Маленький городок, в котором годами ничего не случалось, потрясен. Снова и снова находят в укромных местах чудовищно изуродованные женские трупы.
Местная полиция явно не способна справиться с серийным убийцей — и дело поручают опытному агенту ФБР Винсу Леоне, специалисту по криминальной психологии.
И тогда в городе начинается ад. Потому что в ходе расследования под подозрением оказываются самые добропорядочные и состоятельные жители города.
Но кто же из них — убийца?
Коп-женоненавистник или богатый бизнесмен, состоявший в связи с одной из жертв? Скромный стоматолог, обожающий БДСМ-игры, или всеми уважаемый торговец машинами, имевший, как выяснилось, судимость за изнасилование?
Вине Леоне должен распутать этот клубок как можно быстрее — ведь следующая в списке маньяка — подруга Винса…
Посвящается Грифону.
Первая работа без тебя, мой старый друг. Надеюсь, она стоящая.
Выражаю свою самую большую признательность Джейн Томас, чей щедрый вклад в Общество наездников США увековечил ее имя в этой книге. Надеюсь, тебе понравился этот персонаж так же, как мне, когда я его создавала.
И персонажу из реальной жизни и дорогому другу: с днем рождения, Фрэннилейн! Ich liebe dich.[1]
Вы помните 1985 год?
В 1985 году я работала в миннесотском Рочестере в «Бас бутик», продавала дизайнерские сиденья на унитаз и керамические держатели для зубных щеток в виде кроликов. Тогда до создания моей первой книги («Неприятности Джей-Джей») оставалось еще два года. И три года — до ее публикации.
В 1985 году Рональда Рейгана во второй раз избрали на пост президента США. Женщины всерьез считали, что плечики на одежде это красиво, делали «химию» и умирали по Тому Селлеку и Дону Джонсону. Мобильные телефоны тогда были размером с кирпич, и их приходилось таскать с собой в чемоданчиках с ручкой. Отгремело диско, его сменили Мадонна и Брюс Спрингстин «Родился в США».
Когда я приступила к работе над книгой «Забыть все», я знала, что она будет о прошлом. Меня увлекла эта идея.
Может, я воскрешу ностальгию по вязаным гамашам и волосатым хэви-металлическим группам (вроде «Ван Халена» или «Мотли крю»). Но едва начав писать, я поняла, что в 1985 году существовала одна трудность: для криминалистической науки и технологии это был просто каменный век.
Представьте офис шерифа без единого компьютера. Мне довелось видеть перечень требований полицейского управления, которое желало заполучить такие экзотические изобретения, как факс или копир.
Вообразите, что нет технологии определения ДНК. Впервые в судебной практике она была применена в 1987 году, и еще долгие годы ее эффективность ставилась под сомнение. Сегодня, во времена «Си-эс-ай»,[2] когда судьи без экспертизы ДНК не спешат выносить решение, в это верится с трудом.
В 1985 году отпечатки пальцев все еще сличали на глаз.
Сегодня я могу сказать, что страдаю техническим кретинизмом. Если бы подключение электричества доверили мне, мы все до сих пор жили бы при масляных лампах. Я понятия не имею, как работает мой компьютер. Я до сих пор не разобралась, откуда в моем телевизоре все эти маленькие люди.
Однако по сравнению с Тами образца 1985 года, я теперь просто одержима технологиями. Ни шагу без айфона и айпода. Мой девиз: «Без ноутбука никуда». Мой DVD записывает все повторы «Хауса». Я даже иногда чирикаю в «Твиттере».
И вот, привыкнув ко всем этим удобствам, я почувствовала себя некомфортно, когда поняла, что мои детективы вынуждены обходиться без суперскоростной информационной магистрали, из которой можно было бы получить нужную информацию. И без мобильных телефонов. Как же мы жили?
Криминальное профилирование — в наши дни столь широко знакомое и полиции, и простым людям — в середине восьмидесятых еще только-только зарождалось. Теперь мы считаем то время золотым веком отдела психологического анализа поведения ФБР. Это время Девяти: девяти будущих легендарных личностей — Конрада Хассела, Лари Монро, Роджера Депью, Говарда Тетена, Пэт Мэллани, Роя Хэйзелвуда, Дика Олта, Роберта Ресслера и Джона Дугласа, которые в составе трех-четырех групп вывели криминальное профилирование и отдел психологического анализа поведения на передний край защиты правопорядка.
В 1985 году этот отдел находился в академии ФБР в Квонтико, штат Виргиния, в кабинетах, расположенных под землей, на глубине 64 футов[3] — в десять раз глубже, чем зарывают мертвецов, — и назывался среди агентов Национальным подвалом анализа насильственных преступлений.
Поместив события книги в 1985 год, я смогла написать о том времени и погрузить своих героев в тот легендарный круг Девяти. А еще я получила возможность прогуляться по аллее памяти и вспомнить деньки «Далласа» и «Династии», «Триллера» Майкла Джексона и курток «Мемберс онли».
Мы все жили в восьмидесятые, и если бы кто-нибудь сказал нам тогда, что это непорочное время, мы бы сочли этого человека сумасшедшим. Столько событий произошло в последующие десятилетия. И совершенно точно — хороших среди них было немного. Тем не менее я выбираю преимущества криминалистики и мой сотовый телефон.
Мой герой.
Мой отец — мой герой. Он замечательный человек. Он много работает, он добрый и старается помочь другим людям.
Его жертва кричала бы, если бы могла. Он заранее позаботился о том, чтобы у нее не было возможности открыть рот. В ее глазах мелькал бы страх. Он принял меры, чтобы она не смогла открыть их. Он сделал ее немой и слепой — совершенной женщиной. То, что надо. Видно, но не слышно. Сама покорность. Обездвиженная, неспособная сопротивляться.
Иногда он помогает мне делать домашние задания, потому что много знает, особенно по математике. Мы играем с ним в мяч на заднем дворе, это очень весело и вообще здорово. Но он очень занятой. И очень много работает.
Непроизвольные сокращения мышц на лице и пот, струящийся по щекам, выдавали ее ужас. Он запер ее в темнице собственного тела и разума, не оставив возможности для побега.
Жилы выступали на шее, когда она пыталась высвободиться из пут. Пот и кровь тонкими ручейками огибали округлости ее маленьких грудей.
Отец говорит, что я всегда должен быть вежлив и уважать других. Надо обращаться с людьми так, как я бы хотел, чтобы обращались со мной.
Вот теперь она будет его уважать. У нее нет выбора. Он главный. В этой игре он всегда победитель. Он сорвал с нее притворство, красивую маску, чтобы обнажить голую правду: она ничто, а он бог.
Нужно было дать ей это понять прежде, чем он убьет ее.
Мой отец — незаменимый для общества человек.
Было важно, чтобы она подумала над этой правдой. Только поэтому он еще не убил ее. Да и руки все как-то не доходили.
Мой отец. Мой герой.
Почти три часа. Пора забирать ребенка из школы.
— Крейн растрёпа.
Томми Крейн вздохнул, продолжая смотреть перед собой.
Сидящий напротив него Дэннис Фарман подался вперед и лег на стол, состроив рожу, изображая крутого парня.
Томми старался убедить себя, что тот просто дурачится. Упрямо дурачится. Он выучил это слово на этой неделе. Упрямый: выражающий строптивость. Еще одно определение: поведение ослов.
Дэннис никогда не унимался; он все время так себя вел.
Томми старался не думать о том, что Дэннис Фарман был больше него, старше на целый год и невероятно глуп.
— Растёпа — куриная жопа! — воскликнул Фарман, хихикая, словно считал себя очень умным.
Томми снова вздохнул и поднял взгляд на часы, висящие над дверью. Еще две минуты.
Вэнди Морган повернулась и со страхом посмотрела на него.
— Ответь что-нибудь, Томми. Скажи ему, что он дурак.
— «Ответь что-нибудь, Томми», — передразнил Фарман писклявым голосом. — Или твоя девчонка будет за тебя отвечать?
— Нет у него девчонки, — вмешался Коди Роч, худощавый подхалим Фармана. — Он голубой. Он голубой, а она — лесбиянка.
Вэнди закатила глаза:
— Заткнись. Ты даже не знаешь, что это значит.
— Знаю.
— Потому что сам такой.
Томми смотрел, как часы на одну минуту приблизили его к свободе. В класс вошла мисс Наварре и направилась к своему столу с листком желтой бумаги в руках.
Если бы его пытали — подносили открытое пламя к ступням или засовывали бамбуковые палочки под ногти, — он бы признался, что, наверное, влюблен в мисс Наварре. Она была умная, добрая и очень красивая, с большими карими глазами и темными волосами, которые заправляла за уши.
— Зведючка, — сказал Коди достаточно громко, чтобы оскорбительное слово, словно отравленный дротик, попало прямо в уши мисс Наварре и сразу привлекло ее внимание.
— Мистер Роч, — произнесла она таким тоном, который резанул слух, будто металл, скребущий по стеклу. — Может быть, вы выйдете сюда и расскажете нам всем, почему завтра, когда все пойдут на перемену и обед, вы останетесь в классе?
Роч глупо смотрел на нее из-под своих огромных очков.
— Э-э, нет.
Мисс Наварре вскинула бровь. Этим жестом она могла сказать многое. Она была милой и доброй, но не позволяла помыкать собой.
Коди Роч сглотнул и попытался снова:
— Э-э… нет, мэм.
Раздался оглушительный звонок, и все повскакивали со своих мест. Мисс Наварре подняла палец, и все замерли, словно в стоп-кадре.
— Мистер Роч, — сказала учительница (когда она называла кого-нибудь «мистером» или «мисс», это был недобрый знак). — Завтра с утра я первым делом увижусь с вами у своего стола.
— Да, мэм.
Она обратила свое внимание на Дэнниса Фармана, держа листок бумаги в руке.
— Дэннис, звонил твой отец и сказал, что не сможет забрать тебя сегодня, поэтому тебе придется возвращаться домой пешком.
Рука мисс Наварре опустилась, и в ту же секунду весь пятый класс рванул к двери, словно табун лошадей.
— Почему ты не дашь ему отпор, Томми? — с вызовом спросила Вэнди, когда они выходили из начальной школы Оук-Нолла.
Томми забросил свой рюкзак на плечо.
— Потому что он может так мне вмазать, что я потом не встану.
— Да он просто болтает.
— Тебе легко говорить. Он однажды попал в меня, когда мы играли в вышибалы, так я потом неделю дышать не мог.
— Ты должен уметь постоять за себя, — не унималась Вэнди, сверкая голубыми глазами. У нее были длинные волнистые светлые волосы, словно у русалочки, и она всегда делала прически, как у рок-звезд, о которых Томми даже никогда не слышал. — А иначе — что ты за мужчина?!
— Я не мужчина. Я мальчик и хочу пока им оставаться.
— А если он будет приставать ко мне? — спросила она. — Что, если он попытается меня ударить или силой куда-нибудь увести?
Томми нахмурился.
— Это другое дело. Это тебя касается. Конечно, я бы попытался тебя спасти. Ведь парень так и должен поступать. Это и есть рыцарство. Это как у рыцарей Круглого стола или в «Звездных войнах».
Вэнди улыбнулась, завернула одну прядку своих светлых волос, словно булочку с корицей, и приложила ее к уху.
— А так я похожа на принцессу Лею? — поинтересовалась она, и ее ресницы запорхали, словно бабочки.
Томми закатил глаза. Они свернули с тротуара и пошли по тропинке, ведущей через парк «Оуквудс».
«Оуквудс» был большим парком, часть которого была расчищена и ухожена, с беседками для пикников, эстрадой и детской площадкой. Другая часть оставалась нетронутой и больше напоминала непроходимую лесную чащу с протоптанными тропками.
Лишь некоторые ребята решались ходить тут — поговаривали, что лес заколдован и там живут сумасшедшие бродяги, а кто-то даже рассказывал, будто видел снежного человека. Но это был самый короткий путь домой, поэтому они с Вэнди ходили здесь с третьего класса. И с ними не случалось ничего плохого.
— А ты Люк Скайуокер, — сказала Вэнди.
Томми не хотел быть Люком Скайуокером. У Хана Соло была самая интересная жизнь, они с Чубаккой путешествовали по галактике, нарушая правила и делая все, что им захочется.
Томми ни разу в жизни не нарушал правил. Его жизнь была расписана по минутам и упорядочена. В семь подъем, в семь пятнадцать завтрак, к восьми — в школу. Занятия заканчивались в десять минут четвертого. Без четверти четыре он должен быть дома. Иногда он шел пешком. Иногда кто-нибудь из его родителей или родителей Вэнди забирал их. Придя домой, он что-нибудь перекусывал и рассказывал маме обо всем, что произошло за день. С четырех до шести он мог играть на улице — если у него не было урока фортепиано, — но строго в половине седьмого должен быть умыт и сидеть за обеденным столом.
Было бы куда интереснее, если бы он был Ханом Соло.
Вэнди сменила тему и теперь что-то щебетала о своем новом увлечении, певице Мадонне, о которой Томми никогда не слышал, потому что его мама говорила, что они должны слушать только государственное радио. Она хотела, чтобы он стал пианистом или нейрохирургом. Томми же хотел стать бейсболистом, но не говорил об этом маме. Это был их с отцом секрет.
Внезапно за его спиной раздался душераздирающий боевой клич, а потом — топот, словно какие-то животные ринулись сквозь заросли деревьев.
— Крейн растрёпа!
— Беги! — крикнул Томми.
Из-за упавшего бревна выпрыгнули Дэннис Фарман и Коди Роч, разгоряченные и красные от крика.
Томми схватил Вэнди за руку и рванул с места, утаскивая ее за собой. Он бегал быстрее Дэнниса. Ему уже приходилось убегать от него раньше. Вэнди бегала довольно быстро, но не так быстро, как он.
Фарман и Роч не отставали, хотя глаза их чуть не вылезли из орбит. Они едва дышали. И продолжали кричать, но Томми слышал только стук собственного сердца и хруст веток, когда они неслись по чаще.
— Сюда! — крикнул он, сворачивая с пути.
— Дурман! — крикнула Вэнди, обернувшись.
— Прыгай! — закричал Томми.
Они оттолкнулись от окраины дороги и подлетели в воздух. Фарман и Роч бросились за ними. Вся компания приземлилась, словно груда камней, обрушившаяся на землю.
Все краски осени запрыгали у Томми перед глазами, как в калейдоскопе, когда он катился по земле, пока наконец не замер и не остался лежать на мягкой кочке.
Он полежал так еще мгновение, задержав дыхание и ожидая, что Дэннис Фарман напрыгнет на него. А потом услышал, как позади него кто-то стонет.
Томми медленно поднялся и оперся на ладони и колени. Земля под ним была рыхлой, будто ее недавно копали. Пахло сыростью, мокрыми листьями и чем-то еще, чем — он не разобрал. Почва была мягкой, влажной и комковатой, словно кто-то рыл ее лопатой. Словно кто-то что-то закапывал… или кого-то.
Его сердце екнуло и чуть не вырвалось из груди, когда он поднял голову… и встретился лицом к лицу со смертью.
Сначала Томми понял только то, что видит перед собой миловидную девушку. Ее лицо было умиротворенным, словно у Владычицы озера.[4] Кожа была бледной и имела синюшный оттенок. Глаза закрыты.
Затем постепенно в поле его зрения попали другие детали: кровь, забрызгавшая подбородок, да так и засохшая, отметина от ножа вдоль щеки, муравьи, выбегающие из ее ноздрей.
У Томми все внутри перевернулось.
— Черт! — воскликнул Дэннис, который подошел и встал рядом.
Коди Роч, измазанный грязью, завизжал, как девчонка, а потом кинулся бежать назад, туда, откуда все они прибежали.
Вэнди побледнела, как простыня, когда посмотрела на мертвую женщину, но, как всегда, сохранила самообладание. Она повернулась к Дэннису и сказала:
— Нужно позвать твоего отца.
Дэннис не слышал ее. Он опустился на корточки, чтобы получше рассмотреть.
— А она точно мертвая?
— Не трогай ее! — рявкнул Томми, когда Дэннис протянул свой грязный палец, чтобы ткнуть ей в лицо.
Он видел мертвого человека только раз в жизни — свою бабушку со стороны отца, — она лежала в гробу. Но он знал, что трогать эту женщину нельзя. Это неуважение или что-то в этом роде.
— А вдруг она просто спит? — сказал Дэннис. — Что, если ее похоронили заживо и она в коме?
Он попытался поднять одно веко женщины, но оно не открывалось. Он был не в силах отвести взгляда от ее лица.
У Томми возникло ощущение, что могилу пытались разрыть. Одна рука была отброшена, словно женщина пыталась спастись. Рука была искалечена, будто какое-то животное обгладывало ее пальцы и оторвало мясо с них так, что обнажились кости.
Он упал прямо на мертвую женщину. Все поплыло перед глазами. Будто кто-то окатил его ледяной водой с головы до ног.
Когда Дэннис во второй раз потянулся к женщине, из кустов по другую сторону от нее вышла собака и грозно зарычала.
Никто не смел двинуться. Собака выглядела угрожающе самоуверенной; она была белой с огромным черным пятном вокруг маленького глаза и одного уха. Собака пошла к трупу. Дети попятились.
— Она ее защищает, — сказал Томми.
— Может, это она ее убила, — отозвался Дэннис. — Может, она убила ее, а потом зарыла здесь как косточку и теперь вернулась, чтобы доесть.
Он произнес это так, словно надеялся на это, а он ждет не дождется, чтобы увидеть следующую страшную сцену.
Но вдруг, так же неожиданно, как и появилась, собака отступила в кусты и исчезла.
В следующую секунду человек в форме помощника шерифа появился на насыпи, с которой скатились дети. Он словно великан смотрел на них сверху; его волосы слегка растрепались, глаза скрывали темные очки. Это был отец Дэнниса Фармана.
Томми стоял на приличном расстоянии позади полицейских, которые приехали на место преступления и оградили неглубокую могилу желтой лентой. Он давно должен быть дома. Мама очень рассердится. В пять у него урок фортепиано. Но он не мог заставить себя уйти отсюда и даже подумал, что, наверное, и нельзя.
Заходившее солнце проглядывало из-за массивных древесных стволов. Где-то там была собака, а может, даже убийца. Он больше не хотел идти домой пешком.
Взрослые, стоявшие по другую сторону ленты, не проявляли никакого интереса ни к нему, ни к Вэнди. Дэннис слонялся около этой ленты, стараясь получше разглядеть, как полицейские делают свою работу.
Коди Роч пробежал весь путь до дороги и едва не попал под колеса полицейской машины отца Дэнниса. Томми слышал, как офицеры говорили об этом между собой. Мистер Фарман отправился на место преступления, а Коди так и не вернулся.
— Интересно, кто это? — тихо произнесла Вэнди. Она села на пенек дерева, которое срубили летом. — Интересно, как она умерла?
— Ее убили, — отозвался Томми.
— Наверное, я пойду домой, — сказала Вэнди. — А ты?
Томми не ответил ей. Ему казалось, будто он находится внутри пузыря и если попытается двинуться с места, то пузырь лопнет, и все чувства немедленно захлестнут его и погребут под собой.
В парке собрались люди, чтобы поглазеть на происшествие. Они стояли на насыпи — подростки, почтальон, один из школьных уборщиков.
Пока Томми разглядывал их, в самом конце ряда зевак появилась мисс Наварре. Она заприметила их с Вэнди и поспешила к ним.
— С вами все в порядке? — с тревогой спросила она.
— Томми упал на мертвую женщину! — воскликнула Вэнди.
Томми ничего не сказал. Его всего трясло. Перед глазами стояло лицо мертвой женщины — кровь, порез на щеке, бегающие по ней муравьи.
— Помощник шерифа пришел в школу и сообщил, что что-то случилось, — сказала мисс Наварре, глядя туда, где лежал труп. Потом она обернулась, коснулась лба Томми и стряхнула несколько листьев, запутавшихся в его волосах. — Ты такой бледный, Томми. Тебе надо посидеть.
Он покорно сел на пенек рядом с Вэнди. Когда мисс Наварре дошла до того места, где Томми упал на могилу, она закрыла глаза и произнесла: «О Боже».
Потом она наклонилась к Томми и посмотрела ему прямо в глаза.
— С тобой все в порядке?
Томми едва заметно кивнул.
— Все нормально.
Томми казалось, что его голос исходит не от него, а откуда-то издалека, будто эхо.
— Подождите здесь, — сказала она. — Пойду спрошу, можно ли отвезти вас домой.
Она подошла к желтой ленте, натянутой между деревьев, и попыталась привлечь внимание отца Дэнниса Фармана, который руководил на месте преступления.
Они обменялись несколькими словами. Мисс Наварре указала в сторону Дэнниса. Отец Фармана покачал головой. Они стали спорить. Томми догадался об этом по тому, как они стояли: мисс Наварре — уперев руки в бока, мистер Фарман — бахвалился, нависая над ней. Потом мисс Наварре подняла руку и закончила дискуссию.
Когда она вернулась, то была очень рассержена, хотя и старалась изо всех сил это скрыть. Но Томми чувствовал, что напряжение гудело в воздухе, как электрические провода.
— Пойдемте, — сказала она детям, протягивая им руки. — Я отвезу вас домой.
В десять лет Томми считал себя слишком взрослым, чтобы ходить за руку со взрослыми. Он не мог припомнить, когда в последний раз держал за руку маму. Наверное, в детском саду. Только сейчас он не чувствовал себя таким уж взрослым, поэтому взялся за мягкую, приятную руку мисс Наварре и, крепко сжав ее, не отпускал всю дорогу, пока она уводила его подальше от ужасного зрелища и зловещих зарослей.
Только это зрелище отправилось вместе с Томми, словно застряв в его голове; ему стало не по себе от одной мысли, что оно никогда не забудется.
Энн Наварре чувствовала, как ее колотит, когда отходила от Фрэнка Фармана и места преступления, на которое наткнулись ее ученики. Ее трясло от увиденного и от гнева на офицера. Он, видите ли, слишком занят, чтобы тратить время на разговоры с ней. Он, видите ли, сам позаботится о своем ребенке, когда придет время. Наверное, считает, что созерцание эксгумации трупа принесет мальчику какую-то пользу. Идиот.
Она уже встречала Фармана на родительских собраниях. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые слушают только себя и прислушаются к женщине только тогда, когда солнце взойдет на западе.
Совсем как ее отец.
Она никак не могла определить, чт
Она отвела Вэнди и Томми назад в школу, там усадила за стол в канцелярии и принялась обзванивать родителей.
Матери Вэнди Энн сказала мало: только то, что в парке случилось несчастье и она привезет Вэнди домой.
У Крейнов ответил автоответчик. Она наговорила туда примерно тот же текст, не вдаваясь в детали.
Дети молчали всю дорогу, пока Энн везла их. Она не знала, что им сказать. Что все будет в порядке? Но дело в том, что их жизнь только что изменилась. Лицо мертвой женщины будет являться им во сне еще многие годы.
Энн попыталась припомнить какое-нибудь руководство на такой случай. Ее знания детской психологии почти выветрились из головы. Она так и не написала диссертацию, у нее не было реальной клинической практики. Как и шаблонного метода, который помог бы в данной ситуации. Пять лет работы учителем пятого класса — не лучшая подготовка к такому положению вещей.
Может, ей надо было задать им какие-нибудь вопросы, попытаться отвлечь их, помочь выплеснуть эмоции? Может, зря она так сосредоточилась на собственных чувствах?
Сара Морган ждала на передней ступени дома, когда Энн въехала на подъездную дорожку. Мать Вэнди была увеличенной и более атлетической копией своей дочери, с глазами василькового цвета и копной волнистых светлых волос. Она была одета в синюю футболку и выцветший джинсовый комбинезон с закатанными штанинами, обнажавшими белоснежные носочки с кружевными резинками. В ее глазах блестели слезы, а на лице была написана тревога.
— О Боже мой! — воскликнула она, когда Энн и Вэнди вышли из машины. — Наш сосед сказал, что в парке произошло убийство. Ему восемьдесят пять лет, он ездит в кресле и слушает полицейскую волну, — затараторила Сара. — Там была Вэнди? Она видела, что произошло? Вэнди!
Вэнди бросилась к матери, и Сара Морган опустилась на одно колено.
— Ты в порядке, детка? — Она осмотрела дочь, чтобы убедиться, что та не пострадала.
— Мы бежали, а потом упали с холма, а там… — Вэнди с шумом глотнула воздух. — Томми упал прямо на нее! Он упал прямо на мертвую женщину! Это было так отвратительно!
— Боже мой!
— А Дэннис хотел ее потрогать. Он просто ненормальный!
Сара Морган взглянула на Энн.
— Кто это был? Как она… Ее застрелили или…
— Я не знаю, — ответила Энн. — Уверена, детали станут известны только через какое-то время.
— А еще там была собака, — продолжила Вэнди. — Какая-то дикая собака. Она стала на нас рычать, а Дэннис сказал, что, может, это она и убила ту женщину…
— Собака? — переспросила мать. — Какая собака? У нее текла пена изо рта? Ты трогала ее?
— Нет! Она убежала.
— У нее могло быть бешенство! Ты точно ее не трогала?
— Я не трогала! — настаивала Вэнди.
Сара Морган откинула волосы с лица и посмотрела на Энн.
— А что дальше? Полиция приедет?
— Я не знаю, — ответила Энн. — Отец Дэнниса Фармана — помощник шерифа. Он разрешил мне отвезти Вэнди и Томми домой. Может быть, скоро поступит информация из офиса шерифа. Он ничего мне не сказал.
— Это просто ужасно. Мы переехали сюда, чтобы быть подальше от преступлений. Подальше от смога и машин. Я не задумываясь позволяю Вэнди возвращаться домой пешком. Вы считаете, ту женщину могла убить собака?
— Вряд ли, — ответила Энн.
Сара Морган снова повернулась к дочери.
— Если ты трогала эту собаку…
— Я не трогала собаку! — воскликнула Вэнди, рассердившись.
— Может быть, мне показать ее кому-нибудь? — спросила Сара у Энн. — Бывшая жена дяди моего мужа работает врачом в Беверли-Хиллз.
— Если вы сочтете это необходимым.
— Ума не приложу, что делать, — призналась она. — Об этом ничего не сказано в пособии для родителей.
— Да, — вздохнула Энн. — Этого нет и в руководстве для детей.
— Боже, никогда не видела мертвого человека. На похоронах я никогда не смотрю в гроб. От одной мысли о трупе меня бросает в холод.
— Я должна завезти домой Томми, — сказала Энн. — Я так и не дозвонилась его матери.
— Я могу позвонить Питеру в офис, — предложила Сара. — Мы у него лечим зубы. Они с моим мужем вместе играют в гольф.
— Если вам не трудно.
— Нисколько. И спасибо вам за то, что привезли Вэнди.
Энн вернулась в машину и посмотрела на заднее сиденье, где сидел Томми, разглядывая свои руки, лежавшие на коленях.
— Как ты думаешь, Томми, твоя мама уже вернулась домой?
Он посмотрел на часы.
— Да.
— Она, наверное, беспокоится.
— У меня сегодня урок фортепиано, — сказал он, с тревогой взглянув на нее. — Может, нам лучше пойти туда?
— Думаю, твой учитель простит тебя, когда узнает, через что ты прошел.
Мальчик ничего не ответил.
— Ты хочешь поговорить о том, что произошло? — спросила Энн, когда они ехали.
— Нет, спасибо.
С чего бы он стал делиться с ней своими чувствами? Она учит его всего два месяца. Как Энн успела заметить, Томми по натуре был сдержан. Мальчик был очень умен, но не делал ничего, чтобы привлечь к себе внимание. Наоборот, он делал все для того, чтобы оставаться незаметным.
Энн было интересно почему. Она знала его родителей. Его отец, стоматолог, был обаятельным и компанейским человеком. Мать, тоже общительная, на собраниях была слегка напряжена. Она гордилась талантом и способностями сына. Работает она риелтором и входит в правление благотворительных комитетов.
Крейны — пример типичной зажиточной молодой американской семьи. Они жили в двух кварталах от Морганов, в красивом двухэтажном доме, отделанном испанской штукатуркой; их участок был заросшим, а на боковом дворе стоял раскидистый дуб. Когда угасал дневной свет, в окнах призывно загорались приветливые огоньки, а вдоль дорожки — фонари.
В окне Энн увидела, как Джанет Крейн в костюме цвета фуксии прохаживается туда-сюда, разговаривая по радиотелефону.
Томми вышел из машины и прислонился к двери. Энн протянула ему руку, и он взялся за нее. Он довольно сильно ее сжимал, пока она вела его к дому.
Дверь распахнулась прежде, чем они успели подняться по ступеням на крыльцо. Их встретила Джанет Крейн с широко распахнутыми глазами.
— Где ты был? — спросила она сердито, глядя на Томми. — Я с ума схожу, пытаясь тебя разыскать! Ты же знаешь, у тебя урок фортепиано.
— Миссис Крейн… — начала Энн.
— Ты совсем не ценишь времени мистера Ингланда! Моего времени!
— Миссис Крейн, — сказала Энн более уверенным и твердым тоном. — Вы получили мое сообщение?
Джанет Крейн посмотрела на нее так, словно та только что появилась.
— Сообщение? Какое сообщение? Я не слушала никаких сообщений. Я пыталась найти сына.
— Может быть, мы войдем? — спросила Энн.
Мать Томми сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.
— Да, конечно. Извините меня. Прошу вас, входите, мисс Наварре.
Томми все еще держал Энн за руку, когда они вошли в коридор. Он не отрывал взгляда от напольного покрытия из мексиканского керамического камня. Никаких объятий от мамы. Никаких вопросов о том, все ли с ним в порядке. Зато сколько негодования из-за сорванного урока фортепиано…
Энн наклонилась к нему:
— Томми, пойди умойся, пока мы поговорим с твоей мамой. Хорошо?
Он пошел по коридору, оклеенному желтыми обоями с яркими разноцветными попугаями, и исчез в туалетной комнате.
— Простите, — сказала Джанет Крейн. — Я просто с ума сходила от волнения. Вот так пропускать уроки — не в привычках Томми. Он всегда очень пунктуален.
Как и его мать, подумала Энн. Пунктуальная, застегнутая на все пуговицы своего костюма, с большими плечиками и в дорогой шали. Ее волосы были подстрижены под каре, начесаны и залиты лаком. Как «хворост», подумала Энн. Особу с родительского собрания слегка травмировало… отсутствие ее сына на уроке фортепиано.
Энн рассказала, как дети обнаружили труп в парке, подчеркнув, что Томми упал в самую могилу.
Глаза Джанет Крейн снова расширились до предела.
— О Боже мой!
Она резко повернулась и пошла в гостиную, словно сошедшую со страниц «Лучших домов и садов».[5] Каблучки ее туфель-лодочек застучали по полу. Женщина устроилась на краю диванной подушки. Ее взгляд метался по комнате, словно в поисках помощи.
— Мне кажется, Томми в шоке, — сказала Энн. — Он почти ничего не говорит с тех пор, как это случилось.
— Я не знаю, что делать, — заявила его мать. — Мне стоит вызвать врача?
— Физически он, кажется, не пострадал, но, может быть, ему стоит побеседовать с психоаналитиком.
— Почему мне никто не сообщил? — спросила Джанет Крейн, стараясь рассердиться. Видимо, ей было легче, когда она злилась, чем когда беспокоилась. — Почему директор Гарнетт не позвонил? Почему он не приехал?
— Мистера Гарнетта сегодня не было.
На пороге комнаты появился Томми. Его лицо и руки были чистыми, и от этого сразу проявились все царапины и ссадины, которые он получил при падении. Он намочил и прилизал волосы, за исключением челки. Но его одежда была еще влажной, а на джинсах виднелся порез. Энн стало интересно, позволят ли ему в таком виде сесть на диван.
— Томми! — воскликнула его мать, подходя к нему. — Прости, я же не знала, что случилось.
Энн смотрела, как осторожно она касается своего сына, словно боится подцепить от него что-нибудь, осматривая его повреждения.
Из окна Энн увидела, как к дому подъехал черный «ягуар» и припарковался рядом с ее маленьким красным «фольксвагеном». Из машины вышел Питер Крейн и зашагал к входной двери.
Это был красивый мужчина, не слишком высокий, но статный и хорошо одетый: темные брюки, рубашка, галстук. Он бодро поздоровался, зайдя в дом.
Сара Морган не застала его в офисе, подумала Энн.
Томми резко отвернулся от матери, подошел к отцу и обнял его. Питер Крейн слегка растерялся. Его жена вышла в коридор и рассказала, что случилось.
Энн наблюдала, как ужас отражается у него на лице.
— Это было просто кошмарное зрелище, — сказала она, ступив на порог комнаты.
— Мисс Наварре привезла Томми домой, — сообщила Джанет Крейн.
— Вы были там? — спросил он.
— Я пришла в парк сразу же, как услышала о том, что произошло.
— О Боже, — произнес он.
— Пойду позвоню мистеру Ингланду, — сказала его жена. — Объясню, почему Томми не пришел на урок.
Она ушла и исчезла где-то в глубине дома, постукивая каблуками.
— Такого здесь еще не бывало, — заметил Питер.
Энн родилась и выросла в Оук-Нолле, городке с двадцатитысячным населением (двадцатитрехтысячным — когда молодежь, учащаяся в колледжах, навещала родителей). Это был небольшой, благоустроенный город примерно в двух часах езды от Лос-Анджелеса. Здесь размещался элитный частный колледж; городок населяли в основном хорошо образованные профессионалы, академики, художники. Преступления здешних мест — это мелкая торговля нар-котиками, воровство животных, вандализм, но не убийство, не мертвая женщина, закопанная в чаще.
— А известно, кто эта женщина? Известно, что с ней случилось? — спросил он.
— Я не знаю, — ответила Энн. — Не знаю, что думать.
Он вздохнул и покачал головой.
— Что ж, спасибо вам, мисс Наварре, за то, что привезли Томми домой. Мы очень ценим вашу заботу о детях.
— Если я чем-нибудь могу помочь, звоните, не стесняйтесь, — сказала Энн. — Мой номер телефона у вас есть.
Она наклонилась к Томми.
— К тебе это тоже относится, Томми. Ты можешь звонить мне в любое время, если тебе захочется поговорить о том, что произошло. Попытайся сегодня немного отдохнуть.
Универсальным средством от всех проблем у ее матери был отдых. Плохой день в школе? Отдохни. Бросил приятель? Отдохни. Умираешь от рака? Отдохни.
Теперь Энн знала: отдых не решает проблем. Просто это очень удобный совет, когда ничего другого не приходит на ум, и единственное, что можно делать, когда больше ничего не остается.
Сдавая назад с подъездной дорожки и поворачивая к дому, она надеялась, что Томми этот совет принесет куда больше пользы, чем ей.
— Это третья жертва за два года.
— Вторая.
— Это у нас. Вторая была в соседнем округе; преступник тот же. Характер тот же, почерк тот же самый.
— Почерк? — переспросил Фрэнк Фарман. — Что за почерк? Может, он еще свой адрес и телефон оставил?
Детектив Тони Мендес сжал зубы в ожидании продолжения бичевания. Фарман, помощник шерифа, принадлежал к старой школе и до мозга костей ненавидел это новое поколение блюстителей правопорядка — молодое, образованное меньшинство, стремящееся воспользоваться всеми новшествами, которые только обещало будущее.
— Давай еще в хрустальный шар заглянем? — предложил Фарман. — И ходить никуда не надо.
— Хватит, Фрэнк.
Кэл Диксон, видный мужчина с седыми волосами, лет пятидесяти, в неизменной накрахмаленной рубашке и отутюженной форме, был шерифом округа уже три года. У него складывалась отличная карьера в ведомстве окружного шерифа Лос-Анджелеса до того, как он решил перебраться на север от города, в тихую гавань Оук-Нолла. Он заступил в должность с обещания внести в работу прогрессивные изменения. Ярким примером его устремлений стал Тони Мендес.
Мендесу было тридцать шесть, он был умен, предан своему делу и амбициозен. Он обеими руками ухватился за возможность посещать занятия в Национальной академии ФБР, одиннадцатинедельный курс для старшего и имеющего высшее образование личного состава правоохранительных органов — причем не только из США, а со всего мира. На занятиях изучали все — от преступлений на сексуальной почве до переговоров об освобождении заложников и криминальной психологии. Слушатели при выпуске получали не только повышенную квалификацию, но и ценные связи.
Диксон сделал ставку на Мендеса, послав его туда и рассчитывая использовать свое вложение не единожды. Мендес же был рад подтвердить правоту своего шефа.
— Почерк — то, как он совершил преступление, — сказал Мендес. — Характер — его собственная примочка, что-то, что не нужно для убийства, что он делает из своих собственных соображений.
Он указал на голову мертвой женщины, вокруг тела которой роились оперативные работники и криминалисты в поисках того, что может оказаться уликой.
— Глаза заклеены, рот заклеен, то есть «зла не вижу, зла не скажу». Ему не надо было делать этого, чтобы убить ее. Это его заводит.
— Очень интересно, — сказал Фарман. — Только как это поможет поймать подонка?
Это был не сарказм. Мендес знал, что в среде полицейских не слишком полагались на криминальное профилирование. Мендес посетил достаточно занятий, чтобы избавиться от скепсиса.
Они стояли в парке «Оуквудс». Солнце зашло. Октябрьский воздух был прозрачен и свеж. Территория вокруг могилы была освещена переносными лампами. Яркий свет делал всю сцену еще более сюрреалистичной.
Тело пролежало в земле недолго. Похоже, не больше одного дня. Если бы дольше, животные и насекомые нанесли бы ему значительные повреждения. Если бы не разрез на щеке и муравьи, сновавшие по ее лицу, могло бы показаться, что женщина мирно спит. Смерть — злой брат сна, подумал Мендес.
Он предполагал, что ее душили, пытали, насиловали. Как тех двух предыдущих жертв, которых обнаружили раньше.
Впервые он расследовал убийство Джули Паулсон восемнадцать месяцев назад, и до сих пор ничего не выяснилось. Жертву обнаружили в кемпинге в пяти милях от города, с заклеенными глазами и губами. На запястьях и лодыжках остались следы от веревки — одни более яркие, чем другие, что означало, что какое-то время ее где-то держали.
Девять месяцев спустя он разговаривал с детективами из соседнего округа, когда была найдена очередная жертва. Он видел фотографии трупа — тело значительно пострадало от воздействия внешней среды прежде, чем его обнаружили туристы. Оно было найдено неподалеку от туристской тропы. Губ почти не было, одного глаза тоже. Другой глаз заклеен. Подъязычная кость сломана, значит, жертву задушили.
— Других не закапывали, — заметил Диксон. — И не выставляли напоказ, как эту.
Голова жертвы лежала на земле, и под нее был подложен камень размером с горбушку хлеба. Ее выставили на обозрение явно с целью вызвать шок. В этом было что-то новое: тело бросили в людном месте, поодаль от пешеходной тропы, но определенно с расчетом на скорое обнаружение.
— Это рискованно, — сказал Мендес. — Может, он хочет привлечь наше внимание? По-моему, мы имеем дело с серийным убийцей.
Диксон шагнул к нему, нахмурившись.
— Чтобы я больше не слышал от тебя этих слов вне стен офиса.
— Но это третья жертва. У меня теперь есть связи с Квонтико.
— Ну да, этого нам как раз и не хватало, — встрял Фарман. — Фэбээровца, болтающегося тут, как дерьмо в проруби. Да кого волнует, если этот отморозок писался в штаны до десяти лет? Что нам это даст? Пришлют какого-нибудь выскочку, у которого одно желание — засветить свою рожу на телике и говорить, какой он гений, а мы — кучка деревенских лопухов.
Диксон искоса бросил взгляд на толпу, все еще стоявшую за желтой лентой, ограждавшей место преступления.
— Ни слова про то, что это убийство связано с другими. Ни слова про заклеенные глаза и рот. Не произносить буквы ФБР.
Мендес чувствовал, что слово «но» застряло у него в горле, как куриная кость.
— Я отправлю тело в Лос-Анджелес, — сообщил Диксон, не сводя своих колючих голубых глаз с жертвы. — Нам нужен коронер, который работает ночами.
— У них там трупы уже друг на друге лежат, — сказал Фарман.
— Я поговорю кое с кем. Они займутся нами в первую очередь.
— Шериф, этот парень убил троих, потому убьет и четверых, пятерых, шестерых, — сказал Мендес, стараясь говорить негромко. — Скольких убил Банди?[6] Он заявил, что тридцать. Некоторые полагают, что около сотни. Нам что, ждать, пока умрет еще одна женщина, чтобы…
— Не зли меня, детектив, — предупредил его Диксон. — Первое, что мы должны сделать, — установить, что это за женщина. У нее есть родители?
Мендес закрыл рот и подумал о том, что сказал шеф. Сегодня какая-нибудь семья обнаружит, что их дочь не вернулась домой. Даже когда они поймут, что она пропала, у них останется надежда, что ее найдут. Они будут мучаться неизвестностью. Через день, два или десять — когда этот труп будет идентифицирован и ему дадут имя — их надежда превратится в отчаяние. С неопределенностью будет покончено, ее заменит холодный, как могильный камень, факт: кто-то забрал у них ее жизнь, зверски и безжалостно.
И этот кто-то все еще на свободе, и очень возможно — в поисках новой жертвы.
— Зачем мы это смотрим? Ты же знаешь, я ненавижу десятичасовые новости. Единственные люди, которые считают, что новости в десять часов стоит смотреть, живут в Канзасе, потому что им надо ложиться в половине одиннадцатого, чтобы встать на рассвете и наблюдать, как растет кукуруза.
Энн отреагировала на жалобы своего отца, нажав кнопку пульта и сделав звук телевизора погромче. Новости шли по местному телеканалу, репортеры, видимо, только-только окончили двухгодичный колледж, а ведущая — вернувшаяся на проторенную дорожку пациентка «Клиники Бетти Форд».[7] Главной новостью было обнаружение трупа в парке.
Очки у репортера перекосились, а пиджак был ему настолько велик, будто он одолжил его у кого-то из своих родственников более крупного телосложения. Он стоял рядом с указателем на парк «Оуквудс» и смотрел в камеру с боку из-за неудачно размещенного света. Без сомнения, это значительное событие для паренька, который обычно освещал собрания городского или школьного попечительского совета.
«Труп мертвой женщины был обнаружен сегодня днем детьми, игравшими в парке „Оуквудс“».
Отец Энн, профессор английского языка, вскрикнул так, будто его ранили.
— Тупица! — возопил он. — Разве может быть труп живой женщины? Идиот!
— Тихо! — шикнула Энн. — Речь об убийстве, тут не до грамматики.
— Никто не говорил, что это убийство.
— Это убийство.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, и все. — Она прибавила звук.
«Жертва не опознана. Причина смерти пока не ясна».
— Пока не ясна!
— Я тебя убью, — проговорила Энн.
— Давай, — отозвался отец. — И тогда этот олух скажет, что мой мертвый труп нашли убитым.
— Хорошо хоть, у него есть возможность все рассказать, — пробормотала Энн себе под нос. Она еще раз нажала кнопку громкости, когда начал говорить Кэл Диксон.
Диксон огласил основные факты. Жертва — женщина предположительно двадцати девяти — тридцати лет. Никаких документов рядом с трупом не обнаружено. Неизвестно, сколько времени она уже мертва. Будет проведено вскрытие, и он сможет сказать больше, когда получит результаты.
Да, видимо, это убийство.
Шериф отошел, чтобы поговорить с Фрэнком Фарманом и симпатичным латиноамериканцем в слаксах и пиджаке. Детектив, решила Энн.
Новости прервались, пошла реклама матрасов, где продавец что-то кричал, как ненормальный. Если бы телефон не стоял рядом, Энн не услышала бы звонка. Она сняла трубку и сморщилась, когда оттуда донесся громкий женский голос:
— Ваш телевизор слишком громко работает! Люди пытаются заснуть!
Энн нажала кнопку отключения звука.
— Извините, миссис Айвер. Вы знаете, мой отец плохо слышит.
Ее отец бросил на нее недовольный взгляд, хотя и сидел в другом конце комнаты в своем мягком кресле.
— Прости, Джудит! Мы смотрим новости об этом убийстве. Тебе бы следовало закрывать окна и двери. Если хочешь, я могу прийти проверить целостность твоего имущества.
Со своим кислородным баллоном он бы дотащился не быстрее, чем на Луну. Энн отняла трубку от уха и вытянула руку, в которой ее держала:
— Спасибо, Дик! Ты так добр! — крикнула Джудит Айвер. — Но ко мне тут племянник приехал.
— Хорошо, — отозвался отец Энн. — Спокойной ночи, Джудит! Ее племянник, — брезгливо сказал он, когда Энн положила трубку. — Этот испорченный юнец. Он перережет ей горло однажды, когда она будет спать и видеть сны о том, что он стал кем-то стоящим. Глупая корова.
Две противоположности жили в Дике Наварре: обходительный очаровательный джентльмен снаружи и язвительный старый эгоист изнутри. Если бы Энн описала своего отца его знакомым, они бы подумали, что у нее психическое расстройство.
Девушка поднялась и отдала пульт ему.
— Я иду спать, — сказала она, закрывая окно гостиной от вечерней прохлады и миссис Айвер. — Ты принимал таблетки?
Он не смотрел на нее.
— Я их раньше выпил.
— Да ну? Даже те, на которых написано «принимать перед сном»?
— Человеческое тело не знает, который час.
— Ну конечно. А напомни-ка мне, какой медицинский колледж ты посещал?
— Прибереги свой сарказм, юная леди. Я в курсе последних новостей из мира медицины.
Энн закатила глаза, выходя из комнаты, и направилась в кухню, чтобы принести последнюю на сегодня порцию лекарств. Таблетки для сердца, для кровяного давления, от отеков, от артрита, для почек и артерий.
«Я в курсе последних новостей из мира медицины». Какая чушь! В семьдесят девять лет ее отец проводил время со своими дружками по гольфу в спорах о политике. Если бы они принялись обсуждать мигрантов-рабочих на фермах, он бы заявил, что в курсе последних изменений в миграционном законодательстве.
Энн никогда не покупалась на его вранье. Ни в пять лет, ни в двадцать пять. Она видела его насквозь — его самовлюбленную, нарциссическую натуру. Он знал это, поэтому ненавидел дочь.
Они не любили друг друга. Даже симпатий между ними не было. И не притворялись — разве только на публике, да и то неохотно, по крайней мере, Энн. Дик, непревзойденный актер, заставлял буквально всех и каждого в городе верить, что она — просто зеница его ока.
Также он обращался и с ее матерью — превозносил на людях и ни во что не ставил дома. Но по каким-то неведомым Энн причинам, несмотря на его измены, ее мать беззаветно любила мужа до самой своей смерти, случившейся три года и семь месяцев назад.
Мэрилин Наварре сорока шести лет не выстояла в короткой ожесточенной схватке с раком поджелудочной железы — такую иронию судьбы Энн никогда не могла понять. Здоровье ее отца уже много лет давало сбои, но он пережил инфаркт, две открытые операции на сердце и апоплексический удар. Его ранило во время корейской войны; он выкарабкался после страшной аварии в семьдесят девятом.
Он страдал от сердечной недостаточности и еще от полудюжины других болячек, которые могли убить его; просто он был слишком одноклеточным, чтобы умереть. Его жена, будучи моложе мужа почти на тридцать лет, узнав свой диагноз, прожила только четыре месяца.
Энн иногда проклинала мать за это. Делала она так и теперь, когда поднималась по лестнице в свою комнату.
Как ты могла так поступить со мной? Как ты могла оставить меня с ним? Ты так нужна мне.
Мама всегда была ее вдохновителем, голосом разума, лучшим другом. Она бы сказала, что сейчас Энн ведет себя эгоистично, но, как и любой брошенный ребенок, Энн не обратила бы на это внимания. Когда никто больше любить не хотел, оставалось любить себя самой.
По просьбе умиравшей матери она бросила аспирантуру и вернулась домой, чтобы заботиться об отце. Вместо того чтобы получить степень доктора наук и стать детским психологом, она стала работать учительницей пятого класса в школе Оук-Нолла.
И вот трое ее учеников обнаружили жертву убийства.
Она свернула у торшера, и тут ее поразила мысль: их должно быть четверо.
Куда бы ни шел Дэннис Фарман, Коди Роч всегда был рядом. Энн совсем забыла о нем в суете и хаосе происходящего. Ее захлестнуло чувство вины. Бедный Коди, о нем всегда вспоминают в последнюю очередь. Но она не видела его в парке. Может, его там и не было. Может, его подвезли домой из школы.
Все дети сейчас уже должны быть в постели, спать и видеть сны. Что они увидят, закрыв глаза, — лицо мертвой женщины?
Энн подошла к окну и стала смотреть на ночь и свет в других домах. Что бы она увидела, взглянув в окно Фарманов? Фрэнк Фарман, наверное, до сих пор на месте преступления, с шерифом. Будет ли мать Дэнниса слушать его эмоциональный рассказ о том, что случилось?
Шэрон Фарман поразила Энн — настолько насыщенной была ее жизнь в профессиональном и в бытовом отношении. Будучи замужем за Фрэнком Фарманом, она работала и растила детей. Хотя, судя по деструктивному поведению Дэнниса в школе, Энн пришла к выводу, что его мать упорно игнорировала ребенка в надежде, что он вырастет и однажды уйдет.
Она легко могла представить Вэнди Морган и ее мать, Сару, лежащих вместе в постели с зажженным светом. Морганы представляли собой такую образцово-показательную семью, какую можно увидеть только в сериалах. Мать Вэнди преподавала изобразительное искусство на государственных курсах. Ее отец, Стив, был адвокатом, и все свободное время посвящал защите в суде неимущих семей.
Живущий внутри Энн ребенок завидовал семейному укладу Вэнди. Ее собственное детство прошло в одиночестве, на обочине взаимоотношений ее родителей, за наблюдением хронической дисфункции ее семьи.
С какой бы теплотой и любовью мать к ней ни относилась, Энн всегда знала, что она для нее на втором месте после отца. Даже теперь. Даже при смерти мать заботилась об удовлетворении нужд своего мужа в ущерб потребностям ребенка. Ее мать была бы шокирована таким открытием, но это никогда не приходило ей в голову, а Энн никогда не говорила ей об этом.
Энн всегда была тихим ребенком, наблюдателем. Она впитывала происходящее вокруг, обдумывала, а выводы приберегала для себя.
Те же самые качества она заметила и в Томми Крейне. Он стремился оставаться в стороне от остальных, оценивая их настроение и поступки и действуя сообразно. Из всех детей, которые обнаружили труп, он был самым чувствительным и мог пострадать от увиденного больше остальных. Хотя и не стал ни с кем делиться.
Если бы Энн могла заглянуть в дом Крейнов, что бы она увидела там? Что Томми смотрит и слушает, как его мать проводит вечера, организовывая по телефону для него встречи с врачами и психотерапевтами? Стал бы его отец слушать о той травме, которую он получил, и отвечать теплом и готовностью помочь? Или же Томми так бы и продолжал отправляться в постель по расписанию, не доставляя никому никаких хлопот, предоставленный сам себе и своим скрытым эмоциям?
У Энн защемило сердце, когда она смотрела в ночь, на окна других домов, которые гасли одно за другим. Долгий день остался позади, но для Томми, Вэнди и Дэнниса он стал началом сурового испытания.
Томми сидел один на верхней ступеньке лестницы и прислушивался. Он давно должен быть в постели. Он принял ванну, как делал каждый вечер всю свою жизнь. Надел пижаму, почистил зубы под присмотром отца. Мать дала ему его лекарство от аллергии, чтобы он скорее бы заснул. Он сделал вид, что выпил его.
Томми не хотел спать. Если бы он уснул, то точно увидел бы мертвую женщину, и в его сне она бы точно открыла глаза и заговорила с ним. Или бы открыла рот, и из него бы полезли змеи. Или черви. Или крысы. Он не знал, захочет ли вообще когда-нибудь спать.
Но и спуститься вниз он не осмеливался. Во-первых, мать очень рассердится, потому что уже двадцать семь минут он должен быть в постели. Нарушать расписание неправильно. Во-вторых, потому что она очень громко разговаривала с его отцом — о нем, о Томми.
Что ей делать? Что ей говорить, если кто-нибудь спросит у нее, что случилось? Люди скажут, что она должна была забрать его из школы, и решат, что она плохая мать.
Его отец пытался ее успокоить, говорил, что она ведет себя нелепо.
Томми съежился. Отец сделал неверный ход. Он должен был вести себя по-другому. Потому что теперь звук голоса его матери дошел до предельных высот. Он не видел ее из своего укрытия в темноте около лестницы, но представлял выражение лица. Глаза едва не вылезают из орбит, лицо красное, на лбу отчаянно пульсирует вена.
Глаза Томми наполнились слезами, он прижался к стене и обхватил себя руками, представив, что это его обнимает отец и говорит, что все будет в порядке и ему нечего бояться. Вот как должно было быть и чего он хотел. Но этого не случилось.
Теперь его мать жаловалась, что его придется вести к психиатру, и как ей будет стыдно.
— Простите меня, — шептал Томми. — Простите меня…
Иногда он доставлял много хлопот. Хотя и невольно. Он не хотел падать на мертвую женщину.
Очень тихо он поднялся и побрел назад в свою комнату, а там залез под кровать и достал оттуда своего мишку, которого к этому возрасту должен был давно позабыть. Над ним бы стали смеяться и называть его девчонкой или похуже, если бы кто-нибудь узнал, что он до сих пор с ним спит. Но сегодня ему было все равно.
Сегодня, когда его родители продолжали ссориться внизу, а образ мертвой женщины застрял в его голове, ему было одиноко и очень страшно.
Сегодня была ночь для мишки.
Вэнди прижалась к матери, слушая, как она поет песню.
— Тише, деточка, не плачь, мама песенку споет…
Песня была нелепая, но Вэнди не протестовала. Ее мама пела эту песню всю ее жизнь, когда ей было плохо или она боялась темноты. Хотя ей и не нравилась эта глупая песня, ей нравилось слушать мамин голос. Так она чувствовала, что ее любят и защищают.
Они свернулись калачиком вместе, лежа в постели, в ее красивой светлой спаленке с мягкими игрушками и куклами. Свет был мягким и теплым. События дня, казалось, остались далеко позади, будто страшная история, которую она однажды читала, но уже почти забыла.
Конечно, она не забыла. Нет. Просто не хотела думать об этом, вот и все. Не сейчас.
Ей было интересно, думает ли об этом Томми.
— Ты останешься со мной сегодня? — спросила она, глядя на мать. Она задала этот вопрос в тысячный раз. Просто ей хотелось слышать ответ снова и снова.
— На всю ночь, детка.
Вэнди вздохнула.
— Вот бы папа был здесь…
Мать помедлила с ответом.
— Он в Сакраменто, по делам, — сказала она наконец.
— Я знаю, — ответила Вэнди. Они обсуждали это уже миллион раз. — Но мне все равно хочется, чтобы он был здесь.
— Мне тоже, детка, — прошептала мать, крепко обняв ее. — Мне тоже.
Было поздно, когда Дэннис услышал, как домой вернулся отец. Его глупые сестры уже спали, а мать еще не ложилась. Она сидела за столом в кухне, курила и смотрела телевизор. Отец сейчас потребует ужин, несмотря на то, что уже полночь, а она разогреет ему и подаст, потому что это ее обязанность.
Дэннис стремглав бросился вниз по лестнице, влетел в кухню, схватился за спинку стула и остановился, едва не поскользнувшись.
— Пап! Пап! А вы вырыли мертвую женщину?
— Дэннис! — всплеснула руками мать. — Ты же должен быть в постели! У твоего отца был тяжелый день на работе.
Дэннис закатил глаза. Его мать такая глупая. Его отец всегда так говорит.
— Да, вырыли, — устало ответил отец, доставая из холодильника пиво и открывая крышку за кольцо.
— А она сгнила? А скелет уже видно? Или ее раскромсали топором?
— Дэннис! — снова воскликнула мать, на сей раз громче, чем в предыдущий.
Он проигнорировал ее, не спуская глаз с отца. Его форма была слегка помята, но не грязная. А была бы грязная, если бы он откапывал тело сам. Он, наверное, только давал указания. Он ведь слишком большой человек, чтобы копать самому, — не стал бы, даже если бы и хотел.
Дэннис обязательно помог бы отцу, если бы ему позволили остаться. Но отец потерял терпение, потому что он все время мешался под ногами, и велел ему отправляться домой.
Дэннис ужасно разозлился из-за этого, но, с другой стороны, он поехал домой на полицейской машине, а это было круто. Отец не разрешал ему ездить на служебной машине — чтобы он там не устроил бедлам, — так он отвечал те две тысячи раз, что Дэннис просил пустить его поиграть в отцовской машине. Когда Дэннис попросил в две тысячи первый раз, отец потерял терпение. Больше Дэннис не просил.
— Нет, — ответил отец, вытряхивая пару таблеток экседрина из пузырька на столешнице. — Мы погрузили ее в катафалк и отправили в морг.
Мать Дэнниса суетилась, бегая между холодильником и плитой и бормоча что-то себе под нос, торопясь разогреть свиные отбивные. Отец взял дымящуюся сигарету, которую мать оставила в пепельнице, и затянулся. По телевизору какой-то человек краской из баллончика закрашивал себе лысину.
— Мендес собирается звонить в ФБР, — сказал отец, не обращаясь ни к кому конкретно. — Полудурок.
Мать промолчала.
— А почему в ФБР не нужно, пап? — спросил Дэннис.
— Потому что они кучка полудурков — такие же, как Мендес.
— А он — полудурок-латинос! — провозгласил Дэннис, гордясь своим остроумием.
Отец строго на него посмотрел.
— Следи за языком.
Мать набросилась следом:
— Отправляйся спать, Дэннис!
Со своими выпученными глазами она напоминала персонажа мультфильма, которого другой персонаж взял за шею и принялся душить.
Тут к ней повернулся его отец.
— Ты приготовишь наконец еду? Я голоден!
— А я что делаю?!
Он смотрел на нее так, словно только заметил, что она здесь. Его лицо выражало отвращение.
— Не могла ничего получше напялить?
Мать Дэнниса схватилась за ворот старого синего халата и смяла его.
— Полночь на дворе. Мне что, надо было надеть платье и накраситься?
— Я весь день торчу на трупе, а ты хочешь, чтобы я, придя домой, смотрел на это?!
Мать подняла руку и убрала с лица прядь свалявшихся волос, заправив ее за ухо.
— Ну извините, что не соответствую вашим высоким требованиям!
Отец выругался себе под нос.
— Ты что, пила?
— Нет! — в ужасе воскликнула она. — Еще чего!
Она схватила с плиты сковородку, кинула кусок мяса на тарелку и разве что не швырнула ее на стол.
— Жри свой чертов ужин!
Отец побагровел.
Мать побледнела.
Дэннис повернулся и побежал к лестнице. Остановившись на полпути, он сел, взявшись руками за балясины, словно был за решеткой. Кухню отсюда почти не было видно, но ему и не требовалось. Скрипнул стул и грохнул, опрокинувшись. Сковородка звякнула о плиту. Разбилось что-то стеклянное.
— Жрать свой чертов ужин?!
— Прости, Фрэнк. Уже поздно. Я устала…
— Это ты, значит, устала? Я вкалываю всю ночь! Потом прихожу домой, и все, чего я прошу, — всего лишь ужин. Неужели это так трудно?
Мать начала плакать:
— Прости!
Наступила тишина, которая испугала Дэнниса больше, чем скандал. Он подпрыгнул от неожиданности, когда из кухни вдруг появился отец, черный, как туча, руки в бока. Он поднял голову и посмотрел прямо на Дэнниса.
— Чего вытаращился?
Дэннис повернулся и побежал по лестнице, дважды споткнувшись, потому что пытался бежать быстрее, чем его несли ноги. Вбежав в свою комнату, он залез в шкаф, захлопнул за собой дверь и накрылся грязной одеждой.
Он долго лежал там, стараясь дышать не слишком громко, чтобы сквозь звук колотящегося сердца, отдававший в висках, расслышать шаги и приготовиться к тому, как распахнется дверь. Но минуты шли одна за другой, и ничего не происходило. Прошла еще минута… затем еще… а потом он заснул.
— Не могу поверить — произошло убийство, а ты мне даже не позвонила!
— У меня было слишком много забот, — сказала Энн. Они стояли перед входом в детский сад, на дорожке рядом с песочницей, где полдюжины подопечных Фрэнни возились с игрушечными самосвалами, лопатками и ведерками.
Фрэн Гудсел — ее лучший друг. Тридцати девяти лет, красивый, как картинка, и невоспитанный до мозга костей. То, что ему надо было позвонить, ей пришло в голову только сейчас.
Фрэнни обладал удивительной способностью переворачивать все с ног на голову. Он бы обязательно нашел способ отвлечь ее от этого ужаса. Он бы сказал что-нибудь эпатажное, выдал бы какую-нибудь нелепую реплику, нашел бы, как поднять ей настроение.
Это развеяло бы ее бессонницу, страшные картины, возникавшие в голове во всех деталях, когда она закрывала глаза: искалеченная рука тянется из-под земли, желая ухватиться за кого-нибудь, кто может помочь, кто способен вытащить жертву из этой могилы.
— Ты не смотришь новости? — спросила Энн.
— Конечно, нет, — ответил он, оскорбившись. — В новостях не бывает ничего хорошего. — Его глаза внезапно широко раскрылись, словно его посетила гениальная догадка. — Они брали у тебя интервью? Боже! Надеюсь, ты была не в том, в чем ходила вчера в свою школу? А то ты казалась молодой монашкой.
В десятку.
Энн сердито посмотрела на него.
— Нет, меня не было в новостях, и спасибо за непрошеный модный совет, мистер Блэкуэлл.[8]
— Нет, серьезно, как ты собираешься привлечь мужчину, сестра Энн-Мэри? Имидж — все. — Имидж Фрэна: школьник с сумасшедшинкой. Сегодня на нем были надеты брюки цвета хаки и топсайдеры,[9] а поверх синей рубашки, застегнутой на все пуговицы, повязана оранжевая бандана.
— Я не собираюсь привлекать мужчину в школе. Кого там привлекать? Уборщика Эрни?
— Мистера Гарнетта.
— Меня не интересуют интрижки с нашим женатым директором.
— Его жена спит со своим инструктором по йоге. Он все равно что разведенный, во-от шта я хачу-уу тебе сказа-аать, — произнес он с подчеркнуто лонг-айлендским акцентом.
Фрэнни родился в Бостоне. Он — четырнадцатый из пятнадцати детей Гудселов. Махровых ирландских католиков. «Восемь девочек, семь мальчиков; двое геев, одна лесбиянка; шестеро разведенных, шестерым повезло с первого раза», — таким было его обычное описание своих сестер и братьев.
Несколько лет он провел в Нью-Йорке и Хэмптоне, обучая отпрысков богатых и знаменитых, — по его словам.
— Ты ужасен, — деланно произнесла Энн. — Убили женщину. Трое моих ребят там были. Я там тоже была. Это просто кошмар.
Фрэнни обнял ее за плечи.
— Я понимаю, милая. Извини.
— И что теперь? — спросила она. — Я должна поговорить об этом со своим классом, а потом просто продолжить урок по плану? Нас к такому в колледже не готовили.
— Да, — сказал он. — Но никто и меня не готовил, что после того, как я стану работать в детском саду, я захочу сделать стерилизацию.
Энн знала, что Фрэнни просто бахвалится. Он притворялся, что опыт работы привел его к пониманию, почему некоторые животные поедают своих детенышей.
На самом деле он был отличным преподавателем и даже имел награды, а его подопечные и их родители души в нем не чаяли.
Энн бросила взгляд на часы.
— Мне пора идти. Скоро придут дети.
— Сообщи хотя бы, если кого-нибудь из них арестуют.
— Тебе — первому.
Директор Гарнетт и симпатичный детектив ждали ее возле класса.
— Мисс Наварре, — произнес Гарнетт. Он всегда был ухоженный и аккуратный — в накрахмаленной рубашке и щеголеватом галстуке. Энн подозревала, что он скорее бы запал на Фрэнни, чем на нее, имея жену или нет. — Это детектив Мендес из офиса шерифа.
Детектив вежливо протянул руку. Квадратная челюсть, коренастый, смуглый, усы, как у мачо. Выражение лица у него было сдержанным, и Энн приписала это необходимости, свойственной человеку его профессии. Его рука была твердой, но по тому, как он пожимал ее руку, нельзя было сказать, что он желал доминировать.
— Мисс Наварре, простите, у меня не получилось поговорить с вами вчера. Что вы были на месте преступления, я узнал позже.
— Я приходила узнать у Фрэнка Фармана, могу ли отвезти детей домой.
— Детектив Мендес хотел бы воспользоваться моим кабинетом, чтобы поговорить с детьми, которые обнаружили труп, — сказал Гарнетт. — Желательно, чтобы вы тоже присутствовали.
— Мне кажется, им будет легче, если вы там будете, — сказал Мендес.
— Мне кажется, что им будет легче, если вы не будете беседовать в кабинете директора, — возразила Энн. — Отправляясь в кабинет директора, пятиклашка чувствует себя неуверенно.
— Дело важное, — сказал Мендес. — Им следует отнестись к этому серьезно.
— Я не позволю вам запугивать десятилетних детей, — ответила Энн, инстинктивно распрямляясь и становясь выше него. — Им и так досталось.
Мендес смотрел на нее с удивлением и замешательством.
— Не волнуйтесь, мисс Наварре. Я оставил свою дубинку у себя в кабинете.
Энн не нравилось, когда ее ставили в неудобное положение. Она обратилась к Гарнетту:
— Может быть, мы воспользуемся конференц-залом? Это не менее серьезное место, — сказала она детективу. — Однако не такое напрягающее.
— Подойдет, — одобрил Мендес.
— Я не знаю, пришли ли эти дети сегодня, — призналась Энн. — Я сказала их родителям, что если им нужна передышка…
— Мы связались со всеми родителями, — произнес Гарнетт. — Они приведут своих детей для разговора. Если потом они захотят забрать их домой — это их право.
— А как же класс?
— Вас заменят.
— Может быть, им поговорить с психотерапевтом? С кем-то, кто поможет им справиться с произошедшим? Уверена, теперь они все знают об этом.
— Я надеялся на вас, Энн, — сказал Гарнетт. — Вы же знаете детскую психологию.
— Я знаю, как вскипятить воду. Но от этого не становлюсь шеф-поваром.
— Вы справитесь.
Мендес взглянул на часы.
— Скоро придут Морганы. Мне нужно подготовиться.
Подготовка детектива состояла в проверке кассетного диктофона и наличия блокнота и ручки. Хотя он был уверен, что из этого ничего не выйдет. Женщина уже была мертва и похоронена, когда ее нашли дети. Они мало что могут сообщить ему, если, конечно, один из них не видел, как убийца покидает место преступления. Но он все равно поговорит с ними, потому что такова процедура, а он гордился скрупулезным выполнением своей работы.
Разбирая свои вещи, он взглянул на другой конец стола, где находилась учительница. Симпатичная, миниатюрная, лет двадцати пяти, очень серьезная на вид. Она чувствовала себя неуютно, стояла, скрестив руки и нахмурившись, или нервно прохаживалась туда-сюда. Уже дважды она заправляла прядь темных волос за ухо.
— Вы изучали детскую психологию? — спросил он.
Она слегка вздрогнула от неожиданности, когда он заговорил.
— Да, в колледже. Но степень не получила.
— Но вы знаете своих детей? И неплохо их понимаете?
— Школьный год только начался. Я знаю их шесть недель.
— Я их не знаю совсем. Вы встречались с их родителями?
— На родительском собрании. Беседовали один час единственный раз в жизни.
— Ну так расскажите мне о… — он сверился со своими записями, — Вэнди Морган. Какая она?
Упоминание Вэнди вызвало у нее теплую улыбку.
— Вэнди весьма уверена в себе. У нее есть свое мнение, и она не преминет сообщить вам его. Она — наша классная феминистка.
— Тогда с ней будет легко разговаривать. Хорошо. А ее мама?
— Сара. Довольно приятная женщина. Очень заботится о дочери. Преподает на местных курсах изобразительное искусство.
— А отец?
— Хороший человек. Юрист. Очень занятой. Помогает в женском центре, выступая в суде по семейным делам. По-моему, он даже защищает женщин из Сакраменто. — Она резко раздраженно выдохнула. — Зачем я вам здесь, детектив?
— Чтобы подбодрить их. И убедиться, что я не буду никого дубасить полицейской дубинкой.
Энн Наварре нахмурилась, абсолютно не впечатлившись его чувством юмора. Подумав о своей учительнице начальных классов, он припомнил, что та тоже была не в восторге.
— Когда вы прибыли на место происшествия? — спросил он, включая диктофон.
— Когда его уже огородили лентой, — сказала она. — Повсюду были полицейские. Вы это записываете?
— Просто чтобы убедиться, что аппарат работает, — ответил он, выключая его, перематывая и прослушивая слова Энн Наварре. По ее тону он понял, что она ему не доверяет.
— Где находились дети?
— Томми и Вэнди на месте преступления не было. Дэннис Фарман остался, желая посмотреть, что будет происходить. Его отец тоже там был. Думаю, вы с ним знакомы. Фрэнк Фарман.
— Кто-нибудь из детей говорил, что видел кого-то еще в чаще?
— Нет, — ответила она. — Они говорили о какой-то собаке.
— Вряд ли ее зарыла собака.
— Это не шутки.
— Я не шучу. Я иронизирую.
— Ничего смешного! — выпалила она. — И вы не иронизируете, а веселитесь.
— Да, мэм.
— Простите, — сказала Энн, отводя взгляд в сторону, скрестив, а потом опустив руки. Затем она снова заправила прядь каштановых волос за ухо. — Эта ситуация… Я слегка на взводе.
— Я понимаю. Все в порядке.
Энн украдкой взглянула на него. Она, наверное, не хотела, чтобы он заметил, — но она не доверяла ему. Однако он все понимал. Даже невинный человек рядом с полицейским начинает нервничать. Это всегда сопровождает его работу.
— Вы не подозреваемая, — объявил он.
Энн снова нахмурилась.
— Естественно, я не подозреваемая.
Она вздохнула и посмотрела в потолок, словно желая размять затекшую шею.
— А вы знаете, кем она была? — спросила Энн.
— Пока нет.
— Никто ее еще не хватился… Это плохо?
Дверь открылась, и директор Гарнетт завел в зал блондинку и маленькую девочку, ее уменьшенную копию.
Вэнди входила в огромный конференц-зал с огромными окнами и огромным столом и чувствовала, что с каждым шагом становится все меньше и меньше. И хотя она уже переросла тот возраст, когда дети ходят за ручку с мамой, сейчас она не возражала бы, чтобы ее кто-нибудь взял за руку.
Мисс Наварре поначалу казалась грозной, когда смотрела на человека, сидевшего в конце стола, но потом она обернулась и слегка улыбнулась.
— Привет, Вэнди. Здравствуйте, миссис Морган, — сказала она. У Вэнди под глазами были темные круги, совсем как у ее мамы. — Ну, как ты сегодня?
— Я нормально, — ответила Вэнди. — Только немного волнуюсь, и все.
— Она плохо спала, — сказала мать. — Как и я.
— И я тоже, — призналась мисс Наварре.
— И я, — произнес человек в конце стола. Он подошел к ним и протянул руку матери Вэнди. — Детектив Мендес из офиса шерифа.
— Сара Морган.
— А ты, наверное, Вэнди, — сказал он, протягивая руку.
Вэнди пожала ее. Это было так здорово. Он походил на Магнума[10] темными волосами и усами — только был ниже, и, наверное, у него нет «феррари», и живет он не в роскошном особняке. И на нем пиджак и галстук вместо гавайской рубашки и шорт. Вот разница между кинозвездами и теми, кто работает в Оук-Нолле, подумала она.
— Я детектив, и мне поручили расследовать это дело, — объяснил он, приглашая всех сесть за стол. — И первым делом я бы хотел поговорить с тобой и твоими друзьями о том, что случилось вчера в парке. Не волнуйся. Тебя никто ни в чем не обвиняет.
— А я ничего не сделала, чтобы меня обвиняли, — уверенно сказала Вэнди, усаживаясь на ближайший к детективу стул. Она деловито расправила свою джинсовую юбку, постиранную в кислоте, и такую же джинсовую куртку, чтобы казаться взрослой и стильной. В подражание Мадонне на фото из журнала она собрала свои волосы в высокий хвост. — Дэннис ее трогал, — сказала она. — Наверное, у него не все в порядке? Он же трогал мертвого человека. Это же незаконно?
— Не всегда, — ответил детектив.
— Это все из-за Дэнниса, — сказала Вэнди. — Если бы он не был таким психом и не доставал бы нас, мы бы никогда не побежали через лес.
Детектив Мендес прервал ее, чтобы включить свой кассетный диктофон, и перечислил тех, кто присутствовал в комнате.
— Ты больше никого не видела в лесу, Вэнди? — спросил он.
— Нет.
— Никого не было рядом с трупом?
— Нет, людей не было, только собака. Она вышла из кустов, как будто охраняла ее.
— Что за собака?
— Такая страшная, с большими клыками и глазами-бусинками. Ну вы знаете.
— Питбуль?
— Наверное. Но он на нас не нападал, — поспешно добавила Вэнди. — Только зарычал, словно велел отойти от той женщины. Дэннис сказал, что собака, наверное, убила ее и зарыла там, как косточку, но это же глупо, правда?
Дальше заговорила ее мать:
— Она утверждает, они не трогали эту собаку…
— Не трогали! — настаивала Вэнди, испугавшись, что мать снова начнет этот разговор. Какая разница, трогали они собаку или нет?
— Значит, труп обнаружили вы трое.
— Четверо. Я, Томми, Дэннис и Коди.
— Коди тоже там был? — спросила мисс Наварре.
— Какой Коди? — спросил детектив.
— Коди Роч, — ответила мисс Наварре. — Я вспомнила о нем вчера. Он обычно везде ходит за Дэннисом Фарманом, но его не было в парке, когда я пришла.
— Потому что он закричал, как маленький, и бросился бежать, — объяснила Вэнди с явным осуждением. — Полицейские появились, когда он на них наткнулся.
Детектив посмотрел на мисс Наварре.
— С ним мне тоже надо будет поговорить.
— Вы уже знаете, кто эта женщина? — поинтересовалась мать Вэнди.
— Еще нет.
— Это так ужасно. Подобное здесь никогда не происходило.
— Собака знает, кто это, — сказала Вэнди.
— Вэнди, — раздраженно осадила ее мать, — хватит об этой собаке.
Мендес поднял руку, чтобы она замолчала, не спуская глаз с Вэнди.
— На ней был ошейник?
Вэнди пожала плечами.
— Я не помню. У нее были огромные зубы. Вот что я помню.
— Какого цвета была эта собака?
— Белая с черными пятнами. — Она повернулась и посмотрела на свою мать с выражением, которое значило: «вот так-то», а потом снова к детективу. — Черное пятно вокруг одного глаза и уха.
Детектив Мендес записал все это в свой блокнот. Видимо, он нашел в этом что-то важное.
— Это так важно? — спросила мать Вэнди.
— Если мы найдем собаку, то на ошейнике могут быть указаны данные владельца; и если собака принадлежала жертве, то мы узнаем все об убитой, проверив по городской картотеке, — объяснил детектив Мендес. — Это долгая история, но с такими вещами никогда ничего не знаешь наперед.
— Вэнди, ты очень помогла, — сказала мисс Наварре. — Хорошо, что ты такая наблюдательная.
— Спасибо, мисс Наварре, — ответила Вэнди, сияя.
Детектив Мендес снова протянул ей руку.
— Спасибо, Вэнди. Если вспомнишь что-нибудь еще, можешь сказать маме или мисс Наварре, и они свяжутся со мной.
Вэнди никогда еще не чувствовала себя такой важной. Она словно участвовала в расследовании Нэнси Дрю.[11] Может, она даже напишет книгу и станет знаменитой. А может, Томми присоединится к ней. Теперь, когда эта идея полностью завладела ей, Вэнди терпелось поговорить с ним как можно скорее.
Мисс Наварре вывела их через боковую дверь в темный тихий холл, место, которое называлось «для шепота».
— Я по-прежнему не знаю, что делать, — обращаться за помощью к врачу или нет, — прошептала мать Вэнди, обращаясь к мисс Наварре.
Вэнди не удержалась:
— Мам, со мной все в порядке. Я увидела мертвого человека. Но не буду же помнить об этом всю жизнь.
— Зато я буду, — сказала мать. — Может, это мне надо к врачу.
— Все сейчас, как на иголках, — произнесла мисс Наварре. — Но если Вэнди хочет вернуться в класс, может, именно это ей и следует сделать.
— Да, мам, тут нет ничего ужасного.
Мисс Наварре повернулась к ней.
— Нет, это ужасно, Вэнди. Поэтому если ты будешь на занятиях и вдруг почувствуешь, что тебе страшно или ты расстроена, обещай мне, что тут же сообщишь об этом.
— Хорошо. Обещаю, — сказала Вэнди и пытливо взглянула на свою мать. Та не выглядела убежденной.
— Я буду присматривать за ней, — пообещала мисс Наварре.
— Хорошо, — скрепя сердце ответила мать Вэнди. Она обеспокоенно посмотрела на дочь. — Пожалуйста, делай, что скажет мисс Наварре, и ни при каких обстоятельствах не ходи домой одна. Я приеду и заберу тебя.
Ей вполне хватит подробностей с места преступления, чтобы сделать наброски для книги, подумала Вэнди. Вряд ли она их вообще когда-нибудь забудет.
Это наверняка.
Ей не терпелось поговорить с Томми.
Джейн Томас всегда начинала свой день в саду. Даже несмотря на то, что накануне вернулась поздно, проведя в Лос-Анджелесе долгий день на встречах, она поднялась наутро раньше, чем весь Оук-Нолл. Небеса были синие, а температура не опускалась ниже уютных 70 градусов.[12] Она прошла мимо кустов розы со снятыми цветками, а Вайолет, ее мопс, караулила мышей посреди разросшихся пурпурных рудбекий.
Джейн любила свой дом в Оук-Нолле. Она купила дом в испанском стиле 1928 года примерно пять лет назад, после того, как оставила мужа и Лос-Анджелес. Оук-Нолл всегда притягивал ее своей разношерстной публикой и ощущением комфорта маленького городка. Колледж придавал ему утонченности, академичности и жизнерадостности юности. Близость города к Санта-Барбаре и северным окраинам Лос-Анджелеса привлекала молодых специалистов с семьями и гарантировала ему отличное будущее. Все эти качества делали Оук-Нолл желанным местом для пенсионеров с деньгами, которые становились здесь меценатами, обеспечивая финансовую поддержку науке.
Колледж славился хорошей программой изучения музыки, заманчивой для начинающих музыкантов и певцов, как студентов, так и преподавателей. Каждое лето в Оук-Нолле проходил прославленный фестиваль классической музыки.
Хотя у Джейн по-прежнему была квартира в Лос-Анджелесе, ее подлинным домом стал Оук-Нолл, а центр для женщин — делом ее жизни.
Оук-ноллский центр был упрощенной версией Томасовского центра в Лос-Анджелесе. Эти центры, созданные Джейн и ее двумя сестрами на деньги трастового филантропического фонда семьи Томас, помогали женщинам наладить свою жизнь.
Ее клиентура состояла из женщин всех слоев населения, которым был нужен второй шанс и которые его заслужили. Бездомные, избитые, женщины с судимостью за наркотики и проституцию — тут были рады всем, не осуждали никого. Центр помогал женщинам, оказывая медицинскую и психологическую помощь, давая им кров, консультации по поиску работы, предоставляя новую одежду и разрабатывая имидж, благодаря которым они могли конкурировать на рынке труда с уверенностью и вновь обретенным чувством собственного достоинства.
Подопечные Томасовского центра выходили оттуда с чувством, что должны вернуть свой долг общине и помогать тем, кому повезло меньше. Джейн в свои сорок лет добилась успеха в мире бизнеса и стала известным меценатом. Она была членом многих благотворительных фондов, но Томасовский центр для женщин любила больше всего.
Через открытую заднюю дверь своего дома она слышала, как звонит телефон — уже третий раз за час. Она не отвечала на звонки, когда была в саду, и все это знали. Но три звонка за один час — значит, кто-то очень хотел до нее дозвониться, и ее пронзило непонятное тревожное чувство.
Ее родители были живы и здоровы, но это не значит, что с ними ничего не может случиться. Ее сестра Эмми отдыхала на ранчо в Айдахо. Она могла поехать кататься на лошади и упасть или отправиться на прогулку и попасть в лапы к медведю.
— Ты ведешь себя глупо, — пробормотала Джейн, тем не менее направившись к дому и снимая на ходу резиновые перчатки.
Когда она вошла через кухню и подошла к своему антикварному столу, автоответчик уже включился. Сердито мигавшие на табло красные цифры показывали, что пришло семь сообщений. У нее не было времени проверить четыре из них накануне ночью. Она устала, поэтому сразу отправилась в свою комнату, чтобы принять ванну, лечь в постель и прочитать главу романа «Разум и чувства».
Первое сообщение пришло от ее помощницы из центра во вторник в 10.34.
— Привет, Джейн. Прости, что беспокою, но звонили из «Квин, Морган и компании» и сказали, что Карли Викерс не вышла на работу. Сегодня ее первый день. Я решила, ты должна знать.
Второе сообщение: вторник, 15.25.
— Мисс Томас, это Бойд Эллери из «Нейчер консерванси». Перезвоните мне, пожалуйста, когда у вас будет возможность. Хочу кое-что довести до вашего сведения на возмездной основе.
Третье сообщение: вторник, 17.14.
— Джейн, это снова я. Я пыталась связаться с Карли, но она не берет трубку. Заеду к ней по дороге домой, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.
Четвертое сообщение: вторник, 19.11.
— Это снова я. Я у дома Карли. Ее здесь нет. Не знаю, что и думать.
Пятое сообщение: среда, 07.27. Снова ее помощница. Она говорила усталым и тревожным голосом:
— Джейн, не знаю, во сколько ты вчера вернулась. Ты видела новости? Позвони.
Шестое сообщение: среда, 07.39.
— Джейн, это мама. Ты не объявлялась уже два дня. Мы только что смотрели новости. Пожалуйста, позвони нам или дай знать, что с тобой все в порядке.
Опять новости. Что за новости? С чего вдруг она должна быть не в порядке?
Седьмое сообщение: среда, 07.52. Снова ее помощница.
— Джейн, произошло убийство. Сними же чертову трубку. Я подозреваю, что это может быть Карли.
Томми почти не спал. Каждый раз, как он начинал засыпать, он будил себя, опасаясь, что увидит сны, которых ожидал. Но когда мать или отец заглядывали к нему, он притворялся, что спит.
Он встал, как только взошло солнце, и засел за домашнюю работу, которую не сделал вчера. Он не знал, что принесет этот день. Может, его отведут к врачу, или к психиатру, или полиция захочет допросить его. Но единственное, чего он хотел, это просто отправиться в школу и продолжать жить дальше, словно вчерашнего дня не было. Если бы…
Теперь он сидел в офисе и ждал; его мать по одну сторону, отец — по другую. Секретари посматривали на него и обменивались взглядами. Он чувствовал себя уродцем в цирке. Мальчик с места убийства.
Он вздохнул и заерзал на стуле. Отец положил руку ему на плечо и слегка обнял его. Мать поднялась и подошла к столу, чтобы спросить секретаря, сколько им еще здесь сидеть.
— Волнуешься? — произнес отец.
Томми пожал плечами.
— Тебе только нужно будет сказать детективу, что случилось, и что ты видел.
Томми ничего не ответил. Он смотрел на дверь, которая вела в холл, где были кабинет директора и конференц-зал, желая, чтобы появилась Вэнди и подала ему какой-нибудь знак.
Он услышал, как открывается дверь, но на пороге появилась не Вэнди. Вышел темноволосый человек в пиджаке и галстуке, пристально посмотрел на него, а потом на его отца.
— Доктор Крейн?
— Да, — ответил отец, поднимаясь.
Мать отвернулась от секретаря и подошла к нему, протягивая руку и улыбаясь.
— Джанет Крейн.
— Я детектив Мендес. — Он довольно сухо поприветствовал его родителей, а потом повернулся к Томми, нагнулся к нему и протянул руку. — Привет, Томми. Как дела?
Томми пожал плечами и встал со стула, не вынимая рук из карманов. Взрослые считают, что детей впечатляет, когда они ведут себя с ними, как со взрослыми.
— Томми, — сказала мать, — что за манеры?
— Нормальные, — ответил Томми. Разве бывает по-другому, когда падаешь на мертвую женщину?
Они пошли в конференц-зал, где их ждала мисс Наварре. Бледная, с темными кругами под глазами, она улыбнулась ему, словно желая поднять его боевой дух, стараясь не показывать, как нервничает сама.
— Тебе удалось поспать вчера, Томми? — спросила мисс Наварре, когда все расселись по местам за большим столом.
— Он проспал всю ночь, — заявила его мать. — Я дала ему лекарство от аллергии, чтобы он расслабился.
Детектив Мендес удивленно вскинул бровь, но не поднял взгляд на мать Томми. Он возился с кассетным диктофоном и просматривал какие-то бумаги.
— У Томми аллергия, — продолжила мать. — Ему выписали лекарство. Так что это обычное дело.
Детектив взял диктофон и продиктовал, кто присутствует в комнате.
— Доктор Крейн. Ваша специальность?
— Я стоматолог. У Томми, конечно, есть педиатр.
Мендес поджал губы.
— Угу.
Мать Томми недовольно нахмурилась. Ей показалось, что детектив неодобрительно относится к ней. Это Томми понял по тому, как она прищурилась и сжала губы.
— Я вчера разговаривала с его врачом, — сказала она. — Я беспокоилась по поводу ночных кошмаров сына.
— Томми, у тебя были ночные кошмары? — спросил детектив. — Вчера было чего испугаться.
Томми покачал головой и почесал левое предплечье, на котором начали зудеть вчерашние царапины.
— Нет? Вот это да. А у меня были. И у мисс Наварре тоже.
— Я просто спал, — ответил Томми, глядя на крышку стола.
— Ты можешь рассказать мне, как все вчера произошло?
— Мы бежали, потом скатились с холма, а я упал на мертвую женщину. — Коротко и ясно.
— Ты никого не видел поблизости? Кого-нибудь взрослого?
— Нет.
— Как по-вашему, убийца мог быть там? — встревоженно спросила мать Томми.
— Я не знаю, — ответил Мендес. — Я только спрашиваю.
— Он мог увидеть детей, — продолжила его мать с широко распахнутыми глазами. — А теперь их имена появятся в прессе!
Мендес мельком взглянул на нее.
— Они несовершеннолетние. Никто не имеет права печатать их имена без разрешения.
— Мы, естественно, никакого разрешения не дадим.
— Вряд ли убийца стал бы болтаться рядом, — сказал отец Томми. — Правильно? Он же не совсем сумасшедший, чтобы закапывать труп в общественном месте посреди бела дня.
— А разве такое мог совершить нормальный человек? — возразила мать.
— Вы удивитесь, миссис Крейн, — сказал детектив Мендес. — Я провел достаточно исследований по этой теме. Этот парень на первый взгляд может ничем не отличаться от остальных. Он не сумасшедший в обычном смысле слова. Даже более того — его интеллектуальный уровень наверняка выше среднего.
— Это беспокоит, — сказал отец Томми.
— Тед Банди учился на юриста. Он был одним из «Молодых республиканцев», и люди в высших кругах считали, что у него великое будущее. Он убил…
Мисс Наварре покашляла; люди делают так, когда хотят дать понять, что пора захлопнуть варежку. Мендес посмотрел на нее, и она склонила голову в сторону Томми.
Томми взял на заметку, что надо будет потом посмотреть, кто такой Тед Банди.
— Вы считаете, что у нас тут происходит именно это, детектив? — спросила мать Томми. — Орудует серийный убийца? Почему вы так решили?
Детектив Мендес выглядел так, словно он проговорился.
— Пока рано делать выводы.
— Были какие-то другие случаи, о которых общественность ничего не знает?
— А что такое серийный убийца? — спросил Томми.
Мисс Наварре рассерженно посмотрела на детектива.
Мендес вновь обратил свое внимание к Томми.
— Томми, ты можешь описать мне, что ты видел? Может быть, ты заметил что-нибудь необычное на месте преступления?
— Ну, мертвую женщину, — сказал Томми. — Само собой.
— А еще?
Томми пожал плечами, а потом поднял рукав своей полосатой футболки-регби и потер руку.
— Мертвую женщину. И еще там была собака. Она ее охраняла. Она была черно-белая.
— На ней был ошейник?
Томми взглянул на потолок, стараясь припомнить.
— По-моему, да… Я не уверен.
— Ты ничего не трогал рядом с мертвой женщиной?
Он отчаянно замотал головой.
— Ну уж нет.
— А больше никто ничего не трогал?
Томми снова посмотрел на крышку стола, обдумывая, разумно ли будет выдать Дэнниса Фармана. Похоже, что нет, если он не хотел потом от него получить.
— Томми? — произнесла мисс Наварре.
Он посмотрел на нее; он знал: она поняла, что он придумывает увертку. Своим взглядом она говорила многое. Он не хотел подвести ее, ведь он вроде как влюбился в нее и все такое.
— Э… Я ничего не трогал. И я знаю, что Вэнди ничего не трогала. — Может быть, если так посмотреть…
Мисс Наварре повернулась к его родителям:
— Томми останется сегодня в школе?
Томми посмотрел на отца, желая, чтобы тот сказал, что он может остаться. Его мать говорила о психиатре. Он видел психиатров по телевизору, и Лори Бейлор ходила к психиатру, когда ее мать умерла от рака груди. Из того, что Томми удалось узнать, он понял, что там нужно ложиться на кушетку и рассказывать о своих чувствах. Томми было нечего сказать. Его чувства никого не касаются.
— Директор Гарнетт говорит, что вы изучали детскую психологию, — сказал отец Томми.
— Да. Немного, — ответила мисс Наварре. — Вэнди Морган останется, если это поможет вам определиться.
Томми во все глаза смотрел на отца. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Ему нравилось ходить в школу. Там ему было лучше всего, если не считать моментов, когда приходилось играть в бейсбол или наблюдать, как играют в бейсбол. В школе было нормально. Не надо было смотреть на взрослых и стараться понять, что они думают, и как это отразится на нем.
— Но у вас нет степени, — возразила мать Томми.
— Нет.
— И школа не собирается предоставить никого, у кого она есть?
— Похоже, что так.
— И как же вы справитесь с ситуацией, мисс Наварре? — с вызовом спросила его мать, заранее настроившись воспринять ответ в штыки.
— Мы обсудим с классом то, что случилось, — сказала мисс Наварре. — Я считаю, что правильнее всего быть честными с детьми.
— И говорить о серийных убийцах? — произнесла мать Томми, глядя на мисс Наварре ледяным взглядом, как Томми это называл. — Вы считаете, это уместно, мисс Наварре?
