Остановившись под античной аркой, покрытой греческими письменами, сестра погрузилась в раздумья. Сколько раз ей пришлось обманывать смерть, чтобы достичь наконец этой тихой гавани!.. Но ум ее пребывал в смятении, потому что она знала: это спокойствие — не более чем отсрочка исполнения приговора.

Со страхом вспомнила она о ста одиннадцати пророчествах святого Малахии — ирландского монаха, архиепископа Армага, — записанных в 1139 году. В свое время она довольно долго изучала эти тексты по заданию святой Церкви, поэтому прекрасно их знала. Последнее из пророчеств предстало перед ее мысленным взором, словно написанное огненными буквами.

Сто девятое, De mediatate Lunae, или «Половинка луны», предвещало трагическую смерть Иоанна Павла I в 1978 году.

Сто десятое, De labore Solis, или «От трудов солнца», говорило о блестящем правлении Иоанна Павла II.

Сто одиннадцатое, De gloria olivae, или «От славы оливы», — о папе Бенедикте XVI, которому суждено было увидеть начало беспощадной религиозной войны, развязанной мусульманским миром, во главе которого встал Пакистан.

Оставалось еще одно пророчество, последнее. Сердце в ее груди застучало быстрее и сильнее.

Внезапно она услышала шум. Монахиня обернулась. Среди руин она увидела спасенное ею Дитя.

И Дитя это было живым свидетельством того, что последнее пророчество вскоре исполнится.

39 год н. э., город Вьен, Галлия

«У меня нет ни sаpientia cordis[3] папы Иоанна, ни подготовки и образованности папы Павла, но я — их преемник, и я буду служить Церкви. Надеюсь, своими молитвами вы мне поможете».

Эти слова он произнес, впервые обращаясь к верующим с речью.

Утомительными и требующими постоянного напряжения всех сил были его новые обязанности. Кардиналы избрали его в четвертом туре голосования, месяцем ранее, за неимением лучшего кандидата. Он, Альбино Лучиани, сын рабочего, был возведен на трон понтифика вопреки всеобщим ожиданиям, вопреки всем прогнозам прессы и религиозных сообществ.

Иоанн Павел I думал о том времени, когда был никем… Обычный молодой священник, для которого было счастьем служить Христу. Ему не нравились пышные одеяния, которые ему предписывалось носить ватиканским этикетом. Он предпочел бы явиться перед людьми одетым в простую белую сутану, подпоясанную грубым шнурком, подобную той, что носил Иисус, но его бы не поняли. Его могли бы даже осудить, усмотрев в этом грех гордыни…

Сумерки принесли с собой волнение. Кто-то оставил пергамент в изголовье его кровати. Он содержал всего одно предложение, написанное крупными печатными буквами:

«Скажи нам, Мария Магдалина, что видела ты в пути?» Двенадцатью днями ранее, шестнадцатого сентября, во время лунного затмения, он получил другое странное послание, напомнившее ему о сто девятом предсказании Малахии:

Он не знал, кто был автором этого послания, как не знал и того, кто оставил ему пергамент, который он сейчас держал в дрожащей руке. Следует ли ему предупредить своего секретаря монсеньора Маже или свою ассистентку сестру Винченцу, рассказать им о своих тревогах? Сестра Винченца до сих пор находилась в его покоях. Но он не стал ее звать. Кто же, кто призывает его к осторожности? За месяц своего правления он успел нажить много врагов, поскольку не скрывал намерения очистить Церковь, изгнав тех власть предержащих, кто сбивает ее с пути, ведущего к Богу. Помнил он и о том, что со времени своей последней поездки в Южную Америку является хранителем страшной тайны, способной подорвать устои Ватикана, хотя никто так и не понял ее сути. Для большинства христианских сановников он за малый промежуток времени стал папой нежелательным. Но не для народа. Миллионы простых людей его любили. И он будет править во имя этих миллионов верующих.

Иоанн Павел обхватил голову руками и задумался. Шло время. Часы пробили девять вечера. Он вернулся в свой кабинет, где находились все бумаги, и собрал разрозненные листки, на которых он запечатлел почти в окончательном виде свой большой проект.

Дадут ли ему время, чтобы успешно его реализовать? На одном из листков он начертал новую органиграмму курии и итальянской Церкви, предполагавшую отставку монсеньоров Вилло и Коломбо, перевод в Милан монсеньора Казароли, назначение Бенелли на пост государственного секретаря и Полетти — в викариат Флоренции. Не говоря уже о десятках других людей, причастных к темным делам и являющихся членами сомнительных организаций. Он примет драконовские меры, чтобы ослабить «Opus Dei»[4] и «Легион Христа»[5]. А еще он распорядится создать в Ватикане крупный центр милосердия, в котором найдут приют римские бездомные, а также сделает все возможное для повышения статуса женщин в лоне Церкви.

— Завтра же займусь вопросом о смещении с должности нынешнего президента банка Ватикана, — пробормотал он.

Перед глазами Иоанна Павла I возникла картина: монсеньор Марцинкус передает чемоданы с миллионами долларов секретным организациям и мафии, орудующим во благо Сатаны. Этот человек был ему отвратителен. При виде Марцин-куса папу начинало подташнивать. Более того — он начинал сомневаться в святости своих предшественников…

«Мы живем во лжи…»

Он не был до конца уверен в необходимости перемен, которые намеревался воплотить в жизнь. Он рос, впитывая мудрые речи наставников в семинариях городов Фельтре и Беллуно, затем получил степень доктора богословия в римском Григорианском университете. Но со временем его догматическая броня дала трещины. Сегодня же она разлетелась на куски.

Он собрал свои записи, намереваясь перечитать их перед сном. Потом открыл средний ящик своего стола. Три роговых крестика, маленький молитвенник, фотография родителей, подвеска, содержащая мощи святого Иоанна Крестителя… И черный блокнот, украшенный изображением серебряной чаши.

При виде блокнота ему стало плохо.

Он перекрестился, взял блокнот и открыл его.

Первая страница была исписана чужим почерком. Он принялся перечитывать ее в сотый, а может, и в двухсотый раз.

Это была ничтожная часть неизвестной версии Апокалипсиса. Папа ничего не знал о ее происхождении, поскольку блокнот этот он получил от секретаря папы Павла VI без всяких объяснений. Этот странный текст служил преамбулой серии текстов на английском и латыни, содержащих положения генетики и квантовой физики. Из двух абзацев следовало, что Имя Божие записано в наших генах. Последний абзац буквально загипнотизировал папу. Он всматривался в последние строки.

Быть личным секретарем папы нелегко. Монсеньор Маже согласился занять эту должность, побуждаемый дружескими чувствами. Объем работы был огромным, а бремя ответственности — таким тяжким, что он жил в состоянии постоянной тревоги и давно перестал нормально спать. Он вставал в четыре часа утра, ложился в постель в полночь и направлял все свои усилия на то, чтобы как можно больше разгрузить наместника святого Петра, но эта задача оказалась невыполнимой.

Для решения дел Божьих требовалась вечность, у него же в распоряжении была одна-единственная жизнь. Он сожалел о том, что не родился на заре христианства и не служил одному из первых пап. В те времена мысли главы Церкви занимали лишь дидактика и исполнение протокола. В те времена люди знали, куда направляет их вера, а священники умели передавать им свою веру во всей ее простоте, наставляя паству с помощью текстов Евангелий и не страшась ни труда, ни бесчисленных повторений, ни лжи.

Сегодня ложь была всюду. Она изливалась даже из уст кардиналов — людей, равных ему по положению. Монсеньор Маже поднес руку к своему высокому лбу. Голова его была полна забот. В воспаленном мозгу мелькали имена людей, которые очень скоро будут исключены из Государственного секретариата Святого престола. В ближайшие часы должны были пасть головы не только в Ватикане, но и во многих городах и весях Италии, и он сомневался в правильности этого решения, несмотря на святость человека, которому служил. Накануне он прочел Иоанну Павлу отрывок из послания святого Павла к Римлянам: «…Не высокомудрствуйте, но последуйте смиренным; не мечтайте о себе; никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками. Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми. Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь. Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья…»

Иоанн Павел сказал на это, что готов держать ответ перед Богом, но все же считает своим долгом спасти Церковь.

Монсеньор Маже посвятил четверть часа молитве, потом выпил двойной кофе с облатками. Надев свою кардинальскую сутану, он мгновенно ощутил прилив сил и размеренным шагом направился в часовню, где ожидал увидеть святейшего отца.

Ватикан пробуждался. Недоступные для чужих ушей, к небу возносились бесчисленные молитвы. Обитатели с радостным сердцем приступали к исполнению своих обязанностей. Переступив порог дома Божьего, монсеньор Маже не услышал мягкого голоса Иоанна Павла, не увидел его коленопреклоненным в смирении перед распятием. Это было странно. В душе родилось ужасное предчувствие.

Через несколько минут он нашел папу в постели мертвым.

Сестра Винченца не позволила себе заплакать. Ее увядшее лицо с мягкими чертами светилось верой. Она молилась о человеке, на которого возлагала все свои надежды. Папа сидел на своей кровати. На лице его застыла улыбка. Он был в очках, голова его немного наклонилась вправо. Толстая книга выпала из его рук.

Толстая книга?..

Сестра Винченца нахмурилась. Этой книги не было в комнате, когда она готовила ее ко сну. Иоанн Павел принес с собой листы бумаги с планом реформирования органов управления Ватикана. Эти бумаги исчезли. Пока едва оправившийся от потрясения монсеньор Маже звонил доктору Ренато Бузонетти, личному врачу святейшего отца, и высшим чинам Церкви, она со всех сторон осмотрела кровать.

Бумаги исчезли. Кто мог их забрать? Она не знала, что и думать. Возможно, во всей необъятной вселенной она не найдет ответа на этот вопрос. Сестра Винченца поняла, что на поиски этого ответа могут уйти многие десятки лет. Она почувствовала, что находится на краю пропасти. Сердце в груди забилось быстро, прерывисто, тяжело… Страх сковал ее тело, укрыл своими сумрачными крыльями. Прибывший доктор Бузонетти констатировал смерть и с неожиданной поспешностью назвал причину — острый инфаркт миокарда. Она ни секунды не верила, что это правда.

Зло в самом пугающем своем обличье нанесло удар. Сестра Винченца взяла себя в руки: она обязана исполнить последнюю волю Иоанна Павла. Она покинула комнату, как только туда вошли высшие чины Ватикана под предводительством монсеньора Вийо.

По оценкам сестры Винченцы, в ее распоряжении было не более десяти минут. Она торопливым шагом направилась в кабинет святейшего отца, где взяла украшенный изображением серебряной чаши черный блокнот и пять досье со сверхсекретной информацией, а затем, не привлекая ничьего внимания, покинула епископский дворец.

Грусть переполняла сердца множества людей. Доброго пастыря положили в свинцовый гроб. Иоанн Павел лежал теперь рядом с другими папами, в непосредственной близости от ниши, где были найдены останки святого Петра. Правоверные молились за его душу, стоя на коленях в церквях, зажав четки в сложенных в молитвенном жесте ладонях. Под взглядом распятого на кресте Христа они теряли сознание от запаха воска и ладана, от протяжных проповедей священников. На улицах идущие вереницей люди читали вслух De Рrofundis[12]. И это скорбное заклинание достигало ушей ста одиннадцати кардиналов, готовящихся к конклаву. В Риме, охваченном лихорадкой веры, всюду высказывались предположения о том, кто станет новым папой. Город был заполонен журналистами и шпионами различных концессий. Речь шла о колоссальных суммах в долларах и лирах. Кто получит во владение Вечный город и взойдет на трон святого Петра?

Для всего мира на место папы претендовали два кандидата — Джузеппе Сири, архиепископ Генуи, и Джованни Бенелли, архиепископ Флоренции. Однако настоящей партии не суждено было быть разыгранной в городе апостола Петра.

Ее уже сыграли, и посвященные знали имя победителя.

Круглая луна поднималась в ясном небе, затмевая своим светом сияние звезд. Мистраль помогал ей в этом завоевании: октябрьский проливной дождь закончился и теперь ветер усиливался с каждым часом. Переливающаяся как драгоценный опал огромная гора вздымалась между побережьем и равниной. Эта гора была третьей святыней христианского мира: святая Мария Магдалина жила здесь с посланцами неба после того, как в 48 году после Рождества Христова по морю приплыла в Прованс.

Но не только оплотом Господа была эта гора. Некоторые церковники прекрасно знали о сатанинских силах, скрытых в ее недрах. Добро и Зло здесь пребывали в вечном противостоянии.

Там, где умирала человеческая ночь, начинался каменный лес. Он не был похож на леса реального мира, сотворенный из кремнезема и гранита, с гигантскими деревьями, чьи ветви служили опорами для головокружительной высоты сводов. Этот титанический лес, ведущий в невидимый людскому глазу потусторонний мир, являлся своеобразным разделителем между мирами. Мария Магдалина восемь раз спускалась в этот лес, чтобы подчинить закону Божьему живущие в нем странные и зловредные создания. Большое количество этих созданий было обязано своим существованием людям: порождения их страхов, пороков и идеалов, обращенных ко Злу. Создания эти в иные эпохи отождествлялись с божествами — в Античную эпоху, в Средние века, в эпоху Возрождения. Вспомнили о них и в столетие, наступившее вслед за эпохой Просвещения. Некоторые из них остались жить в легендах, и матери и няни продолжали пугать ими детей. Они ждали своего часа, чтобы появиться снова. Немного магии, немного веры в их существование было достаточно, чтобы они восстали из небытия. Эти исчадия ада безустанно преследовали проклятые на земле души, а поймав, уносили в этот лес. Времена менялись, и они менялись вместе с ними. Прогресс никак не отразился на них. На их глазах, начиная с бронзового века, рушились империи. И они увидят, как канут в небытие народы века железного…

И все же одно из этих существ не было обязано своим появлением капризам человека. Оно появилось после грехопадения ангелов, когда Господь изгнал Люцифера из рая.

Зверь проснулся после долгого сна. Он спал в сумраке, очень далеко от каменного леса, в недрах горы, там, куда не осмелится прийти ни один человек.

Никто, кроме одной женщины.

Зверь вспомнил женщину, чьей единственной одеждой были ее волосы, — Марию Магдалину. Святая пришла, чтобы бросить ему вызов и укротить его, связав свою душу с его душой взаимными обязательствами. Да, зверь до сих пор помнил слова святой: «Когда я покину этот мир и ангелы покинут вершину горы, ты станешь защищать это место. Придет день, и появятся злые создания, чтобы подвергнуть Христа опасности. И в этот день ты проснешься».

Запах, исходивший от святой, сохранился, несмотря на истекшие столетия, — умиротворяющий и свежий. Зверю было грустно — он не мог взлететь к небу, чтобы снова встретиться с Марией Магдалиной. Но она спустится на поверхность земли, потому что злые существа уже двигались по направлению к горе.

Зверь потянулся. Тело его было покрыто длинной черной шерстью, похожей на кошачью, однако на этом сходство с кошкой заканчивалось. Ни один обитатель земли не мог сравниться с ним по мощи. Этот зверь был порожден разумом демона после сотворения человека.

Его пронзила боль. Он изголодался по людским душам. Он поднялся на поверхность и успокоился. Вся его сверхъестественная сила была при нем. Его взор пронзал огромные расстояния, проникая в места, недоступные ни хищникам, ни медиумам. Ни единое живое существо не обладало подобным слухом и обонянием. Он слышал и предчувствовал события будущего… Он с трудом узнавал окрестности. Новые деревья покрыли холмы, многочисленные дороги и тропинки исчертили лес и пустошь. Родились деревни, разрослись города, увеличилось количество полей, виноградников и построек, автомобили пришли на смену волам и лошадям, корабли без парусов плевались черным дымом. Железная птица летела очень высоко в небе, и его на мгновение объял страх — а вдруг это воплощение Божие? Он ощутил мысли находившихся в кабине самолета людей, чьи души вибрировали в синеве неба. Что же случилось с миром за эти века?

Повсюду люди метили свою территорию, распространяли отвратительные шумы и запахи. Здесь и там они сражались, убивая друг друга с помощью ужасного оружия. Но войны их происходили далеко от горы Сент-Бом. Зверя вырвали из продолжительного сна не для того, чтобы он поглотил все эти злые души. Этим займутся другие. Его аппетит обострился. Он ощутил присутствие врагов Марии Магдалины. Они были еще далеко от горы. Он почувствовал также присутствие человека, которого должен защищать, того, в чьих руках была тайна святой. Он находился гораздо ближе.

Зверь сделал гигантский прыжок и остановился на краю пропасти на северном склоне горы. Паломники карабкались вверх, направляясь к священной пещере. Среди них было немало грешников. Но раскаяния будет недостаточно для того, чтобы их спасти. Зверь ощутил острое желание поохотиться. Он стал рассматривать добычу своими изумрудными глазами и… увидел его.

Он шел вместе с паломниками. Его неспокойные мысли достигли зверя. Имя папы сочилось кровью в его сознании — Иоанн Павел I — и, исчезая, уступало место другому имени, начертанному огненными буквами, — Иоанн Павел II. Человек боялся… Страх…

Зверь не стал уступать голоду, зарычал от боли и вернулся в недра горы, перепрыгивая через неистовые потоки и пропасти, только ему известные. Он достиг поля плача на краю каменного леса. Демоны остановились здесь вместе с душами, отправившимися в свой последний путь. Зверь с наслаждением думал о том дне, когда поведет туда свои души.

Мазотти не раз приходилось убивать, но впервые в жизни он испытал чувство дурноты, доставая свое оружие. Тот, кого ему предстояло убить, смиренно стоял перед ними на коленях, повторяя: «Да простит вас Господь». Они ничего не узнали от этого старого иезуита, живущего отшельником среди руин монастыря в Калабрии. Он снова и снова повторял, что отец Михаэль, его ученик, не приезжал навестить его с тех самых пор, как получил место в Риме.

Мазотти скользнул взглядом по фигуре человека, который беспрекословно повиновался мафии. На лице этой змеи он не увидел и тени жалости. Этот мексиканский монах внушал ему ужас. Даже имени его Мазотти не знал. Он слышал, как монах говорит по-латыни, отправляя ритуалы, в которых не было ничего христианского. Дьявол, а не монах!

Монах этот, надо признать, призывал на помощь демонов, когда средствами, имевшимися в распоряжении человека, в том числе и обычными молитвами, не мог достигнуть своих целей. Его наставник, Марсиаль Масиэль, основатель ордена «Легион Христа», называл его «моя Тень».

Тень был лучшим солдатом «Легиона», самым умным, самым неумолимым, самым «поведенным» на эзотерике и магии. Он был воспитан бабушкой в Пуэбле, в лоне клана религиозных фанатиков, практиковавших колдовские ритуалы. В 1972 году, когда ему исполнилось шестнадцать, он вступил в орден и, замеченный Масиэлем, смог получить какое-никакое общее образование и пройти начальную военную подготовку. У него были заостренные черты лица, черные глаза, матовая кожа и частичка крови индейцев племени тсотсиль в жилах.

Он обернулся к Мазотти и кивнул. Нельзя оставлять свидетелей. Палач приставил дуло револьвера к виску своей жертвы. Старик-иезуит ощутил прикосновение к коже холодного металла… И больше ничего — ни отчаяния, ни страха. Он хорошо послужил Христу на земле. Кончик дула сильнее прильнул к виску, но он не отклонил головы. Это был просто кусок металла, не больше и не меньше. «Иду к тебе, Господи», — сказал он себе. И улыбнулся.

Тень, одетый в простую коричневую сутану, склонился перед черепом, который был частично скрыт стеклянной маской в обрамлении длинных волос. Здесь же находился медальон с изображением Христа. Действительно ли это останки Марии Магдалины? Они были найдены в 1279 году, при Шарле I Анжуйском, землекопами в том самом месте, где в 716 году четыре саркофага, содержащие мощи святых, были закопаны в песок для защиты их от осквернения неверными.

Про себя повторяя слова молитвы, Тень смотрел на череп. Взгляд его скользил по пустым глазницам. Избранный воин «Легиона Христа» искал нити, которые связали бы происходящее с прошлым. Он никогда не испытывал трепета, разглядывая реликвии или во время торжественных религиозных церемоний. Его спокойствие было особого рода — им он был обязан той неколебимой уверенности, которую чувствует любой истинно верующий, чья душа наполнена Божественным светом, и своей убежденности, что сверхъестественные силы всегда придут к нему на помощь. Душевный настрой его изменился, стоило взгляду коснуться находящегося в ковчеге святой хрустального цилиндра с красными фермуарами на обоих концах.

Цилиндр этот носил название «Noli me tangere», или «Не прикасайся ко мне». В нем хранился нетленный фрагмент плоти, когда-то облекавший лобную кость Марии Магдалины, — то самое место, которого Христос коснулся пальцами в утро своего Воскресения.

Монах прижал ладони к решетке на уровне священных реликвий и шепотом произнес слова, похожие на те, что говорит священник, возлагая руки на новорожденного во время таинства крещения: «Святый Господи, Отец мой всемогущий, Господи вечный, светоч правды, умоляю Тебя явить свою вечную милость и ниспослать мне истинное знание. Да очистится и освятится душа моя! Да помогут мне в свершениях моих непоколебимая вера, справедливое суждение и святое учение Церкви. Именем Иисуса Христа, нашего Спасителя. Да будет так».

Стоило ему закрыть глаза, как перед мысленным взором пробежала череда образов. На фоне буйствующей природы ему явилась Мария Магдалина. В ее глазах читался упрек. Нет, он не в силах смотреть ей в глаза… Он тотчас же разомкнул веки, все тело сотрясала дрожь. Незачем оставаться в этом склепе, в котором ему, он это чувствовал, грозила неведомая опасность.

Мазотти был начеку. В машине он всю ночь чистил и поглаживал свою «беретту» и свой браунинг. Вместе они предоставляли в его распоряжение 28 девятимиллиметровых пуль, но ему не придется убивать столько людей. Он поцеловал дуло «беретты». Этот пистолет подарил ему глава «семьи» в день, когда он официально стал членом коза ностра. Он вспомнил лицо первого человека, которого убил на улице Палермо.

И снова угрызения совести и страх…

Нервным движением он схватился за крестильный медальон, который носил на шее, и прижался к нему губами, так же, как незадолго до того к оружию. Соприкосновение с излучающим ласку ликом Богородицы не успокоило его. Как не принес успокоения и рассвет — бледный рассвет, занимавшийся над гребнями священной горы. Ему не нравилось это место, носившее название Назарет. Три старых здания, вокруг которых располагались места для паркинга — вот и весь Международный центр Сент-Бом. Здесь собирались паломники и туристы перед началом трудного восхождения к пещере святой Марии Магдалины. Внезапно ощутив холодное дыхание рассвета, он стер капли конденсата с ветрового стекла и со стекол со стороны пассажиров. С двенадцати часов ночи, когда Тень принял решение выйти из кабины, он успел проделать это не один десяток раз.

Куда подевался этот проклятый монах?

Семь прибывших из Испании паломников, вскинув на плечи рюкзаки, поднимались на гору под сенью старых деревьев. Страх охватил их в ту минуту, когда дорога от Канапе привела их в лес. Создавалось впечатление, что они покинули реальный мир. Теперь они понимали, почему миллионы людей — в том числе и восемь пап, и восемнадцать королей, — преисполненные веры, двигались в этом невероятном избытке природы, чтобы встретиться со святой в ее пещере, а дальше — и с Богом.

Сверхъестественные силы с лукавством проявлялись вокруг них. Почти осязаемые, они просачивались в их разум. В вызывающих беспокойство зарослях тенистых высоких деревьев таились явления, не имеющие названий. Ветви шевелились, хотя на склоне горы не ощущалось ни малейшего дуновения ветра. Семеро паломников поднимались к вершине. Белесые буки, чей возраст не исчислить годами, пустостволые тисы, искривленные вязы, клены и липы, вечнозеленые дубы, произраставшие на плотном ковре плесени, давали пищу воображению семерых мужчин.

Вел группу Хуан Кальдерон. Он ощущал, что беспокойство его спутников растет, и считал своим долгом их успокоить. Он громогласно обратился к деревьям с такими словами: «Bene veneretis Spiritus, vel Reges nobilissimi, quia vos vocavi per ilium cui omne genu flectitur coelestium, terrstrium et infernorum, cujus in manu omnia regna Regum sunt, nec est qui contrarius esse posit majestati suoe». «Добро пожаловать, Духи, или выдающиеся короли! Взываю к вам именем того, перед кем любое колено — в небесах ли, на земле ли, в аду ли — сгибается, того, в чьих руках пребывают все королевства королей и чьему величию невозможно противиться!»

— Смелее, братья мои! Господь защитит нас! — добавил он.

Они ему поверили. Хуан получил все полномочия светского и духовного руководителя на вилле Тевере в Риме, в штаб-квартире «Opus Dei», от самого Альваро дель Портильо, ставшего преемником создателя ордена Святого Хосемарии Эскрива де Балагер и Альбас, скончавшегося три года назад. Два дня и две ночи он постился и молился в склепе, припав лбом к мраморному надгробию Хосемарии, пока не явилось ему видение: умерший спустился с небес в сопровождении двух ангелов, чтобы дать свое благословение. Он ничего не рассказал о видении ни руководителю «Opus Dei», ни вспомогательному военному епископу Игнасио Олкину, передавшему ему досье на отца Михаэля. Епископ просил его действовать быстро: найти предателя-иезуита, опередив легионеров Христа.

«Легионеры и так опережают нас на корпус, — сказал епископ. — Тот, кого они называют Тенью, следует за иезуитом по пятам. Если ему удастся захватить папский блокнот и передать его Иоанну Павлу II, «Легион Христа» станет официально «воинством» нашего почитаемого папы. Мы должны их опередить!»

Хуан, как и все высокопоставленные члены «Opus Dei», ненавидел легион Марсиаля Масиэля, этого гнусного совратителя подростков, мечтавшего поработить человечество при помощи огня и меча. Он мало что знал об этом легионере, называемом Тенью, но ему было известно, какой ритуал посвящения проходят фанатики в «Легионе». Как и все сторонники Масиэля, Тень, без сомнения, прошел через постель последнего. Счет юным легионерам, подвергшимся домогательствам своего духовного лидера, уже давно был потерян. Некоторые так и не смогли прийти в себя после многократных изнасилований, но большинство, приняв в себя семя своего руководителя, пополняли ряды своего рода преторианской гвардии, готовые отдать жизнь за дело «Легиона Христа».

Тень был легендой. Ходили слухи, будто он пожирает души своих жертв. И что имеет паранормальные способности. Ему приписывалось множество убийств религиозных деятелей и противников «Легиона Христа» в Мексике, равно как и в странах Центральной и Южной Америки. По всей вероятности, он никогда не убивал в Европе.

Но ведь могло быть и так, что среди десятков тысяч легионеров есть и другие «Тени»!

Хуан знал, что противник тут, на этой горе. Он получил подтверждение накануне в Марселе, поговорив с сотрудником «Opus Dei» в аббатстве Святого Виктора. Странными были его речи: «Опасайтесь этого колдуна-легионера, а еще больше — Зверя, прирученного Марией Магдалиной. Если поймете, что он проснулся, бегите без оглядки!» Объяснять он ничего не стал. Хуан внезапно поднес руку к левому бедру. Его движение не укрылось от спутников. Он испытывал боль. Рана снова кровоточила. Два дня назад он обвязал ее куском колючей власяницы. Его спутники не осмелились сказать ему, что тем самым он нарушает Правило № 125 ордена, суть которого сводилась к следующему: чтобы как следует наказать тело и держать его в покорности, нумерариям и ассоциированным членам «Opus Dei», с согласия духовного наставника, надлежит сделать своей благочестивой привычкой ежедневное ношение в течение двух часов или более короткой власяницы. Кроме того, раз в неделю следовало умерщвлять плоть веревочным кнутом и спать на полу. Однако совершать действия, которые могли бы повредить здоровью, строжайше запрещалось.

На здоровье Хуан никогда не жаловался. Он ни разу в жизни не болел. В феврале он отметил свое тридцатилетие в самом узком кругу — с женой-француженкой по имени Франсуаза и своими родителями. Крепкое здоровье он унаследовал от предков, которые, как и он сам, были потомками великого писателя Педро Кальдерона де ла Барка. Из всех полноправных членов «Opus Dei», выполнявших особые поручения, он был самым выносливым. Руководство посылало его в Тибет, в пустыни Эфиопии и Судана, в самое сердце колумбийского Дариена, жители которого почитают богинь-матерей, в приграничные районы России и Амазонии с целью завладеть священными реликвиями и устранить врагов «Дела». Эти путешествия его закалили. Благодаря им он вырос в глазах своих руководителей, в глазах своего отца, богатого мадридского издателя и мецената «Оpus Dei». Он был похож на пастуха с Иберийских гор — аскетичный, волевой, способный жить, питаясь корешками и соленой водой, если того требовали обстоятельства. В каком-то смысле он был двойником Тени.

Нога сильно болела. Он снова вознес к небесам просьбу: «Libera me Domine quoeso famulum tuum, Juan, ab omnibus malus praesentitus!» — «Освободи, Господи, раба Твоего Хуана от боли, которая в теле его!»

Он провалил задание. Сбежал, как последний трус, предоставив полную свободу действий легионеру Христа. Хуан никак не мог с этим примириться. На следующее утро он пришел в убежище белых отцов, но Михаэля там уже не было.

После этого проигрыша он пытался упрочить пошатнувшееся положение. В мадридской штаб-квартире «Opus Dei» наставник тщился избавить Хуана от душевных терзаний, посоветовав умерщвлять свою плоть раз в два дня. Его духовник-супранумерарий отпустил ему все грехи, простил ошибки и долго вместе с ним молился. Однако ничто не приносило Хуану успокоения.

И все же он пережил несколько счастливых часов двадцать второго декабря, когда его жена Франсуаза родила девочку, которая, по взаимному согласию, была названа Александрой. К сожалению, ощущение благодати очень скоро покинуло его.

Официально Хуан руководил направлением серийных изданий в издательстве, принадлежавшем его отцу. На деле же он был активным агентом «Оpus Dei», но чувствовал приближение перемен. Его отец довольно стар и скоро не сможет управлять издательством, принадлежавшим их семье. Ему предстоит в свою очередь стать меценатом и щедро предоставлять «Делу» сто тысяч долларов в год при посредстве нескольких фондов. Он был горд тем, что является членом «Оpus Dei». Организация была похожа на подземный избавительный поток, бегущий недалеко от поверхности на всех континентах и прорывающийся наружу в самых неожиданных местах.

Думая о лишенном четких очертаний будущем, Хуан томился в просторной квартире с буржуазным интерьером, расположенной в великолепном месте — на Пасео[19] де ла Кастеллана. Ему была в тягость эта жизнь, крики младенца между кормлениями, вид жены, кормившей дочурку грудью. Ему было противно смотреть, с какой жадностью его дочь втягивает в рот сосок. В нем все плотские желания давно умерли. Сексуальный акт всегда внушал ему отвращение. К счастью, его жена-француженка, скорее всего, была фригидной. Во время быстрых соитий в темноте и под одеялами они старались дать семье наследника. Однако, в отличие от остальных нумерариев, Хуан не стал составлять завещание в пользу «Оpus Dei». Вступая в ряды ордена, он по приказу отца и руководителей написал лишь следующее: «Завещаю, чтобы после смерти меня завернули в простой льняной саван и предали земле, установив на могиле крест нашего Господа Иисуса Христа».

Время умирать не пришло, хотя он и подумывал о самоубийстве после бегства с Сент-Бома. Он был нужен «Делу», он поклялся посвятить свое земное существование служению ему и триумфу католической Церкви — святой, апостольской, римской, в соответствии с предписаниями отца-основателя ордена Хосемарии Эскривы: «Сражайтесь, дети мои, сражайтесь! Не уподобляйтесь тем, кто говорит, будто конфирмация не делает нас солдатами Господа. Быть может, они говорят так, потому что не желают сражаться. Значит, они безвольные трусы, неверующие и падшие, как Сатана!»

Он не выполнил задание в Провансе, он отказался от сражения… Он нуждался в успокоении и поддержке. Только один человек на свете мог дать ему то, чего он жаждал, — его отец. Хуан решил навестить отца. Для этого ему было достаточно перейти через улицу. Отцовский дом и офис издательства располагались напротив его собственного жилища. Стараясь не шуметь, он вышел из гостиной и прошел в холл. В доме было тихо. Маленькая Александра спала. Доминик, его жена, занималась домашними делами в компании горничной и кухарки. Их приглушенные голоса доносились из библиотеки. Он предоставил женщинам возможность поболтать и вышел на улицу.

Мадрид дрожал от холода. Город оделся в январский траур. Он выглядел более мрачным, чем обычно, под диском свинцовых, словно вылинявших, туч, и казался более массивным под этим снежным небом. Горожане, чьи движения были скованы темной одеждой, шли по улицам с опущенными головами. Они старались избежать укусов холода, пришедшего из Кастилии и из их прошлого.

Издательство семьи Кальдерон, «Calderón editorial», принадлежало этому прошлому. Со своим штатом, насчитывавшим сто одиннадцать сотрудников, и тремястами наименованиями книг, публикуемых ежегодно, оно занимало четвертое место в рейтинге испанских издательств. Оно получило признание читателей задолго до гражданской войны, публикуя издания религиозной и научной тематики. По бокам от монументальной, стальной с заклепками двери, выкрашенной в черный цвет, располагались две шестиметровые колонны, на фустах которых были выгравированы альфа и омега.

Хуан не стал доставать два больших ключа, которые, находясь в Мадриде, всегда носил при себе. Он позвонил. Раздался щелчок. Дверь отворилась, открывая взгляду бесчисленные стоики книг, ожидавших отправки клиентам. Они занимали две трети площади величественного холла, скрывавшего в своей глубине мраморную лестницу. В этой пещере, пахнущей бумагой, чернилами и пылью, трудились двое служащих и дежурный администратор. Они застыли на месте, увидев сына господина Франсиско Кальдерона де ла Барка. Такая возможность предоставлялась нечасто. Хуан с неизменной пунктуальностью приходил за отцом в воскресенье, чтобы сопроводить его на мессу, а в другие дни — поздно вечером. Они едва слышно с ним поздоровались. Он производил на них особое впечатление. Разговаривая между собой, они сравнивали его с религиозными деятелями на картинах Эль Греко. У него были соответствующие манеры, он отличался худобой и безумием во взгляде. Когда он скрылся в лифте, за спиной его послышались вздохи.

Впервые оказавшись на четвертом этаже, посетитель мог подумать, что попал в музей гражданской войны. Четыре восковых фигуры в военной форме тех времен, вооруженные ружьями, стояли на часах. Стены украшали фотографии и картины, изображавшие ожесточенные сражения, города в руинах, сцены казни. Эти картины завораживали Хуана. Эта война и Библия давали пищу его воображению, когда он был маленьким мальчиком, а потом и подростком. Три снимка всегда приковывали его взгляд. На этих снимках отец позировал рядом с генералом Ягуэ и Солчаго в день захвата Барселоны националистами.

Эта героическая эпоха рождала в его душе чувство, подобное ностальгии.

