Летние ночи в Колфилде так приятны. Они пахнут гелиотропом и жасмином, жимолостью и клевером. Звезды здесь теплые и добрые, а не холодные и далекие, как там, где я жила; кажется, что и висят они ниже, ближе к нам. Занавески открытых окон колышет теплый и нежный, как поцелуй ребенка, ветерок. Если прислушаться, можно уловить, как сонно шуршат листвой деревья и снова погружаются в дрему. Из окон домов на газоны падают длинные золотые полосы света. Тишина, удивительное ощущение покоя и безмятежности. О да, летние ночи в Колфилде приятны.

Но не для нас.

Зимние ночи тоже. И осенние. И весенние. Не для нас, нет, не для нас.

Дом в Колфилде, где мы живем, такой славный. Свежеполитый в любое время дня голубовато-зеленый газон. Безостановочно вращающееся колесо дождевальной установки; если вглядеться, можно увидеть висящие в воздухе крошечные радуги. Крутой изгиб расчищенной подъездной аллеи. Ослепительно белые на солнце колонны главного входа. Внутри симметричные изгибы такой же белой балюстрады в сочетании с гладкими темными ступенями. Глянец роскошных старых полов, источающих, если принюхаться, удивительный аромат воска и лимона. Пышные ворсистые ковры. Почти в каждой комнате тебя приветливо, как старого друга, приглашает присесть уютное кресло. Бывающие в этом доме люди говорят: «Чего еще можно желать? Только таким и может быть настоящий дом». Да, дом в Колфилде, где мы живем, такой славный.

Но не для нас.

Такая радость наблюдать, как растет здесь, в Колфилде, наш, его и мой, малыш, наш Хью. В доме, который когда-нибудь станет его домом, в городе, который когда-нибудь будет его городом. Видеть, как он делает первые нетвердые шаги, — значит, уже начал ходить. Ловить каждое слетающее с лепечущих губ новое слово — значит, добавилось еще одно, значит, начал говорить.

Но даже это почему-то не для нас. Даже это почему-то кажется ворованным, украденным. Чем-то, на что мы не можем претендовать, не принадлежащим нам почему-то по праву.

Я его так люблю! Это я о Билле, о муже. И он меня любит. Я знаю, что люблю его, знаю, что он меня любит, ничуть в этом не сомневаюсь. И в то же время твердо знаю, что однажды, может быть, в этом году, может, в следующем, придет день, когда он вдруг соберет вещи и уйдет, покинет меня. Хотя и против желания. Хотя по-прежнему будет меня любить, так же сильно, как и теперь, когда я это говорю.

Если не он, тогда я. Соберу чемодан и выйду за дверь, чтобы никогда не вернуться. Хотя и против желания. Хотя по-прежнему буду любить его, так же сильно, как и теперь, когда я это говорю. Оставлю свой дом. Оставлю малыша. В доме, который когда-нибудь будет принадлежать ему. Оставлю свое сердце мужчине, которому оно принадлежит. (Да и как можно иначе?) Но уйду, чтобы никогда не вернуться.

Мы боролись с этим. Всеми возможными средствами. Гнали от себя прочь эту мысль, тысячу раз гнали, а она снова возвращалась — во взгляде, в слове, во снах. Она всегда здесь.

Бесполезно говорить: «Это не ты. Ты мне сказал. Одного раза достаточно. Не стоит повторять. Я знаю, что это не ты. О Билл, мой дорогой, ты не лжешь. Ты не лжешь ни в денежных делах, ни в чести, ни в любви…»

(Но речь не о деньгах, о чести или о любви. Совсем о другом. Об убийстве.)

Все бесполезно, если я ему не верю. В тот момент, когда он говорит, возможно, верю. Но через миг, через час, день, неделю снова не верю. Бесполезно, ибо живем мы не одно мгновение, так не бывает. Приходят другие мгновения, часы, недели и, о Боже, года.

Потому что каждый раз, когда он говорит, мне известно, что это не я. Это все, что я знаю. Знаю хорошо, слишком хорошо. Тогда остается только…

И каждый раз, когда говорю я, ему, возможно, известно, что это не он (но я-то этого знать не могу, просто не могу; ему нечем меня убедить). Он это твердо знает. Тогда остается только…

Бесполезно, совершенно бесполезно.

Однажды вечером полгода назад я упала перед ним на колени. Сынишка оказался между нами, у меня на руках. Положив ладони на головку малыша, я тихо, чтобы не разобрал ребенок, поклялась:

— Клянусь моим сыном, Билл. Клянусь на головке ребенка, что это не я. О Билл, это не я…

Он поднял меня и прижал к груди:

— Знаю, что не ты. Знаю. Что мне еще сказать? Как мне еще сказать? Послушай мое сердце, Патрис. Может быть, оно скажет лучше. Послушай, разве не слышишь, что оно говорит тебе, что верит?

В тот момент, в тот миг нашей любви, оно верит. Потом приходит другое мгновение, то самое, которое всегда приходит после. И он уже подумал: «Но мне известно, что это не я. Хорошо известно, что не я. Тогда остается только…»

И хотя он обнимает меня еще крепче, хотя поцелуями осушает мои слезинки, он уже снова не верит. Уже не верит.

Никакого выхода. Мы попали в западню. Каждый раз замыкается порочный круг, и нам из него не вырваться. Ибо, если невиновен он, тогда это я. А если невиновна я, тогда должен быть он. Но я-то знаю, что невиновна. (Однако он, возможно, знает, что тоже невиновен.) Никакого выхода.

Случалось, что, устав гнать от себя это наваждение, мы пытались очертя голову ринуться ему навстречу, чтобы раз и навсегда покончить с ним.

Однажды, будучи больше не в состоянии бесконечно нести это призрачное бремя, он вскочил с кресла, хотя до того в течение часа мы не обмолвились ни словом, и, отшвырнув книгу, которую читал, или скорее делал вид, что читал, заметался по комнате, словно намереваясь схватиться с кем-то видимым только ему одному. У меня тоже бешено забилось сердце.

Он ринулся в конец комнаты и остановился… как загнанный зверь. Потом, сжав кулаки, что было сил забарабанил по двери. Не разнес ее в щепки только благодаря толстой древесине. Закричал в бессильной ярости:

— Мне наплевать! Это не имеет для нас никакого значения! Слышишь? Никакого значения! Люди совершали это и раньше. Множество раз. И потом счастливо жили. Почему нельзя нам? Он все равно должен был плохо кончить. Получил, что заслужил. И не стоит того, чтобы о нем вспоминать. Весь мир тогда так говорил. И сегодня бы так сказали. Да не стоит он и минуты того ада, через который мы прошли…

Затем отчаянным жестом Билл наполнил два стакана и повернулся ко мне. Полностью согласная с ним, я шагнула навстречу.

— На, бери. Выпьем. Зальем. Утопим. Пускай один из нас действительно совершил это. Не имеет значения. С этим кончено. Давай жить. — И ударил себя в грудь. — Хорошо, это я. Вот так. Это был я. Решено. Теперь, когда это наконец позади…

Тут наши взгляды вдруг встретились, стаканы выпали из рук и все вернулось на круги своя.

— Но ты сам в это не веришь, — прошептала я в отчаянии.

— А ты веришь, — пораженно произнес он.

О, это во всем, это всюду…

Мы уезжаем, и это там, куда мы едем. Оно в голубой глубине озера Луиз и высоко в кучевых облаках над заливом Бискейн. В бесконечном накате волн в Санта-Барбаре и среди коралловых рифов на Бермудах.

Мы возвращаемся, и оно уже здесь.

Оно между строк книг, которые мы читаем, заслоняя буквы темным пятном. «Думает ли он об этом, когда я читаю? Не буду на него смотреть, не подниму глаз, но… думает ли он сейчас об этом?»

Это в руке, по утрам протягивающей через стол чашку кофе и опрокидывающей кофейник. Вспыхнет кровавым пламенем, затем снова померкнет. Или, может быть, перекинется к другому, и тогда кофейник опрокинет рука напротив; смотря по тому, на какой стороне стола в данный момент наваждение.

Я однажды видела, как он не отрывает глаз от моей руки, и знала, о чем он в тот момент думает. Потому что днем раньше я точно так же смотрела на его руку и думала о том, о чем он думает теперь.

Увидев, как он, чтобы избавиться от наваждения, быстро закрыл глаза, я в свою очередь зажмурилась, чтобы рассеять наваждение, которое передалось и мне. Потом, открыв глаза, мы как ни в чем не бывало улыбнулись друг другу.

Оно преследует нас и на экране, когда мы идем в кино. «Давай уйдем, мне… надоело, а тебе?» (Там, на экране, кто-то кого-то скоро убьет, и он знает.) Но даже поднимаясь и уходя, мы чувствуем, что уже поздно, потому что он знает, почему мы уходим. И я тоже. И если бы даже я до этого не знала, сам факт нашего ухода напомнил бы мне. Так что в конце концов предосторожность ни к чему. Это снова в нашей памяти.

И все-таки лучше уйти, чем остаться.

Помню, как однажды это наступило слишком скоро, скорее, чем мы предполагали, память подсказала нам слишком поздно. Мы не успели вовремя выйти. Шли по проходу спиной к экрану, когда вдруг раздался выстрел и кто-то осуждающе простонал: «Ты… ты меня убил».

Мне почудился его голос — он обращался к нам, к одному из нас. В тот момент мне показалось, что все головы повернулись в нашу сторону, и огромная толпа с бесстрастным любопытством глазеет нам вслед.

На какой-то миг мне отказали ноги. Я шла, спотыкаясь, казалось, вот-вот упаду на дорожку. Повернувшись к нему, отчетливо увидела, как он виновато втягивает голову в плечи. А ведь он всегда держит ее прямо и гордо. Спустя мгновение он выпрямился, но в тот короткий миг он ее прятал.

Затем, будто почувствовав, что я нуждаюсь в его поддержке, возможно, потому что нуждался в моей, он положил руку мне на талию, скорее готовый поддержать, чем поддерживая на самом деле.

Когда вышли в фойе, лица у обоих были белые как мел. Мы не глядели друг на друга — нам это сказали зеркала.

Мы никогда не пьем. Слишком много в памяти, чтобы пить. Думаю, оттого что подсознательно понимаем, что в открытую память хлынет весь ужас. Но помню, когда в тот вечер мы вышли наружу, он спросил: «Хочешь чего-нибудь?»

Он не сказал «выпить», просто «чего-нибудь». Но я поняла, что значит это «что-нибудь».

— Да, — тихо сказала я. Меня трясло.

Мы даже не стали дожидаться, когда придем домой; слишком долго ждать. Мы зашли в ближайшее заведение, сразу очутились у стойки и залпом что-то проглотили. Через три минуты нас там не было. Сели в машину и поехали домой. Всю дорогу не произнесли ни слова.

Оно в каждом нашем поцелуе. Каждый раз застревает между губ. (Не слишком ли крепко я его поцеловала? Не подумает ли он, что тем самым я опять его прощала? Не слишком ли слабо я его поцеловала? Не подумает ли он, что я опять думала об этом?)

Это всюду, это всегда, это в нас самих.

Я не знаю, в чем суть этой страшной игры. Знаю только ее название. Имя ей жизнь.

Не совсем знаю, как в нее играть. Никто никогда меня не учил. Да никто этому и не учит. Знаю только, что мы, должно быть, играли не так. В ходе ее мы, не зная об этом, нарушали то одно правило, то другое.

Не знаю, каковы ставки. Знаю лишь, что мы их лишились, они не для нас.

Мы проиграли. Это все, что я знаю. Проиграли.

Дверь была закрыта. Она с жестокой категоричностью утверждала, что отныне закрыта навсегда. Ничто на свете не может заставить ее открыться. Двери порой могут сказать многое. Такие двери, как эта. Она была какой-то безжизненной, никуда не вела. За ней, в отличие от обычных дверей, ничего не начиналось. Ею что-то кончалось.

Над кнопкой звонка на деревянной дощечке небольшая продолговатая металлическая рамка для карточки с фамилией. Рамка пуста. Карточка исчезла.

Перед дверью неподвижно стоит девушка. Совершенно неподвижно. Так стоят, когда прошло уже очень много времени, и человек уже забыл, что нужно двигаться, привык не двигаться. Палец у кнопки, но больше на нее не жмет. Звонок за дверью молчит. Похоже, девушка так долго держала палец на кнопке, что забыла его убрать.

Девушке лет девятнадцать. Не те полные солнечных надежд девятнадцать, а безотрадные, лишенные каких-либо надежд. У незнакомки тонкие, изящные черты, но лицо исхудавшее, бледное, с запавшими щеками. Бесспорно красивое, но что-то подавило эту красоту, заставило отступить, не дает проявиться во всей полноте.

Каштановые волосы поблекли, похоже, за ними давно не ухаживали. Стоптанные каблуки. Над одной из туфель на чулке морщится штопка. Непривлекательная одежда — не до моды, лишь бы прикрыть тело. Рост для девушки довольно высокий — примерно метр семьдесят. Но уж очень она худа, за исключением одной части тела.

Девушка стоит низко опустив голову, будто устала носить ее прямо. Или опустить голову ее заставили следовавшие один за другим невидимые удары.

Наконец она шевельнулась. Наконец-то. Рука упала, будто под тяжестью собственного веса. И обреченно повисла. Девушка отставила ногу, вроде бы собираясь уходить. Помедлила. Потом шагнула. Повернулась спиной к двери, которая не открылась. Двери, означавшей эпитафию, окончательный приговор.

Медленно сделала шаг. Потом другой. Еще ниже опустила голову. Медленно побрела прочь. Последней уходила ее тень. Медленно тянулась за нею по стене. Тоже со склоненной головой, тоже тонкая, тоже ненужная. Задержалась на момент, хотя девушка уже ушла. Затем, соскользнув со стены, пропала и она.

Ничего не осталось, кроме двери. Та оставалась безмолвной, запертой, неподатливой.

В телефонной будке девушка стояла так же неподвижно. Как раньше. Дверь телефона-автомата осталась приоткрытой, чтобы свободнее было дышать. Если в такой будке задержаться, становится нечем дышать. А девушка стояла там не одну минуту.

Стояла прислонившись к стене, словно кукла в поставленной торцом приоткрытой коробке, чтобы было видно, что внутри. Видавшая виды, потертая кукла. Уцененная, списанная, без ярких лент и блестящей упаковки. Ни продавца, ни покупателя. Никому не нужная кукла.

Девушка молчала, хотя в телефонной будке обычно говорят. Ждала чего-то, ждала бесполезно. Трубку держала у уха. Сначала, должно быть, как полагается, прижимала к уху. Но прошло много времени. С каждой долгой неутешительной минутой трубка опускалась все ниже, пока не соскользнула на плечо, и теперь беспомощно лежала на груди, как приколотая к корсажу уродливая черная пластмассовая орхидея.

Наконец безликая тишина обернулась голосом. Но не тем, который она хотела услышать, которого ждала.

— Извините, но я же вам говорила. Бесполезно занимать линию. Данный номер отключен. Больше ничего не могу добавить.

Рука, увлекая за собой мертвую трубку, безжизненно упала с плеча. И как бы в довершение всего трубка свалилась на пол.

Однако порой жизнь не оставляет достоинства даже эпитафиям.

— Верните, пожалуйста, мои пять центов, — прошептала девушка. — Пожалуйста. Меня не соединили, а это… это все, что у меня оставалось.

Раскачиваясь из стороны в сторону, подобно марионетке на болтающихся веревочках, девушка плелась вверх по ступеням меблирашки. Лампочки в похожих на поникшие тюльпаны стеклянных плафонах, висевших на стенах, бросали тусклый желтый свет. Посередине лестницы, словно плесень, липла к ступеням стертая вконец, потерявшая цвет и рисунок ковровая дорожка. Запах соответствовал тому, что видели глаза. Поднявшись на три пролета, девушка прошла в конец коридора.

Остановившись у последней двери, достала длинный железный ключ. Посмотрела на пол. Из-под двери торчал белый треугольник. Распахнув дверь, увидела конверт.

Шагнув в темноту, нащупала рукой выключатель и зажгла свет. Лампочка была совсем тусклая. Да и освещать-то особенно нечего.

Закрыв за собой дверь, подняла конверт. Он лежал лицевой стороной вниз. Перевернула. Руки чуть дрожали. Сердце учащенно билось.

Прочла небрежную торопливую надпись карандашом: «Элен Джорджсон».

И только.

Ни «мисс», ни «миссис», ни одного из принятых обращений.

Казалось, девушка несколько ожила. В ее взгляде уже не было той безысходной пустоты. Лицо несколько расслабилось. Движения стали живее. Зажав в руке конверт, чуть помяв его, она вышла на середину комнаты, ближе к кровати, где было посветлее.

Постояла, снова, на этот раз боязливо, разглядывая конверт. На лице появилось нетерпение, не радостное, а скорее крайнее нетерпение человека, потерявшего всякую надежду.

Торопливо, резкими движениями, будто делая широкие стежки невидимой иголкой с ниткой, вскрыла конверт.

Сунула пальцы внутрь, чтобы узнать, какие вести он ей несет. Ибо конверты содержат в себе слова, которые сообщают вести; для того конверты и существуют.

Разочарованно вынула пустую руку. Перевернула конверт, чтобы вытряхнуть что-то, во что уперлись пальцы.

Никаких написанных слов.

На кровать выпали две вещи. Всего две вещи.

Одна — пятидолларовая бумажка. Безликая, безымянная пятидолларовая бумажка с изображением Линкольна. Рядом с ним мелким шрифтом: «Данная банкнота служит законным платежным средством по всем государственным и частным долговым обязательствам». По всем долговым обязательствам, государственным и частным. Мог ли гравер подумать, что где-нибудь когда-нибудь этот билет принесет кому-то столько горя?

Вторая вещь — полоска железнодорожных билетов, как положено, от пункта отправления до пункта назначения. Купоны один за другим отрываются по пути. На первом купоне напечатано «Нью-Йорк», где девушка находится в данный момент. На последнем — «Сан-Франциско», откуда она приехала, кажется, сто лет назад — прошлой весной.

Никакого обратного билета. Билет в один конец. Туда… и оставайся.

Так что в конечном счете конверт заговорил, хотя не сказано ни слова. Пятидолларовое платежное средство по всем долговым обязательствам, государственным и частным. До Сан-Франциско… без возврата.

Конверт полетел на пол.

Девушка долго смотрела на него непонимающим взглядом. Будто никогда не видела пятидолларовых бумажек. Будто никогда не видела гармошку железнодорожных билетов. Смотрела и смотрела.

Потом она немного оживилась. Сперва молчала. Уголки глаз и губ время от времени подергивались, будто вот-вот последует бурный взрыв чувств. Какое-то мгновение казалось, что она разрыдается. Но нет.

Девушка рассмеялась.

Сощурив глаза и растянув в улыбке рот, она издавала скрипучие отрывистые звуки. Будто смех этот заржавел от долгого лежания под дождем.

Не переставая смеяться, достала из-под кровати потрепанный чемодан, бросила его на кровать и откинула крышку. Продолжая смеяться, сложила вещи и снова захлопнула.

Казалось, ей никак не избавиться от смеха. Смех не смолкал ни на минуту. Она будто слушала длинную смешную историю, которой не было конца.

Но смех должен быть веселым, звонким и живым.

Этот был не таким.

Поезд, уверенно набирая скорость, был в пути уже целых пятнадцать минут, а девушке все никак не удавалось найти свободное место. Отпускники заняли все сиденья, забили проходы и даже тамбуры; она никогда еще не видела такого. Оказавшись слишком далеко у контрольного барьера, она очень медленно тащилась с тяжелым нескладным чемоданом и слишком поздно влезла в вагон. Билет был общий, без плацкарты.

Изнемогая от усталости, шатаясь из стороны в сторону, с оттягивающим руки неподъемным чемоданом, она протискивалась по проходам от передних вагонов к задним.

Все вагоны были битком набиты бесплацкартными пассажирами. Вот и последний. Дальше двигаться некуда. Девушка прошла уже вдоль всего поезда. Никто не предложил ей места. Поезд дальнего следования порой проскакивает без остановки целый штат, и такая любезность обошлась бы слишком дорого. Это тебе не трамвай или автобус с минутами езды. Если, проявив галантность, встанешь, придется стоять многие сотни миль.

Она остановилась и осталась стоять просто потому, что не было сил возвращаться. Дальше идти тоже не имело смысла. Она видела весь вагон до конца, и там пустых мест не было. Попыталась пристроиться в проходе на поставленном на попа чемодане. Многие так делали. На мгновение грузная фигура потеряла равновесие, и она чуть было не свалилась на пол. Наконец удалось пристроиться, и, откинув голову на край спинки сиденья, она замерла в этом положении. Слишком устала, чтобы думать, хотеть, даже закрыть глаза.

Что заставляет нас останавливаться именно там, где остановились? Что нами движет, что? Скрывается за этим что-нибудь или нет ничего? Почему не ближе или не дальше? Почему именно здесь и нигде больше?

Некоторые говорят, что это просто слепая случайность — если бы не остановился здесь, то остановился бы дальше. Тогда судьба сложилась бы иначе. С каждым новым шагом вы сами плетете свою судьбу.

Другие же утверждают, что вы не могли остановиться ни в каком другом месте, даже если бы пожелали. Оно было предопределено, вам было предназначено остановиться в этом месте и ни в каком другом. И ваша судьба ждет вас там, ждала сто лет, задолго до того, как вы родились, и вы не можете изменить в ней ни запятой. Все, что вы делаете, вам положено делать. Вы былинка, которую вынесло сюда водой. Вы листок, принесенный сюда ветром. Это ваша судьба, и вам ее не избежать; вы всего лишь актер, а не режиссер. Во всяком случае, так утверждают некоторые.

Перед глазами на полу под сиденьями две пары ног. На тех, что ближе к окну, крохотные туфельки, модные, элегантные, без пяток, с открытыми носками, по существу всего лишь длинные острые каблучки да пара ремешков. Поближе к ней — тупоносые спортивные башмаки, рядом с туфельками кажущиеся нескладными и ужасно тяжелыми. Мужчина закинул ногу на ногу.

Лиц она не видела, да и не хотела видеть. Вообще не хотела видеть ничьих лиц. Ничего бы не видеть.

Некоторое время ничего не происходило. Потом одна из туфелек озорно подвинулась к башмаку и слегка толкнула, будто на что-то намекая. Башмак не обратил внимания; до него не дошло. Толчок-то почувствовал, но намек не понял. Возникла большая рука, лениво почесала носок над башмаком и снова исчезла.

Недовольная такой непонятливостью, туфелька повторила попытку. Только на этот раз она хорошенько ткнула поверх бронированного башмака, в незащищенную лодыжку.

Это дало результат. Сверху зашуршала газета, видно, ее откладывали в сторону, дабы понять, что означают сии неприятные укусы.

Послышался шепот, предназначенный только для уха рядом сидящего.

В ответ вопросительное бормотание мужского голоса.

Оба башмака встали рядом на полу. Потом слегка повернулись к проходу — похоже, их владелец оглянулся в ее сторону.

Сидевшая на чемодане девушка устало закрыла глаза — ей не хотелось встречаться с взглядом, обращенным, как она понимала, на нее.

Открыв глаза, она увидела, что башмаки покинули пространство между сиденьями и их владелец стоит во весь рост в проходе рядом с нею. Приличный рост, под метр девяносто.

— Садитесь на мое место, мисс, — предложил он. — Ну-ну, посидите немного.

Слабо улыбнувшись и нерешительно покачав головой, девушка попыталась было отказаться. Но бархатистая велюровая спинка сиденья выглядела так соблазнительно.

Остававшаяся на месте девушка присоединилась к настойчивым просьбам.

— Да ну же, милочка, садитесь, — убеждала она. — Он просит. Мы оба просим. Вам же нельзя там.

Велюровая спинка выглядела ужасно соблазнительно. Глаз не оторвать. Но девушка до того устала, что не было сил подняться и пересесть. Ему пришлось нагнуться и помочь ей подняться с чемодана.

Откинувшись на спинку, она в неизъяснимом блаженстве прикрыла глаза.

— Вот так, — удовлетворенно сказал он. — Теперь лучше?

Сидевшая рядом соседка произнесла:

— Ба, да вы действительно устали. Не представляла себе, что можно быть до такой степени измученной.

Девушка, благодарно улыбаясь новым знакомым, все еще пыталась слабо возражать, хотя все уже было решено, и уговоры и возражения вскоре прекратились.

Девушка посмотрела на обоих. Теперь ей хотелось увидеть если не остальные, то по крайней мере эти два лица. Хотя всего несколько минут назад она никого не желала видеть. Но доброта тоже тонизирующее средство.

Оба они были молоды. Да ведь и она тоже. Правда, они счастливы, веселы, не обделены жизнью — в этом вся разница. Ее попутчики так и светились счастьем и так походили в нем друг на друга, что за этим было нечто большее, чем просто доброе настроение или удача в жизни. Поначалу она даже не могла с уверенностью сказать, что это такое. Но затем взгляды, каждый поворот головы, каждое движение тут же выдали их: они были через край, по уши влюблены друг в друга. И эта влюбленность была почти осязаемой, светилась, как фосфор.

Любовь юности. Свежая, ничем не запятнанная. Первая любовь, которая приходит лишь однажды и никогда не повторяется.

Но в их речах она выражалась прямо противоположно, если не с его стороны, то по крайней мере с ее. Почти каждое адресованное ему замечание было дружелюбно выраженным оскорблением, нарочитым пренебрежением, мило звучащим унижением. Казалось, у нее не было для него простого ласкового слова, даже обычного человеческого внимания. Правда, ее выдавали глаза. И он понимал. При всех ее возмутительных дерзостях ее улыбка говорила, что она его боготворит, преклоняется перед ним, и он прекрасно это чувствовал.

— Ладно, ступай куда-нибудь. — Она повелительно махнула рукой. — Не дыши, как болван, нам в затылок. Займись чем-нибудь.

— О, прошу прощения, — сказал он, поднимая воротник, словно замерз, и поглядел в оба конца прохода. — Пожалуй, схожу в тамбур выкурить сигарету.

— Хоть две, — беззаботно бросила она. — Мне без разницы.

Парень повернулся и стал проталкиваться по проходу.

— Это так мило с его стороны, — глядя вслед, с признательностью заметила гостья.

— О, он довольно сносный, — ответила спутница. — Не совсем конченый, — равнодушно пожала плечами. Но глаза выдавали, что она говорит неправду.

Она оглянулась, чтобы удостовериться, что молодой человек ее не слышит. Затем, наклонившись к собеседнице, доверительно понизила голос.

— Теперь могу сказать, — выпалила она, — почему я заставила его встать. Понимаете, из-за вашего положения.

Девушка, что сидела на чемодане, не сказав ни слова, смущенно и с укоризной опустила глаза.

— Вы не одна. Я тоже, — поспешила похвастаться спутница.

— О! — воскликнула ее соседка, не зная, что еще сказать. Произнести «Не может быть!» или «Неужели?» прозвучало бы неестественно, фальшиво. Она не очень успешно попыталась выдавить из себя заинтересованную улыбку. Должно быть, из-за того, что разучилась улыбаться.

— Семь месяцев, — не ожидая вопроса, добавила спутница.

Девушка почувствовала на себе ее взгляд, как бы рассчитывающий на взаимную откровенность.

— Восемь, — еле слышно пролепетала она. Говорить не хотелось, но пришлось.

— Просто замечательно, — отозвалась спутница, довольная полученной информацией. — Потрясающе. — Словно принадлежа к избранной касте, она обнаружила, что обращается к особе, обошедшей ее на целых тридцать дней. Весь остальной женский род не удостаивался ее высокого внимания.

«Замечательно, потрясающе», — повторила про себя девушка, и сердце тоскливо защемило.

— А где муж? — поинтересовалась соседка. — Едете к нему?

— Нет, — ответила девушка, уставившись в зеленую велюровую спинку переднего сиденья. — Нет.

— A-а, оставили в Нью-Йорке?

— Нет, — повторила девушка. — Нет. — Казалось, она внимательно читает на передней спинке возникающие и тут же исчезающие слова. — Я его потеряла.

— Ой, прости…

Горе, кажется, впервые коснулось жизнерадостной спутницы, если не считать огорчений из-за поломанной куклы или измены первой школьной любви. На ее сияющем личике отразились новые ощущения. Но и в данном случае это было не ее, а чье-то горе. Собственного горя она не знала, не знает и никогда не узнает. Она была одной из тех немногих родившихся под счастливой звездой, кому суждено блистать в нашем в общем-то безрадостном мире.

Она прикусила губу, оборвав себя на полуслове, и импульсивно положила руку на плечо спутницы, потом убрала.

После этого они тактично избегали говорить об этих вещах. Таких важных вещах, как рождение и смерть, которые могут принести столько радости и столько горя.

У нее, этого обласканного солнцем создания, были светло-золотистые волосы. Они обрамляли головку воздушным сияющим венцом. По пухлым розовым щечкам и маленькому вздернутому носику будто небрежной кистью художника разбрызганы золотые капельки веснушек. Но прелестнее всего был ее ротик. И если личико в целом было не идеальной красоты, то одного сразу привлекавшего взгляд ротика было достаточно, чтобы оно выглядело совершенно очаровательным. Чтобы осветить комнату, не обязательно иметь канделябр — достаточно одной лампочки. Когда ротик расплывался в улыбке, улыбалось все остальное. Морщился носик, изгибались дугой брови, в уголках глаз появлялись морщинки, на щеках — ямочки, которых минуту назад не было. Похоже, эта золотоволосая куколка много улыбалась. Наверное, ей было чему улыбаться.

Она без конца вертела на безымянном пальце обручальное кольцо. Можно сказать, лелеяла его, ласкала. Возможно, теперь это получалось у нее машинально, стало постоянной привычкой. Но поначалу, много месяцев назад, когда кольцо было в новинку, она, должно быть, ужасно гордилась. Ей все время хотелось показать его всему миру, как бы говоря: «Вы только взгляните! Посмотрите, что у меня!» — и оно до того ей нравилось, что она ни на минуту не убирала рук. Теперь, хотя гордости и привязанности отнюдь не убавилось, это стало милой привычкой. Как бы ни двигались руки, что бы ни выражали жесты, кольцо всегда оказывалось на виду, привлекало взгляды.

Оно было украшено полоской бриллиантов с двумя сапфирами по краям. Заметив взгляд новой соседки, она повернула кольцо так, чтобы та могла получше его разглядеть, и небрежно смахнула пальцем воображаемую пылинку, словно оно ее больше не интересует. Точно так же, как делала вид, что абсолютно равнодушна к мужу. И то и другое было чудовищной неправдой.

Когда он десять минут спустя вернулся, новые подруги увлеченно болтали. Он приблизился к ним с таинственным, заговорщическим видом. Оглянулся по сторонам, словно принес абсолютно секретные новости. Прикрыв рот рукой, наклонился и прошептал:

— Пэт, получена важная, упреждающая информация. Один проводник только что по секрету сказал мне, что через пару минут откроют вагон-ресторан. Знаете, какое будет столпотворение? Думаю, нам надо потихоньку двигаться, если хотим успеть в первую смену. Как только объявят, начнется давка.

Молодая жена с готовностью вскочила на ноги.

Он шутливо осадил ее, выставив ладони:

— Ш-ш! Не подавай вида! Держись спокойно, будто никуда не собираешься, просто решила размять ноги.

Она озорно прыснула смехом:

— Когда я рвусь в ресторан, то просто не могу притвориться, что мне безразлично. Это выше моих сил. Хорошо, если не рвану как на стометровке.

И, подыгрывая его макиавеллиевскому коварству, она, подчеркнуто высоко поднимая ноги, выбралась на цыпочках в проход, будто лишний шум может их выдать.

По пути решительно потянула за рукав сидевшую рядом девушку.

— Пошли. Вы же с нами, правда? — заговорщически прошептала она.

— А наши места? Не потеряем? — нерешительно проговорила спутница.

— Нет, не потеряем, если поставим на них вещи. Вот так.

С этими словами молодая женщина подняла стоявший в проходе чемодан, и они вместе положили его на всю длину сиденья.

Девушка, вытесненная чемоданом, осталась стоять, все еще не решаясь идти.

Молодая супруга, кажется, поняла и незамедлительно приняла решение. Послала его прокладывать путь, подальше от посторонних ушей. Потом повернулась к новой приятельнице, тактично уверяя:

— Не беспокойтесь… все это его забота. — Затем, чтобы погасить смущение новой приятельницы, доверительно пообещала: — Беру его на себя. Да и для чего еще они вообще нужны?

Девушка попыталась нерешительно возражать, но лишь подтвердила догадку спутницы.

— Нет, я не о том… мне не хочется…

Но ее новая подруга больше не хотела терять времени.

— Скорее, а то отстанем, — поторопила она. — Он войдет, а мы останемся.

Дружески обняв за талию, она настойчиво пропустила девушку впереди себя.

— Теперь, как никогда, надо думать о себе, — вполголоса увещевала она. — Точно знаю. Мне говорили.

Прокладывавший путь муж, оттесняя людей к сиденьям, оставлял для своих спутниц широкий проход посередине. И никто не бросил на него недовольного взгляда. В его манере было что-то привлекательное — он держался весело, добродушно, но в то же время действовал достаточно решительно.

— Полезно иметь мужа, который раньше был футболистом, — самодовольно заметила новобрачная. — Уж с ним-то не надо проталкиваться самой. Видите, какая спина? — Поравнявшись с ним, она капризно промолвила: — Куда ты, не убегай. Мне же надо двоих кормить.

— Мне тоже, — совсем не по-рыцарски бросил он через плечо. — И эти двое — я сам.

Благодаря его предусмотрительности они оказались в ресторане первыми. Через несколько мгновений помещение уже было набито битком. Новые знакомые заняли лучший столик на троих наискосок от окна. Тем, кому не повезло, пришлось ждать снаружи перед негостеприимно захлопнувшейся перед носом дверью.

— Чтобы не сидеть, не зная, как зовут друг друга, — развертывая салфетку, взяла инициативу в свои руки молодая хозяйка, — он Хаззард Хью, а я Хаззард Патрис. — И с притворным пренебрежением улыбнулась. — Чудная фамилия, правда?

— Давай-ка поуважительнее, — проворчал молодой супруг, не отрывая глаз от меню. — У тебя пока испытательный срок. Я еще не решил, оставить ли эту фамилию тебе или не стоит.

— Теперь она моя, — последовал достойный женской логики ответ. — Это я еще не решила, оставить ли ее тебе. А вас как зовут? — спросила она гостью.

— Джорджсон, — ответила девушка. — Элен Джорджсон.

Она нерешительно улыбнулась. Улыбка получилась не широкая, но в ней была вся глубина благодарности — то малое, что она могла дать в ответ.

— Вы оба так ко мне добры, — смущенно добавила она.

И, пряча дрогнувшие от волнения губы, уткнулась в меню.

— Должно быть, очень интересно жить вот так… как вы, — задумчиво произнесла она.

К тому времени, как около десяти вечера выключили верхний свет, чтобы желающие могли соснуть, они уже были как старые подруги. Перешли на «ты», как можно догадаться, по инициативе Патрис. В дороге дружба завязывается быстро, порой достигает полного расцвета за какие-то несколько часов. И так же внезапно кончается, когда спутникам неизбежно приходится расставаться. Редко когда такие связи длятся после расставания. Потому-то на корабле или в поезде люди реже бывают скрытными, чаще откровенничают, рассказывают о себе все. Они никогда снова не встретятся, так что стоит ли беспокоиться, какое мнение, хорошее или плохое, о них останется.

Над каждым сиденьем имелись небольшие индивидуальные светильники, которые можно было по желанию включать или выключать. Большинство их оставались включенными, но в вагоне царил уютный полумрак и было тихо. Некоторые пассажиры уже дремали. Муж Патрис, прикрыв лицо шляпой и закинув ноги на спинку переднего сиденья, неуклюже примостился на стоящем на прежнем месте чемодане. Однако, судя по раздававшемуся из-под шляпы похрапыванию, чувствовал он себя вполне комфортабельно. Парень выпал из беседы добрый час назад, что, по всей видимости, было не замечено — обидное свидетельство необязательности участия мужчин в женских разговорах.

Патрис выполняла роль впередсмотрящего, не отрывая глаз от определенной двери в дальнем конце вагона. Для этого ей пришлось встать на колени лицом к спинке. Такая несколько необычная поза не мешала, однако, словесному потоку, который лился, как всегда, легко и беспечно. Правда, теперь большая часть того, что она говорила со своего возвышения, доносилась до сидящих сзади не хуже, чем до ее соседки. К счастью, они были не в состоянии оценить ее откровения по двум причинам: оба были мужчинами и оба крепко спали.

По гладкой хромированной поверхности находившейся под ее наблюдением двери вдруг пробежал отраженный свет.

— Только что вышла, — свистящим шепотом произнесла Патрис и тут же заторопилась, будто от того, успеют ли они проникнуть туда или нет, чуть ли не зависела жизнь. — Скорее! Ну, скорей же! Пошли, пока никто не опередил. Вон там, через три ряда, одна толстуха потихоньку достает вещи. Если попадет раньше нас, все пропало! — Охваченная волнением (а всякий пустяк вызывал в ней радостное, приятное возбуждение), она, забывшись, стала подталкивать соседку. — Беги! Держи дверь. Может быть, увидев, что ты уже там, она передумает. — Патрисия принялась безжалостно тормошить супруга. — Хью! Быстрее! Дорожную сумку! Упустим момент. Да вон там, бестолковый. На полке…

— Ладно, полегче, — сонно бормотал Хью, не вылезая из-под шляпы. — Говорит, говорит, говорит, тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та. Женщина рождена упражнять язык.