— Нет, — ответила она, слегка поднимая подбородок. — Но поговорить о случившемся с их товарищами, о том, что будет дальше, о том, как происходит полицейское расследование, превратить негативный опыт в возможность учиться — все это уместно. Вы не согласны, миссис Крейн?
Мать Томми раздраженно вздохнула.
— Думаю, что все члены школьного совета узнают о неправильном решении мистера Гарнетта не прибегать к помощи специалиста.
— Это ваше право, — ответила мисс Наварре. — А пока я буду делать все, что смогу.
— Что-то это не слишком убедительно.
— Я хочу остаться! — выпалил Томми. Теперь ледяной взгляд достался ему. Было бы лучше, если бы он сдал Дэнниса Фармана и молчал о своем желании. Что поделать. Теперь уже поздно. — Пожалуйста, мам.
Заговорил отец:
— Посмотрим, что из этого выйдет. Мне нравятся ваши идеи, мисс Наварре. Я знаю, что вы прежде всего заботитесь о благе детей.
— Так и есть.
Мать Томми резко поднялась и посмотрела на часы.
— Мы закончили, детектив? — осведомилась она. — У меня назначена встреча, и я должна на нее успеть.
Детектив Мендес и мисс Наварре посмотрели на мать Томми с удивлением. А Томми нет. Его мать была сумасшедшей, она хотела указать им их место и наконец избавиться от их общества. Она закончила мероприятие и теперь переключилась на другие, более важные дела. Она не любила, когда что-либо нарушает ее расписание.
Детектив Мендес сказал:
— Вы свободны.
Мать Томми повернулась и вышла. Отец положил руку на плечо Томми и посмотрел на него.
— Ты точно остаешься, приятель?
Томми кивнул. Точно. Особенно теперь. Меньше всего он хотел бы сидеть с матерью и ее плохим настроением.
Отец похлопал его по плечу и встал.
— Мисс Наварре, спасибо вам за ваши старания. Если я чем-нибудь смогу помочь, прошу, звоните. — Он повернулся к детективу Мендесу. — Удачи вам в расследовании, детектив. Это трудная задача, если этот парень таков, как вы говорите.
— Он не настолько умен, чтобы не попасться, — ответил Мендес.
— А если? — сказал его отец. — Тут не угадаешь, верно?
Он вручил свои визитки Мендесу и мисс Наварре, сжал в последний раз плечо Томми и вышел.
Томми вздохнул и рассеянно потер свою руку.
— Можно нам теперь назад в класс, мисс Наварре? Я просто хочу, чтобы все было, как обычно.
— Конечно, Томми, — ответила она. — Пойдем сделаем что-нибудь обычное.
Разумеется, Томми незачем было знать, что теперь ничто не будет, как обычно, но он сможет притвориться.
Карли Викерс жила в доме, принадлежащем Томасовскому центру для женщин. Центр нашел ей работу секретаря в юридической фирме «Квин, Морган и компания». Она была принята на двухмесячный испытательный срок с полной оплатой. Если она покажет себя с хорошей стороны, то сможет сама себя содержать. Дальше будет платить небольшую ренту центру, а это еще один шаг на пути к самоуважению. Когда Карли окончательно встанет на ноги, центр поможет ей найти жилье, которое будет ее устраивать, адом отдадут другой хозяйке, начинающей новую жизнь.
Джейн приехала прямо в коттедж. У нее не было времени, чтобы позвонить своей ассистентке. И даже сменить рабочую одежду.
«Произошло убийство…»
Эти слова застряли у нее внутри, словно комок клея.
Машины Карли, «шеви нова», которую она купила, на подъездной дорожке не было.
Она могла сдрейфить из-за новой работы, говорила себе Джейн. В свои двадцать с небольшим Карли попала в центр с очень низкой самооценкой. Она приехала из Сими-Вэлли, пострадав от своего дружка, который бил Карли так сильно, что ее не могла узнать даже собственная мать. Парень будто испарился, избежав правосудия и растоптав самоуважение Карли, и у нее ушло полтора года, чтобы ощутимо продвинуться в своем выздоровлении.
Фотография ее дружка отпечаталась в памяти Джейн навсегда. Насколько ей было известно, он до сих пор гулял на свободе. Может, он каким-то образом узнал, где живет Карли? Став участницей программы центра, Карли подписала договор, что никому не расскажет о своем новом месте жительства, даже родным. Периодические звонки ее матери тщательно контролировались. Из коттеджа девушка могла совершать только местные телефонные звонки.
Но Джейн хорошо понимала, на что могут пойти женщины, чтобы навредить себе. Она знала женщин, пострадавших от насилия, которые возвращались к своим истязателям снова и снова. Порой, чтобы разорвать эту связь, у них просто не хватало сил.
Входная дверь была заперта — значит, можно предположить, что Карли ушла из дома по своей воле. У Джейн были ключи от всех домов, принадлежавших центру. Неожиданные проверки — еще одно условие договора. Она вошла в дом и осмотрелась, стараясь ни к чему не прикасаться.
Кровать была застелена. Ванная блестела. В кухне тоже чисто.
Джейн вышла через заднюю дверь в небольшой огороженный заборчиком дворик. Траву давно не подстригали. На цементном полу ютились железный столик и два стула. Огромная герань, которую Джейн принесла из собственного сада и посадила в горшок, стояла на столе — отличный подарок на новоселье, который так понравился Карли.
Садоводство было частью терапии. Оно успокаивало, закрепляя положительный результат. Выращивание цветов — это своеобразная метафора жизни этих женщин. Они должны заботиться о себе, удовлетворять свои потребности, чтобы реализовать заложенный в них потенциал.
Распустившиеся бутоны герани были яркого радостно-красного цвета, но само растение требовало обрезки, а листья пожухли и начали закручиваться. Почва оказалась сухой и твердой. Цветок не поливали несколько дней.
Вопреки своей привычке ничего не трогать в чужом доме, Джейн взяла лейку со стола, подошла к крану, который был прикреплен к стене дома неподалеку от сарая для садового инвентаря.
Голова кружилась. Снова и снова слышала она голос своей ассистентки: «Произошло убийство…»
Когда она открыла кран, позади нее послышалось низкое гортанное рычание.
Предупреждающий рык. Джейн медленно обернулась к сараю. Дверь была распахнута настежь.
— Петаль? — спросила она. — Это ты?
Ответом был еще один низкий гортанный рык.
— Петаль?
Она сделала шаг к сараю, пытаясь заглянуть внутрь. В темноту проникал только тоненький лучик солнца. На полу в маленьком пятнышке света она увидела белую лапу, а потом — кончик темного носа.
— Петаль? Это я, тетушка Джейн. Все хорошо. Возьми печенье, дорогая. Ну, иди же.
Мало-помалу собака показалась целиком. Она выползла к Джейн на животе. «Жалкая» — вот как можно было сказать о ней.
«Произошло убийство…»
Джейн нагнулась и бросила собаке печенье из кармана своей джинсовой рубашки, которую надевала для работы в саду.
— Ну давай же, милая, — прошептала она, и слезы навернулись ей на глаза.
Карли никогда не бросила бы Петаль. Если бы наметилось какое-то семейное дело, она бы обязательно попросила Джейн присмотреть за собакой. Даже если бы она отправилась, куда не следует, она бы шепнула кому-нибудь приглядеть за Петаль.
Из всех собак в приюте Карли выбрала худую забитую самку питбуля, утверждая, что они поймут друг друга. Петаль подобралась ближе, заскулив.
Она казалась худее, чем когда Джейн видела ее в последний раз, на теле были видны глубокие царапины, словно она жила где придется или подралась. Не имея возможности попасть в дом, она не могла забраться на свою подстилку и подобраться к своей розовой миске с едой; за ней никто не ухаживал.
Собака наконец осторожно, вытянув шею, едва коснулась печенья кончиком языка. Две слезы упали из глаз Джейн и покатились по щекам.
«Произошло убийство…»
— Мамаша — это что-то, — сказал Мендес, когда учительница вернулась в конференц-зал. — Больная на всю голову, да?
Энн нахмурилась, глядя на дверь.
— Есть немного. Когда я вчера привезла Томми домой, она стала переживать, что он пропустил урок фортепиано.
— «А что подумают соседи?» — не унимался Мендес. — Он же упал на труп!
— Что подумают соседи, если узнают, что она пичкает его лекарствами, чтобы усыпить?
— Лекарство от аллергии — это еще ничего, — сказал Мендес. — Когда я работал в Бейкерсфилде, то видел там мамаш, которые накачивали своих детишек алкоголем и давали им курить крэк.
— Это ужасно.
— Миссис Крейн на их фоне просто «Мать года».
Энн Наварре закатила глаза, отворачиваясь от него и направляясь к окну.
— У нее, наверное, и так уже вся стена увешана табличками: «Риелтор года», «Волонтер года», «Бизнесмен года».
— Имидж — всё, — подытожил Мендес.
Он был рад видеть, что девушка ладит с детьми и детям с ней хорошо. Ведь ей они могли рассказать что-то такое, чего не могли бы сказать ему или родителям. Если им вообще было что сказать.
Питер Крейн, наверное, был прав, предположив, что убийца давно ушел, когда дети наткнулись на труп. С другой стороны, Винс Леоне, один из преподавателей в Национальной академии и основателей криминального профилирования в Бюро, рассказывал об убийцах, которые возвращались на место преступления затем, чтобы вновь пережить те же чувства, или понаблюдать за работой полицейских.
Некоторых из них распирает от самолюбия, когда они смотрят на копов и думают, что превзошли этих олухов, которые силятся понять, как они это сделали. Больные ублюдки.
— Расскажите мне о Томми.
— Томми? — Энн Наварре повернулась спиной к окнам, оперлась о низкий офисный шкаф и скрестила руки на груди. — Очень умный, добросовестный, тихий, милый.
— Вы ему нравитесь.
Она сделала удивленное лицо и покачала головой.
— Еще как, — настаивал Мендес. — Он почти все время смотрел только на вас.
— Он постоянно за всеми смотрит. Только этим и занимается. Он усваивает все, а потом решает, что делать. На меня он смотрел, наверное, потому, что со мной чувствует себя в безопасности.
Мендес прыснул.
— Поверьте мне. Может, вы и разбираетесь, что там у них в головах, а вот я сам когда-то был десятилетним мальчиком.
— Думаю, с этим я не могу спорить.
— Как вы считаете, почему он не стал говорить, что паренек Фарман трогал труп?
— Из страха мести. Дэннис Фарман забияка.
Послышался отрывистый стук в дверь, и в зал вошел полицейский.
— Фарман не пришел.
— Еще бы, — отозвался Мендес.
— И не придет. Он сказал, что сам разберется со своим ребенком. Сказал, что приходить сюда и разговаривать с вами — пустая трата времени.
— Сучонок! — Мендес спохватился, но было слишком поздно, и он послал Энн виноватый взгляд. — Извините.
— Я могла бы позвонить миссис Фарман, — предложила учительница. — Может быть, она приведет Дэнниса.
— Вам все равно надо уходить, — сказал полицейский. — К шерифу пришла какая-то женщина и заявила, что пропала девушка. Возможно, это наша жертва.
Женщине, ожидавшей в офисе шерифа Диксона, было лет сорок. Стройная, одетая в джинсы с грязными коленками и светло-зеленую футболку, с незастегнутой безразмерной джинсовой рубашкой, накинутой сверху. Длинные светлые волосы собраны в нерасчесанный конский хвост, выбившиеся прядки обрамляли бледное овальное лицо. Она стояла перед креслом для посетителей, обхватив себя руками, и выглядела обеспокоенной.
Кэл Диксон сидел за своим столом, склонив голову, и говорил с женщиной, когда вошел Мендес.
Диксон поднял голову.
— Тони, хорошо, что ты вернулся. Познакомься с Джейн Томас из Томасовского центра для женщин. Мисс Томас, это детектив Мендес. Ведущий детектив по этому делу.
Мендес протянул руку для пожатия.
— Джейн опасается, что жертва убийства может быть ей знакома.
— Одна из наших клиенток, — сказала она. — Карли Викерс. О ней ничего не слышно с вечера четверга.
— И вы только что обнаружили пропажу? — спросил Мендес. — Вы разве не пересчитываете своих подопечных?
Многие женщины Томасовского центра были из группы риска, пострадавшими от насилия. Мендес слышал, в таких заведениях строго соблюдали приватность.
— Мы недавно перевели Карли из центра в один из наших коттеджей. Она была готова к независимой жизни.
— Почему вы решили, что она не воспользовалась возможностью и просто не уехала?
Джейн Томас покачала головой.
— Нет. Нет. Она была в таком восхищении, что может начать жизнь заново. Немного нервничала, но очень радовалась, узнав, что у нее будет новая работа. Вчера она должна была впервые приступить к ней.
— Но не приступила, — догадался Мендес.
— Нет.
— Работодатель?..
— «Квин, Морган и компания». Юридическая фирма, которая помогает нам в судах.
— Когда вы видели ее в последний раз?
— Я видела ее на прошлой неделе, утром в четверг, в центре. Помогала ей подобрать новый гардероб. У нас в центре есть свой магазин, одежду для него нам предоставляют работающие женщины отсюда, из Санта-Барбары, Лос-Анджелеса. В четверг она планировала заняться собой. Сделала прическу, маникюр, макияж. Помню, она говорила, что чувствует себя Золушкой.
— А она не могла отправиться на поиски прекрасного принца? — спросил Мендес. — У нее был новый облик, новая одежда. Она чувствовала себя красавицей…
— Она была застенчивой. Она никак не могла оправиться после того, как ее чуть не до смерти избил приятель.
Мендес достал записную книжку и ручку из накладного кармана своего твидового пиджака и принялся записывать.
— Как его зовут?
— Грег Ашер. У меня в офисе имеется вся информация о нем в папке Карли. У него судимость.
— И он спокойно разгуливает на свободе?
— Насколько я знаю.
— А фото Карли есть? — спросил Мендес.
— С собой — нет.
— Вы не знаете, он не пытался связаться с ней последнее время?
— Она бы нам рассказала.
— Может, она боялась.
На это Джейн было нечего ответить. Она не могла сказать наверняка.
— У нее есть машина?
— Да, «шеви нова», золотистого цвета, 1974 года. В ее папке есть номер.
— А где сейчас машина? — спросил Мендес.
— Не знаю. У дома нет.
— Значит, она могла просто куда-то уехать одна.
— Нет. Она не может просто так уехать.
— Ну, Джейн, посмотрим правде в глаза, — тихо сказал Диксон. — Сколько таких женщин возвращается к тем, кто над ними издевался?
— Наши женщины не возвращаются.
Диксон вскинул седую бровь.
— Ни одна?
Джейн Томас нахмурилась. Она знала лучше.
— Эта — нет. Она бы не вернулась. Она бы ни за что не бросила Петаль.
Мендес прекратил записывать.
— Петаль? Кто это?
— Собака Карли.
Его сердце екнуло, а потом забилось быстрее.
— Что за собака?
— Питбуль. А что?
Он повернулся к Диксону.
— Дети сказали, что на месте преступления была черно-белая собака. Возможно, питбуль.
— Боже мой, — прошептала Джейн Томас, оседая в кресло, стоявшее позади нее. Она прикрыла рот рукой, и ее зеленые глаза наполнились слезами. — Где она? — спросила она. Джейн не смотрела ни на Мендеса, ни на Диксона, она глядела в пол с таким выражением, словно от этого зависела ее жизнь. — Можно мне ее увидеть?
Диксон вздохнул.
— Мы собираемся отправить тело в Лос-Анджелес к окружному коронеру на вскрытие, но его еще не увезли. Может быть, лучше посмотреть на снимки с места преступления?
— Нет.
— Джейн!
— Я хочу увидеть ее. — Теперь она смотрела на Диксона так, что Мендесу стало интересно, какого рода отношения были между ними. — Мне нужно увидеть ее.
Диксон начал говорить что-то, но потом замолчал и посмотрел в окно. Тишина повисла в воздухе, как туман. Образ мертвой женщины всплыл в памяти Мендеса. Он хотел бы никогда не видеть ее, но это было его работой.
Наконец Диксон кивнул:
— Ладно. Но я предупреждаю тебя, Джейн, будет трудно.
— Тогда давай покончим с этим.
Все трое сели в седан, и Мендес отвез их в морг Оррисона. Никто ничего не говорил. Диксон сидел на заднем сиденье с Джейн Томас, но ни один из них не смотрел на другого, заметил Мендес, глядя на них в зеркальце заднего вида.
Служащий морга отвел их в обложенный желтой плиткой зал для бальзамирования, где на тележке в полиэтиленовом пакете лежала жертва убийства, ожидая отправки в город.
Диксон попросил его выйти, и он закрыл за собой дверь.
— Мы думаем, что она умерла незадолго до того, как мы нашли ее, — сказал Диксон. — Разложение хоть и минимальное, но есть.
Джейн Томас не сводила глаз с пластикового пакета.
— Показывай.
— Я хотел тебя подготовить…
— Черт, Кэл, показывай! — крикнула она. — Мне и так тяжело.
Диксон вскинул руки, будто обороняясь. Мендес расстегнул «молнию» и осторожно отвернул края пакета.
Джейн Томас прикрыла рот рукой. Бледность залила ее лицо.
— Это она? — спросил Диксон.
Она не ответила. Она стояла и смотрела на женщину, лежавшую в пакете, и молчала.
— Джейн? Это она? Это Карли Викерс?
— Нет, — наконец произнесла она еле слышно. — Нет. Это Лиза.
— Лиза?
— Лиза Уорвик, — сказала она и задрожала. — Она работала на меня.
— Эта женщина работала на вас? — спросил Мендес.
— Да.
— И одной из твоих клиенток не хватает.
Джейн не ответила. Она была в шоке, потом заплакала навзрыд. Кэл Диксон подошел ближе и положил руки ей на плечи, чтобы успокоить.
Мендес смотрел боссу в глаза.
— Три мертвы, одна пропала. Вы все еще считаете, что это не серийный убийца?
Диксон не стал медлить:
— Звони в Квонтико.
Ну и хорошо, подумал Мендес, потому что он уже позвонил.
Винс Леоне захлопнул дверь машины. Звук показался ему слишком громким. Он взглянул на небо. Оно было насыщенного синего цвета, до рези в глазах. Он надел солнечные очки «Рэйбанс» и глубоко вдохнул стылый осенний воздух. Голову вскружили запахи Виргинии: торф, лес, скошенная трава.
В академии было полно народу. Молодые агенты шли туда, мчались сюда. Ветераны вроде него бегали по корпусам.
Футбол на площадках, залитых бетоном, обрывки разговоров, звук газонокосилки, отдаленный грохот стрельбы — все это осаждало его слух. Зрение, слух, обоняние — казалось, все чувства обострились. Может, все это из-за потребности впитать как можно больше жизни, а может, во всем виновата пуля, застрявшая в его голове.
Он вошел в здание, направился к лифтам, нажал кнопку «вниз». В кабину вошли попутчики. Двое повернули головы и посмотрели на него, потом отвернулись. Лица были ему смутно знакомы, но имен он не помнил. Он не слишком хорошо их знал — и они его тоже, как он подозревал, хотя его память до сих пор не восстановилась полностью.
Он догадывался, чт
Или, быть может, люди знали о нем — «А, это же тот парень, которому всадили пулю в голову, и он остался жив». Академия была маленьким сообществом, где все про всех знали, и как во всех маленьких сообществах, где все про всех знают, слухи тут распространялись быстро.
Лифт остановился, и большинство пассажиров вышли, направившись обедать или выпить кофе. Запах кофе, яиц и свиного жира ударил его в нос, словно кирпич, затем двери закрылись, и кабина продолжила свое медленное падение на двадцать футов вниз, к тому месту, которое агенты называли Национальным подвалом анализа насильственных преступлений.
Лабиринт офисов и конференц-залов во время Второй мировой войны был бомбоубежищем, укрытием для Гувера[13] и его друзей на случай ядерной угрозы. В Бюро решили, что будет уместно сослать отдел психологического анализа поведения и следственной поддержки в подвал без окон, в котором попахивало плесенью.
Замурованные в огромном склепе со своими делами — по расследованию самых отвратительных убийств и изнасилований, которые только происходили в стране, — агенты шутили (это был черный юмор, который помогал сохранить хоть какое-то здравомыслие), что живут и работают на глубине в десять раз большей, чем хоронят мертвецов.
Леоне вышел из лифта.
— Винс!
Он взглянул на своего коллегу, изумленного до крайней степени.
— Боб. Я не привидение.
— Господи, нет, конечно. Просто я удивлен, что ты у нас, вот и все. Что ты здесь делаешь?
— Насколько я помню, работаю, — ответил Винс, поворачиваясь в противоположном направлении.
Он вошел в туалет, в кабинку, и его охватил жар. От лекарств, а может, от нервов, украдкой подумал он. Его не было полгода.
Через пару кабинок кого-то тошнило.
Выйдя из кабинок, оба подошли к раковинам.
— Винс!
— Совсем плохо, Кен? — поинтересовался Леоне. Он открыл кран, набрал воды в ладони и промыл рот.
Лицо Кена было серым и опустошенным, взгляд — тревожным.
— Трое детей изнасилованы, головы размозжены выстрелом из дробовика. Мы не знаем, кто они, откуда. Не можем проверить по стоматологическим данным, потому что у них не осталось зубов. Об анализе ДНК не перестают твердить, но этим детям не придется на него рассчитывать.
— Да, пройдут годы, — сказал Винс. Когда долгожданная технология наконец появится, это будет просто чудо, но, не все так быстро.
Кен покачал головой, словно пытаясь освободиться от увиденного, Кен был лучшим спецом по профилированию, но так и не овладел способностью абстрагироваться и выстраивать стену между анализом и сочувствием. Это верный путь к язве, в лучшем случае.
— Когда дети, это всегда невыносимо, — с пониманием сказал Винс.
— Не знаю, сколько еще смогу выдержать все это, — признался он. — Жертвы одного возраста с моими мальчишками. По ночам я возвращаюсь домой… Представляешь, каково это?
— М-да.
Винс же по ночам возвращался к экрану большого телевизора. Семь лет он был в разводе. Старшая дочь сейчас ходила в колледж. Но он помнил, каких усилий стоило оставлять дела на работе, идти домой и притворяться нормальным.
— Я в прошлый уик-энд играл в гольф с Говардом, — сказал Кен. — Подумываю об учебно-исследовательском отделе.
— Учебно-исследовательском, значит. Хм… — Винс скорее сидел бы дома и лупил себя молотком по пальцам, чем пошел туда, но таков уж он был.
— Эй, — сказал Кен, опомнившись. — А ты что здесь делаешь?
Винс пожал плечами.
— Сегодня среда.
Все специалисты по профилированию преподавали по пятнадцать часов в неделю в академии ФБР и Национальной академии для офицеров правоохранительных органов. Тот, кто не работал на местах преступлений, по средам сидел в конференц-зале и разбирал факты по делам, делился своими соображениями, обменивался идеями.
ОПАП[14] разросся за десять лет своего существования, и теперь там работали шестеро штатных специалистов по профилированию, которые помогали полицейским в расследовании трудных случаев преступлений. Когда Джон Дуглас стал главой подразделения по взаимодействию с ОПАП, профилировщики обзавелись собственной аббревиатурой — ОПР, составив костяк отдела помощи расследованию в рамках ОПАПа. Дуглас хотел развести психологический анализ и то, чем занимались они. Как ни смешно, профилировщики продолжили именовать себя «опаповцами».
ОПАП. ОПР. Еще несколько букв добавилось в гигантский чан с алфавитным супом, который представляло собой Бюро. Названия отделов менялись вместе с их главами, и каждый новый начальник стремился создать побольше подразделений: УЧИСО (Учебно-исследовательский отдел), ОСПОР (Отдел специальных операций и расследований), НАЦАНП (Национальный центр анализа насильственных преступлений), НИЦП (Национальный информационный центр по преступлениям), УПНАП (Управление по предотвращению насильственных преступлений).
Несмотря на все усилия Джона, профилировщики стали изюминкой Бюро.
Винс вошел в конференц-зал и, повернувшись спиной к длинному столу, налил себе кофе, чтобы перебить стойкий привкус рвоты во рту.
За столом полным ходом шло обсуждение дела Кена. Из рук в руки передавались фотографии с места преступления, высказывались суждения. Что значит это? Что значит то? Если дети — это родственники, тогда это значит одно. Если их похитили каждого по отдельности, тогда — другое. Каким образом идентифицировать тела? Сколько детей похищено за последний год в радиусе двухсот миль?
Винс скользнул на стул, приберегая свои комментарии для себя. Ему нужно было несколько минут, чтобы собраться, передохнуть и восстановить силы. Кофе был горьким и кислым, и это раздражало желудок.
— Отчет НИЦПа о пропавших детях возраста жертв уже на подходе, — сказал Кен.
— Когда-нибудь ПАНП заработает в полную силу, и мы сможем искать в базе данных похожие дела по манере преступника, — произнес другой агент.
— Ага, а когда позволит технология, я смогу смотреть чемпионат по бейсболу на своих часах, — заметил другой. — «Когда-нибудь» не поможет нам сегодня.
Слышал ли кто-нибудь о хищнике, убивающем в такой манере? Почему дробовик? Зачем уничтожать их лица? Может ли это указывать на то, что преступление совершил родственник или тот, кто был знаком с детьми? Или же дробовик — знак, говорящий о психологическом состоянии НЕСа (неидентифицированного субъекта)?
Кен стоял около гигантской белой доски, записывая предположения, которые высказывали его коллеги, на одну сторону, а вопросы — на другую.
Винс потихоньку вник в обсуждение, сосредоточившись на коллегах, с одной стороны, и на деле — с другой. Сотрудники были без пиджаков, но уже начался новый день, поэтому у всех на шее появились галстуки.
Большинство этих парней он знал давно. Они вместе расследовали множество дел, а кроме того, у них было много общего помимо прошлого в полиции и работы в Бюро. Трое из пятерых, сидевших в комнате, включая Винса, в прошлом морские пехотинцы. Джон служил в ВВС. Было и еще кое-что, что объединяло их: они пытались совместить семью и работу, а порой жертвовали семьей ради работы.
— Что молчишь, Винс? — раздался голос с дальнего конца стола.
Винс встретился взглядом со своим старым другом — тот, казалось, был совсем не удивлен, что Леоне появился на работе. Винс развел руками и пожал плечами.
— Прости, Кен, — сказал он агенту за столом. — Мы переливаем из пустого в порожнее, пока само собой не обнаружится, кто это сделал. Если только не провести два профилирования — одно по неизвестному НЕСу, другое — потому, кто знал детей. Это чертова куча работы, когда параллельно надо расследовать другую кучу. Сколько там у тебя — десять? Двенадцать?
Кен уставился на конец своего галстука-шнура.
— Послушай, — продолжил Винс. — Что я понимаю? Я всего лишь старая полицейская ищейка из Чикаго. Я могу позвонить одной мадам в Национальный центр по поиску пропавших и эксплуатируемых детей. Они существуют всего год, зато у них полно информации по эпизодам, которой нет у нас. Я могу хоть сейчас пойти и позвонить.
Кен кивнул.
— Спасибо, Винс. Буду должен.
Винс поднялся и вышел, направляясь в мужской туалет, где его желудок исторг кофе. Он промыл рот и какое-то время постоял, разглядывая себя в зеркале и видя то, что видели его коллеги.
Он всегда был здоровенным парнем и выглядел что надо: шесть футов три дюйма роста, двести фунтов веса, крепкий, как футболист. Теперь на него смотрел высокий худой рохля, потерявший двадцать фунтов. Слава Богу, его овал лица, большие карие глаза и широкая белозубая улыбка остались при нем. Есть еще порох в пороховницах. Сейчас его лицо имело цвет, но когда давление падает до пределов до блевотного уровня, оно становится цвета жалкого подобия той стальной седины, которая проглядывала в его черных волосах.
Хорошо, хоть волосы опять отросли густыми и волнистыми. Лысина ему не шла.
На мгновение он вдруг вспомнил, как тем поздним мартовским вечером возвращался с продуктами к машине, думая об очередном деле. Вот все, что он мог теперь вспомнить. Но даже эти воспоминания скорее всего были изобретены его мозгом. Свидетель сказал, что какой-то парень в свитере с капюшоном подошел к нему с пистолетом и потребовал денег. Винс помедлил. Преступник спустил курок.
Три недели спустя он пришел в себя и услышал от врачей, что случилось чудо. Пуля двадцать второго калибра вошла в его череп и не вышла наружу. Только время покажет, насколько сильно пострадал его мозг.
Он считал, что это ирония. Столько лет он провел в полиции без единой царапины. Он, специалист ФБР, подвергся нападению на парковке у «Крюгера»[15] и получил пулю в голову от какого-то придурка.
Выйдя из туалета, он пошел к своему столу. Все было разложено по местам — эта привычка осталась с ним после увольнения из морских пехотинцев, — и он всегда мог найти любую бумажку, зная, где она должна лежать. Идеально организованное пространство говорило об идеальном порядке в голове — если не считать осколков латуни в самом ее центре.
Заглотив пригоршню таблеток антацида, которые он достал из своего ящика, Винс наконец позвонил, разузнал кое-что и вернулся в конференц-зал, где отдал Кену листок с написанным на нем номером телефона.
Дальше стали обсуждать серию убийств на сексуальной почве в Нью-Мексико в районе мексиканской границы. Расследование предполагало привлечение мексиканских властей, которые спрашивали, могут ли они прислать двоих сотрудников мексиканской полиции для проведения экспресс-курса по профилированию.
Утро тянулось утомительно долго. Винс занял выжидательную позицию, предоставляя возможность высказываться агентам с делами, находившимися в работе. Когда встреча подошла к концу, его коллега во главе стола снова посмотрел на него.
— Чего пришел? Соскучился по унылым харям? — спросил он.
— Нет. — Винс изобразил улыбку и фыркнул. — Где Руссо? Я пришел, чтобы посмотреть на нее.
Розана Руссо была единственной женщиной в подразделении и привыкла к постоянному повышенному вниманию.
— Она на конференции в Сиэтле.
— Черт. Мне везет, как всегда, — сострил он.
— Что там у тебя, Винс?
Он медленно поднялся, чтобы не спровоцировать головокружение.
— У меня, возможно, серийный убийца, в Южной Калифорнии. Похищает женщин, пытает, заклеивает глаза и рты суперклеем.
— До или после смерти?
— Пока не знаю.
— Кто пострадавшие?
— Одна имеет привод за проституцию, дело прошлое. Про другую ничего не известно.
— Сколько жертв?
— Три за два года.
Его друг нахмурился.
— Тогда вряд ли — недотягивает по критериям.
— Скажи это мертвой женщине, которую они нашли вчера. Зарыта в общественном парке, голова была на поверхности.
Брови взмыли вверх. Стало интереснее. Эта компания повидала всякое, и не было такого человеческого извращения, которое бы их удивило. Событие должно быть из ряда вон, чтобы они прониклись.
— Фотографии?
— Ее нашли вчера. Фотографий пока нет.
— А из других двух дел?
— Другие трупы были погребены в том же духе? — спросил другой агент.
— Нет.
— Официальных запросов у тебя нет, — констатировал его друг. — Я не видел никаких официальных запросов.
— He-а. Просто мне интересно, кто-нибудь сталкивался с этими заморочками — зла не вижу, зла не скажу — с применением суперклея. Рой?
Рой был штатным экспертом по сексуальным преступлениям и убийствам на сексуальной почве, хотя иметь дело с такими делами так или иначе приходилось им всем. Рой покачал головой.
— Я видел выдавленные глаза, политые кислотой. Отрезанные губы, предметы, введенные в рот, губы, заклеенные скотчем. Никакого клея.
— Понятно, — сказал Винс и снова занял свое место. — Я просто так спросил.
Выражение лица его друга на другом конце стола говорило, что он не верит ни одному его слову. Все поднялись и пошли на обед, по пути обмениваясь с Винсом рукопожатиями, выражая ему сочувствие и радуясь встрече. Пока они с его боссом сидели за столом, никому не пришло в голову поинтересоваться, пойдет ли он на обед.
Когда дверь закрылась, и они остались одни, его друг позволил себе побеспокоиться о нем. Он поднялся и подошел к тому концу стола, за которым сидел Винс.
— Смотрю, ты усы отрастил.
Винс провел рукой по редкой щетине стального цвета над губой.
— Ты очень наблюдателен. Тебе надо работать детективом.
— Мне кажется, что ты на самом деле не совсем вернулся. Ты как? По правде?
— Врачи требуют, чтобы я засовывал два пальца в рот после того, как поем, — признался он. — Но, оказывается, это сегодня модно у нас, красивых, так что…
— Тебе вообще можно быть здесь?
— А где мне быть? Сидеть в кресле и смотреть, как уходят часы моей жизни? Лучше застрели меня. Кое-кто, кстати, уже попробовал.
— Расскажи о деле.
— Парень, которого я учил в академии на курсах в прошлом году, Тони Мендес, позвонил мне ни свет ни заря. Ни свет ни заря — по нашему времени. А у них там, наверное, ночь. Он просто бредит этим делом. Это его первый серийный убийца.
— Если это так.
— Если это так, — согласился Винс.
— А парень там кто?
— Он главный детектив. Работает у окружного шерифа.
— И шериф разрешил ему обратиться к нам?
Винс состроил хитрую гримасу.
— Не совсем. Но паренек собирается его уломать.
— А я собираюсь выучить итальянский.
— Bella![16] — воскликнул Винс и засмеялся.
Его друг покачал головой.
— И как у тебя сохранилось чувство юмора — уму непостижимо.
— Да ладно, я сам ходячий анекдот. Мне выстрелили в голову, а я выжил, чтобы поделиться впечатлениями. Вот великая шутка — преступника, Бога, меня.
— И что ты здесь сделаешь, Винс? Это дело даже близко не подходит под стандарты. А у нас дел по запросам — что ни день, то новое. Будь у меня двадцать профилировщиков, у каждого бы дым из ушей валил.
— Этот НЕС дважды использовал суперклей, и, может быть, третья жертва тоже на его совести, — сказал Винс. — На сей раз он в буквальном смысле дело своих рук выставил напоказ. Это очень ритуализированное поведение и явное желание привлечь к себе внимание. Он не остановится. Мне нравится этот малый, Мендес, — признался он. — Светлая голова. Из него выйдет хороший агент. Я бы хотел видеть его в Бюро.
— Дай-ка догадаюсь — он бывший пехотинец.
Винс просиял.
— Semper fi,[17] приятель. Бывших пехотинцев не бывает.
— Хочешь натаскать его?
— Он обещал мне подводную рыбалку.
— Но я никак не смогу выбить разрешение руководства. Шеф скажет, что, если ты хочешь учить, он с удовольствием выделит тебе время для занятий.
— А я буду в свое свободное время. Я все равно на больничном. Да еще и усы эти…
— В свободное время — за свой счет. Ни тебе суточных, ни оплаты гостиничного номера, ничего.
— Нэнси простит мне невыплату алиментов. Ее замучило чувство вины.
— Если бы она не развелась с тобой, тебя бы не ранили в голову?
— Ну да — она считает себя всемогущей.
Оба затихли. Его друг вздохнул, Винс тоже.
— Слушай, Джон, ты знаешь, как я не люблю такие дела. Если я не на месте преступления, не копаюсь в чертовой могиле, то не вижу полной картины, не могу быть объективным. Еще я хочу показать на практике, как мы работаем, потому что некоторые из нас так понимают лучше. Если я могу отправиться в Калифорнию, помочь прищучить этого подонка прежде, чем он успеет стать вторым Банди, и вырастить нового агента — почему нет?
Почему нет? Да у Бюро целый свод правил и положений, и «почему нет» — недостаточно весомый аргумент для того, чтобы агент предпринял некое действие. «Почему нет» пойдет по всем помощникам специальных агентов и спецагентам, главам подразделений и полудюжине комитетов, пока доберется до главы Бюро. Так что, как говорится, не в этой жизни.
В дверь постучали, и в зал вошла женщина.
— Простите, что прерываю, но по второй линии звонят специальному агенту Леоне.
Винс шагнул к телефону, стоявшему на низком шкафу, и послушал, а потом прикрыл трубку рукой и повернулся к своему другу.
— Жертву идентифицировали, еще одна женщина пропала без вести, и обе они связаны с одним и тем же центром для женщин.
Его старый друг пожал плечами и улыбнулся:
— Ступай с Богом, друг мой.
— Мисс Томас, имя Джули Паулсон вам о чем-нибудь говорит? — спросил Мендес.
Они ушли в отдельную комнату морга. На окнах были тяжелые гардины, и стоял терпкий запах лилий и гладиолусов. Джейн Томас забилась в угол кушетки, обитой бархатной тканью цвета каберне. Она была бледна, как полотно, ее до сих пор трясло от того, что она обнаружила Лизу Уорвик.
Мендес пришел в возбужденно-тревожное состояние, когда понял, что помимо мертвой женщины есть еще и пропавшая, и обе связаны с Томасовским центром для женщин. У него возник миллион вопросов, и ему не терпелось выпалить их все, но Джейн Томас казалась такой хрупкой, что требовалось терпение. Хотя как раз в нем-то он и не был силен.
Джейн в замешательстве посмотрела на него.
— Нет. А кто это? Я должна ее знать?
— А она никогда не была клиенткой вашего заведения? Никогда не работала там?
— Я не помню такую. А какое отношение она имеет к… — Женщина повернула голову в сторону зала для бальзамирования, не в силах вымолвить имя жертвы. — О Боже, — дрожа прошептала она. — Вы считаете, Карли сейчас у этого… зверя, который сотворил такое с Лизой, да?
Кэл Диксон положил руку ей на колено, чтобы подбодрить. Мендес мысленно вскинул брови.
— Джейн, — тихо произнес Кэл, словно успокаивая встревоженную лошадь. — Есть вероятность, что Карли находится с тем, кого она знает. Или просто уехала…
Джейн Томас слегка успокоилась, чуть распрямившись.
— Не смей говорить со мной покровительственным тоном. Мы это уже обсуждали. У Карли не было никаких «просто».
— Мисс Томас! — Мендес попытался вновь привлечь ее внимание к себе, слегка рассердившись на шефа за то, что тот привнес очевидную личную заинтересованность в следственные действия. — Джули Паулсон убили за городом в апреле прошлого года. Я хотел выяснить, не имела ли она отношения к центру.
— В апреле 84 года? Я на несколько месяцев уезжала в Европу. Мои родители держат лошадей. Их лучшая лошадь принимала участие в соревнованиях в Голландии и Германии. Я ездила с ними…
Мендес знал, почему люди в таких ситуациях пускаются в рассуждения и уходят от темы. Если Джейн Томас будет думать о своих родителях и их лошадях, она перестанет вспоминать тот ужас, который видела в комнате дальше по коридору.
— В центр поступали какие-либо угрозы? — спросил Диксон.
— Обыкновенные — от безумцев и религиозных фанатиков.
— Что значит «обыкновенные»? — спросил Мендес.
— С представлениями о том, что женщина должна быть беременной и босой. И о том, что шлюхи должны обратиться к Иисусу или сгореть в аду. От таких людей, которые думают, что знают, как надо жить. Хотя я не могу этого понять. Мы помогаем женщинам, обеспечиваем медицинскую помощь. Мы не поддерживаем аборты.
— Вы сохраняете такие сообщения?
— Да. В папке в офисе.
— Нам надо их увидеть.
— Пожалуйста.
— Вы сказали, что жертва, Лиза Уорвик, работала у вас. Когда это было?
— Несколько лет назад. Она работала администратором, а в свободное время помогала тем, кому приходилось обращаться в суд, поддерживала клиенток. Она до сих пор делает — делала — это.
— В последнее время были какие-то дела?
— Несколько месяцев назад. Клиентка, бывшая наркоманка, пыталась добиться права видеться с детьми.
— Был какой-нибудь гневный папаша?
— Нет. Даже наоборот: отец, когда увидел, как сильно она изменилась, снял свой иск.
— Почему мисс Уорвик ушла из центра? — спросил Мендес.
— Вернулась в колледж, чтобы получить диплом медсестры.
— Уходила спокойно?
— Да. Конечно. Не надо думать, что такое мог сделать кто-то из центра.
— Мы должны учитывать все варианты, — ответил Мендес.
— Это стандартная процедура расследования, Джейн, — пояснил Диксон. — Никогда не знаешь, где найдутся концы.
— Нам необходимо поговорить с персоналом, — сказал Мендес. — И с женщинами — с вашими клиентками.
Как он понял по ее реакции, это последнее, чего бы хотелось Джейн Томас.
— Эти женщины уязвимы, — предупредила она. — Они испугаются до смерти.
— Понятно, — сказал Мендес.
— Это несколько преждевременно, детектив, — осадил его Диксон, холодно посмотрев на него. — Мы должны действовать с наименьшим риском.
— Что вам известно о прошлом Лизы Уорвик?
— Она из Канзаса. У меня в старых личных делах должен быть ее телефон.
— Бывшие мужья? Неудачные романы?
— Не припомню. Лиза была очень замкнутым человеком.
— Она делала что-нибудь рискованное? Посещала бары? Пила? Принимала наркотики?
— Трудно представить, чтобы она этим занималась. Ей нравилось вязать.
— Когда вы с ней контактировали в последний раз?
— Мы с ней время от времени говорили по телефону. Несколько недель назад она забегала в центр поздороваться.
— Вы знаете, где она работала?
— В отделении скорой помощи в больнице «Мерси дженерал», здесь, в городе.
Джейн прикрыла глаза рукой и заплакала. Диксон поднялся с кушетки и кивнул в сторону двери. Мендес вышел за ним в коридор.
— Я поеду в больницу и посмотрю, что можно узнать об Уорвик, — сказал Мендес, продолжая записывать что-то в свой блокнот. — В Томасовский центр отправлю Гамильтона и Хикса.
— Что сказал твой человек в Квонтико?
— Приедет.
— Приедет сюда?
— Ага.
— Но это не стандартная процедура.
Мендес пожал плечами.
Лицо Диксона было недовольным.
— Тони, не устраивай здесь цирк. Я не хочу, чтобы этот парень трепался с прессой. Я не хочу, чтобы вообще кто-нибудь трепался с прессой.
— Можно было и не говорить.
— Тебя тоже касается, — буркнул Диксон, тыкая в него пальцем. — Утихомирься. Я понимаю, что это большое дело, и у тебя радости полные штаны. Ты и так прославишься. Не теряй голову. Слышишь?
— Да, сэр, — козырнул Мендес, прибегая к старому проверенному способу морских пехотинцев.
— Я не хочу, чтобы тут заговорили о возможной связи между жертвами.
— Нет, сэр.
— Видел я этих ребят из Бюро — расщепенятся гоголями, варежку раскроют. Со мной эти штучки не пройдут.
— Нет, сэр. Конечно, нет, сэр.
Диксон остыл, вздохнул, огляделся.
— Иди вызови ребят по радио, чтобы заехали за тобой. Я отвезу Джейн домой.
— Да, сэр.
Диксон застенчиво посмотрел на него.
— Мы просто друзья.
— Не мое дело, сэр, — отозвался Мендес.
— Вот-вот.
Семья Роч жила в скромном бунгало в бедном квартале города. Дому не помешала бы покраска, но местечко было аккуратненькое. Кто-то поставил горшок с хризантемами рыжего цвета на первую ступеньку лестницы, добавив к осенним краскам яркое пятно.
Энн позвонила в дверной звонок и стала ждать. Мать Коди звонила в школу утром, чтобы сказать, что мальчик заболел и не придет на занятия. Энн весь день то и дело ловила себя на мысли, что постоянно думает о Коди. В конце школьного дня она села в машину и приехала прямо в дом Рочей.
В доме затявкала маленькая собачонка, стремясь бежать впереди подходившей к двери Рене Роч. Мать Коди была маленькой, худой женщиной с ломкими каштановыми волосами и бледным лицом. От рассвета до заката она вкалывала официанткой в кафе рядом с колледжем, где темп работы был бешеный, а чаевые — жалкие. Ее муж работал ремонтником в «Мерси дженерал».
— Миссис Роч, надеюсь, я не слишком вас отвлекаю, — сказала Энн. — Я просто хотела справиться, как себя чувствует Коди.
Рене Роч озадаченно посмотрела на нее, как и собачонка у ее ног, толстый терьер коричнево-белого окраса, который то и дело свешивал голову то на один бок, то на другой.
— Но это ведь не входит в ваши обязанности, не так ли? У него просто расстройство желудка.
Теперь настал черед Энн озадаченно посмотреть.
— Э-э, ну, просто у меня такое ощущение после того, что случилось вчера…
— А что случилось вчера? Что-то произошло в школе?
— А вам не звонили из офиса директора Гарнетта?
— Я, по крайней мере, об этом не знаю. Я выбегала купить лекарство для Коди сегодня утром. Может быть, они и звонили. У нас нет автоответчика.
— А, — растерянно протянула Энн. Коди, очевидно, ничего не сказал матери о трупе, обнаруженном в лесу. Было трудно представить, что ребенок может скрывать такое от родителей.
— Что случилось? — спросила Рене, забеспокоившись.
Энн сделала глубокий вдох.
— Вам лучше присесть.
Войдя через кухню, они отправились в крошечную гостиную Рочей, где по телевизору повторяли «Звездный путь». Энн ожидала увидеть Коди на диване, неотрывно глядящего в экран. Космические корабли были его страстью. Но диван пустовал, и Рене предложила ей сесть туда.
Готовился обед; из кухни доносился запах жареной курицы. Собачонка прыгнула на диван, чтобы получше разглядеть Энн.
Энн рассказала все, наверное, уже в десятый раз за последние двадцать четыре часа. Мать Коди остолбенела.
— Почему же он ничего не сказал мне? — спросила она тоненьким голосом. — Вчера он прибежал домой с болью в животе. Наделал в штаны. Я решила, что он что-нибудь съел в школе или просто желудок расстроился… Он ничего не говорил.
— Он казался вам расстроенным?
— Ну да, но… Это же десятилетний мальчик. Я решила, что он расстроился из-за того, что сходил в штаны. К нему часто цепляются.
Это была правда. Постоянно борясь за существование, Коди Роч в классной иерархии находился невероятно низко. Дети бывают жестокими, и свои самые плохие наклонности им еще предстоит закамуфлировать слоями уверток, лжи и осторожности, которые нарастают годами по мере взросления. Поэтому дети, которые чем-то выделяются или чуть более медлительные, не такие популярные и получают сполна.
Коди был маленьким, домашним ребенком и немного странным. У него не было друзей, как поняла Энн. Только Дэннис Фарман, но эта связь была симбиотической, порожденной необходимостью. Никто из детей не любил Дэнниса, потому что тот был задирой. Он поддерживал приятельские отношения с Коди, потому что ему был нужен второй план, на фоне которого он бы казался крутым, а Коди дружил с Дэннисом, потому что было выгоднее иметь его среди друзей, а не врагов.
— Его тошнило всю ночь, — сказала мать. — И с утра тоже. Он пролежал в постели весь день. Не могу заставить его поесть.
— А можно я поговорю с Коди? — спросила Энн. — У меня есть небольшая подготовка…
Говоря это, она чувствовала себя мошенницей. Она была детским психологом не больше, чем первым человеком на Луне. Но на сегодняшний день ближе нее у этих детей никого не было.
Рене Роч провела ее по короткому коридору в спальню, дверь которой была обклеена стикерами из «Звездных войн», постучала и открыла дверь.
— Коди? К тебе пришли. Мисс Наварре.
Изнутри комнаты не раздалось ни звука.
Рене открыла дверь и вошла. Энн последовала за ней. В комнате стоял резкий запах кроссовок, какой всегда бывает в комнате у мальчишек, — сочетание пота и грязи и менее чем щепетильной гигиены. В комнате было темно, занавески на единственном окне опущены. Понадобилось какое-то время, чтобы глаза Энн привыкли. Мало-помалу она разглядела очертания двухъярусной кровати, задвинутой в уголок.
Мать Коди села на край кровати, включила лампу и стянула покрывала, обнажив голову мальчика. Он прикидывался спящим, сжимая веки слишком сильно.
— Коди, почему ты не сказал мне о том, что случилось вчера? — спросила она.
— Ничего не случилось, — ответил он.
Открылся один глаз. Его мать дала ему очки, заклеенные прозрачным скотчем. Он сел и надел их, захлопав глазами из-за зажженного света.
— Привет, Коди, — нежно сказала Энн. — Я беспокоилась за тебя сегодня. Как ты себя чувствуешь?
Он потер нос, пожал плечами, потом притянул колени к груди и крепко обхватил их руками.
— Твоя мама говорит, тебе было плохо.
Она видела, как маленькие шестеренки уже закрутились в его голове, и он думал о том, что она все знает и сейчас сама расскажет, в чем ему надо признаваться.
— Я знаю, что произошло вчера в парке, — сказала Энн. — Я говорила с Вэнди и Томми.
— Почему ты мне не сказал, Коди? — спросила мать с болью в голосе.
Коди посмотрел на нее, потом на Энн, потом — вниз и почесал лодыжку сквозь красную пижаму.
— Миссис Роч, — сказала Энн. — Можно мы с Коди поговорим вдвоем несколько минут?
Рене Роч, сомневаясь, разумно ли это, тем не менее поднялась и ушла. Энн села на край кровати, в ногах у мальчика, не желая его стеснять.
— Это, наверное, страшно — ни с того ни с сего наткнуться на труп. Ужасное зрелище. Я бы точно убежала, если бы увидела такое.
Она увидела, что он немного расслабился. Если уж она говорит, что убежала бы, то когда убежал он, это не так уж и стыдно.
— Я убежал, — тихо признался он.
— Я тебя не виню. Меня бы тошнило. Как и многих, я думаю.
— А Томми тошнило?
— Он был очень расстроен.
С минуту он думал.
— Могу поспорить, Дэнниса не тошнило.
— Я не знаю, — призналась Энн, и ее мысли вернулись к тому, что сказала Вэнди, — Дэннис трогал мертвую женщину. Потом она подумала о том, что сама видела в лесу, — Фрэнка Фармана, который позволял своему сыну разгуливать по месту преступления, как по детской площадке, и с интересом следить за происходящим. — А ты как считаешь?
Коди покачал головой, отведя глаза и скривив рот. Это нельзя было назвать выражением восхищения перед героем, которого она ожидала. Оно совсем не подразумевало: «Дэннис крутой, Дэннис не испугался, вот бы и мне быть, как Дэннис».
— Почему ты так считаешь, Коди?
Он пожал плечами.
Она не стала торопить его.
— Ты хотел бы что-нибудь сказать мне о том, что произошло вчера?
Он подумал над ее словами. Потом посмотрел на свои босые ноги, а затем пальцем вернул съехавшие очки на место.
— Мы обсуждали это в классе, — продолжила Энн. — Говорили о том, что иногда случаются плохие вещи, очень плохие. И трудно понять, почему одни люди делают что-то настолько ужасное с другими людьми.
— Потому что они сумасшедшие, — сказал Коди.
— В некоторых случаях. И когда мы слышим о таких страшных, кошмарных вещах, у нас появляется ощущение, что мир далеко не безопасное место. Ты понимаешь?
Коди медленно кивнул. Толстый терьер носом открыл дверь в комнату, запрыгнул на кровать, обнюхал мальчика, прошелся до конца кровати и пять раз обернулся вокруг себя, прежде чем лечь.
— Ты тоже об этом думаешь? — спросила Энн. — А если ты снова выйдешь в мир, что-то подобное случится и с тобой?
Он долго думал и решил не отвечать ей, что само по себе уже было ответом. Она не могла его винить. Он увидел самое худшее из того, что один человек может сделать с другим. Это преступление тронуло всех, чьих ушей достигла весть о нем. Каждая женщина в Оук-Нолле отныне крепко-накрепко будет закрывать окна и двери. Как убедить десятилетнего мальчика, что насилие обойдет его стороной?
И почему он вообще станет ей верить? Он едва знал ее. Если говорить честно, его она знала меньше, чем Томми и Вэнди. Он не был хорошим или прилежным учеником. Единственное внимание, которое он привлекал к себе, было отголоском разрушительного поведения Дэнниса. Ей было стыдно, что она не узнала его лучше; она задумалась о том, сколько еще детей остаются на периферии ее внимания.
— Эта курочка так вкусно пахнет, — сказала она, поднимаясь. — Может, покушаешь?
Он снова не ответил. Энн чувствовала, что он до сих пор обдумывает предпоследний вопрос, который она задала ему, до сих пор сомневается, открыть ли ей то, что она никак не могла из него вытянуть. Он должен был все ей рассказать.
— Если решишь, что хочешь поговорить об этом, — сказала она, — не бойся, подойти ко мне, Коди. Или скажи своей маме. Ты не должен держать это в себе.
Энн повернулась, направляясь к двери, сделала один шаг, потом другой. И тут Коди Роч сказал такое, что Энн объял могильный холод.
— Дэннис сказал, в чаще были еще трупы.
Энн медленно повернулась к нему.
— Что ты хочешь сказать, Коди? Он говорил тебе это вчера? После того, как нашли тело?
Коди Роч побелел, как простыня, его огромные за увеличивающими стеклами очков глаза стали одного размера с ними.
— Это было раньше, — тихо сказал он.
Энн вернулась к кровати и села.
— Я не понимаю. Когда он тебе об этом рассказал?
— Давно. Мы были в чаще и играли в коммандос, и он сказал мне, что там есть мертвые люди.
Если бы он сообщил ей об этом два дня назад, Энн решила бы, что Дэннис сказал это просто для эффекта. Но, как оказалось, как минимум один труп в лесу был найден.
Может быть, Дэннис бывал там когда-то один и видел происходящее? Краешком глаза она заметила, что Коди внимательно смотрит на нее, ожидая, что она скажет что-нибудь, но она не знала, что сказать.
— Вы думаете, Дэннис убил ту женщину? — прошептал он.
— Нет, — заверила она. — Нет, конечно, нет. Что конкретно он тебе говорил? Что видел какое-то тело?
— Он сказал, что там зарыты люди, они гниют в земле, и мы бегаем по ним и наступаем на них. И что там была эта женщина!
Необходимо позвонить детективу Мендесу. Если Дэннис что-то видел… Интересно, рассказал ли он что-нибудь отцу… и передал ли тот детективу Мендесу?
— Мне страшно, — признался Коди.
Энн посмотрела на него: мальчик свернулся калачиком в своей красной пижаме.
— Чего ты боишься, Коди?
Он сглотнул.
— Дэнниса.
— Дэннис не убивал ту женщину.
— Откуда вы знаете?
Потому что Дэннис — одиннадцатилетний мальчик и уж, конечно, не способен на такое. Но Энн ничего Коди не сказала. Вместо этого она ответила ему одной из тех стандартных фраз, какие всегда есть в запасе у взрослых, когда они не хотят или не знают, как сказать правду:
— Знаю. Просто знаю. — Энн сделала глубокий вдох, обдумывая, что делать дальше. — Спасибо, Коди, — сказала она, поднимаясь. — Ты правильно сделал, что сообщил.
Коди ее мнения не разделял.
— Только не говорите Дэннису, что я вам рассказал.
— Не волнуйся о Дэннисе, — сказала Энн. — Поправляйся. Приходи завтра в школу.
Она задержалась в доме Рочей еще несколько минут, обсудив произошедшее с Рене Роч и объяснив ей, что детектив Мендес, возможно, захочет поговорить с Коди. Затем она ушла из их дома и от запаха курицы, чтобы разыскать Дэнниса Фармана.
Фарманы жили неподалеку от Рочей в двухэтажном доме стального цвета. Облик их участка был аскетичным и строгим, прямолинейным и симметричным. Никаких выкрутасов. Очень по-военному, подумала Энн.
Дверь открыла одна из дочерей Фарманов. Обе девочки ходили в старшие классы, они были гораздо старше Дэнниса и, наверное, делали все, чтобы не замечать его существования. Энн не могла представить ничего другого, что могло так же раздражать девочек-подростков, как младший брат.
Никаких признаков присутствия Дэнниса Энн не заметила, ожидая Шэрон Фарман. Она поглядела на семейные фотографии, висевшие на стене, отметив, что даже маленьким ребенком Дэннис уже доставлял всем большие неприятности.
«Дэннис сказал, в чаще были еще мертвые люди…»
Шэрон Фарман вышла в коридор, вытирая руки о кухонное полотенце. Видимо, она не успела переодеться после того, как вернулась с работы, появившись в юбке, блузке с длинными рукавами и с гофрированным воротником-стоечкой. Наверное, в юности она выглядела неплохо, но годы курения, дети и разочарование от брака с идиотом почти не оставили следа былой привлекательности.
— Миссис Фарман, — начала Энн. — Простите, что прервала ваш обед…
— Мы еще не ели, — отрезала Шэрон Фарман. — Ждем Фрэнка. Зачем вы приехали?
— Хотела справиться о Дэннисе.
— Справиться о Дэннисе? — спросила женщина так, словно это были самые абсурдные слова, какие ей доводилось слышать. — Зачем вам справляться о Дэннисе? Вы же провели с ним целый день. Думаю, для него этого вполне достаточно.
— Дэннис сегодня не был в школе, — сказала Энн. — Я думала, вы решили оставить его дома.
Шэрон Фарман одновременно скептически и раздраженно смотрела на нее.
— Говнюк! Его же отец отвез утром в школу.
— Да… — Это было все, что сумела вымолвить Энн. Она еще никогда не слышала, чтобы родитель выбрал для своего ребенка подобный эпитет, несмотря на то, насколько выбор был оправдан. — Он сейчас дома?
Миссис Фарман задрала голову и закричала:
— Дэннис! Ну-ка иди сюда!
В то же время открылась дверь, и вошел Фрэнк Фарман. Его жена направилась к нему.
— Дэнниса сегодня не было в школе, — сказала она. — Ты что, его высадил?
— Да там позвонили, — недовольно буркнул Фарман, снимая свой огромный ремень, увешанный всевозможным оружием и наручниками. Он водрузил его на вешалку у двери. — Я ему сказал, чтобы шел в школу.
Шэрон Фарман закатила глаза, развернулась на каблуках и пошла в кухню, где одна из дочерей вопила:
— Мам! Щас сгорит!
Энн повернулась и посмотрела на Фрэнка Фармана.
— Я Энн Наварре. Учительница вашего сына, — раздраженно сказала она. Они виделись уже несколько раз, а он до сих пор отказывался узнавать ее. Она не представляла для него никакой важности. Как и любая женщина, подозревала Энн.
— Вы приехали сюда, чтобы сообщить, что Дэнниса не было в школе? — осведомился он. — А по телефону не могли позвонить?
— Вообще-то я зашла, чтобы узнать, как Дэннис чувствует себя после того, что произошло вчера.
— Нормально.
— Я подумала, что он может быть расстроен…
— Нет.
— Дэннис говорил с вами о том, что случилось?
— Дети играли и наткнулись на труп. Чего тут говорить? Господи, это же ребенок.
— Еще до случившегося он сказал одному из учеников, что в чаще зарыты и другие люди. Я просто подумала, может, он видел что-то еще…
— Слушайте, мисс Наварре, я помощник шерифа, а вы учительница. Я занимаюсь своей работой. Может, и вам своей заняться?
Энн сжала губы, чтобы не произнести те слова, которые просились сами собой.
— С Дэннисом я разберусь! — бросил он, поворачиваясь к столику, чтобы просмотреть почту.
Она пошла к двери, но тут же вернулась.
— Если завтра Дэннис пропустит занятия без уважительной причины, ему дадут испытательный срок. За три пропуска без уважительной причины его исключат на неделю.
— Да придет он, придет, — пообещал отец.
Фарман посмотрел на конверт, на котором было написано, что, возможно, он обладатель миллиона долларов.
Энн обхватил гнев.
— Мистер Фарман, не могли бы вы уделить мне еще две минуты?
Он отложил почту и взглянул на Энн, устало вздохнув.
— Вас что, совершенно не волнует, что ваш сын сообщил о других трупах, зарытых в парке, причем еще до того, как одно тело действительно было найдено?
— Мисс Наварре, Дэннис — мальчик. Мальчики любят сочинять. Я не волнуюсь, что Дэннис видел трупы в парке, потому что их там нет. Поверьте мне, Дэннис видел трупы и до вчерашней находки, и он бы рассказал мне, потому что для него это новость. А если вы верите всему, о чем трепятся мальчишки, то вы либо чокнутая, либо очень наивная.
Энн захотелось врезать ему поддых. Ей хватило нескольких слов, чтобы она почувствовала себя дурой и стервой одновременно. Хотелось дать ему остроумный и хлесткий отпор, но как назло на ум ничего не приходило.
— Отправляйтесь-ка домой, мисс Наварре, — посоветовал Фрэнк Фарман. — И не читайте так много детективов.
Энн вышла из дома Фарманов и бросилась к своей машине, которую теперь блокировал джип Фрэнка Фармана.
Высокомерный ишак. «Вот тебе, соплячка, дура ты набитая», — как бы говорил он.
Наплевав на возможные последствия, она села в свой «фольксваген», развернулась на идеально подстриженном газоне Фарманов и выехала на улицу.
Ей было необходимо поговорить с детективом Мендесом.
— Гамильтон и Хикс взяли копии учетных карточек из Томасовского центра, — сказал Мендес, глянув на Диксона, сидящего на пассажирском сиденье. — Я позвонил парню из Сими-Вэлли, которого знал по работе. Он попытается выяснить все, что сможет, про бывшего дружка пропавшей девушки.
— Хорошо.
— Мы все узнаем гораздо быстрее, когда в нашем распоряжении будут компьютеры.
— Мечтайте, детектив. Нам повезло, что у нас шариковые ручки пишут. В бюджете денег на игрушки не предусмотрено.
Мендес пропустил это мимо ушей. В конце концов волна будущего накроет и Оук-Нолл, только этому случаю оно пока еще не поможет.
— Я говорил с начальницей Лизы Уорвик в «Мерси дженерал», — сказал он. — Лиза была тихой, хорошо делала свою работу, но не привлекала к себе внимания.
— Она с кем-нибудь встречалась?
— Неизвестно. Но я нашел одну сослуживицу, которая говорит, что Уорвик намекала на присутствие мужчины в ее жизни, хотя старалась не распространяться на эту тему. Сослуживица догадывалась, что парень, возможно, женат, но доказательств у нее нет.
— Когда в последний раз кто-нибудь из больницы ее видел?
— Примерно десять дней назад.
— И никто не заявил, что она пропала?
— У нее был отпуск. Она сказала, что собиралась поехать куда-то, где делают вино.
— Проверьте это. Узнайте, где она бронировала гостиницу, одна приезжала или эта поездка планировалась как романтическое путешествие.
Мендес посмотрел в зеркальце заднего вида, посигналил и неспешно перестроился в вечном заторе лос-анджелесского движения, съезжая с шоссе и выезжая на магистраль Говарда Хьюза.
Он подумывал о переезде в Лос-Анджелес, когда ему удалось стать детективом в Бейкерсфилде. Он мог бы пойти служить в полицию Лос-Анджелеса с перспективой работы в отделе краж и убийств, который находился в полицейском управлении Лос-Анджелеса в Паркер-центре. Но куда лучше быть большой рыбой в маленьком пруду и посвятить достижению этой цели многие годы, а потом переехать в большой пруд Лос-Анджелеса, уже имея солидную репутацию детектива.
Когда у него появилась возможность отправиться в Оук-Нолл и работать под началом Кэла Диксона, он ухватился за нее обеими руками. У Диксона за плечами имелся опыт работы в офисе окружного шерифа Лос-Анджелеса; у него были связи. Здесь Мендес и надеялся отличиться. Если бы он понравился Диксону, эта работа могла бы стать ступенью к возможностям гораздо большего масштаба.
Пока все шло по плану.
Когда день угас, Мендес въехал в международный аэропорт, следуя указателям, и припарковался в гараже напротив терминала «Американ эйрлайнс».
В толпе людей, прибывших рейсом из Далласа, он не приметил Леоне. Он искал человека необъятных размеров, одетого в эффектный костюм с ярким галстуком, с улыбкой во весь рот. Он медленно обвел взглядом толпу, заметив высокого худого мужчину, приближающегося к встречающим, с чемоданом на колесиках. Удлиненное лицо растянулось в знакомой улыбке.
— Тони! Рад тебя видеть!
Мендес ответил рукопожатием.
— Господи, Винс, я тебя не узнал. Ты сбросил фунтов тридцать.
Леоне отмахнулся.
— А, долгая история. — Он протянул руку Диксону. — А вы Кэл Диксон? Винс Леоне. Очень приятно с вами познакомиться. Брюс Вашингтон из офиса окружного шерифа Лос-Анджелеса — мой давний друг.
Леоне умел общаться с людьми. Любого незнакомца он приветствовал как старого приятеля. Таким способом он вытянул не одно признание из преступников, усыпляя их бдительность улыбкой и дружеским похлопыванием по спине.
— Давненько мы с Брюсом не общались, — отозвался Диксон.
— Пошел в частный сектор — начальником охраны. Он почему-то решил, что куча наличности принесет славу и уважение, как чиновникам. Поди разберись. — Он кивнул в сторону выхода. — Пойдемте, джентльмены? Не хочу откладывать шоу.
На самом деле Винс хотел одного: лечь и вырубиться после прохода по терминалу. Он хотел пойти и забрать свой багаж, прежде чем встретиться с Мендесом и Диксоном, чтобы перевести дыхание, но заметил их до того, как они увидели его. Почти шестичасовой перелет утомил его. У него было время, чтобы собрать свою энергию в кулак и изобразить улыбку, хотя он сомневался, что решение отправиться в этот городок было правильным.
Не показывай свою слабость, мысленно твердил он. Это первое правило в общении с людьми на местах.
Он предпочитал изматывать себя, делая что-нибудь полезное, чем лежать и думать о пуле в голове. Чтобы не думать о том, как стучит в висках, или что им овладевает раздражение и беспокойство. Все, что он должен был сделать, — это продержать себя в руках еще немного. Все, что он должен был сделать, — посмотреть аутопсию, затем поехать в Оук-Нолл, потом найти свою гостиницу…
Мендес ввел его в курс дела, когда они ехали через город к окружному коронеру Лос-Анджелеса на Норт-Мишн-роуд. Винс записал разговор на карманный кассетный диктофон. Расшифровку он сделает позже. Он уже начал составлять мнение о ситуации.
Диксон был слишком умен, чтобы ослаблять бдительность только потому, что у них имелся общий знакомый. Это дело — его добыча. Он правил бал, и ему не были нужны никакие фэбээровцы, чтобы нарушать баланс сил.
Знакомая история. Копы радеют за свою территорию и всегда ее помечают. Одни больше, чем другие. И, без сомнения, Диксон хорошенько о нем разузнал. Наверняка он слышал сотни историй, как Винс Леоне пускает пыль в глаза и привлекает прессу, словно котлета мух.
У него была репутация колоритного и развязного балагура, неутомимого остряка с нисколько не извиняющим его чикагским акцентом. А вот чего Диксон скорее всего не знал, так этого того, какие усилия он предпринимал, чтобы завершить дело. Если для этого требовалось бросить убийце в лицо вызов или ядовитую насмешку, он так и поступал.
Они припарковались напротив приемного отделения и вышли из машины. Винс втянул ночной воздух, наполнив и опустошив легкие несколько раз. Это был последний глоток свежего воздуха до того момента, как завершится аутопсия.
— Ну ладно, ребятки, — сказал он Диксону и Мендесу. — Прежде чем мы войдем, я должен рассказать вам о своей компетенции. ОПР пока не может взять ваше дело. Пока что только с большой натяжкой можно говорить, что оно отвечает критериям, которые позволяли бы командировать сюда одного из погрязших в делах агентов.
Диксон посмотрел на него удивленно.
— Тогда что ты тут делаешь?
— Думаю, очередного трупа ждать недолго. Последнее убийство говорит о том, что у вашего НЕСа богатая и извращенная фантазия, в соответствии с которой он и действует. Развилось это все не за одну ночь. Он убивал и раньше. Он будет убивать еще. Я бы хотел помочь вам прищучить этого отморозка, пока трупов немного и прежде, чем вы собьетесь со счета, а не после этого.
— Если ОПР не берет дело, а ты приехал от лица основателей отдела, — сказал Диксон, — то…
— Я сам по себе, — признался он. — Чем смогу, помогу.
— Просто из добрых побуждений? — осведомился Диксон.
— Не совсем, — ответил Винс. — Я изучаю возможность продолжения обучения полицейских полевым методом в дополнение к тому, что мы делаем в Национальной академии.
Звучало неплохо, пока Диксон еще не задействовал свои связи и не проверил все это в Бюро.
— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал Винс, — но никто из вас пока не имел дела с таким типом убийц. А я таких встречал больше, чем кто-либо мог бы за три жизни. Я имею доступ к любой документации и любому контакту, на которые есть выход у ОПР. Просто я здесь как бы неофициально. И если вы опасаетесь, что я стану привлекать внимание, — сказал он, обращаясь к Диксону, — или попытаюсь отобрать у вас дело, расслабьтесь.
— Спасибо, что сказал, — ответил Диксон, решив попридержать пока вопросы и скептицизм.
И Винс это чувствовал. Шериф все отложил на потом. Винсу предстояло сосредоточиться на аутопсии. Он повернулся и направился к зданию.
Винс с Мендесом отстали на шесть шагов.
— Ну, что там за долгая история? — спросил Мендес. — Ты плохо выглядишь, Винс.
Тот засмеялся. Он уже смотрел на себя в зеркале мужского туалета.
— Я выгляжу дерьмово, сынок. У меня язва. — Это была правда. Язва у него была из-за того, что он вместо пищи поглощал болеутоляющие. — Самолетная еда, — сказал он, закатывая глаза. — Не о чем беспокоиться. Бог знает, как мне удалось не заполучить ее раньше.
Мендес смотрел недоверчиво.
— Ты в порядке?
— Вполне.
— Усы отпустил, — задумчиво сказал Мендес.
— Стараюсь не отличаться от вас, сельских, — сказал Винс. — Пошли посмотрим, что там у тебя.
Первое впечатление от окружного морга Лос-Анджелеса — запах. Система вентиляции морга была слабой, но никого в приемной это, похоже, не беспокоило.
Диксон болтал с помощниками коронера, сидевшими за большим белым столом в ожидании следующего «клиента». По прибытии его измерят, снимут отпечатки пальцев, сфотографируют, закутают в пакет и уберут в холодильник, где он будет ждать аутопсии, если таковую сочтут необходимой. А пока они воспользовались перерывом, чтобы попить кофейку и послушать шипение электронной ловушки для насекомых.
— Трудный день? — спросил Диксон, угощаясь молочными шариками с солодом с бумажной тарелки.
— Как обычно, — ответил дородный ассистент, лысый, размером с медведя, с синими татуировками, сверху донизу покрывавшими мясистые и толстые, как бревна, руки. Он вел себя, как человек, работающий в морге уже давно. Он относился к тому типу людей, которые спокойно залезут в изъеденный червями труп, а потом сядут и как ни в чем не бывало с удовольствием умнут бутербродик-другой.
Единственная женщина, симпатичная брюнетка лет двадцати, сказала:
— Четырнадцать вызовов, три убийства, четыре самоубийства и шесть смертей по неосторожности.
— И куропатка на грушевом дереве?[18] — спросил Винс.
Девушка засмеялась.
— Приколись, — сказал громила. — Двое из тех шестерых, которые по неосторожности, полезли на дерево за кошкой. Придурки. Кто-нибудь когда-нибудь видел там скелетированную кошку? Эти твари слезают сами, когда им вздумается.
— Наверное, девочек своих удивить хотели, — сказал Винс.
Девушка закатила глаза.
— Любую женщину, которой нужен такой дуб, надо стерилизовать.
Винс блеснул своей знаменитой улыбкой:
— Вы не романтик?
Она снова рассмеялась.
— Не здесь.
— Кто-нибудь видел Микадо? — спросил Диксон.
— В третьем отделении, — сказал громила. — Ждет тебя.
— Спасибо.
— Приятно видеть тебя, Кэл.
— Тебя тоже, Бак.
Винс подмигнул девушке и обрадовался, когда она подмигнула ему в ответ. Может, он еще не так уж плох.
Он двинулся за Диксоном.
— Вам, верно, пришлось подергать за нужные ниточки, чтобы пропихнуть свою жертву в начало списка.
Окружной морг Лос-Анджелеса был легендарным местом. Открыт всегда, производит около двадцати тысяч вскрытий в год. Двести пятьдесят трупов могли одновременно храниться на полках из нержавеющей стали.
— Я многие годы в них путаюсь, — сказал Диксон. — Пришло наконец время и дернуть за них.
Они вошли в одно из трех отделений аутопсии, надели желтые халаты, бахилы и хирургические маски, чтобы не занести заразу или не получить ее. Патологоанатом и его помощники были одеты в синие халаты. Некоторые носили защитные очки или щитки для защиты лица. Был даже один в респираторе. Диксон всех познакомил.
— Мик, это мой детектив Тони Мендес и специальный агент Винс Леоне, ФБР. Тони, Винс: помощник главного медэксперта — коронер доктор Мик Микадо.
Микадо оказался тем самым, в респираторе. Он вскинул брови.
— Ого. С большими шишками водишься, Кэл. — Он кивнул Винсу. — Рад познакомиться. Я ваш большой поклонник.
Винс закатил глаза.
— Только никаких автографов. Я тут на побегушках. Вот наша звезда, — сказал он, указывая в сторону обнаженной мертвой женщины, лежавшей на столе из нержавеющей стали. — Посмотрим, что она нам скажет.
Все принялись за дело. В дальнем конце отделения полным ходом шло другое вскрытие, коронер и его ассистенты молча обходили друг друга, словно танцоры, совершая одно выверенное движение за другим. Завизжала костепилка. Стальные инструменты загремели в стальных поддонах. Один из облаченных в халаты людей подошел к столу с огромным секатором для разрезания грудной клетки.
Микадо начал визуальный осмотр.
Лиза Уорвик при жизни была симпатичной девушкой: темные волосы, овальное лицо, стройное тело. Однако последняя глава в ее жизни была совсем лишена привлекательности. Над ней издевались бог знает сколько времени. О ней ничего не было известно около десяти дней. Винс не знал ни одного убийцы, который бы холил и лелеял свою жертву до убийства. И этот не был исключением.
Верхняя часть тела женщины представляла собой палитру художника-садиста, состоявшую из фиолетового, синего, зеленого и желтого цветов — ужасных синяков, особенно в районе груди и живота. Удары наносили несколько дней, судя по разнице в оттенках.
Ее мучитель использовал хорошо заточенный нож, чтобы наносить глубокие порезы по всему телу, начиная с подошв ног и заканчивая пальцами рук и грудью. Большой палец левой руки отсутствовал. Соски были вырезаны.
Вероятно, части тела убийца сохранил, чтобы обновлять в памяти все события. Возможно, что он каким-то образом использует их в быту. Небезызвестный убийца Эд Гейн, мясник из Плейнфилда, орудовавший в сельской местности штата Висконсин, из кожи своих жертв помимо всего прочего делал абажуры. Также он ел части их тел в ритуальных целях, чтобы его жертва стала частью его самого.
Каковы бы ни были намерения преступника, пытка имела явный систематический характер. Порезы были нанесены твердой рукой, по какой-то схеме, хотя их рисунок ничего не выражал.
Вырезанные на теле жертв кресты также часто встречались в практике психопатов и имели очевидные религиозные мотивы. Однажды Винс работал над делом из Филадельфии о жестоком изнасиловании и убийстве монашки в церкви, на лбу которой перочинным ножом было вырезано слово «грех».
На теле этой жертвы линии не сводились ни в какую осмысленную картину, однако одни из них были горизонтальными, а другие — вертикальными, и возникало чувство, что для убийцы это что-то значило.
Коронер подошел и попытался открыть веко жертвы.
— Они склеены, — сказал Мендес. — Губы тоже.
— Губы, видимо, не единожды, — заметил Винс, подходя поближе, чтобы получше разглядеть. — Посмотрите на эти линии, отсутствуют кусочки кожи здесь и здесь. Наверное, он заклеил ей рот, но в какой-то момент пытки она порвала кожу, закричав.
— Господи, — еле слышно пробормотал Мендес.
Приподняв халат, Винс извлек из кармана своего пиджака «Полароид» и пару раз сфотографировал губы жертвы и порезы на теле.
— Можно получить соскобы клея с глаз и рта для лаборатории ФБР? — спросил он Микадо, а затем повернулся к Диксону. — Если получится установить, что это за клей, и окажется, что он какой-нибудь особенный, это может помочь.
Микадо еще взял образцы ногтей, которые сложил в конверт, чтобы отослать в окружную лабораторию, на случай, если жертва поцарапала своего мучителя. Тогда можно было бы получить для исследований кожу, определить тип крови.
— Есть какие-то следовые улики? — спросил Винс.
Микадо бросил на него многозначительный взгляд.
— Тело было чистым, когда мы его получили.
Винс посмотрел на Диксона.
— В местном морге думали, что сделали хорошее дело, обмыв ее, — сказал Диксон, понимая, что они утратили улики. Волокна одежды, волоски, телесные выделения, которые могли остаться на теле, исчезли.
— После драки кулаками не машут, — сказал Винс. — Когда прогремело дело убийцы детей из Атланты, и стало известно, что следовые улики вывели полицию на Уэйна Уильямса, преступники стали умнее и начали убирать за собой.
— Может, нам что-нибудь даст мазок из влагалища, — предположил Микадо.
Аутопсия мало чем помогла в смысле улик. Не было следов укуса, по которым можно было идентифицировать преступника. Никаких отличительных признаков орудия преступления. Лизу Уорвик душили при помощи чего-то гибкого, но это не оставило никаких следов при травмировании, никаких волокон. Возможно, это какая-то мягкая ткань, подумал Винс, — шарф, галстук, колготки. Ничего, что может оставить следы.
На шее имелся вполне ожидаемый сильный кровоподтек, но подъязычная кость (маленькая U-образная косточка, расположенная между основанием языка и гортанью) повреждений не имела. Винс решил, что это, а также отсутствие синяков от следов пальцев исключало удушение руками.
Микадо никак не удавалось открыть веки, чтобы обнаружить наличие петехиального кровоизлияния в конъюнктиву глаза — бесспорный признак асфиксии. Все попытки открыть глаз в конце концов привели к тому, что он выдавился.
— В общем, надо послать это в Вашингтон, — сказал Винс, представляя, каким неприятным сюрпризом будет открыть коробку, в которой лежит пара искореженных глаз. — Они там разберутся, что это за клей.
Разъединить губы оказалось проще. Заглянув в рот Лизы Уорвик, они обнаружили, что ее язык имел консистенцию разжеванного гамбургера.
Микадо заглянул в уши жертвы и тихо проговорил:
— Ее барабанные перепонки проколоты чем-то. Они уничтожены.
— Ну вот и третья часть фразы, джентльмены, — тихо сказал Винс. — Зла не вижу. Зла не скажу. Зла не слышу.
Переварив все услышанное и увиденное, Мендес побледнел. Он дошел до ведра, на котором было написано: «Не для мусора. Только органы», и его стошнило.
Даже Диксон, который за свою долгую карьеру повидал всякого, казался абсолютно обескураженным. Он отвернулся и покачал головой. Мысль, что Лиза Уорвик испытала весь этот ужас, не укладывалась в его голове.
Рожденный и воспитанный в католических традициях, Винс должен был помолиться за эту девушку. Но он обиделся на Бога еще давно. Он нашел табуретку неподалеку от бокса, где проводили вскрытие, и сел на нее, отключившись, когда ассистент Микадо включил вибрационную пилу, чтобы срезать верхушку мозга Лизы Уорвик.
За годы он перевидал множество подобных дел, и каждый раз чувствовал себя так, словно старел на десять лет. Он чувствовал себя старым, словно Мафусаил, хрупким, будто кость. Ему казалось, что вот сейчас он прахом посыплется на выложенный желтой плиткой пол, и его сметут, как медицинские отходы.
— Как привыкнуть к этому? — тихо спросил Мендес.
— Сынок, — сказал Винс, — в тот день, когда ты к этому привыкнешь, сдай свой значок и свое оружие. Ибо больше ты не будешь принадлежать к роду человеческому.
— И что ты думаешь, дорогуша? — осведомился Фрэнни. Он вручил Энн бокал белого зинфанделя[19] и сел рядом на ступеньку заднего крыльца. — Приютила преступника в пятом классе?
Она отпила треть бокала. Вечер выдался прохладным. Они оба натянули теплые свитера. И сели поближе, чтобы греть друг друга, а бассет-хаунд и кокер-спаниель Фрэнни бродили по заднему двору, то и дело появляясь в бледном свете фонарей.
— Конечно, нет. Просто мне не по себе при мысли, что Дэннис мог видеть, что происходит в чаще. А вдруг там есть еще трупы? Черт, что здесь происходит? Теперь еще одна женщина пропала…
— Вчера мы проснулись и оказались в мультике Диснея, а сегодня — в фильме Джона Карпентера, — сказал Фрэнни. — Может, тебя в нашем фильме сыграет Джейми Ли Кертис.
Энн украдкой посмотрела на него.
— А ты побудешь моим помощником?
— Лапуля, я твой вечный помощник.
— А кто сыграет в фильме тебя?
— Ричард Гир, разумеется, — ответил он без промедления. — Он латентный гей, ты же знаешь.
— Да послушать тебя, любой более-менее привлекательный мужчина — латентный гей.
— Неправда. Например, тот утренний детектив-милашка… Вот он точно не гей.
— Да ты его даже не видел. С чего ты взял, что он милашка?
Он расплылся в улыбке, словно Чеширский кот.
— Ты только что сказала об этом.
Энн почувствовала, как к лицу приливает краска.
— Тебе определенно надо за него взяться.
— Он вроде как немного занят пока, — сказала Энн. — И я тоже. Мне надо найти способ подступиться к Дэннису. Фрэнк Фарман говорит, что с Дэннисом все в порядке. Ну подумаешь, обнаружил убитую женщину. Что такого? Если это не первая мертвая женщина, которую он видел в чаще, тогда действительно ничего особенного.
— Скорее всего он все придумал, дорогуша, — сказал Фрэнни. — Дэннис Фарман — отвратительный и ненормальный маленький говнюк. Он заглядывает под юбку училкам еще с третьего класса. У него, наверное, под кроватью коллекция порножурналов. Совсем нетрудно представить, что про трупы в чаще он все выдумал, чтобы напугать других детей.
Энн вздохнула и протянула руку, чтобы погладить по носу Честера, бассет-хаунда, который уселся рядом с ними на ступеньки.
— Однажды он ради показухи притащил дохлую кошку.
— Иди ты!
— Ну да. В первую же неделю занятий. Он нашел ее по пути в школу — беднягу просто размазали по дороге.
Энн вздрогнула, припомнив инцидент и то, как сияли глаза Дэнниса Фармана. Тогда она этого не заметила, поглощенная заботами, каким образом избавиться от останков кошки, но теперь вспомнила все четко; и странный восторг, который выходил далеко за пределы простого детского любопытства.
— Он ее укусил и заразил бешенством, — произнес Фрэнни. — Почему ты мне об этом не рассказывала?
— Тебе было не до этого, — ответила Энн. — У тебя были проблемы с зубами.
— Боже мой! — воскликнул он, драматично откинув голову и прижав руку к сердцу. — Я думал, отдам концы! Это было просто ужасно. Я думал, что из офиса доктора Крейна я отправлюсь прямиком в морг.
— Питера Крейна? — спросила Энн. — Отца Томми?
— Да. Дантист-мечта. Такой милашка.
— Но не голубой.
— Нет. И его жена меня пугает. Ты видела эти плечики? Фу-у… Дорогуша, у Джоан Кроуфорд, по сравнению с ней, просто нет плечиков.
— Тебе виднее, — сострила Энн.
Она еще раз посмотрела на часы. Она ходила в офис шерифа, чтобы поговорить с Мендесом, но ей сказали, что он взял отгул. Она звонила по номеру телефона, который был на его визитке, и оставила сообщение, попросив, чтобы он перезвонил ей как можно скорее. Но он не перезвонил.
Теперь, когда дело шло к ночи, а Энн была вымотана после событий этого дня, она начала думать, что, может, отреагировала слишком бурно, Мендес послушал ее сообщение, закатил глаза и подумал, что она истеричка. А потом посмеялся над ней за компанию с Фрэнком Фарманом.
— Ты знаешь, — сказала Энн, — я всегда думала, что могу видеть своих учеников насквозь. Я быстро учусь. Встречаюсь с их родителями на родительском собрании и считаю, что знаю всю их подноготную. Боже, какой же наивной я была или самонадеянной…
Фрэнни обнял ее одной рукой и крепко прижал к себе.
— Забудь об этом сегодня. Завтра будет новый день, Скарлетт.
— Вот этого я и опасаюсь. Что случится завтра? В город ворвутся четыре всадника Апокалипсиса? Я прожила здесь всю жизнь. В Оук-Нолле не убивают людей. И не похищают женщин. Пятиклассники не находят в парке трупы, — сказала она. — Я подавлена. Мне страшно. Ну вот что моим детям делать со всем этим? Разве я смогу убедить их, что помогу им справиться со страхом?
— Старайся изо всех сил, — сказал Фрэнни. — Мне проще. Дети пяти лет поглощены самими собой и своими сиюминутными желаниями. А их маленький мирок преимущественно безопасен и радостен. Они не понимают, что такое смерть. Они не знают, что такое зло. Твои дети уже начали понимать, что мир — это не всегда приятное место. Не думаю, что будет плохо, если ты позволишь им понять, что тебе тоже бывает страшно, — сказал он.
— Страх — человеческое чувство. Эй, ребята, вот что вы узнаете, когда вырастите: мир сошел с ума.
Фрэнни допил свое вино и отставил бокал.
— Хватит хмурых мыслей, бука-злюка. Я налью еще вина, и мы поговорим о том, что я люблю больше всего на свете: обо мне! В следующем году я собираюсь закатить грандиозную вечеринку в свой сороковой день рождения. Будет карнавал. Я назову его Фрэннивал!
Несмотря на усталость, Энн улыбнулась.
— Я люблю тебя, Фрэнсис.
Он улыбнулся, как ангел:
— Не ты одна.
Первая игра серии за звание чемпиона Национальной лиги 1985 года. «Сент-Луис кардиналс» против самой лучшей бейсбольной команды на свете — «Лос-Анджелес доджерс».
За день до этого Томми думал, как будет здорово усесться с отцом в общей комнате, смотреть игру, есть хот-доги и попкорн и пить содовую (строго запрещенную его матерью). По средам она обычно пропадала на заседаниях какого-нибудь из многочисленных благотворительных обществ, в которых состояла.
И вот игра была в самом разгаре, и Томми мечтал забыться, увлечься и болеть за свою команду, но никак не получалось чувствовать себя так, как ему хотелось бы. Он сидел на диване, утонув в своей огромной фанатской футболке «Доджеров», а его карточка команды лежала на столе рядом с сувенирным доджеровским карандашом. Подавал Фернандо Валенса. «Доджеры» поднялись на одно место в шестерке лучших.
Его отец сидел в конце дивана, читая газеты во время перерыва на рекламу. «Лос-Анджелес таймс», «Санта-Барбара ньюс-пресс», «Оук-Нолл индепендент». Время от времени он поглядывал на сына.
— О чем задумался, приятель?
Томми пожал плечами.
— Есть хочешь? Я могу приготовить попкорн прямо сейчас.
Томми покачал головой. Он взглянул на газету, которую отец отложил на кофейный столик. В ней была фотография с места преступления: два дерева, обтянутые желтой лентой, и полицейские, нагнувшиеся над землей. Заголовок гласил: «Убийство в парке». А под ним подзаголовок: «Ужасная находка детей».
— Я только проверяю, чтобы никто из них не напечатал ваших с ребятами имен, — сказал отец.
Томми ничего не ответил. Он не хотел, чтобы его имя напечатали в газетах. В отличие от Вэнди он хотел, чтобы это все забылось как можно быстрее.
— Пап, а что такое сериальный убийца? — спросил он. — Разве такие бывают?
— Не сериальный, не от слова «телесериал», — сказал отец. — Серийный, то есть делающий что-то повторно. Серийные убийцы — те, которые убивают несколько человек.
— А зачем они убивают? Они злятся на тех, кого убивают? Или просто сумасшедшие?
Отец обдумал свой ответ, прежде чем произнести его вслух.
— Не думаю, что люди знают, почему кто-то становится убийцей. Тут все очень сложно. Но тебе не нужно беспокоиться об этом, Томми.
— Откуда ты знаешь? А что, если преступник видел нас и теперь тоже хочет убить?
— Этого не случится, — пообещал отец. — Я не позволю, чтобы это произошло. И мисс Наварре не позволит. Детектив Мендес не позволит, чтобы это произошло. Не переживай, сынок. Ты в безопасности. Мы все защитим тебя. Понимаешь?
Томми не ответил, потому что не хотел говорить неправду. Вместо этого он ближе придвинулся к отцу и притворился, что теперь чувствует себя в безопасности, когда «Доджеры» вновь взялись за биты.
Позже, тем же вечером в нескольких кварталах от дома Томми Вэнди сидела под покрывалом с включенным фонариком, подсвечивая свою импровизированную палатку и что-то записывая.
Она сказала Томми, что хочет записать их историю и продать ее в Голливуд. Может, они даже сами будут играть в кино. Ей нравилась идея быть актрисой, но журналистом ей бы понравилось быть больше. А Томми только сказал, что история будет маленькой.
— А вот и нет, — возразила Вэнди. После обеда они с ней сидели на улице на солнышке, и она делала свои записи. — Обнаружение мертвого человека — только первая сцена. Теперь нам еще предстоит узнать, кто такая эта мертвая женщина, кто ее убил и почему.
— Это работа детектива, — заметил он. — Мне теперь даже не разрешают играть на улице.
Вэнди состроила недовольную физиономию.
— Твоя мама не может следить за тобой все время. Она же работает. Мы должны вернуться в чащу.
— Нет, не должны.
— Ну где твоя жажда приключений?
— Ограничена до особого распоряжения.
— Не будь таким трусом, — раздраженно сказала Вэнди. — Через пару дней наши родители обо всем позабудут. Обещай, что пойдешь со мной в чащу.
Томми испуганно посмотрел на нее, что бывало нередко. Но в конце концов он всегда сдавался.
Она захлопала ресницами, как делала ее мама, когда хотела получить что-нибудь от отца.
— Ну же, Томми. Ты сказал, что защитишь меня. Ты просто посмотришь, чтобы та собака не появилась снова.
— Или убийца, — сказал он.
— Да, тогда получилась бы отличная сцена для фильма!
Она записала это теперь, когда сидела под покрывалом. Они с Томми в чаще, осторожно пробираются к тому месту, где было зарыто тело. Уже почти стемнело. Может быть, даже громыхает гром, и полыхает молния. Это для эффекта. А убийца тоже крадется по чаще, следя за ними. И как только они с Томми подходят к огромному дереву, сверкает молния, и появляется он! Возникает над ними с безобразным лицом, глазами, чуть не вылезающими из орбит, а руки, словно клещи, хватают их. Их сердца бешено бьются, когда они отпрыгивают и визжат от страха.
