В половине девятого по волнистой, в глубоких трещинах, асфальтированной дорожке, между кряжистых вязов проехал новенький ПАЗ с табличкой «Ритуальный». Начинался больничный день, в административный корпус сходились старшие сестры со стопками историй болезни, через полчаса у морга предстояло выстроиться веренице таких ПАЗов. В патанатомии повизгивали по мелкой желтой плитке колесики каталок, цокали женские каблуки, в коридоре курил хлыщеватый молодой санитар с пирсингом. Накрашенная медсестра открыла дверь в ординаторскую и сказала:

— Дмитрий Саныч, ну скоро?

Браверманн вошел в ординаторскую, сел за стол и кивнул Хлебову, своему старшему ординатору: начинай. Тот доложил семидесятилетнего народного артиста с раком простаты и студентку с опухолью надпочечника, а ординатор второго года — слесаря из Шатуры с гигантской многокамерной кистой левой почки. Браверманн свою операцию перепоручил Хлебову и быстро закончил конференцию, можно сказать, скомкал.

Браверманн заведовал онкоурологией шестой год, докторскую защитил в тридцать четыре, опубликовал две монографии и статей без числа. Был он толстым, низкорослым, облысел еще в институте, не водил машину и не читал беллетристику. Близкие друзья звали его «Бравик», но надо сказать, что при взгляде на его дряблое, обрюзгшее лицо трудно было представить, что у этого человека вообще есть друзья.

Он ушел в кабинет, достал из ящика стола початую пачку «Мальборо» и какое-то время, сопя, смотрел на нее. Его первый шеф сказал ему в восемьдесят восьмом: лучше не кури, я вот двадцать восемь лет курил, а потом стал свое дыхание в лифте слышать — и бросил.

Постучав, вошел Хлебов, спросил осторожно:

— Что-то случилось?

— Я сейчас уеду, у меня срочные дела. К трем вернусь. — Бравик сел и стал, кряхтя, надевать полуботинки. — Ты как составлял график? Почему Голованов идет в третью очередь? Почему у тебя человека с диабетом подают в операционную в третью очередь?!

График он исправил еще позавчера, и тогда же выговорил Хлебову.

— Голованова первым подают, — сказал Хлебов. — У вас дома что-то?

— Безобразие, безобразие… Больной с диабетом…

— Может, такси вызвать?

— Не надо. — Бравик встал и снял с плечиков пиджак. — Гулидов будет нефрэктомию делать — так ты ему помоги. Я к трем вернусь.

Молоточки пишущей машинки «Оливетти» мягко отщелкивали:

В ординаторскую опять заглянула сестра.

— Дмитрий Саныч!

— Да-да, заканчиваю…

— Только ваше заключение осталось.

— Не зуди под руку.

За стеной два санитара уложили в гроб труп в черном полиэтилене.

Патологоанатом выдернул из валика заключение, подписал и протянул сестре.

— Держи.

Геннадий Валерьевич Сергеев, прозаик, «мастер психологических этюдов», как написали про него когда-то в «Большом городе», вышел за руку с сыном из подъезда. Сергеев в свои сорок два был строен, хоть и немного подзаплыли плечи и угадывался живот. Лицо у него было спокойное, солидное, оно и в ранней юности было таким же: голубые глаза чуть навыкате, короткие рыжеватые волосы, большой лоб, залысины, губы, о которых принято говорить «чувственные», и подбородок с желобком. Гена с Васеном опаздывали в садик, с минуты на минуту начиналась зарядка. Васен сегодня прокопался, укладывал в пластиковый пакет аппликацию, над которой вчера корпел до одиннадцати, потом искали чешки, потом выяснилось, что Васен не почистил зубы.

— Пап, в выходные к Никону на дачу поедем? Ты говорил, что поедем.

— Не к Никону, а к «дяде Никону». Не надо фамильярничать со взрослыми.

Васен вытащил ладошку из отцовской руки. Когда подошли к садику, он спросил:

— А Бравик поедет?

Он еще не умел долго обижаться.

— Не Бравик, а «дядя Бравик».

— А Гаривас?

— Зайка, топай быстрее, — сказал Гена, — уже зарядка началась.

Майор Александр Анатольевич Лобода — мосластый, темноволосый, в прошлом боксер-средневес — был опер потомственный, его отец пришел в угро с фронта, в двадцать три, как Володя Шарапов. Лобода окончил омскую «вышку», работал на земле, в ОБХСС, по карманникам, а последние три года на Петровке. Характер у него был отцовский, прямолинейный, оттого-то, наверное, Лобода до сих пор ходил в майорах.

На Петровке стояла плотная пробка, недалеко от проходной маршрутка притерла «Волгу». Беззвучно переливался бело-красно-фиолетовый фонарь гаишной машины. Инспектор, положив папку на капот, писал протокол. Лобода пошел к Страстному и столкнулся с Карякиным. Тот перехватил кейс в правую руку, посмотрел на часы.

— Ты куда это?

— К-к-константин Андреич, мне отъехать надо, — сказал Лобода. — Вернусь к-к-к обеду.

— У Щукина день рождения, — напомнил Карякин.

— Мы ему б-б-бензопилу купили. — Лобода поискал по карманам сигареты. — Хорошая п-п-пила, шведская… Я к трем б-б-буду.

— В час совещание у Смоковникова. А ты куда?

— На п-п-похороны. — Лобода, вытряхнул сигарету из смятой пачки, зажал в углу рта, стал искать по карманам зажигалку. — К-к-к трем вернусь.

— Родственник? — участливо спросил Карякин и поднес Лободе зажигалку.

— Т-т-товарищ.

— Болен был?

— На м-м-машине разбился.

— Молодой?

— М-м-мой ровесник.

— Сань, ну, я сочувствую… Он сотрудник?

— Н-н-нет.

— Ты поезжай. Я что-нибудь придумаю, если Смоковников спросит. Эх… — Карякин вздохнул. — Мы тут с женой осенью были в Австрии, зашли как-то на кладбище. Католическое кладбище, красивое — мрамор, распятия… Так я обратил внимание: почти всем под девяносто. А у нас, ёкалэмэнэ, на кладбищах сплошная молодежь.

Владимир Астафьевич Никоненко вел видавшую виды «восьмерку» по Волоколамке. Внешность он имел примечательную: сто девяносто два сантиметра, сто три килограмма, литые плечи, небольшая круглая голова, короткий прямой нос и стальные глаза. Друзья звали его Никон. В восемьдесят пятом, на уборочной, Никон, Гена, Гаривас и Бравик вечером пили вермут «Вишневый» и развлекались, подбирая друг другу описания из трех книжек, которые взяли с собой. Гена посвятил Бравику синдром Кляйнфельтера из справочника по андрологии, Никон зачитал Гаривасу что-то орлиноносое из Купера, Гаривас же раскрыл О. Генри и нашел про Никона такое: «большой, вежливый, опасный, как пулемет».

Зазвонил телефон, Никон сказал:

— Слушаю… Здравствуй… Нет, ты не успеешь, не рви сердце. Тебе сюда десять часов лету. Мы похороним его, а ты там за его память выпей… Ольга-то? Ольга как Ольга. Нормально держится Ольга, без истерик. Витьке сочинили что-то: командировка, работа. На год, короче, папа уехал.

В приемной редакции журнала «Время и мир» тихо, как обманутый ребенок, плакала щуплая темноволосая секретарша. Вошел Владик Соловьев, замглавного, поставил перед ней стакан с водой, тронул за плечо и сказал:

— Ритуль, попей водички. И поехали, пора.

Он погладил секретаршу по голове и вышел. Зазвонил телефон, девушка вытерла глаза, высморкалась в раскисшую салфетку и подняла трубку.

— Журнал «Время и мир», здравствуйте… Нет, его сегодня не будет. — Она, икнув, всхлипнула. — И завтра не будет.

Вадим Борисович Колокольцев по прозвищу Худой пробовал перестроиться в правый ряд, чтобы свернуть на Пятницкое шоссе. Вчера утром ему позвонил Бравик и сказал незнакомым голосом: страшная беда у нас, Вовка разбился на машине, умер два часа назад в пятнадцатой больнице. Худой минут десять оцепенело сидел на стуле, у него онемели щеки, он включал и выключал настольную лампу. Потом стал звонить Гене, Никону, кричал в трубку: это не ошибка? а Ольга знает? а Вите сказали? Он выбежал из дома, зачем-то поехал в пятнадцатую больницу, с Волгоградки позвонил Бравику, опять что-то кричал. Бравик оборвал: кончай истерику, и так все с ума сходим, похоронами Никон занимается, прощаться будем в Митинском крематории.

Колокольцев действительно был худой: узкоплечий, узколицый. Он был радиоинженером, работал во Фрязине, в «ящике». Еще он был райдером, его хорошо знали в Терсколе, Вербье и Гульмарге.

Внешняя сторона МКАД стояла, Худой кое-как пробрался правым рядом с Ленинградки до Пятницкого шоссе, но теперь ему преграждал съезд синий «Бентли». Худой включил поворотник, попытался перестроиться, «Бентли» подал вперед и не пустил. Худой посигналил, показал рукой: будь человеком, мне на съезд. «Бентли» не шелохнулся. Худой открыл правое окно. У «Бентли» скользнуло вниз тонированное стекло, колко глянул средних лет мужик с жестким лицом и седым ежиком.

— Тут такое дело, — громко сказал Худой, подавшись к окну. — С этой машиной уже ничего никому не надо доказывать. Уже можно уступать и пропускать.

Мужик шевельнул бровью, скупо усмехнулся, поднял стекло и пропустил Худого на съезд.

В ритуальном зале крематория постамент обступили Никон, Бравик, Милютин с женой Юлей, Гена, Владик, Рита, Ольга с родителями. Никон огляделся, узнал Петю Приза из «Большого города», Скальского из «Монитора», Штейнберга из Минпечати. Наособь от остальных стояли пятеро мужчин и две женщины с гвоздиками. Гена шепнул Бравику, что это одноклассники. Было еще человек десять с курса и три приятеля Гариваса по шхельдинскому альплагерю. Никон вдруг понял, что в зале нет Шевелева.

«Черт, — подумал он, — мы ж не позвонили… Все, он не простит».

Полированный гроб был закрыт крышкой, так решил Никон.

«Гроб пусть будет закрыт, — сказал он накануне похоронному агенту. — Там ожоги, гематомы, нос сломан, это никаким гримом не замазать».

«Какой гроб будете заказывать? — спросил агент. — Я так понимаю, что сырую сосну с кумачовой обивкой вы не захотите». Он оказался славным человеком, этот агент, и читал «Время и мир»; когда услышал фамилию покойного, потрясенно ткнул кулаком в лоб.

Строгая крематорская дама скорбно заговорила:

— Друзья, сегодня мы прощаемся с Владимиром Петровичем Гаривасом. Трагедия вырвала из жизни яркого и талантливого человека. Владимир Петрович получил врачебное образование, но оставил медицину и стал высокопрофессиональным журналистом. Он создал и возглавил общественно-политический журнал «Время и мир» и в течение семнадцати лет бессменно был его главным редактором. Профессиональная деятельность Владимира Гариваса была отмечена признанием коллег и читателей…

— Зачем все это? — угрюмо сказал Никон.

— Потерпи, это ненадолго, — не оборачиваясь, ответил Бравик.

Никон мягко отстранил Бравика и прошел к постаменту.

— Вы извините, пожалуйста, — сказал он даме. — Разрешите.

Дама растерянно отошла, Никон помолчал, потом сказал:

— Спасибо всем, что приехали. Поминки будут у Сергеевых. Проходите, пожалуйста, прощайтесь.

Он шагнул к гробу и ладонью неловко огладил крышку.

На кухне Сергеевых Марина и Юля Милютина резали буженину и сыр. Из комнаты слышались голоса, шум передвигаемых стульев. Гена с Никоном курили у окна.

— Где Бравик с Лободой? — спросил Никон.

— Скоро подъедут. Им на работу надо было. К шести будут.

— Мне в какой-то момент показалось, что Ольга не поедет.

— Почему?

— Ну, так… Сразу пошла к машине, ни с кем не попрощалась.

— Да, она не хотела. Ее Маринка уговорила.

— Ольге сейчас хуже, чем нам.

— Поди разбери, кому сейчас хуже.

— Ты прикинь: мыто все вместе. А она одна.

— Вот раз так, то будь с ней потеплее.

— Да, конечно…

Никон бросил окурок в окно.

— Чего мусоришь? — недовольно сказал Гена. — Пепельницы нет?

— Они когда разводились — я ж крайний был.

— Там все крайние были.

— Вы про что? — спросила Марина и подала Юле две плошки с маринованными белыми грибами.

— Это они про Вовкин развод, — сказала Юля и понесла грибы в комнату.

— И Вовка был кругом виноват, и мы тоже, одна Ольга в белой кисее, — сказал Никон.

— Иди налей ей, — сказала Марина.

— Я? — Никон моргнул. — А чего налить?

— Кефиру, — сказала Марина. — Иди, посиди с ней. Просто посиди, поговори.

— Понял, ага… А про что говорить?

— Про Витьку, про машину. Там что-то не так с подвеской. Иди, поговори с ней. Ты же все знаешь про машины.

Никон взял со стола две рюмки, исчезнувшие в его лапище, как наперстки, и вышел.

— Чего вы вдруг про развод вспомнили? — спросила Марина.

— Это Никон вспомнил. — Гена погасил окурок под краном и бросил в мусорное ведро. — Ты ж помнишь, как Ольга себя вела. Позаписывала, блин, нас всех во враги.

Марина посмотрела на часы и сказала:

— Где Лобода? Я ему сказала, чтоб он бородинского купил.

— Звонил минут десять назад. Подхватил Бравика, сейчас стоит в пробке на Люсиновской.

— Это он с гаишниками говорил?

— Да.

— Господи, странно все это… Вовка очень аккуратно водил. Он прекрасно водил, несуетливо, он двадцать лет за рулем. Как же это могло случиться?

— Бьются не только неумехи. Всякое бывает, сама знаешь.

— Ничего я такого не знаю, — сказала Марина.

«Рыло, — подумал Гена, — то самое рыло… Вот оно, всунулось».

Шесть лет назад, на поминках по Тоне Кравцовой, Гаривас до остекленения напился. Он напивался редко, до последнего обманчиво сохранял безукоризненную дикцию. Только близкие друзья знали: если у Вовы пошли красными пятнами шея и лицо и каждое утверждение он, сводя брови, подкрепляет низким кивком — значит, не надо уже ни чая, ни такси, а надо застелить раскладушку или кухонный диван. На поминках по Тоне Гаривас сказал Гене: «Беда не предупреждает: мол, буду завтра, в половине восьмого, подстели соломки. Она, мразюка, всовывается в твою жизнь, как подлое, жестокое рыло. Еще вчера не было ничего неприятнее, чем радикулит или машина на штрафстоянке. И вдруг всовывается это рыло. А ты задыхаешься и задавленно воешь, как от пинка по яйцам».

Они пошли в комнату, там за столом сидели Милютин, Юля, Худой, Ольга, Никон, Катя, Бравик и сотрудники Гариваса — Ира Янгайкина, Вацек Романовский, Игорь Гольц. На журнальном столике стояло паспарту, в объектив насмешливо смотрел красивый человек: загорелое лицо, нос с горбинкой, черные курчавые волосы с сильной сединой. Рядом с паспарту стоял стакан водки, накрытый горбушкой. Никон глазами показал Милютину: налей. Тот свернул крышку с бутылки, разлил по рюмкам. Никон разлил на своем конце стола, осторожно встал. Он занимал пространство, в котором поместились бы двое, и всякое движение совершал бережно.

— Ну ладно… — Никон шумно вздохнул. — Лободу с Бравиком ждать не будем. Кто первый скажет?

— Ты встал, ты и говори, — сказал Милютин.

Никон послушно кивнул.

— У меня в голове не укладывается… Невозможно это принять. Совсем невозможно. Я верующим всегда завидовал, ага… У них, когда человек ушел, то это не конец. Сам-то не верю. И Вовка не верил. — Никон поднял рюмку до глаз. — За Вовку, да. За светлую его память.

Все встали, гремя стульями, Худой бедром толкнул стол, опрокинулась бутылка «Посольской», Владик ее подхватил.

— За Вовку, — сказал Гена.

— За Вову Гариваса, — тонко сказал Худой. — Земля ему пухом.

Он прикусил губу, рука с рюмкой затряслась, водка облила пальцы.

— За нашего Володю, — сказала Марина. — За его память. — Она булькнула горлом, веснушчатое лицо исказилось. — Простите… Не могу…

И тут ударил дверной звонок.

— Это Лобода с Бравиком… — Гена стал выбираться из-за стола. — Секунду, я открою. Не пейте пока.

Юля приоткрыла окно, унесла две переполненные пепельницы. В комнате были Гена, Лобода, Бравик, Милютин, Ольга и Никон. Остальные недавно ушли. Марина с Катей Никоненко сидели на кухне. Катя напилась, ее рвало в туалете, она полоскала рот и опять начинала пить водку. Никон беспокойно заглянул на кухню, Марина махнула рукой: мол, иди, пусть. Гена с Милютиным сидели на диване, смотрели старые фотографии.

— Это где? — спросил Милютин. — Ай-Даниль? Точно, Ай-Даниль…

— Ну, — сказал Гена. — Девяносто второй, сентябрь.

— Девяносто третий, — поправил Милютин. — В девяносто втором он так и не приехал. В девяносто втором, летом, он все уладил с типографией, и в сентябре вышел первый номер «Времени и мира».

— Да, девяносто третий, — сказал Никон. — Мы ему звонили каждый вечер, он все откладывал, а потом сказал, что не приедет. Я ему звонил из автомата на втором этаже, еще за «пятнашки»… А вот тот катамаран. Номер двадцать шесть. Мы его всегда брали.

— Катамаран? — сказал от окна Бравик. — Что за снимки? Крым?

— На, смотри. — Никон протянул Бравику фотографию. — Мы утром брали катамаран, уплывали за три километра от берега и там болтались до обеда. Ни купальников тебе, ни плавок. Сливались, блин, с природой абсолютно. С собой виноград брали и шампусик. Стреляли из бутылок — у кого пробка дальше улетит.

— Да, это была сказка. — Милютин мечтательно улыбнулся. — Вообрази, Бравик: снизу море, сверху небо, и больше ничего. Мы там все время крутили Лайзу Минелли. — Он негромко напел: — If it takes forever I will wait for you…

— Море, небо, красивые женщины… — Бравик поверх очков посмотрел на фотографию. — Да, сказка.

— Ха! — Никон оживился. — Прикинь: психологический этюд, как в Генкиных книжках. Приплыли как-то раз, собираемся на ужин. Мы с Катей в номере, она из душа вышла, причесывается перед зеркалом, обернулась полотенцем, верха нет. Вдруг заходит Вовка, видит Катюху — но это ведь уже в номере, а не на катамаране, прикинь. Страшно смутился: ой, Кать, тысяча извинений…

Далеко от узкого галечного пляжа и подернутых дымкой желто-зеленых гор еле-еле покачивались два сцепленных катамарана: облупленные баллоны с трафаретом «26», дощатые сиденья, обернутые поролоном, полотенца, холщовая сумка с портретом Демиса Руссоса, резиновая маска, пачки «Ту-134» и «Космос». К одному из сидений был привязан шнурком за никелированную скобу кассетник «Mitsubishi electric», и Лайза Минелли пела: «If it takes forever I will wait for you, for a thousand summers I will wait for you…» Море было гладким как стекло, со стороны Гурзуфа тянулись редкие облака. Скульптурно мускулистый Никон и худощавый длинноволосый Милютин одновременно скрутили проволочки с бутылок полусладкого «Советского шампанского».

— Пли! — скомандовала Ольга.

Раздались два хлопка, чайки метнулись от катамарана, пробки взлетели и упали в сине-зеленую воду.

— У меня дальше, — сказал Никон и подал жене бутылку.

Катя отпила из горлышка и чихнула от подавшейся вверх пены. Милютин протянул вторую бутылку Ольге. Та полулежала, вытянув роскошные ноги, туалет ее назывался «милый, на мне только улыбка». Катя тоже была в чем мать родила.

— Вова, изобрази, — лениво сказал Никон. — Слабо два оборота?

— Два не получится, — сказал Гаривас, — низко.

Он встал на скамейку, раскачал катамаран, сильно толкнулся, крутанул четкое переднее сальто и без брызг скользнул в темно-лазурную гладкую воду.

— Надо же, какой он тут кудрявый и мятежный, — сказал Бравик. — Прямо сорбоннский студент.

— В девяносто третьем и ты был кудрявый, — сказал Гена. Он хмыкнул и потер лоб. — Девяносто третий… Где мои семнадцать лет?..

— Ну не то чтобы кудрявый… — Бравик прикоснулся к макушке. — Но что-то было, факт.

Никон сел напротив Лободы, за журнальный столик с пепельницей, бутылкой, двумя рюмками, фотографией Гариваса и стаканом, покрытым горбушкой. Лобода разлил, они выпили.

— Что гаишники сказали?

— Ничего н-н-нового. Виновата т-т-та женщина. Она рассказала, как все было. Но если она п-п-потом откажется… — Лобода поморщился. — Она откажется. Поплачет, п-п-попсихует, потом откажется. Там муж уже вовсю работает: независимая экспертиза, д-д-два адвоката. Доказать б-б-будет невозможно. Т-т-тормозного пути нет, свидетелей нет.

— Как это «нет»? А фура? А «Волга»?

— Тот момент, к-к-когда она скакнула влево, они не видели. Она скажет, что не выезжала на встречку, и п-п-получится, что это несчастный случай.

— А в общем, какая теперь разница…

— Разница есть. Всякие б-б-бывают ситуации. Бывает т-т-такая ситуация, что человека надо наказать.

— Дочку ее тоже наказывать будешь?

— Не п-п-передергивай. К-к-короче, это выглядело так. Он возвращался из Лыткарина, подъезжал к эстакаде. Шел, наверное, километров семьдесят.

Б-б-быстрее он бы там не шел, ему буквально через сто метров надо было на разворот. Я не думаю, что он в том месте п-п-превысил.

В «пежо», в детском кресле, прикрепленном к заднему сидению, девочка лет трех играла с плюшевым грызуном из «Ледникового периода». У ехавшей впереди «Волги» зажглись «стопы», и женщина за рулем «пежо» притормозила. На противоположном конце эстакады показался темно-синий грязный BMW.

Лобода разложил на столике две сигаретные пачки, две зажигалки и свой телефон.

— Вот фура. — Он ткнул пальцем в телефон. — Вот «Волга». Вот эта б-б-баба на «пежо». — Лобода пристроил за пачкой «Кента» зажигалку. — А это — В-в-вова, со стороны Лыткарина.

Он двинул к телефону пачку «Мальборо».

Гаривас щелчком выбросил за приопущенное стекло окурок и прибавил звук проигрывателя — играла «Penny Lane». Навстречу шла фура «MAN» с липецким номером, за ней «двадцать четвертая» «Волга», потом голубой «пежо».

Гаривас подпевал: «Penny Lane is in my ears and in my eyes…»

— Фура т-т-тормозит, «Волга» тоже. — Лобода сблизил телефон и «Кент». — Эта овца со страху уходит в-в-влево.

Он сместил влево зажигалку, и она оказалась напротив пачки «Мальборо».

Девочка уронила грызуна и захныкала. Женщина глядела то вперед, то за кресло, и пыталась нащупать на полу игрушку. Раздался органный звук пневматических тормозов, у фуры заморгал правый поворотник. Пожилой толстяк в «Волге» поставил передачу в нейтраль и притормозил. Женщина быстро заглянула за кресло и наконец подняла грызуна. А когда она посмотрела на дорогу, то между капотом ее «пежо» и задним бампером «Волги» было метра два, не больше. Женщина умела парковаться и читать знаки, она уверенно ездила на работу и к свекрови в Жуковский. Но когда багажник «Волги» оказался перед ее капотом, женщина, вместо того чтобы дать по тормозам, судорожно закрутила руль влево.

Когда из-за «Волги» на встречную выскочил «пежо», Гаривас успел бросить свою машину вправо и вбил в пол педаль тормоза.

— П-п-представь: эта мыльница против Вовкиной «семерки». Случись лобовое — у нее бы движок в б-б-багажник улетел. Спас он эту овцу, чо там г-г-говорить. — Лобода затянулся. — И д-д-дочку ее спас. Он машину б-б-бросил вправо — а там меняли бордюрный к-к-камень. Небольшой участок, метров п-п-пять или шесть. Там бордюра не было, п-п-понимаешь? Если б был б-б-бордюр, то он бы п-п-просто размочалил правый бок, и все дела. А так его выкинуло на поручень, он его порвал, как б-б-бумагу.

BMW ударил в поручень и со скрежетом его разорвал. Машина качнулась, перевалилась и, крышей вниз, рухнула на шоссе. Искривились стойки, брызнули осколки триплекса. Распахнувшись, ударились об асфальт капот и крышка багажника. Задний бампер кеглей закувыркался к разделительному барьеру, на обочину покатился колесный колпак. Было слышно, как в изуродованной машине играет «Penny Lane». Спустя несколько мгновений с шипением загорелся моторный отсек. «Пежо» на эстакаде вернулся в правый ряд и встал.

— Ты выпей, Никон. — Лобода налил. — Выпей… Т-т-ты прикинь, к-к-каково мне было это слушать. Дэпээсник п-п-попался говорун, все в к-к-красках расписал.

— У него ожоги были очень тяжелые, — глухо сказал Никон.

— Так м-м-моторный отсек же загорелся… Из области ехал м-м-мужик на «газели», б-б-быстро среагировал. Выскочил, п-п-полил из огнетушителя. Молодец мужик, не забоялся — мог ведь б-б-бак рвануть. Потом еще люди п-п-подбежали, вытащили Вову… — Лобода взял рюмку, подержал в руке, поставил рядом с паспарту и спросил: — Сколько Вова п-п-потом жил?

— Полтора суток. Перелом основания черепа, перелом позвоночника в грудном отделе, разрыв диафрагмы, селезенки, перелом грудины… И ожоги.

— А что ты в больнице д-д-делал? Помогал к-к-как-то?

— Нет. Так, рядом сидел. — Никон махнул рюмку. — Он ведь в сознание приходил, ага.

— Д-д-да ладно? — недоверчиво сказал Лобода. — П-п-правда?

— Два раза. — Никон закурил. — Узнал меня.

Неподвижное лицо в буро-фиолетовых кровоподтеках над белоснежной воротниковой шиной казалось раскрашенным муляжом. Изо рта торчала гофрированная трубка интубатора, у изголовья мерно вздыхал аппарат ИВЛ, от стойки с реополиглюкином шла к подключичке силиконовая система. Из-под простыни тянулись дренажи с раневым отделяемым и мочой. Рядом с функциональной кроватью, полулежа в неудобном кресле, дремал Никон. Он сел, сонно посмотрел на наручные часы, поднял глаза и вздрогнул. Гаривас был в сознании.

— Вова… — Никон привстал. — Вова! Я здесь, слышь! Утром Бравик приедет… Старый, тебе больно? Я щас позову всех… Тебе больно, да? Щас — промедол, блин, омнопон, полегчает… У тебя, конечно, тяжелые дела, врать не буду…

Гаривас два раза медленно опустил веки: мол, понимаю.

— Оперировали тебя, все нормально… Удалили селезенку, диафрагму ушили… Сейчас все стабильно, гемодинамика хорошая, почки функционируют, все обойдется, не бзди…

Он врал, конечно: дела были отвратные. Перелом основания черепа, перелом позвоночника, при спленэктомии было тяжелое кровотечение, едва остановили. Никон выглянул из-за ширмы и громким шепотом сказал сестре:

— Дежурного доктора позовите.

И опять наклонился над Гаривасом.

— Ты давай воюй, блин… Вите Ольга сказала, что ты в командировке. Про машину не думай, хрен с ней, новую купишь…

Гаривас еще раз опустил отекшие багровые веки.

— Ты в пятнадцатой, на Выхино. Тут, оказывается, Игореха Лазарев реанимацией заведует. Кругом наши, блин… Не бзди, умереть не дадим, залечим насмерть.

Гаривас медленно подмигнул Никону и закрыл глаза.

— Потом еще раз пришел в сознание, часа через два, — сказал Никон. — И опять подмигнул. А в полшестого умер.

Бравик подошел к Ольге, поправил очки и сказал:

— Оль, я хотел бы сохранить для себя его фотоархив.

— Ну конечно, — сказала Ольга. — Все фотографии в его лэптопе, приезжай, скачивай. Дать тебе ключ?

— У меня есть. И вот еще что. Над столом висит рисунок. Ну, ты знаешь — шарж, сангиной, Юля рисовала. Можно я возьму его себе?

— Конечно.

— Может, мы с тобой там встретимся? Скажем, завтра?

— Хорошо.

— Я хотел тебе сказать… Это не слюни, это не потому, что мы сейчас Вовку поминаем. Ты знай: я всегда рядом. И Никон, и Генка. И Лобода.

— Я знаю, Бравик. Я вела себя по-дурацки, когда мы разводились… Навыдумывала бог знает чего.

К ним подошел Милютин.

— Оль, мы с Юлькой поедем. Тебя отвезти?

— А тебе по пути? Я к родителям, на Преображенку.

— Да куда угодно.

Милютины перецеловались со всеми, Сережа прихватил Гену за шею, обнял, сказал, дыша водкой в ухо:

— Увидимся.

Юля обняла Лободу, потом Бравика, Никона, и сказала:

— Памятник будем ставить. Надо, чтоб простой обелиск из черного камня.

— Юльк, разберемся… — Милютин за локоть оттянул жену от Никона. — Еще будет время.

Милютины вышли на лестничную площадку. Марина клюнула Ольгу в щеку, погладила по волосам и сказала:

— Я тебе позвоню завтра, а в выходные подъеду.

Никон спросил Бравика:

— Хочешь его фотки скачать?

— Да. Еще хочу познакомить Ольгу с Ковалевым.

— С кем?

— Юрист. — Бравик сел к журнальному столику. — Опытный юрист.

Никон налил водку, подал рюмку Бравику. Тот понюхал, сделал маленький глоток и поставил рюмку на столик.

— Ему можно доверять. — Бравик взял сигарету. — Дай зажигалку.

Никон поднес огонь, Бравик прикурил и сказал:

— Он прекрасно знает все нюансы.

— Ты про квартиру?

— Да.

— Твой больной?

— Жену его оперировал осенью. Он много лет проработал в прокуратуре, порядочный человек, здравый. Вовка за квартиру до конца не расплатился. Там все может повернуться по-разному. А квартира должна отойти Вите при любых обстоятельствах.

— Разумно, — сказал Никон.

Марина уложила Катю спать в комнате Васена, Гена заварил чай, потом Никон вызвал такси, они с Бравиком спустились к подъезду. Остро пахло тополиными почками, из окна второго этажа неслось: «Ле-е-ето, ах, ле-ето! Лето звездное, громче пой!..»

— Черт… — Бравик похлопал по карманам. — Вот растяпа…

— Забыл что-то?

— Футляр от очков.

— Поднимись.

— Ладно, в другой раз.

— Позвони Генке, он вынесет.

Бравик вынул из кармана телефон, нажал кнопку, на дисплее высветилось «контакты». Бравик нажал два раза, поднес телефон к уху. Слышались длинные гудки, ответа не было. Бравик посмотрел на дисплей и сжал губы. Над строчкой Гена, дом. была строчка Гаривас, сот. Бравик по ошибке набрал Гариваса.

— Не отвечает? — спросил Никон. — Не слышит, наверное. Позвони на городской.

Из-за угла выехал «рено» со светящимся коробом на крыше.

— Потом заберу, — сказал Бравик.

Когда свернули с Балаклавки на Чертановскую, Бравик спросил:

— Никон, а что стало с вещами?

— Вам к Битце потом? — сказал таксист.

— Да. Одного сейчас высаживаем вон там, за светофором. А потом, пожалуйста, опять на Балаклавку. А его, — Никон кивнул на Худого, — в Ясенево, на Тарусскую.

— Лобода что-нибудь говорил про Вовкины вещи? — сказал Бравик.

— У вас курить можно? — спросил таксиста Худой.

— Кури, — разрешил таксист.

— Не было никаких вещей, — сказал Бравику Никон. — Салон весь выгорел.

— Вот сволочи… — зло сказал Бравик. — Мародеры паскудные. Ублюдки.

— Ты чего?

— Какой-то гад спер его телефон. — Бравик тронул Худого за плечо. — Дай дернуть.

Худой, не оборачиваясь, подал сигарету, Бравик затянулся и вернул. Машина встала за светофором.

— До завтра, — сказал Бравик и открыл дверь.

— Давай, — сказал Никон.

— Пока. — Худой протянул Бравику полупустую пачку «Мальборо». — Бери, у меня еще есть.

Через несколько минут Бравик сел на скамейку возле своего подъезда, порылся в карманах плаща, вынул телефон и посмотрел «исходящие». Последним был «Гаривас. сот». Бравик вызвал его и услышал: «This number is switched off. Please call later».

«Вынули симку, сволочи», — подумал он.

В пять часов Бравик вышел из вестибюля «Спортивной». Капал мелкий дождь. Бравик достал из кармана плаща берет, надел и зашагал к Усачевке. Он зашел в один из подъездов, поднялся на третий этаж и нажал кнопку звонка. Дверь открыла Ольга.

— Здравствуй, Оль, — сказал Бравик и вытер подошвы о половичок.

— Здравствуй, Бравик. Проходи. Там дождь?

— Да, моросит.

— Чаю выпьешь?

— Нет, спасибо.

Бравик снял ботинки, надел тапочки и прошел в комнату, обставленную просто и небрежно: письменный стол с двумя тумбами, кресло, журнальный столик с массивным основанием и грубой, искусственно состаренной столешницей, стеллажи с книгами, виниловыми дисками и проигрывателем «Филипс», самодельные полки из ошкуренных проморенных досок с коричневыми пятнами сучков. Всюду — на полках, столе, подоконнике — стояли оплавленные свечами бутылки из-под скотча. Над притолокой висел запаянный в пластик сувенирный плакат с панорамой Манхэттена.

В комнате еще не было ни штор, ни мебели, на грязных обоях светлели прямоугольники от прежних шкафов и картин, и желтые разводы после протечек с верхнего этажа. Из обстановки был только письменный стол, заваленный виниловыми дисками, на полу громоздились картонные коробки с книгами и полиэтиленовые мешки с одеждой.

Гаривас взял со стола плакат и приложил над притолокой.

— Вот сюда мы его, — сказал он. — Самое ему тут место.

— Холодильник купил? — спросил Бравик.

— Все бы тебе холодильники. Это, толстый, мещанство, вещизм. Помнишь, как Табаков мебель шашкой рубал? Хорошее было время, искреннее… А «Старый Новый год» помнишь?

— Папа этот фильм любит. Так ты купил холодильник?

— Не о холодильниках сейчас надо думать, а о глобальной концепции интерьера.

— Сколько тебе расплачиваться?

— Три года. — Гаривас сел на коробку с книгами. — Три гребаных года. Да это ерунда, люди по десять лет платят.

Гаривас с Ольгой развелись год тому назад. Все это время Гаривас снимал однокомнатную квартиру на Беговой, а две недели назад продал свои акции «Времени и мира», на недостающую сумму взял кредит и позавчера въехал сюда. Квартира была запущенная, несуразная, ванная комната сообщалась с крохотной узкой кухней.

— Что за плакат? — спросил Бравик.

Плакат был красивый. Солнце, встававшее над Upper New York Bay, золотило небоскребы и арки Бруклинского моста.

— Это мне Женька Флейшман привезла в две тысячи третьем. — Гаривас, склонив голову к плечу, смотрел на плакат. — Двадцать восемь звонков из разных автоматов… Господи, двадцать восемь…

— Ты бредишь, что ли? — сказал Бравик.

В ряду странностей Гариваса манера разговаривать с самим собой занимала особое место.

Гаривас отложил плакат и достал из стола бутылку «Катти Сарк».

— Выпьем за переезд. — Он свинтил крышку и глотнул из горла. — У меня есть недвижимость. Я буржуазен.

— Чего ты среди бела дня?

— Давай, мамочка. — Гаривас протянул бутылку. — За переезд.

Бравик сел за письменный стол и раскрыл черный «Acer».

— Есть не хочешь? — спросила Ольга.

— Нет, спасибо… Оль, я хотел тебе сказать насчет квартиры.

— То есть?

— Я дам тебе телефон грамотного юриста. Вовка за квартиру полностью не расплатился. Нужно сделать все, чтобы Виктор унаследовал именно квартиру, а не ту сумму, которая уже за нее уплачена. Я слышал, что банки в таких случаях ведут себя несентиментально.

Ольга посмотрела так, словно хотела что-то сказать, но сомневалась: стоит ли.

— Что, Оль? — спросил Бравик. — Ты что-то хотела сказать?

— Смотри фотографии. Я чай принесу.

Она ушла на кухню, а Бравик придвинул ноутбук и кликнул папку «Photo». Открылось окно с папками: «Крым, 89-й», «Крым, 92-й», «Витька», «Никон, дача, 2002-й», «Терскол, 2005-й». Бравик открыл «Крым, 91-й» и стал проглядывать черно-белые фото. Никон, Ольга, Гаривас и Милютины на катамаране. Скалы рядом с Ай-Данилем, Милютин жарит мидий на железном листе, Катя с Ольгой пьют из бумажных стаканов «Алиготе». Гаривас держит на руках Ольгу. Он же стоит голышом на скале и прикрывает гениталии веером из карт. В Гурзуфе, в маленьком ресторанчике с вывеской «У Валеры», Гена приставил к голове два листка салата. Никон, в Ялте, высовывается из телефонной будки в маске для подводного плавания и с длинной курительной трубкой во рту. Вечером, по галечному пляжу, обнявшись, идут Гена с Мариной. Потом Бравик открыл папку «Терскол, 2007-й». Гаривас и Шевелев стоят на крутом склоне лицом друг к другу и дурачатся: переговариваются, держа у лиц рации «Kenwood». За ними высится изумительной красоты гора с висячим ледником, похожим на цифру «семь».

— Героику разглядываешь? — спросила Ольга.

— Красивые фотографии.

— Просто дух захватывает. Вот, например, эта, — она показала подбородком на монитор, — сделана в тот день, когда у Витьки была температура сорок один. Он даже пить не мог — так ему больно было. Ночью ему вскрыли абсцессы в горле, он потом три дня выхаркивал гной с кровью. А Вова с Шевелевым в это время скакали по Чегету.