— А мужчина сейчас получит, если не будет пошевеливаться.

Наконец он сдвинул шляпу:

— Что тебе еще от меня надо? Сама уже сняла.

— Убери с дороги свои длинные ноги и выпусти нас! Загораживаешь…

Словно разводной мост, ноги опустились, подобрались и, когда женщины прошли, снова приняли исходное положение на спинке переднего сиденья.

— Куда так торопитесь? — невинно полюбопытствовал он.

— Ну не болван, а? — заметила Патрис.

Не распространяясь дальше, обе помчались по проходу.

— Казалось бы, рукава у рубашки длинные, а когда надо, от его рук никакого толку, — размахивая сумкой, жаловалась на ходу Патрис.

Так и не поняв, в чем дело, Хью с любопытством глядел им вслед. Потом, догадавшись о цели, но так и не поняв причины суматохи, воскликнул «A-а!» и, снова надвинув шляпу на нос, погрузился в прерванный бессмысленной женской возней сон.

Патрис тем временем закрыла за ними хромированную дверь и, словно бросая кому-то вызов, повернула внутреннюю задвижку. Лишь потом облегченно вздохнула.

— Ну вот, наконец-то попали. Буду здесь сколько захочу, — решительно заявила она, поставила сумку и открыла замок. — Если кому понадобится, подождут. Во всяком случае, здесь места только на двоих, да и то только для очень близких.

— Вообще-то мы и так последние, кто еще не спит, — заметила Элен.

— На, хочешь? — предложила Патрис, доставая из сумки пригоршню рыхлых косметических салфеток и делясь с подругой. — Мне их ужасно не хватало на той стороне. Не достать ни за какие деньги. Спрашивала без конца, но они даже не понимали, что я имею в виду… — Она остановилась, глядя на подругу. — O-о, да у тебя нечего стирать! В таком случае сначала намажься, тогда будет что стереть.

Элен рассмеялась.

— Рядом с тобой и я чувствую себя беззаботной, — сказала она с легкой завистью и восхищением.

Патрис, скорчив озорную гримасу, сгорбилась.

— Это, так сказать, последние шалости. С завтрашнего вечера я должна быть самой что ни на есть примерной. Рассудительной и спокойной. — Она сделала постное лицо, сложила на животе руки — точь-в-точь ханжа-монашка.

— A-а, по случаю встречи с родней, — догадалась Элен.

— Хью говорит, что они совсем не такие и что мне абсолютно не стоит волноваться. Но, разумеется, он их несколько приукрашивает. Если не так, то я была бы о нем невысокого мнения.

Намалевав на обеих щеках по загадочному белому кругу, она принялась размазывать их все шире и шире, все время держа открытым рот, хотя он не играл в ритуале никакой роли.

— Давай, мажься, — предложила она. — Сунь в баночку палец и достань немножко. Не знаю, для чего этот крем, но пахнет приятно, так что ничего не теряешь.

— Это правда, что ты мне сказала? — продолжила разговор Элен. — Что они до сих пор тебя не видели. Не верится.

— Вот тебе крест, что они меня в жизни не видели. Как я тебе рассказывала, мы познакомились с Хью на той стороне, там же и поженились и жили до сих пор. Мои родители умерли, я была стипендиаткой, училась музыке, а он работал в одном из наших представительств. Знаешь, есть такие конторы, которые известны только по начальным буквам. А родители даже не представляют, на кого я похожа!

— Ты что, даже не посылала фотографию? Даже после того как поженились?

— Свадебной фотографии не было; знаешь, как нынче женится молодежь. Раз-два и поженились! Несколько раз собиралась послать, но всякий раз что-то не нравилось. Смущалась, хотела, чтобы первое впечатление было таким… Однажды Хью договорился даже о сеансе у фотографа, но, посмотрев пробные отпечатки, я заявила: «Только через мой труп!» О, эти французские фотографы! Я же знала, что в конце концов мы с его родителями увидимся, а карточки, они такие… такие… Во всяком случае, на которых была я. Так что в конце концов я ему сказала: «Прошло уже много времени, и теперь я не стану посылать никаких фотографий. Пускай я буду для них сюрпризом, пускай увидят меня во плоти, какая есть. Тогда не будут питать пустых надежд, а потом разочаровываться». Кроме того, я подвергала цензуре все его письма, не давала ему расписывать меня. «Мона Лиза», Венера в морской раковине. Если ловила его на этом, то говорила: «Не пойдет!» — и вычеркивала. Мы ссорились, гонялись друг за дружкой по комнате, то я отнимала у него письмо, то он у меня.

Пэт вдруг как-то сразу погрустнела. Во всяком случае, в той мере, на какую была способна.

— Знаешь, теперь я уже вроде бы жалею об этом. Об этих играх в догонялки. Теперь трушу. Как ты думаешь, я им действительно понравлюсь? Допустим, они представляли меня одной, а я совсем другая и…

Ну прямо маленький мальчик из радиопередачи, тараторящий, что придумал буку, и в конце сам его испугался.

— Как, ради Бога, набрать воды в эту штуковину? — Оборвав себя на полуслове, Патрис постучала по пробке раковины. — Я наливаю, а вода уходит.

— По-моему, надо чуть повернуть, а потом надавить, — предположила Элен.

Прежде чем окунуть в воду руки, Патрис сняла обручальное кольцо.

— Подержи, хочу помыть руки. Ужасно боюсь потерять. Когда жили на той стороне, оно однажды упало в слив. Пришлось вырезать целый кусок трубы.

— Красивое, — задумчиво произнесла Элен.

— Правда, красивое, — согласилась Патрис. — Видишь? Внутри наши имена. Здорово придумано, а? Подержи минутку на пальце, так надежнее.

— Разве не считается, что это плохая примета? Для тебя снять, а для меня надеть.

Патрис самоуверенно тряхнула головой.

— Мне не может не везти, — заявила она почти вызывающе.

— А мне, — уныло промолвила Элен, — не может повезти.

Она с любопытством смотрела, как кольцо медленно скользит по пальцу — легко, без усилий. На удивление привычно, словно оно когда-то давно уже было там, а потом почему-то его не стало.

«Вот как оно, значит, должно быть», — горько размышляла Элен.

Поезд продолжал мчаться в ночи. Здесь, где они находились, грохота не было слышно, ощущалась лишь глухая вибрация.

Завершив наконец туалет, Патрис уступила подруге место.

— Да, последняя ночь, — вздохнула она. — Завтра к этому времени будем на месте, худшее будет позади. — Она обхватила себя руками, будто дрожа от страха. — Надеюсь, им понравится то, что им предстоит получить.

Она искоса с беспокойством взглянула в зеркало, поправила прическу.

— У тебя все будет хорошо, Патрис, — спокойно заверила ее Элен. — Тебя просто нельзя не любить.

Патрис, суеверно скрестив пальцы, подняла руку, показывая подруге.

— Хью говорит, что они весьма состоятельные, — продолжала она. — Иногда от этого еще хуже, — прыснула она, вспомнив что-то. — Думаю, действительно богатые. Им даже пришлось присылать нам денег на дорогу. Мы там все время едва перебивались. Правда, жили страшно весело. По-моему, только и веселиться, когда денег кот наплакал, согласна?

«Порой… наоборот», — подумала Элен, промолчав.

— Во всяком случае, — без умолку трещала собеседница, — как только они узнали, что я ожидаю ребенка, это сразу все решило! Они и слышать не хотели, чтобы я родила там. Правда, я и сама не хотела, да и Хью тоже. Детей надо рожать в добрых старых Штатах, верно? Это самое малое, что им можно дать.

«Порой это все, что можно дать, — пронеслось в голове Элен. — Это… и семнадцать центов».

Она тоже закончила туалет.

— Раз уж мы здесь, — сказала Патрис, — давай еще подымим. По-моему, мы никого не задерживаем. А если будем разговаривать там, то нас еще могут заставить замолчать — всем хочется вздремнуть. — Со всех сторон в зеркалах замерцало отражение желтого огонька зажигалки. Она удовлетворенно вздохнула. — До смерти люблю поболтать перед сном с подружкой. Сто лет не болтала. Наверно, со школы. Хью говорит, что во мне много женского. — Она осеклась и задумалась над словами мужа. — Это хорошо или плохо? Надо у него спросить.

Элен не могла подавить улыбку:

— Думаю, хорошо. Я бы не хотела быть похожей на мужчину.

— Я тоже! — поспешила согласиться Патрис. — У меня тогда перед глазами возникают такие, которые непотребно выражаются и небрежно сплевывают.

Подруги одновременно захихикали. Но легкие, как бабочка, мысли Патрис уже перепорхнули на другую тему.

— Интересно, — стряхивая пепел, заметила она, — можно ли там будет курить в открытую? — Она пожала плечами. — Ну да ладно, всегда найдется укромное местечко.

И вдруг ни с того ни с сего молодая женщина обратилась к их нынешнему положению.

— Тебе страшно? Ну знаешь, этого? — спросила она Элен.

Элен взглядом дала понять, что боится.

— Мне тоже. — Патрис задумчиво затянулась. — По-моему, все немножко боятся, правда? Мужчины думают, что нам не страшно. Стоит мне только взглянуть на Хью, — улыбнулась она, — как я уже вижу, как он трусит за нас двоих. Я всегда делаю вид, что мне ни капельки не страшно. И я его подбадриваю.

Элен не могла представить, как можно обсуждать это с кем-нибудь.

— А они рады этому? — имея в виду родителей Хью, поинтересовалась Элен.

— Еще как. Просто умора. Представляешь, первый внук или внучка. Они даже не спрашивали, хотим ли мы приезжать. Приезжайте, и все тут.

Пэт загасила окурок под тонкой струйкой воды из крана.

— Готова? Пойдем обратно? — предложила она.

Обе были заняты мелочами. Вся жизнь состоит из череды мелочей. Потом вдруг врывается что-то огромное. И что тогда остается от мелочей, куда они деваются?

Элен поворачивала ручку замка, который, войдя, заперла за собой Патрис. Патрис немного задержалась, укладывая что-то в сумку. Ее смутные очертания отражала хромированная поверхность стенки. Мелочи. Мелочи, из которых складывается жизнь. Мелочи, которые обрываются…

Чувства обманули Элен. Они не успели совпасть по времени со случившимся. Сначала возникло мимолетное ощущение, будто что-то неладно с дверью, что она целиком сдвинулась с места. Просто оттого, что Элен взялась за ручку замка. Будто девушка потянула всю ее на себя, и дверь вместе с рамой, петлями и всем прочим валилась на нее. И в то же время этого не случилось, дверь не отделилась от стены. Вторым мимолетным ощущением, тоже обманчивым и тоже длившимся доли секунды, было — будто вся стена целиком, вместе с дверью и всем остальным, валится на нее. Но и стена не упала. Вместо этого все помещение как бы встало дыбом, переместилось таким образом, что то, что до этого было стеной, стало потолком, а пол, на котором Элен прежде стояла, вздыбился перед нею стеной. Дверь унеслась вверх, стала недостижимой и непреодолимой преградой.

Лампочки погасли, погас весь свет, но промелькнувшие в глазах картины были до того яркими и ошеломляющими, что они надолго застряли у нее в голове. Прошло сравнительно много времени, прежде чем Элен осознала, что находится в абсолютной темноте и ничего кругом нет. Лишь порожденные ужасом фантастические видения.

Возникло отвратительное ощущение, что рельсы из твердых стальных брусьев превратились в мягкие волнистые ленты и что поезд все еще следует их капризным изгибам. Вагон, казалось, прыгал вверх и вниз, как в рисованном кино, и эти прыжки становились все чаще и чаще. Издали неумолимо нарастал скрип и скрежет, напомнив ей виденную в детстве домашнюю кофемолку. Но та, в отличие от нынешней, не затаскивала тебя в свою пасть, размалывая все, что попадалось по пути.

— Хью!

Казалось, пронзительный крик исходил от самого искореженного пола. Он прозвучал всего лишь раз. Потом пол издавал только какой-то треск и гул. Были и более незначительные ощущения. Лопались швы на потолке, над головой изгибались металлические перегородки, пока квадратное пространство, в котором она находилась, не приняло форму палатки. Темнота на мгновение сделалась призрачно светящейся. Стало жарко и трудно дышать. Вокруг клубился мокрый молочный пар. Потом он рассеялся и снова наступила кромешная тьма. Где-то очень далеко мелькнул крошечный желтый огонек. Мелькнул и исчез. Наступила тишина. Ни звука, ни движения. Тихо, дремотно, далеко от всего. Что это? Сон? Смерть? Пожалуй, нет. Но и не жизнь. Она помнила жизнь; жизнь была всего несколько минут назад. Было много света, людей, движения, звуков.

Должно быть, сейчас наступило что-то еще. Какое-то переходное состояние, о котором до этого момента ей никто не говорил. Не жизнь и не смерть, нечто между ними.

Что бы это ни было, оно несло в себе боль; сплошную боль, ничего, кроме боли. Сначала боль была слабая, потом все росла, росла и росла. Элен попробовала пошевелиться, но не смогла. Ноги придавил лежавший поперек округлый, холодный предмет, похоже, оторвавшаяся водопроводная труба.

Боль все росла. Если бы Элен могла кричать, возможно, стало бы легче. Но она не могла даже этого.

Она прижала руку ко рту. Наткнулась на безымянном пальце на маленький металлический кружочек. Вспомнила — кольцо. Прикусила его зубами. Помогло, стало чуть полегче. Чем больше становилась боль, тем сильнее Элен впивалась зубами в кольцо.

Наконец она услышала собственный слабый стон и закрыла глаза. Боль ушла. Но вместе с нею исчезло все — мысли, чувства, страхи.

Снова с трудом открыла глаза. Прошли минуты? Часы? Она не знала. Хотелось спать. Мысли, чувства и страхи вернулись. Но боль не вернулась, кажется, пропала совсем. Вместо этого навалились апатия, усталость. Услышала, что тихо, жалобно, будто котенок, скулит. Она ли это?

Спать, спать. А вокруг так шумят, не дают заснуть. Лязгают железными листами, что-то ломают. Она недовольно откинула голову.

Откуда-то сзади пробился слабый лучик света. Он как длинный тонкий палец прощупывал все вокруг нее, тянулся к ней, пытался отыскать ее в темноте.

Но так и не наткнулся, лишь продолжал шарить вокруг.

А ей хотелось только спать. Она протестующе мяукнула, — она ли? — что вызвало взрыв активности, чаще забарабанили наверху, скрежет стал невыносимым.

Затем все вдруг смолкло, и прямо над ней раздался мужской голос, странно глухой и невнятный, словно говорили в трубу:

— Держитесь. Мы пробиваемся к вам. Еще минутку, голубушка. Продержитесь? Ранены? Вам плохо? Вы там одни?

— Нет, — еле слышно ответила она. — Я… я здесь только что родила.

Выздоровление проходило трудно. Сначала были как бы сплошные ночи, непрерывные полярные ночи с крошечными, дробными днями, продолжавшимися минуту-две. Ночи были сном, а дни бодрствованием. Потом понемногу дни стали увеличиваться, а ночи убавляться. Теперь же, как и должно быть, вместо многих коротких дней в течение каждых двадцати четырех часов стал всего один длинный день в середине суток. Скоро он постоянно начал даже перекрывать вторую половину суток, продолжаться после захода солнца и посягать на первые один-два вечерних часа. Вместо многих коротких дробных дней на протяжении ночи теперь стало много коротких дробных ночей на протяжении одного дня. Коротких, урывками, снов.

Выздоровление одновременно шло и в другом измерении. Не только во времени, но и в пространстве. С ростом продолжительности дней расширялись и размеры окружавшего Элен пространства. Сначала в круг ее сознания входило совсем немногое: подушки под головой, верхняя треть кровати, смутные очертания наклонившегося над ней лица, то исчезавшего, то снова возвращавшегося. А главное — маленький живой комочек, который ей на несколько мгновений давали подержать на руках. Что-то живое, теплое и родное. В эти моменты она оживала больше, чем в любое другое время. Он был для нее как живительная пища, как солнечный свет — как спасительный путь к жизни. Все остальное расплывалось, пропадало в окружавшем ее сером тумане.

Но и этот тесный круг видимости тоже расширялся. Скоро он достиг задней спинки кровати. Потом перешагнул ее, открыв широкий ров комнаты. Дно было скрыто от глаз. Затем достиг стен и здесь остановился — не пустили стены. Но теперь преградой служило не сознание, а вполне реальные предметы. Даже здоровым взглядом нельзя проникнуть сквозь стену.

Приятная комната. Необычайно приятная. Такого впечатления не достигнуть наспех, случайно. Все здесь было продумано до мелочей, рассчитано на непосредственное восприятие — будь то цвет, пропорции, акустика, — создавая атмосферу покоя, телесного выздоровления и, самое важное, личной безопасности и обретенного убежища. Словом, все способствовало возвращению к жизни. Должно быть, потребовались вершины мастерства и знаний, чтобы в совокупности создать атмосферу, которую она мысленно называла приятной.

Общая цветовая гамма была не холодной стерильно белой, а состояла из теплых светящихся оттенков слоновой кости. Справа находилось окно с подъемными жалюзи. Когда они были свернуты, солнце врывалось в окно массивным потоком золота. Если же их опускали, разрозненные лучики тускнели, образуя туманную дымку, усеянную золотистыми пылинками, сливавшимися во всю ширину окна в фантастическое сияние. В другой раз пластинки плотно закрывали, и тогда в комнате царил прохладный голубой полумрак, что было даже приятнее — само собой возникало желание вздремнуть.

Кроме того, справа у изголовья всегда стояли цветы. Их, должно быть, меняли каждый день. Она ни разу не видела букеты подряд одного и того же цвета. Цвета повторялись, но не сразу. Желтый, на следующий день розовый, потом лиловый и белый, затем снова желтый. Она привыкла к их смене. Ей интересно было открывать глаза утром, чтобы увидеть, какой цвет будет на этот раз. Может быть, для того их и ставили. «Лицо» подносило их поближе, чтобы можно было лучше разглядеть, потом ставило на место.

Каждый день она начинала словами: «Дайте мне посмотреть малыша». Но следующими словами, вскоре после них, неизменно были: «Покажите мои цветы».

Некоторое время спустя появились фрукты. Не сразу, а чуть позже, когда у нее стал появляться аппетит. Они стояли в другом месте, ближе к окну. В корзинке с большим атласным бантом на ручке. Ни разу одни и те же фрукты подряд, то есть никогда один и тот же набор разных фруктов, и ни одного фрукта с малейшим изъяном. Так что она понимала, что фрукты, должно быть, меняют ежедневно. Да и атласный бант каждый день другой, наверное, и корзина каждый раз другая. Каждый день корзинка свежих фруктов.

И если это не значило для нее столько, сколько значили цветы, так только потому, что цветы это цветы, а фрукты это фрукты. И все же по-своему приятно любоваться и ими. Синие и зеленые гроздья винограда, встречаются и пурпурные. Солнце, просвечивая каждую ягодку насквозь, создает великолепную игру цвета, как в соборных витражах. Роскошные груши с яблочным румянцем на янтарных щеках. Бархатистые желтые персики. Веселые крошечные мандарины. Налитые темно-багровые яблоки.

Каждый день, живописно уложенные на прохладную, свежую темно-зеленую салфетку.

Элен не думала, что в больницах так предупредительны. Не знала, что пациентам предоставляется столько благ; даже пациентам, поступающим всего лишь с семнадцатью центами в кошельке, если вообще с кошельком.

Временами она уносилась в прошлое, вспоминала то немногое, что в нем было. Но от этого комната мрачнела, темнело по углам, слабел даже льющийся в окно поток солнечного света, и ей хотелось поплотнее завернуться в одеяло. И она пыталась заставить себя не думать, не бередить память.

Она помнила, как ехала в поезде. Как они с другой девушкой заперлись в туалете. Помнила металлический блеск арматуры и зеркал. Видела перед собой лицо девушки, три расположенные треугольником ямочки, по одной на щеках и одна на подбородке. Помнила даже ощущение тряски и вибрации, неустойчивость пола под ногами. Однако при этом ее начинало подташнивать, потому что она тут же представляла, что последует через несколько секунд. Знала теперь, но тогда еще не знала. Как правило, в этот момент она гнала от себя страшные воспоминания.

Перед глазами встал Нью-Йорк. Помнила дверь, которая не открывалась. Выпавшую из конверта полоску билетов в один конец. Именно в этот момент, когда молодая женщина мысленно проделывала путь в Нью-Йорк, вокруг начинали сгущаться тени и в комнате становилось холоднее.

Пытаясь оградить себя от мыслей о прошлом, она торопилась зажмуриться и отворачивалась к стене.

Настоящее пока что было к ней добрее. И оно было здесь, под рукой, в любое время дня и ночи. Не требовало от нее никаких усилий. Надо оставаться в настоящем, пусть будет оно. В нем надежно. Не надо из него выходить — ни в прошлое, ни в будущее. Потому что вокруг сплошной мрак и неизвестно, что там найдешь. Надо держаться за настоящее, пускай все будет как есть.

Элен открыла глаза — в комнате снова светло и уютно. Из окна льется до того плотный сверкающий поток света, что прямо садись в сани и съезжай с подоконника на пол. Яркий букет цветов, украшенная лентами корзина с фруктами. Умиротворяющий покой. Скоро принесут маленькое существо и дадут ей. Она крепко прижмет его к себе и не захочет отпускать, испытывая неведомое ранее ощущение счастья.

Пусть будет настоящее. Пусть продолжается. Не проси, не ищи, ничего не спрашивай, не сомневайся в нем. Цепляйся за него что есть сил.

Именно цветы принесли ей беду, оборвали настоящее.

Однажды ей захотелось достать один цветок. Отделить от остальных, подержать в руке, ощутить его аромат. Ей уже было мало, что цветы пышным букетом лишь ласкали глаз.

На этот раз они стояли поближе. Да и сама Элен теперь двигалась свободнее. Она лежала на боку, любуясь ими, когда возникло такое желание.

В букете был маленький цветок, наклонившийся к ней, и женщина решила его достать. Она повернулась на бок и протянула руку. Взялась за стебелек, мелко задрожавший в руке. И тут поняла, что одной рукой его не обломить, да ей и не хотелось повредить цветок, она хотела лишь подержать его в руке. Потянула стебелек из сосуда, он подался, но оказался довольно длинным. Рука Элен поднялась высоко над головой и задела за изголовье кровати, которое вроде было к ней ближе всего, но которого она не могла увидеть, не повернув головы. Там что-то покачнулось, ей показалось, что вот-вот упадет.

Чтобы получше разглядеть, она повернула голову, даже приподнялась на подушке, чего раньше ей не удавалось.

К верхней перекладине спинки была прикреплена легкая металлическая рамка. В ней — гладкий бумажный листок с аккуратной надписью. Листок от толчка покачивался, буквы расплывались.

Все это время он висел над самой ее головой, а она его до сих пор не видела.

Это была ее больничная табличка.

Она вгляделась пристальнее.

Все ее приятное настоящее, все благополучие вмиг разлетелись на куски. Цветок из протянутой руки выскользнул на пол.

Табличка содержала всего три строчки с симметрично расположенными словами. Одна половина каждой строчки напечатана типографским шрифтом, вторая заполнена на машинке.

На верхней строчке: «Отделение».

Далее значилось: «Родильное».

Ниже: «Палата».

Дальше было обозначено: «25».

И внизу: «Фамилия и имя пациента».

Далее написано: «Хаззард, Патрис (миссис)».

Еще в дверях, не подходя к кровати, сестра изменилась в лице. Улыбка застыла на ее губах.

Она подошла к больной, поставила градусник. Поправила табличку. Обе молчали. В палате повис страх. В углах потемнело. Здесь больше не было настоящего. Ему на смену пришло будущее. Принесло с собой растерянность, неизвестность, мрачные тени. Гораздо худшее, чем память о прошлом. Сестра поднесла градусник к свету. Нахмурилась. Положила градусник. Осторожно, по всей видимости подбирая интонацию и слова, спросила:

— Что случилось? Вы чем-то расстроены? Немножко повысилась температура.

— Зачем это на моей кровати? Почему она там? — Элен ответила вопросом. Испуганно, напряженно.

— У всех больных такие, — постаралась успокоить ее сестра. — Ничего особого, просто…

— Но поглядите… фамилия. Там говорится… — прошептала больная.

— Испугались при виде собственной фамилии? Не надо туда смотреть. Это не для вас. Успокойтесь, вам вредно разговаривать, — поспешно сказала сестра.

— Но там такое, что я… Вы должны объяснить, я не понимаю…

Сестра посчитала пульс. В этот момент больная вдруг с неописуемым ужасом посмотрела на руку. На маленькое колечко с бриллиантами на безымянном пальце. Словно никогда его не видела, словно не понимая, зачем оно там.

Сестра увидела, как она взволнованно дергает кольцо, пытаясь снять, но оно не поддавалось. Сестра изменилась в лице.

— Одну минутку, я сейчас вернусь, — обеспокоенно произнесла она.

Сестра пришла с врачом, что-то ему нашептывая. В палате замолкла. Доктор подошел к кровати, положил руку на голову больной. Кивнув сестре, сказал:

— Слабого. — И обратился к пациентке. — Выпейте это, — посоветовал он.

Это было что-то соленое на вкус.

Они убрали ей руку под одеяло, подальше от глаз. Руку с кольцом. Отняли от губ стакан. Спрашивать больше ничего не хотелось. Вернее, хотелось, но в другой раз, не сейчас. Надо будет что-то им сказать. Минуту назад она собиралась, но теперь забыла. Она вздохнула. В другой раз, не сейчас. Сейчас было единственное желание — спать. Элен уткнулась в подушку и уснула…

Случившееся выплыло в сознание сразу же. При первом взгляде на цветы, первом взгляде на фрукты, как только Элен открыла глаза и увидела палату. Вернулось полностью.

Что-то ей подсказывало: будь осторожна, не спеши говорить, остерегись. Она не понимала, чего остерегаться и зачем, но осознавала, что следует прислушаться к этому внутреннему голосу.

Сестра сказала:

— Выпейте апельсиновый сок.

Потом:

— С сегодняшнего дня вам можно немножко кофе с молоком. С каждым днем побольше. Все-таки какое-то разнообразие?

Двигайся осторожно, выбирай слова…

Элен спросила:

— Что случилось с…

Отхлебнула кофе с молоком. Будь осмотрительна, не спеши говорить.

— С кем? — закончила за нее сестра.

О, теперь еще осторожнее.

— В поезде, в туалете вместе со мной была еще одна девушка. С ней все нормально? — проговорила больная и отхлебнула еще глоток.

Держи стакан крепче, вот так. Не позволяй дрожать. Поставь на поднос, ровно, не торопясь. Хорошо.

Сестра медленно покачала головой.

— Она погибла? — спросила пациентка.

Сестра не ответила. Тоже вела себя осторожно. Нащупывала путь, не спешила. Спросила:

— Вы с ней были хорошо знакомы?

— Нет.

— Познакомились в поезде?

— Да, только в поезде, — подтвердила Элен.

Сестра теперь расчистила себе путь. Можно двигаться дальше. Кивнула. Ответила на поставленный ранее вопрос.

— Ее нет, — тихо сказала она.

Выжидающе посмотрела в лицо пациентке. Пол выдержал, не прогнулся.

Сестра отважилась на следующий шаг:

— Хотите спросить о ком-нибудь еще?

— Что с… — нерешительно начала Элен.

Сестра убрала поднос, будто убирая лишнее перед решительным моментом.

— С ним?

Слово произнесено. И принято.

— Что с ним?

— Минутку, — сказала сестра, направляясь к двери и приглашая кого-то войти.

Вошли врач и еще одна сестра. Остановились, по виду готовые оказать неотложную помощь.

Первая сестра сказала:

— Температура нормальная. Пульс тоже нормальный, — помедлив, добавила она.

Вторая сестра помешивала что-то в стакане.

Первая, ее палатная сестра, встала у кровати. Взяла ее за руку и крепко сжала. Так и стояла, не отпуская руки.

Доктор кивнул.

Облизав губы, сестра произнесла:

— Вашего мужа, миссис Хаззард, тоже не удалось спасти.

Больная почувствовала, как кровь отхлынула от лица, и вся напряглась.

— Нет, здесь какая-то ошибка… Нет, вы ошибаетесь…

Доктор незаметно дал знак сестре, и они быстро подошли к постели.

На лоб Элен легла чья-то холодная рука, мягко, но настойчиво прижав к подушке; чья — она не поняла.

— Нет, пожалуйста, дайте мне сказать! — умоляла пациентка.

Вторая сестра поднесла ей что-то ко рту. Первая продолжала крепко сжимать руку, как бы говоря: «Я здесь. Не бойтесь, я здесь». На лбу лежала холодная, уверенная рука. Тяжелая, достаточно тяжелая, чтобы не дать голове пошевельнуться.

— Пожалуйста… — вяло повторила Элен.

Больше ничего не сказала. Они тоже молчали.

В конце услышала негромкий голос доктора, как бы ставивший точку:

— А она молодчина.

Воспоминание снова вернулось. Да и как иначе? Нельзя же спать бесконечно. А с ним в мозгу застучало: будь осторожна, говори с оглядкой.

Сестру звали мисс Оллмейер. Ту, которую Элен знала лучше других.

— Мисс Оллмейер, в больнице каждый день всем ставят цветы?

— Нам бы хотелось, но мы не можем себе этого позволить, — ответила сестра. — Цветы обходятся в пять долларов каждый раз, когда вы их видите. Они только для вас.

— А эти фрукты каждый день предоставляет больница?

Сестра мягко улыбнулась:

— Нам бы тоже этого хотелось. Хорошо бы. Фрукты обходятся в десять долларов за корзинку каждый раз, как вы их видите. Постоянный заказ, только для вас.

— Тогда кто?..

Спокойнее.

— Неужели не догадываетесь, милая? — обворожительно улыбнулась сестра. — Не так уж трудно.

— Я вам кое-что хочу сказать. Вы должны дать мне это сказать, — проговорила больная.

Ее голова беспокойно заметалась из стороны в сторону по подушке.

— Ну-ну, милочка, неужели у нас снова будет плохой день? — попыталась отвлечь ее сестра. — А я думала, что сегодня у нас будет такой хороший день.

— Не могли бы вы кое-что для меня выяснить? — продолжала Элен.

— Постараюсь.

— Насчет сумочки. Сумочки, которая была со мной в туалете. Сколько в ней денег?

— Вашей сумочки? — переспросила сестра.

— Ну сумочки. Той, что была там.

Вернувшись позже, сестра доложила:

— Она в сохранности, в ваших вещах. Что-то около пятидесяти долларов.

Значит, сумочка не ее — другая.

— Там были две, — уточнила пациентка.

— Есть еще одна, — подтвердила сестра. — Теперь она ничья. — Мисс Оллмейер сочувственно посмотрела на больную. — В ней всего лишь семнадцать центов, — закончила она еле слышно.

Ей не требовалось говорить это. Элен и без того знала. Помнила еще до отхода поезда. Помнила в поезде. Семнадцать центов. Две центовые монеты, пятицентовая и десятицентовая.

— Не могли бы вы принести эти семнадцать центов? Можно их посмотреть? Или оставить здесь, на тумбочке? — попросила сестру она.

— Не уверена, что это вам на пользу, — заметила сестра, — предаваться грустным воспоминаниям. Посмотрю. Как скажут.

Правда, потом принесла деньги в маленьком конвертике.

Оставшись одна, Элен вытряхнула на ладонь четыре монетки. Что было силы сжала в кулаке, раздумывая, как выпутаться из создавшегося положения.

Пятьдесят долларов. Символ бессчетного богатства.

Семнадцать центов — символ полного безденежья. Потому что за ними ничего. Семнадцать центов и все.

Вернувшаяся снова сестра с улыбкой спросила:

— Так что вы хотели мне рассказать?

Больная через силу улыбнулась:

— Это терпит. Расскажу когда-нибудь потом. Может, завтра или в другой день. Не… не сегодня.

На подносе с завтраком лежало письмо.

— Видите? — сказала мисс Оллмейер. — Начинаете получать письма, как все выздоравливающие.

Конверт опирается на стакан тыльной стороной. На нем надпись: «Миссис Патрис Хаззард».

Элен испугалась. Смотрела на конверт, не отрывая глаз. Стакан с апельсиновым соком дрожал в руке. Буквы становились все больше и больше.

— Откройте же, — подбадривала ее сестра. — Не смотрите так. Оно вас не укусит.

Элен дважды брала в руки письмо, и оно дважды вываливалось из пальцев. На третий раз удалось надорвать край конверта.

Остальное было не так важно, она лишь пробежала глазами. В голове — словно стук вагонных колес. «Хотя мы никогда тебя не видели». Хотя мы никогда тебя не видели. Хотя мы никогда тебя не видели. Чуть погодя сестра взяла письмо из безвольно опустившейся руки и положила в конверт. Больная со страхом смотрела на расхаживавшую мисс Оллмейер.

— Если бы я не была миссис Хаззард, меня оставили бы в этой палате? — спросила больная.

Сестра весело рассмеялась.

— Мы бы выставили вас, тут же выдворили в общую палату, — шутливо пригрозила она. — Возьмите-ка лучше сынишку.

Элен судорожно, как бы инстинктивно защищая, прижала сына к себе. Семнадцать центов. Семнадцати центов не надолго хватит, на них далеко не уедешь. Сестра была в хорошем настроении. Ей захотелось продолжить начатую шутку.

— А что? Уж не собираетесь ли вы сказать, что вы не миссис Хаззард? — шутливо спросила она.

Пациентка еще крепче прижала к груди сынишку. Семнадцать центов, семнадцать центов.

— Нет, — сдавленным голосом ответила она, прижимая лицо к крошечному родному тельцу, — не собираюсь. Не собираюсь.

Элен сидела у освещенного солнцем окна. На ней был стеганый голубой шелковый халат. Она надевала его всякий раз, когда вставала с постели. На нагрудном кармашке вышитая белым шелком монограмма — переплетенные буквы «П» и «X». Подобранные в тон комнатные туфли.

Она читала книгу. На титульном листе, правда, уже давно перевернутом, надпись: «Патрис, с любовью от мамы X.». На столике рядом с кроватью другие книги. Книг десять — двенадцать, в разноцветных веселых переплетах, бирюзовых, пурпурных, ярко-красных, синих, и соответствующим веселым содержанием. Между обложками ничего омрачающего настроение.

На низеньком столике рядом с креслом — блюдечко с апельсиновыми корками и двумя-тремя косточками. На другом блюдечке, поменьше — горящая сигарета. Сделанная по заказу, с желтым фильтром и еще не сгоревшими инициалами «П. X.».

В льющихся сзади и сверху солнечных лучах ее волосы светились пышным золотистым ореолом. Обтекая ее фигуру и спинку кресла, солнечный свет золотой лужицей разлился у ноги, лаская ее теплым поцелуем.

Послышался легкий стук в дверь, и в палату вошел доктор.

Желая придать разговору непринужденный характер, врач развернул стул и уселся напротив лицом к спинке.

— Слышал, что скоро нас покидаете, — начал он.

Элен уронила книгу, и ему пришлось ее поднять. Протянул ей, но, увидев, что она не в состоянии взять, положил на тумбочку.

— Не пугайтесь так. Все готово… — успокоил он пациентку.

— Куда? — задыхаясь, спросила молодая женщина.

— Конечно же домой.

Элен попыталась пригладить волосы, но они снова распушились.

— Вот ваши билеты.

Достав из кармана конверт, доктор протянул ей. Отдернув руки, она спрятала их за спинку стула. Тогда он заложил конверт между страницами поднятой с пола книги, оставив его торчать вместо закладки.

Ее глаза раскрылись еще шире, чем когда он вошел в палату.

— Когда? — еле дыша, прошептала она.

— В среду, ранним дневным поездом.

Пациентку охватила паника.

— Нет, я не могу! Нет! Доктор, вы должны меня выслушать!.. — взмолилась женщина.

Она обеими руками схватила его за руку и не отпускала.

— Ну, ну, — шутливо, как с ребенком, заговорил доктор. — Ну в чем дело? В чем все-таки дело?

— Нет, доктор, нет!.. — упрямо трясла она головой.

Стараясь успокоить, он взял ее руку в свои ладони.

— Понимаю, — мягко начал он. — Мы пока что немножко слабенькие, только привыкаем к нормальным вещам… Немножко трусим, боимся покидать привычную обстановку и отправляться в неизвестность. У всех так бывает; нормальная нервная реакция. Это очень скоро пройдет.

— Но я не могу, доктор! — возбужденно шептала она. — Не могу!

Желая придать женщине храбрости, он шутливо пощекотал ее под подбородком.

— Мы посадим вас на поезд, и вам останется только спокойно ехать. А на другом конце вас встретят родные.

— Родные…

— Ну зачем такая гримаса? — укоризненно заметил доктор.

Он оглянулся на колыбельку:

— Как поживает наш молодой человек?

Подошел, взял ребенка из колыбельки; вернулся к ней, отдал на руки.

— Ведь вы повезете его домой, ведь правда? Не хотите же, чтобы он вырос в больнице? — поддразнивая, засмеялся доктор Бретт. — У него должен быть дом, не так ли?

Прижав к груди, Элен наклонилась к сыну.

— Да, — наконец покорно согласилась она. — Да, хочу, чтобы у него был дом.