Слезы наполнили глаза Вэнди, она откинула покрывало и отбросила ручку и блокнот. Боже! Боже! Боже! А что, если так и случится?
Вэнди выскочила из кровати, вылетела из комнаты и бросилась вниз по лестнице, крича:
— Мама!
В другом доме в другой части города Коди Роч тоже не спал. Ему не нравилось просыпаться посреди ночи, когда мама спала, а папа был на работе. Он всегда слышал какой-то шум в доме. Скрип половиц. Шаги в коридоре. Он задерживал дыхание и прислушивался до тех пор, пока единственным, что он слышал, не оставался его собственный пульс, отдававшийся в ушах.
Он сел в кровати, закрывшись покрывалом до подбородка. Дрожал как сумасшедший. Дэннис назвал бы его трусом.
Дэннис видел трупы в чаще. Коди подумал, что они бегали там и играли в коммандос, наступая на трупы. Он подумал, что больше никогда не сможет заснуть, потому что ему снились кошмары, как он бежит через чащу, а из земли вылезает рука и хватает его за лодыжку. А потом все мертвецы поднимаются из могил, словно зомби, полусгнившие, с глазами, выпадающими из глазниц. Он бежит к Дэннису, ища помощи, но Дэннис тоже превратился в зомби и теперь охотится за ним.
«Не волнуйся о Дэннисе», — сказала мисс Наварре.
Мисс Наварре хорошая. Коди очень ценил, что она приехала только за тем, чтобы проведать его. Такого еще никогда не случалось в его жизни — никто из взрослых не приходил, чтобы просто проведать его, даже когда он не попадал в неприятности.
Но мисс Наварре не слишком хорошо знала Дэнниса. Она не знала, о чем Дэннис любил говорить, например, о том, как он будет делать плохие вещи с девочками. И она не знала, что временами Дэннис начинал злиться на него ни с того ни с сего. Если бы мисс Наварре узнала все это о Дэннисе, подумал Коди, она бы тоже испугалась. И тоже, наверное, не смогла бы заснуть.
Дэннис не хотел спать. Он хотел ударить кого-нибудь, пнуть. На ум пришла мисс Наварре. Тупая сука. Это из-за нее отец пришел к нему с ремнем. Вот занималась бы своим делом — так нет же, ей надо было явиться в их дом, чтобы лично сказать родителям, что его не было в школе.
Его спина и задница до сих пор горели огнем в тех местах, где его лупил отец за то, что он прогулял уроки. Дэннис лежал на животе, потому что не мог лежать иначе. Он сел на колени, чувствуя, как гнев бьется внутри него, словно дикое животное. Он не знал, что делать с ним, поэтому принялся лупцевать подушку обеими руками, снова, и снова, и снова.
Он представил, что подушка — это лицо мисс Наварре, и он бьет и бьет ее до тех пор, пока оно не превращается в кровавое месиво.
Тупая сука. Долбанная стерва.
Ненависть переполнила его, и он ударил подушку еще несколько раз, пока руки не устали, и слезы не хлынули из его глаз и покатились полипу.
Однажды он покажет им всем. Никто не посмеет наказывать его, заставлять краснеть или говорить, что он бездарь. Это он будет наказывать всех. Они все будут бояться его.
Дэннис слез с кровати, сел на пол и засунул руку под кровать, чтобы достать то, что хотел. Фонарик, который он украл из строительного магазина. Взяв его, он пошел к своему шкафу, освещая путь желтым лучом, порылся среди кучи грязной одежды и нашел старую коробку из-под сигар, которую хранил там.
Гордость наполнила его, когда он достал ее. Никто не видел, как он взял эту штуку. Никто не заметил, как он положил эту штуку себе в карман. Повсюду сновали копы, и никто его не поймал.
Он поднес коробочку к окну и поставил ее на стул. Все еще держа фонарик в одной руке, открыл крышку и заглянул внутрь.
Именно в этой коробке Дэннис хранил свои сокровища: перочинный ножик, сигареты, которые своровал у матери, зажигалку, сушеную голову гремучей змеи, которую, как он видел, убил садовник, и его новое, самое ценное приобретение.
Оно было мягкое и уже начало вонять, но это только добавляло трепета. Так пахнет труп, когда его закапывают в землю, и он лежит там. Думая об этом, Дэннис получал наслаждение.
Он улыбнулся, осторожно доставая свое сокровище из коробки и поднося к свету.
Отрезанный палец мертвой женщины.
Карли Викерс лежала в абсолютной темноте, в абсолютной тишине, испытывая абсолютную боль и абсолютный ужас.
Большинство людей на самом деле никогда не испытывали настоящего ужаса. Чтобы описать его, еще не придумали слов. Это словно очень яркий свет и самый высокий пронзительный звук, объединенные вместе, чтобы истязать каждую клеточку мозга и нервной системы. Но даже это не самое подходящее описание.
Она мало что помнила о своем похищении — сначала перед ней мелькнуло какое-то знакомое лицо, но сейчас она не могла вспомнить, кто это был; затем приступ паники, словно внутри взорвалась бомба, потом — ничего. То, что было после, походило и на абсурд, и на реальность одновременно.
Она не знала, где в следующий раз почувствует боль, и кто ее причиняет. Она не имела представления о времени, о том, что сейчас — день или ночь. Не всегда могла понять, где верх, а где низ. Иногда ей казалось, что она летит, но потом она понимала, что лежит на поверхности. Она ничего не видела. Она ничего не слышала. Она не могла говорить, потому что не могла открыть рот.
Она не знала, как долго пробыла в этом месте, и что это за место. Здесь было холодно. То, на чем она лежала, было твердым. Ей было слишком больно, чтобы испытывать голод. Время от времени в маленький зазор между ее губами вставляли соломинку, через которую подавали воду, чтобы жизнь в ней не угасла совсем.
Страх накатывал на нее волнами, огромными волнами, которые захлестывали ее так, что ей приходилось бороться с собой, чтобы дышать, сопротивляться, не оставляя попыток выбраться из своих пут. Она не знала, откуда приходит ее мучитель, что собирается с ней сделать, когда уйдет. Из-за того, что она не могла ни слышать его, ни видеть, единственным опознавательным знаком его присутствия была та боль, которую он причинял ей.
Когда страх изнурял ее, она начинала думать о работе, на которую устроилась. Сообщили ли оттуда, что она не явилась? Приходил ли кто-нибудь в коттедж, чтобы проведать ее? Начала ли ее мать беспокоиться из-за того, что от нее нет ни слуху ни духу с воскресенья? Заботится ли кто-нибудь о Петаль?
Потом она начинала плакать, но ее глаза не производили слез, и если они появлялись, то она не могла открыть веки, чтобы смахнуть их. Она чувствовала, что рыдания сотрясают ее, но если какой-то звук и исходил, она его не слышала.
Почему кто-то решил сотворить с ней такое?
Раньше, прежде чем она лишилась слуха, она слышала, как неподалеку пытается выбраться из своих веревок какая-то женщина, потом — пронзительный крик, от которого кровь едва не застыла в жилах, и который вонзился в нее, словно острый нож. Но это было уже давно. Она никак не могла убедиться, здесь ли еще женщина. Ей казалось, что нет. Ей было одиноко.
В этом-то и было самое страшное: в изоляции, в том, что она оказалась замкнута внутри собственного тела, внутри собственного разума.
Она молилась, чтобы в следующий раз мучитель убил ее.
Он сидел на табуретке около металлического стола и смотрел на свою жертву, думая о том, какие мысли приходят сейчас ей в голову. В уме ли она? Не пытается ли понять, кем может быть ее истязатель?
Это его другая жизнь, его отдушина от так называемого нормального мира, где на него постоянно давят, где на него сыплются запросы, где разные люди со своими ожиданиями и представлениями о том, кто он есть и кем должен быть, требуют от него полной самоотдачи, всего его времени и энергии. Муж, отец, профессионал, почетный гражданин.
Находясь рядом с жертвой, он контролировал ситуацию, мог дать волю темной стороне своего «я».
Ему нравилось, что его жертва не знает и никогда не догадается о том, кто он такой. Она была в полной уверенности, что ему можно доверять, что он заслуживает уважения. Уважение приобретало совершенно новый смысл в свете его полного контроля над ней.
Полного контроля. Абсолютной власти.
Острейшего трепета.
Мендес и Хикс осмотрели дом Карли Викерс, стремясь увидеть его нетронутым, таким, каким она его оставила. Это было маленькое уютное местечко, в котором царил полнейший порядок. Они внимательно исследовали содержимое всех ящиков и шкафов, ища что-нибудь, что доказывало бы ее связь с мужчиной или с прошлым дружком, придурком из Сими-Вэлли.
Она вычеркнула Грега Ашера из записной книжки. Если и поддерживала с ним связь, то инициатива исходила не с ее стороны. Мендес показал книжку Джейн Томас.
— Я же говорила вам, что она с ним порвала, — сказала она.
— Люди не всегда бывают такими сильными, какими бы нам хотелось, мэм, — ответил он. — Это входит в мою работу.
— Крушение иллюзий?
— Иногда. И постоянное недоверие.
Он бы предпочел, чтобы ее здесь не было. Он знал, что она слишком переживала и чувствовала себя оскверненной вместе со своей клиенткой, наблюдая, как они роются в вещах Карли Викерс.
Так чувствовал себя он, когда был подростком, а копы пришли обыскивать его дом, — оскверненным. Они искали доказательства против его старшего брата, члена банды, обвиняемого в торговле наркотиками. Они прошлись по всему дому, словно торнадо, не проявляя совершенно никакого уважения к личным вещам и чувствам. Он помнил, как плакала его мать, когда они перерывали комод, трогали ее вещи, нижнее белье, сувениры.
С тех пор он никогда не забывал об этом, отправляясь на обыски и в дома жертв, и в дома преступников. Даже толика уважения имеет большое значение.
Хикс снял покрывало и отдернул одеяло. Мендес выключил лампу, а потом подошел к простыне с инфракрасным прожектором в поисках следов выделений, особенно спермы, которые флуоресцируют при таком освещении. Ничего.
— Она ни с кем не встречается, — сказала Джейн Томас. — Она была полностью сосредоточена на том, чтобы вернуть свою жизнь в нормальное русло.
— У нее всегда такой порядок? — поинтересовался Хикс.
— В центре был всегда. Она с уважением относится к возможностям, которые ей предоставляют.
— Вы не знаете, есть ли у нее близкие друзья? — спросил Мендес. — Может быть, другие женщины из центра? Кто-то, кому она могла рассказать, что кто-нибудь нравится ей или, наоборот, докучает?
— Может быть, Брэнди Хенсон. Я часто видела их вместе.
Именно поэтому он позволил Джейн Томас присутствовать. Она знала Карли Викерс, знала ее жизнь, ее друзей. Был шанс, что, если в этом месте что-то не так, это тут же бросится ей в глаза.
К сожалению, когда они прочесывали этот маленький дом, ничего особенного ей в глаза не бросилось. Мендес открыл дверь и жестом пригласил войти членов криминалистической бригады.
— Они попробуют найти отпечатки пальцев, — сказал он, открывая заднюю дверь для Томас. — Здесь будет беспорядок. Но если кто-то еще побывал в доме, мы узнаем об этом. Если отпечатки совпадут с отпечатками какого-нибудь уже известного нам преступника, мы будем знать, в каком направлении двигаться.
Конечно, могут пройти месяцы, прежде чем они узнают, куда двигаться. Но об этом он говорить не стал. Сравнение еле заметных отпечатков было сродни поиску иголки в стогу сена, и процесс этот целиком и полностью зависел от меткости глаза того специалиста, который его проводил. Когда-нибудь вся эта система будет автоматизирована, и отпечатки пальцев преступников занесут в национальную базу данных, получить доступ к которой можно будет в любой момент. Но те отпечатки, которые брали сегодня, помогут мало, по крайней мере до тех пор, пока у них в руках не окажется предполагаемый преступник, с отпечатками которого их можно будет сравнить — не самый утешительный сценарий для Карли Викерс, если она уже похищена.
— Делайте все, что нужно.
— Мы бы хотели получить записи телефонных переговоров. Телефон оформлен на ее имя?
— Нет. Телефон оформлен на имя центра и имеет код центра. Так обстоит дело со всем имуществом, которым мы владеем. Ни один из наших номеров не внесен в телефонный справочник. — Она грустно улыбнулась, глядя на улицу, словно бы видела идущую там Карли Викерс. — Мы принимаем все меры предосторожности, чтобы женщины были в безопасности. Все счета поступают в центр и лежат в папке. Но Карли недавно въехала в этот дом. Мы еще не получили счет.
— Запросим детализацию напрямую из телефонной компании.
— А почему не предпринимается никаких действий по ее поиску и спасению? — спросила она. — Почему ее не ищут?
— Задайте этот вопрос шерифу Диксону, мэм, — отвертелся Мендес.
Он был рад, что удалось увильнуть от ответа, хотя и знал его. Диксон ничего не предпринимал потому, что просто не знал, с чего начинать. Они понятия не имели, куда подевалась Карли Викерс, куда она могла бы уехать или куда ее увезли. Раз ее машины не было на месте, то с заявлением Джейн Томас или без него они все равно рассматривали возможность того, что она уехала самостоятельно. Получила угрозу от бывшего дружка, запаниковала и была такова.
— Будь она двенадцатилетней дочкой какого-нибудь профессора, он бы уже национальную гвардию на ноги поднял, — рассерженно сказала она.
— По-моему, сегодня утром вызывали вертолет, — сказал Мендес. — Будут искать ее машину и машину Лизы Уорвик.
Тело — тоже, но об этом он умолчал.
— Сегодня вечером фото мисс Викерс напечатают в каждой газете и покажут по всем новостным каналам Калифорнии. Если кто-нибудь видел ее, мы начнем поиск.
Солнце оранжевым шаром висело в десяти футах над горизонтом, высоко, однако прогреть сырой и холодный осенний воздух было не в состоянии. Мендес обрадовался, что надел пиджак. Джейн Томас была укутана в вязаный свитер цвета болотного мха, подходящего к ее глазам — если не принимать во внимание красноту после нескольких часов рыданий.
Он сочувствовал ей. Обнаружить того, кого ты знаешь, убитым, ужасно. А узнать, что знакомый тебе человек пропал и с большой вероятностью может стать следующей жертвой… Он даже представить этого не мог.
Задний двор коттеджа был огорожен забором, чтобы не убежал питбуль, который жался к Джейн Томас, порыкивая глубоким гортанным голосом. Это было не столько рычание, сколько возглас недовольства. Собака села и прислонилась к ногам Джейн Томас, скорбно глядя на нее.
— Это Петаль? — спросил Мендес.
— Да. Я брала ее на ночь к себе. Без Карли она пропадет.
Он взял свой «Полароид» и сделал снимок собаки. Позже он покажет его Энн Наварре и ее ученикам — вдруг они узнают в ней ту собаку, которую видели в чаще.
Может быть, в поисках хозяйки собака перепрыгнула через забор и наткнулась на тело Лизы Уорвик. Копы из сериалов дали бы ей понюхать кусочек одежды Карли Викерс, собака бы залаяла и сорвалась с места, а потом привела бы их к своей владелице, томящейся в логове какого-нибудь безумца.
Но они были не в сериале, к сожалению, а Мендес никогда не слышал, чтобы питбулей использовали в качестве ищеек.
— Полиция опросит соседей, — сказал он. — Может, кто-то видел, как она выходила из дома, или кого-нибудь рядом с ней, или как кто-нибудь приходил в дом. То, что ее машины нет на месте, наводит на мысль, что она раньше могла встречать своего похитителя, — продолжил он. — Нам понадобится список всех известных вам людей, с которыми она виделась в четверг.
— Я могу вам перечислить по памяти, — ответила она. — Она была в центре. Встречалась с сотрудниками. В «Спайс-салоне» ей сделали прическу и маникюр. Отбелили зубы.
— У какого дантиста? — спросил Мендес, доставая записную книжку и карандаш.
— Либо у доктора Пратта, либо у доктора Крейна. Они оба оказывают услуги центру.
Петаль поднялась и предупредительно зарычала. Открылась задняя дверь, и во двор вышел Фрэнк Фарман.
— У меня тут две бригады уже в двери ломятся, — сказал он. Потом посмотрел на Джейн Томас. — Вы бы пристегнули собачку, мэм. Опасное животное.
Джейн Томас взяла собаку за розовый ошейник.
— Только для тех, кого она на дух не переносит.
Фарман нахмурился.
— Спасибо, Фрэнк, — сказал Мендес. — Пошли одну бригаду к Уорвик. Там соседей надо тоже опрашивать. Мы с Хиксом поедем туда.
— Они уже там.
— Отлично. Спасибо.
Фарман бросил еще один неодобрительный взгляд в сторону рычащей собаки и ушел в дом.
Петаль, бурча, устроилась у ног Джейн. Томас похлопала ее по большой голове.
— Хорошая девочка Петаль.
Мендес вскинул брови.
— Вы знакомы с Фрэнком?
— С его женой, Шэрон. Она работает секретарем в «Квин, Морган и компания», куда должна была прийти Карли. По моему мнению, ее муж представляет собой высокомерного осла-женоненавистника.
Он решил пропустить эту ремарку мимо ушей. То, что Фрэнк шовинист, не было новостью. Фарман принадлежал еще к старой школе и вовсю протестовал против женщин-полицейских. И был не одинок в своем мнении. В течение многих лет эта профессия считалась традиционно мужской. И мужчины стремились сохранить все как есть.
Он оставил Джейн Томас с Петаль и проехал с Биллом Хиксом примерно милю, отправившись на другой конец города, в дом Лизы Уорвик, на их второй за день обыск.
По адресу, который им дали в больнице «Мерси дженерал», оказался таунхаус, располагавшийся в нескольких кварталах от больницы в одном направлении и от колледжа — в другом. Их встречал домовладелец.
— Не могу поверить, что ребятишки нашли в парке Лизу.
Дональд Кент, профессор экономики, был опрятным изысканным джентльменом, с эспаньолкой в стиле полковника Сандерса и желтым галстуком в синюю полоску, завязанным у самого горла застегнутой на все пуговицы рубашки.
— Как хорошо вы знали мисс Уорвик? — спросил Хикс.
— Достаточно, чтобы поздороваться и поговорить ни о чем. — У него был хорошо поставленный голос, который вполне подошел бы для работы на радио. — Очень милая молодая женщина. Никаких неприятностей. Всегда вносит плату — вносила — заранее, представьте. Она рассказывала, что у нее есть родственники в Сакраменто.
— Мы с ними связались, — сказал Мендес. — Они приедут сегодня. Если вдруг свяжутся с вами, скажите им, что войти сюда они не смогут до тех пор, пока мы не завершим расследование. Место будет опечатано.
Кенту, по всей видимости, не понравилось то, что он услышал.
— Очень им сочувствую. Мне кажется, если бы я потерял кого-нибудь внезапно, то я бы хотел хотя бы побывать в том месте, где жил этот человек.
— Думаю, что при данных обстоятельствах для них в этом мало приятного, — сказал Мендес.
— Как она умерла?
— Мы не имеем права это разглашать.
— А вы не знаете, мисс Уорвик встречалась с кем-нибудь, была ли у нее компания? — спросил Хикс.
Профессор покачал головой.
— Я нечасто видел ее. Я живу в другом здании в следующем квартале. Кроме того, о своей личной жизни она не распространялась, а я не спрашивал. — Он бросил взгляд на часы. — Если я вам больше не пригожусь, джентльмены, мне нужно идти на факультет.
Мендес поблагодарил его и отпустил.
— Насколько легче нам было бы работать, будь наши потерпевшие шумными, назойливыми личностями, которые повсюду трубили бы о своей сексуальной жизни, — заметил Хикс, изучая содержимое книжной полки Лизы Уорвик в гостиной. — Как моя сестра, например. Каждый, кто хоть раз побывал рядом с ней на расстоянии слышимости, досконально знает обо всех, с кем она спала.
Мендес усмехнулся. Высокий, поджарый, рыжеволосый Хикс был заводилой в свободное от работы время. С ним было легко общаться и вести расследование. С другими в управлении дело обстояло по-иному. Некоторые из тех, кто уже долго работал там, негодовали, что Мендес — протеже Диксона. А Хиксу было все равно — главное, довести расследование до конца. Они неплохо работали вместе.
— Хорошо, что я не один из них, — сказал Мендес, заглядывая в ящик серванта.
— Ты не подойдешь под ее низкие стандарты, — сказал Хикс в ответ. — У тебя есть работа и зубы все свои.
Некоторое время они продолжали поиски молча и вовсе не тяготясь тишиной, пока Хикс не вернулся на исходную точку.
— У нас две потерпевшие, которые никогда не делали никому ничего плохого.
— Уверен, это не простое совпадение, — заметил Мендес. — Как не простое совпадение и то, что обе имели отношение к Томасовскому центру. Думаю, их выбрали неспроста, ты как считаешь?
— Угу. Какова статистика? Большинство жертв убийств знали своих убийц. Ведь когда ты видишь, что к тебе пришел родственник, ты же не тянешься за ножом, правильно?
— Да, интересно, — сказал Мендес, заходя в крошечную кухню, которая была отделена от обеденной зоны небольшой стойкой. — Эта девушка могла видеть его? Или он схватил ее сзади и первым делом залил клей в глаза?
— Если он заклеивает им глаза, чтобы они его не увидели, какой в этом смысл? Если он знает, что собирается их убить — а именно это он и намеревается сделать, — зачем утруждать себя?
— Думаю, он поступает так не из практических соображений.
Когда они ходили по дому, им казалось, что свою личную жизнь Лиза Уорвик прятала даже от себя самой. Они не нашли ни дневника, ни записной книжки. Свою поездку она запланировала в ежедневнике, лежавшем на обеденном столе, но не сделала никаких записей о том, с кем отправится.
— Даже скромные девушки рисуют сердечки в календариках, — сказал Хикс, пролистывая ежедневник. — А тут ничего.
Единственной фотографией, на которой она была запечатлена вместе с мужчиной, оказался снимок с родителями по случаю окончания школы медсестер.
Мендес стоял в центре гостиной и пытался проникнуться окружающим пространством. Лиза Уорвик не была такой чистюлей, как Карли Викерс. У нее царил беспорядок, но организованный: кипа журналов на пуфике, стопка книг — на столе, книга по вязанию — на полу рядом с диваном. Нигде не было видно признаков борьбы или что в доме побывали непрошеные гости.
— Наверняка кто-то что-то видел, — сказал Хикс. — Только надо найти его.
С другой стороны, Мендес припомнил, что Банди, например, похитил двух своих жертв средь бела дня в парке у озера — одну чуть ли не из-под носа у ее подружек, — и никто не заметил ничего экстраординарного.
В мгновение ока женщина могла быть похищена, увлечена в зловещую параллельную реальность, где существование сводилось к невыразимой пытке и невыносимой боли, в мир, лежащий за гранью самых мрачных представлений, невидимый никем, кроме убийцы и его жертвы.
Они поднялись вверх по лестнице, где на втором этаже располагались две спальни и ванная. Одна из спален — меньшая — была нетронута. В ванной комнате кто-то оставил полотенце на полу рядом с ванной. На туалетном столике лежали косметика и дизайнерские украшения. Девушка к чему-то готовилась.
В другой спальне постель была разобрана. На стуле лежала одежда. На ночном столике стояло фото. Лиза Уорвик с небольшой группой людей, среди которых была и Джейн Томас. Три женщины и привлекательный мужчина тридцати лет, все одеты по-деловому, каждый с бокалом шампанского в руке.
Торжество, подумал Мендес. Радостный момент. Однако в этом фото он не разглядел ничего такого, из-за чего женщина решила бы держать его на своем ночном столике. Кроме одного: того, как Лиза Уорвик смотрела на мужчину, стоявшего слева от нее.
— Даю десять баксов, что у нее был роман с этим парнем, — сказал он. — Гляди, как она на него смотрит.
— Даю десять баксов, что он женат, — сказал Хикс. — Гляди, как он старается на нее не смотреть.
— Как будто от этого зависит его жизнь.
— Или половина всего, что у него есть.
Они выключили свет и повторили тест с инфракрасным излучением, который безуспешно проводили в доме Карли Викерс. На сей раз, когда Мендес навел излучение на простыню, маленькие капельки засияли, словно звезды. Их было немного, но достаточно, чтобы заподозрить любовную историю, происходившую в постели. Капли семени здесь и там — возможно, пролились после снятия презерватива или орального секса.
— Похоже, у нас есть подозреваемый, — констатировал Мендес. — Прихватим фотографию и узнаем, кто это такой.
С одной стороны, он хотел бы никогда не проснуться. Винс не мог решить — это пострадавшая часть его мозга не хотела просыпаться или другая, которая не хотела просыпаться, чтобы не поддаваться воздействию последствий пули, застрявшей в голове.
Доктора, специалисты и нейрохирурги, с которыми он общался на протяжении нескольких месяцев с тех пор, как его подстрелили, были поражены, что он вообще выжил. В мире таких можно по пальцам пересчитать, и один случай не похож на другой, в зависимости оттого, какая часть мозга повреждена.
Врачи не имели понятия, что будет дальше. Они извлекли столько осколков, сколько смогли, но самая большая часть двадцать второго калибра попала туда, куда им и близко не подобраться. Слишком высока была вероятность причинения тяжкого вреда мозгу. Но, с другой стороны, никто не мог сказать ему, какие последствия могут быть из-за пули, оставшейся в его голове.
Ведь за эти последствия на них в суд не подашь, и они это знали.
Так что он представлял собой ходячий научный проект, ситуационное исследование, урода в медицинском цирке, статью в «Медицинском журнале Новой Англии».
Произошедшее влияло на него по-разному. Иногда ему казалось, что его слух и обоняние обостряются. Иногда во рту ощущался металлический привкус. Почти каждый день у него была такая головная боль, что могла бы убить осла.
В первые недели после ранения он пережил ужас афазии, расстройства, из-за которого не мог сочетать слова и составлять из них осмысленные предложения.
Иногда обнаруживал у себя расстройство контроля над побуждениями, но не знал, было ли это из-за повреждения лобной доли головного мозга или результатом полного осознания того, что он смертен. Он был ходячим вторым шансом. Он не мог отвергать представлявшиеся возможности или откладывать дела назавтра, которого могло не быть.
Из-за травмы у него не было сил даже для того, чтобы сделать самые простые вещи. Теперь, несколько месяцев спустя, он сумел это преодолеть, однако работоспособность все еще оставалась под вопросом.
К тому моменту как Мендес высадил его у отеля, он настолько ослаб, что сил едва хватило, чтобы залезть в душ и смыть с себя запах морга. Глубоко вдыхая аромат кофе и мыла в ванной, он протер краешек зеркала и провел свой ежедневный осмотр.
Бывало хуже. Бывало лучше. Будь он женщиной, можно было бы исправить положение косметикой.
— Ох, и страшная из тебя получилась бы тетка, Винс, — сказал он, найдя в этом повод для улыбки.
Он взял на заметку, что надо сходить в солярий, чтобы немного убрать серость с лица. Как-никак он в Калифорнии. Калифорнийцы любят свой загар. Он не сомневался, что будет чувствовать себя идиотом, но если благодаря этому люди при виде него перестанут думать, что он одной ногой в могиле, на это стоило пойти.
Горничная принесла блюдо с пирожными и тостами. Он ел, чтобы в желудке было что-нибудь до того, как туда попадет первая порция таблеток. Коричневые пузырьки с таблетками выстроились на комоде. Обезболивающие, противосудорожные, против тошноты, антидепрессанты, чтобы подавить паранойю, которая порой возникала из-за давления на какую-то важную часть мозга, которая, он забыл, как называется.
Хотя эти он пока не пил. До сих пор ему удавалось подавлять беспокойство самому. Он посмотрел на пузырек и подумал, так ли он ему нужен, насколько разумно принимать эти таблетки.
Запихивая в себя пищу, он слушал запись своего разговора в машине, сделанную накануне. Мендес вводил его в курс. Три возможные жертвы и одна пропавшая без вести. Он делал записи, пока слушал, и принялся размышлять над ними, когда кассета кончилась. Изучил полароидные снимки, которые сделал на вскрытии, и его внимание особенно привлекли разрезы, которые, казалось, были намеренно симметрично нанесены на конечностях — если вертикальный разрез имелся на одной руке, то в том же месте точно такой же разрез был и на другой. То же самое с ногами.
Он вытащил листок бумаги из своего портфеля, на котором были нанесены очертания женской фигуры со спины и спереди, и внес туда отметины на теле Лизы Уорвик. Он отправит эту форму по факсу в Квонтико, чтобы выяснить, не натыкался ли кто-нибудь из ОПР на такой рисунок раньше.
Утром он отправится в офис шерифа и изучит особенности всех трех дел, особенно обратив внимание на то, нет ли у них на телах похожих отметин, а потом начнет серьезную работу по профилированию.
Хотя некоторые хорошие идеи у него уже возникли. На своем веку он достаточно расследовал таких дел и допрашивал убийц, поэтому в голове сложился перечень контрольных вопросов. В мире было, наверное, еще девять специалистов помимо него, которые знали, как думает убийца, так же хорошо, как он. Могучая кучка. Слишком маленькая по сравнению с вечно растущей стаей серийных хищников.
Он поднял трубку и позвонил в офис шерифа:
— Детектива Мендеса, пожалуйста.
— Что ты знаешь сегодня, чего не знал вчера?
— Немного, — ответил Мендес.
— Немного? — повторил Винс. — А чем ты занимался все утро? В гольф играл? Почему меня не позвали?
— Мы обыскали дом пропавшей девушки, Карли Викерс, и не нашли ничего существенного.
— Ничего существенного для вас.
Мендес понял, куда он клонит.
— Никаких признаков вторжения. Никаких признаков борьбы. Никаких признаков того, что у нее был мужчина. Пока что мы не нашли никого, кто бы видел хоть что-нибудь.
— И о чем это свидетельствует?
— Он действует осторожно.
Они сидели в уютном белом конференц-зале с огромными окнами, выходившими на раскидистые дубы и зеленый газон. Красиво.
— Это выбьет почву из-под ног у всех в подвале Квонтико, — сказал он, поднимаясь со стула и подходя к окну.
— Вы работаете в подвале? — спросил детектив Хикс.
— Упрятаны глубже, чем мертвецы, — ответил он. — Думаю, Бюро уже пора печатать эту фразу на футболках и продавать. Отдел психоанализа тогда мог бы стать популярным.
— Ну да, — усмехнулся Мендес. — Ребята из психологического анализа могли бы стать новой «Полицией Майами, отдел нравов».
Винс улыбнулся и пожал плечами.
— И справились бы лучше Дона Джонсона. Что там с твоей потерпевшей? — спросил он.
— Ее коллега полагает, что у Лизы Уорвик был роман, но она никому не открывалась на этот счет, — сказал Мендес. — На ее простыне мы обнаружили следы спермы, а еще фотографию, которая может или не может привести нас к тому парню, который их там оставил.
— А соседи ничего не сказали о ее дружке?
— Пока нет, — сказал Хикс. — Она жила в таунхаусе, но ее сосед никогда не видел и не слышал, чтобы за стенкой что-то происходило.
— Она была разборчива, — сказал Винс.
— Или скрытна, — предположил Хикс. — Парень может быть женат.
— Парень может быть убийцей.
Он подошел к длинной доске, которая занимала почти всю стену.
— Вот как надо делать профилирование, ребятки.
Он взял кусок мела и написал: «1. Основы профилирования». Потом принялся писать дальше, озвучивая все, что написал.
— А: что вы нашли на месте преступления? Физические улики, характер улик, положение тела, оружие.
— У нас нет места преступления, — заметил Хикс. — У нас только место захоронения.
— То же самое относится к местам захоронений, — сказал Винс. — А тот факт, что у вас нет места преступления, говорит о многом. К этому мы еще вернемся. В: виктимология. Это у вас есть. Возраст жертвы, род занятий, история жизни, состав семьи, где ее видели в последний раз. С: криминалистическая информация. Причина смерти, ранения — получены до или после смерти, — сексуальные акты, отчет о вскрытии, данные из лаборатории. По двум жертвам у вас все это имеется, по Уорвик есть результаты вскрытия. Так?
Оба детектива кивнули. Шериф Диксон сидел с каменным лицом во главе стола, решив, что это надо просто вытерпеть.
— D: ваш первичный полицейский отчет. Е: фотографии жертв, места преступления или места захоронения.
— Фотографии у нас есть, — сказал Хикс.
— Вешайте их на стену. Так, а под фотографиями мне нужен длинный стол, чтобы разложить копии всех документов.
Пока Хикс у пробковой доски готовил место под фотографии, Винс переместился на свободный участок доски и написал: «2. Модели принятия решений. Тип и стиль убийства, изначальные намерения, риск жертвы, риск убийцы, эскалация, время преступления, факторы местонахождения».
— Вы уже наблюдали эскалацию в плане риска у своего убийцы, — сказал он. — Первая жертва — две первые жертвы — были захоронены в отдалении. Место преступления в случае Лизы Уорвик было прямо в городе, где риск быть замеченным возрастает. Какую выгоду от этого надеялся извлечь убийца?
— Чем больше риска, тем больше кайфа, — сказал Мендес.
— Внимание общества, — предположил Хикс.
— Нагнать страху на город, — сказал Диксон. — Тут все дело в ощущении власти. Он может делать, что хочет. Мы не способны его остановить.
— Все вышеперечисленное, — сказал Винс. — Не заметили ли вы эскалации насилия в убийствах?
— Джули Паулсон и Лиза Уорвик умерли от удушения, — сказал Мендес. — Обеих пытали. Обеим наносили разрезы. Глаза и рты заклеены. Второе тело слишком сильно разложилось, и сделать снимки было невозможно.
— До убийства Джули Паулсон были ли еще случаи убийства на сексуальной почве?
— Ничего похожего, — ответил Диксон. — За прошлый год было шесть случаев изнасилования. Все раскрыты.
— Поздравляю, — произнес Винс. — Давайте посмотрим, что мы можем сделать, чтобы подогнать вашего убийцу под стандарты. Что было за год до первого случая изнасилования и за год до того?
— За год до первого случая — ничего. За год до того меня здесь еще не было.
— Просто меня интересует, этот парень местный или нет. Большинство серийных убийц начинают с малого. Фетишизм, подглядывание в окна, избиение, изнасилование. До высшей точки они доходят постепенно. Хотя, с другой стороны, — заключил он, — некоторые просто годами вынашивают фантазии о насилии, пока наконец не совершают его, чтобы избавиться от накопившегося напряжения.
— Мы говорим об известных преступниках, — сказал Диксон.
Дверь в конференц-зал открылась, и вошел полицейский.
— Припозднился, — сказал Диксон. Он снова повернулся к Винсу. — Винс, это мой зам — Фрэнк Фарман. Фрэнк — Винс Леоне.
Винс просил шерифа особенно не распространяться и пореже произносить эти магические буквы — ФБР.
— Винс — эксперт по серийным убийцам, — объяснил Диксон.
Зам пристально посмотрел на него и сказал просто:
— Фэбээровец.
Винс улыбнулся, как аллигатор.
— Присаживайтесь, уважаемый.
— Спасибо, я постою.
Крутой парень.
— Мои люди сейчас в других районах, — сказал Винс, — ищут преступления с подобным почерком и характером. Но уже исходя из того, что я слышал и видел, могу вам сказать, что этот парень не любитель. Он действует исходя из фантазий, которые вынашивал долгое, очень долгое время, и он действует, руководствуясь ими, достаточно долго для того, чтобы набить руку.
— Вы говорите об этом мешке с дерьмом как о каком-то гении, — сказал Фарман. — По мне, так это просто больной сукин сын.
— Тогда почему вы его не поймали? — пошел в атаку Винс. — Вы тут, видимо, главный коп, иначе вас бы в этой комнате сейчас не было. Если ваш преступник просто псих и у него изо рта идет пена, если он бегает и убивает случайных женщин, почему вы его не поймали?
Фарману было нечего возразить.
— А я скажу вам почему, — продолжил Винс. — Потому что это не просто больной сукин сын. По крайней мере, не в том смысле, какой вкладываете вы.
Он повернулся к доске и написал:
«3. Оценка преступления.
A) классификация преступления
B) организованное/неорганизованное
а: выбор жертвы, b: контроль над жертвой, с: порядок совершения преступления
C) инсценировка;
D) мотивация;
E) динамика места преступления»
Он указал мелком на пункт В.
— Неорганизованный преступник видит потенциальную жертву и совершает преступление, когда подвернется возможность. Место преступления будет неопрятным. Труп он бросит там же. Этот парень не очень умен. Социально незрелый. Импульсивный.
— Прямо как ты, Тони, — пошутил Хикс.
— Очень смешно.
— Ему не нужно ничего, кроме самого акта, — продолжал Винс. — Он не ищет огласки. Это не тот ублюдок, которого вы здесь ищете. Что прискорбно, ведь такого как раз нетрудно обойти. Будь это ваш зверь, вы бы поймали его уже сегодня, а потом мы бы все дружно отправились на рыбалку.
— Ну, — сказал Фарман, — может, заглянете в свой хрустальный шар и скажете нам, кто убийца?
— Я вам скажу, что он собой представляет, — ответил Винс. — Будь я экстрасенсом, я бы сорвал большой куш в Вегасе. И уж точно не торчал бы тут, глядя на ваши физиономии. Мне бы снились роскошь и признание…
Боль пронзила его голову, словно копьем. Он шумно развернулся, чтобы замаскировать непроизвольно вырвавшийся стон, и отошел к доске.
— Организованный преступник, — продолжил он, кладя руку на подставку, чтобы не показывать, что у него кружится голова. На мгновение он задержал дыхание, потом выпустил мел, поднял руку, надеясь, что она не будет дрожать, и продолжил писать. — Организованный преступник умен, имеет положение в обществе, работу. Скорее всего у него есть какой-то близкий человек. Может быть, даже семья. Никто в обычной жизни, глядя на него, никогда не заподозрит, что он ведет другую жизнь, жизнь хищника.
— Банди, — сказал Мендес.
Винс сделал глубокий медленный вдох и неспешно повернулся лицом к аудитории.
— Банди. Эдмунд Кемпер в Санта-Крусе. Джон Уэйн Гэйси в Чикаго. Роберт Хансен с Аляски — прекрасный пример организованного преступника.
— Никогда о таком не слышал, — сказал Фарман.
— Этот парень был пекарем, — начал Винс. — Был женат, играл важную роль в жизни местного общества. А еще он был сексуальным садистом. По нашим подсчетам, убил двадцать одну женщину. Его выбор падал на проституток. Он нанимал их, потом вез на собственном самолете в свой охотничий домик, насиловал, истязал, а дальше выпускал в лес, загонял, как животных, и убивал. Полиции Анкориджа попалась одна из жертв. На девушке были наручники, прикрепленные к талии, когда она наткнулась на копов. Она рассказала, как он ее связал и пытал в своем подвале, как она убежала от него в аэропорту, прежде чем он успел запихнуть ее в свой самолет. Она опознала дом Хансена как место, в котором ее насиловали и пытали. Копы отвезли ее в аэропорт, и она узнала самолет. Но когда они явились допрашивать Хансена и сказали ему все, что поведала им девушка, он пришел в негодование. И тут же предъявил двоих партнеров по бизнесу, которые подтвердили, что ужинали с ним в то время, когда он якобы держал девушку в подвале своего дома. Его показания противоречили показаниям девушки, а вел он себя до тошноты нормально, и копы поверили ему. Хансена не судили. Его даже не арестовали. Это случилось в 1982 году. Прежде чем его наконец прищучили, прошел еще год.
Теперь внимание присутствующих принадлежало ему безраздельно.
— Организованный преступник планирует свои преступления. Он подбирает себе жертв. Он может отразить атаку, захватить и пытать жертву. Он держит всю ситуацию под контролем. Вот что важно для него — контроль. А когда все будет кончено, он увезет жертву с места преступления, вернется домой и станет ждать, когда об этом напишут в газетах и сообщат по телевизору. Вы здесь имеете дело с крупным хищником, джентльмены, — сказал Винс. — Это машина для убийства, и он очень, очень горд этим. Опыт подсказывает мне, что это белый человек. Серийные убийцы обычно действуют внутри своей этнической группы.
— Ну, теперь круг подозреваемых сузился, — съязвил Фарман.
— Ему больше тридцати, — продолжил Винс. — В этом возрасте они обычно и совершают свое «лучшее» убийство. А он считает, что это его триумф. Что он останется в истории благодаря своей последней жертве. Он выставил ее напоказ, чтобы мы все увидели, какой он крутой. Эта жертва была вызовом, который он бросил нам. Как перчатку. Он думает, что вы не настолько умны, чтобы поймать его. И пока это так.
Он ухватился левой рукой за подставку для мела, чтобы переждать следующий приступ головокружения.
Мендес следил за ним, как ястреб.
— Пожалуй, выпью кофе, если он у вас есть, — сказал Винс. — Этот десинхроноз — такая заноза в заднице.
— Дэннис, я говорю тебе в десятый раз, сядь на свое место, — сказала Энн с большим раздражением, чем обычно себе позволяла.
Ее стратегией поведения с пятиклассниками был постоянный самоконтроль. Недопущение того, чтобы они заметили, что она потеет. Сегодня ее не спасал даже антиперспирант.
Она была рада видеть Дэнниса Фармана в классе — это означало благо для него и избавление ее от необходимости общаться с его отцом. Она пыталась говорить с ним в парке о теле, которое было найдено там, но он не горел желанием ничего ей рассказывать. Как не обратил никакого внимания и на то, что она говорила ему все утро.
Он сидел на коленях, наклонившись над своим столом, и сосредоточенно рисовал что-то в тетради, которую прикрывал рукой. Дэннис должен был читать двенадцатую главу по американской истории, как и все остальные. Но все глаза в классе были устремлены на него — особенно глаза тех, кто нашел труп вместе с ним.
Вэнди бросала на него недовольные взгляды. Томми смотрел украдкой, притворяясь, что совсем не смотрит, чтобы не привлекать внимания. А Коди, бледный и напряженный, сидел, уставившись в книгу, но за пятнадцать минут не перевернул ни страницы. Дэннис сидел сразу за ним и, изредка протягивая руку, легонько стучал его по голове ручкой, как кот, играющий с напуганной мышкой.
Энн поднялась из-за стола и двинулась по проходу. Все глаза теперь устремились на нее. Нетерпение росло. Она остановилась около стола Дэнниса Фармана.
— Дэннис!
Он не поднял головы. Вместо этого пукнул, чем вызывал шквал нервного смеха. Несчастная девочка, приговоренная сидеть за ним, откинулась на стуле, скривив лицо. Зловоние было ужасное.
— Фу! Меня сейчас вырвет.
— Пересядь на другой ряд, — сказала ей Энн. Остальным она велела: — А вы сидите и читайте. Днем вас ждет тест.
По классу прокатился недовольный вздох.
Энн присела на корточки рядом со столом Дэнниса Фармана и посмотрела ему в лицо. Он по-прежнему сидел, нагнувшись над тетрадью, и притворялся, что не замечает ее. Он прищурился, а губы сосредоточенно поджал. Выглядел злым. Мальчик перевернул страницу и стал что-то рисовать на чистой, вдавливая свою ручку так сильно, что побелели костяшки.
— Дэннис, — сказала она тихо. — Есть причина, по которой ты сегодня не можешь нормально себя вести?
Он не стал ей отвечать, но его щеки вспыхнули, и в глазах неожиданно появились слезы. Он ткнул ручкой в бумагу с такой силой, что страница порвалась.
Энн вспомнила прошедший вечер, когда она была в доме Фарманов, и обещание Фрэнка, что он разберется с Дэннисом. Она посмотрела на часы и встала.
— Ну вот что, класс. Тихо идите и выстройтесь в очередь в коридоре к обеду.
Дэннис сорвался с места. Энн положила руку ему на плечо.
— А ты нет.
Он простонал и сбросил ее руку, будто она обожгла его.
Класс стал выходить, но любопытные головы поворачивались. Теперь пойдут споры о том, что же будет с их главным возмутителем спокойствия.
— Последний, кто выйдет, закроет за собой дверь, — сказала она.
Напряжение в тишине после того, как дверь закрылась, было похоже на воздушный шар, все надувавшийся и надувавшийся, пока не пришла пора взорваться. Энн взяла стул Коди Роча и села.
— Тебе влетело за то, что ты вчера не пришел в школу?
Дэннис отвернулся от нее, и его лицо стало еще пунцовее.
— Ты знаешь, Дэннис, если ты будешь держать все в себе, ничего хорошего не выйдет. Если ты злишься, так и скажи. Мы разберемся вместе. Я не смогу помочь тебе, если ты не поговоришь со мной.
Он крутанулся на своем стуле, и она увидела его спину. Энн ничего не говорила, не зная, что делать дальше. У нее возникло нехорошее подозрение насчет того, что могло случиться накануне. Она осмелилась противостоять Фрэнку Фарману. Он мог воспринять это как унижение. И выместить свое зло на Дэннисе.
Ее отец никогда не поднимал руку ни на ее мать, ни на нее, зато Энн знала множество других видов наказания, которые мог придумать рассерженный мужчина с уязвленным самолюбием. Сколько раз он своими жестокими словами доводил ее мать до такого состояния, что она превращалась в скорбный рыдающий комок. Сколько раз он проделывал то же самое с ней самой.
Из-за того что Энн абстрагировалась от него еще в детстве, его тирады не действовали на нее так, как на ее мать, которая любила его. Но Энн были хорошо знакомы те гнев и возмущение, которые помогли ей выстроить внутри кирпичную стену. Она нашла способы, как справиться с этим, как спустить пар. Дэннис — нет.
— Ты злишься на меня? — спросила она.
Тело мальчика было напряжено от гнева, как струна. Его начало трясти, когда он попытался сдержать его, но не смог. Он повернулся к ней с широко распахнутыми глазами.
— Я ненавижу вас! — закричал он. — Я ненавижу вас! Чертова сука!
Энн оказалась не готова к такому взрыву эмоций. Она отпрянула, сидя на своем стуле, и ее сердце застучало, словно молот, когда он накричал на нее.
Он обрушивал свои кулаки на стол снова и снова.
— Я ненавижу вас! Я ненавижу вас! Чтоб вы сдохли!
«Ну, что теперь, мисс самозваный детский психолог?»
Она открыла дверь и выпустила демона. Что ей теперь делать? В буквальном смысле схватить его? Дать его ярости вылиться до конца? Сказать, чтобы он перестал говорить гадости, и снова упрятать его назад в футляр с теперь уже сломанными петлями?
Пока Энн размышляла, как поступить, Дэннис обрушился на стол и принялся рыдать взахлеб.
«Ну не сиди же сиднем, идиотка».
— Прости, Дэннис, — сказала она слегка дрожащим голосом. — Прости, что втянула тебя в неприятности. Я не хотела. Я пришла к тебе домой, потому что переживала за тебя.
Она понятия не имела, правильно ли поступает. С другой стороны, она не знала, слышит ли он ее — так сильно он плакал. Несмотря на его словесное нападение, у Энн сжималось сердце. Он был ужасной занозой в заднице, которая мешала ей каждый день, но она понимала, что это не его вина. Прежде всего перед ней был маленький напуганный мальчик, который не знал, как справиться со своими чувствами. И напуган он был не меньше, чем зол.
Энн подалась вперед и протянула руку, чтобы погладить его по голове.
— Прости меня, Дэннис. Ты можешь злиться на меня. Мы справимся с этим. Я помогу тебе, если у меня получится.
И как, интересно? Если даже она и вытянет из него, что произошло, что тогда? Если, как она подозревала, отец избил его так, что он не может спокойно сесть, что тогда? Она заявит о Фрэнке Фармане властям и тем только создаст проблемы Дэннису и его семье.
— Здесь ты в безопасности, Дэннис, — мягко сказала она. — Я хочу, чтобы ты это знал. Ты можешь прийти ко мне и рассказать все, что хочешь, все-все. Я не стану на тебя злиться. Я не стану тебя наказывать. Я только выслушаю, а потом мы вместе подумаем, что можно сделать.
Его рыдания стихли и перешли в икание и сопение. Он вытер нос рукавом своего грязного свитера. Теперь ему было не по себе. В одиннадцать лет — он был годом старше всех остальных ее подопечных — он уже скатывался в эту непонятную ему пропасть между детством и отрочеством, в запутанные, сложные чувства.
— Все в порядке, — успокоила его Энн. — Все останется между нами. Если кто-нибудь спросит тебя, что тут было, когда остальные выходили, скажи, что я накричала на тебя и задала кучу домашней работы. Это похоже на план?
Он не посмотрел на нее, но кивнул. Энн поднялась и задвинула стул за парту Коди.
— Ну и хорошо. А теперь иди в туалет и умойся, а потом на обед.
Его агрессию как рукой сняло. Он сунул свою тетрадь назад в парту и ушел.
Пока она оставит все как есть, решила Энн, наблюдая, как он выходит. Не будет форсировать события. Может быть, он обо всем подумает, решит довериться ей и выдаст всю историю, когда будет готов.
Или это великий план, или она просто трусиха. Она точно не знала. Что, если у нее ничего не вышло, если он ничего не скажет ей в следующий раз, когда отец изобьет его за что-то?
Она хотела, чтобы Мендес ответил на ее звонки. Тогда он мог бы заняться Фрэнком Фарманом, а она умыла бы руки.
Опомнившись, она посмотрела на парту Дэнниса. Ее охватило чувство вины, но она подняла крышку парты и заглянула в тетрадь Дэнниса, все еще открытую на последней странице, на которой он рисовал.
Бумага была закапана слезами, чернила немного размазались на рисунках, похожих на толстые зловещие молнии. Когда она перевернула страницу назад, над которой он трудился все утро, кровь застыла у нее в жилах.
Своей детской рукой он изрисовал почти всю страницу голыми женщинами, в грудь которых воткнуты ножи.
— Расскажи мне о заме Фармане, — попросил Винс у Мендеса прежде, чем тот начнет спрашивать о его здоровье.
Они миновали площадь и подошли к машине, припаркованной под тенью дуба. Винс сел и открыл окно, чтобы вдыхать свежий воздух и наслаждаться ароматами Калифорнии.
— Упрямый осел, старая школа, — сказал Мендес.
— У тебя наметанный глаз — схватываешь очевидное на лету. Я, как только он появился, уже мог сказать, что вы с ним проводите не очень много времени за боулингом и пивом. Я хочу знать, что это за человек.
— Служил в армии. Был во Вьетнаме. Работает тут чуть дольше меня. Диксон достал его из окружного офиса в Лос-Анджелесе.
— Значит, бывшие сослуживцы.
— Типа того.
— Если Диксон взял его сюда, он должен быть хорошим копом.
— Ну да. Задницу умеет лизать. Хотя он упрямый. Если превысишь скорость на две мили, он тебя догонит и выпишет штраф. Никакой пощады. Повернут на правилах. Повернут на форме.
— Несгибаемый.
— Как член.
Мендес завел машину и включил кондиционер.
— Я ему не нравлюсь, — признался Мендес. — Он считает меня хреном, который защищает инициативу равноправия подходов, неизвестно откуда пробившимся наверх пищевой цепи только потому, что я поднимался туда не у него на глазах. И — хоть нет нужды говорить — ты ему тоже не нравишься.
— Это я понял, — сказал Винс. — Ничего нового. В любом управлении есть свой Фрэнк Фарман. А в некоторых вообще сплошные Фарманы. Предупрежденный вооружен. Профилирование — это новшество, все субъективно. Людям вроде Фармана надо все пощупать самим. Такие не станут доверять парню, который приходит и говорит, что убийца скорее всего в детстве пытал белок и пришепетывает. Им надо убедиться, что профилирование — полезная вещь. Единственный путь, который я вижу, — хорошо делать свою работу.
Мендес развернул машину и выехал с парковки.
— Я скажу тебе кое-что, сынок, — начал Винс. — Это поможет тебе в жизни и в деле лучше, чем что бы то ни было. Оставляй свое самолюбие дома и работай с теми, кто есть. С другими полицейскими, свидетелями, жертвами, убийцами, со всеми, с кем приходится, — учись быстро узнавать, что им нравится. Если сможешь, то всегда добьешься своего. От любого Фрэнка Фармана в мире. Когда я отправлялся на допрос к серийным убийцам для исследовательского проекта по правосубъектности, ты думаешь, я бы добился чего-нибудь от этих уродов, если бы сказал им в глаза все, что думаю о них? Черта с два! У меня было пять секунд на то, чтобы выяснить, на чем они зациклены, и в соответствии с этим подкорректировать свой подход. Какая разница, если какой-нибудь серийный насильник решит, что я, как и он, думаю, что все бабы — шлюхи? Это его восприятие; это не моя реальность. Понял?
— Да.
— Может, я тебя шокировал, — язвительно заметил Винс. — Я по натуре не лучший агент, который когда-либо работал в Бюро. Но я хочу делать эту работу, и Бюро — отличное место для того, чтобы делать ее. Я научился, управляться с системой. Запомни это.
Мендес с интересом посмотрел на него.
— Зачем ты мне все это рассказываешь?
— Потому что ты то, что надо, парень. Ты башковитый. Я хочу, чтобы ты работал хорошо.
— Говоришь так, словно ты из службы занятости. Одна интересная подробность о Фармане: его сын был одним из тех ребят, которые нашли труп. Фрэнк не разрешает мне беседовать с его парнем.
— С ним обязательно нужно разговаривать?
— Вэнди, девочка из класса, рассказала мне, что Дэннис прикасался к трупу, — сказал Мендес, проигнорировав вопрос. — Фрэнк позволяет ему болтаться на месте преступления, пока Диксон не скажет ему отправить ребенка домой.
— Странно.
— Нет, мальчишка, конечно, остается за лентой, но тем не менее. Фрэнк говорит, он уже видел трупы, почему бы ему не понаблюдать за тем, что происходит на месте преступления.
— Сколько лет парню?
— Десять, одиннадцать — где-то так. Он в пятом классе. А вчера его учительница оставила мне сообщение, что еще до обнаружения этого трупа Дэннис болтал что-то о том, будто бы видел в чаще другие тела.
— А твой закадычный друг Фрэнк об этом ни словом не обмолвился? — спросил Винс.
— Нет.
— Видимо, думает, что это мальчишеские выдумки, — рассудил Винс. — Но принимая во внимание то, что произошло… тебе надо поговорить с пареньком.
Они въехали на парковку, огражденную забором из дробленого камня. На длинном белом здании, отделанном штукатуркой, над главным входом висела едва заметная табличка: «Томасовский центр для женщин».
Внутри их встретили прохладный коридор и стены, окрашенные в приветливый теплый оттенок желтого, натертые полы из плитки, выложенные в мексиканском стиле.
— Интересное место, — сказал Винс, пока они ждали.
— Место хорошее, — согласился Мендес. — Много женщин со сломанными судьбами, пострадавшие от насилия, некоторые после лечения от наркотиков или тюрьмы приходят сюда. Тут их консультируют, помогают подготовиться к работе в полную силу. Их программа вызвала интерес национального масштаба.
— После того как их бывшую сотрудницу убили, а одна клиентка пропала, его станет еще больше.
Высокая, хорошо одетая блондинка лет сорока появилась из офиса в конце коридора.
— Детектив Мендес? — Она перевела взгляд с него на Винса, очевидно, полагая, что они принесли плохие новости.
— Мисс Томас, это…
— Винс Леоне, — сказал Винс, протягивая ей руку.
— Мы не могли бы поговорить наедине? — спросил Мендес.
— Конечно. — Теперь она заволновалась не на шутку. — Пойдемте ко мне в кабинет.
Они пошли в ее просторный офис, окна которого выходили в такой же просторный двор и на красивый сад.
— У вас есть новости? — спросила она, скрестив руки на груди, словно готовясь к тому, чтобы не сорваться.
— Нет, — сказал Мендес.
Джейн Томас с облегчением вздохнула.
— Слава Богу.
— Мы этим утром осматривали дом мисс Уорвик и обнаружили фотографию, на которой она с друзьями. Я сделал копию, — продолжил Мендес, доставая из кармана листок бумаги. — Я бы хотел, чтобы вы взглянули на нее и сказали мне, кто эти люди.
Она немедленно узнала фотографию.
— Ах, ну да, мы тогда праздновали. Одна наша клиентка выиграла суд по поводу опеки. Суд отдал детей родителям ее мужа, который жестоко обращался с ней, пока она проходила принудительное лечение в реабилитационном центре, а потом не захотели возвращать их после того, как она прошла реабилитацию. Лиза была ее адвокатом. Она очень много помогала ей. В конце концов Стиву удалось убедить судью вернуть их.
— Стив? Это Стив? — спросил Мендес, указывая пальцем на мужчину на фотографии.
— Да. Стив Морган. «Квин, Морган и компания». Он уделяет нам много внимания.
— Между ним и мисс Уорвик было что-нибудь?
— Между Лизой и Стивом? — спросила она, изумившись при одной мысли об этом. — Конечно, нет. Стив женат и счастлив в браке. У него очаровательная дочь. Ей примерно десять лет.
— Вэнди? — спросил Мендес.
— Я не помню, как ее зовут, — сказала она, возвращая ему листок. — Женщина слева от Лизы — Нора Альфано, наша клиентка.
— А мисс Уорвик много времени проводила с мистером Морганом по делам? — спросил Винс.
— Они вместе встречались с клиентами. Но Стив бы никогда не стал изменять. Он не тот человек.
Мендес молча убрал листок в карман.
— Вы хотите разочаровать меня второй раз за день, детектив?
— Нет, мэм. Я просто иду по следам. Они могут привести не туда, но идти по ним надо до конца.
— Меня не было в городе, — сказал Винс в оправдание, — так что я не в курсе. Мы уже читали письма с угрозами? — спросил он у Мендеса.
— Там ничего особенного, — ответил он.
— То дело об опеке, о котором вы говорили, давно это было? — спросил Винс.
— Примерно девять месяцев назад, — ответила Джейн Томас. — Ее бывший муж сейчас отбывает год в колонии.
— Проверим его друзей и родных, — сказал Винс. — На тот случай, если кто-нибудь из них решил мстить.
— Конечно. — Она подошла к своему столу и вызвала помощницу, чтобы та принесла папку.
— А потом мы оставим вас в покое, — с добродушной улыбкой сказал Винс.
Джейн Томас казалась измученной и задерганной. Томасовский центр был назван в честь нее и был ее детищем, судя по фотографиям на стенах: женщины вручают ей награды, фото с политиками, с разными членами ее коллектива и клиентами. Ее работе был нанесен удар убийством Лизы Уорвик и исчезновением Карли Викерс, и она переживала о том, что и с кем может произойти дальше.
— Я каждый день работаю на износ, — призналась она.
«Еще бы», — подумал Винс. Центр представлял собой превосходный заповедник жертв: женщины, в прошлом которых было насилие, уязвимые, с проблемной самооценкой. Это были такие женщины, которых убийцы считали легкой добычей, которых легко контролировать. Извращенный разум мог легко решить, что это изгои в отличие от женщин, живущих в традиционных семьях, и поэтому избавление от них общество не оценит как потерю.
Винс разговаривал с несколькими серийными убийцами проституток. Они все чувствовали, что оказывают обществу услугу, убирая шлюх с улиц.
— Ты правда считаешь, что этот Альфано может стоять за убийствами? — спросил Мендес, когда они шли по коридору к выходу. — Лиза Уорвик могла стать его целью, потому что помогла жене отобрать детей. Но были еще две жертвы, до Лизы Уорвик.
— Вряд ли, — сказал Винс. — Но, как ты сказал, по всем следам нужно идти до конца. Я знаю историю, когда родители жены, жившей отдельно от мужа, преследовали, а потом убили мужа, чтобы получить гарантию, что воспитывать внучку будут они.
— Или парень, занимавшийся расстрелом проезжавших машин, мамаша которого изготовила самодельную бомбу и отправила на тот свет половину семьи главного свидетеля, послав ее по почте.
— Люди разные, черт их подери, — отозвался Винс и, как любой коп, с легкостью переключился с убийства на еду. — А куда мы едем? На обед, я полагаю?
— В салон красоты, — возразил Мендес. — Я решил, нам не помешает маникюр и обертывание.
— Очень смешно.
— У Карли Викерс была назначена встреча в тот день, когда она пропала. А через квартал есть забегаловка.
Карли Викерс провела в «Спайс-салоне» три часа в тот день. Ей сделали стрижку и завивку, маникюр и педикюр. Один из «технологов красоты», как он себя называл, потратил полчаса, раскрывая секреты идеального макияжа.
«Три часа хитов диско по радио, — подумал Винс, сидя в свободном кресле стилиста. — Да она бы после этого самоубийство была готова совершить».
Карли очень радовалась во время макияжа, но сдержанно, сообщил стилист. Она много говорила о новой работе. Ничего не сказала о мужчинах, но умолкла, когда стилист затронул эту тему.
Винс наблюдал, как работает Мендес. К нему вышла владелица салона и стала стричь ему усы и флиртовать с ним. Винс поинтересовался, как они работают и новым приобретением салона — солярием.
— Викерс ушла отсюда примерно в три, — произнес Мендес, когда они шли по улице к забегаловке, перед которой были расставлены столы. Официантка приняла их заказ и поспешила уйти. — Сказала, что у нее назначен еще один визит — к зубному.
— Ну и как тебе это нравится? — спросил Винс. — Тебя хватает серийный убийца, а последнее, о чем ты вспомнишь, будет то, как ты ходил к зубному.
— Об этом бы вспоминать не хотелось.
— А о чем хотелось бы?
Мендес задумался.
— Хм… О Хизер Локлир. А тебе?
Винс подумал с минуту. О чем бы он хотел вспомнить в последний момент? Будет ли это так уж важно? Куда деваются воспоминания после смерти? Физически он был мертв в течение трех минут, когда в него стреляли. Он не помнит ничего об этом моменте.
— Ну?
— Моя отличная подача «Кабс» и победа на первенстве по бейсболу, — сказал он.
Мендес засмеялся.
— Держи карман шире.
— Ты о чем? О моей подаче?
— О том, что «Кабс» выиграют первенство.
— Ну! — улыбаясь, запротестовал Винс. — Может человек помечтать? Мечтай на полную!
— Я не знаю, что делать.
— Иисус, Мария и Иосиф, — произнес Фрэнни, в ужасе глядя на страницу из тетради, на которой были изображены гризли, насмерть загрызающие друг друга. — Вызывать экзорциста.
Энн чувствовала, что внутри нее все дрожит. После того как она увидела художества Дэнниса Фармана, из класса она отправилась прямиком к Фрэнни, пока он наслаждался перерывом между утренней группой и дневной, тайком покуривая сигарету у песочницы.
— Ты должен пойти со мной, — сказала она. — Ты должен пойти со мной сейчас же.
Она развернулась на каблуках и двинулась вперед. Фрэнни нагнал ее в коридоре.
— Что произошло?
Она покачала головой, глядя на него глазами, полными слез.
— Я не знаю, что мне делать.
— Дорогуша — делать с чем? Ты все-таки убила кого-то из них? Никто тебя не осудит! Это же пятиклассники. Тебя оправдают.
Энн не улыбнулась. И не засмеялась. Вместо этого она указала ему дорогу в класс, привела к парте Дэнниса Фармана и открыла ее.
— Он занимался этим все утро, — произнесла она, а потом рассказала все, что произошло.
— Ты должна показать это Гарнетту, — сказал он, разглядывая рисунок. — Кровь стынет, Энн. С этим лучше не связываться, по крайней мере, не после того, как он кричал, что хочет, чтобы ты умерла.
— Если я отнесу это Гарнетту, Дэнниса исключат.
— Ну да… и что… это будет плохо… или как?
— Ему нужна помощь, Фрэнни. У него внутри такая ярость, и он не знает, что с ней делать.
У Фрэнни отвисла челюсть. Он выхватил тетрадь из парты и ткнул пальцем в рисунки женщин с воткнутыми в них ножами.
— Вот что он хочет сделать! Ты совсем выжила из ума?
— Это маленький мальчик.
— Это сын сатаны!
— Это сын человека, который накануне избил его так сильно, что тот не мог сесть на стул! — воскликнула Энн, стараясь не кричать от растущего раздражения.
— Это он тебе сказал?
— Нет.
— Ты видела следы?
— Нет.
— Тогда иди расскажи все Гарнетту, отдай ему это, и пусть разбирается, — сказал он, тыча пальцем в тетрадь, чтобы она посмотрела на нее. — Тебе надо убрать этого мальчишку из своего класса прежде, чем он осуществит свои фантазии.
— Но Фрэнни, если Гарнетт исключит его, что с ним станет? У него, по всей видимости, очень плохо дома. Он неважно приспосабливается к обществу. У него нет друзей. Он нашел труп, в конце концов!
— Главное, чтобы твой не стал следующим.
— Ему одиннадцать лет!
— Ты что, не ходишь в кино? — спросил он, не веря своим ушам. — Ты не смотрела «Хэллоуин»? Майкл Майерс убил свою сестру в шесть лет.
— Если бы мы жили в фильме Джона Карпентера, мне было бы по-настоящему страшно.
— Тебе и так по-настоящему страшно, иначе ты не прибежала бы ко мне. Ты бы мне просто сказала за перекусом китайской едой: «А, Фрэнни, тут такое дело, один из моих учеников сегодня отчебучил! Он выплеснул свои фантазии в какой-то картинке садистского содержания. А у тебя как день прошел?» Ты вспомни, как накануне рассказывала мне о том, что он видел какие-то трупы в чаще, и его же собственный партнер по играм его боится.
Энн вздохнула. Все так и было. Но она не могла избавиться от ощущения, что Дэннису лучше быть в школе под присмотром, чем дать ему волю, изолировать, поставить на нем крест. Дома, по всей видимости, он был никому не нужен ни физически, ни эмоционально, ни как-либо еще. Если бы ей удалось дотянуться до него сейчас, может быть, все еще можно повернуть вспять.
— А где детектив Милашка? — спросил Фрэнни. — Он тебе перезвонил?
— Нет.
— Ну, ему пора бы уже принести свою тугую попку сюда, чтобы служить и защищать, или я ему не позволю заняться тобой.
— Я ему не нужна.
— И его нельзя винить, — у тебя скоро за спиной крылья вырастут! — крикнул он. — У тебя дома есть что-нибудь, кроме этих ужасных тряпок в стиле «Маленькой хижины в прерии»?
Энн посмотрела на свою одежду — белая кофта с рукавами-буфами и синее платье до лодыжек.
— Хорошая кофта.
Фрэнни закатил глаза.
— Такие кофты носят только в детском саду, да эксцентричные проститутки, любящие ролевые игры.
Наконец она улыбнулась, зная, что он этого и добивался. Сказать непристойность, чтобы переключить внимание.
Порезвившись таким образом, он вложил тетрадь Дэнниса Фармана ей в руки.
— Так что тебе надо отнести это Гарнетту, Энн-Мэри. Если ты не пойдешь, а у этого парня съедет крыша в классе… Тебе надо пойти.
Энн посмотрела на рисунки кричащих женщин, из ран которых хлещет кровь. Прозвучал первый звонок. Сигнал, что обед скоро закончится. Ее ученики пойдут на физкультуру. Отправятся прямиком к мистеру Альваресу на улицу.
Она вздохнула и кивнула, уже ощущая, как Дэннис Фарман ускользает из ее рук.
— Я пойду сейчас же.
Стив Морган выглядел так, словно ему выпала тяжелая ночка: черные круги под голубыми глазами, бледная кожа цвета теста. Он принимал тайленол, когда в его офис вошли Мендес и Винс.
Тем не менее он вышел из-за стола и поприветствовал их рукопожатием. Ему было больше тридцати, он был высоким и долговязым, с твердой хваткой и копной волос соломенного цвета.
— Чем могу быть вам полезен, детективы? — спросил он, возвращаясь в свое удобное кожаное кресло. — Садитесь, пожалуйста.
Винс сел в одно из кресел для посетителей, делая вид, что устраивается надолго.
— Джейн Томас звонила мне и вкратце ввела в суть происходящего, — сказал Морган. — Я был по делам в Сакраменто с утра вторника, встречался кое с кем для центра. Вернулся только вчера ночью.
— Тогда вы знаете, что мы расследуем убийство Лизы Уорвик, — сказал Мендес.
— Да. Моя дочь была среди тех детей, которые нашли труп. Лиза была самым замечательным человеком в мире. Кому могло прийти в голову убить ее?
— Мы бы тоже хотели это знать, — сказал Мендес. — Мисс Томас сказала нам, что вы с Лизой вместе работали, помогая клиентам центра.
— Да. Лиза работала в центре. Получив наконец диплом медсестры, она решила быть там бесплатным адвокатом. Она вечером работала в больнице. И днем была свободна.
— Вы хорошо ее знали? — спросил Винс. — Может быть, она посвящала вас в свою личную жизнь?
— Например?
— В отношения с мужчиной или, может, в ситуацию на работе?
— Один из врачей «скорой помощи» любил хватать медсестер за мягкое место, — сказал Морган. — Лиза спрашивала меня, что с этим делать. Это было примерно год-полтора назад. Я объяснил этому человеку, что такое судебное преследование за сексуальные домогательства и чем оно обернется для его карьеры, не говоря уж о последствиях для его брака.
— И он прекратил? — спросил Мендес, делая записи.
— Он уволился. Стал работать на Восточном побережье.
— Хорошо вы, наверное, поговорили, — сказал Винс.
— Я зарабатываю себе на жизнь, убеждая людей принимать мою точку зрения.
— Вам, должно быть, неплохо это удается.
— В общем, получается.
— Мисс Уорвик ничего не говорила о каких-нибудь недавних неприятностях?
Юрист покачал головой.
— Мы долго не виделись.
— Она не звонила? Вы не встречались даже случайно? — спросил Винс. — В кафе, например?
— Я счастлив в браке, — ответил Морган. — Лиза была просто моей знакомой. Мне очень жаль, что она умерла, и у меня разрывается сердце, когда я представляю, через что ей пришлось пройти. Это был чуткий, душевный человек.
— Но у вас не было романтических отношений? — спросил Винс, проявив любопытство. Морган сам ничего не говорил на эту тему.
— Нет.
— Вы же понимаете, мы обязаны спрашивать, — извиняющимся тоном произнес Винс.
— Конечно, понимаю, да.
— Вы не могли бы сказать нам, где вы были с ночи понедельника до полудня вторника? — спросил Мендес.
— Ночью в понедельник я был дома. Уехал рано утром во вторник, около пяти, и отправился в Сакраменто.
— Мы, конечно, поговорим с вашей женой, — сказал Винс.
— Мне нечего скрывать.
— И вы не возвращались до прошлой ночи? — спросил Мендес.
— Именно.
— Вы знали, что ваша дочь обнаружила труп?
— Да. Сара — моя жена — позвонила и оставила сообщение в гостинице для меня. Я поговорил с ней тем же вечером, чуть позже.
— Но вы решили не возвращаться домой.
— У меня были очень важные дела, касающиеся финансирования для предоставления убежища женщинам, — объяснил Морган. — С Вэнди вроде бы все было в порядке. Сара нервничала, но тем не менее держала ситуацию под контролем. Не было смысла бросать все и мчаться домой.
— Вы преданы центру, — заметил Винс.
— Он играет очень важную роль — спасает жизнь женщинам и помогает им сделать ее лучше.
— Но вы-то мужчина.
Морган вскинул брови.
— И поэтому меня не должны волновать искореженные женские судьбы? Странная точка зрения.
— Я только хотел сказать, что мужчины нечасто проявляют интерес к женским проблемам, — объяснил Винс.
— Насилие — это не женская проблема, детектив. Насилие разрушает семьи. А семья не имеет пола.
— А вашу жену не огорчает, что вы уделяете столько времени центру? — спросил Мендес.
— Сара все понимает, — ответил Морган, глядя на часы. — Ко мне через пять минут придет клиент. Что-нибудь еще, джентльмены?
— Вы знакомы с Карли Викерс? — спросил Мендес.
— Мы разговаривали с ней. Она собиралась работать у нас секретарем и делопроизводителем. В понедельник мы были закрыты. У Дона Квина умерла мать.
Морган поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— Если мне вдруг что-то придет в голову об убийстве Лизы, о Карли Викерс, я обязательно сообщу.
— Если что-нибудь вспомните, — сказал Мендес, вручая ему визитку, — позвоните.
— Что думаешь? — спросил Мендес, когда они вернулись к машине.
— Я думаю, он выпроводил нас слишком быстро, — ответил Винс. — По-моему, тебе надо переговорить с миссис Морган.
Мистер Альварес, который когда-то играл в низшей лиге, решил, что для занятий физкультурой лучше выбрать бейсбол. Мистеру Альваресу очень нравилось так делать. Играть в бейсбол во время плейоффа по бейсболу. Играть в футбол во время плейоффа по футболу.
Томми, который был большим поклонником бейсбола, не нравилось играть в бейсбол на занятиях, потому что это была не настоящая игра. Мистер Альварес уделял время всем отбивающим мяч, чтобы закрепить навыки учеников, а это была трудная задача для всех девчонок, кроме Вэнди, которая отлично ловила и подавала, потому что ее учил отец. Томми скучал. Большую часть времени все просто сидели.
Он сел на скамейку рядом с Вэнди, глядя, как мистер Альварес самозабвенно учит нерасторопную худощавую Ким Карлофф правильно держать биту. Со стороны казалось, что девочка сейчас упадет под тяжестью ее веса.
— Это никуда не годится, — буркнул он.
Вэнди не стала ничего говорить. Она вела себя тихо все утро. Томми вытянул шею и уставился на нее, желая убедиться, что с ней все в порядке.
— Что с тобой? — спросил Томми.
— Отец вчера вернулся ночью.
— Обычно ты радуешься, когда он возвращается домой.
— Он очень поздно пришел, — сказала она, — но я услышала. Я встала с постели, а когда подошла к лестнице, они с мамой ругались.
— Ого! — Все, что Томми мог придумать в ответ. Его мать постоянно задевала отца.
— Она кричала на него, что он не приехал домой, когда мы нашли мертвую женщину. А он ответил, что не мог. А она: «И где же ты шлялся, черт возьми?» Она звонила ему в гостиницу, а ей сказали, что он даже не зарегистрирован там. Тогда он сказал: «Ты же знаешь, что ошиблась отелем. Я тебе перезвонил». А потом она сказала, что это он ошибся и что должен лучше заметать следы.
— Что это значит?
— По-моему, мама думает, что у папы роман, — сказала Вэнди. — Ну, знаешь, роман с другой женщиной, как в «Далласе» или «Династии». Люди постоянно заводят романы.
Томми не знал. Ему не разрешали много смотреть телевизор, и он никогда не смотрел шоу, о которых постоянно говорила Вэнди. Иногда он смотрел «Макгвайра», но Макгвайр не интересовался женщинами. Он был слишком занят спасением людей.
— Зачем ему это?
— Откуда я знаю! — возмущенно воскликнула она. — Зачем люди что-то делают? Зачем кто-то убил ту женщину?
— Папа говорит, никто не понимает, почему люди становятся серийными убийцами.
— Это ужасно, — сказала Вэнди. Она обернулась и посмотрела через спинку скамьи, туда, где Дэннис Фарман пытал Коди Роча, чем-то тыкая в него. Коди пытался отбиться от него, но он двигался слишком медленно и не мог уйти далеко. — Мне кажется, Дэннис станет серийным убийцей, когда вырастет.
Томми тоже обернулся и посмотрел на него.
— Наверное.
— Как ты думаешь, что мисс Наварре сделала с ним?
Он пожал плечами.
— Я не знаю. Мисс Наварре добрая. Наверное, она попыталась поговорить с ним.
— Ха! Разве с ним можно говорить?
Дэннис увидел, что они смотрят на него. Томми простонал:
— Отлично. Теперь он придет сюда и будет нас доставать.
— Не позволяй ему, Томми. Дай ему отпор!
Не успела она это сказать, как Дэннис сжал пальцы в кулак и ударил Коди в живот. Тот согнулся пополам.
— Чтобы он мне голову снес? — спросил Томми.
Дэннис чинно заходил перед ним, насмешливо улыбаясь. В левой руке он держал что-то, завернутое в платок.
— Смотри-ка, — сказал он. — Голубки. А вы уже занимались сексом?
Томми проигнорировал его.
У Вэнди загорелись глаза.
— Заткнись, Дэннис.
— А может, твой голубой приятель хочет заняться им со мной? — съязвил он.
— Ты дебил, — парировала Вэнди. — Ты такой дебил, что другие дебилы даже не хотят с тобой связываться. — Она многозначительно посмотрела на Коди, который согнулся пополам, его тошнило.
Дэннис покраснел. Томми сглотнул, но Вэнди была слишком рассержена и продолжила:
— Если бы ты не был таким дебилом, тебя не оставили бы на второй год, и ты теперь не был бы старше всех остальных, и кое-кто не надрал бы тебе задницу.
Дэннис становился все краснее и краснее. Он подошел ближе.
— Ты ходячий клитор!
Вэнди встала на скамью, чтобы быть выше него. Томми оглянулся на мистера Альвареса, чтобы посмотреть, не слышал ли он последнее слово.
— Ты тупица. Ты тупица, и тебя все ненавидят!
Внезапно Дэннис схватил девочку за руку, стянул со скамьи и стал совать ей в лицо то, что было у него в платке.
— Я заставлю тебя съесть это! — закричал он.
Платок упал, и Вэнди отчаянно завопила. Дэннис толкнул ее на скамью, пытаясь запихнуть какую-то почерневшую штуку ей в рот. Вэнди неистово вертела головой из стороны в сторону, не давая Дэннису осуществить свое намерение.
Томми пригнулся и побежал на Дэнниса Фармана, словно человек-таран. Но Дэннис был слишком разгорячен, и даже несмотря на то, что ему пришлось сделать шаг в сторону, он все равно продолжал пихать черную штуку Вэнди в рот.
Томми сжал пальцы в кулак и стукнул Дэнниса по голове. Дэннис повернулся к нему, и Томми ударил его в рот, разбив ему губу. У Дэнниса брызнула кровь.
— Ты чертов пидор! — взревел Дэннис. Он развернулся и ударил Томми со всей силы в лицо, сбив его с ног. Потом ударил ногой в живот.
Томми попытался свернуться в клубок. Он обхватил голову руками, защищаясь, а Дэннис продолжал пинать его. Потом вдруг обидчик испарился — мистер Альварес его оттащил, ухватив за шею. Над здоровым глазом запрыгали звездочки.
Вэнди упала на землю рядом с ним.
— Томми? Ты в порядке?
Томми закашлял, пытаясь сесть.
— Нет, — скрипучим голосом проговорил он.
Они обернулись, чтобы посмотреть на Дэнниса — тот, ослепленный яростью, кричал, ругался, бил и пинал мистера Альвареса.
Они посмотрели друг на друга, а потом туда, где Дэннис уронил ту штуку, которую пытался засунуть Вэнди в рот: ею оказался человеческий палец, почерневший и обмякший, как испорченный банан.
Офисы Питера Крейна, стоматолога, располагались в отреставрированном здании в испанском стиле, отделанном белой штукатуркой, на оживленной, усаженной деревьями живописной пешеходной площади возле колледжа. Покупатели бродили по дорогим бутикам и галереям, растянувшимся на три квартала. Уличные кафе и кофейни были заполнены молодежью, взрослыми и пожилыми людьми. Около книжного магазина на скамейке сидел гитарист и наигрывал что-то классическое.
«Симпатичный город», — подумал Винс, разглядывая какую-то итальянскую кафешку, где обещали пиццу по-чикагски. Запах чеснока и оливкового масла витал в воздухе.
В офисе стоматолога Винса восхитила зона ожидания с кожаными стульями и огромным аквариумом с соленой водой, встроенным в стену. Даже журналы на кофейном столике были первоклассные: «Город и деревня», «Дайджест архитектора», «Ученая Америка». Мендес показал свой значок элегантной афроамериканке, сидевшей за извилистой деревянной стойкой.
Она вскинула тонкие брови.
— Чем могу помочь, детектив?
— Вы не могли бы сообщить, был ли в четверг назначен прием женщине по имени Карли Викерс?
Она пролистала несколько страниц в книге записей.
— Да. Ей назначили осмотр и отбеливание. Она приехала в три сорок пять.
— Нам нужно поговорить с доктором Крейном и тем, кто делал отбеливание.
Секретарша провела их в смотровую, чтобы не смущать пациентов. Винс уселся в большое кресло.
— Моя мать хотела, чтобы я стал стоматологом, — сказал он, задрав голову и глядя на потолочные фрески — синее небо с пухлыми белыми облачками. — У меня руки размером с бейсбольные перчатки. Представляешь такую у себя во рту?
Над ним возникло лицо мужчины лет тридцати и заслонило облачка. Приятное лицо, темные волосы, темные глаза.
Винс вылез из кресла.
— Детектив Мендес, — произнес Крейн, пожимая ему руку. — И?
— Детектив Леоне, — представился Винс.
— Ава сказала, что у вас есть какие-то вопросы о пациенте.
— О Карли Викерс, — сказал Мендес, доставая из кармана фотографию, на которой Карли обнимала свою собаку. — Вы встречались с ней в четверг, ближе к вечеру.
Крейн взял фотографию и посмотрел на нее.
— У нее была другая прическа, но я ее помню. Я провел обычный осмотр после отбеливания, а потом мы сделали несколько рентгеновских снимков. У нее не хватает пары коронок, но ничего особенного, — сказал он, возвращая фотографию. — А можно узнать, почему вы интересуетесь?
— Мисс Викерс пропала, — объяснил Винс. — Возможно, вы последний, кто видел ее.
Крейн оторопел.
— Пропала? И вы думаете, я что-то об этом знаю? Я осматривал ее зубы.
— Мы всего лишь пытаемся восстановить события того дня, — произнес Винс. — Ее встреча с вами была последней из запланированных на тот день. Она случайно не говорила, не собирается ли куда-нибудь после того, как уйдет отсюда? Может, на обед с подругой или что-то в этом роде?
— Боже мой! — воскликнул Крейн. — Сначала убийство, теперь еще и пропавшая женщина? Такого здесь никогда не случалось.
— Неприятно, — согласился Винс.
— А эти два события взаимосвязаны?
— Мы пока не знаем, — сказал Мендес.
— Наверное, нет, — добавил Винс. — Если бы между ними была связь, мы бы с вами говорили об очень редком сорте преступников, а это маловероятно.
— Мы уже обсуждали то, что это может быть серийный убийца, — сказал Крейн.
Винс посмотрел на Мендеса, который вдруг осунулся.
— В теории, — оправдался тот.
— После нашего вчерашнего разговора я задумался, — сказал Крейн. — Примерно год назад, кажется, загородом нашли убитую женщину. Вы считаете, это убийство связано с тем?
— Я не могу делать предположения, — отрезал Мендес.
— Не знаю, что хуже, — проговорил Крейн. — Более чем один обычный убийца на свободе или один более чем необычный.
— Мы склоняемся к третьему варианту: ни то ни другое, — сказал Винс.
— А женщина в парке? — спросил Крейн. — Вы выяснили, кто она?
— Да, ее опознали как Лизу Уорвик, медсестру из…
— Лизу Уорвик? — воскликнул стоматолог. — Нет…
— Вы ее знали?
— На уровне «привет — пока». Она работала в Томасовском центре. О, Боже, это невероятно.
— Вы много помогаете центру?
— В свободное время принимаю их клиенток и сотрудников, — ответил Крейн. — Это благое дело. Моя жена тоже помогает им. Достает приличную одежду, чтобы они могли ходить на работу, приглашает успешных бизнес-леди на встречи.
— Вы давно виделись с мисс Уорвик? — спросил Мендес.
— Да. Даже не припомню когда.
Он прислонился спиной к стойке, сложил руки на груди и покачал головой.
— Как ее убили?
— Мы еще не получили полного отчета о вскрытии, — сказал Мендес. — Но, по всей видимости, ее задушили.
Крейн закрыл глаза и потер лоб, словно это откровение причинило ему боль.
— Надеюсь, она не страдала, — тихо произнес он. — Она была хорошим человеком.
— Как дела у Томми? — спросил Мендес.
— Ему не по себе после всего этого.
— Сын доктора Крейна был одним из тех детей, которые нашли труп, — пояснил Мендес.
Крейн пристально посмотрел на Винса.
— Меня в ту ночь в городе не было, — спокойно проговорил Винс. — Ужасно, когда такие вещи видят дети.
— Он не может понять, как один человек мог сделать такое с другим, — сказал Крейн. — Вчера он спросил меня, был ли убийца сумасшедшим или просто злился на нее.
— И что вы ответили?
— Я ответил, что никто не знает, почему люди становятся убийцами.
— Не очень-то утешительный ответ, — заметил Винс.
— Моему сыну десять лет, он смышленый малый, детектив. И понимает, когда ему лгут. Я сказал, что ему не о чем беспокоиться, что, если с той женщиной случилось плохое, это не значит, что и с ним случится то же самое; ведь о нем есть кому позаботиться, защитить.
— И он поверил?
— По-моему, нет, — честно ответил Крейн.
— Вы не помните, во сколько Карли Викерс, ушла отсюда? — спросил Мендес.
— Отбеливание и осмотр обычно занимают около часа, так что где-то в районе пяти. Ава должна помнить. Ава помнит все.
— Какое впечатление произвела на вас мисс Викерс? — спросил Винс.
Крейн пожал плечами.
— Да, в общем, никакого. Она сидела передо мной с открытым ртом, и я смотрел на ее зубы. Огорчилась, по-моему, когда я сказал, что нужны две коронки. Она собиралась работать у Квина и Моргана. И боялась, что ее не отпустят с работы. Я ей сказал, что с этим вряд ли возникнут сложности. Я всех знаю в той конторе. Посоветовал поговорить с офис-менеджером, а мы бы что-нибудь придумали. И она могла бы зайти сюда по дороге домой.
— Ваши пациенты паркуются здесь же, доктор Крейн? — спросил Винс.
— У меня есть три места за зданием. Если там занято, то им приходится пользоваться общественными парковками.
— А ничего, если мы туда заглянем? Это черный ход?
— Да. Я вас провожу.
Он провел их по коридору, вывел через дверь в затененную аллею за зданием. Винс осмотрелся — место безлюдное, окружено домами. На здании по соседству вывеска «Сдается в аренду», а рядом фотография мило улыбающегося агента, телефон и приглашение позвонить.
Два из трех парковочных места, помеченных надписями «Питер Крейн», были заняты. На одном стоял гламурный темно-синий «ягуар», седан, на другом — «тойота-селика».
— Не могу утверждать, что Карли Викерс парковалась здесь, — сказал Крейн. — Может, Ава знает.
— А нет никаких камер наблюдения? — спросил Винс, оглядывая здания вдоль аллеи.
— Не знаю. У меня нет.
Дверь офиса открылась, и из нее выглянула всезнающая Ава.
— Простите, что прерываю вас, — сказала она. — Но звонила мисс Наварре, доктор Крейн. Что-то случилось в школе. Она спрашивала, не сможете ли вы заехать за Томми.
— Случилось? — переспросил Крейн. — Что опять?
— Она не уточнила.
Он вздохнул.
— Простите, мне надо идти.
— О чем речь, — сказал Винс. — Семья на первом месте.
Ава достала его ключи от машины, но посмотрела на Винса и Мендеса.
— Наш гигиенист Робин работает завтра. Он делал отбеливание мисс Викерс.
— Для протокола, доктор Крейн, — произнес Мендес. — Где вы были ночью в прошлый четверг?
— Дома с моей семьей. Позвоните, если у вас возникнут еще вопросы, — сказал Крейн, садясь в «ягуар». — Но я действительно думаю, что мало чем могу помочь. Уверен, что я не последний, кто видел Карли Викерс в тот день.
— Почему вы так уверены? — спросил Винс.
— Потому что последним ее видел тот, кто увез, и это был не я.
Он открыл дверцу машины, но, занеся ногу на порожек, остановился.
— А ее ищут?
— Пока нет, — сказал Мендес.
Крейн сдвинул брови.
— А разве ее не должны искать? Одна женщина мертва. Другая пропала. Будет кошмар, если ее тоже убьют, потому что вовремя не нашли.
— Мы ищем ее, — заверил Мендес. — Если что — у вас есть моя визитка.
— А он, знаешь ли, прав, — сказал Винс, когда машина Крейна скрылась в конце аллеи. — Может, идут последние минуты жизни Карли Викерс, если она уже не умерла. Наверное, она думает, не ищут ли ее, заметили ли то, что она пропала.
— Лиза Уорвик пропала в пятницу, — проговорил Мендес. — Одиннадцать дней спустя она была найдена мертвой. Карли Викерс пропала в прошлый четверг. Будем надеяться, что наш убийца придерживается расписания.
Винс спокойно посмотрел на него.
— Я бы не стал на это надеяться.
Мендес смотрел на отрезанный человеческий палец, лежащий в грязи у скамейки на третьей базе. Мухи кружились вокруг и садились на него. Он успел разложиться до такой степени, что кожа растрескалась и начала сходить.
Мендес покосился на Винса, который присел на скамью. Звонок поступил им сразу, как только они вышли из офиса Крейна и сели в машину. Звонок с приказом немедленно ехать в начальную школу Оук-Нолла. Казалось, там не могло совершиться никакое преступление. Копы там лишние — подумаешь, один мальчишка побил другого на уроке физкультуры.
Отрезанный человеческий палец, подумал Винс, совсем другое дело. Он вытряс пару таблеток из маленькой белой бутылочки, а потом бросил их назад.
— С тобой все в порядке? — спросил Мендес.
— Голова болит, — ответил тот. — Как будто кто-то рубит ее надвое.
— Что скажешь?
— У твоей жертвы не хватает одного пальца. Это указательный палец. И без Шерлока Холмса понятно, что это именно он.
Хикс тоже склонился над отрезанным пальцем. Ботинком он стал отгонять мух. Но они через секунду садились снова.
— Черт, это слишком. Парень Фармана, наверное, подобрал его на месте преступления во вторник.
— Упакуйте палец, и пошли поговорим с мальчиком, — сказал Винс, заставляя себя подняться. — Жду не дождусь услышать его оправдание.
Они собрались в конференц-зале. Дэннис ссутулившись сидел на стуле, с разбитой губой, в грязной одежде. Он не произнес ни слова с тех пор, как мистер Альварес втащил его в школу. Преподаватель физкультуры сказал Энн, что прошло десять минут, прежде чем мальчик успокоился после буйства на бейсбольном поле.
— Он постоянно вырывался и дрался, изрыгая самые отборные ругательства, какие я только слышал, — сказал он. — Было такое ощущение, что он одержим. Мне пришлось приложить массу усилий, чтобы удержать его.
Это само по себе уже пугает, подумала Энн. Дэннис был старше остальных ее учеников, но все же оставался мальчишкой. А Пако Альварес походил на пожарный гидрант с огромными ручищами.
