утром наше внимание привлекла орудийная стрельба, что слышалась из Крутоярской. Не успели еще разъезды, посланные нами, дать донесения, как показались бегущие егеря. Задержав их, мы узнали, что на рассвете неприятель неожиданно атаковал роты и выбил их из станицы.

Наш полк немедля пошел вперед, чтоб деблокировать егерей и восстановить утраченное положение.

Противник, заметив наступление казаков, отошел без боя к станице Звериноголовской.

Вечером мы расположились биваком в Крутоярской, выслав разъезды и охранение.

В эту ночь, как потом стало известно, к неприятелю подошли сильные резервы, тогда как наши части не имели ни подкреплений, ни замены, несмотря на то, что люди и лошади были изнурены до крайности.

Утром мы двинулись дальше. Дивизия, чрезвычайно утомленная, по диспозиции полковника Р., вновь назначенного начальника ее, была разделена на две самостоятельно действующие колонны. Они шли в разных направлениях и не имели связи между собой.

Мы приблизились к неприятелю почти на выстрел и спешились, что еще умалило наши силы, поскольку пришлось выделять коноводов. Да и кавалерия в пешем строю воюет хуже стрелков.

Нерешительность командования подрывала дух войска. Нас слишком долго держали под обстрелом на исходном положении, не давая никаких команд для действий. Причиной тому недостаточная разведка и оценка сил неприятеля. Все это угнетало войска.

Простояв без толку несколько часов на виду неприятеля, мы понесли немалые потери. Лишь время от времени отвечали беспорядочной ружейной стрельбой на орудийный огонь красных.

Противник, видя нашу нерешительность и даже растерянность, твердо перешел в наступление. Мы же, чувствуя превосходство его сил, не могли дать отпора.

В то время, как мы продвигались вперед, весь фронт Колчака отступал. Мы этого не знали и очутились почти в мешке. Правда, порядок в наших сотнях еще держался, тогда как пехота и тыл разлагались с неимоверной быстротой.

Наконец получили приказ отходить.

В дни отступления я заболел и пришлось покинуть свою часть. Кажется, у меня обозначился военный тиф, но ознобы несильные, и я был направлен без провожатого в Омск.

Господи, что там творилось! Призывы к порядку и борьбе за спасение родины, расклеенные повсюду, вызывали иронию потому, что «защитники родины» ничем себя не проявили, кроме хамства.

Запрещая безобразия, угрожая виновным всяческими карами, до расстрела включительно, сами «повелители», «защитники» и «блюстители порядка» тут же безнаказанно нарушали его. Пьянство, разбой, насилия совершались на глазах толпы и войска.

Правительство потеряло голову. Какие-то комитеты и организации пытались формировать так называемый «Святой крест», к чему их призывали Колчак и Дитерихс. Дружины этого «креста» поглощали массу средств, но воевать не шли, а только скандалили. На улицах толпами шатались женщины, главным образом проститутки, одетые в мужское обмундирование. На груди у них белели восьмиконечные кресты, что и означало ратника упомянутых дружин. Эти «ратники» по ночам, в номерах гостиниц, а часто и на улицах, пьянствовали до потери человеческого образа, продавались первому встречному.

Еще тщились создать дружины «Зеленого знамени» в кои записывали мусульман, впрочем, тоже без всякого успеха.

Среди офицеров, как зараза, распространилась спекуляция. Некоторые не гнушались хищением казенного имущества. Но вот таких, которые серьезно относились к делу, к своим прямым обязанностям, что-то не было видно.

Все вело к гибели. Пал Петропавловск, не только сильный своими природными укреплениями, но и подготовленный к обороне старанием многих людей. Тридцать пятая дивизия красных взяла его, кажется, двадцать девятого октября, почти без боя, хотя Колчак и утверждал, что в районе Петропавловска решается его судьба.

Мне часто говорили: адмирал не искушен в политике. К этому надо прибавить крайнюю нервозность и неуравновешенность верховного правителя. Он быстро раздражается, делает одну тактическую ошибку за другой, то и дело выезжает на фронт, оставляя штаб без руководства. Но и выезды Колчака ничего не дают. До сих пор получалось так, что после каждой его поездки Красная Армия занимала тот или иной город. Я сам слышал разговор двух полковников. Не смущаясь моим присутствием, один из них с усмешкой сказал другому: «Слышали, адмирал опять отправился на фронт?» Второй отозвался с иронией: «Поехал сдавать очередной город».

После ухода из Петропавловска путь на Омск был открыт, и власти объявили эвакуацию столицы.

А ведь были же приняты, как мне говорили, известные меры. Воинским частям, строевым офицерам, а под конец и всем без разбора выдали оружие. На окраинах города соорудили рогатки (заставы), ввели строгий контроль на станциях и в поездах.

Но ничто не помогало. Под видом хозяйственников бежали не только солдаты, — в тыл всякими правдами и неправдами просачивались целые батальоны, с офицерами впереди. Рогатки на дорогах сметал поток бегства.

Колчак в одном из приказов торжественно заявил, что не покинет Омск и сам будет руководить его защитой. Несмотря на это, в один прекрасный день стало известно, что ни ставки, ни адмирала в городе нет, что они «эвакуировались».

Омск сдали, почти не оказав неприятелю сопротивления, хотя в городе находилось, как я слышал, семнадцать тысяч одних офицеров!

Красные, завладев городом, получили массу оружия, огнестрельных припасов, громадное количество продовольствия и фуража. Только теплого обмундирования оставили на тридцать пять тысяч человек.

Десятки поездов, нагруженных бесценным имуществом, достались противнику в полной годности. Успели взорвать лишь мост через Иртыш.

В числе поездов, брошенных при сдаче Омска, были и несколько составов с ранеными и больными воинами, действительно жертвовавшими жизнью и терпевшими все лишения и тяготы фронта. У нас, у русских, вся жизнь — терпение. Но все-таки… Их забыли, забыли потому, что спасались здоровые и сильные, нагружая целые вагоны, чем бог послал: одни захватывали куски мануфактуры, продовольствие, мебель, другие хватали спирт и вина, собирались в вагонах теплыми компаниями и «отступали».

В первую очередь продвигались эшелоны иностранных войск. Лезли на восток чехи, сражавшиеся не так давно против России, и другие «союзники».

За два дня до сдачи Омска я вернулся на фронт, в свой полк. Тиф перенес на ногах, а то быть бы мне в плену. Впрочем, не знаю, что хуже — плен или те муки, которые пришлось выдержать потом на фронте.

Прибыв в часть, я ожидал, как и вся дивизия, решительных действий. Надо заметить, что в казачьих полках дисциплина и порядок еще держались.

Итак, мы ожидали решительных действий. Никто не допускал мысли, что Омск так дешево достанется противнику. О том, что армия на фронтах бежит в беспорядке, мы точных сведений не имели.

Прибыв в полк, я тут же узнал, что наш правый фланг потерял связь с ядром армии. Вскоре пришло новое известие: многие сотни дивизии бросили оружие и разбежались. Поползли слухи, что армия Колчака разбита, а сам адмирал скрылся, бог знает, куда.

Тревога росла с каждым часом, впадали в панику даже офицеры. Их положение было хуже некуда: части потеряли между собой связь, никто не знал, куда отступать. Сотни болтались бесцельно в разные стороны. Посланные во всех направлениях разъезды или возвращались без успеха, или исчезали.

Слухи и паника захлестывали всех подряд. Каждый в отдельности и все вместе старались уйти и уйти. На вопрос «Куда»? лишь махали руками на восток. Разложившаяся армия, как мутная река, ринулась в глубь Сибири.

По степям и тайге, по льду и сугробам, окруженная со всех сторон отрядами партизан, увеличивающими панику, эта огромная толпа в несколько сот тысяч человек, никем не руководимая, голодная и холодная, в безумии покатилась на многие сотни верст.

В голове все стояли строчки из Баратынского:

И непрестанно думал: у меня нет ненависти к неприятелю. Люди в бою делаются жестокими, но я не ожесточился, ибо понимал: судьба могла меня бросить и к белым, и к красным, а драться я не желаю ни за тех, ни за других. Конечно, когда идешь в конную атаку, то рубишься, ничего не сделаешь, но это для меня тяжкий крест. Не потому, что трус, а потому, что без души. Да что говорить теперь об этом, — от смерти не посторонишься, шахов много, а мат один.

Итак, Омск сдан. А мы бредем бесцельно из села в село, теряя людей, лошадей и обозы.

Кто-то посоветовал держаться ближе к железной дороге — главному пути отступления белой армии. Туда и двинулись следующим переходом.

Именно там открылась нам в полной мере ужасающая картина, от которой кровь останавливалась в жилах. Шириною до пяти верст, длиной в сорок-пятьдесят лезла на восток масса людей, гонимых бессознательным страхом, холодом и голодом. Обозы, артиллерия, кавалерия, пехота, десятки тысяч подвод с беженцами — все перемешалось в одну кучу. Кто верхом, кто пешком, кто в санях, кто в телеге, друг друга тесня и обгоняя, тащилась к Байкалу разбитая армия.

Холод заставлял искать для отдыха теплое убежище. Не только деревни и села, но и города́ на нашем пути — все набивалось битком. Солдаты, офицеры, старики, женщины — кто с жестокой руганью, кто с плачем, рвались в помещения, а там не только сесть, но и стоять было негде.

Лишь счастливцам удавалось попасть в какое-либо строение — конюшню, амбар, хлев. Остальные же падали прямо на улице или, не дойдя до селения, валились в снег и замерзали.

Солдаты силой отбирали у обывателей продовольствие. Крошки хлеба не оставалось там, куда приходила эта разъяренная, озверевшая толпа. А если, к несчастью, попадалось вино — творилось совсем невообразимое. А потом? Только слезами и опохмелялись.

В каждом поселении к этой толпе присоединялись местные гарнизоны.

На сотни верст путь был так завален замерзшими трупами людей и лошадей, что походил на лесную просеку с торчащими пнями.

Противник подсылал к нам своих пропагандистов, чтоб мы оставили это бесцельное бегство, сдались в плен или шли домой, даже обещали еду для спасения, но злоба и фанатизм офицеров мешали этому.

У меня не хватало сил проклинать правителей, которые вели армию и казачество в это ледяное болото. Владела всем существом одна только тупая тоска.

Взглянул бы сейчас Колчак на деревни и села, которые мы проходили! Никакая чума и холера не в силах сделать того, что сделала обезумевшая толпа. Во всех избах — разбитые окна, оборванные ставни и двери. Все заборы и крыши растащены. В кострах сгорали корыта, столы, стулья, даже детские люльки.

В каждой избе после прохода дикой толпы стояли стон и плач, так как разоряли все подряд. Сдирались последние опорки с селян — босой уже армии нужны были обувь и теплая одежда.

Лошадей у населения отнимал всякий вооруженный. Кто успел захватить коня, тот гнал его, не кормя, не поя, и без отдыха, пока животное не падало от истощения. Измученных лошадей бросали посреди дороги, а казак хватал где-либо другого коня и мчался дальше, — и так без конца.

Разразилась эпидемия тифа. Люди валились на пути и умирали.

Шум двигавшейся толпы, храп загнанных животных, крики обезумевших погонщиков смешивались с предсмертными воплями и стонами погибавших. Всюду — в сугробах, в покинутых обозах — слышались непрестанные мольбы о помощи. Одни заклинали захватить их с собой, другие просили хлеба, убеждали с градом катящихся слез передать там, впереди, родным, о смерти, с которой они заживо примирились и ждали с часа на час. Иные, уже уйдя в другой мир, безучастными стеклянными глазами смотрели на бегущую толпу: в небо приходящим отказа не бывает.

Толпы людей, корчась в предсмертных судорогах, беспрестанно посылали проклятия правителям и командирам — и плакали. Но мутный вал еще способных двигаться людей катился дальше. Живые равнодушно попирали ногами незастывшие трупы. Смерть лютовала сослепу, брала расплохом, и кругом был сумрак жизни, — где из него исход?

На дорогах образовались целые коридоры из брошенных телег, саней, орудий, всевозможных казенных и гражданских обозов. Лошади, изнуряясь, дохли прямо в упряжках.

В покинутых обозах заносило снегом тысячи возов сукна, мебель, утварь. Серебро и золото валялись вперемежку с трупами и оружием — никому не нужен был теперь этот бесполезный дорогой хлам. Все искали лишь хлеба, хлеба и хлеба.

И я вдруг подумал, сколько крови, слез и обмана стоили богатства, и померещилось мне, что у золота волчий оскал, хищный и злобный… Копили, копили да черта и купили…

Однако я отвлекся.

Зверства, убийства и грабежи стали ужасными спутниками бегущей армии. По ночам путь ее отмечала широкая и длинная полоса зарева. То полыхали пожары.

Не лучше было и на линии железной дороги. В два ряда сплошь стояли вагоны и застывшие паровозы. И так почти от самого Омска до Красноярска, сотни и сотни верст! То тут, то там попадались вагоны с трупами. Кто умер от тифа, кто от голода, кто от руки более сильного, отобравшего хлеб и теплую одежду. А рядом поезда и поезда, набитые всяким имуществом.

Потом уже я узнал, как все случилось. В конце сентября, трагически запоздав, адмирал приказал эвакуировать Омск. Со станции выпустили около трехсот эшелонов. За Тайгой головные составы омской эвакуации уперлись в хвостовые чешские поезда.

Чехи, стремясь как можно скорее уйти на восток, грубо отказались пропустить вперед своих союзников. Спасая шкуру, они совсем уже перестали считаться и с адмиралом, и с его правительством.

Впрочем, легче им от этого не было. 27-я дивизия красных догнала возле станции Тайга какие-то белопольские части — 12 тысяч штыков. Треть солдат была уничтожена в скоротечном бою, остальные — сдались.

Наши поезда заглохли, и многие из них стали легкой добычей стремительного наступления красных. Но это была еще не вся беда. Чуть не половина эшелонов везла на восток семьи офицеров и гражданских высокопоставленных лиц. Брошенные на произвол судьбы, они еще до появления противника находили свою смерть от голода, холода и сыпняка. Это нанесло страшный моральный удар офицерству армии. Оно открыто роптало на Колчака, Колчак обвинял в предательстве чехов, чехи — адмирала, не проявившего необходимой предусмотрительности, — и ничего нельзя было понять в этом шуме воплей, упреков и взаимных обид.

Мы шли, ужасаясь картинам гибели и развала на нашем пути.

Видя все это, офицеры полка предложили казакам, пока еще есть возможность, вернуться, кто хочет, домой, в станицы, для спасения своих очагов.

Большинство, сознавая гибель армии, так и поступило. Некоторые же сотни решили идти дальше с надеждой, что счастье не совсем изменило им.

Мы шли в стороне от пехоты, которая представляла собой неописуемый сброд, и кое-как добрели до Красноярска.

Гарнизон города и окрестное население, подготовленное подпольщиками неприятеля, а более того — зверством правителей и контрразведки, встретили нас огнем И ненавистью. И это был конец.

Миновали эту могилу, благодаря упорству, немногие части. Но и дальнейший их путь был ничем не легче описанного.

Мой полк после потерь на фронте и во время бегства уменьшился до одной сотни. Остатки полков сливались и двигались на восток, в Забайкальскую область. Она еще находилась под атаманством Семенова и служила в то время надеждой, кажется, единственной для изнуренных войск.

Путь до Забайкалья был долог, сопряжен с ужасными лишениями и невзгодами.

Меня больше всего мучили не голод и холод, а враждебность населения. Для него армия, в которую я попал, была чужой и ненавистной. И я думал: отчего я очутился в этом воинстве? Почему не сбежал, не бросил полк при первой же возможности? И помыслилось: я только крупица, немощная крупица в этой страшной снежной буре.

Тогда я собрал остатки сотни, велел своей властью разъезжаться по домам, простился со всеми. Я и сам был бы рад помириться с новой властью, да ведь не простит она меня. Так я считал.

За мной на восток последовали четыре офицера. Это были два прапорщика Л. и А., хорунжий Д. и подъесаул Ш. Последний был мне крайне неприятен. Это он называл меня «розовым» и «либералом». Но я не искал себе попутчиков. Так распорядилась судьба.

Потом Ш. не раз меня упрекал, будто сделана большая ошибка, не следовало отпускать казаков. Они — вооруженные люди, лишь с ними и считаются в такую пору.

Не надеясь уже на силы ослабевших наших лошадей, мы восточнее Красноярска попытались сесть в поезд. Нам очень повезло: погрузились в пустую теплушку чешского эшелона и поехали в сторону Иркутска.

Еды у нас не было почти никакой, и мы, вместо завтрака, обеда и ужина, говорили о чем только можно.

Больше всех ругался и нервничал Ш. Он поносил большевиков, Россию, Колчака, японцев, англичан, словом — всех. Когда хорунжий Д. попытался по какому-то поводу пошутить, Ш. зло оборвал его:

— Перестаньте паясничать! Живем, как свеча на ветру. Не до потехи!

Ш. часто мечтал, вздыхая:

— Пожрать бы! У меня теперь в брюхе, кажется, и долото сгниет!

А наш состав тем временем продвигался на восток, шел медленно, но все-таки шел; в нем ехали чехи.

В городе Нижнеудинске случилось неожиданное: мы нагнали поезд Колчака с его штабом. Адмирал, как вскоре удалось узнать, втянулся в долгие переговоры с чешским гарнизоном Нижнеудинска — иноземцы вели двойную игру, не желая ссориться с адмиралом, но и не рискуя сердить большевиков.

Солдаты в городе уже ходили с красными бантами на груди, что означало их переход на сторону ожидаемых советских войск.

Наш эшелон довольно долго торчал в Нижнеудинске, и я много раз бросал взгляд на поезд Верховного правителя. Когда-то я встречался с этим человеком. Сколько же лет минуло с той поры? Целая вечность — половина года. Я был в ту пору, в июле девятнадцатого, в крайнем отчаянье: меня не только беззаконно забрали в армию, но еще и определили в контрразведку к Сипайло, человеку совершенно гнусному во всех отношениях. Тогда, под Челябинском, в деревне Баландино, я отыскал адмирала и просил его перевести меня в строевую часть или отпустить. Колчак произвел впечатление человека, задавленного событиями, мрачного и растерянного.

И вот теперь судьба снова столкнула нас.

Я проходил мимо поезда правителя и вдруг услышал, как из одного вагона доносится музыка и пьяно поют цыганскую песню. Не знаю, был ли это вагон самого Колчака или в нем находилась свита, но ведь адмирал не мог не слышать этих возмутительных голосов.

И я снова подумал: кто он? Нет, не мне — кто он? — ибо я чужой его целям и планам, я угодил в эту кашу случайно и теперь лишь спасаю себе жизнь. Но кто он для людей, которые верили ему? Многие тысячи загубленных жизней, ужасная дорога плача и позора, что осталась за моей спиной, будущее без просвета для обмороженных, голодных, разутых и раздетых, ни во что не верящих войск, — неужели о них забыл этот человек, ввергнувший страну в пучину неслыханных мучений и жертв?

В ту пору попалась мне на раскурку газета «Сегодня» за понедельник 4 августа нынешнего, девятнадцатого года. Возле заголовка было сказано, что это «безпартийная общественно-политическая и литературная иллюстрированная газета. Выходит в Томске по понедельниками дням послепраздничным». Так вот — в передовице этой странной газетки цитировался приказ «Верховного правителя адмирала Колчака»:

Стыдно и горько было читать эти слова особенно теперь, в пору всеобщего панического бегства.

Я просмотрел другие статьи газетки, надеясь, что в ней найдется хоть один материал, в котором трезво описано положение и делается хоть какая-нибудь попытка отыскать выход из западни. Но на четырех страницах были помещены анекдоты, первополосная сенсация «Арест людоеда в Японии» и глубокомысленное исследование безвестного автора, подписавшегося «Лингвист» — «Как нужно писать: «Большевистский» или «Большевицкий».

Я опять взглянул на поезд Колчака и, может быть, впервые захотелось облегчить душу каким-нибудь длинным ругательством и швырять камни в окна этого несчастного по-своему поезда.

Через три дня наш эшелон ушел из Нижнеудинска, оставив на станции верховного правителя и его штаб, у которых нет уже ни войска, ни силы, ни веры в завтрашний день.

По всей линии было сравнительно спокойно вплоть до станции Черемхово. Здесь гарнизон восстал против власти Колчака. Это случилось в три часа утра двадцать первого декабря. Все офицеры, не присоединившиеся к восставшим, и все представители старой власти угодили в тюрьму.

Насколько я понял, руководили этой акцией эсеры и меньшевики. Однако рабочие сочли переворот половинчатым, назвали его «недоворотом» и за один час заняли телеграф, милицию, подходы к вокзалу. Таким образом, случилось нечто, похожее на двоевластие.

На станции рабочие установили суровый контроль, проверялись все поезда, офицеров и буржуа вылавливали и отправляли в тюрьму.

И вот в те же сутки, двадцать первого, не зная этого, мы прибыли в Черемхово.

Тотчас в открытые двери теплушки ворвались вооруженные рабочие и солдаты, навели винтовки на наши черепа и потребовали сдать оружие. Что мы, пять человек, могли сделать против них? Я и подъесаул Ш. помедлили со сдачей оружия и получили основательные удары прикладами, после чего наша участь была решена. Разоруженных, нас тотчас переправили в черемховский застенок.

Тюрьма — небольшой деревянный одноэтажный дом — была обнесена высоким забором. Нас посадили в тесную камеру, — по штату там должно помещаться шесть человек, но с нами в ней стало двадцать четыре.

Меня не очень удручил арест. Во-первых, можно было, после стольких лишений и трудов походной жизни, отдохнуть под крышей, отрешиться от постоянных тревог за кусок хлеба. А во-вторых, теплилась надежда, что нас отпустят.

Один только Ш. был взвинчен до крайности. Он постоянно требовал от нас каких-то действий, хотя всем было ясно, что здесь тюрьма и в атаку не пойдешь, и заградительного огня не откроешь.

Как выяснилось из рассказов Ш., он очень обеспеченный человек, сын крупного шимкинского купца (Шимки — село на Иркуте, в Саяне). Подъесаул ненавидел большевиков и называл их не иначе, как «комиссародержавие» и «товар — ищи». А была та злоба от того, что красные оставили папашу Ш., считай, без штанов, отобрав и мельницу, и лавки, и землю в пользу неимущего народа.

К нам в камеру как-то заглянул прапорщик Х., один из местных руководителей Политцентра. Насколько мне известно, это эсеровская организация, большевики относятся к ней с явным недоверием и язвительно называют «Центропупом». Политцентр уже, кажется, отдал власть большевикам в Иркутске или, во всяком случае, вот-вот отдаст.

Так вот, Х. убеждал нас, что задержаны мы временно. Как только разрешится вопрос, в чьих руках Иркутск, нас отпустят.

— Иркутск… — не то грустно, не то ядовито произнес прапорщик А., когда политцентровец ушел. — В чьих руках он окажется — не так уж трудно предугадать, господа…

— Что вы имеете в виду? — окрысился сын шимкинского купца.

— Иркутск постигнет судьба Уфы, Челябинска, Омска. Там утвердятся большевики, я в этом ничуть не сомневаюсь.

Ш. ожесточенно поглядел на прапорщика.

— Господи, — скривился подъесаул, — зачем тебе угодно было свести меня с компанией предателей и болтунов! Ни одного человека дела.

Дни в черемховской тюрьме тащились медленно и нудно, к тому же наше положение многократно ухудшал голод. Заключенным выдавали в сутки только четверть фунта ржаного хлеба на человека.

Двадцать четвертого декабря, в сочельник рождества Христова, нам разрешили собрать деньги и послать на базар кого-нибудь за покупками. При аресте у некоторых из нас уцелели небольшие суммы. Сложив их, мы через посыльного купили тридцать фунтов черного хлеба. Рождество отпраздновали, имея в его первый день более чем по фунту ковриги с солью и водой на одну душу. Соль нам пожертвовала администрация тюрьмы. Также ради праздника в первый день рождества была разрешена прогулка под строгим конвоем во внутреннем дворе.

В последующие дни режим и условия были те же, что и до рождества, то есть одна четверть фунта хлеба и холодная вода, и то не всегда в достаточном количестве. Случалось, соскребали лед с обмерзших окон и стен…

Я уговорился с хорунжим Д., что мы…»

Запись прерывалась по полуфразе. Бак потянулся, разминая затекшую спину, затем встал и прошелся по кабинету. Почувствовав себя лучше, позвонил Чудновскому.

— Не спите?

— Нет.

— Я прочитал дневник Россохатского.

— Ваше мнение?

— Это впечатляющий документ. Воистину дорога плача наших врагов. Однако сейчас война, и я предпочитаю относиться к дневнику, как к бумаге, из которой можно извлечь пользу.

— Разумеется. Иначе я не просил бы вас так спешно прочесть тетрадь.

— Где Россохатский?

— Сотник и хорунжий Дичко бежали из-под стражи во время этапирования в Иркутск. Политцентровцы не очень следили за арестованными.

— Они бежали напрасно. Я не стал бы держать их в тюрьме, Самуил Гдальевич. Во всяком случае, Россохатского. Он, видимо, порядочный, хоть и безвольный человек. Однако какая сила фактов в его дневнике!

— Да. Еще вчера я собирался показать адмиралу тетрадь. Это помогло бы нам вести допрос. Но придется отказаться от этой мысли. Едва ли удастся довести работу Чрезвычайной комиссии до конца. У вас очень дребезжат стекла?

— Очень. И все-таки Войцеховский выдохся. Он не сумеет прорваться в город. Его войска — всего лишь сброд измочаленных и озлобленных людей. Дневник Россохатского убеждает нас в этом лишний раз.

— И однако надо быть готовыми ко всему. Я сейчас иду на боевые линии, еще раз проверю оборону. Вы можете поспать остаток ночи, товарищ Бак…

Обстановка накалилась до крайности. Ревком делал все необходимое, чтобы встретить врагов с четырех направлений: каппелевцев — с запада, семеновцев — с востока, интервентов — со стороны железнодорожной станции и местную контрреволюцию — изнутри города.

Наибольшую опасность представляли, разумеется, каппелевцы, части которых, после смерти командующего, возглавил Войцеховский. Белые подошли к Иркутску вплотную. За их арьергардами двигалась 5-я армия красных. Двадцать пятого января она взяла Тайшет, четвертого февраля — Зиму. Войцеховский торопился. Он надеялся захватить Иркутск, разграбить его и, вызволив Колчака из тюрьмы, совершить марш-бросок к Байкалу.

По предварительным сведениям, у генерала было тридцать пять тысяч штыков и сабель. Однако партизаны провели тщательную разведку и сообщили в Иркутск: белые имеют втрое меньше боеспособных солдат. Но и это была опасная сила. Город защищали всего четыре тысячи человек.

Глубокой ночью с шестого на седьмое февраля председатель Иркутского Военно-Революционного комитета Ширямов вызвал к себе члена ВРК, председателя губернской Чрезвычайной комиссии Самуила Чудновского и коменданта города Ивана Бурсака.

Ширямов придвинул к себе план города, несколько минут разглядывал условные знаки на схеме.

— Войцеховский в Иннокентьевской. Генерал требует, чтобы мы пропустили его в Забайкалье, выдали Колчака и уплатили двести миллионов контрибуции. Да еще — продовольствие и фураж. Ему послан достойный ответ.

Председатель закурил, устало потер лоб.

— Нет секрета — в городе масса офицеров, юнкера, буржуазия, кадеты, меньшевики. У многих из них — пулеметы, гранаты, винтовки, спрятанные после боев в Иркутске. Черносотенцы расклеивают по ночам листовки, в которых кровавый правитель изображен мучеником, ждущим спасения.

Мы обезопасили свой тыл, насколько смогли, от восстания этого сброда. Интернированы юнкера, арестованы те, кто может выстрелить нам в спину. Я подписал приказ, в котором предупредил буржуазию и белогвардейщину: в случае бунта пощады не будет никому. Короче говоря, мы готовы к отчаянному бою, к войне до последнего человека и последнего патрона. И все-таки абсолютной уверенности, что все в тылу будет спокойно, у нас нет. По-прежнему знаменем контрреволюции, ее апостолом является адмирал.

Ширямов обвел взглядом лица товарищей, темные от бессонницы, заключил:

— Мы — взрослые люди и понимаем, что это значит. Бой может принять всякий оборот. В любом случае Колчак не должен попасть к генералу ни живым, ни мертвым.

Ширямов достал из стола лист бумаги, передал его Чудновскому.

— Прочти.

На листке было напечатано:

Прочитав постановление, Чудновский некоторое время молчал, механически разглядывая последние строки. Председатель Следственной комиссии, он больше и точнее, чем его товарищи, знал, кто такой Колчак, и принимал решающее участие в подготовке документа ВРК. Вырванный из тюрьмы своими, адмирал может принести еще массу зла и несчастий людям. Он полностью заслужил свою смерть, верховный правитель палачей и озверевших от ненависти буржуа.

И все-таки постановление комитета смущало Чудновского.

Чехи, уходившие по железной дороге на восток, помнили, что на их пути стоит красный Иркутск, и вынуждены были иногда давать ему проводную связь с дивизиями и штабом Генриха Эйхе, сменившего в Омске Михаила Тухачевского. Еще двадцать второго января Ширямов сообщил штабу 30-й дивизии, шедшей на Иркутск, что власть в руках партии, Колчак и Пепеляев — в камерах, золотой запас — под надежной охраной.

Начальник 30-й дивизии Лапин, которому были подчинены также все партизанские отряды в зоне Иркутска, памятуя, что Колчак объявлен вне закона, приказал его расстрелять.

Однако в ход событий вмешался Реввоенсовет армии, и начдив вынужден был послать срочную телеграмму Ширямову. Она гласила:

Позже стало известно — это указание Владимира Ильича. Ленин прислал председателю Сибревкома и члену РВС-5 Смирнову шифровку с указанием доставить Колчака при первом же удобном случае в Москву.

В конце января Бурсак еще раз связался с Реввоенсоветом армии.

К телеграфному аппарату подошел Смирнов.

Бурсак доложил обстановку в городе, спросил, какие будут указания.

Смирнов ответил:

— Золотой поезд не пропускайте на восток ни под каким видом. В случае нужды взорвите кругобайкальские туннели или спустите вагоны под откос. Что касается Колчака, то он должен быть переправлен к нам, затем в Москву. Вся Россия и весь мир должны узнать на суде, что такое «колчакия» во всем ее отвратительном обличий. Передайте коммунистам Иркутска, Иван Николаевич: они головой отвечают за выполнение директивы.

Бурсак немедля доложил о разговоре Ширямову.

— Хорошо, я подумаю, Иван, — не сразу отозвался секретарь губкома партии. — Посоветуемся с товарищами, взвесим еще раз все обстоятельства. Зайди ко мне завтра.

На следующий день они встретились снова, и Ширямов, не предлагая Бурсаку сесть, сказал:

— ВРК назначил тебя, Иван, комендантом Иркутска. Сменишь штабс-капитана Кашкадамова. У нас есть все основания не верить этому эсеру в мундире. Зайди в соседнюю комнату, составь список неотложных дел. Я погляжу его.

Через полчаса, просмотрев и дополнив записи Бурсака, Ширямов утвердительно кивнул головой.

— Действуй, Иван.

С той минуты Бурсак, кажется, забыл, что такое отдых и сон. В тот же день он полностью сменил весь караул в тюрьме и назначил ее комендантом члена партии подпоручика Ишаева. Вечером приехал в тюрьму и вместе с Ишаевым и начальником караула прошел по корпусам. Возле одиночек Колчака и Пепеляева была поставлена двойная охрана из бойцов рабочих дружин. Усилили караул и возле камер министров и генералов, арестованных Бурсаком две недели назад. В одиночках содержались мининдел Червен-Водали, управделами правительства Гинс, бывший командующий войсками Омского округа, каратель и палач, генерал Матковский и другие.

Напряжение нарастало с каждым днем. В разных концах города вспыхивала стрельба, случилось несколько пожаров, причины которых выяснить не удалось. Каждую минуту надо было ожидать нападения на тюрьму: колчаковское подполье стремилось вырвать из нее адмирала.

Третьего февраля Чрезвычайная следственная комиссия представила ревкому список. В нем значилось восемнадцать фамилий людей, чьи руки были обагрены кровью тысяч и тысяч жертв. Под первым и вторым номерами стояли фамилии Колчака и Пепеляева.

Бурсак и Чудновский, ссылаясь на сведения, имеющиеся в ЧК и следственном отделе городской комендатуры, настаивали на расстреле всех восемнадцати.

— Александр Александрович, — говорил Бурсак, жмуря покрасневшие от бессонницы глаза, — Ты не хуже нас знаешь обстановку. В Иркутске действует офицерская организация по спасению Колчака и его ближайшего окружения. Войцеховский не складывает оружия и грозит штурмовать город. Он может отбить адмирала, Илья[12]. Партия и народ не простят нас, если упустим эту сволочь.

— Мы обязаны подумать, Иван. Ты знаешь указание Ильича, надо еще и еще раз взвесить все «за» и «против».

И вот теперь, через три дня после разговора, — постановление ВРК о расстреле Колчака и Пепеляева. Значит, возникли какие-то обстоятельства, которых ни Чудновский, ни Бурсак не знали.

Пауза затянулась. Молчал и Бурсак, которому Чудновский передал постановление ревкома.

Отлично понимая причины, смущавшие товарищей, Ширямов устало сказал:

— Сурнов[13] добрался до штаарма-5. Я поручил ему еще раз выяснить, как отнесется Реввоенсовет к казни Колчака, имея в виду сложившуюся обстановку. Проект постановления доложен Смирнову. Нам самим поручено решить судьбу палача.

— Ты лично говорил со Смирновым, Илья?

— Да.

— Можешь сообщить подробности?

По словам Ширямова, разговор происходил так. Сообщив члену РВС о положении Иркутска, секретарь губкома спросил:

— Та же проблема, Иван Никитич: как поступать с Колчаком?

Смирнов поинтересовался в свою очередь:

— Можно ли вывезти адмирала на запад? Есть ли хоть малая возможность?

— Нет. Белые стоят под городом. Их обозы и колонны растянуты на много десятков верст. Нам не пробиться.

— Выдержите натиск Войцеховского?

— Настроение у нас бодрое. Я только что осмотрел город, он оцеплен колючей проволокой, прикрыт баррикадами из бревен и снега, защищен пулеметами. Наиболее опасные участки, в том числе лед Ангары, против Московских ворот, минированы. Думаю, с каппелевцами справимся, хотя не исключаем, в крайнем случае, возможности отступления, к которому тоже готовы. Я обязал Следственную комиссию держать наготове конный отряд, — при необходимости вывезем Колчака к партизанам. Но в этой обстановке нельзя дать гарантию, что преступника не отобьют свои. Именно по этой, последней причине подготовлено решение о расстреле. Итак?

Смирнов ответил:

— Что я вам могу сказать, Илья? Постарайтесь сделать все, чтобы адмирал оказался в свое время в Москве. Но если такой возможности нет, если обстоятельства будут особо тяжелы, ревком может на свою ответственность утвердить приговор.

Ширямов, закончив рассказ, закурил, похрустел пальцами.

— Остальное вы знаете. Генерал может начать штурм Иркутска с минуты на минуту.

Добавил:

— В час дня все члены ревкома были оповещены о срочном заседании, Следственная комиссия поставлена в известность о проекте постановления. Ты должен был, Самуил Гдальевич, форсировать допрос.

Ширямов отпил глоток воды из кружки, потер ладонями щеки.

— Решение было принято между двенадцатью и часом ночи. Мы скрупулезно обсудили обстановку и утвердили приговор о расстреле Колчака и Пепеляева. Шестнадцати министрам и генералам, находящимся в тюрьме, решено сохранить жизнь.

Поднялся из-за стола, заключил:

— Отправляйтесь в тюрьму тотчас. Все должно быть кончено до рассвета.

Повторил:

— Поторопитесь. Ишаев предупрежден, ему приказано не отлучаться из тюрьмы и держать караул в боевой готовности.

Потратив четверть часа на телефонные разговоры, Чудновский и Бурсак простились с Ширямовым и вышли на улицу. Моторы автомобилей, стоявших у подъезда, тихо работали: шоферы боялись, что лютый мороз скует воду в радиаторах и держали машины на малых оборотах.

Чудновский и Бурсак ненадолго разъехались: предиргубЧК отправился в «Модерн», чтобы предупредить своих людей о боевой готовности и забежать в комнатушку, где они жили вместе с Ширямовым, а Бурсак — в гостиницу «Националь», отданную под комендатуру и штаб гарнизона.

Было около двух часов утра седьмого февраля, когда председатель ЧК спустился к машине. Сев рядом с шофером, тотчас поднял воротник кожаной тужурки: термометры показывали около сорока градусов.

Автомобиль то и дело содрогался на ухабах, оставляя за собой длинный и почти недвижимый шлейф дыма. Окна в домах были черны, но едва ли кто-нибудь из иркутян спал в эти часы. Выстрелы пушек, бивших из Иннокентьевной, пулеметная дробь и винтовочные залпы, казалось, приближаются к городу с каждой минутой.

На всех рекламных тумбах, дверях учреждений, заборах белело Обращение ревкома, напечатанное крупным шрифтом. ВРК обращался к защитникам Иркутска:

Рядом обычно помещался приказ начальника обороны города:

В тюрьме, выходившей фасадом на берег Ушаковки, было тихо, как в гробу. Но это впечатление быстро рассеялось. В конторе уже находились Бурсак и Ишаев, член ревкома Михей Ербанов, секретарь Следственной комиссии Сергей Мосин и лево-эсеровская дружина, которой предстояло выполнить приговор.

Все, не мешкая, отправились в одиночный корпус. На постах стояли надежные люди, сосредоточенные и готовые ко всему.

Открыли камеру адмирала.

Колчак стоял рядом с дверью в шубе и шапке. Возможно, он боялся холода, а может, ждал, что его вот-вот освободят свои, — он несомненно слышал, как на западе надрываются пушки.

Увидев входящих в камеру людей, адмирал бросил взгляд на Чудновского и побледнел.

— Извольте выслушать постановление ревкома, — сказал председатель ЧК, доставая бумагу.

Колчак слушал приговор вяло, почти равнодушно, и, казалось, не понимал значения слов.

И лишь тогда, когда на него надели наручники, адмирал, будто очнувшись, закричал хриплым чужим голосом:

— А суд? Почему без суда? Это невозможно!

Чудновский нахмурился, подошел к арестанту вплотную, сказал голосом, тихим от сдерживаемой ярости:

— А давно ли вы, господин адмирал, за расстрел по суду? Вспомните свои жертвы, весь тот народ, который вы извели без суда и следствия. Я на вашем месте не стал бы помирать с таким криком. С таким непристойным криком, господин адмирал!

Передав Колчака конвою, Чудновский, Бурсак и Ербанов поднялись на второй этаж, в камеру Пепеляева. Бывший премьер Колчака вскочил с койки и, сотрясаясь от страха, уставился на входящих людей. Он тоже был одет и тоже не спал, понимая, что эта ночь может стать решающей в его судьбе.

Чудновский объявил приказ ревкома.

Пепеляев заплакал навзрыд, по-бабьи, упал на колени и все совал в руки чекиста какую-то бумажку, прося прочесть ее и сохранить ему жизнь.

— Что такое? — спросил Чудновский, взяв из его дрожащих пальцев вчетверо сложенный листок.

— Прошение… на имя ВЦИКа… — бормотал Пепеляев, и слезы градом катились из его маленьких мутных глаз. — Меня помилуют… я буду работать… Мы миримся с Советской властью. Оба… с братом…

— Странно, — покосился на него председатель ЧК. — Насколько я знаю, вы только то и делали, что призывали, требовали уничтожать красных, их власть, их партию. И вдруг воспылали к вашим врагам… Вам никто не поверит.

— Нет, нет — верьте, верьте…

— Это бессмысленно, и я должен выполнить приказ.

— Господи! — рыдал Пепеляев. — Я обманулся в жизни. Я совсем не учел обстановку… Его имя стало так одиозно…

Он имел, разумеется, в виду Колчака.

— Умереть достойно не можете, — сказал Бурсак, и в голосе его было презрение, одно презрение, даже без ненависти.

Приговоренные в кольце конвоя прошли в тюремную контору.

Когда все формальности были уже почти закончены, Колчак внезапно приблизился к Чудновскому, сказал, глядя в сторону:

— Я настаиваю на свидании с женой.

— Ваша жена за границей, господин адмирал. Вы это знаете, надеюсь, не хуже нас.

— Я говорю о госпоже Тимиревой.

— Вы обязаны понимать обстановку. В такое время не до свиданий с возлюбленной.

— Но это несколько минут. Она — рядом.

— Нет, мы настоятельно просили Анну Васильевну покинуть тюрьму. Ее здесь нет. Извольте идти.

На улице было по-прежнему морозно, но небо очистилось от туч, и в высоте безжизненно мерцало круглое бабье лицо луны.

Конвой образовал два кольца, внутри которых двигались люди, залившие Урал и Сибирь кровью. В первом кольце шагал Колчак. Он шел чуть сутулясь, расстегнув верхние крючки шубы, и лишь изредка бросал на Чудновского взгляды, полные бессильной ненависти. Адмиралу теперь казалось, что он мало порол, вешал и убивал большевиков, их баб и детей. И вот — должен расплачиваться за это жизнью.

Во втором кольце семенил Пепеляев. Экс-премьер передвигал ноги, будто тяжело больной, запинался, шептал молитвы и проклятия.

Колчак изредка останавливался, смотрел через штыки конвоя на Пепеляева и презрительно кривился.

Адмирал хорошо знал город и догадывался: идти до смерти придется недолго — одну, может быть, две версты. Почти сразу за тюрьмой горбятся окраинные улочки с редкими домами, лежат заваленные снегом пустыри.

Председатель ЧК шел впереди, не оглядываясь. Адмиралу казалось, что этот невысокий солдат совсем забыл о нем, Колчаке.

Чудновский, и в самом деле, шел в глубокой задумчивости. Он размышлял о жизни, о превратностях, которые ждут человека на избранном и неизбранном пути. Подпольщик и революционер, Чудновский сам не раз бывал близок к смерти, и сегодня смерть стоит рядом с ним. Через час или через сутки он может умереть под пулями каппелевцев, но революция не умрет, это он знает наверное, и ради этого стоит заплатить собственной жизнью.

Смерть будет рядом с ним и завтра, она была с ним вчера, когда он сидел в одиночке иркутской тюрьмы, куда его бросила гнусная и злобная власть, названная именем человека, шагавшего сейчас за его спиной. Власть, которая вобрала в себя все, что было в стране самого подлого, самого ненавистного народу в тот час, когда труд поднялся на плутократию.

Чрезвычайная комиссия только начала следствие, предстояло еще многое сделать, чтобы пригвоздить к столбу позора «колчакию» и Колчака. Но в планы ревкома и комиссии вмешались орудия Войцеховского — последняя надежда диктатора и палача.

И вот экс-правитель отмеривает свою последнюю версту. Вполне возможно, Колчака попытаются отбить заговорщики, и Чудновский погибнет, выполняя долг. Но что бы ни случилось, он успеет разрядить наган в осужденных. Что бы ни случилось.

…Где-то неподалеку, вероятно, между кладбищем и женским монастырем, разорвался крупный снаряд. Чудновский подумал, что это последний жалкий салют Войцеховского своему правителю.

Наконец подошли к Знаменскому кладбищу. Чудновский взглянул на часы, было без четверти пять. Он приказал охране остановиться. Конвой разомкнул кольцо и вывел осужденных к подошве горы, на которой мерцали кресты погоста. Невдалеке поблескивала льдом Ушаковка.

Чудновский выстроил солдат в одну линию и обратился к ним с коротким словом. Он говорил о преступлениях этих двух людей, об их бесчинствах и зверстве, о смерти, к которой их приговорила революция.

Затем конвой по команде, загнул края шеренги, образовал полукруг и вскинул винтовки.

И в морозном воздухе прозвучала негромкая команда, которую, однако, услышали все:

— По врагам Революции и России — огонь!

Прогремел залп, и через короткий промежуток — еще один.

Комендант тюрьмы подошел к Бурсаку.

— Куда девать трупы?

Из шеренги выскочил чернобородый дружинник с длинными руками, крикнул, скаля зубы:

— В Ангару их, богатеньких! К рыбам на верхосытку!

Бурсак сухо кивнул головой. Тотчас к подошве горы подъехали розвальни, трупы положили в холщовые мешки, и лошадь, мотая закуржавевшей головой, потащила сани к Ангаре.

Остановились возле женского монастыря, и все спустились к реке по тропинке, которую протоптали обитательницы монастыря.

Во льду была прорубь, уже успевшая покрыться тонким ледком.

Пока дружина расчищала дыру, чернобородый вертелся возле Чудновского, наконец сказал чекисту:

— Теперь их высокоблагородию шапка ни к чему. Имею желание обменяться с покойничком. Можно?

— Фамилия? — мрачно поинтересовался Чудновский. — Кто такой?

— Мефодий Дикой, — отозвался дружинник. — Левым есером записан. Так можно шапочку реквизировать или отказ?

Чудновский подошел вплотную к Дикому, рванул его за отворот шинели, но в ту же секунду резко убрал руки.

— Я тебе покажу шапку, дурак!

Дикой отошел за спины дружинников, негромко выругался.

— Начальство — всегда начальство, разве ж оно бедного понимает? Шапку, вишь, пожалел для человека, идол!

Мешки спустили в прорубь, и конвой, закинув винтовки за плечи, построился в два ряда.

Шагая рядом с Бурсаком, Чудновский прислушивался к звукам, доносившимся к Ушаковке от Иннокентьевской и Олонков. Пушки стреляли вяло, пулеметы молчали: Войцеховский, кажется, выдохся.

Зашли в тюрьму. Быстро оформили бумаги и отпустили дружину.

В семь часов утра Чудновский явился к Ширямову. Сев рядом с председателем ВРК, он протянул ему лист с приговором.

На его обороте темнела запись чернилами, сделанная рукой Бурсака:

Пытаясь расцепить слипающиеся веки, Чудновский спросил:

— Я могу идти, Илья?

— Иди, — кивнул председатель ревкома. — Однако постой. Только что я говорил с пленным офицером. Он сообщил: каппелевцы сошли с Московского тракта, пересекли железную дорогу и бегут к Байкалу. Мы, кажется, выиграли без крови этот бой, Самуил Гдальевич!

Совершенно невозможно было понять, почему Унгерн, этот человек, ненавидимый своими, вероятно, не меньше, чем врагами, остановил выбор на нем, Россохатском. Полусумасшедший фанатик, садист без жалости и размышлений, Унгерн, кажется, во всем мире был назван «черным бароном», и его зловещая тень легла на тысячи людей, обманутых и погубленных им.

В конце сентября двадцатого года Россохатский, уже неделю командовавший казачьей сотней второго полка, прискакал в штаб дивизии с пакетом от полковника Хоботова. Части Азиатской конной дивизии барона были на марше: уйдя из Даурии и пробившись через русскую границу, они теперь шли в аймак Цецен-Хан, восточнее Урги[14].

Передав донесение адъютанту Унгерна Еремееву, Андрей собрался в обратный путь. Но тут его окликнул адъютант и велел идти к генералу.

Барон писал какую-то бумагу и не обратил внимания ни на приход сотника, ни на его рапорт.

Андрей, вытянувшись перед командующим, с любопытством и некоторой опаской разглядывал человека лет тридцати пяти, сидевшего за небольшим походным столом. В палатке было сумрачно, но при мерцании свечи Россохатский сносно рассмотрел фигуру и лицо барона.

Невысокий, плоский, с прямыми плечами, на которых еле заметно вздрагивали потертые погоны, генерал быстро писал, разбрызгивая чернила, и тонкая его шея покраснела от напряжения. Небольшая голова с крупным бугристым лбом была почти неподвижна, иногда лишь падали на лоб желтые растрепанные волосы и нервически вздрагивали мускулы на медном беспокойном лице. Он беспрерывно курил трубку, то и дело сплевывая слюну на замусоренный земляной пол.

Наконец погладил свободной рукой рыжеватые, опущенные по углам рта усы и поднял голову. В Андрея впились синевато-серые сверлящие глаза под выгоревшими густыми бровями.

— Кто? — спросил Унгерн.

Россохатский доложил о себе вторично.

— Сотник второго полка Россохатский, — повторил его слова генерал и ногтями поскреб щетину на широких скулах. — Бывал в Урге? Нет. Поедешь. Читай.

Он передал Россохатскому лист бумаги, исписанный крупным остроконечным почерком, и вышел из палатки.

Это было письмо Унгерна богдо-гэгэну[15]. Прибалтийский немец и русский монархист писал владыке Монголии:

«Врет, что родственник царя, — подумал Андрей. — Этот за словом в карман не полезет».

Еще не дочитав письма, Россохатский услышал за спиной быстрые шаги и, обернувшись, увидел генерала.

— Ну? — спросил Унгерн. — Однако не твоего ума… Прочти…

Покусывая желтыми от никотина зубами мундштук кривой казачьей трубки, он сунул Андрею листок с машинописным текстом и презрительно скривился. Взглянув на бумажку, Россохатский догадался: русский перевод декрета, обнародованного генералом Сюй Шу-чженом двадцать второго ноября девятнадцатого года. Декрет сообщал о ликвидации монгольской автономии и переходе всей власти к Китаю.

— Да не гляди все, а где отмечено!

Андрей пробежал глазами слова, отчеркнутые толстым синим карандашом. Расправляясь с самостоятельностью страны, правители «Серединной империи» даровали жене богдо-гэгэна Эхе-Дагини звание «драгоценной мудрой княгини чистого разума и ясной мысли».

— Каково? — усмехнулся Унгерн. — У болванов отнимают страну и взамен суют глупые звания. А они глотают жвачку и не давятся. Ну, я лучше китайцев знаю Монголию и богдо-хана. Езжай в Ургу. Отвезешь конверт.

Генерал исподлобья взглянул на сотника, пожевал тубами, пробормотал:

— Перед отъездом явись ко мне. Возьмешь еще письмо. Ступай.

На следующее утро Россохатский выехал в Ургу. Он достаточно хорошо понимал обстановку и трудности поездки. Монарх Монголии, которому надлежало вручить пакет Унгерна, был арестован китайцами и томился, вместе с женой, в Зеленом дворце, вблизи столицы. Проникнуть к нему было почти невозможно, и генерал снабдил сотника письмом к приближенному властелина Лубсан-Цэвэну. Еще десять лет назад, охраняя русскую дипломатическую миссию в Урге, барон близко сошелся с влиятельным князем. Лубсан-Цэвэн, как надеялся генерал, проведет Россохатского потайным ходом в Зеленый дворец.

Унгерн также приказал Россохатскому и кавалеристам, которые будут сопровождать сотника, переодеться в монгольскую одежду. Всем были выданы поддельные документы, офицеру, кроме того, — подарки для князя и, на всякий случай, кошель с тугриками.

Лубсан-Цэвэна Россохатский должен был найти в одном из ближайших к столице хошунов[16].

На пакете Унгерна была пометка «Аллюр три креста», но Россохатский совсем не стремился скакать в столицу сломя голову.

…В центре Азии бушевали политические и военные бури. Генералы Китая, ловя друг друга за горло, тем не менее сходились в одном: надо в этой смуте прибрать Мэн-гу к рукам и уберечь ее от влияния большевизма. Однако на Монголию зарились крупные акулы — Япония, Америка, русский царь, — и китайские генералы, не очень-то полагаясь на собственные силы, входили в тайные сговоры с противными сторонами. Одни полагали, что страну надо впрячь в японский хомут, другие утверждали, что следует использовать оглобли Америки или Англии.

Эти споры не помешали Китаю оккупировать Монголию. Начались бесчинства. И генерал Чен И, сторонник американцев, и генерал Сюй Шу-чжен, симпатизировавший японцам, с одинаковым рвением и алчностью попеременно обирали народ. Для князей Монголии, вероятно, имело некоторое значение то обстоятельство, что Чен грабил с чисто азиатской деликатностью, а «маленький Сюй», «комиссар по благоустройству окраины Китая и умиротворенной Внешней Монголии» — ломил без всяких оглядок. Но для аратства и тот и другой были чумой и бедствием. До последних дней в стране сохранилось девять видов пыток. Китайские ростовщики и местная знать истязали аратов.

Унгерна не волновали несчастья монголов, но у него были свои планы. Отлично понимая, что народ и большинство князей ненавидят гаминов[17], генерал полагал: богдо-хан не будет противиться пропуску Азиатской дивизии на Ургу.

Добравшись до нужного хошуна, Россохатский отыскал Лубсан-Цэвэна, и они тотчас уединились в юрте.

Князь долго читал послание, написанное на куске шелка, косился на русского и важно морщил брови.

Наконец сказал Андрею:

— Передай, кому надо: я выполню просьбу всесильного барса и моего друга генерал-лейтенанта барона Романа Унгерна. Да поможет нам небо.

Лубсан-Цэвэн обещание свое выполнил и провел Россохатского тайным ходом, мимо китайских постов, к хану.

Монарх принял русского офицера в одной из подвальных комнат Зеленого дворца.

Андрей ожидал увидеть на троне страны властного человека с квадратным подбородком и узкими колющими глазами. Он знал, что богдо-хан равен в Монголии богу, и одно его слово спроваживает на тот свет любого подданного. Так было, кстати сказать, совсем недавно, когда владыка приказал ламам подарить премьеру страны Сайн-Ноин-хану возможность перевоплощения и вечное блаженство. Несчастному налили в чашу тройную порцию яда, и он умер в мучениях.

Пройдя вслед за Лубсан-Цэвэном в крошечную полутемную комнату, Россохатский почти наткнулся на богдо-гэгэна. Всемогущий стоял у самой двери, и его неподвижный взгляд ничего не выражал.

Все в лице и фигуре богдо-хана показалось Россохатскому тусклым и ничтожным. Тусклыми были желтый с черной каймой халат монарха и такая же шляпа. Бесформенно одутловатое, под цвет халата, лицо, в котором почему-то запомнились дряблые щеки, тщательно выскобленные брадобреем. Ничтожна плоская фигура с угловатыми плечами, узкие глаза в красных болезненных прожилках. Богдо-хан часто вытирал глаза большим шелковым платком и, наконец, поморщившись, надел черные массивные очки.

Никто не спросил офицера, как ему удалось, пробираясь в Ургу, миновать китайцев. Царедворцы полагали, вероятно, что это не их дело.

Толмач прочитал послание Унгерна, и богдо-хан несколько минут что-то говорил, вяло шевеля обескровленными губами.

Россохатскому перевели слова «живого бога». Сотник запомнил лишь заключительные фразы: «Передайте нойону[18]: мы не забыли родную степь и желтую веру. И еще скажите дарге[19]: мои люди ждут его не позже марта Года белой курицы[20]. К этому сроку я подготовлю людей».

К Унгерну Россохатский вернулся с разрешением всемогущего идти на Ургу, когда подадут сигнал.

Выслушав сотника, генерал подергал себя за усы, сощурился, махнул рукой.

— Плевать! Стану топтаться!.. Он что ж, слепая скотина, полагает: у меня и дел других нет?!

Барон приказал дивизии выступать немедля.

Второго ноября двадцатого года Азиатская конная дивизия пыталась взять столицу внезапным налетом — и потерпела неудачу. Китайцы выстояли.

Унгерн увел дивизию на восток, пополнил ее отрядами цириков[21] и снова стал готовиться к штурму. В хошуне Сан Бейсе Цецеханского аймака[22] князь Дугаржаб оказал генералу почести, достойные члена царской фамилии и снабдил его конями и провиантом. Дугаржаб надеялся, что казаки выбьют гаминов из Монголии и вернут ее земли тем, кому они принадлежали по праву.

В конце января двадцать первого года дивизия, оставив стоянку в Убулгуне, в тридцати пяти верстах юго-восточнее Урги, двинулась на столицу. По склонам горы Баин-Цзурхе конники подошли к городу и первого февраля начали обстрел Урги с востока и юга.

Унгерн проявил особую заботу о владыке страны. Сотня забайкальских казаков захватила богдо-хана и его жену; царственные супруги были отправлены в монастырь Маньчжушири — безопасное место, очень похожее на тюрьму.

В первых числах февраля китайцев выбили из Урги, и они в беспорядке покатились на юго-восток под ударами казачьих полков и монгольских отрядов. Часть столичного гарнизона ушла на север к русской границе; южнее Кяхты гамины соединились с одним из своих отрядов.

Унгерн гнал противника к его границе еще двести верст, на Калган и Чойри-сумэ, и только после того вернулся в столицу.

В Урге были захвачены пушки, пулеметы и восемь тысяч винтовок.

«Родственник царя» не отличался большими дипломатическими способностями. Его дивизия с непостижимой быстротой очистила магазины и банки китайцев, захватила весь золотой запас Урги, устроила жестокую сечу.

Именно тогда Его Святейшество богдо-хан, снова посаженный на трон Унгерном, объявил барона хубилганом[23]. Указ всемогущего гласил:

Новый премьер Монголии Бадма-Доржи, принимавший участие в сочинении громкого титула, полагал, что Унгерн получил его не зря. Российский монархист был почти своим человеком в этой несчастной нищей стране. Фанатик и авантюрист, барон в свое время немало пожил в Урге. Бадма-Доржи было хорошо известно, что Унгерн не терял здесь времени впустую, а заводил полезные знакомства, изучал страну, ее язык и веру.

Впрочем, следует сказать: Унгерн вполне понимал, что цена чинам, пожалованным ему «Живым Буддой» — бумажный рубль. Да и не о них думал в ту пору барон. Было совершенно очевидно, что войска Сухэ-Батора, полки Красной Армии и Дальневосточной республики не оставят его в покое. Он не хотел ждать, когда это случится.

Еще в начале октября, когда Андрей вернулся из Урги, выполнив поручение, Унгерн сказал ему:

— Беру писцом к себе. Запомни наперед: ненавижу философов, красных, комиссаров, евреев, Керенского, всю остальную дрянь. Мне было видение бога: господь поручил спасти его дело на земле… Поди вон. Позову, коли надо.

Андрею показалось сначала, что Унгерн болен горячкой, что он сошел с ума, что он, в лучшем случае, пьян. Но язык барона не заплетался, слова он складывал верно, только Россохатскому казалось, что генерал никак не может добраться до точки и постоянно обрывает фразы.

Сотник резко щелкнул каблуками и вышел из палатки.

Это было уму непостижимо! Тщедушный с виду, тридцатитрехлетний человек, захвативший власть над тысячами вооруженных людей, казнивший без малейшего раздумья врагов, а то и своих, Унгерн был совершенно лишен трезвого взгляда на обстановку. Казалось, во главе дивизии стоит слепец ума, вовсе не видящий, в каком положении находится он сам и его войска.

Даже казакам было уже ясно, что война выиграна красными, что дивизия разлагается, что надо немедля уходить в Китай и, спасая шкуру, интернироваться. Но Унгерн вел смертный, безнадежный бой и ничего не разумел или не хотел разуметь.

Никто не мог сказать заранее, что через час взбредет в голову генералу. Сегодня он объявлял себя родственником царя и единственным в России убежденным монархистом, завтра кричал, что ненавидит Россию и всегда ненавидел ее, послезавтра вдруг начинал утверждать, что мир спасет желтая раса, и он, Унгерн, лишь солдат японского и монгольского царей.

Взяв Ургу, Унгерн вызвал полковника Сипайло и, не предложив ему сесть, прокричал:

— Всю сволочь, всю — под корень! Чтоб чисто!..

Когда-то судьба уже сводила Андрея с полковником. Это было на Урале, в те дни, когда Россохатский, мобилизованный Колчаком, впервые надел шинель. Тогда Сипайло, служивший в контрразведке адмирала, попытался забрать молоденького вольноопределяющегося к себе. Андрея это возмутило: война ничем не привлекала его, но служба в карательных органах была вовсе ненавистна и вызывала почти ужас. Россохатский отказался и навлек на себя безудержный гнев Сипайло. Спасаясь от службы в контрразведке и от мести ее начальника, Андрей пошел на отчаянный шаг. Узнав, что адмирал находится в том же селе Баландино, что и он, Россохатский, молодой человек попытался увидеть Колчака. Андрею повезло: земля тогда ходила ходуном под ногами Верховного, и удалось переброситься с адмиралом двумя или тремя фразами. Отделавшись неделей ареста, Россохатский попал в казачий полк.

Дороги Сипайло и Андрея разошлись. Полковник оказался у атамана Семенова, затем пути отступления привели его к Унгерну. И здесь они, контрразведчик и бывший студент, встретились снова.

Сипайло вполне устраивал Унгерна, хотя в дивизии поговаривали, что генерал в душе боится начальника «Бюро политического розыска», готового поставить к стенке всякого, кто перейдет ему дорогу. Сипайло запарывал насмерть, душил и сжигал на кострах пленных красноармейцев, вырезал все мужское население станиц и сел, через которые проходила дивизия. Для этого достаточно было устного доноса. Начальник «бюро» никогда не проверял наветов.

С особой жестокостью уничтожались русские и евреи, поголовно зараженные большевизмом, как утверждал барон. От небольшого русского поселка Магдал, вблизи Урги, остались лишь пепел и развалины. Всех мужчин вывели на площадь и порубили шашками за отказ вступить в ряды Азиатской дивизии. Евреев уничтожили вместе с женщинами и детьми.

И вот теперь Сипайло стоял перед Унгерном и молча слушал его выкрики.

Это был коренастый лысый человек, на коротких и крепких ногах, а в лице его запоминались лишь густые брови, из-под которых смотрели в упор бесцветные, как луковый сок, глаза. Он постоянно вздрагивал, будто его били по голове, лицо искажалось, и со лба на брови тек пот.

— Будет исполнено! — кивнув Унгерну, отозвался он тонким, бабьим голосом и усмехнулся. — Наведу порядок, Роман Федорович!

Усмехнулся еще раз.

— Понял — ступай!

В Урге были заколоты, расстреляны, сожжены на кострах, убиты морозом русские — служащие Ургинской городской управы, все евреи от мала до велика, священник Парняков, раненые китайцы.

Сипайло, повизгивая от животной ярости, самолично душил детей, обливал пленных водой на холоде, и Андрей до такой степени проникся ненавистью и гадливостью к нему, что с величайшим трудом сдерживался в его присутствии.

Там, в Урге, сотнику снова пришла в голову мысль о бегстве. Он надеялся, что удастся бежать от Колчака и после Челябинска, и под Омском, и в Красноярске, но то ли не хватило твердости, то ли слишком сильна оказалась инерция общего потока.

Еще до встречи с Унгерном Россохатский многое слышал о нем, однако Андрею казалось, что в слухах масса преувеличений и выдумки. К несчастью, даже самые злые слухи оказались правдой. Для Унгерна ничего не значили ни чины, ни положение, ни возраст его собственных офицеров. Андрея мутило и от того, что почтенные штабные полковники, боевые командиры, не раз глядевшие смерти в глаза, с рабской покорностью терпели это сумасшествие.

Барон жестоко карал не только за провинности. В минуты ярости и подозрения — а такие минуты случались часто — он загонял стариков-полковников на крышу и заставлял их там всю ночь кукарекать; он бросал офицеров, сначала раздев их, на лед — и сидел рядом, пока несчастных не скручивали судороги; он подвешивал молодых лейтенантов и хорунжих на деревья, чтобы они «покачались и остудили мозги».

Казалось, сам Унгерн и его ближайшее окружение — люди из дурного сна, полного кошмаров и ужаса.

Андрей довольно скоро составил себе представление о прапорщике Евгении Бурдуковском и адъютанте генерала Еремееве. Это были отвратительные, совершенно антипатичные сотнику люди. Но даже они — Россохатский почувствовал это в первые же дни — ненавидели Унгерна.

Как-то Еремеев вошел в комнату генерала, чтобы доложить о срочном донесении из бригады Резухина.

Барон в те минуты пил чай с полковником Сайто и капитаном Харой — офицерами японского Генерального штаба.

Повернувшись к адъютанту, Унгерн смерил его ледяным взглядом и крикнул в соседнюю комнату начальнику артиллерии Дмитриеву, чтоб прислал Бурдуковского.

Прапорщик Евгений Бурдуковский был личный палач барона. Это не мешало Унгерну, когда он был не в духе, бить своего приближенного по физиономии.

— Прапорщик, — сказал генерал Бурдуковскому, — адъютант вломился без спроса и прервал мою речь. Тридцать плетей. Иди.

Побелевшего от неожиданности и позора Еремеева вывели на штабной двор и исхлестали до крови.

Адъютант, встретив потом Россохатского, деланно рассмеялся и сказал, что ему, Еремееву, еще повезло. Неделю назад подпоручик Шимаков подал по команде рапорт: он был болен и просил отпуск. Такой вопрос решал только барон.

Унгерн прочитал бумажку и побелел от ярости.

— Что?! — закричал он. — В отпуск?! Сейчас, когда…

У него не хватило дыхания.

Как только вернулась речь, барон приказал вызвать Шимакова. Спросил его, сузив помутневшие глаза:

— Значит, на отдых просишься, мерзавец?!

И, вытащив трясущимися руками наган из кобуры, выстрелил офицеру в голову.

Месяцем раньше Унгерн точно так же расправился с японским капитаном Дзудзуки. Японец сказал, что с верными союзниками в штабе барона обращаются по-свински, и этого было вполне достаточно, чтобы генерал сорвался с цепи и пристрелил японца.

Однако бывали и исключения.

Вскоре после взятия Урги Еремеев доложил Унгерну, что его хочет видеть бывший начальник осведомительного отдела Колчака профессор Фердинанд Антоновский. Поляк пробирался в Китай, пытаясь кружным путем вернуться на родину.

— Что!? — поднял рыжеватые брови Унгерн. — Ты ж знаешь, болван: не терплю философов.

— Он — бывший начальник осведомительного отдела, ваше превосходительство, — подчеркнул Еремеев.

— Черт с тобой — зови.

В комнату вошел тощий, длинный человек в лисьей боярской шубе. На голове его красовался монгольский треух, из-под которого на Унгерна смотрели нагловатые серые глаза.

— Здравствуйте, ваше превосходительство, — сказал Антоновский, садясь на стул. — Еле добрался, пся крев! Побуду у вас денек, коли не возражаете.

Будто подломившись, он сел на стул, удобно закинул ногу на ногу, сказал, усмехаясь:

— Перед вами в некотором роде — писатель. Готовлю мемуары, мой дорогой.

Унгерн, не позволявший разговаривать с собой в подобном тоне даже Врангелю и Семенову, оторопело посмотрел на непрошеного гостя.

Россохатскому показалось, что барон сейчас вскочит, начнет плеваться словами или влепит пулю в узкую, птичью голову поляка.

Но ничего такого не случилось. Генерал как-то весь обмяк, стал сосать пустую трубку, велел принести себе и Антоновскому чай.

Затем приказал всем уйти из комнаты и остался с гостем один на один.

Андрей сидел в соседней комнатке, отгороженной от кабинета барона циновкой. Здесь Россохатский обычно переписывал ровным мелким почерком письма и приказы начальника дивизии.

Разговор, который вели генерал и профессор, был хорошо слышен ему, но у Андрея не нашлось времени следить за беседой. Он подвинул к себе папку с черновиками барона и, взяв один из листков, стал механически переписывать его.

Письмо было адресовано какому-то торгоутскому князю[24] Палта-Вану. Унгерн писал:

Далее следовало письмо генералу Джан Куй-у:

Россохатский пожал плечами: воевать с китайцами и посылать им подобные письма?

Затем сотнику пришлось переписать послания Унгерна тибетскому далай-ламе и японскому хунхузу Намаке.

Нелепость этих писем заключалась в том, что никто, как надежно знал Андрей, не отвечал самозванному «родственнику царя».

Последним лежал в папке приказ генерала. Россохатский пробежал бумажку взглядом и раздраженно скривился.

Унгерн писал:

«Он просто болен, — подумал Андрей. — Идиот и болен».

Но тут же возразил себе: «Нет, пожалуй, сложнее. В его мозгу — и ненависть к людям, и обрывки религий, и высокомерие, и вера в свою миссию и правоту. Господи, дай мне силу бежать из этого ада!».

От тягостных раздумий Россохатского оторвал резкий тенор Унгерна:

— Эй, кто там? Сюда!

Вошедший в эту минуту к Андрею Бурдуковский — стремглав кинулся в кабинет.

— Водки — и побольше! — приказал генерал. — Не тяни!

Прапорщик быстро вышел из комнаты и вскоре вернулся с ящиком японской саке.

— Свободен! Поди вон!

Через несколько минут разговор Унгерна с Антоновским стал громче. Вероятно, генерал уже взвинтил себя, запивая, как всегда, водку дочерна настоенным чаем и беспрерывно куря табак.

Андрей отложил бумаги и прислушался.

Унгерн выкрикивал:

— Я готов воевать за монархию, Антоновский, везде: в Индостане, на Мадагаскаре, в России. Ненавижу чернь. Она жадна, груба и глупа. Не люблю Россию. Безразличен к ее судьбе. Сторонник желтой расы. Допускаю оккупацию России Японией. Убежден: славяне не способны к государственному строительству.

— Это вы уж перехватили, проше пана. Я — все-таки поляк, и этот ваш странный…

— А-а, плюнь, Антоновский, на высокие материи. Немцы и желтые — они способны влить молодую кровь в тело Европы. Не все немцы, — монархи и аристократы. Смеюсь над писаниями красных. Болтают, что государствами могут управлять кучера, коридорные и прачки. Коль не имеешь даже горничной — не можешь властвовать, плебей.

— Так, проше пана. Однако у вас… э… весьма занятный способ выражать свои мысли, генерал.

— К черту игру в демократию! Болтуны пустословят там, где надо рубить головы… Выпей…

В кабинете чокнулись деревянными чашками. После небольшой паузы Унгерн сказал хрипло:

— Нет, из монархистов я один на целом свете. Колчак был слишком учен, чтоб не брезговать ничем. Гайда — из фельдшеришек, Семенов — солдафон, луженая глотка, не более того. России нужна узда, и поводья сейчас в моих руках, философ.

В комнате снова раздался стук чашек. Затем поляк сказал:

— Прошу… э… не сердиться: не стану пить. Голова писателя должна быть трезва, когда он занят делом. А я тщу себя надеждой когда-нибудь написать книгу… э… о сильном человеке бароне Унгерне. Такая книга… э… надеюсь, может стать настольной библией немецких националистов. Позволите вести записи?

— Веди. Не помешает.

«Вон в чем дело, — подумал Андрей. — Унгерн тщеславен. Он, и в самом деле, мыслит о себе, как о мессии».

— В таком случае, — снова донесся до Россохатского голос поляка, — хотел бы задать вопросы. Нельзя ли узнать вашу генеалогию? Я изучал стенографию, и записи не задержат течение рассказа. Итак, кто были ваши предки?

— Я немец. Не просто немец, запиши сразу. Во всех крестовых походах на восток шагали Унгерны. Один из них сложил голову под стенами Иерусалима. Он был лучший воин короля Ричарда Львиное Сердце и шел освобождать гроб господень. Восемь веков назад Унгерны служили монахами в Тевтонском ордене. Огнем и мечом обучали христианству литовцев, эстов, латышей и славян. Успеваешь писать?

— Да, генерал.

— До семнадцатого века мои предки владели огромными поместьями в Латвии и Эстонии. Но Унгернов влекли воинственные дела во имя бога и монархов. Впрочем, не всегда. Один из предков был знаменитый рыцарь-разбойник, и купцы на больших дорогах заикались от страха, когда он вырастал на их пути. Петр Унгерн добыл мечом и крестом крупное состояние, и его торговые корабли бороздили Балтику. И слава моего деда была — морской разбой. Старик грабил корабли Англии в Индийском океане и отправлял их на дно.

За перегородкой замолчали. Надо полагать, генерал сосал трубку, собираясь с мыслями. Затем снова заговорил:

— Что касается меня, Антоновский, смею думать: не уронил славы Унгернов, Некогда я создал в Забайкалье орден монахов воинов-буддистов. Его задача — борьба с красными. Не так мало, а?

— О так! — поспешил согласиться заезжий. — Но, проше бардзо, подробнее о себе. Важно для книги, генерал.

— Пиши. Родился двадцать восьмого декабря восемьдесят седьмого года. На острове Даго Эстляндской губернии. Закончил морской кадетский корпус. Воевал с японцами в пехотном полку. Ранен. Дослужился до чина ефрейтора.

— Ваше детство, генерал?

— Детство? Жил сам по себе. Мать овдовела, вышла тотчас замуж и плюнула на меня. Мне снились войны, путешествия и приключения: не забудь — в моих жилах — кровь Рыцарей Меча…

— Простите, генерал. Я вернусь к войне против японцев. Ваши раны и Георгий свидетельствуют о том, что вы сражались с большим… э… воодушевлением, что ли… Как помирить это с вашими взглядами на место и значение желтой расы? Не разумием пана.

— Брось, Антоновский, Когда рыцарь учится рубить головы, он может упражняться на всякой голове.

— Исчерпывающий ответ. Что же дальше?

— Я поступил в инженерное военное училище, но зачем оно рыцарю? Перешел в Павловское военное…

Унгерн помолчал. Потом сказал с усмешкой в голосе:

— Барон Врангель врал обо мне в аттестации, что я кончил училище с превеликим трудом. А зачем солдату зубрить домыслы свадебных генералов? Старые клизмы полагали, будто я пришел из начальной гимназии. Но черт с ними!

Училище кончил в девятьсот восьмом и был назначен младшим офицером в 1-й Аргунский полк. Там, в Забайкалье, изучал монгольский язык и буддизм. Постиг и то, и другое. Пригодилось, как видишь.

В десятом году полк отправился сюда, в Ургу. Охранял русскую дипломатическую миссию. Был близок с князьями и ламами — понимал их мохнатые души.

Зима шестнадцатого года застала меня в 1-м Нерчинском казачьем наследника Цесаревича полку, входившем в дивизию генерала Крымова. В сей части, под началом флигель-адъютанта Врангеля, командовал сотней, в чине подъесаула. Казаки звали меня «подъесаул-барон», и смею уверить — похвала в устах мужичья. Я ел с ними из одного котелка, спал на полу в избах, какие давала судьба, и в переходах шел не позади — впереди всех.

Врангель постоянно шпынял меня. Ему не нравилось, что Унгерн оборван и грязен, но я воевал, а не вальсировал на придворном балу. У войны свои законы, поляк.

Врангель полагал еще, что Унгерн не обуздан от природы, вспыльчив, безобразно расточителен, неуравновешен, пьет, буен во хмелю и прочее в таком роде. Видишь, ничего не скрываю от истории. Мои предки, как тебе ясно, не были холуями ни у королей, ни у бога. Они сражались, а на войне — как на войне. Впрочем, барон признавал мой острый ум. И то — слава богу.

Унгерн выскреб из трубки остатки сгоревшего табака, набил ее новой щепотью, чиркнул спичкой.

— За бои в Восточной Пруссии произведен в войсковые старшины. Однако мерзавцы из полевого суда отважились судить боевого офицера всего лишь за то, что он набил морду комендантскому адъютанту Тарнополя. Плевал я на их приговор. Четыре раны, Георгий и Георгиевское оружие — вот что суть важно, а не бумажка суда. И я продолжал воевать.

— Еще раз простите, генерал. Вы утверждали: считаете желтую расу божественной. Но воевали против японцев и устроили здесь, в Урге, китайскую… э… резню. Теперь узнаю́: вы, немец, проявили высокую храбрость в боях с германской армией. У будущих моих читателей может возникнуть… э… недоразумение. Не так ли?

— У тебя славянские мозги, пан. Ты не писарь, а писатель и профессор и сам бы мог разобраться во всем. Хорошо, растолкую то, чего не понять поляку. Я избран богом для великих дел, и всевышний навещает меня в моих снах и раздумьях. Он направляет мне руку и сердце, и я никому не должен давать отчета в делах. Когда немцы отступают от бога — бью немцев. Когда грешат японцы и китайцы — бью их. Теперь — очередь русских.

— Минуту, генерал. О каком боге речь?

— Неважно. Бог один. Сегодня он белый, завтра желтый, не в том суть. Понимаешь меня?

— О так! Вполне. Хотелось бы достойно описать ваши раны, генерал. Этот сабельный след на голове — память германской войны?

— Кой дьявол! В Амурском казачьем полку заехал в морду одному офицеришке. Мальчишка оказался не дурак и схватился за шашку. Его царапина корежит меня больше, чем все японские и немецкие рубцы. Зверски трещит голова, и временами, как бы тебе сказать… черти лезут ко мне и показывают языки, и Гришка Распутин с Вырубовой плачут у меня на груди. И самодержец требует мстить за его смерть. Понимаешь, Антоновский?

— Да, барон. Вы — великая и трагическая фигура века. Я преклоняюсь перед силой вашего духа. Но хотел бы задать еще вопрос. Позволите?

— Говори.

— После войны вы очутились на Востоке. Я слышал об этом от Колчака и Будберга. Покойный адмирал отзывался о вас весьма… э… своеобразно. Как вы угодили в Харбин?

— И меня, и мальчишку, что полоснул шашкой, выгнали из полка. Я отправился в Харбин из Владивостока верхом, с ружьем и собакой. Целый год, продираясь через дебри, кормил себя охотой, выменивая у мужичья дичь на хлеб. Но это лишь эпизод. Тебя, вижу, интересует мое недалекое прошлое.

В конце семнадцатого года я появился в Забайкалье снова. Семенов собирал здесь казаков для борьбы с большевиками и всякими либералами. Я стал его помощником, дабы восстановить монархию или лишиться живота своего во имя бога и царя.

— Еще вопрос, Роман Федорович. Царь и почти вся его фамилия казнены. Кого же предполагаете вы возвести на трон… э… в случае победы?

Вместо ответа Унгерн постучал в стену, крикнул Еремееву:

— Флаг! Быстро!

Через несколько минут адъютант внес в комнату свернутое и зачехленное знамя дивизии.

— Разверни!

По звукам, доносившимся из кабинета, Россохатский понял, что Еремеев выполнил приказание.

Андрей знал: на большом бархатном полотнище изображены двуглавый орел, скипетр и держава. Посреди, на синем фоне, желтели буква «М» и цифра «2».

— Вполне резонно… вполне… — забормотал Антоновский, силясь догадаться, что могут значить эти буквы и цифра.

— Верно понял, — сказал Унгерн, не заметив или не обратив внимания на замешательство профессора-осведомителя. — Михаил 2-й. Брат покойного самодержца.

— Почему «2-й?» — потер невысокий лоб Антоновский. — Ах, да, конечно. Первый Михаил — Михаил Федорович, основатель династии Романовых. Очень, очень резонно, барон.

— Унеси знамя, Еремеев. Дай чаю.

Когда адъютант ушел, барон проворчал:

— Теперь спрошу тебя. Писать красиво умеешь? Небось, умеешь. Подготовишь приказ русским отрядам, ставшим под мой флаг. Выпей водки, и я скажу тебе, что писать.

Россохатский прислушался, но в комнате за циновкой только дребезжали кувшины.

— Сотник! — внезапно крикнул Унгерн. — Автомобиль!

Андрей вышел во двор и направился к сараю, приспособленному под гараж. «Фиат» генерала время от времени прогревали на холостом ходу — барон никогда не предупреждал о своих поездках, однако не любил ждать машину.

Россохатский вернулся и доложил: авто готово.

— Подождут. Выпьем еще, поляк.

Россохатский бросил взгляд на собеседников и непроизвольно покачал головой. Худой и длинный Антоновский, распарившись, скинул с себя лисью шубу и треух — и стал еще, кажется, нелепее и худосочнее. Одежда его, сшитая из китайской дабы[25], напоминала бутафорию шута: широкие синие штаны кое-как прикрывала белая рубаха. Она топорщилась и опадала, словно под ней зияла пустота. Вероятно, поляк, стараясь освободиться от военной формы, надел первое, что попалось под руку, или, может быть, он надеялся этой одеждой расположить к себе людей, в страну которых попал.

Так же нелепо был одет и Унгерн. На синем монгольском халате, не знавшем стирки, лоснились желтые генеральские погоны, галифе барон заправлял в жесткие потрескавшиеся гутулы с загнутыми носами. Хозяин едва доставал гостю до плеча, и казалось, будто это два клоуна на цирковой арене собираются потешать публику.

Поднос на низком грубом столе был уставлен сосудами с водкой и чаем.

Унгерн разлил в цуцугэ — деревянные чашки, отделанные серебром, — остатки саке, кивнул поляку.

— Пей!

Они чокнулись, и вскоре речь Унгерна стала малосвязной и рубленой, как обычно.

— Никому не верю! — выкрикивал барон, размахивая руками. — Всюду предатели! Имена фальшивы! Слова врут, глаза врут!

«Фиат» вернулся в Ургу на следующее утро. Оказалось, что Унгерн и Антоновский были у генерала Резухина, единственного из крупных командиров, в котором еще не сомневался генерал. Резухин и его адъютант Веселовский тоже приехали в столицу.

Резухин, маленький, с бешеными, глубоко посаженными глазами, натягивал низко на уши зеленую фуражку и, казалось, не говорил, а брызгался словами.

Молодой, высокий, с рыжими кудрями капитан Веселовский был так же странен и отвратителен, как и его генерал. Белое, точно маска коверного, лицо, пухлые губы и холодный, почти неподвижный взгляд тотчас бросались в глаза. Он был молчалив, исполнителен и вполне устраивал Резухина.

Велев принести китайского ханшина, Унгерн разлил спиртное в чашки.

Антоновский взмолился:

— Пан генерал-лейтенант, знов?! Для че́го?

— Пей!

Послышалось дребезжание кувшинов, затем генералы и поляк стали обсуждать содержание будущего приказа. Вскоре Резухин и Антоновский ушли.

Россохатского вызвал к себе Унгерн.

— Дай пану чернила, бумагу. Ступай.

Три дня, то вскакивая и вышагивая по комнатке, то замирая, будто собака на стойке, Антоновский сочинял приказ № 15. На четвертый день он, нервно помолившись, унес его Унгерну.

— Вот теперь вижу — писатель, — одобрил барон, прочитав бумагу. — Отдай Россохатскому, пусть перебелит.

Он усмехнулся, проворчал с внезапной откровенностью:

— Твое счастье, поляк: понял меня. Теперь уезжай. Книгу пиши. С богом…

Антоновский вышел к Андрею, отдал черновик приказа и, оглянувшись, шепнул:

— Помогите выбраться, молодой человек. Не знаю, как ноги унесу.

Когда поляк исчез за дверью, Андрей стал переписывать бумагу.

В приказе № 15 «Русским отрядам на территории советской Сибири» было сказано:

Андрей зло усмехнулся. «Разочарованный народ» наголову разбил Колчака, Деникина, Юденича, войска чужеземцев, добивает Семенова и самого Унгерна. Где он, четыре года назад «мудро воздержавшийся» от престола брат царя Михаил? Тоже, небось, приказал долго жить?

Сотник пробежал взглядом план похода, изложенный в приказе, и снова иронически скривил губы. Директива сообщала:

С одинаковым основанием Унгерн мог перечислить еще десять или двадцать «направлений» — разрозненные и разлагавшиеся белые отряды неспособны были нанести красным поражение и захватить «большие города» на железной дороге. Самое большое, на что мог рассчитывать барон, — временный прорыв на советскую территорию, и то, если его не словами, а оружием поддержат японцы. В противном случае, дивизию сомнут и растопчут в первых же серьезных боях. Как-то Россохатскому попала в руки иркутская газета «Сибирская правда». Из нее следовало, что еще полтора года назад Красная Армия насчитывала три с половиной миллиона человек. Три с половиной миллиона!

Он снова стал переписывать приказ. В нем были проклятия в адрес революции, мутные сентенции — «Война питается войной», объявление Монголии «естественным исходным пунктом для начавшегося выступления против Красной Армии и советской Сибири». Унгерн грозил «карать со всей строгостью законов военного времени» своих солдат, если они позволят себе «преступный нейтралитет, каковой является государственной изменой», и будут «позорно и безумно воевать лишь за освобождение собственных станиц, сел и деревень, не заботясь об освобождении больших районов и областей».

В бешеный лай и хрипение превратились слова приказа, когда речь зашла о «преступных разрушителях и осквернителях России», о «совершенном упадке нравов в России и полном душевном и телесном разврате». Унгерн требовал карать красных одной лишь мерой — «смертной казнью разных степеней». «Комиссаров, коммунистов и евреев, — подчеркнул барон строки приказа, — уничтожать вместе с семьями. Все имущество их конфисковать».

Россохатскому стало до такой степени противно от чтения косо лежащих строк, полных злобы и яда, что захотелось выть в голос, бежать, зарыться в землю и ни о чем и ни о ком не думать. Честный бой — это честный бой, но уничтожение женщин, детей и невооруженных стариков, пытки и грабежи, которые узаконивал этот бесчеловечный приказ, — не война.

И, может быть, впервые за все время службы в Азиатской дивизии Андрей с такой отчаянной остротой почувствовал свою обреченность и — вслед за ней — ненависть ко всему и ко всем, что его окружало. И к этому безумному барону, и к Сипайло, и к Резухину, и к холоду чужой земли и чужих недобрых глаз.

Бежать!.. Куда? К кому? Как жить? И лез в голову единственный выход: напороться на пулю или шашку красных и покончить разом с этой свинской жизнью. По ночам он молился и просил бога: «Вразуми меня, господи!».

Но господь не хотел вразумлять его, и Россохатский совсем почернел от бессонных ночей, страха и негодования. Он все чаще и чаще пил монгольскую водку из кислого молока, противную и теплую, точно помои.

В редкие часы относительной свободы уходил в город и бесцельно бродил по его улицам, еще хранящим следы боев и пожаров. Однажды он вдруг ощутил, что его неодолимо тянет к зданию русского консульства, к этому крошечному кусочку земли, где еще, может быть, сохранились хоть какие-нибудь приметы его далекой и безвозвратно утерянной родины.

Консульство располагалось между монгольскими и китайскими кварталами, среди голой степи, обгоревшей и пропыленной. Теперь двухэтажный дом, флигели, казармы конвоя, службы, сараи были пусты и беззвучны, и лишь ветер иногда шелестел в черном прахе отпылавшей травы.

Потом Россохатский бродил возле дворца, в котором его когда-то принимал богдо-хан, и думал о том, что этот немолодой и привыкший к власти человек — «перевоплощение Будды» — ныне всего лишь пешка в дикой игре барона.

Чуть светлее стало на душе сотника в кумирне Майдари. Вероятно, самый красивый храм Урги — кумирня хранила под своим железным куполом тайны и сказки Азии, отзвуки древних обрядов и молитв. Впрочем, храм теперь тоже был пуст и беззвучен.

Бродя по городу и мучаясь от нелепости своего положения, Россохатский снова и снова со злобой вспоминал Унгерна, Сипайло, Резухина и корил себя за то, что оказался тряпкой и до сих пор не бежал от них.

Одно, кажется, он теперь решил твердо. Как только явится первая возможность, он уйдет в сотню, отвяжется наконец от злобы и сумасбродства барона.

Такой случай подошел довольно скоро.

При штабе дивизии, под началом Хашки Яко, служили около семидесяти японцев. После того, как Унгерн застрелил у себя в комнате капитана Дзудзуки, японцы стали шептаться по углам, и косые взгляды наемников красноречиво свидетельствовали об их чувствах.