«Я слишком рано родился!» — часто говорил он своим близким. Ему недоставало войны. С каким удовольствием он вонзал бы каленое железо в сердца солдат республиканских батальонов, рвал горло противнику штыком, очистился кровью социалистов и коммунистов! Господь тем самым избавил бы его от нескольких столетий пребывания в чистилище. И все же Бог проявил великодушие: Хуан избрал путь дела Божьего, вступив в «Оpus Dei», но оставался в тени своего отца, одного из десяти основателей ордена, преданных Хосемарии Эскриве душой и телом.

В длинный коридор, стены которого были увешаны мрачными портретами предков, выходило около десятка дверей. Хуану не нравилось находиться под растрескавшимися взглядами этих мужчин и женщин, застывших в своих тяжелых бархатных одеждах темных цветов. На их лицах было слишком много высокомерия, слишком много нетерпимости, отражалось слишком много смертных грехов. При этом все они были людьми глубоко верующими, свято соблюдавшими все религиозные обряды. Некоторые — вплоть до сумасшествия. Костры инквизиции до сих пор горели в их груди, была ли она украшена орденами или тяжелым ожерельем.

Они горели и в груди его отца.

Франсиско Кальдерон де ла Барка был еще более худым, чем сын. Похожее на скелет тело, кости черепа выступали над впадинами. Взгляд его чах в глубинах глазниц. Франсиско стоял перед маленьким алтарем, постоянно освещаемым восемью восковыми свечами, когда Хуан вошел в кабинет-библиотеку, залитую бледным дневным светом. Ему показалось, что он задыхается. В течение многих лет ничья рука не открывала хранящиеся в этой комнате книги и даже не касалась манускриптов. Это место было мертвым. Читатели покинули его, унося с собой секреты, которыми были полны эзотерические книги и прекрасные и трагичные повествования о Церкви. Книги утратили свою магическую силу, словно бы отказались от своей души, словно какое-то колдовство оставляло их закрытыми на этих полках. Они походили на куски дерева — сухие, коричневатые, слипшиеся из-за плесени. При виде их несокрушимой апатии Хуан испытывал нарастающее отчаяние. Он с удовольствием взял бы их, открыл, вдохнул в них немного жизни, но у него никогда не хватало на это времени.

— А, вот и ты! — сказал старик, услышав скрип двери.

Он знал, что пришел именно сын. Никому, кроме Хуана, не было дозволено входить в эту комнату, являвшуюся хранилищем тайн, касающихся истории Церкви и функционирования «Дела». Марта тоже имела право входить сюда, но пользовалась такой возможностью исключительно для того, чтобы прибрать в этой огромной комнате площадью в сто тридцать квадратных метров, куда не ступала нога уборщицы. Но Марта, его дорогая супруга, умерла одиннадцать лет назад от инсульта. Ему пришлось несколько раз мыть здесь пол и стирать пыль с книг (а в библиотеке их было по меньшей мере двадцать три тысячи), занимавших книжные шкафы высотой в четыре метра, которые были расставлены вдоль четырех стен и разделялись тремя окнами. Сегодня у него не было сил и на это.

Франсиско в собственном доме жил как монах или спартанец, однако на встречах с равными себе по положению — издателями, людьми искусства — выставлял напоказ свою щедрость, богатство и родовитость, когда устраивал банкеты по случаю публикации нового издания или делал пожертвования в пользу нуждающихся, подвизавшихся вокруг него друзей-епископов и кардиналов. Он на равных общался со знатью, политиками, журналистами и всеми теми, кто имел какой-то вес в окружении королевской семьи. Он был тонким дипломатом и искусным манипулятором.

Сын его этими качествами не обладал.

— Здравствуй, отец.

Он запечатлел поцелуй на облысевшей голове. Эти проявления нежности и дань уважения впервые ему было позволено продемонстрировать в день похорон его деда, отца Франсиско. Его удрученный горем отец бросился к нему в объятия, едва могилу зарыли. С того момента Франсиско ни разу не выказывал подобной слабости, но, когда они были наедине, принимал сыновние поцелуи как знак любви и преданности.

— Знаешь ли, какой сегодня день? — спросил старик, поднимая свой горячечный взор на Хуана.

— Да. Сегодня двадцать шестое января — день, когда вы с генералом Ягуэ отвоевали у республиканцев Барселону.

— Прекрасный день…

Франсиско испустил вздох сожаления, отгоняя воспоминания о войне, неотступно его преследовавшие.

— Дни славы минули. Теперь все это в далеком прошлом. Я чувствую себя таким старым, Хуан!

— Не говори так, отец!

— Я знаю что говорю. Доктор Санчес может тебе это подтвердить. У меня слабые легкие и сердце. Скоро тебе придется занять мое место в издательстве.

— Но…

— Это не обсуждается.

— У меня много дел в «Оpus»!

— Ты послужишь делу ордена, но сидя за моим столом, собирая средства для нашего дорогого «Дела».

— Я нужен ему на поле боя!

— Ты впадаешь в грех гордыни, сын мой. Вспомни, что говорил Хосемария: «Пусть никто не знает о нашем существовании, как не знали о существовании Иисуса в течение тридцати лет». Твоя роль активного агента подошла к концу. Я уведомляю тебя об этом официально. Решение принято на заседании совета в Торресьюдаде и утверждено нашим прелатом Альваро дель Портильо. Нам недостает волонтеров, потому что нас слишком часто очерняют в глазах общества. Люди не понимают, о ком идет речь, когда им рассказывают об «Opus»! Большинство нас ненавидит, и очень мало находится тех, кто готов нами восхищаться и нас поддерживать. Но эта ситуация переменится с приходом Иоанна Павла II, нашего союзника и защитника. Мы присутствуем при поворотном моменте нашей истории. Через несколько лет благодаря его поддержке мы станем самой мощной организацией католической Церкви. И ты, первый прелат Испании, ты станешь членом совета. Я дал тебе соответствующие знания и навыки. А ты передашь их Александре. И как можно скорее. Не жди, пока она станет подростком. Сделай из нее дочерь Божию. А теперь помолимся!

Франсиско опустился на колени перед маленьким алтарем, устремив взгляд на изображение Христа на слоновой кости, прикрепленное к кресту тремя золотыми гвоздями. Хуан последовал его примеру. Их голоса зазвучали в унисон. Господь внимал им.

26 января 1981 года

Хуан прикрыл глаза ладонью. Рождающийся день вызвал в памяти ностальгические воспоминания об отце, умершем десять месяцев назад. Он вспомнил комнату, наполненную ароматом ладана, изголовье кровати, выполненное в виде тяжелого средневекового бронзового распятия, вспомнил, как держал в руке отцовскую руку. Множество больших восковых свечей горели перед кедровым ложем, на котором лежал отец, женщины у камина готовили льняное белье и белые простыни, чтобы обрядить его тело. Прелат «Opus Dei», два кардинала и шесть епископов, стоя на коленях перед кроватью, читали молитвы низкими монотонными голосами, вдохновляя своей верой пятьдесят членов «Opus», которые пришли, чтобы быть рядом с великим Франсиско Кальдероном де ла Барка в последние минуты его жизни. Когда они замолчали и осенили себя крестным знамением, в комнате стали слышны только хрип умирающего и потрескивание свечей. Когда же тот испустил последний вздох, все почувствовали, насколько отныне будет недоставать «Opus» этого человека, который выпестовал организацию вместе с Хосемарией Эскрива в первые годы после ее рождения.

Теперь Хуан возглавлял издательство. Время свое он делил поровну: одну половину посвящал чтению рукописей и продвижению своих изданий на рынке, а другую — управлению испанским отделением «Opus». Последняя обязанность подразумевала управление миллиардом обращенных в свою веру Хосе Марией Руисом Матеосом, руководителем и основателем крупного холдинга «Румаза». Нести это бремя ему помогали президент «Народного испанского банка» Луис Валле Табенер, президент Ассоциации частных испанских банков Рафаэль Термес Карреро и президент Конфедерации сберегательных касс Испании Санчо Дрондра.

Но в этот праздничный день — день взятия Барселоны националистами — Хуан не думал ни о цифрах, ни о чеках, ни о набитых деньгами чемоданах и черных кассах. Он думал об обещании, данном отцу тремя годами ранее. Он выполнит его сегодня вечером, незадолго до полуночи. Он снял телефонную трубку и набрал номер священника приходской церкви Святого Гинеса.

— Здравствуйте, отче…

20 августа 2006 года, Париж

Александра возненавидела «Дело» задолго до своего совершеннолетия. В тот день, когда отец впервые показал ей власяницу и кровавые раны, ею оставленные, и объяснил, что она тоже должна страдать ради любви к Господу, она впервые взбунтовалась. Она стала недоверчивой. Она осознала, какой ужас должен внушать «Opus Dei» своим членам, узнав о диктатуре, установленной прелатами, викариями и духовными наставниками, о рабском положении женщин-нумерариев, когда отец привез ее в бастион Торресьюдад, где проходили обучение в духе «Opus Dei» четыре тысячи человек.

В это место, надежно защищенное от чьего бы то ни было стороннего влияния, она вошла под защитой своего отца, перед которым все преклоняли колени в Круге, Circulus Brevis de la direction spirituelle, где члены организации беспрерывно молились, а затем слушали комментарии Евангелий или правила ордена, зачитываемые наставником. Она помнила эти мрачные комнаты, в которых выверенными и беспощадными методами проводились «суды совести». Всегда одни и те же вопросы… Каждый подразумевал определенный проступок, подвергал сомнению конкретное нравственное качество. Стоило ей лишь подумать об этом, как волосы вставали дыбом.

a) Пропустил ли я медитацию или сократил ее продолжительность, если только не был болен?

b) Был ли в моем сердце Господь, и часто ли, ежедневно ли я осознавал свою родственную связь с ним?

c) Посвящал ли я ежедневно первую и последнюю мысль свою Господу?

d) Не пропустил ли я личной проверки и не избегаю ли общей?

е) Во время святой мессы упоминаю ли ежедневно моих братьев по «Opus Dei» и, вдобавок к этому, упоминаю ли особо моих наставников?

f) Вынес ли я безучастно все неприятности, которые уготовил мне прошедший день?

g) Не забыл ли о традиции усмирения плоти?

h) Приложил ли все усилия, чтобы достичь состояния полного покаяния?

i) Поступил ли я правильно, руководствуясь в любом деле единственно тем, во славу ли Господа оно совершается?

j) Читал ли тихо и внимательно молитвы «Дела» и другие молитвы?

k) Принял ли я как жертвенность бескорыстное служение, порученное мне моими наставниками?

l) Был ли я послушен моим наставникам в любом деле? Является ли это дело частью моей духовной жизни или моего служения?

m) Добросовестно ли выполнял я задания, предписанные моим служением, выполнение которых было мне доверено «Opus»?

n) Был ли я прилежен в проявлениях человеколюбия, что является обязанностью по отношению к моим братьям?

o) Вспоминал ли я о любви к ближнему и осторожности, будучи обязанным высказать или выслушать братский упрек, и столько ли раз, сколько это было необходимо?

p) Проявлял ли я усердие, чтобы привлечь в «Opus Dei» новых сторонников?

q) Отдавал ли себе отчет в том, что своей бездеятельностью либо опрометчивыми поступками, излишней мягкотелостью или холодностью, проявленными во время исполнения моих обязанностей верующего, личных или профессиональных, я причинял определенный вред «Opus Dei»?

r) Как я вел себя во время просветительской работы и во время любой деятельности, которая помогает мне достичь поставленной цели? Сколько времени посвятил изучению полезной информации?

s) Сделал ли я лишние траты — потратился ли на предметы роскоши, на свои капризы, ради удовлетворения тщеславия?

t) Забочусь ли я о том, чтобы не производить шокирующее впечатление, не вызывать у людей удивления или недоумения, ибо это не приличествует ни моему долгу, ни моему положению?

u) Охватывала ли меня грусть, и не забыл ли я, что это чувство единит меня с врагами моей души?

Эти и многие другие вопросы являлись частью плана «суда совести», который всегда заканчивался покаянными молитвами, чтением отрывков из духовной книги и разговорами о делах «Opus Dei».

Александра наблюдала за тем, как отец исполняет ритуал Круга, хотя большинство этих вопросов не имело к нему отношения. Для высших чинов «Opus» были предусмотрены исключения, позволявшие блистать и представлять себя во всей красе в обществе, завоевывая доверие великих мира сего. Одним из первых правил, которые отец приказал ей выполнять, было еженедельное совершение «суда совести» дома, но она всегда избегала части вопросов и сокращала время покаянной молитвы.

Сама того не подозревая, она объявила «Opus» войну.

В годы своего мятежного отрочества, становясь все ближе к матери, которой девочка доверилась, она делала вид, что проникается духом и идеями «Дела» из страха перед отцом. Хуан, уверенный в будущем своей дочери, блестящий ум и понятливость которой, а также познания и умение решать самые сложные задачи, удивляли преподавателей, совершил опрометчивый поступок: он открыл дочери важные секреты организации, рассказал о ее роли в финансовых делах Церкви, открыл названия, а также имена руководителей фондов и банковских учреждений, где хранились колоссальные суммы, которые, когда придет время, намеревались использовать для обеспечения полного контроля над миром. Он в деталях объяснил, как функционирует система вербовки и привлечения на свою сторону элиты общества, в частности в университетах.

Будучи семнадцатилетней девушкой, она знала столько же, сколько тогдашний глава «Opus Dei», верховный генерал Священнического общества Святого Креста Альваро дель Портильо, пожизненный прелат волею папы. Ее отец мечтал о блестящем будущем, ей уготованном, — да, он продолжал на это надеяться, — но она так и не заполнила формуляр, в который следовало внести основные данные о себе и своей семье, перед Admissio[20] в «Opus Dei». А это должно было стать первым шагом к вступлению в организацию, собственно, это было временное годичное членство, называемое Оblatio[21], а по истечении пяти лет было возможно окончательное членство, так называемое Fidelitas[22].

Было два адреса, где сестра Инесс постоянно бывала: площадь де ла Либерте в Тронке и бульвар Себастополь, 15 в Рене, где жили члены общины Сестер-служительниц Святого Духа. Оказываясь в Париже, она жила в просторной старинной квартире, принадлежащей матери, на улице Драгон в шестом округе, в сердце Сен-Жермен. Этот дом был расположен идеально — в центре столицы, недалеко от церкви Святого Суль-пиция, в квартале, в котором находились штаб-квартиры многих религиозных концессий.

Иннес ненадолго остановилась, чтобы умерить сердцебиение. Она пыталась унять страх, спрашивая себя, какую силу ненароком разбудила в склепе. На секретном совете ордена Божественного спасения ей сказали не всю правду. Речь шла о реальной опасности, просчитывались даже шансы на успешное завершение задания, но никто и словом не обмолвился о существовании сверхприродных сил, с которыми она, возможно, столкнется. Когда ее руководители имели сомнения относительно природы врага, они вооружали ее оккультными предметами.

— Амулет мне уже не пригодится, — сказала она иронично, снимая с шеи медальон императора Василия.

Потом сняла гражданскую одежду и надела облачение Христовой невесты. С легким сожалением. Она ощущала, как тяжелая, темная, затертая до блеска ткань монашеского одеяния ограничивает свободу движений. Перед зеркалом уложила пышную темную шевелюру в плоский узел, туго стянутый и лишенный всякого изящества, повязала голову полоской ткани, надела покров. Теперь она была удивительно похожа на библейский персонаж. Загорелое лицо, нос с горбинкой… Такое лицо могло быть у Марии Магдалины или у святой Марты, но она никогда не пыталась сравнивать себя со святыми, это было бы кощунством. Нет, это лицо походило на суровое, горящее возбуждением лицо ее отца с некоторым добавлением милых и чувственных черт матери…

Она отряхнулась, чтобы прогнать прочь Инесс, которая только что обокрала могилу на кладбище Пер-Лашез, и улыбнулась добродетельной Инесс, готовой выполнять свои религиозные обязанности. Две, а может и три женщины уживались в ней…

Третья — Инесс любопытная — одержала верх.

Шкатулка… Шкатулка, которую она должна отдать отцу Иерониму. Она поставила ее меж двумя мониторами на своем столе. Жужжание не стихало ни на минуту — компьютеры обрабатывали тексты на санскрите, поглощая закодированные сообщения из ее электронного ящика. Иезуиты ордена первыми начали вкладывать деньги в Интернет. Они всегда были пионерами в том, что касалось науки и технического прогресса. Инесс какое-то время смотрела, как пробегают по экрану электронные строки. Она знала, что никто не сможет ее обнаружить. Братья снабдили компьютеры мощной кодировочной системой, которая каждую сотую долю секунды случайным образом меняла ее адрес в сети. Защита ее жесткого диска, на котором она хранила свои собственные секреты, была делом чрезвычайной важности.

Шкатулка отражала молочно-белый свет экранов. До этой минуты Инесс не предпринимала попыток рассмотреть ее поближе. Из скромности и страха. Ей казалось, что это равноценно предательству интересов ордена. Отец Иероним выразился однозначно: «Не пытайся открыть ее, дочь моя, это грех. Сразу же принеси ее мне».

Он прекрасно ее знал, этот отец Иероним. Знал, что она может нарушить приказ, поступив так, как сочтет нужным. Сестра Инесс была лучшим агентом ордена Божественного спасения — созданием с ненасытным интересом ко всему новому, любопытным, жаждущим правды и справедливости, которое не упустит не малейшей возможности обогатить свои знания в самых разных областях. Это была и ее главная сила, и главная слабость.

Инесс взяла шкатулку в руки, оценила ее размеры, понюхала. Шкатулка была сделана из плотной и пахучей древесины.

«Из можжевельника, — констатировала Инесс. — Как и Ковчег Завета».

Аромат неподдающейся гниению древесины вдруг придал шкатулке существенную ценность и волшебство. Длинный бронзовый шплинт был продет в дюжину колец того же металла, удерживающих крышку закрытой. На крышке имелись девять зарубок. Пятиконечная звезда Соломона с непривычным расположением вершин служила ей украшением. Возле каждой вершины была начертана древнееврейская буква и ее современный эквивалент.

Она перевела надпись как «Сын Человеческий». В голову внезапно пришла нелепая идея, что в шкатулке может находиться яд. Она осторожно сдвинула шплинт и откинула крышку. Черный блокнот, украшенный изображением серебряной чаши, покоился на тонких бронзовых пластинках. Сжав губы, Инесс взяла его и открыла на первой странице. Поморщилась, читая отрывок из Апокалипсиса, который сначала не узнала, потом, ведомая жаждой знаний, с интересом взялась за бронзовые пластинки.

Их было тринадцать. На каждой имелись надписи по-латыни. Инесс перевела первую:

На второй была такая надпись:

Заинтригованная, Инесс продолжила изучение пластинок. На каждой имелось упоминание о Марии из Магдалы — той самой Марии Магдалины из канонических Евангелий святого Матфея, святого Марка, святого Луки и святого Иоанна, — за исключением последней, надпись на которой была ей не знакома и которая привела ее в недоумение.

Божественное дитя Иеремия? Ей ни разу не доводилось слышать о присутствии на Голгофе Божественных детей. Она прекрасно знала тексты Святых Писаний и многие тексты, хранящиеся в секрете. Отец в свое время позволил ей пользоваться собственной библиотекой, куда никому не было доступа, поскольку она хранила ужасные откровения об истории Церкви со времен смерти Святого Петра в 67 году. Все началось с войны папы Лина против гностиков Симона-мага и евреев эбионитов.

Смешение фактов…

Инесс взглянула на циферблат на мониторе. До рассвета оставалось два часа. Мысленно она добавила к этим двум еще четыре. С отцом Иеронимом она встретится через шесть часов. У нее достаточно времени, чтобы отсканировать блокнот и скопировать тексты с бронзовых пластинок. Это вероломство, но, сделав это, она снова почувствует себя свободной. Ей надоело быть простой пешкой в лоне ордена Божественного спасения.

Сестра Инесс всегда ненадолго останавливалась перед входом в церковь Святого Сульпиция — напротив фонтана, расположенного в центре площади, носящей имя того же святого. И каждый раз при виде величественного здания сердце ее сжималось от тоски. Слова братьев-иезуитов и сульпицианцев вызывали у нее неприятие:

«Благодаря одному лишь Иисусу это огромное каменное строение вызывает восхищение.

Оно поет, и песня его торжественна.

Христос пришел, Христос родился. Христос страдал,

Христос умер, Христос воскрес, Христос жив,

Христос вернется, Христос с нами!»

Было что-то злобное в этом холодном здании, архитектурный стиль которого вобрал элементы и итальянского барокко, и французского классицизма. Оно было отдано под покровительство святого, служившего в свое время капелланом в армии королей Меровингов. Его фундамент покоился на фундаменте старинной средневековой церкви. Он глубоко вдавался в территорию древнего кладбища, останки похороненных на котором не были подвержены тлению. Еще глубже под ним находились останки храма Изиды, осеменившие античную Лютецию[26].

А еще ниже, что находилось там?

Инесс никогда не пыталась найти ответ на этот вопрос.

Подняв глаза к незаконченной башне, она увидела пару соколов, вылетевших на охоту. Вид птиц ее успокоил. Крепко прижимая к груди кожаную дорожную сумку, в которой лежала шкатулка, она обошла церковь справа и оказалась на оживленной улице Гарансьер. На здании, в котором размещалась штаб-квартира ордена Божественного спасения, не было вывесок или других опознавательных знаков. На первом этаже располагался процветающий магазин товаров религиозного назначения, принадлежавший иезуитскому импортно-экспортному обществу. Выбор товаров был очень широк: макеты, изображающие сцену рождения Христа, и статуэтки Богородицы украшали витрину, внутри же, в анфиладе из трех комнат, занимавших площадь в двести квадратных метров, можно было найти товары, которые могли удовлетворить самый требовательный и изысканный вкус. Здесь можно было купить все необходимое для оборудования церкви, монастыря или для оснащения целой армии паломников. Любезные мужчины и женщины предлагали посетителям полистать каталоги и просмотреть сайты в Интернете, продавали поездки в Рим и Иерусалим, паломнические туры в Мексику, Францию, Польшу и Россию, предлагали стажировки и участие в семинарах. Здесь можно было даже записаться в католические или протестантские университеты, стать членом благотворительных организаций, участвующих в гуманитарных программах в бедных странах и странах, на территории которых происходят военные действия.

Этот торговый центр, как и множество подобных ему, разбросанных по всему миру, питал черные кассы иезуитов и их тайных орденов. Инесс прекрасно знала, как работают эти схемы, тем более что они ничем не отличались от схем, применяемых «Opus Dei» и «Легионом Христа». Расположенные за границей, такого рода респектабельные «лавочки» помогали агентам устанавливать контакт с руководством и пользоваться всеми преимуществами налаженных Церковью сетей.

Горечь ожесточила ее лицо, стоило взгляду упасть на куклу — младенца Иисуса из рождественского макета, выставленного в витрине. Что осталось от чистоты помыслов первых христиан?

Почти ничего…

Она глазами нашла дверь, ведущую в здание, которое скрывало в своих недрах ужасные тайны. Она открывалась при помощи замка с кодом, комбинация которого менялась ежемесячно. За дверью находился коридор, но попасть в него можно было лишь пройдя через вторую дверь, оборудованную переговорным устройством. Переступив через первый порог, Инесс нажала на кнопку, затем произнесла слова, которые ожидал услышать ее затаившийся собеседник: «Accipete sal sapientiae» — «Примите зерно мудрости». Это был ее личный пароль. Тотчас же раздался щелчок. При других обстоятельствах немного выцветшее великолепие помещения и лестница из благородного дуба, украшенная пахнущими воском скульптурами и вытянувшаяся на семь этажей, произвели бы на нее впечатление.

Инесс направилась вверх по лестнице. На стенах были изображены сцены из Евангелий, и по мере движения вверх по лестничному пролету идущий приближался к сцене Страшного суда, изображенного в мельчайших деталях. На каждой лестничной площадке гипсовые статуи святых расточали свои немые благословения. Они так глубоко заблудились в собственных душах, что невольно навевали на посетителей раздумья о вечном. Двери были украшены крестами, причем их форма ни разу не повторялась.

Пространство за дверями выглядело по-иному.

На пятом этаже Инесс остановилась перед нефритовым распятием. Она не стала стучать в дверь, на которой оно крепилось, а уверенно толкнула ее. Запах воска вытеснили запахи разогретого пластика и металла, обычные в помещениях с компьютерами, работающими двадцать четыре часа в сутки.

Ни один из девяти иезуитов компьютерщиков даже не поднял головы, когда вошла монахиня. Они, словно зачарованные, смотрели на цифры, бегущие по плоским экранам мониторов, стучали по кнопкам клавиатур или многочисленных мобильных телефонов, отдавая приказы о покупке или продаже. Подключенные к электронным базам всех бирж мира, они отслеживали информацию и спекулировали на резком подъеме и падении цен на сырье, курсов валют, использовали данные о состоянии банков, предприятий и целых отраслей промышленности. Они командовали батальонами агентов, обязанных с точностью до секунды исполнять полученный приказ. Обитатели этой комнаты ежедневно играли миллионами евро. Иезуиты раньше своих собратьев из других религиозных организаций поняли, что современный человек преследует в жизни прежде всего экономические цели, поэтому тот, кто хочет отвоевать духовное лидерство на Земле во имя Христа, должен прежде завоевать этот мир именем денег. Здание на улице Гаргансьер было «ульем», «пчелы» которого работали над обогащением ордена иезуитов и организаций, входящих в сферу его влияния. Каждый этаж был отведен под отдельный департамент. Пресса и другие средства массовой информации, политика, теология, шпионаж, пропаганда, финансы, наука, молодежь, евангелизация… Информация о прошлом, настоящем и будущем человечества была здесь собрана, разобрана по косточкам и классифицирована. И при всем том легально этого центра не существовало. Он не принадлежал ни одному из официальных учреждений Церкви. Даже Ватикан не подозревал о его существовании, и пространные рапорты, в которых он так или иначе упоминался, никогда не доходили ни до Трибунала Апостолической Сигнатуры, ни до офиса кардинала — Великого исповедника, ни до офиса его регента, а тем более до Префектуры экономических дел Святого престола. Он не привлекал внимания ни одной из близких к папе Бенедикту XVI особ. Агенты-иезуиты и их союзники хранили тайну и разными методами мешали получать информацию ведомствам и организациям римской курии, помогающей папе исполнять свою верховную пастырскую миссию на благо и во имя служения Всемирной Церкви и отдельно взятых церквей.

Инесс даже не представляла себе, насколько могуществен орден Божественного спасения. Она не пыталась увидеть скрытую часть этого айсберга. Пока не пыталась. Для нее было важно знать и верить, что она действует во благо всех христиан, против «Opus Dei», «Легиона Христа» и всех оккультных сил, которые вышли на религиозную арену в середине XX века.

Урчали компьютеры, отцы-иезуиты изучали полученные данные. Инесс предоставила их этим расчетам и перешла в комнату, отданную под архив, которая была полна каталогов и папок. Там, встав между двумя стеллажами, она прошептала ключевые для второй половины своего прошлого слова в решетку еще одного переговорного устройства: «Flectamus genua».

«Помолимся на коленях»… Стоило прозвучать этим словам, как открылась бронированная дверь, за которой ее поджидал отец Иероним. В огромной комнате с закрытыми ставнями работали кондиционеры. Она занимала половину пятого этажа и когда-то была отдельной квартирой из семи комнат. Теперь же все перегородки были снесены, а на смену несущим опорам пришли железные столбы.

Отец Иероним очень редко покидал здание. Исключение составляли поездки в Рим на пасхальную неделю и на ежегодные собрания папского Института востоковедения. Он был похож на сидящую за столом мумию. Он старел, окруженный сказочными сокровищами. Инесс невольно сравнивала эту комнату с пещерой Али-Бабы, однако это собрание диковинок вот уже полвека не являлось результатом грабежей мирового масштаба. Эти ценные вещи были либо подарены, либо возвращены в собственность Церкви, либо спасены от хищников от археологии. Недавние поступления в основном были получены из Ирака и из стран Ближнего и Среднего Востока. Придет день, и они займут свое место в церквях, часовнях и монастырях. А еще — в мечетях и пагодах, поскольку сокровища, хранимые иезуитами, были не только христианскими. Более половины этого клада составляли мощи. Остальное — картины выдающихся мастеров, предметы культа, редкие издания Библии, Корана, древние глиняные таблички, свитки и манускрипты — христианские, еврейские, исламские и буддийские. Золото, вермель[27] и серебро сверкали в холодном свете осветительных приборов направленного действия. Бриллианты, сапфиры, изумруды, рубины и другие драгоценные камни расцвечивали звездами нагромождение вещей, среди которого жил руководитель ордена Божественного спасения.

— Добрый день, отче, я сделала то, о чем вы просили.

— Да благословит тебя Господь, дочь моя, ты преуспела в выполнении задания, — сказал он, когда она вынула из сумки шкатулку. — Присядь, — добавил иезуит, указывая Инесс на кресло.

Он встал из-за стола, подошел и уселся напротив нее перед маленьким низким столиком, на котором лежали средневековые распятия и три статуэтки индийской богини Кадру. Глаза его ни на секунду не отрывались от шкатулки.

— Я не знаю, правильно ли поступила, выполнив ваш приказ. На душе моей тяжесть греха, отче. И это со мной не в первый раз. Вы должны испытывать то же самое, и, наверное, это так и есть. Мне кажется, у нас с вами много общего. И вы и я совершаем предательство по отношению к Иисусу. Нет, это не совсем правильное слово… Но я не могу подобрать другого, которое бы более верно выразило мои чувства.

Иероним смотрел на нее, затаив дыхание, — восхищенный и расстроенный одновременно. Она слишком умна, слишком красива, слишком независима и слишком чиста помыслами, борясь за добро. И — увы! — она была права. Время от времени он отдавал себе отчет в греховности некоторых своих поступков, но никогда не боялся Божьего гнева. Много лет он глумился над десятью заповедями и вступал в сговор с Дьяволом ради достижения целей, в которых не было ничего христианского. Теперь он слишком стар, он давно пересек черту, за которой заканчивались душевные терзания и укоры совести. Раскаяние настигнет его после смерти. Выражение его морщинистого, исчерченного красными расширенными сосудами лица стало доброжелательным.

— У тебя нет повода для беспокойства, дочь моя. Господь одобряет наши действия. Работая на благо ордена, мы получаем от Всевышнего отпущение всех грехов.

— Позвольте в этом усомниться!

— Не сомневайся! Все твои будущие грехи прощены и отпущены уже сегодня. Наши епископы следят за этим с тех самых пор, как твоя мать прозорливо доверила нам твою судьбу. Если бы не мы, сегодня ты была бы креатурой «Opus Dei». Твой отец превратил бы тебя в проклятое существо, и у тебя были бы основания считать свою душу загубленной… Будь добра, передай мне шкатулку.

В комнате раздался звук кристальной чистоты. Казалось, все окружающие священника и монахиню священные предметы вдруг ожили: сверкнули драгоценные камни, вставленные в распятия, дароносицы и ковчеги, неощутимое дуновение подняло пыль над манускриптами. Но этот феномен был не настолько явственен, чтобы привлечь внимание находящихся в комнате людей.

Инесс прижала шкатулку к груди и вызывающе посмотрела в выпученные, с кровавыми прожилками глаза священника. Но и отец Иероним был не из тех, кто в подобной ситуации опускает взгляд.

— Пожалуйста, отдай, — повторил он тоном, не допускающим возражений.

— Что в ней такого важного для вас? — спросила молодая женщина, кладя шкатулку в протянутые к ней руки.

— Тебе это прекрасно известно. Не делай из меня идиота, сестра Инесс, — иронично откликнулся священник. — Ты ушла с кладбища в 3.45, в 4.03 припарковала свой «остин» на площади Колонель-Фабьен, а в 4.17 вошла в свою квартиру на улице Драгон, где на протяжении пяти часов имела возможность изучить — да чего там стесняться! — и сделать копии с записей в блокноте и на пластинках.

Лицо Инесс побелело, а кулаки сжались так, что хрустнули суставы. Она сгорала от желания ударить предателя прямо в хитрое лицо. И снова послышался хрустальный звон. На этот раз отец Иероним его услышал.

— Твой гнев пробуждает какого-то духа, — сказал он, беря в руки распятие, лишенное каких бы то ни было украшений, и направляя его поочередно на все четыре угла комнаты. — Спаситель хранит нас, — добавил он, перекрестившись.

Инесс креститься не стала.

— Да хоть дьявола! Мне все равно! И давно вы за мной шпионите?

— Никто за тобой не шпионит. Мы продублировали операцию. На случай, если у тебя не получилось бы. Наш агент шел за тобой по пятам.

— Вы думали, что я могу провалить задание? — удивилась Инесс, чья гордость испанки была уязвлена.

— Да… Это ведь кладбище… Смерть посещает его намного чаще, чем другие места. Она косит храбрецов, которые бросают ей вызов. У меня были бы большие неприятности, если бы мы потеряли тебя. Как бы я оправдался перед твоей матерью? Что бы написал в своем отчете? Что бы сказал на исповеди своему духовнику? Я даже боюсь подумать, что будет, если ты вдруг исчезнешь… Для ордена это было бы равнозначно катастрофе. Но, слава Господу, ты жива, а шкатулка невредима.

Цинизм отца Иеронима переходил границы разумного. Ему больше не было дела ни до чувств и эмоций молодой монахини, ни до хрустальных переливов, доносившихся откуда-то сверху. Он держал в руках свое новое сокровище. Изначально не планировалось, что эта шкатулка будет спрятана в могиле. В 1979 году Иероним сделал это, подчиняясь приказу руководителя ордена Божественного спасения монсеньора Бриса Бюшанана, который счел за лучшее не использовать тайны понтификов.

«Чтобы не ослаблять Церковь» — таков был девиз того времени. И все же монсеньор Бюшанан, которого посвященные последнего крута именовали тайным епископом, с приходом к власти Бенедикта XVI передумал. Вначале он, принимая во внимание политическую ситуацию и конфиденциальность информации, склонялся к решению действовать легальными путями, пытаясь объединить протестантские христианские течения, которые пребывали в оппозиции к реакционной папской власти. А потом произошло следующее: «Opus Dei» получил официальное признание, когда 17 мая 1992 года Иоанн Павел II под своим золотым балдахином в сопровождении трехсот епископов на площади Святого Петра канонизировал Хосемарию Эскрива. Десятью годами ранее папа дал «Opus» статус своей личной прелатуры, отодвинув орден иезуитов на второе место. В свою очередь, благодаря силе фанатизма и укрепившимся позициям на Американском континенте «Легион Христа» приблизился к вершине ватиканской иерархии. Но враги иезуитов давно уже действовали вне легального поля. В настоящий момент они готовились искоренить в зародыше новую религию, используя невиданные ранее финансовые, военные и научные средства. Их методы ничем не отличались от методов борьбы, применяемых нацистами.

— Ты ведь читала запись в папском блокноте и тексты на бронзовых пластинках? — спросил священник, вынимая длинный шплинт.

— Да.

— И к какому выводу пришла?

Он открыл крышку. Глаза его расширились. Сердце забилось быстрее. Ощущение было необычным, но таким же, как и много лет назад, когда он впервые увидел черный блокнот с изображением серебряной чаши.

— Речь идет о какой-то закодированной информации.

— Совершенно верно, — сказал святой отец, трясущимися пальцами открывая блокнот. — Подумать только, его держали в руках Павел VI и Иоанн Павел I! Я сам просматривал его восемнадцать лет назад, не получив на то разрешения, но ничего не понял. Знай, что к блокноту прилагались документы. Если быть точным, пять досье, которые отец Михаэль мне так и не отдал.