— Думаю, если бы меня рядом не было, он бы убил Томми Крейна, — прошептал он, поглядывая на Дэнниса так, словно ожидал, что тот вот-вот прыгнет на стол и оскалится, как дикое животное.
Дэннис поднял голову и взглянул на них, словно хотел сказать: «Что вытаращились?», а потом снова посмотрел на крышку стола.
— У него проблемы с самоконтролем, — заметил Альварес. — Глаза налиты кровью, как у бойцовой собаки.
Энн ничего не знала о бойцовых собаках. Она начинала думать, что вообще мало в чем разбиралась. Почему она не замечала ничего подозрительного в поведении Дэнниса Фармана? А может, эти очевидные признаки она прятала за удобными оправданиями: Дэннис не уверен в себе, Дэннис завидует, Дэннис рядовой задира? А если все эти определения неверны?
— Я не знаю, что сказать, Пако, — тихо проговорила она. — У него такие проблемы, с которыми я справиться не способна.
Открылась дверь, и в комнату вошли директор Гарнетт с детективом Мендесом и двумя другими мужчинами — рыжеволосым лет тридцати, со значком, прикрепленным к ремню, и высоким лет сорока, с точеным волевым лицом и темными глазами, которые остановились на ней.
Он отошел от других и направился к ней, протянув руку.
— Вы, наверное, мисс Наварре, — произнес он. Его рука была большой и теплой и поглотила ладонь Энн целиком. — Я детектив Леоне.
Она повернула голову, чтобы представить Альвареса, но учитель физкультуры разговаривал с Мендесом. Казалось, они знакомы.
— Детектив.
— Ну и денек вам сегодня выпал, — сказал он, все еще держа ее руку.
Она не стала возражать. Это был большой человек, несмотря на худобу, однако была в нем такая солидность, которая внушала спокойствие. Словно он мог решить любую проблему — а этого ей как раз не хватало.
— С вами все в порядке? — спросил он.
— Я немного взволнованна, — призналась Энн.
— Вы были там, когда это произошло?
— Нет, — ответила она, наконец убирая свою руку. — Когда это случилось, я находилась в офисе мистера Гарнетта, мы говорили о Дэннисе. Он все утро рисовал это.
Она повернулась так, чтобы Дэннис не мог видеть тетрадь, которую она сжимала. Энн раскрыла ее там, где были ужасные рисунки.
Детектив Леоне помрачнел, изучая их.
— Он нарисовал это сегодня?
— Сегодня утром. Он с утра сам не свой. Это он с другими детьми нашел труп.
— Сын помощника шерифа Фармана?
— Да. Думаю, вы знаете его.
Леоне утвердительно кивнул, не отрываясь от рисунка.
— Сколько лет мальчику?
— Одиннадцать. В третьем классе он остался на второй год.
— Он объяснил, откуда взял палец?
— Нет. С тех пор, как мистер Альварес привел его с занятий, он не произнес ни слова.
— Это вызывает беспокойство, — тихо сказал он. Наконец оторвал взгляд от тетради и посмотрел на Энн. — А это та юная леди, на которую он напал?
— Да. Вэнди Морган. А потом он атаковал Томми Крейна.
— Он раньше проявлял агрессию по отношению к девочкам?
— Не больше чем любой другой пятиклассник. По крайней мере, я об этом не знаю. Еще он сорвался на меня.
Она рассказала об утреннем происшествии и о том, что было накануне вечером, когда она заехала к Фарманам.
— Боюсь, он винит меня в том, что на его голову обрушились неприятности, — добавила она. — Его родители не знали, что он прогулял школу. Думаю, ему задали трепку за это. Он не мог сидеть все утро.
— Вы позволите мне сделать копию этой страницы, мисс Наварре? — спросил Леоне. — Или даже парочки?
— Конечно.
— А другие дети, которые нашли труп, тоже учатся у вас?
— Да. Неделька была тяжелая.
— Я бы хотел поговорить с вами об этих детях, — сказал он. — Вы свободны сегодня вечером?
— Да, конечно, — ответила она, и в голове пронеслась мысль, что Фрэнни убьет ее. Четверги у них были забронированы для ужина в китайском ресторане.
— Хорошо. Тогда поужинаем в семь? В «Пьяцца фонтана»?
— Детектив, вы что, приглашаете меня на свидание? — спросила она, слегка шокированная его отвагой… и не только.
— С моей стороны это было бы предосудительно.
Но это не значило «нет».
— Меня не было, — добавил он. — Я вернулся только вчера. И хотел бы получить более ясное представление, что случилось во вторник. Ваша интуиция пришлась бы кстати. А ваша приятная компания — только бонус.
К ним присоединился Мендес, и Леоне попросил ее показать тому рисунок Дэнниса.
— Господи Иисусе, — произнес тот, а потом осекся: — Простите, мэм.
— Школа уведомила его родителей об этом? — спросил Леоне.
— Помощник шерифа Фарман уже едет сюда, — сказала она, жалея, что директор вызвал отца, а не мать.
Мендес повернулся к Леоне.
— По-моему, надо расспросить парня про палец до того, как явится Фрэнк. Если мы не собираемся предъявлять ему никаких обвинений, то присутствие родителей на допросе необязательно.
Винс пожал плечами.
— Вперед. Обвинение могут выдвинуть Крейны.
— Я всего лишь спрошу его про палец.
Мендес пошел к столу, но остановился.
— Спасибо вам, мисс Наварре. Вы очень помогли.
— Я останусь, — твердо сказала Энн.
— Простите?
— Я останусь при разговоре с Дэннисом. Он под моей ответственностью до тех пор, пока находится в этом здании.
Мендес пожал плечами.
— Ну хорошо.
Она ухватила его за рукав пиджака, когда он снова отвернулся. Он обернулся и вопросительно посмотрел на нее.
— И я прошу вас не спрашивать его о рисунке, — произнесла Энн. — Он не знает, что я взяла тетрадь. Я бы не хотела, чтобы он решил, что я предала его. Я хочу помочь ему — если смогу.
Они подошли к столу вместе и сели, чтобы говорить с Дэннисом Фарманом. Но Дэннису нечего было сказать. Ни слова. Он не ответил им, как палец попал к нему. Он совсем ничего не говорил, и никакие угрозы, никакие уговоры не меняли ситуацию. Он сидел, как немой, уставившись на крышку стола, и один Бог знал, что творилось в его голове.
Хикс вернулся в офис, чтобы проверить, не пришли ли ответы на его запросы о персонале Томасовского центра. Винс и Мендес вышли из школы и встали на тротуаре, ожидая появления Фрэнка Фармана. Другие дети ушли задолго до того, как им удалось добраться до места, где все происходило, — Томми Крейна забрал отец и повез в травмпункт, за Вэнди Морган тоже приехал отец.
— У этого парня в голове жестокие фантазии, — сказал Винс, предлагая Мендесу пластинку жвачки. — У него глубоко внутри запрятан гнев. Почему? Дети обычно так не срываются. Это приобретенное поведение. Где он мог такое наблюдать?
— Фрэнк слишком закручивает гайки, — объяснил Мендес. — Но я не замечал, чтобы он рисовал голых женщин с ножами в груди.
— Этот парень скорее всего сорвется с поводка и набедокурит. Тебе придется присматривать за ним долгие годы.
— Отлично. Надеюсь, Крейны выдвинут обвинения. Тогда будет можно отправить его в колонию.
— А отсидев там, он станет белым и пушистым, — съязвил Винс.
Они постояли минуту, наслаждаясь тишиной и думая каждый о своем.
— А учительница ничего, — наконец произнес Винс.
— Ну да.
— Горой стоит за своих ребят. Мне это нравится, — сказал он, а потом искоса глянул на Мендеса: — Ты ее уже пригласил на свидание?
Мендес изумился:
— Чего? Нет уж! Я дело расследую.
Винс пожал плечами.
— Ты всего лишь зарабатываешь себе на хлеб.
— Да мы познакомились только вчера.
— И что? А мы с ней познакомились час назад.
Мендес пристально посмотрел на него.
— Ты ее пригласил? Она ж тебе в дочери годится.
— Годится, — сказал Винс, улыбаясь. — Но не в дочери.
— Поверить не могу, что ты ее пригласил! У нас тут дел невпроворот, а ты ее на свидание зовешь!
— Мы ужинаем сегодня. Будем говорить о детях, — добавил он.
— Значит, она не знает, что это свидание.
— Она знает, что ужинает сегодня с очаровательным джентльменом в весьма симпатичном итальянском ресторане.
— Не могу поверить, что ты ее пригласил, — повторил Мендес. — Она тоже фигурант дела.
— Она не потерпевшая. Не свидетель. И не убийца, — рассудил Винс. — Нет никакого конфликта интересов. Жизнь коротка. Лови момент.
К обочине припарковался джип окружного шерифа, и из него вышел Фрэнк Фарман с каменным лицом.
— В голове не укладывается, — еле слышно произнес он. — У него был палец?
— Видимо, он нашел его около тела Лизы Уорвик, — сказал Мендес. — На вскрытии у нее не хватало указательного пальца.
— Господи, — вздохнул Фарман, упирая руки в бока. — Не знаю, что происходит с этим парнем. Я стараюсь вложить в него хоть немного ума, а он вон что творит.
— Он сильно избил парня Крейнов, — сообщил Мендес. — Возможно, они подадут в суд.
— Господи Иисусе. — Фарман посмотрел в одну сторону, потом в другую, словно ожидал, что Иисус явится перед ним.
Но Иисус не явился. Явилась Энн Наварре. Учительница вышла из здания школы и направилась к нему с решительностью Наполеона:
— Мистер Фарман, могу я с вами поговорить?
— У меня нет времени…
— У вас нет времени поговорить о том, что ваш сын принес в школу человеческий палец? Разве может быть что-нибудь более важное, чем это?
— У меня работа, мисс Наварре.
— Да. Она называется «отец». И занимаются ею, когда появляются дети. Вас совсем не беспокоит то, что у вашего сына серьезные проблемы?
Винс наблюдал, как краснеет лицо Фармана. Помощник шерифа не мог позволить, чтобы ему устраивали выволочку на глазах коллег. Энн Наварре, по всей видимости, это не волновало. Она стояла перед ним, как агрессивная мышка, дразнящая льва.
— Дэннис нуждается в помощи. В профессиональной помощи.
Фарман склонился над ней, будто пытаясь подавить ее своими габаритами.
— Не надо указывать, как мне воспитывать моего ребенка. Сюда едет моя жена, она разберется с Дэннисом.
— Буду только рада, — сказала Энн. — Хотя бы избиение будет отложено.
— Да как вы смеете! — взревел Фарман, угрожающе приближаясь к ней.
Винс встал между ними.
— Брейк, ребята. Остыньте.
Он заставил Энн Наварре отступить на несколько шагов, и тут к обочине припарковалась машина Шэрон Фарман. Фрэнк Фарман с облегчением выдохнул, словно спуская пар, как автоклав.
— Жена займется Дэннисом, — произнес он, обращаясь к Мендесу. — Нам надо идти.
— Куда?
— Только что сообщили по рации: с воздуха засекли две машины — Лизы Уорвик и Карли Викерс. Диксон хочет, чтобы мы приехали.
Машины были припаркованы на огромном поле, затерявшись среди сотен остальных и скрытые от глаз. Территория принадлежала торговцу металлоломом Гордону Селлзу.
Мендес вышел из машины. Вертолет, принадлежащий офису шерифа, приземлился, а три других вертолета с логотипами телевидения Лос-Анджелеса кружили над головой, рассекая воздух лопастями. Мини-вэны новостных каналов опутывали все дороги, а фотографы и репортеры слетались сюда, словно комары, которым не терпится напасть на что-нибудь вкусное.
Фрэнк Фарман выкрикивал инструкции полудюжине полицейских, которые пытались оцепить территорию желтой лентой. Диксон расположился рядом с золотистой «шеви нова» Карли Викерс, давая указания штатному фотографу и оператору, пока те снимали машину, стоящие автомобили и близлежащую территорию со всех возможных ракурсов.
— Тони, — сказал Диксон. — Отгоним машины в наш гараж и там с ними разберемся.
— О’кей. Где машина Лизы Уорвик?
— Через два ряда, позади. — Он указал в направлении нескольких полицейских, которые встали вокруг машины. — Пилот вертолета говорит, что эта машина приехала сюда с какой-то грязной проселочной дороги от задних ворот — там на траве черные следы от шин.
— Пару дней назад, — добавил Мендес.
— Тут еще и пресса повсюду, — сказал Диксон. — Кто-то прознал про заклеенные глаза и рты Уорвик и Джули Паулсон.
— Черт. Утечка информации из управления?
— Не знаю.
— Может, убийца сам распустил слух, — сказал Мендес. — Винс считает, что парень хочет славы.
— Где он?
— В гостинице. Обдумывает психологический портрет преступника.
И свидание с Энн Наварре, подумал он, до сих пор расстроенный, хотя это было и не его дело, да и назвать свиданием предстоявшую встречу язык не поворачивался. Леоне требовалось четкое представление о детях. Отец Крейна был последним, кто видел Карли Викерс. Отец Вэнди Морган имел связь с Лизой Уорвик. А парень Фармана — потенциальный серийный убийца, взявший на память палец жертвы. Ему сейчас помогут любые предположения.
— Ты считаешь, это он созвал прессу? — спросил Диксон.
— Винс? Навел репортеров? Нет, — отмахнулся Мендес.
— Не будь так уверен, Тони. Знаем мы таких, как он.
— Это один из лучших спецов по профилированию.
— Один из самых известных. И стал он таким не потому, что скромно стоял в стороне. Это нам он может заливать, что он одинокий волк. Это не его стиль.
Мендесу не понравилась такая оценка.
— Сейчас все равно. Журналисты здесь. Они знают то, что знают. Нам надо делать дело. Ты разговаривал с владельцем? Что он говорит?
— Послал к нему пару копов, ждут тебя и Хикса. Я хотел успеть оцепить автомобили.
— Ты поедешь на одном из них?
— Ну да.
— А кто еще?
— А что?
Мендес состроил недовольную физиономию.
— Парень Фармана притащил в школу палец Лизы Уорвик в качестве наглядного пособия.
У Диксона округлились глаза.
— Что?
— Ага. Он лежит в коричневом пакете в моем багажнике. Паренек пытался скормить его однокласснице.
— Бог ты мой!
— Он, наверное, нашел его на месте преступления, но как это будет выглядеть, когда пресса обо всем раструбит? У мальчика отрезанный палец жертвы, а мы позволяем его отцу ехать в ее машине? Не хочу связываться с Фарманом, но допускать его неуместно. Юрист потом может прицепиться.
Диксон взял паузу, чтобы переварить всю информацию. Нужно смотреть на ситуацию с позиции детектива с двадцатилетней практикой. Сейчас уже неважно, насколько хорошо он знал Фрэнка Фармана. И неважно, что у того была безупречная репутация. Теперь затронут сам процесс расследования.
— Согласен с тобой, — сказал он. — Иди общайся с владельцем. Я разберусь с Фрэнком. Он уже знает о том, что произошло с его сыном?
— Да.
Мендес с облегчением вздохнул. Он прошел два ряда машин и дошел до автомобиля Лизы Уорвик, где Хикс разговаривал с двумя полицейскими.
— Собираемся поговорить с владельцем, — проинформировал тот. — Ты сказал Диксону про палец?
— Ну да. Ответил, что сам разберется с Фрэнком.
— Лучше он, чем ты.
Они отогнали машину Мендеса с территории на свалку. Проехать через главный вход мешали репортеры и полицейские, которые его перекрыли.
Мендес раздраженно загудел сигналом. Хикс поднял свое удостоверение. Фотограф сделал снимок.
— Теперь мы поймем, каково это — быть звездой, — сказал Хикс.
— Похоже, не очень здорово.
Контора свалки оказалась ржавым трейлером, который, по всей видимости, был и жилым помещением. Мендес с Хиксом вошли внутрь, сощурившись от слишком яркого света флуоресцентной лампы, лившегося с акустического натяжного потолка, желтого от сигаретного дыма. Кругом был беспорядок, в воздухе стоял кислый запах пота и жареного лука.
Один из полицейских сидел за кухонным столом рядом с мрачным человеком, который, как предположил Мендес, был Гордоном Селлзом. На вид Селлзу было сильно за сорок, он уже начал лысеть. Из-под засаленной майки на спине и груди виднелись волосы.
— Мистер Селлз, — заговорил Мендес, протягивая руку. — Я детектив Мендес. Это мой коллега, детектив Хикс.
Незнакомый со светскими условностями Селлз хмуро посмотрел на него и сказал:
— Понятия не имею насчет их машин. Не знаю, как они сюда попали.
Мендес вытащил стул. Хикс прислонился к захламленной кухонной мойке, выудив оттуда кошку, которая искала еду среди объедков на грязной посуде.
— Вы никогда не видели этих машин раньше? — спросил Мендес.
Селлз покачал головой. Мендес попытался представить, какой была бы реакция женщины на этого парня. На его сальные волосы. На эту четырехдневную щетину на щеках.
— Как же, мистер Селлз? — спросил он. — Ваша собственность ведь огорожена, не так ли?
— Ну.
— Значит, кто-то должен был открыть ворота, чтобы завезти эти машины.
— Ничё не знаю.
Мендес достал снимки Карли Викерс из кармана пиджака.
— Вы когда-нибудь видели эту женщину?
Селлз едва взглянул на фотографию.
— Не-а.
— Вам что-нибудь говорит имя Лиза Уорвик?
— Не-а.
— Эти машины принадлежат этим женщинам. Одна из них погибла. Другая пропала без вести.
— Ничё не знаю, — повторил он, не тронутый страшными новостями.
— У вас есть работники, мистер Селлз? — спросил Хикс.
— Я да мой племяш. Он тоже ничё не знает.
— А где он?
— Кенни! Вали сюда! — прокричал Селлз.
Из другой комнаты появился Кенни — здоровенный парень глуповатого вида, лет двадцати. Складывалось ощущение, что он сошел с афиши «Избавления»[20] в своем комбинезоне с одной отсоединившейся лямкой и раскрытым ртом.
Мендес поднялся и назвал себя. Кенни в ответ только глупо посмотрел на него.
— Вы не видели эту женщину? — спросил Мендес, показывая ему фото Карли Викерс.
Кенни пожал плечами.
— Он ничё не знает, — раздраженно произнес Селлз. — Он слабоумный.
— А вот и нет, — сказал Кенни монотонным голосом.
— Эта женщина пропала, — пояснил Мендес. — А та женщина, которой принадлежала другая машина, умерла. Убита.
Селлз нахмурился.
— Он не знает…
Мендес хлопнул ладонью по столу и нагнулся к нему.
— Заткни пасть! Хорош твердить, что ты «ничё» не знаешь, скотина безграмотная!
— Я не арестованный! — крикнул Селлз.
Мендес рванул наручники со своего ремня.
— Хочешь это исправить? Сейчас исправлю!
Хикс спокойно подошел к нему и положил руку на плечо.
— Остынь. Уверен, что мистер Селлз просто не понимает серьезность ситуации.
— Что может быть непонятного в обвинении в убийстве? — рявкнул Мендес.
— Успокойся, — урезонил его Хикс.
Мендес вышел из-за стола и стал прохаживаться перед холодильником. Он изрыгал отборные ругательства по-испански. Селлзу не надо было владеть испанским, чтобы понять, что о нем думает детектив.
Хикс сел за стол и заговорил увещевательным тоном:
— Прошу прощения за моего коллегу, мистер Селлз, просто женщина, которую убили, была его двоюродной сестрой…
Селлз подозрительно прищурился.
— Он же латинос. А ее я по телевизору видел.
— А она золовка, — не растерялся Хикс.
— Если я узнаю, что ты ее хоть пальцем тронул… — начал Мендес, указывая пальцем на Селлза.
Хикс предупредительно поднял ладонь.
— Тони, прошу тебя. — А потом вздохнул и снова повернулся к Селлзу. — Знаете, мистер Селлз, если вы купили эти машины, то ничего плохого в этом нет. Нам нужно найти убийцу, а еще ту другую девушку, прежде чем с ней что-нибудь случится.
Селлз переводил взгляд с Мендеса на Хикса. У Мендеса возникло ощущение, что он когда-то уже видел эту сценку под названием «хороший полицейский — плохой полицейский». Может, у этого и судимость имеется.
Селлз посмотрел на Хикса в упор и сказал:
— Ничё не знаю про ихние машины.
Мендес кивнул полицейскому, который встал со своего стула и повернулся к племяннику Кенни. Мендес подошел к Селлзу, раскрывая один наручник.
— Поднимайтесь, мистер Селлз, — произнес он. — Или я вас с этого стула волоком стащу. Мне все равно.
— За что? — крикнул Селлз, но начал вставать.
— Вы арестованы за хранение краденого.
Они повезли Селлза и его племянника в офис шерифа в разных машинах. Селлз ехал позади, за решеткой, в машине с рацией, его племянник — на заднем сиденье седана Мендеса. Был шанс, что парень, оставшись без дяди, что-нибудь сообщит.
Хикс провел Селлза в комнату для допросов и оставил там. Племянника Мендес поместил в соседнюю. Оба они вышли в коридор, чтобы выпить кофе. Ночь обещала быть долгой.
— Что думаешь? — спросил Хикс.
— У меня от этого парня мурашки, — сказал Мендес. — Ты не выяснил, у него нет приводов? Мне кажется, у него есть судимость.
— Пока не выяснил, но согласен с тобой.
— Адвоката не просил?
— Нет.
— Если задержим-таки его за кражу машины, получим отпечатки. Сделал запрос насчет ордера на обыск.
Хикс состроил физиономию.
— Скорее бы вернуться туда и заглянуть во все уголки.
— Так и быть — оставлю тебе ванную.
— Еще чего…
Они наскоро сделали себе кофе и вернулись каждый за свой стол. Селлз и его племянник могли посидеть и подумать.
Хикс проверил сообщения, лежавшие у него на столе, и помахал одним.
— Грег Ашер — бывший дружок Карли Викерс — тянет срок в окружной тюрьме Лос-Анджелеса за выращивание конопли.
— Тогда он не в счет.
— Вот еще интересно. У одного из рабочих в Томасовском центре есть судимость. Он взял чужое имя.
— За что попался?
Хикс вскинул бровь.
— Помимо прочего, за кражу автомобиля.
— А насилие?
— Домашнее насилие по отношению к бывшей девушке шесть лет назад.
— Можем его взять за что-нибудь?
Хикс засмеялся.
— У него чертова куча нарушений правил парковки и дорожного движения, аж на четыреста пятьдесят восемь баксов.
Мендес покачал головой.
Зазвонил телефон, Мендес снял трубку, послушал, а потом сказал:
— Могу подкинуть тебе козырь. У Гордона Селлза есть судимость. За сексуальные домогательства.
— Это не свидание, — настаивала Энн.
— Лучше было бы свидание. Китайский вечер — это святое, — сказал Фрэнни, когда они направлялись от парковки к площади. — Это детектив Милашка?
— Это другой детектив.
— Тоже милашка?
— Он мне в отцы годится, — произнесла она, хотя так его не воспринимала. Ее отец старше Винса Леоне на тридцать лет.
— Оригинально, хотя я представляю вас вдвоем, — усмехнулся Фрэнни.
Энн с укоризной посмотрела на него.
— Ну спасибо. Радует, что я веду такую насыщенную сексуальную жизнь в твоем представлении.
— На здоровье. Это же единственный вид твоей сексуальной активности.
С этим не поспоришь.
— Тебя к нему влечет, — лукаво заметил он. — Ты переоделась.
— Ты тоже.
— Это не я ни с того ни с сего сбросил вечную монашескую рясу, чтобы продемонстрировать свои грудки под облегающим свитером.
— Ты просто невыносим, — сказала Энн. — Разве не этого ты добивался? Чтобы я надела что-нибудь другое?
— Да, но раньше ты не слушала, — заметил он.
— Вполне невинный свитер, — проворчала она. И юбка болотного цвета тоже невинная — только слегка подчеркивала фигуру — юбка, которая едва касалась края ее сапог на низком каблуке.
На тротуарах и улицах было полно народу. Стайки смеющихся и болтающих студентов, направляющихся в книжный магазин, в кафе, на вечеринку в «Будда-бар». В ресторанах яблоку было негде упасть. Музыканты сидели на углах улицы и играли.
— Я иду в ресторан, — объявил Фрэнни.
— Нет, не идешь. Ты идешь к китайцам.
— Я не могу идти к китайцам без тебя. Так нельзя.
— Не ограничивай себя ради меня, в самом деле.
— Ты мне так и не ответила. Он сексуальный?
Сексуальный — не то слово. Честно говоря, Мендес был сексуальным. А Леоне скорее просто привлекательный, хотя и видный… К своему ужасу, Энн почувствовала, как к щекам предательски подбирается тепло.
— Нет.
— Лгунья! — воскликнул Фрэнни, обрадованный своим открытием, и засмеялся.
Энн остановилась и посмотрела на него.
— Что толку с тобой говорить?
Он чмокнул ее в щеку.
— Потому что мне только что удалось отвлечь тебя от мыслей, что у тебя в классе учится юный маркиз де Сад. Ступай теперь, Энн-Мэри. Не заставляй ждать своего джентльмена.
Покачав головой, Энн пересекла площадь, направляясь в «Пьяцца фонтана» на свое «не свидание».
— Это не свидание, — бормотал Винс себе под нос, расправляя галстук и глядя на себя в зеркало мужского туалета.
О чем он, черт возьми, думает? Энн Наварре, наверное, еще и на свете не было, когда он работал в Бюро. Наверное, он совсем выжил из ума. Видимо, все-таки пора принимать антипсихотические препараты.
Приглашать учительницу на ужин в свете происходящего в школе — точно признак повреждения рассудка.
Это все из-за пули. Отличительный признак дисфункции передней доли мозга: импульсивное поведение.
Он чувствовал раздражение и нервозность, какие бывают в конце рабочего дня, когда с ног валишься. Ему удалось немного отдохнуть после того, как Мендес подвез его, еще он подремал под лампами солярия в салоне, но этого оказалось недостаточно. Ему было необходимо семнадцать часов сна. Но хотя бы теперь его лицо приобрело здоровый цвет благодаря яркому освещению в миллион ватт и его восприимчивой к загару итальянской коже.
— А может, ты просто постарел, Винс? — пробормотал он.
Ему вообще давно полагалось умереть. Так какого черта? Почему бы не поужинать с очаровательной умной девушкой двадцати пяти лет?
Он заметил, что она вошла в ресторан, сразу как вышел из туалета. Она выглядела очень… решительно, подумал он, настроена быть серьезной, настроена быть принятой всерьез. А еще она была не слишком похожа на школьную учительницу в своем облегающем свитере и стильной юбке. Мило.
— Мисс Наварре, — сказал он, очаровательно улыбаясь. — Вы прекрасно выглядите.
— Детектив…
— Винс. У нас был длинный день. Давайте отбросим формальности.
Распорядитель провел их через зал к кабинке в укромном уголке. Мисс Наварре вскинула бровь.
— Не хочу, чтобы нас подслушивали, — объяснил Винс. — Это разговор не для всех, принимая во внимание обстоятельства.
Он заказал бутылку пино гриджио и два бокала, хотя, конечно, сам пить не собирался, сидя на таблетках, но притвориться можно, пока очаровательная Энн немного раскрепостится. Она смотрела слишком уж подозрительно.
— Вам разрешается пить на работе?
Винс осклабился:
— Дорогая, жизнь слишком коротка, чтобы позволить себе роскошь не пить вино.
— Понятно. Надо взять на заметку.
— Наверное, вы еще мало общались с детективами.
— Никогда — до этой недели.
— Как долго вы работаете учительницей?
— Пять лет. — Казалось, это все, что она хотела сказать, однако Энн поспешила добавить: — Но у меня было две специальности в колледже, это заняло еще один год, а потом год в аспирантуре.
Не так она проста, как кажется. Ей двадцать семь — двадцать восемь лет. Он хотел улыбнуться в ответ на ее попытку просветить его, но сдержался.
— А какая у вас была вторая специальность?
— Психология. Я хотела быть детским психологом, но… — Она осадила себя, чтобы не слишком распространяться. — Судьба распорядилась по-другому.
— Это она умеет.
Энн посмотрела в сторону и вздохнула. Смущается, подумал он. Наверное, не привыкла рассказывать о своей жизни незнакомцам — да и знакомым тоже, если уж на то пошло. Он бы сказал, что она относится к тому типу женщин, которые доверяются одному другу, если вообще кому-то доверяются, будучи очень осмотрительными, словно подозрительные старушки.
Официант принес вино. Винс продегустировал его и кивнул в знак одобрения. Они заказали еду, пригубив из своих бокалов.
— Энн, — начал он, — хочу сделать признание. Я не работаю в офисе шерифа. Я специальный агент ФБР. Пока лучше, чтобы об этом никто не знал. Я специализируюсь на серийных убийцах.
Она ничего не сказала в ответ, но ее глаза округлились.
— Я не знаю, что вам рассказал детектив Мендес, — продолжил он, — но есть основания полагать, что Лиза Уорвик — та женщина, на которую ваши ученики наткнулись в парке, — была третьей жертвой в серии убийств.
— Боже мой.
— Еще одна женщина пропала. Так что, как видите, нам важна любая информация из всех возможных источников.
— Не знаю, чем могу помочь, — сказала она. — Я учу пятиклассников.
— Детектив Мендес говорил мне, что вы отлично знаете своих детей. Сегодня днем я убедился в этом.
Она усмехнулась.
— Ну да. Так знаю, что даже не заподозрила склонности к убийству у Дэнниса Фармана.
— А с какой стати вы бы ее заподозрили? — спросил Винс. — Многие ли, глядя на пятиклассника, смогли разглядеть в нем будущего серийного убийцу? Я думаю, что никто. Это было бы странно. Ни один нормальный человек не стал бы намеренно искать в ребенке такие черты.
— Это ваше мнение?
Он слегка улыбнулся.
— Ну да. Я как раз специализируюсь на отклонениях психики. Я много лет изучал убийц, пытаясь разобраться, как они стали такими и что ими движет.
— Как же вам удается спокойно спать при этом?
— Прекрасно, — признался он. — Правда, на таблетках.
— Почему вы этим занимаетесь?
— Потому что, если я действительно хорошо делаю свою работу, в моих силах уберечь невинных людей от убийцы. Может, мне удастся заприметить такого вот Дэнниса Фармана и привлечь к нему внимание нужных людей. Уверен, вы меня понимаете.
Она кивнула и отвела взгляд, а ее глаза чуть увлажнились.
— Мне жаль, что вам пришлось столкнуться с этим, Энн, — искренне сказал Винс. — Я понимаю, как вам трудно.
— Боюсь, что нужные люди не обратят на него внимания, — возразила она. — Не сейчас. Его исключат из школы, и он станет слоняться без дела, без присмотра. Кто будет им заниматься? Его родители работают. Но даже если бы они были дома, они, должно быть, ужасные родители — ведь иначе он бы не стал таким.
Винс вздохнул. Он не хотел, чтобы она плакала, поэтому не стал с ней соглашаться. На самом деле, если бы он вел семинар и привел Дэнниса Фармана в качестве примера, то сказал бы, что его, по всей вероятности, спасать уже слишком поздно.
Его коллеги в Квонтико согласились бы с ним. Он отослал им рисунок Дэнниса Фармана по факсу. Он переговорит с ними потом, хотя и так знает, что услышит. Они скажут, что Дэннис Фарман имеет вполне сформировавшиеся наклонности к насилию и асоциальному поведению. Его художества уже свидетельствуют о садистских фантазиях — о садистских сексуальных фантазиях, а ведь он еще ребенок, которому только предстоит войти в пубертатный период. Вероятно, исправить его поведение не удастся.
Но он не собирался рассказывать это Энн.
— Вы были правы, когда говорили с его отцом, — сказал он. — Мальчику нужна помощь психиатра.
— И кто сможет убедить его отца в том, что это так? — спросила она. — Фрэнк Фарман наверняка считает, что в его силах выбить дурь из Дэнниса.
Напряжение прошедшего дня сказывалось на Энн. Винс протянул руку и накрыл ее маленькую ладонь, чуть сжав.
— Не сдавайтесь, Энн. Еще не время. Вы боролись сегодня за этого мальчика. Противостояли Мендесу и мне, дали отпор его отцу. Дэннису нужно, чтобы хоть кто-нибудь был на его стороне.
Одна прозрачная слеза упала с ресниц и покатилась по щеке Энн, когда она в смущении отвернулась от него.
— Ну-ну, не надо, — нежно принялся уговаривать Винс. — Не плачьте. А то вы подмочите мою репутацию дамского угодника.
Вознаграждением ему была улыбка.
— А вы дамский угодник? — спросила она, очевидно, обрадовавшись перемене темы.
— Все зависит от дамы, — признался он.
Ее щеки вспыхнули румянцем, и она отвела взгляд, скрывая легкую улыбку. Она высвободила свою руку из-под его ладони, смахнула слезу и заправила выбившуюся каштановую прядь волос за ухо.
— Простите. Обычно я не позволяю себе расклеиваться.
— Спорю, вы вообще никогда не расклеиваетесь, — сказал он. — Хотя обычно ваши ученики не приносят в школу отрезанные пальцы. Думаю, вам можно немного расслабиться.
— Да. Наверное.
Принесли заказ. Ее салат «Капрезе», его зити.[21] Винс придвинул свою тарелку к ней.
— Ешьте, — скомандовал он. — Попробуйте зити. Моя итальянская мамочка утверждает, что это средство от всех проблем. Она скажет вам: «Avete bisogno della vostra resistenza! Ci e niente a voi!»
Винсу показалось, что Энн понравился его колоритный итальянский.
— Что это значит?
— Силы вам пригодятся. Вы слишком худая. Она считает худыми всех, кто весит меньше двухсот фунтов. И ей наплевать, что я могу поднять ее одной рукой.
— Сколько ей лет?
— Восемьдесят два. А вашей?
— Моя мама умерла. — Энн опустила голову. — Несколько лет назад. От рака поджелудочной железы.
— Простите, — сказал Винс. Еще один поворот судьбы Энн Наварре. У нее умерла мать. Она бросила учиться. — А ваш отец?
— Переживет нас обеих, несмотря на слабое здоровье.
И эта перспектива, судя по всему, ее не радовала.
— Вы так и не ответили мне, как я могу помочь вашему расследованию, — произнесла она.
Кстати, о деле. Он воткнул вилку со своей стороны тарелки.
— Расскажите мне о Томми Крейне.
Он не застал ее врасплох. Она предполагала, что он кинет ей крученый мяч. Энн посмотрела на него с подозрением:
— Зачем вам нужно знать о Томми Крейне?
— Чтобы посмотреть на дело с разных ракурсов, — ответил он. — Понимаете?
— Да.
— На данный момент я не могу сказать, в каком направлении будет идти расследование. Мы до сих пор пытаемся реконструировать последний день Карли Викерс, пропавшей девушки. Викерс в прошлый четверг запланировала визит к стоматологу. Это была ее последняя встреча в тот день.
— Визит к Питеру Крейну.
— На данный момент он последний человек, известный нам, который видел ее.
— Но вы же не считаете, что он причастен к этому, — сказала она. — Он прекрасный человек. Томми обожает своего отца.
— Я не сказал, что он подозреваемый. Он даже нас не особо интересует, — объяснил Винс. — Просто он последний, кто видел юную леди. Мы должны получить представление о его местонахождении в тот вечер. И хотелось бы сделать это как можно более осторожно.
— Я могу рассказать вам немного, — сказала Энн. — Но, по моему мнению, он замечательный отец. Вот мать Томми — другое дело…
— Неприятная?
— Червонная королева из «Алисы в Стране чудес». Спросите детектива Мендеса.
— А Томми какой?
— Любит бейсбол, играет на пианино и разбирается в математике гораздо лучше, чем я, — ответила она. — Сообразительный, задумчивый, тихий. Мечта любой матери.
— Общительный?
— Нет. Томми — наблюдатель, — сказала Энн, словно погружаясь в свой мир во время обсуждения учеников и анализа их поведения. А они разные. Энн хотела пробраться в маленькие головки детей, понять их. — Он сначала стоит и смотрит на то, что происходит, а потом уже решает, как действовать.
— Ему сегодня досталось.
— Он защищал Вэнди — девочку, на которую напал Дэннис. И сделал это, полностью осознавая, что потом получит от Дэнниса.
Винс улыбнулся.
— Рыцарь без страха и упрека.
— Таков уж он. И, по мнению Томми, его отец такой же.
— Разумно, — оценил Винс. — Могу ли я попросить вас об одолжении? Спросите Томми о том, что происходило в прошлый четверг вечером? Был ли его отец дома?
От этой идеи ей стало не по себе. Винс почувствовал, как возрастает ее сопротивление.
— Это обычные вопросы, и ответить будет нетрудно, — сказал он. — Просто мне кажется, что лучше, чтобы спросили вы. Агент ФБР может напугать ребенка, задавая такие вопросы о его отце. А вам он доверяет.
Она вскинула бровь.
— Вы хотите, чтобы я манипулировала им?
— Ни в коем случае. Я прошу вас задать ему пару вопросов. Только и всего.
— А почему вы не поговорите с миссис Крейн?
— С Червонной королевой? — Он воспользовался ее же собственным определением. — Жены имеют скрытые мотивы. Дети нет.
Она с минуту поразмышляла, глядя на него с выражением «я вам не верю». У нее был щит, как у спартанского воина, которым она могла обороняться, а могла и по кумполу дать: лучшая защита — нападение.
— Я не прошу вас воровать секреты фирмы, — сказал Винс, подцепляя зити. — Просто спросите мальчика, где его отец провел вечер прошлого четверга.
— Думаю, это возможно.
— Что вы знаете о семье Морганов? — продолжил Винс.
— Они хорошие люди. Отец — Стив — адвокат. Сара иногда преподает искусство на государственных курсах, а в основном сидит дома. У них один ребенок — Вэнди.
— Хороший брак?
Энн пожала плечами.
— Насколько мне известно. Только не говорите, что Стив Морган подозреваемый.
— Он был другом Лизы Уорвик. Мы должны проверить его. Это обычная процедура. Если бы дома что-нибудь было не так, вы заметили бы по девочке, правильно?
— А что мне будет за то, что я буду допрашивать учеников? — спросила она, изумив его.
— Я поговорю с вашим директором, — предложил он. — Порекомендую ему организовать для Дэнниса Фармана какие-нибудь консультации. Может, парень смог бы приходить в школу на пару часов в день. Таким образом, вы сможете поддерживать с ним контакт. Как вам мысль?
— Я была бы вам очень благодарна.
Quid pro quo,[22] подумал Винс. Может, она разузнает что-нибудь полезное, а может, из этого ничего не выйдет… кроме ужина… или двух…
Он протянул руку, и она ответила тем же. Рука Энн была маленькой и мягкой, но сильной, словно бы ее обладательница знала, чего хочет. Ему это понравилось.
— Договорились? — уточнил он.
— Договорились.
Винс настоял на том, что проводит Энн до ее машины; она посопротивлялась, но лишь для виду. Пока на свободе разгуливает серийный убийца, жеманничать не время.
Он усадил ее в спортивный маленький красный «фольксваген» и наклонился к приспущенному стеклу.
— Закройте двери и никого не подвозите, — проинструктировал он.
— Слушаюсь, сэр.
— Не зовите меня «сэр». А то я решу, что я уже старый.
— Старый для чего? — спросила она, улыбаясь, словно Мона Лиза, и лукаво глядя на него.
Неожиданно он наклонился ближе и поцеловал ее в губы.
— Для этого, — пробормотал он.
Чертова пуля.
Она не дала ему пощечину. Уже хорошо.
— Спасибо вам за помощь, Энн, — сказал Винс.
Она все еще пыталась осмыслить его поступок.
— Спасибо за зити, — ответила она и тронулась с места.
Он провожал ее взглядом, не позволяя своим мечтам забежать так далеко, как хотелось. Потом перешел улицу и по безлюдному переулку направился к черному ходу офиса Питера Крейна.
Энн налила бокал вина и вышла на веранду с другой стороны дома, чуть отойдя от открытой двери кухни. Она помнила предупреждение Винса быть бдительной. По городу рыщет убийца. Но ее двор был огорожен, а луна ярко светила, и ей хотелось уделить несколько минут тому, чтобы обдумать прошедший вечер перед тем, как отправиться спать.
Она коснулась верхней губы, до сих пор ощущая щекочущее прикосновение щетины, когда Винс поцеловал ее. Она попыталась вспомнить, когда целовалась в последний раз.
Нельзя сказать, что у нее совсем не было свиданий — если честно, она старалась их избегать. Мужчины из ее окружения напоминали подростков-переростков, играющих в видеоигры. Другой круг ее социальной жизни состоял из родителей ее учеников, большинство из которых были женаты, и не многие счастливо. Еще в детстве она уяснила, что брак и дети — не самое лучшее в жизни. Поэтому она к нему не стремилась.
Но Энн не могла не признать, что Винс Леоне привлекал ее, и не только внешностью. Он сильный, умный, знает, чего хочет. Он видит то, что ему нужно, и берет это.
Жаль, он здесь не навсегда. Закончит расследование и вернется в Виргинию, чтобы приступить к расследованию очередного жуткого преступления.
Она не могла представить, каково это — все время жить в окружении смерти и зла. Трех дней для нее оказалось более чем достаточно.
Даже несмотря на глоток теплого крепкого каберне, она дрожала при одной мысли, что зло где-то поблизости, рыскает по улицам, словно волк в поисках жертвы. Она подумала, что делала в понедельник вечером, — раскладывала бумаги, просматривала планы уроков, слушала альбом Фила Коллинза, а кто-то в это время убивал Лизу Уорвик. Она сладко спала, когда убийца зарывал труп девушки в парке, оставив голову на поверхности, чтобы кто-нибудь увидел и ужаснулся.
А пока она стоит у себя на веранде, он где-то там с другой жертвой. И творит с ней такое, что она даже не может представить.
Энн снова задрожала и покрылась мурашками, посмотрела в темноту за ее двором и почувствовала, что он может быть там и наблюдать за ней, и единственное, что их разделяет, это газон.
Тогда она развернулась и ушла в дом, закрыв за собой дверь… и не подозревая, что человек, скрывавшийся в темноте, проследил, как она уходит.
— Итак, Гордон, — начал Мендес, садясь напротив Гордона Селлза за небольшой столик в комнате для допросов.
Селлз бросил на него злобный взгляд.
— Я не разрешал меня так называть.
— А я не спрашивал, — спокойно ответил Меннес, разглядывая папку с бумагами, которую принес с собой. — Итак, Гордон, у тебя за плечами судимость. Ты педофил.
— Нет.
— А суд присяжных решил иначе.
— Им девки соврали. Ничего я им не делал.
— Ну да — всего лишь разделся, ласкал себя, совал им руки в трусы…
— Я такого никогда не делал.
— И коллекции заныканной детской порнухи у тебя в доме нет, я полагаю. Здесь говорится, что у тебя обнаружили сто тридцать одну страницу фотографий с девочками разной степени дезабилье.
— Это из каталога «Джей си Пенни»! — запротестовал Селлз. — Я собирался заказать бельишко своим племянницам на Рождество.
— И двадцать семь фотографий девочек, занимающихся сексом со взрослыми. Это что за праздничный каталог?
Разволновавшийся Селлз поднялся со своего стула и направился к двери. Мендес встал перед ним.
— Оставайся за столом, Гордон. И присядь. Мы тут надолго.
Он перевернул страницу тома, который должен был содержать материалы о жизни и приключениях Гордона Селлза. В действительности об этом повествовала всего одна страница; остальное детектив присовокупил из другого дела об убийстве, которое закрыл три месяца назад.
— Двенадцать лет ты гостил в исправительной колонии Калифорнии Васко. — Мендес посмотрел на него и ухмыльнулся. — Весело, наверное, время провел. Что-то в этом есть, чтобы насиловать насильника детей. Или тебе нравилось?
Селлз снова вскочил со своего стула с красным лицом.
— Я не хочу разговаривать с вами! Я хочу разговаривать с тем, другим парнем!
Мендес оставался спокойным.
— Здесь никого не интересует, чего ты хочешь. Сядь и сиди, иначе я тебя прикую наручниками к стене.
Селлз нехотя вернулся на место. Он сопел, как разъяренный бык.
— Ты вернешься в камеру, — сказал Мендес. — Только на сей раз не в Васко. Тебя пошлют в Фолсом, где твоя задница будет иметь огромный успех среди новых почитателей.
— Я не пойду в тюрьму, — сказал Селлз. — Я ничё не делал.
— Как ты думаешь, оперативники не найдут новую партию фотографий, когда перевернут твой свинарник вверх дном? — спросил Мендес. — Налицо нарушение условий условно-досрочного освобождения. Да тебя только за это можно за милую душу отправить назад. А тут еще и геройства в стиле ГТА,[23] и убийство…
— Я никого не убивал!
Мендес пожал плечами.
— А, по-моему, мог бы. У тебя машина жертвы. Если опера найдут хоть волосок с головы Лизы Уорвик в твоем доме, тебе кранты. А если в мире есть справедливость, то и смертную казнь вернут до того, как ты пойдешь под суд.
Селлз метнул на него яростный взгляд и буквально выплюнул свои слова:
— Пошел ты, долбанный латинос!
Мендес так резко вскочил со своего стула и навис над ним, что Селлз осекся, отпрянул и свалился со стула, грохнувшись на пол.
— С твоего позволения, — сказал Мендес, — я выпью чашечку кофе. Это дело — такой верняк, что меня скука берет.
Взяв документы Селлза, он вышел из кабинета, пересек коридор и подошел к тому месту, где Хикс с Диксоном следили за происходящим по видеомонитору.
— Как вам этот парень? — спросил Мендес. — Член расы господ, мать его!
— Невероятно, — высказался Хикс.
— Машины уже прибыли? — спросил Мендес, наливая себе чашку кофе.
— Ага. — Диксон кивнул. Он казался измученным. — С утра мобилизую поисковую группу для наземного поиска Карли Викерс.
— Если ее не обнаружат сегодня в бочке в гараже Гордона Селлза, — заметил Мендес. — Опера еще там, да?
— У них уйдет не один день, чтобы прочесать трейлер, — сказал Диксон. — Этот парень — животное.
— Не оскорбляйте животное царство, — потребовал Хикс.
— Каким образом, по-твоему, он может быть связан с Томасовским центром? — спросил Диксон.
— Может, связь обеих женщин с этим центром всего лишь совпадение?
— Три женщины, — поправил его Диксон. — Джули Паулсон провела там какое-то время в восемьдесят четвертом. Она махнула рукой на программу, а Джейн не было в стране. Поэтому никто не спохватился из-за ее исчезновения. Три случая не могут быть совпадением. Откуда он знал их? Как мог захватить трех женщин так, что никто ничего не заметил? Если бы ты был женщиной, и он попытался схватить тебя…
— Люди бы услышали мои вопли за пять миль, — сказал Хикс. — Может, он их не крал.
— Этот придурок в соседнем кабинете? — спросил Мендес. — Трудно представить. Он, наверное, даже не знает, как опустить окно в машине, не говоря уж о том, как сделать так, чтобы женщина сама к нему села.
— Да нет, — сказал Хикс. — Я думаю о том рабочем из центра.
— Каком рабочем? — спросил Диксон.
— Гамильтон узнал, что у того парня есть судимость за кражу машины и домашнее насилие.
— Это невозможно, — сказал Диксон. — Джейн проверяет всех, кто работает у нее. Она никогда не наняла бы такого человека.
— Парень воспользовался удостоверением личности своего брата и его именем, — объяснил Хикс. — Они живут вместе. Гамильтон направляется к нему домой, чтобы поговорить с ним — с Дагом Лайлом, — но тот Даг Лайл, с которым он беседовал, там не работает. Его брат Дейв использовал документы Дага, потому что думал, что только что вышедшего из тюрьмы автомобильного вора никто не возьмет на работу.
— Господи, — произнес Диксон. — Джейн упадет в обморок, когда узнает об этом. Чего она только не делает, чтобы обеспечить безопасность и защиту своим подопечным, а получается, что сама же пустила лису в курятник.
— А как Даг Лайл может быть связан с Гордоном Селлзом? — спросил Мендес.
— Мне кажется, — начал Хикс, — что Лайл крадет машины, привозит к Селлзу, тот перегоняет их еще куда-то, а деньги делят пополам.
— И между делом убивают пару-тройку женщин?
— Почему нет? Ведь хиллсайдских душителей в Лос-Анджелесе оказалось двое — они работали в паре, а поначалу думали, что это одиночка.
— Очень возможно, — сказал Диксон. — Посмотри, связан ли Селлз с Лайлом. Поднажми на него, Билл. Можете обрабатывать на пару, пока он не запросит адвоката.
Хикс взял дело Селлза и направился в кабинет для допросов.
Мендес отпил кофе, с нетерпением ожидая, когда кофеин начнет действовать.
— Что скажешь, Тони? — спросил Диксон. — Как думаешь, этот парень способен на такое?
Мендес уставился в монитор и смотрел на Селлза, который ковырялся в носу, пока не вошел Хикс.
— Тут все просто. Если мы свяжем их с Лайлом и докажем, что Лайл воровал машины, то сказочке конец.
— Но?..
Он пожал плечами.
— Селлз — педофил. Обычно они не повышают свою «квалификацию», и им нет дела до взрослых женщин. Они охотятся за детьми, потому что те уязвимы, не дадут отпор и нечто в их собственном прошлом заставило их зациклиться на определенной возрастной группе.
— Может, тот другой парень — сексуальный маньяк.
— Может.
Они послушали, как Хикс спрашивает Селлза про Дага Лайла. Тот снова все отрицал.
— Вы собираетесь задерживать того рабочего?
— За ним выехала опергруппа.
— Дай знать, когда его доставят, — сказал Диксон, направляясь к двери.
— Хорошо. Нашли что-нибудь в машинах?
Он остановился в дверях и медленно обернулся; казалось, что на него вдруг обрушился весь мир.
— У Карли Викерс в бардачке лежало уведомление о нарушении правил дорожного движения, датированное тем днем, когда она пропала, — сказал он.
— Да? И что?
— Оно подписано Фрэнком Фарманом.
Карли понятия не имела, сколько времени прошло с тех пор, как к ней приходили в последний раз. Может, день. А может, всего несколько часов.
Она теряла рассудок. От истощения и слабости у нее начались галлюцинации. Ей казалось, что Петаль идет по комнате, подходит к ней и с любопытством смотрит на нее. Карли тянется к собаке, чтобы приласкать ее, но чувствует, что не может пошевелить рукой, хотя и не понимает почему. А потом Петаль начинает говорить, как человек.
— Ты не можешь встать. Мы должны тебя убить. — И тогда собака хватает ее за горло и вырывает его.
Только на сей раз, когда она попыталась погладить собаку, ее рука оказалась свободна. Если только это происходит на самом деле, подумала девушка. Потом собака исчезла, и наступила темнота, и Карли подумала, что, наверное, она в сознании. Но рука до сих пор свободна.
И другая тоже.
И она может пошевелить ногами.
Это на самом деле или ей все снится? Медленно, осторожно, она попыталась сесть. Ужасная боль возникла в животе, в районе ребер, но она села. Голова закружилась. Карли подождала, пока головокружение пройдет. После этого осторожно повернулась, пока ноги не свесились с края стола.
Одна ли она? Или за ней наблюдают?
Она не могла узнать, покинул ли ее мучитель. Он мог быть здесь же, сидеть за столом и есть свой завтрак, поглядывая на нее и зная, что ей не удастся убежать.
Но это не значило, что не стоит пытаться. Она так отчаянно боролась, чтобы превозмочь свое прошлое. И то, что у нее пытаются отнять будущее, несправедливо. Ей надо разозлиться. Ей надо помочь себе. Мисс Томас всегда говорила: «Бог помогает тем, кто помогает себе».
Она должна хотя бы попытаться.
Не представляя, далеко ли до земли, она начала сползать с края стола и тянуться вниз. И вот он, пол. Холодный. Встав, она почувствовала резкую боль, которая поднялась по позвоночнику и отдалась в голове. Ее ступни несколько раз резали ножом. А теперь, когда она перенесла на них весь свой вес, полузажившие раны раскрылись. Прошло столько времени с тех пор, как она последний раз стояла вертикально, что казалось, будто ее ноги ей не принадлежат.
Карли схватилась за край стола, чтобы не отключиться или не рухнуть на пол. Не время думать о боли. Надо бороться.
Она потихоньку пошла. Сделала один шаг, потом другой. Рукой она все время держалась за край стола, передвигаясь очень медленно. Если ей удастся добраться до стены, она сможет вдоль нее дойти до двери. А дойдя до двери, выйти.
Ничего не видя и не слыша, трудно идти ровно. Голова казалась такой тяжелой, будто на плечах был шар от боулинга. Когда она двигалась, у нее возникало ощущение, что еще один шаг — и этот шар покатится в одну сторону, а ее поведет в другую, и она упадет.
Когда Карли поняла, что стол стоит не у стены, ее охватила паника. Значит, предстоит пересечь открытое пространство.
Сделав три шага, она споткнулась. Девушка замахала руками, подавшись вперед. Она не знала, что падает, пока не рухнула на пол. Из-за дезориентации она даже не попыталась предотвратить падение, выставив вперед руки. Она ударилась головой так сильно, что та подскочила два раза, и Карли потеряла сознание.
Она не знала, сколько времени так лежала, когда снова пришла в себя. Это было неважно. Она должна выбраться. Вдруг она выйдет и окажется в населенном районе города, а кто-нибудь увидит ее и позовет на помощь. А может, она окажется в дикой местности и будет лишь бесцельно бродить, пока не погибнет. Но, по крайней мере, это произойдет по ее воле.
Карли встала на четвереньки и поползла. Лучше оставаться на земле, однако даже в этом положении она теряла равновесие и падала снова и снова. Она наткнулась на комод и медленно, перебирая руками, добралась до его верха и встала.
Ее руки скользили по поверхности — рабочий стол, какие-то предметы, может быть, инструменты. Хорошо бы обнаружить оружие. Она ощупывала каждый предмет, который находила, пока ей не попалась отвертка. Подойдет. Воткнет ее в обидчика, если потребуется. Или выколет глаза, ослепит его, как он ослепил ее. Или пронзит его тело насквозь, как он пронзал ее.
С мыслями о мести подскочил адреналин. У Карли закружилась голова. Сдавленный хохот сотрясал ее грудь, потом перешел в истерику. Она теряла рассудок. Но надо собраться и прийти в себя. Надо идти дальше. Надо двигаться. Надо выбраться.
Теперь, когда она нашла стену, она снова осела на землю и поползла. Здесь должна быть дверь. И она должна выбраться.
Бледный рассвет брезжил на горизонте, когда Мендес въезжал на свалку Гордона Селлза. Несмотря на ранний час, здесь, словно в улье, вовсю кипела жизнь.
Работали команды из двух округов и одна из Государственного бюро судебной экспертизы. Помимо трейлера здесь были и другие постройки — повсюду громоздились наполовину разрушенные гаражи и сараи, под завязку забитые машинами, их деталями и всевозможным мусором. Позади всего этого металлолома стоял ветхий сарай с двадцатью — тридцатью свиньями, которые сидели чуть не на головах друг у друга. Как будто это место было недостаточно отвратительно и без них.
Мендес шел дальше в поисках Диксона. В час следственная группа соберется, и участники расскажут о том, что найдено во время поиска.
Он шел по полю, уставленному старыми автомобилями, а утренняя роса мочила его ботинки и пропитывала края брюк. У первых рядов машин собралась толпа полицейских, и сорока или пятидесяти добровольцев в поисково-спасательных ветровках. Все были напряжены, словно ожидая чего-то.
Фотографы и съемочные группы полудюжины телестанций делали репортаж о событиях, а другие репортеры, стоя перед ослепительными переносными осветительными лампами, вещали напрямую с места событий для зрителей первых утренних новостных программ в Лос-Анджелесе, Санта-Барбаре и еще бог знает где.
Джейн Томас и Стив Морган стояли в потоке яркого света с Петаль, сидевшей у ног Джейн. Диксон стоял позади съемочной группы, скрестив руки на груди. Мендес подошел к нему.
— Как видите, — говорила Джейн Томас блондинке с микрофоном, — организован наземный розыск, который в скором времени развернется в полную силу. Я призываю всех зрителей, кто может помочь, присоединиться к поисковой группе. О Карли Викерс ничего неизвестно целую неделю. Необходимо, чтобы мы сделали все возможное, чтобы найти ее.
— Как я понимаю, ваш центр назначил вознаграждение, — сказала блондинка.
— Да, Томасовский центр для женщин объявил, что любого, кто что-либо знает о местонахождении Карли или сможет помочь в поимке того, кто ее похитил, ждут десять тысяч долларов.
— Организована горячая линия…
— Как она? — тихо спросил Мендес.
— Ей лучше, когда она чем-то занята, — сказал Диксон. — Она попросила всех женщин на горячей линии помочь с организацией расклейки плакатов и доставки еды и воды для поисковиков.
Репортер представил Стива Моргана. Тот говорил о важности Томасовского центра для общества и о профессионалах — таких, как он сам, — которые не жалели своего времени и сил для центра.
— Хоть бы они не нашли там трупа девушки, — сказал Диксон.
— Вероятность обнаружения ее живой уменьшается с каждым днем, — ответил Мендес.
— Но это не невозможно. Может, Селлз — если он тот, кто нам нужен, — решил, что надо покалечь на дно, и припрятал ее до поры до времени. Может, эта девушка нравится ему больше, чем предыдущие, и он решил поберечь ее.
Мендеса это не убедило, но он промолчал.
— Селлз ничего тебе не сказал? — спросил Диксон.
— Он сказал мне пойти подальше, но, спорю, вы ожидали услышать иное.
— Какой-то кошмар, — разочарованно протянул Диксон. — Я переехал сюда, чтобы убежать от этого сумасшествия.
— Плохо бывает везде, босс.
Уже рассвело, и можно было обходиться без света. Сразу за автомобилями было зеленое поле — трава выросла, когда неделю назад здесь прошел дождь. Повсюду возвышались раскидистые дубы, которыми славилась эта местность. Живописное место, где хотелось устроить пикник, а не обнаружить труп.
— Вы говорили с Фарманом? — спросил Мендес.
— Да.
— И как?
— А как ты думаешь? — осведомился Диксон. — Отправил его просиживать штаны в офисе. Он злой, как черт. Но у меня нет выхода. Я не могу никоим образом компрометировать расследование. Когда дело дойдет до суда, я не хочу, чтобы адвокат сказал, что к расследованию у нас был привлечен один из возможных подозреваемых.
— Мы должны считать его подозреваемым?
— Нет, конечно, нет.
— Его жена связана с Томасовским центром.
Диксон посмотрел на него.
— Каким образом?
— Она секретарь в «Квин, Морган и компания».
Диксон нахмурился и помрачнел.
— Я спросил его насчет штрафа, который он выписал Карли Викерс. Говорит, что не помнит ее, поэтому ничего не сказал нам.
— Он не помнит, что остановил женщину, которую мы теперь ищем? — спросил Мендес. — Мы все таращились на ее фотографию в течение двух дней. Мы ищем десятилетнюю «шеви нова» золотого цвета. Он остановил этот самый автомобиль с этой самой женщиной за рулем — и не помнит этого?
Диксон вздохнул и потер виски.
— Я знаю. Дурацкое оправдание. Но не вижу оснований для его молчания. Фрэнк выписывает по десятку штрафов каждый день. Это часть его работы.
— За что он остановил ее?
— За езду на скорости двадцать девять миль в зоне, где разрешено двадцать пять.
— Вот осел, — сказал Мендес. Но это так похоже на Фармана — все по правилам, никаких исключений. — Какое время значится на штрафе?
— Пятнадцать тридцать восемь.
— До приема у зубного. Это хорошо.
Согласно их хронологии, Фрэнк не был последним, кто видел женщину. Хотя это маловажно. У Фармана нет судимости. Никто не подумает принять его за преступника. Единственное, что все осложняло, это факт, что отрезанный палец Лизы Уорвик принес в школу его сын.
Любой нормальный адвокат использует его, чтобы посеять зерно сомнения. А что, если паренек не подбирал палец на месте преступления? Что, если он нашел его дома, копаясь в вещах отца?
Очернять полицейских — любимое занятие адвокатов. Они найдут кого-нибудь, кто слышал пренебрежительные высказывания Фрэнка о женщинах — это нетрудно, ведь всем известно, что он закоренелый шовинист. Они изучат каждый штраф, когда-либо выписанный им, и разработают схему притеснения женщин. Они привлекут Энн Наварре и заставят ее рассказать, что, вероятно, Фрэнк избивает своего ребенка и склонен к насилию.
Мендес так и видел, как Фрэнк лупит своего сына за то, что тот прогулял уроки, но разве это неправильно? Он и сам помнит пару хороших трепок, которые ему задавали, когда он был еще мальчишкой. Может, благодаря этому у него мозги встали на место. Фарман, конечно, задира, но могли он бесчеловечно расправиться с женщиной? Это он-то, Мистер Закон? Не-ет…
Диксон вздохнул и покачал головой.
— Может, Селлз признается сегодня.
А может, свиньи начнут летать, подумал Мендес, возвращаясь к своей машине мимо свинарника.
Через час группа из шести следователей и Винс Леоне встретились в конференц-зале, который теперь преобразовался в оперативный штаб. Фотографии перевесили с маленькой доски на отдельно стоящую пробковую в одном конце комнаты. Расписание разместили на большой доске.
Мендес взял маркер и дописал в ту строку, где был указан день исчезновения Карли Викерс: 15.38 штраф от Ф. Фармана.
В графу «четверг» написал: палец Л. Уорвик у Д. Фармана.
Подошел Леоне, ткнул в запись о штрафе и вскинул брови.
— Да, — сказал Мендес. Он окинул взглядом своего наставника. — Хорошо выглядишь сегодня. Даже цвет лица изменился.
Винс просиял.
— Я провел чудесный вечер — спасибо, что спросил.
— Я не спрашивал, — раздраженно ответил Мендес. — Избавь меня от подробностей, прошу тебя.
— Еда была отменная. С мисс Наварре очень приятно обедать. Мы разговаривали о ее учениках. Я проводил ее до машины, потом прогулялся до заднего двора офиса дантиста.
Мендес решил оставить свидание в покое и сразу перешел к делу:
— Да? И что ты там обнаружил?
— Пустующее здание по соседству имеет большую подъемную дверь, в которую легко проедет грузовик. Не вызывает сомнений, что с вечера и до наступления темноты там можно было спрятать человека.
— Я не представляю дантиста убийцей, — сказал Мендес. — Единственное, что у нас есть против него, так это то, что он видел Викерс последним. Но девушку с улицы мог сцапать кто угодно. А машины оказались у Селлза.
— Ну, а что твоя интуиция тебе говорит насчет Гордона Селлза?
Мендес повел плечами, будто ему физически некомфортно оттого, что приходится отстаивать правоту теории о Селлзе.
— С ним что-то не так. Но судили его за педофилию. А эти жертвы — взрослые женщины.
Леоне, удовлетворившись ответом, кивнул.
— И возвращаясь к дантисту: да, кто угодно с улицы мог сцапать эту девушку. И кто угодно мог запихнуть ее в то пустующее здание. Там на двери висячий замок.
Мендес обдумал версию. Карли Викерс едет к дантисту, Фарман ее тормозит. «Почему вы так быстро едете?» — спрашивает он. Она отвечает, что едет к дантисту… Очевидно, о том, куда она направляется, знал Крейн, знали в центре, в парикмахерской…
Вошел Диксон и проинформировал группу, почему Фрэнка Фармана пришлось отстранить отдела. Никто не знал, как реагировать.
— Так получилось, что он выписал штраф Карли Викерс в тот день, когда она исчезла, — сказал Диксон. — Он заполнил все как полагается, не пытаясь ничего скрыть, и указал время: 15.38. Это за час до исчезновения мисс Викерс.
— Его сынок разгуливал с отрезанным пальцем мертвой женщины в кармане, — сказал детектив Гамильтон. — Паршивое выходит дело.
— У его сына проблемы с поведением, — закрыл тему Диксон. — Офицер Фарман до особого распоряжения переведен на административную должность. У нас уже есть подозреваемый. Давайте сосредоточим наши усилия на Гордоне Селлзе.
— Что дал обыск? — поинтересовался Мендес.
— Пока ничего, что позволило бы установить связь с кем-либо из жертв, — сказал Диксон. — Его трейлер — это свалка опасных отходов биологического происхождения. На исследования образцов уйдут месяцы.
— Он не сказал ничего, что обличало бы его, — сообщил Мендес. — Он не идет на контакт — мягко говоря.
— Долго ты его вчера допрашивал? — спросил Винс.
— Шесть часов. Мы с Хиксом менялись.
— Он не попросил адвоката?
— Нет, — сказал Хикс. — Не доверяет государственным защитникам. Говорит, прошлый сдал его с потрохами.
— И правильно сделал, — произнес Диксон. — Как такую мразь вообще можно защищать — это за пределами моего понимания.
Все засмеялись. Ничто так не поднимает настроение копам, как потеха над адвокатами.
— Он сидел, — проговорил Винс. — По какому основанию?
— Его обвиняли в изнасиловании трех двенадцатилетних девочек, но доказали только один эпизод. Селлз загремел за развращение малолетних и за хранение порнографии, — сказал Мендес. — Ему светило от восьми до двенадцати. Отмотал по полной от звонка до звонка: мать жертвы приходила на каждое слушание о досрочном освобождении.
— Он проявлял насилие? — спросил Леоне. — Использовал оружие?
— Каждый раз угрожал потерпевшим ножом.
— Изнасилование как таковое имело место?
— Его конек — оральный секс, но у него было двенадцать лет, чтобы подумать как следует.
— Видимо, сказался стаж: надоело за двенадцать-то лет свой зад подставлять каждому мужику в камере, — сказал Траммелл. — Ополчишься тут на баб.
— Это все так, — согласился Винс. — Но такие, как Селлз, обычно не меняют окраску. Его заклинило на двенадцатилетних девочках задолго до того, как он попался, — наверное, с подросткового периода. Его влечет к девочкам-подросткам, которых можно легко запугать и контролировать. Для растления малолетних много мозгов не надо.
— Считаешь, он не тот, кто нам нужен? — обеспокоенно спросил Диксон.
— Судя по тому, что вы мне рассказали, наш убийца не педофил. По моему мнению, вам нужен человек старше тридцати, образованный, умный, у которого есть своя система. Думаю, он пользуется уважением или занимает какой-либо ответственный пост, либо эти женщины были знакомы с ним лично. Пока что все выглядит так, что потерпевшие просто исчезли — ни шума, ни свидетелей. Это говорит о том, что они отправились с ним добровольно, не считая его опасным.
— Или он ловко и проворно обездвижил их, — возразил Диксон. — Выследил и схватил в уединенном месте. Без свидетелей.
— Возможно, — согласился Винс. — Но судя по тому, что он выставил тело Лизы Уорвик на всеобщее обозрение, этот убийца жаждет внимания. Ему нужна публика. Признание его заслуг. У него есть амбиции. Он может даже включиться в поиск Карли Викерс, пойти на похороны Лизы Уорвик. Такое участие — это упоение властью.
— За исключением отрезанного пальца, в месте захоронения Лизы Уорвик было чисто и аккуратно. Резаные раны, нанесенные на тело, расположены в определенной закономерности. Ваша жертва номер один — Паулсон — имела такие же намеренно нанесенные порезы. Но вы говорите, что Гордон Селлз не так устроен. Он живет в хибаре, в сельской местности, подальше от людей, не привлекая внимания.
— Но у него нашли машины обеих девушек, — заметил Диксон.
Он выглядит, как загнанная лошадь, подумал Мендес. Нет сомнений, что он измотан не меньше остальных, даже больше — учитывая его личные отношения с Джейн Томас. Она, должно быть, давит на него, чтобы он ускорил расследование. Мендес видел, что Леоне приходит к тем же выводам, изучая его босса.
Винс поднял руки.
— Шериф, я уважаю ваш авторитет. На вас давят, и у вас есть синица в руках в виде Селлза. Но мое чувство долга не позволяет мне согласиться с вами. Я не подхалим. Я говорю то, что знаю, исходя из своего опыта, — сказал он. — Это не значит, что парень может быть исключением из правил. Я всего лишь говорю то, в чем уверен. Он попался на машинах. Держите его. Но я бы очень рекомендовал вам поискать подозреваемых в других направлениях.
Диксон вздохнул, кивнул и потер лицо руками.
— Кто-нибудь еще хочет высказаться?
— Что касается планов Лизы Уорвик насчет отдыха — там ничего интересного, — отчитался Гамильтон. — Но, судя по отчету телефонной компании, она часто звонила в «Квин, Морган и компанию». В день исчезновения она звонила туда два раза.
— Она бесплатно представляла в суде интересы женщин из центра, — сказал Мендес. — Морган занимается большинством семейных дел. Я думаю, она могла на него запасть. Из него слова не вытянешь. С его женой я пока не общался.
— Стив Морган чист, как младенец, — сказал Диксон.
— Это тот парень с фотографии? — спросил Траммелл.
— Ну да, — ответил Мендес.
— Я наконец-то переговорил с ее соседкой, — продолжил Траммелл. — Носатая старая ведьма. Она сказала, что видела человека, который посещал Лизу Уорвик иногда поздно вечером. Соседка не спит в это время, потому что у нее ишиалгия, как она объяснила. Я показал ей фото. Она не может поклясться, что это именно тот человек, потому что всегда было темно, но думает, что это может быть он — рост и комплекция совпадают.
— Когда она его видела в последний раз? — спросил Мендес.
— Точно она не знает — по-моему, она прикладывается к бутылке из-за своей болезни, — но вроде накануне исчезновения Уорвик.
Диксон выругался себе под нос.
— Тони, поговори с Морганом еще раз.
— Мы взяли рабочего из Томасовского центра, — сказал Хикс. — Отрицает причастность к похищению машин, но подруга мисс Викерс заявила, что он положил глаз на Карли, а той это не нравилось.
— Он отсидел пять лет в Васко за кражу машин…
— Гордон Селлз сидел там же, — напомнил Мендес.
— Лайл заявляет, что с Селлзом там не встречался, хотя на свалке Селлза бывал.
— А у Лайла еще было обвинение за изнасилование подружки? — уточнил Диксон.
— Да, добавил себе шесть месяцев.
— Он у нас? — спросил Диксон.
— Задержан за чудовищное количество нарушений правил дорожного движения. Но если в машинах нет его отпечатков, дальше держать его будет не за что. Оплатит свои долги и будет таков.
— Поговорите с ним, — сказал Диксон. — Если ничего не выяснится, вышвыривайте к чертовой матери. Гамильтон и Стюарт, поспрашивайте в офисе Питера Крейна. Пока что это единственное место, где Карли Викерс видели в последний раз. Траммелл и Итон, обойдите все дома в радиусе полумили от Гордона Селлза.
Мендес повернулся к Леоне.
— Идешь со мной? Заеду в школу переговорить с сыном Крейна и Вэнди Морган насчет того, знают ли они, откуда Фарман взял тот палец.
— Нет, — ответил Винс. — Надо позвонить в Квонтико. Но передай привет мисс Наварре, — добавил он с самодовольной улыбкой.
— Непременно, — Мендес закатил глаза, — первым делом.
У Томми болело все. Глаз обрамлял огромный синяк. Оттого, что он ударился головой о землю, когда Дэннис сбил его с ног, ныл затылок. Врач в травмпункте, сделав рентген, сказал, что ребра целы, но много ушибов. На животе, в тех местах, куда Дэннис бил его ногами, были сине-черные пятна, и каждый раз, когда он делал вдох, ему было очень больно.
И все же он был горд собой, что не побоялся атаковать Дэнниса. Тот все равно избил бы его, но Томми дал ему отпор. Отец сказал, что он правильно поступил, защитив Вэнди. Мужчина всегда должен заступаться за женщин.
Мать, естественно, вышла из себя. Большую часть вечера она выкрикивала угрозы в адрес Дэнниса Фармана и его родителей, утверждая, что засудит Фарманов, школу и даже мистера Альвареса.
Отец вел себя спокойно, хотя тоже огорчился. После того как мать закончила кричать на него, он позвонил директору Гарнетту и спросил, что можно сделать с Дэннисом.
Мать ратовала за то, чтобы упечь малолетнего Фармана в тюрьму, но Томми знал, что детей не сажают в тюрьму за драку на уроке физкультуры. Он рассудил, что Дэнниса могут исключить, что, конечно, было хорошо, но, с другой стороны, Дэннис тогда сможет беспрепятственно докучать людям и даже нападать на них, раз больше не надо будет ходить в школу. И он не сомневался, что Дэннис обязательно придет за ним.
Виноват окажется он, Томми. И не важно, что сам Дэннис пытался засунуть полусгнивший палец мертвого человека Вэнди в горло. Одного этого уже достаточно, чтобы исключить из школы. Но Дэннис рассудит иначе.
Томми и Вэнди сидели в приемной директора, пока их матери разговаривали с директором Гарнеттом. Томми слышал, как мать повышала голос и выдавала свой обычный бред. Она была в другом конце коридора за закрытой дверью, но тем не менее он ее слышал. Ему было жаль директора Гарнетта.
И себя тоже. Томми опасался, что мать пулей выскочит из кабинета директора и потащит его домой, потому что она была сумасшедшей. Она уже угрожала перевести его в другую школу, чего он совсем не хотел.
Он посмотрел на Вэнди, которая сидела рядом с ним, и театрально закатил глаза. Она взглянула на него.
— С тобой все в порядке? — спросил Томми.
— Нет, — ответила она тихим голосом, чтобы не привлекать внимание. — Я злая как собака! Дэннис пытался запихнуть палец мертвеца мне в рот! Он трогал мое лицо пальцем мертвеца! Я просто вне себя!
— Ох. — Он знал, что, когда девочки сердятся, лучше быть немногословным.
Вэнди начала успокаиваться.
— А ты как? Такое ощущение, что у тебя все болит.
— Да, но я притворяюсь, что нет, иначе мама оставит меня дома. Я не хочу сидеть дома с ней. Она сумасшедшая.
Где-то в коридоре открылась дверь. Томми резко повернул голову и поморщился от боли. По коридору неслась его мать с красным в цвет костюма лицом и выпученными глазами.
Томми съежился, ожидая, когда его схватят за руку и сорвут с места. Ну почему он не догадался спрятаться в туалете?
Но она прошла мимо, стуча каблуками по полу и даже не взглянув на него.
Томми раскрыв рот смотрел, как она уходит. Они с Вэнди обменялись взглядами.
— Тебе повезло, — сказала она.
Ему — да, а вот им — нет, подумал он, когда в коридор вышел детектив Мендес и поманил их пальцем. Он резво поднялся, стараясь не дышать слишком глубоко.
— Эй, Томми, — начал детектив, когда они шли за ним в конец коридора, — а я слышал, ты не боишься нарваться на кулак, когда надо.
И что в таких случаях надо отвечать?
— Наверное.
Они вошли в конференц-зал. Директор Гарнетт стоял около двери с красным лицом, тяжело дыша.
— Оставляю вас, детектив, — сказал он. — Мне нужно позвонить нашим юристам.
— Плохо дело, — прошептала Вэнди.
Мама Вэнди подошла к ней. Она тоже была взволнованна.
— Если ты захочешь домой, пускай мне позвонят из офиса.
Вэнди кивнула. Мать поцеловала ее в щеку и направилась к выходу.
— Миссис Морган! — позвал детектив. — Можно поговорить с вами прежде, чем вы уйдете? Я закончу через несколько минут, если вы не торопитесь.
Мама Вэнди выглядела невеселой, но ответила:
— Нет. Я буду здесь.
К ним подошла мисс Наварре и побелела, как простыня, увидев Томми.
— Томми! Боже мой! — воскликнула она. — Тебе разве можно быть здесь?
— Со мной все в порядке, — ответил он. — Я ходил к врачу.
— Но по тебе не скажешь. Ты должен быть дома и лежать в постели.
— Томми крутой парень, — сказал Мендес. — Он сделал то, что должен был сделать, и поступил как настоящий мужчина.
Мисс Наварре посмотрела на него, прищурившись, и пробурчала себе под нос:
— Какие же мужчины тупицы.
Все сели за стол.
— Детектив Мендес хотел бы задать вам обоим пару вопросов о том, что произошло вчера, — сказала мисс Наварре.
— Да, — кивнул детектив Мендес. — Вы знали, что у Дэнниса есть этот палец?
— Нет, конечно! — воскликнули они.
— Вэнди, ты говорила мне, что видела, как Дэннис трогал труп в чаще. Ты не видела, чтобы он забирал палец?
— Гадость какая! — воскликнула Вэнди. — Нет! Я бы точно вам рассказала!
— А ты, Томми?
Томми помотал головой, и перед глазами запрыгали звездочки.
— Дэннис ничего не говорил об этом? Ни в парке, ни потом?
— Мы обычно не общаемся с Дэннисом, — прямо сказала Вэнди.
— Потому что он задира?
— Потому что он отвратительный задира, — ответила Вэнди. — От него всегда ужасно пахнет, он ругается, а еще все время таскает с собой всякую гадость вроде раздавленной лягушки или какой-нибудь части животного, которое он нашел на дороге. Он странный, чокнутый и вообще гадкий, — заявила она. — И тупой.
Она бросила быстрый взгляд в сторону мисс Наварре, будто опасалась, что ей попадет за последние слова.
— Ты бы сказал то же самое, Томми?
— Не вслух, — признался Он. — А то опять получу.
— Значит, никто из вас не видел, как он уносил палец, — заключил детектив Мендес, но скорее для себя, чем для них. Он вздохнул. — Дэннис говорит что-нибудь о своем отце?
— Ага, — сказала Вэнди. — Например: «Мой отец помощник шерифа, и он тебя арестует. Мой отец помощник шерифа, поэтому ездит с такой скоростью, с какой хочет». — Она закатила глаза. — Бред!
— Дэннис когда-нибудь рассказывал, что отец наказывает его? — спросила мисс Наварре.
Томми и Вэнди отрицательно покачали головами.
Детектив посмотрел на часы.
— Ну хорошо. Спасибо, ребята, мисс Наварре, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Мне пора.
Мисс Наварре ничего не сказала, но проводила взглядом до двери. А потом повернулась к ним.
— Ну и неделя у вас была, — произнесла она. — Слава Богу, сегодня пятница. Я хочу сказать, что горжусь вами. Вы прошли через такое, с чем не все взрослые бы справились. Вы вели себя храбро. Но если вы захотите поговорить со мной, я всегда вас выслушаю.
— А Дэнниса посадят в тюрьму? — спросила Вэнди.
— Дэннис не сядет в тюрьму, — сказала мисс Наварре. — Дэннису очень тяжело. Надеюсь, он будет посещать психотерапевта.
— Он не вернется в школу? — спросил Томми.
— Нет. Его исключили до конца четверти.
— Ну вот, — пробормотал Томми.
— Ты не хотел, чтобы его исключали? — спросила мисс Наварре удивленно.
— Он во всем обвинит Томми, — сказала Вэнди.
— Он обвинит Томми в том, что его исключили из-за того, что он его избил?!
— Он ненавидит Томми, — продолжила Вэнди. — Он думает, что у него все есть. Томми умный и играет на пианино. Он живет в большом доме и у него хорошие родители. А у них классные машины. Вот так.
— Он завидует, — сказала мисс Наварре. — Все пришли на помощь Томми, а Дэнниса исключили.
— Да.
— Томми, что ты думаешь об этом?
Тот пожал плечами. Все заступились за него, но никто не заступился за Дэнниса. Учителя всегда любили его и никогда не любили Дэнниса. У Томми обалденный отец. А отец Дэнниса, может, бьет его. Может, у Дэнниса есть право завидовать, но это не значит, что у него есть право бить других.
— Дэннис ничего не знает, — ответил он.
Мисс Наварре ничего не сказала. Она посмотрела на Вэнди.
— Это происшествие с пальцем просто ужасное. Тебе прошлой ночью не снились кошмары?
— Немного, — призналась Вэнди.
— А тебе, Томми? Ты хорошо спишь по ночам?
Взрослые просто одержимы сном, подумал он. Можно подумать, что если бы люди больше спали, то мир был бы лучше. Его мать все время беспокоится, чтобы он спал больше. Иногда он терпит, иногда нет.
— Я в порядке, — сказал он.
Хотел бы он слезть со стула, выйти из комнаты и стать нормальным ребенком. Ему было не нужно все это внимание и все эти вопросы. Хотел бы он, чтобы в тот вторник его забрал отец и чтобы он не падал на ту мертвую женщину. Но по вторникам, во второй половине дня его отец играет в гольф, а мать занята.
— Хорошо, — сказала мисс Наварре. — Вэнди, почему бы тебе не вернуться в класс? Мне еще надо поговорить с Томми.
Томми почувствовал, будто у него внутри что-то оборвалось. Он останется один на один в комнате с мисс Наварре. Вот так да.
Вэнди ушла. Томми не знал, куда деть глаза, только бы не смотреть на мисс Наварре.
— Томми, взгляни на меня и скажи мне правду. Ты уверен, что хочешь сегодня быть в школе?
Мальчик посмотрел ей в глаза и постарался не моргать.
— Да, мэм.
— Не бегай сегодня после обеда, и никакой физкультуры. А если почувствуешь себя плохо, сразу скажи мне.
— Да, мэм.
— Твоя мама очень расстроена из-за того, что произошло.
— Я знаю, — сказал Томми. — Она кричала вчера вечером и сегодня утром. Иногда, когда она так кричит, мне кажется, что у нее вылезут глаза.
— Она часто так кричит дома?
Томми пожал плечами.
— Когда как.
— А на тебя она тоже кричит?
Он снова пожал плечами и посмотрел в пол.
— Иногда. Когда я делаю что-то не так или не соблюдаю расписание.
Он подумал, что его мать совсем свихнулась на этой неделе из-за того, что он нашел труп, потом, когда его побили, потому что ей пришлось нарушить свое расписание, чтобы идти в школу, где она решила, что должна кричать на всех вокруг.
— Хотел бы я, чтобы ничего этого не было, — сказал он и, к своему ужасу, почувствовал, что вот-вот заплачет.
Мисс Наварре обошла стол и села на корточки рядом с ним, а ее красивая цветастая юбка обмахнула его ботинки. Она посмотрела ему в лицо так, словно чего-то ища.
— Я тоже, Томми. Но ты же знаешь — это не твоя вина, верно? Ты шел через парк не для того, чтобы найти то тело. Ты пропустил урок пианино не специально. Ты не просил Дэнниса Фармана бить тебя. Ты ни в чем не виноват.
Томми не стал с ней спорить, но он знал, что виноват. Он сам решил пойти через парк. Он смотрел на Дэнниса, когда было нельзя. Он расстроил мать, попав в такие неприятности.
Мисс Наварре встала, скрестила руки и прошлась по комнате, сделав небольшой круг. По наблюдениям Томми, обычно люди так делают, когда должны сказать то, что никто не хотел бы услышать.
— Ты помнишь прошлый четверг? — спросила она. — Ты помнишь тот вечер? Твои мама и папа были дома?
— По-моему, да, — озадаченно ответил Томми. — Папа смотрел «Шоу Косби».
— Мне тоже нравится это шоу, — сказала мисс Наварре, слегка улыбнувшись. — Твоя мама смотрит его с тобой?
— Нет. Она не считает, что нужно смеяться.
— Это плохо.
— Она не очень счастливый человек.
— А папа? Он кажется счастливым.
— Почти всегда, — ответил Томми, но не стал говорить, что бывает, когда мама буйствует и кричит на него. Он не рассказал, что его отец иногда просто уходит и не возвращается часами.
Томми казалось, что такие вещи нельзя рассказывать другим. Даже мисс Наварре. Это семейное дело. Нельзя посвящать всех в семейные дела. Это что-то вроде кодекса. Надо быть преданным своей семье.
— Моя мама любила говорить: «И это пройдет», — сказала мисс Наварре.
— Что это значит?
— Это значит, что плохое когда-нибудь закончится. Весь ужас, который случился на этой неделе, прошел, все позади. Надо смотреть вперед. На следующей неделе может случиться что-нибудь очень хорошее.
«Надеюсь, — подумал Томми, сполз со своего стула и пошел за ней из комнаты, положив руку на ноющие ребра. — Очень надеюсь».
— Не могу поверить, что это происходит, — сказала Сара Морган, кутаясь в свой розовый свитер, словно ей было холодно, несмотря на то, что утренний воздух быстро нагревался.
Эта миловидная женщина была в отличной спортивной форме, которую подчеркивала ее одежда, — черные легинсы и серые вязаные гамаши, собравшиеся в гармошку вокруг ее лодыжек. У нее были такие волосы, что у любого мужчины возникло бы желание запустить в них пальцы, — густые кудри, тугие волны. Она подхватила несколько прядок заколками, чтобы они не лезли в глаза.
Она и детектив стояли возле школы, на тротуаре. Мендес надел свои «Рэйбанс», защищая глаза от яркого солнца.
— Еще неделю назад у нас была такая чудесная жизнь, — сказала Сара. — И вдруг все пошло наперекосяк.
Она чуть не плакала, хотя по результатам встречи в конференц-зале это было вовсе не к чему. Разве что ей хотелось плакать от одного появления Джанет Крейн, подумал Мендес.
— Вы многое пережили. Как я понимаю, вашего мужа не было в городе, когда дети нашли труп.
— Да, — ответила она, с подозрением глядя на него. — Вы говорили со Стивом? Зачем?
— Убитая, Лиза Уорвик, была в Томасовском центре частным поверенным. Они с вашим мужем часто работали вместе. Мы подумали, что она могла бы посвящать его в свои дела. Вы были знакомы?
— Да, — ответила она. — Пару раз встречались.
— И все? — спросил Мендес, разыгрывая удивление. — Они никогда не обсуждали свои дела у вас дома?
— Стив обычно не тащит работу домой.
— Гм… Что ж, я полагаю, это хорошо, но в таком случае он, должно быть, часто засиживается допоздна в офисе?
— Стив очень ответственный.
— По отношению к работе, — подчеркнул Мендес. — Вас не огорчает, что он посвящает Томасовскому центру столько времени?
— Это важное дело, — сказала Сара прохладным тоном.
Она посмотрела в сторону, сняла солнцезащитные очки с макушки и надела их.
— Вы тоже работаете там на добровольных началах? — спросил Мендес.
— Нет, я занята другими делами.
Например, тем, чтобы удержать себя в руках, подумал Мендес. «Еще неделю назад у нас была такая чудесная жизнь…»
— Миссис Морган, — начал он, — я не знаю, как спросить деликатно. У вашего мужа были отношения с Лизой Уорвик? Романтические?
— Нет! — выпалила она и крепко обняла себя.
— Мы проверили телефонные звонки мисс Уорвик. Она часто звонила в офис вашего мужа. Звонила именно после работы.
— Вы же сами сказали: у них были общие дела по работе.
Мендес не стал ее дожимать. Вынуждать Сару Морган произносить такое вслух было бы жестоко. Муж ей изменял. Храня свой секрет, она и так сильно переживала.
— Еще кое-что, — сказал он. — Может, вы помните, где ваш муж был в прошлый четверг ближе к вечеру?
— В городе, — ответила она. — Я это помню. Я читаю лекции по искусству каждый четверг вечером. Когда я вернулась, он был дома.
— А, скажем, с семнадцати до девятнадцати?
— Он редко приходит домой до семи. Я ухожу на занятия в шесть.
Другими словами, она не может сказать, где был ее муж во время похищения Карли Викерс.
Он ждал, пока Сара Морган спросит, зачем ему это выяснять, но ей, видимо, хватило и предыдущих вопросов.
— Спасибо, что уделили время, миссис Морган, — сказал он. — Я вас больше не задерживаю. Всего хорошего.
Она невесело усмехнулась, направляясь к машине.
— Я поговорил с Сарой Морган, — сообщил Мендес, входя в импровизированный оперативный штаб, где Винс выкроил себе местечко за маленьким столиком в углу.
Он поднял голову, оторвавшись от своих записей, и взглянул на вошедшего поверх сползших на кончик носа очков.
— И что?
— Есть вероятность, что Стив Морган изменял жене с Лизой Уорвик. Миссис Морган чувствовала себя неуютно, когда я заговорил об этом, — сказал Мендес, беря стул.
— Она не стала с тобой откровенничать?
— Нет. Она постоянно искала оправдания. Делала все, чтобы скрыть это. Для нее — больной вопрос, что он посвящает столько времени Томасовскому центру.
— Где много женщин, — продолжил Винс. — Уязвимых женщин, которым нужен герой. Там обширное поле для деятельности плохого парня.
— Все говорят, он просто бойскаут.
Винс вскинул бровь.
— Что полагается за измену, напомни?
— Алая буква?
— Точно, — сказал Винс. Он снял очки и отложил их в сторону. — Итак, будем считать, у него с ней был роман. Но то, что с ней сделали, проявление далеко не теплых чувств.
— Может, она угрожала, что расскажет его жене, выставив ультиматум, с которым он не мог согласиться.
— Сойдет для мотива убийства. Но человек убивает свою любовницу в запале. Он старается избавиться от тела. Он не занимается художественным вырезанием на нем и не выставляет свое произведение в парке, чтобы его увидели дети.
— Может, он намеренно подстроил все так, будто ее убил маньяк.
— Какие детали убийства Паулсон просочились в прессу? — спросил Винс. — Удушение? Вырезание на коже? Расчленение? Заклеенные глаза?
— Почти никакие, — ответил Мендес. — Сара не может сказать, где он был, когда пропала Карли Викерс. Наверное, лучше выяснить, не был ли он знаком с Джули Паулсон.
— У нее была судимость?
— Пара обвинений за проституцию, но это не у нас.
— Проверь, может, она спалилась на нем. Вдруг нам повезет?
— Ладно, позвоню кое-куда. Что там в Квонтико?
— Один из агентов припомнил дело в Огайо, где парень сел за убийство десятилетней девочки. Когда откинулся, переключился на миниатюрных проституток, похожих на маленьких девочек. Он рассудил, что, когда пропадает ребенок, люди замечают, а когда шлюха — всем плевать.
— Карли Викерс маленькая, — сказал Мендес. — Но Лиза Уорвик была довольно фигуристая. Уж ее никак не примешь и не выдашь за ребенка.
— Пойдем проведаем твоего Селлза, — произнес Винс, неспешно поднимаясь. Он нацепил очки для чтения на голову и взял папку из стойки на столе. — Диксон дал добро, чтобы я его допросил. Хочу знать, что его заводит.
Когда они вошли в комнату, Селлз, завидев Мендеса, ткнул пальцем в его сторону:
— Мне тебе нечего сказать, чертов латинос.
Мендес глянул на Винса и пожал плечами. Винс кивнул на дверь, так как не хотел, чтобы Селлз злился из-за того, что ему не нравится Мендес.