Бравик от неловкости кашлянул в кулак.

— Не мог же он там знать, что у Вити лакунарная ангина…

— Отчего ж не мог? Есть такая штука — телефон. Он позволяет довести до сведения настоящего мужчины и бесстрашного райдера, что у его сына второй день температура за сорок и невыносимо болит горло. Теперь это все уже неважно. Но эти фотографии у меня ничего, кроме раздражения, не вызывают.

— Оль, ну стоит ли теперь?

— Бравик, у него был сын. А Вова, понимаешь ли, любил фрирайд и одиночные восхождения. У тебя нет детей, тебе этого не понять. Надо быть беспечной дрянью, чтобы ходить на одиночные, если есть ребенок.

— Оль, остановись. Вовка погиб. И никогда он не был беспечной дрянью.

— У тебя нет детей. А я так просто в бешенство приходила, когда он говорил, что, мол, вам, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни. У Худого тоже нет детей, ему позволительно ломать руки и выбивать суставы. Ненавижу эту инфантильную героику.

В марте две тысячи четвертого, за пять дней до первенства по фрирайду, Худой вылетел на камни и сломал пястную кость. В Тырнаузе ему наложили гипсовую лангету, она не влезала в перчатку, и Худой заматывал кисть шарфом. За два дня до соревнований Худого возле «Ая» сшиб чайник — ударил плечом в лицо, выбил зуб. А накануне старта Худой упал на обледенелой дорожке возле «Купола» и ушиб плечо. Утром Худой зафиксировал плечо эластичным бинтом, замотал шарфом лангету и взял третье место, уступив лишь Летаги и Юрцеву. Вечером в «Чегет» приехал Гаривас. Про пястную кость, выбитый зуб и плечо он знал от Шевелева, а про третье место ему рассказал Рустам, когда встретил Гариваса в Минводах. «Вадик у нас герой, — уважительно сказал Рустам. — И гипс, и зуб выбили, и плечо ушиб — а третье место взял». Гаривас встретил Худого в баре, пожал ему руку и сказал: «Тебя, герой, такими темпами скоро будут в цинкаче сверху спускать, а внизу ловить».

Ольга вышла, а Бравик опять стал просматривать фотографии. Вдруг он нахмурился. Что-то странное было в одном из только что увиденных снимков. Странное и неприятное. Бравик вернул кадр с Ялтой, потом кадр с Чегетом. Нет, не то… Он открыл кадры с Ай-Данилем, с празднованием Гениного тридцатипятилетия, с Витькой под новогодней елкой. Не это… Банкет по случаю защиты его докторской, Гаривас с Шевелевым играют в нарды в вестибюле «Чегета»… Не то… Никон колет дрова на даче, Юля Милютина рисует шарж на Худого… Вот. Бравик прикусил губу и, не отрывая глаз от монитора, нащупал на столе сигареты.

В нижнем правом углу кадра были дата и время: 10.03.2005. 2:46 p. m. Гаривас и Гена обнимали за плечи сидящего между ними Худого. Все трое развалились на диване со спинкой из квадратных подушек. В кадре были сервировочный столик с бутылкой «Ахтамара», рюмками и тарелкой с нарезанным сыром. Еще в кадр попала тумбочка, на ней лежали две маленькие плоские коробки.

Бравик потащил из пачки сигарету, сломал, достал другую, неловко закурил.

«Чертовщина какая-то… — растерянно подумал он. — Бред…»

Худой на снимке был чудовищно истощен. Землистая кожа обтягивала скулы, виски и глаза провалились, над вырезом футболки торчали бугристые ключицы. Бравик кликнул символ лупы с плюсом, сдвинул изображение влево, и стали отчетливо видны плоские коробки на тумбочке. Можно было разобрать названия: «трамал», «флормидал», «дионин».

— Тут есть коньяк, — сказала Ольга, — хочешь?

— Нет, спасибо… — Бравик обернулся. — Скажи мне вот, какой вопрос: где мог быть Худой десятого марта две тысячи пятого года?

— В горах, наверно. Он же всегда уезжает в горы в конце февраля. А чего ты вдруг?

Поверху изображения шла надпись «Корр.26.jpg». Бравик свернул окно, просмотрел все ярлыки на рабочем столе, открыл и закрыл несколько папок и наконец в папке «Мое» нашел папку «Корр». Кликнул, но папка не открылась, а появилось «Enter password».

— Оль… — Бравик снял очки и щепотью помял переносицу. — Тут вот какое дело… Можно я возьму на время ноутбук?

— Ради бога. Послушай, я хотела тебе кое-что рассказать.

— Так… — Бравик, часто моргая, глядел на монитор. — Да-да…

— Ладно, потом как-нибудь. Слушай, мне пора ехать за Витькой. Ты тут сиди, сколько тебе надо, а я пойду.

— Я тоже пойду. — Бравик встал. — Ты на машине?

— Нет. У меня что-то с подвеской.

— Пойдем вместе.

Он выключил ноутбук, отсоединил шнур и мышку. Потом снял со стены альбомный лист, приколотый булавками к обоям. Это был шарж сангиной: Бравик и Гаривас в виде Тиля Уленшпигеля и Ламме Гудзака.

Через пять минут они подошли к «Спортивной», спустились по эскалатору. Внизу Ольга сказала:

— Пока, Бравик.

Но не ушла, а взяла Бравика под локоть.

— Погоди, — сказала она. — Давай присядем.

Они сели на мраморную скамью.

— Я очень благодарна тебе за заботу, — сказала Ольга, — но в юристе нет надобности. Во-первых, Володя полностью выплатил кредит.

— Вот как? — удивленно сказал Бравик. — Хм… Год назад он говорил мне, что ему платить еще три года.

— Это не все. Юрист не нужен еще потому, что Володя оставил завещание.

— Что?

— Вообрази. Он не только расплатился по кредиту, он еще оставил завещание. Квартира принадлежит Витьке, и нет нужды в юристах. Вот так.

— Вовка — и завещание! — сказал Бравик. — Фантастика… У него даже ежедневника никогда не было.

— На кой черт ежедневник, если есть Рита?

— Кто?

— Рита, его секретарь. На поминках салат тебе подкладывала. Она была при нем, как кошка. Он ее называл «орготдел ЦК».

— Чтобы Вовка написал завещание… Он и слова-то такого не знал.

— Тому есть причина.

— Какая может быть причина? Ему было сорок три года. Да, во всем, что касалось имущества, он был, мягко говоря, не Форсайт. Но не представляю, как он пошел в нотариальную контору, составил завещание…

— У него была причина написать завещание. Это долгая история, просто прими на веру. Но мне совсем другое кажется странным, Бравик. Вчера, перед поминками, я приезжала сюда, чтоб взять Володину пэтээску…

— Что взять?

— Паспорт технического средства. Лобода сказал, чтоб я передала ему пэтээску, ее запросили гаишники. Все Володины документы лежат в жестяной коробке, во втором ящике стола. Его диплом, свидетельства о рождении, о браке, о разводе… Словом, все. И там же лежала пэтээска.

— Так. И что?

— Я приехала и нашла ее. А сегодня мне понадобилась нотариально заверенная копия свидетельства о рождении Витьки, она лежала в той же коробке.

— Зачем тебе копия? У тебя разве нет оригинала?

— Через неделю Лена с Витькой поедут в Алушту, и нужно, чтоб у Лены было с собой свидетельство о рождении. Его надо предъявлять в аэропорту, и так далее. А я буду заниматься Витькиной школой. Я устраиваю его в хорошую школу на Плющихе, завтра иду к директору, и мне нужно свидетельство о рождении. Чтобы не ходить в нотариальную контору, я хотела забрать из стола ту копию, что оставалась у Володи.

— Да-да, понимаю… И что?

— За полчаса до твоего прихода я открыла коробку и нашла копию.

— Так.

— Там же, в коробке, я нашла завещание. И бумаги из банка. А вчера в коробке не было ни завещания, ни бумаг. За полчаса до твоего прихода я увидела их в первый раз.

— Ты просто вчера их не заметила.

— Я вчера искала довольно долго, перетряхнула всю коробку, каждую бумажку разложила на столе, и только после этого нашла пэтээску. Вчера в коробке не было завещания и банковских бумаг.

— У кого еще есть ключ?

— Только у меня и у тебя. Я могу предположить, почему он составил завещание и расплатился за квартиру. Но я не знаю, как документы попали в коробку.

— Ты их не заметила, вот и все… Так почему он написал завещание?

— Спроси Шевелева.

— Почему Шевелева?

— Потому, что мне про Вовины приключения в горах говорить противно. Скажи Шевелеву слово «Караташ», услышишь еще одну героическую историю.

— Какое слово?

— «Караташ». — Ольга встала. — Так вот, Бравик, я не идиотка, и к мистике не склонна. Вчера завещания и документов из банка в коробке не было.

Зазвонил телефон, Гена взял трубку.

— Да… — сказал он. — Да, здравствуй… Что делаю? Что может делать в будний день, в три часа пополудни, сорокадвухлетний честолюбивый образованный мужчина, житель мегаполиса? Я варю борщ.

Он стоял у плиты и помешивал половником в большой кастрюле.

— Разумеется, у меня есть его телефон, возьми ручку. Только имей в виду, что он на меня очень обижен. Он может послать и бросить трубку… Верно, не было его на кремации, он был во Владимире, у мамы, ничего не знал. А мы ему не позвонили — ни я, ни Никон, ни Худой. Некрасиво получилось. — Гена сел на узкий угловой диванчик, закурил. — Он вернулся сегодня утром, звонит Трушляковой: как дела, дескать, что нового? А Трушлякова ему — как обухом в лоб. Он к Никону: что ж вы, суки, до меня не дозвонились? Теперь у нас с ним война и немцы. Я пытался объяснить — какое там… Сука ты, говорит, последняя, я из-за тебя с Вовой не простился, забудь мой телефон. Такие дела. А зачем тебе Шевелев?.. Ну, раз нужен, то звони… Нет, ни про какой коротыш ничего не знаю… Хорошо, приезжай, о чем речь… Погоди, стоп. Что значит «страшная»?

Гена курил и слушал Бравика.

— Вот что, — сказал он, — бери комп и приезжай завтра ко мне. Запиши телефон Шевелева: триста девятнадцать, тридцать один, семьдесят один… Что значит «открыть папку»? В смысле взломать? Попроси Худого, какие проблемы… О, еще как умеет. Давай. До завтра.

Бравик сказал в трубку:

— Да, я привезу, и ты сам увидишь… Так какой у Шевелева телефон?.. Да, вот еще. Послушай, а кто бы мог открыть папку?.. Ну папку, папку. Тут есть папка, она защищена паролем… А Худой это умеет?.. Хорошо, я еще позвоню. До завтра.

Он положил трубку, вновь поднял и набрал номер.

— Паша, добрый день. Это Браверманн беспокоит. У меня к тебе дело. Но я не хотел бы по телефону… Отлично. Спасибо. — Бравик посмотрел на часы. — Это было бы прекрасно… Да, я знаю этот район, сам живу на Чертановской. Все, в восемь я у тебя.

Гена протер губкой плиту. Марина в ванной сушила волосы, гудел фен. Опять зазвонил телефон.

— Да, — сказал Гена.

— Здравствуй, Ген, — сказал Худой.

— Привет.

— Я в некотором недоумении. Я сейчас говорил с Бравиком.

— И я с ним говорил. И я тоже в недоумении.

— Ему нужно хакнуть какую-то папку. Не знаешь, в чем дело?

— Он нашел в Вовкином ноуте заблокированную папку, хочет открыть. У него голос был странный.

— Он и в такси вчера чудил.

— Выпил, бывает.

— Не с ним. Ладно, завтра подъедем, он ноут привезет.

— Подъезжайте, — сказал Гена, — я борщ сварил. Настоящий, украинский.

Квартира Шевелева, темноватая тесная «двушка», выглядела так, словно вся она была придатком к мастерской, оборудованной в маленькой комнате. В проходной комнате лежали вдоль стен борды, кайты и две пары лыж для целины. У подоконника стояли шлифовальный станок и плавильная печь. На стенах висели постер с Уэйтсом, абстрактная мазня в некрашеной рамке и черно-белая фотография с «домашнего» концерта: молоденький Шевелев с кларнетом в руках (он, наш-пострел-везде-поспел, поиграл некогда и в «Среднерусской возвышенности», и в «Манго-Манго», и в «Мягких зверях») стоял рядом с молодым Гребенщиковым. Над ламповым, шестьдесят девятого года выпуска, усилителем «NEC» был приколот бланк с шапкой местного РОВД.

Мебели в комнате было немного: самодельная подставка для аппаратуры, продавленный диван, исцарапанный полированный шифоньер, два пуфика и низкий стол темного дерева.

Шевелев — ладно сбитый, среднего роста, широкобедрый, с крепкой шеей — был ювелиром. Работать он предпочитал по серебру, делал черненные, с замысловатыми капельными наплывами, грубоватые кулоны и серьги. Еще он был одним из лучших в Москве по ремонту лыж и бордов.

Сейчас Шевелев сидел на пуфике, пил из пиалы зеленый чай и закусывал сушкой. Он поставил пиалу на стол, придвинул телефон и набрал Гену.

— Это я, — сказал он. — Здравствуй.

— Здравствуй, — настороженно ответил Гена.

— Ты это… Я тут лишнее сказал. Занесло, извини.

— Да ерунда, — суетливо сказал Гена. — Слушай, мы, конечно, кругом виноваты. Но ты тоже пойми: у нас голова кругом шла…

— Никон не в обиде? А то я ему тоже наговорил, блин, сорок бочек арестантов.

— Да ерунда, нормально. Он все понимает.

Вошла Марина, шепотом спросила:

— Шевелев?

Гена быстро кивнул и сделал гримасу: мол, тише, не мешай.

— Генк, мне Браверманн звонил, — сказал Шевелев. — Хочет о чем-то потолковать, в восемь подъедет. Как-то он странно разговаривал.

— Да он уже с половиной Москвы странно разговаривал.

Шевелев спросил без выражения:

— Где будем урну хоронить?

— На Введенском, наверное. Там его родители лежат.

— Про памятник думали?

— Нет еще.

— Надо простой, — помолчав, сказал Шевелев. — Имя, дата рождения, дата смерти. Камень я сам подберу.

Накрапывал дождь, Бравик досадливо посмотрел на небо и вытащил из портфеля зонт. Когда он дошел до Азовской, в кармане плаща зазвонил телефон. Бравик остановился, повесил портфель на изогнутую ручку зонта, вынул телефон, сказал:

— Да.

— Привет, — сказал Худой.

— Привет. — Бравик пошел дальше, на ручке зонта нелепо качался портфель. — Хорошо, что ты позвонил. Не знаю даже, с чего начать… Я сейчас иду к Шевелеву.

— Зачем?

— У меня к нему дело. Послушай-ка… Я хотел скопировать из Вовиного компа фотографии. Там есть одна папка, она не открывается.

— И что?

— Мне нужно знать, что в ней.

— Вези мне комп, посмотрим.

— Может, ты завтра подъедешь к Гене, а? Лэптоп у меня, завтра привезу.

— Хорошо.

— И скажи мне такой вопрос: где ты был пятого марта две тысячи пятого года?

— Толстый, ты странно себя ведешь. То тебе нужно взломать папку в чужом компе, то ты хочешь знать, где я был четыре года назад.

— Так где?

— В горах. Я всегда уезжаю в горы в конце февраля.

— А как ты себя чувствовал?

— Когда, е-мое?!

— В две тысячи пятом, в марте.

— Послушай! — Худой понемногу закипал. — Как я мог себя чувствовать, если я ехал в горы? Я же не Ганс Касторп, я не чахотку лечить туда езжу!

— Ну, всякое бывает…

— Хватит, может, этого бреда?!

— Ты не болел тогда?

— Когда я не болел?!

— Март две тысячи пятого.

— Я вообще никогда не болею! У меня насморка не было с восемьдесят девятого!

— А ты никогда вдруг не терял вес?

— А ты никогда вдруг не терял разум? Приезжай завтра к Генке, все внятно объясни, а не разводи мистику! Я тебе взломаю любую папку! Мамку, блин, бабку и дедку! Ты бы себя послушал, толстый! Тебе жениться пора!

Худой бросил телефон на правое сиденье и тронул машину, гневно бормоча:

— «Как ты себя чувствовал»… Мозги у него набекрень! Всех уже запутал, всех переполошил!

Гена закончил абзац, встал из-за стола, вышел в прихожую и надел ботинки.

— Я пройдусь, — сказал он Марине.

— Пройдись полезно, — ответила она. — Кофе кончился.

Гена купил в продуктовом кофе, пошел к киоску за «Известиями», и тут его позвали:

— Гена! Генк!

Из синей «мазды» грузно выбрался мужчина в светлом плаще. Гена пригляделся, увидел широкое курносое лицо с жидкой седой щетиной, уши без мочек, губы в шкодливой полуулыбке — и на душе у него вмиг стало тепло.

— Санюха… — нежно сказал Гена и кинулся навстречу.

Они крепко обнялись.

Это был Сашка Тищенко — шесть лет в одной группе, три сезона в одном стройотряде, бог весть сколько декалитров выпитого, душа-человек.

— Ты как здесь? — спросил Гена, улыбаясь во весь рот. — Случайно?

— Дочка тут занимается в театральной студии.

— А я живу рядом, — Гена показал на свою двадцатиэтажку, — вон там.

— А я дочку сюда вожу второй год, два раза в неделю.

— Москва маленький город. Сколько твоей девочке?

— Девять. Но это младшая.

— Ох, елки-палки… А старшей?

— Шестнадцать. Кстати, недавно твою книгу прочитала.

— Ну… Приятно слышать, конечно. Но в общем, Санюха, это не для шестнадцатилетних.

— Да не важно! Ты оцени ситуацию! Они ж вообще ни черта не читают сейчас. А тут смотрю: сидит — вечер, второй… Я говорю: что читаешь, зая? куэлью какую-нибудь? кундеру? Почитай Толстого, говорю, Гоголя почитай. А она мне: какая тонкая проза, это настоящий мастер психологических этюдов.

Гена засмеялся, достал сигареты.

Тищенко сказал:

— Я смотрю на обложку и говорю: зая, я с этим мастером шесть лет в одной группе проучился.

Гена спросил:

— Ты где сейчас?

— В пятьдесят третьей. Заведую травматологией.

— У меня интернатура была в пятьдесят третьей.

— У кого?

— У Шнапера, потом у Австрейха.

— Шнапер умер, — сказал Тищенко. — В Израиле.

— Грустно. Хороший был человек, яркий.

— Он уехал в девяностом, у него там очень хорошо сложилось. Быстро утвердился, в девяносто четвертом принял отделение в «Хадассе». А умер — как жил. Он же импульсивный был мужик, разносторонний…

— В теннис хорошо играл.

— В теннис играл, в музыке разбирался. У него там очень удачно сложилось, его оценили по достоинству. Я его фамилию часто встречал в периодике. В девяносто седьмом умер. Вернулся утром с пробежки, сел в прихожей, стал снимать кроссовки — и умер.

— А Григорян как?

— Андрей Рубенович давно в Австралии.

— Да, раскидало нас, саперов, по белу свету.

— Не говори. Как Никоненко?

— Заведует урологией в Первой Градской.

— А Браверманн?

— Доктор наук, две монографии.

— Не женился?

— Не смеши.

— У тебя вроде нормально все? Я про тебя в «Огоньке» читал.

— Ну, раз в «Огоньке» — значит, все нормально.

— Не жалеешь? — спросил Тищенко.

Бравик весной девяносто восьмого сказал Гене: «Ты взрослый человек, ты знаешь: что в этом мире ценно, а что — чешуя. Писательство, наверное, дело увлекательное. Но ты умеешь выполнять действия, безусловно полезные человечеству: холецистэктомия, гемиколонэктомия… Панариций можешь вскрыть, в конце концов. Ты все-таки подумай».

А Шехберг мельком глянул на заявление «по собственному желанию» и сразу подписал. Потом поднял большую седую голову и безразлично спросил: «Чем думаешь заниматься?»

«Да так… Есть кое-какие планы».

«Тебе эти две недели дежурства ставить?»

«Ставьте», — сказал Гена и взял со стола подписанное заявление.

Он закончил у Шехберга ординатуру и проработал восемь лет, а Шехберг ему даже присесть и закурить не предложил. И те две недели, что положено отработать по КЗоТу, Шехберг ни о чем постороннем с Геной не заговаривал. Прощаясь, вяло пожал руку, сказал: удачи тебе в новых начинаниях.

— Это давно было, чего теперь жалеть, — сказал Гена.

— Я с нашими иногда созваниваюсь, — сказал Тищенко. — Хайкин нейрохирургом работает в Висбадене. Лямин — анестезиолог в Боткинской. С Романовой той зимой виделись, у нее трое сыновей.

— Четверо.

— Да ладно?

— В феврале родила.

— В сорок два?

— В сорок три.

— Во дает Ленка. Да, кстати: знаешь, с кем я тут списался? С Вовой Гаривасом.

Тут у Тищенко зазвонил телефон, он достал его из кармана и не заметил, как у Гены дрогнуло лицо.

— Да, Сонь, — сказал Тищенко. — Я уже здесь, рядом, сейчас ее заберу. Однокурсника встретил, разговариваем.

Гена стоял, прикусив губу.

— Сахар, подсолнечное масло… Понял. — Тищенко перевел взгляд на Генину банку с кофе. — А кофе?.. Понял.

Он сунул телефон в карман и сказал:

— Так вот. Я года три читаю «Время и мир». Каждый вторник покупаю. Хороший журнал. Я слышал, конечно, что Вова в журналистику ушел, но я ж предположить не мог…

— Санюха, ты понимаешь…

У Тищенко опять зазвонил телефон.

— Извини, — быстро сказал он. — Да, Сонь… Манку или овсянку?.. Понял.

Гена достал из пачки сигарету.

— Ну так вот, — положив телефон в карман, сказал Тищенко. — Вдруг вижу, что Вова — главный редактор. Сюрприз, согласись. Там были телефоны редакции, но звонить как-то неудобно — короче, я написал. Там был его мэйл, и я написал.

— Санюха, послушай…

— Короче, я написал: Володя, привет, это Саша Тищенко из восьмой группы, отзовись. И уехал в Ригу, на семинар по артрологии. Вернулся в понедельник, смотрю почту: письмо от Вовы.

Он не замечал, как у Гены заходили желваки.

— Приятно было, что он сразу ответил, — польщено сказал Тищенко. — Сто лет не виделись, он теперь главный редактор…

У него опять зазвонил телефон.

— Да что за черт… — Тищенко рявкнул в трубку: — Да! — И заворковал: — Да, родная моя… Я тут, рядышком, уже подъехал. Переодевайся, выходи на крыльцо. Нотную тетрадь не забудь. И чешки.

Гена бросил незакуренную сигарету в урну.

— Извини, — сказал Тищенко, — у Лизки репетиция закончилась. Ну так вот…

— Санюха, ты дай слово вставить, — тихо сказал Гена.

Тут его телефон в кармане брюк стал играть «Burn».

— Да! — сказал Гена.

— Ген, нам надо разобраться, — сказал Бравик. — Словом, я только что был у Шевелева…

— Прости, сейчас говорить не могу. Перезвоню.

Он положил телефон в карман.

— Ну вот, короче, — торопливо сказал Тищенко. — Вова мне написал: дескать, рад, что ты объявился, обязательно увидимся, оставь телефон. — Он порылся в карманах, нашел визитку, протянул Гене. — Вот мои телефоны, созвонимся на неделе, спокойно посидим. Ты ко мне приедешь, или я к тебе… Все, я побежал, меня ребенок ждет.

Он потрепал Гену за плечо и скорым шагом пошел к машине.

— Погоди… — сдавлено сказал Гена.

— Что? — Тищенко обернулся. — Извини, Лизка ждет… Что?

— Так ты ему не звонил с того понедельника? Он в прошлый понедельник тебе написал — а ты ему потом не звонил?

— Не в прошлый — в этот. Я ж тебе говорю: в ту пятницу я ему написал и уехал в Ригу. Вернулся — а от него письмо. Давай, Ген, до встречи.

Он сел в машину и захлопнул дверь.

Бравик подошел к Гениному дому, взялся за ручку подъезда, и тут его окликнули:

— Бравик!

Из «опеля» вышел Худой.

— Привет, — сказал он.

— Здравствуй.

Они пожали руки.

— Взял ноутбук?

— Вот. — Бравик приподнял портфель. — Попросил у Ольги разрешения подержать его несколько дней.

— Хорошо. Пойдем.

Гена открыл дверь, едва Бравик прикоснулся к кнопке звонка.

— Привет, — сказал он. — Проходите, берите тапки.

— Здорово, мужики, — сказал Никон, выйдя из комнаты.

— Пошли на кухню, — сказал Гена. — Кто чай, кто кофе?

Бравик надел войлочные тапочки, поднял голову и увидел торчащий из стены шуруп. Тонкий черный саморез. На стене прихожей висело несколько застекленных фотографий: Гена с Мариной и Васеном возле Сакре Кер, Гена с Мариной на крыше Исаакия, Гена с Никоном и Бравиком на даче у Никона. На маленьком саморезе прежде висела еще одна фотография.

Они прошли на кухню, сели, Худой закурил. Гена включил шумный чайник, стал нарезать «Любительскую».

— Кто-нибудь знает, как Ольга? — спросил он через плечо.

— Я вчера с ней виделся, — сказал Бравик. — Все хорошо.

— И я вчера. — Никон закурил. — Вечером. С машиной разбирались.

— С подвеской что-то, да? — спросил Гена и достал из стенного шкафа батон.

— «С подвеской»… Нахватались, блин, умных слов: «подвеска», «суппорт»…

Гена взял нож и сказал:

— Она жаловалась, что после ста бьет в руль. Балансировку надо сделать.

— Там правый рулевой наконечник разбит к чертям, — сказал Никон. — Я ей говорю: ты вообще когда последний раз делала диагностику ходовой?

— Как писал Марк Твен: «С тем же успехом он мог спросить мнение моей бабушки о протоплазме», — сказал Гена, нарезая сыр. — Сроду она не делала никаких диагностик. Ее машиной всегда занимался Вовка.

— Послушайте, — сказал Бравик. — Вчера я был в Вовкиной квартире. Хотел скачать его фотоархив.

Он вынул из портфеля ноутбук, включил, открыл файл «Корр.26.jpg».

— Вот, — сказал он. — Как вы можете это объяснить?

— Это когда? — оторопело сказал Никон.

— Десятого марта две тысячи пятого. Вот дата.

— О, боже… — тихо сказал Гена, глядя на монитор из-за плеча Худого.

— Кахексия… — Никон нахмурился. — Мужики, это чо такое?

— Я не помню этого, — растерянно сказал Худой. — Нет, конечно, сто раз так сидели… Но я ж тут на себя не похож.

— Вот на эту деталь обратите внимание, — сказал Бравик, увеличил снимок и вывел во весь монитор коробки на тумбочке.

— Дионин, — сказал Никон. — Боли, значит…

— Может, тяжелый грипп? — сказал Гена. — Тропическая лихорадка?

— Какой, нахер, грипп… — буркнул Никон. — Он голову почти не держит.

— Ну? — Бравик оглядел друзей. — Что скажете?

— Стоп! — Худой посмотрел на Бравика, потом на Никона. — Что происходит? Ну давайте, объясняйте! Это я тут или не я?!

— Это ты, — сказал Бравик. — Это ты у себя дома.

— А что тут со мной?! — Худой привстал. — Ну объясняйте, объясняйте!

— Тихо. — Никон положил свои лапищи на плечи Худого и усадил его на место. — Это не на самом деле. Это только фотография.

— Объясняю, — сказал Бравик. — На этой фотографии ты выглядишь так, как выглядит человек, погибающий от онкологического заболевания.

— Что значит «человек на этом снимке»?! Это я на этом снимке!!!

— В том-то и дело. Ты, слава богу, жив и здоров. Но и на снимке ты.

— Ну спасибо тебе! — с истерическим смешком сказал Худой. — Ты, толстый, самый классный объясняльщик. То есть это у меня рак, да?!

— Когда это снято? — спросил Гена.

— Десятого марта две тысячи пятого года, — сказал Бравик. — Вот дата.

— Десятого марта две тысячи пятого года я был в Вербье, — яростно сказал Худой. — Мы с Шевелевым и Летаги катались по бэксайду Монфора, много снимали, у меня есть фотки с датами. В Москву я вернулся в конце месяца. Дату не помню, но могу уточнить на работе… Да тут не надо ничего уточнять! Я этого не помню! Этого не было!

— Не кричи, — сказал Гена. — Конечно, этого не было. А то бы ты тут не сидел.

— Тогда откуда взялась фотография? — спросил Никон.

— Не знаю, — беспомощно сказал Худой.

— Значит, так, — сказал Бравик. — Если ты не болел… А ты определенно не болел. Иначе… Короче говоря, ты сидишь с нами, и это соответствует реальному положению вещей. Следовательно, реальному положению вещей не соответствует эта фотография. Таким образом, эта фотография — подделка.

— Погоди, — сказал Худой. — А папка? Какую папку ты хотел хакнуть?

— Видишь, как называется файл?

— «Корр».

— Там есть папка с таким же названием. Но она не открывается. Этот снимок наверняка должен был лежать в той папке. Я думаю, что Вовка оставил его на рабочем столе случайно.

Никон сказал Худому:

— Попробуй открыть.

— Где тебе удобнее? — спросил Гена. — Здесь? Или пойдешь в комнату?

— В комнату, — сказал Худой.

Он встал, взял ноутбук и вышел.

— Мистика… — прогудел Никон. — Страшновато.

— А главное — зачем? — Гена закурил. — Зачем вообще такое монтировать? Вы же видели: там счет идет на дни. Кахексия. Сидеть уже не может, подушка под спиной.

— И боли, наверное, сильные, — сказал Никон. — Дионин, флормидал…

— Может, что-то прояснится, если он откроет папку, — сказал Бравик.

— Откроет. — Никон кивнул. — Говно вопрос. Он третий год пишет программы для НИИ Нефтехиммаша. Моделирование неполадок оборудования для газопереработки. У него очень высокий уровень.

Худой позвал из комнаты:

— Идите сюда.

— Быстро он, — сказал Гена.

— Я же говорю. — Никон встал. — Для него это семечки.

Они пошли в комнату.

— Все, я ее открыл, — сказал Худой. — Вообще, папки редко закрывают паролем. Есть просто разграничение прав доступа. Чтоб дети не устанавливали игры без разрешения, или чтоб жена не залезала в почту.

— А он-то зачем закрыл? — спросил Гена. — Витьке шесть лет, а с Ольгой они два года жили врозь.

— Значит, надо было.

— Да ладно, все всё знают, — грубовато сказал Никон. — Она регулярно к нему приезжала.

— Может, от нее закрыл, — сказал Худой. — А может, так, на всякий случай.

— Эй, постойте… — Бравик насторожился. — Что значит «регулярно приезжала»?

— То и значит. Ты б женился как-нибудь. Всякое, знаешь, у людей бывает… — Гена обернулся к Худому. — Ну что там?

— Две фотографии, текст и семь раровских файлов.

Худой развернул лэптоп. В окне «Корр» было десять ярлыков.

Худой взял лэптоп, они вернулись на кухню, сели за стол, Гена включил чайник.

— Открываются только три, — сказал Худой. — Две фотографии и текст. Остальные файлы запаролены.

— Показывай те, что открываются, — нетерпеливо сказал Гена.

Худой открыл фотографию, на ней Гена и Гаривас стояли в просторном учрежденческом помещении, возле длинного стола с закусками, апельсинами и оливками, и держали в руках белые пластиковые стаканчики. Фотография превосходного качества, можно было разглядеть надписи на бутылочных этикетках.

— Давай дальше, — сказал Никон.

На другой фотографии был врачебный коллектив. Два доктора и шесть медсестер с тюльпанами в руках стояли в ряд возле кабинета заведующего.

— Теперь текст, — сказал Никон. — Читай вслух.

Худой стал читать:

— «У меня уже был “первый взрослый”, и если б я продолжил тренироваться, то к концу десятого класса стал бы камээсом, факт. Мой тренер, крикливый и требовательный мужик с хорошей, спортивной фамилией Третьяк, утверждал, что я перспективный брассист. И в “комплексе” я тоже показывал хорошие результаты. В октябре восьмидесятого я взял третье место по Москве среди юниоров. Но болтаться от бортика к бортику мне к тому времени надоело, я точно знал, что со спортом пора завязывать. Я уже решил поступать в Первый Мед, хотел быть хирургом, как дядя Боря. Мы с отцом имели про это серьезный разговор. Отец был прижимист, не помню, чтоб они с мамой хоть раз ходили в ресторан. Он работал на заводе “Каучук”, замначальника цеха. Мы жили скромно, не было ни дачи, ни машины. После того, как мы решили, что я буду поступать в медицинский, отец нашел репетиторов по химии и биологии и полгода платил по восемь рублей за занятие. Он любил Эдуарда Хиля и сливочный пломбир. Еще он любил собирать грибы. Я до сих пор помню едкий запах его подмышек и перхоть в седых висках. По утрам он, вздувая вены на бледной шее, поднимал пудовую гирю, завтракал сырым яйцом и ничему меня не научил. Он проверял мой школьный дневник, он сделал так, чтоб я был “сыт, обут, одет”. Но драться, водить машину и разбираться в людях меня научили другие, не отец. Он не растолковал мне, как в восемнадцать правильно повести себя с барышней, когда текут слюни и трясутся поджилки. Как в двадцать три выбрать: ординатура по общей хирургии или место дежуранта с прицелом на аспирантуру. Как скакать по кочкам на опасном болоте с названием “жизнь”. Этому он меня не учил, факт».

Никон сказал:

— Чепуха какая-то… Слушайте, а он не писал роман?

— Почему «роман»? — спросил Гена.

— Я читал, что каждый хороший журналист пишет роман.

— Это штамп, — сказал Гена. — Нет, Вовка не писал роман.

— А дневник? — спросил Бравик.

— Что он, барышня уездная? — буркнул Гена.

— Это не все, — сказал Худой. — Читать дальше?

— Читай, — сказал Бравик.

— «Про то, что я занял третье место на первенстве Москвы, отец узнал из “Вечерки”. Эта газета для отца была единственным, как писал Довлатов, “мощным источником познания жизни”. Когда он увидел на последней странице меня, стоявшего на третьей ступени пьедестала, то его охватило необыкновенное воодушевление. Он пожал мне руку и стал рассказывать, как в армии занимался гимнастикой и выступал за округ. Потом он вдруг сказал: а пошли-ка вместе в бассейн “Москва”. И признался, что никогда не плавал в бассейне. Мы могли пойти в “Москву”, но там было грязновато, и потом, мне не хотелось тащиться на “Кропоткинскую”. Я сказал: пошли в наш бассейн, тебя пропустят. Мы собрались и пошли в бассейн ЦСКА ВМФ. На третьей дорожке Марина Сарапкина тренировала девчонок, я попросил: мы с отцом поплаваем полчасика, он в бассейне не был ни разу, можно? Конечно, Вовка, сказала Сарапкина, давайте на вторую дорожку. Отец долго намыливался, тер грудь мочалкой. Потом он опасливо вышел к бассейну, и я вдруг заметил, что, несмотря на поднимание пудовой гири, отец довольно щупл. Он с деланой бодростью улыбнулся, сказал: куда? Вот сюда, пап, сказал я, на вторую дорожку. Он спросил: а лестница где? Да просто прыгай, сказал я, вот так, смотри. И я прыгнул с бортика. Когда я вынырнул, отец уже прыгнул за мной, “солдатиком”. Я увидел, что он вынырнул, и после этого я метров десять проплыл баттерфляем. Эти десять метров были для меня рефлекторными, разминочными движениями — я попал в воду и стал привычно двигаться. А когда я обернулся, то увидел, что отец, не чувствуя под ногами дна, судорожно, по-собачьи, частит к бортику. В бассейне ЦСКА ВМФ минимальная глубина — два метра. Отец, верно, рассчитывал, что он, спрыгнув, сможет встать на дно, но не тут-то было. Он доплюхал до бортика и пытался ухватиться. Но для того, чтобы дотянуться до верхней плоскости бортика, надо было сделать хороший гребок, а отец, как я впервые в жизни увидел, плавал плохо. Он отчего-то не пытался ухватиться за массивную скобу из нержавейки или за «дорожку» из пластмассовых дисков. Он ерзал локтями, тыкался в кафельную стенку и пытался забросить руку на бортик. Это выглядело жалко и нелепо. Мокрый седой вихор торчал из-под желтой резиновой шапочки, короткопалые кисти с голубыми венами выскакивали из воды и срывались с мокрого кафеля. А я, всплыв на расстоянии трех моих “перворазрядных” гребков от отца, как завороженный глядел на его затылок. Я мог оказаться возле отца через секунду, мог поддержать его за локоть, взять за пояс и подтолкнуть к дорожке. Но я ничего этого не сделал — до сих пор не знаю почему. Я оцепенело смотрел на то, как отец натурально тонет. Тут Сарапкина заметила неладное, быстро подошла ко второй дорожке и протянула пластиковый шест. Отец судорожно схватился за него, и только тогда я очнулся. Но Сарапкина уже подтащила отца к дорожке, и он повис там, сконфуженно улыбаясь. Когда мы вышли на улицу, отец, взбодрившийся от купания, что-то говорил про спорт, про свою армейскую гимнастику, про то, что он вырос под Целиноградом, а там плавать было негде. Я его почти не слышал, меня оглушил мерзейший стыд. Я поступил в медицинский, работал в стройотрядах, крутил любовь. Неплохо учился, ездил с друзьями в Гурзуф и Судак, плясал на дискотеках и занимался в СНО. И никогда не мог забыть, как отец беспомощно ерзает локтями, а я оцепенело гляжу на это и ничего не делаю, чтобы помочь. После в моей жизни было немало сильных желаний. Я желал сдать фармакологию так, чтобы стереть с лица доцента Мирошника презрительную улыбочку, — и сдал. Я желал Ленку Романову, пепельноволосую красоточку с ногами от ушей, — и весь второй семестр третьего курса спал с ней. Я желал кататься по целине так, как это умеет Пашка Шевелев, — и я научился так кататься. Я много чему научился и много чего получил. Я получил Ольгу и Витюшку, осенний Нью-Йорк и весенний Париж, самых лучших друзей и свой журнал. Но самым сильным моим желанием всегда оставалось другое: чтобы в моей жизни никогда не было тех секунд, когда отец беспомощно бултыхался, пытаясь уцепиться за бортик, а я, накачанный перворазрядник, застыл в десяти метрах от него и не помог. Мне впоследствии доводилось портачить и делать вещи, мягко говоря, некрасивые. Бывало, что я трусил. Бывало, что ловчил. И жмотничать доводилось, и лицом хлопотать, и вельможные жопы вылизывать. Но я прекрасным образом все это забывал, задвигал, проживал. А вот то свое бездействие в десяти метрах от тонущего отца я не забывал никогда. Потом, задним числом, я сотни раз за пару гребков оказывался возле него, подхватывал за локоть или обнимал за пояс. Сотни раз я шутливо говорил: ты чего это, пап? вот, возьмись за дорожку. Или я виновато говорил: что ж я тебя не предупредил-то? тут ведь даже на мелком месте два метра, вот, за скобу ухватись, передохни. Или я подныривал, отец клал ладони мне на плечи, и я буксировал его к лестнице. А потом мы смеялись над забавным случаем. Мы с отцом не были близки. В те годы отцы и подростки-сыновья, как правило, жили в разных мирах. Я дрочил, слушал “Лед Зеппелин”, мечтал о джинсах “Джордаш” и ржал над анекдотами про Брежнева. А он по вечерам пересказывал маме производственные совещания и недовольно морщился, когда слышал из моей комнаты Галича. Если б можно было что-то поправить в моей жизни задним числом, то я бы первым делом поправил те секунды в бассейне ЦСКА ВМФ. Отец умер от инсульта в декабре восемьдесят пятого. Через много лет, на поминках по Тоне Кравцовой, мы с Бравиком сидели на кухне. Он сказал: как отследишь латентную генерализацию? Когда Козлов принял решение о лапароскопической резекции, все к тому, видимо, располагало. Потом Бравик махнул стопку, посопел и тихо сказал: а я бы убрал почку. Бравик тогда еще не был директором клиники, ею руководил профессор Козлов. Он был чудодей, на физикальном уровне великолепен, изумительная реакция, сказочные руки. Но Козлов порхал, а Бравик шел за ним, как бульдозер, и подбирал весьма, надо сказать, частые послеоперационные осложнения. Козлов был виртуоз и очаровашка, а скучный Бравик, сцепив зубы, понимал, что в клинике бордель, так работать нельзя. Тоне сделали красивую органосохраняющую операцию, а через полгода полыхнуло — метастазы в легкие, позвоночник, повсюду. Я бы просто убрал почку и выгреб забрюшинные лимфоузлы, сказал Бравик, выматерился и кивнул на бутылку “Посольской”: налей. Я налил, а он потер плешь и сказал: Вовка, к дьяволу всякую метафизику, ты меня знаешь, я к разнообразным филозофиям не склонен ничуть, но я бы полжизни отдал за то, чтобы верно определять моменты, когда можно поступить правильно. Недавно я вспомнил те поминки и подумал: а что бы отдал Бравик за возможность вернуться к тем моментам?»