Никто до сих пор не мог понять толком, что делают иноземцы в Азиатской дивизии. Назывались они «комендантская рота», но охраной и порядком не занимались, томились от безделья и глотали саке. В полках полагали, что самураи выполняют обязанности инструкторов, офицеры поумнее считали, что это символические войска, подчеркивающие союз Унгерна с Японией, а были и такие, кто утверждал: «рота» занята выполнением специальных заданий, разведкой и диверсиями.

Островные солдаты грабили и насиловали ничуть не хуже казаков, но в бой не рвались. Барон называл своих союзников «япошами» и «япошками», однако исправно платил им деньги и, при случае, не прочь был заявить о значении священного союза со Страной Восходящего Солнца. И те, и другие отлично понимали бутафорию слов.

Сипайло доложил Унгерну о волнениях в «комендантской роте», вызванных смертью Дзудзуки. Генерал, без долгих размышлений, приказал выпороть первых попавшихся под руку союзников. Затем крикнул Россохатского и велел ему вступить в командование «ротой».

Это был не лучший вариант для Андрея. Он ни слова не понимал по-японски, совершенно не представлял себе, что будет делать на новой службе. Сотник с грехом пополам различал лица капитанов Багабаяси и Цзюбо, поручиков Китагова и Танцзима, но не более того.

Наглая, обленившаяся «рота» вызывала у Андрея глубокое отвращение, и все-таки он собрался уйти туда без колебаний. Это было, кажется, лучше, чем ежедневный риск унижений и соседство с Унгерном.

Внезапно сотника вызвал к себе Сипайло.

Собираясь к начальнику «Бюро политического розыска», Андрей мучительно морщил брови и тер виски жесткими, давно загрубевшими пальцами.

«Неужели донесли?.. Кто? Еремеев?.. — думал он, шагая по битому стеклу, усеявшему улицу. — Тогда всё… Не вырваться…»

И он отчетливо представил себе тот, недавний случай, за который мог теперь заплатить жизнью.

Дом с надворными постройками, где Россохатский занимал комнату, находился неподалеку от штаба, и Андрей, в случае нужды, мог быстро оказаться на службе. Это, в свою очередь, позволяло ему отлучаться на короткое время из штаба и наведывать коня.

Как-то вечером, это было во вторник двенадцатого апреля, Россохатский отправился в сарай, где стоял Зефир.

Жеребец, увидев хозяина, тихо заржал, и Андрей долго гладил его по атласной дымчатой коже, почесывал за ушами, трепал гриву.

Потом, обнаружив, что кормушка пуста, по приставной лестнице поднялся на чердак.

В подкровелье густо пахло сеном, и этот запах, с детства знакомый Андрею и любимый им, горько напомнил ту жизнь, которую уже никогда не доведется увидеть снова.

Сено на чердаке громоздилось почти до самой крыши. Сотник стал загребать его в охапку, с наслаждением вдыхая аромат сохлого разнотравья, ломкого от мороза.

Прижав копешку к груди, он вдруг замер и тревожно прислушался.

У задней стены чердака кто-то вздохнул и стал сыпать скороговоркой невнятные оборванные фразы, без адреса и смысла.

— Кто тут? — почему-то шепотом спросил Россохатский.

Никакого ответа.

Андрей, поеживаясь, спустился вниз, положил сено в кормушку и, сняв со стены фонарь, снова полез в подкровелье.

Чиркнув спичкой, поджег фитиль, спросил еще раз:

— Кто?

И опять — молчание.

«Какой-нибудь коновод или ординарец хватил лишку и отсыпается, хоронясь от начальства», — подумал Россохатский.

— Замерзнешь, вылезай, дурак! — громко сказал Андрей и, не дождавшись ответа, стал понемногу отгребать копну к чердачной двери.

Внезапно сено перед ним взбугрилось, осыпалось, и Россохатский, посветив фонарем, увидел незнакомого странного человека. Неизвестный стоял перед офицером на четвереньках и покачивался, точно творил замысловатую восточную молитву. У человека были ввалившиеся бездонные глаза, на лбу темнела тряпка, покрытая запекшейся кровью. Одет он был совсем непонятно: светлый летний пиджак, измятая фетровая шляпа и валенки.

«Бежал от преследования… — догадался Андрей. — Выскочил из дома в том, что попало под руку…»

В правом кулаке незнакомец что-то держал. Андрей подумал сначала, что это камень, но, приглядевшись, понял: хлеб. Раненый сильно сжимал черствый кусок пальцами, точно хотел бросить им в Россохатского.

Глаза незнакомца были наполнены страхом и злобой, и все же Андрею показалось: человек не в себе и не понимает, где он и что с ним.

И словно в подтверждение этого раненый закричал:

— Уйдите! Уйдите, говорю… или не отвечаю за себя!

Андрей пожал плечами, будто хотел сказать, чтоб беглец не занимался глупостями.

— Можете встать? — спросил он.

Раненый молчал, в упор глядел на офицера, не меняя своей неудобной позы.

— Кто вы? — спросил Андрей.

Незнакомец несколько секунд разглядывал Россохатского и вдруг сказал почти осознанно:

— Прочь!.. Голова разламывается…

Он попытался подняться, но упал навзничь и затих.

— Кругом люди, вас схватят, — проворчал Андрей, помогая неизвестному сесть. — Кто вы такой?

Возможно, человек почувствовал в голосе офицера добрые нотки и выдохнул устало:

— Учитель. Из поселка Мандал.

— Коммунист? — спросил Андрей, с пристальным интересом вглядываясь в лицо пожилого человека.

— Да! — закричал раненый. — И вон отсюда, пока вас…

— Вы бредите, — пытаясь его успокоить, перебил Андрей. — Не бойтесь, мой отец тоже учитель и тоже русский человек. Я не сделаю вам зла.

«Для чего это говорю? — тут же подумал Россохатский. — Господи, как все мутно…»

— Подождите, сейчас приду. Принесу что-нибудь поесть и укрыться.

Вернувшись вновь на чердак, Россохатский увидел: учитель лежит у самой двери, и в руке у него по-прежнему зажат кусок хлеба. Раненый, вероятно, пытался скрыться, но у него не хватило сил, и он впал в беспамятство.

Андрей оттащил его подальше от двери, положил рядом флягу с водой, кусок холодного мяса и бутылку водки. Потом забросал раненого сеном и ушел.

Уже спустившись вниз, вспомнил, что собирался принести какую-нибудь одежду, да вот… «Ладно, в другой раз» — подумал он.

С тех пор, всякое утро, поднимаясь за сеном для коня, Россохатский оставлял в углу воду и котелок с едой.

Однажды, когда он спускался с чердака, его увидел Еремеев, прибежавший за Андреем. Россохатского срочно требовал Унгерн. Сотник направился в штаб, а генеральский адъютант задержался у сарая.

Через сутки, забравшись на чердак, Андрей тихо позвал незнакомца. Никто не отвечал. Россохатский разворошил остатки сена: человек исчез. Может, он окреп и постарался выбраться из Урги.

Теперь, шагая к Сипайло, сотник думал о том, что он скажет начальнику «Бюро политического розыска», если тому, действительно, стало известно о случае на чердаке. И, ощущая холодок в груди, понял: оправдаться не сможет, и это — конец.

Сипайло долго, молча разглядывал Россохатского, тер лысину и, вдруг побагровев, процедил сквозь зубы:

— Я не забыл Урал, вольнопер[26]. Барон зря тебя взял к себе. И у япошек делать нечего. Ты не наш. Иди, помни: буду приглядывать за тобой.

Андрей выбрался от Сипайло, не веря в удачу.

Прошло несколько дней. Как-то, придя на службу, Россохатский увидел у себя в клетушке Еремеева. Тот сидел за его столом и копался в ящиках.

Андрей вопросительно посмотрел на адъютанта. Еремеев молча подвинул к нему по залитому чернилами сукну листок бумаги.

Это был приказ Унгерна: Андрея переводили в 1-й казачий полк, офицер получал под начало оренбургскую сотню.

Бригады дивизии спешно готовились к наступлению. Еще восьмого марта Унгерн объявил «автономию Монголии». Созданное им правительство князей и лам, в свою очередь, назначило барона главнокомандующим всеми белыми и желтыми войсками страны. Именно поэтому приказ № 15 был адресован не только частям генерала, но и соединению полковника Казагранди, конному отряду Баяр-Гуна, отряду Нечаева.

Двадцать первого мая полки выступили к советской границе.

Одиннадцать тысяч озлобленных, отчаявшихся, ни во что не верящих людей, выбитых на чужую землю, — вот что такое была в середине двадцать первого года Азиатская конная дивизия Унгерна. На что надеялся барон? На помощь бога? На вмешательство Японии? На восстания сибирских казаков?

Тешить себя надеждой на господа не имело смысла: все четыре года гражданской войны он стоял, кажется, на стороне большевиков. Казаки едва ли поднимутся на Советскую власть: те, кто хотел это сделать, сделали — и теперь смяты, повержены, разбиты вдребезги. Япония? Фирма Судзуки снабжала до сих пор барона оружием, но на большее в подобной обстановке ни один человек не стал бы рассчитывать.

Унгерн рассчитывал. Он разработал сам, без всякого штаба, которого, по мнению Андрея, у него вообще не было, план прорыва в Россию. Главный удар должна была нанести на Троицкосавск 1-я бригада. Барон собирался вести ее сам по правому берегу Селенги. 2-й бригаде Резухина приказали двигаться левым берегом, наступая на Прибайкалье, сковывая части Красной Армии и отвлекая их от Троицкосавска.

Унгерн полагал, что заняв плацдарм — треугольник, образуемый Чикоем, нижним течением Джиды и монгольской границей, — он затем двинется на северо-восток, в глубь Дальневосточной республики, и самым кратким путем выйдет на станцию Петровский завод Забайкальской железной дороги.

Даже сотнику было ясно, что поход не сулит побед: барон воевал без разведки, без инженерных войск и специальных частей, и как он собирался форсировать реки — один бог знает. К слову сказать, кухонь в дивизии тоже не было: казаки, пехотинцы, монголы варили себе пищу на кострах и пекли лепешки в золе — кто как умел. Топливом служил аргал — сухой коровий и верблюжий помет.

Двадцать первого мая из района Ван-Курена выступила бригада Резухина. В полках генерала, нацеленных на пограничную станицу Желтуринскую, было две тысячи сабель, двести штыков, четыре орудия и восемь пулеметов.

Спустя день отряд в триста сабель, выделенный из бригады Казагранди, оставил берега озера Косогол[27]. Казаки шли на русское село Модонкуль, расположенное в двухстах верстах от Иркутска, западнее Желтуринской, на берегу вспухшей от весенних дождей Джиды.

Затем снялся со стоянки и выступил на Мензу отдельный монгольский отряд в пятьсот сабель.

И наконец, двадцать пятого мая две тысячи семьсот конников 1-й бригады, при двенадцати пулеметах и восьми орудиях, вышли на Троицкосавск. Бригаду вел барон.

Унгерн хорошо знал Монголию и Забайкалье. Время для наступления было выбрано верно: в конце мая степь и долины покрывались сплошным ковром травы, и обильный подножный корм позволял коннице активно маневрировать. Казаки на сытых и отдохнувших лошадях имели бесспорное преимущество перед пешими красными стрелками. Немногочисленная кавалерия противника не страшила генерала.

Беломонголы доносили: красные сосредоточили против Унгерна семь тысяч штыков, от двух до двух с половиной тысяч сабель, двести пятьдесят пулеметов и двадцать (по другим сведениям — двадцать восемь) орудий. 5-я армия большевиков была далеко, где-то у берегов Байкала. 35-я стрелковая дивизия Неймана стояла в Прибайкалье, вблизи Троицкосавска сосредоточилась 2-я Сретенская бригада и пограничный батальон. Красномонголы Сухэ-Батора занимали город Маймачен[28].

Значит, противник был разбросан на большом пространстве, и барон надеялся, используя подвижность конницы, разбить его по частям.

Двадцать второго мая Азиатская дивизия заняла Мензу, двадцать пятого — Модонкуль.

Бригада Резухина быстрым ходом вышла на подступы к Желтуре, но внезапно Унгерн перестал получать сведения от генерала. Позже выяснилось: Резухина встретили красные, завязались упорные бои, и бригаду отбросили назад.

Пятого июня, уведомив Унгерна о неудаче, Резухин вторично атаковал красных в поселке Боссийском, восточнее Желтуринской, и прорвался на территорию России. Но 105-я стрелковая бригада большевиков снова опрокинула казаков.

Десятого июня две колонны 35-й дивизии красных настигли Резухина возле Будуна.

Еще до сшибки над конницей появились два «Ньюпора» красных; разведчики вскоре улетели, но тотчас вырвался из-за сопки еще аэроплан и сбросил на казаков пять или, может быть, семь пудов бомб. Потом с неба ударил пулемет и совсем смял огнем развалившийся походный строй.

Генерал пытался южнее Цаган-Угуна переправиться на правый берег Селенги, но, не выдержав огня, бросился вверх по реке на Дайчин-Ван.

По пятам за Резухиным шел 35-й кавалерийский полк Рокоссовского.

Унгерн, получив донесение о бегстве бригады, пришел в ярость. Всегда, когда боями руководили другие, барону казалось, что эти другие — дураки и предатели, что он в подобных обстоятельствах непременно выиграл бы сражение и разбил врага.

Однако лишь сутки понадобились красным, чтобы Унгерн очутился в положении Резухина.

Внезапно выйдя в тыл Троицкосавску, заняв Киран и Усть-Киран, барон двенадцатого июня появился в пяти верстах от пограничного города. Но именно теперь, когда цель казалась так близка, красные настигли Унгерна и на лесистых сопках, к востоку от Троицкосавска, навязали ему беспощадный бой. Тринадцатого июня генерал, бросив всю артиллерию, наскоро перевязав рану, полученную в схватке, бросился к реке Иро, в Монголию.

В плен к противнику угодили не только казаки, но и японцы, в том числе офицер Тараки Арита.

Нестрашная эта рана Унгерна сыграла почти роковую роль в судьбе его монгольских солдат. Еще в первые дни боев барон выделил из состава бригады монгольский отряд, главным образом из чахар[29], для удара по Ибицику и Маймачену. Командовал отрядом хитрый и болтливый князь Баяр-Гун. Подражая нойону, он безудержно обманывал своих людей и без всякого стеснения менял взгляды на события и факты.

Захватив Ибицик, Баяр-Гун повел чахар на Маймачен. Перед боем он сообщил отряду, что «святой генерал» и сам он, Баяр-Гун, заколдованы от красных пуль, ибо ламы беседовали с богом, и бог сказал им: генерал и князь бессмертны и неранимы.

И вот в бою возле Цаган-Субургана, в трех верстах от Маймачена, Баяр-Гун попал под пулемет цириков Сухэ-Батора и, тяжело раненный, угодил в плен.

В довершение ко всему сам Унгерн получил сквозное ранение в ногу.

Монголы глухо заволновались. От конника к коннику передавались ужасные слова: ламы красных и бог красных — много сильнее их лам и их Будды. Значит, борьба бессмысленна и надо бежать без оглядки, спасая себе жизнь. Иначе злой дух Читкур не пощадит их!

Но Унгерн умел держать в узде своих воинов. Узнав о слухах, он выпорол и перестрелял дюжину монголов и пообещал поступить так же с любым солдатом, забывшим свой долг. Он сказал эту фразу, надев синий халат хубилгана, и монголы повиновались человеку, которого богдо-гэгэн назвал святым и героем.

Однако наступало время, когда уже ни пытки, ни расстрелы, ни угрозы не могли напугать людей больше, чем служба в обреченных войсках. Близилась развязка.

Агенты доставили Унгерну пугающие сведения. Из них следовало, что четырнадцатого июня помощник красного главнокомандующего по Сибири издал приказ о подготовке похода на Ургу. Через две недели, выполняя директиву, в Троицкосавск быстрым маршем пришла 5-я Кубанская кавалерийская дивизия. Сюда же, в Кяхту, перебазировались две бронемашины и четыре самолета. Чуть позже 5-я армия сформировала из своего состава Экспедиционный корпус, в который вошли 35-я стрелковая дивизия, 2-я Сретенская кавбригада, кубанцы, красно-монгольские части и конники Рокоссовского и Щетинкина.

Командовал Экспедиционным начдив-35 Нейман. Унгерн знал его к этому времени уже достаточно хорошо. Комкор обладал несомненным талантом предвидения и был активным сторонником маневренной войны.

Барон ощутил грозный холод поражения и смерти. Выслушав агентов, доставивших разведданные, он заметался в палатке, хлестал палкой воздух, выкрикивал ругательства, перемешанные с молитвами.

Лазутчики не обманули Унгерна.

Двадцать седьмого июня корпус тремя колоннами перешел в наступление. Правая колонна, в составе 105-й стрелковой бригады и полка Рокоссовского, двинулась в район Будуна левым берегом Селенги. Средняя колонна, в ее рядах числились кубанцы, 103-я стрелковая бригада и красномонголы, выступила из Маймачена в Ургу. 2-я Сретенская кавбригада, она была левой колонной, устремилась по восточной дороге из Корнаковки в столицу страны. 104-я стрелковая бригада, составлявшая резерв Неймана, осталась в Кяхте.

Барон потемнел от предчувствия катастрофы. Он терял свое главное преимущество: у красных теперь тоже была многочисленная конница, и это не могло не сказаться на ходе боев.

Уже к концу суток Унгерн получил донесение полковника Нечаева: его отряд сбили с позиций кубанцы, и сотни в беспорядке откатывались на юг.

Красные быстро заходили в тыл барону.

Резухин топтался на левом берегу Селенги, в районе Ахай-Гуна, и красные могли разгромить дивизию порознь, навалившись всей массой на ее расчлененные полки.

Это было ясно всякому, кто хоть немного знал войну, и барон немедля повел бригаду в Амур-Бейсе, чтобы соединиться с Резухиным. Но для этого надлежало форсировать Селенгу.

Пока Унгерн выполнял маневр и переправлялся через реку, прошла почти неделя.

А в это время, шестого июля, красномонголы и сретенцы ворвались в Ургу. На следующий день в столицу вошли кубанцы и конники Сухэ-Батора.

«Правительство независимой Монголии», назначенное Унгерном, бежало на юг.

В середине июля, как сообщали авиаразведка и перебежчики, 1-й и 4-й полки под командой барона приводили себя в порядок на левом берегу Селенги, юго-западнее куре Ахай-Гун. В самом куре расположились остатки бригады Резухина.

Восемнадцатого июля сюда вышли конный полк Рокоссовского, отряд Щетинкина, 105-я стрелковая бригада и красномонголы.

И все-таки Унгерн надеялся, что справится с противником, уступавшим ему в саблях, штыках и технике. Но случилось, по мнению барона, нечто противоестественное. Вблизи Ван-Курена русские и красномонголы атаковали его казаков, оседлавших неприступную возвышенность Туху-Нарасу. Не взяв ее с ходу, они начали стягивать кольцо окружения, и уже двадцатого июля стало ясно, что белые погибнут в этой петле.

Унгерн приказал прорываться к Желтуре. Он бежал с поля боя в раскатах грома и вспышках грозы, под свирепым ливнем, оставив противнику почти все обозы.

Красные бросили в преследование все части, открыв собственный тыл. И генерал решил: это его последний козырь. Он повернул остатки бригад на север, надеясь поднять восстание среди забайкальского казачества и отплатить за поражение. Ординарцы повезли в полки приказ: быстро уничтожить учреждения и команды корпуса, захватить склады, и выйдя к железной дороге, взорвать ее.

Но одного, как оказалось впоследствии, не предусмотрел барон.

Комкор Экспедиционного Нейман в фантастически короткий срок успел сформировать из людей тыла пять резервных полков — чуть не три с половиной тысячи штыков и сабель, при орудиях и пулеметах — и перебросил в район Гусиного озера 232-й полк 26-й Златоустовской дивизии и 7-й Особый отряд.

Обе стороны понимали: наступили решающие дни.

Утром тридцать первого июля восемнадцать сотен Унгерна окружили и атаковали 3-й батальон златоустовцев возле дацана Гусиноозерского. На помощь красным уральцам подоспели свои, и завязался нещадный бой, исход которого заранее знали и красные, и белые.

Андрей предупредил своих казаков (их осталось семь душ, в том числе и раненые), чтоб не лезли на рожон, а думали о своих очагах и семьях. Оренбуржцы согласно покачали головами: понятно.

Сражение южнее Гусиного озера пятого августа двадцать первого года было последней схваткой Россохатского в этой войне.

— Ша-а-шки вон! — прохрипел Унгерн фон Штернберг и, не оглядываясь, бросил коня вперед. В следующее мгновение барон вырвал из кобуры наган и выстрелил куда-то туда, где были красные, летевшие навстречу в густом пересверке шашек.

«Эк глупо-то как… — подумал он, тут же натягивая потихоньку повод. — Это лишь в беллетристике генералы да командующие впереди лавы скачут…»

И удрученно вздохнул: «Времена… в бога мать…»

Сегодня красные настигли его, появившись сразу с востока, севера и юга. Берегом озера быстро шли конники Рокоссовского и Щетинкина, влезавшие всегда в самое опасное дело, и бежать некуда, надо принимать бой.

Генерал бросил озлобленный взгляд на свои сотни: ему казалось, казаки топчутся на месте.

Андрей Россохатский не торопился в атаку. Он несильно ткнул своего жеребца шпорами, ослабил повод, и Зефир, поекивая селезенкой, вяло понес хозяина по пыли и жаре в мешанину боя.

Без труда поспевая за командующим, сотник бормотал про себя ругательства, впрочем, без особого зла. Он, будто в скучной молитве, поносил судьбу, Азию, невезение, ни в чем не повинного Зефира, норовившего с рыси перекинуться на шаг.

Андрей был уверен, что все пропало, если Унгерн — начальник Азиатской конной дивизии, хан и чин-ван Монголии — сам ведет остатки полков в атаку.

От сотни Россохатского мало что сохранилось, и он шел в дело, как и другие офицеры, в кучке со всеми, будто рядовой казак.

На левом фланге, особняком и без особой прыти двигался отряд Сундуй-Гуна. Малорослые азиатские лошадки перебирали ногами, как заводные игрушки, и Андрею казалось, что и жизнь не настоящая, и бой глуп и безнадежен, будто посредственная пьеса. И, кажется, именно в этот миг сотник понял, что никакой лихостью и самопожертвованием дела не поправишь, — и черт с ним, с этим делом! И голову уже саднила одна-единственная мысль: надо спасать шкуру. Одно, скажем, помереть старику-полковнику, и совсем другое — отдать богу душу в двадцать пять лет. Никакого резону!

Унгерн, скакавший впереди, рванул повод и поднял жеребца в стойку. Конь барона затанцевал на месте, пропуская в атаку забайкальцев и чахар князя Баяр-Гуна, хмурых, злых и растерянных после пленения и смерти своего командира.

Барон был невысок и худощав, и конь нес его без заметных усилий. Обычно злые и холодные глаза Унгерна сейчас туманились от душевной усталости, а рыжеватые брови он сдвинул к переносью.

Потомок тевтонских рыцарей, доброволец русско-японской войны, пьяница, храбрец и дебошир — барон Роман Унгерн фон Штернберг люто ненавидел, кажется, весь мир. Он поклонялся одной только монархии, и была злоба ко всему, что против короны, и бога, и слуг его на этой земле.

Андрей бросил последний взгляд на барона, окруженного офицерами и ординарцами, и проскакал мимо. И тотчас понял: теперь никакие команды ничего не могут изменить, каждый сам себе спасение и ангел.

Прямо навстречу Россохатскому кучкой летели три конника, и сотник, метнув взгляд на их лица, убедился: люди Чойбалсана. Узкие темные глаза всадников резали его ненавистью.

У одного из цириков была отличная строевая лошадь — только мускулы и кости. Вороная глянцевая кожа вспотела, но, даже покрытая пылью, казалась празднично красивой.

«Отнял, мерзавец, у офицера… — подумал сотник. — Ну, вот я тебя!».

Перед самой сшибкой монгол поднял коня в стойку и, опуская на передние ноги, занес клинок над головой Андрея. Россохатский выбросил навстречу цирику свою шашку.

Они долго кружили друг за другом, лязгали оружием, и Андрею наконец удалось резким ударом задеть монгола в плечо. Раненый выпал из седла, но еще несколько мгновений волочился за конем: нога запуталась в стремени.

Внезапно сотник ощутил, что смертельно устал, что всем существом его владеет странное равнодушие — и к собственной судьбе, и к исходу боя, ко всему на свете. Но тут же эта мгновенная слабость прошла, и он снова весь внутренне подобрался: сбоку мелкой рысью, даже будто бы трусцой, точно примериваясь, двигался чубатый здоровенный казачина в фуражке с красным околышем.

Все, что было потом, почти совсем выветрилось из головы Андрея. Он в кого-то стрелял, снова рубился, а затем с удивлением обнаружил, что скачет на крайнем пределе, уходя от погони. Ему казалось: слышит хриплое дыхание у себя на затылке, и оно хлещет его страхом, жестким, как плетка.

…Придя окончательно в чувство, Андрей заставил себя тщательно оглядеться, осмотрел наган и заполнил пустые гнезда патронами. Он ехал в совершенном одиночестве по бурой пади, на которой изредка темнели островки деревьев, ошпаренных зноем.

Внезапно за спиной раздалось ржанье, и Россохатский кинул пальцы на эфес шашки. Но тревога оказалась напрасной: с востока его догоняла, храпя и оголяя зубы, вороная сухопарая кобылка. Она бежала за ним одна, без седока, все дергала губами, точно обожгла их в лютом пекле боя. Чудилось, лошадь болезненно хохочет и захлебывается смехом.

«Того монгола вороная… — подумал сотник и вдруг озлился: — Привязалась, сука…»

Зефир косил огромными, не остывшими еще после боя глазами на кобылку, пытался ржать, но Андрей рвал ему губы удилами, и жеребец умолкал, злобно всплескивая передними ногами.

Солнце скатывалось к горизонту, краски дня становились спокойнее, мягче, и Россохатскому померещилось, что на душе у него тоже стало тихо. Однако дернула сердце жесткая мысль: «Похоже, трус. Бежал…»

Подумав, стал защищать себя: «Ерунда! Не в плен же сдаваться! Полки разбиты, барон, пожалуй, мертв или скрылся. Что же мне оставалось делать?..»

Но тут же почти явственно увидел в упор зловещее нездоровое лицо генерала Унгерна. Роман Федорович смотрел на своего сотника воспаленными глазами, и в них закипало бешенство, почти истерика.

Россохатский огляделся еще раз. Зефир вез хозяина шагом по сыроватой пади, празднично желтой и розовой от цветения примул и лютиков.

В маленькой, но густой роще Андрей остановил коня и спрыгнул на землю. Он долго и с подозрением всматривался в горизонт на юго-востоке и наконец успокоенно вздохнул: долина была пуста. Только вороная кобылка в отдалении пыталась щипать траву, но ей мешали удила, и она сердито потряхивала головой.

«Куда еду? — уныло подумал сотник. — Похоже, на север, к Байкалу. Прямо в лапы к красным. Впрочем, какая разница?.. Красные везде…»

Андрей вяло погладил Зефира по шее и внезапно решил: нет ничего худого в том, что он, Россохатский, спасает, как может, свою жизнь. В конце концов, делу, которому он служит, нужны живые люди, а не трупы. «А, собственно, какому делу? — усмехнулся он, иронизируя над собой. — Все мои дела — моя шкура».

В мыслях не было никакого порядка, и они брели, будто битые солдаты, бог весть куда.

Сильно хотелось пить, но фляжка была пуста, и Андрей, вздохнув, достал из кармана пачку тонких куцых папирос. С наслаждением вдыхая дым дешевого табака, думал о том, что красные выиграли войну везде в России, и куда теперь ни ткнись — всюду ему один конец: пуля или веревка.

Что же делать? Бежать в Монголию? Нет. Если даже удастся обойти красных, наткнешься на цириков Сухэ-Батора. Спустят шкуру с плеч, не задумываясь.

После долгого размышления сотник понял: остается лишь одна тропка спасения — уходить в глушь Восточного Саяна, затаиться там, выждать, когда улягутся страсти. И тогда пытаться бежать через Монголию в Китай. У него есть конь, оружие, немного патронов — как-нибудь выкрутится. К тому же он вспомнил: еще в конце мая Унгерн говорил Резухину о Тункинской долине Иркута как об одном из возможных направлений войны. Генерал-лейтенант собирался проникнуть туда через Модонкуль на границе. Если полк Шубина или Бакич прорвались уже в Тункинские гольцы, Андрей может считать, что ему повезло. В кучке и бедовать веселее.

Однако пора ехать. После некоторого замешательства и внутренней борьбы Россохатский снял френч, спорол вшитые погоны. Конечно, лучше было бы совсем освободиться от уличающей его формы, но где здесь, в глухомани, достать другую одежду?

Теперь, когда он уже, кажется, твердо решил бежать в горы, путь туда показался немыслимым. Возможно, удастся уйти от погони и не сломать шею на переправах через дикие реки Саяна. А дальше? Горстка патронов, полпачки папирос и немного сухарей — разве с таким запасом пускаются в дальнюю дорогу?

Андрей усмехнулся: «Хочешь не хочешь, а бежать надо».

Он сошел с коня, обтер его спину и бока жесткой травой, потерся щекой о пыльную гриву жеребца. С губ Зефира падала желтая бестелесная пена, он изредка позвякивал удилами, будто жаловался хозяину, забывшему расседлать его после боя.

«Ну, ладно, нечего хныкать, — подумал Андрей. — У каждого человека в жизни есть полоска неудач. Все хорошо у гениев и дураков».

Он подтянул подпругу и тронулся в путь.

Командир эскадрона Степан Вараксин приметил картинно красивого сотника раньше, чем оба они схлестнулись в конной атаке. Жеребец офицера, дымчато-серый, в яблоках, косил налитыми кровью глазами, храпел, и пена кипела у него на губах. Офицер бил шашкой по шашке узкоглазого монгольского конника в островерхом малахае, пытаясь открыть у того голову или плечо для решающего удара. Но монгол на вороной кобылке сильно отбивался, и конники крутились, будто тяжелые мельничные жернова в тесном чреве ветряка.

Бог знает, сколько могла продолжаться эта стычка, но монгол допустил оплошку: резко рванул повод, кобылка круто подалась влево, подставив под удар плечо седока. В тот же миг сотник привстал на стременах, и его шашка, блеснув боковиной, задела цирика.

Монгол тотчас выпал из седла, но волочился на стремени.

Кобылка, скаля зубы, рванулась из боя, и ее хвост относило ветром.

Вараксин ткнул Каина шпорами, бросил повод на луку седла и кинулся навстречу сотнику. В те несколько секунд, что пролетели до сшибки, Степан успел сунуть кольт в кобуру — в ближнем бою стрелять опасно — заденешь своих, — и, сдавив жеребца шенкелями, выхватил шашку из ножен.

Россохатский вовремя заметил угрозу, и они сошлись вплотную, гремя оружием и ругаясь нещадными короткими словами, которыми полон бой и которые потом никто не помнит.

Офицер, казалось Вараксину, явно устал. Он отбивал шашку Степана уже без ожесточения, потное, грязное лицо сотника онемело, как маска. Вараксин знал, что теперь им не разойтись, и готовил тяжелый и резкий удар, в который вкладываются вся злоба к врагу и все отвращение к собственной смерти.

Но на выручку офицеру бросились казаки, к Вараксину тоже пришли на помощь свои, и все завертелись, заколыхались в неистовом вихре ручного боя.

Уже вскоре Степан с удивлением увидел, что сотник вовсе не так измотан, как показалось. Один из красноармейцев — молоденький китаец, весь в багровых пятнах возбуждения — сорвал из-за плеча трехлинейку, норовя на ходу выстрелить в неприятеля. Но прежде, чем юнец успел упереться ногами в стремена и положить винтовку на левую полусогнутую руку, офицер занес клинок над его головой.

Вараксин перехватил шашкой удар сотника, и это спасло мальчишке жизнь. Затем офицера и Степана растащил бой, и они на время потеряли друг друга из вида.

В последний раз командир эскадрона заметил сотника, когда уже стало ясно, что Унгерн проиграл сражение.

К исходу жаркого августовского дня, измотанные переходами и неудачами, сильно изрубленные в бою, полки барона кинулись по долине реки Иро на Покровку. Вероятно, генерал рассчитывал прорваться в падь Ичетуй и бродами Джиды уйти в глубину Монголии.

Казаки пятились и бежали, преследуемые артиллерией и стрелками красных, на юго-запад. Но сотник, с которым атака свела Степана, мчался почему-то в обратном направлении, к Байкалу. Скакал в одиночестве, нахлестывая коня и не оборачиваясь. Это было странно, будто у него помутился разум и офицер собирался пробиться к Иркутску и сдаться там в плен.

Однако вскоре Вараксин забыл о сотнике. Казаки и монголы Унгерна, кое-как прикрываясь арьергардом, спешили вырваться из петли, которая уже захлестывала их.

Красные преследовали врага, и в долинах, даже в распадках закипали короткие свирепые бои.

Унгерн попытался прорваться через боевые порядки 105-й бригады в районе Ново-Дмитриевки, но напоролся на многослойный артиллерийский огонь. Комбриг Терпиловский сам корректировал огонь пушек, и в двух полках барона зияли бреши, которые уже нечем было закрыть.

У бегущих остался единственный путь — тропы Хамар-Дабана. Седьмого августа, растеряв в горах людей и обозы, барон вывел две тысячи верховых к поселку Капчеранка, пробился к Модонкулю и ушел в Монголию.

Командир Экспедиционного корпуса Нейман бросил в погоню за Унгерном все, что мог: два полка кубанцев, 104-ю стрелковую бригаду, небольшой партизанский отряд Петра Щетинкина и 35-й кавполк Константина Рокоссовского.

В свою очередь, командарм-5, стремясь отрезать Унгерну путь в Западную Монголию, приказал выдвинуть один из полков 26-й Краснознаменной Златоустовской стрелковой дивизии и крупный монгольский отряд в долину реки Эгин-Гол. Из Ван-Курена к Селенге, навстречу барону, форсированным маршем продвигался 312-й советский полк.

Степан Вараксин в эти дни получил приказ начдива-26 оставить свой эскадрон и прибыть в штаб Неймана. Комэск назначался делопроизводителем особого делопроизводства по сбору военно-исторических документов при штабе корпуса.

Степан представил себе сотни всяких бумажек, дыроколы и скоросшиватели, которыми ему теперь предстояло  к о м а н д о в а т ь, и побледнел от гнева. Он ехал в штаб корпуса, твердо решив отказаться от должности и даже устроить скандал.

Восьмого августа Степан, утомившись сам и упарив Каина, прискакал в Ново-Дмитриевку, куда перебазировался полевой штаб Экспедиционного.

Злой и взволнованный входил Вараксин в дом, где находился штаб.

У стола, на котором аккуратно лежали карты и цветные карандаши, стоял молодой человек, почти юноша, с орденом Красного Знамени на левом кармане френча. Он негромко беседовал со штабистами, иногда отдавал распоряжения или спрашивал совет. Ни в одежде Неймана, ни в его позе, ни в том, как говорил, не было и тени того высокого положения, которое занимал комкор.

Степану показалось, что он когда-то встречал этого человека.

— Садись, — сказал Нейман, кивая на вытертый до блеска стул. — Расскажи о себе. Немного.

— Не пойду я на делопроизводство, — не отвечая на вопрос, проворчал Вараксин. — Это насмешка, товарищ.

— Отчего же? — улыбнулся Нейман. — На войне и не такое бывает. Поверь, на новой должности конь и оружие понадобятся тебе не реже, чем в эскадроне.

— Не пойду! — нахмурился казак. — Тут и без меня писарей хватает.

Комкор вдруг рассмеялся.

— Это хорошо, что не рвешься в тыл. Но посуди сам — война на исходе, люди по бумажкам будут учить нашу историю. Должны мы им помочь или как?

И заключил, бросив взгляд на часы:

— Садись… садись… И рассказывай о себе.

Степан прилепился к краю стула и автоматически достал из галифе кисет. Комэск чувствовал неудобство от того, что приходится говорить с начальством сидя и тоскливо поглядел на штабных.

— Кури, — кивнул Нейман. — Рассказывай. И, не обижайся, — коротко. Дел тьма… — и потер высокий крутой лоб, из-под которого на Степана смотрели большие, броской красоты глаза.

Тон был совершенно дружеский, доводы верные, и Вараксин, вздохнув, решил: придется немного сообщить о себе.

— Можно и коротко, — отозвался он, затягиваясь цигаркой. — Казак. Рожден в станице Кичигинской Троицкого уезда. На Урале. В партию записался на заводе «Столль и компания», в Челябе. Слесарил. Про есаула Титова слыхал?

Этот неожиданный вопрос не вызвал никакого удивления у Неймана. И то, что этот чубатый казак обращается к нему на «ты» — тоже не смущало комкора. «Ты» и должно было вызвать «ты» у людей одного дела и возраста.

— Слыхал.

— С тем Титовым я у Шершней дрался, в шести верстах от Челябы. Еще монархиста Рогожина ловил — был такой. В кавполку и в 109-м пехотном партийную агитацию вел, среди солдат-мусульман — тоже. Партия велела, я — делал.

Он усмехнулся.

— Ты что? — поинтересовался Нейман.

— О Кудашевой знаешь? Княгиня. Крайне коварная бабенка была. В штанах щеголяла. Кинжал, револьвер, шашка. Только что «Льюиса» не имела…

— Ну и что?

— За царя агитировала… За дамочкой этой я тоже гонялся.

Степан помолчал.

— Мало?

— Мало. Давай еще. По порядку.

Вараксин внезапно спросил:

— Златоуст твоя бригада брала?

— Верно, — подтвердил Нейман. — После Уфы.

— Я тебя знаю, — похвалился казак. — Сильно Колчаку влепил. И в Златоусте, и в Челябе.

— Опять верно, — сказал молодой человек. — Хорошо знаешь… Только не я влепил — бригада. А зачем говоришь о том?

— В Челябинске, может, помнишь — рабочие в тыл Колчаку ударили. Четыре сотни. Шахтеры, железнодорожники, и со «Столля» немало. Я привел.

Вараксин глотнул дыма, поскреб щеку ногтями, потянулся к затылку.

— Так в армии и остался. После Челябы пешей разведкой командовал — в 27-й дивизии. Потом — эскадроном, в 26-й. Кое-какие записочки о боях вел, бумажками из белых штабов не гнушался. Попадались — на память брал.

— Вот видишь! — снова засмеялся Нейман. — Не зря мы тебя на историю кидаем. Мне Гайлит говорил…

— Проболтался я, — сокрушенно сказал Степан, поднимаясь со стула, — вывернул ты меня наизнанку, Нейман… Все, значит? Могу идти?

— Пойдешь. Теперь вовсе понятно, кто такой.

Штабисты вежливо улыбались. Этот казак с русой гривой, в гимнастерке, на которой резко выделялся алый бант с орденом Красного Знамени, повидал, небось, немало и все-таки был по-детски непосредственен и даже наивен. Широкая грудь, распиравшая гимнастерку, крепкие руки, туго спеленутые рукавами и, улыбка, то и дело разжимавшая ему губы, — свидетельствовали о его физическом и душевном здоровье.

Нейман побарабанил пальцами по столу, кивнул Степану.

— Отдохни ночь — и скачи к начдиву Яну Гайлиту, проверь, где 227-й полк. Был приказ командарма — выдвинуть его в долину Эгин-Гола. Уточни.

— Я же — делопроизводитель… — усмехнулся Вараксин. Его коробило это слово.

— Ну, будет тебе, не спорь…

И утром Степан во всю мочь понесся в свою дивизию, удивляясь перемене своей жизни и тому, как он легко уступил комкору.

«Где я его видел? — думал Вараксин. — Видел же где-то… Где?».

И вдруг вспомнил лето девятнадцатого года, рев раскаленных пушек, дым и огонь над деревянными окраинами Челябы. 5-я армия красных вышла тогда на ближние подступы к городу и двадцать четвертого июля атаковала оборону Колчака.

243-й Петроградский полк прорывался в Челябинск с запада, от Шершней. Батальоны перебрались через Миасс на чем бог послал и кинулись в штыки. Но белым удалось прижать их пулеметным огнем к земле и убить многих бойцов.

Тогда Александр Васильевич Павлов, начдив-27, бросил в бой Брянский эскадрон Лагина.

Счастье, казалось, совсем перешло на сторону красных. Но с Уфимского тракта, наперерез брянцам, вылетели, мельтеша клинками, белоказаки.

Белые и красные схлестнулись конями и шашками, и вокруг стояли стон, крики, лязг, храп.

Лагин выиграл этот бой, и остатки белых бросились в бегство, но тут удача снова повернулась спиной к атакующим: с Оренбургской дороги ударили в тыл эскадрону еще две сотни конных казаков.

И была ужасная сеча, потому что на выручку Лагину тоже подоспели свои.

И все-таки белых здесь оказалось больше, и грозная тень поражения нависла над полками дивизии.

Именно в этот час со стороны Никольского поселка и переселенческого пункта — молча, штыки наперевес — вынеслись люди в темных фартуках, в железнодорожных робах, в шахтерской брезентовой одежде. Четыре сотни рабочих со «Столля», горняки, смазчики вагонов и машинисты. Потом они запели «Слушай, рабочий, война началася» и пошли врукопашную.

Рабочим отрядом командовал Степан Вараксин. Он бежал впереди цепи и вдруг увидел, что перед ним мелькают конские крупы и спины казаков в темно-зеленом английском сукне.

— Бежишь! Бе-ежишь, сволочь! — закричал он и, не целясь, выпалил в кучу верховых, хлеставших лошадей и кричавших хриплыми голосами.

Близко разорвался снаряд, Вараксин свалился в канаву, немного отдышавшись, увидел: рядом лежит невысокий остроносый парень в изодранном френче, из-под которого виднеется тельняшка. Это оказался комбат, матрос с Балтики, уроженец Челябы. В горячке боя Степан забыл спросить у него фамилию.

До самого конца сражения за город они дрались вместе, помогая друг другу.

Потом, когда Колчак тщился окружить Челябинск, Вараксин и матрос вместе ломили тыл и фланг 6-й Уральской дивизии белых, отбивали наскоки неприятеля, и наконец — прочно зацепились за окопы на северном обводе города.

Здесь их навестил командарм-5 Михаил Николаевич Тухачевский. С ним пришел начдив-27 Александр Васильевич Павлов.

Расспросив Степана о его людях и вооружении, Тухачевский велел при первой же возможности связаться с Нейманом и получить все необходимое для боя.

Степан полюбопытствовал, кто такой Нейман. Тухачевский сказал, что это командир 1-й бригады и герой Златоуста. Теперь ему поручили руководство ударной группой из восьми полков, в которую входит и рабочий отряд.

Следующей ночью, оставив своих людей на попечение комбата в тельняшке, Вараксин отправился искать Неймана.

Степан уже знал, что комбриг-1 Константин Августович Нейман и его штаб занимают дом № 26 по Екатеринбургской улице Челябинска. Слесарь весьма быстро нашел приземистое каменное строение, в котором помещался штабриг.

Несмотря на глубокую ночь, в доме было людно, по коридору то и дело сновали возбужденные командиры и вестовые.

Узнав у одного из штабистов, где помещается Нейман, Степан толкнул дверь и лицом к лицу столкнулся с молоденьким красивым парнем. Больше в комнате никого не было. Решив, что это ординарец или писарь, Вараксин обескураженно пожал плечами и, пропустив молодого человека в коридор, вышел вслед за ним.

Через несколько минут он уже сидел в небольшой тесной комнатке, заваленной картами и оружием, и требовал у интенданта винтовки, гранаты, обмундирование и провиант.

Измученный бессонницей и напряжением боев, штабист не обещал многого. Он ссылался на то, что надо вооружить несколько тысяч рабочих, но, в конце концов, выписал Вараксину все, что следовало.

Теперь, трясясь на Каине по жесткой, выбитой дороге, Степан вспомнил свою оплошку и усмехнулся: молоденький парень, встреченный им когда-то на Екатеринбургской, 26, и был Нейман.

В штаб дивизии Вараксин прискакал ранним утром. Начдив Ян Петрович Гайлит, окончив деловые разговоры, спросил:

— Как Нейман? Понравился?

— Буржуазная свора кровожадных шакалов имеет в лице товарища Неймана своего неистребимого врага, — с некоторой даже торжественностью отозвался Степан. — Командир, выходящий из ряда обыкновенных, думаю.

Наскоро закусывая кашей, предложенной Гайлитом, Вараксин полюбопытствовал:

— Сколько ему, Нейману, лет-то?

Гайлит пошевелил губами, вероятно, подсчитывая, сказал:

— Двадцать три, а может и двадцать четыре.

— Ишь ты, — удивился Вараксин. — Это значит, в Челябе ему всего двадцать два было.

Гайлит усмехнулся.

— А тебе сколько же?

— Мне — столько ж, — пожал плечами Степан, — так ведь я вон чем командую… — и огорченно похлопал по планшету.

Простившись с начдивом-26 и доложив комкору, что его приказ выполнен, Вараксин отправился в конные полки Экспедиционного. Почти не отдыхая, уралец собирал в частях все, что, по его понятиям, составляло историю армии и корпуса. Он без всякой пощады оголял штабные архивы, заставлял фронтовиков писать воспоминания, а кое-что заносил в тетрадку сам. И получалось так, конечно, что чаще всего он бывал в знаменитых полках и отрядах. Вскоре Степан хорошо знал штабс-капитана старой армии — коммуниста Петра Ефимовича Щетинкина. Октябрь семнадцатого года офицер 59-го Сибирского полка Щетинкин встретил на красной стороне и с тех пор не покидал строя. Теперь он с великой смелостью и умом управлял партизанским отрядом.

Близко узнал Вараксин и командира 35-го кавалерийского полка Константина Рокоссовского, конников которого посылали обычно в самые горячие места боя.

Обе части воевали нередко вместе, помогая друг другу оружием и маневром.

У Щетинкина было немного удлиненное лицо, густые брови над прищуренными глазами, тонкие усы.

Он начал войну с белыми в конце восемнадцатого года, собрав под свою руку всего восемьдесят партизан. Уже через год его отряд стал по существу партизанской армией.

Командиру 35-го кавполка Рокоссовскому было, вероятно, как и Степану, лет двадцать пять. Его отличали крупные черты лица, твердый, пожалуй, суровый взгляд, усиленный круто изломанными бровями.

Именно Рокоссовский и Щетинкин наносили самые болезненные удары Унгерну.

Еще задолго до боев с Азиатской конной дивизией барона 35-й кавалерийский полк 35-й стрелковой дивизии, которым командовал Рокоссовский, вышел на советско-монгольскую границу, в район станицы Желтуринской.

Командование 5-й армии знало, разумеется, что Унгерн стягивает в кулак разрозненные, растрепанные на разных участках фронта и в партизанской войне белые отряды. 35-му полку надлежало охранять участок границы от возможных нападений с юга и закрыть ее на крепкий замок.

В марте двадцать первого года Рокоссовский установил связь с красномонгольскими отрядами, и посыльные Сухэ-Батора оповещали полк о планах и перемещениях Унгерна.

В апреле из глубины Монголии подошли к границе хунхузы и казачье отребье бывшего атамана Желтуринской Сухарева. Грабежи монгольских и русских приграничных сел участились.

Рокоссовский не любил ни выжидать, ни обороняться. Получив в середине апреля сообщение Сухэ-Батора и Чойбалсана о движении Сухарева на север, комполка-35 велел трубачам играть сигнал боевой тревоги. Полк рысью вышел навстречу Сухареву, и сблизившись, карьером кинулся в атаку.

Но атаман был стреляная птица, он отменно знал местность, у него были связи с родной станицей, и удар Рокоссовского он встретил во всеоружии. Огневой бой, доходивший до конных сшибок, длился несколько дней. Звон шашек, ржанье коней, стоны и ругань раненых клубились над степью, разбитой тысячами копыт.

Сухарев потерял почти половину отряда и бежал в глубину Монголии.

Передышка оказалась недолгой и непрочной. В конце мая посыльные красномонголов привезли Рокоссовскому весть о продвижении к границе крупных конных сил черного барона. Колонны врага шли на Троицкосавск и Желтуринскую. 2-я конная бригада двигалась в район стоянки 35-го полка, значит, Рокоссовскому предстояла встреча с наглым и злым, как хорек, Резухиным.

Первого июня разведка 35-го полка была атакована конницей Резухина. Бой шел южнее Желтуринской, у самой границы, и генерал стал отжимать малочисленный отрядик красных к реке Желтуре. В полдень белым удалось занять кожевенный завод, в восьми верстах от станицы.

Но пока разведка, огрызаясь и переходя в контратаки, сдерживала врага, на помощь ей подоспел Рокоссовский с основными силами. Полк отбил все попытки генерала прорваться к Желтуринской, а вечером первого июня конников Рокоссовского сменил на позициях 311-й стрелковый полк. Сдав комполка Петру Федоровичу Зелепугину участок, Рокоссовский отвел кавалеристов в Желтуринскую, в резерв.

Но отдыха не получилось. Резухин, подстегиваемый приказами раздраженного Унгерна, на рассвете второго июня открыл по стрелковому полку сильный артиллерийский огонь и бросил в бой главные силы. Забайкальские казаки, офицерские сотни, монгольские отряды обрушились на боевые порядки стрелков в долине Желтуры и смяли их. Генерал тотчас приказал ввести в прорыв резервы. Конница Резухина быстро стала распространяться в глубину.

И когда генералу уже, вероятно, казалось, что теперь ничто не остановит его казаков, в полуверсте от него возникло гигантское облако пыли.

Кони красных молотили копытами уже сильно подсохшую землю, и лава вырастала, будто взрыв чудовищного снаряда.

Впереди на высоком вороном жеребце скакал командир богатырского роста. На его шее, в такт бегу коня, болтался полевой бинокль. Густые темные брови были сдвинуты так, что образовали почти сплошную подкову над умными ярыми глазами.

— Шашки к бою! — прокричал он хрипловато и первый вытащил свою из ножен.

Он был сердит на Зелепугина, позволившего Резухину смять боевые порядки стрелков, сердит на себя за то, что, зная о силе белой конницы, согласился уйти в резерв, сердит на Резухина, возвышавшегося на спине серой английской кобылы с видом человека, которому неведом страх.

У Рокоссовского было потемневшее от усталости лицо, белки глаз покраснели. Он только-только лег спать, когда в Желтуринскую прискакал вестовой Зелепугина и передал записку от своего командира.

Константину Константиновичу смертельно хотелось подремать, даже просто поваляться в кровати, скинув с плеч постоянные заботы о людях, боепитании, фураже, разведке, починке сапог, махорке и тысяче мелочей, которыми приходится заниматься командиру воинской части. До приезда вестового он был убежден, что никакая сила не вырвет его из кровати. Но лишь взглянув на бумагу, тотчас вскочил на ноги, почувствовав себя не то, чтобы отдохнувшим, но, во всяком случае, готовым к немедленным действиям.

Через несколько минут полк, поднятый по тревоге, в сомкнутом строю кинулся к границе. Бешеная скачка не помешала Рокоссовскому вчерне наметить план боя. Резухин сейчас, вне всякого сомнения, увлечен преследованием отступающих стрелков. Надо было ударить белую конницу во фланг и смять ее с хода.

Это удалось Рокоссовскому почти в полной мере. Резухин, заметив грозную опасность, пытался повернуть фронт бригады навстречу красной коннице, но не успел. Казаки вступили в бой с полком в невыгодных для себя условиях.

И когда уже стало ясно, что белые вот-вот дрогнут, потому что в жарком и тяжелом бою они несли громадные потери, генерал рывком остановил кобылу возле пулеметчика, лежавшего на высотке за «максимом». Матерясь, нахлестывая себя от ярости плеткой по сапогам, кинул оробевшему наводчику:

— Бей по краскому, слюнтяй! По командиру, идиот ты этакий!

Растерявшийся от крика пулеметчик, вскочил, вытянул руки по швам и трясущимися губами спрашивал все одно и то же:

— Где? По какому? Где? По какому, ваше превосходительство?

— Да вон же! — ткнул плеткой Резухин прямо перед собой. — Вон он, на вороном жеребце-полукровке!

Рокоссовский только что свалил ударом шашки высокого поджарого монгола в княжеском халате — и теперь пытался прорезать строй казаков. С боков его защищали Ваня Сушкин и комэск Перцев.

Увидев, наконец, человека, на которого указывал генерал, пулеметчик по-бабьи ойкнул, крикнул: «Теперича вижу, вашество!» — и кинулся к «максиму».

Он довернул ствол, выждал, когда командир вынесся на увал, и, не целясь, вдавил оба больших пальца в гашетку пулемета.

Рокоссовский продолжал скакать. Он пришпорил коня, и тот, прижав уши и зло оскалившись, взял в карьер.

— Мажешь, в бога мать! — заорал Резухин, и его короткая, толстая шея стала багровой. — Мажешь, сукин сын!

Пулеметчик, окончательно оробев, выпустил еще одну длинную очередь и бессильно опустил руки.

Тогда Резухин, ругаясь и разбрызгивая слюну, соскочил с кобылы и бросился к пулемету.

Рокоссовский на большой скорости, не опуская шашки, шел на полковника Хоботова, горбившегося на коне, в окружении вестовых.

Резухин прицелился в краскома и нажал гашетку. Всадник, будто заколдованный, продолжал скакать.

Солдат, покашляв от смущения, сказал генералу:

— Разрешите мне, ваше превосходительство. Авось, достану!

— Черт с тобой, стреляй, — кинул Резухин, поднимаясь. — Раззява!

Наводчик теперь, после пустой стрельбы генерала, немного успокоился и не стал палить без расчета. Он выждал, когда командир выбрался из толчеи, поймал Рокоссовского в прицел и быстро нажал на спуск.

Жеребец, скакавший галопом, дернулся, задрал было передние ноги, но тут же тяжело рухнул на землю. Рокоссовский еле успел соскочить с седла и упал вслед за конем. В следующее мгновенье поднялся, сделал единственный шаг и молча свалился на спину жеребца, дрожавшего в предсмертной агонии.

К командиру полка подскакал Перцев, склонился почти до земли, схватил раненого пониже груди и, подтянув к себе, опустил на потную спину коня, рядом с седлом.

— Перцев, — трудно сказал Рокоссовский, — положи на землю… гони Резухина… пока не опомнился…

— Не опомнится! — усмехнулся комэск. — Казаки бегут, командир. На юг, в Монголию… Говорил я вам, чтоб не лезли в кашу! Не послушались!

— Иди ты знаешь куда… — проворчал Рокоссовский. — Все вы после времени шибко умные…

— Так я ж раньше говорил! — удивился Перцев.

— Значит, плохо говорил, коль не послушал. Ладно, чего уж теперь…

В госпитале, в Мысовой, у Рокоссовского определили сквозное пулевое ранение правой ноги и перелом берцовой кости. Предстояла долгая лежка на больничном матрасе.

Молодой и деятельный комполка с трудом терпел свое положение. Он не раз пытался сбежать из Мысовой в полк, которым временно, по совместительству, командовал Петр Ефимович Щетинкин. Но всякий раз Рокоссовского подбирали в версте-другой от госпиталя. На большее у него не хватало сил.

А той порой на фронте шли кровавые бои и сшибки.

В середине августа остатки Азиатской конной дивизии, преследуемые по пятам частями Экспедиционного, перешли границу и двинулись на юго-запад. Унгерн пытался увести казаков на запад Монголии, в районы, богатые скотом, — надеялся залечить раны и снова вступить в схватку с красными.

Разведка корпуса доносила: неудачи быстро доламывали волю Азиатской дивизии. Из нее стали массами уходить монголы; митинговали забайкальские казаки, желая разойтись по домам; даже офицеры были недовольны отходом на запад — их тянуло на восток, к своим семьям.

Унгерн уже никому не верил — ни казакам, ни монголам, ни чахаро-катайцам. Он приходил в бешенство от постоянных неудач, всюду видел предательство и трусость.

Еще в июле командир отдельной кавалерийской бригады Казагранди проиграл сражение конникам Щетинкина и Чойбалсана. После месячного похода без дорог, по горам и лесам, красные командиры, гнавшиеся за полковником, вывели наконец Особый Западный отряд к озеру Олон-Нор, где приводил себя в порядок Казагранди. Не давая передышки ни людям, ни коням, краскомы бросили лаву на врага. Отчаянно уставшие, не очень сытые, мало спавшие в походе партизаны и цирики пошли в атаку хмельные от злости. За кавалерией бежали пешие бойцы, кони которых погибли в прежних схватках и на колдобинах тяжких дорог.

И хотя силы были примерно равны, белые дрогнули, попятились и, наконец, не выдержав напора, бросились вспять, к Селенге.

Казагранди уходил с такой прытью, что ему удалось оторваться от преследователей и немного опамятоваться. В скалах у реки Эгер полковник устроил засаду, рассчитывая с лихвой отыграться за свое недавнее бегство.

Однако красные вовремя обнаружили засаду, обошли скалы и напали на казаков с тыла.

Полковник почти перестал владеть собой. Он кричал в бешенстве на офицеров, сыпал противоречивые приказы, угрожал неслыханными карами — и совершенно потерял управление полками.

Оставив на поле боя семьдесят убитых и вдвое больше пленных, Казагранди снова бросился в бегство. Вместо того, чтобы выполнить приказ Унгерна и выйти в долину Иркута, на советскую землю, полковник очутился в Монголии, в районе Заин-Шаби. Потери составили четыре тысячи лошадей и коров, пятьсот верблюдов и двести телег с продовольствием. Весь обоз, шедший в Ван-Курен, попал к красным.

Унгерну доложили об этом. Худой, как грабли, задыхающийся от злобы, он метался перед урядником, доставившим донесение, хлестал его ташпуром[30] по лицу, и пена засыхала на бескровных губах барона. Именно тогда он вызвал к себе сотника Сухарева и прокричал приказ:

— Эта дрянь Казагранди — изменник и трус! Везде иуды! Везде тьма и морок!..

Генерал кричал что-то еще, меловая белизна покрыла его лицо, и сотник понял только одно: ему, Сухареву, приказано расстрелять «агента красных» Казагранди и вступить в командование бригадой.

Сухарев откозырял и вскочил в седло. Прискакав в куре[31] Заин-Геген, он, не моргнув глазом, выпустил все патроны из своего маузера в грудь и голову командира бригады.

Теперь, в середине августа, любой из офицеров Унгерна был в положении ничуть не лучшем, чем Казагранди тогда, у озера Олон-Нор. И командиры полков все чаще и чаще, в бессоннице ночей, задумывались о собственной судьбе.

Рокоссовский маялся от вынужденного безделья. В звездные короткие ночи, особенно перед зарей, когда с севера, с Байкала, тянуло свежим ветром, станционный домик, в котором находилась палата госпиталя, надоедал до крайности.

Раненый выходил на улицу и, стараясь не опираться на костыль, ковылял вдоль темных железнодорожных путей, живущих своей сложной и таинственной сейчас жизнью.

Мысовая была тылом красных войск, действующих против Унгерна. То тут, то там, в каменных и деревянных домах, в сараях и просто под открытым небом теснились всяческие войсковые склады, пекарни, мастерские, кузницы. Гулкие удары молотков по наковальням, скрип складских ворот, ржанье коней, ленивая перебранка собак сейчас казались особенно громкими командиру полка. Война шла своим чередом, требуя от людей предельной затраты ума и напряжения, и безделье в эту пору казалось тягостным, почти невыносимым.

Шагая по ночной станции и думая о своих бойцах, Рокоссовский совершенно утвердился в мысли, что пришло время, когда он вполне может воевать. Что б там ни бубнили лекари, он — кавалерист, а не пехотинец. А коннику совершенно не обязательно иметь совсем здоровые ноги. Вот битые руки — это, конечно… Битыми руками шашкой не помашешь!

Где-то во тьме блеснул сноп искр, выброшенный из паровозной трубы. Рокоссовский прислушался к звону вагонных буферов и шипению локомотивов. Он с удовольствием подумал о том, что узкая ниточка Кругобайкальской дороги, нигде не прерываясь, тянется по Сибири, уходит на Урал, извивается по густо заселенным равнинам русской и западной Европы. И если сесть в вагон поезда, или в теплушку, или даже на платформу, то через месяц вполне можно добраться до Перми или Екатеринбурга. И коли он останется жив, обязательно когда-нибудь сделает это, чтоб повидать места, пройденные с боями.

Вспомнился конец июля девятнадцатого года. В эту жаркую во всех отношениях пору его Каргапольский кавалерийский отряд перебросили в 3-ю армию Восточного фронта. Через несколько дней Константин Константинович был назначен командиром 30-го отдельного кавалерийского дивизиона 30-й стрелковой дивизии. Часть носила имя Урала, вся дивизия была сформирована из горняков, металлургов и крестьян горного края, и двадцатидвухлетний командир гордился этим.

Еще на русско-германской войне, которую он, разумеется, не успел забыть (в первые же месяцы мировой войны, в свои восемнадцать лет, он заслужил Георгиевский крест), драгун проникся глубоким уважением к бойцам уральских и сибирских частей, к людям, на терпение и боевую ярость которых можно положиться в самых трудных условиях обороны и многодневного — тяжкого и все-таки радостного — наступления.

Начав бои под Екатеринбургом, краском глотал пыль и снежную завируху, мерз и, обливаясь по́том, стрелял и рубился на бесконечных пространствах восточной России, — всюду, куда кидала его буйная военная судьба.

Навечно, кажется, остались в его памяти день и ночь седьмого ноября девятнадцатого года. Вся армия, как могла, праздновала годовщину Великого Октября, и коммунист Рокоссовский, только что награжденный орденом Красного Знамени, решил тоже отметить с честью дорогое число.

Отдельный Уральский кавалерийский дивизион в темноте осенней ночи прорвал боевые порядки белых и очутился у них в тылу. Захватив пленных, уральцы узнали: в станице Караульной стоит штаб Омской группы Колчака. Рокоссовский не мог отказать себе в удовольствии напасть на ничего не подозревавших офицеров и генералов штаба.

На раннем рассвете дивизион с тыла, в конном строю, атаковал станицу. Это было славное дело, конники смяли белых, разгромили штаб и его охрану.

Командир дивизиона добивал шашкой белого зауряд-прапорщика, когда, не поворачивая головы, увидел на крыльце дома полуодетого генерала. Это был, как потом выяснилось, командующий Омской группой Воскресенский. Доконав зауряд-прапорщика, Константин Константинович бросил коня навстречу генералу.

Но Воскресенский опередил краскома. Сбежав с крыльца, он в упор выпустил в него пулю.

Свинец угодил в левое плечо, и рука тотчас повисла, как плеть. Рокоссовский вскинулся на стременах, и здоровая его рука взметнула шашку. Генерал Воскресенский упал на землю уже мертвый.

Осенью двадцатого года Рокоссовский получил приказ о переводе в 35-й кавалерийский полк 5-й армии Востфронта. С нежностью, которую трудно было подозревать в этом суровом молодом человеке, простился комполка с сослуживцами. Ах, да что там — «с сослуживцами»! Это были люди, породнившиеся с ним пролитой кровью, мыслями и надеждами. Однако, как это часто бывает в боевой обстановке, кидающей командные кадры с одного участка на другой, он уже к концу года стал своим человеком в новой части. И ему иной раз казалось, что это те же каргапольцы, только многократно возмужавшие и покрытые славными шрамами в боях за Революцию.

Так, в составе двух уральских армий, он провоевал четыре года, пройдя трудный и длинный путь от среднего Урала до Селенги и границы с Монголией.

Война — это понимали все — доживала последние дни на землях России. Люди по-разному ведут себя в подобных обстоятельствах. Одни норовят отойти от наиболее опасных линий боя чуть в сторонку, чуть назад, потому что обидно умереть на пороге победы и мира и найти свой последний смертный приют вдали от родных мест, где некому даже поклониться твоему праху и памяти. Другие, напротив, нетерпеливо рвутся в бой: обидно истинному солдату, провоевавшему всю кампанию, оказаться в стороне от дела в тот момент, когда твои товарищи наносят последний удар врагу, ибо это — история и память на всю жизнь. Рокоссовскому было неприятно находиться теперь тут, в тылу, хотя понятно, никто не посмел бы упрекнуть тяжело раненного человека.

Где сейчас его полк? Да, конечно, в самом пекле сражения. Командует кавалеристами человек, которого он, Рокоссовский, искренне и глубоко уважает. Признанный вожак сибирских партизан, Петр Ефимович Щетинкин очень прославился маневренными действиями в тылу Колчака. Рокоссовский убежден, что когда-нибудь удары и передвижения этого одаренного человека будут названы классическими формами ведения партизанской войны. Верный товарищ и несгибаемый коммунист, Щетинкин обладает, кажется, особым чувством, позволяющим мгновенно появляться за спиной противника и наносить ему решающие удары.

На пороге мировой войны Щетинкин закончил школу прапорщиков и ушел на фронт. Подпасок из рязанской деревни, плотник Москвы, он проявил в боях поистине безбрежный героизм. Все четыре степени креста и четыре медали — полный Георгиевский бант — украсили его грудь. А любой фронтовик знает, какой ценой добывалась такая редкая награда!

Первый свой сибирский бой восемнадцатого года Щетинкин блестяще выиграл, сражаясь рядом с командиром венгерской роты Матэ Залка против мятежников из чехословацкого корпуса.

С тех пор прошло три года, и пронеслись под копытами партизанских коней без малого три тысячи верст, и были сотни схваток и стычек с врагом. Западный и Восточный Саяны прошел Петр Ефимович, и наступило время, когда его партизанская армия имела тридцать тысяч штыков и сабель, пушки и сотни пулеметов.

Сейчас в отряде Щетинкина немногим более сотни партизан — ветераны его армии перешли в регулярные части. Эта сотня при других обстоятельствах, понятно, не могла бы оказать сколько-нибудь существенного влияния на ход сражений. Но огромный опыт и личная беззаветная храбрость Петра Ефимовича неизменно приводили к тому, что об отряде, дравшемся бок о бок с 35-м кавполком, восхищенно говорил весь корпус…

Рокоссовский устал. Припадая на правую ногу, сунув костыль под мышку, он потащился в госпиталь.

В иных дворах постукивали кузнечные молотки, под навесами раздавался шум каких-то станков, и Рокоссовский вспомнил свое детство, чулочную фабрику, на которой начинал трудовой путь. К проходной его впервые привел ссыльный поляк — сородич отца, шутивший, что Костя теперь завалит Великие Луки чулками собственного изготовления. А мальчик робел и оглядывался, не слышит ли кто этот шутейный разговор, совершенно не подходящий к такому серьезному дню. Вот только жаль, говорил поляк, что Тоня (так звали маму Кости) не увидит этого.

Дохромав до госпитального домика, комполка с большой осторожностью открыл дверь, чтоб не потревожить его обитателей. В большой горнице, на соломенных матрасах, закрывших почти весь пол, лежали раненые. Стоял полумрак. Крошечная керосиновая лампа скупо освещала стол в углу и иконы над ним.

Как только Константин Константинович вошел в комнату, из-за стола поднялась хозяйка, сказала шепотом:

— Вон вы где… А я уж и на улицу бегала…

— Кто-нибудь спрашивал? — полюбопытствовал Рокоссовский, садясь на матрас. — Или просто так?

— Ночью просто так не будят людей, сынок. Офицер, чай, прибегал, рост под стреху, сбоку револьвер и сумка кожаная. Тебя ищет.

Минутой позже в горницу втиснулся парень, косая сажень в плечах, собрался было спросить женщину о раненом постояльце, но увидел Рокоссовского. Тотчас протянул ему обе руки, помогая встать с матраса, сказал громко: — Хватит прохлаждаться, Костя, Дело есть.

Константин Константинович озадаченно взглянул на парня, но тут же весело кивнул головой, признав в нем Степана Вараксина.

— Ну, что у тебя? — проворчал Рокоссовский, присаживаясь на табуретку. — Зачем пожаловал?

— Барон под Мысовой, паря, вот что.

И Вараксин торопливо и не очень складно стал объяснять Рокоссовскому, как случилось, что Унгерн оказался почти в тылу красных войск.

Обстановка, и в самом деле, была сложна и запутана. Некоторое время назад — это они знали оба — 5-я Кубанская кавдивизия и красномонголы опрокинули Унгерна и пошли за ним по пятам. Но ловкий и опытный кавалерист, барон сумел оторваться от преследователей. Выполнив сложный маневр, оставив кубанцев за спиной, он устремился к Байкалу. Теперь остатки его полков форсированным маршем продвигались к Гусиноостровскому дацану[32], к Новоселенгинску и Мысовой.

Планы Унгерна не вызывали у Неймана сомнений: генерал рвался к Байкалу, надеясь вбить клин в Кругобайкальскую железную дорогу — основную магистраль красных войск — и разгромить тылы корпуса в Мысовой.

На этот раз черный барон отменно рассчитал свой удар. Мысовая не была прикрыта войсками Экспедиционного.

— Торопись, Костя, — сказал в заключение Вараксин. — Комкор очень надеется на тебя.

— Где противник?

— Передовые разъезды замечены в двадцати верстах к югу от Мысовой. На рассвете могут быть здесь.

Рокоссовский помолчал, поерошил густые волосы.

— Есть только один выход, Степан. Тот, что предлагает Нейман. Надо поставить в строй всех, кто может держать оружие. Всех. Без исключения. У нас есть кони, боеприпасы, фураж. Все, что надо для боя. Ты вернешься в штакор, останешься тут?

— Э-э, — поморщился Вараксин, — меня мои бумажки подождут.

— Добро. Посыльных — во все склады, во все дома, в пекарни — от околицы до околицы. Всех командиров, способных ходить, — ко мне!

Раненые, лежавшие на полу, напряженно вслушивались в разговор.

Константин Константинович прибавил огня в лампе, сказал, имея в виду тех, кто мог передвигаться и воевать: — Остаток ночи — формирование и сборы. Перед рассветом — седловка.

Помолчав, уточнил:

— Перековать лошадей, коли нужда будет. Получить боеприпасы, точить клинки, у кого затупились. Немедля — конные разъезды на юг — пусть осветят, где Унгерн. Жеребцов, что на кобыл косятся и пошуметь любят — в разведку не брать. Все проверить, как положено. На поспешность потом не ссылаться. Ступайте.

Командиры стали быстро выходить из горницы. Рокоссовский тоже выбрался во двор и крикнул своего ординарца Ваню Сушкина, дремавшего на сеновале.

Обоим уже не довелось спать до самого утра.

Только-только стало бледнеть небо — над Мысовой запели трубы отряда. Знакомый сигнал седловки застал Сушкина уже на коне, и губы бойца сами собой повторяли в такт горнам:

Через четверть часа на южной окраине Мысовой вытянулся в длинную, не очень ровную линию конно-пеший отряд. В общем строю стояли раненые и санитары, хлебопеки, портные, музыкальная команда, писаря.

Рокоссовский медленно прошел вдоль строя, вывел из шеренги тяжелораненых и, перестроив отряд в колонну по четыре, отдал приказ на марш. Боевую задачу люди знали от взводных, выделенных ночью.

Уже через два часа головная походная застава встретила небольшую разведгруппу Унгерна и порубила ее. Вскоре снова попалась кучка разведчиков. Столкнувшись с массой конных и пеших красноармейцев, разъезды барона были до такой степени напуганы и удивлены, что почти не оказали сопротивления.

На вечернем переходе колонну догнал всадник, съехавший на дорогу с ближней сопки. Он лихо осадил коня возле Рокоссовского и, моргая запыленными ресницами, весело рассмеялся:

— Вон вы где! А я уж догнать не чаял.

Спрыгнув с лошади, доложил:

— Старшина вьючно-пулеметной команды 7-го Сибирского отряда особого назначения Василий Морозов. Велено передать пакет.

Пока Рокоссовский читал записку начальника отряда, извещавшего о желании установить локтевую связь, Морозов рассказывал бойцам о себе, об отряде, о новостях. Он не преминул сообщить, что его, Уткина и Рыжкова («мои закадычные дружки, водой не разольешь!») только-только приняли в партию. А через день после того, двадцать второго июля, штаб-трубач сыграл боевую тревогу, отряд — в эшелон, и потащил паровоз вагоны, как мог быстро, к озеру Байкал. Лишь в дороге узнали: Унгерн рвется к Мысовой, собственная шкура у него, видать, лишняя, у дурака!

Отряд уже побывал в деле — пушками, пулеметами и винтовками пригвоздил один полчок барона, не дал ему хода на Мысовую. Потом подоспели кубанцы, и генерал отскочил назад, петляет теперь где-то в сопках.

— Вот так я, следовательно, свою партийность отметил, товарищи! — не без гордости заключил Морозов, прощаясь с бойцами.

Он сунул в планшет ответ Рокоссовского начальнику Особого отряда и чуть не с места кинул своего коня в намет.

Через сутки разношерстный и пестрый внешне отряд Рокоссовского находился уже в пятидесяти верстах от Мысовой. Во второй половине дня, на коротком биваке, разведка доложила командиру: навстречу движутся крупные силы белой конницы.

В ту же минуту штаб-трубач расколол жаркий воздух резким сигналом.

Движение начали переменным аллюром — верста рысью, верста шагом, чтобы не слишком оторваться от своей пехоты.

Враги сошлись в широкой долине, где могли разгуляться кавалеристы, и Константин Константинович, пытаясь перехватить инициативу, бросил людей в пекло встречного боя.

Сабельная сотня под командой Степана Вараксина умудрилась спрятаться за небольшой высоткой и вырвалась оттуда в тот момент, когда белая лава пошла на стрелков.

Конники кинулись из засады молча, без единого крика, и только топот копыт по земле, покрытой жухлой травой, да частое дыхание массы лошадей колебали воздух.

Это безмолвие красных, эта ярость, пока еще скрытая в груди, были втройне страшней врагу, чем привычные в подобных случаях крики и ругань.

Фланг Унгерна, прореженный огнем пехоты, попал под красные клинки. Белые лавы потеряли разгон, затоптались, дрогнули и потекли вспять, будто опрокинутая квашня. Кони тотчас вспотели, пыль покрыла их бока и спины, и ржущие пасти брызгали пеной.

Эта внезапность налета не то чтобы немедля решила судьбу схватки, но позволила Рокоссовскому с самого начала сражения навязать барону свою волю. Бойцам удалось вырубить до двух казачьих взводов прежде, чем Унгерн опамятовался и повернул фронт одного из своих полков. Но потери и заминка, которую испытали казаки в зачине боя, все же склонили чашу весов в пользу краскома.

Начальник белой артиллерии Дмитриев, как и сам генерал, никак не думал, что у красных здесь окажутся крупные силы — и оттого не открыл вовремя огонь из пушек. А теперь, когда враги рубились в одном водовороте, об орудиях нечего было и думать.

Рокоссовский не мог бы с уверенностью сказать, сколько времени прошло с начала атаки. Может, минули минуты, может, час, когда он заметил явную усталость и растерянность белых — и приказал направить в бой свой последний стрелковый резерв. Очень важно было усилить нажим на врага.

Командир отряда, кажется, забыл о своем ранении. Лицо его горело, и широкие запыленные брови то взлетали вверх, когда ему казалось, что кто-то из его людей делает не то, что надо, то опускались на глаза в мгновенья удач. Конные ординарцы летели от него и к нему, низко пригнувшись к холкам лошадей, передавая приказания и команды, иной раз хватались за клинки. Рокоссовский распоряжался действиями с виду будто бы хладнокровно, но Ваня Сушкин, отлично знавший Константина Константиновича, видел: командир с большим трудом удерживает себя от жажды броситься в сечу.

Наконец командир не выдержал. Он отпустил поводья, и вороной дончак, почувствовав шенкеля и вздрогнув всем телом, понес его вслед за отходящими на Новоселенгинск казаками. Сушкин гикнул, сдернул ремешок фуражки себе на подбородок — и кинулся вслед за Рокоссовским.

На скате высотки, поросшей кустами, прикрывая отход белоказаков, густо плевался огнем пулемет.

Рокоссовский вынесся за увал и, повернув коня, вырвал шашку из ножен. У него был свой счет с пулеметчиками Унгерна, и Константин Константинович, молча и сосредоточенно, кинулся к высотке с тыла. Хоронясь от пуль и пытаясь уменьшить жесткое сопротивление ветра, он почти лег на холку коня, и гриву дончака заносило ему на лицо.

Наводчик увидел двух красных в самый последний момент. Он рывком развернул «Льюис», и длинная очередь распорола воздух над головой Рокоссовского.

Конь Вани Сушкина зашатался, стал валиться на бок, и ординарец одним сильным движением выбросил себя из седла.

Конь упал тотчас, а Сушкин метнулся за Рокоссовским пешим ходом.

Вторично выстрелить пулеметчик не успел. Командир, бросая коня из стороны в сторону, налетел на растерявшегося казака и, резко откинувшись назад, рывком занес шашку над головой. Удар пришелся наводчику в шею, и казак мгновенно умер.

— Ложись за пулемет! — крикнул Рокоссовский задыхающемуся от быстрого бега Сушкину. — Бей, Ваня!

Описав дугу, командир спрыгнул с коня возле «Льюиса».

Вскоре рядом с Рокоссовским осадил Каина Степан Вараксин.

— Ну, как? — спросил он, оставляя седло. — Досталось барону от пекарей?

Рокоссовский бросил на Вараксина благодарный взгляд — и вдруг нахмурился.

— Это чего у тебя, Степан, красным гимнастерка измазана?

— Красным? Кровь, стало быть. Царапнуло меня маленько по груди, Константин Константинович.

— Помолчи и задери гимнастерку.

Рокоссовский осмотрел рану и, достав из сумы бинт, стал перевязывать товарища.

— Придется тебе в тылу поболтаться, Степа.

Вараксин удивленно посмотрел на командира — шутит, что ли? — и рассмеялся.

— Ты что?

— Вон люди чуть не без ног дерутся, а ты меня — в тыл. На мне, как на собаке, все без госпиталя зарастет.

Он покопался в суме, выудил оттуда жгут соломы и стал протирать взмыленного коня, даже ослабил подпругу, чтобы удалить пот под седлом и, усмехаясь, все качал головой.

— Скажет тоже — в тыл… Эка невидаль — царапнуло…

Через сутки, преследуя казаков, отряд вышел в район Новоселенгинска. Угроза Мысовой была полностью ликвидирована. Теперь общая обстановка и положение красных значительно улучшились.

Здесь еще не остывших от боя и воодушевленных победой людей настиг посланный комкором аэроплан. Летчик передал приказ Неймана — вернуть отряд в Мысовую. Рокоссовскому и Вараксину надлежало прибыть в штаб Экспедиционного.

Константин Константинович распорядился отдыхать до утра, а на рассвете трубачи огласили бивак сигналом «Вызов коноводов». Дорога на Гусиное озеро покрылась клубами пыли. Конники, стрелки, обоз, телеги с ранеными устремились на север.

Отдохнув накоротке в Мысовой и отмывшись от походной грязи, оба командира выехали в штаб корпуса.

Нейман, увидев их у себя в кабинете, весело потряс товарищам руки, крикнул куда-то за перегородку:

— Чаю — красным героям! И перекусить что-нибудь!

Отхлебывая коричневый кипяток с блюдечек, все трое доброжелательно и весело поглядывали друг на друга и улыбались.

Наконец Нейман сказал:

— Ты вернешься в свой полк, Константин Константинович. Отряд Петра Ефимовича будет подчиняться тебе. Вы — старые друзья, и я надеюсь — все будет хорошо.

Рокоссовский кивнул.

— Слушаюсь.

Нейман спросил:

— У тебя одно «Красное Знамя», тезка?

— Орден? Один.

— Одному — скучно, — улыбнулся Константин Августович. — Штаб корпуса ходатайствует о твоем награждении за подвиг у Мысовой.

Потом он справился у Вараксина:

— Как идет сбор исторических материалов, Степан?

— Нормально. Бьем белых.

— Ну, хорошо. Я вас больше не задерживаю.

Оба командира поднялись. У двери Вараксин остановился, сказал Нейману:

— Я к Щетинкину и Рокоссовскому. Не возражаешь?

— Давай, — кивнул, Нейман. — В пути-дороге удачи вам, командиры!

Азиатская кавалерийская дивизия агонизировала.

Таяли ее люди, боеприпасы, последние надежды на успех.

Отряд Щетинкина, 35-й кавполк Рокоссовского и красномонголы шли по пятам врага.

Вблизи реки Эгин-Гол Унгерн разделил дивизию на две колонны. Он увел два конных полка и обоз с ранеными вперед, оставив начальнику второй колонны 1-й и 2-й полки и приказав во что бы то ни стало задержать красных.

Генерал Резухин не был наивным человеком и новичком в войне. Он вполне понял, что его казаки оставлены на реке в качестве затычки, и эта затычка не выдержит напора врага. Положение сложилось безвыходное — и все-таки Резухин орал на командиров, требовал стоять насмерть, одним словом — вел себя неразумно, если иметь в виду соотношение сил и обстановку, в которой находилась колонна.

Офицеры мрачнели и тишком ругали ошалевшего генерала:

— Кричит, аж из шкуры вылазит!

Наконец у них лопнуло терпение и они решили: спастись можно, лишь убрав с пути Унгерна и Резухина. Заговор возглавил полковник Островский.

Семнадцатого августа полтора десятка оренбургских казаков под командой полковника Хоботова застрелили Резухина в упор и зарыли труп на берегу реки, у сопки Трехглавой.

Оба полковника тотчас решили переправляться через Эгин-Гол вплавь и на местных лодках — карбазах. Но вскоре были атакованы красномонголами. Выйдя к Селенге и бросив на ее левом берегу остатки обоза, белые форсировали реку на чем бог послал. Почти треть колонны очутилась на дне.

И хотя сам барон некоторое время назад переправился через Селенгу с меньшими потерями, все — и он, и красные — понимали: это конец Унгерна. Казагранди был мертв, Резухин тоже, наступал черед самого барона.

И во мраке августовской душной ночи прогремела пулеметная очередь, выпущенная по палаткам барона и его адъютанта.

Унгерн выбежал наружу, услышал хриплый голос прапорщика Бурдуковского:

— Ваше превосходительство, берегитесь! Еремеев убит!

Снова раздался треск пулемета, и снова смерть пролетела мимо барона. И это была, пожалуй, его последняя удача.

Бурдуковский без седла, охлюпкой, ускакал в темень, мелькая белой исподней рубахой и колотя лошадь пустыми ножнами шашки.

И тогда Унгерн, сотрясаясь от бешенства и страха, кинулся под защиту монгольских цириков Сундуй-Гуна. Тощий и грязный, он прискакал к азиатам в синем шелковом халате монгольского князя, дарованном ему монархом этой страны. Беглец все-таки был хан и чин-ван Монголии, и надеялся, хотел верить, что его не тронут здесь, на последнем островке желтой монархии.

Но друг и соратник Унгерна Сундуй-Гун полагал, что собственная шкура ничуть не дешевле генеральского халата. По его приказу барона стащили с коня и связали, чтобы, смотря по обстоятельствам, кинуть белым казакам для расправы или с выгодой передать большевикам.

Однако и то и другое нелегко было сделать. Полк Константина Рокоссовского и отряд Петра Щетинкина шли где-то рядом, и каждую минуту можно было ждать смерти или плена.

Вараксин, находившийся в это время в отряде, мчался в погоню вместе с головным разъездом, и мокрый чуб Степана потемнел от пыли. Рядом дробил копытами землю конь эскадронного Гайи Ранисавлевича.

Чуть сзади скакали Рокоссовский и Щетинкин. Константин Константинович сидел в седле неловко, — еще побаливала растревоженная в боях и переходах рана. Покрасневшие голубые глаза командира пристально следили за всплесками пыли на горизонте, быстро перемещавшимися с запада на восток. Там, вне всякого сомнения, шла конница.

Внезапно Рокоссовский обогнал комэсков и остановил коня. Почти одновременно натянули поводья Перцев и Ранисавлевич.

— Перцев, — сказал комполка, раскрыв планшет и взглянув на карту, — мы в десяти верстах западнее горы Урт. Бери своих людей и скачи за куре Чулгин-Суме. Освети мне дорогу туда, товарищ.

Потер щетину на лице, добавил:

— Видишь пыль впереди? Это Сундуй-Гун или Островский. Смотри в оба, комэск.

Вараксин подъехал к Щетинкину, сказал, чувствуя, как горит пересохшее горло:

— Разреши и мне пойти с ними, Петр Ефимыч. А то я совсем вроде писаря при тебе.

Щетинкин покосился на Вараксина, вздохнул.

— Тебя все одно не удержать, Степа. Скачи. Да гляди, не путайся в ногах у Перцева. Не отбивай у него хлеб.

Вараксин и Перцев весело переглянулись, подмигнули друг другу и пришпорили коней.

Эта была добрая погоня, и ветер свистел в ушах, и пот высох на лицах разведки, и море было по колено семнадцати красным кавалеристам!

Но вот впереди замелькали вершники в острых малахаях; кони их глухо молотили землю копытами.

«Сабель сорок будет, а то и больше…» — прикинул Степан, и рука его сама собой легла на эфес.

В сотне саженей от монголов Перцев вырвал из ножен шашку и, разминая затекшую руку, дважды полоснул воздух сталью.

Степан тоже вынес клинок над головой.

Кони, будто почуяв бой, пошли бешеным дробным ходом.

И когда казалось, что уже никакая сила не остановит рубки, Сундуй-Гун, скакавший маленько на отшибе от своих, внезапно скатился с коня. Вскочив на ноги, он что-то хрипло и коротко крикнул цирикам и тут же упал лицом вниз.

Все монголы разом остановились, оставили седла и повалились в пыль, моля о пощаде.

Только один человек остался на низкорослой степной лошадке. Он мотал головой на тонкой птичьей шее и орал так, что жилы надулись на крупном, в буграх, лбу:

— Это ж — красные, сук-кины вы дети! В цепь, скоты! Перестреляю всех!

Но беломонголы не шевелились, а глаза их просили милости.

И тогда шашки разведчиков опустились к холкам коней.

Лишь Вараксин и Перцев, держа оружие наготове, подлетели к человеку, который кричал, ругался и скрежетал зубами.

И шашки их были уже готовы ударить по злобной гидре контрреволюции, когда красные командиры вдруг увидели, что всадник связан, и на его синем, лоснящемся от грязи халате блестят погоны генерал-лейтенанта.

Усмехаясь, командиры спрыгнули на землю и подошли к Унгерну.

По багровому лицу барона текли слезы злобы и бессилия. В белесых глазах, точно болотная вода, стояла желчная тоска, почти безумие.

Подскакали Рокоссовский и Щетинкин.

Петр Ефимович медленно оглядел человека с прямыми широкими плечами и плоской грудью, на которой болтался Георгиевский крест, скользнул взглядом по измятой фуражке, черным запыленным ичигам. Спросил:

— Что, Роман Унгерн, плохо ваше дело?

Генерал вперил глаза в Щетинкина, узнал офицера, с которым ему когда-то доводилось встречаться, и внезапно закричал во все горло:

— Ты изменник, штабс-капитан!

Щетинкин посмотрел на Унгерна в упор, сказал спокойно:

— Народу изменили вы, а не я, генерал. Не так ли?

Маленький подбородок и широкие, точно с чужого лица, скулы барона затряслись от возбуждения. Он метнул взгляд на солдатскую гимнастерку и желтые краги Щетинкина, пожал плечами.

— Черт с тобой, говори, что хочешь! Все равно моя карта бита.

Рокоссовский приказал:

— Развяжите его.

Через полчаса, допросив Унгерна, краскомы подозвали к себе Перцева и Вараксина.