Он сел, надел очки на нос и неторопливо прошелся по записям о Гордоне Селлзе, которые были сделаны ранее. Селлз с подозрением смотрел на него, ерзая на стуле, пока часы неспешно отсчитывали минуту за минутой.
Наконец Винс вздохнул и поднял голову.
— Мистер Селлз, — произнес он с дружелюбной улыбкой, — мне все равно, сколько машин вы перегнали в Мексику.
Селлз не стал отрицать того, что он их перегонял.
— Это не важно. Ни мне, ни вам. У вас другие интересы, — сказал Винс. — Я беседовал со многими парнями вроде вас. У них те же… наклонности… что и у вас. И никто из них не хотел быть таким. Вы, я подозреваю, тоже. То есть мы ведь понимаем, что это противоречит общественному порядку, но вы не просили создавать вас таким. Вашей вины нет в том, что вам нравятся девушки младше разрешенного обществом возраста.
— Вы кто? — спросил Селлз. — Мозговед, что ли?
— Вроде того, — ответил Винс. — Я Винс.
Он протянул руку и пожал грязную ладонь Гордона Селлза.
— Так, Гордон. Могу я звать вас Гордон?
Селлз пожал плечами.
— Ну да.
— Итак, Гордон, детектив Мендес считает, что вы имеете отношение к убийству Лизы Уорвик.
— Ничё не слышал про нее.
— И к исчезновению другой — Карли Викерс.
— Ничё про нее не знаю.
Винс поднялся, подошел к стене и прикрепил к ней три фотографии с места преступления. Частично разложившиеся останки Джули Паулсон.
— Взгляните.
Селлз подошел и посмотрел на отвратительные фотографии, вскинул руки и отвернулся.
— Хрень какая. У меня нет желания видеть это. Я, может, и делал чего в свое время, но не такое же.
— Я об этом и говорю, — сказал Винс. Он вернулся к столу и вытащил из папки еще две фотографии порнографического содержания, на которых была изображена пышногрудая женщина лет двадцати, и прикрепил к стене рядом с предыдущими.
— Я хочу кофе, — произнес он. — Хотите кофе, Гордон?
— Ага.
— Сейчас вернусь.
Он вышел в коридор.
Диксон взглянул на него, когда он зашел в комнату с монитором и подошел к кофе-машине.
— И какой в этом смысл?
— В порнухе? — спросил Винс, наливая две чашки черного кофе. — Увидите.
Он добавил в свой кофе суррогатные сливки и принялся помешивать его, подойдя к монитору, на котором все увидели, что Селлз подошел к стене, с минуту посмотрел на откровенные фото, потом на остальные и ушел.
Мендес открыл дверь в комнату для допросов и впустил Винса внутрь. Винс вручил чашку Селлзу.
— Я налил вам черный. Вы не сказали, какой любите. Я вот люблю со сливками. Плохой желудок.
Селлз взял чашку и отхлебнул кофе.
— Понимаете, я сказал детективу Мендесу, что вам такое неинтересно, — сказал Винс, указывая большим пальцем за спину на стену, где были прикреплены фотографии. — Вам это не по душе, потому что вы не жестокий человек. Вы не обижаете женщин.
— Так и есть, — кивнул Селлз. — Никого я не обижаю.
Винс снова подошел к стене и снял все фотографии.
Вместо них повесил другие, на которых обнаженная двенадцатилетняя девочка с неразвитым еще телом, только-только начинавшим походить на женское, откровенно глядела в камеру, вызывающе касаясь себя.
Он вернулся к столу и специально опрокинул свой кофе.
— Вот черт! Только посмотрите! Ну надо же…
Он подобрал дело, с обложки которого капал кофе.
— Черт. Простите меня. Пойду за салфетками.
Он снова вышел за дверь, пересек коридор и выкинул обложку в корзину. А потом присоединился к Диксону, Хиксу и Мендесу у монитора, где они наблюдали, как Гордон Селлз подошел к двери, выглянул в коридор, убедившись, что никого нет. Потом направился к стене, чтобы рассмотреть фотографии. Не прошло и тридцати секунд, как он стал теребить промежность своих мешковатых штанов. Еще через тридцать секунд его возбуждение достигло предела.
— На такой шест «Барнум и Бейли»[24] могли бы запросто натянуть свое шапито, — произнес Винс. — Он не тот, кто вам нужен.
Не успел Диксон и рта раскрыть, как в комнату суетливо вошел детектив Траммелл.
— Мы нашли кое-что у Селлза, — сказал он. — Кости. Похоже, человеческие.
Поиски Карли Викерс перестали быть главной новостью дня. Слухи о том, что человеческие останки найдены в свинарнике на задворках свалки Гордона Селлза, притянула репортеров, словно магнит. Мендесу и Хиксу пришлось пробираться сквозь толпу журналистов и их ассистентов, чтобы пройти к заградительной ленте.
Свиньи с интересом восприняли суматоху и людей в комбинезонах и высоких резиновых сапогах, шатающихся по их территории. Они стояли в стороне, время от времени к людям выбегали их отдельные представители, храбро хрюкали и бегом неслись назад. От визгов животных уши сворачивались в трубочку.
— Тут пахнет почти, как в трейлере, — сказал Мендес, сморщив нос.
— Хорошо, что я офицер, — сказал Хикс, наблюдая, как техники методично ковыряются в свином навозе, испражнениях и моче. — Мой прадед в Сакраменто выращивал свиней. Когда я был мальчишкой, летом приезжал и помогал ему переводить их с одного пастбища на другое. От этого запаха быстро не избавиться.
Диксон указал им на стол, установленный вдоль задней стены сарая. Находки были вымыты и уложены на брезент: кость, похожая на человеческое бедро, и несколько ребер.
— И что теперь делать? — спросил Мендес. — Мы понятия не имеем, кому это принадлежит. Если они не найдут таз, мы даже не узнаем, женщина это или мужчина.
— Команда медэкспертов этим займется, — сказал Диксон. — Они вызовут антрополога на консультацию.
Мендес взял бедренную кость, чтобы лучше рассмотреть. Ее оконечности были иссечены отметинами, похожими на следы от ножа.
— Кто бы это ни был, Селлз сначала их изрезал, а уже потом бросил сюда.
— Весьма искусно справился с задачей, — заметил Хикс. — Кость разрезали по суставу.
— Будем надеяться, жертва была мертва, когда он отделил кость, — сказал Диксон. — Может, он и не подходит под описание Леоне, но мы точно нашли убийцу.
— Убийцу — да, — произнес Мендес. — Но того ли?
— Машины у него. А теперь еще и останки.
— Нашли отпечатки Селлза в тех машинах? — спросил Мендес.
— Сличение почти готово, — сказал Диксон. — Мы все узнаем сегодня днем.
Он качал головой, наблюдая, как техники роются в дерьме.
— Этот ублюдок совсем не ценит человеческую жизнь. Убивает, режет, бросает, как мусор. В свинарник.
— И ты знаешь почему, ведь так? — спросил Хикс.
Диксон посмотрел на него.
— Свиньи съедят что угодно.
Мендес положил кость и ушел.
— Мы нашли череп! — крикнул кто-то из техников.
Винс не стал соваться в свинарник Селлза. Чтобы посмотреть на кости, он им был не нужен. И уж, конечно, ему не следовало появляться там, чтобы вездесущая пресса не узнала его.
У Диксона забот был полон рот. Его расследование превратилось в голливудское кино: зловещий педофил, живущий на жуткой свалке на окраине идиллического городка, убивает людей и бросает их трупы на съедение скоту.
Не хватало только, чтобы один из лучших профилировщиков вышел на сцену, — и блокбастер готов.
Винсу было достаточно, чтобы его заметили шишки из Бюро в ночных новостях.
С костями или без костей — Селлз не тот человек, который убил Лизу Уорвик. Такие, как он, стараются не высовываться. По природе он педофил. По теории Винса, большинство педофилов стыдились того, что делают, вне зависимости оттого, как долго этим занимаются и как искусны в своем занятии. Они не могли примириться со своими желаниями — даже для самих себя.
Люди вроде Селлза действовал и тайно, в тени. Они просили своих жертв ничего не рассказывать или делали так, чтобы они ничего не смогли сказать. Они заметали следы, избавлялись от любых улик.
Версию, что Гордон Селлз убил Лизу Уорвик и похитил Карли Викерс, можно подать газетчикам, перевязав большой красной лентой, только ведь это пустышка.
Ему было интересно, как отреагирует НЕС, когда пресса выставит Селлза злым и страшным убийцей? Это его позабавит? Рассердит? Подтолкнет на новые подвиги, чтобы доказать их неправоту? По опыту Винс мог сказать, что у этого типа убийц есть самолюбие, которое надо холить и лелеять. И ему не понравится, что признание за его работу получит кто-то другой.
Это может хорошо повлиять на ход расследования, вынудив маньяка сделать шаг.
Но может плохо отразиться на Карли Викерс, если она еще жива.
Винс припарковал автомобиль Мендеса в поле, где остановилась команда следопытов, через дорогу от свалки Гордона Селлза. Надев солнцезащитные очки, он натянул на глаза бейсболку «Доджерс», еще раньше он сменил галстук и пиджак на ветровку из «Лиги Оук-Нолла по софтболу» — благо Мендес тоже был широкоплечим.
Под двумя палатками стояли столы, на которых располагалась снедь и напитки. В третьей палатке на столах были разложены флаеры с фотографией Карли Викерс.
«Видели ли вы эту женщину?»
Молодая, красивая природной безыскусной красотой. Завитые белокурые волосы с хорошо уложенной челкой. На ней была цепочка с маленьким кулоном — в виде женщины, победно вскинувшей руки, — символом Томасовского центра.
Она отсутствовала почти восемь дней и, по всей видимости, уже мертва.
Какая-то женщина осведомилась, чем она может помочь. На вид лет тридцати, в розовой футболке Томасовского центра, статная, с большой копной золотисто-каштановых волос.
— Я ищу Стива Моргана, — ответил Винс, кладя флаер на место. — Вы его не видели?
— Стив и Джейн дают интервью в палатке прессы, — сказала она, глядя налево на другую палатку, стоявшую футах в пятнадцати. — Они, наверное, скоро закончат.
— Вы работаете в центре? — спросил Винс.
— А вы из офиса шерифа? — в свою очередь осведомилась она.
Винс сверкнул улыбкой.
— Что меня выдает?
— Усы, — ответила она, немного расслабившись. — Я выросла в семье пожарных и полицейских.
— Значит, нас не так трудно вычислить.
— Нет. Меня зовут Морин Коллинз.
— Детектив Леоне. Вы давно работаете в центре?
— Три года. Занимаюсь консультированием по семейным проблемам.
— Значит, вы знали мисс Викерс.
— Да. Она славная девушка. Даже не верится, что с ней могло случиться такое.
— А с мисс Уорвик вы были знакомы?
— Да. Я хорошо знала Лизу. Вы, наверное, в курсе, что она была частным поверенным. Мы вместе работали по нескольким делам.
— Со Стивом Морганом?
— Да. Стив наш герой, — произнесла она с улыбкой.
— Вы не знаете, мисс Уорвик встречалась с кем-нибудь? — спросил он. — У нас есть основание полагать, что это так, но мы пока не нашли никого, кто мог бы это подтвердить, не говоря уж о том, что ничего неизвестно о ее избраннике.
Она замялась буквально на секунду, а потом сказала:
— Не имею понятия. Лиза была очень скрытным человеком.
— Вот это и странно, — признался Винс. — К чему такие тайны? Разве что потому, что этот парень не должен был видеться с ней?
Женщина посмотрела на палатку прессы и произнесла:
— Похоже, у них там все заканчивается.
— Спасибо.
Винс подошел к палатке, опустив голову, когда мимо него прошли репортер и оператор. Джейн Томас двинулась в другом направлении. Стив Морган стоял и разглядывал какие-то бумаги на планшете.
— Пресса не обходит вас вниманием, — заметил Винс, прогулочной походкой заходя под навес открытой палатки.
Морган поднял голову.
— Чем больше, тем лучше, не так ли? Кто-то наверняка что-то видел. Если бы объявился хотя бы один человек, который бы дал нам зацепку…
— Иногда это все, что нужно, — согласился Винс. — Один человек, который видел что-то подозрительное. Например, типа, который ошивался ночью около дома женщины.
— Вы на меня намекаете, детектив?
— Сосед Лизы Уорвик видел вас.
— В темноте? Ночью?
— Если у вас была с ней связь, лучше признаться сейчас. В конце концов, мы все равно узнаем, а попытка это скрыть не пойдет вам на пользу.
Морган снова принялся просматривать свои бумаги.
Винс сел в одно из кресел, похожих на те, что стоят на съемочной площадке у режиссеров, поставленных здесь для интервью.
— Мы обнаружили сперму на ее простыне, — сказал он. — И можем установить тип крови.
— Я Лизу не убивал, — ответил Морган.
— Я не говорил, что вы ее убили. Ваша с ней связь еще не делает вас убийцей.
— Я с ней не спал.
Морган бросил на него такой взгляд, который мог бы пробить сталь.
— Вы говорили с моей женой?
— Я предупреждал вас об этом.
— И она вам сказала, что считает нас с Лизой любовниками?
— Это вас удивляет?
— Вы лжете. Сара не сказала бы такого.
Винс не стал сразу развеивать его сомнения. Прошла минута. Он вздохнул.
— Вы знаете, Стив, как мужчина мужчине, — мне все равно, спали вы с ней или нет. Если хотите навредить семье — мне плевать. Но мне не нравится, что вы тратите наше с вами время, отрицая это. Мне не нравится, что придется приложить массу усилий, чтобы изучить каждый день вашей жизни за последние полгода, исследовать ваши счета, сравнить гостиничные квитанции с датами ваших отъездов в Сакраменто, хотя и не было никаких отъездов, потому что в это время вы находились в городе и развлекались с любовницей. Вот что мне не нравится.
Квадратная челюсть Моргана напряглась.
— Вы закончили?
— Нет, — сказал Винс, подаваясь вперед. — Мне не нравится, что придется потратить на вас столько времени, если вы были связаны с девушкой, которая теперь мертва, а не искать убийцу, только потому, что вы не хотите взять себя в руки и поступить как мужчина. Вы лучше о своей заднице позаботитесь. Вам что, ее совсем не жаль?
Стив Морган молчал несколько минут. Он повернулся и стал смотреть в поле, с каменным лицом. О чем он в этот момент думал, Винсу оставалось только гадать.
Может быть, он уже видел, как теряет семью, жена подает на развод, дочь начинает его ненавидеть. Может, он вспоминал Лизу Уорвик и то, как сильно ее любил. А может, вспоминал свой последний визит к Лизе Уорвик и удивлялся, действительно ли он был настолько беспечным, чтобы оставить следы своего присутствия в ее доме.
— Послушайте, Стив, я не хочу вас подставлять. Возможно, вы действительно любили эту девушку, но теперь она мертва, и вы не хотите терять семью. Если вы ее не убивали, тогда это ваше дело. Мы можем не выносить сор из избы.
— Ну да, особенно посреди всего этого цирка с прессой, — засмеялся Морган. — Слышал, у вас уже есть подозреваемый. Вы нашли машину Лизы, машину Карли на его территории. Даже останки.
— Да, у нас есть подозреваемый.
Морган кивнул.
— Тогда вам лучше проверить его кровь, — сказал он и вышел.
У черепа отсутствовала нижняя челюсть — она затерялась где-то в грязи свинарника. Но верхняя часть оказалась неповрежденной, и зубы, на первый взгляд, были целы.
Мендес и Хикс положили череп в коричневый бумажный пакет и вернулись к своей машине, игнорируя выкрики и просьбы репортеров, которые оставались по ту сторону ленты, огораживающей место преступления. До офиса шерифа они ехали в сопровождении вереницы машин. Когда они приехали на парковку, телерепортеры и операторы ринулись на газон, чтобы застолбить себе место в первых рядах для своих репортажей с места событий.
«Хищники», — подумал Мендес, когда они с его партнером шли по лабиринту коридоров здания, пока не оказались наконец у гаража, где машины Карли Викерс и Лизы Уорвик исследовали во второй раз.
— Какие новости? — спросил Мендес.
— Два набора отпечатков снаружи на обеих машинах, — сказала брюнетка из отдела исследования латентных отпечатков Марта. Она стояла около «новы» Карли Викерс, наблюдая, как другой сотрудник прочесывает ковер в углублении для ног со стороны водителя. — Два идентичных набора отпечатков на обеих машинах и больше ничего. Вторые — только частичные.
— Селлз и Даг Лайл? — рискнул предположить Хикс. — Селлз и его племянник?
— Уолтер как раз сейчас сравнивает.
— А отпечатки жертв? — спросил Мендес.
Марта покачала головой.
— Nada.[25] Уже исключили.
— Машины протерты начисто, — сказал Хикс.
— А что в пакете? — спросила Марта. — Ты принес мне обед?
— Лучше тебе не знать, — ответил Мендес, глядя на боковую дверь.
— Почему Селлз избавился от следов жертвы, но при этом забыл про свои? — спросил Хикс.
— Это не он. Кто-то другой привез эти машины сюда, протер их и бросил.
— Селлз с племянником нашли их в поле, решили, что Рождество уже наступило, и облапали их сверху донизу. Ты понимаешь, что это значит? — спросил Хикс, когда они сели в седан.
— Если Селлз не убивал Лизу Уорвик и не похищал Карли Викерс, но убил того, кто у нас в мешке, то у нас не один убийца, — сказал Мендес.
— Урожайный день.
Они подъехали к черному ходу офиса Питера Крейна и остановились рядом с его «ягуаром».
— Вам повезло, что вы меня застали, — сказал Крейн, ведя их по коридору в свою опустевшую смотровую. — Я сказал Стиву, что закроюсь в полдень и присоединюсь к поискам.
— Стиву Моргану? — спросил Мендес.
— Ну да. Вы, наверное, в курсе, что Стив возглавляет поиски и помогает Джейн Томас организовать кампанию в прессе.
— Вы друзья?
— Да. Мы играем в гольф, когда есть возможность. Наши дети дружат. Стив предложил мне тоже работать в центре, — ответил Крейн, прислоняясь спиной к стойке и скрещивая руки на груди.
— Вы не знаете, нет ли у него подружки? — спросил Мендес.
Крейн, судя по всему, хорошо контролировал свои эмоции.
— Стив женат. И счастлив.
— Да, мы знаем. Но суть вопроса не меняется. У нас есть основания полагать, что у него с Лизой Уорвик мог быть роман.
— У Стива и Лизы? — Дантист посмотрел на пол, словно пытаясь представить эту парочку. — Мне об этом неизвестно.
Ложь ему не удавалась.
— Мы не хотим навлечь проблемы на его голову, — сказал Мендес. — Однако нам нужна четкая картина происходящего в жизни Лизы до убийства. Только и всего.
Крейн пожал плечами.
— Извините. Здесь я вам не помощник. Так что же я могу сделать для вас, детективы?
— Сегодня утром во время обыска были обнаружены некоторые останки, — произнес Мендес. — Череп, если точнее. Мы надеялись, что вы сравните зубы с рентгеновскими снимками, которые делали мисс Викерс на прошлой неделе.
Крейн посмотрел на коричневый пакет, который Хикс поставил на стойку.
— Я принесу снимки.
Мендес достал череп из пакета и положил его на стойку. Кость была грязно-белого цвета, без плоти. Казалось невероятным, что его обладатель был жив всего-то неделю назад, внутри этих костей был мозг, а на черепе была кожа, лицо, наконец, росли волосы. Он когда-то был частью живого человека, личности с собственными мыслями и представлениями, планами на жизнь, которая так внезапно оборвалась.
Вернулся Крейн со снимками и прикрепил их к световой витрине на стене, затем сделал глубокий вдох и, осторожно взяв череп, перевернул его макушкой вниз, чтобы рассмотреть зубы.
— Нет, — заявил он. — У мисс Викерс было несколько амальгамных пломб в верхних молярах. Видите — вот здесь? Он указал на снимки отдельных зубов. — А эти зубы, — продолжил Крейн, глядя на череп, который держал в руках, словно ополовиненную дыню, — нуждались в лечении. В двух из них видны большие полости. Эта пломба в премоляре давно требовала замены. Этот малый коренной сломан.
— Что вы можете сказать о человеке по его зубам? — спросил Мендес. — Можете определить возраст?
— Как у лошади? Не совсем. Хотя здесь все зубы, поэтому скорее всего это подросток. Зубы не сточены, так что это точно не старый человек. О них не заботились, и я бы сказал, что они принадлежали человеку с неважным финансовым состоянием. Зубы невелики, челюсть относительно узкая, череп небольшой, надбровные дуги не выделяются. Думаю, это череп женщины.
— А имя и адрес? — пошутил Хикс.
Крейн осторожно положил череп назад.
— Это уже по вашей части, джентльмены. Могу я узнать, откуда это?
— Со свалки Селлза, из-за города.
— Вы арестовали его? У него вы нашли машины двух женщин? Я видел сегодня репортаж в утренних новостях. Вы считаете его убийцей?
— Его допрашивают, — ответил Мендес.
Крейн покачал головой, не сводя глаз с черепа.
— Эта женщина не Карли Викерс. Кто же? Пропала еще одна?
— Мы этого не знаем, — сказал Хикс. — Останки отправят в бюро сумедэкспертизы для идентификации.
— Значит, это серийный убийца, — заключил Крейн. — Слава Богу, вы его поймали.
— Да, — сказал Мендес. — Слава Богу.
— Спасибо за помощь, доктор Крейн, — поблагодарил Хикс.
— Пожалуйста.
— Итак, вы уезжаете, чтобы присоединиться к поискам? — уточнил Мендес.
— Да. — Крейн снова взглянул на череп. — Только посмотрите… Надеюсь, еще не поздно.
— Это какой-то кошмар, — вздохнул Диксон. — Они совершенно уверены насчет отпечатков?
— Они принадлежат Селлзу и его племяннику, — сказал Хикс, протягивая руку, чтобы взять салат с тунцом на тосте. Они собрались на обед и уселись за столом для собраний, перекусывая и обсуждая последние новости.
— Кто-то привез эти машины на свалку Селлза через задние ворота, — произнес Мендес, — вытер их и оставил.
— И что потом? — произнес Диксон. — Этот кто-то вернулся домой пешком? Его подвез сообщник? Или этим сообщником был Селлз?
— Уберите Селлза из уравнения Уорвик и Викерс, — проговорил Винс. — У таких, как он, партнеров не бывает. Он делает свое дело у себя дома, избавляется от жертвы на заднем дворе — это я представляю. Но это убийство и Лиза Уорвик — две разные вещи.
— У нас двое убийц, — сказал Диксон. — Невероятно.
Он поднялся и стал прохаживаться туда-сюда. Он был весь такой лощеный и отутюженный, но перипетии дня не прошли бесследно.
— Мы из кожи вон лезем, чтобы все это не ушло в СМИ, — сказал он. — Гордон Селлз в камере. Пресса пока может заняться им.
— Молитесь, чтобы ваш НЕС не разозлился, — усмехнулся Винс. — Если лавры достанутся Селлзу, он может активизироваться.
— Мы в безвыходном положении, — ответил Диксон. — Если мы сейчас заявим, что убийца до сих пор на свободе, он удовлетворится, но потом захочет еще. Захочет — сделает, так?
— Скорее всего, — согласился Винс.
Диксон выругался себе под нос и покачал головой.
— У нас три убийства, один пропавший человек и двое убийц — это все в округе, где происходило не более трех убийств в год! Надо переломить ситуацию. Траммелл и Кэмпбелл, проверьте отчеты о пропавших людях в радиусе пяти округов, а дальше — по обстоятельствам. Надо попытаться узнать имя жертвы Селлза. В бюро судмедэкспертизы работает художник, который может составить примерный портрет по черепу. Надавите на племянника, может, он дрогнет.
Детективы взяли обеды и отправились за свои столы, чтобы сделать несколько телефонных звонков.
— Если мы выведем Селлза из игры, куда нас это заведет в деле Лизы Уорвик? — спросил Диксон.
— Никуда, — ответил Мендес. — Но я почти уверен, что у нее был роман со Стивом Морганом. Мы спрашивали Питера Крейна об этом сегодня утром — они с Морганом приятели, — и он чуть наизнанку не вывернулся, все отрицая.
— Я утром говорил с Морганом, — сказал Винс. — Ему было безразлично. Он хранил ледяное спокойствие. Я сказал, что вы обнаружили сперму на простыне Лизы Уорвик, на что он посоветовал нам проверить кровь Гордона Селлза.
Нахмурив брови, Хикс отложил свой сандвич и стал рыться в стопке бумаг, которую положили на стол утром.
— И вот почему, — сказал он, демонстрируя отчет. — Я попросил лабораторию как можно быстрее провести исследование следов спермы. Тип крови определить невозможно. Тот, кто оставил ее, несекретор. Ему можно не волноваться, что мы определим тип его крови, потому что он знает, что антигены его крови в сперму не выделяются.
— Сколько людей знает, кто из них секретор, кто несекретор? Большинство даже понятия не имеют, что это такое, — заметил Мендес. — Несекреторы — процентов двадцать из популяции. Вряд ли он надеялся на удачу. Он должен был знать наверняка.
— То, что у него была интрижка, еще не делает из него сексуального садиста и маньяка-убийцу, — сказал Диксон.
— Вы тщательно проверили его? — спросил Винс. — У него не было проблем с законом? Откуда он? Что вы о нем знаете? Он проводит много времени с женщинами из группы риска. Это делает его рыцарем, но такие обстоятельства для мужчины — как мед для медведя. У него не было связей с другими женщинами из центра?
— Джейн бы этого не допустила, — заметил Диксон. — При малейшем нарушении он вылетел бы оттуда, как пробка из бутылки. Он не единственный юрист в мире.
— Когда мы спросили доктора Крейна, не знает ли он, куда потом собиралась отправиться Карли Викерс, он предположил, что, возможно, в офис «Квин, Морган и компания», чтобы выяснить, смогут ли ее отпускать к стоматологу, — сказал Винс. — Кто-нибудь это проверил?
— Если она ушла от дантиста в пять, то офис уже был закрыт, — произнес Мендес. — Судя по табличке на их двери, они работают до половины пятого.
— Закрывают дверь в половине пятого. Это не значит, что там никого не осталось, — подчеркнул Винс. — Встречи затягиваются. Юристы любят тянуть время, за которое им платят.
— Проверьте, — велел Диксон.
— Наверное, она так и не вышла из офиса дантиста. По дороге ее убила и съела Джанет Крейн, — сказал Мендес. — Это ходячая язва. Не понимаю, зачем он на ней женился? Успешный, хорошо образованный, привлекательный мужчина. Зачем ему жить с такой стервой?
— Может, он знает ее с другой стороны, — предположил Винс. — Или он мазохист. Ты можешь представить ее в коже и на шпильках?
— Если только в кошмарах.
— Хватит с нас убийц, — вздохнул Диксон. — У нас достаточно проблем. Если не удастся никого найти, кто видел бы Карли Викерс в офисе компании, выясните, где был Питер Крейн.
— Дома, с семьей, — ответил Мендес. — Это его алиби. И пусть все остается как есть, пока мы не найдем свидетеля, который видел его в другом месте.
— Я сегодня встречаюсь с его женой. Посмотрим, что удастся выяснить, — сказал Винс, и Мендес изумленно посмотрел на него. — Мне интересно. Кроме того, она агент по недвижимости и может показать мне пустующее здание рядом с офисом ее мужа. Отличное место для новичка, чтобы начать бизнес, — или для похитителя — припрятать жертву, обеспечив себе на время алиби. Проведу для вас разведку.
— Я позвонил в полицейское управление Окснарда, — сообщил Мендес. — Там Джули Паулсон в последний раз дважды арестовывали за проституцию. Они свяжутся со мной, когда выяснят, с кем ее заставали.
— Стив Морган проводит много времени в Сакраменто, — сказал Диксон, помрачнев. — Я могу позвонить своему другу в их управление, может, удастся выяснить, не случалось ли там чего. Не дай Бог.
— Давайте уж тогда расставим все точки над i, — предложил Мендес. — Кому-нибудь надо проверить, где был Фрэнк вечером в прошлый четверг. Иначе все будет выглядеть так, будто мы дали ему кредит доверия.
— Поговорите с его женой, — произнес Диксон, глядя на часы. — Я сказал ему, что этого требует процедура, кто-кто, а уж он-то ратует за процедуры больше всех. Должен понять.
Как бы не так, подумал Мендес позже. А пока это был всего лишь очередной пункт в бесконечном вопроснике по расследованию убийства.
Винс отправил в рот две пилюли и запил их оранжевой крем-содой местного розлива. «Приятный городок, — снова подумал он, идя по площади. — Приятное место для жизни — если не считать серийного убийцу».
Он бросил бутылку в корзину, которую скрывало декоративное панно из кованого железа, и посмотрелся в стекло одной из припаркованных машин. В строгом сером костюме с оранжевым итальянским галстуком он выглядел чертовски хорошо для парня, восставшего из могилы.
Джанет Крейн уже ждала его, когда он пришел к зданию по соседству с офисом ее мужа, на котором висела табличка «Закрыто». Под табличкой был прикреплен плакат с фото Карли Викерс: «Видели ли вы эту женщину?»
— Вы, наверное, Винс, — сказала она, пожимая ему руку. Женщина игриво склонила голову набок и захлопала ресницами. Она казалась слишком возбужденной, слишком энергичной, ее рукопожатие было слишком сильным. — Я Джанет Крейн. Очень приятно познакомиться с вами, для меня удовольствие показать вам это прекрасное здание.
— Рад знакомству, мисс Крейн. А вы не родственница дантисту по соседству?
— Питер — мой муж, — сказала она, и ее улыбка исчезла. — Вы знакомы?
— Прочел имя на двери.
— Что ж, он самый лучший дантист в городе, по моему скромному мнению. Если вы снимете это здание, сможете заскакивать к нему, если возникнет необходимость.
— Только не обижайтесь, но, надеюсь, это не понадобится, — сказал он, сверкнув широкой белозубой улыбкой. — Итак, давайте посмотрим, что же это за место.
— Как видите, это основное торговое пространство, — начала она, входя вовнутрь. — Как и большинство зданий на площади, оно построено в середине 1920-х годов и имеет все оригинальные детали, такие, как галтели и кафельный пол. Но проводка и трубы заменены, — добавила Джанет. — Вы недавно в Оук-Нолле, Винс?
— Вообще-то я в командировке, но меня захватил ваш городок. Так и вижу дальнейшую жизнь здесь.
— Откуда вы?
— Из Чикаго.
— О, вам будет не хватать зим, — проворковала она, смеясь над собственной шуткой. — Но это чудесный город. У нас есть колледж, весьма приличная небольшая больница, отменные рестораны, культурные учреждения. От нас недалеко до Лос-Анджелеса и Санта-Барбары.
— А криминал? — спросил Винс.
Улыбка ее стала более сдержанной.
— В этом отношении мало что могу сказать.
— Я в новостях что-то видел про пропавшую женщину и про жертву, которую нашли в парке, — заметил Винс. — Это серьезно.
— Да, хотя такие случаи скорее исключение, чем правило, — ответила она. Ей не понравилось, что он отвлекает ее от коммерческой задачи. — Какое дело вы планируете открыть здесь?
— Итальянский импорт. Оливковое масло, пряности, керамика, — произнес он таким тоном, словно долго и тщательно обдумывал свою идею. — Я слышал, полиция ищет серийного убийцу.
— А еще у нас замечательный шериф, который заботится и о городке, и обо всем округе. А вы женаты, Винс?
— Нет, но у меня две дочери. Как здесь со школами?
— Великолепно. Самые большие в штате.
— Тут, наверное, жизнь течет размеренно, — шутя сказал он, припомнив Дэнниса Фармана и отрезанный палец.
Джанет Крейн напряглась.
— Да.
— Значит, надо волноваться только из-за серийного убийцы?
Женщина начинала злиться. Он видел, как она сжалась и учащенно задышала, а из-за испуга у нее между бровей появилась небольшая морщинка в виде буквы L. Он не позволял ей манипулировать собой, и ей это не нравилось.
Винс фыркнул.
— Не волнуйтесь, миссис Крейн. Меня так просто не запугаешь. И вообще, я же не в группе риска, правда?
На ее губах снова появилась сдержанная улыбка.
— Конечно, нет.
— Все равно не по себе, как подумаешь.
— Я слышала, что преступник уже под стражей.
— Они его называют «задержанный» в новостях, даже не «подозреваемый». Не верится, что они думают, будто это он, — сказал Винс. — Я много читал про серийных убийц. Они очень умные, знаете ли, прямо хамелеоны. Этот парень может быть и бизнесменом, и уважаемым человеком, только у него есть темная сторона. Даже бывает, женщины выходят за таких замуж и совсем не подозревают о другой жизни своих мужей.
— Трудно поверить.
— Знаю, но волей-неволей задумаешься, а играет ли муж в покер по четвергам, как говорит?
— Я полностью доверяю мужу, — сказала она и поджала губы.
— Но стоит ли? — продолжил Винс. — Вот в чем вопрос.
— Я чувствую себя с вами как-то неловко, мистер Леоне, — резко ответила она.
Винс изобразил удивление.
— О нет! Простите! Я не хотел — Боже, нет! Я даже не думал… Честное слово. — Он засмеялся, будто его поразила мысль, что он хотел намеренно уязвить ее. — Поверьте, миссис Крейн, я любовник, а не боец.[26]
— Нет, я не говорю, что вы…
— Ну что вы, — успокоил он ее.
— Просто вы все говорите об этих новостях…
— Я понимаю. Если вы не хотите продолжать…
— Нет-нет, все в порядке, правда, — сказала Джанет несколько смущенно. Она попыталась перевести разговор в шутку, которая была вовсе не шуткой. — Чтоб вы знали: мой босс знает, где я!
И оба рассмеялись.
Проведя слишком много времени с убийцами, Винс думал: «Откуда она знает, что я представился ей своим именем?» Направляясь за ней в самый конец здания, он размышлял, почему она не чувствует, что в опасности, только потому, что он любезно обращается с ней, шутит, извиняется, что напугал ее? Чтобы задушить человека, требуется четыре минуты. Он мог запросто сделать свое дело, оставить ее в дальнем конце и пройти через проулок. Умнее и придумать нельзя.
Она открыла подъемную дверь, и солнечный свет залил темное пространство.
— Как видите, здесь просторно, можно устроить склад, и грузовикам удобно подъезжать.
— А та дверь…
— Ведет к парковочным местам. Боюсь, их тут только два. Вот единственный недостаток расположения на площади — мало мест для стоянки. Зато очень удобно ходить пешком.
А еще к этой двери можно подойти с парковки Питера Крейна, заметил Винс. Карли Викерс могла выйти через черный ход, где ее схватили и поволокли в это складское помещение. Из окон пустующее здание не видно. Оно построено из кирпича, а сверху отделано старомодной шпаклевкой — для звукоизоляции.
Винс обошел помещение в поисках чего-нибудь, что могла обронить жертва или ее похититель. Обертку от жвачки, окурок сигареты, волосок. Ничего. Цементный пол за многие годы покрылся слоем краски и масла. Пятнышко там, капелька здесь. Что-нибудь, похожее на кровь? Нет.
На двух стенах были развешаны полки. Бывшие арендаторы оставили старые банки из-под краски, коврики, коробки со всяким барахлом. Ничего, что могло бы пригодиться убийце.
Он задал еще несколько дежурных вопросов и стал вполуха слушать Джанет Крейн, пытаясь представить картину того, что могло бы произойти, если бы Карли Викерс схватили в проулке.
Она с ним знакома, чувствует себя в безопасности и радуется. У нее был чудесный день. Она даже не подозревает, какая опасность ей угрожает, до тех пор пока он не накидывает на нее удавку и не заталкивает в пустое здание, где и связывает.
На все уходит несколько секунд. Потом заклеивает рот, чтобы она не кричала. Бросает ее здесь до темноты, затем возвращается и отвозит туда, где будет пытать, насиловать, а под конец убьет.
Версия вполне конструктивная — если Карли Викерс вышла через черный ход. Но вечно деятельная ассистентка доктора Крейна как раз в тот момент вышла из офиса, чтобы отнести счета в почтовый ящик на углу, и не видела, как покидала здание молодая женщина.
Если Викерс вышла через черный ход, а нападавший умен и методичен, как предполагает Винс, Карли Викерс не была случайной жертвой. Он выбрал ее. А значит, он должен был знать, что она туда придет.
Список подозреваемых будет недлинным. Кто-нибудь из Томасовского центра; кто-нибудь, кто подслушал ее в парикмахерской; дантист; Фрэнк Фарман, который выписал ей штраф по дороге к стоматологу. Хотя она могла рассказать подруге, ее могли подслушать в ресторане или в очереди в супермаркете…
Тогда список не такой уж короткий.
Дверь закрылась.
— А плата всего шестьсот в месяц, — закончила Джанет Крейн.
— Очень хороший вариант, — улыбнулся Винс. — Спасибо, что уделили мне время, миссис Крейн, — сказал он, снова пожимая ей руку. — Я обязательно все хорошенько обдумаю!
— Отлично! — воскликнула она, и к ней вернулась ее оживленность. Она должна была добиться того, чтобы он ушел от нее в хорошем настроении. — Вашего бизнеса здесь очень не хватает. И я с удовольствием покажу вам некоторые дома в нашем городе. Надеюсь, мы еще встретимся. Скоро!
Она вывела его к фасаду магазина, и Винс огляделся. Теплая желтая краска, старые деревянные витрины, заваленные импортом из Италии, эспрессо-бар в углу… Было бы неплохо, думал он, предаваясь своим фантазиям.
Энн вышла вслед за своими учениками из школы и стала наблюдать, как они рассаживаются по автобусам и припаркованным машинам. Ни одному ребенку не позволяли возвращаться домой пешком.
За Вэнди приехал отец. За Томми — Джанет Крейн. Энн спряталась за дверь, чтобы ее не заметили.
— Трусиха, — сказал Фрэнни. Он схватил ее сзади за талию, и Энн взвизгнула от неожиданности.
— Тебе повезло, что я не занимаюсь боевыми искусствами, — проворчала она. — Нельзя так подкрадываться к женщинам, когда на свободе бродит маньяк-убийца.
— Он же не работает в начальной школе Оук-Нолла, — оправдывался Фрэнни. — От кого прячешься?
Она закатила глаза.
— От Джанет Крейн. Она такой разнос устроила сегодня утром — никогда не видела, чтобы человек так бесился или, я бы даже сказала, сходил с ума. Она вопила, что всех засудит — включая меня, кстати говоря.
— Тебя? Что ты сделала? — осведомился Фрэнни, рассердившись. Даже если бы Энн убила кого-нибудь топором, он бы первый встал на ее защиту.
— Меня угораздило находиться там!
— Да она должна целовать землю, по которой ты ходишь! — Он сложил руки рупором и притворился, что кричит вслед уезжавшим машинам: — Увидимся в следующий вторник, Джанет-чертова-принцесса-Турандот!
Энн ткнула его локтем в ребра и хихикнула.
— Тихо! А если тебя слышала миссис Бэркоу? — сказала она, говоря об учительнице третьего класса, которая парковалась у обочины.
— Я тебя умоляю, — отмахнулся Фрэнни. — Ей сто двенадцать лет. Она, наверное, умерла бы от восторга, если бы кто-нибудь ее так назвал. Прошло столько лет с тех пор, как она пользовалась кое-чем, что там, наверное, уже давно все заросло. Место, о Котором-Все-Забыли.
— Боже мой! Ты просто отвратителен! — воскликнула Энн, пытаясь не засмеяться, но ей не удалось сдержаться. — Я тебя люблю!
— А ты будешь любить меня пьяного? — спросил он.
— У тебя был трудный день?
— Дорогуша, я же работаю в детском саду. У меня каждый день трудный, — пошутил он. — Сегодня один съел мелок, другого вырвало на стол, третья покакала в песочницу и зарыла все, как кошка. Уборщику Эрни пришлось надеть свой защитный комплект, чтобы все убрать, а потом мне пришлось объяснять Гарнетту, почему нам к понедельнику нужен новый песок. А у тебя как день прошел?
— Если оставить в стороне угрозы и словесное насилие, я провела день, объясняя семилеткам, почему один из наших учеников принес в школу отрезанный палец, почему люди убивают друг друга, и пытаясь убедить их, что с ними не случится ничего плохого, — сказала она, чувствуя, как с каждой минутой в ней растет напряжение. — А еще я провела день, размышляя о Дэннисе Фармане и о том, что с ним было прошлым вечером и где он сегодня. Кто с ним? Или он один? Поможет ли ему кто-нибудь?
— Дорогуша, ты ничего не можешь сделать для Дэнниса Фармана, — скорбно заметил Фрэнни. — Это не твоя юрисдикция.
— Но, по-моему, я единственный человек, которого это волнует, — возразила она. — И у меня сердце кровью обливается. Гарнетт с советом школы заботятся только о своих обязательствах. Офис шерифа занимается исключительно наказаниями. Родители воспитали его таким. А социальные службы ничего не смогут сделать, потому что нет никаких доказательств насилия.
— Ты звонила в социальные службы? — спросил Фрэнни. — Насчет Фарманов?
— Я чувствовала, что должна что-то предпринять, — сказала Энн. — По крайней мере, если будет жалоба и они придут поговорить с Дэннисом, может, кто-нибудь поможет ему.
— Ты заявила в социальные службы на помощника шерифа? — воскликнул Фрэнни. — Ты с ума сошла? Ты что, никогда не смотрела фильм «Женщина в тюрьме»?
— Я не боюсь Фрэнка Фармана.
— А стоило бы. Он как минимум обанкротит тебя на штрафах. А Гарнетт знает, что ты это сделала?
— Нет.
— Тебе нужна горькая, — заявил Фрэнни. — И мне нужна горькая. Много.
Энн кивнула и попыталась улыбнуться, потому что знала, что иначе ей останется только лечь на землю и рыдать.
— По «Маргарите» в «Кантите Марии»?
— Я к тебе присоединюсь, — сказала Энн, увидев, что Винс Леоне припарковался и вышел из машины.
Фрэнни ахнул.
— Боже мой, это же он!
Энн закатила глаза.
— Только не описайся от радости, Фрэнни. Я же не смогу найти разумного объяснения.
— Какой франт, — заметил он, не сводя с Леоне глаз. — Привлекательный. Немного помятый, но все равно видный. Одевается со вкусом.
— Годится мне в отцы.
— Нет, не годится. Твой отец — ископаемое. Кроме того, тебе не нравятся ровесники, — напомнил он. — Май-декабрь, нет, даже май-сентябрь. Как романтично! Тебе совершенно точно надо с ним переспать.
— Мы только вчера познакомились!
— Перестань. Погуляй ты хоть раз. Оторвись, пока Фрэнк Фарман не засунул тебя в кутузку. Не надо ему на шею вешаться, дорогуша, но ради Бога, нажми на газ и дуй что есть мочи!
Энн серьезно посмотрела на него.
— Заткнись и не ходи за мной.
Когда она направлялась к Винсу, ей пришлось признать, что он привлекателен. Ему бы не помешало накинуть несколько фунтов. Серый костюм висел на нем, хотя и очень выгодно смотрелся на своем высоком хозяине, а цвет гармонировал с сединой в его волосах и усах.
А еще он был агентом ФБР, который использовал ее для того, чтобы следить за семьей через десятилетнего мальчика, напомнила она себе.
— Агент… Детектив…
— Винс, — напомнил он, остановившись очень близко от нее, и его темные глаза засветились от удовольствия.
— Удивлена, что вы здесь, — сказала Энн. — Сегодня у нас нет частей тела.
— Рад за вас. Как прошел ваш день?
— Я собиралась немного выпить — только потому, что алкоголь — дешевое и более социально приемлемое средство, чем героин.
— И законное, — добавил он. — Только потом не садитесь за руль. Вам не нужен помощник в этом вопросе? Я умею неплохо управлять «фольксвагеном».
— Приветик! Фрэнсис Гудсел. Правая рука Энн и вообще ее самый лучший друг на всем белом свете.
Энн почувствовала, что краснеет, когда Фрэнни возник между ними и пожал руку Леоне.
Винс улыбнулся.
— Приятно познакомиться с вами, Фрэнсис. Винс Леоне. Будущий жених Энн.
— И как это я вас раньше не видел? — спросил тот. — Я знаю абсолютно всех в Оук-Нолле, кто этого заслуживает.
— Я много путешествую, — ответил Винс.
— По стране или за границей?
— Фрэнни… — процедила Энн сквозь зубы.
А Винса, казалось, забавляла эта игра.
— По-всякому.
— Да вы просто международный человек-загадка, — сказал Фрэнни. — Мне это нравится. А у вас благие намерения?
— Фрэнни!
— Несомненно.
Фрэнни нахмурился.
— Но так не пойдет. Этой девице надо хорошенько развлечься.
Энн развернула его за плечи и подтолкнула в направлении школы.
— До свидания, Фрэнсис.
Он осклабился через плечо, и его улыбающиеся глаза-полумесяцы скрылись за расплывшимися щеками.
— Приятно было познакомиться, Винс!
— Взаимно.
Он был совершенно вне себя от изумления, когда Энн снова повернулась к нему.
— Давайте пройдемся, — предложил Винс, кладя руку на ее миниатюрную спину и уводя Энн от школы. — Я бы хотел попросить вас показать мне то место, где дети обнаружили труп.
— А детектив Мендес не может?
— Он занят, и с ним не так приятно.
— Что происходит? — спросила Энн, идя в ногу с ним и игнорируя его комплимент. Он просто ходячий флирт. — Уже нашли пропавшую девушку?
Ей было приятно чувствовать тяжесть его ладони на своей спине, хотя она не позволяла себе расслабиться. Обычно Энн не позволяла никому прикасаться к себе, но ему просто не могла противиться.
— Нет, — сказал он. — Пока нет.
— Но кого-то арестовали, да? — спросила она, глядя на него. — Я видела сегодня в новостях.
— Да.
— Но?
Он поднял брови.
— Я не имею права разглашать.
— О… Зато вы можете спокойно вербовать меня.
Винс пропустил ее остроту мимо ушей.
— Вы говорили с мальчиком?
— Да, и я чувствую себя ужасно подлой личностью, спасибо, что спросили.
— Я бы не спрашивал, если бы это было не важно, Энн.
— Он говорит, что его отец в тот вечер был дома, потому что они смотрели «Косби». Мальчик и его любящий и заботливый отец сидели и вместе смотрели отличную семейную комедию.
— А мамаша?
— У нее нет чувства юмора. Ее можно принять за серийного убийцу, но не ее мужа.
Он прыснул.
— Слышал, она сегодня утром слегка расстроилась.
— Я узнала, что она не бывает слегка расстроенной.
— Ого! Но сегодня она была со мной весьма любезна. Это, наверное, все мое обаяние, — поддразнил он.
Энн взглянула на него и улыбнулась.
— Наверное. Мы пришли.
Территория вокруг того места, где нашли труп, все еще была огорожена желтой лентой. Винс прошел под ней и очутился рядом с неглубокой могилой. Он стоял пару минут, ничего не говоря, а потом с очень серьезным выражением лица обошел все место по периметру.
— Вы хорошо знаете этот парк? — спросил он.
— Я выросла в шести кварталах отсюда.
— Сюда можно пройти каким-нибудь путем кроме того, которым мы шли сейчас?
— Над тем холмом есть тропинка, — сказала она, показывая на возвышение за его спиной. — Офис шерифа расположен примерно в четверти мили за ней.
Несмотря на то, что день должен был длиться еще пару часов, в парке становилось темно. И холодно. Энн обхватила себя руками и постаралась не представлять, каково было бы ей, если бы какой-нибудь жестокий монстр тащил ее сюда, чтобы зарыть в землю.
— Простите, — сказал Винс, возвращаясь к ней. Он снял с себя пиджак и набросил ей на плечи. Он согрел ее и опьянил приятным запахом сандалового мыла и своим. — Вы продрогли. Пойдемте отсюда. У вас была долгая неделя.
— Да. Которая началась здесь.
— Очевидно, для вас это был шок.
— А вы, наверное, к такому привыкли.
Он покачал головой.
— К этому невозможно привыкнуть. Со временем учишься быть отстраненным, но это всегда нелегко. Но я и не хочу, чтобы это было легко.
В листьях, устилавших землю, что-то зашуршало. Энн напряженно смотрела на сгущавшуюся тень у дальнего края могилы. Ей показалось, что она заметила чей-то силуэт, скрывающийся за стволом дерева.
— Кто-то следит за нами, — пробормотала Энн. «Может, Фрэнни», — подумала она, хотя интуиция подсказывала, что она ошибается.
Этот кто-то, наверное, чувствовал, что их взгляды устремлены в его сторону. Еще шорох — и от одного дерева к другому переместилась фигура. Маленькая. Детская!
— Дэннис? — позвала она, возвращаясь к могиле. — Дэннис, это ты?
Снова шорох, и фигура скользнула за другое дерево. Энн перешла на полубег, и пиджак Винса соскользнул с ее плеч.
— Дэннис, выходи! Все в порядке. Выходи!
Снова движение. Она бежала быстрее, уворачиваясь от веток. Ее сердце билось гораздо сильнее, чем того требовали физические усилия. Она хотела поймать его — ей было необходимо поймать его — фигурально и буквально, прежде чем он уйдет.
— Дэннис!
Она увидела его только мельком. Он бежал и бежал. Она неслась за ним.
— Энн! — крикнул Винс, едва поспевая за ней. — Энн, оставьте его!
Все хотели оставить Дэнниса, но не для блага самого Дэнниса, а потому, что с ним трудно справиться. Кто-то должен позаботиться о нем, иначе он действительно пропадет.
— Энн!
Мысок ее мокасины зацепился за обнаженный корень дерева, и она поняла, что падает. Теряет его. И ударяется об землю.
— Энн!
Винс моментально оказался около нее.
— С вами все в порядке?
«Нет», — подумала она. И задрожала, когда тяжесть всего этого в одночасье обрушилась на ее плечи — неприятная неделя, в которую исключили ребенка, больше всего нуждавшегося в присмотре. И этот ребенок теперь бежал по лесу, словно дикое животное, навещая могилу, где он когда-то украл отрезанный палец мертвой женщины.
— Эй! — Винс обнял ее за плечи и помог подняться. — Вы дрожите.
— Я в порядке, — пробормотала она.
В порядке, только в глазах стояли слезы, и она молила Бога, чтобы темнота не позволила ему разглядеть их.
— Давай я отвезу тебя домой, детка, — мягко сказал он, отряхивая с нее листья и ветки. — Ты измотана.
Его участие обезоруживало. Энн могла быть сильной сколько ей угодно, но против участия… устоять не могла. Как бы она ни сжимала веки, слезы все равно появлялись.
— Иди ко мне, — прошептал Винс. Он обнял ее и прижал к себе с такой осторожностью, словно она была из фарфора. — Ничего. На этом плече уже плакали.
Впервые за всю неделю Энн отпустила ускользавшие остатки самообладания и освободилась от давления, которое накопилось в ней.
Она позволила Винсу Леоне обнять себя, прижать свою голову к его груди и сказать, что у нее все будет хорошо и она со всем справится. Она приняла утешения малознакомого человека и почему-то совсем не чувствовала себя распущенной. Она чувствовала себя… под защитой, в безопасности. Она даже не сразу разобралась в своих чувствах.
Винс словно фокусник извлек откуда-то девственно-белый носовой платок и нежно промокнул слезы на ее щеках, но не торопился отпускать ее. А Энн не торопилась уходить.
Она подняла голову и посмотрела на него, уже не беспокоясь о том, что он читал в ее глазах — грусть, уязвимость, ожидание. Он прижал свои губы к ее губам и подарил долгий и проникновенный поцелуй. А когда он закончился, она прижалась ухом к его груди и стала слушать, как бьется его сердце.
— Вы с мамой разводитесь?
Этот вопрос прозвучал как нечто само собой разумеющееся. Вэнди просто открыла рот, и слова вылетели оттуда. Они с отцом были на заднем дворе, позади бассейна, в отдалении от дома, где мать готовила обед. Отец забрал ее из школы и предложил поиграть в бейсбол, потому что они уже давно не играли.
— Потому что тебя никогда не бывает дома, — возразила она.
Она устала и была в плохом настроении. Казалось, жизнь уже никогда не станет такой, как раньше, после того как они нашли труп в парке. И в школе никогда не будет как раньше. Томми не такой, как раньше. Никто не обращался с ней так, как раньше. Это ужасно.
Ее отец застыл, так и не бросив ей мяч, когда прозвучал вопрос. Он казался шокированным, что лишний раз доказывало, какие взрослые профаны. Будто они всегда считали, что их дети ничего не слышат, не живут в том же доме и не имеют представления о том, что происходит вокруг.
— Нет, — сказал он, подходя к ней. Он попытался засмеяться, словно такими вещами можно шутить. — Нет. С чего ты взяла, Вэнди?
Она закатила глаза.
— Пап, я не ребенок. Я понимаю, что происходит.
— А что происходит? — спросил он, садясь на каменную скамью. Он снял свою перчатку и отложил в сторону. Вэнди тоже.
— Люди заводят романы, — сказала она. — Я все об этом знаю.
Не все, конечно. Не совсем все. У нее это просто не укладывалось в голове. Ты женишься на том, кого любишь, а зачем тогда обременять себя романом? Из увиденного по телевизору она сделала вывод, что оно того не стоит, и всех, кто так поступал, презирала.
Отец почесал затылок, думая, что ответить.
— Тебе что-то говорила мама?
— Нет, потому что она теперь только плачет и не дает мне ничего выяснить.
— Детка, твоя мама огорчена из-за того, что случилось на этой неделе: ты нашла тело, и этот Фарман, который такое с тобой сделал…
— Я слышала, как вы ругались, — сказала она, разыгрывая козыря. Отец не мог знать точно, что и сколько она слышала.
Он закрыл глаза и вздохнул, зажав руки между коленями. Он казался уставшим и, может, немного раздраженным.
— Есть вещи, которых твоя мама не понимает, — сказал он отрывисто, словно разговаривал с деловым партнером. — Вещи, которые я должен делать. Иногда мне нужно уезжать. Просто так нужно. Она уже почти привыкла к этому, просто эта неделя выдалась сложной. Тебе не о чем беспокоиться, детка. Хорошо?
Вэнди хотела сказать «нет», но подозревала, что тогда он разозлится на нее. Да и мама вышла на дорожку, чтобы позвать их к обеду.
Томми вошел в небольшой офис, который был в противоположном от большой комнаты конце коридора. Ему нравилось находиться в комнате, где стояли стол его отца и кожаные кресла. Книжные полки были заставлены всякими книгами. Ему нравилось забираться на лестницу и вытаскивать их наугад, просто чтобы посмотреть, что там.
Больше всего ему нравилась «Энциклопедия Британника». Все знание мира было сосредоточено на этих страницах, в этих томах. Он выбирал букву наугад, а потом брал том, усаживался в большое пухлое кресло в углу и изучал каждую страницу.
Отец сидел за столом, читая газету и что-то попивая из бокала, а мать готовила на кухне обед.
— Что ты читаешь? — спросил Томми, обходя стол и проводя пальцем по изогнутому краю.
Питер не стал поднимать голову.
— Новости. Хочешь посмотреть? Тут фотография того места, где я был сегодня.
Томми взглянул на фотографию. Несколько человек в поле. На заголовке было написано: «Идут поиски женщины из Оук-Нолла».
— Это отец Вэнди, — сказал Томми, показывая пальцем на фотографию мужчины, который с серьезным лицом что-то говорил блондинке.
— Ага.
— А кто эта женщина?
— Джейн Томас. Глава женского центра.
— Вы нашли пропавшую женщину?
— Пока нет.
— Наверное, ее убили, — мрачно предположил Томми. — Серийные убийцы так и поступают.
— Надеюсь, нет, — сказал отец, делая глоток.
Виски. Томми нравился его запах и цвет, но он как-то попробовал чуть-чуть со дна бокала, и вкус оказался ужасный. Он кашлял, давился, его затошнило, пришлось даже бежать в кухню и запивать водой.
— Пап? А мы на той неделе смотрели «Косби»?
— На той неделе? Не помню. А что?
— Не знаю, — сказал Томми. — Мисс Наварре спрашивала меня сегодня, были ли мы дома на прошлой неделе в четверг. По-моему, были.
— Почему она спросила тебя об этом?
Томми пожал плечами и поморщился, потому что каждое движение до сих пор отдавалось болью в ребрах. Он стал читать статью о поисках и узнал то место на фотографии. Они с отцом как-то ездили туда подобрать детали для старого «мустанга», который стоял в гараже, разобранный на миллион кусочков. Это было какое-то притягательное, но зловещее место.
— Странный вопрос, — сказал Питер. — Она у всех об этом спрашивала?
Томми покачал головой.
— Нет. Только у меня.
— Хм.
Он повернулся к отцу и посмотрел на него.
— Пап, а мне не надо будет переходить в другую школу? Мне нравится мисс Наварре. Она действительно хорошая.
И симпатичная. И от нее прекрасно пахнет. И она очень заботится о нем. Но ничего этого он не сказал отцу. Он женатый, старый и вообще уже, наверное, забыл, что это такое, когда тебе нравится девушка.
— Нет, сынок. Мама просто очень расстроилась из-за того, что произошло вчера. Она успокоится.
«Интересно, что она думает о том, каково мне?» — подумал Томми. Джанет сильно волновалась из-за него в травмпункте после того, как Дэннис избил его, — когда рядом были люди и всюду царила суматоха, — но с тех пор она почти не разговаривала с ним. Она слишком увлеклась, злясь на всех вокруг. Но этого Томми отцу тоже не сказал.
— Я думаю, «Доджеры» завтра победят, а ты? — спросил он.
Отец поднялся из-за стола, подошел к книжному шкафу и налил себе еще выпить.
— Надеюсь.
— Если они завтра выиграют, тогда останется одна игра, и они — в чемпионате! — воскликнул Томми, вскидывая кулаки в воздух, как чемпион, и тут же опустив, потому что делать так пока было больно. Он два раза обернулся вокруг себя, но у него закружилась голова.
— Пойду посмотрю, как там обед, — сказал отец, слегка взъерошил волосы Томми и вышел из комнаты.
Томми не стал тратить времени попусту и забрался в огромное кожаное вращающееся кресло. Когда-нибудь у него тоже будут такой стол и кресло и он станет таким же важным, как его отец.
Он снова начал читать статью в газете, чтобы посмотреть, есть ли там имя его отца.
«Карли Николь Викерс, 21 года, уроженку Сими-Вэлли, Калифорния, в последний раз видели в пять часов вечера в четверг, 3 октября, в офисе местного дантиста доктора Питера Крейна…»
Путь к двери занял у Шэрон Фарман почти пять минут. Мендес и Хикс стояли на первых ступеньках, периодически звоня в звонок и колотя в дверь. В «Квин, Морган и компания» им сказали, что миссис Фарман осталась сегодня дома, чтобы присмотреть за сыном. Ее темно-красный минивэн был припаркован на подъездной дорожке.
— Почему парень сам не откроет? — поинтересовался Хикс.
— Наверное, прикован к батарее, — сострил Мендес.
— Или вырезал матери горло.
Мендес снова позвонил в звонок и постучал костяшками пальцев в дверь.
— Фрэнк сильно обозлится, — предсказал Хикс.
— У нас нет выбора. Если ему нечего скрывать, пусть заткнется и даст нам делать свою работу.
— Пусть будет так.
Наконец дверь открылась. Шэрон Фарман, по всей видимости, спала. Ее взбитая прическа смялась, сплющившись с правой стороны, а под глазами виднелась растекшаяся тушь. Взгляд был немного затуманенным. Помада размазалась.
— Миссис Фарман? Детективы Мендес и Хикс, — представился Мендес, показывая свое удостоверение. — Нам нужно задать вам несколько вопросов.
Она в замешательстве смотрела на них.
— О чем? О Дэннисе?
— Нет, мэм. Вы разрешите нам зайти на несколько минут?
По-прежнему медленно реагируя, она отошла с порога только через несколько секунд. Мендес пристально смотрел за ней. Она как-то неуверенно стояла на ногах, и он засомневался, что это сон так замедлил ее реакцию.
Она провела их в столовую.
— С вами все в порядке, мэм? — спросил он, когда они расселись за столом.
— Я дремала, — сказала она, протягивая руку, чтобы взять пачку сигарет. Ее руки слегка дрожали, когда она зажигала сигарету.
— Простите, что мы нарушили ваши планы, — сказал Хикс. — У нас всего пара вопросов, и мы уйдем.
— Каких вопросов? Крейны собираются выдвигать обвинение? — раздраженно осведомилась она. — Дети иногда дерутся. Может, им лучше научить своего бесценного ангелочка стоять за себя?
Длинная фраза выдала ее. Она говорила невнятно. Была пьяна.
— Дело не в вашем сыне, мэм, — сказал Хикс. — Мы должны прояснить кое-что о местонахождении вашего мужа в прошлый четверг.
— Моего мужа? Фрэнка? Вы же вместе работаете, ради Бога, что же вы у него сами не спросили?
— Вопрос деликатный, — признался Мендес. — Дело в том, что ваш муж выписал штраф Карли Викерс в день ее исчезновения, и мы должны знать, что он делал после этого, чтобы официально не считать его подозреваемым.
Шэрон Фарман вмиг протрезвела. Выпрямила спину. Сигарета обожгла ей пальцы.
— Подозреваемым? Вы считаете, что Фрэнк имеет к этому какое-то отношение?
— Вообще-то нет, мэм, — ответил Мендес. — Репутация помощника шерифа Фармана говорит сама за себя. Просто неудачное стечение обстоятельств, вот и все. Это чистая формальность.
Трясущимися руками она положила сигарету в пепельницу.
— Мне это не нравится, — заявила она. — Мне надо поговорить с мужем.
— Здесь нет ничего страшного, — как ни в чем не бывало сказал Хикс. — Мы просто должны знать, где он был. Вы не помните, во сколько он пришел домой в тот вечер?
— Мы обедаем строго в половине седьмого, — ответила она. — Каждый день.
Она бросила взгляд на часы, и ее лицо побелело.
— Боже мой! Посмотрите на часы! Я и понятия не имела, что уже так поздно! Я даже не вытащила мясо из морозилки! Ну почему девочки не разбудили меня? Где они?
Она стала осматриваться, словно они могли откуда-то возникнуть.
Мендес заметил, что было девять минут шестого. Шэрон Фарман не на шутку разволновалась, а не просто делала вид, чтобы побыстрее выставить их.
— Вам не показалось, что Фрэнк как-то изменился на прошлой неделе? — спросил Хикс. — Что он нервничал?
— Еще бы ему не нервничать, — фыркнула она. — Вы только посмотрите, что творится: убийство, похищение, наш сын нашел труп. Мы все нервничаем, детектив.
— Да, мэм.
— А вы не помните, ваш муж был дома весь вечер или отлучался куда-нибудь после обеда? — спросил Мендес.
— Я не знаю, — раздраженно сказала она. — Это было неделю назад. К тому же у меня по четвергам встречи. Я знаю, что он был дома, когда я уходила и когда пришла тоже. Он всегда дома.
Женщина снова взглянула на часы и поднялась со своего стула.
— Мне надо готовить обед. У вас все?
— Да, мэм, — сказал Мендес, поднимаясь. — Спасибо, что уделили нам время. Мы найдем дорогу.
Не говоря ни слова, Шэрон Фарман развернулась и исчезла в другой комнате, оставив дымящийся окурок в пепельнице.
— Да, странно, — произнес Хикс, когда они двинулись к машине. — Как ты думаешь, что происходит, когда обед не готов ровно к половине седьмого?
— Не знаю, — сказал Мендес. — Военно-полевой суд? Спорим, я знаю, какие у нее встречи по четвергам.
— Какие?
— Она ходит к анонимным алкоголикам в пресвитерианской церкви на бульваре Пиэдра. Я там бегаю. Они обычно выходят покурить на лужайке, когда я пробегаю мимо.
— Она, видно, приняла малость перед тем, как мы приехали.
— Ага. Дремала, как же. Скорее ей надо было проспаться.
Хикс пожал плечами, когда они подошли к машине.
— Будь я женой Фрэнка, я бы тоже пил.
Фарман был в офисе Диксона, когда они приехали. Он выглядел недовольным.
«Добро пожаловать в клуб подозреваемых», — подумал Мендес, когда они с Хиксом вошли в кабинет.
— Это простая формальность, Фрэнк, — говорил Диксон.
— Это оскорбление, — фыркнул Фарман. — Сколько лет мы знакомы, Кэл?
— Много.
— Сто. Сто лет, и ты так со мной поступаешь? Это бред собачий.
— Я с тобой никак не поступаю, Фрэнк. Мы всего лишь следуем букве закона. Если бы я сам выписал штраф той девице, я бы попросил детективов сделать то же самое со мной. А если Мендес — то и с ним тоже, и ты бы первый сказал, что это правильно.
Фарман ничего не ответил, потому что это была правда. Он бы первый потребовал обращаться с Мендесом, как с любым другим подозреваемым. Но он был сбит с толку, а его самолюбие уязвлено, и это Мендес тоже мог понять. Такие люди, как Фрэнк, жили ради работы. Его репутация значила для него все.
— Ничего личного, Фрэнк, — сказал он. — Мы только расставляем все точки над i.
Фарман даже не взглянул на него. Мендес вздохнул.
— Ты выписал штраф Викерс в пять тридцать восемь в тот день, — произнес Хикс, беря инициативу в свои руки. — Нам нужно посмотреть твой журнал до конца дежурства.
Фарман скрестил руки на груди. Диксон кивнул в сторону стола, на котором лежал журнал. Хикс взял и пролистал его.
— Ты никогда не встречал эту девушку раньше? — спросил Мендес.
— Ты помнишь все штрафы, которые когда-либо выписывал? — осведомился Фарман.
— Нет, — спокойно сказал Мендес.
— Я не помнил о ней уже десять минут спустя. Это был всего лишь очередной квиток.
Мендесу в это не верилось, но он не стал спорить.
— Ты никогда не встречал ее?
— Нет.
— Я не хочу поднимать отчеты транспортного управления и обнаружить, что ты уже штрафовал ее раньше.
Фарман посмотрел на него.
— Ты урод.
— Фрэнк! — воскликнул Диксон.
— Я просто предупреждаю, Фрэнк, — продолжил Мендес. — Лучше, если ты скажешь сам, чем это узнаем мы.
— Пошел ты.
Мендес сдержал свои эмоции, вспоминая, что Винс говорил ему, как вытягивать нужную информацию из людей, даже из любого Фрэнка Фармана в мире. Уголком глаза он видел, как Хикс хмурится, читая журнал.
— Фрэнк, здесь указано, что ты в тот день обедал с пяти до шести.
— И что?
— Твоя жена сказала нам, что ты каждый вечер приходишь на обед к половине седьмого.
Фарман поднялся, его лицо побагровело.
— Ты говорил с моей женой? Ты был в моем доме и говорил с моей женой, не предупредив меня?
— Стандартная процедура, Фрэнк, — пожал плечами Мендес.
— А ты никогда не слышал о правилах хорошего тона, мелкий чертов пакостник?
Встал Диксон.
— Фрэнк, довольно.
Мендес сделал шаг в направлении Фармана, чувствуя, что настало время обозначить границы дозволенного.
— Я достаточно терпел тебя, Фрэнк, — сказал он спокойным и ровным голосом. — Я наизнанку выворачивался, чтобы сделать все как надо. Хочешь по-плохому? Будет по-плохому. Я могу отбросить церемонии и сделаю все по-плохому. Я вызову каждого твоего знакомого, каждого соседа, каждого, кто ходит с тобой в церковь, и расспрошу их о тебе. Он пьет? Гуляет напропалую? Лупит своего ребенка? Ты этого хочешь? — осведомился Мендес. — Или мы поступим по-другому. Вокруг тебя будет виться мелкий чертов пакостник, который, презирая все принципы морали, терроризирует твою жену. Ну так что?
Казалось, Фармана вот-вот разорвет на части. Мендес этого и добивался.
— Фрэнк, сядь, — приказал Диксон. — Давай покончим с этим.
Фарман сел и уставился на крышку стола.
— Тем вечером я засиделся допоздна, — сказал он. — Возился с бумажками. Жена ошибается.
— Ты был здесь? — спросил Хикс. — Ладно.
Но сказав это, он бросил на Мендеса настороженный взгляд.
Фарман заметил это и повернулся к Хиксу.
— Что?
Тому стало не по себе.
— Ты ушел в половине четвертого. Ты на окладе. Тебе не платят за переработку. Зачем писать в журнале, что ты ходил на обед?
— Привычка, — сказал Фарман.
Хикс посмотрел на Диксона.
— Можно я оставлю это у себя на пару часов? — спросил он, забирая журнал.
— Невероятно, вашу мать, — пробормотал Фарман, качая головой. Он встал. — Я закончил. Я иду домой.
Мендес посмотрел на часы. Шесть двадцать шесть. Он надеялся, что Шэрон Фарман успела приготовить обед и не навлечет неприятностей на свою голову.
— Тебе по почте пришел штраф за нарушение дорожного движения.
Энн посмотрела на отца и закинула свою сумку для книг и сумочку во входную дверь.
— Что?
— Там что-то о неосторожной езде и нанесении ущерба собственности. Я ведь учил тебя, как водить, чтобы такого не происходило.
— Меня учила водить мама, — сказала Энн, забирая уведомление из его рук. Фрэнк Фарман выписал ей штраф, потому что она развернулась на его газоне после того, как он припарковался позади нее и заблокировал проезд. Ничтожество. — Ты, наверное, имеешь в виду какую-то другую дочь от другой женщины.
— И как это понимать?
— Ты прекрасно знаешь. Не надо переиначивать историю моей жизни.
— Не стоит так волноваться из-за этого, — сказал он, махая рукой на штраф. — Я щедро жертвую офису шерифа каждый год. Они знают меня. И посмотрят на все с другой стороны.
— Не думаю, что дела так делаются, отец.
Отлично: сто пятьдесят долларов!
— Именно так. Чем ты занималась за рулем? Пила?
— Нет, но, думаю, пора начинать.
Он не отреагировал, потому что никогда не слушал ее. Участие другого человека в беседе с Диком Наварре сводилось к тому, чтобы заполнить паузу, во время которой он думает, что сказать дальше.
За весь их с матерью брак он услышал, наверное, процента три из того, что она говорила. Ее мнение не значило для него ничего, как и мнение Энн. Она помнила, как однажды, когда ей было девять, мать попросила ее сходить в гостиную и поговорить с отцом перед обедом. Уже тогда Энн знала, что эта затея обречена на провал.
— В самом деле, дорогая, — говорила мать. — Папа хочет знать о каждом твоем дне в школе.
Энн посмотрела на свою мать, у которой, как всегда, были отличная укладка и безупречный макияж, — все для отца, обращавшегося с ней, как со служанкой.
— Мам, он даже не знает, в каком я классе.
Она тут же пожалела о сказанном, потому что ее откровенность причинила боль матери. Отец не знал, в каком классе она преподает теперь, потому что ему не было дела до того, чем она занимается, хотя он сам преподавал когда-то. Ярко выраженный нарцисс, он волновался только о том, чтобы она волновалась о том, о чем ему нужно волноваться.
— Ты припозднилась, — сказал он. — В который раз. Что сегодня произошло?
— Я работала под прикрытием ФБР, расследуя то дело об убийстве.
Он встревожился.
— ФБР не берет женщин.
— Берет. На дворе восемьдесят пятый, папа. У нас есть право голоса.
— Ха. Очень смешно, — проворчал он, уходя от нее. — Право голоса.
Энн бросила уведомление на стол в гостиной и пошла в кухню, крича:
— Ты пил свои лекарства?
— Естественно. Я же не маразматик. Не надо напоминать мне о том, что я должен делать.
— Отлично. В таком случае на следующей неделе я съезжаю.
Она заглянула в пластиковый контейнер, в котором лежали таблетки на день. Он не принял и половины. Если бы она спросила его почему, отец бы без сомнения ответил ей, что читал однажды статью в «Медицинском журнале Новой Англии», пока ждал, когда дерматолог сможет удалить ему бородавку, и поэтому понимает в фармацевтике больше, чем три медика, которых он посещал.
— Может, найдешь подругу! — выкрикивала Энн из кухни, вытряхивая таблетки на ладонь. — Все будет как в старые добрые времена.
— Я не понимаю, почему ты постоянно твердишь одно и то же, — жалобно произнес он. — Я был очень хорошим мужем.
— Да? — сказала она, возвращаясь в комнату. — Кому?
— Ты всегда была на стороне матери.
— Да. Черт, жаль, что мне не досталась часть твоих аморальных генов. Моя жизнь была бы намного проще.
— Ты закончила? — прохладно осведомился он. — Я иду к соседям смотреть «Джеопарди!».[27] Айверы — такая замечательная семья.
Энн закатила глаза.
— Ты ненавидишь Джудит Айвер. Во вторник ты назвал ее глупой коровой.
— Не в лицо же.
— А, ну тогда другое дело. Вот, — сказала она, подавая таблетки и стакан воды. — Я тебя не выпущу, пока не примешь их.
— И что ты все хлопочешь, — пожаловался он. — Тебе было бы легче, если бы я умер.
— Да, но тогда я стану первой подозреваемой.
— Уверен, твои новые друзья из ФБР не дадут тебя в обиду.
— История была бы куда более громкая, если бы я попросила офис шерифа об ответной услуге за твои двадцать долларов ежегодных взносов в офис шерифа.
Отец засопел и встал в позу, словно актер шекспировского театра. Сэр Ричард Вздорный.
— Что хуже, чем укусы злой змеи, детей неблагодарность![28]
— Ой, не начинай, — сказала Энн. — Я очень благодарна своему родителю. Просто это не ты, вот и все.
— Я ухожу, — обиженно объявил он. Теперь ему будет о чем поговорить, когда он усядется вместе с Джудит Айвер и ее племянником. Он будет жаловаться на плохое к нему отношение дочери и добьется утешения на полчаса, не давая им смотреть «Джеопарди!» своей постоянной критикой.
Энн поспешила к себе, чтобы принять душ и переодеться.
Томасовский центр устраивал вигилию со свечами за Карли Викерс и в память о Лизе Уорвик, и она чувствовала, что должна быть там. Она не хотела признаваться себе, что надеялась встретить там Винса, как и осознавать то, что он целовал ее. Она позволила ему поцеловать себя.
Так вышло только потому, что она чувствовала себя слабой и беззащитной, а от него исходили сила и спокойствие. И ей хотелось доверять ему. Самая потаенная часть ее души долгое время существовала в эмоциональной изоляции. Но в тот момент слабости ей хотелось сбросить свои доспехи ради того, чтобы ощутить радость от присутствия рядом другого человека.
Звук его низкого хрипловатого голоса звучал в ее голове, когда она стояла перед зеркалом в своей ванной.
«Ничего… На этом плече уже плакали».
Понимание того, что она так долго ждала, чтобы кто-нибудь произнес эти слова, томило Энн.
Но она оттолкнула от себя эту мысль как непрактичную и ненужную. Надо было сделать очень многое, а это ее желание стояло далеко не на первом месте в списке приоритетных.
Томасовский центр представлял собой несколько зданий белого цвета, которые были частной католической школой с 20-х и до 60-х годов. Смоделированные по типу старых испанских миссий, здания формировали внутренний двор с фонтаном в центре, а вдоль каменных дорожек раскинулись потрясающей красоты нехитро устроенные садики.
Днем это место выглядело прекрасно. При свечах — волшебно. Сотни маленьких огоньков словно танцевали в темном ночном воздухе. Дворик был полон людей. Фрэнни уже успел изучить дислокацию еще до прибытия Энн и выбрал местечко, наиболее подходящее для подслушивания.
— Это развлечение на сегодняшний вечер, — сказал он, когда она присоединилась к нему. — Я даже «Полицию Майами» пропустил ради такого случая.
— Ну, надеюсь, что специально для тебя в какой-то момент начнется погоня со стрельбой, — усмехнулась Энн.
— Буду ждать Дона Джонсона. Или твоего мистера Леоне, — заметил он, вставая на цыпочки своих топсайдеров, чтобы обозреть толпу. — А чем вы занимались в парке, Энн-Мэри? Танцевали в горизонтальном положении?
— Ага, прямо в могиле, — прошептала она. — Прояви хоть чуточку уважения. Мы на вигилии.
— Мы устроим вигилию по твоей вагине, если ты упустишь этого итальянского жеребца.
Несколько человек повернулись и посмотрели на них. Энн схватила его за руку и сильно ущипнула.
— Угомонись!
— Мне так понравилось, когда он положил руку тебе на спину, — сказал он. — Он собственник. А рука у него большая, надо заметить.
Энн шикнула на него и убедила себя, что жар, который терзал ее лицо и тело, следствие смущения, а не воспоминания о прикосновениях Винса Леоне.
На небольшую сцену, которую разместили в одном конце дворика, вышла Джейн Томас и поблагодарила всех, кто пришел. Программа была недолгой. Стихи в память о Лизе Уорвик. Призыв к общественности сообщать любую информацию в отношении обоих случаев. Объявление о вознаграждении, которое назначил центр. Пожертвования в память о Лизе. Местный певец встал и спел песню, от которой присутствующие прослезились. На том все и закончилось.
Они пошли к выходу вместе со всеми. Обсуждали находки на свалке. Информация о внезапной серии преступлений запустили волну слухов: о том, что к северу от Лос-Анджелеса поселилось зло, и теперь общество отошло от того идеального состояния, какое было когда-то.
— Мне нужен эспрессо, — объявил Фрэнни, когда они вышли на улицу. — Вся эта меланхолия истощила меня.
Когда они свернули к площади, Энн краем глаза заметила что-то красное.
Джанет Крейн неслась к ней во всю прыть, словно атакующая тигрица. Ее глаза были так широко распахнуты, что едва не вылезали из орбит. Оскал демонстрировал плотно сжатые зубы.
У Энн сердце ушло в пятки, а потом отскочило обратно и встало комом в горле.
— Мисс Наварре, — проговорила она, выплевывая каждое слово, будто оно имело дурной вкус, — я бы хотела переговорить с вами.
Энн сглотнула. «Не показывай страха». Она вышла из потока людей и предстала перед женщиной, надеясь, что кажется смелее, чем на самом деле. Джанет Крейн остановилась буквально в шаге от Энн.
— Миссис Крейн…
— Как вы посмели! — Она говорила шипящим шепотом, чтобы окружающие не слышали, однако при этом сохраняла интонацию крика. — Как вы посмели использовать моего сына!
Пойманная врасплох, Энн даже не знала, как реагировать. Она была виновна по всем статьям. И не имела права защищаться.
Она взглянула на Томми, который казался напуганным до смерти и печальным, и не стала смотреть ей в глаза. Выражение лица мальчика ранило куда больнее, чем любое острое слово его матери.
Слова Джанет Крейн прекратили литься в уши Энн, словно прерванный радиоэфир. Ей хотелось упасть на колени и молить Томми о прощении.
— …заставлять маленького мальчика думать, что его отец какой-то… какой-то монстр… просто возмутительно… Мой муж очень уважаемый человек в нашем обществе. Да как вы смели заронить сомнение…
Энн стояла молча. Она не могла ни говорить, ни шевелиться. Она понимала, что на них все смотрят, а Фрэнни таращится, как перепуганный олень, застигнутый светом автомобильных фар.
Откуда-то слева внезапно раздался мужской голос. Низкий, хриплый, знакомый.
— У вас что-то стряслось, леди?
Через секунду весь гнев с лица Джанет Крейн как рукой сняло. Она глупо хлопала глазами, будто только что свалилась с Луны.
— О… О! Мистер Леоне, — наконец вымолвила она. Энн почти видела, как шестеренки в голове этой женщины зашкаливают и она силится повернуть их в обратном направлении. — Мистер Леоне. Как неожиданно видеть вас здесь.
— Я решил, что если я хочу стать членом этого общества, то мне пора начинать принимать участие в мероприятиях, — спокойно сказал Винс. — Все в порядке? Мне показалось, между вами возник конфликт, — добавил он.
— Нет! Нет! — воскликнула Джанет Крейн, сияя своей чрезмерно яркой улыбкой. — Вовсе нет. Все чудесно. Мистер Леоне, это Энн Наварре. Энн преподает в начальной школе Оук-Нолла.
— А мы знакомы.
— О! Что ж, это отлично!
Он улыбнулся Энн — сплошное очарование, а не человек.
— О да. На самом деле, я надеялся встретить вас сегодня, мисс Наварре, — сказал он, кладя руку ей на спину. — Мне нужно кое-что обсудить с вами. Извините нас, миссис Крейн?
Джанет улыбнулась так вымученно, что Энн показалось, она боится, как бы кожа на лице не треснула и не обнажила пришельца-рептилию, который под ней скрывался.
— Ну конечно, — произнесла она. — Мы с сыном как раз собирались домой. Желаю хорошего вечера. Была рада увидеть вас, Энн.
У Энн по спине пробежал холодок.
— Боже мой, — сказал Фрэнни, обретя дар речи, когда Джанет Крейн ушла. — По-моему, твою душу только что спасли от сгущения в жидкое состояние и извлечения из тела.
— Это вы виноваты, — промолвила Энн разочарованно, обращаясь к Винсу. — Вы понимаете, что сейчас произошло? Я только что потеряла доверие этого маленького мальчика. Вы понимаете, что это значит для меня?
Даже в своем сокрушении он был грациозен.
— Мне жаль.
— И поделом. Теперь она заберет Томми из моего класса, — сказала она, утирая слезу, которая посмела упасть. — Он доверяет мне, а она уведет его, и кто тогда останется у него?
— Энн…
— Я иду домой, — объявила она и направилась к парковке, где оставила свою машину. Она чувствовала себя так, словно Джанет Крейн разбила ей грудь и разорвала сердце на части. И виновата в этом она сама. Надо доверять своей интуиции.
— Энн, — сказал Винс, беря ее руку в свою. — Подождите.
— Нет! — воскликнула она, вырываясь и не замедляя шага. — Я расстроена и иду домой, пока не успела стать всеобщим посмешищем.
— Я все исправлю, — пообещал он.
— Исправите? — Она обернулась и изумленно уставилась на него. — И как же вы все исправите? Как вы вернете мне доверие этого маленького мальчика?
— Он будет снова доверять вам. Он хочет вам доверять. Ему необходимо вам доверять. И уж он точно не может доверять своей матери. Он вернется к вам. И больше никуда не уйдет. Я позабочусь о Джанет Крейн.
Энн вскинула бровь.
— Позаботитесь? Вы говорите, как гангстер.
— Ну, я же из Чикаго, но я обещаю, что буду действовать в рамках закона.
— Не пытайтесь казаться любезным, — фыркнула она. — Я не расположена к любезностям.
— Простите.
— Почему вы решили, что можете разубедить Джанет Крейн сделать то, что она наметила? — спросила она, упирая руки в бока.
— Я не решил, что могу. Я могу. У Джанет Крейн много чего есть, а значит, ей есть что терять. Статус, например. Положение в обществе. Я могу уничтожить все это, просто переговорив с репортером.
Брови Энн взлетели вверх. Он не шутил. Он был серьезен.
— Я ваш должник, — сказал он. — И вообще, люди не имеют права конфликтовать с теми, кто мне нравится. И зря она встала на моем пути, потому что не сможет меня одолеть. Ей нечем мне угрожать. Я мягко стелю, но спать ей будет жестко.
Энн поразмыслила над тем, что он сказал. Еще никто никогда не вставал на ее защиту, не говоря уж об обещании уничтожить ее врага. И она не сомневалась, что он сделает именно так. Он излучал силу. Она опасливо подумала, что раздразнила льва.
— Позвольте мне проводить вас до дома, — попросил он, укрощая свой напор.
— Я способна отвезти себя сама, — ответила Энн.
— Я прекрасно знаю, на что вы способны, — сказал он, и брови тяжело нависли над его темными глазами. — Я бы чувствовал себя спокойнее, если бы проводил вас. Убийца по-прежнему на свободе. А после того как я разрушил ваши отношения с вашим учеником, обеспечение вашей безопасности — это самое малое, чем я могу восполнить свой промах. Что скажете?
Не особенно анализируя доводы, Энн вручила ему ключи от своей машины.
Энн показала Винсу дорогу к дому, в котором выросла, — крепкому дому в классическом американском стиле из темного крашеного дерева и камня. По бокам от входной двери янтарным светом призывно горели светильники. Дорожку окаймляли розовые кусты. Белоснежные розы сияли в лунном свете.
Винс шел за Энн, любуясь округлостями, обтянутыми джинсами.
— Вы живете одна?
— С отцом. Ему, по непроверенным данным, нужна сиделка.
— Ах, да. Вы говорили, у него слабое здоровье. Что у него?
— Плохое сердце — во всех смыслах.
— Сколько ему лет?
— Семьдесят девять, — сказала она, открывая дверь и приглашая войти. Взглянув на него, она заметила удивление на его лице. — Мой отец был профессором английского языка с маслеными глазками. А мать — его студенткой, гораздо младше его.
Винс промолчал. Он должен быть счастлив, что ее отцу семьдесят девять, а не сорок девять. Энн ступила в темный коридор, и он нежно взял ее за руку.
— Э, нет, милая. Не надо ходить по темным коридорам, — предупредил он. — Вы закрываете все двери и окна?
— На этой неделе — да, — сказала она.
Винс щелкнул выключателем и зажег свет.
— Предосторожность не повредит. Мы так и не знаем, где убийца, но он точно не в тюрьме. Им может оказаться ваш знакомый.
— Представить не могу.
— Он всегда на виду, его заводит, что никто не станет его подозревать.
— Это напрягает, — сказала Энн, и напряжение отразилось в ее красивых карих глазах, когда она взглянула на Винса.
— Предупрежден — значит, вооружен. Вы не тянете на жертву в рамках классической виктимологии, но у вас подходящий возраст, да и красотой Бог не обделил, — произнес он, проводя своим грубым пальцем по ее изящному маленькому носику. — Вы не имеете отношения к Томасовскому центру, но у меня нет хрустального шара. Он может знать вас и решить, что вы ему подходите.
— Вы пугаете меня, — прошептала она.
— Я только хочу, чтобы ты была осторожна, милая. Если в какой-то ситуации тебе станет не по себе, значит, что-то не так. Тогда уходи оттуда и звони мне. И днем, и ночью. Или в офис шерифа, зови Мендеса. О’кей?
Она мрачно кивнула, глядя на него. Его взгляд слишком долго задержался на пухлом изгибе ее нижней губы. Он до сих пор чувствовал ее вкус. Между ними словно пробежала молния. Это придало ей живости.
— Давай я покажу тебе дом, — сказала Энн слегка дрогнувшим голосом, когда повернулась и пошла по коридору.
Сначала они подошли к уютной библиотеке с большим старинным столом из красного дерева и тяжелыми кожаными креслами. Мужская комната. Кабинет ее отца, все стены от пола до потолка увешаны книжными полками. Винс проверил, закрыто ли окно.
Из-под последней двери в коридоре пробивался свет. Это была спальня отца.
Энн постучала и открыла дверь.
— Я дома.
Отец сидел в кровати в своей темно-бордовой пижаме и читал. Кислородный баллон стоял рядом с кроватью, от него тянулась прозрачная трубка, заканчивавшаяся двумя маленькими трубочками, которые подавали кислород ему в нос. Он даже не взглянул на дочь, а только промычал в знак того, что услышал ее.
— Ты пил таблетки?
Он издал горловой звук, который мог означать все, что угодно.
— Если нет — у меня тут агент ФБР, который заставит тебя выпить их.
Даже после этого она не удостоилась ответа от старика. Энн захлопнула дверь и закатила глаза.
— Какая любовь, правда?
Она сказала это с таким сарказмом, подумал Винс, что, наверное, ее уже давно не заботит, чувствует ли отец к ней что-нибудь.
— У него проблемы с речью? — спросил он, когда они продолжили свой путь по коридору.
— Нет, — ответила Энн. — Просто он дурак.
— А.
Однако же она бросила учебу и мечты о любимой профессии, вернулась домой и стала заботиться о нем, когда умерла мать. Было нетрудно сложить вместе все фрагменты картинки из того, что она рассказывала вчера за обедом, и того, что видел сегодня он сам. Видимо, она приехала, потому что ее попросила мама. И сам факт этого, несмотря на ее отношение к старику, многое говорил, что за человек Энн Наварре.
— Ты считаешь, что я плохая дочь? — спросила она.
— Нет. Вообще-то я как раз думал о том, какая ты замечательная.
Ей было неудобно слышать такие слова, и она не стала смотреть ему в глаза.
— Черт, забыла спросить у него, не видел ли он поблизости маньяка.
— Это моя работа, — улыбнулся Винс.
Энн показала ему остальной дом, несколько замешкавшись, когда они оказались перед дверью ее спальни.
— Боишься заходить туда вместе со мной? — поддразнил он ее, когда они стояли у двери.
— Нет! Конечно, нет, — запротестовала она.
Ему нравилось смотреть на нее, когда она смущалась. Она была похожа на маленькую кошку, готовую в любой момент выгнуть спину и зашипеть на него.
Он непозволительно близко подошел к ней, прильнув к самому уху и пробормотал:
— Обещаю быть джентльменом до кончиков ногтей.
Опустив голову, она тяжело вздохнула и открыла дверь.
Комната была чистой и опрятной, женственной, но не вычурной. Винс хотел осмотреться и проникнуться окружением, зная, что увиденное здесь скажет о ней очень многое, но Энн не позволила ему. Она отступила назад и вышла из комнаты прежде, чем он успел что-нибудь сказать, и стала спускаться по лестнице.
— Похоже, что здесь чисто, мэм, — произнес он, идя за ней.
— Это радует, — отозвалась она, ведя его в кухню. — Я не очень хорошая хозяйка. Мне следовало предложить тебе выпить за то, что ты удостоверился, что сегодня я останусь жива. Хочешь чего-нибудь? Вина? Чаю? Есть мышьяк, но его я берегу на день рождения отца.
— Немного вина никогда не помешает, — заметил Винс.
— Правда, у меня нет ничего охлажденного, зато есть хорошее местное каберне.
Винс улыбнулся.
— Обожаю Калифорнию.
Энн достала пару бокалов, умело откупорила бутылку и налила вино.
— Мне нравится ваша веранда за домом, — сказал он, когда она подала ему бокал.
— С нами все будет в порядке? — спросила Энн, бросив на него взгляд из-под ресниц.
«Почти кокетливо», — подумал он. Интересно, поняла ли это она сама.
— Ты со мной, — произнес он. — И у меня оружие.
Она лукаво улыбнулась.
— Чего еще желать девушке?
Веранда за домом была зеркальным отражением передней, только была уставлена старой зеленой мебелью, заваленной подушками с цветочными узорами; комната на открытом воздухе, с мебелью, кофейным столиком и большими пышными папоротниками на стойках для цветов.
Энн села на диван в одном конце веранды, где свет был мягкий, будто от свечей, и подогнула под себя ноги. Винс сел на другом конце дивана, стараясь не стеснять ее.