— Ну не знаю… — Никон почесал нос. — Ген, точно он не писал роман?

— Точно.

— Так, ладно, — сказал Бравик и посмотрел на Худого. — А остальные файлы, ты говоришь, не открываются?

— Я пробовал, но все запаролено, — сказал Худой.

— Что там может быть?

— Что угодно. Тексты, фото, видео. Он взял какие-то материалы, заархивировал и запаролил.

— Это можно открыть? В принципе — можно?

— Что один человек сделал, то другой завсегда сломать может.

— Твоей квалификации достаточно, чтоб это открыть?

— Тут не нужно особой квалификации, существуют специальные утилиты. Но дело это долгое. Время открытия файла зависит от длины пароля, эффективности утилиты и мощности машины.

— Сколько времени может понадобиться? — спросил Никон. — Ну примерно?

— Нельзя сказать. — Худой покачал головой. — Я начну с самого простого — с метода перебора. У меня в институте есть локальная сеть, завтра приду на работу и запущу сразу несколько машин.

— А названия нам что-нибудь говорят? — спросил Гена. — «Grandpa» это значит «дедушка».

— А «мilyutin» — это про Сережу Милютина, — сказал Никон.

— Гениально, — сказал Гена. — Как догадался?

— Да погодите вы трепаться, — брюзгливо сказал Бравик. — Итак, один из этих файлов имеет отношение к Милютину, а второй к Вовкиному дедушке. Хорошо, уже что-то. Думаем дальше.

— А «лав»? — сказал Худой. — Может, это про Ольгу?

— Возможно, — сказал Бравик. — Поговорим о первой фотографии.

— Ген, рассказывай, — велел Никон. — От начала до конца и по порядку. Что это за день, что за событие, какие люди вокруг. Давай.

Гена сказал:

— Я не помню этого снимка, но это неважно. Я хорошо помню тот день. Дело в том, что это был… — Он затянулся и стряхнул пепел. — Дело в том, что с того дня все началось.

— Что «все»? — спросил Худой.

— Моя литературная карьера как таковая. Она началась именно в тот день. На фотографии — банкет в издательстве «Перспектива» в апреле девяносто восьмого. Я в девяносто восьмом оказался на распутье, извините за банальность. Зимой уволился, не мог больше доктором работать, тошнило… К тому времени у меня вышли подборка новелл в «Октябре» и шесть рассказов в «Знамени». И все. Для тридцати лет, как понимаете, негусто. «Перспектива» в девяносто восьмом добыла большой грант под сборник современной русской прозы. Сборник получился отличный — с роскошной графикой, на офсете. Там был мой «Пешеход под дождем». Я над ним работал больше года, шлифовал и так, и этак. Его, естественно, никто не брал, а тут вдруг звонят из «Перспективы»: Геннадий, быстренько несите «Пешехода», будем подписывать договор. За пару недель отредактировали, сверстали, обложку делал сам Калныньш. Сборник выходит, появляется хорошая рецензия в «Большом городе». В «Огоньке» тоже печатают рецензию, отмечают «самобытную прозу Геннадия Сергеева». И заплатили, кстати, неплохо. Да чего там — роскошно заплатили. Мы с Маринкой поехали в Гурзуф и еще купили стиральную машину…

— Не надо про стиральные машины, — сварливо сказал Бравик, — не отвлекайся. Ты постоянно отвлекаешься. Что еще у тебя связано с этой фотографией?

— В тот день, когда был банкет, я познакомился с Панченко. И с этого дня началась моя литературная карьера. А до того я был никто и звать никак.

— Да ладно, кончай, — протестующе сказал Никон. — Ты тогда уже написал кучу книжек.

— Да хоть десять куч.

— Тебя послушать, так Панченко тебя кормил, поил, дал высшее образование.

— Можно написать «кучу книжек», как ты выражаешься, и никто никогда эту кучу не увидит. Кроме преданной жены и усталых людей в отделах прозы. А для того чтобы писательство стало для человека профессией, нужен такой человек, как Панченко. Нужна путевка в жизнь, нужно, чтоб тобой заинтересовались всерьез. Только тогда начинается литературная профессия как несентиментальная категория.

— Снимок, — сказал Бравик. — Рассказывай про снимок.

— На банкет заехал Володя Панченко. Конечно, он тогда был для меня никакой не Володя, а Владимир Николаевич. И любой автор почел бы за сказочную удачу у него издаться. Потому что все знали: если он берет автора, то это по-настоящему и надолго.

— И ты с ним в тот день познакомился, так? — спросил Никон.

— Да. Когда Панченко вошел, то Шорохова, главный редактор «Перспективы», мне шепнула: Дмитрий Николаевич заинтересовался вами и Гольдбергом.

— Это кто? — спросил Худой.

— Хороший прозаик, сейчас его много издают. В том сборнике была его повесть «Переводы с кельтского». Шорохова берет меня за локоть, отводит в сторону и шепчет: Геночка, я вам очень симпатизирую, если Владимир Николаевич вас пригласит к сотрудничеству, то считайте, что вы выиграли в лотерею. Я, говорит, вчера созванивалась со Стасовой, она сказала, что Панченко очень понравились ваша вещь и Гольдберга, и он одному из вас предложит издаться.

— Оставался бы ты доктором, ей-богу, — сказал Никон. — Геморроя меньше.

— И еще Шорохова сказала: у Владимира Николаевича есть свои особенности, некие ритуалы; если он с вами отсядет в сторонку и нальет коньяку — так считайте, что договор у вас в кармане.

— То, что он пригласил именно тебя — это известно, — сказал Бравик. — Так значит, это было именно в тот день?

— Именно в тот день. Он вошел, полюбезничал с Шороховой, выпил с Ситковским, потом подошел ко мне. Геннадий, говорит, крайне рад вас видеть, давайте отойдем в сторонку, хочу кое-что с вами обсудить… И тогда я почувствовал: все, я в дамках. Сбылась мечта идиота. Старик Державин нас заметил.

— То есть он выбрал тебя, а не Гринберга, — сказал Никон.

— Гольдберга, а не Гринберга… Да, он выбрал меня. Мы сели в углу, он достал из кармана пиджака фляжку «Реми Мартен», мы выпили. Он сказал, что хочет выпустить серию прозы — внятной, лаконичной, но и с некоторым, так сказать, метафизическим привкусом. Потом картинно пожал мне руку — как Молотов Риббентропу. Дальше вы знаете. С тех пор я живу на гонорары.

— Итак, в тот день тебе очень повезло, — обобщил Бравик и стал протирать очки.

— Те самые слова: «очень повезло». Правда, я не помню, чтоб там был Вовка. Наверное, он привез меня, а потом ушел.

— А Гольфмана Панченко к сотрудничеству не пригласил? — странным голосом спросил Худой.

— Гольдберга, а не Гольфмана. Нет, не пригласил. Он пригласил меня. Марк — человек независтливый, этакая кошка, которая гуляет сама по себе. Недавно перевел Луи-Рене Дефоре, зарабатывает дай бог каждому. Когда Панченко усадил меня за стол и налил коньяку, Марк издали мне показал вот так. — Гена сложил пальцы в колечко, в знак «ok». — Дескать, удачи. Славный мужик, энциклопедически образован, читает курс современной французской литературы в МГУ.

— Понятно, — сказал Бравик. — Гейхман всем хорош, но выбрали все-таки тебя.

— Гольдберг, а не Гейхман.

— Худой, открой вторую фотографию, — сказал Бравик.

Худой опять открыл фото с врачами и медсестрами.

— Слева — это ведь Сережа Здешнев? — спросил Гена.

— Да, это Серега, — подавшись к монитору, сказал Никон. — Но я что-то не помню эту фотку.

— Это же у тебя в отделении, так?

— Ну да, это перед моим кабинетом… — Никон почесал шею. — А, понял. Я знаю, когда это было. Это Восьмое марта, девяносто восьмой. Сейчас пойдем в ординаторскую, выпивать и закусывать. Странно, что меня нет на снимке.

— Откуда ты знаешь, что это именно девяносто восьмой? — спросил Бравик. — Есть какие-то отличительные детали?

— Вот отличительная деталь. — Никон прикоснулся указательным пальцем к монитору. — Крендель в галстуке — это Миша Подзолкин. Он через месяц перешел в больницу министерства путей сообщения. Хорошо, что сам ушел.

— Родственник чей-то? — понимающе спросил Бравик.

— Родственник… Сын, блин. Сын начальника департамента Минздрава. Прикинь.

— Да, я помню, ты говорил. — Бравик вынул из кармана носовой платок, высморкался. — Да, от этой публики лучше избавляться.

— Редкостное говно. Холуй, врун, руки из жопы. Они вместе со Здешневым проходили ординатуру в пятидесятой. Так Миша зимой каждое утро без двадцати восемь приезжал домой к завкафедрой и грел его «Волгу». Снег с капота сметал, стекла чистил. Прикиньте.

— Не надо про снег, — сказал Бравик. — Что у тебя может быть связано с этой фотографией? Припомни: какие были события неподалеку?

— События, говоришь… — Никон почесал макушку и призадумался. — Павлины, говоришь.

— Чего ты чешешься, невротик? — сказал Гена. — Ты вспоминай, а не чешись.

— Да только одно, пожалуй, событие было, — сказал Никон. — В феврале Подзолкин попал в неприятную историю, у него погиб больной. Но Мишу отмазали, и в апреле он перешел в больницу МПС.

— Так, погиб больной, — сказал Гена. — И чего?

— Миша прооперировал камень лоханки, началось кровотечение из почки в мочевой пузырь, развилась тампонада. Надо было делать ревизию и убирать почку, а он тянул. Стали переливать кровь, развился ДВС-синдром, больной погиб. Больной был непростой, его по телику часто показывали. Шут гороховый, балаечник.

— Музыкант? — спросил Худой.

— Юморист, типа. От него вся гопота кипятком писала. И потом, он был из этих сфер… — Никон покрутил рукой над головой. — Зять чей-то. Я тогда, слава богу, был в отпуске. А то б все шишки на меня повалились.

— Чего это ты пошел в отпуск в феврале? — спросил Бравик. — Тебя в июле-то не выгонишь.

— Действительно… — Никон опять почесал затылок. — А, ну да. Я пошел в отпуск потому, что Вова подарил нам с Катей аренду коттеджа.

Никон высыпал в сковороду с жареной картошкой мелко нарезанный лук, помешал лопаткой и прикрыл крышкой.

— Так-с, — плотоядно сказал он и потер ладони. — Накатим-с.

Гаривас свернул пробку с бутылки «Баллантайнз», достал из стенного шкафа стопарики, разлил. Друзья чокнулись, выпили.

— Слушай, у меня к тебе дело, — сказал Гаривас, выдохнув в кулак.

— Что случилось?

Никон пальцами выудил из плошки квашеную капусту.

— Нет, ничего не случилось. — Гаривас опять разлил по стопарикам. — У меня есть знакомый, Илюхин Андрей Иванович… Собственно, не знакомый, а герой нашей публикации. Хороший мужик, с Валдая, содержит три отельчика. Бывший подводник, капитан второго ранга. В прошлом году восстал против местного начальства. Охуевшие морды, понастроили себе дворцов в природоохранной зоне… Обычная история. Мужик выступил в местной прессе, и его натурально начали разорять. Владик написал статью, а тут еще назначили нового генпрокурора. Я на пресс-конференции подпустил: дескать, как вы прокомментируете такой вот случай в свете последнего высказывания господина президента о вседозволенности иных региональных руководителей? Дворцы никто не тронул, но от кавторанга отступились.

— Все равно съедят. — Никон захрумкал капустой, иллюстрируя участь кавторанга. — Подождут, мрази, а потом съедят.

— Мужик на той неделе был в Москве, приехал в редакцию, говорит: всегда буду рад принять вас с супругой, и Владислава, само собой. Я поблагодарил, объяснил, что нам нельзя ни борзыми щенками, ни дохлыми котятами. Он говорит: вы уж мне позвольте отомстить, пусть тогда кто-нибудь из ваших близких у меня отдохнет. Короче, я договорился насчет тебя. Сколько ты в отпуске не был?

— Давно… — Никон вздохнул. — Два года.

— Бревенчатый коттедж, камин, баня, телик, видео. Полный пансион, красота вокруг неописуемая. — Гаривас наставил на Никона указательный палец. — Кстати! Лов там совершенно восхитительный!

— Лов? — Никон моргнул и подобрался. — Хороший лов?

— Кавторанг обещал показать омуты, куда зимой набиваются сазаны. При коттедже есть снегоход, пешня, удочки, вся байда. Короче, решай. Два года без отпуска — это неправильно. Деформирует психику. Ты пойми: тишина, иней на ветках, девственный снег, баня, рыбалка, вечером полешки в камне потрескивают.

— Соблазнительно… — Никон почесал затылок. — Не знаю. Не люблю, когда бесплатно. Бесплатно всегда дороже.

— Прекрати. Кавторанг пригласил со всей душой. И Катя отдохнет.

— Не знаю, ей-богу…

— Работы сейчас много?

— И ядрам пролетать мешала гора кровавых тел. Сейчас немного разгребли, а последние две недели — караул. Вчера оперировал опухоль надпочечника с прорастанием в нижнюю полую вену, потом две простатэктомии. Не скажу, что это подвиг, но что-то героическое в этом есть.

— Пусть негры в Америке работают, — твердо сказал Гаривас. — А тебе, массаракш, пора в отпуск. Баня, рыбалка, на лыжах по лесу походишь. Даже не сомневайся.

Выпили по второй, и Гаривас сказал:

— Значит, решили. Завтра звоню кавторангу, он вас встретит в Вышнем Волочке. Две недели зимней сказки, Никон. Имеешь на это полное, законное право. Да, и мой тебе совет: возьми с собой «Войну и мир». Почитай — не торопясь, с душой. Посиди над лункой, попарься в бане, вкусно кушай… Сделай себе, массаракш, настоящий отпуск.

— И было мне счастье. Коттедж стоял прямо на берегу, Андрей Иваныч сделал прорубь, я ее поддерживал. Каждый день топил баню. Пропарюсь до невесомости — и в прорубь. Повариха там кудесница: борщи, расстегаи, пельмени, солянки, рябчики под клюквенным соусом. На лыжах с Катюшей ходили, я «Войну и мир» перечитал. — Никон встретился глазами с Геной. — Самая великая книга на свете, я тебе точно говорю.

— В следующий раз возьми «Сагу о Форсайтах». Тоже неслабо.

— Я вернулся из отпуска, — продолжил Никон. — Подзолкин ходит тише воды, ниже травы. Скандал из-за балалечника был жуткий, но Мишу отмазали, отец подключился. А в апреле Миша перешел в больницу МПС. — Никон покосился на монитор. — Странно, что меня нет на этой фотографии.

— Хорошо, пусть это странно, — сказал Бравик, — но это объяснимо. Ты мог отойти, тебя могли позвать в перевязочную или еще куда-нибудь. Так или иначе, в этих двух фотографиях нет ничего мистического. Эти фотографии положению вещей соответствуют.

— Извини, брат, — сказал Никон Худому, — не повезло только тебе.

— Поправочка. — Худой развернул ноутбук. — Смотрите.

На мониторе была фотография с банкета.

— И что? — сказал Гена. — Вот я, вот Вовка. Скоро подъедет Панченко.

— Уже, — сказал Худой.

— В смысле?

— Уже подъехал.

Худой увеличил снимок и сместил поле зрения в правый нижний угол.

За столом сидели двое мужчин. Один был поджарый, лысый, с хищным гасконским профилем. Второй — грузный, широколицый, в твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях. Он благожелательно улыбался и пожимал лысому руку.

— В пиджаке — это Панченко, — сказал Худой. — Он был у тебя на дне рождения в прошлом году, я его помню.

— Ну да… — ошарашенно выговорил Гена, наклонившись к монитору. — Это он… — Гена выпрямился и растеряно посмотрел на Бравика. — Что за черт… Не так же все было!

— Ну и кто тут выиграл в лотерею? — сказал Худой. — Кажется, не ты.

— Сюр какой-то… — прошептал Гена. — Это я пил коньяк! Это мне жали руку!

— Что ты психуешь? — злорадно сказал Худой. — Ведь все так замечательно. Это же только фотография.

— Я вам вот что скажу… — начал Никон.

— Теперь, что касается тебя, — сказал Худой. — Извини, брат, но и тебе не повезло.

Он вернул на монитор первую фотографию, увеличил ее и сказал:

— Вот на эту деталь обратите внимание.

Табличка на двери кабинета выглядела так:

Было несколько секунд тишины, потом Гена и Никон потащили из пачек сигареты и заговорили разом:

— Да фигня это! Из Миши заведующий — как из говна пуля!..

— Это я пил коньяк! И стаканчики были не пластиковые, а серебряные! Он всегда носит с собой серебряные стаканчики в футляре!..

Бравик хлопнул ладонью по столу.

— Тихо!

Никон насупился, Гена стал грызть ноготь.

— Сейчас надо думать, — укоризненно сказал Бравик. — Думать, а не галдеть. Что мы имеем? Мы имеем три фотографии неизвестного происхождения, на которых запечатлены события, не происходившие в реальности.

— И хули? — буркнул Никон.

— Всякое явление имеет объяснение, — сказал Бравик. — Если же объяснения нет, то это значит только то, что оно еще не найдено. И не более. Есть джипеговские файлы, которые объединяет название «Коррективы», и есть папка с тем же названием. В папке есть запароленные файлы. Если мы откроем файлы, то, возможно, узнаем, что значат эти фото.

Никон повернул голову к Худому — как башню дредноута.

— Ты уж открой, пожалуйста, эту канитель, — сказал он. — Ты постарайся. Утилиты-шмутилиты… Надо открыть.

— Общую папку он закрыл несложно, — сказал Худой. — Так многие делают: номер телефона наоборот, номер машины, день рождения ребенка… Вовка сделал паролем серийный номер мышки. — Он постучал ногтем по дну мышки. — А эти файлы он запаролил по-настоящему. Я не знал, что он это умел.

— Он много чего умел, — прогудел Никон. — Например, ковать.

— Как ковать? — спросил Гена. — Что ковать?

— Тем летом он у меня на даче выковал кронштейн для фонаря. Наделал углей в мангале, поддувал насосом от лодки и выковал на кувалде красивый кронштейн. За час, прикиньте. Кузнец Вакула, блин. Человек-оркестр.

— Кронштейн… — Гена потер подбородок. — «Летит спутник по орбите с перигея в апогей, в нем кронштейн висит прибитый — первый в космосе еврей».

— Зачем он так серьезно закрыл файлы? — сказал Бравик. — От Ольги? От Витьки? Витьке шесть лет, а от Ольги достаточно было запаролить общую папку.

— Вокруг него всегда было много людей, — сказал Никон, — не только Ольга с Витькой. Кстати, я никогда не видел, чтобы он выносил ноут из дома.

— Он держал ноут дома, и тем не менее запаролил эти файлы. Значит, в них что-то такое, что он очень берег, — сказал Худой.

— Бабы? — сказал Никон. — Сами видели: «лав».

— Ну да, — процедил Гена. — Личный порноархив, страстные письма… Как это похоже на Вовку. К тому же слово «love» пишется иначе.

— А какое-нибудь расследование? — сказал Худой. — Журналистское расследование, а? Коррупция, вседозволенность спецслужб, политика… А?

— Черт его знает, — Никон пожал плечами, — возможно.

— Чушь, — сварливо сказал Бравик, — вы не о том думаете. Главный вопрос: ЗАЧЕМ? Зачем он смонтировал эти фотографии?

Худой сказал:

— Это обычные джипеговские файлы, и их не редактировали — я проверил. Если это и монтаж, то его сделали до того, как Вовка поместил фотки в свой ноут.

— Погоди-ка… — Гена нагнулся к монитору. — А это что?

И он уставил палец на папку в правом нижнем углу рабочего стола. Папка называлась «vyshnyak.korr.».

— «Вишняк», — прочитал Худой. — Фамилия, наверное. У меня приятель есть, Колька Вишняк. Хороший мужик, офисную мебель производит.

— Видите — «корр»! Опять «корр»! — сказал Гена. — Что ж мы раньше ее не заметили?

— Заметишь тут, — буркнул Никон. — То кахексия, то Миша отделением заведует…

Худой кликнул, папка «vyshnyak» открылась. Там было два файла — джипеговский и текстовый. Худой кликнул ярлык «batum.jpg», открылось старинное фото с оттиском внизу: Фотографiя бр. Сомовыхъ, г. Батумъ. На серо-бежевом снимке стояли семь офицеров в длинных мундирах и фуражках с низкими тульями.

— Это кто? — спросил Никон. — Беляки, типа?

— Господа офицеры, — сказал Худой, — голубые князья.

Гена рассмотрел фото и заключил:

— Никакие это не князья. Это офицеры армейского пехотного полка.

— Почему армейского? — спросил Никон. — Почему не гвардейского?

— Мундиры однобортные, без лацканов, с погонами, восемь пуговиц. Выпушка только по левому борту. Погоны светлые, без выпушки. Не могу разглядеть шифровку на погонах, но, скорее всего, это офицеры одной из кавказских дивизий. Фотография, скорее всего, сделана до 1881 года.

— А это ты откуда знаешь?

— После реформы обмундирования 1881 года пехотный мундир стал двубортным, на погонах появились галуны. Это пехотные офицеры одной из кавказских дивизий. Но не строевики. Может быть, интенданты или военные инженеры.

— Все-то он знает, — уважительно сказал Никон.

— Вадик, открой текст, — сказал Бравик.

В текстовом файле было всего несколько строчек.

Бравик вышел из оперблока и спустился в отделение. Сестра на посту делала отметки в листах назначений, по коридору прохаживались больные. Бравик подошел к кабинету, взялся за дверную ручку. Сестра подняла голову и сказала:

— Григорий Израилевич, вам звонил Сергеев. Сказал, что в три заедет.

— Больше никто не звонил?

— Звонили, — сказала из-за спины Бравика старшая сестра Люда. Она подошла к посту и сказала постовой сестре: — Пошли кофе пить. — Потом сказала Бравику: — Вам звонила некая Ольга. Сказала, что она дома, и чтоб вы позвонили. Она будет дома до пяти.

Бравик посмотрел на часы — плоские, «Полет», на потертом ремешке — половина третьего. Он зашел в кабинет, сел за стол, набрал номер и сказал:

— Оль, здравствуй.

— Привет, Бравик, — сказала Ольга.

— Оль, можно я задержу у себя компьютер на несколько дней?

— Оставь его себе.

— Я верну. Я дал его Худому. Видишь ли, мы обнаружили в компьютере кое-что странное… Ладно, не суть. Ты почему звонила? Нужно что-то сделать?

— Мне надо справку для Витьки. Лена с Витькой едут в пансионат, там есть бассейн, и нужна медицинская справка.

— Ну конечно. Я сейчас напишу. А ничего, что не из детской поликлиники?

— Лишь бы была печать.

— Я напишу и привезу.

— Правда? Ой, это было бы отлично.

— Мы с Геной приедем.

— Замечательно. Приезжайте, я вас покормлю.

Бравик положил трубку, нашел в столе бланк с печатью консультативно-диагностического отделения и написал справку. Зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Бравик.

— Я внизу тебя жду, — сказал Гена. — Ты освободился?

— Да, спускаюсь.

Бравик переоделся и спустился в вестибюль. Гена стоял у аптечного киоска.

— Чего ты приехал? — спросил Бравик. — Какие-то новости?

— Поехали ко мне, хочу кое-что показать.

— Ладно. А потом съездим к Ольге, хорошо?

Они сели в машину. Гена спросил:

— Зачем ты ездил к Шевелеву?

— Из-за Ольги.

— То есть?

— Вовка оставил завещание.

— Чем дальше в лес, тем толще партизаны…

— Оформил его, как положено, и хранил в столе. Но Ольгу, представь, это не удивляет. Когда я спросил, почему Вовка в сорок три года пошел в нотариальную контору и по всей форме составил завещание, Ольга отослала меня к Шевелеву.

Бравик подошел к подъезду Шевелева, набрал код, поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка.

— У! — приветственно произнес Шевелев, отворив дверь. — Заходи.

Бравик шагнул в тесную прихожую, оклеенную вместо обоев наждачной бумагой. На крюке висел горный велосипед, на полу лежали колеса в зимней резине, на двери туалета была старая табличка: ОТДЕЛ КИШЕЧНЫХ ИНФЕКЦИЙ.

— Надевай тапки, — сказал Шевелев. — Чай будешь?

Бравик повесил плащ на педаль велосипеда, положил портфель на колесо, снял ботинки и прошел в комнату.

— Есть матэ, — сказал из кухни Шевелев, — китайский чай есть, и зеленый.

— Все равно.

— Садись, — сказал Шевелев, войдя в комнату. — Я заварил зеленый, сейчас настоится.

Он опустился на пуфик, Бравик сел на диван.

— Есть хочешь?

— Нет, спасибо.

— Кишкоблудство страшнее наркомании, — одобрительно сказал Шевелев. — Правильно, нефиг жрать после семи.

— Во-первых, я хотел извиниться, — сказал Бравик. — От всех нас извиниться. Мы тебе не позвонили, прости.

— Ничего. Понимаю.

— Это ж как гром среди ясного неба. Никону позвонил из пятнадцатой больницы Игорь Лазарев и сказал, что привезли Вовку…

— Кто позвонил?

— Наш однокурсник. Заведует реанимацией в пятнадцатой больнице.

— Чай принесу, — сказал Шевелев и встал.

Он вернулся через минуту, поставил перед Бравиком пиалу, блюдце с сушками, сел и спросил:

— О чем ты хотел поговорить?

— Я виделся с Ольгой…

— Как она? Витьке-то что сказали?

— Что Володя надолго уехал. На год.

— Типа папа разведчик или геолог, — угрюмо сказал Шевелев.

— Я встретился с Ольгой в Володиной квартире. Я хотел скопировать его фотоархив.

— Да, там много хороших фотографий.

— Ольга сказала, чтоб я спросил тебя про Караташ.

— Пей чай, — сказал Шевелев, — остынет.

Бравик взял пиалу и сделал глоток. Чай был жидкий и безвкусный.

— Оля очень воевала с Вовой из-за восхождений, — сказал Шевелев. — Особенно после того, как родился Виктор.

— Так что такое «Караташ»?

— Гора на Алтае. А почему ты спрашиваешь?

— Кажется, Ольга считает, что с Караташем связаны некие Володины странности.

— Странности… — Шевелев взялся за мочку уха. — У Вовы иногда денег не было, свободного времени не было, покоя в душе. А со странностями у него был полный порядок, просто девать некуда.

— Что с вами случилось на Караташе?

— Не с нами — с ним.

— Но что-то случилось?

Шевелев потеребил ухо и сказал неохотно:

— Чуть не погиб он там.

— Слушаю тебя.

— «Слушаю тебя»… — Шевелев отпустил ухо. — Ну слушай. Это в ущелье Актру. Там есть маршруты категории пять бэ. Высоты небольшие, акклиматизации не требуют. В смысле расположения гора очень удобная, от лагеря до начала маршрута — полчаса ходу. Когда мы пришли на место, то там была группа из Кемерова. Они уже все отработали и собирались уходить. Мы переночевали и сделали один маршрут — хоженый, нетрудный. А вечером Вова сказал, что второй маршрут он сделает соло. Из лагеря склон просматривался на всем протяжении, я рассчитывал видеть Вову в оптику весь день.

Гаривас допил чай, сполоснул кружку из пластиковой бутыли, встал и надел рюкзак.

— Паш, до вечера, — сказал он.

— Давай, — сказал Шевелев. — Что на ужин хочешь?

— На ужин… Фуа гра, седло козленка со шпинатом и бордо урожая восемьдесят восьмого года. Седло козленка туши на медленном огне, с кориандром и чесноком.

— Кишкоблудство страшнее наркомании. — Шевелев ввинтил прорезиненную антенну в рацию «Kenwood». — Макароны с тушенкой будешь?

— Буду.

— Хорошего дня.

— Спасибо.

Гаривас пошел по тропе между валунов, позвякивая гроздью шлямбуров.

— Около восьми он начал, к двенадцати прошел первый бастион, до двух шел с опережением плана. А потом начались неприятности. Сначала срыв в двух метрах выше крюка, потом закладка вылетела. Там плитообразные сланцы с обратной направленностью, они легко отваливаются. Этот участок он обрабатывал долго, и тогда я первый раз ему сказал, чтоб он сворачивался. Но тут он вышел на монолит и пошел быстрее.

Шевелев присел на корточки возле треноги с монокуляром.

— Вова! — сказал он в рацию. — Вова! Прием!

— Да, Паш, слушаю, прием.

— Вова, все, хорош. Ты уже по времени можешь не уложиться. Начинай спуск. Прием.

— Паш, все нормально, у меня сейчас очень приятное лазанье. Хороший монолит, калиброванные щели под закладки, иду быстро. Прием.

— Вова, ты в темноте спускаться хочешь? Прием.

— Тут вправо полка, в обход жандарма. Я по ней попаду на гребень метров на двести ближе к верху. Тогда спокойно успеваю. Прием.

— Неправильно себя ведешь. Прием.

— Все в порядке. До связи.

— А дальше он опять попал на сложный участок и там застрял уже по-взрослому. Проковырялся два часа, и я ему сказал серьезно…

— Вова! Прием!

— Да, Паш. Прием.

— Все, хорош! Тебе приключений надо? Начинай спуск. Прием.

— Ладно, ладно. Понял.

— А дальше один к одному.

— То есть? — спросил Бравик и взял из вазочки сушку.

— Погода испортилась. Резко похолодало, пошел дождь, потом снег. Из-за этого стемнело раньше обычного.

Налетел ветер, и сразу начался ледяной дождь. Ветер усилился, дождь превратился в снежную крупу, темнело. На палатку, кострище, снарягу летел косой снег, он быстро покрывал камни и низкие кусты. Шевелев снес в палатку монокуляр, чайник и полиуретановые коврики.

— Такого резкого похолодания я не видел много лет, обычно сентябрь там теплый. Но где тонко, там и рвется. Вова застрял на стене — естественно, тут же рухнула погода. И Вова схватил холодную.

— Это как?

— Холодная ночевка. Когда обстоятельства не позволяют спуститься в лагерь. Где застало темное время — там и ночуешь. В лагере было где-то минус шесть. Сильно дуло. Палатку трепало — боже ж мой. Можно представить, что творилось на стене. При таком ветре там могло быть под минус пятнадцать. Спускаться в такую погоду и в темноте — смерти подобно.

Палатка ходила ходуном. На спальнике лежал фонарик, конус света выхватывал карту маршрута, каску и кеды.

— Вова, ты как? Прием.

— Сильно дует. Холодно. Сейчас забью шлямбуры, закреплюсь… Все нормально, переночую. Прием.

— Извини, я фуа гра пересолил. Прием.

— Ни хрена тебе нельзя доверить. Как ребенок, ей-богу. Прием.

— Закрепись, сунь ноги в рюкзак. Все застегни, карманы застегни. Прием.

— Давай, давай, учи меня… Прием.

— Рацию выключи, береги батарею. Через час связываемся. Понял? Через час. Прием.

— Понял. Через час.

— В полдвенадцатого пришли кемеровчане, они днем видели, как Вова поднимался. Но это так — этика… Ночью они ничем помочь не могли. Пришли из вежливости, меня подбодрить.

Шевелев пил чай из крышки термоса, ветер трепал палатку. Послышались шаги по камням, кто-то поднял «молнию» и позвал:

— Але! Привет москвичам!

Шевелев сказал:

— Здрасьте. Заходите.

В палатку, теснясь, забрались двое. Один был в очках, долговязый, со шкиперской бородкой. Другой плотный, маленький, в сванке.

«Пат и Паташон, — подумал Шевелев. — Сейчас про Вову спросят».

— Чай будете? — сказал он.

— Спасибо, почаевничали уже, — сказал Пат.

От него сильно несло потом и табачным перегаром.

— Погодка! — сказал Паташон и усмехнулся, как красноармеец Сухов. — Ха!

— У вас все спустились? — спросил Шевелев.

— Мы вчера закончили, — сказал Пат и по-турецки умостился на спальнике. — Сегодня фотки поснимали, погуляли. Тут водопад красивый недалеко.

— У тебя товарищ сейчас на стене, да? — сказал Паташон.

— Да. Будет ночевать.

— Худо, — сказал Пат. — Ебанешься, какая погода.

— Как одет? — спросил Паташон. — Пуховик?

— Гортекс на тонкий свитер.

— Худо, — повторил Пат.

— Спальник? — спросил Паташон.

— Не взял.

— Шапка?

— Каска только.

— Ну вы даете, москвичи! — укоризненно сказал Пат.

— А чо «москвичи»? Причем тут «москвичи»? — огрызнулся Шевелев. — Сам видишь, что с погодой. Днем-то было, как в Крыму.

— Связь есть? — спросил Паташон.

— Я сказал, чтоб он батарею берег. Связь каждый час.

— Ладно. Если что понадобится — приходи, — сказал Пат.

Кемеровчане выбрались из палатки.

— Спасибо, ребята, — сказал им вслед Шевелев.

— Да хули «спасибо», — отозвался снаружи Паташон. — Если б могли помочь как-то… Молись, москвич. Утром не спустится — выходим на спасработы.

— Совсем нельзя помочь в такой ситуации? — спросил Бравик.

— Ночью нельзя. Разве что — волшебник в голубом вертолете… Мужик правильно сказал: молись. Я всю ночь молился.

Пронизывающий ледяной ветер выл, натягивая шнуры. Гаривас закрепился на трех шлямбурах, но ветер полоскал его, как полотенце. Гаривас поднял и затянул капюшон, лицо обвязал платком, кисти спрятал в рукава. Он висел на шлямбурах, вокруг было черно, сек снег.

— Да, это не семитысячник, — сказал Шевелев. — Но люди и ниже гибнут. В лагере ночью было до минус десяти. Значит, на стене — под минус двадцать. Да с ветерком.

Шевелев посмотрел на светящийся циферблат, взял рацию.

— Вова, какие твои дела? Прием.

— Греюсь… — прохрипел Гаривас. — Все нормально. Прием.

— Двигайся, насколько можно. Все время двигайся. Прием.

— Давай, учи меня, учи… Ты только не вздумай за мной пойти. Прием.

— Кемеровчане приходили. Как начнет светать — будем к тебе подниматься. Прием.

— Там видно будет. До связи.

— Он там провисел почти десять часов. Страшное дело. Я его вызывал в три часа ночи — он не ответил. Потом сказал, что боялся не удержать рацию. Тяжко ему пришлось. Я как-то ночевал на шести тысячах, но у меня были горелка и пуховик. До рассвета я не утерпел, еще затемно пошел к подножью. Кемеровчан не стал звать. Я знал, что они и так подтянутся, когда рассветет. Думал: как что-то видно станет, начну подъем, пойду по его крюкам.

В утренних сумерках Шевелев подошел к подножью. Вдруг он услышал тихий скрежет, стук металла о камень, звяканье. По склону, шатаясь, полушел-полувалился Гаривас. Шевелев подхватил его, стащил с плеч рюкзак, бросил на камни.

— Пошли, пошли, быстренько, быстренько… — говорил Шевелев, сводя Гариваса вниз. — Все бросаем… Я потом поднесу…

Он уложил Гариваса в палатку, стащил ботинки, переодел в сухое. У Гариваса стучали зубы, тряслись руки. Шевелев свитером растер Гаривасу кисти, натянул на его ноги вязаные носки, налил в крышку термоса чай, добавив туда коньяка. Гаривас глотнул, закашлялся. Шевелев вынул из аптечки тюбик солкосерила, намазал Гаривасу нос, губы и виски, помог залезть в спальник. Гаривас, вздрагивая, съежился в мешке, что-то бормотал, всхлипывал, стучал зубами. Шевелев вылез из палатки, развел горелку, заварил свежий чай. Послышались шаги, по тропинке подошли Пат, Паташон и еще двое — все в пуховиках и со снарягой.