— Отец Михаэль?

— Михаэль работал в библиотеке Ватикана при Павле VI. В его обязанности входили поиск и перевод оригинальных церковных текстов. Он был нашим самым талантливым исследователем. Когда Иоанна Павла I убили, он передал нам блокнот, но без папок.

Инесс нахмурилась. Сцена убийства папы часто являлась ей в кошмарных снах. Она считала, что «Opus Dei» причастен к этому преступлению. Во сне она видела, как отец склоняется над ложем папы, как вонзает иглу шприца со смертоносным препаратом в вену этого святого человека… Теперь она знала, что сны ее обманывали. «Opus» не имел отношения к этому убийству, но тем не менее воспользовался им, чтобы при помощи денег и иными способами добиться избрания Иоанна Павла II.

— А что было в этих досье?

— Об этом нам почти ничего не известно. Сведения скудные, и почерпнуты они из рассказов сестры, которая когда-то была ассистенткой папы.

— Сестры Винченцы…

— Да. Документы, содержавшиеся в тех папках, тоже были закодированы, и код связан с кодом записей блокнота. Повторю, что речь идет не о фактах, а о предположениях. О теоретическом обосновании факта, что имя Божие вписано в наши ДНК, но не в полном молекулярном объеме. Полное имя запечатлено в ДНК Сына Человеческого. Иисус не был человеком в обычном понимании этого слова, или, если пойти от противного, мы, люди, не были сотворены по образу и подобию Божьему.

Слова руководителя ошеломили Инесс. Не дав ей времени опомниться, он заговорил жестко:

— А вот что мы знаем наверняка, так это то, что восемь ученых, которые работали над созданием этих документов во французском городке Сен-Луи, недалеко от Базеля, были убиты в период с 1980 по 1982 год. Мы отдаем себе отчет в том, что сведения, содержащиеся в этих документах, устарели ввиду значительного прогресса квантовой механики, генетики и информатики, но только с их помощью можно разгадать тайну блокнота. Эти документы принесли нам много бед. Их надо уничтожить!

— Вы уверены в том, что они не были уничтожены?

— Мы хорошенько расспросили сестру Винченцу вскоре после ее отъезда из Ватикана, когда о смерти папы уже перестали говорить. Она подтвердила, что передала блокнот и папки с документами отцу Михаэлю, который бежал во Францию, преследуемый по пятам легионерами Христа и шпионами «Оpus Dei». Твой отец, да простит его Бог, командовал вооруженным отрядом нумерариев «Дела», отправленным на Сент-Бом. Что там случилось? Мы не знаем. Все наши враги, за малым исключением, были волшебным образом убиты, а нашему храброму Михаэлю удалось бежать, и мы встретились с ним в Париже. Он вручил мне блокнот, а я передал ему средства, необходимые для того, чтобы исчезнуть.

Инесс не стала скрывать, что слова священника задели ее за живое. Ее отец командовал вооруженным отрядом… Впрочем, это ее не удивило. Хуан рассказывал ей, что в прошлом был активным агентом «Opus Dei». Она огорчилась по другой причине: она чувствовала, что связана с ним более тесно, чем когда-либо, посредством тайн, содержащихся в блокноте. Она продолжила диалог, не теряя присутствия духа:

— Где он сейчас, этот отец Михаэль?

— Там, где тебе предстоит его разыскать. Где-то в джунглях Дариена, между Панамой и Колумбией.

— Я не собираюсь возвращаться в Южную Америку!

— Считай это туристической поездкой, сестра. Я предлагаю тебе приятную прогулку в страну орхидей и попугаев.

— Вы мне уже говорили нечто подобное, когда отправляли в тренировочный лагерь иезуитов на Юкатан, который на поверку не уступал солдатским лагерям Иностранного легиона в Гвиане. А потом вы расхваливали мне красоты Никарагуа и Эквадора, богатства Перу… Во время каждой поездки я сталкивалась с насилием, ужасами, вела во имя Господа и в интересах ордена переговоры с людьми, стоящими на стороне Дьявола! Моя душа страдала от этого, на моем теле сохранились шрамы, полученные при выполнении тех миссий, моя вера колеблется, когда я оцениваю все, что совершила незаконного, презрев евангельские нормы морали. И я говорю себе, что становлюсь все больше похожей на своего отца! Вот итог моей работы на вашей стороне!

Отец Иероним благосклонно внимал ее словам. Он сделал нечто, чего никогда не делал раньше: отложив блокнот, перегнулся через маленький столик и взял Инесс за руку.

— Мне понятно твое волнение, но тебе не следует корить себя. Твоя душа чиста, как и прежде. Все святые сражались со злом, прежде чем достигнуть Божественного света. Как можно измерить глубину нашей веры, если мы не узнаем, что такое грех? Из всех испытаний, которым мы тебя подвергли, ты вышла более сильной. Ты — на пути, доступном лишь избранным. Выполни это задание, сделай еще один шаг на трудном пути к свету!

Инесс была взволнована. Он сжимал ее пальцы, передавая ей жар своих рук. Но не жар своей веры. Голос священника был по-отечески ласковым, но расчет, проглядывавший в каждом слове, выдавал истинные цели. Убежденность в своей правоте в его голосе тем не менее присутствовала, поскольку Иероним искренне восхищался святыми, которым удалось побороть все соблазны.

— Почему вы хотите послать именно меня?

— Во-первых, потому что ты прежде всего испанка, а уже потом француженка. Ты умеешь говорить с колумбийским, мексиканским и перуанским акцентом. Ты прошла хорошую школу и одолеешь все трудности жизни в джунглях и пустыне. А еще — ты никогда не пасовала перед противником и достигала успеха там, где наши самые натренированные иезуиты терпели поражение. Кто может сделать это лучше тебя, кто, кроме тебя, может противостоять…

Он сильнее сжал ее пальцы, сделал глубокий вдох и приблизил свое лицо к лицу девушки:

— Твоему отцу!

— Моему отцу?

— Прелат «Opus», Хавьер Эчеваррия Родригес, отправил Хуана Кальдерона на поиски отца Михаэля.

— Откуда у вас такие сведения? «Opus Dei» — самая засекреченная и параноидальная организация в мире!

— У нас есть высокопоставленные агенты в «Деле» и среди близкого окружения папы Бенедикта XVI. Папа решил в зародыше задавить любую попытку пересмотреть церковные догмы. В Ватикане ведутся разговоры об искоренении эволюционистских доктрин, уничтожении всех документов, противоречащих Евангелиям и официальной истории Церкви, об унификации деятельности всех религиозных орденов, в особенности нашего. Папа прислушивается к мнению членов «Opus Dei», самыми видными из которых на сегодняшний день являются Хоакин Наварро-Вальс, пресс-секретарь и руководитель пресс-службы Ватикана, а также член Папского совета по интерпретации законодательных текстов и непосредственный советник папы Хулиан Эрранц Касадо и Анжело Содано, государственный секретарь и номер второй в иерархии Святого престола… Да-да, раковые клетки «Opus Dei» проникли в самое сердце католического мира. Их сотни — кардиналов, епископов, священников, мирян, действующих винтиков в системе Рима, не говоря уже о легионерах Христа, широко задействованных в деле, о котором мы ведем речь. Можно сказать, что Бенедикт XVI и его союзники открыто объявили нам войну. Они не остановятся перед тем, чтобы спровоцировать исламский мир, только бы усилить свою власть, вовлекая Запад в новый крестовый поход. Мы не позволим, чтобы их действия оставались безнаказанными! Нам нужно выиграть время, сестра Инесс… Время, понимаешь? Потому что мы еще не готовы начать сражение.

— Я не знаю вашей конечной цели.

Отец Иероним отпустил пальцы Инесс и поднес руку к своему подбородку. На лице его отобразилось беспокойство. Он прикидывал, стоит ли удовлетворить любопытство молодой женщины. Но в противном случае может ли он требовать, чтобы она рисковала жизнью? Хотя он не имеет права открывать ей некоторые вещи… Для этого понадобится мандат Совета ордена Божественного спасения, возглавляемого монсеньором Бюшананом. А как раз он не слишком-то доверяет сестре Инесс. Но время не ждет… Иероним решил обойтись без согласия Совета и тайного епископа.

— Хорошо, — сказал он, — я дам тебе кое-какие ключи. Иди за мной, нам предстоит спуститься в подвал.

— В подвал?

— Да. Это здание — не более чем видимая часть огромного айсберга.

Низкая дверь, ведущая в подвал, была оснащена простым замком, открывшимся бесшумно. К удивлению Инесс, здесь не было какой-либо особой защиты, хотя она начала было думать, что священник ведет ее в помещение, находящееся под неусыпным надзором. Иероним щелкнул старинным фарфоровым выключателем. Слабый желтоватый свет осветил лестницу со стертыми ступенями, спиралью уходившую под землю. Запах плесени и пыли достиг ноздрей Инесс. В мозгу закружились воспоминания. Ей вдруг показалось, что случилось что-то ужасное, и теперь духи ждут ее под землей…

Что таит в себе это подземелье?

Четырьмя метрами ниже ее глазам предстало подвальное помещение, имеющее форму буквы «Т». Сотни винных бутылок старели здесь на деревянных стеллажах, по углам трухлявели какие-то корзины и ящики. Отец Иероним повернул налево и прошел вглубь комнаты, к металлическому шкафу.

Он нажал на какую-то кнопку, и шкаф стал медленно поворачиваться вокруг своей оси, уходя в стену. Показалась вторая лестница.

— Это еще не основной вход, — сказал он.

— А куда ведет эта дверь?

— В глубины древних катакомб. С этот момента ты связана со мной узами тайны.

Инесс показалось, что они спустились метров на тридцать. Ей никогда не доводилось бывать в подземельях Парижа. Когда-то люди брали здесь камни для строительства домов, а потом заполнили образовавшиеся подземные пустоты трупами и скелетами, когда в целях ассенизации городские кладбища были уничтожены. Подземелья были объединены в разветвленную сеть, располагавшуюся под сетью канализаций и метро и соединявшую между собой многие памятники, церкви и государственные учреждения.

Проход был загорожен полированной стальной дверью. Блеснул не подверженный ржавлению металл. Сбоку виднелась какая-то коробка. Иероним открыл ее и встал так, чтобы его лицо оказалось перед линзой камеры. Почти тотчас же, после анализа радужки посетителя, дверь открылась. Такая современная система охраны ошарашила Инесс. Иезуиты были верны своим традициям. Они всегда на шаг опережали остальные ордены. Из восемнадцатого века она шагнула в двадцать первый.

От древних катакомб ничего не осталось. Коридор, в котором они оказались, состоял исключительно из прямых углов и гладких стен, покрытых белым пластиком. Через прозрачные панели сюда поступал голубоватый мягкий свет.

— Ты находишься в сердце ордена Божественного спасения, — сказал Иероним, увлекая ее за собой по направлению к перекрестку. — Все началось во времена Французской революции, когда нашим братьям с помощью сульпицианцев удалось спрятаться и избежать гильотины. Скрываясь от врагов Христа, мы оценили преимущества, которые можно было извлечь из этой ситуации, и в течение двух столетий старательно трудились, чтобы сделать это место неприступным, изолировав его предварительно от других подземелий. В начале пятидесятых, принесших с собой холодную войну, было принято решение модернизировать этот центр и сделать невозможным его обнаружение. Нелегко было скопировать чертежи убежищ Елисейского дворца, построенные на случай атомной войны мудреные системы защиты американского и русского посольств, тем более что даже среди иезуитов мало кто был посвящен в наши секреты. Мы прибегли к хитрости, нашли обходные пути, ведущие к пяти основным входам в центр. Архитекторы, подрядчики, инженеры, каменщики — все как один иезуиты — поклялись хранить тайну. Сюда, дочь моя, — указал он направление, когда они достигли развилки.

В новый коридор, пошире, выходили стеклянные двери пяти комнат. Они позволяли видеть мужчин и женщин в белых халатах — склонившихся над микроскопами, жонглирующих пробирками, внимательно следящих за мириадами цифр на мониторах сложных устройств. Здесь тоже царствовали компьютеры, помогая исследователям на каждом этапе работы. Инесс задалась вопросом, чем именно заняты люди в этих лабораториях. Иероним остановился перед одной из дверей и обернулся к своей протеже:

— Эти отделы появились здесь недавно. Они были созданы, когда «Opus Dei» при помощи своего могущественного верховного нумерария Рассела Шоу, пресс-секретаря организации «Рыцари Колумба», основал МАФ — Международную академию философии в Шаане, что в княжестве Лихтенштейн. Ее создание подтолкнуло «Opus» к изучению биоэтики, генетики и применению передовых технологий. Естественно, «Дело» вступило в «научные соревнования» намного раньше. Продолжительное время они вкладывали средства в многочисленные университеты и даже учреждали собственные. Первый университет «Opus» увидел свет в испанской Памплоне в 1952 году. Я говорю об Университете Наварры. Ему подобные учебные заведения позже появились и в других католических странах. Как видишь, дитя мое, у нас были основания для волнений. Члены «Opus Dei» делают все возможное, чтобы получить верховную власть. Они повсюду! Даже в Риме появился Папский университет Святого Креста и Независимый биомедицинский университет. С появлением последнего перед «Opus Dei» открылась возможность координировать научные исследования, особенно в области медицины. Известные люди — нумерарии и супранумерарии — привлекают в ряды организации лучших студентов…

Кровь ударила отцу Иерониму в голову. Ему явилось апокалипсическая картинка из будущего: миром правят ученые и финансисты, направляемые папой и горсткой избранных, а все, что имеет отношение к семье, сексу и другим человеческим ценностям, пребывает под их жестким контролем. Инесс упивалась его словами. Они усиливали ее отвращение к «Opus».

— «Легион Христа» не замедлил присоединиться к гонке, так что неисчислимо количество институтов, фондов, лабораторий и полувоенных группировок, основанных самыми влиятельными членами этой организации.

— Но какие цели, кроме захвата власти, они преследуют?

— Они хотят зарабатывать огромные деньги, поработив человечество.

— А вы?

— Усовершенствовать человека посредством послания любви Иисуса Христа.

Инесс не была в этом уверена. Иезуиты тоже зарабатывали колоссальные суммы. К реальности ее вернул шум механизмов, донесшийся из комнаты, перед которой они остановились. Иероним предложил ей войти. Глазам ее предстало невероятное зрелище: четыре старинных ткацких станка и столы для шитья занимали четвертую часть просторного помещения. Частичка Средневековья… Фрезеровальные, сверлильные станки и автоматические токарные станки на подставках, верстаки у стен — такова была «меблировка» оставшейся части комнаты. Все станки были подсоединены к компьютерам. Две женщины работали за ткацкими станками. К ним и направился Иероним.

— Это сестры Анна-Лиза и Иветта.

— Здравствуйте, отче, — хором сказали женщины, оборачиваясь.

— Здравствуйте, дочери мои. Познакомьтесь с сестрой Инесс.

Их усталые взгляды сконцентрировались на гостье, одетой в форму их ордена. Инесс кивнула в знак приветствия. На женщинах были голубые халаты, и внешне ничто не выдавало в них монахинь. Черные волосы Анны-Лизы укрывали спину, достигая талии. Губы сестры Иветты блестели, покрытые карминно-красной помадой. Как и Инесс, их разыскали и приняли в орден после продолжительных разведывательных мероприятий, проводимых не только на территории Франции, но и за ее пределами. Было несложно убедить их руководство отпустить подчиненных служить во благо дела Божьего. Анна-Лиза прежде была клариссинкой-капуцинкой, Иветта — визитандинкой. Они вернулись к своим станкам. Инесс рассматривала эти устройства, пытаясь понять, зачем они установлены в этом ультрасовременном исследовательском центре. Отец Иероним пришел ей на помощь:

— Это точная реконструкция ткацких станков, использовавшихся в Иудее и в Палестине в I веке нашей эры. С их помощью мы воспроизводим фрагменты льняных и хлопчатобумажных тканей, идентичных античным образцам. В основном сестры ткут полотна саржевого плетения с зигзагообразным рисунком, напоминающим рыбий скелет, но владеют и другими архаичными техниками. Должен признать, они достигли совершенства в деле воссоздания античной одежды.

Инесс была заворожена тем, что слышала и видела. Пальцы мастериц бегали по коричневатым льняным нитям, перекрещивая и уплотняя их. Ткань обретала форму. Так же, как и две тысячи лет назад.

Холодок пробежал по коже Инесс.

Как во времена Иисуса…

Она уже догадывалась, что услышит.

— Буду с тобой откровенен. Мы воспроизводим святые реликвии, которые были на теле Иисуса в день Страстей Господних.

У сестры Инесс вырвалось удивленное восклицание:

— Что?

— Но до сегодняшнего дня нам так и не удалось… Как же это сказать… Да! Не удалось их клонировать.

Иероним взял ее за локоть и провел в подсобное помещение, снабженное кондиционером и герметично закрывающейся дверью. Здесь на широких полках были аккуратно разложены десятки одеяний и отрезов ткани, причем каждая вещь имела пластиковый ярлычок с указанием ее характеристик.

Инесс застыла. В куске ткани, лежащем на длинном алюминиевом столе, она узнала Туринскую Плащаницу. А рядом в стопке их было… около дюжины.

— Это поразительно, не так ли?

— Да, — прошептала она.

— Ты можешь рассмотреть их поближе, потрогать. Это всего лишь рабочие образцы.

Она не осмеливалась. Руки ее дрожали. Это были всего лишь копии, но легенда, окружавшая Святую Плащаницу, в свое время произвела на Инесс огромное впечатление. Родители Инесс с горячностью обсуждали историю Плащаницы в те времена, когда большинство людей еще не знали о ее существовании. Вместе с сестрами своего ордена Инесс совершила паломничество туда, где с 14 апреля по 18 июня эта реликвия была впервые открыта для обозрения. Она вспомнила, как страстно молилась, преклонив колени перед реликвией, вспомнила, какое на нее снизошло блаженство. Разве нашелся бы хоть один христианин, не мечтавший прикоснуться губами к священным отметинам, оставленным на ткани телом Иисуса Христа? Больные, паралитики, слепые — все человеческие существа, разбитые болью, чьи разум и тело ежесекундно подвергаются испытаниям, желали завернуться в нее и выздороветь.

И вот он здесь, этот чудотворный покров, и она боязливо и с благоговением смотрит на него…

Иероним взял верхний кусок ткани и расстелил его на полу, словно торговец коврами, демонстрирующий покупателю свой товар.

— Она и не пахнет святостью. Это простой кусок льняного полотна, и отметины на нем оставили умелые руки наших экспертов-фальсификаторов.

— Они совершенны, — запинаясь, проговорила Инесс, разглядывая другую плащаницу, лежащую на столе. Потом взгляд ее вернулся к той, что была расстелена на полу.

Она не заметила ни малейшей разницы. Без сомнения, каждый отрез ткани имел длину 4,36 и ширину 1,10 метра, как и оригинал. На саване были отпечатки тела, которое в него заворачивали. Кроме того, ткань имела искусственно воссозданный рыжеватый оттенок, который в естественной среде появляется вследствие долговременного окисления льняного волокна. На месте были и двойные ряды темных пятен, перемежающихся треугольниками, — отметины, оставленные пожаром 1532 года в Шамбери. Инесс много знала о святой Туринской Плащанице. Как и большинство верующих, она не согласилась признать результаты радиоуглеродного анализа на содержание изотопа С-14, проведенного в 1988 году. Однако вид этих подделок заставил ее засомневаться в подлинности оригинала.

— Как вам удалось добиться такого совпадения? — спросила она, подходя ближе к столу.

— Существует масса способов воспроизведения отпечатков человеческого тела с помощью природных или химических веществ. Неискушенный взгляд видит очертания тела худощавого мужчины ростом 1,78 метров, его бороды и длинных волос. Если приложить любой из этих саванов к Туринской Плащанице, все линии и пятна совпадут с точностью до сотой доли миллиметра. Компьютеры вкупе с оптическими приборами сослужили нашим мастерам-лаборантам хорошую службу. И все же в волокнах оригинального полотнища содержатся бесконечно мелкие частицы. Вот эти-то необычные молекулы представляют для нас реальную проблему, поскольку были обнаружены учеными, которые их подсчитали и указали эти данные в отчетах для папской комиссии в 1988 году. Иоанн Павел II хотел доказать аутентичность реликвии… Ах, дочь моя! Очень трудно создавать подделку, куда более подлинную, чем сам подлинник! На сегодня признаны соответствующими действительности следующие результаты научных исследований: Святая Туринская Плащаница датируется XIV столетием, но мы можем подтвердить, что она была, судя по всему, обогащена изотопами С-14 вследствие высокой температуры, пострадав во время пожара в Шамбери в 1532 году. Под воздействием огня ткань «помолодела» на несколько веков. По мнению профессора Дмитрия Кузнецова, с которым мы проводили совместные исследования, сегодня у нас есть все основания полагать, что в Святую Плащаницу действительно был завернут труп человека в первом веке в Иерусалиме или близ него.

Отец Иероним перевел дыхание и довольно улыбнулся. Он прекрасно владел этой темой. Реликвии открыли ему все свои секреты. Он мог бы составить энциклопедию, описав их истории. Инесс слушала его очень внимательно, пытаясь запомнить каждую деталь и удивляясь то и дело могуществу ордена Божественного спасения, который получил доступ к наиболее ревностно охраняемым тайнам Ватикана. Сколько шпионов иезуиты внедрили в окружение папы? На этот вопрос отец Иероним ей никогда не ответит.

— Иерусалим… В нем корень наших проблем. В этом святом городе был распят наш Господь.

По ходу пояснений его руки двигались по копии плащаницы.

— На Туринской Плащанице, в местах, сохранивших отпечатки носа, коленей и ступней, мы обнаружили следы карбоната кальция, источником которого являлся травертин — известняковый туф, использованный при постройке древнего Иерусалимского храма. Плюс к этому в волокнах ткани присутствуют пятьдесят восемь разновидностей пыльцы, двадцать восемь из которых были идентифицированы как характерные для растений, цветущих в Иудее в весенний период. Что до крови казненного, то она относится к группе АВ, или четвертой. Об этом я расскажу позже. А пока вернемся к травертину и пыльце. Помимо них на темных местах, находившихся напротив стигматов, был обнаружен порфирин, метгемоглобин, альбумин, серум и, что еще интереснее, билирубин.

— Билирубин?

— Билирубин — вещество, повышенное содержание которого обнаруживают в крови тех, кто, к примеру, перенес жестокую боль. Теперь ты понимаешь, дочь моя, почему мы, не будучи в состоянии взять все эти вещества в правильной пропорции, не можем создать точную копию Святой Плащаницы. По крайней мере, пока не можем. Это вопрос нескольких недель, а может, месяца.

Инесс удалось преодолеть свои опасения: она прикоснулась к плащанице. Ощутила структуру ткани. Она была жесткой, а не мягкой. Мест, отмеченных пятнами, она касаться не стала. Слишком много предрассудков все еще жило в сердце. Не навлечет ли она тем самым на себя несчастье? Не совершит ли смертный грех? Отец Иероним только что открыл перед ней врата сумеречного мира ордена Божественного спасения, так же, как ее собственный отец в свое время открыл мир «Opus Dei». Похоже, для служения Господу оба они выбрали извилистый путь. Но впереди ее ожидали новые удивительные открытия.

— Зачем вам поддельные плащаницы?

Иероним посмотрел на нее внимательно, губы его сжались в тонкую линию. Руки его комкали ткань плащаницы. Мысленно он прикидывал, способна ли она принять правду. Какую тяжесть сможет вынести ее совесть без того, чтобы принять решение навсегда отказаться участвовать в делах ордена Божественного спасения? Инесс с нетерпением ожидала ответа. Взгляд его утонул в ее черных, огромных глазах. Эти глаза не умели прощать. В них он, казалось, читал свой смертный приговор.

— Повторяю тебе, дитя мое, мы не сошли с Божественного пути. Существует множество путей постижения Божественной Истины и множество способов вынести Божественные муки. Крестный путь…

— Довольно уверток, отче! — оборвала она его речи. — Зачем нужны эти подделки?

— «Подделки»! Да вся подсобка заполнена подделками, — злорадно сказал он, широким жестом указывая на хранящиеся на полках вещи. — Десятки миллионов евро вложено в программу воспроизводства главных реликвий христианского мира, ведь нас интересует не только этот кусок ткани с образцами биологических жидкостей нашего Господа Иисуса Христа. Святая Мария Магдалина, апостолы, мученики и просто известные люди включены в нашу программу. И поверь мне, началу исследований предшествовал продолжительный «суд совести», бурные совещания, споры. Некоторые святые отцы покинули орден, предав нас анафеме. Но разве можем мы уступить первенство в области науки, которой мы всегда уделяли большое внимание, «Opus Dei» и «Легиону Христа», отодвинувших нас на третье место по уровню получаемого от Церкви финансирования? Должны ли были мы позволить нашим врагам возродить из пепла ужасную святую инквизицию? А ведь эта идея дремлет в умах участников Конгрегации Доктрины Веры. Я вижу твое беспокойство и понимаю его причины. Я с пониманием отнесусь к твоему решению покинуть орден, но не думаю, что до этого дойдет. Следуй за мной!

Они вышли из подсобки. Отец Иероним направился в тот угол мастерской, где работали трое мужчин. Один полировал нос черной статуэтки Богородицы, второй вводил данные в компьютеризированный станок, на ось которого было насажено ореховое полено, третий смешивал цветные жидкости в пробирках. Грубо сработанная статуэтка ожидала резца, который обещал сделать ее прекрасной, воплощающей скорбь. Возле микроскопа лежала груда медальонов и других украшений. На блюдах из нержавеющей стали покоились черепа, берцовые кости, позвонки и кости пальцев, весьма похожие на мощи святых, бережно хранимые в раках соборов, базилик, церквей, аббатств и монастырей.

Инесс больше ни о чем не спрашивала Иеронима. Она достаточно много узнала о работе этой необычной лаборатории. Они вышли в общий коридор, миновали несколько развилок. Двое иезуитов в темных костюмах с вышитым на спинке пиджака серебряным крестом, встретившиеся им на пути, смиренно поздоровались с отцом Иеронимом. Инесс почувствовала, что они его боялись. Это были единственные члены ордена, которых они здесь встретили. Уровень пола коридора плавно понижался. Они шли по нему вот уже четверть часа, пока наконец не очутились в пещере со стенами из природного камня. Интересно, сколько отсюда до поверхности земли? Сто метров? Сто пятьдесят? Свет неоновых ламп отражался от черной поверхности небольшого озера. В стенах располагались семь металлических дверей. На каждой была начертана буква греческого алфавита медно-красного цвета. Инесс мысленно соединила их и перевела получившееся слово: «Христос». Она попыталась соединить элементы головоломки.

«В переводе с греческого это «помазанник»… Нет, во множественном числе: «помазанники»», — размышляла она.

Иероним направился к пятой двери. Здесь ему снова пришлось открыть цифровой замок.

— Мой командный пункт, — сказал он, пока дверь с шипением открывалась.

Система автоматического освещения наполнила мягким светом комнату, не имевшую ни малейшего сходства с комнатой в доме на улице Гаргансьер. Оформленная в футуристическом стиле, функциональная, наполненная предметами из холодных, мудреного происхождения материалов, эта комната напоминала центр управления полетами космических кораблей или генеральный штаб, откуда осуществлялось стратегическое командование армией. Перед столом, возле которого возвышалась тумба с парой устройств управления, утыканных выключателями, колесиками и сигнальными лампами, были помещены три гигантских размеров плазменных экрана. На двадцати экранах поменьше, которыми были увешаны стены справа и слева от стола, отображались цифры люминесцентных цветов — зеленого, желтого, оранжевого и красного. Но внимание Инесс было приковано к большим экранам.

Два из них были включены. На одном была картинка планисферы, усеянной светящимися точками. На другом демонстрировалась видеозапись: пешеходная улочка, которая была хорошо знакома сестре Инесс. По ней передвигались, смешиваясь с людьми в светской одежде, вооруженными фотоаппаратами и видеокамерами, многочисленные священники. Это место было весьма любимо туристами.

— Это прямое включение, — сказал Иероним.

— Одна из улиц Ватикана? — предположила она.

— Именно. Это улица Паломника. Слева — Ложе, глубже, справа — часть стены типографии «Полиглот».

План Ватикана с его улочками, садами, статуями и благородными зданиями возник у нее в памяти. Она много раз бывала в Риме ради собственного удовольствия или для того, чтобы встретиться с братьями по ордену.

— Мы подключились к службе видеонаблюдения Ватикана, — продолжал Иероним, прокручивая какое-то колесико.

На экране, сменяя друг друга, появлялись улица Гувернора, пинакотека, лестница Браманте, Тевтонский колледж. Глаза камер проникали в самые потайные уголки священного города, нарушали приватность внутренних помещений общественных зданий. На мгновение перед ней промелькнула капелла Михаила Архангела в соборе Святого Петра. Наконец изображение остановилось на площади Святого Петра. Иероним повернул колесико, задержавшись ненадолго взглядом на лице сестры-африканки, стоявшей на коленях перед обелиском из Гелиополя, увенчанным большим металлическим крестом, содержащим в себе раку с частичкой подлинного Креста Господня. Монахиня, казалось, впала в транс, прочтя надпись на памятнике, гласившую: «Вот Крест Господень. Бегите, силы зла. Лев из племени Иуды побежден. Христос одержал победу. Христос правит. Христос повелевает. Да защитит Христос свой народ от любой напасти».

— Будущее Церкви неразрывно связано с реликвиями, — сказал Иероним.

Он включил третий экран, ввел данные и щелкнул на какой-то папке. На экране появилось античное одеяние в формате 30. Инесс никогда его прежде не видела.

— Это святая туника из Аржантёйя, — сказал иезуит, нажимая на клавишу, чтобы на экране появился текст.

«Бесшовная туника, которую солдаты разыграли между собой у подножия Креста Господня, была подарена византийской императрицей Ириной франкскому королю Карлу Великому в 800 году. Тот отдал ее на хранение своей дочери Теодраде, которая посвятила себя Богу в аббатстве города Аржантёй. В наши дни хранится в аржантёйском соборе Святого Дионисия».

— Эта туника была на Господе нашем до момента распятия. Мы подвергли ее анализу и обнаружили кровяные тельца, которые выделились после продолжительного замачивания фрагмента ткани в физиологическом растворе.

На месте первого текста появился второй. Инесс постаралась его запомнить.

«Кровь, выделившаяся из раны на плече Иисуса вследствие травмирующего контакта с крестом, растеклась по участку доски размером 15 на 15 сантиметров. В малом количестве кровь также обнаружена на передней части туники. Эти мелкие пятнышки крови могли появиться вследствие прилегания ткани к ранам, нанесенным кнутом. Этой крови вполне достаточно, чтобы выделить ДНК Христа».

— Вы хотите выделить ДНК нашего Спасителя Иисуса Христа? — возмутилась Инесс.

— Да. Мы хотим получить генетический код Бога. — Ответ отца-иезуита прозвучал резко. — В 1983 году наши исследования ДНК Христа провалились. Мы не имели необходимых знаний и оборудования, чтобы определить этот код.

— Епархия дала вам разрешение исследовать святую тунику?

— Нет. Мы ее украли.[28]

— Украли?

— Это был единственный выход. Отец Гюйар, которому было поручено хранить ее в соборе Святого Дионисия, пребывал в большом затруднении, когда мы вернули ее двумя месяцами позже, приказав держать это в секрете. Через несколько недель мы снова ее позаимствуем, чтобы выделить Божественную ДНК, но никто ничего не заподозрит, потому что мы заменим оригинал копией. В нашем распоряжении несколько копий. Другие реликвии также подвергнутся замене, чтобы мы имели возможность сравнить результаты исследований.

— То, что вы намереваетесь сделать, — смертный грех!

— Мы намереваемся спасти христианский мир, дочь моя! И ты поможешь нам в этом монументальном труде, отправившись на поиски отца Михаэля. Ты привезешь его сюда вместе с тем, что он от нас своевольно спрятал.

— Спрятал?

— Да. Речь идет об очень важном документе. Больше я ничего тебе сказать не могу.

Ежедневно Бенедикт XVI размышлял о своем ошеломительном могуществе, своей с каждой минутой растущей власти, своей политической роли мирового масштаба. Время крестовых походов давно прошло, но он часто о них мечтал, когда подолгу смотрел на толпу, собравшуюся на площади Святого Петра. Время от времени он поднимал взор к небу, призывая в свидетели Господа. Армия верующих слушала его, упивалась его благими речами — сдержанные, застывшие, со сложенными в молитвенном жесте руками люди, преисполненные надежды. Он выбрал имя Бенедикта, напомнив всем, что Бенедикт XV на пороге Первой мировой показал себя апостолом мира, но втайне думал о своем сходстве с Бенедиктом XIII — папой-воином, сражавшимся с завоевателями-сарацинами, а позднее установившим правила целибата для священников, и с Иннокентием III, организовавшим Крестовый поход против арабов в Испании и заключившим союз с Тевтонским орденом ради распространения христианства на Балканах.

Бенедикт XVI не спал. Он работал над проектом реформирования мессы. «Вернуться к латыни — все равно что вернуться к святому», — говорил он себе. И писал в своем блокноте: «Не имеет значения, что большинство верующих не понимает латыни. Язык Церкви возымеет магическую власть над умами».

Если говорить о папах, правивших с 1900 года, он был самым умным. Мир, несмотря на величайший прогресс науки и появление немыслимых технологий, нуждался в суевериях, оккультизме и мистицизме. Он, педантичный хранитель доктрины Веры, удовлетворит все аппетиты. Он постоянно держал в голове последние слова, сказанные Иисусом ученикам в день своего воскресения: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам». Христианство вошло в мир, сознавая свою глобальную миссию. Христиане с самых первых дней уверовали в свою обязанность возвестить о вере всему человечеству. Сегодня они забыли об этом обязательстве.

«Нам следует вернуться к истокам, — думал он. — Мой долг — изменить мышление моих современников».

Папа вздрогнул. Иногда осознание, какая власть ему дана, беспокоило его. Он желал единственно быть орудием в руках Провидения, но гордыня понукала его действовать согласно собственным воззрениям. В его подчинении пребывало более миллиарда христиан. Миллиард! Его темперамент Овна — он родился 16 апреля 1927 года — стимулировал жажду завоеваний. Пальцы папы разжались, ручка упала на блокнот. Мечты о величии захватили его разум. Он смотрел в ночь через окно. В этот час в славном городе Христа было темно, хотя светили фонари, расставленные вдоль узких улиц и на площадях, кое-где освещенные окна бросали на улицы пятна света. Бенедикт мысленно вернулся в свою крошечную келью в семинарии в Фрайзинге, где он до боли в глазах читал произведения Достоевского, Гертруды фон Ле Форт и писателей, чей гений преодолел забвение истории. Позднее в Мюнхене он делил свое свободное время между Ницше и святым Августином. Он много думал об этих великих людях, на трудах которых был воспитан, ища в этих трудах знаки Божественного предзнаменования.