— А что ты имел в виду, когда сказал Джанет Крейн, что хочешь быть частью нашего общества? — спросила она.
— Она считает меня бизнесменом, который собирается перебраться сюда, — объяснил он. — Я попросил ее показать сегодня кое-какую недвижимость.
— Тогда понятно, почему она была так рада видеть тебя.
— Неужели ей нужны только мои деньги? Мое сердце разбито.
— Ты должен быть доволен, что ей не нужен ты сам, а то она бы утащила тебя в свое логово и отложила бы в тебя яйца.
Винс усмехнулся.
— Клинический случай.
— Я ее называю по-другому, но и так сойдет. — Энн стала серьезной и отпила вина. — Что здесь творится, Винс? На прошлой неделе наш город напоминал рай, а теперь — только подумай: здесь орудуют двое убийц?!
— Похоже, что так.
Она покачала головой.
— Но такое здесь не случается.
— Случается, милая, — тихо сказал он, протягивая руку и гладя Энн по голове. Ее волосы были как шелк. — Такое везде случается.
— Такое ощущение, будто я все время смотрела на очаровательную клумбу и только сейчас заметила, что она полна змей.
— И это пройдет. Дела разрешатся и будут закрыты. Хороших людей в мире больше.
Она улыбнулась, повертев пальцами ножку бокала, но улыбка ее не была счастливой. Вино кружилось вдоль стенок бокала, сияя, как жидкий рубин в мягком янтарном свете.
— То же самое я сказала сегодня Томми: и это тоже пройдет.
Винс сел поближе к Энн. Так близко, что смог положить руку ей на плечо и участливо похлопать по нему.
— Он вернется к тебе, Энн. В семье с такой-то мамочкой у него нет поддержки. Ты нужна ему.
Она кивнула, хотя он ее не убедил. Энн больше не хотела говорить об этом, иначе ее снова охватит волнение, и она не сомневалась, что расчувствуется и расстроится. Винс подозревал, что свои чувства она держала в таком же порядке, как и свой дом. И, наверное, делала она потому, что в детстве не была счастлива. Это объясняло ее эмоциональную привязанность к Томми Крейну. Она смотрела на маленького мальчика глазами той маленькой девчушки, которой когда-то была.
От этой мысли об одинокой маленькой девочке ему захотелось обхватить Энн обеими руками и крепко обнять, чтобы она чувствовала себя в безопасности.
Она искоса посмотрела на него.
— Расскажи о себе. Я знаю только то, что ты работаешь в ФБР и ты здесь впервые.
Он улыбнулся.
— О себе? Я старый коп из Чикаго. Из большой шумной итальянской семьи. У меня есть бывшая жена и две дочери — Эми и Эмили.
— Сколько им?
— Пятнадцать и семнадцать. — Он наклонился поближе, словно собирался открыть ей секрет. — А мне сорок восемь, но это неважно.
Даже при таком скудном освещении Винс заметил, как она покраснела и нервно засмеялась.
— А мне двадцать восемь, и я встретила тебя только вчера.
— Да. А завтра кого-нибудь из нас может сбить автобус. Жизнь непредсказуема, милая. Нужно жить так, словно каждый день последний.
И будто он нуждался в напоминании — в голове словно бы произошел какой-то взрыв, небольшое короткое замыкание. У него перехватило дух, он согнулся и обхватил голову руками.
Энн сразу оказалась рядом, положив руку ему на плечо.
— С тобой все в порядке? Винс? Что такое?
— Голова болит, — напряженным голосом сказал он.
— Я могу чем-нибудь помочь? Принести лед или аспирин?
— Не надо.
Он медленно и неглубоко дышал через рот, ожидая тошноты, которая обязательно последует, и следующей волны боли, которая наступала после этого. Чертова пуля. Чертово невезение.
— Ты плохо выглядишь.
— Подожди, — сказал он, потирая пальцами затылок, чтобы промассировать голову и хоть немного снять напряжение.
— Это мигрень? — тревожно спросила Энн. — Тогда тебе нельзя красное вино.
— Это пуля, — ответил он, расслабляясь, когда боль отпустила. Он ослаб. Упал на подушки и повернул лицо к ней.
Она была в замешательстве.
— Что, прости?
— Пуля, — повторил он. — Прошлой зимой я стал частью криминальной статистики. Какой-то наркоман попытался обокрасть меня и выстрелил в голову.
— О Боже!
— Большая часть пули все еще там. К счастью, я никогда не использовал эту часть мозга.
— У тебя пуля в голове, — сказала она, будто произнесенные вслух эти слова могли как-то помочь ей понять ситуацию. — Как такое может быть? Ты разве не должен был умереть?
— Ну да. Должен, — ответил он. — Но не умер. Наоборот, я парень, у которого болит голова, и он с этим живет.
— А ее нельзя вытащить?
— Нет, иначе я стану овощем.
— Но что будет, если она там останется?
Винс пожал плечами.
— Не знаю. Случаев не так много, как ты понимаешь. Пока что единственный побочный эффект — боль. Она приходит и уходит. Ничего, с этим можно жить. Я должен был умереть в ту ночь. Теперь у меня совершенно иной взгляд на жизнь. Теперь я смотрю по сторонам, вижу, чего хочу, и добиваюсь этого. Завтра может не наступить. Есть только «здесь» и «сейчас». Я провел много лет, погрузившись в работу, — не то чтобы я ее люблю, — но я отложил столько важных вещей, полагая, что всему свое время. Теперь очень жалею, — признался он. — Я поплатился своим браком. Своих дочерей знаю как близкий родственник, а не как отец. Больше я так жить не намерен. И тебе не советую. Ты моложе меня на двадцать лет. И можешь учиться на моих ошибках.
Энн сидела перед ним, подогнув одну ногу под себя, а другую свесив на пол. Она надела толстый свитер, чтобы не замерзнуть в прохладный вечер, и теперь завернулась в него, встретив взгляд Винса своими темными глазами, полными печали.
— Моей матери было сорок шесть лет, когда она умерла, — тихо сказала она. — Я никогда не думала, что она так скоро уйдет. Я всегда считала, что отец умрет прежде и она посвятит себя мне целиком и полностью на долгие годы… Я всегда верила, что она будет на моей свадьбе, с моими детьми, со мной… А потом она ушла. Вот так.
— Жизнь — то, что происходит, пока ты строишь планы, — промолвил Винс.
Даже на расстоянии он чувствовал ее сердечную боль. Он протянул руку и прошептал:
— Иди сюда.
Энн легко подалась к нему. Оказалась рядом с ним, не желая бежать от своих чувств. Винс обнял ее и прильнул губами к ее губам. Он поцеловал ее, чтобы успокоить, отвлечь от грустных воспоминаний, заполнить опустевший уголок в ее сердце.
Он целовал ее медленно, глубоко, наслаждаясь вкусом вина на ее языке, упиваясь близостью тела. Энн таяла, погружаясь в него, по своей воле сдаваясь в его плен, принимая то, что он хотел ей дать, и отдаваясь в ответ.
Постепенно утешение уступило место желанию, а то, что предназначалось для отвлечения от грусти, стало вдруг самоцелью.
Винс откинул прядь волос с ее лица, гладя своей большой рукой скулы, шею. Дыхание Энн чуть сбилось, когда по тому же пути следовали его губы.
Ее свитер упал, и его пальцы отыскали пуговицы на ее блузке и расстегнули их одну задругой. Она ахнула, когда Винс тронул ее грудь и коснулся большим пальцем ее соска, а потом еще, когда сомкнул губы на этом маленьком островке напряженной плоти.
Энн подняла бедра, чтобы помочь ему стянуть с себя джинсы, и прошептала его имя, когда он нежно развел ее ноги, погружаясь в нее губами и глубоко целуя самую женственную ее часть. Ее руки запутывались в его волосах, то крепко прижимая его к ней, то отпуская, чтобы позволить ему поделиться ее вкусом, оставшимся на его губах.
Винс избавился от пиджака, пистолета, одежды, не отрываясь от Энн ни на секунду. Он хотел, чтобы между ними не осталось ничего, кроме плоти и желания. И когда он предстал перед ней обнаженным, она протянула руку и обвила его, а он подумал, что от счастья готов умереть на месте.
Они занимались любовью то медленно, то бешено; не говоря ни слова, полностью отдавшись языку вздохов, стонов и взглядов, сосредоточенных друг на друге. Их тела двигались синхронно, извиваясь, переплетаясь, раскачиваясь. Ее тело было упругим, горячим, влажным. Винс погружался в нее глубже и глубже, и они вместе переступили край реальности, погрузившись в наслаждение.
Позднее они лежали, учащенно дыша, общаясь на языке томных взглядов, нежных улыбок и сладких поцелуев. Винс беспокоился, что Энн вдруг вспомнит, что они знакомы всего пару дней, и пожалеет о том, что произошло, но она не жалела. А уж он и подавно.
Может, пуля сделала его импульсивным. Может, год назад он бы не стал так торопить события. Но он, черт возьми, ни о чем не жалел. Он уже давно не чувствовал такой твердой уверенности, что поступает правильно.
Влажные волосы легли ей на щеку. Винс откинул их и поцеловал ее шею. Энн подняла руку и погладила его лицо. Ее маленькая ножка медленно гладила его лодыжку.
— Это было очень предосудительно с твоей стороны, — прошептала она с сияющими глазами. Они прыснули и обменялись поцелуями.
— Какая же ты красивая, Энн, — прошептал он. — Особенная.
Он хотел сказать что-то еще, но звук пейджера разрушил чары.
Выругавшись себе под нос, он перегнулся через край дивана и взял свой пиджак. Вытащив пейджер из кармана, Винс нажал кнопку и снова выругался.
— Мендес. — Он взглянул на Энн и вздохнул. — Прости, милая. Придется отвлечься.
— Все в порядке.
— Нет не в порядке, — проворчал он. — Я хочу обнимать тебя всю ночь. Я хочу заниматься с тобой любовью снова… и снова.
Она улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько сексуальности и женственности, что он почувствовал, что снова готов.
Заверещал пейджер.
— Долг зовет, — сказала Энн.
— Можно я позвоню от тебя?
— Телефон в кухне.
Он нехотя поднялся с дивана и натянул одежду. Энн села и закуталась в свой тяжелый свитер, подогнув под себя ноги. Она заправила волосы за уши и так кротко улыбнулась, что у него даже сердце екнуло. Винс пожалел, что не мог выбросить пейджер в соседский двор, когда тот запиликал в третий раз.
Он ушел в кухню и набрал телефон Мендеса.
— Что? — сказал он вместо приветствия.
— Я помешал?
— Надеюсь, ты собираешься сообщить хорошие новости.
— Хорошие, — пообещал Мендес. — Пришел телекс из полицейского управления Окснарда. Джули Паулсон попалась во время рейда полиции нравов. Угадай, кто оказался вместе с ней?
— Кто?
— Питер Крейн.
Из зарослей олеандра ему была видна часть заднего двора. Вид открывался на веранду. Он видел, как они сели. Он видел все.
Смотрел, как они целуются. Потом мужчина снял с нее брюки, опустился между ее ног и стал целовать ее внизу. Затем он снял одежду, лег сверху и трахал ее.
Она ему позволила. Она позволила ему все. И ей нравилось. Он даже слышал все звуки, которые они издавали.
Она должна была стать совершенством. Совершенным учителем. Совершенным примером. Совершенной женщиной. А оказалась очередной шлюхой…
— Кое-кому не мешало бы кое-что объяснить, — сказал Мендес, когда Винс сел в машину.
— Да уж, не хотел бы я оказаться на месте доктора Крейна.
Мендес пристально посмотрел на него.
— Я не о дантисте.
Леоне нахмурился и тактично промолчал, как и подобало в данных обстоятельствах.
— Как ты очутился здесь без машины? — спросил Мендес, отъезжая от тротуара перед домом Энн Наварре. — И почему понадобилось целых три сообщения по пейджеру, чтобы ты наконец ответил?
— Я проводил мисс Наварре с вигилии, а остальное не твое дело, — ответил Винс с самодовольной улыбкой.
Мендес усмехнулся:
— Не хочу слышать.
— Джентльмен не трубит повсюду о своих победах, малыш.
— Ты уже раструбил, — проворчал Мендес. Черт, этот человек не медлил. Он не отставал от Энн Наварре, как чертова самонаводящаяся ракета. И она, судя по всему, не была против. — Самец.
— Нет, — сказал он, посерьезнев. Выражение его лица стало предупредительным. — Нет.
Мендес поднял брови.
— Ладно.
— Рассказывай про дантиста.
— В общем, я звонил в управление Окснарда, говорил с тамошними детективами, и пришел телекс. Они проводили несколько зачисток по наркотикам и проституции. Осенью восемьдесят третьего. Ничего примечательного, обычный уличный рейд. Заковали и упрятали в автозак.
— Крейна вместе с Джули Паулсон?
— Что интересно, нет. Но Крейн был среди клиентов, а Паулсон была одной из проституток. Он всю ночь просидел в камере, вышел утром под залог. Потом пришел на суд, не стал выдвигать никаких протестов, заплатил штраф.
— И детектив запомнил его?
— Только потому, что Крейн был единственным, кто не ныл, не кричал и не пытался улизнуть, когда они накрыли их.
— Значит, он был там не впервые.
— Я запросил его досье. Посмотрим.
— Большая была облава?
— Двадцать пять арестованных. Там был какой-то фестиваль. Может, произошла какая-то заварушка. Кто знает?
— Это далеко отсюда?
— Тридцать пять — сорок минут, все зависит от пробок на сто первом.
— Это не ваша юрисдикция.
— Нет. Это округ Вентура.
— А облава произошла задолго до убийства Паулсон?
— За семь месяцев. Паулсон за шесть недель до смерти объявилась в Томасовском центре. Из программы она вышла довольно быстро, поэтому мы и потратили столько времени на выяснение, что она вообще здесь была.
— Итак, Крейн ездит в другой округ и там развлекается, — подвел итог Винс. — Здесь о нем никто не напишет, если он попадется там. В Окснарде он всего лишь очередной клиент очередной проститутки. Потом та проститутка объявляется здесь, в Томасовском центре, — каково?
— Шантаж? — предположил Мендес.
— Вероятно. А может, им там в округе Вентура лучше бы пройтись по спискам своих пропавших без вести и неопознанных жертв убийств? Второе убийство тоже произошло в другом округе?
— Да. К востоку отсюда.
Они подъехали к дому Крейнов. На подъездной дорожке не было машин, но в окнах на нижнем этаже горел свет. Кто-то был дома.
— Хикс недавно звонил и спрашивал Крейна, — произнес Мендес. — Джанет Крейн сказала, что его нет, и она его рано не ждет.
— Хорошо, — кивнул Винс, выходя из машины. — Это очень даже кстати. Мне надо перекинуться парой слов с миссис Крейн.
— Мне «скорую» сразу вызвать или подождать? — спросил Мендес.
— Не волнуйся, сынок. Давай я покажу тебе, как управляться с Джанет Крейн.
— Лучше ты, чем я, — усмехнулся Мендес, когда они пошли по дорожке.
— Держись за мной, — проинструктировал его Винс. — Не хочу, чтобы она увидела тебя сразу, как откроет дверь. А потом просто подыгрывай мне.
Винс подошел к двери Крейнов и позвонил. Красивый дом. Здесь живут Мистер и Миссис Калифорния. Безупречная пара, в безупречном доме, с безупречной работой и безупречным ребенком; безупречный загар и безупречно-белые улыбки. Приятный фасад. Только вот Винс по опыту знал, что за красивыми декорациями зачастую творятся не очень-то хорошие дела.
Джанет Крейн выглянула из-за застекленной двери, и тревога на ее лице тут же сменилась чрезмерным восторгом. «Расстройство личности», — подумал Винс.
— Мистер Леоне! — воскликнула она, открывая дверь. Она немного смутилась. Откуда он узнал, где она живет? Почему пришел в такой поздний час? — Какой сюрприз!
Винс улыбнулся во весь рот.
— Миссис Крейн, жаль, что приходится вас беспокоить так поздно, но у нас есть к вам несколько вопросов.
— У нас?
Он отошел, и у него за спиной она увидела Мендеса. Женщина почуяла недоброе, и ее улыбка стала напряженной.
— Детектив. — Ее взгляд метался с одного из пришедших на другого. — В чем дело?
— Что ж, я должен сделать маленькое признание, — дружелюбно начал Винс. — Наверное, будет лучше, если мы зайдем и сядем. Не думаю, что вы бы хотели, чтобы ваши соседи выглянули в окно и увидели, что у вас на пороге в одиннадцать часов ночи стоят двое мужчин.
Пока она раздумывала, он приблизился к ней; она машинально отступила, и он беспрепятственно вошел в коридор. Мендес шагнул следом.
Джанет сменила свой устрашающий красный костюм на розовый спортивный, но макияж по-прежнему оставался на месте, а темные волосы были уложены.
— Я несколько обескуражена, мистер Леоне. Почему вы привели в мой дом детектива?
Винс состроил гримасу раскаяния, склонив голову.
— Вот здесь наступает момент истины. Боюсь, что я не был вежлив с вами сегодня.
Он начинал ей не нравиться. Она никому не позволит разыгрывать себя.
— Это не просто визит, — признался он. — Я здесь по делу.
Он вытащил свое удостоверение и поднял так, чтобы она могла все хорошенько разглядеть. Джанет уставилась на него, и ее лицо застыло.
— Я работаю в ФБР, — сказал он. — А здесь помогаю в расследовании.
— И чего же вы от меня хотите? — спросила она, скрещивая руки на груди.
— У нас всего лишь несколько вопросов, — успокоил он ее.
— О чем?
— Ваш муж дома, мэм? — спросил Мендес.
— Сейчас нет. А что?
— Может быть, вы знаете, где он? У нас есть пара вопросов и к нему.
— Он играет в карты. По пятницам он всегда играет в карты.
«Ложь», — догадался Винс, судя по тому, как она двигалась.
— С кем он играет в карты? — поинтересовался Мендес, держа ручку с блокнотом наготове.
— С друзьями. С теми же, с кем играет в гольф. Я их не знаю.
Винс вскинул бровь.
— Вы не знаете друзей своего мужа?
— Не всех, — сказала она, обороняясь. — Я не играю в карты, и у меня совершенно нет времени на то, чтобы играть в гольф. Это хобби Питера, и это друзья Питера.
— Но вы должны же хотя бы встречаться с ними, — сказал он. — Разве они никогда не приходят к вам, чтобы поиграть в карты? Вы не подаете им закуски?
Она начала выходить из себя. Ее глаза сузились.
— Я не барменша и не официантка. Я стараюсь не бывать там, где Питер развлекает своих друзей-мужчин.
Брови Мендеса подпрыгнули, и он что-то промычал, делая записи в блокноте.
— Стало быть, у вас тоже есть хобби, — сказал Винс. — Это очень мудро, по-моему. Люди ведь не должны делать все вместе.
— Я состою в нескольких городских комитетах и советах, — произнесла Джанет. — У меня нет времени на хобби.
Винс нахмурился.
— Делу время и ни часу потехе?
— Я не понимаю, зачем вы задаете мне эти вопросы, — резко оборвала она его. Тон ее голоса изменился, он стал более отрывистым и сдержанным. — Я слышала, у вас уже есть подозреваемый.
— Мы не можем разглашать подробности дела, миссис Крейн, — сказал Винс.
— Не представляю, чем я могу вам помочь.
— Где ваш муж был в четверг вечером, третьего октября? — спросил он.
— Дома. Он и наш сын любят вместе смотреть телепрограммы по четвергам.
— Да, «Косби». Мы знаем, — кивнул Винс. — Ваш сын говорил об этом своей учительнице, мисс Наварре.
— Она не имела права задавать Томми такие вопросы, — сказала она. — Он ужасно расстроен.
— С чего бы это, миссис Крейн? — поинтересовался Винс. — Мне кажется, это вполне безобидный вопрос. Почему ваш сын решил по-другому? Меня там не было, но я уверен, что мисс Наварре не подразумевала, что отец Томми серийный убийца.
— Он узнал, что в тот вечер пропала та девушка. Он умный мальчик.
— Наверное, — согласился Винс. — Мне уже надо подумать о том, чтобы завербовать его в Бюро, ведь для десятилетнего ребенка у него очень развитая логика. Как он вообще узнал об исчезновении Карли Викерс?
— Прочитал в газете.
— Ваш сын-пятиклассник сидит и читает газеты по вечерам?
— Его отец читал ее.
— У вашего мужа необычный интерес к такого рода делам.
— Не больше, чем у любого другого человека.
— Он хранит эти статьи?
— Зачем ему их хранить?
— Он был последним, кто видел мисс Викерс в тот день, — объяснил Мендес. — Вам это известно, миссис Крейн?
— Да. Но это еще не делает его виновным.
— И вы не помните, был ли он в тот вечер дома?
Она пристально посмотрела на него.
— Я вам сказала: был.
— Но вы не помните, выходил ли он из дома в тот вечер.
— Нет. Я уверена, что не выходил. Питер не особо любит гулять.
— Только играет в гольф и в карты с людьми, которых вы не знаете, в местах, о которых вы понятия не имеете, — сказал Винс твердым и холодным тоном. — Это кажется мне странным, миссис Крейн, потому что вы производите впечатление женщины, которая держит мужа на коротком поводке.
Ее глаза округлились.
— Прошу прощения?
— Вы любите все контролировать. Хотите быть главной. Спорим, окажись я в вашей кухне или ванной, я увижу огромную доску, на которой все будет расцвечено разной маркировкой. Я прав?
С каждой секундой она злилась все больше.
— Нет ничего плохого в том, чтобы быть организованной.
— Конечно. Только вот контролирование — это другое, — возразил он. — Контролирование — это когда вас возмущают люди, которые не следуют вашей линии поведения, вашему сценарию, которые задают вопросы, на которые вы не хотите отвечать.
Винс окончательно сбросил с себя маску Мистера Добряка.
— У вас сносит крышу, и вы считаете, что можете кричать на людей, угрожать им и поступать по-скотски с любым, кто перечит вам.
От удивления у нее отвисла челюсть.
— Прошу прощения?
— Не нужно вам мое прощение, — отрезал Винс. — Вы хотите только дать мне по яйцам, так? Потому что я не делаю того, что вы хотите, и не верю тому, во что вы хотите меня заставить поверить, потому что это ваш умысел. Я сильнее и важнее вас и не стану внимать всему вашему собачьему дерьму. Я вам не какая-нибудь учителка пятиклашек, которую вы можете третировать и запугивать.
Лицо Джанет Крейн было пунцовым, глаза едва не вылезали из орбит. Винс ждал, что ее волосы вот-вот встанут дыбом. Она указала на дверь.
— Пошел вон! Пошел вон из моего дома!
Винс засмеялся.
— А то что? Полицию вызовете? — Он указал на Мендеса. — Полиция со мной. Где ваши свидетели? Кто станет защищать вас? Ребенок, которого вы пичкаете лекарствами, чтобы он не докучал вам?
Она повернулась к Мендесу.
— Может, вы что-нибудь сделаете?
Мендес нацепил гримасу такого безразличия и полнейшего равнодушия к ее нуждам, что не сделал ничего, кроме как повел одним плечом.
— Он старше по званию.
— Я звоню мужу, — заявила она, бросаясь по коридору в красивый кабинет с двумя столами и белоснежными книжными полками, которые возвышались до потолка.
— Так вы все-таки знаете, где он, — резюмировал Винс.
Джанет метнула на него яростный взгляд и схватила трубку.
— У него в машине сотовый телефон.
— Да что вы? Зачем это? Чтобы его могли вызывать на всякие срочные чистки зубов? — осведомился Винс. — Такая дорогая игрушка…
— И что? — взвизгнула она, тыкая кнопки.
— А то, что он работает в десяти минутах от дома. Зачем ему сотовый телефон? Вы нам говорите, что он редко уходит из дома, когда не работает. Когда шестерит у вас.
— Но сейчас его нет, — заметил Мендес.
— Точно, — согласился Винс. — Только я сомневаюсь, что он с приятелями играет в карты в машине, да и зачем телефон, когда играешь в карты? Эти штуки надо таскать с собой в чемоданах.
— Бессмысленно, — сказал Мендес. — Только если он не выдрессирован до такой степени.
— В этом все дело? — спросил Винс, выдергивая вилку телефона из розетки. — Вы настолько запугали своего мужа, миссис Крейн?
Она была настолько рассерженна, что в ее глазах стояли слезы, а губы дрожали в попытке удержать колкость, которую она хотела выплеснуть на него, но издала лишь какие-то булькающие звуки.
— Ведь такое доминирующее поведение, тотальный контроль может вызвать ужасную реакцию у партнера, — сказал Винс.
— Эдмунд Кемпер, — усмехнулся Мендес.
Винс кивнул и обратился к Джанет Крейн:
— Эдмунд Кемпер столько лет подвергался давлению со стороны своей матери, что все кончилось убийством сокурсников в колледже и отрезанием их голов — он так спускал пар.
— Мой муж не убийца!
— Вы уверены? — тихо спросил Винс. — Он был последним, кто видел Карли Викерс в тот день, когда она пропала. Он был знаком с Лизой Уорвик из Томасовского центра. И был арестован в Окснарде за секс с Джули Паулсон. Это либо пропавшие, либо убитые женщины.
Джанет Крейн с грохотом водрузила трубку на место и выпрямилась во весь рост.
— Вы лжете. Мой муж — столп нашего общества. Его уважают. Им восхищаются. Он прекрасный муж и отец.
— Разве? — воскликнул Винс. — Вот в округе Вентура его считают обычным бабником, который ездит в Окснард к проституткам.
— Это неслыханно! Как вы смеете так говорить!
— А если я открою один из этих ящиков и покажу вам вырезки из газет обо всех трех случаях, что вы тогда скажете, миссис Крейн?
— Вон из моего дома! Убирайтесь, или я вызову нашего адвоката.
Винс с Мендесом переглянулись.
— Надеюсь, у вас хорошие отношения с вашим адвокатом, — сказал Винс. — Никогда не знаешь, как скоро могут понадобиться его услуги.
Он выдержал паузу. Джанет тяжело дышала, почти задыхалась. Даже сжала кулаки — у нее тряслись руки. То, что надо.
— Вы подумайте, миссис Крейн, — тихо сказал Винс. — Всякий раз, когда его нет. Всякий раз, как он не отвечает по сотовому телефону. Каждую минуту, когда он не слышит, как вы твердите без конца одно и то же. Где он? Всякий раз, когда он приносит вам новое украшение, откуда он его берет? Всякий раз, как он уходит на поиски Карли Викерс вместе с другими или руководит горячей линией. Почему он это делает?
Она ничего не ответила, только смотрела на него остекленевшими глазами, трясясь от гнева.
— И еще кое-что, — продолжил Винс, делая шаг в ее сторону. Он перешел почти на шепот: — Если я услышу, что вы собираетесь забрать сына из класса Энн Наварре, или подать на нее в суд, или что вы заговорили с ней на улице, вы будете иметь дело со мной, миссис Крейн. Мне стоит всего лишь намекнуть какому-нибудь репортеру, что вы знаете больше, чем положено, об убитой в парке или что ваш муж имеет склонность к посещению проституток, как весь ваш статус, над которым вы так трясетесь, рухнет, словно карточный домик.
— Вы мне угрожаете?
— Нет, — сказал Винс, делая еще шаги нарушая ее личное пространство; он стоял так близко, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Я говорю, что будет. Я главный в этой схватке, Джанет. Не надо метить мою территорию.
Он не стал ждать ее реакции. Он сделал все, что задумал. Как она отреагирует, было уже не важно. Винс повернулся к ней спиной и вышел.
Он и не подозревал, как был разгорячен, до того момента, пока не вышел на холодный воздух. Пот лил с него градом, он тяжело дышал, тестостерон потоком несся по его венам. Он чувствовал себя почти как первобытный человек — самец защищает свою подружку. Пульс стучал в голове, и он даже опасался, что его хватит удар.
Господи.
Когда они дошли до машины, Мендес открыл дверцу и остановился, чтобы посмотреть на него.
— Да, чтоб ты знал, — сказал он. — Я всегда буду на твоей стороне.
Винс улыбнулся.
— Как говорят в Чикаго, она сама напросилась.
Когда детектив Мендес и другой человек ушли от двери, Томми юркнул обратно наверх, чтобы быть подальше от глаз. Его сердце стучало так быстро, что он думал, оно вырвется и зальет кровью все вокруг.
И мать рассердится на него, что кровь испачкает ее ковер. В доме все принадлежало ей.
Не испачкай кровью мои ковры.
Не пролей сок на мой чистый пол.
Не порти обивку на моем диване.
Он почти всегда чувствовал себя так, словно они с отцом вообще не живут здесь.
Он сидел на лестнице, стараясь, чтобы его было не видно. Он дрожал, боялся и злился одновременно. В нем бурлило столько смешанных чувств, что он думал, его снова вырвет.
Это была худшая ночь в его жизни. Даже хуже той, когда он нашел мертвую женщину, хотя он не переставал думать, что если бы не нашел ее, то ничего бы не произошло.
Его мать взорвалась, когда узнала, что мисс Наварре задавала ему вопросы. Мисс Наварре ему не друг, сказала она. Она называла ее такими словами, после которых Томми хотелось бы вымыть рот с мылом.
Он тоже навлек на себя неприятности, потому что ответил мисс Наварре. Но что еще он должен был делать? Она его учительница, и она задала ему вопрос. Что плохого в том вопросе?
А то, что мисс Наварре практически обвинила его отца в том, что он серийный убийца.
Томми не поверил этому, но вдруг она права? Тогда получается, что мисс Наварре предала его. Эта мысль причинила ему такую боль, будто его резанули ножом.
Он хотел бы поговорить с мисс Наварре. Она была умной и заботливой и всегда знала, что надо делать. Она повторяла, что хочет помочь ему, что если ему надо поговорить — о чем угодно, — то он должен звонить ей.
Он хотел позвонить.
Но ему было страшно.
Она просила звонить. В любое время.
Он вспомнил все случаи, когда мисс Наварре была рядом с ним на этой неделе, когда помогала ему, утешала. И даже несмотря на то, что он был как бы влюблен в нее, он знал, что она относится к нему как мать.
Ах, если бы его матерью была она или мать Вэнди. Миссис Морган всегда улыбалась и смеялась, она обнимала и целовала всех просто так. Мама должна быть такой, подумал Томми, а потом почувствовал себя виноватым. Его мама была очень несчастной, и он должен переживать за нее. Она говорила ему об этом всякий раз, когда грустила.
Последнее время она постоянно кричала. Долго ругалась перед обедом то на Томми, то на отца. А потом не разговаривала весь обед. Она гремела столовым серебром, будто сердилась на запеканку из тунца. Она вздыхала и цыкала, ожидая, пока кто-нибудь спросит ее, что случилось. Но никто не спрашивал. Они с отцом знали, что, если спросить ее, она снова сорвется.
Когда обед закончился, мать убрала тарелки со стола и практически бросила их в раковину. Потом отец сделал большую ошибку, сказав ей, чтобы она успокоилась, потому что никого не волнует, что думает мисс Наварре.
О Боже! И все началось по новой. Что с ним? Как он может думать, что это никого не волнует? Почему он не может постоять за себя, за нее, за свою семью!
Когда мать начинала говорить «большими буквами» и «восклицательными знаками», это было не к добру. Значит, это надолго.
Так и случилось.
Его отцу наконец надоело, и он просто вышел из дома, сел в машину и уехал, снова предоставив Томми самому разбираться с матерью. Он поступил с ним нечестно. Томми просто ребенок, в конце концов. Даже взрослые мужчины боятся своих матерей.
Она была чересчур возбуждена и потащила Томми в город выгулять, как собаку-призера. От злости ее бросило в чрезмерную радость от общения с людьми, и она принялась всем демонстрировать своего идеального сына.
От этого Томми всегда становилось не по себе. Он был уверен, что люди смотрели на него и думали, что он за ботаник, раз позволяет с собой так обходиться.
А потом мать сорвалась на мисс Наварре. Прямо на улице среди людей. К тому времени Томми уже так устал, так запутался, слушая тирады своей матери, что уже не знал, что и думать.
Он знал только то, что не хотел быть здесь. Он был смущен, обижен и зол, ему хотелось убежать и жить в другой семье.
Когда они вернулись домой, его немедленно отослали к себе надевать пижаму. Потом нужно было принять лекарство от аллергии, тошнотворно сладкое и фиолетовое, а он сглупил, сказав матери, что не хочет пить его. Она стала кричать на него так сильно, что у него заложило уши.
В конце концов он выпил его, но как только она вышла из его комнаты, он вернулся в ванную, засунул конец зубной щетки в горло, и его вырвало.
Теперь он пожалел, что не принял его, потому что тогда проспал бы все, что только что произошло.
Когда Томми услышал голоса внизу, то тихонько прокрался на нижнюю ступеньку, чтобы посмотреть, что происходит. Большой старый человек из ФБР! ФБР пришло в их дом задавать вопросы об отце. И детектив Мендес с ним.
Томми слышал, как человек из ФБР злил его мать все больше и больше. Она солгала и сказала, будто отец Томми играет в карты. Конечно, но не говорить же правду — что она такой ужасный человек, что муж больше не может ее терпеть.
Когда они исчезли, Томми поспешил спуститься в коридор, а оттуда — по черной лестнице через кухню в маленькую ванную, у которой была общая стена с кабинетом. Там он сел на унитаз и стал слушать, о чем они говорили.
Это было ужасно. Человек из ФБР считал, что его отец убийца. Его отец не убийца! Его отец — самый лучший отец в мире. Ну и что, что он последним видел ту леди? Кто-то же должен был видеть ее последним до того, как ее похитили. И кроме того, его отец был дома вечером.
До этого Томми был не очень уверен, а теперь вспомнил наверняка. Его отец приехал домой, они поиграли в бейсбол во дворе, а потом смотрели «Косби» и веселились. Это был самый лучший вечер. Теперь он все вспомнил и скажет это любому, кто спросит, — даже человеку из ФБР.
Вэнди стояла в столовой, прижав ухо к стене рядом с застекленными створчатыми дверями, которые вели в гостиную. Никто не знал, что она там. В гостиной было темно, и ее родители думали, что она спит наверху. Они были слишком увлечены своим спором и вообще не замечали ничего вокруг.
Взрослые такие глупые, подумала девочка. Или наивные — так сказал ей Томми. Они решили, что могут улыбаться и сюсюкать, и ребенок всему поверит. Это было так же глупо, как то, что она, когда была маленькая, считала, что, если будет притворяться кошкой, все поверят, что она кошка.
Теперь она слушала то, что они говорили друг другу. Оскорбительные слова. Слова, которые ни к чему хорошему не приведут.
— Что ты хочешь от меня, Сара? Чтобы я отправился в гостиницу? Здесь мой дом. Это тебе все не нравится. Почему бы тебе не уйти?
— Это ты изменяешь…
— Чушь! Ты не доверяешь мне. Ты подумала, каково это? Ты считаешь, что ты пострадавшая сторона, Сара. А как же я?
— Но это о тебе задают вопросы детективы! Ты был знаком с Лизой Уорвик? Где ты был, когда пропала та, другая девушка?
— Значит, ты заходишь так далеко, что считаешь меня убийцей?
— Не считаю! Но…
— Это безумие! Они задают вопросы, потому что у них нет ответов! Это называется расследование. Они этим занимаются.
— Я знаю, что ты что-то чувствовал к Лизе. И что она что-то чувствовала к тебе…
— Значит, ты считаешь, что я что-то чувствовал к ней, что я изменял, а потом убил ее? Это бессмысленно!
— Все бессмысленно! У нас все было хорошо. У нас была такая хорошая семья…
— И до сих пор есть, если ты не перестанешь быть такой невменяемой стервой!
— Прекратите! — закричала Вэнди, вбегая в гостиную. — Прекратите! Прекратите! Прекратите ругаться!
Изумленные родители молча смотрели на нее.
— Тебя никогда не бывает дома, папа! — сказала она, а потом повернулась к матери. — А когда он дома, ты затеваешь скандал! Прекратите!
Мать уронила лицо в ладони и зарыдала. Отец переводил взгляд с одной на другую.
— Прости, детка, — сказал он Вэнди. — Но я думаю, что мне лучше сегодня уйти. Может, тебе удастся образумить свою мать.
Мать Вэнди посмотрела на него, пораженная его словами и разозленная до предела. Она поднялась с дивана и подошла к Стиву.
— Как ты смеешь поступать так с собственной дочерью! — воскликнула она напряженным голосом, каким говорила, когда была очень рассержена. — Как ты смеешь?!
Выражение лица отца стало холодным и непроницаемым, таким, что Вэнди даже испугалась.
— Виноваты всегда двое, Сара. Подумай об этом.
Он повернулся и вышел из комнаты. Через минуту захлопнулась входная дверь. Вот так просто он взял и ушел.
— Да что, черт возьми, с тобой такое?
Дэннис услышал голос отца сразу, как только юркнул в заднюю дверь. Можно было подумать, что он нажал кнопку «Пауза», когда крался на улицу, — по его возвращении разговор шел о том же.
Ему каким-то образом удалось улизнуть после ужина, не привлекая внимания отца, и это он считал небольшим чудом потому, что дома не было его глупых сестер и никто не отвлекал его внимания. Они отправились на футбол к старшеклассникам, а потом и на ночевку. Дурам везет. Дэннис не мог понять, почему у них были друзья, а у него нет. Ведь они такие глупые.
В общем, Дэннис слез со стула и выскользнул в дверь незамеченным. Его отец был слишком занят, разглагольствуя о том, что на работе одни предатели, а Диксон его ни во что не ставит. Это были просто мысли вслух, словно он пытался разобраться во всем, вовсе не нуждаясь в аудитории. Время от времени он обращался к матери Дэнниса, и она должна была сказать что-нибудь в ответ, доказав тем самым, что слушает.
Накануне вечером Дэннису с лихвой досталось отцовского внимания — его наказали за то, что он принес в школу палец. Отец просто пришел в бешенство. Ему пришлось краснеть из-за Дэнниса, и теперь у него неприятности на работе.
Он заставил Дэнниса снять всю одежду, кроме трусов, и поставил его в угол столовой, а все остальные сели ужинать.
— Ты глумился надо мной, — сказал отец. — Теперь я унижу тебя.
Его заставили стоять так не один час, пока не пришлось отпустить его в туалет — так сильно он обмочился.
После того как он убрал за собой, его отослали в кровать. Дэннис дождался, пока его проверят, затем вылез из окна и спустился по дубу, который рос рядом с домом.
Часами он мог подсматривать в окна других людей. Они его не видели, а он видел все, что они делали. Как будто смотрел все каналы, даже те, которые ему запрещали включать. Больше всего ему нравилось подглядывать за девочками и женщинами, когда они раздевались. Ему нравилось разглядывать их груди, разных форм и размеров.
Иногда он видел, как люди занимаются сексом; это вызывало у него отвращение и неописуемый восторг одновременно. Нравилось потому, что мужчины обычно грубо вели себя, заставляя женщин делать то, что им нравится, а те не могли отказать. Многие женщины кричали, когда мужчины делали это с ними. Такое Дэннису особенно нравилось.
Было необычно наблюдать за мисс Наварре и старым детективом. Дэннис никогда не задумывался, что у его учительницы есть грудь, и не представлял, как она выглядит без одежды. Он вообще не принимал ее за женщину. Он даже не думал, что она позволит мужчине целовать себя и творить с ней всякое. Но она позволила за милую душу. Вот шлюха.
А теперь Дэннис стоял в темной кухне, наблюдая за своими родителями в столовой. Попасть к лестнице, минуя столовую и отца, он никак не мог. Значит, придется снова идти к дубу и по нему забраться в комнату. Но пока что он стоял и смотрел за родителями, будто они стояли на сцене.
Его отец сидел за столом, так и не сняв форму, все пил и говорил. Мать сидела на своем стуле. Тарелки, чашки и плошки до сих пор стояли на столе.
Едва придя домой с работы, его отец начал пить. Это не предвещало ничего хорошего. Ужин был отвратительный. Полуразмороженное мясо. Отец откусил кусок, скорчился, потом встал из-за стола, отнес тарелку с мясом к задней двери и вышвырнул его во двор.
Он работал как проклятый. Все, чего он хотел в конце рабочего дня, — сносная еда. Он просит слишком многого? — спрашивал он у матери Дэнниса. Она дома целыми днями. Неужели она настолько ленива, что даже не может сделать для него одну-единственную вещь?!
— Ты что, дура? — спрашивал он.
— Прости, Фрэнк. Что мне было делать?
— Не говорить с ними, не спросив прежде меня! — ответил он твердым голосом, словно и не пил вовсе.
Его отец знал, как обращаться со спиртным.
— А теперь я выгляжу полным идиотом перед этим выскочкой Мендесом!
— Прости меня, Фрэнк.
— А Диксон шипит на меня, как змеюка. После стольких лет он шипит на меня, как чертова гремучая змея!
— Он должен уважать тебя!
— У меня безупречная репутация! Безупречная! И она ничего не стоит, потому что я остановил ту дрянную шлюху и выписал ей штраф! — воскликнул отец. Он был ошеломлен, что настолько незначительный поступок так повлиял на его жизнь.
— Я знаю, Фрэнк. Это несправедливо, — пробормотала Шэрон.
— Диксон отстранил меня от расследования, — сказал отец. — Из-за того, что Дэннис принес этот палец. И потому что я выписал той тупой шлюхе штраф! Она была шлюхой. А шлюхи всегда попадают в неприятности.
Он повернулся и посмотрел на мать.
— Правильно, Шэрон?
— Да, Фрэнк.
— Они сами напрашиваются.
— Да, Фрэнк, ты абсолютно прав.
— А теперь ты портишь мне жизнь. И все потому, что не можешь держать язык за зубами.
— Прости меня, Фрэнк. Я сглупила. Я не подумала.
— Ты никогда не думаешь.
Его мать была такой дурой. Отец очень гордился своим положением. Он был горд, что его назначили помощником шерифа. Люди уважали его и смотрели ему в рот. Мать должна иметь голову на плечах, чтобы не портить ему жизнь.
Отец налил себе в бокал еще виски и стал пить.
— «Стандартная процедура», — проговорил он. — «Ничего личного, Фрэнк. Мы только расставляем все точки над i».
Он резко встал из-за стола и стал ходить с полным бокалом в руке. Когда он шагал, виски выливался и капал прямо на деревянный пол.
— Стандартная процедура, — повторил он. — Чертов латинос. Я хочу, чтобы ты больше никогда не разговаривала с этим чертовым уродом! Ты меня поняла?
— Да, Фрэнк. — Шэрон говорила таким тихим и дрожащим голосом, что ее было едва слышно.
— Что? — Его отец приставил ладонь к уху, снова пролив виски на пол. — Я тебя не слышу, чертова корова. Отвечай, чтобы тебя было слышно!
— Да, Фрэнк!
— Этот маленький ублюдок собирается повесить убийство на меня. Вот увидишь, — сказал он. — Ты считаешь меня убийцей?
— Нет! — в отчаянии воскликнула мать, глядя в тарелку, и ее глаза округлились.
— Смотри на меня, когда отвечаешь, — приказал он. — Ты считаешь меня убийцей?
Она взглянула на него, трясясь от страха; по ее щекам катились слезы.
— Нет!
Она, наверное, выглядела как-то не так, потому что Фрэнк выругался и направился к ней, собираясь ударить ее. Он сделал шаг и наступил на пролитый виски. Нога поскользнулась, и он обрушился на пол, ударившись локтем и головой. Его бокал разбился и разлетелся на кусочки.
— Черт! Черт! Черт! Черт! — свирепствовал он.
Подняв голову, он посмотрел в кухню — прямо на Дэнниса, который наблюдал за ними.
— Ты что здесь делаешь? — рявкнул отец, неуклюже пытаясь подняться на руки и колени. Он смотрел на Дэнниса, а тот словно бы прирос к полу.
— Какого хрена ты тут делаешь?
— Н-н-н-н-никакого.
— Ты шпионишь?
— Н-н-н-нет!
Дэннис замотал головой так быстро, что чувствовал себя китайским болванчиком, которого купили ему, когда они с сестрами все вместе ходили на игру «Доджерс». Он был очень напуган. Он узнал взгляд этих темных глаз, пустых и холодных, будто бы на него смотрела акула.
Отец встал и подошел к нему.
— Не лги мне, гнилой кусок дерьма. Ты тут стоишь и подслушиваешь. Что с тобой творится, черт тебя дери?
— Я-я не знаю, — запинаясь, произнес Дэннис, и по его лицу потекли слезы. Ему хотелось повернуться и убежать, но он боялся. Может, если он будет стоять спокойно, отец успокоится. А если побежит, то отец догонит его и изобьет до полусмерти.
— Ты ни на что не годный маленький умник! Я пытаюсь вправить тебе мозги, а ты тащишь в школу палец мертвой женщины. Какого хрена с тобой происходит?
Дэннис не смог ответить. А может, это было неважно. Отец все равно не смог бы успокоиться. Теперь ярость кипела глубоко внутри него. И остановить его было невозможно.
— Я задал тебе вопрос! — крикнул он. — Отвечай!
Но он даже не дал Дэннису ответить. Он ударил его по лицу так сильно, что мальчик повалился с ног, а потом стал бить мыском своего ботинка, словно молотком, по спине и по ягодицам.
— Фрэнк! Прекрати! — кричала мать. — Он всего лишь ребенок!
Отец повернулся, обращая свой гнев на нее.
Дэннис вскочил и выбежал через заднюю дверь. Он пытался бежать быстрее, чем его несли ноги, поэтому поскользнулся и упал на бетонные ступеньки, ударился подбородком об одну ступеньку, потом о другую, оцарапал кожу. Он прикусил язык и почувствовал во рту вкус крови, упав на землю.
Он слышал, как в доме плачет мать и бьются тарелки, падая со стола на пол.
Дэннис не двинулся с места. Он лежал на мокрой траве, думая, что сейчас расплачется. Но внутри него что-то сломалось, и он ничего не чувствовал. Он поднялся, обогнул дом и заковылял к дубу.
Забраться было труднее, чем слезть. Он три раза пытался допрыгнуть до нижних ветвей и наконец ухватился за одну. Кряхтя и изворачиваясь, он схватился покрепче и подтянулся. Если бы сейчас отец вышел из дома, то он бы его убил.
Страх придал мальчику сил, и он забросил на ветки ноги. И вот он уже на дереве и лезет вверх. Неважно, что темно. Он знал каждую ветку.
Ему было необходимо исчезнуть, спрятаться там, где его не найдет отец. Он уйдет в свое убежище и переждет бурю.
Ему пришлось растянуться и повиснуть над пустым пространством, чтобы дотянуться до подоконника своей спальни. Если бы соскользнули руки, он бы упал и разбился. Но он даже не понимал, волновало ли это его.
Влетев в окно, словно цирковой тюлень, он с глухим звуком упал на пол спальни. Снизу было слышно, как отец бьет мать. Он кричит — она плачет. Шмяк! Шмяк!
Дэннис с трудом поднялся и открыл шкаф. В потолке был люк с раздвижной лестницей, которая вела на чердак. Он забрался по ней и убрал ее наверх, закрыв люк. Отцу никогда не придет в голову искать его здесь. По крайней мере, раньше никогда не приходило.
Дэннис долго сидел и трясся от холода. Он обмочил штаны, когда отец бил его. Губа была рассечена, подбородок кровил, но ему было все равно. Он ни о чем не думал. Даже о том, что происходило сейчас в доме. Он только смотрел на лунную рябь на гонте на скате крыши.
Вскоре он услышал, как стукнула задняя дверь, потом раздался голос отца на заднем дворе, который звал его и ругался. Затем отец вошел обратно в дом, и через несколько минут Дэннис услышал, как он ходит по его спальне, постоянно ругаясь.
Дэннис слышал, как падают и разбиваются вещи, когда его отец обыскивал комнату, переворачивая мебель, ломая что-то и крича, чтобы он выходил. Но Дэннис не шелохнулся и не издал ни звука. Он не думал и ничего не чувствовал. Ему было не интересно, почему мать не пришла искать его.
Шум в спальне утих. Прошло какое-то время. Он услышал, как хлопнула задняя дверь, а спустя мгновение — как заводится машина. Минивэн матери. Можно было подумать, что это игрушечная машина, судя по звуку двигателя, по сравнению с джипом его отца. Может, она решила уйти и больше никогда не возвращаться. И что ему до того? Ничего.
Когда машина уехала, наступила тишина, и вокруг наконец воцарилось спокойствие, Дэннис забрался чуть выше на выступ крыши, откуда он мог видеть довольно далеко и мечтать, что его здесь нет.
Мир был прекрасным местом — если смотреть на него ночью и издалека. Тогда не замечаешь ничего плохого. Не видишь несовершенства. Заглядываешь в окна к людям по вечерам — там все счастливы, и родители любят детей.
Ах, если бы…
Карли ползала по периметру комнаты так долго, что уже потеряла счет углам, в которые она сворачивала. Помещение, видимо, было квадратным. Налево, налево, налево. Она ползла и ползла — ползла, потом отключалась, снова ползла и снова отключалась — в поиске выхода из этого ада, только за тем, чтобы понять, что выхода нет.
Она была вымотана, сбита с толку, эмоционально истощена, а еще очень замерзла. Цементный пол вытягивал каждую каплю тепла из ее обнаженного тела. Ей казалось, будто она составляет с полом общее целое, словно ее кожа и мышцы вросли в него; что она не сможет сдвинуться с того места, на котором лежала. И может, если в следующий раз, когда она потеряет сознание, оно просто не вернется, это будет не так уж и плохо.
Ее охватило отчаяние. Она лежала и представляла, что плачет, а Петаль подходит и слизывает ее слезы.
Невыносимо хотелось пить. Ей казалось, что стенки глотки склеиваются. Но инстинкт самосохранения брал вверх, и она кашляла и давилась, не желая примиряться с тем, что не может дышать.
Если ее мучитель не убьет ее в скором времени, она умрет от переохлаждения и обезвоживания. Она даже не доживет до того момента, когда можно будет умереть от голода.
Если бы у нее нашлись силы подняться, то, может, она бы отыскала какой-нибудь кран или емкость с водой. Если бы она попила воды, то и соображала бы куда лучше. А если бы она лучше соображала, может быть, смогла бы дать отпор своему мучителю, когда он вернется. Если она даст ему отпор, возможно, он сразу ее убьет и она умрет, борясь за жизнь, а не потеряет ее по крупице, словно животное, брошенное в клетку.
Собрав остатки воли в кулак, Карли свернулась в клубок, а потом перекатилась на руки и колени. Поставила одну ногу и попыталась подняться, прикладывая все силы, чтобы не обращать внимания на боль, которая пронзила ее, будто тысяча лезвий. Сжимая отвертку в правой руке, она потянулась, чтобы нащупать стену.
Встав, она выставила вперед левую руку и коснулась зла.
Он с умилением наблюдал, как она борется за жизнь. Последняя сдалась слишком легко. А у этой больше азарта.
Девушка поднялась и вытянула вперед левую руку, растопырив пальцы.
Он подошел поближе, нагнулся и лизнул ее ладонь.
Она попыталась закричать, но ее голос оказался слишком слабым, чтобы издать звук. Но она этого не знала — потому что не могла слышать.
Она отдернула руку, будто он ее обжег. В панике она обернулась и побежала к стене. Когда он схватил ее за плечо, она обернулась к нему, махая правой рукой с зажатой в ней отверткой.
Он успел отскочить в последний момент, когда плоский конец отвертки пролетал мимо его груди.
Больше не умиляясь, он вытащил из кармана шелковый шарф и зажал его концы в кулаки.
Она тыкалась повсюду, как слепой котенок, налетая на стол, спотыкаясь об стул, размахивая перед собой отверткой, надеясь, что ей повезет и она ударит его. Но ее везение закончилось.
Также неспешно, как тигр, преследующий свою жертву, он подошел к ней сзади и сделал один шаг к убийству.
В 3.23 ночи Джейн подскочила в кровати, вырванная из изнуряющего беспокойного сна диким душераздирающим воем. В какой-то момент ей показалось, что у нее разорвется сердце — так быстро и сильно оно билось.
Вайолет, ее мопс, соскочила с кровати и с лаем бросилась вон из комнаты.
Джейн поднялась, схватив с ночного столика свое оружие «смит и вессон». Она каждую ночь оставляла зажженным свет в комнате с тех пор, как нашли труп Лизы. Фонари снаружи тоже ярко горели. Полицейская машина курсировала каждый час. И все равно она держала оружие под рукой.
Петаль и Вайолет сидели около двери, самозабвенно лая. Петаль подпрыгивала и крутилась, тщетно пытаясь вырваться наружу.
— Девочки! Девочки, утихомирьтесь, — сказала Джейн, кладя оружие на стиральную машину.
Она схватила Петаль за ошейник, попытавшись удержать ее, и собака едва не оторвала ей руку. Словно торпеда из мускулов.
— Успокойся, милая! — крикнула Джейн, и ее слова прошли мимо маленьких игнорирующих ее ушей.
Петаль бросалась на дверь снова и снова, лязгая зубами, обнажая клыки, готовая разорвать всех, кто был снаружи.
Джейн стояла позади нее, потрясенная свирепостью собаки. Она выглянула из окна над стиральной машиной, но не увидела никого на освещенном газоне. Взяв с собой оружие, она пошла в кухню, выключила свет и подошла к окну над раковиной. Открыла окно и прислушалась, но поначалу услышала только лай собак в прачечной. Потом до нее донесся жуткий отдаленный аккомпанемент: дикое завывание койотов в арройо позади дома, праздновавших смерть какого-то неудачливого существа.
Она ненавидела этот звук. В этом вое не было никакой романтики, какую обычно люди приписывают звукам, издаваемым дикими животными. Это была безумная истеричная какофония голосов, которые обычно предшествовали разрыванию жертвы на куски и ее пожиранию жадной стаей. От этого звука у нее встали дыбом волоски на теле, а по рукам побежали мурашки.
Собаки взбесились, услышав вой, но Джейн ни за что не спустила бы их с поводка ночью. Вайолет стала бы неплохой закуской для койота. Даже Петаль пришлась бы голодной стае на один зубок. Дерзкие и невероятно умные, койоты часто заманивали собак одним членом стаи, который прыгал и пригибался, приглашая собаку поиграть, и только потом заманивал ее в засаду.
Облегченно вздохнув, она закрыла окно и вернулась в постель, но не уснула, а села и, не находя себе места от беспокойства, попыталась почитать. Наконец к ней присоединилась Вайолет, прыгая на кровати и крутясь, как маленький дервиш, прежде чем устроиться спать. Петаль осталась у задней двери, и ее лай постепенно перешел в жалобное повизгивание.
Джейн раздумывала, не позвонить ли Кэлу, но решила не делать этого. Собаки утихомирились. Вечеринка койотов закончилась. Двери и окна заперты. Рядом с ней оружие. Зачем ей мужчина?
Чтобы успокоить и обнять ее сильными руками.
Ее отношения с Диксоном колебались между дружбой и чем-то большим, не перерастая ни в то, ни в другое. Решение оставалось за ней. И она решила не переступать черту сегодня… в который уже раз.
В какой-то момент утомление взяло верх, и Джейн уснула; ее мучали зловещие сновидения, что ее похитил и пытает сумасшедший. Когда прозвенел будильник, она обрадовалась, что наконец избавилась от этого ада.
В свитере и легинсах, как заснула, она поднялась и пошла в ванную, чтобы умыться холодной водой и причесать свои длинные волосы, собранные в хвост. Вайолет подошла к двери и начала прыгать вверх-вниз, словно блоха.
— Знаю, знаю, — отозвалась Джейн. — Уже иду.
Собаки — великие нивелировщики жизни. И неважно, что произошло накануне. Как только солнце показывалось на горизонте — они обязательно должны были выйти по нужде. Жизнь продолжалась.
Когда Джейн шла по дому, раздался звонок. Через стеклянную дверь она увидела Стива Моргана. Как хорошо, что Бог послал его, он поможет снять стресс, который она пережила.
Они договорились встретиться с утра пораньше для обмена новыми данными и информацией, которая появилась к этому моменту, относительно убийства Лизы и похищения Карли, чтобы подготовиться к пресс-конференции, которая должна была начаться в девять.
— Привет, Стив, — сказала она, открывая дверь. — Заходи. Мне надо выпустить собак. Извини.
— Нет проблем, — сказал он, идя за ней в дом. — Я принес пончики. Подумал, что немного жира и сахара — неплохое начало дня.
— Я сделаю кофе, — произнесла Джейн, когда они вошли в кухню.
Петаль так и сидела у задней двери, царапая краску. Обе собаки вылетели во двор, как два камня, выпущенных из пращи, и скрылись в зарослях сада.
Джейн вышла во внутренний дворик и скрестила руки на своем свитере с надписью «Я сплю с собаками». Солнце едва виднелось, воздух был стылым. Она взглянула на Стива, заметив темные круги у него под глазами и морщинки вокруг рта.
— Судя по всему, ты спал не больше моего, — сказала она.
В дальнем конце сада собаки словно с цепи сорвались — лаяли, завывали, визжали.
— Да что же такое? — воскликнула Джейн, направляясь в ту сторону, с которой доносился этот гам. По пути она прихватила с собой тяпку, стоявшую около гончарного станка. Она обернулась. — Если это змея, я позову тебя.
— Я пас, спасибо.
Она свернула направо у роз и попала в кошмар наяву. Там, в дальней части сада, посреди лилий лежала Карли Викерс.
Джейн не слышала собственного крика. Шок оглушил и ошеломил ее. Она знала, что бежит, но не чувствовала своих ног. Она бросилась на перерытую почву могилы и стала неистово рыть ее руками, но не чувствовала земли под пальцами. Она не спускала глаз с лица Карли Викерс, бледного оттенка бело-синего, лежащего поверх темной земли, но не ощущала ужаса происходящего.
— О Боже мой! — воскликнул Стив Морган, возникнув позади нее.
— Зови на помощь! Зови на помощь! — кричала Джейн, продолжая рыть, словно бешеное животное. Она откопала горло девушки, одно плечо. Взглянув через плечо, увидела, что Стив стоит за спиной как вкопанный.
— Звони девять-один-один! — крикнула она.
— Она мертва, Джейн.
— Нет!
— Она мертва.
— Нет!
Словно в ночном кошмаре, он не двигался с места, будто не понимал, что надо действовать срочно.
Джейн поднялась и побежала мимо него в дом.
Ее ум отказывался понимать, что Карли Викерс мертва. Безумно трясущимися руками она схватила телефон и набрала номер полиции.
— Мне нужна «скорая»! «Скорая» на Арройо-Верде, 589. Скорее!
— Что случилось, мэм? — спросил оператор таким спокойным голосом, что это привело Джейн в бешенство.
— Мне нужна «скорая»! Вы что, оглохли? Пришлите чертову «скорую»!
Не дожидаясь ответа, она бросила трубку, а затем позвонила на пейджер Диксону, оставив свой номер и цифры «911».
Действуя инстинктивно, она вернулась назад и схватила лопату, снова пробегая мимо гончарного станка.
— Джейн, не надо трогать место преступления, — сказал Стив, пытаясь задержать ее.
Без колебаний она занесла лопату и ударила его по голени.
Джейн принялась разрыхлять грунт так быстро, как могла, обнажая руку, потом ногу. Вдалеке послышалось завывание сирены.
«Боже мой, Боже мой», — мысленно причитала она снова и снова. Вот почему собаки сходили с ума ночью! Она-то думала, что это из-за койотов. Неужели какой-то сумасшедший был на ее заднем дворе и делал все это? Почему же она не вышла и не проверила? Почему не позвала Кэла? Что, если сейчас уже слишком поздно, потому что она ничего не сделала раньше?
«Боже мой, Боже мой, Боже мой».
К розовым кустам подошли фельдшеры, встав как вкопанные при виде такого зрелища.
— Господи!
— Черт!
Джейн бросила лопату и закричала на них:
— Помогите ей! Помогите ей, черт вас возьми!
Двое мужчин подошли ближе. Она схватила одного из них за грудки.
— Помогите ей!
— Ей не поможешь, мэм, — сказал он. — Она умерла.
Другой присел на корточки и приложил два пальца к горлу Карли Викерс, на котором виднелись синяки.
— О Боже, — произнес он. — По-моему, у нее пульс.
— Нет.
— Да. Быстро сюда!
Джейн отступила, неудержимо трясясь, наблюдая, как работают фельдшеры.
— Какого черта?
Она обернулась и увидела шокированного Кэла Диксона, который с выражением ужаса на лице спешно шагал к ней. Каким-то чудом она не упала в обморок до тех пор, пока он не подошел достаточно близко, чтобы подхватить ее.
Мендес оставил машину у тротуара в красной зоне и вбежал в отделение реанимации в больнице «Мерси дженерал». «Скорая» доставила Карли Викерс раньше, чем он приехал. Был шанс, что она выживет.
Он показал свой значок врачам, не слушая их и ничего не говоря.
Он сразу понял, где кипит работа. Полдюжины людей в хирургической одежде столпились вокруг окровавленной, грязной обнаженной женщины на столе, в первой смотровой. Ответственный врач выкрикивал приказы, как полевой генерал. Подержать это, нажать сюда, принести данные из лаборатории. Женщина была подсоединена к пикающим и жужжащим аппаратам. К ней и от нее тянулись трубки и провода. Один человек стоял и сжимал большой синий вентиляционный мешок, подавая воздух в ее легкие через отверстие в горле. Пол комнаты был усеян мусором — окровавленной марлей, ненужными пакетами, трубками, шприцами.
— У нее фибрилляция желудочков!
— Электроды! Заряд! Отошли!
Бам! Женщина подпрыгнула на столе.
— Заряд! Отошли!
Бам!
Этот процесс повторялся снова и снова; между ударами электричества врачи ругались и умоляли ее выжить.
— Ну давай же, черт возьми!
— Держись, Карли!
Бам!
— Есть синусовый ритм!
— Хорошо, Карли, не умирай сейчас! — кричал доктор. — Я на тебя деньги поставил. Показания!
Пульс. Кровяное давление. Дыхание. Все показатели слишком низкие.
— Еще литр раствора Рингера, быстро!
Мендес обратился к одному из врачей около поста медсестры, что-то пишущего в карте:
— Она выкарабкается?
— Сомневаюсь, — ответил тот. — Она вообще не должна была жить, когда мы ее забрали. Думаю, все зависит от того, хочет она бороться за жизнь или нет.
«Неутешительный ответ», — подумал Мендес. Ему еще предстояло поближе рассмотреть Карли Викерс, но если убийца был последователен, она должна быть ослеплена и оглушена. На теле должны быть многочисленные порезы. Ее должны были сексуально истязать и изуродовать. Захочет ли она жить? Он надеялся, что да. Хотя бы для того, чтобы сказать им, кто хотел убить ее.
Диксон был в соседней смотровой вместе с Джейн Томас, которая сидела на кушетке, укутанная в одеяло и трясущаяся, как припадочная. Будь она еще бледнее, она стала бы невидимой.
— Что случилось? — спросил Мендес, доставая свою записную книжку из кармана пиджака.
— Карли нашли зарытой в саду Джейн, — сказал Диксон. — Зарыли, как Лизу Уорвик, — на поверхности была только голова.
— Господи.
— Девушке повезло: Джейн не поверила, что та мертва.
— Собаки лаяли, — проговорила Джейн Томас слабым и дрожащим голосом. Она смотрела на пол, как будто стараясь лучше сконцентрироваться. — Ночью. Меня разбудила Петаль. Я посмотрела на часы. Было 3.23. Она была сама не своя, выла, пыталась выбежать наружу. Я подумала, что это из-за койотов. Я и представить не могла… Если бы я только посмотрела…
— Джейн, все уже закончилось, — сказал Диксон, кладя руку ей на плечо. — Ты не могла знать, и уж тебе точно не надо было выходить.
— Я могла бы позвонить тебе, — произнесла она, и слезы катились у нее по щекам. — Но я и этого не сделала.
— Это не ваша вина, мисс Томас, — заметил Мендес. — Это вина только того, кто забрал ее и надругался над ней, и больше ничья.
— Слава Богу, я рано встала, чтобы встретиться со Стивом, — сказала она. — Где он? Он пришел?
Она огляделась, словно он мог неожиданно материализоваться в комнате.
— Стив Морган? — уточнил Мендес.
— Да. Он пришел в семь. Мы решили встретиться, чтобы набросать план для пресс-конференции. — У нее округлились глаза. — Боже мой. Пресс-конференция! Сколько времени?
— Я бы не стал волноваться насчет прессы, — сказал Диксон. — Они сами прибегут, как только ты будешь готова. Ты сейчас нужнее здесь. Правильно? Если мисс Викерс придет в себя, ты должна первой об этом знать.
— Да, правильно, — пробормотала она и снова затряслась под одеялом. — Но кто-то должен предупредить журналистов.
— Об этом позаботятся, Джейн. А я хочу, чтобы за тобой присмотрели, — сказал он, с тревогой глядя на нее.
Она не стала возражать, когда новый приступ дрожи сотряс ее.
— Он мне не помог, — вздохнула она.
— Кто тебе не помог?
— Стив. Это похоже на какой-то кошмар, когда ты пытаешься что-то кому-то сказать, но тебя не понимают. Он просто стоял на месте.
Диксон отошел от нее. Мендес двинулся следом.
— Я хочу, чтобы все собрались через час.
Мендес кивнул.
— Журналисты перегрызут друг другу глотки, чтобы добыть такой материал.
— А нам нечего им сказать? Так ведь?
— Это вопрос или приказ?
— Вопрос.
— Мы идем по следу. В настоящее время мы не можем давать комментарии относительно фигурантов дела, — сказал Мендес. — Винс оказался прав. Этот парень жаждет признания.
— Он хочет выставить нас идиотами.
— И пока ему это удается.
— На ней не было ее подвески, — произнесла Джейн, разговаривая сама с собой.
Диксон посмотрел на нее.
— Что?
— У Карли не было подвески. Подвески по случаю завершения программы центра. Она бы никогда не сняла ее. Я должна принести ей другую. Надо съездить в офис.
— Это может подождать.
Она покачала головой и слезла с кушетки.
— Нет. Нет, не может. Я должна принести ей другую.
— Тебе надо сесть, Джейн. Ты уже потеряла сознание.
— Я могу привезти ее, — предложил Мендес. — Только позвоните, чтобы там на месте кто-то был.
Диксон вздохнул.
— Спасибо, Тони.
— De nada.[29] Это самое меньшее, что я могу сделать для героини дня.
По дороге к машине Мендес мельком бросил взгляд на первую полосу воскресной «Лос-Анджелес таймс». Заголовок гласил: «Дело закрыто? Задержан подозреваемый в убийствах в Оук-Нолле».
Дэннис встал рано и надел джинсы и рубашку-регби с длинными рукавами. Он открыл шкаф и стал рыться в грязной одежде в поисках коробки из-под сигар. Из нее он взял свой карманный нож, который украл у отца, и положил его подальше в карман джинсов.
Нож был самым дорогим его приобретением. Ему нравилось представлять, что отец подарил его ему на день рождения. Ему хотелось верить, что это правда, но отец даже не помнил, когда у него день рождения.
Он взял зажигалку, которую украл у матери из сумочки, и положил ее и полдюжины сигарет в рюкзак, в карман на «молнии». Он никогда не курил раньше, но решил, что теперь, наверное, попробует.
В последний момент он бросил туда и высушенную голову гремучей змеи — просто потому, что она принадлежала ему. Затем надел свою джинсовую синюю куртку, забросил рюкзак за одно плечо и сошел вниз.
В доме царила мертвая тишина. Обычно мать Дэнниса вставала и готовила завтрак. Даже в уик-энд отец любил завтракать рано. Его отец — занятой человек, и у него полно важной работы, даже по выходным.
Но матери нигде не было видно.
Дэннис не слышал, чтобы она возвращалась домой, а он не спал всю ночь. Когда наконец он слез с крыши своей спальни, спать не хотелось. Не потому, что он боялся кошмаров, а потому, что просто ничего не чувствовал. Он не чувствовал боли. Не чувствовал ни грусти, ни гнева. Не чувствовал усталости.
Он пробирался по дому, словно вор, заглядывая везде, куда мог. Внизу будто бомба взорвалась: на полу столовой и кухни валялись разбросанные вещи. Матери не было. Отца тоже. Дэннис был один.
Он пролежал в своей кровати до утра, просто глядя в потолок.
Теперь при свете дня было видно, какой беспорядок царил в кухне. В раковине громоздилась грязная посуда. Кастрюля с макаронами и сыром свалилась с плиты, и все высыпалось на пол. По этой клейкой куче топтались, наверное, тысячи муравьев. На стене около выключателя виднелось красное размазанное пятно. «Кровь», — подумал Дэннис. Он смотрел на пятно и ничего не чувствовал.
В столовой было не лучше. На полу — разбитые бокалы и пара разбитых тарелок.
Мать точно не возвращалась. Она бы ни за что не отправилась спать, оставив все в таком виде. У нее всегда было чисто и аккуратно, потому что так нравилось отцу.
Дэннис взял миску и стал готовить себе овсяную кашу. Он уже почти закончил есть, когда вошел отец. Он выглядел так, словно у него все болело. У него было похмелье. Это Дэннис понял, взглянув на цвет его кожи и круги под глазами.
Отец напивался нечасто, а когда напивался, то не старался этого скрывать в отличие от матери. Дэннис знал, что мать пила каждый день, потому что видел, где она прячет бутылку. Но это был ее секрет, и отец почти никогда не мог сказать, пила она или нет.
Дэннис перестал жевать и просто смотрел на отца, не зная, чего ждать от него. Он уже успокоился? Или до сих пор злится?
Фрэнк скривился, словно у него плохо пахло во рту, подошел к кофеварке и уставился на пустой чайник.
Потом посмотрел на Дэнниса.
— Где твоя мать?
Дэннис пожал плечами.
Отец подошел к окну и посмотрел на подъездную дорожку.
— Ее машины нет. Я не слышал, чтобы она вчера возвращалась.
«Я не слышал, чтобы и ты вчера возвращался», — подумал Дэннис и просто пожал плечами. Он ожидал, что отец снова взорвется и выпорет его за молчание, как было прошлым вечером, но он не стал.
— Думаю, она ушла, — сказал отец, по-прежнему глядя в окно.
Дэннис промолчал. Он до сих пор ничего не чувствовал. Он словно был завернут в какой-то кокон. Он видел мир вокруг себя, но тот не мог коснуться его. И ему это нравилось.
Его отец повернулся и вышел из комнаты. Дэннис слышал его шаги на лестнице. Когда они стихли, мальчик надел свой рюкзак и ушел из дома, не желая туда возвращаться.
— «Мимозы»,[30] — сказал Фрэнни официантке. — И пусть их приносят и приносят, дорогуша.
По субботам они завтракали в «Айви гарден», любимом месте неподалеку от площади, где рос сад, а столы из залов были вынесены туда. В центре рос дуб невероятных размеров, словно из сказки, затеняя столы днем и служа фонарем с многочисленными огнями вечером.
— Мне нужно выпить, — сказал Фрэнни, теребя ярко-желтую бандану, которую он повязал вокруг расстегнутого ворота фиолетовой рубашки от Ральфа Лорана (с поднятым воротником, естественно). Бандана сочеталась с небольшой лошадью, изображенной на груди рубашки. — Я до сих пор не могу успокоиться со вчерашнего дня. Ты в порядке? Я знал, что эта женщина стерва, но Боже мой! Она же просто долбанутая дура!
Две пожилые женщины оторвались от своих французских тостов и посмотрели на него. Фрэнни в ответ закатил глаза.
— Я беспокоюсь за Томми, — сказала Энн.
— Нет, ты представляешь — иметь такую чертову сучку матерью?
— Приблизительно.
— Твоя мать была святой.
— Только мне с отцом не повезло.
— Отец, может, и хреновый, зато не сумасшедший, — возразил Фрэнни. — Я вчера просто лишился дара речи, а такого со мной не происходило… никогда. Спасибо, Винс помог!
Винс. Его новый лучший друг.
— А где он? — спросил Фрэнни. — Он проводил тебя вчера домой? Ты с ним переспала?
Энн покраснела и наклонила голову.
— Боже мой, переспала! — восхищенно воскликнул он. — Ах ты, лиса! Как же я тобой горжусь!
— Прекрати! — зашипела она, замахиваясь на него салфеткой. — Прекрати сейчас же!
— Расскажи всем!
— Ничего я не буду рассказывать. Мы в общественном месте, а я учу пятиклашек. Я и тебе ничего не скажу, потому что я не такая.
— Ну, ты и так все сказала.
— А вот и нет.
Он положил локти на стол и подался вперед, глядя на нее сияющими глазами.
— А как это было? Романтично и нежно или дико и горячо, с животной страстью?
— Это не твое дело, — отрезала Энн.
— Ой как интересно, — протянул он. — Ты не спала с мужчиной с того времени, как Джимми Картер был президентом.
— Я категорически не согласна. Это было в первый срок Рейгана — то есть не так давно.
— Ну так что? Где он? Он остался до утра?
— Он работает, и эта часть разговора окончена, — объявила Энн, когда официантка принесла напитки.
— Я буду рикотту с лимоном и черникой, — сказал Фрэнни, возвращая ей меню. — И моя подруга тоже. Она вчера нагуляла большой аппетит.
Энн не отреагировала. Если она не будет клевать на его подколки, ему скоро наскучит это занятие.
Он торжественно поднял свой бокал.
— Пью за тебя, Энн-Мэри. И этим все сказано.
— Отлично. Значит, завтрак пройдет в приятной тишине, — произнесла Энн, беря кукурузный мини-маффин из корзины на столе.
Никаких сенсаций в отношении Винса Леоне она не сделала. Ей лишь предстояло разобраться в том, что произошло между ними вчера. Она ни о чем не жалела и знала это. Каким бы странным это ни казалось ей самой, ей было приятно делить постель с мужчиной, которого она едва знала, и который, наверное, через неделю уедет. Чтобы разобраться во всем, ей требовалось время.
— Я беспокоюсь за Томми, — повторила Энн, возвращаясь к тому, что ее тревожило. — Я хочу поговорить с ним, но как?
— Тебе нельзя идти к ним, — сказал Фрэнни. — Это чудовище затащит тебя в пещеру, высосет всю кровь и пересчитает твои косточки.
— Я знаю. Но что тогда — ждать понедельника? Вчера он казался таким расстроенным. У меня даже сердце защемило. Кто знает, что ему вбила в голову мать? Она сказала, будто я заставляю Томми поверить в то, что его отец убийца.
— А ты заставляла?
— Нет! Винс попросил меня узнать у Томми, был ли его отец дома, когда пропала Карли Викерс. Что я и сделала.
Фрэнни распахнул глаза.
— Винс считает Питера Крейна у-б-и-й-ц-е-й?
— Ты знаешь, что люди умеют писать? — спросила Энн. — И тогда никто вокруг не сможет подслушать.
— Но они должны разобраться, — громко высказался Фрэнни, недружелюбно косясь на пожилых дам.
— Не знаю, что мне делать, Фрэнни.
— Звони Винсу. Может, у него нет ответа, зато ты всегда можешь пропарить ему мозги.
— Не пытайся меня подбодрить, — сказала Энн, зная его уловки. — Тут настоящая проблема.
— Но я не знаю, как помочь тебе, дорогуша, — признался он. — Я вообще не хочу, чтобы ты связывалась со всем этим.
— Мистер Фрэнни!
К столу весело подбежала одна из воспитанниц Фрэнни. Светлоглазая очаровашка с копной каштановых вьющихся волос.
Фрэнни сразу вошел в роль воспитателя детского сада, сделав удивленное лицо и хлопнув себя по щекам:
— Боже! Это же Кейси! Как ты сегодня? Ты завтракаешь?
— Я уже позавтракала. Я ела блинчики! — Доказательство в виде сиропа осталось на ее личике и руках, которыми она тут же схватилась за руки Фрэнни.
— А я тоже ем блинчики! — сказал он.
К ним подошли ее родители, и все обменялись любезностями. Когда они ушли, Фрэнни повернулся к Энн и скорчил рожу:
— Та девочка, которая какала в песочницу. Надо продезинфицироваться. А когда я к тебе вернусь, то ты в течение часа не будешь думать ни о чем, юная леди. Пей до дна!
— Женщина в критическом состоянии, — сказал Диксон. — Вряд ли она выживет. Ее душили. Каким-то образом мерзавцу не удалось довести задуманное до конца. Кто знает, сколько ее мозг оставался без кислорода. Она обезвожена и страдает от гипотермии.
Он стоял посреди комнаты, и взгляды всех детективов из двух близлежащих округов были обращены к нему. Мендес раздал новые флаеры с фотографией кулона Карли Викерс, который, по-видимому, был на ней, когда ее похитили.
— Мы считаем, что она носила этот кулон, — продолжил Диксон. — Это символ Томасовского центра. Все женщины, которые прошли программу центра, носят золотой. У персонала такой же, только из серебра. На Карли Викерс такого не было, когда ее нашли. Преступник, видимо, оставил его себе в качестве сувенира.
— А у Уорвик он был? — спросил Гамильтон.
— Она уволилась из центра. У нее должен быть такой. Вернитесь в ее квартиру и поищите.
— Он потратил время, чтобы зарыть Викерс, но не убедился, что она мертва? — спросил Хикс. — Никакого смысла.
— У нее почти не было пульса, — произнес Диксон. — Он, наверное, просто не обратил внимания.
— Или это было не случайно, — возразил Винс. — Он мог оставить ее в живых, чтобы подразнить нас. Он оставляет живую жертву, а мы все равно не можем его найти. Это доказательство его всемогущества.
— И как мы должны реагировать? — спросил Диксон. — Этот парень считает, что он Господь Бог.
— Показать ему, что он ошибается. Выступить перед прессой и объявить, что он совершил фатальную ошибку, и его поимка теперь — лишь вопрос времени.
— Блеф, — сказал Мендес. — А что, если он примет вызов?
— Это должен быть блеф высшего класса. То, что он не может ни доказать, ни опровергнуть, что-то, что заведет его и заставит волноваться.
— Он умный. Точные науки привлекут его внимание. Мы скажем, что он наследил, или что ФБР изобрело новый способ снятия отпечатков пальцев с тела человека, или что мы можем доказать его связь с жертвой, исследуя ДНК. Эта технология еще не совсем освоена, но уже не за горами. По крайней мере, мы можем говорить о ней и пощекотать ему нервы. А этого нам и надо, — сказал Винс. — Нам нужно, чтобы он действовал на эмоциях, начал волноваться. Вот тогда он сделает ошибку.
— Да, но какой ценой? — спросил Мендес. — Он ведь может пуститься на поиски новой жертвы?
— Может, вне зависимости от того, бросишь ты ему вызов или нет. Сейчас ситуация складывается так, что он чувствует себя умнее всех нас вместе взятых. И он будет упиваться своей властью.
— Давайте отложим эту идею, — сказал Диксон. — Сейчас надо закончить осмотр на месте преступления у Джейн. Может, криминалисты найдут какие-нибудь доказательства, и наш блеф будет весомее.
— Правда подкупает, — согласился Винс.
— Что с Гордоном Селлзом? — спросил Диксон.
— Пока молчит, — сообщил Траммелл. — Его племянник попросил вчера адвоката, но мы заставили его заключить договор с офисом окружного прокурора. Думаю, скоро мы из него что-нибудь вытянем. Ему не нравятся разговоры о тюрьме.
— А жертва?
— Среди пропавших без вести в зоне нашего внимания примерно полдюжины возможных жертв, — сообщил Кэмпбелл. — Исходим из того, что пол — женский; рост — согласно размеру обнаруженной бедренной кости; возраст — от двенадцати до тридцати. Эксперты проведут сравнение стоматологических карт.
Детективов отправили допрашивать соседей Джейн Томас на случай, если те видели, как в три утра подъезжала какая-нибудь машина. Офицер, который дежурил по району, был вызван для отчета.
То, что НЕС оказался в том дворе и зарыл там тело сразу после того, как патрульная машина уехала и не должна была появиться раньше чем через час, вряд ли было случайностью. Видимо, он откуда-то вел наблюдение.
— Тони, — сказал Диксон. — У тебя какие планы?
— Хочу отправиться на место преступления, потом переговорить со Стивом Морганом, еще хочу привезти Питера Крейна и допросить его об оргии с Джули Паулсон. Он тоже должен сообщить, где был вчера ночью.
Диксон кивнул.
— Я днем сделаю заявление для прессы насчет Карли Викерс. Встреча пройдет здесь, перед зданием. Попытайтесь отвадить их от больницы. Я поставил офицеров ко всем входам в «Мерси дженерал», но я уверен, что они попытаются прорваться.
— Где мисс Томас? — осведомился Винс.
— Пока в больнице. Ей дали успокоительное. Она перенервничала.
— Пусть кто-нибудь присмотрит за ней, шериф, — сказал Винс. — Если этот парень захочет совершить что-нибудь особенное с новой жертвой, она — очевидный кандидат.
Винс, Мендес и Хикс отправились домой к Джейн Томас, где машины прессы заполнили улицу, а репортеры — запрудили газон.
Натянув на глаза свою бейсбольную кепку, Винс держался поодаль, предоставляя обоих детективов вниманию прессы, а потом проскользнул незамеченным, пока те отбрехивались стандартной фразой «без комментариев». Если Диксон решит следовать своей идее бросить вызов убийце, Винсу скоро придется выйти на сцену. Но это произойдет на его условиях, а не так, как захочется прессе.
Собственность Джейн Томас была не намного больше среднего и граничила с двух сторон с узкими, мелкими оврагами с толстыми деревьями. Убийца мог пройти по саду на заднем дворе, не рискуя быть замеченным соседями. Карли Викерс была миниатюрной — сто пять фунтов,[31] согласно водительским правам, — и ее легко мог бы унести мужчина среднего роста в хорошей физической форме.
Если он пробирался через сад, из дома его было не видно. Если он знал, что на заднем дворе есть сад, ему не надо было даже нести с собой лопату. Он позаимствовал бы ее прямо на месте.
И все же это была гораздо более бесцеремонная выходка по сравнению с захоронением Лизы Уорвик в парке. Самоуверенная. Театральная. Личные мотивы? Он хотел скрестить шпаги с Джейн Томас? Может, это она была его врагом, а не жертвы.
Его заинтересовало, что жертвами были женщины, пытавшиеся начать жизнь заново, а не те, которые оставались на дне общества.
Любимыми жертвами серийных убийц всегда были проститутки, потому что убийцы считали их презираемыми, никому не нужными, потому — легкой добычей. На другом конце спектра находились убийцы, предпочитавшие добропорядочных женщин, столь редко встречающихся сегодня. Девушки-старшеклассницы, сокурсницы по колледжу, молодые незамужние женщины.
Этот же убийца выбирал женщин, пытавшихся выкарабкаться из сложных обстоятельств. За то, что они хотели ввести в заблуждение других, заставляя думать, что они такие, за кого себя выдают? Дело в этом? Или он выбирал их просто потому, что они уязвимы, и о них можно узнать через центр?
Нелегкая задача.
Стив Морган сидел за столом во внутреннем дворике, наблюдая, как вокруг суетятся полицейские. Винс подошел к нему и сел напротив.
— Вот это каша, а?
Морган взглянул на него с каменным лицом.
— Плохое начало дня: обнаружить зарытого человека во дворе своего друга.
— Но она жива.
— Невероятно. — Он покачал головой, думая о чем-то своем. — Я слышал, как закричала Джейн. Она пошла проверить, почему лают собаки.
— Где теперь эти собаки?
— Ассистентка Джейн приехала и забрала их. А что?
— Нам будет нужно проверить их на образцы волос, если какие-нибудь волоски будут найдены на мисс Викерс. Даже волосок может повернуть расследование совсем в другом направлении. Возможно, у преступника есть собака или кошка. Одна нитка может привести нас к его дешевому свитеру.
— Наука настолько продвинулась? — осведомился Морган.
— О, вы даже не представляете, какие чудеса творятся в лаборатории ФБР в Вашингтоне, и что дает анализ следовых улик, ДНК. Однажды будет создан банк ДНК, куда будет внесен код ДНК каждого преступника в стране.
— Напоминает Оруэлла, вы не находите?
— Большой Брат точно будет следить за каждым человеком из преступного сообщества, — сказал Винс и пожал плечами. — Беспокоиться не о чем — если вы не сделали ничего плохого.
Он откинулся назад и забросил левую ногу на правое колено, делая вид, словно наблюдение за поиском доказательств на месте преступления — обычное для него времяпрепровождение в субботнее утро.
— Хорошо, что вы оказались здесь так рано, — сказал он.
— У нас с Джейн была запланирована встреча. Утром намечалась пресс-конференция.
— Через пять — десять минут эта женщина, наверное, уже будет мертва. Но есть надежда, что она сообщит нам имя своего похитителя.
— Я читал, что тот человек заклеил глаза Лизе, — сказал Морган. — Чтобы она не видела его. С Карли он поступил так же?
— Думаю, он так сделал не поэтому, — произнес Винс, тщательно наблюдая за ним. — Он действует, исходя из своих фантазий. Не видеть зла, не слышать зла, не говорить зла. Многие скажут, что, когда женщина открывает рот, она все портит.
Морган кивнул.
— Как семья, Стив? — спросил детектив, слегка удивив своего собеседника. — Ваша дочь — как она после того, что увидела?
— Вэнди очень стойкая.
— А вы сами? Теперь вы представляете, каково ей было, когда она обнаружила труп в парке.
— Всей душой желаю, чтобы этого с ней никогда не повторилось.
— Да уж.
К столу подошел Мендес, что-то записывая в блокноте.
— Нашли пару хороших следов в арройо.
— В чем? — переспросил Винс. — Эй, я из Чикаго, парень. Не надо тут бросаться словами.
— В арройо. Это под холмом, среди деревьев. Там есть ручей. Земля еще влажная, и отпечатки вышли хорошие.
— Отлично.
— Мистер Морган, — сказал Мендес. — Должен спросить вас, где вы были вчера ночью.
— В постели, как любой нормальный человек. Джейн считает, что она слышала, как тут кто-то орудовал ночью — или что его слышали собаки — где-то после трех.
— А вы приехали…
— Около семи.
— Жуткое дело, а? — сказал Мендес. — Женщина еще и живой оказалась.
— Жуткое, — согласился Морган. Он с трудом поднялся, словно ему было гораздо больше лет, чем на самом деле. Темные круги под глазами говорили о том, что ночь у него была долгой. — Если я вам больше не нужен, я отправлюсь к поисковикам и расскажу, что произошло. Поиски окончены.
Они смотрели, как он сворачивает за угол дома и исчезает.
— Знаешь, — начал Мендес, — он даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь Джейн. Она прибежала сюда и нашла зарытую женщину, начала ее откапывать, а Морган просто стоял и смотрел. По-моему, это странно, а ты что скажешь?
— Да, — согласился Винс. — Но это мог быть просто шок.
— Или он наслаждался шоу.
Винс хлопнул его по спине.
— Вот теперь ты рассуждаешь как, профи, сынок.
Вэнди проснулась рано и надела небесно-голубую водолазку и полукомбинезон. Волосы она заплела в две толстые косы, как любил ее отец.
Она хотела спуститься вниз и помочь отцу приготовить завтрак, который по субботам всегда готовил он, когда был дома. Они рано вставали и готовили завтрак, пока мать Вэнди еще спала. Они делали блинчики с самой невероятной начинкой — из тыквы или сливочного масла с жженым сахаром — и нарезали их фигурными формочками. Она обожала проводить субботы с отцом.
Потом она вспомнила, что отец ушел.
Но он обязательно должен был вернуться утром, ведь сегодня суббота, а у них своя традиция. Пусть он злится на мать — но на дочь ведь он не злится. Он должен вернуться домой, чтобы готовить блинчики.
Она так хотела.
Но отца не было в кухне, когда она спустилась. В доме было тихо, слышалось только урчание холодильника.
Вэнди почувствовала, что ее сердце обливается кровью. Это несправедливо. У них была чудесная семья. Все ее друзья говорили так. Все они завидовали ее родителям. Ее мама была такой утонченной, стильной, замечательной. А отец — таким красивым и таким веселым.
«У нас была такая замечательная семья», — сказала ее мать.
Была — в прошедшем времени.
Какие же они эгоисты, подумала Вэнди. Они кричали друг на друга, оскорбляли друг друга, но никто из них даже не подумал о ней.
Хорошо же. Если они хотят быть эгоистами, пусть будут, только без нее. Пусть знают, что она тоже человек, что у нее есть свое мнение. Пусть увидят, что она ушла, и тогда поймут, какие они эгоисты.
Она вернулась в свою комнату и собрала рюкзак. Затем на цыпочках спустилась вниз и выскользнула из двери, направляясь в парк.
В другой части города мать Коди Роча выталкивала его из дома. Один из соседей собирался везти детей в парк. Не туда, где нашли тело, а где было весело — где были качели, турники и тетербол.
Коди не хотел идти. Ему было не по себе. Но мать сказала, что он никогда не справится со всем этим, если не выйдет из дома и не будет делать то, что делают все, и играть, как все нормальные дети.
В соседский минивэн уже набилось с десяток детей. Он чувствовал себя спокойно с ними и со взрослым. Коди оглянулся и посмотрел на мать, а потом забрался в минивэн. Ему и в голову не пришло, что он может никогда не вернуться домой.
Энн отказалась от поездки в Санта-Барбару за покупками и встречи с друзьями Фрэнни.
— Хватит с меня развлечений на одну неделю, — сказала она, когда они распрощались, выйдя из ресторана. — К тому же мне надо подумать, что делать с Томми.
Фрэнни нахмурился.
— Прошу тебя, не лезь в неприятности. И пообещай мне: если ты сегодня не занята — а под занятостью я имею в виду безудержный секс с Винсом, — что зайдешь и будешь смотреть со мной «Золотых девчонок».
— «Золотых девчонок»? — Энн вскинула брови. — А потом мы поиграем в маджонг?
— Прекрати святотатствовать над моим любимым шоу.
— И в мыслях не было. — Энн чмокнула его в щеку и пообещала позвонить.
Фрэнни направился к парковке. Энн прошлась до площади, думая, что какой-нибудь шопинг позволит ей отвлечься от мыслей о Томми Крейне… при условии, что в голову не проберутся мысли о Винсе. Легко сказать.
Занятая своими размышлениями, она едва не прошла мимо Питера Крейна, не заметив его. Он снимал плакат с фотографией Карли Викерс и надписью «Розыск» с двери офиса.
— Ее нашли? — с надеждой спросила Энн.
Крейн остановился с плакатом в руках.
— Да. Нашли так же, как и Лизу Уорвик.
— О нет…
— Она жива. Это целая история.