И вот она снова в поезде. Но на этот раз все совсем по-другому. Ни забитых людьми проходов, ни толчеи, ни покорно раскачивающихся в такт движению пассажиров. Спальное купе в полном ее распоряжении. Откидной столик, можно поднять, можно опустить. Туалет с зеркалом во всю дверь, прямо как в настоящей квартирке. На полке — новенькие глянцевые чемоданы с блестящими застежками, на закругленных углах аккуратно выведенные киноварью по трафарету инициалы — П. и X. В купе есть даже небольшая лампа под абажуром — можно читать, когда стемнеет. В настенной вазе цветы — прощальный букет, нет, букет от встречающих, врученный по заказу при отправлении, коробка с фруктовой карамелью, пара журналов.

Между тем за двумя широкими окнами, занимающими все пространство от стены до стены, бегут сливающиеся в сплошную линию деревья, темно-зеленые с одного боку, совсем светлые, солнечные — с другого. Мирно проплывают облака, только несколько медленнее деревьев. Будто те и другие располагаются на отдельных, но синхронно движущихся кругах. Мелькают луга и поля, изредка в отдалении неровности холмов. Чуть вверх, чуть вниз. Волнистая линия будущего.

А на сиденье напротив — намного важнее всего остального — из голубого одеяльца выглядывает безмятежное крошечное личико с закрытыми глазками. Маленькое существо, нуждающееся в ласке и любви. Единственное на свете достойное любви. Только ради него и стоит двигаться по тянущейся за окном волнистой линии.

Да, теперь все совершенно иначе. И… как бесконечно проще было тогда. Теперь вместе с нею ехал страх.

Тогда страха не было. Не было места, не было еды, было всего семнадцать центов. А впереди — только неизвестность, беда, несчастье, а то и взмахивающая крыльями смерть.

Но страха не было. Не было этого гнетущего чувства. Не было нервного напряжения, раздирающей душу неопределенности. Было спокойствие, понимание, что другого пути нет.

Колеса стучали, как они стучат в каждом поезде. Но выстукивали ей одной.

Вернись назад, вернись назад. Тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук. Остановись, вернись назад.

Она шевельнулась. Медленно раскрыла сжатые в кулак пальцы. На ладони лежали: центовик с профилем индейца. Центовик с профилем Линкольна. Пятицентовик с изображением бизона. Десятицентовик с изображением головы статуи Свободы. Семнадцать центов. Она даже помнила годы выпуска.

Тук-тук-тук-тук. Вернись назад. Еще не поздно. Вернись назад.

Пальцы снова медленно сжались, большой закрыл их словно на замок. Она в отчаянии стукнула кулаком по лбу и на мгновение задержала руку у лба.

Потом рывком поднялась, схватила один чемодан, развернула другой стороной. П. и X. исчезли из виду. Повторила то же с другим. Вторые П. и X. тоже исчезли.

Страх не пропадал. Он-то не был нарисован на уголке, он пропитал всю ее.

В дверь тихо постучали. Элен вскочила, словно от удара грома.

— Кто там? — испуганно крикнула она.

— До Колфилда осталось пять минут, — ответил голос проводника.

Сорвавшись с места, молодая женщина подбежала к двери и распахнула настежь. Проводник уже двинулся дальше по коридору.

— Подождите! Не может быть…

— Можете не сомневаться, мэм.

— Так скоро. Я не думала…

Тот в ответ снисходительно улыбнулся:

— Он всегда бывает между Кларендоном и Гастингсом. Как раз здесь его место. Кларендон мы проехали, а Гастингс сразу за ним. И ни разу ничего здесь не менялось, с тех пор как я на этой дороге.

Элен захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, будто стараясь помешать вторжению беды.

Возвращаться слишком поздно.

Возвращаться слишком поздно…

«Можно еще проехать дальше, не выходить», — мелькнула мысль. Подбежав к окну, она, изловчившись, заглянула вперед, словно могла увидеть что-то такое, что подскажет выход из затруднительного положения.

Но ничего такого она не увидела. Город приближался постепенно. Сначала появился одинокий домишко. Потом еще один. Затем третий. Далее строения стояли уже поплотнее.

«Поезжай дальше, ни за что не сходи. Тебя не узнают. Никто не узнает. Это единственное, что еще можно сделать».

Подбежав к двери, Элен, поспешно повернув защелку, заперлась изнутри.

Дома стали появляться чаще, но уже не мелькали в окне, а медленно проплывали мимо. Вот проплыло школьное здание, его можно было определить даже издалека. Сияющее на солнце, чистенькое, новенькое, современное функциональное здание из стекла и бетона. Она даже разглядела на площадке качели. Оглянулась на голубой сверточек на сиденье. Вот в такую бы школу…

Она не открывала рта, но внутри нее все кричало: «Помогите же кто-нибудь! Не знаю, что мне делать!»

Колеса вагонов крутились все медленнее, замирали, будто кончилась смазка. Как пластинка в патефоне, у которого кончился завод.

Тук-тук, тук-тук, ту-ук, ту-у-ук.

Каждый оборот казался последним.

Внезапно за окном потемнело, вплотную придвинулся какой-то длинный навес и сразу же пополз параллельно поезду. Затем возникла белая вывеска, буква за буквой, начиная с конца: «Д-Л-И».

У буквы Ф вагон, дернувшись, остановился. Она чуть не вскрикнула. Поезд встал.

За спиной, отдаваясь в голове, раздался стук.

— Колфилд, мэм.

Кто-то крутил ручку двери.

— Помочь вынести вещи?

Элен с силой сжала кулак с семнадцатью центами, так что побелели костяшки пальцев. Подбежав к дивану, схватила голубой сверточек. Снаружи толпились люди, прямо за окном. Их головы были ниже окна, но она их видела, и они видели ее. Прямо на нее смотрела женщина. Они встретились взглядами, глаза в глаза. Ей было не отвернуться, не отойти в глубь вагона. Эти глаза словно приковали ее к месту. Женщина показала на нее пальцем. Торжествующе крикнула кому-то невидимому:

— Вот она! Нашла! Здесь, в этом вагоне! — И помахала рукой. Махала маленькой сонно моргающей глазами головке, серьезно поглядывающей в окно из голубенького одеяльца.

Выражение лица женщины трудно было описать. Такое лицо бывает, когда человек после долгого перерыва вновь возвращается к жизни. Подобно солнцу, пробившемуся из-за туч к концу холодного непогожего дня.

Девушка наклонила голову к младенцу, как бы отвлекая его от окна. Или как бы говоря ему что-то по секрету, не для посторонних ушей.

Элен действительно говорила.

— Ради тебя, — прошептала она. — Только ради тебя. Да простит меня Бог.

И, подойдя к двери, открыла защелку перед обеспокоенным проводником.

Иногда жизнь пересекает как бы разделительная линия. Резкая, почти ощутимая физически, подобно мазку черной кистью или белой меловой черте. Иногда, но не часто.

Жизнь Элен такая черта пересекла. Она пролегла где-то вдоль вагонного коридора, между окном купе и ступеньками вагона, в момент, когда молодая женщина исчезла с глаз встречающих. От окна отошел один человек. По ступеням спускался уже другой. Кончилась одна жизнь, началась другая.

С этого момента женщина перестала быть той, которая с младенцем на руках стояла у окна.

По ступеням спускалась уже Патрис Хаззард.

Испуганная, дрожащая, побледневшая, но Патрис Хаззард.

Она воспринимала окружающее, но лишь косвенно; ее взгляд был устремлен навстречу другим глазам. Все остальное отошло на задний план. За спиной плавно отошел поезд, увозя сотни живых пассажиров. И втайне от всех, в пустом купе остался призрак. Два призрака, большой и совсем крошечный.

Навсегда бездомные, навеки невозвратные.

Карие глаза были совсем рядом. Добрые, улыбающиеся, ласковые. Чуточку смущающие. И полные доверия.

Их владелице за пятьдесят. Седеющие волосы, потемнее у корней. Одного роста с Патрис, такая же худощавая, но это не была стройность, достигнутая в результате модных ухищрений. Да и ее одежда говорила, что похудела она недавно, в последнее время.

Но все это было как бы на заднем плане. И стоявший за ее плечом мужчина одних с ней лет. Патрис видела только лицо и на нем, совсем рядом, так много говорившие глаза.

Женщина, словно благословляя, мягко коснулась ладонями лица Патрис.

Потом поцеловала ее в губы, и в этот поцелуй была вложена целая жизнь. Жизнь человека. Многие годы, ушедшие на то, чтобы вырастить человека, провести его через детство, отрочество, пока не станет взрослым мужчиной. В поцелуе выплеснулась вся горечь утраты. Мгновение потери всех надежд и долгие недели большого горя. Но в этом поцелуе была и радость обретения дочери, возможность все начать сначала с другого, маленького сына. Его сына, его крови и плоти. Возможность вернуться назад и начать сначала, не забывая о потере, заглушить печаль, отдавая маленькому существу всю нежность. Вновь рождалась надежда.

Все эти чувства пожилая женщина вложила в один поцелуй. А еще он отразил страстное желание быть понятой, встретить ответное чувство.

Словом, это не был обычный поцелуй под крышей вокзала. Совершалось таинство принятия в лоно семьи. Поцеловала младенца. Улыбнулась как собственному ребенку. По пылающей румянцем щеке поползла слезинка.

Мужчина выступил вперед и поцеловал Патрис в лоб.

— Я отец, Патрис. — Постоял ссутулившись, потом, выпрямившись, сказал: — Я, пожалуй, отнесу вещи в машину. — Как полагается мужчине он был рад, что можно избежать сентиментальностей.

Женщина промолчала. За все время, пока они были рядом, она не произнесла ни единого слова. Она, пожалуй, видела только бледность да робкий, нерешительный взгляд невестки. Обняла ее, привлекла к себе ободряюще, по-домашнему. На несколько мгновений прижала голову Патрис к своему плечу. И в этот момент впервые заговорила, подбадривая и успокаивая.

— Ты дома, Патрис, — прошептала на ухо. — Добро пожаловать домой, дорогая.

И в этих простых, идущих от сердца словах Патрис Хаззард услышала такую доброту, какую только можно представить себе в этом мире.

Итак, вот что значит быть дома; у себя дома, в своей комнате.

Патрис переоделась, готовая спуститься к столу. В ожидании приглашения села в кресло с очень прямой высокой спинкой и подголовником и тут вдруг почувствовала себя совсем маленькой. Сидела напряженно выпрямив спину и сжав колени. Одна ее рука покоилась на детской кроватке, приготовленной заранее. Войдя в комнату, Патрис первым делом увидела ее. Теперь малыш в кроватке. Они подумали даже об этом.

Ее оставили одну; ей нужно было побыть одной, чтобы полностью освоиться в новой обстановке. И она все эти часы, испытывая неизъяснимое наслаждение, осваивалась, впитывала в себя атмосферу этого дома. И спустя несколько часов все еще, медленно поворачивая голову, восхищенно оглядывала комнату, все ее четыре стены, не забывая и потолок. Крышу над головой. Крышу, укрывающую от дождя, холода, одиночества… Это была не просто безликая крыша снимаемого жилья, нет, это крыша дома. Оберегающая тебя, укрывающая, дающая тебе приют, приглядывающая за тобой.

Снизу, еле слышно даже для ее настороженного слуха, доносилась успокаивающая суета приготовлений к ужину. Погромче, когда время от времени открывают дверь, поглуше из-за закрытых дверей. Стук торопливых шагов по полу, там, где он не покрыт коврами; звук обратных шагов. Изредка — слабое звяканье тарелок. Голос темнокожей экономки, на удивление отчетливый.

— Нет, еще не готово, миссис Хаззард, еще пять минуточек.

В ответ тоже удивительно хорошо слышный смех и шутливое замечание:

— Ш-ш, тетушка Джози. Теперь у нас в доме младенец; может быть, вздремнул.

И вот кто-то поднимается по лестнице. Идут звать ее. Она съежилась в кресле. Опять немножко страшно. На этот раз предстоит не короткое знакомство, как на станции. Настало время знакомиться по-настоящему, войти в семью. Словом, предстоит серьезное испытание.

— Патрис, дорогая, ужин готов, можно спускаться.

Дома, у себя дома, вечером ужинают. Если не дома, скажем, где-нибудь в гостях, то тогда бывает обед. Но у себя дома вечером всегда бывает ужин, и никак иначе. Сердце так радостно забилось, словно это простенькое слово было волшебным талисманом. Вспомнила себя маленькой девочкой, эти короткие, быстро пролетевшие годы — тогда звали ужинать, только ужинать, и никак иначе.

Соскочив с кресла, Патрис побежала открыть дверь.

— Надо… взять его с собой или оставить в кроватке? — неуверенно, но явно желая взять младенца с собой, спросила она. — Знаете, я его в пять часов покормила.

— Ну почему бы не взять, по крайней мере сегодня? — согласно кивнула старшая Хаззард. — Сегодня первый вечер. Не торопись, милая, время есть.

Выйдя из комнаты с сынишкой на руках, молодая женщина задержалась, провела пальцами по краю двери. Не там, где ручка, а повыше, вдоль гладкой поверхности.

Прошептала про себя: «Сторожи мою комнату. Я скоро вернусь. Храни ее. Никого не пускай… Ладно?»

Спускаясь по ступенькам, она думала, что будет спускаться по ним не одну сотню раз. Спускаться бегом или не спеша. Беспечно и весело. А может, в страхе и беспокойстве. Но сейчас, сегодня она спускалась по ним в самый первый раз.

Прижимая к груди малыша, Патрис нащупывала их ногами, потому что пока еще не знала, какие они, боялась оступиться.

Все стояли в столовой, ожидая ее. Не натянуто, официально, как сержанты на плацу, а непринужденно, будто и не понимая, что оказывают ей маленький знак внимания. Мать семейства наклонилась над столом, оглядывая сервировку, в последний момент кое-что поправляя. Отец, протерев очки, которые только что снял, разглядывал их на свет, прежде чем убрать в футляр. В помещении находился еще один человек. Когда она вошла, он стоял вполоборота к ней, украдкой доставая с блюдечка на буфете соленый орешек.

Услышав ее шаги, он бросил орешек обратно и обернулся. Молодой, высокий, с дружелюбным взглядом. В ее голове усиленно защелкала фотокамера.

— А вот и наш младенец! — радостно провозгласила мамаша Хаззард. — Собственной персоной! Дай-ка его мне. Ну, а об этом молодом человеке ты, конечно, слыхала, — добавила она, не вдаваясь в подробности. — Это Билл.

«Но кто он?..» — ломала голову Патрис. Никто о нем не упоминал.

Билл шагнул вперед. Она не знала, как себя держать. Он был ее возраста. Патрис робко протянула руку, надеясь, что, если так будет слишком официально, на ее жест не обратят внимания.

Он взял ее руку, но не пожал, а дружески задержал в обеих ладонях.

— Добро пожаловать домой, Патрис, — тихо произнес он.

В его взгляде было столько доброжелательности, что она подумала, что никто еще не говорил с ней так искренне, просто, по-родственному.

Вот и все. Мамаша Хаззард объявила:

— Отныне ты сидишь вот здесь.

— Мы очень рады, Патрис, — просто сказал отец и сел во главе стола.

Кем бы там ни был Билл, он сел напротив нее.

Темнокожая экономка, заглянув в дверь, расплылась в улыбке.

— Теперь все на месте! Вот чего не хватало этому столу. Наконец-то стул не пус… — И осеклась. Зажав рот рукой, она скрылась за дверью.

Мамаша Хаззард на секунду опустила глаза и тут же, улыбаясь, оглядела присутствующих. Горькому мгновению не дали задержаться.

За столом не было сказано ничего примечательного. Дома за столом обычно не говорят ни о чем таком, что остается в памяти. К сидящим за столом родным людям обращаешься сердцем, не разумом. Спустя некоторое время Патрис забыла следить за тем, что говорит, перестала взвешивать, обдумывать сказанное. Речь текла так же непринужденно, как и у них. Она понимала, что вся эта атмосфера создавалась ради нее. И им это удавалось. Ко времени, когда подали суп, отчужденность пропала, чтобы никогда больше не вернуться. Ничто ее больше не сможет вернуть. Придут другие поводы для беспокойства — она надеялась, что их не будет. Но отчужденности, неловкости отныне не будет. Благодаря этим людям.

— Надеюсь, ты не против белого воротничка на этом платье, Патрис. Я нарочно старалась чуть оживить твои наряды, не хотела, чтобы ты выглядела слишком…

— О, некоторые из них такие миленькие. Многие я разглядела только теперь, когда распаковала вещи, — с благодарностью проговорила Патрис.

— Единственное, что меня беспокоило, так это размер. Но сестра прислала мне полный…

— Теперь вспоминаю, как она обмеряла меня со всех сторон. Но она мне не сказала, зачем…

— Тебе какого, Патрис? Белого или серого?

— Вообще-то не знаю…

— Нет, уж на этот раз скажи ему, милая, — посоветовала старшая Хаззард, — в следующий раз ему уже не надо будет спрашивать.

— Тогда, пожалуй, серого, — согласилась Патрис.

— Значит, нам с тобой того и другого.

Билл говорил реже остальных. Немножко застенчив, подумала она. Не то чтобы держался натянуто, стеснялся говорить или что-то вроде этого. Возможно, просто такой сам по себе, скромный, ненавязчивый.

Но кто же все-таки он? Теперь уже поздно спрашивать. В первый момент не нашлась, а теперь вот уже на двадцать минут как опоздала. Фамилию не назвали, значит, должно быть…

Скоро узнаю, успокоила она себя. Должна узнать. Ей больше не было страшно.

Один раз, подняв глаза, она заметила, что молодой человек смотрит на нее, и ей стало интересно, что он в этот момент думает. Сказать, что она не поняла этого по выражению его лица, было бы обманом самой себя. Было видно, что она ему нравилась.

Потом он сказал:

— Па, передай, пожалуйста, нам хлеб.

Теперь она знала, кто он…

Епископальный храм Святого Варфоломея, главный среди церквей Колфилда. Солнечное апрельское воскресное утро.

Патрис в окружении членов семьи и близких друзей стоит перед купелью с младенцем на руках.

Они настояли на этом. Она не хотела. Дважды, после того как обо всем договорились, два воскресенья кряду, она откладывала. Первый раз под вымышленным предлогом, что, мол, простудилась. Во второй раз из-за легкой простуды, которая на самом деле была у малыша. Сегодня откладывать было уже невозможно. Они бы почувствовали надуманность ее отговорок.

Патрис опустила голову, скорее слушая обряд, чем следя за ним. Она словно боялась открыто посмотреть на происходящее. Словно страшилась, что за такое богохульство ее на виду у всех поразит гром.

На молодой женщине широкополая шляпа с полупрозрачной вуалью из конского волоса, скрывавшей глаза и верхнюю часть лица.

Они, видно, думают, что Патрис погружена в печальные воспоминания. Убита горем.

На самом деле ее терзало сознание вины. Она, скрыв под вуалью глаза, скрывала позор. Патрис не настолько бесстыжая, чтобы не смущаясь смотреть на это святотатство.

К ней протянулись теплые руки, они хотели взять младенца. Руки бабушки. Она передала его, облаченного в длинную кружевную обрядовую мантию, в которой до него крестили (она чуть не сказала «его отца») чужого человека по имени Хью Хаззард. И его отца, носившего имя Дональд.

Патрис не знала, куда деть руки. Чуть было не скрестила стыдливо, будто обнаженная, на груди. С усилием превозмогла себя. Обнаженным было не тело, а совесть. Опустила руки вниз, переплела пальцы.

— Крестится Хью Дональд Хаззард…

С ней — смешно! — советовались по поводу того, как его назвать. Для нее это звучало как страшная пародия. Конечно же она хочет, чтобы его назвали Хью? Да, ответила она, потупив взор, в память Хью. А второе имя? В память ее отца? А может быть, два имени, в честь обоих дедушек? (Она, по правде, не могла тогда вспомнить, как звали ее отца; вспомнила, не без труда, позже. Майк — полузабытый образ портового грузчика, убитого в пьяной драке в порту, когда ей было десять.)

Достаточно одного второго имени в честь отца Хью, сдержанно ответила она.

Патрис чувствовала, как горит от стыда лицо. Не надо, чтобы заметили. Постаралась взять себя в руки.

— …во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Священник окропил водой головку малыша. Несколько капель упало на пол, темные, как монетки. Десятицентовик, пятицентовик, два центовика. Семнадцать центов.

Младенец, как и все младенцы с незапамятных времен, протестующе заплакал. Младенец из нью-йоркских меблирашек, ставший наследником первой богатейшей семьи в Колфилде, во всем округе, а может быть, и во всем штате.

«Тебе-то не о чем плакать», — уныло подумала она.

В первый день рождения в его честь испекли пирог. С вызывающе высящейся в середине свечой. Огонек напоминал желтую бабочку, вьющуюся над белой украшенной каннелюрами[1] колонной. Было устроено пышное празднество со всеми соблюдаемыми с незапамятных времен маленькими обрядами и церемониями. Ведь это был первый внук. Первая жизненная веха.

— А если он не может загадать желание, — поинтересовалась Патрис, — можно за него мне? Или это не считается?

Стоявшая в дверях кухни создательница пирога тетушка Джози, к которой привыкли обращаться за разъяснениями всех тонкостей народных премудростей, величественно кивнула в знак согласия.

— Задумай за него, милая, все равно сбудется, — пообещала она.

Патрис опустила глаза и задумалась.

«Покоя на всю жизнь, благополучия, такого, как теперь. Чтобы всегда были рядом ближние твои, как сейчас. А для меня — от тебя, когда-нибудь — прощение».

— Загадала? Теперь дуйте, — предложила экономка.

— Он или я? — переспросила Патрис.

— Можно за него. Считается.

Прижавшись лицом к щечке сына, она наклонилась и тихо подула. Желтая бабочка затрепетала крылышками и бесследно исчезла.

— Теперь режьте, — наставляла добровольная распорядительница.

Вложив в пухлую ручонку рукоятку ножа, Патрис осторожно направила ее. Совершив таинство надрезания, тронула пальцем сахарную глазурь, отщипнула маленькую крошечку и поднесла к ротику сынишки.

Судя по радостным восклицаниям, можно было подумать, что все только что стали свидетелями свершившегося чуда.

Собралось много гостей, за все время Патрис впервые видела в доме столько людей. Торжества продолжались, даже вспыхнули с новой силой, когда их маленького виновника отнесли наверх спать. Таким путем при каждой возможности взрослые присваивают себе праздники малышей.

Патрис спустилась в ярко освещенные, полные гостей комнаты и, счастливая как никогда, улыбалась и непринужденно переговаривалась, переходя от одной группы гостей к другой. С бокалом пунша в одной руке, с надкушенным сандвичем в другой, ей никак не удавалось снова откусить сандвич. Каждый раз, когда она подносила его ко рту, или ей что-то говорили, или она сама заговаривала с кем-нибудь. Ладно, так даже интереснее.

И вот, задев ее плечом, мимо протиснулся улыбающийся Билл.

— Каково чувствовать себя старенькой мамой? — пошутил молодой человек.

— А каково чувствовать себя старым дядюшкой? — весело бросила она через плечо.

Прошлое, казалось, было очень давно; сегодня исполнился ровно год с того страшного дня… Это было не с ней, не могло быть. Это случилось с девушкой, которую звали… Нет, ей не хотелось вспоминать это имя, вызывать в памяти даже на короткое мгновение. Оно не имело к ней никакого отношения.

— С ним сидит тетушка Джози. Нет, с сыном все в порядке; он замечательный ребенок, сейчас уснет, — улыбаясь, проговорила молодая мама.

— Не сомневаюсь, суждение абсолютно беспристрастное, как у стороннего наблюдателя, — заметил Билл.

— Скажем, в данную минуту я в стороне. Так что, как видите, имею право. Он наверху, а я здесь, внизу.

Она здесь, в ярко освещенной гостиной своего дома, среди смеющихся и весело болтающих своих друзей, друзей семьи. Год назад — это не просто очень давно. Его никогда не было. Ничего никогда не случалось. Во всяком случае, с ней.

Было невозможно запомнить всех представленных ей гостей. Многие были у них впервые. Патрис, как и полагается помощнице хозяйки, оглядывала гостиную, стараясь не обделить вниманием важных гостей. Эдна Хардинг и Мэрилин Брайант, две девушки, сидящие по обе стороны от Билла, каждая изо всех сил старается завладеть его вниманием. Патрис подавила озорную улыбку. Только поглядите на него — непроницаемое лицо, как у индейского божка. Ну хоть бы голову повернул, а то такое впечатление, что она у него не поворачивается. Вон там передает кому-то бокал с пуншем Гай Эннис, темноволосый молодой человек, — он легко запомнился, потому что пришел один. Кажется, старый приятель Билла. Забавно, что на него девицы не слетаются как мухи на мед. А вот на безразличного Билла… А ведь Гай куда привлекательнее.

Полноватая с соломенными волосами девица, принимающая бокал с пуншем, — это Грейс Хенсон. Она ли? Нет, вон та, чуть постройнее, но тоже с соломенными волосами, в одиночестве перебирающая клавиши пианино. Одна в очках, другая без очков. Должно быть, сестры, очень похожи. Обе здесь впервые.

Патрис подошла к пианино. Девушка, по всей видимости, получает удовольствие от собственного музицирования. Но должен же кто-то все-таки проявить к ней интерес.

Девушка в ответ улыбнулась:

— Послушайте теперь это.

Она играла превосходно, музыка звучала приглушенно, как бы создавая атмосферу для непринужденных бесед.

Неожиданно все стоявшие поблизости смолкли. Еще какое-то время музыка звучала в полной тишине.

Вторая светловолосая девушка покинула собеседника, подошла сзади и тронула игравшую за плечо, как бы давая понять о чем-то известном только им. И все. Вернулась на свое место. Вся пантомима была настолько стремительной, что вряд ли была замечена.

Сидящая за пианино в нерешительности остановилась. Видно, почувствовала намек, но не поняла смысла. Глядя на Патрис, недоуменно пожала плечами.

— О, сыграйте до конца, — неосмотрительно запротестовала Патрис. — Восхитительно. Что это? Не думаю, что слышала раньше.

— Баркарола из «Сказок Гофмана», — скромно ответила девушка.

Ответ вызвал странную реакцию. Стоя рядом с пианисткой, Патрис вдруг почувствовала, что все стоявшие поблизости как бы оцепенели, и поняла, что дело не в ответе, а в чем-то сказанном раньше. Мизансцена длилась мгновение, но осадок остался — у нее. Что-то произошло.

«Я что-то не так сказала. Только что? Но не знаю, что именно, и не знаю, что мне делать».

Патрис поднесла к губам бокал. В данный момент не оставалось ничего другого.

«Слышали только стоявшие поблизости. Под влиянием музыки я говорила несколько эмоционально, и это еще больше привлекло внимание». Но кто слышал? Кто заметил? Может быть, угадать по лицам…

Медленно поворачиваясь, она принялась наугад разглядывать лица, одно за другим. Старшая Хаззард увлечена разговором в дальнем конце комнаты. Не слышала. Светловолосая девушка, предупреждавшая о чем-то подругу, стоит к ней спиной; может, слышала, может, нет. Но если слышала, не обратила внимания, возможно, не поняла. Гай Эннис прикуривал от зажигалки сигарету. Дважды чиркнул, не загорается; сосредоточил внимание на зажигалке. Не поднял на нее глаза, когда она окинула его взглядом. Двое девиц рядом с Биллом ничего не слышали, видно сразу. Их ничего не интересовало, кроме яблока раздора.

Никто на нее не смотрел. Она не встретила ни одного взгляда.

Только Билл. Чуть наклонив голову, он как-то непонятно глядел на нее исподлобья. По всему было видно, что он чем-то озадачен. Патрис не могла сказать, сосредоточены мысли на ней или витают где-то далеко. Но его глаза, по крайней мере, были устремлены на нее.

Молодая женщина опустила глаза.

Но продолжала чувствовать на себе его взгляд.

Позднее, когда все разошлись и они с мамашей Хаззард поднимались по лестнице, та вдруг, обняв за талию, притянула ее к себе.

— Ты держалась молодцом, — сказала она. — Поступила совершенно правильно; сделала вид, что не знаешь, что она исполняла. Но, дорогая моя, глядя на тебя, мне так хотелось тебя подбодрить. У тебя было такое лицо! Хотелось подбежать к тебе и обнять. Но я поняла тебя и тоже сделала вид, что ничего не заметила. Это у нее без умысла, просто невнимательная к людям дурочка.

Патрис молча поднималась по лестнице.

— Но с первых же нот, — печально продолжала мамаша Хаззард, — показалось, что он здесь, среди нас. Так ощутимо, будто стоит прямо перед тобой. Баркарола. Его любимая мелодия. Казалось, только ее он и играл, садясь за пианино. Где бы ее ни услышал, можно было утверждать, что Хью где-то недалеко.

— Баркарола, — почти неслышно, словно про себя, произнесла Патрис. — Любимая его мелодия…

— Теперь все изменилось… — задумчиво рассуждала мамаша Хаззард. — Знаешь, я там была, в молодости. О-о, давным-давно. Скажи, он сильно изменился с тех пор?

И посмотрела прямо на Патрис, простодушно ожидая ответа.

— Да как она может сказать, мать? — прервал ее отец. — Ее же тогда там не было. Откуда ей знать, как было тогда?

— Брось, ты знаешь, что я имею в виду, — снисходительно возразила мать. — Не придирайся по пустякам.

— Думаю, что изменился, — чуть слышно ответила Патрис, поворачивая чашку, как бы собираясь отпить, но так и не поднесла ее ко рту.

— Вы же с Хью там поженились, не так ли, дорогая? — без всякой связи продолжала мать.

Прежде чем Патрис успела ответить, отец снова вмешался. На этот раз он затеял спор, грозивший ей катастрофой.

— А я думал, они поженились в Лондоне. Разве не помнишь его письмо? Я до сих пор помню: «Вчера здесь женился». И лондонский почтовый бланк.

— В Париже, — твердо заявила мать. — Разве не так, дорогая? Письмо у меня наверху, могу сходить и показать. С парижским почтовым штемпелем. — Она решительно тряхнула головой. — Во всяком случае, на этот вопрос Патрис может ответить сама.

Под ногами, за минуту до того твердо стоявшими на земле, вдруг разверзлась страшная бездна — и не было возможности ни вернуться назад, ни перепрыгнуть ее.

Она почувствовала на себе три пары вопрошающих глаз. Билл тоже выжидающе поднял глаза. Через мгновение, в случае неправильного ответа, все изменится.

— В Лондоне, — тихо сказала она, трогая ручку чашки, словно обретая в ней таинственную силу ясновидения. — Но потом мы сразу уехали в Париж. Там провели медовый месяц. По-моему, получилось так, что он начал писать письмо в Лондоне, там не хватило времени закончить, и отправил его из Парижа.

— Вот видишь, — торжествующе заявила мамаша Хаззард. — Значит, я все-таки права.

— Вот она, женская логика, — обращаясь к сыну, восхищенно заметил отец.

Билл не сводил глаз с Патрис. В них тоже светилось что-то похожее на невольное восхищение; или ей показалось?

— Извините, — выдавила она из себя, отодвигая стул. — Кажется, мальчик заплакал.

Спустя несколько недель — новая волчья яма. Скорее та же самая, постоянно находящаяся на избранном ею пути.

Шел дождь, город заволокло густым туманом. Была редкая для Колфилда погода. Вся семья сидела в комнате. Патрис подошла к окну.

— Господи, — неосмотрительно воскликнула она, — не помню такого тумана с детских лет в Сан-Фран. Там были такие ту…

В стекольном отражении увидела, как мамаша Хаззард вскинула голову, и еще до того, как повернулась, поняла, что сказала не то. Снова по неосторожности сошла с пути, ступив на зыбкую почву.

— В Сан-Франциско, милая? — простодушно переспросила мамаша Хаззард. — А я думала, что ты росла в… Хью писал, что ты родом из… — и не закончила, лишая спасительной ниточки. На этот раз Патрис было не за что ухватиться. Вместо этого последовал прямой вопрос:

— Разве ты там родилась, милая?

— Нет, — твердо ответила Патрис, зная, каким будет следующий вопрос. На него она не в состоянии в данный момент ответить.

Билл вдруг поднял голову и, обернувшись к лестнице, прислушался.

— Патрис, кажется, плачет малыш.

— Схожу посмотрю, — испытывая огромную благодарность, пробормотала она, направляясь наверх.

Малыш крепко спал, не издавая ни звука. Она с озадаченным лицом стояла над ним.

Действительно ли Биллу послышался плач младенца?

Потом был день, когда Патрис не спеша брела по Конгресс-авеню, разглядывая витрины магазинов. Конгресс-авеню была главной торговой улицей. Она глазела на выставленные в витринах вещи, не собираясь ничего покупать, да и не нуждаясь ни в чем. Наслаждалась свободой. Радовалась толпам заполнивших залитые солнцем тротуары хорошо одетых людей, в этот предполуденный час в большинстве своем женщин. Наблюдала их суету, рассматривала выставляемые напоказ наряды. Одним словом, она наслаждалась этой свободной от забот минутой, короткой передышкой (она отправилась в центр, пообещав мамаше Хаззард забрать для нее кое-что в магазине), тем более зная, что отлучилась по делам, что малыш в надежных руках, что за ним в ее отсутствие присмотрят. И что, немного развеявшись, она снова вернется к нему.

Всего-то решила пройти одну остановку автобуса пешком.

Потом услыхала, что сзади кто-то ее окликает. Узнала голос с первых звуков. Жизнерадостный, веселый. Билл. Еще не обернувшись, приветливо заулыбалась.

Еще пара больших энергичных шагов — и он ее нагнал.

— Привет. Узнал тебя издалека.

Минуту постояли, глядя друг на друга.

— Что не на службе? — спросила она.

— Как раз возвращаюсь. Надо было встретиться с одним человеком. А ты?

— Да вот приехала забрать в «Блуме» для мамы английскую пряжу, которую она заказывала. Пока они доставят, я дважды обернусь.

— Давай провожу, — предложил он. — Хороший предлог для бездельника. Хотя бы до следующего угла.

— Мне как раз там садиться в автобус, — согласилась Патрис.

Они двинулись дальше, но так же неторопливо, как она шла до встречи с ним.

Билл, сморщив нос и блаженно прищурившись, поднял к солнцу лицо.

— Не мешает хотя бы изредка понежиться на солнышке.

— Бедняжка. Я бы не против получать по пенни всякий раз, когда ты вот так увиливаешь от работы.

Молодой человек невозмутимо усмехнулся:

— Что поделаешь, если па посылает? Правда, я всякий раз попадаюсь ему на глаза, когда ищет кого-нибудь поработать ногами.

Они остановились.

— Какая прелесть, — заметила Патрис.

— Да, — согласился он. — А что это?

— Прекрасно знаешь, что это шляпки. Не старайся показать, что это ниже твоего понимания.

Пошли дальше, снова остановились.

— Так вот это и называется глазеть на витрины? — заметил он.

— Это и называют разглядывать витрины. Будто не знал.

— Смешно. Никакого смысла. Но увидеть можно много.

— Если тебе в новинку, может даже понравиться. Подожди, женишься — узнаешь, что это такое. Тогда не понравится.

В следующей, небольшой, витрине были выставлены авторучки.

Патрис прошла было мимо. Но на сей раз задержался у витрины Билл.

— Погоди минутку. Вспомнил, что мне нужна новая ручка. Зайдем на минутку, поможешь мне выбрать.

— Мне надо возвращаться, — нерешительно возразила Патрис.

— Всего на минутку. Я долго не выбираю.

— Да я в авторучках совсем не разбираюсь…

— Я тоже. Что и требуется. Одна голова хорошо, а две лучше. — Он взял ее за руку. — Пойдем. Мне одному всегда подсовывают что-нибудь не то.

— Ни чуточки не верю. Просто нуждаешься в обществе, — засмеялась она, но вместе с ним вошла внутрь.

Билл предложил ей стул. Достали и открыли коробку с авторучками. Продавец занялся с Биллом, она не принимала активного участия. Сняли колпачки с нескольких ручек, наполнили ручки чернилами из стоявшего тут же пузырька и стали пробовать на положенном для этой цели блокноте.

Она смотрела, стараясь проявить интерес, но вообще-то ей было совершенно безразлично.

Неожиданно он сказал:

— Как тебе нравится вот эта? — и, не дав опомниться, сунул ручку ей в руку и пододвинул блокнот.

Занятая разглядыванием ручки и желая посмотреть, как она пишет, толсто или тонко, Патрис не раздумывая поднесла ручку к блокноту. И вдруг неожиданно для себя, в полном смысле слова автоматически, вывела на бумаге: «Элен». Остановилась, чуть не написав фамилию. Только успела вывести заглавное «Д» и отдернула руку.

— Дай-ка я попробую.

И прежде чем она могла зачеркнуть или изменить написанное, Билл забрал у нее ручку и блокнот.

Она не могла сказать, видел он или нет. Никакого намека с его стороны. Но вот блокнот у него перед глазами. Как можно не увидеть?

Он провел пару волнистых линий, отложил ручку.

Сказал продавцу:

— Нет. Давайте посмотрим вот эту.

Пока он доставал из коробки ручку, она проворно сорвала верхний листок с опасным именем «Элен». Смяла и бросила на пол.

И уж потом запоздало подумала, что сделала еще хуже. Он как пить дать все видел. А теперь она еще сама привлекла внимание к тому, что не хочет, чтобы он увидел. Другими словами, Патрис дважды выдала себя — в первый раз по ошибке, а во второй из-за излишнего усердия замести следы.

Билл вдруг потерял интерес к ручкам. Взглянул на продавца, собираясь что-то сказать, и она знала, что он произнесет, если заговорит, — это можно было прочесть на его лице. «Ладно. Загляну как-нибудь в другой раз». Но вместо этого, взглянув на нее, видимо, решил сказать что-нибудь поправдоподобнее и торопливо, почти равнодушно, произнес: «Хорошо, пусть будет эта. Пошлите в мой офис немного погодя».