Тени двигались по барочным фасадам Ватикана. В бренном мире папе нечего было бояться. Сотни агентов обеспечивали безопасность папского города и подступов к нему. Электронные глаза камер то и дело встречались, проникая в каждый закоулок, пробегали по аллеям парков. Швейцарская гвардия была предана ему душой и телом. Ему не грозила участь Иоанна Павла I. И все же не учитывать внешние риски не стоило. Секретные службы справедливо опасались огромного боевого потенциала исламских террористов. Бывали моменты, когда Бенедикт не мог избавиться от навязчивого страха даже с помощью молитвы. Однако он ни о чем не жалел.

Он часто с удовольствием вспоминал ночь, предшествующую избранию, проведенную в обществе других кардиналов и «Доме Святой Марты»[29], расположенном напротив папского дворца. Он помнил все до мельчайших деталей. Утром этого праздничного дня, после мессы, облаченный в белые одежды, он направился в Конгрегацию Доктрины Веры, которой руководил более двадцати лет, чтобы поздравить своих прежних соратников. Потом снял с папских апартаментов печати, наложенные 12 апреля, через четыре дня после похорон Иоанна Павла II. Позднее он впервые вступил в контакт с толпой — так сказать, впервые окунулся в волны верующих, впервые почувствовал на себе две тысячи обожающих взглядов, выходи из своей старой римской квартиры на Чита Леонина. Без конца благословляя и улыбаясь, он обнял двух французских детей, Блондин и Юбера…

Их ангельские лица навечно запечатлены в его памяти. Он подумал о них и о Франции, старшей дочери Церкви. Вздохнул. Франция, которая в 1998 удостоила его большой чести, вручив знаки отличия командора Почетного легиона, уже давно утратила лидирующие позиции как христианская нация. Будущее католиков сегодня вершилось в Центральной и Южной Америке, где проживало более сорока процентов верующих.

Лицо его стало суровым. Через несколько часов ему предстоит принять троих самых высокопоставленных представителей этого континента: кардинала, архиепископа и примата Мехико монсеньора Норберто Ривера Каррера, кардинала и архиепископа Лимы Хуана Луиса Сиприани Торне и кардинала и архиепископа Кито, примата Эквадора Антонио Хосе Гонсалеса Зуммарга. Эта тройка уравновешивала его светскую и духовную власть. Их харизма была несомненной, политическое влияние — огромным, двуличность — безграничной. Они поднаторели в гипнотизировании толпы, каждый в своей стране. Несмотря на то что эти люди отдали за него свои голоса, Бенедикт XVI подозревал их, основываясь на отчетах своих шпионов, в организации картеля, к которому присоединились также члены «Opus Dei» и «Легиона Христа». Они методично продвигали своих ставленников вверх по политической лестнице во многих странах мира, чтобы после его смерти избрать папой кого-то из своих.

«Я должен с ними покончить», — сказал он себе.

С момента своего прихода к власти он рассчитывал выбить почву из-под ног своих противников, столкнув лбами «Opus Dei» и «Легион Христа» с помощью иезуитов, имевших определенный вес на американском континенте. Со всеми возможными предосторожностями рабочие комитеты начали действовать за пределами Ватикана, чтобы всесторонне изучить этот вопрос. У папы было достаточно времени, чтобы задолго до своего избрания подобрать среди святых отцов, входящих в Конгрегацию Доктрины Веры, преданных ему людей.

Он нуждался в успокоении…

Книга святого Августина «Исповеди» всегда находилась на расстоянии вытянутой руки. Он взял ее и открыл наугад. Усталый взгляд его просиял, когда он прочел: «Господи, я раб Твой, я раб Твой и сын слуги Твоей. Ты сломал оковы мои; жертву хвалы воздам я Тебе. Да восхвалит Тебя сердце мое и язык мой; скажут все кости мои: «Господи, кто подобен Тебе». Пусть скажут, а Ты ответь мне и скажи душе моей: «Я спасение твое». Кто я и каков я? Какого зла не было в поступках моих? А если не в поступках, то в словах? А если не в словах, то в моей воле? Ты же, Господи, благостный и милосердный, заглянул в бездну смерти моей и выгреб десницей Своей с самого дна сердца моего груды нечистоты. А это значило отныне — всеми силами не хотеть того, чего хотел я, и хотеть того, чего хотел Ты».

Инесс вернула свое монашеское одеяние и покров в платяной шкаф. Она легко затерялась в толпе парижан и туристов, кишащих в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Всякий, кому она попадалась на глаза, думал, что перед ним — одна из монахинь конгрегации Сестер-служительниц Святого Духа. Всякий, за исключением женщины, следовавшей за ней на некотором расстоянии с того самого момента, как она вышла из своего дома на улице Драгон.

Все чувства ее обострились, Инесс была начеку. Отец Иероним просил ее соблюдать особую осторожность на протяжении будущей недели, отделявшей ее от дня отъезда в Панаму. Она старалась быть осторожной, но разум ее был смущен пространным письмом матери, в котором сообщалось о том, что отец Инесс сейчас не в лучшей форме, и о том, что в лоне «Opus Dei» готовятся к большим маневрам, практически к открытой войне с новым папой, который рискует потерять на этой войне свою жизнь. Невзирая на то что она давным-давно порвала все родственные связи с отцом, эта новость ее глубоко взволновала. Уже столько времени прошло со дня ее отъезда из Испании… Годы смягчили горечь воспоминаний, и временами она с ностальгией вызывала в памяти картины своего детства. В ответном письме горячо любимой матери она употребила много нежных слов, обещая приехать навестить родителей на Рождество, потом какое-то время рыскала в Интернете, выискивая информацию о рассеянных по всему миру реликвиях. Их было множество. На официальном сайте города Аржантёй она прочла статью, приведенные в которой факты противоречили сведениям, признанным правдивыми отцом Иеронимом, братьями и сестрами ордена Божественного спасения. Их мнение в этой части сходилось с мнением всех религиозных конгрегаций планеты: «В результате углеродного анализа с использованием изотопов углерода 14, проведенного в 2003 году в лаборатории города Сакле специалистом по древнему текстилю Софи Дерозье, стало возможным определить возраст святой туники Аржантёйской. Она была изготовлена в VI–VII веках нашей эры (между 530 и 650 годом после рождества Христова). Эти резульаты были обнародованы архиепископом Понтуазским в 2004 году».

Это открытие повергло ее в смятение. И все же отец Иероним совершенно четко описал происхождение туники. Кто-то из двоих врал. Инесс пришла к выводу, что результаты углеродного анализа с использованием изотопов углерода 14 изначально были вымыслом либо был исследован образец, который не имел никакого отношения к тунике. Кто-то хотел лишить реликвию ореола святости… Ей хотелось довериться своей интуиции и для себя все разложить по полочкам. Менее чем через час она входила в собор Святого Дионисия, желая рассмотреть реликвию поближе.

Она забывала об осторожности по мере того, как разыгрывалось воображение. Тем не менее она автоматически предпринимала меры предосторожности, приведенные в инструкции по безопасности — несколько раз переходила с одной стороны улицы на другую, путая следы. Несколько раз она оглядывалась, но при всем желании не могла заметить женщину, одетую без намека на изысканность — серую на фоне серой стены. Эта женщина скрывалась за спинами прохожих, пряталась то за углами, то в нишах зданий. Инесс решила воспользоваться метро и зашла на станцию на улице Сен-Пласид.

Несколько минут спустя, соблюдая все те же инструкции, она вышла на площади Севр-Бабилон, пересекла сквер, населенный кормилицами, детьми и голубями, и вошла в большой магазин «Бон Марше». Это было идеальное место, чтобы оторваться от «хвоста», если таковой имелся. Некоторое время она бродила в отделе косметики, вдыхая до тошноты запахи синтетических духов, потом поднялась на эскалаторе на этаж и затерялась среди стеллажей с модной одеждой, поднимавшихся до самого потолка с раскаленными лампами. Внезапно внутренний голос приказал ей остановиться и оглядеться — сначала по сторонам, потом посмотреть в зеркало. Однако взгляд натыкался лишь на силуэты продавщиц и покупателей. Дымка, светящийся туман, неясные запахи… Лица и фигуры мелькали, сливаясь в единое целое.

Христос был в самом центре этого целого.

Инесс увидела Спасителя, несущего на раненом плече крест, ступающего босыми ногами по острым камням, шаг за шагом приближающегося к Голгофе. Его мать, Мария Магдалина и Марта, напоминающие трех парок, символизировавших три этапа человеческого существования — рождение, жизнь и смерть, следовали за ним, проливая молчаливые слезы на его кровавые следы.

Картины в ее воображении быстро сменяли друг друга. Вот Иисуса распяли. Легионеры разыграли тунику в кости. И вот небеса почернели, тени пали на холмы Иудеи, Иерусалим накрыла ночь, наслав страх на его обитателей. Потом, устрашившись молний, павших на землю от трона Господнего, бежали от креста римские солдаты и толпа зевак. Инесс ощутила их страх. Она на пару мгновений закрыла глаза, и перед мысленным взором потекли века гонений. Мимолетным было видение святой Терезы, которой туника принадлежала в IV веке, прежде чем попала в средневековый дворец. А вот вокруг туники собрались родовитые византийцы. Там же были рыцари-дикари и несколько епископов. Императрица Ирина дарит реликвию Карлу Великому… Теодрада, дочь императора и аббатиса Аржантёйского аббатства, в свою очередь получает святую реликвию. Цикл закончен.

Теперь ей все было ясно. История признавала существование туники Иисуса, но Инесс не слишком доверяла истории. Вслепую двигаясь вперед, она задела лампу на подставке и тотчас же пришла в себя, ощутив реальность настолько четко, что окружавшие ее люди и предметы, освещенные сотнями электрических ламп, предстали перед ней, словно кадр на кинопленке. Шесть женщин, две пары, три продавщицы. Эта картинка не была безобидной.

Инесс нахмурилась, заподозрив неладное. Одна из шести женщин — на вид лет тридцать, серые полотняные брюки, антрацитового цвета футболка с длинными рукавами, на плече бежевая сумка — привлекла ее внимание. Краткосрочная память продемонстрировала ей начало «фильма» о ее сегодняшней прогулке. В первый раз она увидела эту женщину перед библиотекой курии, потом, возможно, на пешеходном переходе на улице де Ренн. Как минимум трижды за час, и это при таком запутанном маршруте… Шансы встретиться в третий раз превосходили возможную вероятность. Эта женщина была вражеским агентом. Инесс решила, что она не имеет отношения к «Opus Dei». Она не была похожа на члена этой организации. Чересчур накрашена. Слишком много колец на пальцах.

Женщина с интересом разглядывала решетчатый светильник. Она бросила на Инесс быстрый рассеянный взгляд и прогулочным шагом направилась в другой отдел. Инесс не знала, что предпринять. Скрыться от нее или подойти? Она выбрала первое. Спустившись на первый этаж со всей возможной быстротой, она спряталась за плотным рядом синтетических шуб и стала ждать. Женщина скатилась по эскалатору, крутнулась вокруг собственной оси. Осознав, что объект слежки утерян, она пошла наугад, в направлении, противоположном тому, где находилась Инесс.

Прошло три, пять, десять минут. Инесс вышла из укрытия и направилась к переходу, соединявшему основное здание магазина с помещением, в котором разместился «Гранд Эписри»{«Большой бакалейный магазин» (фр.).}. Очень скоро она вышла через боковую дверь и окликнула таксиста.

— К Аржантёйскому собору! — бросила она водителю.

Колокольня малой базилики Святого Дионисия вонзила свой крест в высокое голубое небо. Строительство ее закончилось в 1866 году. Руководил им Теодор Балю — архитектор, знавший толк в вопросах святости и каббалы. Базилику в романском стиле, с тремя расходящимися, как лучи, приделами, возвели на месте старого кладбища. Ее фундамент ушел в глубину полной костей земли, соединившись с останками церкви, стоявшей на этом месте во времена раннего христианства.

Смерть ожидала Инесс. Две дюжины человек, облаченных в траурные одежды, окружили украшенный черными лентами стального цвета катафалк. У входа в церковь были расставлены венки: между ивовыми прутьями натянуты синие и гранатового цвета ленты, на них серебром — слова сожаления и нежности близких и друзей.

Сердце Инесс сжалось: недобрый знак. Она стремительно вошла в ярко освещенную церковь, окунула пальцы в кропильницу, перекрестилась и склонила голову в ответ на приветствие священника. Он принял ее за родственницу покойного. Он вернулся на свой пост на пороге своего «дома», вид у него был чопорный. Инесс отметила, что внешность его не соответствовала выбранному роду занятий: толстое лицо походило на надутый воздушный шар, щеки и подбородок лоснились от жира, маленькие голубые глаза едва угадывались в складках плоти.

Он стоял и смотрел на Инесс, которая повернула направо. «Еще одна грешница, пришедшая просить милости у Христа», — подумал он без всякого сочувствия. Ежедневно перед его глазами проходила длинная вереница людей, жаждущих чуда. Если бы он меньше думал о себе и больше — о вере, он бы передал реликвию Ватикану. Но по здравом рассуждении решил не делать этого, поскольку пребывание ее в храме приносило лично ему немалый доход.

Инесс приблизилась к специальному алтарю, на котором, сложенная, покоилась тупика. На первый взгляд в ней не было ничего необычного. Она положила левую руку на стекло, чтобы напитаться энергией реликвии. Отец научил ее черпать силы из священных предметов. Инесс вспомнила, как однажды в часовне Гранады держала в руках оливкового дерева крест V века, потом память подбросила новый образ: она в отцовской библиотеке, а перед ней — три дарохранительницы, принадлежавшие папе Григорию IX, активно боровшемуся с ересью при помощи Великой инквизиции. Последнее воспоминание не было приятным, поскольку наводило на мысли о кострах, на которых, ужасно страдая, сгорали люди.

Как много людей страстно молились перед этим одеянием, принадлежавшем Христу! Мария Медичи и Анна Австрийская прикасались к нему дрожащими губами. Короли и простые крестьяне становились перед ним на колени, моля о прощении грехов. Сколько здесь дано обетов, сколько зажглось надежд…

Круговорот веков поглотил Инесс. Она даже не пыталась сопротивляться увлекавшим ее силам, которые бросали ее то в центр бурных процессий, то на великие мессы, отправляемые на латыни, то в ряды обращенных в христианство дикарей. И вдруг новое видение: в пепельно-сером небе развеваются римские флаги, установленные на холме. Там же стоят три креста, на которых распяты казненные.

«Господи Иисусе, верую в Тебя!» — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Путешествие в прошлое окончилось. Звук органа заставил ее вздрогнуть. Базилика содрогалась от этих звуков до самого своего основания. Она постепенно наполнялась верующими. Откуда взялись все эти люди? У входа их была жалкая горсточка… Инесс наблюдала, как они рассаживаются по скамьям. Мощная песнь органа поднималась к своду. Религиозная музыка, воспроизводимая с помощью лабиальных и язычковых регистров восхитительного музыкального инструмента, смешалась со звуками скрипки, флейты, английского рожка, крумгорна, свирели, фагота и человеческого голоса, возвещая помещение гроба в неф. Служащие похоронного бюро поставили его на постамент перед алтарем. Дубовый гроб был украшен латунным крестом. Мужчина в черном костюме, подойдя, накрыл его венком из красных гвоздик и папоротника, затем священник обратился с речью ко всем собравшимся, исполнив первую часть ритуала так, как того желал Бенедикт XVI — на латыни. Его мощный голос подчинил себе Инесс: «Requiem aeterna dona eis Domine, еt lux регрetua, luceat еis». — «Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им».

Он продолжал согласно традиции, затем, благословив и окурив гроб кадилом, обратился к собравшимся на французском, призывая в свидетели святого покровителя базилики.

«О блаженный Дионисий!

Увидь своих собратьев по вере, собравшихся вокруг твоего алтаря, и нашего брата Реймона, который был призван Господом.

Он идет к тебе, чтобы воздать почести и вознести свои искренние молитвы.

С того самого дня, как твое апостольское служение было увенчано мученической смертью, восславив веру Иисуса Христа в этом районе Парижа, имя твое всегда будет произноситься здесь с благоговением. И ты в ответ никогда не оставлял Париж, и близлежащие области, и всю Францию своей заботой и защитой.

Сюда, в твой храм, часто приходили наши отцы, чтобы оплакать своих умерших, отпраздновать свои радости или в дни опасности, глядя на хоругвь, которая затеняет твою могилу, обрести надежду на процветание Родины.

Прошедшие века не смогли разбить союз, заключенный между тобой и Францией.

Уверенность наших отцов возрождается в наших сердцах, и благодаря тебе, отче, та же благодать снисходит на нас.

Сохрани за Францией призвание свыше, дарованное в давние времена. Даруй всем ее сыновьям, всем семьям и всем собравшимся в храме смелость и единение в вере на благо Христа, который всегда любил Францию. Дабы после земных войн, вопреки усилиям атеистов, которые нами правят, и неверных, поджигающих наши пригороды и сеющих страх во всем мире, мы могли торжествовать вечно с тобой на Небе.

Да будет на то воля Господа нашего Иисуса Христа».

— А теперь, братья мои и сестры, помолимся за душу Реймона.

Инесс не слыхала подобных речей с момента разрыва отношений с отцом. Священник бросил в ее сторону устрашающий взгляд. Теперь он читал на латыни молитву в стихах, но его воинственное обращение все еще крутилось в головах собравшихся. Неписаный приказ воспламенить умы католиков был дан всем святым отцам, входящим в число сторонников возвращения к истокам Церкви, честной и суровой.

Инесс почудилось на мгновение, будто она оказалась в лапах святой инквизиции. Она поторопилась отойти от этого священника, напомнившего ей о прошлом. Ее сердце сильно билось, и теперь она была уверена, что туника действительно принадлежала Иисусу. Она была так взволнована, что ни на секунду не заподозрила, что за ней следят.

А между тем какой-то мужчина шел за ней по пятам. Он перехватил эстафету у женщины-шпиона, когда Инесс вышла из отдела осветительных приборов магазина «Бон Марше». Он имел удивительно блеклую, незаметную внешность и не привлекал ничьих взглядов. Свой взгляд он тоже прятал, шел не поднимая глаз. Фанатичный огонь во взоре выдал бы его с головой.

Вера «Легиона Христа» наполняла его душу, а сердце разрывалось от любви к своему наставнику Марсиалю Масиэлю. Но еще сильнее он любил Франсиско Кальдерона, своего первого наставника, известного горстке избранных, которых он воспитал по своему образу и подобию в семи военных монастырях Мексики, где его знали под именем «О».

Небо над ними было затянуто вуалью летней жары. Рим — стоило им отвлечься от своих мыслей, чтобы им полюбоваться, — скрывался за покровом дымки, берущей начало где-то в излучинах Тибра. А в отличие от Вечного города, Ватикан, в котором они обосновались, даже не пытался спрятаться. Базилика Святого Петра величественно вздымалась среди его куполов, крестов и статуй. Три кардинала наблюдали за передвижением групп паломников, когорт монахов, батальонов монахинь, и накатывающие волнами звуки произнесенных шепотом молитв согревали их сердца, с давних пор не знавшие покоя. Они не могли ступить ни шагу, чтоб не почувствовать на плечах тяжесть прошлого. Так много пап правили здесь… Так много преступлений совершилось во имя Господа… С наступлением эры Водолея ничего не изменится. Будут новые папы, инквизиции, крестовые походы. Наделенные даром предвидения люди знали — будущее омрачается с каждым днем. Но и день Страшного суда еще не близок. Приблизить его приход с помощью молитв — утопия. Церковь не готова принять Божьего Агнца.

Три кардинала слишком много пожили, слишком тесно были связаны с подобными себе, слишком много хитрили с Богом, чтобы слиться с потоком верующих, которые пришли, чтобы выразить свою любовь Спасителю и его святым. И все же спокойным шагом, шурша своими пунцовыми одеяниями, они достигли дворца. При их приближении гвардейцы задерживали дыхание, а прелаты низших рангов и миряне, занимавшие административные должности, бросали в их сторону завистливые взгляды. Они готовы были на все, лишь бы надеть однажды престижную униформу, цветом напоминающую кровь Христову, — красную кардинальскую шапочку, переданную папским послом, и короткую пелерину того же цвета. А иметь, подобно кардиналам, свой герб, нарисованный мягкой пастелью, с изображением галеро[30] — это было мечтой из разряда невыполнимых.

Малое количество епископов и еще меньше священников начиная с 1181 года носили титул, дающий право участвовать в избрании папы. Это право было ограничено буллой «Cum gravissima» папы Иоанна XXIII, подтвержденной новым «Кодексом канонического права» 1983 года. Три привилегированных священнослужителя являлись членами Священной коллегии, чья сложная структура была непонятна простому смертному. Они прекрасно знали свой ранг согласно протоколу — второй после декана ордена Кардиналов-епископов. Будучи на вершине иерархии, они находились выше кардиналов-патриархов, кардиналов-протопресвитеров, кардиналов-пресвитеров, кардиналов-протодьяконов и кардиналов-дьяконов. Но им этого было мало.

На некотором отдалении за троицей следовал монах. Голова его была опущена, лицо скрыто капюшоном, он не привлекал ничьего внимания. Самое большее, что можно было заметить, и лишь на мгновение, — его присутствие в пурпурном кильватере монсеньоров. Казалось, это призрак скользит по мраморным плитам.

Когда они оказались в личных апартаментах папы, монсеньор Норберто Ривера Каррера попросил монаха подождать немного в папской приемной.

Бенедикт нежил и лелеял их. Он смотрел на них и думал о людях, считавших, будто счастье невозможно обрести в этом мире, о людях, которые прикладывали столько усилий, чтобы иметь возможность радоваться жизни. Сколько на это тратится времени и сил! Почему человек обязан жить в страдании, как Христос и святые мученики? Во имя каких непостижимых принципов он обязан страдать? Три кардинала не возводили страдание в ранг догмы. Напротив. Они излучали счастье. Выдающейся карьере каждого из них все благоприятствовало с момента окончания семинарии. Не много скрытых трудностей ожидало их на пути, приведшем на вершину Церкви, и они с тех пор жили в роскоши, которой многие испанские, итальянские и французские дворяне, да и богатые промышленники и владельцы средств информации, могли бы позавидовать.

Самым счастливым из этой троицы выглядел монсеньор Ривера Каррера. Он дегустировал кофе, поданный в миниатюрных чашечках баварского фарфора. Аромат и вкус этого кофе были уникальными. Это была тонко смолотая смесь специально отобранных зерен. Кофе был намного вкуснее того, что он привык пить у себя в Мексике. Он надкусил вкуснейшее песочное печенье с миндалем, для аромата сдобренное щепоткой специй. Оба его коллеги были в полном восторге.

Папа, искусный спорщик, одаренный дипломат, намеренно избегал темы реорганизации своего управленческого аппарата и Церкви в целом. Беседовали об исламе и о терроризме. Папа, высказав некоторые мысли в оправдание своей речи, навлекшей на него гнев представителей мусульманского мира, подвел нерадостный итог сложившейся ситуации, упомянув о возможности возникновения конфронтации между Римом и Меккой. Он не произнес слова «крестовый поход», но идея святой войны угадывалась в его речах.

Кардиналы соглашались с его словами — то и дело выразительно прикрывали глаза, качали головами. Речь папы не была импровизацией: в ней чувствовалось прекрасное знание ситуации, почерпнутое из досье, предоставленных секретными службами.

— Короли и принцы Залива погрязли в грехах, и однажды наступит день, когда муллы и улемы отнимут у них троны. Не надо быть великим прорицателем, чтобы предсказать пожар, который охватит страны Залива и Среднего Востока. И пожар этот скажется на мировой экономике, спровоцировав экономический спад во вех отраслях. Привычный к насильственным методам воздействия, ислам под предводительством Ирана, а затем и Пакистана, сделает все возможное, чтобы дестабилизировать ситуацию в Ливане, убивая католиков, и чтобы уничтожить государство евреев. Тогда мы вступим в войну, и победа должна быть нашей, какие бы средства не пришлось пустить в ход…

Что касается средств, то у Церкви в них не было недостатка. Чтобы объединить католиков в непобедимую армию, они воспользуются реликвиями и мощами. Самое боеспособное из этих духовных орудий находилось в распоряжении кардинала Мехико — нерукотворное изображение Пресвятой Девы Гваделупской. Латинская Америка ее превозносила. И вся Латинская Америка поднимется на безжалостную войну против неверных, если епископы континента, вещая от ее имени, пообещают отпущение всех грехов тем, кто умрет за нее.

Это был пространный план, разработанный подчиненными понтифика. Он базировался на манихейском видении будущего, ожидавшего человечество.

— Думаю, вы удивитесь, услышав, что я уготовил Турции участь государства-буфера между Европой и Средним Востоком. Приручить турков — не самая легкая задача. Придется послужить и вашим и нашим… Нужно дать им понять, что, несмотря на то что официальной их религией является ислам, в их интересах принять нашу сторону. Когда придет время, я официально буду просить о том, чтобы Турцию приняли в Европейское сообщество.

— Это очень рискованно, — сказал Ривера.

— Турки ненавидят арабов. Какой бы из вариантов развития событий ни сработал, они обречены на противостояние. Турки, сами того не осознавая, лелеют идею возрождения своей империи, мечтают снова занять лидирующую позицию среди исламских наций. Я помогу им в этом, даже если понадобится пойти на договоренности с их религиозными властями. Пусть каждый берется за работу! Пусть каждый сражается за свою Церковь! Я рассчитываю на вас, братья мои.

— Нам следует добиться того, чтобы члены «Opus Dei» и «Легиона Христа» стали провоцировать наших врагов всюду, где это только возможно, — высказал свое соображение Зумаррга, архиепископ Кито.

— Наш брат прав, — добавил кардинал Торне, чье суровое лицо вызывало в памяти портрет средневекового инквизитора, зачитывающего смертный приговор. — Мы можем распоряжаться ресурсами этих орденов, их члены выполнят любой наш приказ, если ваше святейшество решит прибегнуть к их помощи.

Папа по очереди посмотрел на каждого. Взгляд его стал настойчивым, упав на лицо Риверы Карреры, но кардинал Мехико, будучи человеком осторожным, промолчал.

Бенедикту пришлось открыть карты.

— Братья мои, я знаю, что вы поддерживаете тесные отношения с «Делом» и его ближайшим противником. Но прошу вас, не давайте повода к критике и негодованию, делая эти контакты слишком тесными. Боюсь, и это касается прежде всего «Opus», что поток членов этих могущественных организаций захлестнет нас, — сказал он, не сводя глаз с кардинала Мехико.

Из трех присутствующих кардиналов Норберто Ривера Каррера был самым влиятельным. Пожалуй, он был самым могущественным из кардиналов и епископов планеты. Его гениальный ум и способность мгновенно вычленять удачные возможности не имели себе равных: ни руководители религиозных орденов, ни даже папа не мог с ним в этом сравниться.

Как ни старался Бенедикт, ни единой эмоции не отразилось на неподвижном лице с четкими чертами. Только в глубине зрачков промелькнула искорка… Да, в этих глазах ковалось оружие для нанесения ответного удара, отточенное стремительной мыслью. Чувственные губы кардинала растянулись в двусмысленной улыбке:

— Ваше святейшество, если верить слухам, преодолевшим океан, «Opus Dei» утратил свое место в вашем сердце. Ваше святейшество, вы понимаете, что мы отдаляемся от «Дела». Вы делаете все, чтобы настроить нас против этого ордена. Мы не знаем, каким образом решать спорные вопросы с их епископами, которые претендуют на наши диоцезы[31] и наши реликвии. Я слышал, что «Opus» предпринимал попытки завладеть некоторыми священными предметами, и ради этого разработаны сложные секретные операции.

С этим папа был согласен. Он располагал информацией о «войне реликвий». Он занимался этим вопросом со своим государственным секретарем, кардиналом Содано, служившим прежде Иоанну Павлу II, а до того — генералу Пиночету, заслужив орден Большого Креста «За заслуги», полученный из рук самого диктатора. Содано был папским информатором. Но не только «Дело» стремилось завладеть мощами, туниками и другими священными предметами, некогда принадлежавшими Иисусу, апостолам и другим святым. Иезуиты, легионеры и члены других тайных организаций соперничали в дерзости в своем желании поскорее прибрать их к рукам.

— «Дело», и это признанный факт, подрывает основы наших священных институтов, — продолжил архиепископ Лимы. — Его члены — в основном европейцы, прежде всего испанцы. Иоанну Павлу II, которого нам так недостает, не следовало поднимать орден до ранга прелатуры. Сегодня он представляет собой государство в государстве Ватикан. И может статься, что… Я не решаюсь произнести это вслух…

— Говорите, брат мой, прошу вас, — настойчиво сказал папа.

Торне откашлялся и продолжил:

— Может статься, что «Opus Dei» изберет вашего преемника, а может, и антипапу в лоне Церкви.

— «Дело» не пойдет на это, да и я пока жив. Мы обойдемся без помощи этой организации, причем постараемся ввести ее в заблуждение относительно наших истинных планов, поскольку мы все еще нуждаемся в ее финансовой поддержке. Вам следует полагаться на «Легион Христа», которым легче управлять и который верен нашим договоренностям. В ваших странах легионеров больше, чем приверженцев «Opus Dei», потому можете устроить так, чтобы «Легион» вытеснил «Opus» в финансовой сфере и университетской среде. Мы максимально привлечем к исполнению этой задачи иезуитов, чье влияние значительно уменьшилось со времен Второй мировой войны. Я повышу в должностях самых послушных и не особенно усердных и устрою их здесь, в Ватикане. Это нелегко и потребует времени. Вскоре я поделюсь с вами своими размышлениями о будущем Рима. Оно связано с будущим Вашингтона, поскольку сейчас американцы настойчивее, чем когда-либо, претендуют на светскую и духовную власть в мире. Сделав ставку на Иерусалим, они просчитались. Скоро их политика изменится. Мои предшественники на этом посту отдавали приоритет взаимоотношениям с американской нацией, являющейся абсолютным приоритетом и для меня. Сейчас, в эту самую минуту, двадцать восемь процентов католиков проживают в этой великой стране, и через десять лет, а может, и раньше, учитывая показатели роста населения с испанскими, ирландскими, пуэрториканскими и мексиканскими корнями, наши католики составят в Соединенных Штатах большинство. С течением времени возрастут шансы увидеть однажды католика испанского происхождения во главе Белого Дома. Это повлечет за собой избрание американца на ватиканский престол, и очень вероятно, что им станет один из кардиналов Южной Америки. Такая вероятность является темой размышлений монсеньора Медины Эстевеса.

Три кардинала поморщились. Они не питали нежных чувств к префекту конгрегации Божественного культа в Риме. Монсеньор Медина Эстевес, архиепископ Вальпараисо, был интриганом, в делах руководствовался только собственными интересами. Он был замечен Иоанном Павлом II благодаря рвению в борьбе против теологии освобождения и демократии. Сегодня он входил в круг папских приближенных.

Бенедикт XVI улыбнулся, без труда проследив за ходом их ревнивых мыслей. Его слова отвлекли кардиналов от размышлений:

— Воспользуйтесь реликвиями, призовите самых богатых сделать пожертвования, а самых бедных — жертвовать по одному су, но ежедневно. Без значительных финансовых вливаний нам не видать победы. Нам нужно упрочить связи с фондом «Наследие» и группировками американских республиканцев, которые подали нам пример, предоставив значительные средства для борьбы с левыми и приверженцами легализации абортов. Фонд поспособствует продвижению проектов, направленных на военное и экономическое господство на вашем континенте, навяжет наши взгляды средствам массовой информации… Он сможет найти финансовые средства и откроет вам свои банки.

Кардиналы отлично поняли, что он этим хотел сказать. Они с давних пор собирали значительные суммы посредством благотворительных акций и в подотчетных им религиозных коммунах. Им тоже были крайне необходимы миллионеры. Разве могли они без должной помпезности предстать перед своей паствой? Да, деньги являлись истинным топливом их веры, и они потоками стекались к ним со всех сторон. Если хорошенько все обдумать — а они это уже сделали, — они смогут обойтись без долларов, евро и швейцарских франков «Дела». Они верили, что Бенедикт XVI сможет им компенсировать эту значительную утрату. Папа-немец, унаследовавший свой прагматизм от предков, придумает новые финансовые законы и заставит всех их исполнять.

— «Легион Христа» сможет перехватить эстафету у «Opus Dei», если мы предоставим ему средства, — глубокомысленно заявил Ривера.

— Ах, легион… — вздохнул Бенедикт. — С каким удовольствием мы сделали бы его своим сыном… При условии, конечно, что он будет вне подозрений. Но его имя запятнано, вы знаете это не хуже меня, братья мои. Я имею в виду обвинения в сексуальных домогательствах духовного предводителя «Легиона». И я считаю эти обвинения обоснованными. Марсиаль Масиэль, который согласно нашему неофициальному предписанию живет в Риме, злоупотреблял доверием своих новобранцев. Эти бесконечные истории на тему педофилии чернят лик Церкви. Я положу этому конец!

Все три кардинала продемонстрировали полное понимание. Папа выразился жестко, но однозначно. Ривера предвидел такую реакцию. Пришло время рассказать понтифику о Тени.

— Ваше святейшество, я хочу представить вам того, кто заменит Масиэля, если вы дадите на то свое согласие.

— Вы говорите о человеке, которого привезли с собой из Мексики… Франсиско Кальдерон, Альфонсо Семпрун, Мигель де ла Фагез… Настоящее имя — Антонио Маркес. Легионер, чья душа полна мистичной и фанатичной веры, учитывая полученные сведения, — сказал папа. — Будучи ребенком, он сопровождал свою мать во всех процессиях, проводил ночи коленопреклоненным в церквях Пуэблы и читал литании Пресвятой Деве Марии, когда отец стегал его кнутом. Он входит в число тридцати членов секретного эскадрона, задача которого — наказывать поборников Зла. Вы покровительствуете этим апостолам-воинам, монсеньор, и это делает вам честь.

Монсеньор Ривера Каррера был поражен. Он спросил себя, до каких пределов простирается осведомленность понтифика.

— Руки у этого монаха, как и у его соратников, — продолжал папа, — запятнаны кровью. Но эта кровь оправдана непредубежденной любовью и верным служением Иисусу Христу. Не бойтесь, монсеньор, мы не причисляем этого легионера к грешникам. Устранять врагов Господа нашего, когда нет возможности победить их с помощью его любви, необходимо. Антонио Маркес помог Церкви, когда на следующий день после избрания Иоанна Павла II дезорганизовал деятельность сети диссидентов-иезуитов, бросившись на поиски отца Михаэля. Я говорю о библиотекаре, который бежал из Рима, унося с собой секретные документы, хранимые Иоанном Павлом I. Антонио заслуживает нашего уважения. Я готов принять этого храброго сына Церкви.

Тень закрыл глаза. Прошел час. В тишине раздавалось мерное тик-так настенных часов, сопровождаемое астматическим дыханием старого секретаря, сидевшего за своим столом с компьютером и тремя телефонными аппаратами. Мало-помалу оживало прошлое. Призраки Ватикана проснулись и теперь бродили по дворцу. Тень чувствовал их присутствие, ощущал холод, который они излучали, и страх, не покинувший их, несмотря на истекшие века. Одни были привязаны к этому месту, потому что познали здесь славу, другие же были здесь вероломно убиты. Вот появился черный призрак в круглой тиаре, тройной короне. Это был папа во всем своем великолепии. Он был ужасно бледен, на лице запечатлелось безумие. Дрожащие руки его сжимали золотое распятие. Он заговорил с монахом, но ни единого звука не вылетело из его беззубого рта. Он показал ему Рим в огне, отданный на растерзание закованным в броню солдатам с аркебузами, длинными копьями и пиками, которые с невыносимой жестокостью убивали мужчин, женщин и детей.