— Ну чего? — сказал Пат. — Готов? Пошли.

— Здравствуйте, — сказал Шевелев. — Не надо идти, обошлось. Он только что спустился.

— Да ладно? — изумленно сказал Паташон и посмотрел в сторону скрытой сумраком стены. — Ни хера себе!

— Врача бы, — сказал Шевелев. — Он поморозился.

— Я врач, — сказал мужчина с плоским азиатским лицом. — Посвети.

Они влезли в палатку, Шевелев включил фонарик. Врач расстегнул спальник и взял Гариваса за запястье.

— Как себя чувствуете? — громко спросил он. — Дышать не трудно? Руки-ноги чувствуете?

— Все хорошо… — прошептал Гаривас, стуча зубами. — Спасибо… Спать буду… Спасибо…

Кемеровчанин задрал на Гаривасе свитер, приложил ухо к груди. Потом перевернул Гариваса на спину, опять послушал и сказал:

— Вроде все спокойно. Жара нет, дыхание свободное, чистое. Пульс хорошего наполнения, ритмичный. Лицо поморозил, да. Солкосерил есть?

— Уже помазал.

— Помазанник, значит, — сказал снаружи Пат. — Повезло вам, москвичи.

Шевелев и врач вылезли из палатки.

— Чай будете? — спросил Шевелев.

— Давай попьем, раз все обошлось, — сказал Пат.

Кемеровчане сняли снарягу, сели. Шевелев достал кружки, разлил чай.

— Так ты его у стены встретил? — спросил Пат.

— Ну.

— Слушай, а чего он там провисел-то тогда всю ночь? — удивленно сказал Паташон. — Получается, что всю ночь провисел — а только под утро стал дюльферять?

— Не знаю. — Шевелев грел руки о кружку. — Не выяснял.

Его отпустило. Он чуть с ума не сошел за эту ночь. Человек он был сдержанный, но фантазию имел живую. За эту ночь он не раз представлял, как после спасработ и всех формальностей повезет тело Гариваса из Бийска в Москву.

— Интересный у тебя товарищ. — Пат шумно втянул чай. — Морозился там всю ночь, морозился — а потом в темноте же и спустился… Чего ж он сразу не дюльфернул, раз мог?

— Не знаю, — сказал Шевелев. — Может, ждал, пока ветер стихнет. А может, злость копил. Ребята, вы извините, я сейчас очень хуево соображаю.

— Интересный у тебя товарищ, — повторил Пат.

— У меня живой товарищ, — тихо сказал Шевелев, — я без претензий.

— Я был рад до усеру, что Вова спустился, и все обошлось. А потом подумал: действительно, странно. Всю ночь висел на стене, терял силы… И все-таки спустился — в темноте, помороженный.

— А он рассказал, как спускался?

— Нет. Проспал до вечера. Потом поел супчика и опять залег.

Шевелев подлил чаю себе и Бравику.

— На следующее утро я поднялся к тому месту, где он ночевал. Вынул спиты, веревки собрал.

В расщелинах сочился влагой посеревший снег. Шевелев поднимался к месту, где Гаривас схватил холодную. Шел он быстро, по всему маршруту были пробиты крючья. Он прошел монолит, полку в обход жандарма, увидел шлямбуры, пристегнул к нижнему карабин и, отдыхая, повис. Со стены открывался вид изумительной красоты. Слепило солнце, по ярко-голубому небу уходила на запад вереница облаков. Шевелев прижал ладонь к скале и закрыл глаза.

Исчезли солнце, теплый ветерок, сухой камень стены.

Сек снег, хлестал ледяной ветер, репшнуры уходили вниз, в густую тьму.

Шевелев поежился, открыл глаза и потер лицо. Вокруг него были хрустальный воздух ущелья, нагретая солнцем скала в блекло-оранжевых пятнышках лишайника и редкие пушистые облака. Со стены как на ладони просматривались лагерь и палатки кемеровчан. Шевелев достал из кармана монокуляр и навел на лагерь. Там, спиной к склону, сидел на валуне Гаривас и бросал в реку камешки.

— Что он там передумал на стене, когда его било-колотило при минус двадцати, одному богу известно. Может, минуты считал. А может, с Витькой прощался. Как он нашел силы спуститься в темноте? Он не говорил, я спрашивать не стал. Мы вечером собирали бутор, он все молчал, молчал, а потом отошел в сторонку и стал камешки в реку бросать… Долго бросал. Лицо от меня прятал.

Шевелев засунул в рюкзак бухту репшнура и поднял голову. Гаривас стоял метрах в десяти от палатки и глядел на бурлящую реку.

— Вова, может коньячку?

Гаривас не ответил.

— Ему так худо было, что в него коньяк не лез.

— А почему, собственно, худо? Ведь все обошлось. Он немного поморозил лицо, но все обошлось. Почему он так раскис?

— Выбирай слова. Вова не раскис. Его подломило. Ты повиси десять часов на стене при минус двадцати в гортексе на тонкий свитер — я на тебя просмотрю.

Шевелев допил чай и сгорбился на пуфике, уперев локти в колени.

— У меня есть товарищ, Коля Литовцев, — сказал он. — В девяносто девятом он сильно поломался на Чегете. Три раза оперировали, был остеомиелит, Колька полгода ходил с аппаратом Илизарова. Но в конце концов восстановился. Ну, там — боли на погоду и после нагрузок… Но физически он восстановился полностью. До травмы он катался на лыжах лет пятнадцать, и любил это дело больше, чем жену. В Терскол ездил три раза за сезон. Так вот, физически он восстановился, а кататься перестал. Подломило.

— Вот такая история, — сказал Бравик.

— Интересное дело… — Гена свернул с Нахимовского на развязку к Варшавке. — Ты можешь мне сказать, почему Шевелев знает про Гариваса такие вещи, а мы нет?

— Он был там с ним — вот и знает.

— Мы дружили с Вовкой двадцать шесть лет. А он не рассказал нам, как чуть не погиб.

— Ты обижаешься на него, что ли?

— Вроде того, — признался Гена.

— У него была одна очень симпатичная мне черта: он делился только хорошим. Все плохое он оставлял при себе.

Ольга набрала сестру и сказала:

— Ленка, справку Вите напишут. Я вот подумала: а не нужно справку о прививках?

Лена ответила: нет, только обычную справку о том, что не противопоказаны занятия в плавательном бассейне.

— Но ты мне еще раз скажи: тебе все это не в тягость будет?

— Что ты глупости какие-то несешь, — сказала Лена. — Ну когда это мне Витюшка был в тягость?

— Тебе нужно по-человечески отдохнуть. Поэтому я спрашиваю.

— Все, хватит об этом, Оль, — сказала Лена. — У Витюшки отца не стало, а ты манерничаешь. Я все-таки твоя сестра, не говори глупости.

— Спасибо тебе. — Ольга вздохнула. — Я сейчас брать отпуск не могу, а Витьку надо обязательно увезти из Москвы. Чтоб были новые впечатления, чтоб поменьше вспоминал Вову.

— Оль, я все понимаю, не дура, — сказала Лена. — А Аркадий просто в восторге.

— Аркаша не возражает? Правда?

Лена засмеялась.

— Аркадий? Да он целый план составил: и в поход они пойдут, и под парусом, и рыбалка, и сто тысяч приключений.

— Ну ладно, — сказала Ольга. — Я тебе еще позвоню.

Она положила трубку.

— Ма! — позвал Витя из детской. — Бравик приедет, да?

— Не Бравик, а дядя Бравик, — громко сказала Ольга. — Откуда знаешь, что он приедет?

Она прошла в детскую. Витя собирал «лего», палас был усыпан деталями.

— Ты с ним по телефону говорила, — сказал он. — Я слышал. И Гена приедет.

— Не Гена, а дядя Гена.

— А Никон — дядя Никон?

— Да. Не надо фамильярничать со взрослыми.

— А и не да.

— Что еще за новости?

— А Васен говорит просто Никон.

— Это невежливо.

— А я Никону говорю «Никон», а он не обижается совсем.

— А Никон твой, который не обижается совсем, тебя распустил совсем.

— И все остальные мужики меня тоже распустили, да?

— Какие мужики?

— Папа так говорит про Гену и про себя. И про Никона. Что они все мужики. А я мужик?

— Нет.

— А кто мужик?

— Кто двух генералов накормил.

— И Никон генералов кормил?

— Не знаю.

— А Бравик?

— Не Бравик, а дядя Бравик.

— Кормил?

— Бравик не кормит генералов, он делает операции.

— Рассекает и ушивает.

— Это он тебе сказал?

— Он папе сказал.

— Когда?

— На Селигере. Когда в палатках жили. Папа сказал, что он лузер, а Бравик делом занят.

— И что Бравик?

— Бравик сказал, что он только рассекает и ушивает в нужном месте и в нужное время. Они у костра сидели, а я не спал. Васен спал уже, а меня комары ели.

— Кокетничает твой Бравик.

— Он не мой, а папин. А что такое «кокетничает»?

— Скромничает.

— А что такое «скромничает»?

— А что такое «демагог»?

— Болтун.

— Вот ты и есть болтун. Мой руки, кушать пора.

— Я не буду лапшу.

— Здрасьте!

— Я пиццу хочу.

— Хуже порчи и лишая мыслей западных зараза.

— Это как?

— Пицца — итальянская еда. А тебе полезно лапшу.

Ольга ушла на кухню и поставила на плиту кастрюльку с куриной лапшой.

Кухонный стол был завален распечатками.

— Беспорядок у тебя, — сказал Бравик. — Новую книгу начал?

Когда Гена начинал книгу, то забывал бриться и есть. «Издательский дом Владимира Панченко» выпустил восемь Гениных книг, ему платили столько, что хватало на жизнь. Но ежедневные «пятьсот строк» или иная норма Гене не давались — оттого, наверное, что в словесное дело Гена пришел не с филфака, а из городской клинической больницы номер шестьдесят четыре. Генино писательство протекало от озарения к озарению, и манера эта была какой угодно, только не профессиональной. Он начинал работать по восемь-десять часов кряду, только если увлекался. Тогда Гена пил кружками крепкий чай со смородиновым листом и иной раз делал по двадцать страниц в день. Работая, он сносил к столу справочники, путеводители, биографии и мемуары, раскладывал и наваливал их вокруг лэптопа амфитеатром.

— Не успел убраться, — сказал Гена, — до утра сидел. Искал все, что может быть связано с тем текстовым файлом. Забивал в поисковик те слова: «сто пятьдесят седьмой Имеретинский пехотный полк», «Шатилов», «Юферев», «Вишняк» и остальное. Каждое слово забивал в контексте «сто пятьдесят седьмой Имеретинский пехотный полк». В какой-то момент вылезла сноска на сайт Главного военного архива, там я все и нашел. И еще я вспомнил, кто такой Вишняк.

— Кто?

— Вовкин прапрадед. Вовка мне рассказывал про него лет пять назад. Он имел знак отличия Ордена Святого Георгия. Имя этого человека есть в Георгиевском зале Кремля. Я нашел «Хронику 157-го Имеретинского пехотного полка», там фамилия «Вишняк» встречается несколько раз. Унтер-офицер, отважно воевал в Кавказскую кампанию 1878 года. В 1885 году вышел в отставку и поселился в Одессе.

— Ну поселился, хорошо, — сказал Бравик. — И что?

— В Одессе жил Вовкин дед, Николай Иванович Шкуренко. Он умер в девяносто седьмом.

— В Одессе жили и умерли многие люди.

— Дело не в Одессе. Хотя, и в Одессе тоже… За ночь я собрал целый архив про 157-й Имеретинский пехотный полк. Леонтий Вишняк воевал при осаде Карса и Эрзерума…

— Ген, где имение, а где пруд? — сказал Бравик. — Я тебя не понимаю.

— «А ты послушай, Бах, — говорит Бог. — Ты послушай». Леонтий Вишняк был человек отчаянной храбрости. При штурме Карса он первым ворвался в центральный люнет и отбил трехбунчужное знамя. Или, например, такой эпизод. Ночью турки силами бригады предприняли наступление на передовой пункт Кизил-Тапы. Им противостоял батальон. Турок дважды сбрасывали с горы штыками. Спасая знамя и людей, майор Юферев отвел батальон в лагерь авангарда. Утром Юфереву приказали отбить позицию, но турки уже установили на Кизил-Тапе пушки. Ночью команда охотников, начальником коей номинально был подпоручик Лебедев, а фактически — фельдфебель Вишняк, взобралась на турецкую позицию. Они закололи часовых и начали бой без намерения отступить. Стреляли в упор, били штыками, ножами, заклепали пять орудий. Рядовой Зонов прикладом размозжил голову командиру батареи. Вишняк расстрелял все патроны и дальше орудовал, как кистенем, биноклем. Третий батальон Имеретинского полка в полной темноте бросился на высоту, и утром Кизил-Тапа вновь была у русских.

— Не входи в раж, — сказал Бравик. — Прямо роман Валентина Пикуля.

— Они вскарабкались по откосу, сняли часовых и начали резать. Их было двенадцать человек. Подпоручика Петра Лебедева застрелили, едва они ворвались на батарею. Из той команды охотников в живых остались трое.

— Ты в детстве в войнушку недоиграл, — сказал Бравик.

— Ты слушай, толстый, слушай. Я скачал «Хронику 157-го Имеретинского пехотного полка», изданную в Саратове в 1887 году. И еще я нашел номер «Русского инвалида» за 1892-й, с воспоминаниями генерала Юферева. В кампанию 1877–1878 годов он командовал третьим батальоном Имеретинского полка. Владимир Александрович Юферев завершил карьеру профессором Академии Генштаба. Он хорошо писал, непринужденно и образно. — Гена взял со стола лист и протянул Бравику. — Читай, я чай заварю.

Бравик стал читать.

— А дальше очень интересно получается, — сказал Гена и поставил перед Бравиком дымящуюся кружку. — Вот именно что роман Пикуля. С апреля 1877-го по январь 1878-го полк передислоцировался от Ардагана к Карсу, а затем к Эрзеруму. Все это время полк интенсивно воевал и нес большие потери. Времена были жуткие, доантибиотическая эпоха. Две трети раненых погибали от септических и гангренозных осложнений. Имеретинский полк вел непрерывные бои и сохраниться мог только при условии своевременного пополнения. А пополнений он не получал, Юферев упоминает это обстоятельство неоднократно. Все пополнения направлялись в Кобулетский отряд, там сложилось наиболее тяжелое положение. И тем не менее Имретинский полк сохранил семьдесят процентов личного состава.

— Да-да, это очень интересно. Но при чем тут Вовкин дед?

— Слушай дальше. Оказывается, в полку была отлажена замечательная медицинская служба. В распоряжении врачей имелся превосходный инструментарий. Заготовки под инструменты делали в полковой кузне и доводили в оружейной мастерской. Хирурги госпиталя владели разнообразными анестезиологическими методиками и были весьма осведомлены в вопросах гнойной хирургии. Благодаря этому, потери от раневых осложнений были сведены к минимуму. Юферев был хорошим рисовальщиком и проиллюстрировал свои мемуары. Он изобразил схему полевого госпиталя и вспомогательных служб, а также инструменты.

Гена порылся в бумагах, нашел распечатку с рисунками пером и подал Бравику.

— Смотри, — сказал он. — Механический ранорасширитель. Неплохо для полкового лазарета?

— Нашелся какой-то Кулибин… — Бравик пожал плечами. — Голь на выдумки хитра. Как говорит Никон: и хули?

— Вовкин дед, Николай Иванович Шкуренко, умер в девяносто седьмом. Вовка летал на похороны, я сам отвозил его во Внуково.

— И что?

— В «Хрониках 157-го Имеретинского пехотного полка» и в мемуарах генерала Юферева упоминается один и тот же человек. Военный врач, выпускник Киевского университета. Он-то, по свидетельству Юферева, и создал в Имеретинском полку невероятно эффективную госпитальную службу. В Имеретинский полк его перевели из Тарутинского егерского, в июне 1877-го. В завершение кампании он был награжден орденом Святой Анны третьей степени. Как, ты думаешь, звали того человека?

— Пирогов… — Бравик зевнул в кулак. — Авиценна. Святой Петр.

— Шкуренко. Капитан Алексей Никифорович Шкуренко.

— Это совпадение.

— Вовка хранит в компе файл с упоминаниями о прапрадеде и человеке с фамилией деда. Эти люди служат в одном полку, и в одно время. Ну разумеется, это совпадение.

— Хм… — Бравик взял кружку и сделал глоток. — Хорошо, это не совпадение.

— И вот это почитай, — сказал Гена.

Он дал Бравику другую распечатку.

— Итак, там встретились два Вовкиных предка, — сказал Бравик. — Да, любопытно.

— Капитан Шкуренко в сентябре 1878-го был награжден Орденом Святой Анны третьей степени. Но вот что странно, толстый: после этого Шкуренко словно исчез. В апреле 1879 года сороковая пехотная дивизия вернулась к месту постоянной дислокации, в Саратов. Жители и отцы города устроили героям Карса и Эрзерума торжественную встречу, в «Хрониках Имеретинского полка» она описана в деталях. На смотру генерал Шатилов вручал награды офицерам и низшим чинам. Неоднократно в этой связи упомянуты фельдфебель Вишняк, ефрейтор Шуравин…

— Ген, не надо с ятями и фитами. Не заходись.

— Так вот, о капитане Шкуренко на тот момент уже нет ни слова. В апреле 1879-го фамилия Шкуренко уже нигде не встречается — ни в полковых и дивизионных документах, ни в саратовских газетах. Как будто он исчез. И не погиб даже, и не умер от болезни, а просто исчез. Последнее упоминание о нем встречается в приказе генерала Лазарева номер сто девяносто по Карскому отряду русских войск от 16-го сентября 1878-го. Там отмечена заслуга Шкуренко в предотвращении эпидемии тифа в дивизии. А после — все. Как отрезало. Больше ни единого упоминания.

— Мало ли, при каких обстоятельствах мог потеряться человек. Да еще в те времена.

— Офицер — это не портсигар и не болонка, он не может «потеряться». В сохранившихся документах нет никаких упоминаний о гибели капитана Шкуренко. О его смерти от ранения или болезни. О его выходе в отставку или переводе в другую часть. Он просто исчез, как будто его и не было.

— Война есть война. Пропасть бесследно мог не то что человек — полк.

— Это при коммуняках полки пропадали, а в те времена…

— Да не идеализируй ты те времена, ради бога. Усатые чудо-богатыри и интеллигентные офицеры, игравшие на роялях… Трогательная белогвардейщина.

— Говори что хочешь, но человек исчез. Был, и нету.

— Ерунда. Ты надергал с сайта документов и теперь разводишь конспирологию. Шкуренко твой мог отбыть в родовое имение или помереть от пневмонии. А ты думал, что в Главном военном архиве зафиксирован каждый чих? — Бравик пренебрежительно махнул пухлой ладонью. Потом он, словно вспомнив о чем-то, спросил: — Кстати, а как он выглядел?

— Юферев пишет «энглизированный». Фигура гимнаста и нос с горбинкой. Еще я нашел в «Хрониках» ту фотографию, которую мы вчера открыли.

И Гена подал Бравику распечатку. Понизу изображения шла строчка:

Когда они спустились к машине, Бравик похлопал по карманам и сказал:

— Черт, забыл футляр от очков… Дайка ключ, я быстро.

Гена дал ему ключ от квартиры, а сам завел двигатель и стал протирать стекла. Бравик поднялся на восемнадцатый этаж, открыл дверь, прошел на кухню и взял со стола распечатку страницы с фотографией врачей сороковой дивизии. Там, приосанившись, застыли люди в мундирах. Крайний во втором ряду был снят в профиль. Лицо еле угадывалось, фотография выцвела еще за десятки лет до того, как ее отсканировали в Главном Военном архиве. Бравик снял очки и, озабоченно сопя, рассмотрел распечатку. Потом он сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман пиджака.

— Ты зачем поднимался? — спросил Гена, выехав на Котельническую набережную.

— Забыл футляр от очков.

— Ничего ты не забыл.

— Хотел еще раз взглянуть на врачей.

— И что?

— Так, догадки.

— Скажи-ка, а чем это Вовка так пугал Шевелева?

— Пугал?

— Шевелев сказал тебе, что Вовка иногда его просто пугал.

— Он пугал Шевелева своими дикими выходками.

— Чушь. Я в жизни не видел человека уравновешеннее, чем Вова.

— И тем не менее.

Шевелев подлил Бравику чаю и сказал:

— Я Вову знал неплохо. Мы познакомились в восемьдесят седьмом, в Шхельдинском альплагере. За ним всякое водилось, человек был непростой. А иногда просто с цепи срывался. Я только ему мог такое оставить без последствий.

— Не понимаю. Володя был уравновешенным человеком.

— Это точно — уравновешенным. Но выходки допускал совершено дикие.

Солнечным февральским днем, стоя у верхней опоры чегетской однокреселки, Шевелев пристегнул лыжи к рюкзаку и стал медленно подниматься к «Балде». Всю ночь шел снег, теперь «Балда» пышно белела, на ней еще не было ни одного следа. Внимательно рассматривая северный цирк, Шевелев медленно шел наверх.

И тут его позвали:

— Паш!

Шевелев обернулся — его догонял Гаривас. Он шел налегке, его твинтипы «Scott» лежали на снегу, в ста метрах ниже.

— Куда собрался? — подойдя, спросил Гаривас.

— Не понял… Ты ж в Тырнауз поехал?

— Они с Трушляковой за час до этого поехали в Тырнауз. Я сам видел, как они садились в машину. Их Рустам повез, на белой «девятке». У Вовы сдох аккумулятор для камеры, а мы собирались на следующий день пройти от Гара-Баши до обсерватории, Вова хотел поснимать. Но у него аккумулятор совсем сдох, его хватало минут на двадцать. И они с Ксюхой поехали купить аккумулятор.

— С кем?

— Ксюха Трушлякова. Безумная девушка, досочница, ходит, дура, в одиночку всякими краями… Вова поехал в Тырнауз, и она с ним, за компанию. Она к нему неровно дышала, это все знали. Так вот. Часа в два мы с Фридманом и Дудкиным поднялись наверх. Собирались пройти от «Балды» до «Погремушки».

— Паша, я не знаю этих ваших слов.

— Сейчас. — Шевелев встал. — Я покажу.

Он открыл шифоньер и достал большую истертую панорамную фотографию Чегета. На ней разноцветными пунктирами были размечены райдерские маршруты.

— Вот, смотри. Мы хотели пройти отсюда, — Шевелев провел пальцем по одному из пунктиров, — вот сюда. Вдруг слышу: «Паш». Обернулся — Вова. При том, что они с Ксюхой на моих глазах сели к Рустаму в машину. Когда бы он успел вернуться?

— Вы вернулись уже, что ли?

— Ага, — сказал Гаривас, — уже вернулись.

— Аккумулятор купил?

— Нет. Там только к «Кэннону» есть батареи.

— Слушай, мы сейчас до «Погремушки». Присоединяйтесь, барон.

— Прости, Паш, — сказал Гаривас.

— В смысле?

— Я тебя четыре раза уговаривал.

— Ты чего? — недоуменно сказал Шевелев.

Гаривас подтянул перчатку и сильно ударил Шевелева в лицо. Тот, гремя лыжами, повалился набок, капли крови забрызгали снег.

— Хорошо, хоть нос не сломал. — Шевелев разгрыз сушку. — Блин, меня в армии так не били… И не по пьянке, заметь, не в запале. Поговорил со мной и уравновешенно дал в рыло.

Не пытаясь встать, Шевелев собрал ком снега и промокнул кровь.

— Прости, — без выражения сказал Гаривас. — Можешь мне уебать.

— Ты… — Шевелев прижал к носу снег. — Ты чо себе позволяешь?!

— Прости, — повторил Гаривас. — Спустимся под опорами. Я все внизу объясню.

Шумно дыша, подошли по глубокому снегу Фридман с Дудкиным. Фридман помог Шевелеву встать.

— Вы чего устроили? — растерянно сказал Дудкин. — Вова, ты заболел?

— Я все внизу объясню, — сказал Гаривас.

— Хули ты объяснишь… — Шевелев отбросил красный комок. — Это чо за номера вообще?!

Гаривас встал перед Шевелевым, опустив руки.

— Давай, — сказал он и зажмурился. — Можешь мне обраточку прислать.

— Иди ты на хер… — У Шевелева от бешенства дрожали губы, алая струйка текла из левой ноздри на подбородок, капли прочертили тонкие дорожки по оранжевой куртке BASK. — Ты что вообще себе позволяешь?!

— Прости, — сказал Гаривас. — Спиши на горняшку.

— Вова! — Шевелев перчаткой размазал по лицу кровь. — Вова, ты меня пугаешь! Вова, тебе в дурку пора! Ты после Караташа вовсе поплохел! Ты спасибо скажи… Я бы, блядь, любому другому…

— Ладно, пошли. Спустимся под опорами, — сказал Дудкин, вдвинувшись между Шевелевым и Гаривасом. — Поехали, внизу разберетесь.

Фридман опасливо посмотрел на Гариваса и подал Шевелеву палки.

— На следующий день я накрыл поляну. Жарили форель на решетке, шашлыки… У меня был день рождения, сорок пять лет. Пришли все наши — Лизка Паль, Рустам, Дудкин, Фридман, Ксюха, ребята из «White Guide». Даже Каня Давыдов заехал, бурку мне подарил. Это начальник ихней МЧС, очень авторитетный мужик, «снежный барс». Вова крепко нажрался в тот вечер. Я его редко таким видел. Подсел ко мне, лицо в пятнах, и опять сказал: прости ради бога, спиши на горняшку.

— А о чем он тебя уговаривал? Он сказал, что уговаривал тебя четыре раза.

— Ничего такого не было. Не помню я, чтоб он меня про что-то уговаривал.

— Вот такая история, — сказал Бравик.

— Я бы десять раз подумал, прежде чем бить Шевелева, — сказал Гена. — Я прямо сейчас готов назвать пятьдесят действий, более безопасных, чем ударить Шевелева.

Он пропустил «корсу» и перестроился в левый ряд.

— Дай сигарету, — сказал Бравик.

— Ты или кури, или не кури. А то ты официально вроде как не куришь, а все время стреляешь, — сердито сказал Гена.

— Сигарету жалко?

— Ты чего курить опять начал?

— А ты как думаешь? — огрызнулся Бравик. — Заснуть не могу ни черта… Знать не знал, что такое бессонница, а третий день засыпаю только под утро.

— Бывает. Сто грамм коньяка и таблетка феназепама. Мне лично помогает.

Гена протянул Бравику пачку. Тот взял с полочки под проигрывателем зажигалку «Крикет», прикурил.

— Это все нервы. — Гена обогнал микроавтобус. — Мы еще долго не привыкнем. Знаешь, я фотографию снял со стены, ага. Ту, где мы с Вовкой в Ялте, на пирсе.

— Я заметил.

— Потом когда-нибудь опять повешу, а сейчас не могу смотреть. Знаешь, что Маринка сказала?

— Что?

— Она два вечера проплакала. Закроется в ванной, включит воду и плачет. Вчера сидели на кухне, фотки смотрели. Маринка молчала, молчала, а потом говорит: Гаривас — это целая эпоха. — Гена пристроился за «майбахом» и сказал: — Да, вот еще. Я тут Санюху Тищенко встретил.

— Как он?

— Нормально. Заведует травмой в пятьдесят третьей.

— Там Шнапер работал.

— Умер Шнапер.

— Грустно. Яркий был мужик. Прекрасный доктор, оператор замечательный. Так что Тищенко?

— Вообрази такую штуку. Он читал «Время и мир» и вдруг обнаружил, что Вовка — главный редактор. Он обрадовался, послал Вовке письмо. Потом уехал в Ригу. А когда вернулся, то открыл почту и увидел, что пришел ответ.

— Вовка, наверное, тоже был рад, что Санюха ему написал.

— Санюха получил ответ от Вовки через два дня после похорон.

— Как это «после похорон»?

— Так. Письмо от Вовки пришло на Санюхину почту через два дня после похорон.

— Он ничего не напутал?

— Мы с ним очень торопливо договорили, у нас обоих трезвонили телефоны. Но я переспросил: в тот понедельник? А он сказал: в этот.

— Заглючило на сервере, — сказал Бравик. — Или Санюха перепутал.

— Привет, — сказал Гена, шагнул в прихожую и поцеловал Ольгу в щеку.

— Здравствуй, Генка, — сказала Ольга. — Какие вы молодцы, что заехали.

— Привет, Оль, — сказал Бравик.

— Бравик, мне так неловко… Мне надо было самой к тебе съездить.

— Ерунда, — сказал Бравик. — Считай, что это повод тебя повидать.

Он протянул Ольге справку.

— Спасибо. Ребята, раздевайтесь, проходите. Я вас сейчас покормлю.

— Ну что ты, не хлопочи, — сказал Бравик.

— Я бы поел, — признался Гена и стал снимать ботинки. — А что на обед?

— Мясо с черносливом, — сказала Ольга. — Ты за рулем?

— Увы.

Они прошли на кухню.

— Где Витька? — спросил Гена, садясь.

— У моих, — сказала Ольга. — Бравик, коньяку?

— Нет, спасибо, — поспешно ответил Бравик.

Ему хотелось выпить, и это ему не нравилось. За последние дни он выпил столько, сколько прежде не выпивал за год.

Ольга разложила по тарелкам тушеную говядину. Бравик с аппетитом поел. Гена быстро махнул свою порцию и попросил добавки.

— Очень вкусно, — сказал он, отставив пустую тарелку. — Спасибо.

Ольга включила чайник и поставила на стол яблочный пирог.

— Apple pie, — сказал Гена. — Знаете анекдот про apple pie?

Он рассказал старый анекдот про командировочного в Нью-Йорке и яблочный пирог. Ольга засмеялась, а Бравик вяло улыбнулся. Он этот анекдот слышал от Гены раза три. Впрочем, Бравик понимал, что Гена развлекает не его, а Ольгу. Они поговорили о погоде, о разбитом рулевом наконечнике, о школе, где будет учиться Витюшка.

— Сейчас в школах совершенно вегетарианские нравы, — пренебрежительно сказал Гена. — Я учился в Кузьминках. Только последние два класса — на Куусинена, в немецкой спецшколе. У нас в Кузьминках была совершенная махновщина, веселее было только в Люберцах. Вот, смотрите. — Гена показал тыльную сторону ладони. Там белел короткий выпуклый рубец. — Это меня ножичком пописали в шестом классе.

— А как это тебя взяли в немецкую спецшколу в девятом классе? — недоверчиво спросила Ольга.

Она последние полгода тщательно и капризно выбирала школу для Витюшки и знала про школы все.

— Здраасьте… — укоризненно протянул Гена и отчеканил на безукоризненном хохдойче: — Gestatten Sie, dass ich mich vorstelle. Mein Name ist Gena. Ich freue mich sehr, Sie zu sehen!

— Ах, да, — сказала Ольга. — Entschuldigen Sie bitte. Извини, я забыла, кто у нас тут главный германист.

В школьные годы Гена все каникулы проводил у двоюродной тетки в Дрездене. Когда Гену перевели в немецкую спецшколу на Куусинена, его произношению завидовала «классная» с кандидатской степенью.

— Оль, мы еще попридержим компьютер, хорошо? — сказал Бравик.

— Оставь его себе, и хватит об этом.

— А ты никогда не заглядывала в Вовкин ноут? — спросил Гена.

— Господи, я в его кабинет-то лишний раз боялась заглянуть.

— Оль, — сказал Бравик, — видишь ли, я искал там кое-какие фотографии и наткнулся на закрытую папку. Худой открыл ее, а там оказались архивные файлы, их Худой пока открыть не может. Но там есть очень странные фотографии.

— Что в них странного?

— Это долго рассказывать. Мы позже тебе покажем… Так ты ничего не знаешь об этих архивных файлах?

— Нет.

— И Вовка никогда об этом не говорил?

— Бравик, мы развелись два года назад.

— Да-да, я понимаю. Но вы ведь сохранили, э… близкие отношения?

У Ольги посмотрела на Бравика, как на малое дитя.

— Бравик, близкие отношения у нас с Володей были после знакомства и еще лет пять. А до последнего времени — только сексуальные.

— Извини… — Бравик от неловкости прокашлялся. Потом спросил: — А после Караташа ты замечала в Вовке какие-то странности?

— То есть ты поговорил с Шевелевым?

— Ты советовала поговорить — и я поговорил.

— А почему, собственно, тебя это интересует? Пока он был жив, вы не расспрашивали меня о его странностях.

— Мы не знали про Караташ, — сказал Гена.

— Настоящая мужская дружба… — сказала Ольга с неприятным смешком. — Три товарища. Четыре танкиста и собака.

— Оль, мы смиренно спрашиваем, — сказал Гена. — Он изменился после Караташа, да?

— «Видит горы и леса, облака и небеса, а не видит ничего, что под носом у него», — сказала Ольга и вздохнула. — Эх вы, четыре танкиста… Вы знали о Володе только то, что вам было удобно и приятно знать. А вот то, что ваш друг был душевно нездоров, — этого вы не знали. И то, что он мешал виски с транквилизаторами, — этого вы тоже не знали.

— Эй, эй! — встревоженно сказал Гена. — Вовка пил не больше других!

— Если «другие» — это ты и Никон, то да. Первые годы я даже хвасталась подругам: мол, я замужем за алкоголиком, которого ни разу не видела пьяным.

— Оль, ты что говоришь такое? — сказал Бравик. — Он действительно принимал транквилизаторы? Может, он просто иногда пил таблетку-другую, чтоб выспаться?

— Видел бы ты это «выспаться». Видели бы вы все это, мушкетеры хреновы.

И Ольга вдруг некрасиво заплакала. Гена поднялся и стал гладить ее по голове. Бравик тоже встал, налил в стакан кипяченой воды из стеклянного кувшина, подал Ольге. Она сделал глоток, закашлялась, поставила стакан на стол и, всхлипнув, сказала невнятно:

— Ну что ты мне воду даешь, как следователь на допросе… Она достала из стенного шкафа бутылку водки, плеснула в чашку и выпила.

— Welcome to club, — сказал Гена и подмигнул.

Ольга улыбнулась сквозь слезы.

— Мы ничего не знали про транквилизаторы, — сказал Бравик.

— У него с журналом не всегда было гладко, — сказал Гена. — То и дело уходили авторы — он не раз говорил. И он все время конфликтовал с акционерами.

— Ой, я тебя умоляю… — Ольга слабо махнула рукой. — Он замечательно ладил с акционерами. А его фрондерство только делало журнал прибыльнее. Володя никогда не переступал черту, уж вы мне поверьте. Он знал, где надо остановиться.

Гена упрямо сказал:

— Он работал как каторжный. Постоянная нервотрепка, недосып. И журнал он вел на грани фола. Одно интервью с Нетаньяху чего стоило. Я взял в руки тот номер и сразу подумал: Вова, наверное, очень хочет, чтоб ему героина в багажник насовали.

— Какой номер? — опасливо спросил Бравик. — Ты о чем?

— Августовский номер, за прошлый год. Где интервью с Нетаньяху. Там прямо на обложке было: «В Кремле клеймят кавказских террористов, но на правительственном уровне принимают арабских».

— Ерунда… — Ольга высморкалась в салфетку и села. — Его работа тут ни при чем. Он просто сходил с ума. Закрывался в кабинете, накачивался виски с радедормом и часами лежал как мертвый.

— И ты не потребовала объяснений? — спросил Гена.

— Это Маринка может требовать от тебя объяснений. А Володя со мной разговаривал, как со слабоумным ребенком. У него на все был один ответ: ты не поймешь. После того как я вызвала «скорую», он вообще запретил мне заходить в кабинет.

— Когда это ты вызывала «скорую»? — спросил Гена. — Зачем ты ее вызывала?

— А кого мне было вызывать? «Пиццу на дом»? Он девять часов пролежал на диване и ни на что не реагировал.

— Когда это началось? — спросил Бравик.

— Вот после Караташа и началось.

— То есть он напивался и спал?

— Это был не сон. Он лежал на спине с полузакрытыми глазами и ни на что не реагировал. Можно было кричать, тормошить, хлестать по щекам — без толку. А через несколько часов он приходил в себя, дул сладкий чай большими кружками и много ел. И понимаете… Понимаете, он при этом не выглядел похмельным или больным. Он выглядел, как человек, который заснул в одном месте, а проснулся в другом. Он ходил по квартире и рассматривал ее, как будто видел впервые. Бродил по кабинету и, как слепой, трогал руками предметы. Бормотал какую-то бредятину и трогал книги, проигрыватель, лампу. Брал свой свитер и нюхал его. Господи, видели бы вы это… Представьте, что человек вдруг берет в руки какую-то обычную вещь и восхищенно ее разглядывает.

Гаривас, по пояс голый, сидел на краю ванны и держал в руке бритвенный станок. Он держал его, как цветок, как хрупкую драгоценность, и медленно поворачивал в пальцах.

— Боже, какое чудо… — прошептал он.

Скрипнула паркетная плашка, Гаривас обернулся и увидел испуганные глаза Ольги.

— Новые лезвия все забываю купить. — Он поставил станок в стакан с зубными щетками. — Тебе в ванную нужно?

— А что он бормотал? — спросил Бравик.

— Всякую бессмыслицу. Например: «а костюмчик-то, костюмчик шевиотовый». А как-то раз сказал: «мудачье и дармоеды — что копы, что федералы»… Но самое страшное это то, как он ни на что не реагировал.

Гена посмотрел на Бравика и сказал:

— Диабетическая кома? Эпилепсия?

— Глупости, глупости… — Бравик поморщился. — Диабета у него не было, да и не так это выглядит. И это не эпилепсия. Возможно, какое-то очаговое поражение с синкопальными явлениями… Не знаю.

— Ты подумал, что это были какие-то приступы? — скептически сказала Ольга. — Нет, Бравик, он это проделывал сознательно. Первый раз это случилось за год до нашего развода. Я уезжала на дачу, он снес сумку к машине.

Гаривас положил сумку в багажник и сказал:

— Позвони мне завтра.

— Конечно. — Ольга поцеловала его в щеку. — А сегодня?

— Я выключу телефон, ну его к черту. Мне надо сосредоточиться, у меня материал про госкорпорации. Как говорят у нас в редакции: «за создание госкорпораций» — это тост или приговор?