При этом он едва взглянул на ручку. Казалось, ему абсолютно безразлично, какую взять.

И это, подумала она, после всех уговоров зайти и вместе выбрать ручку.

— Пошли? — сдержанно сказал Билл.

Расставание было натянутым. Она не могла сказать, из-за него или из-за нее. Или же это была просто игра ее воображения. Но ей казалось, что исчезла та непринужденность, которая была между ними всего несколько минут назад.

Он не поблагодарил ее за то, что она помогла выбрать ручку, и она была благодарна ему хотя бы за это. Смотрел отсутствующим взглядом куда-то в сторону, хотя до сих пор при каждом слове смотрел на нее. Теперь смотрел на крыши домов, в конец улицы, только не на нее. Даже когда произнес: «Вот твой автобус», подсаживал ее и поднялся на подножку, чтобы взять ей билет у водителя. «Пока. До вечера». Приподнял шляпу и, кажется, забыл о ней еще до того, как пошел прочь. Но она почему-то чувствовала, что все было как раз наоборот. Что теперь, когда, казалось, он потерял к ней всякий интерес, его мысли были заняты ею как никогда раньше. Только между ними возникла отчужденность.

Хотя автобус проносил ее мимо тех же заполненных людьми тротуаров, ей больше не хотелось смотреть по сторонам. Странно, как быстро может измениться картина, одна и та же картина. Те же залитые солнцем, полные нарядных людей тротуары, но они уже не вызывают интереса.

Это была заранее задуманная проверка, ловушка… Нет, не может быть. В этом, по крайней мере, можно быть уверенной. Хотя это уже не доставляло удовлетворения. Он не мог знать, что встретит ее там, где встретил, что они направятся именно туда, к магазину авторучек. Когда утром он уходил из дома, она сама еще не знала, что поедет в центр; это было решено позже. Так что Билл не мог болтаться там, поджидая ее. По крайней мере, хотя бы встреча была чисто случайной.

Но может быть когда они брели по улице, он, увидев вывеску, принял решение под влиянием минуты. Он знал общеизвестную истину, которая дошла до нее только теперь. Когда люди пробуют новую ручку, они неизменно выводят свое имя. Почти обязательно.

Но тогда за его, казалось бы, спонтанным решением кроется созревшее в его голове смутное подозрение. Иначе бы он не подумал о такой проверке.

Дура, с горечью подумала она, давая знать водителю, что выходит. Почему не подумала, прежде чем входить вместе с ним в магазин? Что толку рассуждать задним числом?

Пару дней спустя получилось так, что на спинке стула висел его пиджак, а его самого не было в комнате. Ей понадобилось что-то записать. Это был предлог. Она пошарила в кармане и достала оттуда авторучку. Золотую авторучку с выгравированными на ней его инициалами; видно, давно бережно хранимый подарок от родителей ко дню рождения или на Рождество. Более того, в прекрасном состоянии, прекрасно пишущая. А он не из тех, кто носит сразу две авторучки.

Ясно, была проверка. И результаты положительные, положительнее не придумаешь.

Некоторое время назад Патрис слышала звонок у входной двери, голоса в прихожей — кто-то пришел в дом и, должно быть, все еще здесь. Больше она о госте не вспоминала. В тот момент она купала в ванночке маленького Хью и ей было не оторваться. Пока она его вытерла, присыпала тальком, одела, уложила в кроватку, потом постояла над ним, пока не уснул, и вынула из крепко сжатого кулачка целлулоидную уточку, прошел почти час. Патрис была уверена, что гость к тому времени уже ушел. Разумеется, это был мужчина — любую гостью в возрасте от шести до шестидесяти мамаша Хаззард немедленно привела бы наверх, чтобы та стала свидетельницей праздничного ритуала купания ее обожаемого внука. Вообще-то она впервые за много недель пропустила это событие, а то бы обязательно присутствовала. Хотя бы для того, чтобы подержать полотенце, погугукать с маленьким человечком, мешая не жалующейся на это маме. Только что-то очень важное могло помешать ей прийти.

Выйдя из комнаты и спускаясь по лестнице, Патрис подумала, что внизу необычно тихо. Монотонно бубнил лишь один низкий голос, словно кто-то читал вслух. Никого больше не было слышно.

Чуть спустя молодая женщина обнаружила, что все собрались в библиотеке, где по вечерам обычно никто не бывал. Она увидела их дважды — раз с лестницы, когда спускалась, другой раз внизу, когда, обойдя лестницу, проходила через примыкающую к библиотеке прихожую.

В библиотеке находились все трое и с ними мужчина, которого близко не знала, но пару раз в доме видела. Он сидел за столом под настольной лампой и монотонно, нараспев что-то читал. Не книгу, что-то больше похожее на отпечатанный на машинке доклад. Периодически раздавалось шуршание переворачиваемого и подкладываемого вниз листа.

Остальные не произносили ни слова. Сидели на разном расстоянии от читавшего и слушали с разной степенью внимания. Папаша Хаззард пододвинулся к столу поближе и, время от времени согласно кивая, не пропускал ни одного слова. Мамаша Хаззард сидела в кресле с корзинкой для рукоделия на коленях и что-то штопала, изредка поднимая глаза. Как ни странно, был здесь и Билл. Сидя в отдалении, он болтал перекинутой через подлокотник ногой и, запрокинув голову так, что торчавшая в зубах трубка смотрела в потолок, казалось, совсем не слушал. Отсутствующий взгляд говорил, что мыслями он будто бы где-то далеко, хотя физически, как послушный сын, при сем присутствует.

Патрис попыталась незаметно скрыться, но мамаша Хаззард не вовремя подняла глаза и увидела мелькнувшую за дверью фигуру.

— А вот и она, — сказала мамаша. — Патрис, зайди на минутку, дорогая. Ты здесь нужна.

Патрис повернулась. Во рту вдруг пересохло.

Монотонный голос выжидательно замолк. Частный детектив? Нет-нет, не может быть. Он бывал в доме в другом качестве, она в этом уверена. Но эти разложенные перед ним многочисленные бумаги…

— Патрис, Тая Уинтропа ты знаешь.

— Да, нас знакомили, — пробормотала она.

Приблизившись, она, с трудом отводя взгляд от стола, поздоровалась.

— Тай — адвокат отца, — взяла на себя бремя объяснений мамаша Хаззард, будто в данной обстановке нельзя было иначе представить старого друга.

— И соперник в гольфе, — добавил он сам.

— Соперник? — презрительно фыркнул отец. — Какой ты соперник? Соперник тот, кто равен тебе по силам. Я бы скорее назвал наши игры избиением младенца.

Трубка Билла приняла горизонтальное положение.

— Побьешь его одной рукой, так, что ли, па? — подзадорил он отца.

— Ага, только вот чьей одной рукой, — подмигнул сыну адвокат. — Особенно в прошлое воскресенье.

— Ну-ка уймитесь все трое, — улыбаясь, осадила их мамаша Хаззард. — У меня дела. Да и у Патрис. Не сидеть же здесь всю ночь.

Снова воцарилась деловая обстановка. Билл поднялся и подставил стул к столу.

— Садись, Патрис, присоединяйся к вечеринке, — пригласил он.

— Да-да, Патрис, мы хотим, чтобы ты послушала, — заметив ее нерешительность, попросил отец. — Это касается тебя.

Ее рука предательски потянулась к горлу. С огромным трудом удержалась. Неловко присела на стул.

Адвокат прокашлялся:

— Верно, по-моему, тут как раз об этом, Дональд. Остальное остается как раньше.

Отец подвинул стул поближе.

— Хорошо. Можно подписывать? — спросил он.

Мамаша Хаззард, закончив работу, откусила нитку. Стала собирать рукоделие в корзинку, готовилась уходить.

— Сначала сказал бы Патрис, о чем речь, дорогой. Не хочешь, чтобы она знала?

— Давайте скажу я, — предложил адвокат Уинтроп. — У меня будет покороче. — Повернувшись к Патрис, он дружелюбно поглядел на нее поверх очков. — Дональд меняет условия завещания, делает дополнительные распоряжения. Видите ли, первоначально предусматривалось, что после покрытия долгов и уплаты по обязательствам оставшееся имущество делится поровну между Биллом и Хью. Теперь же мы меняем это следующим образом: четверть отходит Биллу, остальное вам.

Патрис почувствовала, как вспыхнуло ее лицо, будто его залило обжигающим красным светом, и все это видят. Ею овладело мучительное желание оттолкнуться от стола и бежать. И в то же время ей было не оторваться от стула.

Облизав пересохшие губы, женщина постаралась говорить спокойно.

— Я не хочу, чтобы вы делали это. Не хочу, чтобы включали меня.

— Не думай ничего такого, — добродушно улыбнулся Билл. — Ты никого ни в чем не ущемляешь. Мне остается дело отца…

— Это сам Билл предложил, — пояснила мать.

— Когда ребята достигли двадцати одного года, я для начала выделил им единовременно наличными.

Она, не слушая, вскочила на ноги и в панике оглядела всех.

— Не надо, прошу вас! Не надо там моего имени! Я не хочу, чтобы оно там упоминалось! — Протянула руки к отцу. — Папа! Послушай же меня!

— Это же в память Хью, дорогая, — тактично подсказала мать. — Неужели не понятно?

— Знаю, всем нам тяжело вспоминать о Хью. Но и ей тоже надо жить. Думать о сыне. И такие вещи нельзя откладывать по настроению. О них надо думать заранее.

Патрис повернулась и выбежала из комнаты. Никто за ней не последовал.

Заперлась у себя. Взявшись за голову, принялась метаться по комнате.

— Мошенница! — вырвалось у нее. — Воровка! Забралась в чужой дом и…

Через полчаса в дверь постучали. Подошла, открыла. В дверях стоял Билл.

— Привет, — неуверенно заговорил он.

— Привет, — так же неуверенно ответила она.

Будто они не виделись, по крайней мере, несколько дней, а не всего полчаса.

— Он подписал, — сообщил Билл. — После того как ты поднялась к себе. При свидетелях и прочее. Дело сделано, хочешь ты того или нет.

Она не ответила. Битва была проиграна еще там, внизу, а это было лишь заключительное коммюнике.

Билл смотрел на нее как-то странно. В равной мере испытующе и непонимающе. С легкой долей восхищения.

— Знаешь, — произнес он, — не пойму, почему ты так себя вела. И я с тобой не согласен, думаю, не надо было так реагировать. — Доверительно понизил голос. — Но, так или иначе, я рад, что ты держалась именно так. После этого ты мне еще больше нравишься. — Неожиданно протянул руку. — Попрощаемся на ночь?

Она осталась одна в доме. Правда, не совсем одна — наверху в кроватке спал маленький Хью, у себя в задней комнате копошилась тетушка Джози. Родители ушли в гости к Майклсонам, старым друзьям.

Патрис любила время от времени оставаться в доме одна. Не часто, не все время, это бы походило на одиночество. А что такое одиночество, она уже однажды испытала и больше не желала испытать.

Но оставаться одной вот так, на пару часов, с девяти до одиннадцати, не испытывая одиночества, зная, что они скоро вернутся, было приятно. Можно бродить по всему дому, подняться наверх, зайти в одну комнату, в другую. Не то что этого нельзя в другое время, но когда никого нет, испытываешь особое чувство. Сильнее ощущалась принадлежность к дому.

Они ее звали с собой, но она отказалась. Возможно, потому что знала, что, если останется одна, к ней снова придет это ощущение.

Ее не уговаривали. Никогда не уговаривали, не настаивали. Уважали как личность, размышляла она, и это одна из их приятных черт. Одна из многих.

— Ладно, может, в другой раз, — улыбнулась, уходя, мать.

— В следующий раз обязательно, — пообещала Патрис. — Они такие приятные люди.

Она побродила по комнатам, впитывая в себя это ощущение «принадлежности». Там тронула спинку стула, там попробовала на ощупь оконную штору.

Мое. Мой дом. Мой и моих родителей. Мой. Мой. Мой родной дом. Мое кресло. Моя штора. Сейчас я ее поправлю, пусть висит вот так. Глупость? Ребячество? Причуда? Несомненно. Но кто без ребячества, без причуд? Что без них за жизнь? И есть ли вообще без них жизнь?

Прошла в буфетную тетушки Джози, подняла крышку вазы с домашним печеньем, достала одно, откусила.

Она не была голодна. Всего пару часов назад они плотно поужинали. Но…

Мой дом. Мне это можно. Имею право. Это для меня, могу взять, когда захочу.

Закрыла крышку, стала гасить свет. Вдруг передумала, вернулась, взяла еще одно. Мой дом. Если хочу, могу взять два. Хорошо, пусть будет два.

По печенью в каждой руке, оба надкусаны, вышла из буфетной. Вообще-то это была пища не для тела, а для души.

Смахнув с пальцев крошки, решила наконец почитать. К ней пришло почти целебное по своей глубине ощущение полного покоя, умиротворенности и благополучия. Ощущение исцеления, превращения снова в одно целое. Будто исчезли остатки прежних страданий, прежнего раздвоения личности (а оно существовало в полном смысле этого слова). По этому поводу психиатр мог бы написать целый ученый труд — что побродить, как она, полчасика по дому, без страха, полностью отключившись от забот, куда эффективнее, чем то, что предлагает в клинике холодная наука. Люди есть люди, им нужна не наука, а крыша над головой, свой дом, который никто не мог бы у них отнять.

Самое подходящее, пожалуй, единственное время, когда можно спокойно почитать книжку. Можно отдать ей все внимание, на время уйти в ее мир.

В библиотеке она долго выбирала что-нибудь по вкусу. Перелистала несколько книг, пару раз начинала читать, пока не остановилась на книге, полностью удовлетворяющей ее вкус.

«Мария Антуанетта» Катарины Энтони.

Ей никогда не нравилась беллетристика. Что-то в ней вызывало смутную тревогу, возможно, воскрешало в памяти собственную жизненную драму. Нравились истории, которые были на самом деле. Происходили в действительности, но давно и далеко, с кем-то совсем другим, кого нельзя спутать с самим собой. В беллетристике невольно начинаешь сравнивать себя с героем или героиней. С человеком, существовавшим в действительности, себя не сравниваешь. Можно беспристрастно ему симпатизировать, и все. Всегда, от начала до конца, — это кто-то другой. Потому что он действительно был кем-то другим. (Можно бы назвать это тягой к эскападе, только ее случай был не таков. Другие стремились уйти от скучной действительности в вымышленный мир беллетристики. Она же убегала от своей личной драмы в реальный мир прошлого.)

Целый час, может быть больше, она, забыв о времени, была наедине с женщиной, ушедшей в мир иной полтораста лет назад.

Смутно, краешком сознания, уловила в тихой ночи визг тормозов.

«…Аксель Ферсен бешено гнал по ночным улицам». (Вернулись. Ладно, дочитаю главу.) «Спустя полчаса карета проехала в ворота Сен-Мартена…»

Во входной двери повернулся ключ. Дверь открылась и закрылась. Но внутри не раздалось тихих голосов вошедших. Ни звука, если о голосах. Сначала по полу у дверей, потом глуше по ковру в передней застучали твердые решительные шаги одной пары ног.

«…Чуть дальше они увидели у края дороги большой дорожный экипаж». (Нет, это не они, а Билл. Это он. Забыла, они не брали машину, Майклсоны живут за углом.) «…у края дороги большой дорожный экипаж…»

Шаги направились в заднюю часть дома. В буфетной тетушки Джози зажегся свет. Патрис не могла видеть его со своего места, но определила по щелчку выключателя. Она различала все выключатели. По направлению, по громкости щелчка. Когда долго живешь в доме, начинаешь различать такие вещи.

Услышала звук льющейся из крана воды, потом стук пустого стакана. Гулко отдалась снятая с вазы с печеньями тяжелая фарфоровая крышка. Она пролежала какое-то время, там не торопились вернуть ее на место.

«…у края дороги…». (Тетушку Джози хватит удар. Она всегда его бранит. Меня за то же самое никогда не бранит. Наверное, бранила его с детских пор, так и бранит по привычке.) «Выдающая себя за мадам Корфф особа и сопровождающие ее лица сели в экипаж…»

Наконец крышку поставили на место. Снова послышались шаги, раздались в передней. Резко оборвались, отступили назад, под их тяжестью заскрипел пол.

(Уронил кусок на пол, остановился поднять. Не хочет, чтобы увидела утром и догадалась о его проказах. Держу пари, он все еще побаивается тетушку Джози, как мальчишка.)

Но мысли Патрис не вращались вокруг него. Они все еще были прикованы к содержанию книги. Эти беглые комментарии исходили из периферии сознания, свободных участков мозга, не находясь в центре внимания.

На время Билл исчез из сферы ее внимания. Должно быть, уединился где-то доедать печенье. Скорее всего, уселся в кресле, привычно перекинув ноги через подлокотник.

Он знал, что старшие ушли к Майклсонам. Должно быть, думает, что и она ушла с ними, и он один в доме. Библиотека справа от лестницы, а он прошел в буфетную и вернулся через левый проход и может не знать, что она здесь. Свет от лампы под абажуром не выходил за пределы библиотеки.

Вдруг шаги раздались снова, на мгновение остановились. Снова застучали в передней, обошли лестницу и двинулись с этой стороны, направляясь прямо к комнате, где сидела Патрис.

Захваченная содержанием книги, она не отрывалась от ее страниц. Даже не подняла глаз.

Шаги дошли до двери. Потом резко оборвались. Видно, на какое-то мгновение он замер, глядя на нее. Потом вдруг неуклюже отступил назад, повернулся и пошел обратно.

Все это она отметила почти подсознательно, по крайней мере не понимая полностью. Оставило отпечаток, но до сознания еще не дошло.

(Почему, увидев меня, он повернулся и ушел?) «…И расположились на удобных подушках…» (Собирался войти сюда. Дошел до двери. Потом, увидев, что я здесь и, кажется, его не вижу, подался назад. Почему? В чем дело?)

«Ферсен взял в руки поводья…» (Не то чтобы он не хотел меня побеспокоить. Мы все одна семья и не так уж щепетильны по отношению друг к другу. Безо всяких заходим во все комнаты наверху, а тем более здесь, внизу, все общее. Он даже не поприветствовал. Когда понял, что я его не вижу, решил не привлекать моего внимания. Шагнул назад и уж только потом повернулся.)

Входная дверь открылась, но так и осталась открытой. Вышел ненадолго, поставить машину. Она услышала, как он хлопнул дверцей, завел мотор.

(Питает ко мне неприязнь? Не поэтому ли не хочет оставаться со мной наедине? Что у него против меня? Я думала… мне казалось… что давно пользуюсь его полным доверием, а вот… Избегать таким вот образом, поворачивать от самого порога.)

И тут неожиданно ей пришла в голову простая, почти будничная мысль. Подсказало какое-то необъяснимое чувство, до того зыбкое, что невозможно выразить словами.

(Нет, не потому что я ему не нравлюсь. Именно потому, что нравлюсь. Потому-то он и ушел потихоньку, не желая оставаться со мной наедине. Слишком ему нравлюсь. Начинает меня по-настоящему любить. И… думает, что нельзя. Борется с этим. Ведет безнадежный последний бой, который никогда не выигрывают.)

Не спеша, но решительно Патрис закрыла книгу и поставила на прежнее место. Оставила лампу зажженной (ведь он собирался сюда зайти), вышла из библиотеки, поднялась к себе в комнату и закрылась на ночь. Распустила волосы, чтобы лечь спать.

Слышала громыхание дверей гаража, стук замка. Слышала, как он вернулся в дом. Направился прямо в библиотеку, вошел туда, на этот раз решительно (чтобы теперь сразу заговорить с ней начистоту — решение принято за те несколько минут, что находился в гараже?)… и увидел, что комната пуста. Лампа горит, читательницы нет.

И тут она вспомнила, что оставила на столе под лампой зажженную сигарету. Забыла захватить, когда выходила. Должно быть, горит до сих пор — закурила, когда подъехала машина.

Не то чтобы она обеспокоилась, как бы чего не случилось. Он сразу увидит и погасит.

Но сигарета ему расскажет. Она скажет ему, что точно так, как он собирался войти в библиотеку и не вошел, Патрис до того не намеревалась встать и уйти.

Она теперь не только знала, что он в нее влюблен, но и что, благодаря сигарете, он знает, что ей это известно.

Когда Патрис вышла в сад позади дома, там было светло как днем — светила полная луна. Проложенные по периметру и крест-накрест посыпанные песком дорожки казались покрытыми снегом. По их белизне скользила ее синяя тень. Она медленно обошла вокруг расположенного посередине выложенного камнем декоративного бассейна. Его словно слюдяная поверхность мерцала то сливающимися, то распадающимися серебряными кружочками.

Теплая июньская ночь была напоена густым ароматом цветущих роз. Сонно перекликались между собой насекомые.

Патрис не спалось, читать не хотелось, в маленькой библиотеке было слишком душно. Когда мать с отцом ушли к себе, больше не хотелось оставаться и на веранде. Поднялась на минутку наверх посмотреть, как там маленький Хью, и вышла сюда, в садик позади дома, надежно огороженный высокой густой живой изгородью.

Часы на маленькой реформатской церквушке на Бичвуд-Драйв мелодично пробили одиннадцать. Эти звуки как бы зависли в неподвижном воздухе, создавая ощущение покоя и благополучия.

И вдруг, казалось, прямо за спиной раздался голос:

— Хэлло, Патрис, я так и подумал, что это ты.

Она испуганно обернулась и первое мгновение не могла никого разглядеть. Он был наверху, сидел, свесив ноги, на подоконнике.

— Не возражаешь, если вместе выкурим по сигарете?

— Я уже ухожу, — поспешно ответила она, но он уже исчез.

Билл вышел через заднее крыльцо. Залитые лунным светом голова и плечи словно усыпаны пудрой. Подошел к ней. Патрис повернула, и они рядом пошли обратно. Обошли сад по периметру, потом пошли по одной из пересекающихся дорожек.

Проходя мимо куста, она наклонила к себе цветок. Полностью распустившийся бутон белой розы; в нос ударил густой аромат.

Он даже не повернул головы, вообще никак не реагировал. Просто шагал рядом. Одна рука в кармане. Опустив глаза, словно завороженный смотрел на дорожку.

— Просто не оторваться, до того красиво, — наконец вымолвила она.

— А мне наплевать на все сады, — угрюмо, почти грубо бросил он. — И на прогулки. И на цветы. Ты знаешь, зачем я здесь. Надо ли говорить? — Билл яростно, будто злясь на что-то, отшвырнул сигарету.

Ее вдруг охватил страх. Она резко остановилась:

— Не надо, подожди, Билл. Билл, подожди… Не надо…

— Что не надо? Я еще ничего не сказал. А ты уже знаешь, так ведь? Извини, Патрис, но я должен тебе сказать. А ты должна выслушать. Хватит прятаться.

Она, отстраняясь, протянула вперед руки.

— Мне это не нравится, — упрямо продолжал он. — Со мной происходит что-то новое для меня. Раньше мне было наплевать. Я даже ни за кем, как говорят, не волочился. Это не в моем характере. А вот теперь, как видишь. Вот так, Патрис.

— Нет, погоди… Не теперь. Не надо пока. Не время… — лепетала женщина.

— Самое время, самая подходящая ночь и самое подходящее место. Больше такой ночи не будет, даже если доживем до ста лет. Патрис, я люблю тебя и хочу же…

— Билл! — в ужасе взмолилась она.

— Теперь, когда услышала, бежишь прочь. Патрис, — жалобно произнес он, — что в этом ужасного?

Она поднялась на ступеньку, готовая бежать. Он медленно брел за ней, скорее оставив надежду, чем собираясь бежать вдогонку.

— Не гожусь я для этих дел, — уныло сказал он. — Не могу говорить, как надо…

— Билл, — горестно повторила она.

— Патрис, я вижу тебя каждый день и… — Он беспомощно развел руками. — Что мне делать? Это пришло само. Думаю, это что-то хорошее. Что-то такое, что должно быть.

Она в отчаянии прильнула головой к столбику крыльца.

— Ну зачем тебе надо было это говорить? Почему не мог… Дай мне время. Прошу, дай мне время. Всего несколько месяцев…

— Хочешь, чтобы я взял свои слова обратно, Патрис? — жалко произнес он. — Но как я теперь могу? Да и как, если бы даже не сказал? Патрис, с тех пор уже прошло много времени. Неужели Хью, до сих пор Хью?

— Я никогда раньше не лю… — покаялась было она. И тут же оборвала себя.

Билл странно взглянул на нее.

Сказала лишнее, промелькнуло в голове. Или слишком мало. Про себя печально подтвердила: слишком мало.

— Я ухожу, — решительно заявила она.

Как синий занавес, их разделяла тень крыльца.

Билл не пытался идти следом. Остался стоять на месте.

— Боишься, что поцелую.

— Нет, не этого, — почти неслышно прошептала она. — Боюсь, что захочу, чтобы поцеловал. — И закрыла за собой дверь.

Он, залитый лунным светом, остался стоять, грустно опустив глаза.

Утром мир за окном радовал глаз. С каждым разом ею все больше овладевало ощущение покоя, благополучия, принадлежности к этому дому. Ничто не сможет нарушить этот порядок. Она всегда будет просыпаться в своей комнате, у себя дома, под собственной крышей над головой. Просыпаясь, видеть, что сынишка проснулся раньше тебя, выжидающе глядит сквозь прутья кроватки и встречает тебя таким радостным гуканьем, каким одаривает только тебя. Поднять его и прижать к груди, сдерживая себя, чтобы не задушить. Потом поднести к окну, отдернуть занавеску, чтобы посмотреть на мир. Показать его миру, который ты ему нашла, который ему создала.

Раннее утреннее солнышко чуть позолотило тротуары и проезжую часть улицы. Под деревьями и за домами синеют тени. Дальше по улице мужчина поливает газон, льющаяся из шланга вода сверкает бриллиантами. Увидев вас, он по-соседски, хотя вы и не очень-то знакомы, помашет вам рукой. Ты взяла ручонку Хью и машешь ему в ответ.

Да, по утрам мир действительно прекрасен.

Затем обоим нужно одеваться и спускаться в милую, славную комнату, где их ждут; к встречающей их приветливой светлой улыбкой мамаше Хаззард, к свежесрезанным цветам, к зеркальному блеску кофеварки (неизменно приводящей Хью в неописуемый восторг), на боках которой мелькают смешные приземистые фигурки: пожилая дама, совсем молодая дама и, в центре внимания, сидящий на высоком стульчике очень, очень молодой человечек.

У себя дома, среди своих, под надежной крышей.

И как бы в довершение всего на столе адресованное тебе письмо. Что может быть более наглядным свидетельством принадлежности к этому дому? Письмо, адресованное тебе.

«Миссис Патрис Хаззард». И адрес. Когда-то она пугалась этого имени. Теперь нет. Пройдет немного времени, и она даже не вспомнит, что когда-то, давно, было другое имя. Бродящее где-то по миру, невостребованное, забытое всеми, без владельца…

— Хью, не спеши, прожуй сначала.

Она открыла конверт, там ничего не было, вернее, ничего написанного. Подумала было, что какая-то ошибка. Чистый лист бумаги. Нет, погоди, что-то на обороте…

Три коротких слова, почти потерявшихся в складке белоснежного листа.

Теперь по утрам светлый мир за окном не радует глаз. Просыпаешься в комнате, которой владеешь не по праву. Знаешь — и кто-то другой знает, — что она не твоя. Не радует бледное утреннее солнце. Синие тени под деревьями и за домами все еще хранят мрачный сумрак ночи. Поливающий газон мужчина — чужой; видела его издалека, и только. Он поднял глаза, и ты с малышом отпрянула от окна, чтобы не увидел. Мгновение спустя уже жалела об этом, но уже поздно — что сделано, то сделано.

Не он ли это? Не он ли?

Не радует и процесс одевания себя и сынишки. И, спускаясь по лестнице с маленьким Хью, по которой спускалась сотни раз, наконец почувствовала, что значит спускаться по ней с тяжелым сердцем и в тревоге. Как было в тот, самый первый, вечер. Вот в таком состоянии и теперь приходится спускаться.

За столом приветливо улыбающаяся мамаша Хаззард; как всегда, свежие цветы; фантастические отражения на боках кофеварки. Но от самой двери глаза напряженно, украдкой, тянутся к одному предмету. Нет, еще раньше, как только стал виден угол стола. Не белеет ли что на твоей стороне? Нет ли там или поблизости белого прямоугольника? На красной с зеленью скатерти разглядеть нетрудно.

— Патрис, дорогая, плохо спала? — озабоченно спросила мамаша Хаззард. — Какая-то ты осунувшаяся.

Минуту назад на лестнице она еще не выглядела такой. Была лишь опечалена и обеспокоена.

Дольше обычного усаживала маленького Хью за стол. Отведи глаза. Не гляди туда. Не думай о нем. Не спеши узнать, что внутри, тебе не интересно, что там; пусть лежит, пока не закончишь завтракать, потом разорви…

— Патрис, у малыша течет по подбородку. Дай-ка я, — заметила мамаша Хаззард.

С этого момента руки Патрис перестали слушаться ее, потому что за что бы она ни бралась, рука неизменно тянулась к конверту. Нужно взять кофейник — на пути уголок письма. Потянулась за сахарницей — наткнулась на другой уголок. Потянула к себе салфетку, и та легла на конверт. Он был одновременно всюду!

Патрис чуть не вскрикнула. Крепко сжала под столом руку в кулак. Не смей этого делать, не смей. Рядом Хью, прямо напротив мать…

Открой, сначала открой. Быстро, пока не совсем струсила.

Негнущимися пальцами неловко, с треском надорвала конверт.

На этот раз его содержание еще короче.

Опять сжала под столом кулак, комкая белый листок.

По утрам за окном неприветливо. Да и просыпаешься в чужой комнате, в чужом доме. Поднимаешь малыша — единственное, что принадлежит тебе по праву. Мучительно долго подходишь к окну и, приблизившись, и отодвинув краешек шторы, украдкой выглядываешь наружу; не как раньше — встав посередине и широко раздвинув шторы. Так делают у себя дома; это не для тебя. Снаружи ничего. Ничего, что принадлежит тебе или существует для тебя. Враждебные дома во враждебном городе. Холодные камни освещают холодные солнечные лучи. Под деревьями и за домами лежат хмурые тени. Поливающий газон мужчина не оборачивается поприветствовать тебя. Теперь он не просто чужой — потенциальный враг.

Пошла с малышом вниз. Каждый шаг как на пути на эшафот. Шагнув в комнату, помимо воли зажмурила глаза. В первый момент не могла заставить себя открыть их.

— Патрис, да ты ужасно выглядишь. На тебе нет лица, — встретила ее миссис Хаззард.

Патрис открыла глаза.

На столе — ничего.

Но оно придет. Придет опять. Пришло раз, другой; придет снова. Может, завтра. Послезавтра. Или через два дня. Но обязательно придет. Остается только ждать. Беспомощно сидеть и ждать. Все равно что, сунув голову под протекающий водопроводный кран, ожидать, когда упадет очередная ледяная капля.

По утрам мир был неприветливым, а по вечерам он был полон бесформенных теней, грозящих в любой момент бесследно тебя поглотить.

Плохо спалось. Это первое, о чем Патрис думала, просыпаясь. И тут же вспоминала причину. Только это и имело значение — не плохой сон, а то, что известна его причина. Очень хорошо известна.

Плохой сон — не новость. Последнее время он преследовал ее постоянно, стал правилом, а не исключением.

Начинало сказываться нервное напряжение. Она держалась из последних сил. Нервы с каждым днем сдавали все больше. Патрис понимала, что приближается к опасной точке. Больше не могла терпеть. Страшно не то, что письма пришли; страшно ожидание следующего. Чем дальше, тем больше росло напряжение. Как в известном анекдоте о брошенном в стену ботинке и ожидании, когда же бросят второй. Только в ее случае ожидание это бесконечно.

Больше она не вынесет. «Если придет еще одно, — думала она, — что-то должно случиться. Не надо еще одного. Не надо».

Посмотрела на себя в зеркало. Теперь не для того, чтобы любоваться собой, а оценить причиненный ущерб. Убедиться, что ожидание беды делает свое дело. Увидела бледное измученное лицо. Оно еще больше похудело, утратило округлость. Щеки запали, как тогда в Нью-Йорке. Под глазами синяки, в самих глазах — нездоровый блеск. Измученный, испуганный вид. И так постоянно. Вот что сделали с ней эти письма.

Патрис оделась, одела Хью и спустилась с ним вниз. В этот ранний час в столовой так приятно. В окна сквозь свежие ситцевые занавески льются лучи будто умытого солнца. На столе яркая веселая посуда. Восхитительный аромат кофе. Аппетитный запах только что поджаренных тостов, прикрытых салфеткой, чтобы не остыли. В центре стола букет, срезанный не больше часа назад мамашей Хаззард в саду. Сама мамаша Хаззард, веселая и бодрая, в ситцевом утреннем платье, встречает ее улыбкой. Дом. Покой.

«Оставьте меня в покое, — молит она про себя. — Оставьте мне все это. Дайте, как и полагается, радоваться всему этому. Не отнимайте, оставьте мне».

Обойдя вокруг стола, поцеловала маму и передала ей для поцелуя маленького Хью. Затем усадила малыша между ними на высокий стульчик и села сама.

Поняла, что они ее ждут.

Потом увидела конверт с рекламной брошюрой универмага. Она определила это по фирменному бланку в верхнем углу. Но под ним еще один. Из-под верхнего конверта торчит белый уголок…

Ей было страшно достать и посмотреть поближе. Потом.

Принялась кормить Хью кашей, сама прихлебывала фруктовый сок. Конверт отравлял аппетит, действовал на нервы.

Может, не один из тех, может, что-нибудь другое. Резко отодвинула пакет из универмага.

Надписано от руки, значит, личное. Таких писем ни от кого из знакомых она не получала. Кто написал? Кто еще ее знает? Должно быть, — нет, наверняка, — снова одно их тех. В животе похолодело, подступила тошнота. Как загипнотизированная, стала впитывать глазами все детали. Погашенная волнистыми линиями фиолетовая трехцентовая марка. Сбоку круглая почтовая печать. Отправлено поздно, после полуночи. Интересно, откуда? Кем? Представила крадущуюся во тьме к почтовому ящику неясную фигуру, поспешно сующую письмо, и опустившийся со звоном язычок над щелью.

Вскрыла ножом конверт.

Мамаша Хаззард принялась кормить малыша — все внимание ему. Каждая проглоченная ложка каши вызывает взрыв похвал.

Развернула сложенный пополам лист бумаги. Хорошо, что между ними ваза с цветами — загораживает трясущиеся руки. Такой чистый, столько свободного места, так мало написано. Посередине листа, вдоль сгиба, всего одна строчка.

Сдавило грудь. Чтобы не выдать себя, глубоко вдохнула, пытаясь удержать внезапно подступившую тошноту.

Мамаша Хаззард показывает Хью пустую тарелку:

— Ничего не осталось. Хью все съел! Где теперь каша?

Патрис опустила руки под стол. Удалось вложить листок в конверт, сложить пополам, еще раз пополам и зажать в руке. «Еще одно — и что-то случится». Вот оно, это «еще одно». Она теряла самообладание, не осознавая, к какому бедствию это может привести. «Уходи отсюда, — пронеслось в голове. — Выйди из-за стола… скорее!» Поднялась, задев стул. Повернулась и молча вышла из-за стола.

— Патрис, а кофе?

— Сейчас вернусь, — уже из-за двери, задыхаясь, ответила она. — Забыла одну вещь.

Прошла к себе в комнату, заперла дверь. И тут словно прорвало плотину. Она не знала, что будет дальше, во что это выльется. Думала, в слезы. Или в истерический смех. Ни в то, ни в другое. В ярость, в приступ ярости, слепой, непонятной, бессильной.

Патрис подошла к стене и принялась молотить над головой кулаками. Потом, словно ища и не находя выхода, к другой стене, еще к другой, в отчаянии вопрошая про себя: «Кто ты? Откуда их шлешь? Выходи на свет, чтобы я тебя видела! Выходи, будем драться на равных!»

Наконец, выплеснув эмоции, остановилась и, тяжело дыша, поникла. В этот момент пришло внезапное решение. Есть один-единственный путь нанести ответный удар, единственный путь обезвредить эти действия…

Распахнула дверь. Сбежала по лестнице. В глазах — ни слезинки. Письмо все еще зажато в руке. На ходу вынула из конверта, развернула, принялась разглаживать.

Так же решительно вошла в столовую.

— Выпил все молоко, молодец, — восхищалась мамаша Хаззард.

Патрис быстро подошла к ней.

— Хочу вам кое-что показать, — коротко бросила она. — Посмотрите вот это.

Положила на стол лист бумаги и стала ждать.

— Минутку, дорогая. Дай найду очки, — ласково ответила мама, шаря по столу руками. — Знаю, что лежали здесь, когда отец спускался к завтраку. Вместе читали газету…

Обернулась к стоявшему по другую сторону буфету.

Патрис продолжала стоять. Поглядела на Хью. Он не выпускал из кулачка ложку. Увидев ее, весело замахал ею. Дом. Покой.

Молодая женщина вдруг метнулась к своему месту, схватила все еще лежавшую там брошюру из универмага и подменила ею письмо.

— Вот они, под салфеткой. — Поправив на носу очки, мама Хаззард повернулась к ней. — Так что там, дорогая? — Взглянула на брошюру.

— Вот этот фасон, — показала пальцем Патрис. — Самый первый. Миленькое… правда?

А спрятанной за спину рукой медленно комкала злополучное послание.