Проливной дождь стегал Панама-Сити вот уже два часа. Словно пелена ночи упала на канал от берега до берега, рассекаемая вспышками ламп, освещающих «Мост двух Америк» и небоскребы на морском побережье. Инесс наблюдала за этим апокалипсисом из окна. Бурные потоки неслись по виа Эспанья — самой перегруженной артерии столицы, срывая с места автомобили и загоняя в укрытия пешеходов. Всюду было полно полицейских и военных, словно город находился на осадном положении. Советник-иезуит из ордена Божественного спасения, неофициальный сотрудник французских секретных служб, предоставил ей море полезной информации о стране, а также дал карточку Visa с неограниченным кредитом. Чтобы не провоцировать излишнее любопытство, ей забронировали номер в отеле «Европа» — одном из наиболее невзрачных и грязных заведений в этом странном городе, которое не пользовалось популярностью у туристов.

Не выходить из гостиницы по ночам.

Не ходить в квартал Каско Вьехо.

Никогда не удаляться от оживленных торговых улиц.

Никому не говорить о своей принадлежности к ордену Сестер-служительниц Святого Духа.

Не приближаться к легионерам Христа, которые всемогущи в этой республике, находящейся «на жаловании» у Соединенных Штатов Америки.

Делать вид, что она — учительница, интересующаяся орхидеями и фауной джунглей Дариена, и приехала приятно провести отпуск.

Ждать звонка связного.

Эти рекомендации были ей ни к чему. Она какое-то время жила и проходила военную и спортивную подготовку в Мексике, потом выполняла щекотливые задания в Никарагуа, Сальвадоре и Эквадоре вместе с евангелистами-иезуитами и адептами теологии освобождения. Она знала, какие опасности поджидали ее в этой стране. Видела людей, погибших от пули, изрубленных мачете, видела тела замученных «эскадронами смерти». Она не ждала ничего другого от этой экзотической страны, если, паче чаяния, обстоятельства вынудят ее вступить в борьбу с врагами ордена иезуитов.

Вот уже три дня она провела в ожидании в этих угнетающих декорациях. Смотреть телевизор категорически не хотелось. По панамским каналам шли скучные передачи и американские сериалы, которые каждые десять минут прерывались вставками агрессивной и надоедливой рекламы. Она заставила себя наизусть выучить сведения из досье, озаглавленного «Михаэль». Благо, сведений об этом скромном священнике, посвятившем жизнь расшифровке и переводу древних манускриптов, было немного. Отсутствовала информация о том, какого рода взаимоотношения связывали его с папой Иоанном Павлом I и сестрой Винченцей. Ни семьи, ни друзей… Это странно. У него было приветливое, приятное лицо. Не такое, какие обычно бывают у монахов. Она спросила себя, как, интересно, он выглядит сейчас и как ему удалось выжить в этой враждебной среде — в джунглях, ставших его укрытием. Девственные леса, простирающиеся по обе стороны границы и отделяющие Колумбию от Панамы, были непроходимы. Там тренировались элитные подразделения армии США, скрывались повстанцы из ФАРК[32], кишмя кишели самые ядовитые животные планеты. Редко кто отваживался вторгнуться в эти дебри. И уж точно не жители Панамы, которые отдавали предпочтение комфорту своих городов и райским декорациям своих пляжей.

Дождь прекратился. Движение на улицах активизировалось. Виа Эспанья дымилась испарениями воды и окиси углерода. Зазвонил телефон.

— Сеньорита Полен?

Она чуть было не ответила «нет». Она никак не могла привыкнуть к имени, указанному в ее поддельном паспорте. В этом паспорте значилось также, что она на два года моложе своего реального возраста, родилась в Перпиньяне, проживала в Кавайоне и откликалась на имя Каролин.

— Сеньорита Полен? — настойчиво повторил незнакомый голос.

— Да, слушаю вас.

— Добро пожаловать в Панаму. Ваш гид присоединится к вам через час в кафедральном соборе на площади Независимости.

— Сеньор…

Но собеседник уже повесил трубку. Однако ее не так-то легко было привести в замешательство. Она привыкла к методам ордена Божественного спасения, которые ничем не отличались от методов, применяемых Генеральным управлением внешней безопасности, Моссадом, МИ6, ЦРУ, рядом оккультных организаций мафии и китайской триадой.

Она развернула план города и нашла площадь Независимости, расположенную в самом сердце квартала Каско Вьехо. Она улыбнулась. Человек, готовивший ее к поездке, официально запретил ей посещать эту часть столицы. И вот, рискуя ее безопасностью, ей назначают встречу в рабочем квартале, наводненном мелкими преступниками, где «Легион Христа» набирает рекрутов.

Когда-то он жил среди избранных в Ватикане. А сегодня спит в окружении рептилий и пауков в сердце джунглей. Михаэль скрывался в Дариене вот уже двадцать пять лет. Он ничем не напоминал неприметного священника, работавшего в отделе рукописей папской библиотеки. Теперь у него был обритый наголо череп, загорелое лицо с выразительными чертами, развитые мышцы и инстинкты пантеры. Он ушел из племени незаметно среди ночи, выйдя из своей бамбуковой хижины два дня назад, и направился к Явизе — последней деревне, расположенной на обочине панамериканского шоссе.

Он методично прорубал себе дорогу с помощью мачете. Рюкзак, наполненный вещицами, сработанными индейцами племен чоко и ваунана, оттягивал ему плечи. Еще у него было немного золота, которое он добыл с помощью кирки в заброшенной шахте в Чоко, по ту сторону границы, в Колумбии, и несколько чудесных растений и корешков, которые он обычно продавал китайскому специалисту из Колона. Его мускулы вздулись от напряжения, он обильно потел, пристально вглядываясь в небо сквозь густую листву.

Он двигался, словно дикое животное, в которое, в сущности, уже превратился. Очень давно он существовал обособленно, утратив связь с реальностью. Ощущение реальности происходящего возникало редко, когда он попадал на какой-нибудь островок цивилизации, образовавшийся на краю леса или на побережье. Его пребывания в таких местах было непродолжительным. Он плохо переносил такие контакты. Иногда он пересекал разъезженные улицы деревень — с высоко поднятой головой и сердцем, сжавшимся от страха. Он боялся, что прошлое настигнет его, и этот страх не оставлял его ни на минуту. Он чувствовал прикосновение к плечу карающего копья Церкви, свою принадлежность к которой давно перестал ощущать. Со времени его побега из Ватикана столько воды утекло…

Побывав в Провансе, он направился в Париж, где братья-иезуиты недвусмысленно дали ему понять, что присутствие его в стране нежелательно. Так он оказался в Панама-Сити. Через четыре года деньги закончились, и он отправился в Колон, где в течение нескольких месяцев работал дежурным администратором в отеле «Вашингтон», жил среди проституток и бандитов. На его глазах в городе обосновались «Opus Dei» и «Легион Христа», миссионеры и евангелисты бродили в поисках добычи; те, кто контролировал торговлю в храме, грабили суда, идущие через канал транзитом; спокойно жили наркоторговцы, занимая в городе видное положение. Испытывая отвращение к жизни в этом разоренном городе, он понемногу стал удаляться от оживленных заселенных мест Центральной Америки, идя по следам искателей приключений. Его встреча с индейцами была судьбоносной. Они, как и он сам, любили природу, и ему случалось переплетать имя Божье с именами их богов, молиться у подножия большого дерева, присутствие души в котором он явственно ощущал, растворяться в теле пумы или ягуара…

Он был большим белым охотником. Индейцы называли его Хосе, а еще — «Тот, Кто Говорит с Богиней».

Он остановился, чтобы перевести дух. Что-то было не так. Он насторожился. Не было слышно шелеста птичьих крыльев. Ни кудахтанья, ни рычания, ни криков… Джунгли умолкли. Их внезапно будто накрыла ночь.

— Спаси и помилуй! — вскричал он, ощутив на теле первые капли.

До Явизы оставалось около четырех километров. Ад разверзся. В дерево ударила молния. Потоки воды хлынули с неба, затопляя лес, превращая землю в зеленоватую жижу, загоняя на возвышенности миллионы ядовитых насекомых. Михаэль ускорил шаг, выскочил на дорогу, которой пользовались пеоны, и оказался перед группой людей в полевой форме, предводителем которой была женщина.

Повстанцы ФАРК!

Он тихо выругался. Бог свидетель, эти люди не заслуживали снисхождения. Они похищали людей, держали их взаперти, истязали во имя свободы. Обмена приветствиями не последовало. Ни он, ни повстанцы не показали, что встречались раньше. Женщина смерила его презрительным взглядом. Это была их третья встреча. Михаэль знал, что ничем не рискует. Повстанцы были безоружны. Их оружие осталось по ту сторону границы во исполнение неписаного соглашения между ними и панамским правительством, которое терпимо относилось к их визитам в Явизу для пополнения запасов продовольствия. Соглашение подразумевало, что ФАРК, со своей стороны, не станет экспортировать революцию на территорию Панамы. Ливень лишил их враждебности. Все искали спасения, втянув головы в плечи.

Сатана уже поджидал его, но старик не знал об этом. Дети, повинуясь родительской воле, склонились, чтобы поцеловать руку, которую им протянул глава «Легиона Христа». Его улыбка открыла испорченные зубы, подчеркнула морщины на лице.

Марсиаль Масиэль с удовольствием взялся бы за обучение этих детей. Но обучал бы на свой лад. Особенно он был бы рад общению с маленькими мальчиками. Он знал, какая нежная у них кожа… Люди семьями приезжали издалека, чтобы выразить ему свое почтение. Эти несколько прибыли из Сальвадора. Вначале они совершили паломничество в Ватикан, а потом приехали навестить его в этом доме, скрытом от нескромных взглядов в красивом городишке Фьезола. Старшие члены семьи входили в чрезвычайно активную группу легионеров, собиравшую средства для борьбы, которую вели во всем мире солдаты Христа.

— Мы с вами, — сказал один из мужчин.

— Мы не позволим журналистам, коммунистам и иезуитам порочить вас за то, чего вы не совершали, — добавил другой отец семейства.

Марсиаль сделал неопределенный жест, выразив свою досаду. Он знал, что его преследуют, что собирают информацию, которую можно будет использовать для выдвижения обвинения. Но с того самого дня, как Иоанн Павел II взял его под свою защиту, ему было на кого опереться в лоне церкви. Хотя справедливости ради следовало отметить, что Бенедикт XVI, в отличие от своего предшественника, вниманием его не баловал. Новый папа держал его на некотором расстоянии от своего правительства. Марсиалю было предписано поселиться в сердце итальянской провинции, вдали от командных центров «Легиона».

Он жадно рассматривал мальчишек. Вот оно, вместилище его греха… Он никак не мог понять, почему десятка два повзрослевших мальчиков теперь искали возможности привлечь его к юридической ответственности.

— Идемте помолимся в моей часовне.

Он направился к дому, ласково подталкивая детей перед собой. Родители, польщенные оказанной им честью, вслед за ним вошли в комнату, превращенную в ритуальное помещение. Вид большого распятия — из ран Христа текла кровь, казавшаяся куда более красной и страшной, чем кровь настоящая, — привел их в восхищение.

Все стали на колени. Марсиаль устремил взгляд на скорбное лицо Христа.

«Я много дал Тебе, — думал он. — Я создал армию, которая носит Твое имя. И привлек в эту армию тысячи мужчин и женщин, готовых пожертвовать ради Тебя жизнью. Я всю жизнь трудился на благо истинной веры. Мои грехи не в счет. Прошу тебя, сними их с меня и прими меня в царстве Отца Твоего, когда придет время».

Ночи Дариена были невыносимыми. Влажная жара мешала ей дышать. Эскадры комаров атаковали ее. Инесс слышала их жужжание и шипение змей, которые, только-только придя в себя после предыдущего ливня, уже предчувствовали следующий. Комары стягивали свои силы, стоило ей зажечь керосиновую лампу посреди своей хижины на сваях. Средство защиты от этих кровососов у нее было одно — противомоскитная сетка. Но ее еще нужно было правильно установить. Что до Мишеля Пеша, то он, нечувствительный к укусам, спал как ребенок.

Рядом с ними, на полу просторной комнаты, члены трех семей индейцев ваунана похрапывали на циновках. Они спали рядком, плотно прижавшись друг к другу, от самого старшего к самому младшему. Самые старые спали в гамаках. И всем им снились сны. А ей — нет. Шесть дней назад они приехали в эту затерянную в джунглях деревню, о существовании которой не знали даже боевики ФАРК, наркоторговцы и отряды коммандос. Мишель, поддерживавший очень тесные и доверительные отношения с главами племен и шаманами, отправил следопытов на поиски отца-иезуита.

Найти отца Михаэля — задача не из легких. Много искателей приключений жили, скрываясь от всех, в этом аду, простиравшемся более чем на двести квадратных километров по обе стороны границы. Если в данный момент он находится в Колумбии, она только даром потратит время.

Инесс встала с кровати. Дождь закончился. Снова заквакали лягушки, но это пение не вызывало у нее ностальгических воспоминаний. В этих краях лягушки были опасными — их кожа выделяла ядовитое вещество. Даже пение птиц не успокаивало Инесс. Страшные крики пернатых казались ей похожими на ведьминский хохот. Раздалось рычание, потом эти звуки сменились ворчанием: на опушке леса рысь раздирала свою добычу.

Инесс вздрогнула. Она подошла к бамбуковым перилам и замерла, пытаясь проникнуть в тайну этой черной ночи и… своих собственных мыслей.

«Что я здесь делаю? Господи, вразуми меня!»

Она снова терзалась сомнениями…

— Красиво, не правда ли?

Она подпрыгнула от неожиданности. Мишель стоял с ней рядом. Он смотрел во тьму, которую научился понимать.

— Я люблю этот лес. Здесь не место слабым, — продолжил он, усаживаясь по-турецки, чтобы набить курительную трубку. — Вы привыкнете.

— Джунгли мне не в новинку. Я жила в подобном месте какое-то время, — ответила она.

— Если так, кто же вы на самом деле, мадемуазель Полен?

— Называйте меня Каролин.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Мой отец выращивал домашнюю птицу, мать занималась домом. Я третий ребенок в небогатой семье. Я просто женщина, которая не захотела быть похожей на своих родителей. Вот и все.

— Панамские иезуиты, как мне кажется, очень вам доверяют. А я хорошо знаю нрав этих хитрых ребят… Проявлять альтруизм или сочувствие — не в их привычках, особенно здесь, в Центральной Америке. Человек, которого вы ищете, очень им нужен, — подвел он итог, выпустив облачко табачного дыма.

— Иезуиты хорошо вам заплатили, я полагаю?

— Да. Намного больше, чем если бы речь шла об обычной туристке, жаждущей сильных впечатлений.

— Значит, выполняйте хорошо то, ради чего вас наняли, и приведите меня к этому человеку.

Высказавшись, Инесс вернулась на свою кровать и отдалась на растерзание комарам.

Индейцы по очереди несли Мишеля к деревне Хованда, затерявшейся между селениями Хунгурудо и Альтурас де Нике. Больного привязали к толстой ветке, словно убитое животное, которое вскоре будет разделано. Поглядывая на проводника, Инесс понимала, что Мишель долго не протянет. Она смотрела на деревню, ярусами расположенную на склоне холма. Огни костров разрывали сумерки, освещая пороги хижин и шалашей. Инесс предположила — по виду и количеству домов, — что здесь живут одни только индейцы. Быть может, у кого-нибудь найдутся нужные снадобья. Хорошо бы найти и священника, но христианство не распространилось дальше Явизы, расположенной в четырех или пяти днях пути к северу.

Подозрительные жители деревни, относящиеся с недоверием к чужакам, покинули свои логова. Среди них были и белые, и метисы, и представители народности чоко. Это были охотники, рудокопы, члены банд ренегатов и те, кто скрывался от закона. Эти люди жили вне общества и наркотрафика вместе с себе подобными колумбийцами. Здесь можно было сколотить состояние, собирая коку, добывая золото или драгоценные камни. Инесс не раз бывала в похожих ситуациях, и чтобы показать, что не боится, положила руку на рукоять своего кольта. Она обратилась к бородатому верзиле, помахивавшему ружьем времен китайской войны, в то время как другие вооруженные мужчины мало-помалу окружали пришельцев.

— Мне нужна помощь.

— Я вижу, дамочка.

— Его укусила ядовитая тварь. У вас есть лекарства?

— У нас нет ничего такого. Мы лечимся с помощью растений и магии, — ответил мужчина, подходя к Мишелю, которого уложили возле костра. — Погоди-ка… Мишель Пеш собственной персоной! Король джунглей.

— Плоховато выглядит как для короля… — ухмыльнулся один из вновь пришедших, присев возле больного. — Он уже попахивает… Червячки-то в нем уже развелись… Надо бы побыстрей его закопать. Чтоб не мучился, — добавил он, вынимая из чехла длинный тесак.

— Отойди! — скомандовала Инесс, приставляя дуло кольта к его виску.

Мужчина побледнел. У него было крысиное лицо сифилитика.

— Чертова шлюха! — пробормотал он.

— Делай, что она говорит, — крикнул бородач, отталкивая его ногой. — Возвращайся в свою нору и проспись. С тобой мы позже разберемся.

Похожий на крысу мужчина поспешил скрыться с глаз.

Бородач склонился над Пешем.

Мишель не реагировал ни на слова, ни на прикосновения. Жар сжигал его тело. Слюна его приобрела гнилостный запах.

Мужчина осмотрел его руку, прикоснулся к шее.

— Jararaca…[36] Очень плохо, — сказал он. — Его укусила jararaca?

— Сколопендра, — ответила Инесс.

— Да… Такая малютка в три фунта весом, — отозвался бородач. — Вы умеете молиться?

— Да!

— Это единственное, что вы можете для него сделать. Куда вы направляетесь?

— Мы ищем друга, живущего у индейцев близ границы.

— А! Этого психа Хосе! Там Пеша могли бы спасти. У них лучшие шаманы во всем Дариене. А еще у них есть священное жилище, укрытое между восемью невидимыми слоями мира. Там они излечивают самых безнадежных больных.

— Это далеко отсюда?

— Гм… Три часа ходу, может, четыре. Жить ему осталось часов десять. Вы можете успеть.

— Проводите меня!

— Нет, это место слишком близко к границе, да и до лагерей повстанцев рукой подать. Я не хочу рисковать своей шкурой.

Он что-то сказал ваунана на их языке и обратился к Инесс:

— Ваши индейцы знают, как найти эту деревню. У вас есть шанс.

Он обернулся к метису и что-то сказал ему на местном диалекте. Метис бегом кинулся к хижине и вернулся с калебасом, завернутым в банановые листья. Бородач кивком приказал передать емкость Инесс.

— Это очень сильная штука. Если почувствуете, что силы вас покидают, выпейте треть того, что в ней есть.

— А что это? — спросила она с ноткой беспокойства в голосе.

— Это смесь, приготовленная колдуном. Здесь листья коки, мате и черные грибы, которые называют «подарком богов». Идите, не теряйте времени! Менитос! Мюнес! Вы пойдете с ними. Понесете раненого первый час пути.

— Спасибо. Да хранит вас Господь, — сказала Инесс.

— Дадите им что-нибудь, — сказал бородач.

— Денег?

— Да, долларов. В Панаме нет ничего бесплатного.

— Десяти хватит?

— Двадцать им… И восемьдесят мне.

— Восемьдесят вам?!

— Да, дамочка! Это мои комиссионные, и, поверьте, я сделал вам большую скидку.

— По какому праву…

— По праву сильнейшего. Мне ничего не стоит вас раздеть и отдать рудокопам, которые вот уже три недели не были в борделе, а потом отправить к крокодилам. Но вместо этого я вам помогаю и даю защиту. Разве на это не стоит потратиться?

Инесс умолкла и положила руку на рукоятку кольта. Собеседник громко рассмеялся. Она поняла, что выглядит глупо в окружении этой вооруженной банды. Вынув стодолларовую банкноту, она бросила ее к ногам негодяя.

— Уж как-нибудь разберитесь с купюрой!

— Без проблем, красавица, — ответил бородач, поднимая деньги.

— Эй вы, вперед! — бросила она своему маленькому отряду, сжимая кулаки.

Два рослых метиса подняли раненого. По знаку Инесс индейцы двинулись в путь. Они снова углубились в джунгли. Сделав около тысячи шагов, Инесс попросила носильщиков остановиться. Она давно об этом думала, но ее останавливало опасение, что она сделает страшную ошибку. Но ведь Бог не может не одобрить…

Она много раз видела, как этот ритуал совершают священники. Склонившись над Мишелем, она стала читать молитву, вкладывая в слова всю свою веру: «In nomine Patris…» — «Во имя Отца и Сына и Святого Духа да не возымеет демон над гобой власти благодаря наложению рук моих! Во имя Святой Девы Марии, святого Иосифа, святых ангелов, архангелов, патриархов, пророков, апостолов, мучеников, дев и всех святых да будет так!»

У нее не было масла, чтобы совершить ритуал помазания. Она пальцем начертила знак креста на веках, ушах, носу, губах и руках умирающего, приговаривая: «Per istam unctionem…»[37]

Индейцы смотрели на нее с недоверием. Метисы, обращенные в католичество, были озадачены еще больше. Взгляды их вопрошали.

— В джунглях не найдешь падре, — сказала им Инесс. — Я пытаюсь спасти его душу.

— Мы помолимся за него, когда шаманы призовут своих богов, — ответил ей один из метисов и перекрестился.

Это было ужасно. Джунгли наступали со всех сторон. Невозможно было определить свое местонахождение. Инесс смотрела вверх — не блеснет ли звезда, — но густая листва гигантских деревьев закрывала небесный свод. Ваунана знали, куда идти. Они быстро продвигались вперед, не останавливаясь, чтобы перевести дыхание, не задумываясь об опасности. Метисы несли Мишеля, и складывалось впечатление, будто они не знают, что такое усталость. Вдруг один из них споткнулся и чуть было не выронил свою ношу.

— Индейцы вас сменят, — сказала Инесс.

— Мы выдержим еще полчаса.

— Это приказ!

Решительный тон молодой женщины произвел на них впечатление. Должно быть, это не простая туристка… Она походила на колумбийских женщин — членов повстанческих отрядов, сеявших ужас в соседней стране. Они подчинились.

Двое индейцев подняли Мишеля, сильно встряхнув его при этом.

Мишель не издал ни звука. Теперь он представлял собой лишь кусок плоти — рыхлый, разлагающийся, сгорающий от внутреннего жара. Инесс нащупала пульс: он был едва ощутим. И в это мгновение послышалось хлопанье крыльев — несколько разноцветных попугаев вспорхнули прямо перед ними. Инесс не сумела истолковать этот знак. Остальные молчали.

— Быстрее! — приказала она.

Они пробивались через враждебные джунгли, через сплетение ветвей и лиан, разгоняя мохнатых пауков и змей с черной чешуей. И слышали, как то тут то там, испуская ужасающие крики, умирала чья-то добыча.

Время от времени Инесс видела чьи-то фосфоресцирующие глаза. Какие чудовища населяли эти лесные глубины? Кто прятался там? У нее разыгралось воображение. Но в следующий миг ей стало не до хищников, населяющих Дариен. На них набросились тучи комаров. Гудящая пыль впилась в лицо, и ей показалось, что кожа сейчас лопнет. Она бы закричала от боли, если бы эта пытка комарами продолжилась, но так же внезапно они оказались в задымленном месте, и насекомые отступили.

Крепость Торресьюдад возвышалась над озером Эль-Градо, что в Северной Испании. Хуан Кальдерон был ее хозяином. Кирпичные стены цвета охры выделялись на фоне заснеженных вершин арагонских Пиренеев. Здесь до Бога было рукой подать, и, предаваясь многодневному посту или истязая себя при помощи власяницы или плетки, он слышал шорох ангельских крыльев.

Хуан Кальдерон раз в две недели приезжал в это место, ставшее командным пунктом «Opus Dei». И оставался здесь на неделю. Кроме того, он раз в два месяца ездил на Филиппины и в Мексику, чтобы проконтролировать работу лабораторий, которые функционировали вот уже десять лет. Он давно не занимался делами своего издательства, сделав управляющим своего заместителя, также члена «Opus». Иезуиты и эти проклятые легионеры Христа начали войну реликвий. Все участники запустили масштабные и дорогостоящие исследовательские программы, целью которых было расшифровать генетический код Иисуса, святых, Богородицы, Марии Магдалины… Они хотели найти их потомков, если таковые существуют. Но ведь это сумасшествие! Были люди, которые полагали, что можно прибегнуть к помощи этих незаурядных личностей, чтобы усилить позиции христианства. Другие склонялись к идее их уничтожения.

Хуан спросил себя, какую позицию занял бы основатель ордена. Он ласково погладил подлокотник кресла, в котором сиживал столь уважаемый и обожаемый им Хосемария Эскрива де Балагер и Альбас.

Его духовный наставник проводил здесь много времени, организовывая свои войска, составляя своды правил и законов. Посвящая себя служению Господу, Хосемария призывал проклятия на головы мусульман, буддистов, франкмасонов и других предателей веры, а в особенности протестантов, иезуитов, лютеран, ортодоксов и легионеров Марсиаля Масиэля, своего главного противника. На вершине своей башни, недосягаемый, несгибаемый, питаемый пламенной верой, он мечтал всех их передушить — мужчин, женщин, детей — всех до единого. Зачем щадить и тянуть к свету Христа этих ни на что не годных нечестивых скотов?

День великого очищения кровью неизбежно настанет. На этой планете собралось слишком много народу.

Все предметы в этом кабинете несли на себе отпечаток личности основателя ордена. Его отпечаток… На каждой странице каждой книги из тех, что находились на полках этой библиотеки, сохранились ничтожно малые следы прикосновений этого высшего существа. И эти следы можно расшифровать. Или… Да, лучше было бы открыть могилу, взять кость и клонировать нового человека. Благодаря научно-техническому прогрессу это чудо стало возможным.

Страх объял Хуана. Господь свободно читал в его мыслях, и ему было неугодно появление сил, которые могли бы конкурировать с его собственной мощью. Хуан отрицательно покачал головой и погрузился в чтение одного из многочисленных предписаний отца «Opus Dei». Текст его был распечатан и помещен в рамочку на стене среди двадцати ему подобных, которые Хуан избрал для себя как самые важные.

Это предписание было составлено в январе 1963 года. Сегодня оно утратило актуальность. В нем недоставало слова «женщины». Без привлечения высокопоставленных женщин и обеспечения их равноправия с мужчинами в иерархии ордена «Opus Dei» не имел будущего. В Античные времена в Римской империи было много почитателей культа Митры, но поклонялись ему лишь мужчины. Однако он уступил свои позиции христианству с его прогрессивными взглядами и посланием любви, распространившемуся по всему миру. Это был наглядный пример, поскольку ранние христиане не делали различий для адептов разного пола. В эти благословенные времена жили женщины-священники, женщины-крестители, защищавшие свою веру на аренах, где их, претерпевших жестокие пытки, отдавали на растерзание зверям.

Хуан был убежден в том, что завербовать и превратить в фанатика легче женщину, чем мужчину. В соответствующий момент он введет новые правила. Каждый раз, когда он читал этот текст, он думал о своей дочери, о своей обожаемой Александре. Он надеялся, что однажды она вернется и он сожмет ее в объятиях, почувствует, как ее губы прижимаются к его лбу, и скажет ей, как сильно ее любит. Он боялся за нее. Он был прекрасно осведомлен о ее передвижениях и знал, что сейчас она в Панаме. И он почти все знал о ее жизни. Он потратил огромную сумму на создание службы разведки и шпионажа. На него работали агенты-иезуиты, включая и членов ордена Божественного спасения. Купить их удалось лишь за очень большие деньги — куда за большие деньги, чем некоторых легионеров Христа, которые никогда не умели торговаться. Каждый раз, получая рапорт о жизни и деятельности Александры, он дрожал при мысли о том, что прочтет на этот раз.

В Панаме. В джунглях Дариена. Разыскивает отца Михаэля. Его девочка среди змей! Но приходилось признать, что храбрости ей не занимать, и он этим гордился.

Не так давно он собрал сведения об этом Михаэле. Считалось, что двадцать восемь лет назад он передал отцу Иерониму весь пакет документов. Теперь выяснилось, что он аккуратно вырвал из секретного блокнота папы последнюю страницу.

Хуану была неприятна мысль, что часть грязной работы, которую тем не менее следует выполнить во благо ордена, будет сделана руками его дочери. Он понимал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать.

— Этот раз — последний! — сказал он громко. — Я прикажу выкрасть ее и посажу под замок!

С этим он решил не тянуть. Это будет исполнено, как только он получит драгоценную страничку.

В дверь постучали.

— Войдите!

Нумерарий, исполнявший обязанности секретаря, просунул в приоткрывшуюся дверь свою хитрую мордочку. Этот плутоватый толстяк в свое время работал у Хосемарии. Он прекрасно знал, как действуют все винтики в административной системе «Opus». В крепости он занимал ответственный пост. Он отвечал за связи с общественностью и не имел себе равных, когда нужно было напустить туману, рассказывая о проведенных «Делом» операциях любопытствующим и прессе. Кроме того, он был ответственным по региону за последовательное применение вадемекума, когда дело касалось молодых волонтеров, которые официально не могли стать членами «Opus Dei» до своего семнадцатилетия. На самом деле при участии регионального викария и прелатов он курировал мальчиков-под-ростков, которым исполнилось четырнадцать с половиной лет, заставлял их молиться, посещать курсы и проповеди.

Он подошел к Хуану, всем своим видом демонстрируя подобострастность. Шея его была изогнута, а голова опущена так низко, что почти болталась между прижатыми к груди руками. Их не связывали никакие личные отношения — только работа во имя веры в Господа и его детища, «Дела». От секретаря пахло сыростью и чем-то прогорклым. Ноздри Хуана задрожали.

— Что вам угодно, брат Октавиус?

— Важное известие пришло к нам из Ватикана, ваше преосвященство. Через каналы прелата Рима.

— Слушаю.

— Обнаружено тело Марсиаля Масиэля. Его убили.

Изумление отразилось на лице Хуана. Кто-то наконец прикончил это чудовище, принесшее Церкви столько вреда. Но кто? Он подумал было о секретных службах понтифика… Нет, это не их рук дело. У Марсиаля было множество личных врагов, желавших ему смерти.

— Мы не станем молиться о нем, — отрезал Хуан, который в этот момент думал уже о том, кто займет место лидера «Легиона».

Беспокойство добавило морщин на его лице.

— Нам следует радоваться этой потере, — высказал свое мнение секретарь.

— Нет, я опасаюсь худшего. Принесите мне досье на Антонио Маркеса.

— Тень? Вы думаете, власть перейдет к нему?

— Разве не его недавно принимал у себя Бенедикт XVI?

— Да, именно так. Он назвался Франсиско Кальдероном. Странно, что он взял вашу фамилию, не так ли?

— Сейчас не время шутить, Октавиус. Досье, живо!

Два монаха прижимают ее тело к земле. Отец обматывает ее бедра колючей металлической проволокой. С демоническим выражением лица он позорит ее и требует, чтобы она стала членом «Дела». Он затягивает проволоку. Металлические шипы впиваются в ее плоть. Она должна искупить свои грехи…

Инесс проснулась и закричала, увидев склонившегося над ней индейца. На одно лишь мгновение, пока она не вспомнила, где находится, ей почудилось, что этот человек пришел, чтобы убить ее.

— Что вам надо?

Голос Михаэля, хижина, служившая лазаретом, шаманы…

— Мне приснился плохой сон.

— Мы попросим Аттику его истолковать.

— Нет-нет, не нужно, я знаю его смысл.

— Как хотите. Вашему другу стало легче.

Инесс поняла, что именно изменилось. Индейцы перестали петь. Ее охватила радость. Она увидела ошеломленного Мишеля в окружении туземцев, он пытался понять, что делает здесь, почему он голый и весь в засохшей грязи. Наконец он вспомнил, что был укушен отвратительным насекомым, вспомнил, как боль распространялась по телу. Когда он посмотрел на Инесс, в его взгляде читалось недоверие.

— Значит, я не умер, — прошептал он.

Инесс подошла к нему и крепко обняла.

— Как я рада!

— Я тоже, — сказал Михаэль, который возник ниоткуда и протянул ему руку. — Меня зовут Хосе.

— Так это он? — спросил Мишель тихо.

Этого было достаточно, чтобы Михаэль насторожился.

— Что вы хотите этим сказать?

— Простите, мне нужно кое-что вам объяснить, — сказала Инесс.

— Так объясняйте скорей!

— Наедине, если будете так любезны. Мишель — всего лишь мой проводник. Он не знает, что привело меня сюда.

— Идите за мной.

Михаэль привел ее к пироге. Попросил сесть в лодку и несколькими сильными гребками вогнал ее в сердце тумана, поднимавшегося от реки. Крокодил, не шевелясь, плыл в зеленоватой воде. Они были далеко от берега, никто не мог услышать их разговор. Инесс видела, что светлые глаза Михаэля горят нехорошим огнем.

— Я вам не враг, — сказала она.

— Можете это доказать?

— Меня прислал орден Божественного спасения. Отец Иероним попросил разыскать вас.

Реакция Михаэля выдала его чувства, но заговорил он насмешливо:

— Отец Иероним? Я думал, он уже умер. С чего бы ему вспоминать обо мне после стольких лет… Он отказался от меня! Да, «отказался» — правильное слово. Когда у меня закончились деньги, оказалось, что панамским иезуитам нет до меня дела! Да что там панамским! Мои братья, которые в свое время потребовали, чтобы я уехал из страны, дабы не провоцировать конфликт с «Легионом Христа» и «Opus Dei», отказались от меня. Как вы думаете, стану ли я радоваться, узнав, что мой руководитель вдруг вспомнил обо мне? Нет, мадемуазель. И почему они послали вас, женщину, в этот ад?

— Потому что я — лучший кандидат для выполнения такого задания. И не вызвала бы подозрений у наших врагов. Я принадлежу к конгрегации Сестер-служительниц Святого Духа и служу интересам ордена Божественного спасения, но сегодня я сомневаюсь в своем выборе.

— Вы монахиня.

— Да, меня зовут сестра Инесс. В миру — Александра. Но прошу вас, называйте меня Каролин. Нужно все время быть начеку.

Теперь он смотрел на нее по-другому. С симпатией. Несмотря на то что ее появление не доставило ему радости. Он отказался от своего прошлого. И вот эта монахиня, кстати, красивая, заставила его вспомнить. Промелькнула мысль, что отец Иероним может принудить его вернуться. Нет, такое могло разве что присниться в кошмарном сне. Он не чувствовал в себе сил вернуться в лоно Церкви, вырваться из этого экваториального оцепенения. Однако то ли чувство религиозного долга, то ли присущая ему некогда гордость от осознания своей принадлежности к элите ватиканских исследователей, гордость человека, трудившегося ради блага двух пап, заставила его спросить:

— И чего от меня хотят?

— Я мало что знаю. Моя задача — доставить вас во Францию.

— Во Францию! Вы шутите, сестра!

— Нет, отче. Вы представляете для них огромную ценность.