— Володь… — Ольга нахмурилась. — Володь, ты же знаешь, я этого не люблю. Мало ли что… Не выключай телефон, пожалуйста.

— Включу в девять, — покладисто сказал Гаривас. — И сам позвоню. Зуб даю.

— Да уж, позвони. Пожелай ему спокойной ночи. Я в прошлую субботу его укладывала, а он говорит: папа не сказал «спокойной ночи». И мы стали звонить тебе, чтоб ты сказал «спокойной ночи».

— Я сейчас зарыдаю. — Гаривас прихлопнул багажник. — Вы позвонили, а я проводил летучку. Сказал Витьке «спокойной ночи, заинька», а потом накачал Владика с Янгайкиной, они сидели до пяти утра. Теперь авралы у нас называются «спокойной ночи, заинька». Теперь это производственный фольклор.

Когда Ольга выехала на Рязанку, позвонила мама.

— Оленька, мы вот только добрались.

— Господи, вы пять часов ехали, что ли?

— Я потому и звоню. Мы ехали четыре с половиной часа, у папы поднялось давление, а Витю укачало. — Мама трагично добавила: — За Гжелью его вырвало.

— Дай ему церукал.

— Оленька, ты сегодня не езди, не надо.

— Да я уже на Рязанке, — растерянно сказала Ольга. — У меня продукты в багажнике, рассада…

— Оленька, разворачивайся, пробки просто чудовищные. Егорьевское шоссе стоит до самой Гжели. Поезжай завтра, с утра.

— Ну хорошо… Тогда мы приедем завтра, вместе с Володей.

— Купи шланг для полива, метров пять. Я высадила за гаражом флоксы.

— Только не пили Володю про сортир, ему сейчас не до этого.

— Оленька, но сортир уже сгнил! Он просто сложится на кого-нибудь со дня на день! Вот ты будешь писать — а он на тебя сложится!

— Мама, давай этим летом пописаем в прежнем сортире.

— Он качается, мне страшно туда заходить!

— Ты храбрая женщина и продержишься до октября.

— Вам с Володей совершенно наплевать на дачу! Мы с папой выстроили ее чудовищными усилиями! На этом месте было болото, папа корячился как раб египетский, а вы объявились на все готовое…

— Я это слышала сто сорок раз. Вы строили дачу, как Петербург, а мы только жарим шашлыки. А гараж построился сам собой. И колодец тоже вырылся сам собой. И крышу перекрыл не Володя, а дядя с улицы. Все, мама, целую. До завтра.

Через полчаса Ольга вошла в квартиру и громко сказала:

— Володь, я вернулась! Позвонила мама, сказала, что Егорьевское шоссе стоит насмерть…

Она сняла туфли и прошла в комнату. Гариваса там не было.

— Володь! — позвала Ольга. — Ты где?

Она открыла дверь кабинета и замерла.

Гаривас ничком лежал на диване — неестественно прямо, оцепенело, с полуоткрытыми глазами.

Ольга потрогала Гариваса за плечо и тихо позвала:

— Володь… Ты спишь?.. Вовка! — Ольга затрясла Гариваса за плечо. — Господи, ты меня пугаешь!.. Что с тобой?! Очнись!

Из-под полуопущенных век Гаривас невидяще глядел в потолок. Когда Ольга схватила его за плечо, голова безжизненно качнулась.

Ольга прижала ладони ко рту и заморгала. Потом взяла Гариваса за запястье, нашла пульс, артерия билась ровно и сильно. Ольга заходила по кабинету, подняла трубку, быстро набрала номер.

— Здравствуйте… Пожалуйста, Григория Израилевича.

Ольге ответили: он в операционной, что-нибудь передать?

— Нет, спасибо. Я перезвоню… Спасибо.

Она опустила трубку и наткнулась взглядом на блистер с таблетками. Рядом стоял стакан, на дне оставалось немного виски. Ольга взяла блистер — две лунки были пусты.

— Господи, ну что же это… — в отчаянии прошептала Ольга и помахала ладонью перед лицом Гариваса. — Вовка, да очнись же!

Лицо Гариваса оставалось неподвижной маской. Ольга села на пол и обхватила руками колени. Так она просидела больше часа. За окном начало смеркаться. Ольга встала, пошла на кухню, включила свет, открыла стенной шкаф, взяла бутылку виски, скрутила пробку, отхлебнула из горлышка, закашлялась и запила водой из стеклянного кувшина. Она выкурила сигарету, погасила окурок в половинке жемчужной раковины и вернулась в кабинет. Гаривас лежал в прежней позе. Ольга опять взяла его за запястье и жалко заскулила. Она несколько раз поднимала телефонную трубку и вновь опускала ее на рычажки, ходила по кабинету, опускалась на колени перед диваном, гладила Гариваса по щекам, прислушивалась к его дыханию. Через час она выдавила из блистера таблетку, проглотила, не запивая, вернулась на кухню и опять закурила. Прошло часа два или три, за окном было темно, Ольга спала за столом, уронив голову на руки. В жемчужной раковине лежали четыре окурка. В кабинете скрипнул диван, послышался кашель. Ольга вздрогнула и подняла голову. В коридор, шаркая, вышел Гаривас. Выглядел он неимоверно усталым. Не сонным или похмельным — а измотанным донельзя. Он повернул голову и встретился взглядом с Ольгой.

— Ты это… — Он потер ладонью лицо. — Оль, ты вернулась, что ли?

Ольга резко встала, опрокинув табуретку.

— Погоди… Ты почему дома? — Гаривас посмотрел на пепельницу. — Слушай, хватит столько курить!

Ольга порывалась что-то сказать, но не могла.

— Тебя там Витька ждет, а ты вернулась… — Гаривас посмотрел на наручные часы. — Елки-палки, два часа!

Он отстранил Ольгу и поднял табуретку.

— Ты лежал, как мертвый! — прошептала Ольга. — Вова!.. Я же… Ты ведь…

— Устал, понимаешь, как собака, — сказал Гаривас. — Немножко выпил, думал поспать часок. Оль, у меня работы море…

— Иди ты к черту! — закричала Ольга. — Ты лежал как мертвый, я чуть с ума не сошла!

— Ну полно тебе. Заснул, бывает… Говорю тебе: очень устал.

— Врешь, — тихо сказала Ольга, — так не спят.

— Слушай, будь другом, завари чай… — Гаривас зевнул так, что щелкнула челюсть. — И пожарь картошку, ладно?

— Один раз он пробормотал: «Лобода ты моя, Лобода. Придется замарать ручки».

— «Лобода»? — сказал Бравик. — Ты уверена, что он сказал «Лобода»?

— Уверена. Я приехала к нему… Обычно приезжала я. Он говорил, что у меня дома ему все время кажется, будто в любой момент может войти муж Володя. Я приехала, привезла бастурму, малосольные огурцы, телятину с грибами. Мы собирались сходить в кино, поужинать, я эпиляцию сделала, как дура. А он меня выставил. Сначала сказал: посиди немножко на кухне. Ходил по комнате, курил, сказал про Лободу. Потом вышел на кухню и говорит: Оль, прости, не могу сегодня, ты иди, у меня срочные дела.

Утром Гене позвонил Худой.

— Здравствуй, — сказал он. — Я открыл файл «айби». Это значит «ИБ». «Израиль Борисович». Там текст и короткая видеозапись, буквально три минуты.

— Что на видео?

— Израиль Борисович садится в машину и уезжает на рыбалку.

— Почему ты думаешь, что на рыбалку?

— Ты и Бравик грузите в машину палатку, спиннинги и резиновую лодку. Снимал Вовка, за кадром его голос.

— Израиль Борисович знать не знает, что такое рыбалка. И «Волгу» свою он почти не водит, она много лет стоит в гараже, Израиль Борисович ездит на служебной.

— Но там не «Волга». Он уезжает на «Ниве».

— А как я выгляжу на видео? — помолчав, спросил Гена. — Я там как — здоров?

Вечером, в половине восьмого, они собрались на кухне у Гены. Худой включил лэптоп, кликнул ярлык avi-файла. На мониторе из подъезда вышел Гена с большим брезентовым тюком. Он поднес тюк к белой «Ниве» и взгромоздил на багажник. Следом вышел Израиль Борисович в застиранной штормовке. Он нес коричневую сумку-холодильник. Одной ручки у сумки не было, и Израиль Борисович держал ее в обеих руках. Выйдя из полутемного подъезда, он прищурился от солнца и добродушно улыбнулся в камеру. Гена принял у него сумку и установил рядом с тюком. Израиль Борисович подмигнул в камеру, его моложавое лицо с пышными светлыми усами было довольным и несколько обеспокоенным — как будто он опасался, что кто-то может отменить неожиданные каникулы. Подошел Бравик, он нес спиннинги в чехле и газовую плитку.

«Интересно у нас распределились обязанности, — недовольно сказал он в камеру. — Мы таскаем, а ты кино снимаешь».

«Дорогая игрушка, Володь?» — спросил Израиль Борисович.

«Это мне сотрудники подарили», — ответил голос Гариваса.

Запись оборвалась.

— Ну, что я вам скажу… — Бравик поставил локти на стол и сцепил пальцы. — У нас никогда не было «Нивы» — это раз. Папа никогда не отпускал усы — два. И папа ни разу в жизни не ездил на рыбалку — три.

— Не говоря уже о том, что ни я, ни, надо полагать, ты не помним этого случая, — сказал Гена.

— Не говоря уже об этом. — Бравик посмотрел на Худого. — Что скажешь?

— Не понимаю. Просто не понимаю. Создать подобный файл — это не шутки. Изменить фотографию, поменять на ней людей местами, кого-то состарить, изменить позу — это требует умения и времени, но это осуществимо. Теоретически, Вовка мог убрать с заднего плана Генку и посадить туда Гольдмана…

— Гольдберга, — сказал Гена.

— Он мог поменять фамилии на дверной табличке. Но сделать такой видеофайл… — Худой с сомнением покачал головой. — Тут нужна студия уровня Джорджа Лукаса. Такое под силу только настоящим мастерам с профессиональным программным обеспечением.

— Значит, ему помогли, — сказал Гена. — Вопрос: кто?

— Нет. — Бравик отрицательно двинул подбородком. — Главный вопрос прежний: зачем? Кто бы ни помог ему это сделать — это не так важно. Это сделано. Перед нами видеофайл. С действительностью он ничего общего не имеет. Этих проводов на рыбалку не было. А видео — есть.

— Да, еще текст… — Худой поднял голову. — В раровском файле, кроме видео, есть текст.

— Показывай, — сказал Гена.

— Вот, — Худой открыл текстовый файл. — Это про Израиля Борисовича.

— Читай, — сказал Бравик Гене.

— Почему я?

— У тебя хорошая дикция.

— И красивые обертоны, — добавил Никон. — Читай, не бзди.

Гена стал читать:

— «Браверманн-пэр как-то раз сказал мне, что если у человека есть в руках специальность, то человек этот не пропадет ни при каких политических погодах. Ну да, как же. Сто раз я видел, как у человека в руках была специальность и как его зубы были на полке. И сто раз я видел, как никчемные людишки знали прикуп и жили в Сочи. К тому же страна, в которой нас догадало родиться с умом и талантом, исправно пережевывала и выплевывала в самое что ни на есть говно самых достойных.

Их кости — в Казахстане и Магадане, среди снега и ковыля. Нередко «достойным» удавалось вывернуться, создавать квантовую физику, делать ракеты и писать замечательные книги. Но и тут, на бифуркациях их судеб, их ждали всякие парткомы-месткомы-обкомы или иные подлые разнообразные случайности. Израиль Борисович сделал заурядную научную карьеру. Хотя завотделом отраслевого института — это не так мало, учитывая обстоятельства, в которых ему довелось начинать».

— Все, — сказал Гена и отложил лист.

— Я слышал от него это слово, — сказал Бравик.

— Какое? — спросил Худой.

— «Бифуркация».

— Ты не только от него это слышал, — сказал Никон. — Ты это и от сосудологов слышал, и от торакальных хирургов. Слово как слово.

— Я слышал от него это слово не в клиническом контексте, а в частной беседе.

— При каких обстоятельствах?

— При обычных. На лоджии.

— Подробнее. — Гена закурил. — Время, кто присутствовал.

— Это было пару лет назад, у нас дома. Папа с Вовкой играли в шахматы на лоджии. Я писал статью у папы в кабинете и слышал весь их разговор.

Гаривас завез Бравика к родителям и остался ужинать. Потом Израиль Борисович предложил партию. Гаривасу нравилось быть подле секретного академика. Он играл с Израилем Борисовичем в шахматы и помогал ковыряться с «Волгой». Израиль Борисович купил ее после госпремии, в шестьдесят четвертом. Водил он мало, а после случая с лосихой и того реже. Осенью семьдесят третьего он ехал на дачу и в тумане сбил лосиху. Его увезли к «Склифосовскому», а машину месяц рихтовали в институтском гараже. Никон любил пошутить: «Бравик, расскажи, как батя на лосей охотится». Ни рыбалкой, ни охотой академик не интересовался, а любил в свободное время повозиться с машиной. А Гаривас любил его послушать.

Они устроились на лоджии, в раскладных креслах, Гаривасу достались белые. Разыграли начало, Гаривас пожертвовал пешку за инициативу и начал атаку на короткую рокировку. Израиль Борисович достал из футляра трубку и покровительственно сказал:

— Хочешь поставить пешку на h3, чтоб я взял ее слоном… Незамысловатое вы, все-таки, поколение.

Гаривас поставил пешку на е5.

— Ну-ну, — благодушно сказал Израиль Борисович и двинул коня.

Гаривас пошел ладьей, Израиль Борисович защитил слона.

— Я тут прочел майский номер, — сказал Израиль Борисович.

Он регулярно читал «Время и мир», хоть и находил его легковесным.

— Очерк о Королёве и Янгеле. — Израиль Борисович набил трубку. — В нем есть существенные недочеты.

— У кого их нет? — Гаривас пошел ферзем. — Nobody’s perfect.

— Автор преувеличил личный антагонизм Янгеля и Королёва. — Израиль Борисович пустил ароматное облачко и поставил слона на g1. — Уверяю тебя, они искренне уважали друг друга.

— Допускаю.

Гаривас пошел конем на h8.

— Разумеется, они соперничали. А на войне как на войне. Но это было… — Израиль Борисович поставил ферзя на е3. — Как говорится: ничего личного, чистый бизнес.

— Так они делали бизнес?

— Они делали дело. Свое наиглавнейшее дело. И от того, кого поддержит Политбюро, зависело — смогут ли они построить это дело так, как они считали единственно возможным и верным. Вражда Янгеля и Королева была конфликтом интересов и идей, но не личной неприязнью. Они соперничали и, разумеется, мало чем гнушались в этом соперничестве. Удивляться тут нечему, на кону стояли гигантское финансирование, появление новых научных направлений, открытие НИИ, строительство заводов и огромная власть. В силу тогдашних политических обстоятельств эти люди мерили свои дивиденды и преференции не деньгами. Да, они желали наград, власти, признания… Они жили не на облаке. Но в первую очередь они желали делать свое ДЕЛО. А автор очерка принизил противостояние двух исторических фигур до банальной дворцовой интриги.

— Я укажу автору, — пообещал Гаривас и поставил пешку на b7. — И все же, очерк вам понравился?

— Понравился. — Академик величественно качнул головой. — Автор — человек с фантазией, хоть и излишне афористичен. Он верно угадал ситуацию, которая могла бы сложиться, если бы верх взяла точка зрения Королёва. И он совершенно справедливо предположил, что жидко-топливные двигатели отнюдь не были тупиковым направлением в развитии ракетной техники.

— И это говорит сподвижник Янгеля? — укоризненно сказал Гаривас.

— Но я же не давал клятвы пятьдесят лет придерживаться одной только «твердотопливной» концепции, — лукаво улыбнувшись, сказал Израиль Борисович и пососал трубку.

Он разыграл эндшпиль и попросил жену принести кофе.

— А ты не хочешь продолжить серию подобных очерков? — спросил Израиль Борисович, выбивая трубку. — Ты мог бы описать «моменты бифуркации», как ты это назвал, в прочих отраслях науки и в культуре, и в политике. Тема-то благодатная.

— У меня общественно-политический еженедельник. — Гаривас пригубил густой кофе. — А «альтернативной историей» пусть пробавляется журнал «Вокруг света».

— Я имел в виду не описание возможных вариантов исторических и научных событий, но отыскание самих «моментов бифуркации». Это же чертовски интересно, Володя. Ведь в эти моменты делаются судьбы.

— Ну а вы, Израиль Борисович, помните свои бифуркации? — Гаривас поставил чашку на подлокотник и закурил. — Ваши личные развилки — вы помните их?

Израиль Борисович положил ногу на ногу и прищурился от закатного солнца.

— В сорок шестом году я работал на Омском авиационном заводе, — сказал он. — Мне только-только исполнилось двадцать два. Должен был пойти в серию Ил-28, первый фронтовой реактивный бомбардировщик. И на предприятии произошел серьезный сбой — воронежский завод не поставил своевременно стапельные домкраты, а без них сборка центропланов невозможна. Было решено изготавливать домкраты прямо на предприятии, для чего создали специальный участок. Сроки были определены кратчайшие, участок стапельных домкратов на десять дней стал на заводе ключевым. Ожидался с комиссией сам Булганин. А я тогда уже мечтал о научной работе и послал документы в ЦАГИ. Директором завода был Борис Николаевич Елиневич, лауреат, кандидат в члены Политбюро. Ни с того ни с сего меня назначают начальником участка по изготовлению стапельных домкратов.

Я тогда отчетливо понял: это ключевой момент моей биографии. Если своевременно обеспечу выполнение производственного задания, то жизнь пойдет вот так (Израиль Борисович показал рукой в одну сторону), а не справлюсь — вот так (и он показал в другую). Я десять суток не выходил с завода, спал урывками, по часу, по два. Техники, инструментальщики, работяги — все работали как бешенные, в три смены. Я добился, чтобы на время сборки домкратов Елиневич назначил меня своим дублером. В приказе так и было прописано: «Тов. Браверманна И. Б. на время решения задачи стапельных домкратов назначить дублером директора завода со всеми полагающимися полномочиями». К приезду Булганина в сборочном цехе стояло шестьдесят стапельных домкратов, «Ил» пошел в серию вовремя. Дали премию в размере месячного оклада, я купил маме зимние ботики, себе ратиновое пальто. В июле получил целевое назначение в аспирантуру ЦАГИ. Мою характеристику подписали Елиневич и секретарь обкома по промышленности. Елиневич лично говорил обо мне с директором ЦАГИ. Наверное, это определило всю мою жизнь.

— Ну а если бы вы поступили в аспирантуру позже? — спросил Гаривас. — Года через три, а?

— Года через три был пятьдесят второй год. Не думаю, что у провинциального инженера с фамилией Браверманн была бы возможность поступить в аспирантуру ЦАГИ в пятьдесят втором. Я поступил в сорок девятом. В пятьдесят первом защитил кандидатскую и стал работать у Глушко. Последнее обстоятельство уберегло меня от многих тогдашних… веяний.

— Ну, веяния эти исправно веяли и дальше. — Гаривас затянулся. — Ни Тамма, ни Зельдовича, ни Харитона я не имел чести знать лично. Но вас я знаю лично. И я всегда поражался: как вам удалось прорваться с пятой графой?

— Володя, я всю жизнь делал им ракеты. Чихать они хотели на мою пятую графу. Нет, конечно, всякой мелкой мерзости хватало… Но в общем я всегда занимался тем, чем хотел заниматься. И мне почти не мешали это делать.

— Башня из слоновой кости?

— Брось, это красивые словеса… Просто хотелось работать. Видишь ли, Володя, когда знаешь, что можешь — как Глушко, Королёв или фон Браун — тогда наплевать на все. Лишь бы не мешали.

Израиль Борисович помолчал, потом сказал:

— Всегда помнил Елиневича. Он в пятьдесят шестом умер от инфаркта. Видимо, это он меня… запустил на орбиту.

Бравик спросил Худого:

— Когда можно ждать следующего файла?

— Если пойдет такими темпами, то завтра-послезавтра. Хорошо, что нет нужды в переборе по символам. Если б речь шла о человеке постороннем, то было бы сложнее. А про Вову я знаю очень много. Я взял «passwordlist» и добавил туда все, что может касаться Вовы. Фамилии, имена, даты, марки машин, поездки, Витю, Ольгу. Короче, все, что я вспомнил. Прога теперь подставляет не символы, а слова. Сначала я брутил через «3WHack», а вчера нашел прогу посильнее. Надеюсь, что завтра-послезавтра опять соберемся.

Они собрались на следующий день. Худой всех обзвонил утром и сказал, что «раровский» файл «grandpa» содержит два jpg-файла и один текстовый. «Там две фотографии, — сказал Худой Гене. — На одной маленький Вовка, и с ним пожилой человек. Фотография сделана в Одессе, они стоят возле оперного театра». «Все правильно, — сказал Гена. — “Grandpa” значит “дедушка”. Раз в Одессе — значит, это Вовкин дед».

В четверть седьмого они встретились в ресторанчике у станции «Парк культуры». Ресторанчик назывался «Париж», они уже несколько лет бывали здесь, это место приметил Гаривас. Их тут знали, и если зал был полон, то для них выносили еще один столик. Они вошли, сели в углу, заказали коньяк и закуску, Худой раскрыл лэптоп. Официантка принесла коньяк, салями и нарезанный лимон. Худой открыл первую фотографию. У входа в оперный театр стояли пожилой лысый, крепкий мужчина в белой рубашке, брюках и сандалиях на босу ногу, и стриженный «под канадку» мальчишка в тенниске и шортах. Мужчина хмуро смотрел в объектив, положив правую ладонь на плечо мальчишке. Ребенок натянуто улыбался, держа в руках игрушечный теплоход. У мужчины левый рукав рубашки был подколот к плечу булавкой.

— Черт! — сказал Гена.

— Что такое? — быстро спросил Бравик. — Что не так?

— Вот что не так! — Гена показал на рукав. — Нет руки! У Николая Ивановича была насыщенная биография, он прошел фронт. Он лагеря прошел. У него были ранения, но руку он не терял. Осколочное ранение стопы в сорок втором, контузия и пулевое ранение в сорок четвертом. Но руки были на месте.

— А брат-близнец? — спросил Никон. — Однорукий брат-близнец?

— Индийское кино, — сказал Бравик, — ерунда, не выдумывай.

Худой сказал:

— Может, шутка какая-то? Генка, он как — веселый был человек?

— Не сказал бы.

— Я племянника Петю как-то разыграл. Показал, как палец откусываю. Пацан перепугался до смерти.

И Худой показал нехитрый фокус с откусыванием большого пальца.

— Слушайте! — Гена хлопнул ладонью по столу. — Я вспомнил! Черт, я вспомнил! Мы однажды с ним об этом говорили!

— С Вовкой? — спросил Никон.

— С Николаем Ивановичем. Он рассказал нам одну совершенно мистическую историю.

— Про то, как он потерял руку?

— Да не терял он руку, говорят тебе! Но он рассказал, как едва ее не потерял! В августе восемьдесят седьмого мы с Вовкой приехали в Одессу…

— После Рыбачьего? — перебил Никон.

Гена сказал Бравику:

— В августе восемьдесят седьмого мы с Никоном и Гаривасом были в Рыбачьем, под Алуштой. Сняли сараюшечку на три кровати. В саду была летняя кухня, мы сами себе готовили, душ имелся… Короче, шикарные условия. Познакомились на рынке с девчонками из Харьковского педа, Вовке досталась брюнеточка, заводная, пикантная…

— Помню ее, — добро сказал Никон. — Валя. Девушка хотела трахаться, как Филлипок учиться. Вова даже похудел.

— С обратными билетами было очень тяжело, — сказал Гена. — Поэтому мы с Вовкой решили поехать в Одессу, а уже оттуда в Москву.

— А ты? — спросил Бравик Никона.

— Мне надо было домой, — ответил Никон. — Я отцу обещал помочь на даче. Папа в тот год ставил баню, надо было помочь.

Гена сказал:

— Мы с Вовкой поплыли в Одессу на «Ракете» и неделю жили у Николая Ивановича.

— А я сутки прожил в симферопольском аэропорту, — сказал Никон. — Там был полный бенц, я улетел каким-то чудом.

— И что в Одессе? — спросил Бравик.

— Ездили на Ланжерон, в Аркадию, — сказал Гена. — Вечерами общались с Николаем Ивановичем. Он делал изумительное вино — легкое, ароматное…

— Не отвлекайся. Говори про деда.

— Он был молчун, и внешность имел довольно угрюмую. Преподавал математику в институте холодильных установок. Прошел фронт, в сорок восьмом его взяли, вышел в пятьдесят четвертом. Однажды вечером мы сидели на кухне. Пили вино, заговорили о «ложной памяти»…

— О чем?

— Тогда это было крайне популярно: ясновидение, экстрасенсорика, фильм «Воспоминания о будущем»… Вовка стал рассказывать про французскую девочку, которая в десять лет неожиданно заговорила на арамейском. И тут Николай Иванович выдал эту историю.

Гаривас отпил из граненого стакана и азартно сказал:

— И тому, Ген, есть свидетели! Все подтверждено киносъемкой!

— Ерунда. — Гена сделал глоток, посмаковал и обернулся к деду. — Изумительное вино, Николай Иванович. А выдерживать его вы не пробовали?

— Не тот сорт, — сказал дед. — Этот виноград годится только на молодое вино.

Гена допил стакан и налил еще.

На балконе под ветерком шелестел плющ, из окна на первом этаже доносилось: «На дальней станции сойду, трава по пояс…»

По двору протрещал мопед.

— Деда, а ты что скажешь? — спросил Гаривас.

— Ты о девочке?

— Ну да. Все же снято на пленку: девочка наизусть зачитывала на арамейском целые главы из Книги Бытия. И при этом присутствовали историки и лингвисты.

— А присутствовали твои лингвисты, когда мама с папой натаскали ее на слух запомнить две страницы? — насмешливо сказал Гена.

— При чем тут мама с папой? — закипятился Гаривас. — Зачем бы им надо было ее натаскивать?

— Затем, что это сенсация. А сенсация, — Гена потер большим и указательным пальцами, — это «мани-мани». Все эти паранормальные дела всегда лажа, никаких достоверных доказательств. Мы читаем про это в журналах, смотрим по телику, но сами ни с чем паранормальным не сталкиваемся никогда.

Гена с удовольствием выпил вина, оно сейчас занимало его больше всех паранормальных явлений.

— Всегда по телику, всегда в газетах, всегда от очевидцев — и никогда в реальности, — презрительно сказал он. — Вот ты лично наблюдал что-нибудь паранормальное? — И сразу оговорился: — Сексуальный аппетит твоей харьковской подружки не в счет.

— Иди в жопу, — сердито сказал Гаривас.

Он сдуру дал Вале из Харькова телефон деда, и она теперь звонила два раза в день.

Дед строго сказал:

— Вова, следи за языком!

— Хотя, вероятность паранормального — это вопрос философский, — живо сказал Гена. — Как говорил штандартенфюрер Штирлиц, категория возможного есть парафраз понятия перспективы.

После восьмого стакана ему хотелось говорить много, остроумно и убедительно.

— Давай спросим Николая Ивановича. — Гена изящно повел рукой в сторону деда. — Его биографию никак нельзя назвать заурядной. Николай Иванович видел жизнь во всем ее многообразии. Его опыт репрезентативен. Николай Иванович, было ли хоть раз в вашей жизни что-то такое, что не укладывалось бы в рамки диалектического материализма?

— Было, — ответил дед.

— Съел? — злорадно сказал Гаривас. — Репрезентативного захотел, скептик херов? Получи и распишись.

— Минуточку! — беспокойно сказал Гена. — Какое же случайное совпадение легко объяснимых обстоятельств вы по недоразумению приняли за необъяснимое явление, Николай Иванович?

— Балаболка ты, Геннадий, — добродушно сказал дед, достал из кармана брюк носовой платок и трубно высморкался.

— Нет, все-таки, — настойчиво сказал Гена. — Раз уж вы обмолвились.

Дед покосился на Гену, словно раздумывал, стоит ли продолжать, и взял из надорванной пачки беломорину.

— Что ж, если хочешь… — Дед подбородком показал на коробок. — Это странная история. Собственно, историй странней, чем эта, со мной не случалось.

Гена поднес деду спичку.

— Я практический человек… — Дед затянулся. — Убежденный диалектический материалист. Но к необъяснимому отношусь лояльно.

Он оттянул ворот тельняшки и подул на грудь. Вечер был душный, у деда на лысине выступили мелкие капли пота.

— Мы с Вовой превратились в одно большое ухо, — сказал Гена и, как примерный первоклассник, сложил руки на столе.

— Вступления не будет, — сказал дед. — Что такое БУР, вы, надо полагать, знаете?

— Механизм для делания отверстий, — сказал Гена. — В почве, предметах или материалах.

— Нет, это аббревиатура. Барак усиленного режима.

— У него при этом очень характерно изменилось лицо. Мне пару раз доводилось видеть, как у человека меняется лицо, когда он рассказывает о том, как он убивал или убивали его. Так вот, у Николая Ивановича в тот момент лицо стало незнакомое. Перед нами сидел другой человек — не тот, что утром ходил в гастроном за ряженкой и «докторской». И не тот, что по вечерам на балконе играл с Вовкой в шахматы. И не тот, что разъяснял мне, как делать молодое вино…

— Хватит литературы, — сказал Бравик. — Что было дальше?

— А ты меня не торопи. В сравнении с такими историями вся литература отдыхает.

— Был шмон, и у меня в матрасе нашли гвоздь, — сказал дед. — Хотел спроворить шило для сапожных дел. Короче, загремел я в БУР. А мне в БУР тогда было совсем ни к чему. Десять суток без вывода, баланда только на третьи сутки. Я болел, кашлял так, что грудь разрывало. В БУРе бушлат отбирали, кантуйся как хочешь. Перспектива моя была крайне невеселая. Десять суток кондея — в марте, в тех широтах — из крепкого человека делали инвалида или трупак.

— Я в детстве думал, что ты полярник, — сказал Гаривас. — Как-то раз слышал, как ты говорил с папой. Он тебя уговаривал обменять квартиру на московскую, а ты сказал: буду отогреваться после севера, пока не отдуплюсь.

— Вот до сих пор и греюсь, — сказал дед. — Короче говоря, приземлился я в БУР и на четвертые сутки начал отходить. Я, ребята, умирал и понимал, что умираю. Осознавал, что кончаюсь, но не было ни страха, ни протеста. Подступило всепоглощающее безразличие.

Он взял беломорину, продул мундштук и сунул за ухо.

— На пятые сутки, помню, попка открыл кормушку, вякнул что-то, поставил миску… А я лежу на топчане, и уже кашлять сил нет. Потом пришли опер с лепилой. Доктор меня взял за подбородок, покачал из стороны в сторону и сообщил оперу: может досиживать. То есть самочувствие пациента хорошее.

Дед замолчал. Из двора-колодца донесся стук дамских каблуков. Внизу поставили пластинку: «Ле-ето, ах ле-ето! Лето звездное, звонче пой!..»

— Николай Иванович, чай заварить? — сказал Гена.

— Валяй. Я вчера цейлонский купил. Краснодарский — это ж опилки, пить невозможно. Вова, там пастила в шкафу. И сырку порежь.

Гена поставил на конфорку чайник, а Гаривас стал резать костромской сыр.

— А знаете, не надо пока чаю, — сказал дед. — Давайте-ка водочки выпьем, ребята.

Гена шустро достал из холодильника початую бутылку «Экстры», закупоренную винной пробкой. Гаривас сполоснул под краном стаканы и разлил водку.

Дед взял стакан и сказал:

— За погоду.

Внизу крутилась пластинка, под платаном постукивали доминошники.

— Хотя прогноз хороший, — сказал дед. — Передавали, что до конца недели будет солнечно. Еще покупаетесь.

Они чокнулись, выпили. Дед поставил стакан и согнутым указательным пальцем отер уголки губ.

— Ощущений своих тогдашних уже не припомню, — сказал он. — Я замерзал. Помню только абсолютное безразличие. Понимал, что кончаюсь. То забытье накатывало, то ноги переставал чувствовать.

Он вынул из-за уха папиросу и закурил.

Гаривас вертел в пальцах сигарету, Гена катал в ладонях шарик из мякиша.

— Вдруг на меня пролилась необъяснимая радость, — сказал дед. — Не умиротворение, нет, — всепоглощающее счастье. Такое чувство я мальчишкой испытывал: утром выбегаешь на косу, начало июня, Десна, вода белый песок подлизывает… — Дед провел широкой ладонью по густо загорелой лысине. — Чудеснейшая радость пролилась на меня, ребята. Стали согреваться ноги, смог сесть. А радость не проходила, держала меня. И кашель отчего-то прекратился. Я сполз с нар, лед в миске разбил, попил. А радость все держала. И я вдруг понял, что не помру. Перемогся ночь, сжевал пайку. А радость не проходила. И на восьмые сутки, ребята, я запел. Лежу на нарах, жизни во мне на один харчок, и хриплю: мы рождены, значит, чтоб сказку сделать былью. Преодолеть, так сказать, пространство и простор.

Из-за балконной перегородки позвала соседка:

— Николай Иваныч!

— Да, Света, — ответил дед.

— Завтра воды до вечера не будет. Вы запаситесь.

— Спасибо, Света, — сказал дед. — Запасемся.

Он глазами показал Гене на бутылку, тот налил.

— Ваше здоровье, ребята, — сказал дед.

Выпили, Гаривас сипло выдохнул в кулак и сказал:

— Второй раз в жизни вижу, как ты пьешь водку.

— Иногда пью, — сказал дед. — В Новый год и пятого марта. Это как раз с пятого марта осталось.

— А что было пятого марта? — спросил Гена.

— Пятого марта пятьдесят третьего я кончался, но на меня пролилась радость. И я не умер. Досидел десять суток и на своих ногах вышел из БУРа. Иду через линейку — фитиль совершеннейший, ветром качает — а сам щерюсь во всю рожу. Навстречу вохровец шел из спецчасти, глянул на меня, как на психа. Дошкандыбал я до барака и все узнал. Сдохла-таки мразюка усатая, третьего числа сдохла, накануне по радио сказали. Я два раза в году пью водку. В Новый год и пятого марта.

Дед положил загорелые, перевитые венами руки по обе стороны от пустого стакана и светло улыбнулся, глядя на сахарницу. Со двора доносилось: «Ты помнишь, плыли в вышине и вдруг погасли две звезды…»

— А сфотографирую-ка я вас, — сказал Гаривас, встал и взял с холодильника фотоаппарат «Юпитер».

Он купил его в Алуште, за четвертак, у пропившегося ленинградца, и за неделю отснял три пленки.

— Ничего не получится, — сказал Гена. — Вспышка нужна.

— Получится, — уверенно сказал Гаривас. — Это хорошая пленка, гэдээровская. Сядьте ближе.

Гена придвинулся к деду, тот приобнял его левой рукой. Гаривас сделал два снимка и положил «Юпитер» на подоконник.

— Так что к необъяснимому, друзья мои, я отношусь лояльно. — Дед подмигнул Гене. — «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Кстати, на следующий день я едва не остался без руки.

— Как это случилось? — спросил Гена.

— Да по-дурацки. В цеху упал от слабости в обморок — и прямо на дисковую пилу.

— На следующий день он вышел с бригадой в рабочую зону. — сказал Гена. — Отгулов после карцера, как сами понимаете, не полагалось. По случаю кончины усатой мразюки выходных тоже не объявили. Николая Ивановича качало от слабости, закружилась голова, он оступился и упал. Прямо на циркулярку.

Девятого марта пятьдесят третьего года з/к Шкуренко, статья 58, пункты 7 и 11, брел из планово-производительной части в цех. Шкуренко пошатывало, и казалось, что от домика ППЧ до длинного здания цеха, сложенного из шлакоблоков, расстояние сейчас вдвое больше, чем всегда. И затянутое сплошными серыми облаками небо казалось выше, и громче обычного шумели моторы «Татр». У санчасти Шкуренко повстречался нарядчик Каприн.

— Чего гуляешь? — спросил Каприн. — В санчасть ходил? В санчасть надо до развода ходить.

— В ППЧ был, закрывал процентовку.

— Процентовку он закрывал… А бригадир где?

— Бригадир с электриком. Мотор транспортера погорел.

— Иди в цех. Я вставлю фитиль твоему бригадиру. Моду взял хохол — посыльных отправлять.

«Руки коротки, — подумал Шкуренко. — Как бы тебе чего не вставили».

Час назад бригадир Боря Костив, чернявый западенец, сказал: «Сегодня не работай, Никола, оклемайся после кондея. Подмети пока, потом покемаришь у печки». Шкуренко смел под станинами опилки и щепу, потом сидел возле печи, сваренной из бочки из-под солидола. А после Костив послал его в ППЧ. Там было тепло, колыхался слоистый махорочный дым, и Шкуренко сморило. Писарь Коростылев оставил ему на пару затяжек, руки и ноги стали невесомыми, и закружилась голова. Бухгалтер закрыл процентовку, Шкуренко вышел на крыльцо и едва не упал, вдохнув сыроватый мартовский воздух. Он брел в рабочую зону, а утоптанный снег плавно качался под ногами. От слабости Шкуренко вспотел, и ветер, продувавший бушлат и рваную вязаную безрукавку, леденил спину и живот. В цеху свежо пахло влажной древесиной. Ходили вверх-вниз пилы двух «Р63», зубчатые цилиндры «рябух» протаскивали бревна. Возле немецкой циркулярки, которую зэка называли «трофейкой», Котов с Чуевым, натужно хакая, взваливали баланы на подавальный станок. Керимзаде и Вайдерис рычагами задвигали их в пилораму. Пилы с ревущим взвизгом разгрызали сосну, отваливался горбыль. Шкуренко постоял у печки, высматривая бригадира.

— Шкуренко, подь сюда! — перекрикивая мерный шум «Р63» и рев циркулярок, позвал Чуев. — Горбыль прибери, доходяга!

Шкуренко шагнул к куче горбыля и вытащил из-под бушлата брезентовые рукавицы. Сил нем было только поднять один-единственный, в толстой коре, отпил. Слева от Шкуренко, сливаясь в посверкивающий полукруг, визжала дисковая пила. Шкуренко нагнулся, взял горбыль и выпрямился. Когда он разогнул спину, то бетонный пол качнулся, задрожали колени, потемнело в глазах. Шкуренко уронил горбыль и, беспомощно выставив вперед руку, повалился влево.