— Возьмете двадцать человек, — распорядился Щетинкин, — и доставите их благородие в штабриг-104. Попытается бежать — пулю в лоб. Скачите!

Сдав Унгерна штабу бригады, Вараксин простился с Перцевым и отправился в штакор.

Степан давно уже не был здесь и очень удивился, увидев вместо Неймана своего начдива. Оказалось, что Константин Августович направлен на академические курсы, уехал в Россию, и его заменил Гайлит.

На следующий день Гайлит поручил Степану срочно отправиться в красномонгольские войска. Вернулся Вараксин только пятнадцатого сентября.

Выслушав донесение, Ян Петрович кивнул головой, несколько секунд молчал и вдруг сообщил нежданные приказы командования. Экспедиционный корпус расформировывался, а коммунист Вараксин назначался начальником пограничного отряда в Кырен.

Не успев отмыться с дороги, Степан передал делопроизводство и стал срочно набирать штаты отряда, мотался за оружием, кухнями, повозками.

Через неделю, с грехом пополам подготовившись к дальнему переходу, Вараксин во главе отряда и небольшого обоза взял курс на северо-запад.

Генерал-лейтенанта Унгерна фон Штернберга наскоро допросили в штабе Экспедиционного корпуса, в Троицкосавске, и в тот же день, двадцать девятого августа двадцать первого года, отправили в Иркутск, в штаб 5-й армии. Оттуда на исходе первой недели сентября он был отвезен в Новониколаевск.

Сентябрь выдался дождливый, по ночам было уже холодно, и барон, сидя в одиночке новониколаевской тюрьмы, ежился и кутался в длиннополую кавалерийскую шинель.

Он по-прежнему был одет поверх формы в синий монгольский халат, на котором тускло мерцали засаленные генеральские погоны, а ниже тощей шеи темнел Георгий.

На первом же допросе, вперив прямо перед собой, в стену, взгляд холодных голубовато-серых глаз, он заявил, что оказался в плену по чистой случайности. При нем, утверждал Унгерн, постоянно находилась ампула с ядом, которую он должен был разгрызть в случае нужды. Но растяпа-денщик, чистивший халат, ненароком раздавил пузырек, и вот теперь ему, аристократу, приходится расплачиваться за то, что плохо научил слугу его обязанностям. Надо было его, мерзавца, вовремя вздернуть.

Следователи переглянулись. Унгерн походил на помешанного. Этот человек с изможденным лицом, на которое опускались светло-рыжие волосы, почти полностью закрывавшие бугристый лоб, все время курил трубку и отвечал на вопросы так, будто его пригласили хоть и к врагу, но на дипломатические переговоры. Допрашивать Унгерна было противно и утомительно. Он с явным хладнокровием перечислял все подлые дела, совершенные им на своем веку, и говорил о массовых убийствах ни в чем не виноватых людей так, как рассуждают о скотобойне мясники.

Десятого сентября Унгерна вызвал на допрос государственный обвинитель процесса, крупный деятель партии коммунистов Емельян Ярославский.

Барон знал, с кем имеет дело. Но не изменил себе и отвечал с прежней откровенностью палача, понимавшего, что его уже ничто не спасет.

Ярославский проверял факты, перечислял фамилии расстрелянных, сожженных заживо, растерзанных красноармейцев, — и Унгерн с готовностью подтверждал, что это правда. Однако он тут же добавил, что был отцом и покровителем своих воинов. К примеру, монголы его полков получали чингисхановский паек: три барана и пуд муки в месяц.

— Вы лжете, барон, — возразил Ярославский. — Вы ненавидели не только нас, вы презирали своих. В разное время в плен к красным попали десятки офицеров Азиатской дивизии. Все они в один голос утверждали: вы называли их «офицеришками», вы третировали собственный штаб, перемалывали казаков в мельницах, сажали на лед, забивали палками и шомполами. Пленные говорили мне: сжигая своих людей на костре, вы сидели рядом и помешивали угли железным прутом. То, что вы делали с нашими людьми, невозможно описать.

Ярославский подвинул Унгерну газету. Это была «Русская свободная мысль» — прояпонский листок, издававшийся в Шанхае.

— Вот что о вас пишут белогвардейцы, бежавшие за рубеж, следовательно — свои… Читайте вслух.

Унгерн стал читать — и ни выражение его лица, ни голос не изменились ни на йоту.

— Я обращаю ваше внимание, Унгерн, еще раз — это свидетельство не нашей печати.

Барон пожевал длинные рыжеватые усы, и глаза его загорелись злобой.

— Собаки! Это человечья мелочь, мужичье, трусы!

Ярославский полистал бумаги, сказал сухо:

— Продолжим. Кто вам присвоил чин генерал-лейтенанта?

— Атаман Семенов.

— Не бог весть когда вы носили погоны есаула. Не могли бы объяснить причину столь быстрого продвижения в чинах?

Унгерн исподлобья взглянул на Ярославского, раздраженно пожал плечами, промолчал.

— Хорошо. Еще вопрос. В свое время вы служили в 1-м Нерчинском полку Забайкальского казачьего войска. Кто был командиром полка?

— Флигель-адъютант полковник барон Врангель.

— Как его звали?

— Петр Николаевич.

— У вас не было с Врангелем личных ссор? Он относился к вам без предубеждения?

— Какие ссоры? Я был офицер и выполнял приказы начальства. Только и всего.

— Я читаю вам выдержки из аттестации, подписанной Врангелем. Извольте слушать.

— Это подделка.

— Нет. Аттестация взята нами в архиве бывшего второго отдела Забайкальского казачьего войска в Акше. На документе подпись и печать, я покажу их вам потом. Не будем отвлекаться. Вернемся к Врангелю. Впоследствии ваш командир счел возможным добавить к характеристике следующее:

— Пусть сочиняет. Его дело.

— Врангель — человек вашего лагеря. Его трудно заподозрить в неприязни. Скорее — наоборот. Еще вопрос. Вы знали Антоновского?

— Поляк. Писака. Болтался у меня проездом.

— Не только писака. Он сотрудник контрразведки Колчака. Аферист. Крупный резидент одной из англосаксонских разведок. В американской печати опубликованы его статьи о вас. Он пишет о порках, расстрелах, пытках, о человеконенавистничестве Унгерна.

— Выпороть бы его, ракалию!

— Не стану спорить. Однако он хвалит вас, утверждая, что с большевиками нельзя миндальничать. Кроме того, вы знаете не хуже меня: Антоновский написал гнусный приказ № 15, стоивший жизни многим людям.

— Я подписал, неважно, кто сочинил.

— Для нас имеет значение. Каждый палач должен получить то, что заслужил.

Унгерн, до этого смотревший в сторону, резко повернулся к Ярославскому, и на лбу барона выступили мелкие капли пота. Пытаясь справиться с минутной слабостью, он криво усмехнулся.

— Приказ как приказ. Такое все пишут.

— Вы лжете. В этом распоряжении — нечеловеческий язык. Я читаю: «Мера наказания может быть лишь одна — смертная казнь всех степеней». Ни в каких военных архивах любых лет не отыскать подобного зверства. Откровенный и оттого редкостный вандализм.

— Ваши тоже, небось, сочиняли в том же роде. И тоже стреляли, кого придется. Бой — не болтовня адвокатов.

— Нет, Унгерн. Мы не делали ни того, ни другого. Враги, предатели, дезертиры получали, что заслужили. Но безвинных мы не трогали ни огнем, ни словом.

Обвинитель достал из папки лист.

— Приказ командующего Экспедиционным корпусом № 91. На документе дата — двенадцатое августа двадцать первого года.

— Писать умеете! — побагровев до кончиков волос, скривился Унгерн. — Перед мужичьем расшаркиваетесь.

— Отнюдь. Мы сами — мужики и рабочие, барон. Шарканье — не наше занятие. Не станем пустословить. Я возвращаюсь к вашим приказам и к вашим взглядам на жизнь. Итак, вы видите: в наших приказах нет и намека на злобу к пленным, равно как и к людям иной веры.

Унгерн молчал, изредка бросая на Ярославского взгляды, полные бессильной ненависти.

— Вы, барон, верующий, но, кажется, злобе не учит ни одна вера на земле. Кстати — ваше вероисповедание?

— В аттестации сказано: лютеранское. Однако — неважно.

— Что «неважно»?

— Неважно, какое. Я исповедую желтую ламаистскую веру.

— Вот как! Допустим. И что ж — она учит травить и сжигать людей?

Глаза генерала помутнели, а слова его стали невнятны и монотонны, как у кликуши.

— Эта вера говорит: всё в мире — сансара и нирвана, и сущность обеих пустота. Вид предметов обманчив. В сансаре — она наш материальный мир — всё мучение. Зато нирвана — наш духовный мир — освобождает от мук. Отрешите человека от материи и пусть он стремится к святости — «боди», ибо в каждом из нас частица «сердца Будды». Человек умирает и перерождается. Но пока не преобразился — носится между небом и землей, терзаясь за содеянные им грехи. И говорю я: стремитесь совершать добродетели!

Лицо Унгерна покрылось испариной, волосы слиплись от пота и висели косицами.

Ярославский покосился на барона, сказал сухо:

— Перестаньте паясничать, Унгерн. Слово «добродетель» — не из вашего словаря. Продолжим допрос. Я хотел бы получить еще одно разъяснение. Взгляните… Это ваш приказ № 15, не так ли?

— Мой…

— Я читаю: «Ждет от нас подвига в борьбе за мир и Тот, о ком говорит св. пророк Даниил (глава 11), предсказавший жестокое время гибели носителей разврата и несчастья и пришествия дней мира: «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа Твоего. И наступит время такое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди». Это что же — одно из изречений Будды?

Унгерн молчал, пытаясь набить трубку табаком.

— Это «Библия», генерал. Книга пророка Даниила. И не 11-я, а 12-я глава. Кстати, ее завершают слова, которые вам было бы полезно, в свое время, запомнить. Вот эти слова: «А ты отойди к своему концу, и будешь покоиться, и восстанешь для получения жребия в конце времен».

— Жребий… — бормотал Унгерн. — Тело мое в плену, а душа моя отдана нирване, и знает Будда о том с высот неба своего…

— Зря вы это, генерал. Не шаманствуйте. Вы только что сказали о плене. Кто и когда пленил вас?

— Двадцать второго августа. Взял меня 35-й полк. Передали Щетинкину. Отправили в штабриг-104, потом в штакор.

Глаза его снова налились кровью.

— Надо было денщика… мерзавца… запороть вовремя!

— Опять за свое. Перестаньте кричать. Вы не в казачьей сотне. Идите.

За спиной барона вырос часовой. Унгерн запахнулся в халат, круто повернулся и вышел.

Оставшись один, Ярославский поерошил густую шапку чуть вьющихся и начинающих седеть волос. «Экая гадость, — думал он об Унгерне. — О чем он сейчас размышляет там, в камере, на пороге своего конца? Молится богу? Какому? Уповает на рай православных или нирвану буддизма? Едва ли. Бьется головой об стену?…

Собирая бумаги, Ярославский внезапно припомнил свое прошлое, камеры пересыльных тюрем, холодное равнодушие Севера. Когда-то суд царя приговорил его к семи годам каторги. С ним пришла проститься сестра Таня, он передал ей записочку со стихами, чтоб она не страдала, а гордилась им. Стихи были такие:

Потом, когда царь гноил его на каторге, он написал новые строки и занес их в дневник.

Емельян Михайлович подумал о том, что он мог не вернуться с каторги, умереть вдали от близких ему людей, во льдах Якутии. Ну, что ж — умирая, он знал бы, что оставляет на земле ростки своего дела, ростки, из которых его товарищи по партии поднимут сады и леса будущего общества. Ради этого стоило жить и бороться.

В комнату вошел председатель Трибунала, и это вернуло Ярославского к мыслям о предстоящем суде. Государственный обвинитель процесса, он обязан разобраться во всем, что связано с отвратительной фигурой обвиняемого. Это надо сделать, чтобы показать миру, кто стоит на той стороне баррикад.

На следующее утро Ярославский пришел в суд, когда с бароном беседовал его защитник. Подождав, когда Боголюбов уйдет, Емельян Михайлович заглянул в свои записи и приступил к допросу.

Унгерн с явным напряжением сидел на стуле, смотрел в сторону, теребил полы грязного халата, и Ярославскому на мгновение показалось, что барон тайно оттирает их от крови.

— В прошлый раз мы поминали двенадцатую главу книги пророка Даниила. Там — имя Михаила. На вашем флаге, захваченном во время пленения, написано «М-2». Насколько понимаю — «Михаил 2-й»?

— Он. Михаил Александрович. Великий князь и наследник русской короны. Государь отрекся в пользу своего державного брата. У меня законное основание.

— Вы что ж — собирались посадить на трон покойника? Михаил мертв. Знали это и дурачили своих людей.

— Не имеет значения.

— То есть?

Унгерн злобно покосился на обвинителя и, не сумев себя сдержать, спросил хриплым шепотом:

— Вы Миней Губельман? Еврей?

Ярославский — он в эту минуту что-то записывал в блокнот — отложил книжечку, с любопытством посмотрел на барона.

— Я понимаю тон вашего вопроса, генерал. Но я отвечу. Я — Губельман, сын ссыльного революционера и баргузинской крестьянки. Емельян Ярославский — мое партийное имя. Однако продолжим допрос.

Он полистал блокнот, остановился на одной из страничек.

— Вы не раз цитировали в приказах и разговорах слова Ветхого и Нового завета. Как помирить это с вашей ненавистью к людям и нациям, с жестокостью, не знавшей границ? В Урге вы убили не только тех, кто сочувствовал нам, но и служителя веры, безобидного священника Парнякова. Убили просто так, ни за что. Вы грабили и казнили купцов, уничтожали младенцев. Это что же — средство укрепления веры и реставрации монархии?

Не дождавшись ответа, Ярославский сказал:

— Вопрос иного свойства. В начале этого года в Пекине состоялся сбор представителей крупных белогвардейских отрядов, тех, что бесчинствовали вдоль наших южных границ, на Дальнем Востоке и в Сибири. Что можете сказать об этом совещании?

— Там был мой человек.

— Кроме него в Пекин приехали офицеры Анненкова, Бакича, Семенова, Кайгородова и прочие. Вам знакомы фамилии, которые я назвал?

— О ком желательно?

— Вы хорошо знали Анненкова?

Унгерн поскреб ногтями красновато-медные виски, похрустел пальцами.

— Анненков Борис Владимирович. Тридцать семь лет. Генерал-майор. Из потомственных дворян Новгородской, кажется, губернии. Окончил кадетский корпус в Одессе и Московское Александровское училище. Командовал отдельной Семиреченской армией. Генерала получил от Колчака.

— Это известно. Что за человек?

Унгерн почти прикрыл глаза, усмехнулся.

— Знал языки — английский, французский, китайский, мусульманские.

— И это все?

— Все.

— Я дополню ваши сведения. Только в Славгородском и Павлодарском уездах Анненков без суда и следствия казнил 1667 человек.

— На войне бывает.

— Бывает у палачей. Что скажете о Бакиче?

— Бакич Андрей Степанович. Серб. Генерал-лейтенант. Командовал Оренбургским корпусом.

— Тоже казнил без суда и следствия?

— Не без того.

— Ваши связи с генералами?

— В июле сего года я послал людей к Семенову, Бакичу и начальнику Сводного русско-инородческого отряда есаулу Кайгородову. Мы уговорились: я буду наступать на Троицкосавск и Селенгу, Казагранди — на Иркутскую губернию, атаман Казанцев — на Минусинский округ. Кайгородов брал на себя Алтай.

— Цель? Удушение Советской власти?

— Я не признаю эту власть.

— Да, разумеется… В ваших бумагах найдены копии писем, посланных царям и царькам Азии. Назначение писем?

— Они не отвечали мне, болваны, — пытаясь скрыть раздражение, отозвался Унгерн. — Не понимали, свиньи, что спасаю их.

— Отчего же? Возможно, понимали. Но кто же будет ставить на битую карту?

— Это теперь я — битая карта. Тогда…

— И тогда — далеко не козырь. Ну, хорошо. Вы не раз пытались выдать себя за патриота. Хотели сделать Россию сильной, богатой? За что воевали?

— Цель одна — цари. Желтые, белые — любые. Все остальное — ерунда.

— Вот теперь вы, пожалуй, искренни. Вы — человек класса, у которого отняли награбленное, от этого злоба. Или есть другие причины?

Унгерн повторил с тупым упорством:

— Мое дело было восстановить государя, искоренить зло.

— Вот как! Казни, пытки, грабеж — это «искоренить зло»! Впрочем, мои слова — не вопрос, и на них не надо отвечать.

Через час Ярославский вызвал часового, кивнул на Унгерна.

— Уведите.

Барон дошел до двери, резко повернулся, нижняя челюсть его отвисла и заметно дрожала.

— Все… Это все… Но я принадлежу истории, и бог еще… А-а, черт с вами со всеми…

Ярославский отозвался сухо:

— История… Вы, действительно, оставили в ней грязный след. Что же касается бога, то, полагаю, он не осудит нас за то, что мы покараем дьявола.

Допросы барона продолжались до двенадцатого сентября. На следующий день начал заседания гласный суд Чрезвычайного Сибирского Революционного Трибунала.

Пятнадцатого сентября двадцать первого года суд, разобрав все обстоятельства дела и допросив множество свидетелей, вынес приговор: палача и убийцу, генерал-лейтенанта барона Романа Федоровича Унгерна фон Штернберга расстрелять.

Приговор был приведен в исполнение в тот же день.

В десятке саженей от Зефира, потряхивая гривой и всхрапывая, брела вороная кобылка.

Стемнело. Россохатский клевал носом, но все же заставлял себя продолжать путь. Надо было во что бы то ни стало выиграть время и уйти как можно дальше от района боев. Сотник воевал уже два года и за это время научился дремать в седле. Иной раз ему хватало часа такого полусна, чтобы силы вернулись, и он мог заниматься делом почти со свежей энергией.

Андрей трясся в седле и пытался сообразить, на какое расстояние надо углубиться в Саянские горы и сколько дней может занять этот путь. В измотанном, полусонном мозгу путались мысли, рваные фразы никак не хотели задерживаться в сознании.

Россохатский на минуту совладел с дремотой и подумал, что уходить придется, пожалуй, верст на двести, а то и на все двести пятьдесят. И потратишь на это десять суток, может, и двадцать, и тридцать. Еще хорошо, если сыщутся тропы, а вот коли их нет, так бросишь и Зефира, и многое из дорожного имущества, и даже шашку! Да, да! Каждый фунт груза в таком пути рискует обернуться ссадинами и ушибами, и перебоем сердца, и, бог знает, чем еще.

Он ехал по тесной и неровной тропе, и медленное движение, и покачивание в седле, и стук копыт, приглушенный густой жесткой травой, совсем истачивали его волю, отлучали от всего, что вокруг.

Вовсе потеряв силы, он остановил коня, сполз на землю — и тотчас потерял память, точно умер. И все-таки где-то в глубине сознания жили тревога, или страх, или ужас, и пылали пожары с черными прожилками дыма и праха.

Внезапно он услышал звук горна, увидел штаб-трубача 1-го полка, младшего урядника Гришу (фамилия в бесчувствии забылась, и он никак не мог ее вспомнить). Гриша трубил «Вызов коноводов», и Россохатский, трудно шевеля губами, вторил его сигналу подобием слов:

Но тут же штаб-трубач почему-то заиграл «Галоп», команду подхватили горнисты сотен, и кони полка, услышав боевую медь, захрапели, затанцевали под шенкелями, осыпая ядовитой пылью широкую селенгинскую падь.

В какие-то секунды забытья Россохатский понимал — это дремота, неправда, сон, но потом опять весь сжимался от ощущения близкой и ужасающей опасности.

Но тут у него над ухом раздалось конское ржанье, Андрей с трудом открыл глаза и увидел прямо перед собой унылую морду Зефира. Жеребец стоял возле хозяина, широко расставив ноги, пытался захватить губами траву, но почему-то всякий раз отказывался от своей затеи.

Проснувшись окончательно, Россохатский быстро огляделся — это уже, кажется, входило в привычку — и облегченно вздохнул. Однако у него внезапно появилось чувство: что-то упущено, что-то он позабыл исполнить, и это вызывало тревогу.

Андрей скользнул взглядом по Зефиру и, вздохнув, понял, в чем дело. Конь был зануздан и не расседлан, а такую оплошность, что бы ни случилось, не простит себе никакой казак. Именно потому, что лошади мешали удила, она не могла пастись.

Россохатский подозвал жеребца, отвязал притороченный к седлу карабин (он подобрал его однажды, после сшибки с красными и захватил вместе с подсумками, на всякий случай), затем снял седло и узду. Повесив чепрак и потник на сук, отпустил Зефира искать ручей. Андрею тоже хотелось пить. — и он поспешно направился вслед за конем.

Вода нашлась близко. С гольцов Восточного Саяна, кипя и болтая без умолку, сбегает множество речек и ручьев; вода в них до того холодна, что ломит зубы, когда пьешь, и густо набрасывает прохладу на прибрежные кусты и лощинки. Один из таких ручьев оказался рядом.

Зефир стоял на бережке, и с его губ падали в быструю струю тяжелые, как ртуть, блестящие капли.

Утолив жажду, конь тотчас стал щипать траву и, передвигаясь мелкими шагами, скрылся за деревьями.

Андрей напился из пригоршней, сполоснул лицо и руки и пошел к коню.

Зефир стоял, помахивая головой, возле вороной кобылки. Вернее, кобылка терлась подле серого, в яблоках, жеребца, а он косил на нее бешено-ласковым взглядом и пытался занести над вороной передние, в белых чулках ноги.

Россохатский хотел поймать кобылку, чтоб освободить от седла и дать возможность попастись, но лошадь испуганно прядала ушами и отбегала в сторону. Наконец удалось схватить вороную за повод и снять седло и узду.

Вскоре Зефир и кобылка мирно паслись рядом.

Андрей прилег под кедром и закрыл глаза. Он решил, что так, с закрытыми глазами, легче думать, но ясность в мыслях не наступала. Тогда он легко поверил, что виной всему голодный желудок, достал сухари и стал медленно, по-стариковски, жевать их.

Лишь на следующее утро заседлал жеребца и отправился в путь. Теперь долго мог не слезать с коня.

Достаточно набитая дорога, по которой он ехал, удаляясь в горы, иссякла и уступила место широкой тропе. Возможно, этой дорожкой уходили в Саяны промысловые охотники или добытчики золота.

Андрей изредка натягивал повод, не давая коню сойти с тропы. Чем глуше становилась тайга, тем реже оглядывался Россохатский, тем чаще разрешал себе привалы.

Сколько дней уже прошло в дороге?.. Бог знает… В памяти застряли лишь отдельные ее куски, только самые большие трудности и препятствия, самые яркие краски. Он ехал все время на запад, по тропам в долинах рек и ключей, почти не замечая подъемов.

Однажды вечером — солнце уже садилось за белки́, окрашивая позолотой облака и снежники — Россохатский внезапно увидел человека. Еще не отдавая себе отчета в том, что делает, Андрей соскочил с Зефира, затащил лошадей в густой ельник и, расстегнув дрожащими пальцами кобуру, лег за поросший лишаями валун.

Путник был плохо различим — только пятно, без лица и одежды, но сотнику показалось, что прохожий — солдат, непременно солдат, а отчего — и сам себе пока не мог объяснить.

«Кто он?.. Куда?.. Зачем?.. — лихорадочно соображал Россохатский. — Пусть идет своим путем, нечего нам встречаться…»

Но тут же подумал, что, поступив так, совершит ужасную глупость. Встречный, вероятно, дезертир, красный или белый — все равно. Он не пошел бы, этот солдат, в тайгу, не будь местным уроженцем. Значит, помнит эти места, может рассказать о дороге, стало быть — помочь. Умно ли отказываться от такой удачи?! Только надо выйти из-за камня вдруг, чтоб солдат не успел скрыться или выпалить в Андрея.

Фигурка человека, спускавшегося с водораздела в долину, становилась все крупнее, и Россохатский понемногу стал различать детали его одежды, а затем и черты лица.

Путник шел малым, осторожным шагом, постукивая суковатой палкой по камешкам впереди себя. Видно, боялся осыпей. Одет он был, и впрямь, в истрепанную, выцветшую гимнастерку и такие же галифе. За спиной темнел солдатский вещевой мешок, торчало дуло винтовки. Андрей разглядел бороду соломенного цвета, настороженные, широко открытые глаза, грязные морщины на лбу.

«Беглый! Точно — беглый! — решил Россохатский. — А впрочем, черт его знает! Теперь у каждого мальчишки в России — винтовка».

Вскоре незнакомец поравнялся с валуном, за которым прятался сотник.

Россохатский выскочил на тропу и, чтобы солдат не подумал чего худого, протянул ему руку, сказал, как можно мягче:

— Бог в помощь, служба… Далеко ли идешь?

Солдат, увидев прямо перед собой человека в офицерском френче без погон, кажется, одеревенел от страха. Кое-как справившись с волнением, он механически пожал протянутую ему руку и, вздохнув по-рыбьи, возбужденно засмеялся:

— Будто леший — из пня выскочил…

Они несколько секунд молчали, разглядывая друг друга и пытаясь по внешнему виду определить, с кем имеют дело.

Не выдержав, Россохатский спросил:

— Так и будем перемалчиваться взапуски, дядя?

Солдат, которому было уже, вероятно, за сорок, пожал плечами, пробормотал:

— А чё ж… И поговорить можно… Отчё не поговорить?..

И они снова стали топтаться и вздыхать, не зная, как задать главный вопрос, ответ на который сразу ставит всё на свои места.

— Ну, чего боишься? — не умея подтолкнуть встречного к разговору, проворчал Россохатский.

— Не-е, не боюсь, — протянул солдат. — На всяку беду страха не напасешься.

Он все-таки снял со спины мешок и винтовку и, положив их подле себя, сел на камень. Андрей опустился на траву рядом.

— Кто будешь? — спросил сотник, разглядывая серые, с обломанными ногтями и в трещинках пальцы незнакомца, которыми тот скручивал цигарку. — Домой, чай?

— Домой, — подтвердил солдат. — А ты кто?

— Да вот… иду… — буркнул Андрей. — Заплутался маленько…

— А-а, бывает… — кивнул незнакомец и внезапно, будто выстрелил, ожег вопросом: — Белый аль красный?

— Теперь никакой… — усмехнулся Андрей. — А ты?

— И я стало быть, никакой.

Снова замолчали. Солдат высасывал цигарку почти без остановок, настороженно поглядывал на Россохатского и вздыхал.

— Дал бы табаку на завертку, — вдруг попросил Андрей. — Курить до смерти охота.

— Это — на́… Это — бери… — явно обрадовался солдат, доставая кисет. — Так-то лучше, без вопросов.

Россохатский послюнил цигарку, возвратил кисет, подымил.

— Ну, ладно, чем околицей говорить, лучше прямо.

— Оно верно, — неохотно пролепетал мужик. — Прямо — лучше. Только ведь голова на кону, тоже думать приходится.

Андрей махнул рукой.

— Бог с тобой… Ты, чай, местный? Знаешь тайгу?

— А то нет, — усмехнулся беглец. — С ребятишков ружьем балуюсь. А ты путь-то куда держишь?

— В Саян, стало быть. Может, что посоветуешь?

— В Саян… Понятно… На Китой шагай…

— Далеко ли? Как идти?

— Тут бывал ранее ай нет?

— Нет.

— Ну тогда слушай, чё скажу. Первое: по горам зря не лазай, уморишься, да и толку нет. Хребтов попусту не ломай[33], по долинкам тянись, в них всегда тропы сыщутся. Понятно, и без того нельзя, чтоб на кряж не взвалиться. Но то — по крайней нужде. А иди вот как, паря. Речка эта, у какой мы с тобой ныне, Тёмник зовется. Ты по ней вверх гребись, на запад. Дошагаешь до горы Сироты, — приметная у нее вершина, остренькая, — ломай хребет. Нелегко будет, осыпей берегись, и земля там, на скалах, под ногами разъехаться может. А как свалишься через перевал Хамар-Дабана в долину Снежной, — отдохни, слышь. Запомни: спуск в горах похуже подъема, грозная вещь, спуск-от.

Андрей слушал, не перебивая, и покачивал головой в знак того, что все разумеет и благодарен за добрый совет.

— По Снежной опять все на запад да на запад путь. Это самая большая тутошняя река, те верст двести по ней топать. А как обойдешь малую заимку Зуслоны да увидишь зачинок[34] Снежной, повернись лицом к горе и лезь на нее. Там шибко высоко, и тропинка плохенькая. Смотри, не сгуби себя на той дороге.

Он закурил снова, протянул табак Андрею и, продолжая рассказ, стал для верности чертить палочкой маршрут на запыленном камне.

— Свалишься с хребта — река Харангул будет. По ней ступай на Зун-Мурин. Плюгава та речка, да нрав у нее лютый. А после и совсем проходу не станет — прижимы да щеки[35]. Тащись на север тогда, — по хребтам и речонкам до Иркута дотянешь…

Андрей опять кивнул, но уже без прежней уверенности, будто хотел сказать: «Где ж мне запомнить все это! Вон какая даль!»

Солдат внезапно понизил голос и оглянулся, точно мог их кто-нибудь услышать в этой, забытой богом глуши.

— На Иркут, коли верно шагать, явишься через три, а то и четыре недели. Тут в оба гляди. Слева Тунка́, справа Еловка — сёла. В Тунки́нской долине густо народу, а те, полагаю, паря, свиданки с ним ни к чему… Иркутом на северо-восток топай, к Цаган-Угуну. Так, обочь реки, и бреди. А сломишь Тункинский хребет — тут те и Архут будет. По нему — спуск до Китоя. Там уж сам гляди — куда путь держать и чё делать…

Андрей вздохнул и потерянно улыбнулся. Мужик взглянул на него участливо, спросил:

— Чё, паря, далековато?

— Далече, отец.

— А вот давай прикинем. От Тёмника до Снежной — верст двести, стало быть. Клади десять дней. От перевала до Зуслонов, в верховьях Снежной, еще сто верст. Вдвое короче, а дней столько же: там горький путь. От зачинка Снежной до Иркута — опять же сто набежит. Неделя, а то и все десять дней. Да от Еловки до Китоя — шестьдесят наших верст, таежных, немеряных. Вот теперь и сочти. Пятьсот, чай, на круг выйдет. За месяц доволочишься — считай, повезло те.

Он помолчал, взглянул на Андрея совсем дружески, справился:

— Боязно?

— Нет. Дорогу не запомню. Собьюсь.

Солдат несколько секунд курил молча, потом кивнул кудлатой головой и полез в вещевой мешок. Вытащил огрызок карандаша, газету, оторвал от нее белый край, предложил:

— Погодь, я те путь нарисую.

Морща лоб, почесывая бороду, поминутно воздевая глаза к небу, он стал изображать какие-то линии и завитки, подписывая к ним квадратными буквами названия рек и гор. Закончив работу, передал листок Андрею и сказал с явным удовлетворением:

— Теперича ты, паря, как у Христа в пазухе. Теперича те никак сбиться невозможно.

Андрей спрятал бумажку в грудной карман, поблагодарил:

— Очень помог. В долгу я у тебя, отец.

— А-а… — пожал плечами солдат. — Не велики труды.

Он взглянул на Россохатского в нерешительности, покрутил головой, будто что-то решал для себя, проворчал:

— Вижу ты, вашь бродь, без табака. И провианта у тя, чать, кот наслезил. Давай поделюсь, сынок.

Он достал из мешка банку с солью, чистую тряпку, потом извлек со дна горсть сухарей, две луковицы, коробок спичек, кусок серого комкового сахара. Отсыпал пригоршню соли в тряпочку, аккуратно завязал ее и положил рядом с сухарями на траву. Подумал, вздохнул, вытянул из мешка кусок сала, разрезал поровну — и одну половину придвинул Андрею.

— Бери. Пока сыт будешь, а там, как бог даст.

— Что ж это ты… — с благодарностью оглядывая мужичонку, изумился Андрей.

— Мне недалече. Зимовье мое вблизи. Да и свой я тут, прокормлюсь, стало быть.

— Погоди чуть! — внезапно вскочил Андрей. — Я мигом!

Он исчез в ельнике и вскоре вернулся оттуда, ведя в поводу вороную кобылку.

— Возьми, отец. Мне ни к чему, не моя она.

Глаза солдата загорелись было радостью, но огонек тут же погас, и бродяга сокрушенно покачал головой.

— И рад бы, да не могу. Лишняя она мне, паря.

— Отчего же? — оторопело спросил Андрей.

— А оттого, сынок, — больно приметна кобылка. Сразу, чать, видно строевого коня. От вопросов не отобьешься. А так я — чё же? — скинул одёжку — и вольный человек, не за чё меня уцепить.

— А-а… — уныло протянул Андрей. — Верно. Да вот — ничем иным одарить не могу — гол, как червяк.

Солнце совсем уже прилепилось к гольцам на западе, когда солдат поднялся и стал собирать мешок.

— Может, вместе? — спросил Андрей.

— Не, паря. Мне сверток скоро, а те — по Тёмнику путь. У всякой головы своя боль… Однако бывай здоров. Гляди, у Тунки на людей не напорись. В глуши душа дешевле гроша. Прощевай.

Проводив взглядом путника, Андрей несколько минут сидел без движений и мыслей, механически высасывая потухший окурок. Потом отвел кобылку к Зефиру, зацепил веревку за луку его седла, бросил шинель на землю и, поворочавшись на жестком ложе, заснул.

Утром, на первом свету, поплескался в реке и тронулся в путь.

С тех пор прошел, вероятно, месяц. За этот бесконечно долгий срок он натерпелся всякого лиха, отощал, пооборвался, стер подметки сапог до того, что чувствовал тропу, как зверь лапой. Коней нередко приходилось втаскивать на подъем с помощью веревки, и Андрей, не выдержав этой муки, отвязал кобылку: пусть тащится за жеребцом сама или бредет, куда желает.

Что еще осталось в памяти от этого тяжкого пути?

Извилистый и теплый Тёмник тихо тек в глуши, и здесь было бы, пожалуй, совсем беззвучно, если б не комары. Они звенели, ныли, висели над головой — и не было в их мелких душах ни страха, ни пощады ко всему живому.

Наверно, поэтому Андрей обрадовался, когда тропа, бежавшая среди невысоких прибрежных кустов, уперлась в болото и полезла вверх.

Россохатский поднялся на ровные отлогие гольцы. Здесь не звенел гнус и царили непробудная тишина и прохлада.

В седловинах, между горами, лежали холодные озера. Россохатский с наслаждением брел в студеную воду, плавал у крутых берегов; однажды устроил стирку, пытаясь хоть как-нибудь освежить бессменное свое белье.

По ночам донимали заморозки, и он с темнотой спускался пониже, к границе леса. А утром снова лез на гольцы и оглядывал оттуда сказочную, синюю вздыбленную даль. И тогда ему казалось, что это не он, Андрей Россохатский, учился когда-то в Питере, гулял с девушками у Невы, ездил в Петергоф и Царское Село. Нет, не он. Там жил кто-то другой, — того, другого, он видел во сне, или придумал сам в длинные фронтовые ночи.

Уплывали день за днем, источалась и снова ширилась тропа; и солнце, взойдя над гольцами, светило в спину путника, побелевшую от пота и ветров.

Однажды на перевале Козья Шея Андрей провел весь день, чтоб отдышаться и оглядеть пройденный путь. Далеко внизу широкая долина Тёмника мирно пробуждалась в лучах утреннего солнца. Отсюда и скалы, и тайга, и валуны у троп, в трещинах и лишаях, и ядовитая зелень болот казались легкими, совсем неопасными, как на картинке.

Выспавшись в небольшой пещере и подкрепив себя сухарем и листьями щавеля, Россохатский дернул Зефира за повод и пошел по самой вершине водораздела.

Вскоре он обнаружил под собой сжатую щеками и прижимами, бурлящую шиверами[36] Снежную. Спустившись в кедровник, услышал за спиной шум щебня. Резко обернувшись, увидел: вороная кобылка, поскользнувшись, съезжала, вместе с осыпью, к реке.

Из долины тропинка нередко поднимала Андрея на скользкие и крутые скалы, под которыми ревела самая старшая и строптивая дочь Хамар-Дабана.

На высокой надпойменной террасе, среди луга, Россохатский заметил обветшалые юрты. Вероятно, это был старый, нежилой зимник пастухов-бурятов. Осторожно обойдя зимовье, сотник в двух или трех верстах от него почти уперся в огромный кедр, весь поросший лишаями. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться: перед беглецом высилось священное дерево аборигенов. В банке, прибитой к стволу, лежали серебряные монеты, ружейные гильзы; на нижних ветвях кедра пестрели ленточки, лоскутки, пучки волос — подарки бурятов бурхану.

А чуть дальше Андрей встретил цубургу, посвященную тому же богу азиатов. На каменной плите был высечен лик бога, и Андрей вдруг поспешно огляделся, не желая встреч с детьми этого косоглазого идола. Однако он тут же упрекнул себя: буряты миролюбивы и добры, и он всегда сумеет поладить с ними.

Вскоре долина Снежной стала шире, он поднялся на хребет, перешел оттуда к Хангарулу и Зун-Мурину и, наконец, совершенно измотанный, увидел далеко внизу свинцовые воды Иркута.

Прежде, чем спуститься к воде, Андрей дал себе и коням отдых. Впрочем, дело заключалось не в одной передышке. Он пролежал полдня на утесе и пристально оглядывал дол: идет или не идет кто-нибудь прибрежным путем?

Дорога была пустынна. Тогда он спустился к Иркуту и, убедившись, что тракт ровен и надежен, ушел до ночи подальше в лес. Сотник помнил слова солдата, что Тункинская долина населена, и решил продолжать путь ночами.

Как только стемнело, Россохатский сел в седло, и Зефир, почувствовав шенкеля, пошел вперед широким шагом.

Еще днем Андрей пытался отогнать кобылку, но своенравная лошадь никак не желала отставать от жеребца. Лишь бы теперь не заржала, не выдала его людям!

Сёла Россохатский объезжал на утренних зорьках, в серой тишине, весь настороженный и взвинченный до предела.

И только попав к берегам Цаган-Угуна, вздохнул с облегчением: здесь встреча с людьми была не так вероятна, как на Иркуте.

Ночевал он у заброшенной мельницы, часто просыпаясь и вздрагивая, и утром поднялся, ощущая каменную тяжесть и боль в голове.

Пополудни остановил коня в густом лесу, спрыгнул на землю, снял карабин с плеча. Сухари давно кончились. Россохатский был голоден, и ему страсть как хотелось похлебать горячего супа. На Цаган-Угуне изредка попадались рябчики, проносились над головой стаи крохалей, раза два перебегали тропу кабарожки. Андрей без труда мог сбить пулей сокжоя, оленины хватило бы надолго, но стрелять опасался: выстрел могли услышать люди.

«Я как волк, — подумал он, — ему тоже встреча с людьми ничего хорошего не сулит».

В конце концов, полизав пересохшие губы, влез в седло и дернул повод.

Зефир, шумно вздохнув, снова потащился на северо-запад.

Узкая дорожка — это, возможно, опять была охотничья тропа — шла по густо заросшему темному долу. Зефир медленно тащился в чаще, помахивая головой. Конь теперь часто останавливался то возле камней, то перед завалом сбитых бурей деревьев.

Нередко стежка упиралась в мелкие и злые горные речонки, перескакивала синеватые и холодные ручьи. Андрей с трудом пробивал себе путь в сплошных зарослях багульника. Жеребец пугливо косился на зеленые шары медвежьей дудки, и Россохатскому казалось, что круглые и большие, как головы, они злобно подмигивают одинокому путнику.

Приходилось то и дело слезать с коня и вести его в поводу.

Ближе к вечеру, убаюканный тихим шагом Зефира, Андрей задремал. Ему снились легкие крылатые кони, тонкая песенка самовара, веселая баня по-черному, в которой хохочут молодые бабы, и сам он, маленький и глазастый, у жаркого костра в ночном.

Андрей проехал, кажется, не больше версты в этом, не то блаженном, не то блажном состоянии, когда ему в уши ударили внезапный треск сухой ветки и звук, похожий на тот, что бывает, когда передергивают затвор винтовки.

Сотник мгновенно опомнился и открыл глаза.

На тропе, прямо перед Зефиром, стоял человек.

В следующее мгновение он взял жеребца под уздцы и поднял глаза на всадника.

— Слазь, барин, — сказал он голосом, в котором не было ни зла, ни угрозы. — Стало быть, знакомиться станем.

У таежника было мужественное и, пожалуй, красивое молодое лицо. Оно казалось необычным и даже будто бы праздничным из-за того, что волосы и русая, кольцами, борода резко не совпадали с черными, как смоль, зрачками.

Андрей слез с коня, прикидывая в уме, как удобнее вырвать из кобуры наган в случае нужды.

— Каких вичей будешь? — спросил незнакомец. — Чей ты, барин?

Весь вид его говорил: «Я-то, конечно, знаю всё, как есть, но — человек учтивый — соблюдаю закон».

— Россохатский, — мрачно отозвался Андрей. Скрывать фамилию не имело смысла, да и немногим он рисковал, называя ее. Помолчав, добавил, из каких он мест родом и кто отец.

— Понятно! — усмехнулся бродяга, будто получил исчерпывающий ответ.

— Ну, а ты — кто таков? — спросил сотник.

— Я-то?.. — неизвестный покусал жесткую травинку и чуть заметно ухмыльнулся. — Я, барин, Иван-с-воли. По-другому сказать: Иван-где-день-где-ночь. А то еще Иваном Безродным кличуть… Чем не фамилия?

Увидев, что Россохатский стянул брови к переносице, парень улыбнулся, оголяя белые крепкие зубы.

— Ну, не серчай, слышь… Паспорта нет, а имя мне Гришка Хабара́. Золотишком балуюсь, офицер.

Сотник кинул быстрый взгляд на Хабару.

— Как знаешь, что — офицер?

— Как? Ха! Лицо у тя иконописное, парень, и конь твой не прост, и слова твои не по-нашему гладкие. Ты весь, как на ладошке. Чё ж тут не признать?

Он помолчал, выудил из кармана кисет и стал свертывать папиросу, по-прежнему стоя на тропе.

Андрей пристально посмотрел на молодого старателя, сказал, будто испытывал встречного на крепость:

— А я ведь мог стрельнуть в тебя, Хабара. С испугу, скажем.

— Я не один, — усмехнулся таежник. — Нас тут артелка. Ты еще и револьвер не успеешь поднять, а тя дружки мои с коня ссекуть. Али не веришь, паря?

Он вдруг заложил пальцы в рот и коротко свистнул.

Тотчас из ближних кустов, точно лешие в детской сказке, вышли люди, и Андрей непроизвольно потянул руку к оружию.

— Не бойсь! — осклабился Хабара. — Ежели на тот свет спровадить, так ничё проще нету. Пальнул в спину — и дело с концом. Мы зря не лютуем.

«Ножевая артель… — подумал Андрей. — Худо».

Неведомые люди молча приглядывались к военному возле пестрого, будто раскрашенного коня. И Россохатский, в свою очередь, волнуясь и стараясь не выдать волнения, рассматривал бродяг. Он радовался им, живым все-таки людям в этой темной глуши, и побаивался их, готовых, без сомнения, полоснуть ножом врага или соперника.

Среди них Андрей с удивлением обнаружил женщину. Ее трудно было признать сразу: баба одета была в куртку и штаны, опущенные поверх сапог. Голову покрывала фуражка, такая же, как и у остальных бродяг.

Женщина стояла в отдалении, устало опираясь на берданку, и, как почудилось Андрею, насмешливо и с любопытством рассматривала его.

Издали сотник плохо разглядел лицо, а фигура ее показалась мешковатой.

Ближе других к Россохатскому стоял узкобородый старичишка, глаза с прикосью, скуластый и чуть кривоногий. На ногах у него пестрели бродни — легкие сапоги, повязанные под щиколотками и коленями мягкими яркими ремешками.

«Бурят или китаец, — подумал Андрей. — А может, монгол? Бог разберет!»

За спиной у азиата переминался с ноги на ногу очень широкий в плечах мужик с угольной разбойничьей бородой.

Один глаз у оборванца был повязан черной тряпкой, и оттого встречный походил на бандита из переводных приключенческих романов, на какого-нибудь Билла Гопкинса, морского бродягу и спиртолюба.

— Ну, знакомься, — проворчал Хабара. — Тут народ свой, правильный.

По всему было видно, что Гришка здесь значится за атамана.

«Девка-то, видно, его… — с непонятным раздражением подумал Россохатский и удивился этой досаде: — А мне-то что?».

Пока он без всякого успеха пытался разглядеть женщину, мужик с перевязанным глазом куда-то исчез, и вскоре Андрей услышал у себя за спиной ржанье. Сотник подумал сначала, что подает голос артельная лошадь, но оказалось, одноглазый привел вороную кобылку, заарканив ее веревочной петлей. Лошадь вздергивала уши, зло оголяла зубы, пытаясь вырваться из удавки.

— Одичала, — усмехнулся оборванец. — Вовсе озверела без людей.

Он сделал упор на последние слова «без людей», и Андрей, уловив в этом иронию, не понял ее.

— Ну, ну, знакомься, — повторил Хабара.

Андрей неторопливо подошел к женщине, чуть поклонился, сказал, глядя в сторону:

— Андрей Россохатский. Сотник. Сын школьного учителя словесности. Родом из причелябинской станицы. Хватит?

— Ага, — отозвалась женщина, и голос ее неожиданно оказался звонко-певучим, будто звук гитарной струны в тесном помещении, где эхо долго не хочет умирать.

Андрей подошел к азиату, сухо протянул руку.

Тот вежливо подвинулся навстречу, поклонился, сообщил:

— Моя зовут Дин, господина. Моя мало-мало китаец, начальник.

Одноглазый отрекомендовался Мефодием, и Андрей усмехнулся про себя, вспомнив, что это греческое слово означает «порядочный». Разбойной роже с черной повязкой едва ли можно было подыскать более кощунственное имя.

Тут только Андрей вспомнил, что женщина не назвала себя и вернулся к ней.

— Катька, — ответила она на вопрос. — Можно — Катерина. Можно — и Екатерина Матвеевна. А для иных — Катенька. Кому — как.

Андрей с удивлением взглянул ей в лицо и вдруг весь празднично вспыхнул, заволновался, враз ощутил не то испуганный, не то счастливый перебой сердца. Женщина в кургузой грязноватой куртке была молода и, вроде бы, стройна под толстой, нелепой одеждой. Но даже не это приятно удивило Россохатского. У нее были ярко-синие глаза, и светились они лихой удалью и умом.

Мефодий подвел кобылку к Андрею, спросил, щуря единственный глаз:

— Твоя?

— Нет. Прибилась.

— Так и думал, — ухмыльнулся кривой. — Теперича моя, значит.

Хабара молча посмотрел на оборванца, пожал плечами.

— Чего топорщишься ежом? — спросил Мефодий. — Али те кобылка нужней?

— С конем нам в Саян все одно не пробиться, — проворчал Хабара. — Съесть придется.

— Выходит, не нужна, — уточнил Мефодий. — Ну, мне она тоже ни к чему. Я ее Катерине Матвеевне дарю. Возьмешь, Катька?

— Ага, — пропела Екатерина и искоса взглянула на Андрея. — Мы с тобой, сотник, наперегоняшки скакать станем. Авось, и обгоню я, беглый, тя!

«Экая дура!» — с внезапным ожесточением подумал Россохатский.

— Катя… — позвал Хабара.

Женщина, видно, задумалась о чем-то и не услышала своего имени.

— Слышь-ка, Кириллова… — снова покликал артельщик.

Андрей неведомо почему обрадовался этому зову и лишь потом догадался — почему: «По фамилии свою женщину не зовут».

— Ну, чё те? — подняла глаза Екатерина.

— Мы теперь сушняку натаскаем, бересты, соснового корня. А ты отрежь солонины, крупки маленько в котелок спусти… ради такой встречи, значить.

Россохатский привязал Зефира к дереву и вместе со всеми стал собирать валежник.

Вчетвером — Андрей, Хабара, Мефодий и Дин — они быстро натаскали топлива и разожгли костер.

В грубых заплечных мешках и понягах, упрятанных на время в кусты, артель хранила соль, сахар, пшено, солонину. Ни хлеба, ни сухарей у бродяг не нашлось, — их заменяла мука, из которой на углях и золе пекли лепешки.

— Вишь ли, барин, — пояснил артельщик, — разные люди — разно живуть. Иные в запас сухари прихватывають, а мы — нет. Попади на сухарь река либо дождь — беда. А муке — чё ей сделается? Слепится в корку. — и все. В середке-то — сухо.

Он поворошил палкой угли, подбросил веток, добавил:

— А еще из муки затуран пекуть. От бурятов взяли. Пережарять ее докрасна с салом, зальють чайком, соли щепоть — и сытный харч.

Суп из солонины поспел быстро. Андрей ел похлебку торопливо, обжигая рот, стыдился, но ничего не мог поделать с собой, и крупные капли пота падали со лба в миску.

— Плесни-ка ему еще, Катя, — добродушно заметил Хабара. — Натерпелся их благородие, будто век не едал.

Мефодий жевал солонину, косился на офицера и мрачно двигал мохнатыми бровями. Андрею казалось, что одноглазый относится к нему с враждой, и он усмехнулся в душе: боже, с кем свела судьба в одну кучку!

Пока мужчины курили после еды (Хабара дал Андрею щепоть табака), Екатерина вымыла и уложила в мешок посуду. Все стали собираться в путь.

Затаптывая цигарку жестким солдатским ботинком, Мефодий проворчал:

— Ты свово коня, господин офицер, бабе отдай, — смирен твой конь. А кобылку под вьюк приспособим. Пока тропа коней пускает, нечего нам мешки волочить, спину без толку маять.

— Берите, — пожал плечами Россохатский, хорошо понимая, что ни спорить, ни ссориться не резон. — А почем знаете, что с вами пойду?

Тут все, даже Хабара, заулыбались, будто офицер сказал глупость, да что с простака возьмешь?

— Тут тайга, Андрей, — впервые назвал офицера по имени артельщик. — В глуши и разбойник приятен. А мы — все же люди. Значить, веселись и не диви народ.

Сотнику показалось: Катя одобрила слова Хабары.

И еще Россохатский обратил внимание на то, что оба они — и женщина, и артельщик — люди одного речевого корня, может, родичи, а может, только земляки, говорят похоже, смягчая концы глаголов: «идёть», «пекуть».

Катя сидела в седле по-бабьи, пригнувшись к шее коня, будто не надеясь на повод и в любой миг готова была схватиться за гриву.

С тем большим удивлением обнаружил Андрей, что скачет она не то, чтобы хорошо, а лихо. Выезжая на поляны, Кириллова гнала Зефира сильным наметом, постоянно рискуя разбить себе голову.

Андрей с внезапной досадой ощутил, что боится за женщину.

«Ерунда! — пытался он спорить с собой. — Не бабенку — коня жаль. Загубит, окаянная!».

Весь запас артели навьючили на вороную, и люди двигались налегке, неся за спиной лишь оружие.

Они шли уже третий день, все чаще останавливаясь на дневки; идти становилось труднее, да и по ночам, ближе к утру, холодало, приходилось недосыпать и жечь костры. На зорьках то и дело падали густые студеные дожди.

Стежка нередко терялась в траве, и не только кобылку, но и Зефира вели теперь в поводу. Вороную — ей придумали ласковое имя Ночка — тащил за собой Мефодий. Он, щурясь, посматривал на лошадь и шевелил губами, будто творил заговор или молитву.

На ночевки Хабара останавливал людей обычно задолго до сумерек. К темноте устраивали навес, натаскивали сушин для костра, стряпали ужин.

Когда садились вечерять, Андрей отходил в сторонку и только после приглашения принимался за еду. Он чувствовал себя неловко из-за того, что не имел никакого провианта и, значит, волей-неволей ел чужой пай. Как-то признался в том Хабаре. Артельщик помолчал, покопался пятерней в затылке, сказал:

— Ничё, перезудится. Кто не бит был?

В пути приходилось продираться через заросли, и Андрей постоянно ранил лицо.

Россохатский обычно шагал рядом с Хабарой, и они, коли дорога не ломала ног, тихо переговаривались.

Вскоре он уже знал немного о людях, с которыми свела затейливая судьба. Их всех, кроме Кирилловой, подрядил какой-то японец: артели поручили искать сказочную Чашу под водопадом, битком набитую золотом. Понятно, глядя, на зиму, никакой дурак не пойдет в Саян, но у них были свои причины на то: люди уходили в горы не столько ради фарта, сколько из-за беды, спасая себе жизнь. Бо всяком случае, им так казалось.

Сам Хабара происходил из крепкой семьи и года три назад промышлял вместе с отцом омуля на Байкале. Отец нанимал работников; рыбаки солили улов, сбывали его в Иркутск. Потом Гришка пристрастился к ружью, мыл песок на Китое и Билютые и наконец совсем откололся от отца.

В гражданской перепалке отец Григория стал на сторону белых, воевал не то у Бакича, не то у Сухарева и вахмистра Хабару посек шашкой партизан из отряда Петра Щетинкина.

Сам Гришка в смуты не лез, однако красных корил и при случае готов был поквитаться за покойника.

Как-то шабер в Слюдянке шепнул парню, что слышал из надежных уст: его, Гришку, могут поставить к стенке за прегрешения старика. Сосед советовал уходить в горы. Немного позже уведомил Хабару: некий японец сбивает ватажку для поисков Золотой Чаши, и можно похлопотать, чтобы парня приняли в долю.

Хабара навестил японца, они обо всем столковались, и Гришка той же ночью ушел в Кырен. Близ села, в нежилом зимовье, артельщику надлежало отыскать безвестного старика Дина и русского с кличкой или фамилией Дикой.

Шабер, провожая Григория в путь, сказал меж делом:

— В Кырене, коли желаешь, прихвати Катьку Кириллову. Не резон девке на людях торчать.

— А на кой она ляд? — поинтересовался Гришка.

— Катька — дочь золотишника Матвея, — пояснил сосед. — Болтали: знал-де Матвей, где искать Чашу, мог, стало быть, и девке сказать.

— Ладно, там видно будеть, — уклонился от согласия Хабара.

Дорога до Кырена была немалая, и артельщик, обдумав слова шабра, решил, что Катьку, пожалуй, стоит взять с собой. Конечно, кто проведает — насмешки будут, грешно и не бабье дело, да то небольшая беда, пережить можно. А вдруг Кириллова и впрямь знает, где Чаша, — вот что важно, этому-цена.

Придя в Кырен и дождавшись ночи, Гришка постучался в избу, указанную шабром, и, затаившись, стал слушать.

Было тихо — ни звука шагов, ни скрипа задвижки — и Хабара удивился, услышав приглушенный голос.

— Чё надо?

— В горы пойдешь? — спросил он.

— Откуль меня знаешь?

— Верный человек сказал, — пояснил артельщик и назвал имя шабра.

— Повремени… я скоро… — согласилась Кириллова.

Через четверть часа она выбралась из дома с понягой. За спиной у нее чернела бердана.

— Пошли, — кивнула она, — только вот уговор; полезешь, я упреждать не стану, — враз из ружья.

— Ладно, — усмехнулся Гришка. — Вы все поначалу строгие, чё никакой возможности нету. А потом, как от мошки́, отвязаться нельзя.

Рассказывая эту недавнюю историю, артельщик, казалось, совершенно не интересовался, какое впечатление она производит на слушателя. Андрею даже подумалось, что Хабара вспоминает всё для себя, стараясь укрепиться в мысли: поступил верно.

На Катькин подол Гришка, по его словам, не зарился. В тайге, как известно, и с рябой рай, а Катька, сам видишь, яркая, однако всякому — свой интерес. Юбок на земле, что дерев в тайге, а фарт потому и фарт, что в диковинку. Красоту в миску не положишь, как ни гадай.

Екатерина, доподлинно знал Хабара, происходила из давнего рода старателей. Ее отец, Матвей Кириллов, считался на юге губернии самым фартовым золотишником. Он истоптал Восточный Саян, перекопал тыщи пудов земли, и была ему удача, порой большая — поднимал самородки до пяти фунтов весом. Но, подобно многим людям его дела, Кириллов кланялся водке, и оттого никакие деньги не держались в кармане. Прошлой зимой пьяный Матвей, возвращаясь санями из Иркутска, упал где-то близ Тунки и замерз.

Екатерина — ей только минуло двадцать — уже шесть или семь лет мыла песок с отцом. Она споро управлялась с лотком, на взгляд отличала благородный металл от обманки, знала, где вернее всего искать выход рудного тела. Гришка понимал: она не будет лишний человек в горах, но главное, как говорил, не это. Если девка и впрямь знает от бати тайну Золотой Чаши, Хабара добром, а нет — так хитростью ли, силой вытянет у нее отцовский секрет. Тогда, может, и сыщется могучая золотая жила, гранитная чаша, в которую река намыла множество самородков. Толки о невиданном кладе помнила чуть не вся Восточная Сибирь, но выбрать его из чаши не удалось еще, кажется, никому.

Оставив Кырен, Хабара повел Кириллову в зимовье, где их должен был ждать старик-китаец. Катька безмолвствовала и не отвечала на вопросы, ровно шагая рядом с парнем. Но утром, едва разглядев Хабару, хмуро осведомилась, много ли душ в артели? Ежели только двое — она не пойдет. Когда в тайге один на один — не то что бабу, но и бывалого мужика легко обидеть. Гришка поскреб пятерней затылок и буркнул, что зря метется: люди будут.

Россохатский, слушая рассказ, недоверчиво покачал головой.

— Ты чё? — поинтересовался Гришка.

— Да сидела б себе на печке, либо на вечерки бегала, мужа выглядывала. К чему ей в глушь-то, на зиму глядя?

— Нельзя ей на печке, ваше благородие, — ухмыльнулся Хабара. — Она, вишь ли, офицера из берданки ссекла. Наповал, окаянная!

— Вон как! — удивился Андрей. — За что же?

— Да ни за чё, так понимаю. Полчок там, в Еловке, У них стоял — забайкальские казаки, иные с медальками за японскую еще. Бородатые, грудастые — зверье! Ну а Катька-то на погляд, сам вишь, какая. Ночью, во тьме и полез тот офицер к девке, помял ее сильно, да не домял, значить. Катька и пальни в упор, дура!

— Почему ж дура? — не согласился Андрей.

— А то нет! Все же казак на войне, ему, можеть, завтра с богом свиданка, тоже понимай. Ну, поцарапай его, поганца, либо зубами хвати, а убивать — это зря, это — вдвадорога себя ценить.

— А дальше что было?

— В ту же ночь, подалее от греха, ушла она в Кырен, к старушке своей фамилии. Кому охота на своей шкуре валяться?

— Да… да… конечно… — пробормотал Андрей. — Глупо смерть ждать.

Оба помолчали. Россохатский спросил:

— Где Дина нашли?

— А где искали, — в зимовье. На чердаке.

Азиат был не один. Вслед за ним спустился на землю одноглазый чернобородый мужик.

Так их стало четверо, а вскоре они встретили Андрея.

Дин и одноглазый почти ничего не говорили о себе, но похоже было: китаец видывал виды и свет поглядел не только что в окошке. О Мефодии узнали немного больше: бородач не поладил с властью и вынужден спасаться в горах.

— Вот и все, чё знаю, — усмехнулся Хабара.

Долго шли молча.

Наконец Россохатский после колебаний спросил:

— Не опасаешься ли, Григорий, что планы твои Кате скажу?

Таежник пристально взглянул на него, ухмыльнулся.

— Верный вопрос. Ждал я его. Кабы боялся — не разболтал бы. В артели без дружества никак нельзя. Горло друг дружке порвем.

Зефир подчас тянулся губами к хозяину, прося кусочек сахара или сухарь. Но у Россохатского ничего не было, и он грустно поглаживал жеребца по холке.

Иногда Андрей отрывал взгляд от тропы и всматривался в высокую таежную даль. Порой казалось, что лобастый хребет, белеющий гольцами чуть не под небом, это Мунку-Сарды́к[37] — главная вершина Восточного Саяна. Могучее темя Вечного Гольца было покрыто снегом и неприметно ползущими по склонам ледниками. Небо все чаще хмурилось, беспрерывно валились дожди, и продвигаться стало совсем мучительно.

Тропа проступала в прибрежном ернике еле-еле, и Андрей часто не понимал, по каким приметам и признакам определяет путь Катя, идущая в голове артели.

— Слеп ты, барич, — усмехался Хабара в ответ на вопросы сотника. — Аль не видишь на дереве волос чуть не в аршин длиной? Откуда ж ему взяться, как не из конской гривы. Значить, тут кони брели. На то мы и человеки, чтоб более зверя видеть.

Андрей кивал головой, молча снося упреки. Нет, он не был новичок в лесу, довольно сносно читал следы, и всё же его зрение явно уступало глазам спутников.

К исходу дождливых и ветреных суток вышли на Китой. Позади остались перевал через Тункинский хребет и мутные воды Архута, бурлившие в тесных, крутых берегах.

Теперь Катю в голове артельки сменил Хабара. Он вел людей правым берегом Китоя к каким-то, возможно, одному ему известным местам.

Люди шли, потеряв счет часам и дням, тяжко выдирая ноги из грязи.

Однажды, когда уже казалось, что сил совсем нет, Хабара внезапно свернул с Китоя к одному из его правых притоков. Остановив артель близ устья речонки, броско перекрестился и оттого, видно, испытывая неловкость, кинул хмуро:

— Шабаш, господа искатели! Эвон какая хлябь, не одолеть! Здесь, на Китое и Билютые, повременим, пока реки встануть. Чё скажете?

Никто не возразил.

— Ну, коли так — песок полопатим. Авось пофартит.

И весело подмигнул Мефодию, утиравшему пот:

— Ничё, оравою города беруть.

Место для землянок выбирал Дин. Он долго и без устали ходил вдоль бурной реки, цеплялся взглядом за ее берега, вздыхал и молча шевелил губами.

Катька не выдержала.

— И чё ты, старик, право, мозолишься? Не хоромы строить и не могилу!

— Голова ести — думай надо, — отозвался Дин ровным, почти бесстрастным голосом. — Думай нету — плохо ести.

Землянки вырыли на небольшой ровной площадке, защищенной от ветра и камнепадов соснами. Вблизи были вода и корм коням, сушняк для очага. Две квадратные ямы покрыли ошкуренными елями, оставив в крышах дыры для труб. Потом Гришка срубил старый кедр и стал мастерить из него двери. Андрей впервые видел, как таежники сшивают деревянные поделки без единого гвоздя. Хабара разрубил ствол на плахи и, вырезав в них косые желоба, вогнал в выемки клинья.

Рядом с жильем выкопали хатку под припасы.

Когда все было готово, китаец достал из мешка длинную волосяную веревку, разложил ее на земле у дверей. Там же постелил мягкую, хорошо выделанную овчину.

— Змея ходи нету, паук тоже ходи нету, — пояснил он.

Большая землянка предназначалась для мужчин, поменьше — для Кати.

Спать легли рано, утомленные долгой дорогой. Заснули тотчас.

Утром Россохатский проснулся раньше других. Лучи яркого солнца, проскользнув через дверные пазы, упали на его небритые щеки, зазолотились в сильно отросшей русой бороде.

Андрей полежал несколько минут не шевелясь, но, почувствовав, что вполне отдохнул, встал и вышел на свежий воздух.

Он стоял лицом к высокому солнцу, блаженно щурился, вдыхая чистые ароматы разнотравья и никем не топтанной земли.

Внезапно за спиной скрипнула галька, и Андрей, обернувшись, увидел Мефодия.

Одноглазый разминал длинные руки, сгоняя сон.

— Не померяемся ли силенкой, барин? — ухмыляясь, спросил он, — А то, гляди, стоячая вода гниет.

Россохатскому совсем не хотелось бороться, но то, что его постоянно тыкали словом «барин», сердило Андрея, и он даже с некоторой запальчивостью согласился.

У Мефодия были железные лапы, и он с первой же секунды сдавил Андрея в поясе. Но Андрей был молод, да вдобавок к тому изучал когда-то в Петрограде джи́у-джи́тсу и помнил приемы. Уже через минуту он резко оторвал одноглазого от земли и кинул на лопатки.

Мефодий вскочил на ноги, усмехнулся.

— То не в зачет, давай еще раз!

Согнувшись, чуть не волоча руки по травам, пошел на соперника — и снова оказался на земле.

Унимая дыхание и отплевываясь, сказал фамильярно:

— Здоров, как дуб. Нравишься, небось, девкам?

Из землянки вышел Хабара, подмигнул одноглазому.

— Клин на клин наткнулся, похоже?

Мефодий сделал вид, что не услышал вопроса.

Андрей подошел к артельщику, спросил тихо:

— Что мне в артели делать, коли золота мыть не могу и зверя отродясь не бил?

Хабара одобряюще улыбнулся.

— Научишься. Немудрено.

Еще раз взглянул на ладную фигуру Андрея, заключил убежденно:

— Натаскаешься, паря.

Гришка исчез в землянке и вскоре вернулся с винтовкой.

— Поскучайте тут, я близ похожу. Можеть, и зашибу кого. Нынче всем отдых.

Однако, как только артельщик скрылся за дверями, Мефодий подошел к Андрею, потыкал его в бок локтем.

— А крепок ты, парень. Не ожидал я того.

Добавил, не меняя тона:

— Айда, тайгу помесим. Потолкуем чуток.

Раздвигая сучья длинными руками, переваливаясь с ноги на ногу, бормотал:

— Тут густое золотишко, нетронутое — так полагаю. Кто в эту глушь пойдет? Одни отпетые, вроде нас с тобой.

Поскреб толстыми, нестриженными ногтями затылок, вздохнул.

— Редкая штука золотце. Вроде дива из сна.

Андрей пожал плечами, не зная, что ответить.

— Молчишь? — скривился одноглазый. — Скушно те?

Дернул спутника за рукав, прокричал с малопонятным ожесточением:

— Ничего не скушно! Это, как водка и табак, а то и круче за душу берет! По всей по великой земле золотце ищут. Из него, что хошь, можно сделать — и зуб барину, и кольцо невесте, и оправу для орлеца.

— Как наш камень знаешь? — спросил Андрей, уже с некоторым интересом оборачиваясь к одноглазому. — Или бывал на Урале?

— Как? А так, господин сотник, что земляк ты мне. Из Солодянки я, Троицкого уезда. К югу от тя, выходит.

Андрей, подчиняясь безотчетному чувству, крепко схватил Мефодия за клешнястую кисть, сильно потряс ее.

— Ну, чё это ты, будто барышня?.. — усмехнулся оборванец.

— А как же?.. как же?.. — пробормотал Россохатский. — Это же какая радость — земляк. И где? За тридевять земель от дома, в захолустье, в адском этом запустении.

Они некоторое время брели молча, занятые собственными мыслями.

Внезапно одноглазый сообщил:

— Фамилия моя Дикой. Стало быть, Мефодий Дикой. Люби и жалуй.

Неожиданно кинулся по еле приметной тропе к речному обрыву и, переломившись в коленях, впился глазом в незадернованную пядь земли. Но почти сразу шумно вздохнул, обтер запачканные песком руки о штаны и поднялся.

Не дожидаясь вопроса, буркнул:

— Золото глядел. Нету. Кварц оказался — и только.

Продираясь через ветроломный лес, говорил:

— Золотишко в каждой земле имеется, сотник. Да вот беда — не одномерно, и нет барыша всякий песок толочь.

Тыкая Россохатского грязным пальцем в бок, поучал:

— Гора — она не вечно гора, сотрет ее время в щебень и песок, это уж непременно. Положим, была в той скале кварцевая жилка с золотишком. И ее измололо время. Дожди и ветры тащат ту мелочишку по склонам в долины рек, а то и на берег моря. Металл, он потяжелей щебня — раньше и сядет. Вот те осадки и есть россыпь, сотник. Коли ее сыскать — быстро забогатеть можно!

Единственный глаз Мефодия засиял лихорадочным блеском, и весь этот несуразно длиннолапый человек задергался от сильной тоски по богатству.

Вздохнул, проворчал не то с надеждой, не то язвительно:

— И нам, может, жилка посветит, даст бог, дорогой ты мой супротивничек!

— Как сказал, Дикой? — покосился на него Россохатский.

— А-а… не всяко лыко в строку… Далее слушай. Теперь о рудном али, по-другому сказать, коренном золотце речь. За ним мы с тобой снова в гору залезть должны, к кварцевой жилке поближе. Сам кварц — бесценок, пустяк, камень, но коли ты ремесло узнал и терпелив к тому же, — увидишь вдруг в камушке желанную искорку: мелкое зернышко, либо пластиночку, либо чешуйку, а то — проволочку, даже волоконце. А бывает, подмигнет те счастье — и зазвенит в ковше крупная золотина — самородок. Случаются непомерные самородки, вроде сказки. В нашем с тобой краю, на Урале, нашли такой — и весил он, Большой Треугольник, два пуда с четвертью — Никифор Сюткин сыскал. Слыхивал? Без малого сто лет назад. И то не предел: натыкались на самородки, правда в иных краях, и в десять, и в пятнадцать пудов с лишком…

«У него, как у лисы: сто сказок — и все про курицу…» — подумал Андрей и спросил:

— Ты как про золото знаешь? Станичник ведь, стало быть — сельский житель.

— Вовсе не казак я — с досадой отозвался Дикой. — И не мужик даже. А так — перекати-поле, бродяга, босяк. И вся семья моя — гулевая, правду сказать. И дед, и прадед, и даже бабы нашего корня у мужиков коней сводили, лесовали в горах, шурфы под золото били. И оттого течет во мне бродяжья кровь, тоска по ружью да удаче.

Набил я голову байками, и стала меня грусть по золотишку, как лихоманка, грызть. Крепился, сколь мог, да черт сильнее. Свел ночью с батина двора кобылку, гребки да вашгерд в телегу кинул — и в горы. Подался сперва в Миасскую дачу, потом у Кыштымского завода песок лопатил, у Пышмы, еще в Богословском округе петлял, — и не было мне, сотник, никакой прибыли. Нет, намывал, случалось, маленько крупки, не без того, да разве в том мечта моя?

Мефодий поскреб в затылке.

— Половину года, считай, на Миасских казенных приисках копался, где Сюткин из ямы свой самородок взял. Всю Ташкутарганку излазал, да с чем пришел — с тем и ушел.

Дикой сплюнул окурок и криво усмехнулся.

— А тут гражданская началась. И красные, и белые, и прочие в свалку кинулись. И подумал я: не тут ли, на войне, моя удача хоронится? Чё, коли в партизаны податься? Политика — это мне малая корысть. А вот буржуя пощупать и без штанов его пустить — большое удовольствие Мефодию Дикому!

В одном небольшом отрядишке службу нес. Голову на кон ставил, не бахвалясь скажу. И шашкой махал, и вшей кормил, да все без толку: хлопот полон рот, а перекусить нечего.

Под самый конец войны в конвой угодил. Было это, однако, на Ангаре уже. А как туда угораздило — долго тянуть. И в плену гнил, и в госпиталях леживал. Всяко бывало! Кратко сказать, в Иркутске очутился. Там в те поры всяк норовил по партиям записаться. И стал я, поверь, не просто солдатишка, а левый есер.

Мефодий именно так и сказал «есер», и Андрею было ясно, что партийная принадлежность для этого прощелыги ничего не значит, он мало что смыслит в программах партий, и вся его цель — мошна, толстый кусок сала.

— Есеры, они — пошуметь любят, — похохатывая, говорил Дикой. — Слово в цене, лихой народец. В конвое у них, как сказано, состоял. Сам знаешь, чё такое — густая служба, но и веселая. Случалось, в чужой карман заезжал. Не без того. Тогда и нос в водочку макать начал, пил, стало быть, не на виду и без лишнего шума, понятно.

Мефодий замолчал и, тяжело вышагивая по валежнику, искоса наблюдал за офицером. Внезапно сказал, не меняя тона:

— Колчака и Пепеляева я стрелял, сотник. Вот этой рукой.

— Врешь ты, — хмуро отозвался Россохатский. — Мусор слов — и только.

— Не вру. Хошь, расскажу?

— Зачем мне, Дикой?

— Затем, чтоб видел ты, ваше благородие, с кем дело ведешь. Узнаешь в упор — гляди, и полюбишь.

Он откровенно издевался над Россохатским.

— Право, не лезь в глаза, — сдерживая досаду, отозвался Андрей. — Молчание — тоже дело.

— Ну, нет — так нет, — согласился Дикой. — Вздохнуть не желаешь?

Присели на траву. Оборванец свернул папиросу, передал кисет Россохатскому. Сказал ворчливо:

— Колчак — тот тихо помирал. А Виктор Николаич — они сильно маялись. Пули боялись. Однако и то известно: страхом от смерти не загородишься.

— И что ж — весело тебе было? — помолчав, спросил Андрей.

— А чё? — похрустел пальцами Дикой, и его глаз налился кровью. — Оно занятно, когда барин дерьмом становится. Весь век других давил — и на́ те! — самого к ногтю.

Андрей долго смотрел в удивительно синее саянское небо, грыз горькую травинку и, наконец, спросил:

— А чего ж ты сюда, Дикой, кинулся? Или сбили с тебя рога?

— Угадал, — согласился одноглазый. — Верно подумал.

Ожесточенно поскреб пятерней грудь, пояснил:

— У бабы одной, буржуечки, обыск чинил, золотишко присвоил. Как не взять — само в лапу лезло, а я ведь о нем, о золоте, весь век тоской исходил. Забрал, одним словом. А бабенка возьми и пожалуйся, стерва. Судили меня тотчас и без пощады. Стреляли там же, на Ушаковке, где я Колчака в расход выводил. И в Ангару спихнули. Да не дошибли, вишь. Отошел я к ночи, в кусты уполз. После в пещере, близ реки, раны зализывал. — Он ткнул в повязку. — Глаз начисто вынесли, суки…

Вздохнул.

— Пошел по шерсть, а воротился стриженый… Ну, хватит о том…

Заплевал окурок, проворчал, поднимаясь:

— К золотцу у меня старая тоска, сотник. Один, скажем, к бабам без меры льнет, другой — от водки без ума. А мне деньги — любовь. Охота, барин, пожить человеком. Каждому свой червяк сердце точит.

Долго шли без слов. Андрей вглядывался в гребень сиявшего перед ними хребта: там, на гольце, только что выпал снег и вершина сверкала, будто посыпанная елочными блестками. Здесь же было тепло, и в кедрах безмятежно шуршали, роняя хвою, белки-летяги.

Все уже понимали — жар на исходе. Земля стекленела ночами от заморозков, а по утрам все ощутимей замечалось, что лес частью зарыжел, частью обронил листву, а та, что еще держится, — в багреце и пурпуре увядания. Восточный Саян медленно и неохотно готовился к зимней спячке. Но были в этой поре перелома природы свои печальные прелесть и благолепие.

Мефодия, казалось, вовсе не занимали красоты мира и думы о зиме, которая должна принести случайной и разношерстной артели немало бед.

Внезапно одноглазый охнул и тут же замер, кинув пальцы на рукоятку ножа.

— Ты что? — шепотом спросил Андрей и потянул руку к кобуре.

Мефодий показал кулак — «Молчи!».

В кустах слева что-то зашуршало, люди резко повернулись на звук, но в тот же миг кто-то выскочил на тропу позади и уцепил Россохатского за руку.

Андрей резко повернулся — и увидел Хабару.

— Это я камень туда метнул, чтоб отсюда меня не ждали, — ухмыльнулся таежник.

— Расплохом взял, — проворчал Мефодий. — Дуришь. От глупого возраста своего.

— Можеть, и так, — суховато согласился Хабара.

Вышагивая за спиной Мефодия и Андрея, Гришка медленно говорил, будто думал вслух:

— В тайге всяко бываеть. Сговорятся, не дай бог, иные человеки, артель передушать — и в путь. С чужим барахлишком… Бываеть…

Андрей поморщился, подумав, что не так-то уж добродушен и прост Гришка Хабара, но потом решил: иначе, может, и нельзя в такой — с бору по сосенке — компании.

Они вернулись к землянкам, когда день был в полном размахе. Хабара довольно покачал головой, увидев, что Дин уже соорудил постоянный очаг, и на огне ровно кипит артельный котелок.

Возле печки хлопотала Кириллова, и Дин смотрел бесстрастными и все-таки пристальными глазами на молодую красивую женщину.

Суп вскоре поспел, Екатерина наполнила миски, и все принялись за поздний завтрак, заедая варево горячими лепешками, испеченными на углях.

Андрей обратил внимание: в артели никто не крестился — ни перед едой, ни после нее. Только китаец что-то шептал про себя, может, молился своему желтому богу.

Поев и подождав, когда отхарчатся остальные, Хабара окинул взглядом людей и сказал, собрав морщины на крутом лбу:

— Зима у порога. Несладка она тут. Чё скажете?

— Али бежать надумал? — спросила Кириллова.

Мефодий проворчал, раздувая крупные, чуть вывороченные ноздри:

— Из своей шкуры не вылезти. Останетесь — и я, как все.

— Моя думай — так ладына, — кивнул Дин. — Берданка ести — умирай нету.

Андрей вздохнул:

— Некуда мне идти. А Кате торчать здесь трудно и не к чему. Ей лучше вернуться.

Гришка с хмуроватым удивлением взглянул на Россохатского, открыл было рот, но его опередила Катя.

— Ты за меня не решай. Своя голова есть. Тут буду.

— Вот и ладно, — облегченно вздохнул Хабара. — Остаемся. Однако потом не ныть. На берегу уговор.

— Ной — не ной, куда ж отсюда бежать? — пожал плечами Дикой.

— Как реки встануть, — продолжал Хабара, — на Шумак уйдем, Чашу искать. Изба там, на Шумаке, добрая есть, был слух. А нет — сами срубим.

— Не вытянем ноги? — осведомился Дикой.

— Можеть, и вытянем. Нужда душить. Минеть она — в город вернемся. Коли там красных нет.

Подумал немного, сказал:

— Снег упадеть — Дин в Иркутск сбегаеть. Даст бог — побили большевиков. Пойдешь, старик?

Китаец колебался всего одно мгновение.

— Ладына.

Катя, запоздало хмурясь, спросила Хабару:

— О чаше речь вел. Какая чаша?

— А то не знаешь, — покосился на нее Гришка.

И торопливо спросил Андрея, уводя разговор в сторону:

— Стреляешь-то ловко?

— Стреляю, — отозвался тот.

— Чё не бахвалишься — одобряю, — ответил Хабара. — Сперва, однако, землю полопатишь, металл поищешь — это сгодится. А там и на зверя — черед. Нас тут пять ртов. Не шутка это.

Артельщик велел китайцу принести к костру все оружие артели. Насчитали винтовку, карабин, бердану Кирилловой, наган, охотничьи ножи и топор. Но патронов было не густо, и Хабара, как от беды, потемнел лицом.

— Хао, — внезапно заговорил китаец. — Моя буду искай патлоны.

Где и когда — старик не сказал.

Ближе к вечеру мужчины отправились в землянку отсыпаться. Андрей решил наведать лошадей.

Жеребец пасся неподалеку от бивака, на небольшой влажной площадке, заросшей багульником и сон-травой. Билютый в этом месте впадал в Китой, пенил студеную, помутневшую от дождей воду и с ревом бил в берега. Обе реки были будто грубо нарисованная картина в раме из кедров и елей. Дышалось просторно и глубоко, как дышится только под пологом леса или еще — на морском берегу.

Андрей знал, что Китой впадает в Ангару где-то между Тельмой и Иркутском. И теперь с грустью поглядывал на резкие волны, летевшие туда, где стоит чистенький город, где цивилизация и крыши над головой.

Вздохнув, направился к полянке. Зефир, увидев хозяина, вскинул голову и призывно заржал. Кобылка, державшая тонкую нервную голову на спине жеребца, тоже выпрямилась и подала голос.

«Уже сдружились, — с нежностью подумал Андрей. — И лошадка добрая, в пару моему коню».

Россохатскому стало вдруг нестерпимо грустно, и он не сразу разобрался, отчего тоска. Потом, кажется, догадался: Зефир — теперь все, что связывает его, Андрея, с прошлой, может, навсегда ушедшей жизнью. Именно сейчас Россохатский почти физически ощутил всю огромность расстояния, на которое забросила его судьба от родных краев, от обжитой России. Шутка сказать, даже до Урала от этой глухомани три тысячи верст!

Морщась, точно от уколов, Андрей выбрал репьи из конских грив и пошел назад.

Сразу же за поляной наткнулся на Катю. Женщина стояла на чуть приметной тропе и вглядывалась в него так, будто была близорука или глуховата.

Андрей заметил эту напряженность позы и неловко пошутил:

— Или не узнали меня, Катя?

— Отчего же? — отозвалась она, зябко ежась в своей грубой куртке. — Тя трудно не признать, ваше благородие.

Помедлила самую малость, добавила:

— Приметен для бабы. И душа, кажется, теплая у тя.

Россохатский поднял глаза на Кириллову и сказал, чувствуя, как сохнет во рту:

— А ты, вижу, неробкого десятка, Катя. Гляди, озлится на тебя Хабара.

— Ему до того дела нет. Никто он мне.

Грустно поглядела на Андрея, сказала с несомненной искренностью:

— Боюсь я, сотник, обижать стануть. Ссориться из-за меня. Нет, не бахвалюсь — баба, как баба. Так ведь одна я тут.

Заключила, не меняя тона:

— Оттого сама выбираю. Чё скажешь?

Андрей не был наивен. На ухабистом военном пути попадались ему всякие женщины, и часто ловил он на себе жаркие взгляды девчонок и вдов. Но чтобы вот так, без утайки и вслух говорили о том — случилось впервые.

— Ну? — спросила Екатерина, покусывая травинку и даже будто бы с любопытством ожидая, как поведет себя Россохатский.

— Ведь не знаю тебя, Катя… — промямлил Андрей. — Спасибо тебе…

И смутился вконец, поняв, что говорит постные и глупые слова.

— Не больно ты разговорист… Да и застенчив, как кошка в чужой избе, — усмехнулась женщина, и на ее лбу появились красные пятна раздражения. — И я тя не знаю. Однако сказала, чё хотела.

— Не сердись, — потерянно пробормотал Андрей. — Право, не знаю…

— Экой ты! — вздохнула женщина. — Вроде курицы: крылья есть, а летать не умеешь.

Она окинула Россохатского взглядом, в котором странно уместились досада и внезапное уважение, пожала плечами и пошла к лагерю.

На следующее утро, только стало светать, Хабара поднял артель. Все торопливо поели печеных лепешек с чаем, и Гришка сказал, искоса следя за Катей:

— Чаша неведомо где и сыщем ли — леший знаеть. Без капитала не уцелеть. Покопаемся пока тут — авось малое золотишко подвернется. Выйдут глухари[38] — пропадем. Верно говорю.

Добавил, не желая врать:

— Много тут не намыть, да все одно лучше, чем ничё.

Не услышав возражений, распорядился:

— Мефодий, Дин и я шлихи станем брать. Сотник подле нас потрется пока, а там — на лесованье пойдеть. Ты, Катя, кошеварь, черемухи на муку нарви, чагу[39] поищи для чая. А время останется — нам пособишь. Так оно ладно будеть.

Собрав нехитрый инструмент, старатели, вытянувшись цепочкой, пошли к Билютыю.

Двигались в затылок, гуськом. Россохатский вышагивал позади — и вдруг заметил, что разглядывает спины таежников и улыбается. Он даже не понял сразу — почему? А поняв, беззвучно рассмеялся. Дин, Гришка и Дикой смахивали сейчас на охотничьих собак, взявших понизу еще сильный след дичи. Они вытягивали шеи, вздрагивали, и Андрею казалось: даже потявкивают от нетерпения и жадности.

Сойдя к сырому каменистому берегу, Мефодий вдруг закружил на одном месте, и это только усилило схожесть бродяги с промысловым псом на охоте.

И Хабара, и Дин тоже затоптались, завертелись у бережка, и глаза их щупали песок не хуже пальцев, которые сгибались и выпрямлялись сами по себе.

— Тут? — спросил Хабара. — А? Как глядишь, Дин? Как, Мефодий?

Китаец отошел в сторонку, и губы его зашевелились. Затем прихватив лоток и кайлу, никому не сказав ни слова, Дин поспешил к устью Билютыя.

Гришка и Мефодий посмотрели друг на друга, согласно качнули головами и разбежались в разные стороны.

Андрей увязался за артельщиком. Хабара набил лоток донным песком и опустил его в воду. Тотчас вытянул из-за пояса железный гребок, схожий с малой садовой тяпкой, и стал размешивать содержимое посудины. Растерев комки глины, попавшие вместе с песком, принялся встряхивать и мыть пробу. Он делал это до тех пор, пока из лотка не перестала, будто дымок, змеиться взвесь. Наконец на дне осталась одна черная крупка.

Таежник долго и пристально разглядывал шлих.

Золотинок не было.

Хабара оглянулся на Андрея, буркнул:

— Поганые грибы — первые вырастають. Поищи и ты. Авось пофартить.

Россохатский, внимательно наблюдавший за действиями Хабары, тоже вошел в воду. Ему показалось, что промывка — совсем несложное, нехитрое и, может, даже приятное дело. Если, разумеется, трудиться не зря.

Андрей сильно разминал пальцами пробу, встряхивал и перемешивал ее, стараясь очистить от ила и глины.

— Ты не тянись за черным шлихом, — посоветовал Гришка, не поднимая головы. — Гож и серый. А то, гляди, золотинки выплеснешь, — навыка нет.

Работали молча, с мрачной решимостью, без перекуров, не отдыхая. Но лишь солнце встало над головой, артельщик выбрался из реки и, приложив ладони ко рту, хрипло прокричал:

— Ша-абаш!

Когда все сошлись и сели кружком, Хабара, больше для порядка, спросил:

— Ну? Пусто?

— Пусто… — откликнулся Мефодий.

Андрей кивнул, давая понять, что и в его миске не оказалось ни одной блестки.

Китаец посмотрел на всех узкими, казалось, равнодушными глазами, достал из-за пазухи плоскую бутылку и поднял ее над головой. Андрей, вглядевшись, заметил на дне две желтых пылиночки, два крошечных огонька, мгновенно отразившихся в глазах Мефодия и Гришки.

— Чё ж ты молчал, варнак! — не то весело, не то с озлоблением прокричал Хабара. — Нашел золотишко и молчишь, ходя!

— Чиво кличи? — спокойно отозвался Дин. — Тебе кличи — золото убегай.

После отдыха работали уже оживленней, будто эти две желтые искорки согрели кровь, заставили быстрее и громче биться сердца.

Хабара, покопавшись не старом месте, направился к Дину.

— Где нашел? — спросил он у китайца. — Тут? Тащи всех сюда.

Люди вскоре сошлись в кучку и стали, не торопясь, раскапывать мелкую гальку берега.

Уже через час добрались до плотного слоя глины, и Хабаре весело прищелкнул языком.

— Ложный плоти́к, Андрей. Вишь, глина крепкая, вроде камня. Золоту сквозь нее не утечь. Колупай, паря!

В лагерь вернулись, когда уже солнце упало к горизонту. Молча поели похлебки и повалились отдыхать.

Андрей с удивлением обнаружил, что не очень устал. Может, бодрила приятная мысль — ничего мудреного в деле нет, и он справится с ним, минет срок, не хуже других.

Поворочавшись на лапнике, Россохатский понял, что не заснет, и, выбравшись из землянки, пошел к Зефиру.