— Огромную ценность? Я? Но я не вижу, чем мог бы их теперь заинтересовать. Я на четверть века отстал от современных исследователей. Я даже не умею пользоваться компьютером!

В голосе его чувствовалась фальшь. Он не умел врать. Инесс видела, что он растерян. И ей хотелось помочь ему. В душе ее зарождалось смутное чувство к этому человеку. Она ощущала боль, которую он пережил, оставшись в одиночестве. Они во многом были похожи.

— Возьмите себя в руки, Михаэль. Церковь переживает тяжелые времена. Ей нужны все, кто может помочь ей возродиться, — я, вы… Не оставляйте ее. Я говорю это не от имени отца Иеронима, но от своего собственного. Вы можете больше, чем быть золотоискателем или охотником на змей. Я считаю, что вы были и остаетесь лучшим переводчиком древних восточных текстов. Я читала ваше досье. Тот, кто составлял его, полагает, что вы — гений в области языков и математики. Вы стали парией по вине наших руководителей. Они хотят, чтобы вы заняли свое место под солнцем Ватикана. У вас находится документ огромной ценности, от которого зависит будущее христианства, и вам следует отдать его отцу Иерониму.

— А вы ловкая особа, сестра Инесс.

— Нет, я говорю искренне. Мне дали задание, и я его выполняю, — заявила она, глядя ему в глаза.

— Это делает вам честь, но у меня нет никаких документов. Я отдал отцу Иерониму все бумаги, которые мне принесла сестра Винченца в день смерти Иоанна Павла I.

— Не лгите, Михаэль. Я читаю ваши мысли. Вам нет смысла скрывать то, что навлекает на вас опасность. Я не знаю, о чем именно идет речь, но у меня есть веские основания полагать, что очень скоро все Центральная Америка будет за вами охотиться. Я не хочу умереть вместе с вами. Нет, не хочу.

Произнося последние слова, Инесс поняла, что смутное чувство, зарождение которого она все время ощущала, было любовью. Она влюбилась в него с первого взгляда, но поняла это не сразу. Кровь прилила к щекам. Она — Божья невеста. И должна взять себя в руки.

Крокодил шевельнулся. Ленивые волны привели в движение камыш. Закричала птица. Туман отсвечивал золотом. Михаэль молчал. Он обдумывал услышанное, лицо его было серьезным, губы сжались. Нелегкой была вставшая перед ним дилемма. Документ, которым он владел, был ему ни к чему. Долгое время Михаэль пребывал в уверенности, что этот документ является для него своеобразной гарантией неприкосновенности и может стать средством обмена, если того потребуют обстоятельства. Он заблуждался. Сестра Инесс разыскала его. И, как она справедливо заметила, «Легион» и «Opus» скоро нападут на его след и явятся в Дариен. Он сделал свой выбор.

— Это правда. Я оставил себе страницу из блокнота.

— Какого блокнота?

— Блокнота с обложкой, украшенной изображением серебряной чаши, принадлежавшего трем последним папам — до Иоанна Павла II.

— И что было на этой странице?

Любопытство в очередной раз одержало победу. Инесс была жадной до всякого рода тайн, а еще она хотела знать, зачем она здесь.

— Записи в блокноте, равно как и содержимое прилагавшихся к нему досье, закодированы. Я говорю закодированы, а не зашифрованы, потому что речь в этих бумагах идет о коде, генетическом коде Иисуса. В них описаны начальные стадии исследования возможности получения ключа к этому коду. Идея казалась безумной, кощунственной. Но, как я понимаю, в наши дни все возможно. В этих записях я обнаружил гипотезу относительно того, что в клетках организма Христа на уровне атомов присутствует неизвестный науке элемент. Помимо водорода, азота, кислорода и углерода, необходимых для возникновения жизни, существует еще один элемент, не указанный в таблице Менделеева. И это еще не все. Там было сказано, что у Иисуса с Марией Магдалиной было потомство. Это не подвластно моему разумению и пугает меня.

— Вы испугаетесь еще сильней, когда узнаете, что орден Божественного спасения, «Opus» и, быть может, «Легион Христа» поставили на карту все, лишь бы расшифровать ДНК не только Христа и Марии Магдалины, но и всех святых. Они хотят завладеть всеми реликвиями и мощами, чтобы их исследовать.

— Ради чего?

— Этого я не знаю. Расскажите мне о записях на последней странице блокнота.

— Они причинили мне немало горя. Мне понадобилось десять лет, чтобы их расшифровать. Они содержат номера всех секретных банковских счетов Ватикана, а также номера счетов и адреса семерых человек, у которых есть ключи, открывающие к ним доступ. Я отдам вам эту страницу, но не поеду с вами во Францию.

— Вы поедете ради вашей же безопасности.

— Нет. Я в безопасности здесь, в сердце джунглей. Я уйду в такие дебри, где меня никто не найдет.

— Подумайте хорошенько, Михаэль. Когда Мишель поправится, мы вернемся в Панама-Сити. Пока есть время, подумайте, поговорите с Богом, и ваша совесть подскажет верное решение. Помните, вы не одиноки. Я здесь и готова разделить тяготы ваших испытаний.

Информация была очень важной. Отец Михаэль прячется на юге Панамы… Они искали его годами, потом решили, что он умер. А презренный иезуит жив-живехонек! С верхнего этажа здания, принадлежащего «Легиону Христа», Антонио Маркес напряженно всматривался в горизонт, направляя свои мысли на юг, стремясь прочесть мысли беглеца, который много лет назад скрылся от него на горе Сент-Бом. Глаза его горели от вожделения, как глаза хищника за мгновение до расправы с жертвой. Он перевел взгляд на конфиденциальный рапорт, переданный посланником монсеньора Норберто Ривера Каррера, кардинала Мехико. В нем говорилось, что иезуиты ордена Божественного спасения в спешном порядке отправили туда своего агента, сестру Инесс Кальдерон, и что последняя с помощью местного проводника, авантюриста по имени Мишель Пеш, напала на след беглеца и продвигается к колумбийской границе.

Антонио сжал кулаки. Инстинкт убийцы, столь развитый у его ипостаси — Тени, захлестнул его. Она тоже отправится прямиком в ад! Она заслуживает этого больше, чем кто бы то ни было! Эта сестра-служительница Святого Духа родилась от чресл его наихудшего врага — Хуана Кальдерона, подлинного хозяина «Opus Dei».

Антонио Маркес с огромным удовольствием придушил бы эту чертову девку своими собственными руками, но здесь и сейчас он был не Тенью, а руководителем «Легиона». Скоро он станет епископом, это предложение планирует внести монсеньор Каррера, а потом наступит день, и — почему бы нет? — он будет могущественнейшим человеком в Мехико.

Столица распростерлась у его ног, серая от пыли и выхлопных газов, обрамленная голым графизмом гор, вписанных в пустоту ясного неба. Он подумал обо всех послушных его воле мужчинах и женщинах, о своей пастве, которую ему необходимо силой привести в царство Божье. Он видел их насквозь, видел истинное обличье каждого из этих существ, погрязших в грехе. Все они несли на себе печать Дьявола — выпуклые лбы больных гидроцефалией, длинные когтистые конечности, чешуйчатая кожа, обезьяньи, свиные, волчьи, крысиные морды… Они были похожи на мерзкие создания, изображенные на картинах Иеронима Босха. Час очищения еще не пришел. Антонио взял телефон и набрал номер легионера, которого предпочитал всем остальным.

— Брат Санче?

— Слушаю, отче.

— У меня есть для тебя задание.

Он сбросил звонок. Брат Санче являлся членом подразделения быстрого реагирования ордена. Этот человек стал его духовным сыном, новой «Тенью» на службе Господа. Антонио решил отправить его в Панаму, чтобы раз и навсегда покончить с отцом Михаэлем и сестрой Инесс. Сам он не мог выполнить это задание. Начинался первый раунд битвы за реликвии, и ему нужно было оставаться на посту, чтобы достойно завершить начатое.

Наступила ночь. За весь этот день с неба не упало ни капли. Молодой месяц начал свой путь по небесному своду. Джунгли внезапно ожили. Закричало, умирая, какое-то животное, ему ответило наводящее ужас рычание. Инесс проснулась. До нее доносилось чье-то бормотание. Она напрягла слух. Звук исходил из того угла единственной комнаты в хижине Михаэля, где спали сам хозяин и Мишель. Ее чувства обострились. Это была молитва. Она укрепила ее веру и успокоила ее сердце, переполненное любовью.

Михаэль обращался к Господу с такими словами:

«Не удерживай, Господи, щедрот Твоих от меня; милость Твоя и истина Твоя да охраняют меня непрестанно, ибо окружили меня беды неисчислимые…»

Он вспоминал о выпавших на его долю несчастьях, о болезнях, которые чуть было не свели его в могилу, об опасностях, забравших часть его силы, о своей жизни дикого животного среди парий, о своем абсолютном и безнадежном одиночестве. Господь испытывал его ежедневно и еженощно.

«Постигли меня беззакония мои, так что видеть не могу: их более, нежели волос на голове моей; сердце мое оставило меня.

Благоволи, Господи, избавить меня; Господи! Поспеши на помощь мне».

Что до грехов, то он свершал их сотнями, и серьезных грехов. В джунглях он убил четверых мужчин. Спал с индианками, метисками и проститутками. Наслаждения возносили его на небеса, заставляли забыть о том, что некогда он поклялся хранить целомудрие. Эти наслаждения были сильней удовольствия, даруемого молитвой, и Михаэль не сопротивлялся их зову. Мысли о женской плоти терзали его разум. Вдруг он подумал о Намии, которая, должно быть, ждала его. Проснулось желание. Он сопротивлялся ему, сколько было сил, подкрепив свою добрую волю молитвой:

«Я же беден и нищ, но Господь печется о мне. Ты — помощь моя и избавитель мой, Боже мой! Не замедли.

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу Во веки веков! Аминь».

Он перекрестился, ударяя себя кулаком. Бесполезно. Огонь внизу живота не утихал. Плотские образы замелькали у него перед глазами — это она, Намия, и она отдается ему. Подчиняясь соблазну, он вышел из хижины. Дьявол победил в этой битве.

Михаэль двигался легче и бесшумнее, чем пантера на охоте. Джунгли не замечали его передвижений, продолжая прислушиваться к своему собственному дыханию, сотканному из рыка и криков агоний.

Михаэль мысленно проходил этот путь десятки раз. Его хижину и хижину юной индианки разделяла сотня шагов. Еще немного — и он снова ввергнет душу в черноту ада… Однако шага он не замедлил. Ступеньки, вырезанные в стволе дерева, вели в единственную комнату установленной на сваях хижины. Каждое движение было испытанием. Еще мгновение, и огненное копье архангела обрушится на него, он был в этом уверен. И вот он на пороге. Небеса не разверзлись, чтобы покарать его. В ушах шумело. Сердце билось так, что казалось, вот-вот разорвется. Желание постепенно перерождалось в боль. Он не был с женщиной шесть месяцев.

Они все были в хижине — спали, растянувшись, на полу, рядком, в порядке старшинства: дед, отец, мать, Намия, ее сестры и братья.

Намия ждала его уже много часов, не смыкая глаз. И вот мужчина, которого она избрала, чтобы стать женщиной, наконец пришел и замер в дверном проеме на фоне расцвеченной звездами ночи. Она так ждала этого момента, что ее стала бить дрожь. Она знала, что представляет собой акт совокупления. Она бесчисленное количество раз видела, как совокупляются соплеменники, слышала стоны матери и отца, лежавших так близко на циновке. И все-таки она боялась. Мать и тети рассказывали ей, какое удовольствие доставляет женщине мужское орудие, но Намии оно казалось похожим на копье, созданное, чтобы ранить.

Михаэль не сделал больше ни шага к юной девственнице. Ему казалось, что все члены семьи смотрят на него через полуприкрытые веки.

«Намия… Намия…»

«Михаэль… Михаэль…»

Их души звали друг друга. Их тела взывали друг к другу. Михаэль решился шагнуть к общему ложу, и ему почудилось, будто он задел ногой натянутую кожу барабана. Обычай требовал, чтобы влюбленные совокуплялись в отчем доме девушки первые четыре ночи. Намия должна была потерять девственность в кругу своих родных. Михаэль не станет соблюдать этот обычай. Он не придерживался его в прошлом, с дюжиной молодых индианок, ставших его временными спутницами. Он снова сыграет свою роль производителя, привнесет новую кровь, в которой так нуждается племя, чтобы дети продолжали рождаться здоровыми. Но только не здесь.

Намия лежала на правом боку, лицом к нему. Михаэль подошел и погладил ее по волосам. Она перестала дышать. Он осторожно взял ее за руку и заставил встать.

Отец Санче в обеденный час прибыл на «Солнечную ферму», расположенную на территории коммуны Чигин Арриба — уединенной деревни у подножия горы Гаиталь. Переезд в автомобиле из Панама-Сити занял два часа. «Солнечная ферма» состояла из трех зданий, возведенных на крутом склоне холма. Вся территория была обнесена сетчатой оградой, поверх которой были натянуты три ряда колючей проволоки. По официальной версии здесь разводили белых кур и черных свиней. На самом же деле ферма являлась одним из тренировочных лагерей «Легиона Христа».

Декорации тем не менее были необходимы. Куры и свиньи бродили по влажной земле. Даже были наняты женщины и дети, которые за ними ухаживали. Завидев на дороге автомобиль, последние со всех ног бросились в столовую. Легионер, сидевший за рулем, обильно потел. За все время пути они с отцом Санче, сидевшим справа от него, обменялись тремя словами. Больше говорить ему не хотелось — страх захлестнул его.

Брат Санче был среднего роста, на вид ему можно было дать лет тридцать. Лицо у него было круглым, бледным и полностью лишенным растительности. Его кожа младенца никогда не знала огненного прикосновения бритвы. Таким же безволосым было все его тело. Он мог бы показаться сверхъестественным существом, если бы не хищный взгляд убийцы и аура смерти, окружавшая его.

Как бы то ни было, а у водителя возникло стойкое ощущение, что он везет живое воплощение смерти. У Тени были причины сделать брата Санче своим духовным сыном. Тот создал эскадроны смерти во многих странах американского континента, много раз участвовал в операциях по «очистке нравов» в Мексике и Чили. Он прибыл на ферму в блеске своей черной славы, к которой добавлялась значительная доля святости.

Выходя из автомобиля, он презрительно посмотрел на сбившихся в кучку женщин. Их было около пятнадцати, причем все — толстые метиски с грубыми чертами лица. Грязные дети держались за их измазанные куриным пометом юбки. Брат Санче с трудом мирился с их присутствием на ферме, но панамские власти должны были видеть, что это настоящая ферма, на которой работают настоящие семьи.

— Парни в столовой, — сказал водитель, указывая на низкое здание под волнистой крышей.

Брату Санче это понравилось: значит, мужчины обедают отдельно. На лице его отразилось удовлетворение. Он с улыбкой на устах вошел в длинное помещение, пропахшее табаком, жареной свининой и кукурузной похлебкой. Мужчины встали. Крестьян легко было отличить от легионеров. Первые сгрудились у одного конца стола и были одеты в застиранные футболки и рубашки, вторые, все как один, были в полевой форме. Этот центр был сугубо военным. В городах структура центров была иной. Там трудились финансисты и экономисты.

Имелись также исследовательские базы, где работали ученые, и филиалы при университетах, целью которых была вербовка учащихся. «Легион» не стал «открывать Америку», а внедрил в жизнь схему, разработанную и опробованную «Opus Dei».

Христос был всюду. В центре грубого стола возвышалось гипсовое изваяние Божьего Сына, который, раскинув руки, ладони и глаза свои обратил к небу.

Легионерам стало не по себе, когда они увидели улыбку брата Санче. Зубы у него были короткими и заостренными — почти треугольными. Это был рот ящерицы, созданный природой, чтобы рвать и пожирать.

— Сеньор, садитесь, — обратился к вошедшему самый старший из собравшихся, выдвигая для него стул. — Вы, наверное, проголодались.

— Потом, — ответил Санче. — Ты — Рамон Мачадо?

— Да. Я главный тренер пятой панамской секции.

— Давай выйдем.

Выбора у Рамона не было. Он последовал за посланцем Тени. Санче подошел к чану, из которого как раз ели свиньи. «Ферма» была расположена на прогалине; во все стороны тянулись джунгли. На высоких каучуконосных деревьях обитали крикливые птицы. Санче счел, что здесь они находятся вне зоны досягаемости нескромных ушей и микрофонов направленного действия, если бы кому-нибудь вздумалось таковыми воспользоваться. Его предосторожность граничила с паранойей. Больше всего на свете он опасался шпионов, а также тех, кто обитал за пределами этого мира. От последних он защищался с помощью икон и освященных медальонов.

— Я должен выполнить задание, которое имеет первостепенную важность для «Легиона», — сказал он. — Мне нужна команда, какой я смогу доверять — трое легионеров, испытанных в боях, которым доводилось исполнять деликатные поручения.

— У нас есть способные парни в любом регионе страны. Некоторые из них воюют против повстанцев, предлагая свои услуги правительственной армии, другие сражаются с незаконно проникшими на нашу территорию американскими коммандос.

— Быть «способным» в этом случае недостаточно. Два человека должны исчезнуть.

— Исчезнуть?

— Я имею в виду физическое устранение. На благо «Легиона» и ради любви к Христу.

— У меня есть пять человек, которые все сделают. Я сам пойду с ними.

— Тебе приходилось убивать?

— Семерых… Я убил семерых. Трех коммунистов. Двух монахинь, священника, который снисходительно относился к абортам, и китайского лавочника. Он не захотел платить дань «Легиону».

— Значит, ты справишься. Можешь самостоятельно выбрать себе двух помощников. Мы вместе разработаем план. После обеда. Двое приговоренных находятся в настоящий момент в отеле «Мелия», в Колоне.

Древний город был основан Атталосом II, царем Пергама, и назван Атталейей. Анталия имела богатое событиями прошлое и активно жила в настоящем. За пределами римских и византийских укреплений, окружавших Калеичи — старый город, — высились новые процветающие кварталы, как и повсюду в современной Турции. Скоро эта страна станет богатейшей в Европе.

К этому убеждению Антонио Маркес пришел во время своего первого пребывания в Стамбуле, на встрече представителей «Легиона» и местных ортодоксов. Тогда он разозлился. Ислам развивался, набирал силу. Турция до блеска начистила свое экономическое и религиозное оружие, стоя у самых ворот Запада, и если ей, к его несчастью, удастся сделать своими союзниками бывшие советские республики с их двумястами пятьюдесятью миллионами жителей, близких к туркам по происхождению и языку, территории, которые простираются до Монголии и Маньчжурии, она станет самой могущественной военной державой на планете. На несколько мгновений Маркес снова стал Тенью и представил, как на этих берегах высаживается армия крестоносцев. Чтобы порадовать Христа, они бы жгли мусульман в их знаменитых мечетях — мечети Мурат-паши и Текели Мехмет-паши — и рядом с минаретом Иивли.

Антонио вытеснил Тень. Ему нельзя привлекать к себе внимание.

Он поднял солнцезащитные очки на лоб, настроил видоискатель своего цифрового фотоаппарата и сделал снимок ворот императора Адриана. Сотни туристов атаковали три входа на территорию этого древнего памятника. По большей части это были россияне. Слышалась также английская, французская, итальянская, немецкая и испанская речь. В этой толпе приезжих было очень легко затеряться. Зимой в Анталии насчитывается пятьсот пятьдесят тысяч жителей, летом — миллион двести тысяч. Он терпеть не мог прикидываться туристом, одеваться так, чтобы не выделяться из праздной массы отдыхающих.

Все шло по намеченному плану. Два его соучастника понемногу исследовали местность. Он посмотрел на часы. Пора отправляться к историческому музею.

«Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день».

Бенедикт XVI положил облатку на язык верующей, с головы до ног одетой в белое. Он видел, как побледнело ее лицо. Еще немного — и она потеряет сознание, настолько сильным были ее волнение и радость. Настолько полной — любовь. Она получала плоть Иисуса из рук самого святейшего отца! Она поднялась с колен и, опустив голову и прижимая руки к груди, затерялась в толпе безымянных прихожан, собравшихся в соборе. Ее место заняла следующая. За ней получить плоть Христа, которая зеленым ростком веры прорастает в сердцах католиков, подошли мужчина и двое подростков.

Папа любил служить мессу, возвращаться к истокам. Он — простой солдат Господень, и он помнил об этом.

«Помни, что ты всего лишь человек».

Он постоянно прокручивал в уме эти слова. Их произнес человек, державший золотой венец над головой Юлия Цезаря в день его триумфа в Риме. В Ватикане же не было никого, кто, держа над папой венец, мог бы повторить эти мудрые слова. Бенедикт XVI сожалел об этом, ибо велико было искушение — великолепное, величественно-надменное искушение, не дававшее ему покоя, калеными щипцами рвавшее душу, — возомнить себя Богом.

Все взгляды были прикованы к нему. Все молитвы в первую очередь адресованы ему, поскольку у людей не было лучшего заступника между небом и землей. Он являл собой воплощенную индульгенцию. Приблизиться к нему означало получить гарантированное отпущение всех прошлых и будущих грехов. Будучи наместником святого Петра на земле, в своих руках он держал ключи от рая.

Он раздал множество облаток. Верующие насытились, и пение их от этого стало еще более стройным и страстным. Торжественная месса давно закончилась, а они продолжали петь. Их голоса долетали до апартаментов понтифика.

Центральную часть комнаты занимала гигантских размеров кровать, на которой лежала Инесс. Тяжелые шторы были раздвинуты. Ей не спалось. Она смотрела на вершины высоких деревьев, прочертивших границу между землей и космосом. Не было видно ни мигающих звезд Млечного Пути, ни падающих звезд. Вселенная не посылала сигналов. Джунгли, вплотную подступившие к отелю, были на удивление тихими, словно ожидали какого-то события. Инесс это ощущение подавляло. Тщетно она молилась Пресвятой Богородице в надежде обрести умиротворение. Но слова были пусты, они не затрагивали ее разум, и, тем более, ее тело. Да и что могла ей посоветовать Дева, не знавшая удовольствий плотской любви?

Тело Инесс обильно потело. Простыни были влажными. Плоть горела огнем, Инесс задыхалась — она отключила кондиционер, который не переносила, — ощущая сладкий аромата экзотических цветов, исходящий от букетов на маленьких столиках. Каждый раз, закрывая глаза, она видела Михаэля, чувствовала прикосновение его рук к своему телу, ощущала его дыхание на своей груди… От этого ей некуда было спрятаться. Она пребывала в плену этого эротического наваждения.

«Еще немного — и я умру», — подумала она.

Он находился в соседней комнате. И быть может, ему было так же плохо, как и ей. Каждый раз, когда они были в бассейне, она видела, как он смотрит на нее, как загорается его взгляд, когда он касается ее тела. Они несколько раз соприкасались телами, плавая вместе. И это не было случайностью. Они оба делали это намеренно.

«Он не осмелится прийти ко мне… Для него я в первую очередь монахиня, сестра Святого Духа… Да, добрая монахиня, и все. Ах, если бы я была молодой индианкой!»

Но нет, она совсем не была похожа на молодую индианку, которая терпеливо ожидает, когда мужчина придет и возьмет ее. В ее жилах текла горячая кровь, силу страсти и темперамент она унаследовала от своих испанских предков. К горлу подступил комок, челюсти сжались… Она встала с постели, надела ночную рубашку и вышла из своего номера.

Рамон без проблем дошел до того места, где начинались джунгли. Женщина лежала у него на плече. Он нес ее, словно кусок мяса. Еще теплого мяса… Она была голой, и прикасаться к ней было приятно. А еще она пахла любовью. Он ощутил эрекцию и понадеялся, что Санче разрешит ему провести с ней пару минут наедине перед началом допроса. Рамон, как и большинство южноамериканских легионеров, не был невинным агнцем. Он развратничал со всеми женщинами тренировочного центра и раз в неделю наведывался в один из процветающих панамских борделей, где погружал свой дротик в огромный зад проститутки — он предпочитал толстых и мясистых. Пленница была не в его вкусе, но он успел разглядеть ее красивое лицо и чувственный рот…

Впереди показалась пирога. Он предавался порочным мечтам, когда острое лезвие перерезало ему горло. Он даже не успел закричать. Рухнул как подкошенный. Чьи-то руки подхватили Инесс. Легионеры, несшие Михаэля, не успели понять, что на них напали. Их тела пронзили десятки стрел. Прикончили их с помощью мачете.

Отец Иероним отдыхал в роскошном номере отеля «Кастелет». Сентябрьское солнце было теплым и искренним. Он приоткрыл окно и посмотрел вниз, где у бассейна копошились несколько атомов этой жизни. Две красивые юные блондинки в стрингах и сияющих украшениях и атлетически сложенный мужчина в белых шортах, а если говорить точнее — две эскорт-герл из Восточной Европы и пилот «Формулы-1». Отель располагался недалеко от автодрома «Поль Рикар», и селились в нем обычно богачи, увлекавшиеся автомобильным спортом. Трое у бассейна — ожившие картинки из гламурного журнала — похотливо рассматривали друг друга, потягивая через трубочку экзотические коктейли.

Иероним мог сколь угодно долго наблюдать за ними. Их рты, казалось, были созданы, чтобы сообщать сладкие и запретные секреты. Изысканной и правильной формы, чуть пухлые губы складывались в улыбку, выражавшую остроту удовольствия, жажду денег и аппетит к власти. Мужчина властвовал над двумя женщинами, чьи высокие груди и круглые и упругие ягодицы приглашали к ласкам.

С ледяным спокойствием взирал он на красавиц. Иероним, сколько он себя помнил, никогда не испытывал влечения при виде обнаженного женского тела. И мужского, впрочем, тоже. В детстве его смутно влекло к матери и сестрам, но в подростковом возрасте он научился подавлять любое проявления желания с помощью молитвы.

Да и потом, у него было кое-что получше этих русских лолиток. Намного лучше! Он закрыл окно, задернул шторы и вернулся в комнату. Входная дверь была заперта на электронный замок. Этот отель служил ему убежищем, гарантируя полную анонимность. Он снова вернулся мыслями к операции, мастерски проведенной его командой в Сен-Максимене. Они вернулись в Париж двадцать четыре часа назад.

Он открыл шкаф и вынул алюминиевый чемодан с кодовым замком, функционировавшим в паре с его мобильным телефоном, набрал на клавиатуре мобильного комбинацию цифр: 823.720.511.090.

Замок трижды щелкнул, и он смог поднять крышку. В чемодане были туалетные принадлежности и две пластиковые коробки. Он осторожно извлек коробки и открыл их. В той коробке, что была побольше, находился предмет, снимая с которого хлопчатобумажную обертку, он задрожал.

Слова сами сложились в молитву: «Наш спаситель Иисус Христос, единственный Сын Отца Небесного, пожелал жить с тобой и создать семью, освященную волей Его. Прошу тебя, пошли успокоение моему разуму. Ты, жившая с Иисусом в доме иерусалимском, освяти мое сердце. Ты, давшая Христу потомков, надежду грядущего мира, сохрани мою душу в мире. Ты, любившая Сына Божьего, и которую Он любил, приведи христиан в священный союз!

Господи, Отец Небесный наших отцов и матерей, по велению Твоему Твой Сын и Мария Магдалина произвели на свет Иеремию, Адама и Рахиль. Их молитвами ниспошли мне спасение, обещанное Тобою своим верным слугам».

В руках он держал череп Марии Магдалины, украденный в базилике Сен-Максимена двумя днями ранее. Профанация была выполнена безупречно. Возможно, после смерти ему придется понести за это суровое наказание. Принято полагать, что муки чистилища стоят адских мук. Он попытался убедить себя в том, что все он делал из благих побуждений. Он вспомнил, как ребенком получил откровение Святого Духа, потом вспомнил себя — юношу, преисполненного любви к Христу, потом — зрелого мужа, служителя Господа, сражающего во имя Креста Господня и веры. Он не сделал ничего, что могло лишить его небесной благодати. Наоборот…

Он ласково погладил отполированный веками череп, ища поддержки в невидимом взгляде усопшей. Он любил Марию Магдалину, любил до сумасшествия. Как он желал восстановить ее кожу, заставить снова отрасти волосы, которыми она обтерла ноги Иисуса…

Подобные желания вселяли в него страх. А теоретически он уже располагал средствами для их реализации. Он с благоговением поцеловал череп, потом открыл вторую коробку.

Сердце забилось, пытаясь выскочить из грудной клетки. Он прикоснулся к защитному стеклу, но не решился вынуть реликвию из позолоченного хранилища. Вот она, плоть святой, в нескольких сантиметрах от его глаз и губ! Крохотный кусочек сухой кожи со лба Марии Магдалины, с того самого места, которого воскресший Христос коснулся пальцами.

Еще немного — и сознание покинуло бы Иеронима. В это мгновение раздался телефонный звонок.

— Мсье?

— Слушаю вас, — ответил он слабым голосом.

— Ваш самолет готов.

— Выхожу.

Он бережно упаковал реликвии и свои вещи и спустился к бюро администратора, чтобы оплатить счет. Через полчаса его реактивный самолет взлетел с частного аэродрома, прилегавшего к автодрому, и, набирая высоту, пронесся над Сент-Бомом. Иероним попытался разглядеть городок Сен-Максимен на севере. Но не смог. Он подумал о прихожанах, преклонявших колени перед поддельными мощами, которыми посланные им воры заменили подлинники. Совесть его молчала.

Сведения «Легиону» и «Opus» продавал один и тот же человек. Информация поступила к нему слишком поздно. Хуан Кальдерон смотрел вслед взлетающему самолету. Итак, реликвии теперь вне досягаемости его людей. Отец Иероним вез их прямиком в подземный центр ордена Божественного спасения. «Opus», несмотря на наличие многочисленных сообщников в лоне иезуитских орденов, не сможет завладеть ими.

— Все кончено, Робер, — сказал он своему спутнику.

— И что мы предпримем?

— Заберем оставшиеся реликвии.

— Но их больше нет. Они подменили подлинники фальшивками. Вы сами вчера говорили об этом.

— В базилике хранились не все реликвии. Имеется по меньшей мере одна реликвия, которая не принадлежит Церкви.

— Разве такое возможно?

— Едем в Сен-Максимен. Там я объясню вам, что имею в виду.

Они сели в машину, припаркованную возле маленького аэродрома, и выехали на дорогу, которая через Син и Меуне вела в маленькую столицу западной части департамента Вар. Хуан доверял Роберу. Тот был прелатом-директором «Opus» в регионе Прованс — Альпы — Лазурный берег. За десять лет Робер сделал неплохую карьеру в «Деле». Выдающихся успехов он добился в Ницце, где на сегодняшний день насчитывалось 1823 члена «Opus Dei», из которых 229 были студентами высших учебных заведений города. Робер содержал свой «рядовой состав» в образцовом порядке. Денег всегда было достаточно. Отошедшие от дел престарелые богачи, вступившие в ряды «Opus Dei», безропотно платили «налог». Более того — с энтузиазмом вносили дополнительные суммы к праздникам — к Пасхе, Успению Богородицы и Рождеству.

Робер утверждал, что мужчины и женщины, вставшие под знамена покойного лидера Хосемарии Ескрива де Балагер, верны своим обетам.

Однако Хуан в этом сомневался.

Повсюду ему мерещились шпионы и предатели, даже в сердце «Opus Dei». Под руководством главы ордена, монсеньора Хавьеры Эчеваррии Родригеса, Хуан совместно с региональными викариями контролировал службы безопасности, созданные пять лет тому назад. Внутренние чистки регулярно проводились в рядах нумерариев, супранумерариев, ассоциированных членов и сочувствующих. Тех, кого сочли слабым звеном, возвращали к обычной гражданской жизни, а виновные в сношениях с врагом представали перед Божественным трибуналом. Верные люди, которых завербовали среди духовенства прелатуры Священнического общества Святого Креста, как в свое время и Робера, выявляли паршивых овечек. Хуан отдавал себе отчет в том, что эти действия имеют относительную эффективность. Предатели прорастали в организации, словно сорняки на грядке.

Война реликвий набрала такие обороты, что члены орденов начали убивать друг друга. На всех континентах то и дело происходили стычки, велось жесткое соревнование — кому первым удастся проникнуть в тайну жизни. Лаборатории росли как грибы. Генетические коды, структура атома, химические соединения понемногу открывали свои секреты. Ученые на службе у религиозных и иных организаций, не подозревая о том, что пляшут под чью-то дудку, использовали положения квантовой механики и математические формулы, чтобы вывести новые законы. Ограничения, наложенные Господом, были попраны. Люди беспардонно вторглись в его парафию.

А все могло быть так просто! Хуан любовался пейзажем, открывшимся его взору. Отливающие синевой холмы, каменные террасы, засаженные оливами, дубовые рощи, виноградники, обремененные тяжелыми гроздьями, которыми лакомились птицы. Он видел счастливых людей, устроивших пикник на лужайке, прилепившиеся к склону деревни с церквями, окруженными ореолом былой славы, слышал веселый перезвон колоколов, призывающих верующих к молитве… Все это было похоже на чудо. Было воскресенье, и рай находился где-то рядом. Человек не был изгнан из Эдема. Пока еще не изгнан…

«Дыхание Божье истребит все это, когда наши преступления будут совершены», — думал Хуан. А преступления эти имели не человеческую природу. Скоро будут найдены потомки святых. А потом, что еще страшнее, — потомки Иисуса и Марии Магдалины. Одни хотели превратить их в новых пастырей человечества, посредством их помощи побороть греховность и ускорить приход Мессии. Другие поставили перед собой цель стереть их с лица земли. К числу последних относились легионеры Христа. В отличие от них, иезуиты не желали ничьей смерти. Они планировали противопоставить наследников Иисуса Ватикану.

«Opus» пока не решил, чью сторону принять. Его руководство не знало, как можно использовать эту новую расу святых, и ожидало решения Хавьера Эчеваррии Родригеса. Хуану мысль об убийстве была противна. В то время как папа римский отдалялся от «Дела», Хуан был готов разделить идеи иезуитов.

Однако предстояло еще доказать существование этой новой расы.

Параллельно с исследованиями ДНК священных мощей была запущена программа массового сбора и анализа крови. «Opus Dei» и его конкуренты прибегли к помощи общественных больниц, частных клиник, медицинских учреждений и лабораторий, а также медиков, состоящих на службе в организациях гуманитарного профиля. Далеко закидывая сети, они привлекли к делу многочисленных паразитов и авантюристов, жадных до наживы и власти. Ордены рисковали вырастить своих внутренних вампиров, но они пошли и на это.

Хуан организовал службу шпионажа мирового масштаба. На ее содержание уходило три миллиона евро ежемесячно. Он покупал информаторов в стане врага, в самом сердце их организма, а потом при помощи крупных сумм получал желаемое, воздействуя на уязвимые места.

Поэтому он был в курсе планов Тени и ордена Божественного спасения, знал об амбициях отца Иеронима, о происках Бенедикта XVI, о целях, преследуемых исламистами. Он точно знал, где скрывается бен Ладен и кто его поддерживает и защищает.

В конечном счете ему было все равно, кто одержит верх в этом сражении. Последнее время все его мысли вертелись вокруг Александры. Его дорогая дочь вернулась во Францию. Вернулась живой и невредимой, сумела вырваться из лап одного из лучших боевых командиров Тени. Подвергаясь опасностям в джунглях, ежеминутно ожидая нападения легионеров Христа, она сумела-таки разыскать и привезти во Францию отца Михаэля. Это было весомым достижением, и он ею гордился. Александра ошеломляла его, покоряла… Она действовала, как самый злейший и неукротимый его враг.