— Куда, бляха-муха!!! — донесся испуганный крик Чуева.

Тут кто-то рванул Шкуренко за бушлат и оттащил от пилорамы. Еще миг — и пила, за десять секунд разваливающая вдоль трехметровый балан в обхват толщиной, отсекла бы руку по локоть, а то и по плечо. Шкуренко лежал на бетонном полу, хватая ртом воздух, а мужик, оттащивший его от пилы, подсунул ему под затылок шапку и сказал:

— Ну, ты жив, дед?

«Какой я тебе дед… — одурело подумал Шкуренко. — Нашел деда…»

Он был с девятнадцатого, нестарый, но четыре года на передке, Севлаг с сорок восьмого, пеллагра, цинга и последние десять суток легко объясняли обращение «дед».

Подбежали Чуев с Вайдерисом, отволокли Шкуренко к печке, кто-то подал консервную банку с водой. Шкуренко отпил, поперхнулся, закашлялся.

— Ну ты олень! — радостно сказал Чуев. — Сомлел, бляха-муха… Щас бы было кровянки! Счастлив твой бог, доходяга!

— Отлежись, Никола, — сказал Костив, — не вставай. На обед не ходи, сюда принесем. — Он спросил Чуева: — Кто его оттащил?

— Не наш. Из сороковой бригады, кажись… — Чуев оглянулся. — Ушел он. Вот только что тут был. Из сороковой мужик, они щас на разгрузке. Хвать за бушлат — и прямо из пилы выдернул. Молодчик.

Худой открыл вторую фотографию. Она была неважного качества, снимали в квартире, при электрическом освещении, без вспышки. На снимке Гена и дед сидели за кухонным столом с бутылью домашнего вина и тремя гранеными стаканами. Гене на этой фотографии не было и тридцати, он, глядя в объектив, широко улыбался. Дед сидел прямо, в пальцах правой руки дымилась папироса, а пустой левый рукав тельняшки был подколот к плечу булавкой.

— У меня такое ощущение, что надо мной зло издеваются, — обиженно сказал Гена. — Вот именно так мы тогда и сидели.

— Прочти текстовый файл, — попросил Худого Бравик.

Худой открыл текстовый файл и прочел вслух:

— «С отцом ничего похожего не случалось, но дядя Боря тоже пережил похожую ситуацию в Ашхабаде, во время землетрясения. И вот тут я понял: эта психическая особенность передавалась в нашем роду по мужской линии. Не очень-то приятно было это осознать. Во всем, что касается психического состояния, я желал бы придерживаться заурядности. Но Бог не упас, и то свойство проявило себя. Зачем я пишу все это, черт побери? Я пишу это и стану писать дальше, потому что побаиваюсь: не исключено, что девиации отразятся на моем сознании. Боже, я разворошил некую совершенно непостижимую для меня тончайшую конструкцию! Я вперся в нее сапожищами, я топчу и крушу, я вмешиваюсь в то, о чем имею лишь самое общее представление. А как я перетрухал в первый раз! Бутылку потом выхлестал. Но надо отдать мне должное. Я все-таки ему показал: приглядывай… О, боже — я показал ему! У Васьки Кутузова, помнится, докторская была по шизо-аффективным состояниям — то-то бы он повеселился!»

— Все, — сказал Худой.

— О чем он, мать-перемать? — сказал Гена. — Какие такие «девиации»?

— И что такое «тончайшая конструкция»? — сказал Никон.

— Я вот все думаю… — Худой взъерошил волосы. — Кто делал ему эти картинки? Среди его знакомых был человек, профессионально владеющий компьютерной графикой?

— Был, и не один, — сказал Гена. — В редакции их трое или четверо.

— Мы ведь можем позвонить Владику Соловьеву? — сказал Бравик. — Он скажет нам, кто из сотрудников «Времени и мира» занимается компьютерной графикой. Мы приедем в редакцию и расспросим этих людей.

— «Мы приедем», «мы расспросим»… — Гена покачал головой. — Как ты себе это представляешь? Заходим вереницей, все в кожаных плащах, тяжело идем по коридору, а потом допрашиваем?

Он вынул из кармана телефон, набрал номер и сказал:

— Владик, добрый вечер. Это Сергеев тебя беспокоит. Владик, скажи мне такой вопрос. Мы тут нашли в лэптопе Володи очень интересные образцы компьютерной графики. Смонтированные фотографии, документы… Ты не помнишь, Володя привлекал кого-нибудь из редакционных компьютерщиков для этой работы?.. Понял тебя… Ясно… Нет-нет, ничего особенного. Просто мы открыли его комп, наткнулись там на всякие интересные картинки и заспорили: сам он этим занимался или кого-то попросил… Все, спасибо. Пока.

Гена положил телефон на стол и сказал:

— Соловьев не помнит, чтобы Вовка поручал это кому-то из сотрудников. В редакции есть три дизайнера, включая самого Владика. Ни Владик, ни другие ничем подобным не занимались.

Никон медленно перекатывал в пальцах сигарету, зажимая ее поочередно указательным и средним пальцами, потом средним и безымянным, потом безымянным и мизинцем, потом в обратную сторону. Он встретился взглядом с Худым и сказал:

— Вовка это виртуозно исполнял, ага. Его Шура Москвин научил, в военном лагере.

— Меня это, честно сказать, раздражало, — сказал Гена. — Не люблю нервозных движений. Кто-то волосы крутит, кто-то ногти грызет. А он вечно вертел сигаретой.

Бравик шел по Остоженке, ярко светило солнце, улица была забита машинами. Бравик миновал резиденцию египетского военного атташе, обогнал пожилую даму с детской коляской и кряжистого батюшку в испачканной понизу рясе. И вдруг впереди, возле кожно-венерологического диспансера, Бравик увидел человека в светлом плаще. У человека были курчавые, тронутые сединой волосы, он шел неторопливой пружинистой походкой. Со стороны «Парка культуры» заныла сирена. Из-за голов и плеч опять показался светлый плащ, Бравик прибавил шагу, толкнул в плечо флотского офицера, выдохнул: извините… Он уже почти бежал, не отрывая глаз от стройной спины и коротких посеребренных волос. Это было невозможно, немыслимо… Но походка, плечи, волосы… Звук сирены нарастал, Бравик споткнулся, едва не упал. Сирена выла так, что отдавалось в зубах. Бравик, наконец, нагнал человека в плаще, схватил за руку, выше локтя. Человек обернулся, и у Бравика вмиг обмякли ноги и вся тоска последних дней излилась в жалкий всхлип: Вовка… Гаривас смотрел Бравику в глаза. Плащ его был в бурых пятнах, лацканы зачернило сажей. На левой скуле сочилась сукровицей рваная рана, глаза тонули в багровых отеках. Гаривас медленно раздвинул распухшие губы в холодной улыбке, трещина на нижней губе разошлась, на подбородок скатилась капля крови. Сирена «скорой» оглушительно ревела, Бравик задохнулся и подался назад.

Он застонал, засучил ногами и с криком сел на кровати. На часах было двадцать минут пятого. За окном выла автомобильная сигнализация. Бравик включил настольную лампу в изголовье, опустил ноги на пол и провел ладонью по покрытому испариной лбу. Потом нащупал ногами тапочки, встал, открыл платяной шкаф и нашел в кармане пиджака сложенный вчетверо листок из Гениной квартиры. Он пошел на кухню, налил из крана воды в стакан, жадно выпил, взял с кухонного шкафа пачку «Мальборо», пепельницу, закурил и сел за стол. Он аккуратно расправил лист и глядел на него, пока не докурил сигарету.

Они съехались к Гене в семь вечера. В тот день Худой смог открыть файлы «milyutin.rar» и «piv.rar».

— Это статья из газеты «Ведомости», — сказал Худой, когда лэптоп загрузился. — Якобы за ноябрь две тысячи восьмого.

Он прочел:

— «Напомним, что Милютин с компаньоном основали аптечную сеть “Здоровье” в 1993 году. Это был первый в России сетевой лекарственный ретейлер. Уже в конце девяностых сотни аптек “Здоровье” работали во многих городах России. В 2004 году партнеры вывели акции “Здоровья” на биржу. Контролирующим акционером сети (74,8 %) оставалось ЗАО “Здоровье-инвестхолдинг”, которое принадлежало партнерам на паритетных началах. Год назад господин Милютин выкупил у компаньона его долю за $120 млн. Наш источник уточнил, что пакет акций приобретался в режиме переговорных сделок с некоторым дисконтом. С 17 марта по 22 октября 2008 года курс акций “Здоровья” колебался. 23 октября началось падение. На прошлой неделе Милютин получил margin call от Deutsche Bank по кредиту, который бизнесмен брал год назад, чтобы выкупить долю партнера. Наш источник также сообщил, что Deutsche Bank уже ведет переговоры о продаже десятипроцентного пакета. По непроверенным данным, пакет намерен приобрести бывший компаньон Милютина».

— Лихо, — сказал Бравик и посмотрел на Гену. — То есть Милютин разорен?

— Ты помнишь, как к Драйзеру пришла идея «Американской трагедии»?

— Газетная статья, кажется.

— Крохотная заметка в разделе судебной хроники. Он прочел судебную заметку и написал великий роман. А вот этот файл можно развить в такой роман, что и Драйзер отдыхает, и Голсуорси. Это я вам говорю как человек, имеющий отношение к литературе. На этот раз Вовка смастерил не фотографию, а завязку подлинной драмы. Сейчас я переведу эту статью на язык доступных вам образов. Итак. Милютин и компаньон владели бизнесом на паритетных началах…

— Стоп, — перебил Никон. — У Сереги нет компаньона, насколько мне известно.

— А у меня нет рака, — сказал Худой и шмыгнул носом. — Насколько мне известно.

— Мы говорим не о реальном положении вещей, а о том, которое описано в этой статье. Итак. Каждому компаньону принадлежало по тридцать семь процентов. Какое-то количество акций крутилось на бирже, и какое-то было у миноритарных акционеров. По некой причине Серегин компаньон решает отойти от дел. Серега выкупает его долю. Для этого он берет кредит в Дойче Банке под залог контрольного пакета…

— Стоп, — сказал Никон. — Почему для покупки половины дела ему пришлось заложить весь контрольный пакет?

— Потому что при кредитовании акции оцениваются банком не по реальной стоимости, а гораздо дешевле. Дойче Банк в данном случае оценил контрольный пакет в пятьдесят процентов. Итак. Серега отдает в залог семьдесят четыре процента акций «Здоровья» и выкупает у партнера половину дела за сто двадцать миллионов. Но через десять месяцев фондовый рынок обваливается. Акции «Здоровья» стремительно дешевеют, и банк требует погашения кредита. Взять такую сумму Сереге негде, акции отходят банку, и Серега остается ни с чем. А бывший компаньон остается со ста двадцатью миллионами. Когда стоимость акций падает в цене в два с половиной раза, бывший компаньон приобретает десятипроцентный пакет и возвращается в дело. Учитывая продолжающееся снижение котировок, можно предположить, что он захочет выкупить у банка весь контрольный пакет. При том, что в тот момент он может выкупить его по цене в два-три раза меньшей, чем та, за которую он продал Сереге свою долю. Финал: у компаньона опять контрольный пакет — но уже не на двоих с Милютиным, а в единоличном владении. И еще у него около семидесяти пяти миллионов. А у Милютина — ничего. Ноль.

Гена замолчал и сложил руки на груди. Потом сказал:

— Это крах. Пятнадцать лет жизни, огромный труд — все в пыль. У Сереги не осталось ничего.

— Ладно тебе, — пробасил Никон, — не увлекайся. Это всего лишь буквы на мониторе.

— Есть еще две картинки, — сказал Худой. — Документ и статья из журнала. Вернее, фрагмент статьи.

Он открыл первую картинку и прочел:

— «Свидетельство о смерти».

— Чудненький у Вовы архивчик, — пробормотал Гена.

Худой стал читать дальше:

— «Гражданин Артемьев Дмитрий Ильич умер 8 октября 2009 года в возрасте 44 лет, о чем в книге регистрации актов о смерти 2009 года октября месяца 08 числа произведена запись за номером 1456. Причина смерти: туберкулез легких. Место смерти: ИУ-341. Место регистрации: Калининский отдел ЗАГС г. Сыктывкар. Дата выдачи: 08 октября 2009 года». — Худой поднял голову и сказал: — Далее подпись заведующего отделом ЗАГС, номер свидетельства, гербовая печать. Вам что-нибудь говорит фамилия Артемьев?

— Мне — нет, — сказал Гена. — Бравик?

— Я не знаю такого человека, — сказал Бравик.

— Может, Милютин знает? — сказал Никон.

— Спросим. — Гена кивнул. — Обязательно спросим. Худой, открой статью.

Худой открыл отсканированную журнальную страницу.

— Это «Монитор», — сказал Гена, — раздел судебной хроники.

— Почему так думаешь? — спросил Никон.

— Фемида. — Гена показал на значок в левом верхнем углу страницы. — У «Монитора» раздел судебной хроники всегда с этим значком, уже много лет. Но это окончание статьи. Начало — на предыдущей странице.

— В «раровском» файле «милютин» были только эти три файла, — сказал Худой. — Статья из газеты, свидетельство о смерти и эта страница.

Гена стал читать:

— «…присутствовать при том, как в Хамовническом суде завершилось рассмотрение уголовного дела Дмитрия Артемьева. Этот процесс, а вернее торопливая расправа, наглядно продемонстрировал, что для отъема собственности больше не требуется даже видимости законности. Такое, милые, у нас тысячелетье на дворе. Следствие в свое время отказалось приобщить к обвинительному заключению список свидетелей защиты, и суд под председательством г-жи Рагимовой сделал то же самое. Кого конкретно не хотело видеть на суде обвинение, адвокаты перечислили пофамильно: Кудрин, Греф, Собянин, Жуков, Христенко. Всего в списке свыше сорока человек, и все знают обстоятельства дела. Например, министр здравоохранения неоднократно встречался с обвиняемым, чтобы обсудить вопросы импорта противодиабетических препаратов. Перед этими встречами ему предоставлялись материалы, они изучались. То есть министр был в курсе деятельности компании Артемьева. Значит, он должен и может быть свидетелем? Оказывается, нет. Почему? Ответ обвинения: “Поскольку ему не могут быть известны обстоятельства дела”. Артемьева приговорили к пятнадцати годам заключения за контрабанду противодиабетических препаратов. Наш журнал может только пообещать читателям, что пристально отследит, в чьи руки в итоге попадет компания, которой владел Артемьев».

— М-да… — Бравик почесал нос. — Хорошо, открывай второй файл.

— Вот, — сказал Худой, открыв «раровский» файл «piv».

Бравик наклонился к монитору, прищурившись, прочел текст, выпрямился и стал протирать очки.

— Ну, в общем, я ждал чего-то подобного, — тихо сказал он. — Было бы странно, если б в файлах не нашлось места для меня.

— Что ж, — сказал Гена, — ваше слово, товарищ маузер.

— Это эпикриз дяди Игоря, — сказал Бравик. — Но не настоящий, а опять вариация на тему. А «piv» значит «Пустовалов Игорь Викторович». Дядя Игорь.

— Твой родственник? — спросил Худой.

— Мой сосед по даче, — сказал Гена.

— Расскажи им про дядю Игоря, — сказал Бравик.

— Он друг нашей семьи, — сказал Гена. — Высокий, сутулый, на Олега Ефремова похож. Эрудит, книгочей, отлично владеет переплетным делом. Когда я был ребенком, он приохотил меня к чтению — деликатно, исподволь… Сначала Джек Лондон, Карл Май. Потом «Пушки острова Наварон», «Господин Никто», Станюкович, Марк Твен. Еще через пару лет — Мериме, Гоголь… К окончанию школы я читал Голсуорси. Я приходил к дяде Игорю в Неопалимовский два раза в неделю. Тетя Вика поила меня чаем, мы ели пирог с малиной, потом я шел к стеллажу и выбирал книги. И так со второго класса по десятый.

— Это он из тебя писателя сделал? — спросил Худой.

— Нет, не так… — Гена потер лоб. — Тут другое. В двадцать лет я с наслаждением читал Трифонова и Казакова. В двадцать сопливых лет. И Толстого я тогда уже читал, и Диккенса.

— Я от Диккенса засыпаю, — признался Худой.

— Когда у меня вышел «Пешеход под дождем», то первый экземпляр я надписал дяде Игорю, и горд был до чертиков. Три года назад он заболел, мне ничего не сказал, но мама каким-то образом узнала. Я сразу позвонил Бравику.

— Я что-то припоминаю, — сказал Никон.

— Опухоль мочевого пузыря с прорастанием в прямую кишку, — сказал Бравик. — Я положил Игоря Викторовича к себе и через неделю прооперировал.

— Он сильно кровил, — сказал Никон. — Да, точно, ты рассказывал.

— «Кровил»… — Бравик горько усмехнулся. — Это, знаешь ли, не просто «кровил». Такое кровотечение я видел раз пять, может быть, за всю жизнь. Там отовсюду текло, это был кошмар. Читай эпикриз, Ген. Начинай прямо с протокола операции.

Гена придвинул лэптоп и стал читать:

— «При мобилизации опухолевого конгломерата по задней поверхности прямой кишки развилось профузное кровотечение из сосудов крестцового сплетения. Попытки остановить кровотечение лигированием, коагуляцией и прошиванием были безуспешны. Кровопотеря приняла характер критической. Проводилась интраоперационная гемотрансфузия, трансфузия плазмы. Развились неконтролируемые нарушения гемодинамики, артериальная гипотензия, резистентная к адреналину и интенсивной трансфузии кровезаменителей, плазмы и эрмассы. Развился геморрагический шок, наступила асистолия. Реанимационные мероприятия эффекта не дали. Констатирована смерть».

Гена откинулся на спинку стула, закурил и спросил Бравика:

— Ну а на самом деле как было?

— Приблизительно так же. Но я успел снять его со стола. Вовремя остановился.

— Что значит «остановился»? Тебе там, насколько я понимаю, приходилось не «останавливаться», а «поторапливаться». Или нет?

Бравик не ответил. Он уставил глаза на пепельницу и тихо сопел.

— Что ты хотел сделать? — спросил Никон.

— Наддиафрагмальную эвисцерацию таза с формированием мочевого резервуара.

— У человека была опухоль мочевого пузыря с прорастанием в прямую кишку, — объяснил Никон Худому. — Толстый планировал удалить опухоль, сделать резекцию прямой кишки, удалить мочевой пузырь и предстательную железу, а затем выкроить из тонкой кишки мочевой резервуар.

— Коротко и просто, — сказал Худой и завел глаза.

— Когда я мобилизовал опухоль, то закровило так, что… — Бравик поджал губы. — Текло рекой. Остановить было невозможно, текло отовсюду. Я что-то хватал зажимами, жег, прошивал — бесполезно. Раз за разом поднимался уровень… — Он показал горизонтально поставленными ладонями, как толчками поднимался уровень крови в операционной ране. — Только уберем отсосом, попытаемся что-то увидеть, взять на зажимы — опять поднимается уровень…

В операционной громко хрюкал кровоотсос. Анестезиолог отвел взгляд от монитора с гемодинамическими показателями и укоризненно посмотрел на Бравика. Бригада работала пятый час, последние двадцать минут больной интенсивно кровил, давление было ниже нижнего. Ассистенты сушили салфетками и тупферами, Бравик коагулировал, зажимал москитами, шил — все без толку. Колпак Бравика промок на лбу, подмышки и спина тоже промокли.

Анестезиолог присел на корточки, посмотрел на уровень в емкости кровоотсоса и с нажимом сказал:

— Господа, наши возможности не беспредельны.

Бравик взял сигарету, но закуривать не стал. Понюхал сигарету и положил ее на стол.

— Надо было заканчивать, — сказал он. — Кровопотеря была критической, надо было любым способом останавливать кровотечение и уходить.

— Григорий Израилевич, заканчивайте! — потребовал анестезиолог. — Мы ищем его давление по полу!

— Я понимаю… — процедил Бравик. — Тань, еще москит.

Он схватил сосуд, потом прижег в двух местах, но рану заливало в секунду.

— Это уже шок, — сказал анестезиолог. — Что хотите делайте, только заканчивайте.

Бравик выпрямился, несколько секунд неподвижно постоял, маска западала и вздувалась в такт дыханию.

— Тань, дай простыню, — сказал он.

Сестра подала сложенную стерильную простыню, Бравик поместил ее в рану и прижал.

— Все, — сказал он. — Выводим анус и мочеточники.

— Я взял простыню и запихал в рану. Просто зажал там все вслепую. Сделал сигмостому, вывел мочеточники и ушился.

Бравик сидел в своем кабинете и печатал протокол.

— А дальше? — сказал Никон.

— Ему застабилизировали гемодинамику, через двое суток я раскрыл рану и убрал простыню. Через три недели я его выписал, а через два месяца сделал операцию Брикера. Игорь Викторович живет с уроилеостомой и, даст бог, проживет долго.

— Ну что ж, — сказал Никон, — честь тебе и хвала.

— Не мне — ему.

Бравик глазами показал на лэптоп.

Бравик сидел в кабинете и ел йогурт мельхиоровой ложечкой. В дверь постучали.

— Да! — сказал Бравик. — Войдите!

Приоткрылась дверь, и Гаривас просунул голову в проем.

— Опа! — сказал он, широко улыбаясь.

— О, — удивленно сказал Бравик. — Привет… Ты чего вдруг?

— Привет. — Гаривас вошел. — Ехал мимо. Сначала хотел поехать по Профсоюзной, а потом подумал: может, чайку попьем. Или ты занят?

— Ты извини, ради бога, — сказал Бравик. — У меня есть только десять минут. Садись, кури. Я заварю чай.

Он встал и включил чайник. Гаривас сел в кресло, закурил и сказал:

— Генка говорил, что ты Игоря Викторовича сегодня оперируешь.

— Да, — сказал Бравик. — Там… нехорошие дела. Конечно, лучше бы было, если б я раньше обо всем узнал. Знаешь, да — что за ситуация?

— Да, Генка сказал. — Гаривас затянулся и стряхнул пепел в горшок с кактусом. — Паршивые дела.

— Его уже подали, — сказал Бравик, — сейчас иду мыться.

— Все, все… — Гаривас покивал. — Докурю и ухожу. Извини, я не вовремя. Ты выключи чайник. Я докурю, и все.

— Да ты сиди, — виновато сказал Бравик. — Чаю попей. Я пойду, а ты сиди.

— Нет-нет, я поеду, мне надо в ГАИ.

— Зачем тебе в ГАИ?

— Владик вчера побил машину. Нашу, редакционную машину. Ехал по Щелковскому шоссе, а тут пацан на велосипеде. Владик мотнулся вправо, слетел с шоссе и перевернулся.

— Да ты что?! Как он?

— Все в порядке, даже не ушибся. Он был пристегнут, сработали подушки. А пацан смылся, гаденыш.

— Ты уж не карай Владика за порчу редакционного имущества, — облегченно вздохнув, сказал Бравик.

— Да какое там «карай». Я его уже сто раз обнял и похвалил. Что машина? Машина — железка. Можно починить или купить другую. Слава богу, что пацан цел. Владик молодец, что среагировал. Представь: если б сбил ребенка… В таких ситуациях надо хоть в столб, хоть с моста. Надо принять плохое, чтобы избежать ужасного.

— Владик действительно в порядке?

— Он всегда пристегивается, и подушки сработали. А главное, сработала голова. Хорошо, что у Владика есть этот рефлекс: принять плохое, чтобы избежать ужасного. — Гаривас погасил окурок в чашке Петри и встал. — Ладно, поеду.

Он вдруг положил руки на плечи Бравика и сказал:

— Как говорил штандертенфюрер Штирлиц: запоминается последняя фраза. Иногда надо принять плохое, чтобы избежать ужасного.

— Ты чего, Вовка?

— Ничего. — Гаривас подмигнул. — Позвони мне вечером — как день прошел, ну и вообще… Пока.

— Пока, — растерянно сказал Бравик.

— Решение о тугом тампонировании раны я бы так или иначе принял. Это решение было одним из решений, которыми я тогда располагал. Но он сказал: принять плохое, чтобы избежать ужасного. Это сидело у меня в подкорке, когда я оперировал. Поэтому я вовремя остановился.

— Толстый, я ничего не понимаю, — сказал Худой. — Объясни русским языком.

Бравик помолчал, глядя перед собой, посопел. Все терпеливо ждали.

— Там была ситуация… — Бравик снял очки, подышал на стекла и протер несвежим коричневым платком. — С этакой психологической подкладкой была ситуация.

Он опять замолчал. Гена положил ногу на ногу. Худой допил чай.

— Я шел на радикальную, красивую реконструктивную операцию, — сказал Бравик. — А впоролся в неостанавливаемое кровотечение. Все об колено, все псу под хвост… Но это, так сказать, вопрос амбиций, это полбеды. Решение о тугом тампонировании я бы принял и без Вовки. Но это техническое решение, а надо было еще принять принципиальное. И вовремя принять, понимаете? Я должен был вовремя прекратить рукотворчество и снять со стола человека — с простыней в тазу и в терминальной фазе геморрагического шока. И сделав это, я все равно не мог рассчитывать на то, что он выживет.

— Да молодец ты, о чем тут говорить. — Никон закурил. — Зажать крестцовое сплетение простыней — это, блин, вообще, военно-полевая хирургия. Молодец.

— Это не я молодец. — Бравик надел очки. — Это он молодец.

Через полчаса, когда стояли на лифтовой площадке, Худой хлопнул себя по лбу и сказал:

— Черт, совсем забыл…

— Что такое? — спросил Никон.

— Надо сохранить это в Генкином компе. — Худой приподнял сумку с лэптопом. — Вы идите, а я скину на Генкин комп.

Отъехала дверь грузового лифта, Худой пожал руки Бравику и Никону. Они зашли в лифт, Никон сказал:

— Давай, до завтра.

— До свидания, — сказал Бравик.

— Пока, мужики, — сказал Худой. — Завтра увидимся. — И добавил голосом Фрунзика Мкртчяна: — Я так думаю.

Он вернулся к квартире и позвонил в дверь.

— Забыл что-то? — открыв, спросил Гена.

— Нет. — Худой шагнул в прихожую. — Я не хотел при мужиках. Есть еще одна фотография.

Гена глухо сказал:

— Потом, конечно, им покажем… А пока мне надо поработать над мимикой.

— Это все ерунда, бред, этого быть не может, — сказал Худой. — Но я все-таки хотел сначала показать тебе одному.

Гена встал, взял из холодильника бутылку и налил в чайную чашку.

— Будешь? — спросил он.

— Я за рулем. Ты пей, пей… Я понимаю.

Гена сглотнул водку, взял из пепельницы сигарету, глубоко затянулся.

Худой сказал:

— Я вчера открыл этот файл, часов одиннадцать было. Тоже, вот как ты сейчас, пялился на монитор, как солдат на вошь. Потом включил телик, а там «Солярис» по второй программе. Я подумал: Вовины файлы — это как «Солярис». Они выковыривают из нашего подсознания всевозможные ужасы.

— Ну почему же ужасы… — Гена неестественно усмехнулся. — Тут, как видишь, никаких ужасов.

— Ну а что-нибудь в принципе похожее… могло быть? — запинаясь, спросил Худой. — Хоть как-то это может соотноситься с реальностью?

— Никак. Они познакомились только в ЗАГСе. До этого друг друга не знали. Он церемонно поцеловал ей руку и протянул цветы. Тюльпаны. Кстати, она всегда любила тюльпаны. Говорила: помесь розы с капустой… А ты говоришь, есть еще текст?

— Двадцать два килобайта.

— Как откроешь — пошли.

— Хорошо.

— Сразу же.

— Хорошо.

— Мужикам ничего не говори.

— Хорошо.

Снимок, что был на мониторе, сделали, видимо, случайно. Или, что еще вероятнее, снимок сделали без ведома людей, на нем изображенных. В кадре была часть каюты пассажирского теплохода. Снимали «Полароидом», с палубы, и две трети кадра занимала занавеска. В проеме между ней и рамой поместились маленькая настольная лампа на прикроватной тумбочке, открытая бутылка «Советского шампанского», пачка «Честерфилда» и дамская сумочка, криво повисшая на настенном радиорепродукторе. Еще в кадр попала низкая полутораспальная кровать без спинок, со сбившимися простынями и скомканным пледом. На кровати полулежал голый Гаривас. Ласково улыбаясь, он что-то говорил женщине, чья коротко стриженная растрепанная голова уместилась на его правом плече. Женщина забросила длинную ногу с педикюром на бедро Гариваса и левой рукой перебирала его волосы. Фотовспышка выхватила из полутьмы каюты хрупкую спину, складку под маленькой округлой ягодицей и узкое запястье. Тонкое веснушчатое, повернутое в профиль лицо женщины выглядело донельзя довольным и немного усталым.

— Ладно, я поеду. — Худой встал. — Как открою текст, так сразу тебе пошлю. А ты не рви сердце. Слышишь?

— «Солярис», говоришь? — Гена помял подбородок и хмыкнул. — Павлины, говоришь?

Гена проводил Худого до лифта, вернулся на кухню и опять выпил водки. Он сел за стол и, в который уже раз, стал смотреть на монитор, где его жена Марина лежала в постели с Гаривасом.

— Обедать идешь? — спросил Худого коллега.

— Потом.

Худой придвинул плошку с припоем и стряхнул в нее пепел.

— Ты не в криптологию ли ударился?

— Есть такое дело…

Худой ввел пароль «rymskykorsakov» и кликнул «open». Коллега вышел, а Худой, часто затягиваясь, стал читать открывшийся текст.

Худой сохранил файл и отправил его Гене.

Гена вошел в мраморный вестибюль, поднялся на шестой этаж. Двери лифта раздвинулись, на площадке стоял Милютин. Они обнялись и пошли в Сережин кабинет, секретарь принесла коньяк, оливки и салями.

Сели, выпили по рюмке, поболтали о том и о сем. Гена прожевал кружок салями и сказал:

— Серега, тебе известен человек по фамилии Артемьев?

— Известен. — Милютин странно посмотрел на Гену. — Это мой бывший компаньон. А почему ты о нем спрашиваешь? Вы разве знакомы?

— Мы случайно нашли в Вовкином лэптопе множество старых фотографий и несколько меморий. Давние дневниковые записи, описания общих знакомых… Там есть упоминание об Артемьеве.

— Володя встречался с Димой Артемьевым один-единственный раз. Здесь, в этом кабинете.

— А почему «бывший компаньон»? Был конфликт?

— Много чего было. Партнеры не всегда ладят.

— Подробнее, если можно.

— Тут нет тайны. — Милютин плеснул коньяка в пузатый бокал. — Просто Димка аферюга. Первые годы нашей работы это было неплохо. А потом обстоятельства изменились.

Показывая, как именно изменились обстоятельства, Милютин обвел рукой стены кабинета. Там висели его дипломы, сертификаты и фотографии в рамках: Милютин рядом с главой Merck&Co, Милютин на Лондонской бирже, Милютин перерезает ленточку на открытии фармзавода в Подольске.

— К методичной работе он был неспособен, — сказал Милютин. — Но это полбеды.

— А что еще?

— Ему не хватало здравомыслия. — Милютин пригубил коньяк. — Он дружился с вельможной сволочью. Полагал, дурашка, что от этого будут преференции. Смешно. Это безмозглые кровососы. Знай заноси. И чем выше, тем смрад гуще.

У Милютина сделалось терпеливое лицо. Он с таким лицом в августе восемьдесят шестого, в стройотряде «Прогресс» под Кустанаем, поил до столбняка бухгалтера колхоза «Знамя Октября». «Прогрессу» исправно закрывали наряды, а на аккордную премию можно было купить Ту-154.

— Я продумывал мотивации, минимизировал расходы и совершенствовал логистику, — сказал Милютин. — А Димка всерьез полагал, что его умение рассказывать анекдоты и бить влет вальдшнепа застрахует компанию от произвола.

— А зачем Вовка с ним встречался?

— Не знаю. — Милютин покачал головой. — Не поверишь: до сих пор не знаю.

— Тогда опиши обстоятельства. Что было до, что после.

— Обстоятельства были такие. Однажды Димка заявил, что хочет продать мне свой пай. В то время он уже был у меня вот здесь. — Милютин сделал пальцы вилкой и ткнул под челюсть. — Я подумал: что ж, выход. Но на рынке было неустойчиво, крупно кредитоваться не хотелось. Вдруг сюда приехал Вова. Заперся с Димкой и проговорил с ним около часа. Когда Димка вышел из кабинета, на нем лица не было. Он был страшно напуган. Побледнел, губы дрожали.

— Он пугливый?

— Он малахольный. То в буддизм ударяется, то в даосизм… Я мельком видел, как Вова показал ему журнальную статью и какой-то документ. То ли свидетельство о рождении, то ли свидетельство о браке. Потом они посидели в кабинете минут десять, и Димка вышел белый как стена. Продавать свой пай он в одночасье передумал, а через неделю и вовсе отошел от дел. Сказал, что компания должна развиваться так, как я это представляю, и в стратегические вопросы больше не внедряется.

— И ничего не объяснил?

— Я не стал спрашивать. Не буди лихо, пока оно тихо. С того дня он стал паинькой, а через месяц купил дом в Нассау. В прошлом году мы с ним пили в Гамбурге, я спросил: что с тобой тогда стряслось? Он сказал: меня тогда Бог упас, ты рули делом, а я буду марлинов ловить.

Гена посмотрел на часы.

— Можно посмотреть почту? Я письма жду.

— Да, конечно. — Милютин придвинул к Гене свой ноутбук. — Пожалуйста.

Он вышел в приемную, а Гена открыл почтовый портал.

Через час Гена поднялся из «Кропоткинской» и пошел к памятнику любимому поэту. Над площадью плыли рваные облака, ветер доносил запах горячего шоколада от «Красного Октября». Переходя Пречистенку, Гена посмотрел на богатое изваяние и подумал: то он в бронзе, а то он в мраморе.

Мудак-скульптор изобразил поэта напыщенным провинциальным трагиком, и строчка про облака на постаменте была ни к селу ни к городу. Бравик сидел на скамье и читал «Известия».

— Привет, — сказал Гена.

Бравик сложил газету, встал, они пожали руки.

— Пройдемся, — сказал Бравик. — Погода замечательная.

Они перешли Пречистенку, поднялись к арке «Кропоткинской» и пошли по Гоголевскому.

— Я был у Кутузова, — сказал Бравик.

— Так и думал, что ты к нему поедешь.

— Он грамотный человек.

— Никто не спорит. Как он?

— Ушел с кафедры.

— А сейчас где?

— В семнадцатой наркологической.

— Заведует?

— Работает городским ординатором.

— Он датый был, когда вы разговаривали?

— Три года не прикасается. У него другая беда. Сына осудили за кражу, дали три года.

— Следовало ожидать. Вася квасил, а Костик рос, как трава в поле.

— Константин в колонии совершил убийство. Может получить от восьми до десяти.

— Твою мать… А что Света?

— Она давно живет в Бремене.

— По Костику, надо полагать, не скучает.

— Надо полагать.

— Парочка, блядь, — гадливо сказал Гена, — кулик да гагарочка.

— Вася продал дачу, нанял адвокатов.

— Раньше надо было думать, — зло сказал Гена. — Сделал ребенка и забил на него. Пусть имеет то, что имеет.

Бравик промолчал.

— Ну и что Васька про все это сказал? — спросил Гена.

Кутузов, позвякивая ложкой, размешал сахар в граненом стакане и закурил. Это была уже пятая по счету сигарета за полчаса. Кутузов выглядел удручающе: провалившиеся глаза, серая кожа, трясущиеся пальцы. Жидкие волосы собраны резинкой в сальный хвост, воротник халата с изнанки почернел. На исцарапанном холодильнике «Юрюзань» стоял телевизор «Электроника» с красным корпусом. Шли новости, а перед этим показывали автомобильную выставку. Телевизор работал громко, Бравику хотелось убавить звук, но было неловко хозяйничать в чужой ординаторской.

— А при каких обстоятельствах он мог получить душевную травму? — спросил Кутузов.

— Он чуть не погиб во время восхождения. Пережил ночевку на скальной стене, чудом не замерз.

Дикторша сказала: «Строительство газопровода Nord Stream будет возобновлено. Об этом на встрече с президентом Финляндии Матти Ванханенном заявил премьер-министр…».

— У него дети остались?

— Сын. Шесть лет.

— Вот гадство… — Кутузов глубоко затянулся. — Хороший он был мужик, ей-богу. Умный и без фанаберий.

Дикторша сказала: «Накануне Центробанк вновь повысил курс рубля и снизил ставку рефинансирования. Согласно официаль…»

— Послушай, — сказал Бравик, — я дам тебе телефон одного человека. Это чертовски грамотный юрист. Он мне обязан. Если Константину в принципе можно помочь, то этот человек сделает все возможное.

— Правда? — Кутузов жалко поглядел в глаза Бравику. — Любые деньги… Я дачу продал, деньги есть. Я нанял одного, но он вялый какой-то.

— Вот телефон. — Бравик положил на стол визитку Ковалева. — А я твой звонок предварю своим. Он тебе не откажет, обещаю.

— Спасибо. — Кутузов придавил окурок. — Теперь разберемся с твоей ситуацией. — Он закурил новую сигарету. — Если этот случай расценить как клинический, то первое, что мне приходит в голову: посттравматическое стрессовое расстройство.

Дикторша произнесла: «На пленарном заседании съезда Объединения правых партий выступил председатель Общественной палаты Михаил Борисович…»

— Я сделаю потише, ладно? — Бравик встал и прикрутил регулятор звука. — Невозможно разговаривать.

— А жена говорила, что он не ориентировался во времени?

— Спрашивал, какой нынче год, и вел себя так, словно не узнавал обстановку своей квартиры.

— Частичная антероградная амнезия. Это характерно для истерической фуги. Эпилептических припадков не было?

— Нет. Но он проводил многие часы в оцепенении, ни на что не реагировал.

— Наркотики принимал?

— Нет. Но мешал спиртное с транквилизаторами.

— А каков семейный анамнез? Родители живы?

— Отец умер в восемьдесят пятом, мать — шесть лет назад.

— Маниакально-депрессивный психоз или шизофрения у близких родственников?

— Про родственников не знаю, а родители были психически здоровы.

— Травмы головы?

— Нет.

— Алкоголизм?

— В обычных пределах.

— Что ж, если с налету, то мое мнение такое: посттравматический синдром, диссоциативное расстройство.

— Свойственны ли диссоциативным расстройствам вспышки ярости?