Жеребец встретил его коротким ржаньем, — и вновь защемило сердце, припомнились конные игры в станице, и отцовская лошадка, и сладко-тревожные шорохи ночного.

На обратном пути опять встретилась Катя. Он, глядя в сторону, обошел ее, и женщина не сказала ни слова. Будто столкнулись нечаянно и равнодушно разошлись.

Утром Россохатский брал шлихи уже с некоторым навыком, и Хабара довольно поглядывал на него и говорил, чтоб слышали Мефодий и Дин:

— Молодец, малый. Большая голова — никому не груз.

И Россохатскому была приятна эта похвала.

…К исходу недели дорылись до скалы. Хабара, чуть передохнув, подозвал Россохатского, ткнул пальцем в развороченный берег:

— Глянь, Андрей.

Сотник долго всматривался в кучу песка, гальки и глины, наконец пожал плечами.

— Ну, как же! — удивился Гришка. — Аль не ясно те: коренная порода[40] пошла. До золотца докопались!

Андрей на всякий случай улыбнулся, девая понять, что понимает шутки.

Хабара весело сплюнул, опустился на колени, велел сотнику присесть рядом.

— Это ж видимое золотишко, паря. Давай колупай рядом. Глядишь, на банчок спирту добудем с тобой.

Дикой еще накануне оторвался от всех и ушел к месту, где Китой круто поворачивал на север. Найдя на изгибе песчаную косу, одноглазый с усердием брал там шлиховые пробы.

Вечером, шагая в лагерь, Хабара полюбопытствовал:

— Чё у тя, Мефодий? Фартить али как?

— Есть знаки, — неохотно отозвался Дикой. — Косовое золотишко пошло. Мелкое. Однако — тоже золотишко.

— Ну-ну… — ободрил его Хабара, делая вид, что не замечает жадной скрытности оборванца. — Лиха беда почин.

Шурфовали всю первую половину сентября на Билютые и безымянных притоках Китоя, выше устья Билютыя. Берег изъязвили закопушками и на дно их беззвучно и медленно натекла вода.

Как-то, когда обедали на берегу, куда Катя принесла котелок с едой, зашел разговор о харче. Разливая по мискам суп, Кириллова сказала Хабаре:

— Солонина в горло не лезеть. Сгородил бы заездки, чё ли? Тут ленка много и таймень тоже. Нешто нельзя?

— Добро, Катя, — согласился артельщик. — У самого́ от солонины мозоль на зубах. Сгородим.

Вечером того же дня на притоке Китоя стали ладить заездки. По дну реки, от берега до берега, поставили козлы и плотно оплели их тальником. Неподалеку от бережка оставили узкий проход и напротив него укрепили корыто, выдолбленное из куска кедрового сухостоя.

Уже к утру следующего дня рыба так плотно забила «грабли» корыта, что их совсем не стало видно. Андрей, таскавший тайменей к берегу, с опаской поглядывал на пестрых губатых хищников, иной из которых весил пуд и больше. Чешуя рыб отливала серебром, золоченые плавники горели на солнце, и Россохатский усмехнулся: это серебро и золото надежнее того, какое они ищут.

Часть добычи засолили, чтоб не протухла. Из рыбы теперь варили уху; пекли тайменей и ленков в глине, посыпая припасенной черемшой[41].

А время не стояло на месте, и уже задували сильные ветры, навершья гор были совсем белы. Люди зябли, но больше других мерз Мефодий, одетый в рванье.

Обычно он просыпался раньше всех и, не вставая с лежанки, ежился, слушая с непонятным озлоблением трубную перекличку изюбрей.

Быки ревели свою брачную песню на заре, где-то под гольцами, и их зов, то грозный и пылкий, то горький, как боль, потрясал и настораживал тайгу.

Мефодий не понимал, отчего песня оленей давит его грустью и злобой. Может, потому, что Дикой был вечно голоден, а осенний изюбрь — жирное мясо, а может, оттого, что вот даже зверь имеет свое счастье, свой край и надежду, а он, Дикой, крив и бездомен, как последняя собака или даже медведь-шатун — грязный, тощий и злой.

Золото складывали каждый в свой кошель, ревниво пряча добычу от чужих глаз.

Тогда же, в сентябре, Россохатский, по слову артельщика, откололся от всех и отправился добывать зверя. Приходил к воде лишь затем, чтоб узнать — не нужна ли помощь и как подвигается дело?

— Нечем бахвалиться, — отвечал Хабара. — И копаться недолго уже — холода идуть.

Вечерами грудились у огня, и Гришка, норовя поддержать дух старателей, рассказывал о редких удачах, о самородках и даже будто бы глыбах, вымытых реками гор из прибрежного кварца. Повествуя, косился на Кириллову — и ему казалось: она бледнеет и прячет глаза.

Хабара досадовал на Катьку, распаляясь и уверяя себя, что дочь Матвея не может не знать, где Чаша, но не желает сказать секрет. Однако опасался сердить Кириллову и держал пока при себе укорные, злые слова.

Покашливая, артельщик втолковывал Россохатскому, что оно такое — русловая или косовая россыпь и как они видятся в логах и долинах ключей.

— Золотце без кварца редко живеть, — сообщал он, потирая озябшие руки. — Кварц — пол-удачи лишь, а все одно искать копотно и не найти, пока всю тайгу ощупкой не переищешь.

Обкипая махорочным дымом, поучал:

— Прячеть земля свое добро, ровно скряга — под травкой и дерном, под кедром и камнем, — поди-ка — угадай! Оттого выглядывай золотишко там, где вздыбил корни порушенный кедр, где оборван круто берег реки, где темнееть горочка свежей земли, вынесенная зверюшкой из норы.

Ну, нашел кварц, а дальше? Отломок мало что значить — жила нужна. Вот и гребись по склону вверх, туда, откуль все рушится, к рекам и долинам ползеть. А наткнулся, дасть бог, в оба гляди: нет ли видимых золотин?..

После таких бесед долго молчали, каждый — о своем. Гришка ложился на спину, рассматривал в угольно-черном небе крупные звезды, похожие на самородки-окатыши, вздыхал.

— Леший старателя на всяком шагу путаеть. Есть люди-обманки, и звери-обманки, и травы-обманки, — не ново это. И золото им под стать — тоже имеется. Иной раз вблизи благородного металла теснится медный, а то и серный колчедан. Похожи на золото, как брат на брата, но колчедан — надувала, обманка, плут. Так вот, гляди, не обманись, сотник…

Дин обычно в беседах участия не принимал. Ни разу не засмеялся шутке, не задал ни одного вопроса, и трудно было судить — слушает он Хабару или Дикого или только делает вид, что весь — внимание.

И оттого Андрей сильно удивился, когда старик однажды, посреди разговора, сморщился и устало покачал головой.

— Ты чё, Дин? — поинтересовался Гришка.

— Шибко долго золото ищи. Дин думай: женьшень лучше. Ищи лучше и фацай[42] много есть.

— Как это? — усмехнулся Мефодий.

Бесстрастные глаза азиата оживились, на лице табачного цвета появился румянец, и весь он мягко и гибко задергался, будто ящерка у добычи.

Дин впервые говорил так много. Он рассказывал о корне молодости и счастья так, как о том говорят лишь старики, у которых тело уже умирает, а душа упирается и кричит потому, что помнит о радости и хочет ее. И выходило из рассказов: если «божественную траву» зашить в тряпочку и носить на голой груди, то никакой мороз не тронет тебя. И старость тебе не страшна, ибо корень — сила рук твоих, держащих кайлу, и твердость глаза на мушке ружья, и мощь твоей страсти, без которой презрительно морщатся губы женщин.

Даже если ты уже приговорен богом к смерти, но пожуешь немного «зерна земли» — то будешь жить еще день или, может, два дня.

А все это оттого, что женьшень родится совсем не из семян, — эго-ди[43] очень ошибаются, думая так, — а от удара грозы в горные ключи. Поэтому иногда и называют его «женьданьшень» — «корень-молния». Рожденный небом и водой, он чист, как сяохай[44], и его любовь — непорочному человеку. Если ты испорчен, злобен, вооружен, «душа яшмы» уйдет от тебя в провалы глубин, и тайга станет выть, как много волков, и горы, сотрясаясь, обрушат себя с высот. Вот потому люди, уходя на корневку, не берут в тайгу ни винтовок, ни кольтов, ни бердан.

Потом старик сообщил, что «царя растений» нельзя искать одному. Нужна артель. Нет, не только потому, что девять найдут больше одного.

— Один ходи — пропади ести, нету нигде, — пояснил Дин, и узкие глаза его холодно блестели, будто китаец вспоминал, как пропадали люди или, может быть, как пропадал сам.

— Сколько же в артели бываеть людей? — спросил Хабара. — Два — артель?

Дин отрицательно покачал головой.

— Два не ходи. Один люди убивай другой — никто не смотли, никто не знай. Четыре — тоже нет. Четыре на чжунгохуа[45] — «сы» и смерть на том языке «сы». И восемь люди — нельзя. Когда артель восемь, восемнадцать, двадцать восемь — все умли.

Старик знал секрет: самая удачливая артель — девять, десять, одиннадцать человек. У такой ватажки — успех, и никто не сделает плохо ее людям — ни звери, ни хунхузы, ни даже голод и болезнь.

Россохатский машинально подумал, что их тут пять душ, и это скверное число. Но тут же молча посмеялся над собой.

Дин закурил трубочку и задумался. Андрей почему-то обратил внимание на то, что трубка у старика бурятская, на длинном мундштуке, и курит он какой-то немыслимый табак, почти черный и, вероятно, небывало крепкий.

— Дорог он, корешок тот? — полюбопытствовал Хабара.

Старик сам присутствовал на торгах и знает: один вес женьшеня — втрое дороже веса золота и в двести раз — серебра. Шестнадцать лет назад, в 5-м году (тогда закладывали чугунку на Сучан) люди наткнулись на «царь-корень», весивший полтора фунта! Этому чуду, судя по рубцам на шейке, было никак не меньше двухсот лет. Редкостную находку привезли в Шанхай и продали за 5 тысяч мексиканских долларов.

Китаец внезапно замолк. Узкие глаза погасли, морщины снова взбугрили лоб, а редковатые усы и бородка подтянулись друг к другу, точно заперли рот на засов.

— Вечерять пора, — позвала Катя. — Остынеть все.

Черпая из миски пропахшую дымом уху, Россохатский старался не смотреть на Кириллову. Но глаза постоянно тянулись к ней, и Андрей злился, что ведет себя, как мальчишка-пятиклассник, впервые почуявший в слове «женщина» хмельные звуки.

Разговор о золоте и фарте не прекращался даже во время еды. Кто-нибудь вдруг начинал уверять, что из одного грамма металла можно вытянуть проволоку длиной в две версты, а то и в три с половиной. Со вздохом вспоминали гульбу старателей, которым выпал фарт. И были эти слова, будто древняя и страстная песня о волшебном ключе, которым открывают дверь в красивую жизнь.

Андрей слушал рассеянно. Нет, не оттого, что не понимал почти сказочной силы золота. Понимал. Но то была простая арифметика, и не содержалось в ней ничего общего со страстью, сжимающей сердце. Арифметика, которая к тому же свидетельствовала: чтобы добыть одну часть металла, случается, разбивают струями воды двенадцать миллионов частей породы. За удачу надо платить каторжным трудом. Игра не стоила свеч.

«Зачем стараются? — думал Андрей. — Ах, да — фарт! Сеять хлеб — надежней и проще. Но хлеб и фарт — не родня. На золоте, бывало, богатели в неделю. Они всегда помнят о том, но забывают: с большей вероятностью можно прожить нищими весь век…»

В этот вечер ужинали поздно.

Мужчины молча жгли табак у догорающего костра, и дым струился над их головами, обагренный последними отблесками огня.

Катя помыла посуду, отнесла ее в землянку, вернулась и, отойдя в глубь леса, села на поваленную старостью ель.

Укрытая темнотой, она видела, как пошли спать Дин, Мефодий и Хабара, а Россохатский, постояв у входа, решительно повернулся и направился к лошадям.

Женщина двинулась вслед за ним, беззвучная и невесомая, точно тень. Вблизи поляны, где паслись кони, схоронилась за кедр и пристально, даже напряженно наблюдала за Россохатским.

Над горами висела яркая, будто из чистого золота, луна, и зыбкое сияние ее недвижно текло на землю.

Андрей примостился на пеньке и затих. Зефир и Ночка добывали привядшую траву из-под первого гнилого снежка, и сотник с грустью видел, что лошади не наедаются. Он загодя припас для них сена, срывая ветошь — жесткую подсохшую траву — руками, но корма было мало, и Россохатский берег его для зимы.

Жеребец с кобылкой ходили все время двоечкой, иногда замирали, прижавшись друг к другу.

Вскоре Россохатский подошел к лошадям.

Кате было хорошо видно и слышно, как Андрей говорил животным щемящие душу нежные слова, выбирал репьи из длинных нечесанных грив.

Но вот он отправился к землянкам.

Катя, подождав, когда сотник поравняется с ней, вышла из-за кедра, спросила, покусывая разом засохшие губы:

— Аль я не гожа те, барин?

Андрей пожал плечами.

— О чем ты, Катя?

— Глаза те заслепило, — хмуро пробормотала женщина. — А можеть, и сердце у тя незрячее вовсе?

— Экая ты странная, право, — вздохнул офицер, понимая, что говорит и ведет себя совсем не так, как надо бы, черт ее побери, эту диковатую таежную бабенку!

— «Странная»! — усмехнулась Катя. — А я люблю, барин, по жердочке ходить. Али нельзя мне?

— Не зови меня так, — попросил Россохатский. — Какой я барин? Все достоянье мое на Урале — изба.

— Нет, — покачала головой Кириллова. — Ты офицер, значить — барин.

Она вздохнула, сказала, глядя куда-то мимо Большой Медведицы, черпающей своим ковшом черную воду неба над головой:

— Ты с нами, а не наш. Мужики-то не так себя ведуть.

Внезапно обняла Россохатского за шею, кинула:

— Пойдем в лес, Андрюша… голубчик… Пойдем!

Она потащила его в темноту деревьев, шла мелким шагом, натыкалась на ветки и все-таки не выпускала из своих объятий.

Он брел за ней в этой глупой и смешной позе, чувствовал силу ее горячих рук, запах длинных волос, выбившихся из-под фуражки, злился и хмелел от ее близости.

И когда они зашли почти в полную темень, сотник, загоревшись и уже не помня себя, рывком поднял ее на руки и мягко положил на редкую иссохшую траву, чуть прибеленную снегом.

Здесь он будто совсем потерял память, все позабыл, а когда опомнился, увидел, что рвет с Кати ее одёжку, а Катя молча, со злой и счастливой улыбкой, не дает ему сделать это.

Наконец он совершенно понял, что́ происходит, опомнился, резко оттолкнул ее и, отойдя в сторонку, бросил устало:

— Извини. Бога для. Одичал я в глухомани, дурак!

Кириллова смотрела на Андрея невнятным взглядом, и ему казалось, что женщину колотит дрожь.

— За чё ж тя извинять? — внезапно отозвалась она почти ровным голосом. — Чё ж я за баба такая, коли в трущобе, одна, мужикам нравиться не стану? И ты прав, ваше благородие, чё на девку позарился, и я права, чё не под всякую песню подплясываю.

Она поднялась с травы, сбила снег с куртки, сказала с ясно слышимой грустью:

— За худого не хочется, а хорошего негде взять… Вот только во сне замуж и выходила…

Андрей резко повернулся и, не сказав ни слова, пошел к землянкам. Он брел и думал, что Катя просто куражилась над ним, диковала, тешила бабье свое тщеславие.

Бесшумно спустился в землянку, лег на лапник и закрыл глаза. Но заснул лишь под утро.

Новый день был неработный. Гришка изладил небольшую баньку-шалаш, и туда, собрав всю посуду, натаскали каленой воды.

Как только Катя исчезла с березовым веником за плетеной дверцей, Андрей взял карабин и направился в лес.

Теперь реже слышался рев изюбрей, но табунились и текли к югу гуси и утки, и Россохатскому случалось сшибить зазевавшуюся у воды птицу. Однако таежники считали охоту на пернатых баловством, в упор подступила зима, а она спросит — что летом припас? Однако ни оленя, ни кабана, ни медведя ни разу не встретил в тайге беглый офицер.

Последние перелетные отправлялись к теплу. Стаи уходили в степную Монголию, в Китай, в Индию, на Аравийский полуостров. И Андрей думал о том, что он слабее и несчастнее всех этих маленьких, оперенных существ, улетавших туда, куда звала их душа.

— Душа! — усмехнулся сотник. — Какая у них душа? Впрочем, бог знает. Может, придет еще срок, когда человек выявит душу у всего сущего на земле, у всего живого.

Россохатский пробирался по ущелью, в котором все еще бесновался Китой, не сломленный холодами. Река катила стылые волны на северо-восток, хлестала жгутами воды по голубоватым заберегам.

И эта стынь, и глушь, и борода на лице, и последние отголоски трубного рева изюбрей на подгольцовых отрогах — все это наполняло душу такой тяжкой тоской, что впору было заплакать, завыть над собой по-бабьи, в голос.

«Господи! — думал он. — И это я, сын учителя, офицер, таскаюсь здесь скопом с прощелыгами и бабенкой, которая сама не знает, что хочет!»

Он вспомнил прошлую ночь и Катино дерзкое поведение, похожее на издевку, но — странное дело! — не ощутил досады. Ему даже померещилось, что он думает об этом ее нежданном сопротивлении с похвалой или, во всяком случае, без тени гнева.

«Нельзя мне путаться с ней, — старался он убедить себя, вышагивая по берегу реки. — Все мужчины, даже Дин, немедля станут мне врагами. А споры тут всегда кончаются одинаково — кровью. Ткнут в спину ножом — и делу конец. Ах, Катя, Катя!..»

Внезапно Россохатский вздрогнул, рванул из-за плеча карабин и передернул затвор.

В прибрежной воде, задом к человеку, стоял крупный бурый медведь. Он шумно бил лапами по воде, не то наслаждаясь игрой, не то ловя рыбу, и не замечал опасности.

Это удивило Андрея. Он знал, что у медведей отменный нюх и сильные, точные глаза. Однако тут же понял: ветер идет от зверя к нему и косолапый не чует человека.

Но вдруг животное замерло и резко повернулось боком к берегу. Как видно, тревожный запах все же дошел к ноздрям космача.

Замирая от охотничьего хмеля, сотник вскинул карабин, навел мушку под лопатку зверя и, затаив вдох, мягко спустил курок.

В следующую секунду медведь кинулся к человеку, и Андрей запомнил маленькие пронзительные глаза, впившиеся в его глаза.

В первый миг во взгляде зверя, как показалось Россохатскому, даже не было злобы: одно ощущение боли и вопрос. Но почти сразу же космач затрясся от ярости и, рявкнув, пошатываясь, косо пошел вверх.

Зверь вырвался на берег, попытался вскинуть передние лапы, но завалился на бок. Тотчас вскочил снова и, рыча, тяжело ворочая головой, двинулся на врага.

Когда Россохатский опомнился, всё было кончено. Медведь лежал в аршине от него, уронив огромную оскаленную пасть на лапы, и смотрел синими остекленевшими глазами в гущу молодого ельника. Казалось, он хохочет во все зубы, разглядывая там синичку-пухляка, черная шапочка которой мелькает среди зелени.

Сотник бросил рассеянный взгляд на землю и удивился: в запорошенной траве желтели три стреляные гильзы.

Андрей сел на ствол сбитого бурей кедра и дрожащими пальцами стал сворачивать цигарку. Табака почти не было, одна пыльца, но все равно хотелось подымить и успокоить нервы.

Закурив, взглянул на убитого медведя и тут же отвел глаза. Почему-то стало неприятно, будто испачкал руки грязным делом.

«Экие сентименты! — выругал он себя. — Здесь тайга и законы тайги. Или я — зверя, или он — меня».

Россохатский без толку сидел, сосал из самокрутки дурной дым и не знал, что предпринять. Утащить тушу он не мог: зверь весил, самое малое, десять пудов. Оставить, даже на время, добычу нельзя: мясо расклюют, разорвут, растащат соболи, птицы, куницы, хорьки. А то может пожаловать и сама рысь.

Что же предпринять? Сиденьем мяса не унесешь!

Разве разжечь огонь или положить на добычу карабин? Запах металла и человека напугает хищников, во всяком случае — задержит их. А за это время можно сбегать в лагерь и привести людей.

Внезапно из-под ног Россохатского вырвался малый зверек, взлетел на лиственницу и резко засвистел. Почти тотчас за спиной сотника раздался треск: человек или зверь продирался прямо через заросли, не таясь, не страшась никого.

Хруст становился все отчетливее, он приближался быстро, и руки Андрея сами собой подняли карабин на уровень груди и передернули затвор.

Вот уже затрещало совсем рядом, и из ерника вышла… Катя. Она тоже держала наготове свою берданку; лицо раскраснелось, но на висках пробивалась бледность тревоги.

Кириллова была на этот раз в суконной юбке, на которую опускалась темная шерстяная кофта городской вязки.

И Андрею, помимо воли, бросились в глаза и ее легкая фигура, и стройные ноги в черных яловых сапогах.

Катя спросила, чуть задыхаясь, может, от быстрой ходьбы, может, от волнения:

— Целый?

— Целый, Катенька.

— Ну, слава те, господи! А то слышу — три выстрела, оробела: задереть медведь.

— Отчего ж решила, что медведь?

— А как же! На каборожку столь пуль не тратять. Сразу поняла: космач.

Она посмотрела сияющими глазами на Андрея, любуясь его тонкой фигурой и повторила:

— Слава господу — целый…

Спросила, лукаво узя глаза:

— А ты, чай, курить до смерти желаешь?

— Верно.

Она отвернулась, пошарила за кофточкой, достала кусок газеты, сложенный пакетиком.

Россохатский осторожно отогнул края бумаги, увидел щепоть махорки и, заглянув в довольные Катины глаза, признательно улыбнулся ей. Тут же свернул изрядную папиросу и высек огонь.

Они были так увлечены своей радостью, что не заметили Гришку, выросшего возле туши. Хабара стоял, опершись на винтовку, и разглядывал зверя, а может, лишь делал вид, что осматривает добычу. Столкнувшись глазами с сотником, пожал плечами и сказал, будто чрезвычайно удивился себе:

— А я без топора, паря. Никак, леший меня обошел.

Распорядился:

— Поди, Кириллова, Дикого покличь.

Катя топталась возле Андрея — и было видно: не хочет уходить.

— Иди, иди… — повторил артельщик. — Чё кулем стоять?

Когда женщина ушла, Хабара беззвучно рассмеялся, кинул Андрею:

— Ну, не полошись, сотник! Я все давно вижу. Сморгались, чай?

Россохатский покосился на Хабару, проворчал:

— Под ногти не лезь, право! Зачем?

Хабара отозвался хмуро:

— Красоту не лизать, парень. У меня на нее свой интерес, на Катю. Ты помнишь.

В чаще треснул валежник, еще раз — и все стихло.

«Не ушла сразу… Боялась, как бы ссоры не вышло…» — подумал Андрей, и впервые за время скитаний ему показалось, что он, пожалуй, не одинок в этой ужасной глуши.

Кириллова вернулась к реке с Диким. Мефодий не стал терять времени на расспросы, вытащил из-за пояса топор и живо срубил крепкую небольшую сосенку.

Медведю связали ноги, подвесили на жердь, благоухающую смолой, и, покряхтывая, потащили в лагерь.

Дин топтался у землянки, вытягивал шею так сильно, что его узкая бородка дыбилась в уровень с глазами, бормотал:

— Холосо, шибко холосо.

Медведя свежевал артельщик. Он выпрастывал зверя из его кожаной одежки с непостижимой быстротой и ловкостью.

Андрей стоял рядом, наблюдая за точными движеньями Хабары.

Смутные и противоречивые чувства отражались на лице Россохатского. Медведь был, точно воском, залит салом, и сотник понимал, что добыл артели отменное мясо. Но стоило бросить взгляд на связки безукоризненных мускулов животного, — и снова приходило ощущение невнятной жалости.

Гришка говорил, орудуя ножом:

— Чай, сала одного за три пуда будеть. Сладкий медведь!

Утром Хабара отослал Мефодия и Дина на промывку песка, а сам остался у лагеря: предстояло соорудить коптилку, нарезать ломтями и просолить мясо.

Коптильня оказалась не бог весть какое сооружение. Гришка врыл, в землю столб, накрыл его нехитрой, крышей из хвои, так что получилось вроде гриба. Вытесал из сухостоя палки-вешала и приспособил их под навесом. После того, с помощью Кати, нарезал медвежатину на тонкие длинные ломти и стал солить.

Повесив мясо на жердях, Хабара сложил под ним костер, посыпал мхом — и поджег. Дрова тихо тлели, и дым густо взбирался к вешалам.

— Моя служба теперь вся, — кинул Гришка Андрею, обтирая руки пучком травы. — Сутки, а то и двое — огню работа.

Мельком взглянув на Катю, распорядился:

— Я — на Билютый, однако. А ты, срок найдешь, шкурой займись.

— Дикой поскоблить, — с неудовольствием отозвалась женщина. — Мне еще черемуху толочь.

— Ну, Дикой — так Дикой, — не стал спорить артельщик.

И ушел, оставив Катю и Россохатского вдвоем.

Как только Гришка спустился к реке и пропал из виду, Катя подошла к Андрею, сказала, прижимая руки к груди, точно готовилась прыгнуть с обрыва вниз:

— Иди на закат, туда, где зверя убил… Я — за тобой. Иди…

— Зачем? — не понял Россохатский.

Женщина исподлобья взглянула на него и, пытаясь подавить раздражение, подтолкнула в спину.

— Иди, ваше благородие.

Сотник пожал плечами и вяло зашагал в лес.

«Что взбрело в голову? — думал он, наталкиваясь на ветки и забывая прикрыть лицо. — Какие тайны?»

Он вдруг обозлился и вслух обругал Катю:

— Право, дурит баба!

Женщина догнала его вскоре, и двигались они как-то чудно: не рядом, не парой, а гуськом. Кириллова ступала позади неслышным охотничьим шагом, молча, и только дыхание ее изредка долетало до него.

Вблизи Китоя Катя внезапно обошла Андрея и повернула на юг, лицом к далекой монгольской границе.

В версте от реки увидела хоровод елочек, забралась в него, проворчала:

— Шинель постели. Посидеть хочу.

Опустилась на жесткое выгоревшее сукно, зябко поежилась, попросила:

— Сядь близ. Погреться мне надо.

Россохатский сел, и она тотчас прижалась к нему, обвила руками его шею, но опять как-то странно, точно держала его губы на отдалении, боясь — станет целовать.

Андрей почувствовал, что ее руки дрожат, что вся она, как свернутая предельно пружина в сильной, но робкой руке. Посмотрел женщине в глаза, и ему показалось, будто они — небо, по которому волнами проносятся облачка, то грудясь в кучку, то исчезая бесследно. Он уже и сам стал волноваться, ощущая, как сильно ударяет сердце по горлу, уже почти зная — должно произойти важное и милое, — но держал себя в узде, не давая Кате, как в прошлый раз, обидеть себя.

Чтоб как-нибудь уйти от неловкости, сказал, одними глазами показывая на небо:

— Гляди, какое оно разное. Будто море.

Кириллова спросила, не отнимая рук от его шеи:

— Какое ж оно?

— Море?

— Да.

— Как слезы. Соленое.

— Нехорошо это — слезы.

Он не согласился.

— Случаются всякие. И в радости плачут.

Внезапно поинтересовалась:

— Ты свово коня сильно любишь?

И сама ответила: — Сильно.

Поглядела на кроны сосен, залитые солнцем, вздохнула.

— Всю войну — на Зефире?

Он попытался помотать головой.

— Нет, что ты! Подо мной трех коней убило. До Зефира дончак был… Видала дончаков?

— Откуда ж? Какой он?

— Казачий конь, Катя. У меня был старого, чистого типа. На взгляд неприметен. Невысок, голова горбом, ноги и шея длинны весьма. Зато быстр и поворотлив, как ящерка! А в бою и миг многое значит…

— Можеть, и так…

Андрею казалось, что Катя слышит его и не слушает, и он сердился в душе: «Нашла тему!». Но женщина не выпускала его из жестких объятий, и приходилось продолжать нелепый этот разговор.

Он сообщил, какие бывают у коней аллюры, то есть хода́, чем отличается карьер от галопа и что рысь — искусственный аллюр, а иной рысак покрывает за минуту без малого три версты. И оттого сердце у чистокровки вдвое больше сердца обычной лошади.

Россохатский отлично понимал, что весь разговор о лошадях не имел никакого значения для Кати, и Катя это тоже, бесспорно, понимала, потому что в жизни никак не обойтись без условностей, что ни говори.

Андрей думал об этом и оттого не сразу услышал слова женщины, будто приглушенные расстоянием.

— Ляг ко мне на колени. Можеть, так лучше будеть.

Он поглядел ей в лицо, увидел, что все оно теперь горит жаром, и сам ощутил в себе жар — и легкий, и знобящий, и праздничный разом.

Катя гладила его по волосам, пропускала их через пальцы, но всякий раз, когда Андрей пытался привстать, сильно прижимала его голову к коленям.

Сотнику казалось: Катя, задыхаясь, бежит сама от себя, не может убежать — и ею овладевает нервная приподнятость, похожая на отчаяние.

Она трепала его по щекам, роняла с грустью:

— Волос у тя ощетинился совсем… Постарел ты с виду.

Вдруг резко склонилась к Андрею, сжала его сильными, грубоватыми руками и, вся опав, лихорадочно зашептала ему в ухо:

— Скорей, Андрюшенька, скорей! Голубчик… скорей!.. Господи, какой же… Ну, скорей же!..

Она тыкалась ему губами в щеку, и были они жесткие, как сосновая кора, и жаркие, будто эту кору выбросили из костра миг назад.

Андрею тоже ударил в голову хмель, его точно окатило непомерным праздничным жаром: он в упор увидел синие, испуганно-торжествующие глаза Кати и тогда совсем уже перестал понимать, что вокруг и где они.

…Он долго целовал ее в лоб, в губы, в слезы — и все не мог оторваться. Потом выбился из сил и сказал, пытаясь выровнять дыхание:

— Я даже и помыслить не мог, Катя, что — первый у тебя… Боже мой… как же это?..

Ласковые эти слова почему-то не понравились Кирилловой. Во всяком случае, так показалось Андрею. Она поднялась с шинели, одернула кофту и усмехнулась.

— Не дорого дано, так не больно и жаль.

Он тотчас вспомнил, как старалась Катенька в прошлом походить на грубоватую, видавшую виды женщину, и теперь отчетливо понял, что внешняя эта жесткость — точно луб на стволе, назначение которого — защищать дерево от тычков и непогоды. Женщина не могла, разумеется, не радоваться тому, что стала ему близка, и все же должна была жалеть о том, что уже ушло и никогда не вернется.

Она поступала иной раз непонятно для Андрея и вот сейчас, сев рядом, сказала почти с вызовом:

— Давай в считалки играть, сотник.

— В считалки?.. — переспросил он, удивляясь, что ей взбрело в голову тешиться детской игрой именно теперь. — Ну, коли хочешь.

Катя стала считать, тыкая пальцем то в него, то в себя:

Андрею показалось, что она хочет, бог весть почему, уколоть его этим «чижиком в офицерском чине», и сказал о том Кате.

— Нет, — серьезно забеспокоилась она. — Так — в считалке. Я с детства знаю. А вспомнила: там — и причина, и офицер, и водочка… Ну вот, — последнее слово на тя пало — те моя воля закон.

— Какая же воля, Катя?

— Исполнишь?

— Да.

— Все?

— Да.

Она объявила, глядя ему в глаза:

— Выпить хочу. Достань мне веселухи, Андрей.

Россохатский спросил смущенно:

— Где ж взять, девочка? Тут лавок нет.

Она обняла его за шею — обветренную, загорелую, огрубевшую в пору боев и скитаний, — поинтересовалась:

— У тя деньги есть? Али чё ценное?

Он безнадежно вывернул карманы, стал обшаривать себя и вскрикнул обрадованно:

— Крест золотой, Катя! Папа, провожая на фронт, надел.

— Ну, вот и ладно. Поди к Дину, отдай. Он спирту нальеть.

Легонько подтолкнула его.

— Однако поторопись, голубчик. Непогода идеть.

— Отчего ж?

— Совсем ты глух и слеп! Взглянь на бурундучишку… Да не туда! Вот на лежалой сосне бегаеть.

Россохатский перевел взгляд на обрушенное дерево и действительно увидел небольшого ловкого зверька в светло-рыжей шубе с пятью продольными полосками поверху. На мордочке земляной белки сверкали черные выпуклые глаза, обрамленные светлыми колечками. Казалось, зверек носит очки. Он взмахивал длинным хвостом, с любопытством глядел на людей, то и дело набивая защечные мешки семенами… Но вот — замер свечой, схватился лапками за голову и… заплакал.

Андрей удивленно покачал головой: тоскливый крик был, будто плач ребенка.

Зверек еще с минуту стоял на валежине и внезапно исчез неведомо куда.

— Так отчего ж, Катя, ненастью быть? — вспомнил сотник.

— Вот те и раз! Ты ж слыхал, как стенал бурундучишка. А он непогоду загодя чуеть.

Катя снова подтолкнула Андрея.

— Иди. Топор и спички мне оставь.

Проводив Россохатского, женщина вырыла заостренным суком яму в аршин глубиной, подожгла на дне бересту и мелкую щепу и сунула туда стоймя сушины. Когда вверх ударил прямой узкий столб огня, Катя села на шинель, ближе к теплу и… заплакала. Она и сама не смогла бы сказать, отчего плачет, но знала: надо выплакаться, как же иначе?

Андрей вернулся, запыхавшись, положил на шинель алюминиевую флягу с таким же стаканчиком, сухую пресную лепешку, кусок вареного мяса.

Катя сидела, смежив веки, будто спала. Но как только Андрей опустился рядом, поинтересовалась, не открывая глаз:

— Принес?

— Да.

Она обняла его и стала зубами легонько кусать ему губы. Теперь в ее взгляде не было и тени былой робости и колебаний и он снова загорелся хмельным огнем.

Андрей ласково отстранил женщину, налил спирт в стаканчик. Подавая плошку, предложил:

— Выпьем за все доброе, Катя.

Кириллова прищурилась, сказала жестко:

— Вверх корнем дерево садишь. Ума нет.

— О чем ты? — не понял Россохатский.

— О том же. Сначала — за любовь, парень!

Андрей понял ее, смутился:

— Прости. Конечно — за любовь.

Катя подняла стаканчик, покосилась на Россохатского.

— За здоровье того, кто любит кого…

Помедлила, заключила, уже не глядя на Андрея:

— Счастье — оно чё вешнее ведро… Вот — ни девка, ни баба, ни мужняя жена…

Резко опрокинула стаканчик в рот — и вдруг вся сжалась, потеряла дыхание, вскочила на ноги, чтоб укрыть от Андрея лицо. И он снова понял, что она лишь старается быть разбитной и знающей бабой, да вот — не получается у нее.

Когда Катя наконец отдышалась, Россохатский налил себе, выпил и подвинул ей еду.

Ели с наслаждением, даже с жадностью, счастливые, молодые, уставшие от ласк и волнений этого необыкновенного дня.

Костер начал опадать, и Россохатский поднялся с шинели, чтоб набрать сушняка. Подживив огонь, полюбопытствовал:

— Откуда хмельное у Дина? Он — спиртонос?

— Дин — все, — усмехнулась таежница. — Я так догадываюсь: он и золото мыл, и соболя промышлял, и веселуху через границу носил. О женьшене ты сам слышал. Да и с хунхузами, надо быть, по тайге шатался. Чай, всеми псами уж травлен.

— Чей он? Где его родина?

— Леший знаеть! И на китайца похож, и на бурята, и на монгола зараз. А можеть, тоф[46]. Паспорта нет.

Снова наполняя стаканчик, Андрей подивился:

— Мы же вместе шли. У Дина — ничего, кроме котомки.

— Спиртоносы таскають свое добро в плоских жестяных банчках, бываеть — в резиновом рукаве… Одни вино прячуть от глаз, другие — душу. Коли душа темна.

Начал накрапывать дождь, и вскоре крупные капли застучали по елочкам, зашипели в костре.

— Пора домой, Катенька. Пойдем.

Они вернулись в лагерь своим следом, и Андрею показалось, что мужчины лишь делают вид, будто спят. И он был признателен им за маленькое послабление, хотя в глубине души и поражался тому, что эти грубые, самолюбивые люди так легко уступили ему женщину.

О буйном, но коротком саянском лете уже не вспоминали. Кажется, в дальней дали, за спиной, прошумел дождливый июль, смывший остатки отяжелевшего снега с гор; медленно уплыл в прошлое август с его ливнями и грибами. Неприметно отзвенели ясными зорями и оленьим криком начальные осенние недели, исчезли остатки тепла.

Не только гольцы, но и долины покрыл снег. Он начал падать еще на исходе сентября, но оседал, темнел, стаивал. И лишь в октябре лег надежно, безобманно. Теперь постоянно дули сильные ветры-горычи, наметая на лед Китоя и Билютыя жесткие заструги.

Хабара велел Дину собираться в Иркутск.

Золото ссы́пали в общий кошель и передали китайцу. Андрей с любопытством наблюдал, как это сделали люди.

Гришка расстался со своим металлом без особого сожаления, хотя угольные глаза его затуманились и как бы увяли. Однако взгляд тотчас повеселел, стал почти озорной: «Тут и на добрый загул не хватить! Плевать!».

Зато Дикой, это видели все, испытывал явные мучения. Его единственный глаз выражал тоску, опаску, даже злобу, будто он навеки прощался с каждой копейкой. Руки Мефодия дергались, пот натекал на лоб; нос с чуть вывороченными ноздрями, казалось, насквозь промок от волнения.

Дин молча и озабоченно собирался в дорогу. Он, похоже, совсем забыл об окружающих и стал глух, как муха. Целыми днями, прихватывая и ночи, старик мастерил лыжи при свете коптилки из медвежьего жира.

У китайца, как вскоре узнал Россохатский, была поистине безбрежная котомка. В ней соседствовали, не мешая друг другу, ножи, суровая нить, кусок выделанной оленьей кожи, рыбий клей, снадобья из трав и листьев и даже сапожный инструмент.

Дерево для лыж старик заготовил еще месяц назад, как только начались морозы и движение соков в стволах почти остановилось. Для поделки он выбрал прочную мелкослойную ель. Загодя вырубил из нее толстую тюльку, расколол на два бруска, связал их по концам, а в середину просунул распорку, чтоб выгнуть бруски.

Теперь достал доски из-под крыши землянки, где они сушились, и острием шила нанес очертания лыж. Затем срезал лишнюю древесину, обжег концы на тихом огне и, распарив в кипятке, несильно загнул их. Выдолбив посредине дыры для юкс[47], продел в отверстия ремешки, сшил их оленьими жилами. И снова повесил сушиться.

Работая, Дин иногда ронял несколько слов, будто никому, в пустоту, и из этих фраз сотник понял, что теперь, когда, казалось, лыжи совсем готовы, наступает одна из главных забот. Их надо оклеить камасами.

Пока поделки сушились, китаец развел рыбий клей и, вымеряв размеры дощечек, стал резать из оленьих шкурок одёжку для них. Покончив и с этим, намазал нижнюю часть лыж и мездру камасов клеем, натянул кожу на поделки. Края камасов сверху стянул жилами и дал клею прочно засохнуть. Через день убрал лишнюю кромку кожи и, подняв лыжи за юксы, удовлетворенно прищелкнул языком.

Провожали Дина на студеной утренней заре, едва лишь над белка́ми зажелтело небо.

Старик должен был двигаться вниз по Китою, выйти к его устью и, увидав Ангару, повернуть на Иркутск. В городе надлежало тотчас связаться с Куросавой. Если в Иркутске и окрестностях по-прежнему верховодят красные, Дин, не мешкая, сбудет песок японцу, купит запас и вернется на Китой. И тогда артель уйдет на Шумак.

Перед тем, как проститься, все сгрудились и затихли. Россохатский было решил: обычное молчание перед дорогой. Но тут же понял, — нет. Люди внимательно вглядывались в небо, озирали гольцы, даже, вроде бы, принюхивались к дыму, вылезавшему из трубы.

Наконец Хабара кивнул головой:

— Ну, с богом, старик. Погода добра будеть. И ветерок в спину.

Похлопал китайца по спине, вздохнул.

— Сёл на пути, считай, нисколько не числится, а все ж озирайся кругом. Сгинешь — и нам тут аминь.

— Ладына, — отозвался китаец. — Я быстло ходи. А ваша — голицы делай. Лыжи нету — пропади все.

Он закинул котомку за спину, продел ноги в юксы и, не сказав больше ни слова, мелкими скользящими движениями, будто танцуя, спустился на лед реки. Через минуту уже шагал на восток, вниз по Китою.

Мефодий глубоко, по-коровьи, вздохнул, поскреб пятерней затылок, сказал с явной тревогой:

— Пустили лешего в рай. Сбежит теперь ходя.

Кириллова нахмурилась.

— Полно те бубнить, идол!

Дикой замолк, точно поперхнулся, но сдержал себя и ничего не ответил.

Андрей понимал тревогу Мефодия. Беглый эсер был одет худо и мерз, точно пес в худой конуре. А дорога назад, к теплу, к людям была ему заказана более, чем другим.

Все вернулись в землянки. Возле унылого жилища переступали с ноги на ногу кони. Андрей остановился подле жеребца, долго гладил его по жестким бокам, вздыхал украдкой.

Зефир и Ночка сильно отощали. Правда, они понемногу научились добывать себе сухую траву из-под снега, как это делают бурятские лошади, но все же никогда не наедались, кажется, досыта.

Золота теперь, понятно, никто не искал, и время от зари до зари уходило на поделку лыж и охоту.

Шкурок больше не нашлось — и оттого камасы не делали. Резали лыжи-голицы — широкие, короткие и неуклюжие. Но даже эти дощечки были бесценны в тайге, без них — сразу петлю на шею.

Мефодий стрелял плохо, но упорно отправлялся на лесованье. Может, он невыносимо скучал от горькой этой праздности, а может, отчетливо понимал, что за бездельем придет голодная смерть. Еще до света Дикой просовывал сапоги в веревочные петли и исчезал в чащобе.

Как-то Андрей и Катя (они остались в землянке одни) услышали два выстрела подряд — и встревожились. В лагере не было Мефодия и Хабары. Кто-то из них защищался или, напротив, сам нападал на крупного зверя.

Дикой вскоре появился в лагере. Оказалось — палил не он.

На бородатого несуразного этого человека нельзя было, кажется, глядеть без иронии. Из шкуры убитого Андреем медведя он сделал себе мешок с двумя дырами для рук и перепоясывал его куском веревки. Мефодий надевал самодельный зипун мездрой наружу. Кожа была жесткая, как жесть, с комочками засохшего жира и порезами от ножа, которым Дикой обрабатывал шкуру.

Через час в лагерь пожаловал Гришка. Он распарился, как черт в пекле, еле дышал, но был весел. Хабара приволок на жердях тушу крупного молодого быка, еще не застывшего на морозе.

Оленя коптить не стали. Артельщик, отдышавшись, подозвал Андрея, проворчал добродушно:

— Зимой без коптилки сойдеть. Пособляй мне помалу.

Вдвоем они отыскали крепкий кедр-сухостой, свалили его, очистили от сучьев и коры. Затем с помощью кедровых клиньев раскололи бревно пополам и принялись выдалбливать каждый свою половину.

Трудились дотемна, не покладая рук.

Новый день встретили за работой. Наконец тяжелые длинные корыта были готовы, и все стали солить мясо.

Андрей полюбопытствовал:

— Как бычка-то убил? Невзначай набежал?

— Нет. Потрудился я.

Из слов таежника выходило: изюбря в пору рева берут обманом, губят на любви, — нередкое дело в жизни. Охотник, услышав крик быка, бежит со всех ног к рогачу. А стихнет зов — хоронится за куст или в яму, отнимает стволы ружья, прижимает к губам, тянет в себя воздух. И возникает в тайге звук, грубо похожий на рев. И кажется уже быку: соперник близко, за маток бой. И прет бедолага на рожон, в бешенстве не выбирая дороги. Так и натыкается на пулю сослепа, с любовного поглупения.

Гришка был удивлен: рев давно кончился, ныне октябрь, к чему глупить? Но, видно, горячий бычок попался, в разгаре страстей, — вот и уплатил шкурой своей за оплошку свою, страдатель!

Так резво бежал, что и прицелиться ладом не вышло, первая пуля в круп угодила. Пришлось — как иначе? — еще патрон сжечь.

Катя, выслушав рассказ, с недоверием покачала головой. Однако ничего не сказала.

Сложив подсоленное мясо в корытца-половинки, Хабара огорченно почесал затылок…

— Придется веревкой вязать. И завалящего гвоздя нет.

Андрей сходил в землянку, принес суму, достал из нее жестяную баночку.

— Три десятка подковных. Не сгодятся ли?

— Коротковаты, ну да — ничё.

Быстро сколотили корыта и, уложив колоду в яму, забросали ее землей.

День за днем уплывало время, дума подгоняла думу: как Дин?

Мефодий досадовал:

— Как бы на ходу не помер! В чем и душа держится!

Андрей и Катя часто оставались вдвоем в малой землянке. Россохатский принес в нее пихтовых лап и мха, внутри всегда непылко горела печка, и люди жались к огню, молча провожая дни.

Катю угнетали безделье и тишина, случалось — она просила Андрея поиграть с ней, либо попеть. Сотник охотно соглашался, и тогда под закопченным потолком слышались быстрые считалки.

Последнее слово считалки обычно падало на Россохатского, он должен был «выходить вон» и исполнять желание женщины. Чаще всего она подставляла ему губы, жмурила голубые печальные глаза, и Андрей целовал ее, волнуясь, всегда, будто в первый раз.

Потом наступала его очередь говорить считалку и он, наученный Катей, выговаривал:

Катя «выходила» и покорно ждала, что от нее попросит сотник. Тогда Андрей, улыбаясь и весь расцветая от нежности к этой удивительной и странной женщине, говорил:

— Спой, пожалуйста.

— Чё ж те спеть?

— Что знаешь.

Она сцепляла руки на коленях и пела куда-то в сторону, будто перед ней никого не было:

Катя опускала голову и неприметно глядела на Андрея, словно старалась прочесть в глазах сотника ответ на свой невысказанный вопрос.

Катя делала долгую паузу, на лоб ее набегали морщинки, а глаза туманились. И она заканчивала песню почти шепотом:

Внезапно вскидывала голову, бойко избоченивалась и пела, точно дразнилась:

И в эти минуты Андрей вдруг отчетливо понимал, что не зря все эти песенки и частушки, а в том дело, что болит у Кати душа и не верит она, будто счастье их может быть долгим. Вот кончится кутерьма, верно, считает женщина, и разойдутся они, разные люди, разным путем. Точно подтверждая его догадки, Кириллова пела:

Как всякая женщина, она иногда боялась переборщить в ласках и словах, опасаясь, как бы мужчина не принял эту привязанность за слабость и безволие, и круто меняла песню:

— Ну? — спрашивала она. — Нравится те?

— Грустно, — отвечал он. — Почему все песни про любовь такие? Ни одной я не слышал, чтоб чистое счастье, а так — больше горе и грусть.

— Какая любовь — такие и песни об ней.

Он говорил внезапно:

— Загрызут нас с тобой. Непременно.

Катя досадливо прерывала:

— Не трусь загодя.

Но, заметив, что на глаза ему набегают тени, бросала:

— Здесь и впрямь люд — пройдоха. Да и мы, чай, не шибко гладкие.

На одну минуту он вспомнил берега Невы, университет, пылкие споры о женщинах и любви. На ум пришли пессимистические страницы Шопенгауэра и Гартмана. То ли один из них, то ли оба утверждали, что любовь — это лишь выражение слепой воли к жизни, только призрак счастья, только инстинкт, делающий любовь орудием своей цели.

Стараясь избавиться от этой памяти, он вдруг предложил Кате:

— Почитать стихи? Их написал Баратынский. Ты слышала о нем?

— Нет.

Он стал читать:

Стихи произвели на женщину скверное впечатление. Глядя поверх Андрея, она сухо поинтересовалась:

— Ты пошто мне это читал?

Он отозвался растерянно:

— Не знаю… Не нравится?

Катя резко повернулась к Андрею, спросила, вздрагивая ресницами:

— Были у тя женщины? Раньше? До меня?

Андрей смутился, попытался отвернуться, и Катя, всплеснув руками и даже побелев, заключила:

— Конечно же, были! А я-то, дура, думала: меня любить…

— Я тебя и вправду люблю, Катенька.

— Будто бы! — горько скривила она губы. — Как это можеть: другие и я. И ты меня любишь.

— Те женщины до тебя были… Давно…

— Так чё ж? Все одно были. Ты душу на них изводил. Али так, без души?

— Трудные у тебя слова, — совсем растерялся Андрей. — Не знаю. Думаю, без души.

— Это ты врешь! — жестко заключила Катя. — Я теперь по себе знаю: врешь!

В Иркутске, на улице Спасо-Лютеранской, 19, жил ювелир и часовых дел мастер Мари Куросава. Это был тихий и вежливый старик, много лет назад осевший в городе и снискавший репутацию безупречного коммерсанта.

Революционные бури, захватившие Россию, казалось, не задели часовщика. Правда, завсегдатаи его ювелирной лавки бесследно исчезли или, может быть, выжидали, не желая рисковать и надеясь на реставрацию.

Починка часов позволяла старику жить сносно и даже откладывать деньги на черный день, но это было далеко не то, на что рассчитывал японец.

Он надеялся вернуться домой в парчовых одеждах, или, как сказали бы русские, на коне, однако за годы жизни в Сибири не сбил большого капитала. Возраст уже не позволял старику ждать и терпеть, и Куросава делал свою последнюю ставку, вкладывая деньги, разумеется не единственные, в поиски Золотой Чаши.

В этот день Мари Куросава с утра чувствовал себя плохо: горчило во рту, подташнивало, и он рано запер двери мастерской. Теперь старик сидел в своем крохотном кабинете, украшенном дешевыми какемоно — бумажными картинами, на которых тушью были изображены пейзажи Японии, — и машинально курил сигарету.

Часовщик грустно думал о том, что не за горами новый, 1922 год, и его опять приходится встречать на чужбине.

Вздохнув, Куросава взял со стола маленький колокольчик и потряс им. Дверь скрипнула, вошел китаец-слуга и молча остановился у порога.

— Вы знаете, Лю, — помолчав, произнес Куросава, — русские долго воевали между собой — и это их дело. Но свинец и золото — увы! — плохие супруги. Коротко говоря, мои ювелирные дела дышат на ладан. А ремонт часов — слишком мало, чтоб жить по-человечески. Согласитесь, в таком почтенном возрасте, как мой, грустно питаться придорожными травами, не так ли?

Слуга вопросительно взглянул на часовщика: зачем длинное предисловие?

На сером лице старика ничего нельзя было прочесть. Китайцу казалось, что зрачки застыли и уже не живут. Под бледной верхней губой виднелись крупные неровные зубы — и это тоже создавало впечатление, будто хозяин спит или умер.

Лю был полная противоположность Куросаве. Грубо и прочно сколоченный, он обладал недюжинной силой, был молчалив и мрачен, порой грубовато откровенен, как все сильные люди. Со стороны могло показаться — не слишком почтителен к хозяину.

— Итак, у меня — поручение, — продолжал Куросава. — Вы помните Хабару и Дина, не правда ли?

— Да.

— Они застряли на полпути к Шумаку — и в этом моя вина. Хабара и Дикой торопились, у них были на то, разумеется, причины, но все-таки мне следовало задержать их. Теперь они толкутся на Китое без теплой одежды и припасов, ожидая помощи. Неделю назад в городе появился Дин. Артель должна получить необходимое, тогда можно надеяться: и крыса станет тигром, когда придет ее день.

Куросава покосился на Лю.

— Или я говорю глупо?

— Нет.

— Г-м… Бывает, и каппа[48] тонет. Случалось, и Кобо[49] делал описки.

— Да, но игра стоит свеч.

— Благодарю. Однако перейдем к делу. Дин немощен и один не увезет груз в горы. Вы поможете ему, Лю.

— Когда идти?

— Дорога трудна. Более того — опасна. Неразумно забывать о ЧК.

— Я помню. Когда выходить?

Куросава не ответил на вопрос. Он мельком взглянул на непроницаемое лицо слуги, похрустел сухими пальцами рук.

— Поедете на санях. Оставите их артели и вернетесь в седле.

— Хорошо.

— Путь — по Китою, и его нетрудно запомнить. Тем не менее, замечайте все. Вам придется посещать артель. Это сброд, а я не хочу оказаться слепцом без посоха.

— Разумно, хозяин.

— Я поручил Дину быть моими глазами и ушами на Шумаке. Он предупрежден: за попытку обмануть меня — будет жестоко наказан. Впрочем, мы уже не раз толковали с вами на эту тему.

— Да.

— Вы довезете груз — и только. Не следует лезть на глаза старателям. Я вполне полагаюсь на них.

В глазах китайца мелькнула ирония.

— Они — достойные люди. Но позвольте вопрос, Куросава-сан?

— Прошу вас, Лю.

— Вы не опасаетесь, что я договорюсь с Дином и обману вас?

Вопрос, кажется, не удивил старика.

— Нет, не боюсь. Вам некуда бежать, мой друг.

— Но все же, если…

— Тогда вас накажут другие.

— Хабара? Дикой? Кто?

— Кто-нибудь из; них.

— Что говорить, если меня возьмет ЧК?

— Что угодно. Молчите лишь обо мне. Иначе я не смогу помочь вам. Жене и сыну скажите, что отправляю вас в Омск за партией часов.

— Да, хозяин.

— Поймать рыбу, не замочив рук, нельзя. Но в случае удачи — награда за все.

Куросава поморщился, снова ощутив, как горчит во рту и временами бестолково дергается сердце. Он поглядел на молодого человека и с завистью подумал о том, что для Лю слово «болезнь» так же бестелесно, как и слово «ад».

— Итак, — подытожил старик, нарушая короткое молчание, — вы рискуете головой, я понимаю это. Но глуп тот, кто не ест суп из рыбы фугу[50], глуп и тот, кто его ест. Вы отправитесь этой же ночью, Лю Джен-чан. Все распоряжения уже даны.

— Могу идти? — спросил слуга, и снова ничего нельзя было прочесть на его лице.

— Да. Вы встретите Дина в полночь в лавке господина Исикава. Лошадь, сани и груз — там. Я еще увижу Дина и поговорю с ним.

Вечерние сумерки уже сгущались над Иркутском, когда Куросава, укутав горло большим шерстяным шарфом и облачившись в пальто на меховой подкладке, вышел из своего дома на Спасо-Лютеранской. Было холодно, свежий снег скрипел под ногами, и, казалось, что тротуар в туманной дымке вечера уходит в иную жизнь.

У электротеатра «Глобус» японец остановился, рассматривая объявления, и редким прохожим в этот час виделось, что старик с неподдельным вниманием пытается разобраться в мешанине концертов, лекций и митингов, обещаемых афишами.

Минутой позже сюда подошел человек в новом полушубке, и его узкие слезящиеся глаза тоже, будто магнитом, притянул веер афиш.

Убедившись, что улица пуста, он чуть дотронулся до рукава часового мастера, сказал негромко:

— Я плиди, господина Кулосава.

— Здравствуй, Дин, — не поворачивая головы, отозвался часовщик. — Ты точен, как всегда.

— Ха! — вежливо оголил зубы китаец. — Я — холосая люди, господина Кулосава. Холосая люди — всегда смотли часы. Так?

— Мы дадим тебе все, что надо, — не стал отвечать на вопрос японец. — Но ты понимаешь, когда речь идет о деньгах, даже отец и дети — не родственники. Золото, принесенное тобой, далеко не то, зачем вы пошли. Я полагаюсь на тебя, Дин.

— Да, господина.

— С тобой отправляется Лю Джен-чан. Вы встретитесь в полночь в знакомой лавке. Однако что это за люди — офицер и девчонка?

— Они — холосая люди, — ухмыльнулся Дин. — Они люби длуг длуга.

— Возможно. Но все же не спускай с них глаз. Иди. И да хранит вас бог, мой друг.

Дин появился у землянок незаметно, и все увидели старика лишь тогда, когда он, усевшись на чурбан, стал стирать густой пот со лба.

— Дин! — закричала Катя. — Вернулся!

И по этому торжествующему крику Андрей вдруг понял, что она тоже, как все, боялась исчезновения китайца и тех бед, которые оно неминуемо должно было принести.

— Шибко тлудно, — бормотал старик, опираясь грудью на лыжные палки. — Дин — чесна человека. Дин много носи.

Китаец был в жалком состоянии: новый полушубок болтался на нем, как на вешалке, глаза слезились, а сухие, в трещинах, губы открывались с трудом.

— Ну, чё, старик? — спросил Хабара, и на лбу у него вздулась синяя жилка. — Чё скажешь?

— Красные есть Иэркуцыкэ, — пожал плечами китаец. — Нельзя ходи Иэркуцыкэ.

Он достал из-за пазухи городскую газету и отдал артельщику.

Гришка долго читал верхушку страницы, шевелил в такт слогам губами и, вздохнув, вернул листок китайцу.

— М-да, хошь не хошь, а зимовать тут, — хмуро покачал он головой. — Я знал.

Дин спрятал газету, кивнул Хабаре и Дикому.

— Надо лес ходи. Леса сани ести. Моя груз таскай.

Помедлил, поправился:

— Лосадка таскай. А я — помоги.

Гришка повеселел, распорядился:

— Айдате!

Шагая за Дином, Хабара говорил ему в спину:

— Умно, старик, чё груз в сторонке оставил… Всяко бываеть…

Вскоре все вернулись в лагерь, таща за собой сани. Скачки́ были нагружены доверху и покрыты одеялами. Дин брел сзади, низко уронив голову. Дойдя до чурбана, он почти упал на него, стараясь отдышаться.

Но вот китаец поднял голову, и неясная улыбка сморщила ему лицо.

— Все холосо, — прохрипел он, моргая воспаленными глазами. — Я золото плодавай, много чиво купи…

Поднялся и стал дрожащими руками развязывать веревки.

«Вот поди ж ты, — думал Россохатский, наблюдая за тем, как старик, постепенно доставая вещи, раздает их бродягам. — Мечутся, как рыбы в половодье, а все ж — табуном…»

Дин неторопливо, часто останавливаясь и отдыхая, вручал артели вещи. В санях не было ничего лишнего, почти каждый предмет вызывал общий гул одобрения.

Больше других был доволен Дикой. Старик привез ему черный дубленый полушубок, пимы, грубошерстные варежки. Одноглазый облачился в обновки, ходил, похлопывая себя длинными руками по бедрам, хвалил китайца:

— Ловкий, скажу я вам, старикашка! Гляди-ка, что спроворил!

Хабаре Дин отдал два банчка спирта, курево, патроны, спички.

— Добро, отец, — кивнул Гришка. — За мной не пропадеть.

Покупки для Кати были упакованы в отдельный тючок, и старик передал его женщине, не раскрывая.

— Твоя — фужень[51], — сказал он добродушно, — твоя много надо. Нюйвайшань[52] надо, дуаньи[53] надо. Я все вези…

Потом повернулся к Андрею, стал набивать трубку темным, чуть отсыревшим табаком.

— И твоя есть мало-мало. Твоя спасибо говоли есть.

Он передал Россохатскому несколько аккуратно сложенных газет для курева, меховой жилет, связку коробок с патронами.

— Благодарствую, — растрогался Андрей. — Я в долгу, Дин. Не забуду.

Он быстро, даже торопливо отошел в сторону, опустил на снег боезапас и одежду, поспешно развернул газету. Она называлась «Власть труда». Пробегая глазами ее колонки об очередных задачах новой власти, будничные спокойные строки о школах, митингах и ремонте, Россохатский как-то внезапно понял, что эта власть совершенно уверена в себе, что она занята делом, которым никак невозможно заниматься, если ты не убежден в своем завтра, в его правоте.

Этот вывод почему-то не огорчил, а даже, напротив, умиротворил сотника. Ибо был нечто определенное, как земля под ногами человека, только что выбравшегося из морской пучины, куда его сбросило кораблекрушение.

Суша могла встретить стрелами дикарей или хищными воплями животных, но все же она была твердь и надежда на спасение.

Россохатский вернулся к саням, возле которых Дин теперь выкладывал на мешковину соль, сахар, муку, крупы, пилу, порох, дробь.

— Своя люди — пуфф нельзя! — заметил он как бы между делом, отдавая Дикому его долю винтовочных патронов, и глаза китайца на какое-то мгновение стали совсем как черточки, прорезанные острием ножа. — Своя люди — холосая люди.

Андрей надел под шинель меховую безрукавку, с явным удовольствием свернул огромную цигарку, закурил.

Внезапно ощутил совершенно мальчишеское желание немедля побегать на лыжах, узнать, как греет обновка. Сунул носки сапог в юксы и лёгким одношажным ходом двинулся по свежему следу китайца.

Вскоре Катя, следившая за Андреем, потеряла его из виду.

Ходьба на лыжах не была Россохатскому внове. Охота в родных борах научила Андрея ценить их. За тот месяц, что старика не было на Китое, сотник смастерил себе и Кате неуклюжие, но вполне надежные дощечки.

Двигаясь по льду реки, Россохатский добрался до излуки, где Дин, вернувшийся из похода, на время оставлял скачки.

Докуривая папиросу и ощущая во всем теле блаженную усталость, сотник внезапно увидел на снегу следы незнакомых лыж и ямки от конских копыт.

Андрей машинально стал за сосну, вынул наган из кобуры и переложил его за пазуху, чтоб согреть и приготовить к стрельбе. И только тут обнаружил, что в барабане нет ни одного патрона. Усмехаясь, вытащил оружие из-под жилета и кинул бесполезную вещь в сугроб.

Несколько минут он не двигался, вслушиваясь и вглядываясь в белую гладь реки. Вокруг по-прежнему было тихо и мертво.

Наконец решил пройти по Китою на восток. Следовало убедиться, что тот, второй, не спрятался где-нибудь поблизости, а вернулся туда, откуда пришел.

Андрей медленно направился вперед, держась санного следа. Сбоку от полозьев отчетливо виднелись две лыжни.

Впрочем, уже вскоре Россохатский нашел в мешанине конских отпечатков обратные следы и облегченно вздохнул: напарник Дина отправился на восток верхом.

Андрей развернул лыжи и поспешил в лагерь.

Возле землянок, у голых теперь саней, никого не было, кроме китайца. Заметив молодого человека, старик поднялся и метнул в подходившего настороженный взгляд. Потом спросил грубовато:

— Твоя где был?

— На Китое.

— Твоя все видел?

— Да.

Дин сухо улыбнулся.

— Хао. Много знай — мало спи. Мы ничего не знай. Пожав плечами, добавил:

— Мы далеко живи, тайга везде, стена везде — Ван-ли-чан-чэн[54]…

Он попросил офицера подождать, направился в землянку и вернулся с узлом. Развязав концы тряпки и дружелюбно подмигивая, передал Андрею плоский резиновый рукав со спиртом и дюжину соленых омулей.

— Это все — твоя, — сказал он удивленному сотнику. — Твоя мне крест давала. Много золота — крест. Это все — твоя.

Внезапно вздохнул.

— Дин — старая люди. Твоя тоже ему когда помоги.

Пройдя в землянку Кати, сотник присел у печки и несколько минут молчал. Наконец решил рассказать о следах.

Выслушав его, Кириллова усмехнулась.

— Я не слепая. Сама видела. Это человек японца, так думаю.

— Чего ж не показался нам?

— К чему глаза мозолить? Он свое дело сделал — можно домой.

В эту минуту возле малой землянки остановился Хабара, крикнул:

— Катя, Андрей, айдате к нам! Разговор есть.

Когда все собрались, Гришка сказал:

— Больше на Китое толочься нечё, так понимаю. Лед уже твердый — идем на Шумак.

Повернулся к старику.

— Сутки те на отдых хватить?

Китаец утвердительно кивнул головой.

— Значить, через день — в дорогу. Там — изба и банька, и к делу поближе.

Никто не возразил.

— Тогда отсыпайтесь, — заключил Гришка. — В запас.

Через сутки, на раннем свете, артель снялась со стоянки и, сойдя на лед, двинулась по реке к устью Шумака. Впереди шел, поскрипывая камасами, Дин, за ним вели под уздцы коней Дикой и Хабара. Сзади шагали на лыжах Кириллова и Россохатский.

Сотник старался не смотреть на Зефира. Жеребец натужно тащил сани с грузом, те самые, с какими китаец вернулся из Иркутска. Глаза на исхудавшей морде коня стали, кажется, вдвое больше. Кобылка двигалась под вьюком, низко опустив голову, и Андрею мерещилось, что она силится прочесть птичьи записи на толстом речном снегу.

На первом же привале, свертывая папиросу, Гришка сказал, хмуря угольные злые глаза:

— Это будеть не сладкая дорога, а все ж полегче, чем летом: ни бродов, ни перевалов, ни дождей. Однако — тайга, и богу не докучайте.

Слова Хабары были не лишние. Уже к этой стоянке Мефодий по-рыбьи хватал воздух ртом, ругался вполголоса и пытался свалить заплечный мешок на сани. Одноглазый затравленно озирался по сторонам, и все как-то внезапно заметили, что в его бороде полно седины.

Россохатский плохо запомнил дорогу и те каторжные дни, которые потратили на нее. Лошади сильно осложняли движение. Без них проще было бы тащиться по заваленному рыхлым снегом и дымящему пропаринами льду. Но — груз! Разве утащишь такой груз на спине!

Хабара, сменив Дина в голове артели, шел по Китою чуть не ощупкой. Артельщика страшили пропарины — ямы во льду, размытые сильным течением и донными ключами. Схваченные иной раз тонким стекольцем льда и припорошенные снегом, они постоянно грозили путникам горькой бедой.

Лошадей плохо держали стершиеся подковы, — кобылка постоянно спотыкалась и испуганно ржала.

Как-то вблизи сумерек Ночка оступилась и, падая, порвала себе бок о зазубрину прибрежного камня. Она лежала на снегу и не хотела подниматься, несмотря на свирепую ругань и тычки Мефодия.

Хабара зло оттолкнул одноглазого от лошади и, кинув остальным, чтоб жгли костер и рубили навес для сна, склонился над Ночкой. Он говорил молодой кобылице добрые слова и вытирал ватой, выдранной из куртки, неглубокую и в общем-то неопасную рану. Гришка понимал, что лошадь лежит не из-за царапины, а потому что измаялась, и все причмокивал губами и гладил ее по шее, надеясь подбодрить лаской.

Когда Ночка всё же рывком поднялась со снега. Хабара захватил из костра горсть золы и присыпал рану.

Вечером лошадей выпустили на поляну, чтоб покопытили немного травы. Затем перекусили сами и, запалив под навесом юрлык[55], легли спать.

На рассвете Хабара поднял людей, и все началось снова: медленное, тупое движение по льду, падения, резь в глазах.

Мефодий скрипел зубами, ругался, постоянно приставал к Гришке, упрекая артельщика, что он ведет их черт знает куда, а вовсе не к жилью. По ночам Дикой не ленился вскакивать с лапника и, возвращаясь, кричал, что в прошлый раз Полярная звезда была за спиной, а теперь торчит, клятая, сбоку.

— Летом бы шли. А теперь — куда? К лешему в зубы, непременно.

Хабара криво усмехался, и глаза его наливались кровью.

— Этот все знаеть… Собаку съел, только хвостом подавился…

К исходу третьих суток Андрей почувствовал, что силы покидают его. Вероятно, здесь, в горах, труднее дышать, чем на равнинах: руки тряслись от усталости, глаза слепила чудовищная белизна снега. Потертые ноги жгло, и чудилось, будто шагает босиком по углям костра. К тому же еще почти без пауз дул резкий ветер — вечером по течению, днем — вверх по долине.

Андрей с удивлением, с радостью, даже с завистью глядел, как рядом мерно шагает Катя, и собирал остатки сил, чтоб не опозориться перед женщиной и не упасть на лед.

Наступила последняя ночь пути. Дин и Хабара утверждали, что завтра придут на Шумак. А там просто найти зимовье.

Россохатский лежал у костра, под навесом, и, несмотря на крайнюю усталость, не мог заснуть. Это бывало и раньше, в боях: изнуряешься до такого предела, настолько выматываешь нервы, что никакой сон уже не берет.

Андрей вздыхал. Он виделся себе одиноким и слабым в этом гигантском холодном мире, и последние надежды на счастье таяли, как дымок над пропариной.

Рядом лежала Катя. Она беззвучно спала, и теплое ее дыхание касалось густой бороды Андрея. Наконец Россохатский не выдержал горьких мыслей, тихонько поднялся и прошел к лошадям. Привязанные к сосне и покрытые грязным тряпьем, теснились бок о бок, безучастные ко всему Зефир и Ночка.

Андрей долго смотрел на лошадей и внезапно подумалось: сейчас заплачет, или закричит, или кинется головой в снег и станет грызть его, пока не кончатся судороги сердца. Мутило от всей этой нелепицы, неустроенной жизни, из которой уже, наверно, не вырваться никому из них, гонимых по земле ветром социальных потрясений.

Зефир и Ночка, облитые светом ледяной луны, стояли жалкие и отощавшие, и с их губ свешивались куски мутного снега.

Россохатский приковылял к Зефиру и уткнулся задубевшим бородатым лицом в костлявый бок жеребца.

— Эк звезды-то шепчуть… — услышал он тихий голос. — За сорок мороз, значить…

Сотник неловко повернулся на звук и увидел Катю. Она стояла неподалеку, Россохатский не мог рассмотреть ее глаз, но знал, что они, как и слова, полны жалости и сочувствия.

— Ничего, Катя, я обвыкну, — сказал он с трудом. — Руки окаменели, а так — все ничего.

Она пошарила в карманах его шинели, достала табак и бумагу, сама свернула и склеила папиросу, отдала Андрею.

— Ты покури, легче будеть.

Почувствовав, что он чуть успокоился, обняла, спросила, грея ему лицо дыханием:

— А томишься ли по мне, Андрей Васильевич?

— Да, да… — отозвался он, занятый своими мыслями. — Скучаю, Катя.

Она в сомнении покачала головой.

— Не вижу я чё-то…

Андрей резко повел плечом, будто сбросил забытье, спросил удивленно:

— А что ж мне скучать по тебе, Катя, когда ты и день и ночь близка?

Она зябко подышала в ладони.

— А обнять те не хочется?

Он вдруг весело кивнул головой, подался к женщине и стал целовать ее в губы, удивляясь, откуда у него берутся силы для этого, и радуясь, что они есть.

А Катя тихонько вздрагивала и не отвечала ему, потому что не умела, не знала, как отвечать, а потом нежданно у нее получилось, и оттого стало совсем празднично на душе.

— Чудно́, — призналась она, переходя на шепот, — мне теперь всечасно тя не хватаеть… А кругом люди, и при них нельзя. Глупо-то как…

Поглядела на небо, поежилась.

— Вот и месяц, казачье солнышко, поблек. Спать надо, а то завтра и до избы не дотянуть.

Погладила жеребца в тусклой дымчатой рубашке.

— Совсем охудал, бедный… Тощей лошади и хвост в тягость.

Они добрели до костра, легли и сразу же заснули, точно их положили в землю.

Первый поднялся на заре Хабара. Он укрепил на спине Ночки переметные мешки, впряг Зефира в сани — и лишь тогда разбудил артель.

…Солнце уже стояло над головой, когда Дин, прокладывавший лыжню, увидел вдали крутые, закованные в лед и кое-где темневшие кустами облепихи берега реки. Китаец стащил с головы шапчонку, вытер рукавом полушубка лоб и весело кинул подошедшему Хабаре:

— Ха! Мы обмани Янь Ван[56], это — Шумак!

Гришка остановился, скинул на снег заплечный мешок, пробормотал:

— Верно… вышли, значить…

— Теперь умирай нету! — хрипло засмеялся китаец.

Они снова тронулись в путь, петляя по льду, опасаясь расщелин и ям. Их стал догонять Мефодий. Видно было: одноглазый измотался до крайности, усы и борода заиндевели, и он шел из последних сил, дергая за повод Ночку. Кобылка вяло переставляла ноги, тяжело дышала, и Мефодий всячески поносил ее.

Вблизи долинки, где сливались обе реки, Дикой свернул с лыжни Дина и Хабары, рассчитывая, как видно, спрямить путь к Шумаку. Он прошел не больше десятка саженей по берегу, когда Ночка внезапно стала, широко раскинув ноги. Дикой рвал ее за повод, но лошадь не двигалась. Ее потускневшие бока мелко дрожали.

— Н-но, язва! — заорал Мефодий и, подскочив к Ночке, ударил ее острым концом палки.

Кобылка захрапела, вздыбила и рванулась вперед. В следующее мгновение Дикой нелепо взмахнул руками и повалился в снег, увлекая за собой лошадь. Ночка утонула передней ногой в расщелине, резко подалась вбок и, уронив со спины кладь, грохнулась на землю.

Одноглазый поднялся, отчаянно ругаясь и проклиная животное.

— Экой ветродуй! — озлился Гришка, подбежавший к Ночке. — Чё с ней?

Андрей стащил лыжи, стал возле кобылицы на колени. И ему бросилась в глаза пугающе белая, зазубренная, как сломанный сук кость, выпирающая из разорванной кожи на ноге лошади. Россохатский вскочил, губы у него дрожали, и русая путаная борода вздрагивала тоже.

Дикой в стороне беззвучно шевелил губами, рассматривая треснувшую в загибе лыжу.

Андрею страшно захотелось в этот миг ударить Мефодия наотмашь, выплеснуть на него всю злость и раздражение, отяжелявшие душу. Однако он нашел силы сдержать себя.

Ночка смотрела огромными влажными глазами в синеву саянского неба и пыталась подтянуть к брюху ногу, сожженную болью. Внезапно дернулась, стараясь привстать, но не смогла, и из ее горла вылетело, клокоча и прерываясь, хриплое ржанье, похожее на плач.

— Чё делать будем? — потерянно спросила Катя.

Дин молча покачал головой, и никто не понял, что это значит.

— Пристрели лошадь, — сказал Хабара Россохатскому. — Нечё ей без нужды мучаться.

— Не могу, — отказался Андрей, — бей сам, сделай милость.

Гришка молча стянул со спины винтовку, перегнал патрон из магазина в ствол и, ткнув дуло в голову Ночки, нажал на спусковой крючок. Но масло, видно, замерзло в оружии, и случилась осечка.

Хабара негнущимися, черными от грязи и мороза пальцами снова оттянул курок и, отвернувшись, выстрелил.

Катя стояла в отдалении, не смотрела на то, что делалось возле лошади, плечи женщины тихо вздрагивали.

По лицу Дина трудно было судить, как он отнесся к гибели животного: взгляд его выражал лишь сильную усталость и тоску.

И только Мефодий принял беду совершенно равнодушно. Его занимала трещина в лыже, и он даже не повернулся на выстрел, будто Хабара бил по неживой мишени и это в общем-то никого не касалось.

Зефира знакомый звук боя, кажется, не испугал. Но, увидев, что Ночка лежит без движения, почуяв запах крови, жеребец испуганно заржал, и его кожу взбугрила нервная рябь.

Так, вздрагивая, он подошел к кобылице и несколько секунд стоял, почти к копытам опустив голову, уткнувшись слезящимися глазами в снег.

— Пошли! — наконец сказал Хабара, ни на кого не глядя. — Дикой, положи Ночкин груз на скачки́. Ну!

Лед Шумака был такой же, как лед Китоя, и они шли, обливаясь потом, помогая Зефиру волочить сани.

Зимовье увидели еще издали. Его крыша, освещенная лучами заходящего солнца, утонула под снегом, и оттого казалось, что дом врос в землю. Неподалеку от избы стожком торчала еще одна земляная хатка, как потом оказалось — баня.

В трехстах саженях от зимника китаец велел всем укрыться за деревьями и, переглянувшись с Хабарой, бесшумно побежал на камасах к избе. Андрей видел, как старик несколько мгновений рассматривал порошу вблизи дома. Затем уже спокойнее пошел к двери, отгреб от нее снег и исчез из вида.

Вскоре появился снова и махнул рукой.

Последние шаги до жилья показались Андрею мучительными. Мешок давил на плечи, ноги вихлялись без всякого порядка, губы, соленые от пота, горели.

Войдя внутрь избы, Россохатский свалил груз на пол, лег на голые нары и, уже ни на кого не обращая внимания, мгновенно заснул.

Он не видел, как Хабара и Катя принесли из сарая колотые дрова и бересту и растопили печь. И разумеется, не заметил улыбки Дина, промелькнувшей на желтом лице, когда старик, усевшись у печки, протянул к огню прозрачные, точно из оплывшего стеарина, ладони.

Затем легли и заснули остальные мужчины.

Лишь Катя бодрствовала еще некоторое время. Она вышла на воздух, вынесла из сарая остатки дров, завела под крышу Зефира и только тогда вернулась в избу.

Но вот легла тоже, прижалась к Андрею и впала в забытье.

Андрей открыл глаза и, немного придя в себя, с удивлением узнал от Кати, что провалялся на жестких нарах без малого сутки.

Женщина поглаживала его по длинным спутанным волосам, сияя глазами, утешала:

— Ну, вот и ладно, вот и хорошо — поспал в покое, в безопаске, теперь полегче станеть.

Россохатский лежал лицом вверх и разглядывал низкий закопченный потолок. Машинально подумал: зимник оттого и приземист, что высокую избу трудно нагреть.

Комната имела сажени три в длину да чуть поменьше в ширину. В земляной пол врыты стол и две лавки; близ них глинобитная печка с трубой из плитняка. Небольшое окно, затянутое оленьим пузырем, скупо пропускало свет.

Андрею казалось: после такой дороги всем будет отдых и безделье много дней. Но, поднявшись с нар, обнаружил, что Хабары нет, исчезла его винтовка и лыжи Дина. Катя сообщила: Григорий встал раньше других и на камасах старика ушел в тайгу.

Вернулся Хабара в полдень. Подождав, когда отпотеет металл винтовки, аккуратно протер его тряпкой, поставил лыжи к стене и, весело взглянув на обитателей избы, присел к огню.

— Где был? — поинтересовался Андрей.

— А где ж быть? — отозвался Гришка. — Места глядел.

Согревшись у печки, стрелявшей яркими — в сумерках — искрами, кинул одноглазому:

— Поди к Китою. Поруби кобылицу, коли волки не растащили. Привезешь мясо — забьешь в лед. Зима длинная.

Дикой передернул плечом.

— Не турки, чай, — лошадей жрать.

Хабара круто повернулся к Дикому, обжег взглядом.

— Ну!

Мефодий, бормоча под нос ругательства, оделся, взял топор, лыжи и пошел к саням.

— Не «нукай» — и так еду!

Когда за ним захлопнулась дверь, артельщик повернулся к женщине.

— Ты, Катя, и ты, сотник, ступайте вверх по Шумаку. Полторы версты. Там — облепиха. Много… Метлу прихватите.

Кириллова кивнула.

— Я и старик — по орехи, — заключил Хабара.

— Куда? — удивился Россохатский. — Какие ж орехи теперь?

Таежник не ответил.

Пробираясь на лыжах по рваному берегу Шумака, Андрей смущенно поглядывал на Катю. И всё же не выдержал.

— Это что ж такое — облепиха?

— Ягода. Ветки густо облепляеть. Оттого и названа так.

— Чудно́ — то орехи, то ягода. Земля ж от мороза трещит!

— Придем — сам увидишь, — усмехнулась Кириллова. — У вас, на Урале, чать, нет ее, облепихи. Вот те и невнятно.

Вскоре Андрей увидел заросли высокого, почти в рост человека, кустарника. Деревца стеной темнели вдоль гладкого, кажется, песчаного берега.

Подойдя к ним вплотную, Россохатский радостно удивился: на темно-серых, местами черно-бурых морщинистых ветках густо лепились, похожие на кругленькие карамельки, желтые и оранжевые ягоды. Сотник пытался сорвать их, но кусты сильно кололись, и он лишь поранил пальцы.

— Мудрено! Как уцелела ягода? Морозы, да и охотников до нее тут тьма, надо полагать!

Катя объяснила:

— Сколь видела — ни птица, ни червяк ее не едять, можеть, оттого, что осенняя облепиха невкусна, горчить. Мороз прокалит — послаще ягода. Однако не взять ее птице зимой: крепка.

Распорядилась:

— Сруби две палки подлинней. Себе и мне. Покажу, как облепиху беруть.

Пока Россохатский ссекал и очищал от сучков елочки, Катя вымела со льда, под кустами, снег — и вернулась к началу чистой дорожки. Затем взяла у Андрея одну из палок и стала сбивать замерзшие, звеневшие, будто камешки, ягоды с кустов.

— Мороз, я поминала, сластит ягоду. Оттого и оставляют ее до крутых холодов, — говорила Кириллова, медленно продвигаясь вдоль зарослей. — Иные делають так: наломають или срежуть кусты в конце сентября, уложать их на жерди и ждуть зимы. Потом, как закуеть ягоду, ссыпають ветки на лед и обмолачивають. А мне жаль ломать, я всегда — как теперь.

Она работала споро, с обычным своим прилежанием, успевая сообщать, что готовят из облепихи у них, в Сибири, в Монголии и в иных пределах.

— Приправы али вина́ тут не сварить. А соку надавлю на все холода и чуток варенья сготовлю.

Андрей шел напротив Кати, сбивал облепиху палкой и думал о том, что жизнь безмерно сложна и умна и нежные ростки ее обладают чудовищной силой, которую почти невозможно убить. Все настоящее, жизнеспособное пробивается на поверхность, пьет влагу и лучи солнца и оставляет после себя потомство в свой срок.

Ему почему-то сделалось грустно, бог знает отчего, стало скучно и зябко.

Работали до вечера. Перед сумерками Россохатский отправился в зимовье за санями, а Катя стала веять ягоду на ветру. К приходу Андрея она управилась с этим и ссы́пала все, что собрали, в мешки.

Затем оба сложили груз в скачки́ и потащили к избе.

Хабара и Дин тоже только вернулись из леса. Артельщик запустил пальцы в мешок и, вытащив горсть ягод, довольно прищурился.

— Помозольтесь еще денек. Пока без вас управимся.

Наутро Андрей и Катя снова пошли к берегу и весь день сбивали и веяли облепиху.

Вечером, когда все поужинали, Гришка распорядился:

— Завтра — с нами, шишкарить станем.

Мефодий проворчал, зевая:

— Ягоды — вода, и только. Чё жилы рвать.

— Не ходи, — помрачнел Хабара. — Черта нянчи.

Одноглазый молча махнул рукой.

Вышли, как только развиднелось. По тайге, в кедрач, двигались неторопливо, в одну лыжню, изредка устраивая передышки. На одной из стоянок Катя тихо сказала Андрею:

— Блажить Григорий. Откуда им взяться-то, зимним орехам? Шишки до снега с кедров падають. А не ссыпятся случаем — птица поесть, зверь — тоже.

И все-таки Хабара оказался прав. Неподалеку от Шумака, на ровном месте, густо стояли кедры, одномерные и похожие друг на друга, будто рота солдат. Даже снизу различалось: на закованных стужей ветвях висят крупные коричневые шишки.

— М-да, — проворчала Катя. — Осеклась я, значить.

Она бросила взгляд на вершины пятнадцатисаженных деревьев, обернулась к Хабаре.

— Как шишковать-то будем?

Это был не праздный вопрос. Оказалось, что в прошлые дни Хабара пытался бить шишки колотом и еще — бойком.

Но шишки не падали, будто их прибили гвоздями. Тогда таежник вырезал из елки-сушины боек — длинную палку с развилкой на тонком конце и пытался с ее помощью обрушить шишки. Но и тут без успеха.

Лезть на деревья опасались, да и не было «кошек», которыми пользуются сибиряки в таких случаях. И Хабара решил: остается один путь — рубить кедры и обирать их на земле.

Хабара и Россохатский вооружились топорами. Стволы деревьев зло и упрямо сопротивлялись ударам. К полдню свалили всего четыре кедра.

Шишки отдирали с трудом, и они трещали, точно живые существа, которым ломают кости.

— Теперь вижу, пошто цел урожай — заметила Катя, пытаясь вышелушить одну из шишек. — Крепче и кузнец не скуеть. Такое, чай, мишке по зубам. Однако он спить зимой, дедушка-то.

В избе добычу просушили, ссыпали в мешок и, выколотив палками орешки, провеяли их.

Готовясь ко сну, Катя поманила Андрея, усадила на свои нары, положила ему в ладошки горсть орехов.

— Пошелуши, голубчик. Здоровью прибавка.

Россохатский, измаявшись за день, спросил вяло:

— О чем ты?

— Вот те на́! Ничё ты о кедре не знаешь, выходить.

— Чего тут знать? — пожал плечами сотник.

— Ну, как же! Это ж такое дерево, что в рай только!

— Перестань, право. Там и яблок довольно.

Кириллова не обратила внимания на иронию, покачала головой.

— Сливочки из орехов — разве лишь маслу ровня. Первая еда от устали, от хвори, от чахотки, скажем.

Удерживая Андрея при себе, поясняла не торопясь:

— В миске из кедра молоко не киснеть, и всякая гадость: комар, моль, клещи — запаха его, как огня боятся. Верно говорю.

Однако, заметив, как Андрей то и дело роняет голову, усмехнулась.

— Иди спи, чё уж там…

Утром Хабара, взяв в помощники Россохатского и Дина, занялся жильем. Лежанки покрыли лапником и сеном, замазали глиной щели в печи и трубе, проконопатили дверь, нарубили дров. Катя чисто выскребла полы, вымыла стол.

Затем несколько дней никто не знал, чем заняться, — кто спал, кто без слов валялся на сене.

Кате огородили досками уголок в избе, и женщина возилась там с мужскими рубашками, латая их по мере возможности.

За окнами вихрило, и от этой волчьей погоды на душе ныла тоска. Андрею казалось: ничто так не утомляет, как безделье. И тошно жить, и умирать, само собой, не находка.

Внезапно за окном стихло, природа замертвела — ни голосу, ни жизни, над головой стало синё, и только дым, неохотно вылезавший из трубы, пачкал небо.

Тогда Хабара собрал артель у огня, сказал, разминая затекшие руки:

— Пора и за дело, господа нищебродье. Петухов за кукареканье кормять.

— Какое там дело? — мрачно полюбопытствовал Дикой.

— А то не знаешь! Али ты сюда шишковать шел?

— Не мели, Гришка! — усмехнулся одноглазый. — Выглянь в окно. Кто в такую пору золотишко ищет?

— Не золото — Чашу, — уточнил Хабара.

— А-а, перестань! Чё в чужом огороде капусту садить. Уцелеть бы — и то ладно.

— Какая чаша? Кого говоришь? — нахмурилась Катя, снова услышав упоминание о легенде. Таежница, кажется, лишь теперь поняла, зачем тащились сюда сибиряки и Дикой.

— Ну, мне не более вас надо, — поспешил прекратить разговор артельщик.

Все переглянулись. Дикой почесал затылок, проворчал равнодушно:

— Чего ее, Чашу, кучкой искать. Вразбежку — вернее.