Быть может, однажды она возглавит ОБС?

Что ж, он полагал, что это возможно. Насколько ему было известно, она пользовалась уважением у отца Иеронима и членов Высшего совета иезуитов. Все, кто знал ее и работал с ней, ею восхищались.

Сердце сжала железная рука ревности.

«Александра… Александра…», — мысленно повторял он, с силой сжимая ремень безопасности.

Он снова ощутил острое желание выкрасть ее. Он мог бы запереть ее в одной из крепостей, принадлежащих «Opus».

«Александра… Александра…»

Отец Иероним снял крышку с одной из двух пластиковых коробок — с той, что была побольше. Члены совета и руководители лабораторий от волнения перестали дышать. Стоявшая чуть поодаль Инесс напряженно следила за движениями изящных тонких пальцев своего руководителя, который был поглощен выполнением своеобразного ритуала. Иероним действовал медленно, со всеми предосторожностями.

— Супруга Иисуса, наша святая, — сказал он торжественно.

Увидев череп Марии Магдалины, собравшиеся принялись креститься. Один из монахов решил продублировать защитный жест заклинанием: «Salvator mundi salva et adjuva me, qui per crucem et sanguinem tuum pretiosissimum redemisti me, auxilare mihi te deprecor!» — «Спаситель мира, спаси меня и помоги мне, Ты, искупивший меня на кресте своей драгоценной кровью, поддержи меня, о Боже, молю Тебя об этом!»

— Брат Фома, — обратился к нему Иероним, — возьмите себя в руки. Вам нечего бояться. Мы делаем это только для того, чтобы человечество узнало Правду. Богу неугодна ложь, а Церковь построена на лжи. И святая поможет нам добиться торжества правды.

— Для этого обязательно нужно было опуститься до профанации?

— Да! — сухо ответил Иероним, чересчур резким движением укладывая череп в сосуд из нержавеющей стали.

Раздался металлический звук. Вибрация прокатилась по лаборатории, удивительно продолжительная, аномальная. Присутствующие были напуганы.

Первым заговорил брат Арман. Он перекрестился, поцеловал золотой крестик, висевший у него на шее, а потом высказался в поддержку аргументов отца Иеронима:

— Мы бы не стали этого делать, если бы наши враги не начали крупномасштабную охоту за реликвиями. Неужели вы бы предпочли, чтобы эти мощи стали оружием в руках «Opus Dei» или «Легиона Христа»? Мария Магдалина, которая слышит нас сейчас, простит нашу дерзость, и они с Иисусом вступятся за нас перед Отцом Небесным, и мы достигнем благодати, когда придет наш час.

Больше половины присутствующих в это не верили. Однако никто не проронил ни слова. Тяжесть прегрешения, которое совершил орден Божественного спасения руками своего руководителя, будто парализовала их. Даже сестра Беатрис, известная своим хладнокровием и несгибаемой волей, демонстрировала явные признаки потрясения, смешанного с ужасом: она часто моргала, левый уголок ее рта подергивался. Она отступила на шаг, чтобы выйти из ауры улыбавшегося ей черепа. Груз греха стал еще тяжелее, когда Иероним открыл крышку второй коробки.

— Плоть Марии Магдалины, — сказал он, показывая собравшимся стеклянный сосуд, в котором находилась реликвия.

Прямоугольный кусочек иссушенной сероватой кожи напомнил им о воскресении Христа. Спаситель прикоснулся к этой плоти, когда восстал из могилы. У многих закружилась голова.

Инесс хотелось оказаться как можно дальше от этого места, где на ее глазах совершалось святотатство. Они осмелились украсть священные реликвии, а теперь собираются раскрыть секреты, хранимые мощами, разложив их на молекулы! Небо отомстит за святых. По-другому и быть не может! Каждому из них придется подолгу молиться, исполнять епитимью, совершать паломничества, участвовать в благодарственных молебнах. Она подумала о Михаэле. О том, какое будущее ему уготовили иезуиты, у нее остались лишь смутные воспоминания. Нельзя допустить, чтобы он еще глубже погряз в деле, ведущем душу прямиком в ад. И сама она должна дать задний ход. Мать завещала ей большие деньги и много разного имущества. Им с избытком хватит на то, чтобы, сменив имена и документы, вести спокойную жизнь где-нибудь в далекой стране. Больше всего сейчас она желала сохранить свою любовь и порвать с иезуитами. Отец Иероним имел на ее счет другие планы.

— Бертен, — обратился он к мужчине в белом халате, — с этой минуты за сохранность реликвий отвечаете вы. Начните исследования в соответствии с протоколом. Сестра Инесс, идите за мной.

Она прошла вслед за ним в другую часть научно-исследовательского комплекса. Здесь все двери были бронированными и закрывались герметично. Когда они вошли в раздевалку с блестящими шкафчиками, он попросил ее надеть белый комбинезон, маску, резиновые перчатки и защитную обувь, закрывавшую ноги выше лодыжек. Сам он натянул такую же спецодежду и отодвинул в сторону стеклянную дверь. Они оказались в комнате площадью метров шестнадцать. Молодая лаборантка внимательно смотрела на монитор компьютера, подключенного к электронному микроскопу. Сложные умные устройства переводили данные об атомах на язык математики, время от времени издавая короткие звуковые сигналы, выводили на экраны цифры и символы люминесцентных цветов — желтого или зеленого. Распятый на стальном кресте Христос наблюдал за работой неутомимых машин, проникающих в самую сущность Божественных тайн. Распятие висело над другой дверью, и отец Иероним открыл кодовый замок, дав лазеру отсканировать радужную оболочку глаза.

Иероним следом за Инесс вошел в помещение, залитое голубоватым светом. Она застыла. Там, на листе стекла, создающем иллюзию отсутствия опоры, лежали туника Христа и нечто, напоминающее колпак. На потолке имелась камера наблюдения.

— Да, это подлинная аржантёйская туника и святой головной убор из собора в Каоре. Мы полагаем, что это — тот самый головной убор, которым древние евреи покрывали головы своих умерших. На нем видны многочисленные следы крови. У нас есть…

— Я хочу сложить с себя все обязательства перед орденом Божественного спасения! — сказала Инесс жестко.

— Тебя гнетет чувство вины перед Господом за то, что помогаешь нам в этом крестовом походе за Правдой?

— Да!

— Но ведь твое прегрешение куда хуже.

— Хуже? Что вы этим хотите сказать?

— Грех плоти, сестра.

Инесс ощутила, как к щекам приливает кровь. Он знал… Он знал о них с Михаэлем. Иероним между тем продолжил:

— Ночи в Панаме жаркие, это правда. Как правда и то, что отец Михаэль, несмотря на двадцать с лишним лет, которые вас разделяют, не утратил своей привлекательности. Как и ты сама. Я понимаю, почему вы понравились друг другу. И все же нарушить монашеский обет, предать Господа — серьезное прегрешение. Но не бойся, это можно исправить. Достаточно будет получить индульгенцию. Наши друзья кардиналы могут вам ее дать.

— Оставьте при себе ваши средневековые приемы! Индульгенция не решит проблему. Даже наложение рук, совершенное папой, не очистит от прегрешений, которые вы мне приписываете. Я люблю Михаэля. Скорее всего, вы не представляете, что значит любить. Это чувство так же сильно, как и любовь, которую я испытываю к Господу. И эта любовь не требует отпущения грехов!

— Но, мое дорогое дитя, я и не думал сомневаться в искренности ваших чувств. Я просто констатирую факт. Что до средневековых методов, то они и сегодня в почете. Некоторые с удовольствием отправили бы тебя на костер, узнай они о вашей интимной связи. К примеру, твой отец.

— Вы мне отвратительны!

— О! Гнев тебе к лицу! — сказал отец Иероним иронично.

Внезапно тон его изменился, а взгляд стал суровым:

— Давай сменим тему. Сестра Инесс, пора поговорить о том, ради чего я позвал тебя сюда, где нас никто не сможет подслушать.

Она насторожилась. Как сильно ей хотелось его ударить!..

— Нам нужен плат из Овьедо. Это задание я поручаю тебе. В Испании все готово. Поддельный судариум, изготовленный нашими специалистами, передан местным агентам. Теперь дело за тобой — ты будешь руководить операцией. Я подготовил для тебя полное досье по Судариуму.

— Я не стану этого делать.

— Эта реликвия нужна для того, чтобы мы могли сравнить ее с туникой и головным убором.

— Вы меня не поняли. Я ухожу из ОБС!

— Заполучить его — детская забава, — продолжал отец Иероним, не слушая Инесс. — У нас есть сочувствующие среди местного духовенства. Твое участие в операции ограничится доставкой святыни в Париж.

У Инесс больше не было сил слушать. Она повернулась на каблуках, намереваясь выйти из комнаты.

— Твой отец твердо решил им завладеть. Он уже заполучил хранившийся в Трире священный хитон Спасителя, который мы мечтали иметь. В Сен-Максимене мы опередили его на какие-то минуты. Нам повезло, иначе не у нас — у него были бы сейчас мощи Марии Магдалины. Неужели ты не хочешь прищемить хвост чудовищу, которым является «Opus»? Не хочешь отомстить за горе, которое он тебе причинил? Согласись помочь иезуитам, ты не пожалеешь об этом. Отец Михаэль, разумеется, поедет с тобой. Вы составите прекрасную команду, и я вам полностью доверяю. Только тебе придется убедить его принять это предложение.

Последний аргумент Иеронима заставил ее принять решение, диаметрально противоположное предыдущему. Инесс повернулась к нему лицом.

— Я требую, чтобы вы его освободили. Немедленно!

— Договорились!

— А еще… Откройте на его имя счет в банке на сумму в сто тысяч евро. В качестве аванса.

— Хорошо. Это все?

— Пока да.

— Вернемся в мой кабинет. Я распоряжусь, чтобы твоего Михаэля отпустили.

Моник и Жан-Пьер Домье направлялись к своему БМВ, лаская его взглядами. Солидный автомобиль с большим объемом двигателя сиял в лучах солнца. За их спинами слышалось журчание рынка, похожее на шепот ручья, бегущего меж столетними платанами. Моник видела, что люди смотрят, как они садятся в новую машину. И ей это нравилось. Поворачивая ключ зажигания, Жан-Пьер испытал чувство гордости.

— Она — красавица, правда?

— Просто великолепна, — с энтузиазмом отозвалась Моник. — Обожаю запах кожи. Вся округа будет нам завидовать.

— Это точно! И на нас снова донесут в налоговую службу. Это будет восьмая проверка.

— Ну и ладно, пускай доносят. Наши дела в полном порядке!

У общества к семье Домье не было и не могло быть никаких претензий. Они скрупулезно декларировали солидные прибыли от операций с недвижимостью, которые велись железной рукой. Кроме того, они владели парой карьеров и огромным поместьем с виноградниками, производившим местное, прованское вино. Столь же ответственно они отчитывались и перед Господом: исповедовались каждую субботу, а потом отправлялись в склеп святой Марии Магдалины, где, став на колени бок о бок, они каялись в своих грехах. Каждый прекрасно знал прегрешения своей второй половины. Моник была осведомлена о мельчайших деталях «тайной жизни» своего мужа: Жан-Пьер состоял в сексуальной связи со школьной учительницей, которую раз в год вывозил в Венецию. Со своей стороны, Жан-Пьер мирился с пристрастием жены к алкоголю и с ее безудержной тягой к игровым автоматам казино в городе Бандоль, где она спустила уже целое состояние. В глазах соседей они были прекрасной парой, не замешанной в скандальных историях. А общественное мнение было для Домье очень важным.

— Нужно выставить вон этих Ордини. Они просрочили арендную плату за семь месяцев, — сказала Моник, глядя на принадлежащий им небольшой дом, который стоял на выезде из Сен-Максимена.

— Я приму меры. Во вторник я завтракаю с судьей и комиссаром полиции.

— Когда мы избавимся от этого жулья, то от новых жильцов потребуем дополнительные гарантии. Возьмем двойной залог! И никаких детей!

Моник терпеть не могла детей. Она не могла их иметь и в свои сорок девять лет уж точно не планировала беременность. Она отказалась от идеи искусственного оплодотворения, считая эту процедуру греховной. Об усыновлении же не могла думать без отвращения.

— И никаких арабов! — ухмыльнулся Жан-Пьер.

— И румын, — хихикая, поддержала его Моник.

Они были счастливы. Седан, упруго покачиваясь, уносил их к обычному для Прованса деревенскому дому, окруженному со всех сторон виноградниками. Они не заметили следовавшего за ними автомобиля, серого и самого обычного.

Супруги Домье мирно спали в своей теплой и мягкой постели, на простынях, украшенных их инициалами и инициалами Марии Магдалины. Они пребывали под защитой реликвии. Иногда в ночных грезах они встречались со святой и говорили с ней. Эти сны были верным залогом того, что души их, покинув заключенное в гроб тело, попадут в рай.

Реликвия, которую семья Домье хранила в своем доме, имела удивительную историю, и Моник с Жаном-Пьером с удовольствием рассказывали ее своим друзьям и многочисленным христианам, регулярно посещавшим их дом, чтобы воздать ей почести. В 1279 году Карл II Анжуйский, обнаружив могилу Марии Магдалины, приказал построить собор и поручил братьям-доминиканцам и жителям Сен-Максимена хранить святые мощи. Супруги Домье украшали свое повествование многочисленными деталями, которые подсказывало им воображение. С упоением описывали паломничества, совершаемые королями и принцами, сменявшими друг друга на тронах на протяжении столетий. Их голоса дрожали от волнения и глаза Моник наполнялись слезами, когда повествование доходило до времен французской революции. В 1793 году церкви были осквернены. Хранящиеся в Сен-Максимене реликвии были частично уничтожены или разграблены. Священнику брату Бастиду, в то время служившему в храме диаконом, чью храбрость чета Домье всякий раз превозносила до небес, удалось спрятать несколько фрагментов костей, в том числе череп и кусочек кожи. Какое-то время он держал мощи в собственном доме, а потом решил отдать их на хранение трем максименским семьям, известным своей безграничной преданностью Господу.

Кость руки была передана семье Домье. Когда смутные времена миновали, реликвии были возвращены. И только Домье отказались вернуть святыню, даже получив в 1805 году официальное требование епархии.

Лучше бы они ее вернули…

17 октября 2007 года

Инесс и Михаэль тоже молились несколько раз в день, чтобы искупить грех плоти, которому не могли противиться. Amen не приносило их душам успокоения. Одних только крестных знамений было недостаточно для того, чтобы усмирить огонь любовной страсти. Желание мучило их, не давало покоя, преследовало даже в церквях, куда они заходили в надежде укрыться от него.

Инесс нарисовала кончиком указательного пальца сердце на животе своего возлюбленного. Палец скользнул ниже, запутался в лобковых волосах, прошелся по расслабленному члену и вернулся к губам, очертив их контур. Вот уже четыре дня они предавались любви в скромной комнате отеля в Кальдес — знаменитой своими термальными водами деревушке в нескольких километрах от Овьедо.

Им предстояло совершить куда больший грех, выполнив задание ОБС, — выкрасть реликвию, связанную с именем Христа. Михаэля пришлось долго уговаривать, прежде чем он согласился принять участие в поездке в Испанию невзирая на убедительную аргументацию и гарантии безнаказанности, которые не скупясь давал отец Иероним.

Когда-то Овьедо был колыбелью испанской монархии. Сегодня город представлял собой современный промышленный центр, один из важнейших в Астурии. Испания очень сильно изменилась.

«Ну и пусть», — подумала Инесс. Испанцы казались ей более свободными по сравнению с французами, более предприимчивыми, более «европейскими». Молодое поколение отбросило в прошлое старого демона под названием франкизм. Что до демона инквизиции, то он, будучи предан забвению, ожидал своего часа, когда сможет снова расправить крылья. Инесс ощущала невидимое присутствие «Opus Dei». Присутствие опасности. Пересекая франко-испанскую границу, она испытала сильное чувство тревоги. Сама того не желая, она духмала об отце. Даже окружающий пейзаж напоминал о нем и о его армии нумерариев, о секретных агентах, палачах, распятиях и плетках. И все-таки она любила страну, в которой родилась.

В центре цветущего города располагался островок древних построек, который был силен соблюдением традиций и связями с религиозным прошлым. Он оживал во время проведения процессий во славу Пресвятой Богородицы, во время которых прихожане получали вино, масло и сдобные булочки с чоризо.

Сердце Овьедо билось в унисон с сердцами Инесс и Михаэля. Его старые стены дышали верой, ежесекундно обновляемой, но пронесенной сквозь века. С фотоаппаратами через плечо, они наугад бродили по улицам. Сначала дорога привела их к церкви Святого Исидора, потом — к церкви Святого Тирсо. Наконец они устроились в кафе на площади Альфонсо II. Отсюда открывался прекрасный вид на собор.

Инесс залпом выпила свой чай, не отрывая взгляда от толпившихся перед собором людей. Она пыталась вычислить потенциальных агентов «Opus». Однако не ничего подозрительного не обнаружила.

— Я все-таки пойду туда, — сказала она.

— Даю тебе десять минут, не больше. Сейчас двенадцать минут двенадцатого. Если ты не вернешься в одиннадцать двадцать две, я пойду за тобой.

Она уверенно посмотрела Михаэлю в глаза.

— Максимум десять минут, — подтвердила она, вставая со стула.

Инесс пересекла площадь. Голуби взлетели над площадью в переменчивое октябрьское небо. У входа в собор перед ней возникла пожилая женщина, которая шла, сгорбившись и опираясь на палочку. Инесс последовала за старушкой к хорам и опустилась на колени рядом с ней. Перекрестилась, но молиться не стала. Тайком она обежала взглядом темные закутки помещения. Там и тут дрожали огоньки свечей. Немолодые уже губы передавали послания святым, вдохновленные, озаренные огнем веры лица жаждали ответов. Отчаяния одних и надежды других переплетались в колеблющемся свете свечей. Ни верующие, собравшиеся в приделах, ни сумерки, затопившие отдаленные уголки собора, не внушали ей подозрений. Она выпрямилась и стала обходить здание по периметру.

Наконец она увидела то, за чем приехала.

Судариум в оправе из дерева и бронзы предстал перед ее взором. Он был плохо освещен. Инесс подошла и постояла немного, чтобы глаза привыкли к бледному желтоватому свету запыленных ламп. Она почувствовала, как сжимается грудь. В животе заурчало. Инесс судорожно сглотнула. Невзирая на гарантии, полученные от отца Иеронима, она была уверена, что они намереваются совершить страшный грех.

Взгляд ее сконцентрировался на отметинах.

Кровь…

Судариум — платок, который некогда покрывал лицо распятого Иисуса. Инесс тщательно изучила досье на эту реликвию. Она в деталях знала ее историю. На ткани имелись не только следы крови, но и следы жидкостей, вытекших из носа и рта, когда тело сняли с креста. Она подошла поближе. Расположение пятен свидетельствовало о том, что Судариум снимали, а потом снова накладывали на лицо, и так пять раз. На это указывали пять групп пятен — от самых ярких до наименее заметных, — которые могли бы рассказать о положении тела во время погребения.

Основываясь на результатах открытых экспериментов, проведенных на живой модели в Испании (а также испытаний секретных, которые были проведены французскими иезуитами), ученые пришли к выводу, что человек, чье лицо покрывал Судариум, в момент смерти находился в вертикальном положении. Голова его была наклонена вперед и вправо под углом, соответственно, семьдесят и двадцать градусов. Это свидетельствовало о том, что он действительно был распят на кресте.

Инесс привиделся Иисус на кресте под пепельного цвета небом. Она услышала даже стенания женщин… И отдаленный раскат грома. Он прокатился по нити времен — ужасающий предвестник страшной кары.

Инесс покачала головой, с силой сжав челюсти. Она не желала попасть в сети к силам неба и ада. Взгляд ее снова был прикован к плату. Она разглядела крохотные дырочки — возможно, следы от застежек или пряжек либо от шипов тернового венца. А быть может, это следы естественного износа ткани… Подобные следы могли оставить и капли уксуса.

Инесс знала, что кровь на Судариуме была четвертой группы, как и на Туринской плащанице, и на тунике из Аржантёйя. Были и другие совпадения. Длина носа, рассчитанная по пятнам на Судариуме, совпадала с длиной носа человека, некогда завернутого в Плащаницу. Сопоставив отпечатки лица на двух реликвиях, ученые были поражены сходством черт. Исследователи ОБС, продолжившие работу доктора Алана Вангера, используя поляризованный свет, наложили копии изображений, сделанные с реликвий, друг на друга, и получили удивительный результат — семьдесят процентов сходства!

Оставалось сделать всего один шаг — определить, имеет ли кровь на Судариуме туже генетическую природу, что и кровь, взятая с других реликвий. Инесс вздрогнула. Она увидела Судариум на лице Иисуса в склепе, увидела, как Иисус поднимается из могилы перед Марией Магдалиной. Он прикоснулся ко лбу своей супруги, но не разрешил коснуться себя: «Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему».

Инесс поняла, что не сможет увезти реликвию. Она не желала это делать. Слишком велик грех… Этот поступок противоречил ее вере. Ей вдруг захотелось, чтобы вооруженные ангелы оттолкнули ее от святыни и бешеный ветер унес ее далеко-далеко отсюда…

В это же мгновение у нее появилось странное ощущение. Оно не было навеяно присутствием потусторонних сил. Ей не пришлось долго искать имя этой силы.

— Это подделка, — сказал чей-то голос.

Кровь застыла у Инесс в жилах, когда она увидела, как отец выходит из тени, в которой скрывался.

Он был похож на вселяющих страх персонажей с картин Гойи. Все годами подавляемые страсти и желания запечатлелись в морщинах его аскетического лица.

— Отец… Зачем ты пришел? — пробормотала она.

Он застыл рядом с реликвией. И пожирал дочь глазами. Его дорогое дитя… Источник жизни… Вместе с всепоглощающей любовью к дочери в его душе просыпались воспоминания. Вот она лежит в колыбели… Вот прыгает через скакалку… Вот молится рядом с ним, и лицо ее озарено Божественным светом… А теперь впервые причащается — в белом платье вкушает плоть Господа, — маленькая принцесса, воспитанная в лучших традициях испанских аристократических семей эпохи Возрождения. Его язык горел огнем. Он сгорал от желания сказать ей: «О дитя мое, дочь моя, о моя плоть и кровь! Это Господь наказывает меня за то, что я оставил тебя одну на этом пути. Моя Александра, если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю! Я и сам узнал это, только потеряв тебя. Я не сумел быть с тобой рядом. Но сегодня я обрел тебя после разлуки и я докажу тебе мою любовь…»

Инесс смотрела на него без всякого снисхождения, как на соперника, с которым предстоит схватиться в битве. Время шло. Двенадцать минут… Нет, прошло по меньшей мере пятнадцать, а Мишель так и не появился. Инесс задрожала.

Разум Хуана тем временем осаждали запретные мысли. Ему вдруг захотелось поцеловать чувственные губы сильно, до боли, уложить ее на пол прямо тут, в доме Божьем… Кроваво-красная пелена встала перед глазами. Гнев вышел из берегов, затопив прекрасные воспоминания.

Эти желанные губы осквернены. Он знал все о связи дочери с Михаэлем, этим проклятым иезуитом-расстригой, которого Ватикан изгнал из Церкви. Красная завеса исчезла, но теперь он видел ее не такой, как в своих мечтах.

Инесс была порождением Дьявола. Глухим голосом Хуан сказал:

— Ты не получишь Судариум. Он у нас.

— Что ж, храните его и опасайтесь Божьего гнева!

Она разорвала цепи отцовского влияния и быстрым шагом направилась к выходу. Хуан догнал ее и преградил ей путь.

— Постой!

— Чего ты от меня хочешь?

Их голоса эхом отдавались в нефе, отвлекая прихожан от благочестивых помыслов. Несколько лиц повернулись в их сторону. На них смотрели крайне неодобрительно. Хуан понизил голос:

— Возвращайся в орден. «Opus» открывает тебе свои объятия. Ты не утратила своего места во главе организации.

Инесс открыла рот от удивления.

— Ты шутишь? — выговорили она наконец.

— Нет. Я могу сделать так, чтобы ты заняла место рядом со мной. Статуты, которые внесут изменения в законы ордена, уже готовы. Они предусматривают равные права для всех нумерариев-мужчин и нумерариев-женщин.

Но Инесс его не слушала. Она направилась к выходу из собора. Он больно сжал ее запястье, стараясь удержать.

— Тебе придется к нам присоединиться!

— Оставь меня в покое!

Взглядом она искала Михаэля. Он должен находиться где-то здесь. Но в кафе его точно не было.

— Если ты ищешь своего иезуита, можешь не стараться! Он не придет к тебе на помощь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Его везут в крепость Ангелов, где он какое-то время будет нашим гостем. Мы нуждаемся в его услугах. Знай, только ты можешь сократить срок его пребывания там, — добавил он, отпуская руку дочери. — Я буду ждать тебя сколько понадобится. И советую тебе, возвращаясь, прихватить с собой страницу из блокнота с серебряной чашей.

Природа вблизи крепости спала. Звезды светлыми точками отражались в черном зеркале искусственного озера. Вдали оранжевые огни фонарей освещали главную улицу деревушки, затерявшейся между скалами, утыкавшими холм, к которому она притулилась. Но тишина спокойного сна никогда не опускалась на средневековую крепость, возвышавшуюся над деревней. Здесь не умолкали громкие голоса, произносившие слова молитвы вместе с просьбами, способными ужаснуть обычного человека.

На вмонтированных в стену четырех плазменных экранах непрерывно сменяли друг друга картинки.

Михаэль не имел представления, где находится. Он проснулся в полукруглой комнате, окна которой походили на бойницы. Стекла в окнах были бронированными. Здешний пейзаж наводил на мысль о юге Испании. Возможно, это северная часть Эстремадуры с ее иссушенной солнцем землей, поросшей ладанником и земляничником. Вот уже семь дней он торчал в месте, принадлежащем «Opus Dei» и, опасаясь худшего, думал об Инесс.

Где она?

Ее тоже выкрали?

За эти дни он не услышал ни слова об Инесс. Интуиция подсказывала, что ее здесь нет. Сам Михаэль жил ожиданием, прикладывая усилия, чтобы не поддаться страху, поскольку понимал: он во власти врагов. И все же тюрьма его была комфортабельной: с ним хорошо обращались, регулярно кормили. Единственное «но» — ему не позволяли отдыхать. На экранах то и дело появлялись люди, которые задавали вопросы о специфике его деятельности в ордене Божественного спасения, о все том же блокноте с чашей и о секретных документах, о научно-исследовательских программах иезуитов. На все вопросы он отвечал в том духе, что многие годы провел вне цивилизации, связи с орденом не поддерживал, членом его не является и ничего о его деятельности не знает. Четверо мужчин, которые его допрашивали, игнорировали эти пояснения, словно бы их и не слышали.

Тень давно мечтал увидеть легендарный город. С высоты Голгофы Иерусалим предстал во всем своем блеске. Он видел его глазами христианина — белым, оберегаемым ангелами. Таким его видели крестоносцы тысячу лет назад.

Жаль только, что населен он евреями и арабами.

Тень невольно думал о представителях этих наций, которые оскверняли Святой город. Он бы с удовольствием убил какого-нибудь еврея. Убил из чувства долга перед Иисусом Христом. Но ему пришлось довольствоваться убийствами иезуитов и тех, кто им сочувствовал. Евреи содействовали ему в этом, как ранее помогали Марсиалю Масиэлю в археологических исследованиях. Начиная с 1980 года археологи обнаружили и вскрыли семьдесят одну могилу Иисуса. Но был момент, когда все говорили лишь об одной — той, в которой нашли кости Иисуса, Марии Магдалины и ребенка по имени Иуда. Документальный фильм, показанный по всем телеканалам, вызвал бурю откликов. Было сделано множество репортажей, опубликованы книги… Однако тут их ожидало разочарование: могила уже была когда-то кем-то вскрыта. Благодаря помощи раввинов «Легион Христа» первым получил доступ к останкам скелетов. Три года назад их ученые уже могли утверждать, что в этой могиле нашла упокоение обычная семья, никак не связанная с главными героями Евангелий. ДНК Иисуса и Магдалины из Тальпиота — иерусалимского квартала, в котором в процессе возведения нового здания была обнаружена могила, — не имели ничего общего с ДНК, выделенными из святынь. Средства же массовой информации надрывались, пытаясь убедить свою аудиторию в обратном. Они хотели разрушить основание Церкви.

«Иисус никогда не был женат», — пробормотал Тень, содрогнувшись.

Он очень хотел в это верить, но полной уверенности уже не было. Иезуиты и «Opus Dei» недавно напали на след потомков Христа. Эти ужасные сведения не должны получить огласку! «Легион» обязан задушить это в зародыше, обязан встать во главе Церкви…

Сестры передвигались маленькими шажками. Четки, зажатые в сложенных под грудью руках, раскачивались меж складками широких серых саржевых юбок. Они прошли мимо молодой коленопреклоненной женщины, не заметив ее. В их глазах отражалось великолепие церкви Святого Сюльпиция, мысли витали в небесах, там, где обретались Христос и Пресвятая Богородица. Сердца их были преисполнены слепой веры.

Как же Инесс им завидовала! В храме она нашла спасение после своей последней встречи с отцом Иеронимом. Глава ордена Божественного спасения отказался сотрудничать с «Opus Dei». В планы ордена не входило спасать Михаэля, а тем более жертвовать чем-либо ради его освобождения. У них были другие приоритеты. Многие члены ордена погибли в Южной Америке и на Среднем Востоке от рук легионеров Христа. Все сотрудники ордена занимались поисками потомков Иисуса. У Инесс на руках имелась копия расшифровки последней страницы блокнота, которую Михаэль попросил ее спрятать. Однако она была уверена, что эти сведения не имеют особенной ценности, поскольку давно устарели.

Кровь Христа и Марии Магдалины наконец открыла все свои секреты. Информация относительно их ДНК подверглась тщательному анализу. Ни один из ста пятидесяти миллиардов атомов, из которых состоит макромолекула в форме двойной спирали, не укрылся от электронных глаз, высокотехничных устройств, химических фильтров и бдительности ученых.

Инесс прочла секретный отчет, в котором были сведены результаты исследований, не укладывавшиеся в головах мужей науки: в крови Христа помимо четырех базовых соединений обнаружено азотсодержащее вещество, получившее название сионин. В процессе соединения сионина с адени-ном, цитозином, гуанином и тимином образовывался новый кодон, что ставило под сомнение все данные, полученные в результате исследований, начиная с 1953 года.

Инесс ничего не поняла из этого отчета. Единственное, что она уяснила: человек не был сотворен по образу и подобию Божьему. Но ей не было до этого дела. Господь, каким бы он ни был, должен помочь ей освободить Михаэля.

Солнце сияло над крышами парижских домов. Витражи церкви загорелись огнем. На пол упали цветные пятна, латунная цепочка столбика-указателя заблестела. Сияние исходило из определенного места, куда падал солнечный луч. Инесс задержала взгляд на этой точке, пытаясь понять, на что ей указывает столбик. Не является ли эта латунная цепочка нитью, ведущей к святой Марии Магдалине и знаменитой деревушке Ренн-ле-Шато? Какое-то время ОБС также следовал по этому пути, столь чтимому эзотериками и романистами, однако все усилия были тщетными.

Взглядом она пробежала по латунной цепочке, и та привела к загадочному обелиску, возвышавшемуся слева от хоров. Рядом с обелиском стоял монах. Он обернулся. Инесс испытала шок, потом сердце ее сжала рука страха. Это не был Божий человек. Это был сам Дьявол.

Буржуазный двухэтажный дом явно должен был напоминать небольшой замок. На двух его углах возвышались квадратные башни, крытые блестящей черепицей. Вокруг раскинулся сад со столетними деревьями, окруженный непреодолимой стеной. От главного входа, расположенного с восточной стороны, к национальной трассе, ведущей в Женеву, протянулась аллея. С восточной стороны имелась еще одна дверь. Здесь начиналась тропинка, ведущая к деревянному дебаркадеру на Женевском озере. Ночью боевая группа легионеров Христа прибыла к дому, воспользовавшись именно этим путем.

Восемь легионеров ворвались в дом и разбудили его обитателей. А проживали в нем двадцать три монаха, предположительно, члены некоего ордена, отделившегося от доминиканцев; эти монахи трудились во благо «Всемирной организации по борьбе с голодом».

Встревоженных, напуганных священнослужителей собрали в столовой и объяснили, чего именно от них хотят. Однако эти паршивые псы делали вид, что ничегошеньки не понимают.

Предводитель легионеров в третий раз повторил свою просьбу, обращаясь к восьмидесятилетнему брату Жильберу, главе братства:

— Повторяю, семеро из вас имеют коды доступа к сейфам и счетам. Семеро других в любой момент готовы заменить хранителей. Мы знаем все ваши правила. И знаем, что вы — хранители секретов Ватикана, забывшего о вашем существовании. Они-то забыли, но мы — нет! Ты, — легионер уткнул указательный палец в грудь брату Жильберу, — без сомнения, ответственен за сохранность сейфа и счета номер один.

— Нет, что вы, я даже не понимаю, о чем вы говорите!

— А это ни о чем тебе не говорит?

Легионер сунул ему под нос какой-то листок бумаги. На нем были указаны номера сейфов и счетов, а также адрес одного весьма уважаемого женевского банка. Взгляд легионера в капюшоне испугал Жильбера. Так мог смотреть только дьявол.

— Молитесь, монахи, — сказал легионер.

Молиться? Монахи переглянулись.

— Молитесь за душу вашего собрата, — добавил легионер, делая знак одному из своих солдат.

Тот подошел к самому молодому из священнослужителей и убил его выстрелом в голову. Пистолет был снабжен глушителем, поэтому звука выстрела не последовало. Тело бесшумно упало на пол. Никто не издал ни звука. Смятение и ужас отразились на лицах монахов.

— Продолжим. Брат Жильбер, так что же хранится в сейфе номер один?

Вот уже три дня экраны оставались темными. Допросы прекратились. Только хромой охранник все так же подавал поднос с едой через низкое отверстие в двери. Михаэль наконец-то позволил себе расслабиться. Он держался молодцом и ничего не рассказал своим тюремщикам.

В определенные часы он все так же слышал слова молитв, иногда — безнадежные жалобы, удары хлыста и исполненные грусти песнопения. Звуки, присущие «Opus Dei». Своей рутиной они навевали успокоение. У этих людей был свой способ почитать Господа. Способ, прямиком ведущий в ад.

Подумав об этом, Михаэль содрогнулся. Он знал, что и сам совершил не один смертный грех. Ему довелось прочесть немало книг и рукописей, в которых говорилось о Сатане и его демонах. В памяти запечатлелись описания пыток, которым подвергались души грешников, и миров из огня и льда, населенных скулящими от боли и ужаса существами. Безграничной была фантазия Дьявола, когда речь заходила о муках, уготованных для несчастных, угодивших в его царство.

Новый звук оторвал Михаэля от мрачных мыслей. Это был звук шагов. В отличие от хромого охранника, этот человек шел быстро и легко. Система электронных дверных замков завибрировала. Четыре щелчка, и дверь бесшумно открылась.