Энн смотрела на плакат с Карли Викерс, который Питер Крейн держал в руках, рассказывая ей о том, что слышал. Женщина на нем выглядела смущенной, но счастливой. Как любой человек, Энн читала историю Карли в газетах. Эта молодая женщина приложила много усилий, чтобы преодолеть превратности судьбы. Золотой кулон с символом Томасовского центра в виде женщины, победно вскинувшей руки, говорил о том, сколь многого ей удалось достичь. А теперь ей предстояло бороться, чтобы просто остаться в живых.
В свете истории Карли Энн стало стыдно за ничтожные переживания о собственной жизни.
— Хорошо, что я вас встретила, доктор Крейн, — сказала она. — Думаю, возникло некоторое недоразумение, и я бы хотела все исправить.
Бог знает, что его жена наговорила ему. Самое лучшее, что могла сделать Энн, — прояснить ситуацию.
— Конечно, — произнес Крейн. — Может быть, мы зайдем ко мне в офис?
Он открыл дверь, проводил ее внутрь и запер дверной засов. У Энн екнуло сердце.
— Чтобы не было непрошеных гостей, — объяснил он.
По всей видимости, они были одни. Секретарши не было, нигде не горел свет, кроме огромного аквариума в приемной.
— Вы не работаете по субботам? — спросила она, чувствуя себя некомфортно.
— Только в крайнем случае, — ответил он, нагибаясь, чтобы забрать почту, которую кинули через прорезь в двери. Только сейчас Энн заметила, что он был одет в джинсы, джинсовую рубашку и кеды. — Я пришел, чтобы выполнить кое-какую бумажную работу. Может, присядем?
Он жестом пригласил ее пройти в приемную, где они уселись в уютные кожаные кресла.
— Детективы просили меня задать несколько вопросов детям про то, как они нашли труп, — начала Энн, переходя сразу к делу. — Эти вопросы мне показались совершенно безобидными, но…
— Вам не нужно извиняться, мисс Наварре, — сказал он. — Мне это показалось несколько странным, тем более, что спрашивали вы, но, как вы сказали, вопросы были безобидные.
— Миссис Крейн так не считает, — возразила Энн. — Я столкнулась с ней вчера после вигилии. Она была очень расстроена. Сказала, что Томми теперь из-за меня считает, что вы подозреваемый. Я не представляю, каким образом он мог так решить. Я совершенно точно так не думаю.
— Рад это слышать, — очаровательно улыбаясь, сказал Крейн. — Люди и так достаточно боятся дантистов, чтобы еще думать, что они — серийные убийцы.
Энн немного расслабилась.
— В самом деле, я не обиделся, — продолжил он. — У Джанет гораздо более уязвимое самолюбие. Ей было трудно справиться со всем, что случилось на этой неделе. Я знаю, что с ней нелегко.
— Честно говоря, не буду вас разубеждать, — призналась Энн. — Никто из нас не чувствует себя нормально, столкнувшись с необходимостью справляться с такими вещами. В школе все стараются изо всех сил, чтобы не пасть духом.
— Я знаю, — сказал Крейн, — по-моему, вы проделали отличную работу, учитывая обстоятельства. Я ценю, что вы проявляете такую заботу о моем сыне, мисс Наварре.
— Благодарю вас.
— Что же касается моей жены… Джанет — такой человек, который должен постоянно все контролировать. И, в общем, у нее есть на то причины. Я, конечно, не могу распространяться, но ей пришлось многое пережить в молодости, и во время стресса… Она не всегда умеет держать себя в руках.
Энн не хотела проявлять понимания к Джанет Крейн. Мало ли что ей пришлось пережить в молодости — тем не менее она взрослый человек и должна вести себя не так, как делала это до сих пор. Однако Энн она не интересовала.
— Я беспокоюсь за Томми, — призналась она. — Я боюсь, что каким-то образом предала его доверие.
— Томми о вас очень высокого мнения.
— Я бы чувствовала себя лучше, если бы смогла сама убедиться в этом. Я бы очень хотела поговорить с ним с глазу на глаз. Как вы считаете, мы могли бы это устроить, не расстраивая миссис Крейн?
Он подумал над ее предложением, сознавая очевидную выгоду для Томми и риск навлечь на себя гнев жены.
— Посмотрим, что можно сделать. Могу я вам позвонить?
— Конечно. Я была бы вам очень благодарна.
— Мне жаль, если Джейн причинила вам неприятности.
— Ничего, — сказала Энн, поднимаясь. Ей было очень жаль его и Томми. Джанет Крейн налетела на нее, но Энн могла отправиться домой. А Питеру Крейну и его сыну приходилось жить с этой женщиной под одной крышей. Самое главное — Томми.
Внезапно зажужжал домофон, и Энн чуть не подпрыгнула. Крейн встал и подошел к двери. Когда он открыл ее, на пороге стояли детективы Мендес и Хикс. Мендес бросил взгляд на Энн.
— Доктор Крейн, — сказал он. — Нам надо обсудить с вами кое-что. Не могли бы вы проехать с нами в участок?
Дэннис вошел в парк, но не через главный вход, а сзади, через сервисную дорогу. С другой стороны сервисной дороги был офис шерифа. Где работали хорошие люди. Так говорила его учительница в третьем классе, когда все они ходили сюда на прогулку, держась за руки.
Миссис Бэркоу не знала, что отец Дэнниса бил его мать и его самого. Дэннис всегда считал своего отца хорошим человеком и думал, что это с ним самим что-то не так, поэтому отец и сердится. Просто это он был плохим, глупым, умственно отсталым, а его мать была пьяной глупой дрянью и заслуживала всего, что с ней происходило.
Может, это все так, но теперь он так о своем отце не думал.
Его рюкзак был очень тяжелым из-за того, что он взял с собой продукты — банки с супом, тунцом и фасолью. Это было нужно ему для жизни в одиночку. Он с трудом шел, расшвыривая ногами листья и не думая ни о чем, кроме как о цели своего путешествия.
Желтая лента начала опадать, словно больше до этого места никому не было никакого дела. Это хорошо. Значит, никто не придет сюда и не будет докучать ему. Дэннис бросил свой рюкзак на землю и сел на камень, на котором когда-то лежала голова мертвой женщины.
Настало время обеда, и он хотел поесть именно здесь: на могиле.
Вэнди в чащу не пошла. Она осталась в той части парка, где трава была подстрижена, не росли колючие кустарники, и под ногами не было ни веток, ни могил. Она села на скамейку, скрестив ноги, и стала что-то выводить в своей записной книжке.
Вокруг царила тишина, такая, какая бывает, когда поют птицы и слышен звук воды, бегущей из фонтана по ту сторону тропинки. Не такая тишина, как дома.
Она думала, уедет ли ее отец совсем или только уйдет из их дома. Он часто ездил в Сакраменто, но, может, он только говорил так, когда отправлялся к своей любовнице. А вдруг у той женщины есть дети, а если есть, то вдруг Вэнди с ними уже знакома? Что, если это кто-то из ее школы? Что, если это те, кто ей не нравится? Что, если Дэннис Фарман станет ее сводным братом?
Взрослые никогда не думали о таких вещах, потому что для них они не имели значения.
Она, конечно, останется с матерью. Они будут по-прежнему жить в их доме. Может, ее матери придется найти работу. Она ведь работала до того, как родилась Вэнди. В их большой комнате висела фотография, где они с ее отцом получают дипломы после окончания колледжа. Значит, она сможет найти хорошую работу.
А еще, думала Вэнди, глядя в чащу, она может написать книгу о том, как они с Томми нашли мертвое тело, и по ней снимут фильм, и она станет богатой. И тогда ее отец пожалеет.
Коди прыгал по рукоходу, притворяясь, что он обезьяна. У обезьян это здорово получалось. Это были его самые любимые животные в зоопарке Санта-Барбары, особенно белоголовые гиббоны с такими длинными-длинными руками, с помощью которых они перепрыгивали с ветки на ветку. Теперь он представлял, что он белоголовый гиббон, и даже стал издавать обезьяньи звуки, перемещаясь с одной перекладины на другую.
Больше всего на свете он хотел — кроме того, чтобы стать астронавтом, — побывать в зоопарке Сан-Диего. Его мать сказала, что, может, следующим летом у них будет настоящий семейный отпуск, и они поедут туда. В зоопарке Сан-Диего есть все обезьяны, он был в этом уверен.
Коди был рад, что пришел в парк. Он больше не нервничал. Спрыгнув с рукохода, он побежал к тетерболу и стал играть с соседским ребенком, который был моложе его.
Да… Он был рад, что пришел в парк.
В чаще Дэннис достал из рюкзака банку фасоли и свой складной ножик. Он не знал, как использовать его в качестве открывашки.
Он был совсем не похож на те открывашки для консервов, которые он видел раньше. Мальчик все пытался открыть банку, но нож постоянно соскальзывал. И каждый раз, когда так происходило, Дэннис чувствовал, как усиливается голод. А потом он почувствовал что-то еще.
Он начал чувствовать!
Сделав неловкое движение, он порезался, стараясь открыть банку. Ярко-красная кровь показалась в ранке. Он смотрел на нее с минуту, а потом слизал ее.
Он раскрыл большое лезвие своего складного ножа и с силой воткнул в крышку банки. Он воткнул его еще раз, и из дырочек стала сочиться жидкость, в которой была фасоль.
Он воткнул его еще раз — и почувствовал, как что-то растет в его груди. Вся боль, весь гнев стали выходить наружу, когда он втыкал нож.
И он втыкал его снова, и снова, и снова…
— Боже, какой стыд, — простонал Питер Крейн, глядя на отчет об аресте, вместе с фотографией, который Мендес положил на стол перед ним. Он вздохнул и отвернулся.
— То, чем вы занимаетесь в свободное время, это ваше дело, доктор Крейн. Не надо мне ничего объяснять, — сказал Мендес. — Я ничего не скажу вашей жене. Не хватало мне только расследовать еще одно убийство. Вы кажетесь хорошим парнем. Проблема в том, что в ту же ночь в тот же рейд была задержана Джули Паулсон.
— Кто такая Джули Паулсон?
— Проститутка. Вскоре после ареста в Окснарде она объявилась в Томасовском центре. А потом ее обнаружили убитой.
— Я ничего не знаю об этом! — воскликнул Крейн.
Мендес состроил страдальческую гримасу.
— Знаете, доктор. Вообще-то вы упоминали об этом убийстве в первый же день, когда мы разговаривали.
На мгновение Крейн замялся.
— Так это девушка, которая была убита в прошлом году? Которую нашли за городом? Я читал об этом в газете!
— Вот тут-то и проблема. Я не верю в совпадения, во всяком случае, не тогда, когда они наслаиваются одно на другое. Джули Паулсон была проституткой в Окснарде. Вас арестовали за то, что вы воспользовались услугами проститутки. Джули Паулсон приезжает в Оук-Нолл. Вы живете в Оук-Нолле. Она начинает программу в Томасовском центре. Вы работаете с женщинами из Томасовского центра. Ее убивают. Пропадает Карли Викерс. Вы были знакомы с Лизой Уорвик… Вы понимаете, к чему все это может привести, доктор Крейн?
Тот потер лицо руками.
— О Боже.
Мендес дал ему минутку помучиться, медленно барабаня авторучкой по крышке стола.
— Я не был знаком с Джули Паулсон, — сказал он наконец. — Девушку, с которой меня арестовали в Окснарде, звали Кэндэнс, я иногда посещал ее.
— Вы хотите сказать, что были постоянным клиентом?
Крейн закрыл глаза, словно у него болела голова.
— Здесь нечем гордиться. Я люблю свою жену. Просто… С Джанет иногда… сложно.
— Меня это не волнует. Совершенно.
— Я понимаю, вы видели ее только с худшей стороны, — сказал Крейн. — Эта неделя была кошмарной. На самом деле она неплохой человек. Я не изменяю ей в прямом смысле слова…
— Это неважно. Вообще.
Если Питеру Крейну было нужно отпущение грехов, ему лучше было поговорить со священником. Мендес не имел совершенно никакого желания дискутировать по поводу точного определения измены. Мужик спал с другими бабами помимо своей жены — для него этим все сказано.
Крейн вздохнул.
— После того, как меня арестовали, я туда больше не ездил.
— А Джули Паулсон перебралась сюда, — напомнил Мендес. — Вы сами себя топите, доктор Крейн.
— Я рассказываю, как есть! — в отчаянии воскликнул он. — Если эта девушка переехала сюда — я тут ни при чем. У нас свободная страна. Может, у нее здесь был друг, но это не я.
— А вы перестали ездить в Окснард.
— Да.
— Завязали с проститутками? С сексом?
— Я… Господи, — бормотал он, глядя в пол. — У меня… я встречаюсь… с женщиной из Вентуры.
Мендес положил на стол бумагу и ручку.
— Мне нужно ее имя и телефон.
Крейн выглядел так, словно его тошнило. Мистер Глубокоуважаемый Образцовый Гражданин — ходок.
Когда он все написал, Мендес забрал листок.
— Я сейчас вернусь. Хотите кофе или еще чего-нибудь?
— Нет, спасибо, — сказал Крейн, глядя на стол.
Мендес вышел в коридор и отдал листок Хиксу. Винс с Диксоном смотрели в монитор. Крейн сидел, обхватив голову руками.
— Отличная работа, сынок, — сказал Винс. — Ты заставил его повертеться.
— Да, он вспотел, как лошадь, — согласился Мендес. — Ты представляешь, что с ним сделает его жена, если узнает, где шляется этот ее столп?
Хикс засмеялся.
— Ну да, его «столп» где только не побывал.
— Хотя его вряд ли можно винить, — сказал Мендес. — Эта его женушка… С ней спать — все равно что с мышеловкой.
— Дожми его насчет вчерашнего вечера, — произнес Винс. — Спроси, как вчера прошла его игра.
Мендес налил себе кофе и вернулся в комнату для допросов.
— Как прошла ваша карточная игра?
— Что?
— Ваша жена сказала, что вас вчера не было, потому что вы отправились играть в карты.
— А…
— Где вы были? В Вентуре?
— Нет. Мы с Джанет повздорили.
— По какому поводу?
— Она разозлилась из-за того, что учительница Томми задала ему кое-какие вопросы про нашу семью. Уверен, вам не нужно рассказывать — моя жена страшна в гневе, — сказал он. — Это была долгая неделя. Мне хватило. Я просто больше не захотел слушать и ушел.
— Куда?
— Поужинал в пабе «О’Брайен», посмотрел игру Высшей лиги. Около девяти в бар пришел Стив…
— Стив Морган?
— Ну да. Мы сидели и горевали за пивом до закрытия.
— А у него что за проблема?
— Тоже с женой поцапался. Что же еще? Она выгнала его.
— За что она его выгнала?
— Обвинила, что у него роман, у нее это больная тема.
— А у него роман? — спросил Мендес. — Нет дыма без огня.
Крейн поначалу молчал, прокручивая слова в голове и стараясь тщательно их подобрать.
— Стив — сложный человек.
— Мне все равно, — сказал Мендес. — Я хочу знать: у него был роман с Лизой Уорвик?
Питер Крейн положил локти на стол и склонил голову, словно признавая себя побежденным.
— Не надо компостировать мне мозги, доктор Крейн, — резко проговорил Мендес. — Убита женщина. У него был с ней роман?
— Да.
Дэннис пробирался по чаще пригнувшись, словно коммандос, иногда полз на животе. Он намазался грязью для камуфляжа и повязал тряпку на голову, как Рэмбо.
В парке слышались голоса. Разговоры, детский смех. Нормальные люди. Он ненавидел их.
Он наблюдал за ними с опушки леса, где прятался за деревом. Маленькие дети, дети постарше, пара взрослых. Он подобрался поближе.
Они развлекались. Они радовались. Там был Коди, который считался его другом; он играл в бейсбол с четвероклашкой.
— Эй, Коди! — позвал он.
Коди оглянулся и, увидев его, нахмурился.
— Пошли, — сказал Дэннис. — У меня есть кое-что крутое, хочу тебе показать.
Коди подошел поближе, подозрительно глядя на него сквозь свои дурацкие кривые очки, склеенные скотчем.
— Мне нельзя играть с тобой, Дэннис. Так мама сказала.
Дэннис закатил глаза.
— Ой, да брось. Я кое-что нашел. Это очень круто.
Коди взглянул на тех, кто привез его в парк. Паренек, с которым он играл, побежал качаться на качелях.
— Давай. Не будь занудой, — произнес Дэннис, делая шаг назад, в чащу.
— Мне нельзя играть в чаще.
— Вот маменькин сынок.
— А вот и нет.
— А вот и да.
Коди хотел отправиться с Дэннисом, но сомневался.
— Я думал, мы друзья, — сказал Дэннис.
— Ты злой.
— А ты тупой. — Дэннис пожал плечами. — Дело твое. Пропустишь самое интересное, вот и все.
Он повернулся и пошел в чащу. Коди посмотрел на детскую площадку, затем на Дэнниса, потом на площадку. Дэннис сделал еще несколько шагов, не оборачиваясь. За спиной послышались шаги, ворошившие опавшие листья.
Дэннис глянул на Коди и побежал. Коди засеменил за ним. Они спустились с возвышенности, и детская площадка скрылась из виду.
Дэннис остановился и захохотал. Коди продолжал бежать, не успев затормозить. Он тоже смеялся. Затем Дэннис обернулся и, продолжая хохотать, с размаху молниеносно всадил нож в живот Коди Роча так глубоко, как мог.
Вэнди сидела в парке на скамейке, обращенной в чащу. В своей записной книжке она сделала набросок с места преступления — холм, с которого они спрыгнули, камни и деревья, а еще могила в самом низу. Она боялась рисовать голову мертвой женщины, будто рисунок мог каким-то чудом оживить ее, и она бы заговорила.
Это, конечно же, было глупо. Если бы здесь был Томми, он бы сказал ей, какая это глупая идея. Хотя фильму такая сцена добавила бы ужаса: если бы голова мертвой женщины преследовала их и витала повсюду, как привидение, и говорила с ними о том, что случилось. И никто другой, кроме Вэнди и Томми, не мог бы увидеть ее. Только если она сама не хотела, чтобы ее увидели, например, Дэннис или убийца.
А может, в фильме убийцей был бы Дэннис. Вот был бы ужас. Нет ничего страшнее в фильмах, чем злой ребенок. Ей подумалось, что Дэннису даже не пришлось бы притворяться.
Она жалела, что не позвонила Томми и не выманила его в парк. Теперь при свете дня чаща уже не казалась такой зловещей, и ей даже захотелось вернуться и повторить их судьбоносное путешествие из школы в тот день. Но было бы лучше, если бы Томми оказался здесь и помог ей восстановить все события.
Вэнди просто бесило, что мама Томми была такой строгой. Он постоянно ходил то на занятия, то на концерты. Ему не позволяли быть нормальным ребенком и просто играть. Он должен быть там в такое-то время, а тут — до темноты, ему нельзя то, ему нельзя это.
А он совсем не походил на Харлана Фридмана, который притворялся слабым аллергиком, чтобы не ходить на физкультуру или в походы. Томми любил и то, и другое. Ему просто не нравилось попадать в переделки.
Вэнди не была настроена осторожничать. Ее родители уже и так взбесятся из-за того, что она ушла из дома без предупреждения. Она могла делать что угодно до того, как ее найдут. А даже когда найдут — что они ей скажут? Как мог ее отец говорить с ней о том, что нельзя нарушать правила, когда сам нарушал самое главное правило на свете?
Повинуясь порыву, Вэнди спрыгнула со скамейки, сунула записную книжку подмышку и зашагала. Скоро она уже сошла с дороги и оказалась в чаще, через которую они бежали во вторник, когда за ними гнались Дэннис и Коди.
Она вспомнила, как назвала Дэнниса Фармана дураком, и ей стало интересно, разрешат ли такую фразу вставить в фильм. Наверное, да. Люди ведь ругаются в фильмах, конечно, не в тех, которые ей разрешали смотреть, но все равно… Она вспомнила, как на этом месте посмотрела через плечо, а Томми крикнул: «Прыгай!» И они прыгнули с насыпи, заскользили, поехали и свалились. Вэнди на сей раз пошла длинным путем и осмотрела насыпь. Они словно упали в глубокую миску, подумалось ей, и она открыла свою записную книжку и, высунув язык, стала записывать мысль, стараясь и писать, и идти одновременно.
Томми укатился дальше всех, остановившись прямо…
Крик пронзил воздух настолько неожиданно, что Вэнди даже не поняла, что он вырвался из нее. Там, в могиле, наполовину прикрытый опавшими листьями и ветками, сидел, плача, Коди Роч, а кровь заливала его руки, живот и лицо.
Он посмотрел прямо на Вэнди и всхлипнул:
— Дэннис убил меня!
Из-за дерева появился Дэннис. Он схватил Вэнди за одну косу и сбил с ног, не давая ей убежать. Ее записная книжка улетела в сторону. Девочка приземлилась и едва успела отскочить в сторону, когда Дэннис занес нож, собираясь всадить его ей в спину.
Стараясь быстрее подняться, она оглянулась на Дэнниса, побежала и натолкнулась на Коди, и оба упали. Вэнди вся перепачкалась в крови, когда скатилась с него, и снова побежала, преследуемая Дэннисом Фарманом по пятам.
Дэннис был больше и сильнее, но Вэнди проворнее двигалась. Всякий раз, когда он тянулся к ней, ей удавалось изогнуться и избежать его захвата — пока мысок ее кроссовка не зацепился за корень дерева.
Она упала, больно ударившись, и весь дух вышел из нее, когда она с грохотом обрушилась на землю.
— Ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Ненавижу тебя! — кричал Дэннис снова и снова.
Он упал на нее, нож вылетел из его окровавленных рук, когда он хотел пырнуть ее. Но Дэннис, казалось, не заметил, что ножа нет, и продолжал колотить ее снова и снова, словно всаживая в нее воображаемый нож, и его кулак так сильно бил Вэнди в грудь, что было ощущение, что у нее из глаз летят искры.
На глаза Вэнди словно опустилась черная пелена. Она не могла дышать. Дэннис сидел сверху. Ей предстояло умереть.
Томми провел весь день, будто ходя по лезвию ножа. Он в этом деле поднаторел, потому что это было не в первый раз. Он всегда знал, как угадывать настроение своей матери — и вообще кого угодно. Он не понимал, почему другие этого не могут.
Отец уехал из дома рано, чтобы помогать искать пропавшую женщину. Томми просился с ним, но отец объяснил, что детей туда не пускают.
Это показалось Томми странным, потому что дети могут искать не хуже, чем взрослые, а иногда даже лучше. Они ведь ближе к земле и уделяют больше внимания тому, что происходит вокруг. А кроме того, он уже видел мертвое тело, так что не испугался бы, увидев его еще раз.
Но все это было неважно, потому что отец снова оставил его наедине с матерью, которая, едва встав с постели, принялась хлопать дверями и ящиками, бормоча что-то себе под нос. Хуже не бывает, когда она разговаривает сама с собой, такая злая, с жестким и холодным взглядом.
Она начала «убираться», как она это называла. Разбрасывать вещи направо и налево, выкидывать из комода и бросать на пол — журналы, газеты, почту. Она пошла на кухню и стала разбрасывать еду, выкидывать продукты из холодильника в раковину.
Потом, когда она успокоится, она снова пройдется по дому, идя по следу разрушения и убирая все, что раскидала. К тому времени, как вернется его отец, все будет убрано, словно ничего и не происходило.
Томми оставался в своей комнате большую часть этого действа, но он знал, что в конце концов она нагрянет и сюда, и если здесь не будет идеального порядка, у него будут большие неприятности. Мать скинет покрывало с кровати, повыбрасывает игрушки в мусор, порвет его работы, которые он принес из школы, чтобы сохранить, потому что на них стояли оценки мисс Наварре, или она написала, как хорошо он справился.
В последнем он был особенно уверен — ведь его мать все еще злилась на мисс Наварре. Даже больше, чем на детектива Мендеса и человека из ФБР, которые приходили к ним домой.
Томми приложил все усилия, чтобы спрятать самое ценное, положив бумаги под матрас и под подушку.
Он хотел просто взять и уйти, но не мог. Вместо этого он выскользнул из своей комнаты и пошел следом за матерью, держась на две комнаты позади нее и проверяя, чтобы в своем запале она не выбросила чего-нибудь ценного. Томми иногда находил часы и украшения, деньги, чеки и всякое такое, что мать не выкинула бы, не будь она в плохом настроении.
Сегодняшний день не являлся исключением. Томми разобрал все вещи и разложил их по своим местам. Книги, журналы и подставки под напитки из большой комнаты. Статуэтки и фотографии в гостиной. В комнате родителей — где ему надо было приложить больше усилий, чтобы не попасться, — он сберег отцовское кольцо из колледжа и спутанную цепочку, которую мать выбросила в корзину.
Когда Джанет закончила, она была в кабинете, стояла на коленях и рыдала среди груды газет, писем, вырезок из газетных статей. И как всегда, когда она начинала плакать, Томми зашел и сел рядом, взяв ее за руку. Он сказал, что очень сочувствует ей, жалеет ее и надеется, что ей скоро станет лучше.
Ему приходилось выполнять это совсем не детское занятие, такова уж была его жизнь.
Хотел бы он отправиться в парк, как все остальные делают в субботу.
— Стив не стал бы убивать Лизу, — сказал Крейн. — Он любил ее.
— Так любил, что навещал только глубокой ночью? — спросил Мендес. — Ни с кем не делился и никому не рассказывал?
— Он женатый человек.
— Об этом надо было думать до того, как он расстегнул штаны, — заметил Мендес.
Крейн встал и стал прохаживаться туда-сюда, положив руки на пояс.
— Мне не очень комфортно говорить об этом.
— Вы сказали, Стив сложный человек. Почему? — спросил Мендес. — Он же ваш друг. Расскажите о нем.
— Я имел в виду, что он одержим. Своей работой в центре. У Стива было трудное детство — мать-одиночка, денег не хватало, трудные времена. Ему пришлось через многое пройти, чтобы получить то, что у него есть, в том числе и жениться на Саре. Она из хорошей семьи, образованна, красива.
— Она для него просто трофей?
— Нет! Я не знаю. — Он покачал головой и закрыл глаза. — Я должен держать язык за зубами. Почему бы вам не поговорить со Стивом? Я уверен, он расскажет вам все, что вы хотите знать. Ему нечего скрывать.
— Кроме связи на стороне, — сказал Мендес. — Когда вы ушли из бара?
— В половине второго.
— Куда вы отправились?
— Домой. Стив собирался остановиться в «Холидей-инн».
— Ладно, — сказал Мендес, вставая со стула.
Крейн с легким подозрением посмотрел на него.
— Я свободен?
Мендес развел руками.
— Конечно.
Питер Крейн с облегчением вздохнул и направился к двери. Остановился, взявшись за ручку.
— Как Карли Викерс? — спросил он. — Есть новости?
— Ей уже лучше, — солгал Мендес. — Она крепкий орешек. Врачи уверены, что скоро она придет в себя.
— В самом деле?
— Думаю, вопросов больше нет?
— Больше нет.
Дверь открылась с другой стороны, и в комнату вошел Хикс с хмурым выражением лица.
— Надо идти. Резня в «Оуквудс». Есть жертвы.
Когда Мендес и Хикс подъехали, «скорая» была уже на месте, и врачи загружали каталку в карету.
— Кто жертва? — осведомился Мендес, огибая машину прежде, чем врачи успели закрыть двери сзади.
— Ребенок. Истекает кровью! Нам надо ехать! — Потом техник крикнул водителю: — Поехали! Поехали!
Захлопнулись двери, машина развернулась, взвыли сирены, и зеваки разбежались, словно стадо овец.
— Какого черта происходит? — возопил Мендес, показывая свой значок.
— Поступил звонок о резне с участием нескольких жертв. Оба дети. Обоих везут в «Мерси дженерал».
— Кто-нибудь знает, что произошло? — спросил Хикс.
— Несколько человек заявили, что слышали, как кричала девочка. Они прибежали сюда, — сказал он, указывая на чащу, на то самое место, где обнаружили Лизу Уорвик. — Они увидели, как преступник нападает на маленькую девочку. Все кругом было залито кровью.
— Матерь Божья, — проговорил Мендес. — А кто преступник?
— Ты не поверишь, — сказал полицейский, ведя его к джипу.
На заднем сиденье в наручниках, соединенных железной стяжкой, сидел Дэннис Фарман, перепачканный кровью, и стеклянными глазами смотрел перед собой.
Они поехали прямиком в больницу. Хикс позвонил Диксону. Мендес смотрел, как проворно бригада медиков суетится вокруг мальчика. Главным был тот же врач, который спасал Карли Викерс; он выкрикивал приказы, которые персонал выполнял молниеносно. Повсюду была кровь. Слишком много крови для такого маленького пациента, слишком много, чтобы остаться в живых, подумал Мендес.
Господи. Он, конечно, знал, что Дэннис Фарман неспокойный ребенок, но, черт возьми, разве кто-нибудь мог предвидеть такое? Дети дерутся на площадке, но они не тыкают друг в друга ножами и не превращаются в чудовищ.
Что могло сподвигнуть ребенка на насилие?
В истории семьи Фарманов должно быть нечто большее, чем прикладывающаяся к бутылке мать и отец с замашками тирана. Дэннис не мог зайти так далеко только потому, что его наказали за прогул.
Внезапно врач крикнул: «Поехали!», и полдюжины людей в белых халатах приступили к активным действиям, рванув каталку из смотровой и покатив ее по коридору. Мендесу даже пришлось отскочить в сторону.
Доктор стянул свой окровавленный халат и перчатки и с отвращением бросил их на пол.
— Каковы его шансы? — спросил Мендес, показывая свой значок.
— Потерял много крови, и кровотечение до сих пор не остановилось. Думаю, лезвие повредило селезенку.
— Он выкарабкается?
— Сейчас его везут в хирургию. Без селезенки жить можно. Но без крови нет. Все будет известно через час. Вы знаете, кто это с ним сделал?
— Другой ребенок, — ответил Мендес. — А где вторая жертва?
— В третьем кабинете. Другой ребенок? Куда катится этот мир?
— В тартарары. Известно что-нибудь о Карли Викерс?
— Она в интенсивной терапии. Стабильна.
— В сознании?
— В коме. Хотя должна быть мертва.
Большие стеклянные двери со свистом раскрылись, и в больницу ворвались Рене Роч с мужем. Миссис Роч истерично рыдала.
— Это, наверное, родители, — сказал врач. — Пойду поговорю с ними.
Мендес вышел и зашагал по коридору.
— Фрэнк сегодня не пришел, — сообщил Хикс, присоединяясь к нему. — Диксон послал всех на его розыск. Как паренек?
— Через час будет известно. Везут в хирургию. Другая пострадавшая здесь.
Вэнди Морган сидела на столе; у нее был такой вид, словно она только что сбежала из фильма ужасов, — окровавлены лицо, одежда, руки. Мендес, в который раз задень, продемонстрировал свой значок медсестре, стоявшей рядом с девочкой и державшей ее за руку.
— Вэнди, — произнес он с искренней тревогой. — Как ты, маленькая? Что-нибудь болит?
Крупные слезы появились из ее васильковых глаз.
— Дэннис убил Коди!
— Нет, деточка. Коди сильно ранен, но он не умер.
— У Дэнниса был нож! — воскликнула она. — Он попытался пырнуть им и меня, но, по-моему, уронил его, потому что начал постоянно бить меня кулаком по груди, и я не могла дышать. А потом увидела звездочки перед глазами и подумала, что я умру, а потом кто-то схватил Дэнниса и оттащил в сторону. Я хочу, чтобы приехала мама!
— Она уже едет, милая, — сказала медсестра.
— И папа тоже.
— Не знаю, нашли ли его, Вэнди, — уточнила медсестра, — но твоя мама приедет с минуты на минуту.
— Держись, Вэнди, — сказал Мендес, пожимая плечо девочки. — Проведаю тебя позже.
— Мир стремительно скатывается в бездну, — резюмировал Хикс, когда они вышли в коридор.
— Пока мы не оказались там, пошли наверх, — сказал Мендес. — Может быть, случится чудо, и Карли Викерс сможет назвать нам имя своего неудавшегося убийцы. Я хочу, чтобы этот отморозок попал в ад.
На лифте они поднялись на четвертый этаж и прошли через стеклянные двери в отделение интенсивной терапии. Единственными звуками, которые раздавались на всем этаже, были пиликанья мониторов и вздохи аппаратов искусственного дыхания. Когда они подошли к посту, Мендес почувствовал необходимость говорить приглушенным шепотом, словно он был в церкви или в библиотеке.
Оба показали свои значки.
— Мы пришли проведать Карли Викерс. Можно поговорить с ее врачом? — спросил Мендес.
— Он сейчас у другого пациента.
— Мы подождем.
— Ее палата здесь. Можете подождать вместе с ее другом.
— С ее другом? — спросил Мендес и тут же подумал о Джейн Томас.
Но когда они прошли в направлении, указанном медсестрой, то увидели, что через стеклянную перегородку на Карли Викерс смотрит Стив Морган.
— Представители органов власти не имеют права беседовать с несовершеннолетним без его родителей или законного представителя, — сказал Диксон. — Все с ног сбились, разыскивая Фрэнка. Миссис Фарман тоже пропала.
Они стояли в комнате отдыха, наблюдая за Дэннисом Фарманом по монитору. С тех пор, как его привели в комнату, мальчик не сдвинулся с места.
Энн смотрела на черно-белое изображение Дэнниса на экране, думая, что с этого ракурса камеры он казался очень маленьким. Он сидел и что-то выводил на крышке стола пальцем, выглядя при этом зловеще спокойным.
Винс приехал к ней и успел перехватить, когда она только выходила из дома, чтобы отправиться в супермаркет. Она собиралась сделать что-нибудь обыденное, естественное, и тут агент ФБР просит ее поехать в офис шерифа и поговорить с учеником, который якобы пырнул ножом двоих детей в парке.
Она уже начала думать, что ее жизнь никогда не вернется в нормальное русло.
— Я звонил в службу охраны детства, но Винс сказал, что с вами он наверняка разговорится охотнее, чем с кем-нибудь другим, — произнес Диксон. — Вы точно знаете его лучше, чем кто-либо из нас.
Детектив Хикс сообщил ей, кого ранил Дэннис, — Коди и Вэнди. Коди отвезли в хирургию. Энн могла только предполагать, как он испугался. У Вэнди нет травм, опасных для жизни. Ей повезло больше. Но она уже однажды подверглась нападению со стороны Дэнниса, когда тот пытался запихнуть ей в рот отрезанный палец. Теперь вот это.
— У меня недостаточно квалификации, — сказала она. — Я могу уладить конфликт на детской площадке. Но тут…
— У тебя больше квалификации, чем у всех нас, Энн, — возразил Винс. — Сейчас этому парню нужен тот, кто сможет до него достучаться. По крайней мере, до того, как сюда приедут его родители. Он никому не сказал ни слова.
Энн пристально смотрела на Дэнниса в монитор. Ему было одиннадцать лет, и он пытался убить двоих детей.
— А что, если я скажу что-нибудь не то? Что, если я только все испорчу?
— Он пырнул ножом десятилетнего мальчика, — напомнил Винс. — Как еще ты можешь навредить?
Энн мысленно вернулась в четверг — Боже, когда же это было? Два дня назад? — и вспомнила срыв Дэнниса и то, что она сказала ему тогда наедине. Она сказала, что всегда придет ему на помощь. Она знала, что за него некому заступиться.
— Хорошо.
Она вышла в коридор вместе с Винсом, сделала глубокий вдох и выдохнула, когда он открыл для нее дверь в комнату для допросов.
— Я здесь, если понадоблюсь, — шепнул он.
Энн кивнула и вошла в комнату.
Дэннис на нее даже не взглянул. Он уставился на пустой стол, рисуя что-то пальцем на крышке. Энн изучала его, размышляя, подозревала ли она раньше, что у него такие рыжие волосы, или что его уши посажены так низко. Кто-то переодел его из запачканной кровью одежды в футболку офицера офиса шерифа, и она была ему велика.
— Дэннис, — тихо промолвила Энн, осторожно опускаясь на ближайший к нему стул, словно опасаясь спугнуть дикого пони. — Я понимаю, сегодня произошло нечто ужасное. Я точно не знаю почему. — Ее голос был мягким, тихим; таким голосом рассказывают истории на ночь или делятся невинным декретом с подругой. — Не стану притворяться, будто понимаю, через что тебе пришлось пройти. Подозреваю, что ты видел и чувствовал такое, что даже представить страшно.
Тогда мальчик поднял голову. На левой щеке в пол-лица расползся синяк, под глазом чернел фонарь. Под его распухшей нижней губой запеклась кровь.
— Когда можно идти домой?
Вопрос обескуражил ее. Он не шутил. И не издевался. Час назад он всадил в своего друга нож так сильно, что тот мог умереть, а Дэннис же просто хотел пойти домой.
— Дэннис, ты не пойдешь домой, — ответила она. — Ты очень сильно ранил человека.
— Но это всего лишь Коди, — произнес он так, словно Коди Роч был ничуть не более важен для него, чем игрушка, которую он сломал.
Энн не знала, что сказать. Она не знала, присуще ли ему такое жестокосердие, или это «побочный эффект» какой-то травмы. Неужели он действительно нисколько не переживал за того мальчика, который — единственный — пытался стать его другом?
— Мне жаль, Дэннис, — сказала она. — Я хотела бы помочь тебе раньше. Хотела бы я знать, как помочь тебе сейчас, но я не знаю. Все, что я могу сделать, — посидеть здесь с тобой до тех пор, пока не придет тот, кто знает больше, чем я.
— Что со мной будет? — спросил он.
Каким бы ужасным ни было то, что он сделал, у Энн все равно сжималось сердце при взгляде на него. Может быть, все дело было в освещении или в размерах комнаты, но теперь он казался ей меньше, чем в классе. У нее возникло странное чувство, когда она смотрела на него, что с каждой минутой он уменьшается прямо у нее на глазах, а свет внутри него все гаснет и гаснет, и пройдет еще немного времени — и он исчезнет совсем.
— Шериф ищет твою маму, чтобы она пришла и побыла с тобой, — сказала Энн. — Ты не знаешь, где она?
Он поднял голову и посмотрел на нее впервые с тех пор, как она вошла.
— Она умерла, — ответил он и посмотрел на стеклянную вставку в двери.
Энн обернулась и увидела в окне лицо Фрэнка Фармана.
— Он убил ее.
— Я думал, сюда пускают только персонал и родственников, — сказал Мендес.
Морган повернулся и посмотрел на него.
— Детектив, Джейн была нужна передышка. Вернее, это я заставил ее сделать передышку. Она отдыхает в семейной комнате. Она взяла с меня обещание, что я буду стоять здесь и тут же сообщу ей, если что-нибудь изменится.
— Родственники мисс Викерс еще не прибыли? — спросил Хикс.
— Нет. — Стив повернулся и снова посмотрел на девушку, лежащую в кровати. — Было бы неправильно бросать ее одну. Бессмыслица, правда? Я хочу сказать, она даже не подозревает, что мы здесь стоим. Она не подозревает ни о чем, насколько я понимаю.
— Может быть, она мысленно проигрывает события, — предположил Мендес. — О том, что с ней произошло, кто это с ней сделал. И если она сумеет выбраться из своего тумана, она нам все расскажет.
— Каковы шансы на то, что она что-нибудь вспомнит? — спросил Морган. — Врач сказал, будет Чудо, если она вообще выживет. Я бы не стал рассчитывать, что она что-нибудь нам расскажет.
— Особенность моей работы в том, мистер Морган, — сказал Мендес, — что даже мертвые рассказывают свои истории, так или иначе. Просто это занимает больше времени.
— Вам всегда удается поймать преступника? Что ж, будем надеяться.
— Мы вас сменим, мистер Морган, — произнес Хикс. — Вы нужны в реанимации.
Они спустились со Стивом Морганом в реанимацию и стали невольными свидетелями семейной драмы. Сара Морган приехала, чтобы утешить дочь. Родители всячески старались сгладить острые углы, но напряжение между ними дало о себе знать, когда они позволили Вэнди занять центральное место и рассказать свою историю.
Мендес ответил на все вопросы, какие смог, о том, что случилось с Дэннисом Фарманом, хотя признался, что никогда не сталкивался с таким жестоким и юным преступником. Он не имел понятия, есть ли в судебной системе прецеденты, исходя из которых можно было бы предпринимать действия в отношении этого ребенка. Единственное, что он знал наверняка, что Дэннис Фарман не вернется домой ни сегодня, ни в ближайшее время.
Врач проинформировал их, что Вэнди может идти домой. У нее был сильный удар грудины и ребер, но, учитывая, что произошло с Коди Рочем, ей очень повезло.
— А Коди поправится? — спросила Вэнди.
— Он проведет в больнице несколько дней, но с ним все будет в порядке, — ответил врач ко всеобщему облегчению. — Хирургам удалось восстановить поврежденную селезенку и остановить внутреннее кровотечение. Мальчишка — просто везунчик.
— У этого парня странные представления о везении, — заметил Хикс, пока они без дела слонялись в коридоре, ожидая ухода Морганов. — Вот Дэннису Фарману не помешало бы немного удачи.
Они проследовали за Морганами на стоянку, где Стив поднял Вэнди с кресла-каталки и усадил в минивэн ее матери.
— Папа, ты поедешь домой? — полным надежды голосом спросила девочка, распахивая свои васильковые глаза так широко, как только могла.
— Я скоро приеду, детка. Не волнуйся.
Но как только Сараи Вэнди Морган уехали, а Стив направился к своей машине, Мендес встал у него на пути.
— У нас к вам есть еще пара вопросов, мистер Морган.
Тот на несколько секунд замешкался, а потом проговорил:
— У меня был долгий день, детективы. Я поеду домой.
Мендес пошел с ним рядом.
— Когда я спрашивал вас сегодня, где вы были в три часа ночи, вы забыли упомянуть, что кровать, в которой вы предположительно спали, находилась в гостинице.
— Вы не спросили.
— Водить нас за нос — не очень хорошая идея, мистер Морган, — сказал Хикс, шагая с другой стороны. — У нас складывается впечатление, что вы с пренебрежением относитесь к ситуации, которая требует сотрудничества.
— Не с пренебрежением. Я раздражен, — сказал Морган. — Я посвящаю Томасовскому центру и его клиентам большую часть своей жизни. И мне совсем не нравится, что меня подозревают из-за моей щедрости.
— Вы попали в поле нашего зрения не поэтому, если вас это успокоит, — возразил Мендес, — а потому, что вы менее чем отзывчивы, и нам известно, что у вас была связь с одной из жертв.
— Ничего вы не знаете…
— Нет, знаем. Питер Крейн признался нам. И еще он рассказал, что вы планировали провести прошлую ночь в «Холидей-инн», потому что вас выгнала жена.
Морган остановился около черного автомобиля.
— Моя семья вас не касается.
— Однако это отличный мотив, — сказал Хикс. — Если Лиза Уорвик давила на вас, угрожая все рассказать вашей жене…
— А какой у меня мотив для нападения на Карли?
— Может, вам это просто нравится, — предположил Мендес.
Он посмотрел через стекло задней пассажирской дверцы в салон. На заднем сиденье лежала черная куртка «Мемберс онли» и пара бейсболок, коробка с плакатами «Розыск» с Карли Викерс. На полу валялась пара пыльных походных ботинок. Не было ни орудий пыток, ни сувениров от пострадавших, ничего, что могло бы стать вероятной причиной для обыска автомобиля.
— Я понимаю, вам надо делать работу, — сказал Морган. — Но вы тратите свое бесценное время на меня, когда было бы лучше, если бы вы смотрели себе под нос.
— Что это значит? — спросил Хикс.
— Спросите Диксона. Скажем так: интерес одного из ваших детективов к женщинам из центра носит далеко не безобидный характер.
Они проводили взглядом его машину, лишившись дара речи.
— И что теперь? — спросил наконец Хикс.
— Думаю, если бы Диксон хотел нам что-то сказать, он бы уже это сделал.
— Точно, — согласился Хикс и пошел в больницу. — Спросим Джейн Томас.
— Он лжет! — кричал Фарман.
— Фрэнк, сядь и закрой рот, — приказал Диксон.
Они ушли в комнату для допросов по соседству с той, где сын Фармана только что обвинил отца в убийстве. Несмотря на приказ Диксона, оба остались стоять — каждый в своем углу комнаты.
Винс следил за ними по монитору, зная, что разговор будет не из легких.
— Мне сказали, он влез в драку, — сказал Фарман. — Это была просто ложь, чтобы заманить меня сюда и обвинить в чем-то, Кэл? Какого дьявола?
— Дэннис не влезал в драку, Фрэнк. Он напал на двоих детей в парке «Оуквудс». Он пырнул ножом мальчика. Ребенок мог умереть. Дэннис арестован.
У Фармана с лица сошла краска.
— Что?
— Он ранил мальчика ножом. Парень в хирургии. Он мог не выжить, Фрэнк.
Фарман сел, словно ноги отказывались держать его. Глаза стали мутными.
— Я не понимаю, — сказал он сам себе. — Я не понимаю, что с ним не так. Ты знаешь, Шэрон пила, когда носила его. С ним никогда не было сладу.
— Я привел его учительницу, потому что у нее есть подход к мальчику, — сказал Диксон.
— Отлично! — воскликнул Фарман. — Эту придирчивую сучку. Кто знает, что она вбила ему в голову? У нее проблема с мужиками…
— Хватит, Фрэнк! — рявкнул Диксон. — Не уходи от темы. Мы говорим о том, что твой одиннадцатилетний сын совершил тяжкое уголовное преступление. Я пытаюсь решить, куда его определить. Он слишком мал, чтобы отправляться в центр для несовершеннолетних преступников, не говоря уж о тюрьме.
— Не могу поверить, что это происходит на самом деле.
— Где твоя жена, Фрэнк? — спросил Диксон. — Мы пытались связаться с ней. А твой сын говорит, что ты ее убил.
— Это смешно!
— С чего бы ему это выдумывать?
— С чего вдруг вы ему поверили? — злобно огрызнулся Фарман. — Господи, Кэл! Мы знаем друг друга сто лет. Сколько всего мы пережили вместе! А теперь ты ополчился на меня! Я не понимаю. Еще неделю назад мы были друзьями. Я был твоим верным помощником, черт возьми!
— Я ополчился, Фрэнк? — возразил Диксон. — Я делаю свою чертову работу! Ты думаешь, мне легко? Мой верный помощник ведет себя, как преступник. Мой верный помощник не помнит, где был, когда пропала девушка. Мой верный помощник не может объяснить, почему у его сына оказывается палец жертвы убийства! Хватит с меня тирад про оскорбленного друга!
Винс пересек коридор и постучал в дверь, прежде чем сунуть голову внутрь.
— Шериф, вам звонят. Это срочно.
Диксон напоследок бросил на своего верного помощника злой взгляд и вышел из комнаты. Он был красным и тяжело дышал.
— Кто звонит? Мендес?
— Нет, вам надо было выйти, босс, — сказал Винс. — Так вы ничего не добьетесь.
Диксон схватился за пояс и стал вдыхать и выдыхать воздух, пытаясь взять себя в руки.
— Позвольте мне поговорить с ним, — произнес Винс. — У меня нет личной заинтересованности. Он для меня ничем не отличается от остальных. Мне будет легче добыть то, что вам нужно.
Диксон кивнул.
Винс вошел в комнату для допросов, держа в руках кофе, и сел за стол, слегка повернув стул в сторону, чтобы можно было комфортно усесться, положив ногу на ногу.
Фарман уставился на него.
— Какого хрена ты тут делаешь?
— Ты должен быть рад, что я здесь, Фрэнк, — спокойно сказал Винс. — Я из чертовой Швейцарии. Я тебя не знаю. У меня нет с тобой никаких отношений. Никаких конфликтов. Здесь не происходит ничего личного. У меня есть вопросы. У тебя есть ответы. Это очень хорошо.
Фарман промолчал, но Винс видел, что эти слова успокоили его. Ему нужно было ответить на вопросы. А отвечать лучше без эмоций.
— Итак, где твоя жена? — спросил Винс. — Она тоже должна принять участие в дальнейшей судьбе своего сына. Давай просто найдем ее, и дело с концом.
— Она ушла, — сказал Фарман.
— И куда направилась?
— Не знаю. Мы поссорились вчера, и она ушла.
— Вот видишь? — произнес Винс, вскидывая руки. — Всегда найдется объяснение. Неужели это так трудно?
Фарман ничего не ответил.
— Итак, что произошло? — спросил Винс. — Она рассердилась, снялась с якоря, отправилась к матери, что-то в этом роде?
— Я не знаю, куда она отправилась. Ладно, я много выпил вчера за обедом. Вел себя, как скотина. Потом вырубился. Когда проснулся утром, ее не было.
— У нее есть подруга, сестра, кто-нибудь близкий?
Фарман покачал головой, но было похоже, что внутри он будто бы перебирает варианты и отметает их один за другим.
— Я не знаю ее подруг.
— У тебя есть дети помимо Дэнниса?
— У Шэрон две девочки от первого брака. Они сейчас у друзей. Подростки. Я за ними не слежу.
— Ты понимаешь, Фрэнк, куда ветер дует, — заметил Винс. — Никто не знает, где Шэрон, а твой сын говорит, что она умерла и что ты ее убил. Если бы ты не был полицейским, как думаешь, что произошло бы дальше?
— Если бы я был умным, я бы попросил адвоката, — тихо ответил он.
— Ты этого хочешь? Ты знаешь, что потом, Фрэнк, все будет по закону. И ты этот закон знаешь вдоль и поперек. Любое общение прекратится. Или: ты можешь пустить копов в свой дом, дать им осмотреться, убедиться, что все в порядке. Дать им номера телефонов подруг и родственников Шэрон, с ней свяжутся, и все закончится хорошо. А пока — ты знаешь, о чем все думают. Ты перепил, взбесился, что Диксон выпер тебя из команды. Рассказал жене, она ляпнула не то, ты вышел из себя. Одно за другое, ситуация вышла из-под контроля, ты запаниковал…
Фарман вздохнул и уронил лицо в ладони.
«Ну же, ну же…» Винс чувствовал, что сейчас сам что-нибудь скажет. Пауза затянулась, становясь все тяжелее и тяжелее. Но все рано или поздно заканчивается.
— Если Диксон хочет обыскать мой дом, отлично, — сказал Фарман, хотя явно ему не нравилась эта идея. — Мне нечего скрывать.
Винс кивнул.
— Отлично.
— Только пусть он сделает это сам. Не хочу, чтобы Мендес снова ко мне совался.
— Справедливо.
— Я хочу увидеть сына.
— Ты знаешь, что это невозможно, пока не объявится Шэрон.
— Тогда я пойду, — сказал Фарман, вставая. — Я должен найти парню адвоката.
Винс кивнул и поднялся со стула.
— Трудная ситуация, Фрэнк. Мне жаль.
Может, он скотина. Может, он даже хуже скотины. Но от этого трагедия, произошедшая с его сыном, не становится меньше. Если в нем оставалось хоть что-то человеческое, он чувствовал боль.
Фарман кивнул и вышел в коридор, где из другой комнаты появилась Энн.
— Это вы накрутили его, да? — спросил ее Фарман.
Энн встала напротив него.
— Да, из-за того, что вы выписали мне штраф за проезд по вашему газону, я науськала вашего сына пырнуть ножом другого ребенка, а потом обвинить вас в убийстве.
— Я вам сказал — не лезьте не в свое дело, — проворчал Фарман, тыкая в нее пальцем.
— Ваш сын — это и мое дело; давно пора было вмешаться в ситуацию. Посмотрите, к чему все привело.
— Я тут ни при чем.
— Вы не можете не нести ответственности за собственного сына, — с яростью сказала она.
— Ах ты, дрянная маленькая сучка, — тихо произнес Фарман, прижимая ее к стене.
Винс, встав между ними, положил руки на плечи Фармана и оттолкнул его к противоположной стене так резко, что тот стукнулся затылком.
— Там я вел себя с тобой вежливо, Фрэнк, — сказал он, указывая на комнату для допросов и не ослабляя напора. — Если ты будешь докучать этой женщине, я вежлив не буду. Я тебе яйца натяну на уши. И тебе лучше уйти, пока этого не произошло.
— Уйти? — ошеломленно спросила Энн, когда Фарман побрел прочь. — Он разве не под арестом?
— Им нечего предъявить ему, кроме слов как бы не совсем психически здорового одиннадцатилетнего мальчика, — объяснил Винс. — Мы не знаем наверняка, мертва Шэрон Фарман или просто пропала. Из службы опеки еще не приезжали?
— Приехали, они сейчас у Дэнниса, — сказала Энн и вздохнула. — Он хочет знать, когда может пойти домой.
Она переживала за Дэнниса, Винс это видел. Он проводил ее по коридору, и через торцевую дверь они вышли во двор. Они остановились под тенью дуба, он обнял ее, а она просто стояла и не сопротивлялась, скользнув своими руками по его талии; Энн сделала это совершенно непринужденно.
— Я горжусь тобой, — тихо произнес он.
— Гордишься мной? Почему? — спросила она, выскальзывая из его объятий так же легко, как оказалась в них.
— Ты как храбрая мышка вышла против Фармана.
Она нахмурилась.
— Посмотри, сколько вреда он причинил! У Дэнниса больше не будет нормальной жизни, так? Окажется он в тюрьме или нет. Ведь он никогда этого не преодолеет, разве не так?
Винс покачал головой.
— Да. Прости, милая. Хотел бы я возразить, но, по моему опыту… Он сломан, и его нельзя починить.
— И что же нам делать? — спросила она. — Выбросить его? Мне не нравится такой ответ.
— Я понимаю, но другого у меня нет. — Он протянул ей руку. — Может быть, однажды ты будешь среди тех, кто во всем разберется.
— Но кто-то должен попытаться его спасти, — упорно твердила она.
— Согласен. Я серьезно. Ты отлично справляешься с детьми. Ты самозабвенно стараешься разобраться в их проблемах и помочь им. Работа учителя, безусловно, очень важна. Но ты могла бы оказывать большое влияние на детей, которым нужна серьезная помощь.
— Я только хотела сделать как лучше, — сказала она.
Винс наклонился и нежно поцеловал ее.
— Ты необыкновенная женщина, Энн, — сказал он, заменив этими словами те, что буквально срывались с губ: «Я тебя люблю».
Ему сорок восемь, у него пуля в голове, и он влюбился в Энн Наварре на третий день знакомства. Это слишком даже для него… и он не имел ничего против.
— Я жаловалась Кэлу, — сказала Джейн Томас, наливая себе кофе. — По моему мнению, женщин из центра останавливают слишком часто. А он говорит, что мне только кажется.
— Что вы ответили? — спросил Мендес.
— Что ему сначала надо проверить протоколы, а потом уже обвинять меня в мании преследования.
— Когда это было? — спросил Хикс, когда они вышли из комнаты и двинулись в направлении отделения интенсивной терапии.
— О, мы возвращаемся к этой теме раз в восемь или девять месяцев, — произнесла она. — Он утверждает, что в сводках нет ничего необычного и, может быть, среди моих клиенток так много недобросовестных водителей.
— А ваши клиентки не жаловались ни на кого конкретно? — поинтересовался Мендес.
— Есть два-три постоянных обидчика. Спросите своего босса.
— А кто-нибудь из женщин жаловался, что полицейские, остановивший их, вел себя некорректно?
Томас пристально посмотрела на него.
— Вы считаете, что кто-то из ваших коллег…
— Нет, мэм, — сказал Хикс. — Мы всего лишь пересказываем мысль, высказанную мимоходом.
Она нахмурилась и медленно пошла к двери.
— Я хочу проверить, как там Карли.
Все трое стояли около палаты Карли Викерс, глядя на нее через стекло. Ничего не изменилось. Молодая женщина лежала на кровати, а трубки и провода соединяли ее с аппаратами и пакетами с жидкостями и кровью. Она выглядела худой и бледной, словно привидение, мираж, который может растаять в мгновение ока.
— Врач сказал мне, что она скорее всего не сможет ни видеть, ни слышать, — тихо произнесла Томас. — Представляете, какой одинокой она себя чувствовала? Как страшно ей было думать, рядом это чудовище или нет, и что сделает дальше.
Она вздрогнула и отпила кофе, чтобы унять внезапную дрожь. Мендес заметил в ее левой руке золотую цепочку с кулоном, которую она просила с утра. Она терла фигурку женщины, зажав ее между большим и указательным пальцами с таким же отстраненным видом, с каким обычно его мать перебирала бусинки четок, — этот жест выражал удовлетворенность и, возможно, надежду.
— Ее мать скоро приедет, — сказала она, глядя на свои часы. — Ей пришлось дожидаться кого-то, кто смог бы привезти ее сюда. Что мне ей сказать? Ваша дочь пришла ко мне за помощью, и вот что из этого вышло?
— Вы не должны винить себя, мэм, — произнес Хикс. — Вы сегодня спасли ей жизнь.
— Надеюсь, — пробормотала она.
В палату вошла медсестра, чтобы проверить показания мониторов и сделать записи. Когда она положила пальцы на запястье Карли Викерс, чтобы проверить пульс, произошло неожиданное. Женщина из комы внезапно вернулась к жизни, ее руки и ноги затряслись. Мониторы будто взбесились. Сестра вскрикнула и отскочила.
Джейн Томас вбежала в палату, зовя Карли Викерс и совершенно забыв, что та не могла слышать.
Прибежали медики. Врач приказал принести успокоительное.
«Паника», — подумал Мендес, наблюдая за происходящим. Карли Викерс вышла из комы, и ее охватила паника. Она не понимала, где находится. Не видела, кто прикасается к ней. Не слышала, как ей говорят, что все будет хорошо, что она в безопасности.
Успокоило ее только то, что Джейн Томас вложила в ее ладонь золотой кулон и сомкнула ее пальцы, прижав их к фигурке женщины, победно вскинувшей руки.
В этот день «Доджеры» проигрывали сент-луисским «Кардиналам» в третьей игре Национальной лиги. Почему-то это событие осталось в памяти Томми до конца жизни как одно из самых значимых.
Боб Уэлш пропускал подачи. Дэнни Кокс удачно подал, и Кен Дейли отбил. Второй бейсмен Сент-Луиса Томми Герр единственный раз отбил мяч на втором иннинге.
Однако все это было не важным в тот момент. «Доджеры» все равно шли впереди на две игры, а у Томми было свидание — как бы. Его отец сказал по секрету, пока они смотрели игру, что они увидятся с мисс Наварре, когда его мать отправится на одно из своих бесконечных заседаний.
Это была очень радостная новость, потому что мисс Наварре разыскала его отца и специально спросила у него разрешения встретиться с Томми и поговорить о происходящем. Она волновалась, что он что-нибудь мог понять не так. Хотя сегодня даже не надо было идти в школу, а мисс Наварре прикладывала столько усилий, чтобы повидаться с ним на выходных. Томми не ощущал себя таким важным с тех пор, как победил на школьной олимпиаде научных проектов в четвертом классе.
Он дождался, пока мать тщательно соберется на свою встречу, а потом быстро принял ванну и надел свои самые лучшие серые брюки, рубашку и свитер. Это был особый случай. Мисс Наварре выкраивала для него время в свои выходные, и самое меньшее, что он мог сделать для нее, это великолепно выглядеть.
Он даже приготовил подарок для нее, хотя и не был уверен, что у него хватит смелости отдать его ей.
Он думал и думал о том, что произошло накануне, и решил, что во всем виновата мать, а не мисс Наварре. Мать истолковала намерения мисс Наварре превратно, потому что именно так был устроен ее мозг.
Мисс Наварре не считала, что его отец серийный убийца, иначе не разговаривала бы с ним сегодня. В общем, то, что сделала его мать накануне вечером — накричала на мисс Наварре при всех, — было неправильно и плохо.
Она заслужила небольшой подарок в качестве извинения. И вполне разумно, что он должен быть от его матери.
Он положил его в маленькую квадратную коробочку, вроде той, в какую кладут кольца, и сам завернул в цветную бумагу, которую нашел в кухонном ящике, где мать держала открытки.
Он спрятал ее в кармане своей куртки, чтобы мать не увидела ее до своего отъезда, иначе она очень разозлится на него. И ее не будет волновать, что она сама выбросила это. Она решила, что мисс Наварре ее враг, и если он не думал так же, то и он тоже ее враг.
Никто не знал, какой трудной была его жизнь из-за матери. Впрочем, подумалось ему, мисс Наварре бы поняла, если бы он поделился с ней.
Он смотрел из окна второго этажа, как мать уезжает на свой деловой обед. Несколько минут спустя отец позвал его снизу:
— Ну что, готов, приятель?
И миллион бабочек вспорхнули в сердце Томми.
— Ему пришлось обездвижить ее, сделав ей успокоительный укол, — сказал Мендес. — Она была настроена так воинственно, что возникла опасность отсоединения аппарата для дыхания. Из-за удушения у нее слишком сильно распухло горло. Врач считает, что сама она получать достаточно кислорода не сможет.
— Господи, — прошептал Диксон, качая головой. — Обездвижить. Джейн, наверное, не обрадовалась.
— Нет, но она все поняла. Они с матерью девушки собираются по очереди дежурить в палате. Они не хотят, чтобы она снова проснулась в обществе незнакомого человека.
— Наверное, мы должны радоваться, что она хотя бы вышла из комы, — сказал Диксон. — Но каким образом мы получим от нее ответы, если она не слышит вопросов?
Мендес пожал плечами.
Мендес, Хикс, Диксон и Винс завернули за угол приемной и пошли по коридору в отделение интенсивной терапии.
— Сейчас она спит? — спросил Винс.
— Да.
— Я бы хотел провести быстрый осмотр, если возможно. Хочу посмотреть, есть ли на ней такой же рисунок из резаных ран, как у Лизы Уорвик. Если рисунок повторяется, значит, для преступника это что-то значит. Если мы сумеем разобраться, что это такое, у нас появится след.
— Давай, — сказал Диксон. — Если сможешь удачно миновать сторожевого пса Джейн.
Леоне вышел из комнаты. Мендес хотел пойти за ним, чтобы выведать какие-нибудь детали при осмотре жертвы, но оставались вопросы, которые надо было обсудить с Диксоном.
— Почему вы не сказали, что мисс Томас жаловалась вам, что ее клиенток слишком часто останавливают за нарушения дорожного движения? — спросил он.
Диксон посмотрел на него, застигнутый врасплох его вопросом, словно он давно сдал в архив дело.
— Это пустышка, — ответил он.
— Она сказала нам, что обсуждала это с вами не единожды. Почему мы не обращаем внимания на ее жалобы?
— Если бы я считал, что здесь есть на что обратить внимание, я бы так и сказал, детектив, — ответил тот раздраженно, затем встал с дивана, на котором сидел, и начал ходить туда-сюда со скрещенными на груди руками. Мендес заключил, что разговор Кэлу неприятен.
— Джейн сама вам это рассказала? — спросил Диксон.
— Вообще-то начал Стив Морган, — заметил Хикс.
— Вам не кажется, что Джейн сама начала бы разговор, если бы считала, что это важно?
— Но она вам доверяет. И доверяет вашему мнению, — возразил Мендес.
Диксон пристально посмотрел на него.
— А ты нет?
— Не наезжайте на меня, босс. Я делаю работу, для которой вы сами меня наняли.
— Пара полицейских выписывали слишком много штрафов женщинам из центра, — признал он. — Но они выписывают много штрафов и всем остальным. Цифры меня не волновали. И я уж точно не собираюсь обязывать их относиться к женщинам из Томасовского центра по-особенному.
— Я хотел только узнать, — сказал Мендес, нарываясь на ответ, который он уже знал, — один из этих полицейских — Фрэнк?
Диксон тяжело вздохнул.
— Естественно. Фрэнк — чемпион по штрафам и по жалобам от тех, кому он их выписал. Это не новость.
— Я хочу посмотреть его дело.
— Я его уже смотрел.
— Ага, и я хочу.
— Ты считаешь, что я его выгораживаю?
— Я считаю, у вас с Фрэнком есть прошлое, поэтому с вашей стороны было бы невежливо затребовать его дело, сэр.
Он ждал, что Диксон возмутится. Его босс был человеком, привыкшим все делать по правилам, в отношении Фрэнка Фармана он действовал в тех же границах, но дружба и общее прошлое могли размыть эти границы даже у такого человека, как Кэл Диксон.
Однако Диксон сдержался. Он остановился и уставился на серый жесткий ковер на полу.
— Жена Фрэнка пропала, — тихо сказал он. — Его сын говорит, что Фрэнк убил ее.
Мендес почувствовал, как кровь в его теле уходит в ноги. Хикс встал и спросил:
— Что?
Диксон рассказал им, что случилось днем, пока они ездили в больницу к Вэнди Морган и Коди Рочу.
— Где он сейчас? — спросил Мендес.
— Дома, — ответил Диксон. — Мы не знаем, мертва Шэрон или просто ушла. Я приказал Траммеллу и Гамильтону обзвонить всех ее друзей и родных. Фрэнк говорит, что она ушла сама. А мальчику верить и вовсе бессмысленно. Я не уверен, что он адекватно воспринимает реальность. Такое ощущение, что большую часть времени он пребывает в прострации.
— За исключением того момента, когда он сказал, что его отец убил его мать, — заметил Мендес.
— Фрэнк пустил нас в дом. Ничего необычного мы не обнаружили.
— Иначе он бы и не согласился, — усмехнулся Мендес.
— Это уловка, — согласился Диксон. — Но ты прекрасно знаешь, что я не стану задерживать его и предъявлять обвинения. У нас нет никаких доказательств совершения преступления. Нам не за что задерживать его.
Мендес схватился руками за голову и заходил по кругу.
— Чертова куча-мала.
Винс приблизился к палате Карли Викерс с тем же благоговейным почтением, с каким приличествовало приходить в церковь. Джейн Томас сидела около постели девушки и держала ее за руку, в которой между пальцами переплелась золотая цепочка с кулоном.
— Ей повезло, что у нее есть вы, — тихо сказал он.
— Не знаю, как она пройдет через все это, — призналась Джейн. — Ей и так многое пришлось пережить до того, как она попала к нам в центр.
— Она хочет жить. Иначе бы ее здесь не было. У нее обязательно получится преодолеть и это, а вы ей поможете.
Слезы блеснули в ее зеленых глазах, когда она подняла голову и посмотрела на него так, словно он знал все ответы.
— Почему все должно быть так трудно?
— Я не знаю. Я знаю только то, что должен сделать, а именно — найти чудовище, которое сотворило с ней такое. Вы мне поможете?
Джейн Томас помогла ему зафиксировать раны, которые вырезал на теле Карли Викерс ее мучитель, и Винс ушел, пообещав, что сделает все, чтобы призвать сумасшедшего к ответу.
Выходя из палаты и покидая отделение интенсивной терапии, он думал о том, о чем она спросила его: почему все должно быть так трудно?
Когда Энн увидела, что Томми стоит около пиццерии, она приложила все усилия, чтобы не расплыться в улыбке. Он оделся, наверное, в самую лучшую одежду, которая у него была: строгие серые брюки, рубашку, застегнутую на все пуговицы, и темно-синий свитер под расстегнутой курткой «Доджерс». Если бы он надел галстук, то стал бы похож на миниатюрного ученика старших классов частной школы. И только синяк под глазом, который поставил ему Дэннис Фарман, портил всю картину.
— Ты очень хорошо выглядишь, Томми.
— Спасибо. Вы тоже, мисс Наварре, — сказал он с очень серьезным выражением лица.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Слова иссякли. Он вздохнул, стараясь не суетиться.
Энн посмотрела на его отца, привлекательного и спокойного, и приятная улыбка появилась на его лице.
— Доктор Крейн, благодарю вас, что вы сделали эту встречу возможной.
— Нет проблем, — ответил он. — Я ценю ваше стремление расставить все точки над i. Может, войдем? Этому запаху пиццы невозможно сопротивляться.
Они вошли в ресторан и нашли свободный столик. В этот субботний вечер пиццерия была забита посетителями — студентами колледжа, семьями, стайками подростков. В специально отгороженной комнатке пищали и завывали видеоигры. Томми с широко распахнутыми глазами впитывал окружающую атмосферу.
— Мы нечасто бываем здесь, да, Томми? — сказал Питер Крейн.
Тот кивнул.
— Мать Томми — член комиссии, — объяснил Крейн. — Здоровая еда двадцать четыре часа в сутки.
— Как дантист вы должны разделять такой взгляд, — сказала Энн.
— Я не думаю, что кусочек пиццы может причинить вред. Мы с Томми иногда позволяем себе радости, правда, приятель?
Проглотивший язык Томми снова кивнул.
— С чем ты хочешь пиццу, Томми? — спросила Энн.
— С сыром.
— Я тоже. А пепперони?
Застенчивая улыбка показалась в углу его рта, и он снова кивнул.
— А брюссельскую капусту положить?
— Нет! — воскликнул он, замотав головой с такой силой, что все его тело закачалось из стороны в сторону.
Подошла официантка и приняла их заказ на пиццу без брюссельской капусты. Когда она ушла, Энн посмотрела на Томми, сидевшего напротив нее с серьезным лицом.
— Томми, после того как мы виделись вчера с твоей мамой, я хотела бы убедиться, что ты все понял правильно, — начала она. — Когда я задавала тебе вопросы, я вовсе не имела в виду, что твой папа может иметь какое-то отношение к тому, что произошло, или что я так считаю. Ты понимаешь?
— Вроде бы, — ответил мальчик.
— Ты знаешь, детективы должны задавать много вопросов, когда они расследуют преступление, — сказала Энн. — Они задают вопросы многим людям. Но это не обязательно означает, что каждого, с кем говорят, они считают преступником. Им необходимо задавать много вопросов, чтобы получить ясное представление о том, где люди были, когда произошло преступление. Они хотят разобраться, кто не мог совершить преступление, а кто мог. Детектив Леоне попросил меня узнать у тебя, был ли твой папа дома в тот вечер. И ты мне сказал, что был. Это все, что они хотели знать.
Томми нахмурился.
— А почему тогда они не спросили самого папу?
— Они спросили меня, — сказал Питер Крейн. — Но не все говорят им правду. Им нужно получить подтверждение от других людей, например, от тебя или от мамы.
— Мой папа никогда бы никого не убил, — сказал Томми. — Он хороший человек. Он никогда не кричит, даже на маму. И даже если его и не было бы дома, это не значит, что он кого-то убил.
— Нет, конечно, — согласилась Энн, несмотря на то что нашла такую формулировку странной. «Даже если его и не было бы дома…»
— Мой папа помогает людям, — продолжал Томми. — Вот чем он занимается. Даже когда не обязан.
— Это замечательно, — сказала Энн. — Твой папа — прекрасный пример для тебя.
— Мама говорит, он столп нашего общества, — сказал мальчик, не совсем понимая, что это значит, но уж наверное что-то, чем нужно восхищаться.
— Уверена, что так оно и есть. И я уверена, что ты станешь таким же, как он, когда вырастешь, — сказала Энн. — Тебе столько пришлось пережить на этой неделе, но ты храбро все преодолел. Я очень горжусь тобой и Вэнди.
При упоминании подруги Томми погрустнел.
— Дэннис Фарман напал на Вэнди и Коди сегодня в парке.
— Да, я знаю, — кивнула Энн, желая, чтобы они обошлись без этого разговора. Она решила, что до понедельника найдет способ разъяснить своим ученикам все, что случилось с Вэнди и Коди, и что будет с Дэннисом. Хотя с трудом находила объяснение даже для себя. Как же объяснить это сумасшествие своим десятилетним ученикам, чтобы они поняли?
— Вэнди звонила и все мне рассказала, — сказан Томми. — Она сказала, у Дэнниса был огромный нож, и он пытался вырезать Коди сердце!
— У него был нож, — произнесла Энн. — И он поранил Коди, но Коди поправится. Как и Вэнди, — добавила она на тот случай, если Вэнди решила воспользоваться ситуацией и приукрасить события.
— Мама говорит, Дэннис — воплощение зла, и его надо запереть в клетку, как животное.
— Дэннис сделал много плохого, — согласилась Энн. — У него большие проблемы, Томми. С той же легкостью, с какой мы сердимся на него, мы должны пожалеть его.
— Но почему? — спросил Томми с жестоким неподдельным изумлением, свойственным детям.
— Сынок, мы не знаем, что заставляет других людей совершать плохие поступки, — сказал его отец. — Мы не можем придумывать для них оправдания, но должны понимать, что наверняка существует несколько непростых причин, по которым Дэннис ведет себя именно так.
Томми скривился.
— Я просто не хочу, чтобы он был поблизости, вот и все. Если бы он был взрослым и попытался вырезать кому-нибудь сердце, его ведь посадили бы в тюрьму, да?
— Да, — ответила Энн. — И Дэннису придется ответить за то, что он сделал. Но в то же время я надеюсь, что кто-нибудь поможет ему понять, почему он сделал это.
— Потому что у него не в порядке с головой, — произнес Томми тоном, не допускающим возражений, когда официантка принесла им напитки.
Теперь, когда был определен корень проблемы, Томми потерял всякий интерес к теме разговора. Он сделал большой глоток пепси и посмотрел на отца.
— Пап, а можно я пойду поиграю в Пакмана, пока не принесут пиццу? Пожалуйста!
— Конечно, — сказал отец, выуживая четвертаки из кармана. — Извинись и выйди из-за стола.
— Простите, пожалуйста, мисс Наварре.
— Развлекайся, — сказала Энн, глядя, как Томми бросается к аркадным машинам. — У вас очень неординарный ребенок, доктор Крейн.
— Он хороший мальчик. Я сегодня особенно благодарю свою счастливую звезду, после того как услышал, что сделал сын Фармана. Трудно представить, что у ребенка может быть столько ярости внутри.
— Думаю, у Дэнниса было не лучшее детство, — сказала Энн. — Мы действительно не знаем, что творится в чужих семьях.
— Да, — согласился Крейн. — У каждой семьи свои секреты, и эти секреты они могут скрывать очень тщательно. И как они влияют на каждого члена семьи, никто не знает.
— Справедливо, — ответила Энн, вспомнив секреты своей семьи. Распутство отца и бездушное отношение к матери оставили глубокий след в ее душе, однако за стенами дома Наварре никто не знал иной семьи, кроме той, какой они хотели казаться.
— Я немного переживаю за Томми, — признался Крейн. — Его мать может оказать на него очень негативное влияние. Я делаю все возможное, чтобы уравновесить этот аспект личности моей жены. Но повлияет ли он на Томми? Вполне возможно. Сподвигнет ли взять нож и броситься на друга? Не думаю. Но со всеми этими разговорами о серийных убийцах на этой неделе не перестаешь удивляться, откуда что берется.
— Надеюсь, убийца скоро будет пойман, и нам больше не придется думать об этом, — сказала Энн и перевела разговор на тему о том, какие мероприятия ждут Томми и его класс, в том числе поездка в Гриффитскую обсерваторию в Лос-Анджелесе, в которую Томми особенно хотел попасть.
Ее обрадовало, что удалось все прояснить с Томми. Одна проблема с плеч долой. Она старалась не думать о Дэннисе Фармане, который проведет ночь все в той же комнате для допросов, в которой она разговаривала с ним сегодня днем. Вместо этого она старалась наслаждаться пиццей и компанией.
Когда они вышли из ресторана и распрощались, Томми неожиданно округлил глаза.
— О, чуть не забыл!
Он сунул руку в карман куртки, достал маленькую коробочку, завернутую в подарочную бумагу, и протянул ее Энн.
— Это вам.
Энн наклонилась к нему и приняла подарок с благодарной улыбкой.
— Спасибо, Томми. Как мило с твоей стороны! Тебе было совсем не обязательно дарить мне подарок. Я должна открыть ее сейчас?
— Нет! — воскликнул он, отчаянно краснея. — До дома не открывайте.
— Хорошо. — Энн наклонилась еще ниже и поцеловала мальчика в щеку. — Спасибо тебе. Увидимся в понедельник.
Она убрала коробочку в сумку и пошла по площади, думая, что у человечества, может, все же есть надежда.
— Что ты обычно делаешь вечером в субботу, Винс? — спросил Хикс.
Они были в оперативном центре, где на столе между кипами папок и отчетов стояла пара полуопустошенных коробок из-под пиццы. Диксон оставался в больнице, потому что туда наконец приехала мать Карли Викерс.
— Обычно я на «Конкорде» лечу в Париж обедать, потом заскакиваю в Монте-Карло поиграть.
— На деньги налогоплательщиков, — прокомментировал Мендес.
— А серьезно?
— Серьезно? — Винс вспомнил прошедший год. По субботам он в основном валялся в постели в больнице. А до того? — То же, чем мы занимаемся здесь.
— Мрак, дружище.
— У меня нет жены. У меня нет жизни. Мне только и остается, что работать. А ты, детектив Хикс?
— Вторую субботу месяца на родео стреноживают бычков. Я обычно выигрываю немного денег.
— А ты, Тони? — спросил Винс.
— Ничем особенным не занимаюсь.
— Запишите этого человека в ФБР.
— Осторожно, старик, — поддразнил Мендес. — А то займу твое кресло.
— Ради бога, сынок. Я свое отработал. И готов двигаться дальше.
— Ты? Уходишь из Бюро? Не может быть, дружище. Ты же чертова легенда.
— А я поменяюсь с тобой местами. Перееду сюда и заживу, как сыр в масле. А ты отправишься на восток и примешь пальму первенства.
— Если бы все было так легко…
— Придется, конечно, поишачить, но, черт возьми, ты ведь молод, как ты любишь говорить.
И словно чтобы подчеркнуть этот факт, в его голове начало пульсировать. Он был вконец измотан после трудного дня и имел все шансы посмотреть на свою уже переваренную пиццу. Он порылся в кармане в поисках пузырька с лекарствами.
Противорвотное. Против припадков. Обезболивающее.
Он забросил их в рот и запил холодным кофе.
— Ты глотаешь эти штуки, как мятные леденцы, — заметил Мендес. — Что это?
— Мятные леденцы.
— Чепуха.
— Улучшаю жизнь с помощью химии, — сказал Винс, закрывая тему своего здоровья. — Что вы выяснили насчет штрафов?
— Если бы Фрэнк получал доллар за каждый штраф, который выписал, он бы каждый год покупал себе новый «кадиллак», — сказал Гамильтон. — Но это и так ясно.
— Жалобы на него?
— Есть немного.
— От женщин?
— Большинство.
— Заявления о ненадлежащем поведении?
— Несколько, — кивнул Гамильтон, листая личное дело Фармана. — «Он ведет себя грубо, покровительственно, издевается, он шовинист, сексист, я чувствовала себя некомфортно, он делал замечания насчет моей задницы».
— Ему нравится хамить женщинам, — заметил Винс. — Миссис Фарман еще не нашли?
— Нет. Обзвонили всех в ее записной книжке. Никто ее не видел и не слышал.
— Вот буча поднимется, если Фрэнк окажется тем самым парнем Не-Вижу-Зла, — усмехнулся Гамильтон.
— Если Фрэнк тот парень Не-Вижу-Зла, — возразил Винс, — то убийство жены — последнее, чего можно от него ожидать. Убийцу спасает только то, что никто не станет его подозревать.
— А огласка? — спросил Мендес.
— Пока ему достаточно. «Детективы Оук-Нолла погрязли в трупах». «Убийца бросает вызов шерифу». — Он сделал жест, обозначая воображаемые заголовки. — Его до сих пор воспринимают как своего, — сказал Винс. — Он наверняка обсуждает убийства с соседями, говорит о них за кофе на деловых встречах. Он наслаждается. Все смотрят на него и видят идеального гражданина, идеального мужа, идеального семьянина. Он не стал бы убивать свою жену.
— Может, он просто потерял контроль, — предположил Мендес. — Резня Банди в общежитии «Чи Омега» в Таллахасси во Флориде в конце его карьеры. Он просто потерял самообладание. Он сильно рисковал, но убивал будто в исступлении. Последняя жертва Кемпера и мотивация всех его убийств — мать. Поначалу он убивал ее символически, раз за разом и в конце концов сделал это по-настоящему.
— Тогда почему не могут найти Шэрон Фарман? — спросил Винс. — Если твоя версия верна, он должен положить ее прямо перед этим зданием. Его последний широкий жест. Мать Эдда Кемпера была мужененавистницей, которая довела его до того, что он из мести пихнул ее головой в утилизатор отходов. Теперь дальше. Я никогда не встречал миссис Фарман, — продолжил он, — но давайте попробую угадать, какая она, исходя из того, что мне известно о ее муже. Она в тени. Внешность выдает ее возраст, потому что она нервозная. Курит — может быть, тайно. Пьет — точно втихомолку. Все прилично и аккуратно: дома прилично и аккуратно, она приличная и аккуратная, приличная и аккуратная работа, которая подобает жене приличного и аккуратного человека, занимающего важный пост. Она знает свое место и счастлива оставаться на нем. Ну как? — осведомился он.
— Ты просто монстр, старик, — сказал Гамильтон.
— Женщин вроде Шэрон Фарман каждый день до смерти забивают их мужья-садисты, — произнес Винс. — Но такие женщины не способны сподвигнуть своего мужа на убийство других женщин.
— Джанет Крейн способна, — сказал Мендес.
— Она доведет до убийства и меня, — согласился Винс. — Что вы знаете о Питере Крейне сегодня, чего не знали о нем вчера?
— Я разговаривал с копом из Вентуры насчет подружки Крейна, — сказал Хикс. — Пользуется популярностью за особые таланты.
— Садизм-мазохизм? — догадался Мендес.
— Угу.
— Не думаю, чтобы Не-Вижу-Зла стал бы играть в грубый секс.
Винс поднял бровь:
— Почему нет?
— Потому что это его больше не занимает. Может, когда-то ему было достаточно игр, но не теперь, когда он попробовал вкус крови. Ему не нужен фальшивый страх, когда он может получить настоящий. Ему мало представлять, что он душит женщину, когда он уже лишил жизни парочку.
— Хорошая теория. Молодец, — сказал Винс, обрадованный способностями своего протеже. — А теперь вернемся к тому, что Крейн сказал сегодня, когда вы с ним беседовали.
Мендес подошел к телевизору с видеомагнитофоном и вставил кассету с записью допроса Крейна. Винс взял пульт и прокрутил большую часть.
Крейн: «Он женатый человек».
Мендес: «Об этом надо было думать до того, как он расстегнул штаны».
Крейн: «Мне не очень комфортно говорить об этом».
Мендес: «Вы сказали, Стив сложный человек. Почему? Он же ваш друг. Расскажите о нем».
Крейн: «Я имел в виду, что он одержим. Своей работой в центре. У Стива было трудное детство — мать-одиночка, денег не хватало, трудные времена…»
— Надо побольше разузнать об этом, — сказал Винс, останавливая запись. — Трудные времена и мать-одиночка — это уже кое-что.
— Мотивация для работы с ущербными женщинами, — заметил Гамильтон.
— Или нездоровое влечение к ущербным женщинам, — возразил Винс. — Среди нескольких хороших людей, которые идут в священники, нет-нет да и окажется один педофил. Покопайтесь в прошлом Моргана и Крейна.
Как обычно, в красивый осенний субботний вечер площадь и прилегающие улицы были заполнены людьми — обедающими, общающимися, слушающими музыку. Энн отпустила свои мысли на волю, возвращаясь к машине. Она позволила себе роскошь помечтать о мужчине, который ей нравился. Где он сейчас? Что делает? О чем думает?
Она упрекнула себя, что ведет себя глупо. Мужчина, который ей нравился, ловит серийного убийцу, а не сидит, мечтая о ней.
Может, он и помечтает, но потом.
Энн вспомнила тот вечер, когда у них выпало несколько свободных минут.
— Как тебе прошлая ночь? — спросил он.
Она почувствовала, как краска заливает щеки.
— Уже поздно стесняться, — сказал он, ухмыляясь. — Жалеешь?
— Нет, — без колебаний ответила она. — Я еще не разобралась в своих чувствах, но нет.
— Хорошо.
Она еще не разобралась в чувствах. Но, может, и не в чем разбираться. Может, она просто взрослая женщина, наслаждающаяся вниманием мужчины. Может, и не надо никакой причины и никаких намерений. Если и следовало подумать о том, куда все это приведет, то… Но она не станет.
Энн выехала с парковки и направилась по улице Сикамор.
Он сказал, что скорее всего задержится на работе допоздна, но если закончит не слишком поздно, не будет ли она против, если он заедет?
Нет. Особенно после того, какой день она провела сегодня. Она очень устала. Устала в душе от того, чего ей пришлось насмотреться на прошлой неделе. Никто никогда не посмел бы назвать ее Поллианной, но в начале недели она воспринимала этот мир куда более радужно, чем пять дней спустя. Она чувствовала себя так, словно ее оптимизм был раздавлен на гравийной дороге грузовиком.
Как было бы хорошо скользнуть в объятия Винса, который скажет ей, что все будет в порядке, и позаботится о ней. Совершенно неполиткорректно со стороны молодой одинокой карьеристки так думать, но она думала именно так. Она так долго была сильной. Хотя бы иногда надо позволять другим быть сильнее.
Энн свернула на виа Колинас и заметила, что машина, ехавшая за ней, тоже свернула. Она свернула на Рохас. Машина тоже.
Ее сердце забилось сильнее. Она выехала из центра. Начался тихий жилой квартал. Люди сидели по домам и смотрели телевизор — точно так же, как и в ее квартале, когда она приедет туда и пойдет к дому в одиночестве.
Можно было отправиться в офис шерифа, подумала она и забеспокоилась.
И только эта мысль пришла ей в голову, как позади показались красно-синие проблесковые маячки.
Застонав, она остановилась. Должно быть, она забыла включить поворотники. Вот что бывает, когда слишком замечтаешься, — второй штраф за неделю.
Она опустила стекло и потянулась за сумкой.
— Права, регистрация, страховка.
Голос, исходивший из-за яркого, бьющего в глаза света, немедленно вогнал ее в ступор.
Это был Фрэнк Фарман.
Томми был невероятно доволен собой, когда они с отцом шли к парковке за отцовским офисом, направляясь к машине. Он чувствовал себя совсем взрослым после делового обеда, какие обычно бывали у его матери.
— Здорово было, а, приятель? — спросил отец.
— Ага.
— А ты все понял, что сказала мисс Наварре про те вопросы? В них нет ничего плохого.
Томми кивнул, но не стал ничего говорить. Он понял, что мисс Наварре не имела в виду ничего плохого, но по-прежнему сердился на детектива Мендеса и человека из ФБР за то, что они сказали его матери. Они говорили так, будто были уверены в каждом своем слове, а говорили они, что считали его отца убийцей. Быть подозрительными — это часть их работы, но Томми все равно сердился. Наверное, это была одна из тех вещей, которые он поймет сразу, как вырастет, или по крайней мере ему объяснят взрослые.
— Было очень мило с твоей стороны подарить мисс Наварре подарок, — сказал отец. — А что там было?
— Цепочка.
Его отец взглянул на него в свете рекламных фонарей.
— А где ты ее взял? Ты не выходил из дома сегодня.
Томми скривился, собираясь сделать признание.
— Мама ее выбросила. У нее с утра было такое настроение, и она ее выбросила. Но украшение было такое красивое, и я подумал, что она как бы виновата перед мисс Наварре за то, что вчера накричала на нее при всех, поэтому я решил подарить цепочку мисс Наварре. И подарил.
Его отец смотрел на дорогу.
— Твоя мать выбросила цепочку?
— Она все время что-нибудь выбрасывает. Ей не нужны красивые вещи, если она не хочет обращаться с ними как следует, — сказал Томми.
Теперь он чувствовал себя виноватым. Он знал, что не должен злиться на свою мать, когда она делала что-то в плохом настроении. Она не могла держать себя в руках в такие моменты. Он должен был переживать за нее, а не выдавать ее.
— Я сделал что-то не так? — спросил он.
— Нет, сынок. Ты не хотел ничего плохого, — сказал отец.
— Важен не подарок, а внимание, — произнес Томми. Вот еще одна вещь, которую постоянно говорили взрослые, и которую он совершенно не понимал. Но звучало хорошо.
Энн вручила документы и права Фрэнку Фарману через окно.
— Что я сделала, офицер?
— Здесь я задаю вопросы, — отрезал он. — С вами сплошные проблемы, а, мисс Наварре? Не знаете, когда надо держать рот на замке.
— Я уверена, что это не противозаконно.
— Выйти из машины! — приказал Фарман.
— Нет. — Ее ответ был машинальным.
Фарман рванул дверь «фольксвагена».
— Выйти из машины. Ваше бездумное вождение и агрессивный настрой говорят о том, что вы можете находиться в состоянии опьянения. Или вы выйдите из машины, или я вас выведу из нее и арестую.
Тогда он посадит ее на заднее сиденье своего джипа и… Что потом? Больше никто ее не увидит? Эта сцена возникла у нее перед глазами: как Дэннис говорит: «Он убил ее», — и Энн повернулась, чтобы посмотреть на Фрэнка Фармана через окно.
Дрожа, но стараясь этого не показывать, она вышла из машины. Фарман сверкнул ей в лицо своим фонариком.
— Вы звонили в службу охраны детства, — сказал он. — Написали заявление.
— Теперь это не имеет никакого значения, — проговорила Энн, — особенно после того, что произошло сегодня.
— Это останется в моем деле, — ответил он. — Вы меня скомпрометировали, из-за вас в моем деле появилось то, что не поспособствует моему продвижению по службе.
У Энн не было слов. Спрашивать: «Вы в своем уме?» — было не совсем резонно. Его жена пропала. Его сын пытался совершить убийство. А он волнуется за запись в своем личном деле, которая повлияет на продвижение по службе…
— Вы глумились надо мной, — продолжил он. — Теперь я унижу вас. Руки по швам. Как вам понравится обвинение в управлении автомобилем в состоянии опьянения, которое направится к вам в школу, мисс Наварре?
— Я не пьяна.
— Коснитесь кончика носа пальцем левой руки.
Когда она выполнила его приказ, он протянул руку и толкнул ее так сильно, что она едва не упала.
— Это нехорошо, — сказал Фарман. — Ставьте одну ногу перед другой и идите по прямой от меня.
— Вы достаточно повеселились, офицер, — проговорила Энн, стараясь перехватить контроль над ситуацией. — Положительных результатов на алкотестере вам не получить. Если вы хотели меня запугать, вам это удалось.
Он продолжал светить ей в глаза, и она не могла видеть, но со слухом у нее все было в порядке. Она услышала, как щелкнул затвор пистолета.
— Не волнуйтесь об алкотестере, — сказал он. — Я выпил столько, что хватит нам обоим. У вас будет положительный результат. Пошла. В мою машину.
Теперь она дрожала так, что не могла этого скрывать. Ей стало действительно страшно. На улице не было ни души. Они стояли в середине квартала — там, куда не доставал даже свет фонарей.
Он держал ее на мушке.
— Пошла!
Энн поставила одну ногу перед другой. Фарман сделал ей сзади подножку, и она упала на тротуар, выставив руки вперед, чтобы смягчить падение.
С виа Колинас повернула машина, и ее осветило светом фар. Энн взглянула вверх, и на ее лице отразилась вся глубина страха.
«Пожалуйста, остановитесь!»