И всё продолжалось, как прежде. Только Дин и Хабара изредка уходили в тайгу. Но никто не слышал их выстрелов.

Мефодий целыми днями лудил бока, иногда сползая с нар, заглядывал в окно, затянутое пузырем изюбря. Ничего не видя, вздыхал и скреб грудь черными обломанными ногтями.

— Баньку бы истопить, — предложил однажды артельщик, похрустывая пальцами. — А то Дикой до костей ненароком дочешется. Мохом оброс.

В крохотной баньке-дымнике имелось подобие печки и камни-голыши, с помощью которых прежние обитатели зимовья нагоняли пар.

Вся клетушка, сверху донизу, была завалена сеном; рядом с ней горбилось прясло. Видно, люди, жившие здесь, имели лошадь и рассчитывали вернуться на Шу-мак.

Андрей, обнаружив сено еще до сбора облепихи, чрезвычайно обрадовался находке. Теперь он перетащил сухую, уже утерявшую запах траву на чердак избы.

В баню нанесли дров, на пол постелили лапник и жарко истопили каменку.

В полдень из дымника выскочил донельзя распаренный Хабара, весело крикнул Андрею:

— Жар — в баню! Беле́нько мыться, Васильич!

Перекинул Россохатскому обшарпанный березовый веник и, блаженно щурясь, подставил лицо студеному ветерку. От Гришки, как от черта в пекле, змеился медленный пар.

Андрей мылся последним. Он с наслаждением растирал себя горячей водой, до изнеможения хлестался веником.

Странно, но жизнь вдруг стала светлее, будто над головой оттаял кусочек мутного неба и из промоины густо хлынули на землю лучи.

Тыкаясь головой в низкий потолок, Россохатский пытался оплеснуться водой, однако без успеха. Перепачкавшись сажей и отмывая ее, почувствовал под ладонями крутые мускулы груди, живота, ног.

«Скажи-ка ты! Здоров, как дуб».

Внезапно захотелось, точно в детстве, озоруя, выскочить из раскаленной паровой на мороз, пробежаться голышом по сугробам, но он остерегся. Показалось, будто на дворе скрипит снег и слышится голос Кати.

Вблизи, и верно, проходила Кириллова. Она помылась первая, обсохла в избе и теперь решила побродить по кедровнику, попытать удачи в охоте.

Захватив берданку, ушла в лес, и вскоре у Шумака раздался выстрел, многократно отозвавшийся эхом.

Мефодий, лежавший без толку на жестких нарах, услышав раскат, поднялся, вытянул шею, прислушался. Тут же торопливо накинул полушубок и выскочил на мороз.

Увидев Катю, скользившую на голицах, Дикой шумно вздохнул и почему-то оглянулся. Вокруг, кроме них, никого не было.

Переваливаясь в снегу и продолжая неприметно озираться, одноглазый пошел навстречу женщине.

Она пыталась молча обойти его, но Дикой загородил дорогу.

— Постой-ка, — сказал он хрипло. — Разговор, значит, есть. Раньше ли, позже ли — не обойтись без него. Так что повремени…

— Уйди, — кинула Кириллова, мрачнея.

— Не трещи! — нахмурился Дикой. — Дело к те, говорю, язва!

Катя взялась за ремень ружья, висевшего на плече. Мефодий ухмыльнулся.

— Брось, дура. Я — добром.

— Ну? — спросила Катя, теребя перья на глухаре, привязанном к поясу. — Говори путем, чё надо?

— Можно и путем. Ты тут одна, нас — четверо. И других баб, окромя тя, нет. Понять можешь?

— И чё ж?

— А то… — зло обронил Мефодий. — Аль ни с кем, аль со всеми, вот что…

Кириллова поглядела на Дикого, верхняя губа у нее мелко запрыгала, глаза сузились, но сказала она, не повышая голоса:

— Я того не слыхала, старый дурак… А ежели еще заикнешься, то — вот те крест! — последний глаз из берданы вынесу.

— Ну-ну… — отозвался Дикой, и нотки угрозы прозвучали в его голосе. — Жисть меня давно изгорбатила, не больно-то цепляюсь я за нее.

В эту минуту из дома вышел Хабара. Окатил Мефодия злым взглядом, кинул Кате:

— Иди в избу. Простынешь тут… после бани…

По реке внезапно поплыл туман, тяжелой сыростью полез в легкие, подмял под себя речные берега и тайгу. И только белки́ синели едали, будто головы без туловищ. Но вскоре пропали в ды́мке и они.

Катя молча взглянула на Хабару и направилась к зимнику.

За дверью зимовья ныла без края метель, и кто-то скребся в мутное окошко, и ветер скулил звериным голосом на одной нескончаемой ноте.

— Экая скука… — скривился Мефодий. — Хоть в петлю лезь. Не то, что человеку, а и волку тошно!

Он оползнем стек с нар, свалился на скамью и уставился недвижным взглядом в стену, будто ожидал, что из нее сейчас вылезет шишига или баба-яга. Внезапно повернулся к Хабаре, предложил, разминая узловатые длинные руки:

— Спел бы, что ли, Гришка, а? А я подхриплю.

Хабара не стал упираться. Он подсел ближе к огню, докурил, тщательно погасил окурок и вдруг, ни на кого не глядя, повел несильным чистым голосом:

Тут Гришка кивнул Мефодию, и Дикой подал свой сипловатый голос, только выводя мотив, поскольку не знал слов.

Катя теснее придвинулась к Андрею, заглянула ему в глаза и, поняв, что он тоже непрочь попеть, тихо зазвенела словами. Россохатский подтягивал им с небольшим опозданием, даже Дин неторопливо шевелил губами, и его тусклые глаза теперь излучали неподдельную грусть.

Была эта полуграмотная каторжная песня почему-то наглядна для души, волновала своей ощутимостью, понятным человеческим горем.

И обволакивала душу людей в избе такая тоска, так много она говорила им, выброшенным из жизни, что хоть об стену головой.

Оттого Россохатский был даже благодарен Дикому, запевшему после паузы новые — все-таки пободрее — куплеты.

Катя, выводя эти строчки, все поглядывала на Россохатского, будто спрашивала: «А разумеешь ли, Андрюша, всю хитрую усмешку слов? А коли так — не грусти, милый!»

В этот вечер, как обычно, легли спать с наступлением темноты, жарко истопив печь и все же зная, что ее тепла не хватит до зари. Коптилку не зажигали. Медвежий жир подходил к концу, и Хабара лишь в особых случаях разрешал пользоваться плошкой, в которой плавал самодельный фитилек. Даже Мефодий не возражал против запрета: черт с ним, со светом, была бы жратва!

Лежали на узких нарах в густой, как мазут, темноте.

Катя поманила Андрея к себе в закуток, часто дышала ему в губы, и Россохатскому казалось: он чувствует жар ее тела через толстые и грубые одежды. И все-таки никак не отвечал ей. Да — боже мой! — разве ж он не хотел поменяться с ней ласками, обнять ее, целовать бессчетно эти тугие и чистые, как зимняя облепиха, губы! Но ведь нельзя же, нехорошо это и нечестно здесь, в казарме, с чужим затаенным дыханием!

Утро не принесло никаких перемен в их жизни, и вся работа была — подмести избу, запастись топливом, накормить коня.

Катя, улучив минуту, когда никого не оказалось вокруг, шепнула Андрею:

— Пойдем в баньку жить. Пойдем, милый… Измаялась я…

— Нет, — не согласился он. — Не по-божески это.

Она вспыхнула, сузила глаза, кинула с внезапной злостью:

— Боишься, баба!

Сотник хотел огрызнуться — «Черт с тобой, дура, идем!» — но сдержался и, обняв ее, проворчал:

— Радость на час — не праздник навек, Катя. И плохо это. Другим горько.

Кириллова внезапно взяла его за руку, долго разглаживала синеватые жилки на кисти, сказала будто подломившимся голосом:

— Не досадуй, прошу тя. Это на меня любовное поглупение нашло.

— Ну, что ты! — ласково отозвался он. — Я теперь никогда не сержусь на тебя, Катя.

И ему казалось, что он говорит правду, а может, это и была правда.

Торчать весь день в избе становилось невмоготу, и люди, махнув рукой на метель, исчезали за дверью.

Дин, случалось, уходил на рассвете и появлялся лишь вечером, внезапно и бесшумно, как всегда. Иногда он отдавал Кате глухаря или зайца, сшибленных в тайге, но чаще приходил с пустыми руками и молча подсаживался к огню, никому ничего не объясняя.

Гришка тоже отлучался из дома, однако не стрелял вовсе. Может, он искал в глуши медвежью берлогу, может, Чашу на Шумаке, а может, просто не позволял своим ногам лениться.

Один Мефодий никуда не ходил, торчал у печи или спал, мрачнея час от часу. На ворчанье Хабары, утверждавшего, что Дикой беспременно заболеет цингой, одноглазый не обращал внимания. Изредка он отбрехивался: больше спишь — меньше жрешь.

Хабара как-то вернулся из тайги с вязанкой кедрового стланика. Чуть не полдня колдовал возле печки, готовя из хвои зеленовато-коричневое зелье. Затем заставил всех пить отвар — по его словам — верное средство от хвори. Глотать горьковатую бурду было противно, но и цинга не сладкая штука, что поделаешь?

Коню было хуже, чем людям. Андрей почти знал: Зефира точит порча, или скука, или плохая еда. Сколько мог, берег жеребца, но лаской коня не накормишь, — худой и потускневший, он почти не трогал корма и мерз, вяло постукивая в землю сарая стершимися подковами.

Сотник время от времени прогуливал жеребца подле зимовья, чтоб не застаивался. И все же с грустью видел: конь гибнет. В больших, когда-то блестевших силой и удалью глазах жеребца теперь гнездились смертная тоска и усталость. Чем же мог помочь ему хозяин в этой снежной дыре?

Уреза́ли потихоньку дневной артельный паек. Мука́ кончалась, на исходе были медвежатина и оленина. Из кедровых орешков делали молочко, растирая ядра с водой, порой просто грызли орехи; пили сок облепихи. На всех этих запасов от силы хватит еще на месяц, а что дальше?

Правда, засеченное в лед мясо кобылицы еще не трогали, но Андрей и Мефодий заявили, что лучше помрут с голода, чем станут есть конину. Хабара, выслушав их, усмехнулся и ничего не сказал.

Иногда занимались чем-нибудь по хозяйству, а то вдруг Гришка и Катя лепили снежную бабу или бросались снежками. Это чуть скрашивало жизнь, но потом снова все замирало, точно соки в дереве, скованном холодами. Время шло спотыкаясь, нередко даже казалось, что оно движется назад: так иные дни были похожи на те, что остались за спиной.

Случалось, Мефодий подолгу наблюдал с нар за Кирилловой. Поняв, что Катя никому ничего не сказала о стычке с ним, Диким, одноглазый решил: она, пожалуй, не такая уж дрянная баба и, чай, когда-нибудь станет помягче. Эти соображения оживляли Мефодия.

Все чаще и чаще, по-разному и в разное время приходили в голову людям мысли, что все они — как ил, снесенный половодьем в черную и чужую глубь океана. И уже мерещилось: синее саянское небо, и слепящей белизны снег, и зеленая гуща тайги — лишь муть и тяжесть, мертвого дна, над которым даже не плавают рыбы.

Английский френч на Андрее истрепался, потерял былой колер и был теперь не зеленый, а грязно-серый. «Зеленый цвет означает надежду», — вспомнил он русское поверье и грустно усмехнулся.

Ему захотелось теперь же, немедля что-то сделать, доказать себе, прежде всего. — себе, что физическая, тем паче душевная старость — ерунда, химера, что просто сбежались дрянные обстоятельства, которые, даст бог, рассеются.

Топливо, заготовленное прежними обитателями зимовья, подходило к концу, и Андрей сказал Хабаре, что хочет размяться и запасти дров.

Артельщик рассеянно кивнул. В последнее время он часто задумывался, сдвигал брови, не то вспоминая прошлое, не то строя планы на будущее.

— Чё? — взглянул он на Россохатского, уже успевшего надеть шинель. — А-а, ну да, за дровами… Топор теплей шубы. Иди.

Катя тоже собралась было в тайгу, но Андрей покачал головой: не женское дело.

— Я ветки рубить стану, — пыталась уговорить его Катя.

Андрей сердился: как она не понимает, не хочет понять — рано или поздно их открытая близость вызовет разлад, а то и грызню в артельке!

— Оставайся, — сказал он, впрягая Зефира в сани. — Не для себя иду — для коня.

Взял карабин, пилу и, не оглядываясь, поспешил из зимовья.

Жеребец, которому не исполнилось еще и шести лет, тащился по горбатому снегу, хватая воздух губами, как старик. Конь неуверенно трогал копытами путь, и опавшие его бока вздрагивали, будто от уколов.

Андрей брел на лыжах рядом, гладил огрубевшую кожу коня, похлопывал по холке и чуть не вслух просил Зефира крепиться, быть молодцом. Жеребец вяло поглядывал на хозяина, деревянно переставлял ноги, дышал с хрипотцой, точно говорил шепотом: «Э-э, брось… Не криви совестью».

Россохатский мог бы срубить несколько елок под боком у дома. Но хотелось побыть одному, не отвечать ни на чьи вопросы, никого не видеть.

Поначалу показалось: вокруг недвижимый, без жизни, мир и густое безмолвие. Но на первой же остановке, лишь затих скрип лыж, а Зефир стал, широко поставив ноги, Андрей ощутил, что тайга пронизана движением, трепетом, звуками. Он удивился и обрадовался этому, как радуется уличному грому и разноголосице человек, выбравшийся из уныния и запахов лазарета.

Вот неподалеку посыпалась с елки снежная кухта, и, нарушая призрачную немоту, закричала над головой ронжа. Она вопила резко, пронзительно, и ее рыжевато-бурое тельце мелькало перед глазами.

Болтливая, она растревожила своим «кжээ-кжээ» птичью мелочь, и почти сразу на соседнем дереве, качая верхние прутики, запищала, завертела черной шапчонкой голубовато-сизая синица. Пичуга ни одной секунды не оставалась без движения, все тараторила и тараторила, словно собиралась высказать свои крошечные, на важные новости.

Потом, когда Россохатский снова вел Зефира под, уздцы, заледеневшие кусты впереди выстрелили в воздух ярко-красными и желто-зелеными огнями. Клесты простригли воздух полянки и упали, растаяли за рекой.

Еще встретилась человеку кедровка — верткая, длинноносая, пестрая. Птица взмыла из низко припавшего к земле стланика, уселась было на сухую вершинку лиственницы, но тут же крикнула «крак-крэй-кэрр!» — и исчезла.

Теперь уже сотник сам старался заметить или выглядеть птиц — и убедиться, что этот грустный мир, только что казавшийся совершенно пустым, наполнен быстрой, почти знакомой жизнью. Двойственное чувство вызвала у него приземистая рябина, пылавшая кистями багровых ягод. Совсем, кажется, мертвая, промороженная насквозь, она все-таки горела резким цветом жизни. И тем же цветом солнца, мака, губ пылали груди снегирей-жуланов, сорвавшихся с рябины, и перышки на голове дятла, долбившего умирающий ствол.

Выбрав несколько елей для валки, Андрей стал потихоньку, часто останавливаясь, пилить первое дерево. Оно обреченно вздыхало, даже шипело, не желая умирать. Но криво разведенные зубья пилы грызли ствол, и елка, обрываясь с комля, сбивая снег с соседних ветвей, ломая свои и чужие сучья, гулко опрокинулась навзничь.

Чуть поодаль стоял крепкий, молодой еще, видно, кедр. Кора его отливала серебром, а могучая крона, подпиравшая небо, казалась бессмертной. Тем большее удивление вызвал дятел, терзавший оболочку этой гигантской сосны. Черная спинка птицы, снежно-белые плечи и шапочка красного бархата — все было в постоянном, по-своему могучем движении, и Россохатский бог весть почему вздохнул. Кажется, подумал, что внешность бывает обманчивой, что этот кедр, такой молодой и сильный обличьем, не так уже крепок, как видится, если он дает пищу дятлу. Ведь кормят эту умницу-птицу, птицу-труженика только больные и старые деревья.

Он совсем уже взялся за пилу, когда снежок в глубине кроны вздрогнул и полетел вниз. Андрей увидел голову и грудь большой бородатой птицы, равнодушно взирающей со своего высока на человека, лошадь и сани. Глухарь вытянул шею, но тут же отвернулся, будто ему было нестерпимо скучно тратить глаза на нечто серое и плоское там, под деревом, на земле.

Россохатский медленно и тоже равнодушно взглянул на карабин, прислоненный к соседней ели. Достаточно было протянуть руку и выстрелить, чтобы тяжелая птица, кроша перья, рухнула на снег. Но не хотелось ни двигаться, ни палить.

Когда-то у себя на родине Андрей исходил все окрестности Еткуля. Часами таился он на опушках подле Песчаного, Кривого и Хохловатого озер, поджидая тетеревов на чучела. Один из приятелей Россохатского — они вместе учились в Петроградском университете — был родом из Златоуста, и две зимы молодые люди провели в окрестностях этого горного города. Ночами шатались по берегам небольшой Тесьмы, слушали обрывки собственных слов, которые им возвращал Откликной гребень, славившийся семикратным эхом, взбирались на Круглицу. Приходили в город обычно утром, задыхаясь от высоты и ощущения чистого счастья.

Там, у Еткуля и Златоуста, как и здесь в Саяне, тоже посвистывали синицы; бегал вверх-вниз по стволам сосен непоседа поползень; будто петарды, вылетали из-под ног ночевавшие в снегу косачи.

И все же была между теми лесами и этим какая-то резкая, даже грубая разница, может, пропасть, и Андрей поначалу не знал точно, в чем она. Потом уже внезапно сообразил, что это не разница леса, географии, не отличия в фауне и флоре Урала и Саян. Нет же! Несходство это, угнетающее волю, совсем в другом: там он был дома, и там была жизнь, а здесь — выкинут из нее, вяло пытается ухватиться хоть за соломинку, но нет никаких надежд.

И Россохатский снова в какой уж раз за эти годы, наполненные огнем и кровью, дымом и злом, вьюгами и близостью смерти, стал думать — отчего так вышло? Его силой взяли в армию Колчака, почему ж поплыл по течению, позволил валу войны гнать его на восток, все дальше и дальше, к самому краю жизни?

А если б его призвали под ружье красные? Возможно, он воевал бы и в их рядах до конца, ибо был ни сук, ни крюк, ни каракуля, а человеку надлежит иметь линию, и всякому дереву на своем корне расти.

Что же теперь? Он многому научился и многое понял, да вот беда — раскаяние всегда приходит поздно, и опыт дает побеги — увы! — под слезным дождем…

Андрей поднялся с пенька и взял пилу. Свалив еще две ели, распилил деревья и погрузил чурбаки в сани.

Конь смотрел на хозяина мокрыми старческими глазами. В почти обесцвеченных зрачках, точно в болотце, отражались сугробы, и кедры, и ворона, торчавшая на суку.

Зефир долго пытался сдвинуть пристывшие к снегу полозья, и ноги его, в вялых жилах, мелко дрожали от напряжения.

Поднялся ветер. Сосны и кедры шумели тягуче, с чуть приметным посвистом, словно им тоже было тяжко и не по себе…

Одолев половину пути, остановились передохнуть возле зарослей стланика. Густая, непроходимая чащоба (Катя называла ее «соболиная тайга» или «соболиное царство») тянулась вдоль каменистых склонов, бог знает, как далеко. Деревца уже легли на зимовку, то есть пригнулись к почве и с головой покрылись толстой белой шубой. Весной они выберутся из снежного забоя и как ни в чем не бывало поднимут гладкие темно-серые ветки с длинной сизоватой хвоей.

Россохатский вздохнул: было чему позавидовать…

Артельщик встретил Андрея у зимовья и, бросив взгляд на чурбаки, удовлетворенно покачал головой.

— Елки… Не скрою — страшился: пихты навалишь. Она теплом бедна, а треску да искр хоть отбавляй.

— Где Дин и Дикой? — механически спросил Россохатский.

— Бог знаеть. Ружья ухватили, ушли.

Сгрузив чурбаки, они стали колоть их и складывать у стены.

Хабара, покончив с дровами, ушел в дом.

Оттуда тотчас выглянула Катя. Заметив Андрея, она не остановилась, как обычно, ни о чем не спросила, а поспешила куда-то за баньку с чрезвычайно озабоченным видом.

Но тут же появилась снова, встала неподалеку, поинтересовалась:

— Ты пошто ни о чем не спрашиваешь? Ведь видишь — сердитая!

Андрей пожал плечами.

— Что ж спрашивать? И так знаю.

— Ну, ну — почему?

Россохатский помолчал, сказал серьезно:

— Даст бог, выберемся из глухомани — сватов к тебе зашлю, Катя. Мне иной жены не надо.

— А не врешь?

— Нет, не вру. А пока потерпеть нужно.

Катя отозвалась грустно:

— Терпи казак — атаман будешь. Ладно, хватить о том. Пойдем в избу. Поешь, чё бог дал.

Дин и Дикой вернулись вечером. Хабара бросил быстрый взгляд на диковинную пару, но ни о чем не спросил.

Мефодий, как только закрыл за собой дверь, свалился на лавку, прохрипел удрученно:

— Ноги аж по колени оттопал! Ничего не сыскал. И тишь, как в могиле.

Китаец молчал и лишь потирал лоб, оплетенный морщинами.

Все сели есть.

Мефодий, вооружившись ложкой, вдруг раздраженно кинул Хабаре:

— Пропадем мы тут, парень, в дыре этой… Ноги уносить надо.

Артельщик не ответил.

— Уходить! — совсем озлился Дикой. — Али оглох?

— Не оглох. Да ведь не держит никто. Надумал бежать — беги.

Мефодий опустил голову.

— Сболтнулось. Не всяко лыко в строку.

Покончив с едой, закурил, сказал примирительно:

— Одно полено — не костер. Тоже понимаю.

Все промолчали…

Чисел в зимовье, понятно, никто не считал, зарубок тоже не секли, чтоб отмечать дни, и люди путали время. Дикой полагал, что зима отмеривает уже конец февраля, тогда как Григорий и Катя утверждали: на дворе — январь.

Как-то за ужином Хабара сказал:

— Мяса в колоде — на неделю хватить. Пора лесовать.

На охоту вызвались все, кроме Мефодия.

— Лыжа треснутая, — буркнул он, ни на кого не глядя. — Чего под ногами путаться? Без меня, стало быть.

Трое суток никому не было удачи, на четвертые — Андрей сбил кабарожку.

Помогая Россохатскому закинуть добычу за спину, женщина вздохнула.

— Бог плохо придумал, право. Пошто так легко убить живое? Травку, птицу, человека. Это неладно, чё все враги на земле… Ты, лето придеть, куда подашься?

Андрей не мог, разумеется, не заметить резкого перехода в разговоре — и отозвался хмуровато:

— Я говорил, Катя: без тебя никуда.

Она пристально посмотрела ему в глаза.

— И сердца́, говорят, ржавеють. Вроде железа… Пошли…

Всякий раз, появляясь в зимовье, они видели одну и ту же картину. Мефодий валялся на грязных нарах, бормотал что-то себе под нос. В последнее время от него все чаще пахло сивухой.

Хабара сердился.

— Не выходишь из хмеля, Дикой. Сгоришь. Не пей.

Мефодий смотрел на артельщика помутневшим, озлобленным глазом, говорил усмехаясь:

— Я без водки, милый, сразу пьяный становлюся…

Россохатский видел то же, что видели все: Дикой мрачнел день ото дня, взгляд его постоянно перебегал с одного обитателя зимовья на другого, и в зрачке горели злоба и подозрительность. Мефодий теперь вспыхивал по пустякам, донимал и тиранил вопросами Дина.

— Слышь, ходя, — приставал он к старику. — Нечего тут толочься. По льду — на Монды, а там — за кордон.

Он втягивал вывороченными ноздрями воздух избы, точно слышал запах горячего хлеба, и лицо его принимало почти сентиментальное выражение.

— Ковриги бы свежей погрызть, а там — хоть в гроб!

Китаец безмолвствовал, посасывая трубочку.

— Чашу, вишь, ищем! — продолжал выкрикивать Мефодий. — Сплетня она! Надули вам в уши! Нашел дурак находку — чирей в боку!

Как-то в раздражении Дикой стал упрекать артель, что при дележе лепешек и орехов ему дают один сор, он знает почему, и он еще покажет всем, что из того может выйти.

Дин не выдержал, проворчал сквозь зубы:

— Твоя голова толстая, а мозги — худая. Я думай — твоя болтун.

Одноглазый, вспылив, кинулся к старику. Но, взглянув на китайца, тотчас обмяк: в упор на него смотрели узкие, полные усмешки и презрения, глаза. Дин положил пальцы на рукоять ножа, посоветовал:

— Холод надо ходи, Дикой. Голова остывай.

Мефодий, может статься, и стерпел бы, но, увидев, что все обернулись к нему, спрыгнул с нар и схватил ружье.

Китаец искоса наблюдал за одноглазым.

Но Дикой не собирался лезть в драку. Стащив с лежанки полушубок и заплечный мешок, пошел к выходу.

— Куда? — спросил Хабара.

— В бане жить стану. Оболтали с головы до пят!

Гришка нахмурился.

— Угоришь от каменки. А без нее как же? Живи тут. Никто не гонить.

Дикой кивнул на Кириллову.

— Ее уговаривай. Я так обойдусь.

Катя посмотрела в спину Мефодию, сказала, не таясь:

— Без вершка — дурак. Богу не надо, и черт не возьметь… Иди…

Утрами Хабара уходил в тайгу. Он продирался через сплетения стланика, спускался на лед ручьев и реки, не снимая винтовки с плеча.

Возвращаясь в зимовье, садился подле печи и молчал, сильно морща лоб, испепеляя одну цигарку за другой.

— Чё мрачный, как похороны? — как-то спросила Кириллова.

— Да так уж… — неохотно отозвался Гришка. — Тоска томить…

Случалось, артельщик внезапно раздражался, ругал и женщину, и тайгу, и холод, но быстро брал себя в руки. Пожимая плечами, усмехался:

— Не вышла у меня в жизни линия. А в чужое счастье не заедешь, видать.

Россохатскому казалось: он понимает Хабару. Сделав глупость, уйдя в Саян без крайней нужды, Григорий теперь, вероятно, не щадя, корит себя за промашку и злится на пестрых, случайных людей, которые ему совсем не по душе. А может, еще какие причины есть. Мало ли от чего вздыхается на веку…

Иной раз Гришка выходил за дверь и, качая головой, глядел, как из черной баньки змеится дым, толчками уходя в холодное высокое небо. Дикой упорствовал, не желая возвращаться в избу.

Однажды вечером, когда все поели, а Катя топила в ведре снег для мытья посуды, Хабара спросил:

— Чё у нас с мясом? Али начисто подмели?

— Считай, нету, — отозвалась Катя. — Однако конина не тронута.

Хабара помолчал, поочередно обвел мужчин взглядом.

— Берлогу с мохначом в тайге отыскал. Попытаем удачи?

Андрей ответил незамедлительно:

— Пойду. Кровь погоняем по жилам. А то она, как болотце, в плесени вся.

Дин беззвучно пошевелил губами, точно подсчитывал все «за» и «против», вздохнул, раскуривая трубочку.

— Ладына.

— Я — с вами, — перестав полоскать миски, кинула Катя.

— Не пойдешь, — нахмурился Гришка. — Несподручно бабе с медведем тягаться.

— Пойду.

Хабара внезапно побагровел, медленно подошел к женщине и, ухватив ее за ворот ватника, подтянул к своему лицу.

— Не лезь в чужой хомут, дура!

— Все одно — пойду, — хрипло сказала Катя, когда таежник отпустил ее. — Ты не указ, Хабара.

— Не спорь, Катя, — вмешался Андрей, пытаясь потушить ссору. — Зачем тебе?

— Бабу уговорить — все одно, чё медведя побороть, — остывая, заключил Гришка.

На следующее утро, едва рассвело, артельщик, никому ничего не сказав, исчез из зимовья. Вернулся в полдень, запаренный, но довольный.

— Там он, ломыга. Куда ему деться?

Скинул шапку, обтер тряпкой лыжи, усмехнулся.

— Али мы его изломаем, аль он нас, черная немочь, как липку обдереть.

Всю вторую половину дня готовились к охоте, всячески остерегаясь говорить о  х о з я и н е — соблюдали таежный закон.

Перед сном Хабара, задумавшись на минуту, наказал Андрею:

— Сходи к Дикому, сотник. Пусть и он с нами идеть.

Россохатский пожал плечами, но спорить не стал. Наскоро оделся, сунул нож в чехол и вышел из дома.

Дверь в баньку была заперта. Андрей постучал, сначала тихо, потом сильнее. Молчание. Тогда он забарабанил кулаками в дверь.

— Ну?! — раздался заспанный голос Мефодия. — Кого черти носят?

— Отопри, — кинул Андрей. — Дело к тебе.

Дверь открылась вполовину, и на пороге вырос Дикой. Грязный, обросший, без повязки на выбитом глазу, он походил на зимнего бродячего медведя, до крайности оголодавшего, недоверчивого, злого.

— Чего? — спросил он, не сходя с места, и на Андрея пахнуло перегаром спирта. — Аль соскучил по мне?

— Зайдем под крышу, — нахмурился Андрей, плечом оттирая Дикого и проходя в клетушку. — Не съем, небось.

«И это есть человек? Ведь засвинел совсем…» — подумал Россохатский, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя, как от слежавшегося запаха першит в горле.

Мефодий закрыл дверь, и на столике, грубо сколоченном из ошкуренных елочек, зажег фитиль в глиняной плошке.

Даже в немощном свете огонька было видно, что потолок увешан пышными хлопьями сажи, а пол — в кусках коры, щепках, пихтовом лапнике, и весь этот подножный мусор тоже покрыт черным.

В баньке была небольшая печь из плитняка и глины, но без трубы. Такой очаг не мог дать устойчивого жара, и одноглазый, вероятно, то обливался потом, то щелкал зубами от стужи.

На полке́ в беспорядке топорщился лапник, покрытый тряпьем; рядом лежал полушубок, под которым Дикой надеялся скоротать зиму.

Покосившись на нежданного гостя, Мефодий полез на поло́к, достал оттуда банчок со спиртом и, усевшись за свой немудрой стол, плеснул хмельного в корытце, выдолбленное из елового полешка.

— Выпей, земляк, — буркнул он, саркастически усмехаясь и подвигая корытце Россохатскому. — Только и посуды в доме, что горсть да пригоршни. Ну, плевать…

— Ночью — на берлогу, — сказал Андрей, отодвигая корытце. — Пойдешь? А то, гляди, от лени опузырился.

Дикой помолчал, снова усмехнулся и, притянув посудину со спиртом, опрокинул себе в рот. Отдышавшись, свернул цигарку, поджег ее от уголька в печи, спросил:

— Ты меня за дурака числишь, сотник?

— Отчего же?

— Шкура на мне одна, еще належусь во гробе. Вам охота беду будить — вы и лезьте.

— А есть что станем?

— Конину.

— Ты ж не хотел ее жрать, помнится.

— А-а, какие нежности при нашей бедности! — осклабился одноглазый.

— Воля твоя, — хмуро отозвался Андрей.

— Погоди, — хмельно забубнил Мефодий. — Я тебе вот что скажу. Изломает вас косолапый, я с Катькой спать буду. А то она при те робеет, ваше благородие!

И он захохотал в спину Россохатскому, подмигивая одиноким своим глазом с дьявольской хитрецой.

К берлоге вышли на исходе ночи. Над тайгою, над гольцами, над нежилой тишиной Саян висела огромная луна, и на ее смирном бабьем лице можно было различить и брови, и скулы, и рот.

Дорогу мял Хабара. Он шел сначала берегом Шумака, потом уверенно свернул в глубь тайги и двинулся своей старой лыжней, пробитой, надо думать, в последние дни.

Постоянно встречались завалы, занесенный снегом березняк, наледи. Приходилось часто снимать лыжи. В густом лесу, где то и дело натыкались на дерево-вывороть, их легко было покорежить, а то и вовсе сломать.

Шагая вслед за Гришкой, Андрей с досадой думал о том, что не успел перед уходом поговорить с Катей. Догадается ли сама закрыть дверь на палку? Не стал бы Дикой ломиться в избу!

Занятый размышлениями, Россохатский не сразу расслышал тихий голос Хабары. Вышагивая плавно, будто заведенный, Гришка говорил:

— Первый наш урок — поднять его, черта куцего. Не так это просто — собак нет, и вся надежда, выходить, на себя. Ну чё ж — придется погавкать и пошуметь, а то и попалить в берлогу. Он ведь, лешак, и спить и не спить зимой, — добудиться можно. А коль не захочеть вылезать — чё тогда?

— Сколько в нем случается весу? — внезапно спросил Андрей. Теперь, в урмане, все: и путь к берлоге, и охота, и опасности, связанные с ней, — казалось, познабливали кожу.

— Весу? Разный в нем, медолюбе, вес. Слыхал я, брали космачей и в тридцать пудов. Однако редко.

Из Гришкиных слов выходило: главное на охоте — не сплошать в тот миг, когда из-под земли и снега вырвется наружу огромная туша зверя.

Живой после выстрелов мохнач бросится к тебе на четырех лапах, не поднимаясь на дыбки, собьет с ног и начнет грызть и обдирать с головы до пят. Мало что остается от человека, заломанного буйным от ран животным.

Особо предупреждал Гришка, чтоб не суетились у чела, не мешали друг другу, чтоб каждый знал, куда целить.

На новой остановке договорились: Андрей станет бить в лопатку, Дин и Хабара стреляют в голову и грудь.

Уступив первое место на лыжне старику, артельщик говорил ему в спину:

— Пусть и упадеть после боя медведь — не подступай. Бываеть, прикинется мертвяком, ломыга. Крепок на рану.

По дороге таежник содрал со старого ствола лоскуты бересты, скрутил их жгутом и сунул за пазуху.

К берлоге добрались, когда над гребнями гольцов уже вздыбился круг красного солнца. Хабара кивнул на несколько елочек и молоденьких пихт, но Андрей не понял, что артельщик имеет в виду. Оказалось: с деревьев спущена кора, какой иные мохначи устилают берлогу. По этим, издали видным затесям Хабара и нашел медвежье жилье.

Подойдя к челу напротив ветра, Гришка несколько мгновений разглядывал снег. Нигде не было видно переступов, значит, урманный не покидал лежки.

Берлога горбилась под небольшой елкой, переломленной в верхней трети. В сугробе темнела обледеневшая от мерного медвежьего дыхания дыра, и, как почти всякое чело, она глядела на юг.

Стали полукругом, в шести шагах от лаза, отоптались на снегу, не спуская глаз с чела.

Хабара, изготовив винтовку к огню, внезапно заухал, закричал, залаял псом, и тотчас зашумели, как могли, Россохатский и Дин. Втроем они орали во все горло, и Андрею показалось, что вместе с этим, почти животным криком уходит страх, ощущение неуютности и тоски.

Они вопили так, может, пять, а может, и пятнадцать минут, но ни одна хвоинка на сугробе не дрогнула, и ничто не изменилось вокруг.

Тогда Гришка вытащил из-за пазухи бересту, поджег ее и кинул в чело.

И снова — тишина и недвижье везде.

Хабара, пытаясь утереть плечом пот со лба, бросил Дину:

— Стрельни в чело, старик. Да, гляди, не сплошай — передерни затвор. Ну, помогай бог…

Китаец пристально посмотрел на заледенелую дыру, неторопливо прицелился и спустил курок.

В тот же миг он щелкнул затвором и снова уткнул приклад в плечо.

Но и теперь ничто не нарушало мирной белизны сугроба.

— Может, нет его там? — отчего-то шепотом спросил Андрей.

— Там, — твердо сказал Гришка. — Никуда он…

Хабара не успел закончить фразы. Перед глазами Андрея вдруг торчком встали ветки, земля, куржак, и, словно из преисподней, кинулся на людей громадный бурый медведь.

Андрей навек запомнил глубокие глазки, желтые зубы в оскаленной пасти, злобно заложенные назад маленькие закругленные уши. Ухая, подняв стоймя шерсть, склонив набок лобастую голову, медведь бросился к Дину.

Три винтовки ударили почти враз, медведь вздыбил, закачался и рухнул навзничь. Мигом позже щелкнули три затвора, и снова громыхнул залп.

Медведь перекатился на брюхо, поднялся на передние ноги и, волоча зад, двинулся на людей. Он плевал в них мутной клейкой слюной, полз, хрипя и обливаясь темно-красной, как рябиновый сок, кровью.

Еще раз прогремел залп. Бурый задышал часто, резко уронил голову на лапы и затих.

Все несколько секунд стояли беззвучно, держа оружие наготове, замерев в неудобных позах.

Казалось обманом, что зверь мертв, что вся охота свелась по существу к обдуманному и легкому убийству, и Андрей был почти уверен: мохнач затаился и сейчас кинется на охотников.

Люди продолжали напряженно разглядывать тушу, готовые ко всему.

Медведь не поднимал головы, но все-таки Дин, помня о наказе артельщика, выстрелил в ухо зверя еще раз.

— Ну, вот и все, — выдохнул Хабара, и в его голосе не было торжества, а сквозила одна непомерная усталость.

Он закурил и, присев на сугроб, сказал Андрею:

— Поди в зимовье. Заложи Зефира в скачки́. Мы с Дином пока жарник разожжем, погреемся.

Россохатский тотчас развернул лыжи и направился к Шумаку. Задача ему была по душе, может, оттого, что уходил от залитой кровью туши медведя, от места схватки, чем-то ранившей его сердце, а может, и потому, что беспокоился за Катю.

Дверь в избу легко подалась, и Андрей, чувствуя, что не в силах сдержать бой сердца, кинулся в горницу. Катя месила тесто у окна и, услышав шум, резко обернулась. Лицо ее мгновенно осветилось улыбкой, и Россохатский не вдруг заметил на нем следы слез.

— Что такое? Иль ломился он к тебе, негодяй?!

— Кто? — не поняла женщина.

— Дикой, кто ж еще? Обижал тебя?

Кириллова усмехнулась.

— Как это?

— Не дури. Сама знаешь — как.

Она кивнула на берданку, прислоненную к стене.

— Есть и на него гроза.

— А слезы отчего? Зачем плакала?

— Я? За тя боялась. Потому.

Андрей обнял Катю, стал целовать в терпко-соленые глаза, и это была радость оттого, что с Катей ничего не случилось и день прошел без беды.

Отпустив женщину, спросил:

— По какому случаю пироги? По мишке поминки?

— Не… — покачала она головой. — День ангела твой нынче. Забыл, небось.

Андрей удивленно и весело посмотрел на Катю. Ему, и в самом деле, в эти дни должно исполниться двадцать шесть. Но ведь никто не ведет точного счета суткам, да и забыл он о своих именинах среди немалых и непривычных забот. Когда-то, еще на Китое, Катя спросила его о дне рожденья — и вот, выходит, запомнила надолго.

Он благодарно взглянул ей в глаза, погладил руки, запачканные мукой.

Катя проворчала довольным голосом:

— А пошто не спросишь, из чё пирог?

Андрей улыбнулся.

— Из чего?

— Из черемухи. Еще в августе набрала ягод да потолкла в муку.

Она пытливо посмотрела на Россохатского.

— Теперь сама спрошу. Заломали медведя?

— Да.

— За конем явился?

— Да.

— Ну, иди. Вернетесь — и пирог поспееть. Иди, иди. Поскорей накормить вас охота.

Сотник заложил жеребца в оглобли саней и, взяв Зефира под уздцы, повел к реке.

Сначала шли довольно быстро, потом, в тайге, приходилось выбирать дорогу, тыкаться из стороны в сторону, лаже возвращаться назад.

С добычей вернулись только вечером.

Хабара сходил в баньку и притащил Мефодия. Дикой, увидев тушу, вдруг охотно согласился ее свежевать, и сотнику почудилось, что кривой — просто трус. Именно потому не пошел на охоту. А это смирное и, пожалуй, грязное дело выполнит с прилежанием.

Артельщик выделил в помощь одноглазому старика, — надо было разделать и заморозить мясо.

За праздничный стол сели поздней ночью.

— Ничё, — успокаивала Катя, — отоспитесь. Не на пашню бежать.

Дикой уселся за стол так, будто ничего не произошло, и он всем в избе брат и близкий друг. Подмигнул женщине, потер руки, крякнул:

— А ну, где тут жрать учат?

Дин примостился на край скамьи, достал из чехла нож, мелко нарезал какую-то сушеную травку.

Катя подала вареную медвежатину, черемуховый пирог, достала из-под нар резиновую посудинку, принесенную китайцем из Иркутска. Разлила спирт, подняла кружку, сказала, сияя глазами:

— За Андрея Васильича! Приятно кушать!

Мефодий рвал медвежье мясо крупными крепкими зубами, обливался по́том, без устали хвалил Катю.

— Голодный ты вечно, как огонь, — добродушно усмехаясь, заметил Хабара. — Ну, мозоль, мозоль зубы, паря.

Однако Дикой скоро захмелел, лез ко всем целоваться, хватал Катю за юбку, а под конец заявил, что больше ни одной минуты не может находиться посреди такого сброда и немедля идет спать в баню.

Его провели в землянку, помогли забраться на полок.

На другой день все поднялись поздно, за исключением Хабары. Андрей, встав, узнал, что артельщик исчез. Свежая лыжня уходила к берегу Шумака.

Вернулся Гришка к обеду, усталый и мрачный, а больше того — голодный. Катя вытащила ему из ведерка кусок мяса и жира, и Хабара в десять минут справился с ним.

— Ну, чё выходил? — спросила Кириллова, глядя в сторону.

— Протолкался попусту, — буркнул Хабара. — Еле ноги принес.

Весь этот день и ночь он спал, зато в наступившее утро поднялся прежде других, наколол полешков, истопил печь, заварил в неизменном ведерке чай из чаги.

Занимался рассвет. Грузные вершины белков покрывал туман. Тяжело, по-медвежьи ворочаясь, он стекал в долину, и тяжкая подвальная сырость уже докатывалась до зимовья. Деревья, выступы скал, снежные языки, сползавшие с гольцов, тонули в ды́мке, похожей на снятое молоко, и мир вокруг был унылый и тусклый.

Всю ночь шел обложной снег, пороша прикрыла старые следы, и вся земля стала, как белая тетрадь.

Гришка прошел к сараю, открыл дверь из тяжелых кедровых плах и, зануздав Зефира, вывел его во двор. Хабаре ночью блазнилось, что конь рвался с привязи, храпел, и артельщик подумал, что жеребец застоялся и сильно скучает.

— Гуляй, паря, — сказал он коню. — Обленишься — сдохнешь. И так бываеть.

Зефир, ощутив зубами металл уздечки, поднял голову, и глаза его повеселели. Он тихо заржал, ударил передней ногой в снег и, повинуясь поводу, быстро пошел за Хабарой.

Таежник дошагал до баньки, совсем уже было собрался поворачивать к избе — и вдруг, будто споткнувшись, замер, хмуро разглядывая следы на свежей пороше.

Вся его фигура в эти минуты была, как огромный вопросительный знак, запятнавший гладкую белизну бумаги. Он долго стоял согнувшись, потом даже опустился на колени. И, убедившись, что подозрения верны, почувствовал, как сразу стало сухо во рту.

На снегу совершенно отчетливо были видны переступы крупного медведя. Космач бродил под стенами баньки, поднимался на задние лапы, грыз края крыши и, надо полагать, перед самым утром ушел в тайгу.

Несведущего человека такие следы вполне могли ввести в заблуждение. Походили они на отпечатки валенок, только тот, в «валенках», ступал не носками вразлет, пятками внутрь, как человек, а наоборот. Да, кроме того, на передней кромке следа виднелись неглубокие ямки от пальцев и чуть приметные полоски, оставленные когтями.

Это были следы  х о д о в о г о  медведя, следы  ш а т у н а.

Гришка отлично понимал, что это значит. Медведи не приспособлены к жизни в занесенной снегом тайге. Обычно еще по чернотропу, до первой пороши, они ищут себе надежное место где-нибудь у ручья или реки, расширяют и углубляют яму под корнями вывороченного дерева, иногда роют ее в буреломе. Натаскав подстилки в берлогу, космач залегает на всю зиму в спячку, вернее — в неглубокий сон, в забытье.

Но так случается не всегда, и зверь в нужде оставляет лежку. Иной раз его гонит наружу опасность, чаще всего — человеческие голоса или шум. В другом случае — временная оттепель, затопившая берлогу водой-снежницей. Однако главная беда другая: большинство шатунов, бродящих зимой по тайге и дуреющих от голода, бросают укрытие сами: выпала трудная, бескормная осень. Зверь не успевает ко времени спячки накопить запасы жира, без которого ему все равно не пролежать долгие месяцы в относительном тепле и безопасности.

Гришка отлично понимал, что это значит.

Такой шатун — страшная угроза для всего живого. Он чуть не круглыми сутками бродит по тайге, измученный и озлобленный до крайности: природа почти ничего не дала косолапому для зимнего промысла. Да и то ведь надо помнить: всё в эту пору вокруг белым-бело, только он, черная немочь, виден на сто верст окрест всякому глазу.

Мохнач, обычно убегающий при появлении человека, зимой прет и на собаку, и на охотника: голод мутит ему мозги, притормаживает вековые инстинкты. Дело доходит до того, что шатун поднимает из берлоги своего же брата, медведя, и съедает его.

Гришка поежился. Попадись ему, топтыге, в такой час один на один да сплошай на мгновение — и останется от тебя лишь груда рваного мяса и ломаных костей. Ведь у него, дьявола, силища какая и когти, считай, четыре дюйма! Царапнет крюками — и кишки прочь.

Хабара завел Зефира в сарай и поспешил в избу.

В доме никого не было, кроме Дина. Андрей и Катя, захватив ружья, ушли на Шумак. Китаец сидел у огня, грел тонкие сухие ладони над печью, и не повернул головы, когда появился артельщик.

Это рассердило Гришку. Ему вдруг отчетливо показалось, что судьба свела его с дрянным народом, и оттого он, Хабара, должен постоянно печься о других, добывать им еду, хранить от опасностей. А что взамен?!

Дин, чуть приподняв веки, спросил:

— Ты чиво плохая, Глиша?

Таежник сел рядом с китайцем, процедил сквозь зубы:

— У баньки след  х о з я и н а, Дин. Седня, близко к свету, был у нашей избы шатун.

Старик медленно повернулся к молодому человеку, посмотрел на него пристальным, изучающим взглядом, и лицо китайца сразу покрылось морщинами, точно кожу оплели мелкой и частой сеткой.

— Чиво делай, Глиголий, а?

— Караулить надо, старик. Дикому не говори, у него туман в голове. Вдвоем ночью покараулим. Придеть мохнач…

— Ладына, — согласился старик. — Я помогай буду. Надо убивай мишку. Мы не убивай, он нас кушай. Бухао[57]…

Гришка и Дин решили ночами дежурить у сарая, возле которого тоже обнаружили медвежьи переступы. По следам было видно, что мохнач топтался перед клетушкой Зефира, скреб дверь, и оттого, значит, рвался с привязи и храпел жеребец во тьме.

Позже сговорились, что Россохатский и Катя, хоть и останутся в избе, но не сомкнут глаз, чтоб помочь охотникам, коли придет нужда.

Две ночи засада таилась у открытой двери сарая, карауля шатуна. Иногда люди уходили попеременке в зимовье погреться и возвращались. Погода стояла ясная, все было отменно видно на мерцавшем снегу.

Медведь не явился. Пороша была чиста.

В ледяной тишине ночи люди не услышали никаких посторонних звуков. Иногда хрупал сеном или переступал с ноги на ногу Зефир; еще реже доносился до ушей Гришки разговор Андрея и Кати, подходивших к окну, и тогда Хабара хмурился и тоскливо думал о табаке.

Катя, боясь заснуть, ласкала Андрея, тихо вздыхала.

— Тебе нехорошо? — спрашивал Россохатский, ловя неровное дыхание женщины.

— Нехорошо.

— Отчего же? Мы вместе, и угрозы нет.

— Да не о том я, — хмурилась Кириллова. — Вместе, когда вдвоем. А здесь, как на базаре, кругом галдять. Уж лучше и совсем не видаться.

В новую ночь Андрей решил подменить Хабару, но Гришка досадливо махнул рукой: «Тут сноровка нужна, парень!»

Еще две ночи прошли спокойно.

— Ну, пронесло, небось… — заключил Хабара. — Чё перезевываться?

Его поддержали: тайга огромна, и не нужда шатуну беспременно топтаться возле людей и лезть на рожон!

Дикой раз в день заходил в избу за харчем и снова исчезал в баньке. Пил он, вероятно, по глотку, но постоянно был хмелен, и на уговоры вернуться в избу — лишь усмехался.

Как-то, подставив Кате миску, пошатнулся, но, устояв на ногах, пробормотал:

— Слышь, Катька, приходи в баню, ждать буду. А? Не куражься.

— Ступай, ступай! — подтолкнула его в спину Кириллова. — Стыдом-то тя бог обобрал. Выспись сначала.

Мефодий тихонько засмеялся, подмигнул.

— Это можно… Проспаться — можно… Забега́й, что ли…

В этот вечер все легли рано, и вскоре над зимовьем, над тайгой, над гольцами выплыла огромная медно-багровая луна, и ее беспричинно-тревожный свет повис в ледяном воздухе, как отблеск недальнего пожара.

Но так было недолго. Почти тотчас с востока подул ветер, на ближние хребты надвинулась туча, заклубилась, стала стекать вниз, к кедрачам. И сразу тягуче заныли, зашепелявили сосны и ели, и заухал где-то в глубине леса не то зверь, не то птица, чуя опасность.

Однако тучу тут же разбило ветром, лунные отблески снова упали на землю, и лишь по-прежнему продолжал в чащобе опасливо подвывать странный, неведомый зверь.

…Мефодий сидел за столом, как нагорелая свеча, жевал медвежатину, и тоска распирала ему душу. Все живое, пусть вокруг черная ночь жизни, должно иметь просвет впереди, хотя бы маленькую надежду на счастье и благополучие. А он, Дикой, весь век из синяков не выходит. Эта жалкая мыслишка вцепилась ему в голову, точно клещ, и одноглазый даже застонал от обиды.

Всю жизнь Мефодия точила боль по деньгам, по богатству, по достатку, и ради той сильной боли сломал он свою крестьянскую судьбу, пустился во вся тяжкая, жрал, что придется, спал, где заставала ночь, убивал людей и воевал в чужом его душе войске.

Вот уж, кажется, совсем засмеялось ему счастье, осело в руках золото той иркутской бабенки, и — на́ тебе! — суд, и расстрел, и бегство сюда, в злые, зверьи места. Выходит, голову сняли, а шапку вынес…

Дикой желчно сплюнул. Разве потащился бы он в Саян, когда б не жаркая мечта о золоте! Да и попал-то сюда вовсе нелепо, по нужде, по чистой случайности.

Он, будто вчера было, помнит день, что так жестко повернул ему судьбу. Кое-как оклемавшись после расстрела, прятался тогда в окраинных, разбитых войной лачугах Иркутска. Тупея от голода, пробирался в Ремесленную слободку, либо в Знаменское, просил подаяние и снова скрывался, поджидая случая, чтоб убежать подальше, туда, где его никто не знает. Жил как волк — то слишком сыт, то голоден донельзя.

Однажды, когда просил милостыню, подошла женщина, кинула в рваную шапку ломоть хлеба, внезапно сказала:

— Хапаный рубль впрок не идет, значит?

Усмехнулась.

— А мне врали, что тебя, идола, свои же расстригли… Уцелел…

Похолодев от страха, Мефодий поднял на женщину целый глаз — и вовсе обомлел: перед ним стояла та самая бабенка, у какой он когда-то отнял золото.

Дикой ждал: сейчас завопит, позовет людей, — и приготовился к бегству, даже к драке. Но женщина и не думала поднимать крик.

Она как-то странно засмеялась, полюбопытствовала:

— Плохо тебе, шаромыга?

Не услышав ответа, уверенно заключила:

— Плохо.

Еще раз взглянув на злое и растерянное лицо одноглазого, сказала:

— Поворота в жизни желаешь?

Мефодий встал, поднял шапку с медяками и хлебом, проворчал:

— В ЧК потащишь?

— Зачем же? — удивилась бабенка. — Я ее не более твоего ценю.

В голосе женщины не было угрозы и хитрости, и Дикой решил: пожалуй, ничего худого не случится. Хотела б уязвить за старое — давно бы толпу собрала.

— Пойдем со мной, — распорядилась она, оглядываясь. Но тут же усмехнулась. — Приметен сверх меры. Стемнеет — тогда иди. Не забыл, небось, где живу…

Дикой явился в памятный дом на 4-й Солдатской, как условились, в сумерках. Постучал в ставень — и вскоре очутился в просторной комнате, освещенной керосиновой лампой.

Хозяйка задвинула засов, кивнула на прихожую.

— Поди сполоснись, запаршивел весь.

Умывшись с мылом, Дикой вернулся в горницу и увидел, что на столе, с краю, стоят графин, тарелки с мясом и соленой капустой.

— Ешь, — сказала женщина. — Голодный мужчина — гадость. Не люблю.

Налила в стакан водки, подвинула Мефодию.

— Выпей.

Подождав, когда гость насытится, спросила:

— Чем занят?

Дикой усмехнулся.

— Скучаем помаленьку.

— Ну да. Сама видела.

Покачала головой.

— Значит, и впрямь, тебя расстреляли, хапугу!

Мефодий жалко пожал плечами.

— Ах, господи, кто не бит был!

Баба налила еще водки, махнула рукой.

— Это так — к слову. Дело к тебе. С японцем хочу свести. Он — ювелир, и ему без золота, как тебе без воровства. На Шумаке, река такая, болтают, богатимое золото есть. Найдешь — навек с нуждой разминешься. И тебе хорошо, и япоше. Что скажешь?

Спирт уже сильно согрел Мефодия, все вокруг стало светлее, проще, лучше, и пригрезилось: в образе этой бабенки наткнулась на него сама удача. Дикой даже попытался похлопать хозяйку по спине, но она оттолкнула оборванца, и Мефодий мрачно рассмеялся.

— Гляди, вековухой помрешь. Без мужского сословия.

— Не твоя боль. Ну, как решаешь?

— Тащи свово благодетеля! — согласился Мефодий. — Поглядим, что за птица!

Японец пришел на следующий вечер. Он вежливо поздоровался с оборванцем, внимательно оглядел его, но себя не назвал.

Потыкав для приличия вилкой в рыбу на столе, старик приступил к делу. Он сообщил, что хочет нанять артель для поисков Золотой Чаши. Сам он немолод и хвор, в Саян пойти не может, но щедро заплатит людям в случае удачи. Легенда о кладе — не выдумка, — ему приносили золотые окатыши с Шумака. Хозяин сведет Дикого с Дином. Китаец сносно знает места, где надо искать клад, и они присоединятся к остальным членам артели. Время от времени их будут навещать слуги японца, чтоб доставить припас и взглянуть, как идет дело.

— В случае успеха, — заключил старик, — я гарантирую вам приличную жизнь в Китае, Японии или Сингапуре. У вас будет свой дом, а в своем дому — каждый Бэнкэй[58].

Он кивнул хозяйке, и та тотчас наполнила стакан оборванца.

Дикой выпил, тотчас захмелел, молол нечто веселое: дескать, о чем говорить, мы — люди надежные, хлеб зря не едим, за нами не пропадет, сказано — сделано.

Японец слушал вяло, однако не перебивал. Когда бродяга утих, хозяин заговорил снова.

— Насколько я знаю, не ладите с властью. Но я коммерсант, политика — не мой конь. Мой буцефал — деньги. А деньги и в аду сила, господин Дикой.

Старик вздохнул.

— В горах можно потерять голову, но в наш век это может случиться везде. Не спотыкаются — лежа в постели. Итак?..

Мефодий подмигнул старику.

— А что ж — поищем! Авось — пофартит!

Дикой тогда полагал — сильно повезло. Только б найти Чашу! А там — лови его в тайге! Ха! Захотел от кошки лепешки.

И вот — что же в итоге: отправился в чертову глушь, в это зверье царство, — и снова судьба погладила против шерсти, и душа на волоске висит, хоть рождайся сызнова!

Он грустно плеснул в корытце немного спирта, выпил, и его окатило жаром, будто наглотался каленых камней. Когда вспышка прошла, стал думать, как жить дальше. Дин, эта потертая лиса, ни разу за все время, что они в Саяне, не заговорил с ним, Мефодием, о Золотой Чаше. Может, китаец сам норовит отыскать водопад и получить мзду? А-а, наплевать Дикому на Чашу, мало ли баек бродит по земле о всяческих кладах, сапогах-самоходах, о скатертях-хлебосолках!.. Стой, а почему байки? Вдруг и впрямь есть на Шумаке такая Чаша, и он, мякинная голова, упускает свой фарт! Нет, тут ухо держи востро!

А что он знает о Чаше? Да ничего, окромя того, что числится она здесь, на этой плюгавой речонке! Хозяин, что знал, сказал, чай, Дину и Хабаре. А ему, Дикому — накось!.. Все — вразбродь…

«Толку́ век, а то́лку нет…» — обиженно подумал Мефодий о своей жизни.

От этого стало грустно, даже тошно, и он, чтоб успокоиться, стал говорить себе вслух — что на веку всё так: то подсвистывает те судьба, а то, как с леща, чешую скребет и дерет.

Но эти мысли все равно не приносили успокоения, и тогда Мефодий, покачиваясь и жалея себя до слез, стал петь. Голоса у него не было и в помине, потому он просто выкрикивал и растягивал слова:

Мефодий думал: если извыть душу, то будет легче, — а стало совсем худо, и он внезапно заплакал мутными искренними слезами, окончательно решив, что конца этой нитке не будет, и беда идет на беду, и вот жизнь скоробила его вдоль и поперек.

После песни молчание одиночества стало еще резче и нестерпимей, и Дикой вдруг затопал по клетушке и стал поносить власть, которая одна была виновата в его неудавшейся, собачьей жизни. Это она, власть, обрядила Россию в солдатскую шинель, и порядок ввела, как на плацу, — ни выпить до безумия, ни бабу поломать, ни лишнего куска мяса съесть никому не позволено. А как же — недуг ее бей! — с дворцами, которым грозила войной, и смерть буржуям, и мировой пожар в крови?!

И Дикой снова почувствовал, что обманут, что зря, не за понюшку табака, совал голову под пули, и везет ему, как камню на мостовой, который все топчут. Известно — свой рот всегда ближе, и каждому свой червяк сердце точит, и ни к чему в жизни высокие слова, потому что весь смысл этих красивых слов только в том, чтоб оправдать любую подлость в свою пользу.

Он снова налил в корытце спирта, выпил. Наконец почувствовал, что сильно хмелеет, обрадовался этому, ощутил во всем теле необычайную легкость, даже праздничность, будто после удачной баньки.

Бросил взгляд на плошку с медвежьим салом, и пригрезилось: сгорбленный фитилек распрямился, засветил поярче, и колючие хлопья сажи на потолке и стенах теперь похожи на черный бархат, о котором когда-то тоже болел Дикой.

И в эту минуту ему отчаянно захотелось к бабе, к какой-нибудь бабе, чтоб ласкала его, и жалела, и сама требовала ласк, не давая передышки и восхищаясь им.

Он представил себе Катьку, синие ее глаза, и как они горят в любви, — и решил сейчас же, немедля, идти в избу и звать Кириллову с собой, а нет — так изломать ее кулаками, истоптать ногами, может, и полоснуть ножом, чтоб знала, стерва, какой есть закон, когда людям плохо!

Но он тут же усмехнулся, ибо не был уж так пьян, чтоб не понять: его выкинут из зимовья, изобьют, даже пристрелят, как только ударит Кириллову.

Дикой вздохнул и замысловато выругался. Спать ему совсем не хотелось, уже наспал на всю зиму вперед, и Мефодий жалко поморгал целым глазом.

— Живешь — не с кем покалякать, помрешь — некому поплакать…

Он снова стал вспоминать Катьку, как она себя вела, и вдруг решил, что ее холод ничего не значит, потому что не может же она при всех кинуться ему на шею, а так, какая ей разница! — был бы мужик и все.

И он, хмельно усмехаясь и покачиваясь, почти поверил, что Катя непременно придет, придет именно теперь, надо только набраться терпения и подождать.

Он даже стал прислушиваться к застенным звукам, и ему уже чудился осторожный скрип шагов, и легкое покашливание взволнованной женщины, и нерешительный стук в дверь.

Мефодий замер, весь согнувшись дугой, будто превратился в одно огромное ухо, и радость вперемежку с тревогой заполнила все его существо.

Он вздохнул облегченно и нервно, когда и в самом деле в дверь мягко ударили кулаком, не сильно, но и не очень тихо, будто с потягом, чтоб слышал лишь он, Дикой, и никто больше.

Мефодий, возбужденный и довольный до крайности, положил пальцы на засов, спросил хрипло:

— Кто?!

Ему показалось, что женщина там, за дверью, недовольно хмыкнула, точно хотела сказать с язвительностью: «Кто же к те, дураку, еще явится, окромя меня!» — и Мефодий отворил дверь.

В то же мгновение к нему метнулась огромная волосатая лапа с крючьями, и последнее, что Дикой увидел, теряя сознание от жгучей, опалившей все тело боли, были разъяренная харя с жаркой вонючей пастью и безумно-бешеные глаза, слезившиеся от голода.

Медведь вырвал Дикого на снег, схватил одной лапой за спину, другой — за шею, сдвинул лапы — и в тот же миг у человека хрустнули шейные позвонки. Точно отсеченный ножом, оборвался лютый, вовсе нечленораздельный не то крик, не то храп.

В следующую секунду зверь вонзил клыки в тело Мефодия, когтями содрал кожу с его головы и, хмелея от крови и нежданной удачи, с ревом стал мять добычу.

Россохатский первый услышал этот рев. За годы войны он научился при опасности выбрасывать себя из сна, будто пружиной, и одного мгновения хватило, чтобы сгрести карабин и кинуться из зимовья.

За ним, еще ничего не понимая, кроме того, что случилась беда, выскочили Катя, Хабара, Дин.

У баньки, в ясном свете круглой луны, огромный тощий медведь доламывал то, что осталось от Дикого.

Андрей еще на бегу вскинул оружие и, уперев ствол в очертания зверя, нажал на спуск. Тут же передернул затвор, выстрелил снова и, перезаряжая карабин, услышал беспорядочный залп рядом.

Шатун вздыбил, и над ночной онемевшей тайгой пронесся испуганный, злобный, отчаянный вой зверя.

Кинув добычу, медведь метнулся к пряслу и, тяжело перемахнув через него, бросился наверх, к гольцам. Он мчался обычными своими переступами, с виду будто бы неуклюже, а на самом деле полным ходом, держа тело, как всегда, наискось к тому направлению, каким уходил.

Хабара поймал медведя на мушку, чуть поднял ствол и спустил курок.

Звук выстрела круто ударил в горы, вернулся, отраженный, к людям, но шатун продолжал быстрый опасливый бег и вскоре скрылся из глаз.

Хоронили Мефодия утром, как только развиднелось. Неподалеку от зимовья раскопали снег, а все остальное поручили Дину. Китаец быстро и ровно исполнил несложный ритуал и, закидав могилу снегом, вернулся в избу.

Катя молчаливо готовила завтрак, Хабара и Россохатский чистили оружие, и никто не задал старику никаких вопросов. Никому не хотелось сознаваться, и никто не сказал бы об этом вслух, но все, кажется, почувствовали если не радость, то, во всяком случае, неясное облегчение от смерти этого человека. Он был не только дрянной, но и бесполезный член артели, злой, недалекий, торчавший у всех бельмом в глазу. И может, к лучшему, что сошел с их дороги.

Гришка, наконец, прислонил чистую винтовку к стене, прохрипел:

— Не попал я, стало быть, в шатуна. И все не попали.

— Все попади, — возразил Дин. — Я смотли след, везде кловь. Мишка далеко не уйди. Умли есть мишка.

— А-а, это добро… — равнодушно отозвался Хабара. — Можеть, поищем потом.

Он взглянул на Катю, проворчал:

— Нежданная смерть — человеку находка.

— Легче всех нечаянная смерть, — согласилась Кириллова. — Да и то сказать — плут первого разбора, прости господи. Ну вот, бежал от дыма, да и упал в огонь…

Андрей посмотрел на Катю и Хабару — и промолчал. То, что они говорили о Мефодии, было, пожалуй, бесстыдно — и все же — правда. Здесь каждый не свят, но Дикой был ненавистен всем, всё тщился на чужом горбу в рай въехать, одному себе счастье составить. И вот — промошенничал век, да так, плутом, на тот свет ушел.

Однако рассуждая так, Россохатский почувствовал уколы совести. Выходило, радовался тому, что Дикой, который хотел стать между ним и Катей, теперь мертв и неопасен. «Да изымется язык мой от гортани моея!».

Один Дин отнесся к гибели Дикого, казалось, равнодушно. Дождавшись, когда поспеет завтрак, он подставил женщине свою миску, аккуратно хлебал суп, заедая его крошечными кусочками лепешки.

Катя сказала Андрею:

— Пойдем, побродим по тайге… Еда в душу нейдеть…

Россохатский кивнул, и они вышли на свежий, уже пронизанный весной воздух и молча зашагали к Шумаку.

Лю перешел русско-монгольскую границу южнее Кяхты, и посты не заметили его холодной мартовской ночью.

Весь вечер до этой ночи китаец провел в уездном городке Троицкосавске. Слуга ювелира слонялся по деревянным тротуарам, глазел на двухэтажные дома торговцев, две церквушки и собор.

Утром китайца уже видели в монгольском городке Маймачене, расположенном сразу за границей, на той же Грязнухе. Не останавливаясь здесь, Лю тотчас подрядил возчика и отправился на юг.

В небольшом улусе пограничного аймака, куда Лю добрался в полдень, его встретил Артемий Грязнов.

Они кивнули друг другу.

Торговец поздравил Лю Джен-чана с удачным переходом границы и, взяв китайца под руку, повел в юрту. На круглом каменном лице Артемия были написаны усталость и равнодушие, но Лю знал: это лишь маска.

Грязнов поставил на коврик, служивший столом, две чашки, налил в них саке, и они с удовольствием выпили рисовой водки. Затем торговец предложил гостю кофе.

Отпивая горячую жидкость маленькими глотками, Артемий наконец поинтересовался, как идут дела.

— Пока — никак, — отозвался Лю. — Но мой хозяин надеется: близки перемены.

— Мне кажется, — проворчал Грязнов, раскуривая трубку, — что господин Куросава не очень торопится. Большевики зализывают раны гражданской войны. И сами начнут поиски Золотой Чаши. Коммунистам тоже необходим капитал.

Лю пожал плечами.

— Мы ищем Чашу. И я отправляюсь туда.

— Вы поздно идете в Саян. Они могут опередить.

— Поздно? — Лю усмехнулся. — Весной пробираться на Шумак — всё равно, что чесать голову тигра. Вы знаете не хуже меня: март в тех местах непостоянен, как лицо мачехи. И все-таки я иду.

— Знаю. Я говорю: надлежало отправиться раньше.

— Зачем? Люди застряли на Китое. И лишь теперь, полагаю, достигли Шумака.

Грязнов неопределенно покачал головой.

— Я — коммерсант, Лю, и рубль — аршин, которым меряю жизнь. Что же в активе? Вы сами видите — ничего.

— Рубль? Хотел бы заметить тоже: мне предстоит еще не раз пересечь границу. А я — только человек, господин Грязнов, и пули достаточно, чтобы отправить меня к Янь Вану.

— Ну-ну! В наш век и в нашем положении лучше не думать о таких вещах. В конечном счете, выигрывает тот, кто больше рискует. Не так ли?

— Возможно… Однако следует думать, корда ставишь жизнь в заклад.

Лю покосился на собеседника.

— Не будем торговаться… — прохладно улыбнулся Грязнов. — Вы получите всё, что положено, когда придет успех.

Артемий задумчиво погрыз мундштук трубки.

— Чашу найти нелегко, понимаю. Но что потом? Металл надо перевезти за рубеж. Это моя задача. Она тоже не сулит мне роз. Контрабанда есть контрабанда, и ей нередко приходится иметь дело с пулями. А у меня в Тунке́ жена и дети. Я не хочу рисковать из-за грошей.

Узкие припухшие глаза Грязнова были спокойны, но китайцу казалось, что взгляд Артемия ползает по его лицу ощутимо, как червяк.

Внук русского скотопромышленника и монгольской княжны, невесть когда осевшей в Южной Сибири, Артемий Грязнов был умница и зверь, когда дело касалось его личных выгод и надежд. Постоянно живя в Тунке, неподалеку от монгольской границы, Грязнов крупно торговал до революции скотом, перегоняя его из Монголии в Россию, самолично добывал пушнину в Саяне, искал, не без успеха, рассыпное золото.

За пятьдесят с лишком лет жизни Артемий досконально изучил Тункинские гольцы, долины Иркута, Китоя, Шумака.

Теперь Советы послали его в Монголию, чтобы договориться с новым правительством страны о переправке скота в Сибирь. Русские власти, отлично зная прошлое Грязнова, тем не менее сочли, что потомственный торговец выполнит эту миссию с наибольшим успехом.

Грязнов, и в самом деле, пунктуально вел коммерцию, поскольку она позволяла ему, помимо службы, заниматься своими делами и умножать капитал.

Человек, исходивший юг Восточного Саяна и не раз искавший золото на берегах его рек, Артемий не мог, разумеется, не слышать легенды о Золотой Чаше. Ее, эту легенду, называли еще «Тайна водопада Шумак» или «Деминское золото».

Вот что говорило сказание.

В середине девятнадцатого века из Центральной Александровской тюрьмы бежала кучка каторжников. Беглые переплыли на плоту Ангару и, минуя Усолье, ушли на Китой. Терпя нещадный голод и лишения, они поднялись к верховьям реки, — и здесь на людей, как гнус, посыпались беды. Истощенные и оборванные, каторжники не в силах были противиться болезням и почти все погибли в диких ущельях реки.

Четыре человека выдержали испытание голодом и хворью. Но близилась зима — и она тоже означала смерть: не было у людей, кроме топора, ни оружия, ни инструмента, с помощью которых можно прокормить и защитить себя.

Три уцелевших острожника перевалили через горы в Тунку, сдались властям и по этапу ушли в централ.

На реке остался один Дмитрий Демин. Он был человек громадного роста, мрачный, смелый до безрассудства — и оттого решил лучше сгинуть в тайге, чем снова влачить на себе тюремное ярмо.

Зимовал он теперь в пещере, при впадении Эхе-гола в Китой, питаясь вяленой рыбой, кедровым орехом и сушеными корнями трав.

Весной Демин выкопал на Шумаке землянку, выстрогал из полешка ковш и стал мыть песок. В исходе лета нашел на одном из мысков ко́совое золото и ссыпал почти горсть металла в пустой кожаный кисет.

У захожего бурята выменял золотишко на ружье, соль и муку. Жить стало повеселей.

Несколько лет человек-одинец шаг за шагом обходил реки и ложки, цепко оглядывал обнажения коренных пород, грезя найти богатимое золото. Вся его судьба впереди — исход из тайги и жизнь вместе, с людьми, женитьба, собственная семья — всё зависело от фарта. Коли выйдет удача — уцелеет, нет — так и помирать придется в глуши, одному, без церковного отпевания.

Он искал золото с упорством отчаяния, слепо веря в удачу, и все же обессиленно заплакал от радости, наткнувшись воочию на свою мечту и даже сказку. В одном из правых притоков Китоя предстал его глазам водопад, под ним — исполинов котел, а рядом — гранитная, выбитая водой чаша, на дне которой густо желтели самородки. К чаше змеей сползала жила рудного золота, такая, какая бывает лишь в снах человека, когда он почти не управляет собой.

Демин сидел вблизи исполинова котла, бессмысленно глядел на яркие, окатанные водой самородки и не знал, что теперь делать и как жить дальше.

Потом стал медленно, точно вслепую, выбирать золото из воды, пробовал металл на зуб, совал его за пазуху, в карманы, в шапку, пока не почувствовал: больше не унести.

Преданье утверждало: на исходе лета Демин появился в Тунке́, дождался ночи и пошел искать дом заседателя. Бывший полицейский быстро понял каторжника. Засыпав правду золотом, беглый получил право жительства в Тунке, построил себе пятистенник, женился, наплодил детей.

Демины жили богато и скрытно. Однако тункинцы замечали: время от времени Дмитрий брал ружье и скрывался в тайге. Возвращался всегда во тьме — и снова не щадил денег, впрочем и не сорил ими впустую.

Но все имеет свою меру, и смерть постучала к старому кряжу, как она стучится к каждому человеку.

Тогда старик позвал наследников и, заперев дверь и ставни, толковал с родней всю ночь до бледного зимнего рассвета.

Сироты и вдова похоронили хозяина с почестями, а летом молодые Демины на конях, с двумя заводными жеребцами, уехали в тайгу.

До Шумака, или Дмитриевки, как еще, по имени отца, называлась река, сыновья не дошли. Перевалив через Цаган-Угун, они поднялись по Китою, но на одном из бешеных бродов, загубили коней и чуть сами не очутились на дне. Выросшие в довольстве и безопаске, не имевшие отцовского закала и здоровья, они в тот же час навсегда отказались от клада и вернулись под материнское крыло.

Слух о Золотой Чаше не сгинул со смертью старика. Поверье растекалось по тайге, кочевало с артельками охотников и старателей, обрастало новыми подробностями и домыслами.

Наконец легенда дошла до Иркутска.

Золотопромышленник средней руки Клавдий Кузнецов, владелец прииска по Нюрун-Дюкану, на Северном Байкале, начисто потерял покой. Байкальский прииск был почти выработан, а Золотая Чаша сулила такие баснословные выгоды, что, пожалуй, на ее розыски и разработку стоило потратить остаток жизни.

Не в силах противиться искусу, он обратился в Горное управление, прося разрешить добычу асбеста на озере Ильчир, в верховьях Китоя.

Начальство благосклонно отнеслось к затее промышленника, и Клавдий уехал в Саян. Старого дельца мало волновал асбест, но от Ильчира рукой подать до Шумака, и Кузнецов, не доверяя поисков другим, направился в глушь один.

Слухи утверждали: Клавдий отыскал затеей и засечки Демина — и по его ко́панкам, как по следам, добрел до водопада на Шумаке. Обнаружив Чашу, он кинулся в Иркутск, чтоб записать на свое имя невиданное месторождение, но вдруг получил отказ. Чиновники, сославшись на то обстоятельство, что Дмитриевка или, иначе говоря, Шумак, не числится на картах Горного управления, оставили просьбу без последствий.

Кузнецов извел на поиск все свои деньги — и вот, на, пороге чудовищной удачи, споткнулся. Горе выбило промышленника из сил, он тяжело заболел. Никто и мигнуть, не успел, как смерть его задушила.

Служащий Клавдия Кузнецова, обрусевший немец Шнелль, и шурин Шнелля, горный техник Кирилл Новиков, были единственными людьми, посвященными покойным владельцем в тайну поисков. И они решили довести дело до конца — снова отыскать Золотую Чашу. Асбестовый рудник был их опорой, и отсюда родичи неоднократно уходили в низовья Шумака, вели разведку на золото по Китою и Билютыю.

Три года пропали зря. Шумак хранил свою тайну, и, никому больше не удалось увидеть въявь сказочную золотую жилу, сползающую в гранитную чашу под водопадом.

Потом в Забайкалье и Саянах началась гражданская война, и следы Новикова почти потерялись. Ходили слухи: служил у белых, а когда их разбили, бежал к устью Архута, затем перебрался в верховья Китоя. Даже в это тяжкое для него время Новиков, как видно, не желал расставаться с мечтой. Поговаривали, что он все-таки нашел Чашу.

Когда к истоку Китоя пробился красный отряд Каландарашвили, Новиков, спасая себе жизнь, кинулся в чащи Эхе-гола, позже по правому притоку Шумака с невероятными трудностями добрался до Шимко́в. Здесь его арестовали, и что с ним случилось потом, никто не знал.

Вспоминая сейчас легенду, Грязнов изучающе разглядывал Лю Джен-чана, пытаясь определить, хватит ли у того пороху для долгого и опасного дела. Артемий отлично знал, сколько сил и риска потребует предприятие. Житель Тунки, он пытался в течение многих лет выведать у внуков и правнуков Демина, где и как искать Золотую Чашу. Но ни один из них не знал этого. Сыновья каторжника, испытав однажды смертельную опасность, видно, раз и навсегда заказали своей фамилии ходить на Шумак.

Грязнов наведывался и в Шимки, стараясь нащупать следы Кирилла Новикова, но, с чем явился, с тем и ушел.

Увлеченный воспоминаниями, торговец на время забыл о Лю. Теперь он снова взглянул на китайца, спросил сумрачно:

— Кто те люди, что ищут Чашу? Вы верите им?

Лю пожал плечами.

— Письменных рекомендаций они не приносили, господин Грязнов. Русские называют таких типов перекати-поле. Это сброд.

Грязнов полюбопытствовал:

— А если они найдут Чашу и утаят это?

— Возможно, — усмехнулся китаец. — Но, поверьте, я неплохо стреляю и сумею постоять за хозяина. За себя — тоже.

«Что ж… — подумал Артемий. — Куросава не станет рисковать и кидаться деньгами без надежды на успех. Однако его надежда, может быть, всего лишь сильная жадность».

В который раз, разжигая трубку, Грязнов попытался вспомнить все, что связывало его с ювелиром и Лю.

Дела нередко понуждали торговца наезжать в Иркутск. Связанный коммерческими операциями с Монголией и, через ее посредников, с Китаем и Тибетом, он, естественно, не мог не обратить внимания на японца, скупавшего и перепродававшего золото.

Они быстро нашли общий язык, и Грязнов, отправляясь за рубеж, дважды увозил из Иркутска в Харбин окатанные самородки. Когда Куросава передал ему третью партию, Артемий сказал, что не повезет ее до тех пор, пока японец не скажет, откуда металл.

Ювелир вынужден был сообщить, что купил его у неизвестного, которого больше ни разу не видел. Куросава хорошо угостил незнакомца, и тот под хмелем выболтал: самородки с Шумака. Правда, спохватившись, назвал уже не Шумак, а его правый приток — Урто-гол.

Артемий побелел от волнения. Снова, как мираж, возникла перед глазами Золотая Чаша, из которой Дмитрий Демин горстями добывал окатыши.

Стараясь скрыть душевную дрожь, Грязнов спросил японца, готов ли он, Куросава, взять его в долю?

Ювелир печально усмехнулся.

— В противном случае я не стал бы делиться тайной, господин Грязнов. Вы это понимаете не хуже меня.

Однако, заключив союз, японец тут же поспешил нарушить его. Ничего не сказав компаньону, он послал Лю Джен-чана на Шумак и Урто-гол, пообещав слуге, что, в случае успеха, треть добычи — его.

Китайца не было в Иркутске полгода. В дом он явился ночью. В оборванном и истощенном человеке трудно было узнать слугу ювелира. Одежда на Лю висела клочьями, лицо, изъязвленное мошко́й, казалось, уже не удастся отмыть от грязи. Однако слуга по-прежнему был молчалив, спокоен, ни на что не жаловался.

Он сообщил: Чашу не нашел, найти ее одному невозможно, надо сколачивать артель. Только много малых ручейков вырастят большую реку.

Ювелир счел, что слуга говорит разумные вещи, и стал понемногу готовить припасы и оружие, исподволь подыскивал людей.

Грязнов узнал об этом. Как-то навестив ювелира, процедил сквозь зубы:

— Мешок желаний не имеет дна. Так, кажется, полагают ваши соотечественники, господин Куросава. Однако хочу предупредить: я способен сердиться.

— Господин Грязнов шутит? — улыбнулся японец.

— Нет. Вы послали Лю на Шумак, ничего не сказав мне.

Ювелир снова оголил зубы в улыбке.

— Виселица за кражу редьки! Право, напрасно. Лю молод и хотел попытать счастья. Он шарил золото — та́к. Но это — не Чаша.

— Хочу верить вам, Куросава-сан, — сдерживая раздражение, произнес торговец, — хотя впервые слышу о старателе, уходящем в тайгу без лотка, лопаты и кайлы. Вам, вероятно, известно: я сам перекопал немало песка.

Японец похрустел пальцами, закурил, покачал головой.

— Мне вспоминается одна притча, господин Грязнов. Она не имеет отношения к нашему разговору. Я просто хочу отвлечь вас от напрасных огорчений. Итак. Пошло дерево к богу жаловаться на топор. Бог сказал: «А у топора рукоятка деревянная». Не правда ли, забавно?

— О да! Кстати, о топоре. Верно говорят: «Топор, построивший дом, за порогом стоит». Я не люблю стоять за порогом.

— Конечно… конечно… Однако пора подкрепиться.

Куросава позвонил. Появился слуга.

— Вина и поесть, — попросил хозяин. — И разделите с нами ужин, Лю.

Китаец принес саке и еду, сел за стол, разлил водку по рюмкам.

Грязнов нахмурился. Третий ни к чему. Старик умышленно тащит парня за стол, чтоб заткнуть рот гостю.

И Куросава, и Грязнов, скрывая сведения друг от друга, достаточно полно знали, кто такой Лю Джен-чан.

Китаец, которому едва ли исполнилось тридцать лет, был уже, по выражению русских, «стреляная птица» и «тертый калач». Еще два года назад он нес на себе обязанности батоу большой артели, искавшей женьшень. Удача сопутствовала Лю, и он нередко приносил корни сибирским и маньчжурским купцам.

Два лета назад молодой человек появился в Иркутске и продал приятелю Грязнова купцу Второву десять крупных корней. Прежде, чем вернуться домой, Лю навестил Куросаву: принес ювелиру небольшую партию золота.

Уплатив деньги, японец побарабанил пальцами по столу, сказал:

— У меня плохое известие, господин Лю. В Маньчжурии вас ищет полиция. Бесследно исчез член вашей артели… Кхм… После вполне удачного промысла.

Китаец долго молчал.

— Что вы предлагаете? — наконец спросил Лю.

Куросава пожал плечами: он может дать достойному человеку всего лишь место слуги в своем доме. Больше — увы! — нечем помочь.

Лю остался в Иркутске.

Нет, Куросава не считал себя наивным человеком и не думал, что корневщик будет верен и предан ему. Но деваться китайцу все равно некуда, и он волей-неволей должен тащить телегу хозяина. А Куросаве требовался именно такой человек: тихони, живущие в соответствии с законом, едва ли могли принести пользу делу, которое задумал японец.

Минувшим летом ювелир и торговец сколотили небольшую артель для похода на Шумак. Было решено, что ее возглавит Хабара — наиболее порядочный и сильный человек из тех, кого удалось подрядить.

Беседуя с таежником, и Куросава и Грязнов всячески старались разжечь слух о каре, которая может обрушиться на голову Гришки за прошлое отца. И оба нимало удивлялись тому, что Хабара верит этой угрозе, придуманной ими загодя.

Короче говоря, в конце лета артельщик увел старателей в Саян. Однако зимой в Иркутске появился Дин. Сначала Куросава сильно огорчился. Он полагал, люди уже на месте, ищут Чашу, а выходит, они толкутся на Китое, бог знает зачем. Дин объяснил: их задержали ранние дожди. Кроме того, у артели вышел припас, к ней прибились женщина и офицер — и еду приходится делить на пятерых. Что же делать: опасно идти на Шумак, не пополнив мешки провиантом и патронами. Нужна, разумеется, и зимняя одежда.

Услышав вздох Куросавы, Дин поспешил успокоить хозяина: нет, люди не предавались безделью, а били шурфы. Старик — вот, пожалуйста, — принес господину немного песка.

Куросава и Грязнов сочли доводы Дина разумными. Они готовы были снабдить артель всем необходимым, однако пожелали узнать, что это за типы — женщина и офицер?

Услышав от старика, что Кириллова — дочь известного золотишника и сама много лет ходила за фартом, а офицер — беглый казак, японец удовлетворенно покачал головой. Да, да, он полагается на Дина, как на каменную стену. Славу богу, они не первый год в один уголек дуют. А это что-нибудь да значит!..

Встретились они — Куросава и Дин — незадолго до революции, в Харбине, куда ювелир приезжал за партией карманных серебряных часов.

Дину не везло, он перепробовал десятки профессий, и ни одна из них не сделала его состоятельным. В юности он ходил на лов креветок и трепангов, плавал матросом на каботажных шхунах, возил чай по Кяхтинскому тракту, строил железную дорогу между Шучанг-шу и Чай-пингом, искал золото в Куньлуне, по малым рекам Хатанского округа, на юге Сибири.

Став старше, пытался искать драгоценные камни на юге Юннана, копал самородное серебро в Ганьсу, но все без успеха, и было много ночей, когда он с трудом засыпал от голода.

Десять лет ушло на корневку в Северной Маньчжурии. Первые два года он покорно влачил жалкое звание цупаншэна — человека, который ни разу на веку не вырыл женьшеня.

Потом посветила маленькая удача — нашел около десятка трехлистных растений — «тантаза», и снова месяцы и годы невезения и разбитых надежд.

Дин обычно уходил на корневку раньше других, еще в конце июня, и его маленькая гибкая фигура все лето мелькала на склонах поросших деревьями сопок. В юйбу — переднике из просмоленной материи — он обходил одну сопку за другой, но бездействовал в его руках панцуй даоцза, складной самодельный нож с рукояткой из рога косули, и пустовал баоцза — коробок из кедровой коры, в который он мечтал спрятать редкую находку.

Шли годы — но все не было ему радости больших удач.

Нет, одна была, когда нашел сразу сорок два корня. Однако в ту пору долг цайдуну, снабжавшему его продуктами и инструментом, был так велик, что ничего не осталось в руках.

Еще три года бродил он по тайге. Безвозвратно уходило время, таяли силы, и можно было надеяться только на чудо. В сумерках корневщик, затаив дыхание, слушал крик Вангангэ и Лиу — птиц, которые ведут беседу лишь там, где таится женьшень. Утрами Дин спешил к деревьям, на которых сидели птицы, но на земле ничего не было, кроме травы, ягод и грибов.

Сильно уставая и теряя веру в богатство, Дин перед ночевками зажигал курительные свечи и долго молился бумажным духам, выпрашивая у них удачу. Она не приходила, и старик менял богов — поклонялся то Будде, то Конфуцию, то Лаодзе, даже Небу (Тянь) и Земле (Ти).

Уходить из тайги пришлось в рубахе и штанах на голое тело, в соломенной шляпе и башмаках с толстой деревянной подошвой, точно таких же, в каких пришел.

Потом, в Харбине, вытягивал жилы, работая грузчиком на Сунгари и рикшей в правобережных кварталах города.

Как-то заезжий японец попросил Дина отвезти его к русско-китайскому банку и подождать, когда он вернется. Затем китаец доставил клиента в небольшой ресторан, и там пассажир внезапно предложил рикше перекусить с ним.

Дин, кажется, остолбенел от удивления и, лишь немного придя в себя, долго кланялся японцу.

Куросава заказал десять видов супа, жаркое из свинины, овощи и даже фрукты. В маленьких графинах было два сорта хлебной водки.

Они долго ели молча, и наконец японец сказал:

— Я часто приезжаю в Харбин и навел о вас справки. Вы можете мне понадобиться, Дин. Я не смогу платить больших денег, но, в случае удачи, и я, и вы станем богачами. Что скажете?