Вошел испанский аристократ. Слово «аристократ» пришло Михаэлю на ум, стоило ему увидеть этого человека, словно сошедшего с одной из картин, изображавших испанскую знать времен Филиппа II. Худое лицо посетителя выражало одновременно высокомерие, страдание и ненависть. Михаэлю часто доводилось встречаться в джунглях с опасными людьми. Но этот человек был намного опаснее любого из его давних противников. И кажется, где-то они уже встречались…

— Это ты, я не ошибся, — глухо констатировал незнакомец.

— Кто вы?

— Мы уже встречались. Давно, на Сент-Боме. Я — отец Инесс.

Удар был жестоким. У Михаэля перехватило дыхание. Отец Инесс! Один из руководителей «Opus Dei». И самый опасный из них…

— Ты развратил мою дочь. Увлек ее на путь греха. Мне следовало бы убить тебя!

— Почему же вы этого не сделали?

Напряжение росло. Они смерили друг друга взглядами.

— Если бы я это сделал, то потерял бы ее навсегда, — ответил Хуан. — Но я каждый день молю Господа, чтобы он покарал тебя.

— Лучше бы вы просили его о своем спасении. И чтобы он простил вам зло, которое вы причинили своей дочери!

— Попридержи язык, иезуит! Ты, а не я, — ангел зла! Я люблю свою дочь. Люблю больше всего на свете, больше, чем «Дело», которому я посвятил жизнь! И Господь знает это!

— А еще Господь знает, что я люблю Инесс, и она меня тоже любит.

Хуан сжал кулаки так, что побелели костяшки. Лицо его исказила злобная гримаса, он готов был броситься на Михаэля.

— Если бы она и вправду тебя любила, то давно была бы здесь и умоляла меня тебя освободить.

— Где она сейчас?

Ответом ему была тишина. Их мучил один и тот же страх. Они оба боялись, что Инесс в беде.

— Где она? — повторил Михаэль.

— Я не знаю. Мы потеряли ее след, когда она ушла из отеля «Палас». Нам так и не удалось узнать, с кем она там была. Может быть, ты знаешь? Я пришел спросить тебя об этом.

— Понятия не имею.

— Инесс в опасности, я это чувствую, — сказал Хуан, закрывая глаза.

Внезапно на него навалилась слабость. Хуан присел на край кровати. Маска великого конкистадора упала с лица. Теперь он имел вид человека, раздавленного судьбой.

— Она поехала в Лозанну, но не по поручению ОБС.

— В Лозанну?

— Да.

— Храни нас Господь! — вырвалось у Михаэля. Он все понял.

— Говори!

— Она отправилась к хранителям.

— Каким хранителям?

— К тем, кто охраняет сейфы, забытые Ватиканом, — к монахам, членам ордена, некогда входившего в общину доминиканцев. Разыскать их можно с помощью последней страницы блокнота с серебряной чашей. У Инесс оставалась копия моей расшифровки.

— Почему копия? Вы хотели предать ОБС?

— Нет. Мы оставили ее у себя на случай, если ОБС предаст нас. Мы были уверены, что многие иезуиты самого высокого ранга являются двойными агентами.

— Я знаю, какие у ордена Божественного спасения были планы на ваш счет. Отец Иероним не собирался отправлять ее в Швейцарию.

— Кто же мог заставить ее туда поехать?

Ответ пришел к ним одновременно.

— «Легион», — прошептал Михаэль.

Роскошный отель «Ла Грифф» располагался в самом сердце Рима, недалеко от Колизея. Его массивное здание возвышалось над рыжеватыми крышами Вечного города. Постояльцы чувствовали себя здесь в полной безопасности. Инесс исходила его вдоль и поперек. В отделке ее номера, располагавшегося на втором этаже, преобладали серо-голубой и черный цвета, декор был выдержан в строгом стиле. В день своего приезда она нашла в номере великолепный букет из ароника и лилий с запиской, гласившей: «Добро пожаловать в Рим. Мы заедем за вами в половине одиннадцатого в среду».

Драгоценный саквояж стоял в платяном шкафу. Она так и не открыла его. Мысль о его содержимом пробуждала у Инесс необъяснимый страх с того самого момента, как Тень передал ей саквояж. Несколько молитв помогли ей преодолеть этот страх.

Пришел момент открыть великую тайну.

Папа уединился на вилле «Гандольфо». Своим великолепием это жилище могло сравниться с летними резиденциями римских императоров. Этот просторный, снабженный системой безопасности дом функционировал независимо от Ватикана. Вдали от душевных терзаний Рима, от заговоров, вызревавших в недрах его системы управленческого аппарата, и от тяжеловесных обязанностей, диктуемых протоколом, Бенедикт XVI, равно как и его предшественники, обретал здесь покой, очищая и оттачивая мысли с помощью музыки Баха, Моцарта или Генделя.

Удобно расположившись в кресле, принадлежавшем некогда Иоанну Павлу II, окруженный тысячами книг, понтифик рассматривал свой герб, воссозданный специалистом по геральдике, бывшим нунцием Андреа ди Монтецемоло.

Голова негра, медведь святого Корбиниана, раковина святого Августина и епископская митра. А действительно ли этот герб символизирует его понтификат? Не является ли он данью безвозвратно ушедшей эпохе?

Голова негра должна была бы, по идее, символизировать его открытость народам Африки, но на герб она попала по другой причине.

Бенедикт был согласен с тем, что не до конца постиг конъюнктуру современного мира. В отличие от Иоанна Павла II, он не сблизился со странами третьего мира. В его багаже не слишком много достижений. До своего избрания он совершил три значительных поездки — в Гуаякиль, Гвадалахару и Гонконг, где выступал на научных конференциях.

О жизни, заботах и настроениях простых людей он узнавал из отчетов и других документов, передаваемых ему в течение двадцати трех лет епископами пяти континентов.

Двадцать три года он пребывал на посту префекта Священной конгрегации вероучения, выслушивая бесконечные жалобы ворчливых, завистливых, надменных прелатов, и нажил себе куда больше врагов, чем друзей.

Сконцентрировав усилия на исследованиях, целью которых было развитие интеллектуального аспекта веры, что было необходимо для решения новых проблем, порожденных прогрессом науки и цивилизации в целом, у него не было времени подготовиться к папскому служению.

Сегодня ему приходилось постоянно быть начеку, прикрывать фланги, давать отпор многочисленным клеветникам. Чтобы удержаться на троне святого Петра, приходилось затрачивать сверхчеловеческие усилия — каждый миг, с каждым вздохом. Давать же отчет Господу было еще труднее.

В 2005 году он сравнил Церковь с лодкой, «протекающей со всех сторон». На сегодняшний день лодка была близка к затоплению, и одни только мессы на латыни не могли помочь ей остаться на плаву. Религиозные ордены приложили немало усилий, чтобы ускорить затопление. Ордены желали добиться у Ватикана признания.

Бенедикт делал все возможное, чтобы их нейтрализовать. Ему пришлось несколько раз корректировать деятельность «Opus Dei». Последним его решением была замена одного из руководителей «Opus», испанского кардинала Хулиана Эрранса Касадо, монсеньором Франческо Коккопальмерио на посту главы Папского совета по интерпретации законодательных текстов. Он даже наказал иезуитов, сделав так, чтобы епископ Сан-Сальвадора монсеньор Фернандо Саенс Лакайе подверг порицанию отца Жона Собрино. Этот достославный теолог, ускользнувший от эскадронов смерти, представлял Христа в роли борца против бедности, нивелируя тем самым его Божественную сущность.

В настоящее время он благоволил к «Легиону Христа» и американским миллиардерам, поддерживавшим эту организацию. Папа был далек от идеала, описанного в одной из его речей «Что же такое истина?». Ватикан как государство лишился крепкого фундамента.

Бенедикт перестал замечать окружающие предметы. Он уже не видел герб. Его интеллект работал в полную мощь, вызывая в памяти фрагменты из незаконченного эссе.

«Что есть государство? Каковы его функции? Мы могли бы сказать просто: задачей государства является сохранение общественного порядка, создание равновесия свободы и ценностей, позволяющее каждому жить достойно. Также мы могли бы сказать: государство гарантирует права как условие свободы и коллективного благополучия. Понятие государства возвращает нас, с одной стороны, к акту управления, а с другой, согласно данной концепции, этот акт управления не ограничивается осуществлением функций власти, но включает в себя защиту прав каждого индивида и всеобщее благополучие. В задачи государства не входит ни давать возможность человечеству быть счастливым, ни порождать нового человека, а тем более превращать мир в рай, что, кстати, ему не по силам. И если оно пытается двигаться в этом направлении, то позиционирует себя как абсолют и выходит за границы своих возможностей. Оно ведет себя так, словно является Богом, и, как показано в Апокалипсисе, ставит себя в один ряд с чудищем, вышедшим из преисподней. Оно приобретает власть Антихриста».

Бенедикт мысленно вернулся в то время, когда был членом гитлеровской молодежной организации. Этот факт запятнал его честь, и то, что он сегодня являлся главой Ватикана, было заслугой его покойного друга, папы Иоанна Павла II.

Вот так и лавировал он с большой осторожностью в теле гидры, в которую превратилась Церковь. Он не мог отстранить от должностей членов правительства, навязанных ему обстоятельствами. Он никогда не забывал о трагической смерти Иоанна Павла I. С него не надлежало брать пример.

Все его министры были членами того или иного ордена, направления или религиозного картеля. На кого ему можно опереться, не боясь предательства?

Люди, которых он сам назначил на тот или иной пост, прошли перед его мысленным взором. Особенно ему дороги были пятеро: личный секретарь монсеньор Георг Генсвайн, государственный секретарь кардинал Тарчизио Бертоне, префект Конгрегации по делам духовенства кардинал Клаудио Хуммес, Великий пенитенциарий, глава Апостольского пенитенциария кардинал Джеймс Фрэнсис Стаффорд и президент Папского совета по межрелигиозному диалогу кардинал Поль Пупар, бывший одно время также и председателем Папского совета по делам культуры.

Остальные держались настороже, все эти «высокопреосвященства» и «преосвященства», без которых он не мог обойтись. Начиная с главы пресс-центра Святого престола, всемогущего иезуита Федерико Ломбарди.

Бенедикт вздохнул. Ломбарди навязал ему встречу с этой сестрой-служительницей Святого Духа, сестрой Инесс.

«По государственным соображениям», — таков был аргумент Ломбарди.

Это была не обычная монахиня. Она служила интересам ордена Божественного спасения и была дочерью Хуана Кальдерона, самого опасного врага папства. Бенедикт протянул руку и взял досье, которое ему передал секретарь. Секретные службы Ватикана собрали немало интересных фактов в папку, озаглавленную «Инесс». Он в пятый раз перечитал досье.

Фрагмент плаща Иисуса…

Свидетельство, написанной рукой самого Понтия Пилата, — прямое подтверждение того, что у Христа и Марии Магдалины было трое детей…

Записка Тени была недвусмысленной.

Инесс застыла, потрясенная. Свиток находился в стеклянном запечатанном тубусе. Реликвия же была помещена в шкатулку можжевелового дерева, украшенную перламутровым терновым венцом.

Она не осмелилась открыть шкатулку. Один только вид предмета, стоящего на низком столике у окна, вызывал у Инесс жгучее желание попросить прощения у Господа. По велению совести она уже сделала это множество раз. Наконец к ней пришла спасительная мысль: она, Инесс, всего лишь посланник, и ее действия будут оправданы, когда она передаст эти сокровища святейшему отцу.

Еще час прошел в раздумьях и спорах с совестью, прежде чем она осмелилась приблизиться к реликвиям — с комом в горле и болью в животе. Сумасшедшее желание, желание оскверняющее, животное — прикоснуться к реликвии и ощутить, как Божественная благодать Христа снисходит на нее. Она испытала подобное перед аржантёйской туникой.

Мало-помалу, уступая искушению, по сантиметру она приближалась к реликвии, вступая в ее теплую ауру. Теплую… Наверное, эта иллюзия возникает от переизбытка волнения и веры? Воображение увлекло Инесс на библейские дороги. Она без труда затерялась среди легионеров, несших дежурство у креста Иисуса, она села играть ними в кости…

Чей-то меч прорвал плащ Иисуса…

Она коснулась пальцами шкатулки.

Было шесть утра. День едва занялся — мертвенно-бледный свет разливался над острыми зубцами Кордильер. На небе — ни облачка. Почему не идет дождь? Даже росы, и той не было. При каждом его шаге над дорогой взлетала пыль. Едкий запах горящего дерева и углей, застоявшийся на улицах убогой деревушки, усиливал ощущение сухости.

Хавьеру Корредору было сорок, но, как и большинство бедняков в этих местах, выглядел он на шестьдесят. Он не всегда жил в нищете. Было время, когда он получал стабильную зарплату, работая токарем в Лиме. Много удавалось заработать, исцеляя больных. Он родился с даром целителя, и этот дар стал причиной его несчастий. Сколько всего было — чудотворных исцелений, спасенных детей, выздоровевших стариков, вставших на ноги лежачих больных, рассосавшихся опухолей, побежденных инфекций… Кончиками пальцев, очищенным молитвой дыханием он исцелял тех, кого к нему приводили люди. Пока не наступил день, когда он не смог вылечить подростка на последней стадии СПИДа. Юноша умер, а его отец, влиятельный член картеля наркоторговцев Лимы, обвинил в случившемся Хавьера. Наказание последовало незамедлительно: всех членов семьи Хавьера убили, дом сожгли. Ему удалось спастись благодаря другу, падре Диасу, который помог ему, раненному в живот и в бедро, бежать.

Десять лет и восемьсот километров отделяли его от этого драматического события. У Хавьера родилось еще четверо детей в браке с индианкой, которая без конца смотрела телевизионные сериалы, прибираясь в их нищем жилище и вычесывая у малышни вшей. Он торговал курами и кокой на рынке, расположенном на окраине городка Чиклайо. Прибыль от торговли составляла пятую часть его доходов. Оставшиеся четыре пятых он получал, помогая гринго.

Он вышел на изрытую дорогу, по которой плелись, направляясь к своим полям, крестьяне, да бегали грязные собаки, задирая ногу на столбы электропередач. Рекламные щиты на обочинах расхваливали достоинства плазменных телевизоров, напичканных электроникой стиральных машин, оборудованных кондиционерами автомобилей… Разве найдешь человека, который может себе все это позволить, в северной части перуанской сьерры?

Хавьер уже тысячу лет не обращал внимания на рекламные плакаты. Астматические автомобили петляли по дороге, объезжая выбоины. Эта дорога не вела ни в светлое будущее, ни из него.

Воплощением настоящего был для Хавьера красный грузовичок с побитым передком, просевшими амортизаторами, окривевшей левой фарой и облупившимся номерным знаком.

Хавьер вздохнул. Железная рука, сжавшая желудок, не ослабляла хватки. И эта острая боль будет с ним до самого вечера, в компании со страхом и угрызениями совести. Грузовик запаздывал. Бывало, что и вовсе не появлялся. Он приезжал раз в месяц и задерживался на пять-шесть дней — в зависимости от объекта. Хавьеру о его прибытии сообщали полицейские из соседнего городка, которые под предлогом обеспечения безопасности жителей округляли свои зарплаты, облагая повинностью местных торговцев и мелких землевладельцев.

Поравнявшись с Хавьером, грузовик резко затормозил. Усач-водитель посмотрел на него презрительно. Хавьер запрыгнул в кузов, где, прижавшись друг к другу, уже сидели восемь грязных индейцев. Они не встретили его приветствием. Они его боялись. Хавьер сел на корточки напротив них.

Грузовик тронулся, и клубы черного ядовитого дыма вырвались из выхлопной трубы, закрепленной над кабиной. Колеса загрохотали по неровной дороге.

Часом позже он уже шел по тропинке, ведущей в места, пользующиеся дурной славой и расположенные недалеко от долины Гуармей. Он остановился перед пригорком, на котором возвышался всеми забытый деревянный крест. Хавьер не знал, кто и почему его здесь установил. На много километров вокруг не было ни единого поселения.

Однако у Хавьера была одна догадка. Его поставили, наверное, для того, чтобы помешать призракам покинуть это место. Он полагал, что когда-то здесь жили люди, а значит, придет день, и он услышит их тихие рассказы о пережитых страданиях.

Выпрыгнув из кузова на землю, он тут же ощутил ауру, сотканную из шагов, обычаев, поклонения таинственным богам, человеческих жертвоприношений — всех этих пугающих пережитков древности, которые он чувствовал, а иногда и видел благодаря своему дару.

Белый микроавтобус, принадлежавший художественной галерее, и «додж» стояли за пригорком. На небольшом удалении от автомобилей, с сигаретами в руках, разговаривали два гринго. При виде рабочих они заулыбались. По их одежде — потертой куртке и джинсам одного и дешевому поношенному костюму второго — было невозможно определить их национальность. Их можно было принять за ремесленников или мелких служащих. Единственное, что было очевидно — они американцы.

— Ну, Хавьер, как жизнь? — спросил тот, что был выше ростом. У него была наголо обритая голова и сломанный нос.

— Хорошо, сеньор.

— Держи. Это аванс за неделю.

И он протянул Хавьеру купюру. Пятьдесят новых солей. Целое состояние… Шестнадцать долларов с мелочью.

Индейцы, стоявшие тут же со своими лопатами, кирками и бурами, зарабатывали по доллару в день. А еще их от пуза поили пивом.

— Эй, вы, двое, — сказал второй американец, указывая на индейцев. — Возьмите в микроавтобусе пару ящиков пива.

— Идем! — приказал высокий гринго. — Воспользуйся своим даром, Хавьер. Мы хорошо тебе заплатим.

Хавьер криво улыбнулся. Вот уже пять лет он откладывал деньги, мечтая о том, что наступит день, и он вместе с женой и детьми переедет в Венесуэлу, где, как говорят, жизнь полегче, да и права человека больше соблюдаются. А пока, в ожидании этого счастливого дня, ему нужно заработать как можно больше солей. Он прислушался, входя мало-помалу в потусторонний мир.

Хавьер двинулся на восток.

Дверь в кабинет была открыта настежь. Папа сам вышел навстречу посетительницам. Инесс, увидев его, опустилась на колени.

— Да хранит вас Господь, — сказал он, благословляя ее и протягивая руку с кольцом для поцелуя.

Она не решалась встать. Он деликатно взял ее под руку.

— Идемте, дочь моя. Вы можете идти к себе, сестра, — добавил он, обращаясь к Бригитте.

Немецкая монахиня, сделав что-то вроде реверанса, ушла. На сердце у нее было тяжело. Она немедленно направилась с отчетом к мадам Стампа. Несколькими секундами позже появился дворецкий. Паоло Габриэлле лучше кого бы то ни было умел хранить тайны и старательно следил за порядком в личных апартаментах папы.

— Паоло, распорядитесь забрать багаж сестры Инесс из отеля, — сказал папа. — Приготовьте большую гостевую комнату на вилле «Барберини». Может быть, вы желаете съесть что-нибудь, дочь моя?

— Нет. Благодарю вас, ваше святейшество, — пробормотала Инесс.

Решение поселить Инесс вблизи Кастель Гандольфо пришло к нему спонтанно. Инесс переполняли эмоции. В голове шумело, она растерялась и не знала, что ей делать. Бенедикт указал ей на обитый тканью стул возле низкого столика, на котором лежал текст «Магнификата». Когда она села, папа устроился в кресле напротив. Вот он перед ней, духовный пастырь человечества, Божественный избранник, гарант положений Евангелий, связующий элемент между землей и Небом. Бенедикт видел ее замешательство. Его губы тронула улыбка. Он с первого взгляда понял, что перед ним идеалистка, но идеалистка искренне верующая. Ее намерения не были враждебными. Ему захотелось приободрить ее. Он дождался, когда дворецкий выйдет, после чего сказал прямо:

— Успокойтесь, сестра Инесс, я всего лишь человек, такой же, как и все люди. Шестнадцать лет я страдаю от гипертонии и быстро устаю. Мне пришлось отказаться от сладостей и колбасы, которые я обожал. И я все еще грешу чревоугодием, правда, теперь только в мыслях. Придет время, и Господь накажет меня за это.

Его слова смутили Инесс. Люди рассказывали о нем столько плохого… И вот он говорит с ней о слабости своей плоти. Он смотрел на нее сквозь очки, оседлавшие спинку короткого носа. И благодаря своему уму видел ее насквозь.

— Да простит мне ваше святейшество, но я не была готова к этой встрече.

— Я знаю. Меня, как и вас, заставили сделать это. Я очень хорошо вас знаю, сестра Инесс. Вы оказались в самом сердце махинации, которая подвергает опасности Церковь. Вы служите людям, чьи интересы противоположны моим, но это не ваша вина. Отец Иероним ловко манипулировал вами, как и ваш отец до него. И не вами одной. Сегодня мы не имеем власти над орденами и конгрегациями. Это фронда, настоящая фронда. Каждый стремится получить духовную и светскую власть. Не проходит и дня, чтобы послание любви Христа не сбилось с пути, чтобы евангельские истины не были поставлены под сомнение. Они хотят, чтобы реликвии заговорили… И они уже говорят! И вы прекрасно это знаете, дочь моя.

Он замолчал. Инесс уже успокоилась. Ей было приятно находиться в ауре этого исключительного человека, на плечи которого — и она это понимала — была возложена огромная ответственность. Когда она заговорила, голос ее звучал увереннее:

— Да, я слишком много об этом знаю, ваше святейшество… Так много, что чувствую на своей совести тяжесть смертного греха. Я совершила многое из того, что осуждается Церковью. Я участвовала в похищении реликвий и, несмотря на то что не желала этого, внесла свой вклад в обеспечение фактами богохульных теорий. О святейший отец, сегодня и я сомневаюсь в истинности Евангелий. Ученые иезуитских лабораторий установили, что у Иисуса и Марии Магдалины были потомки.

— То же самое открытие сделали ученые «Opus Dei», дитя мое. И очень скоро исследователи «Легиона Христа» придут к тем же выводам. Я знаю все об экспериментах, проводимых с ДНК, их результаты убивают меня. Но, что бы ни случилось, я не стану менять свою политику и не стану организовывать церковный собор. Я тихо угасну, спасая то, что можно спасти. Моему наследнику предстоит пережить эту катастрофу. А теперь покажите мне то, что принесли, — добавил он, бросая обеспокоенный взгляд на саквояж, стоящий у ног Инесс.

Наступил критический момент. Трясущимися руками Инесс открыла саквояж и положила два предмета и записку от руководства «Легиона» на столик.

Бенедикт взял записку, написанную по-испански, и прочел ее. Потом озадаченно посмотрел на заключенный в стеклянный тубус манускрипт.

— Я поручу проверить подлинность свидетельства специалистам Ватиканской библиотеки и брату Михаэлю, когда ваш отец отпустит его — мой чрезвычайный посланник отправится за ним. Мы знаем, что вы очень хотите спасти человека, с которым связаны узами дружбы. Он нам тоже очень дорог.

Инесс покраснела.

Папе все было известно. Но, судя по выражению его лица, он не собирался ни в чем ее упрекать. Напротив, он смотрел на нее с нежностью и доброжелательностью, поскольку свободно читал в ее сердце истинной христианки и любящей женщины. Но, переместившись на шкатулку, его взгляд стал иным.

— Вы открывали ее, дитя мое? — спросил он.

Инесс кивнула.

— Давайте помолимся вместе, — сказал он, преклоняя колени.

Она тоже стала на колени. Папа стал читать молитву на латыни. Она присоединилась к нему, вкладывая в слова всю силу своей веры. Когда прозвучало аmen и опустилась рука, совершившая крестное знамение, Бенедикт открыл крышку шкатулки. И тотчас же понял, что перед ним — кусочек одеяния, принадлежавшего Христу.

При звуке выстрела они застыли.

Гринго, у которого был бинокль, широко раскрыл рот. Ему в грудь угодила пуля, и он закачался. Все еще не веря в случившееся, он опустил голову и посмотрел на красное пятно, расплывающееся на желтой футболке. И, словно мешок, свалился на землю.

Его напарник выхватил из-за пояса автоматический пистолет и стал стрелять по людям, которые бежали к нему. И не задел ни одного. Пулеметная очередь срубила его. Ручные короткоствольные пулеметы плевали крохотными языками пламени в осквернителей могил, пустившихся наутек. Их всех перебили, как кроликов.

Георг Генсвайн все еще сердился, но не подавал виду. Как всегда, он был приветлив и спокоен. И все-таки… Подумать только! Ему, наиболее любимому средствами массовой информации человеку в Ватикане (после папы, конечно), которого из уважения, и искренне восхищаясь им, зовут «доном Георгио», угождать какой-то сестре-служительнице Святого Духа?

Понтифик ошибся в оценке этой монахини. Георг был уверен, что та ведет двойную игру.

«Она сильная», — подумал он.

За сутки, в течение которых она была гостьей папы в Кастель Гандольфо, Инесс ничем не выдала себя. Оставаясь смиренной в обществе святейшего отца, она тем не менее сумела произвести впечатление своей утонченностью, образованностью и осведомленностью в вопросах политики и религии. Бенедикт устроил ей настоящий допрос с пристрастием.

Равно как и мадам Стампа. Немка, чьи позиции были сильны благодаря дружбе с папой и привилегированному положению в папской канцелярии, установила за «авантюристкой» слежку, воспользовавшись услугами монахинь из «Шенштатта» и женщин, занятых домашним хозяйством, — Лореданы, Кармелы, Кристины и Эммануэлы.

«В высшей степени умна и опасна», — думал он, исподтишка разглядывая молодую женщину.

Инесс сидела рядом с Георгом на заднем сиденье автомобиля, за рулем которого находился водитель кардинала Толедо. Инесс смотрела на дорогу. За окнами проплывали пейзажи Эстремадуры — резкие, безводные, изрезанные шрамами. Наконец над линией горизонта показались коричневые башни.

Замок Ангелов был построен с целью предотвратить нашествие мусульман во времена независимых испанских королевств. Его унаследовала святая инквизиция. На протяжении многих лет здесь проходили судебные процессы, перемежаясь сеансами пыток. На окружающих замок землях не сохранилось черных следов от костров, но аура несчастья никуда не делась.

Два больших флага вились над квадратным донжоном. На одном был изображен красный крест на белом фоне. На втором — черный селезень на желтом фоне. Вторая эмблема была придумана отцом-основателем «Дела» и символизировала «Opus Dei».

— Приехали, — сказал Георг. — Ваш отец ждет нас.

Катера и глиссеры скользили по Черному морю. Этому балету не было конца. Вздымаемые судами волны докатывались до Трабзона, волнуя спокойные глубокие воды. Семьдесят пять из них везли в Турцию или увозили домой сотни россиян, украинцев и грузин, тративших в среднем шестнадцать тысяч евро ежедневно на товары местных производителей, которые впоследствии перепродавали в своих странах. Процветание Трабзона зависело именно от них.

Инесс и Михаэля сюда доставило судно, курсирующее между Трабзоном и грузинским городом Сухуми. У обоих было тяжело на сердце. Восемь месяцев прошло со дня той встречи в замке Ангелов. И эти восемь месяцев они в составе специального комитета, насчитывавшего шестнадцать членов, во главе с кардиналом Агостино Валлини, трудились ради сближение ОБС и Святого престола. Принимая во внимание трагические события, сотрясавшие христианский мир, отец Иероним согласился сотрудничать с Бенедиктом XVI.

Инесс и Михаэль, даже если бы и хотели, не смогли бы забыть имена, а порой и лица мужчин, женщин и детей, убитых членами «Легиона» и других орденов за то, что они отказывались принять правду. Сто семнадцать человек, чья ДНК была близка к ДНК Христа и Марии Магдалины. Папа потребовал, чтобы «Легион» прекратил эту резню, но ответа не последовало. Тень, который стал новым духовным гидом армии из двухсот тысяч фанатиков, финансируемой крупными промышленными группами, а также американскими и русскими миллиардерами-интегристами, не выходил на связь. Никто не знал, где он прячется. Деньги со швейцарских счетов были сняты, содержимое сейфов исчезло.

Все это время «Opus», ко всеобщему удивлению, сохранял нейтралитет. Из отчетов секретных служб Ватикана и иезуитов следовало, что «Дело» защищает людей, в чьих жилах течет святая кровь.

Перед глазами Инесс то и дело возникали фотографии двоих детей, сожженных заживо в родном доме. Родителей их нашли повешенными в гараже. Ей показали эти ужасные фотографии перед отъездом. Эта семья жила в предместье Трабзона. К счастью, убили не всех. Благодаря вмешательству турков, завербованных иезуитами на Кавказе, в живых остался мальчик. Было решено под охраной вывезти его из Турции. Инесс, как и множество других агентов, которых Ватикан и орден Божественного спасения отправили в двадцать стран мира, была готова отдать за этого ребенка жизнь.

Михаэль был настороже. Этот город не казался ему чужим. Трабзон во многом напоминал ему Панама-Сити. В порту копошилась разномастная толпа, сотканная из представителей разных национальностей и культур: грузчики, сгорбленные и тянущие на плечах огромные тюки; обремененные ребятней женщины в платках; крестьяне, беженцы с Кавказа, моряки, молодые и не наглые проститутки-грузинки, служащие в униформе, военные патрули… Эта зона находилась под постоянным наблюдением: ультра-националисты и курдские экстремисты не раз нарушали здесь спокойствие.

— Тrabzon hotels! Тrabzon shoes! Тrabzon gold exchange! Тrebzon taxi![41]

Трабзоном торговали повсюду. Со всех сторона к Инесс и Михаэлю сбегались зазывалы, но, натолкнувшись на холодный взгляд, поворачивали обратно. Они не были похожи на супружескую пару, приехавшую с севера. Жены северян обычно были крашеными блондинками, закутанными в кожу и меха и увешанными золотыми украшениями.

— Смотри, вон пиццерия, — сказал Михаэль.

Связной ожидал их в заведении, стены которого были выкрашены в красный и зеленый цвета. Большой портрет Ата-тюрка стоял в окне за стеклом. Встреча была назначена на одиннадцать. Часы показывали десять пятьдесят. Однако им даже не пришлось входить в ресторанчик.

— Здравствуйте. — Какой-то человек поприветствовал их по-английски.

Это и был связной, в Ватикане им передали его фотографию. На его приветливом лице с крепким подбородком читалось беспокойство.

— Здравствуйте, — ответила Инесс. — Вы лаз?[42]

— Нет, я не лаз, не черкес и не грузин, — ответил тот.

Это был ожидаемый ответ. Инесс и Михаэль улыбнулись ему.

— Неджет, — сказал Михаэль.

— Я чистокровный турок. Идите за мной, нельзя терять ни минуты.

— Где ребенок?

— В безопасном месте. Мы спрятали его в горах.

— Под надежной охраной?

— Его охраняет армянин-христианин.

— Армянин в вашей организации? — удивилась Инесс.

— В нашу группу входят мужчины и женщины из разных конфессий. Нас, мусульман, учеников Мевлана, основателя ордена дервишей в Конье, который, как и Иисус, проповедовал любовь, большинство. Вот наш автомобиль. Скорее! Здесь опасно. Всюду русские приспешники «Легиона»!

Кровь этого ребенка была ближе всего к оригиналу. И эта чистота стала для него смертным приговором. Как всегда, Тень получил очень точные сведения об этом мальчике. На всех уровнях церковной иерархии у него были свои шпионы. Многих удалось привлечь на свою сторону, и вот функционеры Ватикана, в числе которых были и лица, близкие к понтифику, поставляют ему самую важную информацию! Давно прошло то время, когда что-то могло укрыться от бдительного ока легионеров…

Тень, придававший особое значение этой операции, принял решение участвовать в ней. Ему пришлось преодолеть активное сопротивление двенадцати советников и двенадцати командиров «Легиона» в Мехико. По их мнению, на его плечах лежала слишком большая ответственность, да и возраст был весьма преклонным для тяжелых физических нагрузок. Неужели они думают, что он станет сидеть и ждать, запертый в этой башне из стекла и железа, которая служила штаб-квартирой ордена? И все же эти двадцать четыре управленца слишком боялись лишиться своего места (а вместе с ним и жизни), поэтому своего он добился легко. По прибытии в центр легионеров в Стамбуле он тотчас же выбрал двоих легионеров, которым предстояло сопровождать его в этих «святых поисках», — россиянина и турка, принимавших активное участие в устранении семьи мальчика двумя неделями ранее.

Это он-то — человек преклонных лет? Тень улыбнулся, думая о том, сколько отпущено самим советникам и командирам. Он поднялся к монастырю на одном дыхании и не испытал ничего похожего на усталость, даже дыхание оставалось ровным. Божественные сила и энергия не покинули его. Ни единой морщинки не было на его жестоком лице. Плоть его худощавого нервного тела не ослабела. Он питался молитвами, поддерживая молодость с помощью жесткого поста и самоистязаний. В ожидании двоих легионеров, которых опередил, он рассматривал акведук, прилепившийся к склону скалы, и впечатляющий воображение монастырский комплекс. Церковь, часовни, кухни, древний постоялый двор, помещения для охранников, учебные залы и библиотека имелись в этом святилище Девы Марии, которое правительство Турции столь успешно «нейтрализовало».

С трудом переводя дыхание, подошли напарники. Они смотрели на него с искренним восхищением. И не только восхищение, но и безусловная преданность была в их взглядах. Ради него они были готовы пожертвовать жизнью.

— Мы пришли вовремя, братья мои, — сказал он, взглянув на часы. — Войдем!

Пожилой служащий, продававший билеты всем желающим посетить Сумелу, даже не поднял головы, когда эта троица остановилась перед его окошком. Легионер-турок заплатил требуемое и взял билеты. Через минуту Тень и его спутники вошли в монастырь.

Они прекрасно ориентировались на месте, поскольку тщательно изучили подробный план построек и знали дорогу, ведущую к цели. Как и положено благочестивым паломникам, они восхищались фресками, повествующими о событиях жизни Христа и Богородицы. Наконец они приблизились к священному источнику. Воде, струившейся из камня, приписывали чудодейственные свойства. В давние времена правоверные греки преодолевали множество опасностей ради того, чтобы смочить ею губы и наполнить сосуды и дорожные фляги.

Все трое вдоволь напились. Эта вода смыла с них все грехи. Теперь они могли со спокойной душой предстать перед Божественным судом. Тень дал себе клятву, что заберет сердце ребенка с собой, чтобы преподнести его Деве Марии Гваделупской.

Шале располагалось недалеко от деревни. Зелень тирольских лесов отражалась в водах озера. Гладкими, без единой морщинки, были его глубокие воды. Ветер не раскачивал верхушки деревьев.

Подросток теперь звался Жаном. Три года назад он уехал из Турции. Мальчик не забыл свое первое имя — Атакан. Приемные родители нашептывали это имя в самые интимные моменты, когда он скучал по родной стране и вспоминал о своих корнях.

Он посмотрел на родителей, которые, обнявшись, сидели перед домиком, и ощутил огромную любовь.

Инесс и Михаэль почувствовали это.

Лучась от радости, мальчик шел к ним. Возможно, ему не удастся спасти мир, но их любовь он уже спас.

Свершилось.

После наступления сумерек монах, член «Opus», покинул свой наблюдательный пункт. Он подошел к берегу реки, посмотрел в сторону шале и повторил странные слова:

Многому еще предстояло совершиться.