Патрис проворно и бесшумно двигалась в полумраке комнаты с охапками вынутых из ящиков вещей. Маленький Хью спал в своей кроватке. Часы показывали почти час.

На стуле раскрытый чемодан. Даже он не принадлежит ей. Тот самый, с инициалами П. и X. на закругленном уголке, все такой же новенький, с которым ехала сюда. Придется одолжить. Так же как одолжить все, что она, хватая наугад, бросала в него. Даже все, во что она одета. Во всей комнате ей по праву принадлежали только две вещи. Маленькое существо, безмятежно спящее в кроватке. И семнадцать центов, высыпанные на бумажку на туалетном столике.

Молодая женщина брала главным образом вещи для него. Вещи, нужные ему, чтобы не замерз. Они не обидятся — любят его не меньше ее самой, уныло размышляла она. Заторопилась, будто такие мысли, задержись она дольше, помешают задуманному.

Для себя взяла немного, только самое необходимое. Нижнее белье, пары две чулок…

Вещи, вещи. Какое они имеют значение, когда рушится весь твой мир. Твой мир? Это не твой мир, у тебя нет никакого права быть в нем.

Патрис опустила крышку чемодана, нетерпеливо защелкнула замок, не обращая внимания, достаточно ли там вещей, много или мало. Из-под крышки торчит белый уголок, но она махнула на это рукой.

Надела брошенные на кровать шляпу и пальто. Не глядя в зеркало, хотя оно тут, рядом. Взяла сумочку, пошарила внутри рукой. Вынула ключ, ключ от этого дома, и положила на туалетный столик. Потом достала кошелек и вытряхнула из него все, что там было. Бесшумно выпал комок ассигнаций, блеснув, со звоном посыпались монеты. Собрав их в кучку, оставила на столике. Вместо них положила в кошелек свои семнадцать центов, сунула кошелек в сумку, которую взяла под мышку.

Подошла к кроватке и опустила боковую сетку. Присела, глядя на спящее личико. Легко поцеловала в глазки.

— Вернусь через минутку, — прошептала она. — Снесу вниз чемодан, оставлю у двери. С тобой и чемоданом мне, пожалуй, не спуститься. — Выпрямилась, помедлила, глядя на него. — Поедем с тобой не знаю куда. Не важно. Куда повезет поезд. Встретим кого-нибудь, кто нас приютит…

Часы показывали второй час.

Подошла к двери, тихо открыла и вынесла чемодан. Закрыла за собой дверь и медленно двинулась к лестнице. Чемодан оттягивал руку, но, видно, его тяжесть усугублялась тяжестью, лежавшей на сердце.

Вдруг она остановилась и поставила чемодан на ступеньку. Внизу, у входной двери, молча стояли двое. Дональд Хаззард и доктор Паркер. Она их поначалу не заметила, потому что они не произнесли ни слова. Видно, выйдя попрощаться, остановились в тягостном молчании.

Не видя ее, нарушили молчание.

— Ну ладно, Дональд, спокойной ночи, — сказал наконец доктор, и она увидела, как он, как бы утешая, положил руку на плечо отцу. Потом тяжело опустил. — Попробуй поспать. У нее все будет хорошо. Но отныне никаких волнений, никаких стрессовых ситуаций, понимаешь, Дональд? — добавил он, уже открыв дверь. — Это твоя обязанность — ограждать ее от всего этого. Могу я на тебя положиться?

— Можешь, — уныло ответил отец.

Дверь закрылась, и отец стал подниматься по лестнице. Патрис словно примерзла к полу. С усилием шагнула ему навстречу, оставив позади чемодан и сбросив на него шляпу и пальто. Он без удивления посмотрел вверх, окинув ее опечаленным взглядом.

— A-а, это ты, Патрис, — невесело произнес он. — Слышала, что он сказал?

— Кто… мама?

— У нее опять был приступ, вскоре как мы поднялись к себе. Доктор был с ней больше полутора часов. Сначала, несколько минут, все висело на волоске…

— Но отец! Почему ты не?.. — в волнении воскликнула Патрис.

Он тяжело опустился на ступеньку. Она села рядом, обняв его за плечи.

— Зачем тебя беспокоить, дорогая? Чем бы ты могла… У тебя целый день на руках малыш, тоже надо отдохнуть. Кроме того, здесь нет ничего нового. У нее всегда было слабое сердце. Еще до рождения мальчиков…

— А я совсем не знала. Вы никогда мне не говорили… Что, теперь хуже?

— С годами такие вещи лучше не становятся, — мягко возразил он.

Патрис виновато положила голову ему на плечо.

Он, как бы утешая, потрепал ее по руке:

— У нее все будет хорошо. Мы об этом позаботимся. Мы с тобой, верно?

При этих словах она невольно вздрогнула.

— Мы просто должны ограждать ее от всяких потрясений и неприятностей, — продолжал папаша Хаззард. — Ты и малыш для нее, пожалуй, самое лучшее лекарство. Если вы рядом…

Значит, если утром она захочет увидеть Патрис и внука, а он скажет… Патрис молчала, глядя на ступеньки и не замечая их. И выйди она из комнаты на пять минут позже, когда доктор уже ушел, она, возможно, в благодарность за подаренную ей любовь принесла бы в этот дом смерть. Убила бы единственную мать, которую знала.

Не поняв причины ее задумчивости, старик взял ее за подбородок.

— Не надо так расстраиваться; ей бы это не понравилось. И вот что, Пэт, не подавай вида, что тебе это известно. Пускай думает, что это наш с нею секрет. Думаю, что так ей будет лучше.

Патрис глубоко вздохнула. Это был вздох решимости, подчинения неизбежному. Она повернулась, поцеловала отца в висок, взъерошила волосы. Потом поднялась.

— Я пошла наверх, — тихо сказала она. — Спустись на минутку, погаси свет.

Он вернулся вниз. Подхватив чемодан, пальто и шляпу, она поднялась к своей комнате.

— Спокойной ночи, Патрис.

— Спокойной ночи, отец. До утра.

Внесла вещи, закрыла за собой дверь и замерла в безмолвной страстной мольбе.

— Дай мне сил, мне не уйти отсюда. Бой надо принимать здесь, на этом месте. И я не смею даже выплакаться.

Письма как нежданно появились, так же внезапно перестали приходить. Белых конвертов больше не было. Дни сливались в недели, недели в месяц, потом в другой. Больше ни одного пугающего письма.

Похоже, битва была выиграна, и в ответных ударах не было необходимости. Нет, Патрис знала, что это не так; скорее игру прервали, отложили по прихоти невидимого коварного врага.

Она искала концы, силилась разгадать замысел, но все ее попытки кончались ничем.

Мама Хаззард сказала:

— Сегодня вернулась Эдна Хардинг; несколько недель она гостила у родственников в Филадельфии.

За этим сообщением ничего не последовало.

Билл, между прочим, проинформировал:

— Сегодня случайно встретил Тома Брайанта; он рассказал, что его старшая сестра Мэрилин много дней пролежала с плевритом, только сегодня первый день как встала с постели.

— Я тоже подумала, что-то давно ее не видно, — проговорила мамаша Хаззард.

За этим тоже ничего не последовало.

В Колфилде 203 тысячи жителей, размышляла Патрис. По крайней мере такие цифры содержатся в атласе, который она видела в библиотеке. У каждой живой души пара рук. Чтобы одной приподнять язычок над щелью почтового ящика где-нибудь в глухом месте, а другой воровато сунуть туда конверт.

Писем больше не приходило. Но загадка оставалась. Что это? Кто это? Или, скорее, что это было? Кто это был?

В глубине души Патрис понимала, что такого рода вещи не случаются, чтобы потом прекратиться. Они либо не начинаются совсем, либо доходят до своего губительного завершения.

Но несмотря на это, ощущение благополучия понемногу возвращалось к ней. Однажды вспугнутое, робкое по сравнению с прошлым, но все же мало-помалу возвращалось.

По утрам мир за окном, казалось, ждал затаив дыхание, что будет дальше…

Мамаша Хаззард постучала в тот момент, когда Патрис только что уложила Хью в кроватку. В этом не было ничего необычного, так бывало каждый вечер. Приходила поцеловать внука на ночь. Однако сегодня она, похоже, хотела поговорить с Патрис, но не знала, как начать.

Поцеловав внука и подняв сетку кроватки, старая женщина медлила уходить. Ее присутствие мешало Патрис выключить свет.

Наступило некоторое замешательство.

— Патрис, — тихо промолвила мамаша Хаззард.

— Да, мама?

— Билл хочет пригласить тебя на танцы, — преодолев неловкость, выпалила она. — Сегодня, в «Кантри-клубе». Ждет тебя внизу.

Патрис опешила. С минуту стояла молча, глядя на мать.

— Он просил меня подняться к тебе и уговорить пойти с ним. — Тут миссис Хаззард заторопилась сказать все, будто надеясь убедить с помощью многословия. — Ты знаешь, танцы устраивают раз в месяц. Билл обычно на них ходит и… почему бы тебе не одеться и не пойти с ним? — закончила она.

— Но я… — начала было Патрис.

— Патрис, рано или поздно надо начинать жить, — торопливо продолжала мама. — Последнее время ты неважно выглядишь. Это нас беспокоит. Если у тебя что не так… Ну сделай, как говорит мама, дорогая.

Это было похоже на приказание. Или настолько близко к нему, насколько могла позволить себе мамаша Хаззард. Тем временем она открыла платяной шкаф и стала разглядывать гардероб невестки.

— Что думаешь вот об этом? — Сняв с вешалки, подняла в руках одно из платьев.

— Я не очень-то… — пробормотала невестка.

— Вполне сойдет. — Мама положила платье на кровать. — Там не очень обращают внимание на наряды. Скажу Биллу, чтобы купил по пути орхидею или гардению, этого будет достаточно. Сегодня съездишь просто посмотреть, почувствовать атмосферу. Все помаленьку вернется. — Старая женщина ободряюще улыбнулась. — Будешь там в надежных руках. — Похлопав невестку по плечу, собралась уходить. — Ну вот, хорошая девочка. Скажу Биллу, что одеваешься.

Патрис услышала, как она, не понижая голоса, говорит Биллу с верха лестницы:

— Ответ один — да. Уговорила. Будь к ней внимателен, молодой человек, иначе попадет.

Когда Патрис спустилась, он ждал ее в дверях.

— Как я? — неуверенно спросила она.

Билл вдруг застеснялся:

— Ну-у… не знал, что можешь так шикарно выглядеть.

В первый момент и он, и она держались скованно, будто только что познакомились. В машине воцарилось молчание. Билл включил радио. Из приемника полилась танцевальная музыка.

— Чтобы свыклась с обстановкой, — заметил он.

Остановил машину, вышел и вернулся с орхидеей.

— Самая большая к северу от Венесуэлы, — объявил он. — Или где там они растут.

— Давай приколи, — попросила она, указывая место. — Вот сюда.

Он вдруг непонятно почему смутился и стал решительно отказываться.

— О нет, сделай это сама. — Помедлив, покорно согласился: — Ладно, давай приколю.

— Ах ты жалкий трусишка, — пошутила Патрис.

Она заметила, что когда Билл снова положил руки на баранку, они чуть дрожали. Потом перестали.

Поехали дальше. Дорога большей частью шла по открытой местности. Небо было усыпано звездами.

— Никогда не видела столько звезд! — восхищенно воскликнула она.

— Наверно, мало смотрела вверх, — мягко заметил он.

К концу пути, когда они почти уже приехали, им на минуту овладела нежность. Чуть притормозив, Билл обернулся к ней.

— Хочу, чтобы тебе было сегодня весело, Патрис, — серьезно произнес он. — Очень весело.

Оба замолчали, и он прибавил газу.

Следующий танец был под музыку «Три коротких слова». Патрис вспоминала ее впоследствии. Самую незначительную деталь в сравнении со всем остальным — мотив, который звучал в тот момент. Она танцевала под эту мелодию с Биллом. Собственно говоря, она с самого начала танцевала только с ним. Ни на кого не смотрела, ни о чем не думала, кроме как о них двоих.

Мечтательно улыбаясь, она двигалась в танце. Мысли текли в ритме музыки, словно звенящий ручеек по камешкам.

Мне нравится с ним танцевать. Он хорошо танцует, не надо опасаться за ноги. Он повернул лицо ко мне и смотрит сверху на меня; я это чувствую. Вот сейчас я погляжу на него, и он улыбнется; а я не улыбнусь. Смотрю. Так и знала, что улыбнется. А я не стану. Но что такого, если и улыбнусь? Не удержалась, улыбнулась. Почему бы не улыбнуться? Ведь мне с ним хорошо, весело.

Билла тронули сзади за плечо. Патрис увидела задержавшиеся на секунду пальцы. Ни руки, ни того, кто тронул, не видела.

Услышала голос:

— Разрешите отнять у вас партнершу?

Они вдруг остановились. Остановился Билл, поэтому пришлось остановиться и ей.

Билл отпустил руки, шагнул в сторону, его место занял другой. Как при двойной съемке на кинопленку, когда одно изображение накладывается на другое.

Глаза Патрис встретились с глазами нового партнера. Он ждал этого, а она как-то по-глупому наткнулась на его взгляд. И была больше не в силах оторвать глаз.

Дальше ее охватил неописуемый ужас. Ужас, какого она не испытывала никогда в жизни. Ужас при ярком электрическом свете. Смертельный ужас в танцевальном зале. Она еле стояла на ногах, а над нею кружилась смерть.

— Меня зовут Джорджсон, — не отрывая от нее глаз, сдержанно, почти не шевеля губами, представился парень Биллу.

Билл завершил страшную пародию на представление:

— Миссис Хаззард, мистер Джорджсон.

— Рад познакомиться, — ответил Джорджсон.

От этой банальной фразы ей стало еще страшнее. Все внутри нее кричало, призывая на помощь, но она была не в силах раскрыть рта, позвать Билла, помешать смене партнеров.

— Разрешите? — произнес Джорджсон.

Билл кивнул, мужчины поменялись. Теперь уже поздно.

Затем, слава Богу, наступила короткая отсрочка. Положив руки на плечо и талию Патрис, он крепко держал ее. Она спрятала лицо, уткнувшись в его плечо, и танец продолжился. Ей уже не надо было стоять без посторонней поддержки. Уже лучше. Есть минута подумать, прийти в себя.

Музыка продолжала играть, танец продолжался. Лицо Билла постепенно исчезло из поля зрения.

— Мы знакомы, ведь правда? — спокойно спросил партнер.

Только бы не потерять сознания, молилась она, только бы не упасть. Он ждал ответа. Не говори, не отвечай.

— Как, он сказал, вас зовут? — продолжал парень.

Она споткнулась.

— Не надо дальше, я не могу. Поддержите… куда-нибудь на воздух… а то я…

— Слишком душно?

Патрис не ответила. Музыка замирала. Она умирала.

— Тогда вы сбились с шага. Боюсь, по моей вине.

— Не надо… — взмолилась она. — Не на…

Музыка перестала играть. Они остановились. Джорджсон снял руку с ее плеча, но другой крепко держал за запястье, удерживая Патрис рядом с собой.

— Вон там, снаружи, веранда, — сказал он. — Я буду вас там ждать, и мы сможем… продолжить разговор.

Она вряд ли осознавала, что говорит:

— Я не могу… Поймите же… — Голова бессильно опустилась на грудь.

— Думаю, что прекрасно вас понимаю. И мы понимаем друг друга, — спокойно заключил он. Затем многозначительно добавил, так что ее бросило в дрожь: — Держу пари, никто в этом зале не понимает друг друга лучше нас. — К ним приближался Билл. — Буду там, где сказал. Не заставляйте ждать слишком долго, иначе… буду вынужден вернуться и разыскать снова, — невозмутимо произнес ее партнер. Когда подошел Билл, добавил: — Благодарю за танец.

Не отпуская руки, передал ее Биллу, будто она была неодушевленным предметом, куклой. Поклонился, повернулся и удалился.

— Видел этого типа здесь несколько раз. Наверно, без дамы, — как бы подводя черту, пожал плечами Билл. — Пошли.

— Давай пропустим. До следующего танца, — попросила Патрис.

— Как ты себя чувствуешь? Кажется, побледнела, — отметил с тревогой Билл.

— Нет, это от света. Пойду попудрюсь. А ты пока потанцуй с кем-нибудь еще.

— Я не хочу с кем-нибудь еще, — засмеялся он.

— Тогда ступай в… а потом вернешься. Через танец, — посоветовала она.

— Так через танец, — согласился Билл.

Остановившись в дверях, она посмотрела ему вслед. Билл направился в бар. Дождалась, когда он вошел туда и сел на один из высоких табуретов. Повернулась и пошла в противоположную сторону.

Медленно направилась к дверям, ведущим на веранду, остановилась в одной из них, вглядываясь в ночную черноту. У разбросанных по веранде столиков стояло по два-три плетеных стула. Почти в самом конце веранды над одним из них, властно подзывая к себе, вспыхнул красный огонек сигареты. Затем в буквальном смысле пулей пролетел над перилами окурок, брошенный нетерпеливой рукой.

На непослушных ногах Патрис медленно двинулась в ту сторону, испытывая странное ощущение, что оттуда, куда идет, не будет возврата.

Остановилась перед Джорджсоном. Он, закинув ногу, вызывающе, боком сидел на перилах. Повторил, с чего начал в зале:

— Как, он сказал, вас зовут?

Звезды не стояли на месте. Они вихрем кружились по небу.

— Ты меня бросил, — выплеснула она сдерживаемую ярость. — Оставил с пятью долларами. И что теперь тебе от меня надо?

— О-о, значит, мы все-таки знакомы. Я так и думал. Рад, что ты согласна со мной.

— Брось. Что тебе надо? — нетерпеливо спросила Патрис.

— Что мне надо? Ничего. Просто немного запутался, только и всего. И хочу разобраться. Твой партнер по ошибке представил тебя под другим именем.

— Что тебе надо? Что ты здесь делаешь? — повторила она.

— В таком случае, — с наглой учтивостью спросил он, — что ты сама здесь делаешь?

— Что тебе надо? — в третий раз спросила она.

— Разве нельзя поинтересоваться своей бывшей протеже и ребенком? Ребенок, как ты знаешь, не может быть бывшим.

— Ты или сошел с ума, или…

— Прекрасно знаешь, что это не так. Правда, тебе бы этого хотелось, — грубо оборвал Джорджсон.

Она круто повернулась. Он молниеносно схватил ее за руку.

— Никуда не уйдешь. Мы еще не кончили.

Она осталась стоять спиной к нему.

— По-моему, кончили.

— Решаю здесь я, — резко бросил парень.

Отпустил руку, но Патрис оставалась стоять. Слышала, как он закурил, увидела за плечом вспышку зажигалки.

Наконец он заговорил осипшим от дыма голосом.

— Пока что ты не внесла никакой ясности, — вкрадчиво начал он. — Я вконец запутался. Этот Хью Хаззард женился… э-э… скажем, на тебе в Париже пятнадцатого июня позапрошлого года. Мне стоило много денег и хлопот установить по документам точную дату. Но пятнадцатого июня позапрошлого года мы с тобой жили в нашей маленькой меблированной комнатке в Нью-Йорке. Могу показать счета за квартплату. Как ты могла оказаться одновременно в столь отдаленных друг от друга местах? — Он философски вздохнул. — Кто-то перепутал даты. Или он. Или я. — И медленно, с расстановкой закончил: — Или ты.

Она невольно вздрогнула. Оставаясь спиной к нему, медленно, как загипнотизированная, повернула голову:

— Значит, это ты слал те…

Джорджсон кивнул с шутовской учтивостью, будто принимая заслуженную похвалу.

— Думал, что лучше не обрушивать на тебя все сразу. Немного хотел подготовить.

Патрис с отвращением взглянула на него.

— Сначала я наткнулся на твое имя в Нью-Йорке в списке пострадавших при крушении поезда, — сказал он. Помолчав, как бы между прочим добавил: — Знаешь ли, поехал и «опознал». Должна поблагодарить хотя бы за это. — Задумчиво затянулся сигаретой. — Потом до меня дошли кое-какие вещи. Прикинул, что к чему. Сначала вернулся к себе, собрал квартирные счета, пятое-десятое. В конце концов из чистого любопытства добрался сюда. И здесь, узнав конец истории, совершенно запутался, — насмешливо закончил он.

Стал ждать. Она молчала. Наконец будто бы сжалился над ней.

— Понимаю, — снисходительно сказал он, — здесь не место и не время… вспоминать старые времена. Здесь вечеринка, и тебе хочется вернуться туда и повеселиться.

Ее била дрожь.

— Как с тобой связаться? — спросил он, доставая записную книжку и зажигалку.

Она было подумала, что он ждет, когда она продиктует номер. Сжала губы.

— «Сенека-382», — прочел он, глядя в книжку, и убрал в карман. Лениво повел рукой. Помолчав, небрежно сказал: — Обопрись на стул, а то упадешь; еле стоишь на ногах. Не нести же мне тебя на виду у всех на руках.

Патрис оперлась на спинку стула и, наклонив голову, продолжала стоять, не произнося ни слова.

В желтом проеме дверей в центре террасы на мгновение потемнело. В дверях, разыскивая ее, стоял Билл.

— Патрис, наш танец, — сообщил он.

Джорджсон на секунду небрежно привстал и снова уселся на перила.

Патрис шагнула навстречу. Синий мрак скрывал ее неуверенные шаги. Прямо от дверей Билл повел ее в танце, так что ей больше не надо было самой держаться на ногах.

— Вы там стояли словно статуи, — сказал он. — Не очень приятное общество.

Положив голову ему на плечо, она нетвердо повторяла вычурные движения румбы.

— Да, общество не из приятных, — с трудом проговорила она.

Телефонный звонок раздался в дьявольски неподходящий момент.

Он блестяще рассчитал. Будто смотрел сквозь стены дома и знал, кто где сейчас находится. Мужчин нет дома. Патрис только что уложила Хью. Они с мамашей Хаззард наверху, каждая у себя в комнате. Получалось, что ответить может только она.

С первого звонка Патрис поняла, кто и зачем звонит. Она ждала этого звонка целый день, знала, что он обязательно последует.

Она будто приросла к полу, не в силах двинуться. Может, перестанет, если никто не подойдет. Может, ему надоест. Но тогда позвонит в другой раз.

Мамаша Хаззард выглянула из комнаты.

Прежде чем та вышла в коридор, Патрис распахнула свою дверь и оказалась у лестницы.

— Я подойду, дорогая, если ты занята, — предложила старая женщина.

— Не беспокойся, мама. Мне все равно надо вниз, так что я отвечу.

Патрис сразу узнала этот голос. До вчерашнего вечера не слышала его больше двух лет и вот теперь узнает, будто слышала его все последнее время. Страх обостряет память.

Как всякий нечасто звонящий к ним, он сначала вежливо справился:

— Это младшая миссис Хаззард? Патрис Хаззард?

— Да.

— Думаю, узнала. Это Джорджсон.

Она, конечно, узнала, но ничего не ответила.

— Ты… где нам можно поговорить? — спросил он.

— Я не отвечаю на такие вопросы. Повешу трубку.

Казалось, ничто не может вывести его из себя.

— Не надо, Патрис, — невозмутимо возразил он. — Я ведь позвоню снова. Тебе же будет хуже. Начнут спрашивать, кто это без конца звонит. Или кто-нибудь в конце концов возьмет трубку. Не будешь же торчать весь вечер у телефона. Я тогда назовусь и попрошу тебя. — Помолчал, дав ей подумать. — Видишь, так лучше.

Патрис, сдерживая ярость, вздохнула.

— По телефону много не поговоришь. Во всяком случае, я бы предпочел не говорить. Звоню из аптеки Макклеллана, в нескольких кварталах от тебя. Моя машина как раз за углом, стоит в укромном месте. На левой стороне Помрой-стрит, сразу за перекрестком. Не могла бы ты подойти минут на пять — десять? Долго не задержу.

Подражая сдержанному официальному тону собеседника, она ответила:

— Могу ответить вполне определенно — нет.

— Конечно же сможешь. Тебе надо купить у Макклеллана рыбий жир для ребенка. Или, может быть, самой захотелось содовой. Я же видел, как ты забегала сюда по вечерам. — Выжидающе замолчал. — Может, мне перезвонить? Дать тебе время подумать? — с явным нажимом предложил он.

— Не надо, — наконец нехотя вымолвила она.

Он понял — смысл ответа был утвердительный.

Патрис повесила трубку. Вернулась наверх.

Мамаша Хаззард ни о чем не спрашивала. В этом доме не проявляли лишнего любопытства. Но дверь в ее комнату была открыта. Патрис не могла просто пойти к себе, хотя бы бегло не упомянув о разговоре. «Совесть заговорила. Уже?» — пронзила мысль.

— Звонил Стив Джорджсон, мама. Мы с Биллом случайно познакомились с ним вчера. Спрашивал, как нам понравился вечер.

— Очень внимательно с его стороны, не правда ли? Должно быть, приличный человек, — отозвалась мамаша Хаззард.

«Приличный», — печально подумала Патрис, закрывая за собой дверь.

Через десять минут она вышла из комнаты. У мамы Хаззард дверь на этот раз была закрыта. Можно бы спуститься вниз без объяснений… Но Патрис опять не смогла.

Тихо постучала:

— Мама, сбегаю в аптеку. У Хью кончилась присыпка. Заодно подышу воздухом. Через пять минут вернусь.

— Ступай, дорогая. На всякий случай спокойной ночи. Вдруг усну.

Беспомощно протянув руку, Патрис задержалась у двери. Хотелось сказать: «Мама, не пускай меня. Запрети. Оставь дома».

Однако тут же она резко повернулась и сбежала вниз. Это ее битва. Перекладывать не на кого.

На темной Помрой-стрит остановилась у машины.

— Садись в машину, Патрис, — приветливо предложил он.

Протянув руку со своего места, открыл дверцу и даже для вида поправил кожаную подушечку.

Она села, стараясь держаться подальше. Взглядом отказалась от предложенной сигареты.

— Нас могут увидеть.

— Повернись сюда, ко мне, — посоветовал Стив. — Никто тебя не увидит. Повернись спиной к окну.

— Так больше продолжаться не может, — не слушая его, проговорила Патрис. — Раз и навсегда, в первый и последний раз спрашиваю: что тебе от меня надо, ради чего все это затеяно?

— Послушай, Патрис, здесь нет ничего для тебя неприятного. Ты сама себя заводишь, что-то выдумываешь. У меня никаких… Все зависит, с какой стороны посмотреть. Я не вижу никаких причин менять то, что было… до прошлого вечера. Обо всем знала одна ты. Теперь знаем только ты и я. И все. Другими словами, если захочешь, так и останется.

— Не для этого ты меня сюда вызвал, — с недоверием заявила она.

Стив начал издалека. Или казалось, что издалека.

— Мне никогда не удавалось… добиться того, чего хотелось, — начал он. — Хочу сказать, стать таким, как надо бы. И как когда-то рассчитывал. Таких, как я, много. Время от времени попадаю в неприятности. А тогда — хоть в петлю. Из-за картежных игр с ребятами. В общем, всякое такое. Сама знаешь, как это бывает. — Парень натянуто рассмеялся. — Так продолжалось много лет, и в этом нет ничего нового. Но я подумал, что, может, ты захочешь мне помочь… на этот раз.

— Словом, ты хочешь от меня денег. — Патрис с отвращением отвернулась. — Думала, что такие, как ты, есть только за стенами… тюрьмы.

Он деланно добродушно засмеялся:

— Ты оказалась в необычных обстоятельствах. Это привлекает «таких, как я». Если бы было иначе, ты все равно бы думала, как сейчас. Никакой разницы.

— Скажем, я сейчас иду и сама рассказываю им о нашем разговоре. Да мой деверь тебя из-под земли достанет и душу из тебя выбьет.

— Это ничего не изменит. Интересно, почему женщины так полагаются на взбучку? Может, потому, что им самим реже достается. Для мужчины взбучка ничего не значит. Через полчаса он снова как стеклышко.

— Тебе лучше знать, — пробормотала Патрис.

— Налицо три возможности, — заговорил он, загибая пальцы. — Первая. Ты идешь и сама все рассказываешь. Вторая. Иду я к ним и рассказываю. Или все остается как есть. Под последней я имею в виду, что ты оказываешь мне услугу и мы начисто забываем обо всем этом деле. Четвертой возможности нет. — Неодобрительно покачав головой, Стив терпеливо начал объяснять: — Ты все излишне драматизируешь, Патрис. Это верный признак дешевки. Ты дешевка. Этим мы с тобой как раз и отличаемся. Может, я, по твоим представлениям, подонок, но у меня свой стиль. Ты думаешь, что я явлюсь в дом и, раскинув руки, продекламирую: «Эта девица не ваша невестка!» Ничего подобного. На таких, как они, это не подействует. От меня требуется дать возможность тебе собственными устами признать себя виновной. В их присутствии. Ты же не сможешь не пустить меня в дом. «Патрис, когда ты с Хью была в Париже, на каком берегу вы жили, на левом или на правом?», «Напомни, как назывался корабль, на котором вы возвращались домой?», «Да, в тот день, когда я случайно встретил тебя с Хью — кстати, Пэт, ты забыла сказать, что мы уже до того были знакомы, — ты выглядела совсем не так. Ты совсем не похожа на ту, что я встречал в Париже». И так я буду говорить до тех пор, пока ты не сломаешься.

Да, он на такое способен. Самое опасное, что он совершенно спокоен, безразличен ко всей этой истории. Никакой горячности, никаких эмоций, абсолютная ясность. Все заранее обдумано, спланировано, рассчитано, расписано. Каждый шаг. Даже письма. Теперь ей понятен их смысл. Не просто ядовитые стрелы. Они тоже часть рассчитанного на много шагов вперед плана. Психологическая подготовка, война нервов с целью сломить ее сопротивление еще до начала главного наступления. В промежутке поездка в Нью-Йорк, чтобы подготовить почву, удостовериться, что все сработано чисто. Чтобы не оставить ей никаких лазеек.

Джорджсон, словно стирая пыль, провел ребром ладони по баранке.

— Никакой я не злодей. Давай оставим викторианское суесловие. Считай это простой сделкой. Все равно что берешь страховку. — Стив поглядел на нее с доброжелательной, чуть ли не обаятельной улыбкой. — Не лучше ли подойти к делу с практической стороны?

— Думаю, да. Думаю, что придется принять твои условия, — подтвердила она, не пытаясь показывать своего презрения — знала, что все равно до него не дойдет.

— Если отбросить все эти ханжеские рассуждения о добродетели и злодействе, — продолжал он, — о черном и белом, то все оказывается настолько просто, что не стоит и тех пятнадцати минут, что мы сидим в машине.

— У меня нет своих денег, Джорджсон, — предупредила Патрис.

Капитуляция. Подчинение.

— Всем известно, что это самое богатое семейство в городе, — жестко сказал он. — Не надо деталей. Пускай откроют тебе счет. Ты уже не ребенок.

— Так сразу и просить… — нерешительно пробормотала женщина.

— Просить вовсе не надо. Есть другие способы. Ты же женщина, верно? А кому, как не женщине, знать, как делаются такие вещи…

— Мне надо идти, — проговорила она, нашаривая рукой ручку дверцы.

— Значит, мы поняли друг друга? — Он открыл ей дверцу. — Потом звякну. — Помолчал. В ленивой речи почти не слышно угрозы. — Не забудь, Патрис.

Она вышла, стукнув дверью, будто давая ему пощечину.

— Спокойной ночи, Патрис, — приветливо протянул Стив.

— …очень простое, — оживленно объясняла Патрис. — Поясок из того же материала и вот досюда пуговицы.

Она намеренно обращалась к мамаше Хаззард, исключая мужчин из разговора. Сам предмет разговора был этому достаточным оправданием.

— Ради Бога, что же ты его не взяла? — удивилась мама Хаззард.

— Не могла, — помялась она. Помолчала, вертя в руках вилку. — Ну… в тот момент…

Почувствовала себя низкой, подлой.

Они, должно быть, увидели в ее выражении что-то вроде досады, сожаления. Не было этого. Она была просто противна самой себе.

«Зачем просить прямо? Есть другие способы. Все довольно просто. Кому, как не женщине, знать, как это делается».

Вот один из способов.

Как беззащитны перед тобой любящие тебя, с горечью подумала она. Как жестоко и преступно играть на собственной якобы беспомощности, как это делаю сейчас я. Хитрости, уловки, коварство — все это для чужих. Только для них. Но не против тех, кто тебя любит, не опасается тебя, доверчиво закрывает глаза. От отвращения к себе по телу пробежали мурашки. Она почувствовала себя бесстыжей, непристойной, грязной.

В разговор вмешался папаша Хаззард:

— Почему же ты не записала его в кредит и не попросила прислать домой? Могла бы записать на счет матери. Она там много покупает.

Патрис опустила глаза.

— Мне не хотелось этого делать, — сдержанно ответила она.

— Глупости…

И вдруг смолк. Словно кто-то под столом наступил ему на ногу.

Патрис поймала на себе взгляд Билла. Казалось, он задержался на мгновение дольше, чем необходимо. Но прежде чем она могла убедиться, он отвел глаза и поднес ко рту вилку с большим куском пирога.

— Кажется, Хью плачет. — Бросив на стол салфетку, Патрис подбежала к лестнице.

Но, прислушиваясь к звукам наверху, она невольно подслушала, что тихо, но отчетливо говорила в столовой мамаша Хаззард:

— Дональд Хаззард, постыдился бы. Неужели вас, мужчин, нужно всему учить? Неужели у вас нет ни капли такта?

Утром, спустившись вниз, Патрис увидела, что папаша Хаззард не уехал, как обычно, с Биллом, а все еще сидит за столом. Пока она пила кофе, он невозмутимо читал газету. Она, правда, отметила в нем какое-то тайное самодовольство.

Старик поднялся вместе с ней из-за стола.

— Пэт, надень шляпку и пальто. Хочу, чтобы ты съездила со мной в одно место. У нас с этой юной леди есть дела в городе, — уведомил он мамашу Хаззард. Та, не совсем безуспешно, изобразила недоумение.

— Надо же Хью покормить, — нерешительно проговорила Патрис.

— Я покормлю, — успокоила ее мама Хаззард.

Минуту спустя они были в машине.

— Что, бедняжка Билл сегодня отправился на работу пешком? — спросила дочь.

— Тоже мне бедняжка! — рассмеялся отец. — Этому верзиле только на пользу. Будь я таким длинноногим, каждое утро ходил бы пешком.

— Куда ты меня везешь? — поинтересовалась Патрис.

— Потерпи минутку. Никаких вопросов. Приедем — увидишь.

Они остановились перед банком. Отец жестом предложил ей выйти и повел с собой. Сказал что-то одному из охранников. Присели на скамью.

Лишь на короткое время. Охранник скоро вернулся. Почтительно проводил их до двери с табличкой: «Управляющий. Посторонним не входить». Они еще не дошли, как дверь открылась и их приветливо встретил приятный, чуть полноватый мужчина в очках в роговой оправе.

— Заходи. Познакомься с моим старым другом Харви Уилоком, — сказал папаша Хаззард.

Они уселись в удобные кожаные кресла. Мужчины раскурили сигары.

— Харви, вот привел к тебе нового клиента. Жена моего мальчика, Хью. Не воображай, что твой паршивый банк так уж хорош… сам знаешь. Думаю, все дело в привычке.

Управляющий, ценя шутку, затрясся в беззвучном смехе. Похоже, эта шутка бытовала между ними уже много лет. Потом добродушно подмигнул Патрис.

— Согласен с тобой. Продам тебе за бесценок.

— Сколько?

— Четверть миллиона, — ответил управляющий, одновременно заполняя анкету, словно вся информация была у него на кончиках пальцев и все ответы давно известны.

— Слишком дешево, — покачал головой папаша Хаззард. — Не пойдет.

Небрежно достал длинную голубую полоску бумаги и положил на стол лицевой стороной вниз.

— Подумай еще, потом скажешь, — сухо сказал управляющий и протянул ручку Патрис. — Подпишитесь здесь, голубушка.

Обманщица, терзала себя Патрис. Опустив глаза, вернула бумагу. Управляющий, подколов к ней голубую полоску, отослал куда-то с клерком. Тот вернулся с миниатюрной черной книжечкой.

— Прощу вас, голубушка, — сказал управляющий, протягивая ей через стол книжечку.

Открыв книжечку, Патрис заглянула внутрь. Мужчины, не замечая ее, продолжали дружескую перепалку. Надпись наверху гласила: «Миссис Хью Хаззард». И под сегодняшним числом проставлена сумма вклада:

Держа в руках круглую баночку, Патрис не отрывала от нее глаз, будто не могла понять, что там внутри. Она уже давно стояла так, глядя на баночку невидящими глазами. Наконец опрокинула, высыпав содержимое в раковину. Пустая лучше, чем полупустая.

Вышла, закрыв за собой дверь. Тихо постучала в дверь напротив.

— Мама, я выбегу на минутку. Хью опрокинул в ванну баночку с тальком. Надо купить, пока не забыла.

— Хорошо, дорогая. Да и пройтись не мешает. Да… уж коли будешь там, возьми мне флакон шампуня. У меня кончается.

Ею овладело уже знакомое чувство отвращения к себе. Так легко обманывать любящих тебя. Но кого ты обманываешь на самом деле — их или себя?

Стив сидел в машине, небрежно выставив локоть из окна. Открыл дверцу. Уступая ей место, нехотя, не оторвав зада от сиденья, передвинулся на свое место. Его ленивое безразличие, показная уверенность в том, что она никуда не денется, были куда более оскорбительными, чем откровенная грубость.