Это, может, был последний шанс на удачу, и Дин утвердительно кивнул головой.

— Хао, — сказал он, не забывая кланяться японцу. — Ты не обмани бедная люди, хозяин?

— Нет. У нас будет общий фарт или общее невезение, старик.

— Хэнь хао, — еще раз согласился китаец. — Я иди к тебе, господина.

— Хорошо, Дин, я дам тебе знать, как только наступит время.

Но русская революция задержала переезд Дина на целых четыре года.

Как только красные добили Колчака и на железной дороге появилось подобие порядка, Грязнов, по просьбе ювелира, выехал в Харбин. Через месяц коммерсант вернулся с Дином. Артемий утверждал: вояж стоил ему немалых денег. Куросава понимающе покачал головой: да, разумеется, поездки в такое беспокойное время стоят недешево.

Куросава готовил китайца к роли артельщика, но Грязнов сумел убедить компаньона, что Хабара выполнит эту миссию лучше: он моложе и сильнее Дина и бывал в Тункинских гольцах.

С тех пор утекло немало времени, и пришла пора узнать, что и как делает артель. Куросава приказал Лю Джен-чану собираться в путь.

Всё же в последнюю минуту пришлось изменить маршрут. Ювелир получил сведения, что в селах по Китою появились чекисты.

Грязнов тогда находился по делам в Монголии, и Куросава послал ему с верным человеком письмо. Он сообщал, что слуга уйдет в Саян кружным путем; это, конечно, во много раз дальше, придется дважды пересекать границу — и все-таки меньше риска. Ювелир просил коммерсанта встретить Лю Джен-чана вблизи границы, снабдить проводниками и оружием. Китайцу надлежало двигаться вдоль границы на запад, пересечь ее в удобном месте и уйти на Шумак. Куросава полагал, это единственная возможность сбить с толку ЧК или чоновцев[59], если они заметили передвижения Лю по Ангаре и Китою.

…В юрте было прохладно, и Артемий снова наполнил чашки саке. Выпили водку, и китайцу показалось, что он согрелся.

Оба молчали, и Лю вспомнил свой последний разговор с Куросавой. Хозяин, сообщив ему о трудностях кружного маршрута, пристально взглянул на слугу: не испугал ли его путь?

Молодой человек отозвался без всяких признаков, волнения, казалось бы, вполне естественного в этом, случае.

— Нет, Куросава-сан, вы можете положиться на Лю.

Если бы часовщик мог читать в глазах слуги, он обнаружил бы там внезапную и хищную радость. Китаец полагал: он достаточно послужил старику и интересы хозяина можно забросить на девятое небо. Пора подумать о себе. Если бродягам удалось отыскать Золотую Чашу, Лю заставит их раскошелиться или просто уберет с пути. Но, добыв золото, смешно тащиться с ним к ювелиру, в Советскую Россию. Лю уйдет туда, где богатство не считается проказой.

Он уже давно придумал спасительную тропку через рубеж, — в обход Монд, на Косогол. Главная опасность маршрута — Кырен и Монды. В Кырене, просторно раскинувшемся в долине Иркута можно было наткнуться на пограничников. Монды прилепились к высокому левому берегу той же реки, у подножия Тункинских гольцов. Пограничники день и ночь караулят границу.

Значит, прежде чем идти из России в Монголию с золотом, надо как-нибудь разведать этот путь. И вот теперь, сам того не ведая, Куросава дал ему такую возможность.

Лю Джен-чан вполне представлял себе трудности похода на Саян. Если даже все сойдет благополучно, дорога в оба конца поглотит три-четыре месяца. Грязнов успеет вернуться в Тунку. Следует условиться с ним, чтоб помог перейти рубеж в обратном направлении. Золота от торговца, понятно, не скроешь — придется платить. Ну, что ж — без издержек, весьма ощутимых, в таком деле нельзя. Черт с ним, Лю заплатит! Найти бы только Чашу! Господин Куросава может ждать своего слугу, сколько угодно! Жена? Не беда. Она еще молода и подцепит кого-нибудь. Сын? Вот мальчишке будет худо. Ну даст бог, удастся выписать его к себе. За деньги все можно…

В тот же день, вечером, из аймака на запад выехала группа монгольских всадников. Замыкал небольшую колонну Лю.

23 марта 1922 года, на рассвете, Зосима Кореньков и Ваня Шубалин заступили в наряд на приречном участке границы.

Была ясная холодная погода, хотя приближение весны чувствовалось в воздухе. С голубоватых сквозных берез осыпались отяжелевшие комья снега, белый покров Иркута темнел и оседал.

Оба бойца, оставив коней в лощине, медленно шли вдоль границы, рассматривая снег под ногами и изредка бросая взгляды на юг, где громоздились горы Монголии.

Зосима Авдеевич Кореньков был вдвое, а то и втрое старше Вани Шубалина. Тоненький, щуплый, даже вроде бы невесомый, старик легко шагал по насту точной и бесшумной походкой человека, живущего тайгой. Зосима Авдеевич и в самом деле был уроженец Турана на Иркуте и с детства занимался промыслом пушного зверя и старательством.

Кореньков верил в бога, старался отмечать все христианские праздники, а о газетах и книгах знал только то, что они есть, и из них вполне подходяще делать цигарки.

Однако это не помешало Коренькову, человеку, голому, как бубен, безошибочно выбрать свой путь и вступить в отряд Петра Ефимовича Щетинкина.

Зосима был отменный разведчик у партизан, — никому не бросаясь в глаза, он ходил на самые опасные задания и терпеть не мог, когда его пытались хвалить. На пороге мира почти весь отряд передали в регулярную армию, и вместе с одной из ее частей старик угодил на границу.

Кореньков давно подлежал демобилизации. Но он был круглый бобыль, без дома — и его тишком оставили при хозчасти: ни у кого не поднялась рука на старого смирного человека. Бывшему разведчику в хозчасти не понравилось, и он попросил Вараксина, частенько бывавшего в Мондах, перевести его в строй. Степан, ценивший осмотрительного и много знающего старика, не стал возражать.

Желтокожий и узкоглазый Иван Шубалин был китаец. Это именно он пытался когда-то, в бою у Гусиного озера, ссадить из винтовки картинного сотника на дымчатом, в яблоках, жеребце. Это ему — лихому, но малоопытному кавалеристу — спас жизнь, перехватив сабельный удар, Степан Вараксин.

Настоящее имя Шубалина — Чжу Ба-лин.

В 1915 году подростком Чжу попал в Россию.

А Ваней Шубалиным он стал вот почему. 31 июля 1921 года восемнадцать сотен Унгерна окружили и атаковали 3-й батальон 232-го полка 26-й Златоустовской дивизии. Здесь же случайно оказались Вараксин и два десятка конников, возвращавшихся из разведывательного рейда. Шесть часов южнее Гусиного озера шел неровный, тяжкий бой. Прикрывшись слабым арьергардом, стоявшим насмерть, комбат прорвал окружение и вывел поредевшие роты за Селенгу. Дорогой друг Чжу Ба-лина Ван Фу, железнодорожник Ин Сан и шестнадцать уральцев прикрыли отход ядра на северо-восток.

Заслон вырубили забайкальские казаки, и кровь русских и китайских парней смешалась на опаленной свирепым солнцем сибирской земле.

На первой же дневке Чжу сказал Вараксину, что хочет взять в дополнение к своей фамилию покойного товарища Вана, — будет ли возражать командир?

С тех пор он носил двойную фамилию Ван-Чжу Ба-лин, и для всех русских бойцов эскадрона стал Иван Шубалин.

…Ничего подозрительного бойцы на границе не заметили. Снег везде был девственно чист, и лишь редкие крестики птичьих следов пестрили его поверхность.

Возвращались в полдень, ведя коней в поводу. Зосима, шедший впереди, добрался до участка, поросшего кустарником, и внезапно стал колом, кинул палец на спусковой крючок винтовки.

Через рубеж отчетливо тянулась дорожка непонятных — величиной и формой похожих на тарелки — следов. Они пересекали лед Иркута — и трудно было судить: с севера на юг или с юга на север двигался перебежчик.

Таежник предупреждающе поднял руку, чтобы Шубалин остановился. Замер и Зосима. Казалось, он не только вглядывается, но и внюхивается в отпечатки. Потом вздохнул и подозвал к себе напарника.

— Глянь! — кивнул сибиряк. — Беда, паря. Упустили мы с тобой недоброго человека.

Он вздохнул еще раз и утер выступивший на лбу пот. Шубалин долго рассматривал следы и вяло пожал плечами. Они вовсе не походили на следы человека. Зосима сокрушенно спросил:

— Чё делать? Поскачем на заставу, али — вдогон, по следам?

— Шуми не надо, — возразил Шубалин. — Надо много смотли, Зосима.

Они сели на лошадей и, держа винтовки наготове, медленно поехали по следам, в глубину своей территории. Сибиряк наблюдал за отпечатками, поручив напарнику смотреть вокруг, чтоб их не обстреляли из-за укрытия.

За маленькой сопкой, сплошь поросшей кустарником, Кореньков спрыгнул с коня и, внимательно оглядев следы, внезапно стал копаться в сугробе под деревцами.

Вскоре, пробормотав что-то, вытащил на поверхность странные предметы. Это были согнутые в кольцо палки, прочно стянутые переплетом из сыромятных ремней. Приспособления отдаленно напоминали круглые и короткие охотничьи лыжи. Они (это понял даже Шубалин) оказали перебежчику двойную услугу: не давали увязнуть в глубоком снегу и путали возможных преследователей — по отпечаткам нелегко было определить, куда и откуда шел нарушитель.

От кустарника уже тянулись следы ног, обутых в сапоги. Бросив взгляд на снег, китаец иронически хмыкнул: носки сапог показывали, что человек двигался не из Монголии, а в Монголию.

Но Зосима не обратил внимания на усмешку неопытного солдата. Старик прошагал вдоль дорожки следов четверть версты и наконец утвердительно покачал головой.

— Вот глянь, — проворчал Кореньков. — Али не ясно? Он пятился задом наперед, тот человек.

Шубалин вопросительно посмотрел на старого таежника.

— Тебе, как это понимай есть, Зосима?

— Да нешто не видно? — удивился Кореньков. — Ежели б он шел не спиной назад, разве б остались такие следы?

Китаец еще раз прошел по следам, разглядывая чуть не каждый отпечаток, и смущенно обернулся к Коренькову.

Тогда Зосима торопливо стал объяснять молодому человеку значение записей на снегу. Самый искусный перебежчик не может пятиться бесконечно — он же идет вслепую. Значит, должен остановиться, повернуться хотя бы немного и поглядеть — правильно ли движется и не грозит ли ему опасность оттуда, куда он на самом деле держит путь? Злоумышленник оборачивался два или три раза: носки сапог повернуты на север. Но это не все. Пятясь, человек — хочет не хочет — маленько волочит ноги. На снегу остаются приметные полосы.

Кореньков расстроенно поскреб в затылке, вздохнул.

— Ладный детина убег, росту в нем сорок два вершка. И немалый груз на себе волок, идол. А еще он левша, паря.

Шубалин усмехнулся.

— Глаза и нос твоя не скажи какая?

— Лицо не опишу, — не стал обижаться старик, — а то, что молвил — верно. Сам гляди.

Он подвел напарника ближе к следам, пояснил:

— Оттиск ступни — известно, седьмая доля роста. Тут без малого семь вершков. Один убери — нога не голышом, в сапоге. Сколь выйдет? Шесть. Вот и перекрести эти шесть на семь… Следы глубоки и шаг короток — от груза. А чё левша — совсем просто: левый шаг длиньше… Ну, как мыслишь?

— Я на застава езжай, — после минутного размышления отозвался Шубалин. — Твоя везде смотли. Ладына?

— Скачи, — согласился Кореньков.

Вараксин, приехавший накануне в Монды, выслушав Шубалина, велел объявить тревогу. Пограничники верхами кинулись к кустарнику, за которым их ждал Зосима, спешились и пошли по следам.

Как и предполагал Вараксин, перебежчик вскоре встал на лыжи. След змеился в общем северном направлении, но затем неизвестный резко повернул к тракту. Это сначала озадачило Вараксина. Но тут же всё стало ясно: следы вышли на поселковую дорогу и смешались со множеством других отпечатков.

У красноармейцев был совсем маленький опыт розыска и задержания нарушителей, и с наступлением темноты люди прекратили поиск.

Вараксин донес о происшествии в Иркутск, получил, как водится, нагоняй и теперь безвыездно находился в Мондах, стараясь не допустить новых ошибок.

Зосима после этого случая ходил хмурый, часто курил самодельную трубку, вздыхал и последними словами ругал неведомого перебежчика.

Ваня Шубалин старался не показать своего огорчения и принуждал себя улыбаться, когда красноармейцы беззлобно ругали его за упущение.

Хабара почти ежедневно уходил на Шумак, таскался по реке, но ни разу не попалось ему место, хотя бы отдаленно напоминающее Золотую Чашу. Или врут люди, или слеп Гришка и проглядел сказку, упрятанную под снег и лед! Что б там ни было, а вот — поиски впустую, все лишения ни к чему!

Артельщик, понятно, замечал, что и Дин исчезает из зимовья на весь день. Матерый охотник и следопыт, китаец то и дело возвращался домой, не задымив винтовки: тоже, чай, пытается в одиночку напасть на исполинов котел! И Гришка, втайне злобясь на Дина, не мешал ему. Пусть ищет. Коли найдет, Хабара заставит его поделиться. А нет — так… Слишком велика удача — и сто́ит ради нее запродать душу черту.

А Катька? Не станет ли поперек? Только одна она знает от отца, владевшего тайной, некие знаки, по каким можно выйти в ущелье, где в дно исполинова котла бьет бешеный водопад, веками омывающий золотую жилу.

Гришка говорил неправду Андрею, будто равнодушен к Кате. Да и то сказать, — здесь, в тайге, где баба вроде заморской диковины, стал бы он уступать Кириллову другому. На-кось! И все ж уступил. Но сделал так не по слабости, не по небрежению, а из тонкого расчета. Пусть Катька и офицер пребывают в слепоте страсти — оно и лучше: не разглядят Чаши. Понятно, было б вернее, ежели б девка сворковалась с ним, Хабарой: и к удаче стежка короче, и одеяло не заиндевеет. Но Гришка не дитя, видит: девка без памяти от сотника. Начнешь их отрывать друг от друга — и угодишь промеж двух жерновов. Нет, бог с ними, будут еще у Гришки девки, не хуже этой!

Он шел сюда, ставя голову на кон, не ради юбки — всей жизни ради. Так считает: возврат в родные места ему заказан — там его ЧК ждет не дождется, чтоб голову снять. Стало быть, иль подаваться за рубеж, иль уходить в другой край России, покупать чистый документ. И так, и так капитал нужен.

Деньги, — без них никуда. И Хабара, издерганный неудачами, всё же решил: настал срок для разговора с Кирилловой, к какому прочно и загодя готовился.

Незадолго до вечера, отдышавшись после очередного бесплодного поиска, зашел в избу и увидел: Катя одна стряпает еду.

Хабара присел рядом, свернул папиросу и молча стал наблюдать за ловкими руками женщины.

Кириллова, заметив его пристальный взгляд, непривычно смутилась.

— Чё это ты на меня взморщился?

— Ничё, — усмехнулся Хабара. — Да вот, вишь, весна — и охота мне пошататься вблизи, потолковать чуток.

Он прогнал улыбку с губ, подышал табаком.

— Однако ведь не пойдешь. Сотник осердится.

Гришка верно рассчитал удар. Кириллова нахмурилась, проворчала, не бросая стряпни:

— Чё мелешь? Не на веревочке я. Своя голова есть.

— Ну, коли так, — одевайся, пойдем.

В зимовье с охапкой дров вошел Россохатский. Он скользнул взглядом по лицам сибиряков — и ничего не сказал.

— Досмотри за ужином! — крикнула ему Кириллова. — С артельщиком похожу. Опостылело тут.

— Иди, — удивился Россохатский, — но вечер близко.

— Ничё, не заблужусь. Не дитё.

Андрей лег на нары и, стараясь казаться равнодушным, повернулся к стене. Но как только молодые люди скрылись за дверью, вскочил и, просыпая махорку, стал сворачивать папиросу. От него что-то скрывали, и это тревожило, как все неведомое.

Попытался отвлечься, наблюдая за котелком, кипевшим на огне, но не сумел и рванул дверь зимовья.

Очутившись на воздухе, прислушался, но все было тихо.

«Куда и зачем пошли?.. Ах, господи, да погулять! Просто погулять. Ну, а коли не просто? Тоже нечего ахать. Катя молода, красива, и Гришка имеет на нее не меньше, а больше прав, чем я. А-а, черт, какая-то ерунда получается!».

Вздохнув, решил думать о другом.

«Где старик? Почему его целыми днями нет в зимовье? На охоте? Да нет — не стреляет. Что ж тогда делать в тайге?»

Россохатский растерянно пожал плечами, но вдруг вспомнил рассказ Хабары о Золотой Чаше. Неужто Дин, не дожидаясь тепла, рискуя сломать шею, ищет исполинов котел? Да ведь это сказка, легенда, рожденная нищетой, тоской по внезапному чуду! Такие сказки: бродят по всем уголкам земли, несть им числа… Бедные бородатые дети, обойденные судьбой!

Стало зябко, и сотник направился в сарай, к Зефиру.

На жеребца горько было смотреть. Он сильно отощал, а в глазах недвижно стояли уныние и тоска. Андрею хотелось сказать какие-то слова ободрения и ласки, но получалось грустно, и он в совершенном огорчении вернулся в избу.

«Что они там делают? — ощущая неясную тревогу, думал он о Хабаре и Кате. — О чем у них речь? Или не речь только?..»

…Кириллова и старатель отошли от зимовья всего сотню шагов, когда Гришка остановился и стал сворачивать цигарку.

— Скоро умаялся, — усмехнулась женщина.

— Потолковать надо, — напомнил Хабара.

— О чем же это?

— Скажу. Потерпи.

Поджег табак, медленно повернулся к Кирилловой, сказал, щуря глаза:

— Я тянуть не любитель, девка. Мне отец твой спьяна проболтался как-то: знаеть-де дорожку к Золотой Чаше. Не стал бы он секрет с собой в могилу уносить. Чай, сказал те?

— Я думала — про любовь… А ты, выходить, по Чаше скучаешь?

— По ней, Катя.

— Не знаю. Отец ненароком помер. Ты помнишь.

— Не в том суть, Катя. Пил Матвей горькую, прости его господь за то, и понимал: не идти ему на Шумак.

— Ну, чё в душу вкогтился? — нахмурилась женщина. — Ежели у тя все, пойдем в зимовье. Озябла я.

Гришка кинул цигарку в снег, покосился на Кириллову, и внезапно в его глазах загорелась кровь бешенства.

— Ты, как глядишь, я тя этому офицерику так, задарма отдал? Али мне сто лет, дура?!

У Кати тоже вдруг, как и у Гришки, глаза стали на крови, а лицо, напротив, побелело от гнева.

— Ты отдал, варнак?! Я чё, варежка, меня дарить, кобель!

Хабара потоптался на снегу, сказал разом засохшим, скрипучим голосом:

— Не скажешь, стало быть. А ежели с парнем твоим чё случится? Ежели он, бедняжка, в ущелье невзначай рухнеть и спину сломаеть? Нешто не жаль будет, Катька?

Кириллова отозвалась со злобой:

— С Андреем чё выйдеть худое — я тя зубами загрызу. Ты помни.

Гришка усмехнулся.

— Аль не понимаю? Его стрелять стану и тя не пощажу. Мне моя голова пока не лишняя.

И по тому, как он сказал это, Катя вдруг с ужасом поняла, что не шутит, а сдержит слово, и на мгновение растерялась.

— Затолковал свое, — кинула она, поглядывая на Хабару исподлобья. — И я цену-то золотишку знаю.

— Найду — поделим по-божески, Катерина.

— Теперь вижу: от тя до бога столь же, сколь от земли до неба. Нет, ничего не знаю я, Хабара.

— Тащишь беду за хвост, девка… — совсем потемнел артельщик. — Ни себе, ни другим. Ну, смотри, коли так…

Катя на один миг представила себе окровавленное тело Андрея, его стеклянные, бесчувственные очи и выдохнула, чуть не плача:

— Хоть ялова, да телись… Ну ладно, лешак тя понеси!

— Так-то лучше будеть, Катя, — серьезно заметил Хабара. — Чё золоту без толку пропадать.

— Отвернись, — попросила женщина.

— Ха! — осклабился артельщик. — Я уклонюсь, а ты мне в затылок пальнешь! Чужую голову кочнем ставишь!

— С перепугу одурел, — нахмурилась Катя. — Из чё стрелять стану?

— А-а, верно, — усмехнулся Хабара, — берданка твоя в избе, совсем запамятовал.

Он отвернулся от женщины. Катя тоже стала к нему спиной, расстегнула ватник, пошарила за кофтой. Достала из-за пазухи пакетик из клеенки, раскрыла его.

— Обернись теперь. Возьми.

— Чё это? — спросил Гришка, разглядывая лист бумаги, испещренный кружками, крестиками, стрелками. Губы у него побелели от волнения.

— План, аль не видишь. Вот это — изба наша, а тут затески показаны.

— А Чаша где ж?

— Не знаю. По затескам идти надо.

Артельщик недоверчиво покачал головой.

— А чё ж сама не искала?

— Ходила. Затесей нет. Можеть, заросли, а можеть, глядела не там.

— Где батя бумажку добыл? Верная ли она?

— Сказывал, у Ильчира. На руднике. Фунт золота заплатил.

Помолчала.

— Считай, откупилась я от тя, Хабара. Не лезь в душу мне более.

Гришка усмехнулся.

— Малая для тя потеря, Катя. Ты ее, бумажку, чай, наизусть вызубрила.

— Нешто нет. Ну, уходи.

— Спасибо те, Катя. Я поделюсь, коли найду, не сомневайся.

Нерешительно покашлял.

— Ты, ежели Дин спрашивать станеть, молчи. Чё старику на тот свет запасать?

Катя, не отвечая, запахнула ватник и, не оглядываясь, пошла к избе.

Хабара остался на месте. Еще не веря в радость, в удачу, он без толку топтался на месте, то болезненно морща лоб, то глупо похохатывая. Да нет — не стал бы старик Кириллов оставлять дочке в наследство чушь, пустую бумажку, прах!

Вдруг захотелось, сломя голову, бежать к Шумаку, искать деминские затёски, вгрызаться ножом, топором, лопатой в скалу, набивать самородками карманы, суму, пазуху. Однако понимал, что так, без смысла, ничего путного не выйдет, да к тому же Чаша закована льдом, и, вздохнув, отправился вслед за Катей.

Россохатский ждал Кириллову возле зимовья. Увидев ее в сумраке наступившего вечера, он нервно поежился и опустил голову.

— Ждал? — спросила Катя, вплотную подойдя к Андрею.

И заметила устало:

— Вот сразу и видать, чё ты — любовник, не муж. Мужья, говорять, жен не ждуть. А чё ее ждать — весь век под боком, хошь не хошь — надоесть.

— Где была?

— Гуляла. Нешто нельзя?

— Нельзя. Побью, Катька.

— Бить будешь жену. Пока потерпи, ваше благородие.

Андрей понимал, что Катя задирается, что у нее испорчено настроение, но даже предположительно не знал, в чем дело. Он разумел твердо лишь одно: это результат ее прогулки с Хабарой. И чувствовал, как раздражение корежит душу.

— Где Хабара?

— Лешак его знаеть. Тут где-нибудь…

— Зачем звал?

— Ладно, айда в избу, — сказала Катя, не отвечая на вопрос. — Ужин-то поспел?

Они уже вяло ели суп, когда вошел Хабара. Бросил взгляд на лежанку Дина и, сразу потускнев, спросил:

— А где старик?

— Не знаю, — грубовато отозвался Андрей. — За ветром гоняется. Не сидится вам!

Гришка вполне ясно понял, кому это «вам», что-то хотел ответить, но в эту секунду заскрипела дверь, и появился Дин. Он устало протер оружие, прислонил его к стене, без слов подсел к печке и подставил Кате миску.

Выхлебав суп, так же молча отправился к нарам, лег и отвернулся от людей.

Катя и Гришка переглянулись, но тотчас отвели глаза друг от друга.

Андрей перехватил эти взгляды, и ревность, подозрения, опаска вспыхнули в нем с новой силой.

Зефир пал за неделю до свежей травы. Конь лежал в своем загончике плоский, будто нарисованный детской рукой, и на открытом его глазу бельмом стыл залетевший через щели снег.

Россохатский, войдя утром в сарай, наткнулся на мертвого жеребца и одеревенел. Нет, конечно же, видел, как с каждым днем Зефир становился всё хуже и хуже, как лезли у него из-под кожи ребра и делалась непомерно длинной и худой морда. И всё ж надеялся: конь дотянет до тепла, отъестся на густых саянских травах, и прежняя удаль вновь засияет в его глазах. А раз жив Зефир, то, может, как-нибудь и удастся вырваться из глуши, вернуться в свое тихое и устойчивое прошлое. Россохатского согревала эта иллюзия былого относительного благополучия, крошечная искра надежды.

Со смертью коня последняя жилка, скреплявшая Андрея с той, другой жизнью, резко оборвалась, и никаким узелком, никакой починкой ее теперь не связать. Так, во всяком случае, казалось Андрею.

Он долго стоял у трупа животного, и уже не было мыслей в голове, а давила душу почти физическая горечь и боль.

Хабара, успокаивая Россохатского, проворчал:

— Всё одно, сотник, не жилец он был на земле, твой конь. Да и мы уцелеем ли — одному богу известно. И ни к чему лишняя скорбь.

Еще в первых числах апреля задул холодный северо-западный ветер, и до самой середины мая подметал он тайгу гигантской метлой, сбивал в тесные стада тучи над гольцами, обрушивал внезапные ливни на оживавшую тайгу. Чуть позже докатывались до Шумака душно-тревожные запахи лесных пожаров.

Весна шла по Саяну кавалерийским наметом, зажигая светлячки альпийских цветов, выбрасывая над землей острую зелень черемши и щавеля. Покурчавели березки, май мутил воды, и горланил в лесу разный певчий народишко. В сосновых кронах почти беспрерывно раздавались игрушечные взрывчики: трескались шишки, рассеивая зрелые семена по миру.

Звенели там и тут зяблики, слышалась первая песня самца-кукушки, мелодично ворковала горлица, метались в поисках пищи горные новоселы — бурая оляпка, пеночка, лесной дупель.

На Шумаке появились забереги[60], заплескалась верховка[61], ветер съедал снега на полянах, дни приметно росли и, наконец, тепло побороло зиму.

Во второй половине мая трава уже густо покрыла землю и подрос лук-черемша. Его очень ждала Катя.

Теперь она немного разнообразила еду, варила из молодой крапивы и щавеля зелёные щи, подавала на стол траву-кислицу.

Выросшая в таёжных походах и на биваках, Кириллова отлично знала, какие из трав годятся в пищу. Она готовила отменный суп из крупных волосистых листьев и гигантского стебля борщевика, или, как его чуть иначе называют, борщевника. Собирала вдоль троп корни одуванчика, разрезала и сушила их, затем подрумянивала на огне и, вся сияя от удовольствия, угощала мужчин.

Кормя Андрея, говорила:

— Летом да осенью и воробей богат. Нешто нас тайга не прокормить? Вот, скажем, лопух. Вроде бы и ни к чему он, сорняк, а нет ведь. Поздней осенью стануть его корешки с кулак — и можно их заместо картошки жевать. А то еще — мать-и-мачеха. Желтенькие у нее такие цветочки, и растуть на коротких, толстеньких стебельках. Похожа та травка на одуванчик. А когда отцвететь, выйдуть зубчатые листики, поверху ярко-зеленые, гладенькие, холодненькие, а понизу — белые, легкие. И листья, и цветы можно сушить и пить, как чай. Также при нужде лечать теми цветками простуду и кашель. И, выходить, не время нам пропадать с тобой, Андрюша.

Россохатский нервничал. Гибель Дикого, смерть Зефира, непонятная прогулка Кати и Гришки, после которой Хабара целыми днями пропадал в тайге, постоянное отсутствие Дина вызывали острое чувство тревоги. Надо было что-то делать, решать, как-то выпутываться из того сложного лабиринта, в какой его загнала неудача войны. И теперь он все чаще напоминал Кате, что пришло тепло — и пора тянуть к людям, выходить на рубеж, бежать в Китай или Монголию.

— Али нам тут худо? — спрашивала Катя и улыбалась. Но улыбка получалась неестественная, и Кириллова сама понимала это.

Женщина боялась, что короткая, как саянское лето, полоса ее радостей и первой, а то и последней любви, кончится, и противилась этому, как могла.

— Нет, уходить надо, — настаивал Андрей.

— Куда ж из России бежать? — хмуро и растерянно возражала Кириллова. — Каждому в своем народе хорошо. Оттерпимся — и мы люди будем.

Россохатский закипал.

— Не хочу я под обух лезть… Или трудно понять, дура!

Но тут же пытался подавить раздражение.

— Прости… Бог знает, что кричу.

Катя старалась успокоить Андрея:

— В июле густое тепло будеть. А теперь снег еще таеть, реки — бешеные, не одолеть… Повременить надо, голубчик.

Гришка как-то подслушал такой разговор и удовлетворенно покачал головой: «Идите… Проку от вас…»

Стоя тогда за стеной дома в вечернем сумраке и уже не слушая, о чем говорят сотник и Катька, таежник думал о Дине. Лишь старик теперь опасен артельщику: китаец ищет Золотую Чашу в одиночку, и надо не выпускать его из вида.

Хабара сильно похудел, густо зарос бородой, и в его глазах постоянно гнездились тревога и подозрительность. Он излазил, кажется, весь Шумак, но признаков исполинова котла так и не обнаружил. Нет, бумажка Кирилловой была верная: Гришка все же отыскал затеси на кедрах. Однако старые, заплывшие смолой зарубки, может, и деминские, никуда не вели. Копанок каторжника, по которым можно добраться до Чаши, найти не удалось.

Правда, во многих местах к реке не подступиться, — почти отвесные берега, поросшие кедром и елью, скрывали воду от глаз. Хабара пытался определить нужное место по ударам потока, но Шумак бесновался и на шиверах, и на мелях, и на резких поворотах. Гришка нашел и осмотрел два перепада воды, но котла под ними не оказалось.

Как-то, возвращаясь своим следом в зимовье, Хабара заметил в сырой низинке отпечатки человека. Таежник без особого труда определил, что они принадлежат Дину. Выходит, старик следит за ним! Старый бродяга ничего не нашел и теперь шляется по пятам, надеясь на его, Хабары, удачу.

Первое, о чем тут же подумал Гришка: немедля влепить пулю в китайца. Однако, поразмыслив, решил: убить старика никогда не поздно, а живой он еще сгодится на что-нибудь. Может ведь и так получиться, что золото обнаружит Дин, а не Хабара. Вот тогда и стрелять старичишку — нечего ему копить себе на похороны.

На одно мгновение совесть кольнула Хабару, но он тут же махнул рукой: «Все в этом мире грехом живуть!»

И Гришка продолжал таскаться по тайге, оглядывая чуть ли не каждое дерево, каждое углубление в земле. Но ни новых тесок, ни заросших ям не находил.

В конце июня, когда, казалось, последние надежды уже покидают его, Хабара наткнулся на редкую цепочку шурфов, в щетине травы, почти неприметных. Еще не веря себе, боясь обманной радости, Гришка стал колом возле одной из ямок, и слезы потекли у него из глаз.

Но он тут же взял себя в руки и принялся лихорадочно оглядывать почву, кедры, камни. Через полчаса обнаружил на вековой, замшелой сосне мутную затесь на высоте человеческого роста. Стрелка острием показывала на Шумак.

Дрожа от нетерпения, спотыкаясь и даже падая, он двинулся туда, где мог ждать его невиданный фарт. Но и в эти минуты крайнего возбуждения Хабара не забывал прятаться за кедрами и оглядываться: не следят ли за ним? Все, кажется, было спокойно.

Вскоре выбрался на высокий берег Шумака, круто срывавшийся к воде, прикрытой от взора деревьями. Гришка топтался подле ущелья, выискивая удобное место для спуска, но ничего подходящего не было. Тогда он решил побродить вдоль реки, а при возможности переправиться через нее — поискать дорогу на той стороне.

Однако ничего не нашел и, чертыхаясь, повернул к зимовью. Утро вечера мудренее, завтра он захватит веревку и без риска спустится к воде.

В зимник пришел уже затемно: боясь слежки, путал след.

Катя, Андрей и Дин ужинали постным зеленым супом.

Гришка с излишней торопливостью вытащил из поняги тощего зайца, убитого загодя.

— Еле забил окаянного, больно пугливы стали, — сказал он, усмехаясь и протягивая женщине косого.

— Поди засеки в лед, — проворчала Кириллова, — завтра сготовлю. Шатаешься невесть где.

Дин метнул на Хабару мимолетный взгляд и равнодушно отвернулся.

Гришка покорно прошел к баньке, у которой еще с зимы были навалены куски льда, прикрытые хвоей и сенной трухой, спрятал зайца и вернулся в избу.

Закончив ужин, тотчас легли спать.

Гришка вскочил с нар задолго до солнца. Всю его душу, даже, кажется, тело распирали ощущение грядущего фарта и тревога. Хотелось немедля кинуться к Шумаку, упрятавшему в скалах и зарослях непомерное золото. Но всё же Хабара дождался света, помог Кате по хозяйству и даже взялся было поскрести изрядно засаленный стол. Но тут же навел разговор на харч и, вновь услышав от Андрея, что он мяса Ночки есть не станет, согласно качнул головой.

— Верно, не больно-то жировое у нас житье. Хлопот полон рот, а перекусить нечего.

Потом проворчал, будто колеблясь:

— Все бока отоспал. Разве полесовать? И то известно: из сна каши не сваришь.

Не услышав возражений, схватил ружье, понягу, забежал в баньку, где хранилась веревка, и кинулся в тайгу.

Чуть позже исчез из зимовья Дин.

Солнце уже стояло над головой, когда Хабара добрался до крутизны на Шумаке. Всю дорогу к водопаду одолел будто пьяный, то замирая и приваливаясь к деревьям, то резко переходя на бег. Теперь, у реки, тщательно огляделся и не обнаружил ничего подозрительного. Захлестнув веревку за кедр у самого обрыва, стянул ее прочным узлом, закрепил свободный конец у себя на поясе и, неумело помолившись, стал сползать по скале.

Двигаться было трудно. Хабара перехватывал пальцами крученую пеньку, упирался в гранит и, медленно перебирая ногами, старался миновать кусты и деревья, вцепившиеся в разломы скал. И всё же сильно расцарапал лицо и руки, несколько раз ушибался то боком, то головой о камни, пока, наконец, не ступил на дно узкого ущелья.

Где-то за поворотом, в тесном каменном ложе, бился и кипел, готовясь к прыжку под откос, Шумак.

Гришка попытался чуть не бегом пробраться к водопаду, но не смог: все вокруг заросло травой, кустами, кедровником.

Тогда Хабара решил отдохнуть и подумать. Надо было найти тот, может статься, единственный путь, по какому когда-то беглый Дмитрий Демин проник к Золотой Чаше.

Наконец старатель скинул понягу, вытащил из-за пояса топор и отправился на поиски дорожки. Он то и дело взмахивал топором, вырубая себе узкий и жесткий проход. Прошло немало времени прежде, чем ему показалось, что он обнаружил признаки тореной некогда тропы. Продолжая ссекать елочки и березки, Хабара медленно шел вперед, стараясь, чтоб шум водопада все время бил в лицо.

То тут, то там стежку вплотную прижимали к воде скалы, и Гришке стоило величайших усилий движение почти на четвереньках. Он часто падал, проваливался в углубления между камнями, но упорно полз, всем своим существом ощущая, что уже близок к цели, что вот-вот брызнет ему в глаза ослепительный свет Золотой Чаши.

Но вот услышал рев водопада в упор. Здесь тропинка вскарабкалась на почти отвесную скалу и вскоре круто упала вниз, к большой, будто выбитой человечьими руками, гранитной яме.

К вечеру Хабара взобрался по веревке вверх и мешком свалился у дерева, за которое была захлестнута петля. Глаза его блуждали, губы обсохли и потрескались, и весь он походил на помешанного или сильно хмельного человека. Бессмысленная улыбка и судороги мелькали на лице, без всякого порядка сменяя друг друга. Но вот он рывком поднялся с земли, отвязал веревку от кедра и, чувствуя за спиной, в поняге, радостный груз золота, поспешил в глубь тайги.

«Нашел!» — бормотал артельщик, спотыкаясь и ничего не замечая вокруг. В эти секунды только одна мысль, будто шилом, колола голову: куда спрятать металл, как запутать следы и ничем не выдать себя Дину и Катьке.

Внезапно для себя Хабара ощутил нестерпимое желание взглянуть на свое богатство, на золотые блестящие голыши.

Рухнул на землю, стащил понягу, раскрыл ее и впился глазами в окатанные водой желтые камешки и лепешки. Тут было три или четыре десятка самородков, а там, в Чаше, еще уйма таких кругляшей, да к тому ж — жила чистого золота, с которой струя полностью содрала кварц. Он, Хабара, будет приходить сюда много раз — не оставит здесь ни одной крупинки деминских богатств.

Гришка снова взглянул на самородки, и вдруг крик дикой, захлебывающейся радости вырвался из его горла! Он ничего не мог поделать с собой, его било ознобом, и он вопил, будто зверь, задравший свою жертву, которую преследовал долго, отчаянно и без больших надежд.

Накричавшись до сильной слабости, Хабара, качаясь, поднялся на ноги и в изнеможении прислонился к дереву грудью.

И в это мгновенье за его спиной, разрывая тяжкую тишину тайги, как внезапный обвал грома, ударил выстрел.

Гришка, сразу отрезвевший, трудно повернулся на угасший звук, обвел взглядом ближние деревья, даже зачем-то посмотрел в небо и, медленно сползая по комлю, упал навзничь.

Второй выстрел по таежнику был сделан в упор, но Григорий не почувствовал ни звука, ни удара пули.

Очнулся Хабара ночью. Его трясла боль, а губы были такие сухие, что, казалось, дребезжали от дыхания.

Он вяло и слепо разглядывал звезды и снова проваливался в беспамятство.

Придя в сознание, почувствовал себя вроде бы крепче и подумал о том, что надо отстегнуть флягу и выпить глоток спирта. Он стал поворачиваться на бок, глухо охнул, ощутив, как нестерпимо опалило болью.

«Всё… — подумал таежник. — Отгостил я на земле…»

Но тут же злоба и возбуждение сильно плеснули в душу, и он даже заскрипел зубами от ужасной мысли, что его убили на самом взлете молодой жизни.

«Катька или Дин?» — пытался он сообразить, задыхаясь от жажды и жара.

Вскоре опять утратил сознание, а, оклемавшись, увидел широкий свет, услышал посвист птиц где-то там, у Шумака.

Надо было непременно хлебнуть из фляги, он верил, что спирт вернет силы, даст возможность перенести беду и уцелеть. И стал перебирать пальцами по бедру. Со стороны могло показаться, что это пять гусениц, изгибаясь, медленно и тяжко ползут по залитой кровью одежде.

Наконец удалось дотащить руку до алюминиевой посудинки. Хабара, бледнея от напряжения и грызя губы, поволок ее к лицу.

Глотнув хмельного, уронил флягу и не то заснул, не то снова потерял сознание.

Когда открыл глаза, увидел над головой Большую Медведицу, вблизи от нее — еще малый ковшик, дрожавший меж облачков. Ходил тихий сон по ельничкам, по кедровничкам, ухмылялась толсторожая луна на маковке горы, простукал, кажется, над головой да и стих легкий громок.

Потом опять брызнул в глаза день. Было светло и жарко, по лицу ёрзали какие-то насекомые, может, муравьи, а может, и черви, и Хабара беззвучно заплакал от пустой ярости и душевных обид.

Ему казалось: из ран продолжает изливаться кровь, и он мутно подумал — надо найти кровохлёбку, или корень лапчатки, или пастушью сумку, отвары и настойники из них хорошо держат кровь. Еще он вспомнил, что годятся сок свежей крапивы и водяной перец, если в цвету, и еще что-то, какие-то травы… Но всё же у него хватило ума сообразить, что это только мечта, грезы, желание, и ничего нельзя сделать.

После этого он много раз был в беспамятстве, а однажды, очнувшись, вдруг увидел над собой огромные, синие, удивленные глаза Кати.

Она разре́зала узким охотничьим ножом одежду на раненом и, заметив, что он пришел в сознание, вспыхнула от радости.

— Господи, жив! — крикнула Кириллова. — Скорей, Андрюша!

Гришка посмотрел на женщину безучастным взглядом, спросил, трудно шевеля губами:

— Ты убила, Катя?

— Молчи! — закричала она Хабаре. — Молчи бога для!

И сказала, будто малому ребенку, успокаивая:

— Ты сильный, Гриша… На те заживеть…

Андрей приподнял Хабару. Катя осторожно сняла с раненого остатки рубахи и, порвав их на лоскутки, стала перевязывать артельщика.

— Ты убила? — снова спросил он.

Кириллова пристально посмотрела на Хабару, сузила глаза от гнева.

— Блюди язык за щеками… Дурак!

— Значить, Дин… — с видимым облегчением выдохнул Гришка. — Экой поганец.

Помолчав немного, попросил:

— Ты глянь, чё у меня за спиной.

— Потом… потом… — проворчала Катя. — Нашел час в барахле копаться.

— Нет… ты тотчас… теперь же…

— Ах, беда… — расстроенно отозвалась Кириллова, открывая понягу. — Ну, чё тут?.. Топор… махорка… крючки под рыбу… Больше ничё…

— Ты взглянь, как следует… Нешто слепая… Самородки ведь… И листок с крестиками… твой…

Катя покачала головой, кинула Андрею:

— Бредить… Господи, кто ж его так?

Они соорудили из палок и шинели Россохатского носилки и, закатив на них Хабару, понесли его к зимовью.

До избы добрались к вечеру.

Было уже совсем темно, когда появился Дин. Увидев Гришку, спеленутого тряпками, он побледнел и насупился.

— Чиво такое?

— А я знаю! — огрызнулась Кириллова. — Ты искал, и мы тоже. Вот — нашли.

Андрей процедил сквозь зубы:

— В упор били, сволочи! Гарь от выстрела на груди…

Дин немедля стал готовить настойку из зверобоя, потом бросился разводить очаг, чтоб сварить горицвет и промыть рану. Велев молодым людям ложиться спать, он запалил светильник и сел у нар.

Кириллова и Россохатский вышли из дома.

— Думаешь, Дин? — спросила женщина шепотом.

— Не знаю. Но больше некому… А может, кто и шатается рядом. Всяко бывает.

Они долго сидели на траве и молчали. Катя, не глядя на Андрея, спросила:

— Не забыл, чай, как я с Хабарой уходила? Не гулять шли.

И Кириллова, стараясь не упустить мелочей, которые ей теперь, бог знает почему, казались значительными, поведала о том, что случилось в тот горький вечер.

Россохатский молча выслушал женщину, затоптал цигарку, поднялся на ноги.

— Пойдем спать. Теперь ничего не придумать.

Они улеглись в Катином углу, чтоб не тревожить раненого и, отвернувшись друг от друга, закрыли глаза. Но так и не смогли уснуть до утра.

Как только в окошко пробились лучи солнца, Хабара открыл покрасневшие глаза. Заметив рядом с собой Дина, облизал губы, спросил:

— Ты убил, старик?

— Твоя глупо говоли, — рассердился китаец. — Дина — чесна человека…

— А зачем за мной таскался, варнак?

— Твоя тепель нет ума, — не меняя тона заявил Дин. — Твоя будешь здоловая — тогда сплоси…

— До костей обобрал, — прохрипел артельщик. — Экой мизгирь!..

Катя, подживив огонь и вскипятив чай, сменила старика у носилок. Она ободряюще улыбнулась Хабаре и приказала китайцу:

— Ложись. Догляжу за ним.

Дин неохотно забрался на нары, долго ворочался, кашлял и вздыхал. Но вот затих, будто не заснул, а затаился.

Спал он беспокойно и душно, вроде не хватало воздуха, но вскоре успокоился, и даже неясная улыбка тронула его сухие губы.

Дину снились шумные, пестрые улицы Сингапура, не Пекина и не Харбина, а именно Сингапура, города-перекрестка, о котором он столько слышал и столько мечтал. Китаец видел себя в маленьком кабинете ресторана, с в о е г о  ресторана, и хмыкал в забытьи от удовольствия.

Проснувшись, долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь сообразить, где в его теперешней жизни корешки этого приятного видения. Но тут же вспомнил о Хабаре и поспешил встать.

Спрыгнув с нар, увидел заплаканные глаза женщины и хмурое лицо Россохатского.

— Помер Гриша, — не глядя на старика, пробормотала Катя. — Хоронить надо.

— Ладына, — кивнул китаец. — Однако раньше будем бога молити.

Он отошел за баньку, кому-то кланялся и что-то шептал, а вернувшись, взял лопату и отправился рыть могилу неподалеку от места, в которое так недавно положили Дикого.

Когда у Шумака вырос второй холмик, Дин аккуратно вытер лопату травой, сказал, нервно подергивая себя за бородку:

— Надо шибко много смотли клугом… Где-то близко ести плохая люди… Сильно плохая люди, Катя!

Эта внезапная встреча произошла в тот день, в конце которого, один за другим, с небольшим перерывом, прозвучали два выстрела в тайге.

Дин продвигался к реке, внимательно разглядывая следы Хабары, когда вдруг почувствовал на своем затылке пристальный взгляд человека или зверя.

Не подавая вида, что заметил опасность, старик продолжал ровно шагать к Шумаку и, мгновенно метнувшись за кедр, обернулся.

В десяти шагах от него, за мешаниной стланика, стоял Лю.

Молодой человек зарос бородой, одежда его висела клочьями, и голенища русских яловых сапог скоробились от грязи.

Лоб, уши, грязные кисти рук — это было видно даже на расстоянии — вспухли от укусов гнуса, узкие глаза покраснели и слезились, будто пришелец только что отошел от дымного костра.

— Нихао, ланжэнь! — кинул Лю вполголоса, и на его лице, как судорога, мелькнула усмешка. — Яо синдун, буяо дэндай[62]. Не так ли?

— Я пока не найди, — сухо отозвался Дин, пытаясь скрыть волнение, вызванное непредвиденным появлением соплеменника. — Тут шибко тлудно, господина Лю.

— Чжэ цзего хэй ши бухао-ди[63], — проворчал нежданный гость. — Хозяин очень недоволен, старик.

— Эта земля — ести майфу[64], — сморщился Дин. — Я живу здесь шэн сы мо цэ[65] — и все равно ничего не найди. Цзэньян бань?[66]

Лицо Лю потемнело совсем. Он свернул папиросу, закурил, сказал устало:

— Ты желаешь меня обмануть, старик. Твои следы то и дело — сверху следов артельщика. Однако и он ходил за тобой. Зачем это? Значит — запах добычи.

Молодой человек приблизился к Дину, затоптал окурок, закидал его рыхлой землей, сообщил:

— Хабара ушел к Шумаку. Я знаю, где искать. Идем быстро.

Они направились к реке. Старик шагал необычно — волочил ноги, натыкался на ветки, и тревожные мысли не покидали его.

Дин понимал, каких усилий и риска стоила Лю Джен-чану дорога к Шумаку.

Значит, Куросава не верит артели и послал парня приглядеть за ней. А может, Лю отправился сам, плюнув на японца? Мальчишка умеет ловить удачу, и стрелять он тоже наловчился, злобный собачий сын! Теперь, притащившись в тайгу, в этот забытый богом угол, он постарается добиться своего или уберет с дороги ненужного уже ему старика.

А ведь Дин чувствовал, что стои́т на пороге фарта, что вот-вот найдет Золотую Чашу, и жизнь полными пригоршнями заплатит ему за все лишения долгого века. С Хабарой можно будет столковаться, а нет — так обмануть или убить его, и тогда мечта о Сингапуре, о покое и почете станет ощутимой, как золотой слиток. И — на́ тебе! — в это самое время появляется Лю.

Грустные мысли до такой степени расстроили Дина, что уже казалось: в теле иссякли последние силы и ноги передвигаются только волоком.

Дин с ненавистью рассматривал затылок и спину Лю, прикрытую понятой, — и вдруг усмехнулся: даже такие крепкие спина и затылок не выдержат удара топором или одного-двух выстрелов.

Это немного успокоило старика.

Они увидели Хабару в тот момент, когда Гришка привязывал веревку к кедру.

Лю приложил палец к губам, и оба китайца замерли за деревьями, потом бесшумно легли у комлей, тая дыхание.

Минул час, второй — артельщик не появлялся.

— Мы будем ждать здесь день или много дней, — нарушил молчание Лю, — пока не вернется Хабара. Пусть отыщет золото — об остальном я подумаю сам.

— А как Лю узнает, что Глишка найди? — покосился на парня старик.

— Узна́ю. Ты задаешь много вопросов.

Дин ничего не ответил. Он всю жизнь вел опасную игру — и тогда, когда ходил за женьшенем, и тогда, когда мыл песок, и тогда, когда носил спирт через границу, и совсем недавно, в зимнем Саяне, где смерть была близкая соседка и всегда могла прийти к старику в гости.

Однако этот парень шибко опасен и станет драться до конца за свой пай. Поговаривали, что мальчишка стреляет без промаха, и в этом не раз убеждались хунхузы, с которыми он ссорился за добычу, или ва-панцуй, шедшие с промысла с полными лубянками корней. Сообщали также, что Лю знает несколько языков, изучал джиу-джитсу и может выпить много байцзю[67], не пьянея и не теряя разума. Ну, что ж, языки в тайге — лишняя кладь, а в остальном ладно: опыт и сила — на опыт и мудрость.

Размышления так увлекли Дина, что он чуть было не проглядел Хабару. Гришка вырос на обрыве внезапно, точно выскочил из земли. Видимо, устав до крайности, он свалился у дерева и, то улыбаясь, то морщась, стал быстро оглядывать тайгу.

За спиной у него темнела понята.

Но вот он отвязал веревку от кедра, скрутил ее кольцами и, медленно пошатываясь, направился к зимовью.

Лю молча сдавил руку Дину и кивнул в сторону Хабары. Китайцы беззвучно поднялись в зарослях и, вытягивая шеи, сторожко пошли за артельщиком. Старик сделал вид, что не заметил, как его напарник снял с плеча короткий карабин и медленно оттянул курок.

Внезапно Хабара, мелькавший впереди, между деревьями, сел на камень и, сняв понягу, что-то достал из нее. Он несколько минут разглядывал неведомые предметы, катал их в ладонях и вдруг… стал хохотать и вопить.

И Дин, и Лю поняли: это крик человека, всё-таки нашедшего золото. И в то мгновение, когда Хабара, нахохотавшись, замолк и в изнеможении прислонился грудью к кедру, Лю поднял карабин, навел мушку в спину артельщика и нажал на спусковой крючок.

Затем он подбежал к упавшему Хабаре и выстрелил в упор еще раз.

Китайцы торопливо собрали самородки, которые просыпал, падая, Гришка, выгребли золото из поняги и растаяли в вечерней тайге.

В версте от места, где лежал залитый кровью старатель, Лю резко остановился.

— Слушай меня хорошо, старик, — сказал он, привалившись спиной к скале и не выпуская карабина из рук. — Русский нашел Золотую Чашу. Глупо идти к водопаду теперь. Офицер и девчонка станут искать Хабару. Когда им надоест — отправимся на Шумак. Тогда — все наше.

Подумал немного, добавил:

— Подозрения упадут на тебя, потерпи. Я дам тебе сигнал уходить — рев изюбря. Тогда бросай избу, спеши на Шумак. Больше ты не вернешься к русским. Все понял?

— Я хорошо пойми, господина.

Лю поправил понягу на спине и, не оборачиваясь, зашагал по тропинке.

Вскоре Дин, смотревший с ненавистью на фигуру молодого китайца, горбившегося под грузом, потерял его из вида.

Когда старик увидел, что Гришка Хабара жив, он испугался. Надо было как можно скорее выяснить, успел ли что-нибудь сообщить артельщик.

Однако Катя и Андрей мрачно поглядывали на Дина и не отвечали на вопросы.

Но подозрения, кажется, быстро рассеялись. Вскоре после похорон в зимовье торопливо вошел возбужденный Россохатский и сказал, что слышал далекий и всё же вполне отчетливый выстрел.

Все немедля вышли из избы. Но в тайге ничего, кроме пения птиц и шелеста ветра, нельзя было различить.

— Нет, стреляли, — повторил Андрей, и глаза его сузились. — Били на западе, у Шумака.

— Я говоли — где-то близко — плохая люди. Шибко плохая люди, Катя! — воскликнул Дин, и в его словах мелькнула обида. Ведь он знал: офицер и девчонка все-таки подозревали в убийстве его, Дина. А он так много хорошего сделал для них!

Андрей угрюмо вслушивался и вглядывался в тайгу. Даже Катя чувствовала острое беспокойство: смерть таилась рядом. Видно, надо уходить от этого опасного места, быстро выбираться к границе или подаваться к людям.

Вечером Кириллова, ходившая на реку за водой, вернулась к мужчинам расстроенная. Глядя на Андрея широко открытыми глазами, сказала, чуть не плача:

— В гольцах, за рекой, реветь изюбрь. Тут проклятая земля. Давайте скорей уходить!

Андрей не понял, в чем дело, спросил:

— Ну и что ж с того, что ревет? На то и тайга…

— А-а!.. — раздраженно махнула рукой Кириллова. — Бык поеть для коровы в сентябре, а теперь июнь. Какой же изюбрь?

Китаец, услышав эти слова, явно забеспокоился. Он приблизился к Кате, взял ее за рукав, быстро забормотал:

— Я пойди, смотли — кто? Если плохая люди, я убивай его.

И тотчас метнулся в зимовье, выскочил оттуда с понягой, мешком и винтовкой.

Вскоре его легкие шаги растаяли за деревьями.

Андрей и Катя вернулись в избу.

Дин не пришел ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю.

Вместе с ним исчез почти весь запас винтовочных патронов.

— Надо уходить, сотник. Ты же сам видишь — смертей на человека много, и они стерегуть нас, окаянные!

Катя заглядывала в глаза Россохатскому, сжимала ему руки, и всю ее сотрясал мелкий птичий озноб.

Андрей посмотрел на женщину, и ему стало не по себе. Кириллову, казалось, подменили. Она осунулась, потемнела, в глазах застыли страх и тоска, будто у кабарги, загнанной волками на отстойник[68], с которого уже никуда не убежишь.

— Ладно… ладно… лапушка… — бормотал Андрей, поглаживая женщину по русой, кое-как заплетенной косе. — Мы уйдем, непременно уйдем… Но подожди чуток, может, вернется Дин. Вдруг с ним беда, а мы бросим его здесь, в дебрях, одного.

— Ах, боже мой! — нервно передергивала плечами Кириллова. — Оставь глупую мысль, это Дин извел Гришку, кто больше? На его, старого черта, совести кровь Хабары!

— Да… да… Но все же надо поискать человека.

— Ведь всю тайгу избродили. Не хочу дале таскаться тут. Всюду, за каждым комлем хоронится смерть. Хватить с меня, Андрей!

Россохатский уступил Кате. Ему самому, сказать правду, было страшно в этом проклятом месте, да как признаешься?

Они собирались в дорогу поспешно, но подготовили все, что смогли. Андрей пришил к переметной суме лямки, чтоб нести ее, как заплечный мешок. Уложил туда топор, остатки соли, кулек с мукой, спички в пустой фляге, пробку которой залил жиром. В крепком мешочке был мясной порошок — вареная, высушенная и мелко истолченная в деревянной ступе оленина.

Ватой, выдранной из куртки Хабары, протер карабин и бердану, обернул в промасленную тряпку пять патронов — четыре винтовочных и один дробовой — для ружья. Это был весь запас, который у них остался. Под конец надел шашку, перекинул через плечо веревку, доставшуюся от покойного артельщика, и непроизвольно взглянул на часы. Он давно уже ставил их наугад, по солнцу, и они исправно тикали на руке, равнодушные ко всему на свете.

В середине дня, кончив сборы, Катя сказала, опустив голову:

— Остались мы с тобой одни, никого нет. Разметало всех, как осенние листья.

Вздохнула:

— Посидим перед путем. Однако маленько. Боюсь я чё-то…

— Подожди минуту, — попросил Россохатский.

Он быстрыми шагами, почти бегом спустился к Шумаку и присел на камень подле маленькой насыпи, поросшей желтым лютиком, пестренькой камнеломкой, безлистным баданом. Под насыпью лежал Зефир, боевой конь, его верный товарищ военной неудачливой жизни.

— Прощай, дружок, — сказал после недолгого молчания Андрей. — Прости меня, дурака, Зефир.

Вернувшись к Кате, присел рядом с ней на пенек и, ссутулившись, замер.

«Кажется, наступает последний акт драмы, — думал он уныло. — Идем черт-те куда и зачем…»

Он взглянул на Кириллову, поправил на плече карабин и резко поднялся с пенька.

Катя тоже вскочила, надела понягу, помогла Андрею продеть руки в лямки сумы, и они, в последний раз поглядев на зимовье, быстро зашагали вдоль Шумака.

Через час на небольшой поляне, со всех сторон стиснутой кедрами и соснами, Катя остановилась и, скинув ношу, проговорила:

— Шабаш. Тут — отдых. Да и решить надо, куда наш путь.

Андрей ждал этого разговора и боялся его. Знал, что Катя не согласится уходить за границу, а он не может остаться в России. В родной стране ему теперь нет угла, кроме как на погосте. В любом селе, если не местная власть, то какие-нибудь вооруженные люди выведут его в расход и будут, разумеется, правы, потому что у войны, тем паче гражданской, не терпящей компромиссов и поблажек, свои законы.

Немного отдышавшись, Россохатский, будто ненароком, осведомился:

— Далеко ли до рубежа, Катя? Как идти?

Кириллова отозвалась раздраженно:

— Негоже нам забиваться в чужую сторону…

Она внезапно подвинулась к Андрею, спросила, заглядывая ему в глаза:

— Ты меня любишь — али так просто?

Этот вечный бабий вопрос рассердил Россохатского. Он хмуро посмотрел на женщину, проворчал:

— Сколько ж можно — одно и то же?

Катя сдвинула брови.

— Столько, сколько спрашивають.

— Мне скучно, нельзя без тебя жить, Катя. И хватит о том, пожалуйста.

— Ну, коли правда, слушай, чё отвечу. Ты мне один на всей земле. Ежели помрешь — и я не жилица на свете. Не хватить духу стрелять в себя, с тоски сдохну. Это я те, можеть, также наперед, на весь век толкую… Так вот — непутное не посоветую. Не к чему за межу бежать. По горе не за море: не огребешься и дома.

— Ах, боже мой! — пожал плечами Россохатский. — Разве ж я не люблю отечество, Катя? Да ведь застрелят меня в России!

Кириллова отозвалась убежденно:

— Прежде смерти не помирай. Война — там, само собой, люди лютують и головы рубять без милосердия. Но ведь конец бою. Тихо теперь, чать. Устали все от крови, от зла, от смерти на каждом шагу.

Она взяла голову Андрея в грубые, потрескавшиеся руки.

— К людям иди, скажи, как есть, пощады проси. Повинную шею и шашка не сечеть.

Помолчали.

— Ну, можеть, сошлють тя куда, и бог с ними, пусть ссылають. А я — за тобой, хоть на Лену, хоть на Индигирку ползком поволокусь. Нам ведь ничё не надо, кроме как вдвоем быть… Али не так?

— Удавят меня — кайся не кайся, — усмехнулся Андрей. — Ибо: мне зло, и аз воздам.

— Коммунисты — они в Христа не верять, у них свой бог, тут, на земле.

— Что чужой бог, что свой черт — цена одна… А на чужбине… что ж, работу сыщу, совьем гнездо, какое судьба даст. Будем жить тихонько да о России сны глядеть.

Сказав это, Россохатский жалко посмотрел на женщину и, чувствуя, что вот-вот по его щекам потекут слезы долго сдерживаемой обиды и горечи, отвернулся. В этот миг ему показалось, что он никогда не сможет кинуть отечество, сбежать в чужую страну, в чужие нравы, в чужой язык. Но что же делать, господи, что же делать?!

Спросил растерянно:

— Много ли верст до Модонкуля, Катя?

— Ах, опять ты за свое! Не добрести нам туда.

— На юг?

— Да.

— А на восток что?

— Шимки́, Кырен, Тунка́. А там и Иркутск.

— Тропы на Модонкуль знаешь?

— Откуда ж? Да и хребты ломать надо. У меня на то сил нет.

— Там, за рубежом, дороги есть?

Катя отвернулась и промолчала.

— Есть или нет?

— На Косогол тракт. А можеть, и не тракт — полевка.

— Косогол — озеро?

— Да. Большое.

— Вспоминаю. Оно на всех картах есть. Ну, что ж — идем.

— Куда ж грестись? По долинам мы бы на Монды спустились, на Кырен. А ежели к границе, через хребты — зверья тропа нужна. Без нее только вертеться станем, вроде волчка.

— Вот и давай искать ее, тропу жизни.

Он тотчас понял, что фраза получилась глупая, фальшивая, хотя все в ней было по существу правильно, и, чтобы зачеркнуть душевную неловкость, невесело рассмеялся.

— Ты о чем?

— Да так, ни о чем. Земля вертится, и мы с ней заодно.

До самого вечера шли вдоль Шумака. Все тропы змеились по реке или уходили через броды в гольцы, на север.

К заходу солнца Катя устала, мелкий пот выступил у нее на лбу, и она все чаще отставала от Андрея.

Россохатский с удивлением приглядывался к Кирилловой. Он помнил, как сравнительно легко выдержала женщина каторжную зимнюю дорогу от Китоя к Шумаку, и сейчас не мог понять, отчего вымоталась так начисто.

Подумав, решил, что виной всему собачья жизнь и волнения, которыми до предела были полны их тяжелые дни, и назначил привал.

Но Кириллова стала возражать против стоянки у Шумака.

— Пойдем в сторонку… Не по себе мне тут, милый…

— Что так?

— Не знаю. Тоска томить. Страху во мне по горло.

Они углубились в тайгу, зашли в заветерье, за кедры, и Андрей постелил шинель на густую траву. Он стал было собирать сушняк для костра, но женщина махнула рукой.

— И так ладно. Огонь далече видать.

Устраиваясь на ночь, попросила:

— Знаю, устал. А все ж — постереги меня. Оклемаюсь — тя покараулю.

Андрей кивнул, привалился спиной к кедру, положил на колени карабин. Долго и вяло прислушивался к плеску и дальнему гулу Шумака. Вероятно, где-то ниже по течению, река падала с большой высоты на каменное ложе, и окрест разносился неумолчный рев водопада. Он был приглушен расстоянием, но все же достаточно хорошо различим.

Россохатскому казалось, что Катя заснула. Но внезапно женщина протянула руку, потрогала его ноги, обутые в истерзанные поршни из сырой медвежьей кожи, и успокоенно повернулась набок.

Он вскоре услышал ровное дыхание, и в наступившей темноте пытался рассмотреть лицо Кати. Но луна пряталась за тучами, и Россохатский, вздохнув, стал сворачивать цигарку.

Закурив, спрятал огонек в сдвинутых ладонях — «Я тоже, выходит, чего-то боюсь!» — и стал думать о Кате.

Он думал о том, что бывает разная любовь. Одна, как вспышка с неба, озаряет человека; другая — медленно, будто деревце, набирает силу и наконец осеняет твою жизнь; а случается, вероятно, и такое чувство, которому дружба или привычка служат надёжной колыбелью. Это всё — любовь. А сколько подделок под нее всяких — и минутных, и вековечных, и от расчета, и от выгоды, и от разных житейских обстоятельств, какие и предусмотреть нельзя!

Любит ли он Катю? Конечно. Даже трудно представить, что может она исчезнуть из его жизни, стать мимолетным, сторонним человеком. Нет, бобылья жизнь ему не грозит, и, верно, не обошла б его стороной женская ласка. Ведь даже кривые и дураки выходят замуж или женятся, потому что кривой всегда найдет кривую, дура — дурака, а он, Россохатский, все же не глуп и не урод. Но теперь он знает до конца: никто, никогда, после Кати, не даст ему такой радости, как она, и это трудно объяснить не только другим, но и себе. Конечно, она красива, и наряди ее в шелковое городское платье, в туфельки на высоких каблуках, уложи парикмахер ее длинную льняную косу, как следует, — и мужчины будут глядеть ей вслед, всякие мужчины, даже верные своим женам.

Но мало ли красавиц на свете? Да и любят ведь не одних красавиц. За что же любят?

Он стал перечислять в уме качества, которые хотел бы видеть в своей жене, и назвал прежде всего доброту, и нежность, и скромность, и терпение, и душу — все, что укладывается в понятие «женское».

Россохатскому и раньше приходилось переживать чувство, похожее на любовь. Казалось, он никогда не забудет ни одну из женщин, с которыми был близок. Но проходило время, жизнь растаскивала в разные стороны, и одних забывал он, другие — его. Впрочем, правды ради, следует сказать: ни одну из тех женщин Андрей не вытравил из памяти начисто.

Так, может, Катя права, когда ужаснулась, что он был в прошлом близок с женщинами и потратил на них душу? Нет, кажется, не права. Как бы ни была сильна любовь, но если потом или раньше тебя обжигало пуще, то вот это, потом или раньше, и есть настоящая любовь.

Не очень уверенный, что он до конца правдив и честен с собой, что ему и в самом деле удалось найти истину, Андрей нащупал лицо Кати и погладил ее шершавые, обветренные щеки.

«Я забыл в любви самое важное, — подумал он, — ее обоюдность. Неразделенное чувство трудно назвать любовью, хотя, кажется, самая сильная страсть — это именно страсть без ответа».

На одно мгновение из-за туч выступила луна, осветила тайгу, но тут же снова стало темно, еще чернее, чем было. Андрею показалось: он ослеп, и прозрение никогда не наступит. От этой мысли сделалось зябко, и он опечалился, что впереди у него тоже черная ночь, и в ней едва ли будут просветы. И именно потому его связь с Катей неправомерна и грешна, ибо, погибая, он может увлечь ее за собой или сделать несчастной.

В самом деле, что впереди? Рассчитывать на пощаду красных невозможно. Он воевал против них, правда, не зверствовал, не лютовал, а, взятый силком, лишь плыл по течению. Но кому придет в голову взвешивать на весах его прегрешения и достоинства? Годы противостояния, и крови, и гибели, и взаимных обид, и плача, и пепла ожесточили всех. Можно это понять, успокаивая себя на плахе: все, что родилось, умрет, и все находят дорогу к смерти, раньше или позже.

Ну, а коль бежать за рубеж? Последует ли за ним Катя? Едва ли. Что делать ей, таежнице, лесному русскому человеку в чужом, неведомом, далеком душе краю? Однако рядом с ней будет он, Андрей. Разве этого мало? Может статься, сперва и немало. А потом? Скучная, мелочная жизнь без средств, без русского языка за пределами своего дома. Да и будет ли он, свой дом? Откуда ж! Сколько русских выметено гражданской войной за рубежи, и те, у кого были средства, может, и смогли устроить себе сносный или достойный быт. А рядовые разбитых полков, офицеры без золота и драгоценностей, генералы без денег и протеже за границей — кто они там, чужие в чужой земле? Кучера, водители таксомоторов, официанты, управляющие имениями, домашние учителя, грузчики, сутенеры. Для этого не к чему лезть в пекло, переходить рубеж. Что же делать? А-а, черт с ним, будь что будет!

Снова закурив и упрятав огонек в ладони, Россохатский почему-то стал думать о будущем России.

Какой она станет через пять или пятьдесят лет, Россия? Хаос, голод, произвол? Нет, почему же? Ленин и коммунисты сумели блестяще выиграть долгую гражданскую войну. Андрей — офицер не бог весть какого полета, но он понимает, что значит вести такую войну и одержать в ней верх. Для этого необходимы раньше всего сотни и тысячи крупных государственных и военных деятелей, железная система управления, преданность и мужество командного корпуса, вера и увлеченность рядовых, умение вести хозяйство, маневрировать резервами. Да мало ли что требуется от людей, чтоб выиграть войну! Так почему же партия, сумевшая перемолоть огромные армии Колчака, Деникина, Врангеля, Краснова, разбить союзников, поспешивших им на помощь, — почему эта партия не сумеет установить в стране порядок и поднять хозяйство?

Так какой же станет Россия через пять или пятьдесят лет? Миллионы процветающих мужицких полей? Заводы без хозяев, где каждый рабочий — сам себе сам? Нет, тут что-то не так. Может статься, это будут гигантские коммуны, которыми правят советы старейшин. А может, и что-нибудь другое, ни на что не похожее — яркое, сильное, являющееся свету в муках и радости социальных родов…

Но бог с ним, с этим будущим… Какое оно может иметь отношение к Россохатскому, этому обломку белой армии, разбитой на полях теперь уже не его России? Лучше не думать о том.

Андрей снова погладил Катино лицо и, поеживаясь от ночной прохлады, позволил себе на одно мгновение закрыть глаза.

…Проснулся он оттого, что Катя ерошила ему волосы и, улыбаясь, ругала:

— Экой ты сторож непутный… Ну, с добрым утром, с веселым днем!

Они позавтракали сушеным мясом без лепешек и быстро собрались в путь. Катя выглядела посвежевшей, и Андрей подумал, что она, слава богу, избавилась от усталости и страха. Сказал:

— Не сердись, пойдем на юг, через границу. А нет — так свернешь к людям одна тут, в России.

Кириллова всплеснула руками.

— Кто здесь пряминой ходить? Не больно уйдешь… Долины нужны!

— Долины — путь в Монды и Кырен. Они мне — веревка на шею.

— Напрямик и река не течеть, неужто не понять те, господи!

Катя резко повернулась к Андрею, ее глаза столкнулись с его нахмуренным взглядом — и она внезапно заплакала навзрыд.

Андрей впервые видел ее в таком состоянии и растерялся. Но тут же подумал: надо выдержать и настоять на своем. Сказал с нарочитой грубостью:

— Мелева много, да помолу нет. Один побегу.

Выплакавшись, Кириллова пробормотала:

— Чё уж… Идем тропу искать.

Добавила, глядя в сторону:

— Злыми ногами иду.

Они долго бродили по тайге, кружа, возвращаясь на старое место, и лишь во второй половине дня обнаружили, кажется, подходящую стежку. Она вела на юго-восток, но была узка и мало топтана. Однако — и то удача.

Андрей повеселел, даже шутил и счел возможным попросить Катю, чтоб рассказала о Золотой Чаше. Он выслушал легенду о Тайне водопада Шумак, о фантастическом Деминском золоте, которое ищут уже целый век, и рассказ, кажется, не произвел на него никакого впечатления. Помолчав спросил:

— Отчего сразу не сказала об угрозах Гришки?

— Распри не хотела. Ты тоже не больно гладок, когда досадуешь.

Вздохнула.

— Нашел, чай, Хабара золото, да отняли у него…

К темноте они одолели, видно, пять или шесть верст и, совершенно измотавшись, скинули мешки в небольшой лощине, поросшей редкими сгорбленными кедрами.

Тьма почти мгновенно обступила их.

Андрей взглянул на Катю. Слабый свет хмурого утра ложился на ее лицо, как смертная синева, и Россохатский, вдруг похолодев, стал трясти женщину за плечо, испуганно припал к ней губами. И только ощутив живое тепло щек, смущенно вздохнул и стал целовать Катю в глаза.

— Чё ты? — спросила она, проснувшись. — Нешто соскучился?

— А то нет! — забормотал Андрей, отворачиваясь, чтоб не выдать растерянности. — С вечера не видались.

— Как это? — усмехнулась Кириллова. — Аль отлучался куда?

— Да нет, — сказал он шутливо. — Ночь, хоть глаза коли. Что в темноте разглядишь?

Катя поднялась, увидела в упор похудевшее лицо Андрея, красные белки глаз, забеспокоилась:

— Господи, худой-то какой! На солнышке просвечиваешь…

Погладила по мягким спутанным волосам.

— Спи. Покараулю.

Он ничего не ответил, притянул к себе карабин, положил голову ей на колени и, поворочавшись, затих. Но тотчас раскинул руки, задышал неровно и часто.

Спал беспокойно, выкрикивал не то ругательства, не то команды, порывался вскочить, и женщина с грустью придерживала его за плечи.

Пока неспешно шло время, Катя думала о жизни, полная тревожных предчувствий.

Кириллова почти не знала этот угол Восточного Саяна. Когда-то отец копал здесь золото, но его рассказы были скупы и не касались троп. Она вспомнила всё, что он сообщил ей в разное время о Китое, Шумаке, Федюшкиной речке, потом, неприметно для себя, стала думать о былом.

Кириллов уходил в тайгу на долгие месяцы, и Катина мать, любившая мужа жарко и болезненно, не находила места в избе. Она выдумала себе правду, что Матвей таскается по солдаткам, что у него бабы на каждом шагу, что мужики — это мужики, и ни одному из них верить нельзя, порази их всех господь!

А к той беде еще беда — спотыкался частенько Матвей о бутылку и брел веселыми ногами из дома, куда глаза глядят. А глядят они у пьяного на юбку, — куда ж еще!

Отец не умел или не хотел разубеждать жену, полагая, что когда-нибудь перебесится и станет спокойней. Он и вправду пил много, может, у него был дурной костерок в душе, и он постоянно пытался залить его хмелем. В первые два-три дня по возвращении из тайги отец пылко ласкал и нежил Катину мать и, никого не стесняясь, таскал ее на руках по избе, бессчетно целовал в синие, опаленные тоской и ожиданием глаза. А потом как-то разом остывал, чуждался жены, и уже никакая сила не могла уберечь его от водки. Такой порой он уезжал то в Слюдянку, то в Иркутск и возвращался, лишь полностью опорожнив карманы.

Мать умерла так же беспокойно и смутно, как и жила. В разгар короткой саянской весны в ее избу забрела невесть как попавшая в эти места цыганка. Старуха пристально посмотрела на пожилую, но тонкую и быструю, как девочка, женщину, кинула, усмехаясь:

— Хочешь погадать, красавица?

— Хочу… — обрадовалась и испугалась мать.

— Дай мне денег, золотко, и я скажу всё, что было и что будет, и почему у тебя такая несытая любовь.

Колдовка наболтала женщине, что когда у мужчины много баб — это не всё горе, а тогда лихо, когда есть лишь одна, сжигающая, будто лесной пал. А такая есть у Кириллова, живет в дальней таежной избе — русые кудри до плеч, и черные, с блюдца, очи, а душа, напротив, с вершок, и никакой свечи в ней нет.

Цыганка посулила женщине настой из редких южных цветов, отменное, без ошибок, приворотное зелье.

Катина мать одарила ворожею сверх меры и, полная злой радости, стала пить коричневую, пахнущую солодом жидкость, проданную старухой.

Но после питья ничего приметного не случилось. Отец Кати по-прежнему пропадал в тайге, а вернувшись, пил водку и ездил в Иркутск, откуда возвращался с дешевыми подарками и без копейки денег.

Тогда Катина мать решилась на крутую меру. Она побросала в запасную мужнину поняжку недельный харч и ушла искать зимовье, в котором, по словам цыганки, жила соперница.

Отец вскоре вернулся из урмана. Узнав об исчезновении жены, которую по-своему горячо любил, Матвей без толку стал метаться по избе, а немного придя в себя, кинулся в тайгу.

Катя до того уже ходила с батей искать золото и знала, что такое Саян. Человек, ушедший в глушь, будто проваливался на дно океана, и найти его там можно было разве только с помощью бога или черта.

Чуть не месяц кружил отец в долине Китоя, пытаясь отыскать Дарью по мелким, мало понятным непривычному взору следам.

Жену Матвей нашел близ реки. Дарья была без памяти. Она лежала, привалившись щекой к гладкому камню, и всхлипывала в бреду. Может, плакала оттого, что ее так глупо обманула колдовка, а может, и оттого, что в упор видела свою смерть.

Кириллов попытался напоить жену спиртом, но Дарья захлебывалась, и Матвей, боясь, что задохнется, откинул фляжку.

В сознанье Дарья пришла за день до смерти. Мучаясь от нехватки воздуха, она кое-как рассказала мужу, что непременно нашла бы разлучницу и зло наказала ее, но та, видать, проведала первая и наслала на Дарью порчу: у больной вдруг заломило голову, в глазах стало багрово, и подкосились ноги. Потом пошли судороги, рвота, и она часто теряла сознание.

Глядя на мужа глазами, полными слез, Дарья высказала последнюю просьбу: пусть Матвей поклянется на кресте, что забудет ту бабу навсегда.

— Не ходи же к ней… не ходи… — молила она, снова теряя ясность в глазах.

— Чё ты, чё ты! Да господь с тобой!.. — бормотал Матвей, почти не слушая бредовую речь жены. — Опомнись, Дарья… Кого ты говоришь?

Еще только взглянув на жену при встрече, Кириллов уже верно знал, что ее покусал таежный клещ, этакая мелкая тварь, круглая и плоская, нападающая на всё живое во влажном густом подлеске. Самец этого клеща безвреден, а самки, выбравшись весной из-под сохлых листьев, мха и хвои, голодные и злые, присасываются к чужой жизни и губят ее.

Теперь, слушая Дарью, Матвей совершенно понимал — клещ, и жена обречена. Он заплакал молча, по-рыбьи открывая рот и не утирая слез с бороды.

Сначала Кириллов тащил жену в руках, а потом, когда несчастная женщина умерла, — на волокуше, связанной из двух елочек и ветвей.

Катя на кладбище не плакала, а когда тянулись обратно, молила, чтоб отец больше не трогал хмельного.

Матвей лишь махнул рукой.

Пил он теперь ежедневно, почему-то не пьянел и, наконец, совершенно почерневший и худой, собрался в Иркутск. Уже была зима, мели ноябрьские вьюги, и Катя просила отца не бросать ее одну. Кириллов сказал, глядя в сторону:

— Уйду. Сердце мне здесь, будто шилом колеть. Не плачь.

Дочь спросила жестко:

— А ты и верно, батя, к чужим бабам хаживал? Правду скажи. Те грешно врать… Теперь-то…

Матвей пожал плечами.

— Не кривил я совестью, Катя. Анчутка твою маму попутал.

Погладил дочь по льняной косе, полез к себе за пазуху.

— Ежели одна, без меня, на Шумак пойдешь — вот это возьми.

И подал ей клеенчатый пакетик с листом бумаги.

— Тут всё нарисовано, как водопад искать, — кинул он отрешенно. — Не успел я… Не утеряй, гляди.

— А пошто одна пойду? — пряча пакетик и холодея от недоброго предчувствия, спросила Катя. — Ты ж не на век съезжаешь?

— Ну, мало ль, чё бываеть… — глухо отозвался отец. — Да и большая ты стала вовсе. Сама иди.

Вздохнул.

— Береги листок. И еще — клеща бойся, какой мамку сгубил.

Отец не терпел, когда бабы коротко стриглись и оттого смахивали на парней. Но, прощаясь, велел всё же Кате, чтоб, уходя в тайгу, подрезала косу, надела мужские штаны и сапоги.

— Рубаху в брюки заправь, — учил Кириллов, — перепоясайся плотно, и рукава рубахи тряпками обкрути. Воротник стоймя поставь, прихвати его концом платка — не допускай клеща к телу. Но всё одно — раз-другой в день скинь с себя всё, исподнее тоже, — оглядись. Попадётся та гадость — сожги, не дави, упаси бог, — заразишь глаза…

Отец оставил Кате немного денег, запряг коня в розвальни и поспешил в Иркутск. Приезжавшие оттуда шабры, путаясь и смущаясь, сообщали, что батя «маленько шалит».

Катя, не выдержав, направилась в губернский город сама, но на полпути встретила соседа, везшего на санях холодное, негнущееся тело отца. Кириллов на обратном пути из Иркутска, сильно хмельной, упал в снег и замерз.

…Поглаживая теперь спутанные волосы Россохатского, Катя с грустью и нежностью вспоминала отца. Он был такой же кудлатый, как Андрей, казался таким же неустроенным и запрятанным в себя. Давным-давно, по ночам, батя подсаживал Катеньку на колени и говорил байки про темные леса, и ходячие облака, и частые звезды. И о всяком зверье сообщал непонятном — с птичьими клювами и рыбьими хвостами.

Сон-дрема по сеничкам похаживала, а Катя брела туда — неведомо куда, и все было зеленое и синее, как и положено в сказке.

А батя говорил да говорил, будто боялся замолчать навеки, особенно после маминой смерти.

Господи, как сложна, а порой нетерпимо горька жизнь вокруг всякого человека!..

Катя бросила взгляд на Андрея.

Он, оказалось, проснулся и смотрел на нее внимательно, точно хотел разгадать, что в эти минуты темнит ее лицо. Но вот приподнялся, спросил:

— Долго спал? Почему не будила?

— Сон лучше лекаря. Поспи еще.

Россохатский покачал головой.

— Пойдем. Торопиться надо, пока погода добра.

Они быстро собрались и тронулись в дорогу. Но какая это было дорога! Узкая тропинка петляла меж деревьями, то спускалась в распадки, то карабкалась на скалы, изъеденные временем и ветрами.

Шли медленно, все сильнее ощущая чувство сосущей пустоты в желудках. Небольшой запас пищи почти вышел, а крупной дичи не попадалось. По птице Россохатский не стрелял, сберегая последние патроны.

Женщина варила жидкую, чуть подсоленную болтанку из муки, и это было все, чем они поддерживали себя в трудном пути.

К ночи городили навес, разжигали под ним малое пламя, набрасывали на него гнилушки, хвою, влажные корневища. Копоть ела глаза, набивалась в легкие, но гнус уходил от дымокура, и можно было мириться с неудобством.

Катя, когда удавалось, ставила шалаш в ущелье, на склоне, не у самого дна: понизу всегда тянул ветер, холодный перед зарей. Ветхое походное жилье складывали под заплотом скалы или спиной к току воздуха.

Но дымокур в карман не положишь, и гнус сильно грыз у болот, в кочкарнике, заросшем кустами и угнетенным редколесьем.

Андрей часто думал о странных в его положении вещах. Люди придумали пароходы и аэропланы, укротили и заставили медведей трудиться в цирках, чуть не во всей Европе выбили волков, но до сих пор бессильны, как в каменном веке, перед ничтожной ползущей и летающей тварью. Вши, клопы, гнус, мухи, гусеницы морят живое, приводят скот и зверя в бешенство, а человек, царь вселенной, ее краса и венец, не может извести эту дрянь.

Ученые, кажется, утверждают: без гнуса будет плохо птицам и рыбам — нечего есть. Очень хотелось бы поглядеть на тех ученых близ себя, в тайге, когда мошка висит над головой! Андрей припомнил слышанное где-то: у комаров, пропади они пропадом, не только жало, но и двадцать два зуба — целая пасть!

В одном из болот гнус так изгрыз молодых людей, что Россохатский решился на крайнюю меру. Он кинулся в самую грязь, набрал ее полные ладони, измазал жижей лицо, шею, руки. Катя, поколебавшись чуток, сделала то же. Это средство, которое могло показаться смешным со стороны, почти спасло их. Теперь только самые голодные и озлобленные зверюги ухитрялись кусать людей.

Грязь мгновенно сохла на лицах, кожу стягивало, точно железной маской, и Андрей непроизвольно сдирал корку ногтями. Катя, взглядывала на него, щурилась и прыскала в кулак.

— Чисто болотный черт!

Что б там ни было — они ведь молодые, влюблены, и это, пожалуй, единственная причина, позволяющая им не терять присутствия духа в голодной и враждебной тайге.

— Вот знаешь, — посмеиваясь сообщала Катя, — есть такая черно-серая мушка, бес знаеть, как зовуть. Кусаеть — хоть плачь. Так не поверишь: самец той мушки, будто ангел, пьеть сок цветов и тем существуеть!

Андрей, удерживая улыбку, тщился уколоть Катю:

— Не только у мух такое случается, Екатерина Матвеевна!

— Вот и дурак! Ни искры ума! — беззлобно ругалась женщина.

На ночь они смывали грязь, а утром снова намазывались жижей.

Россохатский с недоумением и радостью ощущал по ночам на себе жаркий Катин взгляд: ее сильные руки, обнимая его шею, горели и крупно вздрагивали.

Однако ласки — ласками, а есть было нечего.

В очередной раз они остановились на берегу небольшой болтливой реки, и Кириллова вскоре заметила, что возле перекатов торчат, точно поленья-топляки, крупные рыбы. Вздохнула:

— Ленки́… Поймать бы…

Андрей благодарно взглянул на женщину. Она не хныкала, не жаловалась на голод. И, скинув суму, стал ладить удочку. Вынул крючки, те, что в свое время нашел в поняге покойного Хабары, привязал суровую нить, срезал удилища — и забросил насадку вполводы.

Коричневые, с темными пятнами, рыбы не сделали ни одного движения.

— Катя, — сказал Россохатский упавшим голосом, — они не клюют. Может, им не червя, а мушку надо?

— Потерпи, — не очень твердо отозвалась Кириллова, — вдруг и позарятся на поживу.

Сонная, не очень крупная рыба схватила червя в тот момент, когда Андрей, совсем отчаявшись, хотел выбирать лесу.

Увидев поклевку, он потащил на себя удилище, но ленок, упираясь, тряс головой, кувыркался, раз или два выскочил из воды. Но всё же удалось выволочь рыбу на воздух. Блестя серебром на брюхе, она прошелестела над головой. Ничего, что ленок сорвался с крючка, он бился уже в траве, и Андрей всем телом навалился на добычу.

Потом поймал еще одного. На большее ни у него, ни у Кати не хватило терпения.

Пока Россохатский разводил костер, повеселевшая женщина разрезала рыбу от головы до хвоста, очистила и развернула пластом. Затем посолила и, проткнув по краям двумя заостренными прутьями, вдавила их в землю, близ огня. Надо бы подождать, когда пламя выгорит и останутся угли, но для того уже не было сил.

Увидев, что ленок подрумянился с одного бока, Катя повернула его к огню другим концом.

Ели они неторопливо, стараясь показать друг другу, что голодны не до крайней степени, что могли бы потерпеть еще, но рыба исчезла, будто испарилась, — даже не запомнили ее вкуса. Второго ленка Катя выпотрошила и, обмазав глиной, засунула под горячие угли. Когда рыба, по ее расчетам, испеклась, Кириллова обломала обожженную глину и выпростала из нее ленка. Но есть его не стали, берегли про запас.

Тут только сотник обнаружил, что, увлекшись ловом, насквозь промочил поршни. Теперь решил их подсушить и, сняв, повесил подле огня. Катя, увидев это, покачала головой и сказала, что так поступают малые дети или горожане, отродясь не бывавшие в лесу. Она собрала на берегу камешки, согрела их в костре и, высыпав в поршни, стала потряхивать обувь. Потом набила внутрь сухую траву, вынула ее, набила новую — и лишь тогда повесила опорки Россохатского на ветку, в стороне от костра.

Андрей все чаще убеждался, что Кате хорошо знакома тайга, и женщина ведет себя здесь, как дома. Однажды, когда остановились на ночевку, он с сожалением взглянул на свои запачканные руки, которые уже не брала никакая вода. Катя быстро нарвала и принесла ему какой-то травы.

— Что это?