— А что было?

— Однажды он без всяких причин ударил своего друга.

— Немотивированная агрессия, гневливость. Типично.

— А могло диссоциативное расстройство повлечь за собой действия, э… творческого свойства?

— Конечно. И история искусства знает тому множество примеров. Тысячи шедевров созданы в маниакальной фазе МДП и в шизо-аффективном состоянии. При диссоциативных реакциях такое тоже случается.

— Как часто?

— Достаточно часто. Для посттравматических стрессовых расстройств характерны навязчивые гнетущие воспоминания, тяжелые сновидения и яркие повторные переживания. Люди тонкой психологической организации склонны многократно воспроизводить пережитое посредством искусства.

Есть два типа творческой реакции на психологическую травму. Первый — многовариантное воспроизведение психотравмирующей ситуации. А второй тип — синдром перенесения негативного исхода. Вот тебе два примера. У меня неоднократно лежала больная, доцент Строгановки, известный иллюстратор. К ним с мужем на дачу поздней осенью, когда в поселке уже почти никто не жил, ворвались трое ублюдков. Мужа зверски избили и заперли в бане. Женщине сломали челюсть и несколько раз изнасиловали. К нам ее перевели из челюстно-лицевой хирургии, она была в остром состоянии, совершенно неконтактна. Я назначил бензодиазепиновые транквилизаторы, потом перевел ее на имипрамин и доксепин. Через неделю она стала рисовать — в тетради, в блокноте, где придется.

Кутузов погасил окурок в чашке Петри.

— Кое-что я приобщил к истории болезни, — сказал он, — а кое-что сохранил. Вот, взгляни.

Он встал, открыл створку шкафа, взял с полки разлохмаченную стопку листков и положил перед Бравиком. Тот взял один листок, потом другой, третий. Каждый листок был смят, а после разглажен. Графика была тонкой и фотографически скрупулезной. Бравик машинально насчитал восемь брутальных порнографических сцен с крупной, коротко стриженной женщиной бальзаковского возраста.

— Это первый тип реакции, — сказал Кутузов. — А вот второй тип. Человек попал в аварию недалеко от Выборга. С ним были два сына и жена. Машину подрезали на повороте, она слетела с шоссе и перевернулась. Это произошло в первом часу ночи. Один ребенок получил рваную рану лица, второй — переломы ребер. Мужчина отделался ушибами, но его зажало в кресле. Это случилось в феврале, шел густой снег, с шоссе машину было не разглядеть. Очнулся один из детей, начал плакать. Жена временами приходила в сознание и стонала. Мужчина, пытался освободиться, дошел до исступления, разбил лицо, сорвал голос. И только часа через три старший сын пришел в себя настолько, что смог протиснуть руку к отцу и вытащить из кармана его брюк телефон. На их счастье телефон был не поврежден, заряжен и находился в зоне доступа. Мужчина продиктовал сыну номер приятеля, мальчик рассказал ему, что произошло. Приятель позвонил в Выборгскую автоинспекцию, через полчаса людей спасли. В первый раз мужчину привезла ко мне в отделение жена. Он практически не спал, много пил, горстями принимал транквилизаторы. Эпизоды диссоциативного расстройства с ним впоследствии случались трижды или четырежды. Со временем они становились все менее и менее яркими, и вот уже два года мужчина у меня не появлялся. Но что примечательно. — Кутузов взял сигаретную пачку и поставил ее на попа. — До аварии он был сценаристом на телевидении. А в периоды посттравматического расстройства он стал писать прозу. — Кутузов перевернул пачку на ребро. — Написал множество новелл, стал известен, его переводят. Но вот новеллы его… Сказать, что они мрачны, это ничего не сказать. Его даже называли «русским Стивеном Кингом».

— Так ты про этого… «Элизиум», да?

— «Элизиум», «Зашторенные окна», «Поворот к сентябрю». В критических статьях всякий раз упоминают неизменно трагический финал и угнетающие обстоятельства действия. Но я-то еще знаю другое. Я видел его домашних и нескольких друзей. Он своих героев калечит, спаивает и хоронит. А они в ноль списаны с его близких.

Они дошли до конца бульвара, обогнули грустного Гоголя в кресле и двинулись назад, к «Кропоткинской».

— Надо позвонить Худому, — сказал Гена. — Он вот-вот взломает «слоб».

— «Он вот-вот взломает слоб»… — Бравик усмехнулся, как хрюкнул. — А ты только в прозе себя пробовал?

— Как смешно.

— Не отвлекай его, сам позвонит. Да, вот еще что. Я сказал Васе, что семейный анамнез у Вовки отсутствует. Но это, видимо, не так.

— Не так? А как?

— Вспомни текст, который был в одном файле с фотографией на одесской кухне. Вовка упоминает некое свойство, передававшееся в их семье по мужской линии. Мне кажется, что он имел в виду фамильную склонность к диссоциативным расстройствам.

— А может быть, он имел в виду склонность к крепкому спиртному и одиночным восхождениям? Это все догадки, толстый. Слушай, у меня этот «слоб» не идет из головы. Что это, а? «Своевременная лоботомия»? «Слабые обороты»?

— Слобоумие, — сказал Бравик. — Ты поверхностный человек. Надо отыскивать закономерности, а тебя занимают детали.

В одном из карманов Гениной куртки приглушенно зазвонил телефон, и Гена стал лихорадочно его отыскивать.

— Да! — сказал он, вытащив телефон. — Слушаю!

— Привет, Генка, — сказал Худой. — Как дела?

— Ну? Открыл?

— Открыл, открыл. Не надо так нервничать.

— Что такое «слоб»?

— «Сашка Лобода».

— Что в файле?

— Ничего хорошего, как обычно. Справка об инвалидности.

— Чем он болел?

— Перелом височной кости. Еще там есть текст.

— Не говори сейчас. Молчи. Я предпочитаю изучать эти духоподъемные тексты коллективно.

— Я тебя хорошо понимаю. Мне тоже не нравятся Вовины тексты. Но еще меньше мне нравятся его фотографии.

— Давай встретимся у Вовки. Мы с Бравиком сейчас на «Кропоткинской». Когда ты сможешь подъехать?

— У Вовки… Ну-ну. Ладно, давай у Вовки. Через час, да? Я позвоню Никону, скажу, чтоб через час подъезжал.

— Пока.

— Погоди, — сказал Худой. — Сегодня урожайный день. Кроме файла «слоб», открылись файлы «эхо» и «лав». На три файла был один пароль.

— «Лав» это про Ольгу?

— «Лав» означает «лавина». В файле газетная статья с фотографией. Восьмого февраля две тысячи седьмого года на северном склоне Чегета сошла лавина. Под ней погибли три человека. Один из них — Паша Шевелев.

Никон ехал по набережной, в левом окне проплыли Софийская набережная и старое задание английского посольства в лесах и зеленой сетке. Зазвонил телефон.

— Да, Ген, — сказал Никон, — я уже подъезжаю. Вы где?

— Во дворе, перед домом, — сказал Гена. — Ждем тебя.

Они с Бравиком сидели на скамейке возле дома Гариваса. Из-за угла вышел Худой.

— Я скоро буду, — сказал Никон.

Навстречу стояла плотная пробка, а он свободно ехал под восемьдесят.

Над машиной пролетела темная громада Каменного моста, Никон прибавил скорости, и по другую сторону Москвы-реки понеслись назад Театр Эстрады с баннером «Девятый сезон — Норд-Ост!», фабрика «Красный Октябрь» и ЦДХ. Через четверть часа он оставил машину на Усачевке и подошел к дому. Бравик, Худой и Гена ждали у подъезда. Они поднялись на этаж, Бравик открыл дверь, друзья вошли.

— Чай заварю, — сказал Гена и ушел на кухню.

— Мне — кофе, — сказал ему вслед Худой.

Никон сел в кресло и положил ногу. Худой провел рукой по корешкам виниловых пластинок. Здесь не было ни одного репринта — только «Polydor», «Parlophon» и «HMV». Гаривас собирал пластинки битлов с первого курса, самой драгоценной была «Help!» с автографом Харрисона. Поверх пластинок лежала истрепанная книжка, «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого.

Бравик сел за стол, протер платком очки.

— Открывай, Вадик, — сказал он. — Начнем.

Худой поставил на стол лэптоп, включил. Никон грузно заворочался в кресле, достал из кармана брюк сигареты. С кухни, где хозяйничал Гена, слышались позвякивание чашек, хлопнула створка шкафа, зашумел закипающий чайник.

— Странно, да? — Бравик оглядел комнату. — Он сюда уже не войдет.

— Я тысячу раз приезжал сюда без него. — Худой сел на диван. — Ночевал тут без него. А сейчас — как в музее.

— Начнем с лавины, — сказал Бравик.

Худой подвигал пальцем по сенсорной панели, открыл первый файл.

Вошел Гена, присел на край стола.

— Это скан газетной страницы, — сказал Худой.

Гена наклонился к монитору.

— Твою мать… — прошептал он. — Да, это Паша.

— Куртка его. — Худой кивнул. — Оранжевая, «BASK».

— А кто эти двое? — спросил Никон.

— У Фридмана был такой шлем, — сказал Худой. — Это Костя Фридман.

— Читай вслух, — сказал Никон.

— «Восьмого февраля на северном склоне Чегета произошла трагедия. На участок, именуемый на местном жаргоне “Погремушкой”, сошла лавина. Ничто не предвещало беды, наиболее лавиноопасное время в этих местах — март. Но сказался многоснежный январь: на вышележащем участке склона скопилась огромная снежная масса. Декабрь в Баксанском ущелье выдался очень холодным, и по этой причине, как считают специалисты местной спасательной службы, многотонная масса снега, выпавшего в январе, не схватилась с промерзшим склоном. После оттепели в первых числах февраля и последующего восьмидневного снегопада груз снега, скопившегося выше “Погремушки”, стал критическим. Лавина сошла в четырнадцать часов двадцать две минуты. По предварительным данным под ней погибли три человека. Все они были профессиональными фрирайдерами, а двое из них работали на Чегете гидами. К поисково-спасательным работам были привлечены все сотрудники Эльбрусской ТПСС и силы Южного регионального центра МЧС. Как сообщил начальник службы чрезвычайных ситуаций Баксанского района Кантемир Давыдов, в спасательных работах были задействованы 150 сотрудников, 22 единицы техники и 8 поисковых собак. Поиск велся на площади в 3 гектара. Тела были найдены девятого февраля на глубине около трех метров. Погибшие были экипированы лавинными датчиками, поэтому тела нашли сравнительно скоро, несмотря на то, что спрессованный снег плотностью напоминал бетон. Погибшие были хорошо известны в местном горнолыжном сообществе. Как рассказал нашему корреспонденту директор агентства “White Guide”, погибшие прекрасно знали особенности чегетских трасс и обладали самой высокой горнолыжной квалификацией. Есть предположение, что фрирайдеры, спускаясь плотной группой, “подрезали” лавину. Кантемир Давыдов уже не в первый раз призвал фрирайдеров к осторожности».

Между глыб спрессованного снега, нарубленного лопатами, стояли спасатели, один держал в руках лавинный щуп. На двоих были только футболки, ярко светило солнце, человек в грязной голубой пуховке и темных очках что-то говорил в рацию. В правом нижнем углу снимка различались на снегу три тела. Труп в ярко-оранжевой куртке лежал на боку, колени были согнуты, одеревенелые руки вытянуты вперед, широко раскрытый рот забит снегом. Труп в коричневом шлеме и зеленой куртке лежал на спине, левая голень была неестественно вывернута под острым углом, словно у сломанной куклы. Третий труп застыл в эмбриональной позе, руки обхватили колени.

Гена спросил:

— А как дела у Фридмана?

— Нормально, — сказал Худой. — Женился недавно.

— А Дудкин?

— Я с ним плохо знаком. Виделись пару раз у Шевелева.

— Когда, ты говоришь, это якобы произошло? — спросил Бравик.

— Якобы восьмого февраля две тысячи седьмого года.

— Шевелев говорил, что они праздновали его день рождения на следующий день после того, как Вовка его ударил, и что ему в тот день исполнилось сорок пять, — сказал Бравик. — Когда у Шевелева день рождения?

— Девятого февраля, — сказал Гена.

— Какого он года?

— Шестьдесят второго.

— Значит, сорокапятилетие он отмечал в две тысячи седьмом. Девятого февраля. То есть Вовка ударил Шевелева накануне, в тот день, когда якобы сошла лавина. Но в тот день они по «Погремушке» не спускались. Шевелев сказал мне, что после безобразной сцены, которую устроил Вовка, они спустились вдоль подъемника.

— И что? — сказал Никон. — Мы и так знаем, что они не спускались по «Погремушке».

— Вот в этом-то и закономерность, — сказал Бравик. — Всякий раз одно и то же. Вовка брал какое-то событие — из своей ли биографии или чужой — и выдумывал для этого события трагическую альтернативу. Это называется «перенесение негативного исхода». Если б они тогда спускались по «Погремушке», то могли попасть под лавину. Если бы Вовкиного деда не оттащили от пилорамы, то он мог остаться без руки. Если бы папа в сорок девятом не выполнил производственное задание, то директор завода мог не дать ему рекомендацию в аспирантуру.

Бравик встал, подошел к стеллажу, переставил с одной полки на другую лазуритовую статуэтку Анубиса, потом откинул справа налево крайнюю пластинку — словно переложил лист альбома.

— Попей чаю, — сказал Гена. — Не мельтеши.

Бравик пролистнул «Revolver» и «Abbey Road» и сказал, не оборачиваясь:

— Еще неизвестно, в каком он был состоянии во время аварии.

— Да нет тут никакой связи, — сказал Гена. — Чего ты казнишься?

Бравик пролистнул «Let It Be».

— Ну рассказал бы он тебе про Караташ — и что? И та дура бы на встречную не выехала, да?

Бравик пролистнул «Together Again In London. April, 1972», «Get Lost Yoko» и «Live at Jerusalem», вернулся к столу и сказал:

— Теперь файл «слоб».

— Там скан и текст, — сказал Худой.

— Давай скан, — сказал Никон.

Худой открыл. Это была справка ВТЭК. Александру Анатольевичу Лободе, 1966 года рождения, определялась первая группа инвалидности с ежегодным переосвидетельствованием.

— Теперь текст, — сказал Бравик.

Худой прочел:

— «…когда мы с Никоном забирали Лободу из Склифа. Наш жизнерадостный барбос Сашка не мог ходить. У него тряслась голова, он поседел, ослеп на левый глаз и оглох на левое ухо. Но самым ужасным было то, как беспомощно он глядел на нас зрячим глазом, как пытался перелезть в машину из инвалидного кресла, и как, кхекая, заплакал его отец, когда мы внесли Сашку в квартиру. Ходить он научился только через два месяца. По поводу отслоения сетчатки его прооперировали в институте Гельмгольца — без эффекта. Левым глазом он больше не видел. Глухота тоже осталась — перелом пирамиды височной кости вызвал необратимое повреждение слухового нерва. Он стал гневлив, слезлив, кричал на родителей, грубил нам. Три раза у меня ни черта не получалось. В конце концов я решил, что хватит цацкаться…»

— Давай третий файл, — сказал Гена.

— Раровский файл «eho» содержит аудиофайл «v mashine». — Худой подвел курсор к значку mp3-файла. — Такое впечатление, что это запись радиопередачи.

Он кликнул ярлык, открылось окно «Windows Media», и сказал:

— Длительность — семь минут двадцать шесть секунд.

— А почему «в машине»? — сказал Никон.

— Неважно, — сказал Гена. — Предположим, он сочинил это как радиопередачу, которую услышал, едучи в машине.

Гаривас свернул с Каширки на проспект Андропова, посмотрел на наручные часы и закурил. В машине играла «Your Mother Should Know». Вокруг «восьмерки» Гариваса ползли старые «фольксвагены», «копейки», «шестерки», «форды-сьерра». За окном проплыл щит, рабочие клеили на него рекламу «Сотовый телефон “Моторола” всего за сорок шесть долларов!» поверх ободранной надписи «…суй, не то…». Гаривас стряхнул пепел в приоткрытое окно, еще раз посмотрел на часы, прижал кнопку «eject», выскочила кассета, и зазвучало радио.

«…сегодня на “Эхе”. Напоминаем, что в студии у нас доктор медицинских наук, директор ВНЦХ, Валерий Иванович Широков, и мы говорим о невеселых реалиях современной отечественной медицины. Валерий Иванович, вы знаете, как в Первой Градской больнице был искалечен известный артист. Человеку необоснованно вырезали почку…

— Вырезают по дереву, а почку удаляют. Такая операция называется “нефрэктомия”.

— Так или иначе, человека искалечили. Совершенно ненужную операцию сделал вроде бы опытный врач, заведующий отделением…

— Прошу вас, остановитесь. Не надо тиражировать сплетни, да еще в эфире такой почтенной радиостанции. Ситуация, о которой вы говорите, мне известна, и с тем врачом я знаком лично. Это прекрасный хирург и крайне добросовестный человек.

— Тогда прошу вас прокомментировать эту ситуацию. Кстати, вы уверены, что вами не руководит корпоративная солидарность?

— Здравый смысл мною руководит. Больной поступил в стационар в экстренном порядке, у него была блокирована левая почка. Завотделением сделал операцию, которая называется «нефролитотомия», удалил из почечной лоханки три камня, столкнулся при этом со значительными техническими трудностями. Через сутки началось кровотечение из почки в мочевой пузырь, развилось осложнение, которое называется «тампонада». Заведующий пошел на повторную операцию и принял единственно правильное решение: удалил кровоточащую почку. А дальше началась фантасмагория. Жена больного написала бредовое заявление в прокуратуру. Подключился также тесть больного, персона из высоких начальственных сфер…

— На минуточку, вице-премьер.

— Ах, вот даже как…

— То есть, по вашему мнению, ни о какой преступной халатности речь не шла?

— О чем вы? Доктор поступил абсолютно верно. После проведенных нефролитотомии и нефростомии развились кровотечение и тампонада мочевого пузыря. Гемостатическая терапия эффекта не имела. При ревизии оперированной почки было установлено, что остановить кровотечение не представляется возможным. Почку удалили, больной остался жив. Все. Больше не о чем говорить.

— Тогда почему человека вышвырнули из профессии?

— Руководство Первой Градской повело себя постыдно. Угодливо и панически. После того как жена больного написала глупейшее заявление в прокуратуру, подключился вельможный тесть. Объективного рассмотрения клинической ситуации не было, приняли во внимание только экспертное мнение.

— И чье же?

— Собственно, это было не экспертное заключение, а форменный донос. Один из докторов фактически оболгал своего заведующего. В докладной на имя главврача он утверждал, что надобности в нефрэктомии не было. Подлое и безграмотное утверждение. Кстати, после того как заведующего уволили по статье, этот доктор был назначен на его место. От последнего обстоятельства смердит за версту.

— Этакое больничное византийство…

— Мерзость это, а не византийство. Опытнейший доктор, хирург высшей категории, достойный человек был уволен в угоду вздорной даме и ее начальственному батюшке. А прокуратура Октябрьского района Москвы тоже взяла под козырек: заведено дело, доктору грозит уголовная статья. Человеку ломают судьбу. Гнусность… И это, увы, не частный случай. Это системное нравственное нездоровье, поразившее здравоохранение и всю нашу жизнь…»

Гаривас вставил в магнитолу кассету, заиграла «Yesterday».

— Козлы, — буркнул Никон. — Мерзавцы. И Миша, и «главный».

— Чего ты яришься-то, елки-палки? — сказал Худой. — Не было этого. Никто тебя не увольнял.

— Ну ладно, — сказал Бравик. — Подытожим.

— Валяй. — Гена обернулся к Никону. — Он к Васе Кутузову вчера ездил.

— Ну? — Никон поднял голову. — Да, это правильно. Через призму, так сказать, психиатрической диагностики…

— Что за Кутузов? — спросил Никона Худой.

— Однокурсник, — сказал Бравик. — Чертовски грамотный психиатр.

— Психиатрия, конечно, дисциплина мутная, эмпирическая, — сказал Никон. — Но Вася был хорош. Если б он так не квасил, то давно бы докторскую защитил.

— Он в завязке, — сказал Гена. — Уже три года.

— И слава богу, — сказал Никон. — Ну и что он про все это думает?

— Он считает, что после случая на Караташе у Вовки развилось посттравматическое диссоциативное расстройство, — сказал Бравик. — Отсюда — спиртное с транквилизаторами, антероградная амнезия и немотивированная агрессия. Вася считает, что файлы в Вовкином компе есть следствие синдрома перенесения негативного исхода.

— Подзабыл я эту хиромантию, — сказал Никон. — Какого, говоришь, синдрома?

— Синдром перенесения негативного исхода. У людей сложной психологической организации диссоциативное посттравматическое расстройство иногда приобретает причудливую форму. Перенесенный стресс изливается в патологическое творчество. Такие люди изобретают самые трагические варианты судеб своих близких.

— М-м-да… — Гена потер подбородок. — Тривиальное объяснение. Скучное.

— А тебе надо мистики, да? — сказал Бравик. — Литературщины всякой?

— Да черт его знает, чего мне надо… — Гена посмотрел на свои ладони в расчесах. — У меня, блин, экзема уже который день.

Тут зазвонил его телефон.

— Слушаю, — сказал Гена.

— Гена, здравствуй, — сказал Соловьев. — Я тут вспомнил кое-что. Ты спрашивал, не выполнял ли кто-нибудь из наших для Володи работу по редактированию джипеговских файлов.

— Минуту, — сказал Гена и включил спикерфон.

— У нас есть такой Слава Бордунов. Изумительно работает с «тридэмаксом». Я вспомнил: пару раз они с Володей мастерили какие-то картинки. Сидели долго, Володя в половине двенадцатого заказал пиццу — Рита чек увидела, сказала: сплошной холестерин, шеф себя не жалеет…

— Спасибо, Владик, — сказал Гена устало. — Большое тебе спасибо.

Он положил телефон в карман.

— Вот и всё, — сказал Худой. — Как будто пазл сложили. — Он выключил лэптоп. — Петя, племянник, любит пазлы складывать, я их штук двести за последний год с ним сложил.

Бравик встал у стеллажа и взял с полки номер «Rolling Stone». На обложке стояли в ряд битлы, Эпстайн, еще кто-то. Номер был за апрель семьдесят четвертого, потрепанный, в тысяче рук побывавший.

— Лободе будем звонить? — спросил Никон.

— Звонить? — Бравик поднял глаза от обложки. — А, Лободе… — Он положил журнал на полку. — Да, надо позвонить. Всякое дело надо доводить до конца.

— «И скорее повинуясь привычке доводить всякое дело до конца, нежели подозревая Штирлица, Мюллер вызвал Шольца и велел снять со стакана отпечатки пальцев», — сказал Гена.

Бравик набрал номер и сказал:

— Сань, здравствуй. Это Браверманн тебя беспокоит. Я тебе сейчас задам один вопрос. Ты не удивляйся, просто ответь. Скажи, пожалуйста: перенес ли ты два года назад черепно-мозговую травму?

— Перенес, Б-б-бравик, перенес, — ответил Лобода. — Еще как п-п-перенес. Ты залез в Вовин к-к-комп, да?

— Погоди… — У Бравика сел голос. — То есть…

Гена резко обернулся на тон Бравика, Худой поднял голову, а Никон нахмурился.

— Ты помнишь, что получил травму? — глупо спросил Бравик. — Ты это действительно помнишь?

— П-п-помню, помню. Все ждал, к-к-когда ты позвонишь. Давай завтра п-п-повидаемся. И Никона с Генкой п-п-позови.

— Они рядом. И Худой тоже.

— Я так и д-д-думал.

— Ты можешь завтра приехать на Усачевку? — Бравик посмотрел на Гену и прошептал: — Когда?

— Вечером, — быстро сказал Гена. — Пусть приезжает в шесть.

— Как штык чтоб был, — тяжело сказал Никон, — минута в минуту.

— Часам к шести, — сказал Бравик.

— Д-д-договорились, — сказал Лобода. — Д-д-до завтра.

И отключился.

— Он все помнит, — ошеломленно сказал Бравик. — Он знает про файлы. Он ждал моего звонка.

— Ты уезжаешь? — спросила Марина.

Она гладила на кухне футболки Васена, потом зашла в комнату и увидела, что Гена надевает свитер.

— Да, — сказал Гена. — Надо повидаться с мужиками.

— Что вы каждый день разглядываете? Вовкины статьи?

— Нет, не статьи. — Гена положил в карман сигареты. — Мы нашли в Вовкином компе несколько странных фоток.

— Что значит «странных»?

— Я позже все тебе расскажу. — Гена, стараясь не встречаться с Мариной глазами, вышел в прихожую. — Потом. Когда мы во всем разберемся.

— Ген, ты почему вчера пил водку? — тихо спросила Марина.

— А вот захотелось… — Гена снял с вешалки плащ. — Захотелось мне, значит, водочки выпить.

— Погоди. — Марина взяла Гену за руку и повела его в комнату. — А ну сядь.

Он покорно опустился в кресло.

— Ты почему на меня так смотрел вчера?

— Никак я на тебя не смотрел, все нормально.

— Ты кричал ночью.

— Нервотрепка, Вовку похоронили… Руки, блин, чешутся, экзема опять началась.

— Я купила полькортолон. Сейчас же намажь руки.

Гена спросил, глядя в сторону:

— Ты знала Вовку до того, как мы поженились?

У Марины застыло лицо, она отвела со лба рыжеватую прядь и ответила:

— Знала.

— Насколько близко?

— Достаточно близко.

Гена стал грызть ноготь.

— Вот что, — мягко сказала Марина, — если тебе угодно будить призраки прошлого — ради бога. Но с тем же успехом мы можем поговорить о Саше Смирнове из четвертого отряда.

— Не понял.

— Он был барабанщиком, а я была беззаветно влюблена в него весь второй сезон пионерского лагеря «Лесная сказка», в июле восемьдесят шестого. Мне было одиннадцать лет. Сразу признаюсь: мы целовались за душевой.

— Барабанщик… — Гена помял виски. — Да, глупейший, конечно, разговор.

— Это точно.

— Почему ты мне не сказала про Вовку?

— Когда не сказала? Десять лет назад?

— Да когда угодно.

— В этом не было надобности. Ни тогда, ни после. Ген, в жизни есть явления, которые не нужно вспоминать. Это могут быть самые светлые явления. Но если ты точно знаешь, что они из прошлой жизни, то их надо раз и навсегда пролистнуть. Если же к этим явлениям возвращаться, если ворошить их, как муравейник, точить над ними слезу — то можно запросто испакостить жизнь нынешнюю.

— Это все философия. Твой юный барабанщик — это одно, а любовь с моим другом — совсем другое.

— А кто знал, что он твой друг? Мы познакомились в девяносто седьмом, на кафедре у Звадковского, я там писала диплом. А Вовка часто бывал в институте, приятельствовал со Звадковским, тот тогда вел во «Времени и мире» литературный раздел. Я зашла в кабинет к Звадковскому, он нас представил друг другу. Потом Вова явился в лаборантскую: интеллигентный треп, кофеек, то да се… Был хороший, вкусный роман, je ne regretted rien.

— А дальше?

— Через год роман выдохся. Потом я встретила тебя. Вот и все. Конечно, для меня было сюрпризом то, что вы близкие друзья. Когда ты стал показывать мне фотографии вашей компании и я увидела Вовку в обнимку с тобой на Селигере, мне понадобилось некоторое самообладание. Тысячу раз слышала, что Москва — маленький город, но не думала, что он настолько маленький. Когда ты сделал предложение, то первым делом я в подробностях представила: как Вовка сидит за свадебным столом, как он бывает у нас дома. И весь сопутствующий нерв, и неловкость, и случайные взгляды. Поэтому я пригласила Вовку на совет в Филях.

— Куда?

— Позвонила и сказала: Вова, надо поговорить. Давай встретимся и все бесстрастно обсудим. Все мины в фарватере, все кочки на болоте — от и до.

— А он?

— Он сказал: умница, правильно, никому не нужна эта литературщина, давай все обсудим, чтоб никому не навредить. Мы встретились на Речном вокзале, сели на теплоход и часа полтора проговаривали технику безопасности. Постановили, что просто прежде не были знакомы. Без затей — не были знакомы, и все.

— Как он вел себя после этого?

— Умно и тактично. Через пару месяцев мне уже казалось, что в ЗАГСе на Плющихе я увидела его впервые.

— И вы просто прокатились на теплоходе?

— Ну да. Посидели в буфете, выпили сухого вина. Через час-полтора сошли в Бухте Радости, Вовка поймал машину, мы вернулись в Москву. Кстати, есть фотография с того теплохода.

— Вот даже как, — хрипло сказал Гена.

— Нас снял один обалдуй. На нижней палубе гуляла компания, один был совсем на бровях, бродил по теплоходу с «Полароидом» и всех подряд щелкал.

— И ты все эти годы ее хранила?

— Я про нее забыла. Положила в конверт со школьными фотографиями и забыла. В прошлом году случайно нашла.

Марина встала. Гена исподлобья смотрел, как она сдвинула зеркальную створку шкафа и достала из туго набитого черного конверта полароидный снимок.

— Вот, смотри, — сказала Марина и протянула глянцевый квадратик.

Гена с опаской взял фотографию, посмотрел и длинно выдохнул.

За десять лет полароидный снимок выцвел, все на нем было в разных оттенках бежевого, и только в платье Марины еще угадывался красный цвет. Марина с Гаривасом сидели на палубной скамье.

Лобода пришел минута в минуту. Когда коротко тренькнул дверной звонок, Гена вздрогнул, а Бравик уронил футляр от очков. Все четверо вышли в прихожую, встали полукругом, Гена открыл дверь.

— П-п-привет, — сказал Лобода, — хорошо стоите. «В аэропорту Домодедово д-д-дорогого Леонида Ильича встречал К-к-константин Устинович Черненко с группой т-т-товарищей».

— Здравствуй, Саня, — сказал Бравик.

Лобода снял куртку и по-отечески, по-полковничьи, сказал:

— Ну что, размотали ч-ч-чалму? Хвалю. — Он пожал руку Гене. — Мистер Холмс… — Он шагнул к Никону и пожал руку ему. — Мсье П-п-пуаро… — Лобода пожал руку Худому. — Отец Б-б-браун… — Он взял в обе руки ладонь Бравика и покачал. — Мисс Марпл…

— Ладно, Сань, кончай кино, — сказал Никон.

Лобода снял ботинки.

— Ген, завари чай, пожалуйста, — сказал Бравик.

Гена ушел на кухню.

— К-к-как вы наткнулись на Вовины файлы? — спросил Лобода, опустившись на диван. — Случайно или к-к-как?

— Случайно, — сказал Худой. Он сел к письменному столу и включил настольную лампу. — Бравик смотрел фотографии и нашел снимок, где у меня рак. Потом он нашел закрытую папку. Я ее взломал, и там были запароленные файлы.

Лобода достал из кармана сигареты. Гена принес на разделочной доске пять чашек, сахарницу и блюдце с нарезанным лимоном. Потом он принес заварку и чайник.

— А г-г-где ты взял пароли?

— Напустил прогу декомпиляции.

— М-м-молодец.

— Рассказывай, — сказал Бравик. — Ты ведь знаешь: что в файлах?

— В общих ч-ч-чертах.

— Ничего не было, никто ничего не помнит, — сказал Гена. — А ты помнишь. Ведь помнишь?

— Я расскажу. — Лобода положил в чашку кружок лимона. — Т-т-только не факт, что вы п-п-поверите.

— Ты рассказывай, Сань, а мы послушаем, — сказал Никон.

— А не п-п-поверите — и ради б-б-бога. Это неполезное з-з-знание.

— Сань, давай к делу, — сказал Гена. — Ты знаешь что-то такое, чего мы не знаем. Рассказывай.

— Ну а что знаете в-в-вы? — доброжелательно спросил Лобода. — К-к-каково ваше т-т-толкование?

— Смотри, как менты интеллигентно изъясняются, — сказал Гена Бравику. — Учитесь, Киса.

— Т-т-ты не ерничай, Г-г-геннадий, не ерничай, — мирно сказал Лобода. — Т-т-ты помни, Геннадий, что когда т-т-ты вглядываешься в бездну, т-т-то бездна вглядывается в т-т-тебя. — Он закурил, откинулся на спинку дивана, оглядел друзей и сказал: — Ладно, слушайте. Только не п-п-перебивайте.

— Не будем, — пообещал Никон. — Давай с самого начала.

— Началось все с того, что в феврале мне позвонила т-т-тетя Ира. Она мамина двоюродная сестра, живет в Серпухове…

— У тебя же там дом, да? — перебил Никон.

— Не в самом Серпухове — в п-п-пятнадцати километрах. Не дом — т-т-так, дача. Восемь соток, б-б-баня… У нас там спокойный поселок, п-п-приличные соседи, семейная атмосфера. Я в п-п-позапрошлом году утеплил п-п-пол, сделал отопление, можно зимой жить. Короче, мне п-п-позвонила тетя Ира и говорит: Саш, у нас тут какие-то странные дела творятся, нужна твоя п-п-помощь. А у тети Иры сеть продуктовых магазинов. Я п-п-приехал в выходные, послушал ее, посмотрел д-д-документы. Подробности опущу. Вы, наверное, слышали, к-к-как у людей собственность отнимают. Там был т-т-тот самый случай. Я п-п-переговорил с одним парнем из местного ОБЭПа, и к-к-картина прояснилась. В Серпухове я п-п-профессионального веса не имею, но я все же порасспросил нескольких вменяемых к-к-коллег и узнал, что руководство местного ОБЭПа и иные судьи являют собой б-б-бездну нравственного п-п-падения. И магазины у тети Иры, скорее всего, отнимут. А это несправедливо. П-п-потому, что она хороший, т-т-трудящийся человек. Когда я учился в четвертом классе, она п-п-подарила мне велосипед «Орленок». Я п-п-порекомендовал тете Ире одну схему. Мы посидели с ее бухгалтером, п-п-помозговали, и тетя Ира начала работать в этом направлении. Вот п-п-послушайте, это нехитро.

Он разложил на столике зажигалки, сигаретную пачку, телефон и бравиковский футляр от очков.

— Вся штука в т-т-том, чтобы вовремя сливать активы во вновь открывающиеся п-п-предприятия. Вот есть, скажем, предприятие «икс» (Лобода показал пальцем на зажигалку «Крикет»), его хотят скушать. А ты открываешь п-п-предприятие «игрек» (Лобода показал на зажигалку «Зиппо») и переводишь туда все активы. У тебя отнимают «икс» (Лобода взял в руку «Крикет») — а это п-п-пустышка (Лобода бросил зажигалку на стол). Начинают отнимать «игрек» — а ты открываешь «зет» (Лобода показал на пачку «Житан») и сливаешь активы туда. «Игрек» отняли (Лобода взял «Зиппо») — а оно п-п-представляет из себя оголенный счет и немного офисной мебели. И так далее (Лобода поочередно прикоснулся к телефону, футляру от очков и сигаретам). Активы сливались в московские п-п-предприятия, я п-п-помог тете Ире знакомствами. К тому же, надо еще п-п-понимать, что каждое такое движение (Лобода последовательно ткнул пальцем в зажигалки и пачку «Житан») требует затрат. Люди, которые совершают эти д-д-движения, на каждом этапе несут б-б-большие убытки. И может наступить т-т-такой момент, когда эти люди истощат свои ресурсы и остановятся.

— Остановились? — спросил Гена.

— Д-д-да, — Лобода кивнул. — Конечно, тетя Ира кое-что п-п-потеряла, но отделалась малой кровью.

— А ты? — спросил Худой.

— А я — н-н-немалой, — сказал Лобода и потрогал левый висок.

Лобода запер калитку, сел в машину, закурил и поехал между сугробов по узкой дачной улочке. Он миновал поднятый шлагбаум, сторожку, проехал редкую рощу и вывернул на шоссе. В салоне было тепло, вкусно пахло сигаретным дымом и кожей, уютно светилась красным приборная панель, под колеса летело заснеженное шоссе. Километра через три Лобода почувствовал, что машина ведет себя нехорошо. Он принял к обочине, вышел из машины и осмотрел колеса — левое заднее заметно спустило.

«Т-т-твою мать!» — с сердцем сказал Лобода.

Он открыл багажник, выволок запаску и достал домкрат.

— Это номер известный: к-к-колют колесо тонким шилом, чтобы воздух стравливался медленно. Чтобы человек отъехал п-п-подальше от дома. Они меня, к-к-конечно, вели. П-п-прокололи скат, а потом ждали на шоссе. Скорее всего, п-п-просто хотели наказать. Там уже ничего не зависело от того, есть я или нет меня. Они п-п-просрали ситуацию и потеряли много денег. Меня хотели наказать, д-д-других объяснений не нахожу.

Лобода поддомкратил машину и снял колесо. Пока он возился, ни одна машина мимо не проехала. Это был воскресный вечер, середина февраля. Если кто и выбирался на дачи в это время, то эти люди давно сидели у каминов и телевизоров.

— Суки, — сказал Лобода, — т-т-твари. Меня всегда т-т-такое бесило. Если деловой интерес — т-т-тогда еще можно понять. А калечить человека, когда уже п-п-просрали ситуацию… Т-т-твари.

— Их много было? — спросил Гена.

— Т-т-трое… Неважно. Это люди, к-к-крепкие телом и д-д-духом, они бы и вдвоем управились. Это п-п-понастоящему опасные люди, не как в к-к-кино.

В нескольких метрах от Лободы остановился «гелендваген». Три раза хлопнули дверцы. Лобода обернулся — к нему подошел высокий человек с вислыми плечами.

— Чо тут у тебя? — спросил он. — Помочь?

Лобода прищурился от галогеновых фар, вгляделся и сказал:

— О, привет… Да не, все нормально. К-к-колесо меняю.

— Я его узнал, — сказал Лобода. — И он меня узнал. Д-д-даже не узнал, а знал. Он знал — к-к-кто я. Он меня знал, я его знал. Андрюша Чистяков.

— Знакомый? — спросил Гена.

— Б-б-боксом вместе занимались. Т-т-талантливый был парень. Полутяж, д-д-длинные руки, техничный, жесткий. Он из д-д-детдома сам. Я в Люберцах вырос, у нас там, на Лермонтовском, вот т-т-так — наша школа, сорок восьмая, а вот так — д-д-детдом. А п-п-посредине, — Лобода положил между зажигалками пачку «Житан», — ДЮСШ номер восемь. У нас т-т-там многие занимались из их д-д-детдома. Чистяков стал камээсом еще д-д-до армии. П-п-потом я его потерял из виду. Как его биография п-п-потом складывалась, я не знаю. П-п-пять лет назад мы с ним случайно встретились на авторынке, п-п-поздоровались. Он с сыном был. Б-б-беленький такой мальчишка, сероглазый. Копия Андрей.