— Извини, что позвонил. Я подумал, что ты забыла о нашем разговоре. Прошло уже больше недели.

— Забыла? — сухо ответила она. — Хотелось бы.

— Вижу, ты после нашей встречи стала вкладчиком «Стандард траст».

Патрис, не ответив, пораженно посмотрела на него.

— Пять тысяч долларов, — сообщил он.

Патрис судорожно вздохнула.

— Кассиры разболтают что угодно за окурок сигары, — ухмыльнулся он. — Ну так как?

— У меня с собой нет денег. Еще не снимала со счета. Утром получу по чеку и…

— К каждому счету дается чековая книжка, не так ли? — перебил он ее. — И она, скорее всего, у тебя с собой…

Патрис в неподдельном изумлении взглянула на него.

— Авторучка у меня в кармане. Включу на минутку свет на щитке. И давай покончим с этим делом; чем быстрее, тем лучше. Напишешь вот что: Стивену Джорджсону. Не наличными, не на предъявителя. Пятьсот.

— Пятьсот?

— Элементарно.

Патрис не поняла смысла сказанного, но поначалу не остановила его.

— Все. Теперь поставишь подпись. Дату, если хочешь.

Она вдруг заупрямилась:

— Не могу.

— Извини, но придется. По-другому не пойдет. Наличными не возьму.

— Но чек пройдет через банк с упоминанием наших фамилий — моей как плательщика, твоей как получателя.

— Каждый месяц через банк проходит столько чеков, что вряд ли кто заметит. Скажем, ты оплатила долг, оставшийся от Хью.

— Почему тебе так хочется иметь чек? — неуверенно спросила Патрис.

Стив только усмехнулся уголком рта.

— Что тебе, если я не против? Ведь выгадываешь ты, понимаешь? Я сам отдаюсь тебе в руки. Пройдя через банк, чек возвращается к тебе. И у тебя в руках оказывается вещественная улика против меня. Если когда-нибудь пожелаешь обвинить меня в — как его? — шантаже и вымогательстве. Это как раз то, чего у тебя пока нет. Не забывай, что до сих пор у тебя имеются лишь словесные утверждения, которые я могу полностью отрицать. Когда же вернется чек, у тебя появится живая улика. — Стивен закончил свою речь более нетерпеливо: — Ну, покончили с этим? Ты спешишь вернуться домой. Я тоже хочу побыстрее отсюда убраться.

Патрис передала ему заполненный чек и авторучку.

Теперь он заулыбался. Подождал, когда она выйдет, и включил зажигание. Перекрывая урчание мотора, сказал:

— Ты думаешь, что все очень просто и быстро? Чек станет уликой против меня, если пройдет через банк и вернется к тебе. Но если не пройдет, если его придержать и не предъявлять к оплате, то в моих руках он станет уликой против тебя.

Машина плавно тронулась. Патрис в бессильном ужасе смотрела ей вслед.

В отличие от первых двух встреч, когда она нехотя шла к машине, на этот раз Патрис почти бежала по темной ночной улице, будто боясь, что машина вдруг тронется и уедет. Будто ища поддержки, прильнула к дверце.

— Больше не могу! Что ты хочешь со мной сделать?

Стивен был в игривом настроении. Он удивленно поднял брови:

— Сделать? Я еще ничего тебе не сделал. Меня и поблизости не было. Не видел тебя три недели.

— Чек не дебетован, — с трудом выдохнула она.

— A-а, ты получила банковскую выписку, — понял он. — Верно, вчера было первое число. Представляю, целые сутки плохо себя чувствовала. А я, должно быть, забыл…

— Нет! — с ненавистью крикнула она. — Ты не из тех, кто забывает, ты, грязная пиявка! Мало попортил мне крови? Что собираешься делать, окончательно свести меня с ума…

Он внезапно переменился. Решительно приказал:

— Садись в машину. Надо поговорить. Покатаемся минут пятнадцать.

— Ехать с тобой? Да как ты смеешь приказывать?

— Не можем же мы стоять и болтать все время на одном месте. Это куда хуже. Мы уже были здесь дважды. Могли бы пару раз объехать вокруг озера; в это время там никто не ездит и не останавливается. Подними повыше воротник, спрячь лицо.

— Зачем держишь чек? Что собираешься делать?

— Подожди, пока доедем.

Когда доехали, не ожидая повторения вопроса, ответил холодно, бесстрастно:

— Мне не нужны пятьсот долларов.

Она начала приходить в отчаяние. Его нежелание объяснять мотивы доводило ее до паники.

— Тогда верни его мне. Я дам тебе больше. Тысячу. Только отдай мне.

— Не хочу и больше. Не хочу нисколько. Непонятно? Хочу, чтобы деньги принадлежали мне. По праву.

Она побледнела.

— Не понимаю. Что ты этим хочешь сказать?

— Судя по твоему выражению, начинаешь понимать. — Порывшись в кармане, что-то достал. Конверт, запечатанный, с маркой. Осталось только опустить. — Ты спрашивала, где чек. Он здесь. Прочитай, что здесь написано. Нет, из моих рук. Читай оттуда, где сидишь.

— Нет… — Патрис не могла говорить, только затрясла головой.

— Посылаю ему в контору, там не перехватишь, — жестко заявил он. Сунул конверт в карман. — Здесь, в Колфилде, последнюю почту забирают в девять часов вечера. Ты, может быть, этого и не знаешь, но я недавно проверил. Есть почтовый ящик и на Помрой-стрит, в нескольких футах от места, где мы встречались. Место темное, незаметное. Туда я его и брошу. Почтальон там бывает в четверть десятого, проверял по часам несколько дней подряд. — Показал рукой, чтобы не перебивала. — Так вот. Если будешь там до того как приедет почтальон, — продолжал он, — конверт в ящик не попадет. Если тебя к тому времени не будет, бросаю конверт в ящик. Тебе отсрочка на день, до четверти десятого завтра.

— Зачем мне нужно там быть?.. Ты же говорил, что больше ничего…

— Мы с тобой прокатимся в Гастингс, ближайший отсюда городок. Я сведу тебя к мировому судье, и он объявит нас мужем и женой.

Патрис бессильно откинулась назад. Он притормозил.

— Не знал, что у нас бывают обмороки… — начал он. Потом увидел, что она с усилием выпрямилась и вяло повела рукой перед глазами. — A-а, вижу, мы в норме, — добавил он, — немножко только закружилась голова, да?

— Зачем ты это делаешь? — в отчаянии прошептала она.

— Как я себе представляю, для этого есть несколько веских оснований. С моей точки зрения, такое положение много надежнее, чем наши нынешние отношения. Прежде всего, исключаются ответные действия. В законах говорится, что жена не может свидетельствовать против мужа. Это означает, что любой адвокатишка сгонит тебя со свидетельской трибуны, прежде чем ты откроешь рот. Потом есть и более утилитарные соображения. Сама понимаешь, что паре стариков не вечно жить. У старухи жизнь висит на волоске. Старик после ее смерти долго не протянет. Преданный до гроба — знаю такой тип людей. Когда их не станет, вы с Биллом поделитесь не поровну… Не смотри так; этот их адвокат этого не говорил, да городишко маленький, такие вещи становятся здесь известны и без слов. Я могу, если надо, подождать годок-другой, а то и все три. По закону мужу полагается третья часть собственности жены. Три четверти от — возможно, я чуть занижаю, — четырехсот тысяч — это триста тысяч. Одна треть от этого… Не затыкай уши, Патрис, словно какая-нибудь дамочка из романа Мари Корелли. — Он затормозил. — Можешь выйти здесь. Тут довольно близко. — Посмеиваясь, поглядел, как она выбирается на тротуар. — Ты уверена, что держишься на ногах? Мне бы не хотелось, чтобы они подумали, что я угостил тебя… — И крикнул вдогонку: — Проверь часы, чтобы не отстали. Почтовая служба Соединенных Штатов работает как часы.

Свет фар словно лемехами вспарывал дорогу впереди, отбрасывая в стороны верхний слой темноты, вскрывая белые пласты и рассыпая их по всей дороге. А позади темные борозды смыкались снова.

Казалось, они едут так уже много часов — в молчании, но остро ощущая присутствие друг друга. Мимо, будто привидения, мелькали слабо освещенные снизу стволы деревьев. Временами деревья исчезали, оставались позади, и их место занимала густая ровная чернота — поля или луга, думала она, — откуда исходил опьяняющий сладкий запах. Клевер. Прекрасные окрестности, но не для той, которая переживала адские мучения.

Время от время в стороны отходили другие дороги, но они, не сворачивая, мчались по прямому широкому шоссе.

Проехали косо освещенный белый дорожный щит, удобно поставленный под углом, чтобы можно было прочесть написанное. «Добро пожаловать в Гастингс» — гласил он. Ниже: «Население…» и цифры, слишком мелкие, чтобы разглядеть на ходу.

Патрис, как зачарованная, в страхе оглянулась назад.

Ее сосед, не глядя, уловил ее движение.

— Пересекли границу штата, — холодно бросил он. — Говорят, путешествия расширяют кругозор.

На ее часах было без четверти десять. Ехали всего полчаса.

Миновали центральную площадь. Аптека еще была открыта, в витрине красовались выставляемые во всех аптеках с незапамятных времен старомодные банки с подкрашенной водой — изумрудной и розовато-лиловой. Внутри кинотеатра было еще оживленно, но снаружи жизнь замирает, витрины погашены, в фойе полумрак.

Стив свернул на одну из боковых улиц, в туннель из густолиственных тенистых деревьев. Он вел к домам, расположенным в глубине травяных лужаек, невидимым с проезжей части. Похоже, он ехал на проглядывавший с увитой плющом веранды слабый огонек. Резко свернул к дорожке, подал чуть назад и остановился напротив нее.

Некоторое время они продолжали сидеть.

Потом он вышел и, обойдя машину, открыл ей дверцу.

— Пошли, — коротко бросил он.

Патрис не двигалась и не отвечала.

— Пошли со мной. Там ждут, — требовательно повторил Стив.

Она не отвечала, не двигалась.

— Да не сиди же ты так. Мы же все обговорили раньше, в Колфилде. Двигайся. Да скажи же что-нибудь.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала?

Как бы давая ей короткую отсрочку, нетерпеливо захлопнул дверцу.

— Возьми себя в руки. Я пойду скажу, что мы здесь.

Патрис смотрела ему вслед с тупым безразличием, будто все происходило с кем-то другим; слышала его шаги на ведущей к дому дощатой дорожке. Даже расслышала раздавшийся внутри дома звонок. Неудивительно — кругом было так тихо. Лишь в кронах деревьев разноголосо жужжали крылатые насекомые.

И вдруг она подумала: «Почему он уверен, что я не заведу вдруг машину и не уеду?» И сама ответила: «Знает, что не уеду. Знает, что опоздала. И я это знаю». Время остановиться, отступить, бежать давно ушло. Очень давно. Задолго до этого вечера. В купе поезда, когда меня предупреждали его колеса. Или когда пришло первое письмо. Когда раздался первый звонок, когда первый раз пошла к аптеке. И теперь надежно, крепче, чем наручниками, прикована к нему.

Послышались голоса. Женский голос:

— Нет, совсем нет, вы как раз вовремя. Заходите.

Дверь открыта, освещена. Стоявшая в дверях женщина вернулась в дом. Стив направляется к ней. Она слышит звук его шагов по деревянному настилу. Она вцепилась руками в края сиденья, спрятала их под кожаную подушечку.

Он снова перед ней. Небрежно произнес:

— Пошли, Патрис.

Именно это, присущая ему небрежная, будничная манера говорить с ней, приводило ее в ужас.

Она ответила так же тихо, но голос ее дрожал как натянутая струна:

— Не могу я, Джорджсон, не заставляй меня.

— Патрис, мы уже все обсудили. Я тебе вчера рассказал, и все было решено.

Она закрыла лицо руками и тут же их опустила, повторяя все те же три слова:

— Не могу я. Пойми же. Не могу.

— Нет никаких препятствий. Ты ни за кем не замужем. Ни та, чье имя ты присвоила, ни ты сама замужем не состоите. Я все проверил в Нью-Йорке.

— Стив, послушай. Умоляю тебя, Стив.

— Этим меня не растрогаешь, — шутовски заверил он. — Совершенно верно, меня зовут Стив, это мое имя. — И, зло прищурившись, добавил: — Это имя мне дали, я его не выбирал, как ты… Патрис.

— Стив, я никогда раньше ни о чем тебя не просила, — возмутилась она. — Все эти месяцы я поступала по-женски. Стив, если в тебе осталось хоть капля человеческого…

— Ничто человеческое мне не чуждо. Вот поэтому я так люблю денежки. А вот ты окончательно запуталась. Потому-то твои призывы к моей человечности бесполезны. Пошли, Патрис. Теряешь время.

Она съежилась, прижалась к сиденью. Стив, усмехаясь, побарабанил пальцами по дверце:

— Откуда такой страх перед замужеством? Давай разберемся в причинах твоего отвращения. Может быть, смогу тебя переубедить. У тебя ко мне никаких личных симпатий. Я же просто тебя презираю как дешевую хитрую дурочку. Как только вернемся в Колфилд, оставлю тебя у порога любящего тебя семейства. Это будет бумажный брак во всех смыслах данного слова. Но он останется навсегда, до последнего. Ну как, уживается он с твоими ханжескими угрызениями совести?

Патрис, как бы защищаясь от удара, прикрыла лицо тыльной стороной ладони.

Джорджсон распахнул дверцу:

— Нас ждут. Пошли, себе же делаешь хуже.

Он начинал злиться. Ее сопротивление выводило его из себя. Но злость его не выплескивалась бурно наружу, наоборот, проявлялась в своего рода убийственной холодности.

— Слушай, приятельница, я не собираюсь тащить тебя туда за волосы. Ты этого не стоишь. Я просто зайду туда на минутку, позвоню Хаззардам и все им расскажу. Потом отвезу тебя обратно. Они получат тебя… если захотят. — Он наклонился к дверце. — Погляди на меня хорошенько. Разве похоже, что я шучу?

Стив не шутил. Его слова не были пустой угрозой. Возможно, ему не хотелось к этому прибегать, но он был готов на все. Патрис прочла это в его холодном, полном отвращения к ней взгляде.

Он повернулся и зашагал обратно по деревянному настилу, решительнее и быстрее, чем в первый раз.

— Прошу прощения, разрешите вас на минутку побеспокоить… — услышала она, когда Джорджсон входил в дверь. Дальше было не разобрать.

Патрис, держась за дверцу, как во сне, выкарабкалась из машины. Шатаясь, будто шла по колено в воде, двинулась по дорожке к крыльцу. Качнувшись, зацепилась за хмель, который долго еще потом шуршал, направилась к выбивавшейся из двери полоске света. Вошла в дом.

В передней ее встретила женщина средних лет:

— Добрый вечер. Вы миссис Хаззард? Он здесь.

Раздвинув старомодные двери, провела ее в комнату с левой стороны. Стивен стоял к ним спиной у висевшего на стене старомодного телефонного аппарата.

— Вот ваша юная дама. Когда будете готовы, можете пройти в кабинет, — сообщила ему женщина.

Патрис закрыла за ней двери.

— Стив, — повторила она.

Он, едва взглянув на нее, снова отвернулся.

— Не надо… ты убьешь ее, — взмолилась она.

— Старики рано или поздно помирают, — холодно бросил он.

— Еще не соединили? — с надеждой спросила Патрис.

— Соединяют с Колфилдом.

Это не было притворством. Рука не у рычага, опущена вниз. Он твердо намерен говорить. Она поперхнулась. На этот раз он взглянул на нее пристальнее:

— Решила, наконец?

Патрис не кивнула, лишь опустила глаза.

— Девушка, — сказал он, — снимите заказ. Ошибка. — И повесил трубку.

Ее подташнивало, кружилась голова, как бывает, когда глядишь в бездну. Джорджсон решительно раздвинул двери.

— Мы готовы! — крикнул он в кабинет напротив.

Не глядя на нее, презрительно выставив локоть, подал ей руку калачиком. Патрис взяла его под руку, и они вместе вошли в кабинет.

Там их ждал человек, который зарегистрирует брак.

На обратном пути Патрис поняла, что убьет его. Поняла, что должна убить, что это единственное, что ей остается. Надо было сделать это раньше, думала она. Намного раньше, в первый вечер, когда она сидела с ним в машине. Тогда все было бы намного лучше. По крайней мере не было бы нынешнего ужаса и унижения. Тогда она об этом не думала; это единственное, что никогда не приходило ей в голову. Всегда думалось о бегстве или каком-нибудь другом способе скрыться от него; никогда о таком способе обезопасить себя — убрать его.

Теперь она знала, что убьет. Этой ночью.

Всю дорогу, с тех пор как они вышли от судьи, не было произнесено ни слова. Да и к чему? Что было говорить? Что оставалось делать… если не считать этого последнего решения, которое пришло к ней у выкрашенного снизу белой краской телеграфного столба недалеко от Гастингса. Оно пришло моментально, будто щелкнул выключатель. Будто от этого столба к нему был протянут электрический провод. Не доезжая до столба было отчаяние, покорность судьбе. По другую сторону — твердое, безжалостное, бесповоротное решение: я его убью. Этой ночью. Еще до того как рассветет.

Оба не произнесли ни слова. Стивен молчал, потому что был удовлетворен. Сделал все, что намечал. Одно время тихо посвистывал, потом смолк. Патрис молчала, потому что считала себя погибшей. Уничтоженной в полном смысле этого слова. Подобного ей никогда еще не приходилось переживать. Она даже больше не испытывала душевных страданий. Борьба кончена. Она просто оцепенела. Даже после крушения поезда у нее было больше ощущений, чем теперь.

Всю дорогу Патрис ехала закрыв глаза. Как будто возвращалась с похорон, где позади, в могиле, осталось все, чем она жила, и вокруг, на земле, больше было не на что смотреть.

Наконец он заговорил:

— Ну что, неужели так уж плохо?

Она, не открывая глаз, равнодушно спросила:

— Что теперь ты от меня хочешь?

— Абсолютно ничего. Продолжай жить как жила. Это остается между нами. И я хочу, чтобы так оставалось, поняла? Ни слова семейству. Пока не придет время. Это будет нашим маленьким секретом. Знаем только ты и я.

Он боится, что, если открыто приведет меня к ним, они изменят завещание, подумала Патрис. И боится, что если я останусь у них и они узнают, то аннулируют мою долю.

Как убивают? Здесь, у нее под рукой, ничего нет. Дорога ровная, прямая. Если схватиться за баранку, попытаться нарушить управление, ничего особенного не случится. Нужны крутые склоны, крутые повороты. А здесь машина катит себе не спеша. Ну заедет в грязь, стукнет телеграфный столб. Ну встряхнет их немножко.

Кроме того, будь это даже возможно, ей самой не хотелось погибать вместе с ним. Она хотела гибели только ему. У нее малыш, ради которого она живет, мужчина, которого она любит. Она хотела жить. Всю жизнь Патрис обладала неиссякаемой волей к жизни, и эта воля не покидала ее и теперь. Даже при нынешних обстоятельствах она упрямо теплилась где-то внутри. Ничто не может ее погасить, иначе… она уже обдумала другую альтернативу.

Боже, мысленно восклицала она, если бы только у меня был…

И в этот момент она уже знала, что делать. Знала, как она это сделает. Потому что следующим словом, промелькнувшим в ее сознании, было «пистолет». И это слово было ответом на ее мольбу.

Дома, в библиотеке. Где-то там.

В памяти всплыла короткая сцена, имевшая место много месяцев назад. Давно забытая, она внезапно возникла так ясно, будто это произошло только что. Уютный свет настольной лампы. Под ней зачитавшийся допоздна папаша Хаззард. Остальные, кроме нее, уже спят. Она тоже собирается уходить. Короткий поцелуй в лоб.

— Запереть дверь?

— Нет, беги наверх, я тоже скоро.

— Не забудешь?

— Нет, не забуду. — И папаша Хаззард шутливо прищелкнул языком. — Не беспокойся, я здесь надежно защищен. Здесь, в одном из ящиков, у меня есть револьвер. Специально держим от грабителей. Мать придумала, много лет назад… и с тех пор мы так и не увидели ни одного…

Она посмеялась сей мелодраматичной шутке и потом сказала:

— Да не воры у меня на уме, а самые лучшие мамины портьеры, которые могут вымокнуть, случись ночью гроза.

Тогда она смеялась. Теперь нет.

Итак, она знает, где достать оружие.

Суешь согнутый палец. Нажимаешь. И наступает покой, уверенность…

Машина встала. Патрис слышала, как рядом, щелкнув, открылась дверца. Она открыла глаза. Они стояли под кронами деревьев. Патрис узнала их симметричные ряды, спускающиеся к ним газоны, в глубине неясные очертания домов. Машина стояла на ее улице, но чуть дальше, в квартале от дома. Хватило ума высадить ее, чтобы не заметили, подальше от собственных дверей.

Джорджсон продолжал сидеть, ожидая, когда она поймет намек и выйдет. Патрис машинально взглянула на часы. Еще нет даже одиннадцати. Когда все случилось, было, должно быть, около десяти. Обратно ехали сорок минут — тише, чем туда.

Он видел, как она смотрела на часы. Ехидно улыбнулся:

— Выходит, выйти замуж не так уж долго, не так ли?

Да и умереть недолго, с затаенной ненавистью подумала она.

— Не хочешь… не хочешь пойти со мной, — прошептала она.

— Зачем? — нагло усмехнулся он. — Я тебя не хочу. Хочу только того, что в конце концов… будет в придачу к тебе. Ступай наверх в свою незапятнанную постельку. Во всяком случае, хочется в это верить. Правда, в доме этот… Билл.

Патрис почувствовала, как зарделось ее лицо. Но все это теперь не важно, не в счет. Кроме револьвера в квартале отсюда. И этого ненавистного типа здесь. Они должны непременно встретиться…

— Не высовывайся, — наставлял он. — Отныне никаких неожиданных поездок из города. Если не хочешь, чтобы я объявился и предъявил права на ребенка. Как понимаешь, теперь закон на моей стороне. Сразу заявлю в полицию.

— Знаешь что… подожди меня минутку. Я… быстро. Принесу тебе денег. Тебе же понадобятся… до следующей встречи.

— Твое приданое? — ядовито заметил он. — Так скоро? Между прочим, я не нуждаюсь. Некоторые в этом городке не умеют играть в карты. А потом, зачем давать мне то, что и так принадлежит мне? По крохам. Я подожду. Не нуждаюсь ни в каких милостях.

Патрис неохотно вышла из машины.

— Как с тобой связаться, если потребуется? — спросила она.

— Буду поблизости. Время от времени буду давать знать. Не бойся, не потеряюсь.

Нет, только сегодня, сегодня ночью, упорно повторяла она про себя. Еще до рассвета. Стану ждать — лишусь мужества. Делать операцию, удалить раковую опухоль на своем будущем надо не откладывая.

Куда бы он ни отправился сегодня, поклялась она, выслежу, найду, покончу с ним. Пусть даже погибну сама. Пусть даже на виду у сотни людей.

Дверца машины захлопнулась. Стив насмешливо приподнял шляпу.

— Спокойной ночи, миссис Джорджсон. Приятных снов. Попробуй заснуть на кусочке свадебного пирога. Если нет, возьми ломоть черствого хлеба. И так, и так — одна грязь.

Машина тронулась. Патрис, запоминая, впилась глазами в быстро удалявшийся номерной знак. Красные хвостовые огоньки скрылись за углом. Но номерной знак еще долго, как призрак, стоял перед ее глазами…

Потом и он постепенно растворился.

Совсем рядом с ней кто-то шагает по тротуару. Она слышит, как в тишине стучат высокие каблучки. Да это она сама. Мимо проплывают деревья. Кто-то шагает вверх по каменным плитам дорожки. Она слышит хруст щебня под ногами. Да это же она сама. Теперь кто-то стоит у дверей дома. Она видит чье-то отражение в стекле. Оно повторяет ее движения. Это она сама.

Открыв сумочку, пошарила рукой. Вот он, ключ. Ключ, который ей дали. Все еще у нее, почему-то удивилась она. Как странно приходить вот так домой, будто ничего не случилось, нащупывать в сумочке ключ, вставлять в дверной замок и… и входить в дом. Все еще приходить домой как ни в чем не бывало.

Мне нужно войти в дом, оправдывалась она. В этом доме спит мой малыш. Там, наверху, в данный момент. Вот туда я и иду; другого места у меня нет.

Вспомнила, как вечером ей пришлось солгать, попросив мамашу Хаззард присмотреть за Хью, пока она навестит новую подругу. Папаша Хаззард был на деловой встрече, Билла тоже не было дома.

Патрис зажгла свет в передней, закрыла за собой дверь. Постояла минуту, прислонившись спиной к дверному косяку. До чего же тихо в доме. Люди, доверяющие тебе, крепко спят. Они не ждут, что в благодарность за их доброту ты принесешь в этот дом позор и убийство.

Она продолжала неподвижно стоять. Все так тихо, так спокойно. Никто не догадывается, зачем она вернулась, что замышляет.

Ничего, ничего у нее не осталось. Ни дома, ни любви, ни даже собственного ребенка. Она лишалась даже этой будущей любви, бросала тень и на нее. Потеряет и сына, когда он подрастет и узнает, что она натворила.

И все он, этот человек. Ему было мало того, что он сделал с ней однажды. Теперь уже дважды. Разрушил ей две жизни. Сначала растоптал семнадцатилетнюю дурочку из Сан-Франциско, которая, на свою беду, случайно попалась ему на глаза. Раздавил ее, вытер ноги о ее простенькие мечты, наплевал на них. Теперь растоптал самозваную леди, которую зовут Патрис.

Больше никого не растопчет!

На мгновение ее лицо исказила мучительная гримаса. Патрис провела по лбу тыльной стороной ладони. Задержала руку. Ужасная слабость. В то же время твердая решимость. Словно пьяный, потерявший ориентацию, шатаясь, побрела к библиотеке.

Поставила посередине стола большую настольную лампу.

Шагнула к комнатному бару, открыла дверцу, плеснула в стакан немножко бренди и заставила себя выпить залпом. Внутри все обожгло.

Ведь когда идешь убивать, тебе это требуется.

Стала искать оружие. Сначала пошарила в ящиках стола. Там ничего не было. Только бумаги и всякая ненужная всячина. Но в тот вечер старик сказал, что револьвер где-то здесь, в этой комнате. В доме никто не говорил неправды, даже самой маленькой, — ни он, ни мать, ни… можно сказать, Билл. В этом большое отличие между ними и ею. Вот почему они жили в покое… а она его не обрела.

Патрис направилась к столу папаши Хаззарда. В нем ящиков и ящичков было больше, и она один за другим обыскала каждый из них. В самом нижнем ящике за громоздким гроссбухом что-то блеснуло. Вот он, засунут поглубже, в самый конец.

Достала. Его безобидный вид сначала даже разочаровал. Очень мал для такого большого дела, как лишить человека жизни. Полированный никель и кость. Вот эта рифленая выпуклость посередине, предположила она, и есть то место, где спрятана смерть. Рискуя по незнанию выстрелить и лишь надеясь, что сможет этого избежать, если не будет держать палец на спусковом крючке, нажала ладонью на казенную часть. Неожиданно — видно, случайно нажала там, где нужно, — она открылась, обнажив пустые черные гнезда.

Снова пошарила в ящике. Нашла не замеченную ранее картонную коробку. В коробке вата, в которой обычно хранят хрупкие капсулы с лекарством. Но вместо капсул увидела там тупорылые пули в стальных гильзах. Всего лишь пять патронов.

Один за другим вложила их в гнезда. Одно гнездо осталось пустым.

Закрыла патронник.

Примерила, войдет ли револьвер в сумочку. Попробовала рукояткой вверх. Вошел.

Закрыла сумочку и, захватив с собой, вышла в переднюю.

Достала телефонный справочник, открыла на слове «Гаражи».

Правда, он мог оставить машину и на улице. Но она так не думала. Он был из тех, кто ценит машины, шляпы и часы. Ценит все, кроме женщин.

Гаражи были помещены в алфавитном порядке. Так она и начала.

— У вас не ставили на ночь нью-йоркскую машину, номерной знак 09231?

В третьем по счету гараже ночной дежурный ответил:

— Да. Поставили несколько минут назад.

— Мистер Джорджсон?

— Ага, верно. А что у вас, мадам? Что вы хотите?

— Я только что в ней ехала, — объяснила Патрис. — Молодой человек подвез меня домой. И я забыла у него одну вещь. Мне надо с ним связаться. Прошу вас, это важно. Скажите, где его найти?

— Вообще-то мы этого не делаем, мадам, — ответили ей.

— Но я не могу попасть в дом. Понимаете, у него мой ключ!

— Почему бы вам не позвонить в дверь? — неприветливо возразил дежурный.

— Вот дурак! — взорвалась она. Выплеснувшаяся злость придала ее словам больше достоверности. — Во-первых, никто не должен знать, что я была с ним! Не стану же я привлекать внимание. Словом, не могу позвонить!

— Понял, мадам, — язвительно заметил служитель, — понял. — И, как бы ставя точку, прищелкнул языком. — Погодите, посмотрю.

Вернувшись, он сказал:

— Клиент уже какое-то время оставляет у нас машину. У нас записан адрес: 110, Декатур-роуд. Не знаю, там ли он еще…

Но Патрис уже повесила трубку.

Патрис открыла гараж своим ключом. Маленькой двухместной машины, на которой обычно ездил Билл, не было на месте. Но большой седан стоял в гараже. Задом вывела машину из гаража. Вернулась запереть дверь.

И тут к ней вернулось прежнее ощущение нереальности происходящего; ощущение, будто все происходит во сне. Состояние, близкое к сомнамбулизму, но в то же время полное понимание ситуации. Звуки чьих-то, а на самом деле ее, шагов по бетонной дорожке. Она словно испытывала раздвоение личности, и одно из ее «я» в бессильном ужасе наблюдало, как другое хладнокровно готовилось к своей страшной миссии. Отсюда, возможно, отстраненная реальность шагов, зеркальное воспроизведение ее собственных движений.

Патрис снова села в машину, дала задний ход, выводя ее на улицу, развернулась и помчалась вперед. Не сломя голову, но с уверенностью владеющего собой водителя. Чья-то рука, не ее — твердая, спокойная — потянулась к дверной кнопке и легким изящным движением заперла дверцу.

Снаружи, словно шары по дорожке кегельбана, накатывались на нее уличные огни. Но все до одного они пролетали далеко от цели, то с одной, то с другой стороны. Ни один не попал в центральную кеглю — в нее, в машину.

Должно быть, сама Судьба затеяла против меня игру в кегли, подумала Патрис. Но мне наплевать, пускай.

Потом машина остановилась. Как, оказывается, легко пойти на убийство.

Патрис не задумывалась над тем, как это будет происходить. Ей было все равно; она пойдет туда, и там все и случится.

Снова нажала на акселератор и, проехав мимо двери, свернула за угол. Там развернулась в обратную сторону, прижалась к тротуару и припарковала машину подальше от глаз.

Сунула под мышку сумочку. Выключила зажигание и вышла из машины. Торопливой походкой возвращающейся домой женщины дошла до угла, мимо которого только что проехала. Обычная в таких случаях торопливость; дамы спешат покинуть улицу, потому что в столь поздний час больше вероятности, что к ним станут приставать, нежели в дневное время.

На темной полоске тротуара перед длинным неопрятным двухэтажным зданием Патрис остановилась. Дом наполовину был занят под магазины, наполовину был жилым. Поэтому весь первый этаж занимали неосвещенные витрины, на втором тянулась длинная линия окон. На подоконнике одного из них белела бутылка с молоком. В другом горел свет, но шторы были задернуты.

В глубине между двумя витринами Патрис заметила одностворчатую дверь с витражом из разноцветных стеклянных квадратиков. Сквозь них едва пробивался тусклый свет.

Она подошла к двери, чуть тронула, и дверь легко открылась. На ней не было никакого замка, словом, одна видимость преграды. Внутри — заржавевший радиатор, бетонная лестница, слева у ее подножия ряд почтовых ящиков и кнопок. Нужная фамилия значилась у третьей кнопки, на чужой табличке. Просто фамилия предыдущего владельца была зачеркнута, и внизу вместо нее далеко не идеальным почерком кто-то нацарапал: «С. Джорджсон».

Этот человек никогда ничего не делал основательно, если не считать загубленные судьбы. В этих делах он был мастак.

Патрис поднялась по лестнице и пошла по коридору. Это было сооруженное на скорую руку временное жилье. Должно быть, при нехватках военного времени под жилье переделали чердаки или складские помещения расположенных внизу магазинов.

И как только здесь живут люди, смутно промелькнуло в ее голове.

Каково будет ему умирать, безжалостно подумала она.

Из-под двери выглядывала узкая полоска света. Патрис тихонько постучала, постучала второй раз. У него включено радио. Это отчетливо слышно через дверь.

Ожидая, когда ей откроют, молодая женщина машинально пригладила волосы, так обычно делают перед тем как войти.

Говорят, в такой момент бывает страшно. Говорят, охватывает неуправляемое возбуждение, слепое безрассудство.

Говорят. Но что они знают? Ничего такого Патрис не испытывала. Ни страха, ни возбуждения, ни слепой злобы.

Стив либо не слышал, либо не хотел открывать. Она повертела ручку, и эта дверь, как и внизу, оказалась незапертой и легко подалась. Да и зачем было ее закрывать, рассудила она, чего ему бояться? У него нечего брать, сам берет у других.

Переступив порог, Патрис плотно закрыла за собой дверь, чтобы никто не помешал.

Стива нигде не было видно. Всюду только следы его присутствия. Правда, жилье состояло из двух помещений — жилой комнаты и спальни — и он, должно быть, удалился в заднюю комнату. В дверном проеме виднелся свет.

Пальто и шляпа, в которых он был во время поездки, валялись на стуле. В стеклянной пепельнице вовсю дымила совсем недавно зажженная сигарета. На краю стола стоял недопитый стакан спиртного, к которому он в любую секунду вернется — отпраздновать провернутое нынче дельце. В виски цвета спитого чая еще плавал нерастаявший кубик льда.

При виде стакана вспомнились нью-йоркские меблирашки. Стивен всегда сильно разбавлял выпивку; любил покрепче, но свою сильно разбавлял, приговаривая: «Получается лишний стакан».

На этот раз лишнего стакана не будет. Это его последняя выпивка. (На этот раз можно было покрепче, насмешливо подумала она.)

Ее выводили из себя какие-то скрипучие звуки. Нестройные, диссонирующие. Скорее всего, это была музыка, но в ее состоянии эти звуки не воспринимались как музыка. Ее натянутые нервы страдали от них, как от скрежета жесткой щетки по ребристой жести. А впрочем, подумала она, ей все это только кажется, весь этот скрежет внутри нее самой.

Нет, вот он откуда. На стене она увидела маленький приемник на батарейках. Подошла поближе.

Что-то пел далекий голос. Кажется, о любви. Только она знала, что это место не для любви, а для смерти.

С силой, будто сворачивая шею цыпленку, Патрис крутанула ручку. В обеих комнатах воцарилась мертвая тишина. И там, и здесь.

Теперь-то он выйдет посмотреть, кто это сделал.

Повернулась лицом к дверному проему. Подняла сумочку к груди. Открыла, достала револьвер, обхватила рукоятку рукой. Без спешки, без дрожи, рассчитанными движениями.

Прицелилась в сторону двери.

— Стив, — не повышая голоса, позвала Патрис. — Выйди на минутку. Надо поговорить.

В эту минуту она не испытывала ни страха, ни любви, ни ненависти — ничего.

Он не выходил. Увидел ее в зеркале? Догадался? Неужели такой трус, прячется от женщины?

Сигарета продолжала дымить. В стакане по-прежнему плавал кубик льда.

Патрис переступила порог задней комнаты.

— Стив, — отрывисто повторила она. — Здесь твоя жена. Пришла к тебе.

Он не пошевелился, не ответил.

Выставив вперед револьвер, она огляделась по сторонам. Смежная комната располагалась под прямым углом, это была просто крошечная ниша для спанья. Сверху свисала лампочка. На потолке, будто воспаленный волдырь, образовался круг света. Рядом с железной раскладушкой — еще одна лампа. Почему-то она стояла на полу вверх ногами. Шнур от нее причудливой петлей висел в воздухе.

В тот момент, когда она вошла, негодяй, видимо, собирался ложиться спать. В ногах койки валялась рубашка. Только ее он успел снять. А теперь, наверное, пытается спрятаться на полу за койкой. Но торчит рука — не успел убрать, — комкающая постельное белье, тянущая его на себя. Из-за койки видна и голова — одна макушка, — спрятался, но не целиком. Другой руки не видно, но под складками белья просматриваются очертания спасающего шкуру труса.

Всмотревшись, Патрис разглядела пятку вытянутой ноги. Другой ноги не видно — наверно, поджал к груди.

— Вылезай, — насмешливо произнесла она. — Думала, что ненавижу мужчину. Теперь не знаю, кто ты есть на самом деле.

Женщина обогнула койку, увидела спину. Стив не двигался, но вся его поза говорила о стремлении исчезнуть, скрыться.

Достав из сумочки какую-то бумажку, Патрис швырнула в него.

— Это твои пять долларов. Помнишь?

Банкнота упала между лопатками и приклеилась к спине, будто ярлык или этикетка.

— Ты ведь так любишь деньги, — язвительно продолжала она. — Это тебе проценты. Поворачивайся и бери.

Выстрел был неожиданным. Словно эти слова послужили командой для револьвера, и он разрядился помимо ее воли. Патрис удивил толчок в руку, будто кто-то больно ударил по кисти. От вспышки она невольно зажмурилась и отвернула голову.