— Тут хвощ и хлопушка, а можно еще веточки бузины, — ответила она, сливая воду из фляги ему на ладони. — Потри, потом увидишь.

Россохатский выполнил совет и с удивлением убедился, что руки и в самом деле удалось отскоблить от грязи.

Утром они съели половину рыбы и отправились в путь.

Шли с зари дотемна. Однако Россохатскому казалось, что бредут они совсем не туда, куда следует. Тропа то исчезала в высоком разнотравье, то появлялась опять, чтобы через несколько минут скрыться под сушняком и буреломом.

Катя часто останавливалась, разглядывала с явным неудовольствием плохо набитую дорожку и качала головой. Это была — теперь уже не осталось сомнений — старая, заглохшая тропа, по которой редко ходят звери. Андрей боялся даже подумать, что они выбрали неудачный путь.

А силы уже кончались. Вышло мясо, истолченное в порошок, оставалась ладошка или две муки, подходила к концу соль.

Ко всем бедам прибавилась и дурная погода. Давно не шли дожди, трава пригорела от зноя, и томительный дух поникших берез тревожил, как жажда.

— Худо мне, милый, — не выдержав, сказала женщина. — Ты полесуй маленько, а я отдышусь.

Россохатский устроил Кате лежанку и навес от солнца, вздохнул, закинул карабин за спину.

Хорошо бы найти крупную дичь, но, как назло, ни один зверь не появлялся вблизи. Это сбивало с толку, потому что в заболоченных марях они нередко встречали следы сохатого, да и козы избродили все побережье.

Внезапно на тропу выскочил зайчишка-русак, и Андрей, не удержавшись, выпалил по зверьку. Косой поплыл над полянкой и мигом исчез из глаз.

Андрей вернулся к женщине хмурый и молчаливый.

— Жарко… — вздохнула она. — Изюбрь на гольцы тянеть, да и сохатый норовить забраться по брюхо в грязь. Нешто достанешь?

Вся пища теперь была — шишки под кедрами. Из темных прошлогодних пухляков, поджаренных на костре, шелушили орешки и грызли их на привалах.

Катя почти постоянно жевала черемшу, которую рвала попутно во влажных низинках. Андрея мутило от гниловатого чесночного запаха, и таежница, чтоб облегчить сотнику еду, варила зеленые перья. Варка немного отбивала резкий дух, и Россохатский, морщась, глотал склизкую блеклую зелень.

Дорожка, по которой шли, то совсем иссякала, то напротив, мелко ветвилась, и приходилось тратить немало сил, чтоб выбрать направление.

На исходе недели, укладываясь спать, Андрей проворчал:

— Скверно, Катя. На север тянем.

— Нешто не вижу, — усмехнулась Кириллова. — А чё делать? Вспять идти — опять Шумак. Давай уж топать по этому ступничку, авось и повернеть.

Теперь им часто попадались черные, мрачные гари, а однажды сильный ветер принес дух густого жара. На западе, на фоне гольца, синела легкая дымка, а ближе к вечеру она загустела, будто грозовая низкая туча. Солнце сначала стало красное, а вскоре и багровое, и вот уже в сумерках проступили черно-желтые всплески огня, идущие по тайге верхом.

Андрею казалось, что он слышит стоны, гул, рев пожираемых пожаром деревьев, видит безумный лет и бег птиц, медведей, бурундуков, изюбрей, опаленных и оглушенных трубящим пламенем пала.

Спросил Катю, поеживаясь:

— Не нанесет на нас? Близко ведь…

Кириллова успокоила:

— Ночью огонь ближе глазу, чем вправду. Да и ветер мететь на север. Не бойсь…

Погода в эти дни менялась с поразительной быстротой. Только что палило нещадно солнце, но вот уже натекают тучи, чернеет все вокруг, и дождь полощет землю так, что нет на ней ни одной сухой травинки.

После ливней буйно цвели незабудки, ветреницы, огоньки. Ярко зеленели кусты малины и смородины. Одурял до головной боли хмелевой цветень багульника.

На все лады шумели и распевали в тайге пеночки, дрозды, овсянки, мухоловки, поползни. Иногда в это милое посвистывание и цвирканье врывался резкий крик кедровки, испуганной двумя оборванными, почерневшими людьми, продиравшимися сквозь заросли. Катя и Андрей шли голодные, не оглядываясь, не обращая внимания на море синих, желтых, красных цветов.

В начале второй недели Кириллова, шедшая впереди, обронила глухо:

— Река, Андрей.

Россохатский удивленно взглянул на Катю, не понимая, почему не рада.

Спотыкаясь, они направились к быстрой воде, летевшей в высоких каменных берегах, поросших кедром и березой.

Внезапно женщина остановилась, будто ее дернули за косу.

— Так и есть, господи!.. Невмочь мне…

Она смотрела широко открытыми глазами на закованную в гранит реку, на пенные шиверы, бившие в берега, и лицо у нее застыло и побелело.

— Что ты, Катенька? — спросил Андрей, ничего не понимая.

— Нешто слепой?.. Крутились мы с тобой, ровно белки, и вот — докрутились… Шумак…

Лишь теперь Россохатский увидел: они — на берегу знакомой реки, и отсюда рукой подать до зимовья. Катя спросила:

— Чё делать?

Он отозвался расстроенно:

— Искать дорогу. Что ж еще?

— Я вовсе обезножела, Андрей. Впору ногам караул кричать…

Он сбросил суму, присел на камень.

— Доведу тебя до избы, поищу тропу. Отдохнешь — и в путь.

— Не хочу зимовья. Там Гриша с Диким лежать.

И призналась, опустив голову:

— Робею я…

— Что ж ты хочешь? Не торчать же здесь без толку. Ноги протянем.

— Можеть, какую пещеру сыщешь?

— Ладно. Только не уходи из нее никуда, ради бога. Заплутаешься — и сама пропадешь, и мне конец.

Они нашли у самого берега углубление в скале, натаскали туда свежей травы, кинули сверху Катин ватник.

Убежище сыскалось как нельзя больше ко времени, потому что небо опять почернело, и начался дождь.

Андрей пробудился раньше Кати. Небо было синее и чистое, точно за ночь кто-то добрый перекинул Россохатского и Кириллову на берег Черного моря. Однако сотник уже знал: это обманный покой, и после полудня, как обычно, может ударить дождь.

Он не стал тревожить женщину. Захватив оружие, топор, привычно перекинув через плечо веревку, выбрался на высокий берег и остановился на мгновение: запомнить место. Рядом рос старый кедр с сухой вершиной. Приметив его, Россохатский все же счел не лишним надсечь кору топором.

Надо было поискать дорогу на юг. Шагая вдоль берега, он не надеялся на удачу, но заставлял себя верить в нее. Подташнивало, кружилась голова, в ушах звенело, словно вокруг толклись комары.

Все дорожки, которые он нашел до полудня, тоже змеились вблизи Шумака. Идти было трудно, то и дело на пути громоздился ветробой. Корни деревьев, из которых ветер выкрошил землю, торчали, как скрюченные пальцы поверженных исполинов. Временами лес кончался, зеленел густой кустарник; попадались карликовые березки и такие же игрушечные ивы. Деревца иной раз так тесно переплетались, что их можно было принять за одно дерево, сказочное и страшное, как и многое в этом краю.

Нередко он натыкался на ямы и пни-выворотни. Россохатский обратил внимание на разграбленный муравейник, разрытые норы бурундуков и мышей — несомненные следы жировки бурого медведя.

То ли оттого, что горные реки похожи одна на другую, то ли оттого, что зашел далеко, но Андрею показалось: река, у которой бредет, — не Шумак.

Солнце уже стало западать за белки, когда Россохатский, окончательно выбившись из сил, свалился на камень возле сильно заросшего ущелья. Где-то рядом, внизу, гремел водопад или билась о щебень шивера.

Отдышавшись, сотник нашарил в кармане кисет — и вздохнул: табак давно кончился. В матерчатом мешочке пузырились высушенные и мелко изрезанные листья березы. Свернув толстую папиросу из листвы, морщась и заранее покашливая, Андрей лег на траву, задумался, и отчаянье охватило его. Он и Катя попали в силок, и, кажется, им не выбраться из него. Ни патронов, ни продуктов, ни табака. Курево было пустое, от него лишь першило в горле и сильнее хотелось есть.

Не придумав ничего утешительного, решил отправляться обратно. Но в этот миг его будто кто толкнул в спину: услышал за кустами шуршание камешков и чавканье, похожее на всхлипы грязи, когда идешь по болоту.

Андрей резко вскочил, повернулся и бросил руку на ремень карабина.

Прямо перед ним, в шести или семи саженях, стоял молодой бурый медведь. Он с удивлением и опаской взирал на человека, а лохматые уши стояли торчком.

Андрей замер. Он находился на краю ущелья, в неудобной позе, и страх жаром бросился ему в голову. Стаскивать оружие было рискованно, зверь мог кинуться на человека. Мелко дрожа от напряжения, Россохатский стал тихо отставлять в сторону правую ногу, чтобы получить опору для стрельбы. Как только ему удастся стянуть карабин, он выстрелит без промаха в эту тушу, в эти пять или семь пудов мяса и жира, которые спасут Катю и его от голода.

Но мохнач смотрел на человека настороженно, и в глазах зверя всё явственнее загоралась злоба, а шерсть на загривке вздыбилась.

Внезапно бурый зарычал, привстал на задние лапы, опустился и, подпрыгнув, кинулся… наутек.

Россохатский рванул из-за спины карабин, бросил его к плечу, но в тот же миг ощутил, что под правой ногой у него пустота и, взмахнув руками, повалился в ущелье.

…Очнулся ночью. Пытался пошевелиться, подвигал руками, потом, кое-как присев, провел ладонью по ногам. Все, кажется, уцелело, но спина и лицо горели так сильно, что трудно было терпеть.

Андрей пощупал лоб, рука стала влажная, решил: кровь.

Он снова лег. В голове стоял немыслимый шум, даже не шум, а рев. Мучило впечатление, что на голову толчками падает с неба поток, и перепонки в ушах сейчас лопнут от нескончаемых ударов.

«Схожу с ума, — подумал он, поворачиваясь на грудь и хватая воздух ртом. — А почему не расшибся насмерть? Фортуна? Ах, эта потаскуха не знает жалости… Ну, черт с ней… Надо долежать до утра и посмотреть, нельзя ли выбраться отсюда».

Он попытался заснуть, но без прока. Грудь, спина, бока горели, в голове не умолкал гуд, и сердце дергалось, будто достукивало свои последние минуты. Россохатский все-таки закрыл глаза и заставил себя не шевелиться.

Вероятно, он задремал, потому что, открыв глаза, увидел, что воздух посерел и во мраке проступили очертания елок и редких берез.

«Вот почему не разбился, — подумал сотник. — Падал от дерева к дереву… Топор и веревка рядом, а где карабин? Неужто пропал? Тогда конец, тогда уже ничто не поможет…»

Он с трудом повернулся набок и весь внезапно сжался: вблизи валился прямо с неба бешеный водопад. Поток пенился и ревел, и его гул, ударяясь в скалы, многократно отражался от них.

«Так это не в голове гудит, — усмехнулся он. — Вон где…»

Андрей стал равнодушно разглядывать водопад. Но вскоре закружилась голова, и он поспешил закрыть глаза.

Потом с трудом расцепил веки и снова стал наблюдать за падением потока.

Шумак обрушивал с высоты коряги, измолоченные деревья, щепу. Гранитная яма под водопадом была мелка, и упавшие в нее кедры ворочались и терлись друг о друга, будто большие доисторические звери.

Россохатский попытался встать на ноги и с изумлением убедился, что сделал это без большого труда. Давеча, падая, он, вероятно, потерял сознание оттого, что ударился головой о камень или дерево, но потом его тащило вниз медленно, от кедра к кедру, и он лишь поранил тело и лицо. Влага на исцарапанном лбу оказалась всего-навсего брызгами реки.

Встав, Андрей покачался на ногах, сделал несколько неуверенных шагов и, оглядевшись, с облегчением заметил карабин.

Опустился на колени, подтащил оружие и снова поднялся. Медленно прошел к водопаду, присел на камень.

Вдруг он вскочил в страхе, затравленно огляделся, заковылял так быстро, как только мог, в заросли — и упал там.

«Что за дьявольщина? — думал он, мучительно морща лоб. — Ни одной живой души кругом. Одурел с перепугу!»

Но все же не стал подниматься и, лежа, рассматривал траву, кусты, деревца. Взгляд упал на маленький хоровод елочек, росших вблизи. Одна из них была срублена, он отчетливо видел это.

«Вон в чем дело, — запоздало сообразил он. — Тут кто-то есть или был до меня».

Он еще раз обшарил глазами ущелье. Но никого не заметил, если не считать кедровки и огромных стрекоз, паривших над головой.

Андрей впервые за время скитаний с благодарностью подумал о кедровке. Эта хитрая и крикливая птица, сидевшая на березе, сейчас, как ни в чем не бывало, чистила перья и безмолвствовала. Значит, вблизи нее нет ни людей, ни зверя, которых эта лиса и кумушка птичьего мира совершенно не терпит. К Андрею, надо полагать, она уже пригляделась и привыкла.

Россохатский успокоенно вздохнул и решил осмотреть елочку, так испугавшую его. Он приковылял к деревцу, и снова озноб страха рябью высыпал ему на спину: на пеньке отчетливо виделись следы топора.

Присмотревшись внимательнее, он отметил, что елка погублена, пожалуй, давно. Место среза заплыло смолой и загустело, похоронив в этом клее комаров, мух и даже стрекоз.

Андрею почему-то стало весело, показался смешным давешний страх. Поразмыслив, он решил, что тоже срубит палку и станет с ее помощью ковылять и выбираться из ущелья.

Он так и сделал. Очистив деревца от ветвей и коры, прошел, подпирая себя, ближе к водопаду и оглядел его снова.

Гигантская струя воды низвергалась не отвесно, а полого. Конечно, сейчас, вобрав в себя талые воды и ливни, Шумак бьет в каменное ложе, как таран. Но так не всегда. В пору малой, с у х о й  воды, река спокойней, ровнее, ниже. И тогда она, несомненно, падает с меньшей яростью и, выходит, долбит другую яму. Значит, здесь, под скалой, должны быть две чаши.

Опираясь на палку, Россохатский прошел к тому коридору, какой образовали утес и косо летящий мимо него поток. И застыл, восхищенный.

Тут, между струей и гранитом, было прохладно, и мириады брызг, отрываясь от потока, пестрели всеми красками радуги.

Андрей постоял несколько минут, задрав голову, и почувствовал, что устал. Он сел на камень возле мелкой гранитной чаши, наполненной спокойной прозрачной водой. Наклонно над ним пролетал водопад и с гулом валился в исполинов котел, терзая и перемалывая топляки. А здесь, у малой чаши, было почти сухо и торжественно, как в шатре.

Россохатский решил попить и умыться. Снял поршни, разделся и вошел в чашу.

Ступая по дну, он не заметил ни одного острого или щербатого камня. Всюду была округлая, окатанная водой галька. Андрей с наслаждением стал барахтаться в воде, бил по ней ладонями, тешился, как ребенок. На душе стало весело и светло, точно из душного каземата вырвался на природу и увидал ее ласковую несказанную красоту.

Наплескавшись, стал разглядывать дно и задержался взглядом на камешках, жарко и щедро отражавших солнце.

Андрей поднял один из них и удивился, ощутив его необычайную тяжесть. Поднес находку ближе к глазам — и внезапно услышал сильные толчки сердца, погнавшего кровь к голове. В ладонях Россохатского — не было сомнений — лежал гладкий кусочек золота.

Осмотревшись, увидел еще самородок, потом еще и еще.

Собрав золото, вылез на берег и подивился спокойствию, даже равнодушию, овладевшему им. Кажется, эта добыча, о которой можно лишь мечтать всю жизнь, вовсе не обрадовала. Больше того — была безразлична.

Его все время, с той поры, как оставил Катю, беспокоили мысли о женщине. Бог знает, что она пережила там, в пещере, обнаружив его исчезновение! Как провела одна бессонную ночь?

— Самородки… — пробормотал он. — Это лишь груз в голодной и безвестной дороге. Зачем они здесь, в тайге-ловушке, из которой все равно не вырваться.

Андрей уныло поглядел на скалу возле чаши и грустно усмехнулся: водопад почти размыл одежду кварца, в которую когда-то была упрятана золотая жила, и теперь она тускло мерцала, будто подмигивала человеку желтым, незрячим глазом.

«Тут и впрямь везде золото, или у меня бред…» — подумал Россохатский.

Андрея никогда не терзала жадность, не маяли сладкой мукой мечты о состоянии. Но то, что он сейчас видел, был не только капитал, но и сказка. Сотник понял: это Деминское золото, знаменитая Золотая Чаша. Именно здесь был перед смертью Хабара, тут он срубил елочку. А может, это сделал другой, тот, кто стрелял в него.

Россохатский сел, долго сворачивал папиросу — и постепенно его мысли приняли необычное направление. Он подумал о том, что собирается бежать за границу, что там его и Катю ждет нищета, — и медленно вытащил из-за пояса топор.

Ссыпав самородки в карман, подошел к золотой жиле, блестевшей в разрывах кварца. Металл змеился на уровне груди, и рубить было неудобно.

Часто останавливаясь и отдыхая, он все-таки закончил работу и в изнеможении присел на траву. У ног его лежал кусок золота, весом около десяти фунтов, внешне напоминавший рог лося-трехлетка.

Передохнув, Россохатский отрезал от веревки кусок в два аршина и прочно привязал самородок к офицерскому ремню.

Теперь ему захотелось уйти отсюда как можно скорее. Он вспомнил несчастья, которые приносила до сих пор людям эта фантастическая Чаша, а может, хотелось скорее обрадовать Катю, успокоить ее, показать находку.

Но тут же расстроенно пожал плечами. Как выбраться? Всюду над берегом громоздились отвесные скалы, поросшие кедром.

«Однако Демин и Хабара как-то вылезли наверх… — подумал Андрей, застегивая ремень. — Надо что-то делать. Не ахать же тут до смерти!»

Он закинул карабин за спину и, продираясь через кустарник, заковылял вниз по реке. Через сотню саженей путь преградили прижимы и стена облепихи. Андрей повернул назад.

Смеркалось. Россохатский чувствовал себя скверно после всего пережитого — и не решился продолжать поиски в темноте. Обнаружив под скалой небольшое углубление, он подложил под голову камень и лег спать.

Утром, едва рассвело, сорвал горсть сырой смородины, корешок черемши, съел их и, чуть приободрившись, отправился искать тропу.

Он крутился на небольшом куске берега, но везде упирался в скалы, или в кустарник, или в завалы камней.

Поразмыслив, придумал лишь один выход: найти не слишком отвесную скалу, поросшую деревьями, и попытаться с их помощью одолеть крутизну.

Он так и сделал. Размотал веревку, один конец привязал к ремню, а второй попробовал закинуть на сук ближайшего кедра.

Через час удалось подняться на скальный выступ, аршинах в пятнадцати над рекой. Андрей отдышался здесь и огляделся. Одно неверное движение — и он сорвется вниз, ломая или обдирая руки.

Но все же отсюда подъем, кажется, ровнее, и деревьев больше.

В полдень, когда солнце вскарабкалось в зенит, Россохатский, пошатываясь, выбрался из ущелья, и усталость сморила его. Он долго лежал на высоком берегу, хватал воздух ртом то ли от усталости, то ли от нервного потрясения. Наконец поднялся — и торопливо, из крайних сил поспешил к Кате.

Она сидела на берегу Шумака, уронив голову ниже плеч и, казалось, спала. Но, услышав шаги и шуршание осыпи, резко вскочила, обернулась и увидела Андрея.

На ее лице вспыхнула радость, которую тут же сменило выражение гнева и обиды. Он, живой и здоровый, бросил ее на две ночи совсем одну в этом злом, окаянном месте!

— Мир на стоянке! — крикнул Россохатский еще издалека, пытаясь предварить упреки. — Ну, как ты?

— Еще спрашиваеть — как! — заплакала Катя. — Ты куда это сгинул, бирюк блудящий?!

Но тут подняла глаза и, увидев лицо близко подошедшего Андрея, всплеснула руками, кинулась ему навстречу.

— Господи! Это кто ж тя так?!

— О чем ты? — удивился Россохатский. Но тут же вспомнил, что побил лицо и вовсе затрепал одежду. — Упал я…

Катя обняла Андрея и, заглянув в его замутненные голодом и усталостью глаза, заплакала снова.

Он ласкал ее, просил:

— Успокойся… Ну, успокойся, пожалуйста.

Вдруг чуть отстранил женщину от себя, сказал, насколько мог, весело:

— Погляди, что принес. Так старался — шапка вспотела.

Снял ремень, протянул Кирилловой кусок золота, похожий на лосиный рог.

— Чё это? — опросила она сквозь слезы.

— Самородок. Вырубил в Золотой Чаше. На Шумаке.

— Покажи.

Она некоторое время разглядывала находку, вернула ее Андрею, села на землю.

Россохатский опустился рядом, обнял Катю за плечи, поцеловал в висок, на котором проступило слабое коричневое пятно, заметное на бледном лице.

— Ты не рада?

Она ответила, пожав плечами:

— Я так вся избоялась за тя, чё меня и теперь трясеть от страха… А золото — чё ж?.. Дасть бог, выбредем отсюдова — нам с ним повеселей будеть… Когда в путь?

— Устал я, да и побился, видишь. Утром, если не возражаешь.

— Конечно… конечно!.. — закивала она. — Ты не серчай на меня, дуру, чё вовсе не пожалела тя. От страха все.

— Да ну, пустяки, Катя. Давай спать. Не беда, что ночь далеко. Встанем пораньше.

— Поешь прежде, — попросила она. — Ведь изголодался до дна.

— У нас же, кроме собственного кулака, нечего сунуть в рот, девочка.

Катя протянула кружку.

— Молочко кедровое. Попей. Для тя припасла.

Она стянула с Россохатского грязный, до последней степени истрепанный френч, и пока Андрей с наслаждением пил пряную жидкость, все тихонько охала и обтирала ему влажной тряпочкой ранки на теле.

Через полчаса они уже крепко спали, обняв друг друга, не очень несчастные и не очень голодные.

Перед тем, как сняться со стоянки, они попытались разобраться в неудаче, которая их постигла. Впрочем, что обсуждать? Андрей настоял на движении по звериным тропам; кто же знал, что дорожки, пробитые через заросли и гари, низинки и перевалы, приведут снова к Шумаку?

Теперь Катя наотрез отказалась делать глупости и без нужды ломать перевалы.

— Я ж те внушала — одни несмышленыши так ходять, — ворчала она в сердцах. — Разумные — по коренной реке идуть. Да и то заметь — вдоль воды не собьешься, не утянешь черт-те куда!

Россохатский понимал, о чем речь. Тащиться через хребты глупо и безнадежно. Смерть от истощения ничем не лучше пули. Путь по долинам, понятно, и легче, и вернее, но там они раньше или позже наткнутся на людей. Ну, положим, всё обойдется, их не заметят, и удастся дотянуть до жилья. А потом? Пришлый офицер — не иголка в стогу. Его непременно схватят, и это — тоже смерть… А вдруг удастся обойти и Кырен, и Монды, и Тунку? В Еловке, где родилась и жила Катя, женщина достанет ему партикулярную одежду и проводит к границе… Шансы на спасение не бог весть, как велики, но других нет. Значит — путь по долинам рек.

Он сказал об этом Кирилловой.

Катя облегченно вздохнула, погладила его по волосам.

— Не безразумно решил, Андрей. А теперича припомню, чё мне батя о тутошних местах говорил…

Она долго шевелила губами, поглядывая то на берега реки, то на синеющие вдали гольцы, и, наконец, сказала:

— Первая дорожка — тянуть вверх по Шумаку, перевалить Тункинский хребет и по притокам Иркута свалиться к Кырену. Али по Федюшкиной речке — на Аршан. А то ещё — Архутом до Цаган-Угуна — и в Тункинскую долину… Ты как глядишь?

— Мне всё равно, — устало отозвался сотник. — Где ближе?

— Отсель до Федюшкиной речки верст сорок будеть, а до Архута без малого сто. Так, помнится.

— Пойдем к Федюшкиной… Скорей бы конец, что ли…

— Ты не бойсь… не печалься, право… Чё уж загодя-то помирать?

В дорогу вышли, как только над восточными белками разлилась жидкая желтизна рассвета.

Катя двигалась впереди, и Андрей с огорчением видел, что идет она трудно, неуверенно, будто больная на пороге беспамятства.

Выбрались по правому берегу Шумака на Китой. Тропинка то змеилась у самой воды, то взбиралась на скалы, чтобы тотчас устремиться вниз.

Кое-где у берегов, затененных утесами или купами деревьев, уцелели наледи — серые и пористые, как губка. Местами Китой был загроможден щебнем, и вода, бурля, переваливала через препятствия, иногда же уходила под камни и наносники, словно проваливалась в преисподнюю.

В Китой падали с высоток ручейки, растворялись в реке, и она, становясь еще сильнее и пенистей, нетерпеливо рвалась вперед, подвывая на шиверах.

Реку часто стискивали щеки, приходилось огибать их, карабкаться на скалы, скатываться по осыпям к воде.

Дорога изматывала; за день едва ли покрыли десяток верст. Ночевали на утесе, вблизи которого Китой, суживаясь, круто поворачивал на север.

Река на крюке со всего маха ударяла в скалу. Отбойная струя чуть не под прямым углом отскакивала от пришиба, кружилась, выла и, проскочив через груду валунов, снова бросалась вперед.

Андрей развел в расщелине костер, укрепил над ним палку с котелком и, в ожидании, когда поспеет чай из чаги, грустно разглядывал реку. Сотник помнил, разумеется, что Китой несет свои воды в Ангару. Если все время держаться подле этих рек, обязательно выйдешь к Иркутску. Подохнуть, так хоть не в этой глуши, где и помолиться за тебя некому! Россохатскому даже пришла в голову мысль соорудить из сухостоя небольшой плот и, махнув на все рукой, довериться волнам.

Катя, которой он, усмехаясь, сказал об этом, кивнула на водоворот у скалы, проворчала:

— Кого говоришь? Лучше уж сразу — лбом о камень.

Андрей напоил женщину мутноватым чаем, потом достал из кармана кедровые орешки, перемешанные с костяникой и смородиной, высыпал на лист лопуха.

— Набрал по дороге. Поешь… И вот еще… Вытащил из сумы несколько крупных растений. На дудках длиной в аршин темнели толстые листья, глянцевые с одной стороны.

— А-а, ревень, — равнодушно отметила Катя, сдирая со стебля кожицу и кусая кисловатую мякоть.

Отложив кислец, внезапно попросила:

— У меня в поняжке шиповник сухой. Настою из него сварить бы.

— Зачем же? — удивился Андрей. — Чай есть.

— Шиповник — иное. Он сил прибавляеть, и не так голодно…

Россохатский отлично понимал: Кате и ему сейчас нужны не столько настои, хоть они и в самом деле бодрят, сколько фунт-другой свежего мяса.

Заварив кипятком шиповник, легли спать. Солнце уже упало за горы; к реке спустился туман, и звуки стали мягче, ровнее, глуше.

Катя заснула сразу, а Россохатский ворочался и вздыхал, и это сердило его. Он не выдержал, поднялся, свернул цигарку и стал думать, как добыть еду. В голову не приходило ничего путного. Конечно, самое простое — взять бердану и попытаться сшибить зайца или глухаря. Но в ружье — последний заряд. Вдруг промахнешься, истратишь дробь впустую. Ах, господи! Не молиться же на этот патрон! И Андрей решил: как только развиднеется, он уйдет попытать счастья.

Но до зари было долго, а чувство голода мешало спать. Россохатский на ощупь достал из сумы снасть, сломал длинный, гибкий прут и, привязав к нему лесу, спустился к реке.

Вблизи от привала нашел мелкий спокойный отмой[69]. Над ним густо, почти касаясь воды, изгибались деревья. Взобравшись на ближний ствол, Андрей проткнул крючком ягоду, завалявшуюся в кармане, и бросил наживку в Китой. Прут мелко подрагивал близ лунной дорожки, лежавшей на воде, но поклевок не было.

Уже минула полночь, когда сотник вернулся к стоянке с пустыми руками.

Катя по-прежнему беззвучно спала, разметав руки, и ее грудь под обтрепанной шерстяной кофтой поднималась и опускалась неровными толчками.

Андрей лег рядом и закрыл глаза. Он был уверен, что теперь заснет мгновенно. Но вскоре с беспокойством убедился: сон не идет. В голову лезли унылые, тягостные мысли. Впереди — изнуряющий путь. Однако все лишения могут оказаться зряшными, если, даже одолев дорогу, он попадет в руки врагов… Почему эти массы людей стали его врагами? Только ли потому, что случайная мобилизация бросила его в лагерь белых?

Он снова вспомнил Унгерна, Сипайло, Антоновского, Резухина… Это — враги красных. Люди, убежденные, что большевики загубят Россию… Впрочем, может, и не убеждение… Новая власть отняла у них всё — богатства, права, надежду на будущее. Может статься, их вера — всего лишь страстное желание вцепиться в свой кусок сала и никому не отдавать его.

А он, Андрей? Красные не грозили ему никакими потерями и невзгодами. При том условии, разумеется, что он не стал бы драться против них. Это ведь правда.

Россохатский усмехнулся: правда… Она — тоже дочь времени, а то и падчерица силы… Или он просто умнее на целый год?

Ему стали мерещиться лица его недавних приятелей, или спутников, бог уж знает, кто они ему? Красивый, будто с картинки, Гришка Хабара, кривая свинья Мефодий, восковой и всё же совсем непроглядный Дин — все они карты одной масти. Отчего же? Возможно, оттого, что не имели никаких достойных идеалов, что каждый за себя, и другой требовался ему лишь для того, чтоб скорей достичь цели.

«Нет, не случайно я оказался в одной кучке с людьми последнего разбора, — с горечью думал Андрей. — И слишком поздно делаю выводы… Все сгинули, точно листья с деревьев попадали».

Он поворочался на жестком ложе, вздохнул.

«Что сейчас творится в России? Как отнесся отец к большевикам там, в казачьей станице? Бедный старик, чай, похоронил сына в душе!..»

Россохатский попытался представить себе мысли старого учителя словесности, постоянно старавшегося заронить в душу сына семена любви и уважения к людям. Поймет ли отец невзгоды, которые выпали на долю Андрея, или проклянет своего единственного мальчика, ушедшего под чужие знамена?.. Чужие? Да, чужие. Народ огромного государства избрал власть красных. Он присягнул этой власти не на митингах и в печати, а самым верным способом: в кровопролитных боях, кипевших в России четыре года. Можно допустить, что массы, ненадолго опьяненные речами лидеров, бросаются в смуту гражданской войны и одним ударом сваливают строй, который должны были бы, для собственной выгоды, поддерживать. Но четыре года!.. Четыре года атак и окопов, вшей и голода, четыре года схватки не на живот, а на смерть… Нет, на такое народ не пойдет, не веря в дело, ради которого, молоху войны надо отдавать своих детей и собственную судьбу…

Что же следует? Видно, одно: долгие три года Россохатский воевал за дело, чуждое ему и ненавистное народу. Теперь должен признать это по всей голой правде и вручить своим бывшим врагам свою участь.

«Вручить!» — усмехнулся сотник. — Я «вручу», а меня — на веревку… Ну, бог с этим…»

Так и не сумев заснуть, Россохатский с трудом дождался рассвета. Стараясь не потревожить Катю, поднялся с лежанки, взял бердану и тихо выбрался на тропу. Вскоре свернул прямо в заросли и, замедлив шаги, вложил последний заряд в патронник.

То ли удача окончательно отвернулась от него, то ли из этих мест ушла дичь, но ни один рябчик, ни один глухарь не попались ему в сыром и унылом лесу.

Он шел, пробираясь меж кедрами, с нижних ветвей и стволов которых свисали блеклые бороды лишайников. Вверху, в кронах, вяло шелестел ветер, а здесь, у комлей, было тихо, темно и влажно. Весь мир загородила от взгляда эта нелюдимая, черная тайга.

Через час, почти исчерпав силы, Андрей присел на валежину и стал сворачивать опостылевшее курево.

Папироса из березового листа чадила, слепя глаза, и Андрей затоптал ее. Внезапно почувствовал, как закружилась голова. Удивленно огляделся и заметил сквозь просветы в деревьях сырую балку, сплошь покрытую малиновым пологом цветущего багульника. Такое соседство не сулило ничего доброго — одуряющий запах вызывал сильную боль в висках.

«А может, мне худо от голода? — подумал Россохатский. — Может быть». Он взглянул на дятла, занятого рядом быстрой работой, и мелькнула больная мысль — убить птицу.

«А что? — вздохнул он. — Это ведь мясо, и выйдет похлебка».

Россохатский поднялся с валежины и стал осторожно поднимать ствол ружья. Дятел, долбивший кору, внезапно замер — и в следующее мгновение исчез между лиственницами и кедрами.

Андрею показалось, что птица полетела к реке, и он направился туда же.

Шел, вяло переставляя ноги, низко опустив голову, почти забыв о дятле. Думал о том, что потерял веру в охотничью удачу, а без пищи им не добраться до Иркута.

Занятый своими мыслями, не заметил, как резко потемнел воздух и вокруг стало душно и тревожно, будто в подземелье.

Нежданно, почти не касаясь точеными копытцами земли, промчалась через дальнюю поляну чем-то напуганная кабарга. Андрей даже не успел кинуть приклад к плечу. Голодный и измученный, он сейчас с ненавистью подумал о маленьком горном олене, промелькнувшем с быстротой ветра. Однако вскоре сообразил: это не беда, а удача — кабарожку издали дробью не убьешь. И нечего жечь впустую последний патрон.

Потоптавшись на месте и ничего не придумав, пошел к Кате.

До Китоя было совсем близко, когда Андрей увидел на вершине одинокой березы угольно-черного глухаря.

Россохатский сжался и замер, будто его окатило холодом, и он мгновенно промерз до сердца.

Глухарь был молодая или глупая птица. Он толокся в развилке сухих веток и бессмысленно, без всякой опаски смотрел на человека, шедшего навстречу. Только в самый последний момент мошник вытянул шею и стал, потряхивая бородкой, разглядывать невиданное животное, ковылявшее, как медведь, на задних лапах.

Андрей, весь напруженный, сделал несколько шагов, поднял ружье — и вдруг почувствовал: дрожит от возбуждения и страха неудачи. Он тратит сейчас последний патрон для берданы — и если промах… Пересилив дрожь, задержал дыхание, положил окостеневший палец на спуск. И даже не ощутил, как выстрел резко толкнул его в плечо.

Большая черная птица сидела в развилке, не шевелясь.

Россохатский, взмокший от волнения и разом затопившей его ярости, далеко отшвырнул ружье — к чему оно без патронов! — и схватился за голову. Тут же, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, сгреб подвернувшийся под руку камень, размахнулся и бросил в птицу.

Удар пришелся мошнику в грудь, и он, как чучело, набитое сеном, рухнул вниз.

В то же мгновение Россохатский прыгнул к глухарю, схватил его обеими руками и сильно прижал к груди.

Тут только понял, что заряд угодил птице в голову, и она, умерев мгновенно, просто застряла в ветвях.

Андрей, еще не уняв дрожи во всем теле, кинулся к реке.

Увидев крутые берега Китоя, не сдержался и закричал какую-то несуразицу, похожую на долгое «а-а-а» или «ы-ы-ы».

Потом уже, обжигаясь петушиным супом и обгладывая косточки, с усмешкой вспомнил свой победный крик и подумал, что, наверно, так же возвещали об удачной охоте пращуры незапамятных времен.

Как немного надо иногда человеку, чтобы ощутить себя счастливым и полным сил! Наевшись досыта и оставив мясо в запас, путники почувствовали: вполне здоровы, и мир вокруг вовсе не суров и не безнадежен.

Утром весело переглянулись и зашагали по тропе, бежавшей вдоль Китоя.

…Когда до устья Федюшкиной речки, по расчетам Кати, оставалось не больше пяти верст, они наткнулись на зимовье. Сначала даже немного оробели, но потом сообразили: изба пуста. Ни звука, ни дыма, ни лая собаки.

Дом стоял неподалеку от воды. В сенцах, на полке, нашли немного вяленой рыбы, соль в жестяной баночке, мешочек с сухарями, коробку спичек. Нет, им положительно везло, не дай бог сглазить удачу!

Поужинав остатками глухаря, легли спать, а на зорьке вышли из зимника. В полдень увидели устье маленькой, но злой, как кабан, Федюшкиной речки.

Свернули в ущелье, по которому, свиваясь в жгуты и дергаясь на камнях, бесновалась коренная река. И почти сразу же начались неприятности.

До самого заката пришлось топтаться на месте: поиски прохода через ущелье ничего не дали. Щеки и утесы стиснули воду, и невозможно было спуститься к ней. Андрей взглянул сверху на Федюшкину речку — ее долина едва достигала пяти саженей — и устало покачал головой. Насколько хватало глаз, река кипела шиверами, бесновалась на завалах и порогах. Ни у воды, ни по воде не было пути.

— Экие отбойные места… — вздохнула Катя. — Придется хребет ломать. Однако поздно теперь, подождем света.

Подъем начали на заре.

Еле приметная тропка змеилась между болотцами, то и дело подползала к источникам, которых тут было великое множество. На заболоченных участках встречались следы волков и рысей, и Катя велела Андрею снять карабин с плеча.

На гребень хребта поднялись вконец измученные.

Россохатский с трудом улыбнулся, успокаивая женщину:

— Ну, слава богу, теперь — спуск. Полегче будет.

Катя мрачно покачала головой.

— Кого ты говоришь. Чудно́!

Прежде, чем начать сход, Андрей оглянулся. Далеко была видна долина Китоя. Река казалась отсюда ровной и плоской, а островки, разбросанные то там, то здесь на водной глади, — склизкими стволами топляков.

Спуск измотал куда горше, чем подъем. Осыпи, тонкий слой грунта на скалах, наледи поминутно грозили бедой. Пришлось связаться веревкой на всю ее длину и двигаться попеременно.

К Федюшкиной речке спустились лишь на исходе дня и в изнеможении повалились на траву.

Ночевали в пещере, душной и гулкой, как бочка. Проснулись поздно, но все равно ныли ноги, кружилась голова.

— Пойдем? — спросил Андрей.

Женщина промолчала.

— Лень?

Катя вяло усмехнулась.

— Не так лень, как не хочется.

— Что поделаешь? Надо идти.

Они выбрались на тропу и медленно зашагали на юг. Вскоре снова стали встречаться прижимы, и тропа двоилась, — одна дорожка уходила вверх, на хребет, а другая бежала по завалам к каменистым берегам.

У одного из завалов Катя обратила внимание на старую густую лиственницу.

Таежница остановилась возле дерева, долго глядела на ствол и наконец резко сдвинула брови.

Россохатский, ушедший было вперед, вернулся, сухо поинтересовался:

— В чем дело?

— Здесь затеси. А вон, на болотце следы.

— Бог с ними, — не раздумывая, отозвался Андрей. — Шел кто-то. Значит, верная тропа.

— Тески не больно старые, — не обращая внимания на его слова, произнесла Кириллова. — Шли месяц назад. Можеть, Дин?

— Ну, Дин, так Дин. Нам-то что?

— Их двое, — раздражаясь, сказала Катя. — Молодой и старик. Молодой — левша.

— Не мудри, пожалуйста. С чего ты взяла?

— Ах, господи! Следы, чё поменьше, в пятках глубоки. Так старики ходять. А вот — большие отпечатки. Глянь, какой размах шага. Молодой шел, аль непонятно? И левый шаг длиньше. Левша он.

— Поспешим, Катя. Нас тоже двое. Мы не дадим себя в обиду.

Они пошли по завалам Федюшкиной речки, спотыкались, падали, снова тащились вперед. Но теперь Катя то и дело застывала на месте, оглядывалась, точно боялась удара в спину.

«Плетутся мелкими шажками дни до слов последних в книге нашей жизни…» — уныло подумал Россохатский. — Кажется, Шекспир».

На вторые или третьи сутки хода по Федюшкиной речке Катя снова увидела две пары следов. Резко остановилась, кинула Андрею:

— Я все ноги избила. Невмочь больше. Пойдем верхом.

— Боишься людей? — спросил он.

Женщина промолчала.

— Ну, что ж, давай подниматься.

Андрею всегда казалось, что горы и трясины никак не могут соседствовать. Однако распадки, затянутые грязью, встречались часто, ноги утопали во мху, и надо было тщательно следить за тропой, чтоб не провалиться в ржавец. Болотняк больно бил по лицу, и отдыхали только тогда, когда выбирались в заболоть[70]. Лишь теперь Россохатский, кажется, догадался: заболоченность Саян связана с долгими летними ливнями.

Тропинка все время взбиралась вверх, и наконец Катя и Андрей приблизились к перевалу. Лес — это был почти все кедровник — давно кончился, и теперь по земле, будто калеки войны, ползли карликовые березки да хватался друг за друга угнетенный лесок.

У перевала пестрели горные куропатки, иногда они покрывали редкую зелень, точно пауты конскую гриву, но были у путников лишь три пулевых патрона, — не тратить же их на эту мелкую дичь.

К седловине добрались в темноте и повалились без сил у родничка.

В середине ночи, когда они глухо спали, положив под себя ватник и накрывшись шинелью, с юго-востока нанесло тучи, и в камни стал дробно бить крупный и круглый, как морские камешки, град. Потом на землю обрушился ливень, и они проснулись, насквозь промокшие и несчастные до последней степени.

На рассвете воздух снова был теплый, небо окрашено в бирюзу и золото, и ночной косохлест с градом казался неправдоподобным, как дурной сон. Впрочем, внизу, под перевалом, медленно клубились дымы тумана, грязные и взлохмаченные, точно речной лед в половодье.

Утолив жажду из родничка, наполнили флягу и приготовились к спуску. Катя пошла было вслед за Андреем, но внезапно застыла на месте. Она шарила взором под ногами, перевела взгляд на неглубокую пещеру.

Андрей подошел к женщине и тоже стал рассматривать землю.

У грота темнели остатки углей и зола. Рядом лежали подсохшие ветки карликовых берез, служившие людям подстилкой. В задернованной почве виднелись четыре дырки от колышков.

Женщина сунула в золу палец. Остатки костра были холодны, и роса глубоко пропитала их.

— Опять те же самые, — сказала Кириллова, покусывая сухие, потрескавшиеся губы. — Двое. Оба курять. Один большой, другой маленький. Дин и кто-то еще. Кто?

— Почему двое? Как решила, что курят? — раздраженно спросил Андрей. Его уже начинала сердить малопонятная боязнь Кати. — Пойдем же…

Но Кириллова топталась на месте, и в ее глазах застыли беспокойство и страх.

— Двое, — упрямо повторила она. — Вишь, тут, под скалой, пепел. Один курил трубку, другой — папироски. Здесь сухо, и пепел не размыло.

Потерла лоб, добавила:

— Они не шибко согласные, эти двое. Не пара. Каждый готовил себе харч в своем котелке. Коли б один котелок — две дырки от колышков.

— Катя!

— Ну, что «Катя»! Должны ж мы знать, на кого, не дай бог, наскочим.

Не обращая внимания на нетерпение Россохатского, встала на колени, подумала вслух:

— У маленького — мягкие сапоги, можеть, бахилы — его следы удержались лишь на сырой земле. У большого — ботинки либо сапоги с подковами. Вон царапины от подков.

Сотник взял женщину за руку, попросил, как можно мягче:

— Довольно, Катенька. Успокойся. И не Дин это, может, вовсе.

Кириллова осуждающе посмотрела на Андрея.

— А то не знаю следов того старикашки!

И объяснила, как малому ребенку:

— В тайге просто так не бываеть, чё всё равно. Не друг, так ворог. Бог с тобой, пошли. А все ж по сторонам гляди.

Андрей грустно усмехнулся:

— В этой жизни, кажется, нет ничего без «но» и «а», Катя.

Тяжкая дорога без еды и покоя изнуряла, и всякая дрянь попадала в голову, бродила в мыслях. Белки́ клубились облаками, и людям, казалось, что они одни на всей огромной земле, и выхода из глухомани не было и нет.

Путников неотступно терзал голод. Андрею по ночам снились огромные миски борща, бараньи туши на костре, и он физически ощущал запах обожженного огнем мяса.

Женщина мерзла на ночёвках, особенно под утро. Пытаясь защитить Катю от простуды, Россохатский калил камни в огне, закапывал их в землю и сверху набрасывал ватник или шинель. На такой постели сперва было тепло, и Катя успокоенно засыпала.

А новый день снова приносил чувство голода, и они уныло копались в поняжках, надеясь отыскать там хоть крошки еды. Пусто! Особенно худо было без соли. Ее оставалась всего одна пригоршня, и драгоценную приправу берегли пуще глаза. Россохатский только теперь понял изюбрей, иногда покрывающих огромные расстояния, чтоб добраться до солонцов и полизать пахнущую болотом соленую жижу.

Кедровый орех, запасенный впрок, и травы составляли сейчас единственную пищу людей.

На исходе второй недели Катя сильно натерла правую ступню. Андрей настаивал на отдыхе, но женщина молча продолжала путь, сначала хромая, а потом и вовсе волоча ногу.

Но всё же не выдержала, созналась:

— Утомилась я, будто ноги потеряла совсем.

Нужен был большой, многодневный привал.

Им, кажется, повезло. Утром, как только тронулись в путь, тропа круто спустилась к большому проточному озеру. Устье реки, втекавшей в озеро, раздваивалось на рукава, и людям пришлось обойти эти «кривунки».

Пошатываясь от истощения, они прошли заболоченной равниной к берегу и, найдя там пещеру, развели возле нее костер. Тонкая спираль дыма стала ввинчиваться в небо, поползла по скале, по расщелинам, в которых еще кое-где сохранились длинные языки снежников.

Вблизи стоянки, точно осыпанные снегом, сияли кусты цветущей черемухи, и, если бы не гнус, то лучшего места для отдыха и не придумать.

Они проспали в пещере всю вторую половину дня и ночь и открыли глаза лишь утром, голодные и измочаленные худыми снами.

Катя, потрогав Андрея за плечо, обронила:

— Изладь удочки. Можеть, хариус есть.

— Хариус — ведь речная рыба, Катя.

— В проточных озерах бываеть… Ступай…

Россохатскому хотелось еще полежать, не двигаясь, ни о чем не думая, но женщина поторопила:

— Рыба — на уду… Иди. Мне в воде побарахтаться надо. Сам понимать должен.

Андрей отвязал от ремня золото, снял шашку и, сунув их в пещеру, медленно двинулся вдоль берега. Здесь придется прожить не один день — и следует знать, что́ вокруг. Нет ли где вблизи копанины изюбрей, не бродят ли рядом те, чужие люди.

Вышагивая побережьем, приметил каменистую отмель с ясной водой и решил, что именно здесь попытается на обратном пути половить рыбу.

Берег местами был очень высок, но чаще он полого спускался к воде, образуя площадки, вполне годные для водопоя зверей. В одном из таких мест Андрей увидел следы. Сначала попались отпечатки горного козла, заплеснутые прибоем, потом он отчетливо увидел ямки, вдавленные тяжелым копытом изюбря.

Устав, Россохатский повернул назад, подумав, что в одну из ближних ночей придет сюда попытать счастья.

Мель, на которую он недавно обратил внимание, вдавалась глубоко в берег. Прозрачная, однако неспокойная теперь вода накатывалась на низкие скалы. Ему сначала показалось, что она совершенно пуста, и лишь водяные пауки изредка пробегают по прибрежным затишкам. Но вскоре взволнованно охнул, заметив в дальнем конце косы бронзовых рыб. Их громадные верхние плавники были окрашены в ярко-багровый цвет и пестрели голубыми глазка́ми.

Хариусы, казалось, спали. Только легкое покачивание плавников говорило о том, что хищники поджидают добычу или отдыхают после нее.

Андрею доводилось промышлять их у себя, на Урале, в кипении речных перекатов, под малыми водопадами. Однако там это была забава, охота для души, от которой, разумеется, никак не зависела жизнь. А тут…

Насадив на крючки кузнечиков, пойманных в дороге, Россохатский забросил их в воду.

Рыбы не шелохнулись.

Прошла минута, десять, час — ни одной поклевки.

Потеряв надежду что-нибудь поймать, он решил сматывать снасть и потянул удилище к себе.

Барахтавшийся на небольшой глубине кузнечик немедленно привлек внимание хариусов. Один из них быстро проплыл мимо приманки, вернулся и, заметив, что другие рыбы тоже проявили интерес к наживе, торопясь, кинулся на кузнечика.

Россохатский подсек — и почувствовал резкий рывок. Чуть ослабив лесу, тут же потянул ее к себе. Рыба упрямо рвалась в другую сторону. Она била хвостом, металась по отмели, и Андрей вновь отпустил нитку.

Прошло несколько минут. Почувствовав, что хариус начинает терять силы, Андрей стал таскать его из стороны в сторону и вскоре подвел к берегу. И тут же наполовину вытащил из воды. Хлебнув воздуха, хариус обессиленно вытянулся на крючке.

Мягким движением Россохатский бросил яркую крупную рыбу на траву. В ней было около трех фунтов. В воде виделись рыбы и поменьше, и покрупнее, некоторые из них весили, вероятно, три с половиной-четыре фунта.

Андрей, возбужденный удачей, решил ловить внахлест. Теперь он был в постоянном движении — и не заметил, как прошло время.

Через час, насадив на очищенный прут с сучком десяток хариусов, Андрей быстро направился к Кате. Он знал: женщина очень обрадуется запасу пищи, и ждал ее похвалы.

Кириллова стояла на берегу озера без одежды, и белые ее плечи и спина с резкой ложбинкой посередине выделялись на фоне воды.

Андрей впервые увидел Катю нагой. Она была удивительно красива в этот час полного солнца, по соседству с изумрудно-зеленой влагой и темно-красными скалами, причудливо отражавшими поток лучей, лившихся с неба.

Женщина не замечала его и стояла недвижно, то ли задумавшись, то ли разглядывая небольшую стаю крохалей, мелькавших над волной.

Но, вероятно, Россохатский неосторожно переступил с ноги на ногу. Раздался шум падающих к воде камешков, и Катя, вскрикнув, круто повернулась на звук.

Увидев Андрея, она сильно смутилась, бросила ладони на грудь и в совершенной растерянности, заливаясь румянцем, застыла на месте.

Он тоже покраснел от радости и нежности к этой милой и сильной женщине, так случайно и так прочно вошедшей в его жизнь. Выронил рыбу из рук и, ласково улыбаясь, пошел Кате навстречу.

И вдруг остановился, пораженный чем-то необычным, тревожно-радостным в ее фигуре.

«Боже мой, да она же беременна! Как же я, дубина, не сообразил сразу!»

Он кинулся к Кате, обнял ее за плечи и стал тискать и вертеть, не то всхлипывая, не то похохатывая от нахлынувших на него чувств.

— Ой, господи, стыдно-то как… — бормотала Катя, пытаясь отвернуться, и все-таки против воли, сияя и растерянно улыбаясь.

— Ну, перестань, перестань! — бережно гладил он ее по распущенным волосам. — Какой между нами стыд может быть?.. Я пойду, разведу костер, а ты оденься.

Она стесненно кивнула, и Андрей, стараясь не испортить бестактностью счастливую минуту, поспешил к пещере.

Он уже развел огонь, когда Катя, одетая и обутая в сапоги, но с распущенной косой, хромая, подошла к нему.

Остановилась неподалеку от костра, спросила, волнуясь:

— Ты всё видел, сотник?

Андрею давно хотелось попросить Катю, чтоб она больше не звала его так, но сейчас не рискнул говорить об этом.

— Всё.

— И чё же?

Он не понял ее сначала, потом вдруг дернул себя за бороду, выдохнул, тоже волнуясь:

— Слава богу… что и говорить… Слава богу, Катенька…

Кириллова подошла ближе, уронила голову ему на плечо и заплакала.

Он вытирал ладонью ее глаза, успокаивал, улыбаясь:

— Вон где затеплился этот огонечек, — в глуши, в бегстве, у самого черта на кулижках! А все равно хорошо, Катя! Все равно — радость!

Она слушала его, склонив голову, и молчала.

Катя не раз слыхивала от баб-балаболок, что «они — все такие», что стоит им «добиться, чего хотят» — и мужики тотчас бросают девок, отворачиваются от них. Вероятно, она была рада убедиться, что это не так, или что Андрей не такой, как «все», или, может быть, она лучше, чем другие женщины, которых «бросают». Она видела: Андрей чрезвычайно рад своему открытию, и это наполнило ее гордостью и за себя, и за него, и за того, кто теперь — и он и она сразу.

Тихо спросила:

— Чё ж делать станем, Андрей Васильевич?

Россохатский притащил кукан с хариусами, сказал весело:

— Печь рыбу и есть до отвала. А там видно будет.

Они прокалили на углях целых три рыбы, посыпали их мелко нарезанной черемшой и стали есть с жадностью и наслаждением.

Насытившись, Катя выпотрошила остальных хариусов, спустила кровь и вырезала жабры. Вставив распорки, повесила распластанных рыб на ветерок и солнце. Вечером переложила снаружи и изнутри крапивой и, спрятав в расщелину скалы, завалила крупным камнем.

Теперь несколько дней они могли питаться сытно и хоть немного восстановить силы. Правда, вяленая рыба без приправы была не очень вкусна, но женщина решительно не хотела тратить последнюю горсть соли.

Двое суток прошли неприметно. На ночь Катя прикладывала к ранам на ногах листы подорожника, и это заметно помогало. Днем занималась мелкими постирушками, а Россохатский бродил в приозерных зарослях, держа наготове карабин. Нужен был большой запас мяса — для самых последних и тяжелых верст дороги. Иначе до Иркута не дойти.

Изюбревая тропа, по которой они пришли сюда, от озера уходила в нескольких направлениях. Иногда она спускалась к болотам, петляла по зарослям тальника, снова вылезала на скалы, поросшие жалкой и хилой березой.

Андрей не переставал удивляться упорству, чутью и терпению изюбрей. Олени ухитрялись находить в нагромождении гранита, зарослей и щек, казалось, единственный путь в избранном ими направлении. Поиски несомненно стоили огромных усилий и риска, — не одно поколение изюбрей выбило в Саяне эти спасительные дорожки.

Бродя в окрестностях озера, Россохатский, случалось, ложился на траву, глядел безотрывно в синее небо, и грустные мысли снова овладевали им. Хоть и далеко умчался вчерашний день, но все равно былое надрывало память, и опять видел он себя мальчонкой-подростком, и конные скачки под Еткулем, в которых постоянно бывал первым среди мальчишек. Потом из прошлого доносилось ржание коней и звон шашек, и видение Зефира, и тропа изюбрей, по которой он бредет теперь на свиданку с темной судьбой.

Вспомнилась сказка или притча, поведанная ему как-то денщиком-монголом в Урге. В притче говорилось, что гобийский жук любит испытывать судьбу. Он залезает в дорожную колею и ждет: переедет колесо или не переедет? Если задавит, значит, у жука плохая судьба. Не задавит — хорошая.

И Андрею уже казалось, что он поразительно похож на глупого гобийского жука: лезет в колею и гадает — уцелеет или нет?

Вернувшись как-то к Кате в таком настроении, он вздохнул, проговорил хрипло:

— Свет велик, а деваться некуда. И здесь, в тиши века, не высидеть. От голода, а не то от скуки помрем, Катя.

Кириллова ласкалась к нему, жалела:

— Окудлател ты совсем, и рубаха на плечах перегорела… Ну, ничё, рубаха — наживное…

Андрей вяло усмехался, и Катя, стараясь отвлечь его от печалей, предлагала:

— Нешто спеть чё-нибудь…

И выводила детские бездумные песенки, озорные частушки.

Потом просила:

— Теперь твой черед. Ты никогда не пел.

— Голосу нет, — мягко отказывался Россохатский. — Да и невмочь мне, поверь.

— Нет, спой, — настаивала она. — Ныне мне отказывать нельзя, глупенький.

— Ну, коли так — иное дело, — растерянно улыбался Андрей, гладя женщину по огрубевшим щекам. — Вот послушай. Это «Легенда о Марко». Горький написал, русский писатель, очень большой. И стал читать нараспев:

Андрей замолк, заглянул в синие тревожные глаза Кати, тихо поцеловал ее в висок.

— Это все? — спросила она настороженно, будто хотела понять, для чего Андрей выбрал именно эту песню, и нет ли в словах примет того холода, который может наступить между ними.

— Там есть еще стихи.

И заключил вполголоса, будто читал себе:

— Беспокойно все, — вымолвила Катя, помолчав и догадавшись, что песня закончена. — Нет безгрозья в словах.

— Безгрозья? Для покоя надо стать глухим, слепым и немым. Иначе — как же?

— Можеть, и так… Много всякого сору в жизни. Такой плохой годишка выдался, что беда…

— Отчего ж плохой? — возразил неожиданно Россохатский. — Сама посуди: не было у нас ничего и вот — две любви.

Стихи Горького, для которых Андрей сам придумал напев, еще звучали в душе, и тяжко было понимать: где-то живут в мире сказки и песни, да вовсе не для него и не о нем!

И выдавил из себя, тоже внезапно:

— Лучше уж помереть человеком, чем жить свиньей.

Катя, кажется, не поняв его, согласно качнула головой.

— Истинно так. Наш народ по будням затаскан, и оттого много невзгод.

Спросила, поднимаясь на ноги:

— Что в котелок совать-то? Одними песнями не прожить. Рыбу, какую запасли, беречь надо. Неблизкий путь.

— Потерпи, Катя. Даст бог, подстрелю зверя.

На следующий день он сказал, что соорудил у водопоя скрад и проведет ночь в засаде.

Как только стало смеркаться, Россохатский взял карабин, весь запас патронов («один потрачу на изюбря, два останутся в дорогу») и направился к водопою.

Убедившись, что ветер дует от озера к скраду, залез в густой шалаш у скалы и, проделав небольшую дыру в ветвях, просунул в нее дуло.

Теперь оставалось лишь ждать и надеяться на удачу.

На озере или рядом с ним, в болотце, громко квакали лягушки, и их безустанные вопли сердили Андрея. Он боялся прослушать появление изюбря, да к тому же твердо знал, что надрываются квакуши обычно к сильному дождю.

Однако делать было нечего. Россохатский постарался отвлечься от надоедливого крика, размышляя о будущем. Маленькая, еще не успевшая огласить мир своим первым плачем, но тем не менее уже чрезвычайно важная человеческая жизнь круто меняла устоявшееся направление мыслей. Теперь не только Катя, но и он сам обязаны были отказаться от бегства за границу. Через неделю или через две женщина уже не сможет двигаться быстро, а переход реки, да еще, возможно, под огнем пограничников, ей вовсе не по силам. А если ее и ребенка убьют? Что делать тогда за рубежом Россохатскому? Как ни думай, а выходит: надо идти к людям — и пусть будет, что будет…

В скрад начал резко постукивать дождь. Андрей плотнее запахнулся в шинель, постарался забыть о непогоде и снова стал думать о том, что его ждет.

А может, все обойдется благополучно — и тогда он увезет Катю к себе на Урал, и старый Россохатский несомненно порадуется выбору сына. Они станут жить тихо, как-нибудь зарабатывать на хлеб — разве худо? После такой войны и жестоких испытаний, выпавших на их долю, даже простая мирная жизнь, без особых радостей и треволнений, — уже благо, и помоги им бог истратить свой век под прочной крышей деревенской избы.

Ну, а коли сошлют на Север? Что ж — и на Севере живут люди. Катя тоже уедет в изгнание, и ссылка будет уж не такой горькой.

Дождь сильнее забарабанил по скраду и вскоре превратился в ливень. Потоки воды, стекавшие по веткам, попадали внутрь шалаша. От шинели запахло мокрой шерстью.

Россохатский уныло прислушался к шуму косохлеста и решил немного посидеть с закрытыми глазами. Он позволил себе это в уверенности, что ни изюбри, ни сокжои, ни кабарга не придут на водопой в такую погоду.

Он почти мгновенно уснул, и ему пригрезился сын, русый синеокий мальчик, играющий в бабки. Ребенок был в новой праздничной рубахе, и она слепила Андрея снежной белизной.

Внезапно Россохатский вздрогнул и открыл глаза. Рука его зашарила по земле, нащупывая ложе карабина.

В сотне аршин от скрада, на фоне начинающего белеть неба, осторожно потирая рога о кору лиственницы, стоял крупный старый бык. Гордый и сильный зверь несколько мгновений оглядывался, а затем медленно пошел к воде.

Напившись, он снова вернулся к дереву и стал чесаться рыжими боками о его шершавую поверхность.

Андрей положил палец на спусковой крючок, но стрелять не стал. Дыра маленькая, он плохо видел цель, а расширять отверстие рискованно: у оленей отменный слух.

Но тут изюбрь поднял голову, весь сжался в пружину: старый рогаль увидел, как дрогнул ствол оружия.

В следующий миг ноги отбросили быка от лиственницы, и Россохатский услышал дробный стук копыт. Не помня себя, Андрей выскочил из шалаша, волоча на себе разрушенные ветви, поймал изюбря на мушку и, сделав поправку на ход зверя, выстрелил.

Ему показалось, что бык споткнулся и сейчас упадет. Но тот продолжал уходить.

Андрей, мгновенно взмокший от волнения, передернул затвор и снова кинул приклад к плечу.

Гул выстрела пронесся по озеру, ударился в прибрежные скалы и растаял в заозерной дали.

Изюбрь сделал огромный прыжок и исчез из глаз.

«Убил! Кажется, убил!» — бормотал Россохатский, карабкаясь по тропинке на пологую скалу, поросшую кустарником.

Задыхаясь, перескакивая через камни, он добрался до того места, на котором в последний раз видел быка, и замер.

Изюбря не было.

Андрей стал метаться по кустарнику, надеясь найти следы крови. И не обнаружил их. Бык ушел без единой царапины.

Россохатский обессиленно сел на землю и низко опустил голову. Впору было завыть в голос или разразиться ярыми ругательствами, чтоб облегчить душу.

В магазине остался один-единственный патрон, один патрон на всю горькую, долгую дорогу. Катя и он должны будут отправиться в путь без запасов пищи — и это почти катастрофа, почти смерть.

Взгляд бессознательно упал на планку карабина, и Андрей зло усмехнулся. На оружии стоял постоянный прицел. Сотник второпях забыл его передвинуть, и при выстрелах пули не долетали до цели.

Не зная, что сказать Кате, Россохатский побрел к озеру, вытащил из-под обрушенного скрада шинель и, спотыкаясь, отправился к пещере.

Кириллова встретила его продолжительным взглядом, и лицо ее сморщилось, точно от боли. Но она ничего не сказала.

Андрей сел рядом на лапник, сообщил, виновато усмехаясь:

— Без раны зверя не убьешь. Выругай, может, мне легче станет.

Катя погладила Андрея по мокрой гимнастерке, сказала, вздыхая:

— Чё ж ругать? Жить надо.

Они решили уходить завтра же утром.

Конец, дня потратили на сборы. Россохатский привязал к ремню золото, женщина завернула в траву и тряпку остатки хариусов, переложила в жестяную баночку соль, прокалила в огне горстку мелких кедровых орехов.

Как только развиднелось, Катя разбудила Андрея, и они, посидев в молчании перед дорогой, направились вдоль озера.

Тропа обогнула прибрежный хребет и устремилась на восток, к новым хребтам и седловинкам.

И опять были подъемы и спуски, заросли и болота, снова гремели над головой гро́зы, обильно падали дожди, и горели по ночам костры, отбрасывая тощие языки пламени на жалкую немощь ив и березок.

Рыба вскоре кончилась, и, хочешь-не хочешь, пришлось переходить на зелень и орехи.

Катя заметно слабела, коричневые пятна на ее похудевшем лице становились гуще и темнее, и то и дело приходилось делать привалы. Однако стоянки без мяса, обманная, пустая пища, лишь дразнившая желудки, не прибавляли сил.

Никто не вел счет суткам; казалось, они бредут в этой глуши целую вечность, и у дороги нет конца, как не было у нее и начала.

Как-то утром, после бессонной дождливой ночи, Андрей взглянул на Катю и весь сжался от предчувствия неизбежной беды. У нее, видно, начиналась лихорадка, лицо пылало нездоровой краснотой, а глаза помутнели. Россохатский пытался настоять, чтоб они позволили себе отдых на два-три дня, но женщина отозвалась раздраженно:

— Не все те мужики, кто в штанах ходять. Чё киселишься?

Будто извиняясь за грубость, слабо обняла Россохатского.

— Через день, а то и прежде — Иркут.

И они пошли снова.

Катя теперь часто останавливалась, случалось, падала и уже не возражала, когда Андрей клал ее руку себе на шею.

С одного из перевалов они увидели тонкую извилистую линию реки, и оба побледнели.

Кириллова стала, будто споткнулась, сказала хрипло:

— Это Иркут. Рукой достать.

Но прошли еще сутки, а измученные люди покрыли всего лишь три, а может, четыре версты, и были, сдается, так же далеки от реки, как и раньше.

В полдень добрели до узкого неглубокого ущелья, заросшего стлаником. Никто ничего не сказал, но и без слов было ясно, что надо устраивать привал, отоспаться, подкрепить себя.

Катя пыталась снять со спины понягу, но побледнела, ноги у нее подломились, и Россохатский едва успел подхватить женщину. Он положил Катю в тень под утесом, отвинтил колпачок фляги. Руки у него крупно дрожали, и вода текла мимо плотно сжатого рта Кирилловой.

Андрей стоял над Катей, будто оглушенный ударом, боялся дотронуться до нее, чтобы не ощутить расслабленность остывающего тела.

Но взял себя в руки, стащил с жены кофту, чтоб легче дышалось.

Открыв глаза, Кириллова несколько секунд молчала и через силу улыбнулась.

— Спеши в Монды… Придешь с людьми… Не бойсь, отлежусь…

— Не болтай глупости, прошу тебя.

— Уходи, — настаивала она. — Не то оба помрем. И чуты́шка наш не родится.

Россохатский расстроенно махнул рукой.

В расщелинах скал кое-где сохранился снежник. Андрей торопливо набил фляжку мокрым, посеревшим снегом и положил ее на лоб больной женщины.

Она долго не могла заснуть, что-то частила в бреду, потом стала невнятно и глухо петь.

Россохатский прислушался, и у него закололо в груди.

Катя пела:

Вдруг она засмеялась, и Андрею стало так страшно от этого больного и бессмысленного смеха, что он вскочил, как мог быстро, и, помогая себе карабином, точно палкой, заковылял в сторону. Он даже не сообразил, что ружье заряжено и может выстрелить.

Еще не совсем стемнело, когда в небе появилась круглая луна, и всё вокруг окрасилось в уныло-блёклые тона. Россохатский сел на камень и замер.

Минул час или два. Над головой и плоской скалой висело черное, изъязвленное звездами небо. Луна заливала утес, возле которого беспокойно спала Катя, призрачными лучами, и он, отражая поток, мерцал острыми холодными искрами.

Иногда женщина выкрикивала рваные слова, и Андрею казалось: просит есть.

Было уже близко к заре, когда Андрей, взглянув на скалу, темнеющую рядом, увидел черную фигуру животного с короткими толстыми рогами. Бык стоял в лунном свете не шевелясь, и Андрею мерещилось, что слышит дыхание животного, спокойное и размеренное, как плеск равнинной реки.

Чувствуя во всем теле страшную усталость, не испытывая почему-то ни волнения, ни тревоги, Россохатский поднял карабин, навел ствол на грудь оленя — и спустил курок.

Медленно, почти равнодушно приблизился к упавшему со скалы изюбрю, погладил его по теплой шее и направился к Кате.

Она по-прежнему что-то бормотала во сне, всхлипывала и вздыхала.

Ему жалко было будить женщину, и Андрей вернулся к убитому быку. Подтащил тушу к лежанке, лег рядом, обнял одной рукой жену, другой оленя — и точно провалился в яму без дна.

В полдень, еще не проснувшись как следует, ощутил, что весь переполнен огромной радостью и, недоумевая, с чего бы это, открыл глаза.

Увидев изюбря, мгновенно вскочил на ноги.

С трудом разбудив Катю, кивнул на оленя, попытался втолковать:

— Теперь не умрешь… Видишь — мясо…

Кириллова пошевелила губами.

— Закопти быка… Спеши в Монды… Иди…

Кое-как убедив себя, что Катя права, Андрей занялся разделкой туши. Теперь он с удивлением думал о ночном выстреле, об этой сказочной удаче, которая случается только в снах… нет, даже в снах этого не бывает.

Он срубил и острогал вешала и принялся нарезать мясо, стараясь не глядеть на него пристально, чтоб тотчас не вонзить зубы.

Уже запалив коптильню, сообразил, что оленина сготовится нескоро. Ругая себя за оплошку, спустил в котелок часть грудинки и поставил суп на огонь.

Взглянув мимолетно на Катю, Андрей вздрогнул: она сверлила голодными прищуренными глазами куски мяса, сочившиеся в дыму, и судорожно глотала слюну.

Россохатский, стоявший перед котелком на коленях, вскбчил, вытащил из сумы топор и стал обухом разбивать оленью кость. Когда показался мозг, сотник осторожно вытряхнул его в кружку и снова полез в поняжку. Он долго и осторожно раскрывал жестяную баночку с солью.

Приподняв голову женщины, стал, точно ребенка, кормить ее с ложечки.

Кириллова ела, будто бредила.

— Ах, вкусно! — повторяла она, закрывая глаза и улыбаясь смущенной улыбкой больного и вынужденного пользоваться чужими услугами человека.

Поев, мгновенно заснула и опять пела какие-то песенки во сне. Слова были бесформенные, точно Катя внезапно лишилась зубов, и все фразы получались расплывчатые, как бормотание дождя.

Очнувшись, попросила есть, и Андрей покормил ее бульоном из котелка.

Вскоре убедился, что женщина спит, поел сам и стал собирать новое топливо для коптильни.

Он поддерживал огонь под вешалами трое суток. Надо было сильно продымить мясо, чтобы июльское тепло не погубило его.

Андрей надеялся, что Катя окрепнет и почувствует себя лучше за эти дни покоя и сытости, но ее продолжало лихорадить.

«Боже мой! — внезапно додумал Россохатский, разглядывая густые коричневые пятна на лбу женщины. — А вдруг ей пришло время рожать! Здесь, в глуши, без сил, без помощи! Что же мне делать?!»

Катя, словно услышав его мысли, слабо покачала головой.

— Не скоро… можеть, месяц… Ты иди… Иди без страха… Я тя во всю мочь ждать стану…

— Да… да… я пойду… непременно пойду…

Кириллова покосилась на Россохатского, нахмурилась.

— Когда нечё сказать, так и «да» за разговор сойдеть. Иди.

— Как же оставлю одну?

К исходу пятых суток, которые они провели у скалы, где был убит олень, Кириллова потребовала, чтобы Андрей немедля отправлялся в Монды.

— Иди. Оставь чуток мяса. Не губи нас.

— Ты больна и говоришь глупости, — попытался он в последний раз возразить. — Молчи, прошу тебя.

Катя заплакала.

— Сердце у меня зябнеть. Нешто не чуешь?

Андрей упирался до последней возможности, но женщина снова стала плакать, корила его, просила пожалеть ребенка, и Россохатский сдался.

Он соорудил навес, натаскал к нему огромную кучу хвороста. Потом выкопал неглубокую яму, сложил туда вперемежку с кусками снега копченое мясо; наполнил котелок водой. Подумав, снял шашку, положил рядом с Кирилловой.

Перед тем, как уходить, выбросил из сумы все, что в ней было, наполнил ее олениной и сел рядом с Катей.

— Карабин и шинель оставлю. Если злые люди — попугаешь ружьем. Но не забудь: в стволе ни одного патрона.

Помолчал.

— Не поможет, тогда — шашкой. Больше нечем.

Они обнялись. Катя всхлипнула было на груди Андрея, но тут же взяла себя в руки, пробормотала:

— Скучно времечко, пройди скорей.

Россохатскому до смерти не хотелось уходить одному, он надеялся, что Катя, может быть, передумает, но женщина кинула раздраженно:

— День не стои́т. Нечё тянуть.

Он попытался обнять жену еще раз. Катя отстранилась, нахмурила брови.

— До свиданья, целоваться некогда.

Он понимал ее состояние. Ей было хуже в одиночку, чем ему, и она нарочито сушила слова, боясь разреветься и передумать в последний миг.

Уже совсем собравшись в дорогу, он напился в ручейке, наполнил флягу. Показалось, что в спокойной воде потока его виски отражаются совсем не тем цветом, что борода.

«Волосы будто приморозило, — подумал он без особого волнения. — Побелели».

В следующее мгновение поднялся и, не оборачиваясь, зашагал на юг.

Только теперь, оторвавшись от Кати, он, кажется, до конца понял, чем стала ему в жизни эта грубоватая, невиданно красивая, единственная его женщина. Он не одолел еще и полуверсты, как почувствовал себя страшно одиноким, всеми заброшенным и забытым.

Внезапно Андрей остановился, как прибитый. К нему от скалы донесся глухой прощальный крик, последнее напутствие Кати. Россохатский в смятении зажал уши ладонями и кинулся по тропе.

Он твердо решил идти без больших привалов, с утра до вечера, добраться до людей, послать их на помощь Кате, а там — хоть под пулю.

Но почти сразу стал задыхаться, с трудом одолевал версту, а то и менее, в час. Однако все шел и шел.

Но река там, впереди, тоже, казалось, движется на юг.

Два дня он выдерживал это нечеловеческое напряжение, а на третий, забравшись в кедровый стланик, скинул суму, свалился и уснул намертво.

Пробудившись, ощутил, что нисколько не отдохнул, все тело разламывает невнятная боль, а неподалеку что-то шумит сильно и неровно.

Андрей решил, что измотался и голоден, протянул руку к суме.

Ее не оказалось рядом. Обеспокоенный, он вскочил, огляделся, и сердце, дернувшись, стало выбивать мелкую дробь. Остатки сумы лежали в десятке саженей от травы, примятой его телом. Ни в суме, ни рядом не было ни одного ломтя мяса. Значит, пока спал, сюда наведался медведь, и оленина исчезла.

Странное равнодушие охватило Россохатского. Горькая потеря ощущалась сейчас как стороннее дело, как беда, которая случилась с кем-то другим, бредущим по тайге почти без сознания.

И еще ему в голову явилась больная мысль, что теперь без сумы идти легче и проще. И он заковылял по тропе, уже ни о чем не думая и, кажется, ничего не ощущая.

Шел в полузабытьи, лицо горело, как жар, и в виски стучали быстрые, точно клюв дятла, молоточки крови.

Однако вскоре стал чувствовать многопудовую тяжесть ног, все ссадины и потертости на них, но старался забыть об этом и помнил лишь одно: Иркут рядом, и надо как можно скорей выйти к берегу.

Перед самой рекой сбился с коренной тропы. Нет, под ногами по-прежнему змеилась оленья дорожка, но он всё-таки заметил, что она кое-где заросла травой, кое-где упирается в молодые кусты — и понял: сошел на старую боковую тропу.

Пришлось повернуть назад и плестись к месту, где сбился с пути.

Потом уже плохо помнил, что с ним и где он. Ветки били в лицо, рядом плескались волны Иркута, и Андрей тяжко сползал к берегу, чтобы напиться.

Россохатский никогда прежде не болел, но часто видел, как хворают другие. И теперь ему мерещилось, что в него вцепились разом все недуги, какие только есть на земле.

Чувство голода, терзавшее еще совсем недавно, стало тупым и отдаленным, и снова явилась мутная мысль, что это не он, Россохатский, а кто-то другой, покачиваясь, спотыкаясь и засылая на ходу, тащится в тайге.

Однажды, свалившись у берега и немного придя в себя, он вспомнил Катю и решил: нельзя поддаваться слабости, у него нет на это права. Но встать с земли так и не смог. Ноги подгибались, кружилась голова, подташнивало.

Тогда решил ползти. Перед лицом плескалась и погромыхивала на камнях река. Монды и люди были совсем недалеко, и он требовал от себя не терять веры в удачу.

Прежде, чем потащиться вперед, заметил место, от которого начинал путь. К вечеру, выбившись из сил, оглянулся и увидел, что это место — старый, побитый грозой кедр, темнеет в четверти версты от него. Андрей поскрипел зубами, резко тряхнул головой, сбивая пот со лба, и двинулся снова, потому что на него укоризненно смотрела Катя, и ему тяжело было слышать ее молчание.

Когда совсем стемнело, он сполз к реке, опустил лицо в воду, напился. На какое-то время вернулось совершенно ясное сознание, и он понял, что умирает, что он позорно умирает, прожив маленькую, никчемную жизнь. Умирает, ничего не сделав для единственного на земле человека, которому так обязан, для Кати.

К ремню был привязан кусок золота, надо было давно бросить зряшный груз, но для этого уже не хватало сил. И тогда уныло подумал, что жизнь похожа на промывку песка: она отделяет все настоящее от пустой породы и растворяет грязь в общем безвестном потоке.

Он привалился спиной к молоденькой, дрожавшей на ветру березке и, мучительно морща лоб, попытался до дна понять поразившую его мысль.

Вот и конец, и ничто уже не изменит этого конца, и жизнь была, а не есть. Она была, вся его жизнь, как камень-обманка, пустая порода, без признаков настоящего счастья… Нет, все же было немного радости: Катя… Вот только это и было в его жизни стоящее — веселая, яркая золотинка в бедном бросовом кварце.

И он заплакал жалкими слезами обессиленного человека, всем своим существом ощущая, как слабеет сердце, рывками стучащее не то в груди, не то в горле.

И, уже почти мертвый, увидел вдруг нахмуренные глаза, и над ними фуражечку с красной звездой. Она летела навстречу, та фуражечка, и был пересверк шашек, и белые зубы Кати, и ее синие, будто зажженный спирт, глаза.

А вверху качались то звезды, то солнечное сияние — какая-то каша из неба, Млечного Пути и закатов.

…Рысь, долго сидевшая на суку и следившая за человеком, на рассвете спрыгнула вниз и, дрожа всем телом, сделала шаг к добыче. Короткий, точно обрубленный хвост кошки, темный на конце, стоял торчком. Кисточки острых ушей замерли от охотничьего азарта.

Рысь, вероятно, была больна и долго голодала. Черные баки висели клочьями; серовато-рыжая, кое-где светло-желтая шерсть не лоснилась, как обычно, а напоминала сосновую кору; бурые пятна на мосластых передних лапах, спине и худых боках почти не угадывались в бледных лучах рассвета.

Она опасливо втянула в себя воздух, поскребла когтями землю, и белые обводы вокруг ее глаз и губ мелко затряслись от страха и голода. Затем сделала еще один шаг к телу и сжала мускулы в комок.

Но в этот миг человек открыл глаза, и рысь круто кинулась в сторону.

На кедре резко закричала ронжа, свесила голову и, увидев, что человек опять не движется и безопасен, занялась своими делами…

Поздним июльским вечером в Кырен из Тунки прискакал встревоженный Артемий Грязнов. Все сорок верст он торопил коня, не давая ему переходить на шаг и нахлестывая витой сыромятной плеткой.

Расспросив встречных, где квартируют пограничники, он быстро направился на южную окраину искать командира.

В пятистенной избе, в это время уже никого не было кроме Вараксина.

Увидев входящего в горницу грузного распаренного человека, Степан поднялся ему навстречу. До сих пор начальнику пограничного отряда и торговцу не приходилось встречаться, однако Вараксин слышал о Грязнове. Артемий переправлял из северо-западной Монголии крупный рогатый скот и баранов, кожевенное сырье, овечью и верблюжью шерсть, топленое животное масло. Гурты доставлялись гоном через Монды и Тунку в Култук, на скотобойню.

Выслушав гостя, Вараксин тотчас позвонил уполномоченному особого отдела Варне и, ожидая его, стал уточнять у коммерсанта подробности.

Грязнов сообщил следующее. Третьего дня, разыскивая за Тункой забредшую в тайгу кобылицу — ей был срок жеребиться, — Артемий издалека заметил шалаш, коего там прежде не значилось.

Услышав топот его коня, из балагана вышли два человека. Один — сухой старик, другой — молодой. Оба с оружием, как видно, готовым к стрельбе.

Они оказались китайцы. Грязнов сначала подумал, что это спиртоносы или хунхузы, однако, поговорив с ними, решил: военные лазутчики Китая, может, Японии.

Незнакомцы знали фамилию Грязнова. Они, должно полагать, подумали, что им нечего опасаться коммерсанта, к тому же безоружного, — и напрямик предложили торговцу крупную сумму золотом, коли он поможет им перебраться в Китай.

Начальник, поди, понимает: у Артемия не было иного выхода, как согласиться для виду. Они столковались, что встретятся утром и немедленно вместе отправятся к рубежу.

Покинув китайцев, Грязнов тотчас поскакал в Тунку за верными людьми и милиционером. Но когда они в тот же вечер обложили шалаш, то оказалось: там уже никого нет.

Может, он, Артемий, и ошибся, не оповестив сразу пограничников, но — что было, то было.

Сказать короче, Грязнов уверен: не сегодня-завтра злоумышленники постараются перейти границу, и пусть начальник побеспокоится, чтоб этого не случилось.

Рассказ был мутноват и сбивчив. Трудно верилось в наивность лазутчиков, предложивших рискованную сделку первому встречному. Не вызывали доверия рассказы о золоте, о шалаше, который невесть зачем соорудили китайцы. Однако всякое случается в жизни!

Грязнов, заметив тень раздражения на лице Вараксина и поняв ее по-своему, кинул сухо:

— Я упустил — мне и ловить.

Поправился:

— Помогу, начальник.

— Спасибо. Сверх того, что сказал, более ничего не требуется. — Вараксин поднялся из-за стола и протянул руку торговцу. — Благодарствую.

Артемий свел брови к переносице, но тут же усмехнулся и направился к выходу. Однако, заметив входящего в избу Варну, задержался, проворчал, постегивая себя плеткой по сапогам:

— Так полагаю: границу станут переходить от Монд на Косогол. Там подходяще.

Помедлил немного, добавил:

— Поймаете, имя мое не треплите. Не они, так другие потом воткнут нож в спину.

— Это — Грязнов. Богат и много знает, — объяснил Степан Варне, как только они остались одни. — Хитер шибко, бестия. Вот послушай, что он мне тут плел.

Закончив рассказ, Вараксин спросил:

— Ну? Твое слово?

— Прикажи усилить наряды, особо — на бродах… — после короткого раздумья отозвался Варна. — Однако торговец морочит нам голову, Степан Григорьевич.

— Зачем?

— Затем, скажем, чтоб кто-то перешел границу в ином месте. Может такое быть?

— Нет, Ян Андреевич. Грязнов — старая лиса, понимает: мы встревожимся не только у Монд, а по всей границе. Тут что-то не так.

— Возможно. Позвони на заставу, предупреди: утром отправимся к ним. Если не возражаешь.

Выйдя с Вараксиным из штаба, Варна подумал вслух:

— Весной Кореньков и Шубалин видели следы на контрольной полосе. Нет ли здесь связи?

И сам ответил:

— Не исключено…

С первыми лучами солнца Вараксин и Варна выехали из Кырена. Кони ровно несли их по дороге, и Степан не торопил Каина — до Монд было около ста верст, и следовало беречь силы.

Путь бежал вдоль Иркута, то чуть отдаляясь от реки, то круто спускаясь к берегу.

На первом же привале выкупали коней и улеглись в тени берез отдохнуть. Впрочем, уже вскоре оба поднялись, и Степан, раскрыв планшет, принялся разглядывать карту. Некоторое время он водил по ней пальцем, высчитывая расстояние до Монд.

Варна, бросив взгляд на карту, сказал:

— Вон, верстах в тридцати от Байкала, Иркут резко поворачивает в горы. Почему?

Вараксин пожал плечами.

— А надо бы знать, начальник отряда, — улыбнулся латыш. — Мы на земле бурятов, рядом — монголы. Историю и легенды этих мест полезно изучать и помнить.

Степан по-мальчишески дернул чекиста за рукав.

— Расскажи.

Варна снова уселся на шинель, закурил.

— Хорошо. Слушай… Много веков назад западнее Монд жил молодой монгольский батыр Иркут. Охота заносила его в разные края, и однажды, преследуя раненого изюбря, он заехал далеко на восток. В самом конце дороги, уже решив поворачивать, встретил путник владыку той стороны, и старый Байкал пригласил юношу к своему очагу.

Они вели беседу и пили кумыс, и жирный барашек жарился на вертеле, чтобы гость не уехал домой голодный. Насытившись, Иркут простился с владыкой и собрался в путь. Но в тот миг вошла в юрту дочь старика, Ангара.

В легендах и сказках молодые люди влюбляются с одного взгляда. И это предание говорит то же: сердце Иркута забилось, как кабарожка, пойманная в силок. И сказал Иркут Байкалу:

— Нойон, я умру от тоски и горя, если ты не отдашь за меня дочь. Я пришлю сватов. Что услышат они?

Не сразу отозвался Байкал и крутил в раздумье усы, побелевшие за долгий век. Но вот согласно кивнул головой.

— Шли людей. Они не испытают обиды, гость.

Иркут помчался домой и послал сватов, и возвратились они в аймак батыра с приказом владыки: пусть Иркут спешит к Ангаре и возьмет ее в жены.

Жених спросил гонцов:

— Вы видели девушку? Говорили с ней?

— Зачем? — удивились те. — Воля отца — закон для дочери. Таков обычай.

— Вы правы, родичи, — согласился Иркут. — Итак, я, еду. Готовьте пир. Режьте кобылиц и баранов.

И он отправился в путь. Ехал по Тункинской впадине не торопясь, забыв слова владыки, чтоб спешил. Ибо — еще от предков мысль: не лети сломя голову за невестой, ты помолвлен, и она твоя.

Были в пути большие привалы, и была охота в камышах Коймарских болот, и слышали Бычьи горы, как пел Иркут песни своих пращуров. Он еле сдерживал нетерпение: юность и торопливость почти всегда родичи, это так.

И вот, когда до Байкала остался всего один дневной переход, примчалась к Иркуту болтливая речонка Култучная.

— Батыр! — закричала она. — Твоя невеста сломала закон предков и опозорила слово отца! Ангара сбежала к Енисею, батыр!

И закипел люто Иркут, и застонал от обиды и злости, закричав: «Не уйдет негодная от меня!». И сильно рванул повод. Не разбирая дороги, сметая всё на пути, бросился, он наперерез беглянке через горы. И там, где мчался Иркут, расступились хребты и возникло ущелье длиной в сто верст.

Но опоздал батыр, и Енисей уже целовал Ангару, и звук их поцелуев, как хохот дьявола, был взбешенному Иркуту.

Так говорит легенда…

Варна усмехнулся.

— Мы не женихи, но всё же надо торопиться, Степан. Опоздавшему к столу — достаются кости. Это тоже мудрость Востока.

Товарищи быстро подтянули подпруги и сели на коней.

В Монды добрались к сумеркам. Пограничники доложили: на участке всё спокойно.

Следующая ночь тоже прошла тихо, вблизи границы никто не появлялся.

Утром донесли из Кырена: туда прискакал посыльный Грязнова и передал записку для Вараксина. Артемий сообщал: таскаясь по лесу специально, чтобы обнаружить следы злоумышленников, он наткнулся на труп старика-китайца, сильно изрезанный ножом. Старца, надо думать, убил его компаньон — сильный молодой парень. Теперь злодей непременно постарается перейти рубеж.