— Это мисс Наварре! — вскрикнул Томми.
Питер Крейн припарковался у обочины перед ее «фольксвагеном».
— Томми, оставайся в машине.
— Но папа!
— Оставайся в машине!
Энн с трудом встала с тротуара.
Фарман отвернулся.
— Сэр, оставайтесь в машине.
— Что здесь происходит?
Питер Крейн. Облегчение обдало Энн, словно вода.
— Вы мешаете задержанию, — сказал Фарман. — Эта женщина пьяна.
— Нет, она не пьяна. Мыс моим сыном только что обедали с ней. Я могу поручиться за нее. Она пила содовую. — Он заглянул Фарману через плечо. — С вами все в порядке, мисс Наварре?
— Нет, — проговорила Энн. — Не все.
— У меня телефон в машине. Я вызову полицию.
Если Фарман и был зол прежде, то теперь ярость волной накрыла его с головой. Энн чувствовала, что она витает даже в воздухе вокруг него. Она подумала, что Фарман лопнет от гнева, но он быстро пошел к своему джипу, сел в него и уехал.
— Боже мой, — сказала Энн, прислоняясь спиной к машине в поисках опоры, потому что ее колени ослабели.
— Какого черта тут происходит? — спросил Крейн. — Он что, с ума сошел?
— Думаю, есть такая вероятность, — пробормотала Энн, затаив дыхание. Ее сердце бешено колотилось.
— Я могу вам помочь?
— Вы только что это сделали.
«По-моему, вы только что спасли мне жизнь».
Они проводили мисс Наварре до дома, и это Томми показалось очень интересным и очень важным. Он не совсем понял, что произошло. В машине было почти не слышно разговоров. А отец не стал ему ничего объяснять, но Томми мог сказать, что он расстроился, а значит, мистер Фарман сделал что-то не то. Но мисс Наварре была очень благодарна — она поблагодарила их уже раз десять.
— Ребята, вы просто мои герои, — повторила она в который раз прежде, чем войти в дом.
Томми был на седьмом небе.
Он болтал всю дорогу домой, говоря, что они с отцом настоящая команда. Какой сегодня замечательный вечер — у него было почти свидание, а потом он выступил как герой. Надо подождать и рассказать Вэнди. Теперь не только ей есть что рассказать. Он был героем.
Машина матери стояла на подъездной дорожке, когда они приехали, но даже это не могло испортить настроения Томми. Конечно, ей он не сможет рассказать о том, что произошло. Они с отцом ездили поесть пиццы, вот и все. А остальное — их секрет.
Какой замечательный вечер.
Наверное, он следил за ней, думала Энн, входя в дом. Она села за стол в столовой — на первый попавшийся стул. Ее до сих пор била дрожь.
Фрэнк Фарман следил за ней. Слишком невероятно, чтобы он остановил именно ее по чистой случайности. Он должен был следить за ней от парковки в центре. А чтобы ехать за ней от парковки, он должен был знать, что она там будет. Значит, он должен был ехать за ней от самого ее дома за несколько часов до того.
Он вообще не должен патрулировать улицы. Она не могла поверить, что Диксон не отстранил его после всего, что случилось.
— Ты забыла про мороженое, — провозгласил ее отец.
Энн посмотрела на него, когда он появился из коридора, катя перед собой свой баллон с кислородом с таким видом, словно это было щегольское дополнение к его красной пижаме и черному шелковому халату.
— Я написал его в списке, но ты не купила, — пожаловался он. — Пломбир с пеканом. Я написал его в самом начале.
— Ты издеваешься? — осведомилась Энн. — У меня сегодня один ученик чуть не убил другого, а ты жалуешься, что я забыла про мороженое?
— Не понимаю, как одно связано с другим.
— Ну да. Естественно.
— К нам заходил полицейский после того, как ты уехала на обед, — неодобрительно сказал он. — Я тебя воспитывал не для того, чтобы ты стала преступницей.
— Ты меня вообще не воспитывал.
— Он хотел знать, куда ты уехала.
— И ты ему сообщил.
— Естественно. И он сердечно поблагодарил меня за мои ежегодные пожертвования в фонд шерифа, — самодовольно добавил он.
— Великолепно. Может, тебе будет интересно узнать, что этот полицейский обвиняется в убийстве своей жены?
— Чепуха!
— Зачем я с тобой спорю? Ты даже не удосужился узнать, почему я так выгляжу, — сказала Энн, глядя на свои исцарапанные грязные руки, грязь и дырки на коленях своих черных брюк. Она поднялась и посмотрела на себя в зеркало буфета. Лицо было белым, как простыня.
За спиной она видела отца.
— Потому что ты вся в мать, — сказал он, совершенно не поняв, о чем она говорила. — Я отправляюсь в постель. Без моего мороженого.
Энн пошла в кухню и налила себе бокал вина. По крайней мере, одна загадка была разрешена: Фрэнк Фарман знал, где найти ее, потому что его пустил по ее следу собственный отец.
Она нашла телефон Винса в своей сумочке и набрала номер. Он ответил сразу же:
— Как поживает моя любимая учительница пятиклашек?
— Нормально.
— Что случилось?
— Ездила на обед с Питером Крейном и Томми.
— Ну и как?
— Хорошо. Мы с Томми все уладили, — сказала она. — Но по дороге домой произошло кое-что ужасное с участием Фрэнка Фармана.
— Да, — ответил он невпопад совершенно другим тоном — холодным, деловым. Что-то было не так.
— Да? Что значит да?
— Да, — повторил он. — Фрэнк сейчас здесь, в офисе шерифа, приставил дуло к виску Кэла Диксона.
Фарман держал Диксона за шею сзади, прижав дуло своего пистолета к виску шерифа.
Это произошло так быстро, почти молниеносно. Никто не ожидал — хотя должны были, сетовал Винс.
Фрэнка Фармана прикрывала его работа, его форма. Проработав больше десятка лет в полиции и имея безупречное досье, он мог выбрать любую область. Стать детективом. Заниматься наркотиками. Такой прямолинейный человек был создан для работы в Бюро или разведке. Но Фрэнк Фарман остался в своей форме, потому что был одним целым с ней.
Винс знавал не одного Фрэнка Фармана за эти годы, с тех самых лет, когда был еще пехотинцем. Непреклонный. Все делает по уставу. Не имеет чувства юмора. Таким людям обычно нетрудно бросить вызов кому угодно. Они неизбежно слишком сильно сосредотачивались на работе, подмечали любые мелочи, даже особенности речи своих сослуживцев и начальства.
Если работа была всем, то вся их жизнь была связана только с работой. Если что-то угрожало работе, значит, угрожало и самому человеку, и люди вроде Фрэнка Фармана в конце концов оказывались в сторожевых башнях со снайперской винтовкой в руках или же приставив пистолет к чьему-нибудь виску.
За несколько дней кирпичик за кирпичиком сложенный мир Фрэнка Фармана начал разваливаться, и ответственность за это разрушение — по мысли Фармана — лежала на его друге Кэле Диксоне.
Они, должно быть, приехали один за другим, вошли в боковую дверь из коридора — сначала Диксон, потом Фарман. Диксон, вернувшийся из больницы после многочасовой нелегкой встречи с Джейн Томас и матерью Карли Викерс, не обратил на него никакого внимания. Он устал и был поглощен своими мыслями. Входя в здание, он даже не обернулся, но Фарман уже был в нескольких шагах от него.
Когда Диксон открыл дверь в конференц-зал, Фрэнк напал на него, сжав рукой горло и приставив дуло к виску, втолкнул его внутрь и оказался в безвыходном положении.
Так они и стояли. Винс разговаривал с Энн, когда это случилось. Не спуская глаз с Фармана, он закончил разговор, положил трубку и набрал «девять-один-один», на тот случай, если никто в коридоре не видел, что случилось.
Ответил оператор:
— Девять-один-один. Что у вас случилось?
— Фрэнк, — громко сказал Винс. — Это конференц-зал. Нельзя же приходить в офис шерифа и приносить сюда оружие. Почему бы тебе не положить пистолет? Мы все обсудим.
Фарман смотрел сквозь него.
— Все к стене! — приказал он, указывая на стену с единственной дверью. Через стекло он хотел видеть коридор.
Винс остался стоять на своем месте — напротив двери. Гамильтон и Хикс последовали его примеру и тоже остались, где стояли, распределяя внимание Фармана по всей комнате, совсем не как он хотел.
— К стене, или я вышибу его чертовы мозги!
— Да, похоже на план, Фрэнк, — сказал Винс. — Хочешь вырубить шерифа?
Он намеренно не стал называть имени Кэла Диксона. Не стал говорить слово «друг». Несмотря на то, что Фарман с Диксоном были друзьями долгие годы. По мнению Фармана, шериф предал его. Никакие призывы к разуму не могли обуздать это безумие.
— У всех у нас есть оружие, Фрэнк, — сказал Винс. — Ты же не можешь перестрелять всех нас одновременно. Ты пришьешь шерифа — и всё, мы тут же сцапаем тебя. Ты за этим сюда явился? Застрелиться? Как трус?
— Я не трус! — рявкнул Фарман.
— Убьешь шерифа — станешь хуже, чем трус. Ты трус и убийца. А ведь сколько лет ты носишь форму, Фрэнк. Создавал репутацию все эти годы. Хочешь пустить все коту под хвост из-за своих нервов?
Казалось, Фарман не знал, что сказать. Все шло не так, как он планировал, когда ехал сюда, мечтая о блеске славы.
Его глаза были какими-то безжизненными и слегка мутными. Скорее всего он пил, может быть, много, как и в предыдущий вечер, когда пропала его жена.
Для человека, который должен постоянно контролировать себя, потеря контроля была самой страшной вещью на свете и требовала огромного количества алкоголя, чтобы подавить страх и боль.
— Поговори же с нами, Фрэнк, — сказал Винс, слегка продвигаясь влево. На полшага, не больше. — Тебе есть что сказать, иначе бы ты не пришел сюда.
Лицо Диксона было пунцовым, то ли от недостатка кислорода, то ли от угрожающего удушья. Было бы не так уж плохо, если бы он потерял сознание, подумал Винс. Диксон мог думать так же, но его размышления могли осложняться тем, что у них с Фарманом есть прошлое. Он не хотел, чтобы Фармана застрелили. Он хотел, чтобы его просто разоружили.
— Ну давай, Фрэнк, — сказал Хикс. — Положи пистолет. Ты хлебнул лишнего. Никто не станет держать на тебя зла.
Хикс чуть подвинулся влево.
Фарман осторожно переставил ноги, переместившись левее. Он по-прежнему прекрасно видел коридор, слегка повернув голову.
Мендес должен быть в комнате отдыха и смотреть всю драму по монитору, подумал Винс. Он ушел в туалет не больше чем за минуту до того, как все это началось.
— Что ты хочешь сказать нам, Фрэнк? — спросил Винс.
Фарман молчал, но Винс видел, что слова мешаются в его голове. Он должен был заставить его выплюнуть их. Нельзя одновременно стрелять и говорить.
— Ты меня не знаешь, — наконец произнес он напряженным голосом, в котором словно бы вибрировала мембрана. — У меня была безупречная характеристика.
— Я знаю, Фрэнк, — сказал Винс, перемещая вес с одной ноги на другую и переставляя их еще на пару дюймов влево. — Я ее читал. Я изучал твое дело. Оно безупречно. Ты всегда был серьезным честным человеком. Так зачем ты это делаешь?
— Это не считается, — продолжил он. — Шестнадцать лет. И все развалилось из-за того, что я выписал штраф какой-то шлюхе, и человек, с которым мы стояли спина к спине все эти годы, ополчился на меня в одну секунду.
— Я понимаю, что, с твоей точки зрения, все это кажется несправедливым, Фрэнк, — сказал Винс. — Но ты этим себе не поможешь. Опусти пистолет.
— Уже поздно.
— Нет, не поздно. Ты находился под влиянием стресса, Фрэнк, — продолжил Винс. — Стресс на работе, стресс дома. Все это понимают. Опусти пистолет. Мы все утрясем. Ты возьмешь отпуск, снимешь напряжение. Шестнадцать лет безупречной службы. Вчерашний вечер — такая мелочь в сравнении с этим…
Фарман покачал головой.
— Ты ничего не знаешь… Уже слишком поздно…
— Твой сын сейчас в другом конце коридора, Фрэнк. Ему одиннадцать лет. Он попал в беду. Ты нужен ему, Фрэнк. Ему нужен его отец. Ты можешь опустить пистолет. Мы можем все исправить, и ты будешь с ним.
— Я пытался воспитывать его как надо, — сказал Фарман. — Так же, как мой старик воспитывал меня. Я не знаю, что с ним не так.
— У него есть проблемы, Фрэнк, — произнес Винс, двигаясь ближе к нему еще на один шаг. — Такое случается. Кто знает почему? Но ты все равно можешь помочь ему. Мальчику нужен отец.
Краска бросилась в лицо Фарману. Он крепче схватил Диксона за горло, сильнее сжал пистолет.
— Да? Эта сука заявила на меня в комиссию по охране детства, — сказал он. — Они теперь тоже насядут на меня.
Недоброе предчувствие охватило Винса, когда он вспомнил слова Энн: «…по дороге домой произошло кое-что ужасное с участием Фрэнка Фармана».
— Это неважно, Фрэнк, — сказал он. — Это всего лишь недоразумение. Ты делал все как надо. Ты был хорошим примером для своего сына, Фрэнк. Все здесь это знают. Положи пистолет, мы сядем и разберемся во всем. У тебя рука уже, наверное, устала.
— Нет, — сказал Фарман, хотя и потел, как лошадь, а его рука, державшая пистолет, дрожала.
Винс надеялся, что Диксону повезет, и курок окажется тугим.
Мендес на секунду выскочил из конференц-зала. Слишком много «Маунтайн дью». Он просто жил на кофеине. Когда он вернулся из туалета, мир внезапно перевернулся.
Теперь он наблюдал за событиями по монитору в комнате отдыха, благо округ не поскупился на оснащение здания современными системами слежения. Камеры были понатыканы везде, кроме туалета.
Фарман приставил служебное оружие к виску Диксона. Винс пытался его утихомирить.
Мендес мысленно вернулся к разговору о том, что Фрэнк Фарман, возможно, тот самый убийца Не-Вижу-Зла. Винсу идея не понравилась, а Мендесу казалось, что это вполне возможно.
Если убийца наделен властью, кто же это скорее всего может быть, если не человек в форме? Более того, он с легкостью мог участвовать в расследовании. И даже мог совершить такой маневр, благодаря которому стал бы выглядеть героем во время преследования подозреваемых.
— Мендес! — Траммелл сунул голову в дверь. — У нас большая проблема.
— Ну да. Я вижу.
— Нет. На улице. Пошли.
Он посмотрел на монитор и подумал, что не должен отлучаться. Что может быть более срочно?
— Я серьезно, — настаивал Траммелл. — Пошли. Леоне пока его убалтывает. Ты должен это видеть.
По коридору они подбежали к двери, вышли на улицу и оказались будто на съемочной площадке «Близких контактов третьей степени».
Земля была залита светом с вертолетов. На газоне стоял джип с открытыми дверцами и багажником. Полицейские выстроились в линию позади машины, не давая приближаться ни фотографам, ни зевакам.
— Машина Фрэнка? — прокричал Мендес, чтобы его было слышно сквозь грохот вертолетных лопастей.
— Да. — Траммелл подвел его к машине и указал на открытый багажник. — И жена Фрэнка.
В багажнике лежала мертвая Шэрон Фарман. Избитая, задушенная, зарезанная. Глаза и рот были заклеены.
Дэннис лежал на кровати, которую поставили в комнату. Детективы принесли ему телевизор, пиццу и содовую, но он не хотел смотреть телевизор и не стал есть. Какая-то страшная толстая ковбойша из полиции, которая должна была присматривать за ним, сидела за столом и читала книгу, не обращая на него никакого внимания.
Все, чего хотел Дэннис, это отправиться домой. Мисс Наварре сказала, что он не пойдет домой. Но откуда она знает? Она не работает у шерифа. А его отец работает. Отец вытащит его.
Но он видел отца только через окно в двери. Отец не пришел к нему, чтобы поговорить, наорать или еще что-нибудь. Он только один раз взглянул на него и больше не возвращался.
Может, больше и не вернется.
Не в первый раз Дэннис подумал, каково это — быть членом такой семьи, как показывают по телевизору. Как у Вэнди Морган и Томми Крейна.
Он всегда ненавидел Томми Крейна. У Томми Крейна было все. Томми Крейн был умным, талантливым. У Томми Крейна были хорошие родители, которые делали для него все, что он захочет.
Он всегда ненавидел Томми Крейна, но теперь, когда он лежал на кровати в комнате в офисе шерифа и никто не обращал на него внимания и не приходил, чтобы проведать его, Дэннис подумал, как чертовски хорошо было бы побыть сегодня Томми Крейном.
Ритуал подготовки Томми ко сну ничем не отличался от каждого предыдущего вечера недели. Мать, все еще пребывавшая в ужасном расположении духа, заставила его принять лекарство от аллергии, которое он выплюнул в своей ванной.
Теперь он злился на нее. Даже несмотря на то, что поклялся не допустить позволить ей испортить его вечер, ей все равно это удалось. Его мать всегда должна быть в центре внимания, и она добивалась этого любыми путями. Обычно криком.
Томми устал от этого. Почему его матерью не может быть кто-нибудь другой? Или почему они с отцом не могут жить вдвоем? Иногда он втайне желал, чтобы родители развелись, но, с другой стороны, всегда опасался, что его оставят с матерью, а не с отцом.
И вот они начали спорить. Томми пробрался в коридор, так далеко, насколько хватило духу, и попытался прислушаться. Он не мог разобрать почти ничего из того, что они говорили, потому что они ушли в свою спальню в дальнем конце коридора и закрыли дверь.
Но время от времени до него долетали отголоски. Его имя. Зачем тебе?.. Как ты мог?.. Энн Наварре…
Томми почувствовал тошноту, которая не имела никакого отношения к его лекарству от аллергии. Он не хотел быть проблемой. Его глаза наполнились слезами, и он поспешил к себе в комнату.
Ему было необязательно слушать. Он знал, что произойдет. Отцу осточертеет ссора, он уйдет и будет где-то пропадать часами.
Только на сей раз он уйдет не один.
Энн ходила по кухне и думала, что делать. Что она может? Ничего. Она позвонила сразу, как только Винс разорвал соединение, а ей сказали, что они уже осведомлены о ситуации в офисе шерифа.
О ситуации. Фрэнк Фарман в офисе шерифа держал пистолет у головы шерифа Диксона.
Энн дрожала при одной мысли, как она сама была близка к беде в руках Фрэнка Фармана. Если бы рядом не проезжали Томми с отцом…
Она подумала, насколько болен Фрэнк Фарман. Убил ли он свою жену? И только ли ее он убил?
Ему было бы очень легко выбирать своих жертв. Любая женщина остановится, увидев полицейскую машину. Любая доверяет человеку, вышедшему из полицейской машины. Все, что ему надо сделать, это остановить их на безлюдной дороге…
Слегка дрожа из-за адреналина, который до сих пор бушевал внутри, она обошла весь дом, проверяя окна и двери. И желая, чтобы Винс был здесь. Смешно — как быстро она привыкла к его присутствию.
Она вошла в гостиную и включила телевизор ради фона, а там как раз шел репортаж о событиях в офисе шерифа. На ленте внизу экрана было написано: «Осада в офисе шерифа: конфликт в Оук-Нолле».
Здание было окружено репортерами и вертолетами прессы, прочесывавшими землю лучами света.
Энн взяла пульт и прибавила звук, ловя симпатичного лос-анджелесского репортера на полуслове.
— …подозреваемый в жестоком избиении и удушении своей жены, тело которой, по неофициальной информации, было обнаружено менее часа назад в багажнике этой полицейской машины, стоящей на газоне позади меня, — предположительно служебной машине помощника шерифа Фармана.
О Боже.
— По еще более жестокой иронии судьбы, одиннадцатилетний сын помощника шерифа также находится в здании. Он был арестован ранее за попытку убийства в близлежащем парке.
— Набирает популярность версия, согласно которой помощник шерифа и может оказаться печально известным убийцей Не-Вижу-Зла, который терроризировал этот идиллический городок…
Энн переключала с канала на канал, и везде освещали то же событие. Никто не говорил, что происходит внутри здания, где решается не одна судьба.
— Что нам сделать для тебя, Фрэнк? — спрашивал Винс.
Действо длилось тридцать пять минут. Он пытался вытянуть из Фрэнка Фармана хоть слово, мало-помалу стараясь повернуть его к двери спиной. Фарман потел и трясся от напряжения — он слишком долго держал на мушке шерифа.
Винс пытался справиться с стрессом, с тем, что его собственная энергия истекла почти до капли. Он тоже почувствовал неуверенность, но если бы он смог занять Фармана еще ненадолго, может быть, дело бы сдвинулось. Он бы сдался, или ворвалась бы группа захвата.
Главное — заставить его говорить.
— Тебе надо сесть? Принести попить? Чего бы ты хотел? — спрашивал Винс.
Фрэнк моргнул, когда пот сбежал по лбу и капнул в глаза.
— Ну, скажи же что-нибудь, Фрэнк.
— Я отдал управлению все, что имел, — сказал Фарман, и его голос дрогнул под напором эмоций.
— Тогда давай попытаемся спасти хоть что-нибудь, — предложил Винс. — Ты сделал много хорошего, Фрэнк. Верят тому, кому стоит верить. Не надо одним махом пускать все под откос.
Он рискнул, сделав шаг к Фарману и уводя его взгляд от двери.
— Не подходи, — предупредил Фрэнк.
— Я только хочу помочь тебе, — сказал Винс, говоря тише, чтобы Фарману пришлось напрягаться, чтобы расслышать его. — Давай закончим миром.
Тот покачал головой.
— Слишком поздно. Дело сделано. Ты ничего не знаешь.
— Чего я не знаю, Фрэнк? — спросил Винс. — Скажи. И я помогу, чем смогу.
— Слишком поздно, — повторил он, и его глаза наполнились слезами. — Ее нет.
— Я знаю, что твоя жена ушла. Мы можем найти ее, Фрэнк. Привезем ее сюда. Ты поговоришь с ней.
Фарман покачал головой.
— Слишком поздно.
Вот черт, подумал Винс. Она умерла. Риск, что ситуация совершенно выйдет из-под контроля, увеличился в сотни раз. Если он убил свою жену, то для него действительно не было пути назад. Он отправится в тюрьму. А тюрьма — не альтернатива для Фрэнка Фармана. Он предпочтет смерть.
Винс сделал глубокий вдох и выдохнул.
— Я понимаю, — тихо сказал он. — Я тебя понимаю, Фрэнк.
— Я не хотел, — прошептал Фарман, и ужасная душевная боль избороздила морщинами его лицо.
— Давай не будем все усугублять, — произнес Винс, делая еще один шаг в его направлении. — Отпусти его.
Винс не спускал глаз с Фармана; не успел он и моргнуть, как дверь позади него раскрылась.
В комнату, задержав дыхание, ворвался Мендес. Сделав три ловких прыжка, он оказался позади Фрэнка Фармана и приставил к его голове пистолет, едва тот успел вымолвить:
— Я не пойду в тюрьму.
— Брось оружие, Фрэнк, — сказал он. — Немедленно. Все кончено.
Три вещи произошли одновременно: Кэл Диксон упал как подкошенный, обрушившись на пол; Винс Леоне прокричал: «Нет»; а Фрэнк Фарман вложил дуло своего пистолета в рот и нажал курок.
Пуля прошла по верхней траектории через нёбо, сквозь средний мозг и вышла через заднюю часть черепа, на два дюйма правее центра, по касательной ранив щеку Мендеса, и в конце концов застряла в стене.
Фарман упал, словно мешок с костями, и завалился поперек ног Кэла Диксона с размозженным, словно пробитое яйцо, затылком.
Если верить симпатичному репортеру из Лос-Анджелеса, конфликт в офисе шерифа подходил к завершению. Доносились звуки выстрелов. Группа захвата штурмовала здание.
Энн дрожала. Такая развязка предвещала, что конец истории будет счастливым не для всех. Она не успокоится до тех пор, пока не узнает, что Фрэнк Фарман так или иначе обезврежен и никто не пострадал. Что Винс не пострадал.
Не зная, чем заняться, она принесла в гостиную свою сумку и высыпала ее содержимое на пуфик. Она даже улыбнулась, когда выпал подарок Томми. Вот чего ей недоставало — приятного сюрприза.
Коробочка была маленькая, такая, в которых обычно дарили кольца. Томми, наверное, сам ее оборачивал. Энн открыла ее с такой осторожностью, будто внутри могло лежать яйцо Фаберже.
Там оказалась тоненькая золотая цепочка. Надо же, цепочка, подумала она озадаченно. Где десятилетний мальчик взял денег, чтобы купить своей учительнице цепочку? Подарок слишком экстравагантный — что ей теперь делать? Он обидится, если она вернет его.
Она опрокинула коробочку на ладонь и аккуратно расправила цепочку, подняв ее и распутав, словно золотую нить.
На цепочке висела золотая фигурка.
Фигурка женщины, победно вскинувшей руки.
Такая же, какая была у Карли Викерс на фото с плаката.
У Энн кровь застыла в жилах.
Сердце забилось так быстро, что она едва не упала в обморок. Ее руки дрожали, и маленькая фигурка заплясала, отражая блики света лампы.
Откуда Томми мог взять ее? Есть ли какая-то разумная причина, по которой он смог получить цепочку, которую получают женщины, прошедшие программу Томасовского центра и успешно вышедшие в жизнь?
В замешательстве она постаралась найти в происходящем какой-нибудь смысл. Нашел ли он его в чаще? У Лизы Уорвик могла быть такая же цепочка? Она могла упасть и затеряться в грязи среди листьев. Томми мог поднять ее, когда они с Вэнди сидели и ждали за желтой лентой — после нахождения трупа и до ее прибытия туда.
Это казалось малоправдоподобным, но ей хотелось верить. Поразительно, что готов выдумывать разум, лишь бы найти смысл в недостоверной информации, заполняя пробелы на свой манер.
Если Фрэнк Фарман убийца, как предполагают репортеры, может, цепочка была у Дэнниса, и каким-то образом она досталась от него Томми.
Ну да. Так Дэннис и отдаст что-то Томми. Это Дэннис скорее бы избил Томми и отнял у него цепочку. Невозможно придумать версию, по которой могло бы быть иначе.
Отец Вэнди много работал в центре. Может быть, цепочка каким-то образом попала в руки Вэнди, а она отдала ее Томми.
Питер Крейн тоже работал в центре.
Но цепочка полагалась только женщинам, прошедшим программу. Даже сама Джейн Томас не имеет такой.
Конечно, этому должно быть разумное объяснение. Незачем думать, будто здесь есть какая-то проблема… но она думала.
Энн взяла цепочку и стала ходить по комнате, зажав ее в кулаке, как будто эта цепочка могла с ней заговорить.
Придется спросить Томми. Или, может быть, показать его отцу? Должен же быть какой-то ответ.
Лучше раньше, чем позже, подумала она, когда зазвонил звонок и она открыла дверь Питеру Крейну.
— Шрам останется, — сказал Винс.
— Только один? — спросил Мендес.
— Конкретно этот женщинам понравится, — сказал он, указывая на красную линию, которая прорезала щеку детектива. — А что касается тех, которых не видно…
Он многозначительно пожал плечами и сел на каменную скамейку рядом с Мендесом, положив руки на бедра.
Они сидели на улице, и никто из них не обращал внимания на холодный ночной воздух. Пахло лавандой и розмарином с ноткой океана, протянувшегося за холмами на западе. Но не порохом и смертью.
Репортеры наконец отбыли, после того как Диксон отказал им в интервью и послал куда подальше. То, что произошло в стенах офиса шерифа, могло бы стать сенсацией, но еще это была семейная трагедия, которой хватило на одну ночь.
Приехала «скорая». Мендес отказался ехать в больницу. Искупавшись в крови, мозгу и фрагментах кости, он решил, что из-за царапины на щеке не стоит терять времени. Ведь он мог умереть с такой же вероятностью, как и Фрэнк Фарман.
— Не хочешь поделиться аптекой, которую таскаешь с собой? — поинтересовался он у Леоне.
Винс извлек бутылочку с лекарством и высыпал ему в руку несколько таблеток.
— Советую взять белую длинную, — сказал он. — Только если у тебя нет приступа, конечно. Тогда на твоем месте я бы взял розовую.
Мендес поднял бровь.
— Приступа?
— Пуля вошла вот здесь, — сказал Винс, указывая чуть пониже правой скулы, где на коже выделялся кусочек новой кожи размером чуть меньше монеты в десять центов. Люди редко замечают чужие шрамы. Усы, которые он отрастил с тех пор, как Мендес виделся с ним последний раз, привлекали внимание куда больше.
— Пуля?
— Мне что, опять вызывать «скорую»? — спросил Винс. — Ты за мной все повторяешь.
— Какая пуля?
— Если бы я успел ее разглядеть, — с сарказмом ответил он. — Поверни я голову — и у меня был бы такой же очаровательный «след от бритвы», как у тебя. Или искусственный глаз. Моей бывшей жене нравились пираты из романтических рассказов.
— Что случилось?
— Версия «Ридерз дайджест»: наркоман с дешевым двадцать вторым. Вот ведь беда с этими малокалиберными пистолетиками — то, что входит в жертву, не всегда выходит обратно.
— Ты разгуливаешь с головой, полной свинца? — изумленно воскликнул Мендес.
— Правда, это многое объясняет?
— Вообще-то да.
— Официально я на больничном.
— Но почему ты ничего не говорил?
— Ну… потому что не хотел, чтобы кто-то знал, — сказал Винс. — Можешь называть меня параноиком, но мне кажется, что люди воспринимают тебя по-другому, когда знают, что у тебя в голове пуля.
— Ты должен был умереть.
— Ну да. Но не умер, — произнес он, и на его лице отразилась тень широкой белозубой улыбки. — Жизнь — это старая смешная собака. На нее нельзя надеяться, сынок.
Они ненадолго замолчали. Два полицейских джипа проехали мимо них и въехали на парковку позади здания. Очередная ночь в офисе шерифа. Шоу закончилось.
— И ты действительно собираешься уходить?
Винс кивнул.
— Если я не знал этого, когда приехал сюда, то теперь знаю. Сегодня я это понял. Не хочу кончить, как старина Фрэнк, сынок; служить вешалкой для формы, — сказал он. — Когда работа — это все. Когда живешь ею. Когда становишься ею. Я там был, ну и хватит. Люби свое дело. Не пойми меня превратно. Делай свою работу со страстью. Но не позволяй ей стать твоей единственной любовью.
— И что ты будешь делать?
— Может, преподавать, консультировать, искать новых агентов, как в старые добрые времена. Я хочу жениться и жить. А в конце дня хочу мягкое место, на которое можно положить свою изрешеченную пулями голову, а не дешевую подушку в «Холидей-инн». Пора такому молодцу, как ты, вступать в игру, а мне — уходить на покой.
— Ты считаешь, я смогу работать в управлении психологического анализа поведения?
— Тебе придется попотеть на расследованиях, но, в общем, да. У тебя есть голова на плечах, Тони. Я бы хотел, чтобы ты подумал об этом.
— Подумаю.
— Переманиваешь моего лучшего детектива, Винс? — спросил Кэл Диксон, подходя и занимая последнее свободное место на скамейке. Как и Мендес, он принял душ и переоделся в раздевалке, сменив форму, запачканную кровью Фрэнка Фармана, на джинсы и свитер.
Винс раскинул руки.
— Что сказать? Я сукин сын. Я хочу, чтобы он использовал свои возможности по полной.
— Я закрою на это глаза, — произнес Диксон. — Ты сегодня спас мою задницу.
— Ты сам все сделал. Я только трепался. Монашки часто надирали мне задницу за излишнюю говорливость, — сказал Винс. Он подождал, пока его остроту оценят, и сменил тон. — Жаль, что так вышло с Фрэнком.
Диксон покачал головой.
— Ты думаешь, что знаешь человека…
— Ты знал, — сказал Винс. — Когда-то. Люди меняются. Жизнь их меняет.
— Я просто не мог допустить, что он делал с этими женщинами все это.
— Фарман их не убивал.
Его собеседники с обоих концов скамейки повернули головы и изумленно воззрились на него:
— Что?
— Фарман убил свою жену. Но Не-Вижу-Зла — не он.
— Но все сходится, — возразил Мендес.
— Почти. Но не совсем.
— Но Винс, я видел, что он сделал со своей женой. Она выглядела так же, как другие…
— А почему бы нет? — спросил он. — Фрэнку были известны все детали.
— Хочешь сказать, он скопировал убийцу? — спросил Диксон.
— Вот моя версия истории Фрэнка Фармана, — начал Винс. — Прошлой ночью Фрэнк напился, взбесился, избил жену. Не впервой, но на сей раз он зашел слишком далеко, и она умерла. Однако Фрэнк — мужик смышленый, когда трезвеет поутру. Он понимает, что ему есть что терять. И соображает, что убийство жены можно свалить на нашего убийцу. Повесить на плохого парня. Все произошло по чистой случайности, и в другой раз он такого не сделает, так зачем отправляться в тюрьму?
Он не мог быть в тюрьме, он же Фрэнк Фарман, помощник шерифа. Еще четыре года — и он бы добрал до двадцати лет и получил бы кучу привилегий. Когда-нибудь он должен же был стать шерифом, черт возьми. Он ради этого до боли в заднице трудился. И вот он имитирует нашего убийцу — заклеивает ей глаза и рот, зарезает. Она уже и так мертвая. Ей же не больно.
На этом этапе у него холодная голова. Он делает то, что должен. Бизнес, ничего личного. Он прикидывает, что, когда стемнеет, надо ее куда-нибудь подбросить. Только вот день у Фрэнка — из кулька да в рогожку, хуже и хуже. Его сын пытается кого-то убить, потом обвиняет его в убийстве его жены. Такого он не ожидал. Люди, которых он уважает больше всего — прежде всего вы, шериф, — и так глядят на него с опаской из-за того штрафа, который он выписал Викерс, и из-за происшествия с пальцем. Он может выдержать что угодно, но только не это: только не потерю имиджа. Имидж для него всё.
И он покатился к краю. Он по натуре не убийца, и его поступок давит на него. Он не может выдержать, когда люди думают, что он плохой коп, плохой отец. Он отправляется домой. Начинает пить. Потом ему наносит визит служба охраны детства, потому что накануне им позвонила Энн Наварре и сообщила о возможном насилии. Еще один гвоздь в гроб.
Теперь жизнь для Фрэнка кончена. Колеса сошли с рельс, и он не может остановить локомотив. В своей голове он все делал как надо — кроме убийства жены, — и он перекладывает вину на кого-то другого.
— На меня, — сказал Диксон.
— На тебя, — подтвердил Винс. — Ты ведь должен был ему доверять. Ты должен был верить ему на слово. А ты отстранил его от расследования. И вот тогда все пошло наперекосяк. Значит, это твоя вина. Вот и все дела.
Диксон посмотрел на него.
— Как у тебя все это помещается в голове?
— Все это и пуля в придачу, — добавил Мендес.
— Фрэнк не был чудовищем, — сказал Винс. — Он был очень раним и не устоял под напором. Все легко и просто. И спорю, что смогу это доказать, — добавил он, вставая. — Куда ты отослал тело миссис Фарман?
Тела обоих Фарманов отвезли в морг Оррисона. Винс мог поспорить, что в комнате для бальзамирования не было более странной парочки.
Тело Шэрон Фарман было открыто, и Винс не мигая смотрел на насилие, которое было совершено над ней до и после смерти.
— Мне нужно посмотреть только на резаные раны, — сказал Винс. — На размещение ран, длину, глубину, на то, как выглядят края.
Он принес с собой полароидные снимки со вскрытия тела Лизы Уорвик, рисунок с ранами Лизы Уорвик, а еще тот, на котором он зафиксировал раны на теле Карли Викерс. Каждая отметина была нанесена тщательно и с соблюдением масштаба.
Теперь на очередной силуэт он нанес раны Шэрон Фарман. Когда он закончил, то разложил все на чистом стальном столе для бальзамирования — листок к листку.
Все молчали, изучая рисунки: две одинаковые метки, одна небрежная загогулина. Резаные раны Шэрон Фарман различались по длине и глубине. Их расположение не совпадало с другими телами. Эти раны были нанесены в случайном порядке, а не из каких-то соображений.
— Фрэнк Фарман этих женщин не убивал, — сказал Винс. — Раны на Уорвик и Викерс что-то значат для преступника. Он наносит их так, как задумал. А Шэрон Фарман просто порезали.
Мендес продолжил изучать рисунки, видя нечто большее в том, на что Винс смотрел многие часы. Он искал какой-нибудь смысл в расположении ран, в длине и глубине порезов. Они что-то значили для убийцы, но он пока не мог сказать что именно.
Мендес позаимствовал у босса ручку и попытался связать раны между собой. Сначала на рисунке Лизы Уорвик, потом на Карли Викерс.
Пришлось призвать на помощь воображение, но рисунок был очевиден: длинные ноги, длинная шея, длинная голова… и два крыла.
— Это птица, — сказал Диксон.
Ужас откровения пронзил Винса, словно молния, но он позволил Мендесу высказать его.
— Это журавль.
Питер Крейн.[32]
— Доктор Крейн, — сказала Энн, удивленная его приходом, но не слишком сильно. Ведь она только что думала о нем. Она провела с ним вечер. Не было ничего странного в том, что он оказался у ее двери, решила она.
Он стеснительно улыбнулся.
— Энн, простите, что пришлось вас побеспокоить.
— О, никаких проблем.
Мать учила ее приветствовать гостей, быть вежливой. Поэтому она отступила с прохода и позволила ему войти. А почему нет? Ведь сегодня вечером он был ее героем.
— Могу я предложить вам выпить? — Хозяйка до кончиков ногтей. В этом Энн старалась не уступать своей матери.
— Нет, благодарю, — сказал он. — Не хочу доставлять вам беспокойств за один вечер больше, чем уже доставил. Какой у вас чудесный дом. Это без ремонта?
Очаровательный, обезоруживающий. Половина женщин в городе убили бы ради того, чтобы он оказался у них в коридоре.
— Тысяча девятьсот третьего года, — сказана она. — Но после косметического ремонта, конечно.
— Однако вам удалось сохранить архитектуру, — заметил он, оглядываясь, впитывая окружающую атмосферу… и проверяя, одна ли она.
— Чем я могу помочь вам, доктор Крейн?
И снова самоуничижительная улыбка. Просто Том Селлек без усов.
— Это несколько необычно, но я по поводу подарка, который преподнес вам Томми.
— Да? — По поводу цепочки, которую она сунула в карман брюк, прежде чем открыть дверь. По поводу цепочки, которая полагалась только женщинам, окончившим программу Томасовского центра.
Питер Крейн был последним, кто видел Карли Викерс перед ее исчезновением.
«Но вы же не считаете, что он причастен, — говорила она Винсу. — Он прекрасный человек».
— Вы его, случайно, еще не открывали?
Что-то было не так. Энн никак не могла понять. Она не могла описать свои чувства, чтобы не посмеяться над собственной подозрительностью.
Не зная точно почему, она солгала:
— Нет, еще нет. А что случилось?
Крейн ступил чуть дальше в дом, продолжая разговор очень осторожно.
— Боюсь, что должен попросить вернуть его, — сказал он извинительным тоном, но у нее порукам пробежали мурашки. — Томми… не так понял…
— О нет, вам не надо ничего объяснять, — сказала Энн, и ее сердце екнуло. — Я оставила коробочку на кухне. Пойду принесу ее.
— Мне очень жаль, — произнес он, и его взгляд скользнул вправо, в гостиную, где на кожаный пуфик посреди комнаты было вывалено все содержимое ее сумочки…
— Никаких проблем.
…и маленькая коробочка с обрывками оберточной бумаги, сложенной в аккуратную кучку…
— Я сейчас принесу.
Ее сердце билось, как барабан, в груди, когда она повернулась и вышла на кухню. Она просто шагнет через качающиеся двери и пойдет дальше. Ключи от машины лежат на кухонной стойке рядом с телефоном. Она возьмет их и выйдет через заднюю дверь. Ее машина припаркована перед домом.
Но даже слыша тревожные звоночки в голове, отчасти Энн все равно допускала, что слишком бурно реагирует на все, что ее просто вывели из равновесия события этого вечера…
Она вспомнила, что Винс говорил ей о доверии таким инстинктивным порывам.
Ее шаг ускорился, когда она открыла тяжелые качающиеся двери.
В ее голове взорвалось слово: «беги».
Даже несмотря на то, что она резко отшвырнула двери, Крейн бросился через них, и они хлопнули по стене, — так стремительно он сокращал расстояние между ними.
Энн попыталась схватить ключи, рукой коснувшись их, но они упали со стойки на пол.
Питер Крейн ударил ее по руке, стараясь схватить за плечо. Энн уклонилась, уже протянув руку к задней двери, к щеколде. Она закрыла ее, чтобы защититься от преступников, а не чтобы оказаться в ловушке.
Он схватил ее за волосы и рванул к себе. Энн двинула его по ребрам локтем, и он издал глубокий гортанный звук. Она снова ударила его, высвободилась, схватила с плиты чайник, повернулась и ударила им его по голове так сильно, как могла.
Лицо Крейна отвернулось налево, кровь из его носа брызнула на мебель.
Энн бросилась к задней двери, повернула замок, рывком открыла ее и попыталась выбежать. Однако колоссальный напор его тела ударил ее сзади, и она повалилась на пол веранды. Она лежала лицом вниз, с заломанными назад руками, за которые он ее схватил.
Болезненный спазм сдавил ей горло. Перед глазами запрыгали звездочки. Но Энн дергала ногами, брыкалась, стараясь высвободиться из-под него. Корчась и извиваясь, она смогла отыграть дюйм, освободила одну руку, хватаясь за первое, до чего дотянулась.
Ее пальцы схватили маленькую гипсовую фигурку, зеленую лягушку размером чуть больше ее кулака. На свободе оказалась и другая рука. Изогнувшись, Энн выползла из-под него.
В эту долю секунды она увидела его лицо и поняла, кто перед ней. Даже в приглушенном желтом свете фонарей задней веранды она увидела, что было не так. Его глаза стали холодными и пустыми, словно две монеты, а лицо больше не было привлекательным. Это было лицо монстра.
Она огрела его лягушкой по челюсти.
В ответ Крейн ударил ее по лицу, и ее сознание помутилось.
Он прижал ее к земле, положив колено на грудь, левой рукой схватил за горло, удушая. Правой рукой выудил что-то из кармана своего пиджака, это оказался маленький тюбик.
Клей.
Энн удвоила усилия, пиналась, царапалась, вертела головой из стороны в сторону, только бы не дать ему закапать его ей в глаза. Она выбила тюбик с клеем из его руки и услышала, как он приземлился поодаль от них где-то на полу веранды.
Его колено соскользнуло с ее груди. Своим коленом Энн ударила Крейна в пах. Он согнулся, и Энн выкатилась из-под него.
Она побежала и едва не упала со ступенек, приземлилась на газон и поползла. Если бы только удалось завернуть за угол дома… Если бы добежать до соседей… Если бы кто-нибудь подъехал…
— Чертова сука!
Эти слова, как горячая наждачная бумага, хватанули ее шею сзади, когда Крейн схватил ее и приложил головой об угол дома. Она попыталась закричать, но не смогла, звук выходил хриплым и был едва слышим. Он ударил ее в живот, и она согнулась пополам.
Где-то в темных уголках своего разума она понимала, что находится рядом с окном спальни отца. Если бы она только смогла издать звук… Если бы он услышал его и проснулся…
Но она не смогла, и он не проснулся.
А потом было уже слишком поздно.
Томми стянул одеяло с головы и огляделся, не имея представления, где он. Чтобы забраться сюда, у него ушло не больше десяти минут, но он не знал, куда они отправились, выехав из своего квартала.
Он сменил свою пижаму на тренировочные штаны и свитер. А еще надел носки и фиолетовую шапку для сноуборда, которая осталась после зимних каникул в Аспене, потому что было холодно. И пока его родители спорили, он взял одеяло и пробрался вниз, а потом выскользнул из дома. Он забрался на заднее сиденье машины своего отца и устроился на полу, накрывшись с головой.
Прошло немного времени, как отец сел в машину и поехал.
Когда машина остановилась, Томми подождал и сосчитал до ста, пока отец выйдет из машины.
Машина была припаркована в переулке старой части города, где росло много деревьев. Было тихо и очень темно.
Томми не думал о том, что ему может стать страшно. Он не думал о том, что будет делать, когда отец выйдет из машины. Он не придумал ничего лучше, чем пойти за отцом. Томми не хотелось оставаться с матерью после очередной ссоры. Они с отцом были партнерами, приятелями, героями, когда они вместе. Они спасли мисс Наварре. Кто знает, на что они еще способны?
Только бы поскорее отец вернулся к машине.
И тут из-за зарослей олеандра, который при лунном свете, казалось, серебрился, неожиданно возникла темная фигура. Страх мгновенно поразил Томми, когда фигура направилась к машине. Высокая, зловещая, темная фигура, которая что-то несла… что-то крупное.
У Томми сердце ушло в пятки. Он нагнулся и натянул на голову темное одеяло, его глаза следили из укрытия, глядя на привидение, которое неумолимо приближалось. Он слышал, как его собственный пульс отдается в ушах, когда призрак оказался совсем рядом.
Как же он хотел, чтобы отец пришел сейчас. А что, если призрак решил украсть машину? Вместе с ним?!
Дверцы закрыты, напомнил он себе. Но вдруг Призрак напал на его отца и отнял ключи? Томми должен спасти положение. Но он же всего лишь ребенок, а дети не должны быть героями-одиночками.
Темная пелена начала понемногу спадать с глаз Энн. Наверное, он ее душил. Ей казалось, что она до сих пор ощущает его пальцы на своем горле, хотя он уже давно нес ее на плече.
Когда сознание вернулось к ней, ее захлестнул поток адреналина, словно вода, прорвавшая дамбу. Ее тело прыгало в его руках, будто ее били током, чтобы вернуть к жизни, и инстинктивно Энн начала бороться, как могла. Он каким-то образом связал ей руки по швам, но ноги были свободны, и она принялась брыкаться.
Она подпрыгивала и извивалась, словно оглушенная рыба, и Крейн, застигнутый врасплох, не смог ее удержать. Энн выскользнула из его рук и, не имея возможности предотвратить свое падение, рухнула наземь, больно ударившись плечом. Свернувшись в калачик, когда оказалась на земле, она попыталась встать на колени. А с колен она попыталась встать на ноги.
Крейн ударил ее коленом в спину, и она упала лицом на стекло заднего пассажирского сиденья его машины. Ее голова отскочила от стекла, и черная пелена снова надвинулась на глаза. С другой стороны стекла на нее смотрели глаза — широкие, полные страха.
Томми.
Он узнал ее мгновенно. Шок, отразившийся в глазах мальчика, был безграничным.
Потом Крейн схватил ее одной рукой за волосы, а другой за ремень, который затянул на ней потуже, бросил ее в багажник машины и закрыл дверь, будто она была не чем иным, как мешком с клюшками для гольфа.
Томми чувствовал себя так, словно в его груди взорвалась бомба. Он не мог дышать, не мог двигаться. Он не знал, что делать. У него болел желудок. Он подумал, что сейчас его вырвет.
Призрак захватил мисс Наварре! Бросил ее в багажник!
И тут он увидел, что кровожадное лицо монстра обращено к нему — темные и холодные глаза, открытый рот, обнажающий клыки. Ему показалось, что они смотрели друг на друга целый час.
— Томми!
Призрак знал его имя! Он открыл дверцу машины и протянул к нему когтистые руки.
— Томми!
— Нет!!! — закричал Томми изо всех сил.
Перебирая руками и ногами, мальчик пополз назад, как краб, и оказался в другой стороне машины, схватился за ручку и упал через открытую дверцу. Его ноги коснулись асфальта, и он побежал.
Он бежал со всех ног. Он бежал так, словно был в кошмарном сне, — его ноги летели, но никуда его не несли. Этот быстрый призрак держал его, подняв в воздух, словно коршун кролика, и понес.
— Неет!!! — кричал Томми, брыкаясь и вырываясь.
Призрак бегом вернулся к машине его отца, бросил его на заднее сиденье, захлопнул дверцу и сел за руль. Дверные замки защелкнулись. Он оказался в ловушке.
Винс свернул на улицу, где жила Энн, надеясь, что она еще не выключила свет и не легла спать. Он не хотел пугать ее, будить, но хотел увидеть ее. Черт, после такой ночи он должен был увидеть ее хотя бы ради того, чтобы посмотреть на красоту. Хватит с него смерти и черных душ.
Если бы он мог, он бы опустил рассказ о Питере Крейне. Ей будет очень тяжело думать о Томми и о том, как больно будет мальчику потерять отца, каким шоком для него будет узнать, что его отец — чудовище. Но еще тяжелее станет сознавать, что теперь он целиком и полностью будет предоставлен Джанет Крейн.
Им еще предстояло выстроить доказательства. На данный момент никаких судебных доказательств у них не было. Не было вообще никаких доказательств. У них был только идеальный психологический анализ и пара рисунков с фигурами птицы, состоящих из соединенных точечек. Была потерпевшая, которая не могла ни видеть, ни слышать. Были соображения и предположения.
Если Питер Крейн не допустит ошибки, они окажутся с пустыми руками. Если бы они жили в телесериале, то немедленно отправились бы и арестовали Питера Крейна, основываясь на одних своих догадках, и ни одна из тех женщин, которых он убил, на самом деле не была бы мертва, и ни одна из жизней, которые он затронул, не пострадала бы. Но реальное расследование строилось совсем не так. В реальной жизни страдание было действительное.
Энн обедала с Крейном и его сыном. От одной мысли о том, что она была к нему так близко, у Винса желудок сжался.
Свет по-прежнему горел в гостиной дома Наварре, когда Винс припарковался позади «фольксвагена» Энн. Может быть, она смотрит новости о том, что происходило в офисе шерифа. Интересно, сказали ли в новостях правду?
Он подошел к входной двери и слегка постучал. Ее отец, наверное, спит.
Никто не ответил.
Он постучал громче, потом еще громче, и заподозрил что-то недоброе.
Он потрогал ручку, и дверь открылась сама собой.
— Энн? — позвал он. — Энн? Это Винс.
Телевизор в гостиной работал, но его никто не смотрел. Сумочка Энн лежала на диване, ее содержимое было высыпано на пуфик. Его пульс слегка ускорился. Он вытащил из кармана чистый платок и осторожно взял ее бумажник. Права и кредитки. Восемьдесят долларов наличными и фотография, видимо, ее самой в возрасте примерно пяти лет с женщиной, очевидно, матерью.
— Энн? — снова позвал Винс.
Ему не понравилась эта открывшаяся сама собой дверь. Энн бы не проявила такой беспечности. Ведь они с ней говорили об этом.
Он прошелся до двери комнаты старика — света нет, слышно посапывание. Он поднялся наверх и увидел пустующие спальни. С каждой секундой подозрения становились все более зловещими.
Зайдя в кухню, Винс увидел, что ключи от машины лежат на полу, как и старый тяжелый чайник. На белых кухонных ящиках — еще не успевшая засохнуть кровь.
— Нет, — сказал он, отказываясь верить в сценарий, который рисовался перед глазами.
Она уронила ключи на пол, пытаясь открыть заднюю дверь. Схватила чайник с плиты и воспользовалась им как оружием. Умница, девочка: ударила его с такой силой, что у того пошла кровь.
Сцена продолжилась на задней веранде, где мебель была сдвинута в ходе борьбы. Снова кровь — на гипсовой лягушке размером с мяч для крокета. Чья-то кровь.
Господи Боже, нет…
Он задрожал. Вспотел, как лошадь. Голова пульсировала.
Потом его взгляд упал на что-то маленькое, что-то, что казалось незначительным, размером не больше дюйма, просто мусор на полу…
Тюбик суперклея.
— Стоп! Стоп! Стоп!!! — кричал Томми с заднего сиденья.
Он стоял на нем, наклоняясь вперед и держась за подголовник одной рукой, а другой колотя по руке и голове призрака, сидевшего за рулем машины его отца.
— Сядь на место! — закричал на него человек.
— Остановите машину! — как девчонка взвизгнул Томми. Он снова и снова обрушивал кулачки и так сильно ударил призрака по уху, что ему показалось, что у него вот-вот отвалятся пальцы.
Призрак резко повернул направо и ударил по тормозам. Томми отбросило на сиденье, и он ударился головой о стекло так сильно, что перед глазами заплясали звезды, и, к своему ужасу, заплакал.
— Заткнись! Заткнись!
Чудовище угрожающе повернуло голову и посмотрело на сиденье, его лицо искажала ярость.
Томми спрятал лицо в одеяло, которое принес с собой, и захныкал, давясь от ужаса, больше которого он никогда не испытывал.
— Я хочу, чтобы вернулся папа! — кричал он снова и снова. — Я хочу, чтобы вернулся папа!
Энн пыталась высвободиться из ремня, который связывал ее по рукам. Крейн стянул ее настолько сильно, что она почти не чувствовала рук. Спина и ребра болели так, будто горели огнем, и она уже не надеялась никогда вдохнуть полной грудью.
Машина внезапно остановилась, и она ждала, что багажник вот-вот откроется и Питер Крейн склонится над ней. Но вместо этого она услышала, как он кричит на Томми, а Томми кричит в ответ: «Я хочу, чтобы вернулся папа!»
Сердце Энн болело, когда она слышала это. Должно быть, он до смерти напуган тем, что происходило, тем, что ему довелось увидеть. Он, наверное, прятался в машине, думая, что их с отцом ждет какое-нибудь большое приключение. Его отец был хорошим человеком. Его отец был героем.
Его отец чудовище. Такое чудовище, что Томми даже не узнавал человека, которого любил, в том, кто сидел за рулем.
Что с ним будет? Вот о чем думала Энн. Он видел, как его отец похитил учительницу, которую едва не убил. Как Питер Крейн поступит с ним, тоже убьет?
Теперь настал черед Энн плакать.
Они ворвались в дом Крейнов, как коммандос — Винс, Мендес, Хикс и Диксон, в тылу была группа захвата. Не было никаких шансов, что Питер Крейн привезет Энн сюда, но все это предназначалось для того, чтобы нагнать страху на Джанет Крейн и сбить ее с толку, прежде чем она поймет, что происходит.
Диксон пошел первым, когда жена Питера Крейна открыла дверь.
— Миссис Крейн, мы должны поговорить с твоим мужем, — заявил он. — Не могла бы ты позвать его?
Джанет Крейн, видимо, спала. И хотя она была одета в красивый красный спортивный костюм, ее макияж был размазан с правой стороны, отчего она казалась слегка пьяной. Она заморгала, глядя на Диксона, пытаясь собраться с мыслями.
— Извините, шериф, — сказала она. — В чем дело?
— Мы должны поговорить с Питером.
— О чем?
— Он дома?
— Нет, его нет. — Она мельком заглянула ему за спину, где на дорожке стоял командир группы захвата. — Я хочу знать, в чем дело. Что-то случилось? Питер попал в неприятности?
— Мы имеем основания полагать, что он сегодня похитил женщину, мэм, — сказал Мендес.
— Это бред!
— Где он? — спросил Диксон.
Винс держался позади, решив не разговаривать. Известный своим терпением на переговорах, сейчас он прижал бы Джанет Крейн к стене и выжал бы из нее правду голыми руками.
Она нервно огляделась, будто надеялась, что ее муж внезапно выпрыгнет откуда-нибудь из кустов.
— Я… я не знаю.
Диксон нахмурил брови.
— Что значит, ты не знаешь? Уже полночь. Где твой муж?
— Он ушел.
— И пошел куда, Джанет? — нетерпеливо спрашивал Диксон. — Мы можем зайти и все обсудить, или ты отправишься с нами в управление и будешь отвечать на наши вопросы там. Выбирай.
Казалось, женщина действительно поражена, отступив от двери и пропуская всех в свой очаровательный дом. Они четверо, как одна команда, двинулись внутрь и встали полукругом.
— Питер иногда по ночам не может заснуть, — сказала она. — Он любит выйти из дома и поездить где-нибудь.
— Посреди ночи?
— Эти поездки как-то связаны с вымышленными карточными играми по пятницам, миссис Крейн? — спросил Винс. — Скажите, как по-вашему?
— Я не понимаю, что вам от меня надо! — огрызнулась она. — Я сказала вам все, что знаю.
— Не думаю, мэм, — произнес Мендес. — Как агент по недвижимости вы имеете ключ к основному сейфу с ключами, нет?
— Да.
— И ваш ключ откроет любой сейф в любом из объектов недвижимости, подлежащих продаже? Я прав?
— Да, но…
— Вы храните ваш ключ дома? — спросил Хикс.
— Как правило, нет, — сказала она.
— Но?..
— Но я сегодня днем показывала объект, и…
Шериф поднял руку, и она замолчала.
— Джанет. Женщина похищена. Ее жизни угрожает опасность. Мы не хотим ничего знать про твой день. Ключ у тебя? Ты можешь вытащить его и показать нам? Прямо сейчас?
Она подошла к ящику старинного комода, который стоял рядом со входной дверью, с таким видом, словно ожидала открыть его и вытащить ключ. Однако этого не произошло. Она рылась в ящике, хмурясь все больше.
— Так он у тебя есть или нет? — подгонял Диксон.
— Я не понимаю, — сказала она. — Он должен лежать здесь. Я, наверное, забыла его в сумочке.
— Господи! — крикнул Винс. — Наденьте на нее наручники и берите ее.
— Вы не можете меня арестовывать! Я ничего не делала!
— Уж конечно, — сказал Винс, подступая ближе к ней. — Знаете, что самое большее из того, что вы не сделали? Вы ни разу не спросили нас, кто эта пропавшая женщина. Вы не находите это странным, детектив Мендес?
— Может, она уже знает, — ответил тот.
— Вот именно.
— Я ничего об этом не знаю! — воскликнула она. — И я не верю, что вы всерьез считаете, будто Питер имеет к этому какое-то отношение!
— Питер, это который разъезжает по городу среди ночи с вашим ключом от сейфа? — спросил Винс, усиливая голос с каждым словом. — Может, у него воображаемое чаепитие с Энн Наварре. Что думаете, Джанет?
Наверное, она думала, что хочет, чтобы он тотчас упал перед ней замертво, но она была так взволнованна, что вообще потеряла дар речи.
— Где мальчик? — спросил Винс на всю комнату. — Может, он знает, куда отправляется его отец, когда больше не может выдержать эту женщину?
Мендес подошел к лестнице и, поднявшись на пару ступенек, крикнул:
— Эй, Томми!
— Не смейте кричать в моем доме! — осадила его Джанет Крейн. Она оттолкнула его и стала подниматься по лестнице. — Я не позволю вам пугать сына.
— Эй, Томми! — снова крикнул Мендес.
Жена Питера Крейна исчезла на втором этаже дома.
Винс положил руки на бедра и стал прохаживаться туда-сюда. Минуты мучительно проходили…
Он прекрасно знал, что Питер Крейн делал со своими жертвами. Он внутренне умирал снова и снова, думая о слепой, глухой и искалеченной Карли Викерс в больничной постели.
— Томми! — раздался голос Джанет Крейн. — Томми? Томми, отзовись!
Мендес поднялся по лестнице. Джанет выбежала на площадку, белая как полотно, и задыхаясь.
— Он пропал! Мой сын пропал! Господи! Мой сын пропал!
Ему был нужен контроль. Ему был нужен план. Но все шло не по плану. Все шло не так.
Он бы никогда не выбрал учительницу. Она ведь стала бы сопротивляться. И она сопротивлялась. Теперь у него сломан нос, а изо рта идет кровь. И скрыть это не удастся.
Обычным способом переломить ее не получалось. Отклонение от нормы приводит к ошибкам. Так и произошло. Прежде всего ему было необходимо добыть цепочку, но из-за того, что она стала с ним бороться и ему пришлось приложить столько усилий, чтобы взять ситуацию под контроль, он забыл об этой проклятой вещице.
Где она? В ее доме? Кто ее обнаружит? Он не знал, успела ли она уже кому-нибудь рассказать о ней. Это было бы неважно, сумей он вовремя наверстать упущенное. А что будет теперь? Ему нельзя было возвращаться.
Черт, черт, черт.
Его воспитывали так, что все всегда надо планировать, разум нужно содержать в идеальном порядке. Эти принципы вбивали в него день за днем. У него всегда был план, и он всегда знал, как распорядиться временем. И никогда не делал ошибок.
Но тут — полный провал: учительница и мальчишка.
Мальчишка.
Что делать с мальчишкой?
Все всегда было под контролем. Каждый компонент его жизни находился на положенном ему месте. И никаких накладок.
С мальчишкой-то что делать?
Теперь машина ехала медленно. Он скоро остановится, заподозрила Энн. Время на исходе. Она думала, заехал ли к ней Винс или он был слишком вымотан после событий в офисе шерифа. Будут ли ее искать или никто ее не хватится?
Где они станут искать? Какой они ее найдут?
Полузакопанной в землю?
Она подумала об обеде, о Питере Крейне, который смеялся и улыбался вместе со своим сыном. Такой обворожительный, такой легкий в общении. Она вспомнила, как он остановился и пришел ей на помощь, когда она думала, что Фрэнк Фарман может с ней что-то сделать. Как же он мог так поступить, а потом вернуться и сделать все это? Как мог этот человек быть таким чудовищем?
Машина замедлила ход еще больше и свернула с дороги на грунтовку. Скоро он остановится. Он попытается ее убить. Он контролирует все.
Ей был нужен план.
— Я не могу поверить, что вы задаете мне все эти вопросы, выдвигаете какие-то обвинения, когда мой сын пропал! — кричала Джанет Крейн.
— По тревоге поднят весь личный состав — в округе и в штате, — заверил ее Кэл Диксон. — Оповестили СМИ. Все будут искать машину Питера. Куда он мог поехать?
— Да почему вы думаете, что Томми забрал Питер? Зачем ему его забирать? В этом нет никакого смысла! Питер хороший человек!
Мендес покачал головой, глядя в монитор.
— Она что, слепая?
Винс смотрел на нее изучающее.
— Люди настолько слепы, насколько хотят быть слепыми. Думаешь, она хочет знать, что ее муж — чудовище? Считаешь, ей хочется это признать? Она в гроб сойдет, считая, что он хороший человек, если мы убедительно не докажем обратное.
Он вышел из комнаты с папкой подмышкой, пересек коридор и постучал в дверь. Вышел Диксон.
— Дай-ка я зайду на минутку.
— Считаешь, это хорошая идея? — спросил Диксон. — Ты можешь держать себя в руках?
— Могу, когда надо, — тихо ответил Винс. — Только зайду и выйду. Ты останешься с ней.
— Ладно.
Винс вошел в комнату и положил папку на стол. Джанет Крейн посмотрела на него. Она стояла, скрестив руки на груди.
— Садитесь, пожалуйста, миссис Крейн, — сказал он тихо, вежливо, формально.
Она замялась.
— Пожалуйста, — повторил он тем же тихим голосом.
Джанет Крейн села. Словно на насест — спина прямая, руки по-прежнему скрещены.
— Прошу прощения за свой срыв, — продолжил он, садясь. — Я вел себя агрессивно и неуважительно по отношению к вам, и я прошу прощения. Я позволил своим эмоциям взять верх, и, уверен, вы понимаете меня теперь: вам самой пришлось столкнуться с ситуацией, когда вы не знаете, где ваш сын.
Она подняла подбородок, как королева, и посмотрела ему в глаза.
— Я свои эмоции контролирую.
Винс кивнул, глядя вниз.
— Я понимаю. За столько лет в Бюро я перевидал множество родителей пропавших детей. Это ужасно — знать, что тот, кого ты любишь, не у тебя на глазах, не под твоим присмотром. Я не настолько увлечен мисс Наварре, — признался он. — Я очень расстроен, что она пропала — и ваш сын, Томми, тоже. Я полагаю, они оба в руках вашего мужа и находятся в смертельной опасности.
— Питер никогда не обидит Томми, — сказала она, для эффекта поднимая указательный палец. — Никогда.
— Только тот Питер, которого вы знаете, — поправил Винс. — Тот Питер, которого вы знаете, замечательный семьянин. Очень хороший человек. Я встречал его, разговаривал с ним. Просто отличный парень.
— Да.
Он кивнул, искренне соглашаясь с ней.
— Да. Но мы сейчас говорим о другом человеке, миссис Крейн. Мы говорим не о вашем муже. Тот, о ком мы говорим, — вы с ним не знакомы. Вы его никогда не встречали. Ваш сын его не знает.
Она ничего не сказала. Ее молчание было достаточно красноречивым.
— И вот что сделал тот человек, о котором мы говорим, — сказал Винс.
Из папки он достал фотографию Лизы Уорвик в полный рост, сделанную на вскрытии, которую и положил на стол перед Джанет Крейн.
Она не стала отворачиваться, но с ее лица сошел весь цвет, глаза удвоились в размере, она задрожала.
— Человек, который это сделал, — сказал Винс все тем же спокойным, размеренным голосом, — не ваш муж. И у этого человека ваш сын. Если вы хотя бы подозреваете, куда этот человек мог отправиться, прошу вас, скажите шерифу Диксону. Благодарю вас и прошу простить, миссис Крейн.
Винс вышел из комнаты с тем же спокойствием. Он дошел до туалета, но едва успел зайти в кабинку, как его ноги подогнулись и его начало тошнить так, что он едва не потерял сознание.
Человек, который сотворил такое с Лизой Уорвик, Джули Паулсон, Карли Викерс и бог знает с кем еще — этот человек имел абсолютный контроль над женщиной, с которой он хотел провести остаток своих дней.
Мальчик наконец перестал плакать. Громкие всхлипы уступили место обычному приглушенному прекращающемуся плачу. Потом настала тишина.
Он убьет мальчика первым. Это самое милосердное из того, на что он способен. Он обнимет его, успокоит и удушит одеялом, на котором тот лежит.
Много времени на это не уйдет. Первые три минуты мальчишка будет бороться за свою жизнь — пока его мозг не начнет страдать от недостатка кислорода и приступа паники, — но скоро потеряет сознание, и все будет кончено. Все будет кончено.
Глубоко внутри он понимал, что будет безутешен. Но выбора не было.
Это значит, что его жизнь изменится раз и навсегда, и он был зол. Он потеряет все, что с таким трудом устроил. Если бы все просто пошло по его плану. У полиции на него не было ничего в отношении других женщин. Ничего. Он это знал, потому что позаботился обо всем. Даже несмотря на то, что он «подписывал» свои работы, эти подписи не являлись уликой, которая могла бы доказать его отношение к убийствам.
Серп луны отбрасывал дымчатый свет на деревья. Он свернул на грязную дорогу и поехал в поле, въезжая через открытые ворота туда, где уже бывал. Никто его не увидит. Никто не догадается, что он снова сюда сунулся.
Теперь, когда поиски последней женщины прекратились, здесь больше не было палаток, которые создавали тень, укрытие для добровольцев и фон для репортеров. Они вернутся сюда через день-два, но никто не станет осматривать поле с драндулетами Гордона Селлза сегодня.
Он припарковал «ягуар» в конце заднего ряда. Он оставит его здесь вместе с трупами, а потом украдет что-нибудь, что сможет завести, и доедет до Мексики.
Томми перестал плакать. Машина стояла с работающим двигателем, и отработанные газы проникали в багажник.
От этих испарений, страха и усталости после борьбы с ремнем у Энн болела голова. Ее тошнило, когда машина плавно ехала по дороге, которой она не видела.
Ей удалось извернуться и изогнуться так, что она освободила руки из ремня, которым ее связал Крейн. Пошарив внутри багажника, она нашла какие-то предметы, которые можно было бы использовать в качестве оружия. Теперь предстояло подумать, как и когда применить их. У нее будет, наверное, только один шанс. Если она попробует, но потерпит неудачу…
Почему он ничего не делает? Почему не выключает двигатель?
Может, они в здании, и таков его план: отравить их газами.
Или она у него не первая по плану.
Томми…
Энн немедленно начала брыкаться, кричать и ломиться. Только бы он открыл багажник…
Томми притворился, что спит. В этом он был дока, ведь ему частенько приходилось водить родителей за нос. А теперь нужно провести призрака, который открыл дверь и смотрел на него. Томми чувствовал на себе взгляд чудовища. Если бы он подсмотрел, то наверняка бы увидел, что его глаза горят красным светом в темноте.
Он лежал совершенно спокойно, когда призрак нагнулся и дотронулся до его затылка, погладил голову, а потом положил руку на спину — как делал его отец, когда заходил посреди ночи проверить, спит ли он.
Слезы подступили к горлу Томми.
Я хочу, чтобы вернулся папа. Я хочу, чтобы вернулся папа. Я хочу, чтобы вернулся папа.
Он недолго смотрел на мальчика, потом протянул руку и погладил по голове. При свете луны он казался спящим ангелочком.
Он погладил спину мальчика и приготовился совершить то, что собирался, задергивая железный занавес в своем разуме, чтобы сделать свою работу.
Но вдруг машина начала раскачиваться, а учительница закричала.
Когда багажник открылся, Энн напала на него, брызнув в лицо Крейну чем-то, что пахло маслом, выстрелив из баллончика внезапно в надежде ослепить его.
Он вскрикнул — от удивления? Боли? Она не знала и не стала ждать, выбравшись из багажника в ту же секунду, как он отпрыгнул.
Она должна бежать. Она должна укрыться.
У нее болели ребра. Она не могла вздохнуть.
Ряды машин, один за другим.
Если бы ей удалось скрыться от его глаз, если бы нырнуть под одну из этих машин, если бы оказаться хоть на три шага впереди него.
Он ринулся за ней, сильно ударил кулаком между лопаток. Энн обрушилась на землю, покатилась, стараясь не упускать свой последний шанс.
Он принялся бить ее изо всех сил.
Энн свернулась в клубок, как маленькое животное, стараясь защититься. Она обхватила колени и спрятала голову.
Томми стоял возле машины и с ужасом смотрел, как призрак нападал на мисс Наварре, бил ее, пинал, кидаясь на нее из темноты, словно дикое животное.
Томми никогда не был так напуган. Он не мог даже вообразить себе нечто столь же ужасное. Он чувствовал себя маленьким и очень одиноким. Он лишь маленький мальчик, а призрак — настоящий демон.
Им был так нужен герой, мисс Наварре и ему. Но никакого героя не было. Поэтому он должен быть героем. Он должен спасти ситуацию. Вот чему его учил отец.
Он собрал столько воли, сколько смог, и побежал.
— Хватит! Хватит бить ее! Хватит! — кричал Томми изо всех сил, пока горло не начало гореть.
Он обрушился на призрака, словно маленькая ракета, размахивая кулаками и пинаясь ногами.
Этого секундного отвлечения внимания Энн вполне хватило.
Крейн отвернулся, чтобы остановить нападение Томми, и она прыгнула на ноги, повернулась и со всей силы нанесла своему обидчику удар.
Монтировка пришлась на боковую сторону лица; Энн даже показалось, будто она рассекла кожу до кости. Крейн отпрянул в сторону, его колени подогнулись, и он схватился за лицо.
— Томми, беги! — прокричала Энн. — Беги!!! Садись в машину! Садись в машину!
Зажав монтировку в одной руке, она схватила мальчика, уцепившись за куртку, и стала толкать вперед.
— Беги! Беги!
Он схватился за ее свободную руку, и она побежала что было мочи, таща его за собой.
— Садись в машину! Садись в машину!
Томми запрыгнул через открытую водительскую дверцу и уселся на пассажирское сиденье.
Энн последовала за ним и захлопнула за собой дверь. Боковым зрением она видела Крейна, который нетвердой походкой направлялся к ним, вытянув одну руку вперед, а другой держась за лицо.
Сиденье оказалось отодвинуто слишком далеко, оно было отрегулировано под мужчину. Энн было трудно дотянуться до педалей, она вцепилась в руль, чтобы не завалиться назад.
— Скорее! — визжал Томми, скача на своем сиденье, как мяч. — Оно приближается!
Питер Крейн начал ломиться в пассажирскую дверцу, его левый глаз вывалился из глазницы и повис, когда он отнял руку от лица, чтобы открыть дверь.
Энн включила передачу и надавила на газ. Колеса «ягуара» закрутились на сырой траве, машину занесло в противоположную от Крейна сторону, и он упал.
Они подлетели к закрытым передним воротам, пробили их, а потом оказались на дороге, и их бросило в сторону, пока Энн сражалась с рулем.
Она ехала так быстро, будто Крейн летел за ними, как демон из ада, стремящийся затащить их назад во тьму. Она точно не знала, где они были. Она направила машину к блеску огней, которые, наверное, были городом, не замедляя движения и не оглядываясь назад.
Они молчали всю дорогу, пока Энн вела машину. Она несколько раз смотрела на Томми, ожидая, когда осознание произошедшего дойдет до него. Произошло ли это уже? Видел ли он отца или чудовище, от которого он ее спас? Надо ли ему понимать, что хотел сделать с ним его отец? Справится ли его разум со всем этим?
Как он мог справиться? Разве он мог справиться? Это ведь маленький мальчик, который любил своего отца так, словно тот Бог. Какой смысл ему понимать все это сейчас или потом?
Энн не думала, как она сама справится с пережитым. Она думала только о том, как добраться до офиса шерифа на последней капле адреналина, который еще горел в ее жилах. Она начала острее ощущать свои физические повреждения. Все остальные травмы подождут своей очереди.
Она заехала на парковку, а не сразу к дверям здания. Когда они войдут, все изменится. Она хотела провести этот последний момент наедине с Томми.
Она вышла из машины и обошла ее с другой стороны, чтобы взять Томми за руку, как тогда, когда он с другими детьми нашел труп, и она отвезла его домой к матери.
Она села на корточки и посмотрела ему в лицо, в глаза, пытаясь понять, о чем он думает, чувствуя, что в мгновение ока его душа постарела на тысячу лет. У нее болело сердце за него и за себя, будто Бог взял, вынул его у нее из груди и скрутил, как губку.
— Ты такой замечательный, — прошептала Энн, и слезы наполнили каждую клеточку ее тела. — Все это будет для тебя трудно. Если бы я только могла все изменить, Томми.
— Все будет в порядке, — произнес он, чтобы подбодрить ее.
Энн кивнула, зная, что не будет. Ничего у него не будет в порядке. И она ничего не могла с этим поделать.
Она коснулась его щеки, словно касалась ангела.
— Ты мой герой, знаешь, — сказала она, роняя слезы.
Энн потянула его к себе и крепко обняла, и мальчик обнял ее в ответ. А потом оба вытерли глаза, она взяла его за руку, и они вместе пошли по дорожке.
И когда они шли через двери, все менялось.
Вокруг них толпились люди, приветствуя, желая получить объяснения, заявления, требуя ответов. Когда вся эта толпа собралась вокруг, Энн увидела, как отдаляется Томми. Откуда-то появилась его мать и кинулась к нему, крича и всхлипывая.
Томми и Энн встретились взглядами лишь на долю секунды, и она поняла, что он чувствовал, — его бросили в космос, а страховку забрали. У него не было никого. И никто не интересовал его.
Энн повернулась к Винсу. Вытащив из своих порванных запачканных брюк золотую цепочку, она вложила ее ему в руку, а потом бросилась в его объятия. Когда он крепко держал ее и говорил, что все будет в порядке, она только прижималась ухом к его груди и слушала, как бьется его сердце. На эти несколько секунд все остальное превратилось просто в шум.
Закрыв глаза, Энн потеряла сознание. Последнее, что она помнила, — Томми, стоявшего в маленькой красной лодке, уплывающего от нее, а потом — лишь тень его улыбки.
Энн пришла в себя и услышала звук приглушенных голосов в коридоре рядом с больничной палатой.
— …сломаны ребра… пневмоторакс…
— …Боже мой… нам повезло, что она вообще ж-и-в-а…
— Я умею читать по губам.
Ее голос был хриплым и разносился не слишком далеко, но его услышали.
— Ого, кто вернулся, — сказал Винс с нежной улыбкой, подходя к ее кровати.
— О, Энн-Мэри! — воскликнул Фрэнни с озабоченным лицом. — Ты похожа на енота!
Энн нажала кнопку на пульте управления и подняла изголовье кровати, глядя на себя в зеркало. Два синяка под глазами. Распухшие губы. Швы на подбородке. Енот бы оскорбился таким сравнением.
— Ха! — протестующее воскликнул Винс. — Видел бы ты нашего парня. Его пришлось на вертолете везти в Лос-Анджелес. Наша девочка неплохо дерется. Она вышибла ему глаз монтировкой! — гордо сказал он.
Фрэнни был в ужасе.
— Боже мой!
— Пробила череп, сломала нос…
— Ты ли это?! — воскликнул Фрэнни, будто она была одержима какой-то личностью, которая была сильнее, чем все думали.
— Я, и я жива, — просто ответила она.
— О, дорогуша, — с умилением произнес он. — Я даже не знаю, что сказать.
— Тогда я обязательно отмечу этот день в календаре, — иронично заметила Энн.
— Я хочу обнять тебя, но боюсь, ты меня покалечишь. Ты лупила человека по голове монтировкой, так что…
Энн попыталась улыбнуться. У нее болело все: ребра, голова, легкие. Она чувствовала себя так, словно ее переехал грузовик.
— Мой дантист, — сказал Фрэнни, когда до него дошло. — Серийный убийца совал свои руки мне в рот!
Энн посмотрела на Винса.
— Он сознался?
Тот покачал головой.
— У него адвокат. К нему не подступишься.
— Но это он сотворил такое с Энн, — возразил Фрэнни со своей знаменитой напористостью. — Мне плевать, если он даже наймет какого-нибудь Ф. Ли-Спаси-Мой-Зад. Ему все равно не соскочить!
— Нет, — произнес Винс. — Он лакомый кусочек, и знает это. Думаю, он попытается договориться.
— К черту! — выпалил Фрэнни. — Поджарьте ему задницу!
Винс похлопал его по плечу.
— Мне нравится, как ты мыслишь, друг мой. Твоими бы устами…
— А как же убийства? — спросила Энн. — И Карли Викерс?
— Пока что этого недостаточно для суда. На самом деле у нас почти нет улик. Он не допускал ошибок, пока не напал на тебя, — сказал он. — Откуда у тебя цепочка?
Энн вздохнула.
— Томми подарил ее мне. Наверное, нашел в их доме. Он думал, что делает что-то особенное, хорошее.
Его милый поступок стал первым звеном в цепи событий, в результате которых его отец превратился в чудовище. Никакие греки не смогли бы выдумать такую трагедию.
— Ты говорил с Томми? — спросила она.
И прочитала ответ по его напряженному лицу.
— Мать не подпускает нас к нему.
Винс понял, что она чувствует, и нежно накрыл своей ладонью ее руку.
— Ты ничем не можешь помочь. Оставь их.
В сердце Энн обосновалась глубокая грусть, будто она потеряла любимого человека. В каком-то смысле так и было. Почему-то она знала, что больше никогда не увидит Томми Крейна. Она не стала говорить этого. Никто бы ей не поверил. Он ушел из ее жизни.
— Я принес тебе полезный подарочек, чтобы подбодрить тебя, — сказал Фрэнни, ставя на столик рядом с кроватью яркий пакетик.
Энн подозрительно заглянула в пакет. Она протянула руку, к которой не был присоединен катетер, и извлекла что-то из черного шелка и кружев.
— Кто-то дарит цветы и конфеты. Мои друзья дарят мне белье.
— Ничто не вызывает желания выздороветь больше, чем пеньюар, — улыбнулся Фрэнни.
— И мне сразу становится лучше при взгляде на него, — признался Винс.
— Вот видишь?
Энн закатила бы глаза, если бы они у нее не болели.
Фрэнни наклонился и нашел маленький участок щеки, поцелуй в который не причинил ей боли.
— Я пойду, отдыхай, — сказал он, а потом комично подмигнул Винсу.
Энн удалось вскинуть бровь, глядя на пеньюар.
— Ох уж эти двое!
— А теперь серьезно, — сказал он. — Как ты себя чувствуешь?
Она не знала, что лучше: храбриться или поделиться с ним своими переживаниями. Слезы подступили к глазам, когда ее охватили эмоции, и Энн задрожала.
— Никогда в жизни так не боялась.
Винс присел на кровать, чтобы обнять ее.
— Видела бы ты меня, — пробормотал он. — Когда я понял, что ты в лапах у этого ублюдка…
— Обними меня ненадолго, ладно? — тихо попросила Энн.
— Я буду обнимать тебя всю ночь, — прошептал он, гладя ее по волосам.
— Не думаю, что тебе позволят остаться после девяти.
— Пусть только попробуют выгнать меня. Бог еще не создал такой медсестры, у которой хватило бы смелости оторвать меня от тебя. Я знаю, о чем говорю.
Он поцеловал Энн в лоб, и она почувствовала, что напряжение понемногу спадает.
— Я серьезно, — сказал он тихо. — Я никуда не уйду. Может, я и большой глупый увалень из Чикаго, но я чую свое, когда вижу его. Я люблю тебя. Я хочу провести с тобой свою жизнь. Ты не против? Или в отношении моего будущего есть запретительное постановление?
Энн улыбнулась и покачала головой. Он был прав. После того как она взглянула смерти в лицо, все ее планы на жизнь стали проще и прозрачнее.
Винс наклонился, поцеловал ее в губы, и она поняла, что никогда в жизни не чувствовала такой заботы и безопасности.
В последующие дни все те здания, в которые мог проникнуть Питер Крейн с помощью ключа жены, были обысканы, однако логова этого безумца обнаружить не удалось. Где Крейн пытал и убивал своих жертв, осталось тайной, как и улики, которые могли бы доказать его отношение к убийствам.
Карли Викерс начала выздоравливать после перенесенных мучений. Аппарат искусственного дыхания больше не был нужен, потому что дышать она уже могла сама, однако общение с ней до сих пор было затруднительно. Она за один раз могла сказать лишь несколько слов хриплым шепотом, но слышать и видеть не могла. И никоим образом она не дала понять, что знает своего мучителя.
Врачи выразили надежду, что удастся исправить повреждения ушей и частично восстановить слух. Новость была хорошая, однако по времени процесс планировался долгий, и ожидание результата обещало затянуться на неопределенный срок.
Винс сомневался, что молодая женщина сможет что-нибудь им сообщить. Он ни на минуту не верил в то, что Питер Крейн оставил живую жертву по ошибке. Карли Викерс была его шедевром, его рукотворным памятником своему криминальному таланту и умению. Питер Крейн словно бы говорил, оставив ее в живых: «Смотрите, насколько я умнее копов. Я вернул им жертву, а они все равно не знают, кто я».
Крейн, может, и вернул ее, но чертовски хорошо позаботился о том, чтобы она не смогла им ничего рассказать.
Кровь стыла в жилах при одной мысли о том, как развивалась преступная карьера Крейна. И столь же страшно вообразить, со сколькими жертвами он расправился, чтобы дойти до такого. Его преступления были слишком изощренными, а навыки — слишком отшлифованными, чтобы ему хватило тех трех девушек, о которых им было известно.
Бюро теперь было введено в дело официально, Винса назначили расследовать прошлое Питера Крейна. Это было его последнее дело в качестве агента. У него уже была выдающаяся карьера, но теперь он сосредоточился на будущем: на своей жизни с Энн.
Диксон выделил ему стол в оперативном центре. Сейчас он сидел и просматривал кассету, на которой был записан допрос, проматывая вперед, назад, пересматривая раз за разом.
Вошел Мендес, неся в руках обед.
— Джейн Томас сегодня утром вывезла Карли Викерс на больничную лужайку погулять с собакой. Это будет первый в истории поводырь питбуль, — сказал он, ставя пакеты с едой на стол. Он кивнул в монитор. — Зачем ты это смотришь?
— Присядь-ка.
Это был допрос Джанет Крейн в ту ночь, когда ее муж похитил Энн. Винс как зачарованный смотрел, как жена Питера Крейна водила Кэла Диксона кругами.
После ухода Винса она разразилась слезами, видимо, охваченная паникой из-за того, что ее сын оказался в руках маньяка. Диксон утешал ее, предлагал кофе и хотел вызвать врача. Она от всего отказалась, предпочитая продолжать допрос.
Диксон продолжил. Где Питер любил бывать? Было ли какое-то место, где ему было особенно уютно уединяться? Были ли какие-то пустующие здания, о которых ей известно, куда он мог бы проникнуть с помощью ее ключа? Места заброшенные, находящиеся вдалеке от дорог, забытые?
Они будто ходили кругами. Диксон ничего не добился. Джанет Крейн получила внимание.
Наверное, она и сама не отдавала себе отчета в своем желании. Видимо, так она действовала с детства, подумал Винс.
Она не могла поверить, что это происходит с ней.
С ней. Не с ее сыном, не с Энн, не с кем-то из тех, чьи жизни искалечил и сломал ее муж.
— Сука, — сказал Мендес.
— Материал для изучения, — поправил Винс. — Это классический нарцисс. Все в мире вращается вокруг нее. А все мы — лишь актеры в ее пьесе.
Он перемотал кассету, нашел отрывок, который хотел показать Мендесу: тот момент допроса, где он выложил перед Джанет Крейн фотографии со вскрытия Лизы Уорвик.
Мендес ничего не сказал.
Винс перемотал еще раз и снова включил.
Затем повернулся к своему протеже и произнес:
— Она не отворачивается. Она не отворачивается, и с ней не происходит никакой истерики в течение полных двух минут.
— Она в шоке, — предположил Мендес.
— Она наслаждается.
Мендес посмотрел на него так, словно Винс сумасшедший.
— Ты что?
Винс перемотал кассету и стал проигрывать это место опять и опять. А потом перемотал дальше.
«— …что она пропала — и ваш сын, Томми, тоже. Я полагаю, они оба в руках вашего мужа и находятся в смертельной опасности.
— Питер никогда не обидит Томми… Никогда».
— «Питер никогда не обидит Томми». Она не сказала: Питер никогда никого не обидит. Она не сказала: он никогда не обидит Энн, — хмурясь, проговорил Мендес. — А когда мы в тот вечер пришли к ней домой и сообщили, что ее муж похитил женщину, она даже не спросила, кого именно.
— Либо она знала, либо ей было все равно, — сказал Винс. — Или и то и другое.
— Джанет Крейн бесплатно работает в Томасовском центре. Она знает, что у сотрудников серебряные цепочки. Ей известно, что только прошедшие программу носят золотые. Мальчик подарил цепочку Энн. Он должен был найти ее в их доме.
— Если бы Джанет Крейн знала, что эта цепочка была там… — начал Мендес.
— Она должна была знать, откуда взялась эта цепочка, — сказал Винс.
— Господи, — пробормотал Мендес, глядя в монитор и наблюдая, как Джанет Крейн играет на Кэле Диксоне, словно на концертной скрипке. — Я разговаривал с ней сегодня утром, пытался уговорить ее привести Томми для разговора с нами.
— Она никогда не позволит этого, — заметил Винс.
— Она сказала мне, что везет его сегодня к психиатру в Беверли-Хиллз. Она надеялась получить скидку на двоих по стоимости посещения одного.
— Ты правда думаешь, что она все знала? — спросил он.
— Я не знаю, — ответил Винс, выключая монитор. — И даже если я скажу, что да, то то, что я думаю, и то, что я могу доказать, это разные вещи.
Дни Томми плыли, словно в тумане, его разум воспринимал реальность размыто. Он был в оцепенении, и это было хорошо. Он не ходил в школу. Он вообще никуда не ходил. Он не отходил от матери. Он был нужен ей сейчас.
В тот день, когда они уехали из Оук-Нолла, его мать сказала детективу Мендесу, что везет его к детскому психиатру в Лос-Анджелес. Но когда они выехали на шоссе, она свернула на север вместо юга.
Они ехали всю ночь и весь следующий день, оставляя позади все, знакомое Томми. Он этого не предвидел, но и не удивился. Его не удивляло ничто из того, что делала его мать.
Она не могла быть замужем за печально известным убийцей. И Томми не мог быть его сыном. И никогда за миллион лет она не позволит ему давать показания в суде о том, что он видел в ту страшную ночь, когда похитили его и мисс Наварре.
Да и что бы он им рассказал? Что явился призрак и украл того, кого он любил больше всех на свете, — своего отца?
Когда в тот вечер на дорогу опустилась ночь, Томми сидел и смотрел из окна на звезды, представляя, что каждая из них — это кто-нибудь знакомый из Оук-Нолла, и все они оставались далеко позади, превращаясь в маленькие, еле заметные точки. Последние две звезды, которые он посчитал перед тем, как заснул, были Вэнди и мисс Наварре.
Теперь они стояли на палубе парома, увозящего их в совершенно другой город, на небоскребы которого заходящее солнце разливало золото.
Его мать постриглась и перекрасилась в блондинку и стала совсем не похожа на ту маму, которую он знал всю жизнь. Будто с ним разговаривала актриса из фильма, играя роль его матери. Томми подумал, что это было бы здорово, а потом ему стало стыдно за такие мысли.
Его волосы она тоже покрасила, и когда он глядел в зеркало, на него оттуда смотрел незнакомец.
Семья Крейн прекратила свое существование.
Теперь для новой жизни у них были новые имена.
Его мать пошла в конец парома и вытащила из своей сумочки металлическую коробочку. Связь с прошлым, сказала она. Она постояла какое-то время, глядя на воду отрешенно. Наконец откинула крышку, открывая драгоценности, которые лежали внутри. Одним легким движением она перевернула ее, и цепочки и браслеты полетели в воду, словно золотые и серебряные ленты, и темная синева поглотила их.
— Мы свободны, — прошептала она.
А Томми посмотрел в лиловое сумрачное небо, где померкла последняя звезда.
Я тебя люблю (нем.). —
Американский сериал о криминалистах.
Примерно двадцать метров.
Героиня легенд о короле Артуре.
Журнал об интерьерах и ландшафтном дизайне.
Американский серийный убийца.
Клиника, специализирующаяся на лечении алкоголизма.
Американский модельер.
Обувь на резиновой подошве.
Частный детектив из американского сериала 1980-х годов.
Компьютерная игра о юном детективе.
Примерно 21 градус по Цельсию.
Глава ФБР до 1972 года.
Отдел психологического анализа поведения.
Сеть супермаркетов.
Красота! (ит.)
Всегда верен (лат.).
Отсылка к рождественской песне, где в каждой строчке перечисляются все новые подарки.
Сорт калифорнийского вина.
Фильм о психически ненормальных преступниках и их жертвах.
Особый сорт макарон.
Услуга за услугу (лат.).
Компьютерная игра.
Американская цирковая компания.
Ничего (исп.).
Отсылка к одной из популярных песен группы «The Kinks».
Интеллектуальная викторина.
У. Шекспир. Король Лир.
Не за что (исп.).
Алкогольный коктейль.
Примерно 47 кг.
От англ. crane — журавль.