Стив не двигался. Даже не дрогнула лежавшая на спине пятидолларовая бумажка. Образующая изголовье железная трубка издала низкий, похожий на стон звук, а на штукатурке стены сбоку кровати, кажется, в тот момент, когда она открыла глаза, появилась черная оспина.

Она тронула его за плечо. «Это не я… Это не я…» — мелькнуло в голове. Он медленно, как бы увертываясь от ее щекотки, повернулся и растянулся плашмя на полу.

По лицу разлилась ленивая безмятежность. Приоткрытый рот вроде бы ухмылялся.

Глаза с присущей ему издевкой смотрели прямо на нее. Они будто говорили: «Ну, что теперь будешь делать?»

Можно было подумать, что ничего особенного не случилось. Лишь на виске рядом с глазом темнела маленькая полоска, будто вместо лейкопластыря кусочком лакированной кожи заклеили царапину. Но там, где голова касалась скомканной простыни, расплылось странное — темное в середине, светлое по краям — пятно.

В тесной комнатке кто-то отрывисто вскрикнул. Глухо, будто тявкнул испуганный пес. Должно быть, она сама, потому что в комнате, кроме нее, никого не было. Саднили, словно сорванные, голосовые связки.

— О Господи! — всхлипнула Патрис. — Выходит, и не надо было…

Она неверными шагами отступила назад. Не из-за маленькой блестящей, как мазок дегтя, полоски на его виске и не расслабленной позы Стива, будто говоривших, что ему лень подняться и проводить ее. Нет, ее не отпускали, приводили в ужас его глаза. Куда бы она, пятясь, ни шагнула, они были прикованы к ней. Шагнула в сторону — они оставались на ней. Шагнула в другую — и опять глядели на нее. Презрительный, высокомерный, насмешливый, безжалостный взгляд. И после смерти он смотрел на нее как при жизни…

Казалось, она даже слышит, как, растягивая слова, он презрительно говорит: «Куда теперь денешься? Зачем спешить? А ну вернись!»

В голове застучало: «Бежать отсюда!.. Пока никого нет!.. Пока не увидели!» Патрис резко повернулась и выскочила в дверь. Словно по движущейся навстречу бесконечной ленте, она побежала, размахивая руками, через другую комнату.

Налетела на дверь. Вместо того чтобы остановиться, — стала биться в нее, словно рвалась наружу не она, а бесконечная череда ее двойников.

Это не дерево, оно так не звучит… Зажала руками уши. Ей казалось, что она сходит с ума. Между тем удары не прекращались. Настойчивые, требовательные. С каждой секундой они становились все яростнее. В их грохоте потонул ее сдавленный крик. В нем было больше ужаса, чем в том, первом ее крике в той страшной комнате. Страх, на этот раз смертельный страх загнанного зверя, какого она никогда раньше не испытывала. Страх потерять любимое существо. Сильнейший из всех страхов.

Он сковал Патрис потому, что проникавший сквозь дверь сдержанный, но твердый голос принадлежал Биллу.

Еще до того как она его услышала, поняла это сердцем. Потом уже уши подтвердили ее предчувствие, и наконец до нее донеслись слова:

— Патрис! Открой! Открой же дверь! Патрис! Слышишь? Я знал, что найду тебя здесь. Открой, впусти меня или я выломаю дверь!

Оба — она запоздало, а он вовремя — вспомнили о замке. Все это время, как и раньше, замок не был заперт. С криком отчаяния женщина прильнула всем телом к двери, но поздно — ручка уже поворачивалась и образовавшаяся щель стала расти.

— Нет! Нет! — еле слышно повторяла она, налегая на дверь всем весом трепещущего тела.

Казалось, она ощущает на своем лице его напряженное дыхание.

— Патрис… впусти… меня! — требовал Билл.

После каждого слова щель расширялась, ее ноги беспомощно скользили по полу.

Они уже видели друг друга. В его глазах застыло страшное обвинение, страшнее, чем в глазах мертвеца. «Не гляди на меня, не гляди, — мысленно умоляла она. — Отвернись, иначе я не выдержу!»

Патрис постепенно отступала, но все еще пыталась, упираясь из последних сил, так что побелели кисти рук, преградить ему путь. Однако Билл уже просунул в дверь плечо. Наконец последним усилием он завершил неравное состязание. Ее как легкий лист отшвырнуло вместе с дверью. Учащенно дыша, Билл стоял уже рядом.

— Нет, Билл, нет! — машинально повторяла она, хотя просить уже было поздно. — Не входи. Если любишь, не входи.

— Что ты здесь делаешь? — отрывисто спросил он. — Зачем ты здесь?

— Я хочу, чтобы ты меня любил, — всхлипнула Патрис, словно обиженный ребенок. — Не входи. Хочу, чтобы ты меня любил.

Билл встряхнул ее за плечи:

— Я тебя видел. Зачем ты сюда пришла? Зачем, в такое время? — Отпустил. — А это что? — спросил он, поднимая револьвер, о котором она в смятении совсем забыла. Должно быть, уронила или швырнула на пол, когда бежала из спальни. — Принесла с собой? — Снова подошел к ней. — Патрис, отвечай же! — с несвойственной ему еле сдерживаемой яростью потребовал он. — Зачем ты сюда пришла?

Ей отказал голос. Наконец с трудом выдавила:

— У… убить его.

И вдруг стала падать. Пытаясь удержать, Билл подхватил ее за талию.

Патрис, как нищенка, хваталась руками за отвороты пиджака, за его рубашку, тянулась к нему руками.

Билл резким движением освободился от ее рук.

— И убила? — воскликнул он.

— Убил… кто-то. Кто-то уже… Там. Он убит, — пролепетала женщина.

Патрис, дрожа, спрятала лицо у него на груди. Приходит момент, когда больше невозможно оставаться одной. На кого-то надо опереться. Кто-то должен тебя поддержать, пусть через несколько мгновений он тебя отвергнет, и ты это знаешь.

Билл отпустил ее. Как ужасно остаться одной, даже на короткую минуту. Как же она держалась все эти месяцы, все эти годы?

Непостижимая вещь жизнь, такая причудливая. Убит человек. Любовь разнесло на куски. А в пепельнице по-прежнему дымит сигарета. И в стакане с виски болтается нерастаявший кубик льда. То, что хотел бы сохранить, не сохранилось, а ничего не значащие вещи остаются навсегда.

Билл появился в дверях задней комнаты. Какой у него странный взгляд. Слишком пристальный, спокойный. Патрис не могла понять, что именно ей не нравилось, но ей не хотелось, чтобы он так смотрел. Другие пускай смотрят. Только не он.

Билл поднес к лицу револьвер, понюхал. Мрачно кивнул головой.

— Нет. Нет. Я не убивала. Умоляю, поверь мне… — снова проговорила Патрис.

— Из него только что стреляли, — констатировал он.

Его печальный взгляд как бы говорил: почему не хочешь мне сказать? Почему не снимешь с себя этот груз? Я все пойму. Он не сказал этого, но его глаза, кажется, говорили именно это.

— Нет, я не убивала. Только выстрелила, но не попала, — повторила женщина.

— Ладно, — спокойно ответил Билл с тем усталым выражением лица, когда не верят, а просто пытаются замять разговор.

И вдруг он сунул револьвер в карман пиджака, словно потеряв к нему интерес, будто у него были дела куда более важные. Застегнув пиджак, Билл шагнул к ней; в его движениях сквозили решимость, целеустремленность и энергия, которых недоставало прежде. Как бы защищая, он обнял ее за плечи. (Убежище, которое она искала всю жизнь и обрела только теперь, когда уже поздно.) Но на этот раз не просто поддержал, а торопливо повлек к двери.

— Уходи отсюда, скорее, — сурово приказал он. — Как можно быстрее беги на улицу. Давай, давай. Тебя не должны здесь видеть. Наверное, с ума сошла, заявившись сюда!

— Сошла, — всхлипывая, согласилась Патрис. — Действительно сошла.

Она упиралась, не желая приближаться к двери. И вдруг, вырвавшись, повернулась к нему лицом, отталкивая от себя его руки.

— Нет, подожди. Сначала выслушай меня. Ты должен знать. Не хотела тебя вовлекать, но теперь, когда ты здесь… Я далеко зашла, но дальше не пойду. — Потом добавила: — Дальше, чем была.

Билл отчаянно тряхнул ее за плечи, словно пытаясь привести в чувство.

— Не теперь, — быстро проговорил он. — Неужели не соображаешь? В соседней комнате лежит покойник. Представляешь, что будет, если тебя здесь увидят? В любой момент кто-нибудь сунет голову…

— Какой же ты глупый, — жалостливо протянула она. — Это ты ничего не понимаешь. Хуже уже не может быть. Неужели не видишь? Меня уже видят! Видит единственный, кто имеет для меня значение, — чуть слышно продолжила она. — От кого теперь бежать, от кого еще прятаться? — Она устало провела рукой по глазам. — Пускай приходят. Веди их сюда.

— Если не думаешь о себе, — яростно убеждал он, — подумай о матери. А я-то думал, ты ее любишь, считал, что она для тебя что-то значит. Что после всего этого с ней будет? Хочешь ее убить?

— Кто-то уже мне это говорил, — отрешенно произнесла Патрис. — Не помню, кто. И где.

Осторожно приоткрыв дверь, Билл выглянул в коридор. Прикрыв дверь, вернулся к ней.

— Никого не видно. Не понимаю, как не услышали выстрел. По-моему, соседние комнаты не жилые.

— Нет, сейчас и время, и место, — упрямо твердила она. — Слишком долго я собиралась тебе сказать. Никуда отсюда не пойду…

Билл скрипнул зубами.

— Если так, возьму на руки и понесу! Послушай же меня! Очнись!

— Билл, я не имею права на твою защиту. Я не…

Он закрыл ей рот ладонью. Схватил ее и поднял на руки. Патрис, онемев, беспомощно смотрела на него. Потом опустила глаза. Больше не сопротивлялась. Билл понес ее к двери, по коридору, вниз по лестнице, по которой она так решительно совсем недавно поднялась. Только у выхода на улицу поставил женщину на ноги.

— Постой минутку, выгляну наружу, — бросил он. По ее покорному виду понял, что с упрямством покончено. — Никого нет. Ты ведь оставила машину за углом? — Она не успела удивиться, откуда ему это известно. — Держись рядом, отведу тебя в машину.

Патрис, прильнув к нему, двумя руками уцепилась за его руку, и они, прижимаясь к стене, торопливо двинулись вперед. Пути, казалось, не было конца. Никто их не увидел. Более того, кругом не было ни души. Только раз из подвала выскочила кошка. Патрис не издала ни звука, только плотнее прижалась к нему. После короткой остановки пошли дальше. Завернули за угол. Машина была на месте, в десятке шагов. Перебежали по диагонали переулок. Открыв дверцу, он подсадил Патрис внутрь. Захлопнув дверцу, остался снаружи.

— На ключи. Теперь отведешь ее домой и… — сказал он.

— Нет, — горячо зашептала она. — Нет! Только с тобой! А ты куда? Что собираешься делать?

— Не понимаешь? — строго проговорил Билл. — Хочу, чтобы тебя там не было. Вернусь туда один. Должен. Надо посмотреть, не осталось ли там чего связанного с тобой. Ты должна мне помочь. Патрис, что ему от тебя было нужно? Не хочу знать, из-за чего, сейчас не время, только скажи, что?

— Денег, — коротко ответила она.

Патрис увидела, как он судорожно вцепился в край дверцы, словно собирался ее оторвать.

— Наличными или чеком?

— Чеком, — испуганно ответила она. — Только раз, примерно месяц назад.

Теперь он задавал конкретные вопросы.

— Когда чек вернулся, уничтожила его?

— Я его не получила. Он намеренно оставил чек у себя. Наверно, где-то спрятал.

По тому, как Билл напрягся и судорожно вздохнул, Патрис поняла, что ее последние слова напугали его больше, чем все сказанное до того.

— Вот это да! — воскликнул он. — Надо во что бы то ни стало отыскать этот чек. Пусть даже на это уйдет вся ночь. — Наклонился к ней. — Что еще? Какие-нибудь письма?

— Никаких, — поспешно заявила она. — За всю жизнь не написала ему ни строчки. Рядом с ним валяется пять долларов, но мне они не нужны.

— Лучше тоже забрать. Больше ничего? Уверена? Думай, Патрис. Думай как следует.

— Погоди; в тот вечер на танцах… — испуганно пролепетала она, — он, кажется, записал номер моего телефона. Нашего телефона. В маленькую черную записную книжку, которую носил с собой. — Она заколебалась. — И еще одна вещь.

— Что? Не бойся, говори. Так что? — торопил ее Билл.

— Билл… сегодня вечером он заставил меня оформить с ним брак. В Гастингсе.

На этот раз его рука стукнула по двери будто молотом.

— Рад, что он… — со злостью процедил он, не закончив фразы. — Подписалась собственной фамилией?

— Нашей семьи, — призналась Патрис. — Он меня вынудил. Ради этого он все и затеял. Через пару дней судья пришлет ему свидетельство. По этому адресу.

— Ладно, с этим успеется, — поморщился Билл. — Завтра съезжу и все улажу. Деньги творят чудеса.

Похоже, он на что-то решился.

— Поезжай домой, Патрис, — последовал приказ. — Возвращайся домой.

Она в страхе схватила его за руку:

— Нет… Что ты собираешься делать?

— Вернусь обратно. Надо.

Она попыталась его удержать.

— Нет, Билл, нет. Кто-нибудь зайдет. Тебя увидят. Билл, — умоляла она, — ради меня… не ходи туда.

— Неужели не понимаешь, Патрис? Твоего имени не должно там быть. Там, наверху, мертвый человек. Нельзя, чтобы нашли какую-нибудь связь с тобой. Ты его не знаешь, никогда не видела. Я должен забрать те вещи — чек, записную книжку. Надо от них избавиться. Еще лучше, если бы я только смог убрать оттуда его самого, бросить где-нибудь подальше отсюда, чтобы не так скоро опознали. Его, возможно, вообще могли бы не опознать. Он нездешний, вряд ли кто станет интересоваться его внезапным исчезновением. Перелетная птица — появился и пропал. Если же найдут в комнате, сразу установят, кто он такой, а это потянет за собой многое другое.

Патрис увидела, что Билл разглядывает машину, будто прикидывая, годится ли она в качестве гроба.

— Я тебе помогу, Билл, — вдруг решительно заявила она. — Помогу… во всем. — Увидела, что он смотрит на нее с сомнением. — Ну позволь мне, Билл. Позволь. Это малая толика… какой я могу искупить все мной содеянное.

— Ладно, — согласился он. — Во всяком случае, без машины мне не обойтись. — Он втиснулся в машину. — Дай-ка на минутку баранку. Покажу, что мне нужно.

Продвинув машину немного вперед, остановился. Поставил ее так, что за линию домов выступал лишь капот, остальная часть оставалась в тени переулка.

— Погляди со своего места, — начал объяснять Билл. — Видишь ту дверь?

— Не вижу. Правда, представляю, где она расположена, — ответила Патрис.

— Это я и имею в виду. Когда выйду и закурю сигарету, подгонишь машину прямо туда. Пока остаешься здесь. Если увидишь что-то подозрительное, не стой. Поезжай вперед не разворачиваясь. Прямо домой.

«Нет, — упрямо думала она, — никуда не уеду. Не сбегу, не оставлю тебя одного». Но ему этого Патрис не стала говорить.

Билл вышел из машины, постоял немного, осторожно огляделся вокруг.

— Ладно, — наконец сказал он. — Все спокойно. Пожалуй, можно идти. — Подбадривающе потрепал ее по руке. — Не бойся, Патрис. Может, нам повезет. Ведь мы с тобой новички в этих делах.

— Может, повезет, — до смерти напуганная, повторила она.

Билл решительно двинулся своей обычной так нравившейся ей походкой. Не прячась, не пригибаясь. Почему это так важно для нее именно сейчас, подумала она. Во всяком случае то, что они собираются делать, не кажется ей таким страшным.

Билл вошел в дом, где лежал покойник.

Казалось, Билл пробыл там вечность. Никогда еще время не тянулось так медленно.

Кошка, которая испугала ее раньше, вернулась. Патрис смотрела, как животное медленно, опасливо крадется к месту, с которого ее спугнули. Кошку было видно, пока она перебегала дорогу. Потом ее поглотила тень от домов.

Ты можешь задушить крысу, позавидовала женщина кошке, и тебя за это только похвалят. А ведь твоя крыса лишь кусает, крови не пьет.

Блеснула короткая вспышка.

Поразительно, как отчетливо видно пламя спички. Крошечное, почти мгновенное и такое живое. Словно светящаяся желтая бабочка, прикрепленная на секунду с распростертыми крыльями к черному бархату и тут же снова отпущенная на волю.

Патрис немедленно нажала на стартер, свернула за угол и бесшумно подкатила к условленному месту. В ночной тиши коротко проурчал мотор и прошуршали шины.

Билл, не дожидаясь, бросил сигарету и снова скрылся за дверью.

Она не знала, куда он собирался… собирался погрузить то, что вынесет. Спереди или сзади. Патрис дотянулась до задней дверцы и оставила ее открытой. Затем она уставилась прямо перед собой, не в состоянии двинуть шеей.

Слышала, как открылась дверь, но была не в силах повернуть головы. Пыталась заставить себя, но никак не могла взглянуть в ту сторону.

Слышала хруст медленных тяжелых шагов по тротуару — его шагов — и сопровождающий их более мягкий звук, вроде как по земле что-то тащили.

И вдруг услышала нетерпеливый голос Билла (показалось, прямо над ухом):

— Переднюю дверцу. Переднюю.

Ей было не повернуть головы. Но руки, по крайней мере, двигались. Не глядя потянулась к дверце, открыла ее. Слышала, как, будто в носике закипающего чайника, булькает в горле.

Кто-то буднично уселся рядом, скрипнув кожей сиденья. Толкнул локтем в бок.

Мышцы расслабились. Патрис стремительно повернулась.

Прямо перед глазами — его лицо. Нет, не Билла. Широко открытые насмешливые глаза. Эта страшная голова качнулась в ее сторону, и Патрис оказалась с ней лицом к лицу. Даже после смерти Стивен не отпускал ее…

Из горла женщины вырвался сдавленный крик ужаса.

— Ну-ка, перестань! — раздался из-за покойника голос Билла. — Садись сзади. Я буду за рулем. Он рядом со мной.

Звук его голоса подействовал успокаивающе.

— Я не хотела, — невнятно пробормотала Патрис.

Не помня себя, хватаясь за машину, она перебралась на заднее сиденье.

Билл, видно, понимал, что с ней происходит, но даже не обернулся.

— Говорил тебе, езжай домой, — спокойно напомнил он.

— Все в порядке, — заверила она дребезжащим, как на заигранной пластинке, голосом. — Все в порядке. Поезжай.

Хлопнула дверца, и они тронулись.

Билл, держа одну руку на баранке, медленно тронул машину. Другой рукой он надвинул шляпу на маячившее рядом лицо.

Не оборачиваясь, Билл постарался найти для нее ободряющие слова.

— Слышишь меня?

— Да, — еле слышно откликнулась Патрис.

— Постарайся не пугаться. Не думай о нем. Пока нам везет. Чек с записной книжкой были у него. Смотри на все это так: у нас должно получиться. И не иначе. Тем самым и мне поможешь. Понимаешь, твое нервное напряжение передается мне.

— Я в полном порядке, — дрожащим голосом заверила Патрис. — Успокоюсь. Буду держать себя в руках. Поехали.

Дальше ехали молча. Да и как иначе в такой-то поездке?

Она отводила глаза. Смотрела в сторону, сколько могла; когда уставала, смотрела в потолок. Или на пол прямо перед собой. Куда угодно, только не вперед, не туда, где, знала она, одновременно покачиваются две головы.

Старалась следовать совету Билла не думать. «Мы возвращаемся с танцев, — внушала она себе. — Он везет меня домой из „Кантри-клуба“, только и всего. На мне то черное платье с золотыми кружочками. Видишь? То самое черное платье с золотыми кружочками. Мы поссорились, поэтому я… я сижу сзади, а он впереди один».

Патрис вытерла холодный влажный лоб.

«Он везет меня из кино, — представляла она. — Мы смотрели… смотрели… смотрели…»

Неожиданно она произнесла вслух:

— Как называется картина, которую мы сейчас смотрели?

— Молодец, — отозвался Билл. — То, что надо. Хорошая мысль. Сейчас назову. А ты думай дальше. — Поразмышляв, он предложил: — Марк Стивенс в «Хотелось бы знать, кто ее сейчас целует». — Они вместе смотрели эту картину днем, тысячу лет назад (в прошлый четверг). — Рассказывай с самого начала. Запнешься, помогу.

Было трудно дышать, на лбу все время выступал пот.

«Он писал песни, — вспоминала она про себя, — повел свою молочную сестру в… варьете и услышал, как одну из его песен поют со сцены».

Машина повернула, и обе головы качнулись. Одна почти упала на плечо водителю. Кто-то невидимый их раздвинул.

Патрис поспешно зажмурилась.

— Когда… вступает мелодия песни, давшей название фильму? — запинаясь, спросила она. — Это та, в начале, которую они слышали с балкона?

Машина встала под светофором. Рядом, колесо в колесо, остановилось такси.

— Нет, она… — начал Билл, взглянув на такси. — Это была… — Он снова повернулся к такси, глядя на него отсутствующим взглядом, как смотрят на предмет, когда вспоминают что-то не относящееся к нему. — Это была «Привет, крошка». Под нее еще танцевали, помнишь? А заглавная песня появляется в конце. Вспомни, он еще никак не мог найти слова.

Светофор переключили. Такси сразу рванулось вперед. Патрис прикусила зубами руку. «Не могу. Больше не могу, — пронеслось в голове. Хотелось крикнуть: — Открой дверь! Выпусти меня! Я не такая смелая! Думала, что смогу, но не… Будь что будет, только выпусти меня скорей!»

Паника, такое состояние называется паникой.

Она впилась зубами в руку. Панический страх отхлынул.

Теперь они ехали быстрее. Но не настолько быстро, чтобы вызвать подозрение или привлечь случайный взгляд. Наконец достигли пригородов, поехали вдоль проходящей справа железнодорожной ветки. Теперь можно было ехать побыстрее.

Потребовалось время, прежде чем Патрис осознала, что главная опасность миновала. Они находились уже за пределами Колфилда, по крайней мере покинули его плотно застроенную центральную часть. И к счастью, ничего не случилось. Ничего непредвиденного. Не задели никакой машины. Не подошел ни один полицейский, чтобы сделать замечание, заглянуть в машину. Пока ни одного происшествия. Но что происходило в душе…

Патрис казалось, что внутри у нее все высохло, съежилось, а на сердце появились неизгладимые старческие морщины.

«В эту ночь умер не только он, — думала она. — В этой машине, где-то по пути, умерла я. Так что все было напрасно. Лучше бы остаться там, остаться живой, взять на себя всю вину, сполна принять кару».

Теперь они ехали по открытой местности. Позади остались последние сооружения — расположенная, как подобает, за городской чертой фабрика картонных коробок, труба заброшенной пивоварни. Дорога начала подниматься вверх. Создавалось впечатление, что цепь железнодорожных вагонов все глубже уходит под землю. Аккуратное дорожное покрытие, по которому ехали ближе к городу, кончилось. Начался крутой подъем по заросшему сорняками и кустарником склону.

Билл без видимой причины вдруг затормозил. Съехал двумя колесами на обочину ближе к железнодорожным путям и остановился. Машина встала на самом краю обрыва, который начинался почти сразу за дверцей.

— Зачем здесь? — шепотом спросила она.

— Слушай. — Билл показал вниз. — Слышишь?

Там будто давили орехи. Толстый слой орехов, по которым едут машины и давят их.

— Не хочу, чтобы он оставался в городе, — сказал Билл.

Он вышел из машины и стал осторожно спускаться по склону. Наконец он остановился, поднял что-то с земли — должно быть, камень — и бросил вниз. Повернув голову, прислушался. Постояв немного, поднялся наверх.

— Идет товарный состав. Из города, — сказал он. — По внутреннему пути, что прямо под нами. Видел фонарь на одном из вагонов. Состав очень длинный — думаю, порожняк — и движется очень медленно, еле ползет. Бросил камень, он ударился в крышу.

Патрис уже обо всем догадалась. По коже поползли мурашки.

Наклонившись над телом, Билл принялся обшаривать карманы. Оторвал что-то от внутреннего кармана пиджака. Ярлык или что там.

— Они не всегда выезжают сразу, как пассажирские. Может остановиться у большого шлагбаума впереди — знаешь, где. Локомотив, должно быть, как раз подъезжает к нему…

Патрис с трудом подавила отвращение — решила на этот раз попытаться помочь, хотя понимала, что здесь будет еще хуже, чем там, в дверях.

— Мне… тебе по… — спросила она, собираясь выйти вместе с ним из машины.

— Нет, — ответил Билл, — не надо. Оставайся здесь и следи за дорогой. Склон крутой, и когда по нему что-нибудь докатится до определенного места, то дальше просто полетит вниз. Ниже отвесная стена, обрыв. — С этими словами он как можно шире открыл переднюю дверцу. — Как на дороге?

Патрис посмотрела назад. Потом вперед. Впереди дорога шла вверх, что улучшало видимость.

— Пусто, — объявила она. — Ни одного движущегося огня.

Билл наклонился, протянул куда-то руку… Перед ней возникли две головы и две пары плеч. Через минуту на переднем сиденье никого не осталось.

Она отвернулась, изо всех сил стараясь смотреть на дорогу.

«Никогда больше не смогу сидеть в этой машине на переднем сиденье, — мелькнуло в голове. — Будут удивляться, но я не сяду под любым предлогом, буду всегда помнить, кто здесь был сегодня ночью».

Билл тяжело спускался по склону — приходилось удерживать двойной вес. Один раз оба вдруг исчезли из виду, — видно, Билл споткнулся… У нее перехватило дыхание, но чем она могла помочь?

Но Билл удержался на ногах.

Потом, когда их было видно только выше пояса, он наклонился, как будто укладывая что-то перед собой, и, когда выпрямился, оказалось, что он один.

Стоял и ждал.

Это было авантюрой, игрой наобум. Хвостовой вагон мог уже проехать и… тогда никакой другой поезд не увезет этот груз. Останется пустой путь, и, как только рассветет, станет видно, что на нем лежит труп.

Однако Билл угадал. Звук раздавленных орехов стал постепенно замирать. Вагоны один за другим вздрогнули раз, потом другой и встали.

Ее спутник наклонился снова.

Патрис вскинула руки, затыкая уши, но опоздала. Звук долетел до нее.

Это был гулкий удар. Будто сбросили тяжелый мешок. Только мешок от такого удара лопается. Этот не лопнул.

Она, закрыв глаза руками, уткнулась головой в колени.

Когда подняла глаза, Билл уже стоял перед ней. Он держал себя в руках, но было видно, что его вот-вот стошнит.

— Попал, — сообщил он. — Упал прямо посередине крыши. Мне было видно даже в темноте. Только вот шляпа улетела.

Ей хотелось закричать: «Не надо! Не говори! Не хочу знать! И без того слишком много знаю!» Но сдержалась. Да и он замолчал.

Не дожидаясь, когда тронется поезд, Билл сел в машину и взялся за руль.

— Тронется, — сказал он. — Должен тронуться. Он уже на выходе. Не стоять же ему всю ночь.

Вывел машину на дорогу и развернулся в сторону Колфилда. Никогда еще на дороге не было так пустынно.

Билл включил дальний свет. Тихо спросил:

— Хочешь пересесть ко мне?

— Нет, — ответила она сдавленным голосом. — Не могу! Только не туда.

Он, казалось, понял. Сочувственно добавил:

— Просто хотел, чтобы тебе не было одиноко.

— Теперь, где бы ни сидела, всегда буду совсем одна, — тихо проговорила она. — И ты тоже. Будем в одиночестве даже вместе.

Дернув тормозами, машина встала. Билл вышел и сел рядом с Патрис. Несколько долгих мгновений они сидели неподвижно. Она — спрятав лицо у него на груди, словно пытаясь укрыться от этой ночи, от всего, что произошло. Он — положив руку ей на голову, как бы успокаивая и оберегая.

Сидели не двигаясь. Молчали.

Теперь я должна ему все сказать, с ужасом думала она. Настало время. Но хватит ли сил?

Патрис наконец подняла голову и открыла глаза. Билл остановил машину за углом, не доезжая до их дома. (Его дома. Как она может теперь называть дом своим? Как сможет войти туда после всего случившегося нынешней ночью?) Остановился не у дверей, а за углом, не на виду. Сделал это, чтобы дать ей возможность рассказать ему.

Билл достал сигарету, раскурил и взглядом предложил ей. Патрис покачала головой. Тогда он выбросил сигарету в окно.

Его лицо было так близко, что она чувствовала свежий запах табака. «Больше никогда не будем так близко друг к другу, — подумала она, — никогда, после всего того, что я наделала и что сейчас скажу».

— Билл, — прошептала она.

Это был слабый, жалкий шепот. Так ничего не получится. Надо ведь сказать такие трудные слова.

— Да, Патрис? — тихо отозвался он.

— Не зови меня так. — Стараясь говорить как можно тверже, Патрис в отчаянии повернулась к нему. — Билл, я должна кое-что тебе сказать. Не знаю, как начать, не знаю, как… Но ради Бога выслушай меня, ты никогда не хотел меня выслушать!

— Ш-ш, Патрис. — Билл, будто успокаивая капризного ребенка, погладил ее по волосам. Еще и еще…

Она застонала как от боли:

— Не надо… не надо…

— Я знаю, — задумчиво произнес он. — Знаю, что тебе так мучительно, так трудно сказать. Что ты не Патрис. Не жена Хью. Так?

Она хотела заглянуть ему в глаза, но его отсутствующий взгляд был устремлен куда-то вдаль, за ветровое стекло.

— Это я уже знаю, — продолжал Билл. — Всегда знал. Узнал в первые же недели, как ты появилась здесь. — Он ласково прильнул щекой к ее волосам. — Так что не надо переживать, Патрис. Не сокрушайся. Не ищи слов.

Патрис горько всхлипнула.

— Отнял у меня последнюю возможность искупить вину, — с безысходным отчаянием вымолвила она. — Даже это.

— Тебе не в чем себя винить, Патрис.

— Всякий раз, когда ты так меня зовешь, это ложь. Я не могу вернуться с тобой в дом. Никогда больше. Опоздала на два года, но по крайней мере теперь дай мне рассказать. О Господи, дай мне высказать! Патрис Хаззард погибла в поезде, вместе с твоим братом. Меня бросил негодяй, которого звали…

Билл закрыл ей рот ладонью, как тогда, в квартире Джорджсона. Но мягче, нежнее.

— Не хочу знать, — сказал он. — Не хочу слышать. Неужели не понимаешь, Патрис? — Он отнял руку, но она, как он того и хотел, молчала. Так было лучше. — Неужели не понимаешь меня?

Билл беспомощно оглянулся вокруг, как бы пытаясь найти что-то такое, что могло бы ее убедить. Чего он никак не мог найти. Снова посмотрел на нее. Тихо заговорил, изливая душу:

— Какая мне разница, что когда-то была другая Патрис, не похожая на тебя? Девушка, которую я в жизни не видел. Допустим, их две. На свете живут тысячи Мэри, тысячи Джейн. Но для мужчины, который любит Мэри, в целом мире существует только его Мэри и никто больше. То же самое и со мной. Однажды в мою жизнь вошла девушка по имени Патрис. И она единственная для меня в целом мире. Я люблю не имя, люблю девушку. Кого же мне любить? Если имя дали в церкви, значит, люби; а если она взяла его сама, значит, не люби?

— Но она же украла имя, взяла от умершей. А до того лежала в объятиях другого и явилась в твой дом с ребенком…

— Нет, не так, совсем не так, — с ласковым упрямством повторял он. — Ты все еще не понимаешь, не хочешь понять. Она, эта девушка, стала существовать только с того момента, когда я ее увидел, когда во мне зажглась любовь. До этого ее не существовало. Ее породила моя любовь. Уйдет любовь — не станет и ее. Да, да, именно так, потому что она и есть моя любовь. До этого не было ничего. Пустота. С любовью всегда так бывает. Ее не знаешь заранее. А люблю я именно тебя. Такую, какой я тебя увидел. Ту самую, которая в данный момент в моих объятиях. Которую я сейчас целую… еще… и еще. Не имя на свидетельстве о рождении. Не имя на парижском свидетельстве о браке. Не кучу костей, которые достали из-под обломков вагона и где-то рядом зарыли. Для меня имя любимой — Патрис. Моя любовь другого имени не знает и не хочет знать.

Не дав ей опомниться, Билл исступленно прижал ее к себе. Его губы отыскали ее рот. Целовал, приговаривая между поцелуями:

— Ты — Патрис. Всегда будешь Патрис. Будешь только Патрис. Я даю тебе это имя. Сохрани его для меня. Навсегда.

Слившись в одно целое, они долго лежали так. Их слила в одно любовь. Обвенчали кровь и ненависть.

Потом Патрис тихо прошептала:

— Значит, ты знал и ни разу…

— Не сразу, не мгновенно, — мягко перебил он ее. — В жизни так не бывает. Медленно, постепенно. Кажется, я стал подозревать тебя через неделю-другую после твоего появления. Не помню, когда появилась уверенность. Думаю, в тот день, когда покупал авторучку.

— Должно быть, ненавидел меня тогда, — прошептала женщина.

— Нет, не тебя. Себя, за то что опустился до такой низости. (И все равно было никак не удержаться, как бы я ни сопротивлялся!) И знаешь, что со мной стало? Я страшно испугался. Приходить в ужас надо было тебе, а испугался я. Подумал, что ты испугаешься и тогда я тебя потеряю. Я был уверен, что никогда тебя не выдам — страшно боялся тебя потерять. Знаешь, мне тысячу раз хотелось тебе сказать, но я опасался, что ты сбежишь. Твоя тайна давила меня больше, чем тебя.

— Но вначале. Почему ты ничего не сказал сразу? Уверена, что сначала ты не оправдывал меня.

— Нет, конечно нет, — подтвердил Билл. — Моей первой реакцией, как и следовало ожидать, были возмущение, неприязнь. Правда, я немного сомневался. Кроме того, все это затрагивало жизнь слишком многих людей. Прежде всего матери. Я не мог рисковать хотя бы ради нее. Сразу после утраты Хью. Это могло ее убить. В равной мере нельзя было посеять у нее сомнения, это бы разрушило ее счастье. Потом мне хотелось узнать, какова цель этой игры. Думал, что если не буду тебя трогать, оставлю в покое… Так вот, я дал тебе волю, а никакой игры не обнаружил. Ты оставалась самой собой. С каждым днем мне становилось все труднее относиться к тебе с недоверием, хотелось смотреть на тебя, думать о тебе, восхищаться тобой. Потом тот случай с завещанием…

— Ты уже знал и все равно не остановил их…

— В этом не было ничего опасного. Там черным по белому было внесено имя Патрис Хаззард. В случае необходимости было очень легко поломать все завещание или, я бы сказал, ограничить его буквальным толкованием. Доказать, что ты и Патрис Хаззард не одно и то же лицо, и потому не ты фигурируешь в завещании. Закон — это не безнадежно влюбленный парень; закон придает значение имени. Я аккуратно, не выдавая себя, расспросил нашего адвоката, и его разъяснения окончательно меня успокоили. Но этот случай раз и навсегда убедил меня, что здесь не было никакой игры, никаких скрытых мотивов. Хочу сказать, что ты не помышляла ни о каких деньгах. Патрис, испуг и искреннее отвращение, написанные на твоем лице в тот вечер, когда я пришел тебе сказать, что завещание подписано, не могла бы изобразить ни одна самая искусная актриса. Лицо, белое как полотно, до смерти испуганные глаза, будто ищущие, куда бежать. Руки как лед. Это была не игра, а выражение неподдельного отчаяния. И тут я получил ответ. В тот вечер я понял, чего ты действительно хочешь, что заставило тебя пойти на все это: желание покоя, безопасности, защищенности. Как только я нашел ответ, все эти чувства я заметил на твоем лице. Я видел их сотни раз за день. Особенно когда ты глядела на малыша. Всякий раз, когда говорила: «Я иду к себе». В том, как ты это произносила: «К себе». Я читал их в твоих глазах, когда ты всего лишь смотрела на занавески на окнах, ласково расправляя их. Мне почти слышалось, как ты говоришь: «Они мои, я здесь живу». И всякий раз, когда я был этому свидетелем, со мной что-то происходило. Я любил тебя все больше. Мне хотелось, чтобы тебе все это принадлежало по праву, навсегда; чтобы никто и ничто не могли у тебя этого отнять… — Билл заговорил еще тише, чуть слышно. — Рядом со мной. Как моя жена. Я все еще хочу, чтобы так было. А теперь во сто раз больше, чем прежде. Ответишь мне сейчас? Скажешь ли, что согласна?

В глазах Патрис расплывалось его лицо…

— Поехали домой, Билл, — устало, со счастливой улыбкой промолвила она. — Отвези Патрис в свой дом.

Когда он затормозил, Патрис на мгновение показалось, что дом горит, что все внутри объято пламенем. Только когда она отпрянула от окна и прижалась к нему, то поняла, что это просто яркое освещение. Особенно яркое на фоне бледного рассвета, ровное, немигающее. Светлился изо всех окон на обоих этажах, озаряя газон до самой проезжей части. В доме что-то случилось.