Выслушав телефонное сообщение, Степан некоторое время молчал, потом обернулся к Варне.

— Скачи в Тунку, Ян Андреевич. Разберись во всем сам.

Выслушав Степана, чекист заметно оживился. Он покрутил длинные седоватые усы, кивнул.

— Ты прав. Не будем терять времени.

— Возьми заводного коня, Ян Андреевич. До Тунки без малого полтораста верст. С тобой отправится ординарец.

Они простились.

Пограничные наряды продолжали наблюдать за бродами и тропами на Косогол. Местных жителей предупредили об опасности. Но ничто не нарушало спокойствия рубежа.

Через неделю из Тунки в Монды вернулся Варна. Отыскав Вараксина, он молча положил перед ним понягу покойного китайца, его винтовку и покачал головой.

— В поняжке мелкое барахло, Степан. Не за что зацепиться.

Вараксин усмехнулся.

— Ты полагал, там окажутся паспорт и агентурные донесения?

— Нет, но все же…

— За что убит старик?

— Не знаю.

— Понятно. Но догадки-то есть?

— Самые общие. Старик и молодой пришли с севера. Вероятно, с берегов Китоя. Перед Тункой они пересекли небольшое болотце. Я оглядел следы. Оба китайца несли немалый груз: очень глубоки отпечатки. Значит, в поняге убитого была кладь, которой там уже нет. Молодой ограбил старика. Но, возможно, убийца лишь стремился имитировать грабеж?.. Они тянули к границе, это не вызывает сомнений. Правда, шли они странно: сначала спустились в Тунку вместо того, чтобы сразу идти на Монды. Похоже, в Тунке или возле нее у них была явка… Вот все, что пока могу сказать.

— Ну, что ж — и это немало. Теперь знаем: Грязнов не врет или не очень врет, и надо держать ухо востро.

Вараксин похрустел пальцами, спросил:

— А может, он ждет, тот, молодой, когда успокоимся и развесим уши? И лишь тогда пойдет на Иркут?

— Может быть. Если он, понятно, уже не пересек границу.

Но Лю был еще на русской территории, хотя и рядом с рубежом. Для этого были веские причины. Ему пришлось в последнюю минуту убрать Дина. Нет, Лю не собирался так жестоко поступать с соотечественником. В конце концов старик вел себя до самого конца вполне благопристойно. Судьбу Дина решил Грязнов.

Они встретились с торговцем в пяти верстах севернее Тунки, как и условились еще там, возле Кяхты. Грязнов сообщил, что все подготовлено к переходу границы: рисунок маршрута, запас провизии, патроны, бинты. Однако Артемий добавил, что без него китайцы не сумеют одолеть Иркута. В Тункинском аймаке кроме пограничников действуют отряды ЧОНа и политбюро. Политбюро — это чрезвычайка, которую возглавляет Цейтлин, — старый волк, прошедший многолетнюю школу подполья. Он отменно знает уловки тайной войны. В двадцать первом году политбюро перебралось из Торов в Тунку, и не будет ничего удивительного, если чекисты или милиционеры наткнутся на китайцев. Между пограничниками, политбюро, ЧОНом и милицией — тесная связь. С гражданским населением установлена система сигнализации. Коли Дин и Лю не дураки, они должны понять, чем это пахнет.

— Что ты хочешь от нас, Артемий? — спросил Лю, ясно давая понять Грязнову: он отлично понимает смысл разговора.

Торговец усмехнулся. Услуга за услугу. Грязнов выведет китайцев к рубежу, поможет им форсировать реку, но взамен требует указать путь к Золотой Чаше. Им больше не попасть туда, и остатки огромного клада пропадут зря.

Лю иронически взглянул на Грязнова.

— Я мог бы сочинить все, что угодно, Артемий, и назвать любое место на Шумаке. Но я — порядочный человек и не поступлю так. Ничего не скажу. Мы дадим тебе много золота, оно вполне окупит и твои расходы, и твой риск.

— А что думаешь, старик, ты? — спросил торговец, наливаясь кровью.

Дин промолчал.

— Ладно… — скривился Грязнов. — Давайте металл. Я вижу, с вами плохо вести коммерцию.

Лю и без доводов торговца понимал: одним, без помощи Артемия, рубеж не перейти. Грязнов здесь свой человек, он не раз легально пересекал границу, и лучшего проводника не придумать.

После недолгих колебаний китаец пересыпал в мешок торговца полпуда золота, и они расстались до ночи. Перед зарей Грязнов подгонит к стоянке лошадей, и все отправятся в Монды. В случае, если наткнутся на красных, коммерсант выдаст китайцев за своих помощников. Соответствующие документы подготовлены. А дальше, как небо даст.

Торговец появился в условленное время. У него было помятое, усталое лицо, белки глаз покраснели, — похоже, он совсем не ложился спать.

Соскочив с лошади, Грязнов тотчас сообщил нехорошую весть: на границе объявлена тревога, усилены наряды. Надо полагать, китайцев заметили на подходах к Тунке.

— Что предлагаешь, Артемий? — спросил Лю, мрачно сдвигая брови. — Я не верю тебе, Грязнов, но все-таки — что предлагаешь?

— Надо ждать. Я съезжу в Монды и погляжу, как там.

Дин, за все время разговора не проронивший ни слова, криво усмехнулся и ушел в шалаш.

— Моя спи, — коротко бросил он Грязнову. — Много говоли — мало делай.

Тогда Артемий отвел Лю Джен-чана в сторону, сказал, понизив голос:

— Не будь дурак, парень. Скажи, как пройти к Чаше. Ты все одно не сумеешь выбрать металл. А мне когда-нибудь уходить из России. Советы рано или поздно схватят за горло. Не хочу бежать нищим. Ну?

— Нет. Я дал тебе большое богатство, Грязнов. Хватит. А Чаша нужна самому. Я еще вернусь туда. Мои ноги моложе твоих.

Артемий помолчал.

— Черт с вами! — вспылил он внезапно. — Ты молод и глуп! К Чаше ведь может возвратиться и Дин. Без тебя…

— Вон как!.. Но что тебе надо?

— У тебя голова. Думай сам.

— Петляешь словами, как лисица хвостом. Говори прямо.

— Хорошо. Скажу. Дин стар и сильно отощал в тайге. Он будет, как гиря на твоих ногах. Там, на границе.

— И что же?

— Пусто у тебя под шапкой, парень. Или я говорю неясно?

— Не стану убивать старика, Грязнов. Он не заслужил смерть.

— Знаю. Однако может сорвать переправу. Тогда конец. И тебе, и мне.

Лю долго не произносил ни слова. Он думал о том, что Артемию ничего не стоит предупредить пограничников и что глупо беречь чью-то жизнь, рискуя собственной. Грязнов не отвяжется, пока Лю не примет его условий. Но выдать прохвосту тайну Золотой Чаши он тоже не может. За что этой жирной свинье такая удача? А если убить Грязнова?.. Нет, без проводника не обойти красных. Ну, ладно, Лю уберет Дина, в конце концов старику и в самом деле пришел срок переселяться в лучшее царство. Но что от этого получит коммерсант? Переправить через границу одного много легче, чем двоих. А может, торговцу не дает покоя золото старика?.. Ах, жадная, наглая скотина!

— Что решил? — поинтересовался Грязнов, пытаясь разглядеть лицо Лю в жидкой желтизне рассвета.

— Хорошо, Артемий. Уберу Дина. И отдам тебе его золото. В один рот две ложки пихаешь, купец! — Пристально посмотрел на торговца, процедил сквозь зубы: — А не убьешь ли ты меня самого потом? Ты ведь и так можешь, Артемий.

— Это разумный вопрос, — усмехнулся Грязнов. — Но ты мало подумал. Два покойника — слишком. Следы могут привести в мой дом, а я не люблю тюрьму. И дешево в ней проживать, да накладно. Итак, что решил?

— Хао. Уйди куда-нибудь. Я убью старика. Где кони?

— В распадке. Я ухожу. Но мы — честные люди, и ты сдержишь слово.

— Да. Уходи.

Тучи, собравшиеся было ночью над Тункинскими гольцами, разбило ветром, и день занимался ясный и, кажется, жаркий. Проводив торговца до распадка и убедившись, что кони там, Лю повернул к шалашу.

Он шел медленно, нарочито убеждая себя, что Дин бесполезен, ленив, скрытен, и никто не знает, какие у старика мысли, может быть, он давно задумал убить его, Лю, конечно же, давно решил, еще там, на Шумаке, само собой разумеется, решил старая грязная собака! И нечего ждать, когда он приведет план в исполнение и заберет все золото, стоившее таких неимоверных усилий молодому, полному сил человеку!

Дин пробудился и уже сидел возле шалаша. Жмурясь от наслаждения, он разглядывал желтые камешки, высыпанные на ватник из прочного холщового мешочка. Старик был так увлечен золотом, что заметил Лю Джен-чана в последний миг. Быстро повернувшись к нему спиной, Дин торопливо спросил:

— Твоя зачем смотли?

— Просто так, — проворчал Лю, и его ладони от волнения покрылись потом. — Вставай, старик. Надо поговорить.

Когда Дин поднялся, Лю ткнул его ножом в живот и, схватив за ворот, стал колоть в грудь, в руки, в лицо.

Старик почему-то не падал. Он кинул уцелевшую от порезов руку за пояс, где у него висел нож, но Лю, перехватив это движение, ударил его в кисть, потом в горло.

Дин медленно осел на землю, молча, снизу вверх поглядел на плывущее перед ним лицо и, закрыв глаза, опрокинулся на спину.

Лю несколько секунд стоял возле тела. Убедившись, что старик мертв, вытащил из его скрюченной ладони самородки, поднял мешочек с золотом и отнес в шалаш.

Затем вернулся к телу и, затащив его себе на спину, поспешил к болоту. У кромки трясины положил ношу на землю, разделся и, снова подняв труп, полез в глубину.

Когда совершенно измотанный и перепачканный грязью он вышел к одежде, рядом с ней, за деревом, стоял Артемий.

Лю молча отмылся в ручье, и они, не говоря друг другу ни слова, направились к шалашу. Нырнув в него, Лю тотчас вернулся к торговцу.

— Вот, — прохрипел он, протягивая золото. — Это — все. Больше я ничего не должен, Артемий. Едем?

— Да. Ты — порядочный парень, Лю. Однако — о деле. Лучше ехать ночами. Я не настаиваю, но думай сам.

Китаец поиграл желваками скул, взглянул на Грязнова исподлобья.

— Не могу торчать тут. Дин рядом.

— Да. Понимаю. День ты проведешь в распадке, вместе с лошадьми. Как только стемнеет — приду. Там, в ущелье, роща, тебя никто не увидит.

— Хорошо. Пошли в распадок.

Зашвырнув вещи убитого далеко в кусты и надев понягу, Лю присоединился к Грязнову.

В густой роще, неподалеку от ключа, паслись оседланные лошади.

Распутав ноги одной из них, Артемий сказал:

— Оставлю тебе двух коней. Второй пойдет в запасе. Вернусь на закате солнца.

Как только вдали растаял звук копыт, Лю подошел к источнику, тщательно отмыл оставшиеся на руках и одежде пятна грязи, сел подле коней и задумался.

Грязнову нельзя верить. Он может привести сюда красных, и они схватят Лю, как козла, попавшего в самолов. Артемий попытается сам отыскать Чашу. Ведь теперь он твердо знает: золото водопада Шумак — не выдумка и не ложь.

Значит, надо удалиться в сторонку и оттуда следить за местом, где пасутся лошади.

Лю так и сделал. Пройдя полверсты, он продрался через сплетения стланика и, настелив травы, лег. Надо хорошо выспаться до вечера. Ночь будет трудная и потребует много сил… Где сейчас Грязнов, что делает?

…Поторапливая коня, и без того быстро бежавшего домой, Артемий устало морщил брови. Он был сильно расстроен: Лю так и не сказал ничего о Золотой Чаше. Нет, коварство этого негодяя вынуждает его, Грязнова, пойти на крайние меры. Мальчишка не уйдет за границу и не унесет с собой тайну водопада Шумак. Посты на Иркуте пристрелят прохвоста — торговец позаботится об этом.

А вдруг китайца возьмут живым или только ранят? Ведь он может выдать Грязнова! Такое нельзя допустить. Надо убедить Лю, что в плену его ждут неслыханные пытки и смерть. Тогда он станет драться за жизнь, как зверь. И сдохнет под пулями русских.

Дома торговец набросал письмо Вараксину и, вызвав подпаска, велел немедленно скакать в Кырен.

И круглое, бесстрастное лицо Артемия на одно мгновение исказила злая, торжествующая усмешка.

Люди напряженно всматривались в темноту, мучаясь от желания курить и размять кости. Иногда пограничникам казалось, что напряжение и тревога последних дней излишни и все на рубеже тихо и обычно.

Даже Вараксин, лежавший в эту ночь с бойцами у брода, стал подумывать, не морочит ли их Грязнов, пытаясь придать заурядной поножовщине характер значительного преступления? А для чего? Может, таким образом пытается втереться в доверие? Не исключено…

Степан поежился. Черные лохматые тучи низко висели над рекой, лишь изредка открывая луну. Было прохладно.

Чувствовалась близость рассвета. Небо на востоке чуть посерело, и где-то в кустах, на берегу, негромко вскрикнула ронжа.

И именно в эту секунду неподалеку от Вараксина зашуршали камешки, и во мраке обозначилась расплывчатая фигура. Человек шел к броду, часто останавливаясь и замирая.

Он даже не успел добраться до воды, когда рядом с ним выросли люди и прозвучала короткая, как удар, команда.

Лю вздрогнул, остановился и медленно поднял руки. Почти в грудь ему упирался штык.

— Хуньдань! — не сдержав себя, выругался китаец. — Паньту![71]

Он сразу же подумал, что Грязнов, эта подлая лиса, не только ограбил его, но и выдал русским! А может, и Артемия взяли?

Не давая прорваться бешенству, Лю топтался на месте, пытаясь увидеть в сером воздухе спуск к броду.

Вараксин приказал тотчас вести задержанного в Монды. У китайца отняли понягу и карабин.

— Поищите нож! — распорядился Степан. — Должен быть.

Молоденький красноармеец торопливо обшарил задержанного, пожал плечами.

— Нету ножа, начальник.

Китайца вели натоптанной тропинкой вдоль реки. Вараксин поторапливал Коренькова и бойцов, шагавших за перебежчиком.

Лю шел молча, сгорбившись, странно волоча ноги, будто из него вдруг вынули кости и всё тело потеряло опору. Но внезапно толкнул ближнего бойца, вырвал из-за голенища нож и, полоснув Коренькова по груди, кинулся в воду.

Это уже было отчаянье. Красноармейцы почти сразу настигли Лю, выволокли его из реки, положили на камни. Китаец тупо смотрел на дула винтовок, наведенных на него, и, тяжело дыша, скрежетал зубами.

Вараксин велел связать руки арестованному, спросил Коренькова:

— Сумеешь сам дойти, Зосима Авдеич? Или носилки рубить?

— Не! — старик покачал головой. — Ничё. Не достал он меня, варнак. Так, поцарапал маленько.

В Мондах китайца развязали. Вараксин послал вестового за Шубалиным и Варной.

Вскоре уполномоченный особого отдела и красноармеец вошли в дом.

Еще до их прихода Степан пытался начать допрос, но Лю мрачно крутил головой, показывая на уши и язык, не говорил ни слова.

Вараксин кивнул Шубалину на задержанного, проворчал:

— Делает вид, что ни черта не понимает по-русски. Поговори с ним по-своему, Ваня.

— Ладына, — усмехнулся боец. — Я сейчас ему все говоли.

Повернулся к Лю, спросил:

— Нинь син шэмма?[72] Твоя китаец?

Лю что-то пробормотал, с ненавистью глядя на Шубалина.

Красноармеец повернулся к Вараксину, развел руки.

— Я не понимай, что она говоли.

Старый член партии латыш Варна много лет провел в эмиграции и с грехом пополам говорил на нескольких европейских языках. Он присел к столу, внимательно осмотрел задержанного, спросил:

— Вот лэнгвиджиз ду ю ноу?[73]

Лю безмолвствовал.

Варна повторил вопрос по-французски.

Лю не проронил ни звука.

Тогда уполномоченный особого отдела поднялся со стула, подошел к арестованному вплотную, сказал негромко:

— Не вей веревку на свою шею, парень. Ты шел из России — и хочешь, чтоб я поверил, будто ни слова не понимаешь по-русски… Не тяни. Мы — занятые люди.

— Хорошо, — внезапно отозвался Лю. — Скажу все. Но, господа, каждый заботится о себе, я — тоже. Будем вести честную игру.

— У нас нет ни времени, ни охоты играть, — хмуро возразил Варна. — Изволь отвечать на вопросы.

— Тогда мне нечего сказать вам, господа.

Шубалин, услышав это, побагровел.

— Твоя есть собачья голова! Твоя бить надо!

— Погоди! — остановил его Вараксин. — Не шуми. Давай ты, Ян Андреич.

Варна спросил Лю:

— За что убит старик? Как его фамилия?

Лю молчал, соображая, нашли ли русские труп Дина или о его смерти сообщил Грязнов. Подумав, решил, что это не имеет значения, главное — знают. Выходит, запираться бессмысленно.

— Я защищался. Он хотел отнять мое золото.

— Отнять? Слабый старик решил ограбить тебя?

— Он — опасный человек.

— Его фамилия?

— Не знаю. Он напал на меня у Тунки.

— Откуда золото?

— Купил. У верных людей.

— Назови их.

— Не продаю своих, командир.

— Будет выгодно — продашь и себя. Не так ли?

Лю натянуто улыбнулся.

— Выгодно — другое дело. Но вы сулите не деньги, а пулю.

— Каждый получает, что заслужил. Фамилия? Подданство?

— Ван. Подданство — Америка. Соединенные Штаты Америки.

— Допустим. Как попал к нам? Когда? Кто помогал?

— Не буду отвечать. Надо столковаться сначала. Золота в этом мешке вам всем хватит до конца жизни. Отпустите меня. Тогда расскажу все.

— У малого ума длинный язык. Ты явно ошибся воротами, парень.

— Все люди одинаковы. Всем нужны деньги и счастье.

— Не за чужой счет. Такое годится лишь сволочи.

Вараксин приказал увести арестованного. Когда дверь за ним захлопнулась, сказал Варне:

— Может, зря возимся? Это ж гад. Хороший удар по зубам развяжет ему язык.

— Нет! — покачал головой Варна. — Нельзя пачкать рук. Отправим в Иркутск. Там его могут знать.

Потом долго рассматривал золото, вынутое из поняги и в удивлении покачал головой.

— Что такое? — поинтересовался Вараксин.

— Занятные самородки. Все окатаны. Я не знаток золота, но одно из двух: или это дело рук человека, или все камешки — из воды.

Доставить арестованного в губернский город поручили Коренькову и Шубалину.

Когда выехали за околицу, Лю сказал:

— Здравствуйте, господа? Могу ли я говорить?

Зосима усмехнулся.

— Здесь не все господа. Есть и хорошие люди.

Лю Джен-чан повернулся к Шубалину, произнес шепотом:

— Цяньби… У меня есть цяньби, парень. Ты можешь чжэн-ди цянь хэнь до… Мне нужна цзыю[74], земляк.

— Чё он бормочет? — полюбопытствовал Кореньков.

— Она говоли — деньги давай. Она — глупая люди.

— А-а, деньги! — Зосима понимающе кивнул. — Добрая штука. Одначе, на них головы не купишь.

Он подсел к связанному арестованному вплотную, кинул, свертывая папиросу:

— Ты свое отплясал, милейший. Смирно сиди.

— Ладно, — поморщился Лю. — Только не болтай, ради бога, и не тычь меня штыком в бок. Видно, и в самом деле, отходил по этой земле бедный китаец Ван.

Варна долго уговаривал Степана не отправляться на охоту далеко. Чекист полагал, что начальник отряда все-таки плохо знает тайгу, может запутаться и даже погибнуть в глуши.

Но Вараксин лишь ухмылялся. Наконец сказал вполне серьезно.

— Сегодня — овсянка, завтра — овсянка, бойцы — не кони, ей-богу. Грешно жить в лесу и не отведать дичи. — Вздохнул. — Обалдею вовсе, коль не ублажу душу.

Ян Андреевич, разумеется, понимал товарища. Деятельный и подвижный, привыкший за годы войны к постоянному риску и бурной смене событий, уралец явно тяготился размеренной и в общем-то спокойной жизнью на рубеже.

Без малого год минул с той поры, когда отряд появился на границе. За это время не случилось никаких особых происшествий, если не считать поимки небольшой группы офицеров, пытавшихся перейти Иркут, да вот еще задержания китайца-уголовника, отправленного недавно в город.

Нет, прохлаждаться Степану, понятно, было некогда: он занимался с людьми военным и политическим делом, готовил хозяйство к зиме, заводил связи с таежниками.

Как-то в штабную избу постучались братья Леоновы.

Старший, Евсей, войдя в горницу, не то кивнул, не то поклонился.

— За дверью — Васька. Брат. Пустишь?

— Зови.

Евсей вышел в сени и вернулся с младшим Леоновым. Большак вел Ваську за руку, точно мальчонку, и это вызвало у Степана мимолетную улыбку.

Евсею было сорок или сорок пять лет — видать, вдвое больше, чем меньшому.

Лохматые низкорослые кряжи, они удивительно походили друг на друга. Аспидно-черные бороды, мрачные глаза с синеватыми белками, чуть приплюснутые носы были у братьев совершенно похожие, точно выделанные по одной мерке.

— Садитесь, — кивнул Вараксин на лавку. — По делу или так?

Евсей, не отвечая, достал из кармана трубку, набил табаком, спросил:

— О Леоновых слыхал, нет?

— Слыхал, — сказал Вараксин, припоминая, что кыренцы не раз говорили ему о братанах. Леоновы и летом и зимой пропадали в тайге: мыли песок, били соболя и медведя, а в худую пору и белковали. Они надежно изучили тропы и реки Восточного Саяна, знали повадки всякого зверя, попадали в лесные пожары, голодали. Однако ничто не могло отвадить сибиряков от тайги, и братья снова исчезали в горах.

Евсей поджег табак в трубке, молвил, обкипая дымком:

— Мы — шабры, командир. И оттого жить по-соседски должны. Так?

— Верно говоришь, — согласился Вараксин. — Нам без народу границу не устеречь, да и вам без нас, полагаю, худо.

— Столковались, значит, — заключил большак и поинтересовался без всякой паузы: — Припасу дашь?

— Пороху, что ли? — подивился Степан тому, как круто переломил разговор старший Леонов.

— И пороху, и дроби, и пуль, коли не жаль.

Он снизу вверх посмотрел на рослого командира, добавил:

— Не просто так. Даром — нехорошо. Дичью уплачу, или золотишком, или еще как… А то на лесованье пойдешь, так я тя по любой тропе проведу.

— Добро, — согласился Вараксин, — дроби и пороху дам. Боевые патроны не могу. Не положено.

— И на том благодарствую, паря.

Евсей некоторое время молчал, посасывая дым из трубки, и внезапно полюбопытствовал:

— Слыхали мы с Васькой: китайца вы загребли. И самородки, сказывают, взяли у ходи. Можно верить людям?

— Можно, — неохотно отозвался Степан.

— Ага. А не вякал тот ходя, откуль золотишко?

— Нет.

— Мы с Васькой весь век по золотцу стараемся. Любопытствуем, стало быть, откуда окатыши. Но ежели о том нельзя — молчи. — Прощаясь, сказал Вараксину: — В тайгу пожелаешь — покличь. Отказу не встретишь.

Знакомством с такими людьми пренебрегать не следовало, и Степан написал бумажку, чтоб Леоновым на складе выдали порох и дробь.

Братья ушли.

Теперь Варна, знавший о визите таежников, посоветовал Вараксину взять проводником на охоту Евсея или Ваську.

Начальник отряда подумал, поскреб в затылке, отказался:

— Сам пойду, либо кого из своих возьму.

— Отчего ж?

— Да так… — неопределенно отозвался Степан.

— А может, все же останешься? — попытался еще раз отговорить товарища Варна. — Дел у нас выше ворота.

— Нет, пойду, — не согласился Вараксин. — На сутки всего.

Чекист внимательно посмотрел на приятеля и вдруг подумал, что война давно минула, что нельзя людям годами жить одной службой, что непременно нужен человеку отдых, отдушина, игра для души.

— Бог с тобой, иди, потешь себя, — вздохнул Варна, — однако всё равно одного не пущу.

Степан весело подмигнул чекисту, пробасил что это — совсем другое дело и сообщил: все продумано, в Саян с ним пойдет Зосима Кореньков. Еще добавил: на лесованье отправится за Монды.

Вараксин в тот же день, заложив в тачанку штабных лошадей, выехал на заставу.

В Мондах отдыхать не стал. Уже смеркалось, когда они вдвоем с Кореньковым вышли на запад по Иркуту. За спиной у Степана темнел карабин, а для Зосимы сыскали в селе дробовик-курковку.

Зосиме Авдеевичу тоже хотелось побаловаться охотой, и промысел у них пошел не то, чтобы добычливо, но достаточно весело.

К полной темноте старик сшиб двух глухарей-петухов, и одним они поужинали, разложив костер в невысокой пещере.

У них был такой уговор: Степан бьет зверя, а Зосима — птицу. И потому на утренней зорьке Кореньков даже не вскинул ружье, когда с одного из отстойников перелетела на соседнюю скалу маленькая зубатая кабарга.

Олешек был еще в полете, когда прогремел карабин Вараксина. В следующий миг Степан передернул затвор, но кабарожка исчезла.

— Шерсть, стало быть, тут, а мясо улетело, — беззлобно пошутил Зосима.

Страшно негодуя на себя за промах, Вараксин тем не менее уверял старика, что этого самого плевого олешка он-таки подшиб, но не слишком сильно. И если б Кореньков не был такой лентяй, какой есть, то они могли бы пройти еще немного и подобрать животное.

Таежник молча ухмыльнулся, чем еще больше распалил душу командиру.

Вараксин совсем возмутился, буркнул, что бес с ним, с Зосимой, а он, Степан, идет искать подранка. Молчком ругая себя за усмешку, какую допустил в отношении уважаемого человека, Кореньков поплелся вслед за взъерошенным Степаном делить шкуру неубитого зверя.

Они отмерили версту, потом пять, но никаких признаков крови не заметили. Зосима понимал, что искать олешка в тайге — всё одно, что удить рыбу в колодце, однако шел за начальством, не желая ссориться.

— Ну, буде, командир, — проворчал старик, когда уже стали гудеть ноги. — Чё попусту тайгу топтать?

Но Вараксин ничего не отвечал, и брови на его запотевшем лбу сошлись к переносью.

Ночевали на полянке, в заветерье. Не разжигая костра, поели всухомятку и улеглись спиной друг к другу убивать время до утра.

На рассвете Кореньков, уверенный, что командир остыл за ночь, спросил:

— Ну, теперича назад пойдем, Степан Григорьич?

— Чего?! — вскипел Вараксин. — Я тебе говорю — подбил, а ты надсмехаешься!

— Да не шучу я! — тоже рассердился Зосима. — Одначе, сколько ж можно ходить по-пустому?

Степан внезапно попросил:

— Ну, еще маленько, голубчик… Ей-богу ж зацепил!

И Зосима, мотая сухонькой головой, сердясь и посмеиваясь одновременно, снова потащился за начальником вблизи Иркута.

Они не прошли еще и полверсты, когда Степан, издав победный крик, свернул с тропы и бросился в кедровый стланик.

— Вот он! — закричал Вараксин озадаченному Зосиме. — А тоже корил, старый хрыч!

Легко пробежав десяток шагов, Степан подскочил к кустам. И вдруг отпрянул, широко открыв глаза.

Перед ним, раскинув руки, лицом вверх, лежал потемневший тощий человек в измызганном английском френче.

Степан растерянно сказал подоспевшему Коренькову:

— Вон чего мы с тобой налесовали, старик. Беляк. Мертвый, надо полагать.

Зосима опустился на колени, прижал ухо к груди офицера, протянул неуверенно:

— Будто бы постукивает… сердце-то… Не помер, выходит. Постой малость — оживлю.

Старик достал из чехла нож, острым концом разжал офицеру зубы и потихоньку стал лить спирт из фляги. Человек глухо застонал, но глаз не открыл.

— Носилки ладить надо, — проворчал таежник. — Он легонький, беляк-то, унесем как-никак.

— Ну его к черту! — поморщился Вараксин, понимая, что охота вконец загублена. — Стану таскать всякую падаль. Поищи, может, документы какие…

Кореньков порылся в карманах офицера и подал Вараксину книжечку в картонной обложке и несколько темно-желтых камешков и лепешечек.

— Самородки, — пролепетал он, обеспокоенно покачивая головой. — Такие ж, как у китайца. У того, что на Иркуте взяли.

— Самородки?.. — задумался Вараксин и внезапно кивнул. — Руби палки, старик. В Монды потащим.

Но Зосима, казалось, не обратил внимания на слова Степана. Он напряженно всматривался в какую-то вещь, прочно привязанную к ремню офицера. Глаза таежника округлились от удивления.

— Не может того быть… — почти испуганно пробормотал старик.

— Ну, что там еще? — недовольно заметил Вараксин. — Торопись. Неблизкая дорога!

Но Кореньков продолжал разглядывать поразивший его предмет. Наконец лихорадочно расстегнул на офицере кожаный ремень и, сняв его, подал командиру.

К поясу был привязан тускло поблескивающий кусок золота, размером и формой напоминающий рог лося-трехлетка.

Зосима сказал почему-то шепотом:

— Сколь хожу по тайге, а такого не видывал, паря. Тут добрых десять фунтов, небось. Диво!

Вараксин повертел в крепких обкуренных пальцах кусок жильного золота, пожал плечами, отдал его старику.

— Ладно, несем, пока жив.

Кореньков быстро срубил две палки, переплел их ветками. На жесткие носилки положили бесчувственного офицера.

В нем и впрямь не было никакого веса, и они несли его, перебрасываясь редкими фразами, смысл которых заключался в том, что вот стали лекарями своему врагу, ни дна ему, ни покрышки, не в срок под руку подвернулся.

Но это, пожалуй, было только так, для виду, а в душе Вараксин понимал: коли беляк выживет — может навести их на металл, в каком большая нужда.

Сам Степан относился к золоту с равнодушием и даже презрением. Уралец, выросший вблизи золотоносных копей Миасса, он, разумеется, знал ему цену, но не мог вытравить из себя въевшегося пренебрежения к богатству, с которым в его сознании отождествлялся буржуй.

В полдень, прямо на тропе, решили отдохнуть.

— Слышь, командир, — заговорил Кореньков, набивая короткую трубку табаком. — А чё, ежли и в самом деле откроется золотой клад? Будет нам какая награда?

— А? — механически отозвался Вараксин. — Какая награда, Зосима?

— Ах, господи боже мой! — рассердился таежник. — Уши у тя дырявые, право!

— Плюнь, старик! — нахмурился Вараксин. — Какая нам к дьяволу с тобой награда нужна? Сыты, здоровы, революция живая. Чего еще порядочным людям желать?

— А-а, ну да… само собой… — недовольно протянул Кореньков. — Понимаю, чё уж там… — Вздохнул. — Так мыслю — золото революции не помеха. А с ним славно пожить можно!

Степан покосился на старика.

— Все одно и то же. Дальше «б» букв не знаешь.

— Не понять те, — пробурчал сибиряк. — Ты ему, золоту, цены не ведаешь, Степан Григорьич.

Как ни легок был умирающий офицер, но нести его на такое расстояние оказалось неловко и трудно. Ночь застала людей на половине пути; пришлось устраивать привал и жечь костер, дожидаясь утра.

В Монды пришли только к концу следующего дня.

Вараксин, простившись с Зосимой, уложил офицера в тачанку и погнал коня к Кырену.

Тощий и темный, офицер лежал на сене, не шевелясь, и, казалось: теперь он точно помер.

Приехали уже поздно, правда, при полной луне.

Осадив лошадь у штаба, Вараксин торопливо прошел в избу. Но прежде, чем успел позвонить Варне, чекист сам появился в горнице.

— Слышу топот, догадался — ты. Ну, как? С полем тебя или пустой? — спросил он, явно радуясь возвращению товарища.

— С полем, — усмехнулся Вараксин. — Выйди во двор, погляди, какую птицу зашибли.

Поспешив вслед за Степаном, Варна увидел расплывчатые контуры человека в тачанке и нахмурился.

— Подстрелил ненароком или как? — сухо спросил он.

— Нет. За Вороньим камнем лежал. Беляк.

Только теперь Степан вгляделся в безжизненное лицо человека, лежавшего на сене, и ощутил невнятное, волнение. В неверном свете луны ему показалось: он уже когда-то видел этого офицера и та, давняя встреча, оставила осадок неприязни.

— Сотник… — кинув взгляд на удостоверение, заместил Варна. — Из Азиатской дивизии. Надо полагать, укрывался в тайге.

— Это не все, — сообщил Степан, протягивая чекисту самородки и кусок жильного золота. — Погляди.

Они вернулись в штаб, и Варна долго рассматривал металл, шевелил губами, будто решал про себя трудную задачу. Затем кинул:

— Немедля вызови фельдшера. Офицера — в лазарет. Поторопись.

Медик, решивший, что нездоров начальник отряда, влетел в штабную избу, задыхаясь от быстрого бега.

— Разберись, что с ним, — кивнул Вараксин на офицера, внесенного в горницу. — Живой?

Фельдшер подержал незнакомца за кисть руки, расстегнул на нем френч и рубаху, послушал сердце. Убедившись, что нигде нет следов крови, заключил:

— Тощой-то. Словно из могилы встал. Ничего, вытянет. От голода это.

Когда санитары унесли носилки, чекист взял Степана под локоть, спросил:

— Твое мнение, Вараксин?

— О чем?

— Об офицере, о золоте?

— Не знаю. Пусть оклемается.

— Понятно. Однако пошли телеграмму в Иркутск. Второй человек у границы — и снова золото.

— Не помешает. Пошлю.

Ответ пришел через сутки. Начальник Иркутского губернского отдела ГПУ (в феврале этого года ЧК переименовали в ГПУ) Берман сообщил, что в Кырен немедля выезжает работник управления Борис Бак.

Утром Вараксин отправился в лазарет.

Фельдшер сообщил: полчаса назад офицер открывал глаза, но потом опять впал в забытье.

Степан сел рядом с койкой, на которой лежал больной, и стал рассматривать его лицо. Лоб и уши сильно поцарапаны и вымазаны болотной грязью; остальную часть лица закрывала длинная спутанная борода. Виски серебрились, и, казалось, офицеру что-нибудь около сорока лет.

Вараксин снова поймал себя на мысли, что где-то видел это красивое и все же неприятное ему лицо.

Покопался в своем кармане, достал удостоверение сотника, прочел в который уже раз: «Россохатский Андрей Васильевич» — и пожал плечами: нет, фамилия ему ничего не говорила.

Внезапно веки у больного дрогнули, и он долгим немигающим взглядом посмотрел на Степана.

И как только Вараксин увидел хмурые, чуть сощуренные глаза, он тотчас вспомнил Гусиное озеро, и атаку, и стройного офицера на картинном жеребце, летевшего ему навстречу.

— Значит, встретились снова, ваше благородие, — сказал Степан не столько пленному, сколько себе. — Старые знакомые, стало быть…

Андрей смотрел на Вараксина, не мигая, и на лбу сотника медленно стягивались морщины.

— Не узнаешь? — полюбопытствовал Степан. — Иль не желаешь знать?

Россохатский продолжал молчать и вскоре закрыл глаза.

Вараксин подозвал фельдшера, спросил:

— Чем больного потчуешь?

— Бульон из курицы. Помаленьку. Много нельзя — помрет.

— Добро.

Начальник отряда поднялся со стула, взглянул на офицера и увидел неподвижный, бессмысленный взгляд.

Выйдя на улицу, Вараксин почти столкнулся с Варной. Рядом с ним стоял незнакомый городской человек в кожаной куртке. Был он высок, строен, черноволос. Из-под густых, цвета сажи, бровей на Степана смотрели большие спокойные глаза.

Варна представил его Вараксину:

— Бак. Работник Иркутской ЧК. Хотел бы взглянуть на офицера.

— Пока смотреть нечего… — хмуровато отозвался Вараксин, подавая руку молодому человеку. — Без памяти он.

Все прошли в штабную избу и гостя покормили с дороги.

— Ну, как там наш крестник? — спросил Варна у Бака, когда иркутянин перекусил. — Китаец или кто уж он там, черт его разберет…

— Хвостом метет, — отозвался Бак. — Уверяет: скупил металл по дешевке и решил перепродать за границу… Где золото офицера?

Тщательно рассмотрев самородки и кусок жилы, вынутые Вараксиным из сейфа, иркутянин утвердительно кивнул головой.

— И китаец, и офицер этот, думаю, одним узлом связаны. Их самородки — родня.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу, сказал:

— Колчак разбазарил золото России. А нам валюта позарез нужна, что говорить… Москва придает большое значение самородкам, попавшим в ваши руки.

Спать легли поздно, обменявшись новостями и обсудив их.

Вараксина разбудили в полночь. Фельдшер просил передать, что больной пришел в разум и просит начальника. Вероятно, у офицера есть важное сообщение.

Вараксин, Варна и Бак поспешили в лазарет.

Россохатский лежал на койке, обессиленно вытянув руки вдоль тела. Сотника успели помыть теплой водой, остригли бороду и дали, надо полагать, сердечных капель: в палате резко пахло ландышем и валерьяной.

Увидев входящих в комнату командиров, сотник попытался сесть в постели, но не хватило сил.

— Лежите, — кивнул Бак. — Можете говорить?

— Да.

— Ваша фамилия?

— В десяти… в двадцати верстах… не знаю, сколько… умирает жена. Пошлите за ней… Вопросы — после…

Бак и Варна переглянулись.

Бак в раздумье поерошил волосы.

— Можете толком сказать, где она? Что с ней?

— Беременна… Надо идти на север от места, где меня нашли.

Степан проворчал:

— Вас нашли в ста верстах отсюда.

Андрей пристально посмотрел на людей с красными звездами на фуражках, и лицо его сморщилось и побледнело.

— Это все, о чем прошу.

Вараксин несколько секунд молчал, наконец кивнул.

— Хорошо, позвоню в Монды, чтоб тотчас готовили коня под вьюк. Как только развиднеется, за женщиной поедет боец, знающий те места. Он отыщет вашу жену и привезет сюда… Когда должна родить? Сейчас?

— Нет. Скоро…

Бак наклонился над Андреем.

— Мы сделаем все, чтоб ваша жена оказалась здесь. Но потом у нас будут свои просьбы. Вы должны нам помочь.

— Да… да… но жену…

Кореньков привез Катю через три дня.

Андрей в это время потихоньку ковылял в комнате, подпирая себя палкой. Увидев в окно лошадь с ходком, на котором лежала Катя, Россохатский побледнел и ощутил резкие уколы в сердце.

— Живая? — хрипло спросил он Зосиму, поспешившего за фельдшером.

Кореньков ободряюще улыбнулся.

— Дышит…

Оказалось, что старик нашел Катю почти там же, где Вараксин обнаружил офицера. Она лежала вблизи Иркута, совсем не там, где указал Россохатский.

Женщину поместили в лазарет, рядом с Андреем, и он теперь все ночи напролет дежурил возле больной, поил с ложечки бульоном, капал в стакан какое-то лекарство, прописанное медиком.

Придя в сознание, Катя сначала не узнала мужа. Потом, когда чуть окрепла, пробормотала, вяло улыбнувшись:

— Не дождалась тя, Андрюша… Пошла сама… на четвереньках…

Бак и Варна терпеливо ждали выздоровления Кати. Было решено, что работник губернского ГПУ выедет в Иркутск вместе с Кирилловой, — в Кырене, кроме фельдшера, некому было помочь женщине в трудный час.

И вот пришел день, когда Катя сказала Андрею и Баку, что готова в путь.

Отъезд назначили на утро.

Вечером, перед дорогой, Бак вызвал Россохатского на допрос.

— Садитесь. Надо потолковать.

Кивнул на стол, где лежал кусок золота, напоминавший формой лосиный рог.

— Ваше?

— Мое.

— Не жаль?

Россохатский усмехнулся.

— Без денег — сон крепче.

— Откуда металл?

— Река Шумак. Чаша под водопадом.

— Место запомнили?

— Да.

— Найти сумеете?

Не отвечая на вопрос, Россохатский поднялся с табурета, сказал:

— Деньги — не голова: наживное дело. Что меня ждет?

— То есть?

— Расстрел? Тюрьма? Ссылка?

Бак пристально взглянул на бывшего офицера.

— Большие грехи за душой?

— Нет. Но воевал с красными.

— Это известно.

Бак еще раз оглядел сотника.

— Однако не ответили на мой вопрос. Вы грамотны, Россохатский, и понимаете: страна разрушена войной, нужна валюта, чтобы поднять хозяйство из руин. Итак?

— Дорога на Шумак тяжела, а я нездоров. И жена… Сами изволите видеть.

— Конечно. Подождем, когда поправитесь. Без проводника не найти Чашу.

Почувствовав головокружение, Андрей опустился на скамью. Взглянув в упор на Бака, спросил:

— Что «потом»?

— Когда мавр сотворит дело?

Чекист пожал плечами, сказал:

— Понимаю вас, Россохатский. Однако, поверьте, мы знаем, с кем имеем дело. Поможете найти Чашу и уедете с женой, куда пожелаете. Мне приказано сказать это.

Андрей молчал, вглядываясь в лицо чекиста, будто по его выражению хотел убедиться, что слышит правду. Помедлив, кивнул головой.

— Я помогу.

— Не сомневался. Набирайтесь сил. Ешьте и отдыхайте.

Бак подвинул Россохатскому чистую тетрадь и карандаш.

— Сумеете написать обо всем? Маршрут, рельеф, приметы?

— Да.

— Еще вопрос. Вы знаете Вана?

— Нет.

— Может, китайца, которого зовут иначе?

— Да. Дина.

— Молод?

— Старик.

— Внешность?

Выслушав Россохатского, Бак заметно оживился.

— Если не очень устанете, опишите старика. Кто? Откуда? Когда и куда исчез?

— Хорошо.

— Вернемся к экспедиции. С вами отправятся Варна и местные люди. Поход конный.

— А жена?

— Поедет со мной в Иркутск. Нужен акушер. Есть вопросы?

— Нет.

— Желаю удачи.

Во главе небольшой колонны ехали братья Леоновы. За ними на коренастом бурятском коньке трясся Андрей, еще слабый, худой и молчаливый. Рядом, неловко сидя в седле, двигался щуплый, рот на замке, поисковик Сушин, присланный по просьбе иркутских чекистов из геологического управления. Замыкал колонну Варна.

Андрей с грустью и любопытством разглядывал тропу, бежавшую по каменистой тайге, в которой редкие березки уже начинали покрываться желтизной. Ощутимо надвигалась осень: кончались дожди, вот-вот должны были наступить ночные заморозки.

Совсем недавно он полз по такой же тропе полумертвый, задыхаясь от усталости и голода. Теперь под ним седло, и рядом люди, те самые, которые еще вчера могли убить его без тени сожаления. Люди, с какими он обязан ныне жить в одной кучке и делать общее дело.

Это было удивительно, походило на немыслимый сон.

Вечером того же дня поисковая группа прошла Туран и затерялась в горной тайге Восточного Саяна.

Сутками позже в Кырене, в штабной избе, появился запыленный и хмурый Грязнов. Он молча сел против Вараксина, расстегнул ворот рубахи, почти с ненавистью взглянул на командира.

— Что злой? — поинтересовался Степан. — Или обидел кто?

— Ты и обидел. Других на золото взял. Иль я хуже Леоновых Саян знаю?

— Отчего ж? Не хуже. Однако они — охотники, вольный народ, а ты занятой, гурты гоняешь.

Торговец поджег табак в трубке, поиграл желваками.

— Там, в Чаше, металла тьма, полагаю. На него овец всей Монголии купить можно. Ради того не грешно и дела бросить на время. Не веришь Артемию, командир?

— Ты за рубеж отлучался, Грязнов. А нам недосуг.

— Подождали б. Не на пожар.

Уже выбив трубку и собираясь уходить, торговец зло сузил глаза, кинул, не оборачиваясь:

— Еще пожалеешь, паря. Леоновы — они… им палец в рот не суй. Отгрызут палец.

Вараксин нахмурился.

— Зря пятнаешь людей, Артемий.

Однако, как только за коммерсантом захлопнулась дверь, Степан ощутил странное, тягучее чувство неуверенности, даже тревогу, и смущенно потер лоб.

«А-а, вякает без толку, — попытался он успокоить себя. — Глаза у него жадные, более брюха глаза!»

Но тут же вспомнил: сам, собираясь на охоту, отказался взять в проводники одного из Леоновых. В них и впрямь было что-то недоброе, чужое.

Экспедицию ожидали в Кырене к концу августа, но за неделю до срока в штабную избу внезапно втиснулись братья Леоновы. Они молча свалили в угол поняги, приставили к ним ружья и хмуро стали сворачивать цигарки.

Дверь за собой не закрыли, и Степан несколько мгновений вглядывался в проем, полагая, что сейчас кучкой войдут остальные. Но никто не появлялся.

Тогда Вараксин повернулся к сибирякам, и в его глазах застыло недоумение.

Евсей, перехватив взгляд, долго чиркал спичкой по коробку, бог знает сколько времени прикуривал и, наконец вздохнув, поднял на Вараксина глаза.

— Наш недогляд, командир, — сказал он, терзая в кулаке кольца черной бороды. — Не сберегли мы людей.

— Что?

— Которые потерялись, а этот, из города, сгинул. Вот я и Васька вернулись.

— Остальные где? — спросил Вараксин. Казалось, слова Леонова застревали у него в ушах и не доходили до сознания. — Люди, говорю, где?

— Нету.

— Всякому терпенью мера! Играешь с огнем — доиграешься до пепла, гляди!

Вараксин побагровел, но старался сдержать себя, полагая, что Евсей глупо шутит.

— Я ж те русским языком говорю: беда была. Утоп парень, вечное ему царствие.

Степан медленно подошел к Евсею, рванул его за ворот ватника, подтащил к себе.

— Вдвадорога заплатишь, гад! Где люди?!

— Не трожь брата, командир. Чё вцепился? Тайга это, понимать должон. Сами едва душу богу не оставили.

Степан отпустил Евсея, принудил себя успокоиться, кивнул Леоновым на скамью, потребовал:

— Давай ты, старшой. Но ладом. Без утайки.

Евсей стал рассказывать длинно и нудно, упоминая совершенно незначительные подробности, и, казалось, он никогда не доберется до конца.

Васька Леонов в продолжение всего рассказа грыз усы и кивал, подтверждая, что брат говорит чистую правду, и так оно всё на самом деле и было, а не иначе.

Из бесконечно длинного описания выходило следующее.

Люди, которых они вели, перебрались вброд через Иркут возле Турана и вышли на проселок, что ведет в улус Хойтогол. От Хойтогола, может, начальник знает, на Шумак проторена вьючная тропа. Пробежав долину Еже-Угуна, она вступает в лиственичный лес, а оттуда помалу лезет вверх, в кедрачи. Встречаются сосна и береза, но вскоре пропадают. Дорожка крутится меж болот, как собака за своим хвостом.

В тех местах тропа двоится. Одна взбирается на Шумакский перевал, другая — на седловину Хубуты. Они, Леоновы, взяли путь на Хубуты, хотя он и дальше верст на тридцать. А оттого так решили, что на короткой тропе тьма наледей и наносов. Передохнув в заболотье, прошли долину и ломали перевал Хубуты. На самой маковке, может, начальник бывал там, стоит жертвенник бурятов — обо. В проеме обо — деревянные лошадки, а близ — палка, на которой красные тряпочки.

Потом, понятно, спустились в болота Ара-Хубуты и по горной тундре выбрели на Архут. На третьи сутки, оставив за спиной ущелье Ямангола, пробились к зачинку реки и, взяв голец, свалились к устью Нарингола — левого притока Шумака.

Первая беда вышла еще на Яманголе. Дай бог, чтоб она не имела худого конца. Путь там — в ущелье — одно названье. Идешь по валунам и гальке, да через каждые сто саженей бродишь реку. Может, начальник знает, на пяти верстах — тридцать четыре брода. Скалы висят над башкой, и вода ревет, окаянная, будто ее нагайками хлещут.

Подле Ямангола назначил долгую стоянку — люди и лошади выбились из сил.

Варна и офицер опамятовались раньше других и решили пошататься вблизи, полесовать. Леонов не стал противиться, — сам видел горных козлов на гольцах, а свежее мясо — никогда не лишнее.

Но день кончался, оговоренный срок вышел, а стрелки не вернулись. Евсей и Васька велели геологу неотступно быть у костра, а сами кинулись искать людей. Да так ни с чем и вернулись.

Решили — догонят, до Шумака рукой подать, куда денутся? Офицер-то бывал на реке, найдет.

Уже к полной теми доплелись к берегу. Может, командир знает, — паскудная это речонка, а тут дожди пошли — и вздулась она, ровно квашня. Утром, возле одного из прижимов, решили шагать вброд. Лезли по малой шивере, в адском грохоте и — на́ те, грех какой! — нанесло то ли камни, то ль топляки, посбивало и людей, и коней, ударило о потайник[75] — и на дно. Сам Евсей и Васька посеклись сильно, синяков под рубахами набили без счета. Да все ж не новички — кое-как хватили берега, отлежались — и в Кырен… А парнишко утоп, из городу который. Искали-искали, да где там!..

Евсей задрал рубаху, показал Вараксину тело в подтеках, и тотчас то же самое сделал Васька.

Степан, не глядя на них, прошелся по горнице, сказал с плохо сдерживаемым озлоблением:

— Овцой рядишься. Гляди, волк слопает!

— Каков родился — таков и есть, — насупился Евсей. — Другой головы не приставишь.

Степан не сомневался: братья выведали у офицера приметы Золотой Чаши, погубили людей и на обратном пути придумали свой глупый рассказ. Синяки набить — дело нехитрое, и байку измыслить — ума много не надо, в тайге такое случалось не раз.

Леоновы, понятно, знают: им никто не поверит, но лезут на рожон. Надеются, чай, в худшем разе отбыть наказание, тюрьму или что, а после пойти на Шумак. Больно там куш велик!

А как их уличить, сукиных сынов! Не посылать же следователей за тридевять земель разглядывать шумакскую воду.

Заключил сухо:

— Я должен арестовать тебя, Евсей. И Ваську тоже.

Большак, против ожидания, покорно покивал, будто подтверждал, что это разумно: надо разобраться, как не разобраться, когда люди пропали. Люди ведь, не щенята какие-нибудь.

Вараксин вызвал красноармейцев, и Леоновых увели.

На другой день в Кырен прискакал Грязнов. Вошел к Степану, кинул прямо с порога:

— Они, Леоновы, тебя, чать, за дурака считают, командир. Кто ж им поверит, что они шивер на Шумаке не знают? Побили людей, вот что…

И не удержался:

— Говорил я…

Немного остыв, Артемий предложил:

— Позволь, командир, потолковать с братанами. Меня не проведут, злодеи.

Степан, поколебавшись, разрешил: «Хуже не будет!». Вечером, придя к Вараксину проститься, Грязнов проворчал:

— Брешут тати. Извели людей.

— Откуда знаешь?

— С их кривых слов, а то откуда ж?

Потеребил редкую бородку, достал было трубку, но снова сунул ее в карман. Ухмыльнулся.

— Ладно, не чужой я вам. Сбегаю на Шумак, разберусь, даст бог. Следы не язык, не соврут.

— Поезжай. Бойца тебе дам.

Грязнов вспылил, почти прикрыв заплывшие жиром глаза:

— Опять не веришь!

Вараксин промолчал.

Утром Грязнов и вызванный из Монд Шубалин верхами отправились в тайгу.

В тот же день начальник отряда вызвал по телеграфу Иркутск и сообщил Баку о беде.

Коммерсант и боец вернулись в село в первых числах сентября.

Отказавшись от еды, Артемий тотчас стал рассказывать о том, что удалось узнать.

Он прошел следом Леоновых и теперь может судить, что братаны верно сказали, что вранье.

В ущелье Ямангола, точно, была стоянка; правда и то, что два человека ушли лесовать в кедрач. Всё иное — брехня. Никто тех, двух, не искал — там только их отпечатки, уж он-то следы Леоновых знает!

Варна и Россохатский быстро вернулись к костру, но бивак уже был пуст. Ну, нетрудно понять! Следы чекиста и офицера шли поверх всех иных отпечатков. Далее. Шумак никто не бродил — у шивер ни одной помятой травинки, ни единой сдвинутой гальки.

Узнав это, Артемий направился по следам братанов к зимнику на Шумаке.

Еще издали, с сопочки, Грязнов увидел: там, где стояла изба, лишь угли да пепел. Дом сожгли.

Артемий велел бойцу отдыхать на берегу, чтоб не загубил следов, а сам побег к пепелищу.

Из обугленных бревен и кедра, возле какого стояла изба, Грязнов выбрал три пули брательников. Ну, как не их пули! Леоновы нарезают их крестом, чтоб разрывали жертву.

Грязнов достал из мешка узелок, развязал его и высыпал на стол сплющенные кусочки свинца.

Китаец, не проронивший во время рассказа ни слова, сидел недвижно, и взгляд его был устремлен за окно, будто он пытался рассмотреть там остатки спаленного зимника.

— Дело я свое сделал, — заключил Артемий, вставая. — И человека твоего к тебе привел.

— Ладно. Благодарствую. Разберемся, — хмуро кивнул Степан. — Поезжай домой.

Вяло пожимая на прощание руку Вараксину, Артемий усмехнулся.

— Хвост голове не указка, командир. Но вот что скажу: не милуй Евсея и Ваську. Их вина.

Подождав, когда Грязнов уйдет, Степан повернулся к Шубалину, спросил:

— Что молчишь, Иван?

— Хитлая люди, — жестко отозвался китаец и неожиданно спросил: — У ниво дети ести? Жена у него ести?

— У Грязнова? Не знаю. Однако, как не быть…

— Дети ести, жена ести, а она ходи, смотли тайгу…

— Артемий богат, с голоду не помрет, — объяснил Вараксин.

Китаец недовольно поморщился.

— Она шибко жадная люди, начальник. Шибко хитлая люди.

— Отчего ж?

Грязнов, по словам Шубалина, всю дорогу сердился, часто оставлял бойца на стоянках одного, уходил в лес, говоря, что молодой парень может затоптать следы, в которых всё равно ничего не смыслит.

Шубалин убежден: Грязнову нужна не правда, а Чаша, и не такой уж он дурак, чтоб тащиться на край света ради любопытства и установления истины.

Днем позже пришла телеграмма из Иркутска. Вараксину предписывалось немедля отправить Леоновых в губернский город и через сутки выехать самому.

В указанный срок Степан заседлал коня и, хмуро кивнув ординарцу, ткнул Каина шпорами в бока.

Степан остановил коня возле гостиницы «Модерн», где помещалось губернское ГПУ, тяжело вывалился из седла и потянулся, разминая затекшую спину. Затем, велев ординарцу ехать в «Гранд-отель» и ждать его там, направился в подъезд.

Назвав фамилию часовому, собрался было спросить у него, как пройти к Баку, но в этот миг его окликнули. Вараксин обернулся и увидел… Варну и Россохатского.

Чекист и офицер выглядели худо. Их заросшие лица носили на себе явные следы лишений и крайней усталости. Варна хромал и часто встряхивал головой, точно туго занузданная лошадь. Россохатский сутулился и вяло курил самокрутку.

Степан бросился навстречу Варне, стиснул ему руку, кивнул Россохатскому.

— Что случилось, Ян Андреевич? Ей-богу, ни черта не понимаю!

— Я тоже, — попытался улыбнуться уполномоченный особого отдела. — Бросили и сбежали. Впрочем, сам виноват.

— Кто бросили?

— Братаны. Сушин.

— Да нет. Не так это.

Варна махнул рукой.

— Пошли к Баку. Разберемся.

Они поднялись на второй этаж, и Варна постучал в дверь угловой комнаты.

Бак поспешил им навстречу, пожал руки, спросил Варну:

— В гостинице были? Устроились?

— Успеем.

— На вас лица нет! Постой минуту.

Он куда-то позвонил по телефону, распорядился, чтоб тотчас принесли еду и чай, и в кабинет вскоре явился боец с кипятком, кружком колбасы и хлебом.

— Ешьте! Я подожду.

Андрей и Варна переглянулись, кивнули друг другу.

Вараксин и Бак, чтоб не смущать их, отошли к окну и стали беседовать вполголоса.

Обжигаясь горячим чаем, Россохатский рассматривал комнату. В ней не было ничего примечательного. Стол, несколько стульев, карты Сибири и Монголии, рядом — дверь в смежную комнату.

До Андрея долетали обрывки разговора у окна. Бак говорил Вараксину:

— Их привезли охотники. В Шимки. Оба голодали, измотались.

Продолжил после короткой паузы:

— Леоновых взяли не зря. Китаец, пойманный вами, и Грязнов тоже замешаны в эту историю. Однако не только они. Взят под наблюдение местный часовщик. На допросе назвал его имя Лю.

— Какой Лю?

— Тот, что выдавал себя за Вана и убил старика.

Увидев, что за столом кончили есть, Бак сел на свое место, кивнул на стулья рядом, предложил Варне:

— Рассказывай, Ян Андреевич. По порядку.

Варна некоторое время молчал, раскуривая трубку. Было очевидно — он не в своей тарелке.

— Мне почти нечего говорить, Борис. Мы добрались до Ямангола без приключений. В ущелье старший Леонов предложил мне и Россохатскому побродить у бивака, поискать грибы и кедровый орешек. Привал назначили до утра, в запасе был полный день, и я согласился. Теперь понимаю — зря.

Латыш подымил трубкой, усмехнулся.

— Явились на стоянку задолго до срока и обнаружили лишь головешки от костра. Леоновы и Сушин исчезли.

Мы решили: нас ищут — и остались ночевать на биваке.

Ни ночью, ни утром никто не явился.

Значит, ушли на Шумак.

Дорогу от Ямангола на Шумак Россохатский не знал, но что же было делать? Мы решили догонять людей.

Три дня лазили по окрестностям, надеясь отыскать путь к реке, и совсем запутались.

Лишь тогда заподозрили неладное. Вспомнили, как вели себя в дороге сибиряки. На всем пути до Ямангола они терлись возле сотника, пытаясь завязать разговор. Не буду врать: сначала мне это показалось естественным. На Леоновых и Россохатском лежала главная ответственность за удачу поиска. Именно проводники и офицер должны были вывести нас к Золотой Чаше. Но поговорив с Андреем, я сильно встревожился.

Вот что он рассказал.

Как-то Евсей отвел его в сторонку, кинул раздраженно:

— Не скоро в твоей голове рассветает, сынок! Мы весь Шумак не единожды облазили. Какая там Чаша? Все одно не спастись те, дураку, от веревки!

Братаны верно рассчитали ход: Россохатский, долго отнекивавшийся, вынужден был сообщить все, что знал о водопаде и пути к нему.

В дороге Леоновы сильно косились на Сушина. Геолог и на стоянках, и в пути, при первой возможности, таскался по окрестностям, стукал молоточком по скалам, набивал мешок какими-то образцами. И все писал в тетрадку.

Васька Леонов однажды нашипел на Сушина.

— Баловство это, паря, слышь. Нам Чаша нужна, а камня и дома тьма тьмущая. Чё тут писать?

Евсей бросил нас на Яманголе, это ясно. Но Сушин?.. Его обманули или заставили идти силой. Увы, мы не догадались вооружить геолога.

Варна разжег потухшую трубку, нахмурил седеющие брови.

— К сожалению, я помог прохвостам.

— Что было дальше, Ян Андреевич?

— Проплутав целую неделю, мы случайно вышли на Шумак. Россохатский узнал места, в каких недавно жил. Мы тотчас пошли в зимовье, однако обнаружили одни головни. Дом мог, разумеется, сгореть и от грозы, но возле свежего пепелища Россохатский нашел вот это…

Варна положил на стол несколько листов бумаги, обгоревших по краям.

— Что там?

— Записи Сушина. Маршрут и геологическая обстановка.

Начальник контрразведки разложил перед собой ветхие клочки бумаги, поерошил густую шевелюру и стал читать вслух:

Бак отодвинул листки, вопросительно взглянул на соседей.

— Может, не читать? Здесь что-то очень уж специальное.

— Читай, — посоветовал Варна. — Могут быть важные детали. Чекист не стал спорить.

Россохатский вздрогнул. Сначала он не понял, что его так встревожило в безобидных технических записях геолога. Но тут же чуть приметно усмехнулся: обманка! Камень-обманка вместо благородного металла… Вся его жизнь — камень-обманка, пустая тяжелая порода.

Он взглянул на Бака и Варну, на сосредоточенно сосущего пустую трубку Вараксина и подумал о том, что эти люди не только избрали верную цель, но и твердо знают путь, по которому надо идти к ней. Иначе они не смогли бы ни победить, ни вынести на своих плечах гигантский груз тягот и лишений, выпавших на их долю.

Почти не слушая Бака, Андрей стал вспоминать совсем недавнее прошлое.

Обнаружив сгоревший зимник, Варна и Россохатский стали совещаться — что делать? Не было ни провианта, ни запаса патронов. И то и другое осталось в переметных сумах коней. Решили выходить на свой старый след и возвращаться в Кырен.

Путников преследовали неудачи. Люди ошибались в тропах, возвращались на старое место, теряли силы.

Приходилось питаться грибами, кедровым орехом, ягодой. Ни ломтя хлеба, ни куска мяса!

А ведь Андрей совсем недавно выпутался из скверной истории, голодал, был близок к смерти. Да и Варна находился, вероятно, не в лучшем положении: пожилой горожанин, он совсем не был приспособлен к блужданиям в глуши.

В довершение ко всем бедам, Ян Андреевич, спускаясь по осыпи, подвернул ногу, растянул сухожилие. Полдня просидели у какого-то ручья. Россохатский надеялся, что чекисту станет лучше, но этого не случилось.

Тогда Андрей сказал:

— Пропадем. Надо выбираться. Чего бы это ни стоило.

Чекист ткнул себя в ногу, усмехнулся.

— Идите один или ждите, когда мне станет лучше.

— Ждать? А провиант?

— Идите один. Вот все, что могу сказать.

Андрей нахмурился.

— Вы нездоровы и потому раздражены. Я не могу вас бросить. Это бесчеловечно.

Он предложил:

— Дайте ваш карабин. Попытаюсь добыть мясо. С пищей можно и подождать, пока заживет нога.

— Ну, что ж… Однако не уходите далеко.

Может быть, изголодавшийся, задавленный тяжелыми мыслями о Кате, о ребенке, который уже, наверно, родился, о себе, Андрей вяло и невнимательно выискивал дичь, но он ничего не нашел.

Вернувшись к Варне, лег на холодную траву и заснул.

Утром долго лежал с открытыми глазами, наконец решительно заявил:

— Понесу на себе. Больше ничего не придумать.

— Сколько можете тащить меня? Версту? Две? А потом?

— Не в версте дело. Нельзя сидеть сложа руки.

Он посмотрел на Варну, сказал сухо:

— У меня жена и ребенок. Я не могу так просто подохнуть, Ян Андреевич.

— Да, разумеется. Но тащить — тоже не выход.

Россохатский глупо пошутил:

— Вам будет приятно ехать верхом на белом офицере, Варна.

Чекист нахмурился.

— Нет. Коммунисту не подходит.

— Что «не подходит»?

— Ездить. Ни на белых, ни на красных.

К вечеру у Варны поднялся жар. Вероятно, холодные ночевки совсем выбили его из седла, и он тихонько что-то бормотал в полусне.

На рассвете, увидев, что спутник так же плох, как и вечером, Андрей лег на землю, затащил чекиста себе на спину и, поднявшись, пошел по тропе на юг.

Он брел, покачиваясь, хватая воздух сухим ртом, то и дело натыкался на ветки и камни. Конечно, понимал: не пройдет и версты, как иссякнут силы, и он рухнет на землю. Но что же делать? Не бросать же товарища в беде!

— «Товарища»! — и ухмыльнулся. Еще вчера этот товарищ пристрелил бы Андрея без всякой пощады. Да и сегодня они, вероятно, не ближе друг другу. Просто Варне необходимо золото для Красной России и потому необходим он, Россохатский. Обычная несложная арифметика жизни и борьбы за свое место под солнцем.

Вымотав силы, Андрей положил чекиста у ручья, набрал воды во флягу, напоил больного.

Варна посмотрел на Россохатского сосредоточенным, немигающим взглядом, будто решал трудную задачу и проворчал:

— Нарви мне, сколько можно, ягод, орехов, зелени и уходи. Может, кто попадется навстречу. Иди.

Андрей, не отвечая, лег на землю, стал бездумно разглядывать облака. Они были похожи на белых коров, забредших в синюю реку.

«Экие странные мысли, — подумал он, засыпая. — Коровы… Это молоко и мясо…»

Утром снова тащил Варну на спине, тащил и тащил, потом ковылял на четвереньках, и однажды даже усмехнулся, подумав, что у него уже, кажется, есть немалый опыт подобных передвижений. В глаза лезли какие-то камни; травинки были огромны, будто он глядел на них через увеличительное стекло; и кузнечики шевелили усами, толстыми, как пшеничные колосья.

Теперь он даже не в состоянии сказать, сколько полз. Может статься, два часа, а может, и два дня. В конце концов упал на сопке без единого деревца и провалился в беспамятство. Сначала он очень отдаленно чувствовал жар, сильно хотелось пить, а потом, напротив, стало зябко: вероятно, наступило студеное осеннее утро.

Ему мерещились какие-то люди — не то Дин, не то Дикой, не то старший Леонов. Внезапно подошел Хабара, потряс за плечи, сказал:

— Кажись, живые еще. Оголодали, стало быть. Ничё, оклемаются.

Андрей с трудом разжал веки и увидел прямо перед глазами бородатые лица. Оказалось, на них наткнулись таежники, промышлявшие на Китое и Билютые медведей. Промысловики возвращались в Шимки.

У них были заводные лошади, и через неделю Варна и Россохатский, сидевшие кулями в седлах, дотащились до села. Отсюда их повезли на телеге в Иркутск.

…Андрей обвел комнату глазами, и до него, словно издали, донесся голос Бака, читавшего листки геолога.

Закончив чтение, Борис Аркадьевич позвонил коменданту:

— Старшего Леонова — ко мне.

Проводив гостей в боковушку, чекист снова вернулся в кабинет. Почти тотчас боец охраны привел Евсея.

В комнате, где находились Россохатский, Вараксин и Варна, было отчетливо слышно, о чем шел разговор.

— Садись, гражданин Леонов, — сказал Бак. — Говори. Да закоулками не петляй.

Евсей отозвался с унылым раздражением:

— Я ж те все обсказал… Чё ж еще?

— Повтори, когда и где потерялись люди.

Таежник вздохнул и принялся чуть ли не в десятый раз излагать историю исчезновения своих спутников. Бак записал показания, подвинул листок Евсею.

— Подпиши.

Леонов стал читать протокол по складам. Закончив, подтвердил:

— Тут без ошибки.

Борис Аркадьевич напомнил еще раз:

— Распишись.

Взял заверенный листок, крикнул:

— Ян Андреевич, заходите!

Увидев Варну и Россохатского, шагавших вслед за Вараксиным, Евсей побагровел, но почти сразу краска схлынула с его лица.

— Нашлись, стало быть… — забормотал он, пытаясь улыбнуться. — Ну и слава те, господи!..

Бак кивнул Евсею.

— А теперь начистоту, Евсей Кондратьевич. Говори, как было. Ты бросил людей и ушел к Шумаку. Где Сушин? Убили?

— Чё мне чужую веревку на свою шею брать, парень? — насупился Леонов. — Оговор это!

— Не оговор. У зимовья нашли записки геолога. Значит, не утонул на шивере, а дошел до избы. Там же, в стволах сосен, найдены ваши пули. Ну?..

— Нечё мне более говорить…

Вараксин взорвался.

— А ежели тебя потрясти за грудки, гада, может, вспомнишь?! Ты нам за человека кровью ответишь… Паскуда!

Бак отправил Леонова в камеру и сказал Вараксину:

— Идите в «Гранд-отель». Устраивайтесь. Надо будет, я позвоню.

Когда все пошли к выходу, Бак, что-то вспомнив, крикнул вдогон:

— Андрей Васильич, погоди!

Россохатский вернулся, спросил:

— В тюрьму?

— А-а, не болтай пустое!.. Я вовсе в этой спешке забыл тебе доброе сказать. Екатерина Матвеевна родила. Поздравляю!

Он смущенно посмотрел на Андрея, поерошил густую шевелюру.

— Прости, не догадался спросить, кого родила.

Россохатский бросил быстрый взгляд на молодого человека и побледнел. Он был готов услышать эту новость, но всё равно не поверил в нее. Не подвох ли? Все-таки ЧК!

— Что стал столбом? — улыбнулся Бак. — Беги к жене. Однако постой.

Он позвонил, попросил принести еду, какая найдется, и, передавая Андрею буханку хлеба и сало, сказал:

— Жена твоя прихворнула маленько.

— Что с ней? — растерянно спросил Россохатский.

— Усталость, нервы, недоедание. Поправится. Иди.

Медленно выходя из комнаты, Андрей слышал, как Бак говорил в трубку телефона:

— Сейчас вызываю Лю и Куросаву, Матвей… Грязнова придется брать… Да, проверил. Лю, спасая шкуру, называет фамилии. Хорошо, я доложу, Матвей…

Андрей не шел, а бежал в родильный дом.

Он оставил свои скудные пожитки в гостинице, условился с Варной и Степаном, что встретится вечером, и кинулся вниз по 2-й Солдатской улице.

— Господи! — бормотал он. — Отец!

Это обычное слово сейчас, в применении к себе, звучало в диковинку, радостно и тревожно.

Влетев в вестибюль, он огляделся и, увидев пожилую регистраторшу в белом халате, направился к ней.

— Кириллова! Екатерина Кириллова! Кто? — прокричал он в ухо женщине.

— Что «кто»? — спросила регистраторша, недовольно отстраняя его от себя. — Кто родился, не так ли?

— Да.

— Одну минуту.

Женщина, не спеша, раскрыла толстую конторскую книгу и стала медленно водить пальцем по ее записям.

Она нерасторопно листала страницы, близоруко изучая каждую строчку на каждой странице.

Андрею казалось, что он сейчас рухнет на пол от возбуждения, усталости, злости на эту дрянную старуху.

Наконец женщина убрала палец, захлопнула книгу и подняла на Россохатского равнодушно-удивленные глаза.

— Нет.

— Что «нет»?

— Кирилловой нет. Не поступала к нам.

Андрей в упор смотрел на регистраторшу — и снова ядовитые подозрения потекли ему в душу: «Путает старуха, или меня обманули в ЧК?»

Попросил задеревеневшими губами:

— Поищите, прошу вас. Давно поступила.

Женщина отозвалась вяло:

— За весь год — ни одной Кирилловой.

Андрей обессиленно сел на стул, потер ладонью пот на лбу, выдавил тоскливо:

— Куда ж она делась, господи боже мой?

Женщине, наверно, стало жаль этого изможденного молодого человека. Она вновь открыла книгу, подвинула ее Андрею, поинтересовалась:

— Когда могла поступить?

Россохатский назвал примерное число.

— Ну, вот, смотрите, — проворчала старуха, тыкая пальцем в строчки. — Видите: Вторушина Анна Дмитриевна. Вот Корнева, тоже Анна. Вот Россохатская Екатерина Матвеевна.

Она захлопнула обложку почти с остервенением и подняла глаза на молодого человека. Он плакал, уткнувшись в грязные, потрескавшиеся ладони.

— Ну-ну! — смутилась старуха. — Слезами горе не смоешь. Найдется ваша жена. Не иголка.

— Простите, бога ради, — сказал Андрей, поднимаясь со стула и смущенно глядя на эту милую, даже симпатичную женщину. — Никого не надо искать. Она здесь.

— То есть? — подняла глаза регистраторша.

— Вот здесь, у вас, — показал Россохатский на конторскую книгу. — Катя Россохатская. Это моя жена.

Регистраторша пожала плечами, процедила обиженно:

— Забыл на ком женился?.. Мужья нынче…

У Кати были послеродовые осложнения, и она сверх срока задержалась в больнице. Но регистраторша сообщила, что опасности нет и роженица уже накануне выписки.

Пока женщина ходила к кому-то из начальства испрашивать разрешение на визит, Андрей широкими шагами топал по вестибюлю, механически закурил, но тут же конфузливо потушил окурок.

— Ну, идите, — сказала, подходя к нему, регистраторша. — Нет ординатора, так я уж вас на свой риск пущу.

То, что было потом, Андрей запомнил плохо. Он шел по длинному коридору, затем его ввели в палату, он сунул куда-то пакет с едой и тискал в объятиях худенькую девчонку, которая была Катя и не Катя, и плакал, не стыдясь замечательной женщины, пустившей его в палату.

— Ну, будеть, будеть… Экой медведь… — сказала Катя. — На сыночка-то поглядеть желаешь?

— На какого сыночка? — глупо спросил Андрей и вдруг увидел, что они не одни в палате, а комната тесно заставлена койками, и на каждой из них лежит или полусидит женщина, и все они — кто с улыбкой, кто с грустным сочувствием — глядят на него, оборванного, заросшего и худого.

— Сыночка… — повторил Андрей и внезапно рассмеялся. — А покажи-ка мне пеленашку, мать!

Откуда-то вынырнула толстенькая пожилая нянечка с тряпичным кулечком в руках, отстегнула на нем какой-то уголочек и, довольная-предовольная, поднесла кулек к самым глазам Андрея. Он увидел сморщенное красное личико, ужасно некрасивое, бессмысленное, на котором странно, в разные стороны, смотрели голубые глаза.

— Господи, какой он… — опешил Россохатский.

— А что? А что? — затараторила нянечка, будто даже обидевшись на такое непочтение к  е ё  ребенку. — Писаный красавец — мальчишечка. Вы поглядите на реснички… на реснички, говорю, поглядите… Ох, плохо будет нашей сестре от этих глазынек!

Она счастливо рассмеялась, снова стала подносить кулечек к глазам Андрея.

— А носик! Пряменький-то какой, по линеечке рисован.

Она вся светилась радостью и ждала от Андрея похвалы, точно сама сотворила этого чудо-человечка.

— Глаза… — нервно вздохнул Андрей. — Они же… в разные стороны…

— Ну так что ж? Ну так что ж? — снова затараторила нянечка. — Ведь младенец еще, оттого и глазыньки разъезжаются. Только оттого, папаша.

Андрей внезапно схватил нянечку за плечи, чмокнул в висок и рассмеялся.

Толстушка охнула, ойкнула, вся порозовела и, прижав к груди вдруг заревевший кулек, куда-то исчезла.

Катя тихонько спросила Андрея:

— Ну, как ты? Был в ЧК?

— Был.

— Говорили?

— Да.

— Не страшно?

— Не знаю… Посадят, чай.

— Не посадять, — сказала Катя, теребя косу. — Я тоже, небось, толковала. Не посадять… Ну, иди.

Она подтолкнула его в спину, но внезапно поманила к себе.

— Когда отсель возьмешь?

Андрей пожал плечами.

— Не знаю.

— Приходи послезавтра. Меня выпишуть.

— Ладно, коль не посадят.

Уже потом, шагая по улице, со стыдом вспоминал что эти последние минуты с женой провел не так, как надо бы, а молол невесть что, и могло показаться: он просто бездумная и глупая дубина. Но тут же счел Катя поймет его состояние — и простит.

…В «Гранд-отеле» было прохладно и тихо. Андрее поднялся на второй этаж, но в комнате не оказалось ни Вараксина, ни Варны. Лишь на кровати скучал в одиночестве ординарец Степана. Он молча кивнул на стол, где белела прижатая пепельницей записка. Вараксин сообщал: вышли прогуляться возле гостиницы.

Андрей нашел их в скверике, рядом с отелем.

— Кто? С кем поздравить?! — закричал Степан, поспешив навстречу Россохатскому. — Докладывай!

Они долго трясли Андрею руку, всерьез требовали, чтобы новоиспеченный папаша выставил магарыч. Россохатский смутился.

— Денег у меня, как у лягушки шерсти…

— Вздор! — подмигнул Вараксин. — Нужен повод. А деньги… что деньги!.. У меня найдутся, милейший!

Внезапно Степан оставил спутников и поспешил к подъезду, кого-то высматривая в кучке гуляющих. Проводив его взглядом, Варна негромко сказал:

— Все недосуг молвить было… Спасибо, Андрей Васильевич.

Андрей помолчал, спросил:

— За что же?

— Сам знаешь. Ты добрый человек. Я рад.

Россохатский пожал плечами.

— И вы б меня в беде не бросили, полагаю.

— Разумеется.

— Тогда и говорить не о чем.

— Пожалуй. Но все же — спасибо.

Подошел Степан. За его спиной переговаривались монголы в военной форме.

— Знакомьтесь, — предложил Вараксин. — Наши товарищи.

Варна и Россохатский поклонились. Андрей хотел спросить Степана, зачем пересекли границу эти люди, но тут из переулка, покашливая и попрыгивая, выскочил длинный плоский «Фиат». Машина, точно вкопанная, замерла у подъезда.

Из нее вышли двое военных. Один из них — высокий и худощавый, с широкими, в изломе, бровями; другой — с короткими усами и трудным прямым взглядом.

Степан и монголы быстро подошли к ним, и Вараксин поочередно обнял приехавших. Обменявшись короткими фразами, они расстались, и приезжие ушли в гостиницу.

— Не признал? — спросил Вараксин Андрея.

— Нет. Не доводилось встречать.

— Рокоссовский и Щетинкин, — пояснил Степан, и нотки уважения и гордости прозвучали в его словах.

— Фамилии знаю, — кивнул Россохатский, припоминая, что оба эти командира вызывали в свое время наибольшее раздражение Унгерна. — Зачем они здесь?

— Сухэ-Батор просит их, чтобы помогли ему строить новую армию. Верный выбор.

Поддерживая хромавшего Варну, поднялись в гостиничный номер. Степан тотчас спустился в ресторанчик и вернулся с бутылкой вина и копчеными омулями.

— Кисло пей, солоно ешь, помрешь — не сгниешь, — сказал он, разливая вино в стаканы. — Ну, за нового человека.

Вина на четверых было негусто, и Степан вызвался еще раз сбегать за спиртным.

— Успеем еще, — покачал головой Варна. — Завтра в семь утра к Баку. Он звонил.

Утром, ковыляя рядом с Андреем, чекист сказал:

— Хочу дать добрый совет. Послушаешь?

— Послушает, — ответил за Андрея Вараксин.

— Мы не прощаем врагам крови и горя, Андрей Васильевич. Но лишняя кровь не нужна никому. Ты понимаешь — революция победила, это нельзя отменить, и у нас есть нужда в людях. Теперь все зависит от тебя.

— Что же я должен делать?

— Немного. Надо уважать нашу власть и не прятать камня за пазухой. Остальное приложится.

Андрей отозвался устало:

— Нет камня за пазухой. Вот разве жизнь моя — вроде камня, кажется.

— О чем ты?

— Да нет. Так, к слову.

Варна покосился на Россохатского, сказал, стараясь не сильно опираться на плечо Андрея:

— Я читал твой дневник, взятый когда-то в черемховской тюрьме. Замечу, кстати, он немало помог тебе. Там не раз упомянут подъесаул Ш. Видимо, Шубин. Знаю этого прохвоста. Его отпустили в Иркутске под честное слово. Однако, добравшись до дома, он сколотил банду, которая не раз пыталась взять Тунку и Шимки. Те самые Шимки, откуда ты и я только что вернулись. Позже Шубин воевал у Казагранди и был застрелен своими же казаками. Ну, бог с ним… Какие у тебя планы?

Россохатский не ответил. Пройдя несколько шагов в молчании, спросил:

— Что вы решили делать со мной?

— С тобой? Ничего. Ты поедешь домой, станешь жить и работать.

— Вот как! А Чаша?

— У нас есть твой чертеж, найдем ее сами. У тебя — жена и ребенок.

Андрей внезапно остановился и пристально посмотрел на Варну. Пожалуй, лишь сейчас, впервые за все недели после пленения, он вдруг поверил в удачу, в свободу, в жизнь.

Уже входя в «Модерн», спросил Вараксина:

— А ты? Как ты будешь жить?

— Я? Война окончена, хочу домой. Там уйма дел. И семью пора заводить.

— Пустят?

— Уже есть приказ. Меня увольняют. Еду через неделю.

— А Ян Андреевич?

— И он на запад. В отпуск, в Крым. Стало быть, не исключено, что покатим впятером на одном поезде. Коли твоей жене и мальчонке разрешат врачи.

Часовой пропустил их в вестибюль, и Варна по внутреннему телефону позвонил Баку. Сообщил:

— Придется посидеть и покурить. У него допрос. Какой-то японец и Лю. Очная ставка.

Через полчаса на тумбочке дежурного задребезжал телефон. Бак приглашал их к себе.

Пропуская Варну и Вараксина в комнату, Борис Аркадьевич сказал Россохатскому:

— На том конце коридора — широкая дверь. Номер три. Это кабинет Бермана. Он ждет вас, Андрей Васильевич. Всего доброго.

…Уже стемнело, в «Модерне» зажглись огни, когда Россохатский простился с хозяином кабинета. Выйдя в коридор, он остановился возле тускло горевшей лампы, достал из кармана бумагу с грифом управления. И стал шепотом читать ее:

Поезд долго дергался, прежде чем взять с места; развив скорость, стучал, скрипел и взвизгивал всеми своими ржавыми стариковскими костями, и Вараксин, морщась, говорил Варне:

— Прыток, как черепаха! Не дотяну я до Челябы, Ян Андреевич. Право, не дотяну!

И Степан потряхивал русой гривой, будто бы сердясь, а на самом деле весь светился от радостной и трудно сдерживаемой улыбки.

Отмелькала за окнами тряского, насквозь прокуренного вагона вздыбленная земля Сибири, и вот уже тихо кружится перед взором Зауральская лесостепь.

И чем ближе подползал паровоз к Уралу, разбрызгивая искры и вышвыривая из трубы черный, тяжелый дым, тем беспричинней и веселей смеялся Вараксин.

Степан глядел в окно, и счастливо-тревожное чувство захлестывало ему душу.

Ах, радость свиданки с родной землей! Спешит в твои объятия, под твое материнское крыло сын твой и твоя опора, и на звезде его шлема, точно в каплях росы, отражает себя солнце бабьего лета.

А память, хочешь не хочешь, возвращает бойца в грозный июль, в скрипящий пылью на зубах август девятнадцатого года, в кровь, грохот и огонь той поры.

Промчатся годы, и минут, стирая следы прошлого, десятилетия; и станет историей этот добрый и злой, в скрежете колес и визге шрапнели, в слезах, криках и стоне, год; и, может, забудут люди многое, чем жили в ту пору великих потрясений их прадеды. Но Вараксин, Варна и легионы других солдат не смогут забыть той поры, не вольны забыть ее. Ибо, пока они живы и пока не убита смертью их память, время это впечатано им в душу и тело, и ничто не сотрет печать.

Варна спросил, легонько обнимая молодого человека за плечо:

— Жениться, чай, будешь, Степа? Есть кто на примете?

— Нет, откуда же?

— Ну, найдешь. У тебя теперь много радостей впереди.

Внезапно полюбопытствовал:

— Россохатских встречал? Не отстали при посадке?

— В Кургане видел. Ничего, живые.

— Толковал с ними?

— Мало. За молоком бегал.

— Это зачем же? — удивился Варна.

— Для Петьки.

— Для Петьки?

— Ну да. Для офицерского сына. Пузо у него, видел, какое!

Чекист расхохотался, потер щетину на подбородке.

— Что делать в Челябе станешь?

— Как что? Работать. Хорошая это штука, когда спина трещит от веселого дела!

— А что Андрей? Ты спрашивал?

— Любопытствовал походя. Не знает пока. Оно и понятно, из своей шкуры не вылезешь… Что было — то было… Ну, как-нибудь.

Варна вздохнул.

— Мальчонка на руках. Забот полна голова.

— Без забот никто не живет. Разве пугало на огороде.

Нетерпеливо глянув в окно, Степан кинул:

— Господь с ними, давай бриться. Негоже мне бородищей этой маму пугать.

— Целая ночь впереди. Успеешь.

— Загодя лучше.

Направляя бритву о ремень, сказал, печалясь:

— Неужто мать померла, не дождалась меня?

— Дождалась. Мать, когда ждет, не умирает. Я знаю.

— Дай-то бог.

Последнюю ночь перед Челябинском Степан не спал. Курил, ворочался на полке, а потом вышло так, что в окнах свет, и позади Мишкино, а в передних боковинах окон — дымы Челябы, Челябы, Челябы.

Вараксин разволновался вовсе, облапил Варну.

— Андреич! Дома ведь я! До-ма!

Поезд наконец остановился. Вараксин выпрыгнул из вагона, тыкался взглядом в толпу встречающих, волоком тащил за собой Варну.

Вдруг охнул, оставил чекиста и чуть не на руках поднял сухонькую низкорослую старушку.

— Маманя! Это же я, маманя!

Потом кто-то налетел на Степана, трепал его за чуб, тыкал пальцем в широченную грудь.

— Ну, здравствуй, сы́нка! Вот ты какой, сы́нка!

Вараксин, разинув рот, глядел на могучего старика с усищами в полсажени и бормотал, не зная, куда упрятать мешок:

— Здравствуйте и вы, папа… Здравствуйте, папа…

Через полчаса, когда на перроне уже никого не осталось, из последнего вагона вышли Россохатский и Катя.

Женщина прижимала к груди ребенка. Андрей, закинув за спину переметную суму, обнял жену за плечи и пошел к перронной калитке.

Они выбрались на привокзальную площадь и остановились. На стоянке не было уже ни одного извозчика, и только старик на разбитой телеге лениво лузгал семечки, поджидая пассажиров.

— Пойдем лучше пешие, — сказала Катя. — Я отродясь на телегах не ездила. — Вскинула глаза к небу, заметила:

— Вёдро будеть, милый… Айда…

— Пойдем, — согласился Андрей, — однако потерпи минуту, я огляжусь.

Над серым двухэтажным зданием вокзала горело знамя, огромное, алое, и казалось, что оно трепещет не от ветра, а от солнечных лучей, пронизавших материю.

Андрей оторвал взгляд от флага, неизвестно почему вздохнул и посмотрел на Катю. Она щурила синие счастливые глаза, медленно оглядывала площадь незнакомого города, и ресницы у нее тихонько вздрагивали.

Россохатский несильным движением поправил суму на спине и, снова обняв Катю, зашагал к заводу Столля.

Затем они вышли на Троицкий тракт и, пройдя по нему десять верст, свернули на Еткуль.

Неподалеку от развилка, возле осинок, дрожавших на ветру блеклыми ветками, стоял лось. У него резко выпирали ребра, были видны бесформенные следы от укусов и ударов. Он поглядел голодными удивленными глазами на людей, кинулся было в сторону, но тут же остановился, широко расставив ноги.

Люди шли ровно и безостановочно, фигурки их делались все меньше и меньше и вот уже совсем растаяли на фоне низкого сероватого леса.