Чистяков пробил правый прямой в голову, Лободу бросило спиной на заднее крыло, он попытался встать, закрыться, но Чистяков пробил еще раз, Лобода боком сполз на асфальт. От «гелендвагена» подбежали двое, первый схватил Лободу за куртку, поддернул кверху, второй примерился и ударил. У Лободы хрустнуло в левом виске, залитая кровью голова голова мотнулась, как у тряпичной куклы.

— Давайте ханку, — сказал Чистяков.

Первый цепко взял Лободу за затылок и подбородок. Второй снял кастет, скрутил с бутылки «Посольской» крышку и стал лить Лободе водку в окровавленный рот. Горлышко стукнулось о зубы, Лобода захрипел, забулькал, ноги елозили по снегу.

— Хорош, — сказал Чистяков, — оставь руки протереть.

Лобода обмяк, его подняли подмышки и бросили в кювет.

— Поехали. Надо покушать и диабетон принять. — Чистяков захлопнул багажник «ауди» и с обидой сказал: — Не пью, японский городовой, не курю, тренируюсь всю дорогу — ну откуда диабет взялся, а?!

— Расчет был простой и п-п-правильный, — сказал Лобода. — Зима, поздний вечер, воскресенье. Ехал с дачи п-п-пьяный майор, вышел отлить или проблеваться. Оступился, упал в к-к-кювет, ударился головой и замерз. За ночь бы еще снегом п-п-присыпало.

— Да ладно? — недоверчиво сказал Гена. — Так просто? Майор с Петровки замерз в кювете — и нет вопросов?

— Местные менты — п-п-пидорасы, — безразлично сказал Лобода. — У Андрюши т-т-там все схвачено и задушено, начальник розыска на зарплате. Никто бы не стал к-к-копать. Наши, из отдела, к-к-конечно, поехали бы… — Лобода махнул рукой. — Б-б-без толку.

— Ты сам выбрался на дорогу? — спросил Худой.

— Какое т-т-там сам… Сам я только в утку отлил ч-ч-через девять дней. Меня случайность спасла. Т-т-толик ушел в отпуск и поехал с д-д-девочками на дачу.

— Что за Толик? — спросил Никон.

— С девочками? — Гена шевельнул бровью. — А ты вроде говорил, что у вас там все по-семейному?

По ночному шоссе летела «шкода». Водитель, округлый, средних лет азербайджанец, сказал:

— Twenty one.

— Двадцать один, — быстро откликнулась с заднего сиденья одна из двух очаровательных шестилетних двойняшек.

— Forty five, — сказал водитель.

— Сорок пять, — сказала вторая.

— «And all the king’s horses and all the king’s men», — сказал водитель.

— Это про Шалтая-Болтая, — сказала первая. — «И вся королевская конница, и вся королевская рать».

— Умнички, — нежно сказал водитель.

— А камин будем топить? — спросила вторая.

— Сегодня уже не будем ничего топить, заиньки. Поздно уже. Сейчас приедем, покушаем — и спать.

За левым окном промелькнул темный силуэт машины.

— Дяди Саши машина, — сказала первая девочка.

— Почему так думаешь? — спросил водитель и нахмурился.

— У дяди Саши номер — «семь-пять-семь», — сказала вторая девочка. — Это дяди Сашина машина.

Водитель притормозил, принял вправо, развернулся, остановил машину, взял из бардачка фонарик и сказал:

— Так, заиньки, посидите-ка минутку.

Он вышел под снегопад в одном пуловере, внимательно осмотрел «ауди» и посветил в кювет.

— Девчонки п-п-перепугались, ясное дело: папа принес из к-к-кювета дядю Сашу с пробитой б-б-башкой. — Лобода стряхнул пепел. — Т-т-толик меня п-п-перевязал, как мог, и отвез в С-с-склиф.

— Да, мы читали, — сказал Бравик. — Перелом пирамиды височной кости.

— Читали они… Что еще ч-ч-читали?

— Ты оглох на левое ухо и ослеп на левый глаз, — сказал Бравик. — Ты заново учился ходить, страдал мучительными головными болями и приступами головокружения. Не мог себя обслуживать самостоятельно. Работать, естественно, тоже не мог. Получил первую группу инвалидности в сорок лет.

Гена сказал:

— Саня, ответь определенно: на тебя нападали или нет?

— Еще к-к-как нападали. Врагу не п-п-пожелаешь.

— Подождите, — сказал Бравик. — Кто-то помнит, кто-то не помнит — это все детали… Саня, мы пришли к заключению, что Вовка создавал квазиреальность вследствие психического расстройства. А что скажешь ты?

— Т-т-там не квазиреальность, — сказал Лобода, кивнув на лэптоп. — Т-т-там…

Он замолчал, затянулся и сочувственно посмотрел на Бравика. А тот прищурился, подался вперед, округлил губы и хлопнул себя по лбу.

— Не «квази»? — У Бравика сорвался голос. — Там…

— П-п-просто реальность, — сказал Лобода.

— Нос! — Бравик стал дергаными движениями расстегивать пиджак. — Нос с горбинкой!

Он вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок, расправил на столе, взял со стеллажа номер «Rolling Stone» и положил рядом.

На фотографии военных лекарей Карского отряда русских войск и на снимке, сделанном в клубе «Атенеум» в апреле семьдесят второго, был один и тот же человек. Теперь, при ярком свете настольной лампы, когда распечатка и журнал лежали рядом, сходство между горбоносым офицером в фуражке с низкой тульей и брюнетом с бакенбардами, который стоял за спиной Харрисона и что-то втолковывал Брайану Эпстайну, было ясным как день.

Лобода замычал и слабо качнул перебинтованной головой. Левая половина его лица являла собой сплошной синий отек, верхняя губа была ушита кетгутом и измазана йодонатом. На подушке и простыне подсыхали желто-зеленые пятна.

К кровати подошел лысый реаниматолог в застиранном операционном белье.

— Поменяй наволочку, — сказал он сестре.

— Его рвет все время, — ответила сестра, налаживая капельницу у соседней кровати. — И нечем, а все рвет. Симпатичный парень такой. Я бы бандитов просто вешала публично.

Лобода опять замычал и попытался расправить под собой простыню. Левым ухом он не слышал и не видел правым глазом.

— К нему коллеги стремятся, — сказал второй реаниматолог. — Полковник Карякин и капитан Щукин. Третий час сидят в администрации.

— Пусть один пройдет, — сказал лысый. — Дай ему халат и бахилы.

— Чудовищно б-б-болела голова… Мне кололи промедол, на п-п-пару часов помогало, а потом опять накатывало. А тошнило — п-п-пиздец. Б-б-было ощущение, будто раскручивают на центрифуге. Никогда в жизни мне не б-б-было так плохо, мужики. Боль, б-б-беспомощность, глаз не видит… Врач, сказал, что ко мне рвутся ребята из отдела. Но я был в т-т-таком состоянии, что пустили только К-к-карякина, и то на т-т-три минуты. Вечером сделали укол, я уснул. Хотя сном это не назовешь — как-будто окунули в гудящее болото. А п-п-потом… — Лобода провел рукой по волосам. — А потом я п-п-проснулся у себя дома. В четверть седьмого, п-п-по будильнику. Здоровый и г-г-голодный.

Электронный будильник заиграл «Smoke On The Water». Лобода сел, отбросил одеяло и дико огляделся. Он осторожно прикоснулся руками к волосам, к лицу. Потом посмотрел на будильник, на стул со скомканными джинсами, на зашторенное окно. Он вскочил с кровати и, запнувшись о диванную подушку, побежал в ванную.

В зеркале над раковиной отражался невыспавшийся мужчина с симпатичным губастым небритым лицом.

— Т-т-теперь вообразите мое состояние. Несколько часов назад я, п-п-покалеченный, отключаюсь после промедола, левый глаз не видит, ухо не слышит. Это п-п-при том, что я отлично, в деталях, все помню. Как спустило колесо, как меня приняли на шоссе, как п-п-перевязывали в реанимации, как в утку ссал… И вот я п-п-просыпаюсь дома. И я целехонек! Здоровее не б-б-бывает! П-п-прихожу на работу — там т-т-тоже все хорошо. Все п-п-предыдущие девять дней я, оказывается, нормально трудился. Никто к-к-ко мне в Склиф не ездил, никто ничего т-т-такого не помнит, а Карякин п-п-пятый день в командировке в Н-н-нальчике.

Лобода посмотрел на Гену, потом на Никона, затянулся и сказал:

— И куда мне было с этим д-д-деваться? Прямиком в д-д-дурку, без в-в-вариантов. «Доктор, д-д-девять дней назад мне п-п-пробили башку и бросили в кювет п-п-подыхать. Девять д-д-дней я был в коме, оглох, ослеп на один г-г-глаз. А на д-д-десятый день, здоровехонек, п-п-проснулся дома. Д-д-дайте мне от всего этого какую-нибудь т-т-таблетку, доктор, а то я в н-н-некотором замешательстве».

Бравик, Никон, Гена и Худой молчали и во все глаза глядели на Лободу. Гена часто затягивался незажженной сигаретой.

— Это я сейчас… п-п-пошучиваю. — Лобода криво усмехнулся. — А к-к-каково мне было т-т-тогда? Я п-п-позвонил Толику. Он ничего т-т-такого не помнил, всю неделю просидел с д-д-девчонками на даче.

Лобода сцепил руки на затылке и откинулся на спинку дивана.

— П-п-понимаете, мужики, это страшно — осознавать, что т-т-ты сумасшедший… — сказал он, глядя в потолок. — А п-п-потом что? Бред, г-г-голоса, говно свое жрать стану, людей узнавать не б-б-буду? Я в ужасе был, п-п-понимаете? В п-п-панике! Взял отгул, п-п-поехал, осмотрел то место… Место как место, в к-к-кювете снега по п-п-пояс. Вернулся в Москву, нажрался, как старлей в День м-м-милиции. Утром поехал в Склиф, к-к-ксивой там махал, п-п-посмотрел журнал поступления больных — не п-п-привозили меня в Склиф н-н-никогда! — Он сел прямо и положил ладони на колени. — Бравик, представь, что п-п-просыпаешься утром — а ты т-т-турецкий султан… Вчера ты делал операции, п-п-покупал кефир, ездил в метро. А наутро ты т-т-турецкий султан. Восемьдесят т-т-три жены, пятьсот сорок шесть наложниц, б-б-борода, тюрбан, янычары, и французский п-п-посол просит аудиенции.

— «И конь вас знает», — сказал Никон и ткнул указательным пальцем за плечо.

— Да! «И к-к-конь вас знает»! Я п-п-пошел к Вове. Я п-п-пришел сюда и сказал: старик, я схожу с ума, мне надо хоть с кем-то п-п-поговорить. Я сказал: Вова, я в ужасе, я п-п-помню, как мне пробили б-б-башку, как я подыхал в реанимации, — но всего этого, п-п-получается, не было!

— Вова, я в п-п-панике… — Лобода обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону. — Вова, я не знаю, к к-к-кому с этим п-п-пойти. К психиатру не п-п-пойду. Ни за что не п-п-пойду… Но я же б-б-болен, Вова!

— Успокойся, — сказал Гаривас.

Он сидел нога на ногу и крутил в пальцах сигарету.

— Т-т-ты пойми: это было! Б-б-было! Я ведь не сразу отключился, я п-п-помню, как били кастетом, к-к-как водку лили в рот. Потом, п-п-правда, уже ничего не помню… Но как вышел из к-к-комы в Склифе — помню! Помню, как п-п-перевязывали, как трубку вынули из члена, как кололи п-п-промедол. Даже помню, как простыня п-п-под спиной сбилась, а я ее не мог п-п-поправить.

— Вот черт… — пробормотал Гаривас, встал и заходил по комнате. — Почему же ты все помнишь, а? — Он остановился, посмотрел на Лободу и пошевелил бровью. — Никто ничего не помнит — а ты помнишь. Артефакт артефакта… Выпить хочешь?

— Конечно, — четко сказал Лобода. — Очень.

Гаривас вынул из тумбы «Buchanan’s», налил и подал стакан Лободе. Тот выпил, как молоко. Гаривас плеснул еще.

— На, — сказал Гаривас и протянул сигарету. — И успокойся.

— Спасибо… — Лобода почиркал колесиком, прикурил, выдохнул, разогнал дым ладонью. — Знаешь, самый верный способ п-п-привести человека в неистовство — это три раза подряд п-п-повторить ему «успокойся».

— На тебя действительно напали, — сказал Гаривас. — Сломали височную кость.

— Но тогда п-п-почему никто ничего не помнит?! — выкрикнул Лобода. — Я же смотрел журнал п-п-поступления больных! Меня в Склиф н-н-не привозили! — Он жадно затянулся. — П-п-плесни еще.

Гаривас налил, Лобода махнул одним глотком.

— Почему так п-п-получилось?! — свистящим шепотом сказал он, выдохнув в кулак. — Почему никто ни хера не п-п-помнит, а я помню? К-к-кто со мной играется, Вова? К-к-кто меня с ума сводит?

— Сань… — Гаривас сел на диван рядом с Лободой и обнял его за плечи. — Эх ты, бедолага. Это я во всем виноват, Сань. Впрочем, «виноват» — немножко не то слово…

Выл ветер, в складки и капюшон куртки набивался снег. У Гариваса дрогнули ресницы, он покусал нижнюю губу и скрюченнной кистью ударил себя по лицу. Потом еще раз, и еще, и еще. Потом он запрокинул голову и закричал. Он выл, хрипел, на висках набухли вены, в углах рта собирались и тотчас превращались в крохотные льдинки капли слюны. Он рычал, визжал, хватал воздух искаженным ртом и опять надсадно кричал в черное небо с росчерками снежных зарядов. Потом он перевел дух, выгреб из капюшона снег, растер по лицу, подвигал шеей, сипло выматерился и начал медленно дюльферять в кромешной тьме.

— …никто ему не п-п-поможет, никаких шансов. Еще п-п-полчаса-час — и он замерзнет. Он сказал, что никогда в жизни ему не приходилось т-т-так чудовищно напрягаться. Как-будто он п-п-поднимал убийственный груз — и поднял. Как будто п-п-прочнейший шнур рвал — и разорвал. Когда Паша его п-п-положил в спальник, то он почувствовал, что на него снизошла какая-то п-п-пьянящая радость. Он чувствовал… Ну, к-к-как сказать? Могущество. Как будто нет ничего невозможного. Он вернулся в М-м-москву, и через неделю все случилось в п-п-первый раз. Ольги д-д-дома не было, она у родителей н-н-ночевала и Витю с собой взяла. Это б-б-был день рождения отца. Вова п-п-припил, стал смотреть фотографии — к-к-как они с родителями в Одессе, как за г-г-грибами поехали в семьдесят восьмом, как Вова занял п-п-призовое место…

Щуплый мужчина с жидко поросшей грудью неуверенно вышел к бортику бассейна, опасливо оглядел циклопическое помещение и мелким шагом двинулся к лестнице с толстым поручнем из нержавейки.

— Пап! — позвал из воды мускулистый парнишка. — Прыгай!

Мужчина шагнул к бортику, но тут седоватый тренер в «олимпийке» громко сказал:

— Товарищ! Вы бы не прыгали! Вы по лестнице, пожалуйста, по лестнице…

— Он, сорокадвухлетний, стоял на б-б-бортике — и он же, шестнадцатилетний, плавал на второй д-д-дорожке! Когда он сюда вернулся, сигарета еще д-д-дотлеть до фильтра не успела. Ну, п-п-первое, о чем он подумал… О том же, что и я: что он п-п-психически болен.

Бравик уже несколько минут протирал очки. Гена затягивался незажженной сигаретой. Никон намертво сцепил кисти рук — так, что побелели костяшки. Худой грыз ноготь. И все, не отрывая глаз, глядели на Лободу.

— В файлах есть упоминание о неком семейном свойстве, — сказал Бравик. — Это оно?

— Нет. Свойство б-б-было такое: м-м-мужчины его семьи умели выживать в самых б-б-безнадежных ситуациях. Умели м-м-мобилизовать все силы — д-д-душевные и телесные. Например, его п-п-предок в тысяча восемьсот семьдесят восьмом г-г-году был ранен при штурме Карса. П-п-потерял много крови и замерзал на земле, под т-т-трупами. П-п-пролежал там всю ночь, волосы к земле п-п-примерзли. А перед рассветом все же в-в-выбрался из-под трупов и п-п-прибрел на позицию своего полка.

— Федор Андреевич, я сейчас поработаю с Коростылевым на сортировочной площадке, а после помоюсь. Вы оперируйте проникающее, а на осколочное грудной клетки я встану к вам на крючки, — сказал Гаривас.

Грузный бородатый хирург в нательной бязевой рубашке, измазанной кровью и ляписом, придержал салфеткой петлю кишки, быстро расширил рану из верхнего угла и благодушно сказал:

— Занятный жаргон у вас там, в Киевском университете, Алексей Никифорович. Прежде не слышал, чтоб так называли ассистирование: «встану на крючки».

— Во всяком университете свой жаргон, — сказал Гаривас. — Вы ведь в Дерпте оканчивали курс, с буршами, верно? И у вас, поди, тоже были особенные словечки.

— Были. Но ваши словечки, Алексей Никифорович, очень емкие. «Помыться», к примеру. Не «приготовиться к операции», но — «помыться»… Лаконично!

Гаривас улыбнулся и вышел из палатки.

— Коростылев! — зычно крикнул он. — А ну, на сортировку, мать твою!

Он снял с веревки брезентовый фартук, подошел к крайним козлам, мельком глянул и велел:

— Этого к доктору Гоглидзе, на ампутацию стопы.

— Он б-б-был там восемь месяцев, а здесь п-п-прошло всего три часа. — Лобода засмеялся. — Как он к-к-кайфовал после Кавказа! Сказал, что совершенно озверел от сапог, от п-п-подштанников, а главное — б-б-без нормальной б-б-бритвы. — Лобода повернул голову к Худому. — Теперь п-п-про тебя. Ты в декабре гулял с племянником на Воробьевых горах, к-к-катал его на санках и сильно ударил колено. Едва п-п-потом доковылял до машины. К-к-колено болело два месяца, Бравик тебя п-п-положил в шестьдесят вторую больницу, к своему т-т-товарищу. Нашли к-к-костную опухоль, сделали операцию, но уже п-п-пошли метастазы, все очень б-б-быстро развилось… Д-д-дальше вы знаете.

— Что сделал Вовка? — спросил Бравик, глядя в одну точку.

— Привез Худому два б-б-билета в детский т-т-театр. На тот самый день. И Худой не ударил к-к-колено.

— Я с тобой потом еще поговорю, — сказал Бравик Худому. — Это может повториться, тебе нельзя ушибаться, ты поумерь свои горные подвиги.

— П-п-потом он отправился к д-д-деду, в пятьдесят третий. Тот в нем д-д-души не чаял. Вова п-п-про Одессу г-г-говорил так: моя детская страна б-б-бесконечного лета. П-п-пляж в Аркадии, Привоз, м-м-мороженое «Каштан» за двадцать восемь к-к-копеек, двор на Ришельевской… Он п-п-приезжал к деду на все лето, и тот его облизывал. Человек б-б-был суровый, но к Вове б-б-бесконечно нежный. Они как-то клеили модель «Ил-18». Вова п-п-потом всю жизнь помнил, как деду было т-т-трудно управляться с маленькими д-д-детальками одной рукой.

— Куда, бляха-муха!!! — крикнул кто-то.

Гаривас рывком оттащил доходягу в рваном бушлате от циркулярки и уложил на бетонный пол, припорошенный древесной пылью.

— Деда… Как ты, деда? — хрипло сказал Гаривас, подсовывая доходяге под затылок тощую, засаленную ушанку. — Ты держись, недолго уже. Скоро грянут всякие хренации…

— А меня, значит, он отправил в отпуск, — сказал Никон. — Чтоб я того клоуна не оперировал.

— Ты бы видел, к-к-как ты запил, когда тебя уволили! — уважительно сказал Лобода. — По-взрослому, на д-д-две недели. Наплел что-то К-к-кате и заперся на даче. Мы с Вовой п-п-приехали за тобой, ты выполз, страшно было глядеть: б-б-будка опухла, зарос, как леший. Увидел Вову и говоришь: т-т-товарищ капитан второго ранга, п-п-подлодка легла на грунт, какие б-б-будут указания?

— А Шевелеву он просто дал в морду? — спросил Гена.

— Он четыре раза П-п-пашу уговаривал. А т-т-тому все хиханьки.

— Как он остановил Артемьева? — спросил Бравик.

— Запугал до п-п-полусмерти. Тот же д-д-долбанутый на всю голову. Верит в фатум, в дао, мао, какао… К-к-каша в голове, к-к-короче.

Милютин спросил:

— Вова, может, чаю?

— Нет, спасибо, — не поворачивая головы, ответил Гаривас.

Милютин вышел, оставив дверь приоткрытой.

Артемьев, коренастый шатен с рыхлым высокомерным лицом, оттянул узел галстука, исподлобья посмотрел на Гариваса и холодно сказал:

— Что-то я тебя не пойму. Это розыгрыш?

— Нет, не розыгрыш.

— А может, это Сержик попросил меня вразумить? — Артемьев посмотрел в сторону приемной. — Больно плюшевый стал наш Сержик. Он перестал делать большие красивые глупости. Он перестал лазить в окна к любимым женщинам.

— Речь не о Сергее, а о тебе. Ты, я слышал, не подвержен вульгарному рационализму. Если это так, то для тебя не секрет, что мироздание устроено несколько замысловатее, чем это подается в учебнике природоведения.

— Бред какой-то… — Артемьев глядел на сиреневый бланк с гербовой печатью. — Кто вообще такое смастырил?

— Я не стану ничего объяснять. — Гаривас закурил. — Хочешь — поверь, хочешь — забудь. — Он положил перед Артемьевым журнальную страницу. — И это тоже почитай.

Артемьев пробежал глазами страницу. На висках у него выступили крупные бисеринки пота.

— Да, ты умница и все просчитал правильно, — сказал Гаривас, стряхнув пепел. — Действительно, будет обвал котировок. Но эти шахеры-махеры приведут тебя к гибели. К физической, не к фигуральной. Мне незачем тебя мистифицировать. Перед тобой развилка, бифуркация. Решай сам, по какой из дорог пойти. — Гаривас подался вперед и посмотрел Артемьеву в глаза. — Не для протокола, а для души твоей мои слова, Шарапов. Тобой подотрут жопу и отнимут компанию. Ты сдохнешь в колонии от туберкулеза. Беги, мудак, пока не поздно, и не путайся у Сережи под ногами.

— Теперь про меня, — сказал Гена.

— Что п-п-про тебя?

— Как это «что»? На фотографии Панченко пьет коньяк не со мной, а с Гольдбергом. Стало быть, в апреле девяносто восьмого он собирался издавать Гольдберга, а не меня.

— Про тебя ничего не знаю, Г-г-ген, — с сожалением сказал Лобода. — Вова ничего н-н-не рассказывал. — Он пожал плечами. — Я д-д-думал, что ты и без Вовы б-б-был знаменитый.

— А он исправлял только наши судьбы? — спросил Худой.

— Ты что, Вову н-н-не знал? — Лобода светло улыбнулся. — Ну, к-к-конечно, не только ваши. Он порезвился — мама моя д-д-дорогая. В-в-вот, например. — Лобода показал на плакат над притолокой. — Восемнадцать з-з-звонков из разных автоматов — от П-п-парк-Роу до Сорок второй.

— А куда он звонил? — глупо спросил Никон.

— Да к-к-куда он только ни звонил… — Лобода махнул рукой. — И к-к-копам, и в газеты…

Все посмотрели на плакат. Восходящее солнце золотило узорную верхушку Chrysler Building, высвечивало параллелепипед здания ООН и полыхало в сплошном голубоватом стекле башен WTC. В правом нижнем углу постера была надпись:

— Ладно, это д-д-долго объяснять, — сказал Лобода, — вы ж диалектику учили не п-п-по Гегелю. У вас д-д-другая новейшая история.

— Что за работу выполнял для Вовки компьютерный художник? — спросил Бравик. — Соловьев вчера сказал нам, что Вовка привлекал специалиста, который в совершенстве владеет программами редактирования джипеговских файлов и видеофайлов. Что это могла быть за работа?

— Д-д-да это для Витьки. — Лобода встал, подошел к столу, выдвинул ящик и достал оттуда плакатик. — Вот она, эта работа.

Он показал друзьям лист формата А3. Это был монтаж, фотографии маленьких детей в окружении Бемби, Микки-Мауса, кота Гарфилда, Тома и Джерри — они обнимали малышей за плечи, сидели у их ног и корчили рожи.

— Ольга устраивает Витьку в школу на П-п-плющихе. Директриса п-п-попросила оформить стенд для подготовишек.

— Знаете… — Худой взъерошил волосы. — Знаете, очень хочется выпить.

— Не мешало бы. — Никон посмотрел на Гену. — Тут есть что-нибудь?

Гена открыл тумбу стола, нагнулся, посмотрел и достал бутылку «Buchanan’s». Там едва плескалось на донышке.

— Негусто, — прогудел Никон.

— Почему Вова мешал спиртное с транквилизаторами? — спросил Бравик. — Ольга говорила, что он много пил.

— Да ни хрена он не п-п-пил, я тебя умоляю… Он последний г-г-год к спиртному почти не прикасался. Ему и без к-к-кирла хватало впечатлений. П-п-просто Вове легче было совершать уходы, если он выпивал глоток крепкого и принимал таблетку седуксена. Так сказать, т-т-техническое подспорье.

— Слушайте, пошли в «Париж», — решительно сказал Худой. — Надо выпить, ей-богу.

— Успеете, — сказал Бравик, посмотрел Лободе в глаза и спросил: — Как он подправил биографию папы?

— Вова очень уважал Израиль Борисыча, — сказал Лобода. — Г-г-говорил, что он ничуть не хуже Вернера фон Б-б-брауна.

В кабинете с волнообразными портьерами и алебастровым бюстом сидели за длинным столом главный инженер Кац и Головко, начальник производства. Напротив, закинув ногу на ногу, непринужденно сидел на венском стуле брюнет в шевиотовом костюме, обкомовский инструктор из отдела промышленности. Он приехал час назад, без телефонного звонка. Мужик оказался свойский, но и не «тыкал», как иные в обкоме.

— Вы свои кадры лучше меня знаете, — сказал брюнет, — но он перспективный инженер, это факт.

— Молод больно, — с сомнением сказал Кац. — Участок-то узловой. На данный момент — наиглавнейший.

— И хорошо, что молод. Молодым везде у нас дорога. Вуз закончил с отличием, последние два курса был секретарем комитета комсомола, шесть рацпредложений за последний год. Справится, товарищи.

— Что ж, парень он надежный, — задумчиво сказал Головко. — Трудяга, люблю таких… Он в аспирантуру хочет, послал заявление в ЦАГИ.

— Вытянет участок — будет ему и аспирантура, верно? — рассудительно сказал брюнет. — Так сказать, воздастся по делам. Елиневич поддержит, я уверен.

— Что ж, я — за. — Кац вынул из кармана галифе кисет и стал набивать трубку. — Сейчас придет, я ему так и скажу: или, Изя, грудь в крестах, или голова в кустах.

— Важно, чтоб инструментальщики не подвели, — сказал Головко. — И чтоб люди работали как надо. Но тут уж как он сам себя поставит.

— Значит, решили. — Брюнет встал. — Последнее слово за директором.

Он простился с Головко и Кацем, прикрыл за собой обитую дерматином дверь и пошел по коридору. Навстречу торопливо прошагал лопоухий итээровец, подошел к кабинету главного инженера и нерешительно взялся за дверную ручку.

Брюнет поглядел парнишке в спину и сложил пальцы в колечко: удачи, Израиль Борисович.

За столиком у окна гуляла компания командировочных — четверо краснолицых, грузных, в одинаковых дорогих костюмах. Они уговорили бутылку «Курвуазье» и литр «Кауфманна», много ели, вели себя негромко, только время от времени начинали спорить, и тогда от столика неслось: «Да говно полное эти красногорские композиты! Чо ты мне вообще говоришь? Это французская технология семидесятых, наши ее передрали, а по нынешним условиям это полное говно!» Слева от входа шестеро студентов щелкали фисташки, трепались о футболе и всякой чешуе и, похоже, готовы были растянуть бокалы с «Будвайзером» до утра. Напротив барной стойки дама с пышной прической щипала ложечкой миндальный торт и запивала красным вином. В углу, спиной к залу, сидел человек во фланелевой куртке с поднятым капюшоном, а за соседним столиком маленький бородач ел солянку.

Друзья сидели под репродукцией «Дым окружной парижской дороги». Им уже два раза поменяли пепельницы. Бравик без охоты выцедил немного виски и теперь пил чай. Худой часто делал маленькие глотки. От выпитого он побледнел, Лободу слушал с лицом огорченным и недоверчивым. Никон тянул одну сигарету за другой, а Гена отяжелел, поугрюмел, у него покраснели глаза. Он махнул два стакана подряд, едва сев за стол, да и после несколько раз наливал.

— Ты про себя не рассказал, — прогудел Никон. — Как Вова тебя уберег?

— Хороший вопрос. Он долго т-т-темнил: дескать, п-п-приехал ко мне на дачу, п-п-пил со мной до утра, чтоб я в тот вечер не возвращался в Москву…

Гаривас сказал:

— Мы с тобой напились до синих соплей, потом до полудня отсыпались. Выходим к калитке — колесо спущено. Поставили запаску и поехали. А они потом, видать, рассудили, что уже незачем огород городить.

— Я Андрюшу накажу. Я это т-т-так не оставлю. Он человек б-б-без совести.

— Брось. Смешно слушать.

— Он знал, к-к-кого валил, — сказал Лобода. — Мы к-к-когда на авторынке встретились, он п-п-про сынишку рассказывал: дескать, хорошо рисует, к м-м-математике способный… — Лобода потрогал левую бровь. — Я его накажу, т-т-такое прощать нельзя.

— Детский сад, штаны на лямках… Романтик ты, Саня.

Они шли вдоль парапета. Справа упирался в облака шпиль университета, слева серел плоский купол Большой спортивной арены, и над бурым изгибом реки кружили голуби.

— Хорошо, давай взглянем по-другому, — сказал Гаривас. — Давай рассуждать разумно. Как Майкл Корлеоне. За что ты накажешь Чистякова? Ведь ничего не было. Он не сделал тебе ничего плохого. Все осталось в той реальности. А ты хочешь его наказывать в этой.

— Т-т-ты, Вова, мертвого уболтаешь.

— Не ищи его и больше о нем не думай. У него масса профессиональных вредностей, он когда-нибудь свое получит.

На строительную площадку въехал «гелендваген», вышел крупный мужчина с вислыми плечами, в коротком расстегнутом пальто, костюме «Бриони» и сером кашне. Он за руку поздоровался с прорабом (тот вышел из бытовки, едва «гелендваген» показался в воротах), и они заговорили, поглядывая на бетонированный котлован. Человек в пальто внимательно слушал, два раза кивнул.

— Опалубку немного повело, Андрей Алексеевич, — сказал прораб. — Залило раствором канавку под силовой кабель. Но это поправимо.

— Штробить будете?

— Там каких-то полтора метра, не проблема. Вообще, что касается гаража, то в проекте недочетов море. Вот тут, например, ригель ляжет. — Прораб показал на бетонный борт. — И тут же, получается, проходит стояк. Я не знаю, чем они думали, когда проект делали.

Они прошли по краю котлована и остановились возле высокого штабеля из бруса.

— Брус негде было, что ли, сгрузить? — Мужчина оглядел штабель. — Чего так близко сложили?

— Я им уж вставил пистон. — Прораб недовольно посмотрел на рабочих, с грохотом забрасывавших в кузов «КамАЗа» металлический мусор. — Брус утром привезли, меня не было. Сегодня же переложат, я прослежу.

— Гляну, где штробить будете, — сказал мужчина и пошел по борту.

— Да отсюда все видно, не спускайтесь.

Но мужчина уже ловко сходил по прогибающимся сходням.

Мужчина сказал со дна котлована:

— Хочу при гараже мастерскую сделать. Я, Боря, по дереву люблю работать.

Неподалеку, на пригорке, стоял прицеп с бетонными блоками.

Возле правого колеса прицепа широко встали ноги в линялых джинсах, желтые ботинки «Camel Trophy» утвердились на снегу. Возле правого ботинка упала до половины выкуренная сигарета.

Мужчина поддернул брюки на коленях, присел и провел пальцами по бетонной стене с отпечатками опалубки.

На пригорке правый ботинок выбил из-под колеса одну сосновую чурку, потом другую. Сильно подул ветер, прицеп чуть качнулся.

— Вы поднимайтесь, — сказал прораб. — Я чай заварил.

Колеса совершили еле заметное круговое движение, и прицеп начал потихоньку сползать с пригорка.

— Чего тут арматура валяется? — спросил мужчина.

— Завтра крепления под опалубку будут варить, — объяснил прораб.

Прицеп катился, колеса с жующим звуком уминали снег.

— Поднимайтесь, Андрей Алексеевич, — сказал прораб. — Холодно, а вы по бетону в легких ботинках.

На кочках бетонные блоки погромыхивали о стальной пол. Прицеп смял сетку-рабицу, прокатился мимо «гелендвагена» и с гулким ударом врезался в штабель бруса. От мощного толчка трехметровый штабель дрогнул, накренился и с долгим, раскатистым грохотом рухнул на дно. Взвилось облако пыли и опилок, на дне котлована из-под груды бруса высовывались дергавшиеся ноги в полуботинках «Baldinini». Ребра подошв несколько раз проскребли по бетону, и ноги замерли.

— Через неделю мы сидели здесь, и он рассказал, к-к-как сделал, чтоб у Б-б-бравика больной не п-п-помер. — Лобода смял сигарету в пепельнице. — П-п-потом выпили немножко, и он раскололся.

Они еще раз прошли вдоль парапета и вернулись к машине.

— Ладно, Сань, я поеду, — сказал Гаривас. — Давай, пока.

Они пожали друг другу руки.

— П-п-пока, — сказал Лобода и посмотрел на ноги Гариваса. — Шнурок.

— В смысле?

— У т-т-тебя шнурок развязался.

— А… — Гаривас присел, завязал шнурок ботинка «Camel Trophy», выпрямился и пожал Лободе руку. — Давай, Сань, до встречи.

— Теперь объясни нам такую вещь. — Гена поднял на Лободу налитые кровью глаза. — Как так получилось, что ты все помнишь?

Лобода плеснул себе виски, выпил, прожевал кружок салями и сказал:

— Когда Вова устранял очередной, к-к-как он говорил, «этиологический фактор», т-т-то через девять дней мир м-м-менялся. Наблюдать это, скажу я вам, б-б-было страшновато. Записи в д-д-документах т-т-таяли и становились другими. Менялись фотографии, д-д-даты на памятниках, статьи в г-г-газетах, воспоминания людей, информация в к-к-компах. Только в Вовином к-к-компе ничего не менялось.

— Но ты-то ведь не Вовкин комп, — сказал Никон. — Почему же ты все помнишь?

— Д-д-да потому, что мир менялся через д-д-девять дней, а я все это время пролежал в к-к-коме. Во всяком случае, мы с Вовой д-д-других объяснений не п-п-подобрали. Я и п-п-потом тоже сохранял п-п-память об измененной реальности.

— Слушай, Сань… — Гена, забрызгав стол, неловко налил себе виски. — Зачем он паролил файлы? Зачем он вообще их сохранял?

Лобода хмыкнул и снисходительно посмотрел на Гену.

— Гена, д-д-дружок, да он же был один на один со всем этим. Только т-т-такой сильный человек, как Вова, мог не спятить и не обгадиться. Он б-б-боялся, что запутает чужие судьбы, что наворотит что-нибудь опасное для нас и д-д-для всего мироздания. Б-б-боялся, что однажды не вернется из п-п-перемещения, что все начисто забудет, к-к-как все забывали. Он д-д-даже завещание написал и за к-к-квартиру расплатился досрочно. А файлы он сохранял п-п-потому, что… Он не исключал, что п-п-придется отмотать назад к-к-какую-то из ситуаций.

— Только не мою, — сказал Худой. — Меня все устраивает, покупаю, заверните.

— Черт… — Гена одним глотком осушил стакан. — Господи, это же величайшая мечта!.. Это же самая сокровенная мечта! Не философский, мать его, камень… Не деньги и бабы, не власть! И даже не «счастья, всем, даром, и пусть никто не уйдет обиженным»… Нет, не это. А — исправить! Задним числом исправить! Зачеркнуть, скорректировать, подстелить соломки — вот она, величайшая мечта!

Бравик, поджав губы, пристально глядел на солонку. Он глядел на солонку, сопел, потом спросил Худого:

— Сегодня среда, так?

— Среда, — сказал Худой.

Бравик сглотнул и стал загибать пальцы.

— Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница… — Он обернулся к Никону. — И ты говоришь, он подмигнул?

— В смысле?

— В том самом смысле… — Бравик вдруг странно усмехнулся и достал портмоне. — Ладно, давайте расходиться. Ничего нового мы уже не услышим и не скажем. Только будем пить да рвать сердце. А у меня завтра две простатэктомии.

За барной стойкой включили «Hard Day’s Night», Никон поднял руку, подзывая официанта. Они расплатились и вереницей пошли к выходу. Проходя мимо стойки, Бравик задел плечом плексигласовый стендик с меню, тот с оглушительным хлопком упал на пол.

— Извините, — сказал Бравик бармену, поднял стендик и поставил на стойку.

На улице моросил дождь, темнело. Они немного постояли у входа. Никон позвонил Кате, сказал, что будет минут через сорок. Наконец попрощались. Худой и Бравик пошли к метро, а Лобода с Никоном — к Пироговке.

В ресторане доиграл «Hard Day’s Night», бармен протер стакан и поправил стендик с меню. Когда лысый толстяк с усталым лицом уронил стендик на пол из полированного гранита, все в зале обернулись на резкий хлопок, и только малый во фланелевой куртке с поднятым капюшоном, сидевший спиной к стойке, не шелохнулся. Поставив правый локоть на край стола, он изумительно ловко крутил сигарету в суховатых пальцах.

«Прямо фокусник», — подумал бармен и включил «Let It Be».