Толкнув ее локтем, Билл молча показал на номерной знак стоявшей впереди машины. На нем в свете фар четко выделялись две зловещие буквы: MD.[2] Четкие, пугающие, бросающиеся в глаза. Словно череп и кости на флаконе с ядом. Эти буквы внушали такой же страх.

«Доктор Паркер», — мелькнула мысль.

Билл, открыв дверцу, выскочил из машины. Патрис за ним.

— А мы все это время сидели там! — воскликнул он.

Они помчались по плиткам дорожки, он впереди, она, еле поспевая, следом. Доставать ключ не потребовалось. Когда Билл потянулся за ним, дверь сама распахнулась. Их встретила одетая в цветастый купальный халат тетушка Джози. Ее испуганное лицо было одного цвета с седыми волосами.

Они не спрашивали, что случилось. И без того все было ясно.

— С половины двенадцатого, — коротко сообщила тетушка Джози, закрывая дверь. — Доктор находится у нее с полуночи и до сих пор. Хотя бы позвонили, — упрекнула экономка. — Сказали бы, где вас найти. — Потом, обращаясь больше к Биллу, добавила: — Светает. Надеюсь, вечеринка удалась. Уверена, что так оно и есть. Знаю одно: запомнишь ее на всю жизнь, больше чем какую другую.

Патрис вздрогнула. Слова старой негритянки пронизали словно током. Как она права! Эта ночь, какой бы она ни была, запомнится на всю жизнь.

Доктор Паркер встретил их в верхней гостиной. Вместе с ним была сестра.

— Спит? — скорее со страхом, чем с надеждой спросила Патрис.

— Последние полчаса она наедине с Таем Уинтропом. Сама настояла. Когда человек серьезно болен, можно его переубедить, но когда дело обстоит еще серьезнее, тут ничего не поделаешь. Каждые десять минут проверяю пульс и дыхание.

— Настолько плохо? — в отчаянии прошептала Патрис. Поймав взгляд Билла, пожалела, что задала этот вопрос.

— Непосредственной опасности нет, — поспешил успокоить Паркер. — Но в ближайшие час-два ничего не могу обещать. Очень сильный приступ. Серьезнее, чем когда-либо раньше, — глядя им в глаза, добавил он.

Последний, уверенно решила Патрис.

Зарыдав, она как-то обмякла, и доктору с Биллом пришлось усадить ее в кресло рядом с дверью комнаты больной.

— Не надо так, — укоризненно заметил доктор со свойственной профессии бесстрастностью. — В данный момент рано еще плакать.

— Это потому, что я страшно устала, — невнятно оправдывалась она.

И почти прочла его мысли. Не мешало бы вернуться домой чуть раньше.

Сестра помахала перед носом ваткой с нашатырем, сняла с Патрис шляпу и мягко погладила по волосам.

— Как малыш? — успокаиваясь, спросила Патрис.

Ответила тетушка Джози.

— Знаю, как за ним смотреть, — суховато сказала экономка.

В данный момент Патрис была в немилости.

Дверь отворилась. Снимая на ходу очки, вышел Тай Уинтроп.

— Вернулись… — начал было он. Потом увидел их. — Хочет видеть вас.

Оба разом шагнули вперед.

— Нет, не тебя, — сказал он Биллу, отстраняя его. — Только Патрис. Хочет видеть вас наедине, без лишних глаз. Повторила это несколько раз.

Паркер жестом попросил подождать.

— Сначала проверю пульс, — заявил доктор.

Патрис посмотрела на Билла. Как он это воспринял? Тот спокойно улыбнулся.

— Понимаю, — пробормотал он. — Способ поговорить со мной. К тому же неплохой. Пожалуй, самый лучший.

Паркер вышел.

— Пару минут, не больше, — неодобрительно произнес он, косясь на Уинтропа. — А потом все оставим ее в покое, дадим отдохнуть.

Патрис вошла в комнату. Кто-то закрыл за ней дверь.

— Патрис, дорогая, — послышался тихий голос.

Она подошла к постели.

Лицо мамаши Хаззард находилось в тени — так поставили лампу.

— Подними ее повыше, дорогая. Я же еще не в гробу, — попросила больная.

Она смотрела на Патрис точно так же, как в тот первый день, на станции. В уголках глаз разбежались лучики морщинок. Чуть смущающий, но добрый и такой доверчивый взгляд.

— Я не думала… — услышала Патрис свой голос. — Мы задержались дольше, чем предполагали… Такая прекрасная ночь…

Две немощные руки потянулись ее обнять.

Патрис упала на колени, покрывая их поцелуями.

— Я люблю тебя, — страстно молила она. — Хотя бы это правда; о, хотя бы это! Если бы я могла доказать. Мама. Ты моя мама.

— Не надо, дорогая. Я и без того знаю, — с трудом проговорила мама Хаззард. — Я тебя тоже люблю и всегда знала, что ты тоже меня любишь. Ты моя маленькая девочка. Запомни: ты моя дочка. — Потом тихо добавила: — Я тебя прощаю, дорогая. Прощаю свою дочку. — Погладила Патрис по руке. — Выходи за Билла. Благословляю обоих. Там… — Слабой рукой показала за плечо. — Под подушкой. Я попросила Тая положить кое-что для тебя.

Патрис достала из-под подушки длинный запечатанный неподписанный конверт.

— Держи у себя, — сказала мама Хаззард, трогая конверт. — Никому не показывай. Это одной тебе. Не открывай, пока… меня не станет. Это на всякий случай. Когда станет очень трудно, вспомни… и открой. — Старая женщина тяжело вздохнула. Разговор окончательно утомил ее. — Поцелуй меня. Время вышло. Давно вышло. Чувствую это каждой частицей своего старого немощного тела. Ты этого не чувствуешь, Патрис, а я вот чувствую.

Патрис наклонилась и коснулась губами ее губ.

— Прощай, дочка.

— Спокойной ночи, — поправила Патрис.

— Прощай, — мягко, но настойчиво повторила больная.

На ее лице появилась слабая торжествующая улыбка, говорившая, что старой женщине известно больше, чем думают.

Одинокое бодрствование у окна. Давно рассвело. Патрис смотрела невидящим взглядом, ждала, надеялась, временами впадала в отчаяние, казалось, умирала сама. Постепенно гасли звезды и с востока медленно наплывал страшный смертельно серый рассвет. Никогда еще ей так не хотелось, чтобы он не наступал, потому что темнота, укрывавшая ее скорбь, с каждым проблеском света все больше растворялась, пока не исчезла совсем.

Патрис походила на статую в синеющем окне. Прижав к стеклу лоб, она устремила глаза куда-то в пустоту, ибо ничего, кроме пустоты, за окном не было.

Неужели она обрела свою любовь лишь для того, чтобы потерять, чтобы отказаться от него? Зачем узнала, что любит его? Зачем ей было это знать? Нельзя ли было уберечься хотя бы от этого?

День был не просто пасмурный, ветреный. Все вокруг будто покрыто сухим, остывшим пеплом. Легкий, как мазки акварели, налет розовых, голубых и желтых оттенков никому не был нужен. День умер. И Патрис сидела у его могилы.

И если существует на свете искупление грехов, которые нельзя полностью исправить, о которых можно только сожалеть, то сегодняшним скорбным бдением она вполне его заслужила. Но может быть, его вообще не существует…

Умерли все мечты и надежды. Искупать больше было нечего.

Патрис повернулась, медленно оглядела комнату. Малыш проснулся, улыбается ей. Впервые у нее для него не нашлось ответной улыбки. Она не в силах была улыбнуться. Улыбка на ее лице в этот час была бы чем-то неестественным.

Патрис отвернулась, не смогла долго смотреть на него. Что толку плакать? Плакать перед малышом. Малышу можно. Матери нельзя.

За окном появился мужчина со шлангом — поливать газон. Растянув шланг на всю длину, положил на землю и вернулся пустить воду. Рядом с неподвижным наконечником заблестела, переливаясь, трава. Воды не видно — наконечник уткнулся в землю, — но хорошо видно, как заколыхалась трава.

Увидев ее в окне, мужчина, как и в тот первый день, приветливо помахал рукой. Не потому, что она — это она, а просто в его мире все в порядке. Утро прекрасное, и он машет, потому что у него хорошее настроение.

Патрис отвернулась. Не потому, что не хотела заметить дружеского жеста, а потому, что постучали в дверь.

Женщина устало поднялась, подошла к двери, открыла.

На пороге молча, потерянно стоял старый человек. Отец Билла. Поникший, сильно сдавший. Чужой человек, принимающий ее за дочь.

— Она только что скончалась, — беспомощно разводя руками, прошептал он. — Твоя мать только что умерла, дорогая. Не знал, куда пойти, кому сказать… вот пришел к тебе.

Казалось, что он так и останется стоять, понурившись, недоуменно разводя руками.

Патрис тоже стояла не двигаясь. Это все, что она могла сделать. Вся помощь, какую могла предложить.

Листья умирали, как умерла она. Умирало лето. Умирала, нет, умерла прежняя жизнь. Ее только что похоронили.

«Как странно, — думала Патрис. — Чтобы продолжить путь, двинуться к новой жизни, нужно сначала так или иначе испытать что-то вроде смерти. Как было со мной».

Листья умирали. Черная вуаль их смерти скрадывала апоплексические оттенки багряного, оранжевого и желтого цветов, уступающих только огненно-красному закату.

Лимузин с подобающей событию скоростью возвращался в город. Патрис сидела между Биллом и его отцом.

«Теперь я хозяйка дома, — размышляла она. — Единственная женщина в их доме. Потому и сижу между ними, в центре, а не с краю».

И хотя она, возможно, не знала, как это сформулировать даже для себя, но инстинктивно понимала, что общество, частью которого она теперь была, в своей основе является матриархальным. Женщина объединяет всех обитателей дома, стоит во главе каждой семейной ячейки. Не навязчиво, агрессивно, напоказ, а за стенами, где по существу и находится дом. Теперь она унаследовала это положение. Нескладная девчонка, когда-то стоявшая перед запертой дверью.

Рядом находится тот мужчина, женой которого она станет. Которому будет преданно служить, всеми силами стараться избавлять его от уныния и одиночества.

Одной рукой Патрис ласково гладила руку отца. Другой держалась за крепкую руку Билла. Как бы говоря: вы мои. А я ваша.

Лимузин встал. Билл вышел и подал ей руку. Оба помогли выйти отцу и, встав по бокам, медленно повели его по знакомым плитам к знакомой двери.

Билл постучал дверным кольцом. Дверь, с рвением новичка, открыла помощница тетушки Джози. Сама экономка, законный член семьи, была вместе с ними на похоронах и возвращалась на другом лимузине.

Служанка в почтительном молчании закрыла за ними дверь. Наконец они были дома.

Патрис увидела их первая. Они сидели в библиотеке.

Отец и поддерживавший его Билл, занятые своими мыслями, прошли мимо. Она задержалась, чтобы отдать необходимые распоряжения.

— Слушаю, миссис Хаззард, — послушно ответила помощница тетушки Джози.

«Слушаю, миссис Хаззард». Такое обращение к ней звучало впервые. (Тетушка Джози всегда звала ее «мисс Пэт».) Но отныне Патрис будет слышать его всю жизнь. Как должное. Патрис мысленно повторила обращение. Да, миссис Хаззард. Оно означало уверенность в будущем. Обеспеченность. Конец долгого пути.

Вот тогда, двинувшись дальше, она и увидела их.

Оба сидели лицом к ней. Двое мужчин. Она отметила, как они держались… Раскованно, не обращая внимания на время и место. На их лицах не было написано: «Как только будете готовы». Они говорили: «Мы готовы. Ждем вас».

В сердце молодой женщины прокрался страх. Патрис остановилась.

— Кто эти люди? — чуть слышно спросила она встретившую их служанку. — Что они здесь делают?

— Ой, совсем забыла! — воскликнула помощница экономки. — Они пришли минут двадцать назад, спрашивают мистера Хаззарда. Я сказала про похороны, предложила прийти попозже. Но они сказали нет, будут ждать. Я ничего не могла поделать. Пришлось впустить.

— Он не в состоянии ни с кем говорить, — сказала Патрис, проходя мимо двери. — Тебе придется пойти к ним и…

— О, они не к старому мистеру Хаззарду, — зашептала служанка. — Хотят видеть молодого мистера Хаззарда, его сына.

Теперь она знала. Поняла по их лицам, по неприятным взглядам, которыми они смерили ее за те несколько секунд, что она задержалась в дверях. Обычно люди так не смотрят. Так смотрят представители карающих органов. Те, кого закон облекает властью разыскивать, опознавать, допрашивать.

Прокравшийся страх теперь больно сжимал ей сердце.

Детективы. Уже. Так скоро, так неумолимо, так неизбежно скоро. И именно в такой день.

Правильно пишут, что полиция никогда не ошибается.

Патрис повернулась и побежала по лестнице следом за тяжело поднимавшимися Биллом и его отцом. Те уже почти достигли верхнего этажа.

Услышав торопливые шаги, Билл оглянулся. Папаша Хаззард не оглядывался. Что ему теперь чьи-то шаги? Те, которые он хотел бы услышать, никогда больше не раздадутся.

За спиной отца она подала знак Биллу. Показала пальцем, что дело касается лишь их двоих. Потом как можно будничнее сказала:

— Билл, когда отведешь папу, выйди на минутку, ладно?

Он зашел в ее комнату, когда она только что опустошила стаканчик с бренди. С любопытством поглядел на нее.

— Никак промерзла?

— Да, — подтвердила Патрис. — Только не там, а здесь. Только что.

— Похоже, дрожишь, — забеспокоился Билл.

— Дрожу. Закрой дверь. — Когда он закрыл, спросила: — Спит?

— Заснет через минуту-другую. Тетушка Джози дает ему успокаивающее, которое оставил доктор.

— Билл, они здесь, — нервно заламывая руки, сообщила она. — Насчет той ночи. Уже здесь.

Он не переспрашивал. Понял, что она имеет в виду под «той ночью». Для них отныне навсегда останется только одна «та ночь».

— Откуда знаешь? Они тебе сказали?

— Без слов видно. — Патрис судорожно вцепилась в лацканы его пиджака. — Что будем делать?

— Мы ничего делать не будем, — подчеркнуто ответил он. — Все, что надо, буду делать я.

— Кто там? — прижавшись к нему, стуча зубами, крикнула она.

— Кто там? — громко повторил он.

— Тетушка Джози, — послышалось за дверью.

— Отпусти меня, — тихо попросил Билл. — Да, тетушка Джози.

Сунув голову в дверь, тетушка Джози сообщила:

— Эти двое говорят, что не могут больше ждать мистера Хаззарда.

На мгновение в измученной душе Патрис затеплилась слабая надежда.

— Они говорят, что, если молодой хозяин не спустится, им придется подняться наверх.

— Что им надо? Что они тебе сказали? — поинтересовался Билл.

— Я спрашивала дважды, и каждый раз они говорили одно и то же: «Мистера Хаззарда». Что это за ответ? Нахалы.

— Хорошо, — отрезал он. — Ты нам передала.

Тетушка Джози закрыла дверь.

Некоторое время Билл стоял в нерешительности, потирая шею. Потом выпрямился, расправил плечи, одернул манжеты и повернулся к двери.

— Ладно, надо закончить это дело, — твердо заявил он.

Патрис шагнула следом:

— Я с тобой.

— Никуда не пойдешь! — Он грубо оторвал от себя ее руку. — Запомни раз и навсегда. Ты остаешься здесь и не ввязываешься в это дело. Слышишь? Что бы ни случилось, ты здесь ни при чем.

Никогда еще он так с ней не говорил.

— Ты считаешь меня своим мужем?

— Да, — нерешительно промолвила она. — Я тебе уже говорила.

— Тогда это мой приказ, — бросил он. — Надеюсь, в первый и последний раз. Теперь слушай: у нас не должно быть двух версий этого дела. Будет только одна: моя. И ты не обязана ничего об этом знать. Иначе ты мне не поможешь, а только навредишь.

Патрис схватила его руку и, как бы желая удачи, поцеловала.

— Что ты им скажешь?

— Правду, — странно поглядев на нее, ответил Билл. — Что еще ты от меня хочешь? Это касается меня одного, мне незачем лгать.

И ушел, закрыв за собой дверь.

Опираясь руками на перила, стараясь не производить шума, Патрис крадучись спускалась по лестнице. Она никак не могла подчиниться его приказу, усидеть в комнате, ничего не узнав, ничего не услышав. Тщетно было ожидать от нее этого. Ведь она, хотя и послушалась его, все же не могла оставаться в стороне. Иначе Патрис не была бы женщиной. Не простое любопытство гнало ее — уж очень напрямую все эти события касались ее. Она имела право все знать.

Спустилась на четверть лестницы — из приглушенного разговора стали выделяться отдельные голоса. С середины лестницы стала различать слова. Дальше Патрис не пошла.

Мужчины разговаривали не повышая голоса. Никаких угроз или сердитых споров. Собрались деловые люди и спокойно, вежливо разговаривают. Это почему-то ее еще больше напугало.

Они, должно быть, повторяли слова, только что сказанные Биллом.

— Итак, мистер Хаззард, человек по имени Гарри Картер вам известен.

Ответа Патрис не услышала. Похоже, он был согласен с этим утверждением.

— Не могли бы вы сказать, какие отношения… чем вы связаны с этим человеком, Картером?

Ответ прозвучал несколько насмешливо. Билл никогда не говорил с ней таким тоном, но, услышав новые нотки в его голосе, она так их оценила.

— Послушайте, джентльмены, вы же знаете, — спокойно отвечал Билл. — Должны знать, иначе зачем вы здесь? Хотите, чтобы я сказал это для вас, так, что ли?

— Да, мы хотим услышать это от вас, мистер Хаззард.

— Отлично. Картер — частный детектив. Вам это хорошо известно. Я его нанял. И это вам известно. Ему уплачен гонорар. За то, чтобы он следил, не спускал глаз с этого Джорджсона, которым вы интересуетесь. Вам все это хорошо известно.

— Отлично, нам это действительно известно, мистер Хаззард. Но что нам не совсем хорошо известно и что не мог нам сказать детектив, потому что не знает сам, так это чем, собственно, вызван ваш интерес к Джорджсону? Почему вам потребовалось организовать за ним наблюдение?

— Не соизволите ли нам сказать, мистер Хаззард, — продолжил второй, — по какой причине вы организовали за ним наблюдение? По каким соображениям?

У Патрис душа ушла в пятки. «Господи, — промелькнуло в голове, — теперь обо мне!»

— Соображения сугубо личного свойства, — твердо заявил Билл.

— Ясно, не желаете говорить, — констатировал первый гость.

— Я этого не сказал, — возразил Билл.

— Но вы все же предпочли бы не говорить…

— Вы говорите за меня.

— Потому что вы не хотите говорить сами.

— Для вас это очень важно?

— Уверяю, иначе бы нас не было здесь, — вмешался в разговор второй. — Этот ваш человек, Картер, один из тех, кто сообщил нам о смерти Джорджсона.

— Ясно. — Билл глубоко вздохнул.

Одновременно вздохнула и Патрис. Причина у обоих одна — страх.

— Джорджсон — карточный шулер, — медленно проговорил Билл. — Проходимец, мошенник, авантюрист.

— Нам это известно.

— Теперь то, что вам неизвестно, — решительно продолжил Билл. — Года четыре, может быть, три тому назад мой старший брат заканчивал Дартмутский колледж. Поехал к нам, чтобы вместе встретить Рождество. Доехал до Нью-Йорка и там застрял. Пропал. В поезде, на котором он должен был приехать, его не оказалось. Он позвонил по телефону. Выяснилось, что попал в беду. Его, по существу, удерживали силой. Похоже, что ввязался в карточную игру с Джорджсоном и его дружками — разумеется, подстроенную, — и они облапошили его не знаю на сколько тысяч. Таких денег у него не было, но они требовали, прежде чем отпустить его, чтобы он рассчитался. Словом, парень влип. Сделано все было по первому классу. Хью — общительный парень. Но он привык иметь дело с порядочными людьми, джентльменами, а не с такими паразитами. Они заводили его весь вечер, таскали по злачным местам, спаивали, подсунули пару хористочек. Словом, ради здоровья матери и доброго имени семьи не могло быть и речи о том, чтобы впутывать полицию. Все довольно дурно пахло. Поэтому отец отправился сам — между прочим, я был с ним — и лично уладил дело. По полсотни центов за доллар или около того. Получили обратно расписку, которую они выудили у парня, и привезли брата домой. Вот, пожалуй, и все. Ничего нового, такое случается каждый день. Но, естественно, я не спешил забыть этого Джорджсона. Так вот, когда я узнал, что он в Колфилде и торчит здесь уже несколько недель, то, не зная, зачем он объявился здесь, решил не зависеть от случайностей. Связался с детективным агентством в Нью-Йорке и попросил прислать Картера, чтобы выяснить, что у этого типа на уме. Вот так. Ответил ли я на ваш вопрос? Вы удовлетворены?

Патрис заметила, что детективы ничего не сказали. Ждала, что скажут, но так ничего и не услышала.

— Он никаким образом не пытался найти подходы к вам или к вашей семье? Не досаждал вам? — спросил первый гость.

— К нам он не подступался, — твердо отрицал Билл.

(Что формально правильно, насмешливо подумала она; каждый раз ходила к нему сама.)

— Если бы такое случилось, вы бы знали об этом, — заверил он. — Тогда бы не вы пришли ко мне, а я сам нашел вас.

Страшная неожиданность последовала необыкновенно буднично. Патрис услышала, как один из них произнес:

— Вам нужна шляпа, мистер Хаззард?

— Она в передней, — сухо ответил Билл. — Возьму по пути.

Все трое направились из библиотеки. По-детски всхлипнув, Патрис, как спасающаяся в темноте от страшных домовых маленькая девочка, взлетела вверх по лестнице и юркнула в свою комнату.

— Нет!.. Нет!.. Нет!.. — лихорадочно повторяла она.

Они его арестуют, предъявят обвинение, увезут с собой.

Патрис бессильно опустилась на скамеечку перед туалетным столиком. Голова беспомощно упала на грудь. Лицо закрыли пряди волос.

— Нет!.. Нет!.. — продолжала повторять она. — Не могут они… Это несправедливо…

Его не отпустят… Никогда не отпустят… Он не вернется… Никогда к ней не вернется…

«О, ради Бога, помогите! Я больше не выдержу!»

Потом, как в волшебной сказке из старых книг, где все получается, где добро есть добро, а зло есть зло, где злые чары в последний момент развеиваются и наступает счастливый конец, так и здесь… прямо перед глазами…

Лежит, ждет ее. Надо всего лишь поднять. Белый прямоугольник, запечатанный конверт. Письмо от покойной.

Кажется, оттуда доносится слабый далекий шепот: «Когда станет очень трудно, а меня уже не будет, открой. Когда будет совсем невыносимо и ты останешься одна. Прощай, дочка, прощай…»

Патрис с письмом в руках бросилась к дверям, но было слишком поздно. Потрясенная, почти теряя сознание, ухватилась за дверь. Уехали, увезли его с собой…

Так и осталась стоять в дверях. Полностью опустошенная в пустых дверях.

Потом в конце концов появился он.

Он был так фотографически реален, так осязаем, что ей, как ни парадоксально, не верилось, что это он. Словно в увеличительном стекле, словно специально для нее, бросался в глаза рисунок в елочку на ткани его пиджака. Усталое лицо. Щетина видна так отчетливо, будто он рядом с ней. Может, из-за томительного ожидания или сильного напряжения. Может, увидела его так неестественно четко, потому что долго глядела вдаль.

Во всяком случае, он вернулся и направлялся к дому. И прежде чем, приблизившись к дому, исчезнуть из поля зрения, поднял глаза к окну и увидел ее.

— Билл, — неслышно позвала она сквозь стекло, опершись поднятыми вверх руками о раму окна, будто благословляя этот немой призыв.

— Патрис, — так же неслышно ответил он. И хотя она не слышала, что он говорит, даже не видела его губ, все поняла. Всего лишь ее имя. Так мало и так много.

Патрис сорвалась с места и выскочила из комнаты. Занавеска упала на место, широко распахнутая дверь с громким стуком захлопнулась, а она уже была далеко. Малыш удивленно повернул голову, но мамы и след простыл.

Не добежав донизу, так же внезапно остановилась. Не в силах двинуться с места, стала ждать его.

Билл, будто ничего не случилось, спокойно снял шляпу и поднялся к ней. Патрис уронила голову ему на плечо.

Так они и остались стоять. Молчали, прижавшись друг к другу. Да и что говорить? Ведь они снова вместе.

— Видишь, вернулся, — наконец произнес он.

Она, вздрогнув, прижалась еще крепче:

— Билл, что они?..

— Ничего. Все закончено. По крайней мере, что касается меня. Они брали меня для опознания. Надо было съездить с ними и посмотреть на него, только и всего.

— Билл, я открыла это. Она пишет…

Патрис дала ему прочесть.

— Показывала еще кому-нибудь? — спросил Билл.

Патрис отрицательно покачала головой.

— И не надо.

Билл порвал письмо пополам и сунул в карман.

— А вдруг?..

— Ничего не нужно, — повторил он. — Его карточные дружки, должно быть, уже дают показания. Мне сказали, что против них имеются некоторые улики. Тем вечером там по-крупному играли в карты.

— Я ничего такого не видела, — растерянно проговорила Патрис.

Билл выразительно посмотрел на нее:

— Они нашли, когда прибыли туда.

Патрис удивленно подняла глаза.

— Они хотят, чтобы было так. Поэтому давай оставим все как есть, Патрис. — Билл тяжело вздохнул. — Я вконец выдохся. Словно целую неделю на ногах. Думается, проспал бы вечность.

— Только не вечность, Билл, не вечность. Потому что я буду ждать, а вечность — это очень долго…

Нащупав губами ее лицо, он в немом восхищении поцеловал ее в щеку.

— Проводи меня до комнаты, Патрис. По пути хочу взглянуть на малыша. — Устало обнял ее за талию. И тихо добавил: — Отныне он наш малыш.

«Вчера в епископальной церкви Святого Варфоломея состоялось бракосочетание мистера Уильяма Хаззарда и миссис Патрис Хаззард, вдовы покойного Хью Хаззарда. Скромный свадебный обряд совершил преподобный Фрэнсис Оллгуд. Гости на церемонии не присутствовали. Сразу после венчания мистер и миссис Хаззард отправились в свадебное путешествие по канадским Скалистым горам» — такое сообщение опубликовали все колфилдские утренние и вечерние газеты.

После оглашения завещания, что происходило примерно месяц спустя, наутро в понедельник после их возвращения, Уинтроп попросил их двоих немного задержаться. Когда все вышли, он плотно закрыл дверь. Подойдя к стене, открыл встроенный сейф и достал оттуда конверт. Сел за стол.

— Билл и Патрис, — сказал он, — это предназначается только вам двоим.

Они переглянулись.

— Содержимое конверта не имеет отношения к собственности, поэтому не касается никого, кроме вас. Разумеется, от миссис Хаззард. Совершено на смертном одре за час до ее кончины.

— Но у нас уже… — начал было Билл.

Уинтроп, подняв руку, остановил его:

— Документов было два. Это второй. Оба продиктованы мне той ночью или, я бы сказал, рано утром. Этот следует за первым. Как известно, первое письмо она дала вам сама. Второй конверт был передан мне. Я должен был держать его до сегодняшнего дня, что я и сделал. Ее пожелание следующее: письмо предназначено вам обоим. Его нельзя передать одному в отсутствие другого. И наконец, оно может быть вручено только в случае вашего брака. Если бы вы к этому времени не поженились, а она очень этого хотела — и вам это известно, — тогда я должен был его уничтожить не вскрывая. Словом, это письмо для вас — молодой четы. Теперь, когда вас соединили узы брака, письмо — ее последний свадебный подарок вам обоим. Однако, если вы не хотите, можете его не читать. Можете уничтожить не вскрывая. Я поклялся не раскрывать содержания письма, хотя, естественно, знаю его. Потому что записал его со слов умирающей и заверил ее подпись в качестве адвоката. Так что вы сами решаете, читать или не читать. Если решите прочесть, то потом сразу же должны уничтожить его. — Помолчав, Уинтроп спросил: — Итак, передать его вам или уничтожить?

— Разумеется, хотим прочесть, — прошептала Патрис.

— Передать нам, — отозвался Билл.

Уинтроп протянул им письмо.

— Будьте любезны, Патрис, возьмите за этот угол. А ты за тот.

Адвокат отдернул руку. Письмо осталось у них.

— Надеюсь, оно добавит вам счастья, которого она так желала вам обоим. Поэтому и оставила второе письмо. Миссис Хаззард просила меня благословить за нее вас обоих. Благословляю вас. Сим завершается данное мне поручение.

Они не могли дождаться, когда смогут остаться наедине. Когда переоделись, он в халат, она — накинув на ночную рубашку что-то свадебное, Билл достал конверт из кармана пиджака.

— Итак. Открываем? Ты ведь хочешь? — Он вопросительно взглянул на нее.

— Конечно. Это же от мамы. Обязательно прочтем. Я весь вечер считала минуты.

— Я видел. Иди сюда. Будем читать вместе.

Билл сел в кресло, поправил абажур стоявшей за спиной лампы. Патрис, обняв его за плечи, примостилась на подлокотнике.

Хрустнула печать, освобождая клапан конверта.

Склонив головы, они углубились в чтение.

Чиркнула спичка. Прежде чем появилось пламя, по бумаге поползли: черные ленточки. Вспышка — и весь лист уже объят желтым пламенем.

В свете пламени они вопросительно посмотрели друг на друга. Ими овладел новый, никогда не испытанный страх. Словно под ногами рушился мир.

— Так это не она, — пораженно прошептал Билл.

— Не она, — потрясенно повторила Патрис.

— Тогда?..

— Тогда?..

И обе пары глаз ответили: «Ты».

Корнелл Вулрич родился в 1903 г. Брак его родителей распался, когда он был еще ребенком. В возрасте восьми лет мальчик, слушая оперу Дж. Пуччини «Чио-Чио-сан», получил как бы второе напоминание о трагизме жизни, а три года спустя однажды ночью он вдруг полностью осознал, что когда-нибудь и он, как Чио-Чио-сан, должен будет умереть; эта мысль поразила его страхом перед волей судьбы, который не оставлял его до конца дней. Он начал писать художественную прозу в годы учебы в Колумбийском университете, пытаясь воплотить в действительность свою мечту стать вторым Скоттом Фицджеральдом, и его первый роман «Расплата за все» («Cover Charge») о жизни и любви золотой молодежи так называемой эпохи американского джаза, то есть начала двадцатого века, написан в манере его тогдашнего литературного идола. За этим последовали еще пять романов в том же духе, поденная работа в Голливуде, скоропалительный и короткий брак, множество гомосексуальных связей, а затем Вулрич вернулся в Манхэттен. Следующие двадцать пять лет он жил вместе с матерью в часто сменяемых жилых отелях, выходя из дому только в случаях крайней необходимости; он попал в чудовищную ловушку отношений любви-ненависти, и это довлело над его связями с внешним миром, в то время как внутренний мир его произведений отражал в мучительных и сложных сюжетах состояние человека, полностью подчиненного матери.

Начиная с 1934 года и вплоть до своей смерти Вулрич написал множество захватывающих историй, полных тревоги ожидания, отчаяния, утраченной любви и событий, происходящих в мире, которым управляют силы, находящие радость в том, чтобы мучить нас. В 30-е годы Вулрич писал исключительно для дешевых журнальчиков типа «Черной маски» либо «Еженедельного детектива». Его первый роман, открывающий так называемую черную серию и имевший большой успех, «Невеста была в черном» («The Bride Wore Black»), навеян французскими roman noir и film noir.[3] В начале 40-х годов он опубликовал прекрасные романы под собственным именем, а также под псевдонимами Уильям Айриш («Леди-призрак» — «Phantom Lady» и «У последней черты» — «Deadline at Dawn») и Джордж Хопли («У ночи тысяча глаз» — «Night Has а Thousand Eyes»). В течение 40-х и 50-х годов было издано множество сборников коротких рассказов Вулрича как в твердом переплете, так и в бумажных обложках; многие рассказы были переработаны для кино, радио и телевидения. Лучшим из фильмов, созданных на основе произведений Вулрича, вероятно, следует считать «Окно во двор» («Rear Window») А. Хичкока.

Несмотря на ошеломительный финансовый и общественный успех, сугубо личное положение Вулрича оставалось тяжелым, и, когда в 1957 году умерла его мать, он сломался. С тех пор и до собственной смерти в 1968 году он жил один, завершив всего лишь небольшое количество последних «повестей любви и отчаяния», отмеченных, однако, магическим прикосновением таланта, возбуждающим в сердце читателя холодок восторга. Название одного из неоконченных рассказов вобрало в себя всю мрачную философию Вулрича: «Сначала ты мечтаешь, а потом умираешь» («First You Dream, Then You Die»).

Вулрич создавал произведения разного рода, включая квазиполицейские процедурные романы, вещи, полные острой динамики, а также рассказы о таинственном, запредельном, оккультном, но больше всего он известен как мастер повествований внутренне, психологически напряженных, причем напряжение это возникает за счет устрашающей силы отчаяния тех, кто бродит по темным улицам города, и под влиянием ужаса, который таится даже светлым днем в самых обычных местах. Под его пером такие клишированные истории, как острая борьба за избавление невиновного человека от электрического стула или поиски теми, кто утратил память, собственного «я», соотнесены с человеческими страданиями. Мир Вулрича — это беспокойное место, где преобладающие эмоции суть одиночество и страх, а преобладающее действие — схватка со временем и смертью, как это происходит в его классических произведениях типа «Три часа» («Three O’Clock») и «Гильотина» («Guillotine»). Наиболее характерные для него детективные вещи кончаются осознанием, что рациональный порядок событий невозможен, что страх неистребим — он вездесущ.

Типичное для Вулрича место действия — это либо неопрятный отель, либо дешевый дансинг, либо захудалый кинотеатр да еще задняя комната полицейского участка, скрытая от посторонних глаз. В его мире Депрессия есть преобладающая реальность. Вулричу нет равных, когда он переходит к описанию маленького человека в его крошечной квартирке — ни денег, ни работы, голодная жена и дети. Страх пожирает маленького человека, словно раковая опухоль. Если главный герой Вулрича полюбил, то его любимая внезапно исчезает таким путем, что он не только не может ее найти, но даже не уверен, существовала ли она на самом деле. В другой классической для Вулрича ситуации герой может испытать затемнение рассудка под влиянием амнезии, наркотиков или гипноза и в результате мало-помалу приходит к заключению, что совершил убийство или другое преступление, пока был в отключке. Полицейские редко проявляют сочувствие, поскольку они суть земное воплощение верховных сил зла и их первейшая функция — мучить беспомощных. Все, что мы можем противопоставить этому кошмарному миру, сводится к созданию небольших островков любви и доверия, помогающих забыть зло. Однако любовь со временем умирает, и Вулрич наделен выдающимся умением показывать, как жизнь разъедает отношения между людьми. И хотя он часто писал о тех ужасах, которые может спровоцировать как любовь, так и ее отсутствие, в его произведениях немного героев непоправимо дурных и злых, зато каждый из них любит или жаждет любви, или же находится на грани разрушения, распада личности. И Вулрич солидаризируется с каждым, невзирая на то, какие преступления он — или она — в состоянии совершить. С точки зрения техники письма многие его рассказы ужасны, но, как драматург театра абсурда, Вулрич понимал, что внешне бессмысленное изложение наилучшим образом отображает бессмысленный мир. Некоторые из его произведений имеют вполне счастливый конец (обычно благодаря необычайным совпадениям), но у Вулрича нет однотипных характеров, и читатель никогда не знает заранее, окажется ли данная конкретная история светлой или мрачной. Это одна из причин большой популярности его произведений.

Вулрич стал Эдгаром По двадцатого века и поэтом его темных призраков. Оказавшись в плену тяжелого психологического окружения, понимая безвыходность собственной ситуации и такой же нелегкой ситуации каждого человека, он принял как данность десятилетия своего одиночества и обратил их на создание тончайших из когда-либо написанных произведений «беспокойной» литературы. Он сам, как Чио-Чио-сан, должен был умереть, но придуманный им мир останется жить.

The Bride Wore Black

The Black Curtain

Black Alibi

The Black Angel

The Black Path of Fear

Night Has a Thousand Eyes

Rendezvous in Black

Fright

Savage Bride

Death Is My Dancing Partner

The Doom Stone

Into the Night

Phantom Lady

Deadline at Dawn

Waltz into Darkness

I Married a Dead Man

You’ll Never See Me Again

Strangler’s Serenade

Nightmare

Violence

Hotel Room

Beyond the Night

The Ten Faces of Cornell Woolrich

The Dark Side of Love

Nightwebs

Angels of Darkness

Darkness at Dawn: Early Suspense Classics

I Wouldn’t Be in Your Shoes

After-Dinner Story

If I Should Die Before I Wake

The Dancing Detective

Borrowed Crimes

Dead Man Blues

The Blue Ribbon

Somebody on the Phone

Six Nights Mystery

Eyes That Watch You

Bluebeard’s Seventh Wife

The Best of William Irish

Blonde Beauty Slain

Money Talks

The Poker Player’s Wife

Story to Be Whispered

Steps… Coming Near

When Love Turns

Murder after Death

It Only Takes a Minute to Die

Divorce — New York Style

Intent to Kill

New York Blues

Death Between Dances

Невеста была в черном

У ночи тысяча глаз

Каннелюра (архитек.) — вертикальный желобок на стволе колонны. (Примеч. ред.)

Сокращенно от «доктор медицины». (Примеч. перев.)

Черным романом и черным фильмом.